Шепельский Евгений Александрович

Война

Пролог

I.

Итак, карета везла меня на встречу с владыкой дэйрдринов. В глаза мои закапали сок белладонны в достаточном количестве, и я ослеп. Нет, полная тьма не наступила — я видел очень мутные, колышущиеся тени, похожие на призраков снов. Две тени по бокам — это битюги-охранники, и еще тень — на другой лавке, я мог бы достать ее носком ботинка, если бы меня не связали. Это юркий прощелыга, очевидный координатор, доверенное лицо великого прозреца.

Я видел лишь тени. В соке белладонны содержится атропин — его раньше закапывали прямо на зрачки, чтобы смотреть глазное дно на предмет разных патологий. Атропин вызывает мидриаз — расширение зрачков, от чего все вокруг делается как в тумане. Даже я, неуч, помню со школы — водили меня к окулисту в свое время, очки он мне выписывал, было дело, а я, вундеркинд, живо интересовался, что это со мной делают и как это называется.

Сейчас я уже не особенно боялся. Еще пару недель назад, в ранние моменты вживания в этот мир, страх был бы в разы сильнее, он бы накрыл и обездвижил. Теперь же, сполна усвоив психологию местных силовиков, я понимал — раз не убили сразу, значит, хотят поговорить, хотят — возможно! — договориться. В любом ином случае меня бы сразу прикончили, так же, как стремились убить тогда, подле Леса Костей, когда мы всем отрядом улепетывали от дворян из фракций…

А сейчас меня везут, чтобы поговорить. И договориться.

Ну, значит, поговорим. Ну, значит, договоримся.

Еще раз напомнил себе: все эти религиозные или политические фанатики всего лишь подножие, просто обслуживают интересы безжалостных бизнесменов на вершине пирамиды. И великий прозрец — я готов дать на отсечение правую, рабочую руку! — точно такой же бизнесмен, а не свихнутый фанатик. Впрочем, бизнесмен особого типа — бизнесмен безжалостный. Он способен уничтожить всех, кто встанет на его пути.

Карета ехала по бездорожью около получаса, и все эти полчаса дэйрдрины не проронили ни слова, лишь глупо сопели битюги, время от времени подпирая меня плечами. Наконец, залаяли собаки, и по истошному лаю, а также безумному квохтанию кур, гоготу гусей, я уяснил, что привезли меня в деревню, в которой масса пришлых, и что тут думать, пришлые — это дэйрдрины. Хозяйничают как у себя дома, беспокоят собак и домашнюю скотину. Может, грабят. Может, сожгут деревеньку, как Малые Родники, на развалины которых мы наткнулись с Амарой в самом начале мое пути. Дэйрдрины теперь — сила.

Карета остановилась, хлопнула дверца. Мелькнула тень: юркий дэйрдрин, очевидно, вышел за инструкциями, поскольку оба битюга по-прежнему сжимали меня литыми плечами. Прошло минут десять, дверца вновь хлопнула.

— Волочи его, во славу нежити и тьмы! — буркнул юркий. — Эх-х, язва-голод!

— Во славу! — слитно промолвили громилы. — Язва-голод, во славу, язва-голод, во славу!

Чертовы поганые мантры, дурманящие сознание.

Меня не слишком грубо вытащили из кареты и поволокли куда-то. Скрипнула дверь, пахнуло густым, слежавшимся воздухом с ароматами очага, пива, какого-то — по большей части, съедобного — варева. Из прохладного света меня втащили в объятия теплой тьмы. Корчма или трактир, вот куда меня привели.

Усадили, бросили на скрипучую лавку. Дали положить на стол связанные руки. Я моргал, видел только шевеление теней, тер слезящиеся от напряжения глаза. Вот одна тень опустилась за стол напротив меня. Кашлянула, сказала голосом, который был смутно — только смутно! — знаком:

— А вы ушлый, господин архканцлер, ваше сиятельство.

Я решил не подавать вид, что частично узнал голос. Принадлежал он человеку, с которым я уже имел сомнительное счастье говорить — и, возможно, не раз. Кому конкретно — тут я сильно затруднялся с ответом. Ясно только, что человек передо мной — тот самый великий прозрец, — умело меняет голос, как делают актеры. Но тембр, обертона — они ведь как отпечатки пальцев — все равно смутно знакомы, все равно можно попытаться вспомнить… Это кто-то из дворцовых вельмож! Но кто?

— В чем же моя… ушлость?

Прозрец рассмеялся сухенько.

— Да практически во всем. Из Леса Костей вон, вышли без урона для себя… Кронкера убили. А ведь Кронкер — первейший фехтовальщик Санкструма. Признайтесь, умеете владеть шпагой?

— Нет, — честно ответил я.

— Ну, ну, Торнхелл… Я наводил о вас справки. В своем медвежьем углу вы слыли отменным забиякой. Однако я раскусил вашу игру. Вы прикинулись дурачком, неумехой, крейном прикинулись. А зачем? Чтобы спокойно претворить в жизнь свои планы. И, собственно, вам удалось задуманное.

— Не понимаю, о чем вы…

Голос прозреца стал тонким и резким, как хлыст:

— Бросьте! Кончайте юлить, Торнхелл! Ревинзер олух, но маг не самый чахлый. Я видел его демонстрацию в Коронном совете: он трижды применил к вам заклятие, а вы? Вы даже почесать зад не изволили! Чихнули, не более, а ведь вас должно было перекрутить в ужасных корчах, как и всякого крейна! И тогда я понял вашу игру. Все просто: вы прикинулись дурачком-неумехой, крейном прикинулись. Как же хитро вы провели болвана Аджи! Натянули нос пройдохе самоуверенному. Это был высочайший класс! Вы убедили его и прочих лидеров фракций в том, что вы крейн, который не разумеет внутренних раскладов, и наложили лапу на всю власть в Санкструме.

Прекрасно, я кое-что узнал: значит, ты играешь не на стороне Простых, хотя… Может и на стороне Простых, просто Аджи кажется тебе именно пройдохой и ты его презираешь. Но ты и не вполне самостоятельный игрок, у тебя соратники в Коронном совете, и ты был там — и я тебя, скорее всего, видел. Узнать бы по голосу… Ну, где же этот миг озарения?

Озарение не изволило явиться.

Я сказал прямо:

— Я планировал обеспечить законную передачу власти новому императору. Это мое единственное желание.

— Ох, не шутите так грубо, вам не идут грубые шутки. Ну, скучно же, Торнхелл. В ваших руках все три основные печати государства, наверняка, и Большой имперской массу листов наштамповали — а вписать туда можно что угодно, верно же?

Я сделал вид, что задумался. Ответил после некоторой паузы, будто бы решившись говорить начистоту:

— Вас не даром называют прозрецом…

— Великим прозрецом!

— Великим, согласен…

— Новый император… если он будет избран… — Тут прозрец сделал ироническую паузу, словно сомневался в этом, — будет вашей марионеткой, так ведь, Торнхелл? По крайней мере, на два года он станет вашей марионеткой, и Коронный совет не сможет этому помешать… Но это в случае, если императором станете не вы.

Я снова взял паузу, усиленно моргая. Тени, вижу только тени. Сбоку какой-то источник света — вроде бы окно. И этот истошный лай собак…

— Что ж, вы меня открыли… Смысла запираться я не вижу. Да, я — Аран Торнхелл. Легенда о крейне была придумана, чтобы ввести в обман фракции, и, прежде всего, Таренкса Аджи, который активно мне противодействовал. Чего вы от меня хотите?

Теперь прозрец взял паузу. Очевидно, не ожидал, что я сдамся настолько быстро. А я подумал, что он не ведает о том, что именно Таренкс Аджи, Ревинзер и Анира Най санкционировали мое вселение в тело Торнхелла. Все-таки, он не знал многого, этот великий прозрец. Одна из фракций, к которой он примкнул, вела с ним свою игру, не показывала ему все политические расклады.

— Ответьте мне на несколько вопросов.

— Смотря какие вопросы…

— О, поверьте, при желании вы ответите на любые вопросы… Сок белладонны в глазах, это ведь только начало… допроса… Если вы заартачитесь, Торнхелл…

— Если я заартачусь — то чем дело кончится? Пыткой?

Он засмеялся сухо, пошевелился — светлая тень на фоне глубокой тьмы. Кажется, за спиной его никого не было; восприятие мое обострилось, и я ощущал, что в трактире сейчас только мы вдвоем. Эх, мне бы чуточку зрения!

Прозрец вдруг вскочил, колыхнулся смутный силуэт. Оказался рядом. Сказал проникновенно, прямо в ухо:

— Зачем же пытки, Торнхелл. Ну, правда — зачем пытки? Вульгарно, грубо… Мы натрем ваше тело мазью из белладонны и мандрагорового корня. — Вот здесь. — Моего сердца коснулась ладонь, прохладная даже сквозь рубашку. — И здесь. — Ладонь пробежала по спине вдоль позвоночника. — О, вижу, Кронкер, все же, вас здорово поцарапал… Хотя… где же раны? Хм, странно, странно… Вижу кровь, но царапин нет… Ах да, мазь. От нее вам станет скверно, но вместе с тем, путы воли ослабнут, и вы расскажете что угодно кому угодно… Потом вы будете страдать, мазь ужасно сильна, и чем больше мази наносится, тем человеку впоследствии хуже… Многие даже умирают, да… И при этом умирают в муках. Пена изо рта, корчи, ужасное зрелище, доложу я вам. Но вы человек сильный, вы просто будете страдать, и вскоре поправитесь…

Голос принадлежит человеку средних лет, несомненно, образованному и умному. Садистских интонаций не слышно. И ни грамма безумия, отличающего маньяков типа Ренквиста. Это был голос делового человека. Хитрого, умного бизнесмена. Не Доктор Зло, о нет — просто беспринципный и предельно жестокий делатель денег и умножитель своей власти вне рамок какой-либо идеологии, вне рамок какого-либо патриотизма или национального чувства. Он снова отошел к своей лавке, уселся, пробарабанил пальцами по столу.

— Ну же?

Я сказал негромко:

— Страдать, конечно, не хотелось бы…

— Ну, и замечательно. Значит, будете говорить?

— Задавайте вопросы.

— Вы умны, Торнхелл, умны… Значит, легенда о кровожадном болване…

— Всего лишь легенда, чтобы напугать фракции.

— Очень, очень интересно. С Дремлином Крау это решили?

Покойный лидер Великих… Как удачно, что его прикончил Таренкс Аджи! Теперь можно списать на мертвеца очень многое, если не все. Однако нельзя отвечать очевидными фразами, неправда должна быть… правдивой…

— Не только. Они собрали целый совет. Там был и Лонго Месафир, нынешний глава…

— Ваша нынешняя пешка!

— Вот пешкой… я бы не рискнул его назвать. Он бойкий… Весьма своеволен.

— Ой, бросьте, Торнхелл! Ой, бросьте! — Голос снова вытянулся жалящих хлыстом: — Отвечайте на мои вопросы четко и не юлите! Не нужно оправдываться, вы смешны при этой маленькой лжи! Значит, там же, на совете, было решено разыграть партию крейна?

Правдивую неправду… Только так… У прозреца есть несомненные шпионы среди Великих, однако на низовом уровне. Наверху никого нет. И прозрец сейчас проверяет информацию своих низовых шпионов. А я ему подыгрываю.

— Нет. Это было решено позже.

— Когда позже? Дремлин Крау еще раз ездил в ваш медвежий угол?

Я кивнул, пошевелив затекшими кистями рук. Упаковали меня так плотненько, что еще чуть-чуть — и конечности начнут отмирать.

Великий прозрец вздохнул:

— Ладно… Старый шаркун Блоджетт был там?

Блоджетт??? Старый, обшарпанный секретарь — птица столь высокого полета??? О черт… Хотя почему я удивляюсь. То, что меня плотно посадили под колпак с самого начала — этого и следовало, в общем, ожидать. Странно, если бы было по другому. Но Блоджетт… Значит, он из Великих и просто играл свою роль… Значит, и он видит во мне императора?

— Отвечайте, Торнхелл!

— Этот хитрец везде пролезет. Был. Хоть и жаловался на свой ревматизм. Растряс кости по Серому тракту.

Великий прозрец хохотнул. И снова что-то знакомое почудилось мне в его смутной фигуре. Где же, когда я с ним столкнулся? То, что он присутствовал на Коронном совете, это ясно, но на чьей стороне он играл? Несомненно — я общался с ним ранее. И, возможно, не один раз. Хм. А не покойный ли это Накрау Диос, скажем? Разыграл свою смерть, так бывает, когда задница начинает пригорать по серьезному поводу? С Лайдло Сегерром я не общался, так что этого покойника смело списываем со счетов.

Великий прозрец пошевелился, что-то забулькало. Я услышал, как он пьет, учуял аромат виски Бришера. Кажется, лидеру дэйрдринов принесли мою флягу.

Я поднял руки и вытер слезы с глаз тыльной стороной кисти.

Он выпил, даже не крякнул, как бывает, когда впервые пьешь напитки крепостью несколько выше, чем у вина. Очевидно, пробовал ранее. А может прозрец и есть — Бришер? Да нет, чушь собачья, ерунда… Бришер на стороне присяги — это я сам видел, и не разыгрывает простачка — а таковым и является. Поправка: Бришер — великолепный и благородный простак, чья приязнь и дружеские чувства очень помогли мне. А вот прозрец — умен, образован и явно играет на стороне Умеренных, теперь мне уже ясно. Значит, его креатура — принц Мармедион, а ближайший соратник — Трастилл Маорай.

А может, он и есть — Маорай? Нет, глупая версия: Маорай не слишком рассуждающий бык, не способный к каким-либо тонкостям. Прет напролом, воет. Норовит поддеть на рога.

Прозрец спросил вкрадчиво:

— Очень хотите стать императором, Торнхелл?

Так… скользкая дорожка. Что ответить?

— Великие нарисовали мне чудные перспективы…

— М-да? А сами вы, когда прибыли в Норатор и осмотрелись, что ощутили? Вы же умный человек, ну, не дурак, это ведь сразу видно!

— Перспективы выглядят весьма… подержанно.

— Вот, вот здесь вы подобрали верное слово, архканцлер! Страна-то разваливается. Фракции враждуют, префекты провинций совершенно потеряли стыд и смотрят куда угодно, но не в сторону правящего дома. Нужна сильная рука, или, по крайней мере, единая, жесткая власть, направляемая из одного центра. Так ведь? Иначе Санкструм превратится в груду трухи.

Я кивнул. Тут слов не требовалось: прозрец высказал мою мысль.

Великий прозрец молвил, снова превратив голос в тонкий жалящий хлыст:

— Где лежит завещание Растара?

Я ответил сразу, без паузы — чтобы не подумал, что я пытаюсь солгать, подбираю ответ:

— Где-то у Великих. В руки мне его не дали.

— Просто показали?

— Да.

— Хм… Почему-то я вам верю, Торнхелл. Почему-то верю. Вы умны, но все же бесхитростны в какой-то мере… Хотя и деятельны, очень деятельны. — В голосе его прозвучало плохо скрытое самолюбование. Явно считал себя мудрецом высочайшей категории. — Я даже не хочу вас пытать. Верю, просто верю. Завещание написано, разумеется, от руки?

— Да. Писал Растар. Почерк неровный, прыгающий, страшный. Почерк умирающего человека.

— И печать проставлена?

— Да. Оттиск Большой имперской печати. Подпись императора. Все — как полагается.

— Вот как. Я, признаться, думал, что завещание — это пугалка для прочих фракций.

А правда — существует ли завещание Растара? Или его выдумали Великие для каких-то своих целей? И — минутку! — чье имя вписано в завещание? Неужели наследником объявлен Варвест? Прозрец не спрашивает, видимо, знает. И почему в таком случае Великие делают ставку на меня как на императора? Стоп-стоп, а не играют ли они со мной, чтобы отвлечь прочие фракции от завещания, где стоит имя Варвеста? Ничего мне не ясно… Темна вода во облацех… Похоже, Великие используют меня как обманку, оттянув все силы фракций на персону архканцлера, вон даже великий прозрец купился. То есть я — расходная пешка, что называется — expendable material. Сначала Простые перехватили меня вместе с Белеком и создали крейна — затем Великие, поняв, что я крейн и каши со мной не сваришь — решили разыграть прочие фракции перед балом.

Прозрец сказал вкрадчиво:

— Вижу, задумались.

— Задумался, — ответил я искренне. — Что вы еще хотите услышать?

— Пожалуй, это все, Торнхелл. Завещание существует и будет оглашено на балу, чего многие опасаются. Однако теперь, заполучив вас, я и мои соратники могут расслабиться.

— Какова будет моя судьба?

— О, она в надежных руках. И вы можете не беспокоиться, архканцлер. Я не стану вас пытать или, паче того, лишать жизни. Просидите до бала в Нораторе. Затем, после оглашения завещания, подпишете отречение в пользу принца Мармедиона. А также сложите с себя — строго добровольно! — архканцлерские полномочия. Это несколько позже, когда принц войдет в права и завладеет Большой имперской печатью. Вы… понимаете? Вот тут, конечно, если вы начнете проявлять свой норов, мне придется вас пытать… Но мне кажется — почему-то кажется! — что вы подпишете все, что полагается. Верно же, Торнхелл? Да даже пытки не нужно! Вам будут капать сок белладонны эти три дня… дурманящая вещица… Глаза ваши будут постоянно слепы и общее ваше состояние будет не слишком приятным… Это чтобы вы поняли, что именно вас ожидает, если заартачитесь. Убивать вас я не буду. И пытать не стану, нет, ну зачем. Просто, если вы решите выкинуть коленце, ослеплю навсегда, отрежу язык и отпущу. Вы станете слепым и немым императором… Первым в истории.

II.

Бесконечно много времени я был слеп. Я ел, пил, оправлялся и блевал на ощупь. Постоянная тошнота от сока белладонны была моей чудесной спутницей. Мне было хреново, я подыхал.

После свидания с прозрецом меня вновь погрузили в карету и куда-то долго везли, зажав между двух потных здоровенных держиморд. Вскоре колеса застучали о камни Серого тракта, и стало понятно, что прозрец не солгал: меня действительно везут в Норатор. После короткой остановки — судя по шуму, сменились возницы — вместо лысых и страшных дэйрдринов, полагаю, место на козлах занял кто-то обычного облика, скорее всего, дэйрдринский тайный послушник — мы проехали еще около трех часов. Уже в потемках меня завезли в город, снова капнули в глаза белладонной и занесли по ступенькам в какой-то воняющий прелью, ледяной погреб. Тут мои веревки срезали, и я остался наедине с крысами, пауками и тараканами, которых не мог видеть. Немного позднее невидимый тюремщик принес еду и свечу, которую укрепил где-то под потолком, чтобы я не мог достать и ненароком не вызвать пожара. Я начал видеть тени. Слух при этом обострился, и кроме мятущихся теней я различал мелкие и крупные шорохи в углах. Обследовал погреб, стукаясь о какие-то лари и бочки. Он был достаточно компактен, с единственной дверью, к которой вела двухметровая каменная лестница. Пытаясь обследовать лестницу, я едва не сверзился со скользких ступеней. Проклятая слепота! Мои тюремщики могли вовсе не запирать двери — безглазый, далеко бы я не ушел… До ближайшей канавы, скажем. Или до ближайшей кареты, чтобы закончить дни под ее многотонным весом.

Пришлось смириться. Я поел и уснул на драном соломенном тюфяке. И потерял счет времени, поскольку в погребе не было окон. После двух периодов сна меня начала преследовать тошнота. Однако белладонна обладала одним прекрасным свойством — она каким-то образом отгоняла Стражей. Я спал, проваливаясь в глубочайшую черную яму. Спал без снов, что позволяло в какой-то мере восстановить силы. Однако тошнота нарастала с каждой глазной инъекцией. Наконец от любой пищи меня начало выворачивать наизнанку: яд копился в организме, и это было скверно. Еще немного — и архканцлеру конец.

Я не мог, а вернее, даже не хотел осмысливать происшедшее. Меня вписали в завещание Растара? Я должен отречься? О боги, какая же чушь все и ерунда! Мысли мои были похожи на опадающие осенние листья. Они падали, наслаивались друга на друга, а я лежал, погребенный под их ворохом, не способный даже на самое банальное осмысление.

Я в завещании.

Должен отречься…

Какая же ерунда!

Листья, листья… Сухие листья сухих мыслей…

В какой-то момент — думаю, это было на третьи сутки моей незапланированной ваканции — я впал в болезненную дремоту, состояние, очевидно, предшествующее коме и смерти. Однако грохот над головой заставил очнуться. Дом трясся. Наверху в комнатах что-то происходило. Там явно бесилось какое-то древнее божество — из тех, что мечет громы и молнии, если его разозлить.

Вот грохот приблизился — ба-а-абах! — судя по звуку, вышибли дверь в погреб. По ступенькам дробно застучали шаги, в глаза мне плеснуло светом фонаря.

— Форнфелл!

Знакомый голос. Я слышу знакомый женский голос! Почему-то он не выговаривает некоторые буквы… И это раньше казалось мне таким… милым?

Меня приподняли чьи-то крепкие руки, немного встряхнули, ибо голова моя болталась, словно на веревочных петлях.

— Форнхелл, глупец… — сказал безмерно сердитый, несколько хриплый и такой знакомый женский голос. — Я федь гофорила, что так и будеф, а ты не верил. Стал архканцлером и получил сполна… милый господин! Пей!

К губам поднесли флягу. Я начал пить разбавленное кислое вино. Затем резко отстранился — меня скрутил приступ рвоты. Наконец встал, слепо повел рукой. Нащупал… нащупал большую женскую грудь, и грудь эта приподнималась, мягко нажимая на мою ладонь — приподнималась в учащенном дыхании. Я услышал частые биения сердца, поднял взгляд, нашарил светлое пятно лица…

— Прокляфие, Форнхелл, ты флеп?

У нее ведь начисто выбиты верхние передние зубы.

— Белладонна. Скоро… скоро зрение восстановится. Пока же я вижу только тени.

— Тебя пичкали белладонной?

Я кивнул.

— Амара? Ты?

— Черт, дурак, тебя что, и слуха лишили? — Она порывисто обняла меня, сжала до хруста, затем отступила, будто устыдившись чувств. — Сейчас… Постой тут и никуда не уходи, милый господин! Я принесу антидот…

Над головой снова громыхнуло. Стоять я не мог — пришлось сесть на ледяной пол, затем нащупал тюфяк, переместился. Над головой грохотало. Там среди мебели резвились слоны и, возможно, розовые, дрищущие радугой пони.

Снова громыхнуло. В подвал долетел чей-то сдавленный крик-всполох. О, да, знакомое дело — такой крик издает человек, которому куда-то в область живота воткнули железку.

Амара вернулась вскорости, подняла меня осторожно, поднесла к губам какой-то стеклянный флакон с резким травяным запахом.

— К счастью, у Армиры все есть… Выпей, но не более трех глотков! Ох, как же долго я тебя искала, милый господин! Теперь уж я тебя никуда не отпущу… одного!

Я выпил. Присел на тюфяк. Силы медленно возвращались в тело; ледяной ком в желудке медленно рассасывался. Впрочем, меня еще раз скрутил рвотный приступ. Меня снова напоили антидотом. Теперь уже без последствий. Амара все время была рядом, придерживала за плечи, почему-то гладила по голове. Руки ее дрожали. Она что-то порывалась сказать, но всякий раз обрывала себя. Ждала, пока я очухаюсь. От нее пахло чем-то сладким, медовым. Почему-то снова захотелось — вот просто захотелось! — положить руку на ее полную грудь. Такой атавистический приступ, регресс в младенца, ведь грудь — это материнское начало, и так хорошо под защитой матери, так спокойно…

Над головой громыхнуло особенно сильно, видимо, слоны уронили рояль и попрыгали на нем своими задницами, потом наступила тишина. Сверху простучали шаги, спустились по лестнице.

— Как он? — спросил скрипучий старушечий голос над моей головой.

— Все хорошо, Армира, — ответила Амара тихим, дрожащим голосом. — Он жив. Сейчас придет в себя.

— Пусть поторопится. Нужно уходить.

— Еще немного времени…

— Совсем немного. Если надо, понесем.

— Он пойдет сам.

Простучали шаги, Армира ушла. Я потер глаза: зрение очень медленно возвращалось. Светлое пятно на месте лица Аниры вдруг обрело четкие контуры — я уже видел лихорадочно блестящие глаза и полураскрытые губы.

— Амара…

— Ну, — она встряхнула меня, затем снова сграбастала в объятия. — Я ведь говорила. Ты думал, сам справишься? А?

— Я и справлялся…

— Дурак!

О, чисто женские эмоции. Еще лучше, когда говорят «Мой дурак». Амара из той породы женщин, что и коня, и избу, и мужчину… В общем, это та цельная натура, которая даже в Сибирь за своим мужчиной поедет. И любить будет — вечно. От чего мне несколько… не по себе, признаюсь. Не готов я к таким чувствам.

Кажется, мне значительно лучше. Я попытался встать, но меня удержали.

— Сиди, еще не время.

— Как ты здесь…

Она заглянула мне в глаза, улыбнулась лучисто, показав прогал меж верхних зубов:

— Мы взяли эту усадьбу приступом. Вынесли ворота заклятием, а дальше…

— Кто — вы?

— Я говорила тебе о них… о нас… о себе… ведьмы Санкструма.

— Значит, ты все-таки с ними…

— Конечно, милый господин. Я — одна из них. Ты ведь обещал нам… избавление.

— Обещал и исполню. У меня есть теперь для этого все возможности. А ты — станешь начальником моей охраны, как и было оговорено. Но как вы меня нашли?

На ней был черный мужской камзол, распахнутый на груди, волосы деловито собраны в пучок за спиной. Под рукой — тяжелая шпага без ножен, шпага в потеках крови.

Она сказала порывисто:

— Даже если бы ведьмы не согласились помочь, я бы нашла тебя. Но они согласились сразу, как только узнали, что ты — крейн, готовый нас освободить.

— Как вы меня нашли?

— Долгий разговор. Если кратко — мы тебя и не теряли. За тобой все время следили. Оценивали. Смотрели.

Не теряли? Почему же ты сказала — что искала меня… долго? Или ты вкладывала в эти слова совсем другой смысл?

— А где была ты?

— Долгий разговор. Если можешь — пойдем. Усадьба на отшибе, но нашумели мы и Страдальцы преизрядно…

— Страдальцы? Вы наняли Страдальцев?

— Некоторые вещи не под силу женщинам. Во всяком случае, не всем женщинам. Иногда нужно опереться на мужское плечо. Особенно там, где дело касается жесткой резни.

Они убили всех прислужников великого простеца…

На площадке лестницы появилась женщина в черном, и я сразу узнал в ней одну из тех, что следили за мною в Нораторе. Значит, это были ведьмы, те, чья деятельность карается смертью. Те, кого я пообещал освободить. Проклятый гендерный вопрос… В мире Санкструма заниматься магией дозволено лишь мужчинам. Ведьмы — еще один силовой блок, который мне крайне необходим.

— Мы уходим, — промолвила женщина скрипуче. — Выводи его, Амара.

Я начал подниматься, опираясь на руки Амары Тани. Каждый шаг давался с превеликим трудом, но силы возвращались в тело быстро, действительно быстро.

Равно как и зрение.

— Нужно торопиться, милый господин, — проговорила Амара быстро и маловнятно. — Знаешь, у тебя совсем немного времени… Да, вот так, шаг, еще шаг. Идем!

— Время? О чем ты?

— Бал. Летний бал должен уже начаться. Скоро огласят завещание.

Я просидел в этом подвале почти трое суток!

III.

Карета мчалась к Варлойну по мощеной дороге, по лунному следу, который заметали тучи, и каждый ухаб отдавался в моем теле вспышкой боли. Я был небрит, страшен, и все же я оставался полновластным архканцлером Санкструма. Я ехал к месту своей службы. Я ехал, чтобы лично руководить чертовым балом и возведением на престол нового императора! Я ехал, чтобы не допустить усобиц! Я был — архканцлером.

Амара держалась рядом, она кормила меня, поила антидотом, едва ли не пылинки сдувала, касалась тела невзначай. Взгляд ее сверкал.

За время пути я окончательно пришел в себя, хотя пару раз приходилось останавливать карету, чтобы вытряхнуть из желудка содержимое, все-таки тряская езда здорово сказывалась на желудке и вестибулярном аппарате. Однако постепенно антидот взял свое, и я уже мог есть и пить нормально.

На подъезде к Варлойну, на крутом повороте дороги, нас остановил странный обвальный грохот. Я велел нанятому вознице остановиться, распахнул дверцу и выпрыгнул. Не удержался, конечно, от слабости рухнул на колени. А когда встал с помощью Амары, увидел, как вздымается над далекими еще башнями Варлойна огненное зарево. Оно взметнулось диковинным цветком — и опало, увяло, погасло.

Взрыв! О мой бог, да ведь это — самый натуральный взрыв!

— Гони! — крикнул я вознице. — Гони к Варлойну быстрее!

Еще десять тряских минут по дороге, и вот они — центральные ворота. Там — караул Алых. Десять человек в парадных блестящих доспехах за вратами. И пятеро — снаружи. За воротами на эспланаде я видел сотни дворянских карет. Среди них происходила суета, метались тени. Донеслось заполошное хоровое ржание, и я понял, что это кучера удерживают взбесившихся от звука взрыва лошадей.

— Открывайте! — гаркнул я, высунувшись из кареты. — Я — архканцлер! Я — Аран Торнхелл!

Меня узнали, ворота распахнулись немедленно, и мы въехали на территорию Варлойна. Я видел, как пляшет над деревьями красное зарево. Пламя еще не унялось после взрыва, оно выплясывало, пятная отсветами небеса.

— Где Бришер? — крикнул я, спрыгнув (на сей раз удачно) на камень площади. — Срочно его сюда, а с ним — пятьдесят Алых Крыльев! Что происходит вообще?

Старшина горцев доложил сбивчиво:

— Страшный грохот… вспышка! Уничтожен… Бальный зал — кряк! Разрушен бальный зал… Все погибли кто внутри был… Наши погибли… И наследные принцы Мармедион и Хэвилфрай и весь цвет коронного дворянства погибли!

Я опустил плечи, тяжело дышал, думал.

Взрыв… Но такой взрыв без пороха невозможен в принципе! Значит — магия? Вон же, ведьмы — расколотили ворота особняка заклятием?

Нет, ерунда — я стал свидетелем натурального взрыва, который без химических ингредиентов невозможен!

И тут меня кольнуло воспоминание.

Я вспомнил бочки, которые вез Занзак Турмалли, восьмой Турмалли в роду, исполняющий обязанности главного виночерпия!

Артефакт мертвожизни не почуял там яда, и я успокоился.

Большая ошибка.

В бочках был порох! Там был чертов порох, несколько тонн пороха, который расположили в винном погребе точнехонько под бальным залом!

Пороховой заговор? Ох ты ж черт… Как же это похоже на Пороховой заговор Гая Фокса, только — удавшийся. Да, в Англии в свое время пытались взорвать короля и парламент, всех этих сэров и пэров, собравшихся послушать речь Якова Первого. Поджечь фитиль должен был тот самый Гай Фокс, чью улыбчивую комиксовую маску превратили в социокультурный мем, который форсят все кому не лень, однако его поймали, пытали, казнили… И вот чертов заговор удался — только в другом времени, в другом мире… Фитиль подожгли, бочки с порохом взорвались.

И что теперь? Страна осталась без монарха? Или им — все же — станет принц Варвест, прохлаждающийся на роли священника в Адоре? О нет, только не это… Если на престол воссядет религиозный фанатик, находящийся под влиянием курии Ашара в Адоре, мое положение — равно как и положение Санкструма — станет шатким…

Я ослаблено опустился на подножку кареты. Голова кружилась. Мне было дурно. Амара поднесла флягу с вином, я начал жадно пить. В глазах стоял туман. Шутейник, Литон, Бернхотт, Эвлетт — что с ними? Живы ли? Прошло, наверное, минут десять, прежде чем я смог соображать.

— Оглашение завещания состоялось? — спросил у старшины.

— Так точно, господин… ваше величество….

— Что? Что ты плетешь… Кого… кого из принцев назначили императором, старшина?

— Вас.

— Что? Что за ерунда! Где Бришер? Жив?

— Уже за ним послали.

Я снова приник к фляге.

А мне все казалось, что прозрец городил чушь про мое имя в завещании Растара!

Капитан прибыл спустя еще пять минут, на лице его были разводы копоти. С ним — около сотни Алых Крыльев и старая лиса Блоджетт. Я ждал, опершись на руку Амары Тани.

— Господин архканцлер, ваше величество! — вскричал Блоджетт голосом дребезжащим и дрожащей рукою извлек из-за пазухи парадного камзола мятый и, кажется, обгорелый лист.

Я с трудом поднялся, провел пальцами по хрустящей щетине. Ох и вид у меня, ох и вид…

— Что происходит вообще?

— Согласно последнему, заверенному подписями Накрау Диоса и Лайдло Сегерра завещанию Эквериса Растара Аран Торнхелл, внебрачный сын Эквериса Растара, объявляется единственным легитимным наследником империи Санкструм! Да здравствует новый император! Да здравствует новый император!

Я получил корону империи Санкструм.

Оставаясь при этом архканцлером.

Началась новая страница истории.

Глава 1

Глава первая

Итак, я должен стать новым императором Санкструма. Я, Андрей Вершинин, вселенец в беспутного аристократа Арана Торнхелла, которого избрали архканцлером…

— Поговорим позже, Блоджетт, — сказал я, даже не притронувшись к завещанию, которое протянул мне хитрый лис. — Завтра в полдень жду вас в кабинете архканцлера.

— Но имперские п-покои…

— В кабинете архканцлера, Блоджетт. Пока, если можете, соберите сейчас, немедленно уцелевших дворян из вашей фракции. Мне нужны работники для разбора завала.

— Да, всемилостивейший государь.

— Я не государь, Блоджетт! И уж тем более… не всемилостиво… вошь… вший!

Ненавижу титулы.

Старший секретарь взглянул на меня странно:

— Однако с-смею заметить…

— Поменьше куртуазности, Блоджетт!

— Однако смею заметить, с наследованием в-вами короны Растаров все не просто…

— Поговорим об этом завтра, старший секретарь!

* * *

Взрыв, направленный из винного подвала, разворотил пол и обрушил многотонную крышу бального зала и часть стен прямехонько в подземелье. В результате все, кто еще оставался в зале после объявления воли почившего Растара, превратились в месиво из дробленых костей и давленого мяса. Зрелище было страшное. Кое-кому не повезло умереть сразу: из дымящегося окровавленного провала доносились крики и тягостные, агонизирующие стоны.

Смотрел на это, наверное, минут десять, впав в какой-то ступор. Да-да, я сильный и непреклонный, и вообще хмурая сволочь, но зрелище массового убийства — а это было именно массовое убийство! — не проберет до печенок только самого отпетого негодяя.

Пространство кошмара… размером с пару баскетбольных полей… каменные балки, битый кирпич с остатками кладки, дымящиеся обломки мебели и просто горькие струи дыма меж камней… Чья-то рука со скрюченными, ободранными пальцами, заклиненная между балок и битой кладки… От дыма кажется, что пальцы конвульсивно подергиваются, хотя это иллюзия, не более, да, конечно, иллюзия…

— Торнхелл? — позвала Амара, и тут же схватила меня под локоть. Оказывается, я начал крениться в сторону окровавленного провала.

Я глубоко вздохнул. Пространство над смертным полем пахло кровью и черным порохом. Тем самым, что я учуял после выстрела Хвата.

— Все в порядке, Амара. Работаю.

— У тебя только две руки.

— И голова.

— Да неужели? — Она горько улыбнулась, обнажив слепой прогал на месте верхних зубов. Он давно уже не казался мне ужасным. — Как-то не заметила!

Едкая.

Я смолчал. Человек с головой на плечах не взял бы пост архканцлера.

Сразу же организовал разбор развалин, при том что сам ковылял как старый, изломанный хворями дед. Во-первых, живых по возможности потребно спасти, или хотя бы попытаться спасти, пусть они мне и враги — однако соображения гуманизма никто не отменял, во-вторых, количество трупов настолько велико, что, если не разобрать завалы вовремя, гниение превратит часть основного корпуса Варлойна в огромный и ядовитый могильник.

Бришер привел три сотни Алых, из дворца по моему приказу согнали пятьсот челядинцев — мужчин от двадцати до пятидесяти. Явились несколько сотен Великих. Работать придется круглосуточно, посменно. Быстро, с помощью брата Литона, сделал перепись, разбил спасателей на четыре отряда, везде бригадирами поставил Алых — каждый отряд работает по шесть часов, затем сон, отдых. Челядь смотрела на меня встревожено, повиновалась беспрекословно — судя по всему, весть о том, что я — наследник имперской короны, уже разбежалась по беспроволочному телеграфу дворца, а будущий монарх — это вам не архканцлер, это нечто незыблемое, исконное, данное Ашаром, с чем нужно считаться по умолчанию.

Разбор завала осложнялся тем, что остаток южной стены высотой в семь метров кренился в сторону ямы и в случае обрушения грозил похоронить в ней спасателей. Вспомнив кое-что из мира Земли, я велел перевить остаток стены длинными цепями. Свободные концы прикрепили к трем десяткам тяжеловозов, и, понукая их, смогли обрушить часть стены наружу.

Бришер работал наравне со всеми, и почти все Великие, отринув дворянскую спесь, сбросив фатовские одежды, спокойно помогали разбирать обломки. Из дворцовых кузниц принесли ломы и большие кувалды, ими расшатывали и дробили куски кладки.

Все это было еще ночью. Битую кирпичную кладку я, разумеется, не таскал — сил не было. Велел зажечь масляные лампы, укрепить на длинных шестах и копьях по всему периметру провала. Руководил в меру сил, которых осталось ой как мало. Амара была рядом — поддерживала, пыталась увести, но я упорно оставался, бродил вокруг, отдавал команды, то и дело присаживаясь, чтобы отдышаться. Осознание всего, что случилось, давило тяжким грузом, вдобавок яд все еще циркулировал по телу.

Подвезли бочки с водой — очаги пожара, тлеющего под развалинами, требовалось погасить. Да, вода может притопить уцелевших, но еще более верно их убьет угарный газ от горящей мебели и деревянных перекрытий. Поэтому — льем спокойно, надеемся на лучшее.

— Мастер Волк!

— Мессир!

Примчались Бернхотт, Шутейник, с ними оказался и Фальк Брауби… Даже Эвлетт увидел — мелькнула в отдалении, прирожденная шпионка — не показывала, что знает кого-то из нас.

— Мастер Волк, ладушки-воробушки, мы уж и не чаяли…

Я отвечал невпопад, жал руки, говорил что-то — мол, да, жив оказался, такая вот забавная случайность приключилась. Всех направлял на разбор завала. Тяжелые обломки вытаскивать на носилках, легкие — передавать по цепочке. Совсем тяжелые — обматывать цепями и выволакивать тяжеловозами. Велел мобилизовать всех лекарей Варлойна. Отправил в Норатор Алых за местными эскулапами. Приказал разбить палатки неподалеку завала — для сортировки и перевязки раненых и отдыхающих спасателей, и для трупов. Все делал на автомате, пыхтел, потел, опирался на руку Амары. Тяжело мне было, тяжко… Какая-то нагнетающая боль поднялась изнутри и распространилась по всем мышцам. Видимо, последствия физической активности после отравления.

— Тащи его, тащи…

— Вон еще один, да аккуратней, вроде моргает… Эх, Ашар попусти… это только голова!

— Ох… Пресвятое Небо!

Я смотрел на исковерканные трупы, которые сносили пока под деревья, и чувствовал себя прескверно.

Наконец я совершенно обессилел и пристроился на обломке кирпичной кладки, согнувшись от боли в позе роденовского мыслителя. Шум на завале отошел куда-то в сторону, растворился в невеселых размышлениях.

Итак, я — внебрачный сын Эквериса Растара, будущий император. Закончилась карьера Ришелье, началась карьера Людовика ХIII. Не слишком приятная новость, поскольку я, вдобавок, крейн, вселенец, подверженный магическим атакам, а Растар — был тем еще гуленой, пустившим все дела в империи на самотек. К моменту моего прибытия в Санкструм империя начала потрескивать, как старый дом, чьи трухлявые перекрытия вот-вот обрушатся. И если раньше на посту архканцлера мне полагалось два года власти, то теперь, став императором, я навсегда окажусь привязан к очень ветхому, со всех сторон проблемному трону. Занятие по душе, точно-точно! Стоит ли овчинка выделки, вот вопрос? Разговор с Блоджеттом еще впереди, этот хитрый лис теперь должен все рассказать, иначе я из него жилы повыдергаю. Но сильнее меня тяготило то, что я прошляпил груз пороха, который вез Занзак Турмалли: прошел рядом с бочками, даже артефактом эльфийским проверил, и… благополучно пропустил на закладку, хотя мог же приказать вскрыть бочки!

Пришлось встать, распрямить спину и подозвать Алых. Им я немедленно велел сыскать Занзака Турмалли, виночерпия в надцатом поколении. Его, конечно, не сыскали. В покоях Варлойна, где он проживал со всей семьей — женой и двумя детьми, было пусто. Согласно быстрому допросу окружения — жена и дети уехали еще три дня назад, сам же Турмалли был замечен в Варлойне только утром. Вечером его уже никто не видел… Очевидно, не он поджигал запал… А может и он — и теперь ищи его, свищи… Он дворянин, и не побоялся, что позор падет на весь род… Значит, или заплатили больше, чем смог унести, или чем-то шантажировали. Хотя не исключен и третий вариант — обычные политические игры, в которых он принимал участие осознанно, чтобы в будущем получить очень много плюшек.

Я снова присел на обломки. Прохладный ветер с моря подхватил запах гари и крови с провала, мазнул им по лицу. Меня в очередной раз стошнило. Мысли начинали путаться.

— Торнхелл!

Я поднял руку:

— Пока никуда не идем.

— Черт, милый господин! Ты бледнее смерти!

— Я на работе.

Амара фыркнула, бросила что-то насчет того, что мертвецам работать не обязательно, однако же отстала, я увидел, как прошла к провалу, встала в цепочку рабочих, что передавали друг другу камни, однако встала так, чтобы держать меня в поле зрения. Только сейчас заметил, что на ней черный свободный камзол, кое-как (честно говоря, не очень успешно) маскирующий грудь, и полотняные штаны в обтяжку, заправленные в голенища коротких сапожек. Волосы стрижены по-мужски, коротко. Вернее — тут в моде длинные волосы, а коротко стригутся, в основном, монахи. Вот, верно — волосы у нее подстрижены, как у монашки.

Шпагу она уложила подле меня. Рядом пристроила поясную, чем-то набитую кожаную сумку. Такой акт абсолютного доверия… к мужчине.

Снова углубился в размышления.

Принцы Хэвилфрай и Мармедион оставались в зале после того, как Блоджетт в сопровождении отряда Великих огласил завещание Растара и удалился… Очевидно, они мертвы. Также мертвы все или почти все лидеры и приближенные к лидерам фракций Простых и Умеренных. Мертв Таренкс Аджи. Мертв Трастилл Маорай. Мертвы их приближенные. Судьба подбросила мне страшный и неожиданный подарок… Великие почти полным составом покинули зал сразу после оглашения завещания — такой себе знак протеста, большего они не могли сделать в тех обстоятельствах. Я ведь числился пропавшим без вести, считай, покойником, и воевать за меня они не могли.

Ладно. Кому выгодна смерть двух наследников престола?

Варвесту. Тому самому, что сидит в Адоре на какой-то высокой церковной должности.

Значит, здесь, в Санкструме, у него настолько бедовые сторонники, что смогли подложить порох в подвал? Либо сторонники совсем не в Санкструме? А, скажем, в самой Адоре? Это звучит куда более логично. Сейчас, при всеобщей коррупции и развале управления, проникнуть в Варлойн, подкупить кого надо не составляет труда.

Обдумаю позже. Кто еще?

Ренквист. Не сумел подписать меня на дело, не смог со мной сладить, да и с армией своей не решился подступать к Варлойну после того, как я усилил дворец двумя тысячами солдат, не говоря уже про Алых. Знал ведь, что его жду. Решил таким образом отомстить, внести разлад, а о том, что я наследник он, конечно, ведать не ведал — думал, приберет двух основных претендентов, запустит грызню за престол, во время которой подберет Санкструм, как сбитое с дерева яблочко…

Загадочный прозрец? Нет, я уже выяснил: он работает на Аджи и Хэвилфрая, или, по крайней мере, является их ситуационным партнером.

Но есть еще одна сторона, которая выигрывает от смерти наследных принцев.

Я.

Теперь оспаривать завещание Растара в пользу Хэвилфрая или Мармедиона бессмысленно.

Как бы не обвинили в том, что лично решил захапать корону, а чтобы не было подозрений — устроил собственное похищение… Не помню чего-то похожего в земной истории, но монархи в мире Земли творили вещи и похлеще. Тем более Великие уцелели. А вот остатки дворянских родов Простых и Умеренных могут не признать, начать бучу, что означает автоматом гражданскую войну…

Гражданская война — именно то, чего я боялся, что пытался предотвратить любым способом…

Подозвал брата Литона. Возложил на него обязанность распределять прибывающих врачей и составлять списки найденных тел и по возможности идентифицировать погибших. Сил совершенно не осталось. Дали бы мне костыли — я бы обрадовался.

Когда понял, что вот-вот потеряю сознание, решил все же уйти в ротонду, оставив Бришера руководить, однако в спины раздались крики: из-под завалов извлекли кого-то важного.

На носилках, странно искривив тело, лежал Трастилл Маорай — лидер Умеренных. Ничего у него не осталось от бешеного, борзого быка. Правая сторона лица обожжена до мяса, глаз вытек, левый уцелел, смотрит на меня бессмысленно. Правая рука вывернута под неестественным углом, обе ступни превратились в кровавое месиво. Дышит быстрыми рывками. Если и уцелеет — это будет великим чудом. Да и есть ли ему смысл выживать, чтобы влачить жалкое существование калеки?

— Торн… хелл! — выбросил он на двух выдохах. — Кара… мне… нам… Ашар покарал! Нас!

Я сказал, чтобы молчал, берег силы, но его уцелевший глаз вдруг осветился, сверкнул отсветом масляной лампы. Он слабо пошевелил целой рукой, будто пытаясь меня поймать, и сказал хрипло:

— Теперь Варвест… явится… в Са… нкструм… Дурак… ты… Зачем… нас… убил?

Случилось то, чего я боялся: по крайней мере один из лидеров фракций решил, что бомбу заложили по моему приказу. Если он выживет, начнет мутить воду.

Проклятие. Лучше бы ему умереть.

Уходя, я понял, что он не раскаивается за свои преступления. Под карой Ашара он имел в виду прибытие принца Варвеста.

Глава 2

Глава вторая

Спал я много больше десяти часов.

Без снов. Стражи все еще не являлись, устрашенные остатками яда в моей крови.

Проснулся от удушья.

На груди моей устроилась пудовая — а иначе не скажешь — голова Шурика. Кот не спал, наблюдал за мной прищуренными янтарями глаз, не соображая, что мешает мне дышать.

— Буррр, — сказал он и зевнул, как это водится у котов, раскрыв пасть градусов на девяносто, словно хвастаясь огромными клыками.

— Здорово, охранник.

— Муав-в! — сказал малут, и соскочил с кровати, только хвост мелькнул. Скрипнула дверь — и огромный (а для кота он и правда огромный!) хищник исчез. Ну да, я проснулся, все в порядке — дальше нет смысла меня охранять, пора по своим делам. Кошки не собаки, в рот при каждом чихе хозяина заглядывать не будут.

Солнечный свет просачивался сквозь витражное оконце.

Я на втором этаже ротонды, в одной из спален, голый, под одеялом. Не помню как добрался, как разделся, как улегся — ничего не помню. Однако силы вроде бы вернулись в тело. И еще — зверски хочется есть. Помедлив несколько минут, я осторожно сбросил одеяло и занял вертикальное положение.

Откликом на эти действия была только легкая тошнота.

Отлично. Голова не кружится. Руки, правда, слегка дрожат, но это мелочи. На танцы не пойду, а вот работать в полную силу, наверное, смогу.

Должен работать.

Резко распахнулась дверь. Вошла Амара, все в том же камзоле. Судя по кругам под глазами — ночью не спала ни минуты.

— Я растопила баню, там же новая одежда. Завтрак почти готов. — Она повела рукой перед собой. — У тебя здесь приличное хозяйство, архканцлер.

Я прикрылся одеялом, не особенно, впрочем, смутившись.

— Как узнала… что я проснулся?

— Кот на тебя заявил.

* * *

— П-принцессы, их бла…благородные высочества Авердая, Артулия, Невербенда, Варзалия… Найдена и опознана пока лишь Артулия… П-принцы Хэвилфрай и Мармедион не найдены, либо найдены в виде не опознаваемых останков, однако же оставались в зале безусловно, а значит, б-безусловно мертвы, да смилостивится Ашар над их душами…

— Найдены останки Таренкса Аджи?

— Ув-вы, но нет!

Старший секретарь умолк, откашлялся и поправил жидкие сивые космы, что затеняли его стариковские, однако живые и острые глаза. Оперся кулаком о стол, встряхнул бумагой перед глазами. Он зачитывал список возможных и еще не доказанных в полной мере утрат, составленный к полудню братом Литоном. Списки по дворянским фракциям придут позднее, пока лишь прикидываем масштабы потерь, которые вроде бы и не потери вовсе, если судить с точки зрения укрепления моей власти. Фракции понесли огромные утраты среди самых активных участников борьбы за престол. Самые лучшие, самые пассионарные — то есть активные и бедовые головы — мертвы.

За дни, что я провел на посту архканцлера, даже имен дочерей Растара не удосужился узнать — слишком быстро развивались события, да и не участвуют дочери императора в игре за престол. Разве что во внешнеполитических играх участвуют — можно выдать их за монарха из соседней державы, для закрепления договора о дружбе, это да.

Однако теперь их уже никуда не выдашь…

На столе лежало завещание Растара — смятое, захватанное, с надорванными краями. Я избегал брать его в руки, словно оно было написано кровью чумного убийцы.

— Общих тел и ошметков тел вынуто из-под завала двести тридцать два… Считаем по головам и по правым и левым рукам, ваше… ваше величество. Как только будут найдены тела с остатками регалий — голубыми имперскими лентами — объявим принцев мертвыми…

Ну да, принцы носят голубые перевязи через грудь. По ним опознать можно, ленты эти как средневековый тест ДНК…

— Что говорят во дворце?

Я встал и прошелся по кабинету. Кот дрых на своем месте, на шкафу, однако делал это таким образом, чтобы не выпускать меня из виду. Чтобы господин архканцлер снова не исчез, видимо.

— Во дворце с-смятение и т-траур… все кто мог или захотел — разбирают з-завал.

Ну да. Пока — смятение и траур. И завал. Еще дня три будет эта катавасия. Затем наступит что-то вроде горького отрезвления умов. И к этому времени мне необходимо решить, что делать с короной Санкструма. Хотелось бы, конечно, эту самую корону вообще упразднить, превратить монархию в нормальную буржуазную республику, а себе оставить должность архканцлера — а затем просто канцлера, — однако в Санкструме лишь самые зачатки парламентаризма, и сразу никакой республики не получится… Страну тупо разорвут на куски уцелевшие князьки, кто-то — как Ренквист — обязательно объявит себя новым императором, и снова покатится кровавое колесо междоусобиц… Надо действовать не так споро.

— Что… среди уцелевших дворян?

— Смятение, ваше величество. Т-траур. Все на разборе завала, вдохновленные нашей фракцией, которую лично вы повелели направить…

Нашей фракцией… Уже и не скрывает…

Я прервал его взмахом руки.

— Маорай еще жив?

— Н-неизвестно.

— Ладно, Блоджетт… Теперь давайте поговорим откровенно.

— Погодите, ваше величество… Сначала, все же, прочтите завещание Эквериса Растара…

С огромной неохотой я взял завещание. Прыгающий стариковский почерк — очевидно, писал и правда сам Растар. Подписи, заверяющие подлинность — это важно. Лайдло Сегерр и Накрау Диос. Покойники, однако это не страшно — свое дело они сделали. Большая имперская печать. Дрожащая подпись самого Растара. Все как полагается. Я углубился в чтение. Так… доподлинный сын Эквериса Растара… герцог Аран Торнхелл… Объявляется единственным правомочным наследником короны Санкструма… так, так… А это что такое? Приписка в самом низу, почерк более резкий, небрежный, прыгающий — будто у писавшего окончательно сдали нервы. Да верно, так оно и есть — сдали, потому что не каждый день подписываешь смертный приговор одному сыну и ставишь палки в колеса другому…

— Блоджетт?

Старый бассет смотрел на меня немигающими печальными глазами с множеством кровавых прожилок.

— Да, государь.

Он знал, о чем я спросить его хочу, он вчера пытался рассказать мне об этом.

— Это писал сам Растар?

— Безусловно, г-государь.

— Растар не очень любил своих отпрысков, очевидно…

Старший секретарь замялся.

— Говорите. Говорите правду.

— Ненавидел всех, особенно м-мальчиков…

— Видел в них отражение себя: беспутное, умноженное кратно, бездарное, пьяное ничтожество, способное наломать дров на высшем посту, верно?

— Государь…

— Правду, Блоджетт!

Старший секретарь — он же герцог, один из главных, если не главный, манипулятор заговорщиков от Великих, отошел от стола к Законному своду, провел ладонью по кожаному переплету и вздохнул. Повернулся ко мне.

— Так и есть, государь. Ненависть была его движущей силой. Ненависть к отпрыскам… И она, эта н-ненависть, давала ему силы жить… Однако вас… — он помедлил, — вас, Арана Торнхелла, ненависть его не коснулась, и именно поэтому он передал корону в-вам, и никому иному!

Да как же не коснулась! Ох, дети, ох, средневековая наивность! Вы же понятия не имеете о психологии!

— «Заключить моих дочерей Авердалию, Артулию, Невербенду, Варзалию в разные монастыри Санкструма на веки и не освобождать ни при каких обстоятельствах. И да живут они там до скончания своих дней…» Чудесно, просто чудесно. Замечательно!

— Однако, смею заметить, в связи со с-смертями принцесс, повеление это утрачивает силу!

О да, хотя бы тут полегче.

— «Принцев же Хэвилфрая и Мармедиона заключить в подземелья Дирока…» Что такое Дирок, Блоджетт?

— Ог-громная темница в Нораторе… Строилась для д-дворян первоначально. Но там помимо дворян еще много кто содержится… Смутьяны разные…

— Политические узники?

— Именно, государь… Баламуты и смутьяны. И очень м-много д-должников.

— Мда… «…заключить в подземелье Дирока и ни при каких обстоятельствах не освобождать до скончания их дней, буде же их решатся освободить, иметь всегда приказ для начальника тюрьмы — умертвить оных принцев любым способом». Жестоко.

— Сие воля Растара, государь, — промолвил Блоджетт тоном, в который закрались крупинки льда. — Посмертная воля Растара священна. Однако по п-причине гибели принцев…

— Да-да, этого можно не делать…

— Безусловно, государь. Этого можно не делать. Однако для соблюдения воли, можно перенести опознанные трупы принцев в Дирок и похоронить в неких казематах…

— «…Объявить принца Варвеста вне закона и способствовать его поимке. Если же принц Варвест будет пойман — заключить его в Дирок навечно вместе с братьями, однако же каждого держать раздельно и не допускать меж ними сношений. Умертвить принца Варвеста так же, как иных принцев в случае заговора в его пользу». Гуманист Растар, что тут скажешь… «Ежели принц Варвест не будет пойман за два года от оглашения завещания, отрешить императора Арана Торнхелла-Растара от трона навечно и заключить в Дирок пожизненно. Поступить с Торнхеллом-Растаром в случаях заговора в его пользу так же, как с иными принцами…»

Я посмотрел на Блоджетта.

— Посмертная воля государя… — промолвил он тихо.

Шурик фыркнул, спрыгнул на пол и вразвалочку удалился на нижние этажи. Имел он в виду посмертную волю государя.

— Вы прочли вчера приписки на балу? Те из них, что касаются заключения в темницу принцев крови?

— Н-нет, государь. Это дело касается лишь нового императора и его приближенных…

— Хм…

— «Способствовать выбору нового архканцлера не позже чем через неделю после коронации…» Вот это просто чудесно. Я должен буду способствовать выбору нового архканцлера!

— Да, г-государь.

— Это означает, что я должен буду вновь открыть работу Коронного совета…

— Безусловно так.

— Даже если мне этого не хочется…

— Посмертная воля им… императора — наивысший закон, государь. Если не исполнить ее — корона может покачнуться… Д-дворяне будут недовольны. Те, кто остались в своих вотчинах… а их еще м-много… могут выступить против нового монарха. Церковь может отлучить монарха от Света Ашара… Посмертная воля императора — священна.

— Есть предположение, зачем Растар это придумал?

— Вы об архканцлере?

— О нем, родимом.

— Мы ра-размышляли об этом…

— И?

— Очевидно, Экверис Растар в момент просветления р-решил, что новому государю, не искушенному в делах управления империей, потребен будет некий… противовес, дабы усмирять не вполне разумные порывы… Вы понимаете…

Я понимал. Растар просто решил уничтожить династию. Вырвать гнилой корень и выбросить его на помойку. Новый архканцлер сможет деятельно ставить мне палки в колеса. Если… верно, если я не выберу такого архканцлера, который будет мне подчиняться. Только как это сделать? Сейчас с легкой руки (звучит двусмысленно, если принять во внимание переломы) Трастилла Маорая по Варлойну расползутся слухи, что это Торнхелл подложил бомбу, и остатки фракций Простых и Умеренных снова окажутся настроены против меня.

Я сказал тихо:

— Он ведь жил, измышляя месть…

Блоджетт встряхнул сивыми космами:

— Однако в-ваша корона…

Старый коронованный подонок… Он ведь измыслил месть. Он решил отомстить всем своим отпрыскам сразу! Хотя на деле мстил самому себе — за бездарно прожитую, пропитую жизнь!

— Это ведь месть всем своим детям, Блоджетт. Поймите. Кровным — явная, мне, как бастарду — скрытая. Растар понадеялся, что я развалю управление, а архканцлер мне поможет… Не говоря уже о том, что выкрасть из Адоры принца Варвеста представляется совершенно невозможным!

— Я уже думал над этим, государь!

— Если я не поймаю Варвеста — у меня отберут корону.

— Это в-возможно лишь в том случае, г-государь, если приписки к завещанию узнают все фракции! Но им совершенно не нужно это узнавать!

Сказал это с легким намеком. Ловкий шантаж. То есть пока я буду играть по правилам Великих, о приписках никто не узнает! Но если я заерепенюсь… Чертова дилемма: вечно быть на крючке Великих, или огласить приписки всем фракциям и попытаться изловить Варвеста… Есть и третий вариант: укрепиться на троне так, чтобы меня не могли сковырнуть никакие фракции вообще.

— Старый подонок… Ох, какой же он подонок! Блоджетт, вы что, не понимаете? Он решил уничтожить династию! Извести ее под корень! И не просто извести, но и развалить сам Санкструм, потому что если я попаду в Дирок, страна окончательно утонет в междоусобицах!

Блоджетт помолчал. Сказал со значением:

— Мы думали об этом, государь. Пока Великие за вас — в Дирок вы не попадете!

— Даже при том, что воля Растара — священна?

Он отошел к окну, долго смотрел в парк. Сказал с еще большим значением, тоном опытного заговорщика:

— Мы во фракции Великих порешили так: воля Растара священна, но она не превыше блага всего Санкструма! Итак: пока вы сами не решите огласить приписки, мы — Великие — будем молчать!

Вы будете молчать, пока я буду идти нужным вам курсом. Легкий такой, невесомый шантаж. Мысленно я скрипнул зубами. Ладно, разберемся.

— Где было спрятано завещание? Почему Простые и Умеренные не могли его найти?

Старший секретарь взглянул на меня хитрым глазом и постучал по корешку Законного свода.

— Завещание все время было здесь, сокрытое в корешке этой великой книги. Фракции Простых и Умеренных пролистали его, конечно, перед пожаром, но под корешок никто не додумался заглянуть.

Я бросил завещание на стол. Хотелось топтать его, изорвав перед этим в мелкие клочья.

Вместо этого сказал:

— Блоджетт, нам нужно обстоятельно поговорить.

— Да, г-государь.

— Пройдемся по парку. Вепря Жоо и тигра-людоеда еще не поймали?

— Никак нет, государь.

— Ну, может быть, нам повезет их встретить. Пойдемте.

Глава 3-4

Глава третья

Я встал, но он величественно и непререкаемо воздел костлявый перст:

— Простите, мундир!

— Какой мундир?

Блоджетт приосанился, сказал торжественно и гулко:

— Господину бу-будущему императору потребен новый м-мундир по статусу его, и не только! Белила, румяна, тени! Но это уже д-для торжественных в-выездов и приемов. У вас пока самый простой… наряд! Мужицкий! Никуда не г-годится! Прошу милости обождать! Я быстро! Уже подготовлено!

Приехали. Чем выше поднимаешься по карьерной лестнице феодального общества, тем больше глупейших условностей, которые наросли чудовищным грузом за сотни лет. Все эти ритуалы, одеяния, вся эта дичь, оставшаяся за бортом цивилизованных стран Земли, в Санкструме цветет буйным цветом. На мне сейчас простая рубаха, легкие штаны, полотняная куртка без знаков различий. Все удобное и ноское — Амара знает мои вкусы и размеры. И не очень-то хочется заменять эту одежду богатой и вычурной…

На столе лежат две печати. Архканцлера и Коронного совета. Их пытались забрать Умеренные и Простые, я уже знаю это, но мои ребята сели в осаду. Если бы не помощь Бришера, все бы закончилось плачевно, однако капитан горцев выставил усиленные караулы и заявил спокойно и жестко: печати будут сданы только после бала, то есть назначения нового императора. Спас мне печати, другими словами. А Большая имперская в покоях Растара, моего непутевого папаши. Теперь я могу касаться ее без последствий.

Кот зашел с лестницы, протиснув сперва ряху, а затем и пузо в просвет тяжелой двери, вразвалку приблизился, потерся о ноги, затем прыгнул на шкаф и свернулся полосато-серым клубком. Целительный дневной сон часов на восемь, я полагаю.

Блоджетт стремительно вошел, неся перед собой, будто шкуру диковинного зверя, парадный имперский мундир вырвиглазно-синего цвета. Несколько орденов на нем смотрелись как пулевые дыры в груди Т-1000. Серебряные чеканные пуговицы. Белые с голубым налетом кружева. Обшлага пышные, как женские бедра. Влип, очкарик. Нет, носить такое уродство я точно не буду.

В другой руке старшего секретаря была голубая лента с еще большим количеством орденов.

— Вот, ваше величество! Извольте! — вскричал он с оттенком экзальтации. Глаза его лучились каким-то космическим просто восторгом.

Попугайство… И цвет, мягко говоря, не самый мой любимый. Придется издать указ, который будет Блоджетту — да и многим дворянам, вестимо — не по нутру. Император одевается скромно. Император — первый среди равных. Первый маленький шаг к постепенному уничтожению костного дворянского общества, этой самодовольной касты, мешающей развитию государства. Первый — но далеко не единственный. Не люблю Наполеона, но тут император Франции проявил себя как должно — носил неброское, как и следует нормальным властителям.

— Не изволю, — сказал я строго. — Пока я не коронован — никаких мундиров. А после… После будет видно.

Отменю весь этот официоз к чертовой матери.

Он спал с лица, попятился:

— Оденьте хотя бы ле-ленту! Вы невенчанный монарх, однако знаки отличия обязательны! Обязательны!

Одеть или надеть? Всегда путаю, как правильно. И он путает.

Я покачал головой.

— Нет. Мне это не нужно.

— Но почему?

— В эту ленту очень удобно целиться.

Он еще пытался протестовать, но я пресек все возражения, бросил мундир и ленту на стул, и указал на лестницу. Кот даже не пошевелился. Похоже, знал, или предвидел, что на прогулке со мной ничего страшного не случится. Мы спустились на первый этаж ротонды, я отворил двери: яркий зеленый мир плеснул навстречу.

— Форнфелл? — раздалось в спину.

— Прогулка, — ответил я с деланным спокойствием.

— Ты уверен?

Правильные, не эгоистичные, способные на сильные чувства женщины во всех мирах одинаковы. Порой кажется, что мужчина, им симпатичный, превращается в их глазах в некое подобие ребенка, которого необходимо опекать, подтирать сопли, и так далее.

— Я работаю, Амара. Вернусь я тогда, когда… вернусь. — И — да, у меня хватит сил прогуляться, мог бы я добавить.

Амара промолчала. Не спросила: когда вернешься? Хватило ума. Надеюсь, больше не придется осекать ее прилюдно. На людях она не смеет давать мне советы. Я — архканцлер и будущий император, и публичные советы с вопросами подрывают мой статус. Она умна, поймет.

Однако стукнула чем-то тяжелым, это я хорошо расслышал.

Беда с этими сильными женщинами.

Сопровождаемые восьмеркой Алых, шедших в десяти метрах впереди и сзади по четверо, мы углубились в парк, двигаясь к задам Варлойна. Красноватый свет раннего солнца напоминал томатный сок и был так же густ под нашими ногами.

— С-скверное предвестие… — промолвил старший секретарь, поглядев ввысь.

— Просто красный рассвет…

Он сказал с похоронной торжественностью:

— Такое солнце не менее пяти дней всходило над Санкструмом перед большими войнами… С Адорой, Степью… Так говорят летописи.

— Просто совпадение. — Я процитировал ему старую земную мудрость: — Один раз — случайность. Два — совпадение. Три — закономерность. Было два раза, значит, простое совпадение.

— Нынче же — третий раз!

— Бросьте. Все это глупые суеверия.

— Пусть Ашар говорит вашими устами, государь!

Мумба-юмба… Я верю в магию, сам ее ощущал, знаю, что в этом мире есть много непознанного, знаю, что за моей душой охотятся некие межмировые сущности — Стражи, но вот в то, что солнышко может покраснеть специально перед войной — нет, не поверю. И пусть это не солнце краснеет, а атмосфера играет с преломлением солнечного света, кажется, рефракция это называется, все равно — не поверю в то, что такое бывает именно перед войной. Ерунда. Чушь. Совпадение.

Мы вышли на дальнюю аллею. В стыках между камнями дорожки лезла невыполотая трава. Признаки упадка видны даже здесь.

— Поговорим о насущном, — сказал я. — Вы знаете, что я крейн, верно?

Его торжественная походка хромой цапли не нарушилась и на миг.

— Разумеется, государь.

— А кто еще знает наверняка?

— Я, более никто. Вы удачно опровергли обвинение, когда Раскер впустую применил к вам заклятие! Подозревали же — все! Разум Торнхелла был исторгнут из тела бесноватым Белеком… Он был проводником некоей тайной силы, известной как «Спасители Санкструма»! Мы узнали это через наших шпионов, и до сих пор гадаем, что же это за сила, кто за ней стоит!

Я улыбнулся про себя:

— Или вам дали это узнать. Не существует никаких «Спасителей…», это придумка Простых, Таренкс Аджи сам сказал мне об этом. Меня создали как манок для фракций-конкурентов, чтобы выманить вас из Норатора и перебить на просторе перед схваткой за престол. Отчасти задумка удалась. Вашего лидера, лидера Великих, Дремлина Крау, по крайней мере, Простые убили.

Тут он удивился, остановился, замер.

— Это правда, то, что вы говорите, г-государь?

— Таренкс Аджи сам сказал мне об этом. Перед тем, как приказать меня умертвить. Меня спас хогг, Шутейник, мой друг. Я уцелел чудом. Многие вещи, со мной случившиеся, я могу назвать только чудом. Но кое-чего я добился самостоятельно. Например, архканцлером стал.

Блоджетт помолчал, начал идти уже не столь уверенно, шаркая; в походке проявился возраст.

— Коварный обман Простых… Вот, значит, почему из вас создали к-крейна…

— А Таренкс Аджи, вдобавок, устранил Торнхелла — так он думал, по крайней мере — из гонки за престол.

— А мы думали… Мы не понимали — зачем? То есть мы понимали, что крейном легко управлять, но…

Легко управлять! Хе. Вот ты и проговорился. Вы, фракция Великих, полагаете, что мной действительно можно манипулировать. Вы, конечно, понимаете, что абсолютной марионеткой я не буду, но, поскольку не ведаю местных реалий, по незнанию буду поддаваться на манипуляции, ну и конечно опасность разглашения приписок Растара…

— Но Белек — он был искренний радетель Санкструма. Он обманул Аджи и Простых. Он зачерпнул нужную душу. Я знаю толк в управлении. По крайней мере, в своем мире.

Он бросил на меня долгий задумчивый взгляд, затем кивнул: мои слова были созвучны его мыслям, оценке моей личности, моего «я».

— Значит, Белек играл против Таренкса Аджи?

— Как минимум — не доверял. Хотя Аджи опутал его баснями о патриотизме. Признаться, даже я изначально полагал его лидером тех самых Спасителей.

Блоджетт надолго замолчал.

Местная архитектурная мысль не додумалась еще до регулярных парков, то есть парков с идеальной планировкой, как при европейских дворцах вроде Сан-Суси. Парк Варлойна представлял собой обычный, хотя и более-менее ухоженный лес с хаотично набросанными дорожками, лавочками и беседками. Где-то здесь бегал свирепый вепрь Жоо, и, возможно, охотился адоранский тигр-людоед, но под охраной алебард Алых мы с Блоджеттом могли спокойно прогуливаться.

Тропинка огибала маленькую поляну, на краю которой притулилась деревянная, перекошенная, крытая какими-то жуткими ветками избенка; сквозь черноту ее бревен проступал уже серый цвет — что значило: строение очень, очень старое. На земляной утоптанной площадке перед крыльцом преклонили колени три мальчика в черных камзолах. Лица у них были торжественные, замкнутые, губы — поджатые, подбородки — выпяченные. Рядом высились двое крупных мужчин в парадных надраенных доспехах и лысый старик в какой-то жуткой хламиде, сшитой из мелких ошметков разных тканей, похожих на разноцветные осенние листья. Старик что-то бубнил, поводя над головами мальчиков кроваво блестящим мечом.

Сначала я решил, что стал свидетелем казни, однако Блоджетт, проследив мой взгляд, молвил проникновенно:

— Святой отшельник во славу Ашара, живет тут уже двадцать лет! В Варлойне самые святые и самые старые отшельники, г-государь! В парке их живет восемь человек! Больше, чем в имении иного герцога либо барона! Из них пять актеров, конечно, но трое — настоящие подвижники! А этот, Мариокк, самый старый! Лет ему около семидесяти. И лишь ему дозволяется переводить мальчиков-пажей в ранг королевских оруженосцев! Конечно, вчера случилась страшная д-драма, однако назначенный на сегодня ритуал перевода должен быть проведен, ведь жизнь продолжается, что бы ни случилось — так заповедовал Ашар!

Санкструм до боли напоминал Землю времен упадка Средневековья и начала Нового времени. Примерно тогда среди богачей Европы расплодилась идиотская мода заводить личных святых отшельников на своих землях. Самые удачливые богачи умудрялись отхватить настоящих подвижников, основной же массе приходилось довольствоваться нанятыми актерами, которые годами, а иной раз — десятилетиями проживали в халупах или рукотворных пещерах, состоя на полном довольствии господина. На отшельников ходили смотреть как на зверушек в зоопарке, надеясь почерпнуть от них святости. Что-то вроде глупейшего карго-культа, если учесть, что большинство отшельников были нанятыми лицедеями.

Я вздохнул. Восемь нахлебников! Целых восемь. Надо будет попросить ведомости на их довольствие. Собственно, надо прошерстить все ведомости на довольствие всего обслуживающего персонала дворца.

Мы остановились на краю поляны. Мариокк продолжал бубнить. Наконец он поочередно плавно опустил меч на головы и плечи пажей и знаком велел им подняться. Новорожденные королевские оруженосцы поднялись, и святой отшельник отвесил первому крепкий подзатыльник:

— Помни!

Второй и третий мальчики получили по такому же чувствительному удару. И дважды Мариокк повторил «Помни!». На Земле подобным подзатыльником оканчивалось посвящение в рыцари в некоторых государствах. В Санкструме, стало быть, подзатыльники раздавали только оруженосцам при финале инициации. Страшно представить, что делали при посвящении рыцарю, может, давали пару весомых оплеух. Что там говорит местный рыцарский кодекс?

Мало кто знает, что все рыцарские кодексы были написаны умными людьми, зачастую священниками, стремившимися ввести вооруженных разбойников, каковыми были рыцари, в моральное русло и подчинить центральной власти — духовной и светской. Рыцарские кодексы — что-то вроде кодекса Бусидо для самураев. Пока есть рыцарство — нужен свод правил, которым управляется это самое рыцарство. Придется пересмотреть эти правила, если я хочу получить крепкую центральную власть.

Мариокк скользнул по мне безучастным взглядом, прищурился, уткнув меч в землю. Его круглое потное лицо, его багровая плешь казались мне смутно знакомыми. И голос этот — «Помни!», вроде бы я слышал его когда-то. Черт его знает, где видел… Черт знает, где слышал. Может, он забредал во дворец — хотя имеет ли на это право?

Я вышел за пределы полянки. Блоджетт вскоре нагнал меня; правая рука его творила Знак Ашара. Он и правда верил, что это место, полянка эта с лысым Мариокком, похожим на проросток поганого гриба в обрамлении разноцветной осенней листвы — место силы, место святости и вот прямо сейчас он ее сподобился.

Местная психология, ничего не поделаешь. Будем искоренять.

Я проговорил спокойно:

— Вы и ваша фракция пытались меня убить, так ведь?

Глава четвертая

Он не стал отрицать, сказал просто:

— Узнав о подмене Торнхелла к-крейном, мы настоятельно пытались убить вас, пока вы ехали к Норатору. Мы не хотели Торнхелла, но еще меньше мы не хотели крейна на троне!

— Не хотели Торнхелла? — Я удивился.

— Нет, государь. Однако среди отпрысков Растара он показался нам злом наименьшим, и Великие сделали на него ставку. Вы видели Хэфилфрая и Мармедиона…

— Один тупой и жестокий забияка, другой — кретин.

— Да смилуется над их д-душами Ашар, но это правда! Оба они не годились на трон Санкструма. Они… слабы. Они… да не прозвучат мои слова кощунством! — еще хуже, нежели сам государь Экверис Растар! Они добили бы Санкструм так же верно, как сделал бы это Варвест, взойди он на п-престол.

— Варвест?

— Он религиозный фанатик! Уж-жасный фанатик! Он целиком п-под контролем адоранской курии Ашара, они опутали его с малолетства. Руки его и разум его — Адора, и он сделает так, как велит адоранский клир и адоранский же император.

— Марионетка.

— Да, государь, м-марионетка. Итак, мы стре…стремились умертвить вас еще во время вашего пути по стране. Затем… Стрела из парка. И яд в пище…

Я вздрогнул.

— О, яд — тоже вы?

— Простите, государь. Я признаюсь в этом… надеясь на понимание и сочувствие… И на прощение!

Хитрец. Ты признался в этом тогда, когда решил, что полностью меня изучил, что я просчитываемая величина. Хотя отчасти — это правда. Я не стану тебя казнить или подвергать гонениям. Ты мне нужен.

— Вепря тоже вы выпустили?

— И т-тигра. И кровавого опасного кота! Чтобы парк опустел и наш с-стрелок… вы знаете его, это первый ключник нашей фракции Лонго Месафир — мог занять удобную позицию… Мы посчитали, что крейн на посту — креатура Простых либо Умеренных и не намеревались оставлять вас в живых, полагая злом еще более страшным, нежели Хэвилфрай и Мармедион. Признаться, я был шокирован, когда увидел, что кот у вас обжился… И что вы не погибли от яда… Примерно тогда я понял, что вы непростой человек. И было принято решение… к вам присмотреться.

— Коллегиальное решение? — сказал я, практически утверждая. Блоджетт играл со мной открытыми картами, окончательно сделав ставку на Торнхелла-крейна.

— Безусловно, коллегиальное. Один я ничего не решаю во фракции, хотя голос мой обладает значительным весом. Было решено, как я уже сказал, к вам присмотреться.

— И вы начали присматриваться.

— Изначально мы полагали, что Аджи сделал из вас крейна с целью получить на престоле опасную марионетку. Однако первый же день показал, что это не так, что предположения наши — ложны! Вы… были независимы. Вы необычайной хитростью получили мандат архканцлера и ринулись в гущу боя, не имея представление о силах, которые вам противостоят! Самоубийственная смелость!

— Или отчаяние обреченного?

— Сие не важно! Ваша энергия и воля были чрезвычайны!

— Равны моему неразумию, следует признать.

— Не важно! Я начал присматриваться… Мы начали присматриваться… Вы оказались способны к оседлой жизни, умны, преисполнены благородства души, хотя и вспыльчивы, но не кровожадны…

— К оседлой жизни? — Теперь настал мой черед остановиться посреди тропы. — Вы полагали, в тело Торнхелла могут вселить кого-то из… Степи?

— Или посланца Рендора либо Адоры… Кое-что подобное бывало и раньше… много раньше. Вас требовалось… проверить. К вам требовалось присмотреться.

— И вы проверили. И присмотрелись.

— Разумеется, иначе бы мы не пошли на оглашение завещания Растара, которое объявляет вас наследником короны. Судя по всем вашим поступкам, вы оказались крейном… на своем месте.

Я продолжил путь, и старший секретарь после секундной заминки направился следом. Солнце наконец-то взобралось повыше и перестало играть в зардевшуюся девственницу. Откуда-то налетали порывы ветра, трепали кроны деревьев, отрывали мелкие скукоженные, прошлогодние листья, по какой-то причине пережившие зиму на ветвях. Кружась, они опускались прямо под подметки моих ботинок и я хрустел ими, перемалывая в труху. Где-то впереди послышался плеск воды, многочисленные голоса. Оттуда же периодически стали доноситься не совсем приятные запахи тухлых овощей и гнилого мяса.

— Продолжайте, Блоджетт.

— Вы хитрым образом уладили дело с долгами Алым Крыльям, подружились с капитаном Бришером — а этот вечно пьяный буян ненавидит дворян и вообще мало кого к себе подпускает… Дело со Степью весьма нас заинтриговало… Для начала вы умело расположили к себе дочь Сандера… Вы знаете, кстати, что он сам прибыл с посольством? Это был…

— Мескатор. Дуайен посольства. Да, я понял это.

Блоджетт взглянул на меня уважительно:

— Его узнал один купец, бывавший в Степи не так давно. Узнал почти сразу, как увидел в числе посольских. А вы, ваше… величество?

— Я догадался слишком поздно. Когда посольство уже отбыло.

— Мескатор присматривался. Дочь его ничего самостоятельно не решала.

— Однако имела значительное влияние на отца.

— Несомненно так! И ваше влияние на дочь во многом определило решение Сандера принять дань и не совершать набегов на Санкструм! К тому же вам удалось сократить сумму дани — удивительное дело! Степь никогда и никому не позволяла сокращать сумму дани! Вы — первый человек, кому удалось…

Ура. Аплодисменты. Я ощутил вдруг глубокую усталость. Не знаю, что было тому причиной — то, что меня пичкали ядом несколько суток, или общее положение дел, согласно которому я обязан взвалить на себя корону нищего, полураспавшегося государства — да не просто взвалить, а сделать это с подлейшими оговорками. Наверное, то и другое сразу. Некстати вспомнилось, как отца Александра Дюма, чудовищной силы богатыря, ломавшего руками подковы, в плену притравили ядом, да так успешно, что после возвращения из плена он умер от цирроза. Я далеко не богатырь, обойдется ли прием яда для меня без последствий? Печень шутить не любит и слезам не верит.

— Фракции были готовы выдать Степи требуемую сумму, однако, рассудив как следует, для начала решили возложить эту обязанность на вас.

— Петлю веревочную на меня возложили, а не обязанность. И вздернули в этой петле, чтобы я подергался.

— Однако вы не просто выбрались, вы изобрели новый способ наполнения государственной казны!

— Это не я. Это старый способ наполнение казны из моего мира.

— И вы не положили в свой карман ни копейки! Ваш брат Литон изволил ознакомить меня с бухгалтерией…

— Я же не Роберт Мугабе.

Он не понял, а я не стал рассказывать про африканского диктатора, который на склоне лет провел общенациональную лотерею, положив себе в карман главный приз.

Блоджетт вдруг остановился, сделал плавный жест перед собой:

— Туда нам не стоит углубляться, государь.

— Почему?

— Грязь. — Он сказал это спокойно, с легким оттенком презрения.

— Грязь?

— Рабочий квартал Варлойна. Прачки, швеи, кузнецы, слуги… И крысы. Сюда свозят отбросы с имперских кухонь… Здесь большой ручей, в нем стирают одежды дворян и в него же сбрасывают отбросы, дабы течением их вынесло в Оргумин. Сюда, вдобавок, привозят продукты из деревень, что питают Варлойн…

Изнанка дворца. В любом, самом раззолоченном дворце есть обслуживающий персонал. И отбросы. А грязь — изнанка любого большого богатства. Я сказал с улыбкой:

— Напротив. Хочется взглянуть. Пройдемте, старший секретарь.

Глава 5-6

Глава пятая

Запах, витавший между деревьев, доносился из большого кособокого строения с обширным деревянным навесом. Под навесом сидело около тридцати мужчин и женщин, хлебавших какой-то суп из деревянных мисок. Это заведение было чем-то вроде общественной столовой для рабочих. При виде нас вскочили, начали поясно кланяться, но я велел сесть и продолжить завтрак.

Неподалеку от навеса стояло пять мусорных бочек, набитых разной тухлятиной. Там же, у груды бочек, спокойно и несколько задумчиво восседал Шурик. Возле его массивных лап рядком лежали три удавленные крысы размером с предплечье ребенка. Крыс тут, очевидно, урожай, прямо как в современном гламурном Париже, где, как известно, этих серых друзей человека больше, чем горожан… Кот задумчиво смотрел на них, однако не ел — возможно, прикидывал, хватит ли продовольствия нам, в ротонде, теперь, когда появился лишний рот — то есть Амара. Судя по тому, что рабочие время от времени бросали коту какие-то объедки, был он тут частый гость, можно сказать, обжился.

— Шурик? Как ты здесь… Ты же спал в ротонде, архаровец! Только не говори — стреляли!

Кот взглянул с таким видом, словно ничего не случилось, словно он всегда тут жил и не понимает, о чем речь вообще. Он встал, и, как полагается коту, выпятил гармошкой спину. Затем вразвалочку — очень, очень неспешно! — подошел, потерся о ноги и оделил августейшим вниманием старшего секретаря: приблизился к нему, опешившему от страха бедняге, сел на задние лапы и, подняв ряху, зевнул во всю пасть, а коты умеют разевать пасть, превращаясь в маленькое чудовище.

Блоджетт ахнул. Я наклонился и поскреб Шурику шерстистые ухи. Вот, значит, откуда котяра приволок нам с Атли крысу. Он, не будь дурак, изучил все каменные джунгли Варлойна с окрестностями. Интересно, как скоро в рабочем квартале Варлойна народится новое поколение кошек — здоровенных, с огромными мохнатыми хвостами?

