Дэн Гемайнхарт

Койот Санрайз. Невероятная гонка на школьном автобусе

© 2019 by Dan Gemeinhart

© С. Силакова, перевод, 2020

© ООО «Издательство «Розовый жираф», издание на русском языке, 2020

⁂

Посвящается четырем румбам моего компаса:

Карен, Еве, Элле и Клэр

Глава первая

Каких только дней не бывало – были дни хорошие и дни плохие, были дни ужасные и дни прекрасные, и, наверно, свой рассказ я могла бы начать с любого из этих дней: «Жила-была я, и вот в один прекрасный день». Или «в один ужасный день», или как вам больше нравится. Но, по правде говоря – а я всегда стараюсь говорить правду, – был только один день, с которого стоит начать.

Итак, все началось с Айвана.

Жила-была я, и вот в один ужасно жаркий день я вся вспотела. До моего тринадцатого дня рождения оставалось еще пять месяцев. Были мы тогда где-то в Орегоне. Если честно, я даже не припомню, как назывался этот городок, но точно знаю, что он в засушливой, знойной части штата, не у океана. На солнцепеке все вокруг было такое желтое и ослепительное, что, в какую сторону ни посмотри, приходилось щуриться. Асфальт на автостоянке у заправки отражал жару рикошетом – ощущение, что поджариваешься и сверху, и снизу. Наверно, почти всякий, кто ступил бы на этот раскаленный асфальт босыми ногами, сразу начал бы подпрыгивать, подвывая, но мои ступни привыкли ко всему, и я шагала, словно так и надо. Мокрая от пота футболка липла к спине. Моя коса, свисавшая почти до ремня на джинсах, с каждым шагом била меня по спине с каким-то хлюпающим звуком.

Продавец, увидев, что я босиком, начал было бубнить: «Мисс, вам сюда нельзя, потому что…» Но я и так знала, к чему он клонит. По всей Америке в магазинах на автозаправках действует драконовское, будь оно тысячу раз проклято, правило: «Босых и/или голых до пояса не обслуживаем». Я только рукой махнула, обрывая его на полуслове. «Знаю-знаю, – сказала, даже не замедлив шаг. – Я на минутку».

На этой конкретной заправке я раньше не бывала, но она ничем не отличалась от всех остальных, так что, в сущности, я побывала на ней уже миллион раз. На полках – упакованные в пластик продукты, которыми можно перекусить по-быстрому. Вдоль стен – холодильники со стеклянными дверцами, сверху донизу набитые газировкой, пивом и айсти. Обогнув железные стойки с вяленой говядиной и шоколадными батончиками, я подошла к сокровищнице, к пещере Аладдина – к слаш-машине. Вот она, гудит в углу рядом с кофемашиной и автоматом с газировкой. У меня потекли слюнки, едва я увидела этот слаш неоновой расцветки – целый вихрь сладкой ледяной стружки под огромным пластмассовым куполом.[1]

Перед машиной, задрав голову, глядя на слаш голодными глазами, стоял мальчишка. Мелкий совсем, лет семи-восьми, а глазел он на левую колбу с сиропом подозрительного розового оттенка, с этикеткой «Дикий арбуз».

– Это ты зря, – сказала я и встала рядом, взяла пустой стаканчик.

Мальчик резко обернулся:

– Что зря?

Я показала подбородком на слаш, в который он прямо-таки влюбился:

– Арбузный. Вообще не вариант. Когда тебе обещают вкус арбуза или банана, никогда не ведись – деньги на ветер. Кидалово.

Он недоверчиво сощурился: явно не поверил.

– Ну и ладно, – сказал он. – Все равно мне мама уже не разрешила. – И страдальчески запрокинул голову: – Но мне ужас как жарко.

Я взяла еще один пустой стаканчик, протянула ему:

– Бери. Я угощаю.

Мальчишка просиял:

– Взаправду?

– Взаправду.

Но он тут же сник, словно лампочка выключилась:

– Но мама не разрешила. Наверно, мне теперь влетит.

Я пожала плечами:

– Наверно, сегодня тебе все равно за что-нибудь влетит. Зато тебе перепадет стакан слаша.

Он секундочку помедлил – секунда выдалась на редкость короткая – и прямо-таки вырвал у меня стаканчик.

– Но я бы на твоем месте подумала, стоит ли брать арбузный, – добавила я.

Мальчик пропустил советы мимо ушей – мигом дернул за рукоятку, и в его стаканчик посыпался сверкающий розовый лед.

Я наполнила свой стаканчик слашем из другой колбы. Назывался он «Экзотический фруктовый микс» и был по всем статьям лучше «Дикого арбуза».

Пока мы шли к кассе, мальчишка оглядел меня с головы до ног:

– А одежда у тебя странная.

Я тоже посмотрела на свои драные синие джинсы и белую футболку с пятнами машинного масла:

– Да в принципе от твоей ничем не отличается.

– Во-во, – сказал он. – А я мальчик.

– Ну и что?

– А то, что мальчики и девочки не должны носить одинаковую одежду.

– Тогда беги переоденься. Я-то переодеваться не стану.

Он не нашел что ответить и вообще благоразумно промолчал: я ведь пока не заплатила за его слаш.

Расплачиваясь, я даже внимания не обратила на враждебный взгляд кассира, типичный взгляд «вали отсюда поскорей». Я давно к этому привыкла, как и к раскаленному асфальту под босыми ногами.

Мы с пацаном вышли, толкнув скрипучую дверь, обратно на солнцепек. На автостраде, не то чтобы близко, но и не очень далеко, грохотали машины.

Мальчишка жадно потянул через соломинку подтаявший слаш. Проглотил, почмокал губами, кивнул.

– Ну? – спросила я. – Как тебе «Дикий арбуз»?

Он задумчиво облизнул губы:

– Сладкий. Странный. На арбуз ничуточки не похож.

Я кивнула, попробовала свой отменный, честный – реклама без обмана – «Экзотический фруктовый микс»:

– Ну, усвоил? И больше не ведись.

Мальчишка мрачно посмотрел на неоново-розовую массу в своем стаканчике.

Я вздохнула. Грустно смотреть, когда мелким не везет.

И протянула ему свой стаканчик:

– Бери. Махнемся.

Он вытаращил глаза:

– Взаправду?

– А то. Мне вообще-то почти без разницы, – соврала я. – А тебе все равно влетит. Пусть уж за что-то, о чем не придется жалеть.

Мы поменялись стаканчиками, и я отхлебнула чуть-чуть «Дикого арбуза». Мальчишка уставился на меня.

– По-моему, – сказала я, – человеку, который изобретает сиропы для слаша, надо почаще есть арбузы.

Мальчишка кивнул. Я чокнулась с ним стаканчиками:

– Выше нос! Приятного аппетита.

Он сказал мне: – Спасибо, – а я ему: – На здоровье, – и тут он сказал: – Хочешь котенка? – а я проглотила переслащенный слаш, облизала губы, вытерла рукой подбородок и переспросила: – Чего-чего?

– Хочешь котенка? – повторил он. И указал рукой на обочину, где сидел мальчик постарше, а рядом стояла большая картонная коробка. – Мы их раздаем. Хочешь котенка?

Я покосилась на обшарпанный огромный желтый школьный автобус, стоявший у колонки на заправке.

Мне ни за что не разрешат держать кошку. Вообще не вариант. Я вздохнула.

И сказала:

– Ну ладно… Сходить хоть посмотреть.

Котят в картонной коробке было пятеро, и, когда я наклонилась и заглянула, они все запрокинули ко мне мордочки: огромные круглые глаза, треугольные уши – и, скажу я вам, сердце у меня дрогнуло.

– Ты кто? – спросил старший, а младший сказал: – Она купила мне слаш, – и старший протянул руку, а младший отдал ему стаканчик. Старший отхлебнул, причмокнул, кивнул и вернул стаканчик младшему. – Хочешь взять котенка? – спросил старший у меня. Да, эти двое были самые настоящие братья, как полагается.

Я снова покосилась на автобус, вопросительно подняла бровь. Никого – ни в автобусе, ни около автобуса.

– Ну-у… Пока даже не знаю. Все сложно.

Оба мальчика кивнули. У них были родители. Они знали, каково приходится детям.

– Ну, все равно, можешь подержать любого на руках, – сказал старший брат. – Тест-драйв!

Я поджала губы. Какие же они были симпатичные – малыши с пушистыми хвостиками и усатыми мордочками. Я задумалась: как бы провернуть дело так, чтобы мне все сошло с рук?

Котята замяукали – точнее, скрипуче запищали. Вот в чем загвоздка.

– Который из них самый тихий?

Братья, не задумываясь, указали на самого маленького – серый в белую полоску комочек пуха, забившийся в дальний угол коробки.

– С этим что-то не то, – сказал младший брат. – Остальные орут – не заткнешь. Но этот с самого рождения ни разу не пискнул.

– Серьезно? – переспросила я, одобрительно прижмурив глаза. – Такая кошка мне и нужна.

– Это мальчик.

– Правда?

– Да ты сама посмотри.

– Нет, спасибо. Поверю вам на слово.

Я присела на корточки, уставившись на этот молчаливый комочек серо-белой шерсти.

А он уставился на меня в ответ. Вид у него был очень серьезный. Даже глубокомысленный. Как будто он считает, что все шиворот-навыворот и это он должен решить, брать меня к себе или нет. С таким котенком шутки плохи.

Я поставила стаканчик на бордюр, залезла в коробку обеими руками и как могла бережно положила малыша себе на ладонь. И во мне все притихло, когда я почувствовала, как в моей огромной неуклюжей лапище трепещет живая душа. Хрупкие косточки, невесомый пушок и тороп‐ливый, лихорадочный стук сердца – вот и весь котенок.

Я поднесла его к лицу. Он таращился, широко раскрыв глаза, топорща уши. Но не издал ни звука. Не замяукал, не заскулил, не запищал, не стал вырываться. Мы заглянули в глаза друг другу глубоко-глубоко – я и котенок. И мое сердце с каждым биением все больше наполнялось любовью.

Вот что я вам скажу: когда мы встретились взглядом, что-то переменилось. Что-то сильно переменилось. Во вселенной либо стронулось с места что-то, слишком долго стоявшее без движения, либо наконец-то замерло на месте что-то, слишком долго не знавшее покоя. В любом случае хоть что-то переменилось.

Понимаете, в этот магазин на заправке я вошла одна. И вышла из него тоже одна – мальчишка не в счет. И так уже несколько лет: каждый день я входила в магазин на какой-нибудь заправке, одна, и снова выходила из него, одна. А в этот самый миг, на этом самом месте, держа на ладони котенка, почувствовала: все, баста, хватит с меня одиночества. Мое лицо оставалось спокойным, и, должно быть, никто, кто наблюдал за мной со стороны и не мог заглянуть мне в душу, ничего бы не заметил… но я-то вам скажу, что это все равно был грандиозный миг.

Котенок зевнул – широко раскрыл пасть, показывая острые иголочки зубов, шершавый серый язык и чуть ли не все горло.

– Да, – прошептала я. – Мы ведь созданы друг для друга?

– Ну, значит, хочешь его взять?

– Угу, – ответила я, и мои губы дрогнули в легкой улыбке. Ну, точнее, не только губы: постепенно в улыбке расплылось все лицо. – И не просто хочу, а очень хочу!

И это были самые правдивые слова за всю мою жизнь.

Вообще-то я знала, что мне никогда не разрешат оставить у себя этот теплый крохотный, чудесный комочек, который лежал сейчас у меня на ладони. Я точно знала, что услышу «нет, это не вариант», даже не сомневайся.

А еще я знала: когда моя проделка вскроется, кое-кому она страшно не понравится. Но в то же время я знала фразу, которую он то и дело повторяет: «Куда бы тебя ни позвало сердце, иди на зов без оглядки». А сердце определенно звало меня сюда, точнее, к кому-то, кто сейчас таращился на меня лазурными, еще лазурнее, чем слаш «Лазурная ежевика», глазами.

– А это что за чудик? – спросил младший брат у старшего, и я, хоть и не могла наглядеться в глаза пушистика, которого полюбила с его первого зевка, сразу поняла, о ком он говорит. Поняла, не глядя, но все равно обернулась посмотреть: ведь теперь мне надо прятать контрабанду – котенка.

Да, вот и он, во всей красе.

Коричневые джинсы – прореха на прорехе. Босые ноги, голый торс: в магазине его не просто откажутся обслуживать, а откажутся наотрез. Тощий, плечи костлявые, ребра пересчитать можно. Длинные лохмы зачесаны назад и стянуты банданой. И широкая, густая, как чаща, борода чуть ли не до ключиц. Орудуя скребком с длинной рукояткой, который можно бесплатно взять у колонки на заправке, он, приплясывая и насвистывая, счищал с лобового стекла автобуса прилипших насекомых. Ни дать ни взять «Экзотический фруктовый микс». Но он и на самом деле такой, каким кажется на первый взгляд: все честно, реклама без обмана.

– Это, – ответила я, прижав котенка к животу, пока кое-кто не заметил, – Родео. – Оба мальчишки недоуменно покосились на меня. – Он мой папа, – добавила я.

– Этот вот – твой папа?

– Ага, – и, пригнувшись, шепнула им: – Но вы ему не говорите, что я вам сказала, что он мой папа, ладно?

Мальчишки кивнули. Их перемазанные сиропом лица были серьезны. Да, на таких, как эти братья, можно положиться.

Я оглянулась на автобус, прижав котенка к животу. Родео телепался туда-сюда у лобового стекла, отплясывая танец мойщика. Если я хочу, чтобы котенок переместился с моей ладони в автобус, без подмоги не обойтись.

Я посмотрела на младшего брата: он деловито допивал слаш, не спуская глаз с Родео.

– Эй, можешь меня выручить? – Он удивленно насупился. – Сделай мне одолжение, – пояснила я, и он кивнул.

– Видишь задние окна автобуса, где шторы со звездочками?

– Ага.

– Это моя комната. Я тебя попрошу…

– Твоя комната? Вот прямо комната-комната?

– Ну да.

– Ты живешь в автобусе?

– Ну да. А чего такого?

– Я вообще никого не знаю, кто хоть немного жил в старом школьном автобусе.

– Ну а теперь знаешь, – и я передала ему котенка, бережно-бережно. – Давай вот о чем договоримся. Родео ни за что не согласится на этого котенка. По крайней мере вначале. Так что я иду вперед, вхожу в автобус, иду в свою комнату. Через минуту подходи с котенком под мое окно, вон с той стороны. Договорились?

Младший брат покосился на старшего. Тот пожал плечами, кивнул. Мелкий снова посмотрел на меня:

– Значит, сегодня нам обоим влетит?

Я ухмыльнулась.

– Наверняка. Ну и ладно: что-что, а котята и слаш точно стоят того, чтобы за них влетало. Можно потерпеть, – и я взяла солнечные очки, которые все это время свисали у меня с горловины футболки. Очки были огромные, в пол-лица, круглые, в коричневой оправе, с массивными пластмассовыми стеклами. Куплены за доллар на блошином рынке в Нью-Мексико, стоят своих денег до последнего цента. Я надела очки – считай, притушила слепящий свет солнца. – Готов?

– А то!

Я неспешно двинулась к автобусу, прихлебывая арбузный слаш с таким видом, словно у меня нет никаких забот.

Когда я потянула на себя дверь-гармошку, Родео, – он, сосредоточенно высунув язык, отскребал от стекла дохлого кузнечика, – оглянулся.

– А бананов нет, что ли? – спросил он.

– Нету, – сказала я, небрежно отдав ему честь, хотя, если честно, даже забыла посмотреть, были ли в магазине бананы.

– Тьфу ты черт, – сказал Родео, а потом улыбнулся мне той белозубой заразительной улыбкой, против которой я бессильна – всякий раз невольно улыбаюсь ему в ответ. – До следующей остановки, значит.

Я сложила руку пистолетом, понарошку выстрелила и поднялась по ступенькам в автобус, спокойненько, не спеша. Миновала пассажирские сиденья – мы почти все кресла сняли, но несколько рядов оставили, узкую койку Родео, прошла насквозь нашу гостиную, мимо привинченных к стене книжных шкафов, привинченного к полу дивана, мимо нашего огорода – растений в горшках на полках, привинченных к стене под окном. В окна мне было видно, как малыш идет к хвосту автобуса, прикрывая ладонью что-то маленькое и выпуклое у себя за пазухой, идет такой же спокойной, безмятежной походкой, как и я. В сторону Родео он даже не смотрел. Этот парень прирожденный ловкач.

Раздвинув занавеску, которая заменяла дверь, я вошла в свою комнату. Жарко, душно, но стоит тронуться в путь, станет прохладнее. Не мешкая, подошла к окну, отдернула штору. Вот и пацан: смотрит на меня снизу, разинув рот, на ладонях разлегся котенок.

Я взялась обеими руками за задвижки и опустила стекло, стараясь поменьше скрежетать. Мальчик встал на цыпочки, вытянув вверх руку с котенком. Тот свисал с его ладони.

– М-да, – сказала я. Даже высунувшись за окно, я не могла дотянуться до котенка – оставалось еще где-то полметра. – Погоди секунду.

Я отскочила от окна, огляделась. Схватила с крючка свою старую ковбойскую соломенную шляпу, сорвала куртку с проволочной вешалки, распрямила вешалку. Прицепила к вешалке шляпу за длинный плетеный ремешок, опустила это приспособление в окно.

– Давай, клади его в шляпу, – прошептала я. Парень так и сделал. Осторожно-осторожно я потянула шляпу с котенком вверх. Через секунду он уже был у меня в руках. Уставился на меня, довольный-предовольный, словно он каждый день залезает в лифт из ковбойской шляпы и так поднимается в школьные автобусы. С каждой секундой этот кот нравился мне все больше… хотя вообще-то и в первый момент понравился.

Я снова высунулась в окно.

– Спасибо за слаш, – сказал мальчик.

– На здоровье. Спасибо за котенка.

Мальчик только пожал плечами, и я подумала, что это самый уместный ответ.

Я услышала, как с грохотом и дрожью закрылась дверь автобуса. Через секунду завелся наш верный мощный дизельный мотор, моя комната заходила ходуном. Мальчик попятился.

– Ну, пока, увидимся когда-нибудь, – сказала я.

– Увидимся, – сказал он и отошел, огибая автобус сзади.

У моей кровати стояла большая коробка с книгами. Я перевернула ее, выбросила книги на пол. Впихнула коробку между привинченным к полу стеллажом и привинченной к полу тумбочкой, посадила туда котенка. В коробке он выглядел ужасно маленьким и одиноким. Тогда я свернула гнездышко из старой футболки, положила ее в коробку, а заодно, для компании, маленького плюшевого динозавра. Котенок обнюхал динозавра, посмотрел на меня, а затем улегся спать с тихим «плюх».

Я покосилась на груду книг на полу у коробки, и мой взгляд упал на сверкающие золотые буквы – название моей любимой книжки: «Айван, единственный и неповторимый». Это знак.[2]

– Лучше не придумаешь, – сказала я. Почесала ногтем за ушком котенка. Он зажмурился, ткнулся носом в мою ладонь. – Айван, – прошептала я. – Это твое имя. Айван. Даже если оно тебе не нравится. Но, надеюсь, понравится.

Судя по мордочке Айвана, имя его вполне устраивало.

– А теперь я должна постараться, чтобы Родео ничего не заподозрил, – сказала я. – Сиди тут смирно.

Родео уже сел за руль. Он тоже надел солнечные очки, кинул в рот пригоршню семечек – нечищеных, прямо в кожуре. Я встала на колени на сиденье за его спиной, чтобы заглянуть ему через плечо.

– Ну что, Койот, к старту готова? – спросил он у меня.

– Готова, как корова, – ответила я, широко ухмыльнувшись. – Куда едем?

Он снял автобус с ручника, включил радио. Из колонок грянули инопланетные завывания электрогитар – самая хиповская музыка.

– Это можно узнать только одним способом, – сказал Родео. Хлопнул ладонью по пыльной приборной панели, заорал: – Яджер, к старту готова? – Дал по газам: наш старый мотор аж взревел. Родео отпустил сцепление, и мы, дернувшись, тронулись. Родео тряс головой в такт музыке, плотно сжав губы: умудрялся лузгать семечки языком. – Давай, Койот, повоем! – заорал он с полным ртом семечек.

Я запрокинула голову и взвыла, и этот звонкий, счастливый вой койота отразился эхом от железной крыши с заклепками. Я надеялась, Айван услышит меня и догадается, что я его не бросила, я рядом. А еще я надеялась, что он, черт возьми, будет держать рот на замке и не завоет мне в ответ.

Все стекла в переднем отсеке были опущены, в салон ворвался ветер, он листал наши книжки и охлаждал нас. Опустив голову, я увидела обоих братьев: сидят на бордюре рядом с коробкой, в которой теперь на одного котенка меньше. Оба брата смотрели на меня с любопытством, морща лбы. Младший снова цедил через соломинку свой – то есть мой – «Экзотический фруктовый микс».

Я пожала плечами, глядя на них, – подумала, что это самый уместный жест, а еще помахала им рукой, размашисто-размашисто. Они слаженно помахали в ответ. Хорошие ребята. С такими ребятами я, возможно, даже была бы не против повидаться снова.

