Архканцлер империи. Схватка

Глава 1-2

Искреннее спасибо за поддержку

Ольге Тэйре

Антону Тутынину

Роману Козодаеву

Игорю Ключереву

Глава первая

— Что я тут делаю?

Вопрос этот был риторический. За последние три минуты я задал его себе примерно десять раз — и все десять раз не нашел ответа.

И правда — что я тут делаю?

Давайте рассмотрим ситуацию. Я стою за полированным столом из красного дерева, вокруг — просторный кабинет, столь же привлекательный, как облезлая леопардовая шкура: позолота в оспинах, шелковые драпировки трачены молью, ковры пыльные и протертые, у звериных статуэток, обрамляющих портал камина, отбиты головы. Это кабинет архканцлера в трехэтажной ротонде, примыкающей к левому крылу дворца. За приоткрытым окном маячит парк Варлойна. Варлойн — это резиденция местного императора Растара, много километров дворцов, парков, аллей, фигурно выстриженных кустарников и прочего. Я очень занят. Я выстукиваю по гладкой красной столешнице похоронный марш и глазею на стрелу. Стрела только что воткнулась в мягкую обивку стула. Я недавно встал, чтобы отмерить несколько шагов по кабинету. Сделал три шага, и — надо же такому случиться! — в окно тут же влетела отлично сбалансированная стрела в уборе из сизых перьев и страстно поцеловала стул, на котором секунду назад покоился мой зад.

Должен заметить, что, если бы я не встал, стрела воткнулась бы мне куда-то в область шеи.

Теперь я занимаюсь тем, что глазею на незваную гостью, выстукивая пальцами веселые мелодии. Мне тридцать четыре года, я нахожусь другом мире в теле другого человека. Вчера я получил мандат архканцлера империи Санкструм на имя Арана Торнхелла — на мое новое имя. Я, видите ли, крейн, вселенец в этого самого Торнхелла — угрюмого сорокалетнего мужика. Настоящее мое имя — Андрей Вершинин и родом я с Земли. Мандат дает мне ровно два года абсолютной власти над Санкструмом, и многим, очень многим, пожалуй, что всем, кто имеет хоть какое-то отношение к нынешней власти в империи, это не нравится. Да и власть, если подумать, у меня далеко не абсолютная… Номинально, разве что.

— Что я тут делаю?

Санкструм — это средневековая дряхлая империя. Тут нет монстров, драконов и единорогов, зато в наличии щепотка магии и очень, очень много финансовых и управленческих проблем. В основном Санкструм населен людьми, с ними мирно соседствуют хогги — местный аналог гномов. Некогда в Санкструме проживали и эльфы, но три столетия назад они вымерли от чумы и оставили после себя Леса Костей, куда лучше не соваться, если хочешь сохранить рассудок здравым. Я прошел через Лес Костей, и то, что там пережил, мне очень хочется забыть.

Сегодня мой первый день на посту, и в этот рассветный час я нахожусь в кабинете архканцлера, на своем рабочем месте.

Это, в общем, ответ на вопрос, что я тут делаю. Работаю!

Работа, согласитесь, очень фиговая. В первый же день, в первый же час кто-то отправил снайпера в парк, обрамляющий западную часть Варлойна, чтобы меня убить. Лучник стрелял навскидку, зная примерно, где обычно покоится стул архканцлера. Ему кто-то сказал, продемонстрировал схему. Быстро же работают мои враги!

Разбитная проводница по Санкструму, Амара Тани, предупреждала, что я вряд ли протяну на своем посту два года, а я смеялся и не верил. И вот, пожалуйста — сюрприз.

Пост — дерьмо. Империя — тоже.

Если убрать политкорректность, Санкструм — это старая бородавчатая карга с давлением, геморроем, избыточным весом и лишаями. Суставы ее скрипят при движении, а сама она вот-вот рассыплется, а кредиторы осаждают ее обшарпанный дом, ломятся в дверь и стучат в окно. Нет, она отнюдь не молодая девица с ядреной грудью и таким же задом, и вот меня наняли, как того пластического хирурга, кое-как подремонтировать осыпающийся фасад, то есть устроить карге посильные курсы омоложения и, конечно, разобраться с кредиторами.

В Санкструме у меня нет жены-красавицы, нет счета в банке и «Порше» в гараже. Нет и любовницы-подруги, которая таскала бы еду из «Мак-Дака», чмокала в небритую щеку и ласкала игривым взглядом, пока я корплю над мудрыми указами. Зато у меня есть мандат архканцлера, с которым я могу получить аналоги «Порше» и жратвы из тошниловки с гнусным клоуном. И еще много всего другого могу получить, если… правильно, если меня не убьют.

На самом деле, моя земная профессия — кризис-менеджер. Я не столь талантлив, как спаситель империи «Крайслер» Ли Якокка, но тоже вполне себе… интриган. Именно поэтому маг по имени Белек выбрал для вселения в Торнхелла меня, запросив по своим магическим каналам человека, сведущего в интригах. За два года я должен привести дела империи Санкструм в порядок… Если мне, конечно, дадут это сделать.

Вчера был мой триумф, на волне которого — вполне разумно! — я добрался до Варлойна и потребовал — нагло! — провести меня в рабочий кабинет архканцлера, что и было исполнено без промедлений. Кто-то из придворных, кося глазом на ликующую толпу, преподнес мне венец архканцлера — золоченую байду в виде тяжеленького обруча с изрядно потертыми узорами, которую я, хмельно пошатываясь, нес в руке до самого кабинета. В кабинете мы с Шутейником и уснули, предварительно распалив камин и забаррикадировав двери тяжелым шкафом. Нелишняя предосторожность, если учитывать, что убить меня мечтали все, кто так или иначе имел касательство к власти в Санкструме.

Вчера я был хмельным без вина, вчера я испытывал законный триумф, получив мандат и обведя вокруг пальца сотни своих врагов.

Сегодня наступило отрезвление. Медовый месяц с империей кончился. А эпизод со стрелой был просто насмешливой интермедией между двумя отрезками жизни, которую я уже не мог изменить.

Формально у меня — вся власть, какая только может быть. Но лишь формально. Реальных рычагов управления у меня практически нет. Меня окружают высокопоставленные мерзавцы и мошенники всех мастей, к тому же радикально настроенные, так как близящаяся смерть монарха Растара заставляет их ускорять исполнение планов по захвату власти, а власть — это все, что интересует разложившуюся управленческую верхушку Санкструма. Обладай я хоть каплей здравого смысла вместо бравады, бежал бы в Рендор еще с места своего вселения, благо, граница была неподалеку… Но я пошел до конца. Поставил на черное. И выиграл королевство.

— Что я тут делаю?

Я допустил ошибку, которую слишком поздно осознал — статья, передовица в газете «Моя империя» Бантруо Рейла, защищала меня только сутки. Ровно сутки защиты я себе отмерил собственным же текстом, ровно до той минуты, как возьму мандат. А после — о, после все. Я ведь ни слова не написал о том, что может быть после! Будь я чуть более прозорлив, я бы составил передовицу по другому, в ней я мог бы прописать себе неделю, две, месяц защиты, а может, даже и год, но я составил ее так, как составил, за что теперь приходится расплачиваться.

«Герцог никого не боится, хотя знает, что в рядах его сторонников созрел страшный заговор против его жизни. Его планируют убить по дороге к храму Ашара…»

По дороге, понимаете, по дороге!

Ну вот черт меня дернул именно так написать!

Если меня убьют на следующий день после получения мандата — это не вызовет реакции толпы: народ тут простой и наивный и логика у них простая, а вера в печатное слово — железная. Ведь было написано — могут убить по дороге к храму. Не убили? Отлично, заговор не состоялся, все свободны. Тем более, все члены фракций, мои враги, которых я упомянул в передовице, собрались перед главным храмом Ашара и, старательно изображая радость, приветствовали меня. Можно сказать, они обелились перед толпой, и теперь рученьки у них развязаны. Конечно, по дороге к Варлойну стрелять в меня остереглись: меня сопровождала разогретая толпа горожан. Но сегодня толпы уже нет, сегодня начался новый день, об опасностях которого я ни словом не обмолвился в передовице. Теперь, если кто-то меня убьет — разумеется, анонимно, толпа не найдет и не растерзает убийц и, что важнее — предполагаемых заказчиков.

В Санкструме нужно быть умнее, просчитывать все на десять шагов вперед, а может, и на двадцать. Теперь самое время подумать, что надлежит предпринять? Опубликовать ли новую защитную статью в ближайшее время? Только экстренный номер с моей передовицей опустошил все запасы бумаги дядюшки Бантруо Рейла, а у меня пока нет денег на новую газету… Да и потом — невозможно кричать все время «Волки! Волки!», это может вызвать недоверие, и, что хуже — открытое выступление какой-либо из фракций дворянского Коронного совета — Простых, Умеренных или Великих, если я в очередной раз наеду на них в статье. Ну да, вчера я обеспечил себе защиту горожан, но вот беда — из горожан плохие вояки, а у каждой из фракций — личная армия. Кроме того, есть еще один враг, о котором я не упомянул в передовице.

Ренквист.

Свихнутый барон, маньяк власти, отгрохавший личные диктаторские угодья неподалеку от Норатора — столицы Санкструма. Он думал сделать меня своей пешкой, подвергнув психологическим пыткам, но я сбежал из его личного ада, и, мало того что сбежал, умудрился ранить барона клинком в шею. Барон, самоуверенный, как и все маньяки, поведал мне свой план по захвату власть в Санкструме, и я теперь — как кость у него в горле. Так что стрела могла быть пущена рукой его наемника. А против Ренквиста, разумеется, не поможет газета, ибо угодья барона даже не в городской черте, и личная армия у него такова, что, при желании и должном старании, он может взять Норатор штурмом.

Жажда иссушила горло, голод взял в тиски желудок. Надо кого-то кликнуть, пусть принесут поесть и выпить. Так тут полагается, кликнуть слуг верных с яствами и питиями? Но сначала дождусь, пока утихнет дикий перестук сердца. Все-таки не каждый день случается избежать смерти, хотя и до этого случая меня неоднократно пытались убить, пока я добирался до Норатора. Но не с такой ошеломляющей наглостью и внезапностью.

Венец архканцлера лежал на столе, рядом с веточкой мертвожизни, и я взял его и шутки ради напялил на голову.

Странное ощущение от этого золотого обруча… Нет, не пьянящее, скорее, гнетущее… Я потрогал пальцем стертые узоры и хмыкнул. Ну-ка, вытряхнем из души остатки слабости и страха, вызванные этой жалкой ничтожной стрелой. Злобный кураж снова возвращался. Мы еще поборемся. Мы еще сделаем! Если я берусь за дело — то довожу его до конца. Я — как разогнавшийся бизон: уж если наберу скорость, меня не остановить. А скорость я уже набрал порядочную. Держись, Санкструм, я пришел!

Шутейник посапывал на ковре, кулак под головой вместо подушки. Вчера я прикорнул неподалеку, завернувшись в сорванную драпировку с изображением рыцаря в парадных железках. Мой товарищ был завернут в драпировку с изображением оленя.

Шутейник — это хогг, местный гном, по профессии — гаер-глумотвор, по-нашему, земному — клоун, потешник, распевающий забавные песни по трактирам. Только не простые — а такие, что содержат критику действующей власти. Кое-кому это не понравилось и Шутейника попытались убить, а я его спас. С тех пор мы подружились. Он краснолицый крепкошеий молодец и похож на сову своими крупными желтыми глазами.

Я ему доверяю.

Ну а я выгляжу как помесь Ведьмака, как его представляют в игре, и Ивана, который the Terrible, то есть Грозный. Хотя какой я там грозный… Я самый обычный гуманист. Путешествие по Санкструму научило меня многому, даже убивать научило, но внутри я остался обычным человеком, разве что немного жесткости прибавилось. И — вы не поверите! — я до сих пор не могу обобрать бесхозный труп, что для средневекового жителя кажется нонсенсом, глупостью: ну как же не обобрать? Не обобрать, это подарить одежду и деньги кому-то другому!

Я оправил жеванный мундир с чужого плеча, звякнув позолоченными копиями орденов, затем начал отрывать их с мясом и складывать на стол. Ужасно они мне давили во сне, как и сам мундир, тесный на полтора размера. Но представление давно закончилось. Теперь мундир с орденами — настоящими! — я буду надевать только перед толпой. В остальное время — предпочитаю носкую, удобную одежду без особого шика. Кто тут, в Варлойне, распоряжается одеждой и постельными принадлежностями? Кастелян? Надо будет найти и грозно повелеть, чтобы мне доставили готовое платье. И еду. И выпивку.

За окном родился какой-то чудной скрежещущий звук.

Я опасливо приблизился к подоконнику, встал сбоку и выглянул. Потом осмелел и выглянул снова, обследовал взглядом парк. Ничего. Стрелок, видимо, убрался.

Так что же или кто издает этот страшный звук?

Я догадался посмотреть вниз.

По внешней стене ротонды, густо поросшей цветущим вьюнком, карабкался, упорно сопя, здоровенный котяра. Карабкался он в направлении моего окна. Я кашлянул. Кот поднял лобастую голову и смерил меня взглядом. Морда у него была широкая, щекастая, мохнатая и совершенно бесстыжая, круглые глаза отливали янтарным блеском.

Поглядев на меня секунды две, кот фыркнул и снова начал свое восхождение, цепляя массивными лапами перекладинки наклонной декоративной шпалеры, поставленной специально, чтобы ее заплетал вьюнок. Лапы кота были снабжены когтями, которые и издавали зловещий скрежет.

Я посторонился, когда он вскарабкался на розовый мрамор подоконника, где и сел, облегченно отдулся, совсем как человек. Был он похож на манула, который к зиме разбухает он внутренних антикризисных фондов, даже масть похожа — темно-серый, в полосочку.

По-настоящему огромный кот, килограммов пятнадцать-двадцать, не меньше.

— Что ты тут делаешь?

— Гуа-а-аююю! — сказал кот и зевнул, показав уютную пасть со скромными клыками не длиннее моего мизинца.

— Гуляешь? Крендель на ножках, ты меня испугал!

Кот фыркнул, три раза громко чихнул и двинулся прямо на меня. Взгляд у него был безразличный, но вместе с тем суровый, пышный хвост задрался трубой.

Я отступил, и кот спрыгнул на пол и снова пошел на меня, но внезапно вильнул, отвернув морду, и продефилировал вдоль моих сапог гордо и неспешно. Опять сел, уже возле стола, и внимательно осмотрел передние лапы. Сперва правую, потом левую. Будто невзначай из подушечек левой скользнули когти. Нет, они, конечно, были короче моих пальцев, но ненамного. Это были орудия убийства!

Кот поднял взгляд и совершенно по-человечески кивнул. Потом по-хозяйски обошел весь кабинет, задрав хвост трубой (о да, это был еще тот кот, под хвостом весьма… увесистый!), обследовал давно прогоревший камин, даже морду внутрь сунул, остановился у спящего Шутейника, тщательно его обнюхал и чихнул облачком сажи прямо ему в лицо.

— Ай? — Хогг раскрыл глаза и уставился на кота. Кот равнодушно глядел на него несколько секунд, после чего продолжил осмотр кабинета. В конце концов он облюбовал плоскую верхушку одного из шкафов и запрыгнул туда с резвостью, которую нельзя было ожидать от такого упитанного тела.

— Обжился, — сказал мой товарищ, стягивая драпировку. — Теперь его не выкуришь. А вот нас он выкурить может…

— Эй, меховой комок, все свои дела будешь справлять на улице… или в других местах Варлойна. — Я решительно показал на дверь, все еще забаррикадированную тяжелым шкафом.

— Уду-у-у… — сказал кот, широко зевнув. По-моему, он согласился. Затем он начал утаптываться, как обычный домашний кот, наконец, плюхнулся и обернулся пушистым хвостом.

— Спит! — сказал гаер.

— Спит, — кивнул я.

Животина наглости неимоверной.

Шутейник вскочил, с хрустом потянулся, и тут взгляд его упал на стул.

— Ладушки-во… Это когда прилетело, мастер Волк?

— Пять минут тому.

— Ох…

— И я о том же. Дела у нас совсем не радужные, так что если ты захочешь уйти…

— Тиу! Даже и не думайте от меня избавиться! Я еще не оприходовал винные погреба Варлойна, говорят — они весьма обширны! А горячительное — оно вряд ли огорчительное, а? Да и служанки тут того… радостные!

Этого я боялся тоже. Нет, не его успеха у служанок. Шутейник был не дурак заложить за воротник. По сути — пока что он мой единственный соратник в этом мире. Единственный, потому что прочих — Амару Тани, Бернхотта Лирну и брата Литона — поглотил Лес Костей. Не знаю, навсегда или на время. И если этот единственный соратник сбежит или сопьется — худо мне будет.

Раздался осторожный стук в дверь.

Оба мы напряглись, Шутейник плавным жестом подхватил с пола гладиусы, один бросил мне.

— Ну? Кого надо? — нелюбезно спросил я, став сбоку от правой створки двери. Излишняя, земная предосторожность — на случай, если враги начнут палить в дверь на голос. Порох в Санкструме — а значит, и огнестрельное оружие — не известен.

— Го… — приглушенно донеслось из-за двери.

— Что «го»? — вскрикнул я слегка нервно.

Проверяют, небось, жив ли еще господин архканцлер.

— Го… господин архканцлер! Ваше сиятельство! Ваши секретари уже собрались, и в приемной дожидаются светлейшего внимания люди…

— Кто говорит?

— Говорит с-старший секретарь Варлойна Б-Блоджетт!

Я мигнул Шутейнику, и вместе мы отодвинули от дверей шкаф. Все равно открывать двери нужно, не вечность же сидеть взаперти.

Дернулась потертая ручка, дверь заскрипела, в проем вдвинулся тощий, пожилой господин в сером заплатанном мундире. По-моему, в Варлойне все было потертым, старым, негодным… Седые космы господина были аккуратно зачесаны на грудь, а на голове волосы разделяла розовая плешь, похожая на шляпку сыроежки. Взгляд у старшего секретаря Блоджетта был печальный, как у дряхлого спаниеля, которого ведут усыплять. Был он морщинист и худ, однако в силу худобы — энергичен, что читалось по резким, ломанным жестам. Меч в моей руке не произвел на Блоджетта никакого впечатления.

— Что грустим? — спросил я. — Повесилась любимая домашняя жаба?

Он моргнул, не оценив шутки. В руках его был свиток желтовато-серой бумаги.

— Го-господин архканцлер! В-ваше сиятельство! Спешу уведомить вас! — Он развернул свиток. — Последние новости Варлойна. Из имперского зверинца сбежали п-прошлым вечером несколько тварей, среди оных — косматый горный вепрь Жоо из Шантрамских г-гор, известный тем, что может вспороть клыками брюхо буйволу, адоранский тигр-людоед и за-заморский дикий кот-малут! Оп-пасная хищная тварь, как сказывают, охотник кровавый на стариков, женщин и детей! Умоляю не ходить нынче в парк, пока оных зверей не изловят! Вскоре будет снаряжена п-поисковая ко-команда звероловов!

Опасная хищная тварь, кот-малут, охотник кровавый на стариков, женщин и детей, спала на шкафу, прислушиваясь к речам секретаря мохнатым сибирским ухом.

— Как это случилось?

Блоджетт моргнул и заломил руки, как скверный актер.

— За-замки с к-клеток сбили не-некие злоумышленники!

— И, конечно, неких злоумышленников не удалось отыскать?

— Никак н-нет!

Вот как… Тварей выпустили, чтобы посеять панику в Варлойне и, возможно, выгнать из парка лишние глаза? Таким образом, снайпер мог действовать без свидетелей. Рисковый он паренек, не испугался тигра-людоеда, вепря и свирепого кота.

За плечами секретаря виднелся небольшой предбанник, двери которого были неплотно прикрыты. За ним был коридор-приемная, откуда доносился неясный гул. Через этот коридор я вчера торжественно шествовал со своим гаером.

— Много людей меня дожидается?

— Т-так точно, го-господин архканцлер, в-ваше сиятельство.

— И у всех ко мне дела?

— Н-не могу знать, ваше сиятельство! Д-дела, верно, есть у всех, дела и просьбы!

Я переглянулся с Шутейником.

— Ладно, Блоджетт. Распорядись принести нам поесть и выпить. И — начинаем работать. Пусть заходят в порядке живой очереди.

— Ж-живой оч-череди?

О черт, местные не понимают земных выражений! Скажешь им что-то земное — смотрят, как баран на ворота.

— Будешь запускать этих сволочей по одному.

Глава вторая

Ад страшен не пытками, а их бесконечным продолжением. Если бы этот день никогда не кончился, я, наверное, сошел бы с ума. Это был самый длинный день в моей жизни… Самый нервный, самый, черт его подери, опасный, начался он со стрелы, воткнувшейся в стул, а закончился в винных подвалах дворца, где я… Но не буду забегать вперед.

Я бросил гладиус на стол.

— Но сначала — завтрак, Блоджетт. И справление нужд. Где у вас справляют нужды, старший секретарь? Может, в окно или за штору?

Он судорожно раскрыл рот для ответа, но тут сбоку раздалось журчание, и я, обернувшись, узрел, как Шутейник, зевая, мочится в камин. Премилая средневековая картина!

— Присоединяйтесь, мастер Волк! Потом дров накидаем, камин затопим. Прохладное нынче утро, чуете, как ветерочком тянет с моря?

Блоджетт произвел из горла звук, похожий на тот, что издают ветви старого, теребимого ветром дуба, растущего подле заброшенного моряцкого кладбища.

— Для нужд больших и малых имеются отдельные покои! — Он нервно прошел вперед, миновал стол и рывком отодвинул цветастую, но порядком выгоревшую драпировку с изображением льва, у которого из пасти свисал то ли крот, то ли замшевая перчатка. За ней обнаружилась дверь, покрытая красным облупленным лаком. Старший секретарь нажал ручку, и дверь со скрежетом распахнулась. Я увидел винтовую лестницу вниз. Маленькое зарешеченное окошко — голову не просунешь — бросало на замшелые ступени пятна света.

— Ниже основное помещение для секретарей, а так же столовая, склад, а на первом этаже — спальные покои, кухня, небольшая баня и места для нужд справления.

Полный фарш. Всегда мечтал о таком особняке. Пусть даже он помещается в круглой трехъярусной башне, чьи ярусы сужаются кверху.

Я обернулся к гаеру:

— Слышал? Больше — никакого камина. Никогда. Уразумел?

Он быстро кивнул, понял по моему тону, что я настроен серьезно.

Блоджетт удовлетворенно крякнул, и тут взгляд его упал на шкаф, где дрых и в ус не дул кот-малут. Секретарь содрогнулся, отступил на два шага, старческое тело его сотрясла мелкая паркинсоническая дрожь.

— О, ваша милость… Это же заморский кот-убийца, что сбежал из королевского зверинца! Опасная тварь, кровавая!

Кот лениво свесил со шкафа хвост, пушистый, как у лисицы. Во сне он чуть похрапывал и даже постанывал, совсем как умаявшийся от трудов человек.

— Есть такое дело, — сказал я. — Теперь он живет здесь.

— О Свет Ашара! Да что же это… А если он проснется, оголодав, и нападет на ваше сиятельство?

Я посмотрел на здоровенный комок шерсти. Заморский убивец не реагировал на интонации Блоджетта, по-моему, он был нерушимый пофигист, как и обычные кошки в случае, если им не угрожает серьезная опасность.

— Что ж, старший секретарь. Чтобы этого не случилось, кота-малута нужно регулярно кормить. Распорядитесь, чтобы вместе с завтраком принесли для кота плошку воды и миску парного мяса. Без костей, учтите! — Есть такие уроды, что кормят кошек мясом с костями, после чего животное может умереть от внутреннего кровотечения, так как раздробленные зубами осколки кости ранят желудок и кишечник.

К чести Блоджетта, опомнился он быстро. Видимо, я был не первый эксцентрический чиновник, с которым он работал.

— Будет исполнено. Но… Свет Ашара! Это… убийца… Никто не держит в кабинете убийцу!

— Я держу.

Он переваривал информацию секунд десять, затем, капитулируя, спросил деловито:

— Не напаскудит ли кот в ваших покоях?

— Напаскудит — выгоним. Ты слышишь, крендель на ножках?

Кот лениво повел ухом, похрапывания и постанывания стали едва различимы. У меня почему-то сложилось впечатление, что малут умудряется одновременно спать и подслушивать наш разговор. Мотает на пышный ус, как говорят, а усы у него действительно были пышные, с загнутыми книзу кончиками.

Тут Блоджетт увидел стрелу, торчащую в стуле, и, одновременно с этим, кучку фальшивых орденов на столе. Он раскрыл рот, потом закрыл. Я ссыпал ордена в горсть, и протянул старшему секретарю.

— Выбросьте это в мусор. Это жестянки. — И ласково ему улыбнулся: — Жду завтрака. После начинаем работать.

Покои второго яруса были сырыми и необжитыми. На втором этаже я обнаружил зал покрупнее, уставленный столами для секретарей, и несколько смежных комнат, забитых хламом и сломанной мебелью. Широкие окна в уборах из ржавых решеток… Первый этаж занимали округлый зал и две небольшие комнаты с массивными деревянными кроватями без белья, одеял и подушек, была и кухонька с гирляндами паутины, и упомянутая Блоджеттом баня. Кругом затхло пахло мышами: неистребимый запах, который может перебить только аромат свежей краски… Или метка кота. Давненько здесь никто не ночевал… Интересно, сколько времени прошло с момента гибели моего предшественника, Жеррада Утре (несчастного), и как он умер? Надо будет уточнить у старшего секретаря. Запертая дверь с крохотными витражными оконцами выводила в парк. Замок на двери был навесной, тоже ржавый. Видно, что входили через третий этаж, через кабинет аркханцлера, соединенный с Варлойном крытым переходом.

В маленькой комнатке рядом с заброшенной баней я отыскал примитивную канализацию и прикрытый решеткой квадратный колодец, в глубине которого журчала вода. Удивительно, но в Варлойне имелся водопровод. Трубы, конечно, свинцовые, как в Древнем Риме, тем не менее — вода здесь была. Пить ее, конечно, часто не стоит, если печешься о собственном здоровье, а вот умыться — можно. Что я и сделал, открыв примитивный ржавый кран над каменной раковиной. Когда вернулся наверх, Шутейник уже разжег в камине остатки дров. На меня он старался не смотреть — чувствовал свою вину.

Распахнулись двери: двое лакеев, похожих из-за красных длинных ливрей на вареных раков, внесли блюда с завтраком для нас и мясом и водой для кота-убийцы. Поставив все на стол, удалились с поклонами, глаза, впрочем, успели обшарить кабинет, меня, Шутейника, кота и стрелу, которую я все еще не выдернул из стула. Двери вибрировали от гула: народ маялся в ожидании приема. Ничего, пусть обождут. Нужно приучить местный люд к уважению архканцлерской персоны.

Парное мясо и плошку с водой я поставил у шкафа, и кот мгновенно очнулся от глубокого сна и тяжело соскочил на пол. Вразвалку подойдя к мясу, внимательно обнюхал его, и тут же принялся есть, шумно чавкая, только огромные лопатки ходуном ходили, когда заглатывал кусищи. Говорю же — совершенно беспардонная личность. Мы же с Шутейником присели к столу (да, стрелу я все-таки выдернул) и начали разбираться с завтраком.

Блюда были накрыты серебряными колпаками. Несколько видов жаркого, печеные овощи, вроде бы брюква (картошки тут не знают, и это ужасно) с капустой, большая супница с какой-то ароматной похлебкой, и две пыльные, захватанные пальцами бутылки красного вина. Ко всему этому прилагались серебряные вилки и ложки и расписные керамические кружки, а так же нарезанный крупными пластами серый хлеб. Посуда была старая, фарфор здорово потрескался.

Шутейник издал счастливый вздох, сграбастал бутылку, заранее откупоренную лакеями, и набулькал полную кружку.

— А что, неплохо быть архканцлером, — сказал он. — Есть, конечно, разные гадости, но радостей, сдается мне, тут побольше! Ну, мастер Волк, за ваш первый день на посту! Да будет он плодотворен!

Веточка мертвожизни, похожая на покрытый бурой корой камертон, сама собой подпрыгнула на столе. Я решил, что в Варлойне началось землетрясение, и вскочил. Шутейник отставил кружку, так и не пригубив темно-красное, как кровь, винное пойло.

— Мастер Волк!

Веточка мелко-мелко вибрировала и поворачивалась сама по себе. Раздвоенная часть, будто указующее двоеперстие, повернулась к большой супнице, вибрации стали сильнее. Оч-чень интересно… Я прижал веточку пальцем, ощущая ее мертвящий холод. Вибрации не унялись, ощущение было, словно я прижал палец к смартфону на вибровызове. Тогда я взял ветку в руку и, кое-что сообразив, отступил от стола на шаг. Потом еще на один.

Вибрации мало-помалу прекратились, когда я приблизился к подоконнику.

Кот перестал есть и наблюдал за мной янтарными глазами.

— Мастер Волк?

Я сделал шаг к столу, чувствуя, как холодеют руки. Веточка начала вибрировать. Я взялся за ее нижний край двумя пальцами и поочередно начал подносить к блюдам. Затем — к вину. Затем — к кружке Шутейника. Всякий раз, как только дар мертвых эльфов оказывался рядом с пищей либо вином — он начинал вибрировать, практически выскальзывая из пальцев. У кошачьей миски с недоеденным мясом веточка молчала. И у плошки с водой — тоже.

— Шутейник.

— Ась?

— Не пей вино и не касайся пищи. Кликни Блоджетта.

Гаер серьезно кивнул:

— Полагаете, яд?

— Уверен в этом. Кликни Блоджетта.

Явился старший секретарь, и я приказал ему найти тех двух лакеев, что приносили нам пищу, привести под стражей, если попытаются сбежать. А сам подумал — а ну, как они заартачатся выдавать нанимателей, и мне придется прибегнуть к пыткам? В первый же день на посту архканцлера — пытки. Нет, сам я делать этого не буду, полагаю, для этой цели здесь есть заплечных дел мастера, но сам факт, черт возьми, сам факт! Пытки! Ох ты ж…

— И пусть принесут другой еды. Хлеба, ветчины, колбасы, и чистой — кипяченой! — воды. Никакого жаркого, супов, вина. Это — выбросить. Отравлено. Не нужно ахать и охать. Исполняйте!

Лакеев разыскать не удалось. Двое мерзавцев покинули пределы Варлойна. Зато удалось разыскать пару лакеев, у которых первые двое перекупили сегодняшний наряд на кухню. Банальная взятка. Золото из рук в руки. Было это ранним утром. Откуда взялись наши отравители — никто не знал. Новенькие, видимо, в реестре слуг не значатся… В лицо никто опознать не может. Младшие мажордомы в растерянности — как же такое могло случиться, ай-ай-ай…

Я знал, как. Меня повторно решили убить — скорее всего, это было послание от другой фракции, не от той, что поставила снайпера в парк. Нашли двух мерзавцев, забросили их в Варлойн в лакейских ливреях, и все дела. Королевская резиденция, подозреваю, в плане безопасности напоминала дырявое решето.

Провинившихся лакеев я велел выпороть. Но — аккуратно, так, чтобы не убить и не покалечить. Я суров, но не кровожаден.

Новая пища не содержала яда — палочка мертвожизни не вибрировала. Тем не менее я жевал без аппетита, осторожно, кто его знает, может, дар эльфов чует не всякую отраву. Да, и — спасибо вам, мертвые, за то, что спасли от смерти живого…

Сегодня я дважды был на волосок от гибели. Повезет ли в третий раз? А он, этот третий раз, несомненно будет.

Кот, натрескавшись парного мяса, снова угнездился на шкафу, мордой в мою сторону; изредка, поднимая голову, я замечал, что он равнодушно посматривает на его сиятельство господина архканцлера прищуренным глазом.

Я присел к столу, а Шутейнику велел устроиться на торце, на табурете, с мечом под рукой, и смотреть на всех, кто приходит — а ну, как среди них окажется фанатик-убийца?

Венец архканцлера давил мне на голову, но я решил не снимать его, по крайней мере, в первый рабочий день.

В ящиках стола лежали стопки пожелтевшей бумаги, пучки очиненных перьев, несколько давно высохших чернильниц с мухами на дне и две бронзовые печати — одна большая, другая малая. Архканцлерские печати, разумеется. А также нагрудный знак на толстой позолоченной цепи, вроде тех, что носили братки в девяностые, изображающий, кажется, восходящее солнышко. Бумагу, перья, печати и знак я выгрузил на стол и, увидев, что он принял вполне рабочий вид, велел запускать посетителей по одному.

Глобальные свершения подождут… Постоят в очереди.

Множество своекорыстных придворных дураков ожидали от меня внимания. Помощник главного кастеляна (ему были заказаны одежда и свежие постели), помощник главного конюшего, помощник главного егеря (беглых зверей, конечно, не отыскали), различные дворцовые распорядители, включая младших мажордомов, и даже придворный младший художник — пожилой и бородатый, и у всех в глазах светилось неподдельное любопытство — и страх, страх, страх, как у всех малодушных приспособленцев. Они стремились купить мою благосклонность и заодно смотрели, с кем им доведется столкнуться — ибо Коронный совет, как известно, распространил слухи, что Аран Торнхелл — кровавый маньяк. Они не обременяли меня просьбами, о нет, что вы, они пришли засвидетельствовать почтение, раскланяться и купить благосклонность кровавого временщика… А заодно стремились понять, кому придется платить… Коррупция такого рода вошла в их плоть и кровь и они не понимали других правил игры. А я не играл в любезность. Я сухо улыбался и кивал, а они… о, это было великолепно! — каждый, каждый, каждый из них с поклоном представлялся, а затем преподносил мне памятный сувенир в бархатном или кожаном кошельке. Это было до омерзения великолепно! Я сгребал мзду в ящик стола, и ящик этот разбухал на глазах. Так бы ежедневно было, и чтобы больше никаких проблем… Мечты, мечты…

Почти каждый замечал кота-малута и ужасался, и весь разговор проводил в страхе — а ну, как кровавая животина кинется на него, такого пухлого, раскормленного, вороватого? Это было маленькое развлечение для меня и Шутейника.

Типичная реакция:

— О, ваше сиятельство!

— Ну что такое?

— У вас на шкафу… кот!

— Да, кот, и что?

— Это же малут, который сегодня ночью сбежал из зверинца! Кровавый убийца и пожиратель детей!

— Ну, не знаю. По-моему, хороший котик. Он только что вкусил кровавого парного мяса и вполне добр, так что вам… не следует бояться. Но резких движений лучше не делать.

И так далее.

Кроме мужчин, приходили и придворные дамы. Разного сорта, разного возраста, разного облика, попадались и хорошенькие, вроде баронессы Кроуни, которую я хотел бы слопать на завтрак со взбитыми сливками и клубникой, но преобладали старые грымзы, зубы съевшие на дворцовых интригах. Они приседали, демонстрировали морщинистые шеи и ужасные груди в глубоких вырезах платьев, обдавали экзотическими ароматами и тоже вручали деньги. Потом замечали кота-убийцу и сматывались. Должен сказать, что малут здорово сокращал время аудиенций, он усмирял одним присутствием, так что, если и были у меня сомнения насчет того, оставлять ли его жить в кабинете, они развеялись, и я решил поставить кота на полное довольствие.

Но все мои гости были шушерой, людьми, не имеющими реальной власти.

Никто из лиц, значащихся в записке Белека, которую я выучил наизусть, не пришел. Не явились главы фракций Коронного совета, не явились послы Сакран и Армад, и следа не было Баккарала Бая — главного дюка хоггов. Не пришел засвидетельствовать свое почтение Дио Ристобал — канцлер, мой подчиненный, не сунулся в кабинет и Лайдло Сегерр — генерал-контролер финансов, трусливо избежал встречи Шендарр Брок — военный администратор.

Все, кто имел касательство к реальной власти — выжидали, когда меня спровадят на тот свет, как Жеррада Утре, несчастного моего предшественника.

Я решил не радовать их скорой смертью.

Ах да, принимал я всех, как и следует архканцлеру, сидя, и никому не предложил сесть, да и предложи я — сесть было некуда, кроме моего стула и табурета Шутейника.

Стрела лежала на пожелтевшем листе бумаги острием к посетителям. Как и веточка мертвожизни. Странные эти предметы производили впечатление едва ли не большее, чем кот-малут.

С каждым гостем заходил добротно одетый, румяный молодец, и сначала я решил, что это личный слуга — ну куда же во дворце без личных слуг? — но в какой-то момент заметил, что щекастые лица молодцев повторяются. Они заходили повторно. Было их человек восемь-десять, и смотрели и слушали они меня более внимательно даже, чем основная масса придворных.

Так прошло примерно четыре часа. Ни одного путного дела я не сделал — масса придворных напоминала нечистую приливную волну на загаженном пляже и ни о чем серьезном не просила. Наконец волна иссякла. Я объявил перерыв и велел принести еще пищи, а заодно кликнул старшего секретаря.

— Кто заходит вместе с посетителями, Блоджетт?

— Это ваши секретари. Младшие.

— И какого hrena они заходят?

Он задрал жидкие брови. В местном языке и в местной агрокультуре хрен отсутствовал.

— Простите, ваше сиятельство?

— Зачем они являются вместе с гостями?

— Сопровождают просителей. Вам, господин архканцлер, ваше сиятельство, по закону полагается по три секретаря от каждой из фракций Коронного совета — Простых, Умеренных и Великих… Возможно, выслушивая просьбу посетителя, вы захотите послать секретаря куда-то по делу… Или составить указ захотите…

— Послать захочу. И отнюдь не по делу. Вам как старшему секретарю — указание: более младших секретарей вместе с посетителями ко мне не пускать. И вообще не впускать. Даже если будут плакать и сучить ножками — не пускать. Скажите, что если распоряжение мое будет нарушено, я велю… хм…

— Велите отрубить ослушнику голову! — подсказал Шутейник.

— Вот, именно это я и прикажу сделать. Понимаете, Блоджетт?

Старший секретарь опасливо кивнул.

Младшие секретари от фракций, которые являются моими врагами. То есть — банальные соглядатаи, шпионы. А я их впускал, ну просто умница.

Что ж, больше я не допущу такой ошибки. Но секретари нужны, это правда. Какой я управленец без личного бюрократического аппарата? Надо поразмыслить, где набрать расторопных ребят — а может, лучше девушек? — на роли секретарей. Но это — позже.

— А к какой из фракций принадлежишь ты, Блоджетт?

— Я старший секретарь Варлойна, ваше сиятельство, и к фракциям я не принадлежу… Я был уже на пенсии, я, можно сказать, нянчил внуков… кхм… — Он сделал паузу, и я понял, что внуки его уже сами имеют внуков, которые имеют внуков, — но вчера Коронный совет вновь призвал меня на работу. И хорошо, что призвал, ибо имперскую пенсию по старости и выслуге лет мне не платят уже третий месяц…

О как! Фракциям понадобился некий нейтральный руководитель секретарского корпуса. Без привязки к какой либо из сил, и при этом дряхлый, не способный плести интриги. Возможно, я могу доверять старику… Возможно.

Я порылся в ящике стола и вытащил один из кошельков, развязал золоченную тесьму. Около двадцати золотых крон и немного серебра. Всего-то… Не сильно ценят архканцлера придворные, если преподносят вместе с золотом жалкое серебро. С другой стороны, это знак: у империи совсем неладно с финансами, даже у приближенных ко двору имеются проблемы…

— Возьми, посмотри — это возместит тебе пенсию за три месяца?

Он дрожащими руками принял кошелек и заглянул в него.

— О, ваше сиятельство… — В уголке его глаза повисла мутная слезинка. — Более чем, более чем!

— Я распоряжусь, чтобы пенсии имперским служащим выплачивали вовремя.

Сказал и сам не поверил. Распорядиться-то я распоряжусь, только деньги где взять? Золотой антилопы у меня нет. И осла, который кладет из-под хвоста золотишко, не имеется.

В прихожей раздался шум, лязг и грохот. Кто-то взрыкивал и виртуозно матерился. Так материться умеют лишь солдаты и полицейские — в моем мире. Не думаю, что в мире Санкструма есть исключения.

Блоджетт кинулся смотреть, а я сграбастал гладиус. Измена? Фракции решили прикончить меня в открытую?

В предбаннике началась суета. Старый секретарь заграждал тщедушным телом двери в мой кабинет, а над ним громадной скалой навис рыжий мужчина. Наконец ему надоело возиться со стариком, он просунул руки ему подмышки, поднял и выдворил обратно в коридор, вошел в кабинет и захлопнул двери. От мужчины пыхало жаром, как от дровяной печи.

— Я Бришер, капитан Алых Крыльев! — прогромыхал он, сверкая докрасна раскаленной бородищей. — Я послан к архканцлеру для переговоров от всех Алых Крыльев Варлойна. Если сегодня мы не получим просроченное жалование, то завтра утром уйдем из казарм в горы Шантрама. Уйдем — навсегда!

Алые Крылья… мой единственный военный актив в Санкструме.

Я не могу его потерять!

Глава 3-4

Глава третья

Бришер был суров и зычен, как оперный бас. На выпуклой груди его ярко отсвечивала кольчуга. Простые штаны были с пузырями на коленях. Палаш у бедра — в потертых ножнах. Осмелюсь предположить, капитан Алых Крыльев оставил парадную форму в казармах. Визит его, можно сказать, был неофициален. Лет капитану было около пятидесяти, буйная рыжая поросль колосилась не только на подбородке, но и на голове, и даже с любопытством из мясистых ноздрей выглядывала. Широкое, как блин, лицо усыпано веснушками. Интересно, горцы Шантрама все рыжие, как шотландцы?

Пауза. Мы изучаем друг друга. Ноздри капитана раздуваются, как кузнечные мехи, борода трепещет, разве что раскаленными каплями не падает на вздутый паркет.

Я встал, рывком отодвинув стул, и, перегнувшись через столешницу, с улыбкой протянул капитану руку.

— Торнхелл. Аран Торнхелл. Архканцлер.

Он опешил. Явно не ожидал от меня любезности. Не лебезения, прошу заметить, именно любезности. Осторожно принял мою ладонь, стиснул ее железными пальцами в мозолях от рукояти палаша.

Я обошел стол, не размыкая рукопожатия, и хлопнул капитана по плечу. Ушиб руку. Плечо капитана по твердости не уступало базальтовой скале. Пахло от Бришера крепким алкоголем.

— Добро пожаловать, капитан, добро пожаловать! Вы не представляете, как я рад вашему визиту. За весь день — единственное симпатичное, по-настоящему человеческое лицо среди кучи этой придворной… мелкоты… Вы же понимаете?

Он опешил повторно. Вряд ли даже родная мамочка, будучи трезвой, могла бы назвать его лицо симпатичным. Весь его рыкающий, басовый запал мигом растаял, он растерялся, и только смотрел на меня пустыми глазами. А я улыбался — мягко, отечески, как старшему сыну, который вымахал на полголовы выше папочки.

Скрипнула дверь, заглянул Блоджетт. В руках маленький поднос, уставленный тремя чарками. Пить, что ли, предлагает?

— Чернила, господин архканцлер!

И правда, без чернил ни один указ не составишь. Я забрал поднос и выпроводил старшего секретаря в коридор.

Капитан пожевал губами, скрытыми в ярких джунглях волос, и растерянно повел взглядом перед собой. Заготовленный им гневный спич-отповедь растаял, вернее, я сбил его еще на подлете ракетой вежливости и приязни.

— О… у вас кот. Кгхм. Есть.

Я посмотрел на малута. Малут спал.

— Да, приблудился котик. Пусть живет. Не выгонять же?

Капитан Бришер медленно собирался с мыслями.

— Кгхм. Да! Люблю котов. Но таких, что делают дела в положенных местах. Надо!

Странная у него была манера выражаться.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Он будет справлять свои дела в положенных местах. — И повторил слова барона Ренквиста: — Дисциплина — прежде всего!

Это капитану тоже понравилось:

— Кхгм. Это да. Дисциплина. Должна!

Шутейник смотрел на нас с превеликим интересом.

— Так вот, — сказал я. — Отрекомендуюсь повторно. Аран Торнхелл, архканцлер Санкструма.

Капитан Бришер кивнул, в прозрачно-серых глазах его сверкнул огонек.

— Я знаю вас, ваше сиятельство. Газеты читаю… в нужном месте… Я был возле храма Ашара вчера, и видел, как вы вышли из дверей в клубах дыма с мандатом в руках. Да, в руках.

— Кстати, дым! Храм — цел?

— Да что ему сделается… — Внимательный взгляд на меня. — Кто-то поджег воз сена, но пожар — какое чудо! — быстро затушили, ибо рядом по совершенной случайности оказались бочки с водой. Да, с водой.

— Действительно, случайность дивная. Ашар пособил.

— Вероятно, ваше сиятельство.

Он был не дурак, этот капитан, хоть и простоват, он понимал, что пожар затеяли для того, чтобы меня остановить. И подлость эта была ему не по нутру.

— Кстати, — сказал я, пока он собирался с мыслями. — Господин Рейл, мое доверенное лицо. Если меня нет на месте — можете обращаться к нему, он непременно передаст мне все ваши слова, и даже те, которые в приличном обществе произносить не следует.

Шутейник отодвинул табурет и поклонился. Я подумал, что до сих пор не знаю его истинного имени, Рейл же — фамилия, та же, что и у дядюшки Бантруо, владельца «Моей империи».

Капитан пробубнил что-то невнятное. Яростный спич я погасил, можно сказать, уничтожил в зародыше, проявил любезность и уважение, и теперь он не знал, как со мной общаться. Он был смущен. Я пришел ему на помощь:

— Вы что-то говорили о просроченном жаловании?

Бришер оживился, кивнул, придвинулся к шкафу с котом и — я не поверил глазам! — погладил надутый пушистый бок. Я не поверил глазам повторно — малут принял ласку, даже заурчал во сне. Чуял спокойную силу, видимо, как это умеют делать и собаки.

Бришер обернулся ко мне.

— Алые Крылья не получали жалования полтора месяца. — Он щелкнул каблуками. — Да, полтора месяца! Все наши петиции Лайдло Сегеррру остались без ответа. Наши петиции в Коронный совет — остались без ответа. Кругом — тишина! Согласно древнему договору между горцами Шантрама и фамилией Растаров — Алые Крылья получают свое жалование точно в установленный срок! Да, в установленный срок — раз в месяц! Так было триста лет подряд, и впервые… впервые, ваше сиятельство… впервые мы не получили жалования вовремя… И уже второй месяц такого безобразия… Да, второй месяц! И еще — еда. Нас стали кормить ужасно, у многих болят животы… В казармах — ужасное брожение… Во всех смыслах брожение… Мои ребята совещаются. Мы готовы завтра же утром сняться с казарм, построиться в колонны и уйти в горы Шантрама. Навсегда. Да, навсегда!

У меня похолодел затылок. Если уйдут Алые Крылья — меня сжуют без соли. Сразу же. Просто мгновенно. Алые Крылья — единственная военная группировка в Санкструме, которая не имеет привязки к этому государству. Это иностранные наемники, призванные охранять императора, а значит, и его наместника — меня. Наемники со своим кодексом чести, вроде швейцарских гвардейцев, что и поныне охраняют Ватикан. Только на них я могу пока опираться. Регулярная армия Санкструма разложена, солдаты разбегаются из лимеса — военного рубежа на границе со Степью, и вполне ясно, что отдельные армейские группировки контролируются той или иной фракцией Коронного совета, и пока я заново не соберу регулярную армию, не поставлю во главе ее своих людей, я не могу доверять обычным солдатам и их командирам.

И еще нюанс. Ренквист, Ренквист, чертов ты маньяк. Я вспомнил наш разговор в замке Лирны:

«Скоро… осталась всего пара месяцев… состоится ежегодный бал, традиционный бал, на который съедутся все Растары. Ну, теперь вы понимаете?

Я кивнул.

— Алые Крылья — это те немногие солдаты, что еще верны короне?

Взгляд-молния. Барон энергично кивнул.

— Я вижу, вы не дурак. Да, это лучшие — гвардия из горцев Шантрама, а горцы Шантрама, они, смею вас уверить — отменные и верные бойцы. Они будут биться до последнего. Но вы заблокируете их в казармах. И в казармах, и в Варлойне затем будут действовать мои люди…»

Ренквист хотел с моей помощью вырезать всех Растаров, совершить переворот и возложить на себя имперскую корону. Но, видимо, у фракций Коронного совета были те же помыслы… Но их способ избавления от Алых Крыльев был куда более легок. Просто — гвардейцев перестали финансировать. Ни слова не ответили на петиции. Промолчали. Вызвали законный гнев наемников, законное брожение, фактически, вынудили принять решение уйти. Ох-х… Аран, Аран, в какую игру ты ввязался? Но, по крайней мере, мне известно, когда планируется переворот — и Ренквистом, и фракциями Коронного совета. Он состоится на ежегодном балу, куда съедутся все члены имперской фамилии. И правда, это лучше всего — собрать всех наследников в одном месте и прихлопнуть. Не охотиться же за ними, как за последними джедаями, по городам и весям? А если кто-то сбежит, скажем, в Адору или Рендор и после переворота выдвинет свои претензии на престол? Лучше такого не допускать, лучше собрать всех в одном месте, а там… Интересно, что будут делать фракции после убийства наследников? Ясно, что они столкнутся в схватке за власть, но это будет после, после, ну а пока — они действуют сообща, в том, что касается убийства Растаров и меня, несчастного архканцлера Арана Торнхелла.

Молчание мое слишком затянулось, и капитан горцев предупредительно кашлянул.

Я поймал взгляд Шутейника: гаер все понимал, но в глазах его светилась надежда, как тогда, у Амары Тани, когда мы плыли по зачумленной Аталарде. Господин архканцлер найдет выход!

Я приблизился к открытому окну и вдохнул полной грудью. Мда, заработался. Солнце уже давно миновало полдень и клонилось к закату. В парке, над зелеными макушками деревьев, с мерзким карком реяла стая ворон — верных спутников безвластия и запустения… Этих отвратительных птиц следует из парка выжить. Уничтожить, если понадобится. К счастью, здесь нет сумасшедших защитников окружающей среды. В парке должны петь нормальные птицы, а не эти твари, что легко переживут даже ядерную зиму.

Я обернулся к капитану.

— Вы дадите мне… две недели, Бришер? За две недели я найду деньги на жалование вашим парням и сверх того дам всем им двадцать процентов премии.

Капитан набычился, но я сразу понял, что так, наклоняя вперед массивное туловище и морща лоб, он думает.

— Мне нужно посоветоваться с ребятами. Да, с ребятами.

— Поймите, Бришер, я — человек новый, и пока я не возьму в руки все нити власти, может пройти… — я сделал значительную паузу, — некоторое время. Вы мне нравитесь. Вы мне очень нравитесь! — Я, используя обороты Ренквиста, не солгал капитану. — Вы сметливы и сильны и решительны. Такие люди как вы — настоящий клад Варлойна. Истинная редкость. И все ваши ребята вам под стать. И я заверяю вас, капитан, в совершеннейшем к вам и вашим ребятам уважении. Я не хочу терять таких молодцев. Но обстоятельства… вы же понимаете?.. — Я разливался соловьем, почесывая эго капитана, а мысли тем временем работали в одном направлении: где взять денег? И не в отдаленной перспективе, а прямо сейчас!

Капитан отступил от шкафа. Ба, да у него, кажется, заалели щеки. Он, кажется, немного смутился от похвал! Я на верном пути!

— Я вас всемерно понимаю, и я непременно расскажу ребятам о нашем разговоре…

Внезапно в моей голове щелкнуло. Взятки! Ну конечно же! Вот оно, частичное решение проблемы!

— А пока вот вам и вашим ребятам небольшая премия! Шутейник, драпировку! — Когда гаер расстелил драпировку с оленем на столе, я принялся выгребать кошельки с подношениями. Расстегивал, развязывал и ссыпал золото, серебро и медь — вот же прощелыги, медь архканцлеру! — на выцветшую ткань. Вскоре там собралась внушительная горка. Я понятия не имел, сколько задолжали Алым Крыльям, но понимал, что гвардейцы, охраняющие Варлойн, получают немало. Я опустошил на драпировку примерно половину кошельков, навскидку — получилось килограмма два монет. — Вот, капитан, возьмите и отнесите в казармы и раздайте своим людям. И скажите — со мной можно работать. Чуть-чуть терпения — и все будет. Одна-две недели — и ваши люди получат все причитающееся им жалование!

— Кхгм… — сказал Бришер, растеряно меряя взглядом горку монет. Я начал ковать железо, пока горячо:

— Это моя личная казна. Прихватил, знаете, деньги из дому. Берите-берите, и я обязательно разберусь с качеством подаваемой вашим людям пищи!

Я дождался, пока он сгребет тяжелый узелок в руку, покрытую красным волосом и веснушками, и сказал как бы между прочим:

— Мне нужно, капитан, чтобы ваши люди стояли на всех ключевых постах там, где я укажу. Двое — а лучше четверо — возле моей приемной, в коридоре. Еще четверо должны нести дневной и ночной караул под ротондой, в парке. И двое-четверо — сопровождать меня везде, если я захочу куда-то выйти. И еще — в приемной мне нужен вестовой, с которым я мгновенно мог бы передать весточку вам и вашим людям.

— Кхгм!

Я показал на стрелу:

— Вот это прилетело сегодня из парка. После — мне принесли отравленный завтрак. Многим не нравится новый архканцлер.

Я вверял себя в руки Алых Крыльев. Не очень хорошо, даже очень нехорошо вверять себя в руки местных преторианцев, но это пока единственное, что я могу сделать для своей безопасности.

Капитан внимательно осмотрел стрелу, цокнул языком. Сказал голосом куда более мягким, чем в начале беседы:

— Кхгм. Это все можно… и нужно. Но я посоветуюсь с ребятами. Да, с ребятами. Если мы согласимся… если все будет в порядке… вы увидите ребят под дверями и везде, где указали, уже сегодня вечером или завтра утром. Я бы и сейчас приказал это, но… единолично я уже ничего не решаю.

Сэтими словами он убрался, отдуваясь и пыхтя, как морж, и напоследок сердечно пожав мне руку.

Я перевел дух и переглянулся с Шутейником. Ох, попали, ох, попали, говорили его глаза.

В парке переругивались вороны. Интересно, а есть ли здесь кожаны — местные летучие мыши, промышляющие на Аталарде? Море-то рядом, а где море — там и рыба… Вспомнилось вдруг, как мы с Шутейником — считай, что позавчера! — плыли с контрабандистами в Норатор.

«Мы выгребли на широкое пространство между двух островов. Тут дядька, мой напарник, вдруг бросил грести и схватил со дна какую-то кривую деревяшку.

— Кожаны! Да что ж ты будешь делать, кожаны!

— Где? — привстал на лавке Шутейник. — Снова появились, что ли?

— А вона, глянь, малый, — показал рукой дядька перед собой. — Полно… Их все больше с каждым годом… Напасть чертова!

Меж островов над речной гладью носились крылатые тени. Пролетали низко над водой, сильно взмахивая крыльями, хватали лапами что-то блестящее.

Мы подгребли ближе и я услышал тонкий, почти комариный писк, и только теперь сообразил, что кожаны — это местные летучие мыши-рыболовы. Они носились над водой в лунном свете, охотясь на рыбешку, хватали ее когтистыми лапами, проносились близко от бортов, и над головами, и было их куда больше сотни.

— Могли бы и повыбить, — буркнул один из рыбаков. — Никому нет дела, что они черный мор разносят…

И правда, разносят же! Я вспомнил, что вши или блохи в шкурах летучих мышей могут быть разносчиками чумы. Да и когти самих мышей, гм, гм… Вон, как подцепляют из воды серебряных рыбок… Если таким когтем полоснет по лицу — какая зараза попадет в кровь, а?

Дядька привстал и начал раскручивать деревяшку. Это оказалась трещотка, издававшая отвратительный тарахтящий на высоких нотах визг-писк. Звук, очевидно, влиял на ориентировку мышей, так как вокруг нашей лодки образовалось свободное пространство метров на пятьдесят во все стороны.

— Прочь, прочь от нас! — тихо вскрикивал дядька.

Тем временем двое рыбаков продолжали усиленно грести, свежий, но не холодный ветер приятно обдувал мое лицо. Кожаны действительно теряли ориентацию от звука трещотки, становились как пьяные, носились зигзагами, загребая крыльями воду, но, отлетев метров на семьдесят, выравнивали полет и продолжали охоту».

Если эти твари и правда разносят черный мор? Если кожаны есть в пределах Варлойна, нужно заказать партию таких трещоток.

Я плюхнулся на стул. Поерзал. Нащупал Ловца Снов и сжал в кулаке. Нервный узел внутри солнечного сплетения не желал распускаться. Ну и денек выдался. Закончим его на приятной ноте, сделаем хоть что-то полезное для страны. Второй указ я уже знаю — сокращение подушного налога вполовину. Это — пока, затем я вовсе его отменю. Но сначала, до налоговой реформы, просто отменю его на пятьдесят процентов. Запоминается всегда конец и начало — в книге, фильме, правлении архканцлера. Пусть начало запомнится простым людям Санкструма на нужной, правильной, мажорной ноте. Ну а конец… Надеюсь, он не будет бесславным, как у старых импотентов.

А теперь первый указ, о, я давно его лелеял!

Я сдвинул на лоб венец архканцлера.

— Шутейник, подготовь указ. Первый указ. Переименовать Рыбьи Потроха в провинции Гарь в Голубые Фиалки.

В прихожей раздался шум. Распахнув дверь, ввалился один из моих секретарей — лицо бледное, как кусок невыдержанного сыра. Не побоялся, что ему голову отрубят, надо же. Значит, случилось нечто серьезное.

— Господин архканцлер!

— Что случилось?

— Посланники Алой Степи прорвались сквозь карантин и требуют встречи с тобою именем Владыки Небес — Акмарилла Сандера!

Я поднялся из-за стола и вздохнул.

Начались рабочие будни.

Настоящая работа.

В прихожей скверно зазвенело, забряцало боевое железо. Небрежно отодвинув — да где отодвинув, отбросив плечом секретаря, в кабинет вошла… молодая женщина.

Глава четвертая

Платиновая блондинка с короткой стрижкой и нежным румянцем, вот какой она была. И я готов был дать руку на отсечение, что способ осветлять волосы в этом мире еще не открыт, а значит цвет ее волос — самый что ни на есть настоящий. На всех частях тела, то есть, настоящий.

Секретарь тут же отпрянул, словно блондинка хворала проказой, ударился о стену и снова навалился на посланницу Степи. Попытался отскочить, но девушка развернулась и наградила его смачным пинком. Ох! Секретарь вылетел в коридор, едва не сбив с ног осанистого старца в серебряной кольчуге и стальных оплечьях-эполетах, который следовал за девушкой, как… хранитель ее девственности, что ли. Он и смотрел на меня поверх орлиного шнобеля так, словно я был готов похитить невинность его подопечной.

Я прикинул, что в секретари фракции Коронного совета набрали не последних людей, скорее всего, дворян, и что такой, пардон, пендель заставит секретаря вспомнить о дворянской чести, и так далее, тем более оскорбление нанесено женщиной, что особенно унизительно для мужчины средневековья, но… он сжевал этот кислый лимон и проглотил и даже, возможно, не отказался бы от добавки. В коридоре, куда он вылетел, толпились остальные восемь моих секретарей-назгулов, бледных, как поганки на рассвете. Где-то за их спинами квохтал Блоджетт. А еще дальше я увидел десяток высоких белокурых воинов в блестящих кольчугах, остроконечных шлемах и равнодушных серебряных масках-личинах. Достаточно зловеще они выглядели, эти маски… Степь явилась в Варлойн во всем своем блеске и зловещем великолепии.

Поведение секретаря было весьма красноречиво. Степь в Санкструме боялись до колик в животе. Я тоже боялся, но не подавал виду. Нельзя показывать даже легкий испуг. Если боишься — тебя перестанут уважать, уж эту истину о психологии разных кочевых народов я знал хорошо.

— Хо! — сказала девушка, и звучно стукнула костяшками пальцев по столешнице. — Ты — он! Ты — новый арканцлер. Аран… — она прищелкнула тонкими пальцами, — Торнхелл. Мы слышали о тебе еще на подъездах к Норатору. Видели тебя… в газете.

Я спокойно опустился на стул. Посланница Степи умеет читать? Славно. Да вдобавок видела в газете мой портрет. О, сила печатного слова и печатных же иллюстраций!

Дерзкий взгляд зеленых глаз скользнул по мне, как по пустому месту, метнулся по кабинету и остановился на Шутейнике:

— Мелкий пусть выметается. Поговорим с тобой с глазу на глаз, арх… кха… канцлер! Мескатор, выйди тоже!

Старец поклонился, дрогнув белой бородой до середины груди и лязгнув стальными эполетами, зыркнул на меня недобро и вышел, погромыхивая, кажется, шпорами, поскольку звук этот явственно доносился снизу. Я успел заметить, что на боку Мескатора виднеется хищная загогулина сабли. Крутые ребята степняки, у них даже пенсионеры таскают оружие.

Я обернулся к Шутейнику и кивнул. Он понял и без слов выбрел в коридор, повернулся напоследок…

— Тиу! — Это прозвучало в спину девушке, будто спустили тетиву на луке, и она вздрогнула, обернулась, но Шутейника уже и след простыл.

Мы остались наедине. Я медленно поднял взгляд, и немалых трудов мне стоило держать его равнодушным. Девушка была прехорошенькая, а опасность, которую она воплощала, удваивала ее привлекательность. Лет ей было, пожалуй, не более двадцати пяти, и если бы меня спросили о точной цифре — я настаивал бы на двадцати четырех с половиной. Тело гибкое, в черном с золотом кафтане до середины бедер. А бедра — соразмерны фигуре и вполне округлы, но не до той степени, когда они превращаются в уродливые галифе. Стоячий воротник выгодно подчеркивает стройную шею. Лицо — идеальный овал, глаза зеленые, кошачьи, с искрами, губы яркие без всякой помады. И почему я ожидал, что представители Алой Степи похожи на монголов? Совсем не похожи.

Тонкая талия препоясана ремнем в золотых узорных бляхах, к которому крепятся две короткие сабли в золоченых ножнах. Не игрушечные. Нет, совсем не игрушечные. Рукоятки перевиты кожаными, потертыми ремешками. Эта девушка знает толк в холодном оружии и, по всей видимости, умеет убивать.

Теперь — и только теперь! — настало время подняться.

Я встал и изобразил легкий поклон:

— Аран Торнхелл. Новый архканцлер Санкструма.

— Х-хо! — сказала она.

— Х-хо?

— Я знаю, кто ты. Зачем повторяться? Я — Атли! Атли Акмарилл Сандер. Мне нравятся твои руки.

Вот тут мне пришлось собрать всю свое мужество, чтобы сохранить безучастный вид.

Дочь — или наложница? А может, любимая жена? И почему я сдуру решил, что она — девственница?

Но почему бы не спросить ее прямо? Не про девственность, конечно…

Пахло от нее лошадьми, длинной дорогой, и вместе с тем — я ощутил вдруг тот сладкий женский аромат, который заставляет мужчин совершать безумные поступки, скажем, бросать империи к ногам возлюбленных. Можете назвать это облаком феромонов, которых якобы не существует в природе. Но всякий мужчина знает — есть женщины и… женщины особенные. Так вот Атли была… той самой особенной.

— Атли Акмарилл Сандер… дочь?.. — Я поднял брови.

Она обнажила в улыбке великолепные зубы, обошла стол и взгромоздилась на мое место, нагло закинув на угол ноги в щегольских расписных сапогах с кавалерийскими каблуками, которыми так удобно цепляться за стремена. Блеснули позолоченные, заляпанные грязью шпоры. Теперь я стоял перед ней — дурак дураком. Забавная рокировка.

— Конечно же, дочь, Аран Торнхелл. Неужели ты подумал, что Владыка Небес пошлет в Санкструм какую-то жалкую любовницу? Или жену? Арр! Да и похожа ли я на чью-либо жену? Или любовницу-подстилку? Мне кажется, ты меня оскорбляешь, х-хо!

Существует категория женских вопросов, на которые лучше не давать ответа…

Я был абсолютно уверен, что ее наглое поведение — проверка нового архканцлера, ну и элемент психологического давления, конечно. Главное — выдержать характер, и ничем не дать себя унизить. Заняла стул? Ну отлично, я же встал — почему бы девушке не присесть на мое место?

А теперь пройдемся по кабинету, краем уха прислушиваясь к пчелиному гулу в коридоре. Сколько всего людей в посольстве Степи? Все ли они прорвались сквозь карантины? Почему их впустили в Варлойн просто так, влегкую? Возможно, горцы Шантрама временно покинули свои посты на въезде в Варлойн? Вопросы… Я задумчиво снял с головы венец архканцлера и положил на полку шкафа, рядом с пыльными свитками и не менее пыльными книгами в черных и коричневых переплетах. Дурная игрушка, сродни шутовским бубенчикам. Буду надевать ее только по большим праздникам.

Малут спал, агрессивная суета в моем кабинете и снаружи не слишком его волновала. Девушка, несомненно, заметила огромного кота, но не подала виду, не удивилась и не испугалась, и уж точно не начала сюсюкать, как это бывает с прекрасным полом, когда они заметят котика.

Я сказал, стараясь сформулировать фразу максимально уважительно и вместе с тем так, чтобы зацепить эго Атли:

— Значит, Владыка Небес прислал в Санкструм для переговоров свою прекрасную дочь…

Она фыркнула.

— Переговоры? Ты не понимаешь, архканцлер! Никаких переговоров! Мы — Алая Степь. Мы требуем — и нам дают. И если нам не дают — мы приходим и берем. Арр! Силой. У тебя интересные глаза.

Как весело. Никаких гуманистических комплексов — сплошной прагматизм. Я беру по праву сильного. Это — мое. Точка. Хорошая такая… средневековая психология.

Я сказал (по-прежнему осторожно подбирая слова):

— И с каким требованием дочь Владыки Небес прибыла в благословенный Норатор?

— Х-хо! Благословенный чумной городишко! Затхлый и вонючий! Требование, Аран Торнхелл, одно: Санкструм должен выплатить нам дань. И мы уедем. До следующего года.

Это я и предполагал. Просто не думал, что Степь явится за данью в первый же день моего архканцлерства.

Разговор мой с Атли напоминал хождение по минному полю. Ошибиться — нельзя, ошибусь — Санкструму кранты. Я обернулся к дочери Сандера, чуя спиной теплый комок исключительно зубастой шерсти:

— Велика ли сумма дани?

— Хороший вопрос, Торнхелл. Пятьдесят тысяч золотом. Мы заберем кронами Санкструма, Торнхелл, или любыми другими монетами, лишь бы они были золотыми. Можно и просто — золотыми слитками. Тебе говорили, что ты похож на степного волка?

Я медленно, очень медленно сосчитал до десяти, провел ладонью по глазам, на миг погрузившись в спасительную тьму, где никаких проблем, где тихо и спокойно.

Пятьдесят тысяч золотом — по местным меркам неистово огромные деньги. Местный золотой стоит больше, чем пятьсот американских долларов. В Средневековье вообще цена денег была выше. Вздорного дурня Ричарда Львиное Сердце (того самого, незаслуженно воспетого Вальтером Скоттом), в свое время выкупила из австрийского плена родная мамочка, посадившая на счетчик всю Англию. Коронованный подонок обошелся стране в сто пятьдесят тысяч серебряных марок, что по весу составило скромные двадцать семь тонн серебра и ровно два годовых бюджета страны. Вопрос: сколько денег в казне Санкструма? Ответ: я не знаю. Предположение: если там что-то есть, то этого чего-то не хватит даже на заплаты, на заплаты, подчеркиваю, не на зарплаты. Вопрос: где взять деньги? Ответ: хрен его знает. А ведь я еще должен заплатить Алым Крыльям, без защиты которых меня уничтожат! Положение… В ящике стола осталось, наверное, крон триста-четыреста, смешная сумма для Атли.

— Какой срок дается на сбор дани?

— Хороший вопрос. Сроку — две недели.

Безумие!!! Мне стоило усилий сохранить на лице бесстрастное выражение.

— Этот срок весьма… мал.

— Плати или умри. — Она ощерилась, заметила стрелу и начала рассматривать ее, придирчиво пробуя каленое острие подушечкой пальца.

Я вдруг понял одну вещь: Сандер готов к вторжению в Санкструм. И ему действительно все равно — заплачу я дань или нет. В любом случае — он в выигрыше и получит свое. Но он не понимает, что такую корову как Санкструм доить можно бесконечно, а вот если он пройдет по империи огнем и мечом — она долго, долго не сможет восстановиться и приносить Степи бакшиш. Попробуем заронить это знание в хорошенькую голову его дочери…

Кот мазнул мне по шее хвостом, я скосил глаз и увидел, что он банальным образом меняет отлежанный бок на другой. Плюхнулся, обернул морду хвостом и снова задрых, бесстыдник, глазом, правда, на меня покосил.

— Хорошая стрела, — сказала Атли.

— Спасибо, — сказал я. — Стрела отменная. Сегодня утром она влетела в окно и воткнулась в стул, который я только что покинул. Меня здесь не любят. Меня хотели убить.

— Х-хо! Жаль убивать такого мужчину. Арр! — Она переломила стрелу в кулаке и швырнула обломки мне под ноги. Я не знал, как расценивать ее жест. Вроде бы я ей понравился.

— Жаль, безусловно, — сказал я. — Многие в Коронном совете не хотят видеть меня на посту архканцлера.

— Ты убьешь их!

Я не стал перечить.

— Возможно. Но я только что получил власть, и сейчас мое положение в Варлойне достаточно шатко. Я хочу…

Я не докончил, ибо она сбросила ноги со стола и — будто вихрь — оказалась рядом со мной. Я увидел то, что ускользало от моего внимания раньше — тонкий шрам, наискось пересекающий шею справа. Кто-то (очевидно, уже покойник) пытался вспороть Атли горло — в свое время.

— И чего же хочет новый архканцлер? Может, руки принцессы? Я могу принести. Обе. У Растара несколько дочерей, я могу отрубить и принести тебе руки одной, какой-нибудь самой красивой, рыхлой, изнеженной, как пуховая перина, с ранними рытвинами на обрюзглом заду. Ты же знаешь этих принцесс! Ха-ха-ха! — Она засмеялась, дерзко глядя на меня снизу вверх. Ростом она была мне по шею, но отнюдь не субтильная: под узорным кафтаном крылось тренированное тело с острой упругой грудью. — Видишь эти клинки? — Она обнажила обе сабли до половины и с лязгом загнала обратно. — Они любят пить кровь. Они пили кровь давно и изголодались. И им все равно, чью кровь пить — мужчин, женщин, детей, принцесс или дворян Коронного совета!

Я внутренне содрогнулся. А ведь ей, кажется, приходилось убивать и мужчин, и женщин, и детей… Сандер объединял, интегрировал племена в свою личную империю, и не думаю, что это был бескровный процесс. Кем же при Сандере работает его дочурка? Личным палачом? Специалистом по кризисным переговорам? Скажем, она специалист по кризисным переговорам с функциями палача… И она способна вынести приговор и привести его в исполнение. Только на плахе будет Санкструм.

Зеленые глаза с вызовом смотрели на меня.

— Так чего же ты хочешь, архканцлер Торнхелл?

— Я хочу уменьшить сумму дани вполовину.

Она отступила на шаг, разочарованно цыкнула. Не такого ответа она ожидала.

— Нет. Х-хо!

Осторожнее, любезный Аран, осторожнее… Эта своевольная кошка имеет остро заточенные стальные когти… Ты сейчас ошибся, перейдя сразу к делу, а ведь она хотела… совсем иного ответа.

— Я выплачу половину дани. Но — я ее выплачу. И мне нужно больше двух недель, чтобы собрать деньги.

Она отступила еще на шаг, крылья носа расширились, в глазах плясали игривые бесы.

— Я дам тебе неделю! Ровно — неделю. И только попробуй не собрать все пятьдесят тысяч…

— Огорчительная новость. Три недели, Атли. Я только что получил власть и не сумею составить означенную сумму в пятьдесят тысяч золотом. Страна — нищая. Казна — пуста.

— Плати — или умри.

— Все мы смертны… К тому же в Санкструме черный мор, и вы не возьмете с него много.

— Х-хо, Торнхелл! Мы пройдем там, где черного мора нет — и возьмем свое сполна! — Она помедлила и сказала с очаровательной улыбкой: — От гор Тервида и до самого Норатора прямая нам дорога, и мора на этой дороге для нас нет. И в Нораторе мора нет. Там, на востоке, у Рендора мор — и мы туда не пойдем. Мы пойдем прямо на Норатор.

Я помолчал. Угроза была явной и четкой. И почему я решил, что черный мор может испугать степняков?

— Но я хочу предложить Сандеру другой выход, куда более… выгодный.

Рыжеватые брови вскинулись в немом вопросе. Острый подбородок задрался. Своевольная девчонка…

— Говори!

И я начал говорить, медленно и аккуратно подбирая слова:

— Что выиграет Сандер, если вторгнется в Санкструм и возьмет его силой? Да, да, что-то он, определенно, получит, но не столь много, как если бы он получал дань с Санкструма регулярно! Да, Сандер велик и силен, но ему достанется пустой, разгромленный Санкструм, и он не скоро сможет подняться из руин и… приносить Сандеру прибыль. К тому же дворяне успеют сбежать и вывезти основные свои богатства — например, морем… А если местные дворяне меня уничтожат — Сандер тоже не получит денег. — Вот тут я покривил душой. Господа из Коронного совета, несомненно, выплатили бы означенные пятьдесят тысяч, только чтобы получить отсрочку для борьбы за власть, что разгорится через два месяца в канун большого бала. Но подвернулся лопух Торнхелл — так почему бы не свалить оплату дани на него? Не выйдет — загнется, тогда они перехватят посольство и сами заплатят. Но пока — пусть Торнхелл разбирается. Добавим проблем на его выю. Он начнет суетиться, наломает дров — и, так как реальной власти у него все еще нет, проиграет и подставится под удар. В буквальном или в переносном смысле — не важно, но он проиграет и будет уничтожен. Однако Коронный совет малость просчитался — тупоумные дворяне не поняли, что в лице посольства Сандера я могу обрести бесценного, хотя и временного союзника.

— Интересные слова, Торнхелл, — промолвила Атли после небольшого раздумья. Взгляд ее был лишен напряжения, но тверд. Взгляд молодой, но уже пожившей женщины, испытавшей многое. — Х-хо, ну правда же, интересные! Продолжай.

Я продолжал:

— Со мной можно будет работать. Я буду у власти еще следующий год. И еще через год, до самого лета — я тоже буду у власти. При мне Санкструм будет богатеть, при мне Степь будет получать двадцать пять тысяч золотом каждый год. Каждый! Возможно также, я буду у власти и после… Возможно. В этом случае я буду выплачивать Алой Степи дань ежегодно. Конечно, не двадцать пять тысяч, это огромные деньги, а, скажем, пятнадцать. Зато каждый год… Десять, двадцать, тридцать лет…

Зеленые глаза смотрели на меня не мигая.

— Возможно, Торнхелл… Возможно, ты и будешь… после… И я обдумаю твое предложение, и я дам тебе эту лишнюю неделю… Если ты сейчас встанешь на колени и поцелуешь мои сапоги. Х-хо!

Вот как? Доминантка? Или просто хочет проверить, насколько мастер Волк способен прогнуться? Нет, девочка, это мы проходили. Если ты прогибаешься перед женщиной с характером — даже ради высшей цели, даже ради государства, не говоря уже о большой, большущей любви — тебя мгновенно перестают уважать, а уважение — важнейшая категория для правильных женщин. Если ты теряешь ее уважение, ты перестаешь существовать для нее как мужчина. Но женщины — по крайней мере, некоторые — любят испытывать своих мужчин на излом. И что делать? Сейчас я политик, и мне нужно договориться, иначе пропадет Санкструм.

Договориться, но не прогнуться.

Но я не вижу выхода. Если женщина закусит удила, глас рассудка перестает для нее существовать.

Идем ва-банк.

Я покачал головой:

— Я не сделаю этого.

— Значит, и лишней недели не получишь. Х-хо!

— Плохо, Атли. Подумай: за три недели я сумею собрать деньги.

— Х-хо! — Она выставила правый сапог перед собой, подняла носок. — Становись на колени и целуй!

— Нет, Атли. И если еще раз это скажешь, я переброшу тебя через стул и всыплю ума в задние ворота.

Примерно то же я говорил Амаре Тани, и реакции у обоих девушек вышли одинаковыми.

Пальцы рук Атли скрючились, как у хищной птицы, что вознамерилась вцепиться в добычу, на лице проявилась жестокая гримаса, но… внезапно, с неуловимым для глаза переходом она расслабилась и одарила меня широкой белозубой улыбкой.

— А ты крепкий, Торнхелл. Хорошо.

Я подумал, что взять ее в заложницы было бы скверной идеей. Если ее папашка столь же вздорен, как она, он просто сметет Санкструм к чертовой матери, мстя за дочурку, а ее жизнь для него не будет играть никакой роли, и на черный мор ему будет плевать.

И еще я подумал, что ее нахрапистость — просто маска, и она способна принимать разумные аргументы.

Атли молча направилась к двери, позвякивая шпорами. Даже сквозь кафтан я любовался округлостями ее ягодиц.

Дочь Сандера взялась за ручку, помедлила и оглянулась — резко, как атакующая ласка.

— Хм… Я подумаю, Торнхелл. Но наш разговор не окончен. Завтра утром, на рассвете, ты будешь ждать меня у королевского зверинца. Я хочу прогуляться. Я не видела раньше заморских зверей. Кстати, у тебя здорово откормленный кот. Он, часом, не кастрат? А ты?

Она прижала меня к стенке.

— Если буду жив, я приду.

Она рассмеялась, распахивая дверь. Снова оглянулась:

— Ты — седой и вкусный.

Интересный комплимент.

Если все удастся, я взвалю на Санкструм бремя дани для Алой Степи на неопределенный период. Но зато больной будет жить. А после, когда выздоровеет, я разберусь со Степью раз и навсегда.

Глава 5-6

Глава пятая

Я медленно вдохнул — медленно выдохнул. Сердце качало кровь под двести ударов в минуту, руки дрожали. Свидание с дочуркой степного владыки получилось нервное, но продуктивное. Попробуем закрепить успех завтра. Главное не проспать рандеву у зверинца, иначе бедный я буду, и не только я, но и империя, которую взвалил себе на плечи. Будильник бы придумать, что ли… Но как его придумаешь, я не силен в механике. Знаю, что внутри механических часов движутся разные шестеренки, понукаемые пружиной, не более. Нет, все, что я умею и могу — это решать экономические проблемы разной степени сложности, заниматься дипломатией и немного работать прогрессором. Изобретательство — не мое. Но мне придется выйти за пределы возможного, чтобы спасти этот чертов Санкструм. И теперь-то я понимаю — без жестокости и резьбы по живым людям не обойтись… Но как же этого не хочется-то, а! На Земле я просто увольнял, в Санкструме придется — я чувствую это! — подписывать смертные приговоры, а это куда сложнее, чем изобретать чертов порох и нарезные ружья.

Я шагал по кабинету, пальцы мяли лицо, терли глаза. Ощущение безмерной усталости навалилось на плечи. Я чувствовал себя настолько же старым, насколько старой и дряхлой была моя империя. Снова выглянул за окно. Ни следа гвардейцев. Положеньице… Интересно, как расквартируют в Варлойне посольство Степи во главе с дочерью Сандера и не накрутят ли они дел без пригляда Алых Крыльев? Степь чувствует себя в Варлойне как дома, перед Атли все лебезят… Ну, все, кроме меня… Пожалуй, именно это ее и зацепило, а уже потом она обратила внимание на мои прекрасные глаза, ха-ха три раза.

Положительный момент — Атли дьявольски красива. Отрицательный — чувство жалости ей, по-видимому, не знакомо. С виду прекрасная, изнутри ужасная. Палач. Но этому палачу я понравился почему-то… Значит, будем развивать успех и — всеми силами выторговывать отсрочку в выплате дани. Есть у меня одна мысль, как собрать деньги, если казна окажется пуста…

Я еще раз выглянул в окно — ни следа охраны, обещанной Бришером. Маловато времени пришло с его ухода. Но если охраны не будет и завтра — пропала моя голова.

Кот проснулся, и теперь лениво намывал бесстыжую ряху массивной, как у здорового пса, лапой с черными подушечками.

— Как же назвать тебя, злодей?

— Уа-а-р?

— Ну, не злодей ты, ладно… Умный поганец.

— Уа-а-ар?

— И не поганец… шерстяная морда. Тузик? Масик? Нет, фигня какая-то…

Кот смерил меня презрительным взглядом. Инфантильное прозвище «Масик» явно было ему не по нутру.

— Похож ты на меховой шар… Хм, Шарик?

— У-а-а-р-р-р! — Это прозвучало как угроза.

— Хм… Ладно, псиное имя тебе не прилепишь… Шурик? Шенгеном тебя звать не буду, прости, и Гургеном тоже. Ну как, Шурик — нормально? Мог бы назвать Шурикеном, но не похож ты на оружие ниндзя.

Кот спокойно смотрел на меня. Я рискнул почесать его за ухом. Шурик не возражал.

