Андрей Мовчан, Алексей Митров

Про́клятые экономики

© Мовчан А. А., 2020

© Митров А. О., 2020

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Ольге Мовчан, которая сперва убедила мужа писать, а теперь героически это терпит

Предисловие

Наука о бифштексах

Очень давно (по меркам человеческого века) я учился в московской школе. Математика и другие точные науки давались мне легко, но не трогали моей детской души. Русский язык и литература давались тяжело и вызывали искреннюю ненависть («Мовчан вечно пишет как курица лапой, и всегда-то у него свои идеи вместо правильных», – кричала Ирина Николаевна Сучкова, наш учитель русского и одновременно парторг школы). А вот история вызывала у меня неизменный трепет. В отличие от большинства моих сверстников я зачитывался не рассказами Гайдара или сказками Астрид Линдгрен, а книгами о древних цивилизациях. От «Мифов и легенд Древней Греции» Куна и «Глиняных книг» Липина и Белова я уже годам к восьми-девяти перебрался к Светонию и Плутарху, Тациту и Томасу Мелори. Возраст изучения истории совпал у меня, таким образом, с возрастом, проходящим под знаком вечного вопроса «почему?».

Почему греки напали на Трою?! В восемь лет версия «из-за женщины» совершенно меня не удовлетворяла. Почему Гильгамеш отправился на борьбу с Хумбабой? Отчего развалился Древний Рим? Что является причиной исламской экспансии и ее успеха? С какой стати средневековая нищая и раздробленная Европа сперва рождает крестовые походы, а потом, едва не погибнув в очередной эпидемии чумы, взлетает к высотам прогресса технического и (через катастрофу начала XX века) прогресса гуманитарного?

Книги не давали ответа. Детские книги по истории были призваны развлекать; более взрослые книги, как плохой чат бот, на все мои вопросы сообщали, что причиной исторических событий была классовая борьба. Этот ответ устраивал в советское время всех историков, но меня он устроить не мог – в конце концов, какие классы боролись в троянской войне или во время крестовых походов – и, главное, за что?

Прозрение наступило примерно в шестом классе. У нас была прекрасная учительница истории – Ольга Ивановна (к стыду своему, фамилию я не помню). На уроке мы говорили о крестовых походах. В учебнике рутинно рассказывалось о церкви, которая подбивала знать на походы. Зачем? Почему именно в это время? Как и что объединяло враждующих феодалов, которые вместе отправлялись на Восток? Почему этого не случалось за сотни лет до того и не случалось потом? После урока я задал все эти вопросы учительнице. Она посмотрела на меня и вдруг сказала: «Это не то, что ты должен отвечать на уроке. Но у крестовых походов была главная причина: система наследования земли оставляла основное наследство старшему сыну феодала. В Европе очень быстро формировался избыток безземельных дворян – они не могли в соответствии с нормами того времени превратиться в зависимых крестьян или стать ремесленниками; они не могли прокормить себя; они были опасны для землевладельцев и земледельцев; они были обучены сражаться и готовы это делать. Это – чистая экономика». «Что такое экономика?» – спросил я. «Это наука о том, что люди делают», – ответила она.

Я ощущал себя пророком, получившим откровение. Достаточно быстро я уверил себя в том, что всё, происходящее в мире людей, определяется экономикой (я и сегодня так считаю, но всё же признаю влияние и других факторов, тогда же я в течение нескольких лет был фанатиком экономического бога). Фраза Троцкого: «Везде, где вы слышите спор о политике, ищите спор о бифштексах» – явилась эпиграфом к моим последующим изысканиям.

Я, как Гамлет Высоцкого, «зарылся в книги», но уже другие. Из тех скудных источников, что существовали в эпоху развитого социализма, я вытащил для себя множество ответов. Оказалось, что Трою и Малую Азию погубило появление железа; Гильгамеш отправился в Ливанские горы за древесиной кедра, а легенда о нем – это первая хроника создания торгового пути; Древний Рим погубило развитие колоний; в основе успеха исламской экспансии лежал резкий рост безопасности торговых путей.

Время шло, и вместе с ним подходила к концу короткая эра экономического эксперимента под названием Советский Союз. Я заканчивал школу, когда колосс на глиняных ногах вовсю трещал по швам и осыпался кусками. С высоких трибун говорили о новых успехах, съезд КПСС транслировался по всем каналам тогдашнего куцего советского телевидения, а общество уже жило нищетой и дефицитом. Инженеров гоняли на овощебазы, отрывая от разработки новой техники, студенты учились меньше, потому что проводили месяцы «на картошке» и в «стройотрядах», провинция ездила в Москву за колбасой (и часто возвращалась без нее). В самой Москве слово «выбросили» означало «завезли на продажу в магазин», «достать» заменило «купить», а банан, туалетную бумагу и кривые сапоги фабрики «Октябрь» объединяло одно – многочасовая, часто со стоянием «в ночь» и записью очередь. Наверное, именно в те годы меня заинтересовала механика экономической катастрофы – как гибнет государство, нация, культура? Что происходит с великими странами и народами?

Много лет в качестве «хобби», и в том числе с целью лучше понять механизмы разрушения вчера еще успешных обществ, я изучал исторические «анекдоты» и задавался вопросами – чего не хватает в стандартных исторических книгах, авторы которых так любят отвечать на вопросы «что» и «как», но часто очень поверхностно относятся к вопросам «почему». Я всерьез занялся проблемой так называемого «ресурсного проклятия» – это было мне тем более интересно, что именно в истории России (от Киевской Руси до наших дней) легко найти следы тяжелых последствий «ресурсных периодов».

В древнем мире возникающие идеи были достоянием небольшой группы единомышленников, а стратегические решения принимались узким кругом сверхэлит. Еще 100 лет назад ничего лучше печати газет в типографии и перевозки их по стране не существовало. Доминирование религиозных институтов и господство мифологического, «волшебного» миросознания способствовало продвижению крайностей: подавляющее большинство членов общества сверху донизу было невосприимчиво к новым идеям или вдруг – подвержено заражению вирусом новой идеи, столь же «волшебной», как и прежние. Пролиферация новых концепций, если только они не были обернуты в старую мифологическую упаковку, была крайне затруднена как технически, так и психологически. Но мир меняется. Сегодня интернет и социальные сети сделали передачу информации и идей невероятно простой и эффективной, а общественная психология выглядит (по крайней мере, в странах «европейского» менталитета) в значительной степени очищенной от архаичных догм. Подавляющее большинство людей в современном мире заканчивает школы, в развитых странах в их программы входит достаточно предметов, развивающих критическое мышление.

В XXI веке катастрофа, вызванная ригидностью общества, – уже не страшная неизбежность, заложенная в природе людей, а непростительная ошибка и вина власти, оказавшейся глухой к предупреждениям, и/или проблема элит, получающих собственные краткосрочные выгоды ценой гибели социума. И конечно, это вина профессиональных специалистов по экономике и социологии, не сумевших донести информацию об угрозах до широких слоев общества так, чтобы общество это услышало.

В написании этой книги я вижу свою корыстную цель. Россия дважды в конце XX – начале XXI века и трижды за 100 лет пережила глубочайший общественный и экономический кризис, непосредственно связанный с «влиянием ресурса» и неспособностью общества адекватно реагировать на изменения. Эта «нисходящая спираль» социальных процессов приводит к беспрецедентному оттоку капитала – и финансового, и, что значительно важнее, человеческого. Чем больше страна отстает в развитии от лидеров современного мира, тем меньше в ней остается задействованного таланта, тем менее эффективно используется даже тот интеллектуальный потенциал, что пока активен и остается в стране. Слабая монопродуктовая экономика, централизация экономических отношений с бюджетом как вечным посредником во всех транзакциях разрушают естественные региональные и социальные связи. С большой вероятностью эти процессы ведут к закату некогда значительной русской культуры и существенному сокращению России – территориально и экономически.

Глядя на происходящее в России сегодня, я легко (взглядом экономиста и бизнесмена) угадываю за нынешними событиями призрак будущего упадка, разложения социума и распада страны, которая когда-то породила великую литературу и науку, вписала несколько ярких и значимых страниц в мировую историю. Я не хочу, чтобы потомки тех, кто сегодня говорит по-русски и владеет паспортом с двуглавым орлом, уже забывшие русский язык и живущие либо в более успешных странах Востока и Запада, либо в мелких периферийных сатрапиях, бывших когда-то частью самой большой по площади (но далеко не самой счастливой или богатой) страны мира, поставили меня в исторической ретроспективе в один ряд с теми, кто знал о проблеме, но не попытался сделать всё, чтобы предотвратить катастрофу. Я надеюсь, что опыт угаснувших цивилизаций, разрушенных обществ, поверженных империй, спроецированный на реальность современной России и собранный в этой книге, поможет читателям осознать механизмы такого разрушения и принципы его предотвращения.

Андрей Мовчан

Экономика как предостережение

С самого детства я испытывал огромный интерес к истории и международной политике: всё из-за семейной среды, папа – историк, а мама – экономист. В детстве я учился читать по книжкам про русских царей, Крестовые походы и русско-турецкие войны, а на семейных посиделках, к моему великому неудовольствию, все родственники взахлеб обсуждали какой-то непонятный «Газпром», прогнозы развития российской энергетики и мировой экономический кризис. Выстрелил такой бэкграунд очень неожиданно. Лет в 10, когда я получил доступ к Интернету, на волне вполне естественного мальчишеского интереса к современному российскому оружию я стал читать различные статьи про холодную войну, современную историю и геополитику – оказалось, что изучать хитросплетенные политические интриги, современные международные конфликты и войны до ужаса интересно.

Больше всего мне нравилось читать про диктатуры и авторитарные режимы – Северную Корею с ее ракетами, парадами и увешанными медалями генералами, саддамовский Ирак, вторгавшийся в сопредельные страны и затем стремительно терпящий поражение от армий более развитых стран, про нелепого толстого Уго Чавеса в малиновом берете и его абсолютно тогда мне непонятный боливаризм, злобного суданского диктатора Омара аль Башира и Иран с его ядерной программой, бородатыми бойцами КСИР в очках-авиаторах и суровым седовласым национальным лидером в чалме. Почему-то с самого начала интерес у меня вызывали именно наиболее авторитарные режимы и правители. В то же время, стремительная авторитарная трансформация российского режима почему-то долгое время мною не замечалась.

В 2012 году, после событий на Болотной и «закручивания гаек», я стал время от времени читать материалы и про Россию. Через два года, когда начался украинский кризис, стало понятно, что российский режим был недооценен мною как объект для исследования очень и очень напрасно. С тех пор я стал активно следить за всеми политическими новостями России и мира, а также изучать историю СССР и новейшей России. Оказалось, что я живу почти в такой же авторитарной стране, как и те, которые я так любил изучать. Эта мысль почему-то не вызывала ни страха, ни негодования – наоборот, возник неподдельный исследовательский интерес к непосредственно окружающей меня социально-политической реальности.

Хотя история и политология увлекли меня, я игнорировал экономику, полную скучных цифр (их и на ненавистной алгебре в школе с головой хватало), непонятных слов и каких-то непостижимых уму явлений вроде сальдо торгового баланса и паритета покупательской способности. Так продолжалось до тех пор, пока однажды мне не попалась статья Андрея Мовчана «Коротко о главном: российская экономика в XXI веке», которая захватила меня с головой. Мрачные прогнозы, помноженные на общую тревогу и грозу за окном, произвели сильное впечатление. Оказалось, что экономика, если ее правильно подать и объяснить, является на редкость интересной штукой, причем непосредственно связанной и с историей, и с политологией. Именно тогда я начал понимать, что многие проблемы как России, так и других изучаемых мною авторитарных режимов, связаны не только с социальными и политическими причинами, но и с экономикой – в первую очередь, с таким явлением, как «ресурсное проклятие».

Оказалось, что очень часто именно из-за избытка природных ресурсов в разных странах к власти приходят режимы, элиты которых стремятся присвоить себе как можно больше получаемых от распределения и продажи ресурсов средств, а за счет того, что присвоить не получается, поддерживать лояльность подданых, чтобы оставаться у власти как можно дольше. Выяснилось, что именно в таких странах имеют свойство просыпаться имперские амбиции, милитаризм, идеи исключительности, строятся жесткие административные конструкции управления. В итоге такие режимы после истощения ресурса терпели экономический крах и после масштабных потрясений физически погибали – часто вместе со всем государством. Очень редкие страны, которым повезло с ресурсами, могли справиться с этим бременем, построив диверсифицированную экономику.

Надеюсь, что эта книга позволит многим людям, которые (как и я в свое время) не придают должного внимания влиянию экономики на социально-политические катаклизмы, изменить свое отношение, увидеть цену такого пренебрежения, заплаченную миллионами людей в разных государствах разных эпох. Возможно, именно благодаря росту этого понимания в среде наших соотечественников экономика России однажды начнет меняться.

Алексей Митров

Благодарности

Эта книга – результат работы многих людей, занимавшихся и занимающихся феноменом экономических кризисов и, в частности, «ресурсного проклятия». Нам, в сущности, довелось только собрать в нее различные факты и мысли, уже открытые, исследованные, разработанные другими, и добавить немного своих рассуждений.

В изучение феномена «ресурсного проклятия» и вообще экономических кризисов и влияния нишевых адаптаций общества на их развитие внесли вклад многие ученые. Старт активному изучению темы был дан в конце 1980-х годов, когда Алан Гельба выпустил свое исследование, показывавшее, что богатые нефтью экономики, прошедшие нефтяные бумы 1970-х годов, росли медленнее, чем развивающиеся страны Юго-Восточной Азии, не имевшие ресурсов. Профессор университета Ланкастера Ричард Аути в 1993 году опубликовал работу Sustaining Development in Mineral Economies: Resource curse thesis, с анализом последствий ценовых шоков на рынках минеральных ресурсов. В 1995 году вышло исследование Джеффри Сакса и Эндрю Уорнера. Данные, приведенные в нем, показывали, что в период между 1971 и 1989 годом экономики стран с высокой экспортной долей добычи минеральных ресурсов росли в среднем медленнее остальных.

В конце XX – начале XXI века бурное развитие стран, обладающих значительными запасами нефти и газа, наложилось на период существенных проблем в угольной отрасли и совпало с активным развитием экономик, которые могли предложить миру дешевый трудовой ресурс. Одновременно экономисты могли наблюдать три феномена: ресурсный бум, кризис дезадаптации, вызванный изменением конъюнктуры, и формирование неконвенционального ресурса и его влияние на экономику. Для специалистов это было как для астрономов схождение трех планет в объективе телескопа – не только познавательно, но и захватывающе. Темой занимались (и занимаются) десятки высококлассных специалистов, имена которых легко найти в интернете, а работы стоят изучения – к чему мы и призываем тех читателей, которые захотят покопаться в деталях экономических процессов, стоящих за «проклятием ригидности» и ресурсными искажениями, на уровне более глубоком, чем уровень этой книги, написанной скорее чтобы развлечь, чем чтобы решить научную задачу.

Нефтезависимые экономики были темой работы, проделанной в Московском Центре Карнеги (части глобального фонда Карнеги) сотрудниками и контрибьюторами экономической программы под руководством Андрея Мовчана в 2015–2018 годах. В рамках гранта, предоставленного Министерством иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания), они активно анализировали состояние нефтезависимых экономик и влияние на уровень их диверсификации различных факторов институционального и частного типа [1]. Значительная часть информации по нефтезависимым экономикам, представленным в этой книге, собрана в рамках той работы, так что авторам книги пришлось лишь проанализировать новые данные (за три прошедших года) и добавить некоторые идеи и мысли. Отдельную и очень большую благодарность за выдающуюся проделанную работу и великолепные результаты хочется выразить Александру Зотину, Владимиру Григорьеву, Вите Спивак, Юлии Ковалевой – членам команды экономической программы Карнеги в те годы и полноправным соавторам упомянутой работы. Александр Зотин много писал для «Коммерсанта» и других изданий – в том числе великолепных статей про развивающиеся экономики. Его статьи об Иране, Венесуэле, Аргентине, Мексике и других странах широко используются нами в книге – отдельное спасибо Александру за его работы, демонстрирующие прекрасное знание и понимание материала, зоркий глаз и «чувство» экономики.

Центр Карнеги дал этой книге много больше, чем просто результаты одной программы. Многие из идей, изложенных в книге, рождались и обсуждались в стенах офиса центра на Тверской, на круглых столах, собиравшихся Андреем Мовчаном под эгидой центра и привлекавших лучших специалистов к обсуждению важных экономических вопросов, на ежегодных конференциях в школе «Сколково», которые проводил Центр Карнеги. Большое спасибо Дмитрию Тренину за ценнейшие идеи и мысли, точные критические замечания и мудрость; Александру Баунову и Максиму Саморукову – за прекрасную редактуру материалов; Александру Габуеву и Андрею Колесникову – за обсуждения, новые свежие идеи и море информации; Татьяне Барабановой, Светлане Туган-Барановской – за великолепную логистику процесса, помощь в продвижении материалов и просто совместную работу. Спасибо Тому Дево и Эндрю Вайсу, которые тесно сотрудничали с экономической программой и не только помогали с переводами и редактурой, но и соединяли московскую группу с открытым научным миром развитых стран.

Отдельная благодарность должна быть выражена Елене Чирковой – профессору ВШЭ, известному и опытному инвестиционному банкиру, которая в свое время проделала большую работу по анализу влияния институтов на феномен ресурсного проклятия. Ее скрупулезность и масштабность анализа невозможно переоценить, и авторы этой книги не только обращаются к ее наработкам и выводам, но и с благодарностью использовали ее грандиозный список литературы по теме.

Четыре главы этой книги изначально вышли в виде статей Андрея Мовчана на портале «Сноб» – тогда у нас еще не было планов писать эту книгу. Спасибо «Снобу» за то, что согласился печатать наши материалы.

Этой книги бы не было, если бы сотрудники издательства «АСТ» сперва не убедили нас писать книгу (а это было не просто – времени всегда мало), а потом не сделали за нас половину работы, дав себе труд редактировать наши тексты. Спасибо!

Отдельное спасибо хочется сказать нашим читателям и зрителям – в ФБ, на страницах сайтов и каналов, в журналах. Ваши вопросы и реплики, комментарии и письма часто давали не только темы, но и интересные и важные факты, мысли и инсайты. Вы – полноправные соавторы этой книги.

Было бы несправедливо обойти своей благодарностью политиков, идеологов, чиновников всех времен и народов – тех, кто верит (или притворяется, что верит) в возможность административными методами сделать жизнь лучше, а экономики – здоровее и сильнее. Экономический мир, так же как и биологический, требует от своих участников эффективной адаптации к изменяющимся условиям – и человечество путем многотысячелетних поисков и метаний выработало универсальный механизм такой адаптации: систему, состоящую из комбинации свободного рынка и трех независимых ветвей власти, скрепленную развитым на основе римского права институтом законодательства. Эта система доказала свою высокую эффективность и робастность. Однако и в древности (когда она еще не была изобретена), и сегодня (когда она изобретена, описана, построена во множестве мест и в некоторых даже работает) находилось и находится множество высоколобых мыслителей (а также прирожденных вождей с покатым лбом, но выдающейся нижней челюстью), которые пытаются доказать, что естественную систему адаптации надо ограничить, улучшить, загнать в рамки «командно-административной вертикали» или «социального государства» (в сущности это просто разные названия для одного и того же – мертвой системы, выкачивающей соки из экономики – в первом случае в пользу небольшой элиты, во втором – в пользу разрастающегося слоя бюрократов). Если бы не они, не было бы смысла писать эту книгу, и она бы не появилась.

В не меньшей степени эта книга появилась благодаря политикам и экономистам совершенно обратного рода – апологетам идеального либерализма и свободной конкуренции, уверенным, что экономике надо не мешать, и всё у нее получится. О, если бы это было так, мир был бы куда лучше. Однако в реальности большинство экономических «проклятий» развивались и реализовывались по вполне естественным причинам; таких примеров искусственного «проклятия», как Венесуэла, сравнительно немного. Избыточное администрирование, перекосы, протекционизм, этатизм и кумовство, коррупция и прочие грехи «регулируемых экономик», о которых так много и так горячо говорят сторонники идеального либерализма, появляются не потому, что в свободное общество проникли марсиане и поработили его: именно недостатки «дикого» рынка заставляют общество (которое всегда достаточно близоруко и готово променять стратегические преимущества на сиюминутную иллюзию выгоды или даже просто спокойствия) устремиться в объятия «регуляторов». По иронии общественной природы свободный рынок остается свободным, только если его в достаточной мере регулировать: в противном случае он быстро превращается в олигополистический (как внутри одной индустрии, так и в межиндустриальном смысле). Столь любимый идеальными либералами механизм репутации на практике крайне слаб из-за элементарной некомпетентности потребителей. Куда сильнее изначально порочный (потому как совершенно развязывает между собой аспекты потребительской ценности и качества, с одной стороны, и цену – с другой) механизм маркетинга и рекламы – без регулирования качества товаров и услуг рынок легко «впадает» в заблуждения, чреватые серьезным вредом для потребителей и общества в целом. Известный тезис адептов свободного рынка о большей выгоде продолжительного бизнеса (суть его в том, что экономическому агенту выгоднее многократно честно заработать на своем товаре, чем один раз украсть деньги и закрыть бизнес) на практике далеко не всегда верен: не только управляющему активами, который в год зарабатывает 1 % от суммы под управлением, выгоднее один раз украсть все деньги и сбежать на острова Карибского моря, чем 99 лет честно работать; даже девелоперу, который строит дома, достаточно быстро становится выгоднее пустить получаемые кредиты и предоплаты на свои оффшорные счета (или в биткоины), чем честно строить свои объекты, не будучи уверенным в их последующей успешной реализации, и выплачивать проценты банкам (мы в России наблюдали решение этой дилеммы на практике – когда многие управляющие, банкиры и девелоперы бежали из страны, оставляя клиентов, будь то обманутые дольщики или вкладчики, ни с чем). Без жесткого контроля за целевым использованием средств, без независимых оценщиков и администраторов, без внедренных на уровне государства норм защиты клиентов рынок быстро превращается в хаос.

Истина, как обычно бывает в человеческом обществе, посередине. Успешно адаптируются и трансформируются только те общества и страны, в которых высокая степень экономической свободы защищена и от «активизма» чиновников, и от доминирования отдельных игроков; где широкие возможности сочетаются с эффективным регулированием, лучше всего – с развитой системой саморегулирования рынков; где минимальная бюрократия уживается с совершенной системой защиты прав конечных потребителей.

Разумеется, в реальном мире не было и нет идеальных моделей, описанных в предыдущем абзаце. Мы можем говорить лишь о более или менее близких к ним вариантах. XX и XXI век дают нам повод для оптимизма – всё больше появляется примеров эффективной экономической политики. Их достаточно в традиционно успешных странах Запада – и, несмотря на это, в Европе как раз сегодня есть много поводов для беспокойства в связи с явным уклоном в социализацию экономической политики и бюрократизацию отношений, в то время как еще 30–70 лет назад казалось, что именно Европа будет флагманом развития сбалансированной экономики – период от Эрхарда до Бальцеровича был многообещающим. Их хватает и в США, где наряду с целым рядом экономических проблем, в частности связанных с той же социализицией государства или (и) с «бюджетной спиралью» – ростом бюджетных расходов, в большой части вызванным их ростом на предыдущих этапах, существуют и развиваются крайне эффективные практики. И, конечно, всё больше таких примеров появляется в «третьем мире»: Южная Корея и Тайвань – отличные примеры того, как положительные практики могут преображать страны в короткий период времени, а Индонезия – отличный пример защиты от ресурсного «проклятия» с помощью таких практик. И для полноты картины Турция и Россия – два отличных примера того, как отступление от эффективных методов организации экономического пространства сводит на нет десятилетия прежних усилий. Закончить этот раздел (несмотря на пространные рассуждения выше, мы не забыли, что его название – «Благодарности») мы хотели бы выражением огромной признательности – теперь уже без иронии – тем политикам и общественным деятелям, которые в своей работе искренне и профессионально стремились и стремятся к достижению этого недостижимого идеала.

Глава 1. Эволюция

О трех причинах сложности преобразований в обществах, а также о том, почему человеческие общества подчиняются дарвиновским законам эволюции намного больше, чем можно было бы подумать

Учебники истории представляют тысячи лет человеческого пути от костра и каменного ножа до айфона и баллистической ракеты в виде увлекательного сказания о сменяющих друг друга царях и героях. Приходят и уходят цари – приходят и уходят царства [2] – меняются названия, системы, культуры, как будто в бесконечном сериале (если учебник хорош) или как в бесконечном справочнике (если плох).

Этот калейдоскоп напоминает эволюцию жизни на Земле, в которой в борьбе за существование виды сменяют друг друга вследствие естественного отбора. Земля изменчива – меняется климат, материки движутся, вырастают горы, мелеют или, наоборот, разливаются реки и моря, и эти изменения вызывают расцвет и гибель тех или иных видов животных и растений – ведь их естественная изменчивость чаще всего не успевает за изменениями условий.

В человеческой же истории гибель или расцвет того или иного общества вследствие природного катаклизма крайне редки (и чаще всего, как история Атлантиды, придуманы потомками). Даже существенное изменение технологий происходит намного реже, чем смена экономических формаций, границ государств, взлетов и падений отдельных наций. Чаще всего тектонические сдвиги на политической карте Земли не сопровождаются ни изменениями природы, ни технологическими скачками – последние почти всегда являются следствием, а не причиной социальных изменений. Предпосылки общественных катастроф тоньше, но тем и интереснее.

Что вызвало взлет и упадок ахейской цивилизации? Почему 3000 лет назад в течение 100 лет погибла богатейшая городская цивилизация Малой Азии? Что привело к закату Древней Греции и поглощению ее Римом? Куда девалась непобедимая Золотая Орда? Почему Китай в XIV веке был мировым лидером, а в XIX веке – нищим придатком Европы? Что выбило почву из-под СССР? Почему Аргентина в течение XX века потеряла половину своей доли мирового ВВП? Отчего Венесуэла, которая была одной из богатейших стран Латинской Америки, превратилась в нищую страну-изгоя за то же время, за которое Сингапур из окраины бедной Малайзии превратился в мирового лидера по ВВП на человека? Фактически каждый век на каждом континенте происходили и происходят подобные, требующие ответов процессы.

Есть и более фундаментальный вопрос: почему развитие общества, изменения морали и этики идут с такой неровной скоростью? В реальности нет никакого «постоянного ускорения», о котором часто говорят: в истории есть периоды взрывного роста, века прозябания и сотни лет регресса; иногда десятки фундаментальных изменений укладываются в период в десятки лет, иногда они вообще не происходят тысячу лет. Несмотря на быструю пролиферацию новых идей, технологий и инноваций во все времена, мир не усваивает эти новшества равномерно, не сохраняет свою общественную структуру, а история во многом состоит из катастроф одних обществ и взлетов других. Слишком часто народы и их вожди ничего не предпринимают каждый раз, когда государства движутся к краху; чаще всего они активно этому краху способствуют. Казалось бы, люди – не животные или растения, приспособляемость которых зависит целиком от случайных мутаций, – они могут принимать осознанные решения. Почему же прогресс так похож на природную эволюцию?

Ответ на этот вопрос не так уж и сложен. Несмотря на то что личности (цари и герои), как и инновации, играют значимую роль в формировании исторической конкретики, роль эта сводится чаще всего к выбору одного из немногих объективно доступных вариантов развития событий. И гораздо реже – к ускорению или замедлению, повышению или понижению эффективности процессов, которые идут в обществе в силу сложившихся исторических условий глобального характера. Военные успехи Франции в середине XIV века можно пытаться объяснить гением братьев Бюро, создавших артиллерию как отдельный род войск. Но производство пушек для армии Карла VII становится возможным благодаря объединенным финансовым и промышленным ресурсам Франции, а такое объединение (отчасти это следствие столетней войны, отчасти – продукт географического положения, отчасти – результат специфики, сформированной столетиями экономической структуры) уж точно не является ни заслугой короля, ни его маршалов артиллерии.

Рождение и развитие общественной формации

С точки зрения этих «стратегических» процессов, зависящих не от личностей, а от обстоятельств, и генерируемых не осознанной волей единиц, а бессознательной волей социумов, общества куда более близки к видам живых существ, чем кажется. Каждое общество (государство, блок и пр.) рождается и стабилизируется потому, что его формы (география, общественный строй, социальные особенности, экономический уклад) на момент его рождения и развития более или менее случайно оказываются эффективными – позволяют кормить себя, обеспечивать безопасность и объединять своих членов некими идеями. Среди таких идей исторически наиболее успешными были идеи конкуренции с другими обществами (национализм, корпоративизм, религиозная нетерпимость) и идеи превосходства, нередко развивавшиеся в идеи расширения жизненного пространства (шовинизм, агрессивные формы патриотизма).

Со временем развивающееся общество усложняется, углубляя и закрепляя свои преимущества перед конкурентами: общественный строй, социальная структура, экономика и экономическая специализация, идеологическая надстройка всё больше соответствуют условиям существования и параллельно становятся всё более «узкими», специализированными, и всё менее гибкими. Общество обрастает физическими системами – системой власти и силовыми структурами. Общество контролируется элитами и крупными стратами, научившимися получать выгоду от текущего положения вещей и не готовыми к переменам. Формируется «надстройка» в виде принятых идеологией религиозного и социального планов, «славной истории», традиций, наследуемых общественных психотравм, системы образования, передающей идеологемы из поколения в поколение.

Иногда устройство общества оказывается «дефектным» – не выдерживает испытания временем, и накапливающиеся проблемы разрушают его изнутри без изменения ключевых условий, в которых это общество родилось. Но это бывает нечасто и, как правило, приводит к (болезненной или нет, быстрой или не очень) адаптации общества и исправлению «недостатков модели». Чаще же наступает момент, когда условия существования общества меняются: климат, соседи, демография, изменения уровня развития технологий делают общественную модель неэффективной. Но общество не может быстро и кардинально измениться – тому мешают как минимум три серьезных фактора.

Во-первых, изменения – результат несогласованных, но гармоничных действий множества общественных сил, каждая из которых преследует свои краткосрочные меркантильные цели.

Изменения общества не являются результатом гениального провидения мудрецов, узревших требуемые перемены и предлагающих пути адаптации. Недостаточно изменения условий и устаревания общественной модели – нужно еще чтобы цели, преследуемые общественными агентами, дали результирующий вектор усилий, направленный на позитивное изменение. В истории это случается, но не так часто. Вспомните хотя бы Древний Рим: кризис республиканской модели начался во II веке до нашей эры. Крупнейшие общественные агенты еще около 100 лет видели свою выгоду в примыкании к одной из двух политических партий и борьбе за ее доминирование – в результате 100 лет в Риме шла гражданская война, которая фактически блокировала любое развитие. Затем, благодаря цепочке случайностей, модель управления изменилась – и Рим пережил второй расцвет, только чтобы погибнуть через 500 лет из-за безнадежного устаревания своей экономической системы.

Можно вспомнить и изменения социальные: уже ко второй половине XIX века промышленная революция требовала включения женщины в процесс производства как активного члена трудовых ресурсов, а такое включение было невозможно без существенного изменения объема прав женщин и сглаживания социальных различий между полами. Однако вплоть до начала XX века полиция в Англии забирала в участок женщин, появившихся на улице в брюках; до 1964 года женщины в США не могли без согласия мужа открыть счет в банке. Потребовалось более 100 лет, чтобы социум адаптировался к новой потребности. По иронии судьбы это произошло примерно в то время, когда резко растущая роль творческих профессий в экономике потребовала сделать с сексуальными меньшинствами (среди которых множество талантливых специалистов) то же, что было проделано с женщинами, – дать им равные права; но еще в середине 70-х годов XX века в той же Англии за гомосексуализм сажали в тюрьму.

Во-вторых, даже осознаваемые и желаемые большой частью общества изменения далеко не всегда являются благом для всех страт и всех классов общества, а потому вызывают сопротивление бенефициаров текущего статуса.

Изменения также могут предполагать риски, на них некоторые или все общественные агенты не готовы идти, не в последнюю очередь потому, что «привыкли» к статус-кво, и он воспринимается ими как безрисковый. Хуже того – на «кривой полезности» у таких общественных агентов могут легко находиться «локальные максимумы», расположенные совсем в другой стороне по сравнению с направлением на требуемые перемены. Здесь можно вспомнить сопротивление поместных дворян наступлению эры промышленного производства в Европе (а с другой стороны этому процессу мешали луддиты, которые также страдали от новых форм экономики). Можно говорить и о более новых явлениях: почему новоиспеченные олигархи в России начала 90-х годов под руководством вчерашних руководителей КПСС и КГБ предпочли не строить новую эффективную экономику, а разворовывать имевшиеся активы, получать рентный доход и выводить средства за рубеж? Было ли это эффективно с точки зрения страны? Конечно, нет. Было ли это эффективно с точки зрения нескольких сотен семей, получивших такую возможность? Конечно, да. Почему «желтые жилеты» во Франции в 2018 году протестовали против роста налогов на топливо – разве они не хотели бы сделать свои города чище, а зависимость от поставок углеводородов меньше? Наверняка хотели бы, но не за свой счет: их «локальный максимум» – низкие налоги, вне зависимости от экологии.

Наконец, в-третьих, если рождение и расцвет общества хорошо видны современникам, то его умирание, как правило, можно увидеть и оценить лишь в исторической перспективе.

Для жителя Римской империи начала V века не было очевидно, что Империи пришел конец. (Это, кстати, не было очевидно даже спустя века – в 800 году Римской империи не существует уже 250 лет, но Карл Великий коронуется именно как Римский император и в Риме). Для жителя СССР 1985 года не было очевидно, что коммунистическому эксперименту осталось жить пять лет, так же, как для жителя России 2019 года не очевидно, что попытка реставрации Российской империи обречена на провал и продолжение развала страны. В то время как общество и/или государство умирает, власть, элиты, влиятельные страты и население зачастую этого не замечают. Власти происходящее кажется «временными трудностями» или «кознями врагов». Элиты и состоятельные классы ищут свои выгоды или до конца держатся за теряемые преимущества, конкурируя между собой за сокращающийся кусок пирога. Население же живет вне размышлений о судьбах страны – простые люди решают текущие вопросы и склонны больше верить власти и своим привычкам, чем немногочисленным специалистам, предупреждающим о внутренней опасности.

Трансформация или смерть

На первый взгляд, человек разительно отличается от животного способностью к абстрактному мышлению, осознанию себя и реальности, возможностью делать теоретические построения и конструировать новые решения, в том числе в социальном плане. Но на практике конкретное человеческое общество сильно напоминает популяцию животных – например, стаю волков. Разве что из-за способности людей гибко менять свое поведение, события в социальном мире происходят намного быстрее и индивидуальная приспособляемость человека несравнимо выше.

Стая волков обладает ограниченным набором поведенческих возможностей, они выработаны тысячелетиями отбора и оптимальны для конкретных условий существования. Когда условия меняются (например, сокращается количество пищи или у волков появляется враг – такой, как человек), волки не могут ни стать травоядными, ни вооружиться ружьями – они на данной территории вымирают. Отдельный человек способен менять тип питания, стиль поведения, вооружиться и даже нанять (лично или совместно, за налоги) вооруженную охрану. Но человеческое общество, идеально приспособленное к существованию в определенном месте и времени, в какой-то момент, сталкиваясь с изменением условий, оказывается не способно измениться так же, как стая волков, – и вынуждено умереть как система, дав дорогу новой общественной формации. Примеры – вся история: Римская империя, пострадавшая от развития колоний (глава 4); Киевская Русь, потерявшая сбыт своего основного товара (глава 5); Орда, чье единство держалось на завоеваниях; Испания в момент, когда иссяк поток золота из Латинской Америки (глава 9); Китай, процветавший благодаря отсутствию конкуренции (глава 6); СССР в момент падения цен на нефть.

Катастрофы обществ происходят часто, но не всегда. История знает примеры знаменательных трансформаций, страны, которые победили обстоятельства и, изменившись, не только сохранили свои позиции, но и укрепили их. Это происходило тогда, когда сплоченные в главном, пусть и конкурирующие во второстепенном, элиты и значимые страты общества смогли воспринять необходимость изменений, их реальное направление и создать необходимый консенсус для реформирования. В этом (всегда трудном) процессе им помогало знание истории – успехов и неудач их предшественников.

Глава 2. Портрет краха в интерьере

О том, как выглядит жизненный цикл общества, что приводит общество к смерти, а также о ресурсе как одной из движущих сил умирания общества

Жизненный цикл обществ, которые чаще всего объединяются внутри определенных границ и потому называются «странами» (хотя границы имеют свойство часто изменяться, а сообщества – сохраняться, и потому такое название условно), отдаленно напоминает жизненный цикл человека или животного [3]. Новое государство (новое общество) рождается чаще всего в муках и первое время достаточно беспомощно и хаотично пробует себя в этом мире. Затем, если пробы были успешны и страна научилась «стоять на ногах», наступает период подростковой экспансии, сопряженный, как правило, с конфликтом со всем окружающим миром. Он заканчивается успехом, если общество находит свою экономико-политическую нишу на нашей Земле и приходит в некоторое равновесие. Со временем страна дряхлеет. Она может породить новые страны, распасться на части, переродиться и дать жизнь новой общности или вообще исчезнуть.

Иногда страны доживают до своей «естественной смерти» – этнос, формировавший и поддерживавший идентичность общества, составляющего страну, стареет или изменяется настолько, что сила, стремящаяся к поддержанию обособленности общества, иссякает. Процесс «умирания» может идти веками, и еще веками после «смерти» страна и общество будут выглядеть почти как живые – по крайней мере, для современников. Но «естественная смерть» для страны, как и для человека, – вещь крайне редкая.

Часто страна не доживает до дряхлости (и даже до зрелости) – в результате короткого катаклизма она исчезает, в большинстве случаев – проглоченная другими. Гибель Помпеи в извержении вулкана и гибель Дакии под ударами римских войск, ведомых Траяном, – события одного рода: пострадавшие если и могли их предвидеть, то точно не могли предотвратить. Эти «несчастные случаи» любимы писателями и драматургами, но они – не предмет данной книги.

Большинство же стран умирает в результате «болезни». Как уже сказано выше, общественные процессы в стране становятся патологическими и приводят сперва к потере конкурентных преимуществ, потом – к сокращению человеческого потенциала, наконец – к разрушению системы управления и перерождению ее из прогрессивной в реакционную, сдерживающую развитие. Страна, как больное животное, либо теряет способность эффективно «питаться», то есть производить достаточно продукта, либо становится жертвой хищника. На первый взгляд, однако, в этом описании есть существенное несоответствие логике: действительно, почему общественные процессы вдруг становятся так деструктивны? Почему общество не отбрасывает подобные конструкции, как природа отсеивает негативные мутации?

Ответ прост. Это происходит тогда и там, где временно возникающие (рукотворные или случайные) обстоятельства придают патологическим процессам в обществе устойчивость. Когда такие процессы приобретают устойчивость? Когда формируется значительная масса людей, в этих процессах заинтересованных, и обеспечивается хотя бы временное, на период становления, «обезболивание» этих процессов для основной массы населения.

Самый простой пример такой ситуации носит название «ресурсное благословение». Однако завершающий его этап называется куда печальнее – «ресурсное проклятие». Представьте себе общество, которое существует в какой-то, на тот момент успешной, модели. Будь то племя кочевых монголов, клан шотландцев, бюрократическая иерархия китайской империи, Дикое Поле, австро-венгерская империя или современный Люксембург – модели могут быть разными, главное, что они прошли проверку временем и работают «там и тогда». В этом обществе сложились экономические отношения: есть устоявшиеся источники общественного богатства, есть пирамида распределения, есть системы сдержек и взаимовыгодного сотрудничества с другими обществами. Страна существует и, похоже, будет существовать еще долго, если только не произойдет какого-то макрокатаклизма.

Но вдруг обнаруживается (или в результате масштабной работы нескольких поколений получается), что в стране возник совершенно новый источник богатства. Это не обязательно огромная золотая жила или залежи нефти, хотя именно нефть и газ в качестве такого источника наиболее нам интересны, так как именно они последние 50–60 лет работают «ресурсом» в России. Таким источником могут быть земля, полезные ископаемые, население. Это не обязательно физические активы – это может быть контроль над территорией или транспортной артерией, технология, обладание контролем и/или распоряжение некоей общепринятой мифологемой-абстракцией или консенсусным правом. Чтобы такой источник стал «ресурсным благословением/проклятием», он должен обладать пятью важными свойствами:

• он не должен быть маргинальным, то есть генерируемое им богатство должно быть настолько значительным, чтобы обеспечить кардинальное изменение «экономического расклада», а его прибыльность должна значительно превышать среднюю историческую прибыльность традиционных экономических отраслей;

• он должен казаться достаточно долгосрочным (от разового приобретения богатства общественная жизнь не поменяется), но не быть вечным;

• он должен выделять это общество/страну из ряда других (иначе общий рост благосостояния в мире не создаст предпосылок для изменений внутри обретших такой рог изобилия стран);

• он должен быть «приватизируемым» или хотя бы результат его функционирования, созданное богатство, должно быть потенциально приватизируемо; плоды его существования не должны в обязательном порядке распределяться всем членам общества поровну;

• в-пятых, источник должен быть конечным и «бесплодным» – он не должен порождать источники «нового поколения», обеспечивая прогресс и преемственность, расширяя базу вовлеченных в его производство и распределение, мотивируя на комплексное развитие страны.

В результате появления подобного источника в стране начинается конкурентная борьба за доступ к богатству, которое этот источник генерирует. Почти всегда (о том, почему «почти» – чуть позже) такое общество ждет коренная перестройка внутренней иерархии в пользу сил, способных взять источник под контроль. Эти силы часто имеют мало общего с той элитой, на которой держалось общество ранее, и точно им требуются совершенно другие умения и навыки для управления обществом: если раньше элита должна была обеспечивать создание экономического продукта, то теперь она фокусируется на его распределении и охране от конкурентов.

В самом обществе тоже происходят существенные сдвиги: на рынке труда идет значительный переток в сферы, связанные с генерацией богатства от обретенного источника и с его «освоением» – потреблением теми, кто это богатство приватизирует.

Зависимость экономики от ресурса оставляет свой след в развитии человеческого капитала. Да и само понятие «развития» в данном конкретном случае следует поставить под вопрос. Профессиональная деятельность в ресурсном секторе, будь то добыча углеводородов или добыча других минералов, не способствует развитию человеческого потенциала и сравнительно не наукоемка. Так называемый эффект обучения в процессе деятельности (learning by doing), который подчеркивает растущую профессионализацию занятых в секторе и повышение производительности, оказывается незначительным, когда речь идет о добыче углеводородов [4].

Капитал устремляется в том же направлении. Увеличившийся экспорт усиливает валюту государства и увеличивает издержки всех видов производства и бизнеса. Остальные отрасли обедняются и редуцируются. Богатство, создаваемое полученным ресурсом, используется для того, чтобы заменить продукт, «потерянный» в других отраслях, на импортный.

Население страны меняет свои рабочие приоритеты: все либо хотят работать в разработке ресурса, либо в его распределении, либо – в обслуживании первых двух групп. Количество участников процесса разработки ресурса естественным образом ограничено. Рост благосостояния элиты ведет к росту потребности в ее обслуживании, и поэтому какое-то время «ресурсное благословение» обеспечивает активный рост количества рабочих мест в областях, связанных с потреблением. Однако достаточно быстро этот показатель выходит на плато – самое роскошное потребление не требует слишком много рабочей силы. Основное давление трудовые ресурсы начинают оказывать на сектор распределения. Наиболее сильные, умные и наглые стремятся попасть в распределители, а то и заменить их. Элита отвечает усилением своего аппарата насилия – ей требуется больше «защитников», трудовые ресурсы абсорбируются и в эту систему, в которую начинает входить абнормально большое количество чиновников, контролеров и силовиков.

Наконец, всё большая доля трудовых ресурсов пополняет ряды «гринмейлеров» – будучи не нужными нигде, они полубессознательно ставят элите ультиматум: «или делись – или будем бунтовать». В другое время у элиты были бы существенные трудности с этими неприкаянными душами, поскольку, чтобы с ними чем-то поделиться, это что-то надо было бы у кого-то изъять. Возможно, ей пришлось бы идти на значительные изменения в общественном устройстве, чтобы убедить их не бунтовать. К счастью, источник «ресурсного благословения» генерирует достаточно средств, чтобы неприкаянные души были «куплены». Элита отвечает созданием массы бессмысленных и неэффективных рабочих мест (аппарат раздувается еще; гипертрофируется армия; все общественные функции становятся местом крайне неэффективных и очень трудозатратных процедур, к тому же добавляется множество ненужных функций) и раздачей натуральных благ (в виде контроля за ценами, системы распределения значимых товаров и услуг и пр.). В результате в большой части низового потребления устанавливается очень низкий стандарт качества и эффективности производства. Параллельно идет разрушение ранее гармоничных трудовых ресурсов, своего рода «развращение» их, отучение от самостоятельности, предпринимательства, живого поиска, стремления обрести профессионализм.

Борьба элиты за сохранение контроля над ресурсом выливается в усиление регуляции и сокращение пространства для свободной деятельности. Это приводит к оттоку человеческого капитала. Обычный же капитал, с избытком формируемый имеющимся ресурсом, так же начинает покидать страну – переоцененная валюта делает инвестиции в ней (кроме областей, связанных с ресурсом) невыгодными.

Постепенно в стране нарастает внутренняя напряженность – различные группы внутри элиты и вокруг элиты хотят передела ресурса и готовы при удобном случае совершить переворот. Если ресурса недостаточно много и с «покупкой» масс населения есть проблемы, этот переворот может опираться на широкие слои общества и вылиться в более или менее кровавую революцию – при этом результатом будет не оздоровление, а смена элиты. Если ресурса достаточно, то перевороты либо не будут случаться, либо будут «дворцовыми» и население не будет их толком замечать. Но каждый такой переворот будет ослаблять страну, разрушать систему управления, приводить к бегству капиталов и бизнеса.

Цены на ресурс и спрос на него не будут постоянными. Волатильность ресурсных доходов будет создавать волатильность государственных финансов: в периоды благоденствия бюджеты будут раздуваться за счет огромных налоговых сборов и национализаций; в периоды сокращения цен правительства не будут иметь возможности так же резко сокращать бюджеты, и нересурсные дефициты будут оставаться огромными. Убежденные в долгосрочности ресурсного бума правительства будут балансировать бюджеты путем выпуска долга. При этом сверхдоходы от ресурсов будут гарантией платежеспособности правительств. Однако, когда бум сменится падением, расходы и долги государства станут проблемой. Зачастую ее решением окажется реструктуризация долга, означающая дальнейший его рост [5], но и дефолты, и даже жесткие сокращения бюджетов, ведущие к народным волнениям, будут не редки.

Неожиданные провалы в цене будут приводить к существенной волатильности в экономической жизни государства, если, конечно, его власти не будут проводить обычно непопулярную политику резервирования доходов от ресурса на случай колебаний его цены. Но и это в итоге не поможет. Рано или поздно эра ресурса подойдет к концу. Либо он просто закончится, либо спрос на него упадет, либо найдутся более дешевые и удачливые поставщики. Случится это неожиданно – никому в стране не захочется верить в конец эпохи ресурса. Авторов таких прогнозов, если они и будут, просто проигнорируют. К рубежу страна подойдет абсолютно не способной вернуться на нормальные экономические рельсы – власть будет искорежена и непродуктивна, трудовые ресурсы – развращены и депрофессионализированы, экономика перекошена, зависима от импорта и не способна произвести сравнимого в денежном выражении с объемом ранее производимого ресурса количества другого востребованного товара. Если размеры страны позволят – в ней начнутся центробежные процессы: каждый регион будет пытаться вылезти из пропасти на плечах соседей и собственным способом, связи порвутся, кое-где возникнут военные конфликты. Если стране повезет с соседством, она может стать сателлитом или даже частью своего успешного соседа. Если не повезет – страна может погрузиться в кровавый хаос, в котором осколки элит будут делить остатки былого богатства, а масса деклассированного населения, приученного к благоденствию за счет подачек элиты, будет драться под знаменами различных популистов, обещающих волшебством вернуть своим сподвижникам дармовой кусок хлеба с маслом.

Ресурс с научной точки зрения

Впервые на то, какое влияние оказывает ресурсное богатство на экономику, обратили внимание в послевоенное время, в 1950-е годы. Тогда все познания в области влияния ресурсов на экономику заканчивались тезисом о том, что наличие значительных запасов природных ресурсов создает конкурентное преимущество и экономики таких стран должны расти быстрее, чем в государствах, не обладающих сопоставимыми запасами ресурсов.

Однако в конце 1970-х годов на страницах британского еженедельника The Economist вышла статья, в которой отстаивалась новая идея. Журналисты обращали внимание на экономические последствия обнаружения углеводородов в Нидерландах. В 1959 году в стране были открыты значительные запасы газа, экспорт которого резко увеличил стоимость местной валюты. Для экспорта промышленных товаров это оказалось губительным: дорогой гульден сделал промышленную продукцию Нидерландов более дорогой на международном рынке, что привело к ухудшению положения промышленного сектора страны и спаду производства. В связи с тем, что добыча газа – это капиталоемкая и сравнительно не трудоемкая индустрия, добывающий сектор не создавал достаточное количество рабочих мест для предотвращения роста безработицы. В результате безработица в период 1970–1977 годов выросла с 1,1 до 5,1 % и до 17 % к 1984 году [6]. Эти два явления – эффект роста реального обменного курса и эффект перетока рабочей силы, способствовавшие упадку промышленности, получили с легкой руки журналистов название «голландской болезни». Это их наблюдение привлекло внимание целого ряда экономистов-исследователей к проблеме экономического развития в условиях ресурсного богатства.

В 1988 году Алан Гельба выпускает исследование, где отмечает, что богатые нефтью экономики, прошедшие через экономические бумы 1970-х годов, росли в долгосрочной перспективе медленнее, чем развивающиеся страны Юго-Восточной Азии, не имевшие ресурсов.

Через пять лет возникает термин «ресурсное проклятие». Он обязан своим появлением профессору университета Ланкастера, специалисту по экономической географии Ричарду Аути. В 1993 году вышла его работа Sustaining Development in Mineral Economies: Resource curse thesis, где он анализирует последствия ценовых шоков на рынках минеральных ресурсов для экономик развивающихся стран. Автор исследует шесть стран – экспортеров неуглеводородных ресурсов: Чили, Перу (медь), Боливию (олово), Ямайку (боксит), а также Замбию и Папуа-Новую Гвинею (медь). Помимо «голландской болезни», автор на примере этих стран указал на другие риски ресурсного развития. После истощения минеральных ресурсов страны остаются без активов, которые обеспечат замену убывающим ресурсным доходам – никто не заботится о вложении средств, полученных из невозобновляемых источников, в другие индустрии. Даже если страна обладает огромными запасами ресурсов, на которые есть устойчивый спрос, всё равно остается опасность «маргинализации» добычи в случае нахождения более дешевого синтетического заменителя. Волатильность цен на ресурсы приводит к тому, что сектор сам по себе будет переживать постоянные подъемы и спады, а государство, полагающееся на доходы из ресурсного сектора, будет испытывать фискальную нестабильность.

В 1995 году вышло обзорное исследование Джеффри Сакса и Эндрю Уорнера, в котором исследователи отошли от разбора конкретных кейсов и анализировали развитие как ресурсных, так и нересурсных экономик мира. Эконометрический анализ показал, что в период между 1971 и 1989 годом экономики стран с высокой экспортной долей добычи минеральных ресурсов росли в среднем медленнее остальных. Таким образом, как на примере отдельных государств – экспортеров ресурсов, так и в межстрановом сравнении, к 1995 году в мире экономистов утвердилось эмпирическое доказательство негативного влияния ресурсной зависимости.

Наиболее влиятельная работа, посвященная этой теме, – книга Терри Линн Карл Paradox of Plenty. В книге дается подробный анализ стран – экспортеров нефти. К их числу относятся как страны, в которых отношение доказанных резервов к общему населению сравнительно невелико (Мексика, Алжир, Индонезия, Нигерия, Венесуэла, Иран, Тринидад-и-Тобаго, Эквадор, Оман, Габон, Сирия и Камерун), так и страны с огромными запасами, такие как Саудовская Аравия, Ливия, Кувейт, Катар и ОАЭ.

Автор работы выдвигает несколько интересных идей. Во-первых, в странах – экспортерах нефти и газа появляются социальные классы и группы, связанные напрямую с правительством страны и получающие ощутимую ресурсную ренту. Так, наблюдается сращивание интересов политической и экономической элит, сращивание капитала и власти. Эти группы заинтересованы в поддержании и усилении ресурсного вектора развития.

Во-вторых, зависимость от нефтегазовых доходов создает особую институциональную структуру государства – государство-рантье, которое занимается распределением ренты. Такое государство полагается на нефтедоллары при формировании бюджетной политики, что увеличивает публичный сектор и ослабляет государственные институты. В результате при появлении проблемы чиновники привыкают путать способность государства профинансировать решение проблемы с искусством управлять государством. Это приводит к дальнейшему ухудшению государственного управления.

Тот факт, что большинство богатых ресурсами стран оказались авторитарными государствами, возбудил дискуссию о связи между ресурсным богатством и политическим режимом.

Большинство исследований, так или иначе, связали ресурсное богатство с уклоном в сторону авторитаризма и даже с авторитарными тенденциями в демократиях.

Усиление авторитарных тенденций в демократиях (самый цитируемый пример – Венесуэла с приходом Уго Чавеса) в целом подтверждается многими исследованиями и считается практически конвенциональным знанием. Но одна работа всё же бросила вызов этому утверждению. Тэд Даннинг, ее автор, считает, что ресурсная зависимость необязательно приводит к усилению авторитарных тенденций. Наоборот, существует демократический эффект ресурсной ренты в странах, которые отвечают двум условиям: первое – экономика страны воспроизводит достаточно высокий уровень неравенства, так что элиты, способные на авторитарный переворот или блокирующие демократизацию, должны считаться с потенциальным политическим запросом на перераспределение; второе – экономика менее зависима от ресурсов, то есть доля ресурсов в ВВП сравнительно невысока. Конечно, в демократическом режиме бедные слои населения склонны голосовать за такую налоговую политику, которая в большей степени способствует перераспределению ренты в их пользу, и, соответственно, элиты менее заинтересованы в поддержании демократии в таком случае, так как она становится для них слишком дорогой. Однако ресурсная рента и возможность ее перераспределения дает элитам возможность «подкупить» широкие слои деклассированного населения и использовать их в рамках демократического голосования в качестве мощной силы поддержки. Последнее часто толкает элиты, контролирующие ресурс, на создание симулякров демократии – «управляемые демократии», «суверенные демократии», в рамках которых власть путем монополизации системы пропаганды на деньги, полученные от ресурса, нейтрализации протестных частей элит и в процессе заигрывания с деклассированным большинством населения – теми самыми «гринмейлерами», добивается нужных ей результатов внешне демократических процедур.

Другой аспект – устойчивость авторитаризма в ресурсных экономиках – также в последнее время был несколько переосмыслен. Не только в целом режим, но даже и находящийся у власти авторитарный правитель, при условии контроля ресурсов с его стороны, оказался способен обеспечить пролонгацию своего правления благодаря двум нюансам. В руках политических лидеров в таких странах оказываются значительные средства, которые с успехом используются для финансирования различных государственных программ. Правильное управление рентными доходами (и правильное управление расходами) гарантирует поддержку слоев населения, наиболее зависимых от государства. В экономиках с доминирующим сектором добычи доля такого населения может быть очень большой. В такой системе хорошо работают механизмы кооптации потенциальной оппозиции в существующие сети распределения ренты. Большой государственный сектор – явный признак наличия таких сетей и определенная гарантия пролонгации существующего режима. Второй нюанс заключается в полной бесполезности любой законодательной системы в деле балансирования интересов разных групп и представителей элиты в ресурсном государстве: поскольку дискуссию ведут сами законодатели и обладатели значительных ресурсов, законодательство становится сервильным, и его начинают легко обходить. В этих условиях страны в большинстве своем мигрируют в сторону архаичной формы управления, в которой первое лицо становится своего рода «Великим Судьей», гарантом эффективного разрешения споров внутри элиты. Получая на это мандат, он параллельно получает неограниченные возможности ликвидировать любую угрозу своему правлению.

Однако есть и примеры развитых стран, на чье развитие ресурсное богатство не оказало значительного негативного эффекта. Это и Канада, и Австралия, и Норвегия. Нефтяные бумы в Норвегии не приводили ни к «голландской болезни», ни к деформации демократических институтов и институтов государства в целом.

При межстрановом анализе оказалось, что именно развитые государственные институты оказались препятствием для потенциальных негативных последствий. Исследователи говорят об определенном пороге институционального развития, преодоление которого позволяет избежать «ресурсного проклятия». Один из предложенных механизмов указывает на различные издержки рентоориентированого поведения при различном уровне развития институтов. При высокой ренте ожидаемые доходы от рентоориентированного поведения увеличиваются. Если институты слабы и не пресекают рентоориентированного поведения (которое выливается в такие формы, как лоббирование, коррупция и нечестная конкуренция), то инвесторы вкладывают средства в дележ ренты, что негативно сказывается на экономическом росте. Наоборот, при сильных институтах риски рентоориентированного поведения превышают ожидаемую выгоду от борьбы за ренту, что заставляет инвесторов вкладывать в нересурсное производство, а это положительно влияет на экономический рост.

Особую роль в проявлении эффекта «ресурсного проклятия» играет степень концентрированности ресурса. При высокой концентрированности, как в случае нефти и газа, указанный механизм работает фактически «как часы». В случае, если речь идет о более распределенных ресурсах – древесина, водные ресурсы, рыбная ловля, – механизм может работать не так явно. По этой причине некоторые исследователи, основывавшие анализ не только на углеводородах, но и на распределенных ресурсах, приходили к выводам, что высокая доля ресурсов в экономике страны вполне может способствовать экономическому росту, и институты здесь не играют значимой роли. Этот эффект связан, видимо, с тем, что неспособность концентрировать ресурсный капитал в руках узкой элиты приводит к существенному росту конкуренции за власть и, как следствие, к позитивному естественному отбору как персоналий, так и подходов к управлению государством. Однако даже авторы этого наблюдения обращают внимание на небольшие отличия распределенных ресурсных экономик от концентрированных.

Другой подход к теме сформулировали Полин Джонс Луонг и Эрика Уайнтал. По их мнению, существенное влияние ресурсного богатства на экономическое состояние страны оказывает структура собственности в ресурсном секторе. К самым плохим последствиям приводит такая структура, где государство оказывается основным владельцем и при этом оно же в сильной степени ограничивает возможности частным компаниям (дальше совместного предприятия государство не идет). Напротив, при доминировании частной собственности (как в России конца 1990-х и начала 2000-х годов) или даже государственной, но с большими правами частного сектора на разработку недр, негативное влияние ресурсного сектора на экономику смягчается. Надо заметить, что выводы эти, как часто бывает у современных экономистов, носят весьма спорный характер – не потому, что в них нет логики (более или менее очевидно, что частный сектор эффективнее государственного), а потому что исследование основано на анализе всего пяти стран постсоветского пространства: России, Азербайджана, Казахстана, Туркменистана и Узбекистана – это слишком малая и слишком зависимая выборка, чтобы делать выводы.

Наконец, есть и любопытные частные эффекты «ресурсного благословения». Некоторые исследователи говорят не только про консервацию патриархального строя в рентных экономиках, но и про механизмы, приводящие к развитию патриархальных отношений в ранее менее консервативных обществах при появлении «ресурса». Майкл Росс рисует следующую картину: в статус-кво мы имеем определенный уровень занятости как мужчин, так и женщин, а ресурсный сектор не находится в состоянии бума. Когда же происходит ресурсный бум, начинается переток рабочей силы из промышленности в сектор добычи (а это в основном мужская работа), в то время как женщины теряют работу в страдающем от падения конкурентоспособности промышленном секторе. Соответственно, увеличивается доля женщин, занимающихся домохозяйством, что способствует развитию (восстановлению) патриархальных отношений.

Реальный мир, конечно, шире любого исследования, а проявления ресурсных зависимостей значительно более многообразны – как часто бывает в жизни, лучше изучать этот феномен на примерах. Научиться распознавать перспективы в дне сегодняшнем можно, только зная историю и сопоставляя текущие события с аналогами дней минувших. При этом надо оговориться – нет ничего более спорного, чем история, особенно древняя. Поэтому вместо «ученые доказали» воспринимать историческую информацию лучше под лозунгом «сказка ложь, да в ней намек» – даже (и именно) в такой интерпретации история учит лучше всего.

Глава 3. Исход из госэкономики

Об одной библейской легенде, сохранившей для нас первые описания краха государственной системы, и о том, почему и тысячи лет назад большое государство было проблемой для общества

Начать экскурс в историю придется со сказки, которой как минимум 2300 лет.

7000 лет до нашей эры, за две тысячи лет до того, как шумеры в Месопотамии начали строить свои первые города, в Северной Африке, вдоль русла реки Нил, начали возникать первые стационарные поселения. Их жители уже умели разводить скот и примитивно обрабатывать землю. Нил, как и реки Междуречья, в разливы выносил на свои низкие берега огромный объем ила, который является идеальным удобрением. На прибрежной территории отлично росли зерновые. Тростник, покрывавший густыми зарослями берега, был и топливом, и строительным материалом, и материалом для постройки лодок, плетения корзин и создания мебели. В пойме Нила жила масса животных (от крокодилов и бегемотов до различных копытных и птиц), на которых охотились местные жители.

К 3100 году до нашей эры (примерно на 800 лет раньше Саргона I в Месопотамии) Нармер (так же прозванный Менес) объединяет все поселения вдоль Нила и становится первым правителем («Фараоном») новой страны – Египта. Независимая Египетская цивилизация пройдет через множество преобразований, взлетов и падений, хаосы и моменты жесткой самоорганизации до VI века до нашей эры, когда войска Александра Македонского придут в Северную Африку. Как минимум трижды в истории Египет будет погружаться в периоды многовекового упадка – страна будет делиться на более или менее крупные части, управляемые местными (а подчас – пришлыми) правителями, а развитие цивилизации, монументальное строительство, создание литературных произведений будут прекращаться. Эти периоды в наше время называются «промежуточными», но тут есть одна неточность: последний, третий такой период закончился вместе с концом египетской истории. Когда эллинские войска вошли на территорию Египта, перед ними лежала не великая цивилизация, а ее жалкие остатки – множество мелких княжеств, враждующих друг с другом. Памятники и крупнейшие города были в запустении, и даже религиозный культ стал практически номинальным: правление на территориях как бы осуществлялось из двух центров – религиозного и светского, на практике же оно видимо не осуществлялось вообще, поскольку распоряжения этих двух центров противоречили друг другу. С V века до нашей эры культура, а затем и этничность Древнего Египта меняются кардинально, и великая цивилизация исчезает навсегда.

Последний «промежуточный» период начинается задолго до прихода соратника Александра Македонского – Птолемея к власти в Египте. Примерно в XI веке до нашей эры Египет распадается на два царства. Обычно моментом распада считают переход власти к XXI династии после смерти Рамзеса III, но уже царствование сына Рамзеса II было омрачено целым набором не вполне обычных проблем.

Не осталось документальной хроники тех времен, которая сообщила бы сухо и бесстрастно, что происходило и почему страна пришла в упадок после 400 лет процветания, давших миру имена Ахмоса, Хатшепсут, Эхнатона, Тутанхамона и, наконец, Рамзеса II, великого победителя хеттов при Кадише. Начнем с немногих известных нам фактов. Существенную часть информации можно почерпнуть из Papyrus British Museum EA 9999. В этом папирусе, длиной около 41 метра, известном в литературе как The Great Harris Papirus (в честь коллекционера, который купил его в свое время), подробно и очень хвалебно описывается правление Рамзеса III. Но за похвалами скрываются сведения о ситуации: великий победитель народов моря, «последователей Ирсу», ливийцев и эдомитов, Рамзес III впервые за сотни лет крайне серьезно укрепляет Мединет-Хабу – свой административный центр.

Подобного рода укрепления не строят просто так вокруг города в центре процветающей империи, – они явно были ответом на существенно возросшую военную опасность. Папирусы того времени сообщают еще о нескольких примечательных особенностях периода. Почти всё царствование Рамзеса III сопровождается плохими урожаями пшеницы – основной зерновой культуры в Египте. Параллельно падают доходы казны – государственным служащим и рабочим на государственных стройках с завидной регулярностью нечем платить. В 1159 году до нашей эры папирус фиксирует первую в мире документированную забастовку – строители мемориального комплекса Сет-Маат (строящейся при жизни фараона его усыпальницы) отказываются работать из-за сокращения рациона питания [7]. Цены на зерно сильно растут.

Удивительное дело. Рамзес III успешно ведет войны на границах, остановил и расселил на окраинах «народы моря». Казалось бы, новых рабов должно быть в избытке. При этом же цены на еду растут, значит, содержать рабов становится дороже – цена на них должна сокращаться, а она тоже растет!

Из папирусов времен Рамзеса III мы не узнаем причин катастрофы. Не узнаем мы ее и из учебников. Современные историки ссылаются на целый набор невнятных идей – от нашествия «народов моря» (уподобляя Египет микроскопическим городам – государствам Малой Азии, которые были разрушены в конце медного века) до извержения вулкана Гекла. Между тем вероятный ответ на вопрос лежит у нас под носом, вернее, в каждом книжном магазине и даже прикроватной тумбочке любой западной гостиницы. Обратимся к Библии, к легенде, повествующей о временах, примерно на сто лет предшествующих царствованию Рамзеса III.

37 глава книги Бытия рассказывает легенду о сыновьях Иакова – прародителя еврейского народа (до сих пор, когда еврея просят объяснить, что означает слово «еврей», в ответ, как правило, услышишь – «бен Иаков», «сын Иакова»; евреи объясняют принадлежность к еврейству как принадлежность к семье, исторически восходящей к легендарному патриарху). Среди братьев был один по имени Иосиф, проданный остальными братьями в рабство в Египет. Далее (глава 39) Иосиф оказывается рабом Петепре (Потифара в русском переводе) – приближенного фараона. Пройдя весьма романтические и драматические перипетии (здесь это слово идеально подходит в своем исконном значении – Иосиф ведет себя слишком самоуверенно и из-за этого страдает), Иосиф оказывается сперва в тюрьме, а потом – по счастливому стечению обстоятельств – на личной встрече у фараона.

Фараон делится с Иосифом проблемой – ему снятся дурные сны на тему «жизнь переменчива». Придворные мудрецы не могут истолковать его сны – еще бы, попробовал бы кто-то из придворных заикнуться фараону, что в его царствование что-то может быть не так! Иосиф же – человек посторонний, да и терять ему особо нечего (он продан в рабство подростком, а когда он говорит с фараоном, ему 30 лет, то есть он с десяток лет провел в тюрьме), и он прямо говорит фараону: «Наступают семь лет, которые по всей земле египетской будут временем великого изобилия. Но за ними придут семь лет голода, и в те годы забудется былое обилие плодов земли. Голод истощит Египет. И когда его время наступит, прежнее изобилие в стране станет совершенно незаметным – таким жестоким будет этот голод» (Бытие, 41).

Фараона приятно удивляет искренность Иосифа, и он спрашивает: «А что же делать?». У Иосифа, который в тюрьме долго думал над основами экономической теории, готов ответ: «Пусть фараон подыщет человека рассудительного и мудрого и поставит его управлять Египтом. И фараону надо позаботиться о том, чтобы по всей стране назначить и других чиновников, дабы все семь лет изобилия собирать пятую часть того, что вырастет на земле египетской. Они должны собрать весь избыток богатого урожая грядущих лет благополучия и, пользуясь властью, данной им фараоном, сделать запасы зерна в городах и хранить его там. Запасы этого зерна в стране потребуются на те семь лет голода, что придет на землю египетскую. Так страна переживет этот голод».

Иосиф по форме предлагает фараону создать «резервный фонд» – тот самый, который создавался в свое время в Чили, тот самый, за который ратовал и который создал в России Алексей Кудрин. По форме, но не по сути.

Фараон, в естественной логике легенды, ставит Иосифа тем самым человеком – управлять Египтом. Иосиф успешно справляется с обязанностями – он создает громадный («даже считать перестали, ибо было не сосчитать») зерновой фонд. Когда наступает период неурожая, он продает зерно из хранилищ тем, кто в нем нуждается и может за него заплатить.

Скотоводы засушливой и гористой Палестины (тогда называвшейся Ханааном) давно уже ведут с Египтом торговлю, покупая пшеницу и продавая скот, ремесленные изделия, добытые металлы, рабов. В период неурожая, естественно, больше всего поднимаются цены на «внешнем» рынке – и голод наступает так же и в Ханаане. Племена кочевников устремляются в Египет с целью «добыть» зерно. В легенде братья Иосифа приходят в Египет купить зерна, но продавец теперь один – государство в лице Иосифа. Иосиф принимает братьев (проведя их через положенные для легенды трудности, вызывающие в них раскаяние), открывается им и предлагает вообще переселяться в Египет, что те с радостью и делают.

Конечно, нельзя воспринимать легенду как исторический документ. Однако эта история отлично отражает суть событий, которые происходили в Египте, и (как мы позже увидим) происходили неоднократно. Египет – страна, богатая пшеницей (и спустя тысячелетие Египет будет житницей Древнего Рима). Пшеница – классический ресурс, достающийся дешево благодаря плодородности почвы и дешевому труду. Пшеница отлично экспортируется благодаря тому, что вокруг Египта нет пойм больших рек, а значит, нет высокоурожайных полей. Египет благодаря отличным урожаям может прокормить большое население, а значит, может иметь большую армию, много строителей, чиновников, писцов, содержать много рабов – в общем, быстро и успешно развиваться.

Но землей, а значит, и конечным продуктом, владеют землевладельцы типа Петепры, упомянутого в легенде, или храмов, каждый из которых тоже владеет землей. Землевладельцы богатеют, «независимый капитал» угрожает централизованной власти в стране. К тому же, как ни плодороден Египет, но если случается засуха или болезнь пшеницы, или пожары уничтожают посевы, цены на зерно сильно вырастают (и сегодня, спустя три тысячи лет, падение урожая зерновых вызывает такой подъем цены на рынке, что производителям неурожайные годы намного выгоднее урожайных). Землевладельцы еще и придерживают часть зерна в такие годы, что вызывает протесты населения (и все, конечно, недовольны фараоном). А землевладельцы наживаются и в тучные, и в тощие года, и доходы от экспорта идут к ним, в то время как казна страдает.

Как только власть фараона достаточно укрепляется, он задумывается о том, как реквизировать избыточные доходы землевладельцев. Самый простой и самый понятный народу способ – изымать излишки, установить «бюджетное правило», по которому большая часть урожая (сверх определенного объема на единицу площади) будет сдаваться в кладовые фараона. И всегда при фараоне найдется такой Иосиф, который объяснит ему и народу, что это делается для народного же блага – чтобы спасти от будущего голода.

Чем больше урожай, тем ниже цена на рынке – земледельцы, торговцы, крупные покупатели могли бы сами делать запасы (и, конечно, делали). Теперь, когда излишек отбирается фараоном, цена не падает так сильно, и запасы на черный день не сделаешь. Зато, когда наступает неурожай, из закромов фараона зерно продается на рынок, и это несколько снижает цену на рынке. В итоге казна невероятно обогащается. При этом конечный покупатель страдает постоянно – ведь раньше в периоды хорошего урожая он делал запасы по низкой цене и покупал по этой же низкой цене пшеницу для потребления, а теперь, лишенный запасов, он вынужден всегда покупать пшеницу по цене существенно выше. Землевладельцы-производители не просто теряют часть доходов (в общем, они теряют не критически много) – они теряют мотивацию к развитию производства, ведь все излишки у них всё равно отбирают, а в наиболее выгодные (кризисные) годы казна конкурирует с ними, сбивая цену.

Легенда говорит, что сперва дела у фараона идут хорошо. В первый же период голода «Иосиф распорядился открыть хранилища и продавать зерно египтянам, ибо великий голод стоял в земле той. И со всех соседних стран люди шли в Египет покупать зерно у Иосифа, потому что везде был страшный голод» (Бытие, 41). Но общий рост цен на зерно, спровоцированный «контрциклической» политикой «Иосифа», разумеется, привел к массовым банкротствам простых жителей Египта – а в те времена банкроты становились рабами или продавали себя за долги добровольно, и тому есть много свидетельств в папирусах.

Вот как об этом пишет Библия (Бытие, 47):

«Иосиф собрал все деньги, которые были в Египте и Ханаане, в качестве оплаты за зерно, которое они покупали, и принес их во дворец фараона.

Когда деньги народа Египта и Ханаана исчезли, весь Египет пришел к Иосифу и сказал: “Дайте нам пищу. Почему мы должны умереть на ваших глазах? Наши деньги израсходованы”.

“Тогда приведите свой скот, – сказал Иосиф. – Я продам вам еду в обмен на ваш скот, так как ваши деньги ушли”.

Итак, они отдали свой скот Иосифу, и он дал им еду в обмен на их лошадей, их овец и коз, их скот и ослов. И он прокормил их год в обмен на весь их скот.

Когда тот год закончился, они пришли к нему на следующий год и сказали: “Мы не можем скрыть от нашего господина тот факт, что, поскольку наши деньги ушли и наш скот принадлежит вам, нашему господину, ничего не осталось, кроме наших тел и нашей земли. Почему мы должны погибнуть на ваших глазах – и мы, и наша земля? Купи нас и нашу землю в обмен на еду, и мы с нашей землей будем в рабстве у фараона. Дай нам семя, чтобы мы могли жить и не умереть и чтобы земля не опустела”.

Иосиф купил всю землю в Египте для фараона. Все египтяне продали свои поля, потому что голод был для них слишком суровым. Земля стала принадлежать фараону, и Иосиф превратил людей в рабов от одного конца Египта до другого».

«Иосифы», как видно из легенды и из исторических документов, вели достаточно циничную политику и по отношению к иностранным покупателям. Манипулируя продажей зерна, они заставляли племена кочевников и скотоводов оседать на территории Египта, фактически делая их зависимыми от центральной власти и постепенно превращая в полурабов, полуработников на службе у фараона.

В итоге власть действительно укрепляется. Множество рабов и зависимых «инородцев» пополняют армию дешевых работников. Казна полна, и можно финансировать масштабное строительство и военные кампании. Оставшиеся немногие землевладельцы, лишенные излишков, теряют способность бороться за бо́льшую автономию и выказывают много больше лояльности фараону. Чиновники фараона, занимающиеся сбором излишков, управляющие продажей казенной пшеницы, ведающие иностранными делами, становятся самостоятельной силой и быстро богатеют (видимо, как от щедрости фараона, так и от взяток и простого грабежа землевладельцев).

Но позитивный эффект короток (вернее, в современных масштабах он очень длинен – его хватает едва ли не на сотню лет, но в исторической перспективе он выглядит коротким). Лишенные мотивации получать большие урожаи, зато мотивированные идти на государственную службу, оставшиеся землевладельцы постепенно снижают производство пшеницы, часто банкротятся, их земля уходит в казну и либо вообще перестает обрабатываться, либо обрабатывается плохо – кто же хорошо обрабатывает не свою землю? Ремесленники, не способные себя прокормить в условиях более высоких цен на пшеницу, которые теперь растут не только из-за налога, но и в связи с падением урожаев, становятся рабами и пополняют армию строителей монументальных, но бесполезных сооружений, возводимых по прихоти богатеющей власти. Раздутая казна позволяет всё более бездумно вести агрессивную политику. Войны с соседями, попытки установить контроль над спорными территориями стоят больших средств, вовлекают (отвлекая от труда) всё больше людей, а гипертрофированное значение армии приводит к тому, что она становится мощной экономической силой – в том смысле, что оттягивает на себя ресурсы и обеспечивает обогащение своей верхушки. Зернохранилища, сокровищницы, дворцы фараона и приближенных, реквизированные у банкротов земли и имущество надо усиленно охранять от множества бедняков и рабов – количество охранников тоже заметно растет. Растет и количество чиновников: оно всегда растет, если его не сокращать искусственно, а здесь есть и объективная причина для роста – казна постепенно монополизирует экономику. Формируется крайне опасная для экономики триада: потеря мотивации тех, кто ведет бизнес, вымывание производительных сил в пользу непродуктивных сфер, снижение эффективности труда из-за увеличения доли рабского труда на рынке.

Рассказ о том, что происходит дальше, так же нашел свое отражение в Библии – правда, с точки зрения не самих египтян, а кочевников-скотоводов, которые в период триумфального внедрения «кейнсианской» контрциклической модели резервирования ресурса вынуждены были осесть внутри Египта (первая глава «Исхода» говорит даже, где именно – в земле Гошен, в плодородной части долины нижнего течения Нила). Живущие в этой долине вчерашние ханаанцы не занимаются обработкой земли и скотоводством – власти «поставили над ними начальников работ, чтобы изнуряли их тяжкими работами. И они построили фараону Пифом и Раамсес, города для запасов» (Исход, 1) [8].

В разоренной властью стране, конечно, неспокойно, и централизованную власть охватывает обычная для такой власти паранойя – фараон боится своих подданных, боится вчерашних кочевников, которые продолжают жить племенами и могут выступать организованно. Легенда об Исходе говорит о приказе фараона убивать всех новорожденных сыновей кочевников в Гошене. Вряд ли можно воспринимать ее буквально – у нас нет документальных свидетельств таких приказов, зато легенда об избиении неким злым царем всех детей (как правило, из страха, что родится тот, кто его свергнет) являлась популярным мотивом сказок еще до времен Рамзеса III. Но сказка, скорее всего, достаточно точно передает настроение того времени – подозрительность власти, попытки насильственной ассимиляции, растущий уровень репрессий, стремление дискриминировать национальные и культурные группы, не соответствующие мейнстриму, вполне характерны для ресурсной экономики.

Между тем экономические отношения в стране уже далеко не те, что в начале контрциклического управления. Как выглядит экономика, лучше всего описывает сама Библия (Исход, 5):

«И в тот же день фараон дал повеление приставникам над народом и надзирателям, говоря: не давайте впредь народу соломы для делания кирпича, как вчера и третьего дня, пусть они сами ходят и собирают себе солому, а кирпичей наложите на них то же урочное число, какое они делали вчера и третьего дня, и не убавляйте; они праздны, потому и кричат: “пойдем, принесем жертву Богу нашему”; дать им больше работы, чтоб они работали и не занимались пустыми речами.

И вышли приставники народа и надзиратели его и сказали народу: так говорит фараон: не даю вам соломы; сами пойдите, берите себе солому, где найдете, а от работы вашей ничего не убавляется. И рассеялся народ по всей земле Египетской собирать жниво вместо соломы. Приставники же понуждали, говоря: выполняйте урочную работу свою каждый день, как и тогда, когда была у вас солома. А надзирателей из сынов Израилевых, которых поставили над ними приставники фараоновы, били, говоря: почему вы вчера и сегодня не изготовляете урочного числа кирпичей, как было до сих пор?

И пришли надзиратели сынов Израилевых, и возопили к фараону, говоря: для чего ты так поступаешь с рабами твоими? Соломы не дают рабам твоим, а кирпичи, говорят нам, делайте. И вот, рабов твоих бьют; грех народу твоему.

Но он сказал: праздны вы, праздны, поэтому и говорите: “пойдем, принесем жертву Господу”. Пойдите же, работайте; соломы не дадут вам, а положенное число кирпичей давайте. И увидели надзиратели сынов Израилевых беду свою в словах: “не убавляйте числа кирпичей, какое положено на каждый день”».

Показательно, какую большую роль играют «приставники и надзиратели» – это же целый класс людей, которые заняты тем, что вообще не нужно в нормальной экономике, где владелец земли или ремесленник смотрит за качеством работы своих работников, а работник стремится сделать больше, чтобы больше получить. Спустя 150–200 лет после начала огосударствления экономики в Египте работают лишь рабы, которым нужны бесконечные приставники и надзиратели, чтобы заставить работать.

Как должны были собирать солому производители кирпичей? Кто хоть на секунду задумался о том, что если заставить их собирать солому и делать столько же кирпичей, что и раньше, то качество кирпича неминуемо существенно упадет?

Интересна фраза «собирать жниво вместо соломы». Солома (straw в английском варианте Библии) – это срезанные стебли зерновых. Жниво (stubble) – это то, что осталось торчать в земле после того, как стебли срезали. Производителей кирпичей отправили собирать оставшиеся в земле части стеблей. Почему? Кому придет в голову отложить в сторону имеющуюся солому и отправить людей собирать жниво просто ради того, чтобы поиздеваться? Видимо, тому, кто понимает – соломы не хватает на кирпичи. Кирпичей нужно всё больше, а соломы всё меньше – урожаи падают, пирамиды – растут. Не правда ли, все эти ресурсные автократии напоминают друг друга даже спустя тысячелетия?

Легенда гласит, что кочевники-рабы пожелали уйти из Египта. Когда фараон отказался их отпускать, на Египет обрушились несчастья (казни египетские); в конечном итоге большая масса рабов уходит через Синай, войско фараона не может их остановить – по легенде, так рождается еврейская нация, а в Египте наступает смутное время.

Вряд ли можно утверждать, что легенда об Исходе описывает конкретные события. У нас нет исторических подтверждений существования Моисея – предводителя уходящих кочевников-рабов. Но процессы, описанные в начале книги «Исход», – не выдумка древнего летописца. Они происходили, и происходили многократно; более того, они происходили и за тысячу лет до времени, о котором мы говорим в этой истории.

Папирус «Лейден 344», датируемый серединой второго тысячелетия до нашей эры, является (со слов писца) копией литературного произведения, созданного еще лет на 500 раньше, условно называемого «Предостережения Египетского Мудреца». Этот пространный «поучающий документ» (жанр «поучающего письма» в Египте был очень популярным) рассказывает, какие беды случаются в государстве, когда в нем ослабевает центральная власть. Рассказ этот – не теоретический, он – воспоминание о первом периоде междуцарствия, который случился в 2200–2100 годах до нашей эры. Неизвестный автор достаточно детально описывает бедствия того времени: многолетний голод, вызванный как засухой, так и тем, что земля не засевалась, и нашествиями вредителей; эпидемии среди скота и людей, гибель детей от болезней; беспорядки, восстания, столкновения между отделяющимися друг от друга частями государства; нашествия извне и массовые исходы жителей (в основном рабов). Мы позволим себе предположить, что не только «Предостережения…» повлияли на авторов книги «Исход», но и события начала третьего промежуточного периода были сильно схожи с событиями, описанными в «Предостережениях». Почему? Потому что, скорее всего, и предшествующие события были похожи: как и в XI–XII веках, до нашей эры, за более чем тысячу лет до того, централизация власти в Египте во времена «Древнего Царства» привела к «политике Иосифа» в отношении ресурса – той же пшеницы. Рынок был так же уничтожен, население превращено в рабов, солдат и чиновников. Исчезновение рыночной мотивации приводит к сокращению производства и заброшенности земель, а бездарное управление отнятой землей – к потерям из-за засух и саранчи. Скот тоже оказывается государственным, то есть бесхозным, и страдает от эпидемий и нехватки кормов – их и людям-то не хватает. Массы полурабов и рабов, отношение к которым чиновников-надсмотрщиков красочно описано в Библии, в конечном итоге не могут не начать сопротивляться. Восстания прокатываются по всем регионам, причем их поддерживают и оставшиеся немногие земледельцы, и разорившиеся, но еще свободные предприниматели, и даже священники, потому что храмы всё время ведут борьбу за свое влияние, и междуцарствие дает им возможность получить еще больше власти и богатства.

Начинается «промежуточный период» – первый за 1000 лет до третьего (о начале которого идет речь в книге «Исход»), но суть у них одна. Армия, способная обогащаться в войнах с кочевыми племенами и грабить собственное население, чиновники, занятые поборами и собственным обогащением, не в состоянии помочь фараону удержать страну под контролем. Раньше страну связывал общий рынок, защита которого единой армией была крайне важна. Теперь связь оборвана и всем, кто на что-то способен, выгодно ее разделение. В каждом более или менее самодостаточном регионе Египта образуются местные элиты, которые реприватизируют землю и перестают платить фараону. Они активно используют священников (храмам они платят и даже очень щедро), чтобы оправдать свои действия. В начале третьего промежуточного периода половина Египта вообще переходит под контроль священников, противостоящих бессильным приказам фараона.

После первых двух промежуточных периодов Египет оправляется долго, но оправляется. Новый Египет оба раза начинается как страна, в которой частная экономика превалирует, количество рабов сравнительно невелико, а главной идеей централизации власти является не централизация капитала, а защита производителя от внешней угрозы и внутренних распрей. Но проходит время, власти забывают уроки прошлого – и кризис повторяется.

В итоге не климатические изменения, внешние враги или «пятая колонна» приводят к тому, что Египетская империя угасает, в беспорядках и голоде распадается на мелкие царства и в конечном счете без боя сдается грекам. К этому приводит политика национализации, централизации и бюрократизации страны, основанная на использовании ресурса – изначально благословения, но в итоге – проклятия для страны.

Пройдут три тысячи лет после Рамзеса III, а на Земле всё еще будут находиться гениальные правители и министры, которые будут стремиться использовать ресурсы их стран ровно таким же способом – чтобы централизовать экономику, обеспечить несменяемость власти, наполнить до краев казну, параллельно убивая бизнес и равнодушно глядя на обнищание граждан, вынужденных идти на непроизводительную государственную службу. На фоне масштабных, но бессмысленных госпроектов экономика таких стран будет сокращаться, а сами они будут уверенно идти к своему «промежуточному периоду» – смутному времени, дезинтеграции и массовому исходу всех, кто хотел бы и мог бы способствовать росту и развитию. Но об этом – в других главах книги.

Глава 4. Кризис менеджмента

О феномене финансовой системы как ресурса в экономике, о катастрофических последствиях экономического дисбаланса, а также немного о сходстве между временами правления императора Тиберия и некоторыми современными государствами

Через 50 лет процветания стало невозможно игнорировать последствия нарастающих бюджетных расходов, эмиссии необеспеченных денег, огромных социальных трат и тотального дефицита торгового баланса.

Цены на недвижимость постоянно росли. Вести бизнес в метрополии становилось всё менее прибыльно, в то время как избыточная денежная масса, генерировавшаяся как необеспеченной эмиссией, бывшей любимым способом пополнять бюджет, так и бурным ростом кредитования, выплескивалась в менее развитые регионы, где рост экономики был более быстрым.

В результате отток капитала из центра стал столь серьезным, что уже для поддержания внутреннего потребления потребовались масштабные кредитные ресурсы, которые и были предоставлены потребителям банками под проценты, существенно превышавшие рост экономики. Стагнация требовала действий, и глава государства велел сенату принять законы, значительно ограничивавшие возможности ухода от местного налогообложения за счет инвестиций за рубежом, и лимитировавшие ставки потребительского и ипотечного кредитования. Сенат, члены которого сами активно инвестировали за пределами метрополии и кредитовали под высокий процент, долго противился, но всё же согласился и принял законы с отсрочкой полного ввода в действие на полтора года.

Последствия не заставили себя ждать: отток капитала резко усилился – инвесторы стремились быстро спрятать средства и уйти с рынка с низкими ставками кредитования и роста. Банки стали сворачивать операции в метрополии, пытаясь досрочно закрыть кредиты и не выдавать новых. Выяснилось, что ипотека является пирамидой: заемщики оказались массово не способны вернуть кредиты. На рынок единовременно попало огромное количество недвижимости должников, и цены на недвижимость резко пошли вниз.

Банки оказались на грани банкротства – это угрожало глобальным крахом, так как эти же банки в первую очередь финансировали импорт и бизнес за рубежом. Государство отреагировало на ситуацию достаточно быстро: фактически неограниченная эмиссия была направлена в виде беспроцентных кредитов банкам на возмещение проблем ликвидности. Пожар кризиса был потушен за счет существенного роста общего долга. Падение потребления удалось сдержать – на время.

Это не США 2008–2013 годов, хотя очень похоже. Это не современная Россия, хотя сходство также есть. Это Древний Рим, 30-е годы I века нашей эры, правление императора Тиберия, в описании Тацита. Как видно, методы управления экономикой за две тысячи лет не изменились – только время сегодня идет значительно быстрее.

Древние секреты «Новой экономики»

Изначальным фокусом экономики Рима была шерсть и другие продукты овцеводства – настолько, что латинское слово pecunia означало и деньги, и овцы (по некоторым данным – скот). Но выделиться в ряду других народов и даже просто защититься от агрессии с экономикой, построенной только на продаже шерсти, было бы невозможно.

Источником могущества Рима во времена города-государства и ранней республики – той самой, данных о которой почти нет, а историческое предание заменило ее на мифическую «первую империю» от Ромула до Тарквиния Гордого – стали успешные войны, сопровождавшиеся большой добычей, в том числе рабами. Но завоевания хороши только вначале – стратегически они ложатся на экономику тяжелым грузом, требуя администрирования территорий и их защиты, контроля над периферией, унификации систем с метрополией, инвестирования в развитие новых территорий. Не рабы (почему – смотреть ниже) и не тонны золота, драгоценностей и других товаров, вывозимые поначалу из захваченных провинций, сделали Рим Великим Римом, а «услуги», которые Рим экспортировал во все провинции-колонии: прежде всего финансовые технологии и инфраструктура снижения рисков международной торговли.

В конце III века до нашей эры Рим всерьез вышел за пределы Апеннинского полуострова и начал формировать Pax Romana – экономическую систему «метрополия – колонии», которая будет работать более 600 лет, правда, первые 250 – хорошо, а потом всё хуже. II век до нашей эры стал в римской истории веком масштабных завоеваний, огромных трофеев, позволявших рывками двигать экономику вперед, – и веком масштабирования экспорта своей системы на новые колонии. Уже к I веку до нашей эры экономика Рима стала в большой степени зависеть от международных финансовых и торговых операций. Именно тогда доходы от этого «экспорта ноу-хау и безопасности» становятся ресурсом в экономическом смысле слова: имея почти нулевую себестоимость и вовлекая в процесс незначительное меньшинство населения, они становятся существенной (а со временем – основной) частью доходов метрополии.

Всё начиналось очень оптимистично: Рим можно считать первым государством мира, практически на современном уровне развившим финансовую систему. Банки и ипотека были еще в Греции, но только в Риме банковский (и еще больше – брокерский) сектор был хорошо структурирован и оперировал не с кассой, а с активами и пассивами. Римляне использовали в повседневном бизнесе не только сложные проценты, но и идею дисконтирования и приведенной стоимости. Nomina (торгуемое обязательство) и permutatio (перевод денег «на бумаге», без передачи наличных) придуманы в Риме и создали базу для всей финансовой системы Римской империи.

Ритейл и производство в большой степени, а торговля – в очень большой степени опирались на кредит. Договоры включали сложные понятия форс-мажора, а банкиры умели считать риски и оценивать с их учетом активы (в частности, законы ранней империи предусматривали право кредитора индивидуально оценивать риск перевозки товара заемщика). Повсеместно, в особенности в торговле, использовалось страхование. Римская финансовая система переживала кризисы, подобные современным (Цицерон даже описывает «азиатский кризис», похожий на кризис 1998 года, когда из-за потерь в Азии банкротились банки в Риме). Наконец, только в Риме банки научились служить проводниками государственной необеспеченной эмиссии.

По мере завоевания финансовая система экспортировалась в провинции (колонии), резко повышая в них бизнес-активность и принося банкам метрополии огромные прибыли. Параллельно шла централизация и унификация систем управления, внедрялись удобные законы. Международная торговля между провинциями и зачастую со свободными государствами держалась на римском праве, которое не только было отлично приспособлено для снижения рисков, но и поддерживалось эффективными нотариальным и судейским институтами Рима. Часто контракты, даже между дальними провинциями, даже без участия римлян, совершались по законам римского права, со ссылкой на Рим как место разрешения споров. Неудивительно, еще и учитывая положение Италии «посередине» Средиземного моря, что города Италии, в частности Остия, становятся торговыми хабами: товары, например, из Испании в Малую Азию, идут через итальянский рынок, продаваясь и покупаясь оптом в портах метрополии.

Существенную роль в создании такого рынка играет и римская армия. Еще со II века до нашей эры армия – это совокупность гарнизонов, расположенных большей частью в колониях и находящихся на государственном содержании. Налоги из колоний частично идут на финансирование гарнизонов, а солдаты в свободное от военных операций время заняты строительством дорог: дорожная сеть бесплатна для провинций и строится со стратегической целью обеспечить быстрый доступ к границам от столицы – Рима. Как следствие, дороги расходятся веером от метрополии по колониям, а вдоль них формируются торговые потоки. Если морские перевозки идут через Италию в силу географического положения, то сухопутные – в силу специфики дорожной сети.

Отдельно стоит выделить технологии. На поверхности это изобретение бетона и римской арки – составляющих для перехода к многоэтажному строительству и созданию инженерных сооружений. Но на практике римские инженеры создавали множество объектов и машин, существенно изменивших и производительность труда, и качество жизни. Их талант активно применялся в провинциях, от Арля в Галлии до Египта и Малой Азии. Римские водопроводы поставляли воду в города, на поля, приводили в действие водяные мельницы, обеспечивали смыв канализационных стоков, питали фонтаны и т. д. Мы не имеем свидетельств стоимости древнего R&D, но можем предположить, что «экспорт технологий» приносил в Рим существенные средства.

Не удивительно, что римская валюта стала «мировой». Уже во времена республики римские деньги (медные ассы, серебряные динарии и сестерции) стали деньгами в полном смысле слова, то есть оторвались от своей себестоимости и стали приниматься как средство платежа. Во времена ранней империи римские деньги использовались вплоть до Индии и Китая, и до III века нашей эры их принимали во всех операциях в колониях по определению. Очень быстро римским бюрократам стало понятно, что на снижении веса денег и ухудшении сплава казна может зарабатывать. Медные деньги уменьшались в размере последовательно со времен республики. Серебряный динарий при Нероне стоил на рынке минимум на 30 % выше себестоимости, и с каждым годом эта диспропорция росла [9]. Не обходилось (спасибо nominae и permutatio) без выпуска необеспеченных обязательств, особенно центральной властью, сенатом, императорами и крупными политическими деятелями.

Разветвленное государство (император, сенат, правительство, местные правительства), не занимавшее на рынке, а формально жившее на налоговые доходы, выпускало тем не менее столько монеты, сколько требовалось для покрытия дефицита бюджета за счет разницы в цене монеты и металла. Это способствовало монетизации экономики и активизации торговли, но провоцировало постоянное падение эффективности государственных расходов на фоне регулярных преобразований государственных финансов (слияния и разделения различных фондов, изменения системы их наполнения, в основном за счет перераспределения территорий между платящими налоги в фонды императора и в фонды сената). Коррупция и нецелевое использование средств вынуждали власти уменьшать вес и качество монеты всё дальше.

Внутри метрополии шли предсказуемые процессы.

Первым ударом по экономике стало социальное обеспечение. Борцы за права бедных – братья Гракхи отдали свои жизни за то, чтобы лишить плебеев стимула работать. Благодаря, в частности, их усилиям в Риме раз и навсегда было введено социальное обеспечение неимущих – сперва путем субсидирования цены, а потом и путем раздачи зерна бесплатно. Зерно раздавали всем, кто считал себя нуждающимся (доходило до 15–5 % населения), в разное время – разный объем, но редко когда меньше 4–5 кг в день на человека (что было чуть меньше средней зарплаты)[10]. Римская демократия настолько зависела от плебеев, что кандидаты в трибуны, консулы или диктаторы, стремясь получить поддержку, только увеличивали раздачи и добавляли денежные подношения. Социальное напряжение, связанное с возможностью покушения на право не работать и получать свою долю «анноны», было настолько велико, что даже отразилось на легенде о Гае Марции Кориолане (одном из главных антигероев римской древности, «поселенном» легендами в V век до нашей эры). Если более ранние (периода завоеваний) «сказания» делали его виновным в присвоении военной добычи (за что он был изгнан, возглавил армию врага и только матерью был убежден не нападать на Рим), то уже в I веке до нашей эры новый «канонический» текст обвиняет его в том, что он выступал против раздачи зерна плебеям. (Последней, как часто бывает в истории, во времена Гая Марция еще не существовало, насколько мы вообще что-то знаем о тех временах – нам до сих пор непонятно, существовала ли вообще первая римская империя и ее императоры, или Рим изначально был республикой, а остальное – легенды.)

Для подобных раздач требовалось много пшеницы (до 30 % всех закупок в некоторые годы)[11], и государство стало брать налог с сельских хозяйств «натурой». Когда консул Гай Марий провел свои военные реформы, введя постоянную контрактную армию размером не менее 250 000 человек (чем разом включил еще 15 % населения в число государственных служащих, также разом «закрыв» выгодную для развития сельского хозяйства Италии практику награждать ветеранов землей внутри Апеннинского полуострова), натуральный налог оказался как нельзя кстати для снабжения армии [12]. Учитывая требуемые объемы, налог был экспоненциально прогрессивным, так что почти весь «избыточный» урожай в метрополии (свыше примерно одной тонны с гектара) стал уходить в казну.

Результатом явилась остановка в развитии зернового сельского хозяйства, лишенного стимула к увеличению урожайности. Производство пшеницы стало стагнировать, и Рим, вместо изменения политики, стал импортировать ее из колоний. По злой иронии, именно к концу I века до нашей эры Рим, до того использовавший при сборе с провинций налогов систему откупщиков и собиравший пропорциональный налог с дохода, под давлением провинций переходит к прямому сбору налогов, исчисляемых от объема имущества и подушно. Это создает сильнейшую мотивацию к росту производительности в провинциях, ведь маржинальный налог равен нулю! К середине I века Рим выращивает менее 10 % потребляемого зерна на территории Апеннинского полуострова, а около 90 % от потребляемых 60 млн модий в год по признанию Аурелиуса Виктора поставляет Африка, в том числе 20 млн – Египет[13]. Трудное и на 100 лет дестабилизировавшее политическую ситуацию завоевание Сирии было, по сути, вынужденным поиском источника дешевой пшеницы. Когда чуть позже Антоний пытается противостоять Октавиану, он не случайно берет под контроль Египет: без поставок египетской пшеницы Рим обречен на голод и бунт плебеев. Октавиан, который по замыслу Антония не будет рисковать и пойдет на переговоры, тем не менее рискует и выигрывает, но и его стремительный ход ва-банк тоже понятен: у него нет времени. И конечно, Октавиан не может остановиться и допустить в будущем повторения угрозы «пшеничных санкций» – он полностью захватывает Египет и превращает его в провинцию, оставляя Египет «социалистическим» – вся земля в собственности императора, развитие частных банков ограничено, цены регулируются.

Создав общество высоких социальных гарантий, Рим уничтожил не только стимул к росту местного сельского хозяйства (вслед за переходом на импорт пшеницы страдает скотоводство из-за дороговизны кормов). Уничтожен был стимул работать у широких масс населения. Перспективы пойти в армию или жить на раздачу зерна были существенно более привлекательны. До I века нашей эры армия в целом оставалась прибыльным для Рима институтом: завоевания приносили новые территории и материальные трофеи в казну, ветераны тратили заработанное в метрополии. Но когда завоевания закончились, армия, созданная Марием, превратилась в основную статью расходов экономически, а политически – в неодолимую силу, способную заменить императора, который бы покусился на ее размер, права и экономические привилегии. Ветераны, которые стали селиться в обширных провинциях (дешевле жить, земли больше, налоги меньше), только укрепляли дисбаланс между метрополией и колониями.

Третьей «створкой капкана», погубившего Рим, были высшие классы. Рим притягивал богатых спекулянтов, чиновников, родовую аристократию близостью к власти, стилем жизни и концентрацией финансового и торгового бизнеса – их образ жизни требовал роскоши. Изменения достигли даже сената: ко II веку нашей эры большинство сенаторов родом из провинций. К тому же росла армия чиновников центрального аппарата. Постоянно увеличивался импорт: торговля с Индией и Китаем, с одной стороны, и провинциями с другой, в больших масштабах включала импорт массы «необязательных товаров» – от мрамора из Греции до специй и косметики из Индии. Богачи, платившие самостоятельно, и государство, платившее в виде натуральных и денежных раздач городскому люмпену, создавали спрос на всё. Из-за дороговизны транспортировки (местных товаров всё меньше) и высокого платежеспособного спроса Рим становится сверхдорогим для жизни: цена пшеницы в Египте была в девять раз ниже, чем в Риме, в Палестине – в два с половиной раза, в Турции (Малой Азии) – в три раза, в Испании – в два раза [14].

Капитал всё больше уходил в колонии – за более высокой нормой прибыли и просто в места активного роста от стагнирующего «социалистического рая». Вслед за капиталом из Рима постепенно уходил «средний класс», хотя до III века инфляция и в метрополии была невысока, цены на недвижимость в Риме становились слишком велики, и работы не было. С параллельным оттоком плебеев в армию демографическая ситуация метрополии уже в I веке нашей эры была тревожной: стало заметно падение численности населения.

В итоге местное производство в метрополии сокращается, доля импорта растет, структура экономики необратимо смещается в сторону дистрибутивной модели, растет экономическое неравенство на фоне увеличения доли государственных служащих и спекулянтов, с одной стороны, и финансируемых безработных, с другой.

К I веку нашей эры Рим превратился в центр торговли и потребления, без материального производства. Он пока еще производил административное управление, деньги, культуру и искусство, а колонии производили всё остальное. Но уже при Веспасиане в Риме чувствовался дефицит даже образовательных учреждений: преподаватели уезжали в Грецию и Египет – за более дешевой жизнью и, возможно, лучшей компанией. Дошло до того, что Веспасиан вынужден был выписывать в Рим преподавателей из Афин, Родоса и Александрии и начислять им из государственной казны жалование, которое компенсировало издержки на проживание и давало премию, тем самым пытаясь остановить отток студентов и, соответственно, денег: в Риме учились богатые молодые люди, их траты и налоги были важны для казны.

Снижение населения Рима и падение количества рабов привели к сокращению трудовых ресурсов, шедшему параллельно с ростом продолжительности жизни, связанным с сокращением числа войн, улучшением качества жизни и питания, но и банально – с развитием медицины. Одновременный отток капитала и невозможность привлечь иммигрантов как из-за невыгодных экономических условий (всё дорого и налоги высоки), так и из-за рестриктивных законов о гражданстве (в 212 году Каракалла дает римское гражданство всем свободным жителям империи, но мера эта запоздала лет на двести), привели к банальной нехватке рабочих рук для поддержания не только хоть какого-то производства, кроме относительно небольшого объема овцеводства и скотоводства, которое сохранялось в метрополии, но и социальной инфраструктуры Рима. Рим продолжал «производить смыслы», но ситуация стала существенно снижать качество обыденной жизни и увеличивала ее стоимость. В конечном счете, если в I веке население Рима составляло 1,5 млн человек, а римских граждан было более пяти миллионов (тогда гражданами были только свободные жители метрополии – Апеннинского полуострова), то к V веку в Риме осталось до 400 тысяч жителей, а на полуострове, по некоторым данным, до двух миллионов человек [15][16][17][18]. Как мы видим, дело тут не в готах и не в чуме.

Население северных колоний росло за счет миграции из варварских территорий, высокой рождаемости и под конец – движения на юго-запад народов, уходивших под натиском гуннов. Империя становилась всё более пустынной в середине и населенной по краям. Регионы и региональные правительства процветали, их бюджеты сводились с таким профицитом, что серьезной проблемой становилось размещение резервов. В это же время метрополия продолжала жить на налоги с провинций и эмиссию, а ее жители – в кредит, потребляя всё импортное.

Изменения привели к появлению проблем уже в I веке. О них пишут Тацит, Катон, Сенека, Цицерон. Рим стал полностью зависим от использования провинциями его нематериальных услуг, в которых провинции-колонии всё менее нуждались. К III веку укрепление колоний и их прямых связей между собой уже существенно снижает роль Рима как торгового хаба и финансового центра. «Неожиданно» обнаруживается, что римские деньги стоят сильно дороже себестоимости – от них стали отказываться сперва изредка и местами, а потом – в большем и большем объеме. Снижение оборота римских монет и nominae существенно ослабило и без того уже слабую экономику Рима.

Инфляция, не превышавшая 3 % годовых столетиями, резко идет вверх в конце II века (и антонинова чума имеет к этому лишь косвенное отношение)[19]. По некоторым данным, цены в метрополии вырастают в пять раз за какие-то 10–15 лет[20]. Динарий девальвируется в разы по всей империи, колонии переходят на другие валюты в прямых расчетах.

Императоры пытаются ответить на вызовы – в знакомой нам убийственной манере – дальше от рыночной экономики, в пользу экономики перераспределения. Диоклетиан проводит реформу, удваивая бюрократический аппарат для улучшения контроля, устанавливая ограничения на цены, повышая натуральные налоги. Кроме дополнительного роста числа чиновников в центре, приводившего к усугублению дефицита счета торговых операций метрополии, значимым последствием реформ Диоклетиана было массовое банкротство банков, которые, в силу резко возросшего различия между номинальными и реальными ставками, не смогли ни кредитовать по реальным ставкам (из-за ценовых ограничений и роста налогов маржи основных бизнесов упали), ни адаптировать свои издержки. В то же время пограничные области империи стали впервые сокращать сельское хозяйство (новые натуральные налоги, вместе со стоимостью транспортировки, были слишком велики для сохранения экспортного бизнеса), и жители стали перебираться в города, образуя «мини-метрополии». Это немедленно привело к росту цен на продовольствие в Риме. В итоге экономика всей империи начала сокращаться на фоне роста инфляции.

Дальнейшее управление империей можно назвать «хаотическим». То, что было последним «экспортным товаром» – стабильные и единые законы и гарантии бизнесу, сменяется чехардой разворотов на 180 градусов: каждый новый император, зачастую назначаемый армией, которая по сути своей является экономическим паразитом, но представляет из себя крупнейшую политическую силу, отменяет законы предыдущего. В 330 году метрополия фактически признается безнадежной – столица переносится в Константинополь. Но целостность империи и это спасти не может: Pax Romana уже стал слишком многополярным, чтобы империя могла сохраняться. Призрак империи просуществует еще 130 лет, и учебники отметят дату смерти – 476 год. Но судьба империи была решена на 600 лет раньше – с появлением раздач зерна и реформами Мария.

Рим начала первого тысячелетия был, с непременными оговорками, в экономическом и политическом смысле для мира примерно тем же, чем США сегодня, и в некотором смысле – тем же, что Москва для сегодняшней России. Классическая (школьная) история оставляет у учеников ощущение, что великая и прогрессивная (для своего времени) Римская империя пала в конце IV века под ударами орд варваров, в результате чего в Европе наступили «темные века». Это ощущение как нельзя лучше сочетается с современной парадигмой Pax Americana – о необходимости защиты американских ценностей от варваров (в том числе – с помощью оружия, в том числе – по всему миру).

«Марксистско/антиамериканская» школьная история учит, что рабовладельческая империя зла так развратила себя богатством и роскошью и так жестоко эксплуатировала всё большее количество рабов, что, изнеженная и морально сгнившая, она не смогла сопротивляться свободолюбивым и прогрессивным германцам, которые, сами того не зная, несли на своих щитах здоровье социальное и политическое. Эта позиция отлично объясняет, почему нынешние империи, погрязшие в роскоши и разврате, должны рухнуть и дать дорогу «истинным ценностям» и «здоровым» обществам, которые сохраняются на периферии развитого мира.

Однако ни в «классической», ни в «марксистской» версиях нет банальной экономической правды. Римская империя не была жестокой (по меркам того времени), практически не была рабовладельческой (по сравнению с другими цивилизациями древнего мира и даже США XVIII–XIX веков), умирала она долго (почти 600 лет), и умерла от хронической болезни без помощи «орд» германцев, которые не вызвали смерть, а лишь с некоторым удивлением ее констатировали (известно, что они даже пытались поначалу чеканить римские монеты, не понимая, что Рима больше нет). Диагноз – вызванный классическим «ресурсным проклятием» патологический торговый дисбаланс с присоединившимся избыточным регулированием, налогообложением (повлекшим вымывание среднего класса) и инфляцией на фоне внутреннего падения производства. Мелкие на первый взгляд, тактически выгодные, но стратегически провальные ходы, делавшиеся великими политиками республики, а потом – империи (братьями Гракхами, Марием, Августом, Тиберием, Нероном, Диоклетианом, Константином), построили ресурсозависимое общество с дистрибутивной экономикой – великое, но обреченное на саморазрушение государство, гибель которого, конечно, была трагическим событием в глазах историков, но, очевидно, облегчением для его граждан.

«Гуманное рабство»

Рабы, как уже сказано, не были значительным ресурсом в римской экономике, пока оставались рабами. Рабство в Риме кардинально отличалось от греческого и еще разительнее – от американского: оно считалось формой юридического, а не социального состояния человека; соответственно, рабы не формировали особую категорию граждан (низшую касту). Обучение рабов грамоте, ремеслу и бизнесу было тотальным явлением (в США обучение рабов грамоте еще в XIX веке каралось как преступление). Рабство носило открытый характер: рабы массово получали свободу в рамках официальных процедур типа «манумиссии»; по разным исследованиям шансы раба получить свободу до 30 лет составляли от 8 до 50 %, после 30 лет – от 50 до 89 % (цифры зависят от того, исследовался город или сельская местность, а также от видов работ). В США получали свободу лишь 0,04 % рабов в год (шанс на освобождение около 1 %, и это с учетом массовых освобождений некоторыми рабовладельцами)[21][22][23]; соглашение между рабом и хозяином об условиях освобождения (как правило, речь шла о качестве работы и сроках или о цене выкупа, которую раб имел право заработать), как и личное имущество и сбережения раба, были в порядке вещей и защищались законодательно. Вольноотпущенники были полноценными гражданами Рима, брак вольноотпущенника и свободного изначально римлянина был частым явлением.

В некотором – извращенном для нас, но, как свидетельствуют отдельные источники, понятном для современников – смысле рабство было для неграждан путем к получению римского гражданства (не менее ценного, чем сегодня – американское), а для граждан – способом вырваться из нищеты, получить образование и начальный капитал. Продажи себя в рабство как негражданами, так и гражданами Рима, происходили постоянно и носили массовый характер. Подобные «схемы», равно как и резкий рост стоимости рабов в периоды без масштабных завоеваний, не раз приводили к законодательным инициативам, направленным на ограничение возможности их освобождения; самыми яркими примерами были законы 2 года до нашей эры и 4 года нашей эры. Однако против экономики пойти сложно – объемы отпуска на волю не уменьшались, а количество рабов сокращалось. В итоге именно вольноотпущенники и их дети были экономически значимой социальной стратой, но не рабы. Интересно, что даже самый известный литературный герой, «живший» в I веке нашей эры (Тримальхион из «Сатирикона»), был вольноотпущенником.