Мы выехали на автостраду, и мотор зачихал, натужно набирая обороты. Перед нами простиралась бесконечная черная лента дороги: все как всегда. Я отхлебнула немного слаша и стала вместе с Родео трясти головой в такт музыке.

Теперь у меня был котенок. А это определенно значило, что у меня была проблема.

Но, черт возьми, проблемы у меня были и раньше. А теперь, кроме проблем, у меня есть Айван.

И это определенно, как ни посмотри, перемена к лучшему.

Глава вторая

Один день. Вот как долго мне удалось прятать маленького Айвана от Родео. Только один жалкий день.

Я знала, что должна разыграть свои карты без единой ошибки. Другого шанса не будет. Родео – добрейший человек на свете, даже не сомневайтесь, но даже его доброта не безгранична. Он никогда не злится, но, если лимит его доброты исчерпан, Родео словно бы уезжает от тебя в какую-то далекую страну. Замыкается в себе, ведет себя вполне вежливо, но как-то равнодушно, и его уже ничем не разжалобишь. Я понимала: надо подстроить так, чтобы Айван познакомился с Родео, когда тот повернут к миру правильной стороной: теплой, солнечной стороной своей доброты, а не студеной стороной своей ледяной холодности.

В первый же день я начала готовить почву. Когда та заправка осталась далеко позади, я тихонько вернулась в свою комнату, тискала Айвана, играла с ним. Так прошел час. Но все-таки я наконец уговорила себя оторваться от этого немыслимо прелестного котика. Усадила его в коробку, а он уставился на меня невероятно лазурными глазами.

– Мне надо уйти. Пора обрабатывать шефа, – шепнула я ему. – Когда я его как следует обработаю, он тебя полюбит не меньше, чем я.

Айван заморгал. Мои слова явно его не убедили, но пока мы были плохо знакомы, и я еще не научилась угадывать по его мордочке, о чем он думает, так что как знать? Может, все-таки поверил. Я напоследок почесала его за ушком и пошла в кабину.

Родео сидел за рулем, блаженствуя, мотая головой в такт музыке. Улыбнулся мне, а я залезла с ногами на сиденье за его спиной и, глядя через лобовое стекло, стала подпевать знакомым старым песням.

Я просто ждала подходящего момента, тянула время, чтобы при первом удобном случае начать игру, и тут Родео сам подал мне легкий мяч.

– Расскажи-ка мне сказку, Койот, – сказал он.

Я сразу поняла: лучшего случая и быть не может.

Уставилась, щурясь, в окно, скривила губы, скрывая свое нетерпение.

– М-м, ну ладно, знаю я одну сказку, – проговорила я, уткнулась подбородком в спинку кресла Родео, прикрыла глаза. – Жила-была одна девочка.

И услышала, как Родео выплюнул кожуру от семечек в пустую бутылку от «Скуэрта», которую держал в руке.

– Начало беспроигрышное, – пробурчал он.

– Ага. И эта девочка была великая воительница. Она ездила по всяким королевствам, убивая драконов, истребляя великанов и спасая трусливых принцев. Она была просто кремень.

– Круть.

– Но со временем ей это все как-то типа поднадоело. И тогда она построила себе замок. Прямо на берегу океана. Она его построила, ну, допустим, из деревяшек, которые волны выбрасывают на пляж.

Родео фыркнул:

– Из деревяшек? Замок из деревяшек?

– Ну да, – сказала я, глянув с вызовом. – Из деревяшек. И из ракушек. И из панцирей морских рачков. И из китовых скелетов. Но в основном из деревяшек.

– Ладно, допустим.

– Но очень скоро прошел слух, что прибрежные воды там, где она жила, заколдованы. Матросы крестились и молились, когда им надо было плыть мимо. Корабли меняли курс, чтобы держаться от этого берега подальше.

– Это почему же?

– Сейчас, Родео, я тебе расскажу почему. Все из-за воя и рыданий.

– Воя и рыданий?

– Их самых. Это было что-то невероятное. Ужасные, душераздирающие звуки. От таких звуков слезы льются ручьем – как будто лук режешь. Некоторые матросы даже выбрасывались за борт и отдавали свои души бездонной пучине – такие это были печальные звуки.

– Трагично, – Родео цокнул языком, покачав головой.

– Самое подходящее слово.

– А твоя девочка из замка-деревяшки? Дай угадаю: она пошла войной на это чудовище? – спросил Родео.

– А вот и нет. Не пошла.

– Серьезно?

– Ну да.

– А почему, пышка-малышка?

– Да потому, что она и была рыдающим чудовищем.

Родео на секунду отвлекся от дороги, окинул меня удивленным взглядом: – Так это была она? Нехилый поворот сюжета!

– Угу.

– Но, черт побери, почему ей взбрело в голову губить матросов?

– Это она нечаянно. Она даже не знала, что кого-то губит. Она вовсе не старалась никому мутить рассудок, даже не пробовала топить корабли. Просто сидела в своем замке, завывала и завывала, изливая всю свою печаль.

– Что же ее так опечалило?

Я сглотнула комок, подступивший к горлу, сделала театральную паузу. Ну наконец-то. Мой шанс заронить мысль в его голову. Я уставилась прямо перед собой. Сосредоточилась, велела себе прослезиться – глаза сами увлажнились, велела слезам сделаться жгучими, пока все вокруг не расплывется. Меня саму немного удивило, до чего легко хлынули слезы. Я подождала, пока Родео не станет любопытно, пока он не посмотрит на меня.

И тогда я пожала плечами, энергично заморгала, чувствуя на себе его взгляд.

– Ей просто было одиноко, – сказала я, расчувствовавшись. – У нее вообще не было друзей. Она скучала по родным. Она была бы рада даже одному другу, даже маленькому другу. Даже просто домашнему животному. Но у нее никого не было.

Я вздохнула и отвела взгляд.

Несколько минут мы ехали молча, шины шуршали по асфальту автострады.

– Ну и? – сказал наконец Родео каким-то глуховатым, тревожным голосом. – Что было дальше? У нее все хорошо закончилось?

Я покачала головой.

– Не знаю, – сказала я, выждав полсекунды. – Даже не знаю. Одиночество – страшное дело.

Я подождала, пока он усвоит мои слова, а потом встала, снова вздохнула: – Пойду немножко почитаю.

Развернулась и пошла, медленно-медленно, к себе в комнату. Я не оглядывалась, но прекрасно знала: Родео, сидя за рулем, следит за мной в зеркало заднего вида, встревоженно насупившись.

Хорошо еще, что я повернулась к нему спиной. Ведь иначе он мог бы заметить, что я улыбаюсь.

Итак, я заронила в голову Родео мысль и до вечера дожидалась всходов. Время от времени снова готовила почву: роняла печальные вздохи, опускала глаза и вообще держалась понуро. Я чувствовала, что на Родео это действует. Ловила на себе его долгие взгляды: видно было, что он волнуется и недоумевает.

В тот вечер, уже в сумерках, мы заехали в продуктовый магазин, прикупить кой-чего к ужину. Родео пошел в туалет, выразительно поглядев на меня – «мол, я нескоро», так что я подсуетилась – купила несколько банок кошачьего корма и пакет наполнителя для кошачьего туалета, протащила в автобус, пользуясь случаем. Когда Родео вернулся, задумчиво теребя бороду, ни о чем не догадываясь, я уже припрятала запасы в своей комнате и опять стояла в овощном отделе, любовалась дынями.

Когда мы снова двинулись в путь, я ушла к себе и устроила маленькому Айвану настоящий дворец: в углу – обувная коробка с наполнителем, отгороженная футболкой на вешалке (для благопристойности и чтобы поменьше пахло); две пластиковые мисочки – с водой и с едой; удобная постелька в моей бывшей книжной коробке. Пока я все расставляла, Айван лазал по мне, принюхивался, терся об меня, нежный, как лань, и тихий, как мим.

Похоже, своим новым домиком он был доволен на все сто. Попил водички, понюхал корм, а в туалет сходил, словно так и надо. Я никогда не думала, что буду с такой гордостью наблюдать, как другое живое существо писает, расставив лапы, но, черт возьми, мои руки чуть сами ему не зааплодировали – еле удержалась. Как только он сделал свои дела и поскреб лапами наполнитель, закапывая лужицу, я подхватила его на руки и чмокнула между ушей. Он замурлыкал, начал тереться мокрым носом о мою щеку, и, скажу я вам, в тот момент я была счастлива до такой степени, до такой степени, что… даже не припомню, когда я последний раз была так счастлива.

Родео всегда выказывал здоровое уважение к моему праву на личное пространство, вот я и предположила: пока Айван не теряет бдительности и не подает голос, а я не теряю бдительности и слежу, чтобы его лоток не вонял, я смогу прятать здесь кота, пока не вырасту и не уеду учиться в колледж, – ну или, по крайней мере, пока не почувствую, что Родео готов отнестись к моей тайне непредвзято и разумно.

В ту ночь я передвинула домик Айвана в укромный уголок у кровати. Он выглянул из коробки, моргая медленно-медленно, сонно-сонно, и широко зевнул, свернув язык трубочкой.

– Спокойной ночи, Айван, – прошептала я. Мы все еще мчались по автостраде: Родео любил полуночничать, засиживался за рулем чуть ли не до утра, и моя кровать качалась и колыхалась в ритме трассы, убаюкивая меня, как обычно. Глаза начинали слипаться.

Но тут: «цап-цап-цар-р-рап». Глаза сами собой распахнулись.

Айван сидел, тараща на меня огромные, умоляющие глаза. Сидел, приподняв одну лапку; смотрю – а он опять: выпускает когти, точит их об картонные стенки спальни.

– Спокойной ночи, Айван, – сказала я снова, но он дернул хвостом и снова взялся точить когти, чуть погромче, и, неотрывно глядя на меня, наклонил голову набок.

Я знала, чего ему хочется. Это было написано на его милой, будь он неладен, мордочке.

– Нет, – сказала я. – Ты должен спать в своем домике, Айван, иначе я за тобой не услежу.

Айван только смотрел на меня голубыми, всех оттенков сразу, глазами, огромными и ласковыми.

Не мяукал. Ему это было незачем.

Вот что вы должны знать о Родео: глаза у него волшебные. Такие глубокие, нежные и добрые, что все люди вокруг просто проваливаются в них с головой. Я видела это много раз. Родео долговязый и длинноволосый, за милю видно, что его никто на свете не причислит к «нормальным», а потому, когда он приближается, все непременно ежатся, настораживаются, встречают его холодно. Но едва он взглянет на них своими волшебными глазами, лед сразу тает, люди начинают блаженно улыбаться и, не успеешь опомниться, они уже с Родео лучшие друзья.

Оказывается, у моего маленького Айвана в глазах такое же волшебство, как у Родео. Загляни в его глаза, и любое «нет», которое уже готово сорваться с языка, испаряется, оборачивается легким, бездумным «да».

Я перевела дух. Пробормотала: «Ну ладно, была не была». И наклонилась взять его на руки.

Спал Айван, уткнувшись мне в шею, урча, как крохотная газонокосилка. Ночью иногда тихонько скулил и лягался – наверно, видел непостижимые кошачьи кошмары, но мне это ничуточки не мешало. Разве плохо иногда просыпаться, чтобы улыбнуться кому-то теплому и любимому, улыбнуться и прижаться к нему?

Но, как говорит Родео: «Ничто не вечно под луной, кроме пирожных “Твинки”, потому что они сделаны из сплошной химии, и кроме голоса Дженис Джоплин, такого громкого, что его эхо до сих пор отдается во вселенной».

Когда я проснулась, утро было, в общем и целом, просто прекрасное. Продрав глаза, я увидела за стеклами автобуса синее небо. Куда именно мы заехали, было неясно, но было ясно, что там живут птицы, потому что они распевали. Я потянулась всем телом, протерла сонные глаза. Но тут же обомлела, глаза полезли на лоб, утренней умиротворенности как не бывало.

Потому что я сообразила: я тут одна.

Я резко села на кровати, поспешно огляделась. Так, на кровати Айвана нет. На подушке – нету. И в коробке – тоже нету.

– Айван! – позвала я шепотом. И еще раз, так громко, как только осмелилась: – Айван!

Ни звука: ни топота лап, ни царапанья когтей, ни сонного позевывания. В моей комнате была тишина, если не считать гремевшего за окном птичьего хора.

Айван мог быть только в одном месте.

– Тысяча чертей, – выругалась я, глядя на занавеску, которая отгораживала мою комнату от остальной части автобуса.

Мой кот гуляет сам по себе.

Я вскочила, высунулась из-за двери-занавески.

С левой стороны в окна светило сияющее утреннее солнце. Автобус стоял, погруженный в тишину. И не видать ни заблудившихся котят, ни бородатых хиппи – ни единого.

Я пошла на цыпочках по проходу, озираясь по сторонам, заглядывая во все уголки, проверяла наверху и внизу – высматривала серый пушистый комочек. Но мой беспокойный взгляд натыкался только на знакомый старый хлам.

Продвигаясь к кабине, я услышала тихое, размеренное сопение спящего Родео и увидела, что его босые ноги торчат из-под груды одеял, которую он называл своей постелью. Не ворочается во сне, не храпит, не листает книгу, проснувшись. Это еще ничего. Значит, пока есть шанс предотвратить катастрофу, накануне которой я проснулась.

Прокравшись мимо спящего Родео, я дошла до кабины. На водительском сиденье – никого и ничего, дверь надежно закрыта. И вообще заперта. Я кивнула, сама себя успокаивая.

Айван все еще в автобусе. Остается только его найти.

Я развернулась и направилась было в сторону Родео, готовясь обыскать автобус еще старательнее, перевернуть тут все вверх дном.

Но не успела я сделать и шага, как ужас сковал тело, глаза полезли на лоб, а сердце остановилось, как мотоцикл, который вмазался сзади в стоявшую на обочине фуру (такое я однажды видела около Стивенстауна в Висконсине… зрелище, которое вы бы тоже нескоро забыли, я вам гарантирую). Я застыла как вкопанная, не дыша, даже не моргая.

Потому что увидела Айвана.

Он преспокойно спал, как и полагается летним утром. Умилительно свернулся клубком, подложив куцый хвостик под голову вместо подушки.

Картина была бы самая прелестная.

Если бы Айван не дрых, разлегшись на шее спящего Родео.

Глава третья

Я так и ахнула – точнее, ахнула бы, но успела сдержаться: еще Родео разбужу.

Как можно тише и спокойнее набрала в грудь воздуха, все обдумала. Спит Родео крепко, в этом на него можно положиться: как-то он проснулся только после того, как я запихнула ему в рот шесть виноградин, – но даже мне было ясно, что сейчас задача у меня нелегкая.

Я двинулась к Родео, развалившемуся на матрасе. Бесшумный шажок. Передышка. Еще шажок. Пол подо мной скрипнул.

– Тише, Яджер, – беззвучно взмолилась я.

Я приблизилась к грязным ступням Родео на расстояние щекотки, оглядела их краешком глаза. Могу вас заверить: если вы будете разгуливать босиком по автостоянкам у заправок, это не прибавит вашим ступням чистоты и ухоженности. Сделала зарубку на память: не забывать хотя бы иногда надевать пляжные шлепанцы.

Я пробралась мимо ног Родео с волосатыми пальцами. В своем гнездышке из одеял он спал на боку, так что мне удалось подкрасться прямо к его пояснице.

Родео спал, запрокинув голову, отвернувшись от Айвана. Рот широко разинут, в бороде застряла кожура от семечек. Тем не менее Родео выглядел мирно: лежит себе, дрыхнет за компанию с моим Айваном, ни о чем не подозревает.

Но мир и покой тоже не вечны под луной.

Я неуклюже перегнулась через Родео, взмахнула руками, чтобы не повалиться ему на грудь – это было бы не очень умно. Закусила губу, сосредоточилась на том, чтобы сохранить равновесие, потянулась обеими руками к котенку, уютно разлегшемуся почти на шее у моего папы.

Но тут… тьфу ты черт. Тут все покатилось в тартарары.

Наверное, что-то нарушило тишину. То ли сердце у меня колотилось, то ли я громко сопела, то ли под моими ногами скрипнула Яджер. Точно не знаю.

Как бы то ни было, Родео приоткрыл глаза. Я застыла как истукан, надеясь: как приоткрылись, так и закроются.

Но нет, глаза мало-помалу удивленно расширились, уставились на меня. Брови сдвинулись.

– Койот, – сказал он хриплым спросонья голосом. – Что ты делаешь?

Я, стоя над ним, тянулась руками к его шее.

– Ничего, – ответила я.

Он немного поморгал, с ног до головы оглядел меня, зависшую над ним в такой позе, словно я задушить его вздумала.

– Койот, – спросил он опять. – Что ты делаешь?

– Ничего, – ответила я снова, хотя, если честно, во второй раз этот ответ показался еще глупее.

Родео откашлялся.

И тут Айван открыл глаза. Уставился на меня, моргая, совсем как Родео. Я обомлела.

Он зевнул: обычный для него чудовищный зевок, все зубы напоказ.

Зевнул беззвучно, но его усы пощекотали шею Родео.

Тот, дернувшись, потянулся было рукой к шее – почесаться.

– Нет! – заорала я и кинулась к ним обоим.

Охотно признаю: это был не самый умный поступок.

Родео вполне можно понять: он просто очумел оттого, что проснулся и увидел, что обезумевшая дочь набросилась на него; он подпрыгнул, завопил, попытался от меня увернуться.

Айвана тоже можно понять: он просто очумел оттого, что проснулся, а его мягкая постель вдруг завопила и запрыгала; он поступил так, как любой кот на его месте – вцепился всеми десятью когтями, острыми, как бритвы, в первое, что попалось под лапы.

А попалась ему, естественно, шея Родео.

Эффект был мгновенный и впечатляющий.

Раздался пронзительный визг – сначала я подумала на Айвана, но, оказалось, визжал Родео. Он вскочил с такой ловкостью и проворством, каких я у него не наблюдала с дня, когда в одном кемпинге он нарвался в туалете на енота.

Айван – это же настоящий суперкотенок – вцепился в шею Родео намертво, не пугаясь ни визга, ни прыжков. И все же, когда Родео стремительно выпрямился во весь рост, Айван решил, что вертикальный, визжащий хиппи – не самое удобное место. Втянул когти и спрыгнул на диван: тот ведь горизонтальный и молчаливый.

На миг воцарился покой: все застыли, затаив дыхание; Айван стоял, выгнув спину, распушив шерсть, с самым свирепым видом, который только может быть у такого ватного шарика. Родео стоял с широко разинутыми глазами и окровавленной шеей, пыхтя и пятясь от Айвана, словно от королевской кобры, которая уже приготовилась его ужалить. Голый, в одних заношенных трусах – куцых и белых, наподобие детских, лицо искажено шоком.

Мне показалось, что это мой шанс взять все под контроль.

– Ой, – сказала я Родео, улыбнувшись как ни в чем не бывало. – Ты уже встал!

Родео недоуменно заморгал, тяжело пыхтя, а потом покачал головой:

– Что… что… что это, черт возьми, такое… – он потер шею, увидел на пальцах кровь, и его брови изумленно поднялись.

– Родео, – сказала я приветливо, – это вот Айван. Айван, это Родео.

Родео снова покачал головой:

– Айван? Кто он такой, черт возьми?

Дыхание у него немножко выровнялось, бешеный блеск в глазах слегка потух, и я решила, что пора сделать следующий шаг:

– Айван – мой котенок. Я все собиралась поговорить с тобой насчет него.

– Собиралась?

– Правда-правда. Но я ждала возможности представить вас друг другу по всем правилам. И, наверно, теперь эта возможность подвернулась.

– Ну, Койот, ничего себе способ ты выбрала, чтобы нас друг другу представить, – сказал Родео, осторожно вытирая шею.

– Родео, я такой способ вовсе не выбирала, – сказала я в свою защиту. – Просто ты все испортил своим визгом.

Но Родео окинул меня таким красноречивым взглядом, что я сразу сменила курс:

– Слушай, прости меня, пожалуйста. Признаю, это был не лучший способ завести разговор насчет котенка.

– Думаешь, не лучший? – спросил Родео ядовитым тоном, которого я, по-моему, ничем не заслужила.

– Расслабься, – сказала я, выставив ладони, как Будда: мол, призываю к спокойствию. – Фарш невозможно провернуть назад, так давай сделаем из него котлеты.

– Котлеты?

– Да все ты понимаешь. Давай сделаем из того, что случилось, что-нибудь хорошее.

– Например?

– Например, пусть у меня будет собственный кот.

Родео вздохнул, зажмурился, начал было качать головой, и я поскорее на него насела:

– Нет, ты послушай. Я знаю, мы и раньше об этом говорили, но теперь все по-другому. Мы с Айваном знакомы почти сутки и успели очень хорошо узнать друг друга. Для кота своего возраста он на редкость сдержанный и чинный. У него древняя мудрая душа, Родео. Он будет для нас хорошим попутчиком. – Я говорила и ловила себя на том, что начинаю тараторить, а в голосе прорывается отчаяние: – Он прирожденный странник, мы с ним уже успели подружиться. Тебе его не будет ни видно, ни слышно, Родео, я тебе обещаю. Для тебя он ни в чем не будет помехой, зато для меня… для меня… он… – Я хотела было добавить: «Для меня он будет всем», – но осеклась.