Скрипнула дверь, в щель несмело заглянул Блоджетт.

— Ваше сиятельство? — Он увидел, что я чешу кота-убийцу, и ошарашено охнул.

— Спокойно, — сказал я. — Входите. Входите, входите без страха. Кот-малут своих не сдает, не трогает и главное — не калечит, вырывая куски живого мяса из тел невинных жертв… Но нервировать его не советую.

Тело старшего секретаря пронзила мелкая дрожь.

— Ох… Весь Варлойн уже з-знает, что вы держите в рабочем кабинете заморского кота-убийцу!

Хм. Это хорошо.

— Посольство Степи изволило отбыть на квартиры?

— Т-так точно, в-ваше сиятельство, ими занялись лично сенешаль и два м-мажордома. Посольских расквартируют в Варлойне, как они и изволили пожелать.

Вот как? Про архканцлера и его потребности управленцы Варлойна забыли… А как же предложить ужин (ядовитый), принести постели (отравленные), одежду (пропитанную соком мандрагоры), растопить баню (набросав в огонь ядовитых олеандровых дровишек), окружить вниманием и заботой? Пощечина моему самолюбию. Мы это запомним. Архканцлера должны бояться и уважать больше, чем каких-то степняков-варваров.

— Кто именно пропустил посольство Алой Степи в Варлойн?

— Не знаю, в-ваша сиятельство.

— Постарайтесь узнать. Не говорите — что я поручил. Простой узнайте. Заранее спасибо.

Накажу тех, кто пропустил в Варлойн Алую Степь, если это не птицы совсем уж высокого полета.

— Сделаю, в-ваше сиятельство.

— Есть еще кто-то на прием?

— Посольские всех разогнали… Они с-страшные… Ш-шлемы с серебряными личинами… Ох!

Ну хоть один плюс: разогнали дворцовых бездельников.

— Блоджетт, секретари на сегодня свободны. Стриженные болваны… Напоминаю: завтра пусть тоже не приходят. И послезавтра… Нечего им сдавать мне крапленые карты и стучать своим хозяевам… Учтите: я беру краткий отпуск до середины завтрашнего дня. Буду отдыхать и развлекаться в королевском зверинце. Устал от трудов. Кстати, пригласите ко мне Шутейника.

— К-кого, в-ваше сиятельство?

— Крошка хогг, мой личный секретарь. Запомните его имя.

— Он повздорил с кем-то из посольских, обозвал его словесами грязными и скверными и у-ушел, бормоча что-то про винные подвалы Варлойна.

М-мать! Единственный мой соратник, к которому я могу повернуться спиной — вздорный алкаш! Он и раньше закладывал, я и встретил его, когда он пребывал в пятидневном запое, но теперь-то он нужен мне деятельным и трезвым! Он же сейчас наклюкается до положения риз!

— Винные подвалы далеко?

— Не слишком далеко, ваше сиятельство.

— Поможете мне их отыскать. Потом ступайте домой, Блоджетт. Обратную дорогу я, пожалуй, найду и сам.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Как мне закрыть кабинет? Вчера двери были не замкнуты…

— Я взял на себя смелость открыть их вчера. Ключи от кабинета и коридора ныне в шкафу под… под вашим котом. — Он несмело показал рукой на дверцу шкафа и сделал шаг к двери, словно боялся, что малут осерчает и на него кинется.

Я распахнул скрипучую дверцу, и среди вороха пыльных желтых бумаг обнаружил два тяжеленных ключа размером с ладонь. Замки тут добротные, и ключи им под стать. Я взвесил ключи, кот опустил хвост и мазнул по ним кончиком. Блоджетт охнул, кажется, ожидал, что малут вот прямо сейчас кинется терзать меня когтями.

— Выпроводите секретарей к е… э-э… хм, просто выпроводите, и ожидайте меня. Сейчас я подойду.

— Может быть, у господина архканцлера будут какие-то особые пожелания?

— Kompot хочу, — сказал я.

— Компот? — Слово это здесь не было известно.

— Варево из сушеных или свежих яблок или слив, или каких угодно фруктов или ягод. Не верю, что вы не знаете, что такое компот. Но если учесть, что в моем словаре вашего языка нет подходящего аналога… действительно не знаете.

— Я спрошу на кухне, в-ваше сиятельство. Мы варим муррет — сладкий напиток из трав и ягод. Обычно добавляем туда пшеничную крупу для большей сытности, получается варево густое и питательное. А можно добавить и овсяной муки — тогда варево будет еще гуще, и если простоит сутки, то затвердевает, и его можно резать ножом и брать в дорогу.

Тошнотворный аналог киселя, видимо. Что ж, придется научить их варить обыкновенный компот.

— Оставьте. Спрашивать ничего не нужно. Отпустите секретарей и ждите меня. Скоро я подойду.

Блоджетт откланялся.

Я еще раз прогулялся по кабинету, посмотрел на кота и широко распахнул дверь на нижние этажи.

— Если захочешь в туалет — там, внизу, он имеется. И не вздумай гадить здесь, крендель!

— Уа-а-ар!

Что ж, вот и окончен первый день на посту архканцлера. Прошел он нервно, грубо, но достаточно плодотворно, если учитывать возможную отсрочку по выплате дани и то, что я дважды избежал смерти. Итог? Пока — не слишком утешительный. Выплата дани ложится на меня тяжким бременем, и не менее тяжко сознавать, что Алых Крыльев пытаются выжить из Варлойна, чтобы открыть дорогу к перевороту на имперском балу.

Сунув палочку мертвожизни в карман, в пару к кастету, я поразмышлял с минуту и повесил на грудь знак архканцлера; толстая золотая цепь легла на шею, как воловье ярмо. Пройдусь по Варлойну при параде, пусть видят меня и знают, что я никого не боюсь. Именно поэтому я не стал брать с собой гладиус. При моей должности таскать грубый меч без ножен — моветон и явный сигнал к тому, что я ожидаю нападения. Нет, будем действовать нагло. Сомневаюсь, что кто-то решится напасть на меня непосредственно в коридорах имперской резиденции. До сих пор меня пытались убить исподтишка, и, полагаю, так будет и впредь.

В парке не было и следа гвардейцев. Ох и скверный знак. Солнце клонилось к закату, окрасив тревожным пурпуром облака.

Я вышел в коридор и тщательно запер дверь. Блоджетт поджидал меня за секретарской конторкой — сооружение было старое, шаткое, с вытертым сливовым лаком — в общем, точная копия старшего секретаря. Конторки младших секретарей у стен, а так же скамьи для посетителей с уложенными на них мягкими заплатанными подушками были пусты. Закатное солнце сквозь окна-бойницы бросало на потертую кирпичную стену красноватые лучи.

Коридор-приемную я запер не менее тщательно и положил оба ключа в бездонный карман штанов. Разумеется, никаких Алых в коридоре не оказалось.

Мы двинулись по переходам Варлойна, меж пустых каньонов стен, тусклых зеркал, поблекшей позолоты и линялых гобеленов и множества запертых высоких дверей. Блоджетт шел впереди и чуть сбоку, мне казалось, я слышу, как скрипят его суставы. В оформлении Варлойна, по крайней мере, той части, где мы сейчас находились, преобладали гнетущие темные тона. Кое-где стены были увешаны портретами. Живопись, хотя и не слишком искусная, была тут в чести. На картинах и гобеленах виднелся густой покров пыли. Передо мной проходили владыки и владычицы Санкструма, разнообразные герои с лицами одухотворенными и благородными, как и водится на парадных портретах… Ба, а вот рыцари побивают беловолосых конников! А вот гобелен, на котором беловолосые уныло бредут в голубые дали, скованные попарно тяжелой цепью. Хе, гобелен рассечен ударом. По-моему, тут прошла Атли… Да, некогда Санкструм побивал Степь, но эти времена давно миновали, и теперь Степь готова побить Санкструм… Но все еще может вернуться на круги своя, если некий архканцлер приложит заметные старания, а ему будет сопутствовать капелька удачи.

На пути изредка случались придворные и слуги. Завидев меня, те и другие тут же кидали поклоны, подметая грязный пол плащами и накидками, и нервно прижимались к стенам, словно по коридорам дворца шествовал не человек, а, как минимум, тигр. Все, все они знали, как выглядит новый архканцлер из газеты.

Я старался запоминать повороты. Назад пойду один. Ну, не один — с хмельным приятелем, и не пойду, а потащусь. В целом, покои Варлойна производили впечатление заброшенных давно и тщательно. Окна были узкие, витражные, запертые, и старый пыльный воздух усиливал впечатление старости и запустения. Кое-где витражные стеклышки были выбиты, и я, пересекая световые лучи, вспомнил о теории разбитых окон. Если выбитое окно вовремя не починить, они — выбитые окна — начнут размножаться, и так до тех пор, пока в здании не останется ни единого целого окна. Примерно то же самое происходило со всем Санкструмом. А заброшенность Варлойна говорила ровно об одном — деньги, поступавшие в казну, расходились куда угодно, только не по назначению, да и денег-то этих с каждым годом становилось все меньше.

Мы приблизились к высокой арке, которую охраняли пара мраморных потрескавшихся львов и четверо солдат. Это были высокие ражие молодцы в надраенных кирасах и алых плащах, вооруженные алебардами. По крайней мере, тут ребята капитана Бришера все еще несли службу. Все они были рыжеватыми, кое кто — с конопушками. Действительно, очень похожи на шотландцев.

— Имперская часть! — шепнул Блоджетт.

— Тут живет император?

— Д-да! Экверис Растар, да благословит его Свет Ашара!

— Угу… А потом догонит и еще раз благословит…

Мы беспрепятственно пересекли арку и небольшой зал, и вошли в покои покрупнее; с купола потолка на нас изумленно взглянули лица местных святых. Помещение было заполнено великим множеством суетящихся людей. Сверкало серебро и золото, блестели ордена, тут, наверное, собралась половина придворных Варлойна. Кое-кого я уже знал. Познакомился с ними утром. Тусклый свет из окон, слабо тлеют светильники… В тяжелом воздухе слоями плавают спиртовые запахи разнообразных лекарств.

— Приступ… приступ… У императора приступ! — гуляет от головы к голове.

Дела… Скверно мне придется, если император помрет в первый же день моего архканцлерства.

Глава шестая

Впереди распахнулась массивная золоченая дверь, в зал выглянул богато одетый, обильно бородатый человек с золотым огромным ключом на груди. Карабас Барабас, сходство идеальное.

— Следующий лекарь! — выкрикнул зычно.

— Главный камергер Накрау Диос, — прошептал Блоджетт.

Камергер — это управитель, ведающий королевскими покоями. Накрау Диос не приходил сегодня ко мне засвидетельствовать почтение, и я справедливо отнес его к тем, кто желает моей смерти. Все прочие, кто явился ко мне на прием, были шушерой, которой я мог не опасаться. Шушера, собравшаяся в имперских покоях, и сейчас взирала на меня в превеликом страхе. Я был для них, все же, величиной неизвестной. С одной стороны, фракции распространили слухи, что я кровожадный маньяк, с другой — сам я в газете расписал себя как чуткого гуманиста. Ну а с третьей — все, кто побывал в моем кабинете сегодня, имели счастье лицезреть ужасного кота-убийцу, так что, полагаю, придворные склонялись к версии о кровавом маньяке.

Я начал движение к дверям имперских покоев, и люди принялись расступаться передо мной.

Из-под локтя камергера выскользнул тип в серой мышиной накидке. К груди он прижимал объемистую кожаную суму, откуда торчал медно сияющий раструб. Явный врач, клистирная трубка. Камергер поднял руку, и перед ним сразу же выстроилась шеренга людей в серых, белых и синих накидках. В руках они сжимали разнообразные врачебные инструменты. Пока Накрау Диос думал, какого врача выбрать, я нагло подступил к самым дверям и бросил взгляд в покои Эквериса Растара.

Меня поджидало разочарование. Я увидел небольшую, богато отделанную комнату с закрытыми дверями в противоположном ее конце. В комнате под распахнутым витражным окном находилась пустая лавка, а с другой стороны на тумбе из розового мрамора, под прозрачным колпаком, схожим с тем, из-под которого я добыл мандат архканцлера, лежала боком ко мне круглая золотая штуковина с полированной деревянной рукояткой. Печать? По-моему, эта штука выглядела именно как печать. Она была не крупной, с кулак, но выглядела внушительно. Во всяком случае, этой печатью можно было без всякого труда проломить чью-то черепушку. Узор на печати изображал пятилучевую корону с камнем, венчающим центральный луч. От камня расходились лучи святого сияния.

— А-а-а-а, — донеслось из покоев короля. — Больно-о-о… Боль… но-о-о-о-о…

Кричал, несомненно, старик: голос был немощный, хриплый.

Мое волнение немного ослабло: по крайней мере, у императора не приступ стенокардии — его переживают молча. Что-то другое его мучает. Может быть, почечная колика? Боль от колики дикая, поскольку идет камень. Снимается спазмолитиками. Или не снимается, если спазмолитиков под рукой не имеется… Отпоят ли императора местными снадобьями?

— Изверги-и-и-и… — надрывался августейший монарх. — Свет Аш… Ашара-а-а… помощи!.. Усмирите… уберите мои боли-и-и! Приказываю-ю-ю..!

Накрау Диос ткнул жирным пальцем сразу в двух докторишек, затем увидел меня, и взгляд его, доселе огненный и твердый, стушевался. Он пропустил врачей внутрь, пробормотал что-то невнятное и захлопнул дверь перед моим носом. Я поймал за грудки врачевателя в мышиной накидке и деловито подтащил в темный угол.

— Что болит у императора?

Врач, похожий на вяленую грушку-дичку, до того он был тощ и морщинист, смерил мои регалии и лицо взглядом суслика и пискнул. Он узнал архканцлера, я уже привык, что все в Варлойне читали «Мою империю».

— У господина императора изволят болеть большой палец на левой ноге.

Я непонимающе поднял брови и, видимо, лицо мое приняло суровое выражение, ибо лекарь поторопился объяснить, изрядно побледнев:

— Господин император маются подагрическими болями…

Вот как… Это намного лучше почечной колики и не так опасно, как приступ стенокардии… Думается, откачают. Подагра — бич богатых мерзавцев Средневековья; неумеренное пристрастие к красному мясу и красному же вину приводит к этой болезни, даже я, медицинский неуч, знаю, ибо почитывал кое-что из истории. Именно дворяне и купцы маялись этой болячкой.

— Давно приступ?

Ополоумевший взгляд врачевателя стал чуть более спокойным. Я не бросался на него с кинжалом, не кусал в шею, не пытался отгрызть ухо, а только несильно держал за грудки.

— Да уже третьи сутки, аккурат к вечеру начинается и до утра так ломит, так терзает, ой, помилуй Ашар… — Врачеватель осмелел: — А еще у господина императора, милостивца нашего, вседержителя, да осенит его Ашар, сильно теснит в груди, пучит в животе, стреляет в висках, ломит в затылке, и иногда он видит змеек на постели. Ноги его ослабли и не слушаются, пальцы рук почти не действуют последний месяц, ибо суставы страшно взбухли и болят.

Хм, а что ожидать от старика, который полжизни поклонялся Бахусу, сиречь пил как не в себя? Удивительно, что он вообще дотянул до столь преклонных лет.

Вовремя он подмахнул указ о моем назначении.

— Фракции посылают лучших медиков, господин камергер выбирает и запускает по очереди… Лекарям дан строгий наказ: ослабить все симптомы, что терзают нашего милостивца…

Это как раз не удивительно. Фракциям нужно, чтобы Экверис Растар дотянул до бала в относительном здравии. Почему до бала? Потому, что если Растар помрет до бала — начнется грызня за власть между его наследничками, а это, видимо — видимо! — не вписывается в планы фракций. Переворот случится на балу, где соберутся все члены имперской фамилии. Крыс лучше раздавить в одном подвале, чем вылавливать по всему дому поодиночке, а, черт, я уже это говорил. До того времени фракции сохраняют известный нейтралитет по отношению друг к другу в самом Варлойне и Нораторе, что не мешает им выяснять отношения за их границами. Ну а к перевороту каждая из фракций подойдет во всеоружии… Каждая будет играть в свою игру, и в этих играх некий Аран Торнхелл, архканцлер, темная лошадка, будет мешать. Потому меня попытаются убрать до бала.

Мановением руки я отпустил лекаря и велел Блоджетту указывать мне путь к винным подвалам. Сопутствуемые десятками взглядов, мы двинулись по арочному коридору, примыкавшему к приемному залу императора. Окна здесь были пошире и почище, стены увешаны бархатными малиновыми занавесями. Я спросил, что за штуковина лежит в имперской комнате на мраморном постаменте.

— Большая имперская печать. Символ имперской в-власти. Древняя, как с-сам Санкструм!

— Главная печать Санкструма?

— Наиглавнейшая! Имперская печать — это абсолютная воля императора. Она может утвердить любой указ.

Хм. Белек не упомянул о ней. Я вспомнил слова чародея:

«Твое слово станет законом. Коронный совет обязан утверждать твои указы. Ты не смеешь распускать Коронный совет или пытаться злоумышлять против власти императора или поступать так, чтобы твои действия разрушили империю. — Белек говорил быстро, он будто боялся не успеть, стремился донести до меня основную информацию. — Однако ты вправе казнить членов Коронного совета за доказанное предательство или же работу против империи, или любого другого подданного империи — человека либо нелюдя. Такова твоя власть. Коронный совет не может тебя сместить. Тебя назначил сам император.»

Но Белек не упомянул о Большой имперской печати!!!

— Печать — выше воли архканцлера?

— Равна ей, ваше с-сиятельство. Указ с такой печатью об-бязан к исполнению под страхом смертной кары! Печать под страхом смерти запрещено трогать всем, к-кроме императора.

Обязан, хм… Посмотрим, кто из нас обязан, кто не обязан, а кто просто — макака на дереве. Какая интересная штука — это Большая имперская печать. Как бы наложить на нее свои руки? Дело таково, что все мои указы должен утверждать Коронный совет, который я не могу распустить, и самый простейший выход для фракций Коронного совета, если они хотят меня затормозить, рассматривать мои указы как можно медленнее. Придираться к мелочам. Тянуть с утверждением. Бесконечно возвращать на доработку. Это древний и почтенный способ саботажа. И пока у меня нет сил, чтобы как-то давить на фракции. А вот получив в свое распоряжение Большую имперскую печать, я смогу плевать на саботаж Коронного совета. Но — как ее заполучить, если трогать печать можно лишь императору? Хм, кажется, брезжит идея…

— Большая печать визирует любой указ Императора?

— Да, ваше сиятельство.

— И подпись императора в таком случае не требуется?

— Нет, в-ваше сиятельство.

— Прекрати называть меня сиятельством через каждое слово. Отвечай — да, нет, или подробно отвечай, но не титулуй меня через каждое слово.

— Хорошо, ваше сият… Хорошо.

— Значит, никто не смеет касаться печати кроме императора. Это закон?

— Да, древнее уложение.

Хм, на ваше древнее уложение у меня алмазный резец абсолютной власти, который пока упирается в бетонную стену Коронного совета. Большая императорская печать, надо же… Это как в Японии времен Реставрации Мэйдзи… Никто, понимаешь, не смеет касаться… А у меня алмазный резец и немощный полудурок император… Ладно, разберемся по ходу дела.

— А куда деваются подписанные императором… или архканцлером указы?

— Их подшивают тщательно в Законный свод, ваше… кхм!

— Большая, наверное, книжица?

— Огромная!

— А где она находится?

— В имперских Архивах. Там все бумаги хранятся! Это здесь, недалеко, хотите туда пройти?

— Не сегодня.

Мы свернули за угол, в коридор пошире, с застекленными нечистыми окнами от самого пола, и сразу же навстречу мне вывернулся тонконогий юнец с цыплячьей выпуклой грудкой, прикрытой травянисто-зеленым мундиром. От правого плеча к левому бедру по мундиру шла отороченная золотом голубая лента, усыпанная орденами.

Юнец куда-то торопился, он был похож на неугомонного студента, нарядившегося для карнавала. С разбега ткнулся носом в мою грудь, отскочил, бросил на меня яростный взгляд и осыпал цветастой павлиньей руганью, общий смысл которой сводился к простому выражению: «Куда прешь, баран?»

Щеки и лоб юнца усыпали синюшные прыщи.

Блоджетт сдавленно ахнул.

Я пожал плечами и поспешил обойти шкодливого дурачка. Не люблю тратить энергию на бесполезные препирательства. Однако за спиной грянули шаги, меня грубо схватили за рукав и попытались развернуть.

Да что за день сегодня?

Я развернулся.

Юнец принялся наступать на меня, выкрикивая проклятия. Газет он, видимо, не читал и не знал, кто я. Он налился истерической злобой, губы дрожали, пальцы с обгрызенными ногтями нервно теребили полированную рукоять шпаги на боку.

— Дурак, что ли? — мирно спросил я. Эти слова заставили юнца буквально подпрыгнуть. Он взвизгнул и потащил из прекрасно отделанных ножен шпагу. Блеснул синеватый металл.

Поскольку фехтовальщик я нулевой, да и колющего оружия у меня с собой не было, я не стал ждать развития событий и без затей сбил юнца на мраморный пол легким ударом. Он упал к стене, и завозился там, вереща, как безумец. Рука слепо пыталась нашарить эфес шпаги. Какой неугомонный… Я наступил коленом на его грудь и извлек железку за него. Затем, дабы избавить юнца от дурных мыслей, распахнул ближайшее окно за позолоченную ручку и швырнул шпагу с высоты третьего этажа на мощеный камнем двор. От удара о выпуклые булыжники каленая сталь раскололась надвое, и обломки шпаги с дребезжанием запрыгали по двору.

— Пойдемте, Блоджетт.

Глаза старшего секретаря стали квадратные:

— О Ашар. О Ашар… О Ашар!

— Пойдемте, я сказал!

Мы ушли. В спину нам летели проклятия. Затем юнец разрыдался с мокрыми всхлипами, и, обернувшись, прежде чем свернуть за поворот, я увидел, что вокруг него квохчет несколько придворных наседок.

— О Ашар, — продолжал скулить Блоджетт, старческая физиономия его пошла красными пятнами. — Что же вы натворили!

Я почувствовал усталую злость.

— А что я натворил? Бросьте причитать, говорите прямо.

— Вы избили и унизили принца М-ма… м-ме…

— Что? Маме? Он пожалуется маме?

— Ма… — От волнения старший секретарь заикался сильнее. — Ма… Ме… Мармедиона!

— Дети нынче непослушные… Скверные дети. Принц, что, поздний ребенок? Во сколько же Растар его зачал? Ему всяко было за шестьдесят, потому что этому вот шкету по виду — лет восемнадцать.

— П-поздний, самый м-младший, любимый сын…

— О господи… Если этот любимый, каковы же прочие отпрыски? — Это я прошептал едва слышно. Блоджетт сбился с шага, остановился и со свистом набрал воздуха в грудь:

— И это не все, что в-вы натворили, в-ваше с-сиятельство!

— А что еще я изволил натворить?

— В-вы выбросили в окно одну из церемониальных древних шпаг Р-растаров! И не только выбросили, вы ее раскололи! Вы ее уничтожили, можно сказать!

Я пожал плечами. Одной ошибкой больше, одной меньше…

— Нечего давать ценное оружие разным дуракам.

— Какой скандал! Теперь весь Варлойн начнет судачить… Арканцлер уничтожил церемониальное оружие Растаров… Избил наследного принца до полусмерти… Неслыханная дерзость! Ужасный знак для всей имперской фамилии!

И тут я подумал вот что: а если окажется так, что все наследники Растара — вот такие недалекие, буйные, малосимпатичные и самовлюбленные? И жизни этих трутней и ничтожеств мне через два месяца придется спасать на балу?

Я расспросил о принцах подробнее и выяснил кое-что интересное. Не считая принцесс, которые не участвовали в гонке за корону, у Растара было пятеро сыновей. Двое умерли совсем рано, один — Варвест — еще в юном возрасте уехал учится куда-то в Адору и, по слухам, ударился в религию, стал фанатиком, после чего сгинул, растворился, пропал из поля зрения. Сейчас на корону претендовали двое: принц Мармедион и старший сын Растара Хэфилфрай. Мармедион держался Умеренных, Хэвилфрай — Простых. Каждая из этих фракций могла выкинуть на балу коленце… Корона даровалась тому отпрыску, на кого укажет в своем завещании Экверис Растар. В случае же, если император не составит завещания — а такие прецеденты бывали — нового императора из числа принцев выбирали дворяне Коронного совета. Система, как в древней Валахии, откуда родом Дракула, где господарей выбирали путем голосования знатных людей, что частенько заканчивалось кровавой усобицей…

Теперь стало кое-что ясно. Таренкс Аджи у Леса Костей банальным образом вырезал часть дворян из конкурирующих фракций, дабы — в случае, если Экверис Растар оставит корону Мармедиону или Варвесту — посадить, все же, на трон Хэвилфрая. То же самое — в случае, если старый монарх не оставит завещания — численный перевес голосов фракции Простых обеспечит Хэфилфраю корону.

— А за кого стоят Великие? — спросил я.

Блоджетт странно на меня покосился, кашлянул в кулак.

— О, у них есть кандидатура.

— Варвест?

— С ним пытались снестись, когда стало ясно, что государь Экверис Растар вскорости умрет, однако стало известно, что Варвест Растар возведен недавно в высокий священнический чин в Адоре, и не намерен, как он сказал, поганить свою душу греховной короной.

— Религиозный фанатик?

— Очевидно, что так, ваше сиятельство. Очевидно, что так. Он полагает Растаров выродившейся династией, на совести коей неисчислимые жертвы… Говорят, в период обучения теологии ему упорно внушали мысли о греховности отца и всей династии…

То есть в Адоре ему промыли мозги. Как интересно. Методики одинаковые — что тут, что на Земле двадцать первого века.

— Значит, не Варвест кандидатура? Но тогда кто?

Блоджетт снова увел взгляд в сторону.

— Великие держат ее в секрете.

А ведь ты знаешь, несомненно, знаешь эту самую кандидатуру, Блоджетт! Но не хочешь по какой-то причине мне сказать. Кого же они могут держать в секрете-то? Вот вопрос… Понятно, что кандидатура — плоть от плоти Растара. Возможно, они лелеют планы изменить законы и посадить на трон кого-то из принцесс?

— Сколько у Растара дочерей?

— Восемь было, ваше сиятельство. Выжили трое. — Он предвосхитил мой вопрос: — Но их, ваше сиятельство, совершенно невозможно посадить на трон. Взбунтуется весь Санкструм. Корона переходит только по мужской линии…

— Гнусные seksisty!

— Простите?

— Не обращайте внимания, Блоджетт. Итак, повторим еще раз: на наследника указывает император?

— Так точно.

— И им может стать?

— Любой из Растаров.

— Старшинство не важно?

— Категорически нет. Император может указать даже младенца — но в этом случае, разумеется, будет назначен регент а власть частично перейдет к коронному совету.

— А если император не оставит завещания?

— Тогда императора выбирает коронный совет по числу голосов суверенных истинных дворян, достигших совершеннолетия.

— Какая кандидатура у Великих?

— Это великая тайна, ваше сиятельство.

Вот черт, не удалось вытянуть из него фамилию, ослабив подсознание вопросами. А старик куда крепче, чем кажется…

Глава 7-8

Глава седьмая

Смотритель винных подвалов имел скукоженную физиономию старого выпивохи и рот куриной гузкой. Он вскочил при нашем приближении, явно узнал меня, метнул поклон, другой и замер у своего стола. Стол располагался в арке, утопленной в кирпичную стену. Там же были широкие двустворчатые двери, настоящие ворота в ад, а не двери, обитые ржавыми полосами металла. Были они приоткрыты, в замочной скважине торчал массивный ключ с подвеской в виде бронзовой позеленевшей цепочки.

Вход в винные подвалы, царство Бахуса с ручным зеленым змием на поводке.

— Были, были господин хогг… — промолвил смотритель, козлиный голос его отчетливо дрожал. — Как не быть. И сейчас там прохлаж… находится радостно изволят… Великое счастье… Правая рука самого архканцлера! Газеты читаем, видели господина хогга у храма вчерась и вас, вашество… Сам, сам я его в подвалы-то провел!

Я скрипнул зубами. Прохлаждается правая рука! Поэт! Интеллигенция… т-творческая! Понятие трудовой дисциплины поэтам неведомо. Это только я могу, как фанатик, торчать в кабинете от зари до заката, да еще и ночь прихватывать. Это у меня в крови. Хотя сегодня — все, шабаш, я сдулся. Найду Шутейника, отволоку его в ротонду и вырублюсь. Слишком много впечатлений для одного дня.

И в основном — негативных.

— Поможешь мне его отыскать.

— Уже иду, ваше сиятельство! Как же, знаю, где он — господин хогг интересовались, где хранится заморское дивное вино из фиников! Знаю, знаю, где сие хранится, как же не знать… Сей же минут проведу!

Я отпустил Блоджетта, и секретарь, как боевая лошадь на пенсии, ухромал, волоча ноги. По-моему, он был рад со мной расстаться. Избиение наследника престола и уничтожение имперской регалии, да еще кот-убийца, да жуткое посольство Алой Степи — это было слишком для его старческих нервов.

Смотритель мельтешил, бестолково дергался. Схватил один из свечных фонарей, висящих на стене на кованных кронштейнах, зажег дрожащей рукой многолетнего алкоголика, вручил мне, взял еще один.

— Не завезли масла для ламп, вашество… Довольствие нынче выдают скудное… Пользуемся свечками сальными, чадными… Восковых тоже не отпустили, не извольте гневаться…

Скудное, черт. Да Варлойн, похоже, на последнем издыхании… Как мертвый слон — сердце остановилось, а ноги еще работают, волочат тушу, потому как сигнал о смерти не добрался до мозга.

Смотритель налег плечом, отжал правую створку двери, поднял над головой фонарь.

— Прошу, ваше сиятельство, осторожно, тут спуск имеется…

Понесло, понесло таким отчетливым духом, что тут бы и ребенок не ошибся.

Спиртное.

Вслед за смотрителем я ступил на каменный пандус, по которому, должно быть, скатывали бочки. Плесень на кирпичных стенах добавляла особого колорита. Чад сальных свечей перемешивался с холодным воздухом подземелья. Воздух пах вином. А также деревом, что пропиталось вином и иными напитками.

Цок-цок! Цок-цок! Сапоги — мои и моего сопровождающего выбивают звонкую дробь из каменного ската. В носу — вся гамма того, что я описал прежде. Впереди — темень беспросветная, свет от фонарей слегка ее разгоняет, но только слегка. Я тычу шкворчащим фонарем вперед, пытаясь осветить путь, потому что кажется — тусклый светильник проводника может в любой миг погаснуть, и я останусь один. Воспоминания о Шибальбе Ренквиста, где меня подвергли жесткой психологической пытке, где я едва не сошел с ума, слишком свежи.

— А вот тут аккуратней, тут щербина не заделанная, тут осторожнее, господин архканцлер! А дальше щербины и рытвины еще… А над головою-то у нас главный бальный зал, да, куда все Растары, да пребудет с ними милость Ашара, вскорости соберутся…

Смотритель бесконечно квохтал, нервно постукивал каблуками, оборачивался, мне казалось, из его сморщенного рта вот-вот выпадет куриное яичко. Я спросил, где пребывает главный виночерпий, что сегодня не засвидетельствовал мне свое финансовое почтение, и узнал, что тот давно ушел домой.

Мы спустились непосредственно в подземелье, и я увидел длинные ряды разнокалиберных бочек, установленных на деревянных козлах и каменных постаментах, а так же стеллажи с бутылками и амфорами, лежащими донцами ко мне. Арочный свод нависал, давил многотонным грузом. Мой проводник по пути начал аккуратно зажигать свечные фонари на массивных кирпичных колоннах. Пятна желтушного света помогут нам отыскать обратный путь, а его придется искать — ряды бочек уходят куда-то вдаль и теряются из виду, я вижу поперечные коридоры, за которыми — такие же ряды бочек. Найти тут одного человека будет непросто. Найти вина попить — как нечего делать, а вот человека, а уж тем более мелкого хогга, особенно если он задумал укрыться — ой-ей!

Но Шутейник не прячется. Он решил отдегустировать редкостное финиковое вино, с-сволочь.

Под козлами и меж рядов — обломки бочек, ржавые ободы, осколки бутылок, какой-то еще хлам, припавший пылью и паутиной. Давно здесь не прибирались…

— Сколько тут рядов? — спросил я, и голос мой раскатился гулким дрожащим эхом.

Проводник испуганно взмахнул фонарем; пыльные донца бутылок отразили свет мне в глаза. Да что он шуганный такой-то?

— Семь, вашество!

Семь, да еще поперечные коридоры. Лабиринт. Без света я отсюда не выйду. Снова навалилась клаустрофобия, сердце затрепыхалось.

— И насколько далеко они тянутся?

— Далече тянутся, вашество! Там бочки-то кончаются вскорости, а коридоры то тянутся, тянутся… дальше мы нос не суем, боязно. Там старые подземелья, уж совсем старые… И говорят, что многие ведут куда-то в самые глубины того, этого… А там опасно… Пауки да крысы…

Угу, и морлоки там закусывают элоями из верхних уровней Варлойна.

— Ладно, ладно, уяснил. Ты не убегай далеко вперед, понял?

— Слушаюсь, вашество!

Где же мой гаер? Учитывая его привязанность к выпивке — он должен чувствовать себя здесь как в раю.

— Скоро уже?

— Да почти на месте, вашество, уже вот-вот-вот…

Вина, вина… кругом вина, бочки с блестящими или заржавленными краниками, иные сосуды заткнуты просто деревянными чипками. Интересно, что в здешнем мире добавляют в вино, чтобы оно не превратилось в уксус? На Земле со времен Древнего Рима вино окуривали серой, возможно, здесь используется та же процедура консервации. Однако местный алкоголь просто отвратителен на вкус, не могу к нему привыкнуть. Вот к жестокости местной — да, привык, уже не дергает меня от жестокости и цинизма, хотя я и боюсь, что Санкструм вытравит из меня все бескорыстно-человеческое, каплю за каплей выжмет, и превращусь я в сухого и безжалостного ублюдка…

— Тут много старых вин… — сказал я наугад. Проводник тут же откликнулся:

— Так точно: милостивец наш Экверис Растар собирал вина со всех концов известного мира, этой, как же ее, ой… ойкумены, имел радость дегустировать самые лучшие сорта, и денег на свою коллекцию никаких не жалел! И белые вина, и красные вина, и зеленые вина крепкие, что сейчас по трактирам продают, все вина собирал!

Собирал, а страна меж тем приходила в упадок.

Пинакотека, другими словами, под главным бальным залом Варлойна — огромная пинакотека. Актив? Пожалуй, да. Я найду ему применение.

Но где же мой гаер? Сам я его вряд ли отыщу, он наверняка уже упился и спит, кричать, звать бесполезно. Ряды бочек и стеллажей скрываются во мраке. Свечные фонари на колоннах освещают лишь узкое пространство вокруг себя. Сам я в поисках Шутейника проваландаюсь здесь весь вечер. Будь у него запах перегара, я бы на него неминуемо наткнулся и дошел до цели, как гончая, с обонянием у Арана Торнхелла все в порядке. Но в таком месте никакой перегар не пробьется сквозь естественный аромат алкоголя, исходящий из бочек. Ну и от многократно пролитого на каменный пол вина, краники-то подтекают, поди. Кстати, надо взять это на заметку и приказать законопатить все краники. Во-первых, голова уже идет кругом от винных паров, и во-вторых — вино это мой актив, и я намерен распорядиться им во благо Санкструма. Впрочем, нет смысла конопатить — вино я сбуду очень быстро.

Проводник остановился у поперечного коридора и поманил меня рукой.

— А вот и пришли, вот он, вашество, хогг ваш, как есть собственной личностью вино финиковое заморское попивает, блудодей, э-э, благодей, да-да, благодей! — Он поставил фонарь на пол и отступил, давая мне возможность пройти в коридор.

Я как дурак сунулся в подготовленную ловушку, узкий коридор-перемычка между винными рядами был длиной метров пять, я сделал вперед три шага, затем, почуяв неладное, обернулся. Проводник уже лежал на полу, а убийца вытаскивал из его спины длинную, тускло блестящую, заостренную железяку. Фонарь был поставлен так, чтобы освещать меня наилучшим образом.

Вот почему голос проводника «давал петуха». Он знал, что убийцы уже поджидают меня внутри, и вел меня, как барана на бойню. Только он не ожидал, что его прикончат, чтобы устранить свидетеля.

Убийца поднял голову и взглянул на меня сквозь черные прорези в серебряной театральной маске. Рот маски был трагически изогнут книзу острыми уголками. С кинжала тягуче, как вишневый сироп, капала кровь смотрителя винных подвалов. В другой руке убийца держал зажженный фонарь с подкрученной фрамугой, отчего клин света напоминал огненный меч.

Драма в винных подвалах Варлойна…

Глупо играть в героя, когда против кинжала у тебя только кастет. Я решил удрать, но с другой стороны путь мне заступил человек в серебряной маске, чей рот был изогнут в задорной улыбке. Комик. Замаскированный убийца. Кинжал в одной руке, фонарь в другой. Умники, додумались напялить театральные маски, наверняка, у послов Степи идейку сперли! Я швырнул в него свой фонарь, комик отшатнулся, и в этот миг я проскользнул мимо него в спасительную темноту винных рядов. Если наддать, я смогу затеряться в темноте, это единственный шанс…

Которого больше нет.

Шутейник! Смотритель подвалов не соврал — он привел меня почти к самому месту, где находиться радостно изволил мой помощник. Вот бутылочный стеллаж, вот бочка — небольшая, с латунным краником, под нею забылся в пьяном сне мой друг-гаер, лежащий так, что даже капли из закрытого краника падают ему на лицо. Фонарь возле ног едва тлеет, видно, что свеча на последнем издыхании; из-под спины виднеется железная рукоять гладиуса.

Если я его брошу — пропадет гаер. Прирежут, чтобы досадить сбежавшему архканцлеру. Или — что хуже — возьмут в заложники. Ни того, ни другого я не могу допустить.

Сзади послышался частый шорох шагов, клинья света от двух фонарей начали сгребать паутину со стен.

Я решил вытянуть гладиус из-под хогга, но понял, что меня приколют раньше. Развернулся на каблуках. На меня мчались улыбчивая и кислая серебряные маски. Комик и трагик. Противоположности. Комик будет смеяться над моим трупом, а трагик поливать его крокодильими слезами.

Я сорвал с груди знак архканцлера и крутанул в воздухе на тяжелой золотой цепи. Острый край зацепил маску трагика, взвизгнул, выбив веер искр. Трагик нерешительно замер, а комик начал обходить меня сбоку, но я, не переставая вращать архканцлерский знак, саданул комика ногой в коленку. Попал удачно, комик охнул и отпрянул, запрыгал на одной ноге, сдавленно сыпля проклятия сквозь прорезь улыбки и размахивая фонарем. Трагик надвинулся, кинжал рыскнул острием, словно сам выбирал место для удара. Я отскочил и махнул цепью: знак врезался в предплечье трагика и кинжал выпал из его пальцев. Я вмазал ногой в живот убийце, попал, хотя целил пониже, и пока он, скрючив тело, пытался отступить, подхватил кинжал с пола. На синеватой стали виднелись кровавые разводы.

Теперь у меня есть оружие, хо-хо-хо!

Только как фехтовальщик я дуб стоеросовый, если не хуже.

— Хро-хру-хря! — послышалось за спиной. Пьяный голос Шутейника пробормотал невнятно:

Я небом проклят, я не свят.

И сам себе я кровный брат.

Везде печален мой удел,

Мирок мой жалкий уж истлел.

Истлел, как же, раздраженно подумал я. Не истлел, а пропитался вином, пьяная ты сволочь!

Комик напал справа, со стороны особенно высоких бочек, от которых шел сильный мятный дух. Глазные впадины улыбчивой личины напоминали дыры в ад. Я выставил кинжал, сталь визгливо ударилась о сталь, затем еще трижды; комическая маска пробовала мое умение фехтовальщика. Из прорези рта раздался смешок, и заключалась в нем бездна презрения боевым умениям выскочки-архканцлера.

Мы обменялись еще десятком ударов, причем у меня сложилось впечатление, что комик изучает мой стиль боя, который я мог бы назвать стилем кривого дуба. Изучает, чтобы завершить схватку одним точным ударом. Кинжал танцевал в умелых руках.

— Шутейник! — крикнул я, чувствуя, как паника начинает овладевать телом, как слабеют ноги.

— Тише, я сплю, — пробормотал гаер. — Не звените посудой!

Волны на берег ложатся

В кружеве белопенном.

Они умирают… и снова родятся!

Не думал, что буду спасать свою шкуру под философские стишата.

Я едва отбил удар, направленный мне в грудь. Улыбчивая маска резанула по моим глазам фонарем. Я невольно прикрылся рукой от светового меча и вовремя отступил — иначе танцующий кинжал пропорол бы мне живот. Он и вспорол… ткань мундира, черканул по ткани рубашки ледяным кончиком. Комик засмеялся — по-настоящему негромко засмеялся — и снова блеснул фонарем мне в глаза.

Я не страдаю повышенной эмоциональностью, но это маниакальное желание меня убить доведет до нервного срыва. Люди Средневековья все-таки просты — если человек мешает, нужно его устранить. Убить, ну разумеется, а что же еще? Убить — это легче, чем договориться, легче даже, чем купить человека, хотя купить порой проще, намного проще.

А где трагик? Я как-то упустил его из виду… Исчез! Верно, наладился в обход, сейчас прыгнет мне на спину. Я оглянулся и едва не пропустил удар в горло.

Тебе, девица, я пою

Я признаю красу твою.

И с прелестей твоих цветок

Сорвать хочу как ветерок.

Стихи Шутейник черкает разные, в том числе вот такую лабуду с эротическим подтекстом, за который ему хочется свернуть набок шнобель. Но мне нужно прикрытие для спины, иначе худо будет. Пьяного хогга можно растормошить, я уже видел, как это делал Кардал, владелец трактира, где Шутейник подвизался исполнять песни.

Я отступил назад, к хмельному телу моего товарища, и вслепую ударил его каблуком. Не знаю, куда угодил (кажется, в голову), но попал изрядно, ибо Шутейник вскрикнул:

— Ау!

— Драка! — гаркнул я. — Держи спину Волку!

— Лад-душки во… ик-ик-ик!

Молчаливый комик ринулся на меня, саданул кинжалом в прыжке, я качнулся в сторону и неловко отбил удар, так, что мой оружие выметнулось из пальцев и зазвенело по полу. Улыбчивая маска надвинулась, решила покончить с архканцлером как можно быстрей, пока окончательно не очухался мой пьяный товарищ. Я перехватил руку с кинжалом, отвел, и, вспомнив заветы вольной борьбы, навалился на врага всем телом и опрокинул.

Мы схватились на скользком холодном полу. Я удерживал руку с кинжалом и пытался нащупать горло противника, а он яростно колотил по моей спине фонарем. Было больно.

— Шутейник! — хрипел я. — Сзади! Держи спину!

Лукавая маска улыбалась мне в лицо. Сверкали в прорезях глаза. Горло убийцы было надежно скрыто стоячим воротником камзола, и мои пальцы бестолково елозили по гладкой ткани.

Наконец фонарь вылетел из рук убийцы, видимо, отломилась ручка. Комик схватил меня за волосы. Я саданул кулаком ему в ухо, и, кажется, удар мой получился сильным, так как улыбчивый рот выдохнул:

— О-о-о…

Ладонь лукавца сместилась на мой затылок, пальцы скользнули по коже, зацепили шнурок с Ловцом Снов и, поддев его, сорвали. Я услышал, как шарик амулета запрыгал, цокая, куда-то во тьму.

Черт, теперь не отыскать… И я остался без защиты от Стражей. Мою душу выдернут, обязательно выдернут из этой реальности!

Внезапная ярость придала сил.

Я перехватил запястье врага обеими руками, выгнул резко, услышал, как хрустнули суставы и направил острие в правую глазницу маски. Комик понял, что я хочу делать, и задергался подо мной, но я был сильнее. Кинжал воткнулся в правую глазницу, взрезая серебро маски, тело убийцы выгнулось в предсмертной судороге. Уста маски, мне показалось, приоткрылись в немом вопле.

Ф-фух…

— М-мастер Волк? Ик!

Шутейник взирал на меня, сжимая гладиус нетвердой рукой. За его спиной никого не было: трагик сбежал.

Я перевел дух. Руки дико тряслись, словно выпил два литра вина.

— Икай потише.

Я присел на корточки и, преодолевая отвращение, извлек кинжал из глубокой раны, после чего сдернул плутовскую личину. На меня, выпучив уцелевший глаз, смотрел один из младших секретарей, тот самый, что получил под зад от Атли. Брависсимо!

Три раза за сегодня я избежал смерти. Наверное, это хороший итог прошедшего дня.

Однако я потерял Ловца Снов и открыт Стражам. Теперь мне необходимо как можно быстрее найти замену этому амулету.

Глава восьмая

Дела налаживались помаленьку.

Я чувствовал себя бодро, несмотря на то, что проспал всего часов семь, хотя для восстановления требовалось все двенадцать.

Шутейник еще дрых в ротонде, а Блоджетт уже дежурил на своем посту. Вчера мы с гаером выбрались из винных подвалов, ориентируясь по зажженным фонарям, а труп незадачливого убийцы так и остался в подземелье. Я описал комика старшему секретарю и узнал, что принадлежит он фракции Простых, то есть — является человеком Таренкса Аджи. Этого и следовало ожидать. Последствия для Простых? Да никаких, разумеется… Я не докажу, что секретарь пытался меня прикончить по злому наущению фракции либо Аджи, да и не буду доказывать. До поры до времени все попытки меня устранить будут сходить фракциям с рук.

Пока мы с Шутейником приключались в подвалах, кот-малут сожрал остатки ветчины и сыра, так что спать я ложился голодным. К счастью, с утра принесли хорошей (в смысле — не отравленной) еды.

В планах на сегодняшний день поход в имперскую сокровищницу, где лежит казна государства. Я должен знать, какими активами обладаю.

Но это после свидания с Атли. Мне нужна отсрочка по выплате дани. Это первоочередное дело, дело жизни и смерти.

Пошлое великолепие Варлойна осталось позади. Впереди вырастали стены имперского зверинца — белые, облупленные и, кажется, покосившиеся. Передо мной шли двое Алых в алых же плащах, в доспехах, с алебардами в руках и палашами у наборных поясов; здоровенные ребята ростом с меня, но куда шире в плечах. Бришер сумел договориться со своими людьми. Это радовало.

Новая моя одежда была свободна и легка, и совсем не жала в плечах и не давила грудь тисками, как прежний мундир. Нательная рубашка из тонкого полотна, еще одна рубашка — посвободнее, куртка из какой-то воздушной, переливчатой ткани — по-моему, шелковая. Подштанники тоже шелковые, с кокетливыми завязками под колено. Штаны свободные — я специально выбрал такие, двуцветные ботинки удобные, хотя тяжелые кожаные подметки ощущаются, хм, да, ощущаются. С утра мне доставили два тюка разнообразной одежды, что характерно — без пропитки соком мандрагоры и прочих ядов, которыми обычно спроваживают на тот свет интриганы с самых древних времен. Мои акции взлетели. Вчерашние перформансы сработали. Кот-убийца, избиение члена августейшей фамилии, уничтожение церемониальной реликвии… Теперь меня опасались. Теперь меня уважали.

А еще те, кому надо знать, знали, что вчерашние покушения не удались.

Мои закадычные враги.

Нет, конечно, убить снова они попытаются. Но теперь будут действовать тоньше. Наполеона, вон, на острове святой Елены притравливали несколько лет мышьяком, которым пропитали обои. Меня, конечно, не будут травить годами, однако теперь способ отравления архканцлера будет выбран намного изощренней. Какие яды известны в Санкструме? Стрихнин? Цианид? Кураре — сто процентов неизвестен. Кантарелла, которую использовали Борджиа, возможно, есть, ибо это всего-навсего вытяжка из шпанской мушки. Но все это почует ветвь мертвожизни, я полагаю. А вот интересно, сможет ли она различить порошок из молотого алмаза, подсыпанный в пищу? По-хорошему, это ведь не яд, просто абразив, который стирает в кровавую муку желудок и кишки. Хм… а кто сказал, что мертвожизнь чует именно яд, а не смертельную угрозу? С другой стороны, вчера в подвале она молчала, когда смотритель вел меня на гибель… Одни мертвые эльфы знают, откуда такая избирательность у их проклятого дара.

Но яд сейчас — меньшая из проблем. Фракциям известно, что я — крейн, и, как крейн — чрезвычайно восприимчив к магии. Еще явятся по мою душу адепты местного колдунства… Или я к ним. Причем мне к ним — даже больше надо, чем им — ко мне, поскольку в мой сон нынче снова вторглись голоса Стражей. Пока далекие… Но это пока. Спать под их вой, даже зная, что душу они могут вытащить не сразу, тяжело, высыпаться будет все сложней. А для решения моих дел нужна свежая голова. Честно говоря, я просто не знаю, что начинать делать первым, за что хвататься… Комплекс задач на самое ближайшее время — огромен. Я наметил общую канву и следую ей, но дел столько, что впору взвыть. И в моем случае пословица о том, что слона, дескать, надо жрать по кусочкам, не является верной, ибо передо мной распростерлись несколько огромных проблем-слонов, и всех их я должен сожрать, или, по крайней мере, закопать поглубже в землю, чтобы не воняли дохлятиной, и сделать это необходимо как можно быстрей.

По низким стенам имперского зверинца, цепляясь за многочисленные трещины, полз вьюнок с низками бело-сиреневых колокольчиков. Служитель в мышином кафтане с бронзовой номерной бляхой стоял у воротной арки, сжимая в руках протазан — видимо, на случай, если пожалует вепрь Жоо, или адоранский тигр-людоед, или — самое страшное — кровожадный кот-малут. А где же Атли? Нет ее что-то…

Со скрежетом распахнулась воротная решетка, служитель отвесил поклон.

Я приказал Алым сопровождать меня по зверинцу, держась за спиной на расстоянии в пятнадцать-двадцать метров. Спросил служителя, не проходила ли дама, и узнал, что дама давно внутри. Незадача… Опоздал кавалер-то, дама теперь может его песочить и, если встала не с той ноги, не дать отсрочки по выплате дани.

В зверинце мерзко орали павлины — уж этот отвратительный скрипучий крик я помню с детства, слышались вопли обезьян и голодный рев какого-то крупного хищника из семейства кошачьих. Я зашагал по дорожке между тесных клеток на каменных цоколях. В глубине среди деревьев виднелось несколько зданий с выпуклыми крышами — очевидно, зимние квартиры животинок. Остро пахло мускусом и всеми прочими звериными ароматами. А вот и распахнутая клетка… В глубине ободранная мощными когтями колода. Бронзовая табличка извещала, что квартировал тут тигр из Адоры. Замок на клетке сбит, конечно… Кажется, орудовали кувалдой: просто, быстро и действенно. Примерно так же, без всякого изящества, вчера пытались устранить меня.

Я посмотрел вдоль рядов — ни следа Атли. Ну, пусть она пока наслаждается невиданными животными. Я поманил к себе служителя.

— Значит, удрали вчера зверушки, говоришь?

— Так точно, ваше сиятельство, утекли! И жо… зад откусили служке, ой, простите, ваше сиятельство, откусили, как есть, точнее, уже нет, помер он, кровью изошел, так вот, у нас… только не велите казнить, ваше сиятельство… у нас…

— Да замолчи! — Я устал от этого лебезения. — Не стану я тебя казнить. Как это вышло-то?

— Так ведь замки сбили, а мы и не заметили и не услыхали; ужинали мы, да и далече ужинали-то! А людей-то у нас мало… почитай, десять человек на такую громаду… А было сто… За всем не уследишь, даже если захочется… Стены тоже слабые, северная обвалилась немного… Звери и сбежали через провал, как есть чуяли — что за стенами-то свобода, парк за стенами-то… У пролома медведи живут в клетках… Барри кормить поволочился, а тут вот значит тигр либо кот-малут на него и кинулся… — Служитель продолжал что-то плести, искательно заглядывая мне в глаза, пока я не заткнул его взмахом руки.

Добро пожаловать в светлое будущее. Даже в королевском зверинце разруха, денег нет.

— Значит, вас всего десятеро?

— Так точно, ваше сиятельство!

— А лесничие, звериные врачи… как их, коновалы? Или остались только слуги?

— Только слуги. А прочих иных… выгнали недавно, и коновалов тоже поперли. Коронный совет распорядился, ибо с деньгами худо…

Повсюду в Варлойне щупальца Коронного совета.

Я начал движение вдоль рядов клеток. Почти все животные были известны мне по миру Земли, за исключением крысожора обыкновенного (какая-то тощая псина) и обезьяны-псоглавца (примат скверного облика, хваставшийся передо мной своими гениталиями). Много клеток пустовало, там теперь нагло чирикали разжиревшие на дармовых харчах воробьи. Звери, очевидно, вымирали, и потери не восполнялись, так как всем было на это наплевать. Это надо в будущем исправить. И либо брать деньги за посещение зверинца, либо закрыть все к чертовой матери, чай, будет меньше жертв среди персонала.

— Слоник справа, ваше сиятельство! — сунулся под локоть служка. — Во-он там. Хворает здорово, но пока еще живехонек! Там же и рогонос косматый, а был еще гладкий без шерсти — но помер аккурат прошлой зимою… Холодно было очень, топили плохо, от холода и околел. И водяная лошадь сдохла, как есть, не углядели, в начале года… Зато вот павлинов много, плодятся они без меры… А здесь козел вонючий, редкостный… Видите, какая черная шерсть и рога огромные? В Санкструме таких не водится…

Водяная лошадь, это, следует понимать, бегемот. Рогонос — носорог, косматый — тоже он, только из эпохи плейстоцена. Очевидно, биосфера плейстоцена частично сохранилась в этом мире где-то на северных окраинах, может, и мамонты водятся… Но этот факт не слишком мне интересен.

— Где женщина, что прошла в парк незадолго до меня?

— Ступайте прямо, ваше сиятельство, я покажу! Она к волкам направилась сразу…

Я оглянулся: Алые шли за мной, соблюдая дистанцию. Кроме нас в зоопарке больше не было посетителей.

Не считая Атли.

Мощеная дорожка наладилась под уклон, впереди блеснуло заросшее осокой озерко, возле которого виднелся длинный, обнесенный жердями загон. По нему, путаясь в космах собственной бурой шерсти, бродили горбатые яки.

Рядом с загоном находился обширный, закрытый высокой решеткой вольер, где содержались, по-моему, самые обыкновенные волки. Серые столпились в одном месте у решетки и что-то высматривали.

Кто же размещает хищников рядом с травоядными? Много ума для этого потребовалось. Впрочем, те и другие, наверняка, привыкли…

Тут я увидел, на что смотрели волки.

Подле решетки вольера лежала фигурка в золоченом кафтане. Я разглядел светлые волосы и, мгновенно покрывшись липким потом, сорвался на бег. Время замедлилось, я продирался сквозь клейкий воздух и не мог продохнуть, а сердце ухало в груди, как молот.

Атли, самоуверенная ты дуреха! Если тебя убили — это будет концом Санкструма. Убийства дочери Сандер не простит. Если тебя прикончили — я уже ничего не смогу сделать, Степь накатит волной на империю и сметет ее с карты этого мира раз и навсегда…

Догорающие села, трупы людей и животных, которыми вымощен Серый тракт, цепочки пленников, что тянутся вслед за конниками — все это пронеслось перед внутренним взглядом… И еще я представил, как дряхлые стены Норатора сокрушают тараны, и как в проемы лезут и лезут степняки. Сандер не пожалеет. Он будет убивать и разрушать намеренно, мстя за смерть дочери.

Атли лежала на боку, поджав ноги к животу. Глаза полузакрыты, рот, напротив, распахнут. Лицо и шея — синюшные, кисти рук — тоже. Я склонился над ней, приставил дрожащий палец к шее, пытаясь нащупать пульс, но тут же отдернул руку — дочь Сандера дышала, правда, с такими всхрипами, будто в легких у нее клокотала вода.

Жива, жива, жива!

Но что с ней? Подавилась? Я осторожно перевернул ее на спину, похлопал по щекам. Она слабо застонала, но в себя не пришла. Да что же с ней такое? Может, она эпилептик? Приступ настиг ее, и язык запал, как это бывает у эпилептиков, и душит ее? Я осторожно приоткрыл рот дочери Сандера. Язык на месте, следов пены тоже не видно, зубы — молодцы как на подбор… Познания в медицине на этом иссякли. И все-таки — пульс. Я приложил палец к шее: сердце билось часто и слабо. Умирает…

— Атли! Атли!

В ответ слабый стон. И свистящие хрипы из груди.

Я подхватил ее на руки и, огибая загон с яками, помчался к озерку. Тяжесть ее тела казалась непомерной… Вспугнув стайку уток, уложил Атли боком на прибрежную траву. Плеснул в лицо водой, ощущая свое полнейшее бессилие. Атли застонала. Подбежали служка и Алые. Служку услал за врачами, гвардейцам велел дежурить в стороне. Они — мои единственные свидетели того, что дочь Сандера… умерла своей смертью. Хотя владыка Степи, конечно, не поверит, решит, что его чадо, скажем, отравили, и отомстит… сполна.

А может, и впрямь отравили?

Дрожащей рукой я извлек веточку мертвожизни, поднес к телу… Никакой вибрации. Яда — нет. Но Атли — умирает…

Я принес еще воды, плеснул на грудь, на лицо. Атли слабо заморгала — чистейший рефлекс, никакой сознательной реакции.

Остается ждать… Ждать смерти.

Так прошло десять минут. А может, целая вечность. Я стоял на коленях перед Атли и слушал ее хриплое дыхание.

Пока явятся имперские лекари, она умрет.

Несмело, будто пробуя голос, в вольере завыл волк.

Я оглянулся. Чертовы твари…

Завыл еще один волк. И еще. И затем вся стая, больше десяти серых мохнатых тварей, тоскливо завыла практически в унисон. Смотрели они, разумеется, на меня, крейна Арана Торнхелла, и видели в теле Торнхелла чужую душу.

Атли застонала, перевернулась на спину и начала кашлять. Я уложил ее на другой бок, и она немедленно поджала ноги к животу, не переставая кашлять с такими хрипами, словно намеревалась выкашлять легкие.

Мне показалось, или синюшность немного сошла с ее лица? Только бы не показалось!

Нет, это правда: на щеках проявился слабый румянец, дочь Сандера перестала кашлять и дышала уже немного ровнее.

Внезапно кое-что прояснилось. Я метнул взгляд на волков, перевел на Атли. Черт возьми, да ведь она — банальный аллергик! Зоопарк — настоящий рассадник аллергенов, тут полно шерсти разных видов, а дочь Сандера, видимо, спокойно переносила лошадей и кошек, и большинство животных тоже, но с волками номер не сыграл — именно на волчью шерсть у нее случилась аллергия, вылившаяся в приступ атопической астмы.

Всего-навсего. Как только воздействие аллергена исчезло, симптомы начали спадать, хотя сколько они еще продлятся — неизвестно.

Прочь из зоосада, прочь от аллергенов, которые может принести ветром!

Я подхватил ее на руки (теперь она казалась невесомой) и понес, ударяясь коленями о ее дурацкие сабли, понес, все убыстряя шаги, к выходу из зоосада. Уже у самого выхода она раскрыла глаза и протяжно вздохнула.

— Торнхелл, ар-р… Ты заставил себя ждать!

— Я проспал.

Она засмеялась, не удивляясь тому, что лежит у меня на руках, потом сказала, откашлявшись:

— Х-хо! Впервые слышу, чтобы мужчина в таких обстоятельствах говорил правду. Волки воют… Почему они воют? Я так люблю волков… Они знают о преданности и не боятся быть сильными… Ты похож на волка, я уже говорила…

— У тебя был приступ, — сказал я.

Она прикрыла глаза, затем сделала усилие, и обвила руками мою шею; я перехватил ее тело, и теперь она удобно сидела на моих руках: маленькая, горячая.

— Я знаю. Редко, но у меня бывает… Не могу понять, почему… Никто не может понять, почему… Началось еще с детства, и с каждым разом все сильнее и страшнее, я почти умираю, я не могут дышать… Я не слабая, Торнхелл… И сегодня случилось… И странно, что приступ миновал так быстро… потому что раньше приступы длились по несколько часов… Я вижу солнце, Торнхелл, и оно говорит мне: прошло совсем немного времени…

Еще бы. Не появись я возле вольера, приступ атопической астмы спровадил бы тебя на тот свет, потому что никто не убрал бы тебя от источника аллергенов.

— Ты лежала у клетки с волками. От них… ты получила свой приступ. Я вынес тебя оттуда и сделал это вовремя. Твое тело… не любит четвероногих волков, Атли.

Я уловил недоуменный взгляд, она вновь сотряслась в кашле. Как же пояснить, чтобы она поняла и приняла… чтобы не обиделась, что задел ее любимых зверей.

— Послушай… Я знаю, почему у тебя случаются приступы. Ты любишь волков, и тебе случалось, возможно, играть с волчатами, или же носить волчий мех… Но наши тела могут не любить шерсть некоторых животных… Мы вдыхаем мелкие частицы шерсти, и тело начинает сопротивляться, и порой — сопротивляется сильно, так, что спирает дыхание, а легкие наполняются жидкостью.

Ее глаза блестели.

— Да, кажется, я понимаю… Не знаю, откуда ты это взял, но ты, кажется, прав…

Она признала! Я-то ожидал, что она начнет сопротивляться. Но… порой женщины оказываются гораздо сметливей мужчин.

— Ар-р, Торнхелл, ты прав насчет волчат, волков и волчьей шерсти! Ты прав, и я признаю это! И вот что я тебе скажу: двуногие волки — намного лучше. Ты лучше. И ты… спас меня сегодня…

Она поцеловала меня в губы. Не просто чмокнула, поцеловала.

Поцелуй был длинный и горячий.

Ох. Похоже, я все-таки получу отсрочку в выплате дани.

По крайней мере, надеюсь на это.

Глава 9-10

Глава девятая

В Варлойне достаточно удручающих вещей, но самая отвратительная — это придворные. Они напоминали мне крыс — жирных и тощих, но одинаково скользких, с маленькими бусинками глазок. Как только я ступил во дворец со своей ношей, крысы эти, обряженные в дорогую парчу и бархат (все верно, для обустройства страны и дворца нет средств, но для себя, милого, деньги всегда найдутся), с шорохом отхлынули к стенам, и я снова двинулся по живому коридору, как позавчера по улицам Норатора. Только там стены коридора составляли в большинстве своем горожане, обычные люди, нисколько не похожие на крыс.

— Цок-цок-цок! — стучали мои каблуки, подкованные сталью.

— Шу-шу-шу… — этот вкрадчивый шорох голосов сопровождал меня, пока я двигался по коридорам Варлойна.

Мне бросилось в глаза, что придворных чересчур много — они стайкой следовали за мной, чтобы узнать, куда с утра направится архканцлер.

А сукин сын архканцлер таскает на руках дочь степного короля, которая обняла его, прижалась к нему, прикрыла глаза и тихонько сопит своим неплохим со всех точек зрения носиком. Непонятное, зловещее зрелище: архканцлер с главным (на теперешний момент!) врагом Санкструма в обнимку.

Но мне их страхи на пользу. Я окружен врагами. Нет сильных друзей и соратников, разве что капитан Бришер, но его лояльность зависит от того, успею ли найти деньги на выплаты Алым. Все фракции получили единого врага, и сейчас, полагаю, спешно ладят планы против архканцлера. Ну а архканцлер — не будь дурак — поспешил заручиться приятельством дочери Акмарилла Сандера, друзей которой обижать… чревато. Такая вот система сдержек и противовесов у меня нынче. С другой стороны, я не кривлю душой в том, что касается моей симпатии к Атли… Хм, хм…

Посланников Степи не видно, значит, решено — несу Атли в ротонду. Нагло? Разумеется. Но она простит мне это самоуправство.

В коридоре вдруг показался служка из зоосада, ведший за собой двух лиц в серой и голубой мантиях. Дворцовые врачи, видел я из возле покоев Растара. Однако смысла доверять Атли заботам местных эскулапов уже нет, и я ласково отослал их в дальние края.

С удовольствием отметил, что Алые крылья сегодня везде на постах. Их много, по-настоящему много, больше, чем обычной дворцовой стражи, и они, как полагается, при доспехах и оружии — палаши у пояса, в руках — алебарды, с помощью которых можно усмирить любого, самого опытного фехтовальщика на мечах и шпагах. Теперь, по крайней мере, меня побоятся устранять публично.

Впрочем, мои недруги что-то обязательно придумают.

Между тем я убыстрял шаг, чувствуя, как ноет спина после вчерашних побоев. Между лопатками, думается, целая россыпь синяков. Мне нужна мягкая постель, баня, хорошая еда. Но все это — вечером. А может, завтра. Если оно, конечно, будет, это завтра…

Атли вздрогнула, холодные пальцы коснулись ссадин на моем лбу.

— Серый волк… Этих следов вчера не было… Что случилось?

Напился, упал, ползал впотьмах…

— Меня снова хотели убить.

— Плохие люди, ар-р. Ты можешь меня… отпустить: мне уже лучше.

Но сказано это было тоном не вполне решительным. Я вдруг понял, что ей нравится, когда ее носят на руках. Она — вся такая самостоятельная и сильная, впервые переживала приятный опыт мужского ухаживания, за который где-нибудь в США я бы уже загремел под суд как яростный половой домогатель. Поэтому я пропустил ее слова мимо ушей.

Горбоносый старик в эполетах — Мескатор — заступил мне путь, сказал резкое на гортанном, непонятном языке. Взгляд полоснул его сиятельство архканцлера огненным ножом. Позади старика высились четверо дюжих степняков в серебряных кольчугах, с надвинутыми блестящими личинами. Все было у них как полагается — тяжелые сабли, островерхие шлемы, из-под которых выбиваются светлые кудри, вот только глаза в прорезях личин они прятали — боялись открыто смотреть на грозную дщерь Сандера, все больше обшаривали взглядом закругленные носы моих ботинок. Подозреваю, их мозги напоминали размером и видом вяленую дыньку.

Атли отозвалась с интонациями убийственного презрения, стиснув мою шею в стальном захвате, и вдруг приникла к моей груди — вроде как резко поплохело ей, бедняжке. Горбоносый стушевался, зыркнул на меня, видимо, узнал, что случилось, попробовал было возражать, но Атли резким выкриком отправила его восвояси. Он ушел мгновенно и, если бы у него был хвост, он бы зажал его между ног: убедительное свидетельство того, что дочь Сандера имеет среди степняков реальную власть благодаря силе характера, а вовсе не потому, что за ней стоит папочка.

— Х-хо! — Атли шаловливо улыбнулась. На ее щеках снова играл румянец.

Я понимал, что держу на руках котенка, способного в любой момент выпустить когти. Я сказал:

— Наша прогулка по зоосаду не удалась, Атли, но я хочу предложить тебе кое-что другое, не менее, а может даже более интересное.

— Что же? — Зеленые глаза смотрели на меня с прежним вызовом.

— Мы посетим святая святых империи.

Она воздела рыжеватые тонкие брови:

— Только не говори, что приглашаешь меня в храм Ашара помолиться своему богу! Мы привезли с собой походных идолов Коррина и Траашты!

— Храм Ашара? Нет, я хочу показать тебе сердце империи… — Я сделал паузу, распаляя ее интерес. — Место, где лежат деньги. Имперскую сокровищницу.

Ее лицо скривилось, она совсем не это хотела услышать.

— Деньги? Ты собрал мне дань настолько быстро?

— Не совсем. Но ты можешь поверить — в сокровищнице тебе будет интересно… Ты удивишься и удивишься сильно. Даю нерушимое слово архканцлера. А вечером, если ты пожелаешь… мы могли бы устроить ужин… при свечах.

Плечи ее недоуменно дрогнули:

— При свечах?

Ошибка, господин архканцлер, за ногу твое сиятельство, ошибка! Они тут всегда ужинают при свечах, кострах, лучинах, горящих кизяках, это серая осточертевшая обыденность, и даже предложи я ей поесть при фонарях, в этом не было бы ни грана романтики, разве что эти фонари сияли бы под моими глазами.

Атли сказала мечтательно и певуче:

— Я хотела бы поужинать на берегу Оргумина… Я еще не видела столько бескрайней воды… Я видела Аталарду, и это было чудесно, но Оргумин… Я только слышала о нем… Я думаю, это будет прекрасно — поужинать вдвоем на его берегах…

— Великолепная мысль! — вскричал я с энтузиазмом, которого не испытывал. Перспектива есть на холодном морском ветру, и связанные с ним пневмония, радикулит, люмбаго и прочие ревматизмы откровенно пугали. Впрочем, можно поставить что-то вроде навеса или шатра входом к морю, велеть принести жаровни, разжечь костры… Может получится неплохо. По крайней мере, чарующее соседство Атли будет искупать все неудобства. — Безусловно, великолепная! Увидеть, как солнце окрашивает пурпуром бескрайние морские просторы, что может быть лучше? — Валяться с Атли в постели на втором этаже ротонды, вот что может быть лучше, но только если я скажу такое — котенок на моих руках тут же превратится в тигрицу.

Светлая, наивная улыбка озарила ее лицо.

— Вот и славно, — заключила она.

У входа в коридор, соединявший ротонду и дворец, я все же опустил Атли на пол. Гвардейцы отсалютовали мне алебардами и распахнули обе створки дверей.

Блоджетт восседал за своей потертой конторкой, похожий на ожившую мумию, а на скамьях расселись восемь-девять высокооплачиваемых придворных функционеров. Видимо, те, что не успели вчера донести мне свое почтение, выраженное в звонкой монете. Я выгнал их, применив непарламентские формулировки. Надо будет сообразить табличку с часами приема и повесить на дверях коридора. И вообще нужно составить расписание приема с часами работы, иначе будет бардак и хаос.

— Ваше сиятельство, почта!

— Почта? — Я второй день на посту, и уже почта…

Блоджетт поднес на серебряном подносе два письма.

Первое — исполненное на розовой тонкой бумаге, снабженное толстой печатью синего сургуча, свернутое в трубку. Оно гласило:

«Приветствия Арану Торнхеллу, архканцлеру империи Санкструм! Баккарал Бай, дюк дюков, стремится к встрече с вами завтра, в своем рабочем доме на улице генерала Фроула. Так же будет присутствовать Анира Най из Гильдии. Желательно прийти в десять утра».

Желательно, надо же! Нахален, хогг… Нахален, ибо знает свою силу. А сила его — в долгах, которыми он, банкир, в числе прочих, опутал Санкструм. Что ж, подчинимся силе. В любом случае, я собирался завтра в Норатор, поэтому — запихнем архканцлерскую гордость поглубже и нанесем визит дюку дюков. Сердце подсказывает — он будет что-то требовать. Интересно, за какую из фракций он играет?

Второе письмо было начеркано на грубом обрывке серой бумаги, без обилия запятых и прочих излишеств:

«Крейн у нас твой человек. Нам он без надобности но с тобой хотим поболтать. Поболтаем — получишь человека. Придешь сегодня в морской порт часам к девяти. Старая таверна у мостков возле корабельного кладбища «Пескари». Бери с собой хогга вместе веселее. Ну а Алых прихватишь — другу твоему не жить а ежели они за тобой будут тайком стелиться — увидим и встречи не будет и друга твоего утопим. Нужно нам от тебя немного а то что нужно ты сделаешь ну а не явишься уже понял чего будет. Бывай».

Я опустил руку с письмом и резко выдохнул. Левый мой глаз дернулся. Вот как… Случилось то, чего я в глубине души опасался: товарищи мои захвачены одной из фракций. Кого же выпустил Лес Костей: Амару, Бернхотта или Литона? Кого я больше всего хочу увидеть? И кого не увижу, если проигнорирую послание? Яснее ясного, что это ловушка. Писавшие знают, что я крейн, и они подготовили мне прекрасную дилемму: если я не явлюсь — умрет друг, явлюсь — умру я, ну и друг, разумеется. Логика и чувство самосохранения разом орут — пожертвовать другом, ибо другу-то помирать в любом случае. Совесть шепчет — а хрен там, иди и сдохни, иначе какой ты человек, если струсишь? И если струсишь — и об этом узнают в Варлойне, со мной перестанут считаться. А в Варлойне узнают, конечно же, узнают, враги мои этим озаботятся.

Письмо выскользнуло из пальцев, я тяжело опустился на лавку.

Нарочитая грубость текста насторожила. Как будто не знаю, что дворяне из фракций умеют выражаться культурно и витиевато и так же составляют письма. А может, они сделали на меня заказ каким-то подрядчикам, которые не обременены этой самой культурой? В самом деле, почему бы и нет? Пошел господин архканцлер шляться по злачным местам — ну вот такой он, любит побродить по колено в навозе — а там его на перо подсадила местная шпана, и поди сыщи ее, шпану эту — порт-то большущий… И все довольны.

— Господин архканцлер, ваше сиятельство, все в порядке? — услышал над собой голос Блоджетта и через силу кивнул.

— Спешу напомнить, ваше сиятельство, вскоре вы, как и полагается по закону после получения мандата, выступаете в Коронном совете, представляя свой план спасения Санкструма и первые свои указы.

Я вяло угукнул. Вряд ли увижу завтрашний день. Но если увижу — с указами проблем не возникнет. Я устрою Коронному совету отменное представление, которое они запомнят навсегда.

— Хогг твой наглый, — сказала Атли; она держала второе письмо и скалилась во все зубы. — Он остается дома. Я с него ростом. Х-хо! Я пойду с тобой!

— Что?

— Дурень ты, серый волк. Меня никто… ты слышишь это?.. никто не посмеет убить дочь Сандера в Нораторе! Но сначала ты покажешь мне сокровищницу Санкструма. Я хочу видеть, какие богатства она скрывает.

Сначала не хотела, теперь хочет — поди пойми этих женщин, они как морская стихия — то штиль, то шторм.

Я усмехнулся самым углом рта:

— Порт — это море… Таверна — это ужин. Ты ведь хотела поужинать возле моря, Атли…

Глава десятая

Дела, конечно, налаживались, да только не совсем так, как мне хотелось…

Когда я уже подходил с Атли к ротонде, меня перехватили двое ребят Бришера и сообщили новость: винные подвалы опечатаны большой архканцлерской печатью, что означает смерть за взлом без указки самого Торнхелла. Однако беда-огорчение, трупы, которые я велел прибрать и отнести на ледник, пропали. Пятна крови есть — трупов нет. Мои недруги сработали раньше, вчера еще сработали. Поди теперь докажи, что кто-то из членов Коронного совета пытался меня зарезать.

Быстро работают, черти…

— Дерьмо и жлобы!

В эти два слова укладывалось мое впечатление от Варлойна и политического Санкструма.

Политический Санкструм — мир негодяев всех мастей, и не дай бог попасть сюда человеку с рудиментами чести и прочими излишествами, которые на вершине власти только мешают…

А ведь сегодня вечером в порту мне предстоит проявить… эти самые рудименты.

Чувства долга, ответственности и вины часто приводят в тупик единственно возможного выбора. Да, так нас воспитывали, и, считаю, воспитывали верно, есть глубокий смысл именно в таком воспитании — когда ты способен отдать жизнь за други своя, даже если тебе до чертиков страшно. Только вот беда в том, что мрази, которые как гнилая пена возносятся на самый верх власти, не обременены подобной моралью. Изначально, чтобы пробиться наверх, на самый верх, на вершину пирамиды, они давят в себе любые проблески света, и, таким образом, наверху в конце концов оказываются существа, сходные с человеком только физическим обликом, а внутри… Пожалуй, я бы назвал их демонами. Ренквист, Таренкс Аджи, Анира Най, маг Ревинзер и многие иные в Санкструме — были демонами, давным давно убившими в себе все ростки человечности. Эти существа способны на ситуационное партнерство, и не более. Любить ближнего? Хо-хо! Предать ради выгоды? Разумеется! Убить ради выгоды? Всегда пожалуйста. И именно с демонами мне придется сражаться, и сейчас я осознал это явно и остро. Чтобы играть против демонов успешно, нужно либо стать такой же мразью и по сволочному оскотиниться, либо постараться забыть о благородном поединке, и использовать хитрость, а так же — кое-какие навыки мира Земли…

Вечером мне предстоит та еще задачка: я должен спасти еще одного своего друга, неважно, которого, но — спасти, да так, чтобы и самому остаться в живых. Но только спасение жизни и жертвование собой — опасные вещи. Ты становишься предсказуем для своих врагов, которые не исповедуют твои принципы. Тот, кто ждет меня в порту, просчитал мои алгоритмы: он ведает, что я — крейн, слюнтяй, по его меркам, способный пожертвовать собой ради друга, и явно и нагло завлекает меня в ловушку. А я, баран, пойду на неминуемое самоубийство, потому что мой слюнтяйский алгоритм не предусматривает иного исхода. Такая вот скверная однозначность. Пойду и умру. Так думают мои враги. Но у меня другие планы. Никакой чрезмерной смелости и самопожертвования не будет.

Сопровождаемые местной фауной и четверкой Алых, мы с Атли направились к имперской сокровищнице. До этого успели перекусить чем Ашар послал (достаточно приятные блюда, особую пикантность которым придавало то, что в них не положили ядовитых снадобий). Шутейник зыркал на Атли, Атли насмешливо поглядывала на Шутейника и поглаживала кота, ну а кот терпеливо принимал знаки внимания. Затем у нас состоялся серьезный разговор, по итогу которого мой хогг, покраснев, вылетел из ротонды. Обиделся, видимо… Что ж, друг, ты должен понимать, что сейчас политические расклады важнее твоих обид.

Я вызвал старшего секретаря и дал кое-какие указания, завершив их словами:

— Блоджетт, мне необходим плотник. Нужно вырезать в самом низу кабинетной двери сбоку небольшое круглое отверстие… И такое же отверстие — на дверях, что выводят из коридора в Варлойн. Оба отверстия прикрыть кусками кожи, так, чтобы получился полог.

— Для мыши, ваше сиятельство?

Я указал на кота:

— Несколько поболее мыши. — И изобразил руками: — Вот такую дыру пускай сделает плотник.

Блоджетт заломил сивые брови:

— Вы хотите выпустить малута в Варлойн?

— Ну надо же где-то котику гулять. Собак я в коридорах видел, почему бы не бегать по Варлойну котам?

— Но он же…

— Убийца? Да Ашар с вами… Конечно, лучше его не трогать… голыми руками, и не пинать, и все будет в порядке. Так и передайте на самый верх.

— На самый верх?

Я тяжело вздохнул: как же плохо, что тут не понимают земных выражений!

— Найдите какого-то придворного и сообщите, что кот-малут будет регулярно прогуливаться по коридорам Варлойна около ротонды архканцлера, и получаса не пройдет, как об этом будут знать все.

Надеюсь, это отпугнет большую часть швали, что захочет снискать милостей архканцлера. Ну а с теми, кто не побоится пройти кошачий фильтр, действительно, будет о чем поговорить.

Пышное и грязное великолепие Варлойна ускользало от моего внимания… Тянулись коридоры и лестницы, колыхались драпировки, знамена и ковры на стенах, запахи пищи, конюшен, дыма наплывали, смешиваясь в причудливые формы. Двое Алых указывали нам путь, двое — надежно охраняли тылы. Крысиные глазки придворных пытались забраться ко мне в душу… Этих дармоедов здесь насчитывалось, полагаю, пару тысяч. Бюджет у Варлойна, разумеется, был соответствующий… Думаю, побольше, чем бюджет имперской столицы. Варлойн высасывал финансы Санкструма как вечно голодный вампир.

Придется чистить эти конюшни, убирать дармоедов, уплотнять, увольнять, загонять в рамки. Но как же мало на это времени…

* * *

Насчет визита в сокровищницу я распорядился еще с раннего утра, и был рад увидеть, что распоряжение мое не саботировали. В полуподвале, подле высоких двустворчатых дверей, по виду, стальных, с выпуклыми полусферами заклепок, ожидал меня на раскладном стуле главный камергер Накрау Диос в окружении трех вооруженных молодцев. По-видимому, персональная охрана, своя маленькая гвардия… И то верно: Варлойн, по сути, небольшой город, здесь всякое может быть, особенно когда три фракции Коронного совета на ножах…

Увидев дщерь Сандера, Диос напрягся, цапнул себя за густую бороду, вскочил, звякая связкой массивных ключей у пояса. Молодцы тоже напряглись. Двери в сокровищницу, меж тем, были заперты, одна над другой виднелись три мощные замочные скважины, в каждую можно не то что палец, кулак просунуть. По обе створки — несут караул двое Алых. Молодец, Бришер!

Диос приблизился ко мне, поклонился.

— Да пребудет с вами Свет Ашара, ваше сиятельство!

Ишь, как заговорил. А вчера у опочивальни Растара по другому пел, смотрел букой, сдирал взглядом кожу. А все почему? Банальная логика подсказывает: вчера был уверен, что я не доживу до утра. Сегодня его уверенность сильно поколеблена.

— И с тобой, камергер. Идем?

— Погодите, ваше сиятельство, ждем ключи…

— Ключи? — Я полагал, что ключ от подвалов с казной у камергера, все же должность его располагает. Я показал на связку у его пояса: — А это что такое?