— Пойдешь с нами, кот?

Кот не возражал.

Среди деревьев виднелись приземистые бараки из красного кирпича. Часть без заборов, часть — обнесенная высоким частоколом. Сначала назначение частокола было не ясно, вскоре я понял, к чему его поставили. К одному такому зданию подъехала вереница крытых и открытых телег, где лежали корзины с битой птицей, сырами и колбасами, где лежали и верещали связанные поросята. Телеги начали запускать на подворье через большие ворота… двое Алых с алебардами. Я удивился, но кое-что понял.

Значит, частокол нужен для банальной охраны. Ясно, что воровство в Варлойне процветает, по крайней мере, среди обслуживающего персонала.

Впрочем, как и везде на Земле.

— Вы идете… т-туда? — опешил Блоджетт, когда я двинулся в глубину рабочего поселка.

— Хочу посмотреть, — кивнул я.

— Но… зачем?

— Мне интересно.

Он ничего не сказал, лишь засопел недоуменно.

Жилые бараки перемежались с рабочими помещениями. Слышался звон и перестук кузнечных молотов, ржание лошадей, квохтание кур. Кузницы зимние, летние, какие-то помещения с неясным назначением, где варят что-то загадочное, и по виду не съедобное. А вот швеи за открытыми окнами, целый десяток вокруг большого стола, штопают красные ливреи слуг… А вот местная корчма, одна из многих, очевидно: долетает запах еды, кислого пива, шум голосов. Тут, явно, кормят и поят уже не бесплатно, это классическая деньговыжималка для рабочих. Наверное, и штрафы тут накладывают безбожно за любую провинность… Такие рабочие поселки — та еще кормушка для разных мелких чиновников.

Основная, кое-как мощеная дорога к Варлойну терялась между деревьев. Отсюда я не видел дворцовых крыш, очевидно, мы спустились в низину. Я спросил Блоджетта, сколько до дворца, в ответ услышал, что около мили.

Пространство рабочего квартала было, пожалуй, шире, чем сам дворцовый комплекс. Охранялся квартал отчасти Алыми, отчасти — дворцовой стражей.

— Обычно стражи б-больше, — промолвил Блоджетт, словно извиняясь, словно охранять рабочих должны были как в концлагере. — Но стража сейчас вместе с дворянами на разборах завала. Здесь порой шумно, особенно вечером. Вот вечером здесь совсем не стоит появляться… Драки пьяные, кровавые… Случаются изнасилования и убийства.

Как в обычном земном рабочем квартале, где живут тускло и беспросветно, где основная радость — как следует выпить.

Меня узнавали, мне кланялись, однако без оттенка подобострастия, что так было свойственно сановникам и прочей «элите». Мы прошли квартал насквозь и вышли на крутой берег ручья. Слева я увидел мостки, на которых в интересных позах расклячились женщины-прачки, числом более пятидесяти. Они терли, били, колотили о мостки грязную одежду. На круче виднелись крытые сушильни, где коробилась на свету одежда лакеев и слуг. Сушильни для одежды господ были расположены несколько сбоку: я увидел дорогие панталоны, батистовые и шелковые рубахи, в общем, все, что полагается носить под богатыми платьями и кафтанами дворянам. Справа, ближе к Оргумину, над водой располагался помост, с которого на моих глазах вывернули дурно пахнущий бочонок с отбросами.

— Сколько всего рабочих проживает на территории Варлойна?

Блоджетт замешкался с ответом. И правда — рабочие слишком ничтожны, чтобы знать их точное число.

— Не могу сказать н-наверняка. Верно, около тысячи. Знаю точно, что было их больше, однако денег в казне с каждым годом становилось все меньше, и от услуг некоторой части рабочих пришлось отказаться.

Услуг, да. А ведь все это деньги. Огромные деньги. Варлойн высасывает средств из казны больше, чем Норатор, чем регулярная армия. Огромный кусок бюджетного пирога пропадает втуне. А ведь на эти средства я мог бы, скажем, построить новые дороги!

Я сделал пометку в своем вымышленном блокноте: поднять все зарплатные ведомости Варлойна, что давно уже необходимо сделать. И, конечно, осуществить полный аудит, существенно подрезать штат, причем не собственно рабочих, а сановников, сосущих огромные средства из казны, всех этих главных конюших, сенешалей, виночерпиев, и прочих, прочих, прочих… Всех их необходимо заменить банальными администраторами на зарплате. Дворяне, конечно, взвоют, но я сделаю это обязательно.

Спокойные воды Оргумина серебрились. На горизонте виднелись паруса трех крупных судов. Направлялись они, пожалуй, в сторону Норатора. Хотя отсюда невозможно сказать точно, куда они держат путь.

Кот, усевшись, с интересом наблюдал за прачками. Подвезли еще пару мусорных бочек, вонявших адом и изнанкой мира местного золотого миллиарда.

— Закончим разговор, Блоджетт.

— Да, ваше в-величество.

— Еще раз прошу: не нужно меня так величать.

— Ох!

— Просто — архканцлер. А лучше — по имени! По крайней мере, когда мы наедине.

— Я… я постараюсь, господин архканцлер, ваше сиятельство!

— Итак, вы за мной наблюдали.

— Истинно так. После того, как в-вы счастливо избегли яда, было принято решение наблюдать и не устраивать новых покушений.

— Однако они продолжались!

— Иные фракции были сильнее нашей. Этим покушениям мы помешать не могли. После убийства Дремлина Крау Великие стали слабейшей фракцией.

— Это мне известно.

— Все во фракции Великих были убеждены, что вы к-крейн и вас потребно умертвить со временем, однако постепенные и разумные ваши действия убедили нас в том, что вы — действительно лучшая кандидатура в им… императоры. И не важно, что в Торнхелле другой человек! Вы показали себя истинным государственным деятелем, сплотив вокруг себя Алых, мудро победив Степь и ослабив и запугав враждебные нам фракции. Ни Хэфилфрай, ни Мармедион не сделали бы и половины того, что сделали вы! Власть для вас бремя, а не сладкий сон, в котором можно т-творить что угодно.

Угу, угу. А еще любой из принцев, взойдя на престол, с подачи своих контролеров прошелся бы по фракции Великих огнем и мечом, изрядно ее проредив, так что ставка на меня — это был жест отчаяния.

— Итак, вы, наконец, убедились, что я…

— Вы не тиран и не деспот, но человек с сильной волей, человек цели. И цель эта — благо Санкструма! Белек не ошибся, подцепил н-нужную душу! — Блоджетт приблизился, сказал испуганным шепотом, словно изрекал ересь, хотя, собственно, так оно и было: — Я скажу вам страшное, Торнхелл. Мне глубоко плевать на сословие, к которому вы п-принадлежите! Принадлежали… там, откуда вас взяли. Даже если вы не благородной крови, даже если вы… — он сделал усилие, сглотнул, с трудом проталкивая слова через глотку, — обычный к-крестьянин… но ведь вы не крестьянин конечно, это слышно по вашей речи! Но даже если вдруг — вдруг! — вы подлый смерд, мне плевать. Я не хочу, чтобы страна потонула в крови распада, и я полагаю вас наилучшим среди всех наследников Растара!

Это было уже серьезно. Разорвать путы кастового сознания дано единицам. Мое уважение к Блоджетту возросло многократно. Он хитер, этот старый герцог, но так же и умен, пожалуй, он — один из острейших умов Санкструма, наравне с Ренквистом, Фальком Брауби и братом Литоном.

Корабли приближались. Я не видел вымпелов на леерах и мачтах. Они совершали, как говорят моряки, эволюции, поворачиваясь то носом, то боком, улавливая порывы не такого уж сильного ветра, и приближались.

— Есть ли у Растара еще внебрачные дети?

— Возможно, государь.

— Неучтенные?

— Возможно. Его в-величество совершал визиты за границу. В Рендор, Адору совершал визиты… Когда был еще молод и огонь его чресл пылал… А пылал он по молодости здорово!

Ходок он был, другими словами, ярый ходок.

— Хм. То есть внебрачные дети все же могут быть.

— Могут, ваша милость…

— Довояжировался, старый хрыч…

Блоджетт не понял, так как эту фразу я целиком произнес по-русски, но по взгляду, что бросил на меня, стало ясно — о смысле догадался. Сказал поспешно:

— Однако Экверис Растар м-мертв, и уже не сможет никого из них признать официально.

— А меня признал.

— Да, государь. Вы были признаны! Прочие внебрачные дети, если таковые появятся, не будут представлять никакой серьезной опасности. Ни одна фракция не пойдет за непризнанным бастардом.

Корабли поймали ветер, развернулись пузатыми боками и направились к Варлойну. Это были громадины, и явно не купеческие. Они нагло ломились вперед, и мелкие рыбачьи шаланды порскали в стороны.

— Как давно Растар написал завещание?

— Четыре месяца назад.

— Как быстро о нем прознали фракции?

— Примерно тогда, когда Торнхелл, то есть вы, получил мандат архканцлера с подачи самого Растара, Простые и Умеренные узнали о точном содержании завещания от своих шпионов.

— И запаниковали.

— О да…

— И деятельно так… запаниковали… Произвели из Торнхелла крейна, а потом убить пытались… Сколько на меня было покушений, я уже со счета сбился. Ладно, Блоджетт, не кукситесь, все в прошлом. Растар, хоть и был старый спившийся хрыч, подложил фракциям здоровенную свинью! Архканцлер, который, вдобавок, его внебрачный сын! Да еще наследник престола! Подумать только! Нет, определенно, хитер был старый монарх, хоть и порядочная сволочь… Или же это проблески сознания… и осознания посетили его перед скорой кончиной?

Блоджетт произнес быстро, сбивая мой критический запал:

— Теперь все это в п-прошлом! Теперь вы — б-будущий монарх, и Санкструм ваш, и фракции склонят перед вами колена.

— Император нищей страны…

Он понизил голос, сказал шепотом:

— Мы, В-великие, кое-что спасли нужными нам руками… Когда принцы и чуждые нам фракции вычищали сокровищницу, мы тоже не сидели спокойно! Спасена часть коронационных сокровищ… Есть и золото…

— Ого!

— Даже Суть Ашара спасена, заменена нами на подделку!

— Черт подери!

Мое восклицание совпало с громовым залпом. Все три корабля окутались густыми облачками желтоватого дыма, похожими отсюда на цветную капусту.

Они стреляли! Стреляли по Варлойну!

Из пушек!

Глава шестая

Кот поджал уши и кинулся к моим ногам. Бесстрашный людоед и убийца женщин и детей испугался далекого грохота. Хотя вчерашний взрыв бального зала его тоже не порадовал, полагаю. У кошек хорошая память, что бы там не говорили ученые.

— Блоджетт?

Старый секретарь бросил ко лбу ладонь, напряженно всматривался в корабли. Дав залп, те начали совершать эволюцию. Очевидно, поворачивались другим, неразряженным бортом. Навскидку, каждый борт имел около пяти — шести пушек. Грозная сила. По местным меркам — убойная. Порох, порох, черт подери, мне необходим рецепт действующего пороха! Легко сказать: смешай селитру, уголь и серу, забей в пушку и ка-а-ак шугани! Нужно смешать элементы в нужной пропорции, и забить порох в ствол пушки в том количестве, которое позволит взрывной силе вытолкнуть из канала пулю или ядро с нужной силой — ни большей, ни меньшей, потому что большая сила — разорвет ствол пушки или мушкета, а меньшая вытолкнет пулю или ядро метров на пять.

— Блоджетт?

Он молчал. Корабли разворачивались, зачерпывая ветер светло-желтыми парусами, резали клубы порохового дыма бушпритами. На каждом корабле — две мачты с полным вооружением. Кажется, это называется «латинские паруса», лучшее, что было придумано в парусном деле европейцами за тысячи лет. Отсюда я не видел фигурок матросов; корабли казались моделями, очень точными, миниатюрными моделями, делом рук какого-то талантливого умельца, оснастившего модели десятками мелких, блестящих на солнце деталей.

— Корабли должны нести вымпелы!

— Нет вымпелов, государь… Очень ск-кверно…

— Пираты?

— Спаси Ашар! У пиратов нет такого страшного оружия… И корабли, зрю, новые, единообразные, т-тогда как у п-пиратов разные… Ашар! А ведь имена кораблей замазаны краской, государь, взгляните!

— Не вижу отсюда…

— Зато я зрю… Глаза мои плохо видят вблизи, но вдаль я вижу так же хорошо, как и в юности!

Шурик просительно мявкнул. Я уселся на корточки, рассеянно протянул руку, начал успокоительно чесать лобастую кошачью голову. Свирепый людоед подобрался, сидел напружиненным клубком, в любой миг готовый дать стрекача.

Орудийная пальба еще отдавалась в ушах затухающим гулом.

Эти корабли были началом чего-то глобального и скверного. Скверного настолько, что по сравнению с ним вторжение Степи показалось бы легкой неприятностью. Именно такое предчувствие меня захлестнуло. Эти корабли были направлены волей человека… с которым мне не хотелось бы встречаться. Вот нисколечко.

Корабли поворачивали. К берегу ручья шумной толпой бежали работники. Прачки, бросив стирку, тоже взбирались по скату. Невиданное зрелище — гром и дым! Но скоро все узнают, что этот гром и дым несет гибель…

— Где наш флот, Блоджетт?

— Флот, государь? Флот очень плох… Последние года военные корабли почти все на приколе, лишь несколько галер охраняют рейды в город… Но это формальность, поскольку ассигнования кое-какие отпускаются и их следует отрабатывать.

— Другими словами, военный флот разрушен?

Блоджетт подумал, сказал уклончиво:

— Содержался в великом небрежении, г-государь. Матросы разбежались, как солдаты из лимеса… Офицеры злы, пьют, проигрывают скудное жалованье в Нораторе. При флоте осталась лишь горстка ветеранов, которым некуда податься… Они за кораблями и присматривают.

Я скрипнул зубами.

— Завтра поеду с инспекцией. На Оргумине промышляют пираты?

— Да, и много.

— Как же купцы осуществляют торговлю?

— У Морской Гильдии есть собственный военный флот, сопровождающий купеческие караваны.

Частная армия! Хотя чему я удивляюсь…

— Большой флот?

— Д-достаточный, государь. Более пятидесяти прекрасно оснащенных судов. Многие матросы перешли с военного флота на корабли Гильдии. Там хорошее жалование и обращение, вроде бы, неплохое…

Чертова Ганза! Чертов Растар! Это же надо было так запустить все — все! — дела!

— Сколько прибрежных городов Санкструма объединяет Морская Гильдия, Блоджетт?

— Все крупные и мелкие города, государь.

Торговая монополия. Как Растар допустил ее рост в дворянском сообществе? Хотя чему я удивляюсь… Все решают деньги, только деньги.

Корабли развернулись к Варлойну другим боком. Я знал, что сейчас будет, и заранее положил обе ладони на тело кота.

— Бубббббууххх!

Три борта дали слаженный залп. Корабли окутались грязными дымами.

Теперь я успел заметить, что стреляют из пушек, установленных на палубах. К счастью, до многопалубных бателшипов с тремя этажами орудийных палуб местная конструкторская мысль не успела додуматься. Тем не менее, зловещий разум измыслил эти пушки… Он же, верно, снабдил Хвата пистолетом. Еще один игрок против Торнхелла? Кто же он? Он меня знает. Я его — нет. Весело, конечно… Причем разум этот… странный разум. Может, это уцелевший эльф мутит воду?

Кот припал к земле, сведя уши на затылке. Я поглаживал ему холку и придерживал другой рукой за бок, чтобы убийца женщин и детей не ринулся с испуга куда-то, скажем, в ручей, и не утоп ненароком.

Ветер растрепал дымы в клочья; сквозь дыры в туманной простыне я увидел, что корабли неспешно разворачиваются. Они уходили… Шаланды и прочие рыбачьи суда испуганно подгребали к берегу.

Я медленно выдохнул. Хорошо. Кажется, это просто демонстрация силы. Психологическая обработка. Никакого долгого обстрела, никакой высадки экспедиционного корпуса (чего я уже начал опасаться)… Потери от обстрела минимальны, психологический эффект — огромен. Неведомое оружие грохочет, ядра падают, проламывают крыши, может, и убило кого… небесными сферами. Разум, который послал эти корабли, четко просчитал эффект.

— Они уходят, — сказал Блоджетт, любитель констатировать очевидное.

Надолго ли? Разум вернет их в любой момент, когда нужно будет снова надавить на… его имперское величество Арана Торнхелла-Растара. Вместе с волнами пороховой гари ветер нес запах Большой Игры…

Я потрепал кота за мохнатую щеку и встал.

— Как далеко отсюда Адора, старший секретарь?

Он сделал жест дрожащей рукой.

— Двести морских миль до оконечности мыса Белар, за которым открывается вид на Акреон, южную столицу…

— В Адоре две столицы?

— Южная и с-северная, государь. Император и двор проводят зиму в южной, а лето — в северной. Так заведено еще со времен набегов северных племен… А клир, включая понтифика, все время пребывает в южной, что также заведено со времен древности, когда племена викриев часто разоряли Хумранд, с-северную столицу, и неоднократно совершали святотатственные убийства высшей религиозной знати…

Он продолжал хорошо поставленным голосом лектора, но я не слушал. Двести миль… Можно сказать — подать рукой. Англии в свое время и океан не стал преградой, когда потребовалась укротить молодые Соединенные Штаты. Правда, ничего у Англии не вышло, обломалась карга, о которой так смачно выразился Олдингтон; «Да поразит тебя сифилис, старая сука», сказал устами своего героя… Не знаю, насколько Адора похожа на Англию, но есть у меня чуйка, что это именно она сует нос в дела Санкструма, ведь Санкструм сейчас дряхл и слаб — приходи и бери голыми руками.

— Блоджетт, — сказал я. — Чего вы от меня хотите. Кратко. Четко. Без обиняков.

Он круто развернулся, впился в меня взглядом.

— Спасти страну! Не дать ей разрушиться и погубить десятки тысяч ж-жизней. Я чувствую, я уверен, у вас есть для этого силы и знания, мой г-государь!

Говорил он то же самое, что и Белек тогда, в Выселках. Говорил искренне. Среди массы мрачных подонков Варлойна попался один искренний радетель за отчизну.

Я сказал после небольшого раздумья:

— В таком случае, не пытайтесь меня контролировать. Ни вы сами, ни ваша фракция. Не пытайтесь ставить мне палки в колеса. Не пытайтесь мешать. Помогайте, если прошу. Не удивляйтесь, если я буду поступать не так, как привычные вам… императоры. Знайте — я делаю это для блага страны. Я не отступлю. Я знаю, что можно сделать для спасения страны, и сделаю это. Только не мешайте. Возможно, вам будет непонятно. Возможно — страшно. Возможно — больно. Но знайте, я делаю это для блага государства.

Он помолчал, и молчание это длилось долго, до тех пор, пока работники не начали разбредаться по своим местам, затем сказал тихо и проникновенно:

— Давайте вернемся в Варлойн, государь.

Глава 7-8

Глава седьмая

Возвращались мы путем, по которому во дворец везли запасы и вывозили отбросы. Кот семенил рядом, поджав уши. Как видно, выстрелы здорово его настращали. Бедняга, подумал я, однако выстрелы настращали не тебя одного. Пушки и порох, вдруг появившись в мире без пушек и пороха, выступают в роли ядерной дубинки: ею можно грозить, ею же можно добиться любых политических уступок, а ведь демонстративный обстрел дворца явно и очевидно был сделан с целью устрашения, чтобы в будущем… Но я не хотел пока думать, что случится в этом самом будущем.

Над Варлойном кружили потревоженные грохотом птицы. Я вспомнил, что в самом начале своего воцарения намеревался издать указ об истреблении части ворон, и позабыл. Нужно будет наверстать. Многое нужно наверстать…

— Невиданная магия! — вдруг проговорил Блоджетт. При этом хитро скосил на меня глаз, как старый индюк. Крейн может знать о такой магии побольше иного имперца, и старший секретарь это преотлично понимал.

Я ответил после небольшого раздумья:

— Это не магия.

— А что же тогда? Что?

— Алхимия.

— К-колдовство?

— Нет. Горючий порошок из нескольких ингредиентов. Представьте себе масло для ламп…

— Но оно горит спокойно!

— Верно. А горючий порошок… не спокойно. Волнительно горит порошок.

Он не понимал. Я сказал проникновенно:

— Порошок сразу… вспыхивает, стоит поднести к нему огонь. Грохот, дым…

— Но з-зачем этот грохот… и дым? Неужели для того, чтобы… испугать?

— И это тоже. Но главное — поток горячего дыма настолько силен, что может бросить тяжелый камень… подобно катапульте. И дальше катапульты. И не только камень. А брошенный камень… если попадет удачно, имеет обыкновение проломить чью-то крышу… или голову. Или пробить дыру в борту корабля.

Он замедленно кивнул.

— Кажется, понимаю… Это страшное оружие!

Я промолчал. Да, оружие и впрямь страшное, когда против него — только мечи, луки и копья. А, ну и, конечно же, простые катапульты.

— Полагаю, кое-что мы сможем вскоре ему противопоставить.

Подступы к дворцу встретили панической суетой. Варлойн гудел, подобно гнезду шершней, куда сунули палку.

— Железные камни! Железные камни! — слышалось отовсюду. — Черная магия! Ведовство!

Я скрипнул зубами: у средневекового человека сознание как у ребенка. Верит многому, если не всему. Очень легко убеждается и других убеждает в мистической, магической подоплеке тех или иных событий. С другой стороны, в этом сознании есть и плюсы: средневекового человека намного легче перепрограммировать, ввести в нужное русло мышления умелой пропагандой. Магию мы и сами изготовим. Прекрасные знамения? Да их у нас полные пригоршни! Пока голова работает, мозги не устанут придумывать идиотские знамения для легковерных людей. В деревне под Норатором родился синий теленок с двумя хвостами — это несомненный знак удачи для всего государства! В Оргумине выловили рыбу, которая сказала человеческим голосом: «Все будет хорошо!» Главный астролог Аркубез Мариотт увидел в небесах великие знамения счастья для государства. И так далее, и тому подобное.

К ротонде сбежалась кучка придворных, среди них я заметил Шутейника и брата Литона. Оба перепачканы в побелке, работали на завале не покладая рук. Мы обменялись буквально парой фраз, когда появился Бришер: он шествовал впереди небольшого отряда Алых, которые несли что-то на грязных носилках.

— Господин архканцлер, ваше величество! — воскликнул тревожно; струйки пота расчертили запыленное лицо. Носилки опустили у моих ног. Там лежал… — Железный камень, ваше величество! Прилетел с кораблей… вместе с грохотом. Несколько камней прилетело. Один проломил крышу в зале Коронного совета. Еще один служку убил, в кровавые сопли башку ему размазал, даже я такого не видел, да, не видел! А этот подле завала рухнул… Ну как рухнул: ударился о землю, отскочил, ударился о битый кирпич, снова отскочил, и так пять раз… Ужасно! Крик был. Ор. Испуг всецелый! Что за новые катапульты громогласные? Магия?

На носилках лежало грубо отлитое чугунное ядро, похожее на бритую голову каторжника. Еще теплое, покрытое пылью, налипшими травинками, еще какой-то грязью.

— Это называется yadro, — сказал я, используя русское слово. Язык Санкструма не знал слова «ядро», и величал, например, ядро ореха «плотью сокровенной». — Железная отливка, чушка. Да, его забросили сюда из катапульты. Но к магии грохот этот не имеет отношения… Это наука! Бришер, пусть Алые соберут по возможности все ядра во дворце и принесут в ротонду. Не видали Фалька Брауби?

— Сразу, как послышался грохот и упали первые… ядра, он помчался на берег.

Угу, один умный человек — кроме меня — верно все понял. У него-то этого грохота уже больше недели полна лаборатория…

Из ротонды вышла Амара, тревожно сказала что-то, но я не услышал, ибо в этот самый миг сквозь толпу придворных пробился кто-то из чиновников, судя по богатым одеждам и золотой цепи со знаками — кто-то из дворцовых распорядителей, наверное, младший сенешаль:

— Ваше величество! Послы Сакран и Армад прибыли в Варлойн и настоятельно просят об аудиенции!

Сердце мое екнуло. Кажется, началось.

* * *

— Нет, нет, ваше величество! — вскричал Блоджетт. — Хотя вы и н-невенчанный монарх, но вы уже монарх, принимать послов вам надлежит только в залах для приема! Сие этикет, касаемый монарших особ! Залов для приема несколько в Варлойне! Апартаменты Силы Духа малые, апартаменты Величия — крупные! И главный тронный зал — апартаменты Вселенной! А есть еще ра-ра-рабочие кабинеты!

Ненавижу пафос…

— Самые маленькие апартаменты — это Сила Духа?

— Так точно.

— Приму послов там. Ведите, старший секретарь.

— Погодите, государь, погодите! Спервоначалу вам необходимо привести себя в па…пааа…паарядок! — При сильном волнении он заикался сильнее обычного.

— Я был с утра в бане.

— У вас… простите… неровные щеки, государь! Сие нужно замазать гримом…

— Матировать, что ли? — Я произнес это по-русски. Дались ему мои щеки. На них есть некоторые рытвины, но это в порядке вещей — юношеские прыщи никто не отменял. — А ресницы не нужно накрасить?

Он воспрял:

— Государь, вы улавливаете на… на… на лету!

— Угу, чтобы получились глаза недоенной коровы… — пробормотал я. Сказал громче: — Значит, ресницы?

— Да-да, накрасить, можно и завить немного! Для этого у цирюльников есть специальный инструмент… Щипцы такие… неопасные, хотя и смахивают на пыточные, к-конечно… У государя императора должен быть сияющий цвет лица! Безупречная кожа! Обычно на приемах император выступает в гы… гы… гыыы… гриме: белила, румяна, ресницы завитые и подкрашенные! Таковы древние традиции! И, конечно, государь император Санкструма облачен в великолепный, сияющий мундир!

— И, конечно, для полноты образа он втыкает павлиньи перья в задницу.

— Простите, государь?

— Ведите меня, Блоджетт. Никаких перьев.

— Но о павлиньих перьях не б-было и речи?

— Вы не поняли. Я приму послов в своем теперешнем виде.

Он залопотал, завозмущался ужасно, закурлыкал по-индюшиному, но я был непреклонен. Придумали еще — крикливый мейкап!

— Но древние, мудрые традиции, дабы сладчайший восторг охватывал придворных и послов…

— Отменю указами и традиции и сладчайшие восторги. Я уже сказал: не пытайтесь меня контролировать, Блоджетт. И — нет, мои указы и реформы не пошатнут устои трона. Это просто… рационализация власти.

— Но государь должен вызывать… почтение и восторг!

— Пусть лучше государь вызывает почтение и восторг своими праведными делами.

По бесконечной веренице переходов, сопровождаемые восьмеркой Алых, мы прошли к апартаментам Силы Духа. Располагались они неподалеку от спальни монарха. Я спросил Блоджетта, где сейчас находится мумия Растара. Оказалось — все там же, в спальне. Ждет похорон, которые назначает и проводит наследник престола. Ох ты ж боже ж мой…

— Великая церемония прощания с телом… — завел песню старший секретарь, но я осек его непечатно. Вес короны, еще не принятой, начинал давить на плечи.

— Короче, секретарь. Вы готовите похороны?

— Так точно, г-государь, господин архканцлер, ваше сиятельство! Как только будут найдены остатки августейших особ… Ны… ны… н-наследников… Прошу прощения: принцев, сразу же состоится похоронный обряд! Кардинал Омеди Бейдар уж-же ждет в Храме Ашара, и в крипте готовы уже закрытые ниши для гробов!

— Тела захораниваются в крипте? В подземелье храма?

— Д-да, в-ваше сиятельство! Тела монархов и их наследников по древнему обычаю упокаивают в крипте под главным храмом пресветлого Ашара!

Вот как. Будем знать. Надеюсь, обряд не будет слишком долог. С тех пор, как я побывал в пещерах Ренквиста, у меня развилось что-то вроде легкой клаустрофобии.

Апартаменты Силы Духа были обшиты дубовыми панелями и выглядел не в пример новее, чем мой кабинет в ротонде. Стол и несколько стульев, камин, возвышение с креслом, похожим на раззолоченную жабу — очевидно, малый трон. У стен лавки. Череду витражных окошек заткала паутина — давно тут никого не принимали, давно не проветривали… Я распахнул все окна, смел паутину рукавом. Взял раззолоченную жабу с тронного возвышения и перенес к столу. Стол был пыльный, лак потрескался. Потолок был расписан житиями местных святых — в основном, святых зверски пытали: брызгала кровь, отлетали конечности; кого-то заживо варили в чане смолы. Вот теперь ясно, почему эта комната называется апартаментами Силы Духа.

Я предложил секретарю сесть, но он почтительно отказался. Отлучился на десять минут, вернулся с грудой бумаг, чернильницей и перьями.

— Государю п-потребны будут секретари, кои ведут хроники приемов… и разносят его распоряжения… пока же справлюсь сам. Проведем встречу по малому церемониалу, как понимаю, государь против пышных титулов, околичностей и долгих представлений…

— Государь однозначно против. Это все ненужные формальности. Насчет секретарей — я уже отдал распоряжение Шутейнику. Он мой доверенный в делах, Блоджетт, и доверяю я ему всецело. Шутейник наберет студентов-недоучек из Университета. Уже набрал.

— Простых студентов? Но не лучше ли, когда сии обязанности п-почетные выполняют лица благородной крови, дворяне?

— Не лучше. Мне нужны администраторы, наемные работники, которые не будут кичится благородной кровью.

— Ох! Но с начала воцарения Растаров все секретари имперской фамилии имели дворянское происхождение!

— И теперь будут. Но наряду с дворянами-секретарями я буду использовать секретарей незнатных.

— Но почему?

— Господа дворяне слишком буйные. Обычных секретарей я всегда смогу заменить и наказать — если замечу за ними некие злоупотребления. Мне нужны опытные исполнители, которые землю будут рыть на своей должности и ради должности, и те, на кого я смогу от души орать.

Он не понимал, вернее — не желал понимать, сморщился, встряхнулся, будто я сказал нечто ужасно крамольное. «Ничего, перетяну на свою сторону», — прочел по его хитрому взгляду. Ну-ну, надейся и жди. Я не стал пускаться в подробные объяснения: да, нужны управляемые исполнители, которые не будут иметь привязки к дворянским фракциям, и в первую очередь — к фракции Великих, а то Блоджетт, чего доброго, обиделся бы.

Он сказал тревожно:

— За Сакраном и Армадом уже послали, сказали, что вы уже готовы принять, и странно, что их нет доселе… Ведь н-настоятельно просили о встрече!

Я улыбнулся краем рта:

— Заставляют себя ждать.

— Да, да, невиданная дерзость!

Никакой дерзости, старший секретарь, простейшая психологическая обработка. Показывают, кто главный. И подобная обработка лучше всякой шпионской информации показывает мне, кто будет говорить с позиции силы. Правда, не знаю еще, о чем… Но сердце чует — сейчас мне выдадут пинков, мало не покажется.

Наконец, послы явились. Их личные секретари распахнули двери, и оба — Сакран и Армад, вошли в апартаменты Силы Духа.

Сакран — высокий и болезненно худой, представлял Адору. Посланник Рендора — Армад — был приземистый, с багровой шеей и прямым, сверлящим взглядом выпученных глаз. Оба средних лет, оба одеты скромно, без крикливых излишеств; знаки на груди отблескивают драгоценными камнями. Хорош бы я был, выступи перед ними в попугайском наряде. У Сакрана в руках — некая бумага, свернутая в трубку.

— Господа послы Сакран и Армад! — объявил Блоджетт. — Господин архканцлер Аран Торнхелл-Растар, законный наследник престола империи Санкструм!

Неплохо справился.

Послы отвесили скромные поклоны — словно подали копеечку нищему.

Я стоял у кресла-жабы, опирался о спинку, не садился.

— Господа…

Сакран выступил вперед, остановился у стола, сказал размеренно:

— По поручению наших монархов, пришедших к взаимному согласию и принявших как должное споспешествовать взаимному благу наших государств, мы, представители блистательной Адоры и сияющего Рендора, явились к наследнику престола империи Санкструм.

Я с трудом разворачивал упаковку из его слов, и, если бы он не сделал паузу, я бы, боюсь, так ее и не развернул, разве что разорвал бы зубами. Пришлось важно кивнуть:

— Господа?

Блоджетт быстро зачеркал пером, стоя у окна.

Армад поравнялся с Сакраном, уперся толстыми бедрами в кромку стола. Сказал так же размеренно и важно:

— Господин Аран Торнхелл, спешим уведомить вас, что наши государства, сияющий Рендор и блистательная Адора, подвергают сомнению законность и подлинность завещания Эквериса Растара.

— И даже если сие завещание подлинное, — подхватил Сакран, — монаршьи дома Адоры и Рендора полагают, что первейшим и законным наследником короны Санкструма должен быть законный сын Эквериса Растара, а отнюдь не бастард, рожденный от греховной связи…

Это был плевок в лицо. Открытый. Старший секретарь ошеломленно воздел седые брови.

— Законный же наследник, рожденный от честного, освященного Ашаром брака, — вновь повел Армад, — принц Варвест Растар.

— И именно ему надлежит передать корону Санкструма, дабы он правил мудро и умело, — закончил Сакран.

Наступила пауза. Блоджетт скрипел пером — не энергично, рывками. Рука его дрожала.

Я двинул кресло-жабу по мраморному полу.

— А если я… приму корону Санкструма?

Ответил Сакран:

— Если Аран Торнхелл, предполагаемый бастард Эквериса Растара, примет корону Санкструма, ни Адора, ни Рендор не признают законность его коронации. И Адора, и Рендор посчитают своим первейшим долгом в этом случае восстановить справедливость и помочь имперскому дому Санкструма.

Видит небо, я не хотел принимать эту чертову корону…

— Значит, если я коронуюсь…

Сакран положил на стол свернутую в трубку бумагу:

— Если Аран Торнхелл примет корону, это будет означать войну.

Глава восьмая

Я смотрел на послов молча. Напоминали они Кржемелика и Вахмурку из мультиков, один был тонкий, второй — толстый, только не было в них смешного обаяния веселых лесных человечков. Это были существа с мертвыми глазами, явившиеся из преисподней за душой Санкструма, которую заложил нечистому Экверис Растар.

— Принц Варвест прибудет в Норатор через две недели, — сказал Сакран напоследок.

Послы удалились, отвесив скупые, как мысли ростовщика, поклоны.

Вкрадчивый голос Блоджетта прорвался через ком сбивчивых, обрывистых, и, чего скрывать, окрашенных паникой мыслей:

— П-послание, господин архканцлер, в-ваше сиятельство…

Он не смел его взять без моего приказа, следовал субординации.

Я взял бумажную трубку, мельком отметив, до чего похожа на тубус, в котором сидела слепая змейка, развернул с опаской.

Кто придумал использовать для ультиматумов красные чернила? Строки, исполненные каллиграфической вязью, вгрызались в мозг, как стая хищных муравьев. По мере чтения ярость заколыхалась и стала набухать огромным жалящим клубком где-то на уровне солнечного сплетения.

Негодяи давали мне две недели на раздумья. Жестко, четко изложили свои требования. Я обошел стол, протянул ультиматум герцогу, сдерживаясь, чтобы не разорвать бумажку. Он отложил свои писульки, прочел раз, другой, шевеля бескровными губами. Произнес вкрадчиво и едко, плюнув на почтение к государю:

— Корона — или бегство?

Я огрызнулся злобно:

— Уже бегу! Ночью уплыву с отливом! Только украду сотню золотых — и сразу в бега.

Блоджетт подумал, постучал ногтем по бумаге, сказал невозмутимо:

— Однако же послы предлагают вам пятьдесят тысяч отступных, государь, и гарантии безопасности, если спокойно передадите к-корону Варвесту.

Я раздраженно выхватил ультиматум, смял в кулаке. Затем понял, что совершил ошибку: расправил бумагу, начал разглаживать на столе. Такие документы нужно беречь, чтобы противная сторона не начала затем уверять, что повод к войне дал я сам.

— Обязательно передам, — сказал я. — Принц Варвест прибудет через две недели, и это великое счастье. Он религиозный фанатик, сами мне об этом сказали. Пойдете под его руку?

Он стал к окну вполоборота, сказал уклончиво:

— В случае войны страна утонет в крови… — а сам в это время косил на меня глазом.

Проверяет меня, смотрит, оценивает, насколько далеко смогу зайти.

— Утонет, это если я позволю.

— А вы позволите, г-государь? — Снова титулует «государем», вворачивает там и тут, будто невзначай, тоже психологическая обработка, чтобы я привыкал к будущей короне, чтобы не дергался, чтобы не сдал чего доброго назад.

Я подумал, сказал осторожно:

— Против Адоры и Рендора сложно будет выстоять.

— Почти невозможно, государь!

— Даже если Санкструм был бы процветающим краем — сложно…

— О да!

Поддакивает, проверяет…

— А сейчас, когда страна почти развалена, когда цвет дворянства мертв…

Он кивнул с пониманием:

— Безусловно!

— Прекратите мне поддакивать! Вы же понимаете — теперь у меня нет иного пути. Видит бог, я не хотел принимать корону…

Он развернулся, посмотрел внимательно, кивнул каким-то своим мыслям.

— Варвест — смерть Санкструма, г-государь. Он добьет империю и всецело подчинит ее Адоре. Мы станем протекторатом. Затем, возможно, империю лишат имени и разобьют на адоранские провинции. Гегемония Адоры станет всецелой. Я знаю — так будет. И, безусловно, все провинции Санкструма, примыкающие к Рендору — отойдут Рендору. Иначе он не стал бы входить в коллаборацию с Адорой.

Помимо воли, у меня начал дергаться глаз. Скверно. Нервы надо держать в узде. А лучшая узда для нервов в моем положении — алкоголь. Нет тут иных транквилизаторов, разве что вонючие травяные настои, от которых становишься тупым и вялым, но в моем положении это не годится. Алкоголь в определенной дозе — обостряет восприятие, позволяет мыслить раскованно. Надо будет обратиться к Бришеру за этим. Сразу, как выйду из апартаментов Силы Духа.

Я прошелся по кабинету, разглядывая убранство и потолочные веселые картинки с мучениками и страдальцами за веру.

— Сдаться — значит уничтожить страну. Но сопротивление может уничтожить ее еще вернее… — Блоджетт молчал. А я подумал: ну да, дворянские роды Санкструма — те, что еще уцелели — очень быстро потеряют при Адоре влияние, в Санкструм хлынет новая власть, начнутся террор с грабежами; будут отбирать собственность, дома, замки, пахотные земли, все будут отбирать, как норманны у саксов, когда завоевали Англию… Поэтому в случае войны дворяне Санкструма — большая часть! — будут всецело на моей стороне. Они не дураки, понимают, кого представляет Варвест. А горожане? А крестьяне? Им не все равно, какая власть будет их угнетать? Пожалуй, все равно. С другой стороны — если начнется всеобщий дележ собственности, то и простые люди здорово пострадают, упадок сменится тотальной нищетой… Значит, дорогой будущий монарх Санкструма, Варвеста пущать во власть ты не будешь. И войну должен выиграть. И не просто выиграть, а без пирровой победы, то есть так, чтобы жертв среди твоих подданных было по минимуму, и страна не ухнула в финансовую пропасть.

В общем, перезагрузка судьбы Санкструма состоится так или иначе. Или я возьму верх — и налажу в Санкструме жизнь. Или Варвест меня уничтожит и устроит здесь филиал Адоры и Рендора.

Я сказал задумчиво:

— Подозреваю, что у Сакрана и Армада недвусмысленные, прямые инструкции: объявить Санкструму войну в тот же час, когда я коронуюсь.

— Это логично, государь.

— Но война начнется и тогда, когда в Норатор приплывет Варвест — и получит от ворот поворот. Так или иначе, у нас две недели на подготовку к войне. Этого безумно мало, Блоджетт. Нужен хотя бы месяц… Можно ли снестись с послами и попросить… об отсрочке? Под любым предлогом?

— М-можно, государь, однако не думаю, что это сработает.

— Я изображу раздумье. Начну торговаться. Попрошу тысяч сто, замок и десяток девственниц…

— Не думаю, что это с-сработает, государь.

— Но попробовать можно.

— Попробовать можно.

— Но бесполезно, так понимаю?

— Абсолютно бесполезно, государь. Они играют на опережение, и срок в две недели выставлен не просто так, а лишь затем, чтобы сковать нас временем, дабы м-мы не успели подготовиться к войне, если все же решим сопротивляться.

— Решим, решим, куда денемся, — пробормотал я. — Значит, сроку две недели… Ну, бывало и хуже.

В его запавших собачьих глазах была бездна сочувствия — и понимания. А еще — вера в то, что мне удастся невозможное, что я извернусь, вытащу страну из пропасти, куда она стремительно падает.

— Две недели, г-государь.

— Вы говорили о деньгах из казны…

Он кивнул важно:

— Как уже говорил, нам удалось вынести и спасти более сотни тысяч золотом. Есть так же драгоценные камни и часть коронационных сокровищ, включая Суть Ашара.

— Замененная вами на фальшивку, — проговорил я с усмешкой.

Его глаза блеснули:

— Вы давно знаете? Мне кажется — вы давно это знаете! Но как вам удалось…

— Не мне. Дочь Сандера определила камень как подделку.

Он уважительно покачал головой, цокнул языком, кивнул.

— Суть Ашара мы заменили п-первой, дабы нечистые руки принцев и прочих… Но я прошу прощения, я не смею говорить бранные слова о ваших покойных братьях…

— Угу. О покойных либо ничего, либо правду, — процитировал я. Блоджетт кивнул важно:

— Мудрое замечание, государь!

Конечно, легко быть мудрым, цитируя философов прошлого, о которых тут не знают. Пожалуй, я и свою секту смог бы создать тут, аки Хаббард…

Я проговорил четко:

— Я коронуюсь, Блоджетт. Я стану императором. Хотя сама ситуация меня чертовски бесит. Но корону принять придется, и у меня достаточно ответственности, чтобы это сделать. Как только я коронуюсь — начнется война. Мне придется ее выиграть. Иного выхода, очевидно, нет.

Он встряхнулся, глаза его заблестели совсем не по-старчески.

— Сотни тысяч, что спасли Великие, хватит на первое время, но для полноценной и победной войны на два фронта этого м-мало, ничтожно м-мало… Церковь Ашара нам не поможет, она делает так, как велит понтифик, а понтифик — в Адоре. Купцы Норатора что-то пожертвуют, однако сейчас всем заправляет Морская Гильдия и купцы, не вошедшие под ее крыло, бедствуют…

Я хряпнул по столу кулаком, но прилив злобы удалось пригасить.

— Деньги для войны я добуду, Блоджетт. Деньги не проблема. Деньги ничто — люди все. И не только люди.

Он воздел клокастые брови:

— Добудете деньги?

— Да, умелыми переговорами с одним врагом заклятым. Не спрашивайте, поясню позже. — Мои руки блуждали по вычурной спинке кресла. Сейчас бы помесить кулаками грушу, как я иной раз делал в спортзале… — Горы Шантрама далеко отсюда?

— Около пяти дней пути, если на конях, и втрое дольше, если добираться пешему…

— Отлично. Значит, время терпит.

Он не понимал моих слов, но я не пояснял, рассуждая вслух.

— Частично проблему наполнения кадров в армии решим… Остается флот. Завтра отправлюсь с инспекцией.

— Флот плох, очень плох, г-государь.

— Это я уже слышал. Завтра увидим. Блоджетт, завтра же вечером соберемся на военный совет в узком кругу в ротонде, в моем кабинете. Позже расскажу, как, что и почему. — Я рывком отбросил кресло к стене и шагнул к выходу. Что ж, если за душой Сакнструма явились нечистые, придется поработать экзорцистом.

Глава 9

Глава девятая

На следующий день по серенькому утру выехали мы с Фальком Брауби на тайный смотр военного флота Санкструма, коий квартировал подле Варлойна. Тайный — это значит, ехали без пышного кортежа, без предупреждений, одевшись неброско, в скрипучей каретке, и даже Алые сбросили свои плащи, нарядившись обычными дворянами.

На лице ученого виднелись свежие ссадины — более десятка, некоторые с застывшими капельками крови.

О том, что война близится, Брауби я пока не сказал. По дороге речь зашла о порохе и пушках, и я мягко заметил, что желательно — вот просто очень желательно — то и другое получить как можно быстрее.

Брауби высморкался в большой платок, поглядел в открытое окошко, за которым пробегали острые верхушки елей, сказал гулко, обдав меня запахом перегара:

— Быстро не выйдет, ваше сиятельство… государь. Опыты… они много времени занимают.

— Я дам людей. Дам денег.

— Дело не в людях и не в деньгах. Для хорошего результата потребно время. Месяц, два, три… Возможно даже, полгода.

— Месяц — это крайний срок!

Он взглянул на меня; глаза его покраснели от недосыпа:

— Этого мало… Насчет пороха — я нащупал верную формулу, я так думаю, по крайней мере, но нужны испытания. Полевые испытания с готовым орудием, с пушкой. А ее пока нет. Я разумею концепцию, как вы ее описали. Я уже начал подготовку к отливке опытных образцов. Но с готовой… настоящей пушкой было бы намного быстрей и надежней. Иначе испытания могут затянуться… — Он рубанул пальцами поперек ладони. — Ядро из моей пушки вылетит так. Или так, — он рубанул по запястью. — Или же вообще — вот так, — он ударил пальцами по локтевому сгибу, не стесняясь демонстрировать наследнику престола интернациональный знак облома.

— То есть вообще не вылетит.

— Вылетит. Полетит низенько и недалеченько. А потом упадет — бесславно. И так будет раз за разом. А еще канал ствола может разорвать. Это вчера случилось с малым образцом. — Палец с закопченным обломанным ногтем указал на ссадины. — К счастью, я предвидел это и голову мне, все же, не оторвало.

Наступила пауза. Я думал.

— Готовая пушка, Брауби?

— Угу.

— Вам нужно трофейное орудие?

Он снова высморкался, достал медную фляжку и предложил мне. Во фляжке был самогон — примерно семьдесят градусов.

— Угу.

— Хм…

— Для скорейшего завершения испытаний мне нужно знать точную длину пушки, диаметр ее ствола и безопасную толщину стенок. Да, господин архканцлер, ваше сиятельство, будущий государь, мне срочно необходим образец!

Дорога вскарабкалась на утес. Тут я велел остановиться, выбрался из кареты и подошел к самому краю обрыва. Те самые три корабля, что вчера обстреляли Варлойн, все еще курсировали вдоль берега на значительном, правда, расстоянии. Я добыл подзорную трубу, навел резкость, но даже с максимальным приближением увидел лишь три смутных пятна. Брауби остановился рядом. Я передал ему подзорную трубу. Он долго всматривался, бормоча ругательства.

— Образцы, — промолвил наконец.

— И много, — добавил я. — А через две недели придет еще больше.

Он удивился, но я не стал пояснять, заметил только, что вечером приглашаю его на совет.

Образцы, хм… Как же мне добыть эти образцы?

Я оглянулся, сделав это лениво и незаметно. Двое конников следовали за нами по извивам дороги, держась на расстоянии примерно так в километр. Адора и Рендор надзирали за моими действиями.

Брауби сказал задумчиво:

— Вы торопите так, словно вскоре может разразиться…

Я промолчал.

* * *

С утеса я хорошо видел широкую бухту, где квартировал флот Санкструма. Ну, как квартировал — по сути, это было кладбище кораблей, тянувшееся почти до Счастливого — того самого поселка контрабандистов, откуда мы с Шутейником стартовали в Норатор.

Увиденное не вызвало у Брауби эмоций. А вот я… Впрочем, я был готов к этому зрелищу.

Десятки кораблей лежали вповалку на песке, наваливаясь дырявыми бортами друг на друга; два десятка каменных молов служили пристанищем полузатопленным судам, которым не нашлось места на берегу. Ряд сухих доков — очевидно, это были когда-то сухие доки — не имел крыш, как видно, зимние ветры сорвали дранку, но перестилать ее не стали, и сквозь кровельные ребра я мог видеть грузные туши кораблей.

— Есть еще стоянки? — спросил я, нервно вырывая фляжку из рук ученого.

— Стоянки?

— Для военного флота?

— Да, в Китране. Там же и крупные верфи. Но Китрана…

— В Китране дэйрдрины.

— Угу. И они не слишком интересуются флотом. Боюсь, тамошние стоянки — они выглядят примерно так же скверно.

— А где берет корабли Морская Гильдия?

— Часть — старые, из китранских верфей, до того, как их захватили эти безумцы, часть — закупает в Адоре.

Мы спустились вниз. Въезд на кладбище кораблей был заперт дорожной перекладиной, возле нее виднелась скособоченная, серая будка часового. На уступе крыши за цепь подвешен надраенный колокол-рында. Самое же интересное, что за шлагбаум можно легко пройти — остатки частокола виднеются там и тут, и, судя по следам топора, их банальным образом пустили на дрова. Чуть в отдалении высился маленький, и такой же кривой домик с узкими делянками грядок у самых стен, на которых взошли какие-то лопухи.

— Турнепс, — тут же определил Брауби, поглядев на грядки. — Репа. Однако…

За постройкой слышалось квохтание кур. Живущий здесь человек явно рассчитывал только на себя.

Черная железная труба над домиком источала густой белый дым с таким характерным ароматом… За мутным окном кто-то орал пропойным голосом непристойную песню.

— На репе гонит… Не слишком приятный, — сказал алхимик. — Пить можно. Но отрыжка…

В домике охранника гнали самогон.

Я взялся за просмоленный канат и требовательно позвонил в рынду. Петь перестали, скрипнула рассохшаяся дверь.

— Не пипай! — громыхнули с порога. — Тля внебаночная! Я тебе корехи-то отсыплю!!! — Обитатель домика уже несся вперед, шаря на боку огромный матросский тесак. Увидев, что пожаловали не простые люди, замер у самого шлагбаума, всмотрелся. Обитателю домика было лет семьдесят, дубленое морскими ветрами круглое лицо прорезали глубокие морщины. Сам невысокий, плотный, кряжистый, похожий на дубовый чурбак. Матросская одежда — куртка да штаны — в заплатах, словно всю эту одежонку у огородного пугала украл. Стрижен наголо, седая щетина на лице пробивается пучками. — Кто такие есть? — спросил сурово. — Без дела не пипать!

Фальк Брауби повел в мою сторону рукой, молвил с улыбкой:

— Пожаловали господин архканцлер Санкструма, наследник престола, будущий император. Все это, — он обвел рукой кладбище кораблей, — его собственность, и пипать он может здесь что угодно. И кого угодно.

Человек смерил меня внимательным взглядом, задумался.

— Я Ритос, боцман бывший, — сказал наконец. — Смотритель южного края этой вот хрени… на пенчии… Все тут на пенчии, тля внебаночная! И староста я местный. И корчмарь на полставки. А пипать без дела все-таки не дозволю!

Он еще подумал, затем поднял шлагбаум.

— Милостиво прошу, вашество. Выгонять нас задумали? Мы выгоняться не дадимся!

— Зачем же выгонять, — промолвил я. — Мы прибыли осмотреть… военный флот империи.

Ритос воткнул в меня свирепый взгляд:

— Внебаночная!.. Прошу прощения… А что тут смотреть? Был флот, да весь вышел… Деньгов десять лет на флот не давали! Досок не давали. Смолы не давали. Парусов, дерева такелажного, пеньки на канаты — ничего не давали! Слезные печали теперь, а не флот. И пенчии давно уж никому не платят!

— А кто живет здесь? — спросил Брауби осторожно. Ритос уважительно поглядел на рукоять молота, что торчала из-за плеча алхимика, ответил учтиво:

— Вот же кореха! Мы живем, внебаночная! Прошу прощения. Смотрители флота его императорского величества и моряки, которым уж во флот поздно… Старики… Богадельня теперь здесь, понял, нет? А выгонять не дадимся! Костьми ляжем! Режьте нас, некуда нам отсюда идти! Идите вы! Прошу прощения!

Я прошел за шлагбаум. Алым велел ожидать на той стороне.

— Мы здесь все осмотрим.

— Да смотрите… внебаночная! Прошу прощения… Но выгонять не дадимся!

Меж кораблями вились утоптанные, кое-где мощенные досками дорожки. Корабли, брошенные на песок десять и более лет назад, были кое-где оснащены сходнями, и сразу ясно было — в кораблях этих живут люди. На остатках такелажа сушились подштанники, в том числе, судя по рюшам — женские. Там и тут виднелись курятники. Там и тут над кораблями вились дымы с характерным самогонным ароматом. Совсем уж убитые корабли использовались как свинарники и коровники. В общем, это был тот самый остров погибших кораблей, который слизал с американского фильма фантаст Беляев. Пока мы шли, за спиной нашей собиралась толпа любопытствующих, и, когда я оглянулся, то увидел более сотни пожилых моряков. У всех у них имелось при себе оружие. Мы прошли все кладбище кораблей из конца в конец. Ритос сперва сопел нервно, затем, окончательно плюнув на приличия, начал описывать местную жизнь без прикрас. Описание местной жизни в его изложении в основном состояло из ругательств. Толпа за нашими спинами внимала, отвечала согласным гудением. Они не были агрессивны, всего лишь насторожены.

— Гоните самогон? — спросил Брауби, когда в рассказе Ритоса наступила пауза.

— Гоним, — охотно признал бывший боцман. — Гоним, и с того живем. Продаем в Норатор. Пенчии-то нет, жить с чего-то надо, а, внебаночная! — Он посмотрел на меня. — Вот кореха-то… Так вы, господин, взаправдашний архканцлер?

Я кивнул.

Он бросил взгляд на толпу за нашими спинами:

— Выселять не будете нас?

— Я назначу вам пенсии и, возможно, дам работу.

Он моргнул белесыми ресницами — удивленно:

— Да иди ты! Прошу прощения!.. Вот так праздник! Так, может, выпьете с нами тогда?

Я согласился.

Меня увлекли в нутро какого-то корабля, чей трюм был оборудован под общинный кабак, налили отвратительного самогону, принесли разных закусок. Брауби тем временем ушел обследовать пенсионные суда более подробно. В течении двух часов я пил с бывшими моряками, выслушивая их жалобы на жизнь, и размышлял, как чувствует себя земной президент, которому такие вот встречи с разными работниками и социальными группами нужно проводить регулярно. По сравнению с земным президентом я был в несомненном выигрыше: вокруг не было журналистов, и я мог пить самогон — гнусный, но несший успокоение.

Когда наши возлияния достигли точки братания, Брауби вернулся, сел и махом опрокинул в глотку кружку с пойлом.

— Флота у нас нет.

— Совсем нет?

— Практически. Есть четыре галеры — их можно восстановить за неделю, как вы и спрашивали, господин архканцлер. Еще несколько лоханей можно подлатать, но это развалюхи, воевать на которых не получится. Но флота как такового — нет. За год что-то, возможно, получится восстановить…

— Так я вам это и толковал с самого начала! Тля внебаночная, прошу прощения! А то пипают, пипают… Сразу бы спросили — Ритос бы ответил. Нет тут флота, давно уж сгнил, как портки на пропойце.

Я пробарабанил пальцами по столу. Ну, что ж, никогда не бывает так плохо, чтобы не стало еще хуже. Выкрутимся.

— Флот будет. Надеюсь, что будет.

Алхимик смотрел непонимающе:

— Откуда?

— Внутренние резервы. Но сначала нужно озаботиться тем, чтобы снабдить флот пушками.

Глава 10-11

Глава десятая

Для войны нужны три вещи: деньги, деньги, и еще раз деньги. Эту святую мудрость, сколь простую, столь и точную, изрек кто-то из итальянских полководцев, каковую фразу затем успешно приписали прощелыге Наполеону. Однако тяжело готовиться к войне, даже имея деньги, в том случае, когда почти все твои действия происходят под надзором врага.

Совет, как я и планировал, состоялся вечером. Но прежде я, еще не окончательно протрезвев, велел Блоджетту вызвать для серьезного разговора послов Сакрана и Армада. По счастливой случайности — или попущением Ашара — оба посла все еще гостили в Варлойне. На самом деле, они устраивали политику своих стран, плели сети и вынюхивали в имперской резиденции и я не мог удалить их, не вызвав законных подозрений. И именно чтобы отвести подозрения в своих будущих действиях, я снова призвал послов в апартаменты Силы Духа.

Сразу предупредил Блоджетта, что грянет спектакль в двух действиях. Чтобы ничему не удивлялся, выглядел растерянно, поддакивал. На подходе к апартаментам я выставил несколько караулов Алых, дабы вовремя передали, что послы приближаются, передали, естественно, не словами, а уговоренными звуками. Первый караул ронял на пол щит, второй, услышав дребезжание, сигнализировал третьему громким чиханием, ну а третий банально стучал в мои двери — что означало: минутная готовность!

Так и случилось. «Бум-чих-стук», и вот я, пошатываясь, опираюсь на стол, заставленный батареей недопитых бутылок и разными объедками. Пару бутылок я бросил на пол заранее, вино вытекло и пропитало воздух алкоголем. Отсчет пошел. Один десяток секунд, другой…

Наконец, время настало. Я крикнул, став возле двери:

— Все пропало, Блоджетт! Казна пуста и армии нет, а флот уничтожен, я сам видел сегодня. Там одна немощь, одни старики вокруг разбитых страшных кораблей! Бежать! Только бежать! Но где гарантии?

Затем я метнулся к креслу-жабе, схватил его поудобней и как следует хряпнул о столешницу. Зазвенели бутылки, стекло изумрудными пригоршнями сыпануло по мрамору. Кресло, однако, не поддавалось. И я ударил еще раз, затем добавил им с разворота о стену, и тут оно, наконец, рассыпалось, так что в руках у меня остался позолоченный обломок спинки.

Раздался деликатный стук в дверь. Надо же, стучат, в прошлый раз их секретари отворяли двери без стука. Мало того, в прошлый раз послы заставили себя ждать, а ныне явились почти сразу, как их позвали. Чувствуют, что хочу сказать им нечто важное.

— Войдите! — крикнул я, тяжело дыша. Всклокоченные волосы, красное лицо и лихорадочно бегающие глаза прилагались. Насчет аутентичного перегара я мог не волноваться, после свидания с Ритосом я бы, если бы кто поднес ко рту спичку, мог выдохом сжечь Варлойн.

Они вошли, Сакран деликатно пропустил Армада перед собой, и сразу стало ясно, кто в их дуэте главный. Сакран, разумеется. Умные люди, наделенные властью, почти всегда скромны и незаметны. Особенно — разнообразные серые кардиналы.

Я бросил золоченую спинку кресла под стол, выпрямился и неряшливо отряхнул позолоту прямо о шелковый мягкий камзол, который напялил по случаю.

— Выйдите! Немедленно выйдите, старший секретарь! — крикнул Блоджетту. — У нас… — я икнул, пьяно покачнулся, — конф… конфидеци… ик!.. альный разговор!

Старший секретарь на миг спал с лица, затем пригладил волосы дрожащей рукой и отвесил деликатный поклон.

— Я буду ждать в коридоре, ваше… ваше величество.

Отлично. Пусть все выглядит так, словно он уговаривал меня принять корону, а я противился.

— И не подслушивать! — гаркнул я, как пьяный прапорщик.

Блоджетт содрогнулся, ответил холодно:

— Не имею такого обыкновения, государь.

— Во-о-он! — заорал я, схватил последнюю, чудом не скатившуюся со стола бутылку и метнул в стену рядом с Блоджеттом.

Он вышел, держа спину неестественно прямо, на совершенно не гнущихся ногах. Оскорбленная невинность.

Послы проводили его взглядами. «Бедняга старик!» — вот что читалось в их глазах.

Первое действие спектакля закончилось.

И сразу, без антракта, началось второе, едва старший секретарь нервно захлопнул двери.

Я указал дрожащей рукой на свободные кресла.

— Присаживайтесь, господа, присаживайтесь!

Послы не стали противиться, похрустывая осколками, будто шагать по остаткам винных бутылок для них обычное дело, последовали к столу и сели, нахохлились, как два грифа — а именно грифами они казались в своих одинаковых черных плащах.

Падальщики.

Я заходил возле окна, схватил штору, вытер дрожащие руки, лицо, затем трубно высморкался. Обернулся к послам, поднес руку к глазам и сильно потер, вроде как хочу проснуться.

— Господа…

Они молчали, ждали продолжения.

— Господа, — произнес я снова голосом дребезжащим, как надтреснутая ваза. Я указал руками на битые бутылки. — Я много думал… Низменная реальность, в которой я оказался… Вы не понимаете… Не понимаете! — Мой голос сорвался на крик. — Фракции уже прислали свои депутатов… Они злы и считают, что в катастрофе, повлекшей столь многие смерти, повинен я! Флот уничтожен… армии почти нет…

Я сделал паузу, тяжело, с всхлипами, задышал, вроде как приглушал пьяные рыдания идиота. Ненавижу, когда здоровенные мужчины по пьяни начинают рыдать и пускать сопли, это превращает их махом в каких-то слабых, слюнявых детей. Послы обменялись едва заметными и очень характерными взглядами. Думаю, они разделяли мое мнение насчет пьяных рыданий.

— Продолжайте, господин Торнхелл, — мягко, отечески ответил Сакран.

Ах ты чертов психолог, ты же меня сейчас опустил этим обращением — «господин», не «государь», не «ваше сиятельство», а «господин», читай, ничтожество… Ты намеренно сыплешь соль на мою рану, играешь в доминатора, чтобы еще сильнее мене загнобить, чтобы я обсопливился и потерял остатки мужества.

— Что такое, в сущности, эта корона… — проговорил я, нервно комкая руками штору. — Корона… кусок золота… И пуд ответственности. И зачем и к чему мне это? И не погуляешь, и не выпьешь толком… А государство ведь развалено… Все, все что можно — все развалено. Я проверял! Армии нет, и флот разрушен… и казна пуста совершенно! Я… не вполне думал… Хотя думал и понимал… — Мой голос понизился до жалкого лепетания. — Я сильный человек! Я умею убивать! Но даже я не думал, что… Все настолько, все так ужасно плохо! — Я порыскал глазами по полу, нашел целую бутылку и, схватив ее, сцедил в рот десертную ложку вина. Затем бросил на пол, отфутболил к стене и рассмеялся, ухватившись за волосы.

Послы молчали, слушали меня с возрастающим вниманием. Я изображал загнанного в угол, мечущегося в панике зверя. Не труса, отнюдь. Но такого зверя, который просчитал все варианты и понял, что бежать некуда, который морально сломался, сорвался, потерял остатки мужества.

Я прошел к дверям, сделал вид, что навострил ухо, затем резко распахнул створки, вроде как проверял, не подслушивают ли. Блоджетт стоял на другом конце зала, рядом с Алыми, смотрел на меня испуганно. Я ему подмигнул. Захлопнул створки и обернулся к послам.

— Господа, я принял решение!

Грифы синхронно моргнули.

— Слушаем вас, господин Торнхелл, — проговорил Армад.

Я рубанул с пьяным отчаянием:

— Я готов… уступить вам свои интересы! Уступить целиком! Но…

— Отрадно это слышать, — произнес Сакран, и я видел, как в глазах его проскользнула искра. — Но?

— Мало денег! — выпалил я, покосившись на дверь. — Я уйду, конечно же, уйду, передав корону принцу Варвесту, за… сто тысяч! Да, я молился Ашару, и имел от него знак: не уступать корону менее, чем за сто тысяч!

Наступила долгая пауза. Грифы переглядывались.

— И еще! — Я пьяно покачнулся.

Армад приподнял брови:

— Еще?

— Мне нужна грамота, заверенная принцем Варвестом, что, когда я передам правление ему, мне сохранят свободу и отпустят с деньгами!

Послы снова обменялись взглядами. Быстрыми, как шпажные уколы. Я был уже достаточно трезв, чтобы понять — живым меня, может быть, и оставят, но вот свободным — вряд ли. Меня заждался Дирок.

— И еще! — Я воздел палец.

— Еще? — осведомился Сакран с полуулыбкой. Пьяный ее бы не углядел, до того она была незаметна, утонув в складках рта, но я-то был уже почти трезв, вернее — я был в том кратком состоянии между опьянением и трезвостью, когда очертания предметов обретают необыкновенную четкость, а мозг способен мыслить с необычайной остротой.

— Как залог вашей доброй ко мне воли, я требую, ик, прошу… пятьдесят тысяч золотом немедленно!

— Немедленно мы не можем, — тут же отозвался Армад. — Все ваши требования, господин Торнхелл, мы передадим с гонцами нашим правительствам. Но сомневаюсь, что сумма в сто тысяч… Около недели потребуется нам, чтобы получить ответы…

— Сто тысяч — слишком крупные отступные. Семьдесят пять, может быть, — произнес Сакран ласково.

— Да, семьдесят пять, может быть, — подхватил Армад. — И охранная грамота, разумеется.

— Да, разумеется, — сказал Сакран. — С грамотой охранной не возникнет вопросов, это я уже сейчас могу вам гарантировать.

Угу, а после, как Варвест возьмет корону, охранной грамотой можно будет вытереть нос.

— Но пятьдесят я требую как можно быстрее!

Оба синхронно кивнули. Оба понимали, к чему я веду — плевать мне на охранную грамоту, я хочу взять пятьдесят тысяч и куда-нибудь сбежать.

— Возможно… господин Торнхелл, — ответил Сакран, немного поразмыслив, — очень даже может быть — вы получите свои пятьдесят тысяч очень скоро.

— Как скоро? — вскричал я в жадном азартном нетерпении.

— Мы, я полагаю, сможем взять на себя ответственность и без консультаций с нашими государями… — проговорил Армад, переглянувшись с Сакраном.

— Да, без консультаций, — кивнул Армад, и мне привиделось, что в глазах его, направленных на Сакрана, проскользнула ироническая искра. По-моему, во всяком случае, мне так показалось — послы уже обговаривали такую возможность. Вдруг снизошло озарение: они же ломают передо мной комедию! А я думал — это я даю перед ними представление. А ведь они уже все просчитали, они дали себя уговорить, они сейчас со мной играют! Две кошки — и маленькая мышь по имени Аран Торнхелл, которую они перебрасывают лапами друг другу!

Хитрые и коварные сукины дети! Они уверены, что дожали меня, но в глазах, в жестах, никакого упоения победой, сплошной холодный расчет, слегка подчеркнутый иронией. Очень опасные противники, очень. Это не буйный Трастилл Маорай, не самовлюбленный Таренкс Аджи и не маниакально-самоуверенный Ренквист. Эти в разы опаснее. Деловые люди Средневековья, местные бизнесмены-рейдеры, перед которыми поставили четкую задачу — отжать империю.

— Тогда… я жду от вас денег… господа! Жду как можно быстрее!

— Не волнуйтесь так, господин Торнхелл, — проговорил Армад отечески. — Деньги будут. Главное, чтобы вы остались неизменны в своем решении отречься от трона.

Я воздел глаза к потолку, к мучениям святых и непорочных, указал на них дрожащей рукой.

— Я тверд и неизменен в своих решениях, как эти святые! И даже под пытками… Не изменю своему слову!

— Мы верим вам, господин Торнхелл, — молвил Сакран с неясной улыбкой.

— Конечно же, верим, — следом повторил и Армад. — Особенно… под пытками…

Я схватился за желудок, протяжно икнул.

— Господа… прошу прощения… господа… сейчас я буду… блевать…

Оба синхронно встали и направились к дверям.

— Но пятьдесят тысяч я требую! Требую! Требую пятьдесят тысяч прежде, чем подпишу отречение! — крикнул им в спины.

Они ушли, немного погодя вошел Блоджетт. Я встретил его широкой улыбкой.

— Должен принести извинения, старший секретарь. Я не предупреждал о нюансах спектакля, мне нужна была ваша… непосредственная реакция.

— Все, что вы г-говорили здесь…

— Разумеется, спектакль. Но, я полагаю, они поверили, что я отчаялся и хочу бежать, прихватив пятьдесят тысяч. Думаю даже, они привезут мне эти деньги задолго до прибытия Варвеста. Но главное — я так полагаю, по крайней мере — я убедил их, что не буду готовиться к войне, что я отчаялся и готовлю бегство. Рассуждая так, они не будут удивляться моим перемещениям из Варлойна в Норатор и обратно. Я, можно сказать, значительно ослабил их подозрения и заработал для насущных нужд пятьдесят тысяч. Теперь же, Блоджетт, прямо с этой секунды, мы начнем подготовку к будущей войне.

Глава одиннадцатая

За окном было рваное серое небо. Краски заката таились далеко на горизонте, за клочковатыми тучами цвета мышиных шкур. В парке ветер гулял по верхушкам деревьев, и, как обычно, над деревьями кружились не выбитые до сих пор вестники лихолетья — вороны. Тоже серые. Гнусные.

Я созвал ближний круг в ротонду, в свой кабинет, вместо вина приказав Бришеру доставить хороший бочонок горного виски, каковой капитан и принес с радостью. Вино — праздничный напиток, водка — кризисный, и не важно, что вместо нее пьется выдержанный в дубовых бочках самогон.

Борьба за власть делает духовно нищим, но только не в том случае, когда ты планируешь употребить полученную власть на всеобщее благо. И не в том случае, когда те, кому ты можешь уступить власть без борьбы, готовы превратить страну… в еще большее болото, чем она есть сейчас.

Под конец речи я показал ультиматум и, пока он ходил по рукам, отпил приличный глоток из своего кубка.

У стола сидели Бришер, Фальк Брауби, Литон, Бернхотт и Амара Тани, моя берегиня. Эвлетт в одежде служанки рядом с Шутейником, и по тому, как держатся рядом, сразу ясно — ночи они проводят совместно, разумеется, тогда, когда работа позволяет. Шутейник теперь распоряжается Тайным приказом, набирает шпионов, создал небольшое ядро будущей секретной службы… Нельзя сказать, что от работы он в восторге, однако исполняет ее весьма ревностно. И пьет. А кто не пьет в кризисные времена?

Кот не выдержал такой массы гостей, надул щеки и ушел на нижние этажи, только хвост мелькнул.

— Ладушки-воробушки, мастер Волк… — проронил Шутейник с трепетом.

— Мессир… — это Бернхотт.

— Милый господин… — а это Амара. Краска схлынула с ее битых оспой щек.

— А… е… — это Брауби. Он ерзал на стуле, сжимал огромные кулаки.

— Ах ты ж… е… е… е… Простите мою дерзость, но я… е… е… е… — это Бришер. Ругательства вылетали из его рта, как свинцовые пули.

Я кивнул — жизнерадостно и небрежно.

— Такие дела.

Шум в кабинете нарастал, в основном это были восклицания, и почти все — матерные. Самые забористые, такие, что заставили бы матроса покраснеть, я слышал со стороны Амары Тани. Сразу же после первой реакции руки потянулись к кубкам.

Прогнозируемое действие.

Брат Литон отхлебнул горячительного и молвил рассудительно:

— Словом сказать: если вы возложите на себя корону Растаров, принц Варвест может объявить и, конечно, объявит вас узурпатором, в котором нет ни единой капли наследной крови!

— Или что-нибудь еще придумает. Но…

— Но? — воскликнул Бернхотт Лирна. Пылко воскликнул, как юноша горячий. Ждал от меня нужных слов.

Все ждали.

Я подошел к окну. Под деревьями виднелись силуэты Алых.

— Буду говорить без церемоний: принц Варвест не получит ни шиша. После долгих раздумий я принял решение. Я буду отстаивать трон Санкструма и свою корону, ибо при Варвесте Санкструм станет всего лишь еще одной провинцией Адоры.

— Откуда мою расу изгнали, как… сотни лет прошли, но мы помним! — Шутейник вскочил, махом опрокинул кубок. Щеки раскраснелись, желтые глаза сверкали, как куски полированного янтаря. — Мастер Волк! Мастер Волк! Да если Адора придет… Куда нам бежать? В горы? В Степь к этой… дуре белобрысой… извините за… Коникам задницы намывать? — Его душили эмоции. Не увидел, но почувствовал руку Эвлетт, что нервно сжала его запястье. Ох, женщины… ну что вас тянет влюбляться в певцов да актеров, они же любят сразу весь мир. — Даже и не думайте бросать трон! Война? Пусть война! Все хогги с вами пойдут! Дюка дюков заставим… А вот если бы вы отказались…

Я кивнул. В хоггах я не сомневался. И в том, что самые светлые головы из хоггов заставят Баккарала Бая раскошелиться — тоже. В деньгах, как и говорил Блоджетту, у нас не будет недостатка.

Тут же поймал долгий взгляд Амары. Глаза ее цвета стали были острыми, как хорошо наточенные засапожные ножи.

«Все еще хуже, чем я могла представить, милый господин… Все намного хуже», — сказали ее глаза. А шум в кабинете тем временем нарастал.

— Вот зачем пушки потребовались так скоро! — грохотал Брауби. — Но я их не рожу! Не смогу! Проще и быстрее — отнять!

Бришер просто ругался. Брат Литон совершал Знаки Ашара, словно отгонял злых духов.

Бернхот пристально взглянул на меня:

— Простите меня за прямоту, мессир, но противостоять войскам Адоры и Рендора…

— Сложно. Но можно. И нужно. Я знаю — как.

— Однако мы не сумеем удержать границы, мессир!

— Не сумеем. И не будем пытаться… Рендор вторгнется в пределы Санкструма, перейдя рубежи… и окажется в не самом богатом краю… А дальше… Я скажу, что делать. Я знаю, что делать, Бернхотт.

Я не стал описывать теорию партизанской борьбы, сейчас не время. И не время ставить насущные задачи — их я поставлю каждому из соратников по отдельности. Не то чтобы я им не доверяю, скорее, наоборот, доверяю слишком сильно, но в существующем положении — пока я нахожусь под колпаком Адоры и Рендора и война не объявлена — лучше будет, чтобы каждый из моих приверженцев знал только свой фронт работ. Элементарные правила безопасности.

— Если кто-то захочет отказаться… Хм… Я не стану препятствовать. Борьба будет тяжелой, и если я проиграю — всех моих ближайших сподвижников, несомненно, лишат голов. Но время отказаться… у вас еще есть. — Отказаться и предать, мог бы я добавить, ибо только своевременным предательством можно было сберечь свои головы.

— Лишат голов — это как минимум, — поддержал Блоджетт. — Суровые кары обрушатся также и на родичей близких и дальних. Целые знатные роды будут стерты с лица Санкструма.

— Но я уверен, старший секретарь: мы добьемся победы. У противника есть новое оружие…

— И весьма действенное оружие! Хм-м, да! — отозвался Бришер.

— И у нас оно скоро будет, уверяю вас, капитан. Мы окажемся на равных и с Адорой, и с Рендором.

Бришер кашлянул, на его лице появилась гримаса неуверенности.

— Я… все же… Я и мои люди будем исполнять свою задачу. Мы будем делать то, за что нам платят деньги, охранять монаршию особу и врата Норатора, однако… Вот однако, м-да… Да, однако!

Как и все профессиональные солдаты, он мыслил шаблонами, за которые трудно шагнуть. Дескать, у меня контракт на охрану дворца и Норатора, но мы не часть регулярной армии Санкструма, а значит, регулярные военные действия для нас побоку, но сказать это прямо в лицо мне не мог — все-таки я был ему симпатичен, фактически, мы были друзьями.

— Для вас и ваших людей будет отдельное предложение, капитан. Весьма выгодное предложение. Позже. Сначала скажите просто: вы со мной?

Он подумал, смял кубок железным кулаком, затем подумал еще и, сунув два пальца-обрубка в образовавшееся кривое отверстие, играючи распрямил серебряные стенки. И набулькал из бочонка еще горячительного.

— Разумеется! Я ведь утверждал! У меня нет оснований того, этого! Вас сопровождать… то есть осуждать… то есть сомневаться в бумаге… подписанной Растаром. Варвест — не пройдет! Да, не пройдет! — Он фыркнул презрительно, и вновь смял кубок в волосатом кулаке.

— Пока все будут действовать так, словно никакой подготовки к войне не ведется, — сказал я. — Будем действовать в тайне. Я же буду водить за нос послов Адоры и Рендора и делать вид, что готовлюсь к бегству. Еще раз: я буду делать вид, и прошу не удивляться тем моим действиям, которые покажутся всем вам странными. Я жду от Адоры и Рендора любых неприятностей, но все же уверен, что купил нам немного времени. Говоря точнее — две недели.

На вытянутом, с ранними морщинами лице Бернхотта появилось скептическое выражение:

— Но за две недели подготовиться к войне… И деньги…

— Деньги будут, — мягко проговорил Блоджетт. — Нам хватит на первое время. Его сиятельство господин архканцлер, будущий монарх, обещал также, что достанет еще в самое ближайшее время.

Я старался не выказывать эмоций.

— Пятьдесят тысяч нам вскоре принесут Сакран и Армад, чтобы ускорить мое бегство, каковое, естественно, по их разумению, должно будет посеять в Санкструме хаос и увеличить шансы Варвеста на бескровное занятие престола.

— Остается снискать одобрения фракций, — проговорил Бернхотт как бы про себя. — И если Великие всецело за будущего императора Торнхелла, то Умеренные и Простые…

Вот уж нет! Уцелевшие дворянские роды будут поставлены перед фактом войны Санкструма с Адорой и Рендором. Я не дам им две недели на размышления — к кому примкнуть. Нет, дорогой Бернхотт, я устрою им шоковую терапию внезапной войной и газетными статьями, и пусть они решают, не оправившись от шока: идти им за Варвестом-узурпатором, вызвав вдобавок гнев простого народа (а я позабочусь, чтобы газету развезли по всей империи), либо примкнуть к спасителю нации — то есть ко мне.

Но озвучивать эти мысли я не стал. Сказал дипломатично:

— В этом направлении мы будем работать не раньше, чем разгорится война. Не раньше, чем получим пушки.

— Да что это такое — пушки? — воскликнул Лирна-младший.

Я поднял палец, предупреждая слова Фалька Брауби.

— Вы все сами увидите. Позднее. Сейчас бессмысленно пояснять. Фракциям — ни слова. И даже Великим ни слова, вы слышите, Бернхотт и старший секретарь? Везде есть уши. Скажете им о подготовке к войне — и мы пропали. Инструкции послов вполне ясны: надзирать за мной, и в случае какого-либо подозрения ускорить наступление военных действий… Вы слышите?

Оба кивнули. Блоджетт — охотно, впрочем, я его уже об этом предупреждал, герцог Лирна — после небольшой паузы. Амара неотрывно смотрела на меня, баюкая в кулачке кубок с нетронутой выпивкой.

— Я продолжаю свои испытания, как ни в чем не бывало? — осведомился Брауби.

— Конечно. Однако повторяйте везде и всюду, что император слегка… ошалел. И все, все говорите, буде вас спросят — что я стал, хм… странным. Озабоченным. Не таким как обычно. Я пью, кричу, ругаюсь… Я в панике. Эвлетт, ты слышишь? Ты разнесешь эту весть по дворцу… Очень осторожно. Очень аккуратно.

Рыжуха кивнула:

— Я поняла, господин архканцлер.

Шутейник взглянул на нее с одобрительной улыбкой. Бывшая воровка, прошедшая школу нораторских улиц, в джунглях Варлойна чувствовала себя комфортно, как большая хищница, скажем, пума.

— Я мог бы разнести весть среди хоггов, — предложил гаер. — Это будет быстро…

— Пока — нет. Затем — несомненно. Ты будешь моим посредником в переговорах с дюками и простыми хоггами. Но пока — молчи. И среди хоггов есть длинные языки.

На его совином лице проявилась гримаса неудовольствия, но он смиренно кивнул, принял мой аргумент.

Брат Литон оживленно встал, прошелся по кабинету, остановился подле Законного свода и обернулся ко мне.

— Смогу ли я, наконец, прочесть свою проповедь о новой церкви, новой вере? — спросил с надеждой.

— Да, но не раньше, чем мы подготовимся к войне. Я сам выберу время, и мы все подготовим. Полагаю, речь ваша будет произнесена сразу после моей коронации. Но ни речь, ни реформа церкви не снимают с вас пока обязанности казначея!

Он покорно кивнул. Вздернул голову, прищурился.

— Должен заметить, ваше сиятельство… что высший клир будет на стороне Варвеста!

— Да, конечно. Именно поэтому ваша реформа придется кстати. Мы сделаем нашу церковь автономной… — как в старой Германии и Англии, едва не добавил. — Мы полностью устраним влияние понтифика Адоры и уберем внутренних врагов в лице высшего клира. Я поговорю с вами об этом отдельно, брат Литон. Все высшие чины Церкви Ашара в Санкструме будут… Впрочем, мы поговорим об этом с глазу на глаз. Церковная реформа будет проведена жестко и быстро.

— Мои сподвижники постоянно прибывают в Норатор, — смиренно заметил Литон.

Уже не в первый раз говорит о сподвижниках…

— Как много их уже в Нораторе?

— Более пятисот, господин архканцлер. Они проявляют нетерпение…

Вот так, незаметно, подталкивает меня Литон к тому, чтобы дал ему возможность выступить с проповедью… Средневековый манипулятор!

— Все — братья?

— Не только монахи. Есть и деятельное крестьянство, и бывшие разоренные купцы. Есть и дворяне. Светлая идея ведет их… Свет Ашара сияет перед ними даже в ночи!

— Все вооружены?

Он прикусил губу, сказал дипломатично, чуть скривившись:

— Оружие имеется у многих. Однако…

— Я выделю деньги на его закупку.

Боится и не хочет крови, как истинный гуманист, однако понимает — что крови быть, что великие реформы вряд ли проходят бескровно… И — безусловно готов к крови, ради высшей идеи — готов. Фанатик, дистиллированный фанатик. Но именно такой фанатик нужен мне и понадобится впредь, когда я поставлю его во главе Церкви Ашара взамен кардинала Омеди Бейдара.

— Хорошо. Ваши люди потребуются во время и после коронации. Заранее выделите начальников, разбейте по ротам. До, во время и после моей коронации в городе могут начаться беспорядки. Ваши отряды, брат Литон, сыграют роль городской милиции.

Он кивнул еще более смиренно.

В глазах Амары стояла такая пронзительная смесь жалости и какой-то безысходности, что мне стало скверно. Нет, она верила в меня, но, кажется, полагала, что на сей раз милый ее господин влип по крупному, влип так, что выход у него будет лишь один — на плаху. Скажу больше: она была в этом уверена.

А вот черта с два я продую, подумал с внезапным азартом. Не дамся. Не проиграю. Буду крутиться, буду работать, грызть землю, камень и железо буду, но не проиграю! Не для того меня сюда призвали, не для того я столько пережил, чтобы в конце пути просадить за так целую империю.

Брат Литон опустился на стул, я же прошел к Законному своду и водрузил на него длань. Показалось, что сквозь страницы ощущаю биения веков…

— Теперь я спрошу один единственный раз: все ли твердо уверены, что встанете под мои знамена? Дорога со мной — дорога в один конец. К победе. — Или на плаху.

Но вслух я этого не сказал.

Они были уверены.