Родео поцокал языком, почесал свой заросший подбородок.

– Домашние животные, Койот, – сказал он, качая головой. – Ну что же ты, ну в самом-то деле. Ты прекрасно знаешь. Домашние животные – это просто…

Ну вот, сейчас он это скажет. Я с самого начала почуяла, откуда ветер дует. Родео вот-вот объявит, что домашние животные – это для нас не вариант, а если уж Родео что-то объявлял «не вариантом», то никогда не шел на попятный.

– Он мне нужен, – прервала я Родео, пока он не объявил Айвана «не вариантом» официально. Я сказала то, чего даже не собиралась говорить. «Он мне нужен» сорвалось с языка само собой. Я знала, что могла бы привести кучу более эффектных доводов: типа что мне ужасно одиноко, или что всю ответственность за последствия я возьму на себя, или что я сама всегда буду ухаживать за Айваном, и тому подобное. Но в пылу спора все эти доводы вылетели из головы. И мне осталось всего три дурацких слова, повисшие в воздухе между «просто» и «не вариант».

Родео умолк, у него отвисла челюсть. Он скривился, глаза превратились в щелки.

– Он мне нужен, – сказала я снова, уже не так резко. Мой голос почти срывался – я даже сама удивилась, к горлу подступил комок, которого я совсем не ожидала. Глаза стали влажными – пришлось поскорее заморгать, стряхивая слезы.

Родео заглянул в мои мокрые глаза.

– Вот-вот, – сказал он. – В том-то и проблема, милая. Куда ж это годится – нуждаться в чем-то, что можешь потерять.

– Ну пожалуйста, Родео, – сказала я. Сказала, обращаясь прямо к его глазам, к его глазам, полным вселенской любви.

– Ох, младенчик-леденчик, – сказал он. Почти прошептал.

Я промолчала.

Он громко выдохнул.

Подошел ко мне, потянулся, утер большим пальцем слезу, сползавшую по моей щеке. Снова покачал головой, но теперь в его бороде пряталась улыбка.

– Ну ладно, – сказал он и подставил ладони. – Дай-ка посмотреть на этого парня.

В моем сердце затеплилась робкая надежда, но я боялась ей поддаться. И все же я наклонилась и подхватила Айвана на руки. А он, успокоившись, снова стал обычным котенком – и по габаритам, и по форме.

Я положила этот теплый комочек на заскорузлые ладони Родео.

Родео сложил ладони чашечкой, тихо и бережно повертел Айвана, поднес к глазам. Весь бесценный Айван – с головы до кончика хвоста – умещался у Родео на ладони.

Айван восседал на ладони Родео, довольный-предовольный. На немигающий взгляд Родео ответил своим немигающим взглядом: счет ноль-ноль. Не мяукал, не дрожал, не мурлыкал, не ерзал. Это было бы не в стиле Айвана. А Родео не ахал, не восторгался, не причмокивал. Это было бы не в стиле Родео. Оба просто на минуту замерли, глядя друг на друга.

Но, наверно, какая-то искра между ними проскочила – между тощим котенком и чумазым хиппи.

Я догадалась по взгляду Родео. Он не заледенел. Нет, его взгляд засиял и смягчился.

Он шумно вздохнул, смиряясь.

– Тысяча чертей, Койот, – сказал он, но сказал ласково.

Маленькая надежда в моем сердце захлопала крыльями.

Он посмотрел мне в глаза:

– Дадим ему испытательный срок. Двести миль пробега.

Моя надежда встрепенулась окончательно. Время от времени мы с Родео устанавливали «испытательный срок», когда пробовали что-то новое: альбом какой-то группы, сорт освежителя воздуха, да что угодно. Мы давали себе время, чтобы выяснить, так ли уж сильно нам что-то нравится, впишется ли оно в наш своеобразный стиль жизни.

– Тысячу миль, – возразила я.

– Пятьсот, – сказал он. – Последнее предложение.

Я протянула ему руку, и он пожал ее свободной рукой. На ладони другой руки все это время сидел Айван, наблюдая за торгом.

– Спасибо, Родео. Ты об этом не пожалеешь.

– Ну-ну. Еще посмотрим. Если он опять так меня разбудит, ему прямая дорога в окно. В первое попавшееся.

Я ухмыльнулась:

– Старик, ну ты и взлетел. Как ракета! Чуть башкой потолок не пробил.

– Ничего смешного, – сказал он, но я-то заметила, что он пытается сдержать улыбку.

– И вопил, как сигнализация, – добавила я, хихикая.

Он покачал головой, но на сей раз улыбка засверкала, выпутавшись из бороды:

– Я подумал, что в автобус пробрался барсук и вот-вот перекусит мне горло. За эту секунду я постарел на десять лет.

– Да ладно, тебе полезно. Тренировка для сердца.

Родео негодующе фыркнул, затем оценивающе сощурился, глядя на Айвана:

– Смотри не очень к нему привязывайся, кашка-ромашка. Пятьсот миль. И больше он не получит.

Я забрала у него Айвана и прижала, такого теплого-теплого, к своему животу.

Родео вытер руку о свое пузо. Ишь, какая цаца: можно подумать, у Айвана есть микробы, которых Родео следует опасаться.

Родео указал подбородком на кабину автобуса:

– Запиши пробег. Чем быстрее мы проедем пятьсот миль и попрощаемся с этой пушистой неприятностью, тем лучше.

Я надменно выгнула бровь.

– Надень штаны, – сказала я. – Моя душа требует лепешек с мясной подливкой.

Глава четвертая

Что ж, обошлось без сюрпризов: все обернулось почти так, как я и ожидала. Айван вписался в нашу с Родео компанию, как ломтик сыра между двумя ломтями хлеба.

Он сразу же обжился: Айван, он такой. Укладывался поспать везде, где вздумается и когда вздумается. Разгуливал по автобусу свободно, все обнюхивая, все исследуя, всех умиляя.

Теперь, когда ему больше не требовалось скрываться, я устроила ему официальную экскурсию по его новому дому.

– Это автобус модели «2003 Интернешнл 3800», – сказала я Айвану, держа его на ладонях. – Вообще-то это не «он», а «она». Ее зовут Яджер. – Когда-то на обоих боках нашего дома было написано, черным по желтому, «ЧАСТНАЯ ШКОЛА “ВОЯДЖЕР”», но, когда автобус купили мы, Родео соскреб почти все буквы, чтобы дать нашей старушке новое имя, имя без занудства и официоза. Яджер была длинная, прочная, с красивым капотом, который выдавался вперед, словно нос корабля. Яджер не чета этим вашим плосконосым автобусам. Даст им сто очков вперед. На плосконосых автобусах, наверно, удобно добираться до школы, но никто и никогда не назовет их своим настоящим домом – для этого они не годятся.

– А вот кабина, – продолжала я, приподняв Айвана повыше, чтобы он все хорошенько осмотрел. Он оглядел водительское сиденье, приборную панель и наш старый верный руль. На приборной панели, не спуская глаз с уходящей вдаль дороги, стоял белый керамический бульдог. Мы называли его «Позитивный пес», и Родео уверял, что это такой четвероногий ангел-хранитель, который бережет нас от печали. Айван с любопытством понюхал его. Родео, сидя за рулем, окинул Айвана надменным взглядом и сказал:

– Кот, здесь мое логово. И ты сюда даже не суйся.

Но я просто повернулась спиной и шепнула Айвану на ушко:

– Это он понарошку. Гуляй везде, где захочешь.

Позади водительского кресла были два ряда обычных автобусных кресел для пассажиров – только эти два ряда Родео и оставил, когда приспосабливал Яджер для постоянного проживания. За вторым рядом – куча одеял Родео, напротив – наш кухонный отсек. Водопровода у нас на борту не было – и вообще не было никаких удобств, так что на самом деле вся кухня – это буфет, узкий рабочий столик и большая сумка-холодильник, где мы держали молоко и все прочее. Айван особенно заинтересовался полками с едой, но я потащила его дальше.

Рядом с кухней был наш огород: привинченные к окну полки, где в горшках росли помидоры, салат и всякое такое. Я еще и выращивала в двух горшках подсолнухи, и смотрелись они классно – стебли больше метра в высоту, и на каждом тянулся к солнцу великолепный, ослепительный желтый цветок. Мне кажется, огромный цветущий подсолнух вселяет такую радость и надежду, какую ничто другое вселить не может. Айван, обнюхивая ближайший цветок, ударяя по нему лапой, со мной вроде бы согласился. Он вообще умница.

Напротив огорода было привинчено к полу огромное кресло, которое мы называли «Трон». Могу поклясться по собственному опыту, что это невероятно удобное кресло для чтения – мягкое-мягкое: откидываешься назад и расслабляешься, широкое-широкое: ложись поперек, свесив ноги с подлокотника, если уж придет в голову такая фантазия. И стояло оно на самом подходящем месте – рядом с нашим главным книжным стеллажом, всегда ломившимся от книг, которые в этот конкретный момент были для меня и Родео самыми-самыми любимыми.

К стеллажу был придвинут диван – великанский, уютный, обитый тканью в цветочек. Он был дряхлый, обшарпанный, почти все пружины в нем лопнули еще в 80-е годы. Диван уродливый, чудовищный и просто идеальный. На такой диван приляжешь на минуточку – просто перевести дух, а потом вдруг просыпаешься через час, не помня, как это тебя сморил сон.

Следующей на очереди была, разумеется, моя комната. Я занимала весь задний отсек автобуса, и занавеска, колыхавшаяся на ветру, давала мне возможность уединиться и жить в своем пространстве. Комната была небольшая, зато только моя. В ней хватало места для меня, моей кровати, моей книжной полки и моей одежды, а поскольку больше никакого имущества у меня не было, то и дополнительное место мне не требовалось.

– Вот такой он, – сказала я, плюхнувшись вместе с Айваном на диван. – Твой новый дом. Ну, как тебе?

Айван взглянул на меня своими младенческими голубыми глазами. Потерся мордочкой об мой подбородок, заурчал, и я решила, что это знак одобрения.

Очень скоро я заметила, что Родео начинает привязываться к Айвану, хоть и всячески старается это от меня скрыть. Когда Айван в первый раз попытался устроиться на коленях у Родео, сидевшего за рулем, Родео закатил скандал – спихнул Айвана на пол, долго ворчал. Но вскоре, подняв глаза от книги, я увидела, что Айван свернулся клубком у Родео на коленях, блаженно жмурясь, а Родео грязными ногтями чешет его за ушком. Я чуть было не подпрыгнула на месте и не выдала что-нибудь язвительное, но понимала, что все сложнее: одну битву я выиграла, но, пока не выиграю войну, лучше сидеть тихо.

Айван скоро отыскал себе любимое местечко на время пути: распластывался на приборной панели, прижавшись к лобовому стеклу, грелся на солнце и лениво поглядывал то на Родео, напевающего за рулем, то на остальной мир, мелькающий за стеклом. Родео делал вид, словно почти не замечает своего нового напарника-шофера, но как-то утром, сидя неподалеку, я услышала бурчание Родео: «А, вот и ты… Наконец-то!», когда Айван подошел и запрыгнул на свое лежбище. И тогда я широко улыбнулась, но не стала кричать о своей маленькой победе.

А потом вот что приключилось. Уже почти проехав те пятьсот миль, мы заночевали на грунтовой дороге в самой глухой глуши в Колорадо, где-то в окрестностях Стимбот-Спрингс. Отличный был вечер: мы вместе пели у костра, Родео бренчал на гитаре, а я – на укулеле, мы впитывали всеми порами прохладный ночной воздух и красоту созвездий, мерцавших у нас над головой. Айван все это время просидел у меня на коленях – дремал или, моргая, поглядывал на огонь. Но, когда пришла пора ложиться спать, я, даже не знаю как, потеряла Айвана из виду, пока мы суетились, затаскивая назад в автобус стулья и все остальное… А потом Айван словно сквозь землю провалился. Меня затрясло – я бегала кругами, звала его во весь голос, рыдала. В конце концов Родео успокоил меня и уложил спать, уверяя, что наутро Айван вернется, когда проголодается. Но я, конечно, глаз не могла сомкнуть: встала на колени на кровати, высунула голову в окно, всю ночь шептала его имя. Ведь так всегда поступаешь, правда? Когда тех, кого ты любишь, больше нет рядом? Высовываешься в темноту и зовешь их по именам, верно? И вдруг – и это был не сон – я его услышала: он мяукал у другого конца автобуса, под дверью. В сердце у меня начался ликующий салют, и я поспешила было открыть дверь, но, раздвинув занавеску, обомлела. Потому что увидела: Родео меня опередил. В автобусе было темно, только один тусклый желтый огонек светился – настольная лампа у кровати Родео. Он уже открыл дверь, и я увидела, что его голова растворилась во мраке, когда он наклонился подхватить Айвана. Он закрыл дверь и прошел мимо руля, и я увидела, что он крепко прижимает Айвана к груди, а потом увидела, что он наклонил голову, чтобы поцеловать Айвана между ушами. А потом издалека, сквозь мрак, до меня долетели еле слышные слова Родео: «Явился – не запылился, приятель. А мы из-за тебя тут с ума сходили». Родео еще раз чмокнул Айвана и бережно опустил его на пол, а я юркнула за занавеску. И улыбнулась сама себе в полумраке. «Мы». Ну и ну. Да, это «мы» – чертовски интересная деталь. Еще бы. Война выиграна, и я поняла это именно тогда, и оставалось только, глядя на одометр, отсчитывавший расстояние, дожидаться официального объявления о победе. Через минуту Айван высунул нос из-за занавески, а затем вошел в комнату целиком, вспрыгнул на кровать и присоединился ко мне. Я широко ему улыбнулась и почесала за ушком эту глупую голову садовую: взял и ушел гулять, а я из-за его выкрутасов чуть с ума не сошла. Айван, с невинным и спокойным видом мошенника, который ободрал всех как липку, зажмурился, уткнулся носом в мои пальцы.

– Ну, Айван, – прошептала я, – по-моему, ты победил. По-моему, ты нашел себе дом.

И, само собой, так и оказалось.

Потому что вот как в итоге получилось. Одометр отсчитал пятьсот миль – отмерил испытательный пробег Айвана. А мы, даже не сбавляя скорость, поехали дальше. И ни слова, черт побери, не сказали. Просто помчались дальше, все трое – мы и Айван. Как будто так и надо.

Конечно, мы оба знали, что срок истек. Утром, когда мы выезжали в путь, я нарочно заострила на этом внимание.

– Четыреста миль, Родео, – сказала я. – Сегодня днем Айван наверняка проедет пятьсот.

Родео глотнул кофе из своего якобы одноразового стаканчика.

– М-м-м… – вот и все, что он сказал, медленно моргая, прикидываясь сонным, словно ничего особенного не происходит.

В тот день мы не торопились, не старались побить рекорд по пробегу. Сделали остановку, чтобы неторопливо пообедать, задержались в тенистом парке, съехали на обочину, чтобы искупаться в мутной от глины речке.

Но потом, когда прошло много времени и мы успели проголодаться, это свершилось. Одометр показал число, которое, как мы оба знали, было ровно на пятьсот больше того, что он показывал тем ранним кровавым утром, когда мы вели тот самый разговор. Это число я запомню до гробовой доски: 248845. Когда последняя маленькая белая пятерка выехала на шкалу одометра, я не совсем случайно заглядывала через плечо Родео, а когда началась последняя испытательная миля Айвана, я затаила дыхание: всматривалась в цифру, пока у меня глаза не заболели от того, что я забывала мигать; и тут свершилось: вместо пятерки выскочила несказанно прекрасная шестерка. Час пробил. Айван проехал с нами пятьсот миль.

Я посмотрела уголком глаза на Родео, а тот сидел себе и в ус не дул, одной рукой вальяжно держа руль, другой ковыряясь в зубах.

– Родео?

– М-м-м?

Я раскрыла рот, уже собираясь задать вопрос без экивоков, но сразу же опомнилась. Родео прекрасно знал, что пятьсот миль закончились. Просто притворялся, будто ему это невдомек, а я по опыту знала, что к Родео иногда лучше подъезжать кружным путем.

Я пощелкала пальцами и отвернулась: посмотрим, кто кого пересидит.

– Расскажи мне сказку, – проговорила я небрежно.

И увидела, как он прячет улыбку в бороде.

– Ну ладно. Подумаю, – он глубокомысленно покосился на небо, сделал большой глоток безалкогольного пива. Потом кивнул, выключил радио: – Ну хорошо, пышка моя. Поехали. Жили-были две птицы – Ворон и Овсянка. Овсянка была маленькая и хорошенькая, с блестящими глазами, добрым сердцем и красивыми – никто никогда лучше не слыхал – песнями. А Ворон был мерзкий старый одноглазый хрыч. Перьев у него кое-где не хватало, и одно крыло, ломаное-переломаное, не сгибалось, так что летать он не мог. Просто сидел безвылазно на их общем старом дереве, пел вместе с Овсянкой и клевал всяких жалких жучков, которые попадались ему на ветках. Но они были неразлучные друзья, Овсянка и Ворон, и, хоть ветер, хоть дождь, черт побери, да хоть ураган, эти двое держались вместе.

Родео опять глотнул имбирного пива, а Айван, улучив этот удачный момент, подкрался и, зевнув, вспрыгнул ему на колени. Родео даже глаз не опустил, только неуклюже почесал Айвана за ушком и продолжил сказку, не прогоняя кота:

– И вот однажды старый Ворон видит, что под деревом что-то валяется. Это… это был… ломтик картошки фри.

– Картошки фри? – спросила я с сомнением.

– Да, картошки фри. Его наверняка уронила какая-то неаккуратная девчонка с дурными привычками – она роняет картошку и прерывает вопросами сказки. И тогда старый Ворон решает достать этот случайно попавший туда ломтик. Но летать Ворон не умеет, помнишь? Так что он прыгает с ветки на ветку все ниже и ниже, а потом в конце концов бухается с большой высоты на землю и совершает ужасно неуклюжую жесткую посадку. Он хватает ломтик клювом, поднимает голову, и тут его осеняет: «Тьфу, черт, как же я раньше не сообразил?» Скачет там внизу, теряет последнюю надежду: взлететь не может, застрял на земле, но тут, откуда ни возьмись… кто, как ты думаешь?

– Голодная лиса? – догадалась я.

– Нет. Это не настолько кровавая история. Откуда ни возьмись, прилетает, конечно, Овсянка. А эта Овсянка… Ну-у, она была просто нечто. Широкой души птица. И вот она забралась под сломанное крыло старого ворчливого Ворона и стала сильно-сильно бить крыльями, и первое время ничего не получалось, но потом Ворон начал сам махать крыльями – старался как мог – и благодаря помощи этой замечательной Овсянки старый Ворон впервые за долгие годы, черт подери, снова оторвался от земли, взлетел невысоко и сел на ветку того самого дерева. И там они сидели, Ворон и Овсянка, бок о бок, высоко в лазурном небе, где им было самое место, и ели ломтик картошки фри, поделив его поровну. Вот и вся сказка.

Я задумчиво кивнула:

– Неплохо, Родео. Неплохо. Но до чего же этот Ворон любил картошку фри – просто голову потерял.

Родео покачал головой:

– Не-а, – сказал он, все еще почесывая Айвана. – На самом деле он ее не любил.

– Что-о? Тогда почему он спрыгнул на землю за тем ломтиком?

Родео посмотрел на очаровательного котенка у себя на коленях, а потом снова на шоссе, вьющееся между колорадскими соснами:

– Потому что это Овсянка любила картошку фри, Койот. А Ворон любил Овсянку.

И тогда я улыбнулась, украдкой, сама себе, и откинулась на спинку сиденья, и испустила тот огромный вздох облегчения, от которого пыталась удержаться с тех пор, как одометр отмерил волшебное число.

Этот Родео – просто нечто. Время от времени он, вопреки своей натуре, бывает чертовски умным и поэтичным.

Глава пятая

В тот день – а мы все еще ехали по Колорадо – мы решили заночевать в кемпинге у Бирюзового озера. Это был настоящий, честный кемпинг: пронумерованные места для палаток и автодомов, столы для пикников, нечищеные железные чаши-костровища.

Как только мы припарковались на свободном месте, я с Айваном на руках выскочила из автобуса и побежала исследовать окрестности. Добрела до озера, вдыхая запахи сосисок из мангалов и жареного зефира с костров, уворачиваясь от детей, носившихся туда-сюда на велосипедах.

Я держалась подальше от галечного пляжа, где было полно детей и все купались и плескались: ведь я знала, что Айвану будут не по вкусу гвалт и грубые забавы. Нашла тихое укромное местечко, где волны озера набегали на берег в тени деревьев. Скинула шлепанцы, села на бревно, опустила ноги в прохладную воду. Айван вывернулся из моих рук и, опасливо ступая, пошел по бревну, с любопытством кивая головой в такт волнам.

– О… боже… мой….

Я подскочила. Так быстро выпрямилась, что чуть не грохнулась с бревна. Оно закачалось подо мной, Айван так и присел, цепляясь когтями за древесину.