В бороде камергера прорезалось отверстие улыбки:

— Вы не совсем поняли, ваше сиятельство. И внешние, и внутренние двериимперской сокровищницы нельзя открыть одним моим ключом, нужны все три.

— Ах, вот оно как. И как нам быть теперь? У кого еще два ключа?

Он коротко поклонился:

— Ждем сенешаля господина Грокона. Он принесет ключи от господ Лайдло Сегерра и Дио Ристобала. Уже должен быть… Почтительно прошу обождать!

Лайдло Сегерр — генерал-контролер финансов, по нашему, министр экономики, казначей. Ристобал — канцлер, мой заместитель. Ни тот, ни другой не соизволили прийти сами… Выжидают. Все еще выжидают. Послали отдуваться за себя камергера и сенешаля.

Я начал отмерять шагами полуподвал, любуясь на каменные, немного просевшие балки потолка и вдыхая спертый воздух: оконца, выводившие на эспланаду перед главным корпусом Варлойна, были зарешеченные и пропускали две горсти света и одну — воздуха, да и тот пах лошадьми. Что ж, обождем сенешаля… почтительно. Атли сложила руки на груди и прислонилась к стене. Взгляд ее поедом ел камергера, от чего тот вскорости покрылся потом.

Кончусь я с этой бюрократической вертикалью Варлойна… Камергер надзирает за внутренними покоями дворца, в его ведении мажордомы и прочая управленческая сволочь, сенешаль, как я выяснил у Блоджетта путем осторожных наводящих вопросов, имеет касательство к охране Варлойна и всему, что касается внешних связей дворца. На нем егеря, конюшие, квартирмейстеры, поставщики пищи, охотники. Сенешаль формально имеет власть над Бришером. А я, согласно должности, обладаю властью над всеми. Пока тоже формально.

Я только хотел отпустить язвительный комментарий по поводу страхов камергера, как по витой лесенке простучали шаги, и появился сенешаль Грокон — опоясанный мечом коротышка, изрядно пузатый и лысый, чем-то похожий на статуэтку Будды из магазина восточных сувениров. Во всяком случае, улыбка его и позолота были так же фальшивы. А вот страх при виде Атли — о, страх оказался искренним.

— Грокон, сенешаль, — кратко отрекомендовался он, пристукнул пятками и склонил голову, на которой виднелся старательный начес из пяти волосинок. — Да пребудет с вами Свет Ашара, ваше сиятельство господин архканцлер. Вот ключи!

Он протянул мне два здоровенных стальных ключа.

— Э, нет, ты ему дай, он в этом разбирается, — я отвел руку сенешаля и кивнул на Диоса.

Камергер звучно сглотнул. Перебрав ключи, он воткнул каждый в полагающуюся скважину и провернул. Поглядел по сторонам, остановился на Атли, взглянул на меня глазами не раз битой собаки, но перечить не решился. Отжал плечом створку, вынул все три ключа и поманил нас за собой.

Снова эти каменные кишки с редкими светильниками на стенах. Запах сырости, плесени и гнилых сплетен. К счастью, идти оказалось недалеко, мы спустились на пару пролетов по узкой лестнице и предстали перед огромной двустворчатой дверью, хотя, по зрелому размышлению, я бы назвал это сооружение воротами. Такие створы не одолеет и таран: окованы железом с головы до пят, клепки величиной с мою голову. Внушает! Да кстати — таран-то сюда и не пронесешь, а пронесешь — не размахнешься, туннель и лестница узкие. Тут даже с обычным молотом не размахнешься. Разумно придумано — сюда не проникнет никакой вор, кроме воров официальных, ну а ворам официальным никакие замки и узкие переходы не помеха.

Диос поковырялся в верхнем замке, потом присел и начал возиться с другими замками. Наконец что-то щелкнуло, с отвратительным скрипом-визгом проскрежетало, камергер поднялся, привесил все ключи к поясу и сказал тихо, будто моляще:

— Теперь самое простое. Отворить.

Ох, как же он не хотел, чтобы господин архканцлер попал в сокровищницу!

Он знал, что именно я там увижу.

А вот прочие господа — и Сегерр, и Ристобал, были не против, и я знал, почему.

Послание.

Очень простое и четкое.

Они знали, что я там увижу.

И я знал.

Глава 11-12

Глава одиннадцатая

Я и Диос взялись за кольца-рукояти и потянули каждый свою створку. Нелегкая это работа, пьяного бегемота из густого болота… Но мы справились, к тому же мне помогла Атли — ее холодные пальцы легли на мои, и мы сравнительно легко оттянули многопудовую створку.

— Х-хо! — сказала дочь Сандера и притопнула сапожком.

— Угу, — сказал я, чувствуя скованность в пояснице.

Из черного провала входа пахло сыростью. Я, повторяю, знал, что увижу в сокровищнице и почему сенешаль Грокон так легко заполучил ключи высших управленцев Санкструма. Но надежда, эта непокорная чертовка, все теплилась…

Пока я переводил дух, камергер юркнул внутрь и начали зажигать светильники, подвешенные на цепях к потолку. Сокровищница не винный подвал, масло для светильников все-таки тут было.

Черная поначалу, бездна кладовой осветилась и оказалась совсем не такой огромной и зовущей, как я представлял. Примерно как баскетбольная площадка. Потолок выпуклый, в ребрах перемычек, там, где смыкается со стенами — черные узкие отдушины, забранные решетками в обрамлении клочьев паутины. Вор через такие не пролезет, разве что кот или дрессированная мартышка…

Я-то малость боялся, что будут мрачные подземелья с крысами, скелетами на цепях и всей прелестью, ан нет, все буднично и уныло, склеп как склеп.

Вдоль стен стояли лари и сундуки всех размеров. Были и каменные ниши-полки, на которых также, в три этажа, громоздились лари, где побольше, где поменьше, и небольшие бронированные, проклепанные ларчики, видимо, для хранения особо ценных вещей. Ни на одном из ящиков нет замков — что правильно, сюда, в сокровищницу, попадают только свои, и нужды в лишних замках нет.

Я шагнул к стене, звук подковок на ботинках гулко раскатился по склепу. Приоткрыл один из больших сундуков, что стояли рядом со входом. Пусто. Доски в дырочках от шашеля, древоточца. Видимо, он и сожрал все деньги.

Я приоткрыл второй сундук. Пусто, как в моем холостяцком холодильнике там, на далекой Земле. Ну а тут, конечно же, постарались крысы. Двуногие, разумеется.

— О-о-о… — протянула Атли. По-видимому, она кое-что начала понимать.

Вместе открыли третий сундук, особенно большой. Та же история. В четвертом что-то темнело, я сгреб две монетки — серебряные, вытертые от частого обращения, сдул пыль и показал Атли:

— Вот они, неисчислимые богатства Санкструма. Гуляем!

Дочь Сандера изумленно тряхнула головой, а я искренне расхохотался, боясь, правда, что в смехе моем послышатся нотки безумия.

Накрау Диос стоял у дальней стены, стоял ровно, как статуя, с маской безразличия на лице. Мерцал фонарь в опущенной руке. Ага, дорогой мой камергер, ты прекрасно знал, что я здесь увижу… Да и я знал, пустые сундуки не стали для меня шоком.

— Ахм… гм… Я правильно понимаю, камергер, что и во всем зале похожая картина? Так ведь, господин милостивый?

— Ну-у-уу… — Камергеру стоило усилий изображать безразличие, и даже в мутных сумерках я видел, как быстро пульсирует вена на его шее.

— Ясно. Так, с тобой я буду разбираться потом… Не трясись, Аран Торнхелл добрый, когда поест, но бойся говорить с ним, когда он голоден. А питается он в основном золотом и очень переживает, когда его нет, чтобы он мог набить свое бездонное брюхо. — Я рассмеялся. Фонарь в руке Накрау Диоса начал выписывать дуги, однако камергер перехватил руку с фонарем и прижал к бедру, так ему удалось смирить дрожь.

Я переходил от сундука к сундуку, и оставлял крышки открытыми, в полумраке они напоминали пасти голодных бегемотов. Везде была унылая картина. Отыскал лишь несколько медяков да серебряшек, коими, видно, побрезговали. Государственная казна, едри ее в печень! Ну, я возьму, я-то рад любой копейке.

Вроде бы все… Ан, нет. Что это заслоняет Накрау Диос своим телом? Хозяйским жестом я велел камергеру убраться и узрел крупный стальной сундук с навесным замком, блестящим от смазки. О-о-о…

— Что здесь?

— Ре…

— Что?

Диос сглотнул, прочистил горло:

— Ре… регага… регалии Империи! Коронационные сокровища… Главные реликвии империи Санкструм!

— Регалии имперского дома, значит…

— Да, ваше сиятельство! Наиглавнейшие регалии Растаров от воцарения династии!

— Ключ у кого?

— У меня, в-ваше сиятельство.

— Так открывай.

Он отпер дрожащими пальцами, с натугой поднял тяжелую стальную крышку. В сундуке в деревянных гнездах, устланных парчовой зеленой тканью, лежали скипетр, нагрудные знаки, десяток орденов и корона.

— Х-хо!

— Угу, — сказал я.

Все имперские регалии были выпотрошены. Гнезда, где полагается быть драгоценным камням, пустовали. Воры не пощадили даже имперскую корону, золотые клапана в виде лепестков, что держали камни, погнуты, местами отломаны напрочь. Мелочь, похоже, сшибали чем-то тупым и тяжелым, не церемонясь, вылущив даже самые мелкие камешки.

Либо кому-то срочно требовалось погасить долг, либо тут побывал опытный вор, который сознавал, что корону он нигде не сбудет, а вот камни — запросто. Впрочем, первый вариант не исключал второго, учитывая коррумпированность местных ребят.

Уцелел, правда, центральный камень короны, располагавшийся, если ее надеть, посредине лба. Розовато-бледный, он тускло блеснул, когда я извлек корону из парчовых складок.

— С-суть Ашара, — сдавленно сказал камергер. — Древний бриллиант, величайшее сокровище Санкструма, за которое можно купить п-половину Норатора!

Он словно предлагал мне этот камень в качестве взятки, чтобы я не открывал дело о погроме сокровищницы.

Забавно, почему воры не тронули Суть Ашара? Возможно, камень считается в том числе и религиозной реликвией, и тому, кто завладеет им неправедно, быть в превеликих огорчениях?

Атли хохотнула, отобрала корону и посмотрела Суть Ашара на просвет.

— Подделка.

— Ты… уверена?

— Торнхелл, я — руки отца. Я принимаю дань. Чтобы принимать дань, нужно знать толк в золоте и драгоценных каменьях. Я знаю, что такое подделки. Я рубила руки тем, кто приносил подделки… И если ты скажешь, я отрублю руки этому человеку. А может, и голову. Ты хочешь, чтобы я отсекла ему голову, серый волк?

Камергер отшатнулся к стене, закрыл лицо руками.

— Нет, не трогай его, пока что… Вряд ли он заменил наиглавнеший камень… — Впрочем, ясно, что сделано это было раньше, чем варварски извлекли прочие камни.

Накрау Диос действительно был в шоке. В афере по замене Сути Ашара он, безусловно, не участвовал. Ну а в остальном…

Я взял камергера за шершавый, простроченный серебряной нитью отворот камзола. Требовалось кое-что прояснить.

— Сюда ведь не мог заходить кто угодно без вашего дозволения, верно, камергер?

— Так точно, ваше сиятельство. Сюда могли заходить лишь те, кто облечен высшей властью… И когда они заходили, я выходил… Я всегда выходил и не знал, чем они занимаются в сокровищнице!

Какой щепетильный!

— И кто это? Кто это — они?

— Бывший архканцлер покойный… Жеррад Утре, бывал тут много раз, да, очень часто заходил он! И казначей покойный, заместо коего теперь генерал-контролер финансов назначен! И господа наследные принцы… — Он слегка отстранился, выдернув воротник из моих пальцев.

Принцы… О как… Августейшие особы… Ну кто же откажет августейшим особам, а? И кто откажет архканцлеру? Ну а казначею сам бог велел в сокровищницу ходить…

— Та-а-а-к… И что, они отсюда выносили деньги?

— Не могу знать, ваша сиятельство!

— О нет, ты-то как раз можешь… Говори, сучий сын, говори все, что видел!

— Но я не…

— Говори, или тебе отрубят обе руки!

Он поверил. Он сжался. Со мной было прекрасное психологическое оружие — Атли.

— О-о-о, не надо… рубить не надо, я скажу! Да, выносили, выносили без счету, особенно Жеррад Утре и казначей!

«Покойный архканцлер несчастный». Ну что за сюрприз, а? Белек считал его, по-видимому, героем, а Утре оказался банальной проституткой, с помощью которой Умеренные и Великие устроили в казне Санкструма прямые невозвратные займы, дабы обанкротить государство… Ну а Простые, узнав об этом, его устранили, но, видимо, слишком поздно — деньги уже уплыли, ну а остатки казны сперли наследные принцы и их прихлебатели… Деньги, уверен, по-прежнему в Санкструме, просто их переместили до времени переворота… Не нужно имперской фамилии иметь много денег, на них можно, например, оплатить услуги Алых Крыльев… А вот когда денег нет — Крылья уйдут, и во время всеобщего бала охрана в Варлойне будет только та, что обеспечат сами фракции Коронного совета.

Но все это я предвидел. Пустая казна не стала сюрпризом. И деньги в стране есть. Но начни я бессудные дознавательства, казни и репрессии — деньги тут же упорхнут из страны, либо будут еще более надежно перепрятаны. В любом случае, за три недели, что отпущены мне на выплату дани, я не сумею их отыскать.

Но я предвидел и это. Слишком хорошо знаю мразотную природу властьпредержащих на Земле, и ничуть она не отличается от той, что существует в Санкструме. Кое с кем из местной знати придется поговорить. Попрошу частично компенсировать убытки. Но это дело будущего. Вообще вытаскивать кирпичики из стены местной власти нужно очень-очень осторожно, чтобы сама стена не рухнула, поскольку шаткая она, ой какая шаткая… Пока же мне необходимо по-быстрому накопить средства для выплаты гвардейцам Шантрама и дани Степи.

Но сначала признаем официально, что государство Санкструм — абсолютный банкрот.

Атли взирала на меня с жалостью. Так смотрят на смертельно больного человека, или на ребенка, что не способен отвечать за свои действия.

— Волк Торнхелл… твой Санкструм не имеет денег вовсе!

— Я же говорил: в сокровищнице ты очень удивишься.

— Ар-р! Твоя страна нищая, как… полевая мышь в голодный год!

— Ты дашь мне три недели?

— Дам. Я смогу даже дать тебе немного денег на хорошую одежду, еду и лошадей, если ты решишь отсюда сбежать. Захочешь — Степь даст тебе укрытие.

Очень хорошо. Камергер услышал — глаза расширились. Да-да, передай всем, что я с дочерью Сандера на короткой ноге. Пусть знают и пусть боятся.

— Нет почета в бегстве, Атли.

— О, ты понимаешь…

Конечно понимаю. Ты снова берешь меня на слабо, проверяешь. Уважение и приязнь ко мне у тебя будут длиться ровно до того момента, пока я не дам слабину. Потом я перестану тебя интересовать: все мои эмоциональные инвестиции в дочь Сандера рухнут.

— С того момента, как я стал архканцлером, дороги назад мне нет. Я лучше умру на своем посту, а еще лучше — выживу на своем посту и отыщу деньги на выплату дани Степи.

Слушай, Диос, слушай, и передай остальным — черта с два вы сломаете нового архканцлера!

— Ты отыщешь, серый волк, я… тебе верю.

— Двадцать пять тысяч.

— Тридцать!

Хм… Ну, пусть тридцать, только бы не пятьдесят.

— Тридцать. За три недели.

— Х-хо! Уговорил, серый волк! Я даю тебе три недели!

— Спасибо, Атли.

— Но как ты достанешь мне деньги?

— Увидишь.

— Ты ведь понимаешь, что будет с империей, если ты не уложишься в срок?

— Конечно.

— Но ты их все-таки достанешь.

— Истинная правда.

— Скажи мне — как!

— Увидишь.

Твердый кулачок ударил меня в плечо.

— Ты… интриган!

Угу. Придержу интригу до поры. Но я и правда знал, как добыть деньги — вернее, как попытаться их добыть. Как? Основываясь на знании истории Земли, разумеется. Старые идеи — самые лучшие.

Глава двенадцатая

«Ты можешь карать и миловать кого угодно. Кого угодно, запомни это, Торнхелл! Тебе неподвластен лишь Император. Даже ближайшего его родича, члена августейшей фамилии, ты вправе засудить, прознав о его измене интересам Санкструма…»

Слова Белека, сказанные в Выселках перед его смертью, некстати всплыли, когда я смотрел на Накрау Диоса. Камергер Варлойна покрылся потом от ушей до жабьих подбородков и напоминал липкую амфибию. Велик был искус поддаться своей власти и начать судебные дела против пары десятков мерзавцев, начиная с Диоса… И казнить кое-кого, конечно же, чтобы другим было неповадно, чтобы поняли, что служение стране — прежде всего, а своему карману — это после, после… Но власти у меня пока — с гулькин нос, да и потом — начни я карать, деньги уйдут из страны, да и стена власти, того, пошатнется, как бы меня не пришибла. Поэтому сейчас выбираем спокойную подковерную тактику, без резких выпадов.

— Нужны основные бухгалтерские книги Варлойна и Санкструма. Где они находятся?

Бухгалтерия и аудит, это скучные и нудные вещи, но вместе с тем — это опаснейшее оружие. Скучные бухгалтерские процедуры помогли усадить на скамью подсудимых самого Аля Капоне, не к ночи будь помянут… Я немного разбираюсь в аудите, хотя лучше бы, конечно, задействовать местного профессионала.

— Книги в ведении генерал-контролера финансов Лайдло Сегерра, ваша сиятельство!

— Очень хорошо. Передашь ему сегодня, чтобы он как можно быстрее вручил мне основную бухгалтерию по Варлойну и Санкструму вообще. Основную, ты понял?

— П-передам, ваше сиятельство, прошу прощения, сегодня же, сейчас же, как выйдем отсюда, передам! — Камергер мелко кланялся, не веря, что выйдет живым из сокровищницы. Атли разглядывала его с отвращением — она не любила и презирала слабых.

Передаст, как же. Чует мое сердце — все, абсолютно все в Варлойне и Санкструме мне придется начинать с чистого листа. Как бы не пришлось, все же, выпалывать корешки, чтобы начисто вспахать и засеять поле… Но я не хочу крови. Вот просто — не желаю. И если получится — постараюсь обойтись без нее. Есть, в конце концов, другие методы убеждения и наказания — например, высылка из страны, предание всеобщему позору…

— Когда ожидаются новые налоговые поступления сюда, в Варлойн? Где изначально скапливаются налоги?

— На казенном дворе, ваше сиятельство, рядом с чеканным двором! Расположены они в пределах Норатора, в западной его части! Туда свозят все деньги, да и золото и серебро, что удастся достать, но нынче время черного мора… Налогов, боюсь, не довезли! А когда поступать сюда будет — то ведает лишь господин его превосходительство Лайдло Сегерр! Завозят, обычно, как на казенном либо чеканном дворе скопится определенная сумма…

Угу. Лайдло Сегерр — главный по финансовым потокам Санкструма. Пообщаемся и с ним… А денег, конечно, можно не ждать: вокруг Норатора — чума и карантины. Причем чуму выпустила одна из фракций, и Таренкс Аджи, перед тем, как приказать вскрыть мне горло, проговорился — черным мором управляют, и находится он в ведении фракции Великих, чей лидер, Дремлин Крау, был убит Простыми.

«Нет. Нет-нет, Торнхелл, Дремлина Крау мы сегодня убили. Стоило больших трудов выманить его из Норатора…»

Таренкс Аджи был со мной откровенен… Да и почему бы не пооткровенничать перед человеком, которого собираешься предать смерти?

Простые выманили Крау и его людей под Норатор, использовав меня как приманку несколько дней назад. Сейчас в стане Великих, рискну предположить, хаос. Хорошо бы, Простые не убили тех из Великих, кто занимается управлением черным мором, иначе болезнь может выйти из-под контроля и опустошит всю страну…

Я прошел от одной стены до другой, глядя на слезящийся испарениями кирпич и разминая лицо пальцами.

— Торнхелл-Торнхелл… — вкрадчиво произнесла Атли. Она уже не жалела меня. Она, как и я, размышляла — каким образом его сиятельство архканцлер Санкструма выберется из выгребной ямы.

Я принял власть над Санкструмом в самое поганое время. Говоря откровенно, исход моего архканцлерства будет печальным, но только я не намерен опускать руки. Выбирался я из похожих дел в мире Земли… Но стоит признать — настолько хорошо еще не было.

Мы покинули разграбленную сокровищницу, тщательно заперли обе двери. Отобрав ключи у Диоса, я велел Алым опечатать передние двери, и лично приложил к вишневому сургучу большую архканцлерскую печать, захваченную с собой именно для этих целей. Ну, не совсем для этих — большая печать, как и нагрудный знак архканцлера, могла сгодится как оружие в случае, если кому-то возжаждется на меня напасть.

Так, шаг за шагом, без суеты и спешки, я приберу к рукам весь Варлойн. И Санкструм.

Если выживу, конечно.

Затем, сопровождаемые гвардейцами Шантрама, мы двинулись к ротонде. Дела на сегодня еще не закончены — и это, на минутку, только второй день моего пребывания у власти!

На одном из поворотов на подходах к ротонде мимо Алых проскользнула молодая женщина — вся в ворохе тяжелых кружевных платьев, шелков, струящихся лент и развивающихся светлых волос… Врезалась в меня, обдав сладкими ароматами, врезалась будто сослепу, не глядя, и упала с показушным, громким криком, покатилась к противоположной стене, показав стройные ноги в изящных башмачках и белых чулочках.

Сначала я обмер, в мозгу пронеслись картины камикадзе, убийц-фанатиков, что прорывают кордоны охраны и кидаются с ножиком на жертву, зная, что и сами потом умрут. Затем пришло понимание: я — жертва очередной провокации. Дамочка катилась слишком картинно. Это как в голливудском кино: там актеры отлетают даже от банальной пистолетной пули — так велят режиссеры для пущего вау-эффекта. Осмелюсь предположить: дамочка проделала схожий трюк по указке неведомого режиссера — оттолкнулась от меня, вроде как я сам ее пихнул, и укатилась к стеночке.

Почти сразу из-за поворота к женщине с гневным воплем ринулся мужчина — невысокий, плотный, с грубо вылепленным лицом. Черный камзол его был оторочен золотом, тяжелая шпага хлопала по ботфортам.

— Мэритта, Мэритта… Любовь моя!

Женщина громко застонала, пытаясь встать, однако силы оставили несчастную, руки подломились, и она распласталась на клеточном мраморном полу, будто сломанная кукла.

Мужчина, издавая загадочные горловые звуки, как влюбленный павиан, нагнулся над ней, секунд на десять заслонив широкой спиной, потом перевернул, устроив спину женщины на своих коленях, я и увидел, что с его рук струится кровь, что лицо Мэритты окровавлено. Кровь лилась, кажется, одновременно из рассеченного лба, сломанного носа и лопнувших губ.

Я с искренним любопытством наблюдал, как мужчина приподнял женщину под лопатки трясущимися руками:

— Несчастная! Очнись, молю!

— А-а-а… — громко стонала женщина. — Как больно… Свет Ашара, как больно и темно! Почему я не могу разглядеть тебя, Одди?

— Мэритта, моя возлюбленная!

Вокруг начали собираться придворные: шу-шу-шу, разбегались шорохи их голосов, неслись куда-то в глубины Варлойна, работая по принципу беспроволочного телеграфа.

Женщина стонала, мужчина рычал, плакал, и утверждал, что любит Мэритту, свет очей, цветочек аленький. Затем он извлек белоснежный платок и начал осторожно протирать ей окровавленные очи. Крови было много, актеры перестарались.

Подобную скверную игру я наблюдал уже в казематах замка Лирны, где Ренквист пытался промыть мне мозги. Там, правда, старался нанятый актер, а здесь, похоже, в дело пустили настоящего дворянина, поскольку я догадывался, чем дело закончится.

Но фокусы эти могли пройти с местными дворянами, однако не с крейном… и не с дочерью Сандера.

— Одди… я уже вижу, Одди! — вскрикивала женщина. — Этот человек… архканцлер Санкструма… Он толкнул меня, сбил с ног жестоким ударом… Но за что? За что? Я ведь не сделала ничего… Не понимаю… Как он мог — архканцлер Санкструма?.. Как он мог?

— У нее в лифе — пузырь со свиной кровью, — шепнула Атли. — Он пробил его и размазал кровь по ее толстой роже. Я слышу запах свиной крови слишком отчетливо… Х-хо, серый волк, ты же знаешь, что сейчас будет?

— Конечно, — сказал я, чувствуя прилив необычайной веселости. Во всяком случае, эти дурачки сумели меня сегодня развлечь.

На шум, топая, как носорог, примчался капитан Бришер — я как раз должен был дать ему указания для финального этапа сегодняшней операции, — растолкал толпу локтями, пробился ко мне, окинул взглядом павиана и его ненаглядную.

— Это герцог Одди Кронкер, — сообщил громким одышливым шепотом, выдернув рыжий волосок из носа. — Виртуоз шпаги! Самый опасный бретер и забияка Варлойна, и, пожалуй, Санкструма, да, Санкструма.

Я герцог, Кронкер — герцог. Дуэль, как известно, возможна только между равными или примерно равными. У-у-у, маленькие мои, ну какие веселые интриги! Вы же знаете — через Аниру Най — что я совершенно не умею владеть шпагой. Ну не умею, не дано, хотя и пытался, но это как высшая математика и врожденный же математический кретинизм — Энштейном и даже просто школьным учителем мне не стать, я никогда не прыгну выше простейшей алгебры. Но лапочки мои, какие же вы все-таки затейники, а? Вы подобрали мне для дуэли мастера шпаги, чтобы он пронзил мое сердце с первого же выпада. Я, конечно, могу отказаться, но в этом случае репутация моя рухнет в пропасть и уже никогда не восстановится. Архканцлер — подлый трус, недостойный своего звания. В любом случае — приму я вызов или же откажусь, фракция, подославшая Одди Кронкера, окажется в выигрыше.

— Мой предшественник, Жеррад Утре, несчастный, оставил дуэльный кодекс без изменений? — спросил я осторожно, поскольку понятия не имел о том, какие положения дуэльного кодекса действуют в Санкструме.

Бришер дохнул на меня вином (явно лично постарался, опечатывая винные подвалы):

— Так точно! Все двадцать пять заповедей, издревле утвержденных Растарами!

Многовато их, этих заповедей. Запретить, что ли, дуэли? Ришелье вон, запрещал… А лучше — ввести на дуэль налог, сразу поубавится горячих голов и бретеры потеряют свои доходы.

Меж тем Кронкер перешел от воплей к делу: он усадил хлюпающую Мэритту на лавку у стены и направился ко мне решительным шагом. Перчатки — хорошие кожаные перчатки с серебряным узором — он держал заткнутыми за пояс — хороший, кожаный пояс с золотыми бляшками. Когда Кронкер приблизился, я увидел, что лоб его и щеки исчерканы массой белых и розовых — еще свежих — шрамов, верный признак того, что обладатель шрамов дока в фехтовании.

В отличие от меня.

Глаза его были пронзительно голубые, прозрачные, взгляд — холодный и расчетливый. Он знал, он прекрасно знал, что я не умею фехтовать, и готовился сейчас к бессудному убийству!

Он извлек перчатку окровавленной рукой. Затем выставил ногу и отвел руку с перчаткой для броска мне в лицо, и при этом попытался разразиться гневной речью. Но я не дал ему шанса метнуть перчатку. Сжав кулак, я шагнул к Одди Кронкеру, сгреб за грудки и от души врезал в зубы. А потом добавил хук снизу, под нагло выставленный подбородок, от чего виртуоз шпаги отлетел на пару метров и звучно врезался в стену.

— Лжец! — загремел я, наступая на ошеломленного Одди. — Лжец и подлец, и трус и негодяй! Я вижу, ты обманываешь архканцлера! Все, все открыто моему взгляду! Еще раз повторяю: ты и твоя дама лгут!

Он схватился за эфес, но я продемонстрировал кулак, и он понял — если вытащит шпагу, я вновь основательно пройдусь по его челюсти.

Мэритта что-то взвизгнула.

— Атли, — сказал я, кивая на Мэритту. — Сделай это… Покажи всем пузырь…

Дочь Степи хохотнула, обнажив один из клинков, прыжком оказалась подле Мэритты. Она взрезала шнуровку ее лифа, затем черканула клинком по тонкой веревочке, к которой был привязан бычий пузырь, и, подцепив его острием, вытащила на свет. Толпа зашушукалась громче.

Я продолжил — все так же гулко, чтобы меня слышали и в окрестных коридорах дворца:

— Свиная кровь в бычьем пузыре! А сейчас я велю принести таз с водой и хорошенько отмыть лицо твоей дамы! Ты, Кронкер, был рядом, ты видел ее лицо вплотную, ты протирал его от крови и не мог не заметить, что губы и нос и лоб ее целы и не повреждены ударом. Значит, ты сообщник, Кронкер, пытавшийся обманным путем вызвать архканцлера на дуэль! Это — обман. Это — преступление! И ты знаешь это так же хорошо, как и я… И ты знаешь, чем я вправе тебе отплатить! Ты замыслил убийство, замаскированное под дуэль! Это — казнь. Самая страшная и лютая, какая только может быть! Казнь! Казнь! — вскричал я несколько раз, подступив к Кронкеру вплотную.

Он молча растирал по шрамам кровь из лопнувшей губы. Толпа гудела, как пчелиный рой. И сейчас я дирижировал этим роем! И одной осой, случайно залетевший в улей.

— Так мне велеть принести таз с водой? — громко вопросил я.

Он молча покачал головой. Щеки его и лоб бледнели, а шрамы, напротив, стали красными, будто папочкино лицо разрисовал фломастером шаловливый ребенок.

— Я дам тебе шанс на прощение. На колени, Кронкер, на колени перед архканцлером империи Санкструм. Извиняйся, и, если я приму твои извинения, считай себя помилованным. И в этом я даю нерушимое слово архканцлера! Даю его здесь и сейчас! И запомните все: слово архканцлера — тверже Сути Ашара, что ярко сияет в короне Императора!

Атли негромко хмыкнула, но, думаю, только я ее услыхал. И правда — я клялся безделицей, украшавшей ныне имперский венец.

Кронкер соображал несколько мгновений — впрочем, достаточно быстро: откажись он — и будет казнен, причем казнен за дело, за подлое дело, а значит, репутационное пятно ляжет на весь его род. Извинится… Что ж, это позор, да, но останется жив, и семья не пострадает так, как могла бы пострадать.

Он выбрал жизнь. Он опустился на колени и невнятной скороговоркой забормотал извинения. Я его поломал. Но мне не было его жаль. Корыстный и горделивый дурак больше никому не будет досаждать, больше не будет убивать на дуэлях. Да никто и не будет теперь драться с человеком, чья личная репутация уничтожена. Он — обманщик и трус, и больше никогда не сможет быть бретером.

Однако уходя, я чувствовал на себе взгляд Кронкера. Естественно, полный ненависти и злобы.

Я сохранил ему жизнь, но приобрел ярого врага.

После этого происшествия мы с Атли вплотную занялись портом.

Глава 13-14

Глава тринадцатая

Но не сразу. Картина того, насколько плотно меня обложили в Варлойне, окончательно сложилась лишь тогда, когда мы с Атли и Блоджеттом — и, разумеется, с четверкой Алых, прибыли в королевские конюшни. До Норатора путь не слишком близкий, и ехать туда необходимо в карете, во всяком случае, мне — так точно, поскольку — увы и ах — я не удосужился обучиться верховой езде за все время своего пребывания в Санкструме. Да-да, я не владею краеугольными умениями средневековья — верховой ездой и фехтованием, хотя с помощью кинжала, шпаги и меча уже убил нескольких человек…

Итак, мы с Атли шли впереди, Блоджетт семенил позади, на почтительном расстоянии, дабы не слышать наших разговоров; авангард и арьергард прикрывали Алые.

— Почему ты не приказал схватить этого негодяя? — спросила Атли. — Ты странный, серый волк, ты не хочешь карать там, где карать нужно.

Я вздохнул. Психология дочери Сандера проста: все, что мешает — вырезать. В какой-то степени это действенная тактика, если хочешь сохранить и преумножить власть, но насилие порождает насилие, огрубляет и низводит правителя до самых примитивных инстинктов, а стать кровожадным мясником — этого я боюсь даже больше, чем потерять свою жизнь. Подобные вещи легко воплощать в фантазиях или книжках о всемогущем владыке: раз, и истребляем всех несогласных, два — и в стране воцаряется всеобщее благо. Ну, а те, кому всеобщее благо не нравится, могут вплотную ознакомиться с первым пунктом. Примитивная формула для примитивных умов… Я вспомнил Ренквиста. Вот он устроил справедливое общество для всех, вернее — попытался устроить в меру своего уродливого разумения. Интересно, как его подданные относятся к сильной руке? А рука у барона, несомненно, сильная, и она зажала людей в такие рамки, что ни охнуть, ни вздохнуть, превратив их, по сути, в роботов, исполнителей воли Ренквиста.

Дрянь, мерзость. При первой возможности я… Да, в случае Ренквиста я легко позабуду о своем милосердии.

Но есть еще одна мотивация моего гуманизма, о которой я могу легко поведать Атли — и при этом не соврать.

Я сказал осторожно, чтобы, не дай Ашар, дочь Сандера не приписала меня к когорте трусливых и малодушных:

— Пока я не хочу трогать никого. Понимаешь ли, Атли, если я начну какие-то репрессии, а я могу попытаться начать их даже сейчас, имея в своем распоряжении Алых, дворяне тут же разбегутся и заберут с собой богатства. Начнется всеобщий хаос. А богатства дворян мне нужны. Нужны, чтобы выплачивать Степи дань и восстановить Санкструм. Ты ведь ехала через страну, ты видела, что страна — умирает…

Она тряхнула головой:

— Я видела, как твои дворяне делят живой труп страны! Они сражаются за земли Санкструма, отбирают куски пожирней… Они похожи на стаю падальщиков!

— Да, все они шакалы, к сожалению… Но не беспокойся, и на шакалов найдется управа… Постепенно. Я попросил доставить мне бухгалтерские книги Варлойна и Санкструма… да, как же запамятовал — нужно было приказать Диосу прихватить и цивильные листы… Это те ведомости, по которым осуществляется финансирование нужд имперской фамилии… Так вот, если я не ошибаюсь — а в делах денег я очень редко ошибаюсь, на днях нас ждет некий сюрприз…

— Сюрприз какого рода, серый волк?

— По мере того, как я начну ревизии управленческих дел Варлойна и Санкструма, шакалы начнут жрать себя сами… Они начнут подчищать свои грязные дела… Свое воровство, проще говоря. Они начнут убирать основных исполнителей их воли, и так до тех пор, пока не останется только верхушка. А верхушку я лично съем на завтрак. И при всем при этом я не вызову паники среди основной массы дворян, и золото останется в Санкструме. Я не потревожу стену власти до нужной мне поры.

Она бросила на меня странный взгляд, в котором удивление мешалось с острой заинтересованностью:

— И поэтому ты не хочешь действовать напрямую?

— Да. Я осторожен. Пока враги думают, что меня можно убить — а меня и правда можно убить — золото в безопасности.

Сказал так и подумал: а ведь сейчас выбалтываю государственные секреты шпионке Степи, да еще таскаю за собой повсюду, и еще буду таскать, а может, и не только таскать, потому что находится рядом с ней и сохранять, хм, мужское спокойствие мне все сложнее. Монголы при Чингизе засылали на земли, планируемые к завоеванию, шпионов под видом торговцев, а тут и засылать никого не нужно — первое лицо государства выбалтывает все секреты. Но, на самом деле, в этой слабости и есть моя сила. Я внушил Атли, что Санкструм слаб, а я вполне безопасен, и выиграл передышку. Моя искренность — главное на теперешний момент оружие против Степи. Я должен обезопасить Санкструм от Степи на несколько лет, пока страна не встанет на ноги…

Новый взгляд на меня, зеленые глаза, в которые я почему-то уже не могу смотреть спокойно, странно искрятся:

— А чего ты хочешь?

— Что? Чего я хочу?

— Чего ты хочешь потом, когда выплатишь дань и победишь всех врагов? Завоеваний, всемирной славы?

Я пожал плечами:

— Я не хочу ни завоеваний, ни всемирной славы. Я хочу, чтобы простые люди Санкструма жили хорошо.

— Не понимаю… Низшие? Те, кто пашут землю? Торгуют? Х-хо!

Ну да, «Х-хо!». Тяжелый случай. Я сказал еще более осторожно:

— Они не низшие, Атли. Они просто живут и заслуживают лучшей доли. А еще они нас кормят. Кормят и управленцев, и воинов, и платят налоги… Без простых людей не было бы Санкструма. — И презирать страдания простых людей… неправильно, и чревато для сильных мира сего, мог бы я добавить, но не добавил, ибо бросать такие укоры в лицо дочери Сандера было опасно. — Я не собираюсь воевать и завоевывать. Мне это неинтересно. Я хочу строить школы и университеты, развивать торговлю и искусства, продвигать благие дела и принять законы настолько умеренные для всех людей, насколько это возможно… Потому что жесткие законы принимают слабые и трусливые правители.

Новый взгляд на меня. Странный, но по-прежнему искрящийся.

— Не понимаю тебя! Ты чудной! Если бы я не видела тебя в деле, решила бы, что ты трус… Ты боишься, я это ясно вижу, но ты не трус. И сейчас ты идешь на смерть ради друга. Ты чудной, серый волк… — Она схватила меня за руку, сжала ладонь крепкими пальчиками, приблизилась вплотную, запрокинула голову на миг — я увидел полураскрытые, зовущие губы. — Ты вкусно пахнешь…

Я стиснул ее ладонь крепче, чем планировал, но она не попыталась освободиться. Так мы и шли рядышком, держась за руки, как влюбленные подростки.

— Ты тоже пахнешь намного лучше придворных дам…

— Х-хо! Они редко моются… Они пахнут ношенным бельем и мерзкими притирками и мазями, которыми пытаются заглушить свою вонь… Твой Варлойн воняет… А мы моемся каждый день, даже в походе, даже зимой!

— Разумное мероприятие. Я тоже стараюсь мыться каждый день.

— Ты не похож на местных!

О! Хм… Действительно.

— Я из далеких краев.

— С окраины Санкструма?

— Еще дальше… — Что будет, если я признаюсь, что являюсь крейном? Как она отнесется к переселению душ? Что говорит на этот счет ее религия?

Она помолчала, затем мягко высвободила руку и сказала голосом, который вдруг потерял свою жесткость:

— Знаешь, если мы сегодня управимся как нужно, я хочу провести ночь на хорошем шелковом белье и мягкой перине. И не одна. Нет, далеко не одна…

Теплая волна захлестнула стремительно, перехватила горло, так, что в первое время я мог только хрипеть. Пришлось сделать паузу и набрать воздуха в грудь, чтобы слегка прийти в себя.

— Давай доползем до вечера.

Она отстранилась, замерла. Я замер тоже. Какой-то миг ее глаза изучали мое лицо, затем на губах заиграла усмешка.

— Ты прав, серый волк. Давай доползем до вечера! А сейчас мы вспрыгнем в седла и поскачем к порту!

Я вздохнул до того тяжело, что она все поняла: есть такие женщины, что способны читать мужские мысли. Их мало, но даже на Земле я с ними сталкивался.

— Ты… не умеешь ездить верхом?

— Там, откуда я прибыл, люди обычно ездят в каретах.

Ее лицо скривилось, на губах заиграла презрительная усмешка:

— Может, у тебя есть хворь, что не позволяет ездить верхом? Да-да, я слышала про таких мужчин… Каждые полчаса им нужно в кусты! А еще — х-хо! — плоть их не может восстать и остается вялой даже от самых умелых ласк!

Я сказал терпеливо:

— У меня нет простатита. Я просто не умею ездить верхом.

— Чушь! Прыгай в седло, я тебя обучу!

Прыгай в седло? Легко сказать. Я-то прыгну, и даже, возможно, перепрыгну, но отбитые ребра — это то, чего не могу позволить сегодня.

— С превеликой радостью, Атли, я приму от тебя уроки верховой езды. Но не сегодня. Боюсь, если мы начнем обучение сегодня, мы не успеем к вечеру в порт. Мы поедем в карете.

Она произнесла что-то на степном наречии, покачала головой, закатила глаза. Человек, не способный держаться в седле, был подобен для нее инвалиду.

Больше она не держала меня за руку. Мы приблизились к конюшням порознь.

У главных ворот комплекса конюшен — длинных одноэтажных бараков из красного кирпича — толпились придворные крысы, и я не придал этому значения, привык, что они кучкуются то здесь, то там, занятые пожиранием падали. Но толпа была изрядная, человек сто или более, и это должно было меня насторожить.

Не насторожило.

Из толпы стремительно выдвинулся мужчина, одетый с вызывающей роскошью — позолоченный багровый плащ, такой же камзол с голубой лентой через грудь, простроченные серебряными нитями штаны, пряжки на сапогах золотые.

По тому, как среагировал мой авангард, я понял, что мужчина — не последнее лицо в империи. Ему не заслонили путь к моей персоне, даже чуть-чуть отстранились. Мужчина приблизился, шпага на его боку колыхалась, нервно постукивая по замшевым голенищам сапог. Еще одна имперская регалия? Что-то вроде польского Щербеца или французского Жуаеза — знатных мечей своего времени?

Блоджетт позади заквохтал, и я понял, что дело пахнет керосином, но не успел среагировать. Мужчина, приблизившись на два метра, швырнул мне под ноги перчатку и возвестил благородным басом:

— Я Хэвилфрай, единокровный брат принца Мармедиона, которого ты оскорбил прилюдно! Он слаб и не способен отстоять свою честь! Я сделаю это за него. Я объявляю тебя, Аран Торнхелл, жалким трусом и негодяем и вызываю на бой. Здесь и сейчас!

И по выражению его тяжелого, исчерканного шрамами лица, и по деланно возмущенному голосу, и по неимоверно пафосной речи я понял — плевать он хотел на младшенького, полудурочного принца, его оскорбление лишь повод, чтобы вызвать меня на дуэль и пришить. Мои враги — совершенно неугомонны, ну просто спасу от них нет.

Принц Хэвилфрай ждал, положив руку на эфес шпаги.

Ситуация…

Они все подготовили как надо, мои недруги. Масса глаз, идеальный вызов на поединок, отказаться от которого в нынешней ситуации — невозможно. Если я сейчас дам принцу в челюсть и откажусь от поединка — меня не поймут. Вот просто — перестанут уважать и боятся. Я превращусь в труса и посмешище… Третий раз дворянин, архканцлер убегает от поединка чести, да это же смешно! Вдобавок, меня перестанет уважать Атли. Она отошла, отстранилась, смотрит прищурено, вот прямо сейчас оценивает… смелость серого волка! Своего… мужчины.

Я наступил на принцеву перчатку носком левого ботинка, и медленно, со вкусом вытер об нее подошву правого: вперед-назад, и так несколько раз, до тех пор, пока замшевая тонкая перчатка не превратилась в смятую пыльную тряпку.

Хэвилфрай смотрел на это, расширив глаза. Губы немо шевелились. Лет принцу было около тридцати, и, судя по резким чертам и шрамам, он обладал характером не в пример более крепким, чем Мармедион.

Тишина… Слышно только конское ржание. Все взгляды придворных — на мне, пока еще живом архканцлере несчастном.

Блоджетт промолвил над ухом вкрадчиво, голосом, из которого вдруг испарилось старческое дребезжание:

— Ваше сиятельство… Уклоняться не советую, ваше сиятельство. Не поймут. Если вы и теперь уклонитесь — это отразится на вашей репутации самым решительным и скверным образом.

Я понимал это слишком хорошо. А если я не уклонюсь, меня зарежут как барана. И даже если я протащу через Коронный совет указ о запрете дуэлей, меня не поймут и нарекут трусом, и моя репутация рухнет.

Думай, Торнхелл, думай! Наверняка есть лазейка, в которую можно юркнуть… Вот, хотя бы — отсрочить дуэль?

— Знакомы с дуэльным кодексом, Блоджетт?

— Разумеется, ваше сиятельство. Дуэльный кодекс Санкструма стар, и…

— Это я уже слышал. Можно ли отсрочить дуэль?

— Да, ваше сиятельство.

— Какой максимум?

— Максимум — на две недели, ваше сиятельство.

— И это не отразится на моей репутации? И не называй ты меня сиятельством, черт тебя дери!

— Только если вы после отсрочки сбежите или откажетесь от дуэли, ва… господин архканцлер.

Я сказал громко, чтобы голос мой донесся до всех:

— Я принимаю вызов! Дуэль состоится через две недели, как дозволяет великий и древний кодекс Санкструма! Пока же архканцлер слаб после путешествия по стране. Очень слаб и не может сражаться со столь умелым соперником, как принц Хэфилфрай.

Увидел, как глаза принца вспыхнули, как рука сжалась на эфесе так, что пальцы побелели и… расслабилась. Он знал дуэльный кодекс и не мог ему противиться.

Я поднял перчатку двумя пальцами, приблизился к принцу и, улыбаясь, затолкал ее за богато отделанный пояс. Затем улыбнулся, подмигнул Хэфилфраю, и едва сдержался, чтобы не похлопать его по щеке.

Две недели отсрочки.

Но только за две недели мне никак не научиться фехтовать.

За это время мне необходимо придумать что-то, что поможет победить в фехтовальном поединке принца Хэвилфрая.

Глава четырнадцатая

Недавно прошел дождь, и по улицам Норатора еще бежали ручейки грязи. Животы туч, казалось, были покрыты копотью, но небо уже светлело и вечернее солнце заглядывало в многочисленные прорехи, вылизывая мостовую золотыми языками. Сквозь зарешеченное оконце кареты я смотрел на городские улочки, а сердце тем временем выстукивало все убыстряющийся ритм. Я направлялся в ловушку, знал это, и ничего не мог поделать. Те, кто расставил ее, прекрасно понимали все алгоритмы моего поведения: «должен спасти…», «…идиотское благородство», «чувство дружбы…», «своих не сдаем…» и прочее. Это как в «Гамлете» — ты управляешь человеком, зная клапаны его души. Они знали мои клапаны, знали, куда и как нажимать, чтобы направить меня на однозначную смерть.

В разложенный пасьянс власти Санкструма карта архканцлера не вписывалась.

Впрочем, я уже не тот сопливый пацан, что был перенесен в Санкструм Белеком… Я научился убивать. И понял, что без жестокости и хитрости в этом мире я вряд ли уцелею. Но и жестокость, и хитрость я буду проявлять изредка, только тогда, когда нет у меня выбора, когда загнали в угол… Как вот с предстоящей дуэлью… Или — с Большой имперской печатью, которую необходимо получить, если я намерен сосредоточить в своих руках всю власть в стране.

Карета — я взял самую простую, без гербов и позолоты — высадила нас неподалеку от порта, на маленькой площади с каменным высоким постаментом посредине. Видимо, он когда-то служил подножием статуи, но от нее не осталось и следа. Черный постамент пестрел от бумажек, частично размокших от дождя. Подле толпились люди.

Я подал руку Атли, но она громко цокнула и спрыгнула на мостовую без моей помощи. «Торнхелл, я — Шутейник, твой хогг! — сказал ее взгляд. — За каким чертом ты подаешь руку мужчине? Вы что, любовники?»

Она была в длинном темном плаще, маскировавшем клинки, и шляпе, надвинутой по самые брови. Перчатки скрывали руки, а что до лица, то в карете мы закрасили его охряным, легко смываемым гримом. Теперь она была вылитый хогг, просто не отличить.

Я тоже был в шляпе, надвинутой на лоб — чтобы оставаться неузнанным. Такой романтический образ, только вод незадача — лоб под шляпой неудержимо потел.

Я обернулся к двум возницам — замаскированным Алым, чьи плащи заслоняли доспехи и оружие:

— Ожидайте нас там, где условлено. Лошадей сменить. Завтра мне понадобится карета.

Они синхронно кивнули, все это уже было обговорено не один раз. Я объяснялся с ними уверенно, но в глубине души понимал — если затея не выгорит, Алым будет некого дожидаться…

Они уехали, а я содрогнулся. Все, мосты сожжены. Теперь — только вперед.

Но не сразу…

Подковки моих ботинок простучали по мостовой; я быстро, по верхам, ознакомился с содержанием налепленных на постамент бумажек.

«Трактир «Красная мельница» со всею обстановкою небитой и богатой продается по улице Серебряной кроны. В трактире никого не зарезали и ежели услышите про бойню в трактире — то вранье подлое и никаких рек крови не было там!»

«Тоска кругом и безысходность… безвременье плывет…»

«Новый чайник медный и блюда глиняные расписные отдаю бесплатно занедорого…»

«Император — гад!..»

«Ежели кто хочет свежего молока без мора и водой неразбавленного и вообще, так обращайтесь к…»

«Мои груди упруги, а бедра бархатисты… Огонь меж них всегда пылает! Я одарю тебя любовью всего за…»

«Санкструм гибнет, очнитесь же, люди!..»

«Бургомистр Таленк ворует много а особливо средства что на мощение городских дорог казной были отпущены недавно а еще блудных девок посещает в борделе «Утеха» коий из Университета Больших Наук переделали ныне а заведует оным госпожа Гелена сучья дочь ненавижу!»

Последнее сообщение, написанное красными чернилами, второпях и совсем без запятых, было просто-таки криком души. Сразу ясно, что писавшего вышибли из борделя, видимо, денег на девицу не хватило. Хм. Надо будет навестить эту мадам Гелену и восстановить в стенах борделя Университет. Нехорошо, когда Университеты заменяются борделями. Нет, на самом деле, пусть в Нораторе будет и то и другое, только каждое заведение — на своем месте. Вот только где взять ученых, преподавателей? Небось, разбежались кто куда, самые смышленые укатили, а те, что пожиже, торгуют на рынке… Блудных же девок всегда переизбыток, как и бывает в гибнущей стране.

Чернила на многих поклейках размокли и потекли, но основную суть я ухватил: постамент был чем-то вроде Пасквинской статуи в средневековом Риме, или интернет-форума на популярных ресурсах Земли. Его использовали для бесплатных объявлений, ну и для выражения своего недовольства властью, конечно.

Я изучил все ветки форума, в смысле, обошел все четыре слезящиеся от дождя стены. Народ продавал товары и имущество, клял власть, сочинял матные стишата и любовные сонеты. Об архканцлере Торнхелле не было ни строчки. Прямо не знаю, к добру это или к худу.

— Нравятся блудные девки, а, Торнхелл? — Кошачьи глаза Атли сверкнули из-под шляпы.

— Просто интересуюсь городскими новостями.

— А зачем? И так ясно: все плохо. Х-хо!

Люблю здравомыслящих женщин. В моем мире они редкость. Но постамент натолкнул меня на мысль не просто раздавать «Мою империю» — хочу или нет, но со временем детище Бантруо Рейла превратится в официальный рупор правительства, которому не слишком доверяют — но и сообщать всяческие новости через вот такие аналоги Пасквинской статуи. А начать придется уже завтра, если я хочу вовремя собрать деньги на выплаты Алым и Степи.

Внезапно толпа у постамента распалась, послышалось бряцанье оружия. Подошли двое стражников — по-видимому, из числа городских, ибо одеты и вооружены одинаково. Остриями алебард быстро соскоблили одно объявление и ушли. Я с любопытством посмотрел, что же именно соскоблили. О, ну конечно — то самое, где обличается в казнокрадстве бургомистр Таленк; скоблили так тщательно, что оставили борозды на камне. Ну, стало быть, пасквилянт изложил чистую, невыносимую кое для кого правду. Вопрос: почему Таленк просто не выкорчует постамент, как старый пень из земли? Ответ: скорее всего, таких постаментов по городу множество, а если выкорчует все — начнут лепить объявления на стены домов. Уточню сегодня у Шутейника. А завтра начнем работать, распространяя нужную мне информацию не только через газету.

— Время, Торнхелл, — напомнила Атли.

— Да, пойдем…

Но какое-то имя, произнесенное в толпе возле форума, заставило меня остановиться. Толпа живо обговаривала свежую, свежайшую новость.

— Бантруо Рейл!

— Как?

— Рейл!

— Слыхали? Редакцию «Моей империи» только что разгромили!

— Не может быть!

— Все разбито, расколошмачено!

— Горит! Пылает! Всех хоггов загнали внутри и подожгли!

— Свет Ашара! А кто?

— Какие-то в масках… Неизвестно…

— Все сгорели или в дыму задохлись!

— Да нет, вроде улизнули…

— Убиты, говорю же! Сперва перекололи всех, а потом уже запалили… Смолы накидали и сена — горит вон, до сих пор пляшет!

Холод сбежал от затылка к пояснице. Я прикусил губу, перед глазами все поплыло. Быстро работают… А я хорош, напрочь забыл, кретин, подлец, склеротик — напрочь забыл выставить охрану у редакции Бантруо Рейла! Ну вот и первые серьезные жертвы борьбы за власть в Санкструме, появившиеся из-за меня. Сколько их еще будет?

Я начал крутить головой, вдруг увижу копотный столб, но не увидел — район города, где располагалась редакция, находился, видимо, далеко от порта.

Атли схватила меня за руку:

— Торнхелл?

Мертвым уже не поможешь. Редакцию — не восстановишь. Я потерял важнейший актив — газету. Но паника сделает мне только хуже. Спокойно дышим. Спокойно!

Голова кружилась, липучие голоса смаковали страшную для меня новость, только усиливая нервное возбуждение.

— Торнхелл?

Спокойно… Спокойно, архканцлер Санкструма. О погибших по твоей вине будешь скорбеть позже. И локти будешь кусать позже… если дотянешься. Помочь нужно живым. И себе. И от твоего смятения толку не будет. Соберись. Впереди — порт и ловушка. Жаль, что гвардейцы укатили, и я не могу прямо сейчас отдать им приказ проследовать к редакции «Моей империи», и разузнать, что и как.

Кулак Атли ударил меня в плечо:

— Торнхелл!

Она стояла в снопе света, что падал из прорехи в тучах, маленькая, напружиненная, готовая к драке и безмерно сердитая. Я решил, что выказывать слабость перед дочерью Степи — последнее дело. Улыбнулся через силу:

— Я слышу, Атли. Пойдем.

— Ты только что начал хватать воздух ртом, я подумала, у тебя приступ, как у меня тогда…

— Нет. Просто услышал дурную весть. Сожгли редакцию, которая распространяла газету… мою газету…

— С твоим портретом?

— С моим портретом.

— Ар-р! Ты говорил о врагах…

— Это они и есть.

— Их нужно убить! Всех до одного! Иначе они убьют тебя, и кто тогда станет выплачивать моему отцу дань каждый год?

Все куда хуже, Атли. Без газеты мой план по сбору денег на выплату дани за три недели летит к черту… А так же и выплаты Алым под вопросом… Фракции поняли, что без газеты я как без рук. Сейчас очень нужно посоветоваться с Шутейником, но до него не докричаться. Нет, все же — буду есть слона по кусочкам. В моем распоряжении три недели, что-нибудь да придумаю. Сначала съедим хобот — порт.

— Пойдем, — сказал я. И подумал: а ведь если разобраться, Атли права. Моих врагов нужно убить, потому что иначе они не угомонятся. Но должен же быть способ по возможности избежать убийств? Должен быть способ!

Глава 15-16

Глава пятнадцатая

От площади вниз к порту растекалось несколько улиц и улочек и Атли выбрала самую широкую:

— Туда.

Перед тем как уйти, Шутейник намалевал грубую карту порта с окрестностями, и Атли ее изучила лучше, чем я. Но я подозревал, что ее знакомство с планировкой Норатора не ограничивается картой хогга, что в Степи давным давно имеются подробные карты столицы Санкструма и любого мало-мальски крупного города империи. Сандер был не глупый степной диктатор, каким представлял его Ренквист, о нет — Владыка Степи, очевидно, был грозным и умнейшим противником, и горе тому, кто заступит ему путь.

А я тяну за собой его дочь. А если ее изнасилуют или убьют? Сандер из мести подвергнет геноциду весь Санкструм… Но выхода у меня нет, вернее — я подчиняюсь прихоти Атли: это она тянет меня за собой; при этом я, конечно, тоже ей манипулирую так, как выгодно мне и империи.

Я все же сверился с картой Шутейника. Мой пьяница-хогг прекрасно знал расположение «Пескарей», по-моему, он успел спеть (и выпить) во всех тавернах, трактирах и питейных заведениях Норатора и окрестностей.

Небо на востоке опять наливалось нездоровой чернотой. Гроза собиралась серьезная… Но как же некстати! Ужасно некстати! Мне нужно спокойное море, спокойное! Иначе будет плохо… И мне, и тем, кто…

Дочь Сандера громко шмыгнула носом и изрекла с отвращением:

— Город воняет!

Я промолчал.

— Ты не передумал идти в порт?

— Ноги передумали, я — нет.

— Значит, тебе страшно, — удовлетворенно заключила она.

Страшно? Это слабо сказано. Хотя того уровня страха, что я перетерпел в Шибальбе Ренквиста, я вряд ли когда-то достигну, а значит, получил своего рода иммунитет к страху — частичный, но все же.

— Умирать не очень хочется.

— Ты умный и благородный. Ты знаешь, что можешь умереть, но идешь, чтобы выручить друга. Ты мне нравишься!

Я не умный и не благородный, но у меня есть принципы, Атли. От своих принципов я отступать не хочу. Все просто: если отступлю — перестану быть человеком.

С моря Оргумин задувал свежий ветер.

Порт был виден далеко внизу — крохотные белые паруса заполняли синевато-зеленую ткань гавани, похожие на перья на вспоротой подушке. Картина так и просилась на холст нормального живописца, не из этих, новых, которые выдают крючки, загогулинки и черные квадраты за шедевры. Далеко впереди море сливалось с темной стеной туч. Да, погода, несомненно, портилась и на сей раз — основательно. Скверное начало моей операции в порту… И не за себя я беспокоюсь, ох, не за себя…

Мерзкий нищий, маленький, почти карлик, устремился за нами, постукивая облупленным костылем, из какого-то переулка. Ступни его были вывернуты — возможно, он перенес в детстве полиомиелит, возможно — ему когда-то сломали обе ноги. Он ковылял, немилосердно покачиваясь, как матрос на штормовой палубе, производил странные угловатые движения, поводил свободной рукой, будто ловил перед лицом комаров. От него разило спиртным. Очевидно, он был пьян, что называется, в доску. Скривленная, присыпанная струпьями рожа походила на демонскую маску.

Мы не дали ему денег, и он пустился в погоню, призывая на наши головы молнии и камни с небес. Идти ему было тяжело, он то и дело останавливался, потом снова устремлялся за нами, но держась уже в отдалении. В живописных лохмотьях угадывался плащ и остатки матросского костюма.

— Следит за нами, — сказала Атли с усмешкой.

Я знал, что за нами будут следить, но — чертовы рефлексы — надвинул шляпу на лоб. Шляпа нужна, чтобы нового архканцлера не узнали горожане. А вот те кому надо — они нас уже вычислили и ведут, и шляпа тут бесполезна.

Под плащом у меня шпага. В кармане куртки — веточка мертвожизни и свисток. Вот и все мое оружие. Правда, на сей раз я, все же, надел под куртку пластинчатый доспех, тесный, но в спешке не было возможности подобрать что-то просторнее. Боюсь, правда, не слишком он мне поможет…

На улице было полно людей и хоггов, одетых пестро и разнообразно. Из порта и в порт двигались кареты, повозки, телеги и тележки, влекомые конями, мулами, ослами. Животные шумели, но люди шумели стократ сильней. В толпе мелькали настоящие матросы — их раскоряченная, вихляющая походка замечалась издалека. Водоворот жизни в портовой части Норатора бурлил, плескал пеной, подхватив нас с Атли в свой поток, чтобы увлечь на самое дно… Меня не покидало ощущение, что я движусь по сюжету чужой пьесы. А вот кто режиссер? Ренквист? Таренкс Аджи? Трастилл Маорай? Или загадочная Анира Най с Гильдией? Я, конечно, внес в сюжет свои коррективы, но не факт, что их хватит, чтобы завершить даже первый акт победным маршем.

Я мало смотрел по сторонам, слишком напряжены были нервы, но заметил, что дома, мимо которых проходим, по большей части, являются трактирами и увеселительными заведениями: слишком много пьяных, слишком много рискованно одетых женщин, открыто пристающих к прохожим. Наверное, хорошо, что эта часть Норатора живет полнокровно, во всяком случае, морская торговля идет бойко — я вижу, что кораблей в морской гавани больше сотни. Значит, деньги в Нораторе по-прежнему крутятся немалые, а презренный металл и способы его добычи для меня сейчас — самое важное. И нельзя забывать о продовольствии. Пока пищу доставляют морем — в Нораторе голода не будет.

Атли взмахнула рукой, показывая куда-то вбок:

— Справа русло Аталарды, отсюда ты не увидишь, там заболоченная низменность, и именно там — кладбище старых кораблей. Море давно ушло оттуда… Там теперь вотчины рыбаков и разных бродяг. Мертвая часть порта.

— Ты знаешь про Норатор больше, чем я…

— Х-хо! Конечно больше, и давно знаю! Как только мой отец затеял вновь объединить Степь, он заслал в Санкструм и иные страны шпионов… Теперь Степь знает все! Бойся нас, Торнхелл!

Да боюсь, ты поверь. Во всяком случае, отдаю себе отчет в том, насколько грозным противником является Алая Степь.

В носу уже щекотало от йодистых запахов моря; предгрозовой воздух насытился ими, и густел, как обручем сжимая мою грудь.

— Скажи, все же… а вы вторглись бы… если бы черный мор вошел в Норатор?

Она взглянула на меня с улыбкой. Улыбка была задорная, и лишь самую малость — зловещая, чтобы я понимал, что передо мной — безжалостная и своенравная убийца.

— Мы бы подождали. Недолго. Степь умеет ждать. Мы, конечно, вторгнемся, если ты не соберешь дани, и сокрушим Норатор, и выкупаемся в крови горожан, и черный мор — ты помнишь! — нас не остановит. Но не бойся — тебя я оставлю в живых. И всех, на кого укажет твой палец. Ты особенный, серый волк. Ты мне нравишься. И мы проведем сегодня ночь вместе, если… — Кулачок стукнул меня в плечо. — Мы, Торнхелл, отменная добыча!

Ей было весело. Даже — излишне весело. В зеленых глазах то и дело вспыхивала азартный, немного безумный огонек.

Она подзаряжалась от опасности. Есть такой тип людей, адреналиновые наркоманы. Не скрою, адреналин штука приятная, когда ты несешься по ночным улицам города на скорости в двести километров, но не тогда, когда тебя явно пытаются убить.

Нищий страшным хриплым басом взревел:

— Вскрою, как порося на бойне!

Я оглянулся: нищий не поделил что-то с пьяным матросом и угрожал ему длинным кинжалом, извлеченным, видимо, из-под лохмотьев. Матрос оробел и сдал назад, а кривобокая жертва преждевременных родов, кивнув удовлетворенно, заковыляла вслед за нами.

Гавань напоминала раздвинутую крабью клешню, она была исчеркана с внутренних сторон зубчиками молов, к которым швартовались корабли. У причалов кипело и бурлило, как в котле, куда сбросили гору разноцветных и мелко нарезанных овощей.

— Много кораблей… — проронил я. — Я не ожидал, что тут так много кораблей…

— Ага, — сказала дочь Сандера и чихнула. — Как же тут воняет… В черный мор торговля морем особенно процветает, и Гильдия сейчас имеет огромные прибыли!

— Гильдия?

— Да, Гильдия морских торговцев, иначе — Морская Гильдия. Они очень сильны, очень богаты, серый волк. Никто в Нораторе не смеет торговать с другими странами морем, не вступив в Гильдию. То есть он может, конечно, но — ар-р! — ему не дадут разрешения даже зайти в порт Норатора или разгрузить корабль в пределах города. У Гильдии своя армия, а ты понимаешь, конечно, что может сделать с купцом-ослушником целая армия.

Мафия профсоюзов, другими словами… Вот оно как. Монополия. Хочешь торговать — отстегивай долю профсоюзу, или выкатывайся к черту.

Анира Най из таинственной Гильдии, о которой мне все недосуг узнать! Завтра я должен с нею повидаться.

— Ты не помнишь, как зовут руководителей Гильдии?

— Хм. Ее возглавляет какая-то женщина… Тебя интересуют женщины?

Вопрос с подковыркой.

— Ты знаешь, мужчины гораздо меньше меня интересуют.

— Х-хо!

— Меня интересует одна женщина…

— Х-хо! Скажи ее имя, я отыщу ее и вырежу ей сердце!

— Догадайся…

Она стукнула меня в плечо и звонко рассмеялась.

А я молчал и было мне скверно. Вероятность того, что Анира Най держит в кармане Гильдию морских торговцев — велика. И ей достаточно щелкнуть пальцами, чтобы перекрыть на время морские пути, устроить в Нораторе искусственный голод. В борьбе за власть — все средства хороши, а эта дамочка, я уже успел убедиться — не гнушалась ничем вообще, она бы даже геноцидом не погнушалась ради власти.

Мы дважды сворачивали на улочки все более узкие. Заблудиться тут было невозможно — просто спускайся все время вниз и вниз, к морю… Мерзкий нищий тащился за нами в отдалении. Он, конечно, был не единственным соглядатаем. Я профан по части слежки, но и то понимал, что с определенного момента за нами начали плотно следить. Интересно, что заговорщики скажут, когда узнают, что рядом со мной не Шутейник, а самая опасная женщина континента?

И сразу же — вопрос: если в плену у заговорщиков не кто-нибудь, а Амара Тани? И — просто предположим! — нам с Атли все-таки удастся ее освободить. Что скажет дочь Сандера о внешности моей подруги? Если она пройдется по ней в своем обычном скабрезном духе, я ведь не стерплю, и сделаю то, что грозился, а именно — отшлепаю наследницу Владыки Степи, что автоматически означает войну…

Звучит нехорошо, но — пусть в руках заговорщиков будет не Амара Тани. Я должен закончить свои дела с Атли… и со Степью. Закончить так, чтобы Санкструм получил передышку. Иначе судьба империи — и моя, моя судьба — сложатся печально.

Улочки, по которым шли, окончательно приобрели трущобный вид. Покосившиеся дома и трактиры, жалкие лавчонки с подслеповатыми окнами сопровождали нас. Мостовая превратилась в грязную тропу. Ободранные дети играли в грязи с ободранными псами. Матросы, что пропивали жалование в здешних кабаках, выглядели совершенно истасканно и точно так же выглядели местные шлюхи.

Нас обогнал какой-то бородатый прощелыга в старом матросском костюме — коротких, до колен штанах, куртке из серого сукна и черной шапочке. Мы свернули на улочку, которую указала Атли, и увидели, что прощелыга, подперев косяк запертой двери, играет на крыльце в куклы с таким же, гнусного вида пожилым оборванцем. То есть — играли в куклы они оба! Прощелыга шевелил короткими пальцами и маленькая нагая кукла из дерева вздергивала руками и ногами на шарнирах в странных, но, так мне показалось, осмысленных жестах: вправо, влево, вверх, вниз; трепетали тонкие серебряные ниточки. Марионетка выплясывала танец, за которым внимательно следил пожилой оборванец. В руке его тоже была кукла, но пока она не шевелилась, руки и голова — безликая, как болванка для парика — обвисли. Странное представление… Более чем странное!

Мы прошли еще квартал. Я зацепил пожилого оборванца боковым зрением, чисто случайно. Он стоял в темном переулке перед группкой таких же достойных людей, а в руках его была крохотная деревянная марионетка! И она плясала, вымахивала руками и ногами, дергала безликой головой, повинуясь движениям пальцев кукловода!

Я замедлил шаги, но Атли дернула меня за рукав:

— Чуточку прыти, ротозей!

— Куклы… Ты заметила? Взрослые люди играют в куклы!

— Двигай, Торнхелл! Это немой язык.

— Что?

— Немой язык. Язык Страдальцев.

— Страдальцев? Кто такие Страдальцы?

— Торнхелл… — Интонации у нее были как у Амары, не раз объяснявшей мне реалии Санкструма. — Страдальцы — крупная припортовая банда Норатора. Э-э, как их тут называют — мазурики. Они не скрываются, потому что думают, что ты не понимаешь смысла их действий… А может, пугают, гонят нас на охотника, х-хо!

— Они сообщают друг другу, что мы идем!

— Х-хо-хо! Ну точно!

— Ты понимаешь их язык?

— Нет. Но я знаю, что он существует. Ты знаешь, куда легче бежать с каторги Санкструма в горах Тервида? В Степь… У нас в Степи гостили и Страдальцы, и Палачи, и Печальники… У каждой банды Норатора свой немой язык. Мы кое-что знаем, но мне было недосуг учить все это… Нет, мне это неинтересно. Просто не обращай внимание на этих дурачков. Пойдем! — Она чихнула. — Тут ужасные запахи!

Как же хорошо вы подготовились к вторжению… Вы знаете даже мелочи совершенно, казалось бы, необязательные, но, тем не менее, вы их изучили. Я не удивлюсь, если вам известен реальный годовой доход в казну Санкструма! Сумму в пятьдесят тысяч вы не с потолка взяли! Но только вы не могли предположить, что все деньги, что поступают в казну империи, тут же разворовываются властью.

Нас вели, передавая сообщения танцующими марионетками. Страдальцы делали вид, что нас не замечают, а мне было страшно — им ничего не стоило прибить нас прямо вот тут, на кривых припортовых улочках. Но, насколько я понимал, неизвестный заказчик хотел приморить меня в строго выбранном месте и так, как хотел именно он, а Страдальцы просто получили заказ работать загонщиками.

Хорошо, что я не взял с собой переодетых Алых, иначе Страдальцы наверняка бы их засекли. Я чувствовал за спиной десятки взглядов, но упорно не оборачивался.

Спустились сумерки. Вдали погромыхивало, тучи неумолимо наползали на город. Я нервно сжимал и разжимал кулаки.

Внезапно дорогу нам заступил человек в чем-то, что могло сойти в сумерках за пристойные куртку и штаны, перешитые не по росту, и оттого вздутые и перекособоченные.

Человек выставил ладонь, останавливая нас. Карман его куртки оттопыривался и оттуда свисали тонкие серебряные ниточки, увенчанные колечками, куда продеваются пальцы.

Страдалец задушевно улыбнулся, показав бездонные космические дыры в череде верхних зубов, и завлекающее взмахнул рукой.

Глава шестнадцатая

Я старательно избегал выказывать страх, но сердце прыгало, и руки легонько начали дрожать.

Местный криминал повел нас какими-то тропами все ниже и ниже, в самые глубины ада. Я сообразил, что ведут нас, скорее всего, не к «Пескарям» («Пескарики» дрянские, пиво рыбой пахнет» — так приписал Шутейник на карте), что трактир — банальная обманка, на случай, если я зашлю или хотя бы попробую заслать туда людей заранее. Или все-таки ведет в «Пескарей», но путает следы? Но я готов к тому, что трактир — обманка. Главное, чтобы попытка убийства архканцлера состоялась, все же, в самом порту, или в ближайших окрестностях.

Запахи в этой клоаке и правда были скверные. Вонь отбросов, тушеной капусты и жареной рыбы сплеталась в какой-то гнусный колючий клубок. Даже меня тошнило. Атли постоянно чихала и вполголоса бранилась, стараясь делать голос хриплым, мужским. Страдалец не вел и ухом, ни разу не обернулся, только манил рукой. Был он стрижен наголо, по складчатому затылку текли струйки пота. Нервничал, видимо. Это было хорошо. А то я уж подумал — Страдальцы совершенно не умеют пугаться.

Камни, доски, вязкая грязь, ни единого деревца. Прохожих на улочках мало, зато в спины давит уже не один десяток глаз. Но не хочу оборачиваться. Сделать так — выказать страх. Идем мимо ветхих домов, у дверей которых сидят разнообразные оборванцы, нищие, старики с изможденными лицами… Тут ютятся обездоленные, обозленные на жизнь люди… Те, кого вытолкнули сытые кварталы наверху. Везде, в самых преуспевающих странах мира, даже на Земле, даже в самых развитых странах есть такие кварталы и такие люди… Зазеркалье, изнанка, куда не суются деловые и успешные, куда и я не совался и никогда бы не сунулся, если бы не обстоятельства.

И хоть бы один стражник завалящий попался нам по пути. Не-ет, стражники сюда не заглядывали — смысл? Тут нельзя получить мзду со шлюх или торговцев, а, напротив, риски расстаться с собственной головой необычайно велики.

Наш провожатый кинул в рот что-то и принялся мерно работать челюстями, это было видно даже со спины, по тому, как заходили его хрящеватые, не вполне человеческие уши. Встречный ветер донес струйку запаха. Чудо. Местная дурь, которой меня пытались накормить в первый же день моего вселения. Здравствуйте, брат Аммосий и брат Сеговий, давно не виделись! Ох, и примусь я за вас, производители дури, и мало вам не покажется, дайте мне только выжить и расправить крылья!

Проходим мимо какого-то заведения… Вижу толстые, освещенные изнутри желтым стекла с крестовинами свинцовых переплетов. К одному такому стеклу прилепилась искаженная увеличением рожа, совершенно нечеловеческая, и, выпучив глаза, провожает таким взглядом, словно нас ведут по меньшей мере на плаху. По-моему, это пожилой хогг… А пространство вокруг — замершее, мертвое перед грозой, перед смертоубийством архканцлера. Господи, может, тут, в этом мертвом пространстве, где время как бы застыло, и парочка эльфов сохранилась? Тех, что покинули Леса до момента всеобщего заражения? Я бы порасспросил их, как мне выполнить задание, полученное из уст чудовищного младенца, сотканного из червезмей эльфийской тоски, как уничтожить Леса Костей, которые не поддаются корчеванию и огню.

Доспех под курткой жал, я потел под ним, словно облачился в воздухонепроницаемый латекс. Атли прочувствовала мое состояние — некоторые женщины, настоящие, не гламурные эгоистки, обладают этим талантом — чувствовать мужчину, — стиснула мою руку.

Мы ступили в район порта, мощенный вытертыми от времени каменными плитами. Тучи нависли, молнии освещали далеко впереди скопище мертвых кораблей с обломанными мачтами, на которых болтались заостренные космы парусов. А прямо перед нами…

Ругательство замерло у меня на губах.

Это было что-то очень старое… И огромное… И водилось оно в море Оргумин, наверное, тысячелетия назад, а потом издохло, было выброшено на берег, и зверски воняло, пока с костей не срезали мясо, не выварили кости и не привезли в Норатор.

Примерно так посредине площади старого порта — широкой, окруженной по периметру покосившимся хибарами с мутными глазками окон, — вытянулся на кирпичном постаменте желтушно-коричневый с моховой прозеленью по выпуклому хребту скелет. Вытянулся он метров на двадцать, хитро скрепленный ржавыми болтами, с железными костылями, что держали многотонный костяк изнутри. Раздутая грудная клетка, отсутствующая шея, плоская голова с широченной зубастой челюстью на железной распорке… Маленькие провалы, из которых когда-то недобро смотрели глаза. Существо напоминало кита-косатку, но только снабженного гипертрофированной пастью. Некий суперхищник, тупиковая ветвь местной эволюции…

— Горк, — сказала Атли шепотом, в котором ощущался первобытный страх. — Древний. Охотились в море Оргумин, а затем все умерли враз, как эльфы… Но намного раньше эльфов. Они плавали в море брюхом кверху и воняли. А некоторых выкинуло на берег… Говорят, это горки принесли черный мор на землю… Те, кто ел падаль горка, заболели черным мором… Так говорят… А статуе изредка, бывает, поклоняются моряки…

Древние, как у Лавкрафта… А потомки горка, очевидно, рыболюди… Угу, угу… Сдирают с людей кожу и надевают на себя, и ведут себя как люди, ха-ха-ха… Ну нет в этом мире чудовищ, просто нет. Тут все как на Земле, но чуточку хуже, потому что люди здесь не боятся проявлять звериную жестокость, а принципов гуманизма, человеколюбия не существует, местные философы их просто еще не изобрели.

Придется стать просветителем. Не то чтобы хочется, но элементарные принципы гуманизма необходимы для развития здорового общества.

На карте Шутейника этот самый скелет был обозначен как «Памятничек махонький с жральнями и танцевальнями «Гоп-ля-ля!». Ушастый сквернавец проявил свое чувство юмора… Знал, какое впечатление произведет на крейна скелет…

— Неужели кто-то отважился есть падаль? — спросил я тихо, чтобы голос мой не был услышан нашим провожатым.

Атли бросила на меня взгляд из-под шляпы:

— Волк… сразу видно, тебе не приходилось голодать! Лучше есть падаль, чем людей, верно? Санкструм знавал разные времена… Все страны знали плохие времена.

Я кивнул и выругался про себя. Дурень. Дитя сытого, пресыщенного века, когда в магазине — двадцать видов одних только сыров, были бы деньги, и это не говоря уже про колбасу, ветчину, сосиски, стейки из аргентинской говядины, да не абы какой, а откормленной строго на кукурузе или пшенице…

Я позволил себе оглянуться — быстро, мельком. Около двадцати молчаливых теней, рассыпавшись неровным полукругом, следовали за нами на почтительном расстоянии, будто волчья стая. Я не различил лиц в сумерках, только силуэты. Увидел и гнусного карлика, что ковылял в стороне от основной группы загонщиков — уж этого ушастого мерзавца я легко опознал по костылю.

Постамент был окружен ларьками-закусочными. Пахло вареной требухой, кислым пивом, тускло коптили сальные фонари. Люди в моряцких отрепьях сидели у ларьков на опрокинутых бочонках. Тренькала, немилосердно фальшивя, лютня. Несколько пар выделывали пьяные кренделя. Атмосфера нищеты и безысходности плотно въелась в эти ларьки, в грязные лица, в сам воздух, в мерзкую воняющую жратву. Дюжина плечистых матросов в черных шапочках заняла места у крайнего ларька, хлебала пиво из деревянных протекающих кружек. Рожи у матросов были одна другой страшней: язвы, прыщи, фингалы — все там было; каждая рожа была как глобус с подробными рисунками гор, морей, пустынь и впадин. Не приведи Небо встретить таких в темном переулке! Впрочем, а какие еще люди могли тут ошиваться?

— Пиявки под пиво! Жареные с гусиной кровью! — орал какой-то зазывала. — Вкусно! Смачно! Пальчики оближешь!

За пиявками тут далеко не нужно ходить, не дефицит здесь пиявки, ибо мертвые корабли стоят в болотистой низменности, где пиявки образуются сами собой…

— Пиво наилучшее! Из-за моря, из Адоры, контрабанда как есть! — кричал другой зазывала и весело гоготал, как видно, рекламировать контрабанду здесь считалось хорошим тоном.

— А к пиву похлебка с требухой! Ух и хороша!

Молнии сверкали над Оргумином. Если в ближайшие полчаса не пойдет ливень и не начнется шторм — у нас с Атли есть шанс на спасение.

«Пескари» слева, да, вон россыпь янтарных огоньков в два этажа, метров пятьсот отсюда. Но провожатый увлек нас вправо, мы обогнули Древнего и направились к громадам мертвых кораблей неподалеку. «Кораблики с дырками трухлявые» — так обозначил их Шутейник на карте. Нет, там тоже светились огоньки, но было их немного. Там была своя жизнь, по-крысиному тихая, незаметная.

Плиты старого порта были покрыты мусором, в лужах виднелись рыбьи кости, они щелкали и хрустели под ногами. Несмотря на ветер с моря, воздух казался густым, почти ватным.

Страдалец вел нас к громадам мертвых кораблей, что привалились боками к молам старого порта. Вечно на приколе, утонувшие в болотной грязи, в уборе из осоки… Еще дальше справа корабли лежали вповалку на илистой длинной отмели, там же на отмели горели костры, слышалась негромкая музыка. Если нас поведут туда — это будет плохо. Мне желательно — чтобы корабль был поближе к морю… Ну, или хотя бы находился рядом с площадью…

Я заметил как Атли, достав припасенную мокрую тряпицу, начала стирать грим с лица. Сейчас достаточно темно, эту ее процедуру никто не увидит, а если увидит, решит, что просто утирает пот, и перед моими убийцами она предстанет уже дочерью Владыки Степи, что, как минимум, должно их смутить.

Мы приблизились к старым пирсам и пошли по самому крайнему вдоль ряда кораблей с обломанными мачтами, с лохмами парусов. Пахло гнилой водой, осокой, утробно квакали, как всегда перед дождем, лягушки. За кораблями, которым посчастливилось найти стоянку у пирсов, виднелись корпуса совсем старых лоханок, утопших в болотистой грязи, и тянулась эта картина до самой отмели, где кончался собственно порт, и дальше, дальше… По левую руку расстилалось море, и там, метрах в пятидесяти от нас, на некрепкой еще волне болталась рыбацкая шаланда. Рабари, кажется, были пьяны, я слышал выкрики, поминали чью-то мать и Ашара, возглашали здравицы какому-то Торкви, в общем, отрывались по полной. Весла шаланды болтались в уключинах, парус был скатан.