Они принесли мне клятвы верности. Искренние клятвы искренней верности.

Мы занялись делом.

* * *

Часть вечера и ночи я посвятил чтению Законного свода. Как и раньше, я нашел там много интересного. В том числе, я нашел в Законном своде тех, кто мог удовлетворить мой кадровый голод.

Я отыскал в Законном своде Адженду.

Глава 12-13

Глава двенадцатая

Утро явилось вместе с головной болью. Сорок лет — не двадцать, капитальные возлияния даром не проходят.

Я прихватил пустую винную бутылку темного стекла, налил обыкновенной воды и отпил глоток. Неплохо!

Амара была предупреждена с вечера и ждала меня внизу.

— Завтрак? — спросила для проформы, хотя по опыту понимала — какой там завтрак, сначала господину архканцлеру и наследнику престола следует прийти в себя.

— Бу, — сказал я. Она покачала головой.

— Уверен, что выдержишь? — спросила встревожено.

— Не маленький, — сказал я. — Тем более, мы давно собирались.

Она взглянула на меня с легкой улыбкой:

— Это поможет тебе размяться. У тебя давно этого не было.

— Уточню: у меня этого никогда не было.

Улыбка потерялась в уголках ее рта.

— Все бывает впервые. Не бойся, я буду тебя направлять. Ты надел ботинки с каблуками? Без каблуков в стременах не будет толку.

Итак, вместе с восьмеркой Алых мы отправились к дворцовым конюшням. Я решил стать мобильным. Хватит постоянно ездить в карете. Это все равно что раскатывать на такси, имея под рукой собственный автомобиль — лошадь.

Я прекрасно понимал, что за мной следят, поэтому лихо отпивал из бутылки, и в конце пути даже начал немного пошатываться. А что вы хотите — господин будущий император пьют-с, пагубная наследственность сказывается, да еще как сказывается! Так думали придворные, что меня встречали. А вот шпики Адоры и Рендора должны были прочитать мои сигналы иначе: я в отчаянии, пью, чтобы заглушить страх, в общем, картина та же, что и вчера — без изменений, а значит, я целиком и полностью смирился с участью изгнанника, беглеца…

В одном из бесчисленных внутренних двориков конюшен был устроен открытый манеж, посыпанный песком, и на него Амара вывела из денника серую в яблоках, невысокую лошадь. Копыта лошади были припорошены резанной соломой. Я подошел к воротам. Конюший следом за Амарой вынес седло и что-то еще, положил на деревянный помост у входа, затем деловито очистил копыта лошади монструозной щеткой, поклонился, тайком смерил взглядом будущего императора, и ушел.

Амара рассмеялась.

— Смотри, это кобыла. Ее зовут…

— Плотва, — автоматически сказал я.

— Почему Плотва? Ее зовут Ласточка. Ласточка!

Кобыла заржала, кося на меня блестящим глазом. Я ей не нравился. Она мне не нравилась тоже. Вблизи она оказалась огромной, зубастой и не слишком дружелюбной. Я, конечно, насмотрелся на лошадей в этом мире, но все они ранее были запряжены — кто в шарабан, кто в карету и, так сказать, сравнительно безопасны. А вот так, остаться с лошадью практически один на один…

Я погладил Ласточку по горячему шершавому боку. Она всхрапнула. Амара улыбнулась и привязала кобылу за недоуздок к поперечине у входа.

— Вот, теперь она тебе не страшна. Кобылы смирнее жеребцов. Еще лучше верховые мерины, но я не нашла подходящего, только упряжные. Ласточка достаточно смирная и… тебе с нее будет не так больно падать. Она уже почищена, и я сама взнуздала ее, тебе остается только оседлать. Премудрость нехитрая, Торнхелл. Не выказывай страха. Лошади как собаки — чуют страх новичка. Я буду подсказывать.

Это я-то новичок? Да я…

Я отхлебнул из бутылки, затем поставил ее стоймя в песок и, стараясь держаться уверенно, подошел к Ласточке.

— О боже мой, Торнхелл! — Рука Амары дернула меня в сторону. — Никогда, никогда не подходи к лошади сзади! Даже если ты ее знаешь, даже если это твоя лошадь! Достаточно тебе кашлянуть, и с испугу она саданет копытом! Если очень повезет — убьет сразу, ну а нет — станешь навсегда хромцом, слепцом, с поломанными ребрами и вмятиной во лбу! Если планируешь седлать — подходи к ней слева!

Хотел бы я посмотреть, как ты отреагируешь на автомобиль, когда я его заведу… с открытым капотом.

Я подошел к кобыле слева. Ласточка покосила на меня глазом и немедленно наступила копытом на ботинок. Не сильно, но чувствительно. И внушительно. Я отдернул ногу.

Амара рассмеялась, без всякого стеснения демонстрируя мне прореху между зубами, и легонько шлепнула Ласточку по вычищенному до блеска крупу. Та заржала — как мне показалось, обидно. Женская солидарность, короче говоря…

— Черт! Аран, будь увереннее… Лошади блестяще чуют твой страх. И неопытность.

— Раньше в упряжке… — проронил я, но она прервала:

— Упряжные лошади смирные. Верховые — куда строптивей, даже те, что кажутся спокойными. Сейчас я научу тебя седловке… Будь внимателен, лошади это дело не любят.

— Не любят, и?

— Могут укусить. Но не бойся, Ласточка привязана. Хотя… — В этом «хотя…» таилась угроза.

Никогда не думал, что седлание лошади дело настолько сложное. Освоение китайской грамоты, несомненно, было задачей куда более легкой. Амара поясняла терпеливо и спокойно, словно я был учеником в школе для умственно отсталых, хотя, верно, так оно и было, если принять во внимание местные реалии.

От Амары пахло свежестью и чистотой. В какой-то момент наши руки соприкоснулись, затем переплелись, затем я обнаружил, что стараюсь постоянно прикасаться к ее телу… Ее большая грудь под мужским камзолом вздымалась, прижималась ко мне, и я чувствовал ее упругую, горячую мягкость, и от этого кровь моя начала волноваться. По ее участившемуся дыханию и блестящим глазам я понимал, что она испытывает примерно то же самое…

— Правильно, милый господин, в карете лучше ездить зимой. Нет, ты делаешь не так, погоди, я расстегну подпругу… Хм… Это только степняки по зимнему времени умудряются без потерь для здоровья разъезжать в седлах, но на то они и степняки.

— Сколько могут пройти степняки, если вторгнутся… Сколько они пройдут за сутки?

— Нет, вот так… Да, да, умница! А теперь я все сниму, и ты попробуешь надеть подпругу и седло сам. Сколько пройдут? Миль семьдесят при сухой погоде, может и сто, если есть сменная лошадь, а она у степняка есть всегда. В морозы меньше, но ненамного. Вот, теперь пробуй!

Вместо этого я вдруг повернулся к Амаре, сграбастал ее в объятия и поцеловал, с удовольствием ощутив языком прогал между ее зубами. Она впустила язык без малейшего напряжения, ответив на поцелуй с горячностью и пылом юной девицы. Если бы вокруг не было чужих глаз, мы бы…

Но она отстранилась, и я увидел, что ее щеки в рытвинах от оспы разрумянились.

— Черт, милый господин… седлай ее наконец, укроти! Тебе давно пора сделать это! Очень давно! Сразу, как только… Седлай! Да делай же это, черт возьми!

Я начал заново проделывать всю последовательность седловки, так, как поясняла мне Амара. Голова кружилась, и совсем не от похмелья. Кровь и не думала остывать. Судя по блестящим глазам Амары, она испытывала примерно те же чувства. Да уж… Столько держать их под спудом…

— Нет, не так… Вот так, правильно… Затягивать подпругу нужно не слишком туго, но… Ах, Ласточка! — Рябая проводница хмыкнула.

— Что? — не понял я.

— Ничего, Торнхелл, все в порядке, — ответила Амара с неясной улыбкой и лукавым блеском в глазах. — Ты затянул подпругу? Молодец. А теперь — в седло! Ногу в стремя… Руками — за луку седла. Во-о-от так. Одним махом. Взлетай!

Я успешно взлетел. И тут же мир накренился, поехал набок, свернулся в цветную спираль, и я оказался под брюхом лошади, головой на песке. Ноги мои, продетые в стремена, задрались к небесам.

Амара хохотала, хлопая себя по коленям. Ласточка фыркала и ржала, и мне казалось, в этом ее фырканье и ржании тоже был смех.

Наконец рябая проводница помогла мне извлечь ботинки из стремян, и я возделся на ноги. Амара смотрела на меня с широкой улыбкой.

Я остервенело вытряхивал песок из волос.

— Поясни, что я сделал не так?

— Все так, Торнхелл. Все правильно, и ты способный ученик. Но Ласточка… — Слова прервал новый взрыв хохота. — Она хитрюга. Надула живот, это старый трюк лошадей. Как только ты сел, она выдохнула, подпруга седла ослабла — и ты низринулся в бездны…

— Ты знала, — сказал я. — Ты заметила.

— Конечно, Торнхелл.

— И не предупредила.

— Нет. Я не могла упустить такой шанс повеселиться!

— Отшлепаю тебя за это.

Серые глаза взглянули на меня без улыбки.

— Ты сделаешь сегодня со мной все, что пожелаешь, милый господин, и я не буду противиться. Тебе давно уже пора это сделать… А пока — пусть седло займет назначенное ему место. Вот так… Садись, ты больше не упадешь. Шпоры тебе не потребуются. Ласточка обучена слушаться шенкелей… Ты даже этого не знаешь. Это внутренняя сторона ноги, проще говоря — нажатием ты управляешь скакуном… Можешь немного подбодрить ее шлепком, но не бей сильно… Какой женщине нравится, когда ее бьют сильно?

Глава тринадцатая

Спустя два часа экзерсисов я уже научился кое-как держаться в седле, и даже управлять лошадью. Назад возвращались конными, Амара тоже заняла место в седле. Ее кобыла была менее смирной, она фыркала и косила глазом на Ласточку. Конюх, которому надлежало отвести лошадей обратно, пешим следовал за нами на почтительном расстоянии. Впрочем, он не слишком утруждался, ибо мы двигались шагом; я не мог пустить Ласточку рысью либо размашистым галопом — все-таки родился не самоубийцей и порции адреналина предпочитал извлекать менее, хм, опасным путем, например, гонками на реальной машине. А вот лошади… казались пока непредсказуемыми и опасными.

— Готовься, милый господин, — промолвила Амара с лукавой полуулыбкой.

— К чему готовься?

— Твой милый зад к вечеру весьма разболится. Нужна минимум неделя, чтобы привыкнуть к седлу.

— Что ж, мы, вместе с моим милым задом, перетерпим. Боль не скажется на моей резвости… во всех иных вопросах, кроме верховой езды. А верховую езду мне придется освоить, как бы больно и отвратительно — а это и правда отвратительно! — не было… Мне нужны брай, Амара. У тебя есть на них выход?

— К чему они тебе, милый господин?

— Шпионы. Они вне политики, вне границ, именно поэтому их можно использовать в качестве шпионов.

— Почти все брай покинули пределы Санкструма, устрашившись слухов о новом архканцлере. Да и черный мор подстегнул их резвость…

— Архканцлер оказался не слишком опасен. Мор я победил. Ты слышала, что это…

— Обыкновенный яд. Твой Шутейник мне уже рассказал. Так что брай получат… взамен?

— Значит, у тебя есть способ с ними связаться?

— Возможно. Так что получат брай?

— Всяческие свободы. Их больше не станут притеснять. Брать налоги…

— Они и так не платят налогов.

Действительно…

— Ох! У них есть свои — честные! — способы заработка. Врачевание, предсказание судьбы, музыка… Как минимум, я гарантирую указом — гонения на них навсегда прекратятся. Кроме того — они обретут при дворе Санкструма могущественного друга…

— Или недруга — если откажутся тебе помогать?

— Нет. Я в любом случае не стану их преследовать. Но если они деятельно помогут мне — в деле шпионажа и распространения нужных мне слухов — я гарантирую им всяческие поблажки.

Я на миг утратил контроль над Ласточкой, и эта негодная кобыла тут же сошла с мощеной дороги и потянулась губами к траве. Пришлось натянуть поводья, лошадь недовольно всхрапнула. Я мягко дал ей шенкеля, одновременно потянув узду в сторону дороги. Кобыла нехотя повиновалась. Амара разразилась хохотом. Да, ощущения — словно я за рулем учебного авто, а рядом — не слишком дипломатичный инструктор, который искренне веселится, глядя на новичка.

— Вот так, да, у тебя отлично получается!

— Так ты поможешь мне с брай?

— Я постараюсь. Думаю, я сумею связаться с теми, кто еще остался в Санкструме, но дело это…

— Необходимо завершить до начала войны. Мне нужны шпионы на территории врага. Это единственный шанс для брай получить мою милость. Второго не будет.

— Я понимаю.

— Ты свяжешься с ними?

— Я постараюсь.

— Как можно скорей!

— Я пошлю весть уже сегодня.

— Также мне нужны ведьмы.

— Ты уже говорил это. Что получат ведьмы?

— А ведь я уже говорил это. Свободу.

В серых глазах мелькнула затаенная боль.

— Не так это просто, милый господин, дать нам свободу. Ведьмовская сила проклята церковью Ашара, проклята основательно, проклята давно…

И сюда прокрался чертов гендерный вопрос. И здесь правят бал ужасные мужские сексисты. И здесь идет жесткое деление на мужскую и женскую силы. Магия в Санкструме — мужская прерогатива, мужская привилегия. Видимо, отголоски патриархального устройства мира, хотя я не углублялся в этот вопрос. В какой-то момент в здешних магических школах случился раскол, и победившая ветвь законсервировала и легализовала свою власть. Мужчины выиграли, женщины проиграли и ушли в подполье. Пока я вижу этот вопрос именно так. Не думаю, что женщины, практиковавшие ведовство до раскола, каким-либо образом злоумышляли против мужчин, хотя идеологию — в том числе и тайную — здешнего ведьмовского сообщества узнать мне будет необходимо. Возможно — просто возможно! — там есть весьма злопамятные пункты типа «Уничтожить всех мужчин-магов», «Захватить мир», «Установить матриархат» и так далее. Идеологию сообщества ведьм мне необходимо узнать. В противном случае — я рискую выпустить джина из бутылки… Но все же ведьмы мне нужны. Раз уж я в мире, где магию используют в том числе и в военных целях, мне необходимы свои чародеи… Не продажные уроды вроде Ревинзера, и не рабы, вроде брата Горишки, а жестко мотивированные, готовые драться за меня и Санкструм — чтобы получить вожделенную сотни лет свободу. То же самое — и к брай. Нет союзников лучше, чем те, которым ты пообещаешь свободу.

— Я подчиню себе церковь и целиком избавлю ее от влияния Адоры. Брат Литон встанет во главе независимой церкви Санкструма и оправдает ведьм.

— Это вызовет волнения.

— Не думаю, что это вызовет сильные волнения. Я позабочусь: я направлю людей к верным мыслям через свою газету. Кроме того, церковников и так не слишком любят в народе. Когда люди узнают, что больше не нужно платить десятину церкви, они весьма… обрадуются. Разумеется, везде есть фанатики… в том числе фанатики буйные. Возможно, случится раскол, но на фоне войны число раскольников, полагаю, не будет велико. Вопрос с ведьмами пройдет… гладко. Так что… ведьмы? Ты ведь понимаешь, зачем они мне нужны.

Амара помолчала. Лошади цокали подковами по булыжникам дороги.

— Понимаю. Но я не…

— Знаю, что ты не решаешь самолично. Мне нужно поговорить с лидерами. С теми, кто имеет реальную власть среди ведьм.

Она приостановила лошадь, и я, натянув узду, с определенным успехом проделал то же. Прежде чем остановиться, Ласточка прошла еще несколько шагов, так что мне пришлось обернуться в седле.

Амара смотрела на меня неподвижно.

— Аран! Великая Мать находится в Дироке…

— Великая Мать?

— Она наш… верховный, духовный лидер! Более десяти лет ее содержат в Дироке… Если ты хочешь говорить — говори с ней. Мы решим так, как скажет она!

— Ты говорила, что ведьм сжигают? Почему же…

Ее пальцы стиснули уздечку, так что костяшки побелели.

— Не решились. Знали, что это может вызвать… волнения. А кроме того — мы бы выбрали новую Великую Мать. Пока же старая Мать жива, мы не можем этого сделать…

— И ведьмы таким образом не имеют верховной власти. Понимаю.

— Простых ведьм сжигают… А она… Более десяти лет она находится в подземельях этого чертова замка… Мы знаем, что она жива, мы ощущаем ее… Поговори с нею, Аран! Мы сделаем так, как скажет она.

Я кашлянул — нервно. Не выпущу ли совсем уж крутого джина из бутылки, если освобожу эту самую Великую Мать? Ох, и зла она, верно…

— В ближайшее время я навещу Дирок. Вместе с тобой. Помни — для шпионов ты моя любовница, и мы собираемся бежать из Варлойна вместе. Итак, мы посетим Дирок и постараемся понравиться Великой Матери.

Сказал и подумал: а ну, как эта самая Мать пошлет меня матерно? Десять лет сидеть в подземелье — тут и святой не выдержит да озлобится.

Кулаки Амары немного расслабились, она улыбнулась — бледно и неуверенно. В этой неуверенности читалась досада: если бы могла, она приказала бы ведьмам помочь мне, но если Великая Мать даст мне от ворот поворот, я останусь без этой помощи.

У входа в ротонду меня поджидал Блоджетт. Старший секретарь был взволнован.

— Господин архканцлер, ваше сиятельство! В приемной послы Сакран и Армад… Они привезли… золото!

Вот этого мне следовало опасаться. Дорогие послы стремились ускорить мое бегство из Санкструма.

Глава 14

Глава четырнадцатая

Готовиться к войне, при том, что тебя держат под колпаком и ты не знаешь, кто именно из придворных является шпионом — нелегко. И не стоит забывать: моя обязанность — создавать видимость упадка, паники, полной дезорганизации всего и вся. Это бесконечно усложняло мою роль морально сломавшегося наследника. Я полагал, что в запасе будет еще пару недель, однако меня ненавязчиво решили подтолкнуть к бегству. Проблема. Весомая головоломка. Попытаемся решить.

Солнце было красноватое, всходило настороженно, среди густых облаков с редкими просветами. Теперь уже я верил в местные в приметы.

Я высвободил левую ногу из стремени, как учила Амара, взялся за луку седла и неловко спрыгнул на землю, впрочем, те, кто мог за мной наблюдать, могли списать мою неловкость на банальное опьянение.

— Давно ждут?

— Около получаса! Явились с гвардейцами Храма… Ходят как у себя дома, спаси Ашар!.. Гвардейцы принесли массивный сундук.

— Гвардейцы Храма?

— Личные военные части понтифика Адоры. Отборные! Элита элит! Они охраняют посольство… Оружие у них не парадное, дворцовое, а боевое! Не ожидал их здесь встретить…

Спецназ, то есть, местный… А не собираются ли они меня того, под шумок… Ну нет, это вряд ли — кругом Алые, спецназ повяжут. А вот то, что представители, по сути, враждебного государства явились ко мне с боевым оружием — это явно намеренно. Это унижает меня как будущего владыку Санкструма. Спущу ли им эту дерзость? Конечно, спущу, куда денусь… Я морально сломлен.

— Почему пропустили с боевым оружием?

— Послы ведь, господин архканцлер, ваше величество… Изначально, согласно договорам, разрешено пускать в Варлойн с вооруженной охраной, если число оной не превысит десяти человек.

— Не превысило, надеюсь?

— Десять и пришло, ваше… величество. А с послами явилась некая дама с огненным взглядом!

Амара внезапно насторожилась:

— С огненным взглядом?

Блоджетт кивнул:

— Да, госпожа.

К Амаре он обращался настороженно, ее статус при мне был ему не ясен. Кто она? Служанка? Любовница? Из крестьян? Из купечества? Или, быть может, дворянка, которая скрывает свое происхождение? В мире социальных каст ему важно было поставить ее на определенный уровень — прежде всего, для себя, и понять, насколько глубоко она на меня влияет… Раньше я был безусловной мишенью феодальных групп влияния и их главарей… Теперь группы влияния несколько изменились, а мое положение значительно упрочилось. Отныне мне надлежит балансировать между этими группами. С одной стороны Великие с Блоджеттом, с другой — сохранившиеся дворяне из Простых и Умеренных, с третьей — Амара с ее ведьмами, которые мне нужны до зарезу, но неизвестно, что попросят за свою помощь… И при всем при этом — у меня чудовищный кадровый кризис…

— А еще у нее змея на шее… Ожерелье такое… странное…

Амара спрыгнула с лошади и бросила мне повод.

— Я схожу посмотрю, Аран!

Она явилась спустя десять минут: глаза блестят, щеки раскраснелись.

— Это чудесница… магичка из Рендора, — сказала тихонько. — Она ментальный аудитор. Очень сильный. Я смотрела на нее в щель из кабинетной двери, но даже так она почувствовала неладное. Очень сильна.

— Ментальный аудитор?

— Она определяет, врет человек, или говорит правду.

У меня похолодел затылок.

Послы приволокли средневековый детектор лжи. Заодно и проверят — крейн ли я.

— И это не все, Аран. На золоте послов — следящее заклятие.

Это я понимал. Таким же образом «засветили» вещи реального Торнхелла — шпагу, кошелек, гребешок, пузырек нюхательных солей. Следящее заклятие — чтобы определить, куда я повезу золотишко, когда решу сделать ноги, выследить, поймать — возможно, тайком убить — и вернуть деньги Адоре и Рендору.

— Они не собираются тебя отпускать, — тихо сказала Амара.

Это было ясно с самого начала.

Я велел срочно позвать Шутейника. Взглянул на Амару Тани.

— Ты ведь… — чуть не сказал «ведьма». — Ты можешь поставить помеху?

— На золото? Нет, там сложная вязь заклятия, сама я не сумею, только ковен сможет развязать. Но в этом случае те, кто наложил чары, поймут, что заклятие снято…

Ну да, ведь сигнал маячка пропадет.

— И это послужит подтверждением того, что я лгу.

— Да, Аран. Заклятие на золоте трогать нельзя.

— Но я имел в виду другое. Ты можешь заблокировать ментальный дар этой чертовой магички, чтобы она не знала, говорю я правду или лгу? Чтобы она не могла просветить меня и Блоджетта? И Шутейника тоже.

Амара сказала почти виновато:

— В мысли пьяного человека проникнуть практически невозможно.

— Предлагаешь мне срочно напиться?

Она усмехнулась:

— О, нет. Я буду стоять за дверями и поставлю блок, а ты…

— И я, и Блоджетт, и даже Шутейник!

— О! Вы трое будете изображать пьяных. Аудитор не сможет уяснить причину помех. В этом случае дар ее окажется бессилен. Она будет, конечно, подозревать…

— Подозрение не опасно. Опасна уверенность.

— Чудесница не сможет быть уверенной ни в чем.

— Прекрасно. Мы сыграем перед послами сценку… Не удивляйся ничему, поняла?

Значит, нам нужно изобразить пьянку. Занятие не слишком сложное. Я дал быстрые инструкции Амаре, и она ушла. Вместо нее явился Шутейник, освобожденный от разбора завалов. Пахло от него алкоголем.

— Мастер Волк?

Ну и что с ним будешь делать? Я сам начал недавно прикладываться к рюмке.

Кратко я пояснил Блоджетту и Шутейнику правила игры в ближайшие десять минут. Шутейник улыбнулся — коварно:

— Ну, уж это я сыграю запросто! Хо, как же не сыграть?!

Блоджетт мотнул плешивой головой:

— Отлично измышлено!

* * *

Итак, я поднялся наверх, в кабинет ротонды. Амара уже расставляла на столе кубки, кое-какую вчерашнюю снедь, принесла и бочонок с виски Бришера. Я отпил немного, остальное расплескал по полу, плеснул на линялые гобелены и даже — непочтительно! — на обложку Законного свода. На верхний обрез этой могучей книги подвесил за веревочку огрызок колбасы. Прекрасная картина ночной пьянки! Еще немного подождем, пусть воздух пропитается запахом алкоголя… Пью с ночи, и пьяным же сегодня катался на лошади… Пустился во все тяжкие наследник!

Кот не вынес этого ужаса, фыркнул и сбежал на лестницу. С-слабак!

Наконец все было готово. Амара заняла место на лестнице, я дал знак Блоджетту, и он распахнул двери в приемную.

Послы вошли плечом к плечу, как сросшиеся боками сиамские близнецы. Две пары глаз обежали кабинет, остановились на мне. Я же восседал за столом в расслабленной позе и катал в руках серебряный кубок с виски, а сердце трепыхалось испуганной птицей: только бы не поняли, что я блефую!

— Господин Торнхелл…

Я жадно приложился к кубку.

— Г-господа!

Зашуршало платье. Из-за спин послов возникла статная женщина лет пятидесяти в малахитовом, не слишком примечательном платье. Золотое ожерелье, искусно выполненное в виде тела змеи, сразу бросалось в глаза. Блистали, переливались на свету крохотные чешуйки. Голова змеи, заглотившей собственный хвост, лежала меж острых ключиц магички. Женщина была не просто статной, она была болезненно тощей, скулы выпирали сквозь туго натянутую кожу, будто череп хотел разорвать ее и, выбравшись наружу, явить всем истинный лик спрятанного под человеческой оболочкой существа.

Я не сразу понял, что лицо женщины было лишено бровей и даже ресниц. От этого ее зеленые, с черными крапинками глаза действительно приобретали какую-то демоническую, потустороннюю силу.

Она остановилась у Законного свода, брезгливо глядя на ошметок колбасы, и я в душе порадовался, что придумал столь кричащий элемент декорации. Взгляд нацелился на меня, и я помимо воли содрогнулся. Меня попытались магически просветить, очевидно. Тут же отпил из бокала, пьяно качнулся и отвесил женщине легкий поклон. Взгляд зеленых в крапинку глаз метнулся к двери, за которой скрывалась Амара. Узкие губы чудесницы пошевелились. Дверь предательски скрипнула, и я помимо воли привстал, оглянулся.

В щель заглядывала толстая мохнатая рожа с круглыми удивленными глазами.

Кот нелюбезно оглядел гостей, злобно фыркнул и пропал.

Тьфу ты, Шурик!

Наступила пауза. Женщина стала вполоборота, но разум ее был нацелен на меня, я ощущал это слишком хорошо.

Работай, Амара, работай! Не позволяй этой… забраться ко мне в голову!

— Господин Торнхелл… — произнес Армад.

Я встал.

— Да? Да-да! Я слышал, вы принесли… мое золото!

Армад кивнул.

— Ад, приправленный золотом, всегда сладок, — произнес я, изображая пьяную браваду. — Заносите!

Глава 15

Глава пятнадцатая

Шестеро дюжих гвардейцев Храма — мундиры черное с золотом, на поясах внушительные мечи — внесли сундук, да не сундук даже, сундучище! Массивные доски из мореного дуба, кованые углы, плоская крышка с широкими полосами бронзы. У-у-у-хх!

Местный золотой весит навскидку три-четыре грамма, до номинала более одной кроны тут не додумались, стало быть в этом сундуке — сундучище! — презренного металла около двухсот килограмм.

Двести килограмм чистого золота Я привстал, постарался изобразить на лице предсказуемую, инфантильную алчность, как у наших земных политиков, которые хватают, жрут, не думая, и частенько сжирают сами себя. Хватай сейчас, хватай! На! На! Я вспомнил, как Насреддин спас ростовщика из пруда, подманив его на золотую монету. У ростовщика Джафара был очень узкий горизонт мышления. Он был ущербен и алчен. А чем уязвимей и ущербней человек — тем более он управляем, ибо его алгоритмы просты и явны.

Женщина-аудитор направила на меня внимательный взгляд.

БУМ!!!

В голове моей было пианино, и кто-то ахнул по басовой клавише кулаком.

Я покачнулся, сделал вид, что так и надо, хотя острая боль распространилась от головы к шее, стрелой пронзила сердце, сбила дыхание.

Вот что такое ментальный аудит? Или…

Амара!

Ну конечно! Я ведь — крейн, магия ментального аудита направлена на меня, Амара ее блокирует, а меня от любой наведенной магии вот так вот плющит. Странно еще что устоял на ногах, не упал носом в столешницу.

Боль схлынула, словно и не было ее. К счастью, мои покачивания, заминки, содрогания укладывались в поведение пьяного. Пока я мялся у стола, гвардейцы, ухнув, поставили на него сундук. Тяжко скрипнули ножки. Посол Армад откинул крышку, по кабинету запрыгали солнечные зайчики.

Скорее всего, специально, на верх сундука уложили особенно блестящие, новенькие монеты.

Гвардейцы вышли.

Взгляды послов царапали меня. Я выпрямился и погрузил обе руки в золото — по самые локти. Затем набрал две тяжелые горсти и, вынув, ссыпал золото обратно — алчно любуясь блеском. Монеты в глубинах сундука были куда более тусклыми, что вызвало улыбку. Значит, правильно я решил.

— Иногда… азартные игры окупаются щедро, — сказал-прошептал Армад.

Мне захотелось дать ему в сопелку.

БУМ!!!

Теперь уже я был готов и не подал виду, только икнул развязно и улыбнулся послам, продолжая перебирать монеты. Это были монеты Санкструма, где их послы раздобыли в таком количестве, интересно? Впрочем, не важно. Словно спохватившись, я схватил горсть монет и суетливо сунул в карман штанов. Затем набил второй карман и улыбнулся сквозь боль:

— Какая сладкая тяжесть, господа!

— Еще пятьдесят тысяч и охранная грамота будет привезены через восемь дней, — произнес Армад.

БУМ!!!

Пароксизм боли был таков, что у меня даже глаза заслезились. Невольно вспомнил брата Горишку, который угощал меня чем-то подобным у Ренквиста. Там, правда, боль была посильней.

Прекрасно. В своей алчности я врагов, надеюсь, убедил. Теперь — второй номер программы: мне нужно показать, что есть люди — и не только люди! — имеющие огромное влияние на мои решения, те, кому я обязан, те, кого я слушаю, и, что важнее — те, кого я обязан слушать.

— Все это очень хорошо, господа! — заметил я, когда боль ушла. И добавил драматическим шепотом: — Пятьдесят тысяч всего, как уже говорил, крайне мало! Мне нужно поделиться с ближним кругом, с теми, кто способствовал моему возвышению! — И показал взглядом на Блоджетта, как заправский заговорщик. — И иным… Иначе они не выпустят меня…. Понимаете?

Я старательно намекал, что являюсь пешкой в заговоре, о котором послы не слухом, ни духом. Что я — совершенно несамостоятельная фигура.

БУМ!!!

Зеленые с крапинками глаза без ресниц вцепились в меня яростно, чаровница смотрела открыто, с вызовом, выпятив нижнюю губу. Веки подрагивали.

Я рассеянно улыбнулся ей, дескать — ну, дамочка некая, пусть будет раз пришла, и произнес:

— Вот господин Блоджетт, извольте видеть… Он сегодня немного выпил со мной, но это не страшно… Он, он, только он занимается всеми текущими делами… Что там мне надо сделать, старый хрыч? Скажи им? Ик!

Хитрый лис отлип от простенка между окном и дверью, приблизился к столу чинно, покачнулся, как мы и уговаривались, пьяно, сказал непререкаемо и важно:

— Час скорби настал в Санкструме… Без особой нужды не покушаясь на власть Торнхелла, хочу сказать, что он обязан произвести за эти две недели важные церемонии, дабы не возникло ропота, подозрений, и всяческих брожений.

По лицам послов я видел, что ропот, подозрения и всяческие брожения — это именно то, на что они рассчитывали, однако они благоразумно молчали, слушали резоны, которые выдвигал старый секретарь.

— Моя фракция, — Блоджетт сделал упор на слове «моя», — фракция Великих готова принять власть Варвеста… Однако мы настаиваем на том, чтобы как следует завершить все нужные дела с Торнхеллом, в возвышение которого мы вложили столько… средств.

БУМ!!!

Теперь боль была существенно слабее, магичка переключилась на Блоджетта, и скрещение магий, стало быть, задело меня лишь по касательной.

— Какие же обязанности у господина Торнхелла перед Великими? — осторожно спросил Армад. Сакран стоял к секретарю вполоборота, глядел куда-то в пространство между мной и магичкой, видимо, на дверь, за которой притаилась Амара. Что — если сделает сейчас несколько шагов и распахнет ее настежь? Что мне делать? Наверное, я дам сигнал, и постараюсь оглушить или убить послов так, чтобы не услышали гвардейцы Храма в приемной. Затем…

Но Сакран к дверям не прошел.

Блоджетт улыбнулся рассеянно, жестом собственника захлопнул крышку сундука. Ответил:

— Торнхеллу надлежит похоронить своего отца… и братьев… и сестер со всеми надлежащими почестями, и так, как заповедано нашими предками. Достойно! — вскрикнул он истерично, будто на миг потеряв контроль над собой. — Пройти похоронным шествием по Норатору… Это разумеется! Присутствовать на поминальной панихиде… Это тоже разумеется! И навести порядок во дворце и Дироке… Прищучить некоторых… которым много воли дадено было при Экверисе Растаре!!! Много воли дадено!!! — заорал Блоджетт страстно, будто под алкоголем окончательно потерял контроль над собой.

Я заметил, что послы, сперва настороженные, расслабились. Переглянулись с усмешкой в уголках глаз. А, сказали их взгляды, да фракция Великих хочет руками Торнхелла свести старые счеты! Это не страшно. Это мелко и не опасно для Варвеста. Это можно позволить.

Они взглянули на меня. Можно позволить — это читалось в их взглядах.

— Да-да, — кивнул я рассеянно и снова распахнул крышку. — Грядут некие расправы… Мне недосуг этим заниматься… Кого на плаху, кого в Дирок на вечное… поселение… И прочие… вещи наименее существенные…

— Решение неких насущных вопросов, — подхватил секретарь. — Самых простейших, но давно назревших… Казни и заключения! И проведение нескольких важных церемоний и важных бесед с первыми людьми империи, дабы отречение было поддержано всеми фракциями. Со своей стороны, обещаю уже сейчас полную поддержку принцу Варвесту от фракции Великих!

Ад, приправленный золотом. Власть всегда была предметом торга.

— Что ж… — благодушно начал Армад, переглянувшись с Сакраном, но двери распахнулись, и в кабинет ворвался Шутейник. За ним следовал Фальк Брауби. Оба были по-настоящему и весьма основательно пьяны.

— Ну вот и золотишко! — взрыкнул Шутейник, и без промедления набил себе карманы кронами Санкструма. Затем начал горстями ссыпать деньги в принесенную суму.

Брауби поднял к свету одну крону, другую, попробовал на зуб, капнул на монетку, добытую из глубин сундука, каким-то реактивом, ухнул, как медведь, довольно.

— Чистое. Не порченое. Примесей нет! Мою долю отсчитаете сами!

Пока мои соратники ломали комедию, в голове бумкнуло дважды подряд — чаровница пыталась зондировать мозги гаера и алхимика, и меня зацепило лишь по касательной.

— А где еще пятьдесят? — прогудел Брауби тревожно. — Объем сего сундука… слишком мал, дабы в нем поместились сто тысяч кров!

— Через восемь дней, — ответил Сакран успокоительно. Внушительный вид алхимика не произвел на него решительно никакого впечатления. Посол смотрел на Брауби, скорее, как на большого ребенка, решившего поиграть во взрослого, столько скрытого превосходства было в его голосе, столько предубежденного презрения во взгляде…

Послы вновь переглянулись. Ранее они надеялись подвигнуть меня к бегству, но теперь стало ясно, что правила игры немного поменялись. Что ж, поменялись — но игра по-прежнему развивается в выгодном для послов направлении.

— Через две недели Аран Торнхелл… при стечении народа… Должен отречься от короны на ступенях храма Ашара, — произнес Армад с ноткой неприкрытой торжественности.

— Там же, где стал архканцлером, — добавил Сакран едко.

Я беззаботно махнул рукой.

— Отрекусь с жаром! Только привезите еще пятьдесят тысяч и охранную грамоту! Для меня и… моих соратников… Я составлю список и передам… вам…

Послы не возражали. Они готовы были обещать мне Луну с неба, пока все развивалось в выгодном для них русле. В моей голове в последний раз бумкнуло, и эта боль была почти сродни той, которой угощал брат Горишка. Но я был готов и не подал виду. Наконец, послы и магичка ушли.

Я знаком велел Блоджетту оставаться на своем месте: послы не дураки, могут через магичку просветить его уже в прихожей.

— Пусть Алые проводят послов. И уже после вы, Блоджетт, запрете все двери. Сегодня приема не будет.

Из-за двери выскочила Амара. Щеки раскраснелись, на глазах слезы.

— Торнхелл! Прости… Я… чертова дура… я забыла… Ашар! У тебя кровь из носа…

Я улыбнулся, провел пальцем — кровь и правда сочилась из правой ноздри мелкими капельками. Кажется, направленная магия сродни направленному ультразвуку — причиняет вред моим сосудам, и это, разумеется, плохо. Но не смертельно, если только не подвергаться воздействию этой самой магии слишком часто.

Я сграбастал ее в объятия и поцеловал, оставив кровавый отпечаток на ее губах.

— Все, все прошло. И ты правильно мне не сказала. Иначе я не смог бы сыграть… все время ожидал бы удара…

— Эта чертова тварь! Но я сдержала ее! Она решит, что всему виной алкоголь… И скажет послам… Они не будут убеждены окончательно, но…

Я прижал Амару к груди.

— Тш-ш-ш… Все закончилось. Все хорошо. Однако теперь мне и правда нужно выпить. — Я кинул взгляд на Брауби и Шутейника. Вздохнул. — Теперь — и только теперь! — мы начнем настоящую подготовку к войне.

Глава 16

Глава шестнадцатая

— На этом золоте заклятие, — произнесла Амара веско, повторила, будто я не слышал этого раньше.

Я кивнул:

— Угу, и если бы оно разошлось по стране вдруг, внезапно — это бы вызвало у послов законное подозрение. Но после представления Шутейника и Брауби подозрений у них не возникнет. Свои доли получили все, кто способствовал моему возвышению… — Я рассмеялся. — Корыстолюбцы! Теперь крупные партии золота могут отправиться куда угодно. Маги Адоры и Рендора будут отслеживать всплески там и тут, там и тут… Хотя основная масса золота скоро проявится в горах Шантрама.

Амара ушла готовить ранний обед. Кот убрел следом — удивительное дело, признал ее сразу, и слушает, поджимает уши, если она на него цыкает.

Я знаком пригласил Брауби забрать себе золота столько, сколько посчитает нужным. Ему для лаборатории потребны реактивы, утварь, помощники. Даже простейший древесный уголь надо закупать, и это не говоря уже про серу и селитру. Алхимик набрал несколько сотен золотых, кивнул мне благодарно, потрепал по толстому загривку явившегося кота и убрался восвояси — его ждала работа.

Позвал и брата Литона, нагрузил его сумками с золотом — на закупки оружия его людям. Чем больше у меня вооруженных групп влияния в Нораторе — тем лучше. Позднее я присоединю к своим сподвижникам горожан и купечество.

Пока даю деньги бессчетно, ибо заинтересован в скорейшем результате и верю в благородство тех, кто меня окружает. Как только дела более менее устаканятся и начнут расширяться, и в мой круг общения войдет больше случайных — но нужных — людей, поставлю строгий учет. Война — время бесстыдного воровства всех, кто как-то причастен к поставкам.

Я кликнул вестового, отправил его за Бришером. Шутейник тоже намылился уйти, но я остановил, вынул из ящика свернутый в трубку рисунок эльфа по имени Хват, который исполнил не так давно мой несостоявшийся убийца, а ныне — шпион в логове Ренквиста — Валтор. Достал и прочие рисунки… Нагих женщин Валтор рисовал со вкусом и со вкусом же раскрашивал пастелью: тощих он не любил, его женщины — полногрудые и крутобедрые, манящие, зовущие, обязательно с возбужденно торчащими сосками, приковывали взгляд. Пир женской плоти. Фестиваль! Я развернул рисунки, и мы с Шутейником на минуту оказались в мужском раю. Совершенно невинное развлечение, которое…

— Торнхелл!

Амара стояла за спиной, в руках — поднос со снедью. Ноздри расширились, глаза — горят.

— Это по работе, — откликнулся я совершенно автоматически.

— Торнхелл!

Я испугался, что поднос со всем содержимым в единый миг окажется на моей голове. Эмоции у женщин всегда бегут… впереди рассудка.

Поднял руку, сказал — «Тш-ш-ш!»

И вкратце пояснил свою затею с газетой и раскруткой Валтора как модного живописца, а газеты — как вместилища срамных — но таких притягательных картинок, которые поедут по всем городам и весям, работая как манок для моей пропаганды. Однако ноздри ее трепетали. Она стукнула подносом о край стола, двинула его на рисунки, почти смяв их, фыркнула, как большая пантера, тряхнула коротко стрижеными волосами… и ушла.

— Женщины… — задумчиво проронил Шутейник. Он понимал. Имел значительный опыт. Женщины — все собственницы, за редким, исчезающее редким исключением.

Внизу, на втором этаже, громко стукнула дверь.

— Отправь рисунки дядюшке Рейлу, — сказал я. Выбрал из десятка красоток одну, брюнетку с клубничными ягодицами, которые притягивали мой похабный мужецко-шовинистический взгляд, сделал отметку чернилами. Затем пронумеровал все прочие рисунки. — Публиковать — тогда, когда я скажу. Вот эту — в ближайшем выпуске. И подпись… — Я придумывал на ходу псевдоним для Валтора. — «Неистовый Мачо».

— Мачо?

— Да, слово из моего мира.

— А что оно означает?

Я задумался.

— Ну… самоуверенного и самодовольного… чудака.

Мир Санкструма — мир по преимуществу патриархальный, нравится это кому-то или нет, дела здесь обстоят именно так. Деньги и влияние сосредоточены в большей степени у мужчин, и мужчины решают — а стало быть, моя газета должна быть популярна именно у сильной половины. Потом, в мирное время, подумаю и о равноправии, введу газеты для дам, что-нибудь гламурное, да и о равенстве полов задумаюсь. Но пока — война. А на войне все средства хороши.

Вернулся из приемной Блоджетт, поцокал языком, увидев похабные картинки. Я знаком велел ему присесть да поесть. Он подчинился — как видно, не завтракал с утра, весь в делах, присел на торец стола, большую часть которого занимал огромный сундук.

Я подумал, что теперь безотлагательных дел будет становиться все больше, и если не сплавлять часть их на помощников, я рискую бегать как та белка в колесе, все двадцать четыре часа в сутки, и все равно времени мало будет.

Левой рукой я хватал нарезанный Амарой хлеб и мясо, ел, правой составлял заметку про нашего Хвата. Пока сидел в плену у прозреца, я не мог действовать, но мог — думать, и это было мое единственное развлечение и терапия, чтобы не сойти с ума от яда и слепоты. Неспешно план поимки хитрого эльфа родился и окреп, и сейчас я быстро заполнял бумагу чернильными строками. Закончив, показал Шутейнику и старшему секретарю.

Гаер прочел, хмыкнул. Блоджетт цокнул языком:

— Хитрая затея!

— Сработает ли, мастер Волк?

— Обязательно. Только конченый идиот не клюнет на мою приманку, а эльф не идиот. Сумасшедший — может быть, но не идиот. Любопытство же присуще всем расам. Он обязательно решит взглянуть, и мы… Это единственный наш шанс поймать Хвата.

И мертворазум эльфийского леса мне не простит, если я упущу Хвата. И Эльфийская тоска расползется и все мои усилия пойдут прахом.

— Учти, Шутейник, — повторил я, — у нас будет лишь одна попытка. Сколько у тебя сейчас людей?

— Двенадцать. И три хогга. Все — заслуживают наивысшего доверия.

— Хорошо. Будем считать, этого хватит. Покажешь им портрет, они должны крепко запомнить эту харю, запомнить до каждой черточки, каждого изгиба. Помни — эта тварь умело маскируется.

— Когда печатать статью?

— Я скажу, когда окончательно будем готовы. Скорее всего, следующая неделя, но, может быть, и раньше, намного раньше. Да, еще. Мне нужен свежий труп. Можно утопленника, но обязательно бодрого, не разбухшего.

Шутейник ни капли не удивился, а Блоджетт поперхнулся вином.

— Человека? — осведомился гаер деловито.

— Да.

— Как скоро, мастер Волк?

— Послезавтра. Труп не должен носить следов разложения. Он должен быть… свежачком. Если есть раны — замаскировать, переодеть в свежее. Это должен быть труп, внушающий всяческое доверие. Труп, хм… делового человека.

— Мужской, стало быть?

— Да. Труп в одежде небедного горожанина, купца. Тайно доставить его в Варлойн, положить на ледник. Дальше я скажу, что делать.

— Сделаем, мастер Волк. Эх, наступают горячие денечки. Прощайте, мои гривуазные* куплеты!

В штанину ткнулось что-то мягкое, я сунул руку под стол и нащупал сперва уши, затем толстую холку, и почесал ее малость. Кот довольно сказал «Ур-р-р», и куда-то убрел.

Я бросил взгляд на гаера:

— Помнишь Прядку?

Он потрогал кривой, плохо заросший шрам на лбу.

— Кто ж ее забудет! Мне по головешке кружкой, а вам бутылкой прилетело! Ладушки-воробушки!

— В трактир «Счастье» надо отправить своего человека либо хогга, я уже говорил как-то… Валтор будет туда наведываться…

— Помню, мастер Волк. Все будет сделано. Сегодня же отправлю.

Тайный приказ Шутейника — студенты да хогги из тех, кого он знает лично, за кого ручается. На первых порах — сойдет.

— Ох! Господин… Торнхелл… — вскричал Блоджетт, порываясь встать.

— Что такое?

— Кот… ваш кот! Убийца! Тычется мне в ногу!

— А. Свет Ашара… Так почешите ему за ухом. Он за этим и тычется. Чешите-чешите, иначе не отстанет. И не бойтесь, своих он не трогает, правда.

Блоджетт, однако, бросил руки на стол, сел прямо, как стрела. Я лишь усмехнулся.

— Еще дело, Шутейник. В парке Варлойна проживают восемь нахлебников, то бишь святых отшельников. Их старший, Мариокк, подозрителен мне. Установи за ним плотный надзор.

Старый секретарь вскинул седые брови.

— Мариокк? Ваше… Господин Торнхелл, он святой отшельник, переводящий юношей из пажей в оруженосцы вот уже много лет! Какие подозрения могут быть… к святому?

Ох уж мне это средневековое религиозное сознание… И ведь правда — Блоджетт видит в Мариокке святого. А что: тридцать или сколько там лет прожил в хижине отшельником, на всем готовом, не работал, только молился — значит, точно святой. А еще смиренно жрал имперское довольствие. Ну и изредка участвовал в ритуале перевода пажей в оруженосцы. Конечно, святой, кем же ему еще быть? Он же отринул мирские радости, о да!

— Он, возможно, связан с дэйрдринами. — Я не стал озвучивать подозрение, что Мариокк кажется мне прозрецом. — Установи за ним плотный и обязательно явный надзор. Пусть знает, что за ним следят. Посмотрим на его реакцию. — Если Мариокк великий прозрец или один из двойников прозреца, я свяжу таким образом ему руки, он не сможет никуда отлучиться, понимая, что каждый его шаг отслеживается.

Шутейник сказал, подумав:

— Если святой отшельник намылится в город… По бабам, скажем… — Блоджетт оскорблено вскрикнул.

— Следовать в город. В бордель. В кабак. Сопеть в затылок. Залезет в сортирную дыру — туда за ним нырнуть. Найди людей, готовых на это. Денег возьми столько, сколько потребуется. Пусть одновременно за ним следят три-четыре человека.

— Найму еще актеров, — кивнул Шутейник. — Ангажемент в этом году все равно дерьмо дерьмом, даже в кабаках не наливают за песенки…

В прихожей раздался грохот и сдавленная брань. Явился Бришер. Шутейник сгреб еще золота в сумку, сунул рисунки под мышку и откланялся.

Блоджетт взглянул на меня с недоумением и опаской:

— Ваше велич… господин Торнхелл! Ладно Мариокк… хотя все эти годы он вел себя безупречно, и не один придворный был осенен его благословением! Но труп? Зачем вам труп?

— Мертвый труп утонувшего человека? — процитировал я по памяти.

Он стушевался, глядел на меня с подозрением — уж не рехнулся ли я часом.

— Д-да… Мертвый труп… человека…

— Он сделает для нас большое дело, — проговорил я с улыбкой.

— Мертвый человек? Дело?

— Да. Он добудет нам флот.

*Противоположность куртуазным — т. е. непристойные.

Глава 17

Глава семнадцатая

Блоджетт пригласил капитана наемников, сам убрался куда-то. Бришер вошел, как обычно с силой печатая шаг, так что монеты в сундуке начали подпрыгивать и звякать. Сургучного цвета лицо (явно, уже выпил на рабочем месте) в изобилии усеяно веснушками. В руках объемистый бочонок.

Бухнул его у Законного свода, отдулся.

— Это вам, ваше сиятельство! Обещал, да!

Похоже, он вознамерился приносить мне по бочонку за визит. Сколько же у него их припрятано?

Глаза капитана внимательно изучили содержимое сундука.

— Послы? — Он знал, что я буду вымогать деньги у послов.

Я встал и поприветствовал Бришера рукопожатием, от чего у меня возникло ощущение, что моя рука побывала в слесарных тисках.

— Конечно. В этом сундуке утром было пятьдесят тысяч, сейчас уже меньше, ибо часть денег я уже пустил на текущие нужды. И за эти пятьдесят тысяч я должен прилюдно отречься от короны на ступенях Храма Ашара.

Он оскалился в усмешке, выучил меня, знал, что на это я никогда не пойду. Шурик вылез из-под стола, сел у ног Бришера, и капитан с готовностью почесал серый лоснящийся загривок.

— Чрезвычайно душевный кот! Да, чрезвычайно! Он приходил к нам в казармы, разодрал ногу нашему кашевару, передушил всех крыс и загрыз собачку. Очень ласковый. Кашевар не в обиде, нет. Он, не заметив, наступил ему на хвост. Да, на хвост! Но поесть любит! Кгм! Я смекаю: дай ему лошадь — он ее за сутки дочиста обгложет.

Я кашлянул. Кот лениво покосился на меня через плечо: «Наговаривают!» — сказал его взгляд.

— Это золото — для найма горцев Шантрама, — сказал я. — Я ведь говорил о выгодном для вас предложении, помните, Бришер? Здесь — около сорока тысяч.

Он снова крякнул, как медведь, вразвалку, подошел к сундуку, бросил взгляд на монеты, поджав губы. Блеск золота оставлял его равнодушным. Он был одним из немногих знакомых мне людей, полностью лишенных позывов к алчности.

— Я разумею, вы хотите взять еще солдат кроме Алых. Трети сундука хватит, чтобы купить весь мой клан.

— Насколько я знаю, в горах Шантрама три основных клановых союза.

Он рыкнул согласно.

Я сказал негромко, подбирая слова попроще и поосторожнее.

— Кланы часто враждуют…И хотя горы Шантрама формально принадлежат империи Санкструм, сохраняют независимость…

— Истинная правда. Сотни и тысячи раз — правда! Мы независимы, и так будет всегда! И мы враждуем, увы, тысячу и сотню раз — правда!

— То есть, если Адора или Рендор решат взять наемников из враждебных вашему кланов… Они…

— Смогут это сделать!

Да уж, вы не швейцарцы, которые хоть и враждовали кантонами, никогда не шли в наемники, если у противника в чужой для швейцарцев войне были наемники из другого кантона.

— Чудесно, капитан. Остальная часть золота — другим кланам. Чтобы посланники Адоры или Рендора не вздумали подкупить их. Можете ли вы либо ваши доверенные посланники выступить… в роли финансовых миротворцев? Выступить таким образом, чтобы прочие кланы оставили вражду и направили своих наемников под мои знамена? Сможете ли вы опередить посланников врага?

Он набычился, взгляд остекленел: напряженно думал. Я подстегнул его:

— Со своей стороны, как уже обещал, я гарантирую горцам Шантрама огромные преференции в торговле, в первую очередь, — я указал на бочонок, — этим замечательным напитком. Да, и, чтобы вы не переживали — ваш клан, и только ваш клан, Бришер, будет всегда охранять Варлойн — что будет закреплено в дополнительном соглашении. Мир и процветание — Санкструму и горам Шантрама, и в первую очередь — вашему клану, Бришер! Новые времена… требуют новых решений. Ваш клан будет охранять Варлойн и Норатор. Два других клана будут использованы для усиления и обучения моей армии. Сразу скажу — я не знаю, где будет жарче — в Варлойне и Нораторе или за их пределами.

Шурик вразвалку — явно поддразнивая капитана! — подошел к бочонку, обнюхал с двух сторон с гулом пылесоса, фыркнул и уселся рядом намывать ряху. Новые времена с новыми решениями были ему неинтересны.

Капитан очнулся, стукнул кулаком в раскрытую ладонь и обдал меня перегаром:

— Сложно и непросто, господин Торнхелл, но ваши резоны я понимаю, да, понимаю! Что ж… считайте, что я вас услышал и сделаю все, как вы хотите. Я сам отправлюсь в Шантрам и увезу туда золото. И приложу все силы… Да, все силы!

— У вас меньше двух недель, — напомнил я.

— Помню. Все помню.

— Золото разделите на три части, и везите в горы Шантрама разными путями. Вынести его из Варлойна нужно под одеждой Алых, разделив на мелкие порции.

Он не понял, и я пояснил о следящем заклятии на монетах. Пусть думают, что я вывожу сокровища окольными путями. Не сразу поймут, что я трачу деньги на наемников, а когда поймут, будет уже поздно.

Некоторое время мы обговаривали детали, попутно прикладываясь к содержимому бочонка. Наконец, все утрясли, капитан довольно крякнул и вдруг осведомился, понизив голос:

— У вас есть, я слышал, господин архканцлер, астролог… Аркубез… как же его… Мариотт!

— Да, есть. Но я его скрываю, чтобы никто не вздумал его случайно… убить либо похитить.

— Я! Читал о нем в газете… Какие у него… ну, это, ну…

— Прогнозы?

— Да, предсказания! На грядущее?

Как же тут верят печатному слову! Вспомнился английский фильм «Без улик», где настоящим гением был Ватсон, а Холмс — нанятым жуликоватым актером, которого Ватсон, желающий оставаться в тени, раскрутил через свои книги. И ведь создатели картины мало что придумали — почти до середины двадцатого века печатному слову верили, верили самой чудовищной ахинее, верили в то, что на Марсе найдена жизнь, что Земля плоская, что в ее недрах скрыта огромная пещера с доисторическими чудовищами, что Шерлок действительно живет на Бейкер-стрит…

Но в душе я ликовал: виртуальный персонаж, чертов гуру, халтурный астролог, придуманный мной, работал и влиял на умы в этом суеверном мире!

Улыбнулся и сказал с оптимизмом, стараясь копировать манеру капитана выражаться:

— Прогнозы его великолепны, и даже скажу вам больше — прогнозы обещают! Да, обещают! Разумеется и безусловно! Но пока не время! Тс-с-с! Все будет изложено в газете. Да, в газете!

Он поверил, кивнул с видом заговорщика, посвященного в великие тайны, даже подмигнул — впрочем, возможно, у него просто дернулся глаз.

Я подумал, что владею сильнейшим в этом средневековом мире оружием — печатным словом. С его помощью можно карать и миловать. Но газета моя должна генерировать идеи, объединяющие людей. Деструкцию применять только в самом крайнем случае, даже во время войны. Ибо велик, велик соблазн задействовать оружие против врагов своих и смести их парой направленных ударов… Только вот удары эти не будут точечными, и могут зацепить десятки и сотни невинных душ. Поэтому — только в крайних случаях.

Капитан глянул на меня искоса:

— Стесняюсь спросить, господин Торнхелл… А железные камни?

Он ведь меня тестирует на готовность к войне, вдруг пришло понимание. Не просто так вопросы задает. Хочет знать, насколько готов — и кому он доверит кланы Шантрама, ведь от моей готовности будут зависеть потери горцев. Да, прошли мы с ним уже через многое, и он видел мою решимость и разумные действия, но, как и полагается старому солдату — проверяет.

— Вскоре у нас будет не менее четырех катапульт, — уверил я, ни капельки не привирая, хотя и не знал, сколько пушек на каждом из вражеских кораблей и сколько попадет в мои руки. — Они будут швырять железные камни с таким же точно шумом, грохотом и неотвратимой смертоносностью. Вас я первого приглашу на испытания, капитан. Кстати, кто охраняет таможенный двор в порту Норатора и сам порт? Люди Аниры Най?

— Собственная армия Морской Гильдии, — ответил Бришер без запинки. — Мои ребята никогда там не стояли на охране, даже десять или двадцать лет назад. Там свое… государство в государстве, свои законы. Кгм, да, законы.

Частная армия Морской Гильдии. Ну, это я знал. Бургомистр Таленк сетовал, что Морская Гильдия слишком сильна, и он не может с ней сладить. А мне надо быстро, одним ударом опрокинуть эту зарвавшуюся корпорацию, чтобы получить нужные ресурсы и ликвидировать одного из внутренних врагов. И в этом мне поможет…

— Сколько потребуется Алых, чтобы взять под контроль весь порт и морской таможенный двор?

Бришер не удивился, только покачал головой:

— Круто вы взялись, господин архканцлер, ваше сиятельство! Морская Гильдия вам этого не спустит! Солдат у нее в самом Нораторе не менее тыщи! Грядут кровавые схватки! Да, схватки, и я не уверен, совсем не уверен, что мои ребята согласятся… Охранять покой Варлойна да Норатора — это одно, даже воевать с врагами — тоже… это… одно… другое… А вот внутри когда, это… Ну… Морская Гильдия не Адора, не Рендор… Ну…

Да-да, ты не одобряешь рейдерский захват чужой собственности, капитан, и не простой, а такой, который будет сопровождаться резней, и за это огромный плюс тебе в карму. И именно поэтому я могу спокойно поручить тебе доставить золото в Шантрам. Ты человек чести и меня не предашь.

— Положим, я найду способ связать действия Гильдии по рукам и ногам, и взять порт почти без крови. Да, Гильдия потрепыхается, но ничего не сможет сделать. Кровь, наверняка, будет, но немного. Сколько потребуется Алых, капитан?

Он фыркнул — рыжий щекастый морж.

— Так чтобы взять плотно… чтобы товары не несли через крысиные щели… Не менее пятисот Алых. Но это же значит — половина моих людей! Нет, на это я пойти не могу!

— И не нужно. Хватит сотни Алых. И четыреста человек — моих солдат.

— Но… как? И зачем?

Я пояснил ему — зачем. Пояснил — как. Он фыркнул. Потом рассмеялся. Потом ткнул меня в плечо кулаком (я едва устоял).

— Снова хитрость! А! Хитрость! Нет, ну это другое дело!

— Военная хитрость, — поправил я строго, и он согласился.

— Что ж, здесь ваша взяла, — произнес он. — Я уеду в Шантрам, но выдам инструкции своему зас… заместителю. Лейтенант Ричентер толковый малый. Но когда вы планируете?..

Я сказал — когда. Он вновь согласился. Мы выпили еще немного, и капитан ушел. Тут же в кабинет заглянул Блоджетт (явно дожидался в приемной, деликатничал), в руках — все тот же имперский голубой, расшитый серебром костюм, некий прообраз французского жюстокора — узкий в плечах, и расширяющийся колоколом книзу. О нет, здесь не Париж с Версалем!

— Господин будущий император, — сказал с нажимом. — Примерьте.

— Нет, — сказал я твердо.

— Да, — сказал он еще тверже. — Я уже готовлю прием…

Я издал стон.

— О Свет Ашара!

Все эти балы, кадеты, юнкера… М-мать… Напомаженные, воняющие благовониями, весь этот сонм двуличных подхалимов, стремящихся заглянуть тебе в душу… Весь этот тягучий церемониал в спертом воздухе…

— Я не могу явиться на прием… в обычной одежде? Минут на пять показаться?

— Господин будущий император! Примерьте! И привыкайте! Это необходимо! Хотите вы того или нет — необходимо! Дворяне из тех, что уцелели, должны увидеть сильную руку власти во всем блеске и величии. Да и уважения к вам прибавится многократно. Вы не разменная фигура, вы пришли надолго!

Хм, а ведь прав — даже при том, что все мое существо противится вот этому вот заведению меня в рамки дворцового протокола, — он прав. Король умер — да здравствует король! Короля должны узреть во всем великолепии. По крайней мере — для начала. Да и послов убедим, что все идет так, как мы сказали.

При каждой непонятной ситуации — напяливай мундир с бранзулетками и устраивай прием. Закон Варлойна. Закон высокого Средневековья. Хорошо, что не нужно золотое кольцо в нос. Хотя бранзулетки и позументы — они и есть золотое кольцо в носу. У нас на Земле в роли золотого кольца и пера в жопе выступает смартфон «Верту» и часы «Омега». Все, все должны видеть, что ты крут, что твое носовое кольцо и перо в заднице — самые модные, самые изысканные, самые толстые.

Старший секретарь сказал увещевающее:

— Вас необходимо легализовать в глазах подданных и простого народа. Все должны видеть, что к власти пришел истинный император, сильный человек. Это необходимо совершеннейшим образом! Прием — и торжественный выезд на днях… Выезд в город. Выезд перед похоронным шествием… Это будет позже. Народ очень давно не видел императора… Необходим… образ!

А Блоджетт не дурак, понимает в пиаре… Ой, понимает. Образ, говоришь? Я вспомнил слова Шутейника о безработных актерах. Что ж, будет образ. Сейчас пошлю вестового за хоггом. Пусть ищет.

— Только не завтра, — сказал я. — Завтра отправляюсь с внезапной проверкой в Дирок.

— Послезавтра, господин Торнхелл… ваше сиятельство… государь. Прием будет послезавтра. Я уже отдал распоряжения. А торжественный выезд состоится позже, но тоже — обязательно на днях! И сразу вслед за ним — похоронный церемониал. Думаю, мы закончим разбирать завалы уже послезавтра…

— Труп Таренкса Аджи не отыскали?

— Увы, нет. Так значит, насчет приема…

Я окончательно сдался.

— Прием, надеюсь, малый?

— Разумеется. В Варлойне траур…

— В апартаментах Величия?

— В апартаментах Величия.

— Послушайте, Блоджетт, — сказал я. — Вы, хоть и знатный дворянин, в статусе старшего секретаря… Почему бы вам не стать главным сенешалем Варлойна?

Он замялся, пробормотал что-то. Статус серого кардинала явно устраивал его больше. Однако я не стал слушать, тут же подписал и заверил печатями указ. Блоджетт охал. Затем, не глядя на бумагу, спросил вполголоса — словно речь шла о каком-то великом секрете:

— У вас, я слышал, есть где-то могучий астролог Аркубез Мариотт — что он говорит? О том, что будет… Какие испытания грядут для Санкструма?

Я заглянул в его блеклые слезящиеся глаза старого спаниеля и соврал спокойно и четко:

— Все будет хорошо. Я узнавал.

Глава 18

Глава восемнадцатая

Ночью в парке тихо шумели деревья. Луна на чистом небе сияла, как надраенный пятак.

Амара ждала меня в спальне ротонды. Я вошел, разогнав по углам свечные тени. Остановился в снопе лунного света — верного спутника вампиров.

Она сказала, скрывая улыбку:

— Твои глаза горят бесстыдством.

— А твои похожи на дымчатое серебро.

Ее взгляд соскользнул с моего лица вниз.

— Добродетель скучна, а, Торнхелл?

— К черту добродетель, — искренне ответил я.

Мы пропускали через себя лунный свет, мы дышали им, и он всецело поглощал наши тела… и души. Сплетение тел и сплетение лунных чар… Слитные движения все быстрее и быстрее… Быстрое дыхание… Вскрик… и сладостный стон… И еще один… Много стонов. Недолгий перерыв… И снова…

Я говорил много ранее, что такая женщина, как Амара, в момент своего оргазма может переломить мужчине спину ногами.

Ошибся. Но ошибся очень ненамного.

А еще она царапалась и кусалась.

Просто так, от души.

Она была счастлива.

И я.

Когда мы закончили, под нашей кроватью кто-то громко чихнул.

Проснулся чертов кот.

* * *

Утром выехали в Дирок. В карете без гербов, в сопровождении восьмерки Алых и Амары. Моя голова чувствовала себя недобро. И поясница. И зад, отбитый о седло Ласточки. В глаза будто насыпали песку.

Я дал себе зарок: как только покончу с войной, возьму отпуск — и к морю. И тут же поправился: я и так живу у моря. В парке. Дышу чистым воздухом, пью прекрасный виски, рядом со мной влюбленная женщина. Что может быть лучше?

Наверное, просто нужно отдохнуть…

Я открыл оконце, чтобы пропитаться утренней свежестью.

Что скажет Великая Мать? Вообще — захочет ли меня слушать? Может, она озлоблена и отправит меня в дальний путь? Сколько заключенных я отыщу в Дироке для своих дел? Сколько из них, из тех, о ком Растар велел позабыть, еще живо?

Но больше меня заботила Великая Мать. Если она заупрямится…

Амара накрыла мою ладонь своей.

— Тш-ш-ш, Торнхелл. Все будет хорошо. Она знает, что ты приедешь.

— Откуда?

— Просто знает. Я уверена: она согласится.

А если заартачится, я останусь без согласованной магической поддержки. Да, местные маги существуют, но большая часть тех, кто состоял на довольстве Варлойна и фракций — сгинула на балу — и их останки раскапывают сейчас в Варлойне. Есть Ревинзер со своей кликой — это враги, и даже если согласятся на меня работать, с удовольствием нанесут удар в спину. У Великих в распоряжении всего два чародея, не слишком сильных и удачливых — на них я могу всецело опереться, но беда в том, что Адора и Рендор выставят в сотню раз больше. Магическая институция — как и все в Санкструме — предельно коррумпирована и разложена, а преподавательская часть — девальвирована, я узнавал у Блоджетта: то, что можно назвать Академией магии, представляет собой жалкое зрелище. Высшие иерархи и толковые учителя давно на вольных хлебах, и разъехались по другим, более богатым странам, то есть, предлагают свои услуги там, где платят. Сама Академия — рассадник самодовольных пентюхов с дипломами, за которыми не стоит и грана труда. Другими словами нынешние выпускники — практически липовые специалисты, которых нанимают на работу разные купцы да бароны, потому что так полагается — иметь мага в своей вотчине, примерно как у нас среди богатых — своего астролога или спеца по фен-шуй. Много будет мне пользы в бою от специалистов по фен-шуй. Мне нужны реальные маги.

Два десятка ворон поднялось над верхушками деревьев метрах в ста впереди. Я не придал этому значения, но Амара тут же насторожилась:

— Торнхелл! — ее пальцы сжались вокруг рукоятки шпаги.

Поздно. Позади пропел рог. Впереди ему ответил другой. Ноты были короткие, зловещие: «вжиу-у-у!», «вжиу-у-у!».

Затем началось.

Лошади заржали, что-то проорал сержант Алых. Я услышал, как его рог пропел длинную призывную ноту. Просит помощи, но…

Втуне. Слишком далеко мы отъехали от Варлойна. Слишком далеко отъехали от казарм, где Бернхотт муштрует пополнение. В густых зарослях на обочине мелькнули силуэты конников…

Если удастся вырваться — никогда больше не буду ездить без передового патруля. И общее количество охранников нужно утроить.

Амара с руганью вырвала шпагу из ножен.

Карета затряслась, припустила, подскакивая, будто неслась вниз с горы. Я слышал как бранятся возницы. Впереди и сзади слышался нарастающий топот копыт.

— Туда! Туда! — проревел сержант.

Карета резко своротила с дороги, плеснули в окно зеленые ветви. Позади зазвенело, заскрежетало железо. Алые сшиблись с моими врагами. Сердце колотилось. Я не мог обуздать страх. Вынул собственную шпагу, бестолково взмахнул ею в тесноте кареты. В оконце мелькнули тени всадников — они ломились следом через заросли, и мы, все же, наконец изволили остановиться. На крышу кареты что-то грузно упало.

— А-а-а-а! — заорали на козлах. Тут же послышались чавкающие, тугие удары. Я с ужасом вспомнил, что возницы были из простых слуг, а значит, без доспехов.

— Приготовься, — на выдохе сказала Амара.

Дверцу кареты тряхнуло. Затем ее тупо сорвали с петель и отбросили. Луч света заслонила перекошенная рожа с возбужденно блестящими глазами. Молниеносный выпад Амары пронзил рот и небо врага. Она отбросила мертвеца ударом сапога. Еще один человек сунулся внутрь — и получил каблуком в нос.

Мое сердце прыгнуло к горлу. За спиной в дверцу стукнуло несколько раз, я отпрянул, и вовремя — лезвие топора врубилось в дверцу в вихре щепы. Топор суетливо высвободили, в щели сверкнуло солнце. Я извернулся, ткнул в щель шпагой и услышал матерный вскрик.

Амара дернула меня за рукав:

— Наружу, Торнхелл! Скорей!

Я выбрался следом, выкатился на тесную лужайку, едва не упал, заслонившись рукою от яркого света. Амара впереди, присев, рубила подпругу под чьим-то конем. Сбоку надвинулась огромная тень — но это был один из Алых, чей плащ превратился в кровавые лохмотья. Он прикрыл меня сбоку, сшибся сразу с тремя, что-то крича.

Битый Нос, бросив к лицу ладонь, метнулся ко мне, вращая топор, но я, памятуя наставления Амары, хлестнул его кромкой шпаги по ногам. Он отнял кровавые пальцы от носа и заорал. Я хлестнул его по глазам, добил уколом в шею, под кадык.

Алый рубился с тремя. Мне показалось, он весь облит кровью. Я возжелал помочь, дурень, но вскрик Амары предупредил — я бросился на колени, затем — опрокинулся на бок, откатился под карету, а там, где только что стоял — уже топтали каменистую землю подкованные копыта. Я вытянул шпагу и без жалости уязвил острием ногу лошади, угодив под бабку. Всадник заорал непотребное, а раненное животное перестало слушаться, унеслось куда-то. Тогда я рискнул выбраться. В схватке от меня уже есть толк, но — небольшой, совсем небольшой.

У задних колес валялся один из возниц, другой свесил с крыши размозженную голову.

Амара дралась с двумя — конным и пешим, вернее, тем, кого она хитро вышибла из седла, подрезав ремни подпруги. Оба были в панцирях, к счастью, ноги не защищены поножами. Я подбежал к коннику со спины, хлестнул по ноге лезвием шпаги, и, когда подлец, ахнув от боли, выпустил повод и немного накренился в седле — ударил в шею. Если алгоритм сработал один раз, почему бы не повторить его, верно?

Рябая ведьма атаковала своего противника, выбила меч из руки хитрым обводом, тоже, не мудрствуя, заколола в шею. Оглянулась на меня, глаза — безумные.

— Торнхелл! Бежим!

Вдали пропел рог: «вжиу-у-у!». Покончив с Алыми, враги намерились взяться за нас.

Нет времени распрягать лошадей кареты или ловить тех, что под опустевшими седлами — вон, как носятся, обезумели от боя… Это только в кино можно ухватить первую попавшуюся лошадь в пылу схватки и ускакать на ней к чертовой матери. В реальной жизни — я уже знаю это по наставлениям Амары — чужой конь заартачится и постарается скинуть седока.

Мы сыпанули по кустам куда-то в сторону побережья. Я отчаянно пытался побороть страх. Лошади топали копытами уже близко. Мне казалось — голову мою развалят так же, как и вознице. Это ведь просто сделать на скаку — один лишь раз взмахнуть топором…

Амара оглянулась, до крови закусив губу. Выматерилась страшно. Я поддержал.

Шансов уцелеть, даже среди деревьев и кустарников, у нас не много. И на этот раз меня хотят именно убить, про плен и речи нет. Что ж, я мог предусмотреть и это, особенно после прозреца, и увеличить охрану. Но чем больше охраны — тем больше твой кортеж привлекает внимания, тем сильнее ты на виду, а как раз на виду мне быть не особенно хотелось.

Я пыхтел и хрипел. Лошади били копытами все ближе; судя по звукам, наши загонщики рассыпались дугой.

— Кто… они? — Почему-то ответ на этот вопрос я хотел услышать перед смертью.

Амара хлестнула по мне взглядом.

— Рыцарская выправка… Разве ты не заметил?

Да не умею я подмечать такие мелочи, ох! Я из другого мира! Значит, рыцари, то есть — какая-то из фракций снова принялась за старое: устранить архканцлера и наследника престола любой ценой.

— Хо! — вскричала Амара вдруг и махнула рукой перед собой. — Туда, Торнхелл, быстрей!

Я присмотрелся: ветви заслоняли обзор.

— Что там?

— Часовня-развалюшка. Очень старая. Я совсем забыла о ней… Наддай, Торнхелл, наддай!

Вот как? Оказывается, ты не только Санкструм, но и окрестности Варлойна знаешь неплохо?

Но даже остатки стен будут нам кстати: чтобы преодолеть их и добраться до нас, противники наши вынуждены будут покинуть седла.

Густые заросли раздались, под ногами захрустело. Впереди над грудами битого рыжего кирпича возвышались оплывшие стены с почерневшими остатками деревянных стропил. Когда-то на них громоздился шатер кровли — а теперь лишь обломки досок перекрытий торчат, как голодные ребра, да кое-где виднеются еще красноватые обломки черепиц.

Над часовней-развалюшкой вился голубоватый венчик дыма.

Арочный вход был до половины завален кирпичом. Мы вскарабкались, помогая друг другу, спустились и оказались в притворе — преддверии храма. Еще одна груда кирпича, и мы внутри, среди четырех осыпавшихся, но вполне себе высоких стен с проемами узких окон на высоте моего роста.

Мы остановились, тяжело дыша. Под остатками крыши дымили три костра, вокруг которых стояли, насторожившись и выставив блестящие ножи…

— Дети! — воскликнула проводница.

Дети и подростки… Бездомные оборвыши, с блестящими глазами молодых волков. Девочки и мальчики. Чумазые, страшные… опасные. Их было около двадцати человек.

— У них ножи, — выдохнула Амара.

И не только ножи — вилы, какие-то косы на рукоятках, топоры… Не какие-нибудь деревянные мечи игрушечные, нет, все серьезно…

Из огня да в полымя! Повезло наткнуться на банду подростков. Откуда они тут? Почему они тут?

Топот приближался. Пропел азартно охотничий рог. Я сжал взмокшей ладонью рукоятку шпаги. Вперед — или назад, Одиссей? Куда грести? К Сцилле или к Харибде?

Вперед выдвинулся паренек — приземистый, но плотный, кажется, хотя лицо перепачкано сажей — начавший уже бриться. В одной руке его был ножик, в другой — сухарь. На ногах какие-то жуткие, перемотанные веревками, чтобы подметки не отваливались, сапоги на десять размеров больше.

— Эй, а я ж тебя знаю! Ты этот… ты новый архканцлер, вот ты кто! Торн… хелл! Ты хороший человек! Ты хочешь всем добра. Я грамотный, читал про тебя в газете. У нас твой портрет всем показывали, трепались, что ты — главный враг. Эй, ребята, это же новый архканцлер!

— Точно, точно! — загомонили остальные. — Архканцлер и есть! Хочет всем добра!

Добра? Значит это — союзники. Нет времени выяснять!

Манипулировать подростками — скверная штука, но что мне еще остается? Это далеко не дети цветов, это молодые волчата, способные перегрызть глотку матерым волчищам. У них есть оружие, и они — я просто уверен — уже пускали его в ход.

Я думал всего миг, услышал топот уже вблизи, стук шагов по осыпи, и выкрикнул:

— Меня хотят убить! За мной убийцы! Помогите!

Над осыпью появилась бородатая харя. Увидела меня, оглянулась, что-то крикнула остальным. Многоголосый топот затих, я понял, что убийцы спешиваются. К счастью, обломки стен таковы, что через них не перепрыгнешь, но в таком храме обязательно есть второй — черный — вход. И он как раз за спинами детей. А еще имеются остатки окон, но в них не пролезть, слишком узкие, разве что стрелять из луков и арбалетов — но этого добра у нападающих нет. Планировался кавалерийский наскок, а рыцари не степняки, чтобы стрелять на ходу из луков, не умеют они этого, вот просто — не обучены.

Бородач перевалил гребень и грузно начал спускаться. Видел он только меня. Амара возникла сбоку, из-под стены, полоснула бородача по глазам, выбила один и рассекла переносицу. Бородач взвыл, тут же забулькал — острие шпаги воткнулось в горло.

Но через осыпь лезли другие — без меры озабоченные тем, чтобы убить, наконец, господина Арана Торнхелла, его сиятельство, его светлость, будущее солнышко империи, его величество! Я отпрыгнул, когда в меня ткнули мечом, парировал криво-косо, ударил в ответ, чуть не попался на финте, отскочил. Амара пыталась прикрывать, но рыцарей становилось все больше.

За спиной что-то крикнули, Амара ответила, оскалившись страшно. Тут же ухмыльнулась и дернула меня в сторону, да так сильно, что я не устоял, опрокинулся к стене, едва не выпустив шпагу.

В господ рыцарей полетел каменный град. Дети швыряли обломки кирпичей, может, не слишком метко, но обильно, и лица десятка нападавших тут же усеяли кровоподтеки. Половина была без шлемов, у прочих — шлемы без забрал, самые простые, и дети попадали обломками в скулы, носы, надбровья, вышибали зубы… Бедняги пытались заслониться, но град камней бил по рукам. Амара напала сбоку, добивая тех, кто упал: шпага хлестала по головам рыцарей. Я внутренне содрогнулся, затем, героическим усилием удавив зверька гуманизма, кинулся помогать, убил, точно помню, одного, другого ранил. В разгар вакханалии пропели рога, и Алые полезли через осыпь…

Глава 19

Глава девятнадцатая

Руки мои все еще дрожали.

— Это было просто, — сказала Амара, и я не заметил в ее голосе сожалений. — Лучше пытать сразу, пока человек разгорячен схваткой. Его разум податлив, как глина. Позже он затвердеет, а равно и затвердеет его воля. Особенно это касается опытных солдат.

Я передернулся. Карета подскочила на щербине дороги, и зубы мои звучно клацнули.

Рябая проводница коснулась моей руки.

— Это мерзко, но необходимо, Аран. Прими.

Амара не имела сомнений, жалости, вернее, она не позволяла им проникнуть в свой разум в случае, если она занималась нужным — по ее мнению — делом. Один из нападавших умер под пытками. Второй, видя это, поспешил рассказать правду. Третий подтвердил. Я видел всех трех после пыток, и меня до сих пор тошнило, хотя вроде бы уже привык, что тут, в Санкструме, режут и пытают почем зря.

В Дирок мы выдвинулись спустя четыре часа, в сопровождении дюжины Алых. Нам здорово повезло. Если бы Шутейник не надоумил Бришера отправить за нами тайный отряд… Он словно чуял опасность — в отличии от меня, беспечного дурня. Так вот — если бы он не надоумил капитана отправить отряд, нас бы убили, и беспризорных детей, наверное, убили бы тоже, как свидетелей. Хотя дети здорово помогли: сумели задержать нападавших.

С детьми придется что-то решать… Пока отправил их в казармы под пригляд Бернхотта, велел поселить отдельно девочек, отдельно мальчиков, накормить, отмыть, все как полагается. Позднее подумаю, каким образом дать им образование и куда пристроить. Пока Амара… занималась пленниками в отдалении (мы не слышали криков), расспросил детей подробно. Все они были из Китраны, столицы победившего сектантства. Родители их живы, но в секте дэйрдринов — а значит, все равно что мертвы. Так считали сами дети — и им было виднее. Вирус дэйрдринов поглощал разум горожан медленно, но верно.

— Мозги набекрень, скипелись мозги, пеной из носопыры полезли! Все, нет мамки больше! И папка сдох! — так высказался лидер банды. — А мы не хотели, чтобы из наших мозгов кашку жидкую сварили! Мы ж насмотрелись на этих уродов… Драпанули все разом, значит, и дело с концом! Мы с одной улицы, архканцлер! Ты не смотри, что мы в рванине, мы не босота какая, так, пообносились в пути…

Тяжко им в дороге пришлось. Шли в столицу, думали там прокормиться. Прятались. Из Китраны за ними высылали погоню.

Как знакомо… Ведь в моем мире точно так же секты пожирают родителей — а за ними и детей. Но местные детишки оказались умнее — и не захотели, чтобы их разум поработили. И сбежали.

Если раньше я просто сознавал, что внутри страны существует законсервированная армия религиозных фанатиков, с которыми неминуемо придется столкнуться в открытом бою, то теперь, после общения с детьми, сбежавшими из ада, разум мой вдруг забил тревогу. Дэйрдринов мало победить. С этой огромной массой зомбированных граждан Санкструма мне придется разбираться после победы — моей, моей победы! Я не упырь, я не буду утилизировать побежденных, среди которых чьи-то отцы и матери. Но что я смогу предпринять, когда в плену моем окажутся, скажем, десять-двадцать тысяч безумцев? Сгонять их в концлагеря? Или отдать им кусок Санкструма, чтобы они продолжали там резвиться? Нет, нет, и нет. Ни один из вариантов не подходит. Нужно найти радикальный — и гуманный подход, что-то вроде группового шока, который вправит мозги слабоумным, перевернет им сознание… Но для осуществления этого плана мне крайне необходим прозрец. Не фиктивный его клон, а прозрец настоящий, тот паук, который распустил по всему Санкструму ядовитую паутину… В ближайшее время придется им заняться. Если только он… правильно: если только он раньше не изловит меня.

Карета снова подпрыгнула. По широкому мосту мы въехали в пределы Норатора.

Ладонь Амары легла на мое плечо. Я вздрогнул. Едва не отдернулся.

— Все нормально, Торнхелл?

Я вспомнил Атли, которая с яростным оскалом резала злодеев на берегу Оргумина. Нет, в этом мире женщины не сильнее мужчин, просто у них, как и у мужчин, существует понятие необходимой жестокости, и они не заняты самокопанием и рефлексией, они просто делают то, что считают нужным для выживания.

А вот я никак не могу этому научиться.

— Все нормально?