Когда мы оба восстановили равновесие, я задрала голову – посмотреть, откуда раздался голос.

Над нами, на дереве, сидела девочка, с виду моя ровесница. Уютно устроилась в развилке между двумя ветками, держа на колене раскрытую книгу. На носу – круглые очки в роговой оправе, лицо – серьезнее не бывает.

– Извини, если я тебя напугала, – сказала она. – Но какой же милый котенок. Самый милый из всех, каких я только видела.

Я улыбнулась ей.

– Это правда, – ответила я. – Наверно, даже самый милый на свете.

– А можно мне его подержать? – спросила она, и я, небрежно пожав плечами, кивнула. Она, захлопнув книгу, спрыгнула к нам. Я подхватила Айвана и протянула ей. Она швырнула книгу в кусты и взяла Айвана нежно и бережно – так, как полагается.

Развернула его к себе мордочкой, заглянула в глаза. Айван расслабленно свисал с ее руки, спокойно уставившись в ее изумленные глаза.

– О-ой, – выдохнула она, – такой хорошенький, ну просто умереть. Как его зовут?

– Айван, – ответила я. – Это из книжки. Знаешь «Айван, единственный и неповторимый»?

Она поглядела на меня искоса:

– Что, серьезно? Да это, наверно, моя самая любимая книжка!

– И моя тоже! – сказала я, тут же подобрев. Ничто не сближает людей так, как хорошая книга. Я кивнула на ее книгу, лежащую в кустах: – А что ты сейчас читаешь?

Она ответила: – «Энн из усадьбы Зеленые Крыши», – а я сказала: – Ой, надо же, «Энн из усадьбы Зеленые Крыши», обожаю! – а она широко улыбнулась, склонила голову набок и спросила: – Хочешь, я приглашу тебя на обед в наш автодом? К обеду будут сосиски из тофу, – а потом, прочитав по глазам мой немой вопрос: «Чего-о? Ты шутишь?», заверила: – Они намного вкуснее, чем кажется по названию… Правда-правда, пальчики оближешь, – а я пожала плечами и сказала: – Конечно, хочу, – а потом спросила: – Можно взять с собой Айвана? – а она улыбнулась и сказала: – Даже нужно! – и я засмеялась и встала с бревна, и мы ушли с берега вместе, словно так и надо.[3]

Иногда заводить друзей трудно, а иногда легче легкого – достаточно встретить кого-то, кто, совсем как ты, обожает книги и котят.

Девочку звали Фиона, и хотя она посмотрела на меня пристально, узнав, что я живу под именем Койот, в остальном она не придала моему имени большого значения – а это верный знак, что человек передо мной хороший.

Мы провели день в основном на стоянке ее семьи: играли с Айваном, сравнивали, кто какие книги любит, и отмахивались от ее младших братьев.

Семья Фионы состояла из ее мамы, ее папы, нее самой и двух ее младших братьев, Алекса и Эйвери – немного надоедливых, но в основном милых, а насчет сосисок из тофу Фиона оказалась права: если хорошенько полить их кетчупом, вкус очень даже ничего.

После обеда папа повел мальчиков к озеру – выплеснуть энергию, и мы с Фионой остались за столом вдвоем – сидели и разговаривали. Мама Фионы хлопотала рядом – прибиралась на стоянке, время от времени вмешиваясь в разговор. У меня появилось ощущение, что я в кругу семьи. Как будто они мне – сестра и мама. И мне это нравилось. В тот момент я ни за что не созналась бы, что у меня появилось такое ощущение и что мне оно нравится, но правда есть правда.

Мы с Фионой болтали в основном о книгах, но поговорили и на другие важные темы: самая любимая пицца, самые противные песни на радио и политика национального масштаба. Айван шебуршился вокруг – вынюхивал, чего бы поесть, и бил лапой по всему, что попадалось на глаза.

Я прекрасно проводила время, пока Фиона не зевнула во весь рот и не проворчала:

– Ой, что-то я вымоталась. Когда мы ночуем в кемпингах, Эйвери и Алекс делают вид, что боятся темноты, а вчера чуть ли не всю ночь спали с включенным фонариком. Меня это бесит.

– Ой, не говори, сама знаю, – сказала я, оттаскивая Айвана от пачки зефира, которую он обнюхивал. Наверно, Фиона и ее родные распространяли вокруг себя такую безмятежную семейную ауру, что я размякла и, не подумав, продолжила: – Мои сестры никогда не выключали свет в коридоре, и…

И тут я взяла себя в руки. Сразу же умолкла, соображая, как побыстрее сменить тему. Но было поздно.

– А я и не знала, что у тебя есть сестры! – вмешалась, заулыбавшись, мать Фионы. – Они тоже приехали с вами в кемпинг?

– Нет, мэм, – сказала я шепотом, покосившись на нашу стоянку. Крепко прижала к себе Айвана, поцеловала его между ушей и только потом выпустила.

– А где же они?

Я проглотила подступивший к горлу комок. Посмотрела в сторону Родео и нашего автобуса. Я знала, что отвечать не надо. Знала, что надо придумать какую-то отговорку и изящно смыться. Но Родео никак не мог услышать то, что я здесь говорю. А мне, возможно, не хотелось расставаться с новой подругой и ее доброй мамой. Разве это плохо с моей стороны?

И я ответила ей. Ответила правдиво. Но прозвучало это сбивчиво. И все равно шепотом:

– Они… они умерли, мэм. Погибли пять лет назад, в автокатастрофе.

Я почувствовала на себе взгляды Фионы и ее мамы, но не спускала глаз с Айвана, ждала, пока вечер вернется в прежнее тихое, спокойное, нормальное русло. Брось, Койот, не дури – ничего в нормальное русло не вер‐ нется.

– О господи. Ох… прими мои соболезнования. Какой ужас. Просто… ужас.

Я хотела сказать что-нибудь беззаботное и светлое, даже рот раскрыла, но – а со мной такое редко случается – не нашлась что сказать.

Увидела боковым зрением, что мама Фионы положила дочери руки на плечи, прижала ее к себе, приобняв со спины, и от этого жеста у меня защемило сердце – как-то непривычно защемило.

– Даже вообразить не могу, – сказала мама Фионы срывающимся голосом. – Если с Фионой или мальчиками когда-нибудь что-то случится, я просто… В общем, даже не знаю. Не могу вообразить, как твоя мать перенесла такую утрату.

Я щелкнула по комку фольги, и он покатился по столу. Айван стремглав бросился за ним в погоню. Я не поднимала глаз – смотрела только на Айвана:

– Ну, значит, ей, наверно, повезло, мэм. Она тоже погибла в той аварии, и ничего ей переносить не пришлось. Наверно, все горе досталось мне и папе.

Снова воцарилась тишина, неловкая, тяжелая. Хоть бы Фиона что-нибудь сказала. Я чувствовала, что она, онемев, неотрывно смотрит на меня, и мне это не понравилось.

Я не сломлена горем. Я вообще не ранимая. И точка.

Наконец я сумела проглотить все чувства, которые застряли у меня в горле.

Я подняла голову, взглянула на Фиону – дерзкая, готовая на все – и ослепительно улыбнулась ей:

– Слушай, а хочешь, посмотрим нашу стоянку?

Фиона сидела, закусив губу, но подняла брови и кивнула – мол, охотно.

– А где стоянка твоей семьи, милая? – спросила ее мама, и голос у нее совершенно изменился, звучал совсем не так, как весь день, и я почувствовала, что надо смываться, убраться подальше от ее осторожного тона и сочувственных глаз.

– На три места левее вашего. С краю, у дирекции.

Мама Фионы вытаращила глаза:

– Тот большой школьный автобус? Это и есть ваш автодом? Такой смешной!

Я не очень понимала, чего тут смешного, но все равно кивнула:

– Да, мэм. Это наша Яджер. Рассчитана на пятьдесят шесть школьников и водителя, но мы ее, конечно, переоборудовали и почти все сиденья сняли.

– До чего же… интересно, – сказала мама Фионы. – Надо же было додуматься! И часто вы на нем выезжаете в кемпинги?

Я пожала плечами:

– В основном летом. В остальное время просто съезжаем с дороги и встаем где-нибудь на парковке, когда пора спать.

Мама Фионы продолжала улыбаться, но заметно холоднее:

– Значит, вы… вы живете в этом автобусе? Все время?

– Да, мэм. Последние пять лет – да.

– И у вас… нет дома?

Я опешила:

– Конечно, есть. Вот же он, на стоянке.

– А-а. Ну да. Ну конечно же, – она откашлялась. – Значит, вы вдвоем, ты и твой папа, живете в автобусе?

– И Айван, – сказала я, приподняв его и улыбаясь.

– Ну естественно, – ответила она, но улыбка у нее стала какая-то натянутая, а тон – еще осторожнее. Она немного приподнялась на цыпочках, глядя на нашу стоянку: – А это твой папа? На столе?

Я встала: ну да, конечно, вот и Родео, сидит, оседлав стол, бренчит на гитаре. Он был, естественно, голый до пояса, волосы распущены (днем он их обычно заплетает в небрежную косичку) – торчат во все стороны, кудрявые, нечесаные.

– Да, мэм, – сказала я, усаживая Айвана к себе на плечо. – Но, когда будете с ним разговаривать, не называйте его моим папой. – Я отвела взгляд от ее насупленных бровей, посмотрела на Фиону: – Пойдем, я покажу тебе мою библиотеку.

Фиона хотела было встать, но мать продолжала обнимать ее за плечи, не пускала:

– Вообще-то, детка, час уже поздний. Мне кажется, пора готовиться ко сну.

Фиона надулась:

– Что-о? Ну, мам, как это?! Еще светло!

– Извини, – твердо сказала ее мама, а потом посмотрела на меня. – Но вдруг ты сможешь завтра прийти к нам на обед?

Я знала правила этой игры. Я заметила, как она смотрела на Родео, я понимала, каким он должен был выглядеть в ее глазах. И это не ее вина, ну… почти. Она с ним пока не познакомилась, пока не подошла к нему настолько близко, чтобы заглянуть в глаза. Она и не знала, что, если бы они познакомились, Родео наверняка стал бы одним из ее лучших друзей. И я не винила ее за то, что она судит о нем поспешно. Наверно, все мы знаем только то, что знаем, а о том, чего не знаем, даже не догадываемся.

– Спасибо за обед, – сказала я. И улыбнулась ей совершенно искренне.

– Хочешь, завтра утром пойдем купаться? – спросила Фиона.

Скажу вам одну вещь: я-то знала, что утром точно не пойду купаться. Родео заявил, что его душа просит барбекю с востока Северной Каролины, и мы мчались туда во весь опор. На следующий день мы тронемся в путь еще до рассвета, пока Фиона и ее семья будут досматривать сны.[4]

Но скажу вам еще одну вещь: я знаю, что такое прощаться. И ненавижу прощания. Лучшее прощание – когда даже не говоришь: «Прощай».

Так что я улыбнулась Фионе и энергично кивнула:

– Само собой.

Она широко улыбнулась мне:

– Супер. Заходи после завтрака.

– Лады. Увидимся.

Я снова поблагодарила ее маму, обняла Фиону и ушла по дороге. И, по мне, это было идеальное прощание. Раз-два и готово.

Я шла назад к своему папе-чудику, к нашему смешному, наводящему ужас дому, – шла не с понурым видом, не с тяжелым сердцем. Ничего подобного. Все было в норме. Все было в норме. Не из-за чего было плакать. Не из-за чего.

Естественно, я бы охотно осталась там еще на денек. Естественно, я бы охотно погуляла с Фионой, разговаривала бы с ней о книжках, делилась бы секретами и строила замки. Естественно. Но это не в счет. Мы никогда не засиживаемся на одном месте, мы с Родео. Просто это наша жизнь. Такая жизнь у нас уже много лет. И такая жизнь будет у нас всегда, подумала я. Такая жизнь у нас и должна быть, подумала я.

Я никак не могла знать, что очень скоро все переменится. Переменится колоссально.

Глава шестая

Это случилось, когда прошло еще несколько недель и мы проехали еще несколько сотен миль.

А началось все в три часа дня в субботу: точно знаю, что в субботу, потому что каждую субботу в полдень по тихоокеанскому времени я, кровь из носу, звоню своей бабушке. Какая бы ни стояла погода, в какую бы глушь нас ни занесло, я звоню бабушке, и мы болтаем о том о сем.

Вообще-то Родео противно даже смотреть на мобильные телефоны, а к нам в автобус было бы непросто провести стационарный телефон, а потому, само собой, это я должна звонить бабушке, а не она мне. Это значит, что каждую субботу около одиннадцати утра по тихоокеанскому времени я начинаю высматривать телефон-автомат. Теперь, когда у всех в карманах мобильники, найти телефон-автомат ой как непросто. Нужно отыскать нетипичную заправку – обычно старую, с мигающими невпопад светильниками, деревянным прилавком и пыльными консервными банками с перцем чили на полках. Если найти телефон-автомат не удается, мне приходится просить незнакомых людей: «Дайте, пожалуйста, мобильник позвонить». Это не так трудно, как вам, возможно, кажется, – просто надо знать, кого просить. Найдите старушку с добрым лицом, с морщинками от улыбок вокруг рта, и спросите: «Извините, пожалуйста, не дадите ли вы мне свой мобильник позвонить бабушке?», и почти всегда услышите «да». Не забудьте говорить: «Извините за беспокойство» и «мэм» – это действует безотказно. Они чуть не падают в обморок от восторга, торопливо достают из своих огромных старых кошелок мобильники, и каждая вторая потом показывает тебе фотографии своих внуков.

Именно это я и проделала в ту субботу, когда мой привычный мир сошел с ума. В пятницу мы остановились на ночлег уже поздно вечером, и в субботу днем я прилегла поспать, а потом с трудом проснулась, так что, когда мне все-таки повстречалась женщина, которая согласилась дать мне на минуточку мобильник, меня одолевала зевота, ноги подкашивались.

– Привет, бабушка! – заорала я, чтобы хозяйка мобильника знала, что я ее не обманываю.

– Привет, зайка! – ответила бабушка добрым, солнечным голосом. – Как же я рада слышать твой голос! – Эти слова она говорила каждую субботу, но всякий раз у меня начинало сладко покалывать в груди.

– Где вы на этой неделе? – спросила она.

– Э-э… Секундочку, – я прикрыла телефон ладонью, спросила у его хозяйки: – Простите, мэм. Где мы сейчас находимся?

– Недалеко от Неаполя, дорогая, – ответила женщина, энергично кивая и улыбаясь во все свои морщинки.

– Ага-а… Это во Флориде, да? – Когда я в последний раз присматривалась к дорожным указателям, мы ехали по Алабаме, так что вопрос был резонный.

Улыбка дамы на секунду погасла, брови сдвинулись:

– Да, конечно.

– Спасибо, – проговорила я и отвернулась, чтобы поговорить без свидетелей.

– В Неаполе, штат Флорида, – сказала я бабушке.

– И как там?

– Жарко, – ответила я. Огляделась по сторонам: – На заправке есть душ, и это классно. Родео давно пора было помыться.

– М-м-м. А как там твой папа?

– Родео? У него все в порядке, – ответила я вежливо, но твердо. Я люблю бабушку до беспамятства, но она отказывается называть Родео «Родео», а я думаю, что это никуда не годится – не называть человека тем именем, которое ему больше нравится. – Ну, по его меркам, в порядке.

– М-м-м, – сказала бабушка. Она знала Родео и знала, что я имею в виду. – А как там маленький Айван?

– Уже не маленький! – сказала я. Я взялась иногда отправлять бабушке фотографии Айвана, вроде как открытки. – С тех пор как ты его последний раз видела, он здорово вырос. Он уже скорее кот, чем котенок. Высокий, стройный, с королевской осанкой и умный во всех отношениях. Ты бы в него влюбилась.

Бабушка тихо рассмеялась мне в ухо:

– Да, лапочка моя, не сомневаюсь. Может быть, однажды ты сможешь вернуться в наши края, и у меня будет возможность с ним познакомиться.

Она говорила это почти каждую субботу, а мне почти каждую субботу приходилось уворачиваться от этих ее слов. Она знала так же хорошо, как и я, что этого никогда не случится.

– Ну ладно, может, когда-нибудь. А пока я его опять сфотографирую и завтра отошлю тебе по почте.

Бабушка вздохнула, даже не таясь, и сказала:

– Хорошо, золотко мое. Буду очень рада. Но я так по тебе скучаю, деточка.

Это она тоже говорила каждую субботу. В ее голосе зазвучала такая знакомая мне грусть, такая привычная тоска по прошлому, что я поняла – пора закругляться.

Я набрала в грудь воздуха – для решительности, несколько раз моргнула, а потом иронично выгнула бровь. Бабушки иногда как-то даже чересчур дают волю чувствам.

– Ну ладно, бабуль, я больше тебя не отвлекаю. Здесь жарко, как в пекле, и Родео рвется в путь, чтобы мы могли опустить стекла и немного охолонуть.

– Хорошо, детка. Смотри, обязательно пришли мне фотографию Айвана.

– Пришлю, – сказала я, возвращаясь к пожилой даме, которая терпеливо дожидалась, пока я верну мобильник.

– Ой, погоди, милая, – быстро проговорила бабушка. Мне показалось, что она просто хочет затянуть разговор. И, знаете, я ничего против этого не имела. – У меня есть одна грустная новость про твой район.

– Про мой район?

Мы уже столько лет катались по стране безо всякой цели, что мне было странно думать про какой-то район, что это «мой район». Было странно даже подумать про любое место, что это место – «мое», назвать «моим» что угодно, кроме нашего автобуса, бородатого чудика, а теперь еще и выдающегося кота.

– Да-да. Помнишь тот маленький парк в конце квартала? Сэмпсоновский парк?

– Конечно. – Я не видела его пять лет, но, даже не закрывая глаз, могла бы увидеть его во всех подробностях: столы для пикников, старые ржавые качели, а особенно дальний, заросший деревьями уголок с нестриженой травой – джунгли, да и только.

– В общем, милая, боюсь, его скоро не будет, – сказала бабушка, печально цокнув языком.

Все замерло. Все внутри меня и все снаружи. Я уставилась на окурок, который только что заметила, – он все еще дымился на раскаленном асфальте прямо у моих босых ног. Мои легкие онемели, не завершив вдоха. Пальцы одеревенели, мертвой хваткой вцепившись в телефон. Я забыла о старушке, которая смотрела и притворялась, что не подслушивает; перед глазами у меня все расплывалось.

– Что? – мой вопрос прозвучал как хриплое карканье.

– Его вырубят, весь, целиком, – сказала бабушка с сожалением, но как-то несерьезно, словно это ерунда, словно это не самые страшные слова, которые я слышала за последние пять лет. – Там строят новую развязку, расширяют улицу, что-то в этом роде. С тех пор как ты уехала, выстроили столько новых домов, машин сильно прибавилось. – Она продолжала что-то бубнить, а во рту у меня пересохло, как после черствых пончиков.

– Весь? – еле-еле выговорила я, думая об этих маленьких джунглях в дальнем закоулке парка, об этом лоскутке зеленой тенистой чащи, который хранит тайны, воспоминания и волшебство.

– Боюсь, что да, весь.

– Когда? – прохрипела я.

Бабушка вздохнула:

– На следующей неделе. Его уже огородили, пригнали бульдозеры и разные другие механизмы: они стоят наготове. Установили щиты с объявлениями. В среду все деревья выкорчуют.

– В среду?!

Бабушка помедлила. Наверно, ее слегка огорошил мой панический крик, но мне было не до тактичности, не до дипломатии – в таком-то состоянии.

– Да, милая. Что такое, тебе нехорошо?

– Как они посмели!

Бабушка снова помедлила.

– Они все могут, детка. Это никого не радует, но парк принадлежит городу, а город растет, так что…

– Я возвращаюсь, – сказала я. Даже не знаю, кто из нас двоих больше удивился моим словам.

Снова ненадолго воцарилось молчание, и в этой тишине все звуки мира, который был вокруг меня, ринулись мне в уши: шум машин, хлопанье дверей, визг тормозов, гомон голосов, – но мне они были по барабану. Я подняла глаза, и вместо окурка передо мной предстал Родео, сидящий на подножке автобуса в полутора десятках метров от меня: он с блаженным видом уплетал банан и гладил Айвана, сидящего у него на коленях. Я знала в точности, слово в слово, что он мне скажет, но это мне тоже было по барабану. Мой подмерзший было мозг оттаял, и на секунду я задумалась о том, что мы-то находимся во Флориде, а тот парк – далеко на севере, в штате Вашингтон, и я прикинула, сколько миль отделяет нас от парка и сколько часов остается до среды, но и это мне было по барабану.

Все это промелькнуло в моей голове за то время, пока бабушка быстро, ошалело вздохнула.

– Что? Что ты сказала, дорогая? – голос у нее был удивленный, испуганный, и в нем сквозили нотки чего-то, чего я давно уже в нем не замечала, – счастья.

Я набрала полную грудь воздуха, а потом выдохнула, раздув ноздри. У меня всегда раздуваются ноздри, когда я настроена решительно или перепугана до смерти, а там, на той парковке, ноздри раздулись вдвое больше обычного. Я опустила глаза и растоптала босой пяткой дымящийся окурок.