Наемный труд, напротив, был широко распространен в Риме как минимум со времен поздней республики. Рабы никогда не составляли более 20 % населения Римской империи (при этом в самом городе Риме их было до 40 % – это дает представление о том, сколько рабов реально занималось производством, в том числе сельскохозяйственным, и сколько – сферой услуг)[24]. Во времена ранней республики их было еще значительно меньше; в середине I века до нашей эры их стало опять в разы меньше – после утверждения бесплатных раздач зерна множество рабов было формально отпущено на свободу, чтобы они могли «квалифицироваться» для получения «анноны»; их стало еще существенно меньше во времена поздней империи (не позднее чем во времена Клавдия и Домициана), когда себестоимость раба бесповоротно стала выше, чем наемного работника. Причиной этого было окончание периода завоеваний и, соответственно, отсутствие поставок новых рабов наряду с, как сказано выше, «временностью» рабства и редким рождением в неволе.

Как это ни странно звучит, Рим был менее рабовладельческим государством, чем Оттоманская империя, Европа, Русь X–XII веков и даже США до Гражданской войны. Рим (в отличие от Египта Птолемеев) также был совсем не социалистическим государством – с частной собственностью на землю, низким уровнем регулирования экономики и развитым финансовым сектором. Точнее всего было бы (со всеми соответствующими оговорками) назвать Рим «пострабовладельческим» обществом со всеми элементами первобытного капитализма, кроме, возможно, системы технологического разделения труда в промышленности. Преобразование Рима в финансовый и торговый центр мира, ставшее причиной его гибели, должно послужить уроком всем, кто думает, что инновации и технологии как-то отличаются от нефти в части экономической эффективности: дисбаланс никогда не кончается хорошо, на чем бы он ни был основан.

Глава 5. Конец рынка

О том, что случается со страной, успешно производящей на экспорт огромный объем товара с низкой добавленной стоимостью, но не задумывающейся о диверсификации

В XIV–XIII веках до нашей эры Египет превратил периодически повторяющуюся многолетнюю засуху в ресурс и источник своего господства в регионе – и на несколько сотен лет превратился в центр мирового рабовладения. Спустя 1000 лет Древний Рим превращает в ресурс свои технологии управления регионом и переживает все этапы «ресурсного проклятия». А еще через тысячелетие на месте, которое Геродот в свое время отводил диким кочевым племенам скифов и сарматов, вырастает новое государство. Оно станет главным поставщиком рабов и за триста лет пройдет классический ресурсный цикл – от взлета до гибели.

Живой биржевой товар

Россия как будто силами провидения обречена демонстрировать миру последствия «ресурсных благословений и проклятий» – будь то конец XI, XIX или XX века, зерно, нефть или что-то другое. Но всё же первое столкновение с «ресурсным проклятием» на территории, много позже ставшей Россией, произошло в IX веке нашей эры.

К VIII веку племена славян, проживавшие на территории, унаследованной от антов и скифов, были классическими земледельцами с натуральным хозяйством – как и большинство народностей Европы. Но в VIII–X веках в жизни предков современных русских происходит драматический экономический переворот. На четыре века появляется государство, напоминающее своей экономической моделью современную Россию. Жизненный цикл его заканчивается трагедией – северная часть теряет самостоятельность, южная – перестает существовать.

«Проклятие», сперва возвысившее, а затем убившее новое государство, оказалось плодом географического положения. Чуди, вятичам, кривичам и их соседям «повезло» поселиться вокруг оживленного торгового пути, протекающего (в буквальном смысле) от Балтийского моря до Каспийского – на восток и Черного – на юг. Если верить летописям, в IX веке междоусобицы и стремление мелких племен получить больший контроль над торговым путем приводят к приглашению «вежливых вооруженных людей» с Балтии – для восстановления мира и порядка. «Вооруженные люди», звавшиеся «Русь», устанавливают порядок на севере территории и переходят к вертикальной интеграции торговли вдоль этого пути, то есть к захвату и подчинению племен, живущих в окрестностях.

Полулегендарный Рюрик утверждает свою единоличную власть в Новгороде в 863 году. К 882 году сплоченная группа варягов из северной столицы получает уже полный контроль над торговым потоком в результате захвата Киева. Главной целью теперь становится контроль над местным производством. В те времена славяне Приднепровья торговали в основном мехами и понемногу продуктами питания и земледелия, типа пеньки. Забегая вперед, после XIII века меха опять станут на некоторое время основным предметом внешней торговли на Руси. Захватчики не могут принести с собой ни новых технологий, ни предпринимательских правил – у них самих традиции грабителей и стихийных торговцев. Единственный их вклад в «бизнес» – это драккар – прототип мирной русской ладьи, но тогда – боевой корабль, ставший торговым (такая «конверсия вооружений»).

«Естественные ограничения пропускной способности» торгового пути (сезон навигации) и высокая себестоимость транзита (возят товар на ладьях, они требуют парусов, обслуживания, ремонта, леса на постройку, против течения их гнать вообще невозможно), в сочетании с примитивным и низкомаржинальным (если не считать торговли мехом) собственным производством, заставляют искать новые возможности. Приход варягов и появление сильной «вертикали власти», с центрами, которые получили возможность силой воздействовать «на регионы» – периферийные славянские племена, – создает возможность для экспорта нового товара – рабов. Легко воспроизводимый в то время ресурс, добываемый на бескрайних просторах Руси, был в огромном дефиците на южных рынках – Прикаспии и в Византии. Рабов можно добывать в набегах, что «варяги» делали всё время, можно забирать, присоединяя новые общины, что тоже делали всё время, можно брать в виде дани со своих же граждан «неваряжского» происхождения, наконец, можно перекупать у викингов, жителей Карпат и других государств, у которых нет таких удобных путей доставки.

Рабы – уникальный товар двойного назначения. Русь является активным транзитным центром: с севера идут меха, шкуры, пенька, полотно. Киев добавляет к товарам зерно. По Днепру приходит лес, сплавом или уже переработанный… в ладьи – славянские племена строят много кораблей, больше, чем нужно для торговли. Купцы повезут на них товар в Византию, в Колхиду. Кораблям нужны гребцы и грузчики – очень много гребцов и грузчиков. На время рабы, предназначенные на продажу, становятся ими. Корабли уходят в Черное море, доходят до Византии. Товары продадут, но корабли обратно не пойдут – против течения по Днепру плыть неудобно, да и греки корабли скупают «на доску» по цене, во много раз превышающей стоимость кораблей в Киеве. Купцы «с импортом» вернутся по суше, а рабов продадут на месте. В следующий сезон нужно будет не меньше новых рабов посадить на новые корабли, чтобы доставить товар.

Горизонт экономического мышления у продавцов короток, они не склонны возиться с рабами и поставляют «сырье»: кроме молодых мужчин – гребцов, продаются в основном подростки и девушки. В Средней Азии и Византии детей-рабов учат и продают по ценам, не сопоставимым с «закупочными» – как воинов-наемников, мастеров, в гаремы. Самый быстрый «процесс переработки» – производство евнухов. Этим занимаются даже в Крыму и на Балканах, цена при этом повышается в четыре раза. Киевская Русь в то же время закупает рабов-специалистов, даже евнухов сама не производит.

Сложно переоценить значение нового рынка для Европы, Византии и Персии. Словарь рабовладельческого мира становится «славянским». С тех времен, с X века, одновременно с походами Оттона, пошли английский slave и немецкий sklaven – от общего названия племен «славяне». Какие рабы в основном поставлялись на рынок, косвенно говорит тот факт, что слова child, чадо и челядь (в Киевской Руси – рабы, а также налог, взимаемый «живым товаром») – однокоренные (скорее всего, child происходит от готтского kiltham, общего арийского корня kil для слова «ребенок»; соответственно, «чадо» происходит от него же, а «челядь» – производное). Раб и ребенок – слова родственные. «Отрок» («от рокъ», от ректи (говорить), не имеющий голоса) – это тот же «ятрак», раб-воин, воспитанный в войске с детства (отрок, проданный в рабство).

В IX–X веках Киевская Русь расцветает. Сохранились источники, описывающие масштабы экспорта: в Киеве девушка-рабыня стоит пять гривен-кун; в Константинополе – 300 гривен-кун; в Багдаде – 750 (в пересчете с дирхемов)[25], [26]. Подтвержден вывоз как минимум десятков тысяч рабов в год, а возможно, цифры были и больше[27]. Хотя торговля мехами еще имеет большое значение, в тех ценах «рынок рабов» – это эквивалент продаж многих миллионов шкурок куницы. Для сравнения – в СССР в конце XX века в год добывалось и производилось всего около 90 тыс. шкурок куницы, а объем всех поставок по Волго-Днепровскому пути в X веке оценивается некоторыми историками максимум в 500 000 шкурок в год [28],[29],[30]. Соответственно, большая часть потребляемых Русью товаров – импорт. В раскопках того времени можно найти товары иностранного производства практически всех типов. Образуется «избыточная ликвидность». В IX веке появляется «потребительское кредитование» – ростовщики начинают ссужать деньги уже не только боярам и купцам (те, в связи с эффективностью экспорта, в деньгах нуждаются всё меньше), но и смердам. Потребкредиты активно рекламируются, а между тем за просрочку должник нередко попадает в рабство. Процентные ставки растут, князья периодически вынуждены их ограничивать, летописи неоднократно упоминают о проблемах рынка, а производство падает – есть отрывочные сведения о том, что к концу X века Киевская Русь ввозит некоторые продукты питания.

Вдоль всего Днепра стоят деревни, в которых «смерды» заняты обеспечением торговли – рубят лес, строят корабли, шьют паруса, пакуют провиант. Десятки тысяч земледельцев в период пашни становятся матросами – надо поставлять товар и корабли вниз по Днепру (и Волге) – до точек, где их места займут рабы. Захват рабов требует военных операций, и множество земледельцев пополняет боевые отряды. Аграрный бизнес и развитие ремесел, соответственно, тормозятся – слишком многие заняты торговлей, да и кто станет вкладывать в сельское хозяйство, металлообработку или «товары народного потребления», когда можно вложить в экспорт. К тому же от вывоза рабов коренное население сокращается. Святослав не идет на половцев, не собрав и 8 тысяч войска, «бо обезлюдело». Обезлюдело не только в силу «челядного налога» и бесконечных походов. Коренное население перебирается на северо-восток – на Оку и Волгу. Там, конечно, не черноземная зона, зато подальше от перспективы стать рабом самому или потерять детей. В X–XI веках князья даже вводят специальный налог/сбор – на выкуп взятых в рабство. Некоторые историки считают, что он использовался для выкупа пленных у кочевников. Другие – что это был выкуп за членов своей семьи, чтобы их не могли забрать в рабство и продать.

Князья борются за перекрытие других путей поставки рабов (и других товаров) из Северной Европы в Византию – как сегодня идет борьба за маршруты газопроводов. Князь Святослав в 968 году, воспользовавшись смутой у братского болгарского народа (говорят, еще и получив за это оплату от Византии), занимает почти без сопротивления кусок болгарской территории вдоль Дуная (ничего не напоминает?) и рассуждает о переезде в город Переславец на Дунае, где удобнее контролировать «рабы, приходящие от Русь». Операция длится три года и заканчивается в соответствии с византийскими планами – Русь отступает, Болгария присоединяется к Византии, дунайский коридор для провоза товаров – под контролем Константинополя. В том числе рабов «из Венеды» можно вести в обход Руси. Это самое начало заката работорговли и самой Киевской Руси.

XI век приносит изменения в мировые рынки. В середине X века отношения между Хазарским Каганатом и Русью накаляются до того, что торговый путь через Волгу и в Персию для Руси закрывается. В течение 50 лет на этой территории будет идти сплошная война, крупнейшие города, служившие базами для торговли, превратятся в развалины. Половцы займут освободившиеся территории, но торговать они будут только теми рабами, которых захватили сами. Борьба с конкурентом становится главным делом князей. В основе патриотической риторики лежит экономический интерес – кто доминирует на рынке торговли с Персией. Половцы медленно выигрывают: у половцев преимущество в оружии, Русь продолжает воевать оружием викингов моделей VIII века; у половцев преимущество в живой силе; у половцев преимущество в «боевом духе» – для них война это часть жизни, а противостоит им получающая несоразмерные жалования дружина, активно занятая торговлей. Русь теряет восточный торговый путь навсегда. Уже это больно бьет по экономике Руси. Князья пытаются ввести сбор дани не рабами и товарами, а серебром (пусть народ сам выкручивается). Несмотря на сохраняющийся западный путь, торговые центры испытывают кризис – в Киеве в 1092 году наступает голод. Нехватка населения особенно остра в свете защиты границ: тюрки имеют преимущество в «живой силе» и прорываются к Днепру, мешая торговле.

На рубеже X и XI веков происходит событие, сильнейшим образом ударившее по торговле рабами через Византию. Начинается крещение Руси. Постепенно, условно к концу XI века большая часть населения Руси и близлежащих вассальных территорий была крещена. Но «стремление в Европу» оказалось накладным: византийцы стали «официально» отказываться покупать рабов-христиан! Дело, конечно, не в высоких моральных принципах. В 1096 году начинается Первый крестовый поход. «Принуждение к миру» мусульман в Палестине наносит существенный удар по экономике региона и по Византии как центру торговли. Спрос на рабов, и вообще на товары из Руси, падает, тем более что Крестовые походы временно принесут на этот рынок живой товар с юга. Этот «тренд» больше не развернется: через 108 лет Византия будет разграблена крестоносцами, «рынок» закроется и закончится история торгового пути через Русь.

В 1113 году в Киеве наступает кризис – лопается пузырь потребительского кредитования. Владимир Мономах приходит к власти и вводит государственное регулирование процента, но спасти экономику это не может. В этот момент, по данным восточных историков, суммарный объем налогов, собираемых на Руси, примерно в 100 раз ниже, чем в Ираке, при одинаковом населении и схожем уровне цен [31],[32]. Это не «режим льготного налогообложения», просто производительность труда намного ниже. Об этом говорит и документированное в летописях падение в несколько раз за XI век «средней заработной платы» на Руси – из чего платить, если экспорт упал, а производительность труда низка?

В первой половине XII века экспорт «природного ресурса», в том числе рабов, перестал связывать территории Руси в единое целое. В 1132 году, со смертью Мстислава Великого, Русь центральную власть теряет – регионы «проявляют невиданное стремление к суверенитету». Князья даже ограничивают миграцию населения. Обращение в рабство и захваты рабов продолжаются, но в рамках «перепроизводства» их пытаются применять на внутреннем рынке – создают рабочие и земледельческие поселки из рабов. Производительность труда таких рабов крайне низка, а учить и растить невольников в голову не приходит: русские князья даже рабов-воинов себе в дружины покупают у половцев.

Еще сто лет «регионы» проживут в нищете и междоусобицах. На юго-востоке разовьется новая сила – быстро растущая нация, объединенная железными законами и стратегическим планом мирового господства. Невысокие узкоглазые люди будут лучше вооружены, организованы, их кочевая экономика будет более эффективна, чем «экспортная» экономика местных жителей. Они захватят, но главное – заселят большую часть Руси, принесут свои порядки, свой тип торговли, свой фенотип, свою налоговую систему. В русском языке – языке новой, великой страны – от них останется несравнимо больше слов, чем от «варягов», создавших бесславно почившее государство, основанное на «экспорте природного ресурса». И хотя в странах Средней Азии их приход означал разорение и упадок, Русь после нашествия монголо-татар начнет экономически развиваться – это ли не показатель уровня, на котором она находилась к моменту захвата? В итоге монголо-татары сгинут, а новая страна на месте Руси останется и будет расти и крепнуть. Хотя работорговля и в XIV, и в XV веках еще будет существовать, она уже никогда не будет играть в России экономической роли.

Маленькое послесловие

Мало что вызывает в России такие острые чувства, как попытка здраво и объективно описывать ее историю (в сущности, даже если описывается и не ЕЕ история, а история древнего варяжского государства на финно-угорских и славянских землях, это вызывает жаркие баталии). Впервые материал этой главы был опубликован в «Снобе» много лет назад. Статья, рассказывающая, в общем, простую историю о том, как временный экономический ресурс сперва развращает, а потом губит государство, вызвала множество вопросов и сомнений.

Среди общих и важных комментариев наиболее часто звучала просьба дать источники. В основу статьи легли не законспирированные изыскания и не западные инсинуации. О Киевской Руси и социально-экономических условиях того времени написаны тысячи статей и сотни книг, большинство – российскими авторами. Как это ни странно, подавляющее большинство серьезных работ либо прямо подтверждает, либо косвенно упоминает два факта: (1) Киевская Русь жила торговлей, собственное производство было недостаточно ни для внутреннего потребления, ни для экспорта; (2) при наличии достаточно большого ассортимента товаров именно рабы были «товаром номер один» по обороту и стратегической важности. Чтобы в этом убедиться, достаточно следующих работ, приведенных в списке литературы [33].

Очень много вопросов по поводу соотношения рынков рабов и рынка пушнины. В традиции «придворной» российской истории принято считать, что Киевская Русь в основном торговала мехами – видимо, когда-то кто-то решил, что это «благородный товар», приличествующий прародине нынешней великой России, в отличие от рабов. Тем не менее достаточно легко оценить соотношение этих рынков, исходя из доступных нам цифр. А. Мец, в том числе в книге «Мусульманский ренессанс», Й. Херрман достаточно подробно оценивают стоимость рабов в те времена на рынках: на рынке Средней Европы цена молодой рабыни составляла 250–300 гривен кун (в пересчете), в Византии – 300–350, в Багдаде – до 750 гривен кун. По свидетельствам ряда авторов, в частности И. М. Кулишера, в истории русского народного хозяйства экспорт рабов в X веке составлял десятки тысяч человек в год (возможно, сотни тысяч) – по ценам на рынках сбыта это эквивалент нескольким миллионам шкурок куницы, экологически невозможная величина даже по порядку: во всей России сегодня заготавливается только 90 тыс. шкурок куницы в год [34]; если бы в X веке шкурок заготавливалось столько же, это был в ценах сбыта эквивалент всего лишь 300 женщин-рабынь. Около 1600 года, в начальный период освоения, Сибирь давала до 200 тыс. собольих шкурок в год (это целая Сибирь, это на 700 лет позже, когда население было на порядок больше, это в период начального разграбления – в 1630–1640 годах уже 130 тыс. шкурок, то есть поголовье быстро пошло на убыль и добыча резко упала). Чтобы совсем быть точными – в СССР времен чудовищного разбазаривания природных богатств добывалось всего 200 тыс. шкурок соболя в год (популяция которого на Европейской части России была несравнимо беднее, чем в Сибири сейчас). Правда, по данным тех же авторов, на Волжском пути сбывалось до 500 000 шкурок различных пушных зверей в год. Это невероятно много, но и это эквивалент 1600–2500 рабынь в зависимости от конечной точки сбыта (то есть порядка 3–4 % объема работорговли). У Киевской Руси с в 50 раз меньшей территорией и в 40 раз меньшим населением, чем у СССР, с отсутствием технологий добычи и заготовки и, главное, отсутствием множества типов пушного зверя – в частности песца и ондатры, – чтобы как-то сравниваться с оборотом от работорговли, добыча пушнины должна была быть хотя бы на уровне 15–20 млн шкурок (в 30 раз больше самых оптимистических оценок). Даже если бы кто-то смог наладить такой промысел, зверя не осталось бы в помине в течение 30–50 лет (вспомним резкое падение добычи соболя в XVII веке), три века (да еще при постоянном расширении земледелия) торговля мехами не продержалась бы. И через 300 лет не восстановилась бы в еще большем объеме – не из чего было бы. Торговля мехами была, конечно, важной частью экономики, составляла она, похоже, 3–4 % ВВП, и пришла в относительный упадок (но совсем не закончилась) просто потому, что внешняя торговля, державшаяся на работорговле, вся пришла в упадок – логистика разрушилась [35].

Удивляет читателей соотношение налоговых сборов. Впрочем, удивляет оно и тех авторов, которые о нем пишут. Но соотношение цен легко устанавливается на основании данных «Русской Правды» (см. Карамзина, он подробно описывает цены на основные товары в конце XII века и, например, списки новгородского текста «Русской Правды», отнесенной к началу XI века, – кстати, можно проследить инфляцию) и данных историков о экономике Халифата (например Большаков О. Г. История халифата, М., 1993). О местных ценах и уровнях налогов писали многие арабские историки Средневековья, в частности, ат-Табари (К. Л. Егоров в своей «Киевской Руси» приводит десятки ссылок на такие первоисточники). Большое количество ссылок приводится в работах Б. Н. Заходера. Конечно, можно обратиться и к современности: объем бюджетных доходов в России сегодня – примерно 300 млрд долларов в год, или чуть более 2000 долларов на человека. Объем бюджетных доходов в Израиле – примерно 70 млрд долларов, или около 10 000 долларов на человека. Расхождение в 5 раз, при том что в России есть нефть и газ, а Израиль еще пока не начал масштабную добычу своего газа. Так что разница в 10 раз между бюджетом страны с эффективной экономикой и страны с ресурсной экономикой в стадии упадка не является удивительной.

Глава 6. Как Европа чуть не стала китайской колонией

О том, к чему приводит защита собственного рынка, антиглобализм, полное импортозамещение и отсутствие международной конкуренции

«Ресурсом» мы называем любое преимущество, благодаря которому экономика может получать доход, не пропорциональный вложениям и усилиям. Такой ресурс обычно создает дисбалансы, делающие экономику неспособной пережить сокращение или потерю источника ресурса. Однако бывают случаи, когда ресурс не вызывает дисбаланса, но страна всё равно движется к пропасти.

К середине X века Китай был разделен по меньшей мере на десять королевств, власть императоров над которыми была номинальной. Конфликты и торговая конкуренция между центральной властью и королевствами способствовали развитию экономики и технологии. К XI веку династия Сонг номинально консолидировала большую часть Китая, но централизации не произошло. Доля частного бизнеса быстро росла (состоялась даже массированная приватизация государственных производств), налоги были умеренными. Быстро развивалась торговля. Если период десяти королевств был временем активной инновации, то эра династии Сун была периодом развития инфраструктуры рынка. Даже столетняя война с монголами и переход к ним власти в конце XIII века не смогли ухудшить экономическое положение Китая.

В 1368 году китайцы свергли монгольское правление, и крестьянин Чжу Юаньчжан положил начало династии Мин. Первые императоры Мин наконец-то централизовали власть на всей ранее лишь условно подконтрольной территории и добавили к ней захваченные соседние страны. К XV веку Китай контролировал пространство от Северо-Восточной Африки до Явы. В Индокитае только Даль Вьет (нынешний Вьетнам) оставался независимым. Параллельно с правительственной инфраструктурой Мин создали иерархию евнухов, восходящую к совету при Императоре. Евнухи были надежным «балансом» для правительства и поначалу пользовались особым доверием. Чтобы повысить управляемость, была проведена широкая национализация, и государство получило монополии на целый ряд отраслей, включая внешнюю торговлю. Во всей империи установились мир и стабильность.

В это же время Великий шелковый путь, который связывал Китай с Европой через посредников – арабов, а потом монголов, перестал функционировать: сперва распад монгольской империи, а затем и поход Тимура просто уничтожили его инфраструктуру. Европейцы и китайцы одновременно нуждались в очном торговом контакте по морю: путь по морю теперь был более безопасным и быстрым (150 дней против 300), да и корабли могли везти существенно больше груза на одного сопровождающего, чем верблюды. Встал вопрос, кто будет контролировать морскую торговлю. Более того, уже тогда возник еще более важный вопрос – кто будет метрополией, а кто – колонией.

Ответ казался очевидным: Китай к XV веку обогнал Европу в развитии минимум на 200–300 лет.

Объем китайского производства железа уже в XI веке перешагивает за 100 000 тонн в год (и это только данные по обложенному налогом производству) – много больше Европы [36]. Китайцы использовали каменный уголь для выплавки металла, с VII века внедрили передельный процесс (через чугун). Европейцы перейдут с древесного угля на каменный и на передельный процесс только в XVI веке. Китайские воины в XIV веке вооружены в основном или дамасской, или (меньше) булатной сталью. Европейцы получат аналоги только к XVIII веку, а до того китайский меч будет перерубать европейский с одного удара.

Китай является родиной пороха. В Китае с XII века используются пушки, а с XIII века – пушки с разрывными снарядами. В Европе конкурентоспособные пушки появятся только в XV веке, будут они в основном осадными, то есть пригодными для нападения, а не для защиты.

Уже в XIII–XIV веках в китайской текстильной промышленности используются станки, работающие от водяного колеса. Они похожи на станки, разработанные Харгривом и Эркрайтом в Англии… в XVIII веке! Китай одевал своих подданных в разы лучше и дешевле, чем Европа. В случае «встречи» китайская добротно одетая армия, защищенная от холода и имеющая возможность замены одежды, имела бы дело с европейскими солдатами, одетыми в единственную грубую рубашку и в лучшем случае кожаные штаны. Китайские офицеры были одеты в шелк – материал, массово производившийся в Китае и бывший редкостью в Европе. Шелк отпугивает вшей – главных переносчиков тифа, окопной лихорадки и целого ряда других болезней. Европейская армия в те времена сильно страдала от подобных инфекций.

Китай с III века нашей эры использует бумагу. В Европе бумага появляется только в XI–II веках, но до конца XIV века в Европе будет только одна фабрика по ее производству, в Италии. Между тем бумага – это стратегическое преимущество в войне: это наличие карт, это легкость написания приказов и возможность рассылки множества копий, это, наконец, возможность завернуть, прикрыть, сделать легкую перегородку. Ни папирус, ни пергамент не могут производиться в таких количествах. Да и зачем? В Европе в XVII веке (и вплоть до середины XIX века) от силы 35 % населения (а по некоторым оценкам не более 10 %) могут написать свое имя [37], [38]. В Китае к XIV веку грамотны не только средний и высшие классы, но и существенное количество выходцев из низших классов. В случае вторжения Китая в Европу в XIV–XV веках, китайская армия была бы не в пример более координирована, чем европейская (даже если бы удалось создать единую европейскую армию).

Китай к XV веку стабильно производит больше продовольствия, чем может потребить. Мелиорация, развитое разделение труда, мультикультурное земледелие, два урожая в год позволяют выращивать устойчивый объем для продажи. В ежедневном потреблении китайских крестьян присутствует уголь, масло, вино, чай, у них есть время на занятие прикладным искусством, которое имеет широкий спрос. Городское население Китая сытно кормится за счет покупаемых продуктов и производит существенно больше ремесленных изделий, чем европейское[39]. Китайцы умеют дезинфицировать и консервировать продукты (чему очень помогают пряности), а основной продукт – рис – в консервации не нуждается. Китайская армия даже в Европе могла бы быть хорошо обеспечена пропитанием и защищена от желудочно-кишечных инфекций, чего не скажешь о европейской армии. Европа перешла к мультикультурному земледелию и даже заимствовала у китайцев существенно более эффективный «плавающий» плуг, но – в XVIII веке. А в XIV веке в Британии был Великий Голод (именно с большой буквы), во время которого крестьяне ели собак, кошек и, как утверждают некоторые источники, даже детей.

Китайцы имели явное преимущество в живой силе. В 1400 году только в Центральном Китае (без подконтрольного Индокитая) проживало около 85 млн человек, в то время как во всей Европе – около 60 млн [40]. (К 1600 году в Китае было более 180 млн человек, в Европе – 85–90 млн. В 1800 году – в Европе 120 млн, в Китае уже 300 млн.)[41]

Наконец, китайцы легко могли доставить свои войска в Европу. Только в период 1403–1419 годов и только по императорским заказам было произведено более 2868 боевых кораблей и кораблей сопровождения [42]. Длина корабля – от 50 до 150 метров (крупнейшие европейские корабли XVIII века были в длину чуть более 50 метров)[43]. В начале XV века китайский флот совершает успешные морские атаки на Борнео, Яву, Суматру, Шри-Ланку, Бирму. В 1431 году совершен успешный поход вдоль берегов Восточной Африки. Для сравнения, в Непобедимой Армаде у испанцев в конце XVI века было 130 кораблей максимальной длины 40 метров [44]. Самый большой известный флот в истории Испании насчитывал менее 250 кораблей [45].

По всем параметрам Китай должен был стать мировым гегемоном, в течение одного-двух веков добившись положения еще более прочного, чем США в современном мире. Европу ждала в лучшем случае роль зависимой лояльной колонии, в худшем – та же участь, что постигла цивилизации американских индейцев – инков и ацтеков.

Тем не менее пройдет совсем немного времени, и Португалия, а не Китай будет контролировать морской путь и даже выдавит китайцев из Африки и Индии. Через 100 лет европейцы будут господствовать во всех океанах, через 200 – превзойдут Китай в области технологий, а через 300 лет в Европе в разгаре будет то, что потом назовут Great Divergence (Великое расхождение). Китай же будет нищей провинцией, в которой две трети финансового оборота будет приходиться на торговлю опиумом.

Конкуренция как фактор развития

Чтобы понять, почему Китай не использовал свои возможности, надо осознать структуру китайской экономики и управления времен династии Мин. Китай к концу XV века состоит из центральной части и множества провинций (включая покоренные Тибет, Манчжурию, Синдзянь, большую часть Индокитая и пр.) – очень похоже на Римскую империю. Но в Римской империи провинции были обложены сравнительно невысокими налогами, что позволило им развиваться быстрее метрополии, а в Поднебесной провинции сознательно обкладываются таким объемом налогов, чтобы ликвидировать всякую возможность их активного развития. Им сохраняют только возможность поддержания существования на стабильном уровне – никакого развития инфраструктуры, никаких инноваций. Уровень налогов и административное регулирование так же исключают конкуренцию между провинциями. В Центральном Китае доходы от провинций создают избыточное богатство, которое не может быть инвестировано в развитие по причине слишком высоких регулятивных барьеров: господствующее конфуцианское учение предполагает стабильность во всем, в том числе в положении индивидуума в обществе. Мотивации к конкуренции внутри страны нет. Жизнь контролируется огромной армией чиновников, которая (естественно) не приветствует инициативу. Поскольку страна управляется «сверху», правила игры часто и непредсказуемо меняются: только за XV век в Китае частная торговля с иностранцами запрещается и разрешается десяток раз, а государственная торговля с иностранцами то признается важной, то вообще отменяется, то регулируется самыми разными способами.

Китайцы долго будут успешно использовать технологическое наследие прошлого. Высокая производительность и большое трудоспособное население позволяют бедным не бедствовать, а богатым – получать достаточную прибыль. Внешней угрозы нет. Конкуренции нет в экономике, а с ликвидацией в конце XV века института евнухов ее не станет и в политике. Китай консервирует политическую систему, экономику, науку и образование. Резко сокращается флот, вводится государственная монополия на морскую торговлю, вводится запрет на взаимодействие с иностранцами, особенно европейцами (которых, тогда справедливо, почитают варварами). Государственной политикой становится изоляция от внешнего мира с целью (буквально!) защиты страны от «негативного влияния Запада». Идеологией образования – «учиться у предков». Парадигмами управления – опора на свои силы и стабильность в ущерб развитию.

Следствием такого курса станет не только потерянный шанс на обретение мирового господства. В течение 100 лет в Китае умирают институты, которые могли поддерживать инновации. Экономика стагнирует, а затем начинает деградировать. К XVII веку Китай уже не использует упомянутые выше станки, их конструкция забыта. Элита не хочет инвестировать накопленный капитал никуда кроме предметов роскоши и недвижимости. Централизованная административная система не позволяет ответить на снижение производства товаров появлением альтернативных производителей, а в отсутствие внешней угрозы армия незаметно деградирует, не получая ни нового оружия, ни боевого опыта. При этом отсутствие соприкосновения с внешним миром не дает китайцам заметить свое растущее отставание. В стране год за годом крепнет убеждение, что Китай достиг пределов возможного. Позитивные изменения в Японии и Европе игнорируются, нарастает неадекватность в оценке собственных сил.

Система, однако, оказалась на редкость прочной. В ней случались кризисы – в основном из-за природных катаклизмов. Так, «маленький ледниковый период» в середине XVII века, когда север страны остался без урожаев на несколько лет, моментально привел лишенную частной инициативы и изолированную от мира страну к параличу – голод лишил казну налогов, армии стало нечем платить. Результатом стала смена династий, приход к власти манчжуров и воцарение Цин. Но голод прошел, и императоры Цин пошли по тому же пути, разве что еще более выраженному. При них появляются очевидные признаки деградации: идет широкая монополизация землевладения, преследуются «интеллектуалы», уничтожаются книги и вводится цензура. В это же время в Китае начинает расти употребление опиума.

Опиум использовался в Китае для обезболивания примерно с VII века. Но лишь в веке XVIII из Индии в Китай завезли искусство смешивать опиум с табаком и курить. С захватом Британией Бенгалии – тогда мирового центра производства опиума контроль над торговлей опиумом, достался Ост-Индской Компании (ОИК), которая накопила огромные долги и была близка к разорению. Руководство компании решило любой ценой создать в Китае рынок опиума, чтобы свести торговый баланс с Китаем. Несмотря на запрет на приобретение и употребление опиума, неоднократно выпускавшийся китайскими императорами, ОИК, благодаря сложной схеме, включавшей легальные аукционы в Калькутте, скрытую доставку опиума к берегам Китая на английских судах и распространение через местных дилеров, увеличила потребление опиума в Китае за 100 лет с 1730 года в 75 раз [46]. Власти Китая, долго колебавшиеся между жесткими мерами (количество наркоманов росло экспоненциально, в то время как торговый баланс Китая стал к 1820 году отрицательным – всё серебро уходило на опиум) и легализацией ввоза опиума для взимания налогов, выбрали жесткие меры. До этого момента можно было не замечать рецессию в экономике, многовековой застой, потерю инновационности, отставание от быстро прогрессирующего Запада. Но в 1838 году в ответ на уничтожение запасов опиума у дилеров и попытку пресечь поставки англичане ответили военными действиями, и оказалось, что китайская армия ничего не может противопоставить даже небольшому экспедиционному корпусу англичан. Первая, а затем вторая опиумные войны ставят Китай на колени. Отобран Гонконг, опиум де-факто легализован через предоставление англичанам пяти портов для неконтролируемой торговли, выплачены возмещения опиумным торговцам, англичане получают приоритетные права на торговлю и специальные цены на экспортные товары. Параллельно американцы и французы требуют тех же привилегий – и получают: Китай не в состоянии сопротивляться. Власть пошатнулась, и стабильности приходит конец. В середине XIX века восстание на юге Китая приводит к гибели 20 млн человек [47].

В результате вскрывается реальная сущность многовекового «равновесия на высоте», как называет это состояние экономист Марк Элвин. За века без развития страна пропускает далеко вперед своих стратегических противников, теряя шансы на защиту. Как только центральная власть отступает под внешними ударами, обнажается полное отсутствие каких-либо систем самоорганизации общества. Рушится вся экономика, кроме опиумной, Китай быстрыми темпами переходит с производства зерна и риса на выращивание мака. Медные деньги, которые еще недавно были универсальным внутренним средством платежа, уступают место мешочкам с опиумом – последние легче, их удобнее носить, и цена на них тверже. Еще вчера «идеальная» конфуцианская бюрократическая система оказывается насквозь гнилой: ни один чиновник не пытается бороться с опиумными посадками, как предписывает декрет императора. Устанавливается такса – размер взятки инспектору, пропорциональный размеру макового поля. Даже губернаторы провинций вводят полулегальный налог на опиум, делая таким образом бюджеты зависимыми от производства наркотика. Опиум фактически занимает место центральной власти в стране, объединяя ее торговыми путями, обеспечивая доход подданным и зарплату чиновникам.

Правительство Китая не понимает, что уже не правит страной, и даже организует активные кампании по модернизации под лозунгом «Движение за усиление страны». Эта кампания характеризуется множеством формальных действий, как сейчас сказали бы – «карго», и лишь создает иллюзию развития. В 1894 году военное столкновение с Японией приводит к сокрушительному поражению. Реальность становится явной, и «модернизация» заканчивается. Однако руководство Китая не успокаивается. К 1901 году оно начинает активную кампанию по искоренению производства опиума. Главными союзниками в этой кампании становятся… англичане: внутреннее производство опиума подорвало их бизнес по импорту опиума в Китай из Индии, и они хотят восстановить свои прибыли. После 10 лет неравной борьбы правительство Китая пало жертвой революции. Установленная нерушимым союзом опиумных фермеров, опиумных дилеров и наркоманов «Республика Китай» быстро завершит процесс превращения когда-то великой и передовой, а затем стабильной и спокойной страны в нищую отсталую провинцию – фактически место для разграбления иностранцами. Китай должен будет пережить огромные жертвы, оккупации и гражданские войны, страшные годы культурной революции, чтобы только в конце XX века выйти на путь экономического роста.

Великий Китай погубило отсутствие конкуренции – внешней и внутренней. Географическое положение вместе с консолидацией вокруг Китая всего региона явились тем ресурсом, который сперва создал условия для исчезновения конкуренции и установления стабильности, а затем сам исчез с появлением у европейцев быстрых кораблей, мощного вооружения и экономических интересов на Востоке. Китай, полностью адаптировавшийся к своему ресурсу, как всегда бывает в истории, оказался полностью не готов к его исчезновению.

А вот Европа – нищая, раздробленная, в постоянных войнах, в то же время сформировала идеальную конкурентную среду. Развитие, начинающееся за четыре столетия до Великого Расхождения, – результат бешеной гонки на выживание, в которой участвовали Испания, Англия, Португалия, Италия, Голландия, Германия, Франция и другие страны, понимавшие, что остановка равносильна самоуничтожению. Колонизация Европой Америки и Азии – лишь побочный продукт конкуренции и децентрализации внутри Европы. Колумб получил средства для своей экспедиции лишь с четвертой попытки: ни итальянцы, ни португальцы денег не дали. В Китае у Колумба была бы всего одна попытка – с очевидным результатом.

Если взглянуть на современную Россию, очевидно, что техническое наследие СССР вместе с дорогой нефтью позволяют власти верить в ложную «стабильность», бороться с конкуренцией и в политике, и в экономике, держать регионы на голодном пайке, не давая им самостоятельности, и отгораживаться от Запада в страхе «чуждых влияний». Но Россия – даже не средневековый Китай: мы никогда не были в лидерах технологического развития, никогда не могли конкурировать с Европой. К тому же сегодня процессы идут быстрее – мы уже видим деградацию во всех областях жизни страны, а нефть, которую мы экспортируем, всё больше напоминает китайский опиум как по своей экономической роли, так и по воздействию на умы граждан. Если ничего не изменить, не открыть страну для конкуренции внутри и вовне, очень скоро наше отставание от Запада станет критическим – и тогда вряд ли судьба России будет отлична от судьбы Китая XIX века.

Глава 7. Дети кукурузы

О слишком благоприятных условиях, которые способствуют не процветанию, а остановке в развитии и усилению неравенства в обществе

Наиболее ранние сведения о населявших Центральную Америку племенах относятся к X тысячелетию до нашей эры. Это были охотники и собиратели, потомки монголоидов, которые заселили Северную Америку еще в XII–XI тысячелетии до нашей эры, проникнув в нее, как полагают многие ученые, по суше в том месте, где сейчас располагается Берингов пролив. Климат и фауна Мезоамерики сильно отличались от «европейских аналогов». Примерно за тысячу лет до прихода человека, в XI тысячелетии до нашей эры, падение гигантского метеорита в Мексике уничтожило большую часть местной фауны, а ледниковый период здесь отступил на 3 тысячи лет позднее, чем в Европе, обусловив замедленное развитие цивилизации. Лишь около VII тысячелетия до нашей эры в Мезоамерике произошли значительные изменения климата. Он стал значительно суше и теплее, и возникли условия для аграрной революции. Но при этом из-за падения метеорита и этих изменений климата в Мезоамерике почти отсутствовали крупные животные: лошадей не было, быки были распространены значительно севернее. Это привело к тому, что вплоть до испанской колонизации в хозяйственной жизни народов Мезоамерики почти полностью отсутствовало скотоводство и применение тягловых животных.

Примерно в V тысячелетии до нашей эры (на 5000 лет позднее, чем в Евразии) местные племена стали предпринимать первые попытки развития земледельческого хозяйства, а в IV тысячелетии до нашей эры в Мезоамерике появляется трио важнейших сельскохозяйственных культур региона: кукуруза, фасоль и тыква. Уже через тысячу лет возникают первые земледельческие поселения, где племена индейцев жили родовыми общинами, а само земледелие начинает играть решающую роль в жизни коренного населения Мезоамерики. Наиболее древним видом земледелия у центральноамериканских племен, земли которых были богаты плодородной почвой, было мильповое («мильпа» – участок, очищенный от растительности), по сути своей соответствующее экстенсивному подсечно-огневому земледелию, при котором на выжженном участке леса или сельвы, удобренном золой, оставшейся от сгоревших растений, крайне продуктивно произрастают различные агрокультуры.

Вплоть до начала нашей эры происходит постепенное усовершенствование земледельческих практик, а в зарождающихся земледельческих центрах развиваются различные ремесла. Высокая урожайность земли позволяет земледельцам не работать круглый год. Естественным образом земледельцы начинают использовать свое свободное время, а часть населения переходит от земледелия к другим видам деятельности. В крупнейших земледельческих поселениях зародилась монументальная храмовая архитектура (знаменитые мезоамериканские пирамиды), и начала складываться прослойка профессионального жречества, знати и военных. Пространство между крупными центрами развития занимают более мелкие племена, в которых по тем или иным причинам не складываются цивилизационные процессы. Значительное число индейских племен региона оставалось на первобытной стадии развития вплоть до прихода испанцев в XVI веке, занимаясь лишь охотой, рыболовством и собирательством.

Первым народом, которому удалось сформировать собственную развитую цивилизацию на месте будущих владений ацтеков, были ольмеки (около 800 год до нашей эры). С наступлением нашей эры на территории долины Мехико и ее окрестностей сложилось изрядное количество довольно развитых по меркам доколумбовой Америки цивилизаций, ставших предшественниками и прообразами государства ацтеков – сапотеки, миштеки, тотонаки, тольтеки, тепанеки и др. На территориях южных штатов современной Мексики с древних времен (предположительно с начала второго тысячелетия до нашей эры) среди гор и джунглей параллельно существовала и развивалась цивилизация майя.

Самыми развитыми предшественниками ацтеков, от которых они впоследствии переняли большую часть технологических достижений, была цивилизация Теотиуакана и цивилизация тольтеков. Первой, названной в честь крупнейшего города этой культуры, принадлежит изобретение столь важной для дальнейшего развития городских цивилизаций Мезоамерики системы чинамп – искусственных островов, покрытых плетеными конструкциями из камышей и деревьев, на которых в илистой почве произрастали различные агрокультуры, дающие в некоторых районах до семи урожаев в год [48]. Именно эта инновация стала причиной быстрого увеличения производительности сельскохозяйственных угодий индейцев, обитавших в довольно засушливой долине Мехико, но при этом, по сути, лишила их всякой необходимости совершенствовать далее аграрные технологии. С технической точки зрения земледельческие практики оставались крайне примитивными – чинампы и снабжаемые водой при помощи ирригационных систем поля обрабатывались такими примитивными инструментами, как палка-копалка. Благодаря теплому климату такие угодья давали достаточные для обеспечения населения продовольствием урожаи.

Климат долины Мехико, обычно позволяющий ее обитателям столь легко добывать себе пропитание, порой играл с ними злую шутку: засухи и неурожаи не были редкостью. Индейцы Мезоамерики боролись с непостоянством природы необычным для европейцев способом: сокращение объемов сельскохозяйственной продукции они встречали сокращением количества ртов – приносили в жертву богам плодородия своих соплеменников и военнопленных.

Параллельно с «запаздыванием» по отношению к цивилизациям Евразии цивилизации Мезоамерики отличались существенно более низким уровнем инновационно-технологического потенциала. Самым известным примером является, конечно, отсутствие у них практического применения колеса (в то время как маленькие колесики приделывались к детским игрушкам, а водяное колесо использовалось для зачерпывания воды, большие грузы перемещались волоком). Цивилизация тольтеков, просуществовавшая с IX по XII век нашей эры, стала первой цивилизацией Мезоамерики, которая изобрела металлургию: тольтеки начали изготавливать изделия из меди, бронзы и золота. Однако металлические орудия широкого распространения в Доколумбовой Мезоамерике так и не получили – подавляющее большинство металлических изделий вплоть до самой Конкисты составляли украшения.

И цивилизация Теотиуакана, и тольтеки построили экономику своих государств на ирригационном земледелии. Благодаря значительному развитию в городских центрах ремесел и торговли они налаживали прочные торговые связи с соседними, менее развитыми племенами. Но рост населения и выделение всё большего количества граждан в непроизводительные страты, как и в Евразии, способствовали разрушению мирного сотрудничества. Центры достаточно скоро переходили к агрессивной экспансии, целью которой становился сбор дани с более слабых соседей и захват земель. Постоянные военные кампании, заменившие за счет притока дани и трофеев процессы технологического развития, параллельно делали цивилизации менее защищенными от внешнего удара. Конец у обеих цивилизаций был один: вторжение пришлых племен. Великие городские цивилизации гибли под ударами менее развитых, но лучше организованных в военном отношении и сплоченных пришельцев.

Тройственный союз

В 1325 году племя ацтеков (также известных как теночки и мешики), пришедшее с севера на земли тольтеков (уже фактически оставленные ими и заселенные такими же, как и ацтеки, вчерашними кочевниками – чичимеками) и обитавшее у берегов соленого озера Тескоко, основало на крупном острове город Теночтитлан, которому в будущем было суждено стать столицей их могущественной империи. Изначально Теночтитлан сам находился в зависимости от своих соседей – племени тепанеков, однако со временем ацтеки, основав Тройственный союз с городами-государствами Тлакопан и Тескоко, в ходе масштабной войны силовым путем разгромили тепанеков, положив начало ацтекской империи. История кочевой жизни и постоянные войны с соседями, в которых рождалась империя, с самого начала накладывали сильнейший отпечаток на общество ацтеков – война и, соответственно, военные всегда играли в его жизни крайне важную роль.

Оформившийся около 1434 года Тройственный союз не был империей в полном смысле этого слова: несмотря на господствующее положение Теночтитлана, остальные два города союза всё же сохраняли значительную долю самостоятельности во внутренних вопросах. Кроме входящих в союз городов, в долине Мехико были десятки других городов-государств, у которых было достаточно земледельческих угодий для обеспечения своего населения продовольствием. Все эти города, обладавшие примерно одинаковой военной силой, постоянно боролись за власть над остальными. Поскольку никаких развитых средств ведения войны у народов Мезоамерики не было (основу вооружения всех индейских армий составляли примитивные орудия из дерева, камня и обсидиана), залогом господства над соседями стала грубая военная сила, зависящая, в первую очередь, от воинской организации, мастерства и боевого духа воинов того или иного города-государства или племени и количества солдат. Именно поэтому с образованием мощного объединения Теночтитлана, Тескоко и Тлакопана, сделавшего ставку на развитие военной мощи, в долине Мехико появился новый гегемон, подчинивший себе огромные территории и населяющие их менее организованные индейские племена и в течение почти целого века выкачивавший ресурсы с их земель.

Кровожадные тлатоани

Тлатоани (верховным правителем или «Великим Оратором») ацтеков Теночтитлана, при котором начала складываться их могущественная империя, был Итцакоатль (годы правления: 1427–1440). Итцакоатль значительно изменил систему наследования власти в Теночтитлане: если раньше тлатоани назначали племенные старейшины, то теперь этим занималось своеобразное ацтекское «политбюро», так называемый Совет четырех, в который входили высшие должностные лица Теночтитлана. Каждым следующим тлатоани чаще всего становился более младший родственник действующего вождя, являющийся членом этого совета. После смерти каждого тлатоани в кулуарах «Совета четырех» сразу же начиналась полная интриг кровавая подковерная борьба за власть, победителем из которой, как правило, выходил тот его член, которому удавалось заручиться лояльностью военных элит.

Кроме административных реформ, Итцакоатлю принадлежат и некоторые идеологические нововведения: именно при нем стала зарождаться своеобразная «национальная идея» ацтеков об их исключительности и превосходстве над другими племенами, а также возникают первые проявления культа верховных правителей.

Итцакоатль, не останавливаясь на разгроме тепанеков, продолжил активную военную экспансию на соседние земли, силой оружия покоряя всё новые и новые племена. Эту экспансию продолжил племянник Итцакоатля – Монтесума I (годы правления: 1440–1469), который до прихода к власти являлся военачальником Теночтитлана. Он предпринимал многочисленные военные походы на соседей, и экспансия ацтеков при нем несколько замедлялась лишь стихийными бедствиями и голодом, вспыхнувшим в землях Тройственного союза. Так или иначе, но при Монтесуме I этот союз получил фактический контроль над всей территорией и всеми племенами, жившими в долине Мехико. Многие плодородные участки покоренных земель Монтесума I распределял между представителями знати (в первую очередь военной).

С усилением экспансии значимым элементом экономики ацтеков постепенно стала меновая торговля: по мере разрастания территории Тройственного союза, в котором всё более и более важную роль играли ацтеки, Теночтитлан налаживал прочные торговые связи между покоренными землями, позволяя племенам активно обмениваться продукцией. Главным торговым центром постепенно становился Теночтитлан, на огромных рынках которого можно было найти товары и продукты со всех концов Мезоамерики. Кроме того, торговля помогала обеспечивать всем необходимым разрастающиеся города Тройственного союза, в которых с какого-то момента чисто технически стало не хватать собственных ресурсов для огромного населения. Но мирная торговля всё равно была второстепенным источником ресурсов для ацтеков, а земля очень быстро стала третьестепенным – главным же становилась дань с покоренных племен и военная добыча.

Элита ацтеков обогащалась благодаря новым завоеваниям и доступу к распределению получаемой дани, что способствовало резкому росту социального расслоения в ацтекском обществе. Распределяющие огромную по своим совокупным размерам дань чиновники и военные получали всё больше и больше благ и преференций относительно остальных слоев населения. Несмотря на то, что все ацтекские мужчины, способные держать оружие, были военнообязанными, существовала огромная регулярная армия профессиональных воинов, своей свирепостью наводившая ужас на вассалов Тройственного союза и живущая исключительно за счет дани. Своеобразной элитой среди профессиональных военных стали ордена Орла и Ягуара, напоминающие рыцарские ордена средневековой Европы, в которые входили наиболее опытные и уважаемые воины. Для ацтеков война была частью религии: именно в ходе бесконечных завоеваний появлялись военнопленные, в промышленных масштабах приносимые в жертву ненасытным ацтекским богам. В частности поэтому задачей армии было не уничтожение, а пленение противников.

С периода правления Монтесумы I в ацтекских хрониках резко возрастает число упоминаний о многочисленных человеческих жертвоприношениях. Считается, что именно он способствовал усилению этой традиции, утверждая, что отсутствие жертвенной крови может навлечь бедствия на воинственную империю (видимо, он оказался под сильным впечатлением от пришедшегося на его правление голода и стихийных бедствий). Сложилась практика так называемых войн цветов, в рамках которых происходили своеобразные турниры между ацтеками и иными индейскими племенами, целью которых был захват пленных для их последующего принесения в жертву богам в относительно мирные периоды.

Сын Монтесумы I Ашайякатл (годы правления:1469–1479) положил начало переселению ацтекских земледельцев на покоренные земли из-за нехватки плодородных земель в Теночтитлане – население росло и требовало пропитания, а технологии стояли на месте.

Нехватка земледельческого продукта способствовала развитию кровавых практик. Ауицотл (годы правления: 1486–1503) прославился невероятной жестокостью: по некоторым сведениям, однажды по его приказу и при его непосредственном участии единовременно были принесены в жертву двадцать (!) тысяч военнопленных, захваченных в одном из многочисленных военных походов [49]. На деле эти цифры, вероятно, были несколько скромнее, но даже по ним можно судить о масштабе массовых жертвоприношений, которые устраивали ацтеки в период заката своей цивилизации. Но, кроме того, Ауицотл запомнился постройкой главного храма Теночтитлана и акведука, необходимого для обеспечения пресной водой огромного населения города. Растущее население также влияло на изменение характера взимаемой с покоренных племен дани: в период правления Ауицотла основной ее частью было продовольствие, необходимое для обеспечения не занятого в земледелии городского населения Тройственного союза, большую часть которого составляли разрастающаяся военная знать, чиновники и жрецы, чьи функции сводились лишь к добыче и распределению дани.

Весь период правления Тройственного союза территорию Мексиканской долины сотрясали восстания неацтекских племен. Восстания подавлялись, ацтекская знать отправлялась править непокорными племенами, но центр вызывал всё больше антагонизма и требовал всё больше ресурсов, человеческих и материальных.

В 1503 году Ауицотл погиб от несчастного случая, и ему на смену пришел его племянник – Монтесума II, ставший последним правителем Тройственного союза. Свое правление он начал с репрессий, устранив всех крупных чиновников, служивших своему предшественнику, и заменив их своими ближайшими родственниками и приближенными. Жестокостью и религиозным фанатизмом, выражавшимся в массовых человеческих жертвоприношениях, он ничуть не уступал своему дяде и точно также продолжал войны как с соседями, так и с уже покоренными племенами, поднимавшими всё более и более масштабные восстания. В 1516 году Монтесума II совершил фатальную для всей своей империи ошибку: вопреки традициям он решил самолично назначить правителя одного из трех главных городов Тройственного союза – Тескоко, не посоветовавшись с местными элитами. Те, разумеется, пришли в ярость, назначили своего собственного вождя и подняли восстание против ацтеков. Тройственный союз не выдержал такого потрясения и распался.

Дальнейшая судьба ацтекской империи известна. В 1519 году в Мезоамерике появились испанские конкистадоры во главе с Кортесом, которые начали военный поход на земли ацтеков. Монтесума II оказался абсолютно беспомощен перед иноземцами. Считается, что разочарованные в правителе подданные предали его самосуду и насмерть забросали камнями. По другой версии, Монтесума II был убит испанцами.

Вопреки расхожему мнению отряд конкистадоров, пусть и обладавший огнестрельным оружием, не был основной ударной силой войска Кортеса – ею стали многочисленные индейские племена, которые ненавидели ацтеков и были рады возможности расквитаться с ними за былые поборы, убитых соплеменников и жестокие порядки, наведенные на покоренных землях. В мае 1521 года Кортес со своим войском осадил Теночтитлан и в итоге разрушил его до основания.

Причины упадка

Причины того, что три империи мезоамериканских индейцев оказались колоссами на глиняных ногах и погибли в результате появления, на первый взгляд, не опасных внешних противников, как и в случаях многих других цивилизаций, следует искать в экономике.

Как и у предшествующих городских цивилизаций долины Мехико, основой экономической жизни как ацтеков, так и покоренных ими народов, было земледелие, практикуемое во всех характерных для древней Мезоамерики формах: существовало подсечно-огневое мильповое земледелие, широко использовалась система плавучих полей-чинамп, ирригационное и террасное земледелие, а также система приусадебных участков (так называемый калмиль), позволяющая многим землевладениям жить на почти полном самообеспечении. Тем не менее земледельческие практики мезоамериканских индейцев в период существования и экспансии Тройственного союза никак не отличались от способов возделывания земли, изобретенных за тысячи лет до его появления, – система чинамп и иные примитивные ирригационные технологии на первых порах позволяли населению обеспечивать себя продовольствием, никак при этом не совершенствуя способы обработки земли и увеличения урожайности. Порой урожаи были столь велики, что более сильные племена отбирали огромные излишки в качестве дани. Так, собственно, поступали ацтеки, поскольку растущее население Тройственного союза с каждым годом становилось всё труднее и труднее прокормить за счет собственных сельскохозяйственных мощностей. Излишки продовольствия позволили значительной части населения перестать заниматься производительным трудом. Постепенно равномерная дифференциация внутри каждого племени и территории привела к образованию неземледельческих центров – городов. А затем к расслоению племенному – формированию системы, в которой центральные города, специализировавшиеся на применении силы к племенам периферии, жили за счет огромной дани, которую они собирали с соседей, одновременно разрастаясь и не давая данникам развиваться и конкурировать с ними.

Централизация власти лишила Мезоамерику конкуренции, а обильные урожаи в сочетании с их перераспределением в виде дани создали классическую систему ресурсной экономики, в которой не было места инновациям и развитию – основные силы и ресурсы уходили на борьбу за власть и поддержание статус-кво, а внешних угроз до поры до времени не существовало. Остается добавить, что в отличие, скажем, от Древнего Китая, где инновационная активность существовала, прежде всего, на низовом уровне, в конкуренции хозяйств и территорий, в цивилизациях Мезоамерики избыток рабочей силы исключал потребность в технологическом развитии (примерно то же самое происходило в Древнем Египте), а постоянное изъятие излишков сельскохозяйственной продукции в виде дани и привлечение земледельцев в армию и на стройки в свободное время лишало земледельцев мотивации к интенсификации своего труда – зачем, если дополнительный урожай и дополнительное время всё равно отберут?

К прибытию испанцев дань ацтекам платило около 500 покоренных городов и поселений [50]. Выражалась эта дань в самых разнообразных формах: от зерна, бобов и прочих продуктов питания до предметов роскоши, тканей, доспехов, оружия и даже экзотических животных. Кроме того, существовала дань службой в виде воинской и трудовой (строительство масштабных инфраструктурных объектов) повинностей. Сложилась своего рода территориальная дифференциация видов дани: например, наиболее близкие к Теночтитлану земли поставляли дань продовольствием, давая пищу огромному городу (к прибытию испанцев население Теночтитлана, по разным оценкам, составляло от 70 до 100 тысяч человек)[51], а наиболее отдаленные поставляли те виды продукции, которые не требовали специальных условий хранения. По мнению большинства исследователей, дань взимали раз в 80 дней [52], и отказ от ее выплаты влек за собой самые неприятные последствия для бунтовщиков. Теночтитлан посылал карательные экспедиции, которые жестоко подавляли любые выступления против выплаты повинностей, и отбирали дань силой, да еще и с процентами. Помимо Теночтитлана дань с покоренных земель собирали и два других члена Тройственного союза, города Тескоко и Тлакопан, однако их доля от общей добычи была куда меньше, чем доля Теночтитлана, и до самого падения империи ацтеков она становилась всё меньше и меньше, поскольку наиболее активным разграблением соседей занимался именно Теночтитлан.

Доходы от дани в основном шли на содержание государственных институтов (армии, чиновников и жрецов), а также в карман ацтекской элите. Все покоренные землевладения, производящие различную сельскохозяйственную продукцию, также становились собственностью тех или иных государственных структур Тройственного союза (дворца тлатоани, храмов, и т. д.) или же даровались верховным правителем в частное владение особо отличившимся по службе чиновникам и военным (что в Тройственном союзе, как правило, было синонимами). Кстати, сами жрецы и чиновники никаких податей не платили.

Простые ацтеки, не причастные к элитарным сословиям, выплачивали государству подати, которые, строго говоря, от дани отличались несильно. До простых жителей империи, в большинстве своем занятых в земледелии, торговле и ремеслах, по всей видимости, полученные в виде дани предметы не доходили, однако известно, что тлатоани бесплатно раздавал продовольствие горожанам (не правда ли, ситуация напоминает древнеримскую?). За исключением больших городов, где население уже чисто физически не могло прокормиться за счет собственных угодий, ацтекские общинники находились фактически на самообеспечении. Когда же случались голодные годы, государство открывало закрома и раздавало народу продовольствие значительно активнее (вот вам и Древний Египет), а жрецы приносили кровожадным богам в жертву бесчисленных пленников, захваченных в походах. Судя по тому, что Тройственный союз просуществовал почти целый век, такие способы решения кризисных ситуаций казались ацтекам вполне эффективными.

Образовывался уже известный замкнутый круг: зависимость от ресурса, которым постепенно для ацтекских элит стала дань, заставляла их завоевывать всё новые и новые земли, чтобы обеспечивать лояльность армии, духовенства и госаппарата, штат и аппетиты которого росли вместе с новыми завоеваниями. Но при этом с новыми завоеваниями увеличивалось и количество потенциально нелояльных подданных, протест которых ацтеки могли усмирять только силой оружия.

История ацтеков – очередная в ряду аналогичных. Когда благосостояние государства строится на ренте, получаемой от доступных ресурсов, добыча которых не требует от страны постоянного технологического развития, это ведет к остановке прогресса. Ацтекские элиты, получившие доступ к добыче и распределению дани, очень напоминают по своему поведению элиты ресурсозависимых стран. Ацтекские элиты были убеждены в незыблемости своей власти, и постоянные кризисы, бунты и периодически случавшиеся масштабные неурожаи не заставляли их меняться: регулярные жертвы богам казались надежной альтернативой прогрессу и техническому развитию.

Ацтеки превзошли в масштабах военной силы всех своих соседей и только благодаря ей смогли в течение века господствовать над обширными территориями в долине Мехико и за ее пределами. Но когда пришли люди, у которых вместо каменных топоров были мушкеты, их цивилизация не выдержала конкуренции и рухнула.

Глава 8. Ресурс кусает хозяина

О термине «люди – новая нефть», удивительном примере человеческого ресурса и о последствиях его использования

Ресурс, сперва делающий общество «незаслуженно» богатым, а затем либо ломающий общественное устройство, как было в Египте, либо становящийся бесполезным, как в Киевской Руси, может быть практически чем угодно. Это может быть что-то неодушевленно-материальное, например земля, полезные ископаемые, торговые пути. Это может быть специфика положения, защищающая от конкуренции, как в Древнем Китае. Это, наконец, могут быть даже люди – те же рабы в Киевской Руси. Чем дальше мы смотрим на случаи «проклятия экономик», тем чаще мы встречаем одушевленный, разумный ресурс – экономики, богатые таким ресурсом, живут по тем же законам, что и изобилующие ресурсом куда менее совершенным. Вот еще один пример одушевленного ресурса, да еще какого – в итоге он не исчерпался, не стал бесполезным, не исчез – он атаковал своего хозяина и фактически уничтожил его.

К началу XIV века на территории полуострова Малая Азия обитало множество исповедовавших ислам тюркских племен. Из-за монгольского нашествия могучее государство сельджуков превратилось в выплачивающего дань вассала Монгольской империи, их контроль над Малой Азией значительно ослаб, и тюркские племена, бежавшие от натиска монголов, стали образовывать на территории полуострова соперничающие между собой небольшие государства – эмираты. Одним из таких государств стал Османский эмират, основанный выходцами из огузского племени кайи, которые получили право на свои владения на западе Малой Азии от сельджуков, вассалами которых долгое время являлись. Первые упоминания о турках-османах, получивших свое название в византийских хрониках по имени их правителя Османа I, относятся к 1301 году, когда произошло их первое столкновение с византийцами, окончившееся сокрушительным поражением последних. Эта победа очень сильно подняла авторитет Османа I среди других тюркских эмиров, и он в течение всей оставшейся жизни (умер в 1324 году) с большим успехом присоединял к своим владениям новые земли в Малой Азии, а после его смерти экспансию османов продолжил его сын Орхан (годы правления: 1324–1362).

В 1352 году османы проникли на европейский берег Дарданелл и Галлипольский полуостров, начав процесс захвата территорий Византии и Болгарии. В 1362 году столица Османского султаната (амбициозный сын Османа Орхан провозгласил себя уже не эмиром, а султаном) была перенесена в захваченный у византийцев город Адрианополь, расположенный севернее Константинополя. В 1370 году византийский император был вынужден признать себя вассалом османского султана. Преемник Орхана султан Мурад I (годы правления 1362–1389) продолжил экспансию на Балканский полуостров. Именно Мураду принадлежала идея создания нового мощного регулярного войска, ставшего основной ударной силой империи и тем самым ресурсом, который даровал османам столько военных побед и территорий: Мурад создал султанскую гвардию, называемую капыкулу, основу которой составил корпус янычар.

Янычары («Новое войско») представляли собой военное подразделение, укомплектованное юношами-рабами, которые в детском возрасте были отобраны из семей христиан, оказавшихся на оккупированных территориях, и воспитаны в семьях мусульман. Такая система набора военнослужащих называлась девширме («набор детей») и была частью обязательных повинностей для проживающих на территории Османской империи христиан. Примерно раз в пять лет набиралось по одному мальчику с каждых сорока христианских дворов, благодаря чему ряды янычар ежегодно пополняло несколько тысяч новых воинов. Кроме того, по такой же системе набирались и многие османские чиновники. Поскольку система девширме позволяла любому принятому на службу мальчику-рабу достичь невероятных карьерных высот (вплоть до должности Великого визиря), многие семьи мечтали отдать своих детей в янычары и даже были готовы платить за это взятки. Новобранцев направляли в мусульманские семьи, где они учились турецкому языку и исламским обычаям, а затем в специальные школы, где они изучали военное дело и иные науки в течение как минимум шести лет под надзором султанских евнухов. Жили янычары в специальных казармах, и очень долгое время им запрещалось иметь семью и детей до выхода на пенсию.

Все янычары, согласно закону, были личными рабами султана. Тот, в свою очередь, был обязан выплачивать им жалованье и всячески о них заботиться, и не имел права распустить их по своему желанию, несмотря ни на что. Создатель «Нового войска», видимо, плохо знал историю и не понимал, что именно реформы Мария и создание регулярной армии были причиной гибели Римской республики. Из-за способа комплектации армии, делающего султана заложником своих рабов, в конечном итоге именно янычары превратились в настоящих хозяев Османской империи.

Мурад I погиб в ходе вторжения в Сербию, во время знаменитой битвы на Косовом поле. Османы вышли к Дунаю, но стремительный расцвет государства Тамерлана на целых тридцать лет остановил их экспансию. Вновь расширить османские владения удалось только его сыну Мураду II (годы правления: 1421–1444, 1446–1451), который, используя новую армию и янычар как ударную силу, продолжил завоевания своих предшественников: атаковал Грецию и захватил все византийские города на берегах Черного моря. Экспансия стоила дорого, и впервые новая империя встала перед необходимостью спасать свою экономику уже через 25 лет после его прихода к власти. Сын Мурада II Мехмед (которому отец уступил трон), чтобы покрыть расходы по управлению разрастающейся Османской империей, впервые в истории государства осуществил девальвацию национальной валюты – серебряного аспера, на 10 %[53]. Хотя это принесло значительный доход казне, девальвация резко снизила доход служащих, находящихся на государственном жаловании, которое не изменилось в номинальном объеме. Эта мера Мехмеда II вызвала в 1446 году первый масштабный бунт корпуса янычар, которые жили исключительно за счет казенного жалования. В связи с этим бунтом Мурад II вновь вернулся на османский престол, отстранив допустившего беспорядки сына от власти. Мурад все-таки повысил янычарам жалование, однако никаких выводов из первого прецедента «взбунтовавшегося ресурса» не сделал.

После смерти Мурада II его сын Мехмед снова стал полноправным султаном. Чтобы обезопасить себя от возможных посягательств на султанский трон со стороны иных наследников своего отца, он убил единственного брата, заложив жуткую практику братоубийства, которая была официально узаконена к концу его правления и в последующие годы стала нормой жизни османского двора. Мехмед II продолжил экспансию и даже получил прозвище «Фатих» («завоеватель»). Главным его достижением стал окончательный захват Константинополя, ознаменовавший конец Византийской империи. Мехмед готовил осаду долго и кропотливо, и в 1453 году, после длившегося 54 дня штурма, вошел в город, подвергнув его разорению, после чего приказал перенести в Константинополь столицу султаната, переименовав его в Стамбул. Следующим завоеванием Мехмеда II стало повторное и окончательное покорение временно ставшей самостоятельной из-за внутренних распрей турок Сербии (1459), а также Валахии (1462), Боснии (1463), ряда генуэзских и венецианских колоний, части Греции (в том числе Афин), Крыма, а также новых владений на территории Малой Азии (таких как тюркское государство Ак-Коюнлу). Мехмед II активно развивал военный флот, что позволило Османской империи стать сильнейшей морской державой региона Черного моря. Благодаря завоеваниям Мехмеда II Османская империя, получившая, наконец, контроль над важнейшими торговыми путями и значительными территориями, смогла обеспечить своей казне стабильный приток доходов. Важнейшими статьями доходов империи стали дань, взимаемая с покоренных государств, признавших себя вассалами османов, и торговые пошлины. Но управление огромными территориями империи, где жило множество народов, многие из которых не спешили выражать лояльность завоевателям, требовало огромного административного и силового аппарата, существующего исключительно за счет казенного жалования (за исключением провинциальной кавалерии тимариотов, которым было позволено взимать налоги с крестьян, живущих в предоставленных им ленных владениях – тимарах, то есть находиться на фактическом самообеспечении). Роль армии, и в особенности корпуса янычар, вместе с их численностью, возрастала из-за постоянного стремления вести военные кампании по всё увеличивавшейся границе империи для присоединения новых земель, чтобы в итоге увеличивать дань и налоги. Если в период начала завоеваний основной ударной силой османов были приграничные тюркские племена, совершающие набеги на соседние земли, то теперь, за счет всё большего и большего расширения системы девширме, вся армия империи стала регулярной. Содержание огромного числа чиновников и янычар ложилось на казну тяжким бременем, и Мехмеду II, который, помимо прочего, взялся за масштабную перестройку захваченного Константинополя, за время своего правления пришлось шесть раз искусственно обесценивать национальную валюту.

Мехмеда сменил его сын, Баязид II (годы правления: 1481–1512), которому пришлось бороться за трон со своим братом Джемом. Впервые янычары показали, насколько велико их значение: поддержка корпуса янычар помогла Баязиду одержать верх над братом. Его правление трудно было назвать спокойным, поскольку сыновья самого Баязида неоднократно устраивали восстания против отца. В итоге его сын Селим (годы правления 1512–1520), по примеру отца заручившись поддержкой корпуса янычар, сверг его и через некоторое время, по видимости, отравил. Селим запомнился как очень жестокий правитель, и подобно русскому царю Ивану IV, получил прозвище «Явуз» («Грозный»). Он беспощадно расправлялся со своими противниками, проявлял чудовищную жестокость к побежденным врагам, а за всё время своего правления сменил шесть великих визирей, троих из которых казнил.

Корпус янычар к концу XVI века окончательно стал важнейшим ресурсом империи, благодаря которому достигались новые завоевания и контроль над уже покоренными землями, снабжающими государство данью. Сами янычары добились для себя множества преференций: с середины XVI века отставным янычарам было позволено отдавать в корпус своих сыновей, и служба начала носить династический характер, а система девширме постепенно уходила в прошлое. Янычары перестали быть исключительно военным формированием и стали выполнять функции полиции и пожарных частей, что делали они из рук вон плохо – в мирное время янычары часто вели себя хуже любых грабителей и дебоширов, а пожары случались в столице империи с завидной регулярностью. Численность янычар стремительно росла: если в 1574 году она составляла 13 500 человек, то в 1609 году она составила уже 37 000 человек, а к 1680 году в корпусе, согласно официальным спискам, числилось 53 222 человека [54].

К началу XVII века империя достигла максимального могущества: Порта владела множеством важнейших торговых путей, обладала боеспособной армией, подчинила многие народы и земли и стала центром исламского мира. Казна пополнялась за счет дани, военной добычи и податей, а также таможенных пошлин с иноземных торговцев. С османскими султанами были вынуждены считаться правители всех соседних государств, в том числе и могущественных европейских держав. Казалось бы, Османская империя была сильна и прочна как никогда.

Постоянно ведущиеся военные кампании требовали огромных финансовых расходов, которые в течение первых двух веков существования Османской империи удавалось покрывать за счет дани с завоеванных земель. Однако к началу XVII века экспансия османов замедлилась (в дальнейшем долговременные расширения территории ограничились лишь захватом Кипра, Крита, а также Правобережной Украины и Подолья), и бюджет Османской империи находился в состоянии перманентного дефицита. Султаны решали эту проблему уже ставшим традиционным методом: обесценивали национальную валюту, снижая долю серебра в деньгах. Таким образом, получавшие фиксированное жалованье государственные служащие (в том числе и янычары), в реальном выражении за сто лет теряли до половины своих доходов [55]. Кроме того, государство увеличивало налоговую нагрузку на подданных, поэтому в обществе зрело недовольство, часто переходящее в восстания и бунты.

В 1589 году недовольные обесцениванием денег янычары, поддержанные духовенством в лице шейх-уль-ислама (высшего представителя духовенства), вновь устроили бунт, и напуганный султан Мурад III выдал им для расправы ответственных за выплату жалования чиновников. В дальнейшем султаны, сталкиваясь с бунтами янычар, всегда старались найти «козлов отпущения» из руководителей государственных структур и знати, чтобы избежать свержения – никто из них не решался противостоять «воле янычар».

На периферии владений Порты ситуация тоже становилась неспокойной. Из-за затрудненной коммуникации между отдаленными регионами и центром многие губернаторы провинций, населенных покоренными народами, становились своего рода местными царьками, ставящими свои интересы выше государственных и часто игнорирующими распоряжения и «генеральную линию» Стамбула. Кроме того, в провинциях существовали собственные центры силы, состоящие из местных элит и группировок, которые постоянно враждовали между собой, а также различные секты и духовные объединения, претендующие на власть над умами в тех или иных районах империи. В совокупности с тяжелым экономическим положением империи эти факторы нередко приводили к восстаниям, а также к усилению разного рода сепаратистских тенденций. Бунтовали не только инородцы: недовольные турецкие крестьяне, демобилизованные солдаты, дезертиры, духовенство, местные нерегулярные формирования на службе султана и просто обыкновенные бандиты тоже то и дело устраивали восстания на территории Анатолии.

Менялась и сама природа султанской власти. Если раньше султаны были в первую очередь харизматичными военными предводителями, ведущими армию правоверных в бой, то теперь они превратились в самовластных чиновников, склонных проводить время в столичных дворцах, в обществе жен и наложниц из гарема, а также многочисленных фаворитов и прихлебателей. В XIV–XV веках будущие султаны несли службу в окраинных гарнизонах, изучали военное дело и обучались гражданскому управлению, но теперь принцы фактически никак не готовились к управлению страной и становились легкой жертвой манипуляций своих приближенных. Влияние матерей, жен и наложниц султанов, а также их многочисленных фаворитов на принцев и султанов усиливалось с каждым годом. Решающей же силой в дворцовых интригах империи стал, разумеется, корпус янычар, которые периодически смещали неугодных им султанов, визирей и чиновников, заменяя их теми, кто устраивал армию, – сохранял ее привилегии, не слишком часто отправлял в дальние походы и исправно платил жалованье. Естественно, янычары доставляли всё больше и больше неудобств каждому новому султану своими бунтами, интригами и непомерными амбициями. Султан Осман II (годы правления: 1618–1622) стал первым правителем Порты, который задумал реформировать армию, заменив строптивых янычар рекрутированными с территории Анатолии мушкетерами, но кончилась эта затея для него очень плохо: янычары, узнав о замысле, подняли бунт, возвели на трон нового султана (которого вскоре тоже сместили), а Османа удавили. Янычары понимали, что любая реформа армии, в рамках которой корпус будет заменен другими военными формированиями, лишит их всех столь ревностно оберегаемых ими привилегий, вытекающих из, как бы парадоксально это ни звучало, их формально рабского положения. Кроме того, янычары фактически не имели никаких навыков кроме знания военного дела, и расформирование корпуса сказалось бы на их материальном положении катастрофически.

Поскольку корпус янычар, изначально являвшийся гораздо более передовой армией, нежели европейские, стремительно разлагался, а его методы ведения войны устаревали, с начала XVIII века Османская империя начала нести всё больше и больше военных поражений, теряя территории. Европейские державы, а также Россия, армию которой Петр I перевооружил по европейскому образцу, усиливали свои конкурентные преимущества над архаичной и раздираемой восстаниями и кризисами Турцией. Немаловажную роль в потере Портой своих территорий сыграла и национальная политика османов: огромные поборы, притеснения немусульманского (говоря шире, несуннитского) населения страны, а также жестокое подавление любого недовольства усиливали сепаратистские тенденции на периферии империи. В течение XVIII века Россия под предлогом освобождения «братских» православных народов и защиты южных границ захватывала османские владения в Крыму, Приазовье, Правобережной Украине и на Кавказе, а Австрия вместе с Речью Посполитой начали теснить турок с Балкан. В начале XIX века на османские владения нацелилась и Франция, поскольку Наполеон горел желанием, присоединив ее территории, проникнуть в Индию. Ситуация не могла не пугать османских правителей, и голоса критиков корпуса янычар звучали всё громче. По совету французского перебежчика Александра де Бонневаля, осевшего в Османской империи и написавшего множество трактатов о военном деле, в 1734 году в Стамбуле была открыта артиллерийская академия и проведена реорганизация артиллерии. Но вскоре школу закрыли под давлением духовенства и янычар. Вместе с янычарами духовенство, имевшее (и не бескорыстно) крайне консервативные взгляды на то, как должна развиваться Османская империя, последовательно выступало против каких-либо прогрессивных реформ, особенно в сфере образования и военного дела. Если для янычар статус-кво был залогом сохранения многочисленных привилегий и власти, то для духовенства сопротивление реформам было необходимым условием сохранения роли «властителей над умами». Священнослужители крайне болезненно реагировали на любые прогрессивные веяния в этой сфере, боясь потерять свое монопольное положение. В то же время для реформ как армии, так и государства в целом требовались люди с «нетрадиционным» образованием (под которым в то время уже подразумевалось исключительно европейское), которого духовенство дать никак не могло.

В течение всего XVIII века корпус янычар становился всё более и более неуправляемым и неэффективным подразделением. Когда боевые действия не велись, янычары находились на казарменном положении, но не занимались воинской подготовкой (когда их пытались заставить это делать, они немедленно начинали бунтовать), из-за чего сильно падала их дисциплина. Штат янычар невероятно возрос из-за практики продажи свидетельств о принадлежности к корпусу, которые позволяли получать казенное жалованье и не платить налоги. Люди, получавшие фальшивые свидетельства, к армии, естественно, никакого отношения не имели.

Султан Селим III, который активно пытался реорганизовать многие сферы жизни Порты по европейскому образцу, видя разложение и моральное устаревание корпуса янычар, как и многие его предшественники, задумался о создании новой армии и с 1794 года начал формировать вооруженные силы «нового порядка». В новые полки рекрутировались, в основном, исповедовавшие ислам крестьяне и анатолийские кочевники, которые получали современную военную подготовку, и к 1806 году численность армии «нового порядка», полки которой были расквартированы в Анатолии, Стамбуле и на Балканах, составляла уже 22 000 солдат и 1500 офицеров. Янычары прозевали формирование «альтернативной армии», но даже их запоздалый протест был успешен – в ходе масштабного восстания, поддержанного духовенством, в 1807 году они добились смещения Селима III и роспуска армии «нового порядка».

Однако янычары были ослаблены восстанием. Для подавления мятежа янычар, которое потребовалось, несмотря на роспуск новых войск и смену султана, лояльным войскам пришлось перебить значительное количество янычар, даже произвести масштабный артиллерийский обстрел их казарм, попутно расстреляв и предав огню находящиеся поблизости мирные кварталы. Пришедший к власти султан Махмуд II (годы правления: 1808–1839) был изначально против сохранения янычар как отдельной силы, тем не менее даже ослабленные янычары были изначально ему не по зубам. В первые годы его правления мятежи янычар сотрясали Стамбул с запредельной частотой, а новобранцы, получившие заветное свидетельство о статусе янычара, всё чаще и чаще сразу же дезертировали из казарм.

Во взглядах на будущее корпуса среди османских элит наметился явный раскол: наиболее консервативная их часть полагала, что янычары были главной силой, соединяющей земли огромной и полиэтнической империи в единое целое, и что главным преимуществом янычар над армиями «неверных» был их религиозный пыл, а вооружение и военная подготовка являлись вторичными факторами. Другая часть элит, придерживающаяся более прогрессивных взглядов, видела в янычарах лишь ставшее абсолютно неэффективным и неуправляемым формирование, приносящее империи одни проблемы, и желала заменить их на армию, организованную по европейскому образцу.

Империя продолжала терять территории. В начале XIX века Россия отобрала у Порты ее владения на Кавказе и Бессарабию, Австрия захватила Далмацию и Иллирию, а несколько греческих островов в Ионическом море стали протекторатами Британии. Кроме того, стали набирать силу национально-освободительные движения исповедовавших православие славянских народов и греков, стремящихся избавиться от ига мусульман-османов. Постепенно и Россия, и европейские державы переставали воспринимать находящуюся в упадке империю как равное им по статусу государство, и каждая из могущественных держав стала пытаться либо обогатиться за счет Порты землями, или же сделать Турцию проводником своих интересов. Стремительная потеря влияния, а также военного преимущества над соседними державами вынуждали Махмуда II ускорять реформы армии, чтобы империя могла дать им достойный отпор и сохраниться хотя бы в рамках существующих границ. В 1826 году он объявил о создании нового воинского подразделения численностью в 7500 человек, которое планировалось укомплектовать за счет янычар – это делалось еще и для того, чтобы реструктурировать строптивый корпус, раскидав его солдат по различным подразделениям, где бывших янычар должны были обучать европейским военным наукам. Справедливо полагая, что янычары вновь взбунтуются, он заблаговременно начал договариваться с духовенством – Махмуд демонстрировал имамам свою приверженность исламу: строил мечети, исправно посещал все молитвы – словом, вел себя как примерный мусульманин. Пользуясь поддержкой религиозных деятелей, он приравнял расформирование корпуса янычар к религиозному долгу, и имамы стали транслировать это убеждение в широкие массы.

Естественно, через две недели после объявления реформ армии янычары подняли мятеж, требуя выдачи инициаторов нововведений и возвращения к традиционной армии, но это были уже не те янычары, которые в авангарде турецкой армии завоевывали Порте новые земли. Нетренированные, опытные лишь в бесчинствах и грабежах мирного населения, состоящие по большей части из мнимых солдат, которые даже не появлялись в казармах, они могли напугать, но не победить. Махмуд, ожидая мятежа, тут же укрылся в одной из своих дальних резиденций. Вместе с чиновниками в султанском дворце находилось 13 000 верных ему солдат, которые, услышав зачитанную им фетву (вынесенное исламским духовным лицом на основе исламского права решение по какому-либо вопросу) шейх-уль-ислама, предписывающую подавить янычарское восстание силой, двинулись исполнять ее. Первым делом были взорваны и сожжены казармы янычар, где те укрылись от верных султану сил. Тех, кто не погиб в пожаре, убивали в рукопашной схватке прямо у ворот. Махмуд твердо решил довести устранение корпуса янычар до конца: были блокированы дороги и порты, всем губернаторам провинций приказали конфисковать снаряжение янычар и выставить их вон из крепостей, заменив местными воинскими подразделениями. Также начались казни янычарских командиров и принудительная высылка рядовых янычар из Стамбула в провинции без права возвращения. Вместе с корпусом было также приказано расформировать силы ополчения, часто поддерживавшие янычар в их мятежах. Бунтующий ресурс Османской империи, обернувшийся против нее самой, был уничтожен окончательно.

Казалось бы, теперь можно было спокойно реформировать государство и вновь вернуть Порте ее былое величие. Махмуд II, покончив с янычарами, начал долгожданные реформы армии по европейскому образцу. И хотя в первых столкновениях с Россией и западными державами она понесла поражение, султан не отчаивался. Но духовенство, восприняв поражение новой армии и очередную потерю территорий (Сербии, Молдавии, Валахии и Греции) как неудачную попытку внедрения западных новшеств, поддерживать Махмуда перестало – и реформы остановились. Только его преемник, Абдул-Меджид I (годы правления: 1839–1861), провозгласил политику Танзимата (от османск. «упорядоченье»). В рамках этой политики были проведены реформы образования, законодательства, социально-политической жизни и экономики империи по европейскому образцу. Также была окончательно реформирована армия, комплектуемая теперь с помощью всеобщего призыва мужчин-мусульман. Для противостояния сепаратистским настроениям было уравнено в правах мусульманское и немусульманское население империи, а также введено светское образование. Однако на деле эти нововведения, по большей своей части, остались на бумаге, а государство осталось таким же архаичным и отсталым, и власть над умами осталась в руках консервативного духовенства. После устранения янычар именно имамы стали основным препятствием империи на пути к реформам, продолжая настаивать на том, что западные веяния лишь разрушают государство правоверных.

Другой важнейшей проблемой Порты стала ее крайне отсталая и закрытая экономика, подорванная бесконечными войнами, восстаниями, коррупцией и просто неэффективным управлением. Лишившись дани и пошлин, потеряв возможности для захвата территорий и трофеев, но не умея избавиться от огромного административного аппарата, который требовал государственного финансирования и активно воровал бюджетные средства, султаны начали прибегать к заимствованию у европейских держав в огромных размерах и на кабальных условиях. Эта практика, характерная для Турции на протяжении всего XIX века, окончательно превратила ее в полуколонию тех стран, у которых делались эти займы.

Ослабление Османской империи, как бы странно это ни звучало, вынудило европейские державы искусственно поддерживать ее существование, поскольку каждая из заинтересованных сторон понимала, что если какой-либо из великих держав удастся завладеть Стамбулом и получить власть над проливами Босфор и Дарданеллы, то это приведет к невероятному дисбалансу на политической карте Европы, не сулившему ничего хорошего. Правители Российской империи не разделяли этой точки зрения, и весь XIX век упорно теснили османов с их владений, вследствие чего остальные европейские державы, боясь, что Россия получит проливы, оказывали Турции всяческую поддержку, самым ярким примером которой стала Крымская война (1853–1856).

Параллельно европейские державы не останавливались перед разделом периферийных территорий Порты. «Европейский больной», как в середине XIX века стали называть Порту, терял владения со стремительной быстротой: Египет перешел Великобритании (1877), Босния и Герцеговина – Австро-Венгрии (1878), Сербия, Черногория и Румыния получили независимость (1878), а остров Крит отошел независимой Греции (1897). В новом XX веке эта тенденция только усилилась, и до начала Первой мировой войны Турция окончательно лишилась Болгарии (1909) и Ливии (1912).

В конце XIX века османские правители, видимо, желая избавиться от постыдного для империи статуса полуколонии, заключили союз с оппозиционной альянсу Франции и Великобритании Германией и поддержали ее в Первой мировой войне. Поражение Четверного союза привело Османскую империю к окончательному распаду и превращению множества ее бывших провинций в колонии и протектораты стран Антанты (Франции отошла Сирия и Ливан, а Британии – Ирак, Палестина и Иордания) или же в новые независимые государства.

Пример Османской империи наглядно показывает, как ресурс, благодаря которому фактически сформировалась вся экономика страны, превратился в силу, тормозящую ее развитие и подрывающую государственность как таковую. Янычары, профессионализм и воинские умения которых даровали Порте огромные территории, торговые пути и выплачивающее дань население, на крайне важном этапе становления Османской империи избавили страну от необходимости создавать конкурентную экономику и развиваться. Зачем это было нужно, если военные походы и поборы с покоренных народов и так позволяют обеспечить всё государство необходимыми финансами? С прекращением завоеваний ситуация быстро переменилась, но основные действующие лица турецкого политического поля не могли договориться об изменениях, а ключевой фигурой в принятии стратегических решений слишком долго оставался корпус янычар, переродившийся, как это постоянно случается с контролирующими политику «силовиками», во «внутреннего бандита» и преследовавший только одну цель – охранять свое паразитическое существование.

Интересно, что история корпуса янычар в каком-то смысле заложила модель поведения силовых структур Турции на многие годы вперед: именно турецкая армия сыграла решающую роль в Ренессансе Турции при Ататюрке, именно армия впоследствии «решала», как будет выглядеть власть в стране. Как показала попытка военного переворота в Турции в 2016 году, и по сей день каждому новому турецкому правителю, если он желает сохранить свою власть, приходится или заручаться поддержкой армии, или же подчинять ее руководство себе теми или иными (чаще крайне жесткими) способами.

Глава 9. Закатившееся солнце Испании

О том, как неожиданное богатство ведет к отставанию общества, и как настоящую пользу из него извлекают не имеющие его, а те, кто вынужден с ними конкурировать

Истории «ресурсного проклятия» бывают иногда настолько прямолинейными, что кажется будто их сочинили для учебника, и остается только удивляться, как великие правители и мудрые советники не понимали, что происходит со страной. Здесь можно вспомнить наши первые главы: возможно, они и понимали, но вряд ли могли что-то сделать, тем более что в Средние века ресурсные циклы развивались медленно, и каждый правитель мог более или менее уверенно сказать: «На наш век хватит». Рано или поздно хватать переставало. Вот и Испанская империя, над которой в XVI веке не заходило солнце, стала жертвой собственного величия и самого банального ресурса – золота и серебра.

Восход империи

До самого конца XV века Испании как единого государства не существовало. На севере ее будущей территории располагалось несколько романских католических королевств феодального типа. Огромное значение в жизни королевств играли так называемые кортесы – региональные сословно-представительные собрания, в которые входили наиболее влиятельные жители городов. Кортесы оказывали значительное влияние на политику монархов, порой серьезно препятствуя тем или иным их решениям и действиям, но их основной функцией было согласование взимаемых с населения налогов. Через кортесы также направлялись петиции, а в Арагоне и Каталонии были даже разрешены жалобы кортесов на королевскую бюрократию. Королям приходилось утверждать свой будущий бюджет исходя из позиций экономически активного населения, выражаемых кортесами.

Видимо, по этой причине испанские короли традиционно вели достаточно скромный образ жизни. Испанские монархи, разумеется, планомерно снижали роль этих органов, но функции согласования налоговой нагрузки за ними сохранялись. Такой «баланс интересов» ограничивал нагрузку на экономику страны и позволял Испании сравнительно быстро развиваться.

На юге полуострова располагались многочисленные эмираты (небольшие мусульманские государства, возглавляемые монархом-эмиром) арабов-мусульман, с которыми католики вели ожесточенную борьбу за отнятые ими когда-то земли. Эта борьба, длившаяся многие века, известна как Реконкиста («отвоевывание»), и завершилась она лишь к 1492 году, когда под натиском испанцев пал последний оплот арабов – Гранадский эмират.

За двадцать три года до этого на Иберийском полуострове произошло значимое событие: был заключен династический брак между наследниками престолов двух могущественных романских королевств – Изабеллой I Кастильской (королевство Кастилии и Леона) и Фердинандом II Арагонским (королевство Арагон). После смерти отца Фердинанда, короля Хуана II, тот стал правителем обоих королевств, которые слились воедино, и таким образом было положено начало единой Испании.

Победа над мусульманами и централизация власти двух крупнейших королевств полуострова способствовали усилению королевской вертикали. Медленно редуцируя самоуправление и роль кортесов в жизни страны, Фердинанд и Изабелла стремились использовать самоорганизацию дворян и их финансовые и военные возможности для решения внешнеполитических задач – ведения многочисленных войн, защиты и распространения католицизма, присоединения новых земель. Многочисленные испанские идальго (потомственные дворяне средней руки, не имевшие в «старой» системе шансов использовать «социальные лифты») получали в войнах возможности для осуществления своих амбиций, и впоследствии именно благодаря этой прослойке испанского общества были захвачены огромные территории в Новом Свете.

В 1492 году Христофор Колумб отправился в свое знаменитое путешествие. Он пытался найти альтернативный португальскому путь в Индию, но в ходе своего плавания, открыв ряд островов в Карибском море, попал в Новый Свет. Начался процесс создания новых колоний: сначала были захвачены многочисленные острова Карибского моря, а чуть позже испанцы проникли и на сам американский континент. Открытые испанскими мореплавателями земли в Америке оказались богаты различными ресурсами, самым важным из которых стали драгоценные металлы – в первую очередь, золото и серебро, которые местные жители ценили совсем не так сильно, как европейцы.

Благодаря сочетанию хитрости и жестокости испанцам удавалось успешно продвигаться внутрь континента. Они осваивали Новый Свет, а испанская корона активно поощряла переселение в колонии. В колонии отправлялись как маргиналы и преступники, так и жаждущие подвигов и наживы представители дворянства. Для идальго экспедиция в Новый Свет могла стать источником несметных богатств. Они могли заполучить землю на новых континентах, рабов из числа индейцев и ввозимых из Африки негров и, если повезет, прииски благородных металлов.

Постепенно во владение испанской короны попали огромные по размеру территории в Северной, Центральной и Южной Америке, которые были несказанно богаты золотом и серебром, ставших главными источниками доходов страны.

Сразу же после того, как испанские короли осознали масштаб богатств, которые можно было «добыть» в колониях, во избежание их расхищения и для пресечения любых попыток самоуправства наместников в Америку были отправлены многочисленные королевские чиновники, ведшие тщательный учет добываемых в колониях драгоценных металлов.

Испанская корона различными способами «выжимала» драгоценные металлы из своих колоний. Первоначально действовал закон «кинто» (исп. quinto, что означает «пятая часть»), по которому пятая часть любой военной добычи или обнаруженных запасов драгоценных металлов отходила в пользу испанского короля [56]. Со временем роль военной добычи, отнимаемой у индейцев, отошла на второй план, и основным источником драгоценных металлов стали рудники, приносившие баснословные доходы короне. Так, например, один только рудник Потоси, расположенный в одноименном боливийском городе, приносил более миллиона песо (серебряных монет) в год, что равнялось 250 тоннам серебра [57].

Потекшие в метрополию богатства стимулировали амбиции до того стесненных экономическими обстоятельствами и решениями кортесов властей Испании. Карл I, внук Фердинанда, захотел стать императором Священной Римской империи. Чтобы подкупить немецких герцогов и королей, обладавших правом избрания императора, ему были необходимы средства. Жесткое противостояние по поводу бюджета и сборов с населения с кортесами и в целом испанским обществом, вылившееся даже в восстание комунерос («сообществ»), поднятое рядом кастильских городов во главе с Толедо в 1520 году, закончилось «ничьей». Карл получил свои бюджетные возможности в основном за счет денег из колоний, но роли кортесов в противостоянии не забыл и параллельно стал стремиться ограничить возможности кортесов и максимально милитаризовать страну. Это отвечало как его геополитическим амбициям, так и необходимости «занять» дворян и создать мощный механизм подавления внутренней оппозиции.

В 1519 году Карл таки был избран императором Священной Римской империи и собрал под своей властью огромные территории. Ни один из королей в истории Европы не имел столько титулов – только королевских корон у него было 17! Милитаризированная страна не могла не воевать, и Карл вел бесконечные войны – в первую очередь с Францией, являвшейся главным геополитическим соперником Габсбургского дома. Он вел войны против Османской империи, обосновывая их защитой католицизма в Европе, и активно боролся с протестантизмом, набиравшим обороты в его германских владениях [58].

Драгоценные металлы, завозимые из Нового Света, стали источником средств для того, чтобы снабжать всем необходимым постоянно ведущую войны огромную армию и разросшийся бюрократический аппарат, а также обеспечивать непомерно (вернее – пропорционально росту доходов) растущие потребности королевского двора. Независимость финансирования двора и армии от внутренних поступлений лишала кортесы политической силы, и их роль в государстве стремительно сокращалась не только из-за нелюбви императора: общество переставало видеть в них необходимый противовес королевской власти, скорее, наоборот, они уже представлялись тормозом на пути Испании к успеху. Да даже если и противовес, зачем он при таком росте благосостояния, низких податях, военных успехах?

Между тем сверхдоходы делали свое дело. Американское серебро резко повысило спрос на товары конечного потребления в метрополии. На протяжении XVI века это даже способствовало активизации существовавших секторов экономики. Благодаря появлению новых рынков сбыта в колониях испанская промышленность и ремесла динамично развивались в начале XVI века. Осваивающие Новый Свет конкистадоры нуждались в продовольствии, оружии, одежде и прочих необходимых для жизни товарах и были готовы щедро платить за них американским золотом и серебром. Главной отраслью промышленности стало производство сукна, поскольку в Испании было очень распространено овцеводство. Кроме того, Испания экспортировала продукты питания (вина, фрукты и оливковое масло), металлы, а также изделия из кожи. Однако абсолютизм, непредсказуемость государственной политики, разобщенность испанских регионов, феодальные отношения тормозили развитие собственного производства. Неожиданно оказалось, что можно закупать все товары в других странах (в том числе в неиспанских владениях императора) и продавать на внутреннем рынке. Единственным реальным стимулом к развитию был доход от сбыта товаров в колониях, на торговлю в которых корона имела монополию. Однако и туда можно было направлять импортные товары, маржа всё равно была очень высока.

Качество испанской продукции, разумеется, оставляло желать лучшего – попытка «быстрой индустриализации» в условиях местного протекционизма, так же как спустя 400 лет в Аргентине, привела к отсутствию кадров, технологий, опыта – все компенсировалось растущими доходами. Даже в самое благоприятное для экономики страны время – во вторую половину XVI века, объем импорта значительно превышал объем экспорта, и товары из Англии, Франции и Нидерландов пользовались на внутреннем рынке значительно большим спросом. Закупалась даже, казалось бы, в изобилии имеющаяся в стране шерсть.

Период европейской экспансии длился дольше, чем власть первого императора. Борьба Карла с протестантизмом в своих германских владениях закончилась провалом, он отрекся от престола императора, ушел жить в монастырь и поделил свои владения между своим братом Фердинандом, ставшим следующим императором, и сыном Филиппом, получившим испанскую корону и американские колонии, а также Нидерланды, Франш-Конте (ныне регион Франции) и испанские владения в Италии. Король Филипп II (годы правления: 1556–1598) объявил о беспощадной борьбе с Реформацией и продолжил активную военную экспансию предшественников.

В 1581 году он, воспользовавшись династическим кризисом в Португалии, посредством Иберийской унии добился включения страны (вместе с огромными колониальными владениями) в состав Испании. Таким образом, Испания стала не только европейским, но и мировым гегемоном.

К концу XVI века Габсбургская Испания вела ряд изнурительных и невероятно дорогостоящих войн. Изобилие средств и отсутствие достойных соперников (более сильных, чем индейцы или повстанцы на периферии) быстро привели к полной остановке развития вооружений и военной стратегии. А самовластие короля и щедрость короны к военным чинам вывели на командные высоты в европейской армии самых лояльных, но далеко не самых умных. К тому же европейская Испания теряла тысячи самых предприимчивых, профессиональных, отважных идальго в год – те перебирались в колонии. Борьба Филиппа с протестантизмом вызвала масштабное народное восстание в Нидерландах, которое вылилось в кровопролитную многолетнюю войну. Положение усугублялось тем, что восставшим стала помогать Англия. Попытка монарха в 1588 году остановить Англию окончилась провалом. Огромный, но несовременный и плохо управляемый испанский флот, названный «Непобедимой армадой», был наголову разбит, и Испания начала терять статус «владычицы морей», уступая его Англии и де-факто независимым Нидерландам. Пираты и каперы на службе этих держав начали активно захватывать нагруженные драгоценными металлами испанские галеоны, атаковать испанские порты в Новом Свете, блокировать транспортные пути, что сказывалось на финансовом положении страны не лучшим образом. Борьба с Османской империей и лояльными ей североафриканскими пиратами за Средиземное море тоже давалась испанскому флоту очень тяжело, хотя на этом фронте Испания еще сохраняла инициативу. Неудачей закончилось и вмешательство Филиппа в гражданскую войну во Франции: протестанты-гугеноты в 1594 году одержали верх над испанской армией, изгнав ее из Парижа.

В середине XVI века на войну уходило до 80 % бюджета страны [59]. Планомерное вливание на рынок огромного количества золота и серебра из колоний оставалось единственным средством поддержания уровня расходов. Однако прогресс не стоял на месте – к середине XVI века в Европе появляются новые технологии добычи серебра из бедных руд и рудники Восточной Европы начинают выдавать на рынки в 7–8 раз больше серебра, чем раньше. Испания к середине XVI века завозит в Европу в 60 раз больше серебра, чем в конце XV века [60],[61],[62]. Вместе с колониальными драгоценными металлами восточноевропейское серебро создает на рынке Европы (на котором действует бивалютный стандарт) «количественное смягчение» такого масштаба, что цены на основные товары за несколько десятилетий вырастают в 4 раза.

Испанская промышленность, казалось бы, начавшая рост в середине века, к концу XVI – началу XVII века впадает в кризис – никому не нужны дорогие и некачественные товары. Производство сукна и других тканей, являющееся основной ее отраслью, фактически сошло на нет, уступив рынок импортной продукции, которая оказалась дешевле испанской. То же самое происходило и в других сферах производства. Сельское хозяйство Испании также находилось в глубочайшем упадке, а высокие таможенные пошлины и состояние войны едва ли не со всем миром убивали торговлю.

Пока испанские короли воевали, колонии организовывали свою жизнь, которая требовала всё больше ресурсов, а правители колоний и местная знать становились всё более изощренными в методах обогащения и учились жить в реальности постоянной войны их патронов со всеми теми странами, с которыми им было бы куда выгоднее торговать.

К концу XVI века контроль над морскими путями между Новым Светом и Испанией уже не принадлежал короне. Более того, атаки британцев и французов на прибрежные города Южной Америки стали постоянными (они останутся таковыми до XIX века). Испанцы часто теряли галеоны, груженые золотыми и серебряными слитками, но не реже, по-видимому, тонули, атакованные неприятелем, галеоны, до верху заполненные булыжником или свинцовыми чушками. Предприимчивые местные губернаторы сообщали об отправке драгоценного груза пиратам, сам же груз тайно прятали, заменяя его балластом – в итоге золото и серебро оставалось им, а официально числилось «утраченным в море».

К середине XVII века начался спад притока драгметаллов в Испанию – помимо морских потерь и жульничества на это влияло оскудение рудников. В последнее десятилетие XVI века наблюдался пик импорта драгоценных металлов – Испания получила серебра на 5,3 млн песо. До 1620 года он еще удерживался на близком уровне, но уже к десятилетию 1651–1660 он упал до 1 млн песо [63]. Иссякающий внешний источник доходов вызвал спад потребления, и этот спад добил местную промышленность.

Постоянно ведущиеся войны и сокращение добычи драгоценных металлов вынуждали испанских королей увеличивать налоги, что вызывало крайнее недовольство населения – уже к началу XVII века начались крупные народные волнения, не утихавшие до самого конца Габсбургской Испании. Кроме того, желая изыскать деньги на продолжение войн, монархи стали прибегать к займам у итальянских и немецких банкиров, постепенно отдавая им на откуп важнейшие сферы экономики. Параллельно короли перешли к прямому грабежу своего населения: в начале XVII века королем Филиппом III (1598–1621) было санкционировано изгнание морисков (принявших христианство мусульман) в Северную Африку, в ходе которого у них было изъято всё имущество и финансы. Естественно, такие акции вызвали резкое сокращение «иностранных инвестиций», отказ многих банкирских домов ссужать деньги и новые волны оттока предприимчивых испанцев в колонии.

Все добытые деньги монархи отправляли в основном на финансирование военных кампаний. От бесконечных войн, изгнания морисков и вызванных экономическим кризисом массовой эмиграции в колонии и падения рождаемости страна обезлюдела: для поддержания жизнеспособности и без того дышащей на ладан экономики страны пришлось обращаться к иностранным работникам и специалистам, что тоже обходилось крайне дорого.

Система власти в Испании постепенно менялась: монархи Филипп III и Филипп IV (годы правления: 1621–1665) практически отстранились от управления страной. Кортесы уже не оказывали на управления никакого влияния, и у власти де-факто оказались чиновники и фавориты, чьей специализацией были интриги и казнокрадство.

Агрессивная политика Испании (как и иных стран, где правили Габсбурги) привела к Тридцатилетней войне (1618–1648), в ходе которой истощенная страна окончательно потеряла статус ведущей европейской державы, уступив его Франции. В 1640 году от Испании отделилась Португалия со всеми ее колониями. В 1648 году по итогам войны Испания признала независимость Голландии, которая стала стремительно набирать политический вес, осваивать колонии и торговые пути, лишая испанцев инициативы. Могущественная империя стремительно теряла территории.

До самого конца династии испанских Габсбургов в 1700 году упадок только усиливался. Обезлюдевшая страна с нищим населением и уничтоженной экономикой уже никак не напоминала могучую империю.

Сын Филиппа IV, Карл II, страдавший слабоумием и многочисленными дефектами тела, причиной которых стали близкородственные браки в династиях Габсбургов, никак не мог самостоятельно управлять страной, став очередной марионеткой придворной знати. Не оставив наследников, он умер в 1700 году, и династия прервалась. Сразу после его смерти встал вопрос о том, как быть с огромным «Испанским наследством» – территориями и колониями некогда могучей империи. Крупнейшие европейские державы начали яростную войну за право владения многочисленными испанскими территориями, и в ходе этого конфликта, продлившегося 14 лет, в Испании воцарилась династия Бурбонов, плотно связав страну с интересами Франции.

Краткое резюме

Пример Испании демонстрирует, что может случиться с обладающей огромным потенциалом страной, когда она получает в распоряжение легко централизуемый властью избыточный денежный ресурс. Независимые от экономики страны и ее основных агентов властители зачастую ставят перед государствами ложные цели – типа усиления военной мощи и достижения максимального влияния на мировую политику с позиции силы, но при этом игнорируют формирующиеся внутренние социальные и экономические проблемы – их так легко до поры до времени заливать деньгами или забивать дубинками. Но военная экспансия и защита «дружественных режимов» не приносит никакой пользы гражданам ни тогда, ни сейчас, а пассионарная доктрина «мирового влияния» быстро превращается в источник обогащения для задействованной в силовом и управленческом аппарате элиты и средство удовлетворения имперских амбиций правителей.

В то же время экономика приходит в упадок, поскольку получаемые от ресурса средства вызывают «голландскую болезнь» – свои товары становятся дороже импортных, целые отрасли умирают из-за потери конкурентоспособности. Этому только помогает истощение человеческих ресурсов – они уходят на «геополитику», а раздувающийся контрольно-управленческий аппарат контролирует добычу того самого ресурса (в случае Испании – в колониях).

Характерной особенностью ресурсных периодов является очевидный по Испании регресс системы управления – в данном случае от зачатков сбалансированной системы власти времен позднего феодализма к абсолютизму (в других случаях это может быть регресс от ранней демократии к авторитаризму, от развитой демократии к гибридной системе и пр.). Из-за такого регресса Испания сильно отстала от остальных европейских стран, в которых система управления быстро развивалась – достаточно вспомнить распространение Магдебургского права, рост роли Парламента в Англии после гражданской войны, демократические системы правления в Швейцарии и Голландии, образовавшихся в середине XVII века. Ресурс имеет свойство заканчиваться – и экономические проблемы приводят к упадку не только промышленности, торговли и сельского хозяйства, но и к ослаблению армии и государственных институтов, распаду и без того ослабленной системы управления страной и хаосу. Испании ее «ресурсное проклятие» стоило независимости и места в первом ряду Европейских держав – места, которое она не вернула себе и спустя 200 лет.

Глава 10. За английским забором

О жесткой специализации, ведущей к катастрофическому расслоению, и о том, как можно справиться с ее последствиями, не разрушив конкурентных преимуществ

Ресурс – это, как правило, «сперва хорошо, а потом плохо» или даже «сразу плохо». Но такой взгляд достаточно примитивен – часто интересным и поучительным вопросом является «для кого хорошо и для кого плохо?». Конечно, чаще всего этот ответ стандартен – «хорошо» для той части элит, которые «приватизируют» ресурс или потоки прибыли от него тем или иным образом; «плохо» – для всей экономики страны. Но бывают ситуации, когда «распределение» меняется – и весь вред ресурса обрушивается на какую-то общественную страту. Если она оказывается достаточно сильной (мы позже увидим это на примере Ирана), то страну ждут потрясения прямо на фоне ресурсного изобилия. Если нет – она становится жертвой ресурса, своим благополучием и часто жизнью оплачивая ресурсное развитие страны. Ярким историческим примером такой расплаты за процветание является Англия XVI–XVII веков, в которой начавшаяся промышленная революция и бурный рост производства шерсти привели к катастрофе мелких крестьянских хозяйств.

В XI веке Англия стала более или менее стандартной европейской аграрной страной, в которой, как и в большей части Западной Европы, господствовал феодальный строй, установленный Вильгельмом Завоевателем в 1086 году введением статута распределения земли в рамках классической феодальной формулы: земля принадлежит королю, она передается великим лордам в долгосрочное пользование, они, в свою очередь, передают ее арендаторам. Более 85 % населения Англии не попало в эти три категории населения – они были «прикреплены» к земле и обязаны на ней работать, не имея возможности сменить место жительства или занятий без разрешения пользователя земли [64]. Постепенно права на землю, формально оставаясь леном и арендой, стали приобретать всё больше черт собственности – уменьшалось количество причин для отзыва лена и расторжения аренды, возможности передачи земли новым пользователям ограничивались.

Чума в XIV веке явилась если не причиной, то триггерной точкой изменений: гибель низшего сословия была такой массовой, что трудовые ресурсы стали повсеместно дефицитными. Их мобильность оказалась так важна, что многие бароны стали готовы нанимать свободных крестьян за «рыночную цену» и получать подати в денежной форме вместо отработки на земле. Законодательство, на которое после подписания Великой хартии вольностей Magna Carta королем Джоном бароны оказывали большое влияние, быстро адаптировало новые практики, способствуя освобождению крестьян. К середине XV века лишь 1 % крестьян в Англии оставался в крепостной зависимости [65], а к началу XVI века крупные юристы, в частности Энтони Фитцхерберт, называли крепостную зависимость «крупнейшим неудобством в системе английского права».

Но за свободу всегда приходится чем-то платить. Земля оставалась в руках лордов, свободные крестьяне, за редким исключением, не имели никакой полноценной земельной собственности. Незначительной частью земель владели так называемые freeholders, фригольдеры, «свободные держатели», часто – крестьяне, распоряжавшиеся земельными участками по своему усмотрению. Однако большая часть крестьян находилась в положении субарендаторов земли, бывшей в лене у лордов. Предполагалось, что дворянин-землевладелец обязан заботиться об арендующих его землю крестьянах и следовать устоявшимся обычаям при установлении арендной платы, дабы не изнурять крестьян чрезмерными поборами. Субаренда была долгосрочной, передающейся по наследству, а факт ее был закреплен записью в «судебном свитке», копию которого держал у себя крестьянин как доказательство права на такую аренду. Крестьян с арендованной землей называли «держателями копии свитка» или просто «держателями копии» – copyholders (копигольдеры). Копигольдеры не могли использовать арендованную землю по своему усмотрению, были обязаны испрашивать разрешения феодала-арендодателя на любые связанные с ней операции и действия и при этом платили арендную плату. Практически все пригодные для земледелия пространства в Англии представляли из себя поля большого размера (несколько сотен акров и больше), разделенные на полосы, арендованные одной семьей копигольдеров. В каком-то месте вблизи полей стояли компактные деревни, в которых селились копигольдеры. Обработка земли была крайне трудозатратным занятием, участки земли в аренде – небольшими, но «открытые поля» (термин, которым назывались такие поделенные на полосы зоны земледелия) позволяли высокую степень кооперации и существенно оптимизировали работу земледельцев. Именно поэтому другие формы организации сельского хозяйства практически не существовали.

Основным занятием английских крестьян в XVI веке являлось земледелие, но уже активно развивалось и овцеводство – из овечьей шерсти в многочисленных городских мануфактурах уже тогда производилось сукно. В XVI–XVII веках роль производимого в Англии сукна начала заметно возрастать. Из-за массовой колонизации новых земель европейскими державами и развития морских путей сообщения резко возросло значение международной торговли и упала ее себестоимость. Качественное английское сукно, экспортируемое в другие страны, заняло прочные позиции на международном рынке. К концу XVI века перенасыщенная золотом и серебром из колоний Испания теряет своё производство шерсти в пользу импорта – прежде всего из Англии (хотя чаще всего – обходными путями, в связи с враждой двух стран). Спрос на английское сукно начал стремительно расти, сукно становилось выгодным источником прибыли как для производящих его мануфактур, так и для владельцев овец, поставлявших мануфактурам шерсть. XVI век ознаменовался небывалым ростом производства сукна в Англии, а овечья шерсть превратилась в ресурс, дающий огромную прибыль всем, кто был так или иначе связан с циклами ее обработки и продажи. Английские власти стремились поддерживать рост рынка шерсти самыми необычными мерами. В конце XVI века был даже издан закон о том, что все низшие классы общества обязаны носить «в церковь и другие места» шерстяные (именно – шерстяные) шапки. Видимо он был пролоббирован крупными производителями.