Я угрюмо кивнул вместо ответа. Санкструм как старое драное одеяло — расползался под руками. Под пытками были получены удручающие вести: графы Мортур Сегвен и Дельбадо Роурих, те самые, на земли которых мы вышли с Шутейником из Леса Костей, вышли из фракции Простых и объявили свои владения свободными от власти императора. Создан союз Равных Владетелей, к которому Сегвен и Роурих предлагают присоединяться на правах равных партнеров всех владетельных господ. Ну, а чтобы закрепить дела союза, чтобы подать его прочим равным партнерам под выгодным соусом — решено было устранить архканцлера. М-мать! Эдак количество сепаратистов вырастет в геометрической прогрессии… Ренквист, дэйрдрины, теперь еще и эти… не нахожу печатных слов. Мне нужны победы — быстрые и мощные, чтобы приструнить всех распоясавшихся царьков. Ситуация как во Франции времен Генриха III, когда страна грозила просто распасться на ряд феодальных уделов…

Мы петляли по окраинам Норатора, вдоль одного из мелких притоков Аталарды. Наконец показались серые приземистые башни Дирока. Крепость располагалась среди плотно застроенных пригородов, похожая на мрачный дворец людоеда. Оконца башенных стен, забранные решетками, навевали именно такое впечатление. Карета пошла медленнее. Я поворошил бумаги — выписки по Дироку, составленные неутомимым Литоном. Списки имперских заключенных, списки выплат на содержание всего Дирока, ведомости на жалование… Тюрьму — что удивительно — не отдали на откуп какому-нибудь барону, она до сих пор числилась за имперской фамилией и исправно пожирала финансы настолько огромные, что мне было страшно. А еще там сидела Адженда — несколько дворян и военачальников, которые однажды составили заговор против Эквериса Растара, и очень могли мне пригодиться. Я изыскивал, если можно так сказать, внутренние ресурсы для грядущей войны.

— Ничему не удивляйся, — тихо промолвила Амара.

Вдоль дороги, на подъездах к Дироку, выстроились приземистые заржавленные одиночные клетушки — много, более сотни. В них на коленях стояли заросшие космами оборванцы, гримасничали, вращали глазами, тянули сквозь прутья грязные руки, пытаясь перекричать друг друга:

— Сударь, сударик! Подай грошик!

— Крошку хлеба!

— А мне краюху!

— Подай что угодно, жрать хочу!

— Дай жратвы, почтенный сукин кот! Жрать! Жрать!

Вдоль клеток бродили стражники в темно-синих мундирах, иногда для острастки шлепали плетьми по рукам особо буйных крикунов. Кое-где я видел сердобольных горожан; они подкармливали узников. Часть еды тут же перекочевывала в плотные торбы стражников. Все было так, как и в моем мире, в двадцать мать его первом просвещенном веке.

— Что это? — спросил я, и помимо воли перед глазами встали казематы Ренквиста. Если бы я не выбрался оттуда, если бы отказался играть по правилам барона — вот в такого заросшего йети я бы сейчас там превращался. — Что это? Кто…

— Обычные люди, которым нечем платить за содержание в тюрьме, — сказала Амара буднично.

Я выудил из мятой стопки листок, потряс им энергично:

— Как так? Согласно этой ведомости, на каждого заключенного в Дироке в день отпускается… Да вот сама посмотри!

Проводница сверкнула щербатой улыбкой. Потом расхохоталась неистово:

— Ой, Торнхелл, какой же ты ребенок! Ты знаешь, сколько таких документов… каждый день доят империю? Да не просто доят — выдаивают досуха! Ты ведь уже посмотрел часть: на украшение храмов, на содержание монастырей, на новые мостовые, на крыши богоугодных заведений, что прохудились, на сами заведения… Ну… неужели мне тебе пояснять? Большая часть денег оседает в карманах ушлых людей, а не идет на нужды…

Я примолк. Захлопнул окошко, чтобы не слышать голодных стонов попрошаек. Да уж… Все как на Земле, в двадцать первом веке. И все это я должен пресечь.

Карета наша обогнала воз с горой свежескошенной травы. Судя по всему, воз следовал туда же, куда и мы — к главным воротам Дирока.

— Трава? — удивился я безмерно. — Узники жрут траву, что ли?

Амара снова рассмеялась.

— Это для коз, милый господин. В Дироке сидят годами и мужчины и женщины, и иногда между ними случаются… случаются связи, которые начальство допускает за деньги, и женщины — только представь! — беременеют. А молоко после родов появляется не у всех. Так вот, свежим козьим молоком выкармливают тюремных младенцев. Их здесь довольно много, младенцев этих…

Мы обогнали еще одну подводу — эта везла бочонки, по виду — пивные.

— А это?

— В тюремную пивнушку. Если у тебя есть деньги — ты можешь выпить пива. В Дироке можно обустроиться тем, у кого есть деньги, о да.

Кажется, она рассуждала об этой тюрьме исходя из личного своего опыта.

— Такое ощущение, что здесь имеется все, что только захочешь, — проронил я.

Амара кивнула.

— Конечно, если у тебя есть деньги.

— И при этом тюрьма вытягивает огромные средства из Варлойна!

— Обычный порядок, Торнхелл. Так всегда было, если…

Если я это все не прекращу.

За окошком потемнело. Мы въехали в Дирок.

Глава 20

Глава двадцатая

За мутными оконцами кареты раздались голоса тюремной стражи, сперва протестующие, с вкраплениями непристойностей, затем — тихие, угасающие, после того, как сержант Алых выкрикнул, кто приехал и с чем.

Я вытащил из-под лавки бутылку с антидепрессантом горцев и отпил несколько жгучих глотков. Затылок ломило. Да уж, выдался денек…

В руке Амары мелькнул платок; она смочила его в виски и провела мне от уха до края челюсти, по тому самому месту, которое мужчины регулярно оставляют не выбритым, или, как говорила моя бывшая любовь (на Земле) «волнующе мохнатым».

— Тш-ш… Тебя здорово обрызгало.

Мы переоделись в Варлойне и как могли умылись, но капельки чужой крови все равно остались там и тут.

Алый распахнул дверцу и с лязгом вытянул из-под днища кареты раскладную лесенку. Я спустился первым, подал руку Амаре, но она наградила меня убийственным взглядом и пружинисто, как пантера, спрыгнула на булыжную мостовую сама.

— Торнхелл!!! — прошипела.

Я понял ошибку. Нет, она не свихнутая феминистка, просто нельзя человеку моего ранга подавать руку даме. Не личит. Не поймут местные. Решат — свихнулся. Это дамы должны целовать мне руки, даже если мне это неприятно.

— О черт, милый господин!

— Я понял ошибку.

— Надеюсь!

В арке портала кипела работа. Тюремные чиновники и стража — числом около десяти — досматривали грузы исходящие и входящие. Очевидно, искали незаконную контрабанду, ибо законной, как я уже понял, наводя справки о Дироке, заведовал комендант тюрьмы.

Дирок вонял нечистым бельем, запах не то чтобы острый, а скорее… до унылости безысходный. Я понял, почему в исторических фильмах вельможи, спускаясь в тюремные подземелья, прикладывали к нарумяненному рылу обрызганный ароматами платок.

Алые отвели карету в сторону, спешились. Я велел, чтобы нас сопровождали шесть человек. По камням в сторону арки прогрохотала подвода с неким грузом, крытым дерюгой. Мне не пришлось долго всматриваться, чтобы узнать под тряпкой очертания человеческих тел.

— Покойники… — проронил я совершенно автоматически.

Амара кивнула равнодушно.

— Умерли от голода, вероятно. Отсюда каждый день вывозят покойников. Это те, у кого родичи нищие, и им не на что похоронить тело. Значит, прикопают за государственный счет в общей могиле.

Она знала, что говорила. Я уже понял: гостила в этом заведении.

Внешний двор Дирока был полон народу. Многие смотрели на меня, переглядывались, пихали друг друга в бока. Рожи в основном небритые, одежды старые… Заключенные. Среди них вижу женщин всех возрастов — от совсем юных, до старух. Чертовщина…

— Пойдем, Торнхелл, — проговорила Амара. — Я специально велела остановить у входа, чтобы ты смог осмотреть все толком. Ничему не удивляйся. Во внешнем пределе Дирока — в основном городские должники всех рангов. Им разрешается свободно входить и выходить из своих келий, общаться, тратить деньги в местных пивных и трактирах и игровых заведениях — и плодить долги уже перед Дироком… Многих отпускают днем в Норатор, чтобы они добывали средства к возврату долгов…

Я не поверил ушам.

— Отпускают?

— Ну да, — буднично сказала Амара. — Они изыскивают средства.

— Как?

— Играют… Возможно, грабят. Убивают. Торгуют своим телом, торгуют чудом. К тому же, кому какое дело, откуда взяты деньги? Главное — долг погашен, и они могут вернуться к семьям…

— А если сбегут?

Амара сделала паузу и странно на меня посмотрела.

— За побег — смертная казнь, если поймают. Поэтому — лучше сидеть в Дироке. Так хоть есть шанс со временем выплатить долги и освободиться. И вернуться к семьям. Но некоторые сбегают, ты прав, милый господин, когда уж совсем становится невмоготу… Некоторые сбегают… — Она сделала рукой чуть заметный жест. — Здесь все. И трепетные дворянки, и грубые рабочие и работницы, и крестьяне из окрестных мест, и утонченные герцоги. Если в Дирок привели тебя долги — ты будешь в этой вот общей массе, просто келья получше, если есть чем заплатить, захочешь — возьмешь сюда на проживание супругу… И даже ребенка.

Ад какой-то… Особенно страшно видеть в толпе детей. Придется, разумеется, это все прекратить, запретить долговую отсидку и ввести разумную процедуру банкротства для всех сословий. И еще: в день коронации я выкуплю всех должников Дирока из низших сословий. Это прибавит мне популярности. Не дешевой, скоропортящейся, а длительного хранения популярности, которая очень нужна мне, чтобы достойно противостоять Адоре и Рендору, опираясь на плечи граждан Санкструма.

Неуютно мне было под взглядами толпы должников. Хотя… нет, было что-то еще, но что — я никак не мог понять. Чертов Дирок!

— Хоггов не вижу…

— Их обычно выкупают сородичи.

— Хм… А где содержат… государственных преступников?

Амара вздернула брови:

— Политических? Это все в глубине Дирока. Пойдем, все увидишь.

— Постой! — Я обернулся к ней, сделал вид, что горячо интересуюсь разговором, но боковым зрением фиксировал толпу. Почувствовал, наконец, открытый скребущий взгляд, уже знакомый по порту, быстро повернулся, и… Среди людей мелькнула — так мне показалось! — скособоченная, неловкая, вся какая-то рваная, мелкая тень. Или это действительно была тень от тучи? Нет, я привык доверять своей интуиции. Он здесь!

Я произнес это вслух, и Амара встревожилась:

— Что?

— Скажи, ты веришь в живых мертвецов?

Она усмехнулась криво:

— О чем ты, милый господин?

— Хват.

Лицо Амары затвердело, кровь отхлынула от битых оспой щек. Она была в курсе всех моих значимых дел на посту архканцлера, за исключением не вполне значимых дел с Атли, но, полагаю, об этом она догадывалась тоже, однако, будучи мудрой женщиной, не подвергла меня соответствующим расспросам.

— Заметил? Уверен? Или кажется?

— Кажется. Но этот взгляд… Может быть, в нем есть какая-то магия, а я, как крейн, ее чувствую. Не знаю. Но это взгляд я выделю из тысячи.

Она громко и естественно рассмеялась, будто я отпустил остроту, но при этом, запрокинув голову, успела обежать взглядом весь двор. Затем посмотрела на меня

— Почему назвал его живым мертвецом, Торнхелл?

— Если в Лесу Костей живет эльфийский мертвый разум, почему бы в Нораторе не быть живому эльфийскому мертвецу? Как-то же он избежал чумной гибели. — Я употребил местное слово, хабедир, хотя на языке вертелось словечко из читанного как-то на досуге греческого фольклора: vorvolakas, от которого позднее образовалось русское «вурдалак». Странно, что ворволака, как будто, женского рода… Почему же мой разум упорно именовал Хвата именно «ворволакой», пожирательницей мертвых? Таких ворволак в Древней Греции хоронили, привязывая к телам пудовые жернова, чтобы ненароком не откопались, или замуровывали в печах, или — прибивали огромными гвоздями к гробу.

Забавно, однако: в этом мире даже вурдалаки практически неотличимы от людей. Или от эльфов, способных замаскироваться в людском обществе.

Некстати пришла мыслишка: ведь заказ на меня не отменен, а значит Хват вполне может… Да нет, это чушь: он не знал, что архканцлер Торнхелл намерен посетить Дирок сегодня, он вообще не знал о моем визите в Дирок. Скорее всего, Хват тут по своим делам, и мы пересеклись случайно.

Эти соображения я изложил Амаре. Она кивнула серьезно:

— Так и есть, я уверена. И я уверена также, что у него нет сейчас с собой необходимых средств, чтобы тебя убить. Здесь проходной двор, возможно, Хват здесь по делам. Я уверена даже, что он тут по своим делам, и к нам эти дела отношения не имеют.

Я вспомнил выстрел из допотопного пистоля и поежился. Не факт, Амара, не факт, что Хват не взял с собой в Дирок огнебой. Но точность у этого оружия, конечно, хромает: эльф палил почти в упор и не попал.

— Ты намерен схватить его, милый господин?

Я поежился. Ворволака все еще была в толпе, она перемещалась, однако мне казалось, что скребущий, зубастый вурдалачий взгляд удаляется.

— Нет. Хват, очевидно, здесь не в первый раз, и при попытке схватить его улизнет. У меня мало людей, да будь даже у меня сотня человек — Хват знает тут все ходы и выходы. Даже если я прикажу запереть главные ворота и все здесь прочесать, я уверен, мы его не возьмем. Нет, я изловлю его в другое время и в другом месте.

— Так, как ты говорил?

— Так, как я говорил. Ловушка расставлена, и он не уйдет.

Она передернула плечами:

— Значит, идем? Или лучше подъехать?

Я сунул под мышку ворох необходимых бумаг и вздохнул. Тюремный воздух был отвратителен на вкус.

— Идем.

Дирок обладал незатейливой, утилитарной архитектурой: высокие стены с башнями-бастионами, несколько рубленных многоэтажных корпусов посредине. Боковые и задние дворы отделены от переднего решетчатыми арками. Ага, вот тут конец свободе перемещения. Войти и выйти из других сегментов тюрьмы не так-то просто. Внешние стены — толстые, внутри кельи, виднеются окошки без всяких решеток. Между окошками протянуты веревки, на них сушится заплатанное белье.

Толпа расступалась перед Алыми, в нашу сторону, как стрелы, неслись вопли:

— Дай горбушечку!

— Денежку!

— Грошичек!

Кричали и дети, и взрослые. Я даже дернулся было за кошельком, но Амара сама извлекла из кармана горсточку медяков и ловко бросила их нескольким попрошайкам. Меня вдруг узнали, понеслись крики — но быстро увяли: толпа, не зная, чего от меня ожидать, смотрела на господина архканцлера просительно и угрюмо, народ затеял шушукаться. Все ожидают от меня чудес. Может, я приехал всех освободить. Может, сейчас внесут огромный сундук, битком набитый золотом, и я выплачу долги всех, кто здесь собрался… Может… Может… Извечная надежда человеческая на чудо свыше. Терпение, граждане, терпение! Я действительно освобожу всех должников в день коронации.

Завтра, а может еще и сегодня весть о моем визите в Дирок достигнет Сакрана и Армада. И я знал, что именно они услышат. Я их немножко… запутаю. Пускай решат, что архканцлер совершает непродуманные, хаотичные действия перед бегством. Пускай решат, что я от страха практически сошел с ума.

Ворволака исчезла. Зубастый взгляд не ел мою спину, не глодал с боков мои ребра, и, уж тем более, взгляд не пытался вгрызться в мое сердце. Это было хорошо. По крайней мере, часть нервного напряжения рассосалась.

— Поясни про клетки снаружи, — попросил я. — Если люди могут выходить на заработки, к чему клетки?

Моя проводница усмехнулась:

— Торнхелл! Ты видел на папертях липовых калек? Знаешь, сколько стоят такие места? Дальше тебе пояснять?

— То есть места в клетках покупаются?

Амара кивнула.

— Ну конечно же, милый господин! Там работают профессионалы! Мир полон сердобольных дураков, и беспринципные люди этим пользуются! Как и везде: в Дироке одни умирают от голода, а другие… Ты видел их снаружи. Идем… Я чувствую: Великая Мать ждет.

Мы прошли мимо пристроенных к стенам кабаков и трактиров. За распахнутыми окнами было чадно, слышался стук игральных костей, вдруг плеснуло наружу нечистой волной:

— Не дам свою бабу!

Грохнула какая-то мебель.

— Проиграл — плати! Душу выну! — рявкнул другой голос.

Кажется, намечалась поножовщина.

Но мы прошли мимо. Еще череда кабаков и игральных заведений, даже несколько магазинов, где торгуют одеждой и разными мелочами, и вот — административный корпус. Он напоминал черный, выщербленный ветрами утес. Узкие окна даже без намека на решетки. В окне второго этажа вдруг мелькнула высокая шапка из красного соболя. Таленк! Случайно ли здесь оказался? Вернее, ясно, что оказался не случайно, но — не связан ли его визит с моим посещением Дирока? Если связан, значит, среди моих людей имеется активный стукач.

У высокого ступенчатого крыльца ожидала богато украшенная карета, запряженная четверкой каурых — одной масти! — прекрасных даже на мой дилетантский взгляд лошадей.

Амара вдруг напряглась, точеные ноздри расширились. Пантера будто учуяла давно забытый запах… Запах врага.

— Милый господин…

Но распахнулись высокие, антрацитово-глянцевые двери администрации, и на пороге показался бургомистр. Черный с золотом кафтан, белые перчатки, плащ багровый, шитый золотой нитью по краю. Щедрая улыбка сияет на немолодом круглом лице.

— О, господин э-э… архканцлер, приветствую! Вот так встреча! Вот же… э… волшебная и внезапная встреча!

За Таленком вышли трое плечистых охранников, сделанных явно серийно — до того были похожи друг на друга.

Таленк сбежал по ступенькам, как резвый конек, бряцая шпагой и стуча подковками на высоченных каблуках ботфортов. Отвесил поклон. Затем протиснулся мимо Алых, шагнул ко мне, но руки, естественно, не подал: наше рукопожатие, которым мы скрепили липовый наш союз в ротонде, было не для чужих глаз.

— Чудесно! Чудесно!

Амара застыла, я увидел краем глаза, как сжались ее кулаки.

— Что вы здесь делаете, Таленк?

Он остановился в метре от меня, я увидел, что лоб его под шапкой изрядно взопрел. Край шапки нависал над моей головой. Господин Таленк, человек малого роста, стремился, таким образом, доминировать в пространстве.

— Поелику Дирок — в черте Норатора, подряды на снабжение темницы продовольствием — прерогатива магистрата. Я же, в свою очередь, всемерно заботясь о качестве питания заключенных, изредка наведываюсь в Дирок и проверяю пищу, вкушаю, так сказать, из общего котла. Также, заботясь о гуманизме, проверяю отдельных видных горожан, выслушиваю… э-э… просьбы… Привечаю сирых и убогих, и молюсь за скорейшее разрешение оных людей от долгового непосильного бремени. Ну и так далее. А что делаете здесь вы, э… господин Торнхелл, ваше сиятельство?

— Осматриваюсь.

— Свет Ашара! Осматривайтесь, господин наследник престола, э… почти уже ваше величество! Возможно, вам понравится в Дироке настолько, что вы решите в нем задержаться… подольше. Здесь и правда есть на что посмотреть! А уж народ! Какие люди здесь пребывают! Какие… славные, милые люди!

Он издевался надо мной почти в открытую. Намекал на Дирок, как место моего заточения. Очевидно, знал, что предложение Сакрана и Армада — липа. Знал, куда меня определят, когда власть приберет к рукам Варвест.

Вдруг Таленк прищурился. Уставился на Амару, широко улыбнулся.

— Госпожа Мари! Как много времени прошло! В бытность мою комендантом сего чудного заведения, вы, госпожа Мари, девица восемнадцати лет, изволили прибыть в Дирок с долгом в… минутку, минутку… — Его взгляд остекленел, мозговой процессор обратился к банкам памяти. — Триста золотых крон ровно! Вам известно, господин архканцлер, ваше сиятельство… простите, уже почти — величество, чем отличилась госпожа Мари? О, жутко сентиментальная история… Будучи девицей… как это называют… э-э… не вполне внятных нравственных установок, сиречь дамой полусвета… Ну, вы понимаете… Их еще называют публичные девки… Так вот, она умудрилась влюбиться в какого-то игрока, приняла его долг на себя и добровольно явилась в Дирок. Игрок, разумеется, сбежал, не стал он оплачивать долг, повешенный на глупую девицу. А госпожа Мари, поняв это, сбежала из Дирока тоже, подписав, таким образом, себе смертный приговор. Вот такая… э-э… интересная, но бесконечно глупая и сентиментальная история.

Глава 21

Глава двадцать первая

Он, конечно, говорил правду; я видел, как побелело лицо Амары. Но в основном Таленк атаковал меня. Разведка у него была поставлена как надо: он знал, он определенно знал, что Амара ныне — спутница моей жизни. Возможно, Таленк дразнил, испытывая от этого прилив адреналина — ведь игру-то вел опасную! Возможно — пытался вывести меня на определенные действия. Хотел увидеть, как я взорвусь, как потеряю лицо… Но вернее всего — хотел внести раскол между мной и Амарой Тани, узнав откуда-то, что она — очень важный для меня человек. Не только как женщина. Она — канал связи с ведьмами и брай.

Но я не дал Таленку шанса. Немедленно после того, как он замолчал, я сказал легко, будто играючи:

— Ах, это… Дела давно минувших дней, бургомистр. Ну, разумеется, мне все известно. Кто из нас в молодости не грешил? Мы затем и явились в Дирок. — Я помахал перед носом бургомистра ворохом бумаг, радуясь, что захватил несколько больше пустых актов о помиловании, чем было необходимо. Я всегда все делаю с запасом, и сейчас эта моя черта оказалась очень кстати. Я выдернул лист, показал бургомистру печати и собственную подпись, ткнул пальцем в бумагу. — Место как раз для поименованной госпожи Мари. А долг с процентами, разумеется, выплатит истцу — если он еще жив — корона.

Мне удалось его обескуражить. Он на мгновение замер, потом улыбнулся — явно через силу, будто невидимые пальцы разжимали сведенные судорогой мышцы лица.

— Ах… вот э-э… как…

— Угу, — кивнул я, чувствуя, как расходится, распускается в груди тугой нервный узел. — Прощайте, господин бургомистр, у меня много дел. Ступайте, я более не держу вас. Ступайте же! — последнюю фразу я почти выкрикнул. Таленк прикусил губу. Публичная порка — не совсем то, чего он от меня ожидал. Мгновение он выбирал стратегию поведения, затем, одарив меня улыбкой, изобразил полупоклон, и прощелкал, прозвенел подковками к карете. За ним — бочком, бочком — направились телохранители. В руке крайнего справа позвякивала увесистая, неброская, мышиного цвета торба, набитая плотненько, как брюхо чревоугодника. Золото… Да, грошики, собранная с коменданта мзда за все хорошее. А Таленк алчен. Он не доверяет никому и собирает мзду со всех своих вотчин самолично.

Стукнула дверца, дробно застучали по булыгам конские подковы. Я обернулся к Амаре. Она стояла, похожая на статую злой богини, готовая ожить, начать рвать и метать.

— Торнхелл… — От ее голоса пахнуло холодом.

— Тш-ш-ш, — сказал я. — Твое прошлое меня не интересует. Мы живем будущим. И настоящим. А в настоящем у нас все хорошо. И в будущем все замечательно. Пойдем!

Мы поднялись по ступеням, Алые толкнули двери. Из глубины темного, воняющего плесенью холла к нам устремился скособоченный человек, выкрикнул преувеличенно бодро:

— Господин архканцлер, ваше сиятельство! Комендант Моррикен… барон Моррикен, к вашим услугам! Чрезвычайно рад вашему визиту! Чем могу вам служить?

Видимо, он углядел нас из окна, а может, сопровождал Таленка до самого выхода.

Он вошел в столб света из окна и я увидел, что его рыжеволосая голова с маленьким сморщенным лицом наклонена к левому плечу. Он не мог ей вертеть, и поворачивался сразу всем телом. Очевидно, некогда позвонки его шеи были сломаны и срослись неправильно, что было неудивительно в мире дрянной медицины.

— Можете послужить, можете, — откликнулся я, разглядывая грубый красный шрам, охватывающий шею лорда Моррикена. — Проведите-ка нас в политическую часть, и соберите мне всю Адженду Нового времени.

Он переменился в лице, голова, прижатая к плечу, дрогнула.

— Адженду Нового времени? Но… О Ашар, позвольте же узнать: зачем?

Я продемонстрировал ему пачку листов с пустыми помилованиями.

— Я хочу дать им свободу.

* * *

Это был дерзкий ход! Я затеял выпустить из тюрьмы государственных преступников высшего ранга. Предателей Санкструма. Что подумают послы Сакран и Армад? Они не поймут. В их поведенческую модель не укладывается такое. Их модель проста: враг гниет в тюрьме до тех пор, пока не сдохнет. Или не заплатит выкуп.

Мало издать мудрый декрет, нужно чтобы его исполняли. А для контроля исполнения нужны кадры с профессиональными компетенциями. У меня же был чудовищный кадровый голод. Шутейник, Блоджетт, Литон, Бернхотт, Амара, Бришер и Брауби — это все, на кого сейчас могу в полной мере опереться. И этого безумно мало. Мне нужны доверенные люди на всех постах и прежде всего — в силовых секторах. Также мне понадобится неглупый и, что немаловажно — идейный и не вороватый глава Норатора… сразу же, как я свалю Таленка.

Другими словами, я отчаянно ищу людей, способных компетентно решать поставленные перед ними серьезные и опасные задачи.

— Сейчас же принесу ключи от камер! — вскричал комендант.

— И ключи от камеры Великой Матери, — велел я.

— О Свет Ашара, вы и ее хотите… навестить? Освободить? Но она… опасна!

— Выполняйте приказ.

Лицо его исказилось, верно, решил, что господин архканцлер двинулся мозгами. Однако перечить мне не посмел: власть архканцлера абсолютна, а невыполнение его приказов чревато смертью.

Пока комендант Моррикен, охая и ахая, самолично ходил за ключами, я поинтересовался у Амары насчет его шеи.

— А… — буднично сказала проводница. — Его когда-то вздернули не слишком удачно. Шея переломилась, но остался жив. Тараканы живучи. Он липовый барон, купил себе дворянство. Это человек Таленка, будь с ним осторожен. Все, что узнает Моррикен — узнает и Таленк. — Она вдруг вздохнула протяжно и горько, и в полутьме холла я увидел, как на глазах ее вскипели слезы. Хренов бургомистр!

Я завладел правой рукой Амары, сжал, сказал преувеличенно бодро:

— Все будет хорошо!

Тухлая банальность. И главное — не слишком-то уместная в моем положении, когда жизни всех, кто меня окружает, под угрозой.

Липовый дворянин Моррикен вернулся с ключами, ковыляя с невиданной прытью. К тому времени Амара уже справилась с истерикой.

— Самолично покажу! — взвыл барон в припадке делового энтузиазма. — Самолично! Уже направил помощников, всю Адженду соберем как есть… всю до капли! И вашу мать, простите, Великую Мать тоже того… потревожим!

Он проскользнул вперед, умудрившись отвесить мне поклон, пихнул черные двери, поманил за собой, точно привратник, ведущий в глубины ада, однако учтиво пропустил нас вперед. Мы вышли на улицу. Решетчатые ворота, закрывавшие политический сегмент от сегмента долгового, были вделаны в ближайшую арку. Моррикен отворил ворота, повел за собой на обширный двор. У решетки я оставил пост из пары Алых — на всякий случай.

Моррикен повел нас по двору, разливаясь соловьем, как поднаторевший гид, насобачившийся водить туристов по памятным местам:

— А вот дом нашего палача, он же Зал Пыток, извольте полюбопытствовать. А перед ним видите — помост с плахой, да виселица на три места… — при этих словах комендант Дирока нервно потер шею. — Сейчас работы много, убийцы, в основном, попадаются, да прочие… что непотребства кровавые творят, вроде разбоя. Головы по приговору городского суда рубим по пятницам, а вешаем по понедельникам, иных же казней для жителей городских статутом не предусмотрено пока, а раньше было еще волнующее утопление в мешке, да дивное четвертование, да колесование фантастическое, но магистрат при бургомистре Таленке стал исповедовать этот… этот… — Голова на неподвижной шее повернулась ко мне вместе с туловом, блеклые рыбьи глаза нервно моргнули. — Это вот: гнус… гнум… Гнусманизм! Веяние философическое… Мне бургомистр так сказал: чем быстрее да проще человека казнить — тем этому человеку легче, и городу лучше, и вот чтобы позора не было публичных казней, все внутри Дирока делаем — и главное быстро… Бургомистр Таленк — он очень мудрый человек, очень! А публичные казни в городе отменил сразу как воцарился… э-э, да. Горожане сперва были недовольны очень. Ведь привыкли: как пятница — свежая казнь, пиво там, ужин…

А бургомистр хорош. Наладил чрезвычайно эффективную машину смерти. Нет, конечно, не гуманизм им руководил — он просто наладил казни горожан наиболее дешевым и эффективным образом. Он многие вещи делает эффективно, как умный менеджер, и в другое время и в другом месте я бы, может, даже взял его в свою команду. Хотя нет, не взял бы — Таленк мерзавец, а мерзавцев я не терплю, пусть даже они и являются….

— А вот и Башня Ведьм, извольте полюбопытствовать! — Моррикен указал на отдельно стоящее здание, квадратное, вытянутое, с зарешеченными мелкими оконцами. — Там ныне Владычица ведьм пребывает, которую вы, господин архканцлер, ваше сиятельство, Великой Матерью назвали!

Я сделал ему знал отойти. Взглянул на Амару. Та дышала учащенно. Взгляд направлен на Башню Ведьм.

— Она ждет, — произнесла глухо. — Торнхелл… Я поговорю с нею сама пока. Она так сказала.

— Сказала?

— Сказала молча. Ты не услышал. Никто не услышал кроме меня. Она хочет меня сперва увидеть. Что-то важное. Ты пока… поговоришь с Аджендой.

Я пожал плечами. В деле с Великой Матерью я всецело полагался на Амару.

Глава 22

Глава двадцать вторая

Все государственные преступления можно подвести под две категории. Преступления безусловные и подлые, скажем так, абсолютные, вроде предательства Эфиальта, который показал персам козью тропу, в результате чего царь Леонид и тысяча его воинов были уничтожены, и преступления, оценка которых зависит от текущей политической конъюнктуры и идеологии. Сегодня ты преступник, а завтра — подул ветер перемен, и твои поступки оцениваются как подвиг. Бывает такое, верно? О, бывает, было — и будет, пока существует политика. А кем там оказался вчерашний преступник и нынешний герой — токсичным злодеем или же действительно — героем, не важно, важно то — как его поступки оценивает текущая власть.

Сейчас я был текущей властью. Я мог дать оценку преступлениям Адженды Нового времени.

Адженда на английском — означает всего-навсего «договор», и мой земной разум, когда я проговаривал местное слово «троу», упорно именовал его именно «аджендой», старый термин, имеющий отношение к земной политике.

Комендант и надзиратели собрали Адженду в кордегардии — продымленном, грязном зальчике, чьи стены были усеяны поучительными надписями вроде «Я буду пить вино до скончания века!», «Бабы — зло!», «От гороховой каши у меня брюхо крутит!», «Здешний суп — смерть!» — каковые для потомков оставляла скучающая стража.

Я смотрел, как проплывает мимо процессия унылых лиц: добра от нового архканцлера Адженда не ждала. Их осталось пятеро. Трое главных зачинщиков были казнены при Растаре еще десять лет назад, двое умерли в заключении. Каждый из оставшихся был упрятан в одиночную камеру, где пребывал в целительном молчании годами.

Наконец они расселись, кряхтя, охая, страшные и серолицые, заросшие, оборванные, ибо одежды им не меняли специально — так повелел Растар, видимо, имевший десять лет назад проблески разума; политические заключенные должны были страдать. Я дал им время обменяться взглядами, признать друг друга, даже покряхтеть друг другу в ответ, а еще — подкрепиться едой надсмотрщиков. Двое из Адженды сидели по одну сторону грязного, присыпанного крошками стола, трое — по другую. Я же стоял у двери и молча созерцал кордегардию. Комендант был изгнан, у дверей с другой стороны стояли шестеро Алых. Можно было начинать.

— Господа, я Аран Торнхелл, архканцлер Санкструма. Назовитесь, чтобы я знал, кто есть кто.

Послышался скрип суставов и мокрый кашель. Заключенные переглядывались. Среди них был один хогг — даже в тюрьме сохранивший яростный, темпераментный блеск глаз. Будучи политическим преступником, он не мог быть выкуплен землячеством, и влачил жизнь в заключении наравне с другими членами Адженды.

Ничего, скрипите, скрипите. Тюрьма ужасно старит — зато воля дарует вторую молодость. Особенно когда это не просто воля, особенно когда вы возвращаетесь с триумфом.

Все они были похожи — косматые, бородатые, пожилые…

— Айро Клафферри, — проскрипел хогг первым. — Генерал Айро Клафферри, заслуживший герцогский титул…

Да, заслужил: разгромил феодальную вольницу на окраине Санкструма.

Тут их прорвало. Они начали выкликать свои имена с ярым вызовом, будто я пришел огласить им смертный приговор, и они показывали, что меня ни капли не страшатся.

— Син Линдердайл! Граф, бывший член Коронного совета!

Да, выдвигавший крамольнейшие вещи про снижение налогового бремени на простых людей.

— Эйно Кроттербоун! Адмирал, милостью Ашара, победитель пиратской вольницы при островах Ворро!

Да, хитрым маневром победил…

— Вейл Айордан, герцог, хранитель королевских ценностей!

Угу, должность упразднена. На посту, будучи членом Коронного совета, выдвигал еретические предложения об увеличении контроля за общими расходами Варлойна.

— Дирест Роурих! Граф!

Угу, папаша графа Дельбадо Роуриха. Именно тебя я отправлю подтачивать корни нового сепаратистского союза…

Они зашумели все разом, но я, вскинув руку, остановил водопады слов.

— До вчерашнего вечера я не знал о вашем существовании, господа! Растары постарались стереть ваши имена из истории. Однако у меня похвальная привычка: перед сном я читаю Законный свод. Кто-то по вечерам курит эльфийский лист, кто-то надирается вусмерть, кто-то занимается любовными безумствами… Я тоже все это проделываю регулярно, я простой человек, но кроме того — я читаю Законный свод. И вчера я наткнулся там на вашу историю. Вы все — знатные царедворцы. Все вы — в какой-то момент пошли против воли монарха… И не только: вы пошли против воли фракций. Вы создали тайное общество. Общество, которое приняло своей главной целью — устройство государственного переворота с целью ограничения абсолютной воли монарха. На ваших собраниях звучали страшные слова: конституция, Палата общин, уничтожение верховенства знати, равные права для всех… Вы были разоблачены. Трое из вашего общества были казнены, прочие — навечно заключены в Дирок. Ваши семьи отреклись от вас, дабы сохранить свои привилегии… Вас забыли.

Я сделал паузу. Они смотрели на меня молча, ошеломленно.

— Вы привлекли меня тем, что разделяете кровь и воду. Вы все — люди умные и решительные, но вы не хотите проявлять жестокость попусту. Вы — гуманисты. Именно таких людей и хоггов я ищу.

Вновь настала звенящая пауза.

Адмирал Кроттербоун проговорил — будто ржавым гвоздиком по стеклу провел:

— Ищите… нас?

Я кивнул с ободряющей улыбкой.

— Вы опередили свое время. Вы ростки нового. Вы — те, кто будет двигать прогресс! Вы — те, кто сможет встать на острие моих реформ.

— Реформ? — несказанно удивился Роурих. Вся Адженда выпучила глаза. Реформы — именно это слово пугало сгнивший, слежавшийся механизм власти и все фракции Санкструма.

Никаких длинных речей. Все кратко. Ошеломительно, но по существу.

Я всматривался в их морщинистые лица со странным щемящим чувством. Удалось найти палочку-выручалочку? Или нет? Сидение по тюрьмам весьма… меняет характер.

Вейл Айордан, герцог, бывший хранитель королевских ценностей (должность упразднена), наиболее косматый из всей Адженды, недоверчиво тряхнул бородой.

— Мы слыхали… Я слыхал… Да в общем, все мы слыхали от надсмотрщиков… что вы, господин архканцлер, бастард, простите… хм… Эквериса Растара, и полномочный наследник престола после безвременной смерти всех прочих… хм… наследников.

Я кивнул.

— Истинная правда.

Дирест Роурих, граф, в заключении обзаведшийся обширной плешью, которую сполна компенсировала густая борода, сказал тревожно:

— Вы что же… Господин Растар… Как же… Вы принимаете наши… наши реформы? Вы же сами, простите… будущий самодержец… Вы что же, хотите себя ограничить?

Я помедлил, сделал несколько шагов к решетчатому окошку, за спины Адженды. Под окнами расхаживали двое Алых, а если прижаться носом к решетке, я мог видеть глухую стену Башни Ведьм, где сейчас Амара беседовала с Великой Матерью. Какие сюрпризы мне преподнесет их встреча? А ведь преподнесет, чую, и не вполне приятные…

Адмирал Кроттербоун проскрипел настороженно:

— Я… да и все мы… Я за всех говорю сейчас… так вот мы полагали, будто вы… э-э…

На помощь адмиралу пришел хогг Клафферри. Этот не стал чиниться и сказал быстро:

— Мы слыхали, что вы, простите, бесноватый! Кровожадец лютый. Такие вот слухи, хм, налипли на наши ухи.

Не родственник ли он Шутейника по какой-то из бесчисленных семейных линий? Или рифмовка и стишата у хоггов в крови?

Я обернулся от окна, снова прошел по залитому мертвенно-желтым светом каземату.

— Однако газета Бантруо Рейла… — проговорил папаша Дельбадо Роуриха. — Она совсем другое пела.

— «Моей империей» я владею.

— О! — Это был многоголосый возглас удивления.

— И я не бесноватый.

— И, простите, э-э, не радикал? — вкрадчиво поинтересовался Син Линдердайл, этот был наименее космат, и наиболее молод из всей пятерки; в глазах его разгорался заинтересованный блеск.

Я остановился у глухих дверей, обитых ржавыми стальными полосами с выпуклыми заклепками.

— Радикалы во власти — исчадия ада и самое страшное зло при любом строе. Они разрушают все, к чему прикасаются их руки. Разрушают они много, а вот к созиданию не способны… Радикалов используют, чтобы разрушить некие провластные институции, однако затем, в мирное время, от радикалов спешно избавляются, ибо на них печать вечного разрушения. Нет, господа, я не радикал и никогда им не буду.

Они зашумели, и шум этот был другой — активный, ярый, не придавленный. Я дал им надежду.

— И вашу власть… — не веря, уточнил Роурих.

— Да, намерен ограничить. Монархия — глупый и отживший свое рудимент. На одного деятельного монарха в роду приходится десяток таких, как Растар. Он ведь ничего не разломал, нет, он просто запустил все дела, он ничего не сделал для страны! И сейчас мы пожинаем плоды его бессилия. Поэтому власть монарха необходимо ограничить конституцией и деятельным парламентом.

Я переждал, пока стихнет восторженный хор голосов, и опрокинул на Адженду ушат с ледяной водицей:

— Да, господа, я действительно собираюсь ограничить абсолютную власть монарха и архканцлеров, разработать конституцию и совершить ряд глубоких структурных реформ. Я снижу налоги и уменьшу церковную собственность и урежу права дворян в пользу простого люда. Такова моя повестка, моя адженда на ближайшие годы. Но не все сразу. И реформы будут — только по моим правилам. Для этого на местах мне нужны надежные… и идейные люди… И хогги, разумеется, хогги, господин Клафферри. Ближайший мой друг и сподвижник — хогг. И вы, Клафферри, станете одним из них. Если согласитесь играть по моим правилам.

Теперь они шумели возбужденно, раздались возгласы разной степени возмущения. Я дал им время покричать, затем резким жестом призвал к вниманию.

— Только так — и никак иначе. Это моя игра и мои правила.

— А как же фракции? — нервно вскричал Син Линдердайл, бывший член Коронного совета, и вся Адженда Нового времени переглянулась.

— После ужасной драмы фракции слабы и разобщены. Я создам свою фракцию. Назову ее — фракция Здравого смысла. Все для простых людей и хоггов, ничего — себе. Таков будет мой девиз.

Сказав так, я подумал: главное, чтобы Блоджетт до времени не прознал про мои планы. Сейчас мне нужно держаться фракции Простых, которые делали ставку на меня, как на монарха. Но это временный компромисс. Если я хочу повернуть страну к свету, придется идти на такие вот временные компромиссы.

— Но фракции… они все равно будут против, — проворчал адмирал Кроттербоун.

Морщинистое лицо графа Роуриха утонуло в тенях.

— Да уж, — сказал он, и в этом «да уж» воплотились сомнения всей Адженды.

— Нет. Не будут, — отчеканил я. — Именно сейчас — самое время для воплощения новых идей. Именно сейчас — самое время! Да, проклятое время перемен, не дай Ашар при нем жить… Но иногда нужно менять существующий хаос на разумный порядок, иначе не выжить! Иначе пропадем. Пропадем все.

Генерал Айро Клафферри свел к переносите мохнатые, как у филина, брови:

— Вы к чему-то клоните, господин Торнхелл, ваше сиятельство… На что-то жирно намекиваете, и даже просто-таки непростительно, как бы… Хм, да…

Я скрестил руки на груди — извечный жест защиты, сказал, выпятив подбородок:

— Грядет война. И на период военных действий, я заберу себе всю власть в стране, к какой смогу дотянуться и легко и без внутреннего сопротивления осуществлю задуманные реформы. Мы не образуем с вами партнерства. Я — наследник престола, и на период войны потребую присягнуть мне на верность, едва меня коронуют. Предателей я буду уничтожать. То есть — предавать казни. В деле защиты Санкструма я пойду до конца.

Мысленно я оттер пот со лба. Ну вот, Рубикон я перешел. Теперь я действительно должен буду подписывать приказы о казнях государственных предателей и преступников, иначе местные меня просто не поймут, а вертикаль власти зашатается и распадется, как приставная лесенка с гнилыми ступеньками. Это значит — рано или поздно, но на руках моих окажется кровь, пусть это и будет кровь преступников. Казнить легко — но еще ни один верховный правитель не возродил к жизни мертвого человека.

Да, на время войны я сосредоточу в своих руках почти всю власть, стану местным Кромвелем, который сумел отобрать у церкви имущество в пользу государства, а потом замарался, предав казни супругу Генриха VIII Анну Болейн, чтобы король смог заново жениться. Нет, не хочу мараться в похожих интригах, пусть они даже будут на благо Санкструма, не хочу и не буду… Король потом убрал Кромвеля так же, как Кромвель убрал Анну Болейн — обвинил в измене и отправил на плаху. Казнили Кромвеля, между тем, не с первого удара. Это только в кино головы рубят красиво, а в случае Кромвеля то ли топор не наточили как должно, то ли король велел поиздеваться, так что рубили долгонько…

Но казни мне, чую, придется санкционировать.

Вкратце я изложил им историю с Варвестом, не тая, рассказал, что Санкструм сейчас будет зажат как в клещах между Адорой и Рендором, поведал об обстреле Варлойна железными ядрами, и о том, что армия моя пока маловата, и что Ренквист практически рядом с Норатором свил змеиное гнездо, и что Китрана находится во власти полоумных дэйрдринов, и что сейчас я нахожусь под колпаком у Сакрана и Армада. Я рассказал им все, без игр в поддавки. Я открыл им все карты.

Некоторое время царила тишина, только постреливали фитили в лампах, заправленных каким-то мерзко воняющим жиром.

— Ваши слова звучат прелюдией к апокалипсису, — высказался за всех Вейл Айордан. Он сцепил руки с выпуклыми костяшками пальцев, затем расцепил. Затем съездил кулаком по столу, так, что подпрыгнули щербатые глиняные миски, а деревянная кружка скатилась со стола, расплескав остатки дурного темного пива.

— Напротив, в моих словах — отблески грядущего триумфа. Нашими общими стараниями мы избежим прихода тьмы. — Пафосная чушь, но здесь так изредка принято выражаться, особенно если ты урожденный дворянин. Простак выразился бы проще: «Нам п…ц», на что я — будучи таким же простаком, мог бы ответить «А хрена!», но, кое-чему научившись в Санкструме, я выражался достаточно высокопарно. — Моя повестка — наступательная. Ваша, надеюсь, тоже. Я салютую вашей доблести и снимаю с вас и ваших семей имперскую опалу. — Я бросил на стол пустые акты о помиловании — бумаги с моей подписью и двумя печатями — монаршьей и архканцлерской. На актах были начертаны лишь несколько слов: «Помилованы высочайшей милостью и целиком восстановлены в правах, включая права фамилии», и ниже шел большой пустой участок, куда надлежало записать те самые фамилии. — Забыл сказать, господа. Эти акты — для вас. Сегодня вы выйдете отсюда даже в случае, если не захотите со мной работать. Вы окажетесь на свободе в любом случае. В любом, слышите? Вы достаточно намучились и заслужили… покой.

Они услышали. Снова начали переглядываться. Кое-кто покраснел, кое-кто побледнел, кое-кто начал чесать в бороде.

Дирест Роурих сказал, отдуваясь:

— А вы хитрец, господин Торнхелл… Теперь, если мы откажемся… после того, как вы все рассказали… Если мы откажемся…

Айро Клафферри подхватил:

— И вы прос… проиграете в битве…

— Войну прос… проиграете! — поправил его адмирал Кроттербоун, и я подумал, что человек, выражающийся подобным образом наряду с высокими оборотами, просто не может быть предателем и сквернавцем.

— Вина за проигрыш… за кровь и страдания всего Санкструма… — добавил Вейл Айордан, герцог, бывший хранитель королевских ценностей (должность упразднена).

Син Линдердайл вскочил, докончил за всех:

— …косвенно ляжет и на наши плечи! — он снова плюхнулся на колченогий табурет и расхохотался. — Вы, господин архканцлер Торнхелл, ваше сиятельство, тот еще интриган! Вы же не оставляете нам никакой лазейки, никакого выбора!

Адженда снова расшумелась.

Я пожал плечами и жестом велел им замолчать.

— Я задержусь в этом прекрасном месте еще на час. Я дам вам время все обсудить. Через час я зайду к вам, и услышу ответ.

— Вы заберете нас сразу? — осведомился Роурих.

— Нынче в сумерках прибудут кареты. Я хочу вывезти вас в Варлойн — или куда вы сами пожелаете — без свидетелей.

Глава 23

Глава двадцать третья

Хотелось быстрее покинуть это пропитанное траурным духом местечко, город в городе, со своими гнусными правилами, смертями, пытками, страданиями и болью. Наверняка там, в части с должниками, творились страсти похлеще мексиканских сериалов. Нет, не тех, что смотрят домохозяйки, а тех, что изредка всплывают на разных ютубах, тех, где людей безнаказанно режут и убивают ошалевшие от вседозволенности и правового беспредела бандиты.

Моррикен ждал во дворе, за время, что я беседовал с Аджендой, куда-то сбегал и прицепил к темно-синему своему мундиру какую-то лучезарную, обсыпанную прыщами изумрудов звездульку. Орден, видимо. На лице проступил намек на искательную улыбку: комендант отвесил поклон и показал на звезду, скрежетнув грязным ногтем о граненный изумруд:

— За сложность труда моего, за службу беспорочную в течении семи лет награжден был нораторским магистратом! И вам, господин архканцлер, ваше сиятельство, служить буду верно и непорочно! Только скажите — все для вас сделаю!

Намекает, сукин сын. Хорошо еще, что взятку не сует. Но буду иметь в виду. Ты, возможно, понадобишься мне как свидетель о взяточничестве господина Таленка, дабы прищучить мерзавца, соблюдая все меры законности.

Я кивнул, хлопнул его по плечу одобрительно:

— К Башне Ведьм.

— О да, ваша… спутница уже вышли и ждут вас там.

Комендант сделался хмурым и собранным, заковылял чуть впереди меня, позвякивая связкой ключей на поясе; Алые двинулись по бокам, двое прикрывали мой тыл. Башня Ведьм торчала, как угрюмый, окаменевший палец великана. И стены Дирока кругом… Как же душно от этих стен!!! Я бы выпил, будь при мне бутылка. Кстати — удивительно, но, похоже, устойчивость к выпивке у Торнхелла будь здоров. Много пью — без особых последствий. Фермент алкогольдегидрогеназа, которая расщепляет в организме спирт на другие элементы, вырабатывается без сбоев. Крепкий у меня фермент. Совсем не дворянский. Опытный фермент. Матерый. Рабочий.

Я оглянулся. Итак, Адженда поможет мне выиграть войну, справиться с мятежной знатью и поменять систему координат Санкструма с олигархической, тьфу ты, феодальной, на здоровую раннекапиталистическую, где король-император не смеет ничего решать одним росчерком пера. Это куда более здоровая штука, чем самодовольный феодализм, когда какой-нибудь дворянчик по праву рождения выше, чем простой крестьянин, а король служит объектом поклонения, даже если он самодовольный пьяница-кретин. Нет, ребята, я прекращу этот нездоровый элитизм, понастрою школ, и всякий человек у меня сможет подняться на социальном лифте настолько высоко, насколько сумеет благодаря своим талантам.

Вход в башню был оформлен в виде заостренного высокого портала. Пять ступеней — глубокая ниша — и тяжелые проклепанные двери, почерневшие от времени. Амара стояла возле них, спрятав лицо в ладонях. Стояла вполоборота, я заметил, как плечи содрогаются в рыданиях. О нет. Великая Мать, что ли, приказала долго жить? Как некстати!

Я подбежал спешно, схватил Амару Тани за плечи:

— Что? Случилось что? Амара!

— Ничего, Торнхелл… Оставь! — Она вырвалась, увидела любопытствующий нос Моррикена, и, сделав над собой усилие, улыбнулась ему щербатой кривой улыбкой. — Все хорошо, Торнхелл. Я говорила с ней. Она ждет тебя. Она хочет говорить с тобой наедине. Она хочет сказать тебе важные вещи.

Я с неловкостью взглянул на Амару. Всякий мужчина пасует перед женскими слезами. Первый порыв — прижать к себе, успокоить, но не будешь же делать этого на людях, хотя порой и на людях приходится…

— Все в порядке? — Нет глупей вопроса. Но иногда приходится задавать и его.

— Все в порядке, Торнхелл. Иди! Ты слышишь? Иди! Она тебя ждет! Она скажет тебе важные вещи!

Моррикен снова отпер тяжелые двери, с неловкостью пропустил меня вперед. Амара осталась снаружи, я, мельком глянув через плечо, увидел: снова бросила ладони к лицу, снова рыдает. Чертовщина… Что такого поведала ей Великая Мать? Чем так расстроила мою… мою женщину? Она ведь в истерике практически… Немало я перевидал в своем земном бытии женских истерик, прекрасно знаю, как они выглядят… Амару душат эмоции, она бы выплеснула их воплями, криками, да вот беда — кругом глаза, потому — только вот так, прикрыв ладонями лицо, отгородившись от всего мира…

Комендант, против моих ожиданий, повел меня куда-то вниз — по склизкой винтовой лестнице. Изуверы содержали Великую Мать в подвале башни. Дважды отпирал Моррикен двери на лестнице, переговариваясь с внутренней стражей командным тоном. Наконец, длинный сумрачный коридор с редкими лампами. И в самом его конце — дверь с зарешеченным ромбом окошка… Комендант загремел ключами.

Я подумал: Великая Мать, очевидно, сильнейший сенсетив. Она не пила из кастальского источника, не вдыхала, сидя на гигантском треножнике-триподе пары серы, как пифия дельфийского оракула, однако она, несомненно, предчувствовала мой приход, и сейчас расскажет мне… Надеюсь, это будут не хтонические пророчества.

— Готово. Я подожду у лестницы, ваше сиятельство! — Комендант помедлил, затем сказал затаенным шепотом: — Ваше сиятельство! Осторожнее, прошу вас, ваше сиятельство! Она лезет мыслями в душу, да так незаметно… Не знаю, как делает: ведьма и есть ведьма! Бойтесь ее, ваше сиятельство… Или, по крайней мере, опасайтесь! И не трогайте ее за руку! Ни в коем случае не трогайте! Мои тюремщики к ней по трое ходят, чтобы, значит, никого она не подчинила — а ведь она может, ой, поверьте, может! Вот за руку возьмет — и подчинит! И тогда что — и тогда нет человека! Тогда пропала его душа!

Говорит правду или потчует меня суевериями? Как и все суеверные страхи невеж, их нужно делить на десять. И потом: Амара ей доверяет. А я доверяю Амаре…

Я подавил еще один порыв глупого, атавистического страха, и вошел. В полумраке (тлел лишь крохотный ночник на стене) виднелись очертания приземистого стола. Великая Мать сидела на лежаке у стены, я видел размытый черный силуэт с двумя светлыми, яркими пятнами там, где полагается быть глазам.

— Подойди, архканцлер.

Ноги внезапно одеревенели, заслонив ночник, я заставил себя сделать несколько шагов, выдирая сапоги словно из густой смолы. Пахло прелью и сыростью, и, если бы зажгли тут яркий свет, я был уверен — на потолке каземата обнаружился бы ядовитый черный грибок, который не добавляет здоровья молодым и сильным, что уж говорить о стариках… Мельком отметил: пол присыпан резанной соломой, которую уже ворошили сапоги Амары Тани.

Женщина передо мной была очень стара и худа, как люди на картинах Босха. Космы давно нечесаных, седых волос скрывали острые плечи. Серое рубище в подпалинах…

Великая Мать подняла голову, морщинистое лицо с запавшими щеками взглянуло на меня. Я едва сдержался, чтобы не попятиться. Во рту пересохло, сердце затрепетало, как лист на ветру.

Великая Мать была слепа. Оба глаза ее застлала плотная иссиня-белая даже в густом полумраке пленка, однако смотрели глаза столь пронзительно и… зримо, что я содрогнулся, подавил в себе желание отступить.

— Ты пришел. Хорошо. Не бойся, ничего не бойся. Дай мне руку. Дай мне руку, архканцлер! Быстрее, пока след еще свеж!

Она мокро и длительно закашлялась, затем — маленькая горячая ладонь сжала мне пальцы не по-старушечьи сильно.

— Да, существо рыскало сегодня по Дироку. На нем свежая кровь. Жертва…

Я вздрогнул, рефлекторно попытался выдернуть ладонь, но не смог: она словно прилипла к старушечьим раскаленным пальцам.

— Не бойся! — повторила Великая Мать. — Ничего не бойся, крейн-архканцлер!

В голову мою будто плеснули расплавленного свинца. Я содрогнулся, но устоял, чувствуя, как струйки пота сбегают по спине. Мой разум зондировали магическим образом, и это было больно — однако не так, как тогда, когда меня пытался просветить ментальный аудитор. Наконец, верховная ведьма отпустила мою руку. Я резко выдохнул. Перед глазами плясали дикий танец цветные круги.

— Это нужно было сделать, — произнесла Великая Мать сухо, но с оттенком сожаления. — Знаю, больно. Но теперь я знаю то, что хотела узнать. — Она снова закашлялась.

— О существе — или обо мне? — осведомился я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— О вас обоих. Конечно, о вас обоих, архканцлер. Через твои воспоминания я увидела его сегодняшний путь. Я прочла его суть… И твою.

Это было мне ясно. Меня прозондировали, и от результатов зависит, поставят ли ведьм мне на службу. А что насчет Хвата?

— Вы его…

— Я коснулась его разума через тебя. Его разум чужд и страшен.

— Я его поймаю, этого… эльфа, — сказал я наполовину вопросительно.

— Возможно.

— Он… вообще — живой?

Бельма ведьмы смотрели в пустоту за моим плечом. Даже в глубоком полумраке я отражался в голубовато-белых пленках подробно и четко.

— Возможно.

— Мертвый?

Она засмеялась почти беззвучно. Вдруг прервалась, бельма остановились на мне.

— Я вижу игру теней на грязных стенах… А стены из черных бревен… Гроб, выстеленный сухими корнями волчьей травы, а в нем — существо. Амулеты… Так его не видят ни ведьмы, ни маги Санкструма, если в Санкструме еще остались дельные маги… Но через тебя, крейн, я смогла дотянуться… Зачем трава… Зачем же трава? Не разумею, зачем ему трава… Ах… на его породу она действует утешительно… Баюкает его ярость, помогает уснуть… Это последнее существо великой расы. Безумно одинокое. Прячется в логове. Ты верно назвал его ворволакой. Горечь и неутолимая месть людям им движут. Оно живо, архканцлер, живо безусловно. Но это духовный мертвец. Он и считает себя мертвецом, и оттого спит в гробу. Боль и смерть, что сеет людям, не утоляют его жажду… Он рад войне, смерти, чуме, и сам с радостью убивает…

— Мстит людям за чуму, что уничтожила его род!

— Ты верно понял. Я смею полагать, ты его изловишь, архканцлер, я так вижу. Черт, ты его обязательно изловишь! Хотя будет сложно и опасно, однако я могу разглядеть цепочку предопределенности… И ты можешь потерять… да, ты возможно утратишь друга при этом… А может, и нет. Но не думай, что если ты отдашь существо, Мертвый разум успокоится. Ты слишком промедлил, выбирая способ его смерти. Ярость безумия пожрала Мертвый разум. Теперь он не остановится, пока не пожрет людской мир.

Я задохнулся, отшагнул, затем снова приблизился. Внезапно навалилась духота, забила в висках молоточками. Вспомнил, как просило, как умоляло меня роевое сознание уничтожить его, пока ярость не возобладала над ним окончательно.

— Я… просто не был готов! Я правда не знаю, как эти проклятые леса уничтожить!

— Это так. Ты не знаешь.

— И времени у меня слишком мало, а дел — много. У меня есть алхимик, я планирую с его помощью… — Слово «порох» замерло на губах, так как Великая Мать несколько насмешливо покачала головой.

— Огнетворное снадобье не поможет. Тебе завтра расскажут… Лес пробудился и Эльфийская тоска наступает. Величайшее бедствие для всего мира…

Я ощутил настоящий, совершенно невыносимый ужас, едва представил, как белесые корни Эльфийской тоски заплетают поля, уничтожают человеческие леса, подбираются к поселениям. Нет, Тоска не будет никого душить в своих тентаклях, хотя они у нее есть, есть — я сам дважды убедился. Она просто уничтожит все посевы и все леса. Люди и звери умрут с голоду, может быть, на дальних островах кто-то останется, или в Адоре — на ее континенте, кажется, эльфов никогда и не было.

— Бесполезно, архканцлер, — сказала Великая Мать тихо. — Будет пожран весь мир. Тоска пустит побеги по дну моря… Она прорастет везде. Она прорастет даже сквозь камень. Старая, мертвая магия…

Я молча кусал губы. Безысходность навалилась. Даже если я выиграю войну — сколько времени останется у человечества и у хоггов? Года, десятилетия? А может, несколько месяцев?

— Но ты отдашь существо Мертвому разуму, — сказала вдруг Великая Мать скрипуче. — Отдашь великому мертвому лесу. Лес возьмет его кровь и усилится многократно. — Ее надолго скрутил приступ тягучего хриплого кашля.

Я спросил резко, не переждав приступ:

— К чему же мне ловить его и отдавать Лесу, если Лес от этого лишь усилиться? Не понимаю.

Бельма снова взглянули куда-то за мое плечо, и мне почудилось, что там, за моим плечом, Великая Мать видит некие сущности, не доступные моему примитивному взору. Мурашки пробежали по затылку, захотелось оглянуться быстрым рывком, чтобы увидеть хотя бы краешком глаза эти сущности.

— Ты отдашь его, когда придет время. Но сначала изловишь существо и я на него взгляну. Я скажу — когда. И скажу — зачем. А после — ты привезешь его в Лес под Норатором. Привезешь в Лес — сам, лично. Это опасно, но это единственный путь. Иначе Лес почует ловушку.

— Ловушку? — перебил я. Надежда затеплилась, сердце забилось ровнее.

Сухие губы растянулись в улыбке. У Великой Матери были целы почти все зубы.

— Черт, архканцлер! Неужели ты решил, что я допущу смиренную гибель нашего мира? — сказала она резко, оборотами и тоном напоминая сейчас постаревшую Амару. — Неужели решил? У меня есть средство, а от тебя — потребуется сыграть как надо, ставя ловушку. Вместе мы поборем Мертвый разум. Но сначала тебе надо изловить живого мертвеца!

— Значит, у вас есть средство?

Она расправила согбенные плечи.

— Безусловно, архканцлер. Но тебе пока не нужно знать — какое.

Я усиленно размышлял, мысли, однако, путались.

— И вы…

— Я приложу остатки своих сил, чтобы Санкструм победил в грядущей войне. Ведьмы помогут. — Она вновь улыбнулась мне дерзко и открыто. — Да, ты заручился нашей поддержкой. У тебя хорошая душа. Ты держишь слово. В тебе есть нравственное превосходство, крейн, та вещь, которую местные вельможи боятся и не понимают. Однако ты странный… Ты боишься крови…

Я пошевелил затекшими плечами.

— Боюсь.

— Боишься выпустить ярость даже тогда, когда необходимо.

Я кивнул.

— И боишься выпалывать смертью и карать без счета врагов.

— Да, я считаю, что смогу обойтись без этого. Я не хочу быть державным палачом. Я считаю, что вседозволенность губит и разум и душу. Я думаю, я пойду путем изменения страны через разумные и взвешенные законы.

— Многие принимают такое поведение за слабость. Да и путь страны к изменению при этом может оказаться длиннее, а жертв — больше, ибо враги поймут твою слабость и перестанут тебя страшиться… Тебе придется научиться разумной жестокости, архканцлер.

Ганди, мелькнула мысль, однако, изменил страну непротивлением, и Мартин Лютер Кинг… Как бы совместить разум, милосердие и разумную политику, при которой жестокость нужно проявлять лишь к самым отъявленным мерзавцам? Нет ответа. Я в Средневековье, где необходимая жестокость — путь к выживанию, в том числе — целых государств.

Но как же не хочется, как же не хочется огрублять свою душу!

Я сказал, будто оправдываясь, но с внезапной твердостью:

— Я убил в Лесу человека… Он не мог сопротивляться. Лес помог мне. Не могу сказать, что мне было приятно это делать. И не уверен, что смогу вот так вот… убить… еще раз.

Великая Мать кивнула. На губах засияла улыбка.

— Я знаю. Милосердие твое имя. Но милосердие может тебя погубить. Запомни, архканцлер: есть люди, которых не переделать и не вытянуть к свету. Вообще. Есть люди, живущие во зле, те, кто купается во зле, те, кто отравляет все вокруг себя. Нет греха в том, чтобы убить заведомого негодяя. Так ты проявишь милосердие к его будущим жертвам. — Она вдруг протянула ко мне руку. — Все чушь, не слушай старуху! Делай как тебе угодно! Ты хороший человек! Помогай, помогай, архканцлер! Ты поможешь мне выйти. Кругом старый заклятый камень! Ему тысячи лет. Я не могу выйти сама, но меня можно вывести. Так выводи же, черт! Выводи! И послушай. Внимательно послушай меня… Тебе не стоит переживать о ней. Все у нее будет хорошо. И до самой смерти она будет тебе верной помощницей. И это хорошо, архканцлер. Это хорошо. Тебе же суждена другая. Да, другая, я ее вижу…

— Помощницей? — в словах Великой Матери мне почудился скверный намек. Амара будет всего лишь… моей помощницей? Другая? Какая еще другая у меня будет?

Пророчица кивнула.

— Верным другом и помощницей тебе будет Амара. И не спрашивай ничего больше! Вообще не спрашивай. Можешь считать, я ничего тебе не говорила. Ее тоже можешь не спрашивать — не скажет, сейчас не скажет точно. Однако будет так, как я сказала. Но решила все — она! А теперь — ты отвезешь меня в Варлойн, истопишь баню, и накормишь. Ты ведь хороший человек! Знаешь, архканцлер, чего я хочу? Чего я страстно хотела все эти годы? Хлеба и свежего молока!

Глава 24

Глава двадцать четвертая

Утоплый труп мертвого человека смиренно лежал на леднике, выпучив стеклянные глаза и распахнув малозубый рот. Вид у него был, как для трупа, весьма свежий, даже, в общем-то, цветущий, если не считать бурой тины, налипшей на пегие волосы. Лет покойнику около пятидесяти, одежда не бедная, купец или приказчик, но явно не простой горожанин. Шутейник озаботился добыть именно то, что я просил.

— Утонул? — спросил я деловито.

Гаер тряхнул вихрастой головой.

— Пырнули под лопатку и скинули в реку, — сказал буднично. — Страдальцы, вероятно, расстарались, эти могут, либо Печальники… Хотя нет, Печальники обычно проламывают голову… Простое дело. Убили-ограбили и в реку.

— Угу, — поддакнул я. — Дело-то простое, житейское. В какой-то мере ему повезло… — Шутейник воздел рыжеватые брови, и я пояснил: — Завтра он будет творить историю. Ты все помнишь?

Мой соратник кивнул.

— И помню, и сделаю все как надо. Переоденем в ладное да чистое, загримируем — маманя родная не узнает.

— С утра у меня прием, будь он трижды неладен. Потом я выдвинусь к вам, — повторил я то, что говорил Шутейнику не менее десяти раз. — Труп должен быть на виду уже к восьми часам утра, чтобы весть о нем успела переполошить всю округу и достигла окраин Норатора.

— Сделаем, мастер Волк, все будет в лучшем виде!

— Кольчугу надень под куртку.

— Только после вас! Тиу! Только после вас!

Я заверил его, что надену. Я и правда понял, что без кольчужной безрукавки под одеждой мне лучше не показываться в публичных местах.

— Помни: ничего не начинать без меня. Покойника чтобы никто не смел касаться, передвигать, убирать, за такое сразу по рукам! Однако твои студенты должны исправно разносить слухи…

Он насмешливо сощурился — мол, не учите ученого, соображаем, как дело делается:

— Тиу! У меня уже двадцать человек! И семь хоггов. Трое актеров пропащих пасут Мариокка, старого плешивца.

— Что Мариокк?

— Тише воды… Сидит в дупле, старый сыч, да разобьет его вскорости паралич. Никуда, вроде как, не совался. Еду ему дважды в день приносят с кухонь Варлойна, представляю, как служкам это геморройно. В парк к святому соваться…

— Некисло устроился.

— Тиу!

* * *

В Варлойн из Дирока мы вернулись уже в сумерках. Пока я разбирался с покойником, а Амара обустраивала Великую Мать, выделив ей персональные покои в крыле дворца, примыкающему к ротонде, прикатили кареты с Аджендой. Части из них, доколе я не открыл свои карты Адоре и Рендору, надлежало оставаться в Варлойне, пережидать. Первым делом я переговорил с Дирестом Роурихом наедине. Рассказал о сыне. Граф схватился за бороду.

— Мой мальчик! Но ведь война!!! О Свет Ашара! Что же он наделал!

Мальчик, угу. По мальчику по всем средневековым понятиям виселица плачет — именно она, виселица, позорная казнь для дворянина, отнюдь не отрубание головы, потому как с предателями — только так. Никаких им поблажек и скидок с оглядкой на благородное происхождение.

Я вручил ему заполненные бумаги.

— Полное помилование вам и сыну, восстановление фамилии в правах, как и обещал. Граф Мортур Сегвен, вступивший с вашим отпрыском в коллаборацию, также будет помилован, но ему нужно будет явиться самому и принести мне вассальную клятву. Вам — я верю безоговорочно. Если вам не удастся уговорить сына помочь родине в тяжкую годину, что ж… Даже в этом случае я жду вас в Варлойне. В близящейся войне мне нужны будут сведущие в военном деле и, главное, честные люди.

На глазах его заблестели слезы.

— Господин архканцлер!

Он был раздавлен и смят — однако раздавлен и смят — приятно. Я прибег к простым психологическим манипуляциям, надавил на эго, признательность и чувство патриотизма, и надеялся, что они сработают. Я в цейтноте, нет у меня времени действовать тоньше — работаю грубо, но отнюдь не топорно. Если Роурих-старший уговорит младшего — прекрасно, нет — я ничего не теряю. Однако один шанс решить дело миром и приобрести союзников — лучше, чем если бы шанса не было вовсе.

Я отеческим, слегка покровительственным жестом взял его за локоть:

— Я отведу вас к карете. К полуночи вы уже сможете увидеть сына.

Граф спешно отбыл в свои земли. Я посмотрел ему вслед и мысленно потер руки. У входа в ротонду меня нагнал человек Бришера — лейтенант Ричентер, я встречал уже его у дверей сожженной редакции Бантруо Рейла. Ричентер напоминал клона Бришера — был, правда, помоложе, и менее громоздок, но так же огненно рыж и беспощадно свиреп.

— Готово! — доложил кратко. Это значило, что Бришер с золотом отбыл к горам Шантрама. Это передовая партия. Еще две отправятся в путь спустя три и пять часов соответственно. Все золото затем свезут в клан Бришера, откуда оно перекочует в другие кланы, формируя значительную часть моей армии.

Я выдал Ричентеру инструкции на завтра, он кивнул — уже слышал все от Бришера, готов исполнять и бьет копытом.

— Выдвигаюсь по раннему утру, — уточнил.

— Чем раньше — тем лучше. Малыми партиями — по тридцать человек. Я переживу прием и отправлюсь следом. Запомните: никто из ваших солдат пока не должен знать, с какой целью их перемещают в Норатор.

Он козырнул, по крайней мере, жест этот напоминал земной салют, затем прищелкнул пальцами и скинул со спины плетеную торбу, в которой покоился бочонок литров на десять.

— Забыл. Подарок капитана. Лично от него! В знак… э-э… этой, особой… признательности!

Капитан был истинным шотландцем. Третий бочонок — для меня!

Бернхотт, за которым отправил посыльного к казармам, явился почти следом за Ричентером. Ему я выдал примерно те же инструкции: четыреста солдат необходимо переместить в Норатор малыми партиями. Начинать — уже сейчас, перемещать в течение ночи.

Затем я взял в оборот адмирала Кроттербоуна. Ворвался в выделенные ему покои, спросил с места:

— Отдых — или битва?

Кроттербоун вскинул взгляд к расписному потолку и вздохнул. В правой руке у адмирала была хорошо прожаренная утиная нога, в левой — серебряный кубок с вином.

— Поесть-то можно?

— И поедите, и помоетесь на месте. Сможете там даже побриться. Едем недалеко.

— Куда же направимся, ваше сиятельство?

— Недалеко. К стоянке флота.

Он издал скрип несмазанного тележного колеса.

— У Санкструма еще остался флот?

— В том-то и дело, что нет. Но о флоте я позабочусь завтра. Вы же потребны мне для другого дела. Отправляемся немедленно. В карете я все вам расскажу.

Карету подогнали под ротонду, мы выехали через эспланаду, через центральные ворота в направлении Норатора, однако, бодро прокатив около километра, свернули под деревья и остановились в месте, с дороги совершенно незаметном.

— Вылезайте, адмирал, пересадка. Быстрей!

Сивая поросль на лице адмирала дрогнула:

— Что это? Зачем?

— Меры предосторожности. За архканцлером достаточно плотно следят.

Он был умен, и дальше ему пояснять не пришлось. Мы выбрались наружу, в теплые влажные сумерки, и пересели в точно такую же карету, что ждала неподалеку. В первую карету (мы с адмиралом смотрели через открытую дверцу) тут же забрался мой двойник — загримированный студент из агентуры Шутейника. В сумерках его было не отличить от меня. Карета отъехала в направлении Варлойна.

— Мое alibi, — произнес я. И кратко пояснил адмиралу значение этого слова — совершенно неизвестного в Санкструме. Затем сказал: — Мой двойник проедется по Норатору, покажется там и тут, выпьет, сидя на подножке, может даже, поблюет с перепоя, ему привезут доступную женщину или даже двух. В общем, он отработает сегодня ночью мое реноме трусливого выпивохи, который испугался и готовится драпать, а пока пустился во все тяжкие; он будет на виду у тех, кто за мною следит. Мы же тем временем… Нет, пока не едем. Ждите!

Не успел утихнуть вдали перестук копыт и стук колес кареты, как по булыжнику дороги зацокали копыта моих соглядатаев. Я уже навострился определять на слух, и прикинул, что наружка у меня — не менее трех-четырех человек, о чем и поведал адмиралу. Кроттербоун покачал головой.

— Пятеро, — сказал со значением. — А вас плотно обсели, господин архканцлер, ваше сиятельство.

Мы подождали несколько минут, чтобы убедится, что слежка не ведется несколькими партиями, затем тихонько выехали на дорогу, и, спустя еще минуту, своротили в сторону корабельного могильника. Пока ехали, я очень кратко посвятил адмирала в свои планы — сегодняшние и завтрашние.

Кроттербоун выругался с чувством. Сказал все так же скрипуче:

— Дерзко! А я… из огня да в полымя меня изволили сунуть, господин архканцлер! — однако я заметил, как необыкновенно остро заблестели адмиральские глаза, а плечи, согбенные годами отсидки, распрямились. Стало ясно — этот человек будет работать.

— Я ничего не понимаю во флоте, адмирал. Мне нужен человек, который будет планировать морские операции… профессионально.

— Уразумел, все мне ясно, ваше сиятельство. Это вы, значит, соврали: не поесть мне сегодня, не помыться.

— У ветеранов есть и баня, и еда, и острые бритвы. Но времени, и правда, мало. Мы должны сделать это сегодня, после чего ваша задача — выдвинуться в сторону Норатора. К восьми утра вы должны будете наглухо заблокировать порт.

— Подручными средствами!

— Увы, только тем, что приготовили ветераны.

Он молча уставился в окно, сивая борода раздвинулась, обнажая улыбку. Взгляд затуманился: уже планировал, рассчитывал, думал. А я прислушивался к стуку собственного сердца. Проклятый инстинкт уже вбросил в кровь адреналин, готовился к бою заранее.

Ритос, боцман в непрошенной отставке, ожидал у поднятого шлагбаума, переминался, нервничал. В руках тусклый фонарь, на боку — в облупленных ножнах — тесак с костяной рукояткой. Из одежды — драные портки по колено, кажется, розовые, с остатками рюшей, пошитые, видимо, из дворянской сорочки, украденной на задах Варлойна, и больше ничего, нет и ботинок. Очевидно, боцман знал, как правильно одеваться на ночной абордаж. Холостяцкая берлога Ритоса — с погашенными огнями. Корабельная усыпальница тоже молчит и не светится — перемигивается буквально горсточка огоньков, чтобы внушить наблюдателям мысль о привычном течении жизни в этом печальном доме престарелых.

— А-а-а, наконец, вашество! Здравы будьте, здравы! Все готово! Молчим, не пипаем, тля внебаночная! Тихаримся! А кто пипает — тому в рыло! Даже чихать запретил! Свиньи и те в загонах не хрюкают, курей на яйца посадили. Ждем вас. Обождались! Выпьете? А это кто с вами?

Кроттербоун спрыгнул на землю и расправил сутулые плечи.

— Не узнал, старый хрыч?

— Тля внебаночная! Ох, кореха!

Они немедленно обнялись, осыпая друг друга чернейшей бранью, и мне стало ясно, что Кроттербоуну начхать на сословные различия и разницу статусов, вот что значит передовой человек.

— Беретесь, Кроттербоун?

Мне показалось, что коренастый адмирал стал выше ростом.

— Я повторюсь, господин архканцлер: вы мне выбора не оставили.

Однако в его голосе звучал энтузиазм.

— Значит, отныне здесь распоряжаетесь вы. А я буду… скажем так, осуществлять генеральное командование.

Боцман кивнул довольно:

— Вот, правильно порешили! Господин архканцлер мне давеча ж и сказал: я, мол, в морском деле хрен от пальца отличаю с большими трудами! Эх, внебаночная! Прошу прощения!

Мы направились вниз, к воде, к остаткам сухих доков. Я чувствовал повсюду присутствие людей. Они начали выходить из скособоченных хибар и мертвых кораблей, шли уверенно, молча, готовые к схватке. Я не слышал голосов, лишь шорох ног, лишь раз оглянувшись, увидел, как блестят сотни глаз. Ритос, однако, говорил без умолку — докладывал адмиралу:

— Нас тут триста пятьдесят душ старых, пыльных, не считая женок, у кого они имеются, к несчастью. Четыре галеры сладили, весла нашли, ветошью обмотали, чтобы по воде не плескали, значит, корехи не давали! Оружие свое, конечно. Лодки с цепями для порта тоже сладили, все готово на завтра! Ждем только вас, тля внебаночная, простите!

Кроттербоун что-то проговорил, затем сорвал с плеч дорогой, подобранный час назад кастеляном камзол, сбросил штаны и туфли. Решил осуществлять руководство на местах, как говорится. Отлично! Я этого и добивался. Дело слишком ответственное. Предельно важное. Главное, чтобы инфаркт адмирала не хватил…

У доков ожидал Фальк Брауби — ему не терпелось заполучить образцы пушек. Он вызывался идти в бой изначально, бедовая голова, но я накрепко запретил — он был слишком ценной… бедовой головой, чтобы принести ее в жертву случайности.

— Готово, — сказал Брауби, возвышаясь в полумраке словно гора. — Сейчас будем спускать последнюю галеру. Две набил сеном и сухой соломой, бочки с маслом положил, и немного вашего пороха для бодрого горения, господин Торнхелл…

Я кивнул:

— Прекрасно. Ритос, адмирал — я иду с вами.

Раздались возгласы протеста. Особенно старался боцман:

— С нами, вашество? Ох, кореха! Да идите вы! Прошу прощения… Вы же этот… сухарь вы сухопутный! Тля внебаночная, простите за выражение. Размажут вас по палубе соплями зелеными, охнуть не успеете!

— И все же я пойду.

Кроттербоун взглянул из-под морщинистых век уважительно и с оттенком грусти.

— Ну… ваше сиятельство, как хотите.

Боцман сбегал в свой домик и поднес адмиралу и мне по глиняной кружке.

— Перед боем — самое то! Выпаренный реповый самогон, наилучший! Мой особый знатный рецепт! Пейте махом, закрыв нос и глаза, господа! Бывало, глаза-то выедало, и нюх отбивало как есть, особенно ежели дамы угощались! Вы пейте, пейте, вещь глубокая, душевная!

Я махом опрокинул кружку загадочного выпаренного самогону. Градусов в нем было около семидесяти, на вкус же он напоминал смесь химических кислот, к счастью, опытный боцман плеснул яду лишь на самое донышко. В бой не идут мертвецки пьяными, алкоголь нужен, чтобы частично отключить страх.

Как же сказать, что иду не из бравады, не из пустого ухарства, а чтобы преодолеть себя — в очередной раз — и набраться опыта серьезных военных действий. И кроме того: я должен все-таки проконтролировать все сам. Наличие-отсутствие пушек будет решающим в этой войне, по крайней мере, мне так кажется.

Глава 25

Глава двадцать пятая

Небо темно-грязное, в низких рваных тучах, луна в просветах похожа на нищенский грош с пятнами окислов. Три галеры, наспех выкрашенные в черное, уже покачиваются на водах залива, почти не отражаясь в мертвой зыби, которую нагоняет бушующий где-то вдалеке шторм. К каждой галере привязана вереница лодок для отступления команды. Но не только для отступления — лодки будут находить вражеских моряков и… убивать.

Я молился, чтобы во время акции нас не прихлопнуло ненастьем. В дождь затруднительно поджечь вражеские суда даже с помощью брандеров. Вернее, поджечь-то мы сумеем, но вот удастся ли пустить корабли на дно Оргумина с помощью огня — другой вопрос. Но один плюс в пасмурной погоде, несомненно, есть — луна почти не видна, а значит, мы сможем приблизиться к противнику незамеченными.

Кроттербоун опустил подзорную трубу, промокнул слезящийся глаз тылом кисти, кивнул:

— Корабли Адоры на рейде. Огни кормовые, марсовые… Они не таятся. Крупные, прости Ашар, заразы… Не видал таких никогда. На каждом не менее сотни экипажа. Это навскидку! Еще раз, архканцлер: идете с нами?

Я послал ему бодрую ухмылку, по крайней мере, попытался это сделать:

— Никаких сомнений. Я должен принять посильное участие.

Стоящий подле Фальк Брауби что-то прорычал невнятно — очень уж хотел пойти с нами, даже руки зудели.

Адмирал смерил меня взглядом.

— Тогда раздевайтесь до исподнего, или хотя бы куртку сбросьте. Только пояс с ножнами оставьте. Хотя шпага ваша… м-да… Свалка будет знатной. Я пойду с вами на передовой галере.

На меня нападали, я отбивался. Но ни разу не участвовал в спланированной военной акции. Да, нужно преодолеть себя, и опыт не помешает, а кроме того — мне необходим контроль за ходом операции. Я не имею права ее провалить. Санкструму нужны пушки.

Однако раздеваться до исподнего не стал, лишь сбросил куртку. Подумал, и оставил ботинки. Знаю, что босиком на деревянной палубе драться гораздо удобней, но в ботинках я чувствовал себя более защищенным.

Кроттербоун уже распоряжался, отдавал краткие сухие команды. Ветераны слушались с полуслова, у старика во флоте был огромный авторитет. Его не просто слушали: команды выполнялись с невиданным энтузиазмом — три сотни пожилых ветеранов шустрили, будто всем им было по двадцать годков.

Последнюю галеру на катках из бревен начали выдвигать из сухого дока. Ритос оказался рядом, оглядел меня критически и сказал, основательно почесав щетинистый подбородок:

— Шпажку бросьте, не годится она в общей свалке. Эй, Монтеро, принеси господину архканцлеру пупыру, которой я давеча Душечку приколол. Хотя можете и шпагу оставить, тля внебаночная, прошу прощения. Но пупыру в руке держите — ежели стакнемся толпа на толпу — только она вам спасением станет. Принесли б что другое — так нет уже, тля внебаночная, все оружие расхватали.

О боги, кого он зарезал? Кого он приколол? Мне потребовалось несколько секунд ошеломленного молчания, чтобы сообразить: боцман имеет в виду, скорее всего, обычную свинью.

— Мав! — требовательно раздалось под ногами.

— Кот?

Шурик сидел, устроившись тылом на камнях причального мола, и с бесстрашным любопытством наблюдал людскую суету. Бесполезно спрашивать, как он тут оказался. Похоже, все окрестности Варлойна считает своими угодьями. Ну, и за мной присматривает в меру своих кошачьих сил.

— Очень качественный кот! — сказал Ритос, потрепав малута за ушами заскорузлой ладонью. — Передушил у нас всех крыс, распахал руку смотрителю северному, хотел еще полпальца откусить — но раздумал. Смотритель не в обиде, не знает он с котами верного обращения, тля внебаночная, а я знаю! Эх, был у нас на «Деве» кот… всем котам кот… Усища — во! Под хвостом — сокровища, две штуки! А капитан зверь был… Душечкой его прозвали, за горло хватать любил, ежели вина нахлещется. Эх, кореха! Тля внебаночная, простите!

Мне принесли свинокол — тяжелый матросский тесак в потертых ножнах на таком же потертом поясе с застежкой в виде трех ржавых крючков.

— Вот эта хрендюлина за эту пимпочку, — наукоемко пояснил боцман, помогая мне застегнуть второй пояс вокруг бедер. — Это как ежели у баб бывает устройство такое под платьем, на грудях носят, для пышности, стало быть, и чтобы мужикам в глаза тыкать. Не у всех, правда, у знатных токмо имеется! Застегивается оно хитро! Так вот пока его сам расстегнешь, особенно ежели с нею в темноте лежишь — семь потов сойдет и уже никакой радости от нее не восхочется. Придумали, бесовки, чтобы над мужчинами издеваться!