Я оглянулся: Норатор нависал, похожий на гигантский звездолет поколений; мерцали, переливались мириады огоньков.

Моя… уже моя столица! И дело не в чувстве собственности, да нет же! Ответственность — вот что я ощущал за всех тех людей и хоггов в Нораторе и вообще в Санкструме.

Я не должен, я не могу сегодня умереть. Я не сделал еще ничего для страны, управление над которой получил.

Говорят, по ночам в театре, когда оттуда уходят люди, творится чертовщина, и ночевать там не рекомендуется. Так вот мне казалось, что в глубинах мертвых кораблей, давно покинутых экипажами, творилось нечто подобное. Я видел огни — зеленоватые, желтые, колеблющиеся. Они цеплялись за обломанные мачты, подмигивали из квадратных и круглых окошек на надстройках. Но на перекошенных палубах я не видел ни единого человека, хотя люди там, несомненно, были. Но все они прятались. Они знали, что должно сегодня произойти.

Впереди показались вздутые, из старых досок сходни. Вот и моя плаха. Нервный узел внутри рассосался, поскольку ожидание смерти куда хуже собственно смерти. Прибыли.

Страдалец остановился у сходен и поманил нас пальцем. Я оглянулся. Тени загонщиков следовали за нами, закупорив выход с пирса. Мне почудилось, что со стороны «Памятничека махонького…» движутся еще какие-то люди. Угу-у-у…

Мы поднялись на участок палубы посредине корабля. Палуба имела довольно таки серьезный крен на левый бок, но стоять и даже, возможно, бегать по ней не рискуя упасть было можно. За бортом уныло плескало, корабль кряхтел. Шелестела осока под ветром. Рядом оказалась кормовая надстройка, на плоской верхушке которой, как указующий перст, виднелась штуковина, к которой когда-то крепилось рулевое колесо, во всяком случае, именно так это выглядело в фильмах.

Настал момент истины.

Атли громко вздохнула и сбросила шляпу. А потом — таким же быстрым, кошачьим движением, стряхнула на перекошенную палубу свой плащ, возложила руки на клинки.

Страдалец за нашими спинами что-то пробормотал.

Я скинул плащ и нашарил в кармане свисток.

Возле указующего перста на корме возник длинноволосый человек в неброском, даже бедном одеянии — куртке, штанах, без всякого оружия.

В его ладонях, прижатых к груди, бился красный огонек, и он освещал лицо человека, волевое, собранное, с выставленным подбородком. Глаза человека были направлены на меня, тонкие губы шевелились.

Я живо вспомнил брата Горишку.

По мою душу прислали мага. Всего-навсего. Кто-то прознал, что я — крейн, восприимчивость которого к магическим воздействиям — просто невероятна, и решил убить меня наиболее верным способом.

Глава 17-18

Глава семнадцатая

Чернокнижник… Я мог бы это предполагать… Да собственно, и предполагал. Мои враги слишком серьезны, чтобы нанимать простых курокрадов для моего устранения.

Это была четко поставленная ловушка, впрочем, без особых затей. Никто ничего не спрашивал, никто не кричал — мол, сдохни, злодей. Все было распланировано жестко и четко. И могло кончиться в любую секунду.

В кармане моем, подражая смартфону, завибрировала веточка мертвожизни.

У мага были сутулые плечи, серебристые длинные волосы и тяжелые надбровья.

Тучи затеяли над Оргумином шабаш: стучали в барабаны и кидались огненными стрелами. Ярко вспыхивало и гасло кладбище кораблей… Палуба ближайшей посудины была рядышком — я мог встать на скособоченный борт и сигануть на нее, если бы в том возникла потребность.

Маг выпростал руки ладонями вверх (я, словно дело происходило во сне, успел отметить, что ногти на пальцах его рук заострены); и с них соскользнул красный, тускло мерцающий сгусток живого огня.

И одновременно с этим рука Атли отправила в полет серебристую молнию кинжала.

Я не успел присесть или как-нибудь уклониться — идеально круглый, мерцающий сгусток размером с кулак взрослого мужчины ударил меня в грудь и распался, окутав тело сотней красных шелестящих искорок. Я зажмурился, но искры касались лица и рук, едва теплые, как лучики зимнего солнца. Что? Я распадаюсь на части? А вот и нет! Искры с едва слышным шорохом опадали на перекошенную палубу. Зато дар мертвого разума эльфов в кармане опалил жаром.

Открыв глаза, увидел, что маг стоит на коленях — Атли всадила ему в плечо порядочных размеров железяку. В следующий момент она развернулась, извлекая клинки, ткнула одним куда-то за мою спину. Раздалось чуть слышное «ох-х…», перешедшее в бульканье, и наш проводник грохнулся на палубу, ткнувшись в задники моих ботинок.

— Торнхелл? Жив?

— Ага.

— Волчок серый… Действуй!

М-мать! Черные тени Страдальцев резво бежали к сходням. Поддержка, так сказать, если маг не управится… Атли метнулась к сходням, попыталась столкнуть их с фальшборта, и досадливо цокнула языком:

— Прибиты… Я обороняю сходни, ты — мою спину. Действуй же, Волк!

Я сунул руку в карман, обжегся об эльфийский артефакт, выхватил костяной свисток и начал выдувать соловьиные трели. Свисток тоже был горячий, будто его прокалили в печи. Мне не нужно было складывать два и два, чтобы понять, что ветвь мертвожизни каким-то образом адсорбировала направленное в меня заклятие, превратила его в горсть ничтожных по своей силе искорок, разложила, как ферменты печени раскладывают опасный яд — этиловый спирт — на безопасные составляющие. Только один вопрос: артефакт так постоянно будет работать, или у него есть некий предел износа? Не хотелось бы, чтобы он изработался и пришел в негодность…

— Я дочь Сандера, Владыки Степи! И если с моей головы упадет хотя бы…

Клинки залязгали. Портовым бандольеро, видимо, было плевать, чья там она дочь, как и все настоящие бандиты — они были вне политики. Атли выкрикнула что-то на неизвестном мне языке, я повернулся и увидел, как она рубится с парой Страдальцев, а другие тем временем лезут через фальшборт, упорные, точно роботы, которым задали одну программу — убить архканцлера Торнхелла.

Шум за спиной заставил оглянуться: двери носовой надстройки открылись, проскрежетав по палубе, под ноги, осветив труп проводника, упал косой световой прямоугольник. Навстречу мне выскочили трое мужчин, одетых одинаково — в камзолы темных тонов. Команда поддержки мага, так сказать. Счастье мое — если они без кольчуг под одеждой, может быть, не натянули, решив, что маг управится с крейном архканцлера в один… огненный плевок. Это была не шелупонь вроде Страдальцев, нет, серьезные бойцы… Но в руках их были кинжалы, то еще оружие против шпаги… если бы я умел с ней управляться.

Шаланда с пьянью шла к пирсу, раскачиваясь на мертвой, предштормовой зыби. Рыбари сосредоточенно работали веслами. Отлично!

Я выплюнул свисток и подхватил брошенный на палубу плащ, чувствуя внезапную уверенность в своих силах. Самое страшное — мага — я прошел, а дальше будет проще. Проще — не в первый раз, потому что. Я достаточно обтерся в мире Санкструма, я уже убивал и принял главный урок: если хочешь выжить в схватке — действуй жестоко и не позволяй гуманизму высовываться наружу.

Я расправил, встряхнул плащ и швырнул его навстречу убийцам.

Попал в лица двоим, третий увернулся, прыгнул на меня, но я отскочил, неловко выхватив шпагу. Вспомнив наставления Амары насчет того, как мне лучше управляться со своей железкой, я хлестнул шпагой поперек бородатой рожи, рассек переносицу и, кажется, выбил глаз. Убийца заорал, выпустил кинжал, а я снова хлестанул клинком — теперь уже по рукам, которыми человек закрыл лицо. Потом ткнул острием под грудину подонка — рискованно, ведь под камзолом могла оказаться кольчуга, а значит, я мог сломать шпагу.

Кольчуги не оказалось. Тяжелая шпага, одолженная лично у капитана Бришера, глубоко вошла в плоть. Тут меня настиг один из Страдальцев, проскользнувших мимо Атли. Пожилой, но ловкий, с матросским тесаком в корявой руке. Он рубанул меня по плечу, и очень удивился, когда тесак врезался в сталь пластинчатого доспеха. Я с трудом извлек шпагу из тела, ладонь стала мокрой, рукоятка скользила. Сверкнула молния. Я, почти вслепую, нанес удар, метя куда-то в область глаз пожилого. Шарахнул гром. Я проморгался и увидел, что шпага Бришера торчит из шеи Страдальца. Сам он плямкал губами, выдувал из носа кровяные пузыри.

Ох ты ж… Не хочу это видеть…

В мой бок ткнулся какой-то предмет. Я содрогнулся, отступил быстро, стараясь держать равновесие на скошенной палубе. Труп Страдальца потянулся следом за эфесом, начал падать на меня и я отскочил. Это спасло мне жизнь, ибо Страдалец упал как раз между мной и мужчиной в темном камзоле. Он понял, что под курткой моей кольчуга, и вторым ударом примерился раскроить мне голову.

На площади старого порта раздавались вопли, ясно слышимые даже отсюда. Это было скверно. Кажется, группа поддержки архканцлера Торнхелла — те самые «матросы» — встретилась с неучтенными силами Страдальцев.

Убийца в темном камзоле придержал удар. Последний из тройки все еще путался в плаще.

Где же мои «пьяные рыбаки»? «Матросов» на площади задержали, но у меня есть резерв — переодетые в рыбаков Алые. И совсем они не пьяные, разве что кто-то выпил пива перед боем.

Атли что-то кричала. Группа Страдальцев оттеснила ее к обломку мачты. Их было много, а она одна, но клинки ее работали как мельничные лопасти, разогнанные сильным ветром. У фальшборта ползали раненные, валялись трупы. Дочь Сандера убила или покалечила многих. Конечно, она, как и я, надела под одежду кольчугу.

Убийца надумал атаковать, но в этот момент я, собравшись с духом, сам взмахнул шпагой и подловил его, черканув по запястью с кинжалом. Этого хватило, чтобы он замешкался, и тут уже я не стал зевать — перешагнул покойника и спокойно — даже излишне спокойно, что немало меня испугало — вогнал шпагу под кадык убийцы.

Он затрепыхался и умер.

Третий выпутался из плаща, но я, распалившись, напал на него, вращая шпагой. В моей тактике безумие превосходило умение, но, поскольку шпага была длиннее кинжала, убийца начал отступать к каютам на носу. Глаза его блуждали, затем вдруг выхватили что-то за моей спиной и расширились. Через секунду в спину мою врезался обжигающий клубок, сбил на колени, я едва не врезался в палубу лицом.

Ветвь мертвожизни стала горячей — но не настолько, как в первый раз. С сухим шелестом начали опадать на палубу искры адсорбированного заклятия. По спине несчастного архканцлера, и так уже битой в винном подвале смертным боем, растекся жар, будто я минут тридцать лежал на горчичниках.

Заклятие мага все-таки пробило защиту мертвожизни, но лишь частично. Если судить по тенденции — следующий, третий выпад станет фатальным, и малиновый сгусток прожжет во мне порядочную дыру.

Убийца криво усмехнулся, странно дернулся крючковатый нос, и двинулся ко мне, занося кинжал. Я ударил шпагой снизу вверх, рассекая густой предгрозовой воздух, попал в брюхо и откачнулся: кинжал, который должен был развалить мне голову, просвистел мимо и впился в трухлявые доски палубы. Следом загремел и убийца. Не мертвый, еще живой, но уже безопасный — он корчился от страшной боли, поджав ноги, напоминая первую мою жертву — обрюзглого каторжника на берегу реки, тогда, когда группа крестьян пыталась изнасиловать Амару.

Тучи жахнули дьявольским раскатом. На площади шумели, дудели в трубы, и, в целом, не скучали. Где мои рыбари? Я приподнялся, шатаясь, как пьяный, увидел, что дела у Атли плохи и побрел на помощь. Ее прижали к мачте чуть ли не десятеро Страдальцев, она с трудом обороняла фланги, теряя дыхание, как боксер на двенадцатом — чемпионском — раунде. Лицо ее, искаженное, с оскаленным ртом, все равно было странно притягательным.

А маг?

Он сидел, прижавшись спиной к рулевому ошметку. Голова свешена на грудь. В плече — кинжал. Помер, вложив все силы во второе заклятие, или просто отрубился? Нет времени проверять. Я настиг Страдальца, поджавшего фланг Атли, хлестнул по шее, и, по заветам Амары, перерубил артерию. Страдалец заорал, бросился бежать, перевалился через борт — упал куда-то между двумя кораблями.

— Мур-р, Торнхелл! — откликнулась Атли. — Чешу тебя… за ушком!

Теперь мы вдвоем держали оборону у мачты. Я вслепую отмахивался шпагой, но даже такой помощи для Атли было достаточно.

По сходням забрался и спрыгнул на палубу давешний вздорный карлик с костылем. Ну наконец-то!

— Шутейник! — крикнул я, надсаживаясь, чтобы перекрыть шабаш в небесах. — Мы здесь!

Костыль соскользнул на палубу, обнажив тонкий, серебристый клинок-молнию. Карлик поднял голову, бросая на меня взгляд из-под взъерошенных волос и расправил плечи, став выше на голову.

Глаза у него были тусклые и мертвые.

Это был не Шутейник.

Это был какой-то другой тип, опасный и проворный, как змея.

Он принялся кружить за спинами Страдальцев, пытаясь зайти нам в тыл. Я увернулся от сближения, поставим между нами одного из бандитов. Это стоило мне удара в грудь, который приняла кольчуга. Страдалец, взбодренный успехом, оскалил редкие зубы и заработал тесаком.

У сходен на пирсе — ну наконец-то! — раздался зычный бас капитана Бришера:

— Алые! В бой! В бой!

Страдальцы замешкались. Я ударил своего визави в грудь, и в этот миг псевдокарлик, скользнув мимо бандита, попытался нанизать меня на клинок. Я выпустил эфес шпаги, оставил ее в груди Страдальца, и отпрыгнул. Мертвоглазый ринулся за мной, но я упал на влажную палубу и пихнул его каблуками в колени. Он не ожидал такой хитрости и завалился на меня, выпустив оружие. Я, совершенно озверев, ухватил негодяя за горло, перевернулся и подмял его под себя. Грязные волосья мертвоглазого растрепались. Глаза у него были цвета кукурузной муки. Вблизи становилось ясно, что уродства на лице нарисованы… Он схватился за мои запястья, пытаясь оторвать руки от своего горла. Он был силен, но, все же, не настолько, насколько был силен я, и я душил его, сжимая пальцы на тонкой лебединой шее, готовый переломать ее, превратить в труху. Мертвоглазый захрипел, откинул голову, а я привстал… И увидел его уши.

Этого хватило, чтобы ослабить захват. Мертвоглазый вывернулся ужом, и кинулся к фальшборту — к тому, что выводил на кладбище мертвых кораблей — сперва на четвереньках, а затем бегом. Я вскочил, провожая его изумленным взглядом. Он запрыгнул на планшир изящным движением опытного акробата, и перемахнул на соседнюю палубу. Я устремился к фальшборту, отметив, что Алые Бришера уже заполонили палубу, умело тесня остатки Страдальцев к корме.

Мертвоглазый был уже посредине палубы соседнего корабля. Оглянулся. Рука нырнула в живописные лохмы одеяний, а потом простерлась в моем направлении с чем-то смутно мне знакомым.

Раздался грохот, и мою щеку обожгло болью, будто ужалила оса.

Мертвоглазого окутало густое белое облако.

Когда оно рассеялось, его тень мелькала уже далеко в стороне. Он умело перепрыгивал с палубы на палубу, направляясь к отмели, где так легко было затеряться в пригородах Норатора.

Порох… Кто-то в этом мире знает секрет пороха… Какой ужасный сюрприз. Порох — это убероружие, способное нарушить баланс сил не только в Санкструме. Порох — это пушки. Пушки — это ядра, это картечь, все то, что способно остановить натиск самой умелой, самой быстрой конницы… Даже конницы Степи.

Но не это меня поразило до самой глубины души.

Не это!

* * *

В каюте на корме мы нашли связанного Шутейника, избитого, но бодрого, как всегда, излишне. Рядом с ним мирно и кротко, опутанный по рукам и ногам, со свежими отметинами на лице, восседал брат Литон.

— Вы вовремя, реформатор, — сказал я. — Если мне не изменяет память, вы были экономом в обители в Хмеле? У меня есть для вас прекрасная работа… Нет, не будем пока касаться реформ Церкви Ашара, еще не время. Мне понадобится опытный и честный бухгалтер.

* * *

А поразило меня вот что.

У мертвоглазого были срезаны верхушки ушей. Кто-то срезал верхушки, скруглил хрящи, и натянул на них кожу. Шрамы были тонкие, сглаженные временем, и мертвоглазый прятал их под волосами, и, если бы они не растрепались, когда я его душил, я бы этого не заметил.

У эльфов — острые уши.

Значит, говорите, все они вымерли от чумы?

Или кто-то, все же, сумел уцелеть?

Глава восемнадцатая

Остаток вечера был прекрасен.

Я раздавал приказы, пытался допрашивать Страдальцев, объяснялся с Шутейником, Литоном, Бришером и Атли. При этом я испытывал жуткую головную боль, одышку и чуть заметную лихорадку — в общем, все признаки реакции нервной системы на стресс. Это только в кино крутой герой побивает всех, а потом скачет гоголем (зачастую — на даме своего сердца) — в реальности огромное количество адреналина и кортизола обеспечивают, конечно, прирост сил, верткости и храбрости, но затем наступают побочки, начинается откат системы… В общем, спустя, примерно, пару часов, когда по дырчатому настилу кормовой каюты прекратил барабанить ливень, я понял, что иссяк. В глазах двоилось, сердце заползло куда-то под левую лопатку и подавало оттуда тревожные сигналы, несвежее пиво, которое привез с рыбацкой шаланды Бришер, горчило и заставляло ежиться печень, а в целом жутко хотелось спать.

Чего я добился первичным дознанием? Немногого. Страдальцы — из тех, кто уцелел — не ведали, кто их наниматели. Трое убитых на палубе корабля были, конечно, не из их банды, равно как и маг. Руководил Страдальцами, был их координатором, сбежавший эльф, известный в Нораторе как «Хват».

«Убивец он опасный, милостивый государь архканцлер, не то что мы, мы-то что, мы-то ничего, так-то мы люди простецкие, миролюбие у нас в сердцах, а ежели зарежем кого — так это потому, что силов так жить не осталось… Жизня такая у нас, в порту, тяжелая, помилуй нас Ашар, грешных… Где живет тот Хват не ведаем совсем, а только боятся его все и дел с ним не имеют, ежели не припечет совсем, а ежели припечет — тогда конечно, он кого хочешь убьет, хочь герцога, хочь купца какого и охрана не поможет… Да и женщин, и детей убивал, сказывают… Мы-то такого не делаем, нет, мы добрые, вы уж поверьте! Нет, он не с нами, и не с Палачами, не с Печальниками. Хват, господин архканцлер, он сам по себе завсегда и издавна… Ой, издавна… Говорят, смерть его стороной обходит, колдун он! Лицо у него одно, молодое, да только он его подмалевывает, как актеры, и всякий раз в ином обличье является… Так вот рассказали все, как есть, господин архканцлер, теперя помилуете нас?»

Хват был ключом, и не только к заказчикам моего убийства, но, возможно, и к проблеме Лесов Костей, которые я пообещал уничтожить, и к проблеме нового оружия — огнестрельного. Очень оно мне нужно. И крайне опасно в руках недругов Санкструма. Но поди сыщи этого эльфа… А отыскать надо. Отыщу, куда денусь. Позже составлю фоторобот с помощью уцелевших Страдальцев, и аккуратно начну поиски.

Шутейника Страдальцы взяли в порту, вычислили как-то, хотя он был загримирован под бродягу. Сильно не били. Ждали архканцлера. Приказ был — прирезать хогга и Литона сразу после моего убийства. Подозреваю, информация о том, что гаер следует в порт, пришла из Варлойна. Хогга посадили под колпак слежки плотно, профессионально, можно сказать, как и меня, как и всех, кто со мной связан — или будет связан в дальнейшем. Кто-то из фракций Коронного совета знал толк в этом деле, и это надо учесть и по возможности пресечь…

Литон… Его выловили у Леса Костей некие всадники. «…Оружия много кровавого и доспехов, спаси Ашар, лица страшные… Не говорили ничего, сразу связали и вот таскали за собой, я так и понял, что везут в столицу…» Разумеется, Литон не знал, из какой они фракции, а всадники и не подумали представиться. Монаха отвезли в Норатор, легко минуя противочумные заставы, и передали Страдальцам. Он сидел в сыром трюме этого вот корабля несколько суток на хлебе и воде и смиренно взывал к Ашару. Ашар ответил. Яснее ясного, что кто-то из фракций приготовил на всякий случай живые консервы для моего шантажа, на случай, если мне все же удастся получить мандат… Кто-то думал на несколько ходов вперед. Возможно, это был Таренкс Аджи из Простых. Или Трастилл Маорай из Умеренных. Или Анира Най из Гильдии, работающая неизвестно на кого. Или — Ренквист? Наплодил я врагов, конечно, самим фактом своего прихода к власти…

Атли предложила заняться пытками Страдальцев, чтобы вызнать то, что они, возможно, скрывают, спокойно предложила, без того лихорадочного блеска в глазах, что отличает садистов, предвкушающих радость от истязаний, но я запретил. Люди, играющие против меня, не оставляют хвостов. Слишком умны.

Живых Страдальцев (теперь название банды будет соответствовать им в полной мере), трупы мага и подельников я велел перевезти в Варлойн. Страдальцев — в холодную, в казармы к Алым, пусть там поиграют в свои куколки. Трупы — для более серьезного осмотра — на ледник. Кругом — стражу. Хватит с меня пропавших покойников.

Брат Литон вместе с Бришером был отправлен в Варлойн с ключами от моей ротонды и крепким наказом не бояться кота-малута, кровавого пожирателя стариков, женщин и детей. Пусть пока монах там обживается. Быть ему отныне — главным бухгалтером, а позднее — генерал-контролером финансов империи вместо Лайдло Сегерра; назначение я подпишу, едва наложу руки на Большую имперскую печать. Брат Литон протестовал слабо, а едва я упомянул, что на новом посту он сможет наладить жизнь страны в целом, воспрял, взорлил, можно сказать. С фанатиком работать во многом легче, чем с обычным человеком, фанатик горит идеей, главное, указать ему цель, дать рычаги и следить, чтобы не слишком зарывался. Таким образом, я частично сбросил со своих плеч вопрос об управлении финансами государства. Дело осталось за малым — снова наполнить казну деньгами. А пока — наполняем казну так, как можем. Я вручил Литону знак архканцлера на цепи, тот, что спас мне жизнь в пинакотеке, и крепко велел — за завтрашний день описать все винные запасы с примерной их стоимостью, которая — так я подчеркнул — должна быть на треть ниже обычной оптовой цены на вино.

— Можете передать своим ребятам — остаток по жалованию они получат послезавтра вечером, — сказал Бришеру. — Скажете брату Литону точную сумму, плюс двадцать процентов премии. Брат Литон также оставит в подвалах Варлойна часть вина, причитающегося гвардейцам в довольствие на, скажем, три месяца. Затем, я думаю, в подвалы поступят вина нового урожая…

Капитан гвардейцев уважительно кивнул.

— Всемерно благодарен, ваше сиятельство… С вами можно работать. Да, можно работать!

Можно, можно, лишь бы никто не мешал работать, как вчера и сегодня.

Шутейнику был дан наказ отыскать для нас пристойную гостиницу. Туда мы и направились в карете, сопровождаемые кортежем Алых, чьи парадные доспехи были заменены на неброскую одежду. Подозреваю, меня вели от заброшенного порта, но устал я так, что мне уже было начхать.

На этом я иссяк. Действительно иссяк. Больше никаких распоряжений, только отдых. Я не могу сейчас ехать и расследовать судьбу Бантруо Рейла и «Моей империи», это — завтра. Много, очень много дел предстоит завтра. И послезавтра. И вообще, я — белка в колесе динамо-машины. Если меня не ликвидируют, я своими делами накручу Санкструму столько энергии, что осветить можно будет самые темные закоулки страны.

В карете несколько раз отрубался. Атли чувствовала себя лучше, но тоже клевала носом. Ссадины на щеках ее не слишком волновали. Наконец, она нагло закинула ноги на сиденье и умостила голову на моих коленях, умиротворенно сомкнув веки. Боевое возбуждение схлынуло за два часа допросов, начался откат.

Я крутил в голове образ эльфа, трогал неглубокую ранку от пули и пытался в деталях представить трубку, из которой он чуть меня не застрелил. Вспышка выстрела с купой искр высветила ее на один страшный, пугающий миг. В руках эльфа был прообраз старинного земного пистоля с раструбом и, очевидно, кремневым замком, поскольку выстрел прозвучал почти тотчас, как пистоль был выхвачен. Никаких узоров, фитюлек, завитушек на трубке. Она была грубо кованной, стальной, несомненно, снаряженной черным порохом, поскольку я учуял запах серы. Чертов порох, при массовом внедрении он изменит расклад сил на континенте — изменит в корне! Это меня пугало, ибо, как уже говорил, я не помню, как изготавливать порох. Вернее, знаю примерно, что для дымного пороха используют серу, толченый древесный уголь и, кажется, селитру, но пропорции! И где взять серу? А селитру? Кажется, в средневековье ее добывали, соскребая со стен хлевов, ибо селитра образуется из мочи скота, позднее додумались использовать человеческую мочу в промышленных масштабах, делая селитряные ямы. Эту селитру уже конкретно использовали под военные нужды… Ладушки-воробушки, как говорит Шутейник, мне проще найти местных алхимиков, или каких-то еще ученых и, дав шаблон — порох-сера-селитра, усадить за разработку точных пропорций чудо-порошка. И сразу начать испытания в стрельбе, пояснив, что порох не только для красивых искр служит… Обкатаем технологию сперва в маленьких трубках, затем — побольше, и, в конце концов, найдя точную пропорцию всех трех ингредиентов, перейдем к отливке простейших пушек, ибо сложные мне не по зубам, я не инженер и не дружу с сопроматом. А пушки — это те штуковины, что способны остановить кавалерию Степи и завоевательный порыв Ренквиста. Насчет мушкетов и пистолей — сомневаюсь, что осилю конструкцию, самое сложное там — замок, воспламеняющий порох. Разве что удастся поймать Хвата с пистолем, и на основе его конструкции внедрить кремневый замок.

Дело за малым — найти хоть каких-то ученых. Этим я займусь завтра вечером. Сразу же после посещения всех крупных питейных заведений Норатора и прояснения судьбы Бантруо Рейла. А Баккарал Бай, дюк дюков, милостиво назначивший мне на завтра свидание — пусть подождет господина архканцлера, потоскует. И Анира Най — девушка-огонь — тоже.

* * *

Гостиница называлась «Кружка пива». Ну куда еще мог бы привезти нас Шутейник, как не в заведение, что обещает обильную выпивку? Гостиница была сравнительно чистая, а баня, которую срочно для нас растопили — показалась мне даром небес. Хозяин, узнавший меня, лично принес ужин, к которому мы с Атли едва притронулись. Охраняли мою светлейшую особу восемь Алых. С таким количеством профессиональных солдат я мог бы выдержать в «Кружке пива» долгую осаду.

Потом мы с Атли перешли в комнату, улеглись вдвоем на сравнительно чистые простыни и… почти мгновенно отключились.

Мы спали, тесно прижавшись друг к другу. Голыми. Смутно помню, что мои руки порывались исследовать разные части ее тела, так же, как и ее руки исследовали мои, но наш научный порыв истощился на полпути, так мы и уснули, не закончив своих изысканий, утомленные тяжелым днем. Я — охватив сокровенные половинки пониже ее спины, она — легко сомкнув пальцы вокруг… хм, пусть это будет мое правое запястье. Кстати, рытвин и прочего на ее половинках не было.

Я, конечно, сознательно проспал назначенное мне время аудиенции у дюка всех дюков, оттрубив на толстозадой подушке часов двенадцать, не меньше. Где-то на периферии сна визгливо, но далеко, все еще далеко, кричали Стражи: «Где же он? Где он? Где-где-где? Отдай душу! Отдай душу!». У меня сложилось впечатление, что они ищут меня вслепую, вынюхивают, как назгулы. И с каждой ночью, с каждым моим засыпанием круг поиска будет сужаться, пока меня не схватят, и силой не выдернут из тела Арана Торнхелла…

Разбудили меня вопли какого-то мальчишки:

— «Громобой»! Бесплатный «Громобой»! Всем хватит! Налетай! Бесплатно! Бесплатно! По одному в руки!

При слове «Бесплатно» смутное беспокойство зашевелилось в груди, но я все еще не мог сообразить, почему это слово отзывается тревогой. После разгрома «Моей империи» в Нораторе остались две газеты — «Громобой» и «Южный рассвет».

— Налетай! Бесплатно! Архканцлер — негодяй и самозванец!

Тут я вскочил. Сонливость исчезла. Лихорадочно начал одеваться. Атли сладко потянулась, показав из-под одеяла маленькие груди торчком, глянула на меня зеленым глазом, и снова забылась во сне.

Мальчишка продолжал рекламировать бесплатный выпуск «Громобоя». На улице вдруг раздался голос Шутейника:

— А ну поди сюда, щегол!

— Дяденька, оставьте… — взвизгнул мальчишка. И через миг: — Убери руки, хогг вонючий, морда драная!

Звук оплеухи.

— С собой, все с собой забрать!

— Ой! Ой! Да чего ты бьешься…

— Кусаться решил? Кусаться, соплюган паршивый?

Раздались звуки ударов. Я кинулся к окну, но, пока отворял, Шутейник и разносчик газет уже исчезли с улицы. Только кучка зевак с листками «Громобоя» толпилась у дверей «Кружки пива». Кое-кто успел заметить меня и узнать, но я не стал раскланиваться и изображать демократа перед выборами, захлопнул окно и глубоко — очень глубоко — вздохнул.

В дверь постучали.

— Мастер Волк!

Я откинул засов. Шутейник втащил в комнату бедно одетого паренька в деревянных башмаках, заляпанных навозом. Через плечо парня была перекинута холщовая сумка, отягощенная сотней или более газет. Гаврош, блин! С налитым ухом, куда пришелся удар моего гаера.

Шутейник рывком бросил паренька на середину комнаты, наподдал под тощий зад и протянул мне измятую газету:

— Читайте, мастер Волк! Быстро работают, мерзавцы… очень быстро. Двое суток, нашей газеты нет, а у них…

«Громобой» был отпечатан на одном листке. Лицевую часть его занимала уродливая карикатура, в которой я с трудом опознал себя — Аран Торнхелл был грузен, плешив, и подвинут в годах лет на двадцать. «Я» скалился беззубым ртом, прижимал к себе какую-то едва одетую селянку, а ногой попирал изуродованный труп, очевидно, ее мужа. В руке моем красовался меч, с меча, разумеется, стекали кровавые капли. На другой стороне газеты крупным шрифтом было набрано:

«Кто такой Аран Торнхелл? Мерзавец, растливший не одну крестянку, издающий мерзкие звуки своим брюхом, беззубый урод, косоглазый и плешивый, присыпанный вонючей паршой подонок? Да будет известно всему честному люду Норатора, что Торнхелл, ставший нашим архканцлером, САМОЗВАНЕЦ! Да, САМОЗВАНЕЦ! Он жалкий актер, вшивый фигляр, помойный шут, ничтожный мерзавец, нанятый негодяями для претворения в жизнь их черных планов! А истинный Торнхелл был убит и труп его утоплен в болоте! И теперь в Варлойне восседает самозванец. И чего же он хочет? Утопить в крови весь Санкструм, отобрать наши богатства, сделать так, чтобы люди Норатора голодали! Вот чего хочет этот негодяй, растлитель, подонок и убийца! Не верьте ему! Не верьте ни единому его слову! Добрые горожане Норатора, объединимся против самовластия подлого архканцлера!»

И все. Больше текста не было. Статью явно сочиняли в приступе слепой ненависти. Тугой узел, собравшийся было в груди, сам собой распустился. Я расхохотался, искренне, честно, открыто. Дурачье, ну куда вам со мной состязаться! Черный пиар так, в лоб, не делается… По крайней мере, тут, в Санкструме, где привыкли верить печатному слову.

Атли присела на кровати, и я передал ей газету.

— Их нужно убить! — вскрикнула дочь Сандера, внимательно прочитав то, что можно было бы с великой натяжкой назвать передовицей.

— Закрыть! — поддержал мой гаер. — Закрыть газету, а потом всех убить!

— Ну зачем же… — сказал я, ощущая в теле необычную легкость. — Пусть пишут. Мы их… переиграем. Уже переиграли.

Мальчишка сжался в углу, под глазом его алела ссадина. Я улыбнулся ему и подтолкнул к дверям.

— Ступайте, мой друг, ступайте и раздайте все газеты людям, хоггам и кому там еще их нужно раздать… Архканцлер, Аран Торнхелл, разрешает…

Он ошеломленно переводил взгляд с меня на сумку. Мысленно сравнивал с карикатурой, и испытывал при этом, как говорят, разрыв шаблона. Я улыбался, и все зубы были у меня на месте, и парши не было и кровавого меча, а возраст — на двадцать лет меньше, нрав — самый дружелюбный. Я просто чувствовал, как под его низким прыщавым лбом происходит мыслительная работа, он мучительно сравнивал и понимал: кто-то врет. И, кажется, врет — его газета. И так же — точно таким образом, прореагируют все горожане — и те, кто читал «Мою империю» с моим же портретом, и те, кто сегодня увидит архканцлера на улицах Норатора. И когда я восстановлю выпуск «Моей империи», доверия к «Громобою» у горожан уже не будет, сколько бы бесплатных выпусков с глупостями не было отпечатано.

И всякий раз идиотизм пасквилей будет наталкиваться на мои реальные поступки.

Постоянно.

Когда разносчик выскочил за дверь, я пояснил эти простейшие вещи Шутейнику и Атли. И закончил так:

— А сейчас, Шутейник, мы начнем представление… Ну ладно, после завтрака начнем… Помнишь, о чем говорил тебе вчера? Обойти все главные трактиры и питейные заведения Норатора…

Глава 19-20

Глава девятнадцатая

Естественно, обойти — это я сказал образно, на самом деле, я вознамерился объехать сегодня главные и самые популярные заведения столицы. Работа тяжелая, долгая, нудная, но вполне выполнимая и сулящая неплохой барыш.

Атли, узнав, чем я намерен заняться, обиженно надула губы — ну совершенно как подросток, но я сказал, что планирую поработать сегодня на ее благо — чтобы собрать деньги для выплаты дани.

— Работа и деньги — прежде всего! — подколол ее, без всякой, впрочем, улыбки.

Она размышляла над моими словами, пока мы втроем наскоро уничтожали завтрак — не отравленный, но приготовленный скверным кулинаром (овощи перетушены, мясо не дожарено, а прожарка «rare» не совсем то, чего я хочу, пребывая в мире, где не изобретены антибиотики). Пиво было старое, но я с отвращением проглотил полкружки, чтобы градусы прибавили резвости, ибо после вчерашних приключений ныло все тело. Если я буду продолжать носиться в таком же ритме — надолго меня не хватит, подхвачу какую-нибудь простуду, потом — осложнения в виде пневмонии, и — ага.

Атли отставила пустую кружку на шаткий столик.

— Завтра вечером — на берегу Оргумина! — сказала непререкаемо. Шутейник чуть слышно чирикнул.

Отчаяние порождает смелость. Я был в отчаянии — а потому смел. Я даже снова подколол Атли:

— Я велю поставить навес и принести лучшей пищи. Музыкантов и танцовщиц пригласим?

— Только попробуй пригласить танцовщиц, серый волк! Нет уж, я все сделаю сама! У нас женщины не уступают мужчинам… почти не уступают!

Мысленно я подарил ей улыбку. Женщины… всегда остаются женщинами, и рассматривают понравившегося мужчину, как свою неделимую собственность. Впрочем, это нехитрое откровение.

— Ты отправишься в Варлойн вместе с гвардейцами, Атли.

— Ар-р! Я поеду сама! Ты только дай только мне лошадь… Нет, не давай — я сама заберу ее у любого из твоих гвардейцев!

— Пока я тут архканцлер, а ты — моя гостья. Слушайся меня. Я не хочу, чтобы с тобой по дороге случилось какое-то несчастье. Ты понимаешь, к чему я клоню. Ты поедешь с Алыми, и не нужно перечить.

Удивительно, но она послушалась без скандала, хотя и фыркнула при этом. Ей нравилось меня слушаться, не всегда — но тогда, когда я проявлял отеческую заботу. Папаша Сандер был, по видимому, не слишком чутким родителем, и воспитывал свою дочь в спартанском духе, так что она инстинктивно тянулась к жестким, но заботливым мужчинам. Узнать бы, сколько у Сандера детей, и кто самый опасный, хотя я, кажется, знаю, кто…

Атли убыла, настояв на том, чтобы ехать в седле, а не в одной из трех карет, привезенных из Варлойна Алыми. На меня она оглянулась лишь раз, губы были сложены в недовольном изгибе.

Я перевел дух. В небе плыли серые комки туч. В душе бродили противоречивые чувства. Шутейник стоял рядом, бросал неодобрительные взгляды на толпу зевак у гостиницы.

Итак, спустя несколько суток после обретения мандата, я пережил четыре покушения, получил вызов на дуэль и начал достаточно плодотворно работать. Сколько еще проработаю — не важно. Важно — что я занят нужным делом.

Улыбнемся зевакам, помашем им рукой. О, прекрасная реакция: удивление, кто-то несмело кланяется… Еще улыбка: ба, да у аркханцлера все зубы на месте! И совсем он не кровожадный. Все. Конец представления. Теперь работа.

* * *

Хозяин «Кружки пива» держал перед собой «Громобой» и медленно водил пальцем по строчкам, толстые губы его шевелились. На стойке рядом с ним лежала подгоревшая буханка серого хлеба, и служка кромсал ее ножиком размером с матросский тесак, прорезая в кухонной доске рытвины.

Хозяин увидел меня, и воровато спрятал газету под стойку. Явно не ожидал, что я вернусь в гостиницу. Взгляд не отрывался от моего лица, ощупывал — искал следы парши, язв, и печати порока, затем спешно опустился.

— Господин архканцлер!..

Я отечески похлопал его по плечу. Затем, перегнувшись через стойку, выудил его руку под локоть и пожал дрожащую ладонь.

— Как здоровье ваше и домочадцев ваших?

Разрыв шаблона раз.

— А… о… — промолвил хозяин.

Я отпустил ладонь и наставил палец в грудь держателя «Кружки пива»:

— Я хочу сделать вас богатым человеком!

Разрыв шаблона номер два. Я вбивал в него информационно-эмоциональные шаблоны, не требуя ответов. Классический представитель «Канадской фирмы», только я на самом деле намеревался продать хороший товар — и недорого! Но сначала о вещи более важной. Я сказал задушевно:

— Слыхали, что я хочу снизить подушный налог вполовину? На следующей неделе ожидайте указ… Если, конечно, фракции Коронного совета не помешают… А если будут мешать — думаю, мне придется обратится к людям Норатора, к лучшим людям вроде вас.

— О… о… о… — Он оглянулся кругом, цыкнул на служку, и, когда тот сбежал, попытался выдавить что-то связное, но так и не сумел, и снова прогудел — «О… о… о…».

Мои слова проняли его до самых печенок, щеки пошли красными пятнами, он мотал головой, как тюлень. Взгляд теперь не отрывался от моего лица. И целая гамма переживаний отражалась в этом взгляде. Я приобрел союзника — верного, ярого, фанатичного. О, эти волшебные слова о снижении налогов, ласкающие слух любого бизнесмена, да что там — любого обывателя! И плевать, что Торнхелл возможный самозванец. Ну самозванец, и что? Он ведь радеет о народном благе!

Владелец «Кружки пива» стукнул в грудь кулаком, на манер здоровающегося Тарзана.

— О! П… помогу, мгу… я… Дайте… сигнал! Соберу народ со всего квартала, оружие у нас имеется!

Я рассчитывал именно на такой ответ. Теперь у меня была своя армия, готовая идти за мной в огонь и в воду за очень четкую и простую вещь — за снижение налогового бремени.

— Расскажите всем, кому можете, о будущем снижении налогов и о том, что мне могут помешать, — сказал я. — Оружие пусть будет наготове. Я позову вас, если потребуется… Ждите сигнала в газете «Моя империя». Если все пройдет удачно — я опубликую там указ о снижении подушного налога, если же мне помешают — воззвание к выступлению против фракций Коронного совета. Помните: в Санкструме высшая власть — архканцлер, а не Коронный совет, состоящий из подлецов и негодяев!

Он снова начал отвешивать кивки, истово бить себя в грудь кулаком. Снижение налогов — это вам не «Авада кедавра», это, наверное, самое мощное из всех известных политических заклятий во всех обитаемых мирах, где только существует денежное обращение.

Я выждал паузу, затем, оглянувшись, сказал тихо, но со значением:

— Пиво и вино ваше, как будто, не очень…

На этот раз хозяин нашел силы на более вразумительный ответ:

— Не о-очень, ваше сиятельство… Пиво дрянь, да и то почти все вышло — подвоза давно нет… А вина уже изрядный недостаток… Местное давно кончилось, а вино от Морской Гильдии — дорогое и скверное, пива же они не завозят…

Снова Морская Гильдия… Опять — и снова.

— Угу, — обронил я глубокомысленно. — И по всему Норатору так?

Он глянулся кругом и заговорил:

— Да, ваше сиятельство, с выпивкой плохо дело очень, только тс-с-с! И еды уже все меньше… Подвоз из-за мора совсем плохой, а то что Гильдия морем везет — так никаких денег не напасешься, цены ужасные. А что делать? Приходится брать, себя кормить да постояльцев… Свежей поросятины уже давно не видели! А хлеб? — Он сграбастал ломоть и отхватил лошадиными зубами здоровый шмат. — Мука серая, с отрубями да пылью! Черный мор, будь он неладен, да еще эта Морская Гильдия! Везут жратву морем, да затридорога! С их ценами — скоро по миру пойдем! Едят они нас поедом!

Я услышал все, что мне было нужно, и поэтому сказал:

— Поздравляю, ваше заведение — в числе лучших! Мой советник хогг указал на него. Вы — один из тех, кого я выбрал. Видите ли, в Варлойне скопилось немало прекрасных вин, кои наш монах, светоч Санкструма Экверис Растар, собирал долгие годы… Однако теперь, подвинувшись в годах и обретя многочисленные хвори, вкушать хмельные пития он более не может… — На этих словах хозяин «Кружки пива» презрительно, не таясь, гыгыкнул. Очень не любили монарха в народе. — И, поскольку хмельное ему отныне без надобности, я, архканцлер империи Аран Торнхелл, решил освободить подвалы Варлойна от запасов превосходных вин. Цены — умеренные, и куда ниже, чем сбывает свои вина Морская Гильдия! А с Гильдией разберемся… Со временем разберемся, даю вам слово архканцлера.

Шутейник подыгрывал в меру сил: многозначительно хмыкал и сигналил хозяину правым глазом. Щеки хозяина раскраснелись. Вина — да из имперского подвала, да по низким ценам? Конечно — хочет! Я подлил масла в огонь его азарта, сообщив, что распродажи будут только один день.

— Ваш номер — первый, — сказал я, оттопырив указательный палец. — Вам очень повезло. Продажи начнутся завтра, у центральных врат Варлойна, с первыми лучами солнца.

Хозяин, чье тело уже била дрожь азарта и возбуждения, спросил, как много вина он сможет увезти. Я ответил: столько, сколько купит и сумеет погрузить на подводы, а сам представил винные подвалы дворца и мысленно пожалел дворцовых слуг. Сегодня с вечера, сразу после того, как брат Литон оприходует запасы, слуги под присмотром Алых начнут выносить бочки и складировать их у ворот дворца. Тяжелая это работа — таскать полные винные бочки.

— Я расставлю посты Алых на дороге от Норатора к Варлойну. Чтобы никто… — я сделал значительную паузу, — никто не попытался чинить препоны проезду моих добрых покупателей…

Расстались мы практически друзьями, хозяин смотрел на меня, как на своего благодетеля, даже шепнул, перегнувшись через стойку:

— Не хочет ли господин архканцлер немного лучшего вина из моих личных запасов? Для себя берег!

Угу, что-то вроде «Старой глистогонки» и «Особой старой глистогонки», таковы на вкус все местные вина.

— Нет-нет, мой друг, еще дела… Но приятного тебе дня. Озаботься лошадьми! Помни, что вина ты сможешь увезти столько, на сколько у тебя хватит денег! Трактирщики — основа нации, лучшие люди, соль земли!

Он сиял, как надраенная дворницкая бляха:

— Обязательно, ваше сиятельство, обязательно!

— Идем стримить дальше, Шутейтинк, — сказал я.

Мы с гаером вышли и забрались в черную карету без гербов. Номер первый — готов. На очереди — еще девятнадцать. Таким образом, мы объехали упомянутые заведения — гостиницы, крупные трактиры и питейные дома. Везде я заводил одинаковую пластинку и, наконец обкатав шаблон, мог уложиться примерно в пять минут чистого времени. Я бросал крупные камни в болота Норатора, и от камней этих шли круги, все шире, шире… Глупый пасквиль в «Громобое» наталкивался на мои реальные дела и мой истинный образ, и истинный мой образ побеждал…

Итак, шаблон. Узнал имя. Спросил, как здоровье. Пожал руку. Рассказал о снижении налогов и о винах из имперских подвалов. Оказывается, если не требовать к себе поклонения, облизывания всех частей тела, не вести себя как напыщенный, набитый гнилым эго чудак на известную букву, люди будут относиться к тебе замечательно. Я объезжал заведения и формировал собственную армию лояльных горожан. Посмотрим, Коронный совет, кто кого. Поглядим.

Поездка по городу была познавательной. Я смотрел в окошко, отмечал следы запустения, мусор на улицах, серые, озабоченные лица… Множество раз мне в глаза бросались сборища на людных перекрестках — по пять-семь человек, среди которых мелькали черные вихры хоггов. Изредка в эти сборища затесывались городские стражники, причем они явно участвовали в происходящем, отклячив зад, нагнувшись, а алебарда при этом валялась на мостовой. Что за чертовщина?

По дороге между восьмым и девятым заведением я указал Шутейнику на подобное сборище:

— Что это?

Гаер отвлекся от чистки своих сапог здоровенной щеткой-ершом, такие щетки полагались во всех каретах, где я ездил — специально, чтобы счищать разный мусор с обуви.

— Где?

Я показал рукой. Он быстро, кошачьим движением распахнул дребезжащее окошко и выглянул.

— А-а-а… В косточки играют, в косточки!

— Просто так на улице играют в кости?

— Ну конечно, мастер Волк, разве в вашем мире не так?

Не совсем, Шутейник, не совсем. По крайней мере, наперсточники сейчас промышляют на периферии, а прочие услады лудоманов загнали в помещения.

— Кто контролирует эти игры?

Хогг пригладил волосы, дернул себя за ухо.

— Полагаю, в каждом районе свои низовые попечители. Страдальцы, Палачи, Печальники… И все вместе они платят мзду Таленку или кому-то из фракций Коронного совета, который очень хочется подвесить за это. А что, в вашем мире не так?

Я задумался. Да, пожалуй, в этом случае разницы никакой… Цепочка от устроителей азартных игр тянется наверх, ибо азартные игры — это такая штуковина, которая наполняет карманы властьпредержащих в любые времена, но особенно — во времена тяжкие, когда людям хреново и они любыми путями ищут забытья от страшных будней. Забытья — и глупой иллюзии разбогатеть на азартных играх, превратиться в богача…

Шутейник приподнялся, показал в окно:

— А вот смотрите, проезжаем игорный дом настоящий! Тут уже серьезные ставки… Тут денежный народец играет и последние штаны оставляет!

Я привстал, увидел двухэтажный особняк с вывеской «Золото». Народу возле него было довольно много.

— Игорных домов, конечно, побольше стало с тех пор, что я был в Нораторе… — задумчиво промолвил Шутейник.

— Скажи, друг мой, а город сильно изменился за те годы, что ты странствовал?

— Очень, мастер Волк! Очень изменился, как будто заново на свет народился. Только не красавцем, а уродцем, как вот бывает, когда ишак кобылу покрывает…

Гм. Красочно и доходчиво пояснил.

— Что именно тебе бросилось в глаза?

— Унылие. — Он употребил именно это слово. — Распад да нищета. К закату катится Норатор, да и весь Санкструм, мастер Волк… К большому закату…

Это мы еще посмотрим, кто будет закатывать и главное — что!

— И игорных домов больше стало?

— Да, и на улицах играют больше… И нищета кругом… Хотите, мастер Волк, правду?

— Ничего кроме правды.

— Я потому с вами и буду до последней минуты. Вижу, что вы хотите страну спасти. А людишки — что простые, что хогги — равнодушные да душою мелкие… Жрут да пьют… Да унынию предаются… А вот вы — сразу видно, не только это делаете…

Угу, я еще и сексом хотел заняться с посланницей Степи. Но хогг прав — на своем посту я буду до конца. Сначала я воспринимал свою должность — еще в Выселках — как азартный вызов моим способностям. Затем проехал по гибнущей империи и проникся сочувствием к стране и людям, что ее населяют. Да, сочувствие — то самое слово. И значительно я проникся яростью и злобой на мразей, которые вместо работы на благо государства мешают ему жить, и пытаются разорвать страну на куски. И именно поэтому я буду на своем посту до конца. Мосты сожжены.

— О, вот еще игорный дом, «Серебряная крона удачи», глядите!

На дом я не стал смотреть. И так ясно, что игровой бизнес в столице Санкструма процветает, и деньги текут куда угодно, только не в карман государства. Но это мы изменим. Уличные игры — прекратим. Игорные дома приструним и введем в законное русло. Лудомания — скверная штуковина, но пока — один из лучших и быстрейших способов наполнить казну государства. Придется над этим поработать.

Если меня, конечно, до этого не убьют.

Глава двадцатая

— У вас номер первый, запишите…

— У вас номер двадцатый, запишите…

Между двумя этими фразами минуло пять часов. Я тратил больше времени на проезд между заведениями, нежели на общение с нужными людьми. День был в разгаре. Усталости я пока не ощущал, расходился, что ли. Только спина болела да щека ныла от вчерашнего укуса. За сегодня я сделал два важнейших дела: заработал на выплаты Алым и обелил свою репутацию в Нораторе.

— Как думаешь, хватит? — спросил Шутейника, когда мы вышли из двадцатого заведения (трактир «Тихая радость», не слишком чистый, но зато огромный, куда стекались люди с рабочих окраин).

— Уверен, что хватит, — ответил хогг. — О, снова-здорово — еще один следить пристроился…

— Сколько всего?

— Семь… Восемь уже…

— Богато живем.

Надо сказать, что с какого-то момента за нашей каретой увязалось несколько филеров, Шутейник, способный ощущать взгляды, насчитал сначала трех, затем — четырех соглядатаев, и вот их уже семеро, вернее — восемь. Они следовали за каретой неотлучно, кто бегом, кто на лошадях, держась, правда, в отдалении. Сопровождаемый четверкой Алых, я не особенно боялся нападения, однако сознавал, что оно может последовать в любую минуту. Тем не менее, мои недруги пока, очевидно, взяли передышку, затаились, строили планы.

— Так что же, мастер Волк, вы намерены продать все-все вино из запасов Растара? — спросил мой товарищ.

Взгляд у него был уныло-созерцательный, мысленно он странствовал по винным подвалам Варлойна и прощался с чудесными запасами.

— Можешь оставить себе тот бочонок с вином из фиников.

— Ну спасибочки и на этом!.. Вы, кажется, к Баккаралу собирались?

— Передумал.

— А почему?

— У Бая долги имперского дома. Я знаю, что он сделает… — Я открыл дверцу и взобрался в карету. Шутейник последовал за мной и тут же начал очищать сапоги.

— И что же сделает Баккарал?

— Предложит векселя к оплате. Анира Най из Морской Гильдии там будет. Она играет с чьей-то руки. И Баккарал тоже… Затеют меня шантажировать, чтобы я оставил пост, раз уж прикончить меня не получилось. Так что пока я буду от него бегать. И так же ловко постараюсь бегать от всех, у кого векселя, во всяком случае, до тех пор, пока не получу Большую имперскую печать… А если дюк дюков приедет ко мне в Варлойн до того момента, скажешь — я занят.

— Ох… так бегать-то можно, но ведь настигнут рано или поздно, прижмут к стеночке да векселя под нос сунут…

— Само собой. За эти дни мне нужно решить, как наполнить казну. Сначала — выплаты Алым. Это, можно сказать, уже готово. Затем — выплата дани Степи. Этим мы займемся вскорости, нужна только свободная печатня… После — казна и векселя, если получится, а между этим делом или немного позже необходимо наложить руки на Большую имперскую печать.

— М-да… Делов-то у вас все больше…

Это верно, Шутейник, и дела нарастают как снежный ком. Боюсь, два года на посту архканцлера я просто не буду себе принадлежать. Даже в случае, если смогу сформировать нормальное, рабочее правительство и делегировать ему часть своей власти, что, собственно, и должен сделать любой нормальный управленец, дел, требующих моего надзора, будет масса. Что удивительно: меня совершенно не грызет сенсорный голод; кино, интернет, книги, газеты моего мира — мне не интересны. Дел в Санкструме столько, что мне просто некогда сенсорно голодать. Мозг давно и прочно переключился на другие интересы. Вот только кофе постоянно хочется…

Кучер из конюшен Варлойна, знавший Норатор (а особенно все его питейные заведения) как свои пять пальцев, стукнул в крышу кареты и почтительно осведомился, куда далее планирует направиться его сиятельство. Я назвал адрес «Моей империи». Туда я ранее услал отряд Алых для осмотра. Велел ожидать моего прибытия во второй половине дня.

— Зря туда едем, — сказал Шутейник. — Нет там никого.

— Хочу посмотреть на остатки редакции. Заодно, возможно, что-то узнаем о судьбе твоего дядюшки…

Гаер беспечно махнул рукой, снова взял щетку и начал оттирать сапожки.

— Да нечего узнавать… Живой он. Это ж дядюшка… Он скользкий, как угорь, вылезет через любую дырку, если сразу не прикололи — вылезет… Да и потом, скажу я вам, мастер Волк, по секрету — мы, хогги, чуем смерть близких родичей на расстоянии.

— Так дядя жив? А я-то думал, почему ты так спокоен…

— Жив, что ему сделается. И я ему по-прежнему должен, ой, должен денег! Потому я спокоен, но совсем-совсем не радостен… Надо сразу к дому его ехать.

Но сначала, все-таки, мы поехали в редакцию. По дороге я в уме составил список неотложных дел, ранжировал его как мог и в который раз подумал, что умные мысли стоит заносить на бумагу.

Итак, список дел.

Наиважнейшие.

Выжить.

Завладеть Большой имперской печатью.

Реализовать способ пополнения казны для выплаты дани Степи.

Найти бескорыстных секретарей для работы правительства.

Найти членов правительства!

Сформировать нормальное (не вороватое и лояльное мне, архканцлеру) правительство.

Начать срочные преобразования в стране.

Чуть менее важные.

Узнать о судьбе Амары Тани и Бернхотта Лирны.

Разобраться с сеятелями черного мора.

Остановить черный мор.

Найти ученых — инженеров, алхимиков, всех, кого можно поставить на службу государству. Порох. Пушки. Это важнейшее оружие обороны от Степи и дэйрдринов.

Найти того, кто сможет изготовить нового Ловца Снов.

Придумать, как осилить принца Хэвилфрая в дуэли на шпагах.

Просто важные.

Изловить эльфа-убийцу по имени Хват.

Узнать про Морскую Гильдию и разобраться с нею. Убрать олигархов из торговли продовольствием и прочими товарами, чтобы избежать высоких цен на продовольствие и голодных бунтов.

Возродить «Мою империю».

По возможности (пока казна пуста) избегать встреч с кредиторами Санкструма (сложнейший для выполнения пункт).

Найти местный аналог интернета и узнать больше о Санкструме и Нораторе.

Выжить.

Решенные или почти решенные.

Выплаты жалования Алым, гвардейцам Варлойна из Шантрамских гор — единственному моему военному активу.

Отсрочка вторжения Степи в Санкструм.

Познание чувственного восторга с Атли.

Размышляя над списком, я вынул из кармана веточку мертвожизни и добавил еще один пункт в «Просто важные»: придумать способ уничтожить Леса Костей. Иначе роевое сознание эльфов уничтожит к чертям не только Санкструм, но и всю жизнь на этой планете.

С веточки местами осыпалась кора, обнажив серую мертвую древесную плоть. Этого раньше не было… Вчера еще не было! Во всяком случае, перед магической атакой. Черт, как говорила Амара Тани, а ведь этот артефакт не вечен — он, похоже, теряет свои свойства под магическими ударами… Еще несколько покушений с помощью магии, и я останусь без защиты… Вот незадача. К этому времени мне нужно выстроить реальную, а не магическую защиту — из людей и хоггов, создать гибкую систему управления… Только где раздобыть кадры? Где взять управленцев всех звеньев, искренних, преданных стране и идее, а не собственному карману? Задачка еще та… Сложная задачка, прямо скажем.

У сожженной редакции все еще толпились зеваки. Языки копоти из подвальных окошек вытянулись до оконных карнизов первого этажа. Впрочем, пожар существенно не затронул каменный дом. Сгорела только часть подвала с редакцией. И ее содержимое, потребное для выживания Санкструма.

Как я и ожидал, ничего существенного Алые не отыскали. Лейтенант доложил мне результаты расследования кратко, по-солдатски:

— Налетели вчера какие-то… Двери вышибли — хрясь! Шум, грохот. Потом огонь. Все сгорело. Эти самые «какие-то» ускакали, на лошадях были. Трупов нет. Внутри гарь да пепел. Затушили соседи. Стражники Таленка-бургомистра были недавно, мы их послали лесом. Ждем вас.

Над головой, на третьем этаже, хлопала на ветру ставня. Я переглянулся с Шутейником, ощущая на себе десятки взглядов зевак и соглядатаев. Какая-то женщина — пожилая, с острым, волевым лицом, смотрела на меня из толпы зевак совершенно не таясь, без страха. Чем-то она напоминала мне Амару — в старости, разумеется… Та смотрела так иногда. Еще один соглядатай? Нет, вроде не похожа… Одета бедно, в черное, словно муж недавно умер… И чего же ты хочешь? Молчишь? Ну ладно, у меня нет на тебя времени.

Я сошел по крутым ступенькам в разгромленную редакцию. М-да, отсюда я начинал свое восхождение несколько дней назад…

Пепел и грязь. Какие-то черные обломки, копотные стены… В зале с печатной машиной — обломков еще больше. Среди пепла и луж на полу — странные наплывы. Я пошевелил их, и понял — это свинец из расплавившихся печатных форм. Главное для нападающих было — начисто уничтожить средства для производства газеты. Обломать мне печатные крылья. Это им удалось.

Шутейник поманил меня из соседнего помещения, показал на стенную нишу, где располагалась неприметная железная дверь без ручки, куда я мог бы втиснуться, только сложившись пополам.

— Дядюшка Рейл — хитрый жук. Это вот отнорок в соседнее здание. А вы говорите — погибли! Мы, хогги, всегда имеем… запасной план.

Я стукнул по копотной двери костяшками пальцев. Дверь отозвалась глухим дребезжанием. Заперто с той стороны. Что ж, будем считать, кадры для возрождения «Моей империи» у меня есть. Но нет возможности для печатания газеты!

— Не знаешь, где в Нораторе еще есть свободная печатня?

— Так как же, мастер Волк — «Громобой» да «Рассвет», да может у дворян у кого есть — кто стишками балуется. Знаете, тискают свои опусы и знакомым дарят — а те что? Кланяются, хоть и дерьмо стишата — да все равно хвалят. У дворян, конечно, печатней не разживешься… При монастырях есть, но это все равно что у дворян просить — не дадут. А почему бы нам не захватить «Громобой»?

— Захватывать чужую собственность?

— Для дела, мастер Волк! Сугубо для честного дела!

— Даже для сугубо честного, Шутейник… Это недопустимо. Я не хочу начинать свое правление с беззаконных дел. Не хочу подавать пример… Не хочу, чтобы в народе пошла молва о том, что новый архканцлер попирает закон… Легко начать творить беззакония, но очень тяжко — остановиться, особенно тому, у кого в руках — вся власть в стране.

— Не понимаю, мастер Волк. Вот режьте — не понимаю! А ежели совсем прижмет — что вот самый край?

— Если прижмет — захватим «Громобой».

Глаза хогга блеснули в полумраке:

— Так не проще ли с этого начать?

— Нет. Сначала я хочу использовать все законные или полузаконные уловки и возможности.

Мы вышли и забрались в карету. Теперь мой кортеж составляли восемь Алых. Под плащами у них были надежные кольчуги.

Вскорости мы въехали в квартал, где селились преимущественно хогги. Высокие трехэтажные дома, видимо, призваны были компенсировать малый рост этого племени. Мы подъехали к жилищу Бантруо Рейла — обшарпанному особняку, скошенному на бок, словно он страдал застарелой позвоночной грыжей. Бантруо Рейл обитал тут с родственниками и многочисленными приживалами. Дом был обнесен высокой, недавно побеленной кирпичной стеной.

Шутейник дернул ручку звонка у ворот. Я ждал в карете, приоткрыв дверцу. Слепые окна особняка поблескивали бельмами. Наконец Шутейника впустили. Он отсутствовал минут пять, выскочил наружу, как пробка из шампанской бутылки, и резво забрался в карету, которая тут же наполнилась парами спиртного.

— Дядюшка вас лицезреть не желает, — произнес он быстро, — и велел передать, чтобы вы шли вдаль, и что где можно раздобыть еще печатню он не знает, а и знал бы — и не сказал. И чтобы шли вы, мастер Волк, простите, и шли, пока из глаз его не скроетесь…

Я ожидал такого приема. Шутейник смотрел на меня виновато, приглаживал черные непослушные вихры.

— Передай Бантруо Рейлу, что я назначаю его генерал-контролером печатного дела всего Санкструма с персональной охраной из четырех гвардейцев. — По-нашему, земному, это министр информации.

Шутейник снова скрылся в мрачных глубинах хогговского жилища. На сей раз я ожидал минуты две, не больше. Бантруо Рейл выскочил первым. Он еще не отполировал свою плешь, и ее густо покрывала копоть. Глаза старого хогга возбужденно блестели. Я заметил, что одет он не по-домашнему, что спешно напялил на себя уличную одежду: ярко-красную куртку, полосатые, сине-зеленые штаны и огромные яичные ботинки.

— Господин архканцлер!

Я соскочил с подножки и пожал руку своему министру. Должен сказать, что рукопожатие обладало магической силой. В Санкструме оно было в ходу, но только обменивались им в своей страте, в своем сословии, а чтобы человек из высшего сословия пожимал руку человеку или хоггу из низшего — такого не бывало, очевидно, отродясь, и мое рукопожатие воспринималось именно как великая милость, когда высший снисходит к низшему.

— Приветствую вас, Бантруо Рейл.

— Я вдруг вспомнил! — Он прищелкнул пальцами. — Большая печатня, огромная, прекрасная печатня была в Университете Больших Наук!

— Тот, где сейчас бордель «Утеха»?

— Все-то вы уже знаете, господин архканцлер! Неужто успели…

— Не успел, но прочитал…

Бантруо Рейл энергично кивнул.

— Да, там замечательный, восхитительный бордель! Университет закрыт, как и все университеты Санкструма, но, может быть, механизмы для печати остались? Они громоздкие, и находились в подвале, и выносить их оттуда — это лишняя морока, да и зачем — коли наверху полно чудесных, прекрасных помещений для услад? К чему подвал тревожить, вот скажите? Как вы смотрите на то, господин архканцлер, чтобы поехать в «Утеху» прямо сейчас?

Конечно же, мы туда поехали!

Глава 21-22

Глава двадцать первая

И конечно же, «Утеха» находилась на другом конце Норатора. Пришлось снова порядочно растрясти кости в карете. Рессоры в Санкструме уже изобрели, но все равно — поездка по щербатым, покатым, давно не чиненным мостовым начала отзываться болью в пояснице. Да уж, проще на лошади, видимо, ездить… При случае, все же, попрошу Атли обучить меня верховой езде. В Санкструме уметь ездить на лошади примерно то же самое, что у нас — водить автомобиль. И то и другое — полностью утилитарно, необходимо для комфортной жизни. Авто водить я умел, а вот лошадь… Но обучусь не сейчас, а когда прекратится гонка за временем и хватка интриганов на моей шее немного ослабнет.

Мой гаер о чем-то шушукался с дядей Рейлом. Я же уныло разглядывал город через окно. Не радовал меня город. Все в нем вроде было на месте, но слишком много заколоченных лавок, выбитых окон, грязи и мусора, и возбужденно блестящих глаз горожан… Скверная атмосфера. И скоро быть взрыву, если я не смогу наладить жизнь и в городе и в стране… Звучит смешно и инфантильно — наладить жизнь, но все обстоит именно так. Люди ведь терпят лишения до какого-то момента, а потом идут вразнос. Банальнейшая истина, о которой всегда забывают властьпредержащие. У них ведь все хорошо — полны карманы денег, на столе всегда свежая и вкусная пища, в постели — самые дорогие проститутки. Это там, за окнами их особняков — нищета, чума и голодовка…

Как бы самому таким не стать.

Я составил для себя Кодекс внутренней независимости, что-то вроде этической декларации-напоминалки, в пару к списку неотложных дел. Простейшей декларации, но такой, которой жестко решил придерживаться. Итак.

Минимум насилия и только там — где решить проблему без него нереально.

Никаких завоеваний.

Развитие торговли, науки, искусств.

По возможности — договариваться. Договоры должны быть в пользу Санкструма.

Я не диктатор. Я — управленец. Чиновник с гуманными принципами. Я работаю, чтобы Санкструм жил. Это мое основное желание, моя профессиональная ответственность, и — да — вызов моим профессиональным способностям. На посту я не позволю себе злоупотреблений. В противном случае злоупотребления затянут меня в яму, из которой уже не будет выхода. Слишком много раз в мире Земли я встречал таких людей — в конце концов, они просто превратились в живой денежный канал, который пожрал их разум. Алчность — убивает разум. Я не позволю алчности стать моей сутью.

Еще раз. Я — чиновник, управленец. Не более. Если я почувствую, что власть ударяет мне в голову, я сам сброшу себя с небес на грешную землю.

При всем при том я знаю, что человек всегда остается человеком, и мелкие слабости буду себе прощать.

Все.

Мы проезжали через большую рыночную площадь. Мне бросилось в глаза, что половина лотков — пустует, лавки тоже большей частью заколочены. У булочной, чья принадлежность легко определялась по вывеске с парой скрещенных рогаликов, толпилась очередь: никакой парчи и бархата, сплошь бедняцкие одежды, без дыр, но и не яркие, как хвосты у павлинов. Простые люди стоят за хлебом… Черт, знакомая картина. Как и говорил трактирщик — подвоз скверный, хлеб плохой, и того мало…

Я постучал в стенку кареты:

— Останови!

Выбрался вместе с Шутейником. Дядя Рейл остался в карете.

Внутри булочной тоже маялась толпа. У прилавков суетились взмокшие продавцы, выкладывали хлеб с лотков в плетеные корзины. Какая-то женщина закатила визгливый скандал.

Рядом была лавка зеленщика. Народу не в пример меньше, может, потому, что запах в лавке стоял не слишком приличный, а купить толком было нечего. Чувствуя, как на мне скрестились взгляды, я осмотрел стеллажи с почерневшими ящиками, где лежал урожай прошлого года — полусгнившая капуста и такой же лук, мумифицированная морковь, увядшая брюква, и еще какие-то овощи, в общем, все то, чем кормили нас сегодня в «Кружке пива». Бочки с соленьями тоже не слишком озонировали воздух. Старая квашенная капуста воняла аммиаком.

— Нет подвоза от селян, — молвил зеленщик, не дожидаясь расспросов. — Не пускают на кордонах стражники Таленка-бургомистра… Запасы-то у селян есть, есть запасы-то, точно знаю… Старого урожая запасы… И яблочки даже есть, как не быть? Воском протертые, чтобы не гнили, в погребах лежат-полеживают… Вы уж озаботьтесь, господин архканцлер… Того, этого… чтобы запасы подвезли через кордоны… Распорядитесь поскорее! Ить вон как — трактирщиков-то вином, сказывают, уже оделили… А черный мор — что ж, завозить-то можно из деревенек, где мора нет!

Как я и полагал, благая весть об алкоголе уже облетела Норатор. А вместе с нею — правдивое, в пику «Громобою», суждение об архканцлере. Зеленщик не боялся меня, смотрел дружелюбно, в глазах — надежда на чудо, словно я добрый волшебник, по мановению руки способный оделить горожан овощами, булками и мясом.

Народ в лавке одобрительно загудел. Ох…

Я похлопал зеленщика по грязноватой блузе:

— Постараюсь, братец, разберусь денька за три… Жди! Подвоз будет! — И подумал: а если не решу проблему? Яснее ясного, что подвоз и раньше был скверный, ибо чума, а сейчас, после моего воцарения, его окончательно перекрыли, чтобы настроить горожан против меня. Чуть-чуть еще подождать, вот эти самые три-четыре денечка — и город превратится в пороховой погреб, куда достаточно бросить спичку. Спичка эта будет простой: архканцлер виноват, бей Торнхелла! И, как минимум, в Нораторе я уже не смогу появляться — ибо будут бить, слова в Санкструме не расходятся с делом. И репутацию свою я уже никогда не отмою…

Чертовы кордоны, тормозящие подвоз… В ближайшее время придется решить, что с ними делать и как. А кроме того — нужно узнать, какие именно деревни вокруг столицы осуществляют поставки продовольствия и нет ли там черного мора. Проблемы множатся, как снежный ком, катящийся с горы…

Я шагал по площади, оглядывался. Шутейник двигался сбоку. Короткий меч на поясе. Карета и кортеж Алых следовали позади. Будь я подушечкой, а взгляды — булавками, я бы уже напоминал ежа, столько взглядов в меня воткнулось.

На пути попался еще один лабаз. Вывеска над ним изображала нечто, похожее на четыре разноцветных батона колбасы.

Торговец, похожий на спичку с обожженной до пепла головой, раздраженно захлопнул двери лавки, привесил замок. Потом прикрыл витрину железными ржавыми ставнями, с трудом продел в них дужку замка и принялся ворочать массивным ключом.

Я воздел руку над головой — в приветствии:

— Чем торгуешь, любезный?

Он устремил на меня тусклый взгляд:

— А ты кто такой, вошка трачена? — И тут же издал судорожный всхлип, дернул тонкой сморщенной шеей. — Господин архканцлер! Торгую тканями, господин архканцлер. Наилучшие мануфактуры для платьев и одежд всяческих! И для домов богатых, и для домов бедных, и для голодранцев, для всех товар найдется… — Он передернулся и от души матюгнулся. — Были ткани, да сплыли! Закрываю лавку до лучших времен, господин архканцлер, торговать нечем!

— Как так?

— Морская Гильдия не дает подвоза! Требуют, чтобы торговали только заморскими тканями из Адоры, а они дорогие дюже… Купеческую Гильдию поприжали они страшно, не пущают мануфактуры из Санкструма в Норатор! — Он понизил голос: — А все с попущения императора нашего Растара да бургомистра Таленка, чтоб черт его за ногу дернул да в выгребной яме утопил!

Методы работы торговых организаций-монополистов мало чем отличаются от методов мафии. Покупай наше — или умри. Ну как же мы не даем вам выбора — вот наши прекрасные ткани… берите-берите. А можете и умереть. Выбор за вами, мы ни к чему вас не принуждаем.

— Это еще до черного мора началось?

— Истинно так, ваше сиятельство! Давненько уж. Подвоза нет. На воротах стража Таленка у Купеческой Гильдии все мануфактуры изымает, что из Санкструма или Рендора везут! И не только мануфактуры, а и платья готовые, и кожи уже изымать начала, и все что угодно! Гильдия-то Морская хочет, чтобы все ихние товары покупали, лютует страшно! А народ что? Денег у людей все меньше, кто покупать дорогое-то будет? Раньше ездили в другие города за покупками, а нынче, как мор пришел, вовсе покупать перестали… Но Гильдии Морской все нипочем… Разоряемся мы, по миру пойдем вскорости… — Он еще раз грязно выругался, извинился и отвесил мне поклон, став похожим на сломанную спичку. — Вы уж озаботьтесь, господин архканцлер, ваше сиятельство, делами нашими… Приструните Гильдию Морскую, слезно прошу — и от себя и от прочих торговцев…

Я пообещал разобраться в ближайшее время. И подумал вот что: Морская Гильдия, играя за одну из фракций Коронного совета, активно наращивает денежные запасы накануне переворота. Частные армии и подкупы требуют денег. Но что будет после? Выстроят такую монополию, что ни охнуть, ни вздохнуть? А как же ремесла Санкструма? Они окажутся в упадке… Уже оказались. Как раз то, о чем я говорил — алчность. Алчность превращает людей в нелюдей и заставляет обогащаться, забыв в себе человека.

Ладно. Подвоз товаров и продовольствия помимо Гильдии частично осуществляется контрабандистами, я сам так в город попал, стезей контрабанды, но этот канал поставок, конечно, маловат и не решает проблемы. В ближайшие дни необходимо что-то сделать с подвозом и с Морской Гильдией, желательно — законным путем.

Если получится.

Только у Аниры Най из Гильдии векселя имперского дома и встречаться с нею мне не с руки. Такая вот беда. И как ее решить, я пока не знаю, а ведь решать надо быстро, как можно быстрее.

Сложилось ощущение, что Санкструм стремительно засасывает в черную дыру, и меня вместе с ним… И как бы я ни упирался, какие бы планы не строил, как бы не противодействовал — все равно засосет… Эх, арканцлерская моя доля!

Впереди вдруг зашумели, толпа стремительно прибывала. Я вздрогнул, перебросился взглядом с Шутейником. Но шумели не по мою душу.

— Вор! Вор! Вора поймали! — неслось над толпой.

Над людским морем взметнулась веревка, перехлестнула вывеску с изображением гуся или утки, закачалась. С одного ее конца была навязана петля. Ее опустили, петля исчезла среди голов.

Я не сразу понял, что готовится. Взглянул на Шутейника. Он пожал плечами:

— Вора поймали. Вешать будут.

— Без суда?

— Точно так, мастер Волк. Зачем суд? Вора повязали на горячем.

Я увидел, что сбоку от толпы остановились несколько конных стражников Таленка. Они не вмешивались. Смотрели. Кое-кто глядел на меня.

Суд Линча — невеселая забава. И еще один симптом того, что общество в тупике, что законы не работают.

— Раньше такое бывало?

— На окраинах Санкструма — часто. В Нораторе впервые вижу, мастер Волк, но уже успел наслушаться о таких делах от дядюшки… Но вообще, правильно делают… Считается, что если толпа прилюдно повесит вора, это послужит острасткой остальным.

Угу, как же…

Петля снова вздернулась, затем скользнула вниз, скрылась в людском месиве. Я живо представил, как голову вора продевают в петлю, и быстро направился сквозь толпу, которую рассекали передо мной двое Алых. Вор — паренек лет двадцати с короткими рыжими волосами, уже стоял на цыпочках, ибо два дюжих мужика начали подтягивать веревку. Я поднял руку:

— Прекратить!

Веревку опустили. Паренек смотрел на меня затравленным взглядом. Лицо обильно усыпано конопушками и ссадинами. Одет бедно, в заплатанную куртку и свободные штаны. Полные губы дрожат. На шее отпечаток провисшей петли. Как там пишут в протоколах, когда вынимают покойников из петли — «странгуляционная борозда».

— Кто пострадал от этого человека? — громко спросил я.

Ко мне придвинулся один из тех, кто натягивал веревку:

— Я, ваше сиятельство!

— Сколько денег он у тебя украл?

— Да уж все, что на базарный день припас… с ценами нынче не разгуляешься… У, злыдень! — Он стукнул паренька в грудь, так, что тот побелел, звонко закашлялся.

— Сколько?

— Семь крон серебром!

Я отсчитал ему десять.

— Сними петлю. Шутейник, забери парня в карету. Слушайте, граждане Норатора! Отныне — никаких самоуправств! Все отныне будет по справедливому закону! Всегда и везде — по справедливому закону. Я даю вам слово архканцлера!

Сказал и подумал: звучит пафосно, но прижучить щипача по справедливому закону — дело гиблое, они ведь сразу сбрасывают кошелек. Но вор нужен мне для определенных дел.

Толпа зашумела не слишком одобрительно. Абстрактная демагогия насчет того, что «жить будем по закону» тут не слишком ценилась. Но перечить архканцлеру не решились.

Как только я двинулся к карете, послышался цокот подков, и ко мне подъехал отряд конных стражей. Они не посмели теснить Алых, но остановились рядышком. Начальник стражей взглянул на меня, отвесил короткий поклон.

— Бургомистр Таленк приглашает архканцлера Торнхелла отужинать в его доме!

О, еще один хочет встречи. Есть ли у него векселя имперского дома? Или в ужин рискнут подсыпать яд? А ведь наглый паренек — приглашает самого архканцлера у себя отобедать. А кто ты такой есть? Все-то жалкий градоправитель! Нет, дружище — принять твое приглашение не могу по многим причинам, и первейшая — это та, что, приняв приглашение, я поставлю себя вровень с тобой, с вороватым городским управленцем.

— Архканцлер занят. Он будет рад увидеть бургомистра Таленка в Варлойне в любое время завтра. Или послезавтра. Или послепослезавтра. Так ему и передайте. Обеда не обещаю, а вот о делах — поговорим.

У стражника вытянулось лицо: я только что посмел сбросить его патрона с золоченого трона, где он восседал, весь в сиянии градоправительной славы. Я пожал плечами и забрался в карету.

В карете Шутейник посмотрел на меня с усмешкой. Он придерживал парня на лавке, ласково нажимая ладонью на его горло.

— Мастер Волк, а у вас губа не дура и глаз-алмаз. Это не парень никакой, а ухватистая девка!

Глава двадцать вторая

Карета двинулась к «Утехе».

Рыжая девчонка смотрела на меня вопросительно и дерзко. Адреналин от знакомства с веревочной петлей еще гулял по ее венам.

— Ну… — сказала на выдохе. — Давайте, все вместе! Навались! Благородные господа…

Тело ее напряглось, напружинилось, она была готова рвать и кусать и всячески сопротивляться насильникам.

— Цыть, девка! — гаркнул Шутейник и легким нажатием на горло заставил воровку присесть. — Никто тебе плохого не сделает и насильничать не станет. Ты в карете архканцлера, и он тебе, ладушки-воробушки, жизнь спас, единственную твою неповторимую. Имей благодарность!

Она сощурилась, глаза юрко обшарили мое лицо. Узнала и немного расслабилась, как пантера, в любой момент готовая обнажить клыки и когти.

У меня природное чутье на людей, определенный талант, развитый десятком лет работы. Я знаю, на кого можно делать ставку, на кого опереться. При этом ошибок в выборе я за все время допускал немного. Девица была из тех, на кого можно опереться с вероятностью в девяносто девять процентов.

— Отпусти ее, Шутейник, — велел я. — А ты сиди спокойно. Ну или ломись в дверь, если захочешь. Вообще-то я хотел предложить тебе работу.

Ее брови иронично изломились: знаю я ваши работы, благородные господа.

— Не эту работу. Другую. Как тебя зовут?

— Эвлетт, — ответила без паузы, а значит, сказала правду.

— Ты под кем ходишь? Палачи, Страдальцы или Печальники?

Покусанные губы презрительно скривились:

— Я сама по себе. Ни одна из этих гнусных банд мне не указ! Мне никто не указ! И пусть твой желтоглазый филин уберет руку с моего горла!

— Тиу! Ну хоть малышом не назвала. Я, между прочим, с тебя росточком!

Дядюшка Бантруо Рейл сделал рот трубочкой и покачал головой, обрамленной остатками седых, покрытых копотью волос:

— Вот не можете вы, громады, удержаться, чтобы не поименовать нас каким-нибудь прозвищем обидным… — Взгляд его, однако, обшаривал девчонку отнюдь не с праздным интересом. Старый селадон.

Шутейник убрал руку.

— Кусаться не будешь?

— Нет.

Жаль, что она не связана ни с одной из банд Норатора. Я рассчитывал с ее помощью выйти на кого-то из главарей и вызнать кое-что о Хвате. Но у меня есть еще одно дело, для которого девица подходит как нельзя лучше. Дело, которое планировал с самого начала, как только узнал, что буду окружен в Варлойне толпой врагов.

Я взглянул на Эвлетт. Она играла в гляделки с Шутейником. Это было забавно — будто в море встретились два корабля, нос к носу, и никто не хотел уступать другому путь. Характеры, однако… Пришлось хлопнуть в ладоши, чтобы они расцепились.