Бизнес овцеводства в отличие от земледелия был выгоден только при наличии определенного минимального масштаба производства и становился тем выгоднее, чем большее поголовье овец было у скотовода. Овцы требовали больших земельных угодий под пастбища и заготовку корма на зиму, и в выигрыше оказывались владельцы больших пространств свободной земли. Высокая маржа, получаемая владельцами больших стад овец, и растущий рынок шерсти стали привлекать к овцеводству новых участников: дворяне, в чьих владениях превалировало земледелие, стремились перепрофилировать свои открытые поля под нужды овцеводства. Задача перепрофилирования, однако, была не простой: открытые поля, которые можно было бы использовать как пастбища, в основном были давно сданы и арендованы обрабатывавшими землю крестьянами-копигольдерами.

Естественным стремлением землевладельцев стало выдавить копигольдеров со своей земли часто «серыми» и даже «черными» методами, поскольку законы всё же защищали интересы мелких арендаторов, не позволяя просто так прогонять их с земли. Чаще всего это делалось через многократное увеличение арендной платы: в какой-то момент она становилась для крестьянина абсолютно неподъемной, и лорд изымал у копигольдера его участок в качестве штрафа за неуплату ренты.

Было распространено и насильственное изгнание крестьян с их наделов без поиска нарушений договора с их стороны. Центральные власти поначалу достаточно вяло сопротивлялись процессу – были выпущены даже королевские акты, запрещающие снос построек копигольдеров (естественно, что превращение открытых полей в пастбища сопровождалось сносом земледельческих деревень и включением их в периметр пастбищ) и изъятие земель в долгосрочной аренде без нарушений договора. Но в течение XVI века позиция властей под действием потока прибылей от производства сукна коренным образом поменялась – уже к концу XVI века появляются законы, существенно ограничивающие возможности мелких землевладельцев и арендаторов, в частности акт о строительстве коттеджей, запрещающий любое строительство тем, кто владеет менее чем четырьмя акрами (примерно 1,5 гектара) земли. Положение крестьян усугублялось и тем, что суды, как правило, вставали на сторону дворян (которые чаще всего и были судьями), и отсудить право аренды участка было сложно.

Владельцы открытых полей, завершая процесс изъятия земель у арендаторов, приспосабливали их под выгоны для овец и, естественно, выстраивали вокруг участков изгороди или вырывали рвы – «огораживали» территорию (по-английски этот процесс назывался enclosure – ограждение). Огороженные земли сдавались в аренду фермерам, которые разводили на них овец для производства шерсти и платили дворянам ренту, которая была гораздо выгоднее той, что ранее выплачивали крестьяне.

Огораживание стремительно вело к тому, что большое число крестьян оставалось без земли. Овцеводство было значительно менее трудозатратным бизнесом, а выручка от продажи шерсти и сукна позволяла закупать продовольствие за границей, тем более что кормить оставшихся без работы крестьян никто не собирался. Уже в первую половину XVI века возникла целая армия таких безземельных крестьян, которые были лишены возможностей для заработка и добычи пропитания законными способами. Вследствие этого в Англии получило распространение массовое бродяжничество. Крестьяне устремлялись в города. Во времена царствования Елизаветы Тюдор (годы правления: 1558–1603) только в Лондоне было не менее 50 тысяч бродяг при 200 тысячах жителей [66]. Обнищание крестьян усиливалось и начатой еще королем Генрихом III (годы правления: 1509–1547) секуляризацией обширных церковных земель, из-за чего лишившиеся монастырского крова монахи и задействованные в работе на церковь крестьяне также пополняли армию бродяг.

Нищие бродяги не производили никакой продукции и превращались в маргиналов, живущих за счет попрошайничества и преступной деятельности. Естественно, власть видела в бродягах зло и прямую угрозу «добропорядочным» гражданам и стремилась бороться с ростом преступности и распространением бродягами болезней наиболее понятными всем властям мира средствами – запретами. Издавались многочисленные законы против бродяжничества, которые даже получили название «кровавых». В 1495 году за бродяжничество могли отправить в тюрьму на три дня и три ночи – по средневековым меркам это было довольно мягким наказанием. Но в скором времени работоспособных нищих стали наказывать уже более долгим тюремным заключением, а также телесными увечьями. После первой поимки власти брали с бродяги обещание отправиться туда, откуда он пришел, и начать работать, при повторной поимке отрезали пол-уха, били плетьми или клеймили, а в случае третьей – казнили. Те же бродяги, которые не могли работать физически, в 1530 году получили право собирать милостыню, если им выдавали на то письменное разрешение.

Уже в 1536 году, видимо, осознав масштабы бедствия, король выпускает акт, в котором местным властям предписывалось искать работу всем работоспособным нищим и бродягам. Однако поиск работы был возложен исключительно на городские и приходские органы власти, которые сами не до конца понимали, как решить проблему, – у них не было ни достаточного фронта работ, ни средств на их оплату. Идей «национальных проектов» в Англии XVI века не возникало, центральные власти на трудоустройство бродяг средств не выделяли, и акт 1536 года фактически не применялся.

Лишь единицы из потерявших землю крестьян могли надеяться на счастье попасть батраками в овцеводческие хозяйства. Единственным выходом для остальных становилась работа в мануфактурах на предельно невыгодных условиях. На протяжении XVI–XVII веков мануфактуры пополнило огромное количество новых рабочих рук, высвободившихся из-за обезземеливания крестьян, и мануфактурное производство получило грандиозный импульс к развитию. Впоследствии именно переход крестьян на работу в мануфактуры послужил одной из причин аграрного переворота в Англии, в более отдаленной перспективе создавшего в ней условия для промышленной революции.

В XVI и XVII веке положение широких масс в стране было крайне бедственным. Томас Мор, автор известного произведения «Утопия», так высказывался по поводу происходившего в Англии: «Мужчины и женщины, мужья и жены, сироты и вдовы, объятые отчаянием матери с грудными детьми, все домочадцы, бедные средствами к жизни, но многочисленные… бредут прочь… и нигде не находят приюта… Внезапно выброшенные на улицу, они вынуждены распродавать имущество за бесценок. И когда этими несчастными скитальцами истрачено всё до последней копейки… то… что им остается делать, как не красть? Но тогда их вешают по всей форме закона»[67].

Кроме того, авторству Мора принадлежит и более известное высказывание, наиболее точно отображающее суть огораживания: «Ваши овцы, обычно такие кроткие, довольные очень немногим, теперь, говорят, стали такими прожорливыми и неукротимыми, что поедают даже людей, разоряют и опустошают поля, дома и города»[68]. Выступая с речью в английском парламенте, знаменитый философ Фрэнсис Бэкон аналогично обосновывал наблюдавшееся бродяжничество и рост пауперизма – массового обнищания крестьян.

Страдавшие от нищеты крестьяне, вынужденные выживать в крайне неблагоприятных экономических условиях, часто поднимали восстания против властей. Требованием восставших, как правило, было «восстановление старого порядка» и появление «хороших господ», которые вернут арендные отношения и открытые поля. Самым крупным восстанием можно считать бунт Роберта Кета из Норфолка. Хотя Кет и сам был землевладельцем, имевшим огороженные пастбища, он оказался далеко не столь успешен, как владельцы более обширных пастбищ и поголовий овец, и потому, как и крестьяне, был недоволен политикой огораживаний. Восстание началось в июле 1549 года в Эттборо со стихийного сноса ограждений между пастбищами и крестьянскими наделами, быстро охватило соседние поселения. Далее восставшие крестьяне во главе с Кетом двинулись на Норфолк. Под Норфолком к восставшим присоединились тысячи сочувствующих. В конце июля город был занят, и английской короне пришлось послать 12-тысячное войско под предводительством Джона Дадли, состоявшее из иностранных наемников. Восставшие потерпели поражение, а Кет и 300 его ближайших сподвижников были казнены.

Настроения обнищавших крестьянских масс ошибочно было бы называть «левыми», хотя они и требовали отказа от более экономически эффективных моделей хозяйствования и апеллировали к традиционному укладу экономических отношений. В отличие от «левых» более поздних эпох, они искали не компенсации за вынужденную безработицу, а права продолжать работать и зарабатывать свой хлеб. Королевская власть, с другой стороны, не занимала чисто «правой» позиции. Она смотрела на возникший кризис неоднозначно. С одной стороны, издавались очень жестокие законы против многочисленных безработных, которых преследовали по всей стране и пытались вынудить трудиться без попытки создания рабочих мест даже в рамках дискриминационных законов (тот же акт о строительстве сильно снижал возможности для возведения жилищ для бедных). С другой стороны, государство, видимо, опасаясь более крупных восстаний крестьян, пыталось ограничивать и масштабы огораживаний. Акты против огораживаний выходили в 1489, 1515 и 1536 годах. Создавались комиссии, специально для работы с проблемами, возникающими от огораживания (1517, 1548 и 1565 годы). Однако усилия английских властей, естественно, наталкивались на упорное сопротивление бенефициаров огораживаний – крупных феодалов. Лобби дворян, заинтересованных в продолжении огораживания, было сплоченным и влиятельным. В итоге преследование бродяг и притеснение крестьянства, с одной стороны, и нападки на систему огораживаний – с другой, порождали массовое недовольство королевской властью как среди низших сословий, так и среди феодальной знати.

К середине XVII века в Англии, несмотря на усилия власти, начался кризис перепроизводства шерсти и сукна. Новый Свет понемногу выстраивал свое производство и меньше закупал сукна в Европе. Европа была ослаблена и финансово истощена Тридцатилетней войной – в Германии население сократилось более чем 20 %, по некоторым данным даже на 30–40 %[69],[70], Испания, терявшая доходы из колоний и обанкроченная войнами, впала в депрессию, стоимость драгоценных металлов на рынках Европы сильно сократилась вследствие завоза их из Южной Америки и открытия более эффективных способов добычи. Нидерланды и Швейцария, напротив, обрели независимость, и производство шерсти там развивалось, создавая конкуренцию английской шерсти.

Англия, несмотря на всё вышеперечисленное, могла бы побороться за продолжение доминирования на рынках шерсти и сукна. Однако, как часто бывает, в ситуацию вмешалась центральная власть – и, как обычно, это вмешательство привело к катастрофе. Под влиянием советников, убеждавших, что Англия теряет огромные прибыли, продавая сукно вместо продажи готовой одежды, парламент издал закон о запрете экспорта сукна и шерсти. Реакция мирового рынка была жесткой – Нидерланды полностью прекратили импорт из Англии, остальные европейские страны существенно его снизили. Закон был отменен через несколько лет, но покупатели уже перестроились: если в 1603 году Англия поставляла в Европу сукно на сумму 1,2 млн фунтов, то к 1640 году всего лишь на 850 тыс. фунтов [71].

Получавшие ранее огромные прибыли суконщики и занятые в его производстве рабочие сами стали пополнять армию безработных бродяг. Из-за усугубляющегося кризиса суконной промышленности огораживания так же стали постепенно сходить на нет, поскольку производить шерсть становилось экономически невыгодно. Но запущенные обезземеливанием крестьян в XVI веке центробежные процессы было уже не остановить: обнищание широких масс и противоречия между дворянством и королевской властью в конечном итоге привели к Английской революции, двум гражданским войнам и коренному изменению социально-экономического уклада страны. На базе «класса бродяг» выросло первое промышленное производство, а потеря Англией собственного сельскохозяйственного производства подстегнула ускоренное развитие промышленности и обеспечила Англии место «фабрики Европы» в мировом разделении труда. К XVIII веку английская промышленность, производящая широкий спектр товаров, вплоть до станков и специального оборудования, будет доминировать во всем мире. Это ее положение сохранится и после объявления независимости британских колоний в Северной Америке и будет причиной гражданской войны в США в середине XIX века, но это уже другая история.

Процесс огораживания традиционно связывают исключительно с XVI веком, но он наблюдался как в более ранние века, так и вплоть до XIX века, хотя и в гораздо меньших масштабах. В последовавшие после Английской революции века огораживания были направлены в первую очередь на ликвидацию архаичных крестьянских общин, не желавших встраиваться в капиталистическую систему взаимоотношений, и на создание более современных агропредприятий. Огораживания полностью прекратились лишь к середине XIX века.

Краткое резюме

Англия XVI–XVII веков являет собою не совсем типичный пример «ресурсного проклятья». Ключевой причиной глубокого кризиса, в котором оказалось английское общество того времени, были неразвитые и архаичные институты собственности и права, которые прошли через жесткий процесс реформирования именно благодаря последствиям «ресурсного проклятья», в том числе в результате Английской революции. Переориентация экономики на производство шерсти и сукна в ущерб другим ее сферам принесла стране немало бедствий. Но если бы не «шерстяной бум» и огораживание, крестьяне, желавшие сохранять статус-кво и продолжать жить фактически натуральным хозяйством под опекой феодалов, никогда не устремились бы в города и не пошли работать на мануфактуры. Если бы не массовое обнищание низших классов, постоянные восстания бывших крестьян, репрессии со стороны власти и ее неуклюжие попытки разрешить проблемы, в Англии не изменились бы основы права, не была бы серьезно ограничена королевская власть, не развилось бы самоуправление, не появились зачатки системы социального обеспечения.

Здоровая рыночная экономика, верховенство права, система политических сдержек и противовесов не рождаются в архаичном обществе безболезненно и постепенно. В социуме, склонном к неумеренному консерватизму, перемены являются результатом долгих и мучительных социальных кризисов и потрясений. Англии повезло – «ресурсное проклятие» сработало в конечном итоге во благо стране. Увы, этот пример – скорее исключение из правила.

Глава 11. Белое золото, черная кожа

Об одном конфликте за рынок сбыта, в котором победили плохие производители, о том, почему освобождают рабов, и сколько жизней это стоит

До сих пор мы говорили про развитие и упадок стран, которые были внутренне едины и в пользовании своим ресурсом, и в его последующей утрате. Но история знает случаи, когда ресурс разделял страну на части, и даже когда одна часть страны становилась ресурсом для другой. Эти истории тоже заканчивались плохо, чаще всего или распадом, или гражданской войной.

Северо-восток, Юг и Северо-запад: источники экономического развития и смертельные угрозы

Сегодня США – бесспорный лидер мировой экономики. Но так было не всегда. 200 лет назад ВВП США был в семь раз меньше ВВП Великобритании – около 5,2 млн долларов 1990 года против более чем 36,5 млн, а промышленность только зарождалась [72],[73],[74]. Жесткая протекционистская политика со стороны Англии по отношению к США в период до подписания мирного договора 1783 года (США не имели права развивать свою металлургию и металлообработку, напрямую торговать с другими странами и пр., акты Гренвиля и Таншенда [75] существенно увеличивали стоимость импорта в США) не давала Штатам развиваться, а война за независимость существенно сократила финансовые возможности страны.

Перед содружеством штатов в начале XIX века стояла проблема выживания – призрак реколонизации висел над страной. Слабая экономика, малочисленное население, обширные плохо освоенные территории – это всё, что можно было противопоставить амбициям Великобритании, которая долго еще считала США «временно потерянной территорией», Франции, которая после реставрации вполне могла претендовать на территориальное развитие, тем более, что у нее был богатый опыт освоения Америки, и даже Германии. В итоге в США сформировались три крупных региона, каждый из которых имел свое решение задачи быстрого экономического развития, свои ресурсы и свои интересы.

На северо-востоке находились «ворота», через которые в США прибывали эмигранты из Европы. Через восток шла морская торговля с Европой. Вокруг портов образовывались города и «логистические хабы», концентрация населения требовала местного производства и позволяла создавать промышленные центры, а торговля требовала развития финансовой инфраструктуры. Северо-Восток специализировался на промышленном производстве, торговле и финансах. При этом собственного рынка для создания конкурентных товаров и услуг ему не хватало, а Европа явно не была потенциальным покупателем. Поэтому главным рынком для Северо-Востока должны были быть остальные части США – это был вопрос жизни и смерти.

На юге, за 36-м градусом северной долготы, климат и почвы идеально подходили для выращивания хлопка. Себестоимость хлопка в те времена сильно зависела от размера обрабатываемых площадей, а основным элементом себестоимости был труд. Первый фактор привел к быстрому образованию класса плантаторов (сравнительно небольшой группы владельцев больших земельных участков), но он же фактически остановил приток эмигрантов на юг: выходцы из Европы, имевшие смелость (или необходимость) отправиться «в никуда» через океан, стремились к обладанию собственной землей, а не к тяжелой работе по найму. Постоянно ощущавший нехватку рабочей силы Юг США решал эту проблему за счет роста количества чернокожих рабов, а высокая доля труда в себестоимости хлопка делала использование любого труда, кроме рабского, ощутимо невыгодным. В южных штатах, отрезанных от промышленных районов Европы океаном, граничащих с промышленными, но отсталыми и не способными на инновации северными штатами, не было надежды на значительную механизацию выращивания и обработки хлопка. Рост числа рабов, увеличение нагрузки на одного раба, снижение стоимости их содержания – это было единственное направление «инноваций» на Юге. В результате система рабовладения в США к середине XIX века стала едва ли не самой жестокой за всю историю цивилизации (о положении раба в Древнем Риме американские рабы не могли даже мечтать). Юг производил очень много хлопка, много табака и значительно меньше других товаров – хлопок и табак были существенно более маржинальными. Рабы были классическим ресурсом экономики Юга, которая стала практически монопродуктовой. А основным покупателем хлопка была Европа. Таким образом, поддержание свободного экспорта в Европу и возможность использования выручки для импорта стали вопросом жизни и смерти Юга.

Северо-Запад США представлял из себя в начале XVIII века в основном дикие степи, без инфраструктуры, но изобилующие свободными плодородными землями. Выше 36-й параллели растить хлопок было невозможно, а выращивание других культур и ведение животноводства не обладало такой выраженной экономикой масштаба, как хлопководство. Поэтому на северо-западе многочисленные переселенцы из Европы быстро (если опустить подробности про разрешения и запреты на выделение земли, борьбу вокруг цен на землю и закона о гомстедах, сквоттерство и пр.) развивают фермерское сельское хозяйство в борьбе с расстояниями, индейцами, болезнями и природой. Плантаторы Юга не против двинуться на север и увеличить свои земли, но выгода от этого невелика по сравнению с прибылями от производства хлопка, и они легко отступают ввиду сопротивления фермеров. Последние хотят гарантировать себе «безопасность», и в результате появляется «миссурийский компромисс»: США законодательно запрещают рабство выше 36-й параллели, выбивая у плантаторов их основное экономическое преимущество; одновременно фермеры получают дешевую рабочую силу в лице беглых или (значительно реже) освобожденных рабов, мигрировавших на север. Основным потребителем продукции Северо-Запада становится Северо-Восток, от него же Северо-Запад получает всю промышленную продукцию: бедному Северо-Западу недоступны более качественные, но и более дорогие европейские товары. Юг покупает у Северо-Запада, но значительно меньше: климат и аграрная специализация позволяют Югу обеспечивать себя продовольствием в большей степени. Таким образом, Северо-Запад заинтересован в процветании Северо-Востока, для него это вопрос жизни и смерти.

Северо-Восток: экономические предпосылки войны с Югом

Итак: Юг ориентирован на товарооборот с Европой, ему нужны качественные европейские товары. Северо-Запад же нуждается в Юге как рынке сбыта своей промышленной продукции – без этого рынка накопленный финансовый капитал Северо-Запада не может функционировать (и есть риск, что он будет утекать в Европу), а население не может себя прокормить. Решение проблемы было предложено апологетом идей протекционизма в экономике, министром финансов Александром Гамильтоном еще до 1800 года: в США были введены значительные импортные тарифы, которые шли в федеральный бюджет. Надо заметить, что в США до 1865 года не было подоходного налога, бюджет формировался исключительно пошлинами, акцизами и тарифами. За счет тарифов европейская продукция стала дороже, и Юг начал покупать продукцию Северо-Востока – просто за счет разницы в ценах. Статус-кво устраивал все части США – поначалу.

В теории защитные тарифы (около 10 %) должны были помочь экономике Северо-Востока развиться и стать более конкурентоспособной. На практике они стали для промышленности США классическим ресурсом. Вместо борьбы за качество, которая требовала капиталовложений и таланта, промышленники включились в политическую борьбу за дальнейшее повышение тарифа, пользуясь тем, что население Севера растет быстрее (к середине XIX века на Севере жило в два раза больше людей, чем на Юге), и капитал, который «покупает» голоса, тоже концентрируется на Севере.

На фоне общего быстрого роста ВВП США, в основном за счет Юга (доля США в мировом производстве хлопка выросла с 9 % в 1801 году до 66 % в 1860 году и затем до 75 % в 1897)[76], промышленность развивалась медленно, качество оставалось низким, зато в 1816 году тарифы поднимаются в среднем до 20 % (максимум – 30 %)[77]. Параллельно США активно развивают транспортные магистрали (железные дороги, речной транспорт), а на сцену океанских перевозок выходят пароходы. Это приводит к снижению себестоимости транспортировки товаров из Европы, падению доходов северо-восточных транспортных компаний и в совокупности со стагнацией промышленных предприятий Северо-Востока скоро опять ставит их на грань разорения. В 1824 году Конгресс вводит уже 35 % тариф [78], и эта мера не выглядит «неоправданной»: известный экономист М. Билс в своих расчетах показывает, что, если бы такой тариф не был введен, разорилось бы более 50 % только текстильных предприятий Севера [79] (в других отраслях ситуация была еще хуже).

Терпение Юга лопается, когда в 1828 году был введен «тариф ужаса» – более 40 %[80] (промышленники в этот момент уже не видят никаких других способов существования; о конкуренции качеством или себестоимостью, даже в условиях массового притока дешевой рабочей силы – эмигрантов, они и не помышляют). В 1832 году Южная Каролина отказывается платить тарифы и угрожает выйти из федерации. Конфликт настолько пугает Северо-Восток (тарифы составляют до 85,2 % доходов федерального бюджета [81]), что принимается решение снизить тарифы до 20 %[82].

Южная Каролина осталась в составе США, но промышленность Северо-Востока вступила в период затяжного кризиса. Северяне полагают (справедливо), что Юг просто не хочет сотрудничать, не хочет ничем жертвовать «во благо всей страны», чтобы поднять промышленность США. Вот если бы Юг покупал только товары Северо-Востока, всем было бы лучше (остается только догадываться, как деградировала бы промышленность Северо-Востока совсем без конкуренции). Южане полагают, что Север живет за счет Юга и потому не вправе требовать от южан приобретения менее качественных и более дорогих товаров. Впрочем, остается только догадываться, что было бы, если бы тарифы вообще отменили: рабы настолько хорошо играли роль ресурса на Юге, что, скорее всего, конкуренция упала бы так же, как и производительность, и финансовые результаты были бы в итоге теми же.

Но на стороне Севера две трети населения и постоянная иммиграция; 90 % промышленного (какого-никакого) потенциала [83]; торговые пути в Европу; банковский капитал; система централизованного управления. Не удивительно, что в критический момент спада на Северо-Западе, по правилам идеальной демократии, меньшинство приносится в жертву большинству: в начале 1860 года на выборах побеждает убежденный сторонник высоких тарифов Авраам Линкольн, и к принятию готовится закон Морилла – о повышении среднего тарифа до 37 %[84].

Начало войны

Часть южных штатов решают действовать. В декабре 1860 года Южная Каролина, за ней Миссисипи, Флорида, Джорджия, Луизиана, Техас и Алабама объявляют об отделении от США. Но маховик протекционизма уже не остановить. В марте 1861 года новая администрация США во главе с президентом Линкольном вводит закон в действие. Южные штаты ведут себя вполне вежливо, они даже пишут подробные объяснения причин выхода и ссылаются на отсутствие запрета на выход в конституции США. Но война уже объявлена Севером: Линкольн не останавливается на этом тарифе (а уже и он уничтожает экономику Юга). Поскольку представители шести штатов покинули Конгресс, через него Север может протолкнуть любое решение. В мае 1861 года принято решение о постепенном повышении тарифа до 47 % в течение трех лет[85].

Южные штаты создают конфедерацию, принимают конституцию и предполагают наладить самостоятельную торговлю с Европой. Но центральное правительство не может себе позволить отпустить Юг – это будет означать крах Севера. Линкольн находит юридические основания (со ссылкой на более ранние, чем конституция, соглашения) объявить выход штатов незаконным и делает южанам официальное предложение по «закреплению ресурсов»: южные штаты возвращаются в США, тарифная политика делается компромиссной, а рабство закрепляется законодательно и его отмена в будущем исключается.

Южные штаты не соглашаются. Они требуют их признания и заключения мирного договора; но прежде всего им нужно наладить торговлю с Европой, поэтому они конфискуют морские форты на своей территории (они были федеральной собственностью, таким образом Северо-Восток удерживал монополию на торговлю) и готовы компенсировать США их стоимость. Линкольн понимает, что возможность Юга самостоятельно торговать – это конец США. Он видит, что общественное мнение выступает за разделение с южными штатами: 21 марта 1861 года «Нью-Йорк Таймс» выходит с передовицей «На Севере растет понимание того, что южные штаты нужно отпустить». Ему нужны обстоятельства, которые позволят изменить общественное мнение. И он объявляет, что США будут защищать свою федеральную собственность. Объявление запаздывает: четыре из пяти фортов Южной Каролины уже конфискованы, при этом оказал сопротивление только форт Самтер, сдавшийся конфедератам после артиллерийского обстрела.

Сам обстрел не повлек за собой ни одной жертвы (а вот на салюте по случаю капитуляции форта погибли двое) – и тем не менее США получили повод для решительных действий. На следующий день Линкольн объявляет взятие Самтера актом агрессии и мятежа, заявляет о начале морской блокады Конфедерации (а что еще требовалось?) и начинает набор добровольцев в армию. Обострение резко разделило американское общество. Еще четыре штата и индейские земли центральной части США примкнули к Конфедерации. При этом «варварский обстрел федерального гарнизона» благодаря усиленной пропаганде позволил быстро поменять общественное мнение на Севере: жители поверили в агрессию Юга и необходимость защитить страну.

С обеих сторон были быстро мобилизованы армии, в армию Севера было принудительно зачислено еще около 300 тысяч новых иммигрантов. Уже в июле войска встретились у ручья Булл-Ран и… северяне терпят сокрушительное поражение: новые иммигранты не могут воевать против добровольцев из штатов, в которых белые среди рабов жили как спартанцы среди илотов, и дисциплина, и качество владения оружием, и готовность рисковать были существенно выше. В Конгрессе возникает паника, опасаются взятия Вашингтона. 25 июля Конгресс принимает резолюцию Криттендена – Джонсона, прямо запрещающую правительству предпринимать любые действия по отмене рабства: все боятся, что оставшиеся штаты, использовавшие труд рабов, выйдут из Союза.

Южане, несмотря на существенно превосходящие ресурсы северян, завладели инициативой, и угроза военного поражения Севера стала реальной. К тому же Англия, лишившаяся из-за блокады южан торгового партнера, уже готова была выступить на их стороне. Линкольну и США нужно было найти «оружие возмездия», которое, как через 80 лет ядерная бомба, кардинально изменило бы расклад сил. И к концу 1862 года оно было найдено.

Перелом

В декабре 1862 года Линкольн подписывает Декларацию об освобождении рабов. Правда, она касается только враждебных штатов (вспомним поправку Криттендена – Джонсона). Но эффект декларации всё равно трудно переоценить.

Во-первых, в глазах мирового сообщества война из захватнической сразу становится освободительной. Общественное мнение Европы, до того нейтральное, разворачивается в сторону США; общественное мнение Англии, до того поддерживавшее конфедератов, становится нейтральным; Россия, только что освободившая крестьян, прямо заявляет о солидарности с США. Северяне быстро переводят позицию России в материальную плоскость: в обмен на поддержку России в польском вопросе они просят военной помощи, и русские эскадры приходят в Сан-Франциско и Нью-Йорк с целью «защитить США от возможной агрессии Англии». «Вежливые люди» из России заставляют Англию отказаться от помощи Конфедерации, а Европа начинает помогать США материально.

Во-вторых, на самом Юге, где 38 % населения составляли рабы [86], ситуация коренным образом изменилась. Постепенно (еще в середине 1863 года южане продолжали одерживать победы) информация доходила до рабов, и многие рабы если и не поднимали бунты, и не бежали (и того и другого после Декларации было предостаточно), то начинали существенно хуже работать и требовать больше прав. За счет беглецов с Юга пополнялась и армия США, которая в итоге была в три раза больше армии Конфедерации.

Отказ Англии от разблокирования Конфедерации привел к тому, что уже в 1863 году южане начали испытывать существенный недостаток боеприпасов и вооружений. Северо-Запад США, после принятия в 1861 году «усеченным Конгрессом» закона о праве каждого фермера на практически бесплатный земельный минимум, естественно поддержал Северо-Восток, в том числе в надежде получить плодородные земли плантаторов Юга. Соответственно, южане стали испытывать проблемы и со снабжением продовольствием. Так или иначе, но к весне 1865 года Конфедерация проиграла войну, которая на 98 % велась на ее территории.

Считается, что Линкольн погиб вследствие покушения на него сторонника южан. Возможно, и так, хотя странно, что это произошло в момент, когда война уже была проиграна и его смерть Югу помочь никак не могла. Но мы знаем наверняка, что перед концом войны победители активно обсуждали, что делать с Югом. «Партия разгрома», к которой принадлежал и Уллис Грант (генерал северян и будущий президент США. – Примеч. ред.), считала, что Юг надо поставить на колени, с которых он больше не поднимется (забавно, но сам Грант освободил своих рабов только в 1865 году, после полного запрета рабства в США – на пять лет позже, чем командовавший армией южан генерал Ли). Линкольн выступал за компенсацию плантаторам и создание единого плана по восстановлению Юга. Понятно, что после его смерти победили бескомпромиссные северяне. Юг был разорен; новая администрация, получившая под свой контроль всю страну, в том числе за счет люстрации на Юге и предоставления политических прав неграм, стала знаменита в основном финансовыми скандалами. В итоге только в 1877 году, ввиду угрозы повторения гражданской войны, в результате приватного соглашения между южанами-демократами и северянами-республиканцами был создан план экономической помощи Югу и начался процесс интеграции.

Экономические итоги войны

Итогом войны стало обретение Севером надежного внутреннего рынка, но без защитного тарифа, который убивал конкуренцию и вел к деградации: Юг просто не смог бы платить такие цены за товары. Таким образом, Север де-факто не достиг в этой войне поставленных задач. Зато обнищание Юга заставило искать другие пути развития. Пересмотр бюджетной политики и введение налогов на доход позволили совместить наличие рынка сбыта с формированием нормальной конкурентной среды. Тем не менее плата была огромной: США потеряли в войне 600 000 человек [87], а экономика Севера рухнула настолько, что уровень потребления 1860 года восстановился только к 1873 году. Остается вопрос: можно ли было достичь того же эффекта без войны? Но история не знает сослагательного наклонения.

Если Север выиграл войну, то Юг проиграл. Потребление на Юге не восстановилось до уровня 1861 года и к 1900 году, урожайность достигла уровней 1861 года еще на 10 лет позже. Еще к 1940 году южные штаты серьезно отставали по ВВП на человека от северных [88]. Да и если смотреть на США в целом, война резко затормозила экономику. С 1865 года и до 1904 года средний рост ВВП США не превышал 2 % в год [89].

Такова была плата за спасение от власти ресурса. Если бы не эта трагедия, США никогда не двинулись бы по пути развития эффективной экономики и не были бы той страной, которой они являются сейчас. Увы, даже она мало чему научила политиков: в 1930 году в США был принят закон Холи – Смута, вводящий высокий импортный тариф… «для защиты отечественного производителя». Этот тариф явился одной из главных причин Великой депрессии, вызвав резкое падение экспорта и безработицу в размере 25 %. Хорошо, что на второй раз в США урок был выучен: ресурс убивает экономику, а протекционистские тарифы – классический ресурс. Похоже, теперь учить тот же урок собирается Россия.

Кстати, причем здесь рабы? Освобождение рабов явилось побочным продуктом борьбы двух регионов за сохранение ресурса. Линкольн, яростный борец за протекционизм на Севере, не был против протекционистской, основанной на ресурсе, политики на Юге; он был поборником незыблемости прав собственности и никогда не выступал за освобождение рабов до 1862 года. В 1858 году он публично протестовал против идеи предоставления неграм прав граждан в северных штатах. В 1860 году он писал Стефенсу: «Для опасений, что республиканская администрация станет вмешиваться в жизнь рабовладельца Юга и его рабов, нет оснований». Он, судя по свидетельствам, был умеренным расистом, считал негров людьми второго сорта и в светских рассуждениях о будущем рабства настаивал на том, что по мере его отмирания (а он понимал, что механизация когда-нибудь сделает рабство неэффективным) рабов надо будет принудительно высылать из США в Африку. Так что рабам просто повезло. Да и то относительно: схема их освобождения не предполагала наделения землей, большое их количество в итоге оказалось в виде наемных работников у прежних хозяев, в 1877 году они были снова лишены избирательных прав, к 1890 году вероятность для афроамериканца быть убитым обществом «Ку-Клукс-Клан» была выше, чем в 1860 году вероятность для него быть убитым хозяином. Законы о сегрегации просуществовали до 50-х годов прошлого века; еще и сегодня проблема интеграции афроамериканского населения США далека от разрешения.

Глава 12. Зрелища – а потом хлеб

О щедрости государства и о гражданах, которые требуют щедрости даже тогда, когда ресурсов уже не остается, то есть о «замкнутом круге» популизма

Если бы законы общества были кинематографичны и мир подчинялся правилам, по которым пишутся сценарии для HBO, то краткая история стандартного цикла экономического «проклятия» должна была бы выглядеть вполне кинематографично: завязка – нахождение ресурса, расцвет, накопление противоречий и ошибок; кульминация – крах, «нижняя точка», когда кажется, что всё потеряно; и наконец – появление новой, более совершенной структуры, хеппи-энд. Беда в том, что история не обязана следовать канонам и радовать зрителей. И потому часто бывает, что накопленные за время ресурсного благоденствия проблемы завязываются в узел, развязать который не удается с исчезновением ресурса: общество десятилетиями (и веками) несет на себе «проклятие» давно исчезнувшей формации.

Именно такая судьба постигла Аргентину – популистская протекционистская система управления страной, примитивность структуры экономики и патернализм (как форма правления и как основное ожидание от правящей группы) продолжают держать страну в ресурсном цикле спустя почти 100 лет после окончания классического периода «проклятия».

Территория современной Аргентины (исключая Патагонское Плато, которое и сегодня является малонаселенным) с середины XVI века являлась совокупностью испанских колоний – городов, окруженных значительными сельскохозяйственными угодьями. Земли будущей Аргентины были не богаты ни золотом, ни серебром, ни местными жителями, которых в рамках испанской политики «Энкомьенды» можно было бы использовать почти как рабов. В силу больших расстояний и проблем ландшафта дороги на территории (называвшейся тогда Губерния Рио де ла Плата) были слабо развиты, и фактически каждый город был самодостаточен, экономически независим от других и почти изолирован от внешнего рынка. Эта изоляция, заложившая традиции независимости каждой области, сыграла в будущем страны огромную отрицательную роль.

Однако по мере того, как население испанских колоний в Южной Америке, производивших золото и серебро, росло, большие пространства, пригодные для ведения сельского хозяйства, стали преимуществом – у медленнее растущего населения Губернии Рио де ла Плата появилась возможность продавать излишки (скот и зерно в первую очередь) соседним испанским колониям.

Как часто бывает в истории, на ее ход существенное влияние оказала ошибка, совершенная властями метрополии: в погоне за дополнительными доходами Мадрид запрещал своим колониям в Южном полушарии торговать между собой не через посредничество Испании. Торговая монополия была, очевидно, невыгодна и продавцам, и покупателям, и в Южной Америке расцветает контрабанда, основным маршрутом поставки товаров становится путь «юго-восток – северо-запад»: сельскохозяйственные товары идут на северо-запад, все остальные – обратно. Несмотря на то что объем такой торговли был незначителен по масштабам европейских рынков того времени, он был настолько важен для Губернии, что в течение XVIII века сеть транспортных путей в ней существенно увеличилась, а изолированные ранее города-провинции стали активно взаимодействовать. Параллельно контрабанда (которая, хотя и велась с одобрения и поддержки местных властей, тем не менее была незаконной и преследовалась испанцами) привела к формированию у землевладельцев Губернии и вооруженных отрядов, охранявших поставки, и готовности бороться с испанским протекторатом.

Закон о запрете торговли был отменен ввиду очевидной бесполезности, но, как всегда бывает с правительствами, слишком поздно (в 1774 году) и только потому, что потребовалась лояльность испанских колоний в борьбе с расширявшими свою сферу влияния на материке португальцами. Разграничение сфер влияния с Португалией прошло успешно (хотя Бразилия будет периодически вторгаться на испанские территории в дальнейшем), но война с португальскими колониями еще больше укрепила местные вооруженные отряды, а контрабанда теперь сместилась: незаконная торговля велась между Губернией (которая к 1782 году в бессмысленной попытке остановить интеграцию была разделена на восемь провинций, из которых четыре образовывали современную территорию Аргентины) и португальскими территориями.

Требовался только повод, чтобы испанские колонии заявили о независимости, и повод появился в начале XIX века: союз Испании и Франции вызвал агрессию англичан против испанских колоний. В 1806 году англичане атаковали Буэнос-Айрес (крупнейший город территорий), но местные жители отбили две атаки и изгнали англичан. Эйфория по поводу победы переросла в требования независимости, а предводитель вооруженных отрядов был даже провозглашен вице-королем. Испанские власти, естественно, прислали в Аргентину своего вице-короля, и местные жители смирились на целых четыре года. В 1810 году он был свергнут; в ближайшие 20 лет отдельные колонии объединялись и разъединялись, вели войны с испанцами и бразильцами, и к 1830 году на карте мира появились несколько новых государств – среди них Аргентинская конфедерация.

Появление Аргентины на карте мира произошло в удачное время – незадолго до этого (за 50 лет, но основную их часть заняли наполеоновские войны) провозглашение независимости США оставило Британию без дешевой и удобной сельскохозяйственной базы. С конца XVIII века британцы добивались соглашения о свободной торговле с Южной Америкой, и по окончании наполеоновской эпопеи оно в полной мере реализовалось. Британия позаботилась о том, чтобы производство скота в Аргентине начало быстро расти – заключались форвардные контракты на поставки мяса, кожи и других продуктов скотоводства, британский флот обеспечивал перевозку товара и охрану, британские банки, такие как Baring Brothers, кредитовали Аргентинские правительства. Джон Форбс в 1824 году писал, что Британия построила с Аргентиной отношения метрополии и колонии без единого выстрела.

В течение 50 лет, примерно до 1870 года, Аргентина оставалась конфедерацией провинций, в каждой из которых имели хождение местные деньги, каждая строила свои отношения с внешними рынками. За контроль над портами, через которые продукты скотоводства поставлялись в Британию, шла борьба, периодически переходящая в войну. Попытки правительства сформировать значимые доходы бюджета за счет введения таможенных пошлин на экспорт и импорт были малоуспешны, а постоянный рост заимствований под очень высокие проценты вел к быстрой девальвации песо – центральной валюты. Забавно, что почти весь этот период в стране официально была диктатура – Хосе Мануэль Рохас правил конфедерацией единолично; после его изгнания в 1852 году 10 лет в Аргентине шла чехарда правителей и систем правления (а Буэнос-Айрес успел отсоединиться от конфедерации и снова в нее войти), и лишь к 1862 году в стране сформировалась выраженная двухпартийная система (сторонники унитарной структуры и федералисты) и на пару десятилетий стали возможны мирные выборы.

И снова перемены в Аргентине пришлись на удачное время. Гражданская война в США на пару десятилетий ослабила Штаты и сделала их плохим торговым партнером. Крымская война существенно изменила отношения Западной Европы и России и сделала Российскую империю менее желательным поставщиком сельскохозяйственной продукции. Важным было так же появление совершенно нового товара – «мороженого мяса». Аргентина вышла из пертурбаций середины века с относительно низкой себестоимостью труда, зато с огромными пространствами, пригодными под ведение сельского хозяйства, и договорами о свободной торговле с крупнейшими странами мира. Как только в стране установился мир и порядок, она стала объектом масштабных иностранных инвестиций. В нее пришли технологии (в том числе значительные территории стали засаживаться люцерной, давая эффективный и дешевый корм скоту), быстро строились железные дороги, рынок труда был таким емким (в отличие от Бразилии в Аргентину почти не завозились рабы), что Аргентина стала привлекать множество иммигрантов из Италии и Испании. К началу XX века половина британских внешних инвестиций была сделана в аргентинскую экономику.

С 70-х годов XIX века в Аргентине активно развивалось производство зерна. До 1875 года Аргентина ввозила пшеницу для собственных нужд, но уже к 1903 году экспорт зерна составлял почти 3 млн куб м в год (годовой рацион 16 000 000 человек)[90]. Аргентина быстро диверсифицировала экспорт, правда внутри одной категории – сельскохозяйственных товаров: к концу XIX века страна экспортировала и зерно, и мясо, и кожу, и шерсть, и даже фрукты. Главными бенефициарами экспортного бума были владельцы латифундий. Они фактически представляли власть в стране; в их интересах были максимальная скорость освоения земель и роста экспорта; но они также были кровно заинтересованы в минимизации налогов и пошлин и быстрой инфляции для снижения себестоимости производства экспортного товара. Борьба за власть между сторонниками федерализма и унитариями вынуждала политиков идти на поводу у тех, кто оплачивал их приход к власти, – и страна придерживалась крайне мягкой денежной политики, за счет которой можно было сочетать низкие налоги (и еще более низкую собираемость) с поддержанием спокойствия.

Президент Аргентины Доминго Сармьенто, унионист, остается в памяти аргентинцев как «президент-учитель», создатель системы общего среднего образования. В памяти экономистов же он останется как президент, удвоивший и без того огромный внешний долг страны за пару лет[91]. Это, однако, ему не помогло, в 1880 году в результате подобия военного переворота к власти в стране пришли федералисты-консерваторы. Они сделали попытку сбалансировать платежный баланс Аргентины искусственными средствами: в стране прошел период высокой инфляции, и была даже предпринята попытка сделать песо конвертируемой валютой; однако конвертируемость продержалась всего 17 месяцев – опять же краткосрочные выгоды латифундистов и потребность бюджета в деньгах при крайне низких возможностях сбора налогов победили.

В 1890 году мягкая монетарная политика привела к логичному исходу – Аргентина объявила дефолт по своим обязательствам Barings Brothers; остальные банки быстро покинули страну, внутренняя банковская система обанкротилась; государство осталось без средств на поддержание своих обширных программ (включая программу иммиграции). Кризис принес с собой не только временное падение ВВП, но и существенное очищение государственных финансов (примерно как кризис 1998 года в России) и открыл путь к их стабилизации – благо в это время применение военной силы для взыскания долгов со страны-должника выходило из моды (в 1902 году европейские страны еще будут пытаться осуществлять морскую блокаду объявившей дефолт Венесуэлы, но безрезультатно).

После дефолта 1890 года, который почти не повлиял на экспорт, Аргентина восстанавливалась быстрыми темпами. ВВП рос более чем на 7 % в год [92], власти впервые в новейшей истории объявили политику «импортозамещения» – после кризиса 1890 года Аргентине было сложно импортировать в достаточных объемах. В этот короткий период времени в Аргентине количество трудовых ресурсов, занятых в промышленности, превысило 15 %[93] и казалось, что страна сможет начать строить диверсифицированную индустриальную экономику. Однако период мира и процветания в Европе и США существенно увеличили спрос на продукты питания, быстрая интенсификация морского транспорта значительно уменьшила издержки на дальние перевозки мяса и зерна, а основной конкурент Аргентины по поставкам зерна в Европу – Российская империя – никак не могла встать на рельсы стабильного ведения хозяйства: то войны, то революции, то торговые споры существенно тормозили экспорт, да и сельское хозяйство в России развивалось плохо.

В результате Аргентина к 1907 году была уже третьим в мире поставщиком продуктов питания [94]; покупатели (в основном Великобритания и другие западноевропейские страны) не только щедро платили и вкладывали деньги в инфраструктуру страны; они еще и заботились о том, чтобы богатая южноамериканская федерация была надежным рынком сбыта для их товаров – прежде всего промышленных. Иностранные инвестиции не шли в промышленное производство в Аргентине, а внутренние были полностью сфокусированы на расширении земельных угодий, благо возможности такие у Аргентины всё еще были.

В первом десятилетии XX века подушевой ВВП в Аргентине был одним из самых высоких в мире. В 1910 году он составлял 3822 доллара в ценах 1990 года по паритету покупательной способности [95]. По этому показателю страна опережала Францию, Германию, Нидерланды, уступая лишь нескольким экономикам, среди которых были США и Великобритания. Население страны фактически удвоилось за счет притока иммигрантов, в пять раз выросла протяженность железных дорог. Наученные опытом 1890 года (прямо как власти России после 1998 года) власти Аргентины, пользуясь денежным дождем, проливавшимся на Аргентину, поддерживали скромные государственные расходы, не превышая уровня в 9 % ВВП (сегодняшним социальным государствам такой уровень давно не под силу, даже экономные страны тратят более 20 % ВВП)[96]. Аргентинская экономика росла, инфляция была низкой, а власти радовались «стабильности». Несмотря на это (или из-за этого, если учитывать, что это естественный эффект «ресурсного проклятия»), уровень сложности экономики опять начал падать (только-только зарождавшаяся промышленность отступала перед лоббизмом импортеров и просто в силу неконкурентоспособности по сравнению с европейской): к 1914 году 99,3 % аргентинского экспорта составляли продукты аграрного производства и животноводства, древесина и прочие сырьевые товары [97]. Экспорт на 50,8 % состоял из злаков, на 17 % – из шкур, костей и прочих продуктов переработки сельскохозяйственных животных (говядина составляла около 10 % экспорта) [98].

Уверенный экономический рост Аргентины совпал по времени с периодом быстрой демократизации развитых государств мира. Аргентина, считавшая себя частью развитого мира, не осталась в стороне, и в 1912 году в стране был принят закон о всеобщем избирательном праве. Так уж случилось, что решение было принято в год экономического зенита – ВВП на душу населения вырос до 95 % от среднего по самым богатым странам мира [99]. Никогда в будущем эта точка не будет достигнута вновь.

1914 год всё изменил. В Европе разразилась война, быстро ставшая мировой. Экспорт стал крайне затруднен из-за боевых действий в Атлантике (Аргентина была нейтральной, но ее торговые суда топили немецкие подводные лодки). Полностью остановились иностранные инвестиции в Аргентину, в момент, когда существенная транспортная инфраструктура и инфраструктура переработки продуктов сельского хозяйства страны нуждались в «длинных деньгах» для поддержания, а огромные инвестиции в расширение производства требовали роста экспорта. В довершение всего в 1914 году открылся Панамский канал, и перевозка грузов из Азии в Европу стала дешевле и удобнее. США, которые значительно усилили свое положение в мировой экономике в результате войны, были совершенно не заинтересованы в развитии конкурента на мировом рынке продуктов сельского хозяйства и могли ставить условия европейским странам.

Аргентинская экономика вошла в рецессию. Финансовая система опять резко сократилась, фактически в стране остался один крупный банк – Banco de la Nacion Argentina (Банк аргентинской нации), принадлежащий государству. Резко выросла безработица, и упали доходы населения. Разумеется, население страны восприняло происходящее не как следствие неготовности экономики к кризису спроса на имевшийся сельскохозяйственный ресурс, а как следствие ошибок управлявших страной два десятилетия федералистов и недостаток справедливости в обществе. В 1916 году (спасибо всеобщему избирательному праву) к власти в стране приходит радикальная партия, а президентом становится Иполито Иригойен.

Политика президентов радикалистов (Иригойена и затем де Альвеары) была направлена на поддержку расходов бюджета для закрытия очагов недовольства. Banco de la Nacion Argentina фактически выкупал экспоненциально растущие плохие долги с рынка под мнимое обеспечение; производители сельскохозяйственных экспортируемых товаров получали дотации; субсидии стали выплачиваться малоимущим.

Усилиями популистской власти страна избежала диверсификации своей экономики и сохранила сельскохозяйственный фокус. Революция в России и ее уход с мирового рынка зерновых помогает Аргентине сохранять объемы продаж. В первой половине 20-х годов состояние мировой экономики сильно улучшается и спрос на аргентинский экспорт снова растет. От рецессии Аргентина переходит к росту (правда, не такому быстрому, как до войны). Властям даже удается ужесточить монетарную политику без сокращения социально-субсидионных программ. Но в 1929 году в мире наступает Великая Депрессия. Спрос резко падает, и в довершение всего крупные страны в попытке защитить остатки внутреннего производства вводят ограничения на импорт, в первую очередь – мяса. Беда не приходит одна – к концу 20-х годов в мире появляются в промышленном производстве морозоустойчивые сорта пшеницы и одним из лидеров экспорта зерновых становится Канада – оттуда дешевле везти зерно. Депрессию Аргентина встречает уже третьим годом рецессии – падение цен на мировом рынке сельскохозяйственных продуктов начинается с 1926 года. И хотя Великая Депрессия не принесла в страну таких существенных проблем, как, например, в США (безработица не поднималась выше 10 %)[100], она нанесла существенный удар по доходам домохозяйств, и правительству «вдруг» стало неоткуда брать средства для субсидирования разросшегося госсектора, покрытия плохих долгов и субсидий.

Власти не могут ничего ответить на экономические вызовы, и в 1930 году происходит очередной военный переворот. Следующие 13 лет Аргентина будет жить в «гибридной» политической ситуации – выборы вроде бы проходят, но благодаря массовым фальсификациям на них побеждают те, кого лоббирует высшее офицерство. Радикалисты отстранены от власти, но идеи их, в целом, продолжают жить: экономика остается аграрной, государство играет большую роль, проблемы решаются смягчением денежной политики.

За период «левого радикализма» Аргентина теряет четверть своей доли в мировом ВВП, а средний ВВП на человека опускается до 75 % от уровня 12 самых богатых стран [101]. В 1943 году новый военный переворот приводит к власти Хуана Перона – симпатизирующего нацистам сторонника политики «Третьего Пути» – смеси националистической диктатуры с сильным социальным государством. Пока крупнейшие державы уничтожают экономики друг друга в самой кровавой войне в истории, Хуан Перон постепенно национализирует основную часть промышленности и финансов и объявляет «национальную индустриализацию» – курс на тотальное импортозамещение.

Перон утверждал, что его стратегия развития нова для Аргентины (и всего мира) и представляет собой особый путь. На практике в политике властей не было ничего нового: неэффективность государственной экономики компенсировалась «инфляционным налогом», легкий доступ к кредиту держал на плаву неэффективные предприятия, а масштабные субсидии успокаивали население.

Неуклюжие попытки проведения «индустриализации» были неэффективны уже потому, что ориентировались на защиту внутреннего рынка, импортозамещение, а не на встраивание в систему международной торговли и экспорт. Аргентинская индустриализация не была постепенной, основанной на изучении и удовлетворении естественного спроса, она не формировала ни кадров, ни капитала, необходимых для постепенного усложнения производимых товаров. Вместо этого индустриализацию проводили «сверху», сразу, без опыта, школы и ноу-хау, начиная производить высокотехнологичные товары, и новые, заведомо неконкурентоспособные отрасли могли существовать только в условиях политики протекционизма, без надежды на экспорт своих товаров. Разумеется, у этой политики нашлись бенефициары, которые лоббировали свои интересы и последовательно добивались всё больших льгот и субсидий. В результате короткие периоды роста ВВП оказывались искусственными, и с каждым новым кризисом страну отбрасывало назад.

Централизация денежных потоков в руках государства, уничтожение конкуренции как в экономике, так и политике, популизм не способствовали созданию гражданских институтов и ограничивали возможности смены власти. Правление Перона закончилось с военным переворотом 1955 года; но последующие правители (военные хунты, сменяемые короткими периодами полумарионеточных гражданских правительств) проводили, в общем, тот же экономический курс: протекционизм, концентрация экономики в руках государства, устранение конкуренции, замена возможности широкого развития доходной базы субсидиями и социальными программами, национализм и изоляционизм в политике. В 1976 году, когда к власти в стране пришла хунта генерала Виделы и начались массовые репрессии, ВВП на душу населения в стране составлял уже лишь 60 % от уровня 12 самых развитых стран [102]. К концу правления этой хунты, в 1983 году, 30 000 граждан страны были убиты «эскадронами смерти», а развязанная против Великобритании война за Мальвинские острова проиграна [103]. ВВП на душу населения опустился до уровня в 50 % от 12 самых развитых стран [104].

Новое время не привнесло изменений в экономические циклы Аргентины. В 1989 году на президентских выборах победил кандидат от перонистской партии Карлос Менем (эта забавная особенность многих «застрявших» экономик – все реформы в них почему-то проводятся под старыми флагами и старыми методами). Реформы, начатые им, на короткое время перезапустили экономику: темпы роста в 1991–92  годах превысили 10 %[105]. Для обуздания гиперинфляции курс песо был жестко привязан к доллару (1:1, мера популярная, но далеко не всегда эффективная), а использование доллара во внутренних платежах и при внешних расчетах было легализовано. Как уже несколько раз до этого, проблемы экономики лечились мягкостью кредитной политики и ростом социальных расходов – источником был растущий дефицит бюджета. После десятилетий изоляции страна начала быстро реинтегрироваться в мировую политику и восстановила отношения с Британией, при активном участии Аргентины был сформирован – MERCOSUR – общий рынок стран Южной Америки. Национальная экономика была открыта для иностранных инвестиций. Стабильность валюты позволила достаточно спокойно пережить мексиканский кризис 1994–95 годов, а также крах «Азиатских тигров» 1997 года, увлекший за собой в пучину кризиса российские финансы.

Но жесткая привязка курса песо к доллару и ограниченные возможности центрального банка сделали экономику уязвимой, а товары страны – неконкурентоспособными, особенно на фоне девальвации бразильского реала в 1999 году. С 1997 года счет текущих операций страны оставался дефицитным (3,0–4,5 % ВВП)[106], а дефицит бюджета к концу 2001 года достиг 5.4 %[107]. Увеличившись с 1991 по 1997-й год вдвое, госдолг достиг 128 млрд долларов к концу 2001 года [108]. Участившиеся в последние 15 лет локальные долговые кризисы заставили инвесторов всё более и более скептически оценивать риски заемщиков, что заметно ограничило возможности Аргентины по рефинансированию долга и финансированию бюджета. Результатом стала рецессия, сменившая рост, хронический дефицит товаров, увеличение безработицы, забастовки и социальная напряженность, участившиеся отставки в правительстве. К 2001 году страна вышла на порог кризиса. ВВП на человека опустился до 35 % от уровня 12 развитых стран [109] – последние продолжали быстро расти, в отличие от Аргентины.

Получив в ноябре 2000 года впервые в своей истории кредитный рейтинг «ВВ-», Аргентина быстро потеряла его вместе с доверием инвесторов. В декабре 2001 года МВФ заблокировал предоставление стране очередного транша кредита, а правительство и вслед за ним президент – Фернандо де ла Руа – подали в отставку; исполняющий обязанности президента страны объявил дефолт по суверенному долгу в размере 82,3 млрд долларов [110]. Падение экономики в 2002 году достигло 11 %[111], песо был девальвирован и упал до 3,86 за доллар [112], размер долга превысил 152 % ВВП[113].

На выборах в 2003 году победил Нестор Киршнер, обещавший (как многие до него) реформировать экономику. В следующие четыре года он провел реформу госаппарата и ужесточил монетарную политику – прямо как его предшественники 100 лет назад. Реформы и рост цен на энергоносители позволили экономике расти на 8,0–9,0 % в год [114], бюджет и счет текущих операций стали профицитными, размер долга упал до 61 % ВВП[115], инфляция – до 8,5 % (против 41 % в конце 2002 года)[116], безработица – до 8,5 %[117]. Возобновились консультации с держателями долга. Рейтинг страны вырос до уровня «В-» – «В+»[118]. Обменный курс тем не менее контролировался центральным банком и поддерживался в рамках 2,8–3,2 за доллар вплоть до 2008 года[119].

Сил на поддержание финансовой дисциплины хватило ненадолго. Сменившая в 2007 году. Нестора на посту президента Кристина Фернандес де Киршнер, хоть и сохранила за собой это звание два периода, не смогла удержать бюджет и счет текущих операций – они вновь ушли в минус, а кредитный рейтинг в конце 2013 года вновь опустился в дефолтную зону. В 2015 году рост ВВП Аргентины составлял всего 1,5 %, причем более 100 % этого роста обеспечивал рост госрасходов [120].

В конце 2015 года победу на президентских выборах одержал Маурисио Макри, который публично поставил задачу восстановления экономики и возвращения ее на мировые рынки капитала. Одобрение парламентом Аргентины соглашения с кредиторами и решение Федерального апелляционного суда США позволили Макри начать выплаты держателям просроченного долга, отказавшимся от реструктуризации в 2005 и 2010 году.

У рынков короткая память. В апреле 2016 года. Аргентина вернулась на мировой рынок капиталов, размещая 3, 5, 10 и 30-летние облигации на сумму 16,5 млрд долларов, до 90 % из которых планировалось направить на погашение текущей задолженности, а оставшийся объем – на финансирование бюджета [121]. Во время размещения бумаг объем книги заявок андеррайтеров по разным оценкам достигал 70 млрд долларов [122] – рынки были перегреты и спрос существенно превышал предложение. Удовлетворяя высокий спрос и собственные потребности, Аргентина в июле разместила еще два выпуска – 12 и 20-летних облигаций – на сумму 2,75 млрд долларов [123]. Буквально через полгода после этого в январе 2017 года размещаются еще два выпуска (5 и 10-летних еврооблигаций) на сумму 7 млрд долларов [124]. А в апреле, спустя год после триумфального возвращения, с целью увеличения ликвидности и доступности бумаг более широкому кругу инвесторов все выпуски еврооблигаций, размещенные в 2016–17 гг. на общую сумму 26,25 млрд долларов, переоформляются в глобальные[125]. В конце июня в качестве «вишенки на торте» появляются 100-летние облигации, размещенные на сумму 2,75 млрд долларов по ставке 7,125 %[126]. Аргентина успевает даже «запрыгнуть в последний вагон улетающего вдаль поезда», разместив в начале января 2018 года еще 3 выпуска глобальных облигаций (на 5, 10 и 30 лет) на сумму 9 млрд долларов [127].

Реформы президента Макри, направленные на оздоровление госфинансов, модернизацию производства, наращивание экспорта и рост экономики в целом, были запущены одновременно с либерализацией валютного регулирования и введением свободного курсообразования на валютном рынке. Как и во времена Карлоса Менема, они имели своей целью наверстать упущенное за годы отставания время в деле строительства диверсифицированной открытой экономики. Однако они, естественно, стали причиной роста цен и социальной напряженности в результате падения внутреннего платежеспособного спроса. Правительство Макри пыталось сгладить социальную ситуацию: для наиболее уязвимых слоев населения была введена программа поддержки. Ее предполагалось профинансировать, в том числе, за счет амнистии капитала, начавшейся в августе 2016 года: согласно правилам, заявители, подавшие сведения о находящемся в их собственности движимом имуществе до конца 2016 года, должны были уплатить 10 % от задекларированной стоимости (с начала 2017 года уже 15 %)[128]. Объем полученных в результате амнистии средств превысил 90 млрд песо (около 5,7 млрд долларов)[129].

Вследствие девальвации песо, унификации обменного курса, повышения тарифов на коммунальные услуги, остававшихся на протяжении последних 12 лет дотационными [130], инфляция в 2016 года поднялась до 41 % (постепенно замедляясь до 26–27 в конце 2017 – первой половине 2018 года)[131]. Дефицит бюджета достиг 6 % по итогам 2017 года[132] – несмотря на заявления Макри о движении в сторону жесткой финансовой политики.

В 2017 году начался временный рост процентных ставок и параллельное глобальное укрепление доллара в сочетании с налоговой реформой в США, стимулирующей репатриацию капиталов. Воспринимая экономики с дефицитом текущего счета и бюджета и выросшим внешним долгом как наиболее уязвимые в этих условиях, международные инвесторы начали в ускоренном режиме покидать их рынки, усиливая давление не только на цены активов, обращающихся на внешних рынках, но и на локальные активы и курсы национальных валют. Нарастив свои международные резервы до 63 млрд долларов к концу января 2018 года[133], ЦБ Аргентины в условиях падения песо приступил к ежедневным интервенциям, поддерживая курс на фоне ухудшения внешней конъюнктуры и стремительного оттока капиталов. Одновременно с этим ЦБ трижды поднимал процентную ставку в 2018 года, доведя ее до 40 %[134]. Внешний долг Аргентины за период правления Маурисио Макри достиг рекордной отметки [135]. Правительство страны ссылалось на то, что им досталось тяжелое наследство от президентства Кристины Киршнер. Тем не менее Кристина Киршнер оставила президентский пост, когда внешний долг страны был на 26 % меньше[136].

Правда, в отличие от аналогичных ситуаций начала и середины XX века, международное сообщество было готово помочь Аргентине. В ответ на просьбу МВФ оперативно одобрил план правительства Аргентины и утвердил предоставление 50 млрд долларов в рамках stand-by-кредита [137]. Несмотря на все усилия, курс песо к концу 2018 года потерял около 36 % с начала года [138]. Но Макри это не помогло – на выборах осенью 2019 года он проиграл… Кристине Киршнер – тому самому президенту, при котором страна в очередной раз ушла в популистский экономический штопор. Аргентинский цикл начался заново.

Я хочу покаяться перед читателями. Мы намеренно изложили историю Аргентины за последние 150 лет так подробно и нудно. Именно такой она и была в реальности – течение этих бесконечных постресурсных циклов, внутри которых попытки стабилизировать бюджет приводили к потере конкурентоспособности экономики и протестам привыкших к высоким уровням субсидий граждан, в результате чего власть менялась и получившие ее популисты смягчали политику за счет бюджета – и это приводило к бюджетному и долговому кризису.

Ни разу со времен первых всеобщих выборов Аргентине не удалось до конца пройти кризис перехода к монетаристской экономике, сполна расплатиться за прошлые ошибки и ресурсное изобилие начала XX века и выстроить диверсифицированную экономику, способную генерировать достаточный ВВП на душу населения, чтобы обойтись без убивающих финансы страны систем субсидий и зависимости от мировой конъюнктуры. За эти 100 лет доля Аргентины в мировом ВВП сократилась в два раза и продолжает падать. В 1950 году Аргентина всё еще входила в двадцатку стран с наибольшим уровнем ВВП на душу населения. Сегодняшние доходы на душу населения в Аргентине составляют лишь 40 % от среднего уровня по развитым странам [139].

Перспектив выхода из этого цикла не видно – в борьбе за власть аргентинские политики привлекают избирателей краткосрочными выгодами, в основном обещая раздачу льгот, субсидий и социальную поддержку.

Основная проблема экономики Аргентины – конечно, низкая диверсификация и простая структура экспорта, наследие времен сельскохозяйственного бума. Многочисленные «индустриализации» не дали эффекта. Не правда ли, это похоже на попытку «развития сверху», которая постоянно предпринимается в России? В конце второго десятилетия XXI века свои «аргентинские» ошибки российские власти могут успешно маскировать нефтедолларами; но когда их поток по той или иной причине иссякнет (как закончился сельскохозяйственный бум в Аргентине), мы столкнемся с похожим эффектом.

Глава 13. Птичье немолоко

О том, как опасно иметь богатство и не уметь его защищать – и не менее опасно иметь богатство, даже если ты можешь его защитить

В мире ключевые ресурсы принято называть «золотом»: жидкое золото – нефть, белое золото – хлопок, черное золото – уголь. В романе «Москва 2042» Владимир Войнович, пожалуй, впервые в истории литературы попробовал низвергнуть экономический ресурс с пьедестала – прямо в глубину общественного туалета: в его романе Россия живет за счет экспорта на Запад «вторичного продукта», проще говоря – фекалий. Такую метафору легко можно было бы счесть русофобским выпадом. Однако писатель, сетующий на ресурсную зависимость России, оказался не так уж далек от реальности: фекалии могут быть ресурсом и даже вызывать «ресурсное проклятие».

Гуано (от исп. huano, что означает «навоз») – это помет морских птиц, в течение веков скапливающийся толстым слоем на прибрежных скалах. Из-за длительного взаимодействия с содержащими фосфаты каменными породами в некоторых местах (особенно в засушливом климате) птичий помет превращался в крайне эффективное азотисто-фосфорного удобрение, играющее важную роль в сельском хозяйстве. Залежи этого удобрения находятся, в первую очередь, на островах вблизи побережья Чили и Перу, а также в Южной Африке и на островах Карибского бассейна. В то же время в Перу и Боливии существуют залежи другого крайне эффективного удобрения – селитры. Эти удобрения сыграли немаловажную роль в экономическом развитии Перу и Боливии XIX века, превратившись в их основные ресурсы, зависимость от которых привела к затяжным экономическим кризисам в этих странах и даже спровоцировала масштабную войну с соседним Чили.

Перу получила независимость от Испании в 1826 году после затяжной освободительной войны. Экономика новоиспеченного независимого государства была подорвана боевыми действиями, и стартовые позиции Перу были крайне плачевными. В стране в то время существовала отсталая аграрная экономика, ориентированная в основном на производство хлопка и сахарного тростника. Добывалось также серебро, доля которого в экспорте достигала более 50 % вплоть до 1866 года [140]. Но из-за слабости собственного производства экономика Перу полностью зависела от импортных товаров из США и Европы. В стране на законодательной основе существовало рабство. Проживающие в Перу индейцы кечуа и аймара, как и многие крестьяне-метисы, находились в положении крепостных у дворян и прочих землевладельцев.

В стране бушевали многочисленные внутренние конфликты, характерные для полуфеодального общества, на фоне которых военные постоянно стремились заполучить абсолютную власть в стране силовым способом. Только в 1845 году, когда президентом страны стал Рамон Кастилья (годы правления: 1845–1851, 1858–1862), начали приниматься меры, направленные на развитие экономики и демократических институтов.

Соседняя Боливия получила независимость от Испании в 1825 году, также после затяжной освободительной войны. В целом, вся история страны в XIX веке крайне напоминает перуанскую – истощенная колониальной политикой Испании страна, в которой сохранился феодальный строй и архаичная аграрная экономика, на протяжении всего столетия страдала от бесконечных внутренних конфликтов и экономического кризиса. Точно также ущемлялись в правах индейцы и крестьяне, а наиболее обеспеченными и влиятельными слоями общества оставались богатые помещики-латифундисты и военные. В стране постоянно происходили перевороты, и долгое время редкому боливийскому президенту удавалось просидеть в своем кресле дольше года. Из-за перманентных политических кризисов и отсталой экономики Боливия считалась одним из самых нестабильных и бедных государств Южной Америки. Все статьи экспорта сводились к аграрной продукции, скоту, коре хининового дерева, листьям коки и небольшому количеству серебра, извлекаемого на истощенных многовековой испанской эксплуатацией месторождениях.

Во время, когда президентом Перу стал либерально настроенный реформатор Кастилья, на европейских рынках резко выросла роль минеральных удобрений. В результате промышленной революции, в ходе которой в города хлынули огромные потоки крестьян, сельское хозяйство потребовало кардинальной интенсификации и, соответственно, огромного количества минеральных удобрений.

Запасы гуано в Перу были огромными. Богатой селитрой была и Боливия. Процесс добычи этих удобрений был крайне прост с технической точки зрения и не требовал особых затрат, а цены на мировых рынках в 30 раз превышали издержки [141]. В бюджеты двух соседей рекой потекли «гуановые» деньги.

В обеих странах начала развиваться промышленность, появились первые железные дороги, были выплачены все накопившиеся за время предыдущих гражданских войн внешние долги, и в окончательный упадок пришел институт рабства – на фоне новых высокомаржинальных отраслей, не требовавших большой рабочей силы, трудоемкое сельское хозяйство, движимое рабским трудом, оказалось просто невыгодным – было проще «отпустить» рабов и предоставить им право продавать свой труд землевладельцам.

Однако использованы гуановые деньги были и на абсолютно типичные для ресурсозависимых экономик цели: усиление армии и в оборонный бюджет в целом (восстания и мятежи в стране всё еще случались очень часто), а также на содержание стремительно разрастающегося государственного и силового аппарата вместе с армией чиновников. Часть денег просто исчезала в карманах высших чиновников. К тому же цепочка создания стоимости из-за неразвитости бизнеса в Перу и Боливии оставляла большую часть прибыли иностранцам.

Из-за того, что в Перу еще отсутствовали собственные крупные предприниматели, добытое гуано в основном скупали иностранные торговые компании. В 1842 году всё перуанское гуано было объявлено государственной собственностью, и права на его добычу, вывоз и продажу немедленно получили английские торговые дома. Однако фактически контроль правительства за сферой отсутствовал, и англичане просто покупали сырье по локальным низким ценам, не платили перуанскому правительству никаких налогов и ренты и выдавали ему кредиты и займы под огромные проценты в счет будущих продаж удобрения, да еще и с вычетом выплачиваемых правительством комиссионных. Правительство постепенно накапливало огромные долги перед английскими торговыми домами и банками.

На выборах 1851 года Кастилью сменил консерватор и кадровый военный Хосе Эченике (годы правления: 1851–1855), который восстановил почти умерший институт рабства, поднял налоги, взимаемые с индейцев, почти втрое, начал преследования всех несогласных с его политикой, и фактически присвоил себе деньги, получаемые государством от продажи гуано. Политика Эченике вызвала широчайшее недовольство перуанцев, и в 1854 году экс-президент Кастилья, опиравшийся на крестьян и рабов, организовал против него революцию, окончившуюся его возвращением в президентское кресло на правах «временного президента» (как нетрудно догадаться, остался он в нем надолго). Кастилья окончательно отменил рабство и подушную подать для крестьян, а также церковную десятину, всё еще существовавшую в преимущественно католическом Перу.

Кастилья продолжил политику по укреплению государственного капитализма во всех сферах экономики. Этому способствовали и стабильные цены на гуано, экспорт которого в 1854–1855 годах принес в бюджет до 80 % всех средств [142]. Однако большая часть прибыли оставалась в торговой цепи – ее получали торговцы, связанные с английскими банками и занимающиеся распределением и администрированием ресурсной ренты чиновники. Были и другие проблемы: развивалась «голландская болезнь», и перуанская экономика становилась всё более зависимой от импорта. Прибыли от торговли удобрением оседали в карманах нескольких процентов населения и пролиферировали не так сильно – слишком большая доля потребления обеспечивалась импортом. Неравенство росло очень быстрыми темпами. Хотя Кастилья пошел на ряд уступок для крестьян и индейцев, в их рядах зрело недовольство растущим неравенством.

В некоторых регионах страны местные власти стали отказываться продавать гуано связанным с иностранным капиталом столичным торговцам из Лимы, поскольку деньги от экспорта удобрения не доходили до их провинций. Правительство в свою очередь решило отдать всю добычу гуано в руки единого концессионера, которым в 1869 году стал французский торговый дом братьев Дрейфусов. Французский концессионер обязался не только покупать гуано напрямую у перуанцев, минуя столичных посредников, но и ежегодно покрывать внешний долг страны. Это создало классическую ситуацию moral hazard – правительство стало больше и больше занимать. В результате само правительство Перу к сроку истечения соглашения концессии (1878) задолжало дому Дрейфусов огромную сумму.

Параллельно Перу становилось всё более и более воинственной страной с региональными амбициями, и на армию тратилась значительная часть доходов от экспорта гуано. В 1858–1860 годах прошла война с Эквадором, а в 1868 году была даже объявлена война Испании, пытавшейся взыскать с Перу старые долги. Был заключен оборонный союз с Боливией, направленный в первую очередь против Чили, власти которого также имели растущие региональные амбиции и претендовали на месторождения селитры на юге Перу и западе Боливии.

В обществе постепенно возникло мощное движение против засилья военных в правящей верхушке, получившее название «сивилистов» – сторонников гражданского управления страной. Сивилисты видели в военных причину высокого уровня неравенства и коррупции и надеялись, что гражданская власть сможет справиться с социальными проблемами. Кандидатом в президенты от сивилистов стал Мануэль Прадо, который в 1872 году выиграл выборы. Увы, это было крайне неподходящее время для эксперимента по внедрению гражданской власти. Как раз с этого года истощение запасов гуано стало проявляться в сокращении добычи, а параллельно на рынке появились более выгодные удобрения. Цены на гуано начали падать, и правительство решило попытаться заменить его в роли ключевого экспорта другим удобрением – селитрой. Были национализированы все шахты страны, производившие селитру, однако начавшийся кризис усугублялся на глазах.

Власти соседнего Чили между тем не оставили планов завладеть селитряными шахтами в Перу и Боливии. За их амбициями стояли английские торговые компании, которые с национализацией шахт в Перу потеряли большие прибыли. Особенно риск вторжения был актуален для крайне слабой Боливии, за разработку селитряных месторождений которой боролись и перуанские, и чилийские чиновники и компании.

В 1878 году чилийские войска, не встретив никакого сопротивления, полностью захватили боливийскую провинцию Атакама, где были сосредоточены месторождения селитры. Поскольку между Боливией и Перу в 1873 году был заключен договор о совместной обороне, после провалившихся переговоров по урегулированию конфликта началось открытое военное столкновение армий Перу и Боливии, с одной стороны, и Чили – с другой. Хотя совокупная численность армий Перу и Боливии была больше, чем у Чили, чилийская армия была лучше вооружена и подготовлена, а многие подразделения армий Боливии и Перу и вовсе были сформированы из необученных военному делу индейцев и крестьян. Кроме того, в Перу продолжался политический кризис, вызванный противостоянием военных и сивилистов, и крестьянские бунты. В мире, во многом благодаря умной английской дипломатии, не сложилось однозначного отношения к войне, и многие страны заняли прочилийскую позицию.

За несколько месяцев чилийская армия захватила всё боливийское побережье и вторглась в Перу. Президент страны, Мариано Игнасио Прадо, бежал в Европу, и примерно в эти же дни был свергнут президент Боливии Иларион Даса, который вскоре также бежал в Европу, прихватив значительную часть государственной казны.

Располагавшиеся на захваченных территориях селитряные месторождения стали передаваться чилийским и английским предпринимателям. В ходе войны большая часть шахт так или иначе оказалась под контролем английских банков и торговых домов. Те шахты, которые оказались в руках чилийцев, были немедленно использованы для получения средств на закупку вооружений и покрытие огромных военных расходов страны.

К 1880 году Боливия, измученная людскими и экономическими потерями, вышла из войны, оставив прибрежные территории чилийцам. В одиночку Перу больше не могла продолжать войну против превосходящих сил противника, пользовавшегося, вдобавок, поддержкой наиболее влиятельных держав. Начались долгие и мучительные переговоры о мире, которые велись при посредничестве США. Поскольку власти Перу оказались крайне несговорчивыми, чилийские эскадры устраивали рейды вдоль побережья страны, высаживая в прибрежных городах и селениях десанты и обстреливая города с моря. Когда чилийские войска стали подходить к Лиме – столице Перу, избранный взамен Прадо президент-военный Пьеролла также сбежал. Город был захвачен чилийской армией, и установилась оккупационная администрация. Хотя официально это означало полное поражение Перу, боевые действия в отдаленных горных районах страны продолжались вплоть в 1883 года. Вместо Пьероллы богатейшие предприниматели Лимы выбрали нового президента из числа сивилистов – Франсиско Кальдерона, который сформировал правительство, готовое идти на уступки чилийцам. Однако Кальдерон попытался сыграть двойную игру и пообещал американцам передать под их протекторат богатые гуано и селитрой прибрежные провинции. Штаты не торопились вмешиваться, и англичане добились его ареста чилийцами.

В 1883 году был, наконец, подписан Анконский мирный договор, согласно которому Перу уступало Чили богатые селитрой территории департамента Тарапака, а департаменты Такна и Арика еще 10 лет должны были оставаться под чилийской оккупацией. Перу также обязались возместить все убытки Чили за годы войны. Боливия же, вышедшая из войны еще в 1880 году, потеряла богатые селитрой прибрежные провинции, а также лишилась выхода к морю.

Война истощила все три стороны конфликта. Территория Перу была разорена, были уничтожены многие хлопковые и сахарные плантации и потеряны самые богатые месторождения гуано и селитры. Кроме того, страна понесла и огромные человеческие потери – за годы войны в Перу погибло 80 тыс. человек [143]. Были разорены и полностью разрушены многие города и селения. Положение страны усугублялось тем, что в период «гуанового рая» экономика страны не развивалась. При этом раскол элит на «военных» и «гражданских» сохранялся. В 1884–1885 годах в стране разразилась гражданская война, закрепившая за Перу на долгие годы статус очага нестабильности.

Примерно такая же участь ждала и Боливию – потеря селитряных месторождений и выхода к морю вместе с бесконечными переворотами и внутренними конфликтами лишили страну надежды на выход из нищеты и отсталости.

История Перу и Боливии, которые и сегодня, спустя 140 лет после «войны гуано», остаются на скромных 87 и 122 местах по ВВП на человека в мире[144], наглядно демонстрирует, что даже такой ресурс, как птичий помет, может оказаться не только крайне ценным, но и крайне опасным; и что зависимость от его экспорта не только разрушает экономику страны, но и подрывает ее безопасность.

Коррумпированность местных элит, занятых личным обогащением и строящих «государственный капитализм», политическая нестабильность и постоянные гражданские конфликты, чрезмерное влияние силовиков на жизнь страны заставляли экономику этих стран оставаться архаичной. Политическая нестабильность и коррупция приводили к естественному желанию инвестировать вовне страны и к выносу в рамках цепочек создания стоимости большей части прибыли за рубеж. Иностранные компании легко пользовались коррупцией внутри страны и страхом перед опорой на внутренние бизнесы и забирали себе контроль за процессами создания добавочной стоимости и над важнейшими сферами экономики. Проникновение иностранных держав в экономику Перу, Боливии и Чили, и многих других стран Южной Америки, помноженное на высокое социальное неравенство, уже к началу XX века вызвало рост и развитие левых идей в странах Латинской Америки, а также резко антизападные настроения. Это противостояние крайностей – от «продажи родины» к ультралевому патриотизму, продолжается в регионе до сих пор, как можно видеть на примере режима недавно свергнутого Эво Моралеса в Боливии или Чавеса в Венесуэле.

Глава 14. Истощение

О том, как важен баланс в использовании возможностей, и как легко разрушить все, если не относиться бережно к тому, что имеешь

«Ресурсное проклятие» способно подорвать экономику большой и богатой страны. Тем более страшным может быть ущерб от доминирования того или иного ресурса для маленького государства, где ресурсов гораздо меньше, и исчерпываются они гораздо быстрее. Но нам, сторонним наблюдателям, изучать процессы, идущие в маленьких обществах, в каком-то смысле проще и приятнее: в большой стране или даже империи все процессы смазаны, переплетены между собой и «прячутся» под многочисленными масками, а мощный пропагандистский аппарат, который, как правило, умирает последним, продолжает искажать историю и навязывать свои трактовки событий даже и в фазе необратимого распада; в маленьком же государстве процессы протекают острее, нагляднее и прямолинейнее.

Остров Пасхи, называемый его жителями Рапануи, был открыт голландским мореплавателем Якобом Роггвеном в 1722 году в день празднования Пасхи, за что и получил свое название. Перед глазами Роггвена предстал абсолютно голый вулканический остров, населенный небольшим, даже применительно к площади острова, количеством аборигенов. Высадившиеся на острове голландцы были поражены огромными каменными статуями, покрывавшими всю его пустынную территорию: изготовление, доставка с каменоломен и монтаж таких истуканов явно требовал гораздо более высокого уровня технического развития, чем тот, которым располагали встреченные голландцами аборигены. Сразу же стало очевидным, что местные жители явно когда-то были гораздо более развитым народом.

В это же время на самом острове не было почти никаких пригодных к пище растений и культур, почти не водилось никаких съедобных животных, а в окружавших его водах водилось, по сравнению с другими тихоокеанскими островами, крайне мало рыбы. Было видно, что к моменту открытия острова европейцами цивилизация Рапануи находилась в состоянии глубочайшего упадка и кризиса.

О причинах этого кризиса крайне сложно судить ввиду того, что о доевропейской истории цивилизации Рапануи не сохранилось почти никаких сведений, и все предположения основаны лишь на исследованиях археологов. Феномен гигантских статуй (ставших популярным артефактом во всем мире) и пугающая бедность острова привлекали внимание многих людей с развитой фантазией, которые не ленились придумывать свои (чаще всего ненаучные) версии событий. В числе разработанных, в том числе литературно, и нашедших отражение даже в кинематографии версий – посещение острова инопланетянами, инфекция, самоуничтожение сверхцивилизации, изобретшей смертоносное оружие и допустившей гражданскую войну, извержение вулкана и пр. Как легко догадаться, ни одна из этих версий не проходит минимальной проверки фактами. Реальность видимо была значительно прозаичнее.

По мнению исследователей, остров был заселен в середине I и начале II тысячелетия нашей эры, скорее всего, выходцами с островов Полинезии, постепенно продвигавшимися на восток через острова Кука и Питкэрн. В свое время Тур Хейердал практически показал, что на деревянном плоту можно переплыть почти 5000 миль по Тихому океану (правда, он плыл на запад, используя течение Гумбольта, но принципиальной проблемы плыть на таком плоту с парусом на восток тоже не было), что дало ему основание подтвердить теорию полинезийского заселения [145].

Постепенно на острове сформировалось обычное для поздних форм родо-племенного строя с элементами рабовладения общество: существовали прослойки жрецов, воинов-знати, общинников и рабов. Рапануйцы делились на кланы, которые, судя по археологическим данным, сосуществовали далеко не мирно, и на острове часто случались междоусобные войны. Основными занятиями рапануйцев были земледелие и рыболовство, а также сбор яиц морских птиц и разведение кур, которые к моменту прибытия голландцев оставались единственным видом домашних животных, худо-бедно разводимых аборигенами. По близлежащим водам аборигены перемещались на вырезанных из дерева каноэ.

Рапануйцы практиковали резьбу по камню, о чем свидетельствуют, в частности, знаменитые каменные статуи, называемые аборигенами «моаи», и добились в этом немалых успехов. У рапануйцев существовала и собственная система иероглифической письменности, называемая «кохау ронго».

Со временем по неизвестным причинам эта цивилизация лишилась всех необходимых для жизни ресурсов и стремительно деградировала. Версия климатических изменений (действительно, осадки на острове выпадают в довольно маленьких количествах, вулканическая почва скудна и неплодородна, а сильные ветра ухудшают условия земледелия) похоже не находит подтверждения – нет следов коренных изменений климата.

По другой версии, которая выглядит более правдоподобной, аборигены острова Пасхи просто-напросто истощили все имеющиеся у них и без того скудные ресурсы, когда население Рапануи слишком разрослось.

По мнению археологов, когда первые поселенцы прибыли на остров, на нем присутствовали довольно крупные леса. Леса давали приют многочисленным видам животных, в том числе съедобных, и возможность произрастания плодовых деревьев; защищенная лесами от ветров и постоянно удобряемая в лесной экосистеме почва была плодородной и годной для земледелия.

Переселенцы, естественно, стали очищать участки под посевы – так же, как это делали их предки на островах Полинезии; так же, как это делали индейцы Мезоамерики (однако климат острова Пасхи сильно отличается от климата Мезоамерики, и это сыграло с жителями острова злую шутку). Обилие лесов дало им возможность строить большие деревянные дома и создавать деревянный флот – большие лодки, пригодные для далеких морских походов и активного лова рыбы; обилие диких животных и пищи для животных домашних способствовало наличию в избытке мяса и молока. Население острова стало быстро увеличиваться.

Экстенсивная политика хозяйствования, как мы сегодня ее назвали бы, привела к образованию устойчивых паттернов поведения у островитян. Сокращение лесных массивов вело к выветриванию почвы и ее высыханию. Для обеспечения питанием растущего населения в условиях падения урожайности требовалось еще больше сельскохозяйственных земель – и вырубки шли еще быстрее, тем более что лес шел на строительство домов (а размер дома, видимо, определял престиж домовладельца), использовался как топливо и для создания лодок – ведь сокращение количества диких животных требовало добычи большего объема рыбы для поддержания белкового баланса.

С течением времени почти все леса были вырублены аборигенами, в какой-то момент оставшаяся их часть из-за эрозии почв и просто в силу неспособности к восстановлению исчезла сама. В какой-то момент рапануйцы перестали строить деревянные хижины и дома, переселяясь жить в пещеры – строить стало буквально не из чего, а старые деревянные дома гнили, разрушались от времени и сгорали во время межклановых конфликтов.

Из-за исчезновения лесов аборигены перестали создавать лодки-каноэ, что лишило их даже теоретической возможности покинуть пределы острова и крайне затруднило ведение морской охоты и рыбной ловли. Приостановилась охота на дельфинов, употребляемых аборигенами в пищу, и ловля тунца, который водился только в открытом море. Морской промысел сосредоточился на прибрежных водах – буквально нескольких сотнях метров от берега. Обитавшие у самых берегов острова виды рыб, а также ракообразные и моллюски были почти полностью буквально съедены за очень короткий срок.

Другой проблемой стало исчезновение пригодных к употреблению в пищу животных. Почти все дикие птицы вымерли вследствие интенсивной охоты аборигенов и от исчезновения лесов; популяция морских птиц резко сократилась из-за массового поедания рапануйцами их яиц. Лесные животные исчезли еще раньше. Единственными распространенными источниками животного мяса, употребляемого аборигенами, стали мясо крыс и кур.

В какой-то момент нормой жизни стал каннибализм, о чем свидетельствуют многочисленные человеческие кости, найденные среди прочих пищевых отходов рапануйцев исключительно в последний период до прихода европейцев. Единственным, что поддерживало жизнь кланов аборигенов, оставалось скудное земледелие.

Исчерпание ресурсов вызывало острую конкуренцию за их остатки, из-за чего военные столкновения между кланами аборигенов стали крайне частыми. Об этом свидетельствуют найденные археологами многочисленные наконечники обсидиановых копий, разбросанные по всему острову, – опять же в последний период. Из-за войн и голода население острова стремительно сокращалось, а сама цивилизация приходила в упадок – прекратилось строительство каменных статуй, разрушилась классовая иерархия, и произошла массовая милитаризация общества. Деградация культуры сказалась и на изменении религиозных культов: вместо почитания каменных идолов-моаи запертые на опустевшем унылом острове аборигены перешли к культу человека-птицы, который, по видимости, сложился из-за зависти аборигенов к парящим над морем птицам, имевшим возможность улететь с острова куда-нибудь в более благоприятное место.

Остров Пасхи превратился в классический «остров невезения», где ничего не растет и не ловится. Но даже после открытия и заселения европейцами острова Пасхи беды рапануйцев не закончились. И без того маленькое население острова резко сократили завезенные европейцами болезни. По злой иронии судьбы в 1860-х годах большая часть туземцев была силой вывезена работорговцами для добычи гуано в Перу – как будто одного ресурсного кризиса было мало и последние аборигены должны были поучаствовать в «ресурсном проклятии» еще и в другой стране. К 1872 году на острове осталось всего 111 аборигенов [146]. Разрушившая саму себя цивилизация фактически исчезла окончательно.

Остров Науру расположен существенно ближе к Полинезии, чем остров Пасхи, – он находится между Новой Гвинеей и Маршалловыми островами. Науру был заселен примерно тогда же, когда и остров Пасхи. Жители Науру, разделенные на несколько (к концу XIX века – двенадцать) небольших независимых племен, живших первобытно-общинным строем, не создали ни скульптурных памятников, ни письменности. Зато они традиционно сажали, а не вырубали деревья (в основном кокосовые пальмы и панданы), а их рыболовство было рачительным, а не расточительным: аборигены строго делили между собой участки для рыбной ловли, на своих участках они подкармливали рыбу, обогащали ее кислородом, известно, что даже детям запрещалось купаться в зоне лова, чтобы рыба не ушла, в том числе, к соседу.

История Науру далеко не столь мрачна, как история острова Пасхи. Но она также является ярким примером быстрого истощения ресурса в ущерб долгосрочному развитию, но только уже в период колонизации острова.

История Науру периода колонизации мало отличается от истории других колонизированных островов – он переходил из рук в руки, рассматриваясь как стратегический плацдарм и источник полезных ископаемых.

Европейцы впервые попали на этот остров в конце XVIII века, однако почти до конца XIX века остров оставался независимым, а его жители в основном промышляли пиратством. В 1888 году остров был аннексирован Германской империей. Во время Первой мировой войны остров был захвачен австралийцами, и вплоть до Второй мировой войны он находился под совместным управлением Британии, Австралии и Новой Зеландии. В годы Второй мировой войны остров был оккупирован Японской империей. Два из 12 племен, населявших остров, полностью исчезли из-за японской политики геноцида местного населения, а само население сократилось на треть – с примерно 1850 до 1350 человек. После окончания войны остров вновь перешел под управление Австралии, де-юре став подопечной территорией ООН.

Но основное событие в истории острова случилось в 1899 году: на острове были обнаружены значительные запасы фосфоритов, из которых производятся крайне эффективные минеральные удобрения. В 1906 году британская компания British Pacific Islands купила у Германии право на разработку и эксплуатацию фосфоритных месторождений, после чего экспорт данного минерала стал основой экономики острова. После Второй мировой войны Британская фосфатная компания возобновила добычу и экспорт фосфоритов.

Прошло не так много времени, и общемировой тренд деколонизации докатился и до Науру. В 1967 году под давлением местных властей контроль над экспортом и добычей фосфоритов был передан науруанцам. В 1968 году остров Науру стал и де-юре независимым государством – одним из самых маленьких на планете.

Первые тридцать лет в независимом Науру, благодаря экспорту фосфоритов, сохранялся крайне высокий уровень жизни – значительно выше, чем в других странах региона. Ежегодно добыча фосфоритов приносила экономике страны до 100 млн долларов [147]. Доход на душу населения в 1975 году был самым высоким в мире – 35 тыс. долларов на человека в год [148]. Специальные фонды, в которых аккумулировалась выручка от продаж фосфоритов, выплачивали жителям фиксированную сумму «безусловного дохода», оплачивали электроэнергию, чистую воду и даже авиабилеты. На острове, на котором проживало меньше жителей, чем в большом московском многоквартирном доме, были построены международный аэропорт (и создана авиакомпания), гостиница с более чем 100 номерами, конгресс-центр, шоссе по периметру острова, к каждому дому подведена телефонная связь и создан спутниковый центр связи. Часть денег, разумеется, бесследно пропадала в ходе сомнительных операций и финансовых схем науруанских чиновников – но нельзя сказать, что науруанские власти зря ели свой хлеб: им удалось придумать еще один источник сверхдоходов для острова.

В 1989 году Науру подал иск в Международный суд ООН с требованием к государствам, когда-либо разрабатывавшим фосфориты на острове, возместить экологический ущерб. Австралия, Великобритания и Новая Зеландия выплатили Науру по решению суда более 100 млн долларов, а ряд других стран (включая даже Тайвань) просто оказали материальную помощь [149],[150]. Предполагалось, что полученные средства пойдут на завоз на остров плодородной почвы и рекультивацию земель. Но в итоге деньги просто «растворились» – по официальной версии власти они были потрачены на «инфраструктуру».

Тем временем из-за получаемых сверхдоходов многие науруанцы перестали работать и даже отдавать детей в школы. Они ударились в неумеренное потребление, скупая дорогие машины (в каждой семье их было четыре или пять) и технику, путешествуя по миру, нанимая иностранную прислугу. При этом получаемые доходы граждане страны в большинстве своем ни во что не инвестировали, за исключением заграничной жилой недвижимости.

Разработки фосфоритных месторождений проводились к концу 80-х годов на 75 % всей территории острова, для чего власти Науру теперь нещадно вырубали произраставшие там леса [151]. На месте вырубленных лесов и выработанных месторождений фосфоритов оставались лишь голые острые скалы, на которых больше ничего не могло произрастать – деньги на рекультивацию ведь «ушли на инфраструктуру».

К началу 1990-х годов запасы фосфоритов стали вырабатываться, а мировые цены на них упали, и в Науру начался тяжелейший экономический кризис, усугублявшийся огромными экологическими проблемами – из-за разработки фосфоритных месторождений было уничтожено 90 % всего лесного покрова острова [152]. К 2006 году без работы осталось 22,7 % трудоспособного населения [153]. Жителей Науру ждал неприятный сюрприз: по официальным данным резервы казны острова в 1990 году должны были содержать восемь миллиардов австралийских долларов. Когда же эти средства потребовались для спасения экономики острова, оказалось, что на счетах казначейства есть всего 30 миллионов [154].

Властям острова пришлось срочно искать способы восстановить экономику. Они начали с распродажи всего, включая самолеты авиакомпании. Затем, благо в расцвете был рынок международного налогового планирования, Науру был превращен в оффшорный финансовый центр. Власти страны установили нулевые налоги на зарегистрированные в ней компании, не оперирующие на острове, и никак не контролировали проводимые на острове финансовые операции. Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) причислила Науру к странам, задействованным в финансовых схемах по отмыванию денег, к которым, по отдельным данным, были причастны даже русская и колумбийская мафия.

Кроме того, репутацию Науру значительно подмочила практика дипломатической поддержки политики тех или иных стран за деньги. Так, например, Китай в 2002 году заплатил Науру 130 млн долларов за разрыв отношений с Тайванем, но уже через три года сам Тайвань заплатил властям острова за восстановление дипломатических отношений еще большую сумму [155]. В 2009 году власти России заплатили Науру 50 млн долларов (якобы «на решение социальных проблем») за признание независимости Абхазии и Южной Осетии [156].

Много вопросов со стороны международного сообщества вызывает практика продажи властями Науру гражданства страны иностранцам. Не лучшим образом сказывается на репутации страны наличие в этой стране и центра для содержания беженцев, высылаемых с территории Австралии. По многим сообщениям, беженцы содержатся в этом центре в крайне плохих условиях, и их права постоянно нарушаются администрацией. В то же время центр дает науруанцам работу в условиях продолжающегося кризиса.

С помощью австралийских инвесторов в 2006 году удалось частично восстановить добычу фосфоритов, однако их запасы всё равно близки к исчерпанию, а экономика страны диверсифицируется крайне медленно – еще в 2008 году фосфориты составляли 96 % всего экспорта Науру [157]. На сегодняшний день власти острова занимаются разработкой «вторичных» запасов фосфоритов, которых должно хватить еще приблизительно на 30 лет. Помимо экспорта удобрений, экономика острова остается на плаву во многом за счет финансовой поддержки Австралии (в обмен на присутствие на острове лагеря для беженцев) и сохраняющихся, пусть и в меньших количествах, оффшорных организаций.

Самый страшный кризис, когда ВВП Науру падал до 2000 долларов на человека в год, уже позади – с 2006–2007 годов он (вслед за ценами фосфоритов в основном) подрос до значений, позволяющих не задумываться о том, чем кормить граждан страны [158]. Сегодня на Науру проживает около 10 000 человек, а ВВП на душу населения составляет около 8000 долларов – 5 % от пикового значения времен интенсивной добычи фосфоритов [159]. С 2012 года ВВП на человека упал почти на 20 % – следствие капризной мировой конъюнктуры [160]. Для переформатирования экономики острова сегодня делается явно немногое, и экономика Науру остается в рецессии.

Глава 15. Нефтезависимость. Обзор

О «ресурсе ресурсов» в человеческой истории и превратностях его судьбы

Говоря о ресурсах, деформирующих экономику обладающих ими сообществ, нельзя обойти нефть – «ресурс ресурсов» XXI века. Никогда еще в истории человечества ресурс не оказывал такого влияния на весь мир в целом. Доля нефти в общем потреблении энергоресурсов в XX веке постоянно росла: если в 1900 году на долю нефти приходилось 3 % мирового энергопотребления, то к 1914 году ее доля выросла до 5 %, в 1939 году – до 17,5 %; она достигла 24 % в 1950 году, 41,5 % – в 1972 году и, наконец, примерно 65 % – в 2000 году [161]. Лишь после 2010 года ее доля стала снижаться (в основном за счет роста доли газа, а не зеленых технологий), и к 2018 году, по некоторым данным, нефть дает около 32 % в мировом энергобалансе[162]. Прогнозы на XXI век малоутешительны – к 2099 году эксперты прогнозируют рост мирового потребления энергии более чем на 50 %, в то время как мировая добыча нефти сократится более чем в 3 раза, доля нефти в мировом балансе энергии снизится до менее чем 7 %[163].

Но 200 лет «нефтяного века», из которых прошло чуть более 100, были и обещают оставаться драматичными: взлет эффективности транспорта и промышленности, принципиально новые материалы и, как следствие, невероятные прорывы в технике (от бытовой до тончайшей медицинской), странные на первый взгляд межгосударственные союзы, войны и революции, расцвет левых идей и левацких сообществ, крупнейшие экологические катастрофы, крупнейшие скандалы и судебные процессы, рождение сказочных городов в пустынях – это всё нефть в XX веке. Нефть возвысила одни регионы и сделала депрессивными другие; она привела к власти и лишила власти не один десяток диктаторов, религиозных лидеров и партий; из-за нее на карте появилось не одно государство, и перекроились многие границы; благодаря ей в мире появились совершенно удивительные социальные модели, в частности, государства, в которых число мигрантов во много раз превышает число коренных жителей и граждан; она обогатила наш язык множеством новых слов, таких как «петрократия». Наконец, именно из-за нефти и газа экономисты стали изучать феномен «экономического проклятия».

Хотя роль нефти в веке XXI представляется не такой революционной, нефть остается основой мировой экономики – даже самые яростные ее противники используют нефть не только, чтобы прибыть на очередное своё выступление, но и прямо в процессе такого выступления: баннеры, которые они вывешивают, трибуны, на которых они выступают, микрофоны, в которые они требуют запрета нефтепродуктов, ручки, которыми они ставят автографы поклонникам, большая часть их одежды – сделаны из нефти, как и почти всё электричество, усиливающее их голос через (сделанные из нефти) динамики.

Примерно 3 тысячи лет до нашей эры жители Ближнего Востока начали использовать нефть в качестве топлива, для изготовления оружия (зажигательных снарядов), для наполнения светильников и создания строительного материала (уже тогда они производили битум и асфальт). Нефть собирали с поверхности открытых водоемов, куда она просачивалась под давлением из высоко залегающих слоев в почве. Но лишь в середине XIX века канадский геолог Абрахам Геснер впервые разделил нефть на фракции и получил керосин – это открытие превратило нефть из компонента архаичного оружия (греческого огня) и жидкости, идущей на получение строительных материалов, в наиболее эффективный источник энергии и… в спасение для мировой популяции китов (и, конечно, в причину заката воспетого в таком количестве романтических произведений китобойного промысла). Керосин, заменивший китовый жир в домашних лампах, стал более популярным и удобным источником энергии для освещения жилищ: цена керосина оказалась в 25 раз ниже цены китового жира [164].

В течение второй половины XIX века нефть становится популярным биржевым товаром. В США от начала добычи нефти (1858 год) до создания нефтяной монополии Рокфеллера прошло всего 19 лет (в 1877 году Standard Oil контролировала 90 % добычи)[165]. К 1911 году нефть впервые заявила о себе как о крупной политической силе: Верховный суд США принял пакет антимонопольных законов и постановил разделить Standard Oil на 39 независимых компаний, фактически создав новую область права – антимонопольное законодательство.

Незадолго до этого нефть уже успела оказать влияние на мировую систему мер и весов. В 1862 году родилась новая единица объема, которой измерялось с тех пор количество нефти – нефтяной «баррель». Баррель нефти равен 42 галлонам (в одном галлоне примерно 4 литра). Нефтяники не любят об этом вспоминать, но происхождение нефтяного барреля недостаточно «благородно» – это всего лишь объем бочки для перевозки селедки (соответствующий указ про стандарт бочек для перевозки сельди в 1492 году подписал король Эдуард IV); для транспортировки нефти срочно требовалась тара, и надо было выбрать тот стандарт, который был под рукой.

Ну а 1877 год – год, когда компания Рокфеллера завершила консолидацию индустрии методами, которые через 120 лет будет применять Газпром на территории бывшего СССР, транспортировка нефти стала первой логистически сложной и развитой цепочкой создания стоимости в мире: Россия впервые в мире начала использовать танкеры для доставки нефти из бакинских месторождений в Астрахань, а в США построена первая железнодорожная цистерна для перевозки нефти.

Еще через девять лет германские инженеры Карл Бенц и Вильгельм Даймлер создали автомобиль, работавший на бензиновом двигателе – жидкости, которая была побочным продуктом, образовывавшимся при изготовлении керосина, и ранее выбрасывалась. А в 1890 году немецкий же инженер Рудольф Дизель изобрел двигатель, способный работать на еще более вязких побочных продуктах переработки нефти. С этого момента можно было говорить не только о новой эре в индустрии транспорта, но и о новом уровне эффективности нефтедобычи – нефтепродукты почти на 100 % стали использоваться в промышленности.

Дальнейший «путь нефти» был таким же полным инноваций и трансформаций мирового значения. Еще в начале XX века крупные нефтяные месторождения были открыты на побережье и шельфе Персидского залива. Дальнейшая история региона была тем самым предопределена и категорически изменена по сравнению с предыдущими трендами и тенденциями. В Первой мировой войне стороны особое внимание уделяли борьбе за месторождения нефти, известны планы диверсионных мероприятий на нефтяных месторождениях и перерабатывающих мощностях.

В 1924 году именно нефть спровоцировала первый большой коррупционный скандал на высшем уровне в США – так называемый Teapot Dome Scandal.

К 30-м годам XX века бензин определил массовое использование автотранспорта.

Нацистская Германия и Италия полностью зависели от поставок нефти из Румынии. Одной из целей нападения Германии на СССР была попытка получить доступ к советским месторождениям нефти на побережье Каспийского моря – европейской нефти не хватало.

Одновременно африканский экспедиционный корпус генерала Роммеля должен был перекрыть Суэцкий канал, через который Великобритания и ее войска снабжались нефтью. 23 августа 1944 года в Румынии произошел переворот, и страна перешла на сторону антигитлеровской коалиции. Поставки нефти в Германию прекратились, германская армия оказалась практически без топлива и без последних шансов на контрнаступление.

К 1960 году успешно состоялась первая в истории попытка создать международную организацию, контролирующую производство биржевого товара. В Каире прошел Арабский нефтяной конгресс, участники которого заключили джентльменское соглашение о совместной нефтяной политике, которая должна была увеличить влияние арабских государств в мире, а затем в Багдаде была образована Организация государств – экспортеров нефти (ОПЕК)/OPEC. С тех пор ОПЕК активно влияет на предложение нефти на мировом рынке – действие, запрещенное законами большинства государств (картельный сговор), оказывается возможным на межгосударственном уровне, но только в отношении одного товара. ОПЕК в 1971 году способствовал росту цен на нефть почти на 50 %; а уже в 1973 году ОПЕК благодаря эмбарго и сокращению добычи на 5 % в месяц увеличил цену нефти на мировом рынке в четыре раза [166]. В результате в середине 70-х годов США и Западная Европа погрузились в крупный экономический кризис – первый кризис, связанный с ценой на один биржевой товар. Однако способности картеля держать высокие цены на нефть оказались не безграничны. Пережившие длительный кризис, инфляцию и существенную реструктуризацию экономики США сумели найти другие источники нефти: в 1986 году (после роста еще почти в четыре раза с уровней 1973 года) цены на нефть на мировом рынке обвалились. Это первая известная в истории неудача картеля, контролировавшего более 50 % производства биржевого товара [167].

В 1969 году произошла первая в мире крупная экологическая катастрофа, и причиной ее стал разлив нефти на нефтедобывающей платформе неподалеку от побережья Калифорнии. В 1989 году авария нефтяного танкера у побережья Аляски превзошла калифорнийскую по масштабу; а уже в 1991 году в процессе войны Ирака за Кувейт около 4 млн баррелей нефти вылилось в Персидский залив [168]. Нефть покрыла примерно 1 тыс. кв. км поверхности залива и загрязнила около 600 км побережий [169].

Если Советский Союз еще не был нефтяной империей, хотя его экономика уже с 50-х годов зависела от мировых цен на экспортируемую нефть, и их обвал в 1986 году дал старт распаду СССР, то постсоветская Россия быстро стала просто петрократией – и кризис 90-х, и резкий рост нулевых годов XXI века, и стагнация следующего десятилетия объясняются только и единственно колебаниями мировой конъюнктуры нефтяного рынка. Самое громкое политическое дело в России – арест, осуждение и длительное тюремное заключение оппозиционного магната Михаила Ходорковского и ряда его коллег – тоже имело нефтяную подоплеку. Ходорковский был основным владельцем крупнейшей нефтяной компании (ЮКОС), ее фактический захват, банкротство и выкуп активов позволили не только создать крупную государственную нефтяную компанию, но и, по косвенным данным, существенно обогатиться ряду близких к власти бизнесменов и чиновников. Кстати, именно в связи с делом ЮКОСа подан и на начало 2020 года находится в рассмотрении крупнейший иск против России: бывшие акционеры ЮКОСа (не связанные с М. Ходорковским) требуют компенсации убытков в размере 50 млрд долларов.

Исследование нефтезависимых экономик можно сделать бесконечным – страны, которые задел 50-летний уже на сегодня взлет цен на углеводороды, исчисляются десятками, и сценариев их проживания «нефтяного цикла» достаточно много. Однако в рамках одной популярной книги нам придется ограничиться наиболее яркими странами, испытавшими углеводородную зависимость в начале XXI века. Несмотря на огромное разнообразие сценариев, у этих стран есть много общего, а различия в конечных результатах связаны с исторически сформированными социальными и общественными системами и особенностями донефтяного прошлого, и – в еще большей степени – с объемом добываемой нефти.

Глава 15.1. Падение боливара

Об удивительной способности некоторых политиков превращать богатые страны в бедные при полной поддержке населения

Венесуэла обладает крупнейшими в мире доказанными запасами нефти: по данным BP Statistical Review of World Energy, они составляют 46,6 млрд тонн (17,5 % от общемировых запасов)[170]. Неудивительно, что «проклятие» нефти в самой яркой форме проявилось именно в этой стране. На протяжении XX века Венесуэла пережила несколько нефтяных бумов и спадов и практически каждый раз выходила из нового цикла ослабленной. Начало XXI века выдалось в стране еще более сложным: нефтедоллары наложились на «боливарианский социализм XXI века» и поставили страну на грань гуманитарной катастрофы.

Венесуэла – латиноамериканская страна, расположенная на севере Южной Америки. Немногие местные жители доколумбовой эпохи строили свои хижины на сваях на воде, что подвигло давшего свое имя континенту Америго Веспуччи ностальгически назвать территорию «маленькой Венецией» – Венесуэлой. Последователи Колумба (в том числе тот же Америго Веспуччи), высаживавшиеся на берегах будущей Венесуэлы, не встретили серьезного сопротивления (цивилизации Мезоамерики обошли стороной эти земли, а полукочевые племена индейцев были отсталыми и не могли противостоять конкистадорам). Но они так же не встретили серьезных залежей золота и серебра, и тем, кто оставался на этих землях, пришлось сразу сфокусироваться на земледелии. Трудоемкий агробизнес требовал рабочих рук, и в будущую Венесуэлу массово завозили рабов. В результате смешения испанцев, мигрантов из других стран Европы, которых Венесуэла принимала волнами, индейцев и завезенных негров сформировался пестрый этнический состав населения страны. Скорость прироста населения всегда была высока, и даже сегодня она остается значительной – более 2,5 % в год [171], а средний возраст населения – низким; молодое общество всегда было политически активным, и редкое десятилетие в жизни Венесуэлы обходилось без серьезных политических перипетий.

Проблемы латиноамериканских колоний Испании (ярко проявившиеся в истории Аргентины) не обошли и Венесуэлу. В начале XIX века северные колонии, так же как и восточные, в результате войны за независимость автономизируются от Испании. Президентом новообразованной «Великой Колумбии», составленной из нескольких провинций, становится легендарный и по сей день крайне почитаемый в Латинской Америке Симон Боливар. В мировой истории немного фигур, чьим именем стараются прикрыть (или оправдать) свои теории и практику буквально все региональные общественные лидеры. Боливар – один из них. В Латинской Америке ассоциация с Боливаром является своего рода «знаком качества» – буквально всё получает прилагательное «боливарианский».

После смерти Боливара в 1830 году Великая Колумбия разделяется на четыре части (по зонам, де-факто контролируемым местными лидерами) и появляется государство Венесуэла – точнее, разумеется, «Боливарианская республика Венесуэла».

В течение всего XIX века Венесуэлу сотрясали путчи, в случае успеха именовавшиеся революциями. Экономика страны базировалась на сельском хозяйстве, особенных успехов не демонстрировала, на международной арене страна не пользовалась поддержкой, нередкие территориальные споры решались не в ее пользу. К концу века страна подошла с большими долгами и очередной революцией (и трехлетней гражданской войной). Международные кредиторы в 1902 году вынуждены были блокировать морские порты Венесуэлы, чтобы добиться реструктуризации ее долгов и обеспечить будущие выплаты.

В 1908 году в стране произошел очередной государственный переворот (к власти пришел Хуан Гомес), который в перспективе должен был стать очередным же диктатором лет на 5–10 в бесконечной череде последователей Боливара и спасителей отечества. Но открытие нефтяных полей Мене-Гранде (Mene Grande) возле залива Маракайбо в 1914 году ознаменовало начало нефтяной истории Венесуэлы. Новый товар быстро вышел на рынки – и правление Гомеса затянулось аж до 1935 года и закончилось только с его смертью.

Доля нефти в экспорте Венесуэлы стремительно росла и доросла до 91,2 % в 1935 году [172]. Нефтяной сектор привлекал очень много рабочей силы, перетекавшей в первую очередь из сельского хозяйства (крупными статьями экспорта до того были индиго, сахар и кофе), которое впало в рецессию. Национальная валюта (тоже, разумеется, называвшаяся «боливар») стала резко расти в цене, что приводило к потере конкурентоспособности отечественного производства даже на том невысоком уровне, на котором оно существовало.