— Муаррр? — требовательно спросил Шурик, раззявив пасть с огромными клыками.

— Нет, кот, останешься здесь.

— Муу-а-а-аррр? — Серая морда кота ощерилась, янтарные глазища недобро блеснули.

— Нет, — твердо сказал я. — Иди к Амаре, охраняй Амару!

Кот не собака, никуда он не пошел, остался на моле, провожал меня задумчивым взглядом, пока я по веревочному трапу спускался в лодку. Мы споро подгребли к передовой галере — ее адмирал выбрал для атаки на тот корабль адоранцев, которому надлежало снабдить нас пушками. Кроттербоун уже был на палубе, распоряжался вполголоса. Кивнул мне сдержанно, затем прочистил нос и промолвил задумчиво:

— Значит так, ваше сиятельство, экхе-кхеее… — он решил прочистить еще и глотку. — Вы тут на правах солдата и смотрителя. Главное — голоса не подавайте. Ничему не удивляйтесь. Пойдем в полной темноте без огней. А вы молчите, доколе вплотную не подойдем, ясно? — Он говорил простыми словами, и услышь я его впервые, никогда бы не догадался, что передо мной дворянин.

— Придется. — Я вспомнил давнюю шутку, что в море уважающие себя моряки ходят, а не плавают, однако же ни в коем случае нельзя спрашивать прожженного моряка, почему в таком случае существует капитан дальнего плавания.

— Добро. Галеры пойдут впритык. Ориентир — посвист. Ваш алхимист сообразил все мудро. На каждой галере лежат жаровни и запас факелов. Бочки с маслом и сено с соломой. Жаровни прикрыты дерюгой, света никакого не видать. Только посвист.

— Добро, — эхом откликнулся я. — Вы только из моря меня выловите, если я туда попаду.

— Да чтоб я задницей сел на якорь, — вмешался Ритос с ухмылкой. — Всех кого надо выловим! А кого не надо…

Я вздрогнул. Что там говорила про меня Великая Мать? Второе мое имя — милосердие? Не сказал бы. Сегодня нам предстоит отправить на тот свет около трехсот человек.

Посвист боцмана погнал людей по местам, короткие свистки передали сигналы другим брандерам.

Во мгле наступившей ночи галеры растворились. Слышались только глухие шлепки весел о тяжелую мутную воду. Я лихорадочно облизывал губы и теребил рукоять свинокола вновь и вновь. Ритос похлопал меня по плечу и коротко рассмеялся.

— Держите, вашество! — Он протягивал мне горсть углей. — Это чтобы рожу зачернить. Все так делают. Чтобы своих можно опознать было. И не волнуйтесь, тля внебаночная, прошу прощения. Они нас не заметят, в таких-то сумерках. И не услышат. Во-он, вон они! Ох, кореха!

Даже сквозь холодную мокрую пелену я увидел огоньки как раз там, куда боцман указывал рукой.

Чем ближе мы подгребали, тем яснее становилось, что корабли Адоры — настоящие великаны. Пожалуй, людей на каждом борту — далеко за сотню. А может — и за две.

— Ах ты пропастина! — выругался боцман. — Отродясь не видал таких громад. Их там как головастиков навылупленных… Внутри-то! Вашество — быстро к борту, прячьтесь! — Подавая пример, Ритос укрылся за фальшбортом, лишь вымазанное углем лицо торчало. Я оглянулся словно в полусне, осознал, что стою на носу галеры. Позади два ряда скамей, на которых сидят гребцы — голые торсы без голов; только по блеску глаз тут и там можно понять, что головы все же имеются, а лица — и даже волосы с бородами у тех, кто рыж или белобрыс, — тщательно зачернены углем и сажей. Прочие галеры идут вплотную, весла, обмотанные тряпками, гонят смертоносный груз навстречу кораблям Адоры…

Ритос громким шепотом принялся задавать ритм гребцам:

— Давай-валяй, давай-валяй, давай-валяй!

Я оглянулся: огни Варлойна вытянулись неровной цепочкой, тускнели…

Кроттербоун раздраженно дернул меня за руку, и я спешно опустился на колени, пытаясь избавиться от дрожи. Да, планировать операцию — это одно, а самому участвовать… Хорошо, что ума хватило передать бразды правления профессионалу. Я все-таки штабная крыса. Это только высокомерные дураки и блаженные идиоты у власти считают, что могут всем управлять и во всем участвовать лично.

Размытые пятна кораблей оформились в четкие силуэты — тяжеловесные, тупорылые, со вздернутой кормой. Чем-то они были похожи на испанские галеоны, мачт, правда, на каждом всего две. Мы стремительно приближались.

Я бросил руку в сторону ближайшего «галеона»:

— Нам туда!

— Цыть! — обрубил адмирал злобно. — Цыть, тля внебаночная! Я здесь говорю! — Он смягчился, сказал примирительно: — Подойдем мы первые, и полезем тихонько в самую задницу. И влезет нас сколько сможет…

— Пока часовые пипать не почнут, — добавил с кривой улыбкой боцман. — Это ежели почнут…

— Прочие галеры будут ожидать, пока на нашей не поднимется тревога — вот тогда и они вступят. Их дело попроще, наше — сложнее. Всякая минута вражеского покоя нам дорога. Поняли, архканцлер? Четвертая галера в резерве. На всякий случай.

Я молча кивнул. Мой план был куда проще: налететь одновременно, и будь что будет.

— На якорях стоят, ничего не боятся, — проговорил Ритос шепотом. — Как у себя дома… Ночной команды нет, смекаю, расслабились, лютики нежные, никого не боятся. Фарватер хорошо знают… — Старый боцман снова хохотнул и стер с бородищи насевшую влагу. — Как в старые времена, помните, адмирал? Когда Риипар Голый и Мамаша Лие оборзели так, что подогнали свои кораблики прямиком под Варлойн, вымогая с Растаров монету… Эх, как вы нас ловко-то прижали тогда, адмирал, черт вам был не брат! Нет, славно нас прижали!

— Да ты пират, никак? — не удержался я. — Я ведь читал в Законном Своде… Мамаша Лие и Риипар, они же…

— Что ж, сиятельство, скрывать не стану, зарабатывал, как мог, — рубленная прорезь рта его уползла вниз в горькой ухмылке; он явно испытывал сожаление от упрека, глаза впились в меня. — Был пиратом, так и есть. Адмирал нас повязал, и помиловал тех, кто перешел на сторону короны. Эх, кореха!

Галера подпрыгнула, кивнула носом — я едва не врезался лбом в борт — и начала замедляться. Я услышал шорохи — это весла осторожно втянули на палубу. Громада корабля выросла сбоку. С расстояния в десяток метров полетели абордажные крюки, мигом соединили галеру и адоранский парусник. Заработали крепкие руки, подтягивая галеру к адоранцу. Пошли в ход еще крюки и заготовленные лесенки — все-таки галера была почти вдвое ниже корабля. Ветераны тут же начали взбираться на борт, как юркие белые муравьи.

Ритос кивнул с улыбкой:

— Время! Вот что, вашество. Когда начнется — вы главное не думайте о гороховом супе, смекнули? Даже когда покажется что все, край, и помирать надо — все равно о супе не думайте! Поняли? Не думайте о супе!

Он схватился за ближайший канат и споро, будто молодой, полез наверх.

Я застыл в нерешительности: при чем тут суп? Может, какое-то моряцкое присловье? Да, видимо присловье, или специфическое пожелание удачи.

Кроттербоун щелкнул ногтем по костяному свистку на груди, хлопнул меня по плечу, сказал совершенно без апломба:

— Ради блага страны! Ради Света Ашара! Двигай, береговой! Эх-х, не погорим задешево!

Я оглянулся — на брандерах разгорались огни жаровен. Народ там только ждал сигнала…

Ухватился за канат, уперся подошвами ботинок и тут же понял, почему следовало разуться: ботинки скользили по доскам обшивки и, чтобы забраться на корабль, мне пришлось затратить массу сил. Когда перевалился через борт, на судне уже шла резня: ветераны Ритоса отворили квадратные палубные люки и устремились вниз сплошным муравьиным потоком. Они знали, куда надо бежать и зачем. Раздались первые смертные крики. Затем палуба под моими ногами содрогнулась: там, внизу, в чреве корабля началась бойня.

Сердце екнуло и принялось выделывать кренделя, пытаясь выскочить наружу.

Распахнутый зев люка — буквально в трех метрах, черный, кажется, немного багровый, как глотка, вижу первую ступеньку…

Я извлек пупыру, затем, подумав миг, выволок шпагу. Осмотрелся, тяжело заглатывая воздух. Я стоял возле носовой надстройки, по бокам тяжелой двери — два маленьких витражных оконца, за ними тьма, все еще спят в каютах… А вот и пушки: тяжелые, похожие на заснувших тюленей, масляно блестят шкурами у бортов. Четыре с одного борта — четыре с другого. На палубе три тела ничком, у одного странно вывернута голова — лицо белое, значит — это враг, собственно, все трое — враги, часовые, ребята боцмана их прирезали.

На корме, там, где помещается рулевое колесо, несколько человек — это мои, наши, ломают управление, режут штуртрос, чтобы, если нападение сорвется, нас не смогли никаким образом догнать. Кормовой фонарь на длинном шесте бросает ломаные людские тени на палубу…

Суп… Все-таки зачем боцман толковал мне про суп?

Палуба дрожала. Кто-то заорал страшно из-под низа.

Куда же мне бежать?

Двери кормовой надстройки распахнулись рывком, на палубу выскочил полуголый человек с какой-то железкой в руке. За ним — еще трое, все вооружены, однако едва одеты. Увидели меня, что-то крикнули злобно. Ветераны Ритоса, те, что занимались поломкой руля, прыгнули за их спины, язвя ударами тесаков и абордажных сабель. Один из адорцев вытянул руку: бабахнуло знатно, пространство схватки заволокло клубами дыма, серого в полумраке.

Пистоль, как у Хвата! Надеюсь, эти штуки только у офицеров!

Из люка вдруг высунулся по голые плечи растрепанный, с шалым взглядом адоранский матрос, уставился на меня, тут же деятельно полез наружу. Грудь рассечена ударом наискось, но рана не смертельна. В руке блестит, кажется, кортик. Я замешкался, хотя следовало бить сразу, пока не выполз, и он прочно встал на ноги и с хеканьем атаковал. Я отвел удар шпагой, примерился ударить пупырой, но матрос ловко скакнул в бок. Я, хоть и дрался криво-косо, все же успел достать шпагой в шею, рубанул вдогонку пупырой, целя в спину, между лопаток, где скалилась нагло в усмешке татуировка какого-то лохматого уродца. Человек заорал, перевалился через борт; я различил глухой плеск.

Под палубой сошлись в схватке две сотни мартовских котов. Я слышал треск, будто когтями раздирают шкуры, вопли, взвизги и звон и скрежет железа.

На соседних кораблях заговорили тревожные колокола. Тут же откликнулся боцманский свисток Кроттербоуна. Галеры — темные приземистые массы на фоне черного неба — двинулись стремительно к адоранским кораблям. На галерах вдруг очнулись от сна сотни светлячков. Факелы.

Суп. При чем тут суп, мать его так?

Снова бабахнул выстрел.

— Души порося драное! — взревели со стороны кормы.

Дверь носовых кают распахнули пинком, я едва успел отскочить — на меня из темной глубины проема кинулся брюхатый человек в исподних штанах. Он был немолод, и я замешкался, не приняв его всерьез. Все-таки пожилой, даже старик, если судить по морщинистым, гладко выбритым щекам. Но старик был не лыком шит. Шпага в его руке прыгнула в мою сторону, отбила пупыру далеко в сторону и снова атаковала. Я начал глупо пятиться, чувствуя, как скользят по палубе подошвы ботинок, а старик все наседал. Проем осветился огнем свечного фонаря: на палубу выбрался еще один человек — помоложе, тоже в исподниках, однако на плечи наброшен темный камзол. Увидел картину боя, ахнул, снова скрылся в каютах. Старик еще нажал, тряся седыми космами ниже плеч; опыт в драках такого рода у него был, очевидно, огромный. Я начал быстро пятиться в сторону кормы: там, судя по сдавленной ругани, дело было на стороне ветеранов.

Вдали что-то ухнуло, затем ахнуло. По-моему, в сторону одной из галер дважды выпалили из пушки. Черт, разве можно держать такие пушки заряженными на кораблях, порох же отсыреет?

Суп… Да при чем тут суп, когда меня вот-вот убьют?

Взгляд старика сделался острым, я понял, что он решил со мной кончать, и, в отчаянии, запустил пупырой ему в лицо. Рукоятка смазала его по носу, и этого хватило, чтобы, как говорится, сбить настройку: он опустил шпагу на миг, я же прыгнул вперед и вогнал острие под его грудину.

Молодой выскочил на палубу, в каюте обзавелся абордажной саблей. Кажется, он не понимал, что происходит — мысль о том, что под палубой сейчас идет резня, еще не посетила его голову.

Я с трудом извлек шпагу и, не мешкая, рубанул молодого офицера по лицу — наискось, жестоко. Добавил секущий в шею, а подбежавший с кормы ветеран рассек тесаком грудь. Задачей нашей было убить всех, убить как можно быстрее и действенней. Офицер свалился на палубу, свечной фонарь упал, прокатился немного, однако не погас — косой луч остановился на проеме.

Из люка исторгся тяжкий стон. Я услыхал голос Ритоса:

— А, внебаночная! Н-на! — И седая голова боцмана возникла над срезом палубы. — Готово, вашество! — гаркнул он. — Почти всех сделали. Ищем вашу эту… хранилище с порошком и железными камня… — Он не докончил фразу, взглянул поверх моего плеча, глаза расширились в великом удивлении.

Я оглянулся. В проеме носовой надстройки стояла женщина. Абсолютно нагая, очень худая женщина лет пятидесяти. Безбровая и, кажется, лишенная ресниц. Единственный предмет на теле — мерцающее золотыми искрами ожерелье в виде змеи, заглотившей свой хвост.

— Баба! — выкрикнул ветеран подле меня.

Чудесница! Безбровая магичка из Рендора! Ментальный аудитор!

Она шагнула за порог, развела ладони и хлопнула ими, что-то немо сказав. Невидимый ветер саданул меня в грудь, отбросил к борту. Я стукнулся затылком о край пушки — больно! — и едва не выпустил шпагу. В груди было жарко. Как тогда, когда брат Горишка испытывал на мне простенькое заклятие.

Луна выползла из-за туч, осветила палубу гнилостно-зеленым. Взгляд магички повис на мне, точно пудовый камень. Губы вновь что-то немо сказали.

Узнала. Готовится убить.

Хлоп!

Силовой удар смел с палубы ветерана, а Ритоса загнал обратно под палубу.

Магичка двинулась на меня, разводя ладони для нового хлопка.

— Кончай ее, кореха! — взревел Ритос, высунув голову. — Это же…

Она шла на меня, как сомнамбула, с пустым, отсутствующим взглядом. Я вскочил, мельком отметил, что десятки светлячков перепархивают на палубы адоранских кораблей — это ветераны метали факелы, в то время как другие намертво скрепляли брандер с кораблем крюками и цепями, которые не перерубишь, как обычный канат…

— Убей! — крикнул Ритос.

Убить женщину?

Я…

Не…

Могу…

Воздух стал вязким.

Суп… даже в эти проклятые моменты в голову лезут мысли про гороховый суп!

Наверное, я так и помру, не узнав его секрета.

Магичка начала сводить ладони. Я понял, что делает она это быстро, просто время замедлилось. Старый боцман взмахнул рукой, и окровавленный тесак, блеснув в свете луны, с глухим стуком воткнулся в спину чудеснице. Она застыла, на гладком, фарфоровом лице проступила уродливая гримаса боли. Затем тонкие ноги подломились, она рухнула, похожая на марионетку, которой вдруг, махом, отсекли все управляющие нити.

Ритос выбрался из люка, и, подволакивая ушибленную ногу, приблизился ко мне.

— Эх, вашество! Я же ходил с Мамашей Лие… Она бедовая была чертовка, всех резала напропалую… Да и какая разница, кого резать, если человек хочет прикончить тебя? Эх, вашество! Тонкой вы души этот… мудрец вы субтильный, короче говоря… ай. Пупыру еще мою потеряли-посеяли. Ну что за…

— Один вопрос, Ритос… — проговорил я, страстно мечтая о литре охлажденной минералки. — К чему этот разговор про суп?

Боцман смерил меня снисходительным взглядом, стер разводы чужой крови со лба и щек, от чего лицо его превратилось в тигриную маску.

— Это, вашество, хитрожопое морское чародейство. Затычка от страха. Чтобы, значит, во время драчки у всякой тли внебаночной, береговой, в портках сухо было. Думали вы про супец-то постоянно, э? — И он рассмеялся.

* * *

Брандеры сыграли свою роль. Корабли Адоры, наглухо сцепленные с галерами, сгорели дотла. Пленных мы не брали. Их негде содержать так, чтобы это не стало известно соглядатаям Адоры и Рендора.

Милосердие перестало быть вторым моим именем.

* * *

Мы сгрузили все восемь пушек на галеру. К ним — большой запас ядер и пороха и найденный пистоль. Затем сцепили корабль с оставшимся брандером и подожгли его.

Я помогал грузить пушки, и в какой-то момент заметил, что на каждой сбоку, возле дульной части, имеются отлитые цифры. Пушки, которые мы сгрузили, были пронумерованы с 18 по 25.

Все было бы хорошо, только цифры эти были классические земные, изобретенные хитромудрыми арабами тысячи лет назад.

Со стороны Адоры и Рендора мне, очевидно, противостоял такой же крейн.

Глава 26

Глава двадцать шестая

Амары не было в ротонде, наверное, у Великой Матери задержалась, однако ужин, заботливо прикрытый вышитой салфеткой, ожидал на столе. Рябая проводница не знала о моих похождениях, кое-что я скрывал, просто чтобы избежать лишних нравоучений и упреков. Я не стал есть, кое-как разделся. Не думал, что удастся заснуть после морской эскапады, однако, едва прилег, тут же провалился в беззвездный космос. В нем зудели вопли Стражей, пытавшихся сцапать мою душу, но я настолько вымотался, что мне было все равно.

* * *

Кто-то настойчиво колотил в двери спальни:

— Ваше сиятельство? Вставайте, ваше сиятельство! Скоро прием!

Сквозь дрему я узнал надтреснутый голос Блоджетта, крикнул ему матерно, чтоб проваливал. Он не внял, и, поскольку я проснулся, откликнулся, а значит, формальная вежливость соблюдена, толкнул двери и вошел. В руках осточертевший мне голубовато-синий с золотом мундир — жюстокор, узкий в плечах и расширяющийся книзу.

— Ваше с-сиятельство! Простите, что явился в сей богослужебный час! Но н-нужно вставать, ваше сиятельство… величество… государь! Г-гости уже прибыли! Вы бледны, ваше сиятельство. Госпожи Амары нет, я взял на себя смелость растопить б-баню лично. Завтрак… ужин… остались на столе. Можно разогреть, можно употребить холодным. Однако, если вы желаете чего-то особого…

— Канистру разливного, — бросил я, он не понял, а я не стал пояснять. Кота нет, Амары нет… Все пропали, отбились от рук, распалась моя дружная семейка.

Сегодня большой день. Прием — а затем порт. Хватило бы только сил… У меня каждый день теперь — большой. По объему нужных и важных дел, ни одно из которых нельзя провалить. Я — в адском цейтноте. И главное чтобы цейтнот этот не перешел в цугцванг — это когда каждый новый шаг лишь добавляет проблем, а не решает их.

Я встал, ощущая каждую болящую мышцу, каждый ноющий сустав тела Торнхелла. Пока отмокал в горячей ванне, Блоджетт делал спешный доклад. Развалины зала вчера полностью разобраны, найдены фрагменты тел и имперских лент, так что можно с уверенностью объявить принцев Хэвилфрая и Мармедиона, а так же многочисленных принцесс — Авердалию, Артулию и прочих — мертвыми и похоронить… то, что удалось собрать, в закрытых гробах с почетом, и водворить оные гробы в погребальное святилище в крипте под главным храмом Ашара, под тем самым, в котором я взял мандат на свое архканцлерство.

— Уже готовим п-погребальное шествие, — молвил сенешаль важно. — Послезавтра вы… выступим. Шествие, как понимаете, ваше сиятельство, пройдет от Варлойна через весь город, дабы скорбящие го… горожане могли проститься с…

— С моральными уродами.

Он поморщился, все-таки этикет в отношении августейших особ даже при обсуждении глаз на глаз стоит соблюдать. А я подумал: ребята Шутейника уже «обнаружили» утопший труп мертвого человека, если цитировать словами чеховского унтера, и разносят пугающую весть по городу. Алые блокировали порт с суши, а ветераны Кроттербоуна и Ритоса должны закупорить выходы с моря. Спали они ночью, интересно? Я-то спал, хоть и не выспался, конечно. Мне бы еще покемарить часов восемь…

— Труп Таренкса Аджи так и не обнаружили?

— Увы, нет.

Какая жаль! Лучше бы отыскали. Мне было бы спокойнее.

— А завтра, ваше сиятельство…

— Завтра у меня спокойный день, — буркнул я, приподнимаясь. — Буду разбираться с внутренними делами Варлойна, жрать и спать. — Сказал и подумал: а что, будет ли он — этот спокойный день? Как отреагируют послы Сакран и Армад на гибель трех кораблей? Я-то сделаю вид, что не при делах, еще как не при делах, но поверят ли? Не объявят ли войну прямо сегодня, на приеме? Сколько еще удастся водить их за нос?

— Кстати, в-ваше сиятельство: вчера ночью отметили странное! Три неведомых корабля, тех, что обстреляли Варлойн, а после стояли с угрозой на траверзе д-дворца, сгорели прямо в море! Рыбаки говорят, на воде обломки корабельных досок и множество обожженных, страшно изрубленных тел.

— Подумать только, — сказал я, энергично обтираясь полотенцем. — Какая ужасная неприятность. От лица верховной власти Санкструма нужно срочно выразить эту, как же ее… озабоченность! Нет, не так: серьезную озабоченность! И ввести ограниченный военный контингент… а черт, сам себе так просто не введешь, когда никаких пиратов не существует… Хотя с другой стороны, почему не ввести, при горячем-то желании. Ну ладно. Но озабоченность нужно выразить! Немедленно усилить береговые патрули в связи с многократно возросшей пиратской угрозой! И дворцовые патрули немедленно удвойте!

Сегодня «Моя империя» вышла — уже вышла! — с подготовленными статьями: «Пираты возле Норатора!» и еще с одной, которая подогреет общественность и поможет мне свалить местную олигархическую монополию — Морскую Гильдию, да так свалить, чтобы она разбилась на куски и больше не поднялась. Да здравствует свободная торговля и свободная же конкуренция! Я формирую события раньше, чем они происходят.

Блоджетт молчал, пока я напяливал свежее исподнее. Затем сказал раздумчиво:

— Вы из Дирока Адженду выпустили…

— Я готовлю Санкструм к войне, сенешаль. Выпустил я людей, способных воевать.

Он процитировал строки из завещания Эквериса Растара:

— «Ежели принц Варвест не будет пойман за два года от оглашения завещания, отрешить императора Арана Торнхелла-Растара от трона навечно и заключить в Дирок пожизненно. Поступить с Торнхеллом-Растаром в случаях заговора в его пользу так же, как с иными принцами…»

— Последние строки звучат странно и расплывчато, — сказал я. — Толковать можно по-всякому. Первоначальный смысл, насколько помню — в том, что меня нужно умертвить в Дироке в случае, если кто-то попробует меня освободить. Но толковать можно по-всякому.

Он кивнул важно.

— Именно, государь! Толковать можно по-всякому. Можно истолковать и так, что всякий заговор в вашу пользу, даже если вы на свободе — приведет вас на плаху. Так вот, не является ли освобождение Адженды заговором в вашу пользу?

Я взглянул на него в упор.

— Что значит — в мою пользу? Я и так — без пяти минут самодержец, верно? Для чего мне составлять заговоры? Куда выше мне расти? Вот тут, в Санкструме, куда еще выше мне расти?

Он покачал плешивой головой.

— Я не знаю, государь… Может быть, вы заговор составите таким образом, чтобы избавить от вольностей дворян…

Хитер, сукин сын! Все чует верно!

Я взял жюстокор, повертел, и сенешаль тут же, как заботливая нянька, помог расстегнуть пуговицы, надеть.

— Скорее, я урежу свои полномочия, Блоджетт. Вы просили меня спасти Санкструм — я этим и занят. Я же просил не мешать мне… работать. Заверяю вас, я делаю все на благо государства. На ключевых постах во время войны мне нужны не просто доверенные, но понимающие свое дело люди! Адженда именно такова.

Он расправил складки на небесно-голубом кафтане, приладил поперек груди имперскую ленту с мишурными орденами. Вздохнул. В запавших глазах его читалось сомнение.

— Хотя бы советуйтесь… с Великими… когда совершаете такие… вот такие вот дела!

— Конечно, — соврал я, — обязательно буду советоваться с вами и с вашей фракцией, сенешаль! Без вас теперь — никуда!

Он снова вздохнул.

— Напоминаю: согласно завещания Эквериса Растара, через две недели после возложения на вас короны Санкструма вы повинны будете открыть Коронный совет, дабы он смог избрать нового архканцлера.

Коронный совет… заноза в одном месте. Помню я, помню… Новый архканцлер получит немалую власть и сможет вставлять мне палки в колеса. Хотя, что я говорю? Таренкс Аджи ведь сам облегчил мне жизнь!

Я вспомнил слова, которые он с неприкрытым торжеством победителя бросал мне в лицо на собрании Коронного совета:

«Чтобы отстранить вас от власти, мы — Коронный совет — пересмотрели наш договор с Растарами. Мы урезали свои полномочия и разрешили императору отстранять от власти архканцлеров, что раньше было совершенно невозможно представить. Впрочем, вы наверняка увидели обновленный договор между Советом и Растаром в Законном своде…»

Архканцлер теперь не так мне страшен. А вот Коронный совет — совсем другой вопрос. Даже на период войны дворяне всех фракций смогут объединиться и высказывать свое фе императору, если я затею непопулярные реформы…

— У вас есть на примете кандидатура на должность архканцлера, сенешаль?

Он замялся, сказал осторожно:

— Возможно, Лонго Месафир, глава фракции Великих…

— Неплохой кандидат! — проговорил я с фальшивым энтузиазмом. — А может быть, и вы на роль архканцлера сгодитесь? Ваш род древний, сами вы высоконравственны и, конечно, не допустите беззакония?

Он посмотрел в изумлении, еще не знает, что я следую старой мудрости: держать врагов — пусть они даже пока не враги, а вероятные противники — на виду, рядом, сказал осторожно:

— Слишком высокая честь… и большая ответственность на мои седины.

— Боитесь?

Он ответил с заминкой, еще более осторожно:

— Я поступлю, как фракция решит…

Я послал ему бодрую улыбку.

— Мнение фракции, конечно, стоит уважать! Однако помните: став императором, я буду поддерживать только вашу кандидатуру! Вы слишком ценный управленец, чтобы променять вас на молодого и неопытного Лонго Месафира!

Это его добило, он помогал мне облачаться уже в молчании, много думал. Я думал тоже. Нужно менять страну, и я буду ее менять, война как раз кстати, чтобы сломать косное без особого сопротивления и насадить новое, нужное, доброе и, возможно даже — вечное. Что касается поддержки Блоджетта — я убиваю этим двух зайцев: приобретаю человека, который — я ведь уже хорошо его выучил! — будет испытывать благодарность за то, что поставил его на высочайший пост империи, и вношу тайный раскол во фракцию Великих. Там, несомненно, сложилось ядро поддержки Месафира, там уже строят планы… И вдруг явится старейшина фракции с известием, что император хочет именно его кандидатуру. О, что там начнется!

Кроме жюстокора, мне полагались длинные белые чулки с завязками и короткие, до колен, штаны. Над тесными чулками я завис особенно долго. Разумеется, я примерял их впервые в жизни.

— Чулки не так надеваются, государь! — наконец, сказал сенешаль вкрадчиво. — Вы их в складки соберите, а затем ногу суйте в самый носок! Давайте же я помогу!

Я отказался. Вспомнил, наконец, как надевали чулки мои земные подруги, и, применив мужскую смекалку, натянул заразу с третьей попытки. Чертова мода!

— Шелковые, хорошие, — явно гордясь, произнес сенешаль. — У нас в Варлойне большие запасы готового не ношенного платья!

Парадные квадратноносые туфли с вычурными золотыми пряжками я надевал не менее долго. Блоджетт вновь пытался помочь — как и в мире Земли, в Санкструме дворянин считает за честь обуть-одеть монарха, но я отказался — мол, сам разберусь, какая хрендюлина за какую пимпочку цепляется.

— А вот газета пишет… — проговорил вдруг Блоджетт в раздумье. — В порту Норатора… Да-да, в порту Норатора объявился черный мор!

— Это моя газета пишет! — обрезал я резко. — Не верьте всему, что пишет моя газета. Не надо!

Он не понял, затем искра осознания затеплилась в его собачьих старческих глазах.

— То есть…

— Я воюю не только с помощью меча. Газета — тоже мое оружие.

Алые уже перекрыли порт с суши, а выход кораблям — всем, не только Морской Гильдии — закрыли люди Кроттербоуна и Ритоса — ветераны, симпатии которых я приобрел, побывав с ними в бою. Старые и опытные моряки, они будут назначены боцманами и унтерами моего нового флота.

* * *

Туфли были малы и здорово жали.

Мы поднялись в кабинет. Ни Амары, ни кота…

Блоджетт критически меня осмотрел, зацокал языком.

— Понимаю, что играете в отчаянного выпивоху перед послами, государь… Но… Эти круги под глазами, да и впалые щеки тоже…

Я усмехнулся криво. Я не играю, Блоджетт, сейчас нагрузка так велика, что без алкоголя я просто двинусь мозгами, и в какой-то момент начну собирать чертиков по углам и выть дурным голосом, или просто сдохну от обширного инфаркта. Например, сейчас мне хочется мчаться, лететь в порт, но я вынужден играть в наследника престола на дурацком приеме, и это безумно выматывает и заставляет скрежетать зубами, а руки дрожат от бессилия и ярости.

Он взял со стола, с которого вчера сгрузили золотоносный сундук, деревянную высокую шкатулку, распахнул и показал мне содержимое. Это оказалась средневековая косметичка.

— Здесь все самое лучшее и дорогое! Прекрасная тушь из цезальпинии! Румяна из толченного макового цвета! Церусса, сиречь белила прекрасные свинцовые! Помада из корня переступня и сульфида ртути! Вам, как уже говорил ранее, хорошо бы нарумянить щеки, накрасить глаза и подвести брови! Да и губы можно тоже покрыть помадой! Пусть все видят, что будущий император здрав, трезв, молод и красив!

Настойчиво пытается вбить меня в шаблон «правильного монарха», да еще притравить решил из лучших побуждений. Если Экверис Растар часто использовал этот ящик смерти для приемов, удивляюсь, как он дожил до столь преклонных лет.

Я отобрал у Блоджетта косметичку, поставил на стол и захлопнул.

— Это мертво, это — отжившее, — произнес твердо и почувствовал, как мои слова ударяются о стену его сомнений. Стереотипы восприятия — штуковина ужасная. Монарх в моем понимании — это подтянутый, одетый неброско деловой человек. А у него стереотип монарха — совершенно иной, он видит меня расфуфыренным павлином, которого вдобавок выкрасили ядовитой косметикой. — А кроме того, вы забыли: мне нельзя выглядеть перед послами молодо и красиво. Я пьяный разбитый человек, готовящийся бежать. Понимаете?

Он поморщился, но обошлось без ненужных препирательств. Я быстро разделался с вчерашним ужином, запивая его водой и виски.

Бывший секретарь вдруг сказал, будто речь шла о делах, не слишком мне интересных:

— Крестьяне жалуются. Эльфийская тоска в последние дни лезет на поля особенно рьяно. И смрадный зеленый туман ей в пару… Очень тяжелый. Много смертей. Тоску пытаются выпалывать, выжигать, но пока успеха нет. Деревеньку Дельбадо Роуриха Великие Глухи народец покинул… Тоска сплошь их поля заткала и под дома подрылась, проросла в подполах, погребах, даже окна уже заплела. Как бы не остался в этом году господин Роурих и его отец, коего вы отпустили, помиловав, без урожая!

Мурашки прошли по телу. То, о чем говорила Великая Мать… В общем, началось. Мертвый эльфийский разум больше не хочет сдерживать свою ярость и решил покончить с человечеством, хоггами и всеми живыми существами этого мира. Мне срочно нужен Хват. А дальше — дело за Великой Матерью. Надеюсь, она не соврала и сможет помочь, иначе…

Но все будет хорошо. Все будет хорошо, верно? Тем более, вон, и Аркубез Мариотт говорил…

Я встряхнулся и, следом за Блоджеттом, направился в зал приемов.

Все будет хорошо.

Глава 27

Глава двадцать седьмая

В апартаменты Величия вошли не с парадного входа, а через коридор, заваленный разнообразным пыльным барахлом вроде картин, свернутых драных гобеленов, ковровых скаток. Изнанка власти, так сказать. Изрядно поеденная молью, к тому же. Из-за стены слышался пчелиный гул — придворные и гости томились в ожидании.

— Движения и жесты ваши должны быть выверены, — поучал Блоджетт, неся на плече парадный раззолоченный жезл, — и сочетаться с вашим августейшим достоинством.

— Я трусливый алкоголик, сенешаль. По крайней мере — такова моя легенда. И я не крашусь и не завиваю ресницы. И не буду этого делать, даже когда меня коронуют.

Он крякнул за моей спиной, все-таки тяжко ему давалась ломка стереотипов, он подвисал, как старый процессор. Пока он просчитывал средневековые байты, я, ориентируясь на звук, нашел скрытую за драпировкой дверь и прошмыгнул в апартаменты Величия на ступенчатый, крытый малахитовой тканью помост.

Тут же смолк пчелиный гул, около двух сотен человек уставились на меня блестящими глазами. Сердце екнуло, потом забилось ровнее: ну что я, толпы не видел, или как? Взгляды настороженные, никакого восторга на нарумяненных рожах. Согласно пущенным мною слухам — я в панике и готовлюсь линять. Однако придворные — те, что уцелели — тертые сухари и понимают, что ситуация, какой бы однозначной она не казалась, может поменяться, ох, как поменяться может! Некоторые спешно прячут «Мою империю», шелестят предательски. Ну, читайте, читайте. В Нораторе снова чума, а под Варлойном замечены пираты. Читайте и трепещите, презренные существа, гордые павлины со сгнившим нутром. Ни один в этом зале не годится на так называемую кадровую скамейку. Всех вас я просто вычищу из власти, когда начнется война.

Я единственный в голубом мундире, прочие в черном и всех оттенках серого и белого с непременной золотой и серебряной отделкой. Несут траур по убиенным, ну конечно, пряча душевный срам под богатыми одеждами.

Трон с позолоченной прямой спинкой и жестким деревянным сиденьем стоял в центре помоста. Я нетвердо прошел к нему и уселся, зная от Блоджетта, что принц-наследник имеет законное право сидеть на месте своего папаши.

Блоджетт охнул, выскочил в зал, остановился на нижней ступеньке помоста и ударил жезлом в пол трижды.

— Святейший наследник Эквериса Растара, Аран Торнхелл-Растар, его милость, принц Санкструма!

Я вяло махнул рукой и почесал небритый подбородок, удачно изображая подпитие выше среднего. Блоджетт представил меня кратко, как я и просил. Придворные и гости отвесили скупые поклоны. Сенешаль хлопнул в ладоши. Немедленно на хорах — так тут называют навесные балкончики — заиграла легкая музыка: квартет музыкантов в каких-то шутовских колпаках с лютней, скрипочкой и духовыми.

Блоджетт приблизился и сказал, наклонившись:

— Музыкантов всего четверо, экономия! Раньше до восьми собирали! Вот секретари ваши из Великих! — Он показал на трех молодцев за конторками у края возвышения. — Как и говорил, записывать будут.

— Напомните, сенешаль, мои обязанности.

— Вам будут представляться и кланяться. Просто кивайте в ответ. Затем некоторые дворяне и обычные люди поднесут вам прошения… А вы будете обещать разобраться и все устроить. Так полагается.

О, знакомое дело. Выслушаем, пообещаем, и… позабудем. Как и следует делать политику.

Апартаменты Величия — огромный прямоугольник с мозаичными черно-белым полом. Простенки занавешены драпировками со сценами рыцарских поединков и каких-то пафосных шествий. Окна с двух сторон зала — стрельчатые, узкие и, конечно, замкнутые. Воздух спертый, тоскливо тянет благовониями и свечным салом.

— Сенешаль, прикажите открыть все окна.

Он обмер:

— Никак нельзя! Если открыть, по залу начнут гулять сквозняки, а от сквозняков случаются простуды! Сам Экверис Растар приказал в свое время…

— Пусть откроют все окна без исключения, сенешаль!

Он залопотал что-то, однако быстро собрался и отдал приказ лакеям, что замерли у стен. Они ужаснулись, будто я велел открыть иллюминаторы на подводной лодке перед самым погружением, однако приказ начали исполнять.

Толпа, шушукаясь, испуганно подалась к середине зала, точно стадо баранов, окруженное волчьей стаей. Я заметил среди народа знакомых падальщиков — Сакрана и Армада. Ну-с, господа прокураторы… Вы даже не скрываете, что берете страну под свое управление, и, верно, деятельно обрабатываете придворных из фракций Простых и Умеренных. И что-то подсказывает мне, что второй транш от вас я не получу… Слишком у вас каменные лица, слишком тяжелым взглядом вы меня меряете. Черт возьми, а если у них еще один ментальный аудитор? Я выпил-то всего ничего, значит, он меня на раз-два… Мой взгляд в панике забегал по залу.

Они видели меня в Коронном совете, когда я нахлобучил Таренкса Аджи, однако впоследствии, с моей помощью, конечно, решили, что действую я с подачи Блоджетта, что я не самостоятельный игрок. Эту карту я разыгрывал и сейчас, но ведь не сумею одурачить, если мне явят нового аудитора.

Я начал беспокойно ерзать в царском кресле. Никак у меня не получается адаптировать свою психику под местные реалии, вон, пью, нервишки гуляют, паранойя поднимает зубастую морду, и порой кажется, что все местные — безжалостные убийцы, не имеющие даже зачатков жалости. Хотя почему кажется? Так оно и есть.

Сбоку пахнуло сладкой свежестью. Амара остановилась у трона, иронично улыбнулась стороной лица, не видной залу, отвесила полупоклон и бухнула у моих ног один из бочонков Бришера, куда вчера врезали серебряный краник, поставила рядышком два серебряных же кубка.

— Торнхелл…

Я перевел дух.

— Ну наконец-то!

— Прости, у меня были дела.

Сплошная таинственность!

— В зале есть ментальный аудитор?

Она повела головой, полуприкрыв глаза.

— Аудитора в зале нет. Не переживай. Я буду в коридоре. Если аудитор явится — я его заблокирую.

Она ушла, я же повернул бочонок так, чтобы краник располагался между моих ног, не видный залу. Поднял один из кубков и нацедил виски примерно с палец, однако сделал вид, что кубок полон, и начал отпивать, делая крупные фальшивые глотки.

Прекрасные отношения с алкоголем у будущего императора. За-ме-ча-те-ль-ны-е!

Блоджетт смотрел, ожидая, когда его будущее величество милостиво разрешит начать прием. Я вдруг заметил Алых: они сгруппировались возле помоста. Восемь человек в парадных доспехах, но с боевым оружием. Моя охрана. Сакран и Армад оживленно треплются с кучкой каких-то вельмож, те держатся подобострастно — слушают внимательно. Послы наверняка втирают, что я скоро сбегу, подтачивают мою репутацию… То есть — делают то, что я хочу: работают на меня.

— Сенешаль, сколько обычно длится малый прием? И большой?

— Как когда, ваше сиятельство. Большой прием — с утра и до самого вечера. Малый — с утра… и до самого вечера.

— Или когда я захочу его прекратить?

— Безусловно!

— Скольких мне нужно выслушать, прежде чем свернуть эту лавочку?

Его седые брови взлетели до середины лба:

— Лавочку? О, уразумел, простите! Следует выслушать хотя бы десять человек… Последний высочайший прием в Санкструме был пять лет назад, и желательно… вы понимаете, государь? — Он сделал акцент на «государе», напирая на мою ответственность перед державой. — Малые приемы устраивали покойные принцы Хэвилфрай и Мармедион, но это все не то… Дворяне и народ должны знать, что сам император печется о благе страны!

— Мы играем роль перед послами, не забывайте.

— Я помню, государь. Да, разумеется, пока это всего лишь игра.

Чертов Блоджетт не предупредил заранее, что такое малый прием, для него это — вещь сама собой разумеющееся, а я по наивности не уточнил, ну прием и прием; у меня в голове крутились все эти балы, кадеты, юнкера с хрустом булки, и я не подозревал даже, что прием — это длительная и нудная работа, именно работа: сидеть в спертом воздухе и выслушивать разнообразные просьбы.

Толпа, между тем, шушукалась. Там шли интенсивные дебаты по поводу порта. Я слышал отголоски: «Чума!», «Морская Гильдия завезла!», «В порту чума!». Голоса испуганные. Прекрасно. На фоне стресса критическое восприятие сужается, и в голову людям можно вложить нужные мне вещи, что моя газета и сделала. Прием я, конечно, проведу, и в порт опоздаю… Но это ничего, тем сильнее разогреются в Нораторе страсти…

Я сделал вид, что выпил еще кубок, выпил с жадностью. Вновь подозвал сенешаля, показал глазами на кучку вельмож вокруг Сакрана и Армада.

— А это кто? Больно рожи постные…

Он глянул исподтишка, будто на мгновение из-за угла высунулся.

— О! Сие послы мелких, однако же неприязненных к нам держав. Флаэгри, Нортуберга, и иных, что обретаются на одном с Санкструмом континенте. А во-он тот куцый мерзавец — это Джонтри, посол единственной независимой державы на стороне Адоры — горного Марканира.

Внешняя политика при Экверисе Растаре велась спустя рукава…

— Рассорились давно?

— Не вполне так, в-ваше сиятельство… Санкструм скорее… перестали принимать всерьез. И уже давно не принимают всерьез… Послы, как видите, почтительно слушают Сакрана и Армада, то есть Адору и Рендор слушают.

Ну да, слабых нигде не уважают. А я хорош: так увлекся внутренней борьбой, что забыл — в этом мире есть иные державы — мелкие, но гордые, с которыми еще предстоит наладить отношения. И сделать это — как можно быстрей.

Я пошевелился на троне, стараясь делать это дергано, развязно, как обычно движутся пьяные. Ощущение огромной власти вдруг сдавило обручем грудь. Пусть она, эта власть, пока зыбкая, не устоявшаяся, однако я могу приказать арестовать… судить… предать казни по выдуманному обвинению.

Влезать в судьбы людей — великая ответственность. Влезать в судьбу целой империи — преступное безрассудство, или… единственно возможный, радикальный путь к спасению тысяч жизней.

Я велел начинать прием.

Глава 28

Глава двадцать восьмая

Ко мне выстроилась очередь. Блоджетт сверялся со списком — заранее все подготовил, вписал туда, конечно, и своих, кого хотел.

Первым был кардинал Омеди Бейдар — в мои сети, наконец, явился очень весомый игрок. Кардинал был пожилой, сухой и лысый, с маленькими темными — очень умными — глазами. Сутана — черная, щедро пропитанная слепящими золотом — висела на нем мешком, словно он был летучей мышью, обернувшей вокруг себя крылья.

Распространяя запах свечного воска и каких-то сладких церковных благовоний, он протиснулся в коридор, образованный восьмеркой Алых, поприветствовал меня ритуальной фразой:

— Да не ввергнешься ты в уныние! — и протянул мне для поцелуя сухую, усыпанную старческими пятнами кисть.

Я привстал и бодро стиснул ладонь кардинала, после чего запанибратски хлопнул его по плечу, придерживая за руку, чтобы высший клирик не слетел с возвышения — больно легкий он был. От моих действий по залу пролетел шумок, даже музыканты сбились с монотонного ритма. Кардинал выпучил глаза.

Я сделал вид, что отпил из кубка:

— Да я и не унываю!

Омеди Бейдар замешкался, переваривая мои действия. Однако быстро собрался, и пламенно продолжил, немедленно взяв быка за рога:

— Господин будущий император! Проведал я недавно, что среди ваших приближенных есть некий брат Литон — один из мельчайших служителей Ашара при Санкструме. Ничтожный и подлый еретик, авантюрист, смутьян, который немало крови нам попортил! Его везли в Норатор для суда и справедливой казни, однако по дороге он бежал… — Бейдар сделал значительную паузу, показывая, что знает, с чьей именно помощью сбежал Литон. Я промолчал, катая кубок в ладонях. — Он втерся к вам в доверие, господин архканцлер… будущий император! Бойтесь его! Его речи полны яда и смуты! Он фанатик, маньяк!

— Он хороший счетовод, — бросил я, изо всех сил делая вид, что предмет разговора мне неинтересен, что больше всего мне интересней нарезаться вусмерть.

— Он смутьян прежде всего! Он готовит проповедь о нестяжательстве и сознательной нищете всего клира Ашара при Санкструме! Он готовит… церковный переворот! Это… недопустимо! Его речи пустили гнилые корни среди моих людей… Деятельный, как все безумцы, он умеет опутать речами, гнилыми корнями! И сейчас я занят тем, что выпалываю эти корешки, без жалости выпалываю! Нестяжательство и кроткий образ жизни и без того присущ всему клиру Ашара в Санкструме… — Он бросил на меня молниеносный взгляд, проверял — подействовали его слова, или нет. Я с трудом сфокусировался на кардинале.

— Вы чего-то хотите, Бейдар?

Его передернуло: даже император обращается к высшему чину церкви — «ваше преосвященство». Он же видел сейчас на троне пьяную, вульгарную, вздорную деревенщину, которая не ведает пиетета перед церковными иерархами.

— Я прошу: выдайте мне брата Литона, выдайте прямо сейчас! Взамен я направлю в Варлойн сколь угодно много прекрасных счетоводов!

Я бессильно оглянулся на Блоджетта, промямлил:

— Не знаю… Мне надо посоветоваться… — И добавил совершенно земную, классическую фразу: — Зайдите через недельку…

Он ошеломленно отступил. Кажется, ни один из Растаров так с ним не обращался. Даже кретин Мармедион, даже забияка Хэвилфрай, не говоря уже о самом Экверисе Растаре — все питали врожденное уважение к церкви и высоким ее чинам.

— Я еще раз, настоятельно… умоляю: выдайте смутьяна!

Интересно. Ты ведь, как ставленник Адоры, несомненно, знаешь, что я временщик, что Варвест явится вскоре, что меня заключат в Дирок, а может и убьют. Но ненависть к Литону, который хочет лишить церковь Ашара огромных денег, перевешивает — ты все равно идешь и просишь, чтобы я выдал человека на смерть, чтобы показательно его казнить, чтобы никто и никогда не покусился на самое святое для церкви Ашара — на ее деньги.

Я же набулькал во второй кубок виски и протянул кардиналу:

— А не выпить ли нам, Бейдар? А?

Он покачал плешивой головешкой, снова отступил, протянул было руку для поцелуя, но вспомнил оглушительный хлопок по плечу, и сделал еще шаг назад. Он непременно грянулся бы со ступеньки спиной, если бы один из Алых не подхватил, не помог спуститься с возвышения.

— Смотрите, куда ступаете, кардинал! — крикнул я вдогонку.

Он стремительно оглянулся, взгляд презрительный, но всеми силами пытается наполнить его почтительностью. Не сдержался, выкрикнул:

— И вы… Смотрите, куда ступаете, господин архканцлер! Смотрите, куда ступаете!

Покои Величия зашумели. Так говорить с будущим императором не дозволялось никому. Фактически, Омеди Бейдар меня оскорбил. Собственно, этого я и добивался. Прекрасный будет материал для завтрашнего выпуска «Моей империи». Я смешаю кардинала с грязью, и это будет первый кирпичик в основание бесславного склепа, куда я его закатаю почти сразу, как начнется война. И сразу, как начнется война, церковь Ашара будет лишена всяческой большой коммерции. И земли ее я секуляризую, то бишь отберу в казну и раздам фермерам. Но сначала я подготовлю почву… через свою газету.

Следующим на приеме был дородный усач, один из уцелевших сановников Варлойна. Он был одышлив, волновался, и речь его я передам вкратце и так, как он говорил: рвано, кусками.

— Я выборной от Простых и Умеренных!.. С тех пор как погибли лучшие дворяне… воцарилось безвластие! Дио Ристобал — канцлер! Шендарр Брок — военный администратор… Сенешаль Грокон — без меры благородный, великий человек! И иные достойные лица мертвы… Но что мы видим? На все посты безвременно почивших временно расставлены люди из Великих! Попраны все права Умеренных и Простых! Требуем… умоляем и просим… Справедливо разделить посты между всеми фракциями!

Хо-хо! Раньше, когда Простые и Умеренные были в силе, они затирали Великих и плевать хотели на справедливость, но стоило им ослабеть — они тут же побежали умолять будущего императора разделить посты верно.

Ну а Великие — на них я пока вынужден опираться, пусть до времени властвуют… Вакуум власти нужно кем-то заполнять, и пусть пока это будут Великие. После коронации я слегка перетряхну правящий аппарат.

Я щедро развел руками, будто собирался обнять, и протянул усачу кубок:

— Выпейте.

Он отпил, закашлялся, отставил кубок с таким видом, будто я налил ему серной кислоты. Крепкие напитки в Санкструме не слишком популярны среди знати, у них в ходу больше в ходу вино.

— Обязательно рассмотрим, — пообещал я. — Сразу, как откроется заново Коронный совет, да!

Я почувствовал себя полноценным политиком: обещаю и не делаю. И более того: даже не собираюсь делать. Но — обещаю. Так надо. Обещать и не делать — суть всякого политика мира Земли, почему бы не привнести земной опыт в Санкструм? По крайней мере, в обращении с разными мерзавцами.

Еще несколько дворян побеспокоили своими просьбами — в основном, они касались тяжб за землю с другими дворянами. Все они были нравственно мертвы, одномерные мыслители, которые видели вокруг только деньги. Я оттопчу им мозоли новыми законами, они — выпишут мне солидные счета в плане мести, но все эти счета сожрет война.

Депутация купцов Норатора с нагрудными золотыми знаками поверх черных кафтанов. Мне поднесли петицию, подписанную сотней виднейших негоциантов, не прогнувшихся под Морскую Гильдию. Требуют и умоляют — прижать Морскую Гильдию и открыть свободную торговлю.

— Сегодня же прижмем, — сказал я, и лица их вытянулись — господин архканцлер, будущий монарх — шутят?

— Говорят, в порту — чума? — проговорил один, самый смелый.

— Есть такое, — кивнул я. — Поэтому порт нораторский пока побудет на карантине. Но сразу, как его снимут — вы сможете торговать, не глядя на Гильдию. Она больше не станет вам мешать. Да-да, вот так просто: не станет. Выпейте.

Этим словом я заканчивал каждую аудиенцию.

Толпа, забыв пиетет, шумела, очередь ко мне не уменьшалась. Основная масса просителей была своекорыстными идиотами. Мне было душно, скучно и противно.

Молодой дворянчик из Великих, господин Аркетт, упал на колени, подал бумагу — прошение о разводе. Блоджетт смущенно пояснил: в Санкструме разводы запрещены, церковь очень не одобряет, и развести может лишь монаршая подпись. Монарх снисходит редко. Последний раз Экверис Растар восемь лет назад после всестороннего обсуждения изволил развести три пары и пять оставил мучиться в браке до скончания дней. Один дворянин из пятерки, несчастный малый, не стал дожидаться скончания дней, и, разочарованный императора решением, убил жену, не выдержал, — за что пребывает ныне в Дироке, заключенный туда навечно.

Я ощутил интерес. Разводы запрещены? Вот как? О боги мои, это ведь золотое дно для пополнения казны! Что ж, придется разрешить разводы… конечно же, за деньги! Дворянам и купцам — за одну сумму, крупную. Крестьянам — за другую, малую. И чтобы разводящийся мужчина оставлял женщине сумму, которая позволит ей жить нормально. В этом патриархальном мире — только так. Завтра же об этом будет объявлено в газете. Известие вызовет потрясение. Очень сильное — сравнимое с землетрясением. Но последствия землетрясения поглотит война. А разводы — они будут осуществляться даже в войну, исправно пополняя мою казну.

— Богат ли господин Аркетт? — спросил я шепотом у Блоджетта.

— Б-богат, ваше сиятельство! По нынешним временам — состояние весьма значительное! Оч-чень любит госпожу М., простите, не могу назвать ее по имени — ибо господин Аркетт еще не разведен… Но как только… Он сразу же намерен жениться!

— А бывшая его супруга не пострадает?

— О нет, г-гоподин архканцлер, она сама — обладательница значительного состояния!

Прекрасно. Введем разводную шкалу — прямо как прогрессивную шкалу налогообложения. Чем больше состояние — тем больше денег с дворянина или купца я возьму. Крестьянам и горожанам из простых сделаю фиксированную ставку. Конечно же, придется провести реформу — я запарюсь ставить высочайшие подписи под разводными бумагами. Это будут делать малозаметные клерки очень скоро. Но для начала — мне придется.

Я поманил Аркетта пальцем.

— Решили удовлетворить вашу просьбу. Четыреста крон золотом будет стоить вам развод.

Он не понял, и я повторил. Велел прийти завтра-послезавтра, принести деньги. Он пытался осмыслить, наконец, понял, расцвел, пытался поцеловать мне руку, но вместо этого я протянул ему кубок:

— Выпейте.

Мысленно я пожалел земных политиков. Чувствовать себя на острие внимания даже нескольких сотен — тяжелый труд, выматывает психологически. Люди, которых уже отпустил, не уходили, скапливались у трона, многие застыли в лакейских позах, светили лицом, надеялись таким образом запомниться мне, примелькаться.

Вельможа с похоронным худым лицом, несколько облезлого вида, явно не богатый, похожий на весеннего клеща, что с прошлого лета не пил крови, приблизился, упал на одно колено и отрекомендовался:

— Господин Дарбар, дворцовый видный философ, граф, урожденный дворянин! Неоднократно отмечен вашим батюшкой за высказанные полезные соображения об государственном управлении!

Он презентовал мне трактат, озаглавленный: «О наилучшем устройстве Санкструма. Посильные размышления» — книгу, оправленную в засаленный кожаный переплет с вытесненным затейливым гербом. Я отпустил Дарбара мановением руки, просто чтобы отвлечься, пролистнул увесистый, от руки написанный том. Начинался он словами: «Люди, давайте же любить друг друга!», а следующие речения, которые подцепил взгляд, вызвали легкую оторопь: «И с радостью душевной оголить суть вечных ценностей, и принять в себя истинное сияние величия человеческого разума! А для наискорейшего процветания Санкструма прежде всего надо извести всех хоггов!».

Я спокойно передал трактат одному из секретарей и вздохнул без преувеличения тяжко. Ну вот, начинаю репрессии. Трактат надо сжечь, а самого господина Дарбара придется упрятать в Дирок — навечно. Беда, когда безумцы дорываются до власти, беда, когда такие же безумцы смущают незрелые умы, способные только к одномерному мышлению в стиле «черное — белое», проще говоря — умалишенные подчиняют своим идеям дураков, которых, как известно, большинство, а никто не поручится, что этот самый Дарбар не соберет вокруг себя последователей… как неизвестный мне пока прозрец, хитроумный владыка дэйрдринов.

Барон Арвальт — выборный от владельцев игорных домов Норатора, напрямую предложил крупную взятку, чтобы я не трогал эти самые дома. Дошли, видимо, слухи, что дома я собираюсь реквизировать, дабы они приносили деньги в казну. Я, не чинясь, назвал цену: двадцать тысяч золотом в год. На размышление — неделя. Все деньги хочу получить целиком и сразу, без отсрочек платежей. Барон спал с лица, что-то пробормотал. «Эк ты крупно-то хватил, государь трижды тебя за ногу да головой об стену пятижды!» — сказал его взгляд, который он быстро пригасил.

Барон Арвальт откланялся.

Я мысленно подмигнул сам себе. Выгорит с отступными — прекрасно, я получу некоторую сумму на войну и избавлю себя на год от мороки с реквизицией. Не получится — ну что ж, я хотя бы попытался… А игорные дома я реквизирую в любом случае. Эта дойная корова нужна будет Санкструму, чтобы привести дела в порядок после войны.

Ни Дарбару, ни Арвальту выпить я не предложил.

Господин Крожак Дорри, начальник муниципальной стражи Норатора, капитан, явился с двумя избитыми, закованными в кандалы пленниками. Был господин Крожак Дори полнотел, рыжеволос, с тяжелой челюстью и выпуклыми рачьими глазами.

Отвесив поклон, он пустился в объяснения, суть которых сводилась к следующему: все злодеи у него здесь (господин Крожак показал плотно сомкнутый веснушчатый кулак), убийцы и торговцы чудом и иной дрянью давно пойманы. Особливо что касается окраин — то там уже тихо, а вести про шум и кровавую поножовщину в трактире «Красная мельница» — то вранье собачье, там только одного бездомного прирезали, да и как прирезали — он все обратно запихал, ему все зашили, а на следующее утро уже под трактиром околачивался! А что касается дел с убийствами из-за мест торговых на Южном рынке, когда якобы восемь человек и двух хоггов — торговцев мирных — порешила некая банда, названная Палачами — так ложь все и наветы. Во-первых, не восемь и двух — а только одного хогга и то — не порешили, а выбили глаз, случайно зацепив в толчее локтем, а что касается мифических Палачей — так их в природе не существует, это все придумки голытьбы.

Капитан говорил с запалом, набычив шею, так что вены на ней взбухли.

Я вспомнил, что низовые попечители, то бишь контролеры уличных азартных игр — Страдальцы, Палачи и Печальники. Резня, скорее всего, на Южном рынке была именно из-за игровых точек. А вот эти точки мне придется подавить, направить потоки людей в легальные заведения.

Начальник стражи втирал мне очки столь самозабвенно, что я даже заслушался. Боги мои, за кого он меня принимает? За идиота? Ведь муниципальная стража в ведении Таленка, и что — Таленк ни разу не говорил с Крожаком Дорри обо мне? Или говорил, но все-таки обрисовал как слабоумного? Ибо только слабоумный правитель поверит такого рода силовику, что дела идут прекрасно, да что прекрасно — просто исключительно хорошо — а в большом городе, тем более в столице, дела никогда не идут хорошо просто потому, что это столица — а она аккумулирует как лучшие умы, так и самое талантливое преступное отребье.

Нет, наверное, это была личная инициатива Крожака — побеседовать с будущим императором, заручиться его поддержкой. Прощупать уровень идиотизма правителя, так сказать.

— Город в полном спокойствии и дела идут прекрасно! — закончил капитан и, дернув за цепь, продемонстрировал мне двух преступников — избитых до синевы, немолодых уже, тощих мужчин.

Оба рухнули на колени перед троном.

— Я Мондо Шоки, злодей я, вор презренный… — скороговоркой выговорил первый. — И еще торговал я чудом и вещами из сиротского приюта! — Его нос пошевеливался, я понял, что он уловил запах горячительного. — Но меня поймали стражи капитана, в порту поймали, когда я пытался сесть на купеческий корабль, дабы удрать в Рендор с добычей!

— Я Красин Болар, злодей… — проговорил второй более размеренно. — Краж и убийств я совершил не счесть! Но ныне я изловлен капитаном самолично… Меня вскорости казнят. Я раскаиваюсь… О, если бы можно было время повернуть назад! О, если бы можно было повернуть время!

— В моем городе, — произнес капитан веско, — места нет злодеям и убийцам, а если появляются таковые — мои люди и я немедленно их ловим.

Прекрасно. То есть в Нораторе — глухое беззаконие и тотальный беспредел. Впрочем, это все я видел и сам. Люди, обремененные моралью и совестью, в этой стране пренебрежения к закону не могут выбиться никуда, а наверх пробиваются манипуляторы и упыри, подобные Крожаку Дорри.

Красин Болар звякнул ржавыми цепями и тут я его узнал: даже под синюшно-красным гримом я узнал одного из актеров, которые сопровождали меня в тот вечер полнолуния, когда я шагал к храму Ашара, чтобы получить мандат архканцлера. Ну везде пытаются надуть господина аркханцлера прямо-таки с вопиющей наглостью.

Я незаметно подмигнул Болару, вскочил и завопил дурным голосом, расплескав половину кубка на серый мундир капитана:

— А черный мор в порту? Разве он не требует твоего попечения? Так почему ты здесь, Крожак? Почему ты говоришь мне, что все хорошо — когда в порту черный мор? Вон отсюда! Вон! В порт! И если мор выйдет за пределы порта — я лично прикажу тебя казнить!

Мне удалось его поразить, уши капитана налились малиновым сиянием. К выходу из зала он пробирался сквозь коридор позора, а липовые преступники ковыляли за ним, комично переставляя ноги. Красин Болар обернулся, послал мне душевную улыбку, я подмигнул в ответ.

С капитаном и бургомистром нужно будет разобраться как можно быстрей. Оба — крысы. Оба стоят друг друга. Хотя сдается мне, Крожак не очень расположен к Таленку — иначе не устроил бы этот перформанс на приеме. Он решает свои проблемы. Стелет соломку на случай, если я свалю бургомистра. Предусмотрительная мразь.

Как там в порту, интересно? Опаздываю… Ничего, приеду в порт позже, к тому времени ситуация как раз нагреется…

Все время, что я занимался приемом, господа Сакран и Армад наблюдали, пристально изучали меня. Движения их были вкрадчивы, как у хищных птиц. Рядом с ними все время терся какой-то смазливый детина — не в меру плечистый, молодой, с льняными буйными кудрями, сбегавшими до середины спины — до того длинны и густы они были. Детина, как и послы, разглядывал меня, однако его взгляд постоянно соскальзывал на женские вырезы, он даже привставал на цыпочки, чтобы получше заглянуть в декольте, если дама оказывалась рядом.

Вдруг по залу пронесся тревожный шум, толпа и очередь начала распадаться сама собой, люди и хогги отхлынули к стенам. В зал с центрального входа чинно, сыто переваливаясь, вошел кот-малут — безжалостный убийца женщин, стариков и детей. К толпе он, как видно, был уже привычен — и шествовал, не особенно глядя по сторонам, как маленький ледокол, серым телом своим отбрасывал к стенам траурно-черные льдины. Кот взобрался на помост и уселся рядом с бочонком, после чего раскинул лапы, показав залу свое хозяйство, и нагло — будто и не было кругом лишних глаз — принялся намывать все свои ладные места.

Из толпы, в которую преобразовалась очередь, выскользнула женщина в черном с серебром платье с оголенными плечами. По местным меркам — не так уж молода, лет двадцати пяти. Волосы кудряшками, от чего похожа на овечку с глазами прозрачными и невинными.

— Господин архканцлер, ваше сиятельство! Я баронесса Марселлина Тоутти, господин архканцлер! Нижайше прошу не гневаться… У меня прошение… — Она подала его свернутым в трубку. — Ой какой хороший! Я слышала про него много, даже видела однажды, но вблизи впервые… Разрешите, господин архканцлер?

Не дожидаясь разрешения, нагнулась и начала почесывать малуту холку.

Чего Шурик не любил и боялся — так это утомительной женской ласки. Я вспомнил, как Атли его гладила, и как тоскливо он на меня поглядывал. Малут способен был отгрызть палец мужчине, однако женщинам по какой-то причине не мог отказать. Уважал он их, что ли?

Он терпеливо дождался, пока Марселлина Тоути потреплет его за ушами, потом пыхнул ноздрями, как бык, и, тяжело переваливаясь, ушел черным ходом — прямо в руки к Амаре. Несчастный.

Все это время я изучал прошение, озаглавленное «Список гуманизма! Или наикратчайший путь к всеобщему счастию». Наученный предыдущим опытом, я уже понял, что все трактаты о всеобщем счастии, скорее всего, содержат жутчайшую ересь, едкие, как кислота, идеи и радикальные мысли, внедрение которых приведет к распаду государства. Так и оказалось. Список гуманизма был велик. Марселлина Тоути просила высочайшую фамилию кнуты запретить, шпоры запретить, запретить охоту и выступления животных на пирах и балаганах, не трогать бродячих собак, даже если те сбиваются в опасные стаи, по возможности ограничить использование тягловой скотины (пусть люди сами впрягаются), закрыть также бойни, чтобы народ питался лишь плодами земли, молоком, яйцами и рыбой, и — вишенка на торте — госпожа баронесса умоляла господина архканцлера ввести смертную казнь за убийство любого животного или птицы.

Она была сущим эльфом, живущим в стране грез, эдакая невинная овечка с прекрасными глазами, не понимавшая в устройстве жизни ничего вообще. Однако в отличие от философа Дарбара, не была столь опасна, хотя бы потому, что все ее помыслы были направлены на охрану жизни, а не уничтожение (и я скромно умолчу о смертной казни за убийства птиц и животных).

— Ворон в парке начали отстреливать эти ваши… Алые! — прощебетала. — Это же ужасно! Как можно вот так… жестоко! Ужасно жестоко! Просто так стрелять птиц?

Почему зоошиза везде вот такая… шизанутая? Почему никогда не знает умеренности? Конечно, должны быть разумные законы о гуманном обращении с животными, но зоошиза всегда возводит гуманизм в тотальный абсурд, и, таким образом, просто нивелирует добрые дела реальных защитников животных. Такой вот гнусный парадокс — фанатики всегда ломают все, до чего доберутся. Ну вот скажем запретить истреблять ворон на полях фермеров — так ведь они сожрут посевы и в стране наступит голод. Но такие простейшие умозаключения зоошизе неподвластны.

Слушая ее щебетание, я вдруг увидел в толпе господина Аркетта. Он не отрывал от Марселлины пламенного взора, чисто выбритые его щеки расцвели красными пятнами. О, так вот кто это — таинственная «госпожа М.». Бедняга парень, если я подпишу твой развод — ты же с этой госпожой М. пропадешь. Впрочем… Может, у тебя хватит сил обуздать ее гуманистические порывы. А не хватит… Казна Санкструма пополнится еще четырьмя сотнями крон.

Я отпустил госпожу М. с миром, вкрадчиво сказав ей в спину:

— Развод господину Аркетту я выпишу. Однако помните: слушайтесь во всем мужа. Это мое условие! Иначе… если он вздумает мне пожаловаться на ваше непослушание… Я разведу вас и насильно обвенчаю вашего супруга с бывшей женой!

Ну, немного я тебе помог, парень. Сделал все что мог. Надеюсь, она не перетянет тебя на свою сторону и ты не пойдешь по кривой дорожке защитников всего живого от человечества.

Я сделал знак Блоджетту, и тот стукнул жезлом в пол трижды:

— Малый прием окончен! Окончен! Окончен!

Музыканты разом смолкли, вытянув напоследок тягучую ноту, похожую на звук икания слона.

Тут же толпа зашевелилась, потекла к выходу. Однако послы Сакран и Армад, напротив, приблизились к помосту, прошли оба через коридор Алых, а смазливый детина следовал за ними — как хвостик.

— Господин архканцлер…

— Господа… ик!.. послы?

— Мы весьма обеспокоенны происходящим, господин Торнхелл.

Я с трудом навел резкость на Армада.

— Что там… Не понимаю… Хотите выпить?

Он сделал усилие, явное усилие, чтобы не вымолвить ругательство. Сказал просто:

— Корабли!

Я вскинул брови:

— Корабли? Ах да, да… три пиратских судна, что болтались на траверзе Варлойна… Странным образом сгорели!

Сакран произнес резко:

— Сгорели, архканцлер! И не просто сгорели: их сожгли, а экипажи подло убили!

Он хотел, очень хотел сказать, что корабли эти — от Адоры и Рендора, но вынужден был пока скрывать этот секрет.

Я отпил из кубка.

— Н-ну да, пираты не поделили… Или рыбаки… У меня нет флота, да и какая уже разница, а? Ни… ик!.. какой разницы… Скоро ваш флот сюда пребудет!

Блоджетт сунулся под руку, протянул бумагу.

— Господин архканцлер, в-ваше сиятельство! Вот список неугодных, подлежащих аресту!

— Мне… подписать?

— Подпишите сейчас же!!!

Вместо списка имен на бумаге красовался перечень блюд на коронацию. Однако при беглом взгляде его нельзя отличить от списка фамилий. Блоджетт подал мне перо, смоченное в чернилах, и я быстро поставил свою подпись.

— З-завтра парадный выезд, — напомнил сенешаль.

О Небо, как я мог забыть. И правда же — забыл.

Пришлось покорно кивнуть, чувствуя, как сверлят меня взгляды послов. Ох, не верили они мне, и сенешалю не верили.

— Вы, господин Торнхелл, выпустили Адженду, — промолвил Сакран резко.

Я вздрогнул, словно проснулся:

— А? Ах, эти… Ну… мы посовещались, и решили… — Я беспомощно оглянулся на Блоджетта, который сошел вниз, к секретарским местам. — Собрать немного денег с семей этих заключенных… и выпустить оных заключенных на волю. Все ведь просто, разве нет?

Послы перебросились взглядами, столь же легкими, как свинцовые ядра.

— Вчера вы до утра почти кутили в Нораторе, — сказал Армад.

Ха-ха, не я, мой двойник кутил. И прекрасно кутил, раз вы приняли его за меня. Вы подозреваете, конечно, что ваши кораблики сожгли мои люди — но доказать не можете, а я — вот он, всю ночь прокутил в собственной столице!

— Было дело, — кивнул я. — Ой хорошо погулял! — А сам подумал: а ну, как начнут выспрашивать меня о подробностях гулянки? Я же не знаю, где мой двойник бывал, и вся моя легенда тут же распадется.

Послы переглянулись снова.

— Вы побывали в самых опасных и злачных местах Норатора… — сказал Армад. — И часто уходили с небольшой охраной.

— Мы решили сегодня поэтому, что оставлять вас без присмотра — опасно, — подхватил Сакран. — И ради вашего же блага порешили приставить к вам нашу личную охрану! — Он отодвинулся, показав мне смазливца, который поспешил навесить на физиономию строгое выражение. — Барон Гицорген! Он будет сопровождать вас отныне повсюду. Нет-нет, мы не примем возражений. Повсюду! Барон Гицорген — самый умелый боец в Рендоре. Он всегда сможет вас защитить!

Я выругался про себя.

Вдруг у входа в зал раздался шум. Несколько плечистых стражников внесли в зал носилки, на которых, вся в окровавленных тряпках-перевязках, возлежала груда плоти, некогда принадлежавшая… Я увидел бычий, налитой кровью глаз, бешено светящийся сквозь окровавленное тряпье, и понял — в зал пожаловал Трастилл Маорай, глава Умеренных, что выбрали Торнхелла подло.

Он собрался с силами, приподнялся на носилках, так, что стражники — вся шестерка — присела, ибо весил Маорай по земным меркам килограммов сто пятьдесят — приподнялся и выкрикнул, клокоча легкими:

— Предатель! Мы все знаем и все проведали! Ты… отдаешь страну Варвесту! Так будь же ты проклят! Будь проклят ты, будь прокляты все Растары, что довели… довели… — Он упал на носилки, зашелся мертвым, клокочущим кашлем.

Я возликовал в душе. Трастилл Маорай в своей искренности был неподражаем. Его появление сняло с меня часть подозрений у послов.

Однако ко мне приставили надзирателя. Конечно, никаким защитником Барон Гицорген не был.

Ну и как я буду руководить сегодняшним захватом порта, хотелось бы знать?

Глава 29

Глава двадцать девятая

— А еще я могу — так!

Мой соглядатай ловко уместил золотую крону Санкструма плашмя на вытянутый средний палец, прихватил монетку большим и указательным и без видимого напряга согнул, точно блин сворачивал.

Я уважительно присвистнул.

Барон Гицорген бросил исковерканную монету на пол кареты и расхохотался, показав блестящие, отполированные зубы абсолютно здорового человека.

— Сор! Не в укор вам, господин архканцлер! Порченое у вас золото — много примесей. Ну!

У него был впечатляющий глубокий голос и удивительно симметричное лицо с небесно-синими глазами. Рядом с таким красавцем обычный мужчина чувствует себя ущербным по той простой причине, что успех у женщин у него, у красавца этого — предопределен, а обычному еще надо постараться, и не факт, что старания увенчаются победой.

Мы ехали в Норатор. Вдвоем. Карету изрядно потряхивало. Я барабанил пальцами по бочонку с виски и размышлял, а барон разливался соловьем, умолкая только, чтобы поправить какую-либо деталь своего щегольского платья.

Мне хотелось применить к его черепу что-нибудь дробящее, затем выбросить из кареты и заявить, что, мол, сам выпал, угодил под колесико. А как же гуманизм? А как же — человек человеку брат, и все такое? Могу ли убить ради высшей цели — спасения государства? Я прислушался к своему внутреннему зверю и понял — могу. Но все равно не хочу вот так походя… Да и подозрения это вызовет — и немалые. Фактически, я распрощаюсь с личиной Торнхелла-беглеца, и послы уверятся, что я обманщик.

— Я же что? Женщин люблю! Такая у меня структура! Поесть — и женщин! А что еще надо мужчине? Ну, конечно, поединки! Обожаю! Нельзя убивать наслаждения аскезой, пока молод — нужно им предаваться! Дома у меня множество турнирных доспехов, а к ним — восемь разных шлемов! Турнирный бацинет с головами волка, жабы, лисы! Парадный золоченный саллет с львиной головою, а стальные горжеты и подбородники откованы лучшими оружейниками Рендора! А еще у меня имеются стальной бургиньот с человеческой личиной, айфон в крапинку, и нагрудники лучшей чеканки! И моя гордость — открытый рогатый шлем, а рога — бараньи, закрученные — они из чистого золота, моя прихоть, ха-ха-ха!

Гицорген вертелся юлой. Из него перла энергия молодости, как из молодого бычка, который готов осеменить все коровье стадо. Я был научен опытом, что небо наделяет красотой и талантами даже исключительных придурков, однако инфантильный Гицорген меня бесил.

Он вдруг проворно переместился ко мне, привстав с лавки, и спросил доверительно, коснувшись моей руки:

— А правда, что в порту Норатора — черный мор? Говорят, это написано в газете…

Я и без него знал, что написано в сегодняшней передовице, я сам ее сочинял.

«Новости! Новости!

В порту найдено тело умершего от черного мора! Это человек немолодой, в одежде купеческой, имя его неизвестно. Ведется всестороннее расследование. Портовым рабочим будут выделены отдельные пакгаузы для карантина. На карантин будут определены и все охранники Морской Гильдии! Сам же порт с сего дня возьмется на карантин всецелый двухнедельный, и всем будет запрещено посещать его под страхом помещения в карантин и штрафа».

Напугал. Раскрутил маховик паники. Труп все еще на всеобщем обозрении, правда, оцеплен, близко подойти к нему нельзя. Но свидетелей более чем достаточно.

«По результатам обстрела пиратами можем мало сообщить: большинство ядер упали рядом с дворцом, лишь одно проломило крышу. Жертв нет, начаты ремонтные работы. Приморские патрули будут расставлены в соответствии с предыдущими регуляциями».

Жертв нет, как же. Тут я бессовестно лгу. Власть всегда лжет о похожих событиях, чтобы уменьшить репутационные потери.

«Также сообщается с предместий Норатора: найден зловредный эльф, рост — полтора ярда, вес — три полных пуда. Лицо немытое, бесовски злючее, глаза аки у кошки, патлатый, волос светлый. Эльф бесноватый, питался отбросами, жил на окраине Норатора, прятался на старом кладбище кораблей. Вскоре эльф будет показан за невеликую плату всем желающим, о чем будет сообщено особо. Не упустите шанс увидеть последнего живого эльфа!»

А вот и ловушка для Хвата. Самое начало. Я только забрасываю крючок с наживкой.

«Аркубез Мариотт, наш видный астролог, сообщил радостную весть: «Вижу по звездам: его сиятельство архканцлер Торнхелл мора в город не допустит! И ежели выдержат карантин в порту две недели, то Норатор наш от мора спасется! Да здравствует великий и мудрый архканцлер!»

А это финал. Оптимистическая нота. Провластные передовицы и новости всегда надо заканчивать на оптимистической ноте.

Программирование социума через газету в Санкструме — дело относительно простое. Позже, когда появится четыре и более регулярно выходящих газет, мне станет труднее, тем не менее — конструирование и деконструкция образа-маски вроде Мариотта, или живого человека, страны и определенных событий все равно не составит большого труда, ибо навыки-то у меня имеются. Память обычного человека вмещает максимум полгода событий, и в силу этого любую ложь легко представить правдой — и наоборот, и закрепить в сознании людей с нужными для меня последствиями. Большинство людей во все времена не хотят думать сами, а делегируют эти права политикам, аферистам, инстаблогерам, астрологам и прочим жучилам. Это, увы, грустный закон жизни.

Барон откинулся на мягкую спинку лавки, потеребил раззолоченную шпагу.

— Значит, едем к девочкам! — повторил в четвертый раз сладко.

Естественно, я не могу ехать в порт, на меня сторожевого пса повесили!

— Угу. Лучший бордель в Нораторе — у мадам Гелены. Недавно ее поперли из Университета, но она обосновалась в одном особняке старинном… — Это я узнал от Шутейника, он же, в свою очередь, вызнал это у дядюшки Рейла. Дядюшка был тот еще ходок.

Светлые брови Гицоргена вздернулись, лицо стало мягким, мечтательным.

— Эге-е-е! Да я же там бывал! Я, господи Торнхелл, с посольством Рендора уже год как в Нораторе обретаюсь… Местных задирать мне запретили, вообще все запретили — скука! Так вот бывает по борделям прохаживаюсь, да в игорные дома… Сам не задираю, меня, бывало, задирали… Так вот имею сказать вам: бордель госпожи Гелены — наилучший. Вы, конечно, в курсе… Там и отмоют, и разотрут с маслами, и накормят вдосталь. А какие там блинчики с припекой! — Он причмокнул и взглянул на меня голубыми очами невинного блудника. — На Гелену работают лучшие трактиры. Пробовали блины-то, небось? Вам какая припека больше по душе?

Что за припека? Что он вообще несет? — Вместо ответа я нацедил виски в два кубка и подал один Гицоргену. Он принял осторожно, понюхал — явно видит крепкое зелье впервые, привык к аристократическим винам.

— Пейте-пейте, — сказал я покровительственно. — Этот напиток веселит души! Нет, смаковать это не стоит, делайте быстрые глотки!

Он отпил, закашлялся, потом, видимо, распробовал, махом опрокинул полкубка. Глаза сильно потеплели.

— Так как насчет припеки? — спросил мягко, почти искательно.

Да что он пристал с этой припекой? Мелочи какие-то гурманские… Зачем?

И тут меня осенило. Да боги мои, он же меня качает!!! Шпионы палятся на мелочах. А загадочная припека для блинчиков в борделе — и есть та самая мелочь, по которой меня легче всего вычислить. Не заседал я у Гелены в борделе, и есть ли там вообще блины — понятия не имею! Мой двойник — да, висел там несколько часов, но не я!

— Никогда не ем в борделе, — буркнул я, подливая барону в кубок. — У меня там всегда находятся дела поважней.

— Даже если просидите там сутки?

— Даже если просижу сутки.

Припека… Слово какое-то архаичное… Я его знаю, само слово, но значение слова кануло в глубине столетий… Логически рассуждая, это некая начинка для блинчиков. Так… А меня качают. Вот этот простак-гулена Гицорген — умнейший шпион, хитрейшая подлюга. По девочкам он бегает, да? Блины жрет после жаркой ночи, бычок племенной? Возможно, кое-что из этого он и делает, все мы люди, но основная его задача — прокачать меня, после гибели аудитора, — и узнать, по возможности узнать, чем занимается господин архканцлер. Имена девочек Гелены Торнхелл мог узнать, не дурак, а вот мелочи типа блинов — вряд ли. И Гицорген действует, пытаясь поймать меня на незнании мелочей.

Предыдущий монолог барона, который он запустил после того, как смял монету, тоже вертелся у меня где-то в подсознании, словно древняя бомба с запальным фитилем. Фитиль искристо горел, пока не иссяк, после чего пороховой заряд болезненно рванул в моей несчастной башке. «А еще у меня имеются стальной бургиньот с человеческой личиной, айфон в крапинку, и нагрудники лучшей чеканки!» Среди всех этих бургиньотов, бацинетов и саллетов он, играючи, ввернул словечко из мира Земли, да такое, какое всем земным известно! Хотел вскрыть меня, как крейна — в чем, видимо, послы Сакран и Армад хотели убедиться. И если бы я не был раздражен до степени, когда слова барона воспринимались мною как зуд — я бы отреагировал. Неважно как — расширением глаз, невольной дрожью, чем угодно — язык тела богат, а Гицорген меня бы считал мгновенно. Выручил меня случай.

Стараясь сдержать дрожь, я осушил свой кубок, и, отобрав кубок барона, обновил напиток в обоих; себе налил, правда, меньше четверти. Выразительно подмигнул:

— Пейте, пейте до дна, барон! Этот божественный нектар пьется легко!

Он пил виски как вино, привык лакать литрами, еще не понимал опасности огненной воды. Взгляд его быстро стал расфокусирован. А я все подливал, стараясь уклончиво отвечать на вопросы. Кто он, этот барон? Крейн, противостоящий мне со стороны Адоры и Рендора? Нет, не думаю. Его отрекомендовали как опытного фехтовальщика, и вряд ли соврали. А фехтовальное искусство постигается долго, и вряд ли из мира Земли выдернули фехтовальщика — на черта он нужен в мире, где и так полно своих драчунов? Нет, Гицорген, очевидно, местный, умнейший шпион, что играет в простака — и отлично играет! Но не на того напал.

— А хорош ли принц Варвест? — спросил я осторожно. — Умен ли? Милосерден?

Барон оторвался от созерцания кубка.

— Очень хорош! Умен, религиозен! Всегда раздает милостыню народу, когда идет на моление в храм!

— Но милосерден ли он? Слышал, что он весьма… жесткий правитель! — Я решил заронить в барона кое-какие мысли, которые он передаст своим кураторам. Например, о том, что я опасаюсь Варвеста, и все-таки готовлюсь бежать.

— Очень религиозен! Все должны соблюдать предписания и праздники! Иначе будут наказаны!

— Да, принц не церемонится… — проронил я будто бы в великом раздумье, и, опустив глаза, поймал быстрый, хотя и далеко не трезвый взгляд барона. — Он суров и безжалостен, и скор на расправу, так мне говорили.

— Таким и должен быть серьезный правитель! Что? Выпить?

— Пейте, пейте. И я выпью с вами, Гецорген. Хорошо сидим, далеко едем! Пейте!