— Ты себе добра желаешь, Эвлетт?

— Спрашиваешь тоже!

— В Варлойне на людях будешь называть меня «ваше сиятельство».

Конопушки на носу дрогнули:

— Ты хочешь взять меня в Варлойн?

— Не для постельных утех.

Она цокнула языком, потерла шею, на нежной коже которой отпечаталась не только веревка, но и пальцы Шутейника. Бедные рыжухи. У них и правда очень нежная кожа…

— Хм-м… Для чего же?

— Сначала скажи: будешь на меня работать?

— Без постели? На архканцлера всего Санкструма?

— Без. На.

Она откинулась на спинку сиденья, скрестила ноги в тяжелых мужских ботинках. Штанина задралась, обнажив светлую кожу лодыжки, к которой немедленно приковались взгляды Шутейника и дядюшки Рейла. Черт, и мой взгляд отправился в ту же копилку, хотя я сразу же его отдернул. Женская чувственность иногда творит вещи просто непостижимые… Это какая-то запредельная магия, обладают которой только женщины. Но не все, не все…

— И чем же я займусь, ваше сиятельство?

— В основном будешь говорить и слушать.

— Это как?

— Переоденешься служанкой. Твоя работа будет — шпионить. Заводить знакомства среди слуг Варлойна, распространять и собирать слухи, затем пересказывать слухи двум этим хоггам или мне.

Она фыркнула насмешливо — вот еще работенка!

Я сказал тихо:

— Работа тяжелая и только человеку ушлому под силу. Платить буду много. Друзей в Варлойне у меня почти нет. Все, кого встретишь, считай, мои враги.

Ее взгляд стал серьезным:

— Это значит, и убить могут, коли узнают, что я для вас шпионю?

— Конечно. Родственники у тебя есть?

— Братик. Бабушка.

— Сможешь их обеспечить.

Я попал в точку. Она подалась вперед — заинтересованно. Ясно было: коли человек промышляет воровством, да без прикрытия банд — он не богат.

— Грамоте обучена?

Молча потупилась.

— Ладно. С этим разберемся. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Золотой возраст… Сможешь оставить родичей на какое-то время? Ты не будешь в Варлойне взаперти, но дней десять придется обживаться, потом сможешь бывать в Нораторе наездами — по крайней мере, до летнего бала ты мне будешь нужна во дворце.

— Смогу, если…

Я порылся в кармане, достал один из кошельков-взяток, протянул Эвлетт:

— Держи.

Она взвесила кошелек, одобрительно кивнула и сунула куда-то за пазуху. Забавно было наблюдать, как сквозь грубую мужскую одежду просвечивает нежная женская кожа. И теперь уже видно было — какие вкрадчивые, наполненные природным изяществом чисто женские движения производит маленькая воровка.

— Мы уже едем в Варлойн?

— Нет, — ответил вместо меня дядюшка Рейл. — Мы втроем направляемся в бордель «Утеха».

Она снова напряглась, взгляд метнулся к двери.

— Мы не за тем едем, о чем ты подумала, — поспешил сказать я. — Скорее даже, напротив. «Утеха», это, Эвлетт, бывший университет. Я планирую восстановить его работу — со временем. И разобраться с нынешними владельцами — прямо сегодня.

— А разве нельзя совместить заведения? — спросил Бантруо Рейл разочарованно. — Внизу, скажем, моя печатня, а наверху чудный и прекрасный…

— Наверху будет университет. Чудный. Прекрасный. И городское представительство архканцлера. Вы там теперь будете заседать.

— О-о-о…

Я взглянул на воровку:

— Трех часов тебе хватит?

Кивнула.

— Потом возвращайся. Эта карета будет стоять подле «Утехи» — возницы будут предупреждены. Смело ныряй и жди нас. — Я постучал в потолок, и карета остановилась. Шутейник распахнул дверцу. Эвлетт соскользнула на мостовую. Обернулась. Задумчивый взгляд мазнул по его светлости архканцлеру, чуть дольше — на какой-то миг — остановился на гаере-глумотворе. Затем воровка растворилась в толпе.

Я откинулся на спинку сиденья. Отлично. Шпион найден. Начало министерству секретных операций положено. Смешно звучит — министерство секретных операций, угу, да только в моем положении без него — никуда. Шпионаж штука такая… тонкая. И когда ты со всех сторон окружен врагами — необходимая.

* * *

Университет Больших Наук располагался на ратушной площади — так важно сообщил мне дядюшка Рейл, — на другой стороне площади, точнехонько напротив борделя, находился магистрат, вотчина бургомистра Таленка. Стало быть — гнезда разврата смотрели друг на друга, окна в окна, и почтенные господа — городские управители, могли, устав от трудов на благо горожан, освежить свои головы и не только головы в «Утехе».

Мы выбрались из кареты. Шестеро Алых спешились, двое остались для охраны экипажа.

Университет представлял собой комплекс зданий, сложенных из красноватого гранита, главное из которых имело пафосный, украшенный двойной колоннадой и лепниной фасад, похожий на раздутую физиономию пропойцы. Видно, что в иные времена — лет может сто назад — денег на науку в Санкструме не жалели. Теперь у пологой лестницы, ведущей к колоннаде, ярко горели фонари, но карет, на удивление, не было.

— Кареты заезжают во внутренний двор, ваше сиятельство, вы же понимаете… — ответил Бантруо Рейл, показав рукой вправо, где в каменной высокой стене маячили стальные распахнутые ворота. — Место это такое, что публично никто светиться не хочет… Центральный вход, стало быть, есть, но он так, для проформы…

— А студенты? — спросил я, осененный идеей. — Где жили студенты?

Ответил Шутейник:

— Студенты, мастер Волк, жили дальше, в городке за Университетом, или же квартиры по городу снимали. Со всей империи сюда съезжались науки постигать… И даже из Рендора наведывались. Тут ведь только самое начало университета, а дальше много, много зданий. Вот главное под бордель отдали, а прочие или заколочены, или их под жилье ладят…

Угу, практически саксонский Фрайбург, университетский городок, где учился в свое время Ломоносов…

— А теперь они где? Где все студенты? Куда делись? Университет ведь закрылся не очень давно?

Ответил пожилой хогг:

— Четыре месяца назад, ваше сиятельство, закрылся, как из Варлойна бумага пришла, что денег больше на содержание Университета платить не будут. Школяры куда делись? Один вон, у меня трудится, Макио, уже знакомы с ним… Прочие кто куда разъехались, ну а некоторые тут осели, конечно, да подрабатывают, это те кто денег из дома ждут, чтобы уехать… Да только ж черный мор, будь неладен, препятствует, и смуты разные.

Студенты это интересно… Это очень интересно — студенты. Среди них масса светлых голов, не испорченных пороками. Кажется, я знаю, где набрать секретарей. И не только секретарей.

Я оглянулся на дядюшку Рейла:

— Заведение работает круглосуточно?

Старый хогг почесал в затылке:

— К вечеру набирает куражу. Утром и днем тут пусто. — Он плотоядно облизнулся. — То есть мы как раз вовремя попали.

Я осмотрел ратушную площадь и здание городской управы. Сердце Норатора было маленьким и грязным. Маленькое оно было, по сравнению с главным корпусом Университета, всего два этажа без помпезного фасада и башенка… Площадь тоже невелика, народу с гулькин нос, в основном, торопятся люди по делам…

Но не все.

Я снова отметил на себе внимательный взгляд. Женщина, похожая на черного ворона, копия той, что смотрела на меня у сожженной печатни, стояла в переулке, в глубоких тенях, если бы не взгляд — я вряд ли бы ее засек. Чего смотрит? Чего хочет? Не похожа она на соглядатая моих недругов…

Нет времени выяснять.

Мы начали подниматься по ступеням — старым, частично стертым за сотни лет. Двустворчатые двери в храм науки были закрыты. Я постучал кулаком. Ответа долго не было, я стучал еще и еще. Входить через боковой вход, как все любители продажной любви, не хотелось из принципа.

Наконец послышался шорох отодвигаемого засова, и правая створка приоткрылась внутрь.

— Чего надобно? О, господа пожаловали… Входите, господа… — Дверь раскрылась шире… — И солдатики… Да разве ж вы не знаете, что главный вход теперь сбоку?

Я оттер плечом тщедушного слугу, отжал обе створки, махнул Алым заходить.

Обширный холл уставлен бюстами каких-то видных ученых мужей. Кто в ярком рыжем или белом парике, кто — в каких-то блестках, и почти у всех накрашены губы и подведены глаза. Стойки, на которых бюсты, исписаны похабными граффити. Обгадили ученых, стало быть, просто так, ради смеха… На втором этаже, куда вели две изогнутые мраморные лестницы, звучал смех, девчачьи взвизги, басовитый мужской хохот и не слишком мелодичная музыка. В воздухе лениво ползли струйки каких-то благовоний: ароматы корицы, сандала, мускуса и эльфийского листа смешивались, создавая довольно-таки плотное амбре.

Бантруо Рейл огляделся, сказал со вздохом и затаенным предвкушением:

— Просторно здесь, хорошо!

Видимо, уже прикидывал, где и как будет размещать свою редакцию и министерство.

— Где находилась печатня Университета? — спросил я.

Под лестницей располагались три величественные, высотой метра по три, двери. Старый хогг указал на центральную:

— Главные подвалы. Архивы. Библиотека. Все там.

— Идем туда.

Бордельный служка что-то залопотал.

Наверху скрипнула двустворчатая дверь, и к нам, в вихре музыки, женских смешков и света, скатился круглый, состоящий будто бы из мячей человечек. Щеки его были нарумянены, глаза подведены, лицо моложавое, но морщины у рта и дряблая шея выдавали лета.

— Господа, господа! — воскликнул, потряхивая щеками и великим множеством желтоватых кружев на розовой одежде, похожей на пышную королевскую пижаму. — Да что же вы… не совсем туда пожаловали, куда обычно заходить надо! Да так много за раз… Но мест всем хватит! Что господа желают? У нас есть все, что захотите, все, что пожелаете, все, что даже во сне не привидится и в смелых самых фантазиях не отразится! У нас прекрасные девицы всех возрастов и даже тех возрастов, когда девица уже не девица, но все равно есть на что подивиться. А сверх того — веселый массаж, масло и ароматные грязи, прекрасные бани, игровые столы, музыканты и фигляры! А публика у нас чудесная, воспитанная, интеллигентная, весь цвет Норатора в верхних покоях…

Он запнулся, узнал меня, глаза-кругляши стали совершенно безумными.

— Ап… Ап… — начал втягивать он воздух.

— Господа желают осмотреть подвалы, — сказал я. — А пока господа будут осматривать подвалы, позови-ка нам для разговоров… Как зовут сводню, что заправляет этим притоном? Мадам…

— Гелена, — мягко подсказал дядюшка Рейл.

— Мадам Гелену позови. Все понял? Архканцлер желает видеть ее для важного разговора. Ступай!

Он не успел сделать и шага по лестнице, как в холл из приоткрытой двери снова плеснуло женским смехом, которому вторил басовитый мужской.

— А я х-хочу с-сюда-а-а… — развязно взревел голос со знакомыми нотками. Обе створки распахнулись, и на лестничную площадку вывалился знакомый мне персонаж. Одну полуодетую и растрепанную барышню он обнимал, вторую тащил за руку, поскольку она сильно упиралась. Сам же был одет в нечто вроде набедренной повязки леопардовой расцветки. Судя по взгляду, голосу и растрепанным волосам, пьянствовал он уже не первые сутки. Выкрикнув трубным гласом какую-то сальность, он взревел и оперся на балюстраду, одновременно бросая взгляд вниз. И увидел меня. А потом Шутейника.

Хмель тут же слетел, он отпустил обеих дам и прищурился, встряхнулся, как огромный поджарый пес.

— Г-господин будущий архканцлер…

— Уже действующий.

В его мутных глазах медленно проступило понимание.

— Уже… А сколько… прошло времени?

— Много. Несколько дней.

— О Свет Ашара!

— Как здесь оказался?

— Друзья… мои старые друзья… Неслыханно повезло. Встретил еще подле Леса Костей… Привезли в Норатор, помогли чем могли… Сочувствовали… Я ведь столько у Ренквиста просидел…

— Ладушки-воробушки, а мы-то думали! — вскричал гаер, ударил кулаком о раскрытую ладонь и добавил от души что-то на своем языке — по-моему, отборные ругательства.

Персонаж взирал на нас в страшном изумлении красноватыми глазами навыкате. Видимо, пить начал еще до того, как мы с Шутейником пробрались в Норатор. Его, несомненно, доставили в город, минуя заставы. Старые и милосердные друзья — не члены ли они одной из фракций Коронного совета? Безусловно, так. Что, опознали в нем одного из моих друзей? Все-таки — его видели дворяне, когда он заслонял наше отступление в Лес Костей. Черт его знает, опознали или нет… Я, пожалуй, становлюсь параноиком, но есть у меня впечатление, что его опознали и не стали убивать — может быть, и потому, что старые дружеские чувства взыграли — а просто законсервировали в этом борделе, чтобы не помогал мне во время попытки взять мандат архканцлера, а после, как я вопреки всему получил мандат… после просто тут забыли.

Он пустился в бессвязные пьяные рассуждения. У меня задергалась щека, та самая, по которой вчера черкнула дробина из самопала Хвата.

Я сказал с язвительной ноткой:

— Бернхотт Лирна, ты принес мне клятву верности. Ты меня предал?

— Нет, нет, ваше сиятельство!

Всякого ожидал, даже найти его подброшенным к ротонде архканцлера с перерезанным горлом, но такого… Не думал, что доведется встретить в борделе ближайшего соратника, одного из тех, на кого планировал опереться. Волна безрассудного гнева поднялась… и тут же схлынула. Погоди, сказал внутренний голос. А чего ты ожидал от человека, который провел в одиночке золотые свои годы? Друзья, возможно, хотели сделать ему как лучше, и яркая круговерть наслаждений захватила его и унесла в сладкий сон. Такая… жизненная ситуация. И вполне простительная — по крайней мере, единожды — простительная. Человек слаб. Человек всегда остается человеком. Я сам, если подумать, не против был возлечь с Атли, когда вокруг — чума, близящийся голод, дэйрдрины, и ворох нерешенных проблем.

— Ты уверен? — уточнил я.

— Да! Да! О Свет Ашара… Я…

— Собирай свои манатки и дуй вниз. Мы будем в здешнем подвале. А потом двинемся в Варлойн. Смекаешь? Времени у тебя — часа два. Опоздаешь — в Варлойн можешь не являться.

Он умчался, убежал, пьяно пошатываясь, позабыв доступных дам.

Я взглянул на бордельного зазывалу:

— Так я жду мадам Гелену. Я хочу ее видеть прямо сейчас.

Глава 23-24

Глава двадцать третья

Пару Алых я поставил у входа, велев пропускать всех, кто возжелает переговорить с архканцлером. Остальных забрал с собой.

По крутым ступенькам мы спустились в длинный и широкий коридор, едва освещенный масляными лампами, тлевшими примерно в десяти метрах одна от другой. Арочный свод потолка, потертые амбарные двери… И почему-то зловонный дым, стелющийся по каменному, изрядно просевшему от старости полу.

Дядюшка Рейл оттер Шутейника локтем и сказал тихо:

— Забыл уведомить, господин архканцлер: тут обитает один громада… и правда громада… Он, как бы сказать… на голову не совсем обычный и здорово ругается, ежели его потревожить… И с ним хорошо бы порешать все миром или, напротив, здоровским насилием, иначе работать не даст толком…

— Опасный?

— Ученый, ваше сиятельство! А ученые все с прибабахом, знаете ли…

Ученый? Хм…

— Как же его не выгнали?

— Ой, попробуйте его выгнать…

Ближайшая дверь справа вздохнула скрипуче, вроде как от ветра, в щель вынесло новый клуб дыма. Я широко шагнул, пнул дверь и ступил в помещение, заполненное смрадным маревом. Вернее, дымами, так как они составляли несколько слоев — у пола почти черные, потом — серые, выше слои становились все более светлыми, до того светлыми, что сквозь них проглядывал закопченный, как печная заслонка, сводчатый потолок с круглой дырой вентиляции в центре.

— Ни шагу дальше! — гаркнули из сумрака басом.

Я замер, привыкая к запаху. Смешайте нашатырь с «Шанелью № 5», прибавьте к этому щепотку красного перца и дольку гнилого лайма, и вы поймете, как вонял этот адский коктейль.

— Стою.

Раздвинув грудью слоистый дым, ко мне шагнул бородач с красным распаренным лицом. В сощуренных карих глазах — удивление и ярость. Я бы дал ему лет шестьдесят, плюс-минус три года (на самом северном лесоповале). Навскидку в нем было два метра, плюсуем метр в поперечнике, умножаем на молот в руках, и получаем формулу страха, которая никак не вяжется со словами «Ученый с прибабахом». Вернее — прибабах у него был, только не в голове, а в руках.

Секунд пять бородач изучал меня, настырно и прилипчиво, легко поигрывая молотом, который я бы двумя руками удерживал с трудом.

— Кто такой? — прогремел он. Косматая полуседая борода колыхнулась поверх кожаного, в подпалинах, фартука. Кроме фартука, на бородаче была какая-то дурацкая хламида цвета перезрелых томатов. — Выселять? Снова? Ну, пробуйте. По одному, по одному заходите! Аш-шар! Всем подарки будут!

Лицо его налилось вишневым багрянцем. Серьезный тип, действительно способный задействовать свою колотушку.

От дыма и чада кружилась голова, в носу щипало. Бородач — силен! Ему хоть бы хны, как не угорает — не ясно. Я чихнул, пытаясь разогнать ладонью зловонный туман. Местная пожарная инспекция, где ты? Тут и правда можно с легкостью угореть.

Ученый злобно хрюкнул, Алые загремели оружием.

Я стал боком, вытянув ладони к гвардейцам и к бородачу.

— Эй, тише! Тише. Я разговаривать явился! Драться будем в другой раз.

Немного разогнав дым, я увидел, что за спиной гиганта находится что-то вроде приподнятого каменного очага, на котором весело булькает вместительный, литров на двадцать, чумазый котел. Он висел на треноге над очагом и исходил паром с ароматами преисподней, а дым от очага вносил свою лепту в игру: «А давайте устроим тут ад и весело угорим!»

Над котлом я заметил зев кирпичной вытяжки. Судя по ароматам, бородач тут не суп варил, ой, не суп. Привстав на цыпочки, я разглядел, что в котле булькает, надувается крупными пузырями зеленое, как болотная жижа, страшное варево.

Рядом с очагом находилась небольшая кирпичная печь, к счастью, не растопленная.

Теперь, кое-как привыкнув к чаду и пару, я разглядел, что нелегкая занесла меня в зал без окон, округлый, приземистый. Стены зала от пола до потолка заставлены деревянными стеллажами, на полках громоздятся золоченые фолианты и разные непонятные мне предметы, чучела каких-то загадочных зверей, и много-много стеклянной посуды. Банки всех размеров и форм, флаконы на деревянных подставках. Почти в каждой посудине жидкости или порошки — красного, синего, зеленого цветов, короче, та самая радуга, которую в конце двадцатого века так бездарно опошлили. Некоторые склянки переливались тусклым белым свечением, исполняя роль фонарей. У стеллажей — несколько столов с разнообразными приборами для химических опытов. Реторты, колбы, мензурки в стойках, даже несколько змеевиков для перегонки, возгонки и прочего кипячения. Сложив два и два, я пришел к выводу, что попал в лабораторию алхимика. Или химика. Впрочем, в средневековье две эти дисциплины считались за одну.

Я взглянул на бородача и спокойно улыбнулся:

— Кто ты есть, человече?

Он вздрогнул и набычился:

— Фальк Брауби! И не думай, что я легко дамся!

— Очень хорошо. Ты — Фальк Брауби..?

Молот качнулся.

— Алхимик, изобретатель! Когда-то преподавал здесь. Хо-хо-хо! — Смех его, хотя и гулкий, и басовито-бесшабашный, был горек. — Знаю все десять металлов, трансмутации и тетрасомату, извлекаю ртуть из каломели, легко покрою амальгамой что угодно, даже твою башку, могу чрез купелирование посредством свинца и селитры извлечь золото даже из самой тощей руды, и при случае — настучать всем, кто меня выставить отсель захочет, вот этим молотом! Ну, подходи по одному!

Селитра? Хм. Тут знают селитру, а ведь это один из компонентов пороха… Серу, если не ошибаюсь, алхимики применяли вообще спокон веку, так что этот элемент у Фалька должен иметься в количестве…

Дядюшка Рейл протиснулся в лабораторию, чихнул, деловито и бесстрашно осмотрелся — верно, прикидывал, как переоборудовать это помещение под свои нужды. Прошагал к очагу, нагло отодвинув — или, во всяком случае, попытавшись это сделать — алхимика, заглянул в варево, снова чихнул и сказал:

— Да-да, ваше сиятельство, господин архканцлер, я про него слыхал наверху… Он герцог, занятый какими-то изысканиями бесполезными… Нет бы перегонял, скажем, зеленое вино, или наливки делал, или там эльфийский лист выращивал — новые сорта веселящие… А поскольку он герцог и буен — выселить его не посмели даже при мадам Гелене. Хм… Места здесь много и вытяжка неплохая. Я подумал — если ставить тут редакцию, то и кухню не худо бы оформить рядышком, тут и очаг хороший имеется… Ассигнования ведь пойдут из Варлойна…

Котел бурлил и недобро пыхтел. Так же бурлил и недобро пыхтел бородач.

— Архканцлер? — Фальк Брауби смотрел на меня в изумлении. Наконец он опустил молот, встряхнул головой, шлепнул себя по всклокоченным, присыпанным сединой волосам и, полыхнув на меня взглядом, изрек: — Все равно выселять себя не дам! Размозжу головы всем, кто попытается!

— Я не собираюсь вас выселять. — Я отметил, что перешел на «вы», Фальк Брауби умел внушать уважение к своей персоне.

— Ваше сиятельство, а как же моя кухня? Тут такое замечательное место!

— Гр-р-р! Выселять?

— Дядюшка! — шикнул мой гаер. Попытался пристыдить ушлого министра информации, можно сказать.

— Помолчите, дядюшка Рейл! Я не собираюсь вас выселять, Фальк. Напротив, я приветствую ученых… настоящих ученых. Ведь вы настоящий ученый?

Короткопалая ладонь красноречиво постучала по рукояти молота:

— Конечно.

— И преподаватель.

— Настоящий ученый и бывший учитель. — Он сделал жест, словно давал кому-то невидимому подзатыльник, и я понял, что его студенты так или иначе усваивали нужные знания, даже если поначалу ленились. — Я люблю преподавать. Люблю науки. Можно подумать, я какой-то дешевый маг, чернокнижник, как эта Гелена меня обзывает! Они ведь меня боятся, по-настоящему боятся! Думают, будто я занимаюсь тут ведовством и могу порчу на них навести. Хо-хо-хо!

— Поэтому вас не выселили, когда Растар прекратил финансировать Университет?

Ладонь снова постучала по рукояти молота:

— Гелене это дорого бы встало. И тем, кто за ней. К тому же я герцог… хоть и нищий, но дворянин. И не претендую на иные части Университета… Мне достаточно моих покоев, в которых я давно обжился. Я здесь ем, сплю, провожу опыты… Иногда забираюсь на чердак, чтобы наблюдать движения звезд. И туда меня пускают… Других учителей вышибли, а я держусь. Мне нравится тут держаться, нравится ставить опыты… Я не деревенский ведьмак, варящий зелья и бормочущий наговоры, я занят наукой!.. Я ищу истину! Истину, господин архканцлер! Великое делание, магистерий, сиречь пятый элемент, известный так же как красная тинктура… Да, хм, не думаю, что вам интересны подобные материи… Так вы, значит, действительно новый архканцлер?

Я чихнул. В речах его чувствовался непреклонный фанатизм научного деятеля. Но Фальк Брауби внешне совершенно не походил на типаж ученого вроде Перельмана или Стивена Хокинга. Красная тинктура, это, если не ошибаюсь, пресловутый философский камень, он же эликсир вечной жизни и прочее. Алхимики его, понятное дело, не нашли, зато, пытаясь найти, весьма преуспели в практической химии.

— Мандат получил меньше недели назад.

— И уже хотите вызволить и возродить наш Университет?

— Это в ближайших планах. Я всемерно буду способствовать развитию наук.

— Удивительно! Сон! Но куда ж девать бордель?

— Выселим в ближайшее время. За две — максимум три недели, Университет откроет свои двери для студентов. Кроме того, здесь, в Университете, будет мое городское представительство.

— Вы круто взялись. И день начинает мне нравиться, хотя и кажется мне, что я малость угорел и сплю. Хо-хо-хо!

— Сейчас мне необходимо получить доступ к печатным машинам Университета. Вам известно, где они? И есть ли они тут вообще?

Бородач запрокинул голову, в бороде прорезалось отверстие, достаточное, чтобы проглотить, скажем, Шутейника.

— Хо! Хо-хо-хо-хо! — рассмеялся он еще громче, точно Санта-Клаус. — Я вспомнил, я же видел в газете ваш портрет… Вы — настоящий архканцлер, А… Аран Торнхелл! Выходит, вам действительно удалось получить мандат. Это прекрасно, я полагаю. Архканцлеру нужна новая печатня?

— Я буду выпускать газету, поскольку старая редакция… сгорела. Но сейчас печатня нужна не для газеты. Для другого. Нужна срочно. И запас бумаги, если он есть.

Сказал и подумал: я вам обеспечу четвертую власть грамотных, ох, обеспечу! Создам несколько газет, продам по дешевке, запущу процесс, так сказать, и плевать, что газеты затем будут перекупаться и финансироваться разными лицами, главное, что они будут, а уж я озабочусь законами, которые будут охранять прессу. Теперь сор не спрячешь под половичок, его обязательно найдут и вытряхнут на всеобщий… позор.

Бородач шустро, а для своей комплекции слишком шустро, подхватил молот в левую руку и шагнул к очагу. Там он сграбастал дядюшку Бантруо Рейла за ворот и, подняв его, как мать поднимает за холку щенка, прошагал к дверям.

— Машины целы. И бумага тоже есть, ведь Университет выпускал свою газетенку, а теперь, извольте видеть, не выпускает, так что бумага лежит, желтеет… Хо-хо! Машины Гелене без надобности. Боюсь, она за свою жизнь не прочла ни единой газеты, про книги я и не говорю… — Он вышел, предварительно выкинув Бантруо Рейла за порог. Обернулся и поманил меня свободной рукой. — Идемте со мной, Торнхелл, я все вам покажу. И печатни, и запасы бумаги… Нет, день определенно удался!

Я бросил взгляд на бурлящий котел:

— Как же ваше… э… варево?

— О, об этом, ваше сиятельство, вам нет смысла беспокоиться. Млечный сок корней асафетиды, она же ферула вонючая, мандрагоры и некоторых иных растений и кореньев должен хорошо выкипеть, чтобы образовалась нужная вязкость субстрата. Это надолго. Хо-хо-хо! Значит, возродить наш Университет? Сегодня день прекрасных вестей! Нет, я, безусловно, сплю!

Закинув молот на плечо, Фальк Брауби величественной поступью двинулся вглубь коридора.

Настоящий ученый. Колосс, можно сказать.

Однако от дверей в холл послышался шум, голоса. Алые заслонили меня, но пронзительный женский окрик заставил их откачнуться к стенам. О, женщины умеют осадить, при желании, даже закаленных солдат.

Ко мне приближалась мадам Гелена.

Глава двадцать четвертая

Как я и ожидал, мадам Гелена оказалась дамой не первой молодости, однако без вульгарной боевой раскраски, отличающей непроходимых дур. Это была женщина лет шестидесяти, одетая в серое, строгое платье. Седые волосы собраны в мышиный хвостик. Глаза юркие, умные, зубы — острые. Нет, не мышью она была — хитрой и опасной крысой. Штрих: на серебряном поясе ее висела короткая плеть с множеством кожаных хвостов. В мире Земли эта штуковина называется «флоггером». Оч-чень интересно. Это ее орудие труда, либо же орудие усмирения непослушных работниц?

— Ваше сиятельство господин архканцлер! — На легкий поклон я ответил небрежным кивком. Меня окутало облако с запахом кошачьей мяты. Какие-то зверские духи использовала мадам Гелена, они начисто перебивали вонь алхимической бурды герцога Фалька. Сводня взглянула на меня снизу вверх, взглянула искательно, мягко, хотя в словах чувствовалась едва сдерживаемая, вибрирующая сила. — Я мадам Гелена, управительница. Господин архканцлер, давайте переговорим наедине!

— Разумеется.

Она решительно отворила ближайшую дверь, пропустила меня уважительным кивком. Я сделал жест, чтобы заходила первой — галантный красавец-мужчина, пропускающий даму в пещеру с медведем. Она не стала мяться и вошла. Комната освещалась только клином света из приоткрытых дверей. Заполнена она была столами и стульями в уборе из паутин. О, это ясно — сюда снесли из аудиторий ненужные парты. Ну ничего — скоро будут выносить обратно, дайте только чуть-чуть времени.

Взгляд сводни был цепким, даже в полумраке я видел отблески ее зрачков — крохотных, точно изнутри человеческих глаз и правда смотрели крысиные бусинки.

— Господин архканцлер хотели меня видеть? Жандо сказал, что слышал, будто вы интересовались нашими подвалами?

Меня передернуло от слова «нашими». Университет она воспринимала как свое… свое личное логово, крысиное кубло, где она пестует своих дочерей, которые приносят ей немалый доход.

— Ваш Жандо неверно понял. Меня не только подвалы интересуют.

— Вся… «Утеха»?

Я ощутил раздражение, нарастающую злость.

— Весь Университет. Вот это — Университет! Тут учили, учат и будут обучать наукам!

Она нервно рассмеялась, пояснила как малоумному, в полутьме даже мелькнула снисходительная улыбка:

— Но как же… Университета давно нет здесь… И не будет…

— Чушь. Университет есть. — Я сделал широкий жест. — Вот он, никуда не делся. И снова будет.

— Но как же…

— Учителя живы и будут преподавать. Студентов наберем снова. Много их осталось в Нораторе, недоучек… Мадам Гелена, у вас три дня на то, чтобы забрать своих девочек и съехать.

Она издала тихий вскрик — впрочем, не слабый, бессильный, а просто удивленный, и отчасти — злобный.

— Но… господин архканцлер, ваше сиятельство… вы не понимаете… — Она запнулась и начала проговаривать какой-то набор звуков, похожих на треск и хруст, словно пережевывала морковку.

— Я все понимаю. Я уведомил вас и дал вам три дня. Если через три дня вы и ваше заведение все еще будете в Университете, о вас позаботятся Алые Крылья.

Она гулко сглотнула, и снова издала набор морковных звуков. Несмотря на запах ее духов, я ощутил, что от моей одежды исходит целая гамма не совсем приятных ароматов — тут и мандрагора, и млечный сок ферулы вонючей. В Варлойне нужно принять ванну и переодеться. О, и побриться — вечно забываю, иначе Атли будет мной недовольна.

— Господин архканцлер, я понимаю… все понимаю… Вы хотите… и мы устроим… мы все устроим как надо. Каждый месяц в Варлойн будет отправляться нужная вам сумма… двести… триста крон золотом. Даже пятьсот! Это очень крупная сумма, пятьсот, но мы сможем, уверена, мы устроим… И девочки любые… на ваш вкус… всегда для вас и ваших приближенных! У меня игровые залы и замечательные комнаты для удовольствий. Закуски на любой вкус и изысканная музыка… Чудо самое свежее всегда…

Мадам Гелена предлагала мне откаты. Предлагала, ни мало не чинясь, первому лицу государства плату за крышевание элитного борделя! Да что за чертов мирок… Тут все думают, что любая проблема решается за деньги. Хотя… разве в моем мире не так? О, конечно, я соблазнюсь, возьму деньги, да еще выберу наверху какую-нибудь местную Анжелику и устрою ей путь в свой Версаль.

— Разговор окончен.

Она помедлила и процедила хрипло и уже без всякого, даже минимального почтения:

— У меня… не только девочки!

— Мальчиков заберите тоже.

Она дернулась, пальцы нервно затеребили язычки плети.

— Я… я позову хозяина! — голос ее почти сорвался на визг.

Хозяин? Ну, собственно, этого и следовало ожидать. Кто-то из Коронного совета опекает здешнее место. Ну что же, подождем хозяев. Хотя до получения Большой имперской печати я планировал избегать тесных встреч с силовиками Санкструма, но тут коса нашла на камень: без печатных машин мне не обойтись. Может, я слишком закусил удила, допустил ошибку? Скорее всего, мадам Гелена плевать хотела на печатные машины, и вполне могла бы допустить меня к ним… А Университет стоило забрать позже.

С другой стороны, если бордель принадлежит какой-то из фракций, они рано или поздно узнают, что я печатаю в его стенах газеты… и не только газеты, но и средство для погашения долгов и выплаты дани, и столкновение будет неизбежно. Так почему бы его не форсировать? Вряд ли фракции пойдут на открытое противостояние — время еще не пришло… Посмотрим, кто здешний хозяин и чем будет мне угрожать.

Я широко отворил двери. Она вышла первой. Оглянулась, взгляд — смесь гнева, бессилия и злобы. Тряхнула крысиным хвостиком, хлопнула ладонью по плети и быстро зашуршала туфлями по полу, вместе с нею убрались Жандо, тот самый колобок в ночнушке, и двое битюгов с мечами — видимо, вышибалы «Утехи».

Я вздохнул. Она меня услышала. Можно праздновать победу. Маленькую, но победу.

* * *

Печатня Университета располагалась в дальнем конце подвала, в просторном помещении. К ней примыкали кельи — по другому не назовешь — где лежали запасы краски, свинца для литья букв, бумаги в серых дерюжных мешках. Запасов этих было много. Бумага, хоть и пожелтела и немного отсырела, все же годилась и для печати газеты, и — для печати моих таинственных штуковин, с помощью которых я надеялся вскорости наполнить казну.

Клондайк. Для меня это был Клондайк! Отсюда я начну поход за возрождение Санкструма. Здесь я буду мыть золото — не для себя, для страны, правителем которой стал.

Мы зажгли лампы на стенах, и долго осматривали сокровища…

Дядюшка Рейл ахал и охал, содрав чехлы, трогал все три печатные машины, словно они были его наложницами, ласково ворковал с ними, поглаживал, называл уменьшительными женскими именами.

Я смотрел на него и думал: вот ведь прощелыга. Но и профессионал. И родич Шутейника. Я смогу его контролировать и не допущу, чтобы он зарвался. Да и потом — он не дурак и понимает, в какую игру ввязался. Ставки теперь — максимальные. Либо он со мной — либо его прикончат мои конкуренты за то, что был со мной. Третьего сейчас не дано и долго — по крайней мере, до бала всех Растаров — не будет дано.

Около получаса мы осматривали машины, которые оказались в прекрасном состоянии, и обсуждали перспективы создания редакции. Эта келья для редактора, эта — для Макио, вот тут будут наборщики, а в этом уголке поместится гравер. И, нет, дядюшка Рейл, дам тут не будет. За дамами извольте ступать в иные кварталы. Здесь будет царство науки и мое представительство. Затем я посвятил Бантруо Рейла, Шутейника и Фалька Брауби в свой план. Концепция его была для Санкструма внове.

— Сработает ли, ваше сиятельство? — спросил дядюшка Рейл.

— Но ведь с мандатом сработало! — воскликнул Шутейник страстно. — Значит, и сейчас все у нас получится!

«У нас…». Почему-то при этих словах стало тепло на душе. Я не один. Мы — команда. Уже команда.

Фальк Брауби издал горловой звук, вроде рычания тигра. Это он так хмыкал.

— Чудеса! Никогда не слышал про такую штуку… Чудеса! И правда — сработает ли?

Этой штуке много сот лет, и играет она на чувстве азарта. А чувство азарта хорошо знакомо нораторцам — вон, на каждом углу игровой притон.

— Для затравки пустим слухи, — сказал я. — И в Варлойне, и в Нораторе. Слухам всегда верят больше. — Я передал Шутейнику один из кошельков-взяток, туго набитый золотом — а именно золото следовало швырять актерам в местных трактирах. — Десять актеров на Норатор, думаю, хватит?

— Вполне хватит, мастер Волк.

— И пустим рекламу на столбах вроде того, что у порта… Сейчас, погодите, составлю объявление… Реклама должна быть расклеена уже сегодня… И не забудем…

Простучали шаги в коридоре, и в зал, щурясь, ступил человек-невеличка в очень высокой меховой шапке, украшенной золотыми цепочками и знаками столь обильно, что она сияла, как новогоднее украшение на верхушке елки.

— Шапка из заморского красного соболя, мастер Волк, — шепнул мой гаер. — Цена — примерно как дворянский замок. Небольшой, но вполне ухоженный замок со всем хозяйством…

Человек был одет в щегольской черный кафтан и простроченный золотой нитью короткий, до бедер, плащ. Шпага у бедра на поясе с крупными драгоценными камнями. Кожаные же, непорочно белые перчатки с серебряным узором. Всем своим обликом человек словно рисовался перед толпой, а с помощью шапки — возвышался над обывателями и даже над людьми своего ранга. В полумраке сложно было определить его возраст — что-то между сорока и пятьюдесятью годами. Великолепный щеголь.

Гладковыбритый подбородок нацелился на меня. Кончик шапки качнулся.

— Я — Таленк. Бургомистр Таленк. Приветствую. А вы — господин новый архканцлер… Аран… Как же вас…

Он сделал вид, что не помнит фамилии, хотя сам приглашал сегодня на ужин. Такой простейший способ меня унизить.

— Просто — господин архканцлер.

На шум приплыл крупнейший в Нораторе спрут. Таленк… Много о нем слышал, даже читал кое-что… на столбе у порта. Он — главный контролер контрабанды через поселок Счастливое. И, верно, это только одно из его доходных предприятий. «Утеха» — в ту же копилку. Человек просто доит город, которым назначен управлять.

Он явился один, телохранители где-то затерялись. Не трус. Хищник. Суперхищник, заинтересованный в том, чтобы как можно дольше сохранять возможность пожирать слабейших, чтобы как можно дольше качать деньги через все каналы, к каким может дотянуться. Такие люди чужды любым моральным принципам. В их мозгу жарко пульсирует только одна страсть — безудержная алчность.

— Нет-нет, погодите, я вспомню!.. Ваше сиятельство Аран, — проговорил он, запнулся, щелкнул пальцами. — Э-э… Торнхелл, да, Торнхелл. Новый архканцлер Санкструма…

Я промолчал. Шутейник пробормотал что-то неясное. Дядюшка Рейл застыл у машины. Фальк Брауби взирал на Таленка, раздувая ноздри, как бык, готовый атаковать. Было в этом Таленке что-то, что приковывало взгляд. Не щегольская одежда, нет. А некая уверенность в себе, уверенность в собственной исключительности, важности, власти. Несмотря на малый рост, этот местный Наполеон умудрялся производить серьезное впечатление одним своим обликом. Харизмы в нем было хоть откачивай да на сторону продавай.

У меня родилось нехорошее предчувствие. Кажется, меня сейчас вздуют по первое число. Не физически, конечно, о нет. Иначе.

Так и случилось.

— Ваше сиятельство архканцлер… — тихо проговорил Таленк. — Вы, как я узнал, хотите выселить из этих стен «Утеху»… Заведение, созданное согласно букве закона, то самое, куда я и мои деловые партнеры вложили немало личных средств…

— Вы верно заметили, бургомистр. Хочу выселить и выселю. В ближайшее время.

На тонких губах бургомистра появилась наивная, легкая улыбка.

— Но это совершенно невозможно, господин архканцлер. Вы не вправе…

Он говорил тихо, спокойно, с бесконечным чувством наивного превосходства, и во мне родилось желание заорать, вмазать ему по гладкой харе. Но я лишь сказал:

— По какой причине я не вправе, бургомистр?

— А… Если память меня не подводит, а я не имею обыкновения забывать важные вещи, весь Университет передан магистрату Норатора в вечное пользование.

У меня сжалось сердце.

— Кем передан?

— Погодите-погодите… — он картинным движением сунул руку за обшлаг кафтана и добыл оттуда свернутую в трубку бумагу. Развернул. И прочитал голосом, звенящим от скрытой насмешки: — «Сим указом Университет Больших наук передается в собственность магистрата Норатора в вечное пользование, и да будет использован магистратом Норатора так, как усмотрит сие пользование сам магистрат». Подписано: «Жеррад Утре, архканцлер». Достаточно ли вам этого, господин, э, Аран? Хотите ли вы, или нет — но Университет и вся его внутренняя обстановка, включая эти прекрасные печатные машины, собственность города, и мы вправе сделать с ним все, что пожелаем. Даже разнести по кирпичику. Сжечь. Уничтожить.

— Ладушки-воробушки! — вздохнул Шутейник.

Фальк Брауби выразился куда грубее и жестче и примерно так же выразился дядюшка Рейл.

Наступила тишина. Хотя мысленно я кричал, орал даже. Этот гнусный Жеррад Утре, несчастный покойный архканцлер, натворил дел… Позволил раздербанить все что можно, после чего — мавр сделал свое дело… А мне теперь расхлебывать.

Бургомистр Таленк снова улыбнулся, сказал заботливо и мягко, как неразумному дитяте:

— Вы, конечно, можете оспорить указ, и, конечно, попробуете: напишете новый… Но без визы Коронного совета он не будет иметь силы. А на этом указе виза, конечно, есть.

Он знал, сукин сын, что Коронный совет не завизирует ни один нужный мне указ, он знал!!! Он рисовался передо мной, и играл, и трепал меня, как кошка — мышь. Власть, которую он источал, исходила от него буквально волнами.

— Но печатня… — заикнулся дядюшка Рейл.

Шапка из красного соболя колыхнулась.

— Нет-нет, вы ничего не станете здесь печатать. Если хотя бы попробуете приблизиться к «Утехе» с этими целями… Мои люди будут вынуждены выпроводить вас с трагическими… э-э… неудобствами. Простите, что навязываю вам свою политическую повестку, но таковы, э, правила… За беззаконное вторжение я могу гарантировать вам честный суд, а может, э, нечто большее, чем суд… Гнев, так сказать, всего Норатора.

Скалистые глыбы обрушились на мою голову. Усилий стоило не покачнуться. Он говорил, сознавая свою силу, а под гневом Норатора имел в виду своих людей, свою личную армию, которая, очевидно, могла на равных потягаться с Алыми.

— Я поставлю у дверей постоянный пост Алых, Таленк. Если вы попытаетесь что-то сделать с машинами… я срою с лица земли ваш магистрат… и вас.

Соболиная шапка качнулась, внимательный — и безмерно спокойный, с ироническим прищуром, взгляд обежал меня с ног до головы.

— Ну что ж, сройте, конечно, попробуйте… Скажу вам по сердечной приязни, э, Аран, вы зря отвергли приглашение на ужин… Вы оставите посты, и я не буду против, пусть Алые тут дежурят… — Сказано это было тоном человека, бросающего мне из милостыни грошик. — Но мы будем проверять… И если я узнаю, что в подвале происходит печать газеты… Тогда я велю уничтожить печатные машины. И, поверьте, это случится быстро. Прощайте, господин архканцлер, э, Аран, ваше сиятельство.

С этими словами он ушел.

Я кинулся на спрута с пожарным топором, спрут сграбастал меня и сожрал — с теплой, ласковой улыбкой, скрывавшей железные челюсти.

Он чувствовал упоение своей властью, есть такие люди.

А я чувствовал безмерную усталость.

Патовая ситуация. Я сохранил машины, но не могу использовать их по назначению. Вернее — Таленк позволил мне сохранить машины, в качестве издевки, дразнилки, оставил их мне, чтобы поддразнивать господина архканцлера, издеваться. Вот они, машины, видит око, да зуб неймет.

Пат.

Если я не смогу освободить Университет и не запущу машины — конец архканцлеру Санкструма наступит очень быстро.

Мы покидали «Утеху» под насмешливые взгляды мадам Гелены и ее прихвостней. Мерзкое ощущение, когда ты проиграл, и идешь, а взгляды тех, кто тебя победил, смотрят вслед…

Тем не менее, я услал Шутейника на поиски актеров, а сам с Бернхоттом и Эвлетт двинулся в Варлойн. Рекламные объявления актеры напишут от руки. И уже с сегодняшнего вечера маховик рекламы моей секретной операции запустится.

Главное, успеть разобраться с ситуацией, пока не станет слишком поздно.

Три недели на сбор денег и выплату дани.

Три.

Глава 25-26

Глава двадцать пятая

Горячая вода — дар богов. Ванна с горячей водой — это эликсир почти вечной жизни, который боги и простые смертные принимают после трудного рабочего дня.

Ванну принесли в банную комнату ротонды еще позавчера, и сейчас я отмокал в ней, а рядом на очаге, на ровном огне, грелись сразу три железные бадьи с водой. Едва вода в ванной делалась недостаточно обжигающей, я подбавлял, зачерпывая деревянным ковшиком из бадей. Вообще-то такие вещи следовало делать слугам — но только я отказался от слуг и делал все сам. С господина архканцлера позолота не облезет, если он маленько на себя поработает.

Жидкое мыло с какими-то ароматическими добавками, вполне пристойные мочалки и бритвы — сразу несколько, на выбор. И все без яда — я проверил даром мертвых эльфов.

Последний слуга занес ворох одежд, уложил на лавку осторожно, словно одежды были из стекла. Навскидку — килограммов пять, на выбор подштанники, штаны, рубахи, камзолы, все, чего душа пожелает. И неброское, и по-моему размеру — все как я просил. И тоже без яда — я проверил.

Дурное настроение, рожденное сегодняшним поражением от Таленка, рассосалось. Я блаженствовал в горячей воде, как самурай, отдыхающий от ратных подвигов. Не хватало только Атли. Своенравная дщерь Акмарилла Сандера не пожелала нанести мне вечерний визит. Хотя оно и к лучшему. Завтра у меня с нею рандеву… Завтра…

Я блаженствовал…

За стенами ротонды в парке Алые несли свою службу. В коридоре ротонды — тоже Алые. Так просто меня не возьмешь… Над головой дрыхнут в своих комнатах Шутейник, Эвлетт и Бернхотт. Костяк моей команды. Шестеренки власти медленно вращались, запущенный мной механизм, хоть в него и старались подсыпать песку, работал: брат Литон и Алые бессменно выносили и складировали у главных врат дворцового комплекса винные запасы Растара. Завтра сложный день… А послезавтра — еще сложнее. Послезавтра решится — быть моей власти или нет. Реальной власти, разумеется, а не того дутыша, который я имею сейчас.

Таленк — один из главных центров силы Санкструма, это я понимал превосходно. Власти у него — больше даже, чем у всех фракций. Эта темная лошадка знает, к чему стремится. Его власть не только над Норатором, это я тоже превосходно понимаю… Опаснейший противник. Возможно, самый опасный из всех, с кем доводилось сталкиваться, за исключением Ренквиста. Но Ренквист — далече, а Таленк — вот он, рядом. Ну ничего, и с ним справимся, дайте только получить Большую печать.

Я подбавил горячей и с наслаждением погрузился по самый подбородок… Тусклый свет ламп не резал глаза.

Большая имперская печать… Эта штука посильнее моего мандата и царского скипетра в придачу. Кстати, мало кто в курсе, что царский скипетр — всего лишь эволюционировавшая дубинка племенного вождя, которой он наводил порядки в своем стаде… Где этот кот, интересно, шастает? Надо будет науськать его на своих врагов…

Наверное, я уснул. Так бывает. И бывает, что люди, уснув в горячей воде, сползают на дно ванной и захлебываются.

Разбудил меня громкий протяжный шорох. Это был звук, которому не полагалось раздаваться в купальне, ибо из живых существ был только я, а звук, несомненно, издавало что-то живое.

— Шутейник?.. Эвлетт? Кто здесь?

Эвлетт… Эх, мужчина, переоцениваете вы свою привлекательность… Да-да, конечно, она ночей не спит — все ждет, когда вы изволите залезть в ванную, чтобы прийти и предложить себя…

Я завертел головой, и, наконец, установил источник звука.

Несмотря на горячую воду, по телу прошли ледяные мурашки.

Из-под вороха одежд выбиралось гибкое змеиное тело, вытекало, ртутно сверкая, как струя живого белого металла. На спине какие-то наросты… И, вроде бы, я вижу маленькие, практически рудиментарные лапки…

Я решил, что у меня галлюцинация. Резко сел в ванной. Змеи глухи, но эта, кажется, была исключением из правил. Она свилась в блестящий клубок и повернула ко мне голову — неожиданно крупную, по сравнению с телом, уродливую, с вытянутым рыльцем и огромными белыми глазами.

И сама она была такой… блестяще-белой, не похожей на змей, что я видел на картинках… Змея-альбинос…

— Кршшшчччч… — прострекотала она. И прыгнула на меня, растопырив слюдяные прозрачные крылья.

Я перевалился через борт на холодные мокрые камни, подломил руку, едва не сломал ее, и откатился к очагу. Змея приземлилась на бортик ванной. Застрекотали слюдяные крылья. Белая крупная голова начала поворачиваться ко мне.

— Кршшшчччч!

Тварь сделала новый прыжок. Я едва успел откатиться, вскочил на ноги. Змеи не умеют ползать по гладкой поверхности, но этой было плевать — зацокали по камням крохотные лапки. Быстро-быстро.

Я ушлепал за ванную, но зараза этакая чуяла меня прекрасно. Она выбежала из-за ванной, растопырила крылья и снова прыгнула с пола, целя мне в лицо. Я упал на бок, пребольно ударившись локтем, а перед глазами застыла картинка: растопыренная пасть с крохотными но острыми, как чумная зараза, зубами-иглами. Ядовитыми, конечно… Твари, что прыгают на противников покрупнее, не думая о самозащите, несомненно, оснащены ядовитыми зубами.

— Кршшшчччч!

Змея отрезала меня от двери. Она поводила головой из стороны в сторону, фиксируя каждое мое движение, и я только сейчас заметил, что она слепа — на месте глаз два пульсирующих белых нароста. Тварь прыгала на слух!

Вот тебе и глухая змейка…

Скрипнула дверь и в проеме показалась здоровенная кошачья ряха. Глаза у кота были круглые, отблескивали золотистым в полумраке. Морда выражала живой интерес в стиле: «А что это вы тут делаете, а?».

— Шурик!

Кот втиснулся в баню, с отвращением переступив лужу, и увидел змею. Тут же превратился в струну, до того напряглась каждая мышца тела.

Слепая тварь застрекотала, разворачиваясь к новому противнику.

Кот-малут, припав к камням, повел себя как обычный домашний кот, увидевший подходящую добычу. Мотанув задом для прицеливания, он прыгнул на змеюку одновременно с ее прыжком, ловко сбил лапой в полете, придавил и деловито, с хрустом отгрыз ей голову — и все это за какую-то секунду, быстрее, чем я успел моргнуть.

Затем он, не глядя на меня, начал с аппетитом пожирать добычу, которая еще извивалась в агонии.

В ворохе принесенных одежд был ловко скрыт картонный тубус, куда спрятали слепую змейку. Он пах какими-то травами. Очевидно, тварь одурманили отваром и поместили в тубус, затем, когда дурман схлынул, она прорвала легкую преграду — на торцах тубус был прикрыт тончайшей бумагой — и выбралась наружу. Ну а после… Видимо, эта пещерная тварь охотилась на слух, а шумел в бане только я…

Очень хитро. Очень ловко. И совсем не местечково. На мое устранение работали, не покладая рук, все провластные фракции. А дар эльфов не учуял яда… Видимо, он не мог почувствовать яд в живом теле… ибо был даром мертвецов.

Когда я одевался, стремясь унять дрожь, что-то мохнатое потерлось о мои ноги.

— Уаррр! Уаррр!

На его языке это означало, видимо: «Кушать! Кушать!»

Кот принес мне лучшее и вкуснейшее, чем обладал на данный момент — змеиную голову, и очень удивился, когда я завернул ее в платок и спрятал в карман.

* * *

Мрачное бессолнечное утро застало меня у главного входа в Варлойн, на широкой, мощеной плитами эспланаде, известной как Парадная Площадь, где громоздились вавилоны бочек, бочонков и винных бутылей. Брат Литон, под глазами которого залегли темные круги, докладывал, зажав в одной руке бумажный свиток, а в другой — распатланное гусиное перо (видно, что грыз его, пока занимался подсчетами):

— Вина и иные горячительные напитки все оприходованы, как и полагается. Первые купцы уже прибыли, выстраиваю их в очередь.

Его пошатывало от усталости. Меня тоже. Не могу сказать, что после нападения слепой змеи я спал сном младенца, о нет. Ворочался с боку на бок, часто просыпался, еще эти Стражи, будь они неладны…

Вереницы подвод выстроились у ворот на дороге, что вела в Норатор. Трактирщики и их работники скопились у запертой пока еще решетки. Завидев меня, начали издавать приветственные возгласы. Я помахал в ответ. У ворот боком стояла еще пышная раззолоченная карета, запряженная четверкой прекрасных вороных лошадей, но я не придал ей значения. Видимо, кто-то из придворных пожаловал нести нелегкую придворную же службу. Хорошенькая такая карета — размером с наш трейлер, с дымящей трубой, что означало — внутри печка и все удобства.

А еще у прутьев ворот стояла пожилая женщина в черном, седоволосая, осанистая, и неподвижно смотрела на меня… Да что за…

Но у меня нет времени спрашивать.

У бочек несли караул двадцать Алых, и больше никого не было… Ни один халдей из Варлойна, чьи шпили виднелись за парковыми деревьями в утренней дымке, не явился ни помочь архканцлеру, ни просто посмотреть на то, как он будет разделываться с винными запасами Растара.

Я ощутил себя парией, человеком, которому отказано в обществе людей — по крайней мере, тех, кто населяет дворец династии Растаров. Хотя чувство это было ложным. Придворные просто затаились, как перед грозой. Что-то должно было сегодня случиться, и они знали об этом. А я — не знал. Просто чувствовал.

Кот увязался за мной, и смешно было наблюдать, как порскали в стороны придворные и лакеи, пока я брел по дворцовым коридорам. Алые не пугали их совершенно, но кровожадный кот, охочий до пожирания женщин и детей, ужасал до дрожи. После вчерашнего Шурик, видимо, решил охранять его сиятельство архканцлера, а может, думал, что я обладаю талантом фокусника — доставать из одежд разные вкусности вроде слепых ядовитых змей.

Я наклонился, бесстрашно почесал его за крупными мохнатыми ухами (настаиваю на этом слове), и сказал Провозвестнику:

— Запамятовал, брат Литон: мне нужно сохранить бочку вина из фиников. Обещал Шутейнику. Вы весьма обяжете меня, если…

Брат Литон зажмурился, кончик гусиного пера в руке двинулся, как лоза у искателя воды, остановился на дальней груде бочек, каждая из которых помечена замысловатой меловой загогулиной. Клирик сделал несколько шагов, и показал на неприметный бочонок.

— Вот он.

Удивительный талант к регистрации грузов. Ему бы таможенником работать!

Или министром финансов.

Я откатил бочонок к воротам.

— Еще приказал вымести, убрать весь винный подвал, — промолвил брат Литон. — Всю грязь, что там за десятки лет скопилась, все вымели. Теперь там чисто. Можно использовать под склады… Да и под что угодно можно использовать. Места — много. Кроме бочек для довольствия Алых… Их я оставил, как вы и велели.

Ловец Снов! Меня кольнула запоздалая идея. Ну конечно же, там где были пятна крови — в том месте следовали поискать старого Ловца Снов! Но теперь там прибрано, и крохотная бусинка брай навсегда исчезла.

Но что уж теперь…

— А еще хорошо бы, ваше сиятельство, — вдохновенно запел брат Литон, покосившись на малута, — после опустошения подвалов и продажи вин вовсе запретить горячительные напитки по всему Норатору. От них одно зло и разврат. И лишь служение Ашару…

Я молча покачал головой. Фанатики всегда хотят облагодетельствовать мир насильно, введя абсурдные запреты на какие-то абсолютно повседневные вещи, которые не являются, если разобраться, такими уж опасными или фатальными для общественной морали. Уже проходили мы эти фанатичные запреты, угу. И не в одной стране такое случалось, и приводило это вовсе не к благорастворениям, о нет. Самое показательное — закон Вулстеда в США, который поспособствовал страшнейшему росту алкогольной мафии, мгновенно наложившей лапы на ввоз и сбыт алкоголя. Сразу появились «слепые свиньи», то есть подпольные кабаки, где люди ужирались в хлам, даже если не хотели, начался передел сфер подпольного рынка со стрельбой и убийствами, падение экономики, а тогдашние звезды США катались напиваться и кутить в мексиканские городки, самым известным из которых и по сей день является Тихуана.

Жизнь — стресс. Человеку надо позволять расслабляться — законными вещами, конечно же. А вот запрет на расслабление приводит как раз к разрушительным последствиям.

Позже объясню Литону этот парадокс. Он не из тех фанатиков, что закусывают удила и слепо идут за идеей. Он умный. Он поймет.

По моему знаку Алые открыли ворота, и первый покупатель — хозяин «Кружки пива» — начал заводить на эспланаду нанятые подводы. Я кивнул ему, он энергично раскланялся в ответ. В этот миг мимо него пронесли тяжелый раззолоченный портшез — закрытый паланкин, в котором сидел какой-то важный чин. Только что его — портшез этот самый — сняли с задка кареты и поднесли к распахнутым дверцам. Что-то — какая-то огромная туша — втиснулась из кареты в портшез; я наблюдал за этим вполглаза, и очень удивился, когда восемь дюжих носильщиков понесли портшез в мою сторону. Перед ним вышагивал тощий человек в строгих серых одеждах. На груди его висел какой-то надраенный медальон.

Портшез остановился сбоку от его сиятельства архканцлера. В дверце его было прорезано застекленное ромбовидное окошко, и из окошка этого глядел на меня огромный глаз. Нечеловеческий глаз, совершенно, глаз какого-то спрута, с огромным влажным, водянисто-серым зрачком. Глаз ощупал меня, затем снизошел до кота — удивился — и снова уставился на меня.

Тощий человек приблизился ко мне и, став несколько в отдалении от кота, спокойно сидящего на задних лапах, распевно, хорошо поставленным голосом молвил:

— Баккарал Бай, дюк дюков, прибыл к архканцлеру Торнхеллу!

Неприятности, от которых я умело бегал, все-таки настигли.

Распахнулась дверца портшеза, в темном проеме показалась громадная туша дюка дюков. Он был закутан в дорогие багряные меха, в которых я опознал красного соболя, поверх мехов лежали мотки золотых цепей. Гимн роскоши. Голова-глыба из-за наплывов жира совершенно утратила человеческие — пусть даже хогговские — черты. Глаза тонули в нависающих складках, рот тоже в них терялся. Брылья щек напоминали вспаханное поле. Жидкие черные волосы прилипли космами к вспотевшему лбу.

В портшезе сидело человекообразное чудовище весом, наверное, в двести килограмм.

— Ых-х-х… — одышливо молвил Баккарал Бай.

— Приветствую, — сказал я спокойно, предощущая, что сейчас будет.

— Ых-х-х…

— Баккарал Бай, дюк все дюков Санкструма, приветствует архканцлера Торнхелла и сожалеет, что архканцлер Торнхелл вчера не смог встретиться с ним.

— Передайте Баккаралу Баю, — сказал я, — что я сожалею тоже. Кот внес свою лепту, что-то мявкнув — мол, конечно же, он горячо сожалеет, но если его впустить внутрь, он может разнообразить скучную атмосферу портшеза прекрасными ароматами.

Глаз спрута выкатился на меня. Огромный серый зрачок созерцал его сиятельство и кота несколько секунд.

— Ых-х-х-х…

Не сразу, но я понял, что эти самые «Ых-х-х» не слова, а команды говорить, которые Баккарал Бай подает своему шнырю.

— Баккарал Бай, дюк всех дюков, лично прибыл уведомить вас о следующем…

Баккарал выпростал из меховых залежей руку-окорок, в которой находился ворох старых, пожелтевших бумаг с обмахрившимися и надорванными краями. О, я очень хорошо знал, какого рода это бумаги!

Восемь битюгов — каждый при мече — смотрели строго перед собой. По их красным шеям с набухшими венами я понимал, что вес на их плечах — огромен. Дюк всех дюков весил, пожалуй, не двести, а все двести пятьдесят килограммов.

— Баккарал Бай имеет на своих руках векселя имперского дома, заверенные подписями Растаров. Векселя эти на сумму в двести пятьдесят две тысячи крон золотом. Это общие долги имперского дома, переданные в ведение Баккаралу Баю видными людьми Санкструма, а также послами Адоры и Рендора — Сакраном и Армадом, а также это деньги, занятые непосредственно у дюка всех дюков. Баккарал Бай требует погашения всех без исключения долгов имперского дома Санкструма в течение двух недель от сегодняшнего дня без возможности отсрочки, без возможности частичных выплат, без возможности передать выплаты третьим лицам на частичное погашение. Сумма должна быть предоставлена в ведение Баккарала Бая целиком и полностью, в противном случае…

— Ы-ы-ы-х-х-х!

— Баккарал Бай закончил свои речи.

Дверца портшеза захлопнулась.

Если я чему-то и удивился, так это прекрасной сумме в двести пятьдесят две тысячи золотом.

Достать такие деньги даже за год, даже за два года, даже при отличной — а не разрушенной, как сейчас — экономике страны невозможно.

И так и так ясно — эту сумму я не сумею достать. Просто не выйдет, даже если заложу все земли страны.

Должен быть какой-то другой выход. Оглянусь — нет ли в кустах белого рояля? Только вмешательство высших сил может спасти страну и меня. Ну, или инопланетяне.

Женщина в черном исчезла.

Глава двадцать шестая

Руководить Санкструмом — все равно что собирать пальцами шарики ртути на мраморном полу. Как ни ловчи, они выскальзывают и снова падают, дробясь на мельчайшие капельки-проблемы…

Под «видными людьми Санкструма» Баккарал Бай имел в виду, очевидно, все три фракции, а так же принцев и принцесс Растаров.

Кто-то озаботился тем, чтобы за краткое время моего правления собрать все векселя в одном месте, возможно, выкупить их, что означало перемещение огромных по местным меркам сумм денег. Враждующие элиты достигли временного консенсуса — выражаясь чудовищным языком политологов. Если перевести двести пятьдесят тысяч крон золотом в земные мерки — это будет примерно десять-пятнадцать авианосцев типа «Нимиц», которые, на минуточку, стоят по пять миллиардов за штуку. Все три фракции жаждут моей крови. Никто не собирается вести переговоры. Уничтожить меня любыми путями — единственный приказ. Пока я не могу даже припугнуть их настолько, чтобы они немного умерили свои порывы… Со мной не хотят общаться даже послы Адоры и Рендора.

Где мне найти точки опоры?

У меня нет временного люфта для формирования команды, нет реальной власти. Пост архканцлера сейчас — это болтание над пропастью на хрупкой иссохшей ветке. А она хрустит, ох, хрустит, и в любой момент грозит обломиться…

Я держусь только благодаря тому, что вовремя озаботился поддержкой Бришера и Алых крыльев, но пока не могу усилить свои позиции, навязать инициативы фракциям Коронного совета, перейти к агрессивной защите… Но все изменится… завтра утром, после моего визита в Коронный совет.

Возвращался я в Варлойн краем дворцового парка, волоча под мышкой бочонок с редкостным вином из фиников. Позади двое Алых — и впереди тоже двое. Дерзкий кот шествовал рядом. Уж не знаю, как у него получалось шествовать, но он именно шествовал, перенося вес с одной лапы на другую с царственным величием, а не переходил на собачью трусцу, чтобы поспеть за моими шагами. Хвост размером с локоть взрослого человека — конечно, трубой. На меня кот не смотрел, однако иногда я замечал, что он косит взглядом, впрочем, без всякого любопытства. Кот, как и полагается умным хищникам, контролировал территорию и двуногого… не хозяина, нет, а, пожалуй, члена стаи, или прайда.

Умный котик, ничего не скажешь.

Погруженный в невеселые раздумья, я не сразу заметил, что правое крыло основного корпуса дворца дымит, как паровозная труба. Дым был копотный, маслянистый, блестящий даже на фоне тусклого бессолнечного неба.

Горим, однако. Вдалеке раздался звон колокола, верно, скликали пожарную команду. Вопрос: есть ли она тут, или ее, как и работников зоосада, сократили? Если сократили — тушить будут долго, и выгорит Варлойн основательно.

На мощеной дорожке стоял и смотрел, открыв рот, на пожар какой-то челядинец в камзоле не очень-то свежем и грязных, как мысли старого извращенца, туфлях. В ногах какой-то плотно набитый мешок. В опущенной руке — раскрытая газетенка.

Вид газеты с некоторых пор действовал на меня как пощечина.

Собственно, так оно и оказалось.

Я присмотрелся. Первую полосу украшала моя карикатура. Я вырос до размеров Гаргантюа и, роняя ядовитую слюну с клыков, растопырил руки, норовя сомкнуть их вокруг стилизованного изображения какого-то города. «Убийца!» — кричал аршинными буквами заголовок передовицы.

Газета называлась — «Южный рассвет».

Я поставил бочонок на тропку и вырвал газету из рук челядинца.

«Черный мор затягивает вокруг нашей любимой столицы зловещий узел смерти! Скоро нам нечего будет есть! Наши дети будут голодать и просить крошку хлеба — но где ее взять? Ведь вокруг города — карантины, и мор лютует все сильней! Да, голод уже простер свою страшную длань над всеми нами! Его бледный призрак реет уже в предместьях, и готов уже с завыванием вырваться на улицы!

Скоро мы все умрем!

Но разве не заметил каждый умный и прозорливый горожанин, с кем явился черный мор в нашу прекрасную столицу? А явился он вместе с Араном Торнхеллом, архканцлером Санкструма! Говорят, Торнхелл, как вестник смерти, сеял черный мор по дороге от Рыбьих Потрохов, и путь его был устелен трупами несчастных крестьян, а он, хохоча, попирал их ногами! Да, это лишь слухи, но, возможно, и истина… И истина говорит: Аран Торнхелл — разносит черный мор по окрестностям Норатора!

Кто же он? Жалкий помойный шут! Глупец и самозванец. Он постоянно потребляет чудо, от чего взгляд его блуждает, а речи делаются несвязны и визгливы, как у дешевой шлюхи в порту. Сын тупого крестьянина и отставной солдатской девки, этот человек стал архканцлером, цинично воспользовавшись своим сходством с настоящим Торнхеллом! А настоящего Торнхелла, как сказывают, он убил и закопал на окраине Санкструма!

Бойтесь его, бойтесь Торнхелла, ибо он разносит мор и готов убить любого, кто покусится на его власть. Говорят, он, спевшись с Таренксом Аджи из фракции Простых, замыслил недоброе против кроткого Трастилла Маорая и его фракции Великих! А ведь именно Трастилл Маорай денно и нощно думает о благе Санкструма и простых горожан!

Торнхелл явился, чтобы уничтожить всех нас! Навсегда! И, если мы его не остановим, наш Норатор будет напоминать вскорости Лес Костей. Да, вскорости наш город будет мертв, если…»

На этой зловещей недосказанности кончалась передовица, написанная, как и передовица «Громобоя», одним шкодливым пером.

Дальше я читать не стал, бросил газету на обочину. Кулаки сжались с хрустом.

Грамотно набрасывают. Народ всегда адресует свое недовольство высшей власти, а высшая власть сейчас — я, пусть даже все мои законодательные инициативы легко зарежет на корню Коронный совет — народу-то этого не пояснишь. Им нужны улучшения. Быстрые улучшения. И плевать они хотели на Коронный совет. Власть делегирована мне — вот и вертись как хочешь, иначе — потеряешь сочувствие толпы, которой плевать на политические тонкости.

Почему-то сразу вспомнился страшный голод в Ирландии в середине девятнадцатого века, когда грибок несколько лет подряд жрал весь урожай картофеля. Тогда все тоже упиралось в действия центральной власти, не сумевшей — не захотевшей — обуздать жадных лендлордов, и отправившей в отставку премьера Пиля, который намеревался помогать Ирландии покупными зерном и кукурузой. А королева Виктория — та самая, по эпохе которой вздыхают гламурные дуры — вошла в историю как Королева Голода, потому что не употребила даже частичку своей власти, чтобы исправить ситуацию и обуздать негодяев.

В Нораторе ситуация похожая. Коронный совет пойдет на все, в том числе — на страшный голод среди простолюдинов — если это поможет меня свалить. То есть, рассуждая логически — Аран Торнхелл и есть причина появления черного мора и голода. И если он не сумеет обуздать мор — он же и будет виноват в его последствиях.

Безжалостный кот-малут, убийца стариков, женщин и детей, учуяв мое состояние, забежал сбоку, потерся о ноги и мявкнул вопросительно, мол, ну, разве все так уж плохо?

Я присел и бесстрашно потрепал его по мясистому загривку. Плохо, старичок, очень плохо. По крайней мере — еще больше суток будет плохо. Власти у меня все еще нет, чтобы исправить ситуацию. Местный Кромвель — Таренкс Аджи — дышит в затылок, и еще пара таких же Кромвелей лелеет скверные планы. А Норатору грозит голод из-за чумы… И во всех бедах виноват архканцлер Торнхелл!

В другое время и в других обстоятельствах я был бы рад такому медийному вниманию…

Хорошо, что я присел. Мой блуждающий взгляд упал на полуоткрытый мешок челядинца. Он был набит свернутыми газетами. Я протянул руку, подцепил пальцами и достал несколько.

«Южный рассвет», свежий выпуск, отпечатанный на желтой скверной бумаге. Аран Торнхелл в роли чумного Гаргантюа на главной странице. Я вскочил. Челядинец кинулся бежать, но я настиг его и с внезапной яростью врезал в спину кулаком. Он упал ничком, пропахал борозду подбородком в зеленой мураве. Я занес ногу, чтобы сокрушить ребра мерзавца, да так и застыл, с тихим рычанием, искаженным лицом, сотрясаясь от мелкой дрожи.

Нельзя, нельзя давать волю ярости, так и озвереть недолго. А отсюда до Кровавого Палача Торнхелла — прямая дорожка. А если таковым стану — пути назад не будет. Став палачом, дорожку к нормальному себе не отыщешь.

Я перевернул мерзавца на спину: он сучил ногами, прикрывал лицо перемазанной в земле и траве ладонью.

— Где взял газеты? Отвечай, или казню немедля!

— Я… я… Не надо… скажу… Тут взял! Тут!

— Тут?

Он замотал головой, я же рывком усадил его на траву и влепил пощечину по щетинистой гнусной роже.

— Еще раз. Где ты взял газеты?

Дрожащий палец с обкусанным ногтем показал на Варлойн:

— Т-там…

— Там это где?

— Где г-горит…

— А где горит? Как называется это место?

— Архивы. Главные имперские архивы…

Комок ярости мгновенно рассосался. Я начал смеяться дурным смехом. Архивы. Они подожгли главные архивы, где, видимо, лежит бухгалтерия Варлойна и Санкструма, которую я планировал получить от Лайдло Сегерра. Они все-таки меня боятся, черти полосатые, боятся! А раз боятся — значит, есть шансы на успех. Конечно, аудита бухгалтерских книг, которые я велел раздобыть камергеру Накрау Диосу, теперь не осуществить, но я на него и не надеялся. Возжелав аудита, я просто зажег бикфордов шнур… Результат: пожар в главном имперском архиве — очевидное свидетельство страха тех, кто пока владеет Санкструмом. Поэтому ни одна из политических сил не навязывает мне сотрудничество. Просто пытаются убрать. Архаика Средневековья против модерна двадцать первого века…

И еще кое-что я вспомнил. Слова Таренкса Аджи, адресованные мне в палатке подле смертного поля.

«Чтобы приостановить Ренквиста, одни умники из Великих даже пустили черный мор и он отступил на свои земли, огородившись карантинами… Ах да, вы крейн из простолюдинов… Не знаете, что черным мором управляют…»

Ну конечно, как я мог забыть! «Южный рассвет» выгораживал Трастилла Маорая — главу Умеренных, значит, они и отпечатали этот выпуск, и они же — владельцы и управители местной чумы! А вовсе не Великие чумой ведают, как сказал мне Аджи. Значит, его обманули, или он сам сознательно пытался меня обмануть! Ай вы дурачье, Умеренные. Вы же сами на себя указали! Даже если бы я не вспомнил слова Аджи, передовицы «Южного рассвета» хватило бы, чтобы все понять.

Значит, чтобы разобраться с черным мором, мне придется действовать… не совсем по закону. Но все это — завтра. Сразу, как только получу Большую имперскую печать.

Если получу.

Если я получу печать — с кротким Трастилом Маораем состоится интересный разговор.

Я еще я вспомнил слова брата Сеговия о черном море, обращенные к брату Аммосию:

«…не тот что пять годков назад, нет, а такой что морда струпьями покрывается враз, а как покойника разрежешь — так у него в легких словно грибы проросли, спаси нас Ашар; мрет народец от такого без счету».

Паззл сложился. Черный мор, говорите? Ха! Не существует никакого черного мора!

— аше… я… тво!

На тропке позади раздались крики. Ко мне мчался брат Литон, растрепанный, с багровыми щеками. В руках ворох бумаг, чернильница, подвешенная на кожаном ремешке, колотится о бедро.

— Ва… ше… сиятельство… о!

Недоброе предчувствие кольнуло.

В руках Литона были знакомые мне газеты.

— Что случилось?

Клирик тяжело дышал, грудь ходила ходуном, глаза блуждали.

— Праведное небо… Вино!

— Что вино? Превратилось в уксус?

— Хуже! Торговцы начитались газеты… ее раздали в очереди, прямо за вратами Варлойна. И теперь… помоги Свет Ашара… они отказываются брать вино, считают его зачумленным! А те кто взяли — хотят вернуть назад и получить свои деньги! Не все, но многие хотят!

Я выругался. Вот так черный пиар! Я ведь разношу чуму — вино принадлежит мне — значит, заражено. Железная средневековая логика.

— Значит, так. Деньги, что уже получены — не возвращать. Товар надлежащего качества обмену и возврату не подлежит.

— Я так и сказал, ваше сиятельство! Вино отличное, сам пробовал и пока нет у меня черного мора!

Умница, клирик.

— Денег, что получили, хватит на выплаты Алым?

Литон бросил газеты на обочину, в руках его оказалась скрученная в увесистую трубку ведомость. Он пробежал по ней пальцем, губы шевелились.

— Хватит, и даже на премию, вами обещанную господам Алым, хватит. Но не больше. Мы снова без гроша, господин архканцлер. Снова без гроша! У не раскупленных бочек я приказал выставить караулы. Что делать с ними?

— Накрыть дерюгами и круглосуточно охранять. Немедленно рассчитайтесь с капитаном Бришером, Литон.

— Сделаю, ваше сиятельство. Но бочки… Солнечная погода, ваше сиятельство… Если случится солнечная погода, вино заиграет…

Черт.

— Значит, снова занесите вино в подвалы. Но это ненадолго, Литон. Самое позднее послезавтра я прекращу черный мор, и вино снова можно будет продавать.

Он словно напоролся на стену. Глаза округлились.

— Прекратите… черный мор?

— Да, издам указ.

— У… указ? Вы что же, повелеваете природой и… болезнями? — Он смотрел на меня, словно я был самим Ашаром.

— Не существует никакого черного мора, брат Литон.

— К… как? Как не существует?

— Черный мор — дело человеческих рук.

— Но как…

— Подлые люди распространяют болезнь… которая на самом деле не болезнь! — чтобы сохранить и упрочить свою власть.

— Злодеяние!

— Именно.

— Но как это… распространяют? Чем? Кем, помилуй нас Ашар? Как это может быть — болезнь, которая не болезнь?

— Я все поясню вам вскорости, Провозвестник. Запишите и сделайте: отправить нарочного из Алых за Фальком Брауби в Университет Больших Наук, ныне известный как бордель «Утеха». Пометка Брауби: «Срочно с утра прибыть с нарочным к архканцлеру в Варлойн! Дело касается черного мора!» Отправите нарочного сегодня вечером.

Литон записал послание, окуная перо в чернильницу у пояса.

— Будет сделано. Но болезнь… которая не болезнь… Ведь значит, сие злодейство творят сознательно!!!

— Именно так. Сознательно.

— Подлейшие люди!

— Какое наказание полагается за столь страшное злодейство, как вы думаете, брат Литон?

Клирик не думал и секунды:

— Смерть!

Смерть… Но как раз казней я хотел бы избежать по многим причинам. А искупить подобное злодеяние можно… Да ничем его не искупишь…

Брат Литон перевел дух, облизал бледные губы-нити и увидел пожар.

— А… а там… что?

— Всего лишь знамение, — сказал я, поглядев на густеющий столб дыма. — Доброе знамение перемен к лучшему.

Кот с интересом осмотрел брошенные газеты и совершил то, что любят делать с газетами коты, которым припечет. Устроился на ворохе обширным задом, задрав пушистый хвост, и…

Глава 27

Глава двадцать седьмая

Литон был отправлен обратно, а его сиятельство архканцлер продолжил путь к ротонде весьма нетвердым шагом. Челядинец был взят под стражу, и брел позади меня под конвоем Алых. Кот неодобрительно на него поглядывал. Я пер бочонок и ругался, хотя следовало бы — радоваться. Передовица в «Южном рассвете» пришлась как нельзя кстати, чтобы раскрыть мне глаза на происхождение чертовой смертельной болячки. Хотя в остальном дела были, конечно, не очень… Но когда они были очень? Хорошо еще, что жив, не покинул пост и занимаюсь государственными делами, а не выгребаю навоз — в буквальном смысле из какого-то крестьянского хлева. А ведь могло и так случится, могло!

Из непролазных, давно не стриженных кустов по правую руку вдруг с треском и шумом выбрался громадный человек. Внешне он походил на тролля, который напялил на свои телеса украденный у пугала кафтан. Был он ниже меня, зато шире раза в два. Косматая черная борода, горящий нездоровым огнем взгляд выпуклых огромных глаз… Возраст — около сорока. За собой человек-тролль волочил деревянную треногу.

Кот шикнул, а двое Алых впереди мгновенно приставили к горлу тролля клинки.

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! — вскричал тролль на высоких нотах. — Прошу, помилуйте. Я Валтор, придворный живописец… Я хочу… — Он перевел дух, явно страдая от собственной ухарской смелости. — Хочу нарисовать ваш портрет!

Он обращался ко мне в суетливой спешке, дабы застолбить свои вычурные надежды. Высокий, почти женский голос никак не вязался с грозным обликом, в котором и от хоггов много было.

— Портрет? — переспросил я ошеломленно.

Валтор энергично кивнул, отведя перед этим клинки от горла.

— Я придворный живописец третьей категории, ваше сиятельство. Видел вас у храма Ашара, когда вы мандат получали… У вас… фактура! Ух, фактура! Позвольте же нарисовать ваш портрет, дабы в веках… В веках сохранилась память о ваших достославных… Задания исторического масштаба решаете вы… И вообще!

Я прервал его взмахом руки.

О, придворный живописец-лизоблюд третьей категории. Решил на свой страх и риск подластиться. А что? Вдруг прокатит, я укреплюсь во власти, тогда и он взорлит, сможет занять высокий пост среди местной… творческой интеллигенции. Станет как Гро при Наполеоне, придворным художником, художником-прилипалой. Тьфу, мерзость. А Гро после падения Наполеона кончил плохо — утопился в водах Сены. Прилипала не смогла жить без своей акулы.

Совесть — товар не ходкий, особенно у таких вот творческих прилипал.

А может, и не лизоблюд он… Ну, не вполне лизоблюд. Я заметил обширные заплаты на кафтане. Бедный тролль третьей категории. Миновал всю иерархическую прослойку из местного творческого болота, и напрямую к архканцлеру… Смелый, за это уважаю.

Он перехватил заляпанный пятнами красок мольберт, и утвердил его на тропке, и раскрыл, словно хотел приняться за дело прямо сейчас.

Ушлый малый. Я остановил его взмахом руки.

— Можешь нарисовать портрет… человека, которого никогда не видел? Просто с моих слов? И со слов кое-кого еще? — Я, конечно, имел в виду пленных Страдальцев.

— Д-даму?

— Мужчину. Маленького гнусного клопа с мертвыми глазами.

— Клопа?

— Да, такую кочерыжку… Мелкий тип, гнусный, мой старый приятель.

Он удивился, бросил руки на мольберт, от чего тот качнулся. Ладони у него были мясистые, похожие на медвежьи лапы. И челюсть огромная. Явно последствия акромегалии. Такие люди обычно невероятно сильны, хотя и добродушны, как тот Андре Гигант, что играл роль Феззика в «Принцессе-невесте».

— Полагаю, что смогу… Но сие потребует времени… — Он встрепенулся. — Но я почту своим долгом и приложу все силы! Красками, либо же пастелью? А может, просто грифелем?

— Плевать на время. Явишься завтра вечером ко мне в ротонду. Стражу я оповещу. Первый портрет нарисуешь грифелем, затем, если все получится — раскрасишь… тусклого клоуна. Нужно сделать портрет так, чтобы я уловил сходство. Если получится — я хорошо заплачу, и, может быть, даже больше, чем ты думаешь.