В 1936 году в Венесуэле происходит существенная либерализация режима – на 20 лет позже, чем в «зерновой» Аргентине, но примерно так же, как там. Значимым достижением явилось разрешение деятельности профсоюзов; в будущем именно они заложат своим давлением на власть основу для того, что будет названо «боливарианским социализмом». А пока в стране начинаются масштабные социальные реформы и быстро растут расходы бюджета. В 1943 году (год вообще был неспокойный, в Аргентине – военный переворот, который приведет к власти Перрона; во всей Южной Америке сильны симпатии к фашистским идеям; иностранные корпорации рассматриваются как агенты американского империализма и дойные коровы) правительством для обеспечения потребностей бюджета был введен повышенный налог на доходы международных нефтяных компаний. Это, в свою очередь, резко увеличило зависимость правительства от нефтяного сектора и уменьшило роль налогообложения населения. Отсутствие необходимости отчитываться об использовании этих налоговых доходов (доля налогов, поступающая от населения, быстро стала невелика, и потому дискуссии о бюджете не велись) позволило власти ограничиться самым простым подходом к социальной защите населения – субсидированием.

Осознавая зависимость экономики страны от импорта, и вслед за той же Аргентиной (и позже на те же 20 лет) в 1960-х годах правительство инициирует политику импортозамещения (теоретические основы которой заложил аргентинский экономист Рауль Пребиш). Молодая венесуэльская промышленность, естественно, начинает с государственных трансфертов (чем она хуже других экономических агентов, которые уже и так получают масштабные субсидии), и борются «новые промышленники» не за повышение качества продукции и рост производительности труда, а за доступ к финансированию и субсидиям. Несмотря на рост ВВП на уровне 4,6 % в год в период с 1960 по 1974 год, эффективность инвестиций падала, и темпы роста подушевого ВВП снижались [173].

К 1973 году базовые планы импортозамещения были серьезно недовыполнены. Доля сельского хозяйства в ненефтяном ВВП была в два раза ниже ожидаемой, промышленный сектор производил лишь две трети от планового объема. Но это было не важно – начался нефтяной бум. Рост цены на нефть в 1973 году вызвал значительный рост правительственных доходов. В 1975 году в распоряжение государства переходило 9,68 доллара с каждого проданного за рубеж барреля нефти, в то время как в 1972 году – лишь 1,65 доллара [174]. Золотой дождь вызвал ощущение неограниченных возможностей и неограниченные амбиции. Этот период называли «Саудовской Венесуэлой» (Venezuela Saudita).

Не случайно в 1973 году новый президент Карлос Перес предложил и начал воплощать национальный проект «Великой Венесуэлы». Он преобразовал систему государственного финансирования – если прежняя оставляла государству большую роль в регулировании спроса путем финансирования расходов, то новая сделала государство единственным значимым экономическим агентом. План подразумевал не только масштабную экспансию государства на рынке труда – создание рабочих мест и повышение зарплат, но и диверсификацию экспорта путем прямого вмешательства в ненефтяные секторы экономики. План не включал в себя никаких способов стерилизации нефтяных доходов – впрочем, в тот момент идея резервных фондов еще не находила своего воплощения почти нигде в мире (разве что в Норвегии в конце 60-х появился прообраз будущего Pension Fund Global – локальный фонд, вкладывающий избытки бюджетных доходов в местные компании).

Последующее в скором времени падение нефтяных цен, очевидно, стало причиной дефицита бюджета, роста государственного долга и отказа от дальнейшей реализации масштабных планов. Начиная с 1979 года и на протяжении следующих 23 лет ненефтяной подушевой ВВП падал на 0,9 % ежегодно (общее падение составило 18,6 %), хотя в это время наблюдался рост трудовых ресурсов, который при прочих равных должен был оказывать положительный эффект на экономику [175]. Ненефтяной ВВП на одного работника падал ежегодно на 1,9 %. За весь период падение эффективности труда составило 35,6 %[176].

Спустя почти 80 лет повторилась ситуация конца XIX века. Высокий внешний долг на фоне падающих цен на нефть привел к «черной пятнице» 18 февраля 1983 года: резко обвалился боливар. Доходы населения, выраженные в долларах, упали более чем в три раза с пика. Государство становилось неспособным финансировать свои социальные программы. К 1989 году Центральный банк лишился всех своих иностранных резервов.

Как ни странно это прозвучит, но в воспоминаниях венесуэльцев автором «экономического чуда» начала 70-х были не цены на нефть, а правительство. Карлос Андрес Перес выиграл свой второй президентский срок именно на этих воспоминаниях, и тотчас решил начать реформы финансовой системы – разумеется, с отмены субсидий, в первую очередь – субсидирования цен на топливо. Но население страны привыкло жить в квазисоциалистической парадигме – бедно, зато стабильно; общество привыкло перекладывать ответственность за процветание на власть и от власти ждало решения возникших проблем, а не предложения затянуть пояса. Рост цен на бензин на 100 %[177] (с почти нулевого уровня) обернулся беспорядками, получившими название «Каракасо». Вмешательство армии привело к гибели около 300 человек. С этого момента в Венесуэле растет и развивается легенда о «плохой» власти, которая может, но не хочет решить социальные и экономические проблемы страны без какого бы то ни было участия со стороны населения. Эта легенда будет вести людей к бунту в 1992 году и вскоре приведет к власти офицера Чавеса.

В последнее десятилетие XX века легенда о «счастье сверху» настолько пропитала дискурс венесуэльского общества, что политики для того, чтобы добиться поддержки, вынуждены были ей потакать, раздавая обещания скорой хорошей жизни. Огромное нефтяное богатство страны (Венесуэла была лидером по разведанным запасам) и постоянные обещания политиков завышали общественные ожидания от экономического развития. Идея реформировать экономику не пользовалась популярностью среди населения и политиков, так как была неизбежно связана с трансформационным спадом и необходимостью перестройки всей системы экономических отношений.

На этом фоне возникновение фигуры, которая обвинит весь политический истеблишмент во вранье и попробует произвести смену элит, было предопределено. Такой фигурой стал офицер венесуэльской армии Уго Чавес. В 1992 году он предпринял попытку государственного переворота, но потерпел неудачу и оказался в тюрьме. Однако общественное мнение было на его стороне, и уже через несколько лет он и его сторонники были амнистированы.

Пик снижения цен на нефть пришелся на середину 90-х годов. Венесуэльский 1998 год наступает в 1994-м – треть банков банкротятся, инфляция разгоняется и достигает 100 % в 1996 году [178]. Именно тогда в городах появляются первые вертикальные трущобы – самозахваченные недостроенные высотки, результат позитивных ожиданий начала 90-х. Подушевой ВВП в Венесуэле в 1998 году составляет 60 % от уровня 1978 года, за чертой бедности живут 66 % населения [179].

Политики не могли выполнить своих обещаний, и общество готово было бы поддержать только очевидно протестную фигуру. В 1998 году Чавес победил на выборах президента. Новой экономической программой Венесуэлы стал «боливарианский социализм XXI века» – программа, по сути, мало отличавшаяся от идей Карлоса Переса времен его первого срока, но делавшая акцент на социальной справедливости.

Основу программы составили четыре пункта: регулируемые цены на базовые товары (товары по precio justo, «справедливой цене», как правило, в несколько раз ниже рыночной); регулируемый курс национальной валюты – боливара; программы социального субсидирования и помощи; масштабная экспроприация частного бизнеса и земли (всего было экспроприировано более 5 млн гектаров).

На первый взгляд, Уго Чавес поставил своей целью максимальное расширение количества реципиентов сверхдоходов от нефтяного бизнеса – благо вскоре после его прихода к власти цены на нефть начинают опять расти. На деле в первую очередь Чавес озаботился сохранением собственной власти и построением ее вертикали. Сразу после выборов Чавес начинает реализовывать план по изменению конституции через конституционное собрание. Пользуясь бойкотом со стороны оппозиционных партий, он добивается упразднения верхней палаты конгресса, передачи центру существенной части полномочий от регионов, права созыва референдумов для себя лично. Армия переходит полностью под контроль президента. За новую конституцию голосуют 79 %, на новых выборах Чавес получает 59,7 % голосов [180].

Последней попыткой старой системы побороться за жизнь был путч 2002 года. Он быстро и полностью провалился – общество массово поддержало Чавеса. В 2003 году оппозиция еще требовала объявить референдум за отставку президента (по конституционным нормам, после истечения половины срока президент мог быть отозван), но Чавес, существенно продвинувшийся в реализации программ реформ и поддерживаемый быстрым ростом цены на нефть, уже не боялся конкуренции и легко пошел на плебисцит. В 2004 году по результатам референдума Чавес победил с результатом 59,9 %. В 2006 году он был переизбран с 63 % голосов, а в 2012-м, на своих последних выборах, получил 55 %[181].

Начав свое правление на волне широкой народной поддержки, Чавес достаточно быстро освоил методику «ресурсной стабилизации власти». Государство взяло под контроль почти весь рынок труда, сопровождая каждый электоральный цикл щедрыми социальными программами и сформировав искусственно заниженные цены на большую группу значимых товаров за счет субсидирования и регулирования – эти меры обеспечили Чавесу постоянную поддержку беднейших слоев общества. С другой стороны, потоки нефтяной ренты пошли через руки многочисленных соратников Чавеса, в первую очередь военных, обеспечив лояльность «новой элиты», заинтересованной в обогащении за счет государственных средств и возможностей по их перераспределению и использованию. В дальнейшем «друзья и соратники» еще расширили свои каналы получения доходов – в частности армия взяла под контроль бизнес по транзиту наркотиков. Когда в скорости (об этом чуть ниже) реэкспорт из Венесуэлы стал масштабным и очень прибыльным, именно «соратники» одной рукой (официальной) вели с ним активную борьбу, а другой (личной) им руководили и получали основные прибыли.

Рост нефтяных цен принес новый виток процветания – на сей раз не высшим классам и даже не небольшому среднему классу, а широким слоям более бедного населения и небольшой группе соратников президента. В 1999 году около 42 % домохозяйств страны считались бедными, а 17 % семей относились к экстремально бедной категории [182]. На начало 2007 года к первой категории относились уже 28 % семей, а ко второй – 8 %[183].

В 2006–2007 годах в университеты поступило на 86 % больше студентов, чем в 1999–2000 годах. В старшие классы школ также пришло на 54 % больше учеников [184]. Начальное образование (1–9-е классы) получали на 10 % больше детей [185]. В школах ввели бесплатное питание, которым пользовались около 4 млн школьников [186]. Официальная безработица упала благодаря социальным программам создания рабочих мест. В 1999 году безработица составляла 15,6 %. В 2008 году показатель опустился до 8,2 %[187].

Но одной нефти на все эти достижения не хватало, да и аппетиты властной верхушки росли безудержно. В начале 2010-х дефицит венесуэльского бюджета был уже выше 10 % ВВП, а инфляция достигала 50 % в год [188] – страна долго и масштабно занимала и печатала деньги в дополнение к нефтяным доходам.

В то же время базовые концепции «боливарианского социализма», как оказалось, обладают очень серьезными побочными эффектами. Жесткое трудовое законодательство создало большие сложности с увольнением персонала, введя фактический запрет на увольнение без согласия государственных структур. Это демотивировало бизнес к созданию рабочих мест и вынудило государство постоянно увеличивать количество «государственных» рабочих мест. Товары, которые выходили на рынок по «справедливым ценам», немедленно скупались спекулянтами и перепродавались «по рынку». Большая часть скупленного задешево (и в еще большей степени даже не проданного, а переданного напрямую оптовым спекулянтам, коррумпировавшим чиновников) товара сразу стала уходить в соседнюю Колумбию, а прибыль от перепродажи – оседать за рубежом. Колумбийский город Кукута стал центром контрабандной торговли, а также крупнейшей площадкой валютного обмена – боливаров на доллары. Наживались на контрабанде так называемые болигархи («соратники и друзья») и контролирующие границу (и наркотрафик) армейские генералы. Даже на пике нефтяных цен в 2008 году в Венесуэле был дефицит большинства товаров народного потребления.

Экспроприированные земли обрабатывались очень плохо, национализированные компании под чавистским руководством резко снизили производительность. Основная энергокомпания Electricidad de Caracas при Чавесе в 2007-м была национализирована, на электричество установили заниженные цены. В итоге потребление резко подскочило (в Колумбии в расчете на душу населения потребление электричества в три раза ниже). Средняя стоимость киловатт-часа в Венесуэле в 2014 году официально оценивалась в 0,03 доллара, а фактически значительно меньше, так как это пересчет в доллары по официальному, сильно заниженному курсу (в Колумбии стоимость кВт/ч на 2014 год – 0,1 доллара, в Бразилии – 0,16, в Чили – 0,15 доллара)[189]. Построенное Чавесом на нефтедоллары социальное жилье для бедных Gran Mision Vivienda не оборудовалось электросчетчиками, зато снабжалось массой электроприборов по сниженным ценам precio justo в рамках другой программы Mi Casa Bien Equipada. В итоге для бизнес-потребителей «дешевое» электричество по бросовым ценам оказалось очень дорогим: из-за перебоев многие предприятия и даже частично метро Каракаса вынуждены были ставить дизель-генераторы.

Иностранные компании в Венесуэле после сложностей с репатриацией прибыли стали последовательно сокращать свой бизнес. Иски к Венесуэле в International Centre for Settlement of Investment Disputes по всем экспроприациям достигли суммы в 17 млрд долларов [190].

5 марта 2013 года Уго Чавес умер от рака, оставив страну уже в состоянии тяжелого экономического кризиса. Но власть в стране, принадлежавшая болигархам и соратникам Чавеса, не перешла к оппозиции. Преемником Чавеса стал Николас Мадуро, выходец из профсоюзной среды, бывший при Чавесе вице-президентом.

При падении цен на нефть вдвое с конца 2014 года все проблемы страны резко обострились. Доходы от экспорта упали с 74 млрд долларов в 2014-м до 37 млрд в 2015 году [191]. Импорт сократился, но не столь существенно – с 51 млрд долларов до 39 млрд [192]. В самих цифрах ничего страшного нет, похожий по масштабу спад пережили многие нефтедобывающие страны, но уже в 2016-м в Венесуэле дефицит товаров по «справедливым» ценам стал несовместимым с выживанием населения. Страна с импортом более 1200 долларов на душу населения [193] испытывала дефицит базовых товаров, которых достаточно и в более бедных государствах. Для покупки товаров по presio justo небогатым людям приходилось стоять в очередях по несколько часов просто в надежде, что в магазины что-то завезут. Нередко такие очереди перерастали в бунты.

По данным МВФ, ВВП в 2014 году упал на 3,9 %, в 2015-м – на 5,7 %, в 2016-м – на 8 %[194]. Бедность быстро вышла на рекордные уровни, как только цены на нефть упали. В 2015 году уровень бедности достиг 49,9 %, экстремальной бедности – 23,1 % (в 2007 году было 28 и 8 %). В 2014 году инфляция достигла отметки в 63 %, в 2015 году – 275 %[195]. В 2016 году 36 самолетов ввезли в страну свежие банкноты [196].

Венесуэльские боливары стремительно теряли свою реальную рыночную стоимость, но их курс к доллару было оценить не так-то просто. Официальных валютных курсов в Венесуэле боливарианского социализма до 2015 года было три. Фиксированный DIPRO – VEF10/$ (в марте 2016-го он заменил фиксированный курс CENCOEX—$5EF6,3/$), а также аукционный SICAD I, колебавшийся в узком диапазоне VEF11,3–13,5/$, и SICAD II, установленный в размере VEF50/$[197]. По курсу DIPRO (а ранее CENCOEX) боливары обменивались (в идеале) у государства импортерами продовольствия и медикаментов, которые далее продавали на внутреннем рынке товары по «справедливым ценам». По прежнему курсу SICAD I государство иногда по остаточному принципу проводило аукционы для импортеров других товаров (хотя правила аукционов постоянно менялись – и далеко не всегда доллары получал предложивший наибольшую цену). По курсу SICAD I могли совершать покупки венесуэльские туристы, выезжающие за рубеж, хотя годичная квота на эти трансакции постоянно сокращалась в связи с нехваткой валюты; также была квота на покупки в интернете – 300 долларов год [198]. С августа 2015 года аукционы SICAD I прекратились из-за нехватки долларов. SICAD II, доступный для большего круга участников, в феврале 2015 года упразднили в пользу другого курса – SIMAD I, – якобы формирующегося рынком. Уже через месяц после появления он составлял VEF170/$[199]. К 2016 году появился плавающий DICOM. В теории этот курс определяется спросом и предложением и по нему могут покупать доллары бизнес и население (иногда по этому курсу иностранным компаниям в Венесуэле удавалось обменивать боливары на доллары для выплаты дивидендов). В марте 2016-го курс DICOM составлял около VEF300/$, в середине января 2017-го – около VEF670/$[200]. По курсу DICOM обмен был затруднен, забюрократизирован и ограничен квотами. Наконец, существует не признаваемый властью рыночный курс. В начале 2016 года он был около VEF830/$, на начало 2017-го он составлял VEF3500/$[201], в конце 2019 года он поднялся до VEF35000/$[202]. Наличие нескольких курсов и непрозрачность допуска к торгам стали кормушкой для чиновников и «уполномоченных бизнесменов», получивших возможность покупки долларов по низкому курсу и моментальной перепродажи по курсу в разы выше.

Деиндустриализация стала особенно очевидна после падения цен на нефть. В 2000 году Венесуэла выпускала 21 тыс. автомобилей в год [203]. За 2016 год собрано всего 2,8 тыс. а продано около 3000 – на 30 млн жителей, за 2017 год собрано 1,7 тыс. машин [204]. Из страны ушли «Пирелли», «Бриджстоун», «Дженерал Моторз»; «Форд» предельно сократил выпуск и свел к минимуму зарплаты оставшихся рабочих. Выплавка стали в 1980 году составляла около 2 млн тонн в год, к 2006 году она поднялась приблизительно до 5 млн тонн и с тех пор начала резко падать: до 1,5 млн тонн в 2014 году и до примерно 36 тыс. тонн в 2019-м. Производство цемента в 2000 году составляло 7,9 млн тонн [205]. В 2008 году правительство приняло решение о национализации крупнейших производителей цемента. А в 2019 году индустрия произвела лишь 1,5 млн тонн – 12 % от максимально возможного объема выпуска [206].

Положение самой нефтедобывающей индустрии в Венесуэле еще при Чавесе стало кризисным. В 2002 году Чавесу захотелось большего контроля над основным источником государственных доходов – PDVSA. Компания оказала сопротивление президенту, после чего несколько топ-менеджеров PDVSA были уволены. В декабре 2002 года сотрудники компании были среди протестующих против политики Чавеса и требующих его переизбрания. В итоге 19 000 работников были уволены и заменены неквалифицированными, но лояльными. Было создано профильное министерство, которое фактически стало руководить компанией, а сама PDVSA стала крупнейшим донором социальных программ страны. В составе компании был сформирован Фонд социального и экономического развития страны Fondespa. В период с 2003 по 2008 год PDVSA потратила более 2,3 млрд долларов на различные социальные программы [207]. Помимо этого, компания выполняла роль «работодателя последней надежды» для сторонников Чавеса.

В 2007 году Чавес экспроприировал нефтяные активы Exxon Mobil и Conoco Phillips из-за отказа компаний предоставить PDVSA контрольный пакет акций в дельте Ориноко. Total, Chevron, Statoil и BP согласились с условиями Чавеса и сократили свои доли до миноритарных. Огромные запасы, находящиеся в основном в дельте Ориноко, тяжело извлекать из-за высокой плотности нефти (нефтяные пески). Для освоения ресурсов требовались технологии, доступные, как правило, только крупным международным компаниям. Естественно, что с 2007 года трансфер технологий от западных компаний остановился.

Производство нефти в стране упало с 3,2 млн баррелей в день в 2001 году до 2,6 млн в 2015 году[208]. С начала 2016 года падение приняло катастрофический характер, и к концу 2019 года суточная добыча снизилась до 600 тыс. баррелей в день [209]. За счет того, что с течением времени PDVSA всё меньше способна следить за качеством вырабатываемой нефти, а сложности с банковским финансированием из-за множественности курсов боливара и многочисленных ограничений мешают организовать эффективное страхование поставок, венесуэльская нефть в последние годы стала торговаться с огромным дисконтом к WTI, хотя ранее венесуэльская смесь торговалась приблизительно на одном уровне с WTI, а в 2011–2013 годах даже с премией к WTI.

С 2015 года в стране продолжается перманентный политический кризис, сопровождающийся постоянными столкновениями и многочисленными жертвами. На фоне периодических популистских по форме и бессмысленных по содержанию акций, проводимых Мадуро (типа захвата магазинов военными и раздачи товаров с 90 % скидкой [210]), оппозиция становится всё более популярной. В декабре 2015 года оппозиция получила большинство мест в Национальной Ассамблее, однако противостоять сплоченному институту власти, продолжающему зарабатывать на серых денежных потоках, оппозиция пока не может.

В 2019 году Венесуэла живет с инфляцией более 130 000 % годовых [211], тотальным дефицитом товаров и продуктов питания, официальной безработицей выше 30 %[212] и падением ВВП на 23 % за год [213]. В супермаркетах страны устанавливают сканеры отпечатков пальцев, чтобы нормировать выдачу товаров населению. Агентство Bloomberg назвало Венесуэлу страной с худшей в мире экономикой. Социальная ситуация не отстает – по данным неправительственных организаций, на фоне высокого уровня тяжких преступлений (второе место по количеству убийств на 100 тысяч жителей в мире – в пять раз выше, чем в России, в десять раз, чем в США) 90 % убийств остаются нерасследованными [214]; нехватка еды достигает 30 %, а медикаментов – 60 % спроса [215].

Власти Венесуэлы убеждают общество, что проблемы – результат экономической войны, развязанной против свободной и независимой Венесуэлы США с помощью правой оппозиции внутри страны. Власть не собирается отступать, а точнее, уже не может: общество отказывается осознавать необходимость перемен, требуя от правительства сохранения и развития патерналистского характера государства. Сегодня даже на фоне упавших цен на нефть внутренние цены нефтепродуктов приходится активно субсидировать.

* * *

Сегодняшняя ситуация в Венесуэле – логичное завершение левого поворота на фоне неоконченных и некачественных реформ в ресурсном государстве. Прагматики обвиняют в сложившейся ситуации правительство, изначально пошедшее на поводу у популистских настроений (собственно, оно и к власти пришло только благодаря безответственным идеям и обещаниям). Сторонники теории заговоров говорят о Китае, получающем контроль над страной благодаря соглашению с США. Им возражают другие с теорией, что Китай вскоре сдаст Венесуэлу США, поспособствовав смене власти.

Результат тем не менее один – неминуемый экономический крах, дефолт по долгам и смена режима с последующими долгими и трудными реформами, которые придется начинать с очень низкого старта, с фактической потерей экономической и политической независимости, в значительно худшей ситуации, чем 20 лет назад.

Иногда левый поворот становится осознанным, но ошибочным выбором, основанным на слепой вере в эффективность госрегулирования и возможность централизованно обеспечить социальные потребности населения. Но чаще он является неизбежным результатом ситуации, в которой власть получается или удерживается за счет привлечения на свою сторону широких масс населения, за счет пропаганды привлекательной, но губительной идеологии и раздачи реальных и мнимых подачек.

При высоких доходах от продажи минеральных ресурсов такая политика может показаться долгосрочно устойчивой. Но левый поворот быстро становится ловушкой – общество, наученное видеть во всех проблемах внешних виновных, теряет способность к рефлексии, привыкает к иждивенчеству, властно-бюрократическая вертикаль костенеет и охватывает все сферы жизни. Страна уже не готова ни менять экономическую модель, ни позволить это сделать правительству – даже когда неэффективность системы уничтожает доходы от продажи ресурса, даже когда заканчивается сам ресурс. Вплоть до коллапса всей системы ни власть, ни общество не будут предпринимать никаких шагов по изменению идеологии.

Здесь, поскольку книга эта пишется в Москве и на русском языке, уместно провести настораживающие параллели с Россией. У России с Венесуэлой, на удивление, много общих черт. Венесуэла за XX век пережила 12 военных переворотов и революций. Российская империя – СССР – Россия пережили как минимум семь. Как и СССР, Венесуэла в 60–70-е годы была серьезной силой в мире – сильнейшей экономикой региона. В 1960-е годы – страной с ВВП, практически равным ВВП Западной Германии, одной из пяти богатейших стран мира по ВВП на душу населения, с самой высокой средней зарплатой в Латинской Америке. Как и СССР, Венесуэлой руководили левые правительства, делавшие упор на государственные программы и социальное обеспечение. Как и в СССР, нефть имела решающее значение для экономики Венесуэлы.

С начала 1980-х годов (как и в СССР) вслед за падением цен на нефть экономическая ситуация в Венесуэле стремительно ухудшается, растет инфляция, падает ВВП. В 1989 году (чуть раньше, чем в России) в Венесуэле начинаются предписанные МВФ реформы, сходные с гайдаровскими: масштабная приватизация, драматическое падение курса боливара, балансировка бюджета. Отпущенные цены вызывают беспорядки, но реформы продолжаются, правда, половинчато и неэффективно. В 1992 году (за год до России) в Венесуэле происходит неудачная попытка левого военного переворота. Переворот проваливается, а его лидеры (как и в России) через два года выходят на свободу и готовятся к продолжению борьбы.

Сходство с Россией очевидно вплоть до неэкономических деталей – например, прихода к власти в 1999 году выходца из силовых структур, будущего бессменного лидера нации, пользующегося поддержкой большинства населения. Но с того же 2001 года начинается серьезное расхождение в методах экономического управления страной. В 2003 году, когда Россия последовательно отказывается от ограничений в сфере инвестиций и движения капитала, а регулирование цен даже не обсуждается, в Венесуэле устанавливают валютный контроль и ограничения на экспорт капитала.

Структуры экономики России и Венесуэлы и по сей день довольно схожи: обе страны получают большую часть дохода в бюджет от экспорта нефти, не диверсифицируют экономику, не развивают институты, малое предпринимательство, не формируют реальных инновационных зон в экономике. Однако те элементы «нелиберальности», которые хоть и присутствуют в сегодняшней экономике России, но вслух не признаются и официально считаются недопустимыми (недобросовестная конкуренция, протекционизм, слабая защита прав инвесторов, наличие экономических агентов, стоящих выше закона, и т. д.), в Венесуэле приобрели характер официальной политики. Если Россия регрессировала в феодализм, но активно поддерживает рыночные отношения, то Венесуэла, напротив, устремилась в социализм со всеми его характерными элементами.

Причина такого расхождения вряд ли может быть установлена однозначно. Наиболее вероятно, что Венесуэла просто начала с более низкого старта. Там был ниже средний уровень образования, отсутствовал мощный инфраструктурный и оборонный комплекс, который в России кормил большое количество избирателей даже в 90-е годы. У населения Венесуэлы было меньше активов и накоплений – например, венесуэльцам не досталась в наследство высокая обеспеченность населения жильем. Из-за этого в стране произошел коллапс системы легального владения имуществом. Invasores, захватывающие здания, стали противозаконной, но привычной частью жизни, пока правительство и проправительственные силы поступали примерно так же с частным бизнесом.

Помимо левого курса, власти Венесуэлы совершили немало разовых, но чувствительных экономических ошибок. Большинство из них напоминает предложения российских левых экономистов, которые, к счастью, пока игнорируются. Яркий пример – перевод 80 % валютных резервов Венесуэлы из долларов в золото в момент наибольшей цены на золото на рынке. Идея «скорого краха доллара» привела к тому, что резервы Венесуэлы сократились на 40 % из-за последующего 40 %-ного падения цены золота [216].

Ряд действий, предпринятых властями Венесуэлы, настолько напоминает проекты и планы российской власти, что на их плачевных результатах стоит остановиться особо.

Как и Россия, Венесуэла проявляет избыточную любовь к лояльным, но бедным странам. В рамках программы Petrocarib Венесуэла много лет снабжала нефтью по сниженным ценам ряд стран Латинской Америки. Итог этой программы печален и для Венесуэлы, и для региона: страны, пользовавшиеся этой программой, сегодня энергетически неконкурентоспособны и не готовы к самостоятельности. Сама же Венесуэла мало того, что теряла существенные суммы на субсидиях, но еще и поставляла достаточно много нефти в долг. Сегодня, пользуясь бедственным положением страны, ее нефтяные заемщики отказываются от оплаты даже по сниженным ценам, предлагая срочный расчет зато с существенным дисконтом. Недавно Венесуэла была вынуждена списать 55 % долга Доминиканской Республике[217], только чтобы получить выплату. Очевидно, Ямайка будет следующим счастливым должником: в 2019 году Ямайка национализировала долю PDVSA в местном нефтяном операторе, а расплату по долгу за венесуэльскую нефть она производит на escrow-счет в исландском банке; деньги сохранятся «до лучших времен» – видимо, до смены власти в Венесуэле.

Как и Россия, Венесуэла в какой-то момент обратилась к Китаю как стратегическому партнеру, рассчитывая ослабить влияние США и стимулировать экономический рост. Китай активно включился в сотрудничество, начав кредитовать Венесуэлу под залог нефти с возможностью погашения долга нефтепродуктами. За восемь лет китайцы выдали Венесуэле около 50 млрд долларов (около 15 % ее ВВП)[218]. С учетом того, что цена на нефть всё же определяется рынком, эти условия были намного мягче, чем предлагаются России, которая строит заведомо убыточные газопроводы в Китай. Но вполне возможно, что соглашения имели и непубличные дополнительные условия.

Китай умеет и любит брать на себя риски сотрудничества с failed states и странами-изгоями, но в отличие от СССР делает это очень рационально и жестко. Падение цен на нефть привело к тому, что почти половину поставляемой в Китай нефти Венесуэла отправляет в счет погашения процентов по долгу.

Китай, который долго давал деньги Венесуэле, теперь отказывается продолжать программу, «не видя надлежащих результатов», но готов предоставить еще 10 млрд долларов «на новых условиях»[219], которые представитель PDVSA назвал в интервью CNBC «уникальными». Есть подозрение, что итогом национализации, которую провел в свое время Чавес, станет переход основных активов Венесуэлы (включая нефтяные запасы) в собственность китайцев, которые, в отличие от американцев, в свое время отобрать эту собственность у себя уже не дадут.

Наконец, в Венесуэле, как и в России, стало принято находить причины всех проблем и неудач не внутри, а за пределами страны. Правда, в России эта практика не доведена до венесуэльского совершенства. Давно пройдя знакомые нам обвинения США, Запада и «внутренних врагов» во всех бедах, правительство Венесуэлы даже пробки и низкое качество коммунальных услуг в Каракасе объясняет внешними происками, причем врагов давно умерших. По официальной версии, в проблемах Каракаса виноваты испанцы, специально строившие город не на том месте во второй половине XVI века.

России до сих пор удавалось избежать радикального левого поворота, хотя с 2012 года мы видим признаки последовательного и всё более опасного полевения экономической политики. Но настоящая опасность впереди: истощение потока нефтедолларов из-за падения цен на нефть в будущем придется, видимо, на середину 2020-х годов – время, когда технологическое наследие СССР будет полностью амортизировано, и отставание от конкурентоспособных экономик станет критическим. Сохранение рейтинга политическими средствами (например, за счет патриотического подъема) работает лишь короткий период, и высока вероятность резкого полевения как последней надежды на спасение власти.

Глава 15.2. Путь Алиева

О роли личности в истории, особенно если эта история – нефтяная

Нефть в последние 50–70 лет является наиболее явным ресурсом, формирующим классическую экономику «ресурсного проклятия/благословения». Но относительная новизна нефтяного рынка, который приобрел грандиозные размеры всё же лишь к 70-м годам прошлого века, не позволяет нам найти в новейшей истории примеров полностью завершенного ресурсного цикла, построенного на нефти, – цикла, включающего в себя не только бурный рост, экономическую деформацию, политическую трансформацию и рост экономической волатильности, но и период спада, развала экономической и политической системы и коллапс. Условно, можно говорить о прохождении такого цикла Советским Союзом, но это будет не нефтяная история, а история банкротства идеологии, в которой падение цен на нефть только усугубило проблему. Можно записать в жертвы нефтяного «проклятия» Венесуэлу, и это будет правильная классификация. Но всё же Венесуэла является еще и примером провального государственного управления, конечно, ставшего возможным благодаря наличию ресурса, но не являвшегося обязательным следствием его наличия. Тем не менее сегодня мы знаем как минимум несколько кандидатов на прохождение полного нефтяного цикла – не потому, что спрос на нефть в ближайшее время будет сокращаться (скорее всего – нет), а потому, что в этих странах приближается момент исчерпания их нефтегазовых запасов. Одним из наиболее близких нам примеров такой ситуации является Азербайджан.

Нефть добывалась на территории современного Азербайджана уже несколько тысяч лет назад. В конце XIX века «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель», основанная Ротшильдами Caspian and Black Sea Oil Industry and Trade Society и Royal Dutch/Shell начали промышленную добычу в Баку и на Апшеронском полуострове.

Первый бум добычи случился в самом начале XX века – к 1905 году добыча нефти выросла до 0,2 мбд (половина мировой добычи в то время)[220]. После первой русской революции последовал спад добычи, но бакинская нефть была ценным сырьем для промышленности России. Настолько ценным, что была удостоена внимания в одном из романов Бориса Акунина – в нем известный сыщик Эраст Фандорин предотвращает масштабную диверсию на бакинском нефтетранспортном узле, целью которой было ни много ни мало лишить Россию возможности вести Первую мировую войну. После революции 1917 года добыча нефти упала в четыре раза, но с конца 1920-х годов и до начала Второй мировой войны объемы добычи росли – к 1941 году они достигли пика в 0,5 мбд [221]. Важной составной частью планов немецкого командования был захват Баку и азербайджанских месторождений нефти, которые наряду с румынскими обеспечили бы Германию топливом для продолжения войны. В годы войны добыча нефти в Азербайджане снизилась (до 0,2 мбд), а в послевоенные годы восстанавливалась крайне медленно (сперва из-за низкого послевоенного спроса, потом из-за появления конкурирующих месторождений в Западной Сибири), достигнув локального пика в 0,4 мбд в конце 1960-х годов[222]. С тех пор добыча плавно снижалась, достигнув тех же 0,2 мбд к концу 1990-х годов[223].

В 1969 году руководителем Азербайджанской ССР был назначен молодой (46 лет) генерал КГБ Гейдар Алиев. СССР переживал ранний нефтегазовый бум – только что был открыт Самотлор [224]. Неэффективная экономика социализма, чей проигрыш капиталистическим странам был уже очевиден, вдруг получила возможности для роста и капитализации. Алиев отлично понимал ценность углеводородов для страны и, прежде всего, их значимость в восприятии руководства СССР. Основной фокус деятельности Алиева на посту руководителя республики был (помимо укрепления собственной власти за счет расстановки «своих» людей, в основном из Нахичевани, что называлось тогда «укреплением законности и дисциплины») на развитии нефтегазового комплекса.

В 1970-е годы, несмотря на то что добыча нефти стагнировала, Азербайджан сумел стать лидером по производству нефтепромыслового оборудования в СССР. Азербайджан занимал второе место в мире после США по постройке оборудования для индустрии нефти и газа. Не обошло Азербайджан и активное строительство газо- и нефтепроводов, которое было «стройкой № 1» в СССР все 1970-е годы: появился нефтепровод в Грозный, по которому, однако, нефть шла не из, а в Азербайджан – в Баку был построен нефтеперерабатывающий завод, рассчитанный на существенно большие объемы нефти, чем добывала республика. Успехи в добыче и переработке нефти сделали Алиева полновластным «хозяином» республики, построившим управление ей на базе когорты «своих» людей, с упором на личную преданность. Гиперконцентрация ресурсов на одной индустрии и гиперинтеграция в закрытую экономическую систему СССР привели к тому, что Азербайджан, чья экономика считалась успешной на уровне союзного Политбюро, стал крайне зависимым и от внутреннего советского рынка, и от цен на нефть. К 1980 году в стране функционировало всего около 1000 промышленных предприятий (для республики с населением шесть миллионов человек это очень мало)[225]. Имидж Азербайджана как «сытой и богатой» республики стал стремительно портиться в 1980-е годы с падением цен на нефть и перепроизводством ее в СССР. В республике, впрочем, как и во всем СССР, обострились экономические проблемы.

В 1982 году Алиева вызывает в центр его патрон – Андропов. Алиев входит в Политбюро, но не упускает контроля за республикой. Однако весь СССР меняется – к власти приходит Горбачев и в попытке спасти страну от голода и разрухи объявляет смену политического и экономического курса, без изменения концепции социализма и системы административного устройства СССР. Алиев плохо вписывается в новые реалии, в 1987 году он торжественно и, как всегда в СССР, «по собственному желанию» отправлен на пенсию.

К 1990 году Азербайджан подошел, растеряв свой экономический потенциал: нефть стоила дешево, в СССР потребность в нефтегазовом оборудовании упала почти до нуля, объемы нефтепереработки были минимальны. СССР открывал границы, и Азербайджан почувствовал конкуренцию импорта в борьбе за советский рынок. Резкое падение уровня жизни вызвало социальное недовольство, которое (на фоне объявленных «гласности» и «плюрализма») приняло самые разные формы, в том числе экстремально националистическую.

Развитие нефтегазового комплекса в АзСССР сопровождалось потерей фокуса на остальных областях экономики. Власти пропустили формирование в Азербайджане широкого слоя вчерашних крестьян, которые оказались вырваны из привычной жизни или были вынуждены мигрировать в города, деклассироваться, оказываться в среде «фабричных» поселений с высоким уровнем преступности и высоким же уровнем социальной самоорганизации. Сочетание наличия такого класса, падения уровня жизни и старых межнациональных проблем, фокусом которых был неоднозначный статус Нагорного Карабаха (почти трети территории страны с превалирующим армянским населением), должно было привести к взрыву, и он случился.

В 1980-е годы представители армянского большинства Нагорного Карабаха последовательно пытаются добиться его отделения и присоединения к Армении. Руководство СССР последовательно отвергает эти просьбы, а вокруг Карабаха накаляется ситуация – в Армении отношение к азербайджанцам негативное, начинают ходить слухи о дискриминации и даже насилии. В Карабахе начинаются пока еще бытовые столкновения между представителями двух наций, точечное применение насилия. С 1988 года Нагорный Карабах становится настоящей горячей точкой – гибнут люди, из Армении в Азербайджан потекли беженцы. В Азербайджане параллельно формируется и становится крайне популярным Народный Фронт – националистическая организация, которая начинает борьбу за власть в республике, готовящейся стать страной. Народный Фронт опирается на тех самых вчерашних крестьян и занимает ультранационалистическую, в частности, антиармянскую позицию.

В мае 1988 года Москва меняет руководителей АзССР и АрмССР на функционеров, в республиках не работавших и не готовых к тому, чтобы сосредоточить контроль в своих руках. Ситуация только ухудшается – обе республики парализованы митингами и забастовками, в сентябре столкновения в НКАО становятся настолько значимыми, что начинается эвакуация азербайджанцев и армян в районы их компактного проживания. Фактически НКАО и ряд других районов Азербайджана оказываются в состоянии «чрезвычайного положения», хотя реальность больше напоминает положение военное. За 1989–1991 года более 350 000 армян покидает Азербайджан [226]. К концу 1989 года именно НФ контролирует всю политическую повестку, хотя власть номинально находится в руках ставленников Москвы. В январе 1990 года в Баку проходит масштабный армянский погром, вслед за которым армянские вооруженные формирования в НКАО приступают к реальным боевым действиям, а в Баку входят войсковые части советской армии. В результате действий воинских частей в Баку гибнут сотни людей, события этого месяца получат потом название «Черный январь».

Два последующих года Азербайджан преследуют неудачи. Падение СССР, формально закрепленное в 1991 году, приводит к потере поддержки из Москвы, советская армия прекращает существование, а оставшиеся на территории НКАО подразделения разоружаются местными армянскими вооруженными формированиями. В НКАО Азербайджан теряет контроль практически над 100 % территории. Неудачи на фронте, тяжелейший экономический кризис и раздробленность самого Народного Фронта, в котором лидеры представляют разные регионы и кланы, приводят к нестабильности политической власти: за два года меняется четыре президента – Аяз Муталибов, Якуб Мамедов, Иса Гамбар и Абульфаз Эльчибей сменяли друг друга. После мятежа в Гяндже в июне 1993 года, Эльчибей фактически передал власть бывшему Первому секретарю ЦК КП Азербайджанской ССР Гейдару Алиеву. В октябре 1993 года Алиев был избран президентом, а в мае 1994 года стабилизировал политическую обстановку в стране, подписав соглашение о прекращении огня с Нагорным Карабахом и Арменией.

Возвращение к власти Гейдара Алиева очень напоминало «возвращения» каудильо в странах Латинской Америки, в частности того же Перона – кризис, вызванный «ресурсным голодом», лечился возвратом сильной фигуры из прошлого. Алиев, без сомнения, был талантливым политиком, опытным руководителем и харизматичным лидером, без труда поддерживавшим свой статус лидера Нахичевани и «нахичеванского клана» и способным консолидировать вокруг себя широкую азербайджанскую элиту. Он, естественно, использовал свой опыт и потенциал связей для консолидации власти и немедленно приступил к восстановлению экономики Азербайджана – ровно теми методами, которыми он уже однажды ее строил, то есть через нефть и газ. В том же году, в сентябре, правительство Азербайджана заключило «контракт века» о совместной разработке трех нефтяных месторождений – «Азери», «Чираг» и «Гюнешли» (АЧГ) в азербайджанском секторе Каспийского моря, в 120 км от побережья страны (открыты в 1981–1987 годах). В соглашении о разделе продукции (СРП) сроком до 2024 года участвовали BP, Ramco (Великобритания), Amoco, Unocal, Exxon, McDermott и Pennzoil (США), «Лукойл» (Россия), Statoil (Норвегия), Itochu (Япония), TPAO (Турция), Delta Nimir (Саудовская Аравия), а также Государственная нефтяная компания Азербайджана. Все вместе компании составили консорциум Азербайджанская международная операционная компания – АМОК (часть акционеров в будущем продала свои доли, в настоящий момент основным акционером является BP).

Алиеву повезло – несмотря на то что цена на нефть еще была низкой, спрос на нее в мире рос, и Азербайджан хорошо вписывался в нефтяной рынок. Ускоренная разработка оффшорных месторождений консорциумом привела к резкому росту добычи нефти уже в конце 1990-х годов. Первая нефть с месторождения Чираг стала поступать в 1997 году, что позволило довести добычу до 0,3 мбд в 2005 году, когда цены на нефть уже ушли сильно вверх [227]. В 2005 году первая нефть стала поступать с месторождения Азери, а в 2008 году – с глубоководного месторождения Гюнешли. В итоге к 2010 году производство нефти и газоконденсата достигло рекордного уровня – 1 мбд, при этом три четверти производства приходились на блок АЧГ[228].

Одновременно резко выросла добыча природного газа из-за начала разработки месторождения Шах-Дениз в 2006 году, а также в результате подписания СРП с консорциумом международных нефтегазовых компаний (основной акционер – BP). Добыча выросла с 5,2 млрд м^3 в 2005 году до 18,2 млрд м^3 в 2015 г оду[229]. С 2007 года Азербайджан стал нетто-экспортером газа (9,8 млрд м^3 потребляются на внутреннем рынке)[230].

Инвестиции иностранных партнеров, сделанные на фоне роста спроса на нефть, обеспечили Азербайджан новыми способами транспортировки нефти и газа – в обход России и особенно неспокойной Чечни. В рамках СРП были построены нефтепровод Баку-Супса (1999), Баку-Тбилиси-Джейхан (2006) и газопровод Баку-Тбилиси-Эрзерум (2006), а также несколько других нефте- и газопроводов меньшей мощности.

Резкий рост добычи нефти и газа совпал по времени с ростом цен на углеводороды. В 1991 году Brent стоил $38,2/бар., в 2010 году – $86,4/бар.[231]. В итоге сочетание эффекта низкой базы 1990-х годов и роста добычи и роста цен на углеводороды привело к ошеломительным темпам роста ВВП страны. Если в 1990-х годах среднегодовые темпы роста ВВП были отрицательными, то в 2000-х среднегодовой темп роста составил 14,6 %, причем в отдельные годы темп роста превышал 20 % – 2005 (26,4 %), 2006 (34,5 %), 2007 (25 %) годах[232]. Подобные темпы роста – редкость для экономической истории, хотя нефтедобывающие страны, в особенности небольшие, иногда показывают подобную динамику. С 1992 по 2014 год ВВП Азербайджана в текущих долларах вырос с 1,2 млрд долларов до 75,3 млрд долларов (рекорд среди бывших республик СССР), а ВВП на душу населения увеличился с 159 долларов в 1992 году до 8 тыс. долларов в 2014 году (из них 2,3 тыс. на душу населения – чистый нефтегазовый экспорт)[233].

Высокие темпы роста ВВП совпадали с высокими темпами роста экспорта в 2000-х годах. Среднегодовой темп роста экспорта составил 18,8 %, причем 93 %[234] экспорта – нефтегазовый (в России, для сравнения, в 2013–2014 годах самых высоких цен на углеводороды он не превышал 70 %). Доля нефтегазового экспорта в ВВП в 2014 году составила 30 %, для сравнения в России – 17 %, в Мексике – 1,3 %[235].

Зависимость бюджета Азербайджана от нефтегазовых доходов за годы бума резко увеличилась. Если в 2003 году доля трансфертов из Государственного нефтяного фонда в бюджет в 2003–2007 годах в среднем составляла около 10 % ВВП, то в 2010–14 годах превышала 50 % ВВП, а в 2014 году дошла до 58,2 %[236]. Учитывая другие статьи бюджета, связанные с нефтегазовым сектором, доля прямых нефтегазовых доходов в бюджете на 2014 год была выше 60 % (для сравнения: в России в конце 2000-х – начале 2010-х годов – около 30 %)[237]. При этом отношение бюджета к ВВП росло на протяжении всего периода нефтяного бума – с 18 % в 1994 году оно выросло до 46 % в 2015 году[238].

Успехи страны в 2000-е и в начале 2010-х – в основном успехи АЧГ. В разработку блока консорциум вложил 28,7 млрд долларов, а его доход составил 73,0 млрд долларов [239]. Доходы Азербайджана от СРП «АЧГ» тоже велики: с 2001 по 2015 год в его Государственный нефтяной фонд (учрежденный по примеру других ресурсных стран) поступило 124,9 млрд долларов [240].

Однако резервы Государственного нефтяного фонда (ГНФ) составили лишь 27 % от поступлений от продажи нефти и газа начиная с 2003 года; остальные 73 % направлялись в бюджет, то есть шли на текущее потребление[241]. При этом существенное сбережение нефтегазовой ренты осуществлялось только в первые годы работы фонда, начиная с 2009 г. доля трансфертов в бюджет (то есть потребление) стала превышать 90 % расходов фонда (в 2008–88 %)[242].

Гейдар Алиев умер в 2003 году в возрасте 80 лет. К моменту своей смерти он не только сосредоточил в своих руках всю возможную власть в стране, но и построил стандартный для ресурсных экономик каудилистский культ. Среди самых скромных титулов, которыми награждала Алиева официальная пропаганда, были «общенациональный лидер азербайджанцев всего мира», «политик, смотрящий на десятилетия вперед», «мастер власти», «великий лидер». Клиническая смерть Гейдара Алиева некоторое время скрывалась его окружением, в то время как его сын, Ильхам, спешно назначенный премьером, забирал в свои руки нити власти. В марте 2004 года Ильхам Алиев издал указ о увековечении памяти отца – теперь в Азербайджане многие значимые объекты, организации, улицы и площади носят имя Гейдара Алиева, а на месте памятников Ленину советской эпохи стоят памятники Гейдару Алиеву – в похожих позах.

Ильхам Алиев не изменил экономической политики страны: упор на нефтегазовый сектор сочетался с жестким контролем за финансовым рынком – курс национальной валюты оставался управляемым властью. В декабре 2006 года на фоне огромного потока нефтедолларов власти допустили укрепление курса маната с AZN0,92/$ до AZN0,87/$. В следующие несколько лет манат плавно укреплялся к доллару [243].

Рост добычи нефти позволил Азербайджану довольно успешно пройти кризис 2009 года – темпы роста в этом году оставались высокими – 9,4 %[244]. Но уже к 2011 году в Азербайджане стали заметны симптомы «голландской болезни». В июне 2011 года Центробанк Азербайджана зафиксировал курс маната на уровне AZN0,78/$, пытаясь бороться с его переукреплением [245]. Но после падения цен на нефть в 2014 году в стране начался резкий отток капитала, совпавший по времени с первыми признаками исчерпания нефтяных месторождений. К 2015 году, по данным оператора АМОК BP, добыча нефти упала до уровня 0,85 мбд [246].

В феврале 2015 года правительство провело однократную девальвацию маната, зафиксировав его на уровне AZN1,05/$[247]. Однако отток капитала продолжался: с пика в 15 млрд долларов в середине 2014 года золотовалютные резервы Центробанка Азербайджана сократились до 5 млрд долларов в декабре 2015 года [248]. Тогда же власти пошли на новую девальвацию маната до уровня AZN1,55/$, одновременно отпустив курс [249]. В итоге девальвация маната оказалась более существенной, чем у других валют стран СНГ, зависимых от нефтегазового экспорта (казахстанского тенге и рубля).

Рост ВВП Азербайджана снизился в 2015 году до 1,1 %, а 2016 был первым годом рецессии за последние 20 лет, ВВП упал на 2,4 %[250].

Ненефтяной сектор экономики был в этот момент (и остается по сей день) крайне слаб – кроме нефти и газа Азербайджан практически ничего не экспортирует: из 11,4 млрд долларов экспорта в 2015 году на ненефтяной экспорт приходится всего около 1 млрд долларов [251], при этом основные статьи – это сельскохозяйственные товары с низкой добавленной стоимостью: 312 млн долларов – фрукты и овощи, 212 млн долларов – сахар, 153 млн долларов – растительные и животные масла [252].

Нефтегазовые доходы, как водится в ресурсных автократиях, были потрачены неэффективно. Национальный стадион в Баку обошелся в 710 млн евро [253]. За право принять у себя Гран При Европы Формулы-1 в 2016 году. Баку заплатил около 40 млн долларов, и почти столько же ушло на постройку трассы Baku City Circuit [254]. Деньги тратились на многочисленные парки и музеи им. Гейдара Алиева, которые построены почти в каждом крупном населенном пункте, и на памятники родителям Ильхама Алиева. Практически ничего не было сделано для привлечения иностранных инвестиций в ненефтяном секторе – в рейтинге Doing Business 2015 Азербайджан занимал 63 место, уступая своим соседям, бывшим республикам СССР – Армения была на 35 месте, Грузия, резко улучшившая бизнес-климат во время президентства Михаила Саакашвили, – на 24-м [255]. В Corruption Perceptions Index от Transparency International Азербайджан (на 126 месте) также уступает соседям по региону – Армении (на 77-м) и Грузии (на 44-м)[256].

С ростом цены на нефть с 2017 года ВВП Азербайджана так же начал расти, но далеко не теми же темпами, что раньше. Рост ВВП в 2017 году составил 1,1 %, в 2018 году – чуть менее 2 %[257]. Этот уровень роста ВВП ожидается и в ближайшие годы. Надо заметить, что, несмотря на профицит бюджета и счета текущих операций, небольшой (около 10 млн жителей) Азербайджан, в котором в год на одного жителя добывается более 4,5 тонны нефти (для сравнения в России – 3,8), производит ВВП на душу населения менее 4500 долларов в год – столько же, сколько лишенная ресурсов соседняя Грузия, на 20 % меньше, чем находящийся под санкциями Иран (историческая родина предков азербайджанцев, в котором и сегодня проживает более трех миллионов азербайджанцев), и в два раза меньше Турции, на которую Азербайджан активно равняется (и даже язык азербайджанцев очень близок турецкому)[258].

Сын Гейдара Алиева продолжает традиции отца: и в части 100 %-ной консолидации власти и авторитарного правления страной, и в части 100 %-ной ориентации на углеводороды в экономике. «Авторитетный и любящий свою страну руководитель», как называет Ильхама официальная пресса, уже четыре раза побеждал на президентских выборах. При этом не может не быть очевидным, что ресурсный путь развития страны достиг естественного предела, который (те самые 4500 долларов на человека) оказался очень низким даже по меркам ресурсных стран. Азербайджан является крупным поставщиком трудовых мигрантов – более миллиона азербайджанцев проживают за границей, а денежные переводы азербайджанцев «домой» составляют около миллиарда долларов в год [259]. Развитие нефтегазового сектора существенно тормозит индустриализацию (в сельском хозяйстве заняты более 30 % трудовых ресурсов [260]), зато дает возможности для роста бюрократии – доля занятых в государственном секторе страны так же превышает 30 % трудовых ресурсов [261].

Впрочем, настоящее испытание Азербайджан ждет впереди. Контракт на разработку АЧГ с консорциумом заканчивается в 2024 году, а никаких новых крупных месторождений не обнаружено, притом что геологоразведка в стране была достаточно активна во всё время бума. По некоторым прогнозам, уже к 2025 году добыча нефти может упасть почти втрое – до уровня 0,3 мбд, который будет всего на 0,1 мбд выше уровня середины 1990-х годов[262]. Блок АЧГ будет давать всего 0,2 мбд вместо пика в 2010 году в 0,9 мбд [263].

В сценарии быстрого падения добычи нефти поток нефтедолларов в Азербайджан будет истощаться. Поддержать прежний уровень расходов отчасти поможет Государственный нефтяной фонд, объем которого на конец 2019 года составляет более 40 млрд долларов [264]. Однако эти резервы небезграничны, особенно учитывая высокую зависимость бюджета от трансфертов из фонда и возросший в последние годы уровень госдолга (с 12 % ВВП в 2010 до 19 % ВВП в 2019)[265]. Скорее всего, в период 2025–2030 годов мы сможем стать свидетелями завершения ресурсного цикла и «жесткой» посадки экономики Азербайджана, которая будет сопровождаться кардинальной сменой политического устройства страны.

Глава 15.3. Нефть эмиров и конунгов

Об изобилии – его преимуществах и недостатках, а также о том, что самые разные общества становятся похожими в условиях изобилия

Больше трех тысяч лет отделяет нас от первых задокументированных примеров экономических «проклятий», большая часть которых была связана с дисбалансами, вызванными избытком того или иного экономического ресурса. Однако хотя мы употребляем слово «избыток» по отношению к такому количеству ресурса, которое «перекашивает экономику» и заставляет ее стать уязвимой к будущим шокам, на деле почти всегда доставляемого таким ресурсом богатства всё время как будто не хватает, то ли потому, что при всем его изобилии ресурс оказывается ограничен, то ли потому, что используется он неэффективно.

А что будет, если такой ресурс появится действительно в изобилии? Что было бы, если бы Русь продавала в 10 раз больше рабов? Если бы хлопка Южных Штатов хватило на скупку всей английской промышленности? Если бы в лесах острова Пасхи на месте срубленного дерева за ночь вырастало три, как голов у гидры?

История знает и такие примеры – в основном современные, чей цикл еще не закончен. Два самых знаменательных примера (и потому, что возникли они в двух странах, противоположных во всем, кроме доступа к ресурсу, и потому, что страны эти при всей своей непохожести используют очень похожие методы работы с ресурсом, и потому, что обе страны играют сегодня большую роль в части демонстрации лучших практик борьбы с «ресурсным проклятием») – это ОАЭ и Норвегия.

Норвегия

Норвегия – страна, занимающая северное побережье Скандинавского полуострова, площадью всего 324 тыс. км^2, с населением 5,2 млн человек, среди которых от 94 до 97 % являются норвежцами (прямыми потомками викингов), а остальную часть населения составляют саамы, шведы, финны, поляки и лишь ничтожное количество эмигрантов из других стран[266]. Однако в последнее время за год в Норвегию прибывает примерно 40 000 иммигрантов (0,75 % населения страны), среди которых иммигранты из Азии и Африки составляют примерно 40 %[267]. Только примерно 4 % территории Норвегии пригодно для земледелия [268], и страна вынуждена закупать 50 % потребляемого продовольствия [269]. Тем не менее Норвегия в 2018 году произвела 448 млрд долларов ВВП[270], удержав четвертое место в мире по подушевому ВВП (92 тыс. долларов)[271]. При этом в 2013 году ВВП Норвегии был более 522 млрд долларов [272]. Всё дело в том, что Норвегия занимает 13-е место в мире по производству нефти (1,77 млн б/д) и поставляет в Европу всё возрастающие объемы газа (более 118 млрд м^3 в год), являясь вторым после России источником углеводородов для Европейского союза, а доля углеводородов в ВВП Норвегии году составляет 23 %[273].

К концу XIX века Норвегия была периферийной страной, ориентированной на Великобританию как на торгового партнера, специализировавшейся в добыче и экспорте рыбы и морских перевозках (у Норвегии в начале XX века был третий по величине морской грузовой флот). Параллельно для внутренних нужд развивалась промышленность – от кораблестроения до производства деревообрабатывающего оборудования, в том числе производства современных агрегатов на паровой тяге.

И тем не менее Норвегия была относительно бедной страной: подушевой ВВП в начале XX века был на треть меньше, чем в среднем по странам континентальной Европы. Как и многие европейские страны, Норвегия теряла население, эмигрировавшее в США, основные бизнесы постепенно выкупались иностранными компаниями, росла безработица. Остановило безвозвратное превращение Норвегии в бедную провинцию открытие электричества и последующий бум энергоемких технологий. На норвежских водопадах европейские компании построили гидроэлектростанции, рядом с источниками дешевой энергии разместились заводы по производству удобрений, цинка, алюминия.

В 1909 году (через четыре года после обретения независимости от Швеции) около 40 % капитала норвежской промышленности принадлежало иностранцам [274]. Именно в это время движение за национализацию промышленности, с Либеральной партией во главе, получило широкую поддержку как от националистов, так и от фермеров, видевших в индустриализации угрозу и потому выступавших против иностранных капиталистов. Созданная система законов определяла основу для совместной деятельности с иностранными компаниями и фактически обеспечила Норвегию инженерной и производственной базой еще и в электрогенерации.

Более или менее равномерное распределение земли (в Норвегии исторически не было крупных феодов и уже в XIX веке большинство населения владело малыми наделами земли), традиционно большая роль местных советов, активное смешение трудовых ресурсов (крестьяне участвовали в сезонном лове рыбы, жители берега моря – в сезонном сборе урожая и лесозаготовке) обеспечили устойчивость демократического управления страной при одновременном наличии действующей королевской власти и раннее формирование развитой законодательной системы. Слабость феодальных групп и сила самостоятельного крестьянства были историческими основами раннего формирования в Норвегии своего рода общественного договора. Возможно, важную роль в этом сыграло вынужденное обретение Норвегией независимости от Дании еще в конце XVIII века, когда датско-английские войны привели к блокаде проливов, и Норвегия жила вплоть до передачи ее под власть Швеции в 1814 году вполне самостоятельно в течение нескольких десятилетий, не имея, однако, ни своего королевского двора, ни национальной аристократии – страна создавала для себя новую социальную и политическую систему с нуля и вместо наследования пережитков Средних веков могла (и смогла) создать сразу лучшую из существовавших тогда моделей.

Уже к середине XIX века в Норвегии формируется первичная база законов, защищающих труд: в 1845 году проявляется закон «О бедности», в 1860-м – закон о здравоохранении, в 1892-м – закон о защите труда. К 1910 году в стране обязательно медицинское страхование работающих (система функционирует уже с 1894 года), в 1919 году устанавливается 8-часовой рабочий день. Большую роль в гладкости реформ и мирном процессе создания социального договора сыграла уже упомянутая выше эмиграция – почти треть населения Норвегии (в основном беднейшие слои) покинула страну в конце XIX – начале XX века, сняв социальное напряжение.

Так или иначе, но европейский националистический кризис 1910–1930-х годов, завершившийся в половине Европы приходом к власти коммунистических, национал-социалистических или фашистских движений, Норвегия пережила относительно мирно, и завершается он не приходом к власти радикалов, а социальным пактом: в 1936 году вводится пенсионное обеспечение, в 1938-м – страхование от безработицы. После окончания оккупации 1942–1945 годов в Норвегии три лидирующие партии совместно выступают за скорейшее развитие «социального государства» – с 1946 по 1964 год вводится медицинское страхование для всех, создается система кредитования и финансирования под покупку жилья, система выплат на детей и многое другое.

К 1970 году Норвегия уже вполне могла считаться «социальным государством» – правда, средств для «социальности» было немного: реальные доходы домохозяйств в Норвегии составляли 30–40 % от уровня Швеции или Дании [275], [276].

Первая нефть на норвежском шельфе была найдена в 1969 году, в 1971 году (ровно в год образования Объединенных Арабских Эмиратов) была начата ее добыча. Изначально было законодательно закреплено 50 %-ное государственное участие во всех проектах по добыче нефти, с тем, чтобы иностранные компании могли принести в Норвегию технологии и обеспечить логистику. Затем было решено, что парламент может увеличивать и уменьшать эту долю в зависимости от обстоятельств. Государственная нефтяная компания Statoil была создана в 1972 году. С 1985 года госучастие было разделено на две части – безвозмездное участие в капитале и так называемый State’s Direct Financial Interest (SDFI) (в рамках которого государство участвует инвестициями и пропорционально получает доходы). В 2001 году Statoil выкупила часть SDFI и была листингована на бирже, новая компания Petoro стала управлять SDFI.

Когда в середине 1970-х нефтяной бум впервые резко увеличил доходы богатых углеводородами стран, Норвегии уже не требовалось формулировать свою экономическую политику – она была полностью сформирована.

С 1980-х годов экономическая политика страны управлялась в соответствии с ультрамонетарными принципами так называемой школы Осло. Эти принципы основывались на финансовых мерах регулирования, аккумулировании резервов и государственном доминировании. Основными направлениями экономической политики Норвегии явились:

1. Концентрация активов в государственной собственности.

Все природные ресурсы в Норвегии закреплены в государственной собственности. Государство предоставляет временные лицензии на добычу природных ресурсов. Государству же принадлежат крупнейшие доли в ключевых секторах: нефте- и газодобыче через Statoil, гидроэлектроэнергетике через Norsk Hydro, банковской сфере через DNB, телекоммуникациях через Telenor. 31,6 % капитализации публичного рынка Норвегии принадлежит государству, а если включить нелистингованные компании, по некоторым данным, доля ВВП, приходящаяся на государство, составит много более 50 %[277], [278].

Хотя в целом Норвегия считается страной свободного рынка, доминирование государства не может не сказываться. Норвегия, с индексом экономической свободы в 73,4, в 2019 году проигрывает десять пунктов ОАЭ, шесть пунктов Швеции и целый двадцать один пункт Великобритании, являющейся основным норвежским торговым партнером [279].

2. Создание и поддержание максимально свободных рынков, минимизация барьеров во всех секторах, кроме сельского хозяйства.

Сразу после Второй мировой войны Норвегия в лучшем случае могла быть названа полуиндустриальной страной, специализирующейся на рыболовстве, производстве древесины и гидроэлектроэнергии. Все три специализации имели явные натуральные ограничения масштаба, и потому экономический рост мог быть достигнут только при условии быстрой диверсификации экономики. Именно в этот момент в стране шла активная дискуссия между сторонниками программы импортозамещения и сторонниками диверсификации экспорта.

В конечном итоге решение было принято в пользу экспортной ориентации в сочетании с максимальным открытием рынка для иностранных компаний и созданием условий для максимально интенсивной конкуренции на внутреннем рынке.

В результате Норвегия установила импортные и экспортные пошлины на уровнях значительно более низких не только, чем у стран Центральной и Южной Америки, которые активно защищали свои рынки 100–200 %-ми пошлинами, но и у развитых стран Европы. Незадолго до начала активной добычи нефти средние импортные тарифы в Норвегии не превышали 11,7 %, в то время как в Великобритании они были выше 16 %, в США – 17 %, а в Европе в целом – 14 %[280].

С другой стороны, открытость приходила постепенно. Еще в начале 1950-х годов Норвегия отказалась вступать в Северный союз с Данией и Швецией из-за опасений, что ее развивающаяся промышленность не сможет конкурировать в едином таможенном союзе – всё же пошлины в Норвегии были немного выше, чем в других скандинавских странах. Но уже к 1958 году Норвегия поддерживает создание всеевропейской свободной торговой зоны, а норвежская промышленная федерация присоединяется к федерациям других скандинавских стран. В 1959 году Норвегия становится членом – основателем EFTA, в рамках которой все тарифы на несельскохозяйственные товары фактически элиминировались.

В результате к 1966 году доля промышленных товаров в экспорте выросла до 31 %, а по сравнению с 1949 годом (когда Норвегия активно снабжала разрушенную Европу всем, чем могла, на пределе производственных возможностей) объем экспорта промышленных товаров вырос в 12 раз [281]. К 1970 году 16 % производимых промышленных товаров шло на экспорт. Производство промышленной продукции росло со скоростью почти 6 % в год [282].

При этом в донефтяную эпоху в Норвегии не просматривалось никаких признаков импортозамещения. Доля импорта промышленных товаров в общем потреблении выросла к 1966 году до 39 % – с 29 % в 1958 году [283].

3. Прогрессивное налогообложение и высокие корпоративные налоги как механизм перераспределения доходов и сокращения неравенства, обеспечения социальности государства.

Частный доход облагается в Норвегии несколькими налогами (прямой подоходный налог, дополнительный подоходный налог, социальные сборы с работодателя и с работника), уровень налогообложения достигает 54 %.

Корпоративные доходы облагаются налогом по ставке 28 %, но доходы в области нефтегазовой индустрии облагаются дополнительным налогом, повышая общую ставку до 78 %[284]. Доходы компаний, занятых энергогенерацией, облагаются по совокупной ставке 58 %[285].

Имущество облагается налогом в размере 1,1 % в год [286]. Примерно две трети муниципалитетов Норвегии взимают еще и налог на недвижимость в размере до 0,7 %[287].

Одним из основных источников дохода бюджета является налог на добавленную стоимость, размер которого для основных групп товаров составляет 25 %, а нижняя граница – 8 %, и только публичные сервисы (финансовый, медицинский, образовательный) и книгоиздательство освобождены или имеют нулевую ставку налога [288].

В совокупности с рядом других налогов общий объем налоговых доходов бюджета Норвегии превышает 41 % ВВП – цифра, близкая к максимальной, даже для стран Европейского союза [289].

4. Формирование государственного резервного фонда за счет избыточных доходов от экспорта ресурсов для использования на поддержание социальных функций государства.

Государственный глобальный пенсионный фонд был создан в 1990 году, но первые перечисления в него состоялись в 1996-м. Фонд оперирует исходя из очень простого правила: в него поступают все доходы государства от активностей в области добычи, переработки и реализации углеводородов за вычетом текущего (ненефтяного) дефицита национального бюджета. Фонд инвестирует в широкий спектр ценных бумаг за пределами Норвегии, в основном в акции. На середину 2019 года фонд управлял более чем триллионом долларов, фактически владея 1 % глобального рынка акций [290].

С 2004 года управление фондом ведется под контролем попечительского совета, который, в частности, занимается вопросами этики инвестирования. Фонд отказывается от инвестирования в акции и долги компаний, которые прямо или косвенно способствуют убийствам, пыткам, ограничению свободы, другим нарушениям прав человека, но и за счет своего размера активно влияет на котировки таких компаний. Как это ни странно, фонд имеет право инвестировать в акции производителей оружия, кроме ядерного.

За вычетом расходов на управление фонд показывает исторический доход в размере 3,8 % годовых с 1999 года [291]. В последнее время на фонд обрушивается всё больше критики, так как он показывает нетто-результаты ниже, чем глобальные индексы акций. С другой стороны, волатильность результатов фонда также ниже, чем у известных индексов, – в 2018 году, когда по итогам года основные индексы подверглись существенной коррекции, Пенсионный фонд Норвегии потерял лишь незначительные средства.

5. Сохранение и развитие прозрачных публичных институтов, высокий уровень контроля за публичным сектором.

Норвегия с точки зрения системы управления мало чем отличается от других североевропейских стран. Лучше всего систему характеризует тот факт, что страна в 2019 году была поставлена на седьмое место в мире в рейтинге противодействия коррупции Transparency International из 180 стран [292].

Итог экономической политики неоднозначен: с одной стороны, Норвегия существенно меньше многих нефтедобывающих стран мира зависит от рынка углеводородов; нефть и газ (со всеми косвенными аллокациями) создают ВВП лишь в размере около 40 тыс. долларов в год на человека [293], то есть условная «Норвегия без нефти» производит ВВП на человека больше, чем, скажем, Польша, но всё же меньше, чем соседние страны и страны Центральной Европы. Разумеется, в оценках «ненефтяного ВВП» нельзя учесть влияние созданной на нефтегазовые доходы инфраструктуры, так что сравнение должно быть еще менее в пользу Норвегии. При этом у Норвегии паритет покупательной способности очень высок и отсутствует возможность сослаться на дешевизну внутренних транзакций как объяснение низкого ВВП.

Позиция Норвегии в мировом индексе экономической сложности упала с 10-го места в 1964-м на 25-е в 1995 году и до 41-го в 2017 году [294]. Для сравнения: Китай в том же году занимал 19-ю строчку, Великобритания – 14-ю [295].

Политика welfare state в сочетании с отказом от ценового регулирования и открытыми рынками привела к гипертрофии себестоимости производимой продукции. Индекс реальной стоимости труда (2011 год принят за 100) поднялся с 53 в 1996 году до 123 в 2016 году и продолжает расти [296]. Официальные источники утверждают, что потребительские цены в Норвегии в 2019 году примерно на 30 % выше, чем в США[297], но многие норвежцы и туристы уверяют, что разница на самом деле много больше. Уверенность в завтрашнем дне в сочетании с долгосрочным субсидированием кредитных ставок (реальные ставки рефинансирования в Норвегии стали отрицательными в 2011 году, в 2016 году реальная ставка составила минус даже 3 %[298]) привела к опасной ситуации на рынке недвижимости: цены с 2008 года за 10 лет выросли в 2,2 раза, а совокупный долг домохозяйств превысил 215 % их годового дохода [299]. Естественной реакцией на такую ситуацию было постепенное увеличение доли ресурсных бизнесов и бизнесов с низкой добавленной стоимостью в ВВП.

Наиболее ярко проблема себестоимости выражается в низком уровне прямых иностранных инвестиций в Норвегию (притом что государственные инвестиции в бизнес направляются в основном за пределы страны): если для стран ЕС-15 он с 2008 года не опускался ниже 2 % ВВП, а в среднем превышал 3 %, то в Норвегии он медленно рос с 0,3 до 0,8 % ВВП[300]. Косвенным признаком деиндустриализации является и доля расходов на R&D в ВВП – в Норвегии она в среднем составляет 1,4 %, тогда как в среднем по странам ОЭСР она превышает 2,2 %.

Государство последовательно стремилось стимулировать индустриализацию. Вплоть до примерно 1970-х годов основной целью постулировалось создание крупных компаний, как тогда считалось – для закрытия отставания в производительности производства. Основным инструментом создания были государственные инвестиции, основным предполагаемым конкурентным преимуществом – доступ к дешевой гидроэлектроэнергии или другим ресурсам. В большинстве случаев само государство являлось владельцем компаний. В результате в Норвегии появились моногорода (ensidige industristeder). Они, как правило, были плохо интегрированы в национальные цепочки поставок (особенно там, где владелец являлся многонациональной компанией) и изолированы от промышленных кластеров. Министерство промышленности поощряло крупномасштабные капитальные вложения. Основными факторами развития рассматривались вложения капитала и масштаб производства, а не исследования или технологии. В 1965 году был создан фонд развития (Utviklingsfondet), заявивший своей главной целью создание «рациональной» структуры в каждой отрасли промышленности, сосредоточение внимания на поддержке «национальных чемпионов», таких как Aker.

С 1960-х годов растущая доля государственного финансирования производства и научных исследований перетекала к «национальным чемпионам», среди которых стали выдвигаться компании оборонного сектора: от Норвежского центра оборонных исследований (FFI) до принадлежащей государству Kongsberg.

Однако уровень рыночной экспертизы норвежских чиновников мало отличался от уровня экспертизы чиновников в других странах, а «гонка финансирований» подстегивалась аппетитами назначенных руководителей крупных государственных компаний без оглядки на конъюнктуру. Политика поддержки крупнейших компаний завершилась в конце 1980-х годов, когда сразу несколько объявленных пару лет назад лидерами компаний (в первую очередь в новой области информационных технологий и электроники, в том числе Norsk Data и Tandberg) обанкротились или существенно снизили свои масштабы под давлением международной конкуренции. Большая промышленность, особенно Norsk Hydro, вынуждена была резко сократить инвестиции, в первую очередь в наукоемкие технологии.

Реакцией стало декларирование изменения стратегии с «индустриализации сверху» на так называемую пользовательскую индустриализацию, в рамках которой инвестиции и льготы должны были выдаваться в ответ на обоснованный запрос уже существующих и успешных предприятий, а не в соответствии с теоретическим планом. Было сокращено основное финансирование прикладных промышленных научно-исследовательских институтов. Но такие изменения совпали с началом периода промышленного доминирования нефтегазового сектора, и другие сектора экономики оказались моментально вытеснены на периферию и инвестиций, и R&D-разработок, поскольку запрос нефтегазового сектора намного лучше оплачивался самими компаниями.

В 2003 году последовало принятие правительством инновационной программы. Были созданы специальное подразделение для больших программ, научно-исследовательский совет, инновационные центры академических знаний (SFF) и центров компетенции (СФИ). Однако до сегодняшнего дня результаты их деятельности являются крайне скромными.

В последнее десятилетие руководство страны проявляет повышенный интерес к созданию кластеров (яркий пример – создающийся онкологический кластер в Осло), однако это скорее дань общемировой моде, чем возможность принципиально изменить структуру экономики. В то же время многие решения типа недавнего решения о частичной регионализации финансирования научных исследований вызывают существенные сомнения в рациональности подхода норвежцев к развитию «новой экономики».

Как и в других ресурсозависимых странах, ненефтяной ВВП Норвегии (называемый Mainland GDP, поскольку добыча углеводородов происходит в Норвегии на шельфе) высоко скоррелирован с шельфовым ВВП. Пик роста Mainland GDP в последние годы пришелся на 2012 год (тогда рост составил 4 %), в 2016 году он был равен нулю на фоне падения шельфового ВВП. По оценке Гарвардского университета, норвежский ВВП в ближайшие годы будет расти со средней скоростью 2,53 % – в конце третьего квартиля, уровень Алжира и Грузии. Но и эта оценка может оказаться оптимистической: инвестиции после стагнации 2014 года упали сразу на 4 %, FDI в 2016 году оказался рекордно низким – минус 6,2 % ВВП[301].

Согласно публичным данным, за 40 лет Норвегия добыла почти половину своих запасов углеводородов. Производство углеводородов Норвегией уже сократилось с пика (2003–2004 годов) на 15 %[302]. Поставки норвежского газа сократятся на 40 % к 2025 году [303]. Стране в любом случае надо готовиться к периоду, когда она не только перестанет испытывать на себе «ресурсное проклятие», но и будет импортером углеводородов. Statistics Norway оценил дефицит доходов страны к 2030 году при сохранении нынешней структуры экономики в 40 млрд долларов в год – более 10 % сегодняшнего ВВП. На этом фоне основные дискуссии в стране ведутся не о том, как мотивировать диверсификацию экономики и снизить нагрузку на бизнес, а о вреде иммиграции и расширении социальной помощи населению.

Хотя в Норвегии анонсируются меры по снижению налогов, одновременно идут дискуссии об увеличении расходов бюджета для поддержания роста экономики, которая в последние годы растет на 1,4–1,9 % в год [304]. Очевидно, сочетание этих двух идей невозможно без пересмотра принципов использования своего пенсионного фонда. Недавно, впервые в истории, правительство взяло из фонда больше, чем он заработал. Разумеется, с его текущим размером в 2,5 годового ВВП у страны есть как минимум два-три десятка лет гарантированного благоденствия, даже в случае если (а при активном использовании фонда так, скорее всего, и будет) экономика продолжит свой тренд деиндустриализации и упрощения. Однако потом (если, конечно, страна не пересмотрит свой подход к стимулированию экономической мотивации) велик шанс возврата в состояние, в котором Норвегия была до 1969 года – состояние гордой, но бедной северной страны, основным экспортом которой являются сушеная треска и вязаные свитера.

Объединенные Арабские Эмираты

Объединенные Арабские Эмираты – небольшое федеративное государство на побережье Персидского залива, существующее с 1971 года – момента, когда Великобритания передала этой территории права на самоопределение. Государство образовалось в виде союза семи эмиратов из девяти, относившихся когда-то к так называемым государствам Берега затишья, – Бахрейн и Оман, ведшие свою родословную от тех же пиратских государств XVIII века, отказались входить в состав федерации.

На территории ОАЭ, где в 1950 году проживало всего 86 тыс. человек, сегодня проживают 9,3 млн, и население растет со скоростью 2,7 % в год [305] – впечатляющий темп для государства с ВВП на душу населения, превышающим 40 тыс. долларов США (24-е место в мире и третье среди стран, в ВВП которых более 10 % занимает добыча нефти)[306]. Причиной такого высокого положения страны в экономической табели о рангах являются огромные запасы углеводородов – 97,8 млрд баррелей нефти (6,6 % мировых запасов) и 6 млн м^3 (седьмые в мире по величине) природного газа [307]. 94 % этого богатства находится на территории одного эмирата – Абу-Даби, 4 % – в Дубае[308]. Запасы нефти и газа позволяют ОАЭ удерживать 31-е место по ВВП в мире – на уровне чуть более 400 млрд долларов (0,5 % мирового – при населении всего 0,07 % от мирового)[309].

ОАЭ являются, пожалуй, самой нетипичной страной, переживающей эффект «ресурсного проклятия». Начать стоит с того, что сама страна родилась уже в момент бурного роста цен на нефть и фактически не переживала периода до нефтяного бума. В 1971 году, когда ОАЭ образовались, их население составляло немногим более 500 тыс. человек, нефтяные промыслы существовали всего около десяти лет, сельское хозяйство составляло менее 1 % ВВП, а основными производимыми товарами (кроме новой для этой территории нефти) были кустарные предметы народного промысла [310]. Эта ситуация обусловила формирование экономической стратегии с чистого листа, без необходимости адаптироваться к наследию времен до ресурсной зависимости, зато с возможностью взять со стороны лучшие практики – настолько, насколько они существовали в мире к 70-м годам прошлого века.

Второй важной особенностью страны (впрочем, общей для большинства стран так называемого Совета Залива) являлась прочная наследственная власть эмиров в каждом эмирате, власть по своей сути более близкая к родоплеменной форме, чем к позднефеодальной, наблюдаемой в авторитарных ресурсных государствах других регионов. Эта форма власти, основанная на местных традициях и поддерживающая местные традиции, определила лицо дальнейшего развития страны в периоды высоких нефтяных цен. Объединение семи эмиратов вокруг Абу-Даби, которое было насущно необходимо остальным эмиратам (в них запасы нефти были либо крайне скромны, либо равны нулю), также сыграло свою роль: фактически Абу-Даби явился естественным центром-спонсором и взамен получил достаточно большие властные полномочия для проведения централизованной политики.

Федеральная структура, оставившая за эмиратами права на собственное законодательство, силовые структуры, стандарты производства и распоряжение большей частью зарабатываемых средств, исключила возможность формирования общих для страны страт, способных испытать систему управления и самих лидеров страны на прочность. За 45 лет существования страны только однажды, в 1987 году, на самом дне стагнации нефтяных цен, в эмирате Шарджа возникло слабое подобие попытки переворота. Остальные эмираты, начиная с Абу-Даби, остались безучастны к заговорщикам, а сам переворот удалось остановить без жертв и даже без адекватного наказания зачинщиков.

И эта же федеральная структура, в рамках которой каждый эмират, кроме самого Абу-Даби, чувствовал себя неуютно в положении просителя средств из казны семьи эмиров Абу-Даби Нахаян, спровоцировала стремление эмиратов не просто к использованию текущего буквально из-под копыт верблюдов на территории Абу-Даби богатства, но и к развитию собственной экономики, по возможности независимой от цен на нефть. Лидером в этом движении был Дубай – эмират со вторыми по величине запасами нефти и газа, возглавляемый уважаемой не менее, чем Нахаян, семьей Мактум, способный по большому счету и самостоятельно финансировать свой экономический рост, и потому более всего стремящийся к конкуренции со «старшим братом». Было бы странно предполагать, что семья Нахаян останется в стороне от таких тенденций. Абу-Даби с некоторым опозданием бросился в погоню за Дубаем в процессе превращения некогда пустынных песков в современные мегаполисы-государства.

Эмираты географически и исторически оказались изолированными от культурных и религиозных центров региона – в отличие от Саудовской Аравии, они не могли рассчитывать на потоки паломников и доходы от культовых мероприятий; к тому же потомки пиратов-кочевников не были склонны к религиозным сантиментам и не теряли здорового прагматизма, будучи правоверными мусульманами (80 % местного населения – сунниты, на территории ОАЭ соблюдаются основные законы шариата – от запрета игорных заведений до десятилетнего тюремного заключения за попытку обращения мусульманина в другую веру). Маленький размер территории и населения страны, непредсказуемое окружение, нахождение фактически между двумя враждующими полюсами исламского мира – шиитским Ираном (который немедленно после ухода британских войск оккупировал острова в Ормузском проливе, принадлежавшие эмиратам) и суннитской Саудовской Аравией – изначально дали толчок к формированию Эмиратами максимально открытой и связанной с неисламским миром экономической политики. Эта политика была направлена на создание арабской вязи международных интересов на своей территории – интересов, которые крупные развитые страны стали бы защищать «в случае чего». Сложно сказать, было ли такое решение следствием личного выбора шейхов Заеда Нахаяна и Рашида аль-Мактума или вынужденной позицией, в то время как более традиционный выбор в пользу альянса с региональными силами (попытки создать прочные союзы делались и с Египтом, и с Сирией) не принес желаемых результатов.

Этот курс на открытость и развитый мир, не вполне внятный до поры, неожиданным образом получил свое развитие в конце 1980-х – начале 1990-х годов, когда Эмираты оказались прифронтовым государством после оккупации Ираком Кувейта. Резкое сокращение только-только начавшего развиваться туризма, отъезд большого количества европейцев в связи с угрозой войны, вывод из банков Эмиратов до 40 % вкладов вогнали только что начавшую опять расти (после стагнации во время Ирано-иракской войны) экономику в рецессию – власти даже вынуждены были пригрозить преследованием торговцам продовольствием, сильно поднявшим цены на продукты. Вопрос стоял о выживании во всех смыслах (нефть по 35 долл./барр. не давала достаточно средств для формирования оборонного бюджета, соответствовавшего угрозе), и Эмираты резко уточнили свою позицию и политику, однозначно и бесповоротно встав «на сторону Запада». Власти, которые до того позволяли себе занимать категорическую позицию по Израилю (в том числе в жесткой форме требовали от СССР запретить эмиграцию евреев в Израиль), вдруг объявили тогдашнего лидера палестинской автономии Ясира Арафата персоной нон грата, депортировали более 500 и арестовали более 400 палестинских активистов. Шейх Заед тогда публично иронизировал, высмеивая попытку Арафата сравнить палестинский вопрос с оккупацией Кувейта. Эмираты, бывшие до того последовательным оппонентом США, кардинально сменили риторику в отношении Штатов, вошли в антииракскую коалицию, в том числе выделив на нее средства, и заняли позицию надежного партнера Запада, дав многочисленные гарантии не только сотрудничества в политической сфере, но и соблюдения экономических интересов развитых стран и корпораций, приверженности британской системе права, курсу на вступление в международные торговые организации, снятие таможенных барьеров и совершенствование инвестиционного законодательства. Активная роль ОАЭ в привлечении в коалицию новых партнеров (в том числе Индии, Пакистана, Бангладеш), деятельная помощь в эвакуации беженцев, обеспечение функционирования торговых и пассажирских путей в момент, когда основные перевозчики устранились («Эмирейтс» была единственной авиакомпанией, продолжавшей рейсы в регионе даже в последние дни войны), двукратное превышение квоты ОПЕК на добычу нефти для поддержки рынка создали для страны имидж, позволивший ей впоследствии занять позицию привилегированного партнера, главного торгового посредника и финансового центра не только региона Залива, но и всей территории от Индокитая и Австралии до Великобритании.

Окончательно приняв решение развивать экономики своих маленьких эмиратов и бесповоротно встав на сторону стран «первого мира» в политике, эмиры столкнулись с банальной катастрофической нехваткой своего населения и его неготовностью к включению в быстрый процесс модернизации страны на фоне большого притока денег от экспорта углеводородов и в силу традиционного уклада жизни – своего рода «эффектом Науру». Но в отличие от властей Науру, власти ОАЭ сразу же поставили вопрос об импорте квалифицированной рабочей силы и сняли все барьеры на пути притока рабочей силы неквалифицированной (при этом создав уникальную систему защиты от размывания и вытеснения коренных жителей).

Эта система работала уже к концу 1980-х годов, в конце 1990-х годов почти 92 % трудовых ресурсов страны состояло из иностранцев, и в результате на сегодня только 15 % населения страны являются ее гражданами [311] – зато страна получила фундаментальные преимущества как промышленный и сервисный центр, имеющий низкую себестоимость работ с низкой добавленной стоимостью, и высокую эффективность и качество производства и сервисов с высокой добавленной стоимостью. Действительно, в ОАЭ доля стоимости труда в ВВП составляет всего 27 % (в Мексике – 35 %, в США – 55 %) и является одной из самых низких в мире, но при этом качество продукции и уровень ее технологической сложности не подвергаются сомнению [312], [313].

Стратегическое видение экономики страны как высокодиверсифицированной было официально и реально присуще руководству Эмиратов практически с самого начала существования страны. Стратегия достижения этой цели также не менялась. Вкратце ее можно описать пятью тезисами.

1. Полный контроль над доходами от экспорта ресурсов в сочетании с обеспечением наибольшей эффективности их добычи. Профессиональное управление формирующимися резервами на глобальных рынках и внутри страны.

Фактически государство контролирует все минеральные ресурсы, находящиеся на его территории. Разработка углеводородов, переработка и экспорт, добыча и переработка металлов (в первую очередь переработка алюминия) ведутся в рамках соглашений с и под контролем государственных нефтяных компаний эмиратов. Основная добыча производится компаниями, в которых 60 % принадлежит государству – а 40 %-ная доля находится в собственности ведущих компаний мира, что обеспечивает получение новейших технологий, эффективное управление и встроенность в мировую систему переработки и продажи углеводородов [314]. Государственные компании владеют также от 60 до 100 % в смежных бизнесах – разведке, бурении, транспортировке, переработке разного уровня. При этом компании нефтегазового сектора уплачивают налог на прибыль в размере от 55 до 85 % (в зависимости от типа производства), делая эффективную минимальную долю государства в доходах от добычи углеводородов равной 87,5 %, а в среднем близкой к 92 %[315].

Государственный профицит аккумулируется в виде инвестиций в сеть государственных инвестиционных фондов и государственных же компаний и банков. Инвестиционные фонды имеют широкий мандат, инвестируя в 12 различных классов активов по всему миру, приобретая как ликвидные бумаги, так и большие и контролирующие доли в корпорациях. Точных данных по объему управляемых фондами средств нет (их не менее 1,2 трлн долларов на сегодня), но отдельная информация свидетельствует о достаточно успешной инвестиционной деятельности: долгосрочные доходы фондов в среднем составляют 6,5 % годовых в долларах США.

2. Обеспечение высокого уровня жизни граждан (и, соответственно, высокого потребления) за счет дотирования потребления.

Основой социальной политики Эмиратов является отказ от основных видов индивидуального и корпоративного налогообложения в сочетании с регулированием цен на большие группы товаров с целью избежать роста цен в связи с ростом доходов населения.

В ОАЭ подоходный налог и налог на добавленную стоимость равны нулю, а ставки налога на доходы корпораций составляют от 0 до 55 % в зависимости от размеров дохода, но на практике ненулевые ставки применяются только к иностранным банкам и нефтяным компаниям. В совокупности с небольшими налогами, взимаемыми с рентных платежей, налогами на прибыль банков и нефтяных компаний, плоскими налогами на различные виды бизнеса, меняющимися от эмирата к эмирату, акцизами на алкоголь, табак и другие товары и рядом других сборов, в начале 10-х годов XXI века составляли около 17 % доходов бюджета ОАЭ[316], [317]. Остальное составляли пошлины за создание бизнеса в стране и право торговли.

Отказ от взимания налогов, позволяющий компаниям щедро делить дополнительную прибыль с местными жителями (и намного менее щедро – с трудовыми мигрантами), является лишь частью социального контракта. Второй частью являются масштабные субсидии – прежде всего в области энергии и топлива – и жесткий контроль за ценами. В 2013 году почти 5 % ВВП ОАЭ было потрачено на субсидирование гражданам приобретения энергии и моторного топлива [318].

Министерство здравоохранения определяет цены примерно 8 тыс. медикаментов [319]; электричество и вода продаются по жестким тарифам; достаточно жестко контролируются цены на большое число потребительских товаров. Такой контроль законодательно закреплен 23 сентября 2008 года. Фактически власти ОАЭ имеют право устанавливать рекомендованные цены, а ретейлеры должны утверждать у специального комитета цены, которые они устанавливают на свои товары, – утверждение может быть отозвано, если комитет сочтет, что обстоятельства изменились.

3. Централизованное массивное инвестирование в развитие неуглеводородного бизнеса.

В середине 10-х годов нашего века производство нефти и газа составляло 34 % ВВП Эмиратов, доля ненефтегазовой промышленности (строительства и производства) – менее 20 %[320]. Компенсация работников промышленности составляет в ОАЭ около 20 % от общего объема выплат, почти 14 % уплачивается работникам торговли и сервиса, и лишь 4 % компенсаций идут в нефте-и газодобывающие компании [321]. Ежегодный объем прямых иностранных инвестиций превышает 10 млрд долларов, а накопленный инвестированный из-за рубежа капитал к 2019 году превысил 150 миллиардов [322].

Общее количество «гринфилдс», открываемых в течение года, превышает в 2019 году 445 проектов [323] – среди них атомная электростанция, аэропорты, железные дороги, смелтеры (комбинаты по производству алюминия), нефтеперерабатывающие заводы, метро. Совокупный планируемый объем инвестиций в инфраструктуру в ОАЭ на десять лет с 2020 по 2030 год превышает 300 млрд долларов [324]. Только объекты Дубай-Экспо 2020 стоят более 32 млрд дирхамов.

В течение 90-х годов в ОАЭ активно развивался фондовый рынок и банковский сектор; к 2020 году активы банковской системы ОАЭ превысили 200 % ВВП, а прибыль составляет около 10 % номинального ВВП – больше чем в США[325]. В ОАЭ расположены три фондовые биржи, биржа, на которой торгуются биржевые товары и деривативы, и товарная биржа. С 2000 года существует также система, называемая Dubai Financial Market (DFM), – подобие биржи, на которой происходит вторичная торговля широким спектром финансовых инструментов, включая акции и паи фондов – местных и иностранных. Иностранные инвесторы создают примерно 40 % оборотов на местном фондовом рынке[326]. Оборот только DFM составляет порядка 30 млрд долларов в год. ОАЭ является крупнейшим в мире рынком сукука (исламского долга)[327].

Транспорт и логистика дают 6,4 % ВВП и используют почти 8 % трудовых ресурсов [328]. При этом уже с середины 1990-х годов ОАЭ являются одним из крупнейших мировых транспортно-логистических узлов. Две из крупнейших мировых авиакомпаний (№ 3 и № 4 в пересчете на пассажиропоток) принадлежат Эмиратам. Дубай-Интернешнл – крупнейший в мире аэропорт по иностранному пассажиропотоку, шестой – по общему пассажиропотоку и третий – по объему карго-перевозок. Дубай-Интернешнл приносит порядка 27 % ВВП эмирату Дубай. По официальным прогнозам, к 2030 году аэропортовый бизнес в Дубае будет приносить почти 90 млрд долларов добавленной стоимости в год [329]. Помимо него в ОАЭ есть еще один крупный аэропорт – в Абу-Даби, и строится третий (Аль Мактум), который должен стать еще более крупным [330].

Авиакомпании Эмиратов являются интересными примерами того, насколько успешными могут быть бизнесы, принадлежащие государству. «Эмирейтс» и «Этиад», вместе владеющие парком из почти 380 воздушных судов, используют разные стратегии («Эмирейтс» делает ставку на широкофюзеляжные суда, независимость от альянсов и развитие аэропортового сервиса, «Этиад» – на приобретение долей других авиакомпаний). Возможно, следствием этого является прибыльность Emirates (почти 500 млн долларов в 2019 году) и убыточность Ethiad с 2016 года (правда, компания собирается стать прибыльной – к 2023 году)[331],[332],[333]. Так или иначе обе компании ведут активную экспансию. Компании постоянно подвергаются критике со стороны европейских и американских перевозчиков в связи с жесткой конкуренцией и дискриминацией иностранных перевозчиков Эмиратами (что не мешает европейским и канадским властям сильно ограничивать операции компаний Эмиратов на своем рынке). Тем не менее основное конкурентное преимущество (помимо эффективного управления) компаний Эмиратов – низкая себестоимость операций вместе с неограниченными инвестиционными возможностями, предоставляемыми акционерами, позволяет им расти двузначными темпами в год. Оказывается, контроль себестоимости в государственной компании в ресурсной экономике вполне возможен – если, конечно, государство может обеспечить не только правильную мотивацию и эффективное стратегическое управление, но и достаточную открытость ресурсной страны для притока как дешевой рабочей силы, так и высококвалифицированных специалистов и управленцев из-за рубежа.

Помимо авиаперевозок, в ОАЭ развиты перевозки морские – более 15 коммерческих портов включают в себя контейнерные терминалы, нефтяные терминалы, промышленные и рыболовецкие сектора [334]. Коммерческий флот ОАЭ состоит из 306 кораблей (192 тысячи тонн водоизмещения)[335].

Туризм приносит ОАЭ более 4 % ВВП (вместе с бизнес-путешественниками – 8,4 % ВВП, почти как финансовый сектор)[336]. За год в стране бывает почти 16 млн туристов. ОАЭ занимает 24-е место в мире по эффективности туристического сектора, согласно Travel & Tourism Competitiveness Report 2015[337].

4. Прямое и косвенное субсидирование деятельности государственных и частных компаний через государственное финансирование, отказ от взимания или предельное сокращение ставки налогов.

Так же, как и население, корпорации в ОАЭ платят близкие к нулю налоги – об эффекте такой системы мы уже говорили, касаясь авиакомпаний.

Финансирование деятельности большинства корпораций в стране идет через государственные фонды, стоимость финансирования равна нулю. Банковское финансирование бизнеса (через кредиты) составляет в 2019 году примерно 79 % ВВП, ставка рефинансирования равна 1,5 % при продовольственной инфляции в районе 5–6 %, ставки кредита сильно различаются в зависимости от типа заемщика и других условий, но в среднем составляют от 3 до 6 %, то есть являются едва ли меньшими, чем продовольственная инфляция [338],[339]. Правда в последние годы ОАЭ преследует общая дефляция (создаваемая падением цен на недвижимость и транспортные расходы), но инфраструктура финансируется льготно.

Помимо этого, отдельные отрасли имеют существенные льготы и субсидируются специальными программами. Отличным примером является сельское хозяйство. Земля под ведение сельскохозяйственного бизнеса любому гражданину ОАЭ выделяется бесплатно без ограничений (кроме назначения), подготовка земли (выравнивание, подготовка почвы, бурение на воду и строительство колодцев и пр.) производится за счет государства. На сырье (семена, удобрения, инсектициды и пр.) выплачивается субсидия в размере 50 % стоимости [340]. Большой объем технических сервисов (например, установка мелиоративных сооружений) оказывается бесплатно. Наконец, почти на все виды затрат можно получить беспроцентный кредит. Государство гарантирует выкуп 100 % конечного продукта у фермеров по выгодной цене, вне зависимости от конъюнктуры мировых цен.

5. Максимальное снижение барьеров для международной торговли, капитала и трудовых ресурсов, максимальное сокращение предполагаемых рисков ведения бизнеса.

В ОАЭ нет экспортных сборов, тарифов и пошлин (кроме сбора в 60 долларов с тонны экспортируемого черного металлолома, сбор введен в 2004 году, но, как оказалось, до 2015 года его никто не собирал)[341].

Страна входит в так называемую ПАФТА (Pan-Arab Free Trade Area, созданную в 1997 году 18 странами региона), и с 1 января 2005 года не взимает ввозных пошлин с любых товаров, созданных (в широком смысле) на территории членов ПАФТА.

Таможенные пошлины на подавляющее большинство товаров из других стран равны нулю или ограничены 15 %, и только за счет 200 %-ных пошлин на «нехаляльные» свинину, алкоголь и табак в среднем равны 14,3 % (эмират Шарджа взимает 5 %-ные пошлины со всех товаров; правда, это скорее формальность, так как проконтролировать движение товаров внутри Эмиратов невозможно)[342].

Как ни парадоксально, с учетом огромной доли государства в экономике ОАЭ уже давно имеют очень высокие оценки с точки зрения обеспечения свободы конкуренции. В 2015 году в отчете Мирового экономического форума страна получила существенно более высокие оценки по категориям «плотность локальной конкуренции» и «отсутствие торговых барьеров», чем не только страны-соседи, но и Чили, Мексика, Индонезия и даже Норвегия. Эмираты в 2014 году были поставлены на 16-е место в мире по индексу легкости торговли (enabling trade index)[343] и на первое – по доступности и качеству транспортной инфраструктуры. Тот же Мировой экономический форум оценивает таможенные процедуры ОАЭ как шестые по уровню простоты и эффективности в мире из 140 стран [344]. Индекс качества логистики Мирового банка ставит ОАЭ на 14-е место в мире[345].

Особую роль в развитии бизнеса в ОАЭ играет концепция особых зон. Первые зоны были созданы в конце XX – начале XXI века. В отличие от остальной территории ОАЭ, на которой 51 % компаний должен принадлежать местным гражданам, не менее 25 % сотрудников должны быть местными, земля и недвижимость могут принадлежать только гражданам ОАЭ, – в них (и только в них) разрешено 100 %-ное иностранное владение компаниями [346]; резиденты зон не уплачивают никаких таможенных пошлин; для них не ограничены валютные операции; существенно упрощены или отменены лицензирование, необходимость следовать локальному законодательству и прочие локальные нормы. Компании-резиденты могут работать только в пределах зоны или за пределами ОАЭ – однако бизнес на остальной территории ОАЭ может вестись и продажи производиться через обычные местные компании, закупки же товаров и сервисов могут вестись по всей территории ОАЭ напрямую. В особых зонах нет цензуры интернета (в отличие от всей остальной территории). Важно, что государство дает предприятиям, становящимся резидентами зоны, гарантии неизменности льгот на 50 лет вперед.

На сегодня в ОАЭ примерно 40 особых экономических зон [347], [348], в том числе таких известных, как Dubai Creative Cluster (с Интернет-Сити и Медиа-Сити), Dubai International Financial Center, Dubai Multi Commodities Center с 8 тыс. компаний, в основном торгующих драгоценными камнями, металлами и чаем (Эмираты – крупнейший хаб по торговле золотом в регионе, через который проходит 25 % мирового оборота золота), Dubai Industrial Zone, Khalifa Industrial Zone in Abu Dabi (которая, по уверению властей, будет после 2018 года самой большой индустриальной зоной в мире). Наиболее известной является Jebel Ali Free Zone в 20 км от Дубай-сити, в которой прописаны 6 тыс. компаний из 80 стран, включая компании из Fortune-500. Более двух третей ненефтегазовых товаров и услуг в ОАЭ и около 80 % ненефтегазового экспорта производится в особых зонах.

Далеко до успеха

Тем не менее ситуация в ОАЭ далека от идиллической. С точки зрения спектра индустрий, как и доходов бюджета, Объединенные Арабские Эмираты всё еще остаются бесспорно ресурсозависимыми. 33 % экспорта стране приносят углеводороды [349]. В 1998 году, когда цены на нефть были существенно ниже, производство углеводородов составляло в ОАЭ 22 % ВВП, в 2000 году оно составляло уже 41 %, в 2013 году – 38,3 %, с 2015 года, после драматического падения цен на нефть к уровням, в реальном выражении сравнимым с уровнями начала XXI века, доля углеводородов в ВВП ОАЭ осталась на уровне 31 % – это лучше, чем 41 %, но всё еще сильно больше, чем во многих других ресурсозависимых странах, даже не претендующих на диверсификацию [350].

Как и в случае с другими нефтезависимыми странами, бюджет ОАЭ оказался неадаптивным. Лишь к 2019 году властям удалось создать бездефицитный бюджет, а доходы от нефти всё еще формировали до 75 % общих поступлений в бюджет. В 2020 году, после падения цен на нефть, дефицит бюджета самого богатого эмирата, Абу-Даби, превысит 6 %, в 2021 году – 5 %[351],[352]. Дефицит балансируется использованием средств суверенных фондов (в сумме в активах Abu Dhabi Investment Authority, Investment Corporation of Dubai, Emirates Investment Authority, Mubadala Investment Company и других суверенных фондов ОАЭ всё еще более 1 трлн долларов [353]), изъятием части доходов государственных компаний и выпуском долговых бумаг – благо себестоимость заимствований для ОАЭ очень низка, спасибо многолетней работе по снижению рисков бизнеса и демонстрации последовательности и открытости экономической политики.

Другие последствия ресурсного бума еще более серьезны. Избыток углеводородов и активное регулирование цен на энергию и электричество государством привели к непропорциональному росту потребления углеводородов на внутреннем рынке. В 2008 году ОАЭ стали нетто-импортером газа, несмотря на огромное его производство. ОАЭ экспортирует газ в Японию, Северную Америку, Азию, но покупает у Катара. Что произойдет при увеличении доступа Катара к международным рынкам – неясно, но вряд ли ОАЭ смогут позволить себе такое потребление в течение долгого времени. Уже сегодня ОАЭ отменили субсидии на моторное топливо в связи с нехваткой средств в бюджете, переходя пока только к регулированию цен. Эта вынужденная мера наносит удар по привычной схеме спонсирования потребления и неминуемо вызовет сокращение ВВП в среднесрочной перспективе – пока непонятно на сколько.

Регулирование цен на большой спектр товаров вызвало к жизни масштабный реэкспорт – Эмираты являются самым большим реэкспортным хабом для продуктов питания в регионе Залива. Реэкспорт (24 % от всего экспорта в 2014 году [354]) создает непроизводительные доходы и грозит дефицитом в случае, если ситуация в экономике станет хуже.

Но главным индикатором поражения страны в борьбе за диверсификацию от нефти и газа является ситуация с производительностью труда. На протяжении почти 25 последних лет производительность труда (как и общая производительность – total factor productivity) в ОАЭ последовательно, хотя и медленно, сокращалась – примерно на 0,1–0,5 % в год [355]. В частности, это было связано с постепенным вовлечением всё большей доли трудовых ресурсов в непроизводительные сектора, в первую очередь – в публичный сектор (бюрократический аппарат в ОАЭ рос быстрыми темпами), строительство, но главным фактором, несомненно, являлись возможности компаний использовать льготы и субсидии в качестве факторов конкуренции с иностранными производителями и не уделять внимания себестоимости.

На этом фоне в течение последнего нефтяного бума в ОАЭ внутренний спрос рос темпами, опережающими рост ВВП. Такой рост будет очень серьезной проблемой в момент, когда бюджет ОАЭ начнет усиливать давление на компании с целью получения больших налогов, и они резко снизят как оплату труда, так и потребление, – страна может оказаться в ловушке избыточных производственных мощностей. В самом деле, как минимум неясно, зачем стране, в которой проживают несколько миллионов человек, две огромные авиакомпании, три крупнейших аэропорта, 15 портов и два гиганта – алюминиевых смелтера. Более того, есть серьезные сомнения в способности, например, смелтеров оперировать с прибылью на газе, получаемом по мировым ценам. Что будет с большинством компаний в стране, если правительство будет вынуждено ввести разумные ставки налогов на прибыль и подоходных налогов? Как будет правительство сохранять особые зоны, в которых есть гарантии нулевых налогов, если повышение налогов вне зон, очевидно, вызовет массовый переток в зоны до того оншорных компаний? А если оно будет менять законодательство этих зон, как оно сумеет убедить инвесторов и бизнес ему после этого доверять, как справится с драматическим ростом ставок кредита и оттоком инвестиций?

Опыт ОАЭ является в силу многих причин уникальным, но одновременно и показательным.

Для начала он опровергает частое для ресурсных экономик заблуждение, что ресурсы страны нуждаются в защите от внешней агрессии экономического и (или) военного характера, и путь к эффективной защите лежит через самоизоляцию, возведение барьеров, усиленное вооружение и идеологический контроль, не позволяющий «врагам» разрушать идентичность страны и подрывать готовность населения к защите ресурсов. ОАЭ сумели эффективно совместить сохранение в своих руках полного контроля за ресурсами страны, причем не только минеральными, но и географическими, и максимальную открытость рынков, культуры и границ, дающую возможность многократно повысить эффективность эксплуатации ресурсов; более того, такая открытость не привела к размыванию местной культуры, обычаев, системы управления и идеологии. Безусловно, дело здесь не только и не столько в безобидности внешних влияний, сколько в продуманном сочетании толерантного отношения к внешнему миру с традиционализмом, принятия иностранных работников, туристов, капитала, обычаев – с одновременной жесткой кластеризацией на граждан и неграждан, создания условий для международного бизнеса – с построением жестких границ, в которых он может вестись.

В то же время история экономики ОАЭ – это история успешных государственных компаний, функционирующих максимально эффективно в рамках имеющихся у них возможностей. Сравнение ADNOC с «Газпромом» и «Роснефтью», «Эмирейтс» с «Аэрофлотом», NBAD с ВТБ, Mubadala с ВЭБом показывает вызывающую разницу в эффективности. Можно предположить, что в основе такого успеха лежат низкий уровень коррупции, готовность активно перенимать опыт наиболее успешных конкурентов, в том числе через приглашение успешных международных менеджеров, и реальная, а не формальная постановка компаниям задачи по выходу и занятию лидирующих позиций на международных рынках. Но, безусловно, важную роль в таком успехе играла и играет политика активного субсидирования государственных компаний за счет экспорта минеральных ресурсов, ведущаяся через взимание сниженных или нулевых налогов (прямо с корпорации и косвенно с персонала). Только авиакомпания «Эмирейтс» за один год сокращает свою себестоимость более чем на миллиард долларов за счет неуплаты налога на прибыль и подоходного налога сотрудников на территории ОАЭ, если принимать ставки этих налогов равными среднеевропейским. Это субсидирование ставит долгосрочность успеха под сомнение, создавая эффект замкнутого круга. Чтобы всерьез говорить о диверсификации доходов бюджета, необходимо создавать налоговые потоки от ненефтяных бизнесов. Но замещение доходов от нефти в бюджете ОАЭ будет означать примерно утроение существующих ненефтяных налоговых сборов по объему. Такое увеличение налоговой нагрузки, несомненно, крайне негативно скажется на результатах корпораций («Эмирейтс» потеряла бы более половины прибыли, «Этиад» стала бы убыточной, девелоперы оказались бы перед лицом существенного падения стоимости недвижимости из-за сокращения покупательной способности потребителей и оттока иностранных покупателей – резидентов, привлеченных нулевыми налогами, и примерно 30 %-ного роста себестоимости строительства), объемы инвестиций существенно сократятся, и нет никаких гарантий, что основные корпорации останутся не только такими успешными, но и вообще конкурентоспособными на жестком международном рынке.

Как видно из этих двух (крайне разных по форме) примеров, даже сверхбогатые ресурсами страны страдают от ресурсной зависимости практически так же, как и страны, обеспеченные ресурсом на более низком уровне. И Норвегия, и ОАЭ в условиях достаточно высоких цен на нефть конца второго десятилетия XXI века поддерживают лишь 1–2 %-ный рост ВВП. Обе страны при активных попытках диверсификации экономики не входят в число стран с инновационным фокусом развития, создавая лишь индустрии, полностью основанные на иностранных ноу-хау, технологиях и в большой степени основных средствах. У обеих стран фактически получается эффективнее инвестировать за рубеж, чем в свою собственную экономику. «Сверхобеспеченность» ресурсом дает этим странам большую фору – с момента, когда цена на нефть значительно упадет, обе эти страны смогут поддерживать свой modus vivendi еще в течение минимум пары десятков лет. Однако эта фора является и залогом будущих проблем: она провоцирует опоздание в процессе перестройки экономики на безресурсные рельсы и может оказаться главной причиной будущей экономической катастрофы.

Глава 15.4. Нефть в стране текилы

О «проклятом месте», двух погибших империях, вреде национализации и пользе, которую можно извлечь из хорошего соседства

Мексика – латиноамериканская страна, расположенная на юге Северной Америки. Территория Мексики была обжита первобытными людьми (выходцами из Восточной Азии, которые в эпоху заселения Америки перешли северным путем в том месте, где сейчас Берингов пролив, на новый континент) уже в 9–11 тысячелетии до нашей эры – о начале заселения до сих пор спорят ученые. Много позднее, одновременно с началом железного века в Евразии, на территории Мексики сформировалась культура Ольмеков – первое централизованное государство Мезоамерики, про которое нам мало что известно: язык ольмеков не расшифрован.

Во времена, когда в Евразии образовалась Римская империя франков, на территории Мексики процветала высокоразвитая цивилизация майя, а одновременно с нашествием монголо-татар в Евразии земли Мексики заняли кочевники-ацтеки, создавшие свою империю на базе покоренных племен (как и монголо-татары).

В начале XVI века монголо-татарская империя развалилась, и параллельно рухнула империя ацтеков (о причинах краха этой империи мы писали выше), а территория Мексики вошла в состав Испанской империи (о причинах краха которой нами также рассказано в этой книге – вообще империям не везло, и рассказывать об их гибели – дело весьма поучительное).

Через 300 лет на фоне истощения Испании и наполеоновских войн в Европе Мексика получила независимость, которая, увы, не пошла ей в прок – в течение всего XIX века страну раздирали междоусобицы, перевороты и революции, власть менялась в среднем раз в полтора-два года. В середине XIX века Мексика потеряла свои северные территории (чуть более половины начальной площади страны) – США последовательно аннексировали земли, на которых сейчас размещено пять с половиной американских штатов. Во второй половине XIX века Мексика чуть было не была захвачена объединенными франко-англо-испанскими силами, и лишь стечение обстоятельств (победа Севера в гражданской войне в США и начало франко-прусской войны) помогли нескольким национально-освободительным армиям мексиканцев в конечном итоге отстоять независимость страны.

Страна сохранила свой «двунациональный» состав населения (сегодня в стране чистых потомков европейцев около 10 %, чистых потомков коренных обитателей Мексики около 28 % и 62 % метисов)[356], испанский язык и испанскую религиозность – и сегодня более 82 % населения называют себя католиками [357].

Еще ацтеки использовали нефть, просачивавшуюся сквозь грунт, в медицинских целях. Но до последнего десятилетия XIX века в Мексике нефть не играла сколько-нибудь существенной экономической роли. Промышленное производство нефти в Мексике началось вместе с приходом к власти Порфирио Диаса – бывшего героя партизанских отрядов времен войны за независимость против интервентов, диктатора, правившего с 1876 по 1911 год, который изображал из себя демократа. Именно он (а совсем не Владимир Путин) изобрел и манипуляцию голосами на выборах, и увеличение срока президентства с четырех до шести лет, и использование преемника на один промежуточный срок для соблюдения конституционного правила о запрете занятия должности президента два срока подряд, и в конечном итоге – внесение изменений в Конституцию для дальнейшего пребывания у власти.