— Да… К девочкам… А какие девочки у Гелены! Особенно Фелинда, а?

— Я их по именам не различаю. Придумали тоже — различать шлюх по именам… Вот, выпейте еще. Пейте же, пейте! Вы что, хотите обидеть господина архканцлера? Пока я здесь владыка!

В кубок помещалось граммов триста. Гицорген выпил этот объем играючи, вдруг подался к окну, охнул:

— Вы видели?

— Что?

— Вроде рыжий полосатый бок мелькнул в кустах! У вас тут водятся… адоранские тигры?

Я задумчиво почесал за ухом.

— Есть один… адоранский тигр-людоед. Бежал из зоопарка.

Барон с опаской заглянул в свой кубок. Кажется, начал понимать, но прежде, чем мысль его пробилась сквозь алкогольные пары, я наполнил его кубок и заставил выпить.

— О… — проронил барон. — Впрочем… Когда тигра поймают и убьют… шкуру лучше повесить на стен… ну…

Голова его поникла, он захрапел. Я уложил его на лавку, заботливо подоткнув под вихрастую голову шитую золотом подушку. Гицорген спал, в этом не было никаких сомнений.

А также никаких сомнений не было в том, что загадочный крейн деятельно работает против меня.

Глава 30

Глава тридцатая

Морская Гильдия хорошо постаралась, подмяв нораторский порт под себя несколько годков назад. Она оцепила его рядом многоэтажных складов так, чтобы и мышь не проскользнула, а промежутки между складами были заделаны разномастным кирпичом на всю высоту домов. Плати Гильдии, если хочешь торговать! Вступай в Гильдию! Или подыхай. Такая чудесная торговая монополия, схожая с земной монополией престарелого очкарика, который приторговывает окнами.

В порт я поспел ко второй половине дня, когда там вовсю кипели страсти. Собственно, они там уже с раннего утра кипели, но сейчас достигли апогея, еще чуть-чуть, и я бы опоздал.

Я подъехал в условленное место, где меня ждала другая карета, с помощью нетерпеливого Шутейника облачился в мундир Алого, включая полированный нагрудник и шлем с открытым забралом. Надвинул шлем на брови, хмыкнул — в принципе, в толпе меня вряд ли узнают. Я всего только обычный солдат.

— Мастер волк, — проговорил хогг скороговоркой, — ну и горазды вы… шлендраться! Тут без вас скоро катавасия начнется!

Он принюхался и вопросительно задрал брови, над левой криво сросшийся шрам, полученный в той самой драчке в трактире, где мы свели знакомство. Я вздохнул.

— В карете. Но оставь на вечер хоть что-то. Эй, стой! Там в карете мой соглядатай — Сакран и Армад приставили.

— Убить?

— И пальцем не тронь! Уложи с ногами на лавку. Пусть дремлет. Прикажи увезти его к мадам Гелене — она знает, что с ним делать.

Порт располагал четырьмя воротами, и все они были ныне заблокированы людьми Бернхотта. Зеленые мундиры регулярной армии Санкструма сдерживали напор синих мундиров ЧВК Морской Гильдии. Их количество Бришер оценивал в тысячу человек; конечно, не американский Blackwater, ныне переименованный в Academi, где на «работе» состоит двадцать тысяч наемников, но по меркам Средневековья — силы внушительные. Пока до кровавого конфликта снаружи дело не дошло, основные события происходили внутри порта, и я надеялся, что там не слишком жарко и я не опоздал. Кроме солдат Гильдии, ворота осаждали простые горожане, купцы, работники порта. Студенты Шутейника вовсю раздували страсти по чуме, поясняя, что внутри карантин.

— Все кто войдут — назад уже не выйдут! — звучало там и тут. — Две недели взаперти! Две недели!

Под ногами шуршали обрывки «Моей империи»…

Сопровождаемый восьмеркой Алых, я обошел все четверо ворот, уясняя ситуацию. На третьих воротах держиморды Гильдии попытались было прорваться, полезли дурной силой, толпой, нахрапом, не вынимая оружия, просто сцепив руки в замок, но солдаты Бернхотта выстояли. Я услышал, как звонко, на всю округу, завопил студент Шутейника:

— Да что вы творите? Посмотрите, что они творят! Они войдут… и выйдут… И в Нораторе начнется черный мор! Проклятая Гильдия!

— Проклятая Гильдия! — подхватили в толпе горожан.

— Будь проклята Морская Гильдия! — раздались вопли.

Прекрасно. Моя школа. Главный сдерживающий фактор для руководства Морской Гильдии — страх озлобить весь город. Они бы решили дело штурмом с оружием, но тогда горожане могут стихийно восстать, и Гильдии придется очень хреново.

Сейчас я занимался тем же, чем Морская Гильдия занималась несколько лет назад — рейдерским захватом. Хотя правда на моей стороне — я просто отбираю имущество, принадлежащее государству, у преступников-монополистов.

В толпе солдат Гильдии, что пытались атаковать ворота, я выделил начальника — молодого лейтенанта с серьезной челюстью, и начал активно к нему протискиваться. Алые помогали мне тропить путь. Солдаты Гильдии взрыкивали, однако пропускали; у Алых в Нораторе была слишком серьезная репутация.

Лейтенант увидел нас, напрягся, опустил руки, которыми только что отдавал направляющие ЦУ. Я одарил его улыбкой и указал на ворота:

— Проходите внутрь! Госпожа Анира Най требует именно вас!

— Но она…

— Да-да, она приказала вам быть снаружи, и попытаться разблокировать ворота, но все уже улажено! Мы в шаге от подписания мирного соглашения, но его должны заверить все военачальники Гильдии!

Серьезная челюсть выпятилась:

— С какой стати Алый будет мне приказывать? Не пойду!

Я ответил, глядя ему в глаза:

— Это не приказ, а просьба самой Аниры! Если по вашей вине сорвется мирный договор…

— С чего вдруг я буду вам верить? Из этих ворот… из всех ворот вот уже семь часов никто не выходил! Ходят слухи, что все, кто оказался внутри, будут помещены на карантин! Так как же вы вышли?

Он был не глуп, в серых глазах билось подозрение. Я стелил слишком гладко.

Я улыбнулся снисходительно:

— Ну, откуда вам знать в точности, кто выходил — а кто нет. Вот я, например, только что вышел из порта! Из самых дальних ворот вышел!

Он присмотрелся ко мне, узнал, глаза расширились.

— Вы!

Я улыбнулся снова — теперь покровительственно.

— Ну разумеется, дела порта требуют моего активного вмешательства.

И не солгал, что характерно.

Лейтенант выпятил челюсть, щеки его запунцовели:

— Я останусь здесь, пока не получу приказа самой Аниры или генерала Зерта!

Молодой, горячий, но с наличием мозгов. Не дает увлечь себя в крысоловку.

— Что ж, — произнес я задумчиво, — я попытаюсь уговорить Аниру подписать договор без вас… Однако она просила тех, кто снаружи остался, не атаковать более врата, пока сама из порта не выйдет. Черный мор, лейтенант, слишком опасен, чтобы оставлять его без присмотра, вы не дурак, вы понимаете! Учтите: отказ Аниры будет на вашей совести!

С тем мы и расстались.

Закатный багрец уже коснулся неба. Мда, много же времени отнял у меня прием… Шутейник нагнал, зашагал рядом деловито. Взгляд его был слегка затуманен.

— Как тебе армия Гильдии?

— Бедна дураками. Толковые, умные, жесткие ребята, мастер Волк. Анира собрала лучших! Все как один — на своем месте! И все — у нас здесь! — Он показал кулак, слишком крупный для его роста. — Все как вы сказали. С утра гильдейские с армией начали съезжаться, мы всех, кто при чинах — запустили, и солдат сопровождения запустили тоже. И ворота захлопнули. Ладушки-воробушки, они там, внутри, уже сколько часов маринуются!

Я рассек армию Морской Гильдии и лишил ее верховного руководства. Внутри порта был почти весь управляющий персонал Гильдии, все ее командиры, все военачальники, все пассионарии. Снаружи осталось больше половины солдат и несколько лейтенантов. Анира Най вошла в ловушку без страха, уж она-то знала, что черного мора не существует. Теперь я дожму ситуацию, и обезглавлю Гильдию на две недели принудительного карантина. Одновременно разоружу ее ЧВК, и перетяну большую часть солдат на свою сторону — в грядущей войне мне потребуются опытные бойцы и командиры.

Припортовая площадь была полна карет. Можно сказать, к порту съехался весь нораторский бомонд. Мне показалось даже, что я увидел бобровую шапку бургомистра Таленка. Разноголосый гомон, прерываемый выкриками моих студентов-провокаторов, колыхался плотным облаком. Окрестные закусочные и лавки, ведшие торговлю краденным, сегодня получат немалую прибыль.

Далеко в стороне, на безопасном расстоянии от ворот и всей бузы, я заметил Крожака Дорри: начальник муниципальной стражи стоял в окружении двадцати человек охраны и смотрел на ворота тупым взглядом, как тот баран. Ничего он, разумеется, не предпримет — однако приказ архканцлера исполнил — прибыл к порту. Присутствует для галочки, так сказать.

Я отыскал местный интернет-форум — постамент статуи, изображавшей какого-то обдристанного голубями и чайками вояку. Весь постамент был обклеен бумажками — стихами, рекламой, воззваниями и просто изречениями, слепками душевных порывов. Теперь большую часть информативных сообщений оставляли люди и хогги Шутейника, формируя, таким образом, общественное мнение, спуская от имени народа нужные мне слухи.

«Три пиратских лоханки сожгли у Варлойна нынче ночью! Ни одна сволочь не спаслася! А кто сжег — то неведомо, но говорят — то народные мстители!»

«Эльфа споймали! Сам видел! Визжал, царапался, как дикий волк завывал! Ума в нем — как в нашем бургомистре Таленке. Говорят, скоро, как ряху-то ему отмоют, народу показывать начнут (эльфа)!»

«От верных людей слыхал, что Морская Гильдия в долгах как в шелках! И солдатам ее вскоре голодать придется — вот истинно говорю, Ашар не даст соврать!»

«В порту зрел самолично труп помершего от черного мора! Страшное дело! Похож на кардинала Омеди Бейдара. И чего бы кардиналу по порту шариться, разве что к девкам непотребным ходил?»

«Грядет истинный монарх! Господин Варвест, истинный сын нашего обожаемого Эквериса Растара, вскоре воссядет на трон Санкструма, который уступит ему Аран Торнхелл, бастард Растара!»

Последнее сообщение, отпечатанное красным шрифтом на прочном белом листе, заставило вздрогнуть. Не я один додумался использовать местный интернет для контроля за населением. Господа Сакран и Армад начали против меня пока что легкую, но вполне ощутимую медиа-войну.

Я сорвал листовку, ободрав пальцы почти до крови, и вместе с Шутейником двинулся к воротам. Остался сущий пустяк — привести к покорности верхушку Морской Гильдии, которую я заблокировал в порту.

Глава 31

Глава тридцать первая

Итак, я прибыл на место военных действий только к вечеру. Мы вошли в порт через восточные, наименьшие ворота, последние, на которых мой слесарь заканчивал менять замок. С другой стороны ворота подпирал меньший по численности отряд солдат Бернхотта.

Череда двухэтажных пакгаузов из красного кирпича с подслеповатыми оконцами образовывала настоящий лабиринт. Мостовая была щербатой, чинили ее лет тридцать назад. Шутейник с удовлетворением поглядывал по сторонам.

— Товаров тут — массы! Ткани, масла, зерно!

— Уже разведал, шельмец…

— Брат Литон постарался. Слышите запах? Специи!!!

Я знал, что Гильдия использует пакгаузы порта как склады. Отсюда монополия рассылает товары в лавки Норатора, сбывает и оптовикам, что едут в глубину Санкструма. Раньше склады использовали все купцы, нынче конкуренция отсутствовала — над всем властвовала Морская Гильдия, хренов картель, державший цены на все привозное максимально высокими.

Я видел карту порта, знал, куда идти, но Шутейник и сам был расторопен, вел меня, докладывая на ходу:

— Значит, так. Труп мои ребята подкинули ноченькой лунной, а ворота в порт, все четверо, мы взяли уже на рассвете. Захватили центральные изнутри, открыли — и впустили Алых и солдатиков ваших. Таможенный двор мы накрыли с утра раненько, шум был, но невеликий. Двадцать солдат Гильдии там повязали, коменданта, таможенников гильдийских — пятнадцать. Комендант угрожал карами. Трупа в моровых пятнах — не испугался.

— Знает, что мор — чушь собачья.

— Так точно! Кроттербоун ваш был уже на месте с ночи! Порт с моря закупорил — мышь не проплывет… И вот все торговые корабли поэтому — на приколе. Один пытался прорваться — где там! Потом десятники начали гнать в порт рабочих… Всех мы впускали, назад никого не выпускали. Сейчас все рабочие заперты в трех пакгаузах прочно! Потом, как запахло паленым, начали съезжаться высокие господа. Всех, как вы и приказали, мы впускали, предупредив о карантине. Труп — показывали. Госпожа Анира Най прибыла в середине дня со свитой. Наглая! Генерал Зерт, какие-то чинуши Гильдии, старый хрен Ревинзер.

— Ревинзер?

— Ага, а с ним два помощника — худосочные цыплята, маги явные!

Оккультисты в мире Санкструма не играют серьезной роли, максимум — используются как силовое подспорье в решении конфликтов. Но маги в порту, конечно, могут нам досадить…

Я поправил шлем. Предстоящая встреча может быть горячей.

— Шутейник!

— Ась?

— Помнишь, как ты метал камешки, когда меня хотели прирезать господа дворяне?

— А то!

— Сделай так сейчас: набери немного камней. На случай, если маги начнут… вести себя скверно.

— Тиу! — Он согнулся, быстро сунул в накладные карманы кожаной куртки несколько расколотых булыжников мостовой. — Значит, госпожа Най и свита — сейчас в управе Гильдии. Мы не чинили ей препятствий, пропустили, и окружили управу Алыми и людьми Бернхотта… Он, кстати, просил передать вам привет! Все, как вы говорили: они вошли внутрь… Всей кодлой вошли, все эти чинуши жирные, генерал, лейтенанты…

— И оказались в крысоловке.

— Но крысы зубастые! С нею не менее сотни человек! Она пыталась выйти, лейтенант Ричентер, как вы и учили, сказал — что, мол, карантин на две недели и ничего не знает — ждем высокое начальство… Она начала вопить как сто чертей, что черный мор — хрень собачья.

Я вспомнил свидание с Анирой в замке Ренквиста и позднее, в палатке, где рядом с нею восседали Ревинзер и Таренкс Аджи, надеюсь, покойный лидер фракции Простых.

— Еще бы ей не знать.

— Стало быть, мы держим ее в осаде. Солдат Гильдии в порту не менее трехсот человек, но они под началом сержантов, а все военное начальство, как вы и говорили ранее — в управе! Солдаты не опаснее кроликов теперь. А те что снаружи порта кукуют — тем более кролики! Все случилось, как вы и говорили, мастер Волк! Вы — гений!

Черта с два гений. Элементарный расчет, простейшая психология, в том числе — основанная на знании повадок сильных мира сего. Земных сильных. Земные хищники, дорогой Шутейник, мало отличаются от упырей Санкструма.

Мы выбрались на портовую площадь. Неподалеку виднелись приземистые, грязные и обшарпанные здания таможенного двора. Все в порту оставалось старым и не чиненным — Морская Гильдия тупо и нагло выжимала из него соки, не думая о ремонте, восстановлении. В дальнем конце площади я видел управу Гильдии — трехэтажное здание с плоской крышей. Возле нее колыхалось людское море.

Чумной труп валялся у пристаней, вокруг только пять солдат Бернхотта и никаких зевак: фокус внимания давно убрался с несчастного покойника и был перенесен на управу.

У причалов я увидел корабли — много кораблей с частично распущенными парусами — желтыми, красными, синими, верно, капитаны, подняв тревогу, хотели убраться из зачумленного порта, однако… Выход из гавани — широкий, с полмили в поперечнике — был перекрыт лодками и разными лоханками с кладбища боевых кораблей Варлойна. Соединенные цепями, посудины надежно перекрыли выход из порта. Больше десятка свободных лодок с ветеранами морских баталий курсировало по акватории. Если бы какой-либо из кораблей вздумал прорваться — его бы взяли на абордаж.

Прекрасно. Все купеческие корабли будут изъяты под предлогом борьбы с чумой и в кратчайшие сроки перестроены под военные нужды. Вот он — флот, о котором я говорил.

На траверзе бухты виднелось еще четыре корабля — они не успели войти в бухту перед тем, как люди Кроттербоуна ее перегородили. Велик искус впустить и их, но — довольствуюсь теми судами, что уже имеются. А тем, что снаружи — велю убираться. Заодно они распустят слухи, что в порту Норатора натуральная чума. Варвест трижды подумает, прежде чем высаживаться в моей столице или, по крайней мере, высаживаться в действующем порту. Хм-м… это идея: заманить его для высадки в старый порт, и… Но эту идею я решил обдумать позже.

Гицорген, когда очнется, будет по мне тосковать и плакать и даже, возможно, призывать, громко выкликая мое имя. Но мадам Гелена — она оценила мой потенциал и слушается теперь с полуслова — скажет, что господин архканцлер отбыл по срочному делу неизвестно куда. В дальнейшем я постараюсь избегать встреч с бароном, хотя он, конечно, будет прорываться и в конце концов прорвется, и тогда придется выдумать новый способ его нейтрализации.

Я приблизился к краю площади, всмотрелся в корабли, в маслянистую грязную воду. Труп несчастного казался мне куклой. Покойник сыграл свою роль, надо приказать, чтобы его похоронили по-человечески.

— Значит, из управы не пытались вырваться с боем?

Шутейник отрицательно хмыкнул. Происходящее наполняло его вены адреналином, душу — азартом, а вот я чувствовал головную боль и усталость, и очень мне хотелось прилечь рядом с этим покойником и уснуть.

— Анира дважды пыталась выйти, как уже доложил, вопила что-то, но Ричентер не пропустил. Была истерика. Крики. Она даже плевалась.

— О! — У кого-то здорово сдали нервы.

— Выходил генерал Зерт. Рычал как медведь. Ричентер не пропустил. Зерт покраснел, думали, лопнет, как гриб-вонючка. Ладушки-воробушки, они там, в управе, гудят, как в улье, жала точат! Мастер волк — сдаваться на карантин они не намерены, это я вам точно скажу! Если вы не решите дело миром… Бойня будет. Хотя… лучше бойня, чище будет Санкструм!

Я передернул плечами. Бойни я надеюсь избежать. Я затем и явился, чтобы было как можно меньше насилия. Нет, насилие будет — но, скорее, психологическое. Это я люблю и умею.

Пока я разглядывал труп, застывший в неуклюжей позе, словно из ниоткуда вынырнул брат Литон. За ним буксиром плыли трое в монашеских латаных рясах — лишенные сана за ересь священники, его соратники, которыми уже наполнен Норатор. Брат Литон доложил скороговоркой, даже не глядя в список, трубкой заткнутый за нищенский пояс-веревку с двумя лохматыми концами:

— Рабочие уже в пакгаузах на карантине. Всего в порту двадцать восемь кораблей крупных, шесть малых, восемь ялов буксировочных, весельных лодок мелких не считал! Товары в пакгаузах Гильдии все еще пересчитываем!

— Тут есть корабли из Адоры или Рендора? Из малых королевств? — спросил я.

Он постучал пальцами по списку; тыльная сторона кисти была вся в чернильных пятнах.

— Три из Нортуберга, два из Флаэгри, из Адоры и Рендора — по одному. Все они работают с Гильдией, на ее условиях, привезли или увозят товары…

Двадцать один корабль Гильдии в моем распоряжении. Ну и корабли Адоры и Рендора я тоже конфискую. А вот малые королевства мне не враги, более того…

— Корабли из Нортуберга и Флаэгри не трогать. Команды в пакгаузы не сгонять. Обеспечить всем необходимым. Обходиться вежливо.

Он кивнул, не задавая вопросов. Идеальный исполнитель моих распоряжений. Завтра новый комендант порта из Алых сгонит всех матросов в пакгаузы, а на опустевшие суда Гильдии и вражеских стран войдут мои люди. Кроттербоун переманит часть моряков Гильдии на мою сторону — без этого никак, без этого я не смогу укомплектовать команды. А вот суда малых королевств будут тайком, ночью выпущены на волю. С далеко идущими целями. Многоходовая комбинация в действии.

Мы приблизились к управе, и тут я увидел, насколько хорошо сработали Алые и солдаты Бернхотта. Все было так, как я хотел: они разбили армию Морской Гильдии на несколько разобщенных групп. Лица солдат Гильдии были хмуры и растеряны. Основное начальство засело в управе, и, видимо, не могло решиться отдать приказ на обострение. Пока не могло.

Я протиснулся к самому крыльцу, состоящему из пяти каменных высоких ступеней. Старался ни с кем не встречаться взглядом, по возможности сохраняя инкогнито. Анира Най сама запечатала себя в ловушку. Конечно, узнав о возможном карантине, о внезапном захвате таможенного двора, первым делом она — и вся управленческая верхушка — ринулась в управу спасать свой бизнес, свое влияние, свое золото. Здесь, в управе, находились оборотная и общая кассы, и вся бухгалтерия Гильдии и порта. Карантин вообще показался Анире абсурдом, каким-то хитрым трюком, ведь никакого черного мора не существовало. Бедная, она не знала, что действует согласно моей программе.

Высокие трехстворчатые двери — запертые, разумеется — находились под охраной двух десятков солдат Гильдии. Это были преторианцы Гильдии — кровь с молоком, умелые головорезы. И оружие, и доспехи — наилучшего качества. За стеклами пыльных окон виднелись размытые лица работников Гильдии. В каждом окне трех этажей виднелись эти лица — испуганные, не понимающие, растерянные.

Я протиснулся к плотному оцеплению Алых, отыскал лейтенанта Ричентера и успел перемолвиться с ним только парой слов, как скрипнули двери, и на крыльцо быстрым шагом вышел пузатый немолодой блондин в серебряном нагруднике. За ним явился Ревинзер — седоволосый старый чародей из Простых, в сопровождении двоих анемичного вида мужчин в неброских серых кафтанах.

Ричентер шепнул мне на ухо:

— Генерал Зерт.

Генерал Зерт встряхнулся, как бойцовый петух, нагрудник из серебряных пластин, скрепленных кожаными пряжками, застонал, просел на уровне живота, когда его обладатель набрал воздуха в грудь. Я знал, что сейчас последует.

Генерал крикнул, тряхнув багровыми щеками:

— Пропустите нас! Это… приказ! Выпустите из порта госпожу Аниру Най со свитой!

За Ревинзером показались еще люди, солдаты в полном вооружении — стальные нагрудники, кольчужные рубахи и кожаные шлемы; нет копий и арбалетов, только мечи. Ну а Алые предусмотрительно вооружены алебардами, которыми — я уже знаю от Амары! — можно нашинковать любого мечника, вскрыть любые доспехи. Особенно алебарда любит лицо и шею… Пока мечник будет возиться со своей железкой, копейное острие алебарды клюнет его в глаз.

В глубине управы мелькнули светлые локоны… Госпожа Анира!

Бернхотт стоял неподалеку, рявкнул хриплым, надсаженным с утра голосом:

— Никак не можно! Карантин! Строгий приказ! Ни войти, ни выйти из порта никак не можно! И все кто вошел…

— Третий раз уже за сегодня выйти хотят, шалуны, — молвил Ричентер с насмешкой и крикнул зычно: — Карантин! Карантин! Высочайший приказ! Бросайте оружие, кончайте безобразие!

Генерал Зерт выругался, нервы его, как видно, было на исходе. Анира что-то выкрикнула из глубины прихожей. Да, верхушка Гильдии впервые попала в положение… Как бы его назвать помягче… Никогда еще главы столь сильной организации сами, добровольно не влезали так глубоко в драконью задницу.

Солдаты Гильдии подобрались, хотя на лицах было смятение. Дряблое горло Ревинзера напряглось, заходило, как у ящерицы, что готовится раздуть горловой мешок для вопля, его помощники начали повевать руками. Магия! Прорывной удар! Нет, этого нельзя допускать, да и вообще прорыва нельзя допускать…

Но я опоздал: Зерт что-то ухнул, и солдаты Гильдии начали сбегать со ступенек. Одновременно в воздухе что-то тускло блеснуло: бац, бац! Брызнула алая кровь со лба у правого помощника чародея, левый сдавленно вскрикнул, бросил руку к глазам. Шутейник метал камни исключительно метко.

Лейтенант Ричентер шатнулся от меня, незаметным движением выхватил палаш и рубанул ближайшего солдата Гильдии по кожаному воротнику доспеха. Еще двоих запросто уязвили алебардами, и они забились в предсмертных судорогах. Я с руганью отступил. Бернхотт орал что-то сбоку. Ревинзер, побагровев горлом, взметнул над головой ладони, и… Бессильно опустил руки. Как видно, полагался на слаженный удар троих, но двое выбыли из игры, а сам он не мог произвести магический удар нужно мощи.

Вслед за этими событиями настала мертвящая тишина. Солдаты Гильдии медленно пятились, их теснили алебардами — не раня, просто пугая остриями. Без магического удара прорыв был обречен.

Шутейник озабоченно уставился на меня. Я нашел взглядом Ричентера и кивнул.

Лейтенант Алых воскликнул громогласно:

— Молчите и слушайте! Идет наш переговорщик! Переговоры! Переговоры!

Я вдохнул и выдохнул. Постарался расслабить мышцы лица. Ситуация достаточно накалилась, теперь на сцену выхожу я. Мой конек — кризисные переговоры!

Я переступил покойника, и, решительно раздвинув плечами солдат Гильдии, взбежал по крыльцу. Не глядя, пихнул плечом Зерта, миновал Ревинзера и скулящих помощников, вошел в темный холл.

Анира ждала меня в глубине, возле секретарской конторки: кроваво-красный колет, светлые волосы до плеч, блестящие глаза и напряженная, выжидательная поза. В ней ощущалась грация пантеры, загнанной в угол. Глаза опасно блеснули: узнала.

— Ты!

Я мирно кивнул. Затем широко и обидно ухмыльнулся.

— Отойдем.

Глава 32

Глава тридцать вторая

Пантера судорожно выгнулась, движения утратили плавность. В ней боролись два желания: тут же, на месте, собственноручно меня прирезать, и — все же провести переговоры, чтобы… Она вперила в меня взгляд: что же я мог ей обещать?

Я снова улыбнулся, вынул из кармана золотую крону, подкинул и хлопнул о тыл ладони.

— Орел!.. Я требую переговоров наедине. Мне слишком многое нужно тебе сказать, Анира!

Она хорошо скрывала гнев, панику и злобу. Сейчас я говорил с ней с позиции силы, и только этот язык она понимала. Уважала. И отчасти боялась, если только психопат способен чего-то бояться.

— Анира? — надтреснуто бросил Ревинзер в мою спину.

Пантера думала еще десяток секунд — и они показались мне тяжелыми, как свинцовые капли.

— Идем, Торнхелл! Нет, оставьте ему оружие!

Бесстрашная. Впрочем, психопаты, как правило, не испытывают страха.

По затхлым темным коридорам, протискиваясь между гвардейцев Гильдии, прошли мы к лестнице и поднялись на третий этаж. Там Анира завела меня в небольшой кабинет с плотно задернутыми шторами и захлопнула дверь — тяжелую, массивную дверь из вороненого железа. И в кабинете все было сделано из вороненого железа. Стеллажи с какими-то бумагами, стол с массивными ножками, открытый шкаф и даже пара кресел. Несомненно, логово Аниры в порту.

— Располагайся, крейн. Выпьешь?

Пытается доминировать в беседе. Не думаю, что осознанно, просто на инстинктах. Она подошла к стеллажу, на котором — от пола до самого почти потолка — громоздились разноцветные бутылки. Вина дорогие, самые изысканные, очевидно, ибо многие бутылки оправлены в золотые и серебряные сетки, украшены замысловатыми цветными гербами.

Я качнулся на каблуках.

— Нет, спасибо, я попил с утра молочка.

Оглянулась резко: уж не насмехаюсь ли? Я насмехался. Она отпрянула. Насмешка — это было куда хуже угроз и матерных выражений. Насмехаются или отчаянные смельчаки — или сильные. Очень сильные. И уверенные в своей силе.

Она вскрикнула, раздув ноздри:

— Ты хотел что-то сказать, крейн? Ну же?

Она была умна, но не выдержанна. Власть уходила из рук, уходили из рук деньги, ее трясло, она с трудом держалась. Я знал этот тип людей — и мужчин, и женщин — по некоей прихоти судьбы они шли по жизни победителями — всегда победителями! Во всем победителями! Поднимались на Фудзияму успеха все выше и выше, достигла вершины, закрепились там, надеясь, что будут пребывать там до глубокой старости. И вдруг…

Я подкинул монету и посмотрел: орел. Я бы очень удивился, если бы монета выпала решкой.

Теперь бросим руки за спину и молча пройдемся. Остановимся у шторы, и ме-е-едленно, снизу вверх, окинем Аниру Най взглядом. По-прежнему выглядит неплохо. Камзол цвета подсохшей крови скрывает гибкое тело с соразмерными бедрами. Короткие светлые волосы, хищная, волевая красота умной и безжалостной женщины. Тонкий шрам на правой щеке.

— Напомни мне, Анира, что такое — припека?

Она вздрогнула, глаза расширились. Испуганно отшатнулась.

— Ты дурень, крейн? Это же начинка для блинчиков! Их запекают… с разными начинками!

— Ах да… Я не знал, какая грусть. Теперь знаю.

Удалось ее дезориентировать. Теперь главное не переиграть. Анира — психопат, а с такими людьми ухо надо держать востро. Обычные люди при слове «психопат» представляют безумца, но это в корне неверно. Психопат — это всего-навсего человек, лишенный эмпатии, то есть сочувствия в самом широком смысле этого слова. А без эмпатии ты легко пойдешь по трупам… пойдешь по склону Фудзиямы до самого пика успеха. И легко будешь убивать — сам или чужими руками, лишь бы достичь этого пика.

— Все кончено для Морской Гильдии. Но есть шанс…

Она выбранилась по-портовому, грязно. Глаза затуманились, пальцы с золотыми ногтями ухватили рукоять короткого меча у бедра.

— Так зачем ты явился? Просишься на погост, пес сутулый? Дело подломить мое хочешь, ум отъел? — Она встряхнулась, словно отгоняя морок. Проговорила, не используя арго: — Ты понимаешь, куда влез, крейн? Понимаешь, с кем связался?

Всегда, когда прижимают каких-то беспредельщиков, звучит одна и та же песня — и тут, и на Земле звучит — ты не понимаешь, с кем связался и что тебе за это будет. Да нет, понимаю. Влез в дерьмо. И сейчас очищу от него сапоги.

Я сказал, все так же степенно прохаживаясь, однако не упуская Аниру из вида:

— Влияние Гильдии на рынки крупных городов и контрабанду в этих же городах огромно, если не абсолютно. Из-за этого создался в Санкструме торговый дисбаланс. Вы — такая же гнилая, червивая монополия, как и надкусанное яблоко, — насчет яблока она не поняла, и я не стал уточнять земные реалии. — Пришла пора вам подвинуться.

Ее глаза были как два уголька, только что добытые из горящей печи:

— Ты захватил порт, слепив байку о черном море… Хитро, очень хитро! Но оба мы знаем: никакого мора нет, и твоя байка… всего лишь байка! Хитрая, подлая, гнусная!

Кто бы говорил о подлости…

Я ухмыльнулся, развел руками.

— Это так.

— Я убью тебя!

— Свежо! Внезапно! Неожиданно! А что потом? Вы в осаде.

Она извлекла клинок до середины.

— Ты! Ты пришел сюда сам! Сам! И я могу… ты не понимаешь, с кем связался! У меня в Нораторе — больше тысячи солдат! За стенами порта — восемьсот солдат и еще тысячу я соберу за три дня! Я убью тебя, а мои люди снаружи вынесут ворота и убьют всех, кто будет им мешать!

— В таком случае весь город против тебя ополчится. Я об этом позаботился. Свежий номер моей газеты выйдет уже сегодня… Он уже готов и ждет своего часа. Если я не выйду отсюда — газету раздадут народу. В новом распространении черного мора будешь обвинена ты и твоя Гильдия. Думаю, все имущество Гильдии разграбят, вас — уничтожат. Ты ведь знаешь, что в Нораторе Гильдию ненавидят. А городское ополчение — вещь страшная… И даже две тысячи солдат его не сдержат. Твоих близких — если они у тебя есть — найдут и предадут смерти. Ты станешь изгнанницей, беглянкой, вернешься в Санкструм — будешь парией. Плохо, когда тебя смертельно ненавидит целый город, а?

Она думала. Ровный безупречный лоб исчеркали морщинки.

— Я возьму тебя в заложники! Запытаю. Ты скажешь, где газетный склад! Прикажу уничтожить газету!

— Ерунда. Чумной труп видели все. В том числе — твои солдаты. Ты, конечно, прикажешь им молчать, но это не поможет, и ты это знаешь. А мои люди позаботятся, чтобы слухи о твоей вине разнеслись по всему Норатору и без газеты.

Тонкие нервные пальцы с золотыми ногтями теребили рукоять меча. Меча вполне рабочего, не парадной цацки. Выхватить, пырнуть — дело двух мгновений.

Мой затылок вспотел, гулко стучало сердце. Я снова извлек монетку, подбросил: орел. О, как бы я удивился, выпади монета решкой.

Шрам на правой щеке Аниры — будто кот полоснул когда-то когтем — стал алым, мне показалось — вот-вот набухнет мельчайшими капельками крови.

— И все-таки… я могу тебя убить!

— Безусловно.

— И ты не сможешь… Ничем не сможешь…

— Я — нет, но Морская Гильдия… это твой ребенок… Она будет уничтожена.

— Ты сказал — есть шанс. Что ты намерен делать… И чего ты хочешь?

Отрицание. Торг. Принятие. Классика человеческого поведения, черт подери! Прошлый мир, в котором она была огромной величиной, разлетелся на мелкие куски. Можно сказать, Аниру Най оглушили.

Теперь главное не передавить. Ее может переклинить, она упрется, и тогда дело закончится большой кровью. И моей смертью. Я облокотился о кованую спинку кресла.

— Гильдия останется. Вы будете торговать, как и прежде… На общих основаниях.

Тонкие брови сложились домиком:

— Ты не хочешь моей смерти? Но заинтересован в моем падении?

— Ты всегда сможешь подняться. Слишком много дворян уничтожено. Страна обескровлена и я не хочу новых смертей. — Я мог бы добавить, что она дрянь, но умелый и жестокий управленец. Стране нужны и такие люди, особенно в период восстановления после войны, и особенно во время войны, и желательно, чтобы эти люди были на моей стороне. — Я даю слово будущего монарха: я не стану препятствовать твоей законной деятельности. Ты и Морская Гильдия будут работать… в общем ряду, на общих основаниях. Мир уже не будет прежним и таких легких денег уже не будет. Но ты сможешь жить, торговать, плести интриги… и даже отомстить мне при горячем желании.

Что-то изменилось в ее лице, взгляде, что-то сдвинулось после моих слов.

— Ты совсем другой, крейн… не такой, как в прошлый раз.

Это она имела в виду нашу беседу в шатре Таренкса Аджи.

— Тогда я был растерян и наивен. Теперь набрался опыта.

Ее голос дрогнул:

— Кто ты и зачем… Я могу дать тебе деньги! Много денег!

Торг. Скучный торг.

— Деньги не моя цель. Есть цель более достойная.

— Какая же?

— Спасти страну.

Она запрокинула голову и истерически рассмеялась.

— Крейн… ты… безумец! Я знаю, что Варвест грядет! Все думают, ты хочешь бежать… — Ее глаза безумно сверкнули. — Все думают, что ты хочешь бежать!!! Но ты не хочешь! Ты…

Я кивнул. Она быстро выхватила со стеллажа бутылку, поставила на железный стол два серебряных кубка, наполнила дрожащими руками до краев розовым, дурманно пахнущим вином и быстрыми глотками опорожнила свой кубок. Я взял другой кубок, немного отпил. Вино было терпким, очень вкусным. Сладким.

— Ничего ведь у тебя не выйдет! — выкрикнула она азартно. — Ты даже преступников освободил биться за тебя, теперь я поняла! Все думали — ты освободил их за взятки! Не верь им, они разбегутся!

Торг. Все еще торг. Уговаривает, воздействует логикой. Да, в истории был прецедент, когда китайский император Ван Ман освободил преступников, чтобы они хватали ему каштаны из огня в борьбе с восставшими крестьянами. Преступники разбежались. Ван Ман проиграл все сражения, его убили.

Я сказал с легкой улыбкой:

— Мои преступники — идейные. И один сейчас держит порт со стороны Оргумина.

Пальцы с золотым лаком сомкнулись вокруг горлышка бутылки.

— Три корабля Адоры! Ты сжег их!

Я скромно кивнул.

— Я готов к войне куда лучше, чем ты можешь представить, Анира. Намного лучше.

У нее был, все-таки, недюжинный ум. Она мгновенно просчитала варианты.

— Тебе нужны мои корабли, крейн! Тебе нужен мой флот! Мои корабли! Черт тебя дери, пришелец, тебе нужны мои корабли!

— После моей победы флот будет тебе возвращен. За потопленные корабли выплачена компенсация.

Она тряхнула головой, поставила бутылку на место. В глазах разгорался странный огонь.

— Чего ты хочешь конкретно? Еще — чего ты хочешь?

Вместо ответа я снова достал монетку и подбросил. Орел. Сегодня мне просто безумно везет.

— Ты прикажешь всем своим людям сложить оружие. Ты и твои люди останутся здесь до начала войны. Не бойся, она начнется вскоре. У меня еще больше недели в запасе. Все твои люди — кто согласится, конечно — войдут в мою армию. После войны сможешь их забрать. Порт — мой. Порт принадлежит короне. Отныне здесь будет свободная торговля.

Она повернулась лицом к стеллажу, ко мне спиной. Я видел, как под камзолом ходят лопатки.

— Зачем тебе возрождать гнилую династию, крейн? Она потеряла уважение у всех дворян. Отпрыски Растара — и Хэвилфрай, и Мармедион — жалкие вырожденцы, марионетки, тупые, напыщенные, надутые спесью вши.

— Однако покойный Таренкс Аджи… — проронил я, и увидел, как она дрогнула всем телом. О-о, вот это интересно. Я вывел ее на эмоции, и она не смогла сдержать дрожь при упоминании… Значит, Таренкс Аджи — уцелел, но где-то затаился. Выжидает, сукин кот, плетет интриги! — Покойный Таренкс Аджи и ты… вы делали ставку на одного из вырожденцев…

Она резко повернулась, лицо собранное, жесткое, но в глазах все еще странный блеск, и — сомнения.

— Мои планы давно изменились! Ты подрезаешь мне крылья, крейн Торнхелл! Уничтожаешь мою армию, а ведь она нужна не просто, чтобы держать в покорности моих конкурентов! Недавно… — Она потерла свежую ссадину на подбородке. — Наши сухопутные караваны в Норатор регулярно атакуют дэйрдрины. Нам приходится разбираться. Недавно я разбиралась с этим лично. Ты подрезаешь крылья не только мне. Всей теперешней торговле. Ты слышал про Таскера Ройдо?

— Нет.

— Он из простых горожан Китраны. Он лютый. У дэйрдринов он правая рука прозреца. Вздумал обложить данью наши караваны… — Она снова потерла ссадину. — Опрометчивое решение. Итак, ты уничтожишь мою армию. Торговые пути окажутся парализованы. А дэйрдрины все сильней. Они намного сильней, чем ты можешь представить, Торнхелл! Подумай, что случится с торговлей?

О, уже не крейн, уже называет по фамилии. Прогресс!

А насчет дэйрдринов, решивших заняться банальным рэкетом, я, конечно, не имел представления. Но я имел представление о том, что вынимать кирпичики из стены власти Санкструма надо очень аккуратно, чтобы стена, чего доброго, не завалилась на тебя самого.

— Норатор переживет кратковременное падение торговли, Анира. Ну а когда начнется война — я смогу разделаться с дэйрдринами, ибо у меня… — я сделал значительную паузу, — у меня имеется новое, могучие оружие.

Ее брови взметнулись в немом вопросе, но я покачал головой — мол, нет, не скажу, военная тайна. Она хмыкнула.

— И, конечно, войну ты намерен закончить быстро?

— По возможности быстро. Чем меньше длится война — тем меньше потерь. И людских, и денежных…

— Ты не ответил, зачем тебе возрождать династию?

— Считай, что я искупаю грехи Растаров. Пожираю их. Все, что они сделали, все, что они не сделали — будет искуплено моим правлением. Разумным, милосердным, взвешенным.

Наступила пауза. Анира размышляла. Я стоял, все так же опираясь о кованую спинку кресла. Сквозь зеленую ткань штор сочился свет умирающего дня.

Вдруг владычица Гильдии ослабила ворот камзола, распустила тугую шнуровку. Ужатая грудь освободилась, натянула коричневато-красную ткань… Взгляд, направленный на меня, стал… мурлычущим, о, женщины умеют так мурлыкать глазами… без звуков, без слов. Взгляд обещал. Взгляд манил.

— Я не слишком привечаю мужчин на любовном ложе, Торнхелл… Но с тобой могла бы попробовать… С той поры, как Энике сгинула в Лесу Костей… Мне холодно и одиноко… Так порой одиноко, ты не представляешь. Хочется свернуться клубочком под одеялом, и чтобы кто-то был рядом, кто-то согрел меня, так крепко согрел…

Энике. Девушка с кнутом, которым она обещала снять с меня всю кожу. Еще та упырица. Анира молча смотрела, возбужденно дыша, вернее, конечно, имитируя возбужденное дыхание. Матовая кожа щек розовела, губы полуоткрылись, обещая… Эта женщина умела притворяться и использовала все шансы, чтобы выкрутиться с наименьшими потерями — или вовсе без потерь. Угрозы, посулы денег не помогли? Так почему бы не использовать похоть? Просто еще один ход в споре хозяйствующих субъектов.

Она подалась ко мне, обходя стол, но — резко отстранилась, подбежала к стеллажу, схватила новую бутылку и, наполнив бокал до краев, выпила залпом. Стукнула бокалом о стол. Капли вина на ее губах напоминали кровь. Раздался смешок. Потом — заливистый хохот.

— Тебя ведь не купить на такие простейшие игрушки, Торнхелл!

Я смолчал. Она кивнула в такт своим мыслям.

— И не купить деньгами. Любыми деньгами.

— Очень хорошо, что ты это поняла.

— Ради чего же ты действуешь? Раньше, еще в первую нашу встречу, я бы сказала: ты хочешь наложить лапу на все, вообще на все что есть в Санкструме, но… Нет, нет, это не так! Так ради чего же ты все это затеял? Ведь Санкструм даже не твоя родина! Искупить грехи Растаров? Чушь! Скажи мне истинную правду!

Я пожал плечами.

— Я тут родился. Повторно. И после всего что я тут пережил… я принял ответственность за судьбу этой страны. А страна эта в очень скверном состоянии. Я уже говорил там, в шатре Аджи, — я хочу наказать плохих и вознести хороших, и принять законы настолько умеренные, чтобы они позволили жить всем, а не только избранным… — Я умолчал про концепцию «эффекта бабочки», при котором бесконтрольное обогащение таких вот Анир, автоматически вгоняет в нищету массу людей.

— Ты подрезал мне крылья. Я упала. Но ты меня не жалеешь.

— Конечно, нет. Жалость унижает. И больше всего — жалость унижает сильных.

— Это правильно. Нет, ты не жалеешь. Свет Ашара! Если бы я увидела жалость в твоих глазах — я бы тебя убила. Но ты и не хочешь меня уничтожить… Ты не топчешь с наслаждением. Я не вижу сладостного триумфа в твоих глазах! Ты хочешь… чтобы я продолжала жить!

У меня чудовищно ломило затылок. Нервишки, чтоб их. Ну, и не стоило после виски хлебать вино.

— Ты милосерден, Торнхелл… Но по-своему…

То, что я предлагал, не укладывалось в концепцию ее мира — есть или быть съеденным, и от этого она ощущала замешательство, я видел это по ее взгляду. Я предлагал ей понимание идеи милосердия, искаженного, но действенного, и — разумного.

— Ты поднимешься снова — если захочешь. У Морской Гильдии много денег.

Я умолчал о том, что уже готов проекты моей собственной морской гильдии, который подрежет любые монополии на корню и навсегда закрепит право свободной конкурентной торговли.

Она колебалась.

— Но ты лишаешь меня управления!

— Ты сможешь отдавать распоряжения своим приказчикам и всем, кто остался за стенами порта.

— Через тебя?

— Через моих людей. Однако порт и движение товаров через него будут закрыты.

Я подбросил монетку. Орел. Надо же, как везет мне нынче!

— Дай слово: если я тебе покорюсь, ты уничтожишь газету. Слухов про вину Гильдии ты тоже распускать не станешь. Дай слово! Ты сдержись слово, я знаю.

— Даю слово, Анира. — Конечно, я не стал ей говорить, что отпечатанного тиража нет, что это просто пугалка.

Она промолчала несколько минут. Затем сказала задумчиво:

— Ты не жалеешь и не читаешь проповедей, но все же… Я чувствую себя будто перед священником, который трындит о милосердии… Чертовщина! Кризис… Я догадывалась, что рано или поздно он наступит. У меня были прямые договоренности с Сакраном и Армадом на предмет торговли, но теперь… Возможно, в случае воцарения Варвеста я потеряла бы больше. Я должна приказать своим людям сложить оружие? Да, ты уже сказал это…

— Разумеется. Я хочу выйти отсюда с подписанным тобой указом. Все твои солдаты за стенами порта — отныне лишены места и жалования. Все моряки на кораблях — переведены в военный флот Санкструма. Ты можешь рассказать о войне генералу Зерту и своим лейтенантам. Возможно, они согласятся вступить в мою армию. Я нуждаюсь в офицерах. Героям будет оказан почет.

Она все еще колебалась.

— Когда начнется война, я и мои люди окажутся запертыми в порту, как в ловушке!

— Когда начнется война, я отпущу твоих людей и тебя. Пара недель домашнего ареста — это недолго.

Взгляд ее заметался в надежде отыскать какую-то лазейку, но… не нашел, увял, затем вдруг остановился на моем кармане.

— Пусть твоя монета решит!

Я снова извлек золотой.

— Я не против. Орел — выигрываю я, решка — ты.

Я подбросил монету, хлопнул о тыл ладони. И показал Анире. Орел. Ну надо же, какой я везунчик!

Владычица Морской Гильдии обреченно выругалась. Взгляд, которым меня одарила, был… странным. Кажется, мне удалось сдвинуть ее понимание мира… в нужную для меня сторону. В сторону милосердия. Не эмоционального — о нет, она ведь психопат, не умеющий сочувствовать, а — рассудочного, обусловленного логикой, новизной концепции, подкрепленной чужим примером. Таких слонов, как Анира, глубоко увязших в болоте обогащения и жестокости, сложно тянуть к свету. Но в кризисные моменты — можно попытаться немного сдвинуть мировоззрение, немного направить… Возможно, таким образом вскоре она выберется из болота сама.

— Твоя взяла, Аран Торнхелл! Сейчас я напишу указ.

Она действительно его написала. И подписала. И поставила печать рукой, которая тряслась мелкой дрожью. Все произошло согласно моему плану.

Итак, я обескровил и фактически уничтожил Морскую Гильдию, отвоевал порт, получил флот с командами и тысячи полторы человек — ибо ко мне присоединяться все безработные солдаты Аниры — в сухопутную армию. Возможно также — я направил к свету душу скверного человека еще при его жизни. Неплохой итог уходящего дня. Завтра мой парадный выезд. И завтра же я плотненько примусь за Хвата.

Я упрятал монету в карман. Позавчера мне показал ее брат Литон. В сундуке с отступными, который принесли по велению Сакрана и Армада, затерялась бракованная монетка — орел был отпечатан на обеих ее сторонах.

Глава 33

Глава тридцать третья

— А если бы она догадалась посмотреть? — Шутейник ловко свесился с седла и отщипнул цветок ромашки, после чего пристроил его за ухо своего мерина забавы ради.

— В кармане лежали две монеты, — пояснил я, ерзая в седле; казалось, что мой зад покоится на паре широких гвоздевых шляпок. Нет, ездить в седле — истинная мука. Но — тренировка. Мне это просто необходимо. Учусь я вождению местного авто, так сказать.

— Две?

— Угу. Орла от решки я легко отличу наощупь, так что в любой момент я мог достать и показать обычную монету.

— Ну, это точно! На орле-то харя нашего императора! — Гаер хитро скосил на меня глаз. — Прощения за харю просим со всем нашим респектом!

Я лишь усмехнулся криво: ну никакого уважения к царской фамилии. Именно такие управленцы мне нужны. Нет, не хамы — а те, у кого нет врожденного пиетета, желания встать на колени перед властьимущими, по змеиному изогнуться, припасть к кормящей руке. Жесткие, независимые люди — и хогги! — с критическим складом ума. С ними нелегко будет — но куда легче, чем если бы я окружил себя подхалимами, готовыми предать в любой момент.

Шутейник подумал, сказал с сомнением:

— И все-таки я бы ее прирезал.

— Лучше перевоспитать.

— Перевоспитать? Ее? Возможно ли? Да она, ладушки-воробушки, та еще лярва! Она вас теперь… Если сможет, конечно. Но лучше — вы ее! Чик — и нету.

Я вспомнил взгляд, которым Анира одарила сразу, как подписала указ. Там была плохо скрытая ненависть, но кроме ненависти — там было и сомнение, и что-то еще… Мне все-таки удалось показать ей — такой жесткой, безжалостной — иной мир и иную идею.

— Убил меня, — бросила она, вручив мне указ. — Я же теперь сдохну.

Нет, не убил, просто забрал из рук ушлой деляги стратегический для Санкструма объект, стоимость которого по земным меркам — несколько десятков миллиардов долларов. А дельца уволил без компенсационного пакета, но — и без претензий насчет долгосрочных выгод, упущенных государством. Теперь Морская Гильдия будет работать наравне со всеми — на правах свободной конкуренции.

— Врешь, — открыто сказал я, усмехаясь. — Ты — выживешь.

Она взглянула мне в лицо, и улыбка — не болезненный оскал, легкая улыбка — на миг проступила на тонких губах.

— Починишь мне ободранные крылья.

— Ты сама оперишься. Но я даю слово: новые твои крылья я не стану ломать.

Я ушел. Она провела меня к выходу и смотрела, как я в полной тишине спускаюсь по ступенькам. А я думал вот что: тогда, в шатре Аджи, в логове камарильи Простых, стоял за шторкой некий кукловод, еще более опасный, еще более наглый, чем сам Аджи, Ревинзер и Анира. Кто же он? Вернуться к ней и спросить? Так ведь не скажет…

* * *

Утром следующего дня парадный выезд усвистал в Норатор, в карете архканцлера сидел мой двойник, и на сей раз я позволил — хотя кому вру, настоял — чтобы Блоджетт накрасил его как следует. Переодетый в мундир Алого, я видел, как мой измазюканный белилами, чернилами и еще какой-то ядовитой хренью двойник царственно, рука об руку с Амарой, взошел в карету. Отдаленно он был похож на индейца Тонто в исполнении Джонни Деппа, только чучела совы на голове не хватало. Бледный и нестойкий после вчерашнего Гицорген пытался пробиться к карете, но ему вежливо заступили путь, указали на соседний экипаж. Прекрасно, пусть едет. На обратном пути у его экипажа «внезапно» отвалится колесо, и, пока будут менять, мой двойник окажется уже в Варлойне — куда обязан вовремя прибыть и я. Таким образом, мы произведем с двойником рокировку, и Гицорген не заметит подмены.

Мы же с Шутейником вместе с десятком Алых верхами выдвинулись в Норатор двадцать минут спустя. Я ускорял события, гнал их, чувствовал, как уходит отпущенное мне мирное время. Действовать! И действовать — не испытывая сомнений. Сегодня… Да, пока народ будет глазеть на нового императора, мы откроем охоту на безумного эльфа. Мне нужно, чтобы на моих охотничьих угодьях было не слишком много случайных людей и хоггов, именно поэтому я выбрал день парадного выезда. В большей степени горожане будут интересоваться новым монархом. В меньшей — эльфом. В качестве массовки сгодятся переодетые Алые, студенты Шутейника и несколько хоггов. План разработан и будет воплощен сегодня.

Шутейник добыл свежий номер «Моей империи», розданный ныне в Нораторе, а отпечатанный еще позавчера, и прочел с выражением:

«Новости! Новости!

Зловредный эльф, пойманный намедни, будет демонстрироваться за пять медяков всем желающим с сего дня в доходном доме Реннира Доловаца на третьем этаже в особой клетке. Дом сей в Южном квартале найти легко — всякий покажет. Эльф гнусен видом, свиреп, брызжет слюною и дико воет. К тому же сообщаем: глаз у эльфа черный, и от того глаза может у женщин случится бесплодие, а у мужчин — недержание, фатальное нестояние и прочие горести. Будьте же осторожны! Охрану эльфа несут доблестные Алые Крылья, а значит, всем горожанам нечего опасаться, даже если эльф вырвется наружу! Казнить же эльфа пока не будут, ибо архканцлер наш милостив даже к такому гнусному отребью, и от казни лютой сего урода избавил, заменив ее на позорное содержание в клетке!»

— Ловко вы придумали, мастер Волк! Эдак мало кто пойдет смотреть — народец-то суеверный… Да и пять медяков на дороге не валяются!

Именно, Шутейник. Этой заметкой я сделал антирекламу. Мне не нужен большой поток людей. И средний не нужен. Мне надо, чтобы ручеек посетителей был очень невелик — именно тогда я и те, кто видел портрет работы Валтора, смогут распознать Хвата. Часть ротозеев я отсеял выездом будущего императора, еще часть — высокой ценой, суеверных — сообщением о черном глазе. А Хвата приманил тем, что, фактически, унизил его собрата, пообещав показывать его в клетке, как дикого зверя.

Перевернув газету, Шутейник долго и с большим интересом всматривался в рисунок обнаженной дамы, кокетливо отставившей на ложе пышный зад.

— «Неистовый Мачо», — прочел он псевдоним Валтора. — Эти вот изгибы ягодиц и соски… В такую газету и сморкаться просто-таки стыдно! Не говоря уже о другом ее применении. Даже заворачивать в нее что-то я бы не стал! Не-е-ет, не стал бы! Я вам так скажу, мастер Волк: он годно рисует женскую наготу!

Норатор казался вымершим: народ стремился к северным кварталам, туда, куда направился по моему приказу двойник. К дому Реннира Доловаца мы подъехали с тыла, спешились в сыром, пропахшем крысами и кошками дворе. В целом, мы не особо скрывались: дом был оцеплен Алыми вполне официально. С внешней стороны пара ребят из ремесленного квартала уже приклепала над вдохом большой кусок сверкающей латуни, на которой синей краской вывели: «ОТВРАТНЫЙ ЭЛЬФ ЗДЕСЬ! Вход — пять медяков!» Медяк составлял прокорм бедняцкой семьи на пару дней и я об этом прекрасно знал. Так что желающих взглянуть на пойманного «эльфа» с утра было немного: у входа в томительном ожидании выстроилось пять человек и один хогг. Еще была большая группа безденежных зевак, которые, рассредоточившись перед оцеплением Алых, просто пялились на третий этаж. Среди бездельников я разглядел рыжуху Эвлетт, она меня, впрочем, не узнала — я напялил шлем и немного поколдовал с гримом еще в Варлойне. В числе зевак были и другие шпионы моего гаера. Их задача — помогать Алым Крыльям опознать Хвата, или попытаться это сделать, а если он начнет убегать по улице — схватить (или попытаться это сделать).

Дом был оцеплен Алыми — всего на операцию я выделил восемьдесят человек. Часть сидела в комнатах всех этажей тише мышей, часть несла дежурство на лестнице. Тридцать человек — снаружи, явное кольцо оцепления. Еще три десятка — на соседних улицах, изображают прохожих — это кольцо не явное. Жильцов я выселил на время с полагающейся компенсацией. Дом и улица, таким образом, были превращены в одну большую крысоловку.

Я огляделся, нащупал в кармане свисток. Тревожно метались огоньки светильников. Роспись потолка изображала какую-то чешуйчатую длиннорылую тварь с удивленно выпученными гляделками. Видимо, художник-практикант рисовал бесплатно, для опыта, или просто был сумасшедшим. В полумраке прихожей всплыл голос Шутейника:

— А если…

— И думать забудь!

Алый с лязгом захлопнул заднюю дверь.

— Ну а теперь пойдем, братец, пойдем. Настало время сажать тебя за решетку.

— Это как же так? — Шутейник взглянул на меня в упор и, клянусь, зрачки его расплылись по всей радужке. Здесь, в полутьме, яснее ясного было — он не человек. — Меня… почти честного хогга… Превратить в распоследнего эльфа с отталкивающей репутацией! Ха-ха, жду не дождусь, даже руки трясутся.

Он брехал. Руки у него не тряслись. Он был собран и готов к бою.

Мы поднялись на третий этаж, в подготовленную, очищенную от мебели комнату с унылыми каменными стенами с осыпавшейся серой штукатуркой. Дальний ее, глухой, без окон конец перегораживала наскоро установленная бронзовая решетка, за которой не было мебели, только чернел на полу ворох прошлогодней соломы. У двери напротив друг друга восседали двое Алых. Рядом с клеткой у тусклого окошка находился гримировальный столик с зеркалом и песочными часами. Там уже были разложены принадлежности для превращения хогга в эльфа, включая косматый и грязный, обильно украшенный репейниками и разным приклеенным сором светлый парик с двумя приклеенными же муляжами острых эльфийский ушей. Шутейник быстро нанес грим, напялил хитро сделанные отрепья, надел парик. Гаер сноровисто занял место в клетке, на которую я навесил подпиленный замок — один рывок, и дужка оторвется.

Я распахнул окно, окинул взглядом улицу. Все-таки много народу, много…

— Ладушки-воробушки, мастер Волк! — крикнул Шутейник дурашливо. — У меня уже пальцы чешутся… Но чтоб кормили меня тут хорошо!

— Вот клянусь! Если Хват за три дня не явится — я тебя все-таки выпущу и еще денег отсыплю. Торбу, а то и две!

— А еще я вам дам по морде, сколько захочу! — Хогг двинул ладонью по прутьям решетки и потряс отбитой рукой. — За мои страдания!

— Я буду защищаться!

Желтые совиные глаза хогг скрыл под нависшими косматыми бровями.

— Начинаем, мастер Волк! А! Как в старые добрые времена!

Это он имел в виду, очевидно, наш недавний перформанс с получением мандата архканцлера.

Начали. Я спустился вниз, отпер двери. Первый клиент… Амара?

— Привет, Торнхелл!

Она вошла быстро, захлопнула дверь, одарила быстрым поцелуем. В полумраке глаза ее блестели. Всегдашняя мужская одежда сидит ладно, не особенно маскирует крутые бедра, и уж совсем не скрывает полную грудь. Вчера у нас была… бурная ночь. И кое-кто здорово оцарапал мне спину.

— Амара? Как ты меня узна…

— Торнхелл, тш-ш-ш… Женщина всегда узнает своего мужчину.

— Даже сквозь грим? Даже в маске?

— Да хоть мешок на себя напяль. Я покинула нашего двойника посреди нораторских улиц. Тебе нужна помощь. Поверь, я знаю. Я успела пересечься с брай. Вот, держи. — Она протянула мне нового ловца снов, и я без промедления повесил бусинку с криво намалеванным глазом на шею. — Твое предложение озвучено. Баклеры от брай, тех, что еще остались в Санкструме и находятся вблизи Норатора, соберутся, чтобы обговорить с тобой условия через неделю. Тш-ш-ш! Нам следует начать. Уже много времени!

Ловушка имени Шерлока Холмса — а именно так, через объявления он изредка ловил злодеев — гостеприимно распахнула двери…

Мы впускали через переднюю дверь, выпускали — через заднюю, таким образом, все, кто входил, оказывались под перекрестными взглядами моих людей. Если бы кто-то из посетителей оказался похож на Хвата, его бы приняли на заднем дворе и запихнули в карету — для дальнейших разбирательств.

Шутейник великолепно справлялся — сидел в углу, щерил зубы, отвратно ругался, плевал в посетителей, изредка орал непотребщину и бросался пучками соломы. То есть делал все так, как и полагалось умному профессиональному актеру, воплотившемуся в безумца. Зрители ахали, охали, одна дама попыталась упасть в обморок.

Я запускал по одному, настроившись на то, что мы проваландаемся до глубокой ночи и молясь, чтобы мы не тянули эту волынку всю неделю. Время тянулось медленно, нервы, сначала сжатые в тугой клубок, постепенно расслабились. Наконец я сообразил, что бегать вниз и сопровождать клиента наверх — верх глупости. Коробку для сбора денег перенесли в коридор и начали запускать потоком. Таким образом, один клиент входил в комнату, и несколько толпились в коридоре и на лестнице под бдительным надзором Алых.

Амара и я заводили клиента к Шутейнику, я переворачивал песочные часы (три минуты на просмотр, продлевать нельзя!) и с помощью хитро установленного зеркала рассматривал лицо клиента, обернувшись к нему спиной.

Я уже было начал терять веру в себя и в свои способности, когда явилась некая бабуленция. Она явно была привлекательной в свои молодые годы, тут я не стал бы отрицать, да что там, у нее даже сейчас седовласые волосы заплетены изящно, и походка, хоть и несколько сбивчивая, не лишена грациозности, видно, как вышагивает под ворохом платьев… И щечки гладенькие, прямо и не примешь сразу за старуху. И все-таки — согбенна, кашляет. И как только в этом мире она сумела так сохраниться… Если только она не была… Не была… Да, не была другой расы, черт возьми! За ней нетерпеливо переминался высокий, на полголовы выше меня, горбоносый костлявый тип в сером плаще. Дальше в очереди нетерпеливо подпрыгивал румяный колобок — явно купеческий сынуля, явившийся за острыми эмоциями. А на краю лестничного пролета стоял еще один несвежий тип, обросший зеленоватой, будто вынутой из топи бородой.

Я забрал у бабки пять медяков, бросил в шкатулку, что стояла на табурете. Я не Шутейник, руки у меня начали легонько подрагивать. Шпага у бедра, кажется, начала подпрыгивать следом.

Бабуленция взглянула на меня невинными телячьими глазами:

— А где же елф? — И голос у нее не старческий, надломленный, гладко журчит, как ручеек по перекатам.

— Дык за дверью, матушка, — я гостеприимно распахнул двери в узилище Шутейника. Не широко — только чтобы она смогла протиснуться.

Она помедлила, нерешительно переступила, подобрала ворох юбок, став похожей на курицу-наседку, готовую сесть на кладку яиц. Рука в кожаной перчатке поправила янтарные бусы на шее.

— Да? А он надежно… Не вырвется??? Я очень переживабельная… Очень! Если он вырвется, то я…

— Двигай, мать! — прогудел горбоносый великан вполне мирно.

Взгляд бабки стал лютым. Она зыркнула через плечо.

— Шел бы ты под хвост кобыле, курвин сын! Чтоб у тебя хрен кольцом свернулся! — Прежде чем горбоносый сообразил что-либо ответить, бабка юркнула в комнату. — Где же он? Где елф?

Я шагнул следом. Амара ждала внутри.

— Ой, вот он! Елфик!

Бабка подсеменила к клетке Шутейника, вперилась в него. Гаер отыгрывал свою роль на отлично: сбился в комок на соломе, рычал, зыркая из-под локтя. Острые уши проглядывали сквозь парик.

Я разглядывал лицо бабки в зеркало. Она походила и не походила на Хвата. Глаза ее светились живым любопытством и совсем не старческие они были, не тусклые… Что делать? Приказать схватить ее прямо здесь? Или… Если я ошибусь… Так, спокойно. Пусть Алые возьмут ее на улице. Да, так будет лучше всего.

На улице вдруг раздались какие-то вопли. Я услышал: «Пожар!» Одновременно с этим бабка пошатнулась, руки в перчатках ухватили прутья решетки.

— Ой мамочки! Ой… Ой мне дурно! Какой страшный елф!

Дверь скрипнула — и в зеркало я увидел, как в комнату с любопытством заглянул горбоносый.

Тут-то все и случилось.

Я все-таки должен был предполагать, что Хват меня переиграет… Он был маньяк, а я — нет, а чтобы поймать безумца, нужно самому немного сойти с ума.

Горбоносый резко оглянулся и крикнул во всю глотку, испуганно:

— Пожар! Пожар в доме!

— Пожар! Пожар! Горим! — раздалось и на лестнице и кто-то заорал, как ошпаренный. Затем в коридоре раздался грохот, лязг и вопль — я бы сказал, вопль боли, такой издает человек, когда его режут.

— Фургон горит! Фургон горит у лавки Максета! — раздалось и с улицы. Я успел подумать, что Хват устроил отвлекающий пожар на улице с целью оттянуть внешние силы Алых, ну и панику посеять, конечно. Вернее, он устроил два пожара — снаружи и изнутри.

Амара выругалась. Шутейник, выкрикивающий гадости в адрес меня, страны и всего людского рода, резко заткнулся. Встал во весь рост, глядя на бабку. Правда, слегка рычал — что называется, не вышел из образа.

Ну а бабка не нашла ничего лучшего, чем рухнуть в обморок! Осела на пол кулем, хлопнулась башкой о доски звучно. Я даже удивился: Хват переигрывал!

Сосредоточив внимание на липовой старухе, я едва не прозевал главное. Взгляд, что бросил в зеркало, заставил ужаснуться. Горбоносый уже был в комнате, и целился через мое плечо в Шутейника! И не арбалет был в его руках, а тот самый допотопный пистоль!

Я слишком поздно начал поворачиваться: бабахнул выстрел, надо мной пронесся горячий вихрь, и мой друг-гаер опрокинулся с воплем на ворох соломы. Горбоносый угодил ему точнехонько в грудь!

Амара вскрикнула, двое Алых у входа — наша подмога! — тоже не сдержали крика. Акустический удар от выстрела породил в ушах звон, к счастью, открытое окно сработало как громоотвод, иначе мы бы на время полностью оглохли. А вот Алым не повезло — выстрел прозвучал буквально в полуметре от них. Они трясли головами, не понимали, что происходит.

Горбоносый что-то рявкнул, и разом уменьшился вдвое. Загремели по полу деревяшки, в которых я мгновенно опознал старые, потрескавшиеся ходули, яростный взгляд ворволаки из-под нависших фальшивых бровей ударил в лицо.

Горбоносый и был Хватом!

Он что-то выкрикнул, сверкнул выхваченный из-под плаща клинок, а сам плащ, уже смотанный на руку, полетел мне в лицо. Я уклонился, Амара заорала непотребное. Хват — он остался в чем-то, похожем на черное трико — сорвал накладной нос и выметнулся из комнаты. Я увидел, что коридор заполняют клубы дыма. Прыгнул следом, но дверь захлопнули перед моим носом, судя по грохоту — со стороны коридора ее приперли стулом.

Хват, очевидно, знал, что выстрел в замкнутом пространстве произведет эффект разрыва светошумовой гранаты, и в уши загодя вставил затычки, а в момент выстрела — уже нацелившись — зажмурился.

— Торнхелл! Скорее! Не дыши! Ты слышишь? Не дыши!

Из-под юбок бабки валили клубы серого дыма. Я сказал — бабки? Ее не было на полу, черт подери! Она — гибкая юная девица с гладкими, подколотыми каштановыми волосами — вынырнула из каркаса, составленного юбками и платьем, и, обнажив длинное блестящее жало клинка, пыталась уязвить Амару.

Мне почудилось, что пол накренился. Все происходило быстрее, чем я представлял, чем я мог бы представить!

Амара сшиблась с девицей, с лязгом ударились клинки. Размен ударами, попытка атаки со стороны моей подруги… Клубы скверно пахнущего, горького, удушливого дыма заполняли комнату слишком быстро! Выносились из вороха юбок, точно изнутри они были набиты сеном.

Девица фехтовала отменно, к тому же была килограммов на тридцать легче Амары. Я выхватил клинок, и, пока это делал, девица пробила защиту Амары и оставила красную отметину на ее плече.

Амара раскрылась, удар был внезапен. Я понял, что не успею, что мне не хватает буквально три шага… Девица наметилась ударить, она держала шпагу легко, будто невесомую тростинку, а левой рукой прижимала к лицу какую-то тряпку.

Сбоку колотили в пол сапогами Алые, но были они слишком далеко…

Шпага ринулась к сердцу Амары. Я прыгнул, пытаясь поддеть клинок в полете, рассекая грудью растущие дымы.

Сквозь прутья решетки просунулся тяжелый кулак и смачно приложился к виску девицы, отбросил ее прямо в мои объятия. Шутейник бил в полную силу, так что девица оказалась в моих руках без сознания. Затем гаер пинком вышиб дверцу клетки и, ругаясь, схватил ворох бабкиных одежд, в несколько прыжков оказался у окна и выбросил дымящую дрянь на улицу.

— Снотворные дымы! — Он подхватил тряпку, которую держала убийца, разорвал пополам, протянул одну половину мне, другую — Амаре. — Приложите к лицу! Да живей, живей!

Дым слезил глаза, от него мутилось в голове.

— А тебе?

— Я хогг, это людское, на меня не действует… потошнит малость, и все… — Он расхохотался и стукнул себя в грудь. — Кольчуга с железными вставками! А все-таки вы были правы, что приказали надеть ее, мастер Волк! Правы! Ух, и екает теперь… Будто кулаком в грудину мне зарядили.

Я предполагал, что Хват придет убить безумного собрата. Не освободить. Убить. Освободить от мук поругания, от унижения, от вечной жизни… Освободить смертью. Шутейник знал об этом, но — пошел на обдуманный риск. Правда ерепенился насчет кольчуги — он, дескать, смелый, он, дескать, и не в таких переделках бывал. Но я настоял — и правильно сделал.

— Не дышите! — рявкнул он Алым. — Ах ты ж черт… шатаются, ладушки-воробушки… Дышите через раз! В окно дышите, ну!

Однако Алые качнулись друг на друга, я увидел, как пустеют их взгляды, затем оба гвардейца рухнули на пол. Снотворный дым был слишком силен, а они вбирали его полными легкими.

Амара, бранясь сквозь тряпку, отвесила жестокий пинок девице. Кажется, я услышал хруст. Если девица выживет — пару недель ей придется дышать едва-едва, обмотав талию тугими тряпками: боль от трущихся друг о друга отломков ребер способна свести с ума.

— Мастер Волк — Хват ушел!

Не просто ушел, он устроил мне ловушку и, в общем, победил. Я уже догадывался, что увижу снаружи.

Я подбежал к двери, налег плечом — со стороны коридора Хват подпер ее стулом. Мы налегли с Шутейником, и дверь распахнулась. Запрыгали по доскам пола обломки стула.

В коридоре плавали те же дымы, только более плотные. Сквозь них я увидел труп Алого. Его закололи в горло — не кровожадная, совершенно ювелирная работа.

— Осторожно! — прошипел гаер. — Мастер Волк — осторожно! Ум-м-моляю-ю!

Он выскользнул в коридор первым, добыл шпагу у Алого, оглянулся.

— Ум-м-моляю! — И с этими словами принялся сечь дым в местах, где он был наиболее плотен.

Хват мог быть тут. Скрываться в дымах.

— Шутейник!

— Помню, мастер Волк… Нужен живым.

Амара выбралась следом. Возбужденно блестели глаза поверх ладони, которой прижимала тряпку к битому оспой лицу.

— Торнхелл…

Тряпка была пропитана какой-то пряной травяной смесью. От антидота начало горчить во рту.

— Держись позади! Хват может быть тут! Тут!

Она коснулась моего локтя пальцами, сжала успокоительно.

— Мы найдем его!

Легко сказать.

— Помни — он мне нужен живой.

Шутейник пробежал к концу коридора, разрубая шпагой дурманный морок. Я устремился следом и мучил меня один единственный вопрос: где ворволака? Сбежала — или решила задержаться?

Снотворные дымы распространились до потолка, и светильники просвечивали сквозь паволоку желтушными пятнами. Окон в коридоре не было, яд нельзя было рассеять быстро. А антидот… Насколько его хватит? Небо, как же слезятся от этого дыма глаза! Тут ведь не только от яда сознание утратишь, тут запросто скопытишься от угарного газа!

Я двигался за Шутейником, придерживаясь за шероховатую стену.

Еще Алый. Этого закололи ударом в затылок. О черт, да что же это…

Скверные предчувствия сжали сердце. Что-то тут не так, не так, совсем не так!

Амара шла позади, я чувствовал ее успокоительное присутствие. Хорошо, когда в момент опасности рядом те, кто разделяет твои чаяния… Шутейник впереди рисовался смутным, едва видимым силуэтом. Вдруг силуэт присел, исчез, и на его месте появился другой — высокий, изваянный из черного мрамора; дым скрадывал детали, разумеется, и человек, одетый в черное, показался мне ожившей статуей из черного базалта. Я все-таки здорово надышался дыма, похоже, у меня галлюцинации…

Раздался звон, треск пропоротой ткани, Шутейник выкрикнул радостно:

— Ха-а-а! — И снова звон, и сдавленный вопль. Черный силуэт пошатнулся, сбоку от него, у самой стены, снова возник мой гаер. Снова взметнулась шпага. Я услышал тупой мокрый звук: неизвестный получил от гаера три удара меньше чем за десять секунд.

Я оказался рядом в два прыжка. Покойник лежал на боку, тряпка с антидотом сползла с лица. Ба, это румяный колобок, чья очередь была сразу после Хвата!

Мое сердце пропустило удар.

Что здесь происходит, черт возьми?

Хогг внимательно осмотрел мертвеца, взглянул на меня шальными глазами, известил:

— Я немного пофехтовал с ним… присев. Он не ожидал, тупая громада… Ваш Хват, мастер Волк, похоже, дружков-то прихватил…

Я кивнул через силу. В голове стучали раскаленные молотки, щипало глаза. Осознание подступающей катастрофы теснило грудь.

— Я не знаю, сколько их, Шутейник, но… приготовься к тому, что их… много. Этот стоял следом за Хватом, понимаешь? И чертов хрен за ним…

Гаер обстоятельно выругался себе под нос. Он давно сорвал парик, и черные вихры, разлохматившись, торчали, как иглы дикобраза.

— Сколько всего на лестнице выстроилось в очереди народу? Снизу — доверху, а, мастер Волк? С первого — по третий этажи?

Тягостное предчувствие накрыло с головой.

— Человек… десять. Может быть — двенадцать.

— Ах ты ж дебри неказистые, безверхие, безлистые… Значит, все эти десять-двенадцать громад — нанятые Хватом убийцы! — он сказал это убежденно и слегка буднично, без малейшего удивления. Затем выругался на своем, хогговском гортанном языке. — Вы еще не поняли? Не поняли, что происходит?

Я не понимал. Вернее — отказывался понимать. Мне было ясно, что Хват меня обставил, облапошил, но…

— Это на вас покушение! На вас! — горячо прошептал гаер. — А мы, безмозглые, в самую ловушку-то и влезли! В самую середочку, в самую мать ее гнилую сердцевинку! Снотворные дымы, и убийцы — опытные, не чета упырям из нораторских банд — убийцы! А, смекаете? Вы что же, думаете, это Хват все один подстроил?

Мир полон одиночек, но не все они настолько безумны, как Хват. И не настолько маниакальны, чтобы за сутки разработать план, навербовать опытных убийц, если только… Рендор, Адора! Я ведь полагал, что вожу их за нос с переменным успехом. Но на деле — это они приспали мою бдительность! Это они воспользовались ситуацией, и подготовили мне ловушку!

Мы выдвинулись к краю лестничного марша. Там лежала густо дымящая торба и накладная зеленоватая борода, будто вынутая из топи. Шутейник подцепил торбу на острие и сбросил в пролет, прислушался. Затем выставил указательный палец, призывая к тишине, и распластался ухом на скрипучих перекрытиях пролета. Он слушал, а я смотрел вниз, в клокочущую туманную бездну, и приходил в себя от шока. Меня обставили, ударили под дых, превратили в посмешище и — почти убили. Но откуда Сакран и Армад могли узнать, что среди Алых окажусь я?

Шутейник вскочил.

— Подчищают. Режут всех Алых, что в комнатах. Режут быстро, гуманно, обстоятельно. Двери на улицу заперли, это несомненно. Даже если снаружи их выбьют… Толку, в общем, не будет, если их выбьют, уснут ведь те Алые, что снаружи ворвутся, падут жертвами… Ведь тут снотворный дым, а он не рассеется так быстро. Ловушка еще та… И вопрос, мастер Волк, насущный: куда нам пробиваться — вверх, или вниз? Мастер Волк! Они почти закончили, они действуют быстро. И, я думаю, сразу, как закончат, поднимутся наверх, чтобы проверить, не задержался ли кто-то случайно на белом свете…

По лестнице стремительно взбежали две тени — высокая и плотная и низкая, тонкая. Уловили шум на площадке, очевидно. Одеты в кафтаны небедных горожан, лица по самые глаза замотаны серыми тряпками с антидотом. У высокого крепыша шпага, у низкого — короткий меч с широкой гардой. Увидели нас. Застыли. Прежде чем опомнились, я опрокинул крепыша вниз ударом сапога в подбородок. Он загремел по лестнице, не выпустив, впрочем, шпаги, а низкий, двигаясь молниеносно, напал, попытался проткнуть мне бедро. Я едва отвел удар, затем еще один и еще. Плюсом мне было то, что я стоял на несколько ступенек выше, и длинной шпагой мог отражать короткий меч убийцы даже при том, что фехтовал все еще коряво, по-детски.

Шутейник оказался рядом, и сразил коротышку точным уколом в глаз. Затем пихнул его на высокого, но тот уклонился, ринулся вверх, размахивая шпагой с поразительной быстротой. Некоторое время мы с гаером отражали удары, а высокий убийца напирал, пытался взять умением и нахрапом. Взгляд его хлестал, будто плеть.

Я пропустил укол в бок, к счастью, шпага лишь скрежетнула о пластинчатый панцирь Алого, попробовал атаковать, но, разумеется, мои потуги были смешны и тщетны. Вдруг что-то сверкнуло возле правого плеча, и высокий захрипел, застыл, нелепо растопырив руки. В горле его торчала шпага, брошенная Амарой. Гаер наподдал ботинком, и убийца опрокинулся на спину, звучно приложился затылком к ступенькам, немного сполз и застыл в нелепой позе.

Амара коснулась моей руки. Она с трудом удерживала тряпку у лица.

— Торнхелл… Аран… Я…

— Что случилось?

— Мне дурно. Тошнит, слабость, кружится голова…

— Дым?

— Яд.

Я выматерился по-русски.

— Яд?

— Эта тварь меня достала. Ее клинок смазан был отравным зельем. Я не поняла сразу…

Она имела в виду бойкую девицу!

Горло перекрыло спазмом. Я с трудом протолкнул по нему слова:

— Сколько… у тебя… времени?

— Не знаю… полчаса… час. В Нораторе у ведьм есть Пристанище. Ты должен отвезти меня туда… Аран… Как можно быстрее… И шпагу девицы тоже… Как можно быстрее… Тогда… Тогда будут шансы…

Ее глаза закатились, колени словно подрубили сзади: я успел подхватить, иначе рухнула бы на пол. А так — я осторожно ее уложил.

Ловушка. И мы — в самой ее сердцевинке.

Глава 34

Глава тридцать четвертая

Сердце Амары билось судорожными рывками. Яд растекался по ее телу, а я ничего не мог сделать. От бессилия хотелось выть, хотелось скатиться вниз, в дурманный туман, прорубить путь наружу… И, конечно, умереть в первой же схватке, ибо фехтую я ужасно.

— Мастер Волк, — сурово произнес Шутейник. — Я буду называть вещи своими именами. Мы — в заднице. — Он заглянул в клубящийся дымом пролет, чихнул по-кошачьи, затем сбежал к убитому коротышке, пинком откинул ему голову на плечо и вспорол воротник кафтана. Всматривался недолго, хмыкнул и вернулся ко мне: — С этими не разойдешься, как с воришками на базаре. Рендорский Союз Нечестивых, это понимать надо!

— Знак?

— Татуировка. Маленький черный змей на плече. Вроде родимого пятнышка, непосвященный и не приметит.

— А ты знаешь?

— Ай! Приходилось… Убийцы они. Упыри. Наемничают здорово. Берут много. Убивают влегкую. Нет для них преград и сомнений: старик, женщина, ребенок. За большие деньги приберут кого угодно! Говорил же: это покушение на вас! Ох, как же доволен я. До соплей доволен!

Он заглянул в пролет и вдруг сделал резвый отскок: я услышал глухой стук и, вскинув глаза к низкому потолку, увидел, что в досках застряла железная арбалетная стрела. Затем внизу родился звук, похожий на звон битого стекла.

Гаер снова глянул вниз, чихнул.

— Ладушки-воробушки, однако благоразумие диктует нам один выход… Бежать! Вернемся в комнату и попробуем выпрыгнуть через окно!

Я покачал головой, каковое движение в дыму Шутейник, наверное, и не заметил.

— Нет. Амара. Третий этаж. Мы выпрыгнем и может, даже, не переломаем ног, но если я сброшу ее — она убьется. Упадет мешком. Пробьет голову, повредит селезенку.

— А ежели оставим тут — ее приберут, как и прочих! А пока будем вязать веревки да ее спускать — Нечестивые приберут нас! — Хогг уставился на меня круглыми совиными глазами. — Чердак! О чердаке забыли! Там забаррикадируемся, если что, отсидимся! Или по крышам уйдем! Ходу, мастер Волк, ходу!

Лестница на чердак — крутая и рассохшаяся — находилась в двух метрах за спиной Шутейника. Мы схватили Амару — я за ноги, хогг за руки. Шутейник двигался впереди. Чтобы нести Амару как следует, я был вынужден бросить тряпку, предварительно сделав один большой вдох. Мышцы мои затвердели, как глина под солнцем, молотки в голове превратились в тяжкие кузнечные молоты. Я бросил взгляд вниз, в пролет: по лестнице уже крались зыбкие тени Нечестивых. Да сколько же их, а? И как они намерены отходить? Хват, несомненно, где-то там, жаль, не вышло схватить, но что теперь жалеть — самим уцелеть бы… И все таки: как они намерены отходить?

Дверь на чердак была отперта: Шутейник пнул ее, и мы резво занесли Амару внутрь. Снотворный дым просочился сквозь доски едва-едва, стлался под ногами серым утиным пухом. Тут можно было дышать.

Над головой громоздились черные от времени стропила в бородах сивой паутины. Кровля возносилась пологим конусом. Солнце настырно лезло в ряд световых оконцев на уровне моей головы. В дальнем конце под кровлей виднелось распахнутое слуховое окно и лесенка с кривыми деревянными перекладинами, так похожая на обычную деревенскую лесенку на чердак из моего детства.