– Я сказала, что я возвращаюсь, – повторила я, снова глянув на бедного, ничего не подозревающего Родео, который спокойно посиживал в компании моего кота.

А потом я сказала то, чего уже больше пяти лет не говорила ни разу:

– Я возвращаюсь домой.

Глава седьмая

Расскажу вам сказку.

Жили-были три девочки. Сестры.

Жила-была мама.

И была у них коробка.

– Это коробка памяти, – сказала мама. И все три девочки и мама ее наполнили. Картинками. Записками. Письмами. Воспоминаниями, локонами и маленькими сокровищами. Маленькими частичками себя, маленькими частичками друг друга, маленькими частичками жизни, прожитой вместе.

А потом, все вместе, закопали эту коробку. Они ее закопали под корнями дерева в тенистом, заросшем закоулке парка, а сверху положили большой камень, чтобы отметить место и уберечь коробку.

– Мы вернемся, – сказала мама, – через много лет. И откопаем ее. Все вместе.

И все они дали обещание, все три сестры и одна мама, дали обещание вернуться за этой коробкой с воспоминаниями. Они широко улыбнулись друг другу под весенним солнышком, и взялись за руки, и торжественным шепотом поклялись: что бы ни случилось, они вернутся за этой коробкой.

А потом, всего через несколько дней после того, как коробку закопали, все рухнуло. За одну ужасную секунду, с визгом покрышек об асфальт и звоном стекла, все рухнуло. И вместо трех сестер и одной мамы теперь была только одна девочка.

Одна девочка, и ей почти всегда было одиноко, а душу раздирала тоска.

Сестра без единой сестры. Дочь без мамы.

Но эта девочка ничего не забыла.

И помнила свое обещание.

И была готова на все, чтобы это обещание сдержать.

Глава восьмая

Сощурившись, я уставилась на Родео в другом конце парковки: сидит на подножке, ни о чем не подозревая, наивный такой.

В задумчивости закусила губу так, что стало больно. Нелегкая задача. Брось, Койот, не недооценивай: задача почти невыполнимая, черт возьми.

Для Родео возвращение домой – не вариант: железно, железобетонно, гранитно исключено. Пять лет назад мы уехали оттуда и больше не возвращались. Все это время не разговаривали о том городе, даже не упоминали о нем. Запрещено. Точно так же, как запрещено говорить о моей маме и о моих сестрах. Нельзя произносить их имена. Никогда. Они – призраки, такие призраки, на которых нам запрещено даже смотреть.

Итак, если я сейчас прибегу к Родео и скажу, что хочу вернуться домой, чтобы откопать коробку памяти, где хранятся воспоминания о моих сестрах и маме, он скажет «нет», как отрежет, – я и пикнуть не успею.

Мне придется разыграть эту партию без запинки.

Вообще-то я очень хорошо умела играть на струнах души Родео. Уже несколько лет практиковалась. Но струны эти были ой какие непростые. Можно сказать, что учиться играть на струнах Родео – все равно что осваивать гитару, но гитару с тринадцатью струнами вместо шести, и три струны из тринадцати не настроены, две струны – веревочные, а еще одна подключена к электрической розетке. С Родео держи ухо востро, вот что я хочу сказать. А мелодия, которую я должна сыграть, – куда как непростая. Это вам не «У Мэри был барашек».

Я смотрела на Родео. Проглотила комок, подступивший к горлу. Задумалась. Снова прикусила губу.

Я не могла попросить бабушку, чтобы она выкопала коробку. В том закоулке парка растет три десятка деревьев, не меньше. Не могу же я просить бабушку, чтобы в августовскую жару она копала ямы под тридцатью деревьями. Я никак не смогу объяснить ей, под которым деревом копать… Даже чтобы самой отыскать это дерево, мне придется осмотреться по сторонам – и то шансов мало. И вообще – это же моя коробка. Мои воспоминания. И спасать коробку – это мое дело, правда ведь?

В общем, мне непременно, стопудово требовалось попасть в штат Вашингтон. А Родео непременно, стопудово откажется меня туда везти. Вот ведь головоломочка…

И тут меня осенило. Родео непременно, стопудово откажется меня туда везти, если я попрошу об этом специально. Значит, я просто должна подстроить, чтобы он отвез меня в штат Вашингтон, не догадываясь, куда именно он меня везет.

Мое сердце застучало быстрее. Ну а это… это мне, возможно, удастся подстроить.

Я мысленно перебрала варианты. Вообразила географическую карту, порылась в воспоминаниях, перелистала пыльные альбомы в памяти.

И улыбнулась. На секунду, чуть раздвинув губы.

– Да, Койот, – шепнула я себе. – Авось и сработает.

Изо всех сил стараясь выглядеть беззаботной, я подошла к Родео.

Он закинул в рот последний кусочек банана, улыбнулся мне широко разинутым ртом с желтой кашицей:

– К старту готова, красотка?

– В любой момент, – пожала я плечами, спокойная как удав. Потянулась, запрокинула лицо к флоридскому солнцу, потерла живот. – Я проголодалась.

– Еще бы. Давно пора. Чего душе угодно?

Я посмотрела вниз, на асфальт, потом вверх, на облака, сложив губы бантиком: идеальная сцена глубокого раздумья. Потом щелкнула пальцами:

– Все, знаю. Точно знаю, чего мне хочется.

– Докладывай.

Я прищурилась, скривила губы, кивнула:

– Да, я уверена. Мне хочется только одного.

Родео покосился куда-то вбок и снова уставился на меня:

– Ну хорошо-хорошо. И это?..

– Сэндвич со свиной отбивной.

Родео недоуменно заморгал. Осмотрелся вокруг – а вокруг не было ничего, кроме парковки:

– Не знаю, голубка. По-моему, в этих местах их нигде не подают…

– Нет, Родео. Я не хочу сказать, что моя душа просит любой сэндвич со свиной отбивной. Я хочу сказать, что душа просит тот самый сэндвич со свиной отбивной.

– То есть…

– Вот-вот, старина. Моя душа просит тот самый сэндвич со свиной отбивной. Из закусочной «Джон Свиная Отбивная». В Бьютте, штат Монтана. – Об этом мало кто знает, но факт есть факт: сэндвич со свиной отбивной – лучшая в мире еда. А вот другой факт, о котором мало кто знает: самые лучшие на свете сэндвичи со свиной отбивной готовят в Бьютте, штат Монтана. И уж почти никто не знает, что самые лучшие сэндвичи со свиной отбивной на весь Бьютт – в маленькой закусочной «Джон Свиная Отбивная». Но я-то это знала. И Родео тоже знал. Я заглянула ему в глаза: – Мной овладело Роковое Влечение.

Вообще-то нормальные люди, услышав от меня такое, наверняка бы заволновались. Но Родео не чета нормальным. Когда я сказала ему, что у меня Роковое Влечение, он только широко, лучезарно ухмыльнулся.

Роковые Влечения были частью нашей жизни. Когда кого-то из нас – по правде сказать, чаще всего это случалось с Родео – разбирало сильнейшее, неудержимое желание что-то съесть или что-то сделать, желание, которое невозможно отложить на потом, мы называли это «Роковое Влечение». Или просто «РОКВЛЕ»: «раз охота – кинь все легко и езжай». Неважно, где мы находились. Неважно, чего нам вдруг захотелось и далеко ли ехать. Родео обожал, когда нас настигали «Роковые Влечения». Однажды им овладело Роковое Влечение к рыбным тако из его любимого фургончика в Сан-Диего. А ехали мы тогда по Северной Дакоте. Ну и что – какая разница! Было спето много песен, было выпито еще больше чашек кофе, одометр нащелкал даже не знаю сколько миль, и спустя трое суток старина Родео, блаженно закатив глаза, уплетал тако своей мечты.

– И что, этот тако стоил такого долгого пути? – спросила я, а Родео утер подбородок и сказал с набитым ртом: – Вопрос не в том, стоил ли тако долгого пути, землеройка моя; вопрос в том, стоил ли путь этого тако? – Я ничегошеньки не поняла, но это как раз не удивительно: Родео – он такой.

И потому, когда я сказала ему на парковке во Флориде, что у меня Роковое Влечение к сэндвичу со свиной отбивной в Монтане, Родео так воодушевился, что не учуял мою бесстыдную ложь.

– Ты об этом правда просишь? – сказал он, вскакивая. – Не по приколу?

– Провалиться мне на этом месте! – сказала я, и он выставил ладонь – мол, «дай пять», и я изо всей силы шлепнула ладонью по его ладони, а он запрокинул голову, ликующие завопил, а потом сказал: – Ох, черт, ну тогда скорей на трассу, пышечка моя, – и, крутанувшись на пятках, влез в автобус.

Я немножко постояла на месте. Притворная улыбка, которую я наклеила на лицо, завяла и отвалилась.

Я направила нас на нужный курс. Если я завезу нас в Монтану, останется всего-ничего до места, куда мне надо попасть на самом деле. Пока Родео даже не догадывается, что у меня на самом деле за влечение, я могу довести нас чуть ли не до цели. Но если он все-таки догадается, сразу нажмет на тормоз, и это будет бесповоротно.

Я набрала в грудь воздуха. Выдохнула. Размяла пальцы.

– Койот, у тебя все схвачено, – прошептала я. – Плевое дело.

Но это был самообман. И я это прекрасно понимала, даже когда снова сложила губы в притворной улыбке и влезла в автобус, мотор которого уже рокотал.

Я должна была устроить так, чтобы меньше чем за четыре дня я, автобус и папа оказались на другом конце страны. И чтобы папа при этом ничего не заметил.

Глава девятая

Следующий час я просидела на диване, уткнувшись в наш старый, мятый, растрепанный «Автомобильный атлас США». Водила пальцем по автострадам, уточняла расстояния, высчитывала мили, прикидывала, сколько до какой точки ехать. Айван сидел рядом, занимаясь попеременно двумя делами: то дремал, то бил лапой по карандашу, которым я все записывала.

Да. Можем успеть.

Я взяла зубную нить и, пользуясь ей вместо рулетки, подсчитала, сколько всего тут миль.

– Три тысячи шестьсот миль, приблизительно, – сказала я Айвану. В ответ он зевнул. Я с ним согласилась. Цель достижимая. – Шестьдесят миль в час – это будет, ну-у-у, миля в минуту. Три тысячи шестьсот минут. Получается, так-так-так… – я написала числа на бумажке и поделила в столбик: это Родео меня научил так делить, по старым учебникам. Я на домашнем обучении. – Шестьдесят часов. Четверо суток… это будет… девяносто шесть часов. Значит, у нас остается лишних тридцать шесть часов на сон, еду и все остальное. Успеть можно. Впритык.

Я пожевала огрызок засохшего ластика на карандаше. Зевнула: типичный зевок «ой, вчера почти всю ночь не спала». Покосилась на Родео: сидит, крутит руль.

Я просто должна подстроить, чтобы он ехал, не отвлекаясь. И, конечно, чтобы он даже не догадывался, куда мы едем.

Я захлопнула атлас. Засунула заметки в книгу, которую как раз читала.

– Эй! – крикнула я в сторону кабины. – Как дела? Тебе ничего не нужно?

– Все в ажуре, паутинка моя! Я уже чувствую запах этого сэндвича со свиной отбивной!

– Лады. Заскучаешь – зови меня!

Я откинулась на подушки нашего уютного дивана. Понимала, что надо бы встать, пойти к Родео, поболтать с ним, но в моей душе столько всего поднялось. О коробке памяти я не вспоминала уже… ой, господи, даже не знаю, уже несколько лет.

Айван залез мне на колени, немного поворочался, улегся. От него шло успокаивающее тепло.

Я закрыла глаза, печально вздохнула и выпустила воспоминания на экран опущенных век. Вообще-то это было не положено. «Койот, что толку оглядываться на прошлое», – постоянно твердил Родео. Он всегда догадывался, что я думаю о них – о маме и сестрах. Замечал, что я притихла и загрустила. Он качал головой, и глаза у него влажно блестели: «Нет, маленькая. Не надо туда возвращаться. Твое счастье – здесь и сейчас. А все это ты должна оставить в прошлом». Но я так и не сумела оставить все это в прошлом – он-то сумел, но не я. Я просто научилась таиться. Научилась перебирать запретные воспоминания украдкой.

И я была уверена, что вполне этим обойдусь. Была уверена, что могу носить их в сердце, держать в укромном местечке в голове, и мне этого будет достаточно. Но все изменилось, едва бабушка сказала мне про парк. Все переменилось, едва я припомнила тот день много лет назад, и коробку, и обещание. Просто я обнаружила, что тайных воспоминаний мне мало. Наверно, по большому счету, я никогда не могла ими обойтись. Но только теперь я это поняла.

Так я сидела, пока, сама того не заметив, задремала.

Мне снились теплые руки, такие мягкие, в моих руках, и плечи, плечом к плечу со мной, и обещания шепотом, и семья, которая ждет, пока я вернусь домой.

Проснулась я в испуге. Не в таком сильном, как испуг оттого, что «ой-ой-ой, мой контрабандный котик улизнул, а мой ненормальный папа сейчас его найдет», но близко к тому. Я не знала, долго ли проспала. Похоже, уже наступил вечер, и небо было какое-то серое, и слегка пахло дождем, но я разволновалась не из-за того, что на дороге плохая видимость, и не из-за того, что асфальт мокрый. Я разволновалась потому, что автобус, в котором я спала, стоял на месте.

Я вскочила.

Родео разлегся на своей кровати, высунув из-под одеял босые ноги. Подержанные часы над ветровым стеклом показывали семь. Всего-то четыре часа проехали, а потом этот лентяй вздумал передохнуть. Я пнула его грязную ступню. Без злобы, просто настойчиво.

Он даже не пошевелился, и тогда я пригнулась, схватила его ступню и тряхнула примерно таким же жестом, каким собака хватает и убивает змей.

Родео резко поднял голову, посмотрел… ну-у-у, скорее недобро.

– Койот, что ты делаешь? – голос у него был глухой со сна и от растерянности.

– Чего-чего? – переспросила я. – А ты-то, по-твоему, что делаешь?

Он заморгал, оглядел себя, закутанного в одеяла, снова перевел взгляд на меня:

– Сплю.

– Вот именно. А нам еще ехать и ехать, мистер старший медведь. Хватит дрыхнуть!

– Койот, – заговорил он. Обычно, когда он начинал разговор с моего имени, а потом делал паузу, это ничего хорошего не предвещало. – Прошлой ночью я гнал, типа, часов двенадцать подряд. Это, знаешь ли, немного утомляет. Крошка, мне иногда и поспать надо. Твое Роковое Влечение в один миг станет роковым, если я засну за рулем и мы врежемся в эстакаду. А пока у тебя нет водительских прав, мишка-малышка, этот автобус будет делать остановки, когда остановка понадобится мне. Все, хватит меня дергать. Твой сэндвич со свиной отбивной никуда не денется.

И он перевернулся на другой бок, оскорбленно натянув на голову одеяло.

Я мысленно прокляла себя. Какая же я дура: зазевалась и заснула.

Вытянула шею, выглядывая в окно.

– Где мы? – спросила я. Не получив ответа, пнула одеяло и повторила: – Где мы?

Одеяло проворчало:

– Я в своей постели. А ты стоишь надо мной и вопишь, как гарпия, будь ты неладна. Вот где мы.

– Нет, где мы, если серьезно?

Одеяло вздохнуло:

– Пока во Флориде. Кажется, в Тампе.

– Мы до сих пор во Флориде?!

– Ага. Спокойной ночи.

Я стояла, глядя на этого ворчливого истукана под одеялами, кусала губы. Прищурившись, разглядела, что недалеко есть заправка, к которой пристроена закусочная.

– Пойду прогуляюсь, – объявила я.

– Слава богу.

– Когда я вернусь, сразу поедем.

– Когда ты вернешься, то уткнешься в запертую дверь.

Я надменно выгнула бровь. Как будто я не умею забираться в наш автобус без ключей.

Схватила атлас, взяла несколько купюр из нашего «сейфа» – ящичка около огорода, влезла в шлепанцы.

Айван дремал, свернувшись клубочком на приборной панели, и я наскоро почесала его за ушком, а потом выскочила наружу.

Я была не в том настроении, чтобы рассиживаться и ждать, но запах гамбургеров и картошки фри слегка успокаивает душу, внушает: «Ничего страшного – подумаешь, маленькая пауза». Я специально выбрала место у окна, чтобы видеть Яджер, и села изучать меню. Закусочная была маленькая, но хозяева свое дело знали. В меню имелось все, что человеку надо, блюда подавали без заминки, с пылу с жару, щедро посолив. Жуя соленую картошку фри, я размышляла над своей проблемой.

Досадно, конечно, но кое в чем Родео прав: наверно, ему иногда нужно поспать. По этому вопросу мне придется пойти ему на уступки. Но путь далекий, а время – на вес золота, и в этом уступки невозможны: мы либо успеем к сроку, либо нет, а я твердо решила, что успеть надо.

Да уж, передо мной стояла типа как дилемма. А атлас тут был бессилен. Он подсказывал, какой дорогой ехать, но не мог подсказать, как, черт подери, доехать вовремя. Так я сидела, жевала картошку и думала, и досадовала, что еще не доросла до кофе.

Вообще-то есть целая куча всего, во что я обычно не верю. Не верю я ни в судьбу, ни в астрологию, ни в ангелов, ни в магию, ни в мистическую силу желаний. Уж извините, не верю, и точка.

Поэтому то, что случилось в следующую же минуту, объяснить нелегко. Ну и ладно, не все, что существует на свете, нуждается в объяснениях. Что-то можно просто приписать везению и сказать, что это счастливая случайность.

А случилось вот что: я сидела и гадала, какими правдами и неправдами нам всем вместе добраться до Сэмпсоновского парка раньше, чем там начнут шуровать бульдозеры… И тут услышала за спиной, из-за перегородки, за которой был соседний столик, слова:

– Тэмми, ты же знаешь, что я хочу приехать. Конечно, хочу. Но я сейчас на мели. Нет денег на автобусный билет. Как я без денег доберусь на другой конец страны?

Я так и замерла, не дожевав картошку.

В окне отражались оба столика – мой и соседний.

За столиком по ту сторону перегородки сидел чернокожий парень в больших круглых очках в темной оправе. Совсем молодой: уже не подросток, но пока и не взрослый дядя. В белой майке, в старомодной шляпе-котелке. На столе перед ним ничего не было, кроме стакана с шоколадно-молочным коктейлем. Парень, ссутулившись, шептал в телефон.

– Ну да, – сказал он. – Ага-ага. Ну еще бы. Ты же знаешь. Я что-нибудь придумаю. Нет, детка, не говори так. Я придумаю. Обещаю тебе. Ну, пока не знаю. Поеду автостопом или еще как-нибудь. Нет, нет… Да что ты, не говори так, я обязательно…

Но тут он умолк на полуслове. Вздохнул, положил телефон на стол.

Тэмми, кто бы она ему ни была, бросила трубку.

Я дожевала картошку, одобрительно кивнула самой себе. Схватила атлас и свою тарелку, встала из-за столика, сделала несколько шагов и плюхнулась напротив парня с молочным коктейлем.

Он вытаращил глаза и разинул рот.

– Привет, – сказала я.

Он прищурился: – Гм-м… Привет?! Мы знакомы?

– Пока нет, – ответила я. – Куда вам ехать?

Парень огляделся. Наверно, он высматривал моих родителей, не догадываясь, что тот нетипичный родитель, который мне достался, сейчас дрыхнет в старом школьном автобусе.

– Э-э… извините, а?..

Я запихнула в рот кусочек бургера, прожевала, одновременно отвечая:

– Это вы меня извините. Я повела себя невежливо. Просто время не ждет, и я пыталась сразу перейти к делу. – Я положила вилку на стол, протянула ему руку: – Койот.

Он посмотрел на мою руку, снова на меня.

– Э-э… извините, а?.. – сказал он снова.

– Меня зовут Койот. Рада с вами познакомиться, – я вытянула руку вперед, еще на дюйм ближе к нему.

– А-а… Это вас так зовут… Ну хорошо, – он все равно неуверенно ерзал, но руку мне пожал. – Меня зовут Лестер.

– Видите ли, я нечаянно подслушала ваш разговор с Тэмми.

– Вы знакомы с Тэмми? – спросил Лестер.

– Да нет, конечно. Но, по-моему, я могу вам помочь. Куда вам ехать?

Лестер поднял голову, смерил меня взглядом. Снова огляделся по сторонам, отхлебнул коктейль.

И ответил: – В Бойсе.

– В Бойсе, штат Айдахо? – уточнила я.

Уголок его рта приподнялся в полуулыбке:

– А что, есть еще какой-то Бойсе, которого я не знаю?

Я широко улыбнулась:

– Метко подмечено!

Набила рот картошкой, раскрыла атлас в самом начале – на большой карте всей страны. Мой взгляд перескочил с Флориды на Бойсе, а оттуда на штат Вашингтон. Я кивнула. Потом оглядела Лестера с головы до пят. Лицо у него было хорошее – приветливое, открытое. На стуле рядом с ним лежала дорожная сумка. Из нее не торчали ни ружье, ни лопата, ни человеческие ноги – во всяком случае, я ничего такого не заметила.