Порфирио Диас считал крайне важным привлечение в страну иностранных инвестиций, и в 1910 году в Мексике уже работали нефтедобывающие компании из США и Европы (El Huasteca, Mexican Eagle, Mexican Petroleum Company и другие). В начале века Мексика добилась впечатляющих успехов в разработке полезных ископаемых, заняв в мире первое место по добыче серебра, второе – меди и пятое – золота. К 1910 году Мексика добывала 110 тыс. баррелей в день только с одного месторождения, которое считалось тогда крупнейшим в мире[358], [359]. Но успехи не шли впрок экономике.

В период правления Порфирио Диаса (кстати, название периодов жизни страны по фамилии диктатора тоже впервые появилось тогда, и «путинизму» на 100 лет предшествовал «порфириат») в стране сформировалась узкая группа олигархов, лично близкая диктатору и сросшаяся с властью (многие из группы были высшими чиновниками). Члены группы называли себя «учеными» («сьентификос») и утверждали, что «исповедуют особые научные методы управления государством». Так или иначе, за 35 лет правления Диаса, несмотря на обилие «национальных проектов» (создавались железные дороги, фабрики и развивалась добыча полезных ископаемых), уровень жизни населения не вырос, грамотность к 1910 году составляла менее 20 %[360], образование и медицина хронически недофинансировались, детская смертность не упала, количество школ практически не выросло (зато резко выросло количество полицейских – особенно так называемых руралес – набранных из армии и уголовников, которые должны были подавлять потенциальные восстания). Экономика страны быстро концентрировалась в руках «сьентификос» и крупных землевладельцев – в начале XX века 27 % земли принадлежало крупным хозяйствам, 98 % населения не владели землей, при этом более 66 % населения составляли батраки-пеоны [361].

Правление Диаса завершилось так же, как чаще всего завершаются периоды правления бессрочных диктаторов: в 1910 году началась революция (разумеется, под лозунгом «Землю крестьянам»), и через год Диас бежал во Францию. Именно Диасу принадлежит пророческое высказывание: «Бедная Мексика, ты так далеко от Бога и так близко к США!». Пророчества диктаторов надо трактовать, и этот случай – не исключение: в будущем борьба с религией принесет Мексике немало проблем и будет причиной национальной трагедии, а смягчение позиций по отношению к католицизму совпало по времени с волшебным спасением экономики. Близость же к США станет для Мексики ресурсом наряду с нефтью.

После гражданской войны и революции (по-мексикански долгой, длившейся семь лет и сопровождавшейся парой американских интервенций) в 1917 году страна национализировала все подземные ресурсы. В начале 1920-х годов Мексика впервые почувствовала влияние нефтяных денег на экономику: в 1921 году они сформировали 25 % доходов бюджета, в 1922 году – 31 %[362]. Руководители Мексики в 1920–1930 годы в своих действиях недалеко ушли от типичных каудилистских моделей Южной Америки; разве что резкость антиклерикальных законов (приведшая к тому, что в церквях перестали служить, а за деятельность священников полагалось тюремное заключение) отличала Мексику от южных соседей. К слову, эта жесткость повлекла за собой многолетние массовые волнения, в ходе которых «кристерос» – борцы за права верующих – уничтожали производственные предприятия и светские школы и убивали чиновников и солдат (и заодно местных жителей), а религиозный фанатик даже убил президента Мексики. Восстания «кристерос» крайне отрицательно сказались на экономике Мексики, в том числе на добывающей промышленности.

Но никакие восстания не могли сравниться по ущербу с национализацией недр. После 1917 года нефтяной бизнес начал постепенно уходить из страны. В 1920-х годах иностранные компании остановили разведку и стали постепенно перебираться, в частности, в Венесуэлу. С пика в 200 млн баррелей в год в 1921-м (второе место в мире после США, четверть мирового производства) добыча к 1937 году упала до 50 млн баррелей в год (шестое место в мире)[363].

Как всегда бывает с авторитарными режимами, вместо того, чтобы вернуть частную собственность на недра, в 1938 году мексиканский президент Ласаро Карденас национализировал нефтяную отрасль страны. «Лучше уничтожить нефтепромыслы, чем позволить им мешать национальному развитию!» – провозгласил он с балкона президентского дворца. Толпа восприняла это (достаточно бессмысленное) высказывание с таким энтузиазмом, что устроила импровизированный шестичасовой парад. (Каждый год 18 марта это событие отмечается в Мексике как национальный праздник!) В июне того же года была создана национальная нефтяная компания Pemex, консолидировавшая активы иностранных компаний.

Государственная компания оставалась неэффективной. В 1950–1960-е годы Мексика стала нетто-импортером нефти из-за роста собственного потребления. Собственная добыча не поднималась выше 90 млн баррелей в год [364]. И тут случилось чудо – возможно Бог отблагодарил мексиканские власти за смягчение отношения к религии. В 1971 году было открыто гигантское месторождение «Кантарель».

Месторождение оказалось одним из самых крупных в мире: уже в 1980 году уровень добычи составил 0,7 млн б/д, а к 2000 году поднялся до 1 млн б/д [365]. В итоге одно сверхкрупное месторождение обеспечило Мексике около 40 % всей добычи нефти в 1980–90-е годы и до 60 % добычи в середине 2000-х годов [366]. Доказанные резервы нефти выросли с 6,3 млрд баррелей в конце 1976 года до 16 млрд в 1977 году и до 40 млрд в 1978 году[367].

Экспорт нефти с 1975 по 1981 год вырос в 23 раза, производство увеличилось с 0,7 млн б/д в 1974-м до 2,7 в 1982-м, при этом цена нефти выросла с 8,8 долл./барр. в 1973-м до 38,2 долл./барр. в 1981-м [368].

Кантарель стали называть «спасителем страны» (el Salvador del Pais). Мексика, с ее недавно открытыми ресурсами, стала стратегически важным поставщиком нефти, не входящим в картель ОПЕК, и решением проблемы с нестабильными нефтедобывающими автократиями Ближнего Востока. Многие американские нефтеперерабатывающие заводы начали ориентироваться на мексиканский сорт Maya, с высокой плотностью и высоким содержанием серы. Интересно, что бум сланцевой нефти в США – легкой и низкосернистой – потребовал от американцев непростой комбинации: между США и Мексикой осуществляется своп нефти (обмен американской нефти на мексиканскую), так как именно американские НПЗ имеют мощности по десульфуризации, при этом не приспособлены для переработки сланцевой нефти.

В 1976–1982 годах 86 % нефтяного экспорта направлялось США[369]. Но самым важным в сотрудничестве двух стран стала программа «Макиладорас» – перевод в Мексику сборочных и вспомогательных производств из США. История макиладорас началась в 1964 году. Тогда официально завершилась так называемая программа «Брасеро», в рамках которой мексиканцам разрешалось работать в США сезонными рабочими на легальной основе. Чтобы не допустить безработицы в соседствующих с США регионах, мексиканские власти приняли программу приграничного развития (Programa de Industrialización Fronteriza, PIF), обнулив таможенные пошлины на импорт оборудования для предприятий и экспорт готовой продукции. В 1971 году программа была расширена на все штаты Мексики. В 1965 году в Мексике было 12 предприятий макиладорас, к 2006 году их было уже 2810[370]. В 1985-м экспортная выручка макиладорас превысила экспортную выручку от нефти, а к концу века индустрия макиладорас давала 25 % ВВП и обеспечивала 17 % рабочих мест в стране[371].

Макиладорас сыграли огромную стабилизирующую роль в экономике Мексики, однако не уберегли страну от типичной «голландской болезни». К 1987 году доля поступлений от нефтяной индустрии в бюджете достигла 40,4 %[372]. Налоговые доходы бюджета составляли всего 9,9 % ВВП, существенно меньше, чем в среднем в мире[373].

Проблемы компенсировались высокими, но неэффективными госрасходами. Мексиканский песо в реальном выражении укреплялся к доллару, снижая конкурентоспособность местной продукции. Цены на многие базовые товары, включая продукты нефтепереработки, регулировались государством и были сильно занижены – в период нефтяного бума правительство продолжало держать их на фиксированном уровне, несмотря на высокую инфляцию. Цены на топливо оставались значительно ниже себестоимости, что приводило к избыточному потреблению топлива и к развитию предприятий, прибыльных только за счет топливных субсидий. Государственная монополия на ресурсы продолжала мешать эффективности: Pemex был постоянным источником скандалов – то в нем обнаруживались огромные растраты, то выплаты несуществующим работникам и подрядчикам, то непрозрачные контракты и коррупционные схемы вывода денег через профсоюз.

А затем наступило decada perdida – потерянное десятилетие. В 1982 году цены на нефть резко упали, и шок платежного баланса потребовал немедленных действий. В августе 1982 года были национализированы банки (Перон сделал это раньше, но с тем же эффектом). Был объявлен дефолт по внешним долгам. Песо девальвировалось. Среднегодовой уровень инфляции в стране в 1980-е годы составлял 100 %, в 1987 году достиг пика в 159 %[374]. Безработица выросла до 25 %[375]. Только к концу 1980-х годов инфляцию удалось стабилизировать. С этого момента развитие Мексики шло по «аргентинскому сценарию».

1 января 1994 года вступило в силу Соглашение о свободной торговле североамериканских стран (NAFTA), подписанное Канадой, Мексикой и США. Доверие к Мексике как экономике существенно возросло. Во время президентской кампании 1994-го президент Карлос Салинас начал традиционно увеличивать госрасходы (дефицит бюджета дошел до 7 % ВВП)[376]. Казначейство стало эмитировать номинированные в долларах гособлигации (tesobonos), которые выкупались иностранными инвесторами, так как не несли валютного риска.

Однако скоро начались проблемы. Кандидат от правящей Институционально-революционной партии был убит в Тихуане в марте 1994 года. Одновременно вспыхнуло восстание индейцев в штате Чьяпас, вызванное тем, что в 1992 году в качестве условия для подписания NAFTA в конституцию Мексики внесли изменения, сделавшие возможным приватизацию общинных земель.

Из страны снова начался отток капитала. К декабрю 1994 года валютные резервы истощились. Песо девальвировался на 50 %[377]. Паника перекинулась и на другие развивающиеся экономики, спровоцировав мировой финансовый кризис – так называемый Tequila crisis. Мексика получила помощь от МВФ и США, однако экономика перешла к росту только к концу 1990-х годов.

Кризис 1990-х годов привел к смене структуры власти в стране. ИРП впервые с 1930-х годов потеряла большинство в обеих палатах парламента по результатам выборов 1997 года. В 2000 году ее кандидат впервые проиграл президентские выборы, и партия ушла в оппозицию. На два срока президентами Мексики стали представители оппозиционной партии. Мексика буквально «прошла по краю» – в 2006 году президентом чуть было не стал поддержанный венесуэльским президентом-популистом Уго Чавесом леворадикальный кандидат от Партии революционной демократии (PRD) Мануэль Лопес Обрадор, он проиграл всего 0,54 % голосов. Но смена имен в политике мало дала экономике – попытки провести массовую приватизацию и либерализацию энергетического законодательства и допустить иностранных инвесторов в нефтяную отрасль потерпели неудачу из-за сопротивления в парламенте.

Начало 2000-х годов не было для экономики Мексики удачным. Глобальные и американские инвесторы открыли для себя Китай – предприятия начали переводиться в КНР в ущерб мексиканским макиладорас. В 2000–2004 годах закрылось около трети макиладорас, 150 тыс. человек лишились рабочих мест[378].

После 2004 года, однако, заработная плата в обрабатывающей промышленности Китая повышалась в среднем на 14 % в год в юанях и почти на 20 % в год в долларах, отражая и рост номинальной заработной платы, и ревальвацию китайской валюты. Средняя заработная плата в мексиканской обрабатывающей промышленности оставалась в долларах довольно постоянной из-за умеренного повышения заработной платы и снижения курса песо. В итоге приблизительно к 2007 году средняя зарплата в Китае стала сопоставима с мексиканской, и после снижения до 11 % импорта в США в 2005-м доля Мексики начала расти, и к 2020 году она составляет уже около 15 %[379]. Этот рост произошел главным образом за счет экспорта электроники, телекоммуникационной и транспортной техники.

Сейчас на Мексику приходится 20 % совокупного американского импорта [380] автомобилей и автомобильных запчастей, она является вторым по значению иностранным поставщиком после Канады. В 2019 году в Мексике 19-ю производителями было произведено 3,75 млн автомашин (7-е место в мире) против менее чем 2 млн в 2000-м (9-е место в мире)[381].

В результате около трети из более чем 400 млрд долларов в год мексиканского экспорта приходится сейчас на продукцию около трех тысяч предприятий макиладорас, включая крупнейших мировых производителей автомобилей и электроники, что более чем в три раза превышает объем экспортных поступлений от нефти. Основным направлением мексиканского экспорта являются США (73 %), на втором месте – Канада (5,2 %), затем идут Германия и Китай (по 2,1 %)[382].

Рост цен на нефть в середине 2000-х годов снова повысил зависимость бюджета от нефти – до пика в 38 % от всех бюджетных доходов в 2006 году [383]. Однако наличие диверсифицированного экспорта, занятость большой доли населения в высокомаржинальных областях экономики и разумная макроэкономическая политика позволили Мексике достичь макроэкономической стабилизации, низкой инфляции, ничтожного дефицита бюджета, положительного сальдо торгового баланса. Возможно (как ни парадоксально это прозвучит), в 2000-е годы. Мексика не впала в ресурсную зависимость в том числе из-за падения уровня добычи нефти: производство нефти с пика в 3,8 млн б/д в 2004-м [384] снизилось до 2,0 млн б/д в 2018-м (это уровень 1979 года)[385]. Уровень внутреннего потребления нефти в Мексике вырос с 1,3 млн б/д в 1979-м до 1,96 млн б/д в 2014-м [386], но после 2016-го стал немного снижаться и в 2018 году составлял уже 1,8 млн баррелей в день [387]. Дело здесь не в интенсификации или новых более экономичных двигателях – просто Мексика с 2015 года начала сокращать топливные субсидии, и, как всегда бывает в такой ситуации, оказалось, что нефти требуется существенно меньше.

Падение добычи нефти объясняется просто – «Спаситель нации» истощается, а госмонополия не имеет ни ресурсов, ни технологий, ни мотивации инвестировать в разведку. В среднем Pemex формировал до 40 % федерального бюджета страны, в то время как инвестиции государства в компанию не превышали 5 % ее выручки [388]. Даже после падения цен на нефть в 2015 году доля нефтяных доходов в бюджете страны превышает 19 %[389] – плохая собираемость налогов, низкие налоги на прибыль и подоходные налоги (залог существования макиладорес) оставляют Мексику в состоянии ресурсозависимости.

В 2013 году было принято решение разрешить привлекать иностранные компании в нефтяную отрасль страны. Правда, проведено всего несколько аукционов по предоставлению прав на разработку нефтяных месторождений. Тем не менее один из аукционов выиграла крупная итальянская энергетическая компания ENI – возможно, в будущем добыча нефти в Мексике сможет опять начать расти.

В 2020 году Мексика переживает закат местного нефтяного бума (топливо составляет всего лишь 5 % экспорта, против 37,5 % в 1980 году)[390] и находится среди стран «ниже среднего» уровня экономики. C ВВП более 1,2 трлн долларов и населением в 130 млн человек, скоростью роста ВВП около 1–2 %[391] в год Мексика сильно напоминала бы Россию, если бы Россия не добывала в 5,5 раза больше нефти на каждого жителя – всё же открытость мексиканской экономики, близость к США и способность создать экспортные предприятия «ненефтяной» индустрии дают серьезный положительный эффект. Тем не менее ресурсная ловушка работает и в Мексике: зависимость бюджета от доходов нефтяной индустрии создает существенные перекосы в управлении; ресурсные доходы усиливают неравенство (индекс Джини в Мексике – 45,9 %, почти как в Китае, 48 % живет за чертой бедности)[392] и выталкивают население Мексики в близлежащие США – переводы от трудовых мигрантов в Мексике всего в три раза меньше доходов от экспорта. Медианный доход на душу населения в Мексике в пять раз ниже, чем в другом нефтедобывающем соседе США – Канаде, и в 2,5 раза ниже, чем в бывшей мексиканской метрополии – Испании.

Страна в целом не сильно зависит от нефтяных денег, но зависимость бюджета от нефтяных доходов остается высокой. Неспособность государства создать эффективную систему налогообложения, неразвитые экономические институты, высокий уровень преступности и коррупции, неравенство и бедность – последствия ресурсного бума конца прошлого века.

Глава 15.5. Нефть и война

О том, что бывает, когда в стране есть нефть, но нет институтов, а также немного о том, как Китай умеет дружить

В литературе не удается найти ни одного свидетельства того, что степень подверженности экономическому «проклятию» зависит от начального уровня экономики страны. Жертвами «проклятия» становятся и богатые страны, и бедные, и технологически развитые, и самые отсталые. На то, в какой степени страна страдает от такого «проклятия», влияет скорее уровень общественных институтов – чем они сильнее, чем более сложны и эффективны, тем экономическое «проклятие» легче переносится. Лучший пример того, как институты спасают экономику в период ресурсного изобилия, мы обсудим чуть ниже. А пока – пример того, что происходит со страной в отсутствие каких бы то ни было внятных институтов. Если вам покажется, что слишком многое в этом описании напоминает Россию на рубеже 20-х годов XXI века, то это лишь потому, что и в России институты государственного управления плохо развиты.

Ангола – страна на юго-западном побережье Африки. Население – 30,5 млн человек (45-е место по количеству населения в мире)[393]. Темпы роста населения в последние 50–70 лет были значительно выше среднемировых: 2,8 % в среднем в год против общемирового темпа роста в 1,66 %[394]. Население молодое: медианный возраст – 15,4 года [395]. Самые крупные этносы – овимбунду, кимбунду и баконго. Государственный язык – португальский. Основные религии – католицизм и протестантизм.

История Анголы начинается в XIII веке – именно в это время на землях вдоль реки Конго образуется королевство Конго, а в XIV веке из него выделяется провинция Ндонго, расположенная на территории современной Северной Анголы. Уровень экономического и технического развития Ндонго в тот момент не сильно отличался от уровня развития европейских государств. Однако у самостоятельного Ндонго была короткая судьба. Устояв перед попытками захвата со стороны португальцев в конце XV – начале XVI века (в 1568 году «посол Португалии», а вернее, несостоявшийся в тот момент африканский конкистадор Паулу Диаш даже оказался пленником короля Ндонго), и Конго, и Ндонго оказались беззащитными перед вторжением кочевых племен с востока и сами обратились за помощью к португальцам. Европейцы, как известно еще со времен Древнего Рима, любую помощь умели превращать в оккупацию, так что в 1575 году Ангола становится португальской колонией.

Основным бизнесом португальцев в Анголе в течение последующих 300 лет был экспорт рабов. По очень неточным оценкам, португальцы вывезли с территории Анголы около пяти миллионов человек, в основном – в Бразилию. Связи Анголы с Бразилией были впоследствии настолько прочны, что в момент объявления Бразилией независимости силы, стремившиеся к независимости Анголы, всерьез обдумывали вхождение в Бразильскую империю.

XIX и XX век – время постоянных восстаний местных жителей в разных частях Анголы, подавлявшихся с достаточной жестокостью. После Второй мировой войны Советский Союз, чья политическая парадигма с попытки вызвать мировую революцию, прежде всего в развитых странах, сместилась в сторону борьбы за страны развивающиеся, активно озаботился африканским континентом и начал спонсировать разрозненные военизированные формирования, ставившие своей целью в том числе деколонизацию территорий. На советских деньгах в Анголе вырастают разнородные партии – отряды борцов за независимость – от МПЛА-Партии Труда до УНИТА. Запад не может остаться в стороне, и пока Португалия борется со всеми оппозиционерами одновременно, США налаживают контакты с частью повстанцев и формируют «прозападное» крыло борцов за независимость. Борцы берут по возможности со всех, но это может происходить только пока они едины в войне против колонизаторов.

1960-е годы проходят в активной вооруженной борьбе против португальцев. В 1974 году в самой Португалии происходит революция, и страна берет курс на избавление от колоний. В начале 1975 года подписывается соглашение о постепенной передаче власти в Анголе местному населению. Но в Анголе уже слишком много различных военизированных групп, представляющих разные интересы и готовых сотрудничать с разными империями в борьбе за власть. Соглашение не выдерживает и полгода, уже в июле в стране начинаются бои между МПЛА – просоветской группировкой, захватившей власть, и УНИТА, которой (естественно) активно помогают западные страны.

Но короткая история независимой Анголы должна быть описана всё же двумя главами: главой про гражданскую войну, продолжавшуюся с 1975 по 2002 год, и главой про нефть – с 2002 года по сегодняшний день.

Открытие первых промышленных месторождений нефти в Анголе приходится на 1950-е годы. Португальская компания SACOR для управления нефтегазовыми активами своей колонии учреждает дочернюю фирму Angol, которая в сотрудничестве с другими международными нефтяными компаниями с середины 1950-х годов начинает добычу.

В эту позднеколониальную эпоху правительство Португалии стало более активно вкладываться в свои колониальные владения. В 1950-х годах строились дамбы, гидроэлектростанции и транспортная инфраструктура. В Анголе запускались добыча сырья и производство товаров; всё это встраивалось в производственные цепочки с конечным продуктом, производимым в Португалии. Во многом поэтому экономика Анголы демонстрирует хорошие темпы роста с 1961 по 1973 год, в среднем 4,7 %[396]. Основными экспортными статьями на тот момент были натуральное волокно (сизаль), кофе, хлопок, алмазы и железо. Лишь к 1973 году нефть вышла на первое место среди экспортируемых товаров – Ангола тогда вывозила всего около 150 000 баррелей в день [397]. Промышленность Анголы также активно росла за счет производства товаров широкого потребления. На пороге обретения независимости ангольская промышленность обеспечивала больше половины отечественного спроса, а годовые темпы ее роста составляли 6,9 % в 1972-м и 14,3 % в 1973 году [398].

Обретение независимости Анголой сопровождалось передачей промышленности в руки новой власти. Уже в 1975 году в рамках соглашения с метрополией Angol переходит в руки нового ангольского правительства во главе с Агостиньо Нето, лидером Народного движения за освобождение Анголы (MPLA). Нефть, таким образом, изначально оказывается в руках наиболее сильной группировки, которая будет в течение всего последующего периода войны контролировать столицу и представлять Анголу в международных отношениях. MPLA поддерживается СССР, и СССР, естественно, требует лояльности. В 1976 году Агостиньо Нето принимает социалистическую марксистскую идеологию и начинает полномасштабную национализацию.

Последовавшая сразу после обретения независимости гражданская война явно не способствовала развитию диверсифицированной экономической деятельности с большим горизонтом планирования. MPLA нуждалась в средствах для ведения военных действий. Нефтегазовый сектор, зародившийся еще в колониальные времена, оказался как нельзя кстати. Добыча нефти была сконцентрирована в компактных регионах, и защищать их было легче, чем обширные сельскохозяйственные угодья или производственные цепочки. Цены на нефть, выросшие после Войны Судного дня, повысили значимость этих активов и, соответственно, возможности для получения потоков наличности.

Однако отсутствие квалифицированной рабочей силы не давало социалистам возможности для полной национализации нефтегазового сектора. Gulf Oil, Texaco и другие международные нефтяные компании не останавливали свою работу после обретения Анголой независимости. Более того, во время войны создавались новые международные проекты. После открытия месторождения Girassol в 1996 году в страну потекли инвестиции от таких гигантов, как BP, ExxonMobil, Royal Dutch Shell и др.

Нефтегазовая компания Sonangol (бывшая Angol), национализированная после обретения независимости, первоначально ограничилась выдачей концессий и сбором налогов. Лишь со временем, перенимая опыт у итальянской ENI, алжирской Sonatrach и других компаний, Sonangol стала всё чаще непосредственно участвовать в добыче.

Другие сферы экономики – производство сахара, кофе, волокна и соответствующая сельскохозяйственная деятельность – оказались в упадке. По данным MPLA, сразу после обретения независимости более 80 % плантаций были оставлены своими португальскими владельцами, из 692 фабричных производств лишь 284 продолжили работу, 30 тыс. квалифицированных работников покинули страну [399]. Множество объектов и без того небогатой инфраструктуры были уничтожены.

Гражданская война, которую вела правящая MPLA против движения UNITA, длилась 27 лет (до 2002 года) и стала одним из локальных фронтов холодной войны. Фидель Кастро посылал целые батальоны на помощь MPLA; СССР и ГДР командировали своих военных инструкторов и летчиков. УНИТу поддерживала через территорию Намибии армия ЮАР. Крупные суммы ангольское правительство тратило на покупку советского вооружения, часть вооружения покупалась в долг.

Неточные данные по ВВП Анголы тех лет всё же способны показать, какой «деиндустриализирующий» эффект имела гражданская война. К 2002 году большинство производств так и не достигли довоенного уровня выпуска. В сельском хозяйстве лишь производство табака дотягивало до отметки 50 % от 1975 года [400]. Добыча металлов, металлообработка и химическая промышленность составляли 10–20 % от уровня 1975 года [401]. Относительно спокойный период 1985–1991 годов, когда доля сельского хозяйства постепенно росла с 13,8 % ВВП в 1985-м до 24,2 % в 1991-м, завершился спадом до 10 % в 1992 году, после того как мирный договор и выборы обернулись неудачей, и возобновились военные действия [402]. На протяжении 1990-х годов доля промышленного производства в ВВП не превышала 6 %[403].

Взгляд на абсолютные цифры дает особенно ясную картину влияния войны на экономику и устойчивости нефтяного сектора. Падение выпуска в сельском хозяйстве в 1992 году оказалось двукратным, что практически соответствует данным по доле в ВВП[404]. Но благодаря нефтегазовому компоненту общий ВВП страны колебался не так уж сильно. В 1993 году, например, он лишь незначительно снизился по сравнению с 1991 и 1992 годом, а в 1994 году вообще вырос. И действительно, как уже отмечалось выше, международные нефтяные компании с готовностью вкладывали средства в нефтяной сектор Анголы даже во время боевых действий.

На момент окончания гражданской войны (2002) государство и экономика Анголы сильно зависели от гипертрофированного нефтяного сектора: 90 % экспорта составляла нефть, нефтяные доходы формировали по меньшей мере 75 % бюджета, а сама нефтедобыча отвечала за половину странового ВВП[405]. Но нефть, как и любой концентрированный ресурс, провоцирует высокий уровень неравенства. Несмотря на обилие нефти, страна была разорена: в 2000 году доля граждан Анголы, проживавших менее чем на 1,9 доллара в день, составляла порядка 32 %, менее чем на 3,1 доллара – около 54 %[406]. Страна и в 2018 году является одним из мировых лидеров по уровню детской смертности – больше, чем в Сомали и Сьерра-Леоне. При этом правительство Анголы отнюдь не выглядит в глазах населения бедным. Луанда покрывается строительными площадками, на которых растут новые бизнес-центры и правительственные здания.

Казалось бы, окончание войны должно было открыть возможности для быстрого и бурного развития страны. СССР к тому времени давно почил, страна вынуждена была бы открыто сотрудничать со всем миром, а не прекращавшееся тесное взаимодействие с глобальными нефтяными компаниями могло стать крайне важным фасилитирующим фактором. Но за 18 лет мирной жизни структура ангольской экономики не претерпела значимых изменений: гипертрофированный ресурсный сектор продолжает доминировать. Большую часть продуктов потребления из-за нехватки и плохого качества отечественных товаров приходится импортировать за нефтедоллары. Даже строительство и сфера услуг, которые по логике «голландской болезни» должны были в нефтяной экономике получить толчок к развитию, были по большей части импортированы из Китая.

Разрушенная инфраструктура, слабое сельское хозяйство и промышленность, отсутствие квалифицированной рабочей силы, одна из самых слабых в мире систем здравоохранения – всё это проблемы послевоенной Анголы. Типичные кредиторы догоняющего развития, например, Международный валютный фонд, были не в лучших отношениях с авторитарным правительством бывшего ангольского президента Жозе Эдуарду душ Сантуша, правившего страной с 1979 по 2017 год. Поэтому сразу после войны, в 2002 году, получить кредиты у международных институтов не удалось. Ангольское правительство попыталось обратиться напрямую к лидерам Японии и Южной Кореи, однако получило отказ с простой мотивацией: необходимо улучшить отношения с МВФ. Только после прихода к власти нового президента Лоренсу руководству страны удалось наладить отношения с организацией, и с 2018 года была открыта кредитная линия МВФ в размере 3,7 млрд долларов для помощи Анголе в решении экономических проблем [407].

Пока отношения с МВФ еще не были налажены, ангольскому правительству удалось найти финансовую поддержку в Восточной Азии, и не последнюю роль тут сыграл растущий нефтяной потенциал Анголы. Средства на финансирование восстановления были найдены в 2004 году у китайского правительства, которое согласилось кредитовать Анголу под залог нефтяных контрактов.

В течение следующего десятилетия добыча нефти по меньшей мере удвоилась. В год окончания гражданской войны Ангола осуществляла добычу 800 тыс. баррелей нефти в день (для сравнения: в 1990 году – 470 тыс.)[408]. В 2008 году она уже добывала порядка 2 млн баррелей [409]. В 2015 году Ангола стала производить нефти больше всех на Африканском континенте, опередив Нигерию (1,77 против 1,75 млн б/д), хотя пик добычи уже был пройден [410]. По состоянию на середину 2019 года Ангола с 1,78 млн баррелей в день занимает 14-ю строчку в рейтинге нефтедобывающих стран мира, а по объемам производства нефти на душу населения сравнима с Россией и Венесуэлой (61bbl/day на 1000 человек у Анголы, 69 у Венесуэлы, 73 у России)[411].

Рост добычи и цен на углеводороды сопровождался ростом экспортной выручки от нефти. В 2012 году она достигла пика в 69,4 млрд долларов, после чего вслед за падением цены на нефть стала стремительно снижаться: в 2015 году нефтяной экспорт едва превысил 31 млрд долларов [412]. Рост цены нефти к 2018 году не сказался позитивно на выручке – экспорт пропорционально падал, в связи с ростом внутреннего потребления выручка от экспорта осталась на уровне 35 миллиарда долларов [413].

Всё это время Ангола была и остается заемщиком китайских банков. Общим правилом кредитных отношений двух стран стала выдача займов под низкий процент через Exim Bank, China Development Bank и другие государственные банки. Всё началось в 2003–2004 годах, когда правительства подписали соглашения о первых кредитах, подкрепленных поставками нефти. Кредитором выступил Exim Bank, предоставивший 4,4 млрд долларов по ставке Libor + 1,5 %[414]. По этому договору часть долга покрывалась поставками нефти: в первые два года Китай получал 15 тыс. б/д, а затем 10 тыс. б/д [415]. Когда цена на нефть упала после кризиса 2008 года, поставки доходили до 100 тыс. б/д [416]. В 2009 году, на фоне растущего дефицита бюджета из-за падения цен на нефть, была открыта новая кредитная линия на 6 млрд долларов [417].

В 2008 году China Development Bank предоставил еще 1,5 млрд долларов на строительство социального жилья, транспортной инфраструктуры и проекты в сельском хозяйстве[418].

China International Fund (CIF) выдавал дешевые кредиты на строительство инфраструктуры, подкрепленные поставками нефти. Общий объем выданных CIF средств в 2000-е годы равен 9,8 млрд долларов [419]. Средства пошли на строительство 215 тысяч домов в столице и 17 провинциях, создание индустриальной зоны в Виане, сооружение нового аэропорта Луанды и другие проекты [420].

После окончания войны на выданный китайским правительством грант был построен самый большой госпиталь страны. Другие медицинские центры и больницы на территории страны подверглись реконструкции и частичному техническому обновлению. Кроме того, Китай стал посылать наиболее редкие медикаменты в ангольские медицинские учреждения. Китайские компании строили и обновляли университеты и школы в городах Анголы, в том числе крупнейший Университет им. Агостиньо Нето в Луанде.

Китай финансировал покупку сельскохозяйственной техники и строительство ирригационных систем в традиционно земледельческих провинциях Уамбо, Уила и Мошико.

Ангола стала самым крупным получателем китайских кредитов в Африке. Растущая добыча нефти служила залогом кредитоспособности Анголы. Начавшаяся в 2004 году китайская экономическая экспансия демонстрировала небывалые темпы роста. В период 2007–2008 годов Китай удвоил импорт (с 1,2 до 2,9 млрд долларов) и стал вторым по величине импортером после Португалии [421].

Нефтяной экспорт в Китай стал заметно расти после 2004 года, как раз когда Анголе была предоставлена первая кредитная линия из Китая.

В 2007 году продажа нефти в Китай приносила 26 % всей экспортной стоимости нефти (США, ранее главный импортер ангольской нефти, были отодвинуты на вторую строчку с 24 %)[422]. В 2008 году экспорт нефти в Китай составлял 72 % общего товарооборота двух стран [423]. В 2006 и 2008 году Ангола становилась крупнейшим поставщиком нефти в Китай, оставляя позади Саудовскую Аравию. В 2008 году доля ангольской нефти на рынке Китая составила 14 %[424]. Тогда нефть сделала Анголу одним из немногих нетто-экспортеров в двусторонней торговле с Китаем (страна продавала Китаю на 19 млрд больше, чем покупала)[425].

Китайские нефтяные компании получили непосредственный доступ к нефтедобыче и стали активно инвестировать в этот сектор. Sonangol и китайская Sinopec образовали совместную компанию Sonangol Sinopec International (SSI), через которую во второй половине 2000-х были приобретены доли в нескольких существующих проектах (50 % в блоке 18 у Shell, 20 % в блоке 15/06 у ENI, а также 27,5 и 40 % – в блоке 17/06 у французской Total и блоке 18/06 у Petrobras соответственно)[426].

В период между 2002 и 2014 годом доля сырой нефти в экспорте осталась неизменной – 96 %[427]. Изменению подверглись лишь абсолютные цифры. В 2002 году было экспортировано нефти на 5,7 млрд долларов, а в 2014 году почти в десять раз больше – 52 млрд [428]. При этом в 2014 году второе место по объему экспорта занимает добыча алмазов (1,5 % в экспорте), что в совокупности с нефтью, железом, алюминием и медью составляет порядка 98–99 % экспорта [429]. Другими словами, в Анголе практически отсутствуют производства, способные конкурировать на мировом рынке.

По меньшей мере больше половины зерновых завозилось в Анголу на момент окончания войны. Через десять лет мирной жизни цифра не изменилась. Озабоченный состоянием сельского хозяйства в Анголе Всемирный банк летом 2016 года одобрил выдачу кредита в размере 70 млн долларов на развитие фермерских хозяйств [430].

Масштабные проекты, реализуемые на китайские кредиты, не привели к росту местных производств и не повлияли значительно на занятость населения. Проекты, выполняемые на кредиты Exim Bank, имели условием 70 %-ную долю найма местных работников (правда, только на самые низкие позиции, где практически не требуется квалификация)[431]. Однако на практике лишь 30 % наемных работников имели ангольское гражданство [432].

В большинстве случаев исполнителями работ на китайские деньги являются частные китайские компании. Они работают в связке с китайскими госкорпорациями – получателями инвестиций – и, предоставляя им необходимые услуги, получают свою долю инвестиционных денег.

Вслед за проектами развития, которые в Анголе выполняются на китайские деньги и силами китайских компаний, которые завозят свой менеджмент и своих сотрудников (а также свои комплектующие и материалы, включая базовые строительные), малый бизнес и предприниматели из Китая заходят на рынок Анголы и предлагают свои услуги для начала подрядчикам, а затем и местному населению. Всё это гарантирует быстрое выстраивание цепочки создания стоимости, однако местных участников в этой цепочке практически нет.

Зачастую китайские компании вытесняют местных производителей. Кирпичное производство в Анголе перешло под контроль китайцев – они завезли более эффективные машины. Китайские фермеры организовали в Анголе производство овощей для китайских работников и быстро выбросили на рынки страны овощи более высокого качества, чем производимые местными фермерами.

В 2002 году главными импортерами в Анголу были ЮАР (17 %), Португалия (19 %) и США (13 %)[433]. Китайские товары занимали лишь скромные 2 % в общем объеме импорта [434]. Однако уже в 2005 году доля Китая удваивается, и к 2014 году Китай становится лидером с 23 % (следом идут Португалия и Южная Корея с 16 и 6,9 % соответственно)[435]. При этом структура поставок из Китая весьма дифференцирована: машины и электрооборудование – 22 %, транспорт – 13 %, металлические конструкции – 13 %, мебель – 14 %, пластмассовые и резиновые изделия – 5–6 %, бумажная продукция – 2,5 %[436]. В 2018 году Китай оставался крупнейшим импортером товаров в Анголу, хотя и со значительно меньшей долей в 14,5 %[437] (Португалия тоже потеряла свою долю – в 2018 году это 13 %)[438]. Зато на Китай всё еще приходится более 60 % анголского экспорта [439]. В 2018 году 96 % экспорта Анголы составляет нефть [440].

Роль нефтегазового экспорта в обеспечении положительного счета текущих операций и закупки импортной продукции особенно заметна в периоды падения цен. В это время возникал резкий рост отрицательного баланса текущих операций: в 2009 году он оказался равен 7,5 млрд долларов (против такого же положительного значения годом ранее), в 2014 году – 3,7 млрд (против исторического рекорда в плюс 13,9 млрд долларов двумя годами ранее)[441].

Правительство – крупный импортер продуктов питания и топлива – предпринимало шаги по стабилизации бюджета. В 2014 году было инициировано резкое сокращение запланированных ранее государственных расходов и отложены выплаты по внутреннему долгу. В среднем государственный долг держался на уровне 35 % в период с 2010 по 2013 год, в 2015-м он достиг отметки в 60 %[442]. Внешний долг также начал расти из-за удешевления валюты, однозначно связанного с падением цены нефти.

В 2013 году был разработан план, который должен был решить проблему нефтяной зависимости Анголы. Правительство собиралось реализовать широкий набор мер: увеличить физический капитал банковской системы; снизить бюрократическое давление на бизнес; облегчить доступ к кредитованию; создать так называемые промышленные кластеры в основных сферах: сельское хозяйство и продукты питания, добыча ресурсов, водоснабжение и энергетика, переработка углеводородов, строительство жилья, сфера услуг.

Описанные выше тактические задачи, призванные решить большую стратегическую проблему диверсификации, предполагалось решать при помощи уже известных в 2000-х годах методов. Значительную их часть составляли фискальные стимулы и государственные инвестиции: в 2014 году Комиссия реальной экономики, состоящая из представителей экономических ведомств, заявила о необходимости конкретных инвестиционных проектов в сфере инфраструктуры и промышленности (профинансированных на бюджетные средства). В стране был создан Национальный Институт инноваций и индустриальных технологий (что-то похожее на гибрид Роснано и Ростеха).

Осенью 2016 года министр экономики Анголы посетил Китай с предложением о сотрудничестве в реализации планов диверсификации. Странно, но ангольские власти как будто проигнорировали тот факт, что за 13 лет до этого Ангола уже проходила точно такой же путь с Китаем.

При этом в самой Анголе не скрывают, что развитию мешает масштабная коррупция. Transparency International, составляющая ежегодно индекс восприятия коррупции, ставит Анголу на 165-е место (из 180)[443]. Частично в коррупции повинна клановость, которая легко совместилась в руководстве Анголы с коммунистической и посткоммунистической идеологией. Жозе Эдуарду душ Сантуш за время правления создал вокруг себя не только альянс единомышленников, но и мощную сеть по «приватизации» экспортных доходов. Дочь президента (выпускница Кингс-колледжа, самая богатая женщина Африки, которая по воле случая родилась в Баку и имеет сейчас российское гражданство, так как ее мать – россиянка, ныне проживающая в Британии) в начале 2010-х годов возглавила Sonangol; сын – суверенный фонд благосостояния Fundo Soberano de Angola, формирующийся из выручки с нефтяного экспорта. Сподвижники президента стояли «у руля» государственных корпораций и институтов, через них шли основные контракты, в том числе с китайскими корпорациями. Существуют различные социальные программы, через которые часть нефтяной ренты распределяется в качестве помощи населению. Но в действительности никто точно не знает, сколько получает и тратит ангольское правительство. Тогда же, когда государство тратит деньги, зачастую неизвестно, сколько их доходит до адресата или попросту кто этот адресат. По оценкам МВФ, в период между 2007 и 2010 годом государственная нефтяная корпорация Sonangol потратила около 18,2 млрд долларов на неизвестные цели [444].

Национальные институты развития (Angolan Development Bank, National Development Fund, а иногда и Sonangol) в течение 2000-х ежегодно инвестировали сотни миллионов долларов в промышленные и сельскохозяйственные проекты. Однако зарегулированный государственный сектор сельского хозяйства как губка впитывал правительственные вложения при незначительной отдаче. Государство всё еще держит контрольные пакеты более чем в двухстах крупнейших компаниях в сферах энергетики, водоснабжения и транспорта – и ситуация не меняется.

Зато Ангола претендует на статус региональной державы, а потому в последние годы всё больше инвестирует нефтяные доходы в ВПК. Бывший президент душ Сантуш не раз настаивал на том, что Ангола является региональной державой, соперничающей с Нигерией и ЮАР за влияние в Африке южнее Сахары. В 2000-е годы при растущих ценах на нефть военные расходы поддерживались в среднем на уровне 4 % ВВП и ежегодно увеличивались в среднем на 285 млн долларов вплоть до 2012 года (хоть и с большим разбросом по годам)[445]. В 2013 году военный бюджет получил почти на 2 млрд долларов больше, чем в предыдущем [446]. Тогда же Ангола закупила у России военную авиацию и другое вооружение на общую сумму 1 млрд долларов [447]. В 2014-м, уже на фоне падающих цен на нефть, был достигнут пик военных расходов в 6,8 млрд долларов (больше военного бюджета ЮАР)[448]. Несмотря на ощутимое снижение оборонного бюджета в последние два года (цены на нефть взяли свое), расходы на оборону всё еще больше суммарных расходов на здравоохранение и образование. Тот самый рост экономики в 2000-х годах, достигавший двузначных величин, едва ли можно назвать инклюзивным, и это уже представляет для правительства повод для беспокойства.

Нельзя сказать, что население Анголы на 100 % довольно существующим положением. Однако протесты носят несистемный характер и не захватывают существенное количество граждан. С другой стороны, MPLA всегда предпринимала достаточно мер для удержания власти. В 2010 году в стране была принята новая Конституция, обеспечивавшая президенту фактически пожизненное правление за счет отмены прямых выборов. Бывший президент душ Сантуш ни разу и не участвовал в выборах – президентом автоматически становился лидер партии, победившей на парламентских выборах.

Разочарование в курсе MPLA (а точнее, хотя сами граждане Анголы этого в массе своей, скорее всего, не понимают, – в естественных следствиях влияния нефтяного «проклятия» на страну с неразвитыми институтами) выражается в росте количества протестных голосов на парламентских выборах. В 2008 году MPLA получила на выборах 81 % голосов, УНИТА – 10 %; в 2012 году MPLA получает уже 72 %, УНИТА – 19 %, а 6 % достаются радикальным оппозиционерам из КАСА. В 2017 году у MPLA всего 61 %, у УНИТА – 29 %, у КАСА – 9,5 %[449].

Правительство Анголы активно прибегало к репрессиям в предвыборный период и не только. В дома к лидерам оппозиции наведывались правоохранительные органы. Во время демонстраций в Луанде вооруженная полиция атаковала группы протестующих. Один из ведущих активистов КАСА был убит.

В 2016 году началась операция «Преемник». Президент душ Сантуш, правивший страной 38 лет, заявил о решении оставить свой пост, сохранив за собой лишь должность председателя правящей партии MPLA. Преемником душ Сантуша стал бывший министр обороны страны и вице-председатель MPLA – генерал Жуан Лоренсу. Своими основными задачами новый президент, как и в свое время старый, объявил борьбу с коррупцией в высших эшелонах власти и продолжение политики по реструктуризации ресурсозависимой экономики страны.

Однако что-то «пошло не так», как ожидал душ Сантуш. Лоренсу, как только стал президентом, начал масштабные перестановки во власти и среди руководства крупных компаний. Так, например, была уволена с должности руководителя Sonangol дочь экс-президента Изабель душ Сантуш и министр государственной безопасности генерал Копелипа. В 2018 году был арестован по обвинениям в коррупции сын душ Сантуша, возглавлявший Фонд национального благосостояния Анголы. Поскольку душ Сантуша часто обвиняли в кумовстве и «клановой» коррупции среди его родственников, эти перестановки ознаменовали масштабные перемены во внутриполитическом балансе сил Анголы. В целом президент Лоренсу позиционировал себя как более мягкий и открытый лидер, нежели его предшественник. Из-за того, что новый президент открыто критиковал душ Сантуша за коррумпированность и авторитаризм, а также планомерно лишал его влияния внутри страны, преследуя его родственников, экс-президент был вынужден отказаться от поста председателя MPLA и покинул территорию страны вместе с семьей.

Хотя новый президент постоянно анонсирует меры по улучшению экономической ситуации и общего положения дел в Анголе, трудно выделить какие-либо позитивные изменения в экономике страны. Хотя Лоренсу и объявил о «крестовом походе» против коррупции и кумовства, пока что его действия больше напоминают зачистку институтов власти от людей своего могущественного предшественника, нежели подлинные антикоррупционные меры, призванные улучшить экономическую ситуацию в стране. То же самое касается и мер по диверсификации экономики: на сегодняшний день на нефтедобывающий сектор всё еще приходится до 50 % ВВП страны, а сама нефть приносит в государственный бюджет более 70 % ежегодных доходов [450].

Глава 15.6. Заключение к нефтяной части

Несколько выводов на основании историй «нефтяных» стран и даже попытка их классификации

Как уже отмечалось ранее, в течение 2015–2018 годов участники экономической программы Центра Карнеги (которую один из авторов этой книги возглавлял в то время) активно изучали состояние нефтезависимых экономик. Авторы исследовали около полутора десятков стран и в конечном итоге пришли к ряду интересных выводов – к сожалению, полностью подтверждающих в целом общее представление о проблемах «ресурсных» экономик. Мы приводим здесь сделанные выводы почти дословно – лишь с некоторыми коррективами, связанными с получением новой информации в последние годы и адаптацией под основные цели и идеи этой книги.

Представленные в обзоре, сделанном по итогам работы, страны были условно разделены на четыре группы исходя из сочетания двух параметров: 1) объема обеспеченности ресурсом, то есть подушевого уровня добычи нефти; и 2) эффективности экономического использования ресурса, то есть отношения объемов добычи нефти к общему ВВП страны [451]. Второй параметр, очевидно, является недостаточно эффективным – в первую очередь для сверхбогатых ресурсами стран, поскольку нефти может добываться так много, что даже существенный ненефтяной ВВП меркнет по сравнению с нефтяным. Но для сравнения стран со сходным первым параметром использование второго выглядит вполне эффективным.

Разумеется, эффективность использования – еще и условный параметр, так как он включает в себя не только результат использования доходов от углеводородов в развитии экономики, но и влияние на ВВП иных факторов. Однако этот показатель представляется важным, ведь конечная цель экономической политики стран – добиться максимальных темпов развития экономики. Высокие значения этого параметра показывают, в частности, высокую способность страны к диверсификации, которая является главной задачей ресурсных стран, стремящихся преодолеть ловушку ресурсной зависимости.

В первую группу попали страны с очень высокой обеспеченностью ресурсом – Норвегия, Объединенные Арабские Эмираты и Саудовская Аравия. Эффективность использования ресурса у них разная: относительно высокая у Норвегии, средняя у ОАЭ и низкая у Саудовской Аравии.

Ангола и Азербайджан представляли в исследовании группу стран со средней обеспеченностью ресурсом и очень низкой эффективностью его экономического использования.

Венесуэла и Иран (а также оставшаяся за рамками исследования Россия) попали в группу стран со средней обеспеченностью ресурсом и средней эффективностью его использования.

Наконец, Мексика, Индонезия и, как это ни покажется странным, Нигерия попали в группу малообеспеченных ресурсом стран с высокой эффективностью использования ресурса.

Первая группа: Норвегия, Объединенные Арабские Эмираты, Саудовская Аравия

Высокообеспеченные ресурсами страны, казалось бы, отличаются друг от друга по всем возможным параметрам, начиная с политического устройства. Норвегия – демократическая страна, чему нисколько не мешает наличие монарха. В Объединенных Арабских Эмиратах и Саудовской Аравии правят авторитарные режимы. При этом у Норвегии и ОАЭ сравнимая эффективность использования ресурса, близкие цифры ВВП на душу населения, медианных доходов домохозяйств, темпов роста ВВП и других экономических показателей. При этом по некоторым признакам либерально-демократическая Норвегия уступает авторитарным ОАЭ. Это наблюдение дает нам в руки грубый, но полезный инструмент анализа, позволяющий все различия между ОАЭ и Норвегией считать незначимыми для экономического развития ресурсных стран. В то же время признаки, отличающие Норвегию и ОАЭ от Саудовской Аравии, можно считать значимыми.

Как видно из представленного (очень грубого) факторного сравнения, существенное различие между Норвегией и ОАЭ, с одной стороны, и Саудовской Аравией – с другой, определяется всего двумя группами факторов: уровнем личных свобод и открытостью экономики. В то же время Норвегия и ОАЭ принципиально различаются также двумя факторами. Во-первых, типом государственного устройства: демократия против авторитарной системы правления. Во-вторых, системой пролиферации доходов: государство всеобщего благоденствия с высокими налогами против фактически безналогового государства с высокими субсидиями.

Как видно из вышесказанного, у нас есть все основания полагать, что тип правления и сменяемость власти в стране, а также способы перераспределения доходов от ресурсной ренты лишь косвенно влияют на успешность или неуспешность ресурсных экономик. Принципиальное же значение имеют открытость экономики, уровень иностранного влияния и личных свобод – чем они выше, тем успешнее ресурсная страна справляется с бременем ресурса.

Вторая группа: Азербайджан, Ангола

Во второй группе представлены две страны, эффект ресурсного «проклятия» в которых выражен особенно сильно. Если часть проблем Анголы можно было бы списать на колониальную историю, неразвитость инфраструктуры и, главное, на гражданскую войну, то Азербайджану сложно апеллировать к тяжелому прошлому. Как часть СССР, эта страна подошла к 1991 году почти с теми же стартовыми условиями, что и, например, Казахстан или Грузия, но только со значительными запасами углеводородов. Для анализа нам необходимо увидеть общие свойства двух стран – причем именно те свойства, которые отличают их от стран с более успешной историей использования минеральных ресурсов.

Общие черты экономики Азербайджана и Анголы – неразвитость инфраструктуры, относительная закрытость экономики, ограничение прав и свобод и авторитарность власти. Ангола, с менее авторитарной властью и большей свободой в экономике, оказывается значительно эффективнее Азербайджана в создании «ненефтяного» ВВП.

Кроме уже названных проблем, для экономики Азербайджана и Анголы характерны:

• неспособность сохранить избыточные доходы, уход большей части собираемой ренты на бюджетные расходы;

• повышенная милитаризация: наличие спорных территорий, участие в военных конфликтах, выделение значительных средств на военные расходы;

• высокий уровень коррупции.

Вышеописанные признаки встречаются и у более эффективных стран со средней добычей углеводородов на душу населения: Ирана, Венесуэлы, Нигерии, России. Однако именно в Анголе и Азербайджане эти особенности выражены столь явно [452].

Третья группа: Венесуэла, Иран

В третью группу исследователи фонда Карнеги включили Венесуэлу и Иран – страны со средними уровнями и эффективности, и добычи углеводородов. Под средним уровнем эффективности подразумевался уровень, соответствующий Объединенным Арабским Эмиратам. Существенное отличие ОАЭ от стран третьей группы состоит только в объемах добычи нефти и газа на душу населения. Но уровень жизни в странах первой и третьей группы различается очень сильно. Венесуэла и Иран – страны бедные. И если в Иране режим всё еще держится на авторитарности, жестком религиозном контроле и архаичных традициях социального устройства и производства, то в Венесуэле давно назревают существенные перемены.

Как видим, страны третьей группы объединяются только субсидионным характером пролиферации избыточных доходов и закрытостью экономик, которая вообще характерна для всех исследованных стран с низкой «нефтяной эффективностью» [453].

Можно лишь еще раз повторить: именно открытость экономики страны иностранным инвестициям, специалистам и технологиям является ключевым фактором для успешной диверсификации экономики и освобождения ее от ресурсной зависимости.

Четвертая группа: Мексика, Индонезия, Нигерия

Эти страны отличаются не только высокой диверсификацией экономики от сырьевого сектора, но и относительно низким уровнем подушевой добычи углеводородов. Нельзя поэтому сказать с уверенностью, что служит здесь главной причиной успешной диверсификации – эффективная экономическая политика или не слишком высокая обеспеченность ресурсами.

Так или иначе, для всех представленных стран характерны довольно высокая открытость экономики и либеральная рыночная структура. Возможно, именно сочетание этих двух факторов позволяет им успешно диверсифицировать экономику.

Наконец, не надо забывать, что диверсификация от минеральных ресурсов – характеристика относительная, использование ее в странах с низкой подушевой добычей ресурсов может давать ложное представление об экономической успешности в случае бедных стран, в которых ресурса совсем мало. Так происходит, например, с Нигерией, где ВВП на душу населения составляет чуть менее 3000 долларов (немногим ниже даже Анголы)[454]. Для процветания при низком объеме ресурсов на душу населения недостаточно хорошо проведенной диверсификации. Необходимо еще обеспечить высокие темпы роста независимой от ресурсов экономики.

Глава 16. Жизнь и смерть одного ресурса

О жизни и смерти экономического ресурса на одном поучительном примере

Действительно черное золото. Предыстория

Каменный уголь является одним из наиболее ранних разведанных человеком природных ресурсов. Достоверно известно, что еще в III–IV тыс. до нашей эры каменный уголь сжигался для обогрева и приготовления пищи. Происхождение его до XVIII века оставалось загадкой (считалось, что уголь – это минеральное сырье, вид камня, изменивший свои свойства под воздействием высоких температур на больших глубинах), но свойства его были хорошо известны – античные дома топились в основном углем.

В Европе каменный уголь вплоть до XVIII века применялся очень ограниченно. Континент был покрыт лесами, и основным видом топлива, в том числе для теплоемкого металлургического производства, был уголь древесный. Судя по всему, до XVII века в Европе каменный уголь вообще не применялся в промышленности и очень ограниченно – в отоплении и готовке пищи. В Англии в XIV веке каменный уголь считался «нечестивым» и был запрещен к использованию королевским указом.

Однако к XVIII веку площадь лесов в Европе значительно сократилась, и дрова стали стоить дорого. Топлива же требовалось всё больше – бурно развивалась металлургия, увеличивалось производство обожжённого кирпича, растущее население и массовое строительство требовали больше топлива для обогрева и готовки еды. Каменный уголь быстро становится основным видом топлива.

XIX век добавил к направлениям использования каменного угля еще одно, и очень большое, – новоизобретенная паровая машина работала на угле, и каменный уголь стал давать энергию средствам транспорта и промышленным машинам.

Месторождения каменного угля есть на Земле повсюду – мало найдется даже и в Мировом океане островов, где бы не было сколько-нибудь значимых залежей этого ресурса. Но, разумеется, основные разработки начались в зонах больших месторождений и там, где запасы каменного угля было легче добывать. Добыча угля была и остается трудоемким производством, особенно если ведется «закрытым» способом, то есть в шахтах. Сегодня закрытый способ применяется для пластов, залегающих на глубине более 100 м, но еще 100 лет назад, в отсутствие специальных горных машин, шахты строили к пластам глубиной 25–30 м, а 200 лет назад уголь открытым способом практически не добывали.

Трудоемкость процесса вызвала формирование существенных трудовых ресурсов, занятых в добыче угля, его транспортировке, обслуживании предприятий и их основных работников – горняков. И сегодня (забегая вперед, скажем, что в наше время уголь потерял существенную долю энергетического рынка) в угольной индустрии работает около 8 млн человек по всему миру, а еще 50 лет назад доля трудовых ресурсов, занятых в индустрии, была существенно больше. Профессия горняка крайне опасна и сегодня: шахты и ранее, и сейчас уносят жизни горняков, сегодня при добыче около 7 млрд тонн угля в год на каждые 10–20 млн тонн угля приходится одна жизнь, раньше показатели были несоизмеримо выше. Большое число шахтеров, избежавших аварий, заболевают профессиональными неизлечимыми болезнями. Тяжесть работы, постоянные риски, загрязнение территории добычи делают профессию горняка уделом изгоев или людей по тем или иным причинам не мобильных. В горняцких районах высока концентрация людей с криминальным прошлым, ниже средний уровень образования, зато (и за счет этого) готовность работников отрасли к сплоченным действиям и принятию рисков существенно выше, чем в целом в обществе.

Вторая половина XX века стала апофеозом угольной промышленности. Новые технологии позволили спуститься ниже и добывать больше. Новые энергетические потребности быстро растущих населения и экономики создали огромный спрос на уголь не только в области промышленного производства, но и в сфере централизованного производства энергии, и даже в химической промышленности. Параллельно все негативные качества угля (сложность добычи и транспортировки, трудоемкость и опасность производства, загрязнение обширных территорий и необходимость отселения людей из областей разведки и добычи, неэкологичность добычи и использования и пр.) делали это сырье всё менее желанным на территориях стран, озабоченных экологией и правами граждан.

За 40 лет с 1975 по 2015 год мировое производство угля выросло в два раза, но структура потребления его существенно изменилась: развитые страны, потреблявшие в 1975 году более половины всего мирового угля, в 2015 году потребляли уже менее четверти добычи [455]. Страны Восточной Европы сократили потребление в три раза; зато Китай нарастил его почти в четыре раза и то же самое сделали страны Юго-Восточной Азии. Распространенность угля в мире позволяла и позволяет добывать его практически в любой стране. Однако себестоимость этой трудоемкой деятельности настолько сильно зависит от стоимости рабочей силы, что включение в процесс активной разработки угольных месторождений развивающихся стран во второй половине XX века привело к стагнации цен на уголь во всем мире. В Европе к этому же времени практически исчерпались высоко залегающие пласты угля и себестоимость добычи выросла – всё это привело к существенному снижению маржи добычи в развитых странах (в меньшей степени – США, где основная добыча ведется открытым способом, в большей – в Европе). Параллельно с этим в развитых странах всё острее вставали вопросы экологии. Эти два фактора привели к драматическим переменам в европейской угольной промышленности.

Частные угледобывающие компании в Европе стали стремиться выйти из бизнеса. Горняки, как правило, объединенные в мощные профсоюзы, во многом являвшиеся активными приверженцами левых идей о «социальном государстве», немедленно вступили в борьбу за сохранение своих рабочих мест и уровней доходов. Государства должны были принимать трудное решение – тратить огромные средства на поддержку и содержание шахтеров, что ни в одной стране не может продолжаться бесконечно, или идти на серьезный социальный конфликт.

Великобритания

К началу XX века угледобывающая промышленность была важнейшей частью экономики Англии, в которой были задействованы сотни тысяч человек. В 1913 году, перед Первой мировой войной, уголь, вместе с хлопчатобумажными изделиями, составлял 55 % от всего экспорта страны [456]. После войны, принесшей экономике Великобритании множество тягот, положение работавших в угольном секторе резко ухудшилось. Из-за архаичных способов добычи угля и раздробленности этого сектора экономики, в 20-х годах британский уголь стал стремительно дорожать, становясь неконкурентоспособным на внешних рынках, и владельцы шахт решили исправить свое пошатнувшееся материальное положение за счет шахтеров, урезав им зарплаты. С 1919 года организовавшиеся в профсоюзы шахтеры стали с помощью забастовок требовать повышения зарплат, улучшения условий труда и, что особенно важно, национализации шахт. Основным проводником интересов шахтеров, как и других недовольных рабочих, стали профсоюзы и Лейбористская партия.

Однако власти идти навстречу шахтерам не спешили. Противостояние разгневанных членов шахтерских профсоюзов с правительством вылилось во всеобщую стачку 1926 года, ставшую самым масштабным выступлением британских рабочих в XX веке.

В 1945–1948 годах лейбористским правительством премьера Эттли Клемента (1945–1951), апологета идей «социального государства», был национализирован ряд отраслей, превратившихся за годы Второй мировой войны в убыточные. В их числе оказалась и угольная промышленность. В Великобритании добыча угля падала уже в середине XX века из-за того, что уголь постепенно вытесняли более эффективные энергоносители – природный газ и производные нефти. Уже в 1970-х годах для Англии уголь окончательно стал нерентабельным, и необходимость его использования и добычи для сохранения рабочих мест у шахтеров мешала государству эффективно использовать бюджетные средства, а перекосы, вызванные субсидированием угольной отрасли, негативно отражались на всей экономике. Ситуация усугублялась тем, что субсидируемая отрасль производила много угля и его утилизация тормозила развитие альтернативных способов получения энергии. Фактически вся энергетика Туманного Альбиона зависела от угля, с помощью которого вырабатывалось до 80 % всей британской электроэнергии [457].

Именно это отставание в развитии энергетики стало поводом для беспокойства. В правительстве стали всё чаще говорить о том, что эту сферу необходимо сокращать. Профсоюзы всячески противились сокращению добычи угля. Влияние профсоюзов горняков на жизнь британского общества было огромным: в 1974 году их забастовка вынудила уйти в отставку правительство премьера-консерватора Эдварда Хита (1970–1974). Профсоюз горняков внимательно следил за потенциальным импортом угля и последовательно боролся с такой возможностью. Когда шахтеры бастовали и не добывали уголь, энергетика страны фактически впадала в состояние коллапса, и последствия забастовок чувствовали на себе почти все британцы, что вызывало широчайшее недовольство.

Премьером, который всерьез взялся за борьбу со строптивыми шахтерскими профсоюзами и, в конечном итоге, вышел из этой борьбы победителем, стала знаменитая «железная леди» – Маргарет Тэтчер, занимавшая этот пост с 1979 по 1990 год. Тэтчер пришлось столкнуться с последствиями мирового кризиса 1979 года – инфляцией и ростом безработицы. Необходимость реформировать экономику стала острой как никогда. Поскольку угольная сфера была лидером по убыточности, Тэтчер поставила задачу ее сокращения и начала атаку на профсоюзы – в первую очередь на имевший огромное влияние Национальный союз горняков. Руководство управлявшей угледобывающей отраслью страны организации – Национальный совет угольной промышленности, владевший 170 шахтами, на которых трудилось 191 тысяча горняков, в 1984 году представил правительству план закрытия шахт, потерявших рентабельность [458]. Для этого пришлось бы в первой волне уволить около 20 тысяч шахтеров [459]. Естественно, после оглашения этого плана профсоюзы горняков (в том числе и самый сильный из них – Национальный союз шахтеров) объявили о забастовке, призвав присоединиться к ней всех британских шахтеров.

Тэтчер идти на уступки не собиралась, и забастовка растянулась на целый год, став одной из самых известных забастовок в истории Европы XX века. Шахтеры, не желавшие терять рабочие места, протестовали вовсе не мирно – на протяжении всего срока забастовки происходили ожесточенные столкновения с полицией, а также попытки шахтеров воспрепятствовать работе предприятий, потребляющих уголь. Тем не менее, несмотря на вспышки уличного насилия со стороны бастующих (было арестовано 9750 шахтеров, 152 из которых получили длительные сроки заключения) и даже человеческие жертвы, Тэтчер на уступки не шла, и в 1985 году профсоюзные лидеры шахтеров большинством голосов постановили отказаться от своих требований и вернуться к работе[460].

Это решение резко подорвало авторитет профсоюзов в глазах шахтеров, и на консолидированный протест они более способны не были. После провальной забастовки закрылось около 100 нерентабельных шахт, и в дальнейшем все государственные шахты были переданы в частные руки. Процесс приватизации угольной отрасли в Великобритании был успешно завершен к 1994 году. В 2018 году в Великобритании было добыто всего 7 млн тонн угля (для сравнения в 1980–1990-х годах добывалось около 50 млн тонн угля в год), и по объему добычи страна уступала даже Турции и Чехии, а значительная часть потребляемого в энергетике угля была импортирована из других стран [461].

На сегодняшний день основными источниками энергии в стране являются природный газ (примерно 40 %), атомные электростанции (около 20 %), нефть и ее аналоги (7,8 %) и «зеленые» источники – ветрогенерация, биоэнергетика, и т. д [462]. На уголь приходятся довольно скромные 8,6 % всей генерируемой энергии страны [463].

Германия

Германия не богата никакими природными ресурсами, за исключением угля. Во многом именно огромные и доступные запасы высококачественного угля, расположенные в области Рура и Саара, позволили Германии за короткий срок провести индустриализацию в XIX веке, быстро нагнав другие развитые державы по уровню технического прогресса и развития промышленности. Однако если в XIX веке уголь в Германии добывался в основном открытым способом, с течением времени его добыча уходила всё глубже и глубже под землю и становилась всё более затратной. До Второй мировой войны Германия была одной из лидирующих по объемам добычи угля стран Европы; после войны добыча была восстановлена до довольно высокого уровня и доведена в 1956 году до своего пика (151,4 млн тонн), после чего начала сокращаться [464].

К 1959 году в стране (ФРГ) было 170 угольных шахт, но уголь, ставший нерентабельным из-за высокой стоимости добычи и развития новых источников энергии, утратил свое первостепенное значение для экономики ФРГ, уступив эту роль нефти [465]. Как и в Англии, германские власти решили субсидировать стагнирующую отрасль, добывающую неконкурентоспособный уголь, за счет государства. Для этого в 1974 году был принят закон о так называемом угольном пфенниге – особом сборе, которым облагалось всё потребление электроэнергии. Кроме того, в 1980-х годах была проведена реструктуризация угледобывающей промышленности, в рамках которой добыча сосредоточилась на шахтах с наиболее низкими издержками. 27 крупнейших угольных предприятий страны были объединены в госкомпанию Ruhrkohle AG[466]. Финансирование убыточной отрасли продолжилось как за счет налогов и федерального бюджета, так и бюджетов тех земель, где была сосредоточена добыча – Северный Рейн-Вестфалия и Саар. За счет этих мер и сборов по закону об «угольном пфенниге» горнодобывающая промышленность страны оставалась на плаву еще 20 лет, и властям страны удалось избежать массовой безработицы и крупных забастовок шахтеров. Всё это время угольная промышленность существовала за счет долгосрочных контрактов с ТЭС и металлургическими предприятиями, в которых были оговорены лимиты покупаемых предприятиями у шахт объемов угля, а также благодаря субсидиям. Но добыча всё равно продолжала сокращаться, как и количество работающих шахт.

В 1991 году была принята «Угольная концепция–2005», в рамках которой количество немецких шахт было сокращено с 26 до 17, и уже к 1995 году добыча упала до 50 млн тонн в год, и дальше сокращалась всё сильнее, достигнув к 2010 году лишь 16 млн тонн [467]. В 2007 году было окончательно принято решение отказаться от добычи каменного угля на территории страны к 2018 году, заменив его импортными аналогами из ЮАР, России, Колумбии и Польши. В 2012 году налог «угольного пфеннига» был отменен как противоречащий конституции, и постепенно государственные дотации на поддержание отрасли стали сходить на нет. Сохранила свои позиции лишь добыча бурого угля, которая всё еще остается довольно рентабельной.

Чтобы избежать массовой безработицы, власти страны, вместе с закрытием шахт, позволяли шахтерам досрочно выходить на пенсию (размер которой достигал 90 % от зарплаты), при этом не открывая новых вакансий [468]. В тех же случаях, когда работников всё же приходилось увольнять, руководство шахт вело себя очень мягко и, как правило, продолжало выплачивать зарплату уже уволенным работникам вплоть до их выхода на пенсию. Кроме того, власти Германии тратили внушительные суммы на программы переобучения шахтеров для работы в других сферах.

На сегодняшний день власти страны намерены вовсе отказаться от использования угля в энергетике из-за его крайне низкой экологичности. Во многом такое решение связано с крайне жесткой экологической политикой ЕС, в котором Германия играет важную роль. Соблюдение Парижского соглашения и экологических норм Евросоюза становится вопросом престижа. По планам правительства, к 2050 году выбросы углекислого газа в Германии должны быть сокращены на 80–95 %[469]. И хотя в 2016 году угольные электростанции Германии сгенерировали около 40 %[470] всей электроэнергии страны, правительство стремится в дальнейшем получать энергию из более экологичных источников – ветрогенерации, биомассы, гидроэнергетики и солнечных батарей [471]. Надо уточнить: согласно данным Министерства окружающей среды Германии, доля именно во всей энергетике у конечных потребителей в 2018 году выросла до 16 %, а вот в производстве электроэнергии – до почти 38 %[472]. На сегодняшний день энергетика Германии невероятно сильно зависит от импорта энергоносителей (в первую очередь это российский газ, ставший причиной множества политических конфликтов как внутри Германии, так и в ЕС), но власти страны всё же довольно последовательно стремятся к укреплению энергобезопасности Германии и диверсификации источников энергии. Пожалуй, из всех стран, столкнувшихся с «угольным вопросом», Германия справляется с ним наименее болезненно для экономики, бизнеса и граждан. Во многом это следствие крайне аккуратных мер правительства и значительных финансовых возможностей страны.

Россия

Кризис угольной промышленности СССР наметился еще в 1960-х годах, когда топливно-энергетический комплекс стал переориентироваться на углеводородное топливо. По этой причине добыча угля стала постепенно сокращаться, и поскольку в этой отрасли было задействовано множество предприятий по всей стране, на которых работали сотни тысяч человек, кризис сферы сказывался на их материальном положении и условиях труда. В рядах шахтеров, работавших в невероятно тяжелых условиях, постепенно зрело недовольство социально-экономической политикой властей – впрочем, такое недовольство зрело практически во всем обществе: экономика СССР была крайне неэффективна и «заточена» не под интересы потребителя.

К концу существования СССР в советском обществе сформировалось масштабное протестное движение. Огромную роль в нем сыграли недовольные кризисом угольной промышленности шахтеры, фактически положившие начало забастовочному движению в стране. В первой в истории СССР масштабной забастовке шахтеров, произошедшей в 1989 году, приняло участие 180 тысяч шахтеров из Кузбасса [473]. Забастовка стремительно распространилась на другие предприятия отрасли – шахты Воркуты, Ростовской области и Подмосковья. К шахтерам присоединялись работники других сфер. В конечном итоге, общее число бастующих рабочих в 1989 году в совокупности составило почти полмиллиона человек [474].

Изначально требования шахтеров (как и других рабочих) были сугубо материального характера – они требовали стабильных выплат заработной платы, достойных условий труда и соблюдения государством своих гарантий и обязательств перед трудящимися. Но поскольку адекватной реакции со стороны партийного руководства и отраслевых администраций на всплеск забастовочной активности не последовало, уже в 1990 году бастующие рабочие стали выдвигать к властям политические требования. В частности, сформированные бастующими шахтерами со 120 угольных предприятий рабочие комитеты требовали смены исполнительной власти, демократизации силовых ведомств и вывода партийных органов с предприятий отрасли. В это же время сформировался наиболее влиятельный и активный шахтерский профсоюз – Независимый профсоюз горняков (НПГ), который активно поддерживал демократические начинания Бориса Ельцина. С тех пор шахтеры окончательно стали авангардом как социально-экономического протеста, так и политического, последовательно требуя демократизации государственного строя.

После распада СССР и проведения демократических реформ, протестная активность рабочего класса ничуть не уменьшилась – напротив, к 1995 году численность предприятий, на которых происходили стачки и забастовки, выросла в 34 (!) раза, а число их участников – в пять раз, и в дальнейшем только возрастало [475]. Кроме представителей рабочих профессий, к протестной активности подключились и ранее пассивные группы населения, такие как работники сферы образования и здравоохранения, пенсионеры, служащие, управленцы и т. д. Консолидацией протестующих работников, как и в свое время в Англии, занимались профсоюзные организации. Забастовки теперь происходили не только в депрессивных регионах, но и на большей части территории страны.

Все без исключения социальные группы, участвовавшие в забастовках 1990-х годов, в первую очередь требовали от российских властей своевременных выплат зарплат и приведения условий труда в соответствии с мировыми нормами. Отдельной причиной недовольства стало крайне запоздалое (а то и вовсе отсутствующее) индексирование зарплат на предприятиях в соответствии с бешеными темпами инфляции. Во второй половине 1990-х годов к этим причинам присоединился также страх рабочих за свои рабочие места, поскольку на предприятиях начались массовые увольнения и сокращения персонала. Еще одной причиной протестной активности было недовольство рабочих проводимой приватизацией государственных предприятий, в ходе которой о судьбе и материальном положении работников власти и новые владельцы думали в последнюю очередь.

Шахтеры, уже сформировавшие прочные профсоюзные организации, оказались наиболее активными участниками протестного движения. Горняки, изначально активно поддерживавшие Бориса Ельцина, были крайне разочарованы в его политике. На то были весомые причины: угольная отрасль была убыточной и бесперспективной, и власти открыто признали это. В рамках начатой реструктуризации было закрыто множество шахт. Проблема усугублялась тем, что многие предприятия угледобывающей промышленности были градообразующими и давали рабочие места большей части населения городов и поселков, в которых были расположены. Закрытие шахт в моногородах фактически означало, что работать уволенным шахтерам больше было негде. Как и значительная часть представителей рабочих профессий, уволенные шахтеры не проявляли особого интереса к частному бизнесу, не понимая механизмов работы рыночной экономики, и видели себя только в роли работающих на «социальное государство» бюджетников. На работающих предприятиях шахтеры столкнулись с постоянными задержками зарплат и общим ухудшением условий труда.

Поскольку забастовки и стачки протестующих не возымели ожидаемых ими результатов, наиболее активные (и наиболее пострадавшие от экономического кризиса) группы населения стали переходить к более радикальным методам выражения недовольства. К концу 1990-х годов получила широкое распространение практика перекрытия автомобильных трасс, взлетных полос аэродромов и железных дорог. Такие меры могли вызывать паралич транспортных сетей как отдельных регионов, так и, в теории, всей страны в целом. По традиции, дальше всех в этой практике зашли бастующие шахтеры, развязавшие против правительства Ельцина так называемую «Рельсовую войну».

В мае 1998 года, когда экономический кризис в России достиг своего пика, шахтеры города Инта, расположенного в Печерском угольном бассейне, 13 мая, совместно с учителями и медиками, перекрыли железнодорожную ветку Москва – Воркута – Лабытнанги, требуя правительство погасить задолженности по зарплатам. Из-за этой акции весь регион угледобычи в Республике Коми оказался заблокирован. Дальше акции подобного рода стали распространяться стихийно по всей стране. Уже 15 мая горняки города Анжеро-Судженск в Кузбассе заблокировали Транссибирскую магистраль, а вскоре и Западносибирскую железную дорогу. В то же время, 18 мая, шахтеры Ростовской области перекрыли Северокавказскую железную дорогу. К акциям протеста горняков присоединялись шахтеры из других близлежащих городов, а также врачи, учителя, коммунальщики и другие категории бюджетников, требующие выплаты заработной платы. Протестные акции шахтеров и бюджетников происходили по всей стране, и к социально-экономическим требованиям постепенно стали присоединяться политические – вплоть до требования отставки Ельцина. В результате перекрытий железнодорожных магистралей было полностью парализовано сообщение между важнейшими для экономики страны регионами, и федеральная власть оказалась абсолютно не готова к такому развитию событий. Под угрозой оказалась работа сотен важнейших предприятий и организаций. Борис Ельцин обратился к протестующим по радио с призывом освободить железнодорожные пути, но почувствовавшие растерянность правительства шахтеры продолжали их удерживать еще несколько дней. В это же время в Москве, под окнами Дома правительства, возник стихийный палаточный лагерь съехавшихся со всех концов страны шахтеров, которые, как и их коллеги в регионах, требовали погашения долгов по зарплатам, сутки напролет стуча своими касками по мостовой.

Даже несмотря на кажущийся успех тактики «железнодорожной войны», шахтеров поддержали далеко не все коллеги. В ряде угледобывающих регионов страны никаких протестных акций не последовало. Видя разобщенность протестного движения и отсутствие каких-либо четких требований, кроме выплаты зарплат, правительство пошло по пути точечного устранения протестов, спешно погасив задолженности перед бастующими шахтерами и, в ряде регионов, пенсионерами. Тактика сработала: шахтеры, как только власти удовлетворили их требования, покинули пути, и железные дороги заработали в штатном режиме. Это событие дискредитировало шахтерское профсоюзное движение в глазах других протестующих групп бюджетников, поскольку наглядно продемонстрировало, что шахтеры преследовали исключительно свои материальные интересы.

Напуганные столь масштабной акцией протеста власти приняли решение как можно скорее отдать в частные руки столь «взрывоопасную» в социально-политическом смысле отрасль. Были приняты шаги по форсированной приватизации шахт, в рамках которой было выведено из государственного подчинения значительное количество предприятий угольной промышленности, но государственная поддержка убыточных предприятий и шахт была полностью прекращена лишь к 2002 году. Закрытие нерентабельных шахт и переход отрасли к рыночным отношениям сказался на ней благотворно: уже в 2000 году наметился рост уровня добычи, а к 2005 году (вместе с ростом стоимости угля на мировых рынках в период 2003–2007 годов, вслед за стоимостью нефти) добыча угля выросла на 14 % по сравнению с 1998 годом [476]. Реструктуризация отрасли позволила России занять лидирующие позиции на мировом рынке угля. В 2019 году в России было добыто 441,4 млн тонн этого минерала, который не только в крупных объемах поставляется за границу, но и играет значимую роль в ТЭК современной России [477].

Украина

Украина занимает седьмое место в мире по запасам угля, и именно на этот минерал приходится 95 % всех ее топливно-энергетических ресурсов [478]. В годы существования СССР уголь добывался в Украине в огромных объемах (треть всего добываемого в стране)[479], преимущественно в регионе Донбасса. Запасы угля также присутствуют в районе Днепровского и Львовско-Волынского угольных бассейнов, но в значительно меньшем количестве. Уголь играл огромную роль и в топливно-энергетическом комплексе УССР, поскольку на этом сырье работала значительная часть ТЭС республики. Тем не менее украинский уголь имеет меньшую энергетическую ценность, чем уголь большинства российских разрезов, и залегает глубже. Тенденция к замещению угольного топлива углеводородным наметилась уже в 1960-х годах, коснувшись, в том числе, и УССР – с 1970 года, за который были добыты рекордные 207 млн тонн, добыча угля постепенно сокращалась [480]. После распада СССР эта тенденция продолжалась еще довольно длительное время, поскольку угольная сфера страны переживала, мягко говоря, не лучшие времена.

Как и в России, угледобывающая промышленность Украины в 1990-е годы претерпела реструктуризацию и приватизацию, в рамках которой была закрыта 101 шахта и приостановлена деятельность многих других предприятий, связанных с отраслью [481]. Тем не менее на Украине приватизация была далеко не такой радикальной, как в России после 1998 года, и большая часть каменного угля продолжала добываться на убыточных и ставших дотационными государственных предприятиях (в 2007 году их доля в добыче составила почти 56 %)[482]. Из всех мер, призванных реформировать отрасль, осуществлялось лишь закрытие особо убыточных шахт и дотирование добычи.

Правила государственной поддержки убыточных шахт претерпевали значительные изменения, но в каждой новой программе финансирования отрасли сохранялся один и тот же принцип – убыточным предприятиям выплачивались дотации на частичное покрытие затрат пропорционально убыткам шахт. Этот принцип лишал предприятия стимула к развитию и наращиванию добычи, поскольку им было выгоднее оставаться в убытке и получать государственные дотации. Высокий уровень коррупции и неэффективность механизмов дотирования приводили к тому, что значительная часть средств, вливаемых в отрасль, разворовывалась чиновниками, угольный бизнес в большой степени уходил «в тень», владельцами предприятий часто становились бизнесмены, тесно связанные с криминалом и видевшие свой бизнес именно в выбивании максимальных субсидий под угрозой волнений зависящих от них и готовых к выступлению по приказу рабочих.

Вплоть до 2005 года добыча угля продолжала снижаться, а приватизация в итоге была завершена лишь на половину. В XXI веке в стране сложилась порочная практика: после принятия очередной концепции реформирования отрасли и ее благополучного провала силами владельцев предприятий и коррумпированных чиновников правительство и Верховная рада одобряли новую программу реформ, которую ждала такая же участь. Упадок сферы крайне неблагоприятно сказывался на энергетическом комплексе страны, и без того находящемся в весьма трудном положении из-за переориентации на импортный природный газ.

К 2012 году в стране насчитывалось 209 шахт, из которых 87 находились в собственности государственной компании «Уголь Украины»[483]. При этом до 90 % госпредприятий отрасли, занятых в добыче энергетического угля, были убыточными [484]. Сказывалась изношенность производственного фонда, оставшегося почти неизменным с советских времен, и плохая организация труда на предприятиях. Для поддержания отрасли на плаву государство продолжало выплачивать нерентабельным предприятиям огромные дотации из бюджета, а также прибегало к помощи частных инвесторов. Одним из основных частных игроков на украинском рынке угля стала компания «ДТЭК» олигарха Рината Ахметова, тесно связанного с правящим в то время президентом Виктором Януковичем (являющимся выходцем с Донбасса). Контроль надо многими предприятиями сферы получил старший сын президента – Александр Янукович, структуры которого выигрывали множество государственных тендеров как на проекты по развитию угольной промышленности (в частности, на поставку оборудования для шахт), так и других сфер. Как на государственных, так и на частных предприятиях угольной отрасли сохранялся чудовищный уровень коррупции. Незаконные способы обогащения за счет убыточной отрасли принимали самые разнообразные формы: от банального воровства бюджетных средств до продажи некачественного угля, добываемого в нелегально вырытых шахтах вручную, по ценам добываемого в официальных шахтах. Продолжалось и закрытие нерентабельных шахт, вследствие чего многие шахтеры оставались без работы.

К началу Евромайдана Донбасс, где была сконцентрирована основная часть предприятий отрасли, окончательно превратился в депрессивный регион. Недовольство населения тяжелой экономической ситуацией порождало сепаратистские настроения – жители региона, убежденные в том, что правительство, с одной стороны, должно сохранять субсидирование, а с другой – реформировать отрасль (что, очевидно, вообще невозможно одновременно, тем более при крайне низком подушевом ВВП и слабой экономике Украины), смотрели в сторону России, в которой реформы прошли относительно удачно (за счет средств, получаемых от добычи нефти, но такие тонкости мало кто понимал). Идеи интеграции с Россией и противостояния «уходящему в Европу» Киеву подогревались неформальными лидерами, за которыми, весьма вероятно, стояли российские агенты влияния. Оставалось только дождаться момента, и он наступил – свержение Януковича было воспринято на Донбассе как удар по влиянию «донецких» на политику Киева и угрозу субсидиям. Недовольство умело подогревалось слухами о националистическом характере революции в Киеве, о «карателях», которые якобы будут атаковать русскоязычные регионы типа Донбасса. Страх перед Киевом и вера в то, что «Москва» будет готова сохранить финансовые преференции отрасли, вылились в «Русскую весну» и военные действия с участием подоспевших российских формирований. Результатом стала гибель более 10 000 человек и создание на Юго-Востоке Украины де-факто контролируемого Россией анклава с крайне низким уровнем жизни, высочайшим даже для развивающихся стран уровнем преступности и ставшим нормой военным положением.

Конфликт крайне негативно сказался на украинской угольной отрасли. За один только 2014 год добыча упала по сравнению с предыдущим на 22 %[485]. Оценить статистику последующих лет крайне сложно – большая часть вырабатываемого угля продается через теневые каналы на территорию России.

Краткое резюме

Бороться с «ресурсным кризисом» можно разнообразными способами, и в каждой стране меры по реструктуризации отрасли могут иметь самые разные последствия. Власти Великобритании отважились на прямое столкновение с профсоюзным движением и, в конечном итоге, отказавшись от любых уступок и добившись его дискредитации, отдали шахты в частные руки, после чего судьбу отрасли решали уже рыночные механизмы.

Похожим путем шли и власти России, однако проблемы страны были существенно мягче – не стоял вопрос экологичности (Россия и так богата экологически чистыми источниками энергии) и пик кризиса пришелся на начало роста стоимости угля в нулевых. В кризисный момент власти России всё же были вынуждены пойти на уступки, но последующая приватизация отрасли, в отличие от ситуации в Великобритании, сказалась на ней благотворно, и впоследствии угледобыча сохранила свою роль в экономике страны, пусть уже и не такую значимую, как во времена СССР.

В Украине реформы отрасли с самого начала были проведены из рук вон плохо, из-за чего угледобыча превратилась в дотационную сферу и рассадник коррупции, что со временем привело к обнищанию целого региона, ставшего сепаратистским.

Мягче всего с кризисом справилась Германия, финансовые возможности которой позволили, пусть и за несколько десятилетий, полностью избавиться от нерентабельной отрасли без серьезных прецедентов шахтерских протестов.

Увы, для избавления от последствий «заката ресурса» недостаточно только опыта, ума и честности правителей. Требуются еще существенные бюджетные средства и как минимум немного удачи.

Глава 17. Малые планеты вблизи гигантов

О «проклятии дружбы», или как внешние условия разрушают экономики стран и обществ

Даже вдумчивому читателю невозможно долго фокусироваться на одной теме, поэтому самое время сделать паузу в обсуждении вопроса, как страны и общества своими руками доводят свои экономики до кризисов, используя для этого тот или иной внутренний ресурс в качестве инструмента, а гиперадаптацию к его наличию – как универсальный метод. Поговорим немного о «проклятии дружбы» – внешних условиях, в которых оказываются страны, интегрированные (больше или меньше) в систему экономических отношений и потому зависящие от соседей и даже далеких стран, как от ресурса внешнего, не меньше, чем от внутренних ресурсов.

Мировая экономика эпохи глобализации, навсегда покончившая с остатками странового «натурального хозяйства», превратила весь мир в переплетение торговых цепочек, натянутых между странами-поставщиками и странами-потребителями – сырья, товаров, сервисов, капитала. На международном рынке действуют вполне рыночные законы: монопольные поставщики и потребители выигрывают, легко заменяемые – проигрывают; крупные сбалансированные экономики доминируют, мелкие и ориентированные на узкий набор экспортных продуктов – становятся зависимыми и постепенно включаются в альянсы в качестве младших партнеров крупных игроков. Географическое положение стран продолжает сильно влиять на их экспортно-импортные возможности (транспортные расходы составляют существенную часть себестоимости по основным группам товаров, а целый ряд товаров, таких, например, как нефть, газ или электроэнергия, поставляются в большом объеме по фиксированным товаропроводам, создание которых требует времени и больших средств). Среди основных факторов, влияющих на экономики современных стран, всё больше выделяется фактор внешний – «геоэкономика», как теперь его называют. Действительно, в тесном взаимодействии (наиболее ригидные и независимые от геоэкономики страны, типа США, поддерживают долю трансграничной торговли в ВВП на уровне 12–15 %, наименее ригидные, как Германия, довели экспортно-импортные операции до почти 50 % ВВП) страны подчиняются законам теории игр. Сильные используют слабых, слабые поодиночке создают «оборонительные» альянсы или становятся «миньонами» крупных игроков, разменивая самостоятельность на экономические преференции и защиту. Сценарии таких взаимодействий мало отличаются от исторически хорошо известных сценариев «эпохи геополитики», и зачастую объединение (вольное или невольное) или просто неудачное соседство становятся «проклятием» для экономики не меньшим, чем ресурс.

Одним из таких «геоэкономических проклятий» становится попадание в сферу экономических интересов крупного или экстенсивно развивающегося игрока. Попадание в сферу интересов – далеко не всегда процесс, инициируемый сильной стороной. Да, в ситуации «Россия – Грузия» (как будет описано ниже) именно доминирующий игрок втягивает более слабую страну в свою орбиту влияния, разрушая ее экономику. Но, как показано выше, например, в парах Ангола – Китай или Мексика – США именно более слабые страны используют более сильные экономики как ресурс: иногда (Ангола) это приводит к деградации собственной экономики; иногда (Мексика) – к развитию.

Иногда слабая страна и ее сильный партнер формируют достаточно сложный комплекс отношений, в котором слабая сторона учится использовать мелкие неэффективности сильной: слабый продает сильному «мелочи», на которые сильный готов потратить существенные ресурсы. Ярким примером такой пары являются во втором десятилетии XXI века Россия и Белоруссия: Белоруссия «продает» России свою (весьма относительную) лояльность и поддерживает у российской власти веру в возможное объединение двух стран (что может быть использовано Кремлем для «обнуления» всех ограничений на сохранение у власти прежней группы людей) – в общем, ведет себя так, как разумная, но циничная девушка в процессе ухаживания за ней богатого, но неприятного мужчины: дает малозначимые обещания, не отталкивает, слишком близко не подпускает, но подарки принимает с готовностью.

Так или иначе, небольшие и слабые экономически страны тяготеют к более сильным игрокам именно как к ресурсу, постепенно впадая не всегда в политическую зависимость, но всегда – в экономическую. Ресурс сильного партнера чаще всего и ведет себя как ресурс – останавливает собственное развитие (опять Мексика – исключение, но лишь подтверждающее правило: дело в том, что, как мы уже писали, Мексика страдает совершенно от другого ресурса – нефти; рынок США в этом смысле уже представляет из себя диверсификацию для экономики, и в текущем состоянии это благо).

В то же время сильные страны часто рассматривают «сателлиты» не только как экономических клиентов, но и как источник дешевых ресурсов (в том числе трудовых) и снижения себестоимости (при выносе производства), и как место для перевода менее выгодных или более рискованных производственных циклов и, конечно, как политических союзников на международной арене. О нанесении вреда экономике крупных стран здесь говорить чаще всего не приходится – слишком мал масштаб. Хотя есть как минимум одно исключение: взаимодействие Западного мира и Китая в последние 50–70 лет, позволившее за счет выноса производств существенно сократить себестоимость большинства физических товаров для граждан развитого мира и быстро перевести Китай из группы самых бедных стран мира в группу стран со средним достатком на человека, одновременно загнало развитые страны в квази-стагнацию, а более слабую их часть (такую как PIIGS [486]) оставило в состоянии хронической высокой безработицы и запредельной долговой нагрузки. Параллельно Китай, несмотря на все успехи в наращивании своей экономики, оказался в явной зависимости от ресурса внешнего спроса: несмотря на сравнительно скромные объемы внешней торговли, именно она является локомотивом всего развития Поднебесной; гипотетический резкий спад импорта из Китая в ЕС и США приведет к серьезнейшим проблемам в китайской экономике, если не к ее коллапсу – внутренний спрос пока совершенно точно не может стать основой экономики Китая.

Отдельно стоит поговорить про страны, оказавшиеся географически вблизи нескольких лидеров. Они иногда ощущают «разрывающую гравитацию» – тесные связи с двумя или более гигантами не только вступают в экономическое противоречие, не только вызывают трения с каждым из «старших братьев», но и провоцируют внутриполитические кризисы, вызванные конкуренцией элит, ориентированных на разных доминирующих соседей.

Такие противоречия могут приводить к существенным проблемам. Это могут быть годы стагнации, частично спровоцированной, частично спонсированной «лидером», заканчивающиеся «взрывным» внутренним конфликтом из-за «вектора гравитации», как на Украине. Это могут быть быстрые переходы от одного доминантного партнера к другому, с последующим долгим и болезненным процессом приспособления к новым условиям, которые не всегда оказываются лучшими, как у стран Прибалтики. Это могут быть попытки (часто драматические и даже трагические) выхода из зоны влияния и обретения «независимости», встречающие сопротивление как внешнее (старого «лидера»), так и внутреннее (со стороны групп и регионов, бенефициирующих на связях с лидером), как, например в Грузии. Это даже могут быть конфликты (вплоть до военных) между странами, тяготеющими к разным лидерам, как у Армении с Азербайджаном.

В этом смысле «пояса зависимости» являются потенциально нестабильными регионами, даже если в моменте экономики государств-членов и их политические режимы выглядят стабильно. Понять будущее таких «поясов» сложно (оно зависит от изменений мировой конъюнктуры не меньше, чем от воли элит или доминирующих стран), но попытки предсказывать варианты всё же стоит предпринять.

После распада СССР вдоль границ нового регионального экономического лидера – России образовалось три «пояса зависимости» – европейский (Прибалтика, Белоруссия, Украина, Молдавия), кавказский (Грузия, Армения, Азербайджан) и среднеазиатский (Казахстан, Киргизстан, Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан). Европейский «пояс» (Прибалтика сразу, Молдавия – через тяжелый внутренний конфликт и фактический распад, Украина – через 25 лет стагнации и гибридную войну) мигрирует в сторону ЕС. Только Белоруссия пока удерживается около России за счет масштабной финансовой помощи, но вряд ли могут быть иллюзии насчет изменений в ее экономической политике, которые последуют за сокращением или окончанием такой помощи. В кавказском поясе нет определенности, хотя Грузия (потеряв части территории в борьбе с Россией) всебольше тяготеет к ЕС, Азербайджан, находящийся в конфликте с Арменией и де-факто потерявший треть территории, – к Турции (нельзя так же сбрасывать со счетов возможное возвращение на арену Ирана в качестве регионального экономического лидера, к которому Азербайджан в силу наличия общей границы и почти 6 млн азербайджанцев в Иране не может не начать тяготеть), а Армения, которой необходима поддержка в конфликте с Азербайджаном и, возможно, Турцией, – к России. Среднеазиатский же «пояс» выглядит намного спокойнее, хотя и в нем постепенно нарастает «гравитационная напряженность»: Россия и Китай (и частично – Турция и даже – США) растягивают страны «пояса», которые пока держатся благодаря мощной внутренней власти, но могут стать аренами непредсказуемых перемен в случае ослабления сегодняшних авторитарных режимов в этих странах.

Наконец, экономическое ослабление России, которая в конце второго десятилетия XXI века каждый год проигрывает в гонке по созданию нового ВВП большинству стран мира, ставит на повестку дня недалекого будущего (10–20 лет) вопрос о включении уже самой России в, так сказать, «пояс зависимости» между ЕС и Китаем, в потенциале с ассоциацией с ЕС, или зависимостью от Китая, или даже распадом на две и более территорий в качестве возможных сценариев.

Подробное рассмотрение жизни отдельных представителей государств «пояса зависимости» крайне интересно: влияние крупных игроков переплетается с индивидуальной стратегией малых государств и накладывается на их естественные условия, при всем разнообразии сочетаний, как правило, всё же создавая вязкую среду, в которой быстрое развитие становится невозможным. Эта «вязкость» не зависит от качеств доминантных игроков – и там, где ЕС принимает деятельное участие, и там, где соревнуются Китай и Турция, результат примерно один и тот же – неопределенность и отставание.

В этой книге мы поговорим о странах Средней Азии – их ситуация к тому же может подсказать и модели развития России в ближайшие десятилетия. Ситуация стран, попавших в сферу влияния одновременно России и ЕС (Сербия, Молдавия, Грузия), подробно описана в одной из глав книги «Россия в эпоху постправды»[487].

Казахстан

Казахстан является самой северной страной из «Среднеазиатского пояса», единственной страной «пояса», имеющей общую границу с Россией, и самой большой в мире страной, не имеющей выхода к морю. В Казахстане проживает 19 млн человек [488] (примерно 1,5 % от населения Китая), при этом национальный состав Казахстана уникален для Средней Азии: кроме казахов (68 %), 25 % проживающих в Казахстане – славяне (в основном русские), около 3 % узбеков и 1,5 % (280 000) уйгуров – мусульман, основная часть которых живет в Китае в смежных с Казахстаном областях [489]. Надо заметить, что на севере Казахстана русскоязычные составляют большинство (в Кустанайской области более 43 %, при 37 % казахов, в Североказахстанской области – более 50 %, при 33 % казахов)[490]. Неудивительно, что аудитория центральных российских ТВ-каналов в Северном Казахстане в разы выше, чем аудитория казахского ТВ.

Казахская экономика построена вокруг добычи полезных ископаемых и их экспорта. Это особенно заметно по динамике курса национальной валюты – тенге, который (с поправкой на титанические усилия Национального банка по его удержанию) повторяет мировые цены на нефть. До середины нулевых Казахстан делал ставку на Россию как стратегического лидера. Потом ситуация серьезно поменялась в пользу Китая. Наконец после падения нефтяных цен в 2014 году в отношениях с Россией и Китаем возникло равновесие.

Торговые обороты между Россией и Казахстаном на пике достигали 23 млрд долларов в год, но за 2018 год составили чуть более 17 млрд долларов, что на 8 % выше показателя 2017 года [491]. В любом случае 92 % товарооборота между Казахстаном и ЕАЭС приходится на Россию [492]. Товарооборот между Китаем и Казахстаном также когда-то (в период высоких нефтяных цен) превышал 20 млрд долларов [493], но в 2018 году составил всего 12 млрд [494]. Официально объявленная Китаем цель в торговом обороте с Казахстаном – 40 млрд долларов в год [495] – кажется, забыта.

Однако Китай активно участвует в экономике Казахстана. Согласно недавно выпущенному докладу казахского правительства, только за последние пять лет Китай инвестировал в Казахстан более 27 млрд долларов [496],[497]. В Казахстане действуют более 670 совместных предприятий, более 40 компаний со 100 % китайским капиталом [498]. Более 30 % нефти, добываемой в Казахстане, добывается компаниями, контролируемыми китайским капиталом [499].

Для Китая Казахстан – первая страна в проекте Шелкового Пути. Помимо общих преимуществ от построения эффективной транспортной артерии от Тихого океана до Балтийского моря, китайской стратегической задачей является развитие Синьцзяна, населенного уйгурами района, прилегающего к Казахстану, в котором также проживают и китайские казахи – более миллиона человек. Уйгуры – мусульмане, в последние годы ставшие источником проблем (вплоть до терроризма) и постоянной угрозы сепаратистских действий. Китай видит решение проблемы в развитии экономики района, включая и создание свободной торговой зоны в Хоргосе, и развитие железнодорожного сообщения Казахстана с Китаем, одной из задач которого является обеспечение большого объема поставок нефти. Казахстан, также крайне заинтересованный и в развитии экономических связей, и в борьбе с терроризмом, является для Китая отличным партнером.

Основу экспорта Казахстана в Китай составляют нефть и транзитный газ. Построенная линия газопровода через Атасу на Китай уже дает более 30 bcm в год, принося Казахстану транзитные заработки [500]. Нефтепровод Атасу – Алашанкоу, фактически построенный Китаем, пропустил в Китай более 100 млн тонн нефти и пару лет назад вышел на пропускную способность 20 млн тонн в год (для сравнения: совокупная пропускная способность всех нефтепроводов из России в Китай составляет около 60 млн тонн)[501]. Россия сегодня поставляет в Китай через этот нефтепровод примерно 7 млн тонн нефти [502] (около 25 % поставок России Китаю, основные поставки приходятся пока на нефтепровод Сковородино – Мохэ, но он не имеет соединения с месторождениями Западной Сибири и Поволжья и не может использоваться в случае решения резко увеличить поставки). Китай участвовал в строительстве и газопровода, и нефтепровода своим капиталом и гарантиями. (Надо сказать, что пока Китай отказывается от финансового участия в строительстве трубопроводов с территории России даже в части, проходящей по территории Китая). Более того, Китай строит заводы по производству труб для нефтепроводов в Алма-Ате и Кызылорде – такие трубы являются сегодня серьезной статьей российского экспорта в Среднюю Азию.

На этом фоне отношения Казахстана с Россией становятся всё более прагматическими. Участие Казахстана в Таможенном союзе немедленно было использовано множеством поставщиков для серого импорта товаров из Китая в Россию. Требования России усилить контроль на Китайско-Казахстанской границе привели к росту цен на китайские товары в самом Казахстане, что расценивается как негативный фактор даже руководством страны. Таможенный союз в целом сдерживает возможности Казахстана по увеличению оборотов торговли с Китаем, что также вызывает критику внутри Казахстана. В 2013 году Казахстан, несмотря на риторику, ввел ограничения на торговлю нефтью с Россией (в частности, запретил ввоз битумов, которые ранее в основном поставлялись из Омска) и переориентировался на Китай в плане переработки своей нефти. Параллельно Казахстан в одностороннем порядке повысил цены на газ, поставляемый в Россию в счет уже договоренных объемов, и существенно изменил планы поставок в пользу Китая. Заявления российских официальных лиц, выражавших уверенность, что Казахстан в этой ситуации столкнется с трудностями, остались как без ответа, так и без воплощения – Казахстан наращивает экспорт сырья и не испытывает внутреннего дефицита.

Китаизация Казахстана идет медленно. В стране всё еще действует закон о обязательном обучении трем языкам – русскому, английскому и казахскому, китайского в списке пока нет. С Китаем не отменен визовый режим, и 72-часовой транзитный безвизовый въезд, который Казахстан ввел для туристов из Китая, не сделал страну местом паломничества китайских туристов: в 2014 году зафиксирован пик посещений (228 тысяч человек)[503], и с тех пор каждый год поток туристов из Китая сокращался, достигнув в 2018 году 51 тыс. человек [504]. И тем не менее Китай готов спонсировать обучение 30 000 казахских студентов в год в своих университетах, в самом Казахстане это рассматривают как программу по китаизации будущей элиты [505].

Россия всё еще считается стратегическим партнером, в том числе в области безопасности, всё еще арендует Байконур, всё еще принимает более 1,4 млн трудовых мигрантов из Казахстана [506]. Однако, кажется, Россия уже больше зависит от этих отношений, чем сам Казахстан: последний медленно, но верно становится основным транзитером для поставок в Китай и для получения Россией газа и нефти из Средней Азии для перепродажи в Европу. При этом поддерживаемый США проект газопровода и нефтепровода по дну Каспийского моря может существенно ослабить и этот транзитный поток.

Ситуация с Казахстаном оказывается опасно схожей с украинской – тоже страна-сателлит, с большой русской диаспорой, компактно проживающей вблизи границ с Россией, с историческими и экономическими связями с Россией, важным стратегическим географическим положением (как в экономическом смысле – территория транзита, так и в военно-политическом – отличный буфер перед Китаем и неспокойными территориями мусульманских стран Среднего Востока), и тоже медленно уходящая из-под российского влияния. Бывший президент Казахстана Назарбаев загодя выбрал сценарий плавного транзита с назначением преемника и сохранением контроля за ситуацией в стране, поэтому в ближайшее время ждать политических проблем в Казахстане не стоит. Однако ангольский опыт показывает, насколько ненадежны бывают преемники, более того – преемнику тоже предстоит передавать власть. Можно было бы предположить, что в случае существенных неконтролируемых изменений во власти в Казахстане страна может стать ареной «агрессивной дипломатии» со стороны России по украинскому сценарию – с сепаратистским движением на севере, поддерживаемым Россией материально и технически, с экономической атакой, с масштабной антиказахской внутренней пропагандой – если бы не два принципиальных отличия Казахстана от Украины. Во-первых, экономика Казахстана существенно успешнее (подушевой ВВП примерно равен российскому, рост ВВП в 2019 году составил около 4,5 %, что очень неплохо для региона, находящегося между Россией в стагнации и Китаем, в котором рост замедляется)[507], а политическое влияние Москвы в Казахстане уже несравненно меньше того, которое она имела в Украине до 2014 года. Во-вторых, конкурентом России в Казахстане выступает не склонный к длинным переговорам и не уверенный в своем стремлении ассоциировать Украину Евросоюз, а готовая к быстрым и жестким действиям страна-гигант, бороться с которой у России нет ни экономических средств, ни военных возможностей.

Кыргызстан

На юг от Казахстана расположена Киргизия (официально – Кыргызстан) – небольшая по российским меркам (всего в 10 раз больше Израиля), малонаселенная (меньше 6 млн человек, 73 % киргизов, 14 % узбеков)[508], почти полностью покрытая горами страна. Будучи в 14 раз меньше Казахстана, Кыргызстан проигрывает ему не только в номинальном ВВП в 37 раз, но и в подушевом ВВП – в 12 раз, являясь одной из беднейших стран мира, а в Средней Азии соревнуясь в этом показателе только с Таджикистаном – за последнее место.

Причина такой бедности одна – объективная невозможность опереться на существенные доходы от продажи полезных ископаемых: в Кыргызстане есть небольшие запасы ртути, урана, угля и нефти, но в существенных объемах добывается только золото, которое составляет до 35 % экспорта этой страны.

Страна официально экспортирует золота в год примерно на 1,7 млрд долларов [509]. Второй статьей экспорта является электроэнергия. Общая мощность водосброса в стране превышает мощность Волги в несколько раз, электричество экспортируется всем соседям и в Россию, но с советских времен системы не модернизировались и эффективность их мала. Далее, ни одна статья экспорта (от хлопка и табака до продуктов промышленной химии) не превышает 3 %[510]. При этом объем внешнеторгового товарооборота в 2019 году превышает 6,2 млрд долларов [511] – уникальные 73 % от 8 млрд долларов ВВП[512]. Существенная часть разницы покрывается за счет перечислений «домой» от гастарбайтеров, работающих в России и меньше – в Украине, Казахстане и даже в Западной Европе. Они переводили еще в 2014 году чуть более 30 % кыргызского ВВП[513] – второе место в мире после Таджикистана с его 42 %. И всё же, отрицательное сальдо торгового баланса, не покрытое remittances, в 2018 году составляло около 0,7 млрд долларов (remittances составляли почти 2,4 млрд при отрицательном сальдо в 3,1 млрд)[514], [515]. С учетом незначительных изменений внешнего долга и валютных резервов (которые у Кыргызстана составляют 24 % ВВП, почти как в России [516], [517]), страна «откуда-то» получает неучтенные более чем 2 млрд долларов ежегодно.

Источником этих денег является широкомасштабный серый и белый реэкспорт, являющийся самым прибыльным и развитым бизнесом Кыргызстана. С 2004 года, согласно законодательству Кыргызстана, при импорте так называемых товаров для базара (понятие растяжимое, и, как видно из статистики, в реэкспорт попадают и автомобили, и топливо, а не только одежда и галантерея) таможенные платежи уплачиваются по весу товара, а не по его таможенной стоимости, а торговцы платят налоги по упрощенной «патентной» системе. В результате, при официальном ввозе в Кыргызстан товаров из Китая на 2 млрд долларов в год, по оценкам аналитиков существенно более ¾ товара реэкспортируется, а реальная стоимость ввезенных товаров едва ли не в 3 раза выше[518], [519]. В Дордое и Карасу за 10 лет выросли открытые рынки беспрецедентной величины. Уже в 2006 году, по мнению Романа Могилевского [520], 13 % жителей Бишкека работали на базаре в Дордое. По данным исследования Всемирного банка «Базары и интеграция торговли в Центральной Азии», в 2009 году товарооборот «Дордоя» составил $4 млрд [521], [522].

Перепродаваемые импортные товары уходят серыми и белыми путями в Казахстан, Узбекистан и даже в Россию, оставляя, по оценкам тех же авторов, около 20 % от своей реальной стоимости в виде прибыли местных торговцев. Неучтенный экспорт и полученная прибыль и покрывают дефицит в 2–2,5 млрд долларов в год, демонстрируемый «официальной» статистикой, и, видимо, создают еще и существенный поток неучтенного вывоза капитала [523].

Тем не менее «золотые времена» реэкспорта позади. В 2008 году общий объем реэкспорта через Кыргызстан был по косвенным данным почти в четыре раза больше[524]. Сокращению способствовал и общий экономический кризис, и падение покупательной способности россиян и казахстанцев, и существенное ухудшение ситуации на границе с Узбекистаном вокруг Оша и Жалалабата, и меры, которые, несмотря на режим свободной торговли, предпринимает Казахстан, чтобы ограничить проникновение китайских товаров через Кыргызстан (сам Казахстан не прочь занять эту нишу, в Алма-Аты работает похожий на Дордой базар, но пока значительно меньший по размеру).

Бедность страны и отсутствие внятной модели развития приводят к нестабильности. Власть в XXI веке за 10 лет дважды менялась в результате народных волнений. Кыргызстан, который является сильно коррумпированной страной, тем не менее «выигрывает» у Узбекистана и Туркменистана в рейтингах уровня коррупции, так что едва ли можно вслед за многими комментаторами объявить причиной революций в стране именно коррумпированность режимов Акаева и потом Бакиева. Каждая новая команда начинала с нуля, но даже и последние относительно спокойные восемь лет (действительно, выборы президента в 2017 году привели к мирной передаче власти) мало что дали в смысле развития страны – рост ВВП Кыргызстана составляет примерно 4 % в год, что при ВВП на душу населения в размере около 1,3 тыс. долларов составляет мало отличимые от нуля 50 долларов на человека [525]. В большой степени и этот рост ВВП связан с ростом стоимости золота на мировых рынках, то есть не является следствием развития экономики.

Перед Кыргызстаном стоит труднейшая задача определения стратегии поведения, которая позволила бы заместить уходящие потоки от реэкспорта и всё же начать развивать экономику – страна с таким уровнем подушевого ВВП не может существовать без масштабных потрясений.

Хорошая новость состоит в том, что Кыргызстан более защищен от радикальной исламской угрозы, чем его южные соседи: в отличие от Таджикистана и Туркменистана, в Киргизии 64 % жителей считают себя «просто мусульманами» или ghair muqalideen – не относя себя ни к суннитам, ни к шиитам, и будучи, в соответствии со 103 сурой Корана, приверженцами единства мусульман и врагами тех, кто пытается их разделить. В такую страну сложно импортировать радикализм, и общая граница с Таджикистаном не вызывает беспокойства. Зато граница с Узбекистаном неспокойна, на территории Кыргызстана есть узбекские анклавы, Бишкек не раз просил Москву прислать войска для сдерживания разгоревшегося межнационального конфликта в Оше (тогда Москва ответила более чем безразлично, войска в конечном итоге направили, но не в Ош, а на охрану российских объектов).

Одним из ответов руководству Кыргызстана виделось вступление в Таможенный союз и ЕАЭС, которое должно было создать для локальной текстильной индустрии существенные преференции, позволив ей конкурировать с китайской за долю рынка Казахстана и России. С 2015 года Кыргызстан – член ЕАЭС и активно демонстрирует России и ее партнерам свою приверженность общему пространству – вплоть до холодного расставания с американским присутствием на базе Манас в 2014 году. Китай тоже официально с 2007 года действует в рамках договора о наибольшем благоприятствовании с Киргизией. Однако реэкспорт Кыргызстана для него является лишь потерей прибыли, в конечном итоге он сам заинтересован в прекращении этого потока. При этом рост локального небольшого конкурента-производителя, на которого всегда можно будет влиять – киргизская текстильная промышленность работает на китайском сырье, – Китай не так волнует. С другой стороны, Китай уже почти официально выражал неудовлетворение трудностями, с которыми он сталкивается при инвестировании в страну – из-за масштабной коррупции, законодательных проблем и отсутствия инфраструктуры: непохоже, чтобы у Китая сегодня был план по экономической экспансии в Киргизстан или что сближение Киргизии с Россией нарушает его планы. Даже в таком тонком вопросе, как поставки газа, Россия с Китаем, кажется, поделили рынок на две составляющие: «Газпром» забрал себе внутренний рынок, газотранспортную систему, строительство внутренних газопроводов (в том числе магистраль «север-юг», крайне важную для снабжения Бишкека), а Китай – транзит газа на свою территорию, в Синьцзян, по 4-й ветке газопровода «Средняя Азия – Китай», мощностью 30 bcm, которую Китай начал строить в Киргизии в 2015 году.