Он кивнул, начал рассыпаться в славословиях, взгляд его огромных тролльих глаз не отрывался от моего лица — явно запоминал, прикидывал, как будет рисовать не только Хвата, но и меня в разных торжественных позах, на коне, на башне замка, и так далее, и тому подобное.

Главное, чтобы под конем не изобразил, и висящим на воротах замка не нарисовал, если провалится завтра моя эскапада…

— Я сделаю, ваше сиятельство… Потребуется несколько листов бумаги для набросков, но задача выполнима! Буду подчищать, набрасывать, а вы изволите озвучить… приметы облика…

— Вот и хорошо. Значит, завтра вечером.

Я оставил живописца третьей категории на тропе, подхватил бочонок и двинулся в путь. Надеюсь, квалификация местного мазилы не уступает полицейским художникам в мире Земли.

Валтор шумно выдохнул и крикнул мне в спину:

— Но потом… я хотел бы создать ваш портрет наилучшими красками. Вы… и ваш кот! Это будет эпохально! Необычайно! Модно! У вас такой прекрасный кот… жирненький! Верно, какая-то заморская порода! Запомните: это будет эпохально!

Ну конечно же эпохально. Создать в Санкструме моду на портреты с котами, немножко не этого я хотел, принимая мандат архканцлера.

На центральной эспланаде дворца пестрая орда придворных взирала на пожар. Блестело серебро и золото костюмов, бряцали парадные цепи, неслись охи и ахи. Дамы обмахивались веерами, слуги в ливреях цвета отварных раков обносили господ напитками. Карнавал — это, конечно, было первое впечатление. На самом деле орава трутней с безопасного расстояния взирала на пылающее чрево Варлойна, обсуждала пожар, размахивала руками и суетилась. Огонь захватил высокую многоярусную башню — дымила шатровая кровля, и часть корпуса — из стрельчатых окон третьего этажа выглядывали и таяли черные языки. Пожарные команды уже суетились, карабкались по лестницам как тараканы, расплескивали воду из деревянных бадеек. Внизу ждали несколько подвод с бочками. Допотопно, тут даже не сумели додуматься до устройства простейшего пожарного насоса. Хотя критиковать легко: я ведь — поручи мне кто создать такой насос, только руками разведу — не умею, нет у меня навыков инженера, ну нисколечко!

Кот от шумной суеты поджал уши и боком-боком подсеменил ближе, прижался к ногам и мявкнул что-то просительное, мол, пошли отсюда, да побыстрей. Мы двинулись наискосок, а толпа раздавалась перед архканцлером и его боевым котом, будто мы резали ее невидимым тараном.

Ко мне подбежал плешивый короткий тип с глазками хитрого лиса. Остановился неподалеку, зыркнул на кота с известной боязнью, отвесил короткий поклон:

— Господин архканцлер, ваше сиятельство!

Его сиятельству потребовалось несколько секунд, чтобы узнать сенешаля Грокона. Я уже виделся с ним у денежного хранилища. Сенешаль смахнул со лба копоть и проговорил быстро и сипло:

— Горим, ваше сиятельство! Внезапное бедствие! Архивы горят! Но мы тушим… отрезали огонь изнутри от других помещений… Все хорошо! Однако случилась еще одна ужасная беда! Благородные господа генерал-контролер финансов Лайдло Сегерр и Накрау Диос, камергер Варлойна, как сказывают очевидцы, сгорели, спасая бухгалтерские книги, рескрипты, указы и разные подзаконные акты! Они вынесли Законный свод Растаров, и ринулись за бумагами менее важными, но дым и пламя остановили их праведный бег! Оба они умерли и все еще лежат там, и пламя глодает их кости! Ужасное несчастье!..

Грокон перевел дух, глядя на меня открытым взглядом, как делают все лжецы, когда пытаются уверить собеседника, что говорят правду.

От меня не укрылось, что Грокон не боится меня совершенно. Либо не читал сегодняшнюю газету, либо знает прекрасно, кто именно и как разносит черный мор. Вот кота — да: кота он боялся.

— Оба-два сгорели? — переспросил я.

— Оба, ваше сиятельство! Ужасная драма!

В голосе сенешаля звучала жестяная, дребезжащая фальшь.

Он же издевается, вдруг пришло понимание. Знает, что я вознамерился провести аудит бухгалтерских книг империи, и издевается, сообщая, что книги сгорели.

Я посмотрел на горящее крыло Варлойна. Пожарные в закопченных робах не слишком торопились с ведрами. Дым — черный, как совесть этого вот Грокона — все еще выносился клубами из десятка окон и из-под красной черепичной кровли башни.

Театр на диване, понял я. Вы знали, что я пойду инспектировать продажу вина на эспланаде у главного входа, и увижу пожар во всей красе… И вы устроили… Да балаган вы устроили, пожар такой же фальшивый, как в храме Ашара в момент получения мной мандата. Вы контролируете огонь так же, как и черный мор, сукины дети! Держу пари, что если я сейчас влезу в окно Архива по пожарной лестнице, то увижу внутри рисковых ребят, которые бросают в жаровни обрывки бухгалтерских книг и весело ржут, направляя дым веерами или воздушными мехами в окна. Ну и конечно, заодно вы устранили двух важных свидетелей глобального воровства — Сегерра и Диоса… Они явно замешаны не только в расхищении казны…

— Свет Ашара… — сказал я, подумав для виду. — Диос и Сегерр — герои! Верные мужи отчизны! Я велю наградить обоих высшими имперскими наградами!

По лицу Грокона было видно, что изумился он изрядно, даже щеки опали. Ожидал, верно, несколько иной реакции. Я еле сдержался, чтобы не подмигнуть.

— Герои… — повторил громко, чтобы толпа придворных услышала. — Истинные герои Санкструма! Я велю скульпторам изваять их в полный рост и установить подле главного въезда в Варлойн. Грокон, как только потушат — извольте доложить. Я буду… у себя. И пусть мне доставят спасенный от огня Законный свод. Прямо сегодня пусть доставят. В ближайший час. Да, и всех, кто тушил сегодня пламя, включая вас, сенешаль, я велю представить к высоким наградам. Вы тоже — герои. И ваши изваяния я тоже установлю на эспланаде… со временем. А может быть, и очень скоро.

Двусмысленность, конечно, вышла еще та, и Грокон ее вполне уразумел, однако говорил я столь наивным тоном, что на лице сенешаля вновь отразилось замешательство. Правила игры, которые мне пытались навязать, я несколько нарушил.

* * *

Чертова тропа принесла новое приключение — почти на самом подходе к ротонде среди деревьев парка я увидел толпу. Мелькнули серебряные личины степняков. О, кажется, у ротонды собралось все посольство Алой Степи! Их больше десяти человек, все при оружии и в доспехах — хотя они всегда при оружии и в доспехах.

Я замедлил шаг, чувствуя, как холодеют руки. Уж не сговорилась ли посланница Сандера с Фракциями? Если сговорилась, значит, меня пришли убивать.

— Серый волк!

Атли подбежала ко мне, позвякивая саблями. Кафтан на ней был изумрудный, прошитый серебром, и такой короткий, чтобы можно было вдоволь любоваться стройными ногами и другими прекрасными достоинствами.

— Атли?

Я поставил бочонок на тропу и знаком велел гвардейцам пропустить дочь степного владыки.

— Что здесь…

Она ткнула кулачком мне в плечо и, как обычная девчонка, чмокнула в щеку, ни капли не стесняясь чужих взглядов. Собственно, это было в ее характере — показать, что она имеет права вот на этого конкретного мужчину, и пошли все — абсолютно все! — густым лесом.

Затем она отстранилась и почесала за ухом кота. Малут, слегка ошеломленный напором, попятился, затем, приняв некое важное решение — покорился судьбе и плюхнулся на мохнатую задницу. «Пытают, спасай!» — сказал его взгляд, обращенный ко мне.

К счастью, Атли чесала кота недолго — это просто было приветствие на ее языке. Приветствие — как к равному и кот это, кажется, понял. Он привстал и основательно потерся о ее сапоги.

Она распрямилась, взглянула мне в глаза.

— Начался пожар, и я решила, что это… — Дочь Сандера помедлила, пытаясь найти нужное слово. — Что это уловка.

— Уловка?

— Да, степной волк, уловка, чтобы отвлечь придворных и сделать с тобой нечто… ты понимаешь, что именно сделать.

— Убить.

Она кивнула порывисто.

— Я собрала всех, и примчалась сюда.

Добрая девочка решила, что меня могут убрать под шумок пожара. Что ж, это вполне могло случиться.

— И что ты увидела?

Атли содрогнулась, показала рукой в сторону степняков.

— Присмотрись. Вон пара собачьих блох!

Я проследил ее руку. Среди серебряных личин выделялись два бледных человеческих лица. Не степняки, волосы каштановые, длинные, одежды богатые — дворянские. На скулах ссадины от свежих побоев. Руки связаны — да, точно, связаны перед собой. Подле них старик с суровым взглядом, в серебряной блестящей кольчуге с эполетами. Ближайший соратник Атли, как же его… Мескатор! Заслуженный аксакал с саблей на боку, опасный и жесткий, как и все степняки.

— Вроде бы молодые дворяне… Зачем ты велела их связать?

— Да, придворные Варлойна… Они не убивать тебя явились, нет, волк.

— Поясни толком.

Она с шумом втянула воздух, крылья носа трепетали. Кот ощутил ее гнев, и тонко мявкнул.

— Эти бездельники играли в Варлойне в кости!

— В кости?

— Да, волк, в кости! Один проиграл другому, и тот, кто выиграл, захотел развлечься, а второй со смехом согласился. Они пресыщены удовольствиями жизни, и простые ставки им уже неинтересны…

Я не понимал.

Атли сказала звенящим голосом:

— Они играли на желание, Торнхелл, и выигравший возжелал жизнь собаки. В Варлойне много собак. Они взяли одну, связали ей лапы и морду и тот, кто проиграл, пытался закопать ее живьем неподалеку от твоей башни.

— Ладушки-воробушки…

— Живьем, Торнхелл… Живьем!

— Мастер Волк? — Я увидел, как, распахнув дверь первого этажа, на лужайку выбрался Шутейник, за ним поспешал Бернхотт, оба вооружены — гаер двумя гладиусами, Лирна — тяжелым палашом.

Я поманил их взмахом руки, стараясь, чтобы мой жест не выдал паники, ибо я, кажется, понял, что сейчас будет.

Оба пленника, стряхнув оцепенение, вдруг закричали наперебой:

— Господин архканцлер! Господин архканцлер! Именем Умеренных требуем нас освободить! Помогите нам, господин архканцлер! Ваше сиятельство!

Я пригляделся. Ба, да оба — мои бывшие младшие секретари! Золотая местная молодежь. Именно такие в моем мире забивают до смерти бомжей, снимая действо на смартфон и смакуя подробности, именно такие участвуют в гнусной забаве — в охоте за собаками. На деле — и то и другое всего лишь попытка слабого внутренне человека, гнусного, мразотного, черного от рождения, утвердиться за счет унижения или убийства слабейшего. Ну а кто слабейший, кто не окажет сопротивления, у кого нет родственников или хозяев, что могут настучать по голове? Конечно же, это бомж… или бездомный пес.

— То, что они совершили, карается в Степи смертью, — негромко сказала Атли.

Это я уже понял.

— Но собаку вы спасли?

— Спасли, серый волк. Мы вовремя достали ее из ямы. Но это уже не имеет значения. Животное невинны, Торнхелл. Мы можем охотится на них ради мяса, или убивать старых и немощных, или отстреливать хищников… Но за такое, что сделали эти двое, у нас в Степи — смерть.

Почему-то считается, что дикие или кочевые народы не имели понятия о гуманизме, хотя это не так. У всех у нас прошит моральный императив. Одно дело, когда в Азии собаку пускают на суп, второе — когда животное подвергают мучительной смерти ради садистского удовольствия. Первое — национальная традиция, вскормленная сотнями лет недоедания, второе — гнусное наслаждение деградировавшего разума.

— Здесь не Степь, Атли.

Она отступила на шаг, взгляд ее затвердел:

— Ты хочешь остановить нас?

Она уже все решила.

Шутейник и Бернхотт подбежали, встали рядом со мной, по обе руки.

— Мастер Волк?

Мы стояли втроем напротив дочери Сандера, причем Шутейник, избоченясь, положил руки на оба клинка.

Я придвинул к себе бочонок с дивным финиковым вином и сел, нащупал кошачий мягкий загривок и запустил туда пальцы. Голос Атли прозвучал громче:

— Ты хочешь нас остановить?

— Господин архканцлер! — тонкими, свистящими голосами звали мои бывшие секретари. Они все понимали, в эти последние минуты своей жизни, они скулили и молили, один упал на колени, но его снова вздернула на ноги могучая рука степняка.

Молодежь. Совсем пацаны, лет по восемнадцать-двадцать. Я в их годы тоже чудил, конечно, но мои выходки никогда не были связаны с садизмом. Я не святой, о нет, но дела мои чудные были связаны, в основном, с любовными похождениями, которым, признаюсь, я отдавался несколько чрезмерно (настолько чрезмерно, что меня несколько раз ловили по всему городу чтобы избить или женить).

Алые смотрели на меня, ожидая приказов. За деревьями я видел еще горцев Шантрама — тех, кто охранял мою ротонду в парке. Всего около десяти человек. И степняков десять. И среди них — женщина, которая мне интересна. А на кону — жизнь империи. Жизнь империи против двух мразей, которые уже никогда не исправятся, не станут лучше, потому что сгнили еще на корню, потому что родители допустили…

Сейчас я прогнусь под желание Атли.

— Ты сама хочешь это сделать?

Углы ее губ дрогнули, взгляд стал мягче.

— Нет, я не стану пачкать руки о плесень. Мескатор сделает это. Поверь, им будет не очень больно.

— Уведи их подальше за деревья.

— Господин арх… архканцлер! — А этот вскрик донесся со стороны площади. Сенешаль Грокон мчался, переваливаясь, поддерживая вздутое чрево обеими руками. В глазах его — ранее насмешливых — плескался ужас.

Я встал, сенешаль приблизился, выкрикнул:

— Остановите кровопролитие, господин архканцлер, там мой единственный сын! Светом Ашара заклинаю! О боги, это всего лишь собака! Я заплачу двадцать тысяч! Умеренные заплатят тридцать!

Я покачал головой:

— Отведи их подальше за деревья, Атли.

Из глаз Грокона полились настоящие слезы, наверное, первые не фальшивые слезы за все годы его сознательной жизни.

— Варвары! Варвары! — закричал один из мажоров, верно, сын Грокона. Он продолжал выкликать это оскорбление, когда степняки под водительством Мескатора поволокли дворян за деревья.

— Варвары! — выкрикнул и Грокон, и ринулся к сыну. Бернхотт поймал его за ворот кафтана, опрокинул на тропу и надавил коленом на шею. Глаза сенешаля вращались, изо рта неслись хрипы. Наконец, полубезумный взгляд зафиксировался на мне. Взгляд был страшен и обещал мне скорую гибель. Я понимал, что приобрел искреннего и деятельного врага, но ничего не мог поделать. Да и смог бы — не захотел.

Я снова опустился на бочонок. Атли присела рядом на корточки.

— Знаешь, серый волк, ко мне подходили из Совета сегодня… Они предложили выплатить дань, выплатить много больше пятидесяти тысяч. Но у них было условие. Очень простое. Я и мои люди должны были бы убить тебя.

— А что ответила ты?

Она улыбнулась, глядя мне в лицо открыто.

— Ну… я сказала, что подумаю. И вот что я надумала, серый волк. Пожалуй, я увеличу сумму твоей дани на пять тысяч. Тридцать пять тысяч против семидесяти, которые предложил совет. Лишних пять тысяч — это ведь немного за твою жизнь, правда?

К небу взлетели и тут же опали сбитыми птицами крики боли.

— Сегодня вечером на море Оргумин, — сказала Атли.

Глава 28-29

Глава двадцать восемь

Легко ей говорить — вечером! Для Атли убийства и казни — в которых она сама принимает участие — это просто стандартный элемент жизни. Но не для меня. Хотя сопливиться я не стал, все-таки не первый день в Санкструме, и знаю, что тут и как.

— Тебе не нужно ничего готовить, — сказала она перед уходом. — Я сама все сделаю. Шатер, жаровни, вино… Обойдемся без музыкантов. На берегу будем только я и ты. — И чмокнула меня в щеку, будто ничего не случилось.

Хорошо, когда дворцовый комплекс стоит невдалеке от моря…

Из-за деревьев вышел горбоносый Мескатор. Сабля уже в ножнах, на спокойном лице — ни следа эмоций, даже руки не трясутся, а ведь только что влегкую порешил двух человек. Мескатор зыркнул на меня, на Атли, цокнул языком сердито. По-моему, он исполнял при дочери Сандера роль дуэньи — надзирал, чтобы она не натворила лишнего… с мужчинами. Впрочем, власть его не распространялась далеко, Атли делала что хотела и я понимал, что Мескатор не будет сегодня вечером свидетелем наших утех.

Посланцы Степи ушли. Трупы остались где-то за деревьями. Я решил, что родственники заберут их в ближайшее время. К месту событий уже слеталось воронье.

Я проводил Атли тяжелым взглядом, таким же точно взглядом проводил ее сенешаль Грокон. Затем поднялся с корточек, отряхнулся, как индюк, только что перья не встопорщил, дрогнул жирными подбородками и, ни на кого не глядя, убрел в сторону пожара. Вдруг тяжело повернулся, уставился на меня. Лицо его напоминало гипсовую маску, да-да, вся кровь отхлынула и мышцы затвердели. Он даже не стал прощаться с сыном, явно, отложил на время, а сейчас у него были дела поважней.

Я приобрел еще одного жестко мотивированного врага.

Поймав нарочного от Алых, я послал за Бришером. Пожалуй, удвою сегодня посты во всех важных местах…

В кабинете ротонды ждал Блоджетт с последними вестями. По облику видно, что вести лихие — впрочем, иных новостей в последнее время не бывает. Старший секретарь не спросил, с чего начинать — сразу доложил основное, тиская в руках свиток голубоватой, дорогой по виду бумаги:

— В-ваше сиятельство, указ Коронного совета, в-вашего сиятельства касаемый. Зачитать весь, либо же коротко просветить о с-содержании оного?

Я начал прогуливаться по кабинету, бросив руки за спину. Шутейник и Бернхотт ждали распоряжений, сидя за рабочим столом на стульях, которые я велел принести. Эвлетт не было. Шутейник успел рассказать, что молодая воровка, переодевшись в платье служанки, с раннего утра ушла «на работу» до вечера.

Кот-малут, обследовав пустые мисочки со своим довольствием, недовольно фыркнул, взгромоздился на шкаф, завернулся в мохнатый полосатый хвост и уснул. Ждет обеда, стервец, самым разумным образом — ничего не делая. Знает, что накормят. Мне бы научиться так расслабляться.

— Как можно короче. Без лишних слов, Блоджетт.

— Коронный совет в силу чрезвычайных обстоятельств, каковые проистекают от недобора налогов по вине черного мора и иных бедствий, урезает содержание в-вашего сиятельства до одной медной кроны в день с утра сегодняшнего дня. Да будет благ Ашар…

— Ладушки-воробушки!

Бернхотт вполголоса матернулся.

Я нервно щелкнул пальцами. Мелко плавают, мелко! Пощечина, конечно, та еще, но мне она уже не опасна. Я возьмусь за вас, и куда быстрее и действенней, чем вы ожидаете!

— Значит, за все что угодно… за любую пищу, одежду, услуги — я должен расплачиваться звонкой монетой?

Блоджетт кивнул виновато, будто сам был повинен в указе.

— Все услуги в Варлойне, ваше сиятельство, превышающие стоимость одной медной кроны, вы повинны отныне покупать. А также дополнительно ваш постой в ротонде облагается налогом в сто золотых крон в день, каковые будут взиматься комиссией Коронного совета каждый вечер после захода солнца.

Я засмеялся. Выживают арендатора! Что-то пахнуло земными реалиями, да как пахнуло! Я выдвинул ящик стола и пошарил среди кошельков-взяток. Пожалуй, тут еще наберется двести-триста золотых… Деньги — самое страшное оружие всех обитаемых миров, и только тот чувствует себя защищенным, у кого их много.

Я высыпал содержимое всех кошельков в ящик, и прямо оттуда отсчитал сотню золотом в отдельный кошелек, и положил на стол.

— Вот плата за сегодняшний день, Блоджетт. Когда явятся из Совета — заплатите без лишних слов.

Он немного удивился, но кивнул.

— Еще одно важное сообщение. Коронный совет в силу чрезвычайных обстоятельств, каковые проистекают от недобора налогов по вине черного мора и иных бедствий, урезает содержание Алых крыльев до одной медной кроны в день, о чем сегодня же будет доведено до сведения капитана Алых крыльев Бришера ван Трауена.

Гнев удалось немного пригасить силой воли. Вот значит как, бьют по площадям! Теперь содержание гвардейцев Шантрама целиком ложится на мои хрупкие плечи.

— Также Коронный совет напоминает, что ждет ваше представление Совету и первые указы вашего сиятельства завтра, в десять часов утра.

— Очень хорошо. Если явятся из Совета — передайте, что завтра я приду. И указы… принесу тоже. Много, много хороших указов.

— Имперский архивы внезапно загорелись сегодня ранним утром…

— Это я знаю, дальше.

— В приемной просители разные, числом — более двадцати. Дворяне да купцы. Было больше — да кот с утра распугал.

— Я приму их… — сказал и задумался: сколько времени потребуется, чтобы составить указы? — Приму их через три часа. Пока — пусть ждут.

Превращаюсь в разумного бюрократа. Не хватает еще таблички «Обеденный перерыв» и «Без доклада не входить». Ну и сиесту надо бы объявить днем, как без сиесты?

В парке замелькали людские силуэты. Пузатый наверняка принадлежал Грокону. Родственники пришли забрать трупы, и быстрее, чем я мог бы ожидать.

— Согласно в-вашему приказу, в дверях в кабинет ведущих и из приемной ведущих — прорезаны отверстия, для кота подходящие. — Блоджетт отступил от дверей и показал на овал, прикрытый набивкой из жесткой кожи.

Я кивнул.

— Стало быть, кот уже может гулять…

— Не только может, ваше сиятельство, а уже гулял! Распугал ранним утром просителей, придворных, и порвал двух собак, кои осмелились на него броситься. А еще… осквернил… ценный гобелен… Теперь он воняет, простите мои речи, как… как…

Я глянул на Шурика. Вот ведь, а мне про свои утренние похождения не рассказал… Надо задуматься о его безопасности: собаки — ладно, но ведь могут подбросить отравленное мясо…

— Блоджетт, я планирую забрать часть покоев Варлойна, что примыкают к ротонде. На неотложные нужды.

— За-забрать, в-ваше сиятельство?

— Я — бренд с агрессивной экспансией.

Он, конечно, не понял.

— Скорректируем пул корневых арендаторов, другими словами, и расширим собственные площади, устроив реконцепцию. Узнайте, под какие нужды используются помещения рядом с ротондой. Возьмите двух Алых и пройдитесь по… скажем, на первое время мне хватит десятка комнат и залов.

Там расположу свое правительство и все-все-все что потребуется. Расставлю постепенно на точки принятия стратегических решений нужных и проверенных людей. Умных — в своей области. Брат Литон не сможет — скорее всего не сможет! — адекватно управлять войском, так же как Бернхотт Лирна никогда не сумеет стать умелым экономом. Но как человек, сведущий в военном деле, он — на своем месте. И брат Литон — на своем. Постепенно разрастаясь, мое кризисное правительство с министерствами и подминистерствами будет занимать все больше места, и уже не сможет ютиться в ротонде. Однако располагаться оно будет в одном месте — так, чтобы я мог держать руку на пульсе всего.

— С-сделаю, в-ваше сиятельство! Но как же… указ…

— А, сто золотых? Пустяки. Мы, конечно, заплатим за ротонду… но только один раз.

— В-вы полагаете…

— Я не полагаю, Блоджетт, я — знаю. А вы — узнали, кто допустил в Варлойн посольство Степи?

— Т-так точно, это не секрет. Посольство было впущено по личному распоряжению Таренкса Аджи.

Аджи силен. Сейчас фракция Простых, разгромив армии Высоких и Умеренных под Лесом Костей, может качать права… Но недолго им осталось, на днях я попытаюсь их прижать, и, если завтра все пройдет гладко, получу немного больше власти, чем имею сейчас.

Немного? О нет, намного больше!

Грокон вышел на полянку перед ротондой. Встал с опущенными руками, на которых виднелись потеки крови, и задрал голову. Жирные подбородки тоже перемазаны в крови. Прижимался к трупу, очевидно, прощался, глотая слезы пополам с кровью. Я скрипнул зубами. Нескладно как все получилось…

Взгляды наши сошлись. Глаза Грокона были черны и мертвы.

Местные поведенческие паттерны просты. Теперь я враг, ведь я повинен в смерти его сына, значит, против меня необходимо составить заговор и, если получится, прирезать.

Впрочем, заговором больше… мне уже без разницы. Завтра я пойду ва-банк, и либо укреплюсь во власти, либо… По крайней мере, пока посольство Степи в Варлойне, меня не тронут. А вот после…

В прихожей раздался жестяной грохот, словно с полок посыпались кастрюли. По несдержанной ругани я понял, что явился капитан Бришер.

Блоджетт предусмотрительно сделал еще два шага от двери, и вовремя — дверь распахнулась, и Бришер влетел в кабинет, подобный духу огня — раскаленный, рыжий, сияющий доспехами.

— Деньги получены, ваше сиятельство, да, получены! Ребята мои довольны и я доволен очень! Мы уж и не ожидали! Монашек ваш ревизовал наш рацион — питание наше, сказал, будет получше. Но черт его дери — что удумал этот Коронный совет? Наше содержание! Герольд явился, орет, будто его в детстве уронили… Мы получили от вас оклады, но харчи отныне должны оплачивать из своего кармана, и не только их — да, не только! А и перековку лошадей, одежды да доспехи, все, что раньше нам полагалось по договору как довольствие бесплатно! Мы должны теперь оплачивать все! Все! А за харчи с имперских кухонь, цены, между прочим, нам поставили конские!

Он устремил на меня огненный взгляд, торчащие из носа рыжие волосы трепетали от дыхания, как спелая рожь под ветром.

Я приблизился к капитану и положил руку на его стальное плечо, надеясь, что он не заметит, как дрожит моя ладонь.

— Я все решу завтра к вечеру, Бришер. Глупости Коронного совета, как видите, бьют по Санкструму, и бьют больно. Совет хочет вынудить Алые крылья уйти… так или иначе — это их единственное желание.

Бришер кивал, огненная бородища колыхалась.

— Но мы присягали на верность не Коронному совету! Мы присягали фамилии Растаров!

— Именно так, капитан! И действовать вы должны в интересах императора! Если вы уйдете — кто будет защищать Варлойн и имперскую фамилию? Сейчас трудные времена, император утратил бразды правления, и Коронный совет делает что хочет… И сдается мне, у Совета скверные планы насчет Растаров… Ведь император скоро умрет, а значит, начнется борьба за престол, и неизвестно, кто захочет надеть корону — один из наследников-Растаров, или кто-то из дерзких дворян… Зреет коварная смута!

Бришер кивал, мысли, что я вкладывал в его голову, наверняка, он уже обдумывал, и не раз. Он простой, капитан, но отнюдь не дурак.

— Так неужели вы пойдете на поводу у Коронного совета, который столь явно выживает вас из Варлойна? Вы, те, кто столетиями охранял имперский покой!

Капитан покачал головой.

— Но деньги… мы не в силах покупать еду с имперских кухонь!

— Ваше содержание не уменьшится. Более того, я уже говорил — я его повышаю. И все ваше бесплатное довольствие я верну, и еще увеличу. Потерпите… до послезавтра. Послезавтра я опубликую нужные указы, которые будут обязательны к исполнению.

— Но Совет…

— Совет пойдет в задницу в полном составе. С завтрашнего дня.

Упоминание задницы, куда полным составом пойдет Совет, весьма успокоило капитана. Я заговорил с ним на правильном языке, и дверцы его разума окончательно распахнулись, и он меня услышал.

— Верю вам, господин архканцлер. Вы — сможете! Потерпим сутки. Купим сегодня шамовки в городе, отправлю туда нарочных, да, нарочных! В городе дешевле.

Конечно дешевле. Совет намеренно велел отпускать пищу Алым крыльям по несусветным ценам. И, подозреваю, те же цены действуют и в моем случае, так что будем перебиваться сегодня внутренними резервами, а проще говоря — объедками, что остались от завтрака. Кота жалко. Впрочем, он может найти себе прокорм и сам.

Грокон убрался с поляны. Разочарованные вороны кружили над деревьями. Я различал среди ветвей на траве жирные красные мазки… Краска. Просто краска, не более.

Немного успокоив капитана, я попросил об увеличении караулов у ротонды и на других местах, вручил ему архканцлерский знак и велел лично и немедленно добыть с места пожара Законный свод Растаров.

— Возьмите десять Алых, — сказал. — Это важно и это — в интересах Санкструма. Законный свод должен быть доставлен сюда любой ценой. Если сенешаль Грокон… да-да, толстый такой малый, начнет юлить — припугните его расправой. Действуйте быстро и решительно. Законный свод находится где-то среди спасенных из пожара книг Архива. Он — большой. Не ошибетесь.

Бришер кивнул, повесил знак на грудь, а вернее — на свою бороду, и, нервно выдернув из носа колосок, удалился.

— Блоджетт, — сказал я. — Мне нужно узнать о тех чиновниках и дипломатах, которых отправили в отставку за последние… ну, скажем, пять лет. Имперские Архивы сгорели, и вся надежда теперь только на вас. Есть ли возможность собрать эти сведения? Я оплачу их. Оплачу сполна.

— Подробный список?

— Любой список. Кто — где — когда. Хотя бы десять-двадцать фамилий.

— Это будет нетрудно, ваше сиятельство. Я помню многих поименно. И денег никаких не нужно.

— Очень хорошо. И не торопитесь. Составьте список, скажем, за неделю.

Вот так. В нынешних обстоятельствах — увольнение, это почти печать качества работы чиновника и, возможно, указание на то, что у человека в наличии немного совести. Эти люди и хогги, если таковые окажутся в числе чиновников, войдут в мое правительство.

Я отпустил Блоджетта и повернулся к Шутейнику и Бернхотту. На столе уже лежали принесенные старшим секретарем рулоны бумаги, перья гусиные и стальные и золотые на длинных деревянных стерженьках, и песочницы, похожие на перечницы, для того, чтобы быстро осушать чернильные строки. Стояли и приготовленные чернила из каракатиц. Оказывается, их доставляют прямо в Варлойн с рыбных промыслов, которые еще каким-то образом живы и не стонут под пятой Коронного совета.

Бернхотт поднял взгляд:

— Варвары! Эти степные варвары в личинах! Но мы ничего не могли поделать!

— Бернхотт, варвары, что пожирают страну изнутри, намного опаснее. А степняки… они не варвары ни разу. Они просто… другие. И закончим на этом. Время составлять указы.

— Умные указы! Верные указы!

— Умные и верные я начну составлять послезавтра. Пока… Шутейник, а скажи-ка мне, лень заглядывать в карту, какие деревни в Санкструме носят неблагозвучные названия?

Гаер подумал, картинно почесав в кудрях черенком пера.

— Деревня Дырка, Опупиль, Серая Грязь… Вот три помню точно! Ну и Рыбьи Потроха, конечно! Не Потроха, ой, Голубые Фиалки!

Я плюхнулся на стул, схватил гусиное перо и придвинул к себе рулон бумаги и одну из чернильниц.

— Отлично. Бернхотт — пиши указ. Переименовать Дырку в Золотое солнце. Шутейник, на тебе Опупиль, переименуй его как тебе захочется. Ну а я займусь Серой Грязью. Назову ее, пожалуй, Милочкой. Деревня Милочка, звучит, а?

Молча и недоуменно они написали указы. Я скатал их в трубки и положил в один из ящиков стола.

Сегодня будет много указов для Коронного совета. Нам придется напрячься.

— Бернхотт, пиши новый указ: «Пусть всем будет хорошо!». Шутейник — пиши: «Приказываю снизить подушный налог вдвое». Ну а я, пожалуй, запрещу давить кошек каретами после полудня. Готово? Теперь так. Бернхотт: «Запретить держать в накладных карманах городской стражи ржаные сухари под страхом смерти!» Шутейник: «Указ о немедленном аудите армейских складов»… Побольше слов, друг, побольше витиеватости! А я напишу вот что: «Запрещаю после восхода солнца кричать петухам. Пусть всякое подворье, на котором живут петухи, платит пени, ежели петух закричит после восхода!»

— Э-э-э? Мастер Волк, что это? Это же какой-то… идиотизм?

— Так точно, мессир, ведь большая часть указов… какая-то чертовская глупость!

— Осознанная глупость в законотворчестве, — кивнул я с улыбкой. — Моим почерком и почерком Бернхотта составляются дурацкие указы. Твоим почерком, Шутейник, составляются указы нужные и необходимые.

— Но зачем, мессир?

— Да, мастер Волк, зачем?

— Для завтрашнего представления указов Коронному совету. Кое-что они завизируют, я надеюсь.

— А если нет?

— Я придумал способ, чтобы визы поставили.

Мы составляли указы битых три часа. Затем я взял один указ Бернхотта («Запрещается крестьянам есть морскую рыбу на берегу Оргумина» с добавлением тридцати подпунктов, с перечислением многочисленных сортов рыб), и добавил среди прочих подпунктов мелким-мелким почерком кое-что весомое.

Очень важное.

Очень нужное.

Магия мелких букв, которыми заполняются поля в земных контрактах, еще не была освоена в Санкструме.

Я надеялся стать первопроходцем.

Глава двадцать девятая

Работа спорилась, да как спорилась! За три часа мы накатали примерно сотню указов, по большей части — кретинских донельзя. Но среди них были и настоящие, серьезные, давно продуманные мной указы. Послезавтра, если все пройдет гладко, настоящие указы пойдут в дело, потому что я обрету настоящую власть — шаткую, конечно, ибо у фракций свои армии, но — власть. И я, наконец-то, начну формирование официального правительства и совершу, тем самым, маленький и плавный переворот внутри правящих элит, закосневших в своем самоценном элитизме, не способных думать о нуждах страны, а только о собственном возвышении и пухлом кармане.

Но — очень осторожно. Повторяю: кирпичики из стены местной власти следует вынимать с предельной аккуратностью, чтобы не обрушить весь дом под названием «государство». И следить, чтобы не началась паника и из страны не исчезли деньги.

Под конец работы мы, разогревшись, разлили по чаркам дивное вино из фиников. Шутейник вкушал его с видимым удовольствием, Бернхотт — морщась и поминая Свет Ашара, и только я пил эту сладкую гадость через силу, просто, чтобы успокоить нервы и прочистить засорившиеся чакры.

Указ с мелкими буквами я положил так, чтобы Коронный совет изучил его в числе последних.

В прихожей раздался звук жестяного камнепада. Я догадался, что капитан Бришер привез Законный Свод, как и полагается, со словами благодарности и любви ко всему сущему. В кабинет проскользнул брат Литон, распахнул обе дверные створки. Законный свод был размером с атомный авианосец. И ему, как кораблю на суше, полагался стапель в виде железной тачки-стойки с двумя ржавыми цельноковаными колесами, издававшими охи и стоны. Пыхтя, Бришер ввез главную законную книгу Санкструма, и, выдвинув ржавый же упор, поставил на тачке в простенок между камином и шкафом, где дрых кот-малут. Полтора метра в высоту, в ширину Свод достигал метра и был обит потертой, как сказали бы в мире Земли — винтажной, винного цвета кожей, окованной по краям бронзовыми позеленевшими завитушками. Листать такую книгу можно только с тачки, благо, она для этого и предназначена; Свод лежит торцом на стальной полке тачки, и никакой стол его не выдержит, слаб в коленках. Свод был скреплен серебряными цепями крест накрест, и по центру эти цепи соединял могучий вороненый замок. Я посмотрел боковой срез, лохматый от разнокалиберных, торчащих там и тут листов бумаги и, кажется, трухлого пергамента. В толщину Свод имел, пожалуй, около метра. Три тысячи страниц, четыре? Кто знает…

История многих сот лет правления Растаров… Вот она, классическая литература, что от возраста делается только вкуснее, как коньяк. Надеюсь, здесь я отыщу оружие против Баккарала Бая и пойму кое-что о посте архканцлера. Ну и из истории многое почерпну, не открывая свой облик каждому встречному. Но читать придется долго, очень, очень долго.

Пахнет гарью от Свода, но не сильно. Видно, что Сегерр и Диос выкатили его в начале пожара, как и было договорено. А вот кто затем прирезал — или удушил, не суть — обоих? Впрочем, и правда не особо важно. Я знал, что когда зазвенит даже самый тихий звоночек опасности для вороватых мразей на самом верху — эти самые мрази бросятся заметать следы.

Взгляд капитана выражал ярость и неистовство, будто он только что победил опасного врага.

— Спаси Ашар, это тяжелее глыб льда, что я таскал в юности с ледников Шантрама!

Он передал мне знак архканцлера, я же — сердечно пожал капитану раскаленную, будто она в домне побывала, натертую рукояткой тачки ладонь.

— Вы сделали важное дело, Бришер. Были трудности?

— Кгм! Кха-а-а… Сенешаль Грокон на месте пожара выражал, да, выражал неудовольствие… что вы Свод берете без санкции Коронного совета. Его стража думала воспрепятствовать… Резво!

Ишь ты. А с утра сам прямо горел желанием принести мне Свод.

— А вы?

— А я сказал им, чтобы вдаль ходили и не кашляли! Кха, кхгм!

— Разумно, глубоко правильно. А Грокон?

— С ним люди были … ну как люди, людишки: стража Варлойна, простая, имперская, и еще народ, дворяне из Умеренных — все при оружии, рыл двадцать с гаком… Пытались заслонить мне путь. Но тут явился Трастилл Маорай от Умеренных — видная фигура! — и сказал Грокону что-то… Тогда, кхгм, они все пошли вдаль, впрочем, кхгм, без видимой охоты, а меня пропустили. Трусы!

Значит, Бришеру позволили увезти Законный свод. Маорай остудил пыл Грокона, который надеялся устроить господину архканцлеру небольшую проблему в ближайшие часы… Отсюда вывод: разобраться со мной думают иначе, не так, как хочет Грокон, а на Свод махнули рукой — все равно к ним вернется. Но, черт его дери, как они планируют меня убрать, и когда? Не сегодня ли ночью, на берегах Оргумина? Придется усилить караулы вокруг моей персоны… Я-то думал, фракции порешили арестовать и казнить меня завтра, это ведь проще и легче, чем в очередной раз подсылать убийц… Значит, внутри фракций разногласия даже по вопросу убийства господина архканцлера. Надо бы попытаться этим воспользоваться. Старым, дедовским способом воспользоваться. Разделить — и властвовать.

— Пожар закончился, кстати?

— Так точно! Дым, гарь из Архивов, чад. Туда не пошел. Взял Свод — и назад. Ключа нет. Сенешаль Грокон уверил, что ключ сгорел при пожаре, расплавился, мол, он…

Ну да, поверил, как же…

— Я открою, мастер Волк! — Шутейник сорвался с места, вынул из кармана какую-то загогулину, похоже, отмычку, поковырял в скважине и презрительно хмыкнул. — Замок открывали недавно, смазанный… — Раздался щелчок. — Во! — Гаер стянул серебряные цепи и с видимой натугой распахнул тяжелую обложку. Поднялось облачко пыли. Кот-малут, чихнув, бесшумно переметнулся на другой шкаф — даром что весил добрых двадцать кило.

Титульный лист книги был склеен из разнокалиберных лоскутов. Приглядевшись, я увидел, что это разные указы прежних времен, склеенные вместе, видимо, для экономии места. Некоторые указы дополнялись цветными и крайне примитивными картинками, с которых частично осыпалась краска и позолота.

Я отпустил Бришера, попросив прикомандировать к каждому своему человеку — а таковых пока четверо, включая Блоджетта и Шутейника, нелюдя, по четверке Алых, и ко мне лично, на всю ночь — тридцать гвардейцев, чтобы стояли на постах там, где скажу. Бришер кивнул, понимал, что да как.

— А зачем вы таскали глыбы льда, капитан? — спросил я напоследок.

— Глыбы? Когда? Какие глыбы? Кгхм… Ах, да! В юности, в юности таскал. Было! Мы гоним из хорошей пшеницы и ячменного солода особый напиток… Очень вкусный напиток! — Капитан облизнулся. — И вот для перегонки необходим лед, да, лед! Иначе будет плохо капать! Или вообще не будет капать! После мы выдерживаем напиток в дубовых бочках, иногда по нескольку лет, и только тогда, когда он наберет вкуса… Скажу вам по истинной совести — вы такого не пивали! Да я вас угощу, у меня есть еще немного в казармах! Принесу вот вскорости, попробуете!

— О! Его еще можно подкрашивать жженным сахаром, — сказал я.

— Да? Свет Ашара, не думал…

— Он станет мягче и вкуснее.

— Так вы в курсе? Пробовали?

Я сказал мечтательно:

— Я пил ваш эликсир жизни.

— О! И вы знаете толк…

— Немного, капитан, совсем немного… Вы можете выдерживать свой напиток в бочках, обожженных изнутри — так он обретет другой вкус, а можете смешивать напитки, привозя бочки из разных винокурен, так вкус тоже будет иным, но одинаково приятным.

— О!

Я тоже сказал — «о!», вернее — мысленно выкрикнул. У них есть виски, практически неизвестный в Санкструме напиток. И единственный алкогольный, который я смогу — думаю, что смогу — пить без отвращения. Если у горцев Шантрама нет каких-то религиозных запретов, я закажу экспорт виски в империю, а Бришера сделаю дилером, думаю, воину будет не зазорно торговать благородным напитком горцев для поправки своих финансовых дел.

— Еще, ваше сиятельство, вот что Грокон передать вам просил после разговора с Маораем… — сказал Бришер, сощурив левый глаз. — «Скоро все случится». Вот так и сказал, плешивец. Не знаю, чего он имел в виду-то… нет, не знаю. Хитрый!

Я знал.

Бришер взглянул на меня с глубоким сочувствием, и ушел, отвесив молчаливый кивок.

Пленный челядинец был отправлен в казармы к капитану. Холуй нужен мне живым, как свидетель против козней Умеренных. Но использую я его не сразу, нет, не сразу.

Следующие шесть часов я занимался изучением Свода и — одновременно — приемом просителей. Выглядело это так: я на стуле, возле книжной глыбы, читаю, листаю, чихаю от пыли, одновременно беседую с теми, кто жаждет меня видеть. Да, невежливо, но время поджимает. Если прошение или жалоба серьезны — Шутейник записывает, я обещаю разобраться в ближайшее время.

Взяток мне пока не предлагали. Пошли горемычные, зачастую нищие просители — разорившиеся купцы, отставные чиновники, военные, ветераны — офицеры и простые солдаты, которых выбросили на улицу, лишив пенсий; им терять было нечего — они шли к опальному архканцлеру и цеплялись за соломинку — авось поможет. Картина разрухи и чудовищной коррупции всех, имеющих сколь-нибудь значительное касательство к власти предстала в неприглядной, уродливой наготе…

И плевать было этим просителям на утренний пасквиль и на то, что архканцлер, якобы, разносит чуму — они шли за последней надеждой.

Шутейник записывал, я листал Свод, смотрел на людей, сочувствовал искренне, обещал помочь. Ни одной плутоватой физиономии — осунувшиеся, серые лица даже у купцов, которым закрыла доступ к торговле дешевыми товарами Морская Гильдия. Военным и морякам уделил внимание особо. Многих пригласил на завтра со своим оружием. Выброшенные на обочину жизни, эти мужчины в возрасте за пятьдесят и шестьдесят были еще крепки и могли поработать на благо страны — для возрождения армии. И для кое чего другого — тоже.

Сделал пометку: ревизовать военный флот. Судя по рассказам, дела там еще хуже, чем в сухопутной армии.

Кое-кто из ветеранов осторожно заговаривал про лимес — мол, все пропало. Лимес — он же защитный периметр против Степи — почти уничтожен, ибо денег на его содержание не отпускают уже несколько лет. Крепости лимеса не чинены, голодающие солдаты разбежались по стране, большей частью осели в экономическом центре — в Нораторе. Тут можно прокормиться… Другие подались к дэйрдринам в Китрану. Понятно, что ветераны так или иначе связаны с дезертирами, которых в общем-то и дезертирами назвать нельзя — люди сбежали, спасаясь от голодной смерти. Кто сапожничает, кто в рыбаки подался да контрабандисты, кто — к Страдальцам, Палачам либо Печальникам… Я мягко намекнул нескольким ветеранам, что подготовлю указ о поголовной амнистии всем, кто завтра снова явится под знамена Растаров. Запустил небольшую информационную бомбу, увидел, как загорелись глаза… загорелись почти утерянной надеждой! Сказал, чтобы дезертиры приходили завтра — вместе с ветеранами. Чтобы выстраивались на площади перед зданием Коронного совета. С оружием! Непременно — чтобы с оружием. Архканцлер гарантирует им свободу, деньги, и абсолютное почтение, и — зачисление в ряды новой, крепкой армии.

* * *

Я читал Законный свод до глубоких сумерек.

События предыдущих дней, начиная от вселения в тело Арана Торнхелла, летели с такой быстротой, что я фактически не узнал ничего толкового ни об истории, ни о религии Санкструма. Ну, зато теперь восполнил…

Указы прежних времен составлялись на диво многословно, в них расписывались мотивации, почему и как этот указ принят, и зачем и к чему, вдобавок каждый указ оснащался маргиналиями — то есть примечаниями на полях, так что Законный Свод оказался в том числе и прекрасным учебником истории.

Ничего нового. С тех пор, как из сингулярности образовалась вселенная и на ее окраинах завелся человек, он не придумал ничего нового ни в одном из миров. Империи, борьба за власть и место под солнцем, изобретение религий, которые мало-мальски держат в узде и усмиряют страхи перед неведомым и неизбежным…

Санкструм образовался более шестисот лет назад из пяти королевств, которые одно за другим нагнул — прочь дешевую патетику и политкорректные выражения — тогдашний Растар. В свою очередь эти пять королевств были остатком некогда могучей империи, распространявшейся и на Рендор, и на Адору. Центр ее находился в Адоре. Империя рухнула под собственным весом, как рушатся все империи, распалась на ряд королевств, на части которых снова возникла империя — помельче да пожиже, но все-таки империя. Ну понятно, почему местные топонимы звучат то как «Прядка», то — как «Норатор», это смесь нового и старого языков. Рыбьи Потроха — язык новый, а вот Китрана — где засели дэйрдрины — это старое название от старой еще империи.

Вера в Ашара… Хм, тут — тоже как обычно. Больше тысячи лет назад, еще в пору старой Империи, властвовавшей над двумя континентами, явился человек, назвавшийся посланцем небес, Ашаром, показал чудеса, организовал первые ячейки последователей, затем умер от старости, окруженный почетом, деньгами, женщинами — дела его (в смысле почета, денег и женщин тоже) продолжили верные ученики и постепенно уничтожили все старые культы, и церковь Ашара, таким образом, стала доминировать. Ашар живет на небесах, куда будет открыт доступ праведникам. Угу, угу… Велел уважать всякую верховную власть и терпеть. Ну да, как же иначе, терпилам всегда воздается… О, а вот это интересно, очень интересно! Оказывается, верховная власть — понтифик — находится за морем, в Адоре, и местная церковная элита, кардиналы, включая нынешнего… как же его? Омеди Бейдаром кличут, — подчиняется понтификату. Вот как, значит, церковь Санкструма не самостоятельна, а работает по указке из другой страны…

Хогги явились в Санкструм из Адоры, были изгнаны в древности религиозными фанатиками — священниками Ашара за то, что у них, якобы, нет души… Изгнаны всем племенем, полным составом посажены на корабли и отправлены за море-океан. Вот же черт! Ненавижу эти религиозные заморочки. Нет души, блин! Что за… Ладно, оставим. Люди и в моем мире совершали не менее ублюдочные поступки. Так… Явившись в Санкструм, попросили убежища, и, так как в то время у Адоры и Санкструма была война, тогдашний Растар составил им долговременную протекцию… Заодно и кукиш понтифику показал, дескать — мои священники подчиняются прежде всего мне, Растару, а уже потом — центральной курии. Угу, Адора думала, что сбрасывает на Санкструм гирю в виде лишних ртов, а бездушие использовала просто как повод для изгнания… Но хогги оказались не пальцем деланы — умны, талантливы во многих областях, особенно в бизнесе, и немало поспособствовали возвышению Санкструма. Согласно Первичному Договору земельного сервитута… Черт, где этот Первичный Договор? Нет пока времени искать, но, чувствую, это важно, очень важно!.. Так вот, согласно Первичному Договору, им отписали большую часть гряды Тервида… Кажется, о ней говорила Атли, гряда эта граничит со Степью. Хогги сперва расселились там, затем распространились по всему Санкструму. В отписанной им части гряды Тервида отыскали они богатейшие золотые жилы и прочие замечательные и нужные для богатой жизни ископаемые, что положило начало их прибыльной банковской деятельности…

Ужасно не хватало наклеек-закладок, по которым легко ориентироваться в книге. Я листал и чихал, листал и чихал, время от времени отпивая финикового вина, а потом, когда оно кончилось — чертов Шутейник выпил больше меня! — начал хлебать кипяченую воду.

Архканцлеры… таковых до моего воцарения было четверо. Двое — в старые времена. Один, из фракции Простых, был избран, чтобы победить Степь — и это ему удалось, второй — из фракции Великих, появился, когда шла война между Санкструмом и Адорой. Показал он себя неплохо, добился нескольких побед и заключения выгодного для Санкструма мира. При этом между строк указов прекрасно читалось, что все три фракции Коронного совета не ладили между собой с самого начала и всякий раз избрание архканцлера сопровождалось скандалами, поединками и даже убийствами. Тем не менее, должность архканцлера была своего рода сакральной, и посягательства на жизнь и власть архканцлера в прошлом карались строжайше.

А вот дальше… Я с натугой перевернул почти все страницы Свода и вчитался в последние указы дворянского совета… Вчитался, чтобы рассмеяться. Вспомнил слова Белека:

«Твое слово станет законом. Коронный совет обязан утверждать твои указы. Ты не смеешь распускать Коронный совет или пытаться злоумышлять против власти императора или поступать так, чтобы твои действия разрушили Империю. Однако ты вправе казнить членов Коронного совета за доказанное предательство или же работу против Империи, или любого другого подданного Империи — человека либо нелюдя. Такова твоя власть. Коронный совет не может тебя сместить. Тебя назначил сам Император».

Все было так. До недавнего времени.

Бордовый оттиск Большой имперской печати сиял на трех последних указах Совета. И указы эти…

* * *

Я едва успел принять ванну (и не выпить ни грамма кофе), как за мной явились двое степняков, провожатых от дочери Владыки.

Вместе с ними в глубоких сумерках я отправился к берегам Оргумина.

Глава 30-32

Глава тридцатая

Отправился я чертовски злым, даже разъяренным, сунув за пояс гладиус. По старой, еще земной привычке хотелось каждой встречной придворной харе сообщить криком: «Уволен!», что, в общем, и сделаю, чуть только в руках окажется настоящая власть…

За мной шествовали тридцать Алых, и зрелище это в полумраке вызывало у меня горький смех. Глядите — господина архканцлера ведут на секс под конвоем. Что говорите? Так ведь страшно ему, болезному, одному-то на секс выбираться…

На территории Варлойна среди деревьев и на площадях желтушно тлели масляные фонари. Громко кричали вороны на крышах… Но хотя бы тени летучих мышей — кожанов — не мелькали над шпилями башен. Все-таки эти твари предпочитали спокойную воду Аталарды, где можно кормиться рыбой, и презирали помойки…

Я проложил путь через эспланаду перед центральным корпусом дворца. Осмотрел почерневшие окна Архива. Там, в Архивах, кипела работа — на фоне ярких огней мелькали тени… Подчищают место преступления ребята, уничтожают остатки компромата, наверное… Ну, совет вам да любовь. Вы сами решили свою судьбу. Обойдемся без аудита бухгалтерии. Будем, все-таки, по-живому… чикать.

Но — что ищет там одна из фракций? У меня сложилось впечатление, что пожар был устроен не только для того, чтобы уничтожить бухгалтерию, ох, не только! Под прикрытием этого бедствия они ведут поиски чего-то… очень важного, и такого, что лежит — возможно! — в Архивах, но где — неизвестно. И толку сейчас соваться к ним нет, потому что я просто не знаю, что они ищут — а они, ясное дело, не скажут.

Чуть дальше повстречал Алых, которые катили на тачках бочки нераспроданного винного запаса. На некоторых видны меловые отметины брата Литона… Горцам помогали несколько дворцовых слуг, чему я изрядно удивился. Взопревшие, в красных ливреях, они на трех тачках, каждая о четырех парах колес, везли тяжелые, уложенные горками бочонки, поверх которых лежали грубые дерюги с белыми же пометками в виде странной такой загогулины…

Слуг сопровождал коренастый бородач с плешью во всю макушку. Он командовал ими зычно, громко, сразу обращал на себя внимание. Вот кстати забавно — парики тут известны, но не вошли в моду среди знати, а используются только актерами и, если у какого-то знатного господина перестает колоситься на макушке, он не стыдится это демонстрировать, не то, что в старой Европе, или, того хуже — в Древнем Риме, когда Юлий Цезарь стеснялся своей лысины и за глаза носил прозвище «Плешивец».

Бородач резво подбежал ко мне, метнул короткий поклон. На груди блеснул каменьями медальон, я не разобрал в сумерках, что там изображено.

— Господин архканцлер Торнхелл, ваше сиятельство! Я Занзак Турмалли, главный виночерпий Варлойна, спешу засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение! — Голос его взволнованно подрагивал.

«А где ж ты раньше был, виночерпий? — чуть не спросил я. — Ты один из тех, кто старательно скрывался от меня все эти дни… Я даже Дио Ристобала, канцлера, еще не видал».

— Я восьмой Турмалли в роду, исполняющий сию обязанность почетную!

— Уволен.

— Ась, ваше сиятельство? — Он уставился на меня с изумлением.

— Говорю: я доволен знакомством, Турмалли… Рад, что до ночи печешься о благе Растаров.

— Да как же… узнал вот, что солдатиков нагнали, решил всемерно помочь, ведь моя обязанность это прямая, не оскудею помощью-то, на мне ведь винные подвалы, по старому, значит, уговору с фамилией Турмалли… Помочь господину архканцлеру в делах — почет и радость!

Он прятал глаза, что-то лепетал, будто я застиг его на горячем, будто он вывозил из Варлойна, а не завозил вино!

— Все вина и напитки как надо взад доставим, мои люди по местам разложат каждую бочку, лично прослежу… Склад, опять же, если понадобится, снова опечатаем вашей печатью, ваше сиятельство, чтобы никто не смел зайти кроме вас, господина архканцлера милостивого…

Нет у меня времени на выяснения. Завозит, помогает — и ладно.

— Можно больше не опечатывать, Турмалли. Делай свое дело. Я — признателен.

Я еще раз выразил свое почтение, удовлетворение, радость необъятную, и отпустил виночерпия. Занзак Турмалли с энтузиазмом вернулся к своим обязанностям, я даже удивился, заметив, что он помогает двигать одну из тачек, зорко приглядывает, чтобы колеса не скакали на выбоинах старых замшелых плит.

Какой искренний… работник…

В голове промелькнуло: а что, если в бочонках Турмалли — яд? Нет, чушь собачья, зачем подливать яд в вино, которое я пока не могу продать? Да и смысл травить кого-либо, я ведь решил свою задачу — выплатил Алым их содержание, а отравить меня обычными средствами невозможно, и враги это уже знают. Повинуясь импульсу, я подбежал к тачке, которую помогал толкать виночерпий, и десяток секунд шел рядом. Турмалли смотрел на меня странным взглядом. Но веточка мертвожизни — молчала. Значит, яда в бочонках — нет. А вот господин архканцлер, произведя странные манипуляции, стал выглядеть в глазах челяди идиотом.

Нет, ребята, не идиот я — параноик. В душном микрокосме Варлойна нужно быть готовым к всякому.

Дальнейший путь до Оргумина прошел без приключений. Берег обрывался песчаной, кое как укрепленной камнями кручей, внизу же была бухточка, замкнутая каменистыми утесами. Длина ее пляжа составляла около километра. По одну сторону ее утеса — это я уже знал, осмотрев карту Варлойна — личные пристани Растара и приближенных, по другую — примерно в двух километрах в сторону Норатора — начинаются военные пристани, где на приколе стоят десятки парусников и галер, некогда — гроза Оргумина, а ныне — просто трухлявое дерево и ржавое железо… Так говорили мне ветераны, среди которых и моряки попадались.

Расположив Алых в ста метрах от склона среди цветущих олив, я начал спускаться вниз, к паре тусклых огоньков возле заостренного силуэта шатра. Степняки, молча кивнув, ушли. Дисциплинированные ребятишки…

Щеки разгорячились, саднил, заплыв каплями пота, шрам от пули Хвата. Но прохладный упругий ветер приятно обдувал лицо…

Море сливалось с горизонтом. На фоне темной стены виднелись белые пятнышки парусов. Рыбаки, контрабандисты, купцы не знали ни сна ни покоя.

Каменные влажные ступени пересекали плети дикого винограда. Я спускался и думал, что обязанности мои — прямые мужские обязанности — мне будет трудненько сегодня исполнить. Перед глазами мельтешили кровавые оттиски Большой имперской печати, лишавшие меня власти и в перспективе — жизни.

Паршивая ночка для любовных утех…

Полог шатра был распахнут, и она ждала меня внутри, стоя в свете ламп, свисавших с поперечин потолка.

Она ждала без затей, с тем особым и невинным раскрепощением, которое мгновенно вскипятило мою кровь.

Босые маленькие ступни утопали в ковре, выше красноватые блики лежали на обнаженных бедрах, играли в прятки с тенями на самом сокровенном, подчеркивали темный, винный цвет напряженных сосков… Атли усмехнулась краем рта и немного расставила ноги. Ее храм бликов и теней уже был готов принять паломника…

— Ну, не бойся, входи, здесь только я и ты… И никто не услышит твоих криков…

Я вошел, деревянными пальцами теребя пуговицы рубашки.

— Ты хочешь есть, пить, или…

Я не хотел ни есть, ни пить. Я алчно сграбастал ее, одновременно со странным нутряным рычанием пытаясь сбросить все глупые покровы цивилизации. Она ответила мне, и ее необыкновенно сильные руки начали срывать эту глупую, скучную, ненужную одежонку, придуманную слабаками для слабаков…

Атли была чистой, гладкой и бархатной одновременно.

Некоторые женщины в постели похожи на прыгучих обезьянок, некоторые — на ледяных самок богомола, другие напоминают впавших в медитативную прострацию монашек. Это не зависит от комплекции, а только от раскрепощения и внутренней страсти. Атли была кошкой. Она была жаркой, раскалившейся, искрящейся кошкой-царапкой, чьи отметины легли на мое тело сладко ноющим ядом. Иногда, когда она совершенно распалялась, мне хотелось, как коту, усмиряющему кошку, прикусить ее за шею, но вместо этого на ее предплечья ложились мои руки и я немного нажимал, смиряя ее неуемную страсть и властность. Она покорялась этому нажиму, склоняла голову, а пальцы мои оставляли на ее раскаленной коже красные оттиски…

Когда мы, наконец, пресытились, она откинулась на подушки, перевернулась на живот и сказала задумчиво:

— Море — это самое чудесное, что я видела в жизни.

Изгиб ее спины манил нестерпимо.

— Научишь меня плавать, Торнхелл? Да, вода пока холодна, я пробовала… Но я хочу приехать к тебе среди лета, когда море будет теплым… Одна. Ты научишь меня плавать, серый волк?

Я поперхнулся, промямлил нечто вроде: «Ну конечно, с радостью…» А сам ужаснулся всему, что происходит. Черт, девка в меня втрескалась, и что теперь? Ее папаша — один из сильнейших игроков континента, и Санкструм он срежет одним небрежным росчерком сабли.

Переиграл… Дочь владыки Степи начала испытывать ко мне что-то большее, чем глубокая привязанность… И я теперь чувствую себя матерым интриганом, который использует женщину в своих целях, ну, пусть не совсем в своих, а на благо Санкструма, но факта использования это не отменяет. Я, конечно, не святой, но пользоваться людьми мне как-то не по нутру. Хреновастенько я себя при этом чувствую…

А если ее папаша навяжет мне брак и таким образом подчинит себе Санкструм без вторжения и войн?

Кто же кого переиграл? Я — Сандера, или Сандер — меня?

Тут, однако, мои тревожные мысли были прерваны. Дочь Сандера так стиснула меня в объятиях, что дышать, а тем более думать о чем-либо кроме близости, стало решительно невозможно.

Глава тридцать первая

Блаженствуя на подушках, я смотрел в вырез шатра, видел серебряную тропку луны на легких волнах и думал. Атли лежала лицом к выходу, закинув ноги мне на грудь, так, чтобы я мог любоваться всем, чем наделила ее природа. Море завораживало дочь Степи, монотонный плеск волн даровал умиротворение. Масло в лампах почти прогорело, в стороне я видел жаровню с приготовленными углями и кусками сырого мяса — для ночного завтрака в стиле Алой Степи; тарелки с закусками, пару кувшинов с вином или пивом… Но есть пока не хочется, хочется блаженства.

Несмотря на скверные предчувствия и такие же мысли, мне было хорошо. Сладкая истома обвила тело. Я неспешно размышлял, положив одну руку под голову, а другой массируя ступни, тонкие лодыжки и стройные икры дочери Степи и жалея, что рука моя дотягивается только до ее подколенок. Династический брак? Положим, Сандер устроит мне династический брак, втихую прирежет всех Растаров и через меня — а ведь я герцог, черт возьми, настоящая голубая кровь Санкструма! — легализует свою власть в империи, превратив меня в нового императора и свою марионетку. Он ведь хитер, хитер как старый, битый жизнью и жраный охотничьими собаками лис. Только такой мог сплотить все племена Степи в единый кулак. Ну и черт с ним… Марионеткой я не буду, не на того напали, выставлю свои условия. Возможно, если породнюсь со Степью — это будет правильный и единственный выход в войне против фракций, если завтра моя затея с Большой печатью не выгорит. С другой стороны — я обязан сохранять жизни всех этих ублюдков из имперской фамилии, ничтожных самодуров мармедионов, гнусных и кровожадных хэвилфраев, и сколько их там еще, у алкаша Растара, имеется, включая рыхлых от безделья дочурок? И самого Растара охранять — я ведь последняя надежда дряхлой Империи.

Что до Атли… Вряд ли найду женщину лучше… И я не веду сейчас речь о божественном сексе… Амара… Воспоминание вскипело и схлынуло, когда Атли, извернувшись, снова замкнула меня в объятия. Она была совершенна во всех смыслах, и это совершенство одновременно будоражило и пугало.

Я потерял счет времени, только замечал, что лунная дорожка слегка сдвигается. И снова схлынуло… и мы лежали, сплетясь телами, просто лежали, и было нам хорошо.

От порога раздался вкрадчивый шорох, там кто-то громко чихнул, будто выстрелили из стартового пистолета. Атли вскочила, я — следом, нагнулся, впотьмах попытался нашарить гладиус.

В тускло освещенном прямоугольнике входа возникли два огромных мерцающих золотом глаза, два мохнатых уха, и пышные усы. Глаза воззрились на нас с извечным удивленным выражением «А чего это вы тут делаете, а?»

— М-мэ? Уа-ар-р! — сказало существо, блеснув немалыми клыками, и, пропав на миг, снова явилось, аки призрак. В зубах оно держало некий предмет, принадлежность которого даже в сумерках определить было просто — удавленная крыса.

— Шурик? Как ты нас отыскал?

Кот-малут, явно гордясь, нежно уложил презент у порога и вразвалочку направился к жаровне. Там, привстав на задние лапы, как суслик, он деловито выловил лапой подготовленные к жарке куски мяса — пять штук, один за другим — и принялся их с чавканьем уплетать. Вот хитрец, знает же, что сырая говядина вкуснее даже самой жирной крысы! И принес крысу нам, обменял на еду, так сказать.

Закусив, он деловито осмотрел шатер, изрядно поточил когти о центральный устой, выбрал местечко на ковре неподалеку от нас, но так, чтобы его не задевали порывы ветра, помыл лапы и ряху, и, свернувшись клубком, задремал. А вслед за ним и мы незаметно предались дреме. Мой сон был наполнен голосами Стражей, я, можно сказать, наполовину бодрствовал, так бывает, когда мозг не включает одну из фаз сна. В этой дреме я услышал далекий шорох, как будто лодка ткнулась носом в песок. И еще похожий шорох почти вслед за первым. Но тревога не пробилась к сознанию, я был скован сном.

— Уа-р-р… — А вот это восклицание кота заставило меня подпрыгнуть. Малут сдавленно зашипел, и пулей выметнулся из шатра, только хвостище мелькнул.

Я попытался вскочить, но пальцы Атли сжали плечо.

— Тш-ш-ш… серый волк. Они вокруг шатра. Крадутся тихо, сжимают кольцо… Кот учуял, разбудил, умница… Сейчас мы оба быстро встанем и выскочим на мелководье. Если промедлим — они взрежут шатер и ворвутся внутрь. На мелководье есть шансы. Есть оборона. В шатре обороны нет.

Слова у нее не расходились с делом. Она выскочила из шатра, и лунный свет отразился от ее нагих ягодиц и лопаток. И от сабли, которую успела схватить.

Я чудом нашарил гладиус и ринулся следом — такой же нагой, как и она.

Вода Оргумина обожгла холодом. Я пробежал следом за Атли несколько метров, расплескивая лунные жемчужины, и остановился, когда вода достигла колен. Успел заметить, что над Оргумином проступил охряной рассвет. Атли смотрела в сторону берега. Я развернулся — и увидел десяток теней по обе стороны шатра. Свет луны уже потускнел, но я легко разглядел зачерненные углем лица и такое же, натертое углем оружие — короткие тесаки или кинжалы. Доспехи? Арбалеты? Вроде бы нет. Значит, они знали, куда идут. Хотели зарезать нас в шатре — возможно, спящими, даже наверняка — спящими.

Где-то на круче, в сотне метров отсюда — Алые. Но звать бесполезно — нас прикончат раньше. Да и вряд ли отсюда услышат… А услышат — не добегут…

Тени замялись, изумленно пялились на нас, голышей, я видел, как мерцают глаза.

— Баба! — тихо вскрикнул один из ублюдков.

— Бритая! — вскричал другой потрясенно, как будто ему никогда не приходилось видеть бритую в известных местах женщину. Хотя, если подумать — и правда не доводилось, Санкструм не Степь, тут другая мода.

— Девку не трогать! Не трогать девку! — крикнул третий, и тени приблизились. — Отдай его нам, степнячка! Тебя мы не тронем!

— Х-хо! — сказала Атли, выставив ногу. Преодолевая сопротивление воды, я сместился так, чтобы стать по ее левую руку. — За спину, Торнхелл! За спину!

— Нет, — сказал я.

Справимся с ними? Сомневаюсь, что справимся. Но хоть жизни продадим дорого. Дочь Сандера тоже не уйдет — не тот характер.

Вдруг на берегу подле шатра я увидел маленькую крадущуюся тень, похожую на сгусток темноты. Острые уши и мерцающие глаза не позволяли ошибиться. Малут. Он двигался к крайнему из нападавших, припав мохнатым брюхом к песку. Затем прыгнул.

Как-то моя старая кошка поймала воробья. Прыжок, удар лапы — и сбитый летчик уже на полу. Кошка была опытным палачом, на даче ее кровавый счет шел на вторую сотню казненных полевок, чьи головы она приносила к порогу, поэтому она не стала возюкать птичку лапкой, а сразу деловито перекусила ей микроскопическую шейку. Воробей был сожран целиком под довольное утробное рычание. Когда я заглянул под стол, там сиротливо лежало одно перышко и клювик. Тогда я на секунду представил, что кошка выросла до размеров тигра, а я на нее наорал. Большая… хр-р!.. ошибка.

Малут не был размером с тигра, он примерно в два с половиной раза был крупнее обычной кошки. Однако двигался так же стремительно и совершенно. Прыжок — и он повис на шее человека. Страшный воль захлебнулся, перешел в мокрое бульканье. Я различил явный и сухой хруст, будто переломилась ветка. Ноги человека подогнулись, он упал на колени. К тому времени, как его сосед понял, что творится неладное, малут уже покончил с первой жертвой и прыгнул на вторую — прямо в лицо, оголив видимые даже в сумерках когти. Раздался звук, будто чем-то острым рвут натянутую простынь…

Тени смешались, заорали наперебой. Малут метался среди них, и я вдруг понял, почему этого смешного жирненького котика так боялись придворные. Он действительно легко… играючи легко мог убить человека — взрослого мужчину, не женщину даже, не говоря уже про старика или ребенка. Его когти вспарывали горла и животы сквозь одежду, трехсантиметровые клыки выдирали мясо и дробили кости. Действовал он не как бойцовская собака, которая фиксирует укус, повисая на руке человека — он именно убивал, грыз, царапал, разрывая кожу и мясо, и сразу переходил к другому мерзавцу. Он был силен и бесстрашен, как росомаха, и ловок и верток, как обычный кот.

Атли устремилась на берег. Я был уже тертый санкструмный калач, и понял, что она хочет напасть на врагов, пока есть подмога и паника, ибо это единственный наш шанс уцелеть, и, поднимая веера лунных брызг, кинулся следом. А в мыслях было: прирежут же котика, вашу мать!

Дочь Степи налетела, не чинясь, ударила черного в спину с оттяжкой.

Проклиная все на свете, я присоединился к ней, ткнул в спину одного, не слишком удачно — меч только вспорол рубаху; он развернулся, поднял тесак и кинулся на меня. Я отбил несколько ударов, но он был, конечно, дока и, раскусив, что я не умею фехтовать, начал меня теснить, а за его спиной творилась… котовасия, и я настаиваю именно на этом слове. Малут убивал, Атли — яростная кошка — чинила безжалостную расправу.

Мой противник наступал, я пятился, увязая в холодном песке; в какой-то миг я решил — что все, песенка моя спета, но умудрился упасть и не угодить под секущий удар. Начал отползать, затем, вспомнив старую и замшелую уловку, схватил горсть песка и метнул в лицо врагу. Он отшатнулся, а я, вскочив, ударил его гладиусом куда-то в солнечное сплетение, отпихнул ногой и запрыгал по песку к месту основной схватки.

Малут убивал молча. Атли кричала. Черные — вопили во все оставшиеся глотки.

Из клубка тел, в котором матово сверкало нагое тело дочери Сандера, отделился человек и кинулся на меня. Я выставил гладиус, но человек промчался мимо — а на спине его висел кот и терзал, и выглядело это страшно.

Еще один отделился от толпы — этот был поумнее, отдулся и побежал к темному силуэту лодки метрах в тридцати от шатра, но — увидел меня и замешкался. Все-таки нападавшие знали, что его сиятельство архканцлер — ну совсем не умеет драться холодным оружием. Черный принял решение и прыжком оказался возле меня. Тесак в руке метнулся в моем направлении, я парировал, пытаясь отступать. Человек надвигался, зачерненное лицо расчертили полосами струйки пота.

Он ударил, пробуя оборону, еще раз, я отбил, стараясь не уводить клинок в сторону — уж хотя бы этому научился; нельзя размахивать мечом как палкой, есть зона атаки и обороны, за которую опасно выходить. Черный кивнул со слабой улыбкой, обнажившей редкие зубы, и я понял, что сейчас последует финт, после которого мое тело сгодится только на корм рыбам.

Но сбоку налетел мохнатый клубок, повис на руке с тесаком, и я, не мешкая, ударил черного под грудину.

— Уар-р? — сказал малут, поднимаясь с песка. Он фыркнул и разразился серией чихов. Кажется, он полагал, что мог бы справиться и в одиночку.

Я взглянул в сторону шатра: там не было живых. Кроме Атли. Она подбежала ко мне, запыхавшись, и засмеялась весело и звонко.

— Ар-р! Волк Торнхелл! Оказывается… очень полезно иметь под рукой… домашнее животное. Например — кота.

— Фы-р-р-р! — сказал кот, встопорщив усы. Он одобрял.

Глава тридцать вторая

Время. Время — главный мой сегодняшний враг. Время отсчитывается в Варлойне двумя античными, тухлыми, как рыба, выброшенная на солнечный пляж, способами. Первый — песок. В больших залах дворца слуги в полночь и полдень переворачивают подвешенные к стенам массивные песочные часы с делениями-рисками, отмечающими каждый час. Подкрашенный кармином песок, похожий на струйку крови, ссыпается в нижнюю чашу, шшшух-шшух, тик-так… Второй способ еще более древний — время помогает отмечать солнце. На территории дворца есть несколько солнечных часов, — вертикальных, на стенах, и горизонтальных — на площадях, на мраморных тумбах, бесполезных ночью и в сумерки. Ноктурлабиум, посредством которого определяют время по звездам, тут не изобрели…

Точная механика тут в совершенном загоне, насколько успел заметить. До изобретения маятниковых часов — этого чуда Христиана Гюйгенса — еще, пожалуй, пара сотен лет. Даже примитивные часы с гирями, те, что размещали на ратушах средневековой Европы, тут неизвестны. Впрочем, если понимать под точной механикой кремневый замок пистолета моего заклятого врага — то некие подвижки в Санкструме, все же, имеются…

Время… Тик-так…

До двенадцати часов дня я — архканцлер Санкструма. После — вступит в силу скрепленный Большой имперской печатью указ о моем низложении. Там нет подписи императора, но Печать, как говорится, решает. Коронный совет, избравший архканцлера, не может отстранить меня от должности по древнему закону. Но император — император может и только он может взять в руки Большую печать. Вот такая вот правовая закавыка… Мне дали увидеть этот указ в Законном своде, и еще два указа — об аресте моем и моих приближенных с целью дознания, сколько вреда успел натворить архканцлер и его братия… Специально дали увидеть, чтобы ночь не спал, трясся, боялся…

Ну а я вместо этого провел ночь с дочерью Степи, затем маленько подрался на свежем воздухе, а после еще кемарнул среди кровавой бойни — часа три, не более. Если бы мне сказали еще месяц назад, что смогу уснуть после смертоубийства — а мы с Атли и кот убили всех нападавших — я бы у виска пальцем покрутил. А сейчас не удивляюсь — адаптировался. Потому что у меня ровно два выхода: или адаптироваться и принять все местные жестокости как должное — или сойти с ума и сдохнуть. Я повторяю эти слова уже как мантру.

— Палачи, — молвила Атли со знанием дела, когда прохладный рассвет заполз в шатер и, взбодрив ветерком, выгнал нас наружу. Она вспорола рубаху ближайшему мертвецу и, плеснув морской водой на грудь, стерла кровавые пятна. На области сердца над соском виднелась небольшая черная татуировка — топор с массивным лезвием. — Знали, что мы будем в шатре, захватили только тесаки и кинжалы… Х-хо!

Я ощутил себя участником какого-то странного детектива… Зачем пытаться убить меня с такой остервенелой яростью? Ведь указы об отрешении и аресте уже готовы? Ну ладно, положим — с указом выступили Простые, но его ведь обсуждали на Коронном совете, так к чему Умеренным было нанимать очередную нораторскую банду, ведь знают, что мне и так и так пропадать? Не сходятся тут концы с концами… Такое чувство, что устранить меня нужно физически — и использовать для этого любые средства.

А может, за большей частью покушений стоит Ренквист?

Пока ясно — что ничего не ясно… Кроме одного — я без пяти минут отставник, которому грозит виселица. Ах да, дворянам же отрубают головы…

Кот вразвалочку вылез из шатра и потянулся, как делают все коты — сначала размял передние лапы, отклячив мохнатую корму, потом — задние, каждую по отдельности, как на картинке с упражнениями фитнеса, и напоследок собрался в гармошку, выпятив спину. Взглянул на меня, на Атли, и с задумчивым видом уселся на песок. Покойники не волновали его совершенно. Во вчерашней драке он не получил и царапины — его просто никто не смог задеть.

— Шурик, — сказал я, — за спасение жизни архканцлера и дочери Сандера — определяю тебя на вечное довольствие.

— Ступай, Торнхелл, — вдруг проговорила Атли. — Время. Я буду там, где уговорено, в нужный срок.

* * *

Тик-так, шшшух-шух…

Хорош я гусь, конечно. Вчера метался гоголем, а нынче волокусь едва-едва. В висках постреливает, затылок ломит — явно давление. Вдобавок вчера в пылу схватки (не важно, постельной или настоящей) растянул лодыжку. Лицо отекшее, глаза — краснее, чем у кролика, поймал свое отражение в дворцовом зеркале. Иду, прихрамываю. Железный хромец. Если кто не в курсе — таково было прозвище Тамерлана, что подмял половину Азии. Мда… мне бы не Азию, мне бы Коронный совет немного подмять, не для собственного блага, а для пользы Санкструма.

К сорока годам организм окончательно прощается с молодостью и начинает ускоренно стареть, и после таких эскапад, как вчера, требуется пара суток отдыха, но нет у меня времени на отдых. Время — вот оно, тикает, точнее, шуршит. До моей отставки всего три часа. Кот чует мое состояние, волнуется, забегает с одной стороны, с другой, заглядывает в лицо, вопросительно мявкает. Вопреки мнению собачников, кошки чувствуют душевное состояние человека так же остро, просто показывают это только в особенных случаях — тогда, когда грозит реальная опасность.

Варлойн и окрестности были забиты вооруженными людьми. Я шел под конвоем своих Алых, а люди эти, расфуфыренные, разукрашенные, как павлины, смотрели на меня недобро. Ясно было, что это — личные дворянские армии… вооруженные до зубов. Но на эти самые зубы у меня есть, чем ответить… Вернее, у меня есть средства сдерживания и противовеса. Если все получится — я не допущу всеобщей драки. Даже… даже при том, что мне очень хочется выпустить кое-кому из Коронного совета кишки.

В кабинете ротонды ждали меня ближайшие соратники — Шутейник, Литон, Бернхотт Лирна и Блоджетт. Старший секретарь был чрезвычайно взволнован, губы его и руки мелко, по-стариковски тряслись. Сложилось у меня впечатление, что он знает нечто, чего пока не может мне сообщить… По виду остальных легко определить — никто не прикорнул, не ложился и на секунду.

Доставили еду, оплаченную двумя десятками золотых монет. Мы позавтракали. Немного погодя явился Бришер, приведя с собой Фалька Брауби — ученый, герцог и воин, не уступавший Бришеру ни в комплекции, ни в пышности бороды, предстал с молотом, подвязанным за спиной. Рукоятка зловеще торчала за плечом. Кое-какие вещи я уже успел ему сообщить через Литона, он знал, зачем его позвали, и приплясывал от нетерпения.

— Значит, вот так, да, ваше сиятельство? — приговаривал он. — Вот так? Как же необычно, я уже хочу увидеть состав!

— Пока это только версия, — сказал я. — Только версия.

— Чертовски правдоподобно! Я уже хочу это видеть, понять, прочувствовать формулу! Они наверняка перегоняют сложный многокомпонентный раствор. Я размозжу им бошки этим молотом, если будут запираться! Я развяжу им языки! Я насыплю им в подштанники жгучего порошку!

— Сделаете, обязательно развяжите и обязательно насыплете, — сказал я. — Но позже. Пока располагайтесь и ждите. Как там дядюшка Бантруо Рейл?

— Ужасно вздорный хогг! Сначала он спал возле печатных машин, затем ушел куда-то наверх, и больше я о нем не слышал. Вру: слышал один раз, когда он вернулся к машинам за деньгами и ужасно причитал о своем разорении… О, это же Законный свод! Вы разрешите ознакомиться?

— Пожалуйста, Брауби. Если получится — отыщите Первичный Договор земельного сервитута с хоггами. Он необходим мне в ближайшее время. Брат Литон будет вам помогать. Надеюсь, на пару вы быстро раскопаете этот документ.

— Сервитут? Сиречь одолжение земли?

— Да, он. Некогда Растары одолжили часть земли хоггам… Чрезвычайно обяжете, если его найдете.

Тик-так, шшшух-шух…

Я перехватил взгляд Шутейника. Он знал о моем плане, и не протестовал. Прижать дюка дюков ради блага Санкструма — это можно и нужно. Главное, чтобы Баккарал Бай согласился…

— Вы говорили про змеиную голову на леднике?

— Потом. Это — потом.

Брауби уселся перед Сводом, табурет жалобно скрипнул.

— О, у вас кот-малут? Убийца?

Шурик давно влез на шкаф, но не спал — надзирал за обстановкой, хвост его нервно подрагивал.

Я подтвердил:

— Чрезвычайно искусный убийца. Но своих он не трогает. А в этом кабинете все — свои.

— О, хм… Не прыгнет ли он на шею?

— Может, если его разозлить.

Брауби взглянул на кота серьезно:

— Нет, злить его я не буду.

Бришер сказал гулко и будто извиняясь:

— До двенадцати… три часа. Да, три часа.

Он знал, что я буду низложен с полудня.