Чердак был загроможден сундуками, ящиками из старого дерева и плетеными корзинами. Все это добро было понатыкано тесно, громоздилось друг на друге до самых стропил, словно бы владелец дома не был уверен в их прочности и таким образом подпирал, дабы крыша не рухнула. Мы развалили несколько ближайших нагромождений, и быстро забаррикадировали двери наиболее тяжелыми сундуками. Не знаю, что за добро в них было — но некоторые казались дьявольски тяжелы. Мы еще занимались этой работой, когда в двери с той стороны ударили, ударили со всего маху.

— Хе-хе! — Шутейник отпустил себе под нос вполне внятный комментарий об интеллектуальной состоятельности Союза Нечестивых. — Стучите, милостивые государи, стучите, можно даже лбом подолбиться! — он прислушался. — Утопали за подмогой. Вот что, мастер Волк, их там много, и двери они вынесут, если только мы не загромоздим их наглухо! Нужно еще сундуков накидать! Мастер Волк?

А я молчал. На чердаке был кто-то еще. Этот кто-то позволил себе сдавленный едкий смешок — почти не слышный, похожий на крысиный шорох, но я каким-то образом его ощутил, а вот Шутейник проворонил.

И это была не крыса…

Я перебегал взглядом от одной колонны сундуков к другой… Я не понимал, откуда…

Хват вознесся на середину лесенки, как кошка. Черный, гибкий, похожий на взвившуюся кобру. Вытянул руку с пистолем, но я успел ударить Шутейника в бок, и оба мы покатились по полу, а в ушах стоял грохот выстрела, оглушительный в этом замкнутом пространстве.

Я услышал, как Хват досадливо цокнул языком. Почувствовал, как натужно скрипнули доски пола, когда эльф на них приземлился.

Тут же вскочил, отыскал брошенную шпагу, и принял оборонительную стойку. Шутейник сидел на полу и ошеломленно тряс головой.

— К моему прискорбию… это всего лишь жалкий хогг… — Я впервые услышал голос безумного эльфа — высокий, чуть хрипловатый, некогда, наверное, чистый, звонкий, серебристый и — красивый. Да он и сейчас был гипнотичен и красив. — Обман. Всюду подлый обман. Как жаль… — Голос перемещался по чердаку, голос скользил меж колонн из сундуков, ящиков и корзин, мне показалось даже, что ворволака, как призрак, напрямую просачивается сквозь преграды. Но это была иллюзия: Хват просто очень легко и быстро двигался.

Он, несомненно, видел нас, каким-то образом отслеживал, а вот мы не могли его разглядеть. Но краткая передышка позволила Шутейнику нашарить свою шпагу и занять оборону подле тела Амары.

— Отрадно видеть, что архканцлер явился… Я же взял денежки… Денежки за его беспутную головенку… А дело-то не сделал на кораблике… А денежки взял. Плохой Хват, бяка! И хогг здесь. Дурачок-приятель. Я не взял за него денежек, но я вскрою ему горлышко просто так… — Я расслышал характерные щелчки, и содрогнулся. Заговаривая нам зубы, Хват спешно снаряжал пистоль для нового выстрела!

В дверь заколотили, потом раздался треск — доски пытались прорубить. Наша баррикада содрогнулась, сотряслась мелкой дрожью. Я вскрикнул.

— Держу ее, мастер Волк! Держу! Удержу, даже если ежика рожу! — пробормотал Шутейник. Лоб его взмок, струйки пота сбегали по красноватому лицу. Он уселся на пол, подпер баррикаду спиной, уперся ногами в доски. Таким образом, против Хвата остался один я.

Амара вдруг застонала, выгнулась, засучила ногами, затем бессильно опала, задышала рывками.

Мое сердце сжалось. Сейчас, если бы Хват подставился под удар, я бы воткнул шпагу ему в грудь, и плевать мне было на Великую Мать и Эльфийскую тоску.

— А вы знаете, друзья, друзья мои ласковые… — промурлыкал Хват, все так же перемещаясь между колонн. — Вы же закрыли единственный путь к отступлению… моим приятелям… моим дружочечкам… Зачем же вы так сделали? Они не будут рады… Ой не будут рады… Они злючки. Они сквернавцы. Г-гаденыши мерзкие… Убийцы-кровохлебки… Неопровержимое свидетельство вырождение людишек… Дурачки они, а ты, архканцлер, первый среди равных… Дурачок, дурачок!

Мой взгляд лихорадочно метался от одной колонны к другой. В кого выстрелит Хват? В меня — или в Шутейника? Я хреново владею шпагой, и он это знает, меня легче прирезать в поединке. А хогга он, похоже, возненавидел, ибо тот посмел сыграть эльфа, да не простого, а презренного, посаженного в клетку безумца. Значит — стрелять будет в хогга, не в меня. Меня он оставляет на легкую, легчайшую закуску!

Как бы сбить ему наводку?

— Дурачок, дурачок! Дурачо-о-ок!

Хват замолк, и я тут же сказал:

— Лес со мной говорил!

Наступила пауза, в течение которой по двери успели нанести не меньше десятка ударов. В глубине чердака раздался металлический щелчок.

— Ле-е-ес… Зачем же мне лес, дурачок? Грибов там еще не-е-ет…

— Они знают о тебе! Я им рассказал!

Пауза. Ворволака слушала.

— Тебя ждут дома, Хват!

— Ле-е-ес… — Эльф рассмеялся звонко. — Какое мне дело до живых мертвецов, дурачок?

— Они ждут тебя… дома!

— Дурачок-дурашка… Лес пожрет мой разум. И не станет больше Хвата! Лес соединит меня с собой! — В его голосе прозвенел страх. Хорошо скрытый глумливыми интонациями страх. Хват безумно, до икоты, до истерики боялся Леса.

— Лес очень хотел тебя коснуться!

Глумливый смешок в ответ.

— Лес хотел вернуть тебя!

В дверь колотили, не ослабляя напора. Колотили молча, исступленно, даже, я бы сказал — истерично.

— Тяните, мастер Волк, тяните… — с натугой прошептал гаер. — Я вспомнил: зелье на тряпке, оно высыхает… зелье-то… Высыхает! И чем меньше его становится на тряпке, тем быстрее действует дурман! Нечестивцы сами в ловушке! Тяните время, а я — продержусь! Еще минутки две-три, и мы спасены!

Он не считал меня за бойца, имел в виду, чтобы я заговорил Хвату зубы до тех пор, пока антидот на тряпке не испарится и снотворный дым не сразит Нечестивых. Но я понимал, что Хват не станет терять времени и нападет раньше, чем его подельники уснут.

— Этот гнусный вертун… — вновь прошептал Шутейник. — Я успел его разглядеть! Вам главное не смотреть ему в глаза! У него черный глаз, правда! Сделает так, что силы ваши ослабнут. Поняли? Не смотреть в глаза!

Гипноз. Но на меня не слишком действует. Я смотрел в глаза Хвата на разбитом корабле. Куда больше меня заботит снаряженный пистоль, который может наделать бед.

Мысль пришла внезапно, одновременно с могучим ударом по двери: кто-то из Нечестивых пустил в ход топор или не менее тяжелую железку. Шутейник аж крякнул, привстал, повернулся и, растопырив руки, налег на баррикаду грудью. Зубы его звучно скрежетнули. Баррикада прыгала, будто при землетрясении.

Ворволака скользнула меж ближайших колонн. Я увидел шлейф тени, которая будто волочилась следом за бессмертным психом.

— Эй, Хват, — крикнул я спешно. — Лес настоятельно просил передать тебе одну штуку! Голоса непременно хотели, чтобы я вручил ее тебе лично!

«Штукой» могло оказаться что угодно. Сжимая шпагу правой, вспотевшей ладонью, левой я начал шарить в карманах форменных штанов. Как же скверно, что здесь не изобрели табакерок! Или бонбоньерок, куда укладывают леденцы. Или чего-то подобного. В карманах я обнаружил лишь плоскую серебряную фляжку, где еще болталось на донышке немножко виски.

Ну и что? Сгодится и фляжка! Невиданный эльфийский дар! Йохо-хо! Я выхватил фляжку и поднял ее на уровень плеча.

— Вот же он! И ты его непременно сегодня получишь!

Хват скользнул из тени в ближайший проход между мусорных колонн, взметнулась рука с тускло блестящим пистолем. Грянул выстрел. Фляжку выбило из моих пальцев, к счастью, я, предполагая нечто подобное, держал ее за горлышко, дабы падший мог легко попасть в цель.

Я ожидал выстрела, ожидал акустического удара, и приоткрыл рот, как делают в самолете, чтобы уравнять давление, но все равно в ушах засвистело, а вспышка ослепила на миг.

Я отпрыгнул к стене, слепо размахивая шпагой. Глаза ужасно слезились.

Пороховой дым облек Хвата просторным саваном, из которого прянула в мою сторону узкая, блестящая, похожая на скорпионье жало сабля.

Я выставил шпагу, парировал кое-как, перешел в наступление, бестолково тыча острием в дымный саван. Хват отскочил: я слышал, как вкрадчиво шаркают подметки его сапог. Отступает? Нет, завлекает в дымовую завесу. Тогда и я отступил. Он хохотнул, взбаламутил горький дым клинком, и снова напал. Его фигура, затянутая в черное трико, в туманном полумраке казалась болезненно худой, словно против меня выступал оживший скелет.

— У-ш-ш-кам-м больно, верно? А моим уш-ш-шкам нет… Не больно… Там затычки!

Удар-удар-удар! Я каким-то чудом выдержал этот напор. Пот начал заливать глаза. Молоты в голове превратились в тяжкий и страшный набат.

Шутейник был справа и немного сбоку, два-три шага назад, и я открою его спину удару Хвата. Там же и Амара; Хват играючи вспорет ей горло…

Мне нельзя было сделать эти два-три шага.

В дверь неистово, яростно колотила стая упырей.

— Есть наслаждение в том, чтобы выпить кровь у дурака! — Хват атаковал, я снова парировал, да так глупо и криво, что мою шпагу отбросило в сторону. Безумный эльф ударил, метя в шею, но я качнулся назад, и острие сабли сверху вниз прочесало нагрудник. Я отмахнулся шпагой, сделал несколько яростных замахов, эльф с хохотом отпрыгнул.

— Лес? Ты думал подарить меня лесу, дурачок?

Клинок у него, наверняка, отравлен. Малейшая царапина — и я отрублюсь, а ведь мне надо еще спасти Амару… Нет, никак мне нельзя умирать: на мне Амара. И Шутейник, который доверил мне спину.

Пороховая гарь быстро рассеивалась. Хват стоял посредине прохода, устремив на меня немигающий взор. Глаза, размещенные на узком лице, были мертвы. Интересно, почему они желтые? Ведь такого цвета радужка встречается лишь у хоггов?

Он снова перешел в атаку. У него была потрясающая организация движений, отточенная грация. Сабля без гарды — чтобы не цеплялась под одеждой — искала бреши в моей защите. Вдруг эльф душевно улыбнулся, обнажив ровные зубы, и я понял по мертвым глазам, что сейчас — вот прямо сейчас! — сабля положит конец моей жизни.

Стук и грохот в многострадальную дверь внезапно прекратились. Тот час Шутейник, извернувшись ужом, бросился на пол, прокатился в ноги эльфа. Как ни был тот ловок, но среагировать не успел, и мой гаер сбил бесноватого, будто кеглю. Хват завалился на груду корзин и ларей, я налетел, ударил ногой в его колено. Затем — от души! — прописал в челюсть, вернее — попытался это сделать. Хват скользнул вниз, на четвереньках, как обезьяна, пробежал между мной и Шутейником в сторону баррикады.

Я прыгнул следом, памятуя, что убивать чудовище ни в коем случае нельзя. Настиг, когда ворволака попыталась вскочить, повалил на пол. Мы схватились, как тогда, на корабле. Хват потерял саблю, и пытался уязвить меня кулаками, однако в рукопашном бою он был не силен, а навыками борьбы не владел, да и владел бы — моя масса решала. Тогда он вознамерился схватить меня за горло, сдавил изо всех сил. Вместо того, чтобы оторвать его руки или ударить по лицу пару раз, я потянулся к изувеченной выстрелом фляжке.

Он увидел, глаза расширились, руки разжались сами собой.

— Нет! Нет! Не-е-е-ет!

Я схватил фляжку и с силой пришлепнул ко лбу бессмертного психа.

Он содрогнулся, глаза его вспыхнули ужасом и… закатились. Потерял сознание. Психосоматика сыграла. Болезненное внушение сработало. Он ведь до истерики боялся подарков мертвого леса.

Гаер приподнялся, потирая отбитый локоть, с трудом сглотнул.

— Ой-ой… Мастер Волк… Даже и не верится. Ох-х, ладушки-воробушки… дела, дела-делишки! А ведь вы его того, заговорили… Потянули время. Правильно потянули!

Я потер шею: похоже, кадык мне не придется ставить на место, а ведь был момент, когда мне показалось, что ладони Хвата практически его раздавили.

— Угу. И жив при этом остался. Хожу, дышу… Ругаюсь. Чудеса!

— Да уж, чудеса! — Хогг бросил взгляд на баррикаду. — Нечестивые сами попали в ловушку. Спят как младенчики.

Я подобрал искореженную, но не пробитую фляжку, с трудом освободил ее от пробки и пропустил жгучий, но такой сладостный глоток. Отдышался. И опустился на колени подле Амары. Сердце бьется слабыми толчками, отрава делает свое грязную работу.

Паника нахлынула, я забормотал:

— Амара… Шутейник… Она без сознания… Она говорила про какое-то Пристанище… Как мне… Слушай, как привести ее в себя хотя бы на минуту? Она должна сообщить мне, где Пристанище! Понимаешь?

Он взглянул на меня иронично:

— Ой, мастер Волк… Бросьте вы паниковать. Погодите! Разберем баррикаду и я сбегаю за клинком. Если не ошибаюсь, во-он та лесенка и есть путь отхода для всей банды. Нам проще будет вынести госпожу Тани именно этим путем. Что? Да знаю я, где это секретное Пристанище. Мы, хогги, много чего знаем, даже если делаем вид, что не знаем… Говорю вам: бросьте паниковать.

Глава 35

Глава тридцать пятая

Глаза я разлепил с трудом, выкарабкивался из сна долго, кажется, задыхался, да и голоса Стражей слышал — даром что на груди болтался новый амулет.

Голова — плачет, ноги-руки — стонут, задница, отбитая о седло — ноет, желудок и тот неразборчиво кричит о чем-то — с одной стороны, он не отказался бы от пищи, с другой — опасается, что после вчерашнего у него случится приступ морской болезни. Снотворный яд, антидот и огромная порция стресса прошлись по организму тяжеленным катком.

Мне бы в отпуск… Но время сжалось, как пружина, события несутся с огромной скоростью. Вчера был торжественный выезд, сегодня — похоронное шествие с целью захоронения мумии Эквериса Растара и останков его непутевых детей. Как говорится — свадьбы да похороны, инь и янь, белое и черное. Чем выше поднимаешься по властной лестнице, тем больше обязанностей на тебя вешают. В том числе вот таких обязательных торжественных ритуалов как парады и похороны. Я бы с радостью откосил, как вчера, но сомневаюсь, что мой двойник, пусть даже неразличимо изуродованный местной косметикой, выдержит близкое общение с верхушкой клира Церкви Ашара. Общаться — это не из кареты ручкой махать, да и Великие с Блоджеттом посмотрят косо — я, все же, в теле сына Растара, и обязан попрощаться с отцом и родственниками как полагается.

Над головой расписной потолок второго этажа ротонды. У двери кресло, на нем — кот. Делает вид что спит, а на деле подсматривает за мной одним прищуренным глазом. Ждет, когда встану. Тогда и он бросит свой охранный пост и утопает по кошачьим делам.

Меня не оставляли тревожные мысли об Амаре. Наведаться к ней сегодня не выйдет, но я могу направить Эвлетт… Нужно ей только испросить разрешение у Великой Матери на посещение Пристанища — самого бедного, обшарпанного из доходных домов на краю столицы, которым заведовала злющая, редкого уродства старуха… Все это была, конечно, маскировка, и уродливой ведьме не пришлось долго пояснять — как и что, хватило пары слов, вида беспамятной Амары и отравного клинка.

— Выживет, — сообщила спустя полчаса. — На грани она была. Принесли вовремя… А теперь ступай, архканцлер. Здесь не место для мужчин!

Ишь ты, сексистка. Мы вернулись к доходному дому Реннира Доловаца. Здесь дела были в полном порядке… И масштабы катастрофы мы увидели еще на подходе. Союз Нечистивых убил всех Алых, что ожидали в доме — а было их тридцать человек. Люди Ричентера, обмотав лица мокрыми тряпками, выносили трупы собратьев и складывали в ряд у порога. Лейтенант распоряжался, сам помогал выносить. Все окна были выбиты — для скорейшей вентиляции.

— Нечестивые в клетке, — доложил спокойно, хотя взгляд у него был возбужденно-злобный. — И Хват там же. Эти спят, а он очухался — буйствовал, кляп всадили, опутали сетью и цепями.

Разговор о компенсациях семьям погибших впереди. Да, Алые — наемники, но в ловушку их втянул все-таки я, я же и заплачу за это, и заплачу немало. Я оглянулся: набитый сеном фургон у лавки Максета уже потушили; виднелись сломанные ребра дуг, обгоревший, опрокинутый набок остов с деревянными колесами. Простейший отвлекающий маневр. У Хвата все было просто — и действенно. Подожженный фургон, снотворный дым, антидот и путь отступления в виде прочной доски, переброшенной на соседнюю крышу…

— Всех скрытно перевезти в казематы под казармами, — велел я, хотя распоряжение это Ричентер уже слышал ранее. В казематах Алых уже содержались шестеро Страдальцев из тех, что уцелели при атаке в старом порту. — Хвата в одиночку. Растянуть на цепях, в рот кляп, чтобы не перекусил себе язык. — Известный способ покончить с собой за решеткой — перекусить язык и истечь, либо захлебнуться собственной кровью. — Без меня… не пытать. Пальцем не касаться!

Пытки, да. Мне придется к ним прибегнуть. Хвата, возможно, не трону, а вот с Нечестивыми не стану цацкаться. Гримасы верховной власти, черт ее дери. И — я уже знаю это — Нечестивых мне придется казнить. Возможно — публично. Возможно — я отдам их Алым, тут как сами горцы решат, хотя лучше бы они решили казнить их прилюдно и официально.

Кто предатель-то? Откуда утечка? Даже Блоджетту я сообщил про сегодняшний день — мол, буду отдыхать, заниматься внутренними делами, потому и наладил на парадный выезд двойника, а сам…

Шутейник сказал с усмешкой, с хрустом прогнув назад шею:

— Мастер Волк, но Хвата-то мы все-таки поймали!

* * *

В дверь постучали, затем без разрешения открыли. Блоджетт вошел энергичной походкой. Он, похоже, молодел с каждым часом пребывания на посту главного сенешаля.

— Ваше сиятельство! Десятый час, ваше сиятельство! Похоронный поезд уже давно готов!

Я со стоном сел в кровати. Кот мгновенно вскочил с кресла, изрядно напугав сенешаля, сложился гармошкой, затем вытянул передние лапы, нагло и бесстрашно отклячив зад в сторону Блоджетта, от чего вид у последнего стал слегка удивленный.

— Какие-то у вас красные следы на шее…

Я встал, и меня шатнуло.

— Брился тупой бритвой, — буркнул я. — Дайте мне еще час, Блоджетт. И — завтракать я не буду.

В приемной уже воцарился Гицорген. К счастью, в ротонду путь ему был заказан, а народ для раздачи тайных указаний и приказов Алые заводили с нижнего входа. Времени хватило помыться, вызвать генерала Клафферри и герцога Вейла Айордана из Адженды. Клафферри — на аудит военных складов. Немедленно, сегодня. Знаю, что там, на складах, шиш да не шиша, но посмотреть нужно. Айордан — аудит всей бухгалтерии Варлойна. Опять же — немедленно! Приказ — урезать везде, сокращать где можно, найти и заткнуть любые дыры, в которые утекают деньги Санкструма. Вот вам, господа, по приказу с моими подписями и печатями, и десяток Алых каждому в полное распоряжение. Всех, кто вздумает чинить препятствия — арестовывать. Действовать быстро и решительно.

Брауби явился — довольный, пушки — вещь! Полевые испытания прошли успешно. Суть ясна, нужная толщина дула и должный заряд — определены. Можно отливать подобные, пробную партию — штук десять. Но — металл. Но — селитра. Металл для ядер и пушек, селитра — для пороха. Серы в Санкструме полно, дешевый реактив, толченый уголь — тем более. А вот селитра… Раньше Брауби сам соскребал селитру со стен коровников, нынче же ее требуется очень много, пожалуй, что все коровники Санкструма столько не дадут. Природная селитра имеется у хоггов — с ними надо договариваться, платить звонкой монетой. Металла в горах Тервида нет, окромя золотых руд, но пушки из золота — дороговаты будут, да и мягкий металл золотишко, разорвет такую пушку к чертям и оплавит… Железа в Санкструме вообще очень мало, в основном привозное из Рендора, оттого оно дорогое, а ежели война начнется — то и вовсе поставки закроют.

— Железо нужно! — громыхнул алхимик. — И как можно быстрей!

Я сказал, что решу с селитрой и металлом. Пока — пусть Брауби наймет еще десяток людей, вдобавок к тем, что уже работают, и пусть все эти люди наскребут ему как можно больше селитры с окрестных коровников, хотя бы килограммов двадцать.

— И чтобы платили селянам щедро, — сказал.

Явился посланник от Литона: Морская Гильдия приведена к покорности, полностью разоружена. Анира Най в отсидке ведет себя тихо. Комендант порта адмирал Кроттербоун приступил к вербовке экипажей и посильному превращению торговых судов в военные. Требует хотя бы легкие доспехи и холодное оружие для тысячи человек. Ага, значит, он перевербовал матросов Гильдии, теперь делает из них матросов боевых — а оным нужно оружие, разумеется.

Где Дельбадо Роурих, которого я отправил к мятежному сынку? Уже много времени прошло… Как чувствует себя Амара? На ней контакты с брай и Великой Матерью… Где засел Таренкс Аджи? Голова разрывалась от мыслей, сердце — от массы нерешенных дел, которые надо делать спешно, как можно быстрее и — желательно — одновременно.

* * *

Похоронным поездом назывался ряд карет и повозок, растянувшийся по дороге к Норатору на километр. В первой — открытой — повозке в золоченом гробу возлежала мумия Эквериса Растара, по самый подбородок укрытая серебряным саваном, на стоимость которого бедняцкая семья могла бы купить себе стадо коров. Дальше, цепочкой, одна за другой следовали повозки с останками принцев и принцесс. По причине вполне ясной, оные останки везли в закрытых гробах, куда уложили доспехи и оружие — как боевое, так и парадное. Всего закрытых гробов было шесть. Шесть отпрысков Эквериса Растара погибли при взрыве бального зала. Принцы Хэвилфрай и Мармедион… Принцессы Авердая, Артулия, Невербенда, Варзалия… Я не чувствовал печали. Шествию остро не доставало еще одного гроба — с принцем Варвестом.

За катафалками следовала моя карета, а далее — кареты видных сановников и уцелевших дворян. Впереди, понятно, самые знатные, теперь — из Великих, дальше — мельче — из Умеренных, еще мельче — из Простых, и так до самой крысиной шушеры… Интересно, что чувствовал себя тот, кого Блоджетт, делавший расстановку, определил в самый хвост шествия?

Две сотни Алых сопровождали наш поезд.

Как на зло — стояла прекрасная солнечная погода, хотя мне, под стать настроению, хотелось сумрака и дождя.

Где-то в середину шествия затесались кареты Сакрана и Армада. На эспланаде, где, свернувшись змеиной спиралью, загружался поезд, мы не перемолвились и словом, однако послы смотрели на меня со столь красноречивым безразличием, что ясно было — знают все, мерзавцы, а если не знают — то подозревают, и подозрения их почти перешагнули грань уверенности. Я опасная и странная величина, которую желательно устранить любыми путями до того, как Варвест прибудет в Санкструм. Например, сделать вид, что купились на мои условия, принести половину требуемой суммы… Усыпить мою бдительность, так сказать, а самим готовить мое убийство… Однако господин архканцлер вчера вывернулся из ловушки, которую они подготовили руками Хвата. Экая досада… Знают ли они наверняка, что я готовлюсь к войне? Вот вопрос — так вопрос… Если знают, получается, что играют в неведение, валяют передо мной дурака и, в свою очередь, понимают — что я валяю дурака перед ними. Нет, наверняка они не знают — иначе не приставили бы ко мне соглядатая.

Гицорген — свежий, светлый, умытый, буквально лучащийся здоровьем, сидел на скамье напротив.

— Какая печаль! Какая жалость! — то и дело восклицал он. Похмелье у него, молодого дюжего бычка, прошло быстро.

— Бросьте, барон, — сказал я. — Я не знал своего отца, и, к великому счастью — не знал ни беспутных сестер, ни шалых братьев. Все они для меня лишь пустые абстракции, черные силуэты, их имена — бессмысленные звуки. Понимаете?

Он пришел в возбуждение:

— Но надо же выражать… скорбь! У нас в Рендоре обязательно нанимают плакальщиков! Будь та распоследний подлый крестьянин, или зажиточный купец, или благородный дворянин — все нанимают! И чем больше их идет за гробом — тем почетнее! Иные роды, бывает, соревнуются, собирая до полутысячи плакальщиков. А для похорон нашего обожаемого короля Байри шесть лет назад двор нанял пять тысяч человек!

— И все они плакали?

— Рыдьмя рыдали! — заверил он с девственно-чистой улыбкой. — Такой вой стоял до небес. Ох, Свет Ашара!

Лицемерие. Всюду лицемерие.

Барон извергал водопады слов, время от времени зыркая на меня глазом святой овечки. Но я был уже научен и знал, что передо мной — опытный, и по-своему искушенный в психологии соглядатай, чья задача поймать меня на лжи, расколоть, убедить сомневающихся что я крейн, пришелец, что я намерен бороться за трон.

Я задумался о человеческих качествах такого вот Гицоргена. Чем он живет, к чему стремится? Инфантильный честолюбец, любитель щекотать себе нервы опасностью, или нечто большее? Худшее? Какой-нибудь идейный фанатик возвышения Рендора над прочими странами, такой будет работать с удвоенной эффективностью. А умные фанатики, к сожалению, весьма полезны и действенны… при определенных обстоятельствах.

Гицорген словно уловил мои размышления, а может, прочитал по лицу, примолк, сказал задумчиво:

— Сегодня вы совершенно не нарумянились, не набелились, господин архканцлер! И были так вчера пренаряднейше одеты! А сегодня…

— Вчера была комедия, сегодня — драма. Ни к чему на драму наряжаться. И краситься тоже незачем.

Он крякнул, сощурился.

— Да уж… А вы, когда накрашены, так кажется и лицо другое… И нос и подбородок! И в плечах поуже становитесь…

Мысленно я послал его к черту. Оправдываться — значит косвенно признать свою вину. И что ответить?

— Был у меня приятель, которому тоже казалось, что ему жена изменяет. Так он ее в один прекрасный день придушил. Повесили беднягу. Страшная была история…

Гицорген ненадолго примолк, что-то просчитывая. Поводил взглядом по бархатной, сине-багровой обивке кареты, вздохнул.

— Какие-то у вас прямо-таки красные следы на шее, господин архканцлер!

— От большой любви случается, — веско сказал я.

— О! Вчера, господин архканцлер, вы были на высоте!

— Я всегда на высоте, барон, — буркнул я и осекся. — «На высоте»? А не намекает ли он на мое вчерашнее приключение на чердаке? На скрипучую но прочную доску, по которой мы, сжав зубы от страха, переносили сперва Хвата, а потом и беспамятную Амару? Может — знает? Может — издевается почти в открытую? Черт, так недолго стать параноиком. Ясно, что шпионы и прознатчики везде, но чтобы вот так явно намекали?

— Вчера, говорят, в каком-то доме в Нораторе была знатная заварушка… Алые Крылья вроде бы накрыли целую банду душегубов! Страх какой… резня была, да и пожар! Не слышали, господин Торнхелл?

Угу, прослышал, щупает.

Я пожал плечами.

— Алые Крылья в ведении капитана Бришера, охраняют городские ворота и помогают городской страже наводить в городе порядок. Пусть стараются.

— Жертвы…

— Я не забиваю себе голову такими мелочами, барон. Они наемники, и рождены для войны и возможной гибели.

Сказал и подумал: а ведь становлюсь циником. Вчера погибло тридцать славных ребят, а меня… меня и правда это не слишком печалит. Учусь мыслить глобально, как и надлежит политику. А на глобальном уровне потери в тридцать человек — ничтожны. Но умерли-то они за меня и из-за меня! Должен переживать, а? Закостенел, не переживаю. Профессиональная деформация, как у врачей. Иначе к чертовой матери сгоришь на работе.

Вместо продолжения беседы я вытащил из ящика под сиденьем бочонок с виски и два серебряных кубка. Оставалось в бочонке уже совсем немного, но на двоих, один из которых совершенно не припит, — хватит.

При виде бочонка Гицорген неразборчиво крякнул.

— Напиток сей дает свободу духа… над плотью! — заметил я. — И ты воспаряешь в горние выси, отринув все томления и заботы!

Барон сглотнул, на молодом, румяном лице его появилось странное выражение — смесь страдания и вожделения.

— Зверское зелье! Пьянит гораздо лучше вина, да так быстро и легко… И надолго! Но каково пробуждение!

Я пожал плечами и наполнил оба кубка.

— За все надо платить, барон.

Вскоре мы въехали в Норатор, и в теснинах улиц наш похоронный поезд быстро запутался. Я слышал пчелиный гул, но не смотрел в окно: толпы горожан вышли на улицы. Гицорген уже основательно набрался и клевал носом. Я боролся с искушением выбросить его на середине пути.

Железо. Оружие. Доспехи. Где же мне это все найти за короткий срок? Ответ: нигде. Возможно, если поскребу по сусекам… Изыщу внутренние резервы. Сусеки — вещь нужная. Иногда они, резервы эти с сусеками, преподносят сюрпризы.

Величественное здание Главного Храма, где я — прошло ведь совсем немного времени! — с великими трудами получил мандат архканцлера, мелькнуло в окошке. Похоронный поезд начал выползать на площадь, возницы обучено завели катафалки и мою карету с охраной к самому подножию храма, прочие экипажи заезжали, выстраивая на площади огромную спираль. Гицорген дрых. Я спрыгнул на брусчатую мостовую, услышал слитный гул и взмахнул рукой. Народ жался к домам, в оцеплении участвовали Алые и городская стража. Окруженный десятком Алых, я взошел на пять ступенек и снова приветственно и торжественно махнул рукой.

Высший клир дожидался меня под навесом портика. Кардинал Омеди Бейдар в черной с золотом рясе, и еще десяток разномастных церковных сановников в рясах цвета спелой сливы.

Блоджетт успел дать наставления, и я знал, что входить в храм следует только после того, как туда торжественно внесут гробы. Затем войду я и прочие официальные лица, начнется погребальная панихида, после чего гробы отправят в склепы под храмом для вечного пристанища.

Пришлось ждать. Площадь сдержанно шумела.

Лицемерные стервятники — Сакран и Армад — пробились ко мне и отвесили легкие поклоны, наклоняясь так, будто уже готовились клевать труп страны.

— Господин архканцлер! — воскликнул Армад, обшарив меня взглядом. Ей же ей — Гицорген донес, что вчерашний «я» был на себя несколько не похож.

— Госп… А где барон Гицорген? — воскликнул Сакран.

Я сделал вид, что с трудом соображаю, качнулся в их сторону и дохнул.

— Барон утомившись спит в карете. Не нужно его… ик!.. тревожить. Ему сейчас очень хорошо!

Они не поверили, Сакран сбегал к карете, заглянул, потом влез, видимо, проверял пульс и дыхание барона, вернулся раскрасневшийся.

— Пьян. Спит, — сказал-доложил Армаду.

Интересно, кто и как разрабатывал план вчерашнего покушения? Не просто так ведь перевезли в Норатор банду головорезов. Похоже — только похоже! — Хвату был дан карт-бланш, и он действовал, исходя из своих соображений. Значит, о вчерашнем фиаско, и вообще о том, что покушение было, Сакран и Армад знают смутно или вообще не знают. Хват, возможно, еще позавчера доложил, что готов меня прищучить, но как будет выглядеть покушение — послам не сказал. Если исходить из этой посылки — я по-прежнему чист, вернее, конечно, меня подозревают, вон, как осматривают — тот ли я Торнхелл, не подставной ли персонаж?

Алые пронесли мимо гроб с Экверисом Растаром. Голова монарха качнулась, веки, почудилось, дрогнули. Вот сейчас распахнет глаза и уставится на меня осмысленно, с укором! Что делаешь со страной, архканцлер, бастард мой дорогой? А? У тебя времени с гулькин нос, вот-вот прижмут, а ты тут стоишь, балду пинаешь!

По моей спине прошли мурашки. Время, отпущенное на узловые решения, почему-то сжалось буквально до пары суток — я чувствую это так остро, что дыхание сбивается.

Я взял быка за рога.

— Я намерен отречься! Вы обещали деньги… через восемь дней! Семь… шесть… пять… сколько там еще осталось? Деньги — и грамоту!!!

Армад с трудом сдерживал отвращение — по всей видимости, не любил пьяных, либо же сам когда-то пил и завязал, а, как известно, нет большего ненавистника пьянчуг, чем завязавший алкоголик.

— Мы вынесли решение! Новое решение! Нужную сумму, арканцлер Торнхелл, вы получите сразу, когда на ступенях храма Ашара, вон там, — он ткнул пальцем под портик, где стояли клир, — со всеми полагающимися формальностями подпишете отречение!

Вот как. Вы все-таки знаете, что покушение не удалось, и времени разрабатывать новый план у вас нет…

Сакран сказал, мельком бросив взгляд на закрытый гроб с каким-то из принцев:

— Взамен вам будет пожалованы остальные деньги, охранная грамота и титул светлейшего герцога!

В вышине тяжко ударил колокол: бу-м-м-м! Почти в унисон с ним ударил второй: ба-м-м-м! Затем руки монахов, раскачав била, принялись выводить унылый и тягучий похоронный звон.

Я задрал голову, не забыв пьяно покачнуться. Две башни Храма — две звонницы — высоченные, квадратного сечения, с зубчатыми верхушками — накренились, вот-вот упадут! Отсюда сквозь окна-прорези я не видел колоколов, но звенели они будь здоров, даже в голове загудело.

— Это больше, чем я мог ожидать, г-господа.

— Это не все, — сказал Сакран с нажимом.

— Нет, не все, — повторил Армад.

— Вы отречетесь через три дня, господин Торнхелл, вот здесь, на ступенях Главного Храма Ашара в Санкструме.

Сердце кольнуло. Три дня? За это время Бришер не успеет вернуться, да он еще и не доехал до гор Шантрама… А мои войска… Черт… Ах ты ж…А пушки?

У меня ничего не готово!!!

Я чуть не завопил, как Анира Най — «Вы же мне крылья подрезаете!». Я не успею подготовиться к войне, организовать оборону! Я ничего не успею! Меня можно будет взять голыми руками! Почему же они ускорились? Узнали, что покушение не удалось? Поняли, что деятельно готовлюсь к войне? Насторожились из-за сожженных кораблей? Хитрые, хитрые бестии!

— Но вы же говорили… две недели…

— Мы пересмотрели наше соглашение, — сказал Армад.

— Вам, в сущности, нет разницы, когда отречься, — сказал Сакран успокоительно. — Неделей раньше, неделей позже, верно, Торнхелл? Ведь мы все обсудили ранее и пришли к единому и удовлетворяющему всех согласию. Ведь правда, Торнхелл? Правильно?

Он спрашивал будто с насмешкой. Будто наверняка знал, что я вожу их за нос.

Где-то я очень крупно прокололся. Но где?

Колокола вели погребальную песню. По Растарам. По Торнхеллу. По Санкструму.

Не будь я действительно немного пьян, я бы выдал себя — без сомнения, выдал! Но алкоголь помог сдержаться, хотя и великих трудов мне это стоило.

А ведь они смотрели, смотрели внимательно, два стервятника, искали в моем лице, взгляде, поведении следы паники.

А вот хрен вам, подумал я свирепо: не на того напали! Мы еще поплаваем, мы еще побарахтаемся! Соберу все силы, в кулак соберу, и так вам вмажу, что мало не покажется! Если помирать — так с музыкой! Но напоследок… нет, прочь мысли про «на последок». Я смогу и теми силами, что у меня есть, доставить вам неприятности, если надо — свяжу боем, свяжу обороной ваш экспедиционный корпус, продержусь, пока не нагрянет Бришер с подмогой.

— Да в общем… мне действительно все равно, господа, — пробормотал я. — Однако все это так неожиданно, так внезапно…

— Вы отречетесь через три дня, — сказал как припечатал Армад. — Это будет…

— Воскресенье, — подсказал Сакран голосом трескучим, как у простуженной вороны.

— Вы отречетесь через три дня, — повторил Армад. — В противном случае — никаких денег.

— Никакой охранной грамоты! — добавил Сакран.

— Мы объявим вас узурпатором.

— И будем считать Адору и Рендор в состоянии войны с Санкструмом.

— Считайте это нашим ультиматумом, господин Торнхелл.

Я растерянно повел руками.

— Господа… Не будем усложнять, господа. Я, разумеется… Я отрекусь! Но господин Блоджетт… И иные мои соратники… Они будут ужасно недовольны!

— Нас не интересует их недовольство, — проговорил Армад. — Вы переговорите с ними сегодня вечером, и дадите нам окончательный ответ завтра утром.

— Примите наши соболезнования, Торнхелл, — с оттенком пренебрежения бросил Сакран.

С тем они и ушли.

Глава 36

Глава тридцать шестая

Колокольный звон устремлялся в неприветливое небо, где кружили потревоженные то ли вороны, то ли голуби, то ли те самые кожаны, из которых добывали фракцию для черного мора. Солнце было затянуто блестящей, как речной перламутр, облачной пленкой. Я подумал, что днем, наверное, будет накрапывать дождь, а кровь, бурля, бежала по жилам, и сердце подстегивало ее, болезненно содрогаясь под рубашкой.

Никогда у меня не было панических атак. То есть — в Санкструме я боялся, и боялся по-всякому, но вот так — чтобы тряслись руки, потел затылок, выпрыгивало сердце и разум уплывал куда-то ввысь, к небесам — вот так я еще не боялся.

Сообщение послов вогнало меня в натуральную панику.

Послы растворились в толпе сановников. Подняли ставки и свалили, гады! Тут же со стороны портика сбежал, подобрав рясу, Омеди Бейдар. Ростом он по плечо Алым. Однако деловито, действуя жилистыми кулачками, распихал мою охрану, прорвался, остановился ступенькой выше — таким образом, сровняв свой рост с моим.

— Господин архканцлер!

Я медленно приходил в себя. Моргал. Старался глубоко дышать.

— А?

Он бросил мне руку для поцелуя, затем вспомнил, как я прокатил его на приеме и суетливо скрыл руку за спину.

— Все гробы занесены и установлены в надлежащих местах внутри храма, сейчас мы воскурим благовония и начнем панихиду!

— Очень хорошо, — замедленно произнес я. Мир, как будто, постепенно возвращался в прежнее состояние… Или это я втягивался обратно в этот мир. Здесь еще было много нерешенных дел.

— Хотел бы перемолвиться с вами, господин архканцлер, пока есть время… — Его черные умные глаза обшарили меня, даже в нагрудный карман заглянули, отметили, верно, и то, как быстро пульсирует на шее вена. — Не буду говорить про ужасную, поносящую меня статью в «Моей империи» — Ашар судья этому подлому хоггу Бантруо Рейлу, который, как мне ведомо, работает на вас… Бездушному мерзавцу нет места в Свете Ашара, и гнев божий обрушится… Однако нет, нет, я хотел поговорить об ином… И даже жизни брата Литона, да падет гнев Ашара на его голову, я не стану просить, хотя, видит Небо, сей беспутный брат заслужил своими деяниями смерти! Я прознал, что вы намерены отречься от трона в пользу всеблагого Варвеста, чьи деяния на благо церкви Ашара известны повсюду!

К чему ты, старый подлец, клонишь? То, что страна окажется под тотальным протекторатом Адоры и Рендора, тебе, как видно, по душе. И ни за что не поверю, что ты заранее не узнал от Сакрана и Армада о моем отречении! И на приеме, когда требовал в горячности от меня голову Литона — знал, но желание прищучить опасного смутьяна все равно погнало тебя к моему трону.

— Разумеется, я буду отрекаться, — сказал я. — Я не карьерист. Когда там? На следующей неделе… А, нет, в это воскресенье… Ну, вы же сами знаете когда.

Омеди Бейдар суетливо кивнул.

— В воскресенье!

Что и требовалось доказать. Послы переговорили с тобой еще вчера, изложили план… Тебе все известно, ты просто намерен меня прощупать… Не дам ли слабины, не пойду ли в отказ, не выкину ли коленце.

— Великодушный ваш порыв заслужит уважение в веках! И поэты воспоют…

— Да-да, обязательно воспоют, — подтвердил я. — А вы приложите все усилия для должной организации. Не корову все-таки продаем…

Он заморгал белесыми ресницами.

— Э-э…

— И даже не холощеного быка. А цельное государство. Это ж сколько денег уплывает!

— Да-да, трон…

Я сказал шепотом, показав взглядом на Алых, что стояли, отвернувшись, на расстоянии пяти метров от меня, однако же даже сквозь колокольный звон могли услышать:

— Эти прощелыги Сакран и Армад посулили мне сто тысяч… Но дали всего пятьдесят! Я боюсь, что после отречения не получу от них ни шиша!

— Получите! Обязательно получите! — заверил он горячечным шепотом. — Я все подготовлю для вашей абдикации*… Необходимо собрать все фракции, всех баронов, знатных людей Норатора и окрестностей… Дабы соблюсти все формальности, и отречение было официально принято, и дабы всякие маргинальные группировки… — Он выразительно скосился на Блоджетта, который уже маячил неподалеку. — Не выдвигали затем ненужных и противозаконных претензий и не начались разные… э-э… либеральные движения среди горожан, среди которых вы почему-то успели снискать популярность.

Я усмехнулся про себя. Давай, кардинал, действуй! Церковь Ашара собственными руками соберет на площадь нужных мне людей — весь цвет Санкструма, ну, во всяком случае, тот цвет, который успеет прибыть за три дня. Соберет, чтобы я… Да, я сделаю это! Слухи о моем отречении, конечно, уже ползут среди дворян, послы озаботились, но это не страшно. Всегда умелый человек сможет развернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов. Особенно если в его распоряжении много золота и… личная газета.

Хочется, конечно, порвать в клочья все интриги, действуя на манер какого-нибудь Конана, царь я или не царь? Но, во первых, не царь, а во-вторых, нахрапом в здешней политике ничего не решишь, только хитростью.

За эти три дня нужно успеть… многое.

Придется успеть, если хочу выжить.

Цейтнот? А разве все время, что я в Санкструме, бывало иначе?

Ничего, справимся.

Сердце постепенно выравнивало ритм. Паническая атака схлынула, растворилась… до следующего раза.

Катафалки отъехали, освободили место для вельможной толпы. Блоджетт и младшие сенешали суетились, выстраивали сильных мира сего по ранжиру. Все эти уважаемые и правильные люди трепетно относились к тому, в какой очередности заходить в храм. Среди вельмож я увидел Баккарала Бая — все так же, на носилках, которые держали шестеро дюжих охранников. Ну да, хоггов в храм Ашара, вроде бы, не допускают — нет души, и тому подобное, но если хогг космически богат, для него делают маленькое исключение… Деньги, только деньги творят истинные чудеса!

Толпа горожан сдержанно шумела.

Омеди Бейдар учтиво откланялся и развернулся уходить.

Я спросил в спину, шепотом заговорщика:

— Кстати, кардинал, не можете ли одолжить мне две тысячи золотом?

Он развернулся резко, будто его ужалили в известное место.

— О… господин архканцлер… сумма слишком…

Я дружески — и прилюдно! — положил ладонь на его хилое плечо.

— Да ладно вам, ни за что не поверю… Церковь Ашара при Санкструме славится своими богатствами!

Пусть думает, что я трусливая дешевка, собираю деньги для бегства.

— О, господин архканцлер… Сумма… Пожалуй, я смогу собрать…

— Нужна мне к концу панихиды! — Я еще понизил голос. — Две тысячи! Из рук в руки! И никаких отговорок я не принимаю!

Кардинал ошалел от напора, поспешил уйти. Оглянулся уже на вершине лестницы, хлестнул взглядом презрительно-надменным. Да-да, я трусливое ничтожество, собираю по копеечке там и тут… Так послам и доложи. Пусть думают, что я не хочу отрекаться — а намерен удрать куда подальше еще до отречения. Пусть думают. Это дезориентирует их, пусть даже слегка, немного.

Ко мне пробился лейтенант Ричентер в сопровождении богато одетого горожанина, по виду — купеческого сыночка, в котором я опознал одного из студентов Шутейника. В таком виде он не вызовет особых подозрений у вельмож, что прожигают меня взглядами: лейтенант дворцовой гвардии, имеющий доступ к телу архканцлера, за деньги привел с просьбой какого-то небедного горожанина — бывает, бывает, никто не удивится.

— Пришли известия от Валтора, — доложил студент скороговоркой. — Благодарит за газеты, все видел и счастлив. Был допущен к Ренквисту дважды. Велел передать, дословно: «Ренквист начал шевелиться. Всеобщая военная повинность. Сказал мне так: Адора спешит в Норатор, прибудет к этому воскресенью. Грядет Месяц Жатвы».

Еще один ушат холодной водицы мне за шиворот. Потребовалось все самообладание, чтобы не выругаться. Сакран и Армад готовят не просто вторжение, а точечный удар с далеко идущими последствиями. Они подчинят Норатор и срочным образом коронуют Варвеста. Буду я отрекаться от трона или нет — уже не особо важно. Варвест объявит себя императором в любом случае, а дальше страна рухнет в пучину войны… Или не рухнет. Возможно, экспедиционный корпус Адоры отрежет Варлойн от поставок продовольствия, и я — вместе с ошметками несформированной толком армии — буду вынужден сдаться.

Цейтнот. А Бришер еще даже не добрался до гор Шантрама… И пушки не готовы, а готовых — всего восемь… Порох да ядра успеем, пожалуй, за эти дни изготовить, но не более того… Написать Атли? Слезно попросить помощи степняков? Эту мысль в последние дни я обкатывал и так и сяк… Но не факт, что она уговорит своего отца помочь, да и не успеет, конечно…

А ну-ка стоп! Я знаю точное место вторжения. Это огромный плюс. Вторжение не будет массированным, это действительно рассчитанный точечный удар, которому можно противодействовать!

«Адора спешит в Норатор…»

Если известие от Ренквиста, конечно, не деза…

Возможно, если вывернусь наизнанку, появится надежда… Только бы направить экспедиционный корпус на высадку туда, куда я захочу! Прибегнуть к манипуляции… Да, попробую это сделать!

Что такое Месяц Жатвы, студент не знал.

Колокола били так, что, казалось, вот-вот обрушат обе башни храма.

Я отпустил студента. Ричентер произнес, слегка помявшись, вроде бы даже немного стыдясь:

— Господин архканцлер, вчера… значит, в казармах… Вчера был общий сход, значит, в казармах.

Я знал, к чему он клонит.

— Хвата я не отдам.

Он помотал головой, щеки пошли рдяными пятнами.

— Понимаем! Уже обсудили! Едва изловили гадюку! Но Нечестивые, все кто есть, включая двух женщин, значит…

— Хотите публичной казни?

— Нет, господин архканцлер. Просто отдайте их нам! Поверьте, мы не кровожадны, но…

У меня вдруг здорово заломило виски, в глазах защипало. Каким именно пыткам будут подвергать Нечестивых, прежде чем умертвят, знать не желаю. С точки зрения гуманизма — их следует просто повесить, но Алые мне этого не простят. У них свои законы и традиции, и в данном случае я обязан им подчиниться.

— Забирайте, лейтенант, всех, кроме одного — а кого, решите сами. Мне нужен он будет для допросов и как возможный свидетель сговора Адоры и Рендора против Санкструма… Родичам погибших я выплачу по сотне золотом… Составьте списки… Забирайте Нечестивых, и чтобы больше я о них не слышал. И воплей от пыток чтобы не слышал. Завтра я хочу побеседовать с Хватом. Как он, кстати?

Лейтенант приподнял шлем, отдулся и вытер взмокший лоб.

— Все хорошо… Спасибо вам, господин архканцлер, ребята этого не забудут! И за деньги семьям спасибо! Хват? Скверно. Трясет его, вроде как лихорадку подхватил. Лицо бледное, в глазах туман. Мы при нем неотлучно сидим, и лекарь наш там. Пытался он напоить отваром эльфа — тот выблевал все. Воду кое-как выпил. Молчит, ни слова не говорит… Вид у него как бы безумный… Но не безумный! Не знаю даже, как пояснить… Вроде как он внутрь себя смотрит… Не ждал он, что его пленят, ей же ей не ждал, задница тощая!

Эльф, убийца с тысячью лиц… Хитрый и верткий. Считал себя неуловимым, возгордился… С радостью принимал заказы на убийства жалких людишек…

Во французской истории восемнадцатого века был такой Картуш. Пройдя выучку у бродячих актеров, стал разбойником, умело меняющим обличья. Его парижская банда, состоящая из боевиков и осведомителей, насчитывала больше тысячи человек. Картуш был реальной ночной властью, он был неуловим, окружив себя десятками двойников. Он даже обнес королевский дворец однажды. Но безнаказанно заниматься грабежами могут лишь короли да политики. За большое вознаграждение Картуша сдал его же подельник. Не выдав никого под пытками, Картуш, поняв на эшафоте, что ни один — ни один! — член его банды не рискнет выручить главаря, слил четырехсот своих подельников. Реальная жизнь порой богаче любой выдумки…

Хват был лишь бледной тенью Картуша. Маньяк, ловко меняющий обличья, вообразивший себя неуловимым, малодушно погрузился в прострацию, оказавшись в плену. Оставалось молиться, чтобы его сердце и разум выдержали, чтобы он не умер от банального страха. Завтра я приведу к нему Великую Мать.

* * *

Храм подавлял своими размерами.

Гробы из черного полированного дерева (фамильные гербы, памятные надписи и голубые ленты прилагаются) стояли у подножия алтаря. Между гробами курильницы, откуда наплывает удушливо-сладкий, воняющий цветущими магнолиями дым — аналог местного ладана. Сам алтарь — прямоугольная глыба грязно-белого мрамора — располагается на плоском и широком возвышении таким образом, что все, кто находится в зале, должны задирать голову и выражать почет и благоговение, даже если сами того не желают.

Выл, потрясал дланями Омеди Бейдар, переходя от гроба к гробу. Все кардиналы, надев низкие квадратные шапочки, повторяли движения Бейдара, выстроившись лицом к зрителям. Прочие клирики — рангом пониже — собрались за алтарем и у стен, особенно много их было у арочного входа, что вел в крипту-подземелье, куда на вечный покой унесут после панихиды гробы.

Сногсшибательно унылое зрелище. Свет ламп с ближайших колонн отражался от блестящего, натертого мумифицирующим бальзамом лица Растара.

Существует три вида негодяев. Показушные святоши, показушные патриоты и показушные праведники. Нынче в храме богато были представлены все три вида.

Огромный зал — центральный неф — заполнен народом. Боковые нефы, отделенные массивными колоннами — тоже набиты людьми, но куда менее знатными. В целом Храм Ашара принял около тысячи человек и несколько знатных хоггов. Меня отсекала от них цепочка Алых. Если обернуться, за плечами гвардейцев увижу в первых рядах и Таленка, и капитана городской стражи Дорри, и когорту послов, и многих знатных царедворцев, и, конечно, Великих, бывших в фаворе. Возлежал на носилках Трастилл Маорай — ярость и злоба давали ему энергию жизни.

У подножия алтаря я был один, как перст, и чувствовал себя неуютно. Чтобы занять мысли, быстро сложил в уме завтрашнюю передовицу, направленную, прежде всего, Сакрану и Армаду. Набросал я ее языком желтушной прессы — понятным и эмоционально близким любому.

«Черный мор в порту не утихает!

Десятки трупов каждый день!

Порт Норатора стал царством кошмара!

Несмотря на принятые меры, черный мор продолжает бушевать в карантинных бараках. Трупы сгружают в отдельное здание и с сегодняшнего дня начнут сжигать прямо на территории порта.

К счастью, благодаря нашему архканцлеру Арану Торнхеллу черный мор не сможет вырваться за пределы порта! Он установил прочные кордоны, за которые не вырвется ни один больной!»

И еще одна заметка — специально для послов.

«Возможно, для морских судов в скором времени приспособят старый порт Норатора. Огромное пространство, на котором можно выстроить целую армию, стоит без дела — куда это годится?»

Нужно приказать Кроттербоуну постоянно жечь костры, пусть дымы стоят над портом. Дрова ему будут подвозить исправно. Блеф не должен раскрыться, весь город должен поверить. Но прежде всего в чуму в порту должны поверить Сакран и Армад.

Блоджетт остановился рядом, тяжело вздохнул; я увидел, что руки его трясутся. Главный сенешаль — распорядитель местных протоколов, и даже при том, что ему помогали другие сенешали, изрядно устал организовывать и указывать. И мне надо его слушать — ибо нарушать местные регламенты знаковых, вроде похорон, церемоний не рекомендуется.

Я кашлянул; главный сенешаль тот час обратил на меня взгляд умных собачьих глаз.

— Г-государь?

Я задал вполголоса вопрос, который давно вертелся на языке — отголосок не вполне оформившегося еще предположения:

— Блоджетт… Всех ли почивших Растаров превращают в мумий? Или для Эквериса сделали исключение?

— Всех, г-государь! Лишь ныне исключение сделано… для останков принцев… Ибо… вы же п-понимаете…

Их собирали по кускам.

— Понимаю. И все они веками успокаивались в крипте под главным храмом Ашара?

— Да, государь!

— Мужчин хоронили в царских одеждах?

— Обычно, по ста… старому обычаю, в гроб кладут в доспехах и с оружием!

Вот оно как…

— Всех императоров, принцев крови?

— Да, и даже д-дальних родичей имперской фамилии! Достойное погребение! И изысканный приют не только лишь для Растаров, но и для всех благодетелей имперского дома!

— То есть тех, кто башлял императору?

— Не понял, ваше сиятельство? Ваше величество! — Он специально делал оговорки, хитрый лис, приучал меня к имперскому титулу.

Я легонько постучал ногой по диабзовому черному полу, чьи плиты за века изрядно вытерлись, вплоть до глубоких выемок:

— Здесь, под моими ногами, лежат останки тех, кто приносил Растарам богатые дары?

— Да-да, о да! Они за… заслужили своей щедростью место в к-крипте под главным храмом Ашара! Внизу огромная крипта, и монахи ее все время расширяют… Есть отделения для мужской части, для женской… Для видных рыцарей. Есть отделение, где похоронены святые девственницы…

Он прервался, ибо Омеди Бейдар особенно сильно взвыл, достал из кармана рясы жемчужные четки и начал потрясать ими над головой Эквериса Растара.

— Еще раз. Здесь полтысячи лет…

— Намного больше, государь! Простите, что перебил!

— Здесь много сотен лет хоронили Растаров, а также людей, которые подносили имперскому дому великие дары.

— Именно так, г-государь!

— И все захоронены в виде мумий… — На самом деле, в местном языке не было слова «мумия», термин звучал как «нетленный покойник».

— Да! Ибо лишь в виде мумии можно попасть в к-крипту на вечный покой! Мужчины в доспехах и с оружием — ибо так полагается по древнему уложению. Женщины в богатых платьях и с драгоценностями…

Помимо воли я скосился вниз, внимательно разглядывая пол.

Когда панихида закончилась, гробы начали торжественно, под колокольный звон сносить в крипту. Двинулись туда и мы.

Раньше я полагал, что в могильной крипте темно, вонь, паутина, крысы, не видно ни зги, все надо ощупывать трехметровой палкой. Оказалось наоборот: сухо, тепло, комфортно, на стенах — лампы. Это было разветвленное, многоуровневое подземелье с низкими шатровыми потолками и прочными колоннами из кирпича. Отделение Растаров было неподалеку от входа. Гробы располагались в нишах кирпичных стен, и тянулась эта радость куда-то во тьму.

Мы вошли с Блоджеттом, кардиналом, частью клира. Алые принялись заносить гробы, вкладывали их в стенные ниши и прикрывали эти ниши железными заслонками.

Железо, хм…

— Три коридора для Растаров, господин архканцлер, — поведал мне Бейдар голосом сбивчивым после служения. — И мы постоянно расширяем крипту, дабы иметь место для новых захоронений.

Он говорил и говорил, увлеченно читал мне лекцию об устройстве подземелья, борьбе с сыростью и крысами, а я стоял и думал: знает ли он, что я крейн? Ведь знает, точно. Подробности о крипте известны каждому горожанину, а значит, нет смысла в такого рода лекциях. Их будут читать лишь пришельцу, который об устройстве крипты ни ухом, ни рылом…

Вдруг я заметил, как вдоль стены крадется Гицорген. Лицо он имел по-детски сосредоточенное, с закушенной губой — ну точно ребенок, задумавший шалость. Подкравшись к кардиналу сзади, он молодецким ударом, с воплем сбил с него квадратную шапочку.

— Х-ха-а-а!

Он взглянул на меня и подмигнул. Был мертвецки пьян, это ясно. У пьяных, даже мертвецки, иногда включается в заднице очень мощная батарейка.

— Там еще оставалось! Я допил, что оставалось… И сразу к вам, господин архканцлер! А тут… ни одной женщины… Голые женские ноги, вот что меня возбуждает! Вы знаете, эти бедра… Лишь стоят задрать милке юбку…

Я кивнул Алым, Гицоргена схватили под мышки и потащили к лестнице.

Все-таки он тупой мужлан. Шпион-дешевка. И этого урода я боялся?

Бейдар поднял шапочку, отряхнулся, однако ораторский запал в нем, конечно, пропал. Он что-то бормотал себе под нос.

А я стоял посреди коридора и думал.

Если принять во внимание, что мумификация препятствует разложению, значит можно предположить, что мечи и доспехи в гробах в достаточно хорошем состоянии. А еще железные ставни-заслонки, и отсутствие сырости… Что-то сразу пойдет в дело, что-то придется обточить, что-то — перековать, в самых запущенных случаях — оружие и доспехи пойдут на переплавку. Но в целом — в крипте храма Ашара скрывался огромный Клондайк, внутренний резерв — финансовый и оружейный, на который просто необходимо наложить лапу. Уцелевшие Растары возражать, по ясной причине, не будут, с прочими фамилиями… Я договорюсь и с ними, пообещав им халявные места рядом с имперскими мощами.

Железо. Оружие. Драгоценности.

Все, что нужно для войны

Все, что нужно для победы.

Придется тебе, Аран Торнхелл, стать официальным расхитителем гробниц.

*Официальное отречение от престола.

Глава 37

Глава тридцать седьмая

С утра во дворце подозрительно тихо, придворные попискивают как мышки и жмутся к темным углам, откуда стреляют на меня бусинками глаз. Подозреваю, слухи о моей скорой абдикации просочились от господ послов на похоронах, и за вчерашний вечер разлились по всем закоулкам Варлойна.

В Санкструме не в обычае устраивать поминки, так что наш похоронный поезд вернулся во дворец изрядно прореженным. Дорогие гости разъехались по домам, хотя многие и многие, едва мы поднялись из крипты, пытались принести мне соболезнования. Как и в нашем мире, соболезнования сильным мира сего преподносятся с целью саморекламы — авось сильный тебя отметит, запомнит, что в последующем может принести значительную пользу.

Когда я уже садился в карету, меня нагнал Омеди Бейдар; двое кардиналов за ним, отдуваясь, несли сундучок. В нем оказалось ровно две тысячи золотом. Просто чудо расчудесное! Как видно, послы приказали Бейдару меня умаслить, они все-таки полагали, что я спешно выдираю деньги откуда могу, покуда кормушку не прикрыли. Я прибавил еще тысячу и вечером под расписку отдал средства Ричентеру, пусть распределит среди семей Алых, что погибли. Сказал еще следующее: все семьи тех Алых, которые пали от рук Нечестивых, берутся под опеку короны. Это значит: ежегодный пансион, а дети могут рассчитывать на учебу при Университете. Он благодарил и, в свою очередь сообщил сухо, что о Нечестивых я больше могу не вспоминать.

— Оставили одну бабу, — сказал еще суше. — Ребра у нее сломаны, дышит еле-еле.

Та самая, что пыталась убить Амару…

— От прочих ничего не узнали толком…

Значит, перед смертью их подвергали тяжким пыткам.

— Лейтенант, — произнес я. — Я поговорю с Хватом и с этой… убийцей. Но, скажу вам по секрету… Впрочем, к черту секретность: расскажите об этом всем Алым! Но не сейчас, а через… В воскресенье расскажите. Так вот: истинные заказчики акции в доме Реннира Доловаца — послы Адоры и Рендора, Сакран и Армад. Пытаются меня устранить, подозревают, что я не хочу отдать корону… Работают на упреждение.

Сказал и подумал: а ведь правда, послы через подставных лиц наняли целое киллерское бюро, препоручив его заботам Хвата, с которым, явно, имели давно налаженный контакт. А вот чего я Ричентеру пока не сказал, так это того, что кто-то из Алых был, несомненно, подкуплен, и сообщал послам все новости, какие только мог узнать… Скорее всего, он не высокий чин, о том, что я намерен сохранить корону, знают только Бришер и Ричентер, и им приказано не трепаться. Когда прибудет Бришер — я сообщу ему о подозрениях, дальше пусть сам копает, шпиону нужно будет устроить ловушку.

Ричентер напряг плечи:

— Но вы же не собираетесь… сдаваться?

— Даже и не думаю, — ответил я.

Ричентер одобрительно кивнул. Горцы, как и степняки, никогда не приняли бы моей сдачи после громких слов о победе, и, яви я им слабину, мгновенно перестали бы меня уважать. Я могу лавировать в определенных пределах, но мне запрещено публично демонстрировать страх, малодушие, слабость.

Ох, тяжела ты, шапка политика…

И очень одиноко мне без Амары.

— Нужен еще бочонок виски, лейтенант, — сказал я. — Срочно. Сегодня. Можете из своих запасов. Я заплачу золотом.

* * *

Спал без снов, зато просыпался раза три, задыхался. Апноэ, остановка дыхания во сне… На Земле с таким не сталкивался, а вот Торнхелл, увы, был подвержен в моменты острейшего стресса. Три дня на все про все, а там — или пан, или пропал, такой цейтнот вгонял не то что в стресс, а буквально сводил с ума.

Кот сторожил меня, лежа в кресле, и всякий раз, приподняв голову от подушки, я наталкивался на два внимательных, блестящих и круглых глаза. Известно, что кошки связаны с потусторонними силами, так что Шурик, полагаю, оберегал меня не только от внешних угроз вроде достопамятной змейки.

Когда я, наконец, выбрался из кровати, кот с видом смертельно уставшего человека пыхнул носом, перепрыгнул на кровать, где вытянулся и по-настоящему задрых.

Завтрак дожидался на столе в кабинете. Туда же Блоджетт доставил почту. Среди бумаг оказалось письмо от великого прозреца, его подбросили в бумаги одного из моих секретарей. Написано, как всегда, емко, в завывающе-пафосном стиле:

«Рати мои несметны. Бойцы мои закалены. Скоро я двину их к Норатору. Тебе не укрыться от Месяца Жатвы. Заклинаю: не принимай корону, если хочешь жить…»

Содержательные угрозы. Я нервно усмехнулся. Прозрец не дурак, но не понял, что, заклиная меня не принимать корону, ненароком выдал, что работает на Сакрана и Армада, или, по крайней мере, является их союзником. Ай-ай-ай, прозрец, так проколоться! Никакой ты не прозрец, а хитрый сукин сын, вошедший в коллаборацию с Варвестом. Что тебе пообещали, а? Или — что ты пообещал? Ничего, и до тебя доберутся мои длинные руки.

Гицорген уже дожидался в приемной: чистый, умытый, в прекрасном серебристом кафтане. Во взгляде необузданная энергия, лишь круги под глазами демонстрируют, что спал не очень, что похмелье все-таки крепко держало за горло всю ночь.

В принципе, можно приказать арестовать этого мужланистого хитреца, но ведь тогда Сакран и Армад окончательно убедятся, что я не стану отдавать корону. Пока Гицорген при мне, они лишь подозревают, а вот попытайся я от него отделаться буквально, их подозрения перейдут в уверенность, и тогда планы мои могут пошатнуться. Как минимум, под вопросом окажется план заманить экспедиционный корпус в старый порт. В общем-то, Гицорген мне сейчас даже полезен — я могу через него сливать дезу послам, и это очень хорошо. Сами не ведая того, они подбросили мне чудесную возможность влиять на их решения.

К счастью, вчера, пока барон отсыпался, я успел отдать кое-какие приказания.

Перформанс Гицоргена в крипте был как минимум забавен, но я счел долгом его пожурить — мягко, будто демонстрируя неуверенность, неспособность обуздать человека более сильного, чем я. Мямлей выступил, говоря проще.

— Насчет голых женских ног — я с вами солидарен, но во всем остальном… Опозорить захоронение… В такой день…

Глаза барона озорно блеснули:

— Ну вы же сами сказали, господин архканцлер: вам на родичей того, с высокой колокольни, разве нет?

Я не ответил. Гицорген играл с огнем, дерзил почти открыто, щупал пределы моего терпения. А я смолчал, пусть думает что я тряпка. Интересно, поверит?

— Куда сегодня, господин архканцлер? — спросил Гицорген с интересом. — К девочкам либо в игорный дом?

— Гулять по Варлойну. Скоро я навсегда его оставлю. Хочу насладиться последними днями власти.

— О, вы всегда сможете здесь бывать! Уверен, государь Варвест с радостью примет вас в любой день!

Нет слов. Он ведь ломает комедию в открытую. Но понимает ли, что я тоже перед ним в куклы играю?

Мы вышли из приемной, двинулись по Варлойну. Такие прогулки я иногда совершал и сам, чтобы научиться, в конце-то концов, ориентироваться в этом чертовом дворце, похожем на завалившуюся на бок Вавилонскую башню.

В окошки смотрело оловянно-серое небо.

Странное ощущение: еще недавно этот дворец был набит моими родичами, а теперь их нет. И уже не будет. Если подумать хорошенько: я и Варвест — единственные, кто может продолжить в Санкструме линию Растаров. Нет, очень может быть, что Экверис прижил еще бастардов, тем более и Блоджетт не отрицал, но признал он только меня, а значит, я единственный для Варвеста конкурент. Почти побежденный, жалкий…

Сквозь строй Алых пробился один из моих секретарей, доложил сбивчиво:

— Господин архканцлер, черный мор в порту не унимается! С утра насчитали уже двадцать трупов! Мор проник и на суда, хоть и пытались огородить… бесполезно! Ужасные миазмы всепроникающие, и нет от них спасения!

Я бросил руку ко лбу, провел дрожащими пальцами.

— О Ашар… К счастью, стены порта высоки, миазмы за них не проникнут. Но сам порт… Велите отвезти туда еще дров, пусть сжигают трупы прямо на месте! В воду покойников не бросать, дабы не загрязнять миазмами Оргумин! Возниц назад не выпускать! Их тоже на карантин! Пускай сидят… Пока не переболеют все… Выпустим всех, кто выживет… Да, всех, кто выживет…

Гицорген смотрел внимательно, молча. Покачал головой сочувственно.

— Черный мор не проник в Рендор, к счастью, Ашар уберег! — Он помедлил, сказал вкрадчиво: — Вы, господин Торнхелл, я слышал, сталкивались с черным мором в пути… когда двигались к Норатору…

— Не хочу об этом говорить! — с растущим смятением произнес я. — Не хочу… Не надо! Слышите, не надо!

Пусть думает, что мор действительно меня пугает.

Барон еще раз внимательно на меня посмотрел, лицо его было хмурым. Я возликовал: кажется, поверил. Ну, заглатывай дезу, и неси ее своим господам. А мы еще поиграем!

Настроение Гицоргена быстро выправилось. Уже через пять минут он раздавал авансы придворным дамам, одну даже хлопнул по заду и неистово заржал.

— Женщины Санкструма — это нечто! За ночь у меня бывало по три-пять штук, и хоть бы от одной я что подхватил!

Его счастье, что в Санкструм не заглянула бледная спирохета — главный подарок от Америки Европе. Парики в Европе начали носить, чтобы скрыть проплешины от сифилиса, соответственно, о париках в Санкструме имели представление лишь актеры, ну а плешь не считалась тут чем-то зазорным. В каком-то смысле нищий, разваливающийся Санкструм — счастливая страна, ибо одна из самых ужасных болезней обошла его стороной.

Гицорген расточал барские улыбки, осматривался, как хозяин. Наконец сказал развязно:

— Вы непрестанно беспокоитесь о чем-то, Торнхелл… Оставьте, оставьте! Все это, — он повел рукой перед собой, — скоро перейдет под власть Адоры, ну и Рендору перепадет жирный кусок в виде смежных с нашей границей провинций. Вам не стоит беспокоиться ни о чем! Принц Варвест наведет порядок!

Феноменальный мерзавец. Но не изменяет ли ему чувство реальности? Я же могу и психануть, и, пока у меня есть хоть какая-то власть, приказать арестовать и казнить барона.

Но он не боится. Он меня хорошо просчитал.

Солнце казалось бесцветным сквозь тучи. Везде, где я проходил, я открывал окна. Дышал полной грудью. Мне было тесно, душно и противно.

По крайней мере, я надеялся, что Гицорген в это поверит.

Все политические ОПГ Варлойна затаились, придворные шушукались. Однако нашлась одна смелая душа: в ворохе пышных, ярко-красных юбок ко мне рискнула приблизиться женщина лет сорока — высокая, с узким, действительно аристократическим лицом, обрамленным светлыми прямыми волосами. Глаза зеленые, огромные, дерзкие и умные.

Я велел Алым пустить. Благосклонно кивнул, мол, слушаю. И напрягся: это была незапланированная встреча.

— Господин архканцлер! Я — госпожа Майяна, графиня из рода Солтеров, известная в свете как Красная Графиня, — она помолчала, видимо, думала, что род Солтеров и ее прозвище должны быть известны всякому. Я не проронил ни слова. Она сбилась, затем произнесла быстро: — Вы, как я слышала… а слышала я уже немало, хотя и не могла присутствовать на вашем приеме… Вы приняли решение устраивать разводы! — Она замерла, поджав тонкие губы, будто слово «развод» имело мистический, запретный смысл.

— Это чистая правда, графиня.

— И это стоит…

— Четыреста крон золотом. Для дворян и богатых купцов цена сейчас такова.

— О да! Значит, Марселлина сказала правду!

— Разумеется. Господин Аркетт, ее нареченный, все еще не пожаловал ко мне с деньгами…

— Он пожалует! — сказала она горячо. — Мы просто… Было некое совещание…

Она была ясноглазая, вкусно пахнущая, наверняка ухаживает за своим телом как и подобает утонченной женщине, не забывает и о разуме, и о здоровье — насколько можно заботиться о здоровье в этом наполненном предрассудками средневековом мирке. Я ощутил к ней живейшую симпатию. Не телесную, нет, душевную.

— Совещание?

— Марселлина захотела… для всех… И мы решили…

Ах ты моя замечательная Марселлина, действуя по известному принципу «Да не уйдет никто обиженным», она устроила моему начинанию рекламу, и собрала целую группу платежеспособных клиентов, которым опостылели их супруги. Это существенно пополнит мой военный бюджет.

Гицорген смотрел недоуменно. Я же улыбнулся.

— Приходите все, приходите завтра, берите с собою деньги. Каждому я вручу разводную грамоту. Однако осмелюсь спросить: у вас есть на примете новый избранник?

Она потупилась.

— Мне — правду, графиня.

— Он иностранец, совсем не знатный… Купец из Нортуберга!

— Любите его?

Она не смела поднять взгляд, на матовых щеках расцвел румянец. Тайком посматривала на Гицоргена: тот, оправившись от изумления, уже рыл копытом землю. Графиня была им еще не познана, хотя, полагаю, при попытке ее познать, Гицорген мог лишиться бойких частей тела.

— Понятно, любите. А он?

— И он! Мы хотим быть вместе!

Какая чудесная индийская мелодрама. Я ощутил себя демиургом, который устраивает чужие судьбы, в то время как его судьба… повисла на волоске.

— Вы будете вместе, графиня. Я знаю. У вас с ним будет счастливая жизнь. Приходите завтра. И приводите всех, кто может заплатить.

— Развод за деньги… Сущее безумство! — проговорил Гицорген, когда Красная Графиня откланялась.

— Прекрасно наполняет казну… Или мой карман, — сказал я. — Каждый день на посту архканцлера я отщипываю тут, отщипываю там… Отщипываю понемногу… Понимаете теперь, как мне тяжко покидать этот пост… И отказываться от трона?

Он окинул меня долгим взглядом, и вдруг расхохотался.

— Да уж, отказаться от трона… сущее безумие! А вы знаете, что все мы — безумцы? Наш мудрец… забыл его имя, его еще сожгли за ересь… Он говорил, что все мы по-своему безумны, но боимся показать другим свое безумие, и прикидываемся нормальными, хо-хо-хо! Представьте, Торнхелл, весь мир — это сумасшедшие, которые притворяются нормальными друг перед другом! Представили? Хо-хо-хо! Но я скажу вам: лучше отказаться от короны, чем…

Его прервал Блоджетт: старший сенешаль наконец меня отыскал.

— Господин архканцлер, ваше сиятельство! Срочная весть… Дурная весть! Ваш сподвижник, хогг именем Шутейник… Его заметили вчера ночью… Выезжал из Варлойна… На лошади, а еще одна — подметная — в поводу. И на ней мешки… Я не придал значения, и вот… — он опустил руки, замотал седовласой, лысой на макушке головой. — В казне недостача… Десять тысяч крон исчезло!

Я ударил кулаком о раскрытую ладонь и выругался.

— Так что же вы… В погоню! Немедленно наладить погоню! Изловить негодяя! Отобрать деньги! О Свет Ашара, час от часу не легче!

Это были не все дурные вести на сегодня.

На подходах к ротонде мы были перехвачены Ричентером. Лейтенант наемников был суров и замкнут.

— Господин архканцлер! Мы обсудили с ребятами… Они не могут простить смертей в доме Реннира Доловаца… Это не просто преступное небрежение… Нас использовали втемную, и этого простить мы не можем!

Я содрогнулся. Руки начали трястись сами собой. Наемники бунтуют со времен Древнего Рима, и почти все ультиматумы, которые они выдвигают нанимателям, касаются денег.

— Если дело в золоте… Я увеличу жалование… каждому увеличу!

Ричентер был непреклонен.

— Дело не в деньгах! Нас подставили… страшно подставили… Нами воспользовались! Задета клановая честь! Такого мы не прощаем! Контракт с Варлойном расторгнут! Мы уйдем в субботу вечером!

Гицорген смотрел на меня с едва заметным оттенком жалости.

В критический момент Варлойн и Норатор останутся без охраны!

Мне конец.

Глава 38

Глава тридцать восьмая

Разумеется, это был разыгранный как по нотам блеф. Глаза моего шпика возбужденно блестели. Столько необычной информации!

Но я не спешил заканчивать представление.

В приемной ждали еще два секретаря, доложили по очереди, однако сбивчиво, возбужденно. Один — о вспышке чумы в Счастливом, что под Норатором, известное местечко контрабандистов. Я тут же велел снарядить большой отряд обычных солдат, оцепить местечко и пристани, никого не впускать, не выпускать.

— Строгий карантин! — сказал сурово: пусть Гицорген видит, что я еще трепыхаюсь, проявляю остатки мужества и воли. — Всякий, кто рискнет пробиться наружу — да расстрелян будет из луков, а затем сожжен!

У второго секретаря вести были похлеще: имперские мытари неподалеку от Норатора ограблены дэйрдринами под руководством самого Таскера Ройдо (при этом имени Гицорген заметно напрягся).

— Точно дэйрдрины? — взревел я. — Точно Ройдо?

— Они так сказали… Побиты они весьма…

— Всех арестовать, привезти в казармы к Алым… Будем пытать! Ведь могли обмануть, обмишурить… Сплели байку про ограбление, присвоили мои деньги!

Секретари выметнулись из приемной. Я тяжело дышал, сжав кулаки. Гицорген стоял с задумчивым видом, и я с мстительным удовлетворением наблюдал, как он влипает в мою паутину…

— Вести, конечно, ужасные, однако смотрю: ваши приближенные, господин Торнхелл, как-то мало вам кланяются, — сказал барон с заминкой. — Вернее совсем не кланяются. Руку не целуют… А можно не только руку, но и сапог! Нельзя с ними так… по-простецки! Я на своих землях завел строгие порядки, все у меня ходят строем и целуют что прикажу! Все знают: вот идет хозяин! Селяне даже поют в мою честь!

По его глазам понял — говорит искренне, не понимает, как это можно — без лизоблюдства, не знает, что лично я недавно выпнул под зад одного из секретарей, который пытался ко мне вот так… Блоджетт потом очень обижался: мол, парень искренне лез с поцелуями моей руки, а вы его… Не способен уяснить, что хочу окружить себя людьми идейными, что лизоблюд — это клеймо на лбу, такой предаст босса при первом удобном случае, да еще на теплом трупе попрыгает, чтобы новый хозяин убедился в лояльности. Нормальный же правитель лояльность зарабатывает другими вещами.

Но ничего этого не стал я пояснять.

— Буду в ротонде, — сказал преувеличенно живо.

Он кивнул: по молчаливому соглашению, в ротонду путь ему заказан. Он не боялся, что я ускользну: люди Шутейника давно установили, что за ротондой следят и снаружи. Я под плотным колпаком, и если рыпнусь куда-то — Гицорген меня нагонит, ну, а не нагонит — значит, я сбежал плести коварные замыслы, и последние сомнения у Сакрана и Армада исчезнут. В нынешней ситуации это уже не опасно, опасно другое — если Сакран и Армад решат действовать ранее назначенного срока и воспользуются силами, о которых я пока не знаю — скажем, подключат дэйрдринов в пятницу или субботу. Это для меня опасно. Я еще не вполне… оформил свою ловушку.

Именно поэтому я должен убедить их через барона отложить акцию до воскресенья. Гицорген, конечно, главный координатор, и вообще опытный шпион, несмотря на молодость. Хотя этот его прокол в крипте храма…

— Будете щипать по чуть-чуть, — молвил он и заговорщицки мне подмигнул. — Время-то еще осталось…

Ну да, осталось…

Однако его взгляд, брошенный искоса, яснее ясного сказал: он мне не верит.

Этого, в общем, я и добивался. Он почти убедился, что я не собираюсь бежать, что я дурочку валяю, чтобы приспать его бдительность, но именно это мне сейчас и было нужно.

* * *

Скрупулезная подготовка к войне в условиях цейтнота и плотной слежки — то еще удовольствие. Сегодня плотно занялся координацией и административной работой. Принимал секретарей и приближенных, раздавал ценные указания. Пусть все проходят мимо Гицоргена, пусть, и пусть они будят его подозрения: ему невдомек, что я завлекаю его и Варвеста в ловушку, причем он даже не знает в какую. Это называется план внутри плана. Один внешний, как приманка, второй — для внутреннего пользования, Гицоргену недоступный.

Итак, первым принял секретаря, которому сгрузил будущие передовицы, присовокупив строгое наставление Бантруо Рейлу — когда и что публиковать. Затем явился брат Литон с докладом о казенном дворе. Дела там были хреновы — как, впрочем, и во всем Санкструме. Казенных повозок для перевозок налогов мало и те побитые, весь налоговый департамент— в полнейшем небрежении, людей мизер, у охранников вместо кольчуг — за пазухой пара дырявых подштанников. И правда, чего собирать налоги для империи, когда страну поделили на анклавы влияния графья да бароны…

Вместе с Литоном составили сметы и нужные приказы. Налоговый департамент будет быстро реформирован, усилен насколько возможно моими солдатами, а в качестве счетоводов и мытарей будут привлечены студенты и монахи. Сбор налогов во время войны — штука муторная и тяжелая, но жизненно необходимая. А деньги в повозки мытарей простой люд понесет сам — я позабочусь через соответствующую идеологическую накачку. С аристократами будет намного сложнее, но с ними я разберусь позднее…

Разумеется, любые реформы должны быть комплексными, и одна реформа должна цеплять другую, и здесь война позволит мне развернуться на полную мощь, так что я буду пытаться делать для страны все, что в моих силах.

Сейчас все упирается в первый удар Адоры и Рендора. Удастся мне заманить экспедиционный корпус в ловушку и уничтожить — значит, сдюжим и войну, это я знаю точно, а там и комплексные реформы пойдут…

Пока сочиняли с Литоном указы, явилась Эвлетт, которую с благословления Великой Матери отправил справиться о здоровье Амары.

— Уже пришла в себя, — доложила. — Пытается ходить. Велела передать, что завтра уже будет в порядке. Ждет вас в гости. Просила напомнить про какие-то царапины на спине, кхм… Дословно просила передать: «Смогу даже завтра». Не понимаю, о чем она…

Я усмехнулся про себя. Значит, с ней действительно все в порядке. И хорошо, что мы успели вовремя, и яд не нанес серьезно вреда.

Студент ушел, плотно затворив обе двери, Литон же покачал головой:

— Но все же… Ведьмы… Свобода… Ох, Свет Ашара, это как-то… Ведьмы!

— Вы правы, брат Литон: ничем не хуже магов. А может, и получше! Почему бы не дать им свободу? Став кардиналом, вы дадите ведьмам свободу духовную, я же — дам свободу юридическую. Все просто.

Ой не просто, сказал его взгляд, далеко не просто!

Как же трудно менять мировоззрение даже умным людям… Порой накатывает ощущение, что бьюсь об упругую стену.

— Это так необходимо, господин архканцлер?

— Жизненно необходимо, — заверил я. — И я уже говорил — почему! Магию ведь церковь Ашара не запрещает?

— Нет, но это…

— Что? Магию творят мужчины? Но раньше ее творили и женщины — и ничего, и небо не упало на землю. Заметьте, брат Литон — творили уже тогда, когда Церковь Ашара набрала полную силу! Я читал Законный свод — идею об опасности ведьм подали именно маги! Не священники, о нет, — маги! Знаете почему, брат Литон? Они просто устраняли конкурентов!

Он задумчиво кивнул, но лоб нахмурен — сомневается.

— Я должен поговорить буду с Великой Матерью, — сказал. — Наедине. Хочу услышать ее вживую… Вслушаться в ее речи! И если… Я должен самолично убедиться перед тем, как… Понимаете, господин архканцлер? Я хочу поговорить немедленно!

Это звучало разумно. Я отправил секретаря к духовному лидеру ведьм, молясь про себя, чтобы Литон и Великая Мать понравились друг другу, или, хотя бы, нашли общий язык.