Проглотив картошку, я скривилась.

– Ой, какая-то соленая, – пожаловалась, высматривая, где бы взять воды. Лестер, увидев это, придвинул ко мне свой стакан с шоколадным коктейлем.

И это решило дело, в одну минуту.

Вообще-то мне обычно нравятся люди с добрыми, приветливыми, открытыми лицами.

Вообще-то мне обычно нравятся люди, чей ужин состоит из одной порции молочного коктейля. По-моему, это много говорит о том, что они открыты новым впечатлениям, и вообще раскрывает их жизненные принципы.

Но мне определенно нравятся люди, которые готовы поделиться молочным коктейлем с первым встречным.

Я сделала большой глоток из его стакана и улыбнулась.

– Так скажите мне, Лестер, одну вещь, – проговорила я, облизывая измазанные коктейлем губы. – У вас есть водительские права?

Глава десятая

Я растолкала ворчащего Родео и уговорила, тыча под ребра, чтобы он спустился, спотыкаясь, по ступенькам автобуса на тускло освещенную парковку. Уговорила щедрыми посулами: «Тут один человек, ты просто должен с ним познакомиться» и «Обещаю, оно того стоит».

Лестер стоял, положив у ног свою дорожную сумку, ждал и с каждым шагом, который Родео делал навстречу пробуждению, смотрел на нас все неувереннее. Я заставила Родео надеть джинсы и футболку, но сказать, что он выглядел более-менее презентабельно, – это было бы огромным преувеличением.

И все-таки Родео оставался Родео, а радушие у него в крови.

– Здорово, – сказал он Лестеру.

Лестер смерил его взглядом.

И ответил:

– Салют.

Родео потер щеки, глянул на меня:

– Ну и? В чем дело?

– Хорошо, что ты спросил, – начала я. – Это вот Лестер. Он едет с нами в Бойсе.

Родео сказал: – Что-о? – а Лестер, одновременно с ним: – Нет-нет, погоди-ка минутку, – а я выставила ладони, обращаясь к ним обоим, и сказала: – Спокойно, ребята, спокойно, спокойно.

Я обернулась к Родео: – С двумя водителями мы быстрее доедем до этого сэндвича со свиной отбивной. А места у нас хватит, верно?

Родео пожал плечами и кивнул. Обычно он не отказывался подвозить тех, кому приходится добираться автостопом.

– Вот-вот. В общем, Лестеру нужно приехать к Тэмми, и поскорее, а Тэмми, по счастливой случайности, живет в Бойсе. Лестер в безвыходном положении, а мы можем ему помочь.

– А Тэмми – это кто? – спросил Родео.

Я нетерпеливо взмахнула рукой:

– Родео, не отвлекайся на детали. Дело важное.

– Ну ладно, – согласился Родео, ошарашенно щурясь. Со временем я вот что еще обнаружила: Родео, которого только что разбудили, – нытик и брюзга, но Родео, которого разбудили две минуты назад, становится чертовски сговорчивым. Это и был мой недолговечный шанс на успех, теперь бы поскорее договориться.

– Короче, нам пригодится второй водитель, а ему нужна попутка до Бойсе, а Бойсе нам как раз по дороге.

– Погодите, – вмешался Лестер, – я вообще-то не соглашался…

– Знаю-знаю, – сказала я, развернувшись к Лестеру. – Ну а вам ужасно хочется к Тэмми, но в кармане ужасно пусто, так?

Лестер шмыгнул носом, отвел глаза, но кивнул.

– Отлично. Я знаю, что этот немытый страхолюдный монстр мало похож на лучший выход, – сказала я, – но, по большому счету, никакого другого выхода у вас нет.

– Не оскорбляй Яджер, а? – возмутился Родео. – Она нас исправно возит всюду, куда нам требуется.

– Родео, я это не про Яджер, а про тебя.

– А-а, – вот и все, что сказал Родео, устало почесывая бороду.

Лестер прищурился:

– Кто сказал, что у меня нет другого выхода?

Я саркастически выгнула бровь, огляделась по сторонам. По тротуару позади парковки брел, шаркая, старик – выгуливал собаку.

– Послушайте! – окликнула я его.

Старик остановился, глянул на нас.

– Вы в Бойсе едете? – заорала я.

Старик посмотрел налево, потом направо, потом на нас.

– Я? – спросил он.

– Ну да! Вы едете в Бойсе?

Старик снова глянул в обе стороны и, склонив голову набок, ответил:

– Да вроде нет.

– Так я и думала! – крикнула я, помахав ему на прощание. Он покачал головой и зашаркал дальше.

Я развела руками и выразительно посмотрела на Лестера. Типичный взгляд «я же вам говорила».

– Видите? У вас есть другая возможность доехать до Бойсе бесплатно?

Лестер уставился на меня, вытаращив глаза, разинув рот. А потом повел себя просто восхитительно.

Он засмеялся. Смеялся от души, заливисто, до колик. Тряс головой и смеялся, и это было бесподобно, потому что смех Лестера действует совсем как глаза Родео: сразу чувствуешь, что перед тобой свой человек, напряженность улетучивается.

Я обнаружила, что улыбаюсь, хотя улыбаться вовсе не собиралась. Покосилась на Родео – а он тоже улыбается.

– Ты с ума сошла, – сказал Лестер, все еще дергая головой – никак не мог отсмеяться. Погрозил мне пальцем: – Ты просто сумасшедшая.

– Да, я немножко того, – согласилась я. – Как и самые лучшие люди. – И перевела взгляд на Родео: – Валяй. Задавай ему вопросы.

Вообще-то Лестер не первый, кого мы вызвались подвезти. Далеко не первый. За все эти годы мы кого только и куда только не подвозили. В своих странствиях от заправки до заправки мы часто встречали неприкаянных людей, которым надо было чем-то помочь. А Родео всегда готов помочь: таким уж уродился. Но он не пускает к нам, на борт Яджер, кого попало. Обязательно сначала задает три вопроса, всегда одни и те же, и, исходя из ответов, соглашается или отказывает.

К вашему сведению, я вообще не знаю, какие ответы правильные, а какие – нет. Но Родео, кажется, знает.

Родео кивнул, откашлялся. Подошел поближе к Лестеру.

– Ну ладно. Рад с вами познакомиться, мистер Лестер. Я – Родео. А это вот наш дом – Яджер. Кот-дармоед, который спит на приборной панели, – Айван. А эта девчонка, которая болтает больше, чем надо, и знает о жизни меньше, чем прикидывается, – Койот, – Родео пригнул голову и неспешно заглянул в глаза Лестера. Их взгляды скрестились, и я увидела: подействовало, Лестер утонул в доброте, которую рассмотрел в глазах Родео, чуть-чуть расслабился – заметно по осанке. – Вам было бы интересно немного попутешествовать с нами?

Лестер улыбнулся. Покачал головой, проглотил смешинку:

– Ну-у… Ну да, вроде, скорее интересно.

– Хорошо. Мы будем рады вашему обществу. После того как вы ответите на наши вопросы. Готовы?

Лестер пожал плечами, кивнул.

– Поехали. Ваша любимая книга?

Лестер ответил без запинки:

– «Их глаза видели Бога». Зора Нил Хёрстон.[5]

Родео улыбнулся. Ответ в самую точку. Это одна из самых любимых книг Родео. Стоит, зачитанная до дыр, на полке в автобусе за нашей спиной.

– Ага. А какое у вас, Лестер, любимое место на планете Земля?

Лестер поджал губы. Уставился уже не на Родео, а куда-то далеко-далеко. На его лице появилось какое-то особенное, задумчивое выражение. На губах заиграла улыбка, которая не предназначалась посторонним: слабая, мягкая.

– Есть один пляж, – сказал он, и почти казалось, что он говорит сам с собой. – В Джорджии. Мы туда часто ездили, летом. Когда я был маленький. Ездили с маминой родней. Целыми днями не вылезали из воды. Я, мои двоюродные братья, мои родные брат и сестра. Даже когда солнце заходило, не переставали играть. Плескались в темноте. Один раз устроили фейерверк. По-моему, я никогда и нигде не видел у мамы такой улыбки, как там, летом, на том пляже. И как же она там смеялась – больше нигде я от нее такого смеха не слышал. Смеялась так, как будто она снова маленькая девочка.

Все на миг замерло. Туман в глазах Лестера рассеялся. Он снова взглянул на Родео:

– Ну вот. Это мое любимое место.

Родео набрал в грудь воздуха. Помедлил. Медленно выдохнул через нос. А когда наконец заговорил, то это был хриплый шепот:

– Последний вопрос, Лестер. Какой у вас любимый сэндвич?

Лестер прищурился. А потом ответил, так же быстро и уверенно, как и на первый вопрос:

– Сэндвич с томленой свининой в «Барбекю Стейми». Это в городе Гринсборо в Северной Каролине.

Я снова заулыбалась. «Сэндвич с томленой свининой» – удачный ответ на практически любой вопрос. Украдкой покосилась на Родео.

А он не спускал глаз с меня, склонив голову набок.

Я подняла брови.

Родео кивнул, и все его лицо мгновенно расплылось в улыбке. Родео, он такой: когда он принимает решение, его лицо узнает об этом так же быстро, как и мозг. Иногда, если честно, лицо узнает даже быстрее, чем мозг – чуть-чуть опережает.

– Хорошо, – сказал он Лестеру, – считайте, что вы поймали попутку.

Лестер вздохнул, покачал головой, но затем нагнулся и подхватил свою сумку.

Родео помрачнел.

– Погодите-ка, – он уставился на сумку в руках Лестера. – И совсем последний вопрос. У вас там змея?

– Змея?! – воскликнул Лестер.

– Однажды мы взяли в Рино автостопщика, у которого была такая же здоровенная сумка, – пояснила я Лестеру, – и… ну-у… такое началось…

Лестер вытаращил на меня глаза, снова взглянул на Родео:

– Нет, приятель. Нету у меня в сумке никаких змей.

Родео улыбнулся, зевнул, распахнул дверь автобуса:

– Добро пожаловать на борт, приятель. Устраивайтесь, угощайтесь помидорами.

Лестер снова покачал головой – наверно, глубоко призадумался, во что это он влип, и эта реакция была еще одной приметой того, что человек он сметливый и наблюдательный – а потом вскинул сумку на плечо и зашагал к нашему автобусу.

– А что ты там говорила про сэндвич со свиной отбивной? – спросил он у меня, но я только покачала головой, поманила его в автобус и сказала: – Долго рассказывать, Лестер. Добро пожаловать на борт.

Вот так Лестер стал нашим товарищем в пути, который должен был привести меня и Родео домой.

Глава одиннадцатая

– Ну и, – сказала я, надкусила яблоко, протянула его Лестеру, – что там у вас вышло с Тэмми?

Лестер покачал головой. Мол, «спасибо, нет», – но это относилось к яблоку. Мы с Лестером сидели на диване. Айван мурлыкал у меня на коленях. Родео вел автобус, что-то бормоча себе под нос. Знакомство с Лестером вывело его из спячки, но ненадолго – он собирался проехать еще несколько миль и передать руль сменщику.

– Э-э… Долго рассказывать, – ответил Лестер.

На диване он сидел довольно скованно, словно палку проглотил, постреливал глазами во все стороны – оглядывал наш дом, обхватив обеими руками дорожную сумку на коленях. Ему явно было не по себе, и я прямо видела, что он уже готов передумать: мрачные мысли, как тучи, скользили по его лицу. Кое-какие мысли, похоже, задерживались надолго, и я решила, что должна разрядить обстановку какой-нибудь занимательной беседой и свежими фруктами. О, и котом, конечно. Кошки действуют на людей успокаивающе. Правда-правда. Так что я взяла Айвана и протянула Лестеру:

– Ну-ка. Можете подержать? У меня ноги затекли.

Лестер без особого восторга покосился на Айвана, но убрал с коленей сумку и взял кота. Усадил его на колени, а Айван принялся принюхиваться и ворочаться, но – он же самый лучший кот на свете – быстренько разлегся, как у себя в домике, а Лестер погладил его, и я сразу подметила, что Лестер начал успокаиваться.

– Времени у нас полно, Лестер. Кто она вам? Девушка? Сестра? Жена?

Лестер смерил меня взглядом, решая, отвечать или нет.

– Да ладно, – сказала я. – Должны же мы познакомиться поближе. Я вас познакомила с Родео. А теперь вы познакомьте меня с Тэмми. – И снова протянула ему яблоко.

Лестер пожал плечами, взял яблоко, откусил довольно большой кусок, вернул яблоко мне, а потом сказал, одновременно жуя:

– Моя девушка, наверно. Но это не точно.

– «Моя девушка, наверно, но это не точно». Ну-ну. Прямо попугаи-неразлучники.

Лестер испепелил меня взглядом.

– Все сложно, – сказал он.

Я, хрустя яблоком, покачала головой и снова передала яблоко ему:

– Да ну? Любовь – это всегда не так сложно, как кажется.

В глазах Лестера запрыгали искорки:

– И ты все-все знаешь про любовь?

Я выдернула лоскут яблочной кожуры, застрявший между зубами:

– Я знаю достаточно.

– Серьезно?

– Да, между прочим, знаю. Видите те книжки на нижней полке? – я показала яблоком на шкаф. – Все мои. А в комнате у меня книжек еще больше. И я их все прочитала, некоторые даже по два раза. А верхнюю полку видите? Это книги Родео. Взрослые книги. Их я тоже прочитала, почти все. А все книги, которые есть на свете, – они на самом деле про любовь, даже если автор сам об этом не догадывался. Так что о любви мне кое-что известно.

Лестер моргнул, сложил губы в самодовольную ухмылку – типичная ухмылочка «я-то лучше понимаю», когда взрослые так ухмыляются, это жутко бесит, – но я не отступала.

– Значит… Попробую угадать по ответу на мой первый вопрос: то ли Тэмми – ваша бывшая девушка, то ли в ваших мечтах она ваша будущая девушка. Первое или второе?

Лестер откусил от яблока еще дважды и только потом вернул его мне и ответил:

– И первое, и второе сразу. Типа того.

– А-а. Понимаю. Ясно. Она разбила вам сердце, бросила вас и уехала в Бойсе. Я это сто раз наблюдала.

– Серьезно?

– А то! И что, она ушла от вас к другому? – я потянулась за яблоком, но Лестер, с каменным лицом, в три чудовищных укуса обглодал яблоко до самой сердцевины.

И вздохнул. Типичный вздох «и за что мне такое наказание, и как бы мне от тебя отделаться». Пригнул голову, пригвоздил меня взглядом к дивану:

– Ты ведь не отвяжешься, пока не выпытаешь все подробности?

– Ни за что не отвяжусь.

Он снова вздохнул, но на этот раз вздох скорее значил: «Ну ладно, надо поскорее покончить с этим делом».

И он рассказал мне, как все было.

Лестер Вашингтон играл на контрабасе в группе «Страт кингз», которая исполняла корневой блюз; по мне, так это чертовски круто. Он весь светился, когда рассуждал о музыке и своей группе. Родео тоже светится, когда рассуждает о тако из уличных фургончиков, но Лестер светился даже ярче, и это много о чем говорит. Сразу было видно, что Лестер и музыка – это как я и Айван, а я и Айван – это как макароны и сыр: в смысле, созданы друг для друга и все такое.

Ну а Тэмми, которая уехала в Бойсе, видимо, смотрела на это иначе. Лестер не вдавался в детали, но, как я поняла, Тэмми не очень-то тянуло в мир музыкантов, которые живут на гроши, идут за своей мечтой и надеются как-то примирить мечты и реальность. Лестер выучился в колледже на пиарщика, и Тэмми думала, что его диплому надо найти лучшее применение, но, когда Лестер бросил постоянную – и нелюбимую – работу, чтобы посвящать больше времени музыке, Тэмми с ним рассталась. А потом рассталась и со штатом Флорида.

Не буду лукавить, Тэмми мне не очень-то понравилась. Но, сказала я себе, я же не знаю ее версию событий.

– Она говорит: если я надену галстук, она наденет кольцо.

Я непонимающе вытаращила глаза.

– Если я найду настоящую работу, она выйдет за меня замуж, – пояснил Лестер.

– А как же «Страт кингз»? – спросила я.

Лестер пожал плечами:

– В Бойсе тоже есть группы, должны быть, наверняка. Вероятно, смогу где-нибудь играть по выходным, типа того.

Вообще-то я не знаю, как на это смотрит большинство людей, но я лично даже вообразить не могу, что мне разрешат посыпать макароны сыром только по выходным. Но любовь безрассудна. Это я тоже знаю. И если для Лестера Тэмми – свет в окошке, то, наверно, переехать в Бойсе, чтобы вернуть себе Тэмми, – еще не самое страшное. И я даже призадумалась: то, что Лестер делает ради Тэмми… совсем не ерунда. Он ее любит и поэтому, переступив через себя, делает то, что ему нелегко дается, делает, потому что для нее это важно. Здорово, что он делает такое ради нее.

– Ясно, – сказала я, когда он выложил мне все как есть. – Что ж, Лестер, пожелаю тебе удачи: надеюсь, ты снова завоюешь ее сердце.

Лестер облизал зубы, счищая с них остатки яблока:

– Спасибо. Рад, что ты на моей стороне.

– Всегда пожалуйста. Но скажи мне одну вещь. До Бойсе ужасно долго ехать, тем более к девушке, которая уже разбила тебе сердце. Чего в ней такого замечательного?

– А почему я должен тебе об этом рассказывать?

– Для практики, чувак. Ты пытаешься очаровать ее по второму разу, верно? Тогда отрепетируй заранее. Потренируйся на мне. За что ты любишь Тэмми?

Лестер цокнул языком, а потом выгнул брови, откинулся на спинку дивана и посмотрел мне прямо в глаза.

– Она так красиво смеется, – начал он. – Ее смех, он как музыка. Она почти всегда в хорошем настроении, а если настроение портится, она не дает себе раскиснуть, – его взгляд скользнул куда-то вбок, на губах заиграла слабая улыбка. – А когда другим грустно, она, как может, старается их приободрить.

Он снова уперся взглядом в меня.

– Вот, – сказал он. – Вот за что я ее люблю.

Я покачала головой:

– Нет, Лестер. Если ты хочешь убедить меня, что ради этого тебя стоит везти через девять штатов, подбери слова получше.

Он запрокинул голову:

– Да-а? И чем тебе не нравится то, что я сказал?

– За все, что ты сейчас перечислил, ее может полюбить кто угодно… Ох, даже я могу ее полюбить, если познакомлюсь. Ты ничего не сказал о том, за что любишь ее ты.

Лестер недоверчиво нахмурился.

– Ну хорошо, смотри, – я указала на кабину. – Посмотри на Родео. Есть куча причин его полюбить, его любой полюбит, если не станет обращать внимания на эту немытую мочалку, которую он называет волосами: он ко всем добр, помогает незнакомым людям, у него золотая медаль по умению слушать. Это все замечательно, верно? Но я-то его люблю за другое.

Лестер фыркнул:

– И за что же?

Я немного подумала:

– Я люблю Родео, потому что, если завтра я плюну ему в лицо, и выкину в окно все его любимые книжки, и обзову его самыми плохими словами, какие только вспомню, он не перестанет меня любить. Ни чуточки. – Автобус под нами покачивался с боку на бок и взбрыкивал. Я не отрывала глаз от Родео, от его лохматого затылка, мотающегося туда-сюда в такт музыке. – Я люблю Родео, потому что в самый страшный день моей жизни он обнял меня, прижал к себе и не отпускал целую вечность, – я попыталась сглотнуть ком в горле, но как-то не получалось, и я продолжила скрипучим шепотом. – Я люблю Родео, потому что, если бы я его не любила, он бы погиб.

Я выглянула в окно, немножко поморгала, набрала в грудь воздуха, выдохнула. Чувствовала на себе взгляд Лестера. Отсчитала десять машин, промчавшихся мимо по встречной полосе, а потом снова обернулась к Лестеру:

– Вот что тут нужно, Лестер. Не рассказывай мне, почему она – идеал. Расскажи мне, почему она – твой идеал.

Лестер разглядывал меня вдумчиво, серьезно. Если честно, это напомнило мне взгляд Айвана… И это тоже был плюс Лестера.

– Устами младенца… Мудро сказано, – сказал он наконец.

– Мне скоро будет тринадцать. И, если честно, это не мои мудрые слова.

– Да-а? – ухмыльнулся Лестер. – А кто же так говорит?

– Так… так… говорила, – я перешла на шепот, не спуская глаз с Родео. – Так говорила моя мама.

Упоминать о ней хоть мимоходом – это был абсолютно не вариант, а упоминать о ней на борту Яджер – все равно как пукнуть в церкви. Но что-то в глазах Лестера, который меня внимательно слушал, – и что-то связанное с секретной миссией, которую я в тот самый момент выполняла, – помогло не подчиняться правилу, хоть на минутку его отменить.