Я кивнул и мои соратники начали выгружать на стол написанные указы. Мы разворачивали их, расправляли. Если подавать скрученными — слишком много у Коронного совета уйдет времени на их изучение.

А время сегодня — мой враг.

— Ветераны? — спросил я.

— Собираются на площади в виду окон Коронного совета. Алые заводят их и выстраивают. Оружие у многих, пропускаем так, как вы велеть соизволили. Есть! И моряков с оружием довольно… И дезертиры из лимеса идут, да, идут! Верят вам, хоть и понаписали напраслины в газетах… да только из дезертиров никто читать не умеет, а ветераны — там грамотных десятая часть. Ждут вашего указа о помиловании и принятии на службу. Они!

— Прекрасно. Указ уже готов. Осталось заверить его… Печатью.

— Фракции собрали своих людей… Много! У каждой фракции…

Это я уже видел.

— И в парке, и на площадях, и в самом Варлойне, да, в Варлойне!

— Ваши люди стоят, как уговорено?

Он кивнул:

— Вся тысяча человек из казарм поднята и на посты расставлена, а прочие вблизи зала Коронного совета обретаются группами! Все за вас — до самых душевных глубин! И если победите — то и мы подмогнем-поможем! Нужно! В кольцо Коронный совет зажали. Мы!

Победить мне необходимо. Победителей не судят — в моем случае, фразу следует понимать буквально. А если я проиграю — суд будет быстрый.

Бришер понизил голос, придвинулся и спросил едва слышно:

— Не боитесь?

Я сказал нервно:

— Еще как!

— А ежели с хитростью вы того, пролетите?

Тик-так, шшшух-шух…

Я открылся ему вчера, частично посвятил в план. Хотел знать, не будет ли он препятствовать, ну и поддержкой Крыльев хотел заручиться. Он сказал — нет, поможет легко, ведь это не подрывает власть Растаров, а ведь он присягал имперской короне, а не пальцем деланному «Коровьему совету». Это было прекрасно. Коронный совет своими действиями против Алых Крыльев способствовал тому, что наемные горцы превратились в моих искренних союзников.

— Значит, проиграю.

— Тогда вас схватят, и приговорят, и казнят тут же! В распыл сразу! И ветераны на улице не помогут. Не поспеют они. Да, не поспеют!

— Знаю.

— У вас имеется могущественная заступница, да. Но и против нее пойти могут… Обязательно пойдут.

— Есть такое дело. — Именно поэтому я услал Атли ждать меня в другом месте.

— И мы не подмогнем, ежели вы сыграете впустую… Я уже говорил вам вчера… Мы как… Мы так! Вот мы как! Указы против вас — без подписи Императора, да, без подписи! Значит — могли чужие руки Печать взять… Но доказать! Не доказать! Значит, и вы могете того, на законную хитрость пойти… Хитростью вас лишили власти, хитростью вы власть вернете. Все по чести, и власть самого Растара, которому мы присягали, не затрагивает это! Почти… — Он запыхтел, с огромным трудом подбирая слова. Бернхотт, Литон, Шутейник и Блоджетт слушали, знали все, все понимали. — Но ежели не выйдет у вас хитрость… Мы ничью сторону не примем. Мы Растару присягали, не вам, не совету!

Бришер проговаривал мне то же, что вчера, будто убеждал сам себя, хотя ясно, что в душе всеми силами хотел бы мне помочь.

— Я это помню, капитан.

— Совет приговорит вас к смерти… законно!.. Он право имеет… И мы ничего сделать не сумеем! Да, не сумеем. Ибо пойти против совета в этом случае — нарушить закон и присягу, а присяга это то, на чем стоим!

— Все правильно, и я ценю и уважаю вашу безусловную верность присяге. Если я проиграю… значит, сам виноват.

Он замялся, явно не готовый к любезностям, подбирая слова с еще большим трудом и отдуваясь, проговорил:

— Вы это… человек хороший, а редкость это нынче… ослиные хари кругом в Варлойне, наглые песьи морды, да, морды! Насмотрелся! У нас в горах Шантрама народ простой, легкий… Ну там в рыло дать кому, или прирезать за обиду — можем, но это понимать надо, это жизнь! Деремся в открытую! Часто! И исподтишка не бьем, как тут принято… Да! И вы на нас похожи, хоть и волосы черные… Ежели вы проиграете, Алые крылья тут же уйдут из Варлойна, я уже сказал ребятам и они поддержали… Совет нас выжил, и нам тут делать нечего… Жалко вас будет! Вот, обещал я, хлебните! Живая вода из моего клана!

В жестяной фляге был виски, куда крепче сорока двух градусов. Я бы сказал — исключительно отрезвляющий эликсир. Я сделал несколько больших глотков, и даже не закашлялся, хотя горло Торнхелла явно не было привычно к столь крепким напиткам.

— Великолепно! — сказал искренне.

Бришер посмотрел на меня с возросшим уважением:

— Если все пройдет гладко… я привезу вам еще!

— Закажите сразу две сотни бочек. Мы будем торговать этим прекрасным напитком в Нораторе и вы и ваш клан обогатитесь несказанно.

Явилась Эвлетт. В ворохе платьев и кружев, правда, слегка увядших. Под глазами круги — тоже, значит, бессонная ночь.

— Нужно сказать!

— Говори.

Мельком взглянула на Шутейника:

— Нет, только архканцлеру.

Ну, архканцлеру так архканцлеру. Мой хогг хмыкнул.

Мы вышли в пустую прихожую. Сегодня не было приема — все знали, что архканцлеру предстоит с утра держать ответ перед Коронным советом.

Рыжуха доложила основные вести. Быстро, сжато, четко.

— Теперь я спать.

— А я работать.

Значит, император умер. Вот как. Этого следовало ожидать.

Глава 33-34

Глава тридцать третья

Тик-так, шшшух-шух…

Прошлое непредсказуемо… Только дураки уверены, что прошлое — открытая книга. На самом деле, нашему взгляду представлена только верхушка айсберга. Все прочее сокрыто под черными и густыми водами времени. Поэтому бессмысленно удивляться, когда из прошлого внезапно выныривают сюрпризы, влияющие на настоящее. Так было, так будет. Особенно — в политике.

Император почил несколько суток назад (Эвлетт не знала точно, когда он скончался), и с тех пор его забальзамированный труп лежит в спальне, той самой, которой предшествует комната с Имперской печатью… Главный камергер Накрау Диос опекал императора и был, очевидно, свидетелем его смерти. Также, очевидно, как и Лайдло Сегерр, генерал-контролер финансов. И убили их в Имперских архивах вовсе не потому, чтобы лишить меня свидетелей разграбления имперской казны, о нет, нет, что вы! Убили их для того, чтобы взять Печать, которой не может касаться ничья длань, кроме императорской, и шлепнуть ее на нужных указах, отстраняющих меня от должности. Нечто подобное я предполагал, и поэтому стремился завладеть Печатью до того, как император умрет.

Не успел.

Теперь, немного сменив партитуру и переписав мелкие буковки нужного указа, играем тщательно подготовленный импровиз…

На мне простые одежды — штаны, небогатая сорочка, двухцветные ботинки. Никакой шпаги. Ну ее в баню, эту железяку. На груди — знак архканцлера. В кармане — верный кастет. Вот в таком виде иду на заседание местного правительства. Иду и думаю.

Было в мотиве убийства Сегерра и Диоса что-то еще… Что-то, связанное с активным поиском в якобы сгоревших Архивах. И Сегерр, и Диос были причастны к какому-то событию, к созданию, возможно, некой вещи, которую так стремились найти в Архивах убийцы. Возможно, это был некий документ — последний указ императора, каким-то образом угрожающий планам Коронного совета? Такова была логика моих размышлений, пока я спускался по переходам Варлойна к центральной эспланаде. Загадки. Мертвые не признаются, а Простые и Умеренные, которые, сдается мне, совместно руководили убийствами и фиктивным пожаром — и подавно ничего не скажут. Детектив… Больше, чем детектив. Политический заговор. Именно так — политический заговор, члены которого любой ценой стремятся к власти.

По широкому холлу главного корпуса мы вышли на эспланаду. Со мной — Бришер и двадцать Алых. Кот порывался идти тоже, но я, одолев страх, схватил двадцатикилограммовую животину и спровадил на второй этаж ротонды, где и запер. Шутейника и Бернхотта отрядил под покои императора — ожидать моего прибытия. Расписание на сегодняшний день у меня… плотное. Шутейник хотел меня сопровождать, но я цыкнул строго. Лирна-младший кивнул с заговорщицким видом и помянул Великих, которые, мол, помогут, если начнется… Насколько я уразумел, он уже снюхался со старыми друзьями из фракции Великих — слабейшей ныне, после убийства лидера Дремлина Крау и разгрома возле Леса Костей. Что ж, возможно, они действительно мои союзники, ситуационные партнеры, хотя ранее пытались убить будущего архканцлера, деятельно так… Хм, а может, не убить пытались? Защитить? Я ведь основываю свои размышления только на словах Таренкса Аджи, а этот сукин сын хитер и, очевидно, патологически лжив, причем ложь его — полезный для него лично инструмент, именно благодаря лжи он достиг сегодняшних высот… Посмотрим, однако, кто кого переврет сегодня.

Литон и Брауби остались в кабинете — листать Законный свод. Блоджетт присматривал за Сводом, будто это был его личный и вполне законнорожденный сынуля.

Если я проиграю — никому из них не поздоровится, и Бришер не поможет — потому что идти против воли Коронного совета — это нарушать закон, а закону капитан горцев привержен в полной мере.

Но я не проиграю.

Не проиграю!

В теле моем — странная пьянящая легкость. И это не хмельное виски повинно. Раньше, на Земле, я уже ощущал это несколько раз в моменты наивысшего напряжения сил. Если прикладываю максимум сил — получаю хороший результат. Иногда — удовлетворительный. И никогда — отрицательный.

Тик-так, шшшух-шух…

Эспланада заполнена вооруженными людьми. Не видно чопорных придворных и слуг. Только молодежь на эспланаде и люди средних лет. Все с оружием — благородным, как водится: вижу мечи и шпаги, кинжалы. Все что нужно для разборок между аристократами.

Все что нужно, чтобы прикончить архканцлера.

Многие в шляпах, а вот те что без шляп — у них прически короткие, под горшок. Хотя и одеты в мирское, ясно, что это монахи из окрестных обителей. Тоже, видимо, играют за какую-либо фракцию…

При виде меня случилось некое шевеление, толпа заколыхалась, впрочем, не сильно. Я почему-то вспомнил убийство герцога Гиза — который при известном старании и удаче мог бы стать новым властителем Франции. Его порешили, заманив во дворец на Королевский совет… А он, предельно самоуверенный, глупый, раздутый от самомнения, вошел в расставленную ловушку. Убивали, как водится, дворяне, такое дело, как убийство благородного, не могли доверить никому, кроме дворян, тех самых сорока пяти телохранителей его величества Генриха Третьего. Беднягу Гиза затыкали шпагами, как быка на арене.

Однако рядом со мной — Бришер. И двадцать Алых. И посты Алых кругом. Бришер умело расставил их вокруг Варлойна. А я — далеко не самоуверенный глупец де Гиз.

У одних людей к левой руке привязан пучок соломы. Этих больше всего.

— Простые, — указал Бришер.

У других — за поясом виднеются малиновые перчатки.

— Умеренные.

Этих было куда меньше.

У третьих на груди сверкает фонарем какой-то зеленый знак.

— Великие.

Этих было совсем мало.

Яснее ясного, что знаки нужны для схватки, когда нужно определять кто свой, кто — чужой. Все фракции на ножах, а тут еще такой случай, как смерть императора и моя отставка… Что же готовится? Неужели переворот планируют сегодня? Нет-нет, какой переворот? Живы наследники Растара… Возможно, фракции будут пытаться пропихнуть на трон своего… принца. Хм, а как же тогда — летний бал, где, как я понял, должна будет вершится судьба Санкструма?

Простые уничтожили Дремлина Крау и проредили Великих, Умеренных они тоже здорово потоптали. Если навскидку — Простых на эспланаде примерно шестьдесят процентов, примерно тридцать — Умеренных, и десять — Великих.

«…А сегодня, о, сегодня большая победа. Отряды Маорая и Крау — разгромлены. Наша фракция теперь — сильнее всех».

Аджи хвастал передо мной тогда, в палатке неподалеку от Леса Костей. Местный… Кромвель. Сейчас он ждет меня в Коронном совете, чтобы окончательно уничтожить. А что случится потом?

— Дворяне… — промолвил Бришер с оттенком презрительной ненависти. — Все дворяне, голубчики, сынки да папаши… Высокие птахи… Попробуй не пусти их в Варлойн. А с собой тянут друзей, да вон монахов тянут — заметили? Монашки — они ребята ушлые, воевать обучены складно. Да!

Он словно извинялся.

Ко мне устремился какой-то человек, молодой, блондинистый, чеканно-смазливый, пышущий энергией и предбоевым возбуждением. Шпаги он не обнажал, так что я велел его пропустить, а рука тем временем нащупала в кармане кастет.

Он приблизился осторожно, и, прежде чем отвесить поклон, метнул взгляд за спину. К груди его был приколот собранный из зеленых муаровых лент бант.

— Ваше сиятельство! Я — Лонго Месафир, первый ключник Великих. Наша фракция собрала нынче в Варлойне триста клинков. Этого немного, но все мы — с вами, имп… архканцлер, ваше сиятельство!

«Имп…»? То есть — император? Надеюсь, не импотентом меня хотел обозвать? Оговорка по Фрейду? Триста клинков это ничтожно мало… Но внезапная помощь может пригодиться.

Я кивнул милостиво и сказал как можно более обтекаемо и нейтрально:

— Мы следуем в Коронный совет. Почему бы вам и вашим клинкам не сопроводить нас по дороге и не обождать снаружи, пока заседание не завершится?

Я отпустил его мановением руки. Он ушел, отвесив еще один поклон. Мы начали свой путь к корпусу Коронного совета, и по мере нашего продвижения вся масса народу на площади начала смещаться и тихо двигаться следом в абсолютном почти молчании, и это было страшно, по-настоящему страшно. Достаточно черкнуть спичкой, искорки достаточно, чтобы вспыхнуло… чтобы хаос пошел сперва по Варлойну, а затем и по Санкструму… Все проблемы свернулись в гордиев узел, я дергаю его туда сюда — но ведь проще разрубить. За каждой фракцией тянется такой шлейф связей и заговоров, что… Разрубить узел — это окунуть страну в кровь, разрубить — пойти на открытый конфликт. Я категорически не хочу этого. Договориться не получится… а вот переиграть… перехитрить… только перехитрить!

Бришер пыхтел, сопел, косил на меня верблюжьим глазом, нервно выдергивал волоски из ноздрей пальцами-сосисками, наконец, не выдержал, промолвил:

— Эмп… Эгм… Х-х-хе-е-е… Парнишка не просто так оговорился!

А то я не понимаю.

— Да, я услышал. Я не знаю, к чему он это сказал.

— Эмп… Если Великие решатся на переворот заради вас, или попробуют отбить от Коронного совета… Я буду препятствовать! Да, буду! Я присягал Растару и Империи!

Я постарался развить цепочку его умозаключений:

— И если Растар невменяем либо мертв — а архканцлер отставлен от должности — Коронный совет единственный законный орган власти, которому обязаны повиноваться Алые крылья. И ежели архканцлер — отставленный с поста — возжаждет совершить переворот, он для Крыльев будет вне закона.

— Чертовски точно, Торнхелл! Э… ваше сиятельство! Я уже говорил сие в ротонде… и сейчас повторю: против закона мы не пойдем!

— Значит, ваше задание, Бришер, от пока еще верховной власти… в моем лице: блюсти закон точно. Вы слышите? Если Великие начнут что-либо делать без моего приказа — остановите их, даже ценой крови. Я с вами, капитан. Уверен, фракция Великих затеяла против меня какую-то провокацию… А я — я не помышляю о закрепленной на десятки лет единоличной власти либо же о том, чтобы стать новым императором, уверяю вас от всего сердца!

Он пыхнул в бороду, как морж, отдулся, утер пот.

— Верю вам, вот вам — верю!

— И я верю вам, Бришер. Иначе я не взял бы вас с собой. Я уверен в вашей преданности имперской фамилии, и, надеюсь, вы и впредь будете нести службу по охране Растаров и Варлойна… что бы ни случилось, вы слышите? Что бы ни случилось, вы останетесь преданы Империи.

— Эмп…

— Я с вами, капитан. Пока не могу понять, какую игру мне хотят навязать Великие… Но мысли об имперской короне, повторяю, меня не преследуют. Возможно, Великие затеяли провокацию именно для того, чтобы нас рассорить.

— Это возможно! Это я понимаю! Это хорошо, что не преследуют! Вас!

— Мне передали сегодня: император мертв уже несколько суток.

— Свет Ашара! Это значит…

— Это значит, что император мертв и борьба за трон уже началась.

Мы прошли мимо окон Архива. Они были распахнуты, земля у подножия обильно усыпана горелой бумагой. Из окна Архива вылетела пачка листов, живо напомнив мне американскую традицию выбрасывать из окон негодные документы во время парадов. Только на местных документах, конечно, виднелись подпалины. Следом за бумагами из окна высунулся сенешаль Грокон. Лицо его было перепачкано золой и пеплом. Нездорово блестящие глаза сенешаля сопроводили меня до самого угла.

Что же они там так яростно ищут? Выбрасывают горелый мусор из окон и ищут… ищут…

Трехэтажное широкое здание Коронного совета стояло отдельно на северо-западной оконечности Варлойна. Две острые башенки, крытые белой черепицей, напоминали издалека волчьи клыки. Между ними громоздился крытый малиновой черепицей купол.

Ветераны и дезертиры из лимеса уже заполнили близлежащую площадь, я оценил бы их число примерно в шестьсот-семьсот человек. Неплохое подспорье, хорошее психическое давление на Коронный совет. Общее положение дел я им не описывал. Они просто ждали, когда же Коронный совет поставит визу на моих указах о помиловании и повторном принятии на армейскую службу. Они пришли, ибо поверили в меня, а я… я не мог их подвести. По бокам здания и дальше — виднеются посты Алых. Еще один мой козырь.

Оглянулся. Толпа дворян и боевых монахов колыхалась метрах в ста позади, солома, перчатки и зеленые бутоньерки перемешались до времени.

Внутри холла лежала тьма, плавала пыль, под ногами хрустала осыпавшаяся с потолка штукатурка. Здание Коронного совета выглядело изнутри темным и дряхлым, изношенным сердцем империи.

Это ничего, сердце всегда можно оздоровить.

Мы поднялись по гулкой, пустынной лестнице, и остановились перед высокими, в потолок, двустворчатыми обшарпанными дверьми.

Тик-так, шшшух-шух…

Я широко распахнул обе створки.

Глава тридцать четвертая

Тик… так…

Время застыло.

Я ступил в зал.

Передо мной возник амфитеатр, деревянные трибуны которого возносились расширяющимися ярусами. На высоте третьего этажа под самой крышей нависали над трибунами деревянные же балкончики. И трибуны, и балконы — заполнены народом. Люди и хогги стоят даже в проходах между трибун и у стен. Вязкий кисельный воздух колышется в амфитеатре, как в великанской кастрюле. В своде крыши прорезаны окна; они дают много света, но не воздуха, ибо приоткрыты только частично, как глаза сонного забулдыги.

Мы вошли с Бришером и десятком Алых. Прочих оставили у дверей — нести караул. Прислужники захлопнули двери. У меня возникло скверное ощущение, что я попал в ловушку.

Собственно, так оно и было.

Некстати вспомнилось, как Юлий Цезарь отказался встать перед сенатом, что предопределило его убийство. Интересный был дядька: перед тем, как стать диктатором, задвигал проникновенные речи о нуждах простого народа, а потом, как водится, все забыл.

Никогда не знаешь, чего ждать от человека. Голова его — темна и мысли смутны.

Шум в зале смолк лишь на мгновение. Человек на центральной малой трибуне, восседавший подле Таренкса Аджи, запнувшись, мазнул по мне взглядом и продолжил читать:

— …о всеобщем крестьян закабалении. Всякий крестьянин должен быть приписан к своему господину, каковое обстоятельство давно назрело и оправдано всеобщим разгулом всяческих свобод и крестьянскими бунтами от сих свобод проистекающими…

Читает, очевидно, повестку дня, игнорируя его сиятельство архканцлера, верховную власть Санкструма. Ну-ну…

Перед трибунами на дощатом возвышении располагалась невысокая кафедра, вроде пюпитра на тонкой ножке. С нее мне полагалось возглашать свои речи.

Трибуны амфитеатра заполняла местная аристократическая олигархия, привыкшая жрать, спать и качать деньги из простого народа любыми путями. Слева был сегмент Умеренных: нижняя — малая трибуна была расписана знаками в виде малиновых перчаток. Там сидело несколько человек, и среди них — принц Мармедион, маменькин прыщавый сынок. Голубая лента через грудь, а орденов на ней еще больше, чем в тот раз, когда мы столкнулись в коридорах Варлойна. Подле принца восседал человек с бычьей головой, такими же — выпученными — глазами и буйной песочной шевелюрой.

— Трастилл Маорай, — проследив мой взгляд, пояснил Бришер.

Умеренных за спиной Маорая было довольно много.

Центральный и, очевидно, главный сегмент занимали Простые, как партия наиболее сильная. Первая трибуна расписана пучками соломы, больше похожими на древнеримские фасции. Подле могучего и плечистого Таренкса Аджи (он не смотрел на меня, всецело отдался слушанию предлагаемого указа) восседал принц Хэвилфрай. У этого тоже через грудь шла лазурная лента с орденами. Видимо, этот петушиный прикид — отличительная черта имперской фамилии. Знак особой голубой крови. Что ж, расклад в точности такой, как и говорил Блоджетт. Умеренные в борьбе за имперскую корону делают ставку на Мармедиона, Простые — на Хэвилфрая. Принц, кстати, на меня не смотрит, взгляд его устремлен куда-то под потолок. Ему скучно, смертельно скучно, все эти управленческие дела не для него. Он, конечно, умнее Мармедиона и цепче, но ненамного…

За спиной Аджи трибуны заполнены до упора. Простых много, очень много. В основном, это люди представительные, пожилые, как, собственно, и Умеренные с Великими. Аристократическая соль нации, так сказать. Более молодые и горячие — на площадях у Варлойна. Ждут развязки.

Сегмент справа. Там Великие. Малая нижняя трибуна расписана зелеными бантами. Мои… союзники? Но скудны ряды Великих. И нет принцев у них. Видимо, не хватило. А возможно, после разгрома Великих Простыми, и убийства Дремлина Крау, загадочный кандидат, на которого делали ставку, банальным образом сбежал, и теперь они решили сделать ставку на меня. Но это — переворот, гражданская война, этого ни в коем случае нельзя допустить!

Умеренные, Простые и Великие — это социально-экономические дворянские группы, блюдущие свои эгоистичные интересы. Примерно как Печальники, Палачи и Страдальцы — разницы по сути никакой. Разве что первые действуют наверху, вторые — внизу социальной пирамиды.

Ба, а вот и знакомцы: мои младшие секретари на верхних трибунах — я узнал двоих среди Великих и еще одного среди Простых.

— …и полная отмена земельной цензивы с тем, дабы любые земли крестьянские переданы были под руку надлежащего патрона из благородного сословия, каковой патрон и будет распределять крестьянам земли в том соответствии, в каком соблаговолит.

Полное закабаление крестьянства, это то, что я слышал еще в первые дни в Санкструме. Допускать такое, разумеется, не следует. Однако сильны Простые, они уже распоряжаются в Коронном совете практически как у себя дома, диктуют условия, указы составляют!

Подле Хэфилфрая сидел Одди Кронкер. Этот смотрел на меня, содрогаясь от слепой ненависти. А кто вон тот седой, коротко стриженный человек рядом с Кронкером, еще не старый, лет шестидесяти, с тонкой шеей и глазами вечно голодного грифа?

Я спросил у капитана наемников и услышал в ответ:

— Дио Ристобал, канцлер.

Вот ты каков, мой заместитель, ни разу не показавшийся мне на глаза… За спиной Ристобала виднелась серебристо-селедочная борода мага Ревинзера. Любитель дешевых фокусов зыркал на меня, нервно мял пальцы, ждал, очевидно, всяческих подвохов, а может, готовил заклятие для моей милости. Подле Ревинзера — человек с замкнутым серым лицом, холодный, отстраненный, похожий на куклу, только блеск глаз обличает в нем живого.

— Шендарр Брок, военный администратор.

Почему я не удивлен, что военный администратор — на стороне самой могучей фракции?

Секретарь Аджи все нудел, игнорируя мое присутствие. Я же воспользовался этой лакуной, чтобы оглядеть балконы. Тут же на крайнем справа заметил блеск золотых ногтей — Анира Най взирала на действо, подчеркнуто не примыкая ни к какой партии. Рядом с нею, у края балкона, восседал — все в той же шапке из дорогого красного соболя — бургомистр Таленк, еще один властитель Санкструма. Иронический его прищур, направленный на меня, никуда не делся. На следующем балконе — гора мяса с выпученными глазами, обмотанная поверх мехов золотыми цепями — это Баккарал Бай, дюк всех дюков. И как ему не жарко в своей шубейке? Охрана из дюжих битюгов обсела — а ну, как похитят четверть тонны дурного мяса какие-нибудь разбойники?

Еще балкон… Там красные и синие сутаны, и среди них сутана, украшенная золочением так густо, что слепит глаза. Ее обладатель — человек лет пятидесяти пяти, сухенький, тощенький, очень внимательный.

— Кардинал Омеди Бейдар.

Угу, и прочие высокие чины церкви Ашара, которая так же держит — держала? — государственный долг Санкструма. А если вспомнить, что управление церковью Ашара сидит в Адоре… то и долги перед церковью Ашара — на самом деле долги перед Адорой, такая вот закавыка.

Еще балкон. Там впереди два человека — один худой, очевидно, высокий, другой плотнее, приземистей, шире в плечах, оба средних лет, одеты не слишком вызывающе, сидят, сложив руки на коленях, похожи на раскрашенные статуи.

— Послы Сакран и Армад.

Адора и Рендор. Сакран— это Адора, Армад — Рендор. Адора и Рендор, два самых могучих государства этого мира сейчас взирают на меня глазами своих посланников. За ними полдесятка других послов, но это — от мелких стран, а мелкие страны не котируются и не являются серьезными политическими игроками.

Еще балкон. Ба, на нем степняки в серебряных личинах, и главный — горбоносый Мескатор — без личины, но в эполетах. Взгляд у него как у рыси, что, выцеливая жертву, готовится совершить прыжок. Выцеливает он господина архканцлера, недоволен, ох как недоволен, что господин архканцлер совершил этой ночью с Атли Акмарилл Сандер.

Еще два балкона, там народу плотно набито. Кое-где золотые цепи, какие-то нагрудные медальоны, да и перстни на руках поблескивают.

— Городское купечество.

Собрались все участники драмы. Момент истины…

— А тако же рассмотреть должны вопрос об обязательно учреждении пыточных школ в каждом крупном и малом городе, дабы держать простых людей и крестьян окрестных в полнейшем повиновении через вечный страх…

Вот что вы хотите. Закабалить крестьян и держать все население в вечном страхе, устроив террор… Так всегда делают, когда экономические дела хуже некуда и власть шатается.

Зашумели, заволновались балконы с купцами.

— Привилегии аристократов! — выкрикнули оттуда. Хотели, видимо, прибавить что-то вроде «Долой!», но не решились. Слишком сильны были Простые. Сильны и опасны.

Аристократы давят честную буржуазию… Ну, это знакомо по земным реалиям. Это мы поправим тоже, и освободим купцов от экономических пут дворянства. Так или иначе, переход к капитализму неизбежен, и лучше, чтобы он происходил сравнительно гладко, без резких перегибов. Власти аристократов необходимо положить конец, иначе прогресса в экономике мне не видать… Но переход такой возможен, когда у правителя есть серьезная власть и сильная, независимая от дворянства армия…

— И бранные слова запретить повсеместно среди простецов, ибо известно — что дурной нрав и бедность и всяческий разврат проистекают от брани, что оскверняет уста и крестьян, и горожан, и купцов, и лишь аристократы бранью уста свои не загрязняют…

Да, вот это верно. Если запретить ругань — сразу же наступит благорастворение. Это политическое заклятие примерно так же мощно действует, как и мое переименование Рыбьих Потрохов в Голубые Фиалки, только я-то пошутил, а здесь явно действуют настоящие идиоты.

Но хватит выслушивать чужие глупости. Время бежит и убегает. Я решительно прошагал к пюпитру и повелительно воздел руку, обрывая секретаря Аджи на полуслове:

— Внимание! Требую внимания!

Как ни странно, меня услышали. Тишина настала резкая и глубокая, и настолько вязкая, что в ней свободно могла пойти на дно муха.

Аджи скривил губы, изобразил улыбку столь же горькую и кислую, как плод недозревшего лимона.

— Очень любезно, что вы явились, Торнхелл… Явились сами, и не заставили вас… разыскивать. Я — Таренкс Аджи, глава фракции Простых. Вы, должно быть, обо мне слышали… — Это прозвучало едкой насмешкой. Не только слышал, но и видел, и общался, и ты подписал мне смертный приговор не дрогнув и бровью. — Я и моя фракция сейчас главенствуют в Коронном совете по праву наибольшей и наисильнейшей. Мне, как председателю, дана привилегия утверждать от имени совета любые указы касаемые вас, Торнхелл, или ваших приближенных — утверждать без всякого голосования со стороны Коронного совета… — И это было сказано со значением, дабы я понимал, кто в Санкструме сейчас — истинная верховная власть. — Справа от меня фракция Умеренных и ее лидер — Трастилл Маорай. Слева — фракция Великих, чей лидер Дремлин Крау недавно безвременно нас покинул… Ужасная драма на охоте, и все мы скорбим… — Это тоже прозвучало насмешкой, и с трибун фракции Великих раздался сдержанный шум. — Новый лидер, Лонго Месафир, предпочел на сегодняшнее заседание не явиться… Ну, значит, таков его выбор.

— Очень хорошо, что вы отрекомендовались! — сказал я громко, так, чтобы услышали даже в глубине балконов. — Очень хорошо. Я знаю кто вы, я слышал о вас… много интересного.

— Тем лучше! — воскликнул Аджи. Он поднялся со своего места, пышущий здоровьем, уверенный в себе и своей силе. — Тем лучше! Сегодня вы…

У него, как и у меня, все же играли нервы. Все его спокойствие было напускным. Я перехватил инициативу, воскликнул:

— Истинно так! Сегодня я представляю себя и свои первые указы Коронному совету! Ради высшей цели — блага Санкструма и его жителей, прошу и молю Коронный совет отступится от личных и сиюминутных планов и выгод и рассмотреть мои указы немедленно! Вы должны… Я требую!

Я позволил загнать себя в ловушку. На губах Аджи появилась улыбка торжества.

— Вот как, Торнхелл-крейн? Мы — должны? Вы — требуете? Нет-нет, мы, разумеется, должны, и обязательно будем это делать… Будем рассматривать ваши указы… Но каждый ваш указ необходимо всесторонне обсудить, а обсуждение может затянуться… да, может затянуться на очень длинный срок… — Он внезапно возвысил голос: — Но неутешительный и бесславный итог вашего краткого правления таков, что сам император, презрев смертельную хворь, решил отставить вас от поста архканцлера! С сегодняшнего дня, с двенадцати часов вы более не архканцлер империи Санкструм и мы не обязаны рассматривать ваши указы! Впрочем, вы уже наверняка знаете это — вы конфисковали Законный свод, где находился указ о вашем отстранении… И еще два указа… И вы наверняка их видели!

Я сделал вид, что пошатнулся от этой звуковой оплеухи, схватился за пюпитр, с трудом удержал равновесие.

— Видел. Но я не увидел подписи Растара под Печатью.

— Подпись не нужна, Торнхелл, если указ заверен Большой имперской печатью…

Да ясно, что подпись не нужна — император был давно мертв, когда вы шлепали Печать на свои указы. Поэтому и Диоса, и Сегерра убрали, чтобы спокойно завладеть Печатью.

Но убрали их не только поэтому. Было что-то еще, чего я до сих пор не мог понять.

Я сказал, наивно морща лоб:

— Однако древний договор меж вельможами Санкструма и Растарами запрещает императору отстранять архканцлера раньше срока…

Аджи тонко улыбнулся:

— Разумеется. Но ваш вопрос — вопрос особого порядка. Чтобы отстранить вас от власти, мы — Коронный совет — пересмотрели наш договор с Растарами. Мы урезали свои полномочия и разрешили императору отстранять от власти архканцлеров, что раньше было совершенно невозможно представить. Впрочем, вы наверняка увидели обновленный договор между Советом и Растаром в Законном своде…

Я кивнул:

— Видел. Но на нем не было подписи императора…

— Подпись не нужна, если проставлена Печать, повторяю, Торнхелл. Император был слишком слаб, чтобы выводить пером свою подпись! Но он нашел в себе силы, когда узнал правду! И знаете, Торнхелл, что это за правда?

Я покачала головой и сделал это искренне. Я действительно не знал, какое обоснование подобрали дворяне.

— Из верных источников император проведал, что вы — не Аран Торнхелл, а магически созданный крейн, самозванец, чья душа заняла тело несчастного архканцлера, к которому мы все — все, все! — питаем только светлые чувства! Вы злодей и опасный преступник, вы — тот, кто решил принять все бразды власти, чтобы утвердить затем свое единоличное диктаторское правление!

Балконы зашумели. Зашумели и трибуны — но гораздо тише.

— Протестую! — сказал я громко. — Императора ввели в страшное заблуждение! Я — герцог Аран Торнхелл, и никто иной! И всегда им был, и останусь им вовек. И я клянусь в этом всеми святыми, клянусь Светом Ашара! И пусть Ашар испепелит меня на месте, коли я лгу!

Таренкс Аджи звонко расхохотался.

— Лжец! Лжец! Лжец! Господин Ревинзер, соблаговолите…

О, я знал, что сейчас последует. Ревинзер очень неторопливо встал, все так же разминая пальцы. На самом деле, он готовил проверочное заклятие, которое должно было доказать всем, что я — самозванец.

— Весь Коронный совет уже знает, что вы — крейн, Аран Торнхелл. И весь совет осведомлен, что даже простейшая магия действует на крейнов с неизбежной и могучей силой! И сейчас мы это докажем, чтобы все смогли убедиться!

— Не понимаю… — произнес я, глядя на членов совета глазами честного лжеца. — Магия? Крейн? Я стал участником глупой комедии! Я стал жертвой коварного заговора! Я ничего не понимаю!

Таренкс Аджи обернулся к трибунам и немного попятился.

— Сейчас господин маг Ревинзер, которого вы все прекрасно знаете, продемонстрирует на мне простейшее заклятие. Я не упаду от него в обморок, не покроюсь чирьями и коростой, я всего лишь чихну от него — такой вот смешной казус, господа. Всего лишь чихну. Следите, как магическая субстанция перетечет ко мне, как нагретый воздух… Ревинзер!

Старик протянул к Аджи обе руки, чьи пальцы были сплетены в странный знак:

— Хондарг!

Воздух колыхнулся от пальцев чародея горячей волной.

Аджи немедленно издал громовой чих и рассмеялся.

— Как видите, ничего серьезного! И сейчас господин маг Ревинзер применит то же заклятие к крейну. А крейны, как я уже говорил, и как вы уже знаете, подвержены влиянию самой легчайшей магии. И от магии этой легчайшей самозванца Торнхелла начнет корчить в болевых судорогах! Ревинзер!

Старик, колыхнув бородой-селедкой, простер ко мне длани, чьи пальцы были сплетены в магический символ:

— Хондарг!

Что-то теплое коснулось груди. Я изобразил слабый чих и недоуменно развел руками.

— Хондарг!

Я снова чихнул.

— Хондарг!

— Прекратите! — крикнул я, изрядно чихнув. — Немедленно прекратите!

Но Ревинзер уже и сам понял, что заклятие его подействовало на меня как… на обычного человека. Переглянулся с Аджи. Оба были ошеломлены, смяты. По рядам трибун прошел шорох.

Я опустил руку в карман и нащупал горстку пыли. Мой амулет-адсорбер был уничтожен.

Но он исполнил свою задачу.

Глава 35

Глава тридцать пятая

— Нелепый фарс! — возгласил я с надрывом, надев маску жалкого и растерянного простака, угодившего в клетку к тиграм. — Я — герцог Аран Торнхелл, и все это видят! — для верности я стукнул себя в грудь, и крикнул, сорвав голос на фальцет, на истинно щенячью ноту: — Я — это я! Посмотрите!

Они смотрели. Они видели. Взгляды коронных принцев были исполнены издевки и презрения. Сановники всех фракций взирали на меня насмешливо, и даже в рядах Великих я не замечал проблесков сочувствия.

Все верно. Любой аристократ, вскормленный на мыслях о своем превосходстве над прочим народом, обязан принимать удары судьбы с достоинством, примерно как упомянутый герцог де Гиз. Будучи приколот шпагами, он умудрился сохранить присутствие духа и даже вымолвил какую-то историческую фразу. Впрочем, может быть, он просто выматерился и заорал «Врача!», а фразу ему приписали с целью показать незыблемое хладнокровие дворянина.

Великолепно. Я демонстрирую приличную, глубоко верную поведенческую игру. Я растерян и смят не меньше Аджи. Он смотрит на меня, прищурив глаза. Он мне не верит. И правильно делает. Но другие, кроме, может быть, Аниры Най и Ревинзера, в точности не знают, какой я. Да, возможно, я играю, а может быть, я действительно не очень умный, грубый дворянин-простак, жалкая дешевка, которой удалось уцелеть при покушениях, проявив изворотливость и удачу, настучать по роже принцу, сделать еще пару дел. Но вот меня прижали — и я сдулся. Все. Перед Коронным советом трясущийся, ничтожный, испуганный слабак.

Таренкс Аджи быстро пришел в себя, мазнув по мне рассеянным взглядом. Под его рукой стояли большие песочные часы — я только сейчас их заметил, чертовы нервы… Песок медленно сеялся в нижнюю чашу. И что-то подсказывало мне — эти часы отмеряют последние минуты моего архканцлерства.

— Вы или не вы… Это уже не имеет значения, Торнхелл! В полдень вы будете отрешены от должности согласно указу Эквериса Растара! И мы всесторонне проведем честное и неподкупное расследование относительно вас и ваших… преступлений… Говорят, вы дочиста успели опустошить казну Варлойна! Говорят — и мои люди сами были тому свидетелями — на вашей совести бессудное убийство двух молодых дворян посланцами Алой Степи, каковое вы дозволили лично, пойдя на поводу у Степи, будто это они, а не вы верховная власть Санкструма! Говорят — и я сам тому свидетель! — что вы продали винные запасы нашего монарха, дабы набить свой и только свой карман! Говорят — ведь все это пока не доказано, но будет доказано в скором будущем! — вы оскорбили одного из наследных принцев и уничтожили коронную реликвию! Говорят… впрочем, и этих преступлений, когда мы их докажем, будет достаточно, чтобы отправить вас на плаху…

Архипрекрасная перспектива для архканцлера. Я ждал.

Аджи подумал, чисто выбритые его щеки с глубокими прорезями мимических морщин плясали — видно было, как сжимает зубы, готовя свой триумф, — затем, все же, решился и сказал распевно и вкрадчиво:

— Уже нет смысла скрывать. Император скончался сегодня утром, и тело его, забальзамированное, как полагается, сейчас покоится в опочивальне… — По рядам прокатился шум, на балконах вскрикнули, даже Баккарал Бай шевельнулся. — И наше счастье, что он успел отстранить вас своим указом… Вы, Торнхелл, надеюсь, не додумались уничтожить этот указ? Если уничтожили, мы, члены совета, присутствующие здесь, все до одного, за исключением, может быть, отдельных личностей, удостоверим всякого, что указ сей был и оттиск Большой имперской печати на нем — достоверен. Ваш бесспорный проигрыш… — Он замолчал, отечески улыбнулся, как несмышленышу, и махнул рукой.

Я сказал потерянно:

— Я ничего не трогал! Все указы — в Законном своде. Мое отрешение от должности. Взятие под стражу меня и моих соратников. И изменение уложения между Растаром и Коронным советом…

Аджи едва в ладоши не захлопал:

— Вы будете взяты под стражу, Торнхелл, сразу, как наступит полдень… И за друзьями вашими тоже пошлем, им скрываться бессмысленно. Затем мы проведем всестороннее расследование ваших… деяний… И узнаем, разумеется, узнаем, крейн вы все же — или обычная заблудшая душа, взалкавшая диктаторской власти… — И громко, повысив голос, став вполоборота к трибунам: — Ввиду смерти императора, согласно древним уложениям, летний бал состоится через две недели. Именно на балу будет избран новый император Санкструма!

Трибуны зашумели, зашептались, ходуном заходили навесные балконы. Послы Сакран и Армад о чем-то переговаривались. Колыхнулась бобровая шапка Таленка. Анира Най изобразила улыбку самым краешком губ. Она все знала, конечно же, все знала заранее! А кто еще знал? Кто успел подготовиться?

Схватка за верховную власть состоится через две недели. Пространство для маневра сужается…

Но прямо сейчас времени у меня совсем чуть-чуть осталось… Если не сработает мой план — об архканцлере Торнхелле вскоре останутся лишь воспоминания.

Я покаянно кивнул, едва ли в рукав не захныкал, всем видом своим признавая поражение.

— У меня еще… два часа…

Жесткая улыбка Аджи не оставляла мне шансов. Я протянул к нему руки, немо шевеля губами.

— Полтора, — поправил лидер Простых, глянув на часы в футляре из черного лакированного дерева и постучав пальцем по рискам на стекле, отмечавшим десятки минут. — У вас полтора часа власти, Торнхелл.

Я кивнул Бришеру, и капитан, размашисто шагнув, подал мне кипу указов. Местная бумага была скверного качества, и края указов уже надорвались и разлохматились.

— Тогда прошу, рассмотрите мои первые указы! Я хочу войти в историю, как архканцлер, совершивший для Санкструма хотя бы что-то! Хотя бы что-то! — Я сделал паузу, бумаги в моих руках тряслись. — И вы обязаны, обязаны, узнав, что я настоящий Торнхелл, сделать это! Обязаны по закону! Но я просто прошу… молю… не приказываю… Это — последняя моя просьба! Будьте милосердны… Будьте снисходительны!

С этими словами я соскочил с возвышения и шлепнул кипу бумаг на стойку трибуны, прямо под руки Аджи.

Амфитеатр зашумел одобрительно. Все понимали, что это — последнее желание перед казнью. Если предводитель Простых не исполнит его — то запятнает свою репутацию триумфатора.

И Аджи это понимал.

«Почему бы и нет?» — прочел я в его голубых прозрачных глазах.

И правда — почему нет?

Он взял бумаги и начал просматривать их — бегло, будто нехотя, хотя я видел, что глаза его цепко пробегают по строчкам, фиксируют их в памяти.

Я ждал.

Властитель Простых громко расхохотался.

— Ой хитрец, ой какой же вы хитрец, Торнхелл! Не-е-ет, вы не дурак, вы самый настоящий интриган! Вы сунули в кипу отъявленной чуши несколько интересных и опасных указов! Сокращение подушного налога вдвое… Немедленный аудит военных складов… Ишь ты… Нет, Торнхелл, вы определенно интриган! Вы думали, мы не умеем читать? Взгляните, Ревинзер! — Он передал магу несколько моих указов. — Не правда ли, хитрый ход?

Ничего, подумал я, дайте время, я подрежу вам кормовые угодья… и крылья подрежу тоже, чтобы на эти самые угодья вы не налетали.

Купеческие балконы зашумели. Снижение подушного налога, как уже говорил, было магией понятной и очень, очень действенной.

Песок ссыпался в нижнюю чашу.

Аджи читал указы.

Я ждал.

Со лба моего катился пот, дыхание сбилось.

Аджи читал указы.

Я ждал.

Наконец — мне показалось, прошла вечность — на губы властителя Простых легла тонкая улыбка превосходства. Он забрал у Ревинзера действенные указы и сложил их стопкой. Затем, будто нехотя, пролистнул снова указы дурацкие.

— Переименовать деревни… надо же… Не давить кошек… Ха-ха! Не носить сухари в накладных карманах… А ведь, пожалуй, вы войдете в историю, Торнхелл! Войдете, как самый отъявленный болван и самый неудачливый дурак из всех, кто когда-то пытался управлять Санкструмом.

Он взял что-то из-за корпуса часов — мелькнул золотистый ободок, и, приподняв первый дурацкий указ, ударил по нему с силой. Я понял, что в руках председателя Коронного совета — та самая печать, что визирует указы. И он визировал все до одного мои дурацкие указы. Все до одного!

— Вот ваши указы, Торнхелл… Каждый из них будет обязательно подшит в Законный свод, и оглашен на площадях Норатора, дабы все могли познать истинную мудрость пятого архканцлера Санкструма!

На это я и рассчитывал. Аджи решил не просто растоптать меня, но и унизить — унизить посмертно, превратив в пугало, в дурачка, в болвана. И попал в ловушку.

Я сделал несколько шагов к трибуне и протянул дрожащую руку к визированным указам:

— Позволите?

Таренкс Аджи улыбнулся:

— Разумеется!

— Все эти указы теперь — обязаны для исполнения? — спросил я громко.

Аджи ответил не менее громко, мимо воли принимая мой тон:

— Зачем вы спрашиваете, Торнхелл? На каждом — виза совета, проставленная моей рукой. Все эти указы до одного — отныне правомочны! И мы озаботимся, чтобы весть о каждом из них дошла до всех окраин Санкструма!

Я быстро перебрал стопку, выудил нужный мне указ, прочие с улыбкой положил на место.

Снова прошел к пюпитру.

— Капитан Бришер, вы все слышали?

Огненная борода капитана наемников погасла. Он взирал на меня с глубочайшим сочувствием. Ничто не могло мне помочь. Я был обречен.

— Слышал, ваше сиятельство.

— Вы видите печать Коронного совета?

— Да! Вижу печатку Совета!

— Указ — правомочен?

— Целиком правомочен, ваше сиятельство. Да, сиятельство! Я вижу визу!

— И если Коронный совет будет оспаривать указ — который только что завизировал, что вы скажете?

— Что я скажу… что же я скажу?

— Что это чертовская глупость, и только что завизированный указ отменен быть не может!

— Да, вот так и скажу, да!

— И если сам совет попытается воспрепятствовать исполнению указа, который только что принял, что сделаете вы?

— Это… глупость… преступление!

— Вот именно: глупость, преступление!

— И вы должны этому помешать!

— Именно так и сделаю! — Капитан продемонстрировал Коронному совету внушительный кулак. — Если кто-то попытается…

— Тогда читайте указ целиком!

Бришер крякнул, развел руками. Взял бумагу.

— Читайте вслух!

Читал Бришер, к счастью, бегло:

— «Запрещается селянам поедать рыбу на берегах Оргумина…» Вот же ерунда какая… А что это? А зачем это? Эмп… абсурд!

— Читайте весь указ!

Аджи привстал, тело его напряглось. Звериное чутье его подсказало: что-то готовится.

— «Нельзя есть рыбу кефаль жареную, вареную, пареную, а так же любым иным способом приготовленную…» Ох, Ашар, какая ерунда! «Нельзя поедать рыбу сельдь вареную, пареную, жареную, а так же любым иным способом приготовленную…» Ох, сохрани мой рассудок в здравости Ашар! «Нельзя поедать рыбу горка, если ее вынесет на берег…» Тьфу, тьфу, это ведь тот скелет, что я видел на площади старой припортовой? Невкусный!

Я зыркнул на песочные часы. Времени оставалось максимум полчаса.

— Именно он. Читайте еще! Все читайте!

Он прочитал. Он перечислил десять видов рыб. Осталось еще двадцать видов — мелочная аргументация, въедливая, бюрократическая. А между сортами…

— «Нельзя поедать рыбу карася-зубарика вареного, пареного, жареного, а так же любым иным способом приготовленного… Сим указом Коронный совет отстраняет себя от власти и распускается на два месяца сразу после проставления печати Совета под этим указом и отдает печать Совета в ведение архканцлера. А так же Коронный совет, проставив печать под этим указом, в виду скоропостижной смерти императора, отдает в полное и безраздельное распоряжение архканцлера Торнхелла Большую имперскую печать, каковой печатью Торнхелл может распоряжаться по своему усмотрению единолично до тех пор, пока не будет избран новый император… И всякое препятствие деятельности архканцлера карается смертью. Нельзя поедать рыбу ставриду…» Ох…

Именно ох. Зал вскипел. Таренкс Аджи стал похож на бешеный огурец, плюющийся семенами слов, и слова эти были сплошь ругательствами.

— Все правомочно, капитан? — спросил я.

Бришер пошевелил губами.

— Все правомочно? — спросил громче, ибо Аджи слишком разошелся.

— Болван! Крейн тупой! — орал он, прибавляя к моему титулу увесистые площадные эпитеты. — Вы не смеете распускать совет! Древнее уложение запрещает!

Я развел руками в недоумении:

— Разве я сделал что-либо против уложений? Вы сами себя распустили! Все правомочно, капитан?

Бришер кивнул:

— Правомочно, господин архканцлер. Указ — вот, печать — вот… Как же не правомочно? Я дам в рыло… кхм… докажу неправоту всякого, кто скажет, что указ — неправомочен!

Я кивнул, сказал зычно, выпрямившись и глядя на трибуны:

— С этого момента и на два месяца — Коронный совет сам себя распустил, и слова его вне закона.

Зашумело, заволновалось дворянское море. Скрестились на мне недоуменные, озлобленные взгляды. Эти дяди могли обмануть кого угодно, и внезапно сами оказались обмануты. С трибун Умеренных понеслись в адрес Таренкса Аджи проклятия — как же, купился, дал себя обмануть, спустил Коронный совет в канализацию.

Я осторожно забрал указ, сложил, спрятал за пазуху. Взгляды послов Сакрана и Армада мне не понравились. Это были нехорошие взгляды очень умных, очень опасных людей.

— Свет Ашара! — вдруг вскричал Аджи. Он не утерпел, перемахнул трибуну и ринулся ко мне, подписав себе смертный приговор согласно указу, который только что завизировал. Я выхватил кастет и ударил местного Кромвеля в скулу. Придержал его за руку, и вырвал из нее печать Коронного совета. Затем приложился к челюсти Аджи снова, от души, так, что он отлетел к трибунам.

По рядам прокатилось шевеление. Шум усилился многократно. Почти все члены Коронного совета вскочили.

— Назад! Бришер, отходим!

Капитан заслонил меня телом, отдал краткие команды. Алые по сторонам обнажили оружие. Я деловито спрятал печать в карман. Без нее никто не сможет восстановить полномочия Коронного совета.

— Болван! Крейн тупой! — орал с пола Аджи, плюясь зубами. — Это тебе не поможет. Двадцать минут! У тебя ровно двадцать минут полномочий! А потом… ты станешь простым человеком, и я позабочусь…

Тик-так, шшшух-шух…

Действительно, двадцать минут. Мы успеем. Я подбежал к трибуне и схватил песочные часы.

— Бришер. У меня двадцать минут полномочий. После этого я перестану быть архканцлером. Вы согласны, капитан?

— Определенно.

— Но всякий, кто попытается воспрепятствовать мне в эти двадцать минут, повинен смерти.

— Определенно.

— Бежим!

— Держите их! — завопил Аджи. Но Алые заслонили ему путь.

Простые начали кричать. Им вторили Умеренные, гнев которых был направлен больше на Аджи, чем на архканцлера. Вскочил Хэвилфрай, поднялся с места анемичный Мармедион — единственные, кто мог мне воспрепятствовать, не рискуя своей головой, ибо я не мог казнить наследников трона. Одди Кронкер перемахнул трибуну, чтобы помочь своему патрону встать. Ревинзер смотрел на меня пустым совиным взглядом. Но никто больше не попытался меня задержать.

С часами в руках я начал пятится к двери. Бришер отпер ее, и мы выскочили наружу. По лестнице сбежали, практически скатились кубарем. Алые сопровождали нас. Толпа ветеранов приветствовала меня криками. Великие, Умеренные, Простые стояли сбоку, смешавшись, и смотрели, как мы пробегаем мимо.

Песок сыпался слишком быстро.

Вот и Варлойн. Я, Бришер, и десяток Алых ворвались в имперскую часть дворца.

Под дверями покоев Растара ждали Шутейник, Атли, несколько степняков.

— Все в порядке, мастер Волк! — воскликнул мой гаер. — Дверь они, конечно, заперли, только я ее отпер, замок уж больно простенький… Повозюкаться, правда, пришлось. А вот и ваши указы…

Я распахнул дверь пинком. Большая имперская печать подмигнула мне золоченым боком…

В другой комнате, за тяжелыми дверьми, возлежала на шелках и мехах хорошо пробальзамированная, прекрасно выпотрошенная мумия плешивого старца, обряженного в нечто вроде савана.

В нижнюю чашу начали ссыпаться последние песчинки.

Я сунул часы в руки капитана, схватил мумию, и — она весила сущий пустяк — легко поднял.

Бришер напряженно сопел над ухом.

— Никто не смеет касаться Большой имперской печати, — напомнил взволнованно. — Кроме его величества… И даже указ Коронного совета не дает вам права, Торнхелл…

Я не слушал. Мигнул Атли. Она сняла прозрачный купол с печати. Я сграбастал ледяную руку старца и, поднеся к рукоятке печати, начал сгибать мертвенные заклякшие пальцы. Отчаяние придало сил. С жутким хрустом мертвая рука сомкнулась вокруг рукоятки печати. Я обхватил ее и поднял рукой мертвеца Большую имперскую печать, не смея ее касаться, хотя был уверен, что рукоятка заляпана отпечатками самого Аджи.

Шутейник поднес подушечку с чернилами и первый, заранее подготовленный указ. Мое помилование.

Я успел себя оправдать… на последних песчинках.

Глава 36

Глава тридцать шестая

Я не только оправдал себя. Я вернул все полномочия архканцлера. Для верности я шлепнул своей уже рукой и печать Коронного совета. Так оно надежнее.

Лист с указом был передан капитану наемников.

— Бришер, все по закону?

Капитан задумчиво пошевелил губами, кивнул. Взвесил в руке часы с опустевшей верхней колбой, поставил их себе под ноги. Борода его снова раскалилась.

— Хитрость, конечно… — проронил тихо, отстегнул фляжку и хлебнул изрядную порцию виски. — Но ведь и закона, эту хитрость запрещающую, не имеется покуда! Значит — все правомочно вы сделали, Торнхелл, господин архканцлер, ваше сиятельство! Вот был бы закон, воспрещающий хитрость эту, вот тогда бы я сказал — нет! А так говорю — да!

— Значит, я по-прежнему архканцлер?

— На означенные два года — безусловно!

— Ну и чудесно. Я не собираюсь приписывать себе года. Пусть все будет по старым уложениям. А через две недели власть возьмет новый император.

Капитан значительно кивнул. Слова мои ему понравились. Он не понимал, правда, что обе печати дают мне возможность сделать будущего императора своей марионеткой, лишенной серьезной власти. Таким был Людовик XIII при Ришелье. Да, очень похоже — а сегодня как раз День одураченных, тот самый, когда Ришелье разделался со всеми своими врагами махом.

— Но если меня попытаются сейчас сместить… путем насилия, что вы сделаете, капитан?

— Ашар! Я буду противостоять и всячески препятствовать и разобью хар… Докажу всякому, кто будет злоумышлять против вашей власти, что он не прав!

Это я и хотел услышать.

Я проштемпелевал еще несколько готовых указов, среди которых сунул чистые листы — на будущее! Я прикладывал имперскую печать к подушечке с чернилами в руках Шутейника, затем с силой, разбрызгивая кровавые капли, хлопал по листу бумаги рукой мертвеца. Удар. Удар. И еще удар! И каждый удар вгоняет гвоздь в крышку гроба Коронного совета. И дарует мне безопасность от нового императора.

Все. Теперь — отогнуть заклякшие артритные пальцы. Впрочем, они сомкнуты не так сильно, давление им обеспечивает моя рука. Большая имперская печать упала на мраморную стойку и покатилась к краю, но я вовремя заслонил ей путь рукой Эквериса Растара. Миг — и Атли накрыла печать прозрачной полусферой из горного хрусталя хоггов. Все. Дело сделано. Я вынес Растара в опочивальню, опустил на ложе. Осмотрел внимательно лицо. Да, Экверис Растар умер давно, и, конечно, не сегодня ночью, а куда раньше, ибо разложение успело оставить на запавших щеках пятна.

Очевидно, император не пережил приступа подагры в тот самый вечер, когда я находился возле его покоев вместе с Блоджеттом. Простые узнали об этом, хотя Великие, к которым относился Накрау Диос, видимо, скрывали, да не слишком-то тщательно… И воспользовались случаем…

Но это уже не важно.

Какой-то умелец изрядно постарался, бальзамируя труп прямо в опочивальне, так, что и следов практически не осталось, только от мумии исходил тошнотно-сладкий запах, будто ее вытащили из пчелиного улья. Какая-то местная химия, вернее, алхимия, конечно… Но действенная, действенная.

За маленькими витражными окошками раздавался шум, похожий на глухой рокот прибоя. Я медленно отжал створку и выглянул в крохотную щель на главную эспланаду Варлойна. Толпа вооруженных дворян перемещалась к покоям Растара, смотрела в окна. Смешались пучки соломы, красные перчатки и зеленые банты, виднелись короткие стрижки боевых монахов. И если до моего появления в Коронном совете интересанты проекта «крейн-Торнхелл» были готовы к схватке, то теперь все были обескуражены. Ждали. Великие, несомненно, знали о смерти императора уже давно, равно как и Простые. Насчет Умеренных я не был уверен. Великие по какой-то причине хотели поставить меня императором — даже не спросив моего согласия! Простые хотели помешать… В любом случае, мой неудавшийся арест спутал фракциям карты. А я сейчас еще спутаю. Главное — не допустить кровопролития. И попытки путча — а именно путчем и является ставка Великих на меня, архканцлера Торнхелла. И если я приму правила их игры — в воздухе явственно запахнет гражданской войной.

Я отмыл изрядно дрожащие руки застоявшейся водой в керамическом тазу для утренних омовений. Растару она больше не понадобится… В верхнем углу комнаты паук спокойно подновлял паутину, в которой уже висела какая-то мелкая мушиная тварь. Затхлость. Запустение. Безвластие…

Так. Глубокий вдох. И еще. Работаем.

Я вернулся в предпокой.

— Бришер, вот указ на немедленный арест Трастилла Маорая, главы фракции Умеренных. Нет, это не бессудные действия… Речь про черный мор. Трастилл Маорай виновен в его распространении.

— Черный мор? Ашар! Но все знают, что черный мор… сам по себе… миазмы! Да, вот эти самые скверные миазмы, которых никто не видит… Эти самые миазмы — таинственно появляются и исчезают тоже незримо… Тайна!

— Никакой тайны. И никакого черного мора. Его насаждают там и тогда, когда хотят. Именно поэтому черный мор появляется и исчезает внезапно.

Я бесцеремонно отобрал у капитана фляжку и допил остатки успокоительного.

Веснушки на лице капитана слились в большие острова, когда он сморщился в раздумьях.

— Это… правда?

— Это несомненная и вернейшая, и ужасная правда, капитан. И я не собираюсь заниматься бессудными расправами над своими врагами… Именно поэтому мне необходим надежный свидетель — вы. Вместе мы прекратим черный мор.

— Ашар!.. Я не понимаю…

— Вы все поймете. Мне нужно ваше всемерное содействие сегодня. Наша задача — не допустить схватки за престол. Наша задача — вообще не допустить схватки и привести Варлойн к имперскому балу через две недели тихо и спокойно. И там — и только там! — будет избран новый император.

Капитан слушал, кивал, мои слова были созвучны его мыслям.

— Черный мор…

— И виновен в нем — Трастилл Маорай. Вот указ. Согласно ему — Маорай является государственным преступником. Немедленно арестуйте его. Все, кто будут сопротивляться аресту Маорая — повинны смерти.

Он кивнул.

— Но доказательства?..

— Будут. Будут доказательства. Именно поэтому вы мне и нужны, Бришер — как честнейший и неподкупный свидетель!

Щеки его заалели.

— Куда привести Маорая?

— Сюда. Прямо сюда. Возьмите с собой много Алых, постарайтесь отсечь Умеренных без особой крови, если они решат его освободить. Про мор и прочее — ни слова никому! Даже Маораю. Мне не нужно, чтобы его люди уничтожили все улики…

Сказал и подумал: а ведь я снова применяю хитрость. Я издал заверенный указ, не имея прямых доказательств — а только предположения. И я должен буду раскачать и вскрыть Маорая, чтобы получить улики.

Капитан ушел. Я оглянулся, тяжело переводя дух. Пространство сузилось до какого-то туннеля, я видел только центр, а по краям все было размыто и требовалось повернуть голову, чтобы разглядеть детали.

— Бернхотт? — Я не заметил его сразу. — Вот указы. Ступай к дезертирам и ветеранам на площади у Коронного совета. Ты отныне назначаешься военным администратором. Шендарр Брок освобожден от должности. Прочти дезертирам указ о помиловании всех, кто вернется под знамена Растаров, и покажи оттиск Большой имперской печати, чтобы не возникло слухов и недомолвок. Веди их к военным складам и казармам, как и было условлено. Вооружай — если есть чем. Затем снова веди сюда. Будь готов ко всему. Если попытаются задирать — не отвечать.

— Сделаю, мессир!

Бернхотт и капитан ушли.

Тяжелый день. Много еще предстоит сделать. Главное не допустить крови.

Я вышел из покоев императора. Толпа придворных в зале… Среди них около десятка степняков и горбоносый Мескатор. Атли вышла следом, что-то сказала ему резко. Он ответил неожиданно тихо, на губах появилась довольная улыбка. Кажется, старику нравилось то, что я делаю. Он ценил военную хитрость.

Через толпу с бычьим ревом пробивался Фальк Брауби. За его плечом мелькал брат Литон. Крикнул из-под руки Брауби:

— Господин архканцлер! Нашли!

Алхимик подтвердил трубным гласом:

— Нашли!

Толпа раздалась, и Литон, обогнав Брауби, подал мне выдранный из Законного свода лист, старый, с искрошившимися краями.

— Первичный сервитут.

Я взял бумагу и углубился в чтение. Сервитут был краток. Кроме упоминания о даровании общего приюта в Санкструме с уравниванием в правах к людям (смотри об этом отдельный указ), он отписывал хоггам часть гор Тервида. Ежегодная плата — если принять во внимание золотые шахты — очень невелика: двадцать тысяч золотом… Растары оставили себе лазейку: сервитут необходимо было подписывать, легализуя заново, каждому новому императору. Это была прекрасная новость. Это была настолько прекрасная новость, что я едва не подпрыгнул и не хлопнул каблуками друг о друга.

Я вернул бумагу Литону, подозвал вестового из Алых и велел именем архканцлера вызвать в ротонду для разговора Баккарала Бая, если его толстое дюковство еще не покинуло пределы Варлойна.

— Передайте ему следующее: архканцлер Торнхелл целиком и полностью восстановил себя в правах и желает немедленно переговорить с дюком всех дюков на предмет немедленной же выплаты означенного Баккаралом долга.

Еще один вестовой был послан за бургомистром Таленком с приказом немедленно прибыть в ротонду и, если архканцлера не будет — ждать его там. Нагло, согласен, но цацкаться с уродами я больше не собирался.

Затем я в сопровождении десятка Алых, пятерки степняков, Шутейника, Атли, Брауби и Литона вышел на площадку главного входа в основной корпус Варлойна. Внизу, на расстоянии двадцати ступеней, колыхалась толпа… Дрожь прошла по телу: если в меня сейчас швырнут заклятием или выстрелят… Но — не показываем вида. Улыбаемся! Вон посты Алых… по бокам… их около сотни. Если начнется, они мне помогут.

Используя казенный чиновничий язык, от которого у нормального человека уши сворачиваются в трубку, я сказал громогласно:

— После небольшого конфликта интересов, я, архканцлер Аран Торнхелл, возвращаюсь к исполнению своих обязанностей. Свидетельством тому и порукой — вот этот указ, заверенный Большой имперской печатью. — Я поднял указ и показал всем. Затем прочитал скупые строки, отменявшие предыдущий указ, написанный Аджи. — Капитан Бришер, командир Алых крыльев, готов свидетельствовать — Большая имперская печать легла на сей указ рукою покойного императора! — сказал и внутренне засмеялся. Говорил-то я чистую правду! — Изначально император был введен в заблуждение ложью Таренкса Аджи и решился отстранить меня от должности, но сегодня ночью я прошел в его опочивальню и все объяснил… Итак, перед смертью император вернул мне все полномочия и заверил главной печатью Санкструма еще несколько указов… Но о них пока не время говорить. Согласно уложениям, спустя две недели после смерти императора состоится бал, на котором будет избран новый глава Санкструма! А теперь я прошу фракции выделить доверенных людей, дабы они приблизились и увидели оттиск печати!

Никто не вышел. Страх перед Большой имперской печатью был таков, что мне поверили и без подробного освидетельствования указа. Сейчас я, положив в карман печать Коронного совета и имея незаполненные, но проштемпелеванные Большой печатью листы, был истинной верховной властью Санкструма, и ощущение это, сродни опьянению, слегка кружило мне голову. Сотни лихорадочно блестящих глаз скрестились на мне. Простые, Великие и Умеренные смотрели молча. Ждали других моих слов. Оружие было у них под рукой. Достаточно одной неумной, сказанной вгорячах фразы — и начнется всеобщая свалка. Особенно опасны Простые, их слишком много и они готовы напасть… И пока их предводителя лучше не трогать.

— Герцог и председатель фракции Простых Таренкс Аджи, пытавшийся сегодня отстранить меня от власти, был, очевидно, введен в глубокое заблуждение некими силами. Силы эти оклеветали меня перед герцогом. Я не держу на него зла и не стану преследовать за сегодняшний его проступок. Я его прощаю. Пусть услышат все — я его прощаю! Однако прошу его впредь воздержаться от подобных эскапад… В следующий раз я не буду столь милосерден и обрушу на голову Аджи всю мощь Санкструма.

Площадь зашумела, но не было в криках огня, понуждающего к драке. Я облегченно вздохнул: атакующий порыв временно удалось погасить.

Пусть Аджи приходит… когда вставит себе новые зубы. Я буду готов его встретить. Пусть выбирают на балу Хэвилфрая… я превращу его в марионетку. А пока будут выбирать, судить да рядить — я окончательно укреплюсь во власти, в том числе — путем быстрого приращения регулярной армии дезертирами лимеса.

Внезапно сквозь толпу — легок на помине! — пробился принц Хэвилфрай. За ним поспешал Одди Кронкер. Были они два сапога пара — оба с суровыми, исчерканными лицами. Только Хэфилфрай был выше и несколько тоньше в плечах.

Голос его, преувеличенно громкий, раскатился над эспланадой:

— Внимания! Согласно благородному дуэльному кодексу Санкструма, я, благородный принц Хэфилфрай Растар, вызвавший на дуэль герцога Торнхелла, передаю право на поединок Одди Кронкеру, благородному герцогу, чья женщина была оскорблена Торнхеллом несколько дней назад!

Кронкер ступил вперед:

— Глубокочтимый Торнхелл — собачий сын! Выродок ослиный, ишака и лошади отродье! Послед змеиный подколодный! Жаба сучья развратная! Гнида облезлая черная!

У-у-у… как весело. Не соблюдает он тонкостей политеса. Оскорбляет прилюдно, перед благородным собранием оскорбляет… Мстит за свое унижение и так громко и скверно оскорбляет, чтобы в этот раз я не смог ну никак отказаться от дуэли… Нет, конечно же — я не смогу его арестовать, чудовищно пострадает моя репутация. А почему Хэфилфрай передает право дуэли бретеру? Ах да, бал — вот-вот, нужно готовиться к борьбе за власть, да и Кронкер, очевидно, все-таки лучше владеет шпагой, чтобы меня сразу приколоть. Иными словами, фракция Простых повторно санкционирует мое убийство. Беда, однако, в том, что я до сих пор не придумал, как именно мне выжить на этой дуэли…

Оскорбления герцога иссякли, он тяжело перевел дух.

— Господин Кронкер, вы закончили?

— Дерьмо собачье! Парша ходячая! Твоя мать была шлюхой в порту, а отец жрал слизняков и бородавчатых жаб!

Я безразлично пожал плечами:

— Господин Кронкер, очевидно, в меру своего скудного ума стремится оскорбить верховную власть Санкструма… Но господин архканцлер выше оскорблений. Однако, принимая во внимание плачевное состояние ума герцога Кронкера, и уважая дуэльный кодекс Санкструма, я принимаю, разумеется, вызов. Когда состоится дуэль?

— Через неделю и четыре дня! — запальчиво воскликнул Кронкер.

Прекрасно. Кто бы научил меня за это время виртуозно владеть шпагой?

Я сказал громко:

— Значит, через неделю и четыре дня я убью герцога Одди Кронкера. Я сам выберу место дуэли, Кронкер. Ты согласен?

Он не возражал.

Тут я заметил кое-что еще: Кронкер был левшой. Беда. Противостоять левше в шпажном поединке нелегко даже мастеру.

Глава 37-38

Глава тридцать седьмая

Толпа начала рассасываться сразу после того, как я подписал себе смертный приговор, согласившись на поединок. День, обещавший крушение Торнхелла, обернулся поражением Простых, удивлением Великих и изумлением Умеренных. Для большинства из членов фракций шоу завершилось.

Но не для меня.

Для меня важный день только начался.

У Бришера хватило смекалки привести Маорая через переходы Варлойна, и не заводить его через эспланаду и главный вход во дворец. Тем не менее, за полусотней Алых все равно увязалось около двадцати Умеренных — ближайших соратников Маорая. И я подозревал, что после допроса их станет больше, так как весть об аресте распространится до самых потайных уголков дворца. По моему приказу Алые вытеснили всех придворных из имперской части дворца. И тут сразу стало гулко, как в бочке, откуда извлекли всех тухлых сельдей.

Маорая не связали, просто держали под руки двое Алых. Пучеглазый властоимец имел ошеломленно-озлобленный вид. Не ожидал столь быстрого падения. Тряс бычьей головой, раздувал ноздри, пучил глаза. Позолота его одежд припала пылью.

Приняв от Бришера указ об аресте, я поманил предводителя Умеренных в имперскую опочивальню.

Он тряхнул головой, взгляд стал осознанным.

— По какому… — заревел обычную песню властных арестантов. Затем увидел Шутейника и рыкнул в его сторону: — Скоморох в камышах! — Увидел Атли и рявкнул: — Прыгучка липучая! — Обернулся к Бришеру, вывернув шею с огромной набрякшей веной: — Бородой утрешься! Казню! Казню! Все, все у меня…

Как видно, он посчитал, что все мои люди (и нелюди) причастны к ужасному заговору против его персоны.

В какой-то мере так оно и было.

По моему знаку его завели в предпокой и отпустили. Алые вышли, захлопнули двери. Мы с Маораем остались наедине.

Он был ошеломлен. Стоял, отдуваясь, как вытолкнутый на арену для корриды бык. Разглядывал мраморный постамент с имперской печатью.

Я бросил указ об аресте ему под ноги.

Коррида, как известно, делится на три терции-испытания. Сейчас была первая, терция пик. Быка дразнят. А Маорай был именно тупым, не слишком рассуждающим быком, способным поддеть на рога кого угодно. Люди вроде него понимают только давление силы — и ничего более. Это тупые, агрессивные животные, как правило, безудержно алчные, живущие ради насилия и власти и, конечно же, золота, которое они копят в течении всей жизни, копят просто потому, что золото, как некий паразит, замещает в их душе все правильные человеческие чувства.

Я впервые общался с Маораем, но уже тот факт, что он санкционировал применение черного мора, говорил о нем сполна. Бесполезно взывать к разуму и совести подобных существ. Давно утратив, удавив в себе человеческий облик, они будут лезть вперед, не считаясь с потерями, лишь бы насилие не касалось их самих.

Но в кармане у меня на случай нежданной атаки лежал кастет — верное средство усмирения зарвавшихся аристократов.

— Зайдите, — повелительно сказал я. — Зайдите сюда, Маорай! — и, не дожидаясь реакции, вошел в опочивальню первым.

После небольшого раздумья бык последовал за мной. Увидел мумию, остановился, вздрогнул, что-то брякнул под нос. Человек, ведавший черным мором, не любил покойников.

На кровати у правой руки мумии лежало два листа с яркими оттисками Большой имперской печати. Маорай прищурился, но я заслонил готовые указы. Тогда он встряхнулся, выпрямился во весь немалый рост. Немного ниже, он был крупнее меня примерно на пятьдесят килограмм.

— По какому праву… — взревел снова с напускным благородством потомственного аристократа, который оказался вдруг наедине с быдлом.

— По праву сильного, — тихо сказал я и он осекся, задышал тяжело, вперил в меня неверящий взгляд: ведь еще утром я, болван неотесанный, тупой, глупый, скулил перед Коронным советом. А потом… — Вы рискнули сунуть свой гнилой пятак в мои дела, — произнес я на понятном этому милому аристократу языке. — Пытались убить. И вы меня разозлили.

Его ноздри расширились, он притопнул. Так мы и стояли друг против друга какое-то время: бык и его матадор.

— Ты… — наконец проронил он. — Крейн… Несчастье и горе страны! Везучий простак! Везучий щенок! Везучий трусливый болван! Ты никогда не станешь имп… Немедленно прикажи… Что за ерунда…

От него пахло алкоголем.

— Я и приказал. Арестовать вас и сопроводить к месту казни. А насчет императора не беспокойтесь — я не собираюсь им становиться. Император Санкструма в скором времени будет избран на балу, как и велит обычай. Ну, или завещание укажет верного наследника… Но ты этого не увидишь. Я казню тебя здесь и сейчас.

— Казнишь? Здесь? Глупейшие слова! Чушь! Ерунда! Меня, Трастилла Маорая, властителя…

Бык раздражен. Теперь время второй терции — терции бандерилий, коротких копий, втыкаемых в спину. Быка нужно разъярить и обессилить.

Я сказал сухо и негромко:

— Ты говоришь с архканцлером Санкструма, дуралей. Власть сейчас — у меня. Я здесь, и я приказал арестовать тебя по праву сильного. И я казню тебя сегодня, потому что я так решил. Сейчас я могу казнить кого угодно, кроме членов имперской фамилии. Кроме наследников.

Бык затряс головой. Кулаки сжались. В глазах вспыхнуло недоумение.

— За что? По какому праву? Я — член Коронного совета Санкструма! Меня нельзя казнить просто так! Только доказательства…

— Коронный совет сам себя распустил.

— Хитростью распустил! Хитростью!

— Это не имеет значения. Совет себя распустил. И ты, Трастилл Маорай, теперь ничем не отличаешься от простых аристократов. А простых аристократов — как и простых, самых простых людишек — крестьян да купцов, я могу казнить без суда и следствия и без прямых свидетельств их вины. Просто потому, что я так решил. Просто потому, что они работают против Санкструма. Я знаю твои преступления, Маорай. И я решил, что ты сегодня умрешь. За дверью тебя ждут мои палачи. Ты же видел степняков, Маорай? Они уже казнили двоих из Совета, ты, конечно, об этом слышал. И сейчас они ждут тебя, и казнят по моему знаку так же легко, как тех молодых глупцов…

Он отшатнулся, взгляд, брошенный на меня, был злобный и испуганный. Он понял, наконец, что я не шучу, не играю, что я и правда готов отдать приказ о его немедленной казни. Толстые пальцы зацепили ворот камзола, дернули, затем ладони начали хаотично блуждать по телу, голова повернулась в сторону окошек — но они были слишком узки, не пролезть, не протиснуться. Выпуклый лоб Маорая вспотел. Все это были признаки панической атаки, в которую я умудрился вогнать его буквально за пять минут.

— Но за что… Что я сотворил…

— Ты знаешь. И я знаю.

Он суетился, с треском разорвал ворот камзола. Паническая атака — штука коварная, она отбирает разум. И волю.

— Дам солидные деньги! Дам сотню тысяч!

Терция смерти. Быка убивают. Для убийства используется шпага и мулета — пресловутый красный плащ, которым машут перед мордой быка. Но только я не собирался пока никого убивать. И у меня имелись две мулеты.

Я взял два указа и потряс ими перед выпученными глазами Маорая.

— Помилование. И казнь. У меня в руках два указа. Выбирай, Маорай.

Его глаза расширились:

— Помилование?

— Конечно. Вот — помилование. Вот — немедленная казнь. Под каждым указом — Большая имперская печать. И только от тебя зависит — с каким указом ты отсюда выйдешь.

Он отступил, глаза метались:

— Что я должен сделать?

— Ты покажешь мне, где изготавливают черный мор.

Он отшатнулся, тряхнул брыльями щек:

— Так вы знаете…

Блефуя, я спокойно кивнул, не забывая помахивать мулетами перед мордой быка.

— Ты покажешь мне, где его изготавливают. И кто. И тогда я тебя помилую.

Он протянул руку за помилованием, но я отдернул лист:

— Говори!

— Баалто. Он умный безумец. Чокнутый совершенно… Алхимик! Гнилой старикашка… вонючий! Только он умеет извлекать… эссенции! Мы давно с ним работаем… Надеялись, что отыщет философский камень, золото… Но он не смог. А эссенции смерти получились свободно… А может, он и хотел получить только их, он сдвинут на смерти… Постоянно болтает об этом. Спрашивает, сколько людей уже умерло от яда… — Маорай снова протянул дрожащую руку за помилованием. — Это здесь… в нашем крыле… я покажу!

* * *

Он показал. И по дороге рассказал. Слова рвались из него неудержимым потоком:

— Баалто получал эссенции из этих… Да, да, из них… Их легко отловить на Аталарде, используя пять-шесть трещоток… Их печень и желчный пузырь, а так же почки содержат некий компонент, который многократно усиливается при возгонке, сублимации… Затем он смешивал вещество еще с двумя компонентами, которые держал в секрете! Да ведь это яд, просто яд получался. Яд невиданной мощи! Но действует он не сразу… Он как бы пропитывает тело и действует изнутри, и человек уже мертв, хотя и дышит, и движется… Яд таков, что принявший его еще до смерти через касание заразит смертельно нескольких человек… Да ведь мы не убивали благородных, послушайте, архканцлер! Крестьян… только крестьян, и все! Подлое сословие… Каплю яда в общинный колодец… Даже когда пошел мор, и крестьяне начали огораживать селения, благородного дворянина всегда в деревню пропускали… Как не пропустить благородного? У него и деньги…

Мы шли по крылу Умеренных, и Умеренные гудящей толпой двигались за нами. Однако Бришер был не дурак и стянул около трехсот Алых, которые образовывали прочную подушку безопасности. Мы проходили по крылу Умеренных в Варлойне, и везде на ключевых точках я приказывал запирать двери и оставлял посты Алых. Таким образом мы отсекали боевиков Умеренных, чтобы те не смогли — если решатся — отбить своего предводителя.

Упомянутое Маораем помещение находилось в подвале, вход — в отдаленном помещении дворца. Привратник, очевидно, сполна посвященный в дела черного мора, испуганно отпер внешнюю дверь и сопровождал нас вниз, по винтовой лестнице. Еще дверь — тяжелая, с замковой скважиной размером с сердцевину большого яблока. Еще лестница вниз, сразу после короткого коридора. Затем дверь без замка. Затем коридор и еще дверь — из толстых жердей, прихваченных стальными, ржавыми скобами, без окошка. Маорай дернул цепочку, из-за двери — я едва различил — послышался дребезжащий перезвон колокольцев.

Дверь распахнулась, в лицо тут же плеснуло застоявшейся аммиачной вонью.

Нам отворило существо, лишь отдаленно похожее на человека. Лицо его и шея, торчащая из лохмотьев короткого плаща, и безволосая голова, были сморщены и покрыты белым плесневым налетом и серыми струпьями некой заразы; издалека казалось, что на щеках, лбу и шее создания проросли древесные грибы-паразиты типа чаги. Глаза под складчатыми веками блестели лихорадочно. Зараза не коснулась тощих рук и ног, но кожа на них была иссушенной, морщинистой.

— Хозяин?

Создание опомнилось и попыталось затворить дверь, но Бришер с проклятием извлек палаш и острием загнал уродца внутрь.

Я пихнул Маорая в спину, вошел, за мной следовали Брауби и Шутейник, а также Атли и Мескатор.

— Хозяин, хозяин! — лепетало существо, сбившись на полу в комок. Запавшие глаза не отрывались от Маорая.

Но предатель не смотрел на Баалто. Ситуативный партнер отыграл свое и больше не нужен. Его можно слить и тем самым спасти свою жизнь. Собственно, такова сущность любой большой политики, где нет друзей, а лишь временные партнеры.

Низкий, но просторный склеп с бугристым полом — ноги за сотни лет протерли выемки в камнях! — загромождали до самого потолка плетеные из проволоки клетки. Десятки клеток, а может¸ и сотня… И в них — кожаны. Летучие мыши Аталарды. Живые, но вялые, ибо постоянный свет десятка масляных ламп, свисавших на цепях с закопченного потолка, слепил, вгонял в сон. Между клетками полки с какими-то склянками — массой склянок и бумажными свитками, по которым, кажется, ползают тараканы.