Тем не менее одной легкой промышленности явно не хватило для спасения страны. Нужны масштабные инвестиции, Россия в этом вопросе – не помощник, так же как явно не помощник в вопросе удержания власти сегодняшними лидерами – России не до Киргизии, да и «Газпрому» сегодня легче отказаться от заграничных планов. Китай же, скорее всего, в этом уникальном случае окажется крайним – при возможных новых беспорядках, революции, экономическом распаде будет страдать его газопровод, а на территории страны найдут пристанище уйгурские сепаратисты – в Кыргызстане живут более 50 000 уйгуров, граница с Китаем плохо контролируется, и уже не раз возникали подозрения на формирование в Киргизии радикальных уйгурских организаций. Так что, учитывая, что и Южный шелковый путь может пройти по Кыргызстану, и Казахстан, непосредственно граничащий с Киргизией, всё больше сближается с Китаем, в недалеком будущем можно ждать такого же движения и от Бишкека – возможно, при сохранении самых теплых отношений с Россией – делить Киргизию она не будет. Синьцзянский университет в рамках «Конфуцианской программы» уже тратит большие ресурсы на обучение молодых киргизов китайскому языку. Ну, и как сказал Ван Кайвен (китайский посол в Бишкеке), «все малые и средние предприятия Киргизии должны начать работать с Китаем».

Узбекистан

В отличие от Казахстана, его юго-западный сосед Узбекистан имеет мононациональный состав населения – из 30 млн населения узбеки составляют более 80 %, еще 10 % – это представители соседних государств, славяне составляют менее 5 %[526]. Не меньше отличаются и экономики: подушевой ВВП у Узбекистана в шесть раз ниже, чем у Казахстана, а доля сельского хозяйства в ВВП составляет характерно большие для отсталых стран 17 %, при занятости в сельскохозяйственном производстве более чем 45 % населения [527]. Страна, несмотря на такую долю сельского хозяйства в ВВП, является крупным поставщиком углеводородов и металлов (в частности урана) и крупным импортером продуктов питания и, прежде всего, зерновых.

Узбекистан, казалось бы, является экономически самым независимым государством Средней Азии – экспорт составляет менее 30 % ВВП (импорт – около 40 %), при этом на долю одной страны не приходится более 19 % торгового оборота [528]. Китай является крупнейшим торговым партнером, но не сильно отстает и Россия (около 15 %), Турция (9 %), Южная Корея (8 %), Казахстан – 7 %[529].

Основные экспортные товары Узбекистана – золото, хлопок и газ. Экспорт золота идет в большой степени «серыми» схемами, и оценить его довольно сложно – по некоторым данным, он составляет до 20 % всего экспорта (при четвертых запасах золота в мире это неудивительно)[530]. Цена золота падала на треть с пиков примерно 10 лет назад, потом восстановилась к концу 2010-х годов, но как будет себя вести золото дальше – не понятно. Производство хлопка в мире постепенно падает и тем не менее продолжает оставаться существенно выше уровня потребления – мировые цены на хлопок падают в последние годы (в среднем на 30 % за 3 года), волатильность цен на рынке достигает 50 %, а основные потребители хлопка – развивающиеся страны – быстро увеличивают долю полиэстровых волокон и сокращают спрос на хлопковое волокно [531]. Газ является, пожалуй, самым важным компонентом экспорта, с учетом растущего спроса Китая, Пакистана и Индии и готовности Европы прорабатывать альтернативы российским поставкам. Узбекистан, чьи доказанные резервы больше, чем, скажем, у Катара, мог бы использовать экспорт газа так же, как Россия использовала экспорт нефти. Однако Узбекистан очень неудобно расположен для того, чтобы без усилий бенифициировать от экспорта газа: между ним и Китаем стоит Казахстан, и Узбекистан вынужден включаться в систему транспортировки, в которой наряду с ним присутствуют Таджикистан и Туркменистан – последний имеет кроме Китая надежных покупателей в лице Пакистана и Индии, в восемь раз больше доказанных резервов и готовность демпинговать. В результате объемы экспорта газа Узбекистаном составляют около 15 млрд м^3 в год[532], при мощностях, способных производить до 70 млрд м^3 в год[533] (из них Россия получает 4 млрд и Китай – 8 млрд)[534]. На «западном фронте» Узбекистан, отрезанный от Каспия, вынужден включаться либо в трансказахскую систему поставок (в основном – в направлении России), либо договариваться с Туркменистаном и Ираном, которые сами производят газ и прежде всего заинтересованы в его продаже.

Еще две составляющих экспорта – уран и нефть; но цена урана на мировом рынке невысока уже много лет, и потребность в нем, в связи со стратегическим сокращением планов по ядерной энергетике, невелика. Запасы же нефти в Узбекистане практически подходят к концу. При этом зависимость от импорта не сокращается, а растет – дефицит торгового баланса составляет 10 % ВВП[535].

В этих условиях всё еще стабильный экономический рост Узбекистана, во многом связанный с эффектом «низкой базы», кажется стратегически ненадежным. Слабость внутренней инфраструктуры (электрифицировано менее 1000 км железных дорог, основная масса автомобильных дорог не имеет асфальтового покрытия) и огромный разрыв между внутренними и экспортными ценами (цена на тот же газ для населения в 3–4 раза ниже экспортной цены; это, в частности, приводит к процессу ползучей «дегазификации» – отдаленные и небольшие поселки отключаются от газа, который становится слишком невыгодно поставлять) будут требовать существенных инвестиций в ближайшие годы просто для поддержания стабильности и экономической, и политической, а экспорт не сможет обеспечить требуемых средств. Несмотря на недавнюю смену власти и декларируемый курс на открытие страны и привлечение иностранного капитала, ожидать быстрого массового притока внешних инвестиций с открытых рынков Узбекистан не может – в стране нет пока ни настоящей рыночной экономики, ни демократии, ни институтов защиты прав инвесторов. К тому же, помимо экономической перспективы, у Узбекистана крайне туманны и перспективы политические. Неспокойные границы с Таджикистаном сами по себе опасны, а в свете внутренней нестабильности еще и Киргизии, и опасности исламистских революций в Таджикистане, становятся еще и потенциальным источником внешней агрессии. Эта внешняя агрессия легко может быть поддержана изнутри: исламистские выступления оборачиваются волнениями (как в 2005 году в Ферганской долине), в Афганистане сильна узбекская диаспора и активно функционируют радикальные исламские узбекские группы типа ИДУ. У Узбекистана есть два пути решения проблемы – стратегическое партнерство в обмен на защиту и инвестиции или формирование привилегированных торговых отношений (что в нашем мире примерно одно и то же).

При этом Узбекистан, не имеющий ни с кем из окрестных «гигантов» ни общей границы, ни общих национальных корней, не обладающий стратегически важным местоположением или существенными ресурсами, не является «приоритетом» ни для кого из крупных экспансивных экономик. В то время как его соседи пользуются пристальным интересом тех или иных лидеров мирового рынка и скорее настороженно относятся к назойливым ухаживаниям, Узбекистан пытается сам проявлять активность, ища более надежных связей, в том числе даже по другую сторону Атлантики. Возможно, именно США (за неимением местного стратегического интереса) могут и, похоже, хотят предложить Узбекистану свою «руку». Узбекистан вычеркнут из американского списка опасных и нестабильных государств, ему, единственному в Средней Азии, США начали поставлять военную технику, идут разговоры о воссоздании в Узбекистане американской военной базы (предыдущая была закрыта после разногласий с США по поводу андижанских событий); не так давно именно американцы строили железную дорогу Мазари-Шариф – Термез (они же до сих пор используют Узбекистан как порт транзита грузов НАТО в Афганистан). В каком-то смысле вхождение Узбекистана в зону влияния США, например, на принципах «5+1», разработанных в Вашингтоне специально для стран Средней Азии, в обмен на заботу США о сохранении стабильности внутри страны будет консенсусным решением, против которого не возразят ни Китай (которому есть, чем заняться в Средней Азии и без Узбекистана), ни Россия (у которой руки уже не дотянутся до стратегически неважной страны, не имеющей с Россией ни общей границы, ни существенных экономических отношений – Россия не сумела даже привлечь Узбекистан в ЕАЭС), ни Иран (которому тоже явно недосуг, справиться бы с Туркменистаном). И вопрос даже не в том, может ли новый лидер Узбекистана Мирзиеев, позиционирующий себя как реформатор, понадеяться на США как на гаранта безопасности страны и преемственности его власти после своей смерти (опыт Египта показывает, что не всё однозначно), а в том – есть ли у него выбор.

Туркменистан

Туркменистан расположен на юг от Узбекистана, с общей границей более чем в 1600 км. Он имеет протяженный выход к Каспийскому морю и границу с Казахстаном, а на юге участки границы свыше 750 км – с Афганистаном и почти 1000 км – с Ираном. В пятимиллионном населении страны более 73 % составляют туркмены [536]. Макроэкономические показатели Туркменистана существенно лучше, чем у северного соседа – подушевой ВВП превышает 8 тыс. долларов, а годовой рост ВВП не опускался ниже 6 % уже 15 лет[537]. Секрет экономического успеха (который, если копнуть глубже, касается только макроэкономических показателей: в 1998 году 51,4 % населения жило на доход ниже 1,9 доллара в день; более свежих официальных данных найти не удается, но есть косвенные – например, из каждой тысячи рождающихся детей 46 не доживают до пятилетнего возраста, против 10 в Казахстане[538],[539],[540]) прост: страна обладает четвертыми запасами газа в мире, к разработке месторождений свободно допускаются иностранные компании, и 94 % экспорта составляют углеводороды [541].

Интерес к туркменскому газу очевиден и давно отражается на состоянии его торгового баланса. Экспорт составляет более 30 % ВВП[542], и, несмотря на то что Туркменистан не является существенным производителем никаких товаров с высокой добавленной стоимостью, баланс торговых операций страны положителен и в 2018 году составляет более 10 % ВВП[543]. Достигается такое соотношение как за счет полностью контролируемой властью экспортно-импортной политики, так и за счет крайне низкого потребления основной массы населения. В Туркменистане население в пределах лимита бесплатно получает энергию, воду и газ – ситуация для мира уникальная, но при всех этих параметрах стоимость местной валюты – маната – падает в три раза за год: причина в основном – в запрете на его обмен на валюту и в стремлении властей сократить свои расходы за счет эмиссионного налога.

Основными «игроками» на рынке Туркменистана являются Турция, Индия и Китай. В 2006 году индийская ONGC получила права на разработку углеводородов в Туркменистане. TAPI – туркмено-афгано-пакистанско-индийский газопровод, спонсированный Азиатским банком развития, должен в скором времени поставлять более 42 bcm природного газа в год в Пакистан и Индию. Китайцы опережают индусов – газопровод такой же мощности в сторону Китая (через Казахстан) уже функционирует, законтрактованные объемы к 2021 году дорастут до 65 bcm, китайцы же разрабатывают второе месторождение газа – Галкиныш. Турция доминирует в экспорте бизнеса и услуг в Туркменистан. В областях транспорта, строительства, коммуникаций, туризма, ритейла турецкие компании занимают более 50 % местного рынка [544]. За последние 20 лет турецкие фирмы построили в Туркменистане более 600 объектов общей себестоимостью более 21 млрд долларов [545]. Иран мог бы сравнительно легко, благодаря общей границе и географическому положению «моста в Европу», играть существенно большую роль в экономике Туркмении, но в дело вмешивается фактор духовный: подавляющее большинство туркмен – сунниты.

Россия, хотя и является сравнительно крупным экспортером в Туркменистан (17 % импорта страны, третье место после Китая и Турции), легко может быть заменена при необходимости, а с точки зрения экономической кооперации является неудачливым конкурентом Туркменистана в значительно большей степени, чем потенциальным партнером. В течение многих лет Россия существенно ограничивала возможности экспорта туркменского газа в первую очередь в Европу и зарабатывала на его транзите через свою систему газопроводов иногда до 100 % его цены для Туркменистана. В последние годы Туркменистан явно обыграл Россию на рынке газа для Китая (последний инвестирует в надежные поставки газа из Туркменистана и увеличивает перспективные объемы за свой счет, одновременно предоставляя России возможность строить куда более дорогие газопроводы и инфраструктуру в сторону Китая на свой страх и риск). На западном рынке, в том числе благодаря российской самоизоляции и антагонизации европейских покупателей и, частично, улучшению отношений с Ираном Туркменистан тоже начинает отыгрывать позиции. Иран и ЕС заявили о готовности построить газопровод через иранскую территорию для прокачки туркменского газа в сторону Турции (для этого, в сущности, надо увеличить пропускную способность существующих газопроводов на участке Туркменистан – Тегеран и построить 200 км газопровода от Тегерана до Исфахана). Ирану выгодна сделка с Туркменией – она позволит отказаться от строительства трансиранского так называемого 11-го газопровода и снабжать северные территории Ирана туркменским газом, продавая его в Европу и свопуя [546] на свой. Есть и другой вариант – поставки Туркменистаном газа в Европу через ТАНАП – будущий трансанатолийский газопровод, конечная точка которого будет в 300 км от территории Туркменистана – на месторождении Шах-Дениз в Азербайджане. Правда, для этого Туркменистан должен будет сам построить эти 300 км газопровода по дну Каспийского моря – не только рискнуть инвестициями, но и заявить претензии на шельф, оспариваемый Ираном, Россией, Азербайджаном и самим Туркменистаном. Вероятность скорого воплощения этого проекта невысока, однако она есть – в сегодняшних условиях Иран вряд ли будет ставить палки в колеса ЕС, Азербайджан будет получать плату за транзит, а Россия сама поставила себя в условия, когда ее вряд ли кто-то будет слушать.

Если не случится ничего непредвиденного, Туркменистан за 15 лет утроит добычу газа, не опасаясь падения спроса, – низкая цена, по которой он готов продавать голубое топливо, защищает его от конкурентов, к тому же ЕС будет стремиться разными способами заместить российские поставки, и туркменский газ вместе с иранским будут как нельзя кстати. Газовый экспорт будет продолжать приносить казне устойчивые миллиарды долларов, а стране – политическую стабильность: и Китай, и Индию с Пакистаном, и Турцию, и Иран вполне устраивает поток дешевого газа, и они безусловно сделают достаточно для того, чтобы защитить существующий статус-кво, невзирая на большие вопросы к внутренней политике в стране. Как верно сказал когда-то американский политик: «Руководители постсоветских республик – не ангелы, но ангелы нынче вообще большая редкость».

Таджикистан

Таджикистан – самая маленькая страна Средней Азии во всех смыслах этого слова. Наименьшая территория, больше половины которой занимают труднопроходимые горы; наименьший ВВП на человека – всего 1010 долларов в год, меньше чем в Танзании [547]; наименьший объем экспорта – всего около 1 млрд долларов (из 7 млрд ВВП, чуть больше Косово, и на 1 млрд меньше, чем у Конго)[548]. Таджикистан – это также страна с рекордным для бывшего СССР приростом населения: несмотря на то что в среднем в десятые годы XXI века ВВП Таджикистана рос на 7 % в год, подушевой ВВП за то же время упал с 1,1 тыс. долларов до нынешних восьмисот[549]. Это единственная страна на постсоветском пространстве, которая в 1990-е годы пережила полномасштабную гражданскую войну, разрушившую и без того не особо сильную экономику и закончившуюся абсолютизацией власти одного из самых тоталитарных режимов на территории бывшего СССР, оперирующего в большой степени постсоветскими экономическими методами.

Международная экономика Таджикистана строится почти полностью на экспорте алюминия (в том числе производимого и за счет импорта глинозема и его переработки) – он составляет 60 % экспорта [550]. Достаточно сказать, что вторую строчку в экспорте с 15 % занимает хлопок (об этом рынке мы уже говорили применительно к Узбекистану), а третью, с 5 % – орехи и курага [551]. Гидроэнергетика, которая могла бы стать существенной отраслью экономики и вносить значительный вклад в торговый баланс, из-за недостатка инвестиций не развивается должным образом, впрочем, так же, как и все остальные отрасли промышленности. Более того, в стране недостаток электроэнергии в зимнее время превышает 20 % потребности [552].

Из-за отсутствия прогресса во внутреннем производстве Таджикистан вынужден (даже при нижайшем уровне индивидуального потребления) импортировать более чем на 3 млрд долларов в год [553]. Торговый дефицит, превышающий 2 млрд долларов, или 28 % ВВП[554], покрывается за счет высокого положительного сальдо счета финансовых операций, которое, как и у Кыргызстана, создают трудовые мигранты своими переводами «домой». По некоторым данным, Таджикистан «экспортировал» около 20 % своего населения в основном в Россию, получая за «поставленный товар» только из России не менее 36 % своего ВВП ежегодно: в 2014 году объем переводов из России составил 3,4 млрд долларов [555]. Даже в 2015 году, на фоне примерно 20 % падения числа мигрантов из Таджикистана в России и сокращения уже в 1 квартале на 40 % денежного потока (измеряемого в долларах)[556], валютные доходы Таджикистана от remittances из России составили более 1 млрд долларов и в большой части покрыли торговый дефицит[557].

Россия же является одним из важных торговых партнеров Таджикистана, давая примерно 40 % внешнеторгового товарооборота [558]. Но в торговых отношениях с Таджикистаном доминируют Турция как импортер (около 40 % экспорта Таджикистана) и Китай как экспортер (почти 45 % импорта в Таджикистан)[559].

Таджикистан является единственной страной Средней Азии, к влиянию на которую присматривается Иран – в Таджикистане проживает более 100 тыс. мусульман-шиитов, в малонаселенной Горно-Бадахшанской области, занимающей значительную часть страны, их большинство. Именно Иран построил и контролирует трассу Саракс – Бандар Аббас, соединяющую Таджикистан с ближайшими водными торговыми путями, и туннель Анзаб. В 2009 году Иран, Таджикистан и власти Афганистана договорились о строительстве новой дороги через Северный Афганистан, от Душанбе до Тегерана. Строить дорогу должен Иран. Однако действует Иран медленно и осторожно – всё же большинство населения Таджикистана – сунниты, общей границы у стран нет, зато у Таджикистана есть общая граница с Афганистаном, в котором проживает не меньше этнических таджиков, чем в самом Таджикистане.

Перспективы развития ситуации в Таджикистане очень туманны, в том числе и в первую очередь как раз из-за соседства с Афганистаном. В горном Бадахшане с афганской стороны активно действуют талибы, некоторые источники говорят об их контроле над 80 % области. В самом Таджикистане тоталитарный режим не может не только контролировать всю территорию, но и «пропускает» процессы организации массовых милитаризованных акций – последние серьезные столкновения проходили в 2010 и 2011 годах. Власти в Таджикистане нужна военная защита, и она получает обещание ее от России: Таджикистан (как и Казахстан, и Киргизия, но для них это скорее формальное членство) входит в ОДКБ, в Таджикистане размещена российская военная база и системы наблюдения, более 7000 российских военнослужащих участвуют в охране границы с Афганистаном и де-факто являются силой, готовой участвовать в подавлении антиправительственных выступлений.

Российская мотивация в ее военной экспансии в Таджикистане понятна и разделяется всеми крупными игроками – граница с Афганистаном является бутылочным горлом на пути практически бесконтрольного в других местах трафика наркотиков, оружия и радикального ислама. Столь же понятно и российское нежелание экономической экспансии в Таджикистан – в нынешней ситуации у России нет средств, зато слишком много проблем для того, чтобы заниматься небольшим бесперспективным рынком.

Экономика Таджикистана интересует Китай. Пока Москва идет только на упрощение режима работы таджикских гастарбайтеров и отмену таможенных пошлин на поставку топлива, и в теории обсуждает инвестиции, запрашивая, по словам таджикских политиков, всё более комфортные условия и гарантии, Пекин дает Душанбе в долг и создает бизнесы, отмечая большую легкость и надежность в работе с Душанбе, чем с Бишкеком. Китайским банкам принадлежит более 40 % всего внешнего долга Таджикистана [560]. 70 % добычи золота в Таджикистане производится компанией, 75 % в которой принадлежит Китаю [561]. Замминистра финансов Таджикистана в 2014 году заявил, что руководство Китая обещает инвестировать в страну 6 млрд долларов за 5 лет – это примерно по 20 % ВВП в год, только этих инвестиций было бы достаточно чтобы Таджикистан стал страной с высоким уровнем инвестирования в экономику [562]. Однако точных цифр о реально произведенных инвестициях нет. Президент Эмомали Рахмон заявил в середине 2019 года о 2,6 млрд долларов китайских инвестиций в страну – вероятно, планы не выполняются [563].

Китай, видимо, интересуется Таджикистаном как транзитной страной на линиях Туркменистан – Китай и Афганистан – Китай, возможно, видит роль Таджикистана в Южном Шелковом Пути. Китай уже направляет в Таджикистан своих рабочих и менеджеров – на китайских предприятиях работают в основном китайцы. Китай же анонсировал строительство газопровода из Туркменистана через Таджикистан в сторону Китая: это будет четвертая ветка магистрали «Средняя Азия – Китай», мощностью 25 bcm. Таджикская сторона надеется, что Китай, являющийся 100 % конструктором, строителем и спонсором этого газопровода, построит еще и железную дорогу вдоль ветки, а Туркменистан будет поставлять по этому газопроводу газ и Таджикистану, который крайне нуждается в природном газе для производства. Так или иначе, если разговор о 6 млрд начнет воплощаться в жизнь, это очевидно будет сигналом о готовности и намерении Китая перехватить у России и политическую инициативу. Действительно, Китаю не составит труда заменить Россию в военном смысле. С другой стороны, нищий Таджикистан даже с 7000 российских солдат долго не сможет быть стабильным, и кроме Китая надеяться ему больше не на кого.

Глава 18. Роковые реформы

О том, как опасно «делать что должно, и будь что будет», а также о том, что интересы крупных страт бывают важнее интересов общества в целом

Популизм и диктаторы

Истина от повторения не тускнеет. Гиперадаптация экономики страны к наличию того или иного ресурса происходит по более или менее одному сценарию: сперва растут доходы от использования данного ресурса; затем привластные группы консолидируют эти доходы и используют их для укрепления своей власти; затем гипертрофируется экономическая роль этого ресурса и государства, разрушаются другие индустрии, снижается конкуренция в политике и экономике; вырастают индустрии, паразитирующие на ресурсе и неконкурентоспособные на внешнем рынке; импорт заменяет внутреннее производство; субсидии в ресурсной области резко повышают потребление ресурса и делают всю экономику неэффективной; система распределения ресурса становится главным получателем бенефитов, разрастается и начинает давить на экономику; власть наращивает репрессивный аппарат, который потребляет всё больше; неравенство растет, социальная поддержка населения и социальные блага сводятся к минимуму, необходимому для удержания населения от бунта; страна как бы застывает в стагнации – до существенных изменений на рынке.

Но иногда в системе «что-то идет не так». Вроде бы власти стремятся сократить влияние «ресурсного проклятия», проводить реформы, строить новую экономику. Но по дороге забывают о тех, ради кого, собственно, реформы и проводятся. Власть оказывается не в состоянии (или не желает) обеспечить лояльность к себе со стороны влиятельных страт населения и не находит консенсуса с крупными международными игроками. Результаты бывают самыми разными, но в любом случае от страны в момент такого противостояния лучше держаться подальше.

* * *

История Ирана началась в эпоху среднего палеолита – юг современной его территории был заселен неандертальцами, это был один из центров мустьерской культуры. После аграрной революции на западе территории современного Ирана формируются древнейшие государства – сперва цивилизации долины Инда, затем джирофтской культуры, наконец – шумеров.

Во втором тысячелетии до нашей эры кочевники из Средней Азии пришли на территорию Ирана и осели там, образовав (одновременно с родственниками – бактрийцами, осевшими на территориях Таджикистана и Афганистана) новое прото-государство. Они же принесли на территорию язык индо-арийской группы, который стал предком современного иранского фарси. К VII веку до нашей эры контроль над территорией перешел к мидийцам, к VI веку до нашей эры – к персам, которые изначально жили на небольшой территории на побережье Персидского залива. Персидская империя достигла положения доминирующей силы в мире к V веку до нашей эры – на западе персы успешно атаковали греков, на юге – захватили Египет, на севере – контролировали Кавказ. Государственной религией Персии был зороастризм, однако официальная политика власти провозглашала толерантность к другим верованиям. Иранцы и сегодня считают себя потомками и наследниками персов и персидской империи.

После завоевания Персии Александром Македонским империя распалась на несколько сатрапий и лишь во II веке до нашей эры снова собралась уже в виде Парфянского царства, успешно боровшегося с римлянами (и затем византийцами) и просуществовавшего до VII века нашей эры. В последние 400 лет страной правила династия Сасанидов. Цари активно развивали систему административного управления страной (включая сбор налогов) и параллельно поменяли отношение к религии: зороастризм стал не только государственной, но единственной религией, следование другим верованиям каралось.

Такая нетерпимость привела империю к краху. Ослабленная постоянной войной с Византией (в которой активное участие принимала «пятая колонна» христиан, проживавших на окраинах Сасанидской империи), страна не смогла сопротивляться вторжению арабов. В 650 году власть в стране перешла к мусульманам, которые были терпимы к христианам, но запретили зороастризм. Большая часть населения перешла в ислам (есть сведения, что меньшинство всё же выбрало местные формы христианства, в частности, несторианство). На вторую половину VII века пришлось первое противостояние в мусульманской умме – халиф Али и верные ему войска вели войну с наследниками предыдущего халифа – Усмана, выбравшими себе столицей Дамаск и занявшими территории к западу от Ирана. Жители Ирана таким образом стали шиитами – сперва это значило просто «последователями Али», а затем – отдельного течения в исламе. Сегодня шиитов примерно в четыре раза меньше, чем суннитов (сторонников доминирующего направления ислама), большинство шиитов проживает в Иране, Ираке, Азербайджане и Бахрейне, но только в Иране шиизм является единственной государственной религией. Существенная часть суннитов вообще отказывается признавать шиизм мусульманством.

В течение следующих 700–800 лет территория современного Ирана оставалась шиитской, но власть в ней и ее национальный состав существенно изменялись из-за вторжений и разделов каждые 50–100 лет, и религия не играла решающей роли (более того, шиизм того времени характеризует открытость для новых идей и гибкость). Помимо арабов и персов в стране (или странах, которые образовывались здесь) успели поправить тюркские, сельджукские династии, монголы, узбеки Тимура, туркоманы. Только к 1500 году в стране воцарилась персидская династия Сефевидов – за 220 лет ее правления государство стало монорелигиозным, а шиизм догматизировался. Именно в период Сефевидов формируется страта персидского духовенства, которое постепенно получает огромные рычаги влияния в стране – «снизу» через получение муллами контроля над информационными потоками, идущими крестьянам и ремесленникам, и «сверху» через активное участие в политике.

К 1722 году династия Севефидов потеряла власть, и Персию стали вновь сотрясать междоусобицы и войны с соседями. Слабость государства привлекла внимание двух «крупных игроков» – России, которая претендовала на Кавказ, Закавказье и южный берег Каспия, и Великобритании, которая стремилась влиять на Персию (если не полностью колонизировать ее) через контролируемые территории нынешних Индии и Афганистана. Двести лет дальнейшей истории Персии эти две силы конфликтовали друг с другом, используя Персию как «прокси»-силу. В самой же стране слабая светская власть сочеталась с сильным институтом исламского духовенства, который и определял характер жизни в стране. Видимо, в связи с тем, что любая модернизация ассоциировалась в глазах духовенства с Европой (Великобританией) и Россией, странами немусульманскими, духовные власти в Персии последовательно выступали против любых экономических реформ и даже против создания промышленных предприятий.

В 1921 году власть в Иране захватил офицер Реза-Хан Пехлеви. С этого момента началось планомерное наступление светской власти Персии (в 1935 году международным названием стало самоназвание персов – Иран) на старую экономическую систему и власть духовенства; стремление в Европу было объявлено стратегическим курсом нации.

Основой экономического развития должна была стать иранская нефть. Нефть в Иране начали добывать в 1908 году. Доказанные резервы нефти в Иране превышают 160 млрд баррелей, это почти 10 % мировых, четвертое место после Венесуэлы (300), Саудовской Аравии (265) и Канады (175)[564]. По доказанным запасам газа страна на первом месте в мире – 34 трлн кубометров (18 % мировых запасов), на втором месте – Россия (17 %), на третьем – крошечный Катар (13 %)[565]. Месторождения обладают прекрасной геологией, запасы легко извлекаемы и дешевы.

Но всё двигалось не так уж быстро. К 1941 году Иран мало отличался от себя же образца 1921 года. В 1941 году шах Ирана попытался сыграть свою игру и отказать Великобритании и СССР в сотрудничестве – Иран был оккупирован, шах отказался от престола в пользу своего сына – Мохаммеда-Резы. В 1946 году Иран опять обрел независимость, в 1949 году власть в стране получил националистический народный фронт во главе с Мохаммедом Моссадыком, который выступал за национализацию экономики и прежде всего нефтяной промышленности. Шах не мог противостоять Моссадыку, и Иран уже был готов пойти по квазисоциалистическому пути развития, но в 1952 году на фоне национализации иранских нефтяных месторождений разгорелся конфликт Ирана и США – американцы всерьез озаботились сменой режима в Иране и преуспели: в 1953 году ставленник США генерал Захеди пришел к власти, Моссадык был свергнут, шах, который до того фактически переехал в Италию, возвратился в Иран, американские и английские компании смогли вернуться к добыче нефти в Иране, а страна еще на десять лет остановилась в развитии.

Началом реальных изменений можно считать 1963 год, когда в стране прошел всенародный референдум, шах Мохаммед Реза Пехлеви запустил программу радикальных экономических и социальных реформ – «Белую революцию». Аграрная реформа, фактическая отмена местного аналога крепостного права, а также ускоренная индустриализация с привлечением иностранного капитала были тремя главными направлениями развития.

С источниками средств для реформ не было проблем – в 1960 году Иран экспортировал 1,7 мбд нефти (производил 1,8 мбд – 6,3 % мирового производства), в 1970 году экспорт достигал 3,7 мбд (производил 3,8 мбд – 8,5 % мирового производства). В 1962 году доля нефтегазовых доходов в бюджете составляла около 50 %, в 1973 г. дошла до 70 % – правительство не стремилось перегружать растущую экономику налогами [566].

Правительство выкупало по рыночной цене у помещиков землю и передавало ее крестьянам по цене на 30 % ниже рыночной, с отсрочкой платежа на 25 лет при практически нулевых процентах [567]. Два миллиона крестьянских семей (9 млн человек, около 40 % населения) получили землю в 1960-х годах [568].

Но землю получили не все. Право купить участок имели только те, кто ее непосредственно обрабатывал. Сельские сезонные рабочие стали покидать деревни и перебираться в города. Многие новые собственники земли так же продавали ее и пополняли городское население. В 1900 году в Персии 20 % населения жило в городах – уже тогда страна была достаточно урбанизирована [569]. В 1966 году там проживал 31 % населения страны, в 1978 году – более 50 %[570].

Реформы в первые же годы привели к быстрому росту экономики. Были созданы целые новые отрасли промышленности: металлургия, нефтехимия, судостроение, автопром – всё то, что последовательно блокировалось духовной элитой в течение конца XIX и начала XX вв. Доля промышленности в ВВП страны выросла с 27 % до 72 %, Иран к 1970 году стал 14-й экономикой мира [571], а Мохммед-Реза Пехлеви объявил, что целью реформ является достижение пятого места в мире по ВВП (эту цель он провозгласил аж на 40 лет раньше Путина). В 1976 году ВВП на душу населения (около 6,8 тыс. долларов США) был больше, чем в СССР, и в восемь раз больше, чем в Китае[572]. Забегая вперед, сегодня Иран – 29-я экономика мира [573], а уровень в 6,8 тыс. долларов ВВП на человека Ирану не удалось превзойти до сих пор [574].

Пехлеви был сосредоточен на абстрактной конечной цели – индустриализация, эффективность аграрного сектора, рост ВВП. Следствием реформ, которые финансировались за счет нефтедолларов в ущерб социальным программам и не предусматривали никакой поддержки населения, стала смена индустриальной палитры в государстве, в котором подавляющее большинство граждан до того либо работали на земле (их количество быстро сокращалось с внедрением новых методов земледелия и ростом импорта продуктов питания), либо были заняты ремесленным производством – последних вытесняли повсеместно создаваемые фабричные производства. Появление крупных обувных заводов ликвидировало кустарный пошив обуви. Развитие нефтехимической промышленности и местное производство пластмассовой посуды уничтожали гончарное ремесло. Развитие металлургии позволило наводнить рынок металлическим литьем и штамповкой и свело на нет деревообработку. Переселенцев из деревень и теряющих рынок ремесленников ждали организованные властями программы обучения, которые должны были подготовить их к работе на фабриках. Но оказалось, что уровень образования и у тех и у других, а также менталитет, сформированный в традиционной среде, не позволяли вчерашним крестьянам, гончарам, резцам по дереву, стеклодувам и кустарным ткачам успешно переучиваться. Образовательные программы не функционировали. На работу массово завозились иностранцы.

Иранские ремесленники и связанные с ними торговцы – «базари» были, несмотря на отсутствие значительных капиталов, хорошо структурированы в сети-корпорации, внутри которых недовольство изменениями быстро приводило к организованному протесту. Вчерашние крестьяне и сельские работники, даже мигрируя в города, сохраняли свою связь с деревней. Оттуда приходили плохие вести о невозможности конкурировать с импортными продуктами, о неэффективности обработки крохотных наделов, о развале устоявшейся цепочки создания стоимости, появлении множества безработных и нищих и росте преступности. В деревню из городов шли новости о невозможности найти жилье и работу, о дороговизне и шокирующем попрании основных принципов шиизма – разврате, неуважении к старшим, употреблении алкоголя, игнорировании молитв и постов, использовании сомнительных современных механизмов. Шах действительно был «либералом» – он пытался быстро воспроизвести европейскую модель и проводил светские реформы в образовании и правоприменении, дал женщинам право голоса, отменил ограничения в одежде.

Простые люди за ответами шли в мечети и встречали в них мулл, которые и сами были вне себя от действий шаха. В первые же годы реформ он существенно сократил земли духовенства (так называемые вакуфные владения, земли, переданные в прошлом в бессрочную аренду или собственность специальным агентам исключительно на религиозные цели), а в 1976 году отменил государственную поддержку исламских организаций. Более того, шах не скрывал своей стратегической идеи вернуться к идеологической доктрине Ирана как правопреемника и наследника Персидской империи Ахеменидов и, соответственно, зороастризму. В 1971 году шах организовал празднование 2500-летия персидской империи в Персеполисе – древней столице Персии; в 1976 году он объявил о замене календаря – годы в Иране должны были начать отсчет от восшествия на престол Кира Великого.

В результате за 10 лет реформ шах настроил против себя всех: помещиков, лишившихся земель; крестьян, которые теряли рынки сбыта и беднели в новой неэффективной системе землепользования; ремесленников и торговцев, которых вытесняли новые производства; простых людей, привязанных к традициям и испуганных отказом от прежнего образа жизни, разрешенной государством «распущенностью» молодежи и иностранными влияниями; духовенство, привыкшее управлять широкими массами населения и контролировать значительные активы и вдруг оказавшееся перед перспективой полной утраты влияния.

Но шах как будто не хотел замечать ситуации. Ему пришлось силой подавлять сопротивление помещиков и духовенства, разогнать Меджлис, создать тайную полицию, действия которой вызывали еще большую ненависть в обществе – в тюрьме оказались до 100 000 политических заключенных [575], [576]. Следствием протестов было ограничение свобод; действия тайной полиции заставили последние существенные страты Иранского общества – интеллигенцию и студенчество – встать в оппозицию к шаху. В результате самые разные по своим интересам и убеждениям силы были объединены одной идеей – устранить шаха и изменить общественное устройство, остановив «европеизацию» общества.

Возможно, шаху даже и удалось бы довести до конца реформы, и постепенно проблемы основных групп населения были бы решены. Но для этого надо было более эффективно управлять макроэкономическими параметрами. Нефтяное изобилие привело к стандартным перекосам: с 1973 по 1978 год казна получила более $100 млрд от реализации нефти, из которых $40 млрд было потрачено на спецслужбы и армию, столько же – на плохо продуманные промышленные мегапроекты и лишь 20 % – на другие цели [577]. Постоянное стремление финансировать большие проекты поддерживалось мягкой монетарной политикой и высокой инфляцией. Политическая жестокость режима привела к тому, что капитал уже к 1975 году стал утекать из страны – за 1977 и 1978 год из Ирана было вывезено 70 млрд долларов [578]. В результате формальный рост ВВП сопровождался высоким уровнем бедности и периодической угрозой голода в целых провинциях.

К 1978 году президент США Картер убедил шаха смягчить репрессии и выпустить из тюрем несколько тысяч убежденных борцов с режимом. Последние немедленно возглавили массовые антиправительственные действия. Многочисленные антиправительственные демонстрации, начавшиеся 8 января 1978 года в «богословской столице» Ирана – Куме, привели к кровопролитию. В течение всего года в различных городах Ирана организовывались демонстрации, а шахская гвардия их разгоняла. В ходе почти каждого выступления гибли люди, поминовение погибших через 40 дней превращалось в новые демонстрации с новыми жертвами и новыми поминовениями, бунтами и забастовками.

19 августа 1978 года в городе Абадан иранская молодежь собралась в кинотеатре «Рекс» на просмотр фильма «Олень» – культовой картины иранского режиссера, содержащей жесткую критику текущей политической и экономической ситуации в стране. Через 21 минуту после начала сеанса четыре человека забаррикадировали входные двери в кинотеатр, облили их бензином и подожгли. По разным данным от 400 до 800 человек сгорели заживо. Исламисты обвинили в поджоге тайную полицию, а сторонники шаха не без оснований обвиняли самих исламистов: известно, что тем крайне не нравился кинотеатр, который, невзирая на их угрозы, показывал эротику; силам шаха же не было никаких причин совершать такой акт варварства.

Начались массовые манифестации по всей стране. Шах ввел военное положение и запретил массовые мероприятия. Ответом была всеобщая забастовка, экономика остановилась. США отказались поддерживать шаха, и тяжелобольной Мохаммад-Реза в январе 1979 года бежал из страны, оставив власть премьер-министру Шапуру Бахтияру. У последнего был выбор – на кого из трех сил оппозиции опереться: на вновь собираемый «национальный фронт», выступавший за светский Иран без западного влияния, на социалистов, поддерживаемых СССР, или на фундаменталистов. Он сделал выбор в пользу фундаменталистов: в феврале 1979 года после 15-летней ссылки в Иран из Франции вернулся лидер духовенства аятолла Рухолла Хомейни. Хомейни, однако, не собирался никого поддерживать – он вернулся брать власть.

9 февраля в результате боя между сторонниками исламистов и войсками правительства власть перешла к исламскому духовенству. «Белая революция» сменилась исламской.

Результаты исламской революции по своим масштабам превосходят даже результаты большевистского переворота в России в 1917 году. Светская страна, которая стояла на пороге потери исламом ключевого значения, в течение нескольких лет пережив период массовых репрессий, превратилась в бастион ультраконсерватизма. Введены жесткие ограничения в одежде. Произведена тотальная чистка СМИ, запрещены иностранные фильмы, главным уроком в школе стало изучение ислама, вся доисламская цивилизация Ирана объявлена несуществующей. В уголовном кодексе появились такие наказания, как побитие камнями и распятие на кресте (за преступление против республики). Вся публичная сфера стала подчиняться нормам ислама. Ни о какой эротике и алкоголе теперь не могло быть и речи.

Вопросы экономики стали второстепенными. «Согласно материалистическому мировоззрению, сама экономика является целью, а поэтому на различных этапах человеческого развития экономика становится фактором разложения и упадка. В то же время в исламе экономика рассматривается как средство, от которого нельзя ничего ожидать, кроме лучшей производительности для достижения поставленной цели»[579] – гласит конституция Ирана.

Через два года после революции производство основных видов промышленной и сельскохозяйственной продукции упало на 30–50 %, инфляция выросла до 30–35 % в год, валютные резервы уменьшились на 60 %[580]. Было национализировано около 80 % всей промышленности [581]. В частных руках в основном остались мелкие фирмы.

Во внешней политике США были объявлены главным врагом, Израиль – целью на уничтожение. Произошел захват заложников в посольстве США в Иране (о котором красочно рассказывает фильм «Операция АРГО»).

США в ответ заморозили иранские активы на сумму около $11 млрд [582]. Санкции включили в себя полный запрет гражданам и компаниям США вести бизнес в Иране и участвовать в совместных предприятиях с иранскими компаниями. Иран оказался в международной изоляции.

К 2020 году, спустя 40 лет после исламской революции, Иран остается бедной страной. ВВП на душу населения составляет менее 6000 долларов – это в два раза меньше, чем у соседней Турции, которую Иран опережал перед революцией [583]. Падение ВВП составляет примерно 2,5 % в год в последние годы [584]. Инфляция в 2019 году скакала в пределах от 25 до 40 % годовых, рост цен за 12 месяцев 2019 года на потребительские товары составляет от 50 до 100 %[585]. Иранская валюта (риал) не является свободно конвертируемой, но на черном рынке ее курс за последние полтора года упал втрое. Экономика страдает от высочайшей коррупции, перегруженного социального сектора и, разумеется, от западных санкций, наложенных на Иран из-за ядерной программы.

Основой экономической системы Ирана является уникальная сеть исламских (то есть контролируемых духовенством и в интересах духовенства) компаний. Созданные еще при шахе, они были преобразованы в специальные фонды, по сути, холдинги, управляемые государством. Эти компании размещают заказы на государственные средства частным организациям, представляющим интересы крупных чиновников, руководства КСИР (корпуса стражей исламской революции, местных силовиков), высшего духовенства. Экономика держится на инфраструктуре, построенной еще при шахе. За последние 40 лет страну покинуло более 4 млн человек (5 % населения)[586], в основном студенчество, интеллигенция, бизнесмены.

В последние два года в Иране усилились антиправительственные настроения, и участились акции протеста, но до очередной революции еще далеко, да и кто может в Иране прийти к власти вместо полностью занявших собой всё политическое поле ультраортодоксов, неясно. Ясно другое – политическая и экономическая катастрофа, превратившие страну – кандидата на вхождение в лигу развитых стран с современным обществом – в бедного изгоя, общество в котором связано средневековыми религиозными ограничениями, состоялась не в год революции, а гораздо раньше – тогда, когда реформаторы стали использовать ресурс, имеющийся у государства, на проведение реформ, не задумываясь о последствиях для общества и о готовности самого общества принять проводимые реформы. Примеров подобных рукотворных катастроф множество – режим Альенде в Чили, в частности. Да и реформы в России в 1990-е годы, хотя сами по себе и не привели к открытой революции, но массовое недовольство тем, как они проводились, стало основой для идеологической поддержки политики «реставрации», которую в XXI веке проводила власть в России под руководством президента Путина и его окружения. Россия, спустя 30 лет после начала нашего века, значительно продвинулась по пути «иранизации», растеряла весь свой экономический импульс, погрязла в политике изоляционизма и конфронтации с развитыми странами и стремительно наращивает репрессивный аппарат – и истоки этого также лежат не в 2001 году, когда к власти в стране пришел молодой ставленник уходящего президента Ельцина, а в ошибках реформ, отвративших население от идеи построения либерально-капиталистического современного общества.

Глава 19. Цвет революции

Об одном страхе, породившем стандартные мифы о заговоре «темных сил», но объясняющемся вполне реальными экономическими предпосылками

Воспитанные на советских учебниках школьной истории, мы привыкли рассматривать историю как поступательный процесс смены формаций, а революции – как точки переломов, на которых такая смена происходит. Разумеется, не всегда революции были удачными – случалось, что «старая» формация побеждала (как в 1905 году в России), случалось, что «революционные завоевания не удавалось сберечь» – и наступала «реставрация», как после Великой французской революции. Но, так или иначе, в революции в нашем школьном представлении боролись «старое» и «новое» – мы болели за «новое» и радовались его победам.

Но пришел XX, а потом XXI век, и поток новостей принес нам информацию о десятках стран, в которых революции – не редкость, а практически образ жизни, редкое десятилетие проходит без массовых выступлений, кровопролития, свержения правителей и прихода к власти новых групп. Но, что самое интересное, время в этих странах как будто идет по кругу: в результате очередной революции (переворота, если хотите, но всё же не совсем – перевороты это дело рук узкой группы лиц из элиты, а в этих странах в процесс смены власти вовлечены, что называется, широкие народные массы) к власти приходит очередная группа военных или гражданских, которые начинают управлять страной практически так же, как и предшественники (иногда бывает, что два типа управления, например, военная правая диктатура и лево-популистский режим сменяют друг друга по очереди).

Яркий пример всего одной такой «регрессивной революции» описан в предыдущей главе – это исламская революция в Иране. Часто, очень часто результатом такой череды политических катаклизмов является существенное замедление экономического и социального развития стран, истощение генофонда, а иногда (достаточно часто) даже коллапс государств на очередном цикле. Причем в список этих как будто действительно «проклятых» стран попадают не примитивные автаркии из числа беднейших стран мира: в нем, как правило, страны небогатые, но не нищие, а попадаются даже и те, у которых ВВП на душу населения приближается (правда снизу) к среднемировым значениям. В свое время в этом списке побывали Мексика, Чили, Перу, Индонезия, Аргентина. Завсегдатаями его являются Египет, Тунис, Сирия. В него можно включить даже Украину с ее политическим циклом, вызывающим раз в несколько лет смену правящих элит и сопровождающимся большими или меньшими противостояниями.

Ученые высказывали много различных версий о том, что объединяет эти «нестабильные» страны. Тестировались гипотезы о преобладании молодежи в населении (но во множестве бедных, но стабильных стран молодежь тоже преобладает), о внешнем влиянии (особенно эта гипотеза нравится властям этих стран, а также правительствам стран, власти которых боятся оказаться в таком положении), о природной нестабильности тех или иных типов политического устройства. Но в последнее время, особенно после того, как в 2011 году разразилась «Арабская весна», всё больше исследователей склоняется к достаточно простому выводу: нестабильные страны объединяет сравнительно низкий уровень ВВП на человека в сочетании со сравнительно высокой (но не превышающей 10–15 %) долей рентных доходов в ВВП.

Теория негативного воздействия ренты на политическое поведение исследуется активно. В 2013 году вышла книга Джеффа Д. Колгана Petro-aggression: when oil causes war («Петро-агрессия: когда нефть вызывает войну»). Она анализирует страны, добывающие нефть в объемах, формирующих более 10 % их ВВП, с точки зрения стабильности, агрессивности (частоты военных конфликтов) и вероятности гражданских войн.

Хотя книга подробно исследует общие тенденции и частные случаи (целые разделы посвящены Ирану, Ираку, Ливии, Саудовской Аравии и Венесуэле), а автор использует сложные математические методы, выводы разочаровывают: Колган фактически признает, что невозможно однозначно связать уровень агрессивности государства с наличием существенной доли нефти в ВВП. Режимы в таких петрогосударствах в целом стабильнее, чем в тоталитарных странах без ресурсной базы, но в то же время гражданские войны в них происходят чаще. Скорее всего, делает вывод автор, наличие нефти усиливает агрессию и так агрессивных режимов, в первую очередь пришедших к власти в результате революции.

«Смазанность» выводов неудивительна. Автор смешивает несколько совершенно разных явлений – например, войны с участием петрогосударств не из-за нефти и войны из-за нефти. Он не учитывает ни разницу в экономической базе и уровне развития институтов в разных петрогосударствах, ни долю нефти в ВВП. Не удается также автору отдельно учесть «внешнее влияние» на петрогосударства, в частности, действия США и других развитых государств «по установлению демократии»: такие военные действия не связаны с поведением самих петрогосударств. В расчет не берется «время жизни» петрогосударства.

Более разумно взглянуть на процессы жизни «недорентных», то есть обладающих значительной, но не зашкаливающей рентой государств, с точки зрения систем распределения ренты. Государства с существенной долей ренты в экономике отличаются прежде всего значительными дополнительными доходами, не связанными с трудом больших масс населения, и потому легко консолидируемыми в руках элиты или тоталитарной власти. Эта возможность консолидации, естественно, привлекает в политику тех, кто стремится к обогащению, и параллельно позволяет власти «стерилизовать» политический ландшафт, ликвидировав независимые потоки капитала. Это ведет к резкому росту вероятности формирования автократических или автаркических режимов, которые укрепляются за счет консолидации денежных потоков и экономических ресурсов, но и приводит к росту вероятности внутриэлитного конфликта за контроль рентных ресурсов. Исключение, как видно из практики, составляют страны, в которых демократические институты развились и укрепились задолго до формирования рентной экономики. Таким странам (к ним относятся, в частности, Норвегия, Канада, Австралия и пр.) не угрожает тоталитаризация: развитые институты гражданского общества нейтрализуют возможные попытки консолидации капитала.

В рентных государствах власти и/или контролирующие элиты располагают дополнительными ресурсами разного объема в зависимости от того, какова доля ренты и каков подушевой ВВП в стране. Эти дополнительные ресурсы используются властью (элитой) в своих интересах, в первую очередь для укрепления власти. В таком государстве оппозиционные элиты и население всегда стоят перед выбором – бороться за смену власти или согласиться с имеющейся. При этом выгоды и риски того и другого постоянно сравниваются. Как показывает практика, чем выше доля ренты и сам ВВП на человека, тем одновременно больше возможностей у власти «покупать» силовые структуры и коррумпировать оппозицию, и выше риски населения и оппозиции: в условиях относительно высокого ВВП на человека и большой ренты население может слишком много потерять от нестабильности, которая создается в процессе смены власти.

Именно поэтому страны, где очень высока доля ренты (Саудовская Аравия, Азербайджан после конца 1990-х годов, Кувейт, Россия до 2014 года и пр.), так стабильны. С другой стороны, страны, уровень ренты в которых ниже и сам ВВП меньше, испытывают постоянный стресс: властям не хватает средств на «умиротворение» народа и оппозиции, силовые структуры, не получая достаточного финансирования, стремятся играть в свою игру, а соблазн побороться за контроль над рентой уже достаточно велик. Если нарисовать график, на котором по абсциссе отложен ВВП на душу населения, а по ординате – доля ренты в ВВП, выделится прямоугольник – с долей ренты от 5–6 % до 12–13 % и подушевым ВВП от нуля до примерно $12 тыс., где компактно расположено два десятка стран. Их постоянно сотрясают «оранжевые» и другие революции, перевороты, волнения. Что объединяет Тунис, Египет, Сирию и Украину? Только то, что при подушевом ВВП от $3 тыс. до $6 тыс. они имели на момент начала революций долю ренты в ВВП в пределах 8–12 %[587][588]. Россия сегодня опасно приближается к этому прямоугольнику с ее $8,5 тыс. подушевого ВВП и 14 % ренты [589].

Похоже, что важное значение имеет также изменение доли ренты и ВВП во времени. Страны, у которых ВВП и доля ренты в нем растут, выглядят существенно более стабильными, чем страны, у которых они падают. Это неудивительно: субъективное ощущение доходов и рисков всегда сравнительно по характеру, и в процессе падения ренты и ВВП и оппозиция, и население значительно быстрее приходят к выводу, что им «нечего терять». Неудивительно также, что страны, в которых доля ренты падает, а сам ВВП растет, являются значительно более стабильными: рост в этой ситуации свидетельствует о нересурсном развитии, которое отвлекает значительные силы и энергию как населения, так и оппозиции.

Нефть и война

Отдельно стоит обсудить связь ресурсов (в первую очередь нефти) и внешних конфликтов. Нефть была и всё еще остается стратегическим сырьем, конфликты за обладание которым не редкость. С 70-х годов прошлого века по разным оценкам от 25 до 50 % всех войн в мире были вызваны желанием иметь контроль над нефтяными ресурсами либо были возможны благодаря использованию нефтяных доходов [590]. Например, Колган выделяет восемь видов инспирированных нефтяными доходами конфликтов, в том числе просто войны за ресурсы, войны, вызванные возможностью рентных режимов выделять средства на финансирование выгодных им по тем или иным причинам милитаризованных сил вне границ петрогосударств или на собственную агрессию, и даже войны, обусловленные существенными изменениями демографии (например, когда приток мигрантов в богатые петрогосударства создает в них базу для формирования экстремистских групп).

При этом стоит также обратить внимание на динамику рентного дохода и его доли в ВВП. Когда они стабильны, государства редко склонны проявлять агрессию (в конце концов, если в течение многих лет показатели твоей экономики не меняются, то почему твое поведение должно меняться?).

Агрессия появляется в двух случаях. В первом при достаточном росте рентных доходов накапливаются бюджетные «излишки», власть гиперцентрализуется и возникает эйфория, способствующая стремлению решать вопросы простым и быстрым путем, с использованием экстраприбылей и недорогого в условиях рентной экономики ресурса – человеческих жизней.

В истории Аргентины вплоть до 2005 года есть только один период, когда доля нефтяной ренты в ВВП превышает 4 %, – это 1978–1985 годы [591]. С 1979 года готовилась и в 1982 году разразилась война за Фолкленды.

Второй случай – обратный: агрессия возникает отчасти как выход из состояния фрустрации власти, отчасти как способ отвлечь население и еще больше централизовать власть в своих руках при резком падении ренты. Значительное (в два раза) падение доли ренты в ВВП Ирана и Ирака в 1980–1981 годах совпадает с началом войны между ними. Падение ренты в ВВП до 8,7 % у Ирака в 1990 году предшествует вторжению в Кувейт[592]. Война России с Грузией происходит на фоне падения нефтяных цен и резкого снижения и доли ренты в ВВП, и самого ВВП у России. Кстати, российская «гибридная война» с Украиной начинается как раз в момент роста ренты и ВВП, и окружающая ее риторика удивительно похожа на риторику в Аргентине времен фолклендской войны. А вот война в Сирии – это уже война на падении ренты, попытка отвлечь общество и консолидировать власть.

Наконец, роль минеральных ресурсов, а значит, ренты в узком смысле этого слова в экономике меняется – и циклически, и поступательно, с каждым циклом снижаясь. Цена на нефть существенно снизилась, и перспектив ее роста не просматривается. Через некоторое время утихнут войны, вызванные шоком петрогосударств и их попыткой решить свои проблемы через агрессию. Пройдет новая волна цветных революций в странах, которые снижение цены на нефть «выбросит» внутрь рокового прямоугольника нестабильности. А затем у мира есть шанс стать более мирным и стабильным: снижающаяся роль ресурсов в экономике делает квалифицированный труд всё более значимым фактором, мир – всё более важным для экономического процветания, а демократическую форму правления – самой эффективной и востребованной на всё большей части земного шара. Пожалуй, только высокая доля ренты в ВВП при отсутствии институтов гражданского общества сегодня является значимым фактором, препятствующим установлению демократий в странах мира. «Демократии между собой не воюют», – писали Лоуренс Каплан и Уильям Кристол, и, кажется, были правы.

Глава 20. Институты против «проклятия»

О том, что не все так плохо, как может показаться, а также о редких примерах успешного сопротивления «проклятию»

Наличие существенного, но временного конкурентного преимущества у страны – ресурса – почти никогда не идет стране во благо. Страны, им обладающие, по какой-то причине [593] проводят политику как будто специально направленную на деградацию своей экономики и разрушение своего потенциала во всем, что не касается области данного ресурса. Но само по себе наличие ресурса, конечно, не является проблемой – как может источник дохода кому-то повредить? Мы знаем страны, в распоряжении которых оказалось большое количество относительно легкодоступных ресурсов, и которые не превратились в классические государства-рантье и не стали жертвами «ресурсного проклятия». Правда, стран с такой историей немного, но их наличие заставляет задать вопрос – чем они отличались от обычных стран, чьи экономики были «прокляты» ресурсом?

Точный ответ, как всегда в истории, сложен. Определенную роль играют историческая ментальность социума и значительное влияние соседей и партнеров. Нельзя сбрасывать со счетов роль личности в истории – конкретные представители элит иногда ведут себя не рационально (в личном краткосрочном плане), и это влияет на всё общество. Но ключевым фактором «иммунизации» от «ресурсного проклятия», по мнению современных экономистов, является наличие в стране, которой выпадает счастье получения в свое распоряжение ресурса, развитых демократических институтов управления. Современная демократия (не пародия на неё, которую часто строят в своих странах авторитарные группы, пытаясь показать свою современность, а реальная демократия, с конкуренцией элитных групп, независимыми ветвями власти, эффективным правоприменением), особенно в сочетании с развитым федерализмом, защищает страны от перекосов в политике, не дает находящимся у власти использовать ресурсы в своих интересах, обеспечивает высокий уровень бизнес-конкуренции и открытость страны. Ярким примером такой демократии является Канада.

Канада

Несмотря на то что по количеству имеющихся запасов нефти Канада занимает третье место в мире (больше только у Венесуэлы и Саудовской Аравии)[594], а по объемам добываемой нефти страна находится на седьмом месте[595][596], в Канаде существует диверсифицированная современная экономика. Согласно индексу экономической сложности (ECI), показывающему, насколько диверсифицирована экономика того или иного государства, Канада в 2017 году заняла 24 место в мире[597]. По ВВП Канада находится на 17 месте в мире, ВВП на душу населения (всего в стране живут 37,5 млн человек) составляет более $48 000 [598].

Помимо нефти и природного газа, важными статьями канадского экспорта является также различная промышленная продукция: автомобили, самолеты, промышленное оборудование, продукция химической промышленности и сельского хозяйства, а также высокотехнологичные товары. Доля поставляемого на экспорт сырья не превышает 14 %, из которых сырая нефть составляет 3 %, а газ – 2,7 %[599]. Экспорт товаров и услуг, в которые входит и продукция нефтегазового сектора, в совокупности составляет 30,9 % ВВП страны – Канада относится к числу стран с активным товарообменом [600]. Канада является членом Большой семерки и ОСЭР, имеет соглашения о свободной торговле с большинством развитых стран – благодаря международной торговле формируется 37 % ВВП страны [601].

Основным покупателем канадских нефти и газа, как и большей части несырьевых товаров, являются США (76,4 % в 2017 году)[602]. В 1989 году между странами было заключено соглашение о свободной торговле, а в 1994 году Канада вместе с Мексикой вступила в Североамериканское соглашение о свободной торговле. В 2017 году объем оборота товаров и услуг между странами составил $680 млрд, а объем двухсторонних инвестиций – более $800 млрд [603].

На конец 2018 года накопленный объем прямых иностранных инвестиций в Канаду составил 877 млрд долларов – это около 50 % ВВП страны и более 23 тыс. долларов на каждого жителя Канады [604]; для сравнения общий объем прямых иностранных инвестиций в Россию (с учетом реинвестировния российских капиталов из оффшоров) составляет по данным Santander Bank на конец 2019 года 464 млрд долларов, или около 3 тыс. долларов на каждого жителя страны [605]. Фондовая биржа Торонто является одной из крупнейших в мире – на ней торгуется около 1500 различных бумаг, дневные объемы торговли составляют 7–8 млрд долларов США[606].

Во многом секрет успеха Канады кроется в особенностях ее исторического развития, благодаря которым страна смогла перенять развитые государственные институты у Великобритании. На территории будущей Канады со второй половины XVIII века располагалось несколько отдельных колоний Британской империи, часть из которых (преимущественно на северо-востоке континента) была силовым путем отвоевана у Франции в ходе Семилетней войны 1756–1763 годов вместе с населявшими их французскими переселенцами. Эти колонии поставляли в метрополию преимущественно сельскохозяйственную продукцию и лес, а с начала XIX века, благодаря открытию залежей различных руд, в них началось развитие металлургической промышленности.

В 1867 году, после затяжного конфликта с метрополией, едва не обернувшегося масштабной войной за независимость, как веком ранее в США, часть британских колоний в Северной Америке сформировала единое федеративное государство – Канаду. При этом новая страна получила лишь частичную независимость, оставшись доминионом Британской империи – фактически независимым государством, признающим верховную власть британского монарха [607]. Канада была объявлена федерацией и скопировала у метрополии в почти неизменном виде многие атрибуты английской политической системы – двухпалатный парламент, судебную систему и британское право [608].

Институты, перенятые у Англии, обеспечили понятность канадской системы экономических отношений для инвесторов из англоязычного мира. Британские инвесторы стали активно вкладываться в экономику доминиона – после гражданской войны в США Великобритания, занимавшая сторону Юга, мягко говоря, не была в Штатах страной наибольшего благоприятствования, и возможности для инвестирования английского капитала в США были ограничены; фокус вложений в Новом Свете сместился на север. Не отставали и американские инвесторы – им было выгодно инвестировать в северного соседа из-за наличия в доминионе дешевого сырья с более дешевой, чем в США, но при этом достаточно квалифицированной рабочей силой. Молодая страна создала максимально удобные условия для иммиграции, особенно в западную свою часть; с 1867 по 2014 год шло массовое заселение западных провинций иммигрантами, имевшими навыки ведения сельского хозяйства.

Вплоть до начала XX века экономика Канады стремительно развивалась на иностранных инвестициях за счет роста пищевой, металлургической и текстильной промышленности, выходя в мировые лидеры по темпам экономического роста. В стране строилась транспортная сеть, наращивались темпы урбанизации, процветало частное предпринимательство, фермерство и торговля. Канада притягивала всё новых и новых переселенцев из метрополии и иных стран, а созданная сеть железных дорог существенно снижала логистические издержки.

Институциональная система управления страной способствовала развитию конкуренции и росту эффективности. В конце XIX века Канада обеспечила себе достаточное количество рабочих рук в сельскохозяйственных районах, достаточное количество километров железных дорог для транспортировки сельскохозяйственных продуктов к портам и на территорию США, и достаточный уровень инновационности сельского хозяйства и логистики, чтобы стать крупным экспортером зерна и начать теснить на рынке Аргентину. Именно в Канаде приобретают массовое распространение зерновые элеваторы – изобретение американского и шотландского инженеров, позволяющее намного лучше сохранять и намного быстрее и дешевле осуществлять перевалку зерна. Элеватор стал национальным символом Канады – в 1901 году их было 421[609]. К 1918 году Монреаль был крупнейшим портом Северной Америки по объемам отгрузки зерна (и возможно, крупнейшим портом мира по его перевалке).

Если к началу Второй мировой войны Канада была одним из развитых государств и страдала от последствий Великой депрессии вместе с ними, то во время войны страна сделала колоссальный скачок в развитии за счет снабжения воюющих союзников очень широким спектром товаров – от пшеницы до сложного вооружения. В годы войны Канада произвела более 16 000 военных самолетов, 616 кораблей (включая более чем 200 военных кораблей; четыре 120-метровых крейсера были заложены на верфях, но не закончены к 1945 году)[610]. Канада поставила союзникам 40 % потребного алюминия, 75 % никеля, 20 % цинка, 15 % олова, 75 % асбеста, 100 % урана [611]. Доходы Канады только от продажи ресурсов составили почти 6 млрд долларов [612], а в целом доходы от торговли с союзниками оцениваются в 9,5 млрд долларов (примерно 100 млрд долларов в ценах сегодняшнего дня)[613].

Война принесла не только доходы: сокращение безработицы до менее чем 1,5 % сопровождалось в Канаде массовым включением женщин в трудовые ресурсы [614]. Либеральное законодательство и свободная конкуренция на рынках привели к тому, что женщины получали практически столько же, сколько и мужчины, и потому после войны не стремились оставить работу; к тому же в большинстве канадских семей к 1945 году работали два и более членов семьи, что существенно увеличило потребление домохозяйств и дало значительный толчок развитию сервисов (необходимо было заменить женщину, ушедшую на работу). Рост трудовых ресурсов сочетался с ростом промышленной базы – война буквально заставила Канаду резко увеличить объем промышленных активов, а высокие требования к военной технике существенно продвинули вперед технологическую базу.

После окончания Второй мировой войны и обретения Канадой окончательной независимости от метрополии, началось ее активное сближение с США, в том числе и экономическое. США стали главным экономическим партнером Канады не только в инвестиционном, но и в технологическом смысле – близость правовых систем, экономическая открытость и гарантии защиты прав инвесторов позволили американским бизнесменам экспортировать технологии. Отношения со Штатами у Канады не были всегда ровными и безоблачными – количество торговых споров было значительным (самым известным из них является «война кругляка» – попытка США в 1982 году установить высокие тарифы на импорт леса мягких пород из Канады; в результате цены на лес в США резко выросли). Но в целом отношения двух стран оставались и остаются очень тесными.

Именно спрос со стороны США вызвал к жизни активные поиски нефти и газа на территории Канады. Надо сказать, что нефть в Канаде была найдена еще в конце XVIII века, и в первой половине XX века более полутора тысяч компаний разрабатывали нефтяные месторождения. Однако нефти было мало, технологии добычи примитивны, нефтяная отрасль оставалась на откуп непрофессионалам.

В 1946 году были найдены обширные залежи нефти и природного газа на северо-западе страны – в Альберте, около местечка Ледюк. Это было началом новой эры в добыче нефти не только в Канаде, но и в мире – нефть Ледюка была девонской, найденной в доисторическом морском рифе. Разведка девонских слоев быстро позволила многократно увеличить запасы нефти Канады – за Ледюком был Редуотер, затем Эдмонтон. К 1953 году Канада уже добывала достаточно нефти, чтобы покрывать свои потребности.

Однако открытие залежей нефти и начало ее экспорта за рубеж не привело к превращению Канады в ориентированную на экспорт сырья страну, плотно подсевшую на «нефтяную иглу». К моменту начала добычи нефти в Канаде, благодаря прочным институтам, обеспечивающим свободу и защиту предпринимательской деятельности, уже сложилась развитая и диверсифицированная экономика. В стране было развито сельское хозяйство и лесоперерабатывающая промышленность, металлургия, тяжелая промышленность (получившая бурное развитие в годы войны), и стремительно развивался сектор высоких технологий. Помог и высокий уровень федерализма – доходы от добычи нефти поступали, в первую очередь, в бюджет канадских провинций, и тратились на их собственное экономическое развитие. Из-за этого между федеральными властями и провинциями нередко случались конфликты, однако система не менялась – федеральная элита оказалась де-факто лишенной возможности укреплять свою власть за счет ресурса – она его просто не получала.

Разумеется, в Канаде находились сторонники «ресурсных решений». Однажды Канада даже стояла у края пропасти – либеральное правительство премьера Трюдо, пришедшее к власти в 1968 году, учредило государственную нефтяную компанию Petro-Canada, которая стала скупать контрольные пакеты акций нефтяных компаний (в основном они принадлежали американским инвесторам, и скупка шла под маской «возврата канадской нефти канадцам»). Petro-Canada постепенно стала одной из крупнейших компаний в нефтяной сфере страны и аккумулировала доходы от экспорта нефти в федеральный бюджет. Однако и тут вмешались развитые государственные институты: после демократической смены правящей партии на очередных парламентских выборах в 1984 году новое правительство свернуло национализацию нефтегазового сектора, был отменен федеральный контроль над ценами на нефть и газ, снижены налоги для иностранных добывающих компаний, а активы Petro-Canada вновь приватизированы.

В начале 2000-х годов в канадской нефтяной промышленности произошло значимое событие: благодаря изобретению и внедрению технологий извлечения тяжелой нефти из битумных песков, которые ранее считались непригодными для использования, извлекаемые запасы канадской нефти увеличились в 17 раз: с 10 млрд баррелей в 1980–2002 годах до приблизительно 170 млрд баррелей уже в 2003 году [615]. Проекты по развитию технологий добычи нефти в Канаде привлекли значительный объем иностранных инвестиций, в том числе со стороны китайских нефтедобывающих компаний. Конкуренция между нефтепроизводителями и созданная в Канаде современная материально-техническая база отрасли позволили быстро начать разработку, и уже к 2013 году более половины добытой в Канаде нефти пришлось на битумные пески. По данным Oil&Gas Journal (OGJ), в начале 2014 года доказанные запасы канадской нефти составляли 173 млрд баррелей. Тем не менее, несмотря на огромные запасы, сегодня доля сырой нефти в канадском экспорте не превышает 3 %, что гораздо меньше, чем у Саудовской Аравии (65 %), Венесуэлы (80 %) или России (28 %)[616].

Благодаря развитым институтам обладающей значительными природными ресурсами Канаде удалось построить развитую и диверсифицированную экономику, которая обеспечивает высокий уровень благосостояния государства и населения и низкий уровень неравенства (коэффициент Джини 0,310)[617], развитое здравоохранение (расходы на которое составляют 10,5 % ВВП, а средняя продолжительность жизни в Канаде составляет 83,4 года), качественное и современное образование (более 5,3 % ВВП тратится в Канаде на образование)[618]. Канада является наименее толерантным к коррупции государством в Северной и Южной Америке (77/100 в 2019 году)[619], а согласно данным рейтинга Doing Business 2019 по легкости ведения бизнеса Канада занимает 22 место из 190 [620].

В нефтеносных провинциях Канады существуют национальные фонды, в которые поступают получаемые от продажи нефти сверхдоходы, – наиболее крупным является Сберегательный фонд наследия Альберты в одноименной провинции. Средства из этих фондов инвестируются, а также используются для инфраструктурного развития регионов и повышения качества жизни их населения. Кроме того, институты (в частности, развитый парламентаризм, обеспечивающий сменяемость власти, и федерализм, снижающий экономические полномочия центра) защищают государство от попыток тех или иных политических сил усилить роль государства в экономике, как это произошло в России и Венесуэле в начале XXI века, и не позволяют построить в стране унитарную систему власти, вырождающуюся в «вертикаль», как в сверхцентрализованной России. Во многом именно высокая экономическая независимость провинций гарантировала их благополучие и процветание.

Австралия

Канада не единственный характерный пример. В большой степени Норвегия проделала тот же путь (подробнее норвежская история описана выше). В Австралии, как и в Канаде, перенятые в почти неизменном виде британские институты парламентаризма, права и судебной системы вместе с федеральным устройством позволили избежать ресурсной зависимости, правда, ресурсом была уже не нефть, а металлы, крупные залежи которых расположены в недрах континента. На сегодняшний день экономика Австралии является одной из наиболее развитых экономик мира. Этому способствует невероятная открытость, минимальное регулирование со стороны государства, низкие ограничения на импорт и экспорт товаров и услуг, глубокая интегрированность в международную торговлю (как и Канада, Австралия имеет одну из крупнейших в мире фондовых бирж – в Сиднее). В Австралии низкие безработица и государственный долг. ВВП Австралии составляет более $1,2 трлн долларов (более $50 000 на человека)[621]. Основными статьями экспорта страны, наряду с полезными ископаемыми, являются сельскохозяйственная продукция (в первую очередь, пшеница и мясная продукция), продукция химической и металлургической промышленности, драгоценные металлы и машинное оборудование. Главными экспортными партнерами страны являются страны Азиатско-Тихоокеанского региона: Китай, Япония, Южная Корея, Индия и Гонконг. Австралия, играющая важную роль в ВТО и АТЭС, имеет также соглашения о свободной торговле с большей частью стран Азиатско-Тихоокеанского региона.

Историческое развитие Австралии очень напоминает историю Канады. Первоначально Австралия, освоение которой началось в конце XVIII века, стала местом ссылки каторжников, труд которых использовался для развития новой колонии. В основном в Австралию высылались люди, осужденные за незначительные преступления вроде мелких краж, и после окончания срока своего заключения они могли, получив в дар от государства землю, осесть в колонии в качестве фермеров. Власти империи привлекали в страну и свободных переселенцев. В Австралии так же закрепились британские политические институты, перенятые у метрополии. От ничем не ограниченной власти генерал-губернаторов в Австралии отказались еще в XIX веке. Со второй половины XIX века австралийские колонии одна за другой стали получать от метрополии право на самоуправление (естественно, ограниченное). Они оставались частью империи (метрополия безраздельно ведала вопросами обороны, внешней политики и международной торговли), но при этом отныне могли самостоятельно решать многие внутренние вопросы. Первым право самоуправления обрела старейшая из колоний – Новый Южный Уэльс (1855), а затем и остальные – Виктория, Южная Австралия, островная провинция Тасмания в 1856 году, Квинсленд – в 1859 году, Западная Австралия – в 1890 году. В каждой колонии был создан собственный двухпалатный парламент, формирующий правительство, а также остальные институты, заимствованные из британской системы управления – независимые суды, законодательство, основанное на британском праве. В 1901 году завершился процесс объединения всех британских колоний в Австралии в единую федерацию – Австралийский союз. Австралийский союз, подобно Канаде, стал доминионом в составе Британской империи с широкими полномочиями, получив при этом двухпалатный парламент, федеральную конституцию и судебную власть – в точности, как и Канада тридцатью четырьмя годами ранее.

Ряд дополнительных мер позволяет Австралии, оставаясь сырьевой экономикой, избегать ресурсной зависимости. В первую очередь, это полное отсутствие государственных компаний в разработке недр и наличие множества добывающих компаний, в том числе и международных, между которыми существует здоровая конкуренция. Подобно Канаде, австралийские власти аккумулируют получаемые от продажи минерального сырья сверхдоходы в федеральный суверенный фонд. В 2006 году, в период высоких цен на минеральное сырье, в Австралии был создан «Фонд будущего», целью которого стало дополнительное финансирование пенсионных расходов государства после 2020 года. В течение двух лет в фонд были внесены взносы в размере 62 млрд австралийских долларов [622], а в последующие годы эти средства были инвестированы в акции, облигации, различные виды недвижимости и сырьевые товары. Особенности налогообложения и необходимость конкурировать на открытом рынке приводят к тому, что большую долю средств, получаемых от освоения недр, австралийские компании тратят на научные исследования и разработку новых технологий. Австралийские горнодобывающие технологии считаются лучшими в мире и активно перенимаются другими странами; австралийские компании ведут добычу во многих странах мира, австралийское оборудование используется множеством глобальных компаний.

Как и в Канаде, перенятые у метрополии институты создали в Австралии весьма благоприятную среду для развития частного предпринимательства, а также обеспечили политическую стабильность и защиту частной собственности. На сегодняшний день Австралия занимает 4-е место в рейтинге экономической свободы [623], и 13-е в рейтинге Doing Business по уровню легкости ведения бизнеса в стране[624]. Кроме того, в Австралии очень хороший рейтинг восприятия коррупции (77/100, как и у Канады)[625]. Еще одним важным показателем успешного экономического развития Австралии является высокий уровень социального развития. Ожидаемая продолжительность жизни в Австралии составляет 82,7 лет[626], коэффициент Джини равен 0,325 [627]. Расходы на здравоохранение и образование составляют 9,3 % и 5,3 % ВВП [628] соответственно. Австралийские власти осуществляют успешную миграционную политику, позволяющую привлекать образованных и квалифицированных работников из различных стран мира.

Глава 21. Несчастье помогло

О том, что в отличие от физики, в экономике из ничего можно сделать очень многое, и о том, как это делается

Большинство предыдущих глав этой книги рассказывают о том, как богатые ресурсами страны, не сумев распорядиться природными богатствами так, чтобы построить независимую от них экономику, терпят крах или (по окончании изобилия или прямо во время его) пребывают в состоянии перманентного экономического и политического кризиса. Однако в мире существуют и примеры полностью обратные: во все времена находились страны, которые как будто специально были обделены ресурсами любого рода – и тем не менее им удавалось создавать успешные экономики.

Израиль

Современное государство Израиль занимает всего 22 000 кв. километров [629]. Это полоска земли, по большей части холмистая, вдоль восточного побережья Средиземного моря, половину которой покрывает пустыня, а остальная часть отличается каменистыми почвами и крайне скудной естественной растительностью. Леса были уничтожены римлянами 2000 лет назад во время нещадной вырубки для строительства лагерей, военных машин, кораблей и прокладки дорог (на территории постоянно возникали восстания, которые подавлялись армией Рима; кроме того, римляне использовали этот район как плацдарм для атак на Парфянское царство). Сухой ближневосточный климат в сочетании с неблагоприятной розой ветров (частые ветры с аравийских пустынь несут жару и пыль) препятствуют и земледелию (а высаживаемые растения, даже посадки леса, требуют постоянного искусственного полива), и использованию солнечной энергии (солнечных дней в Израиле много, но постоянная пыль делает срок службы солнечных батарей очень низким). Израиль, в отличие от многих своих соседей, не богат полезными ископаемыми: до начала XXI века считалось, что он не имеет запасов газа, а все нефтяные резервы страны составляли примерно один день мировой добычи; залежи медных и железных руд были истощены еще в древности и нерентабельны на сегодня; объем добычи фосфатов и морской соли мал.

История появления современного государства Израиль имеет мало аналогов. Это одно из сегодня уже немногих национальных государств, созданных в результате решения мирового сообщества предоставить конкретной нации, не имевшей своего государства, суверенность на территории, которая отдаленно соответствует территории древнего государства этой нации. Там, на территории Палестины, евреи жили в историческом смысле «всегда», то есть еще со времен бронзового века. В конце I века нашей эры насильственное переселение евреев римским императором Титом в Европу и Малую Азию привело к их рассеянию по цивилизованному миру, но палестинская община сохранялась и росла все две тысячи лет после этого. Разрозненные, но объединенные национальной памятью, религиозной общностью и в не меньшей степени изоляцией и репрессиями со стороны коренных народов, среди которых они существовали, еврейские сообщества по всему миру смотрели на Палестину как на историческую родину и центр своей распределенной цивилизации.

Идея воссоздания государства евреев в Палестине в буквальном смысле возникла примерно 130 лет назад в умах небольшой группы так называемых сионистских активистов (среди которых наиболее известным являлся Теодор Герцль). Последовательная (можно сказать даже фанатичная) политическая работа этих борцов за воссоздание древнего государства евреев и стечение счастливых обстоятельств (таких как переход к Великобритании контроля над Палестиной в момент, когда империя менее всего понимала, что делать с заморскими территориями) привели к тому, что идея предоставить евреям право «иметь свой дом» стала общепринятой в политическом дискурсе второй четверти XX века и была закреплена в Британских юридических документах высшего уровня.

Эмиграция евреев в Палестину, однако, началась существенно раньше. Уже в конце XIX века из Российской империи от дискриминационных законов и массовых погромов в Палестину переехало более 200 000 человек. В начале XX века эмиграция продолжилась – Первая мировая война и революция только усилили ее (всего Россию покинуло более 2,25 млн евреев, но большая часть отправилась в США[630]). Ко времени начала Второй мировой войны в Палестине под британским мандатом жили около 500 000 человек, считавших свое происхождение «арабским» (в основном мусульмане) и около 300 000 тех, кто считал себя евреями [631].

Холокост превратил теоретические дискуссии о возможности создания еврейского государства в задачу, отрицание которой выглядело бы едва ли не как сочувствие нацистам. Параллельно сотни тысяч евреев, переживших Холокост, устремились в Палестину: в Европе 1945 года их близкие были уничтожены, имущество присвоено местными жителями, а погромы (особенно в Восточной Европе) продолжались и после разгрома нацистов. В 1948 году создание двух государств на территории Палестины (еврейского и арабского) было провозглашено ООН; но мирное решение просуществовало 24 часа – до вторжения на территорию новорожденного Израиля объединенных армий арабских государств. Еврейским отрядам самообороны удалось отстоять значительную часть земли, выделенной Израилю – началось строительство государства на неплодородной, лишенной полезных ископаемых территории, параллельно – противостояние со всеми соседями, фактически блокирующее возможность Израиля поучаствовать в региональном разделении труда. Страна выглядела обреченной, но уникальные, сложившиеся на тот момент экономические практики еврейской общины, готовность диаспор по всему миру к сотрудничеству и, как ни странно, противостояние СССР и США помогли стране выжить и развиваться.

Еще сто с лишним лет назад, когда началось переселение евреев в Палестину, поселенцы покупали земли у местных властей и жителей и основывали сельскохозяйственные поселения, где обрабатывали скудную и засушливую землю. Формат таких поселений отдаленно напоминал нечто среднее между коммуной и колхозом – большая часть активов находилась в коллективной собственности и работы распределялись наиболее эффективным образом, доходы же централизовались и использовались членами «кибуца» по необходимости. После распада Османской империи и превращения Палестины в мандатную территорию Великобритании переселенцам удалось наладить успешное сельское хозяйство и даже в некотором смысле заложить основы промышленности будущего государства. Во многом этому способствовала возможность сбыта продукции британцам (в первую очередь, базирующимся в Палестине войскам), а также помощь богатых еврейских диаспор из-за пределов Палестины. Многие эмигрировавшие в Палестину евреи были весьма состоятельными людьми, а также образованными и квалифицированными работниками – благодаря этому качество человеческого капитала в Израиле изначально было очень высоким. Более того, переселенцы активно инвестировали имевшиеся у них средства в развитие экономики (инвестировать вне Израиля для них было опасно). Эта же причина (опасность реквизиции) заставляла богатых еврейских переселенцев ввозить в страну свой ликвидный капитал. Банковская система Израиля возникла за 45 лет до образования государства, с появлением Англо-Палестинского банка (позднее его переименовали в «Леуми» – «Всенародный»).

Огромную роль в формировании государства Израиль сыграл факт разнообразия исторических корней, ментальностей и жизненного опыта приезжающих в страну иммигрантов. Социалисты из Российской империи смешивались с убежденными правыми либералами из США; ультрарелигиозные хасиды или литваки – с секулярными выходцами из СССР; еврейские националисты – с «гражданами мира». В Израиле шутят, что два еврея – это всегда три мнения. Такое разнообразие изначально привело к пестроте политического ландшафта, к высокой конкуренции за власть и право определять пути развития страны. Ожесточенная борьба направлений, партий и групп, высокая гражданская активность (население Израиля всегда представляло из себя иммигрантов и их потомков, людей активных по определению) привели к закономерному итогу – в стране на базе лучших практик того времени быстро развился институт права и создалась практика эффективного правоприменения, в частности, был построен и успешно функционирует институт защиты собственности. Высокая конкуренция в политике обеспечила контроль «всех за всеми» и низкий уровень коррупции – достаточно сказать, что сегодняшнего премьера Биньямина Нетаньяху (который подвергается жесткой критике и является фигурантом уголовных расследований) обвиняют в получении партии шампанского в подарок от иностранной фирмы за совершенно невнятные услуги. Несмотря на сильный перекос в сторону централизации экономики в начале и еще сохраняющийся перекос в эту сторону и по сей день, Израиль представляет собой очень пеструю картину, в которой есть место самым разным экономическим укладам и принципам.

После основания государства Израиль в 1948 году страна столкнулась с необходимостью выделять огромные средства на войну. До 1967 года около 37 % бюджета страны уходило на оборону и безопасность [632]. Дефицит бюджета, инфляция, безработица вместе с необходимостью абсорбции сотен тысяч пребывающих в страну репатриантов заставляли страну балансировать на грани кризиса. Все усилия еврейской международной дипломатии сосредоточились на получении помощи от диаспоры, иностранных государств и международных займов. Работа начиналась не с нуля – система благотворительной помощи палестинским евреям и вообще внутри еврейской диаспоры к тому времени уже активно работала сотни лет, существовали десятки крупных организаций, занятых аккумулированием средств и их перенаправлением в Палестину; корни еврейского благотворительного движения уходили в глубь ветхозаветной традиции. Внутри Израиля была выстроена почти идеальная система приема пожертвований и обратной связи с дарителями, спонсорами и кредиторами: они получали требуемую прозрачность, их целевые пожелания всегда соблюдались, к их сознанию исполненного долга добавлялось удовольствие от публичного признания – каждый дар отмечался памятными знаками, табличками, крупные доноры получали «в награду» названия улиц, зданий, скверов.

Стремление империй-победителей использовать Израиль как свой форпост на Ближнем Востоке (Сталин даже поначалу стремился послать в Израиль «советских евреев») оказалось полезным для страны в экономическом смысле: выбор в пользу США привел к массированной финансовой и важной военно-технической помощи со стороны Америки (правда, когда Израиль не пошел по «социалистическому пути», СССР стал открыто поддерживать арабские страны, стремившиеся уничтожить Израиль, а внутри Союза развернулась масштабная антисемитская компания). В 1952 году был подписан договор о выплате репараций со стороны ФРГ за преследования и геноцид евреев Третьим рейхом, формальным правопреемником которого она являлась, и значительная часть полученных средств (3,5 млрд марок за 12-тилетний период с 1952 года) [633] была инвестирована в экономику страны. Во многом именно за счет немецких репараций в Европе в те годы закупалось промышленное оборудование, средства транспорта, сырье и иные необходимые для развития страны товары.

ВВП молодой страны рос в среднем на 11 % в год благодаря интенсивной работе по аккомодации новых иммигрантов, но еще важнее для страны была внешняя помощь: в период до 1965 года Израиль получил в общей сложности пожертвований в размере 125 % совокупного ВВП[634].

Внутренний промышленный спрос Израиля в тот период удовлетворялся импортом, промышленность была развита довольно слабо, и доминирующими сферами экономики было сельское хозяйство, строительство и сфера услуг. В находящейся на грани или временами в состоянии войны стране военные играли значительную роль, и военные методы решения проблем распространялись на экономику, вполне подготовленную к принятию таких методов «коммунистической» структурой хозяйствования первых поселенцев. В стране доминировал государственный сектор, многие цены регулировались, практиковалось введение карточек на продовольствие и иные предметы необходимости. Во многом именно эти факторы сформировали дальнейшее развитие экономики страны, в которой до сих пор государственный сектор играет крайне важную (и во многом негативную) роль. К середине 1960-х годов Израиль подошел квазисоциалистическим государством со слабой экономикой, зависящей от международной помощи, но по иронии судьбы позиционировавшим себя как «член Западного свободного мира».

В 1967 году состоялась «Шестидневная война», обеспечившая Израилю как присоединение захваченных до того Иорданией, Сирией и Египтом территорий Израиля (и существенно больших территорий несостоявшегося арабского палестинского государства), так и относительное спокойствие на границах на некоторое время (противники зализывали раны и были скорее склонны установить с Израилем мир, чем снова нападать); в условиях передышки власти сосредоточились на развитии оборонного комплекса и освоении присоединенных территорий. Был взят курс на создание собственной военной промышленности, в том числе и связанных с нею наукоемких технологий. Однако и этот «курс» проводился в рамках корпоративистской общей стратегии, большинство предприятий в стране было в государственной собственности, военное руководство гражданскими предприятиями было стандартом, а трудовые отношения определялись мощными профсоюзами. Хотя скорость роста ВВП была значительной (эффект всё еще низкой базы сказывался, скорость роста достигала на пике 20 % в год)[635], экономике были свойственны высокая инфляция и рост долговой нагрузки.

В 1973 году случилась война «Судного дня», а затем начался мировой энергетический кризис. В условиях постоянно растущей инфляции, безработицы и жесткого государственного контроля экономика Израиля пережила весьма сложный период, в ходе которого пришлось дважды менять национальную валюту из-за ее чудовищной девальвации. Последующее десятилетие стало периодом глубокой стагнации, завершившейся лишь ко второй половине 1980-х годов. В 1984 году инфляция составила 445 %[636]. Внутри израильского истеблишмента созрело понимание, что «так больше жить нельзя», поддерживаемое американскими политиками, для которых стабильность Израиля и его способность противостоять просоветским арабским силам были крайне важны, а высокая инфляция и экономические проблемы в Штатах заставляли Вашингтон стремиться к сокращению внешних расходов, в том числе помощи Израилю.

В 1985 году из яростного соперничества двух израильских политиков – Шимона Переса и Ицхака Рабина, заставлявшего и того и другого искать все возможности для изменения ситуации в стране, родилась экономическая программа совершенно нового типа (в ее создании принимали активное участие Стэнли Фишер – экономист Международного валютного фонда, и Джордж Шульц, американский госсекретарь). Программа существенно сокращала субсидии, и на фоне временной заморозки государственных зарплат и основных цен предлагала масштабную приватизацию, свободную конвертацию валюты и существенное сокращение экспортно-импортных пошлин и ограничений.

Программа была реализована, и в результате очень быстро инфляция сократилась до разумных значений (и больше никогда уже не поднималась выше 5 %), а экспорт из страны начал быстро расти. В конце 1980-х и первой половине 1990-х годов из СССР в Израиль репатриировалось более 1 млн новых иммигрантов – в основном квалифицированных специалистов [637]. Это вызвало не только резкое увеличение внутреннего спроса, благотворно сказавшееся на экономике, но и резкий рост качества трудовых ресурсов, совпавший с пиком приватизации и существенным упрощением ведения бизнеса в стране. Нормализация отношений с большей частью ранее враждебно настроенных арабских государств (заслуга тех же Переса, который вывел войска из Южного Ливана, и Рабина, активно выступавшего за диалог с арабами) несколько стабилизировала обстановку в регионе, что вызвало рост иностранных инвестиций (дополнительным фактором роста инвестиций стал возврат антисемитских настроений в Европе из-за роста доли мусульманского и в том числе арабского населения – евреи из европейских стран, в первую очередь Франции, особенно владевшие капиталом, потянулись в Израиль и/или стали вкладывать в страну свои средства). Экономика стала быстро расти, используя уже сформированные потенциальные преимущества – прежде всего инновационное сельское хозяйство (технологии точечной мелиорации и десалинизации стали продаваться Израилем по всему миру, так же, как и продукты сельского хозяйства, выращенные высокоэффективными способами) и оборонные технологии.

В Израиле значимую роль в социально-экономической жизни всегда играли вопросы обороны. Благодаря этому в стране сложился эффективный военно-промышленный комплекс. Даже в самый трудный для страны ранний период существования активно создавались небольшие, почти кустарные предприятия по производству стрелкового оружия. После Шестидневной войны 1967 года в Израиле началось создание собственной оборонной промышленности, в том числе и разработка связанных с нею наукоемких технологий. Поскольку потенциальные противники Израиля имели неоспоримое преимущество в живой силе, основной упор в развитии ВПК страны было решено сделать на качественное превосходство над противником, что подразумевало необходимость развития высоких технологий. Во многом именно благодаря этому в Израиле сложился развитый научно-промышленный комплекс, заложивший основу современной израильской промышленности – в 1990-х годах на базе приватизации с привлечением бывших советских инженеров и тесным сотрудничеством с США был запущен процесс переориентации промышленности на производство высокотехнологичной продукции, ставшей основой современной экономики страны. Экспорт военных технологий и товаров за рубеж делает Израиль одним из крупнейших мировых поставщиков оружия.

Успехи в науке и технологиях вдохновили чиновников (которые, как и везде в мире, мечтали «вернуться» в экономику) на интервенцию государства в сферу, где оно действительно оказалось необходимым. В 1990-е годы была создана государственная программа «Йоцма» помощи новым разработкам и стартапам. Израиль был провозглашен «Нацией стартапов». Развитие высокотехнологических сфер до сих пор активно субсидируется за счет государства – причем, в отличие от России, административное влияние на нее очень мало, а деньги, передаваемые «новой экономике», не являются «токсичными» – в вопросы их распределения и использования не вмешиваются прокуратура и следственные органы. По словам одного из крупных чиновников Израиля: «Если ты финансируешь стартапы за счет государства и не теряешь деньги – значит, ты плохо работаешь, не рискуешь достаточно».

Оборонная промышленность Израиля нацелена на диссеминацию новых технологий. В частности, служащим израильской армии, занятым в разработках (в первую очередь программных продуктов), разрешается при увольнении из армии использовать полученные продукты в своем бизнесе – в отличие от России это не карается законом, а приветствуется. Деятельность стартапов сосредоточена на самых разнообразных высокотехнологичных направлениях, таких как электроника, биотехнологии, сфера IT, альтернативные источники энергии и др. Для подготовки кадров для высокотехнологических сфер в Израиле было создана успешная образовательная система, выпускающая высококвалифицированных специалистов международного уровня. В Израиле сложилась развитая фармацевтическая промышленность, одна из лучших в мире. К началу 2020 года в Израиле (при менее чем 9 млн населения) существует более 300 исследовательских центров, из них не менее 240 организованы глобальными корпорациями [638]. Израильские предприниматели создали уже немало компаний мирового значения, начиная с проданного еще в 1998 году за 300 млн долларов ICQ. В последние годы «цены» израильских стартапов измеряются в миллиардах – в 2017 году Mobileye был продан за 15,3 млрд долларов [639]; в 2018 году «продалось» 103 израильских компании, из них 4 сделки превысили 1 млрд долларов (всего 6,2 млрд долл) – и это еще было падением с уровня 2017 года – тогда продались 112 компаний на сумму свыше 23 млрд долларов [640]. 623 стартапа привлекли за тот же 2018 год 6,5 млрд долларов [641].

Разумеется, несмотря на то что экономика Израиля является развитой и высокотехнологичной, в ней существует ряд серьезных проблем. В первую очередь, это преобладание сферы услуг в области занятости. Эта сфера экономики более всего подвержена сокращениям в результате глобальной конкуренции и технологического развития, в то время как в высокотехнологичных и перспективных секторах экономики задействовано всего около 8 % работающих израильтян [642]. Следствием этого фактора является сравнительно высокая безработица и большая для развитой страны разница доходов населения. Страна вынуждена поддерживать высокие расходы на оборону, вследствие чего внутренний налоговый режим нельзя назвать наиболее благоприятным для бизнеса. Во многих областях (в частности, в здравоохранении, ставшем одним из самых совершенных в мире) развитие ощутимо тормозится квазисоциалистической системой финансирования (страховая медицина в Израиле находится фактически в руках государства). Наличие оккупированных территорий с неясной перспективой статуса требует постоянного отвлечения средств на поддержание их контроля и социальное обеспечение жителей, параллельно являясь раздражающим фактором для международных институтов, общественных движений и просто антиизраильских активистов (как искренних, так и оплачиваемых оппонентами Израиля) – это сокращает возможности Израиля в международной кооперации и снижает поток инвестиций.

Но проблемы не мешают стране быть успешной. Израиль давно не зависит ни от американской помощи, ни от пожертвований. В 2019 году ВВП Израиля на человека составил более 40 тыс. долларов (21–23 место в мире; для сравнения: в России – 11 тыс., 60 место в мире) при росте в XXI веке в среднем на 3,5 % в год, рост в 2019 году составил 3,3 % (то есть в долларах на человека это в 12 раз больше, чем в России) [643]. Основными сферами производства является высокотехнологичная продукция, продукция химической промышленности и сельского хозяйства, пищевой и фармацевтической промышленности, а также легкой промышленности. Основными направлениями экспорта являются США (28,8 %), Великобритания (8,2 %), Гонконг (7 %), КНР (5,4 %) и Бельгия (4,5 %)[644]. Импорт в Израиль составляют в основном сырьевые товары, военная техника, необработанные алмазы, обработка которых также играет видимую роль в экономике страны, и зерно. Главными поставщиками продукции являются США (11,7 %), КНР (9,5 %), Швейцария (8 %), Германия (6,8 %), Великобритания (6,2 %), Бельгия (5,9 %), Нидерланды и Турция (4,2 %), а также Италия (4 %)[645]. Израиль представляет из себя хорошо диверсифицированную и динамично растущую экономику, с высокими доходами населения, мало зависящую от международных рынков (в 2008 году израильская экономика продолжала расти) и хорошо сбалансированную.

Своим успехом Израиль обязан прежде всего своим проблемам и трезвости политики, в основу которой были положены принципы либеральной демократии – эффективное правоприменение, уважение к праву собственности и правам личности, широкие свободы, в первую очередь, свободы ведения бизнеса, а также разумная социальная поддержка населения. Отсутствие единого источника богатства заставило изобретать множество различных цепочек создания стоимости; множество групп и страт, объединенных разными интересами и идеалами, создали «общественный договор», основанный на соблюдении законов и сбалансированной системе законодательства; наличие внешней угрозы и проблемы на международной арене позволили сконцентрировать финансовый и человеческий капиталы внутри страны и эффективно их использовать.

Япония

В отличие от Израиля (и Тайваня, о котором речь пойдет ниже), Япония – страна с многовековой историей, и чтобы понять события японского экономического чуда второй половины XX века, надо начать со Средних веков.

Японская цивилизация развивалась достаточно изолированно по естественным причинам (островное положение в первую очередь) в течение почти полутора тысяч лет с момента образования первого централизованного государства. Постепенно сформированная социальная система была похожа на европейскую феодальную модель, «пульсировавшую» от феодальной раздробленности к феодальному единству и обратно. Была в Японии и своя «эпоха мажордомов»: в конце XII века власть в стране де-факто перешла в руки военного правителя (крупного феодала) – сёгуна, и такое положение дел сохранялось почти до XX века.

Закрытие Японии для внешних контактов и рынков около 1640 года было удивительным следствием исторических и культурных обстоятельств. Первояпонцы – выходцы с территорий нынешних Кореи и Китая, которые в течение нескольких тысячелетий мигрировали на юг Японского архипелага, по мере своего расселения на островах встречались с коренными жителями – айнами, которые жили здесь еще до времен аграрной революции, за 13 000 лет до наших дней. Айны (чьи черты значительно больше похожи на европейские, чем на монголоидные, носили длинные бороды, по некоторым данным, среди них было много рыжеволосых) вели менее цивилизованный образ жизни, в основном были объединены в племена и промышляли охотой и рыболовством. Для мигрантов они были дикарями, опасностью, с которой из-за разницы культур невозможно было сотрудничать [646]. За тысячу пятьсот лет до смерти Сёгуна Иеясу (и закрытия страны) японцы создали первое японское государство (Ямато), и границы обитания японцев и айнов четко определились, а айны стали официально единственной серьезной внешней угрозой, «варварами», символом и воплощением врага. В официальное титулование сёгуна входило звание «защитник от варваров». Именно охрана северных границ Ямато от набегов айнов сформировала основу для появления самурайской культуры, схожей с культурой европейских или китайских феодалов-дворян, и тем не менее более суровой, милитаризированной и кодифицированной. Представьте себе ощущения японцев, когда в середине XVI века первые корабли португальцев достигли японского архипелага: усталые, грязные, бородатые португальцы были удивительно похожи на айнов – тех самых дикарей, врагов, пугал для детей и угрозу для культуры японской цивилизации. Они, как и айны, говорили на другом языке. Японцы, не встречавшие никогда представителей других рас, не могли не предположить, что от европейцев исходит схожая угроза, а кооперация с ними так же невозможна (если не верите – представьте себе, что перед вами опускается звездолет, а из него выходят… монголо-татары с кривыми саблями и в боевых одеждах. Что определит ваше отношение к ним – звездолет или кривая сабля?).

Тем не менее закрытие Японии потребовало почти ста лет контактов, в рамках которых японцы познакомились с христианством (и прозелитизм христиан был расценен как культурная агрессия), военными амбициями испанцев (захвативших Филиппины раньше японцев, несмотря на японские попытки), враждебностью европейских властей к японским торговцам (попытки посылать последних в Новый Свет встретили холодный прием и настоятельную просьбу уезжать и не возвращаться) и европейскими технологиями (у японцев не было огнестрельного оружия, у европейцев было, и это преимущество пугало японские власти).

В итоге Япония пошла по «китайскому пути», уже описанному в этой книге, но только существенно позже. И так же, как в свое время Китай, Япония упустила свою возможность стать панрегиональной империей: в середине XVII века японцы обладали возможностью создать современный флот и выставить несколько сотен тысяч высококлассных бойцов против испанского контингента в регионе в несколько тысяч.

Последствия изоляции были схожими с китайскими. Компактная страна не нуждалась в сложной инфраструктуре и логистике, а более или менее ровные природные условия препятствовали специализации регионов, и торговля практически не развивалась. Управляемая военными властями в стабильно мирное время (внешних врагов не было, внутренние были подавлены) страна постепенно привыкла к административной вертикали. Сами военные-землевладельцы-самураи по большой части представляли собой праздный класс живущих на государственную ренту аристократов. Рента формировалась из налогов, взимаемых с крестьян – второго по иерархии класса в японском обществе. Япония не приняла европейских инноваций (а во многом даже не узнала о них из-за изоляции) и не требовала технического развития – оно всегда является результатом конкуренции, а конкурировать в Японии было некому и не с кем. Примитивное кустарное производство обеспечивало потребности страны без всякого развития, и в том числе поэтому в иерархии классов ремесленники стояли еще ниже крестьян (а торговцы – еще ниже, по причинам уже описанным) [647].

Более 200 лет существования в замкнутом пространстве сильно повлияли на менталитет нации. Если европейцы привыкли конкурировать, то японцы приспособились сотрудничать и четко определять свое место в сложной иерархии. Вместо европейского индивидуализма, связанного со способностью выделиться и добиться существенного успеха, у японцев развился коллективизм – в сложных условиях японского климата и рельефа, высокой плотности населения и примитивных методов хозяйствования в одиночку было не выжить. Военное правление сформировало высокий уровень дисциплины и готовность следовать указаниям начальства беспрекословно.

В 1853–1854 годах европейцы, активно осваивавшие весь земной шар, решили, что Япония должна попасть в сферу их интересов. Американская эскадра подошла к берегам Японии с требованием открыть страну для торговли и посещения иностранцами. Эскадра включала паровые корабли («черные корабли», курофунэ, как назвали их японцы – чем не черные лебеди для «свернувшейся цивилизации» Японии?), которые (как и задумывал командор Перри) наглядно объяснили руководству страны, насколько далеко вперед ушел мир «рыжих варваров» и как бесполезно с ним бороться.

Нация, воспитанная в традициях превосходства японского духа и стиля жизни, вынужденная уступить варварам, ассоциировавшимся с одичалыми древними врагами, испытывала комплекс грандиозного унижения. Ши-ши, «мужчины высокого предназначения», пытались вести своего рода партизанскую войну против европейцев – и одновременно против власти, которая позволила такое «изнасилование нации». Общественное мнение возлагало вину за ситуацию не на ошибки двухсотлетней давности, а на нынешнего сёгуна, который малодушно сдался иностранцам. Приказы сёгуна стали игнорироваться, особенно в части взаимодействия с иностранцами. Самураи, как сила, ассоциирующаяся с сёгунатом, теряли свое положение в глазах широких масс, а внутри сословия не было единства. Национализм рос на обычной почве унижения и комплекса неполноценности.

Ситуацией воспользовались противники сёгуната и военной власти – уже в 1866 году сёгун вынужден был отречься от своей позиции, а лидеры реформаторов стали фактически править от имени императора. Они расформировали классы, с помощью гиперинфляционной политики обесценили ренту для самураев (и те вынуждены были искать себе коммерческие занятия) и одновременно облегчили существование крестьянам – их налоги были зафиксированы (как и рента). Реформаторы взяли курс на европеизацию страны (в первую очередь на перевооружение армии), при этом поддерживая и развивая ультранационалистические настроения.

Возможно, реформы были бы не так успешны, если бы не внешние обстоятельства. Япония не имела средств для массивных внутренних инвестиций и сильно зависела от интересов крупных мировых держав, угрожавших интервенцией. Попытки новой власти пойти по пути импортозамещения и протекционизма были просто пресечены США и Великобританией, и японцам пришлось строить свои индустрии в обстановке свободного внешнего рынка. Стремление создать государственные промышленные конгломераты встретилось с нехваткой денег в бюджете. Япония приватизировала всё, что могла, создав систему «Зайбацу» – договоров с частными компаниями, которые работали по государственному плану в обмен на важные привилегии [648].

Дисциплинированные, объединенные идеей реванша японцы активно развивали свою промышленность. За 40 лет с 1873 года производство шелка в Японии выросло в 12 раз [649], угля – в 35 раз, количество паровых кораблей увеличилось с 26 до 1514, железные дороги (которых не было в 1873 году) протянулись на 7100 миль [650],  [651].

Надо сказать, что Япония индустриализовалась не стихийно, а в рамках четкого плана, и неприязнь к европейцам и националистические амбиции не помешали японцам сделать упор на копировании достижений «белой цивилизации» в рамках открытой экономики, с намеренным привлечением иностранного капитала и специалистов. Зарплата премьер-министра Японии (японца) была в 3,5 раза ниже, чем зарплата советника в министерстве путей сообщения (британца) и в 1,5 раза ниже, чем советника по развитию острова Хоккайдо (американца)[652]. В течение всего периода модернизации в Японии работали более 100 000 (а в отдельные периоды до 600 000) иностранцев, в основном инженеров, ученых, администраторов. Около трети бюджета министерства промышленности в конце XIX века составляли выплаты иностранным инженерам [653]. В созданном в 1877 году Технологическом институте готовились японские инженерные кадры, но преподавание в нем велось на немецком и английском, не на японском. Японцы массированно занимались reverse engineering – копированием западных машин и механизмов и организацией их производства (ВТО тогда не существовало, и запрета на копирование не было). В задачи крупных внешнеторговых Зайбацу входила добыча образцов и чертежей для последующего воспроизводства в Японии.

Параллельно японская имперская идея получила возможность частичного удовлетворения – в результате успешных войн были присоединены Корея и часть Китая, выиграна война с Россией. На фоне национального воодушевления Япония вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты и фактически получила карт-бланш на захват германских колоний в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане. Мало того, европейские партнеры, истощенные войной, перенесли свой спрос на вооружение, обмундирование и в широком смысле промышленные товары на японские предприятия – японская промышленность получила дополнительный существенный толчок вперед.

Японская стратегия копирующей модернизации оказалась успешной на фоне ослабевшей в Первой мировой войне Европы, кризиса 1929 года в США и хронически не развивающихся соседей по региону. К концу 1930-х годов Япония подошла объективно сильнейшей державой региона. Имперские амбиции и стремление взять на себя роль культурного, политического и административного лидера региона, посрамив «рыжих варваров», стали доминирующими в политике страны. Милитаризация шла ускоренными темпами, планы, которые уже открыто противоречили интересам бывших союзников по Антанте и США, не скрывались. Постепенно США, обеспокоенные действиями Японии, стали пытаться помешать ускоренному развитию военно-технического потенциала страны. Японцы были готовы силой заставить Штаты уступить.

7 декабря 1941 года Япония атаковала тихоокеанскую базу американского военного флота, втянув США в войну. Руководство страны (по крайней мере, публично) было уверено в победе, в результате которой Япония (захватившая Китай и большую часть Индокитая) присоединит Филиппины и другие острова Тихого океана и останется единственной империей этой части света. 14 августа 1945 года Япония подписала акт о капитуляции – все ее завоевания были освобождены, а сама страна, истощенная войной, оккупирована американцами, предварительно нанесшими экономике страны колоссальный ущерб массированными бомбардировками и уничтожившими два города среднего размера ядерными ударами. История как бы начиналась с начала – страна снова подчинялась варварам. Только теперь она еще и была разрушена (объем основных средств сократился на 25 % по сравнению с 1941 годом, 80 % кораблей, 34 % промышленного оборудования, 24 % зданий и сооружений было уничтожено), а большая часть трудовых ресурсов погибла на войне[654].

Американцы организовали оккупационное управление Японией, значительно больше заботясь о построении «демократии» (эта забота вообще отличает американцев на оккупированных ими территориях), чем об экономике и даже просто выживании населения. Страна испытывала тяжелый дефицит продуктов питания и товаров первой необходимости, налоговая система была парализована, у марионеточного правительства не было финансов. Американская гуманитарная помощь поступала властям и продавалась ими гражданам за местные деньги, которые активно печатались – в стране был период гиперинфляции.

Однако после того как Япония приняла новую конституцию (написанную за шесть дней группой американцев, среди которых не было ни одного специалиста по конституционному праву) и в соответствии с ней стала парламентской демократией с императором, «являющимся символом единства нации», фокус оккупационных властей сместился на экономику. Первым шагом стала земельная реформа. До 1946 года основная часть земли в Японии продолжала принадлежать аристократам. Реформа, разработанная американскими экономистами, предусматривала выкуп земли по ценам, установленным перед войной (то есть до периода гиперинфляции) в рассрочку на более чем 30 лет (оплата была сделана долговыми обязательствами государства) и продажу ее крестьянам (по нормам и в соответствии с фактической готовностью к обработке). С учетом гиперинфляции, земля была фактически реквизирована и передана мелким собственникам. Аристократы потеряли последние остатки влияния в обществе.

Для реформирования промышленности был приглашен банкир с Wall Street Уильям Дрейпер. Он убедил американскую администрацию не закрывать Зайбацу, а превратить их в реально частные конгломераты, лишив привилегированного доступа к ресурсам государства и уникальных прав. Зайбацу превратились в «кейрецу» – бизнес-холдинги. Были созданы профсоюзы, однако первые попытки профсоюзов активно бороться за права рабочих (американцы выпустили из тюрем всех политических заключенных, среди которых было много японских коммунистов, которые тут же влились в новое профсоюзное движение) напугали американскую администрацию, и она существенно урезала их права и предупредила социалистический поворот (который в корпоративистской Японии был очень вероятен). Джозеф Додж (еще один американский банкир) создал и реализовал в Японии программу стабилизации макроэкономической обстановки. Курс йены был зафиксирован к доллару, бюджет сбалансирован, цены на основные товары регулировались.

До 1950 года экономика Японии продолжала оставаться в рецессии. Но в 1950 году США включились в войну в Корее, и Япония, контролируемая Штатами, стала поставщиком номер один для нужд американской армии – ее промышленность уже могла обеспечить поставки нужных товаров, а логистически Япония была самым удобным поставщиком. Реиндустриализация шла на базе и методами индустриализации довоенного времени, тем более что до 1951 года страна управлялась американцами. С 1950 года Япония разрешила частные экспортно-импортные операции, отменила субсидии и льготные кредиты, а в 1951 году, по окончании оккупации, подписала широкое соглашение о взаимном обеспечении безопасности с США, став союзником Штатов в холодной войне и одновременно главным торговым партнером на Дальнем Востоке (и главным получателем инвестиций). Уже в 1956 году ВВП на душу населения превысил довоенный уровень (при среднем приросте в 7,1 % в год) и продолжал расти вплоть до 1973 года [655].

Япония смогла не только копировать иностранные товары, но и быстро начать создавать свои модели индустриального оборудования, автомобилей, электрических бытовых приборов. Мощная инженерная школа, сформировавшаяся еще в начале века и востребованная в милитаристической модернизации 1930-х годов, после войны и принятия новой конституции (в которой Япония отказывалась от вооруженных сил) была целиком в распоряжении гражданской промышленности.

Вырастая из копирующей модернизации (в период с 1950 по 1971 год Японией было приобретено более 15 тысяч патентов и лицензий)[656] и вынужденная на открытых рынках конкурировать с иностранными производителями, японская промышленность «кейрецу» стала уделять особое внимание двум потенциальным преимуществам: качеству продукции и эффективности процессов. Японцы, приученные веками военного правления к дисциплине и коллективизму, легко принимали необходимость следования четким сложным процедурам и были в массе своей готовы к скрупулёзному контролю за качеством изделий. Важным конкурентным преимуществом японской экономики также стало повсеместное внедрение автоматизации производства в 1970-х годах, благодаря которой за 10 лет производительность обрабатывающей промышленности выросла вдвое[657]. Эта инновация шла в Японии намного быстрее, чем, например, в США, поскольку японские компании гарантировали рабочим пожизненную занятость и заработную плату, размер которой зависел исключительно от стажа работы. Снова сказалась особенность японского менталитета: оказалось, что подобные социальные расходы выгоднее потерь от социального конфликта и замедления модернизации в связи с протестами.