– Однажды она поручила мне и моим сестрам написать друг другу письма. Мы должны были рассказать, за что больше всего друг друга любим. И не просто про что-то хорошее, нет, надо было выбрать что-то неповторимое и особенное, то, что есть только у нас, за что именно мы любим друг друга. Моя младшая сестра еще не умела толком писать, но диктовала маме, так что мы все это сделали. Мы с сестрами сели и написали, за что любим друг друга.

Лестер оглядел дребезжащий автобус:

– А где они, твоя мама и твои сестры?

Я дернула за нитку, торчащую из шва моих джинсов.

– А-а, – ответила я, пытаясь выдернуть нитку так, чтобы шов не распоролся. – Они… они умерли, Лестер, – покосилась на него. Мне понравилось, что он не состроил какую-то слезливо-сочувственную мину, понравилось, что он не отвел взгляд, понравилось, что он не стал цокать языком или кусать губы – нет, от таких дурацких ужимок он удержался. – Но я рада, что мы написали эти письма.

Мы обогнали фуру и на несколько секунд затерялись в громовом грохоте тягача.

Родео в кабине театрально потянулся и вальяжно зевнул.

– Гип-гип-ура! – завопил он. – Суши весла! Я уработался вконец, – несколько раз шлепнул себя по щекам, включил поворотник и направил Яджер к съезду с автострады. Вокруг нас все задрожало: автобус, только что мчавшийся по автостраде, сбрасывал скорость.

– Сдается мне, теперь твой черед садиться за руль, – сказала я, надавила на коленку Лестера и встала, держась за подлокотник дивана.

Лестер все еще смотрел на меня.

– И что написали твои сестры? – спросил он. – Что они написали про тебя – за что они тебя любили?

– Не знаю. Мы так и не прочитали эти письма.

Лестер заморгал:

– А что вы с ними сделали?

Я протиснулась мимо него, направляясь к дверям – мне давно уже нужно было в туалет.

– Положили в коробку и закопали в парке, – ответила я.

Задним числом становится ясно: то, что случилось сразу после этого разговора, случилось отчасти по моей вине. Или только по моей вине, но при Родео я этого никогда не признаю – пусть его тоже мучит совесть.

Все началось с того, что Родео и Лестер заспорили над картой.

Дело было во Флориде, мы свернули на какую-то неотличимую от других заправку где-то около города Гейнсвилл. Солнце уже село, воздух начал благоухать ночными цветами. С западной стороны над самым горизонтом еще виднелись какие-то пурпурные отблески, но и они быстро тускнели, темнота сгущалась.

Лестер только что прослушал курс молодого бойца о том, как обращаться с Яджер, – правда, Родео очень неохотно передал ему ключи – и готовился к своей первой смене за рулем автобуса. Я сходила на заправке в туалет, вернулась, то надувая пузыри из жвачки, то мурлыча песенку, – и обнаружила, что на парковке эти двое, дожидаясь, пока наполнится бак, переругиваются.

– Я тебе одно скажу, чувак, тебе все равно нужен телефон, – говорил Лестер. Зря старался – я бы ему это наперед сказала. – Ездить по бумажным картам – просто блажь.

Родео, с раскрытым атласом в руках, безмятежно улыбался:

– Неужто, брат? И что такого умеет твой телефон, чего не умеет моя карта?

– Шутишь? – выпалил Лестер. – Он умеет все. Зацени-ка, – и Лестер встал бок о бок с Родео, чтобы тот видел экран. – Просто пишу, куда мне ехать, и он показывает мне весь маршрут. Где сворачивать, вообще все. Показывает, сколько времени ехать. Даже предупреждает, если впереди дорожные работы, или пробки, или что угодно.

Мне стало ужасно любопытно.

– Дай посмотреть, – сказала я, ввинтилась в эту толпу из двух человек. Яркий, как леденец, экран стал для меня откровением. Я постоянно видела, как другие играют на телефонах в какие-то игры, но сама просила у людей мобильник только для того, чтобы позвонить. А тут на экране была карта, разноцветная и четкая. Синяя линия соединяла место, где мы находились, с мерцающей красной булавкой, около которой было написано «Бойсе». А у нижнего края экрана сообщалось: «36 часов (2504 мили)». И не надо мерить зубной нитью и делить в столбик на бумажке. Чудо.

Я все моментально сосчитала. До утра среды у нас еще шестьдесят часов. Рассудила: времени вагон. Засиживаться на месте и отклоняться от маршрута некогда, но идем мы по графику.

Я лучезарно улыбнулась Лестеру и Родео:

– Просто фантастика.

Лестер кивнул.

Родео надулся:

– Фу-у, лисичка, ты мне воткнула нож в спину! Неужели ты меня забудешь ради этой бездушной железки, этой сверхсовременной отравы для душ?

Сразу было заметно, Родео настроился на высокую драму, но я не могла ему подыграть: моя голова лопалась от графиков и карт.

– Все, иду спать, – соврала я, прекрасно зная, что буду лежать в своей комнате, глядя в потолок и придумывая, какой хитростью завезти нас из Бойсе не в Бьютт, а домой. Обернувшись, погрозила Родео пальцем: – И еще: теперь я хочу мобильник на Рождество.

Родео наигранно взвыл от ужаса, и я оставила их продолжать спор. Когда я уже поднималась по ступенькам в Яджер, у меня желудок подвело от голода. Так и быть, подумала я, взяла из ящичка немного денег и проделала весь путь по второму разу – снова вышла из автобуса, снова пошла к заправке. За спиной у меня Родео громогласно доказывал, что бумажную карту не нужно заряжать от розетки, но я только покачала головой и пошла себе дальше.

Так мой ненасытный желудок, будь он неладен, втянул меня в большие неприятности.

Понимаете, все случилось потому, что я не оглянулась. А значит, не увидела, как Родео вынул заправочный пистолет из бака Яджер и вернул на подставку. Не увидела, как Родео и Лестер забрались в автобус, все еще толкуя о картах и мобильниках. Не увидела, как за ними закрылась дверь.

А вот что я увидела, когда через несколько минут вышла наружу с полным ртом «Корннатс», – так это пустую парковку. Ноль автобусов, ноль хиппи.[6]

Глава двенадцатая

Наверно, некоторые подумают, что для такого человека, как я, – «дорога – мой дом» и всякое такое – нет ничего страшного в том, чтобы отстать от автобуса.

Если учесть, что заправки и мини-маркеты – моя естественная среда обитания, вы могли бы ожидать, что я пожму плечами, надменно выгну бровь и сяду дожидаться, пока два идиота догадаются за мной вернуться.

Но у этой теории есть одно слабое место: в реальности все было совсем не так. Факт тот, что старина Родео, при всех его закидонах, еще никогда, ни разу не совершал таких оплошностей. И до того дня, когда они с Лестером забыли меня в Гейнсвилле, штат Флорида, я пять лет ни на минуту не отходила от Родео дальше, чем на сто метров. С семи лет я почти всегда была у него в поле зрения – разве что в туалет одна ходила.

Итак, я вот что хочу сказать: когда я вышла на парковку и увидела, что автобус уехал, я не то чтобы осталась супермегаспокойной.

Пару секунд растерянно хлопала глазами, а потом нервы начали сдавать.

Я поперхнулась, закашлялась, давясь кукурузными зернами. Захватило дух, но не так, как бывает на аттракционах, а как-то зловеще. Задыхаясь, сопя, роняя пакет «Корннатс», я выбежала на обочину, в отчаянии посмотрела в одну сторону шоссе, в другую. Автобуса нигде не видать. Я обернулась и, хотя надежды не было никакой, еще раз осмотрела парковку – ну вдруг я в первый раз просто не заметила здоровенный школьный автобус.

Но нет. Глаза меня не обманули.

– Все хорошо, – сказала я таким боязливым писклявым голосом, что нервы только расшалились. – Хорошо. Хорошо, хорошо, хорошо. О господи! Все хорошо. О господи! – Зажмурилась, заставила себя достоверно изобразить глубокий, долгий вдох. Снова открыла глаза.

Автобуса нет как нет.

Я мысленно вернулась в тот самый момент. Они видели, как я села в автобус, вот только я снова выскользнула наружу. А они отвлеклись на спор о том, что лучше – карта или телефон. Моя комната отгорожена занавеской. Наверно, они думают, что я у себя – читаю или сплю.

– Родео догадается, – сказала я вслух, пытаясь приструнить свой голос, чтобы он звучал спокойно и сдержанно. Вот именно что «пытаясь». Я сама замечала, что мой голос испуганно дрожит. – Он сообразит, что случилось. Он разберется, где именно меня забыли. Они сразу повернут назад, и Родео всю дорогу будет жать на газ. Они примчатся с минуты на минуту, на полной скорости. – Я кивнула себе, но руки дрожали, к горлу подступала тошнота. Ведь я понимала: есть вероятность, что они примчатся еще очень нескоро. Родео дико вымотался и, наверно, сейчас завалится на боковую, а Лестер, скорее всего, думает только о том, как управиться с Яджер. И вообще, Родео только что заправил автобус, и… ну я и попала, как омар в ловушку: что, если они только через двенадцать часов сообразят, что забыли меня на заправке? Тогда до их возвращения пройдет двадцать четыре часа. У Родео нет мобильника. У Лестера есть, но его номер я не знаю.

Я потерялась. И осталась одна-одинешенька. Такой потерянности, такого одиночества я еще никогда не знала.

И вот где-то в пути Родео проснется… а меня рядом нет.

– Боже мой, – выдохнула я. – Это его убьет. У него окончательно крыша съедет.

От тревоги даже заныло под ложечкой.

Я огляделась, где бы их подождать. Ни одного ресторана. Ни одного парка. Ни одной публичной библиотеки. Вообще ничегошеньки, только заправка, стоящая на отшибе, около съезда с автострады. И к тому же заправка не из лучших. На всей парковке – только одна машина, какой-то старый драндулет в дальнем углу. И, кажется, за его рулем кто-то сидит. А в остальном – ну прямо унылая пустыня, будь она неладна.

Пока я не оказалась в полном одиночестве, мне было все равно, что темнота сгущается, но теперь мне стало очень даже не все равно. Клянусь, прямо на моих глазах последний обрывок пурпурного заката исчез во мраке. Я судорожно сглотнула. Мало того, что я одинока и всеми забыта… я еще и одинока и всеми забыта в ночи. Слезы жгли глаза, одна слезинка налилась тяжестью, упала и поползла по щеке, оставляя теплый след.

С автострады на съезд юркнули два огонька, приближаясь ко мне. Фары. Сворачивая на заправку, машина на миг озарила меня ярким светом. Я сощурилась, торопливо вытирая мокрую щеку. Мимо проехал красный внедорожник, и я заметила, что женщина на переднем сиденье оглянулась, уставилась на меня, вытянув шею. И насупилась, шевеля губами, – похоже, что-то говорит мужчине за рулем. Я вдруг сообразила, как выгляжу со стороны: в темноте, на обочине автострады, стою одна-одинешенька и реву. Когда дети находятся в придорожных кафе и на заправках без сопровождения взрослых, их примечают и нехорошие люди, и чересчур заботливые доброхоты. Типичное «о боже, а если эта девочка в беде, мы должны вызвать полицию, дорогой».

Мне не понравилось, как эта дама на меня посмотрела. Она из тех, кому до всего есть дело. Но не могла же я уйти с этой заправки. Именно здесь Родео станет меня искать, когда додумается вернуться. Надо было остаться, но срочно сделать так, чтобы привлекать поменьше внимания.

Что делают на заправках совершенно нормальные дети, которым прекрасно живется и ни капельки не страшно, которых никто не бросил, которым не угрожают никакие беды?

– Они покупают слаш, – сказала я вслух, пытаясь заставить голос не дрожать, стряхивая слезы с ресниц. Кивнула себе, повернулась и твердой поступью пошла обратно на заправку, глядя прямо перед собой, улыбаясь безмятежно и спокойно. Прошла мимо внедорожника, который как раз парковался.

Когда я снова вошла в магазин, кассир покосился на меня с любопытством, но докучать не стал – был слишком занят расчесыванием своих усов. На полки с чипсами глазел мальчишка, которого я раньше не заметила; он проводил меня взглядом. Я прошла к слаш-машине в дальнем углу. Она громко гудела, размешивая сироп одного-единственного сорта ядовитого оттенка.

– Ну прямо издевательство, – проворчала я, прочитав этикетку. Это был «Дикий арбуз».

Еще одно, как ни посмотри, жуткое невезение, которое вселенная мне подбросила вдобавок к куче других неприятностей… Но тут я услышала лязг двери: в магазин вошла женщина из внедорожника. Пришлось взять пустой стаканчик. Я открыла вентиль, насыпала полный стакан этой замороженной гадости, повернулась – и оказалась лицом к лицу с дамой. Мои предчувствия оправдались: она стояла вплотную ко мне. На лице – тревога, в руке – телефон.

– Добрый вечер, деточка, – сказала она, обеспокоенно морща лоб, выговаривая слова опасливо, словно я – загнанная в угол газель, а она боится меня спугнуть.

– Привет, – сказала я, пытаясь ее обойти. Но она проворно шагнула вбок, загораживая мне дорогу.

– Прошу прощения, но… все в порядке? Или нет? – она заглядывала мне в лицо влажными, голодными глазами, пытаясь что-то на нем прочесть.

Эту партию можно было разыграть двумя разными способами. Я выбрала нахальство.

– Какое там «в порядке», – ответила я. Ее брови взлетели, в глазах блеснуло ненасытное любопытство. Она уже раскрыла рот, но я, не давая ей вставить ни словечка, рванулась в атаку: – Глобальное потепление опустошает нашу планету. Коралловые рифы гибнут. Биологические виды вымирают устрашающими темпами. Колонии медоносных пчел хиреют. А про исчезновение лесов в Амазонии вы слыхали?

Все эти номера «Нэшнл джеографик», прочитанные мной под нажимом Родео, себя окупили. Я покачала головой и сделала глоток слаша: на вкус даже хуже, чем я боялась.

– С миром невесть что творится, мэм. Какое там «все в порядке», ничего подобного.

Дама растерянно шевелила бровями. Я попыталась протиснуться мимо, но она снова двинулась вбок, уже не скрывая, что старается преградить мне путь:

– Нет… Нет, я хотела спросить: все ли у тебя в порядке?

– А, у меня? В полном ажуре. Разрешите, я…

Но она застыла, как скала:

– Где твои родители, дорогая?

Я заскрипела зубами. По упорству она многих обставит.

– Папа тут недалеко, заправляется. Через минутку вернется.

Женщина наморщила лоб:

– Это же автозаправка. Почему он не заправился здесь?

Черт. Все этот химический арбуз: от его отупляющего вкуса ум за разум заходит.

– Он… он у нас экономный. У следующего съезда галлон на пять центов дешевле.

– Тогда почему он оставил тебя здесь?

Я стиснула зубы, показала свой стаканчик:

– Купить слаш.

Она сощурилась:

– А на соседней заправке слаш разве не купишь?

Вот ведь вцепилась как репей, а у меня уже отговорки кончаются. Она явно не собиралась выпускать меня из магазина, так что я повернулась к ней спиной и пошла в противоположную сторону, вглубь помещения.

– Мне надо в туалет, – сказала я. Под мышками у меня стало горячо и щекотно. Все пошло наперекосяк.

Туалет был одноместный, на двери, слава богу, цепочка. А то эта дамочка могла бы ворваться вслед за мной в туалет и подождать у кабинки – с нее станется.

Я ополоснула лицо холодной водой, вернулась на цыпочках к двери. Не снимая цепочки, приоткрыла дверь, выглянула в щель.

Дама стояла у прилавка, рядом – мускулистый дядька с бритой головой: наверно, ее муж. Она прижимала к уху телефон, и до меня доносились ее слова:

– Да, мэм. Одна-одинешенька. В ночное время. Да еще и заплаканная. Не знаю, лет двенадцать-тринадцать. Нет, мэм, она мне чего-то наговорила, но я-то вижу, что она врет. Да, мэм. Да, я ее удержу здесь, пока не подъедет наряд.

Сердце у меня застучало. Я заперла дверь, щелкнув замком, прижалась к двери лбом.

– Чертова кукла, – выругалась я шепотом.

Полицейские, как правило, не одобряли наш с Родео образ жизни. Если копы начинали нас расспрашивать, у них сразу рождались подозрения. Им вечно мерещилось, что меня, бедняжку, похитили. Я готова признать, что Родео иногда, совсем чуть-чуть, смахивает на закоренелого преступника, но это только подтверждает правило «Встречают по одежке, а провожают по уму». Иногда полицейские мурыжили нас несколько часов и только потом отпускали; а один раз, в Денвере, потребовалось двое суток, телефонный звонок моей бабушки и телефонные переговоры с шерифом нашего родного города, прежде чем власти поверили, что Родео не похититель детей, и отпустили нас. А теперь я точно не могу терять двое суток – некогда.

Слаш из дикого арбуза, который даже в счастливый день было бы нелегко переварить, обратился в желудке в горькое зелье, которое просилось наружу.

И тут я шарахнулась от двери, потому что в нее тихонько постучали. Это был вообще-то и не стук. Скорее легкая барабанная дробь кончиками пальцев.

Жуть. Дамочка не отступается.

– Занято, – сказала я голосом, который должен был выражать: «Со мной лучше не связываться».

Стук повторился, теперь почти беззвучно. Словно украдкой.

Не похоже, что это стучится дама, которая любит совать нос в чужие дела.

Я повернула ручку, приоткрыла дверь.

И никого не увидела. Пока не опустила глаза.

Передо мной был мальчик, которого я недавно заметила в магазине. Но теперь он сидел под дверью на корточках, глядя на меня снизу вверх большими серьезными карими глазами.

– Хочешь, я помогу тебе с побегом? – спросил он.

Глава тринадцатая

– Вообще-то тут… ну-у, туалет, – сказала я шепотом, стараясь не привлекать внимания дамочки.

Мальчик нахмурился. Судя по внешности, латинос. Одет в белую футболку и джинсы. Волосы коротко острижены. С виду – мой ровесник.

– Знаю, – ответил он шепотом. Указал подбородком в сторону прилавка: – Она заложила тебя копам.

– Ага, я слышала.

– Тебе как, помощь нужна?

Я театрально выгнула бровь:

– Только не от них.

– Нет, – сказал мальчик, мотнув головой, – я хочу сказать, из-за них. Тебе надо от них, это самое, сбежать?

И тут я сообразила, что на корточки он сел, чтобы дама не заметила его за полками.

«Сбежать, побег» – звучит жутко драматично.

Но, черт возьми, если дело дрянь…

– Да, – сказала я и тоже села на корточки, чтобы было сподручнее шептаться. – Наверно, надо.

Мальчик кивнул:

– Слушай. В мужском туалете есть окно.

Я только вытаращила глаза.

– Широкое, пролезешь, – пояснил он. – Моя мама сидит в нашей машине на парковке, с краю. Просто скажи ей, что тебя прислал Сальвадор. Через минуту встречаемся у машины.

Я приподняла руку, дотянулась до цепочки на двери, сняла ее, потом приоткрыла дверь совсем немножко, совсем ненадолго – только чтобы выскользнуть и прикрыть ее за собой.

Когда я оказалась на корточках рядом с ним, Сальвадор протянул руку к моему стакану со слашем:

– Но сначала отдай его мне.

– Что-о? Типа берешь плату за помощь? Слашем?

– Нет, – сказал он таким тоном, словно я круглая дура. – Ты за него не заплатила. – Он достал из заднего кармана свой бумажник, показал мне: – Я заплачу. Встречаемся на парковке.

– Ой, правда. Спасибо.

Сальвадор взял у меня стакан, встал, спокойненько пошел к прилавку. Я, передвигаясь на полусогнутых, юркнула в мужской туалет.

И верно, над раковиной было окно – скорее окошко, но пролезть можно. Я, естественно, не собиралась задерживаться в мужском туалете, так что глазеть по сторонам не стала. Залезла на раковину, открыла окно, стараясь не шуметь, протиснулась наружу, повисла на раме на руках, спрыгнула на черный асфальт. По ходу расцарапала себе живот, но если учесть, что из окна мужского туалета я вылезала впервые в жизни, то, наверно, это гимнастическое упражнение получилось у меня довольно неплохо.

В дальнем углу парковки я увидела машину – тот самый драндулет, который приметила раньше. Побежала к ней сквозь полумрак, подскочила к левой передней дверце.

На меня изумленно уставилась женщина. Я лучезарно улыбнулась и сделала ей знак: мол, опустите стекло. Она опустила его на дюйм; я рассудила, что это благоразумная предосторожность, ведь эта женщина только что видела, как я выскользнула из окна туалета.

– Здрасте, – сказала я, чуть запыхавшись. – Сальвадор сказал, чтобы я шла к вам… и… э-э… спряталась в вашей машине. – Мне казалось, что упоминать о полиции было бы сейчас не очень мудро.

Лицо у женщины было доброе, но взгляд неуверенный, и ее вполне можно было понять.

– Спрятаться? В нашей машине?

– Да, – сказала я и снова улыбнулась, еще шире. Показала на заднее сиденье, где громоздились несколько чемоданов и дорожных сумок. – Можно я туда сяду?

Она снова смерила меня взглядом. Отпирать дверцы она вовсе не собиралась. Я не была на нее за это в обиде, ни капельки, но, черт возьми, часики-то тикали.