В ожидании секретаря разговор снова перешел на ближайшие планы, затем клирик, прервавшись на полуслове, кивнул на дверь в приемную.

— Шорох? Или мне мерещится? Свет Ашара, в эти дни у меня, кажется, обострились и слух, и зрение, и даже осязание!

У меня были сходные чувства, но сейчас я ничего не услышал.

Гицорген, конечно, мог подслушивать, но пара дверей и относительно просторный предбанник служили надежной «заглушкой»; даже если бы соглядатай, по известному способу, приложил к передней двери пустую плошку-резонатор, он бы все равно не различил ничего, кроме едва слышного гула.

— Вы полагаете, он… он купится, да простит мне Ашар сей вульгарный термин? Под его маской скудоумца таится недюжинный разум!

Я передернул плечами:

— Если нет, мы пропали. Но он купится, я уверен.

Литон еще раз спросил, когда сможет выступить со своею речью — его сторонники уже проявляют нетерпение, по городу ползут слухи… Омеди Бейдар рвет и мечет, по Норатору рыщут его клевреты, нескольких нищенствующих братьев изловили, бросили в темницу — вестей от них нет. Я усмехнулся про себя: еще бы Бейдар не метал, студенты Шутейника уже двое суток кряду обрабатывают население Норатора слухами о неизбежности церковной реформы. А от Норатора слухи ползут дальше, дальше… Конечно, я планировал подготовить население постепенно, но Сакран и Армад просто не дали мне времени, я действую как могу, стараясь угнаться за ускользающим временем.

Я заверил, что Литон выступит сразу же после моей коронации. Там же, на ступенях храма. Он не думал о последствиях — просто, как все фанатики, хотел донести до народа свои идеи. Ох, а ведь такие идеи нуждаются в максимально сложном администрировании, поддержке масс и государства. Ну, положим, поддержка масс есть, мало кому нравится платить церкви десятину, и еще много всего оплачивать. Государство тоже за. А вот сама церковь и уцелевшие дворяне… Мне придется вступить в прямую конфронтацию с клиром Ашара буквально в воскресенье, но без этого никак. Да и до крипты с оружием и драгоценностями нужно добраться.

Явился посланник к Великой Матери — она готова принять клирика немедленно. Литон ушел, вооружившись моими указами. Сомневающийся, однако окрыленный тем, что мечта его скоро сбудется. Я молился всем богам сразу, чтобы он нашел общий язык с верховной ведьмой.

В средневековой Европе нищенствующих францисканцев, они же «серые братья», особенно не преследовали, однако слишком они мирные были, их быстро оттеснили с первых ролей иезуиты… Нужно будет направить энергию обновленной церкви Ашара на действительно важные для страны вещи, на образование и медицину, и максимально пресечь любые ее попытки хоть как-то влиять на политику страны. Придется выступить серым кардиналом, но я справлюсь, не впервой. Пока ученые монахи Литона мне необходимы там и тут, позднее я заменю их обученными наемными администраторами.

С громовым стуком пришел Фальк Брауби, сдержанно матернулся, положил передо мной потертую шкатулку, в которой лежал-полеживал пистоль Хвата, рядом с ним — грубая щетка для чистки дула и наскоро сделанный шомпол для вбивания пуль. В шкатулке было еще несколько закрытых отделений, эдакие мини-сундучки, Брауби распахнул их, и я увидел алмазно блестящие кристаллики черного пороха, а также набор грубо отлитых свинцовых шариков — пуль и вырезанные из войлока пыжи.

Алхимик досадливо цыкнул зубом; колыхнулась косматая, присыпанная солью седин борода, делавшая его похожим на не старого еще, но вполне себе пьющего Санта-Клауса.

— Этот механизм прост, как блеяние осла, а принцип его работы — вообще смешон. Как же я раньше не додумался, Свет Ашара? Механик Института все скопировал, кузнецы наши отковали, слесари выточили тонкие детали, я лично выточил и закрепил кремень, и вот вчера мы собрали похожую штуковину, и даже из нее стреляли на плацу Университета… Ваш газетчик, Бантруо Рейл, был ужасно недоволен… Дымит изрядно и воняет, и прочищать ему задницу, прошу прощения за стыдные слова — пистолю, а не Рейлу, надо от копоти через каждые три выстрела, но кирасу пробивает, однако не всегда — бывает, пуля как бы соскальзывает, даже если стреляешь в упор, а бывает, промахиваешься — ежели отойдешь дальше, чем на десять шагов. Но… Свет Ашара, это веселит изрядно! Да-да, такая маленькая пушка прямо у тебя в руках! Я подумал: а если сделать ручную пушку… Покрупнее! Это ведь возможно?

Он был охвачен энтузиазмом.

Ружья… Нечто вроде примитивных мушкетов? Почему я об этом сразу не подумал?

— Не только возможно, но и необходимо, Брауби. Чем длиннее дуло — тем точнее полет пули. Это же касается и пистолей — вы можете экспериментировать, создавая образцы разной длины.

— Однако мне нужна селитра! Много селитры. И железо, господин архканцлер, много железа! Свинец для ядер и пуль в Санкструме есть, но железа, даже меди и олова, из которых можно выплавить бронзу, безумно мало!

Вот она, жизнь политика: все тебя о чем-то просят. Хочешь кардинальных подвижек — находи источники финансирования, изыскивай внутренние резервы, в общем, рой землю, разбивайся в лепешку, и только тогда достигнешь результата.

Я вздохнул и кратко посвятил алхимика в новые обстоятельства. Он выругался уже несдержанно, щеки его налились вишневым румянцем.

— Значит, через два дня? Я не успеваю… Ничего не успеваю!

— Главное, отлить побольше ядер и сделать достаточное количество пороха для тех пушек, что мы захватили. И кое для чего еще…

Я посвятил его в свой план. Он заходил по кабинету, постукивая кулачищем в стену.

— Селитра! Много селитры! Я найму еще людей, чтобы они счищали ее со стен коровников, найму еще тех, кто будет толочь порох. Нужны еще средства! Да, да, порох я изготовлю, и ядра отолью, это просто, даже очень просто! Но пусть только они зайдут в ловушку! Там действительно прекрасное место, и мы сумеем их уничтожить!

— Как раз работаю над этим, — заметил я скромно. Он кивнул, взгляд налитых кровью бычьих глаз сообщил — верит мне, верит, что смогу, сумею… Мне верят почти все приближенные, я каким-то образом умею вселить в них веру в победу, а значит, нет у меня права их разочаровать.

Я рассказал ему о крипте, пригласил в воскресенье на коронацию. Глаза его вспыхнули, руки — дрогнули. Как и большинство ученых, он был лишен мистических предрассудков, и сполна разделял мою идею: использовать все средства для победы.

Брауби показал мне, как снаряжать пистоль: под его руководством я засыпал порох на полку и в дуло, забил туда пыж и пулю. Алхимик довольно рыкнул, чуть ли не дым из ноздрей пустил, и, получив еще денег, отбыл.

— А пистоль? — спросил я в спину.

— Это вам, господин архканцлер… Подарок! Если держать заряженным в шкатулке — порох с неделю не отсыреет. Пусть будет у вас полеживать… На всякий разумный или не очень разумный случай!

Тоже считает, что я не слишком выдающийся фехтовальщик. Ну, что ж, пусть огнестрел хранится у меня.

Принесли обед. Готовили теперь из проверенных продуктов, под надзором Алых, повара пробовали блюда, будь там яд — они загремели бы на небеса в первую очередь. Блоджетт лично, явно довольный, внес глиняный кувшин, из носика которого курился ароматный пар.

— Это что? — спросил я. Из кувшина пахло горьковато-сладким, дымным.

— К-компот, ваше сиятельство г-господин архканцлер! Помните, вы когда-то просили…

— Без овсяной крупы?

— Что вы, господин архканцлер, все как вы хотели! Поскольку с-свежих фруктов и ягод сейчас не достать, а моченые на компот не годятся, мы отыскали в парке Варлойна несколько старых яблонь, слив и груш-дичек, с неосыпавшимися, усохшими на ветвях прошлогодними плодами! И вот мы их бережно соб-брали, отмыли, почистили, замочили и как следует отварили, добавив м-меду!

Он лично, раскрасневшись от удовольствия, налил мне в серебряный кубок страшное зелье.

Ну и что ты будешь делать?

Я отпил горьковато-вяжущий отвар, едва не закашлялся, похвалил от души, заменив матерные выражения на цензурные, радостные. Послевкусие во рту напоминало о детстве, когда я на спор сжевал ветку полыни. Такой «компот» следовало подавать алкоголикам с похмелья. Наверняка, прямо с косточками его варили.

— Прекрасный компот! — молвил Блоджетт с энтузиазмом.

— О да, — сказал я, тайком вытирая слезы.

— Не много ль меду?

— Нет, в самый раз.

— Мы н-набрали изрядный запас слив, яб-блок и груш, и компот теперь часто будем готовить!

— О нет, нет, старший сенешаль! Только раз в месяц! Таков обычай того мира, откуда я прибыл… Старый мистический обычай… Компот в моем мире пьют перед важными событиями, перед боем, например… как отвар мухоморов.

— О, это сакральный отвар! Понимаю, п-понимаю! — Блоджетт откланялся, деликатный старик. Но и хитрый.

К середине обеда прибыл Вейл Айордан. Поскольку я велел проходить днем в любое время, он, не стесняясь, подсел к столу и разложил свои бумаги. Затем, осторожно потянув носом, отодвинул подальше кувшин с компотом.

— Лечебное зелье, господин архканцлер?

— Напиток для сильных духом. Но ближе к делу. Рассказывайте.

Человек Айордан был ушлый, раньше знал все ходы и выходы из Варлойна, имел касательство и к бухгалтерии дворца, за что и пострадал. Он сразу взял быка за рога, сказал, тряхнув косматой бородой:

— Ведомости получаемых доходов — вот. Затратные ведомости — вот. Поварская часть, конюшни, кастеляны, уборщики разные, кузнецы, слесари, ремонтники, зоосад, маги, даже палаческий корпус и, конечно, придворные художники и поэты… Все у меня здесь. Расходы, конечно, ужасны, и их безболезненно можно урезать не вдвое даже, втрое. Основная статья расходов — нужды имперского дома. Содержание принцев, принцесс и самого Растара. — Он покосил на меня хитрым глазом из-под нависшей мохнатой брови: — Поскольку ныне из официальных Растаров остались лишь вы, господин архканцлер, мы все урежем безболезненно, и высвободим, таким образом, огромные суммы… Однако суммы эти надо еще привезти на казенный двор, откуда их …

— Я начал этим заниматься вплотную.

— Очень хорошо. Еще момент. На принцев Хэвилфрая и Мармедиона были выведены… хм, как бы это сказать… некие способы добычи денег… не вполне законные.

— Аферы, — сказал я, хотя на языке вертелось привычное земное — «схемы».

— Да-да, аферы, да не прогневаетесь вы на оскорбление правящего дома.

— Бросьте, Айордан, вы знаете, что не прогневаюсь. Рассказывайте. Режьте по-живому, ну?

Он вздохнул, до сих пор не веря, что можно вот так запросто пройтись по ненавистным Растарам — и ничего ему за это не будет.

— Аферы очень простые. Принцы числятся попечителями сиротских приютов, домов инвалидов, общественных больниц Норатора и тому подобного. Под попечение высочайшей фамилии отпускаются как средства из казны Норатора, так и средства, добровольно пожертвованные купцами, богомольными людьми, и неравнодушными дворянами.

— Добровольно ли?

— О, господин Торнхелл, ваше сиятельство… Разумеется, многие жертвуют деньги, дабы заслужить внимание членов правящего дома, иные — от чистого сердца, а кое-кого напрямую к этому принуждают… Свет Ашара, через принцев пропустили огромные суммы!

— Которые осели в карманах ушлых людей.

— Увы, ваше сиятельство. Да еще по рассказам знаю, что нынче до приютов и прочих богоугодных мест добираются лишь жалкие крохи, а в иных местах уж никаких приютов и домов умалишенных вовсе нет. Был дом умалишенных — стала игровая контора «Орлиный приют». И так повсеместно!

Прообраз земных благотворительных фондов, которые создаются… не все, но многие, с целью отмывания денег и ухода от налогов. Я спросил устало:

— Формальные попечители — принцы, а кто занимался управлением?

— К этому и веду! Поскольку принцы, как вы знаете, принадлежали разным партиям, партии же и заведовали финансами попечений. Умеренные сделали главным попечителем барона Красьяка, он числится погибшим при взрыве бального зала. У Простых — попечением занимался граф Боусмер, он не знатен, бывший купец, за великие заслуги Растары пожаловали ему дворянский титул, или, если говорить прямо: он купил у Растаров дворянский титул, бесстыдник.

— Жив-здоров?

— О, он не только жив, но и весьма… хм… преуспевающий… хм… живчик. На берегу Аталарды неподалеку от Норатора он выстроил огромное и неприступное поместье, окружил его прекрасными садами, говорят, в его гареме более сотни женщин… Однако ведет жизнь затворника, его мало кто видел последние недели… Даже на бал и оглашение завещания он не поехал, сказался больным…

Ой-ой-ой… как это я промахал такого силовика? Кошелек партии Простых, это очень и очень серьезная величина. Подрезать его, что ли? Арестовать, начать расследование? Но в этом случае я окончательно противопоставлю себя Простым, они могут перекинуться к Варвесту. Нет, погожу до начала войны, до первой своей победы, затем жестко разберусь с Боусмером. Он будет арестован, судим, его имущество — нажитое на сиротинушках — описано и забрано в казну. И совесть меня при этом не будет мучить. О господи, против такого матерого урода я даже готов буду применить пытки, и сердце у меня не екнет.

Вейл Айордан терпеливо ждал, пока я закончу размышления. Наконец я высказал свои соображения относительно Боусмера, он кивнул согласно:

— Только так, ваше сиятельство, будущий государь. Эту гниду нужно прижать к ногтю, а все имущество опечатать и передать в казну.

— Много ли у него охраны в поместье?

— Не осведомлен о точном количестве, но — много. Поместье вдобавок окружено высокими стенами.

Еще одна частная армия, черт ее дери. Если он закроется внутри, придется его выколупывать, как моллюска из ракушки.

Компот немного остыл, и я решился его пригубить. Хм, горько, но жажду действительно утоляет. Нельзя пить очень горячим, а вот если охладить на льду…

Айордан с благоговением следил, как я пью компот маленькими глотками.

— А насчет Варлойна… господин архканцлер… — сказал, едва я отставил кубок.

— Насчет Варлойна — я даю вам полную свободу действий. Сейчас составим нужные указы. Режьте все. Сокращайте везде. Единственное, Айордан — зверушек в зоосаде не трогайте. Увеличьте им содержание, наймите еще смотрителей.

Он воззрился на меня недоуменно.

— Почему, государь?

— Звери — не люди, их жалко. Звери невинны.

— Не понимаю…

— И не нужно понимать. Считайте это моей прихотью. Она ведь не слишком безумна, верно?

Он сказал, немного подумав и с оттенком смущения:

— Не будет ли господин старший сенешаль Блоджетт выражать активное недовольство? Он и так не слишком доброжелательно на меня смотрел нынче… Я — вмешиваюсь в его дела…

Я потер виски. Начинаются искры между приближенными, с теми, у кого сферы деятельности — а значит, и приложения властных полномочий — пересекаются. Рано или поздно это должно было случиться.

— Я постараюсь все пояснить старшему сенешалю. Ваша должность — генерал-контролер Варлойна и Норатора с окрестностями. Сейчас составлю указ. Разумеется, она немножечко… совсем на чуть-чуть выше должности старшего сенешаля. Однако же прошу — по возможности сглаживать острые углы при общении с ним.

Он взглянул на меня с усмешкой в выцветших водянистых глазах:

— Придумываете на ходу, ваше сиятельство?

— Импровизирую, — сказал я. И подумал: а черта с два я импровизирую. Сейчас я немного — и вполне осознанно — подрубил дворцовое всевластие Блоджетта, уравновесил его, так сказать, альтернативной властью. Интригую, другими словами, напропалую. Усиливаю там — ослабляю здесь. Хорошо бы на лихом коне в чисто поле — против демонов злобных и всяческих магов, раскидывая заклятия направо и налево, но — увы, никак, работаем кропотливо, с интригой, выстраивая кирпичик за кирпичиком новую — незыблемую! — стену власти. Убираем кормовые базы старой паразитарной плесени, при этом не забывая, что против меня — масса силовиков и обстоятельств, о которых я понятия не имею. Я, если по-хорошему рассуждать, программирую новое государство вслепую. Слишком много неизвестных мне величин, слишком много всего важного происходит вне поля моего знания, как вот прозрец, который быстро перекинулся к другой партии. Был на стороне Умеренных и принца Мармедиона, теперь же — на стороне Варвеста. Быстро работает, ловко сплетает свою паутинку…

— Получите охрану из десяти Алых, — сказал Айордану. — В публичных местах без охраны запрещаю появляться.

Я дописывал указ, когда через приемную, почти вышибив обе двери, ворвался сам лейтенант Ричентер:

— Ваше сиятельство… срочно! Эльф… Хват… Полчаса назад он умер!

Глава 39

Глава тридцать девятая

Говорят, небо иногда падает на головы людей в индивидуальном порядке.

Так со мной и случилось.

Когда я разогнулся над столом, перед глазами все плыло, а на плечах лежала тяжесть всего небесного свода. Я его еще держу, но вскоре рухну, и он погребет под собой Санкструм и всю эту планету, потому что Лес Костей не простит… И Великая Мать не сумеет теперь разобраться, как с помощью Хвата приструнить мертвый эльфийский разум.

Айордан не знал о Хвате, смотрел тревожно-вопросительно.

Я быстро набросил на лицо маску безразличия. У лидера всегда все под контролем, все схвачено, и даже в непроглядном тумане он знает куда идти, или, по крайней мере, делает вид, что знает, перед большинством подданных. Это непреложный закон управления.

Я произнес нейтрально:

— Это рабочее… Объясню позднее. — Подписал и пропечатал указ и спровадил новоявленного генерал-контролера Варлойна и Норатора на рабочий подвиг.

— Уверены, что мертв? — спросил Ричентера, водрузив на стол бочонок с виски. Перед лейтенантом можно не прикидываться — он в курсе почти всех моих дел с Хватом.

Не спрашивая, лейтенант нацедил в свободный кубок изрядную порцию.

— Мы распяли его на ложе, на цепях, следили постоянно. Он смотрел молча все время. Потом вдруг выгнулся, взвыл, захрипел и опал. Поднимали веки — глаза стеклянные. Дыхания нет. Сердце молчит. Мертв, ваше сиятельство. Абсолютно то есть дохлый.

Я выплеснул компот в камин, налил виски и сделал три крупных глотка. Крепкий алкоголь имеет парадоксальное свойство — отрезвлять. Когда обстоятельства туманят рассудок, алкоголь приводит его в норму.

Хорошо. Работаем. Возможно, еще не все потеряно. Сегодня вечером я собирался привезти Великую Мать для свидания с Хватом, но, как видно, это придется сделать раньше. По крайней мере, она освидетельствует его труп и скажет, как быть… если это самое «быть» еще можно использовать применительно к Санкструму.

Я кликнул секретарей, одного послал за Великой Матерью, другого — с приказом подавать карету.

— Возвращайтесь в казармы, — велел Ричентеру. — Эльфа перенесите на ледник. Осторожно. Аккуратно! Я прибуду вскоре…

Блоджетт сунулся в кабинет, на лице вопрос, но я отослал его взмахом — потом, старший сенешаль, все потом!

Черт с ним, с Гицоргеном. Захвачу его в казармы, и даже труп эльфа продемонстрирую. Все равно ведь Сакран и Армад про Хвата знают, да и среди Алых предатель — наверняка уже рассказал, что Хват пойман и посиживает в казармах горцев. Буду играть с частично открытыми картами. Главное для меня сейчас — чтобы послы направили экспедиционный корпус в мою ловушку, а для этого все средства хороши.

В ожидании Великой Матери беспокойно мерил шагами кабинет. Кот почуял мое состояние, явился из спальни, вопросительно мявкнул. Я рассеянно почесал ему мясистый загривок.

— Беда, братец… Беда…

Внизу застучали, загомонили. Явился Шутейник с дядюшкой Рейлом. Только у моего гаера и Амары ключи от первого этажа, всем прочим велено являться через приемную.

Что ж, в ожидании Великой Матери я буду работать так же, как и всегда. Сделаю вид, что шансы еще имеются…

Оба хогга были наряжены в плащи с наброшенными капюшонами. Полы одеяний хоть и низкие, но из-под них выбиваются розовые оборки платьев. Пусть соглядатаи думают, что я вожу к себе куртизанок, пытаюсь разнообразить свой досуг, так сказать. В конце концов — ничто человеческое мне не чуждо, вон, и пью, как последний сантехник…

Дядюшка Рейл сбросил капюшон, сорвал плащ, обнажив пышное платье, которое явно было ему мало.

— Это не одежда! — вскрикнул, вытирая пот с лоснящегося лба. — Это ужасно неудобное, проклятое всеми богами уродство! Я не завидую женщинам! В этом ходить — невозможно! — Он замер, увидев кота. Шурик, присев у камина, смотрел на него с живейшим любопытством. — Кот! Здоровый! Но я его трогать не буду, взгляд у него хитрый! Не бросится?

— Своих не кусает, — заявил я серьезно. Кот действительно каким-то образом улавливал, кто мне друг, кто — враг, делая это непостижимым образом. На Гицоргена он шипел, но барон, очевидно, был лишен страха перед кем бы то ни было. Он только смеялся, но, проявляя осмотрительность, не пытался чесать Шурика меж ушей.

Мое гаер ухмыльнулся и тоже сбросил плащ. Он был прирожденный актер, и женское розовое платье носил с оттенком некоторой щеголеватости, даже свежую багряную розу с обрезанными шипами сунул в петельку над левой грудью.

— Это в память о смерти, что обошла, — пояснив, ткнув пальцем в наполовину распустившийся и еще не увядший бутон. — До сих пор изрядный синячище и по ночам кашляю, а ведь на мне все заживает очень быстро… Эвлетт примочки не успевает ставить.

Круглая свинцовая пуля смялась о накладку кольчуги, не сумев ее пробить. Накладка вмялась в стальные кольца, но они выдержали. А вот будь на гаере кираса, не прилегающая к телу, все могло бы закончиться по другому. Печально могло бы закончиться.

— Дядюшка Рейл, завтра вы запускаете вторую газету, — сказал я.

Старый хогг безмерно удивился:

— Вторую? А… зачем?

Я подсел к столу, начал быстро оформлять старому хоггу давно обещанный дворянский титул. Быть ему отныне бароном Рейлом.

— Это будет оппозиционная газета. Назовем ее… «Совершенная правда».

— Но… смысл? Не лучше ли, когда все газеты сосредоточенны в одних руках и выражают одно мнение — мнение правящего дома, ваше мнение? — Он живо принюхался своим носом-картошкой, и, действуя совсем не по наитию, схватил кубок Ричентера. — Хм-м… Хм-м… Можно? — Не дожидаясь разрешения, нацедил себе из бочонка, облизнулся и выпил. Даже не крякнул. Луженая глотка. Шутейник выругался, отобрал у дядюшки кубок и налил себе порцию.

— Не лучше. Народ должен иметь возможность получать альтернативное мнение о ситуации в стране. — Я не стал читать ему лекцию об управляемой оппозиции, не мальчик, постепенно сам все поймет.

— Критика власти! — вскрикнул Рейл в священном испуге.

— Легкая. Такой газете будет больше доверия. Выходить она будет периодически и только на период войны. Мы будем подавать новости слегка под другим углом и только тогда, когда мне это будет нужно. Сейчас, господин Рейл, я подам в «Совершенной правде» несколько новостей, дабы направить мысли моих врагов в нужное мне русло. Не спрашивайте больше, если пожелаете, Шутейник вам все расскажет утром, в воскресенье… Все ли готово для моих встреч с купцами и дюком, друг?

Мой гаер кивнул.

— Послал весть купцам, завтра ранним утром будут. С дюком хуже. Артачится. Однако его мы взломаем, явимся большой депутацией. Я уже бросил клич среди хоггов… Идут многие, в том числе дюки идут… Они ему покажут, и хвост ему подкрутят. Верьте мне, мастер Волк, все получится!

Баккарал Бай не забыл причиненной обиды и некоторого унижения, я ведь заставил его хитростью выплатить кредиторам все долги имперского дома… Теперь он рогом упрется, но не захочет меня видеть. Но мы его с хоггами сломаем, дожмем. Ничего другого не остается, как дожать. У Баккарала основные финансовые потоки из тех, которые я хочу направить на войну.

— Шутейник, какие настроения в Нораторе вообще?

Хогг вздохнул, поскреб кривой шрам над бровью.

— Слухи, конечно, после похорон разнеслись мгновенно… Что сказать: знать полагает, что превосходство Адоры и Рендора непреложно, что вы непременно отречетесь… К посольствам Адоры и Рендора еще вчера ночью выстроились очереди из знатных особ… Кто хочет подорожную, дабы уехать, кто просто стремится засвидетельствовать свое почтение будущей новой власти…

— Высшее общество Норатора, того, вспучено, — добавил дядюшка Рейл, хлебая из кубка.

— Взбудоражено, — поправил Шутейник. — Холера, мастер Волк, они же все… все… Ох-х-х… Под посольством Адоры мои люди заметили даже всех уцелевших придворных магов…

Магия в Санкструме имела прежде всего коммерческую основу. При дворе кормилось более двадцати магов разного возраста. Сильных и талантливых тут не привечали. Не было ни одного, способного двигать горами и трясти небесным сводом и, в конце концов, взять власть в свои руки и установить диктатуру чародеев. Астрология, неточное предсказание будущего (сбудется — или не сбудется, пятьдесят на пятьдесят), лечебные заклятия и горстка боевых вроде тех огненных шаров, которые метал в меня на кладбище кораблей нанятый ведьмак. Пожалуй, самое сильное и действенное, что умели маги — это набросить стелс-заклятие на достаточно крупное войско, сделав его незаметным для вражеских чародеев, как это случилось под Лесом Костей с армией Ренквиста. Ревинзер и его подопечные ощутили ее лишь когда Ренквист подобрался практически вплотную. В целом, магическое искусство стагнировало, границы применения силы были тесные то ли в силу метафизических законов этого мира, то ли еще по какой причине; могучие заклятия были магам неподвластны. К счастью, это распространялось на весь мир, включая Рендор и Адору.

Ревинзер был формальным главой дворцовых магов, при этом являлся одним из высших членов правления ОПГ Простых. Всего после взрыва уцелело восемь магов, не считая учеников, и я порадовался, что главарь сейчас заперт в порту на карантине.

Единственная Академия магии в Санкструме стагнировала, маги — давно на вольных хлебах — имели право брать себе произвольное количество подмастерьев, и эксплуатировать их в хвост и в гриву. Что-то вроде конкуретной магической школы пытался организовать Белек, но она была разгромлена Ревинзером десять лет назад, старый черт не терпел конкуренции, особенно если конкурент страдал фанатическим бескорыстием, и Белека с учениками пустили по миру. Историю эту я выяснил недавно и сейчас через Шутейника пытался собрать учеников Белека, как последних джедаев. Мне потребуются маги, чтобы уравновесить силу ведьм, спущенных с поводка.

Я сбросил дядюшке Рейлу заготовки для завтрашних громких статей. Новый удар по Омеди Бейдару и всему клиру Адоры в Санкструме. Сообщение о новых законах, что готовятся, и прежде всего — о снижении подушного налога вдвое. С осени я полностью его отменю, таким образом, у народа дважды будет праздник — что поднимет мои рейтинги и повысит лояльность. И еще кое-какие новшества были в статьях, в первую очередь — сообщение о возможности купить развод за деньги всем сословиям. И, конечно, громкая статья о чуме в порту, начинающаяся словами: «Черный мор в порту нарастает! Десятки погибших!». И главное, громкое опровержение: «Подлая газетенка «Совершенная правда», выпускаемая анонимом с обликом чесоточной собаки, лжет с первой до последней страницы!» Я не стал конкретизировать, в чем именно лжет — достаточно просто заявить о неправде. Послы, очень может быть, поверят анонимным пасквилям, им и в голову не придет, что за оппозиционной газетой стою я. А может, они все решат так, как мне хочется, и… посчитают «Совершенную правду» второй моей газетой.

Ловушка, куда послы, смею надеяться, угодят… В любом случае, я их порядочно дезориентирую.

— А теперь набросаем передовицы для «Совершенной правды», — сказал я, уступив место за столом старому хоггу. — Пишите, дядюшка Рейл. Во-он в том ящике перья и чернила. Взяли? Ну? Записывайте.

«Архканцлер — жалкий трус! Он испугался принять корону Санкструма, хотя является прямым наследником Эквериса Растара! Мы знаем это наверняка — он испугался и в это воскресенье отречется от престола!!! Он жалкая вошь, он подлая мелкая жаба, он даже не жаба — он головастик, не способный стать жабой, ибо чтобы стать жабой — нужно иметь сильную волю и такое же мужество!»

— Подпись: «Патриоты отчизны». Все записали?

Дядюшка Рейл задумчиво пожевал кончик пера.

— Хм, жалкая вошь… Образно! Вы что, правда хотите отказаться от короны?

— Нет, это тактический ход. Для моих приятелей Сакрана и Армада. Они знают, что «Мою империю» я контролирую, и, конечно, поверят пасквилю… А может, и не поверят! Таким образом, я подвигаю их в сторону нужных и выгодных мне решений. Еще одна статья. Записывайте, дядюшка Рейл!

«Есть ли вообще черный мор в порту? Мы заглянули за стены: там нет никакого черного мора! Мы увидели всего двух зашитых в мешки покойников, которых возлагали на поленницу, чтобы сжечь. Возможно, они умерли от естественных причин, и нет никаких оснований полагать, что мор действительно бушует в порту!»

— Подпись — та же. Газету эту нужно отпечатать сегодня ночью и раздать в пятницу, то есть завтра, ранним утром. Шутейник, я велю Ричентеру, чтобы он выгнал Алых на улицы изымать этот пасквиль, так ему еще скорее поверят. Так что вы с дядюшкой Рейлом не удивляйтесь… Я удобряю сомнения Сакрана и Армада публикациями и нужной реакцией на пасквиль.

Я не уточнил, что главной реакцией на пасквиль должно быть… недоверие. Именно недоверие я хотел вызвать у парочки надутых параноиков, и подвигнуть их к нужному мне решению.

Итак, наживка будет запущена с утра. Послы ознакомятся с прессой и сделают выводы. Кое что им доложит и Гицорген и прочие шпионы. И все это для того, чтобы экспедиционный корпус приехал прямиком в мою ловушку.

* * *

Хогги пробыли у меня более часа, за это время секретарь, посланный к Великой Матери, успел явиться со словами:

— Велела ожидать. Скоро будет.

О боги мои, чем там в своих покоях занимается очень немолодая и совершенно слепая женщина? Может, все еще ведет переговоры с братом Литоном?

Хогги ушли, Великая Мать все не являлась, кот влез на шкаф (тот жалобно скрипнул) и уснул. Немного погодя пришел Бернхотт, злой донельзя.

— Мессир, по какому праву этот хогг… Клафферри… Я полагал, что командование возрожденной армией Санкструма целиком и полностью возложено на мои плечи! Но он пришел на склады… Ведет себя… вызывающе! У него ваш указ и я не мог ему перечить! Да, на складах почти ничего нет, но это я знаю уже давно — по моему приказу сбили замки, совершили описи… И он, этот Клафферри, пошел осматривать моих людей! Моих! Свет Ашара, моих!

Я поморщился, потер затылок. Снова-здорово. Не могу же сказать, что этот хогг — проверенный в боях полководец? Что он умелый тактик и стратег, и, главное, что я четко знаю об этом, ибо Клафферри зарекомендовал себя делами, а Бернхотт всю молодость просидел за решеткой у Ренквиста. Да, он честен, но порывист и горяч, и я сомневаюсь, что он сможет руководить на поле боя с подобающим хладнокровием. И опыта у него нет. И представленная мне опись была сделана ужасающе криво… Но зато Бернхотт отлично муштрует солдат, это его талант, он железной рукой навел порядки в разнородной армии, наполовину состоящей из дезертиров лимеса. Сейчас в моем распоряжении пять тысяч человек — и хоть это немного, но солдаты все еще прибывают, и Бернхотт занимается ими, не допуская злоупотреблений и несправедливости.

Я встал и положил ладонь на плечо Бернхотта, заглянул ему в глаза, сказал отечески:

— Война на пороге. И я не могу… и не имею права… подвергать серьезному риску таких преданных людей как ты! Первые удары противника будут страшны. И эти удары могут оставить меня без генералов. Я принял решение — сохранить лучших из лучших для последних, решающих схваток, которые могут случится подле Варлойна!

Его щеки запунцовели.

— Свет Ашара, мессир, но я… Я хочу…

— Все понимаю, но мне ты нужнее здесь. Сейчас и, возможно, в будущем ты должен быть рядом, подле Варлойна!

— Вы хотите направить Клафферри в горнило…

— И ты там окажешься — позднее. Пока мне нужны верные люди рядом! Самые верные! Самые преданные!

Вот так. Прямая манипуляция эго. Он будет считать, что вхож в ближний круг, а Клафферри — нет, хотя на деле все, кто полезен мне и Санкструму — сидят в этом самом ближнем кругу. У Наполеона, бедняги, были такие же проблемы с его генералами. Каждый хотел подобраться поближе к императору, искательно заглядывал в глаза, или, по крайней мере, считал себя избранным и достойным встать в первых рядах с императором.

— И пусть эти слова останутся между нами!

— О, мессир!

— Я разделю полномочия между тобой и Клафферри. Так нужно.

— Да, мессир, понимаю!

— Ты будешь муштровать и собирать отряды, он — примет на себя первые удары. Позднее и ты попробуешь себя в деле. Позднее!

Надеюсь, он поверит. Главное, немного почесать эго молодого дворянина. Манипуляция, конечно, та еще, но часто срабатывает, особенно если человек болезненно самолюбив и немного инфантилен. Позднее я разделю армию на две части, возможно даже, и на три, и для каждой мне потребуется генерал. Главное — выдержать первый удар. Победить экспедиционный корпус. Это даст мне передышку.

Явился секретарь от Великой Матери. Наконец-то она была готова!

Глава 40

Глава сороковая

Гицорген встрепенулся, когда я вышел в приемную, пружинисто вскочил с лавки; Блоджетт, что-то писавший за конторкой, даже вздрогнул.

— Едем к девочкам?

— Можно и так сказать.

Взгляд барона скользнул к моим ногам.

— А он что? С нами, что ли? Свет Ашара, он распугает всех девчонок! Оставьте его здесь, архканцлер!

Мой кот незаметно выбрался следом, я даже не услышал, как он проснулся, как соскочил на пол. На барона смотрел равнодушно и даже презрительно — только кошки так умеют. «Ну что ты здесь делаешь? Сгинь!» — вот такой у него был взгляд.

— Он сам по себе, но я не стал бы ему перечить, барон. Он этого не любит, — сказал и подумал с усмешкой: какой чудесный повод поддразнить Гицоргена. Кот в карете будет его о-очень нервировать, наверняка же слышал о его похождениях в окрестностях Варлойна, а может, кое-кто шепнул ему, как безобидный двадцатикилограммовый котик помог нам с Атли одолеть убийц на берегу Оргумина.

Атли как живая встала перед глазами. Разумеется, в не очень романтичном образе: я живо и в красках представил ее нагой, с горящими от возбуждения глазами, и сразу же теплая волна прошла истомой по телу. О черт… Страстная, умная, горячая степнячка сидит в душе такой занозой… И не меньшей занозой там же сидит Амара. Попал ты, Торнхелл, между двумя женщинами… И ведь не разберешь, какую из них хочешь больше… И я сейчас не о вульгарной страсти. Просто и с той, и с другой мне действительно хорошо. Но прекрасно ведь понимаю: обе — собственницы еще те и ни одна не уступит своих позиций. Вдобавок Атли обещала наведаться летом. Будет мне забота… И встанет передо мной тяжелый выбор между двух равно желанных… Да, и еще стоит учесть: ни одна из этих самых желанных не знает о сопернице. А когда узнает… Амара, пожалуй, догадывается… Кгм, бедный, бедный будет господин архканцлер.

Мы прошли по Варлойну до самой эспланады, где уже поджидала карета и двадцать Алых сопровождения. Я играл в открытую. Великой Матери все еще не было. Пришлось ожидать. Кот, однако, ловко орудуя лапами, забрался по приставной лесенке в карету и разлегся на сиденье. Как и все кошки, он был на своей — непостижимой — волне.

Наконец на ступенях показалась согбенная фигура в черном. Ее вела одна из двух ведьм, которых я допустил во дворец. Обоим указывал путь мой секретарь. Ему было велено предупредить Великую Мать, что рядом со мной будет шпион.

Великая Мать успела обзавестись тонкой клюкой, которой ощупывала путь. Седые волосы собранны в пучок, морщинистое лицо благостно-отстраненное, веки закрыты.

Она остановилась перед нами с Гицоргеном, и жестко стукнула барона по голени клюкой. Затем клюка, поднимаясь, стукнула его по бедру, и чувствительно задела правую кисть, так, что барон даже ойкнул: она здорово его ушибла.

Великая Мать повернулась ко мне.

— Я — мать Игрем. Мать Игрем. Ты даже не удосужился спросить мое имя, архканцлер.

Я вдруг вспомнил своих родителей. Сердце болезненно сжалось. Их образы я вытеснил, так было легче невозвратно вжиться в этот мир.

— Не извиняйся, я вижу, сколько у тебя дел. Рядом с тобой интересный человек. На нем маска глупца.

Маска? Точно, маска!

— Барон Гицорген, — представил я, слегка оробев.

Великая Мать кивнула и что-то шепнула своей проводнице — женщине лет пятидесяти, с недружелюбным, исключительно хмурым лицом. Та покачала головой, переспросила.

— Не бойся, дитя, меня проводят обратно, — произнесла мать Игрем чуть слышно и хрипло, надсадно закашлялась. — Архканцлер, помоги мне забраться в карету!

Я подсадил ее: Великая Мать весила как пушинка. Не слишком роскошествовала на тюремных хлебах, конечно. Забрался сам, следом влез Гицорген. Увидев, что делает Великая Мать, барон не сдержал крепкого слова. А делала она вот что: усевшись рядом с Шуриком, бесцеремонно ощупывала его морду. Кот стоически терпел, даже не лупил хвостом по сиденью. Глаза его были полуприкрыты — мне показалось, что он в трансе.

— Какой хороший… умный зверь… — Она ощупала его уши, потом оттянула усатую щеку и провела пальцем по клыку. Кот не реагировал. — Он ведь тоже носит маску… Он куда умнее, чем кажется.

Это я знал и так.

— Видит в двух мирах. Живет в двух мирах. Отгоняет от тебя нечисть, архканцлер. Знаешь, почему он к тебе пришел?

Я предостерегающе кашлянул и захлопнул дверцу.

— Мать Игрем!

— Ах да… — Великая Мать извернулась на сиденье, подалась вперед и шлепнула Гицоргена по лбу ладонью. В мое сердце на мгновение впилась тонкая игла — ощутил, как крейн, магию вблизи. Гицорген опал на сиденье рядом со мной, привалился к стенке. Глаза закрыты, по виду — погружен в глубочайший сон, даже рот приоткрыл, до того расслабился.

— С ним все будет в порядке, — произнесла мать Игрем.

— Вы его усыпили? — спросил я очевидное. Она промолчала. Я сказал: — А нельзя его так… и завтра… И послезавтра? И можно — после-послезавтра?

— Нельзя, архканцлер. Этот сон нездоров. Он может пробудиться кретином. Это злая магия, а я… я не хочу усугублять свои грехи.

О как! Глубокий нездоровый сон, возможно, имеет сходство с наркозом, хотя там химия, а тут — чары. Насчет злой магии я промолчал. Как видно, применение тяжелых и опасных для психики чар ложилось на душу чародея пятном, способным повлиять не только на телесное существование…

— Твой соглядатай умный человек, — сказала Великая Мать со спокойной усмешкой и снова закашлялась. — В душе сомнения: крейн ты, или же настоящий Торнхелл. Почему-то тех, кто за ним стоит, чрезвычайно волнует этот вопрос.

Я знал, почему: с той стороны мне противостоял точно такой же пришелец, и ему хотелось знать наверняка, с кем имеет дело, дабы… скажем так, корректировать свои планы.

Мы тронулись. Кот тут же свернулся клубком, заняв не менее половины лавки, и предался сну. Великая Мать с усмешкой потрепала его за холку.

— Он твой охранник. Твоя душа подвешена к этому миру на очень тонкой нити, которая может оборваться в любой момент. Он пришел к тебе, чтобы охранять… Древний договор между людьми и котами, настолько древний, что память о нем почти истерлась… Кошки охраняют наш покой от сущностей непредставимых и столь ужасных, что, если бы мы увидели их явственно, то сошли бы с ума.

— А что взамен дают люди? — спросил я, чувствуя себя донельзя странно.

— Любовь. Ласку. Кров. — Она снова потрепала кота за холку. — Но в основном эти существа питаются любовью. Не бойся, они берут немного, а дают — намного больше. Древние, старые, умные… Они намного древнее нас, архканцлер. Они погружены в созерцание вечности. — Она указала на Шурика. — Мы видим лишь один аспект его телесного воплощения, второй — сейчас обитает в ином мире, где у него могучий разум и огромная воля. Там он проводит большую часть своего времени, там он творит, бьется за счастье, там он любит… Двухаспектное существо, архканцлер — единственное и неповторимое…

Кот повел ушами, что-то проворчал и запахнул морду хвостом, мол: ну какую же чушь я только что услышал, я обычный кот, и не более, и не нужно мне приписывать достоинств, которыми я, может быть, и не обладаю! Нет, избавьте меня от прослушивания этой ерунды!

— Мать Игрем, — спросил я, потирая виски — голова раскалывалась. — Все это очень хорошо и я верю вам безусловно, но…

— Лес Костей, — докончила она. — И эльф, поименованный Хват…

— Да!

— Успокойся, архканцлер. Поверь, все будет в порядке. Нет, я не стану его оживлять, нет, нет и нет, ты сам все увидишь! И все будет хорошо, если…

— Если что?

Ее абсолютно белые глаза блеснули, веки иронично сощурились, улыбка высветила мельчайшие морщины на худом страшном лице.

— Я думаю — и скажу больше, я уверена — что он… Ты удивишься. Но запомни — я не творю чудес.

— Уа-а-ар-р-р! — подтвердил кот и подставил складчатый затылок под тонкие пальцы ведьмы. Предатель.

— Брат Литон говорил с вами? — спросил я осторожно.

Великая Мать кивнула. На губах проявилась улыбка — просто улыбка, без эмоций превосходства или же презрения, не говоря уже о насмехательстве.

— Он хороший. Без маски. Очень искренний. Радеющий за веру так, как, верно, не радеет за веру ни один клирик в этом мире.

— Вы пришли к согласию, мать Игрем?

— Мы пришли к согласию, архканцлер. Не бойся, ты окружил себя хорошими и правильными людьми.

Я медленно перевел дух. Минус одна забота: Литон, став главой Церкви Ашара при Санкструме, не станет преследовать ведьм.

Карета мягко покачивалась на рессорах. Мы выехали на тракт, затем, спустя несколько минут, своротили в сторону на мощеную дорогу.

Казармы расположены в десяти километрах к северо-востоку от Варлойна. Очень удобно, когда армия у государя под рукой. Там же отдельным блоком, окруженные каменной высокой стеной — казармы Алых. Я поймал себя на мысли, что ни разу не посещал эти места — вот не было времени и все, думал, успеется, удовлетворялся цифрами, имел приблизительное представление о количестве войск, назначал патрули вокруг Норатора и Варлойна… М-да, время переспать с Атли у меня нашлось, а вот в казармы съездить — увы и ах. Препоручил их Бернхотту и на время выпустил из внимания. Заигрался в стратегию с андирект-контролом, забыв, что в моей ситуации контролировать лично нужно все важные узлы. Теперь сижу и думаю: а способен ли будет Клафферри обеспечить боевое развертывание войск? Не взбрыкнет ли в очередной раз Бернхотт? Как завтра договариваться с купцами и с главным дюком хоггов?

Хороший политик имеет в голове многозадачный процессор, а вот мой процессор, похоже, начал слегка сбоить…

— Однако же ничему не удивляйся, — проговорила мать Игрем, кашлянув с присвистом. — Эльфы умеют удивлять… Много тысяч лет они правили этим несчастным континентом…

Я подумал, что неверно ее понял:

— Эльфы были правителями целого континента? Я думал, они сидели в своих лесах, и… это… Что полагается делать эльфам? Пели песни? Сочиняли музыку? Танцевали? Выращивали эльфийский лист?

Сухие губы ведьмы сложились в жесткую, даже зловещую улыбку.

— Очень красивые упыри, живущие в единении с природой. Понимающие в искусстве больше, чем люди или хогги… Магия их была чрезмерна, презрение к людям — огромно. Люди были для них как скот, как жертвенные смертные игрушки… А они мнили себя богами. О, как же им нравилось мстить людям за их смертие… Люди были их рабами. А Древних они вытеснили на соседний континент, где ныне Адора, где ранее жили лишь хогги… Древние почти вымерли, немногие выдержали исход, и посейчас их очень мало на континенте…

— Мне странно все это слышать, мать Игрем. Я ничего об этом не знаю. Вернее: мне не рассказали. Не посчитали нужным рассказать.

— Ох, архканцлер, многого ты не знаешь о нашем мире… Много тысяч лет этот мир был бессрочной ссылкой Перворожденных. Бессмертные, любимые дети Творца, они подняли восстание против него и его воли, проиграли и были водворены сюда навечно… Не нужно тебе пока знать больше. Зря я тебе это рассказала. Я думаю, ты еще будешь беседовать с Лесом… И не нужно, чтобы Лес знал, что я тебе многое рассказала… Он ведь непредсказуем, как и все безумцы…

— Но как люди смогли… Как они скинули иго? Грянула война за независимость?

Великая Мать рассмеялась, слепо глядя в окно, за которым зеленой стеной проносились деревья.

— Никак, архканцлер! После закрытия Великих Врат* эльфы окончательно двинулись рассудком и отгородились в своих лесах, перестав контролировать своих рабов. Телесное бессмертие, изначально превратившее их в безумцев, сделало их затем дегенератами. Конечно, лучше бы была война, лучше бы люди сами… Но нет, нет, нет.

— А в Законном своде нет ни слова об этих событиях. Может быть, в других книгах?

— Все это было предано забвению. Людям ни к чему знать, что некогда они были рабами эльфов… Что именно они по их приказу построили Серый тракт. Все, что осталось от эльфов хорошего — это Серый тракт. И эльфийский лист, конечно же, эльфийский лист…

— То есть историю переписали?

— Ты прозорлив.

— И теперь простые люди вообще не знают о том, что было раньше…

— Даже хогги не знают. Память вытесняет скверну со временем и без переписывания истории… Маги помнят лишь отголоски. Брай помнят легенды. Но ведьмы знают наверняка. Мы общались с Лесом очень много, мы учились у него, он давал нам силы, до тех пор, пока окончательно не обезумел…

— Вымершие эльфы в памяти людской — светлые, может, немного тронутые ребята… И вовсе не упыри…

— Это было настолько давно, архканцлер! Триста лет назад, когда эльфы вымерли, они уже были артефактами бытия… Их леса не поддавались огню, потому и выстояли против человека еще тогда, когда эльфы в них были. И мы успешно противостояли их магии… до недавнего времени.

— Ведьмы пытались сдержать Эльфийскую тоску?

Она кивнула, пальцы теребили холку Шурика и многоопытно почесывали ему уши.

— Мы говорили с Лесом. Мы пытались понять. Мы черпали из него знания и силы. Но с каждым годом злоба и безумие Леса возрастали. Ты ведь знаешь, что человек, охваченный безумием, порой проявляет силу десятерых. Так же и Лес… Но человек на такое усилие только кратковременно способен.

А Лес — практически вечен. И вскоре его злоба уничтожит весь этот переполненный интригами мир.

— Ты прибыл вовремя, архканцлер, у нас уже нет сил сдерживать Эльфийскую тоску. Ты прибыл к завершающему акту этого мира. Если…

Многозначительная пауза.

Я подумал, что речь выдает в Великой Матери аристократку. Да, она, несомненно, была благородных кровей. Но говорит ли она правду? Может быть, тоже играет в какую-то свою игру?

Она закашлялась: кашляла долго, с протяжными стонами-хрипами. Не сразу, но я сообразил, что хрипы эти — сдерживаемый смех.

— Черт, архканцлер, у меня в костях стреляет, суставы екают, сердце едва бьется… в моих легких живет смерть… Зачем мне лгать тебе? И ты не страшись ведьм, знаю ведь, ты хочешь поставить уцелевших магов нам в противовес… Не бойся ничего, давно настала пора соединить чары мужчин и женщин. Когда мужчина и женщина вместе, они ведь порождают магию особенной силы, то всем ведомо… Посему — я не собираюсь препятствовать твоим планам, а буду всеми силами им потворствовать, пока жива, а когда уйду, тебе станет помогать моя преемница. Ты — тот, кто объединит оба начала… Тот, у кого есть воля, чтобы это сделать.

— Спасибо, мать Игрем, — сказал я искренне. — Лишь бы только не сломаться…

— Не сломаешься! — каркнула она. — И не помышляй даже! Однако послушай, есть важное дело. Титул Великой Матери налагает суровые ограничения…

К чему она ведет?

— Великая Мать должна отринуть любые телесные привязанности, и не может более быть с мужчиной… Скоро я уйду, архканцлер, как уже говорила, время мое сочтено. Передача моего титула — великое таинство, которое свершится в кругу избранных. Моя преемница будет тебе во всем помогать… Однако она не сможет более быть с тобой рядом… как женщина.

Правда вдруг проявилась: Дирок, слезы Амары после свидания с Великой Матерью… В душе взметнулась эмоциональная буря, взметнулась… и опала. Я видел слезы Амары, но также видел и решительно сжатые губы, и выставленный подбородок, а значит — она уже тогда сделала свой выбор.

— Амара ваша преемница?

Мать Игрем кивнула. Ее слепой взгляд был направлен в окно, но на лице не было написано сожаления. Она делала то, что считала нужным. Она делала то, что должно было принести пользу всему Санкструму.

И я должен принять выбор Амары. С уходом Матери Игрем я получу больше, чем соратника-силовика, в лице новой Великой Матери я получу… женщину-друга.

Она никогда не предаст.

Однако что она скажет, когда узнает об Атли?

*Подробнее в цикле «Имею топор — готов путешествовать»:

https://author.today/work/2363

Глава 41

Глава сорок первая

Амара, Амара… А ведь ты все решила разом, не думая… Отвергла меня, получается, ради высшей цели… Я поймал себя на мысли, что думаю сейчас не как политик, а как мужчина, и не просто мужчина — а мужчина-эгоист, привыкший, что вот такая Амара принадлежит ему безусловно, что всегда будет рядом… Но она оказалась умнее и благороднее: ради страны и ради помощи мне она отвергла свое женское счастье. Конечно же, она всегда будет рядом, она всегда поможет, а что будет в глубине ее души — то она не расскажет уже никому.

Великая Мать читала меня как открытую книгу. Сказала без улыбки, строго и назидательно:

— Она сделала это для тебя.

Я это понимал. Но понимать — не значит отпустить.

Отпустить порой бывает сложнее всего.

Я решил напиться, когда приеду в Варлойн.

Пока ехали, тучи разошлись, открылось бездонной синевы небо. Я спрыгнул на землю, почувствовал на лице ветер… Ветер чужого, древнего мира. И почему-то на мгновение стало мне невыносимо страшно. До этого самого мгновения я принимал этот мир как аналог Земли, но рассказ Великой Матери перевернул все с ног на голову.

Какие-то птицы резали крыльями воздух. Что они видят, когда проносятся над Лесами Костей? Что они видят, когда проносятся над этим чужим для меня миром?

Впрочем, к черту. Я давно здесь обжился. День я считаю за месяц, так много всего происходит. И здесь у меня появились по-настоящему родные люди. И не только люди.

Я помог спуститься Великой Матери. Вестовой из Алых помчался с докладом к Ричентеру. Мы ждали на окраине казарменного городка. За деревьями я видел опрятно побеленные кирпичные бараки, часть плаца, по которому гоняли, как видно, пополнение; новичков было около сотни, одеты в разное, без форменных мундиров. Оружие тоже с бору по сосенке. Черт, необходимы толковые снабженцы для военных нужд… Нужны простые и удобные унитарные мундиры, хотя бы кожаные доспехи, головы тоже желательно прикрывать. Щиты… Придется плести щиты из лозы, по крайней мере, в них путаются стрелы, да и не всякому мечу такой щит поддастся. Голова пухла от количества дел.

По ветру носились запахи самые разные. В основном пахло лошадьми и дымом кухонь.

За изломом дороги раздался дробный топот, выметнулся взмыленный конь, на котором восседал молодой дворянин из Великих.

— Господин архканцлер, ваше сиятельство! — крикнул еще на скаку, лихо остановился перед заслоном Алых, спрыгнул и метнул краткий поклон. Я взмахом разрешил подойти.

Кое-как освоившись в Варлойне, первым делом я озаботился тем, чтобы прошить всю управляющую вертикаль штатом секретарей. Они носились между силовиками, передавали мои указания, сообщали последние новости, осуществляли коммуникации между ветвями власти. В основном — то были молодые дворяне из Великих, однако постепенно я намеревался вытеснить их обычными наемными администраторами, набранными, разумеется, из незнатных студентов — именно такие будут носом землю рыть, работать не за страх, а за совесть, именно из таких вырастают со временем выдающиеся управленцы.

— Срочная новость, господин архканцлер!

И наверняка — дурная новость, иначе не мчался бы вдогон от самого Варлойна.

— Говори.

Секретарь придерживал дрожащего, разогретого скачкой коня за длинный повод. Вообще-то после такой скачки коня нельзя резко останавливать, надо дать ему пройтись, чтобы успокоить сердце, знаю от Амары, но гонец, подозреваю, после доклада уедет обратно в Варлойн, так что ничего его скакуну от недолгого стояния на месте не сделается.

— Вы интересовались судьбой Диреста Роуриха!

О черт… Посланный к своему сыну-сепаратисту, Дирест Роурих должен был склонить его на мою сторону…

— Ну?

Гонец сделал паузу, кося глазом на Великую Мать. Очень она его пугала, да и понятно: всякий стушуется, когда на него внимательно смотрят два задернутых молочной пленкой глаза.

— Только что пришла весть. Благородный граф Дирест Роурих, с коего вы, господин архканцлер, ваше сиятельство, сняли все обвинения, к своему сыну не доехал. В простых лесах на границе владений своего сына был изловлен и повешен бандой разбойников, коей водительствует женщина, дочь незнатного землевладельца… Землевладелец сей был избит графом Мортуром Сегвеном лично, от чего и умер, а земли его граф Мортур отобрал в свою собственность за давние долги… — Гонец встряхнулся, взгляд его затвердел, ибо в сей момент по приставной лесенке из кареты начал спускаться страшный кот-малут — двадцать килограммов мышц, костей и клыков. — Женщина сия не прячется. Имя ее Аленка Рауди, молодая, ярая, незамужняя. На повешенном Роурихе обнаружилась табличка, где презренная Аленка объявляет смертный поход против священников и аристократов. Она призывает всех крестьян подняться и убивать всех знатных господ…ъ

Имя Робин Гуда в юбке звучало как АлЕнка, без «ё», каковое «ё» неизбежно вызвало бы у меня определенные ассоциации…

Кот, соблюдая золотую середину, сел между мной и Великой Матерью, никому не выказывая явного предпочтения. Умен был, сукин сын, дипломатичен.

Гонец перевел дух, закончил спешно:

— Сей произвол чинит она пока на землях гнусного союза Равных Владетелей, который объявили Мортур Сегвен и Дельбадо Роурих… Говорят, войско ее множится, крестьяне бегут под ее руку, ибо графы слишком лютуют, да и Эльфийская тоска наползает на поля… Надо бы изловить презренную Аленку, да казнить, подвесив на площади крюком за ребро либо челюсть!

Ну да, конечно, как будто это отменит смерть Роуриха-старшего и отца этой самой Аленки. Мортур Сегвен спровоцировал ее на преступление. Вот что случается, когда государство пренебрегает защитой своих граждан… А своя чаша терпения есть даже у святых.

— И еще, — произнес секретарь, и голос его дрогнул, — союз начал чеканить собственную монету, презрев клятву верности короне! Они чинят неслыханное святотатство: золото и серебро Санкструма переплавляют для чеканки!

Я скрипнул зубами. Прямо как при сегунате в Японии, когда каждый сегун гнул свою линию… Нет, надо это дело прекращать. И с этой робингудшей следует вести осторожную игру. Пока она шалит на землях союза Равных Владетелей — она мне полезна, ибо с Роурихом и Сегвеном, как видно, теперь не удастся договориться. Главное, чтобы пламя крестьянского восстания не перехлестнуло границы их владений… Хотя… Крестьянская армия может быть мне полезна. Главное — договориться с Аленкой.

Если я умело сдержу первый удар врага, мятежные аристократы задумаются. Я заслужу их уважение. Затем, действуя последовательно и осторожно, используя Аленку как рычаг, я сумею принудить их не просто к миру, но, возможно, и к союзу, а потом приберу их вотчины к рукам.

Главное сдержать первый удар.

И договориться с этой самой Аленкой.

* * *

На стенах ледника тлели небольшие лампадки. Окон не было. Следом за Ричентером и тремя Алыми вошли мы с матерью Игрем. Кот остановился на пороге, принюхался, и вдруг вздыбил шерсть, зашипел. В полутьме его глаза полыхнули яростью.

Мать Игрем наклонилась, безошибочно нашла холку Шурика и возложила на нее заскорузлую ладонь.

— Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… Усатый властелин… Да, здесь твой древний враг. Помоги нам, усатый властелин, помоги нам… Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… Помоги нам! Помоги!

То ли ее увещевания и впрямь подействовали, то ли она загипнотизировала малута, но усатый властелин опустил шерсть, и нехотя, зябко поджимая лапы, то и дело недовольно поглядывая на меня, начал спускаться по холодной каменной лестнице.

Приземистый подвал был заполнен прямоугольными и квадратными глыбами льда, прикрытыми почерневшей соломой и дерном с давно пожухлой травой. Между глыбами и на них лежали корзины с припасами, стояли какие-то сундуки, ящики, кувшины, разнообразные бутылки. У кирпичной стены под лампадой на одной из глыб, сливаясь с полумраком, лежало на спине тело Хвата. Цепи с него сняли. Держать покойника в погребе с припасами — по средневековым меркам считалось нормальным.

Ветер студеным языком лизнул лицо; отдушины в потолке не давали воздуху застояться.

Хват был в том же черном, рваном трико — похожий сейчас на ребенка. Глаза прикрыты. Лицо — белое, с заострившимся носом и выпяченным подбородком. Тонкие губы поджаты в презрительной гримасе. Даже мертвый он выражал презрение окружающим людям. Презрение и ненависть.

— Охолодел, но еще без пятен, — гулко проговорил какой-то Алый. — Прохладно здесь, да и помер недавно совсем, но уже закоченел, конечно, бревно-бревном. Ежели вот скажем его в гроб класть, так с силой сгибать придется, конечно.

— Ворволака решила поиграть, — обронила мать Игрем. И снова — нутряной кашель, похожий на клекот орла или грифа. — Шалун дерзкий!

Постукивая клюкой, верховная ведьма уверенно, не спрашивая направления, приблизилась к эльфу и ощупала тело, затем возложила ладонь на его лоб. По морщинистому лицу скользнула пугающая усмешка.

— Архканцлер! Я говорила тебе, что не творю чудес? Верь мне: и сейчас чудес не будет.

Я вздохнул тяжело. И так ясно: Хват мертв. Смог каким-то образом остановить свое подлое сердце.

— Есть ли какая-то надежда…

— Держите его! — строгим голосом велела мать Игрем. — Держите его четверо, он очень силен! Немного магии, архканцлер! Немного магии и сил разума!

Алые послушались, не дожидаясь моего приказа. Мать Игрем встала с правого бока Хвата, костлявыми пальцами сдавила ему виски, закрыв ладонью его глаза и нос, что-то забормотала. Я поместился в стороне, подпер кирпичную стену, так, чтобы видеть застывшую маску лица ворволаки.

Кот ткнулся мне в ноги, мявкнул рассерженно.

Великая Мать что-то нашептывала. Я не мог разобрать ни слова и от этого злился. Привык контролировать окружающее пространство с некоторых пор, а тут меня оттерли в сторонку.

В мое сердце начали втыкаться крохотные булавки — магия пошла в ход! Малут выгнул спину, по хребту длинная шерсть вздыбилась, в полумраке даже показалось, превратилась в иголки.

Великая Мать вскрикнула повелительно — и я снова не разобрал, что. Возможно, это был тот самый эльфийский язык, ибо ведьмы, как узнал, подпитывали свои умения от Леса. Хм, не за это ли ведьмовской ковен подвергли обструкции и впоследствии запретили? Якшаться с ядовитым Лесом небезопасно!

Мать Игрем рывком отняла руку от лица покойника.

Хват лежал недвижимо.

Я подумал, что она начнет хлестанет его по бледным впалым щекам, но грудь эльфа вдруг выгнулась, конечности содрогнулись, да так сильно, что четверю дюжих солдат едва его удержали. Я рывком придвинулся: Хват с клокочущим хрипом втянул воздух, веки дрогнули, распахнулись, начали бессмысленно вращаться желтые глаза.

Кот протиснулся между мной и Алым, что-то рыкнул.

Великая Мать взглянула на меня с другой стороны ледяной глыбы.

— Хитрец погрузил себя в забытье, почти неотличимое от смерти, дыхание его и сердце стали неслышны простому уху, кровь почти остановилась. Лишь тонкая нить держала его над пропастью небытия…

Хват обронил горсть хриплых, невразумительных, злобных слов, завертел головой, посматривая то на меня, то на ведьму. Взгляд вдруг остановился на мне, глаза расширились, ярая злоба проступила, резанула по мне невидимой бритвой.

Малут зашипел, едва сдерживался, чтобы не прыгнуть на Хвата.

— Старая уловка, — обронила мать Игрем, слепо глядя на ожившего эльфа. — Дыхание пресеклось, сердце остановилось, тело стало мертвым и затвердело, как у покойника… Однако затем он пришел бы в себя и сбежал, ведь с него сняли цепи, а он ловок, очень ловок…

Хват выкрикнул что-то на дивном языке. В его устал эльфийский звучал пугающе.

Мать Игрем легонько стукнула по его груди клюкой.

— Не нужно ругаться! Посмотри, кого я привела. Посмотри внимательно! У него четыре лапы и хвост! И он помнит о том, кто изгнал его с континента! Да, он все помнит, ибо в нем — память предков!

До сей поры Хват не мог зафиксировать внимание на коте, не воспринимал шипение как нечто, несущее угрозу. Но Шурик сам напомнил о себе: он вспрыгнул на глыбу покрытого дерном льда, мягко, но неуклонно ступая, взобрался двадцатикилограммовой тушей на грудь субтильного эльфа и что-то мявкнул. Лицо Хвата перекосило. Он узнал.

Как удивительно: мы подозреваем, что древние обитают в глубоких морских водах в облике разнообразных и обязательно уродливых ктулху, даже не помышляя, что этими самыми древними могут оказаться кошки, издревле живущие с нами в симбиозе…

— Хочешь, мы оставим тебя наедине с Древним? — вкрадчиво спросила Великая Мать голосом, которым можно было резать сталь. — Ты знаешь, что он с тобой сделает? Мы даже не станем надевать на тебя цепи… Мы просто уйдем из этого подвала и оставим тебя наедине с Древним. Ты, полукровка, отринувший обе свои расы, думай, думай крепко: ты этого хочешь?

Он не хотел. Он обмяк. Затем жалобно попросил снять кота с груди — не может дышать. Я снял напружиненного, готового к убийству кота (двадцать килограммов мышц, когтей и разлитой древней злобы), малут рыкнул, но, когда утвердился на полу всеми лапами, встряхнулся — с него будто спало боевое возбуждение. Он взглянул на меня благодарно, хотя тело еще била дрожь.

Голос Хвата надломился:

— Что вы хотите… Хотите от меня?..

Я присел, почесывая кота за ушами.

— Расскажи о своих делах с Сакраном и Армадом. Расскажи все, что знаешь.

Он рассказал. Он обрушил на нас водопады слов. Он не думал юлить — психологически сломанные не юлят, по крайней мере, до тех пор, пока вновь не обретут душевное равновесие, а послы были настолько самоуверенны, что раскрыли ему определенные и важные подробности своего заговора. Все, что рассказал Хват, лишь подтверждало мои подозрения. Послы с самого начала водили меня за нос! Они усыпляли мою бдительность, а сами деятельно готовили вторжение в Норатор.

Рассказав о плане вторжения, эльф ядовито расхохотался. Глаза его налились ртутным глянцем, вновь стали злобными. Он приподнял голову, нашарил меня взглядом, лицо перекроила глумливая усмешка:

— Ты понимаешь, что они придумали? Даже если ты сможешь задержать их в порту… Ох-х-х… Тебе конец, архканцлер, конец!

Глава 42

Глава сорок вторая

Утро воскресенья было тихим и пустым. Алые снялись с казарм и ушли еще ночью. То же самое проделала дворцовая стража, нет, конечно, остались небольшие посты там и тут, но это выглядело лишь формальностью. Блоджетт отправился к Храму Ашара еще вчера. Его правая рука Лонго Месафир отбыл по моему заданию. Все, кого знал, отбыли по моему заданию. Даже кот меня бросил, убрел куда-то по своим кошачьим делам. Во дворце стояла тишина гулкая и страшная. Я сидел в кабинете и ждал.

Вчерашний день был очень насыщен, встречи, переговоры, попытки шантажа. Но об этом дне я расскажу в другой раз. Гицорген провел вчерашний день в болезненной летаргии, порывался идти со мной, но не мог выбраться из кареты. Снотворная магия Великий Матери была слишком сильна, и я понял, почему она не хотела повторять этот фокус: после вторичного применения, человек, действительно, мог превратится в кретина.

Тишина… Гулкая… Страшная тишина. Даже вороны в парке молчат. И под деревьями нет силуэтов Алых…

Я обреченно ждал.

Час назад я устроил рекогносцировку, выглянул из своей берлоги и пробежался по переходам Варлойна. Придворные разъехались в Норатор на мое отречение, во дворце осталась лишь пугливая челядь. Она, челядь эта, смотрела на меня расширенными глазами, как… на живой труп, на осужденного смертника.

Я вернулся в кабинет ротонды и начал ждать.

Обреченно.

Наконец, послышался скрежет ключа в замке предбанника. Распахнулись с едва слышным скрипом внешние двери, затем ключ деловито заскрипел в дверях внутренних.

Барон Гицорген вошел с едва заметной улыбкой на румяном, свежем лице. Выспался за двое суток, под глазами нет даже кругов, и ни следа той вчерашней заторможенности — жесты вкрадчивые, как у пантеры. Камзол черный с золотом, льняные локон рассыпаны по плечам. Глаза искрятся.

— Гицорген? Но как ты вошел?..

Он встал у двери, возложил ладонь на эфес шпаги.

— Умному человеку не составит труда сделать слепок ключа. Твой дряхлый секретарь то и дело забывал ключи на конторке, когда бегал к тебе с докладами, крейн.

Это был совсем другой человек, он снял маску легкой придурковатости и этой самой… трахабилити, с которой смотрел на всех женщин. Иронический холодный прищур. Собран, жесток, полностью отдан идее… оперативно решить вопрос с архканцлером. Профессионал с самоконтролем.

Я бросил пугливый взгляд на собственную шпагу, что положена на каминную полку рядом с Законным сводом, но он неуловимо быстрым движением извлек свое оружие и покачал головой:

— Тц-тц-тц!

— Все-таки убить меня явились, — промолвил я обреченно.

Он кивнул.

— А почему же не убили раньше? — спросил я, дрожащей рукой утирая взмокший лоб. — Мы оставались наедине, что стоило пырнуть ножиком в сердце? Почему именно в день… коронации?

Он улыбнулся.

— Именно потому, что вы все же решили короноваться, хотя, уверен, прорабатывали разные варианты… Но остановились на самом гибельном. А ведь вас предупреждали — бросьте эту затею! Бросьте!

Шпага в его руке описала красивую дугу и свалила мое оружие с камина.

— Так будет лучше, крейн. Как вас звать-то на самом деле, а?

— Торнхелл, — сказал я. — Аран Торнхелл. Здесь меня так зовут. У меня есть еще время?

Он кивнул благосклонно.

— Да, конечно, есть некоторые моменты, которые мне интересно прояснить для самого себя… и для тех, кто меня нанял. Поэтому время — есть. Но немного.

— Дадите мне возможность защищаться? — спросил я, едва разлепляя губы.

— Нет, — ответил он, снова отходя к двери и аккуратно ее прикрывая. — Но не бойтесь, вы умрете быстро. Один укол в сердце…

Я подумал, что он произведет его прямо сейчас, и напрягся, но Гицорген расслабленно улыбнулся, повернул туловище к Законному своду, однако следил за мной углом глаза. Его шпага легонько стукнула по огромной книге. Затем он провел лезвием по корешку, оставив на нем тонкую зазубрину.

— Вы знаете, что я понял, господин архканцлер, пока за вами наблюдал? Вы очень неглупый человек и проявляете удивительную преданность своему делу. Своего рода — фанатик, цепной пес империи.

— Вот уж кем мне не хочется быть, — буркнул я, — так это, извините, цепным псом. Обижаете сравнениями. Я бы перестал себя уважать, если бы даровал себе глупейший рабский титул.

Он развернулся, уткнул шпагу в пол, покачался на носках.

— Как же вас называть? О нет, вы не простой человек, архканцлер… Заметили? Я называю вас на «вы», когда обращаюсь как к архканцлеру… Это — искреннее мое уважение. Ну, так как же вас называть?

— Имперский администратор. Мне не нравится текущее положение дел в стране, и я хочу его исправить.

В искрящихся глазах проявилось удивление:

— Просто так? Я присматривался к вам и никак не мог ухватить мотивы ваших действий… Понятно, что вы напропалую врали послам, изображали из себя алчного дурачка… Сперва я решил, что вы обычный фанатик, есть такие, однако сейчас вижу, что мотивы ваши куда глубже… И я очень хотел бы их понять. Ради чего вы… рискуете головой?

Я пробарабанил пальцами по столу. Придвинул к себе шкатулку и суетливо, локтем стер с нее несуществующую пыль.

— Ради всех людей.

— Но зачем?

— Можете назвать это сверхценной идеей о всеобщей справедливости. Я воплотился в этом теле, прошел длинный путь по гибнущей стране, и понял, что преступлением будет не взять власть. Преступлением будет не исправить Санкструм. Ведь знания… а теперь и силы — у меня есть. Иногда недеяние также преступно, как и деяние. Поэтому — реформы. И создание государства, в котором нормально живется простому человеку

— Но это невозможно! Просто — невозможно! Простой человек везде… страдает!

— Невозможно, конечно, но создать сбалансированное государство — в моих силах. Убрать власть высших сословий. Провести реформы. Это я смогу сделать. Тогда и простому человеку станет легче дышать.

Он не вполне понимал, и я не стал пояснять, что страна и так на пороге крушения феодализма, что скоро пышным цветом распустится буржуазия, в городах народится интеллигенция, запустится маховик конкуренции, творческого и философского поиска, не сдерживаемого более августейшей волей и волей церкви… Образование, газеты, торговля, все это начнет ломать и преобразовывать страну со страшной — не гибельной! — силой. В демократии есть свои плюсы и они перевешивают плюсы… просвещенной монархии.

— Вряд ли это у вас теперь получится, — произнес барон с оттенком жалости.

Я кивнул.

— Да, драматичная вырисовывается история. Но сейчас уникальный момент…

— Уже нет.

— Ах да, вы правы… вы меня убьете. Кстати, Гицорген, у вас были — я точно знаю! — были сомнения, крейн я или… В чем же я провалился?

Он улыбнулся. Улыбка его была исполнена превосходства.

— Да практически во всем. Если изначально у меня и были сомнения в том, Торнхелл вы истинный либо же подлый крейн, то практически сразу они отпали. Есть десятки мелочей, что с головой выдают пришельца из иного мира… Например, ваш образ действий и странная манера одеваться, строить фразы… К тому же, вы все время забывали делать Знак Ашара! — Он засмеялся. — О, Знак Ашара делает каждый, кто рожден в этом мире, это как… как дышать! Так вот, Торнхелл-крейн, вы — все время забывали дышать, и наметанному, вроде моего, глазу вы казались от этого живым мертвецом! — Он вновь засмеялся, но резко оборвал смех, сказал серьезно: — Вы человек идеи, человек действия, а Торнхелл каким вы его сыграли — дурень-задира, которым управляют, дергая за веревочки. Я осматривал всех, кто заходил в ваш кабинет… Я улавливал обрывки слов. Слишком много секретарей, слишком много лиц… Скажем так: вы дергали за ниточки этих людей, а не они дергали вас. Наметанному глазу это сразу стало ясно. И ваши глупые попытки показать себя развратником! У вас же на лице написано — вы приверженец женщин, которые чтут верность. И сами вы такой же. Это свойство сильных. Лишь сильные способны на верность. Слабые и гнилые, пресыщенные устраивают оргии…

Я искренне удивился.

— Обличаете сами себя, Гицорген?

Он распахнул рот, чтобы громогласно расхохотаться, но сдержался, лишь хмыкнул.

— О, с женщинами… Это маска. Ничего не стоят дамы, которые отдаются первому встречному. Они тля и мусор. Я пользовался ими, чтобы укрепить свою репутацию беспутного гулены и бретера… Ведь мужья некоторых… они о-о-очень сердились… Приходилось их упокаивать. Не успокаивать, нет, упокаивать… Я это хорошо умею. В упадочном Нораторе мне была нужна именно такая репутация. Так меня воспринимали в высшем свете города и Варлойна как своего. — Он стал суров и собран: — У меня есть женщина, которая терпеливо ждет в Рендоре. Истинное единство мужчины и женщины дарит обоим высшее наслаждение, перед которым все меркнет. И я не веду сейчас речь о банальном соитии. Единение душ прежде всего… Понимаете, Торнхелл, я благороден, но очень беден. Упадок в делах моего рода тянется уже более века, хотя род мой родственен правящему дому, я, можно сказать, родственник королевской фамилии, ха-ха-ха! За ваше дело я получу столько, что смогу возродить величие своего рода. Мои дети будут богаты. И жена моя не будет знать нужды. Понимаете, Торнхелл? В некоторых делах… деньги решают.

— Да, — сказал я задумчиво. — Деньги это свобода.

Его глаза расширились.

— Вы понимаете! Для мразей и подонков богатство — самоцель, они упиваются властью, имеют прислугу, рабов, пресмыкающихся мразей… Но для умного и не гнилого человека деньги дают величайшее благо на свете — свободу! Я не жесток и не подл, а всю чушь, что плел о собственных крестьянах… это просто чушь. Игра. Маска мерзавца. Хотя вы и считаете меня неспособным к раскаянию и искуплению…

— Считаю, — сказал я.

— Помилосердствуйте! Я не зверь! Но не пытайтесь пробудить во мне эмоции! В любом случае — я убью вас.

— А кто истинный крейн? — быстро спросил я. — Признаетесь перед тем, как меня убить?

Он покачал головой.

— Я не знаю. Правда, не знаю. Кто-то из высшей касты Адоры. Может быть, даже Варвест. Но утверждать не буду. Знаю только, что едва я доложил послам о своей уверенности, что вы — все же крейн, они немедленно ускорили приготовления к вторжению. Они почему-то боятся именно крейна. Будь вы Торнхелл-выпивоха, трус, дурак — вас бы просто сунули в Дирок после прибытия Варвеста. Но крейна… крейна они повелели убить.

Угу, угу, крейн с той стороны дал Сакрану и Армаду недвусмысленный приказ: если я окажусь пришельцем — устранить меня любыми способами. Он считает, что я могу выкинуть коленце, опираясь на земные знания, и правильно считает. Могу. И выкину!

Близился час моей гибели…

Ветерок из распахнутого настежь окна ворошил мои волосы и бумаги на столе.

Гицорген сказал задумчиво:

— Нам известно, что ты хотел заманить экспедиционный корпус в порт, где стоят твои корабли. Приложил к этому все силы. Выпустил две разные газеты. В одной официальной — говорил о чуме, в другой — о том, что чумы в порту нет. Зато там двадцать твоих кораблей с экипажами и, наверняка, уже полно солдат, да и пушки, что получил с кораблей Адоры, тоже там нас ждут. Нет, архканцлер, ты сам себя переиграл! Мы высадимся в старом порту, там прекрасное место чтобы развернуться и выдвинуться к Храму Ашара и муницпалитету. Полноценное вторжение не нужно.

Мое сердце екнуло, затем быстро-быстро застучало. Гицорген увидел перемены в моем облике, улыбнулся — уже не торжествующе, устало.

— Да, я вижу, господин архканцлер, подействовала на вас эта новость… Увы, вы проиграли повсюду. Дэйрдрины числом более пяти тысяч идут на Варлойн со стороны Китраны, среди них много умелых конников, да и рубак славных там немало. Прозрец их очень хорошо научил. Их задание — взять Варлойн. Знаем, что вы блефовали с Алыми, они якобы ушли, а на деле, отправились к новому порту, ждать вторжения… Варлойн, таким образом, вы совершенно обнажили, его очень просто будет взять. Мы снеслись с великим прозрецом, и он с радостью оказал нам услугу… Все на свете делается ради денег и власти, — обронил барон с горькой усмешкой. — Но и это еще не все, любезный Торнхелл. Со стороны Аталарды идут сейчас к речным пристаням Норатора гребные барки с солдатами Рендора. Вы ведь знаете, что такое каботажное плавание?

— Плавание вдоль берегов, — промолвил я заледенелыми губами. Сердце сжалось.

— Именно, любезный архканцлер. Суда вышли из Рендора и шли по Оргумину вдоль берегов до первого крупного притока Аталарды, буксируя за собой речные весельные барки. Барки вошли в приток, затем — в Аталарду. Миновали на веслах владения господина Ренквиста — сумасшедший дурак не пытался нам препятствовать — и сейчас подходят к пригородам Норатора. Таким образом, удар будет нанесен с трех сторон сразу. По Варлойну, и по столице — причем столицу мы возьмем в клещи.

Гребные гребаные барки!

— Много ли на барках солдат?

— Более двух тысяч прекрасно обученных воинов. Хватит, чтобы помочь адоранскому корпусу. В Нораторе после вашего отречения воцарится хаос, которым мы воспользуемся.

— А велик ли адоранский корпус, Гицорген?

— Около тысячи. Нет смысла заводить полноценное вторжение, когда дело можно решить точечными верными ударами прямо в голову врага!

Последнюю фразу он произнес резко, и я подумал, что именно сейчас он попытается меня убить, но он все медлил.

Я провел ладонью по лбу. Я был смят, раздавлен, уничтожен.

— Вижу, не легко тебе, крейн, — произнес барон без жалости. Он был собран, готовился нанести удар.

— Еще пара вопросов, — сказал я просительно. — Вы, Гицорген, только что обмолвились про мое отречение… Но как я смогу отречься, если…

— Я тебя прикончу? — Улыбка. — Ты сам подал нам идею, крейн. Двойник! Мы похитили его, и именно он отречется сегодня на ступенях храма. Кто его узнает под слоем румян и белил? Мы даже не станем его убивать. Он будет арестован и помещен в Дирок под твоим именем.

Его лицо затвердело, я понял, что сейчас он нанесет удар, и упредил его вопросом:

— Хотите закурить? — и открыл шкатулку.

Нос барона дрогнул.

— Эльфийский лист?

— Да. Лучший эльфийский лист. Вы закурите. И я закурю — перед смертью. Это единственная моя просьба.

Гицорген смотрел на шкатулку.

— Это хорошо. Хорошо, что не предложили пожевать чудо. Презираю тех, кто жрет эту дрянь, она разрушает волю и уничтожает разум. Лишь алкоголь иногда можно себе позволить. Когда я закончу и мы получим власть, я увезу к себе и регулярно буду покупать бочонки этого вашего дивного напитка из Шантрама. Да, я не пил его раньше. И, конечно, я играл с вами, архканцлер, даже столь крепкий алкоголь не сшибет меня с ног, о, как я играл, прикидываясь…

— Хватит ломать комедию, Гицорген, — перебил я и сунул руку в шкатулку. Пистоль Хвата уверенно лег в ладонь. Я вскинул его и прострелил барону правое плечо, открыв перед этим рот, чтобы акустический удар не слишком повредил барабанным перепонкам.

Тут же ворвался Шутейник с арбалетом наизготовку. Слушал за задней дверью, подсматривал в щелочку, готовый всадить стрелу в глаз барона.

Гицорген медленно сползал по двери на пол, еще не чувствовал боли, в глазах недоумение.

— Фу-у-ух, мастер Волк, вот это и правда… была комедия! Даже я позавидовал! — Шутейник отвесил Гицоргену пинка, выбил затем шпагу из его окровавленных пальцев и, распахнув соседнюю створку, выметнулся в приемный покой. Там уже нарастал шум: мои секретари, вестовые, Алые — все ожидали распоряжений.

Барон сполз на пол и горько засмеялся.

— Ты провел меня, а? Ох, крейн!

Я встал, положил пистоль на стол и подошел к барону.

— Конечно. Я использовал тебя как источник информации. Эльф по имени Хват рассказал многое, но информацию его нужно было подтвердить. Количество войск, точное направление ударов. Теперь мы знаем все точно и досконально. А вот про двойника мы были совсем не в курсе — он пропал, начали волноваться… Это будет чудесный момент: поймать всех моих врагов на ступенях Храма Ашара тогда, когда они сгрудятся вокруг фальшивого монарха!

Лицо его исказилось: видимо, болевой центр все-таки начал сигнализировать о ране.

— Будешь пытать?

— К чему? Я узнал все что нужно…

— Убей… Только не вешай. Не переношу… этой мужицкой казни.

— Зачем? — искренне удивился я.

— Врага полагается убить.

Я отмахнулся с усмешкой.

— Ты мне не враг. Не сделал ничего плохого, наоборот, помог — подтвердил слова Хвата. И в конце концов, мне по сердцу мужчины, приверженные одной женщине всю жизнь. Тебя вылечат, дадут хорошую сумму денег и отправят в Рендор, когда закончится война. А может, и раньше.

Вбежал Шутейник.

— Ваше сиятельство, господин архканцлер… или как вас там… Пора ехать! Опаздываем на коронацию!

Я подмигнул Гицоргену и вышел.

Отправился за короной Санкструма.

Сегодня я стану императором.

Content

Шепельский Евгений Александрович Война

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3-4

Глава 5-6

Глава 7-8

Глава 9

Глава 10-11

Глава 12-13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42