Низкие цены (благодаря эффективности) и высокое качество продукции быстро дали японским товарам преимущество на американском рынке (в США в это время рабочий класс активно пополнялся новыми участниками – женщинами, эмигрантами, представителями беднейших слоев общества, и это отрицательно сказывалось на производительности и качестве; профсоюзное движение вносило свою лепту в рост себестоимости). «Японское качество» стало нарицательным, к 1970-м годам потеснив «немецкое качество» – примерно в те же годы Япония обошла Германию по ВВП.

До 1974 года (то есть до входа в кризисное десятилетие для США) ВВП Японии рос примерно на 8 % в год [658]. Менее высокими темпами (примерно 4 % годовых) ВВП на душу населения рос вплоть до 1992 года; в этом году он составлял уже 120 % от ВВП Великобритании и 85 % от ВВП США[659]. Японские производители потеснили американских и европейских на мировых рынках автомобилей и электроники, тяжелого машиностроения, а сама страна стала одним из мировых инновационных и научных центров.

В 1991–1998 годах экономика Японии пережила масштабный кризис, вызванный спадом экономики, и с тех пор темпы роста японской экономики существенно ниже (правда, можно говорить об эффекте высокой базы – в Японии ВВП на человека выше 42 000 долларов)[660]. Но причины этого «кризиса», если можно назвать кризисом стагнацию на высоком уровне, – это тема другого рассказа. Даже в стагнации, с отрицательными ставками рефинансирования и постоянной дискуссией относительно того, как стимулировать экономику, Япония, которая 150 лет назад была закрытой феодальной бедной страной, сегодня входит в элиту мирового рынка. Экономические успехи Японии резко повлияли на повышение качества жизни населения – средняя продолжительность жизни в стране составляет 86 лет[661], средняя заработная плата в Японии – $3100 в месяц (2019) [662], а уровень безработицы – 2,9 %[663].

Тайвань

Тайвань (официально – Китайская Республика) является частично признанным государством, расположенным на одноименном острове. Несмотря на крайне непростое международное положение и неблагоприятные стартовые позиции, Тайвань за вторую половину XX века сумел пройти путь от отсталого аграрного государства до одной из самых развитых экономик мира.

После поражения в гражданской войне в Китае в 1949 году правительство Китайской Республики, представлявшее партию Гоминьдан, во главе с президентом Чан Кайши, вместе с примерно 2 млн неготовых остаться жить под властью коммунистов-китайцев, было вынуждено оставить материковый Китай и переселиться на остров Тайвань – последнюю подконтрольную Китайской Республике территорию [664]. На остров переместилась большая часть вооруженных сил Гоминьдана, а также связанные с партией предприниматели и деятели науки. Чан Кайши прихватил с собой весь золотой запас Китайской Республики.

От дальнейшего разгрома силами коммунистического Китая Гоминьдан спасло лишь начало Корейской войны, в которой Мао Цзэдун фактически вступил в прямую конфронтацию с США. В связи с этим президент США Гарри Трумэн отказался от нейтральной позиции в отношении сторон гражданской войны в Китае и поддержал Тайвань, отправив к берегам острова Седьмой флот. Страна оказалась под прямой защитой США.

Ни Гоминьдан в целом, ни Чан Кайши не отличались ни либеральными взглядами, ни демократичностью, ни излишней честностью. В истории партии было и активное использование уголовников, и финансовые махинации, и убийства оппонентов. На Тайване была установлена жесткая диктатура, а экономика поначалу строилась на социалистических принципах (не даром правительство Чан Кайши в свое время пользовалось большой поддержкой в СССР). Но к началу 1950-х годов в связи с плачевным экономическим положением как Гоминьдана, так и разоренного за время японской оккупации аграрного Тайваня в целом, Чан Кайши был вынужден признать, что его режиму для выживания необходимо создать в стране элементы рыночной экономики – в убеждении маршала большую роль сыграли США, которые фактически были протекторами острова. Для реформ США предоставили его правительству финансово-экономическую помощь на крайне выгодных условиях – почти 80 % средств было предоставлено безвозмездно [665].

Для начала была проведена аграрная реформа по образцу японской (ее идеологом был тот же Вольф Ладежинский), резко упрочившая социальную поддержку режима местным населением и даже позволившая начать отправлять часть продукции на экспорт. Основной идеей реформы было, как и в Японии, ограничение арендной платы за землю, приведшее к готовности крупных землевладельцев продавать землю; государство скупало ее и перепродавало фермерам на льготных условиях и в длинную рассрочку. Фермерские хозяйства оказались существенно более эффективны, и несмотря на то что Тайвань начал активно экспортировать продукты питания, в стране высвободилось очень много рабочих рук, ранее занятых на неэффективных сельскохозяйственных работах.

Американская помощь, составлявшая примерно треть всех инвестиций в 1950-е годы, тратилась на развитие инфраструктуры – строительство дорог, больниц, школ и т. д [666]. К 1953 году экономика Тайваня достигла довоенного уровня [667].

Начиная со второй половины 1950-х годов были сняты законодательные барьеры для частного предпринимательства. 1950-е годы прошли в попытках обеспечить импортозамещение за счет протекционизма, но уже в начале 1960-х годов была проведена либерализация законодательства, в рамках которой были предоставлены существенные льготы как для иностранных, так и для тайваньских инвесторов, началась постепенная приватизация госсобственности, средства от продажи которой правительство использовало в том числе для поощрения частной предпринимательской деятельности, делая упор на экспортно-ориентированные отрасли.

За период с 1951 по 1964 год количество частных предприятий увеличилось с 64 тыс. до 227 тыс., а частные вложения увеличились на $1,3 млрд долларов [668]. К концу 1960-х годов резко увеличился и объем иностранных инвестиций – во многом благодаря вложениям китайской диаспоры, а также Японии. Несмотря на растущую роль частного капитала, основной направляющей силой и регулятором экономики было государство – режим Гоминьдана с большим трудом можно было назвать либеральным. Однако при всей нелиберальности в политическом смысле слова властям Тайваня удалось создать достаточно эффективную систему обеспечения прав инвесторов и предпринимателей – настолько эффективную, что иностранные инвесторы обеспечили бурный рост основных фондов. За счет активного использования иностранных технологий и дешевой рабочей силы тайваньская продукция изначально была конкурентоспособной, и тайваньский экспорт уже в 1960-х годах рос в среднем на 20 % в год [669].

К концу 1960-х годов на Тайване в основном завершилась индустриализация. Активное развитие получила металлургическая, нефтехимическая и судостроительная промышленность, а еще некоторое время спустя – производство бытовой техники и электроники. В 1980-х годах, после некоторого смягчения коммунистического режима в материковом Китае, Тайвань стал налаживать экономические связи с его восточными провинциями, а также увеличивать экспорт товаров в КНР. Именно освоение этого экспортного направления позволило продолжить рост тайваньской экономики в 1990-х годах. В период с конца 1960-х до начала 1990-х годов экономика страны стабильно росла в среднем на 10 % в год [670], становясь всё более привлекательной для иностранных инвестиций, объем которых в 1990 году приблизился к $10 млрд в год, благодаря чему к этому времени Китайская Республика накопила внушительные валютные резервы (примерно $100 млрд на уровне Японии)[671]. Всего экономика Тайваня в период с 1950 по 1990 год выросла в 110 (!) раз [672].

Бурное экономическое развитие привело к существенному росту уровня жизни населения Тайваня, и Китайская Республика постепенно превращалась в наиболее быстроразвивающееся государство региона. Однако экономическое развитие никак не сказывалось на изменении правящего режима – Гоминьдан сохранял полную политическую монополию в стране и преследовал любое инакомыслие, так что его власть оставалась крайне авторитарной. Сложившийся благодаря экономическому развитию средний класс стал агентом политических реформ. В 1987 году было отменено действующее с 1950 года чрезвычайное положение, и в 1990-х годах на смену господства Гоминьдана пришла формально многопартийная парламентская демократия. В 2000-х годах к власти ненадолго пришла оппозиционная Демократическая прогрессивная партия, тяготеющая к идеям тайваньского национализма и сепаратизма, из-за чего наметилось охлаждение отношений с КНР, а также замедлился экономический рост. Но уже в 2008 году к власти вернулся Гоминьдан, бывший президент от ДПП Чень Шуйбянь вместе с несколькими родственниками и коллегами был обвинен в коррупции (были доказаны множественные эпизоды отмывания денег), и Тайвань вновь стал налаживать экономические отношения с КНР – были разрешены операции с китайским юанем, тайваньские предприниматели продолжили инвестиции в китайскую экономику, а материковый Китай – в тайваньскую. В 2010 году было подписано первое официальное торговое соглашение между странами, и со временем именно материковый Китай стал главным экономическим партнером Тайваня. В 2016 году ДПП вернулась к власти на выборах, но, несмотря на провозглашаемый национализм, новая власть не повлияла на отношения с Китаем – реализм в политике Тайваня в очередной раз возобладал.

Надо сказать, что самоотверженное создание Гоминьданом независимых систем правосудия естественным образом ударило и по самой партии: в 2018 году уже президент от Гоминьдана Ма Юнг-Джу был обвинен в злоупотреблении властью. Традиция судить бывших президентов, видимо, свойственна всем успешным государствам Юго-Восточной Азии, но она является лишь отражением реальной независимости юридических институтов и их эффективности, которая является решающим фактором в развитии экономик этих стран.

С середины 1990-х годов темпы роста экономики несколько снизились – причиной тому стал рост конкуренции с другими развивающимися экономиками Азии. Тем не менее в начале 1990-х годов ВВП страны рос в среднем на 7 % в год, к 2006 году этот показатель снизился примерно до 4 %, и даже в кризисном 2008 году ВВП Тайваня вырос на 2 %[673].

У экономики Тайваня, несмотря на все успехи, есть и ряд серьезных недостатков – как и в случае Японии, это отсутствие ресурсов и ориентация на экспорт, что ставит ее в сильную зависимость от колебаний мирового спроса. Важными проблемами являются старение тайваньского населения вкупе с низкой рождаемостью (около 1 ребенка на 1 женщину, один из самых низких коэффициентов рождаемости в мире)[674], а также конкуренция с другими растущими рынками Азиатско-Тихоокеанского региона, в первую очередь – Китая. Многие проблемы страны, в том числе и не связанные с экономикой, проистекают из ее дипломатической изоляции – с 1971 года Китайская Республика не является членом ООН (после налаживания отношений с США ее место, в том числе и в Совбезе, заняло представительство КНР) и не имеет официальных дипломатических отношений с большинством стран мира, что препятствует процессу ее региональной и международной интеграции.

В 2019 году ВВП Тайваня вырос на 2,6 % и составил $1,3 трлн в пересчете на душу населения – $53 023 [675]. Еще в 2010 году этот показатель был на четверть меньше. Как и в Японии, в тайваньской экономике больше половины занимает сфера услуг (62,1 %), сильно развита и промышленность (27 %), а доминировавшее еще полвека назад сельское хозяйство составляет лишь 1,8 % ВВП [676]. Главными отраслями тайваньской промышленности стало производство электроники, средств связи и информационных технологий. Важную роль играет нефтеперерабатывающая и химическая промышленность, производство цемента, металлургия, пищевая и текстильная промышленность, производство лекарств и различных потребительских товаров. Главными импортерами тайваньской продукции стал материковый Китай (28,8 %), Гонконг (12,4 %), США (11,8 %), Япония (6,9 %), Сингапур (5,2 %) и Южная Корея (4,8 %)[677]. Ввиду слабой ресурсной базы Тайваня основу его импорта составляют сырьевые товары (нефть, газ и уголь), а также необходимые для высокотехнологичных производств полупроводники. Лидером по импорту, как и в случае с экспортом, стал материковый Китай (19,3 %), затем идет Япония (16,2 %), страны АСЕАН (12 %), США (11,7 %), страны ЕС (10 %) и Южная Корея (6,5 %) [678].

Несмотря на отсутствие начальных конкурентных преимуществ, Китайской Республике удалось построить развитую инновационную экономику не просто в отсутствие ресурсов, но и в условиях постоянного риска военного конфликта и силового поглощения материковым Китаем. Во многом это оказалось возможным за счет экономической и военной помощи со стороны США, но властям Тайваня (несмотря на установленную партийную и личную диктатуру, а возможно, и благодаря ей) удалось использовать эту помощь максимально эффективно, создать институциональную систему поддержки предпринимательства, привлечь крупных иностранных инвесторов и обеспечить высокий уровень прозрачности, защищенности и эффективности экономики. Сегодня рейтинг экономической свободы Тайваня – 77,3 [679], что делает его десятой экономикой мира по этому показателю, выше Южной Кореи и Японии, впереди множества демократических развитых стран.

Краткое резюме

У приведенных примеров успешных безресурсных экономик много различий (Израиль – совсем не Тайвань!), но есть целый ряд общих черт, которые стоит выделить.

Во-первых, все бедные ресурсами, но успешные экономики проходили в своем развитии этап государственного доминирования. Видимо, на раннем этапе развития в процессе становления системы государственная централизация является важным фактором эффективности построения «правильной базы». При этом чем раньше и чем в большей степени экономикам удавалось мягко освобождаться от диктата государства, тем успешнее шло их развитие на следующих этапах. К слову, в России всё произошло ровно наоборот – государство совершенно отпустило экономические процессы буквально в одночасье, чтобы потом, когда, пережив шок, экономика стала оправляться и самоорганизовываться, начать снова забирать ее в свои руки.

Во-вторых, экономики этих стран развивались на базе институциональных и законодательных реформ, обеспечивавших надежную защиту инвесторов и предпринимателей и низкие законодательные издержки экономической деятельности. Гарантии прав инвесторов в сочетании с «низкой базой» экономики являются очень привлекательными стимулами для международного инвестирования – в страну, которая их обеспечивает, идет поток инвестиций высокого качества – создаются долгосрочные активы, эффективные промышленные мощности, передаются технологии. Такое развитие не характерно для богатых ресурсами стран – там почти всегда контролирующие ресурсы властные структуры принимают форму элитной корпорации и выстраивают законодательные системы настолько гибко и зависимо от себя, насколько возможно. Результатом является существенное повышение рисков инвестирования и предпринимательства, значительное сокращение инвестиций, концентрация экономики в руках узкого круга нобилитета и государства.

В-третьих, экономики всех этих стран были изначально (или достаточно скоро) переориентированы с импортозамещения на развитие экспортных отраслей и включены в глобальную конкуренцию на мировых рынках так же, как и в глобальные цепочки создания стоимости. Хотя на первый взгляд такая политика выглядит как угроза суверенитету страны (об этом много говорят политики каудилистского толка, чьей задачей является не процветание общества, а защита доли рынка местных нобилей), на практике открытость и снятие барьеров приводят к быстрой и эффективной специализации местной экономики в областях, в которых есть возможность создать естественные преимущества; причем в истории такая специализация всегда затрагивала большое количество ниш, и экономика диверсифицировалась. Помимо этого, отсутствие барьеров приводило к появлению и быстрому развитию в стране индустрий, направленных на удовлетворение внутреннего спроса – иностранные технологии, ноу-хау, менеджмент, инвестиции легко проникали на территорию стран и создавали локальный рынок.

Наконец, в-четвертых, большое значение в развитии таких стран играла способность власти и элит видеть объективную картину страновых преимуществ, возможностей и недостатков, умение использовать первые и вторые и бороться с последними. Диаспора, интерес США к наличию союзника в регионе, вина Германии перед евреями, национальная идея, стремление евреев покинуть «некомфортные» страны проживания были максимально использованы властями Израиля для поддержания и развития экономики. Примерно те же возможности (только вина была Японии) эксплуатировались Тайванем. Японцы не могли использовать диаспору (а все остальные факторы были схожи – США одновременно хотели иметь союзника и испытывали вину за ядерные бомбардировки), зато могли использовать своеобразный японский менталитет – корпоративность, высокую дисциплину, трудолюбие, большое внимание к мнению окружающих и чинопочитание; на этом менталитете была построена модель экономики, которая не работала бы в другой стране с другим народом.

Так или иначе, четырьмя краеугольными камнями развития успешных экономик являются: эффективное взаимодействие с соотечественниками за рубежом; стратегическое партнерство с крупнейшими игроками рынка в обмен на поддержку неэкономического характера; умелая апелляция к моральной ответственности третьих сторон, которые могут оказать экономике помощь, и дипломатия, эффективно использующая как конфликты, так и возможности кооперации; тонкая адаптация экономической модели (при соблюдении базовых принципов – открытости, защищенности, прозрачности, малой роли государства, экспортной ориентации) к особенностям культуры общества.

Наконец, существует и пятый, крайне важный фактор: успешные экономики строятся там, где обстоятельства (бедность, неспособность прийти к консенсусу, зависимость от внешних сил) не дают привластной элите пойти по соблазнительному, но одновременно губительному пути протекционизма, регулирования и сокращения конкуренции (в свою, естественно, пользу). В некотором смысле успешные экономики рождаются в муках – и никак иначе.

Глава 22. Бумажное «проклятие» XXI века

О чудесном товаре, который не тратится, когда его используешь, который можно увеличить в 10 раз без усилий и издержек (только имея лицензию), и о том, как этот чудесный товар создает кризисы и сам же от них спасает

Время идет вперед, цивилизация усложняется, и вместе с ней усложняются и простые понятия – даже такие, как «ресурс». К началу XXI века появился, пожалуй, первый в истории чисто рукотворный и даже, можно сказать, «умозрительный», магический ресурс. Ведущие страны мира отказались от так называемого металлического стандарта в области денежной эмиссии, то есть отменили исторически сформированное на рынках соглашение о признании универсальной и абсолютной ценностью золота (или серебра) и построении денежной системы как системы обязательств, обеспеченных этими металлами. Вместо «старой» денежной системы они договорились создать новые деньги, обеспеченные «всего лишь» правом приобретения любых активов на территории их обращения и не привязанные ни к какой единице физического актива.

В XX веке изменения не выглядели слишком заметными, более того, они были в какой-то мере адекватны процессу быстрого роста объемов производства товаров и сервисов. Действительно, быстрый рост товарного предложения требовал бы для адекватного отражения на денежном рынке быстро растущих запасов золота, а скорость роста ВВП существенно превышала скорость роста золотодобычи.

Золото сперва дорожало (с 35 долларов за унцию в 1971 году оно поднялось до 850 долларов за унцию к 1980 году) [680], поскольку рынки привыкли видеть в нем аналог денег, а количество денег после отвязки от золотого стандарта стало быстро расти. Однако затем пришло осознание, что золото – больше не деньги, и вместо дисконтирования «необеспеченных бумажек» рынки дисконтировали «бессмысленный желтый металл» – золото ушло в долгосрочное пике, а крупнейшие валюты мира стабилизировались: к августу 1999 года золото стоило 251 доллар за унцию – в восемь раз меньше, чем 20 лет назад, если учитывать инфляцию [681].

Собственно, необеспеченные деньги встречались и раньше – их чеканили из обедненного сплава, выпускали под несуществующие золотые запасы и просто – без всякого запаса. Но раньше такие деньги были «беззаконными», так как нарушали общественный договор о металлическом стандарте, и потому ценность их на рынке стремительно падала. Новые деньги конца XX века были «законными», а их эмитенты (прежде всего США и страны Западной Европы) пользовались у рынков credibility (в переводе на русский язык – авторитетом; знаменательно, что слово это в английском языке происходит от слова credit, а деньги иногда называют «кредитными билетами»). Поэтому «необеспеченные» доллары, марки, франки, фунты и лиры легко заменили привязанные к золотому стандарту.

Благодаря такой «отвязке» деньги стали товаром, который стало можно неограниченно производить, было бы достаточно специальных станков и решение центрального банка. В большинстве стран центральные банки или органы, их заменяющие, отнеслись к появлению такого ресурса с осторожностью – так же, как относится олигополист к объемам производства своего товара: если произвести слишком мало, то недополучишь прибыли, а если слишком много – цена упадет.

Деньги оказались именно товаром, производимым центральными банками (иногда говорят – правительствами, это не совсем верно, если центральный банк независим), в еще большей степени, чем кажется на первый взгляд. Действительно, если в экономике есть Q денег и цены сбалансированы, то есть все товары в экономике оцениваются как раз в Q, то выпуск еще q новых денег приводит к тому, что цена товаров вырастет на (Q+q) /Q. При этом правительство (в пользу которого ЦБ выпустил деньги) может купить товаров на q, то есть q/ (Q+q) от всех товаров в экономике, только за счет эмиссии. Если кто-то до выпуска новых денег имел Р сбережений, то после выпуска денег у него в реальном выражении осталось Р*Q/ (Q+q), то есть он заплатил правительству за новые деньги в экономике Р* (q/ (Q+q)). Эта оплата называется seignorage – это и есть «цена новых денег» или «инфляционный налог».

Но эта модель, конечно, идеальна. В реальной практике на размер синьоража влияет прежде всего вызываемая выпуском денег инфляция; она, конечно, не равна (Q+q) /Q, поскольку на цены влияют ожидания рынков. Если вы даете сигнал, что запустили печатный станок, испуганные владельцы P побегут «отоваривать» деньги и тем самым подхлестнут рост цен; напечатанные вами q станут стоить намного меньше, чем q/ (Q+q) от всех товаров в экономике, и вам придется печатать еще q1, чтобы пополнить казну, но обладатели уже обесцененных сбережений, именно этого и ждавшие, еще быстрее побегут покупать товары – этот процесс называется «инфляционной спиралью», он приводит к гиперинфляции и экономической катастрофе (что такое гиперинфляция знают жители Зимбабве и даже жители России постарше – в 1990-е годы инфляция достигала тысяч процентов в год).

Крупные игроки печатали деньги (и зарабатывали синьораж) осторожно, поэтому мир избежал быстрого кризиса перепроизводства денег. Гибкость денежного предложения оказалось возможным обеспечить не только за счет роста денежной массы (кстати, денежная масса и в США, и в странах ОЭСР росла в последние 50 лет более или менее пропорционально ВВП – идеальное поведение центральных банков этих стран!). Деньги всё же не похожи на обычный товар. Обычный товар в процессе потребления либо исчезает, либо амортизируется постепенно, а если он просто проходит через ваши руки, не амортизируясь (например, вы купили его и тут же продали), он приносит вам экономическую выгоду, несоизмеримую со своей стоимостью. Деньги же, проходя через ваши руки, дают вам стоимость, эквивалентную 100 % своей массы, и оказываются в руках вашего контрагента, этой стоимости не потеряв. Таким образом, не только от количества, но и от скорости обращения денег зависит объем оплаченных ими товаров: скорость обращения (velocity) растет – и объем товаров, которые можно оплатить, растет.

Это уникальное свойство денег сильно пригодилось правительствам развитых стран, в том числе и в первую очередь США, в начале XXI века. Достигнув беспрецедентных показателей роста в конце 1980–1990-х годах, мировая экономика пострадала от кризиса 1998 года, а через три года в развитых странах началась рецессия. Оказалось, что быстрый рост потребления и производства привел к насыщению. Ни предприятия, ни население не готовы были дальше наращивать потребление, но экономика, заточенная под постоянный рост (этого требовали существенный уровень закредитованности, большой объем построенных впрок производственных мощностей и созданных рабочих мест, высокие социальные расходы, делающиеся в расчете на рост налоговых поступлений и пр.), при остановке потребления была готова свалиться в штопор: стагнация потребления привела бы к банкротству перекредитованных и перекапитализированных компаний, сокращению рабочих мест, сокращению инвестиций и, как следствие, переоценке обществом перспектив роста и еще большему сокращению потребления (и так далее по спирали). Необходимо было поддержать потребление, и в ход пошло кредитное стимулирование: власти стали существенно снижать ставку, под которую центральные банки выдавали деньги коммерческим банкам, но главное – стали существенно смягчаться требования к банкам в части обеспеченности их операций капиталом.

Капитал банка – это средства его владельцев, которыми они рискуют, проводя банковские операции. В реальности банк проводит операции на существенно больший объем средств, чем составляет его капитал. Простейший пример показывает, как это получается: представьте себе, что вы взяли в банке кредит на покупку машины и купили ее. У автодилера счет в том же банке – деньги пришли на его счет, сумма денег в банке не изменилась, но вы теперь должны банку денег! Фактически (поскольку клиенты распределены по банкам более или менее равномерно и банки балансируют расчеты между собой так называемыми корреспондентскими счетами друг у друга), банк может неограниченно выдавать деньги, вне зависимости от своего капитала. Ограничивает его в этом лишь инструкция центрального банка, устанавливающая предельный низкий размер капитала по отношению к размеру активов. В большинстве современных банковских систем этот уровень находится вблизи 10 %, то есть банк может выдать в 10 раз больше кредитов, чем имеет капитала. Но норматив этот сильно зависит от типа кредита (обеспеченный золотом кредит пенсионному фонду безопаснее, чем выданный без обеспечения безработному) и структуры финансовой операции. Кроме того, вышеописанная особенность денег позволяет строить с их помощью совершенно удивительные структуры – например, банк может дать кредит, который через длинную цепочку посредников вернется самому банку в виде капитала (и таким образом «размножится» в 10 раз).

Именно это свойство денег – «размножаться в кредит» и использовали правительства, подстегивая потребление в нулевые годы. Используя алчность банкиров как двигатель процесса, власти развитых стран «отпустили» регуляторные вожжи и разрешили банкам не только существенно увеличить объемы выдаваемых по низким ставкам кредитов, но и существенно усложнить схемы финансовых операций, позволявших клиентам резко увеличивать риски их инвестиционных портфелей. «Риск-он», как называют этот процесс на фондовых рынках, привел к росту стоимости ценных бумаг во всем мире. Рост стоимости ценных бумаг позволил переоценить залоги в банках и выдать больше кредитов; более того, владельцы растущих в цене ценных бумаг чувствовали уверенность в росте своих доходов и стали больше потреблять товаров и услуг: экономика снова стала уверенно расти. Кредитование еще и подстегивало рост в таких капиталоемких областях, как недвижимость: банки стали выдавать кредиты под залог недвижимости сомнительной стоимости, собирать такие кредиты в портфели и через секьюритизацию продавать риски инвесторам «с улицы». Спрос на недвижимость в связи с такой готовностью под нее кредитовать стал быстро расти, застройщики стали не справляться с его удовлетворением, и цена на недвижимость быстро пошла вверх. Этот рост вызвал появление инвестиционного спроса на недвижимость со стороны частных инвесторов. Стало «нормой» брать кредит под залог своего дома, покупать второй дом, закладывать его, покупать третий и так далее – в надежде на то, что стоимость всех покупок будет расти быстрее, чем накапливаются проценты (такие же процессы шли и на рынках ценных бумаг, там в моду вошли «маржинальные счета» – портфели с 10–100-кратным плечом). Риски ипотеки были в массе своей перепроданы частным инвесторам; они считались низкими, в частности, потому, что «на конце» ипотечной цепочки стояли два государственных агентства, готовые выкупать ипотеки и снабжать рынки деньгами.

Пришла и очередь самих правительств попользоваться плодами созданного денежного пузыря. Развитые страны существенно увеличили свои бюджеты, дефицит которых они стали финансировать за счет эмиссии долговых обязательств – последние выкупались и накапливающими резервы за счет роста потребления развивающимися странами, и глобальными инвесторами, готовыми взять на позицию всё больше финансовых инструментов. Растущие расходы бюджетов еще больше подстегивали потребление и вносили свою лепту в уже сформировавшуюся «восходящую спираль».

«Денежный ресурс» очень быстро перекосил экономику развитых стран и существенно повлиял на экономику всего мира. Фондовые рынки обрели небывалое значение. Инвестиционные банкиры богатели на глазах. В конце 1990-х годов менеджеры инвестиционных банков добились права летать только бизнес-классом. К 2007 году вице-президенты крупных инвестиционных банков (этот титул давали всем менеджерам, которым разрешали разговаривать с клиентами) перестали пользоваться бизнес-классом – они пересели в частные самолеты. Рост финансовых рынков вынес вверх цены на биржевые товары – та же нефть в 2000 году стоила едва ли 20 долларов за баррель, а спустя 7 лет – уже 120[682]. Петрократии (и вообще ресурсократии) расцвели, их фондовые рынки устремились в небеса – и этот взлет добавил к эйфории и тоже поспособствовал росту потребления.

Но всеобщее благоденствие длилось недолго. К середине 2008 года стало ясно, что ресурсов увеличения скорости обращения денег и кредитного плеча больше не хватает – потребление всё равно стало захлебываться (по мере его насыщения всегда требуется всё больший стимул для его роста на условную единицу), на рынках сформировался фронт «контрариев», трезво оценивающих шаткость построенной пирамиды и стремящихся зафиксировать прибыль, в сфере недвижимости начались неплатежи по ипотеке от клиентов, чьи возможности были явно переоценены банкирами в ажиотаже.

В начале 2007 года неожиданно именно государственное ипотечное агентство (FHLMC, Freddy Mac, как его называли в народе) отказалось производить выкуп ипотечных займов, сославшись на нехватку средств и низкое качество последних. Эта, казалось бы, локальная ошибка запустила пружину кризиса. Без рынка сбыта остались многочисленные кредитные организации, специализировавшиеся на выдаче ипотеки и в конечном итоге продававшие кредиты государству. Через два месяца обанкротился New Century Financial, а еще через три – American Home Mortgage Investment Corp. Рейтинговые агентства, до середины 2007 года упорно отстаивавшие безрисковость CDO с ипотечными долгами (S&P даже последовательно меняло методологию расчетов, чтобы в свете новых данных не снижать рейтинги), неожиданно спохватились и поставили на пересмотр рейтинги более 1000 финансовых инструментов, которые включали в себя ипотечные риски низкокачественных заемщиков [683][684]. До того бумаги, которые покупали частные инвесторы, считались абсолютно защищенными и имели рейтинг ААА. Сокращение кредитования в так называемом subprime-сегменте вызвало снижение стоимости недвижимости, а значит – снижение стоимости залогов по кредитам: к сотням тысяч заемщиков обратились банки с требованием срочно погасить часть задолженности или увеличить залоги (многие заемщики вполне могли продолжать обслуживать свои кредиты, однако гибкая и мягкая система регулирования банковского кредитования оказалась именно в этом месте невероятно ригидной – банки и кредитные агентства просто не могли себе позволить сохранять кредиты с недостаточными залогами). Быстро выяснилось, что банки и до падения стоимости недвижимости превысили все лимиты и завязли в схемах, дававших им возможность взять на позицию и перепродать клиентам большие риски.

Тогдашний президент Дж. Буш издал «Акт о стимуляции экономики», согласно которому снижались налоги и увеличивался выкуп государственными агентствами ипотечных кредитов. Но торможение роста ВВП, связанное со стагнацией потребления и кризисом на рынке недвижимости, уже спровоцировало падение финансовых рынков – снижение стоимости ипотечных бумаг вынудило инвесторов продавать и другие финансовые инструменты, избыток предложения вызвал резкое снижение цен, снижение цен спровоцировало панику. Падение рынков привело к фактическому банкротству крупнейших банков. Начало было положено Bear Stearns, но его выкупил JPMorgan. Правительства Европы и США бросились спасать банки, вливая в них денежные средства. И всё же 16 сентября 2008 года рухнул Lehman Brothers – один из старейших банков США, банк из когорты too big to fail. Спасать его не стали – его владельцы просто не смогли договориться с властями.

Падение Lehman вызвало эффект разрыва бомбы в толпе – началась паника. Рынки развитых стран потеряли в последующие месяцы 50 % стоимости [685]; рынки петрократий упали в разы; доходности даже по очень надежным долгам выросли до двузначных уровней. ВВП США упал на 2 %[686].

К началу 2009 года у властей большинства стран (да и у экономистов тоже) не было никакого представления о ближайшем будущем. Вестники апокалипсиса, которых немало находится в мире каждый раз, когда телега мировой экономики наезжает на очередную кочку, в невероятном возбуждении принялись предсказывать крах экономики США, построенной на долларе как на ресурсе, и общемировую катастрофу, результатом которой будет новая нормальность – хроническая рецессия, разрушение фондовых рынков, высокая безработица и сокращение общего богатства. Общественные объединения внесли немалую лепту в создание апокалиптического фона – чего стоило одно только движение Occupy, зародившееся в 2009 году в Калифорнии, охватившее почти 1000 городов мира и 82 страны и провозглашавшее, что причиной «страшного кризиса» является непомерная жадность и непорядочность банкиров и бизнесменов (особенно глобальных корпораций), в связи с чем необходимо экспроприировать «их богатства».

На этом фоне властям США и других захваченных кризисом стран хватило мужества начать проводить последовательную и эффективную политику, направленную не только на снижение последствий кризиса, но и на устранение его причин: государства стали выкупать подешевевшие рискованные активы, убирая риски с рынка и давая ликвидность финансовым институтам (за полгода было выкуплено активов более чем на 500 млрд долларов)[687]; резко снизили ставки рефинансирования (с 5,25 % до нуля)[688], дополнительно облегчая экономике доступ к деньгам; параллельно существенно ужесточено было регулирование сложных финансовых транзакций – на будущее должно было быть исключено повторение «деривативного пузыря». Получившие твердый сигнал от государств о том, что ситуация под контролем, рынки вернулись к спокойствию. Сильно подорожавший на фоне бегства из самых рискованных активов доллар помог финансовым властям США обеспечить рынки деньгами без крупной необеспеченной эмиссии. Падение ставок вслед за ставками рефинансирования позволило резко увеличить заимствования – цена их обслуживания не сильно выросла.

Кризис 2008 года был преодолен сравнительно быстро. Экономика США и фондовые рынки перешли к росту и быстро компенсировали падение в кризисный период. В течение 10 лет после кризиса экономика росла быстрее 3 % в год при инфляции, не превышавшей 2 % [689]. ФРС даже сумело начать поднимать ставку рефинансирования, и к исходу послекризисного десятилетия она составляла 2,75 % – на 75 базисных пунктов выше инфляции  [690]. Ресурс «новых денег», грамотно использованный американцами, оказался способен сотворить маленькое экономическое чудо.

Кризис 2008 года был «рукотворным», как и большинство экономических кризисов. Надо понимать, что вызван он был не жадностью бизнесменов и не хитростью банкиров – первое присутствует на рынках всегда, а второе – лишь производная от несовершенства законодательства. Причинами кризиса стали ригидность системы регулирования банковского кредитования, в рамках которой платежеспособные заемщики, чьи залоги потеряли стоимость, вынуждены были терять эти залоги и признавались неплатежеспособными, и неожиданное и ничем не оправданное решение американских властей выйти из рынка ипотеки, который они сами создавали и адаптировали к своему активному участию. 2008 год показал мощь «новых денег» США – их роль в мировой экономике продолжает расти и через десятилетие. Умелое их использование позволяет Штатам, имея дефицит внешнеторговых операций и бюджета размером с ВВП средней страны, функционировать эффективно и наращивать благосостояние граждан – огромные дыры закрываются буквально экспортом долларов (в виде долларовых обязательств, конечно же).

Пока сложно представить себе механизм окончания «эры доллара». Экономика США стабильна, да и альтернатив доллару как средству хранения мировых сбережений и мировых расчетов пока не просматривается (напомним, такое средство должно быть обеспечено большой экономикой, а его эмитент должен пользоваться высокой степенью доверия: китайский юань не подходит как раз по второй причине, а биткоин – по обеим). Но если предположить пока невероятное – что в не слишком отдаленной перспективе появится «заменитель» доллара в международных расчетах, – то мы можем ожидать в США реализации сценария классического «ресурсного проклятия».

Глава 23. «Проклятия» сегодняшние и будущие – взгляд из февраля 2020 года

О небольшой попытке прогноза будущих экономических «проклятий», сделанной в момент, когда в Ухани уже распространялся новый коронавирус, но никто еще не думал о последствиях этой эпидемии

19 лет XXI века стремительно пролетели, и как каждые 20 лет новейшей истории принесли в экономику (да и в политику) колоссальные изменения [691].

В 2000 году мир только отходил от кризиса развивающихся стран, и было еще не ясно, смогут ли страны Юго-Восточной Азии найти дорогу к стабильному росту или их взлет – временное явление. В 2020 году ни у кого нет сомнений в успехе развивающихся стран региона. Новый вопрос и новый вызов странам, ставшим филиалами мировой фабрики, построившим не только огромные мегаполисы, полные небоскребов и мегамоллов, но и крупнейшие клинические центры и университеты, стоит по-другому: удастся ли им создать внутренний спрос, достаточный для устойчивого развития?

В 2000 году мир открывал для себя новую – информационную – экономику. Еще шли дискуссии о том, является ли WWW модной игрушкой, или использование интернета станет существенной частью экономических процессов; компании, сделавшие полем экономической битвы Интернет, имели в массе своей наивные модели бизнеса, создавались визионерами-романтиками или откровенными жуликами, и дотком-кризис был не за горами. Еще не существовало смартфонов (а те, кто прозорливо предвидел их появление, делали бы ставку на лидеров рынка того времени – Sony и Philips; как мы знаем теперь, они бы потеряли деньги). В 2020 году интернет-гиганты определяют экономику всего мира, а без маленькой буквы «i» или «е» (в данном контексте internet или electronic) ни один бизнес не может считаться современным и перспективным.

В 2000 году нефть начинала свое второе – и значительно более решительное – восхождение к позициям мирового экономического драйвера и «суперресурса». В начале 2020 года цены на нефть на мировых рынках были в три раза выше, чем в 2000, но – парадоксально – основная тема дискуссий на тему нефти – это обсуждение вопроса, когда придет конец нефтяному веку. Альтернативные источники энергии развиваются пока не слишком быстро, но очень уверенно; параллельно растет эффективность потребления нефти и газа: сегодня средний автомобиль тратит на километр пробега едва ли не в два раза меньше бензина, чем 20 лет назад. Еще одна буквочка «е» (в данном случае – electric) оказывает магическое влияние на рынки. «Тесла» – небольшой по мировым меркам производитель электрических автомобилей, приносящий своим акционерам миллиард долларов убытков в год, стоит сегодня больше, чем почти все автомобилестроители мира (в реальности капитализация «Теслы» на начало 2020 года находится на втором месте в ряду автомобильных концернов мира).

За 20 лет многие страны и народы поменяли не только названия, но и свои взгляды на жизнь, экономики, политические конструкции и аффилиации. Турция и Китай после десятилетий движения к демократии развернулись обратно, к «просвещенному абсолютизму». Страны Латинской Америки, к 2000 году, казалось, победившие популизм, к 2020 в основном снова под властью популистских движений. Россия 2000 года была страной развивающейся демократии, ориентированной на «западный мир» и «европейские ценности», приверженной свободному рынку. Спустя 20 лет Россия – замкнутая в себе нефтяная автократия, в которой антизападная риторика и туманные «традиционные ценности» (среди которых внятно проступают лишь коррупция и домашнее насилие) составляют основу политического дискурса, а сакрализированная и мифологизированная до предела победа в далекой Великой Отечественной войне искусственно заменяет собой всю историческую память общества и освобождает его от необходимости справедливой оценки его нынешнего состояния. Естественный экономический партнер и ближайший «идеологический противник» России – Евросоюз – в 2000 году был первым кандидатом на лидерство в мире в XXI веке: создание единой валюты, перспектива быстрого роста, гарантии общего рынка размером более чем в 500 миллионов граждан с высокими доходами должны были обеспечить новой Европе процветание. В 2020 году Евросоюз находится в глубоком кризисе: потеря Великобритании, экономические дисбалансы, фактическое банкротство банковской системы, многолетняя стагнация, политическая волатильность ставят серьезный вопрос: а так ли совершенна модель объединения демократических государств без единой фискальной системы и общей бюджетной структуры, тем более, если она основана на чисто бюрократической модели управления?

Первые 19 лет XXI века с точки зрения экономических адаптаций прошли «под знаком» трех ресурсов: нефти, дешевой рабочей силы и – новых денег.

Нефть и газ остаются суперресурсом, дающим экономическую жизнь и архаичным племенным формам государственных структур Ближнего Востока, и автаркиям Центральной Азии, и гиперпопулистской диктатуре Венесуэлы, и «управляемой демократии» России. Нефть и газ создают США решающее преимущество перед Евросоюзом и тормозят развитие Китая, требуя от него вкладывать огромные средства в их импорт.

Но достаточно скоро век нефти и газа закончится – будь то 20 или 50 лет, не так важно в исторической перспективе. А еще раньше, чем спрос на нефть станет настолько ниже предложения, что цена нефти вернется (в реальном выражении) к уровням 1990-х годов, произойдет существенное перераспределение долей крупнейших поставщиков нефти. Добыча в России, Норвегии, Казахстане и ряде других стран будет сокращаться уже в ближайшее десятилетие (для России сокращение извлекаемых по разумной себестоимости запасов связано еще и с серьезным отставанием в технологиях разведки и разработки). В то же время в ряде стран, в том числе в Китае, начнется разработка сланцевых залежей, которые на сегодняшнем уровне технологий не являются рентабельными (но себестоимость добычи сложной нефти быстро падает, так что скоро придет и их время). Помимо этого огромные шельфовые месторождения Восточной Африки и Южной Америки начнут поставлять нефть уже в ближайшие годы, да и у США есть еще солидный потенциал увеличения добычи – коэффициент извлечения нефти в США за последние 20 лет вырос в разы, и еще может быть в разы увеличен за счет новых технологий.

Мир, в котором нефть и газ существенно упадут в цене, будет сильно отличаться от сегодняшнего. В чем-то он явно должен стать лучше – в нем будет меньше средств на финансирование экстремизма (основная их масса имеет нефть своим источником). В чем-то он станет явно хуже – два десятка стран будут ввергнуты в состояние политической и экономической турбулентности. Можете ли вы представить себе ОАЭ без нефтяных доходов – с убыточными из-за высокого налогообложения авиакомпаниями, пустыми небоскребами офисов (поскольку в стране больше нельзя не платить налогов – бюджет не выдержит), с населением, которое начало экономить электроэнергию? Или Туркменистан, в котором коммунальные расходы граждан близки по размеру хотя бы к российским, а то и к европейским? Или Россию, в столице которой больше нет средств на ежегодную перекладку плитки и гигантские декорации к каждому празднику, а у жителей нет денег на посещение многочисленных ресторанов?

Постепенно теряющие свои нефтегазовые доходы страны будут вынуждены искать новые экспортные возможности – а это, как мы выше неоднократно показывали, будет очень тяжело сделать: высокомаржинальные ниши будут поделены между игроками, которые много лет строили свою экспертизу и создавали адекватные трудовые резервы. Существенное снижение экспортных доходов будет приводить к дефициту импорта, съедать резервы, накопленные в период высоких цен на нефть, уже без надежды их восстановления. Местные валюты будут быстро девальвироваться, существенно снижая доходы бюджетозависимого большинства населения – это вызовет недовольство; у власти не окажется средств для покупки лояльности, и голос популистов зазвучит всё сильнее. Где-то это будут левые популисты, которые захотят предложить «венесуэлизацию»; где-то – жесткие военные хунты (как в Чили в своё время), которые неумолимо поведут свои народы к процветанию (правда, через репрессии и нищету); где-то возникнут иждивенческие режимы, которые будут ориентироваться на помощь развитых стран, полностью открыв остатки своей экономики для внешнего инвестирования и требуя за это обильного кредитования своих бюджетов (большая часть кредитов будет разворовываться на месте, но это не так страшно – приток иностранных инвестиций будет постепенно выправлять ситуации в этих странах).

Дешевые трудовые ресурсы определяют сегодня всю мировую экономику – именно на неравномерности в распределении стоимости рабочей силы строится феномен платформенного капитализма. Благодаря дешевизне трудовых ресурсов Китай сумел развить свою экономику и стать второй страной в мире по ВВП. За счет дешевизны трудовых ресурсов растут страны Юго-Восточной Азии. Страны Центральной Азии и некоторые страны Восточной Европы экспортируют свои трудовые ресурсы и зарабатывают за счет remittances – отчислений, которые «экспортированные» работники делают своим семьям на родину.

Но на дешевых трудовых ресурсах нельзя построить богатую экономику – в процессе развития ресурсы пропорционально дорожают. Китай на сегодня всего лишь сравнялся с Россией по ВВП на человека, а средняя зарплата в Китае уже несколько выше среднероссийской. Нетрудно предположить, что, когда ВВП Китая на человека подойдет к восточноевропейскому уровню, стоимость китайских трудовых ресурсов станет совершенно неконкурентоспособной, а роль мировой фабрики отойдет другим странам, отстающим от Китая в развитии на тот момент, – странам Африки, Индии, Бангладеш, Мьянме. Китаю предстоит пройти через масштабный кризис и либо суметь приспособиться к тому факту, что он перестал быть предпочтительным производителем (и даже сам стал закупать товары, которые ранее производил), либо пережить стандартные последствия конца ресурсного цикла. В зажатой административной системой КПК стране, в которой государство является основой экономики и потому эффективность инвестиций существенно ниже, чем в развитых странах, кардинально перестроить экономику, переведя ее на инновационные рельсы, будет крайне непросто, хотя Китай уже сегодня прилагает титанические усилия для повышения маржинальности производимых продуктов – движения в сторону сервисов, высокотехнологических разработок, встраивания в международные рынки сложных интегрированных решений.

Новые деньги оказались еще более значимыми, чем нефть, газ и все исторически известные нам до того ресурсы. Драгоценная смесь эффективной банковской системы и доверия к государству (доверия, созданного, в свою очередь, по понятному рецепту: одна часть большой успешной экономики, одна часть совершенного законодательства и правоприменительной системы, одна часть аккуратности в области финансового регулирования и осторожности в наращивании денежной массы, одна часть – открытости рынков) оказалась универсальным экспортным товаром, объем производства которого не ограничен, цена падает медленно, а себестоимость равна практически нулю. Ежегодно крупные игроки международного финансового рынка продают (зарабатывая синьораж) денег на несколько триллионов долларов. Бюджеты стран Западной Европы и США уже много лет держатся только на продажах этого ресурса, а многие другие страны эффективно пользуются тем же ресурсом для операций на внутреннем рынке (тот же Китай, например).

Сегодня, в 2020 году, кажется, что новые деньги являются неисчерпаемым ресурсом, частью нового мира, new normal экономики. Их использование «с умом», как мы сегодня видим, не приводит ни к их обесценению (доллар сегодня стоит дороже по отношению к корзине основных валют, чем 10 лет назад), ни к инфляции – товарная инфляция не превышает 2 % в год, что ниже средней инфляции периодов «до новых денег». Попытки независимых игроков (будь то создатели криптовалют или более мелкие страны) вступить в игру и «размыть» доминирование полудюжины крупных производителей валюты (США, ЕС, Японии, Великобритании, Швейцарии, отчасти – Швеции, Канады и Австралии) оканчиваются неудачей. Частные валюты остаются если не совсем пирамидами, то уж точно ничем не обеспеченными, плохо защищенными и плохо структурированными средствами платежа, пригодными разве что для того, чтобы до поры прятать преступные доходы (и правительства большинства стран вполне готовы их раздавить как ненужных конкурентов, стоит их рынку развиться чуть больше). Валюты стран, которым не удается сгенерировать достаточного доверия к себе на международных рынках, остаются волатильными и подвержены обесценению слишком быстрому, чтобы на их выпуске можно было строить долгосрочную модель пополнения бюджетов.

Но история учит нас, что ничто не вечно в мире экономической борьбы за существование и естественного отбора. Апологеты «новых денег» считают, что узаконенность (более того, обязательность) их обращения на огромных рынках развитых стран является ключевым преимуществом, а контроль за эмиссией профессиональных финансовых организаций делает новые деньги всегда дефицитным ресурсом. Однако еще совсем недавно весь мир активно использовал золото в качестве средства платежа – вне всякой зависимости от бюрократических эмиссионных центров, которые могли бы регулировать его добычу и обращение, и не потому, что некий князь или царь распорядился принимать золото в уплату за товары на местных рынках. Сегодня новые деньги обеспечивают государствам возможность взимать «инфляционный налог» и сеньораж со всех пользователей системы расчетов – от бездомного, собравшего за день несколько евро на площади в Берлине, до основателей Facebook и Amazon и даже королей наркокартелей. От этого налога не уйти, переведя расчеты в наличность, переписав имущество на подставное лицо или выведя инвестиции на тропические острова с нулевым налогообложением. Совершенно естественно, что попытки обойти этот налог будут предприниматься и в будущем так же, как будет усиливаться борьба между эмиссионными центрами за возможность взимать больше этого налога (пока в ней в абсолютном зачете, безусловно, лидируют США).

Мы можем предположить, что вслед за достаточно неудачной попыткой заменить мировые валюты криптосуррогатами (и, возможно, целым рядом других столь же неудачных попыток, которые нас еще ждут), на рынках появится более удачный инструмент. Фактически он должен будет обладать всего тремя свойствами: его должны будут принимать в оплату товаров и услуг, его скорость обращения должна быть более или менее высокой и стабильной, и его предложение должно быть ограничено.

Тот факт, что мы не можем на данный момент представить себе такой инструмент, не снижает вероятности его появления. 20 лет назад на вопрос, какая система может объединить мир в единую социальную сеть, мы тоже не дали бы никакого разумного ответа (возможно, кто-то вспомнил бы про Живой Журнал, но ответ был бы не верным). Если такой инструмент появится, перед финансовыми регуляторами крупных стран (и мелких, но крупные важнее для мировой экономики) встанет непраздный вопрос – как обеспечить сосуществование своих валют с этим инструментом и продолжать получать хоть какой-то сеньораж. Неудача существенно изменит экономическую ситуацию: страны, спокойно увеличивающие сегодня долги в своей локальной валюте (ведь они могут выпустить ее в достаточном объеме, чтобы закрыть эти долги, а инвесторам просто больше не в чем измерять свои инвестиции), вынуждены будут столкнуться с отказом покупателей наращивать свои позиции в их долге и даже с массированными продажами их долговых обязательств. США и Европа окажутся в положении не лучшем, чем небольшая региональная страна, валюте которой не слишком доверяют инвесторы; эмиссия доллара (или евро) не будет больше закрывать дыры в бюджете, а дефицит счета текущих операций неожиданно станет проблемой.

Продолжительность жизни увеличивается, и большинство нынешних студентов, скорее всего, доживет до 2100 года. Почти наверняка они станут свидетелями заката сразу трех ресурсных циклов и будут иметь удовольствие (или несчастье, как пойдет) наблюдать, как их главные бенефициары пытаются адаптироваться к переменам. Кто-то сможет сделать это лучше, кто-то – хуже; кто-то из крупного игрока на мировой экономической арене превратится в периферийного; кто-то разразится революцией и/или гражданской войной; кого-то разорвет на части. А на смену уходящим придут другие ресурсы, и новые бенефициары новых ресурсов будут подниматься на экономический Олимп, чтобы прожить весь цикл «ресурсного проклятия», создать свою нишевую адаптацию и когда-нибудь встретиться со стандартными проблемами конца ресурсной эры.

Мы, разумеется, не знаем точно, какие ресурсы и адаптации будут драйверами следующих перемен и кто будут жертвами будущего. На локальном уровне мы можем предполагать закат небольших портовых государств, успех которых в конце XX – начале XXI века был предопределен относительной дешевизной морских перевозок и отсутствием нового Шелкового пути в Евразии. Вполне возможно, что интеграция стран Центральной Азии в транзитном потоке с юго-востока на северо-запад и удешевление перевозки грузов по воздуху со временем резко снизят нагрузку на их порты и оставят их без львиной доли доходов. Можно ожидать, что мощные западные R&D школы, которые сегодня доминируют в мире и фактически обеспечивают его технологиями, постепенно будут проигрывать конкуренцию новым мощным школам, создаваемым в Юго-Восточной Азии. Влияние экспорта технологий на экономику Европы и США нельзя переоценить; потеря технологических рынков будет страшнее, чем даже появление альтернативной валюты. Когда-нибудь, в будущем, возможно определяющим ресурсом станет big data – и те, кто научится ее эффективно создавать и продавать, пройдут такой же ресурсный цикл, как и их более «материальные» предшественники. Освоение Луны и Марса может оказаться схожим с освоением Нового Света в свое время – пионеры космоса могут получить существенные преимущества, как когда-то Испания – с похожими последствиями. Создание высокоэффективных роботов и интеллектуальной техники (интернета вещей в широком смысле) может стать индустрией, которая займет место древней работорговли – а значит, появятся наиболее успешные работорговцы, и история Киевской Руси может повториться в новом формате. Уже явно видный перекос в экономических отношениях Северной и Южной Европы может привести к последствиям, похожим на те, которые явились причиной гражданской войны в США.

Наконец, ресурсы Земли (и минеральные, и климатические) не безграничны: судя по всему, человечество в большом масштабе реплицирует историю аборигенов острова Пасхи, и нашим потомкам очень повезет, если Земле удастся не превратиться в пустынную планету с уничтоженными лесами и животным миром, истощенными недрами, но с гигантскими памятниками индустриальной цивилизации, не более полезными в будущем, чем истуканы Рапануи.

Здесь хотелось бы произнести стандартную для подобной нашей книге литературы фразу: «Остается только подвести итоги». Но (ура или увы), хотя человечество продолжает развиваться, базовые паттерны его коллективного поведения меняются мало – кризисы нишевой адаптации, ресурсные взлеты и падения, катастрофы экономик будут продолжаться и в будущем. Другое дело, что в будущих кризисах опытный специалист распознает черты кризисов былых; а сильные и добросовестные политики смогут, увидев схожие симптомы на ранних этапах, принять своевременные меры для предотвращения тяжелых последствий. Ради этого и написана данная книга.

Глава 24. Есть вещи поважнее

О невидимых врагах экономики, о том, что стояло за Возрождением и наступлением Нового времени, о том, как экономика показалась не самой важной вещью в жизни общества – и как долго это продолжалось, а также о том, что развитие делает человечество чувствительнее

31 декабря 2019 года почти весь мир радостно готовился к празднованию Нового года. 2019 год завершался удачно – мировая экономика выросла на 2,9 %[692] (совсем близко к среднециклическому уровню в 3,3 %), крупнейшие экономики стабильно развивались, ставки рефинансирования крупнейших центральных банков, которые долгое время были на нулевом уровне после 2008 года, медленно поднялись за период 2016–2018 годов, и даже их легкая обратная коррекция не привела их к нулевым значениям – мировая финансовая система чувствовала себя комфортно. Фондовые индексы росли (с редкими перерывами) 10 лет подряд, долговая нагрузка как государств, так и экономик, росла умеренно, а ставки процента по долгам были на крайне низких уровнях. Цены на недвижимость били рекорды. Крупнейшие эксперты, отдавая должное экономическим проблемам отдельных стран (таких как Ливан, Аргентина или Турция), в целом не видели для мира существенных экономических угроз.

Фокус полностью сместился на угрозы политические. Локальные военные конфликты не затихали, торговая война США и Китая то затухала, то разгоралась, Россия за 10 лет проделала путь от партнерства с Западом до позиции постоянного активного противника, стремящегося всеми средствами нанести странам, условно объединенным термином «развитые», ущерб, параллельно отстаивая свои туманные интересы, которые Западу никак не удавалось ни сформулировать, ни осознать. С другой стороны, в мире активно развивался экологический фронт – как любое глобальное движение он не мог бы существовать без крупных бенефициаров своей деятельности; благое дело борьбы за экологию, в частности, с глобальным потеплением, объединило чиновников, делавших на этой борьбе карьеры и получавших бюджеты, правительства, собиравшие экологические налоги и получавшие преимущества в конкурентной борьбе со странами, в которых забота об экологии существенно увеличивала бы себестоимость, и, наконец, корпорации, готовые создавать и продавать специальные «экологичные» технологии.

Но вряд ли конец 2019 года можно было назвать радостным для 44 пациентов медицинского центра в Ухани (Китай). Страдая от температуры, кашля и трудностей с дыханием, они даже не могли получить информацию о том, чем они больны – врачи не знали, что им ответить. Именно 31 декабря 2019 года отделение ВОЗ в Ухани получило первую официальную информацию от местных медицинских чиновников – в Ухани выявлено новое заболевание. По заверениям местных специалистов, источником заражения, скорее всего, являлся местный рынок. По первым сведениям, новая болезнь практически не передавалась от человека к человеку. Все контакты заболевших были выявлены и они находились под наблюдением. Беспокоиться было не о чем.

Так начиналась цепочка событий, которые в течение 3-х месяцев фактически перевернули весь мир, создав совершенно новую политико-экономическую реальность.

Достаточно быстро оказалось, что вирус, вызвавший болезнь у тех 44 пациентов, более заразен, чем вирус обычного гриппа, и значительно более опасен: он происходил из семейства коронавирусов, которые в течение истории человечества не раз пробовали его на прочность (первые известные нам эпидемии приходятся примерно на X век нашей эры, а последние два его родственника – SARS и MERS были крайне опасными (доля смертей среди заразившихся составляла десятки процентов), но слабо заразными – человечество отделывалось лишь несколькими тысячами заболевших).

К середине февраля вирус вырвался из Китая и активно распространялся по миру (к апрелю почти 100 стран было охвачено эпидемией). К началу марта еще не было возможности получать достаточно достоверные данные о контагиозности и опасности вируса, но косвенные свидетельства говорили, что вирус передается от каждого зараженного не менее чем 3–6 жертвам, что около 20–30 % зараженных болеют тяжело, что не менее 5 % зараженных погибают.

В условиях отсутствия лекарств от коронавирусов (а создание вакцины заняло бы больше времени, чем в перспективе развивалась бы эпидемия), политики столкнулись с реальной угрозой, которая по некоторым оценкам (например, если бы этот вирус вел себя как знаменитая «испанка» с точки зрения заразности) могла в течение 4–6 месяцев атаковать 4–5 млрд человек, создав запрос на 120–150 млн дополнительных госпитальных коек одновременно (при их общем объеме в мире около 40 млн) и убить до 200 млн человек (стоит напомнить, что жертвами Второй мировой войны стали от 60 до 70 млн человек, ежегодно в мире умирает примерно 60 млн человек, из них лишь более 10 млн погибает от болезней и травм, не связанных напрямую со старением).

Многочисленные эксперты в ответ на вопрос «как снизить последствия пандемии, в том числе нагрузку на здравоохранение и количество жертв» отвечали примерно одно и то же: необходимо снижать репродуктивное число (R0) вируса. Снижение этого числа возможно только за счет соблюдения гигиены (мало и ненадежно) и сокращения социальных контактов (надежно, но сложно). Сокращение социальных контактов возможно только за счет искусственного социального дистанцирования.

Беда состояла в том, что современная глобальная экономическая модель построена полностью на тесном социальном контакте. Основная часть физической продукции в мире всё еще производится с активным участием человека; при этом глобальная конкуренция требует постоянного повышения эффективности использования человеческого труда, в том числе и в одну из первых очередей – концентрации производств в рамках стадий в одном месте и сокращения производственной площади на одного работника – то есть мер, обратных социальному дистанцированию.

Платформенный капитализм, разбрасывающий стадии производства по разным странам и континентам, эффективно функционирует, только если масса людей постоянно путешествует из локации в локацию, посещая удаленные филиалы или штаб-квартиры, офисы клиентов и подрядчиков – эти путешествия тоже должны быть экономичными, поэтому в каждый самолет садится более сотни пассажиров, и в отелях проживание компактно.

Глобальная система продаж, базирующаяся на масс-маркетинге, так же требует постоянного движения людей по всему миру и проведения огромного объема массовых мероприятий, предполагающих присутствие тысяч людей.

Управлять сложными (а только сложность обеспечивает эффективность) цепочками произведения добавленной стоимости в экономике могут и должны только огромные штабы офисных работников, сконцентрированные в бизнес-районах мегаполисов; офисные площади стоят дорого, и борьба за компактность офиса является приоритетом администраций корпораций.

Потребление, чтобы быть эффективным, должно обеспечиваться наиболее дешевым и качественным товаром и минимизировать издержки на хранение и продажу – и потому потребители всего мира снабжаются через глобальную сеть логистики, заканчивающуюся огромными и собирающими сотни тысяч покупателей в день торговыми центрами и супермаркетами.

Наконец, вся огромная машина производства нужных товаров и услуг требует существенно меньшего количества работников, чем составляют трудовые ресурсы планеты. Обеспечение более чем половины домохозяйств мира доходами идет через выработку ими и продажу другим домохозяйствам товаров и услуг «не обязательных», но привлекательных для покупателей. Основу таких товаров и услуг составляют услуги по замещению труда клиента, требующие личного контакта, или просто «продажа» общения: приготовление блюд в ресторанах, уборка, стрижка, маникюр, личное консультирование, развлечение самого разного рода, обучение и пр. Эффективность требует массовости – современная экономика создала для этой цели огромные фуд-корты и рынки, ритейл-улицы, залы для одновременного консультирования и обучения сотен, а то и десятков тысяч людей, стадионы для развлечений.

Сказать «социальное дистанцирование» в этих условиях означало сказать «стоп» мировой экономике – при том, что никто на конец февраля 2020 года не понимал ни глубины этой остановки, ни срока ее, ни последствий, ни, вообще говоря, эффективности таких мер для предотвращения распространения эпидемии. Тем не менее в большинстве стран мира было решено – есть вещи поважнее экономики. В феврале в Китае, а в марте – по всему миру начался Великий Карантин: принудительная остановка экономики для достижения социального дистанцирования.

Экономика – причина и жертва

Фраза «человечество знакомо с эпидемиями с глубокой древности» звучит банально. Разумеется, человек сталкивался с болезнями, вызываемыми микроорганизмами, передающимися от животных, через животных (включая насекомых), через пищу, воду, по воздуху и всеми другими возможными способами, с момента своего появления на Земле [693]. Опасность эпидемий, их появление и их последствия достаточно красочно описываются в древнейших письменных источниках, не исключая и «нравоучительных текстов» Древнего Египта. Так, одна из «казней египетских» из книги Исхода, чье описание позаимствовано библейскими сочинителями из нравоучительных текстов, относящихся к периоду Второго Царства, и представлявшая собой падеж скота, в 70-е годы XX века связана учеными с эпидемией, вызываемой арбовирусом, – такие эпидемии иногда происходят в Северной Африке до сих пор.

Эпидемии как драйвер глобальных кризисов возникали и до расцвета христианской Европы. Причиной их появления, как правило, было резкое расширение контактов между относительно изолированными до того общностями. Первый комплексно описанный случай взаимодействия пандемии и мировой экономики имел место в III веке нашей эры – это была «Чума Антонинов», эпидемия оспы, проникшая в Европу и Китай из Индии. Но хотя оспа III века ослабила и Римскую империю, и империю Хань и, видимо, способствовала их закату, даже из общепринятого названия этой эпидемии видно, что не она и не возбудитель оспы стали олицетворением страшной опасности глобальных эпидемий. Эта честь принадлежит чуме.

К середине VI века мир уже 200 лет находился в фазе глобального похолодания (которое продлится еще около 200 лет); снижение среднедневных температур меняло карту мира – границы лесов в горах опускались примерно на 200 метров «вниз», урожайность падала, граница комфортного скотоводства отступала к югу, ледники расширялись. Как следствие, в движение пришли целые народы: с востока в Восточную Европу пришли, обрастая, как снежный ком, более мелкими племенами кочевников, гунны. Они занимали территории, освобождаемые оседлыми скотоводами и земледельцами из-за ухудшения климата; в свою очередь экспансия гуннов подгоняла движение оседлых племен на юго-запад, и они продавливали границы цивилизованных государств юга Европы, разрушая их, но вместе с тем образуя более однородное, хотя и более примитивное экономическое пространство [694].

Два процесса, происходившие на фоне общего перемещения границ и смешения наций, следует выделить особо. В 533 году войско Византии вторглось на территорию королевства вандалов в Северной Африке и, уничтожив его, интегрировало Карфаген и почти всю территорию Апеннинского полуострова («бесхозную» после падения Западной Римской империи) в свою экономическую систему, одновременно получив контроль морских путей в Испанию, на Сицилию и острова западной части Средиземного моря. Примерно в это же время к востоку от Византии формировавшееся в течение пары веков лоскутное одеяло тюркских племен приходит в движение и формирует более или менее сконсолидированную общность, успешно противостоящую персам на юге и монголам на востоке. Противостояние тюрков и персов толкает к ним давних противников персов – византийцев.

Объединение тюркских племен (спустя пару десятилетий они победят монголов и создадут независимый каганат, а Иран начнет платить им дань) резко снижает риски сухопутного торгового пути из Китая в Европу. Усиление Византии резко повышает спрос на товары с Востока. Присоединение Италии и Карфагена завершает строительство единого сухопутно-морского торгового пути, оканчивающегося теперь на территории Пиренейского полуострова и в землях франков.

Как сказали бы современные эпидемиологи, социальное дистанцирование резко снизилось: товаропоток и человеческий поток из Китая в Византию, Северную Африку и Европу резко вырос, так же как и плотность населения Европы, а более скученный образ жизни стал нормой от Балтийского до Средиземного моря.

Предоставленной возможностью воспользовалась бактерия Yersinia Pestis, вызывающая чуму, – болезнь, в разных формах убивающую от 80 до 100 % заболевших. Чума переносится блохами, живущими на грызунах (возбудитель легочной формы чумы может некоторое время существовать в воздухе и на поверхностях, передаваясь воздушно-капельным путем, но данных, что в VI веке чума имела легочную форму, нет). Чума – идеальный возбудитель болезни для условий, сложившихся в VI веке. У нее был «под рукой» прекрасный транспорт для перемещения на дальние расстояния с грузовыми караванами и кораблями – вечно жившие в трюмах и хранилищах зерна, на постоялых дворах и даже в грузовых емкостях караванов крысы; и у нее был отличный способ передаваться от человека к человеку по прибытии «на место» – достаточно было заболевающему кашлянуть в помещении среднего размера, и большинство присутствующих заболевало следом.

Доподлинно неизвестно, как мигрировала инфекция в самом начале эпидемии. Можно предположить, что она, как и многие инфекции, спокойно существовала внутри грызунов (почему-то Эрсиния более всего всегда любила крыс, хотя носителями ее являются самые разные грызуны), постепенно смещаясь с ними с Востока на Запад в течение долгого времени (локальные вспышки чумы были известны на Востоке издавна). Люди на этом «пути смерти» до поры до времени не заболевали – для инфицирования надо было, чтобы возбудитель попал в кровь, что при контакте с грызуном может произойти либо из-за укуса, либо из-за ранения человека при, например, свежевании тушки. Всё же человек является случайной жертвой чумы, причем заражение человека, который быстро умирает от инфекции, невыгодно и самой болезни – через грызунов она распространяется намного эффективнее.

Но к 542 году Эрсиния добралась до города Пелусий в Египте, знаменитого не только тем, что в нем был убит Гней Помпей, но и тем, что он был центром экспорта зерна (в огромных хранилищах, естественно, обитало много крыс), а окрестности изобиловали болотами и топями – влажность способствовала развитию бактерии. Видимо, сочетание условий (крысы, тепло, влажность) и случайный контакт «нулевого пациента» с животным (то ли укус, то ли кто-то решил съесть зверька) оказались роковыми. Вспыхнула эпидемия чумы.

Похолодание существенно сократило урожаи в Европе. Египет, как и в I веке нашей эры, снова превратился в главного поставщика зерна – а заодно и крыс – в Южную Европу, теперь объединенную в единую экономическую систему Византией. И всё же чуме потребовался год, чтобы добраться до Италии и до Константинополя. На пике эпидемии в Константинополе умирало 5000–10 000 человек в день [695]. Пик продолжался 3 месяца, но впоследствии вспышки меньшего масштаба происходили регулярно.

Чума распространялась дальше – в Иберию, Франкию, на Балканы – с грузом зерна, с толпами мигрирующих кочевников и оставляющих свои дома оседлых жителей периферии, за которыми следовали крысы. Не продвигалась она только на север – крысы не любили холода, и в сторону Азии – зерно туда не везли, торговые караваны шли груженые несъедобными товарами, крысы назад не возвращались.

В VI веке медицинские знания по большому счету ограничивались идеями Галена о четырех базовых жидкостях (гуморах) организма и древнегреческой теорией миазмов. В литературе сложно найти упоминания о карантинных мерах или развитии гигиены в связи с эпидемией чумы того времени. Напротив, мы знаем, что тела умерших выставлялись на улицу, а воинские подразделения были задействованы в массовом процессе захоронений (и массовом переносе зараженных блох). Заболевшие лечились широким спектром лекарств – от прикладывания амулетов и посыпания порошками, благословленными священниками, до ванн с холодной водой и приема алкалоидов.

Византия к 542 году была очевидным кандидатом на повторение успеха Римской империи и объединение территорий Европы и Азии даже больших, чем это удалось римским императорам начала новой эры. Нашествие гуннов остановило развитие государственности и централизацию у народов Центральной Европы. Растущее влияние тюркского союза и его очевидное соперничество с Персией делали обоих слабыми противниками. Абсорбция территорий, населенных в результате движения народов смесью из земледельцев и кочевников, букетом разных племен и культур, была бы несложной задачей. Но этого не случилось.

Юстинианова чума нанесла огромный ущерб экономике «поднимающейся с колен» новой Римской империи. Не только собственно высокая смертность (Константинополь, по некоторым данным, потерял треть жителей) [696], но и резкое сокращение Средиземноморской торговли из-за страха перед занесением инфекции и гибели экипажей судов снизили экономическую активность. Цены на продовольствие резко выросли, в то время как налоговые поступления сокращались год от года. Резкое падение доходов и убыль населения моментально сказались на обороноспособности. Там, где хватало денег и были люди, страх заражения не давал рекрутировать достаточно воинов, чтобы создавать крупные боеспособные соединения.

Племена с севера и кочевники имеют существенные преимущества перед лицом эпидемии – черные крысы, распространяющие чуму, не любят холода и не живут с кочевниками. К 550 году вестготы окончательно закрепляются на Иберийском полуострове, ликвидировав Византийские территории. Славянские племена занимают опустошенные чумой земли на Балканах. В 568 году ломбардцы (скандинавы, за сто-двести лет до того двинувшиеся на юг, а потом вытесненные с территории современной Венгрии гуннами) атаковали и захватили Италию (вплоть до XIX века Аппенинский полуостров останется раздробленным). В 580 году славянские племена фактически захватывают Грецию, а через 5 лет едва не берут приступом Константинополь. Северная Африка отходит под контроль Персии. Только в 628 году Визании удастся вернуть себе контроль над территориями, откуда началась чума – но лишь на 8 лет, да это и не будет иметь никакого значения: на Аравийском полуострове к тому времени уже зародится новая сила – кочевые арабские племена, объединенные новой версией единобожия (основатель которой провозглашал ее преемственность по отношению к иудаизму и родство с христианством), воспользуются тем, что Византия ослаблена, Индия раздроблена, Персия и тюрки погрязли в войнах, и начнут свой завоевательный поход, неся миру ислам и власть Халифата – вскоре именно арабский Халифат станет претендентом № 1 на мировое господство.

Одним из малозаметных следствий Юстиниановой чумы был исход местных жителей Северной Италии, бежавших от Ломбардского нашествия. Большая их часть, спасаясь от агрессоров, переселялась на острова в лагунах на самом севере Адриатического моря, которые мало интересовали ломбардцев и даже некоторое время формально оставались под властью Византии. Отрезанные от материка враждебными и не склонными к развитию серьезных торговых отношений германскими племенами, беженцы начали выстраивать свою экономику, ориентируясь на морские связи. Так родилась Венеция – город, не только ставший ведущим портом и торговым центром позднего Средневековья, но и подаривший миру множество инноваций – от выборных правителей до изобретения правил гигиены и даже объяснения причин инфекционных заболеваний; но случилось это уже перед другой эпидемией чумы – спустя тысячу лет.

Эпидемии и идеология

Природа эпидемий (передача микроорганизмов от больных к здоровым) была осознана и изучена достаточно поздно: только в начале XVI века Джироламо Фракасторо из Венеции (ему было 7 лет, когда в Венеции разразилась эпидемия чумы, унесшая даже тогдашнего дожа города, и, видимо, это навсегда сформировало его научные интересы) официально предположил, что возбудителями болезни являются невидимые «тельца», передающиеся по воздуху, воде и остающиеся на белье больных.

Люди есть люди и до XVI века (и даже сильно позже, вплоть до конца XX) основными версиями причин и способов распространения болезней были кара богов, козни Сатаны, магические заклятья ведьм или злых духов, порча, насылаемая еретиками, евреями или другими иноверцами, осквернение святынь и пр., – конкретика выбиралась сообразно выгодам лидеров общественного мнения.

Любопытно, что история не сохранила значимых свидетельств обвинения в распространении эпидемий как раз тех, кто в них был на самом деле повинен – торговцев и перевозчиков грузов, равно как и «заморских» производителей товаров, поставка которых приводила к распространению той же чумы. Зато известны многочисленные случаи, когда тяжелая эпидемия начиналась с элементарного нарушения установленных правил карантина: в Марселе с судна, на котором находились больные моряки (судно стояло на карантине и про болезнь было известно), были тайком сгружены и проданы на местном рынке привезенные на продажу ткани; владелец не хотел нести убытки от простоя. В результате опустошающая эпидемия прокатилась по всей Франции, не забыв «навестить» даже папский престол в Авиньоне (папа заблаговременно приказал построить огромную стену вокруг окрестностей Авиньона, чтобы не допустить заболевших к святому престолу; однако чума всё же проникла в город, и долгое время стена служила обратной цели – не выпускать никого из гибнущего в эпидемии Авиньона). По всей видимости, в средневековой Европе международная торговля была слишком важна, чтобы позволить идеологии наносить ей ущерб. Это интересное свойство общественного сознания – способность игнорировать опасность, исходящую от крайне важных или привлекательных объектов или сторон жизни, и обвинять во всем то или тех, что (или кто) и так неприятен, сохраняется в человеческой природе до сих пор.

Однако задолго до гипотезы Фракасторо люди на бытовом и даже административном уровне предпринимали вполне разумные (но далеко не всегда успешные) меры для борьбы с распространением эпидемий – в первую очередь, организуя изоляцию потенциально зараженных. Поскольку эпидемии распространялись в основном по торговым путям, уже к XIV веку нашей эры карантины были стандартной практикой для прибывающих из удаленных регионов судов, а лазареты вне городских стен (названные так в современных европейских языках по названию острова в той же Венеции, на который отправляли больных) были созданы в большинстве крупных городских центров. Карантины практиковались и в рамках города – как правило, во время эпидемии чумы дом, в котором умер человек, просто забивали досками, предоставляя остальным его обитателям выжить или умереть в изоляции. Изоляция целых районов с использованием военных так же была распространенной мерой.

Некоторые историки полагают, что постоянные эпидемии чумы, преследовавшие Европу с начала XIV века, вкупе со стандартным «официальным» объяснением причины эпидемии божьей карой, создали предпосылки для глобального переосмысления христианского догмата о всеблагом Боге, желающем людям добра: эпидемия забирала не только грешников (что можно было объяснить карой за грехи), но и невинных детей, и монахов-подвижников, и святых, а количество умирающих (в наиболее страшные приходы чумы – до 50 % населения) напоминало скорее апокалиптические прогнозы, чем «кару небесную».

Эпидемия чумы давала существенные преимущества не более набожным и конформным (при тотальной гегемонии церкви вне эпидемии именно такие получали ощутимые выгоды), а более вдумчивым, обладающим наблюдательностью, способным к критическому мышлению: именно эти преимущества помогали замечать и выбирать действенные методы борьбы с эпидемией (карантины, гигиенические меры, социальное дистанцирование), а не предлагаемые официальной идеологией убийственные массовые религиозные мероприятия – типа совместных богослужений во избавление от напасти или постройки церкви всем миром за 1 день, как это было предпринято в Новгороде во время начала эпидемии чумы.

Эпидемии ослабляли влияние церкви и привлекали внимание светских властей, владельцев капиталов и общества к тем, кто мог с ними более эффективно бороться. В самой церкви формировался раскол – некоторые монашеские ордена, активно искавшие знаний «на границе» дозволенного официальной церковью, уже в XV веке опытным путем разработали правила гигиены при взаимодействии с больными, фактически открыто признав «земную» природу болезней. Пока фанатики умирали от чумы, конформисты обращались к опыту тех, кто был практичнее – и отношение к вере потихоньку менялось.

По мнению этих историков, именно благодаря эпидемиям чумы в Европе зародился процесс развития нового типа мышления – «научного подхода» или «критического мышления», последствия которого более известны нам под названием «Ренессанс», и последовавшая за ним научная и техническая революция. Наше сегодняшнее секулярное сознание и взгляд на мир как на бесконечный мир информации, которую надо открывать научным способом, а не расшифровывать в старых святых книгах, ограниченная роль церкви в жизни общества, наше светское искусство, наш современный взгляд на политику, экономику, отношение к человеку, возможно, в большой степени – следствие влияния эпидемий чумы. Если бы мы писали главу о кризисе христианской цивилизации, безраздельно господствовавшей в Европе примерно с V по XVIII века нашей эры, и исчезнувшей в огне Французской революции и наполеоновских войн, чтобы дать дорогу современной цивилизации развитого мира, мы отвели бы чуме одно из главных мест.

Предпоследние пандемии

Как будто чума была для этого задумана – исчезла старофеодальная, управляемая церковью Европа, и практически исчезла чума. Ее вспышки будут возникать то здесь, то там, но уже не будут иметь даже близко таких масштабов, как в Средневековье. Новым временам – новые болезни, и в XIX веке на первый план выходит холера – болезнь, вызываемая вибрионом и распространяющаяся в основном через воду.

Впрочем, в такой смене главного эпидемического антигероя нет ничего мистического – причины этого, как часто бывает, в основном экономические: в XIX веке в Европе, США и центрах, с которыми они были связаны экономически, количество грызунов было существенно сокращено постоянными профилактическими мерами, а правила личной гигиены кардинально поменялись (в частности, перестало быть нормальным являться носителем паразитов – вшей и блох, в обиход вошла постоянная смена и стирка белья и одежды и пр.). С другой стороны, города XIX века были существенно больше средневековых, плотность населения быстро росла, и так же быстро вынуждена была меняться система водоснабжения – индивидуальные колодцы уступали место централизованной подаче воды и забору воды из водоемов, в то время как канализация оставалась по преимуществу редкостью, а там, где она была, сточные воды спускались в те же водоемы без очистки.

История холеры, несмотря на совершенно другой уровень развития науки и медицины, всеобщее понимание источника болезни и способов ее распространения, и значительно бо́льшие возможности властей, во многом похожа на историю чумы. Точно так же очень часто принимаемые меры были запоздавшими (как, например, в Нью-Йорке в 1832 году); города, в которых начиналась эпидемия, вводили карантины, соседние города отгораживались барьерами, контролируемыми военными; точно так же население лечилось множеством лжелекарств; экономики центров эпидемии страдали, но быстро восстанавливались после спада угрозы.

Но холере не суждено было сравниться с чумой по геополитическим последствиям. Следствием холеры стали «всего лишь» создание канализационных систем с централизованной очисткой сточных вод, внедрение в массах привычки не пить сырую воду из открытых источников и активное изучение желудочно-кишечных инфекций. В XX веке холера возникала только в местах, где внешние обстоятельства (войны, голод, революции, кризисы) резко отбрасывали назад экономический уклад и кардинально снижали уровень практикуемых санитарно-гигиенических норм.

В XX веке так называемый золотой миллиард завершил формирование современной «санитарной этики». К 50-м годам нормой стали чистые помещения, изоляция и относительно безопасная утилизация мусора, употребление чистой воды и мытых продуктов, дезинфекция потенциальных источников заражения. Употребление в пищу диких животных стало редким развлечением, употребление в пищу животных, сосуществующих с человеком в городских пространствах, просто прекратилось. Бактериям, передающимся с помощью животного-носителя, через пищу и воду стало значительно сложнее вызывать крупные эпидемии, не говоря уже о пандемиях. От наиболее опасных инфекций стали делать прививки – в результате удалось полностью ликвидировать оспу. Однако параллельно с развитием санитарных норм и культуры чистоты шел еще один процесс, неизбежно делавший человечество потенциальной жертвой, но уже другого врага.

Первый звоночек прозвенел еще в 1918 году. В охваченной войной Европе весной 1918 года стала распространяться болезнь, характеризующаяся быстрым подъемом температуры, ломотой в суставах и мышцах, активизацией хронических заболеваний. Болезнь назвали испанским гриппом или «испанкой» – просто потому, что в Испании, не участвовавшей в войне, не было цензуры, и газеты свободно сообщали о распространении эпидемии. Огромные массы солдат, перемещавшиеся вдоль фронтов, миллионы беженцев, проживавших скученно и лишенных нормального питания, были отличной средой для распространения возбудителя «испанки» – вируса, передававшегося самым подходящим для этого путем – воздушно-капельным.

Эпидемия быстро приняла характер пандемии, распространившись на весь мир. Уже весенняя волна была достаточно тяжелой – смертность была высока, видимо, в первую очередь из-за общей ослабленности жертв в условиях войны, революций в России и Германии, недоедания и постоянного стресса.

На лето распространение эпидемии замедлилось, а медики всего мира получили передышку для нахождения методов если не лечения, то облегчения болезни. К сожалению, условия того времени не позволяли вводить реальные карантины практически нигде, кроме отдельных городов в США. Война и несовершенство экономических цепочек (они стали уже слишком сложными для автономии отдельных городов и районов, но были еще недостаточно диверсифицированными и гибкими для их перестройки под карантины) препятствовали эффективной изоляции. Однако к осени врачи США и Европы стали рекомендовать аспирин в качестве эффективного средства борьбы с болезнью (патент на аспирин только что истек, и производить его можно было дешево и в больших количествах).

«Испанка» вернулась к октябрю и сошла на нет только летом 1919 года. Высокая контагиозность определила и огромный масштаб эпидемии – по неточным данным в мире «испанкой» переболело более 500 млн человек (30 % населения) и от 20 до 50 миллионов скончалось (некоторые исследователи считают, что смертей было до 100 млн) [697],  [698]. Октябрьская волна оказалась намного тяжелее, чем весенняя, – у заболевших развивались тяжелые легочные осложнения и проблемы систем кровоснабжения.

Нет, вирус испанского гриппа не мутировал. Он, как и весной, вызывал заболевание верхних и средних дыхательных путей, которое (так был устроен вирус) снижало защиту организма от бактериального поражения легких; антибиотиков еще не было, лечить бактериальные пневмонии было сложно. Но главную роль в ухудшении статистики сыграли медики. Очарованные эффектом, который вызывал аспирин, они рекомендовали больным пить его по 30 граммов в сутки. Много позже было установлено, что дозы выше 3 граммов в сутки являются токсическими, следствием передозировки является, в частности, поражение легких (включая образование жидкости) и систем кроветворения и кровоснабжения. Остается только гадать, сколько миллионов человек остались бы живы, если бы не «помощь медицины».

Эпидемия «испанки» ушла в прошлое, но рост плотности населения в мегаполисах, количество персональных близких контактов и интенсивность перемещения людей между странами мира росли. По завершении Второй мировой войны человечество приняло сотрудничество как доминирующий способ сосуществования – это взрывным образом увеличило количество контактов между регионами, городами и людьми в целом. Рост доходов способствовал росту туризма – и вклад туристической отрасли в перемещения и контакты стал также очень значительным. Было бы странно предполагать, что человечество больше не встретится с вирусной пандемией – и оно встретилось.

В апреле 1957 года газета «Нью-Йорк Таймс» сообщила о вспышке эпидемии гриппа в Гонконге. Это было первое уведомление публики об эпидемии – начало распространения вируса ВОЗ просто не заметила. Как потом окажется, случаи заболевания еще в феврале были зарегистрированы в Сингапуре, а туда болезнь пришла из Китая. Как опять же потом окажется, вирус был вариацией птичьего гриппа (А), с комбинацией генов H2N2.

Первая – весенняя – волна вируса не добралась до США и лишь слегка задела Европу. А когда к сентябрю больные стали появляться и в США, в Штатах уже была готова вакцина: ее было несложно сделать на базе вакцин к родственным типам гриппа, которые разрабатывались с 40-х годов. Благодаря вакцинации количество жертв вируса было снижено – в мире от 1 до 4 млн человек умерло в период 1957–1958 годов от нового вируса, в том числе до 116 000 американцев (по сравнению с 675 000, умершими от «испанки») [699],  [700], хотя по мнению некоторых ученых, вакцина поступала поздно и оказала недостаточное влияние на эпидемию. Единственным значимым экономическим последствием пандемии был существенный рост цен на куриные яйца – белок фертилизированных куриных яиц использовался для приготовления вакцины. H2N2 гулял по миру еще около 8 лет, вызывая локальные вспышки, но значимых проблем для мирового сообщества уже не вызывал.

Затем наступил 1968 год и близкий родственник вируса 1957 года, АH3N2, вызвал новую пандемию, получившую народное название «Гонконгский грипп». Поскольку вирус сохранил нейроамидазу N2 от вируса 1957 года, большая часть населения Земли имела к нему иммунитет. Однако вирус оказался настолько заразен, что большинство не имевших иммунитета легко заражались; в течение нескольких месяцев вирус захватил всю Азию и вместе с возвращавшимися из Вьетнама американскими военными распространился в США, а оттуда в Европе. Вакцина была изготовлена за несколько месяцев, но появилась уже на пике эпидемии, которая прошла уже стандартным путем – два пика, спад после полутора лет, более 1 млн смертей в мире[701]. Вирус H3N2 остался циркулировать в мире, но после 1968 года уже не вызывал таких эпидемий, поражая в основном детей, у которых еще нет к нему иммунитета.

Ни в 1957–1958, ни в 1968–1969 годах в мире не вводились никакие экономические ограничения и режимы социального дистанцирования. Отчасти это объясняется тем, что человечество еще только отходило от Второй мировой войны, и отношение к индивидуальной жизни было более циничным; отчасти тем, что новостной поток СМИ значительно меньше влиял на массовое сознание, а «повестка дня» была заполнена более привычными новостями – борьба с сегрегацией и за права женщин, война во Вьетнаме, противостояние СССР и США, пик волнений в Европе, рост терроризма и пр. Отчасти пассивность властей (несмотря на отсутствие массовости, требования вводить карантины всё же появлялись даже в печати) объяснялась тем, что быстрая разработка вакцины переключала внимание на, как казалось, эффективную меру борьбы с эпидемией. Но самым важным фактором, скорее всего, было состояние систем здравоохранения.

В 1957 году понятия «реанимация» для больных с тяжелым поражением дыхательной системы фактически не существовало. Аппараты ИВЛ служили только для обеспечения дыхания во время операций, были очень несовершенными и не были приспособлены к поддержанию жизнедеятельности в течение долгого времени. Развертывание дополнительного больничного коечного фонда было делом легким (использовались крупные помещения, военный опыт был еще свеж), лекарств против гриппа всё равно не было, а значит, не было и их дефицита. Перегрузить систему здравоохранения было невозможно, потому что она мало могла участвовать в процессе лечения больных. Немаловажным фактором являлось и то, что продолжительность заболевания в обеих эпидемиях составляла 4–7 дней, пребывание в больнице в тяжелом случае не более 3–4 дней, койки быстро освобождались. Так или иначе, эпидемии 1957 и 1968 годов оставили за собой миллионы жертв, десятки анекдотов [702] и существенное продвижение в понимании природы и поведения вирусов, но экономический эффект от них был ничтожным – он оценивается в 0,5 % годового ВВП на каждую.

Последняя пандемия

Еще не началась эпидемия гонконгского гриппа, а в 1967 году канадский ученый Джун Алмейда смогла увидеть на электронном микроскопе РНК вирус, внешне отличавшийся белковой «короной» – множеством шипов на поверхности. Семейство этих вирусов, про которые еще с 1965 года было известно, что они могут вызывать у людей респираторные симптомы, было названо «коронавирусами».

Мир продолжил существенно увеличивать контакты, плотность населения и количество перемещений. Вирусы группы А были приручены и превратились в неприятную сезонную болезнь, предмет изучения учеными, причину сезонной вакцинации и предлог для пропуска занятий в школе. Коронавирусы считались очень заразными, но неопасными – было похоже, что несколько их типов «познакомились» с человеком более тысячи лет назад и с тех пор мутировали в сторону более благоприятную для существования – стали вызывать легкие симптомы, позволяя своему носителю более эффективно их распространять. Отчасти даже появление SARS и MERS в начале XXI века доказывало эту теорию: оба этих коронавируса были крайне тяжелыми, смертность от них достигала 50 %, но они также крайне сложно передавались от человека к человеку, и эпидемии их были очень локальны. Теоретически против коронавирусов можно было бы разработать вакцину, но современная экономика сыграла свою роль – заболевание было либо не тяжелым, либо не распространяющимся, и на такую разработку не нашлось заказчика: все сочли это экономически невыгодным.

В марте 2020 года стало ясно, что новая пандемия (SARS-Cov-2) ставит мир в крайне неудобное положение. Новый вирус очень заразен (даже больше, чем вирус группы А), очень опасен (смертность предполагалась на уровне 3,5 %), распространяется крайне быстро (с 1968 года количество путешественников выросло на порядок, плотность населения увеличилась, «офисная культура» и «ТРЦ стиль» стали доминирующими). Вирус поражает органы дыхания, и до 20 % заболевших нуждаются в респираторной поддержке – и современная система здравоохранения может ее оказывать, но ее мощности явно не хватит на всех, если позволить эпидемии развиваться своим путем. Вакцины от коронавируса нет, и на ее создание с нуля уйдет не менее года, а то и больше.

В довершение всего современные СМИ и социальные сети не только моментально доносят всю возникающую информацию до масс населения, но и создают собственный мир слухов, теорий и идей, способствующий привлечению внимания слушателей и зрителей – в основном за счет сгущения красок и создания апокалиптических картин. В этих условиях только редкий политик стал бы игнорировать опасность и не пытаться продемонстрировать активные действия по борьбе с эпидемией. Политики большинства стран мира признали, что есть вещи важнее экономики, и ввели режимы жестких карантинов.

Незаконченный кризис

Эта глава пишется в конце мая 2020 года. С начала введения карантинных мер прошло около 3-х месяцев. Мировая экономика подверглась самому серьезному административному удару за всю историю – по решениям властей были закрыты или ограничены бизнесы из десятков индустрий; приостановлено более чем на 70 % пассажирское авиасообщение и более чем на 80 % общественный транспорт; ограничено перемещение людей через границы и даже в пределах стран и городов. В Европе и США снижение ВВП месяц к месяцу в марте и апреле составило около 12–15 %, в Китае, который вошел в карантин на месяц раньше и в апреле уже ослаблял ограничительные меры, месячное падение составило около 11 %. Цена на нефть – очевидный индикатор экономической активности – сократилась в 2 раза, а спрос упал примерно на 15 %.

Как можно было бы предположить, США и Европа задействовали в войне с вирусом свое экономическое супероружие – новые деньги. ФРС за весну 2020 года увеличила свой баланс почти на 3 трлн долларов [703]. В развитых странах и Китае власти активно замещают выпавшие из экономики средства новыми деньгами, уровень государственной задолженности стремительно растет.

Кризис 2020 года не принес в историю человечества ни одной положительной новости – мы продолжаем делать те же ошибки, что и раньше. Запоздалое принятие защитных мер сочетается с провалами в их организации (в Нью-Йорке срочно созданные центры по тестированию на вирус собрали многочасовые очереди желающих, в которых происходило массовое заражение; в Москве введение пропускного режима ознаменовалось толпами в метро, созданными проверяющей пропуска полицией и пробками на дорогах, где полицейские без масок вступали в тесный контакт с водителями, проверяя документы). Активно распространяются непроверенные методики «лечения» (предложение лечить вирус антималярийными препаратами, которое только в мае было официально отвергнуто ВОЗ как опасное, очень напоминает историю аспирина во время испанского гриппа). Человеческое поведение демонстрирует элементы паники (приобретение продуктов питания подскочило в мире на 9 %, а в крупных мегаполисах – еще больше) и одновременно – игнорирования. Нарушения режима социального дистанцирования носят массовый характер – в том же Нью-Йорке встречать плавучий госпиталь, пришедший разгрузить захлебывающуюся систему здравоохранения, вышли толпы жителей. Как и в Средние века, ищутся ведьмы: для кого-то это Билл Гейтс (был пущен слух, что он создал вирус, чтобы через вакцину чипировать население Земли, слух по уровню бредовости не уступающий идее кровавого навета) или секретная лаборатория в Ухани, для кого-то – китайцы или ВОЗ, который «всё сделал не так».

Необычным в последней пандемии является лишь то, как следуют политики за общественным мнением в своем принятии решений. К середине апреля опросы стали показывать, что всё больший процент населения развитых стран страдает от остановки экономики больше, чем от опасности заразиться. Постепенно и дискуссия во властных кругах сместилась в сторону ослабления карантинных мер.

Заболевамость вирусом к концу мая 2020 года в ряде стран Европы пошла на спад; в США вышла на плато; в целом ряде стран, включая Россию, пик первой волны еще не пройден. На 30 мая 2020 года в мире зарегистрировано более 6 млн заболевших, 367 тысяч умерших (это более 5 % от официально заболевших и более 11 % от выздоровевших, но есть подозрения что более 50 % случаев заболевания не отмечается в статистике; вообще со статистикой этой эпидемии огромные проблемы) [704]. Постепенное снятие карантинов, возможно, приведет к новому приросту заболеваемости, а поведение вирусов группы А подсказывает, что новый коронавирус может иметь сезонность, и осенью может начаться вторая волна, более мощная, чем весенняя.

Возможно, вирус будет активно атаковать человечество в течение тех же одного-полутора лет, что и его собратья из А группы. А может быть, и нет – у нас слишком мало данных. Но в области экономики вирус уже добился многого: самые оптимистичные прогнозы говорят о падении ВВП мира в 2020 году на 5 %; безусловно, уровень банкротств будет сопоставим с уровнем 2008–2010 годов или выше. Пока мало сомнений, что «новые деньги» победят вирус и экономики крупнейших стран благодаря использованию монетарного стимулирования переживут этот кризис. Но читателю этой главы, разумеется, известно уже много больше того, что знаем мы, заканчивая эти строки. Поэтому мы с легкостью оставляем ему право продолжить анализ последствий «Коронакризиса» и формулирование выводов из первой в истории человечества ситуации, когда экономика оказалась менее важной, чем что-то еще с точки зрения большинства стран планеты.

Заключение

За годы занятия проблемой экономических катастроф авторы получили множество комментариев и вопросов от слушателей, студентов, читателей. Ответить даже на самые популярные вопросы в рамках контекста книги часто не представляется возможным (или логичным). Поэтому мы решили построить заключение в виде FAQ – ответов на часто задаваемые вопросы.

Правда ли, что в книге перечислены далеко не все случаи экономических «проклятий» и катастроф?

Конечно, правда. История человечества накопила сотни прецедентов реализации экономических «проклятий». Мы не смогли бы описать даже большую часть не только в рамках одной книги, но и в рамках огромной энциклопедии (мы пишем эти строки и предвкушаем, как наш редактор будет уже и так ругать нас за большой объем). Мы старались уместить в этой книге хотя бы по одному примеру основных типов экономических «проклятий» и базовых реакций общества на их реализацию, но и это нам не удалось. За границами книги осталось, например, географическое положение – а история знает десятки примеров гибели стран и даже цивилизаций при смене мировых географических приоритетов или в связи с угрозами, порожденными этим самым положением (вспомните хотя бы Трою – один из сотни городов Малой Азии, уничтоженных народами моря в самом начале железного века; их местоположение сперва сделало их центрами торговли и логистики и необычайно обогатило их, а затем привлекло агрессоров). В конце концов, почему бы читателю не воспринимать эту книгу как приглашение к собственному исследованию: вооружившись инструментарием, описанным в этой книге, можно попробовать поискать в истории (и древней, и новейшей) новые примеры экономических «проклятий» и дополнить для себя эту книгу.

Почему вы пишете на русском языке, но очень мало пишете в книге про Россию?

В основном потому, что про Россию написано очень много, при этом не только на русском языке, в том числе написано и нами. В Центре Карнеги несколько лет выходила ежегодная работа «Россия, коротко о главном», в рамках которой экономическая ситуация позднего СССР и первых 30 лет истории новой России была рассмотрена в деталях.

Очень коротко говоря, Россия является хроническим (с некоторыми перерывами, но со времен Киевской Руси) ресурсозависимым государством – меняются ресурсы, меняется и экономическое поведение, но ни в одном цикле Россия не демонстрировала эффективного ответа на вызов «ресурсного проклятия».

В 2020 году Россия находится внутри длинного нефтяного ресурсного цикла. Корреляция скорости роста российского ВВП со скоростью роста цен на нефть на мировых рынках в последние 30 лет составляет 99 %, и лишь в последние несколько лет создалась иллюзия большей независимости ВВП от цены нефти – но это всего лишь иллюзия: нефть колебалась в коридоре от 50 до 70 долларов за баррель (Брент), и ВВП просто не успевал отреагировать на такие колебания, показывая рост около нуля. В марте 2020 года обвал цен на нефть моментально привел к значительному падению стоимости рубля, и лишь параллельное беспрецедентное сокращение внутреннего спроса (из-за карантинов) не дало рублю уйти в пике, потеряв 40–50 % своей стоимости за несколько недель.

Для долгосрочного существенного роста российской экономике необходим рост цен на нефть, а их снижение даже на относительно высоких уровнях означает спад в экономике. Естественно, высокую зависимость от цен на нефть показывает доля импорта в потреблении (причем эта зависимость практически линейна в период роста цен на нефть, но сходит почти на нет при падении цен: дело тут в разрушении собственной производственной базы, по мере роста цен на нефть в нулевые годы уступавшей импорту). Рост зарплат и доходов домохозяйств шел в течение 2000–2013 годов темпами, значительно опережавшими рост ВВП, но близкими к скорости роста цен на нефть; та же пропорциональность наблюдалась и после 2014 года, только в рамках падения доходов домохозяйств. Рубль в период с 1995 по 2017–2018 годы показывал удивительную зависимость от стоимости нефти – на его курс к доллару влияли только два фактора: стоимость нефти и инфляция. В период бурного роста нефтяных цен рубль бывал переоценен по отношению к своему расчетно-инфляционному курсу почти в два раза. С 2017–2018 годов рубль как будто бы «отвязался» от нефти, но это та же иллюзия, что и с ВВП: нефть колеблется в коридоре и рубль делает то же самое (60–70 рублей за доллар), с неким запаздыванием к нефтяным колебаниям и под сильным влиянием монетарной политики центрального банка – а март 2020 года расставил всё на свои места.

При этом сегодняшний нефтяной (уже второй в новой истории) цикл в России протекает сравнительно спокойно – власть сегодня, в отличие от последних 20 лет СССР, ведет себя куда гибче и разумнее, в том числе перенимая даже некоторые лучшие международные практики преодоления последствий ресурсного влияния. Разумеется, экономика России к началу третьего десятилетия XXI века находится не в лучшем состоянии, и виной тому сознательно совершаемые властью (при попустительстве общества, как же иначе) действия – гиперконцентрация экономики, разрушение экономического правового поля, гиперрегулирование и бюрократизация, формирование коррупциогенной среды и потворствование кумовщине и прочее.

Но в этих явлениях нет ничего уникального и даже необычного – в большинстве ресурсозависимых стран, за исключением, пожалуй, пары примеров автократий и большой доли ресурсозависимых демократий с устойчивыми институтами, эти явления являются нормой – это следствие стремления элиты удерживать власть и концентрировать финансовые потоки на себе; возможно же это становится благодаря доходам от ресурса (в данном случае нефти и газа), которые узкий круг власть предержащих фактически замыкает на себе и государственном бюджете (при этом большую часть бюджета использует в своих интересах и не меньшую – на подкуп широких народных масс через социальные субсидии и организацию бюджетных рабочих мест).

В истории фактически не существует исключений из правила: экономика ресурсозависимой страны, в которой автократия управляет «по-российски», волатильна, она переживает короткие взлеты и короткие же, но глубокие падения; но, пока ресурс работает и дает достаточный процент ВВП, а подушевой валовой продукт не падает ниже определенного уровня (Россия от него в 2020 году далеко), страна функционирует стабильно и власть в стране не меняется (не меняется по сути, поскольку люди смертны, то персоналии, конечно, сменяют друг друга).

Не стоит, наверное, и от России ждать перемен в обозримом будущем. Другое дело – когда нефть сильно и надолго упадет в цене и/или объемы ее добычи в стране значительно сократятся. Увы, как правило, в этой ситуации страны переживают жесточайший кризис, сопровождающийся приходом к власти крайних радикалов – иногда левых, которые пытаются на остатках ресурса установить всеобщую справедливость (не забывая львиную долю класть в свой карман), иногда – правых, стремящихся за счет жесткой дисциплины и единоначалия буквально вколотить в страну более эффективные экономические практики. И то, и то только усугубляет кризис и, как правило, на следующем этапе происходит либо разрушение страны, либо тотальное обновление элит, «начало с чистого листа». Крайне редко и то, и то обходится без большой крови.

Значит ли это, что Россию ждет в XXI веке распад или кровавая революция? Возможно, но, конечно, не обязательно. Будущее плохо предсказуемо, не предопределено и в большой степени находится в человеческих руках. Нам кажется, что от сегодняшних представителей российской власти не приходится ждать ничего особо хорошего в плане экономического развития – их методы до боли напоминают те, что преподавались во второразрядных вузах времен брежневского застоя, с той лишь разницей, что поверх них наши лидеры накладывают современные макроэкономические практики (в области монетарного управления, ценообразования и движения капитала), что позволяет им не разделять судьбу позднего СССР. Однако через 15–20 лет в силу естественных причин у власти в России будут те, кто никогда не посещал лекции по политэкономии социализма и не отвечал на экзамене билет о преимуществах социалистического хозяйствования. Хочется надеяться, что они, оставаясь даже в парадигме удержания власти авторитарными методами, всё же расширят круг эффективных практик с чистой макроэкономики на области международной торговли, корпоративных финансов, экономического регулирования и правоприменения и пр.

Зачем вообще широкой аудитории понимание процессов, которые находятся вне ее власти и, скорее всего, вообще неподвластны человеческому управлению?

Во-первых, не существует процессов, не находящихся во власти общества. Проблема общественного бездействия не в отсутствии рычагов, а в непонимании необходимости их использования. Эта книга – скромный вклад в борьбу за просвещение общества, попытка еще на миллиметр приблизить его к осознанию проблем, рисков и путей их если не решения, то смягчения.

Но есть еще и «во-вторых». Мир зачастую фрактален, и проблемы больших социальных структур иногда сходны с проблемами структур малых и совсем крохотных.

Иногда вместо государства можно рассматривать город – огромный мегаполис или небольшое поселение. Очевидный пример – моногорода: они являются настолько точной иллюстрацией принципа нишевой адаптации, что мы даже решили не вводить в книгу главу о судьбе моногорода – наши читатели и так знают множественные примеры таких городов из прессы и новостей. Обнищание и запустение моногородов всегда происходит по одной и той же причине (монопродукт вытесняет в городе все остальные активности, которые заменяются импортом извне товаров и более дешевой рабочей силы для организации сервисов и производства нетранспортируемого продукта) и по одной схеме. По мере того, как производство монопродукта начинает сокращаться или его цена на рынке падать, начинаются четыре параллельных процесса. Руководство города начинает заменять выпадающие доходы населения различными формами пособий и льгот, фактически тормозя процесс адаптации населения к новой реальности. Рост социальных выплат требует средств, и власти, с одной стороны, начинают оказывать большее давление на и без того слабый бизнес, с другой – влезают в долги (которые им никогда не отдать), а с третьей – обращаются за помощью в федеральный центр, лишаясь остатков независимости. Центру же почти всегда проще откупиться от региона, чем вникать в его проблемы, и дезадаптация таким образом еще пролонгируется. На этом фоне общество поляризуется – более мобильные жители моногорода стремятся покинуть его и обустроиться в других местах, начинается исход тех, кто в первую очередь нужен для адаптации к новым условиям; менее мобильные – маргинализуются, быстро растет уровень преступности, коррупции (поле для нее значительно расширяется с ростом социальной функции власти), правового нигилизма. Теряющие свои доходы немобильные слои общества активизируются «на борьбу за свои права», при этом они требуют естественно не свободы предпринимательства и низких налогов, а продолжения получения твердых зарплат на убыточных предприятиях, социальных гарантий и «раскулачивания» более адаптированных соседей. Дотируемые убыточные предприятия, выпускающие монопродукт, вынуждены начать на всем экономить – страдает техника безопасности и охрана окружающей среды. Проблемы и недовольства гасятся социальными подачками, вред окружающей среде оправдывается тяжелым положением компаний. Если компании частные, они банкротятся, но в процесс вмешивается государство, которое, как правило, их выкупает и тем самым замораживает проблему. Описанная история не только про Пикалево или Донецк, она про множество других городов на карте мира, она в будущем и про Москву, которая сегодня успешно обменивает единственный продукт – власть – на доходы от продажи нефти, генерируемые Россией. И если наши читатели вряд ли могут что-то поменять в масштабах империи, то в масштабах своего города они могут сделать больше – как минимум, зная про такие сценарии, постараться стать мобильнее.

Так сложилось, что мы пишем это заключение именно в Москве – самом большом и самом богатом городе России, городе, чье население растет каждый год примерно на 100 000–200 000 человек, а соотношение рождаемости и смертности, сроки дожития и подушевые доходы москвичей находятся на европейском уровне и намного превышают уровни средние по России. Москва – столица Российской Федерации, благодаря особенностям политико-экономической структуры страны и ее бюджетному устройству она играет роль метрополии, окруженной огромной сырьевой колонией – Россией. В Москве сосредоточено 60–70 % активов банковской системы страны; ведется более 50 % строительства; доходы бюджета города на одного жителя примерно в 5 раз больше средних по стране (без Москвы). В 2019 году подушевые доходы населения в стране показали слабый (около 0,8 %) рост только за счет существенного роста доходов москвичей – во всей стране подушевые доходы продолжали падение. По некоторым данным, Москву обслуживают около двух миллионов мигрантов. По сути, Москва – это моногород, который «продает» всей России услуги менеджмента и сдает себя в аренду в качестве базы для штаб-квартир компаний и хаба для логистики. Город создал огромный объем дорогой неэффективной инфраструктуры, поселил у себя миллионы внутренних мигрантов, искавших стабильных заработков, и параллельно уничтожил фактически все свои индустрии кроме управления, внутренних сервисов и «создания смыслов» (по меткому выражению С. А. Капкова – правда, он искренне употребил его в позитивной коннотации). Страшно подумать, что будет с Москвой в случае, например, существенной федерализации регионов, перенаправления налоговых потоков, создания межрегиональных прямых логистических цепочек – да даже в случае падения нефтяных доходов (НДПИ – централизованный налог) и/или перехода на сбор налогов на прибыль в местах ее образования, а не регистрации компаний.

Можно говорить и про более мелкие уровни. Что происходит, например, с компанией, которая создала и производит уникальное лекарство, зарабатывая на нем сверхприбыли? То же, что и с государством, типа Науру, которое экспортирует очень дорогой ресурс: топ-менеджмент начинает непропорционально много зарабатывать, нанимается множество неэффективных сотрудников, совершаются зачастую бессмысленные поглощения других компаний, огромные избыточные средства идут на рекламу, миллионы долларов выплачиваются многочисленным коучам, за тимбилдинги, увеличиваются социальные пакеты, покупаются самые дорогие офисы, оборудование (в основном – офисное), автомобили и самолеты. Что происходит, когда на рынок выходят многочисленные дженерики или заканчивается патент или появляется новое лекарство, еще более эффективное? То же, что и со страной в конце ресурсного цикла.

Компании, построившие сильный бизнес, часто начинают бурную географическую экспансию или вхождение в смежные бизнесы, и с ними нередко происходит то же, что и с Римской империей: они становятся настолько зависимы от своей периферийной сети (контроль за которой они не в состоянии поддерживать), что рано или поздно части ее обособляются, а на месте первичного бизнеса мало что остается – за время экспансии все его ресурсы были выжаты.

Наконец, экономические «проклятия» зачастую преследуют даже отдельные семьи. Вы наверняка слышали поговорку: «людям всегда нужно втрое больше, чем у них есть». Это народное отражение процесса адаптации к росту дохода – люди начинают больше тратить и, сколько бы у них ни было, всегда верят, что их траты совершенно обоснованы и необходимы. В Москве 2020 года семья двух опытных врачей зарабатывает на двоих (с учетом зарплат, доплат, частных приемов и пр.) вряд ли больше 5–7 тыс. долларов в месяц, и это считается высоким доходом, а сами они, как правило, довольны своим материальным положением. При этом семья начальника управления нефтяной компании и специалиста той же компании может иметь месячный бюджет в 20–50 тыс. долларов, и, как правило, они живут в постоянном ощущении нехватки средств: их запросы находятся на совершенно ином уровне по сравнению с семьей врачей. Удивительно, но семьи, оказываясь в положении «моногородов» (а семьи чаще всего имеют один основной источник дохода), ведут себя очень похоже: в случае падения доходов они плохо перестраиваются и ищут новые источники, существенно медленнее снижают расходы, чем требуется, залезают в долги, внутри семьи начинаются конфликты, кто-то пытается уйти из семьи, кто-то – требовать с родственников обеспечения прежнего образа жизни. История государств может многому научить, в том числе и такие семьи.

Почему вы отвергаете роль политики неэкономического содержания, стараясь везде найти экономическую составляющую? А как совместить ваши идеи с историей глобальных катастроф – войн типа завоеваний Александра Македонского или Наполеона, нашествий гуннов или развития большевизма в СССР и нацизма в Германии?

Разумеется, мы не отвергаем неэкономических причин политических событий и общественных изменений – в мире не существует «чистых» моделей, и любые существенные процессы всегда имеют множество различных причин и граничных условий. Более того, похоже, что случайность или лишь незначительный перевес тех или иных факторов могут зачастую серьезно изменить ход истории. Мы специально говорим «похоже», потому что в истории практически невозможно поставить научный эксперимент – в ней нет повторяемости, все ситуации идиосинкратичны. Вместе с тем современной исторической науке неизвестны никакие факторы, кроме экономических, которые бы оказывали на общества системное влияние – в том смысле, что разные общества в разные времена более или менее одинаково (с точностью до тех самых уникальных обстоятельств) реагируют на схожие экономические условия. В этом уникальность экономического подхода к истории: личности вождей несхожи, как и их действия; культурные особенности сильно различаются во времени и между отдаленными сообществами. Изучая культуру и личности, ты почти всегда изучаешь нечто неповторимое за пределами эпохи и территории. Наполеон – совсем не Александр Македонский, а Чавес – не Кастро; принципы Конфуция нельзя внедрить в современной Великобритании. А вот экономические факторы работают примерно одинаково и в Древнем Египте, и в современной России.

Разумеется, все модели имеют свои граничные значения. В физике, как правило, аналитические решения работают при условии так называемой гладкости рассматриваемых функций (строго говоря – наличия у этих функций конечной производной в любой точке, говоря популярным языком – отсутствия разрывов на графике). В истории то же самое: все наши рассуждения хороши до момента, когда возникает быстрая и масштабная внутренняя или внешняя флуктуация (экспансия Александра Македонского или нашествие гуннов), или до момента «крайней точки», за которой начинается период хаоса и структуризации нового порядка. Кстати, в физике есть достаточно хорошо проработанная теория хаоса – у него свои законы, не похожие на законы регулярных состояний. В историческом хаосе тоже возникают совершенно другие законы, изучение их – дело специалистов по революциям, нестабильным режимам, подрывной деятельности. Пока, как показывает практика действий имперских разведок и экспедиционных корпусов, наука эта изучена человечеством крайне поверхностно.