А дальше, у стены с черными пятнами вытяжек-вентиляций, несколько столов из розового мрамора. На двух — пяток разделанных кожанов, распятых на железных досках; их вскрыли умело, точным хирургическим разрезом. Там же колбы с кровью, маленькие стальные ящики с вынутыми органами. На других столах — перегонные кубы с хитрыми стеклянными змеевиками. Под одним кипит пламя, в кубе булькает, сочится по каплям в прозрачную колбу черная, будто дегтярная, жидкость.

Эссенция.

Дышать здесь можно было лишь через платок, Атли закашлялась и выскочила наружу, Мескатор, прижав к горбатому носу бороду, последовал за ней, и даже Шутейник выскочил. Я подумал, что готовый яд совершенно не летуч, иначе и Баалто этот и Маорай, без сомнения, бывавший здесь не раз, давно были бы покойниками. Однако, лабораторию эту необходимо начисто уничтожить. И — нет, никто не должен узнать формулу, даже если с ее помощью затем можно изготовить антидот. Местное биологическое оружие должно быть уничтожено — раз и навсегда. А носитель формулы — убит.

— Хозяин! — забито стонало существо. — Хозяин!

Трастилл Маорай сказал одышливо:

— Это архканцлер Торнхелл… Теперь он здесь… властелин!

Хозяин подвала смерти? Неужели ты думаешь, что я буду использовать твой подвал смерти по прямому назначению? Я не святой, нет, но кем надо быть, чтобы вот так вот сеять смерть ради своих политических интересов?

— Где яды? Есть готовые яды?

Маорай кивнул, подошел к крайнему столику, указал на ряд флаконов темного стекла, заткнутых простыми деревянными пробками.

— Эти готовы… Хотели сомкнуть кольцо вокруг Норатора…

Я отдал Маораю указ о помиловании.

— Ступай отсюда. И можешь передать своим людям — я всемерно поддерживаю Умеренных в их стремлении сделать Мармедиона новым императором.

Бычьи глаза Маорая блеснули:

— Но…

— Не знаю, что плели тебе советники, Маорай, и с чьего голоса они пели… Но все, что говорили про меня с подачи Таренкса Аджи или Великих — ложь. Вы, Умеренные, зря меня опасались. И зря пытались убить. И зря развели черный мор и погубили сотни невинных душ. Ступай. Скажи своим людям — пусть не беспокоятся, вскоре я сниму посты Алых. А тебя они пропустят… Им дан такой приказ.

Он вышел — абсолютно дезориентированный, убитый, сокрушенный. Я почувствовал себя ловким махинатором. Ложь, которую я ему наплел, работала в древнеримском стиле divide et impera, то есть разделяй и властвуй. Таким образом, Умеренные становились временными моими союзниками. Я снова выиграл. Я наконец-то начал выигрывать!

Бришер кашлянул и сказал, все так же держа палаш у головы существа:

— Запах тут как в пещерах… у нас в Шантраме. Там тоже мыши. Но их, все же, поменьше, да и маленькие они, а здесь какие-то просто ужасно крылатые собаки. Да, собаки!

Фальк Брауби остановился посреди склепа, оглядывался. Смотрел на распятых мышей. С губ срывались глухие ругательства. Я подошел к нему.

— Все еще хотите узнать формулу?

— Проклятье… Я растерян. Я впервые растерян, архканцлер… Мыши… издевательства… смерти… Но антидот, если он будет…

— Не будет. Сейчас мы просто здесь все уничтожим. И забудем о черном море, как о страшном сне.

— Забудем… — эхом откликнулся он. — Но… Если Степь пойдет? Мы будем иметь могучее оружие…

— Степь не пойдет. А оружие это — противно Ашару и людской сущности. Оно убивает без разбора, убивает невинных.

— Да… верно, это так… Впервые соглашусь… я великий спорщик, если дело касается науки. Но это гнусно, грязно… И я готов согласиться…

— У меня есть для вас задача получше и посложнее, Брауби. Poroch.

— Как?

Слово это не было здесь известно.

— Порох, — повторил я. — Если смешать истолченные селитру, древесный уголь и серу, и поджечь, знаете, что будет?

Он наморщил густые брови:

— Я не смешивал столь простые компоненты… Не додумался, признаться… И что же будет?

— Искры. А если смешать пропорции более точно — vzryv.

— Взрыв? Это что значит?

— Я все объясню вам несколько позже, но, поверьте, вы не будете разочарованы. Бришер! Нужно вынести все колбы, змеевики, с величайшей осторожностью, если есть какие-то в них жидкости — не расплескать, вынести все что тут есть и сжечь на берегу Оргумина. Ваши люди смогут это сделать? Вы — не возражаете?

Капитан не возражал, он очень даже не возражал. Он заверил меня, что уничтожено будет все.

— Разложите большой костер. И вон те флаконы — это и есть черный мор. Поместите их осторожно вон в тот стальной ларь с крышкой, уложите в подготовленный костер, и только тогда зажгите огонь.

Флаконы взорвутся от жара, но осколки останутся в коробке, а яд испарится и никому не причинит вреда.

— Мышей тоже сжечь? Лучше утопить, конечно…

Гуманизм? Маорая ты пожалел, архканцлер, а мышек утопишь прямо в клетках? А смысл? Эти твари ни в чем не виноваты… без двух секретных компонентов их органы не способны вызвать черный мор.

— Просто оставьте клетки открытыми. Мыши выберутся оттуда с наступлением темноты, если их до того не сожрут коты и собаки.

— Осмелюсь заметить: вы зря помиловали Маорая…

— Простые сильны. Мне необходим союзник. Я не хочу обезглавить Умеренных непосредственно перед схваткой за престол, и не хочу, чтобы Умеренные затаили на меня кровную злобу, что в дальнейшем может вылиться в гражданскую войну… Но Маорай и его свора еще свое получат, даю вам слово, капитан.

— А Степь… Зря вы взяли с собой этих… Ведь знают теперь, что нет никакого черного мора… И не будет! Да, не будет!

— Степь не нападет, пока жива дочь Сандера. А сейчас я показываю Степи свои добрые намерения, капитан. У меня нет секретов.

Я вышел, сказал пару слов Атли. От Степи у меня, действительно, сейчас не было секретов.

Кроме секрета пороха, должен был бы я добавить.

Но не добавил.

Мескатор выслушал дочь Сандера и взглянул на меня с возросшим уважением. Затем быстро шагнул внутрь склепа, доставая саблю.

Краткий всхрип. Безумный алхимик перестал существовать.

Первый смертный приговор на моей совести.

Я прислонился к прохладной стене, вздохнул.

— Пошлите кого-то за вашим эликсиром жизни, Бришер… Я буду вам крайне признателен за эликсир… Если он, конечно, еще остался.

Глава тридцать восьмая

Сегодня я был как белка в колесе. Оставив Бришера уничтожать лабораторию под руководством Фалька Брауби, я скорым шагом двинулся в ротонду. По дороге выглянул в окно на эспланаду. Толпа дворян, готовых к схватке, окончательно растаяла. Собственно, до всех фракций уже успел долететь мой месседж: архканцлер поддерживает летний бал и законные выборы императора. Они услышали и поверили, а после помилования Таренкса Аджи и Трастилла Маорая окончательно утвердились во мнении, что я, если и держу булыгу за пазухой, то не собираюсь применять ее до летнего бала.

Атли чмокнула меня в щеку — нагло, при всех, и ушла вместе с Мескатором и степняками на дневное моление своим богам.

— Вечером… — шепнула мне на ухо.

— В ротонде, — ответил я. И подумал: останутся ли у меня силы? А черт его знает. Я бы уже сейчас, несмотря на гуляющий адреналин, вытянулся на холодном мраморном полу и уснул.

Шутейник догнал, пошел рядом. Оглянулся на уходящих степняков, покачал головой. Сказал вполголоса, неодобрительно:

— Вы могли бы решить наши финансовые дела со Степью… И даже больше… Просто потрясти Маорая… А вы его отпустили!

— Я не беру взяток.

— Но… как же, мастер Волк… Ведь в первый день… брали?

Хм… как же ему пояснить про репутационные издержки…

— Это мелочи от мелких людей… Презент за знакомство, который ни к чему не обязывает, однако показывает, что я не честный маньяк, и со мной в перспективе можно иметь дело. А принять большую взятку у такого, как Маорай — это негласно стать на его сторону и прослыть человеком по-настоящему продажным. Я не взял, и вскоре весь Варлойн будет знать, что по-настоящему меня купить невозможно. Репутация, Шутейник, это то, из чего состоит человек. Репутация дороже денег. А подтвержденная репутация — дороже самых огромных богатств.

И еще, дорогой мой гаер, есть момент, который я не буду проговаривать: я хочу зарабатывать для государства более-менее честно. Можно считать это блажью. Можно — принципом. Можно — краеугольным камнем моей политики.

— Но ведь деньги… мы беднее весенних мышей в подполе крестьянском!

— Деньги будут. Ты помнишь о нашем деле. Твои актеры работают?

— А как же, мастер Волк, как и велено — работают. Я им, как и велено, сказал весь Норатор бумагами обклеить с этой, как ее, рекламой! И слухи они распространяют и золотишком вашим сорят как надо. О, они в этом доки — насчет слухов-то! А уж чужое золото истратить — им легче, чем высморкаться.

— Сегодня мы вернем короне Университет и вечером начнем печатать нужные бумаги. Заметь — официальные, заверенные архканцлером бумаги. Никакого обмана. И спустя неделю у нас будет много больше тридцати тысяч, потребных для выплаты дани.

Шутейник покрутил вихрастой головой.

— Вы думаете, сработает? — спросил с сомнением.

— Всегда срабатывало.

— Срабатывало… там? — Он избегал называть мир, из которого я прибыл, «Землей», хотя и знал, как он называется.

— Да, конечно. С довольно старых времен. Понимаешь, Шутейник, человеком… Да в общем, думаю, любым разумным существом — движет демон азарта. Без демона азарта мы были бы слишком правильны и скучны. У кого демон мелкий, у кого покрупнее… Но есть он у всех, может, за исключением отъявленных святош.

— Не у всех мелкий, — раздумчиво молвил Шутейник.

В коридоре-приемной — о, как же безмерно я удивился! — меня уже ждали и бургомистр Таленк и Баккарал Бай; бобровая красная шапка и красная же бобровая шуба с мотками золотых цепей. В коридоре было душно и тесно от телохранителей обоих вельмож и от самого Баккарала, которого принесли на массивных носилках из лакированного дерева, преизрядно прочных на вид, чтобы упитанная задница дюка всех дюков чего доброго не провалилась. Бедного Блоджетта с его конторкой оттерли к самому краю стены, напротив дверей в ротонду: он был бледен, но героически держал оборону, ибо пара шнырей Таленка и Бая спорили, кому входить к архканцлеру первым.

Таленк кивнул мне, колыхнулась бобровая шапка. Он ее что, даже в постели не снимает? Дюк всех дюков застыл на паланкине, похожий на груду давно сгнивших яблок.

Чудная картина. Еще вчера я был для них никто, ноль, ничтожество, комарик, которого можно прихлопнуть, предварительно унизив, а сегодня они уже спешат ко мне и бьются за право явить свою особу пред очи архканцлера!

— Первым зайдет господин Баккарал, дюк всех дюков, — сказал я веско.

— Ы-ы-ых! — донеслось с носилок. Туша Баккарала даже не пошевелилась.

Тощий человек в сером, тот самый, что встретил меня недавно на эспланаде, выступил вперед и перевел:

— Господин Баккарал Бай, дюк всех дюков, говорит: все дела с архканцлером он вершит через свое доверенное лицо — Крастена Обри. Меня.

— Чушь. Если дюк дюков хочет получить то, за чем пришел — он сам, лично, войдет сейчас в покои архканцлера и будет с ним говорить с глазу на глаз.

— Ы-ы-ых!

— Господин Бай настаивает…

— Господин Бай что, не умеет говорить? Или силы экономит?

— Ы-ы-ых!

— Господин Баккарал…

Демонстративно не слушая, я распахнул настежь двери предбанника, затем — двери в кабинет. К счастью, местная архитектурная мода среди богачей любила широкие и высокие двери, и дюк всех дюков мог пройти в кабинет, даже не поворачиваясь боком. Ну а если ноги уже не могли ему служить, его свободно могли внести на носилках.

Я занял место за столом и крикнул в зев предбанника:

— Я жду дюка всех дюков!

Прошло два десятка секунд, и безудержная алчность победила спесь. Я услышал что-то вроде грохота. Туша дюка дюков заслонила двойной проем. Он умел ходить, правда, делал это, как актер, играющий в резиновом костюме Годзиллу в старых японских фильмах — тяжело перенося вес с ноги на ногу, бултыхаясь всем телом, словно внутри костюма была налита вода.

Он вошел и остановился перед столом. Вязко заворочал головой в поисках дивана, кресла или чего-то похожего, на чем мог безопасно угнездить свои телеса. Но ничего не было, кроме хрупких стульев. Шутейник, как и было уговорено заранее, вышел, захлопнув обе двери.

Пахло от Баккарала чем-то вроде мокрой псины. По-видимому, он даже спал в этой своей богатой шубейке с мотками золотых цепей и кожаной вместительной сумой через плечо.

Я занял место за столом, не предложив Баккаралу сесть, что в его случае выглядело бы форменным издевательством, поскольку даже два стула не сумели бы удержать вес банкира. Дюк остался стоять перед столом, тяжко ворочая головой. Увидел Законный свод, запыхтел. Огромные выпученные глаза стали еще больше, когда увидел кота — после вчерашних похождений этот гад отсыпался на своем любимом месте — на шкафу.

— Малут!

— Так вы умеете говорить?

— Я говорю с равными. Я не говорю с не равными. Пых-фых… Ты крейн.

— Ну и что же? Вы, стало быть, через разговор с крейном, который вам не ровня, боитесь заразиться скверной хворью? Босотизмом? Безденежкой? Нищебродством?

Кот очнулся от сна и с хрустом, судорожно вытянув передние лапы, потянулся.

Годзилла сделала шаг к двери:

— Малут!

Неоднократно и на Земле замечал, как богатые — я имею в виду сейчас очень богатых людей, ворочавших миллиардами — безумно боялись за свою жизнь. Получив неподъемно огромные деньги, они начинали трястись за свою душонку до степени психоза, трястись от малейшего намека на опасность. Протирали свои нечистые руки антисептиками, заводили домашнего врача, астролога, диетолога, хренолога, тренера, священника и свору телохранителей, задачей которых становилось упреждать любой случайный или намеренный негатив по адресу их господина. Ну как же — иметь кучу бабла и вдруг сдохнуть от чьего-то ядовитого чиха с вирусом гриппа… Или попасть под машину… Или вот — умереть от ядовитых когтей малута.

Самый яркий пример такого помешательства богача — судьба миллионера Говарда Хьюза, чьи молодые годы так ярко изобразил у Скорсезе ди Каприо. Он помешался на чистоте и страхе за свою жизнь — не мылся (микробы могут проникнуть сквозь чистую кожу!), не стригся (опасно!), не общался с внешним миром (могут убить!) и остаток своей никчемной жизни провел затворником в разных отелях.

Я оглянулся на кота и изобразил улыбку:

— Ах, этот… Он жрет только тех, на кого укажет мой палец. Вы в безопасности, Баккарал. Да-да, вы можете мне верить. Вы в полной безопасности!

Туша колыхнулась.

— Ты сказал, что вернешь долги. Я пришел.

— Вас не совсем верно известили. Вы вернете долги Санкструма. Вы. Двести пятьдесят две тысячи крон золотом.

Оплывшее лицо дюка совершенно утратило всякие намеки на человеческие черты. Это была некая ожившая красношкурая картошка с огромными глазами, двумя точками на месте ноздрей и ртом, который совершенно терялся в складках плоти.

— Пых-фых!..

Туша колыхнулась, но дюк не сдвинулся с места. Слушал.

Я вытащил из-за пазухи Первичный земельный сервитут и бросил на стол.

— Это сервитут. Документ на владение частью гор Тервида. Видите его?

— Пых…

— Я выдрал его из Законного свода. Вы видите Законный свод, Баккарал?

— Ы-ы-ых!

— Первичный сервитут очень любопытный документ. Растары даровали хоггам горы Тервида, верно?

— Пых!

— Плата невелика — двадцать тысяч крон золотом ежегодно, и вы можете делать в своей части гор что угодно…

Дюк всех дюков напряженно сопел.

— По сути, горы были отданы вам в откупы. Так? Разумеется, так. Вы отыскали там богатые рудные жилы. Золото. Серебро. Иные металлы. Они и стали основой ваших богатств, ваших банков. Верно?

Баккарал молчал.

— Вы разрабатываете жилы триста лет — и они все еще не исчерпались. Я готов поставить Большую имперскую печать против бобровой шапки бургомистра Таленка — жилы все еще полны и приносят великолепный доход. Так ведь, Баккарал? Разработка рудных жил Тервида — все еще выгодное предприятие!

Баккарал молчал.

— Двадцать тысяч в год — это совсем небольшая плата за рудные жилы, полные золота.

Баккарал молчал.

— Однако сервитут необходимо обновлять. Со смертью каждого из правящих Растаров эта бумага теряет силу, и ее необходимо снова визировать подписью императора… Или Большой имперской печатью. Однако сложилась интересная правовая коллизия. Экверис Растар мертв, сервитут утратил силу, и сейчас я верховная власть: я правлю и единолично распоряжаюсь главными печатями Империи. Печатью архканцлера. Большой имперской печатью. Печатью Коронного совета. И я не дам новому императору подписать право владения горами. И сам его не подпишу. И Большую имперскую печать на него не проставлю.

Со стороны дюка всех дюков раздалось напряженное сопение. Он понимал.

— Пока сервитут не подписан мною — горы Тервида не принадлежат вам. И рудные жилы вам не принадлежат. Я могу приказать — и я это сделаю, поверьте! — всем хоггам немедленно уйти из гор Тервида. Если…

Естественно, я блефовал. Я не имел рычагов власти, чтобы немедленно изгнать хоггов из гор Тервида, да и не стал бы этого делать — хотя бы потому, что обрел в Санкструме преданного друга — хогга Шутейника, а серьезно идти против его расы, это значило, в том числе, расписаться в предательстве дружеских идеалов. Однако Шутейник знал и одобрил мой блеф. Более того, он посоветовал хорошенько психологически взгреть Баккарала, давить на самое больное — на деньги.

Туша Годзиллы пошевелилась. Глаза впились в меня. Впервые в них проявилось какое-то трудноуловимое выражение — некий коктейль из злобы, ярости и страха.

Дюк дюков проронил гулко, словно бросил груду камней на жестяную крышу:

— Мы можем уйти. Уйти в другую страну. В Рендор.

— Кто — вы? Все племя? Чушь. Прошло триста лет. Хогги обрели вторую родину. Все хогги, ныне живущие в Санкструме, родились в Санкструме и Санкструм их родина. Их права уравнены с правами людей. Сейчас я проведу небольшие реформы, например, отменю подушный налог — чтобы и людям, и хоггам стало куда проще жить. Никто не пойдет за вами в неизвестность. Ну, разве что кучка ваших слуг.

Он запыхтел громче.

— Наши банки закроются…

— Ах да, банки… Ну конечно, закроются. На Санкструм падет финансовый хаос. Но куда вы пойдете со своими богатствами? В Рендор? Хоггов там нет. Вы уверены, что Рендор даст вам новый приют, что там вы обретете третью родину? А сколько вы должны будете заплатить за это? Пятьсот тысяч? Миллион? И что скажут тамошние банкиры? Будут ли они рады вас видеть? Думаю, нет. Не будут они рады. Думаю, вас прижмут, вытрясут все деньги, и выбросят на обочину жизни. Кем вы будете без денег, Баккарал?

Он долго думал, сопел.

— У тебя есть хогг.

— Он не у меня. Он сам по себе. Он мой друг. Знаете, что такое друг, Баккарал? Друг отдаст за вас жизнь, если будет нужно. Знаете, в чем между вами разница? Разница между вами — в том, что мой друг радеет за страну, в которой рожден, а вы, Баккарал — за свой карман, и вам плевать, кто у власти, лишь бы никто не мешал вам получать свои доходы. Конфликт ценностей и интересов, причем ваши ценности и интересы касаются сугубо вашего кармана.

— Пых-х-х… Я заплачу тебе пятьдесят тысяч. Сегодня. Долг можешь не возвращать год. Потом вернешь по частям.

О, откат? Чудесно, давно не сулили мне откатов.

— Вы немножко не понимаете… Либо вы в течении недели оплачиваете весь государственный долг Санкструма, либо новый сервитут никогда не будет создан и из гор Тервида вам придется уйти.

Я вытащил из-за пазухи еще один лист бумаги. Развернул. Бросил на стол.

— Пых-х…

— Вот чистый лист с Большой имперской печатью. Едва вы выплатите все долги, и принесете мне расписки, я заполню его как новый земельный сервитут. Он будет действовать на весь срок жизни нового монарха, а имя его впишем сразу после бала, на котором он будет избран. Большая имперская печать равна подписи монарха. Вы это знаете.

Баккарал думал.

— Сто тысяч.

— Нет.

— Сто пятьдесят.

Он стремился выгадать, отделаться малой кровью, и наблюдать эти попытки было страшно и смешно одновременно. Золото действительно было его кровью, а я был словно вампир, рискнувший совершить налет на его кровяной банк.

— И двести — тоже нет. И двести пятьдесят — нет. Вы покроете весь государственный долг своей родной страны. Из своего кармана. Или из ваших банковских запасов. Но вы покроете.

— Ы-ы-ых! — вдруг родил он. — Нужно две недели.

— Неделя.

— Ы-ы-ых!!

— И отныне за право пользования горами Тервида вы будете платить тридцать тысяч в год.

— Ы-ы-ых!!!

— С нижайшим к вам почтением, Баккарал.

Он сказал после паузы голосом совершенно мертвым:

— Я выплачу. Мы выплатим. Но никогда архканцлер Торнхелл не получит в наших банках ссуды для Санкструма.

Я пожал плечами.

— Это не страшно. Архканцлер Торнхелл знает, как получить деньги для Санкструма и без вас.

— Чего ты хочешь? — Этот вопрос он задал уже у дверей, не оборачиваясь, фактически, его спина спросила.

— Немного счастья… немного радости. Немного счастья и немного радости для страны.

Спина помолчала.

— Пых-х… Не понимаю. А для себя?

— Немного счастья. Немного радости. Для всех. Тогда и я буду счастлив.

— Пых-х… Не понимаю…

Он и правда не понимал. Не мог представить, каково это — хотеть для всех, вот для тех, кто не ты сам, не родственник твой, не понимал, каково это — не грести под себя.

Он ушел, потряхивая головой — ошеломленный.

Глава 39

Глава тридцать девятая

Теперь — Таленк. Бургомистр вошел скорым пружинистым шагом, качнул шапкой из красного соболя в кратком приветствии и тщательно притворил обе пары дверей. Я встретил его около шкафа, где мыл бесстыжую ряху Шурик — опаснейший кот-убийца.

Одежды Таленка были все такие же богатые, черно-золотые, и шпага у бедра вся в крупных драгоценных каменьях. Белые щегольские перчатки он не снял. Свет от распахнутого окна падал на него косым прямоугольником, высвечивая мелкие морщины в углах глаз. Я, наконец, смог примерно определить возраст: бургомистру Таленку было хорошо за пятьдесят, однако он молодился, безусловно, молодился. Не хотел стареть… с достоинством. Фигура у него была как у анемичного юноши восемнадцати лет. Наверное, специально морил себя голодом, чтобы достичь такой аристократической худобы.

Еще один поклон. Взгляд на распахнутый Законный свод. Вопросительный взгляд на меня. Затем на кота. Глаза чуть заметно расширились. Испугался, но виду не подал. Очень хорошо контролирует свою мимику.

Я потрепал малута за холку. Кот покосился неодобрительно, затем вздохнул, покоряясь неизбежному. Не слишком любил ласку, но терпел, понимал, что так надо.

Тут бургомистр заговорил быстро, четко артикулируя слова:

— Господин архканцлер Аран Торнхелл! Знаю, знаю, зачем ваша милость, ваше сиятельство меня вызвали, конечно же знаю! «Утеха», этот гнусный вертеп… Бывший некогда университетом величественным и богатым… Хочу принести всемерные извинения, глубокие сожаления за то невеликое, крошечное недоразумение… И сердечные уверения в том, что никогда не стану чинить препоны вашей печатне в Университете!

Я не успел вклиниться с репликой, как он, набрав воздуха в грудь, вдохновенно продолжил:

— И смею уверить вас, что… э-э… «Утеха» будет сегодня же закрыта, а через трое суток и следа там не будет этой дряни бордельной, и учителей вернем, и студентов поселим, и все будет как прежде в Университете! И печатней можете пользоваться, конечно же, сразу! И, поверьте, я понимаю все… Я осознал свою неправоту, свой поступок мерзкий… И оправданий не ищу и прощения не прошу — я виноват! Однако ж вы понимаете — старый император сам отписал городу Университет, так сказать… А что было делать нам с ним, с… э-э… Университетом, коли ассигнований на содержание собственно… э-э… Университета, сказали, более из казны отпущено не будет? Что же делать? Оставить все как есть? Чтобы здания эти прекрасные старые разрушались? И я принял решение… Не слишком мудрое, но ведь и на ремонт зданий деньги в этом случае нашлись, и казне городской прибыток…

Весь мой боевой запал исчез. Таленк шел на попятный, капитулировал, играл на грани фола — одновременно лживо и искренне унижаясь, отступая без оговорок и вопросов. Это была, конечно, действенная тактика. Он меня обескуражил, и заготовленная для него речь усохла и отпала за ненадобностью. Он протянул мне Университет больших наук на тарелке, не потребовав ничего взамен, не торгуясь. Просто отдал без торга. Хотя ранее… угрожал всей мощью Норатора. И при том угрожал, целиком и полностью уверенный в своей силе.

Что-то случилось? Предположу, что он, прекрасно осведомленный о той власти, что я получил, решил временно — скажем, до возглашения нового императора — отступить, не обострять ситуацию, перегруппироваться. Скорее всего, у него были немалые козыри в игре за высшую власть Санкструма, но он берег их для финальной схватки… А силы, стоящие за ним, возможно — только возможно! — превосходили даже мощь Простых. И я боялся даже подумать, что могло бы случиться в ближайшее время с Норатором и мною, если бы я посмел, скажем, заключить Таленка в тюрьму или — того хуже! — отрубить ему голову.

— А еще говорят, что я, э, не мощу в Нораторе дороги и деньги, на них отпущенные из казны, якобы, куда-то забрал — так ведь это тоже ложь! Мы создали проект, нашли подрядчиков… Но что такое дорога? Это камень! Камень под ногами! Но чтобы получить хороший камень — нужно его сперва добыть! А кругом черный мор! И, э-э, так сказать, смута! Прежде была смута, а потом уже черный мор… И камня толкового не достать, не подвезти! А деньги все до последней кроны, что на мощение дорог Норатора из казны отпущены — лежат на счету в банке Баккарала, сами удостоверьтесь! Хоть завтра приезжайте в Норатор, в банк ступайте — вам счета и деньги покажут!

Угу, знакомая песня. Деньги будут положены задним числом, документы подделаны… И, поскольку отчетность тут заполняется от руки и не вносится в компьютерные реестры, подделать любую банковскую бумажку не составляет труда.

Он был насквозь фальшив, этот бургомистр.

Он нес в себе самое гнусное и циничное зло, какое только могло существовать в Санкструме. Власть ради денег, ради собственно власти. И ради этой власти он мог пойти на что угодно, предать всех и каждого, дать и тут же нарушить любые клятвы, обрядиться в одежду ярого, фанатичного патриота и без счета казнить предателей отчизны, а предателями делать всех, кто мешает его власти, мешает усердно работать над собственным обогащением.

Я почувствовал, что кувшин моего гуманизма скоро покажет дно. Пиявки, подобные Таленку, должны быть со временем уничтожены.

Он продолжал говорить, расписывать себя как великого радетеля за благо Норатора, перечислял все, что сделал для города, и закончил на пафосной истерической ноте:

— И все ради любви к прекрасной родине моей!

Я улыбнулся сухо:

— Бросьте, Таленк, скучно. Прекратите играть в дурака.

Он осекся. Глаза блеснули. Он промолчал, ждал, что я скажу.

А я сказал следующее:

— Я не собираюсь сильно ужимать ваши угодья.

Он увел взгляд в сторону — на какой-то миг, и когда посмотрел мне в глаза, лицо его было жестким и собранным:

— А чего же вы хотите, господин архканцлер?

— О, я планирую обеспечить консенсусный механизм законного трансфера власти… Хм, ладно. Я намерен проследить, чтобы новый император пришел к власти законным образом. Дальше — хочу наладить жизнь в Санкструме, наладить так, как я ее понимаю. Я хочу возродить страну. И для этого тяжелого и почетного труда мне потребуются помощники, знающие толк в разумном управлении не только городом, но и государством вообще. Помощники мудрые, которых я — по делам их! — смогу поднять на недосягаемые высоты.

Он понял намек, качнул бобровой шапкой. Сейчас он полагал, что я не вру, хотя я врал, потому что приближать к себе такого упыря как Таленк, а тем более возвышать его было бы чистым самоубийством. Но — я стремился усыпить его бдительность на время, чтобы он, ни дай бог, не подумал, что со временем я планирую его устранить.

Таленк потер лицо кончиками пальцев, обернулся к захлопнутой двери. Сказал тихо:

— Я ведь знаю, что вы имперсонатор… То есть особа, выдающая себя за Торнхелла… И вы знаете. Не представляю, как вам удалось противостоять магии Ревинзера… Мне, признаться, странно слышать, что вы хотите наладить жизнь в этой гнилой развалюхе… Тут кругом вор на воре, Степь под боком, двое принцев-кретинов — наследников Растара… Смуты страшные… Дэйрдрины в Китране… Вы, крейн… Вы уверены, что справитесь?

— Для этого меня призвали.

— А если вы не справитесь?

— Значит, такова моя судьба. Но я справлюсь.

Он понял, что я не шучу и спросил, осторожно подбирая слова, зондируя меня на предмет фанатизма:

— Однако на этом пути… существует опасность превратиться в такого… хм, святого… который идет к цели… забыв о собственном благе…

То есть не пристегивает к себе крупные денежные каналы, просто потому, что не хочет превратиться в такого же упыря, как ты, и знает, что идея побеждает любые деньги, просто потому что за идеей — большая правда.

Я улыбнулся и, понизив тон — ну просто заговорщик! — сказал:

— О собственном благе забывать не следует никогда. Зачем же забывать о собственном благе? Это несусветная чушь, забывать о собственном благе! Нет, Таленк, мы с вами не святые. Мы — люди дела. Вы понимаете?

Он кивнул, но взгляд, брошенный искоса, показал — не верит. Все-таки числит меня пока что по разряду святых, а значит — идейных, опасных противников. Не удалось его переубедить, хотя сомнения в его душе я посеял.

— Вы можете спокойно заниматься своими делами, Таленк, — сказал я веско. — Но за малейшие препятствия в работе моей газеты… и любых моих дел — вам не поздоровиться. Вы можете спокойно заниматься своими делами, однако у меня есть два условия. Первое: вы немедленно, сегодня же вечером, снимите все противочумные карантины и распространите слухи, что молитвы архканцлера уничтожили черный мор. А на городских кордонах вновь будут дежурить Алые Бришера. Это — второе условие. Продовольствие в город должно поставляться невозбранно.

Он на миг отвернулся, скрыл, видимо, удивленную, досадливую гримасу: если продовольствие будет поставляться невозбранно, он потеряет свои доходы с контрабанды, которой занимаются рыбаки Счастливого.

Обернулся ко мне и сказал:

— А разве черный мор…

— Поверьте, его больше не будет.

— Совсем?

— Совсем. Я его уничтожил… своими молитвами. Так и скажите всем, кому надо.

Он помолчал, что-то обдумывая. Чуял подвох, и одновременно понимал, что насчет черного мора я не лгу. Кажется, о том, что черный мор распространяют Умеренные, все-таки не знал. Сказал тихо:

— Я сниму только те заставы, на которых городская стража. Заставы Умеренных мне не снять.

— О заставах Умеренных я позабочусь сам.

— Алых отстранил от дежурств у ворот Норатора Коронный совет.

— Это не страшно, я сегодня же верну их своим указом. Продовольствие в столицу должно доставляться невозбранно.

— Я понимаю, ваше сиятельство.

— Анира Най — ваша креатура?

При упоминании этого имени в глазах Таленка на миг сверкнула молния. Он проговорил быстро, четко, и откровенно:

— Морская Гильдия мне не подчиняется… Она сама по себе… Она слишком… сильна. Под нею порт и вся официальная морская торговля, а еще — больше половины игорных домов. Я пытаюсь противостоять… Но пока безуспешно.

— Очень хорошо. Мешает ли вам Анира Най, Таленк?

— Мешает, Торнхелл. Ее заработки сейчас огромны…

— Значит, для нашего общего блага Морскую Гильдию придется отодвинуть от дел…

Его глаза сверкнули. Ну наконец-то я нащупал реперную точку, от которой можно плясать и выстраивать с бургомистром более-менее верный союз.

— Это сложно. У Най очнеь много людей. И денег.

Да-да, у нее много боевиков. Вы, братцы, ничем не отличаетесь от Печальников, Палачей и Страдальцев, как уже говорил, только дела ваши вершатся на самом верху.

— Значит, действовать будем неторопливо, но неуклонно, и так — до полной победы. Порты Норатора необходимо открыть для свободной торговли. Вы согласны стать моим соратником в борьбе против Аниры Най, Таленк?

— Разумеется! Я готов заключить с вами тайный союз против Най!

— Вот и славно. Чью сторону вы поддерживаете на предстоящем балу?

— Мне все равно. Я сам по себе.

Лжет, сказали его глаза. Лжет и не краснеет.

— Что ж, отлично. Я тоже сам по себе и не держу ничью сторону. Новый император взойдет на трон согласно всем уложениям. Согласно закону! А теперь, Таленк, в ознаменование нашего союза, я хочу, чтобы вы сняли шапку.

Он безмерно удивился:

— Зачем?

— Там, откуда я родом, союз заключается с непокрытой головой, дабы показать чистоту намерений. Так принято. А я свято чту свои обычаи. Снимите шапку, Таленк!

Он заколебался, но, все же, расстегнул замок под подбородком и стянул шапку ценой в маленькое баронство.

Солнечные зайчики весело запрыгали по лысине. Голова бургомистра Таленка была безволосой, как коленка девственницы, остатков волос не было даже за ушами.

Мы пожали друг другу руки, причем его пожатие было неожиданно сильным.

— Что вы намерены печатать в Университете, архканцлер? — спросил он, вновь водрузив шапку на лысину.

Смысла скрывать уже не было.

— Новое слово среди азартных игр, Таленк. Lotereyniye bilety.

Он не понял, а я не стал пояснять про это чудо среди азартных игр, родившееся в XV веке. Скоро он все поймет. Как и Норатор.

* * *

В приемной — наконец-то! — стало тихо. Однако тишину нарушило деликатное покашливание Блоджетта. Старший секретарь вошел, сперва постучав.

— Господин архканцлер!

— Да, Блоджетт.

— Пока вы переговаривались с бургомистром, принесли некую бумагу.

— Покажите.

Он подал мне лист квадратной, плотной бумаги. На ней было выведено всего несколько фраз:

«Великий прозрец следит за тобой. Жди и готовься»

— Что такое — «великий прозрец», Блоджетт? Или, вернее, кто он такой?

— Тайный лидер дэйрдринов.

— Из Китраны?

— Он везде и нигде. Появляется и исчезает…

— И, как понимаю, как в точности он выглядит — никому неизвестно?

— Лицо слишком замазано белилами, господин архканцлер. И глаза зачернены. Он похож одновременно на всех дэйрдринов, и при том обладает некой сверхъестественной силой, которой они поклоняются… Это все, что о нем знаем… Прозрец участвует в главных мистериях, приносит кровавые жертвы…

— Тьфу ты! Безумный Пьеро!

И этот безумный Пьеро внезапно обратил на меня свое не совсем здоровое внимание.

Глава 40-42

Глава сороковая

Я вызвал Шутейника, составил при нем статью о победе господина архканцлера над черным мором (молитвами, токмо горячими молитвами удалось победить!), и первую из пояснительно-рекламных статей о грядущей (завтра, уже завтра открывается продажа, спешите, всем не хватит!) лотерее, тут же набросал простенький эскиз лотерейного билета, проставил номер первый и сделал ремарку для дядюшки Рейла, как нумеровать все последующие лотерейные билеты. Лотерея будет простейшей, выигрыш — по номеру, а номера печатать мы будем до тех пор, пока будет спрос на билеты, но прекратим за сутки до розыгрыша. Лотерейный барабан сколотят плотники. Выигрышные номера — будут опубликованы в моей газете. Надеюсь, за оставшуюся до розыгрыша неделю азартная истерия будет усиливаться каскадом. Работаем в стиле Франциска Первого, который многократными лотереями многократно же латал бюджет страны.

Шутейник был отправлен в Норатор с эскизом билета и наброском статьи и приказом немедленно начать печать билетов и газеты. Брат Литон поехал с ним с наказом опечатать казенный и чеканный дворы и провести там хотя бы поверхностную проверку имеющихся активов. С каждым я отправил по десятку Алых. Немного погодя явился Бришер, принес мне «чуть-чуть напитка» — стеклянную бутыль примерно на десять литров. Доложил: в окрестностях Варлойна все спокойно и тихо. Будто и не было ничего. В ознаменование нашей общей победы мы приняли граммов триста эликсира. Затем — внезапно — открылись врата ада, и ко мне повалили первые лица при дворе: главный конюший, главный виночерпий, и так далее, и тому подобное. Разумеется, позорные указы о взимании платы с архканцлера и все прочее я отменил, но мог бы и не отменять — придворные Варлойна держали нос по ветру и чуяли, к кому надо примкнуть и что надо сделать. Снова потекли взятки. Но на сей раз я отвергал дары, однако общался с посетителями достаточно любезно. Где-то к середине приема вернулся Бернхотт. Солдаты расквартированы в казармах подле Варлойна, число их сейчас около семисот и продолжает расти — дезертиры и ветераны идут от Норатора потоком. На дороге к Норатору Бернхоттом поставлены посты, задача которых направлять дезертиров и ветеранов прямо в казармы. Что касается военных складов, то ситуация там плачевна: оружия и доспехов почти нет. Что имелось — то роздано солдатам. К счастью, почти все пришли со своим оружием — даже дезертиры сберегли мечи и кинжалы. Доспехов, правда, мало… Луков и арбалетов почти нет, упряжей конских — нет, седел — нет. Но все это дело будущего. Будут и луки, и арбалеты, и доспехи, и седла — были бы деньги.

— Меж тем, мессир, прошел я мимо Архивов, — сказал Бернхотт напоследок. — А там все еще рыщут, бумаги из окон летят… Не могу понять — что ищут, зачем???

Зато я уже понял, что именно ищут в Архивах и почему — помимо желания завладеть Большой имперской печатью! — убили Сегерра и Диоса. Император оставил финальное завещание — видимо, противоречащее тому, что оставлял ранее, такое, что шло вразрез с планами Простых и Умеренных. И согласно этому завещанию он оставлял корону Санкструма не Хэфилфраю и не Мармедиону. Он оставлял корону, вероятно, принцу Варвесту — тому религиозному фанатику, что сидел сейчас в Адоре… И это был самый скверный выбор для Санкструма! Вопрос: что за партия его поддерживает? Ответ: черт его знает. Умеренные и Простые определились со своими фаворитами, Великие же почему-то ставят на меня. Очевидно, у Варвеста есть скрытые приверженцы, некая оппозиция внутри фракций… И — такое тоже может быть! — оппозиция могла завладеть этим завещанием… И главы фракций боятся, что истинное завещание будет оглашено на балу… Как тебе такое, Шерлок Холмс? А моя задача по восстановлению Санкструма при этом усложняется, ибо фанатик на троне — если он его все-таки займет! — вряд ли будет меня слушать…

Но все это — пока предположения. Ждем бала. Дальше — действуем по обстоятельствам.

* * *

Вечером — незадолго до прихода Атли и ухода Эвлетт — в ротонду явился живописец Валтор. Я ждал его и приветливо ему улыбнулся.

Он прижал к груди мольберт, застыв в дверях огромной глыбой:

— Ваше сиятельство!

— Заходите, Валтор, заходите!

На живописце был длинный, скорбный заплатами плащ.

Тут же, как только Валтор шагнул за порог, его скрутили двое самых могучих Алых. Он взревел раненным троллем, но Бришер приставил к его горлу палаш:

— Цыть, злыдня!

Брякнулся и раскрылся от удара мольберт, запрыгали по камню сухие грудки красок и кисти…

Малут слегка взрыкнул на шкафу, внимательно и с вызовом глядя на Валтора. Я встал и положил ладонь на кошачью холку и начал мягко массировать — за холку мамаша таскает новорожденных котят, и так же, массируя холку, легко успокоить взрослое животное: оно впадает в детство и успокаивается, когда пальцы оттягивают и массируют шкуру на загривке.

Ловкими движениями капитан наемников обшарил драные одежды живописца третьей категории. Вынул из-за халявы сапога три стилета. Из кармана плаща — кастет. Распахнул плащ и бросил на стол перевязь с двумя тяжелыми клинками и целым набором метательных ножиков. Стукнул живописца по груди:

— Под рубахой панцирь.

Валтор взвыл.

— Тише, — сказал я, — тише. Не кричите, друг мой. Как там поживает ваш наниматель?

Живописец рыкнул, вращая зенками:

— Как… ты… Кто донес? Как ты проведал?

— Котик, — сказал я, почесывая Шурику мохнатое ухо. — Он умеет читать мысли. Ну, ну, Валтор… Не смотрите таким взглядом. Вы не узнали малута, вы назвали его жирненьким, и предположили, что это некая заморская порода… А ведь все придворные — все, даже придворные третьей категории! — бывали в зоосаде, и все они знают, что порода эта называется «малут», и опасаются малутов, ибо эти коты действительно умеют убивать.

— Кхгм… — проронил Бришер несколько стыдливо. — Я тоже того, не знаю, что это за дивный бес… Не бывал я в зоосаде… да, не бывал. Мне там скучно! А кот и правда жирненький. Накуролесил он на берегу, конечно… Убийца!

— Вы, Бришер, исключение из правил. Так что же ваш наниматель, Валтор? В добром здравии поживает?

— Ренквист живой. Ты его пырнул в шею, но рана уже затягивается. А больше ничего тебе не скажу! Режь, кончай меня.

Вот как, сам выдал своего нанимателя. Я-то даже не предполагал, что это Ренквист.

— Да зачем же мне вас кончать? Вы же пока ничего не сделали… Хотели сделать, конечно, но не сделали. Вы, Валтор, как вижу, настоящий художник?

Рыком он подтвердил мою версию.

— Давайте предположу: ремесло не кормит вас? Давайте скажем проще: вы — бездарь.

— Я не бездарь! Ты… Не бездарь! Я художник! Я умею рисовать!

— Умеете рисовать? Воловьим хвостиком? Слоновьим хоботом? Собственной задницей? Хорошо рисуете круги под глазами и черные квадраты на стенках нужников?

— Я не рисую черные квадраты, ты… ты!.. И красные квадраты я тоже не рисую! Я не бездарь, чтобы такое рисовать! Я рисую портреты! Я умелый портретист!

На самом деле, первым черный примитив изобразил французский художник Альфонс Алле. И называлась сия картина «Битва негров в пещере ночью», но, естественно, сила рекламы такова, что у нас больше знают раскрученную и глубоко вторичную супрематическую ерунду Малевича. И красный прямоугольник тоже нарисовал Алле, и называлась картина сия «Сбор помидоров апоплексичными кардиналами на берегу Красного моря». И все это были шутки, никто не возводил черные и красные примитивы в ранг высокого искусства.

Меж тем разверзлись бездны, и несколько минут я выслушивал горячечную исповедь художника, не снискавшего славы, а значит и денег. Внебрачный сынуля одного из мелких баронов, еще не завоеванных Ренквистом. Жил на границе владений Ренквиста, пытался рисовать, зарабатывать этим на жизнь. Зарабатывать этим не получилось. Портретистов — как в моем земном веке писателей — развелось слишком много, хлеба на всех не хватало. В конце концов плюнул и предался ремеслу бретера — дрался за других на дуэли, или просто вызывал на дуэль, убивал и обирал мертвеца, что не являлось нарушением дуэльного кодекса. Благодаря бычьей силе и верткости — умело завоевывал призы… Люди Ренквиста нашли, предложили много денег, чтобы прикончил бесноватого архканцлера — а то, что я бесноватый и кровожадный — так об этом все знают… тут уж фракции Коронного совета позаботились, убить такого — не грех вовсе…

— Пытай! — заключил Валтор. — Пытай, казни. Мне плевать на все.

— А если я сделаю с вами кое-что другое?

Он предпринял яростную попытку освободиться из объятий Алых — как видно, решил, что «кое-что другое» будет куда хуже пытки, такая простая средневековая и вульгарная психология.

— Что же? — спросил, тяжко отдуваясь. По тролльего роже с выставленным акромегалическим подбородком текли ручьи пота. — Нет уж, господин хороший, лучше прикажите вскрыть мне горло!

— Зачем же мне вскрывать вам горло? Я лучше превращу вас в самого популярного художника Норатора.

Он задохнулся:

— Как?

— Да легко. Вы умеете рисовать. А я имею власть в Санкструме. И я употреблю ее с той целью, чтобы сделать из вас популярную особу.

По телу его прошла крупная дрожь. Да, да, медные трубы — это то, чего он хотел, чего он жаждал всей душой, сердцем и даже пропитой печенью. Наверное, все творческие люди таковы — им нужна слава как подтверждение их таланта, а может быть, и гения.

— У меня есть газета. Вы знаете, что такое газета, Валтор? Когда вы исполните свою роль — я устрою вам немалую рекламу… — Мне пришлось вкратце пояснить ему смысл этого слова. — Такую рекламу, что к вам будут выстраиваться очереди. И ваши портреты украсят стены лучших домов Норатора. И стены Варлойна украсят. А позднее, когда слава ваша начнет шириться, к вам начнут приезжать и заказчики из-за границы.

Он тяжко дышал, вращал глазами, морщил лоб — думал.

— Что… что я должен сделать, господин архканцлер?

Вот, я уже «господин». Я купил его с потрохами, просто нажав на самую болезненную точку — на тщеславие.

— Вы скажете Ренквисту, что не смогли меня убить; слишком много вокруг моей персоны охраны — что в целом соответствует действительности. Вы скажете также, что смогли завоевать мое доверие и я заказал вам свой парадный портрет при всех регалиях и финтифлюшках — но не срочно, а через пару недель, когда выберут нового монарха. Вы скажете, что готовы меня прикончить, когда выдастся случай и я отпущу всю охрану. Впрочем, думаю, в свете новых событий Ренквист может отложить мое убийство… Он будет думать. А вы будете думать вместе с ним. Возможно и очень вероятно, он решит превратить вас в шпиона при моем дворе, раз уж вы завоевали мое доверие… Он будет думать. А вы будете думать вместе с ним. Если узнаете что-то серьезное — отправите нарочного или сами выедете за пределы владений Ренквиста. Отправитесь в Прядку, там есть трактир «Счастье» — и там вас будет ждать постоянно мой человек. Спросите о нем трактирщика Кардала… Вы станете моим шпионом, и, очевидно, будете курсировать между Варлойном и владениями Ренквиста до тех пор, пока я не уничтожу барона. Вы же не любите Ренквиста, Валтор?

— Нет. Он свихнутый. Но он платит.

— Я буду платить тоже. Мою плату вы знаете.

— А где гарантии?

— Мое слово порукой. А кроме того… я начну постепенно… — Едва не сказал «раскручивать». — Начну постепенно публиковать ваши рисунки в своей газете. Завтра же начну. Пока без вашего имени. Я подберу вам псевдоним. Нарисуйте сейчас два-три эскиза… Хм… пусть это будут обнаженные женщины, чьи волнующие прелести едва прикрыты легкой тканью…

Религиозные и нравственные традиции тут вполне соответствуют концу европейского Средневековья и началу Возрождения. И обнаженная натура Возрождения на тех картинах, что я видел в Варлойне, присутствует вполне. Но такие радости доступны лишь аристократом и богатому купечеству. А моя газета должна быть бесплатной — и бешено популярной. Поэтому введем традицию публиковать на последней страничке скромный и отнюдь не вульгарный рисунок нагой красотки… Таким образом, газета моя станет очень ценным предметом.

— А затем, Валтор — у меня еще есть немного времени! — мы с вами, по моим устным приметам — составим портрет упомянутого плута по имени Хват…

Валтор оказался прекрасным художником.

Глава сорок первая

Дела. Последующие полторы недели были заполнены бездной дел. Я мотался из Норатора в Варлойн и обратно, как челнок на ткацком станке.

За неделю в казармах скопилось уже больше тысячи ветеранов и дезертиров, всех требовалось расселить, вооружить, накормить, разбить на десятки, полусотни, сотни и полки. Бернхот и Бришер занимались этим вопросом. Брат Литон пропадал на казенном дворе. Налоги поступали крайне скудно. Имперские мытари — очевидно, контролируемые фракциями — не торопились привозить сборы, или привозили — но в карманы фракций. Но это дело требовало медленной, постепенной реформации. И я начну ее сразу, как получу в свои руки полноценную армию — хотя бы пять-шесть тысяч человек. Пока у меня была тысяча солдат и тысяча Алых, и фракции внезапно уяснили, что под их боком в Варлойне появилась не просто четвертая власть, а четвертая власть с реальной силой, с которой нужно считаться. Покушения на меня прекратились. Не выходили больше и порочащие статьи в газетах. Фракции затаились в преддверии летнего бала и позволяли — именно позволяли! — мне наращивать военное преимущество и совершать некоторые другие опасные глупости.

За неделю мы сумели отобрать для правительственных нужд десяток комнат, примыкающих к ротонде и вновь позвать под знамена нелегкой — но такой почетной! — государственной службы уволенных чиновников из списка Блоджетта. Старый секретарь лично вызвался ездить по домам особенно важных и нужных людей. Кроме того, я взял на работу в правительство двадцать секретарей из числа студентов Университета. Таким образом, старое и новое смешалось — чиновники обзавелись молодыми, яростными, честными студентами-секретарями с функциями контролеров, а студенты получили умудренных опытом наставников. Эта молодая и старая поросль стала ядром нового правительства.

Дела медленно раскачивались. Я наращивал их объем, используя для указов печати архканцлера и Коронного совета и иногда — для особенно важных указов — подсовывая бумагу с оттиском Большой имперской печати. Шутейник и Эвлетт положили начало министерству секретных операций. Пришлось прочитать им несколько лекций на темы шпионажа и смежных вещей, рассказать о работе Алана Пинкертона и Видока. Кое-что они поняли, хотя вопросы системного шпионажа и контршпионажа требовали постоянной доработки.

Дважды в числе прочей корреспонденции мне приносили эпистолы от властителя дэйрдринов. Первая звучала так:

«Великий прозрец уже в пути. Готовься!»

Вторая звучала так:

«Великий прозрец прибыл. Скоро вы встретитесь».

Напоминало это все дешевую попытку психологически на меня надавить, но с какой целью — не ясно. Я отправлял Алых на разведку под Норатор, но ни один разъезд не заметил дэйрдринов, хотя понятно было — в преддверии бала великий прозрец начал, скажем так, шевелиться, а значит, имеет к выборам императора свои интересы. Законсервированная армия религиозных фанатиков все еще находилась в Китране — в трехстах километрах от Норатора. Путь, который быстрым маршем, имея сменных лошадей, можно преодолеть за четверо суток…

Тем не менее, пока все было тихо.

Точное число дэйрдринов затруднялись определить. По словам Бернхотта, узнававшего новости среди Великих, прозрец мог выставить до десяти тысяч человек, силу, равную армиям всех трех фракций. Впрочем, чтобы взять штурмом Норатор, этих сил мало. А вот Варлойн… тут, пожалуй, могла развернуться серьезная баталия… На всякий случай я велел выставить боевое охранение на пятьдесят километров в сторону Китраны, используя как Алых, так и свою новосозданную армию. Если дэйрдрины решатся идти маршем на Варлойн — у нас будет время подготовиться к битве. Главное, чтобы они не играли за одну из фракций — тогда мы рискуем во время боя с фанатиками получить удар в тыл.

Как только исчезли посты вокруг столицы, город наводнило дешевое продовольствие. Одновременно с этим — сразу, как спал вопрос пропитания — мою «Имперскую лотерею», которую я рекламировал в каждом выпуске газеты, начали активно покупать. На самом деле, серьезные деньги от реализации лотереи начали поступать через три дня после начала продаж. Сначала поток был невелик, затем — возрос, затем невероятно окреп и превратился в бурлящую реку, а после — в водопад, в Ниагару золота, казалось, все население Норатора, больше не испуганное чумой и голодом, выстроилось к дверям Университета, чтобы купить лотерейный билет. Да, новшество вызвало невиданный энтузиазм. Шутейник утверждал, что опустели даже игорные дома… Благородное и подлое сословие и даже нищие — профессиональные попрошайки — несли деньги в освобожденный от борделя Университет.

Таким образом, спустя полторы недели — за день до моей дуэли с Кронкером и за четыре дня до летнего бала — я собрал нужные тридцать пять тысяч золотом на выплату дани Степи. Денег, на самом деле, было гораздо больше, и тридцать пять тысяч я собрал раньше, но, зная, что Степь уедет сразу, как получит дань, я оттягивал момент выплат… А причиной тому была зеленоглазая девушка, с которой мы проводили вечера при свечах, кострах, горящих лучинах и тому подобных малоромантических для Средневековья вещах. За это время количество солдат под моей рукой выросло до полутора тысяч. Дальнейшее укрепление армии, а тем более опыты с порохом, с которым активно начал работать Фальк Брауби, необходимо проводить подальше от глаз степняков.

Посольство Алой Степи прибыли во двор Университета полным составом — было их тридцать человек, двадцать девять одетых в легкие доспехи мужчин и одна девушка, избегавшая моего взгляда. Она была крайне недовольна тем, что я нашел деньги раньше срока, и ей придется уезжать. Да где там недовольна — глаза ее метали молнии, и на меня она старалась не смотреть. Алые вынесли окованный сундук с золотом — тяжеленную штуковину, под которой легко сломались бы ножки обеденного стола в любой местной корчме. Мескатор велел вывернуть сундук на цветастый степной ковер и придирчиво пересчитал деньги. Кивнул довольно. Степняки подняли сундук и уложили на массивную подводу, запряженную четверкой лошадей-тяжеловозов.

Богатство империи…

Распахнулись ворота, и посланцы Алой Степи начали выезжать один за другим. Последним, замыкая подводу с данью, выехал Мескатор. Оглянулся, вперил в меня внимательный взгляд. Слегка кивнул. Я кивнул в ответ.

Но Атли не двинула свою лошадь за остальными. Она подъехала ко мне и, свесившись с седла, промолвила тоном, не терпящим возражений:

— Я приеду к тебе летом.

— Я буду ждать.

— Не нужно ждать. Я приеду внезапно. Х-хо! И если застану тебя с другой девицей — убью вас обоих.

— Чудесные перспективы.

Я ухватил ее за шею, и, пригнув голову, поцеловал в губы. Она ответила на поцелуй сначала мягко, будто через силу, затем — яростно, зацепив мою нижнюю губу зубами, так, будто хотела отгрызть от меня кусок. Посмотрела в глаза. Запоминала момент расставания, знаю я этих женщин. И сказала буднично и спокойно:

— И еще одна вещь, о которой непременно настаивал мой отец. Ты должен сровнять с землей все крепости лимеса. Сроку тебе на это — до осени.

— Я могу не управиться. Мое положение ты и сама видишь…

— Вижу, любезный моему сердцу Аран. Сроку тебе — до осени. Не мне тебя учить, как разваливают крепости. Это просто. Таково желание моего отца.

Вот же бойкая чертовка. Добилась сердечного расположения, но при этом думает о деле… Хотя с другой стороны — разве я поступаю не так же? Если я уничтожу крепости, страна останется без защиты от Степи… Разрушить крепости и сесть в ожидании варваров… Но к осени, надеюсь, у меня уже будет порох — а значит, и пушки, и ручное огнестрельное оружие¸ и приход варваров не станет для нас трагедией. А остатки солдат из разрушенных крепостей войдут в мою новую армию.

Атли уехала.

А я стоял и думал. Таково желание ее отца… Ну да, ее отца… Она, очевидно, общалась с ним по «Скайпу», а может, сразу на мобильник позвонила. Нет, правда, такое впечатление, что она общалась с ним только что, вот-вот.

Может быть, магия? Или шаманизм — говорят, в трансе шаман может общаться с другим шаманом, находящимся за черт знает сколько километров от него? Нет, интуиция подсказывает — не пахнет тут чистенькой магией, а тем более немытым шаманизмом. Ох, а если?.. Я направился к Фальку Брауби. В голове ученого гнездились знания, кажется, по всем вопросам истории, культуры, не говоря уже о всяческих науках.

— Фальк, как выглядит Сандер?

Гигант отвлекся от перемалывания в гигантской ступке очередной порции селитры, угля и серы.

— Акмарилл Сандер? Хм… По слухам, Сандер выглядит как старик. Седой, горбоносый, с безжалостным взглядом.

Я расхохотался. До чего же степняки умны и дерзки! Опасные противники, ей же ей — опасные.

— Господин архканцлер?

— Мескатор! Брауби, Сандер — это Мескатор. Он устроил целый балаган со своей дочуркой! Прикинулся ее дуэньей… верным прислужником! А сам… шнырял кругом, выведывал, пока его дочь отвлекала мое внимание… Хо-хо-хо!

— То есть… вас облапошили?

— Немного, Брауби, немного. Господина аркханцлера, учредившего министерство секретных операций, облапошили влегкую какие-то степняки!

— Может быть, догнать?.. Если уничтожить Сандера…

— То мы получим яростную, мстящую за подлую гибель владыки орду степняков. Нет, пусть убираются со всем… комфортом. Тем более, убить Сандера — значит предать его дочь… А на это я не пойду. Она… хорошая, действительно хорошая. Да и Сандер не слишком страшен. Он не нападет, Брауби. Нет, не нападет. А вот союзником может быть отличным. В ближайшей перспективе.

Глава сорок вторая

В день поединка я был бодр и весел. Дела, и правда, налаживались. Во-первых, под моей рукой скопилось уже более двух тысяч солдат, что вместе с Алыми составляло три тысячи клинков. Теперь моя военная сила была велика, и даже Простые были мне не слишком опасны. Главари фракций и все прочие буйные головы сидели тише напуганных филином мышей, никто не пытался явно или же скрытно чинить мне препоны. Молчали и Великие, по недоразумению сделавшие ставку на меня как на нового императора. Они даже не пытались связаться со мной через Бернхотта, который, явно, знал не слишком много — во всяком случае, мои расспросы показали именно это: Великие использовали его втемную, не посвящая в свои планы и на десять процентов. Молчали послы Сакран и Армад. Молча принял свою отставку Шендарр Брок — военный администратор. Молча же рассчитался с коронными долгами Баккарал Бай — дюк дюков. Избегал встречаться со мной Дио Ристобал, канцлер. Я не настаивал. Слишком много дел необходимо было решить до наступления летнего бала.

Во-вторых, деньги от лотереи текли нескончаемым потоком, что позволило экипировать армию более-менее сносно. Завтра состоится розыгрыш. Проведут его обученные мною люди под контролем брата Литона. Я же в это время буду уже в Варлойне — готовиться к летнему, будь он трижды неладен, балу, который состоится через три дня. Усилю в Варлойне посты где только можно Алыми и своей новосозданной армией, так, что и мышь не проскочит, не то что Ренквист или дэйрдрины, или еще какая-то зараза… Никаких усобиц и гражданских войн я не допущу. Власть будет передана согласно законам Санкструма: завещание будет прочитано и новый монарх законно вступит в свои права. Нет завещания — пускай за коронных принцев голосуют дворяне. Тоже дело — законное дело. И мне откровенно все равно, кто победит — истерик и инфантил Мармедион, или свирепый дурень Хэвилфрай. Главное — чтобы все случилось по закону, чтобы не возникла гражданская резня по типу конфликта Алой и Белой роз. Страна и так едва дышит — куда ей еще тянуть гражданскую войну.

В-третьих, я понял, каким образом смогу победить Одди Кронкера в шпажном поединке. План был прост. Не изящен, — прост. Ехать, правда, далековато, но место поединка выбираю я. Значит…

— Может, я все-таки с вами? — спросил Шутейник наверное, в десятый раз.

Я покачал головой.

— Мне нужны люди на местах. — Заметил его взгляд и поправился: — И не только люди. Я обернусь до вечера.

— Сорок миль! Ладушки-воробушки, сорок миль!

— Это в оба конца. Затем отправимся в Варлойн. Завтра я хочу осмотреть флот… или его остатки.

— Эх, мастер Волк! А если…

— Все будет хорошо. А иначе и быть не может. Я справлюсь.

— Они, что, правда… помогают?

— Ты же видел.

В его желтых глазах было недоверие:

— Так-то оно так… Но плата…

— Я обещал расплатиться, и я расплачусь — когда придет срок. Все будет хорошо.

Внутренний двор Университета встретил солнцем и утренней прохладой. Хотя лето уже наступило, по утрам было еще здорово свежо. Даже здесь чувствовался терпкий запах моря, и роса на камнях казалась мелкими брызгами, оставшимися от прибоя.

Секунданты Одди Кронкера уже прибыли. Их было семеро. Ну, в общем, неплохо, их не слишком много; если после убийства Кронкера возникнет конфликт — Алые справятся. С людьми Кронкера молодой да бойкий священник — это, безусловно, для того, чтобы меня отпевать, хотя отпевать тут не принято, тут какие-то другие ритуалы. Простые уверены, что Кронкер порешит меня сегодня. Сам бретер расхаживал по двору, разминал левую руку, делал ложные выпады, обводы, парировал воображаемой шпагой, приседал, чуть ли не пластался к земле. Думал, видимо, что поединок состоится прямо тут, на дворовых булыжниках. Раз-два, обвод, укол, и господин архканцлер, его сиятельство, улетает на небеса.

Эскорт архканцлера — десять Алых — тоже были на местах. Застоявшиеся лошади беспокойно ржали, били копытами. Моя карета — черная, без гербов и украшений, с парой запасных лошадей, тоже была снаряжена.

Кронкер покосился, затем вернулся к экзерсисам. Он бился с тенью, и, судя по небрежности, какой-то невысказанной насмешливости его движений, тень эта была крайне хреновым фехтовальщиком. Ну, как я.

Молодой да бойкий священник приблизился упругим шагом, отвесил полупоклон, сказал проникновенно:

— Ваше сиятельство господин архканцлер не желают ли вознести молитву?

Я с любопытством заглянул в голубые прозрачные очи клирика.

— Желают, разумеется, желают. Сразу, как я убью герцога Кронкера, я вознесу благодарственную молитву Ашару за избавление Санкструма от негодяя самой первой масти.

Он удивился, но ничего не промолвил. Отошел к группе Простых, что-то им пояснил. Они, в свою очередь, подозвали Кронкера. Я помахал им рукой и ступил на подножку кареты.

— Сейчас все вместе отправимся к месту поединка, — крикнул громко.

— А разве… — воскликнул священник.

— Нет, — сказал я. — За городом. Люблю драться на свежем воздухе, среди полей и рек. Следуйте за моей каретой, господа!

Мы выехали. Я был в карете один, если не считать шпаги, заранее положенной Бришером. Это была хорошо сбалансированная, с неброской гардой шпага, видавшая виды и — явно — не раз пившая кровь.

Сегодня с ее помощью мне придется убить человека. Убить, не ранить, не изуродовать — потому что если не убью, мой обман насчет дуэли будет вскрыт и моя репутация пострадает. И, поскольку я уже убивал в этом мире, думаю, мне не составит труда совершить еще одно убийство. По крайней мере, особого волнения при этой мысли я не испытываю. А вот при мысли о том, куда и к кому еду мороз начинает пощипывать мою кожу.

Бришер — добрая душа! — положил объемистую фляжку с виски, и я время от времени прикладывался к ней, и мир ненадолго становился ярче и веселее. И отпугивали призраков моих снов, Стражей, чьи голоса я слышал с каждой ночью все сильней.

Город затаился. Так всегда бывает перед грозой… или перед сменой власти. И перед большим розыгрышем призов, который пройдет завтра. Сегодня день тишины, никаких билетов уже не продают. Зато вчера… о, какое столпотворение было на площади перед Университетом вчера, в последний день продаж. В сундуки господина архканцлера упало не менее двадцати тысяч в золотом эквиваленте. Как уже говорил ранее — деньги в Санкструме были. Их несли все — и бедные, и богатые, и даже из припортового нищего квартала подтянулись отставные морячки и плохо замаскированные упыри — Палачи, Страдальцы и Печальники, и крестьяне из окрестных деревень нагрянули. Всех наделил билетам добрый архканцлер. Почти всем хватило. И ровно в двенадцать часов ночи продажи прекратились. Завтра розыгрыш. И раздача призов. И обязательно — репортажи в моей газете, чтобы не распространились толки, дескать — архканцлер обманывает. О нет, треть денег я пущу на выплаты. А через полгода устрою еще один розыгрыш, чтобы поправить финансовые дела государства. Все — как в европейском средневековье, когда монархи решали с помощью лотерей денежные проблемы. Куда легче провести лотерею и забрать деньги добровольно, чем ввести новый драконовский налог и озлобить население.

Мы выехали за город, карета затряслась по выбоинам Серого тракта, и тут нервы у секундантов Кронкера не выдержали: ко мне подскакал давешний священник, постучал в окошко вежливо:

— Куда мы следуем, господин архканцлер, позвольте узнать?

— В лес, — кротко сказал я. — Просто в лес. Следуйте за каретой.

Двадцать миль — изрядный кусок пути. Мы проделали его за четыре часа, всего раз останавливая лошадей для краткого отдыха. Священник еще несколько раз интересовался, куда это я их веду, и каждый раз голос его делался все более нервным, особенно когда карета моя своротила с тракта на расквашенный проселок. К финалу пути он сообразил, куда мы следуем, и воскликнул, совершенно позабыв о субординации:

— Лес Костей! Проклятое место… Архканцлер, вы хотите сказать, что…

Я молча закрыл окно.

Да, именно это я сказать и хотел.

* * *

Опушка Леса Костей. Перед нею — чистое от деревьев и кустарников пространство, затканное панцирной серо-белой решеткой эльфийской тоски. Корни мертвого леса, способные уничтожить любое другое растение, буквально за две недели успели пустить длинные языки в крестьянские колосящиеся поля. Раньше этого не было, раньше эльфийская тоска наползала единой волной, а теперь, выходит, начала усиленно отвоевывать периметр. Серые плеши уничтожили зеленую еще пшеницу, заплели землю густо, плотно, будто сгустки червей выпирали из умершей серой земли. Одинокое дерево на крестьянском поле попало под тоску — листья облетели, стояло мертвое, сухое, от комля вверх ползли по стволу серые натеки.

Биологическое оружие, черт. Как же похоже. Просто уничтожает всю растительную жизнь, не касаясь человека. Нет смысла убивать человека напрямую: без растительной жизни — не будет и животной жизни. И человек местный и хогги закончатся как вид. Если расползание Эльфийской тоски не остановить — планете вскорости придет конец.

Я прошел вперед, пощупал пружинящие корни носком ботинка.

Эй, лес, я пришел. Ты слышишь меня? Мне нужна твоя помощь.

Мертвая громада леса молчала. Костяные деревья без листвы, похожие на застывшие, давно окаменевшие трупы древних энтов, протянули ко мне корявки рук. Интересно, что будет, если прикончить энта, а потом его поднять, превратив в зомби? Шальные, глупые мысли лезут в голову…

Я вернулся к карете, стянул куртку и бросил на сиденье. На мне, согласно кодексу, осталась белая рубаха с глубоким вырезом, под которым не скрыть кольчугу. Такая же рубаха была на Кронкере. Бросил на плечо перевязь со шпагой. Все, я готов.

Священник Ашара, не сползая с лошади, быстро-быстро бормотал молитву. Дворяне из Простых осеняли себя Знаком Ашара и видно было что руки их дрожат. Даже Алым было здесь неуютно, хотя они заранее знали, куда я направляюсь.

Я взглянул на Кронкера и сказал громко:

— По праву выбора, и согласно дуэльному кодексу Санкструма, я определил местом поединка Лес Костей. Мы пойдем туда вдвоем с Кронкером, отдалимся на сотню шагов, выберем поляну и там явим свое благородное искусство владения клинком. И да победит тот, на чьей стороне правда! — И, так как Кронкер молчал, я добавил с надрывом: — Или ты боишься идти туда вдвоем, герцог? Ты трус, ты боишься, и решил отказаться от поединка?

Я брал его на пушку, диктовал, вынуждал его принять мое решение — идти в лес вдвоем.

Он медлил. Ноздри его раздувались. Он понимал, что беру его на слабо, кровь прилила к лицу, жилы взбухли на висках. Затем, что-то прикинув в уме, решившись, он сполз с лошади и медленно направился ко мне, натягивая на левую руку протертую на внутренней части черную кожаную перчатку.

— Идем в лес, — промолвил угрюмо, потирая красную шею, торчащую в уборе белых кружев. — Я не боюсь, крейн.

— Уверен, Кронкер, вы не посрамите Хэвилфрая, передавшего вам право на дуэль!

Секунданты Кронкера не выказали протеста. Он сам принял решение лезть в эту ловушку. Он двинулся вперед решительным шагом, обогнал меня, решительно занес ногу и ступил на сетку Эльфийской тоски. Остановился на мгновение, затем двинулся дальше.

— Одумайтесь, архканцлер! — надтреснуто выкликнул священник. — Одумайтесь! Мы ступаете в скверную обитель зла, страданий и ужаса! Там чуждая плоть! Мерзкая чуждая плоть мертвецов! Я знаю, я бывал там однажды! Они ведь живы, их разум способен говорить внутри тебя, закружить, свести с ума! — он указал на Эльфийскую тоску, вскрикнул: — Вот она, мерзкая плоть! Живая плоть мертвецов!

Очень хорошо, давай, накручивай Кронкера.

— Какую ерунду вы порете, сударь, — проговорил я, полуобернувшись, и скривился презрительно. — Эльфы мертвы, но одновременно живы, говорят внутри головы… Вы, верно, были пьяны, когда посещали это странное, однако совершенно не страшное место.

Намного больше Эльфийской тоски меня пугало то, что эльфийский некроразум молчал. Он ведь был настроен на меня, это очевидно, он копался в моей голове в тот раз, узнал все мои тайны и ждал, жаждал избавления от собственной мертвой жизни.

Но разум молчал.

Это меня пугало.

Кронкеру достаточно сделать несколько взмахов шпагой — и я буду убит.

Если Лес не поможет — герцог Кронкер заколет меня так же просто, как нанизывают на нож кусок масла.

Кронкер впереди — я позади, так мы дошагали по пружинистому ковру Тоски до кромки леса. Тут герцог замешкался, и я немного обогнал его и повел за собой, в ледяные глубины местного ада. Я не опасался, что Кронкер ударит в спину — труп необходимо предъявить секундантам, но никто в здравом уме не скажет, что рана в спине нанесена в ходе честного поединка.

Лес молчал. Эй. Ау. Есть кто дома?

Тишина. Страх начал заползать в душу.

Я довел Кронкера до кромки снега, который все так же сеялся из ниоткуда в никуда, исчезая задолго до касания с землей. Мороз тут был уже, наверное, градусов пять. Иней лежал на мертвых деревьях. Впереди показалась приличных размеров поляна. Не та, разумеется, где я беседовал со свитым из червезмей младенцем… Хотя, может, и та… Тогда я был как в тумане.

Лес молчал.

Я вышел на середину поляны, стянул перевязь, извлек шпагу и задумчиво остановился, сжимая деревянные ножны в кожаной оплетке. Нет, бросать не буду. Если лес не поможет — ножны будут хоть каким-то подспорьем в отражении ударов опытного бретера-левши.

Кронкер медленно обнажил клинок, отстегнул перевязь и бросил куда-то в сторону. Краска спала с его почерканных шрамами щек, лицо выглядело бледным, осунувшимся.

Он глянул куда-то в сторону, и перешел в атаку молча, быстрым прыжком сократив расстояние. Шпага вспыхнула где-то над моей головой, неуловимо прянула в бок, черкнула по плечу — больно!

Я не успел ничего сделать. Я вообще не успел среагировать!

Кронкер отпрыгнул, в глазах появился блеск. Страх его пропал, задавленный первым успехом.

Царапина на моем плече саднила.

Я принял нечто вроде фехтовальной стойки, выставив шпагу. Кронкер притопнул, вновь сократив расстояние неуловимым кошачьим прыжком. Он был необычайно пластичен и дьявольски умел. Шпага сверкнула, вытянулась иглой, почти достала до моего горла. Я отбил ножнами — в последний момент. Страх навалился, пригнул к мерзлой земле. Лес молчал.

— Ты крейн… тупой… — с угрюмым азартом промолвил герцог. — Не умеешь, как мне и говорили…

Он снова ударил, я отпрыгнул, бестолково размахивая шпагой и ножнами. Отбил удар, еще, на третьем Кронкер разрубил ножны пополам, ухмыльнулся самодовольно, и начал атаковать без перерыва. В какие-то моменты он мог бы убить меня, но, бахвалясь сам перед собой, придерживал удар, или оставлял лишь царапину. Вскоре я был покрыт десятком кровоточащих мелких ран — не сколько болезненных, сколько позорных.

— Крейн-дурень, идиот! — смеялся Кронкер. — Расчешу, на лоскуты порежу… А потом заколю… И все на этом!

— Шел бы ты лесом, — брякнул я, едва дыша. Некроразум молчал. Я проиграл поединок.

Глаза Кронкера вспыхнули, он принял решение: шпага играючи отбила мой клинок, и ударила меня в сердце.

Попыталась ударить.

Петля Эльфийской тоски упругими змеиными кольцами обвила левую руку Кронкера; он выпустил шпагу. Еще одна петля обвила его правую руку. Затем петли начали выныривать из мерзлой земли, обвивая тело бретера прочно, будто готовили к мумификации. Как и в случае со свитым из червезмей ребенком, Кронкера удерживали теперь на месте два десятка полупрозрачных серых тяжей, и он покачивался на этой сетке, как навозная муха в паутине.

Я прикрыл глаза, медленно перевел дух.

— Где вы были, чертовы… Где вы были? — воскликнул злобно.

Ироничный голос ответил без промедления:

— Мы смотрели… Нам было интересно…

— Меня… почти… убили…

— Но не убили. Не убили. Нет, не убили… А вот ты к нам не торопился, не торопился… Нет, не торопился…

— У меня были дела. Ваш подарок очень помог мне. Я бы пропал без вашего подарка.

— Не благодари. Не благодари. Нет, не благодари… Ты нашел способ нас убить? Нас убить? Нас убить? Ты придумал средство?

— Пока нет. Но я ищу. Есть важный момент…

— Какой? Какой? Скажи, скажи…

— Зачем? Лучше прочтите… Все равно ведь прочтете…

Роевое сознание зашумело возбужденно. Миг — и меня бросило на колени. Некроразум деловито обшарил все уголки моей памяти и удивленно, болезненно воскликнул:

— Мы видим! Мы видим его! Живая кровь! Наша живая кровь!

К слитному хору добавилось — так мне показалось — еще с сотню тысяч голосов, и напор их был столь силен, что завыл, заметался в путах Эльфийской тоски Кронкер, а я зажал уши и, кажется, орал во всю силу легких.

— Кровь! Кровь! Живая кровь! — выло в моей голове.

Наконец возбуждение роевого сознания схлынуло, я приподнялся со стылой почвы, согнал пелену, проморгался. Кронкер тяжело дышал, смотрел на меня изумленно и злобно.

— Ты… они… — прошептал спекшимися, искусанными губами. Похоже, слышал все, что мне говорили.

Мертвый разум промолвил уже гораздо спокойней:

— Видим. Он в Нораторе. Ты добудешь его. Для нас.

Я пожал плечами:

— Уже работаю над этим.

— Мы увидели. Увидели… Ты добудешь его. Ты привезешь его сюда живым! Живым! Только живым! Ты понимаешь, Андрей? Живым!

Невысказанная угроза крылась в этом пожелании. Нет, приказе.

— Я привезу его живым.

— Хорошо… Хорошо. Это хорошо…

— Мне нужно еще… ваше оружие. Меня пытались убить… много раз.

— Нет пока… Слишком много сил… Пока нет…

Черт, как же плохо. А я-то понадеялся обзавестись новым артефактом.

— Ты привезешь его живым. И мы сможем умереть. Сможем умереть!

Что-то поменялось в голосе некрожизни. Говоря проще, у меня возникло ощущение, что роевое сознание… лукавит. Оно торопило меня, понукало, будто этот Хват был некоей… панацеей смерти. И смерти ли? Что случится, когда я привезу его в Лес Костей?

— Ты привезешь его, Андрей!

— Привезу.

Некрожизнь снова на миг заглянула в мой разум — такой простейший способ убедиться, что я не лгу.

Убедилась. И покинула моей сознание.

У меня возникло ощущение, что в моей голове топтались грязными ботинками.

— Ты привезешь его и вскроешь ему горло… здесь, на поляне… Живая родная кровь… Тогда мы сможем умереть! Торопись! Мы не можем больше терпеть и наше зло растет… ты видел.

— Я видел.

— Месяц… два… три… И ты нас не остановишь. Ты нас уже не остановишь!

— Я понимаю.

— Закрой глаза. Вылечим…

Как и в прошлый раз, роевое сознание заштопало мои раны. Не знаю, сколько это потребовало времени — пять минут, или больше. Я прикрыл глаза, не чувствуя холода. Очнулся от ментального толчка:

— Торопись! Уходи… тебя уже ждут за нашими пределами… Очень ждут!

Я показал на Кронкера:

— Мне нужен этот человек. Мертвым. Я должен доказать, что убил его.

— Так убей.

Черт… Легко сказать. Распятый на тяжах Кронкер смотрел на меня округлившимися глазами. Со лба — плевать, что мороз! — катились крупные градины пота. Он не верил, что я смогу. Но поверил, едва встретился со мной взглядом.

Я поднял свою шпагу и прикусил губу. Впервые убиваю человека вот так… когда он связан… Но убить — нужно. Чтобы доказать дуэль. Убить ради блага Санкструма.

Кронкер что-то выкрикнул. В глазах появилось молящее выражение.

Слабый.

Подлый.

Глупый.

Я ударил его острием в сердце. Он выгнулся и обвис. Я извлек клинок.

Тут же тяжи Эльфийской тоски начали втягиваться в землю. Кронкер тяжело повалился мне под ноги. Я ухватился за ворот его сорочки и поволок за собой к опушке. Первые шаги дались тяжело, все-таки чувство вины давило, потом стало полегче. И совсем легко стало, когда я выволок его на опушку. Где мои Алые? Где секунданты? У мертвого дерева в поле виднелась только пустая карета.

Недоумевая, я поволок Кронкера к карете, и труп цеплял каблуками выросты Эльфийской тоски. Где все? Не понимаю… Солнце давно перевалило полдень, но не так сильно палит, чтобы искать укрытие среди тех холмов, до которых еще не добралась эльфийская погибель.

За спиной раздался топот копыт. Вдоль кромки леса с двух сторон надвигались всадники — много, в каждой группе было больше сотни. Со стороны кареты тоже появились всадники — и было их не счесть.

Лысые головы, лица, вымазанные белилами, зачерненные провалы глаз.

Дэйрдрины.

Меня, действительно, очень ждали за пределами Леса Костей.

Ой, ждали.

Меня сграбастали, связали, бросили в карету. Следом забрался юркий невысокий дэйрдрин, и еще двое битюгов с жилистыми шеями лошадей-тяжеловозов. Они схватили меня, загнули голову, пальцы развели веки на обоих глазах.

Юркий сказал негромко:

— Прозрец уже рядом и хочет поговорить с тобой, архканцлер. А ты не должен его видеть. — Раздался звук извлекаемой пробки. — Немного сока белладонны… Вот сюда. И сюда. Ты не бойся, архканцлер, ты ослепнешь, но ненадолго. Сиди тихо. Ты нравишься нашему владыке и он пока не хочет тебя убивать.

На мои глаза пролилась жгучая, едкая жидкость.

Вскоре я ослеп.

Карета везла меня на встречу с владыкой дэйрдринов.

* * *

Автор благодарит всех, кто читал этот текст. Спасибо за отзывы и за критику. И спасибо за поддержку. Третий роман под названием «Архканцлер. Война» будет выкладываться в сентябре

Content

Архканцлер империи. Схватка

Глава 1-2

Глава 3-4

Глава 5-6

Глава 7-8

Глава 9-10

Глава 11-12

Глава 13-14

Глава 15-16

Глава 17-18

Глава 19-20

Глава 21-22

Глава 23-24

Глава 25-26

Глава 27

Глава 28-29

Глава 30-32

Глава 33-34

Глава 35

Глава 36

Глава 37-38

Глава 39

Глава 40-42