Существуют ли все-таки эффективные рекомендации для политиков / общественных деятелей в связи с угрозой ресурсного или смежного экономического «проклятия»?

Сразу надо оговориться, что мы понимаем всю условность возможных рекомендаций. Сложно требовать от политиков отказа от преследования собственных интересов в первую очередь. Еще сложнее требовать от них, чтобы они шли наперекор «воле народа» – а народ, как можно легко убедиться на многочисленных примерах, редко стремится к эффективной экономике, и значительно чаще – к простым, быстрым, но неэффективным решениям. К тому же политики – тоже люди, и возможности их ограничены. Далеко не всё можно исправить или улучшить с помощью административного управления. И тем не менее существует набор проверенных временем идей, воплощение которых позитивно сказывается на состоянии стран в периоды нишевой адаптации и последующей дезадаптации.

Очевидно, в первую очередь для страны важна диверсификация экономики, причем особо важна диверсификация экспорта. Индустрии «внутреннего потребления» бывают двух типов: те, импорт продукции которых невозможен в силу объективных причин (например, локальные сервисы или производство быстропортящихся товаров), и индустрии, выигрывающие конкуренцию у зарубежных аналогов. Первые развиваются независимо от большой экономической диверсификации – им нужен только объем внутреннего спроса, не важно, чем и как он сгенерирован. Вторые же (за редким исключением) в случае успеха легко выходят на международные рынки, и такой выход служит индикатором надежности их успеха. Разумеется, зачастую успех индустрий такого рода внутри страны связан с протекционизмом. Но протекционизм – затратная штука и возможен практически только в условиях сверхдоходов внутри ресурсного цикла: дезадаптация уносит сверхдоходы и моментально снижает защитные барьеры – и слабые, но еще вчера защищенные отечественные производители массово погибают, уступая рынок иностранцам. Наконец, современная мировая экономика практически не позволяет производить высокомаржинальные товары и услуги вне международной кооперации. Даже продукты отечественного производства в подавляющем большинстве случаев состоят более чем на 50 % из импортных комплектующих, материалов и сделаны по иностранным технологиям на иностранном оборудовании (это не только в России так, но и по всему миру). Чтобы получить все эти inputs, как говорят англичане, необходимо что-то поставить на экспорт, а это требует серьезного развития именно экспортно-ориентированных отраслей. Попытка обособиться, сократить долю импорта в отечественном производстве не может быть ни успешной, ни эффективной – далеко не всё одна страна может производить физически (в частности, это касается сырья, его просто может не быть), и еще меньше страна может производить эффективно (в силу специфики трудовых ресурсов, географии, климата, доступа к энергии и пр.). Так или иначе, универсальный принцип современной экономики «делай то, что можешь лучше других, и покупай остальное» работает безотказно.

Диверсификация требует открытости экономики. Все успешно диверсифицированные страны имеют низкий уровень таможенных пошлин, отсутствие или малое количество ограничений на экспорт и импорт товаров и услуг, открытость рынков капитала, высокую степень открытости рынков труда. Наиболее успешны страны, которые присоединились к тем или иным крупным экономическим блокам и (или) таможенным союзам (как Мексика к НАФТА, или Норвегия в ограниченном режиме к ЕС, или ОАЭ к GCC, или Индонезия к АСЕАН, а затем к АФТА – зоне свободной торговли АСЕАН + 3). При этом, безусловно, рамки союза не должны ограничиваться беспошлинной торговлей – требуется унификация стандартов, логистики, взаимное признание квалификаций, хотя бы частичное объединение рынков труда и прочие возможности, открываемые современными экономическими формами объединений.

Ключевое значение для успешности диверсификации ресурсной экономики имеет приток инвестиций – как иностранных, так и внутренних. Исключение составляет объем государственных инвестиций, который часто обратно пропорционален успешности развития экономики, но у этой негативной зависимости другая природа: государственные инвестиции крайне неэффективны и адресованы, как правило, не тем отраслям и предприятиям, которые могут создавать наивысшую (да и просто позитивную) добавленную стоимость. В свою очередь, объем инвестиций обратно пропорционален уровню оценки инвесторами и экономическими агентами риска ведения бизнеса в стране, а ключевым фактором повышения уровня такого риска (и его оценки) являются не только слабость системы защиты прав инвесторов и, шире, прав собственности, но и отсутствие последовательности действий власти, ее ответственности за поддержание социального и бизнес-договора в широком смысле этого слова. При этом страны, добивающиеся низкого уровня рисков ведения бизнеса, показывают высокие результаты в области противодействия ресурсной зависимости и диверсификации, вне зависимости от их политического строя. Низкие риски ведения бизнеса не обязательно связаны с высоким уровнем развития законодательства, обеспечением эффективности, независимости и высокой квалификации судопроизводства и низким уровнем экономической преступности. В различных странах снижение рисков ведения бизнеса в отношении значимых инвестиций и производств достигается введением специальных правовых режимов, предоставлением особых статусов и гарантий со стороны государства, вовлечением государства в качестве партнера, предоставлением права подсудности международным судом и (или) судом других юрисдикций, выделением специальных территорий, где действуют другие правовые нормы, существенно сокращен как государственный контроль, так и зависимость от местных и федеральных властей (ресурсная, логистическая и административная).

Экономики стран с нишевой адаптацией подвержены серьезным структурным искажениям, которые вызывают катастрофические проблемы в периоды спада цен на доминирующий ресурс или изменения макроэкономических условий. Реформирование экономик надо начинать существенно раньше такого спада, в том числе с использованием доходов от ресурсов. Однако крайне важно, чтобы реформы сопровождались существенными мерами социальной политики: снижение доходов граждан в процессе реформ лишит последние общественной поддержки и поставит под сомнение возможности их завершения.

Игнорирование интересов крупных социальных групп именно в процессе реформ, а не в рамках естественного развития ресурсной зависимости, является опасным не только для стабильности государства, но и для самих реформ: в ряде ресурсозависимых государств мы наблюдаем остановку реформ, дедиверсификацию, изменение государственной политики в сторону экономического популизма, сопровождаемого гиперконцентрацией активов, ростом роли государства в экономике и быстрым ростом неравенства в ответ на запрос общества о защите от временных негативных последствий реформ, проводимых без должной защиты населения.

При этом эффективность такой поддержки должна быть очень высокой – социальные расходы легче всего сделать неэффективными и затратными. В частности, крайне опасной является практика субсидирования потребления конкретных благ: она практически всегда ведет к росту потребления, а выгоды от него в большей степени получают более богатые слои общества, которые потребляют пропорционально больше этих благ. Хорошим примером является потребление электроэнергии: субсидирование стоимости киловатт-часа приводит к резкому росту потребления, не только за счет снижения уровня экономии, но и за счет использования электроэнергии в новых целях, например для отопления помещений; кроме того, владельцы недвижимости большего размера потребляют непропорционально больше электричества.

Источников средств для социальной поддержки населения во время реформ может быть несколько. Самым очевидным является повышение эффективности бюджетных расходов – сокращение коррупционной ренты, отказ от масштабного субсидирования заведомо производящих отрицательную стоимость проектов и предприятий, отказ от «мегапроектов», сокращение расходов на оборону, исключение сомнительных статей затрат (в частности, связанных с изоляционистской политикой, например, затрат на создание «суверенных» программных продуктов и систем и пр.), сокращение затрат на содержание государственного аппарата.

В странах с относительно низким внешним долгом возможно разумное увеличение внешнего долга (до 60–80 % ВВП). В большинстве стран, находящихся на «восходящей ветви» экономического «проклятия», существенно растет неравенство. Это дает основания (при наличии доверия внутренних экономических агентов к своему государству) к развитию рынка государственного внутреннего долга: этот рынок дает возможность связывания избыточных капиталов более богатой части обществ внутри страны и использования их в конечном итоге на адресную поддержку реформ. Диверсификация от этого рынка также выигрывает – средства, занятые у рантье и «богатых» (в основном концентрирующихся в области доминирующего ресурса), идут в конечном итоге на потребление, дополнительно провоцируя развитие других производств.

Разумеется, важным источником средств для реформ являются избыточные доходы от доминирующего ресурса. Стерилизация таких доходов, в частности создание суверенных фондов, позволяет не только собирать средства для поддержки населения и бюджета в процессе реформ, она снижает относительную привлекательность доминирующей отрасли для инвестиций и трудовых ресурсов, провоцируя большую диверсификацию и тех и других.

Однако стерилизация доходов не может просто состоять в передаче их в распоряжение государства с последующим неограниченным использованием: в тех странах, где налоговые или другие меры использовались для передачи сверхдоходов в пользование государства, само государство быстро начинало играть роль ресурсной отрасли, точно так же деформируя рынки и провоцируя рост неэффективности и деиндустриализацию. Формирование резервных фондов с эффективным управлением и использованием только для сокращения экономической волатильности и (или) равномерной поддержки спроса в экономике, но не для стимулирования экономики или адресного развития, является лучшей и эффективной стратегией стерилизации.

В мировой практике в относительно успешных моделях построения государств в рамках ресурсного изобилия постоянно вставал вопрос – следует ли производить экстракцию именно ресурсных доходов (например, обложить высоким налогом именно и только добычу нефти), и за счет дополнительно получаемых от этого доходов бюджета снижать общее налоговое бремя, давая таким образом преференции остальным отраслям, или, напротив, обложить более высокими налогами все большие доходы – туда попадут как ресурсные, так и, на первый взгляд, не ресурсные, но являющиеся прямым следствием ресурсного бума доходы. Яркими представителями первого пути являются ОАЭ, ярким представителем второго – Норвегия. Как показывает практика, и тот и другой подходы имеют свои недостатки. Первый создает неконкурентоспособные производства, живущие только в условиях низкого налогообложения, второй снижает мотивацию к развитию в экономике и тормозит рост уже и в рамках ресурсного цикла. Скорее всего, наиболее эффективна комбинация – разумное, но не кардинальное снижение налогов для всех индустрий, кроме доминирующей, разумное, но не разрушительное повышение налогов на доминирующую индустрию, точечные и временные льготы для высокомаржинальных растущих компаний, которые могут со временем составить альтернативный экспорт страны.

Есть и еще одна важная, хотя и не вполне экономическая, рекомендация. Эффективность одних и тех же программ и стратегий может коренным образом различаться в зависимости от того, кто и как их осуществляет – как на уровне маленькой компании, так и на уровне государства. Ключевыми драйверами эффективности являются опыт и способности менеджмента, уполномоченного разрабатывать и проводить стратегию, в данном случае – реформ. Не менее важным является сокращение так называемой агентской стоимости (возможности для менеджмента преследовать свои узкие частные интересы, прикрываясь интересами общественными), в частности, уровня коррупции. Последнее эффективно достигается принятием современных стандартов прозрачности, интеграцией в мировую правовую среду, открытием границ с точки зрения регулирования, движением в сторону правовой системы британского типа. Первое же требует возможности свободно выбирать на ключевые хозяйственные и административные должности лучших специалистов с наиболее широким мировым опытом. В этом смысле политика «национализации кадров» является в буквальном смысле контрпродуктивной. В то время как выборная, представительная власть в стране по соображениям безопасности и в силу необходимости тесного контакта с населением через политические институты (те же партии), видимо, должна состоять, по крайней мере, в большинстве своем, из граждан страны, власти исполнительная и судебная в принципе не должны ограничивать свои ряды местными жителями. Напротив, большинство примеров использования действительно профессиональных экс-патриотов на высоких исполнительских должностях доказывает свою эффективность.

Об авторах

Андрей Мовчан

Известный экономист, финансист и инвестиционный менеджер. В прошлом – исполнительный директор крупнейшего российского инвестиционного банка «Тройка Диалог» (после 2012 года – Sberbank-CIB), основатель и председатель правления группы «Ренессанс Управление Инвестициями» с активами под управлением более 7 млрд долларов, основатель инвестиционной компании «Третий Рим». Эксперт программы «Экономическая политика» Московского центра Карнеги. Лауреат множества премий и наград, в частности «Лучший управляющий активами» по версии российского Forbes, «Лучший СЕО управляющий компании» по мнению РБК, «Легенда индустрии» по версии SPEAR’S, «Менеджер года» по версии РБК и пр. Автор книги «Россия в эпоху постправды», множества статей и лекций по экономике и финансам. Дважды награжден премией «Прессзвание» за вклад в деловую журналистику. Окончил мехмат МГУ им. Ломоносова, Финансовую академию при Правительстве РФ, University of Chicago Booth Business School.

Алексей Митров

Аналитик, области научных интересов включают политологию, экономику, социологию и историю. Изучает особенности формирования, развития и упадка авторитарных и гибридных режимов, циклы жизни ресурсных автократий, социально-политические и военные конфликты современности, а также внешнюю и внутреннюю политику современной России и стран постсоветского пространства.

Примечания

1

Сравнительная история нефтезависимых экономик конца XX – начала XXI века. URL: http://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68340

2

Вот примерно какая картина складывается в голове добросовестного школьника: древние племена (старейшины и вожди без имен), государства Междуречья (Ассархадон, Ашурбанипал), Египет (Рамзес), эллинистический мир (Менелай, Приам), крах медного века, Греция (Перикл), Рим (Цезарь), Китай (Шихуанди) и Индия (Будда), Священная империя франков (Карл), Византия (Михаил Палеолог), Халифат (Мухаммед), Кастилия и Арагон (Фердинанд и Изабелла), Священная Римская империя Германской нации (Оттон), викинги (Харальд), саксы (Артур), норманны (Вильгельм), Русь (Рюрик, Ярослав Мудрый), Орда (Бату-хан), Речь Посполита (Вышневецкий), Испания и Фландрия (Филипп II и Вильгельм Оранский), ацтеки и инки (Монтесума, Пачакути), Англия (Кромвель, Виктория), Российская империя (Петр I, Николай II), Франция Наполеона (Наполеон), США (Вашингтон), Османская империя (Мурад II), Латинская Америка (Боливар), Аргентина (Перон), Бразилия (Жетулиу Варгас), СССР (Ленин, Сталин), гитлеровская Германия (Гитлер), Мексика (Карденас), снова Китай (Мао Цзэдун), ЕС, Россия (Ельцин), Африка (Мандела и Ле Клерк), Азия (Сухарто), снова Россия (Путин).

3

Надо заметить, что общественное устройство вообще в достаточной мере фрактально, и законы природы, применимые к индивидууму, часто оказываются подобны тем, что применимы к группам, обществам и союзам государств.

4

Полтерович В., Попов В., Тонис А. Механизмы «ресурсного проклятия» и экономическая политика // Вопросы экономики. – 2007. – Т. 6. – С. 8.

5

Ross M. The oil curse: how petroleum wealth shapes the development of nations. Princeton University Press. 2012.

6

URL: https://www.aims.ca/site/media/aims/book_roadtogrowth_chapter3.pdf (дата обращения: 14.07.2020).

7

URL: https://egyptopedia.info/component/content/article?id=1686:ramses-iii#h6-ekonomicheskie-potryaseniya (дата обращения: 14.07.2020).

8

В двух этих фразах можно найти два прекрасных свидетельства: во-первых, как у любой разбогатевшей власти, у власти фараона времен гиперцентрализации и «экономики Иосифа» приоритет – масштабные строительные проекты. Строить города для запасов важнее, чем эти запасы создавать. А зачем города, почему не просто склады? А затем, что в стране уже неспокойно и надо запасы охранять с удвоенной бдительностью. А о каком периоде повествует легенда? Похоже, что о царствовании Рамзеса II, отца Рамзеса III – недаром один из городов называют Раамес. В «Исходе», кстати, фараон умирает, и сам исход происходит при его сыне – это вполне соответствует нашей логике – «евреи» уходят при Рамзесе III.

9

URL: https://web.archive.org/web/20100919005246/http://coins.msk.ru/an/monsist.shtml (дата обращения: 08.06.2020).

10

Коуэл Ф. Древний Рим. Быт, религия, культура. М.: Центрполиграф, 2006. С. 255.

11

Mitteis L. Chrestomathie. Leipzig: Teubner, 1912. P. 351.

12

Наследие аграрного закона Тиберия Гракха: земельный вопрос и политическая борьба в Риме 20-х гг. II в. до н. э. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016. С. 296.

13

URL: https://penelope.uchicago.edu/Thayer/E/Journals/CP/29/2/Population_of_Rome*.html#note9 (дата обращения: 14.07.2020).

14

Asakura H. World History of the Customs and Tariffs. Brussels: World Customs Organization, 2005.

15

Evans J. K. Slavery and Society at Rome. NY.: Bradley, Keith, Cambridge University Press, P. 202.

16

Carry M., Scullard H. H. A History of Rome: Down to the Reign of Constantine. Bedford/St. Martin’s; Third edition, 1976. P. 694.

17

Finley, Moses I. Ancient history: Evidence and models. London.: M. I. Finley., Chatto & Windus, 1985. P. 131.

18

Asakura H. World History of the Customs and Tariffs. Brussels: World Customs Organization, 2005.

19

URL: http://www.rmki.kfki.hu/~lukacs/ROMLAS.htm (дата обращения: 08.06.2020).

20

URL: http://www.rmki.kfki.hu/~lukacs/ROMLAS.htm (дата обращения: 08.06.2020).

21

William Smith, D.C.L., LL.D. A Dictionary of Greek and Roman Antiquities. London.: John Murray, 1875.

22

URL: https://ancientimes.blogspot.com/2016/03/roman-slavery-and-rate-of-manumission.html (дата обращения: 14.07.2020).

23

Thomas E. J. Wiedemann. The Regularity of Manumission at Rome./The Classical Quarterly, 35 (1), 1985.

24

Коуэл Ф. Древний Рим. Быт, религия, культура. М.: Центрполиграф, 2006. С. 255.

25

Мец А. Мусульманский ренессанс. М.: Наука, 1966. С. 474.

26

Херрман Й. Славяне и скандинавы. М.: Прогресс, 1986. С. 472.

27

Кулишер И. М. История русского народного хозяйства. Челябинск: Социум, 2004. С. 757.

28

Каплин А. А., Советская пушнина. М., 1962.

29

Кулагин Н. М. Русский пушной промысел. Пг.: изд. М. и С. Сабашниковых, 1922. С. 58.

30

Пилитович С. С., Правоторов В. В., Дежкин В. В. Промысел и заготовки пушнины. М., 1970.

31

Карамзин Н. М. Правда русская. Ч. 1. Тексты. М. – Л., 1940.

32

Большаков О. Г. История Халифата. СПб.: Гуманистика, 2006. С. 600.

33

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. II. М., 1963.

Ключевский В. О. Курс русской истории. В 3 т. М.: Академический проект, 2017.

Карамзин Н. М. История государства Российского. М.: Эксмо, 2010.

Карамзин Н. М. Правда русская. Ч. 1. Тексты. М. – Л. 1940.

Татищев В. Н. История Российская. М.: Академический проект, 2017.

Фроянов И. Я. Древняя Русь. М.: Русский издательский центр, 2018.

Кирпичников А. Н., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Русь и варяги // Славяне и скандинавы. М., 1986.

Алексеев Л. В. Смоленская земля в IX–XIII веках. Очерки истории Смоленщины и Восточной Белоруссии. М., 1980.

Древняя Русь: город, замок, село. М., 1985.

Юшко А. А. Московская земля IX–XIV веков. М., 1991.

Псковские летописи. Вып. 1. М., 1941.

Романов Б. А. Люди и нравы древней Руси. М.: Ломоносовъ, 2020.

Пашуто В. Т. Статьи, в т. ч. «Древнерусское государство и его международное значение»; «Внешняя политика древней Руси».

Алексеев А., Русь и Европа: несостоявшаяся встреча. Статья (напр. Наука и Жизнь).

Голубовский П. В. Печенеги, торки и половцы. Русь и Степь до нашествия татар. Т. 2 Н-Я.

Богуславский В. В., Куксина Е. И. (редакторы): Славянская энциклопедия. Киевская Русь – Московия: в 2 т.

Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. Киевская Русь. Княжье право в Древней Руси. М.: Наука 1993.

Вернадский Г. В. Киевская Русь. М.: Ломоносовъ, 2019.

Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России. Конец или новое начало? М.: Новое издательство, 2005.

Грушевский М. История Украины – Руси. В 10 т.

Алданов С. Окно в Азию. Экономическое чудо Киевской Руси. URL: https://aldanov.livejournal.com/8584.html (дата обращения 07.07.2020).

Аристов Н. Промышленность Древней Руси. С-Пб., 1866.

Рыбаков Б. А. Рождение Руси. М.: Эксмо, 2012.

34

Кулагин Н. М. Русский пушной промысел. П., 1922.

Каплин А. А. Советская пушнина. М., 1962.

Пилитович С. С., Правоторов В. В., Дежкин В. В. Промысел и заготовки пушнины, М., 1970.

35

Мец. А. Мусульманский ренессанс. М., 1966.

Херрман Й. Ободриты, лютичи, руяне; Славяне и норманны в ранней истории балтийского региона. М., 1986.

Кулишер И. М. История русского народного хозяйства.

Кочин Г. Е. Сельское хозяйство на Руси в период образования русского централизованного государства. М., 1965.

36

Golas P. J. Science and Civilisation in China: Volume 5, Chemistry and Chemical Technology, Part 13, Mining. Cambridge University Press, 2000. P. 564.

37

Kintgen E. R., Barry M. Kroll B.A. A.M. Ph.D., Rose M. Perspectives on Literacy. 1st Edition. Southern Illinois University Press, 1988. P. 496.

38

Cressy J. Literacy and the Social Order: Reading and Writing in Tudor and Stuart England. Cambridge University Press; 2nd Revised ed. edition, 2008. P. 260.

39

Yi Xu, van Leeuwen B., van Zanden J. L. Urbanization in China, ca. 1100–1900 / Front. Econ. China, 13 (3), 2018.

40

Нефедов С. А. О демографических циклах в истории Китая (XIV–XIX вв.) / ИНИОН РАН, № 56629, 1997.

41

Нефедов С. А. О демографических циклах в истории Китая (XIV–XIX вв.) / ИНИОН РАН, № 56629, 1997.

42

Dreyer E. L. Zheng He: China and the Oceans in the Early Ming Dynasty, 1405–1433. 1st Edition. Pearson, 2006. P. 256.

43

Нефедов С. А. О демографических циклах в истории Китая (XIV–XIX вв.) / ИНИОН РАН, № 56629, 1997.

44

Махов С. П., Созаев Э. Б. Захватить Англию! Забытые тайны непотопляемого Альбиона. М.: Вече, 2012. С. 400.

45

URL: https://www.britannica.com/topic/Armada-Spanish-naval-fleet (дата обращения: 15.07.2020).

46

Miron J. A., Feige С. The Opium Wars, Opium Legalization, and Opium Consumption in China. Chris Feige & Jeffrey Miron, 2008.

47

Нефедов С. А. О демографических циклах в истории Китая (XIV–XIX вв.) / ИНИОН РАН, № 56629, 1997.

48

Гуляев В. И. Загадки погибших цивилизаций. М.: Просвещение, 1992. С. 160.

49

Зубарев В. Г., Тюрин Е. А., Бутовский А. Ю. История древней Центральной и Южной Америки. М.: Издательство ТГПУ им. Л. Н. Толстого, 2002. С. 185.

50

Баглай В. Е. Ацтеки. История, экономика, социально-политический строй. М.: Восточная литература, 1998. С. 432.

51

Фон Хаген В. Ацтеки, майя, инки. Великие царства древней Америки. М.: Центрполиграф, 2015. С. 539.

52

Баглай В. Е. Ацтеки. История, экономика, социально-политический строй. М.: Восточная литература, 1998. С. 432.

53

Финкель К. История Османской империи. Видение Османа. М.: АСТ, 2014. С. 1190.

54

Финкель К., История Османской империи. Видение Османа. М.: АСТ, 2014. С. 1190.

55

Финкель К., История Османской империи. Видение Османа. М.: АСТ, 2014. С. 1190.

56

Иннес Х. Конкистадоры. История испанских завоеваний XV–XVI веков. М.: Центрполиграф, 2002. С. 411.

57

Альтамира-и-Кревеа Р. История Испании. Том II. М.: Издательство иностранной литературы, 1951. С. 359.

58

В последующих бесконечных войнах с протестантами, которые будут сотрясать Европу многие годы, испанская корона всегда будет выступать в роли рьяной сторонницы господства католицизма, и это станет одним из основных векторов ее внешней политики наряду с поддержкой других монархий Габсбургского дома и стремлением к мировой гегемонии.

59

Karl T. L. The paradox of plenty: Oil booms and petro-states. / University of California Press, 1997.

60

Garner R. L. Long-Term Silver Mining Trends in Spanish America: A Comparative Analysis of Peru and Mexico./The American Historical Review, Volume 93, Issue 4, 1988.

61

Stein S. J., Stein B. H. Silver, Trade, and War: Spain and America in the Making of Early Modern Europe. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2000. P. 351.

62

Borges R., Silva R.J. C., Alves L. S., Araújo M. F., Candeias A., Corregidor V., Vieira J. European Silver Sources from the 15th to the 17th Century: The Influx of “New World” Silver in Portuguese Currency./Heritage, 1 (2), 2018.

63

URL: https://msu.edu/course/hst/380/SILVER.htm (дата обращения: 16.07.2020).

64

URL: https://www.bl.uk/the-middle-ages/articles/peasants-and-their-role-in-rural-life (дата обращения: 16.07.2020).

65

Савин А. Н. Английская деревня в эпоху Тюдоров. М.: Либроком, 2012. С. 490.

66

Штокмар В. В. История Англии в Средние века. СПб.: Алетейя, 2001. С. 203.

67

Мор Т. Утопия. М.: Эксмо-Пресс, 2018. С. 160.

68

Мор Т. Утопия. М.: Эксмо-Пресс, 2018. С. 160.

69

URL: https://www.ukessays.com/essays/history/the-effect-of-the-thirty-years-war-on-europe.php?__cf_chl_captcha_tk__=73bebcc7d9f47b70bdf47bf0f953a7a5e6a2d017–1594903498–0-Ab3sjSTP1PtAaoVd-gwu-s-fttO383oXilXky5Pha0BxAVCkmsC0AyHUpvJoOlKDZTj4LhQUp0NUo0gX_lBV7eZ_bpBLoWIFOIU4im2tVXBgI8rMucDp0CfogwGzw_TCL3OWEJ0A3436LpjUI72Xnlsya8q2_H8EKAg8k6e0qwwdI9hM274cv17wEL7OPTkc5QzbMQRQI37nZo-Kojj-9SQRo6FaNa8qsXGKzm-3Vd8yhj4co1fjl9hFDwNVmnd6WUjVU_oEtL-bdEFhZiE0GRHGSOPjMzA5RLhIqgPCb3SgqjcpIaxAPu-syyXn48kF-h2i59TuN6Q0F2om_vrfbn2ygzbFeLbSnu4-vPVCQrsDSkI5uTie5B-kKp-6w8d-hgBvSDLAKdsMcGpbpe2DpmWgj1qLcaS2NQIXZsKPOdEnnFS4rwPULjDUDiUBOF0FvbndBe0KLPhWVHrbmKBhB5UTJdyA7YkQdKQjMFAG52G5AzosGCNXfkeAfAQTi5R3Cxv2DqJkKH1shjfPEhZ5Ds9SBesC1RalgKtV1RXtrRXJ4camaItHtOVubUtid7555DsGvmFUhyEMNc0B9qr4psk_h35YvB2DS_f4°4izGBqfXTB1jxuxmn9S1XxAcAug (дата обращения: 16.07.2020).

70

URL: https://www.ancient-origins.net/history-important-events/social-consequences-thirty-years-war-was-it-worth-it-008850 (дата обращения: 16.07.2020).

71

Кондратьев С. В. Английская революция XVII века. М.: Академия, 2010. С. 192.

72

URL: https://www.researchgate.net/publication/5183001_Conjectural_Estimates_of_Economic_Growth_in_the_Lower_South_1720_to_1800 (дата обращения: 16.07.2020).

73

URL: https://www.officialdata.org/us/inflation/1840?endYear=1990&amount=351522 (дата обращения: 16.07.2020).

74

URL: https://www.researchgate.net/publication/251786044_British_Economic_Growth_1300–1850_Some_Preliminary_Estimates (дата обращения: 16.07.2020).

75

Акт Гренвиля (1764) устанавливал высокие косвенные налоги на товары, ввозимые в США. Акт Таншенда (1767) устанавливал повышение пошлин на импорт различных товаров. – Примеч. ред.

76

Jenkins D. T. The Cambridge History of Western Textiles, Том 1. Cambridge University Press, 2003. P.1400.

77

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

78

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

79

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

80

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

81

URL: https://www.everycrsreport.com/files/20060925_RL33665_4a8c6781ce519caa3e6b82f95c269f73021c5fdf.pdf (дата обращения: 16.07.2020).

82

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

83

URL: https://www.nps.gov/articles/industry-and-economy-during-the-civil-war.htm (дата обращения: 16.07.2020).

84

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

85

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

86

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

87

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

88

URL: https://eh.net/encyclopedia/the-economics-of-the-civil-war/ (дата обращения: 16.07.2020).

89

Латов Ю. В. Новая экономическая история гражданской войны в Америке и ликвидации плантационного рабства / Экономический вестник РГУ. Том 2, № 1. 2004.

90

URL: https://books.google.ru/books?id=FsVGAQAAIAAJ&pg=RA3-PA11&lpg=RA3-PA11&dq=grain+export+from+Argentina+in+1903&source=bl&ots=ciklCfsq9v&sig=ACfU3U0bCZ7p3d-TqGnbklqbMAgPlczd-w&hl=ru&sa=X&ved=2ahUKEwjnq5byzpDqAhXxyKYKHddrAGkQ6AEwAHoECAoQAQ#v=onepage&q=grain%20export%20from%20Argentina%20in%201903&f=false (дата обращения: 16.07.2020).

91

Paolera G, Taylor A. M. A New Economic History of Argentina. The American University of Paris, 2004. P. 416.

92

Rocchi F. Chimneys in the Desert. Industrialization in Argentina During the Export Boom Years, 1870–1930. 2005, P. 416.

93

Ades, Alberto F.; Glaeser, Edward L. Trade and Circuses: Explaining Urban Giants. /The Quarterly Journal of Economics. 110 (1), 1995.

94

Becoming a serious country. The Economist, June 5, 2004. URL: https://www.economist.com/special-report/2004/06/05/becoming-a-serious-country (дата обращения: 16.07.2020).

95

Аргентинское проклятие простоты. Почему от развитых стран трудно не отставать. Московский центр Карнеги, 24 января 2018 года. URL: https://carnegie.ru/commentary/75332 (дата обращения: 25.05.2020).

96

URL: https://www.imf.org/external/datamapper/exp@FPP/USA/FRA/JPN/GBR/SWE/ESP/ITA/ZAF/IND/TUR/ARG (дата обращения: 16.07.2020).

97

Аргентинское проклятие простоты. Почему от развитых стран трудно не отставать. Московский центр Карнеги, 24 января 2018 года. URL: https://carnegie.ru/commentary/75332 (дата обращения: 25.05.2020).

98

Аргентинское проклятие простоты. Почему от развитых стран трудно не отставать. Московский центр Карнеги, 24 января 2018 года. URL: https://carnegie.ru/commentary/75332 (дата обращения: 25.05.2020).

99

URL: https://www.hbs.edu/faculty/Publication%20Files/LAER%20Introduction%20to%20Argentine%20Exceptionalism_3c49e7ee-4f31–49a0-ba21–6e2b726cd7c5.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

100

Bethell. L. The Cambridge History of Latin America. Cambridge University Press, 1992. P. 935.

101

URL: https://www.hbs.edu/faculty/Publication%20Files/LAER%20Introduction%20to%20Argentine%20Exceptionalism_3c49e7ee-4f31–49a0-ba21–6e2b726cd7c5.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

102

URL: https://www.hbs.edu/faculty/Publication%20Files/LAER%20Introduction%20to%20Argentine%20Exceptionalism_3c49e7ee-4f31–49a0-ba21–6e2b726cd7c5.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

103

Chronology: Argentina’s turbulent history of economic crises. Reuters, July 30, 2014. URL: https://www.reuters.com/article/us-argentina-debt-chronology/chronology-argentinas-turbulent-history-of-economic-crises-idUSKBN0FZ23N20140730 (дата обращения: 25.05.2020).

104

URL: https://www.hbs.edu/faculty/Publication%20Files/LAER%20Introduction%20to%20Argentine%20Exceptionalism_3c49e7ee-4f31–49a0-ba21–6e2b726cd7c5.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

105

URL: https://www.worldfinance.com/special-reports/a-history-of-economic-trouble-in-argentina (дата обращения: 25.05.2020).

106

Bloomberg.

107

URL: https://tradingeconomics.com/argentina/government-budget (дата обращения: 25.05.2020).

108

Bloomberg.

109

URL: https://www.hbs.edu/faculty/Publication%20Files/LAER%20Introduction%20to%20Argentine%20Exceptionalism_3c49e7ee-4f31–49a0-ba21–6e2b726cd7c5.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

110

Bloomberg.

111

URL: https://data.worldbank.org/country/argentina (дата обращения: 25.05.2020).

112

URL: https://markets.businessinsider.com/currencies/usd-ars (дата обращения: 25.05.2020).

113

URL: https://fred.stlouisfed.org/series/GGGDTAARA188N (дата обращения: 25.05.2020).

114

URL: https://data.worldbank.org/country/argentina (дата обращения: 25.05.2020).

115

URL: https://fred.stlouisfed.org/series/GGGDTAARA188N (дата обращения: 25.05.2020).

116

URL: https://www.statista.com/statistics/316750/inflation-rate-in-argentina/ (дата обращения: 25.05.2020).

117

Bloomberg.

118

Bloomberg.

119

URL: https://markets.businessinsider.com/currencies/usd-ars (дата обращения: 25.05.2020).

120

URL: https://data.worldbank.org/country/argentina (дата обращения: 25.05.2020).

121

Bloomberg.

122

Bloomberg.

123

Bloomberg.

124

Bloomberg.

125

Bloomberg.

126

Bloomberg.

127

Bloomberg.

128

Bloomberg.

129

Bloomberg.

130

Bloomberg.

131

URL: https://www.statista.com/statistics/316750/inflation-rate-in-argentina/ (дата обращения: 25.05.2020).

132

URL: https://tradingeconomics.com/argentina/government-budget (дата обращения: 25.05.2020).

133

Bloomberg.

134

Bloomberg.

135

URL: https://tradingeconomics.com/argentina/external-debt (дата обращения: 25.05.2020).

136

URL: https://fred.stlouisfed.org/series/GGGDTAARA188N (дата обращения: 25.05.2020).

137

Bloomberg.

138

URL: https://markets.businessinsider.com/currencies/usd-ars (дата обращения: 25.05.2020).

139

Chronology: Argentina’s turbulent history of economic crises. Reuters, July 30, 2014. URL: https://www.reuters.com/article/us-argentina-debt-chronology/chronology-argentinas-turbulent-history-of-economic-crises-idUSKBN0FZ23N20140730 (дата обращения: 25.05.2020).

140

Янчук И. И. История Перу с древнейших времен до конца XX века. М.: Наука, 2000. С. 476.

141

Янчук И. И. История Перу с древнейших времен до конца XX века. М.: Наука, 2000. С. 476.

142

Янчук И. И. История Перу с древнейших времен до конца XX века. М.: Наука, 2000. С. 476.

143

Янчук И. И. История Перу с древнейших времен до конца XX века. М.: Наука, 2000. С. 476.

144

URL: https://clck.ru/NZNcU (дата обращения: 20.05.2020).

145

До недавнего времени, в том числе самим Хейердалом, считалось, что среди жителей Рапануи были и потомки южноамериканских индейцев. Он даже придумал красивую легенду о гибели цивилизации Рапануи от войны между выходцами с разных континентов. Однако последние исследования показывают, что происхождение обитателей острова другое, а небольшая примесь южноамериканских генов, видимо, является следствием позднейшего смешения.

146

Джаред Д. Коллапс. М.: АСТ, 2008. С. 768.

147

URL: http://guide.travel.ru/nauru/94801.html (дата обращения: 20.05.2020).

148

URL: http://guide.travel.ru/nauru/94801.html (дата обращения: 20.05.2020).

149

Nauru profile – Timeline. BBC, 20 February 2018. URL: https://www.bbc.com/news/world-asia-pacific-15433901 (дата обращения: 20.05.2020)

150

URL: http://guide.travel.ru/nauru/94801.html (дата обращения: 20.05.2020).

151

URL: http://www.hyno.ru/tom3/1532.html (дата обращения: 20.05.2020).

152

URL: http://www.hyno.ru/tom3/1532.html (дата обращения: 20.05.2020).

153

URL: http://www.hyno.ru/tom3/1532.html (дата обращения: 20.05.2020).

154

URL: https://web.archive.org/web/20070829102333/http://www.cis.org.au/issue_analysis/IA50/IA50.PDF (дата обращения: 16.07.2020).

155

Деньги не пахнут: экзотические доходы малых стран. Инвест-Форсайт, 2 марта 2018 года. URL: https://www.if24.ru/ekzoticheskie-dohody-malyh-stran/ (дата обращения: 20.05.2020).

156

Деньги не пахнут: экзотические доходы малых стран. Инвест-Форсайт, 2 марта 2018 года. URL: https://www.if24.ru/ekzoticheskie-dohody-malyh-stran/ (дата обращения: 20.05.2020).

157

URL: http://www.hyno.ru/tom3/1532.html (дата обращения: 20.05.2020).

158

URL: http://be5.biz/makroekonomika/profile/nr.html (дата обращения: 20.05.2020).

159

URL: https://clck.ru/NZNcU (дата обращения: 20.05.2020).

160

URL: http://be5.biz/makroekonomika/profile/nr.html (дата обращения: 20.05.2020).

161

URL: http://www.hsib.msu.ru/library/oil.html (дата обращения: 26.05.2020).

162

Мировой спрос на нефть в 2018 году вырос почти до 100 млн/барр. в день / РБК, 26 марта 2019 года. URL: https://www.rbc.ru/economics/26/03/2019/5c9a20529a7947cb082fc69f (дата обращения: 26.05.2020).

163

Walsh T. F. America 2100: After Fossil Carbon. 2015, P.266.

164

URL: http://www.hsib.msu.ru/library/oil.html (дата обращения: 26.05.2020).

165

URL: https://vc.ru/story/13981-rockefeller-story (дата обращения: 26.05.2020).

166

URL: http://www.hsib.msu.ru/library/oil.html (дата обращения: 26.05.2020).

167

URL: http://www.hsib.msu.ru/library/oil.html (дата обращения: 26.05.2020).

168

URL: http://www.hsib.msu.ru/library/oil.html (дата обращения: 26.05.2020).

169

URL: http://www.hsib.msu.ru/library/oil.html (дата обращения: 26.05.2020).

170

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

171

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

172

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

173

Prebisch R. The Economic Development of Latin America and Its Principal Problems. Lake Success, N.Y.: United Nations, department of economic affairs, 1950.

174

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

175

Hausmann R., Rodríguez F. Venezuela: Anatomy of a Collapse. Cambridge, 2011.

176

Hausmann R., Rodríguez F. Venezuela: Anatomy of a Collapse. Cambridge, 2011.

177

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

178

URL: https://www.indexmundi.com/venezuela/inflation_rate_(consumer_prices).html (Дата обращения: 10.06.2020).

179

URL: https://data.worldbank.org/country/venezuela-rb (Дата обращения: 10.06.2020).

180

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

181

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

182

Weisbrot M., Sandoval L. The Venezuelan Economy in the Chávez Years. Center for Economic and Policy Research. 2007.

183

Weisbrot M., Sandoval L. The Venezuelan Economy in the Chávez Years. Center for Economic and Policy Research. 2007.

184

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

185

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

186

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

187

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

188

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

189

URL: http://www3.weforum.org/docs/WEF_EN_NEA_Report_2014.pdf (Дата обращения: 10.06.2020).

190

URL: https://research-doc.credit-suisse.com/docView?language=ENG&format=PDF&source_id=csplusresearchcp&document_id=1051398411&serialid=jhnSujb3ggfXbmTG1 %2BBuJRKjsiaPuPMomPDIV0D6JOA%3D (Дата обращения: 10.06.2020).

191

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

192

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

193

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

194

URL: https://www.imf.org/external/pubs/ft/weo/2016/01/weodata/weorept.aspx?pr.x=88&pr.y=11&sy=2014&ey=2017&scsm=1&ssd=1&sort=country&ds=.&br=1&c=299&s=NGDP_RPCH&grp=0&a= (Дата обращения: 10.06.2020).

195

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

196

Inflation-Racked Venezuela Orders Bank Notes by the Planeload. The Wall Street Journal, February 3, 2016. URL: https://www.wsj.com/articles/inflation-wrought-venezuela-orders-bank-notes-by-the-planeload-1454538101 (Дата обращения: 10.06.2020).

197

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

198

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

199

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

200

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

201

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

202

URL: https://ru.investing.com/currencies/vef-usd (Дата обращения: 10.06.2020).

203

URL: http://www.oica.net/wp-content/uploads/2007/06/worldprod_country2001.pdf (Дата обращения: 10.06.2020).

204

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

205

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

206

Cement industry projects 2019 capacity utilisation at 12.5 %. Global Cement, December 11, 2019. URL: https://www.globalcement.com/news/itemlist/tag/Venezuela (дата обращения: 10.06.2020).

207

Corrales J., Penfold-Becerra M. Dragon in the Tropics: Hugo Chávez and the Political Economy of Revolution in Venezuela. Washington: Brookings Institution Press, 2011.

208

Венесуэла: нефть плюс социализм. Московский центр Карнеги, 23 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/23/ru-pub-68373 (Дата обращения: 10.06.2020).

209

Добыча нефти в Венесуэле резко упала. Pro Finance, 30 сентября 2019 года. URL: http://www.profinance.ru/news/2019/09/30/bunt-dobycha-nefti-v-venesuele-rezko-upala.html (дата обращения: 10.06.2020).

210

Venezuelan army occupies chain of electronics stores accused of overcharging customers by 1,200 %. The National Post, November 11, 2013. URL: https://nationalpost.com/news/venezuelan-army-occupies-chain-of-electronics-stores-accused-of-overcharging-customers-by-1200 (дата обращения: 10.06.2020).

211

Инфляция в Венесуэле превысила 130 тысяч процентов. DW, 29 мая 2019 года. URL: https://clck.ru/NwQEi (дата обращения: 10.06.2020).

212

Ситуация в Венесуэле: цифры и факты. Sputnik, 31 марта 2019 года, URL: https://lv.sputniknews.ru/infographics/20190331/11231280/situacija-venesuela.html (дата обращения: 10.06.2020).

213

Падение ВВП Венесуэлы в 2019 году оценили в 23 %. Известия, 31 июля 2019 года. URL: https://iz.ru/905134/2019–07–31/padenie-vvp-venesuely-v-2019-godu-otcenili-v-23 (дата обращения: 10.06.2020).

214

With 28,479 killings, Venezuela takes second spot on world murder ranking. El Paic, December 26, 2016. URL: https://english.elpais.com/elpais/2016/12/29/inenglish/1483016769_194171.html (дата обращения: 10.06.2020).

215

URL: https://www.fsinplatform.org/sites/default/files/resources/files/GRFC_2020_ONLINE_200420.pdf (дата обращения: 10.06.2020).

216

URL: https://tradingeconomics.com/venezuela/foreign-exchange-reserves (дата обращения: 10.06.2020).

217

Venezuela Gets $1.9 Billion as Dominican Republic Pays Debt. Bloomberg, January 30, 2015. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2015–01–30/dominican-republic-taps-1–9-billion-to-pay-venezuelan-oil-debt (дата обращения: 10.06.2020).

218

Дракон в кустах. Как Китай спасает свои вложения в Венесуэлу. Московский центр Карнеги, 1 февраля 2019 года. URL: https://carnegie.ru/commentary/78265 (дата обращения: 10.06.2020).

219

China to lend Venezuela $10 billion in coming months. CNBC, March 19, 2015. URL: https://www.cnbc.com/2015/03/19/china-to-lend-venezuela-10-billion-in-coming-months.html (дата обращения: 16.07.2020).

220

Азербайджан: восточная сказка длиной в 30 лет. Московский центр Карнеги, 24 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/24/ru-pub-68386 (дата обращения: 25.05.2020).

221

Азербайджан: восточная сказка длиной в 30 лет. Московский центр Карнеги, 24 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/24/ru-pub-68386 (дата обращения: 25.05.2020).

222

Baganz O. W., BartovY., Bohacs K. M., D. Nummedal. Lacustrine Sandstone Reservoirs and Hydrocarbon Systems. Tulsa: American Association of Petroleum Geologists, 2012. P. 147.

223

Baganz O. W., Bartov Y., Bohacs K. M., D. Nummedal. Lacustrine Sandstone Reservoirs and Hydrocarbon Systems. Tulsa: American Association of Petroleum Geologists, 2012. P. 147.

224

Самотлорское нефтяное месторождение (Самотлор) – крупнейшее в России и седьмое по размеру в мире нефтяное месторождение. Расположено в Ханты-Мансийском автономном округе – Югре, в окрестностях городов Нижневартовска и Мегиона, в районе озера Самотлор. – Примеч. ред.

225

URL: https://istoriyamira.ru/azerbajdzhanskaya-ssr-v-kontse-1960-h-1980-e-gody/ (дата обращения: 25.05.2020).

226

URL: http://www.demoscope.ru/weekly/2003/0131/analit06.php (дата обращения: 16.07.2020).

227

URL: https://take-profit.org/statistics/crude-oil-production/azerbaijan/ (дата обращения: 25.05.2020).

228

URL: https://www.bp.com/en_az/azerbaijan/home.html (дата обращения: 25.05.2020).

229

URL: https://www.bp.com/content/dam/bp/pdf/energy-economics/statistical-review-2016/bp-statistical-review-of-world-energy-2016-full-report.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

230

Азербайджан: восточная сказка длиной в 30 лет. Московский центр Карнеги, 24 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/24/ru-pub-68386 (дата обращения: 25.05.2020).

231

URL: http://www.bp.com/en_az/caspian/operationsprojects/ACG/projecthistory.html (дата обращения: 25.05.2020).

232

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

233

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

234

URL: https://www.oilfund.az/uploads/Annual_Report_2015_ENG.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

235

Азербайджан: восточная сказка длиной в 30 лет. Московский центр Карнеги, 24 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/24/ru-pub-68386 (дата обращения: 25.05.2020).

236

Азербайджан: восточная сказка длиной в 30 лет. Московский центр Карнеги, 24 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/24/ru-pub-68386 (дата обращения: 25.05.2020).

237

URL: http://www.maliyye.gov.az/sites/default/files/Budget_law_13.02.14.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

238

URL: https://www.imf.org/external/pubs/ft/weo/2016/01/weodata/index.aspx (дата обращения: 25.05.2020).

239

Азербайджан: восточная сказка длиной в 30 лет. Московский центр Карнеги, 24 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/24/ru-pub-68386 (дата обращения: 25.05.2020).

240

URL: https://www.oilfund.az/uploads/Annual_Report_2015_ENG.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

241

Азербайджан: восточная сказка длиной в 30 лет. Московский центр Карнеги, 24 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/24/ru-pub-68386 (дата обращения: 25.05.2020).

242

URL: https://www.oilfund.az/uploads/Annual_Report_2015_ENG.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

243

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

244

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

245

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

246

URL: https://www.bp.com/content/dam/bp/pdf/energy-economics/statistical-review-2016/bp-statistical-review-of-world-energy-2016-full-report.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

247

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

248

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

249

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

250

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

251

Азербайджан: восточная сказка длиной в 30 лет. Московский центр Карнеги, 24 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/24/ru-pub-68386 (дата обращения: 25.05.2020).

252

URL: https://www.oilfund.az/uploads/Annual_Report_2015_ENG.pdf (дата обращения: 25.05.2020).

253

URL: http://stadiumdb.com/designs/aze/baku_olympic_stadium (дата обращения: 25.05.2020).

254

European Grand Prix: Five talking points including what does inaugural F1 race in Baku hold in store? The Telegraph, June 15, 2016. URL: https://www.telegraph.co.uk/formula-1/2016/06/15/european-grand-prix-five-talking-points-including-what-does-inau/ (дата обращения: 25.05.2020).

255

URL: https://www.doingbusiness.org/en/reports/global-reports/doing-business-2015 (дата обращения: 25.05.2020).

256

URL: https://www.transparency.org/en/cpi (дата обращения: 25.05.2020).

257

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

258

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Azerbaijan/Remittances/ (дата обращения: 25.05.2020).

259

Не в нефти счастье: почему азербайджанцы бегут в Россию. Газета. ru, 3 марта 2019 года. URL: https://www.gazeta.ru/business/2019/02/21/12198475.shtml (дата обращения: 25.05.2020).

260

URL: http://www.world-globe.ru/countries/azerbaijan/economy/ (дата обращения: 25.05.2020).

261

Мурадов Р. Ш. Проблемы занятости в государственном секторе Азербайджана //Экономические науки. № 9 (82), 2011.

262

Baganz O. W., Bartov Y., Bohacs K. M., D. Nummedal. Lacustrine Sandstone Reservoirs and Hydrocarbon Systems. Tulsa: American Association of Petroleum Geologists, 2012. P. 147.

263

URL: http://www.bp.com/en_az/caspian/operationsprojects/ACG/projecthistory.html (дата обращения: 25.05.2020).

264

Не в нефти счастье: почему азербайджанцы бегут в Россию. Газета. ru, 3 марта 2019 года. URL: https://www.gazeta.ru/business/2019/02/21/12198475.shtml (дата обращения: 25.05.2020).

265

Долговые обязательства Азербайджана продолжают снижаться. Sputnik, 24 августа 2019 года. URL: https://az.sputniknews.ru/economy/20190824/421544625/azerbaijan-gosudarstvennyj-dolg-vvp-ministerstvo-finansov.html (дата обращения: 25.05.2020).

266

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/no.html (дата обращения: 02.06.2020).

267

URL: https://data.worldbank.org/country/norway (дата обращения: 29.05.2020).

268

URL: https://www.krugosvet.ru/enc/strany_mira/NORVEGIYA.html (дата обращения: 29.05.2020).

269

URL: https://data.worldbank.org/country/norway (дата обращения: 29.05.2020).

270

URL: https://oec.world/en/profile/country/nor/ (дата обращения: 02.06.2020).

271

URL: https://data.worldbank.org/country/norway (дата обращения: 29.05.2020).

272

URL: https://data.worldbank.org/country/norway (дата обращения: 29.05.2020).

273

URL: https://www.eia.gov/international/overview/country/NOR (дата обращения: 02.06.2020).

274

Forsyth D. J., Verdier D. The Origins of National Financial Systems: Alexander Gerschenkron Reconsidered. Taylor & Francis Group, 2003.

275

Kangas O., J. Palme J. Social Policy and Economic Development in the Nordic Countries. Springer, 2005. P. 326.

276

Flora P. Growth to Limits. Sweden, Norway, Finland, Denmark. Walter de Gruyter GmbH & Co KG, 2014. P. 419.

277

URL: http://irsepi.ru/komu-v-rossii-nedra-prinadlezhat/ (дата обращения: 16.07.2020).

278

Компании с участием государства невыгодны для инвесторов. Ведомости, 23 сентября 2016 года. URL: https://www.vedomosti.ru/finance/articles/2016/09/23/658291-gosudarstvennaya-sobstvennosti-hudshaya (дата обращения: 16.07.2020).

279

URL: https://oec.world/en/profile/country/nor/ (дата обращения: 02.06.2020).

280

URL: http://documents.worldbank.org/curated/en/821511468759353683/text/multi0page.txt (дата обращения: 29.05.2020).

281

URL: http://documents.worldbank.org/curated/en/821511468759353683/text/multi0page.txt (дата обращения: 29.05.2020).

282

URL: http://documents.worldbank.org/curated/en/821511468759353683/text/multi0page.txt (дата обращения: 29.05.2020).

283

URL: http://documents.worldbank.org/curated/en/821511468759353683/text/multi0page.txt (дата обращения: 29.05.2020).

284

URL: https://web.archive.org/web/20130817090413/http://www.regjeringen.no/en/dep/fin/Selected-topics/taxes-and-duties/bedriftsbeskatning/Taxation-of-petroleum-activities.html?id=417318 (дата обращения: 02.06.2020).

285

URL: https://web.archive.org/web/20130817090413/http://www.regjeringen.no/en/dep/fin/Selected-topics/taxes-and-duties/bedriftsbeskatning/Taxation-of-petroleum-activities.html?id=417318 (дата обращения: 02.06.2020).

286

URL: https://lovdata.no/dokument/NL/lov/1975–06–06–29 (дата обращения: 02.06.2020).

287

URL: https://lovdata.no/dokument/NL/lov/1975–06–06–29 (дата обращения: 02.06.2020).

288

URL: https://www.statsbudsjettet.no/Revidert-budsjett-2020/#hopp (дата обращения: 02.06.2020).

289

URL: https://stats.oecd.org/Index.aspx? DataSetCode=REV (дата обращения: 02.06.2020).

290

How to not spend it. The Economist, 24 September, 2016. URL: https://www.economist.com/finance-and-economics/2016/09/24/how-to-not-spend-it (дата обращения: 29.05.2020).

291

URL: https://www.nbim.no/en/the-fund/returns/ (дата обращения: 29.05.2020).

292

URL: https://www.transparency.org/en/countries/norway (дата обращения: 02.06.2020).

293

URL: https://www.regjeringen.no/en/sub/eiti-extractive-industries-tranparency/les-mer/government-petroleum-revenues/id635573/ (дата обращения: 29.05.2020).

294

URL: https://atlas.cid.harvard.edu/rankings/growth-predictions-list/ (дата обращения: 29.05.2020).

295

URL: https://atlas.cid.harvard.edu/rankings/growth-predictions-list/ (дата обращения: 29.05.2020).

296

URL: https://tradingeconomics.com/norway/labour-costs (дата обращения: 29.05.2020).

297

URL: https://www.numbeo.com/cost-of-living/country_result.jsp?country=Norway (дата обращения: 29.05.2020).

298

Bloomberg.

299

URL: http://www.oecd.org/economy/norway-economic-snapshot/ (дата обращения: 29.05.2020).

300

URL: https://tradingeconomics.com/norway/foreign-direct-investment (дата обращения: 16.07.2020).

301

URL: https://atlas.cid.harvard.edu/growth-projections (дата обращения: 16.07.2020).

302

URL: https://santandertrade.com/en/portal/establish-overseas/norway/foreign-investment (дата обращения: 16.07.2020).

303

URL: https://santandertrade.com/en/portal/establish-overseas/norway/foreign-investment (дата обращения: 16.07.2020).

304

URL: http://www.oecd.org/economy/norway-economic-snapshot/ (дата обращения: 29.05.2020).

305

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ae.html (дата обращения: 29.05.2020).

306

URL: https://www.opec.org/opec_web/en/about_us/170.htm (дата обращения: 29.05.2020).

307

URL: https://www.opec.org/opec_web/en/about_us/170.htm (дата обращения: 29.05.2020).

308

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

309

URL: https://www.opec.org/opec_web/en/about_us/170.htm (дата обращения: 29.05.2020).

310

URL: https://www.badrinvestments.com/wp-content/uploads/2012/06/oil-and-gas-in-UAE-DA.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

311

URL: https://www.edarabia.com/population-uae/ (дата обращения: 16.07.2020).

312

Abed I., Hellyer P. United Arab Emirates: A New Perspective. Trident Press Ltd, 2001. P. 320.

313

URL: https://www.adb.org/sites/default/files/publication/484346/adbi-wp920.pdf (дата обращения: 16.07.2020).

314

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

315

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

316

URL: https://oxfordbusinessgroup.com/analysis/income-breakdown-look-government%E2 %80 %99s-main-revenue-streams (дата обращения: 16.07.2020).

317

URL: https://www2.deloitte.com/content/dam/Deloitte/xe/Documents/tax/tax-handbook-2018.pdf (дата обращения: 16.07.2020).

318

UAE embraces new era of subsidy reform. The National, 3 January, 2016. URL: https://www.thenational.ae/business/uae-embraces-new-era-of-subsidy-reform-1.223032 (дата обращения: 29.05.2020).

319

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

320

URL: https://investingroup.org/data/66/uae-gdp-composition-by-sectors-2015/ (дата обращения: 17.07.2020).

321

URL: https://u.ae/en/information-and-services/jobs/uae-workforce (дата обращения: 17.07.2020).

322

URL: https://unctad.org/en/PublicationsLibrary/wir2020_en.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

323

URL: https://www.nordeatrade.com/dk/explore-new-market/united-arab-emirates/investment (дата обращения: 17.07.2020).

324

UAE to spend more than $300 billion on infrastructure development by 2030. Gulf News, April 3, 2014. URL: https://gulfnews.com/business/tourism/uae-to-spend-more-than-300-billion-on-infrastructure-development-by-2030–1.1314180 (дата обращения: 17.07.2020).

325

URL: https://www.uaebf.ae/en/customers/customers-role.html (дата обращения: 17.07.2020).

326

Non-Arab investments in UAE’s financial markets reach Dh12.5 billion in 2019. The National Business, January 1, 2020. URL: https://www.thenational.ae/business/non-arab-investments-in-uae-s-financial-markets-reach-dh12–5-billion-in-2019–1.958516 (дата обращения: 17.07.2020).

327

URL: https://www.dfm.ae/market-data/historical-data (дата обращения: 29.05.2020).

328

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

329

URL: https://dubaided.gov.ae/Documents/DER-2019/DER2019_EN_Report_f4_CH02.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

330

С Аль-Мактумом вышла заминка, очень характерная для подобного рода циклопических проектов, осуществляемых ресурсными экономиками. Изначально сдача аэропорта с пятью ВПП планировалась на 2010 год; аэропорт должен был стать самым крупным в мире с большим отрывом. В 2010 году, однако, была открыта лишь одна полоса, аэропорт до 2014–2015 годов использовался почти исключительно как карго, и на начало 2020 года он всё еще функционирует на малую долю своей проектной мощности, при этом логистика налажена плохо. Вообще со строительством в ОАЭ «не всё в порядке»: первая десятка девелоперов в ОАЭ принадлежит государству, а остальные, скорее всего, имеют большой (но непрямой) государственный интерес. При этом строящиеся объекты и комплексы имеют значительно более высокую себестоимость, чем могли бы, если бы территории использовались рационально, а проекты не были направлены на создание уникальных объектов. Большинство объектов общественного пользования (начиная с Dubai World) окупаются лишь при количестве посещений, в разы превосходящем реальные цифры на ближайшие годы.

331

URL: https://www.emirates.com/media-centre/emirates-group-announces-2019–20-results/ (дата обращения: 17.07.2020).

332

Etihad Eyes Return To Profitability In 2023. Simple Flying, October 9, 2019. URL: https://simpleflying.com/etihad-profitability-2023/ (дата обращения: 17.07.2020).

333

URL: https://tradingeconomics.com/united-arab-emirates/inflation-cpi (дата обращения: 17.07.2020).

334

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

335

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

336

URL: https://www.statista.com/statistics/284636/visitor-arrivals-in-dubai-from-international-destinations/ (дата обращения: 17.07.2020).

337

URL: http://www3.weforum.org/docs/TT15/WEF_Global_Travel&Tourism_Report_2015.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

338

URL: https://tradingeconomics.com/united-arab-emirates/domestic-credit-to-private-sector-percent-of-gdp-wb-data.html (дата обращения: 17.07.2020).

339

URL: https://tradingeconomics.com/united-arab-emirates/interest-rate (дата обращения: 17.07.2020).

340

URL: https://www.moccae.gov.ae/en/our-services/licensing/support-farmers.aspx.aspx (дата обращения: 17.07.2020).

341

URL: https://www.metalbulletin.com/Article/3665761/UAE-warns-exporters-of-stricter-controls-on-scrap-export-duty.html (дата обращения: 17.07.2020).

342

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

343

URL: http://www3.weforum.org/docs/WEF_GlobalEnablingTrade_Report_2014.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

344

URL: https://www.indexmundi.com/facts/indicators/IQ.WEF.CUST.XQ (дата обращения: 17.07.2020).

345

URL: https://lpi.worldbank.org/international/aggregated-ranking (дата обращения: 17.07.2020).

346

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

347

URL: https://www.tba-associates.com/uae-free-economic-zones/ (дата обращения: 17.07.2020).

348

Special Economic Zones in the UAE: The Full Transcript. TaxLinked, October 23, 2019. URL: https://taxlinked.net/blog/october-2019/special-economic-zones-uae-full-transcript (дата обращения: 17.07.2020).

349

URL: https://www.wto.org/english/tratop_e/tpr_e/s338_e.pdf (дата обращения: 29.05.2020).

350

URL: https://www.spglobal.com/platts/en/market-insights/topics/opec-non-opec-supply-cuts (дата обращения: 17.07.2020).

351

URL: https://oxfordbusinessgroup.com/overview/strategic-spending-return-surplus-anticipated-consolidation-continues (дата обращения: 17.07.2020).

352

URL: https://www.spglobal.com/platts/en/market-insights/topics/opec-non-opec-supply-cuts (дата обращения: 17.07.2020).

353

URL: https://www.swfinstitute.org/profiles/sovereign-wealth-fund/middle-east (дата обращения: 17.07.2020).

354

URL: http://idc-cema.com/dwn/SF_145741/re_export_hub_np_june_14_2015.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

355

Has the UAE really lifted the curse of resource wealth? The National, 28 July, 2008.URL: https://www.thenational.ae/business/has-the-uae-really-lifted-the-curse-of-resource-wealth-1.230320#page2 (дата обращения: 29.05.2020).

356

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/mx.html (дата обращения: 05.06.2020).

357

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/mx.html (дата обращения: 05.06.2020).

358

URL: https://web.stanford.edu/class/polisci313/papers/Haber-RazoFeb25.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

359

Rippy M. Oil and the Mexican Revolution. Leiden.: E. J. Brill, 1972. P. 345.

360

URL: https://education.stateuniversity.com/pages/986/Mexico-NONFORMAL-EDUCATION.html (дата обращения: 17.07.2020).

361

Hoselitz B. F. Mexican Social Structure and Economic Development /Economic Development and Cultural Change, No. 3, 1952.

362

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

363

Moreno-Brid J. C., Ros J. Development and Growth in the Mexican Economy: a Historical Perspective. N.Y.: Oxford University Press, 2009.

364

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

365

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

366

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

367

Breglia L. Living with Oil: Promises, Peaks, and Declines on Mexico’s Gulf Coast / Austin: University of Texas Press, 2013.

368

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

369

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

370

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

371

Louie M.C.Y. Sweatshop Warriors: Immigrant Women Workers Take on the Global Factory. Boston: South End Press, 2001.

372

Ascher W. Why Governments Waste Natural Resources: Policy Failures in Developing Countries. London, Baltimor: John Hopkins University Press, 1999. P. 333.

373

Ascher W. Why Governments Waste Natural Resources: Policy Failures in Developing Countries. London, Baltimor: JohnHopkinsUniversityPress, 1999. P. 333.

374

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

375

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

376

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

377

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

378

El Paso business frontier. Federal Reserve Bank of Dallas, El Paso Branch. Issue 2. 2004.

379

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

380

URL: https://oec.world/en/profile/country/usa/ (дата обращения: 11.06.2020).

381

URL: https://auto.vercity.ru/statistics/production/2019/ (дата обращения: 11.06.2020).

382

URL: https://oec.world/en/profile/country/mex/ (дата обращения: 11.06.2020).

383

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

384

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

385

URL: https://www.eia.gov/international/overview/country/MEX (дата обращения: 11.06.2020).

386

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

387

URL: https://www.bp.com/content/dam/bp/business-sites/en/global/corporate/pdfs/energy-economics/statistical-review/bp-stats-review-2018-full-report.pdf (дата обращения: 11.06.2020).

388

Mexico to reduce budget burden by state oil firm Pemex. Xinhua, July 12, 2019. URL: http://www.xinhuanet.com/english/2019–07/12/c_138220240.htm (дата обращения: 17.07.2020).

389

Мексика: успешная индустриализация и остаточная зависимость. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68376#_edn5 (дата обращения: 11.06.2020).

390

URL: https://oec.world/en/profile/country/mex/ (дата обращения: 11.06.2020).

391

URL: https://www.worldbank.org/en/country/mexico (дата обращения: 11.06.2020).

392

URL: https://knoema.ru/atlas/topics/%D0 %91 %D0 %B5 %D0 %B4 %D0 %BD%D0 %BE%D1 %81 %D1 %82 %D1 %8C/%D0 %9D%D0 %B5 %D1 %80 %D0 %B0 %D0 %B2 %D0 %B5 %D0 %BD%D1 %81 %D1 %82 %D0 %B2 %D0 %BE-%D0 %B4 %D0 %BE%D1 %85 %D0 %BE%D0 %B4 %D0 %BE%D0 %B2/%D0 %9A%D0 %BE%D1 %8D%D1 %84 %D1 %84 %D0 %B8 %D1 %86 %D0 %B8 %D0 %B5 %D0 %BD%D1 %82-%D0 %94 %D0 %B6 %D0 %B8 %D0 %BD%D0 %B8 (дата обращения: 11.06.2020).

393

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ao.html (дата обращения: 05.06.2020).

394

URL: https://www.worldbank.org/en/country/angola (дата обращения: 05.06.2020).

395

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ao.html (дата обращения: 05.06.2020).

396

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

397

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

398

Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry, 1975–1999 / Arming the South. Basingstoke: Palgrave Macmillan UK, 2002.

399

Angola: A Country Study. Ed. T. Collelo. Washington: GPO for the Library of Congress, 1991.

400

URL: https://www.worldbank.org/en/country/angola (дата обращения: 05.06.2020).

401

Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry, 1975–1999 / Arming the South. Basingstoke: Palgrave Macmillan UK, 2002.

402

Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry, 1975–1999 / Arming the South. Basingstoke: Palgrave Macmillan UK, 2002.

403

Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry, 1975–1999 / Arming the South. Basingstoke: Palgrave Macmillan UK, 2002.

404

URL: https://www.worldbank.org/en/country/angola (дата обращения: 05.06.2020).

405

Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry, 1975–1999 / Arming the South. Basingstoke: Palgrave Macmillan UK, 2002.

406

URL: https://www.worldbank.org/en/country/angola (дата обращения: 05.06.2020).

407

МВФ предоставил Анголе $247 млн в рамках согласованного кредита – агентство. Finanz.ru, 6 декабря 2019 года. URL: https://www.finanz.ru/novosti/aktsii/mvf-predostavil-angole-$247-mln-v-ramkakh-soglasovannogo-kredita-agentstvo-1028743710 (дата обращения: 05.06.2020).

408

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

409

Still much too oily. The Economist, April 12, 2014. URL: https://www.economist.com/middle-east-and-africa/2014/04/12/still-much-too-oily (дата обращения: 05.06.2020).

410

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

411

URL: https://www.eia.gov/international/data/world#/?pa=00000000000000000000000000000000002&c=ruvvvvvfvtvnvv1vrvvvvfvvvvvvfvvvou20evvvvvvvvvvvvuvo&ct=0&tl_id=5-A&vs=INTL.57–1-AFG-TBPD.A&vo=0&v=H&start=2019&end=2019 (дата обращения: 05.06.2020).

412

URL: https://www.opec.org/opec_web/static_files_project/media/downloads/publications/ASB2016.pdf (дата обращения: 05.06.2020).

413

URL: https://oec.world/en/profile/country/ago/ (дата обращения: 05.06.2020).

414

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

415

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

416

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

417

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

418

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

419

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

420

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

421

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

422

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

423

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

424

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

425

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

426

Alves A. C. The Oil Factor in Sino-Angolan Relations at the Start of the 21st Century./ Braamfontein: South African Institute of International Affairs, 2010.

427

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

428

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

429

URL: https://oec.world/en/profile/country/ago/ (дата обращения: 05.06.2020).

430

Angola Gets World Bank Support for Agricultural Productivity. The World Bank, July 5, 2016. URL: https://www.worldbank.org/en/news/press-release/2016/07/05/angola-gets-world-bank-support-for-agricultural-productivity (дата обращения: 05.06.2020).

431

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

432

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

433

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

434

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

435

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

436

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

437

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

438

URL: https://oec.world/en/profile/country/ago/ (дата обращения: 05.06.2020).

439

URL: https://oec.world/en/profile/country/ago/ (дата обращения: 05.06.2020).

440

URL: https://oec.world/en/profile/country/ago/ (дата обращения: 05.06.2020).

441

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

442

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

443

URL: https://www.transparency.org/cpi2018 (дата обращения: 05.06.2020).

444

By hook or by crook. The Economist, September 1, 2012. URL: https://www.economist.com/middle-east-and-africa/2012/09/01/by-hook-or-by-crook (дата обращения: 05.06.2020).

445

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

446

Ангола: война и нефть – двойная деиндустриализация. Московский центр Карнеги, 22 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/22/ru-pub-68375 (дата обращения: 05.06.2020).

447

Оружие для старого друга. Ведомости, 15 октября 2013 года. URL: https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2013/10/16/oruzhie-dlya-starogo-druga (дата обращения: 05.06.2020).

448

Angola at Peace Is Sub-Saharan Africa’s Top Defense Spender. Bloomberg, July 12, 2015. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2015–06–12/angola-in-peacetime-is-sub-saharan-africa-s-top-defense-spender (дата обращения: 05.06.2020).

449

URL: https://web.archive.org/web/20180214160018/http://www.parlamento.ao/ (дата обращения: 05.06.2020).

450

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ao.html (дата обращения: 05.06.2020).

451

Для оценки размеров удобнее всего измерять первый параметр в барр./чел. в год а второй – в барр./ВВП, где ВВП выражен в миллионах долларов.

452

Для сравнения: в России экономика достаточно либеральна, а стерилизация избыточных доходов от нефти и газа эффективна.

453

Кроме ОАЭ, если не считать открытостью использование китайскими корпорациями территории Анголы. Но сравнительная неэффективность Эмиратов объясняется, скорее, просто переизбытком нефти.

454

URL: https://www.worldbank.org/en/country/nigeria (дата обращения: 05.06.2020).

455

URL: https://mining-media.ru/ru/article/ekonomic/14678-globalnyj-rynok-uglya-sostoyanie-i-perspektivy (дата обращения: 21.05.2020).

456

Остапенко Г. С., Прокопов А. Ю. Новейшая история Великобритании: XX – начало XXI века. М.: ИНФРА-М,2012. С. 472.

457

Архаичный барьер. Как Великобритания реструктуризировала угольную отрасль. The New Times, 17 мая 2010 года. URL: https://newtimes.ru/articles/detail/21371/ (дата обращения: 21.05.2020).

458

Архаичный барьер. Как Великобритания реструктуризировала угольную отрасль. The New Times, 17 мая 2010 года. URL: https://newtimes.ru/articles/detail/21371/ (дата обращения: 21.05.2020).

459

Архаичный барьер. Как Великобритания реструктуризировала угольную отрасль. The New Times, 17 мая 2010 года. URL: https://newtimes.ru/articles/detail/21371/ (дата обращения: 21.05.2020).

460

Архаичный барьер. Как Великобритания реструктуризировала угольную отрасль. The New Times, 17 мая 2010 года. URL: https://newtimes.ru/articles/detail/21371/ (дата обращения: 21.05.2020).

461

Уголь Туманного Альбиона. Обзор энергетической системы Англии. Геоэнергетика. ru, 16 марта 2018 года. URL: http://geoenergetics.ru/2018/03/16/ugol-tumannogo-albiona/ (дата обращения: 21.05.2020).

462

Уголь Туманного Альбиона. Обзор энергетической системы Англии. Геоэнергетика. ru, 16 марта 2018 года. URL: http://geoenergetics.ru/2018/03/16/ugol-tumannogo-albiona/ (дата обращения: 21.05.2020).

463

Уголь Туманного Альбиона. Обзор энергетической системы Англии. Геоэнергетика. ru, 16 марта 2018 года. URL: http://geoenergetics.ru/2018/03/16/ugol-tumannogo-albiona/ (дата обращения: 21.05.2020).

464

Уголь uber alles: как Германия реформировала горную отрасль. Delo.ua, 9 февраля 2016 года. URL: https://delo.ua/business/ugol-uber-alles-kak-germanija-reformirovala-gornuju-otrasl-311805/ (дата обращения: 21.05.2020).

465

Уголь uber alles: как Германия реформировала горную отрасль. Delo.ua, 9 февраля 2016 года. URL: https://delo.ua/business/ugol-uber-alles-kak-germanija-reformirovala-gornuju-otrasl-311805/ (дата обращения: 21.05.2020).

466

Уголь uber alles: как Германия реформировала горную отрасль. Delo.ua, 9 февраля 2016 года. URL: https://delo.ua/business/ugol-uber-alles-kak-germanija-reformirovala-gornuju-otrasl-311805/ (дата обращения: 21.05.2020).

467

Уголь uber alles: как Германия реформировала горную отрасль. Delo.ua, 9 февраля 2016 года. URL: https://delo.ua/business/ugol-uber-alles-kak-germanija-reformirovala-gornuju-otrasl-311805/ (дата обращения: 21.05.2020).

468

Уголь uber alles: как Германия реформировала горную отрасль. Delo.ua, 9 февраля 2016 года. URL: https://delo.ua/business/ugol-uber-alles-kak-germanija-reformirovala-gornuju-otrasl-311805/ (дата обращения: 21.05.2020).

469

Защита климата вместо угля. Deutschland.de, 28 августа 2017 года. URL: https://www.deutschland.de/ru/topic/okruzausaa-sreda/zasita-klimata-vmesto-ugla (дата обращения: 21.05.2020).

470

Защита климата вместо угля. Deutschland.de, 28 августа 2017 года. URL: https://www.deutschland.de/ru/topic/okruzausaa-sreda/zasita-klimata-vmesto-ugla (дата обращения: 21.05.2020).

471

URL: https://www.umweltbundesamt.de/themen/klima-energie/erneuerbare-energien/erneuerbare-energien-in-zahlen#uberblick (дата обращения: 21.05.2020).

472

URL: https://www.umweltbundesamt.de/themen/klima-energie/erneuerbare-energien/erneuerbare-energien-in-zahlen#strom (дата обращения: 21.05.2020).

473

Кацва А. Россия 1990-х: протестное движение // Отечественные записки. № 3. 2003.

474

Кацва А. Россия 1990-х: протестное движение // Отечественные записки. № 3. 2003.

475

Кацва А. Россия 1990-х: протестное движение // Отечественные записки. № 3. 2003.

476

Горкина Т. И. Угольная промышленность мира: региональные аспекты развития // География. Выпуск № 18. 2009.

477

URL: https://minenergo.gov.ru/node/435 (дата обращения: 21.05.2020).

478

Плакиткина Л. С. Современное состояние и тенденции развития угольной промышленности в странах бывшего СССР // Горная промышленность. № 5. 2012.

479

Воробьев Б. М. Уголь мира. Том III. Уголь Евразии. М.: Горная книга, 2013. С. 752.

480

Воробьев Б. М. Уголь мира. Том III. Уголь Евразии. М.: Горная книга, 2013. С. 752.

481

Воробьев Б. М. Уголь мира. Том III. Уголь Евразии. М.: Горная книга, 2013. С. 752.

482

Воробьев Б. М. Уголь мира. Том III. Уголь Евразии. М.: Горная книга, 2013. С. 752.

483

Плакиткина Л. С. Современное состояние и тенденции развития угольной промышленности в странах бывшего СССР // Горная промышленность. № 5. 2012.

484

Плакиткина Л. С. Современное состояние и тенденции развития угольной промышленности в странах бывшего СССР // Горная промышленность. № 5. 2012.

485

Украина в 2014 году почти на четверть сократила добычу угля. УНИАН, 9 января 2015 года, URL: https://www.unian.net/economics/energetics/1030103-ukraina-v-2014-godu-pochti-na-chetvert-sokratila-dobyichu-uglya.html (дата обращения: 21.05.2020).

486

PIIGS – Португалия (P), Италия (I), Ирландия (I), Греция (G), Испания (S). – Примеч. ред.

487

Мовчан А. А. Россия в эпоху постправды / А. А. Мовчан. – М.: Альпина Паблишер, 2019. – 598 с.

488

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/kz.html (дата обращения: 01.06.2020).

489

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/kz.html (дата обращения: 01.06.2020).

490

Этническая карта Казахстана: казахов больше, европейцев меньше, третий мононациональный регион. Власть. 30 апреля 2019 года. URL: https://vlast.kz/obsshestvo/32977-etniceskaa-karta-kazahstana-kazahov-bolse-evropejcev-mense-tretij-mononacionalnyj-region.html (дата обращения: 01.06.2020).

491

В товарообороте Казахстана с ЕАЭС 92 % занимает Россия. Капитал, 26 февраля 2019 года. URL: https://kapital.kz/economic/76237/v-tovarooborote-kazakhstana-s-yeaes-92-zanimayet-rossiya.html (дата обращения: 01.06.2020).

492

В товарообороте Казахстана с ЕАЭС 92 % занимает Россия. Капитал, 26 февраля 2019 года. URL: https://kapital.kz/economic/76237/v-tovarooborote-kazakhstana-s-yeaes-92-zanimayet-rossiya.html (дата обращения: 01.06.2020).

493

China’s Silk Road in the Spotlight as Xi Heads to Kazakhstan. The Diplomat. May 8, 2018. URL: https://thediplomat.com/2015/05/chinas-silk-road-in-the-spotlight-as-xi-heads-to-kazakhstan/ (дата обращения: 01.06.2020).

494

Казахстан и Китай за год нарастили товарооборот на 11 % до $12 млрд. Eurasia Daily, 11 сентября 2019 года. URL: https://clck.ru/NotEn (дата обращения: 01.06.2020).

495

China’s Silk Road in the Spotlight as Xi Heads to Kazakhstan. The Diplomat. May 8, 2018. URL: https://thediplomat.com/2015/05/chinas-silk-road-in-the-spotlight-as-xi-heads-to-kazakhstan/ (дата обращения: 01.06.2020).

496

Half China’s investment in Kazakhstan is in oil and gas. China Dialogue, October 29, 2019. URL: https://chinadialogue.net/en/energy/11613-half-china-s-investment-in-kazakhstan-is-in-oil-and-gas-2/ (дата обращения: 17.07.2020).

497

Казахстан и Китай за год нарастили товарооборот на 11 % до $12 млрд. Eurasia Daily, 11 сентября 2019 года. URL: https://clck.ru/NotEn (дата обращения: 01.06.2020).

498

Kazakhstan-Chinese relations at the present stage. Quasaqstan Tarihy, 22 June, 2014. URL: https://e-history.kz/en/contents/view/2162 (дата обращения: 01.06.2020).

499

В РК 22 нефтяные компании с китайским участием. Forbes Kazakhstan, 12 января 2013 года. URL: https://forbes.kz/process/probing/v_rk_rabotayut_22_neftyanyie_kompanii_s_kitayskim_uchastiem (дата обращения: 01.06.2020).

500

URL: https://www.muiv.ru/vestnik/pdf/eu/eu_2015_2_095–104.pdf (дата обращения: 01.06.2020).

501

URL: http://tek360.rbc.ru/articles/4/#start (дата обращения: 01.06.2020).

502

URL: http://tek360.rbc.ru/articles/4/#start (дата обращения: 01.06.2020).

503

Как привлечь китайских и иранских туристов в Казахстан. Forbes Kazakhstan, 16 марта 2016 года. URL: https://forbes.kz//finances/markets/yujnyiy_potok_1/ (дата обращения: 01.06.2020).

504

Огромный поток китайских туристов посетил Казахстан в 2019 году. Где они отдыхают. Литер, 13 января 2020 года. URL: https://liter.kz/23048–2/ (дата обращения: 01.06.2020).

505

China goes west, to Kazakhstan’s benefit. East Asia Forum, 27 September, 2013. URL: https://www.eastasiaforum.org/2013/09/27/china-goes-west-to-kazakhstans-benefit/ (дата обращения: 01.06.2020).

506

Миграция из Казахстана в Россию: сколько, кто и почему. Regnum, 26 июля 2017 года. URL: https://regnum.ru/news/2304708.html (дата обращения: 01.06.2020).

507

URL: https://data.worldbank.org/country/kazakhstan (дата обращения: 01.06.2020).

508

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/kg.html (дата обращения: 01.06.2020).

509

URL: https://oec.world/en/profile/country/kgz/ (дата обращения: 01.06.2020).

510

URL: https://oec.world/en/profile/country/kgz/ (дата обращения: 01.06.2020).

511

ВВП Киргизии в 2019 году вырос на 4,5 %. Finanz.ru, 20 января 2020 года. URL: https://www.finanz.ru/novosti/aktsii/vvp-kirgizii-v-2019-godu-vyros-na-4–5percent-1028828407 (дата обращения: 17.07.2020).

512

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/kg.html (дата обращения: 01.06.2020).

513

URL: https://ac.gov.ru/archive/files/publication/a/13856.pdf (дата обращения: 01.06.2020).

514

В 2018 году внешняя торговля выросла на 6.6 %. Economist.kg, 13 февраля 2019 года. URL: https://economist.kg/2019/02/13/v-2018-godu-vneshnyaya-torgovlya-vyrosla-na-6–6/ (дата обращения: 17.07.2020).

515

URL: https://fred.stlouisfed.org/series/DDOI11KGA156NWDB (дата обращения: 17.07.2020).

516

URL: https://take-profit.org/statistics/foreign-exchange-reserves/kyrgyzstan/ (дата обращения: 17.07.2020).

517

Ежедневно на $695 тысяч – как росли золотовалютные резервы КР в прошлом году. Sputnik, 14 января 2020 года. URL: https://ru.sputnik.kg/economy/20200114/1046757933/kyrgyzstan-valyuta-zoloto-rost.html (дата обращения: 17.07.2020).

518

URL: https://www.adb.org/sites/default/files/publication/166905/adbi-connecting-central-asia-economic-centers-final-report-russian.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

519

ТС ответит за базар. Expert Kazakhstan, 20 сентября 2013 года. URL: http://expertonline.kz/a11740/ (дата обращения: 17.07.2020).

520

Старший научный сотрудник Института государственного управления и политики Университета Центральной Азии (Бишкек, Киргизия). – Примеч. ред.

521

URL: https://ucentralasia.org/Content/downloads/UCA-IPPA-WP-9-Reexport-Rus.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

522

Республика «Дордой». Forbes, 3 июля 2011 года. URL: https://www.forbes.ru/forbes/issue/2011–07/70326-respublika-dordoi (дата обращения: 17.07.2020).

523

URL: https://ucentralasia.org/Content/downloads/UCA-IPPA-WP-9-Reexport-Rus.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

524

ТС ответит за базар. Expert Kazakhstan, 20 сентября 2013 года. URL: http://expertonline.kz/a11740/ (дата обращения: 17.07.2020).

525

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/kg.html (дата обращения: 01.06.2020).

526

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/uz.html (дата обращения: 01.06.2020).

527

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/uz.html (дата обращения: 01.06.2020).

528

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/uz.html (дата обращения: 01.06.2020).

529

URL: https://oec.world/en/profile/country/uzb/ (дата обращения: 01.06.2020).

530

URL: https://oec.world/en/profile/country/uzb/ (дата обращения: 01.06.2020).

531

URL: https://apps.fas.usda.gov/psdonline/circulars/cotton.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

532

«Узбекнефтегаз» впервые раскрыл структуру экспорта газа. Газета. uz, 12 июля 2019 года. URL: https://www.gazeta.uz/ru/2019/07/12/gas-export/ (дата обращения: 01.06.2020).

533

Узбекистан намерен нарастить запасы газа на 361 млрд кубов к 2026 году. Газета. uz, 31 января 2020 года. URL: https://www.gazeta.uz/ru/2020/01/31/reserve/ (дата обращения: 01.06.2020).

534

«Узбекнефтегаз» впервые раскрыл структуру экспорта газа. Газета. uz, 12 июля 2019 года. URL: https://www.gazeta.uz/ru/2019/07/12/gas-export/ (дата обращения: 01.06.2020).

535

URL: https://halykfinance.kz/index.php/?page=research&row=uzbekistan-tekuschee-sostoyanie-i-perspektivy-rosta&lang=ru (дата обращения: 01.06.2020).

536

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/tx.html (дата обращения: 01.06.2020).

537

URL: https://www.imf.org/external/pubs/ft/weo/2019/02/weodata/weorept.aspx?pr.x=81&pr.y=15&sy=2017&ey=2021&scsm=1&ssd=1&sort=country&ds=.&br=1&c=925&s=NGDPD%2CPPPGDP%2CNGDPDPC%2CPPPPC%2CPCPIPCH&grp=0&a= (дата обращения: 01.06.2020).

538

URL: https://knoema.%D0 %91 %D0 %B5 %D0 %B4 %D0 %BD%D0 %BE%D1 %81 %D1 %82 %D1 %8C/%D0 %94 %D0 %BE %D0 %BB%D1 %8F-%D0 %B1 %D0 %B5 %D0 %B4 %D0 %BD%D0 %BE%D0 %B3 %D0 %BE-%D0 %BD%D0 %B0 %D1 %81 %D0 %B5 %D0 %BB%D0 %B5 %D0 %BD%D0 %B8 %D1 %8F/Poverty-ratio-at-dollar19-a-day (дата обращения: 17.07.2020).

539

URL: https://www.adb.org/countries/kazakhstan/main (дата обращения: 17.07.2020).

540

URL: https://www.adb.org/countries/turkmenistan/poverty (дата обращения: 17.07.2020).

541

URL: https://oec.world/en/profile/country/tkm/ (дата обращения: 01.06.2020).

542

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/tx.html (дата обращения: 01.06.2020).

543

URL: https://www.theglobaleconomy.com/Turkmenistan/Trade_balance/ (дата обращения: 17.07.2020).

544

Фабио Индео: Туркменистан и Турция: выгодное стратегическое партнерство. Cabar, 29 февраля 2016 года. URL: https://cabar.asia/ru/turkmenistan-i-turtsiya-vygodnoe-strategicheskoe-partnerstvo/ (дата обращения: 17.07.2020).

545

URL: http://www.iimes.ru/?p=12761 (дата обращения: 01.06.2020).

546

Своп – торгово-финансовая обменная операция в виде обмена разнообразными активами, в которой заключение сделки о покупке ценных бумаг, валюты сопровождается заключением контрсделки, сделки об обратной продаже того же товара через определенный срок на тех же или иных условиях. – Примеч. ред.

547

URL: https://gtmarket.ru/ratings/rating-countries-gni/rating-countries-gni-info (дата обращения: 17.07.2020).

548

URL: https://oec.world/en/profile/country/tjk/ (дата обращения: 01.06.2020).

549

URL: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.MKTP.CD?locations=TJ (дата обращения: 01.06.2020).

550

URL: https://oec.world/en/profile/country/tjk/ (дата обращения: 01.06.2020).

551

URL: https://oec.world/en/profile/country/tjk/ (дата обращения: 01.06.2020).

552

URL: https://www.energycharter.org/fileadmin/DocumentsMedia/IDEER/IDEER-Tajikistan_2013_ru.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

553

URL: https://oec.world/en/profile/country/tjk/ (дата обращения: 01.06.2020).

554

Дефицит торгового баланса Таджикистана превысил 2 миллиарда долларов. Sputnik, 22 февраля 2020 года. URL: https://tj.sputniknews.ru/country/20200122/1030582706/Defitsit-torgovogo-balansa-Tajikistan-2-milliarda-dollarov.html (дата обращения: 01.06.2020).

555

Число таджикских трудовых мигрантов в РФ за год сократилось на 20 %. Интерфакс, 20 июля 2015 года. URL: https://www.interfax.ru/russia/454772 (дата обращения: 01.06.2020).

556

Число таджикских трудовых мигрантов в РФ за год сократилось на 20 %. Интерфакс, 20 июля 2015 года. URL: https://www.interfax.ru/russia/454772 (дата обращения: 01.06.2020).

557

URL: file:///C:/Users/asus/Downloads/CAM&RHDpaper(rus)FINAL.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

558

URL: https://oec.world/en/profile/country/tjk/ (дата обращения: 01.06.2020).

559

URL: https://oec.world/en/profile/country/tjk/ (дата обращения: 01.06.2020).

560

Более 40 % внешнего долга Таджикистана приходится на «Эксимбанк» Китая. Regnum, 5 марта 2019 года. URL: https://regnum.ru/news/2585158.html (дата обращения: 01.06.2020).

561

Китайская ТВЕА готовится к добыче на Верхнем Кумарге в Таджикистане. Вестник золотопромышленника, 29 марта 2019 года. URL: https://gold.1prime.ru/news/20190329/309352.html (дата обращения: 01.06.2020).

562

Таджикистан привлечет $6 млрд китайских инвестиций. Ведомости, 22 октября 2014 года. URL: https://www.vedomosti.ru/finance/articles/2014/10/22/tadzhikistan-privlechet-6-mlrd-kitajskih-investicij (дата обращения: 17.07.2020).

563

Придут ли в Таджикистан европейские инвестиции? Asia-Plus, 25 ноября 2019 года. URL: https://asiaplustj.info/ru/news/tajikistan/economic/20191125/pridut-li-v-tadzhikistan-evropeiskie-investitsii (дата обращения: 01.06.2020).

564

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

565

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

566

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

567

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

568

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

569

Ehlers E., Floor W. Urban Change in Iran, 1920–1941 / Iranian Studies, Vol. 26, No. 3/4, 1993.

570

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

571

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

572

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

573

URL: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.MKTP.KD.ZG?locations=IR (дата обращения: 10.06.2020).

574

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

575

Иранская революция 1978–1979. Причины и уроки. М.: Наука, 1989. С. 557.

576

URL: https://www.amnesty.org/download/Documents/204000/mde130011976en.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

577

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

578

Brown B. The Flight of International Capital: A Contemporary History. Routledge, 1988. P. 461.

579

URL: https://worldconstitutions.ru/?p=83 (дата обращения: 10.06.2020).

580

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

581

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

582

Иран: плоды изоляции. Московский центр Карнеги, 27 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/27/ru-pub-68401 (дата обращения: 10.06.2020).

583

URL: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.MKTP.KD.ZG?locations=IR (дата обращения: 10.06.2020).

584

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ir.html (дата обращения: 10.06.2020).

585

Инфляция в Иране достигла 23-летнего максимума. Вестник Кавказа, 15 августа 2019 года. URL: https://vestikavkaza.ru/analytics/Inflyatsiya-v-Irane-dostigla-23-letnego-maksimuma%C2 %A0.html (дата обращения: 17.07.2020).

586

Цена суверенной теократии. Коммерсантъ, 6 октября 2014 года. URL: https://www.kommersant.ru/doc/2568249 (дата обращения: 10.06.2020).

587

URL: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.TOTL.RT.ZS (дата обращения: 17.07.2020).

588

Расчеты авторов.

589

Рентный двигатель. Коммерсантъ, 23 ноября 2015 года. URL: https://www.kommersant.ru/doc/2855397 (дата обращения: 09.06.2020).

590

Colgan J. D. Petro-Aggression: When Oil Causes War. Brown University, 2013.

591

URL: https://tradingeconomics.com/argentina/total-natural-resources-rents-percent-of-gdp-wb-data.html (дата обращения: 17.07.2020).

592

URL: https://tradingeconomics.com/iraq/total-natural-resources-rents-percent-of-gdp-wb-data.html (дата обращения: 17.07.2020).

593

Мы, конечно, лукавим – мы знаем, по какой причине это происходит и многократно ее уже описывали в разных вариантах. Наличие ресурса позволяет элитам обогащаться в большем объеме и с меньшими рисками, чем при пропорциональном развитии экономики. Параллельно они могут «покупать» лояльность широких слоев общества на «сдачу» с ресурсных потоков. Действуя рационально (в отношении себя), элиты консолидируют контроль за потоками и власть, чтобы этот контроль удерживать, что разрушает конкурентную среду. Первой страдает система правоприменения – элита ликвидирует ее независимость, чтобы ее контролировать, но, как следствие, она становится коррумпированной и подверженной влиянию мелких властных групп и даже орудием в борьбе частей элиты между собой. Гипертрофия бизнеса вокруг ресурса буквально обезвоживает остальные области (трудовые ресурсы и банкиры действуют тоже рационально – они устремляются туда, где заработок выше). Покупка лояльности общества оборачивается его иждивенческим настроем (куда легче и безопаснее «продавать» лояльность за пособия, субсидии и непыльную работу чиновником, чем пытаться строить мелкий бизнес или работать в частной компании) и снижением деловой активности. Зарабатываемые на ресурсе капиталы выводятся из страны – и потому что не работает правоприменение, и потому что бизнес вне ресурсных областей страдает, – это вызывает острую нехватку инвестиций. Человеческий капитал тоже теряется – наиболее способные (ученые, бизнесмены, специалисты) покидают страну и из-за произвола, и из-за отсутствия возможностей. Да, мы лукавим, но граждане ресурсного общества зачастую не понимают и не видят всего того, что мы тут описываем. Для них стагнация, произвол, потеря инвестиций и человеческого капитала происходят «по непонятной причине», в них обвиняют либо «внешних врагов», либо «плохие власти». В первом случае страна потихоньку самоизолируется, еще сильнее ухудшая свое положение; во втором – власти меняются, но не меняется суть ситуации.

594

URL: http://www.ngv.ru/upload/medialibrary/Analytics/neft_i_gaz_kanady.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

595

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ca.html (дата обращения: 22.05.2020).

596

В Канаде добыча большой части нефтяных запасов затруднена как климатическими условиями, так и сложным залеганием нефти.

597

URL: https://oec.world/en/profile/country/can/ (дата обращения: 22.05.2020).

598

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ca.html (дата обращения: 22.05.2020).

599

URL: https://oec.world/en/profile/country/can/ (дата обращения: 22.05.2020).

600

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ca.html (дата обращения: 22.05.2020).

601

URL: https://www.economy-web.org/?p=395 (дата обращения: 22.05.2020).

602

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ca.html (дата обращения: 22.05.2020).

603

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ca.html (дата обращения: 22.05.2020).

604

URL: https://www.international.gc.ca/economist-economiste/statistics-statistiques/fdi-ide-2018.aspx?lang=eng (дата обращения: 22.05.2020).

605

URL: https://santandertrade.com/en/portal/establish-overseas/russia/foreign-investment (дата обращения: 17.07.2020).

606

URL: https://www.investopedia.com/terms/t/toronto-stock-exchange-tsx.asp (дата обращения: 22.05.2020).

607

Первоначально территория Канады состояла из четырех провинций, ранее бывших колониями Британской империи: Онтарио, Новой Шотландии, Нью-Брансуика и населенного преимущественно франкоязычным населением Квебека. Позднее в его состав вошли также британские колонии Остров Принца Эдуарда (1873) и Ньюфаундленд (1949), а также северные и северо-западные территории, до поры до времени остававшиеся «ничьей» землей, и территории, населенные индейскими племенами.

608

В Англии эти институты просуществовали несколько веков и смогли стать устоявшимися и стабильными. Во многом именно благодаря им стала возможна английская промышленная революция – бурное развитие промышленности, торговли и частной инициативы в целом было бы невозможно без политической стабильности, обеспечиваемой парламентом, независимой судебной системы и верховенства права, защищающего частную собственность, права предпринимателей и простых граждан.

609

Welsted J., Everitt J., Stadel C. The Geography of Manitoba: Its Land and its People. University of Manitoba Press, 1996. P. 352.

610

The Canadian economy and the Second World War. Ingenium, November 8, 2018. URL: https://ingeniumcanada.org/channel/articles/the-canadian-economy-and-the-second-world-war (дата обращения: 22.05.2020).

611

The Canadian economy and the Second World War. Ingenium, November 8, 2018. URL: https://ingeniumcanada.org/channel/articles/the-canadian-economy-and-the-second-world-war (дата обращения: 22.05.2020).

612

The Canadian economy and the Second World War. Ingenium, November 8, 2018. URL: https://ingeniumcanada.org/channel/articles/the-canadian-economy-and-the-second-world-war (дата обращения: 22.05.2020).

613

The Canadian economy and the Second World War. Ingenium, November 8, 2018. URL: https://ingeniumcanada.org/channel/articles/the-canadian-economy-and-the-second-world-war (дата обращения: 22.05.2020).

614

The Canadian economy and the Second World War. Ingenium, November 8, 2018. URL: https://ingeniumcanada.org/channel/articles/the-canadian-economy-and-the-second-world-war (дата обращения: 22.05.2020).

615

URL: http://www.ngv.ru/upload/medialibrary/Analytics/neft_i_gaz_kanady.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

616

URL: https://oec.world/en/profile/country/can/ (дата обращения: 22.05.2020).

617

URL: https://data.oecd.org/inequality/income-inequality.htm (дата обращения: 22.05.2020).

618

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/ca.html (дата обращения: 22.05.2020).

619

URL: https://www.transparency.org/en/news/cpi-2019-Americas# (дата обращения: 22.05.2020).

620

URL: https://www.doingbusiness.org/content/dam/doingBusiness/media/Annual-Reports/English/DB2019-report_web-version.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

621

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/as.html (дата обращения: 22.05.2020).

622

Влияние институтов на развитие ресурсных экономик. Московский центр Карнеги, 28 марта 2017 года. URL: https://carnegie.ru/2017/03/28/ru-pub-68411#%D0 %98 %D0 %BD%D1 %81 %D1 %82 %D0 %B8 %D1 %82 %D1 %83 %D1 %82 %D1 %8B%20 %D0 %B2 %D0 %BE%D0 %BE%D0 %B1 %D1 %89 %D0 %B5 %20 %D0 %B8 %20 %D0 %BA%D0 %B0 %D1 %87 %D0 %B5 %D1 %81 %D1 %82 %D0 %B2 %D0 %B5 %D0 %BD%D0 %BD%D1 %8B%D0 %B5 %20 %D0 %B8 %D0 %BD%D1 %81 %D1 %82 %D0 %B8 %D1 %82 %D1 %83 %D1 %82 %D1 %8B (дата обращения: 22.05.2020).

623

URL: https://www.heritage.org/index/ (дата обращения: 22.05.2020).

624

URL: https://www.doingbusiness.org/content/dam/doingBusiness/media/Annual-Reports/English/DB2019-report_web-version.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

625

URL: https://www.transparency.org/news/feature/cpi_2019_Asia_Pacific (дата обращения: 22.05.2020).

626

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/as.html (дата обращения: 22.05.2020).

627

URL: https://data.oecd.org/inequality/income-inequality.htm (дата обращения: 22.05.2020).

628

URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/as.html (дата обращения: 22.05.2020).

629

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/is.html (дата обращения: 22.05.2020).

630

Gitelman Z. Native Land, Promised Land, Golden Land: Jewish Emigration from Russia and Ukraine./ Cultures and Nations of Central and Eastern Europe, Vol.2, 1998.

631

Johnson P. A History of the jews, Harper perennial, 1988.

632

URL: https://mgimo.ru/upload/iblock/916/9166960e6ad31ea9a175e1d05b90f286.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

633

URL: https://mgimo.ru/upload/iblock/916/9166960e6ad31ea9a175e1d05b90f286.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

634

URL: https://mgimo.ru/upload/iblock/916/9166960e6ad31ea9a175e1d05b90f286.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

635

URL: https://mgimo.ru/upload/iblock/916/9166960e6ad31ea9a175e1d05b90f286.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

636

URL: https://mgimo.ru/upload/iblock/916/9166960e6ad31ea9a175e1d05b90f286.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

637

URL: https://finbiz.spb.ru/wp-content/uploads/2016/01/marjas.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

638

URL: https://web.archive.org/web/20131009041826/http://www.investinisrael.gov.il/NR/rdonlyres/7BF899B2–2A8B-4B9D-8771-F9770EFC3C1E/0/ForeignRnDCentersinIsrael.pdf (дата обращения: 17.07.2020).

639

Intel покупает израильскую фирму Mobileye и займется автопилотами. Авто Ревью, 14 марта 2017 года. URL: https://autoreview.ru/news/intel-pokupaet-izrail-skuyu-firmu-mobileye-i-zaymetsya-avtopilotami#!comment=971410 (дата обращения: 22.05.2020).

640

URL: https://www.gkigroup.com/israels-18-biggest-exits-2018/ (дата обращения: 17.07.2020).

641

URL: https://nocamels.com/2019/01/israeli-exit-for-12billion-2018/ (дата обращения: 17.07.2020).

642

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/is.html (дата обращения: 22.05.2020).

643

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/is.html (дата обращения: 22.05.2020).

644

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/is.html (дата обращения: 22.05.2020).

645

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/is.html (дата обращения: 22.05.2020).

646

Генетический анализ немногих сохранившихся до наших дней потомков айнов и современных японцев показывает, что между ними практически не происходило смешения, несмотря на тысячелетия сосуществования. Скорее всего, две нации находились в постоянной конфронтации до такой степени, что даже при вынужденном взаимопроникновении этносов (например, при захвате пленных, попадании в рабство и пр.) рождение смешанных детей было редким, и они не имели возможности оставить достаточного потомства.

647

Надо сказать, что военное правление нередко (но не всегда!) характеризуется именно такими приоритетами: стабильность вместо развития, сельское хозяйство важнее производства, торговля – зло, налоги высоки, страна закрыта, конкуренции не существует. Видимо, есть что-то общее в психологии военных, готовых управлять страной.

648

Южная Корея, спустя 80 лет, использует этот опыт для создания Чиболей и быстрого роста экономики.

649

Тут помогли обстоятельства – кризис шелковой промышленности Италии заставил покупателей искать новых поставщиков, а японцы (у которых стоимость труда была низкой) готовы были продавать почти без прибыли.

650

URL: https://www.grips.ac.jp/forum/pdf06/EDJ.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

651

URL: http://www.applet-magic.com/japan.htm (дата обращения: 22.05.2020).

652

URL: https://www.grips.ac.jp/forum/pdf06/EDJ.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

653

URL: https://www.grips.ac.jp/forum/pdf06/EDJ.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

654

URL: https://www.grips.ac.jp/forum/pdf06/EDJ.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

655

URL: https://russiancouncil.ru/blogs/slebedev/yaponskoe-ekonomicheskoe-chudo-v-retrospektive/ (дата обращения: 22.05.2020).

656

URL: https://russiancouncil.ru/blogs/slebedev/yaponskoe-ekonomicheskoe-chudo-v-retrospektive/ (дата обращения: 22.05.2020).

657

URL: https://russiancouncil.ru/blogs/slebedev/yaponskoe-ekonomicheskoe-chudo-v-retrospektive/ (дата обращения: 22.05.2020).

658

URL: https://russiancouncil.ru/blogs/slebedev/yaponskoe-ekonomicheskoe-chudo-v-retrospektive/ (дата обращения: 22.05.2020).

659

Японское экономическое чудо: уроки 70 лет строительства «государства благосостояния». Nippon, 5 марта 2015 года. URL: https://www.nippon.com/ru/in-depth/a04003/?pnum=1 (дата обращения: 22.05.2020).

660

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/ja.html (дата обращения: 22.05.2020).

661

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/ja.html (дата обращения: 22.05.2020).

662

URL: https://e-migration.ru/japan/zarplaty-v-yaponii.html (дата обращения: 22.05.2020).

663

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/ja.html (дата обращения: 22.05.2020).

664

Меликсетов А. В. История Китая. М.: МГУ, 2007. С. 752.

665

Меликсетов А. В. История Китая. М.: МГУ, 2007. С. 752.

666

Меликсетов А. В. История Китая. М.: МГУ, 2007. С. 752.

667

Чудо-остров. Forbes, 30 сентября 2009 года. URL: https://www.forbes.ru/mneniya/istoriya-opyty/22673-chudo-ostrov (дата обращения: 22.05.2020).

668

Меликсетов А. В. История Китая. М.: МГУ, 2007. С. 752.

669

Меликсетов А. В. История Китая. М.: МГУ, 2007. С. 752.

670

Меликсетов А. В. История Китая. М.: МГУ, 2007. С. 752.

671

Меликсетов А. В. История Китая. М.: МГУ, 2007. С. 752.

672

Чудо-остров. Forbes, 30 сентября 2009 года. URL: https://www.forbes.ru/mneniya/istoriya-opyty/22673-chudo-ostrov (дата обращения: 22.05.2020).

673

URL: http://www.worldec.ru/content/conference/Popova.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

674

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/tw.html (дата обращения: 22.05.2020).

675

URL: https://www.heritage.org/index/country/taiwan (дата обращения: 22.05.2020).

676

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/tw.html (дата обращения: 22.05.2020).

677

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/tw.html (дата обращения: 22.05.2020).

678

URL: https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/tw.html (дата обращения: 22.05.2020).

679

URL: https://www.heritage.org/index/country/taiwan (дата обращения: 22.05.2020).

680

URL: https://goldomania.ru/menu_003_001.html (дата обращения: 10.06.2020).

681

URL: https://goldomania.ru/menu_003_001.html (дата обращения: 10.06.2020).

682

URL: https://tradingeconomics.com/commodity/brent-crude-oil (дата обращения: 10.06.2020).

683

Стоит ли доверять кредитным рейтингам. Ведомости, 11 марта 2013 года. URL: https://www.vedomosti.ru/library/articles/2013/03/11/kak_investorov_vvodyat_v_transh (дата обращения: 17.07.2020).

684

Не помогло. К январю 2008 года на пересмотре было уже более 8000 инструментов – и это не было концом истории.

685

Полетрович В. Гипотеза об инновационной паузе и стратегия модернизации // Вопросы экономики. № 6. 2009.

686

URL: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.MKTP.KD.ZG?locations=US (дата обращения: 10.06.2020).

687

После шока – Хронология. Русская служба BBC, 2 сентября 2009 года. URL: https://www.bbc.com/russian/international/2009/09/090902_aftershock_timeline_noflash (дата обращения: 10.06.2020).

688

URL: https://ru.tradingview.com/symbols/FRED-FEDFUNDS/ (дата обращения: 10.06.2020).

689

URL: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.MKTP.KD.ZG?locations=US (дата обращения: 10.06.2020).

690

URL: https://ru.tradingview.com/symbols/FRED-FEDFUNDS/ (дата обращения: 10.06.2020).

691

Эта глава действительно была написана к середине февраля 2020 года – авторы еще не знали, что меньше чем через месяц мир накроет новый экономический кризис – совершенно рукотворный (мы же говорили, что все кризисы – рукотворны) и необычайно глубокий. Мы решили не менять текст этой главы – во-первых, потому что в историческом масштабе всё, в ней сказанное, остается верным, во-вторых, потому, что мы добавляем в книгу специальную главу об эпидемиях, а в-третьих, чтобы наши читатели могли насладиться поистине драматической картиной – исследователь драконов по их ископаемым остаткам пишет свой манускрипт, в то время как невидимый ему и неведомый живой дракон уже стоит у него под дверью, готовясь дохнуть своим пламенем.

692

URL: https://www.imf.org/en/Publications/WEO/Issues/2020/01/20/weo-update-january2020 (дата обращения: 02.06.2020).

693

Есть множество прекрасно написанных монографий на эту тему. Несколько лучших, на наш взгляд, приведены в списке литературы. Конечно, в наши планы не входит ни цитировать их, ни переписывать, соревнуясь со специалистами. Наша задача – понять, как атака невидимого врага сказывается на экономике и стабильности общества.

694

Кстати, это же похолодание заставило большую часть объединенных южнобалтийским диалектом индоарийского языка обитателей лесов современной нечерноземной полосы России и Белоруссии двинуться на юго-запад, переселяясь в зоны украинских степей, на Балканы, в Восточную Европу вплоть до Вислы. Переселенцы быстро перенимали более высокий уровень развития обитателей этих более южных областей, абсорбируя местные уклады и технологии в свою самобытную культуру. Именно с V–VI веков археологи находят артефакты, атрибутируемые к этим народам, которые получают общее название – славяне. На одном из потомков южнобалтийского диалекта – русском языке – написана эта книга.

695

Albert J. Contesting the Middle Ages: Debates that are Changing our Narrative of Medieval History. 2018, P. 344.

696

Albert J. Contesting the Middle Ages: Debates that are Changing our Narrative of Medieval History. 2018, P. 344.

697

Spanish Flu. History, October 10, 2010. URL: https://www.history.com/topics/world-war-i/1918-flu-pandemic (дата обращения: 02.06.2020).

698

Knobler S. L., Mack A., Mahmoud A., et al. The Threat of Pandemic Influenza: Are We Ready? Workshop Summary / National Academic Press (US). 2005.

699

URL: https://www.cdc.gov/flu/pandemic-resources/1957–1958-pandemic.html (дата обращения: 02.06.2020).

700

How the 1957 Flu Pandemic Was Stopped Early in Its Path. History, March 18, 2020. URL: https://www.history.com/news/1957-flu-pandemic-vaccine-hilleman (дата обращения: 02.06.2020).

701

Revisiting the 1957 and 1968 influenza pandemics. The Lancet, May 25, 2020. URL: https://www.thelancet.com/journals/lancet/article/PIIS0140–6736(20)31201–0/fulltext (дата обращения: 02.06.2020).

702

Приходит муж с женой к врачу. Врач говорит мужу: «У вашей жены сифилис». Муж с облегчением: «Ну, слава богу, что не грипп…»

703

США остаются около нуля. Коммерсантъ, 4 апреля 2020 года. URL: https://www.kommersant.ru/doc/4334755 (дата обращения: 02.06.2020).

704

URL: https://1maps.ru/statistika-koronavirusa-v-rossii-i-mire-na-30-maya-2020-skolko-zabolevshix-i-umershix/ (дата обращения: 02.06.2020).

Content

Андрей Мовчан, Алексей Митров
Про́клятые экономики

Предисловие

Благодарности

Глава 1. Эволюция

Глава 2. Портрет краха в интерьере

Глава 3. Исход из госэкономики

Глава 4. Кризис менеджмента

Глава 5. Конец рынка

Глава 6. Как Европа чуть не стала китайской колонией

Глава 7. Дети кукурузы

Глава 8. Ресурс кусает хозяина

Глава 9. Закатившееся солнце Испании

Глава 10. За английским забором

Глава 11. Белое золото, черная кожа

Глава 12. Зрелища – а потом хлеб

Глава 13. Птичье немолоко

Глава 14. Истощение

Глава 15. Нефтезависимость. Обзор

Глава 15.1. Падение боливара

Глава 15.2. Путь Алиева

Глава 15.3. Нефть эмиров и конунгов

Глава 15.4. Нефть в стране текилы

Глава 15.5. Нефть и война

Глава 15.6. Заключение к нефтяной части

Глава 16. Жизнь и смерть одного ресурса

Глава 17. Малые планеты вблизи гигантов

Глава 18. Роковые реформы

Глава 19. Цвет революции

Глава 20. Институты против «проклятия»

Глава 21. Несчастье помогло

Глава 22. Бумажное «проклятие» XXI века

Глава 23. «Проклятия» сегодняшние и будущие – взгляд из февраля 2020 года

Глава 24. Есть вещи поважнее

Заключение

Об авторах

Примечания