Я оглянулась через плечо, нервно окинула взглядом автостраду и парковку. Ни назойливой дамы, ни полицейских не видать. Пока.

– Ну пожалуйста! – сказала я. А потом спросила себя: что сделал бы на моем месте Родео с его волшебными глазами и добрейшей душой? И, отделавшись от своей фальшивой улыбки, заглянула женщине в глаза, серьезно и искренне. И увидела за туманом ее растерянности целое море доброты, целое море тепла. Все это я разглядела в ее глазах и, отразив в своих, вернула ей. – Ну пожалуйста…

Ее лицо смягчилось. Совсем немножко:

– Сальвадор что-то натворил?

– Нет, мэм.

– Значит, ты что-то натворила?

– Нет, мэм, – я оглянулась. – Послушайте, я вам клянусь, никто ничего плохого не натворил. Но мы не могли бы… ну-у-у… поговорить об этом у вас в машине? Пожалуйста?

Женщина еще сильнее нахмурилась, но потом я услышала щелчок замка. Я отодвинула чемодан, юркнула на заднее сиденье, потом закрыла дверцу и пригнулась, чтобы меня не заметили снаружи:

– Спасибо. Огромное вам преогромное спасибо.

Она только покачала головой.

– Ну и… от кого ты прячешься? – У нее был певучий испанский акцент, и потому ее слова казались прекраснее обычных, будничных. Речь у нее была такая красивая, что мне стало как-то неудобно вываливать некрасивую правду про свою беду, но и для красивого вранья момент был неподходящий.

– Э-э… От полиции.

Она так резко дернулась ко мне, что я подпрыгнула:

– Это как?

Я собралась с силами, чтобы попытаться объяснить, но тут подошел Сальвадор, распахнул дверцу, плюхнулся на переднее сиденье.

Они с мамой стали напряженно перешептываться по-испански. Она охнула, покачала головой и обронила что-то очень похожее на испанское проклятье, когда Сальвадор произнес слово «полисиа». Она скороговоркой задала ему пару вопросов, а потом Сальвадор повернулся ко мне:

– Ты ведь не воруешь, ничего плохого не делаешь, а?

– Не делаю.

Следующий вопрос задала его мама:

– Ты не сбежала из дома? Мы не нарушим закон, если тебя укроем?

– Нет.

– Так… в чем же тогда дело? – спросила она. – Почему ты прячешься от копов?

– Вообще-то это долгая история, – сказала я. – Мой папа… он меня забыл, скорее всего. Я хочу сказать, он это не нарочно, он думал, что я в автобусе, но… Ой, это уже мелочи, – я сама понимала, что объясняю довольно бестолково. – Послушайте, он за мной вернется. Может, прямо в следующую минуту. И мы ничего незаконного не делаем, я вам клянусь, но мы вообще-то едем очень далеко и очень торопимся. Просто, ну, обычно, когда полиция начинает задавать нам вопросы, ничего хорошего не жди, вот я и надеялась избежать этого, если удастся… Ох, вы, наверно, думаете, я какой-то бред несу, я сама чувствую…

Сальвадор смотрел на меня около секунды с какой-то грустной легкой улыбкой. Переглянулся с мамой.

– Нет, – сказала она, понизив голос. – Это не бред.

Сальвадор покосился на задворки магазина:

– Хорошая новость: они думают, что ты сидишь в туалете. Но есть и плохая: копы вот-вот приедут, это уж точно. И после того, как они заглянут в туалет, сразу начнут вынюхивать тут, на парковке.

– Я не хочу впутывать вас в эту историю, – сказала я.

Мама Сальвадора перевела на меня взгляд, и та доброта, которую я разглядела на дне ее глаз, теперь выплеснулась наружу.

– Поздно, ты нас уже впутала, – сказала она, но одновременно потрепала меня по коленке теплой рукой, и я поняла, что эти слова она сказала, потому что так и есть, а не потому, что хотела меня задеть.

– Мой папа обязательно вернется, – я приподнялась, украдкой выглянула в окно. – Он подъедет с другой стороны, в южном направлении, – и я показала рукой откуда. – Другой съезд с автострады, наверно, вон там, за эстакадой. Если вы меня туда довезете и высадите, я просто помашу ему, когда он свернет с автострады. А отсюда тот съезд вообще не виден, все будет тип-топ.

Сальвадор, прищурившись, оглядел автостраду:

– Да. Тут недалеко, как-нибудь дотащимся.

– Почему «как-нибудь»?

Сальвадор покачал головой:

– Машина у нас… чего-то немножко барахлит. Поэтому мы тут и стоим. Еле-еле съехали с автострады и доползли до этой парковки.

Оглядевшись повнимательнее, я впервые заметила свернутое в рулоны постельное белье, пустые пакеты из-под еды, подушку у дальней дверцы.

– И давно вы здесь?

Он пожал плечами:

– Да нет, только с утра.

С утра? Они уже целый день живут на этой занюханной парковке?

– И чего вы ждете?

Сальвадор взял с подставки на приборной панели мобильник, показал мне:

– Ждем звонка моей тии.[7]

– Когда папа вернется, мы вам поможем! – воскликнула я. – Дадим вам денег, и вы почините машину! Клянусь!

Сальвадор нахмурился.

– Мы что, просили о помощи? – сказал он ледяным тоном.

– Ну-у… нет, но…

– Машину уже не починить, но денег у нас уйма, на автобусные билеты хватит, – сказал он. – Я же заплатил за твой слаш, забыла? Просто надо дождаться тетиного звонка, чтобы мы знали, куда ехать, а она знала, где нас подобрать. Я вообще не говорил, будто нам нужна твоя помощь. Это мы тебе помогаем.

Говорил он тихо, но твердо. Я поняла, что ляпнула что-то не то.

Мама Сальвадора положила руку ему на колено. Выразительно посмотрела на сына.

– Спокойно, михо, – сказала она. А потом добавила, обращаясь к нему, что-то по-испански, нежно, но твердо. Он кивнул, отвернулся.[8]

– Нет, ты совершенно прав, – сказала я. – Простите меня. Спасибо за то, что вы мне помогли. Вы меня спасли от жутких неприятностей. – Я чуть-чуть приоткрыла дверцу со своей стороны. – Ну ладно, попробую добраться туда бегом. Под эстакадой. Еще раз большое спаси…

– Нет, – прервала меня мама Сальвадора, качая головой. – Закрой дверцу. Тебе придется бежать прямо по парковке. Тут даже деревьев нет. Мы тебя подвезем.

– Вы не должны так из-за меня беспокоиться…

– Да я понимаю, что не должны, – сказала она. – Но мы тебя подвезем. И точка. Я не собираюсь сидеть тут сложа руки и смотреть, как копы хватают маленьких девочек.

Я посмотрела на Сальвадора. Он пожал плечами и слегка улыбнулся:

– С ней спорить – пустой номер. Я-то уж знаю. Да, кстати, держи, – он передал мне стаканчик со слашем. – Я отхлебнул немножко и раскаиваюсь.

– Да пожалуйста, – сказала я. – Угощайся.

– Нет, я хочу сказать, что раскаялся, когда хлебнул. Вкус мерзкий.

Я увидела у него на губах легкий намек на улыбку.

Взяла у него стакан, улыбнулась в ответ.

– Да уж, знаю.

Мама Сальвадора повернула ключ зажигания, и машина, расчихавшись, более или менее ожила. Скорее «менее», чем «более». Раздался скрежет, из-под капота поползла струйка дыма, а вслед за ней появилась резкая вонь: что-то горит, не иначе. Но мотор все-таки завелся, упрямо заурчал, не стихая, а в некоторых случаях это, вероятно, главное.

– Пригнись, – напомнил мне Сальвадор, и я согнулась в три погибели, когда машина, кряхтя, тронулась с места и мы выехали с парковки.

Ехать было недалеко, но мы так и не набрали, как говорится, крейсерскую скорость. Машина то и дело тряслась и дергалась, скрежет усиливался, гарью пахло все заметнее. Когда мы, хромая и кряхтя, развернулись на эстакаде и доползли до другого съезда, мне стало страшно жалко машину: наверно, мы от нее слишком многого требовали. Ехать тут было четверть мили, не больше, от старта до финиша, но, господи ты боже мой, если у лошади всего три ноги, надо оставить ее на конюшне и не беспо‐ коить.

Под колесами скрипнул щебень: мы съехали на обочину. Когда мама Сальвадора переключилась на нейтральную передачу и заглушила мотор (и, к вашему сведению, его и глушить особо не требовалось – наверно, он сам заглох навеки), из-под капота раздался последний вопль, а заодно вылетело пухлое облачко белого дыма.

– А что именно сломалось в вашей машине? – спросила я, стараясь сориентироваться на местности.

Сальвадор покачал головой:

– Все сразу. Мы заезжали в сервис в ста милях отсюда, они подлатали, сделали, что смогли, но даже механик не мог обещать, что мы дотянем до границы штата. Сказал: «В этой колымаге столько всего сломалось, что дешевле новую купить, чем эту чинить». – Сальвадор ласково погладил пыльную приборную панель: – Но все-таки она нас столько лет возила. Грустно будет ее бросать. – Он вздохнул. Его пальцы скользили по панели, прокладывая узкие тропки в пыли. – Знаю-знаю, глупо это, – сказал он, сурово глянув на меня, саркастически выгнув брови.

– Нет. Я тебя прекрасно понимаю.

Сальвадор застенчиво улыбнулся мне. Уставился туда, где машины сворачивали на съезд с автострады. По автостраде пролетали фары: парочками, то туда, то сюда.

– Какая машина у твоего папы? – спросила мама Сальвадора. – Разве в темноте разберешь, он это или не он?

– Не-а, – фыркнула я, – я его сразу узнаю. У нас…

Но не успела я описать Яджер, как мама Сальвадора резко охнула и прошипела, словно выругалась: – Полисиа!

Там, куда указывал ее палец, я увидела полицейскую патрульную машину, которая сворачивала с автострады на съезд с противоположной стороны – к заправке, откуда мы только что уехали. Теперь не пройдет и нескольких минут, как они обнаружат, что в туалете пусто, и отправятся меня разыскивать.

– Ну ладно, – сказала я, чуточку приоткрыв дверь. – Теперь вы можете туда вернуться. А я спрячусь здесь в кювете и подожду папу. Еще раз огромное спасибо за все.

Сальвадор что-то сказал маме по-испански, и она ответила, энергично качая головой.

И обратилась ко мне: – Оставайся. Мне бы не понравилось, если бы кто-то бросил моего Сальвадора сидеть в кювете у большой дороги, и с тобой я тоже так не обойдусь.

– А туда мы тоже не станем возвращаться, пока там рыскают копы, – добавил Сальвадор вполголоса.

– Почему? – спросила я. Получилось невежливо и назойливо, как я тут же сама сообразила.

Сальвадор снова весь заледенел, но теперь не смотрел на меня с осуждением, а прятал глаза.

– Тебя это не касается, – сказал он и был совершенно прав, но потом добавил, понизив голос: – Только бы сюда не сунулись вынюхивать.

И тут мои уши уловили сладостный звук, звук, который я прекрасно знала, звук, который я узнала моментально, и мое сердце радостно забилось.

Вообще-то большинство людей не поверит, что рев дизельного автобуса «2003 Интернешнл», съезжающего с автострады на полном ходу, – звук сладостный, но точно так же большинство не поверит, что пицца, намазанная толстым слоем гуакамоле, вполне съедобна, а значит, не все ли равно, во что готово верить большинство? А на самом деле пицца с гуакамоле – просто чудо. Совсем как голос твоего дома, спешащего вернуться к тебе.

Ну вот он наконец-то и вернулся. Точнее, вернулись они.

Яджер, блиставшая остатками былой красоты, с утробным ревом вынырнула из мрака, и, скажу я вам, это надо было видеть. Горели фары, почему-то работали даже аварийные мигалки – и красная, и желтая. Я разглядела за рулем Лестера, а на приборной панели, если глаза меня не обманули, – серый силуэт Айвана.

А Родео? А Родео стоял на коленях на крыше, и ветер развевал его волосы и бороду. Одной рукой он вцепился в поручень, другую – ну прямо капитан корабля высматривает сушу – держал козырьком у лба, неотрывно глядя на заправку по ту сторону автострады. Подсвеченный аварийными мигалками, он то растворялся во мраке, то весь сиял, попеременно, а на его лице плясали красные и желтые сполохи – как от костра.

Родео, этот король чудиков, никогда в жизни не смотрелся так странно, как в тот момент.

Он неисправим. Чокнутый и надломленный, безрассудный и прекрасный, человек, чей разум висит на волоске, но волосок этот – из закаленной стали, и Родео держится за остатки разума обеими руками и всеми фибрами души. Он спешил ко мне.

Я расплылась в улыбке – аж мышцы свело.

Родео – мой герой. Ну, не всегда, но почти всегда.

– А это что такое…? – начал было Сальвадор, но я уже выскочила из машины и побежала на дорогу, размахивая руками, одновременно рыдая и смеясь – не знаю уж, скорее рыдала, чем смеялась, или наоборот.

Глава четырнадцатая

Наверно, выскочить в темноте на шоссе перед автобусом, который мчится на полном ходу, – не самый благоразумный поступок, и я успела перенервничать, пока наконец Лестер не заметил меня и не затормозил юзом, – но он же целых полметра до меня не доехал, сумел все-таки остановить Яджер. Никак не пойму, отчего он потом так на меня ругался.

Лестер заглушил мотор и ринулся к двери в ту же секунду, когда Родео с криком «Ура!» спрыгнул с крыши на капот, с капота на асфальт и навалился на меня, обнял, чуть не ломая ребра, – серьезно, мне было почти больно в его объятиях, по-настоящему больно, но я не ерзала, не вырывалась, а просто высвободила руки, чтобы обнять его так же крепко. Так мы стояли в лучах от фар Яджер прямо посередине съезда с автострады: вцепились друг в друга и не хотели отпускать.

– Ох, мишка-малышка, – бормотал он, крепко целуя меня в макушку. – Прости меня, пожалуйста, прости, прости, прости, про…

– Закрой пасть, – сказала я и отодвинулась, чтобы взглянуть ему в глаза. – Родео, ты тут ни при чем.

Лестер стоял чуть поодаль, улыбаясь, мотая головой.

– Здорово мы из-за тебя перепугались, – сказал он.

– Простите меня.

Лестер наморщил лоб, кося глазами то на меня, то на Родео:

– Мы бросили тебя на заправке, а ты еще и прощения у нас просишь? Ну, ребята, с вами не соскучишься.

Он шагнул ко мне, выставил кулак, я тоже, и мы ударились кулаками.

– Как я рад, что ты жива-здорова, – тихо сказал Лестер и снова покачал головой. – Как мы умудрились уехать без тебя – ума не приложу.

Я только плечами пожала – правда, не очень эффектно, потому что Родео все еще сжимал меня в объ‐ ятиях:

– Ничего страшного не произошло. Но я рада, что вы, кретины, так быстро все сообразили.

– Это не мы, – сказал Лестер, ткнув в ветровое стекло автобуса. – Это твой кот сообразил. Только отъехали, а он как с ума сошел: метался взад-вперед, скребся в окна, выл. Такой скандал устроил. Родео кричал тебе, кричал: «Уйми своего котяру!», а ты ни гу-гу. Он пошел к тебе посмотреть, как ты там. В общем, благодари не нас. Скажи спасибо этому горластому котику.

Айван сидел на приборной панели, уткнувшись носом в стекло, уставившись на меня. Он разинул рот и мяукнул – так громко, что было слышно сквозь стекло.

Я вырвалась из объятий Родео, подошла, постучала по стеклу под мордочкой Айвана. Он потерся о стекло напротив моих пальцев.

– Спасибо, Айван, – сказала я слегка охрипшим голосом. Его звучное мурлыканье доносилось сквозь стекло. Я с самого начала обожала Айвана, но в этот миг… да-а, у меня просто слов нет…

Ай да Айван. В первый раз в жизни замяукал во всю глотку – и не ради себя, а ради меня.

Когда у тебя появляется кто-то, кто тоскует по тебе, когда тебя нет, – это не пустяк. И когда у тебя появляется кто-то, кто в лепешку разобьется, чтобы тебя вернуть, – тоже не пустяк.

Обернувшись к Родео, я увидела, что поодаль, за его спиной, стоят у своей машины Сальвадор и его мама.

– Ой, стоп, – сказала я, схватила Родео за руку, потащила к ним. – Знакомьтесь! – Родео от наплыва чувств мало что понимал, а мама Сальвадора посматривала на Родео и Яджер, мягко говоря, с сомнением, но Яджер все еще стояла посреди шоссе, так что мне было некогда крушить лед взаимных подозрений.

– Сальвадор, это вот Родео. Родео, это Сальвадор. А это… – я осеклась, указывая на маму Сальвадора: не могу же я назвать ее просто «мама Сальвадора».

– Эсперанса, – представилась она, улыбнулась. – Эсперанса Вега.

Я разинула рот.

– Эсперанса, – прошептала я. – Как в книжке![9]

Миссис Вега лишь слегка улыбнулась и пожала плечами, но я была околдована. «Эсперанса» – одна из моих самых любимых книжек, а тут – настоящая Эсперанса… Знак судьбы, тут и говорить нечего. По спине побежали мурашки. Я тряхнула головой, вернулась к начатому делу:

– А это Эсперанса Вега, мама Сальвадора. Они заботились обо мне, пока я вас ждала.

Родео протянул руку, и тогда мама Сальвадора протянула ему свою, и они обменялись рукопожатием. Миссис Вега заглянула в глаза Родео, и я заметила: волшебство подействовало, она чуть-чуть оттаяла.

– Спасибо вам, мэм, – сказал Родео, искренний до мозга костей, а миссис Вега улыбнулась и сказала: – Рада была помочь, – а потом Родео пожал руку Сальвадору, и они обменялись примерно теми же словами, и тут меня осенила идея, и я отвела Сальвадора в сторонку, в укромное место у кювета.

– Вам лучше поехать с нами, – сказала я, и Сальвадор раскрыл рот, чтобы возразить, но я его опередила. – Это не помощь, – сказала я, воздев руки. – Я знаю, вы в помощи не нуждаетесь. Нет, это возврат долга. Вы меня спасли, когда я здорово влипла, и теперь с меня причитается. Я знаю, вам неохота встречаться с копами, которые сейчас там, по ту сторону, а они через несколько минут примчатся сюда, будут вынюхивать и высматривать, и ты уж не обижайся, но на вашей машине не оторвешься от погони. Вы ведь туда едете, верно? – я показала рукой вдаль, туда, откуда только что примчались Родео с Лестером. Сальвадор, шмыгнув носом, кивнул. – И мы туда же. Самый логичный выход. А когда твоя тетя позвонит, мы вас подбросим до ближайшей автостанции. Ну брось, соглашайся, а? Это самое малое, что я могу сделать. Ну пожалуйста?

Пока Сальвадор думал, посматривая то в одну, то в другую сторону, я сама призадумалась над своей идеей. Вообще-то я никогда не забывала о призе за эту гонку – о коробке, которая дожидалась меня в земле под деревом, в двух тысячах миль отсюда, – но рассудила так: если Сальвадор и Эсперанса день-два с нами попутешествуют, это ничему не помешает. Все только выиграют, а я обожаю, когда выигрывают все.

Едва у меня появился Айван, я стала чуть-чуть иначе смотреть на мир вокруг. Айван был как первый глоток студеной воды, когда даже не догадываешься, что хочется пить, а теперь я все равно что припала к роднику и никак не могу утолить жажду. Решение насчет Айвана я приняла сама, ради своей пользы, и другое решение приняла, втайне от всех, – вернуться домой, наплевать на все «не варианты» и канитель Родео. Я уже долго беспокоюсь в основном за Родео, считаюсь в основном с его желаниями. Наверно, пора начать беспокоиться за кого-нибудь еще.

Сальвадор мне по душе. Вот было бы весело, если бы в автобусе со мной ехал приятель. Мне этого хочется. А ведь мои желания тоже чего-то стоят, верно? Я сама себе кивнула.

Сальвадор посмотрел на меня, потом вдоль автострады, ведущей в дальние дали, потом на наш автобус:

– А разве ты не должна сначала, это самое, спросить у папы?

– Не волнуйся. Я поговорю с Родео, а ты – со своей мамой.

Так все и устроилось. Сальвадор недоверчиво покачал головой, но подошел к маме, отвел ее в сторонку, стал что-то говорить, а я подошла к Родео.

– Послушай, – сказала я. – У нас же найдется еще два места. – Я это не спросила. Просто сказала.

– Два места? Для кого?

– Еще для двоих пассажиров, – сказала я, указав пальцем на шептавшихся Сальвадора и Эсперансу. – Они едут в ту же сторону, а их машина сломалась. – Родео разинул рот, совсем как Сальвадор, но меня уже понесло, и я уже научилась держаться так, чтобы другие не успевали чинить мне помехи: – Я знаю, что ты сейчас скажешь. Побереги силы. Мы перед ними в долгу, Родео. Я осталась одна, а они меня спасли. От копов, понимаешь.

Родео вскинул голову:

– Стоп, стоп, минуточку, что-о? Что ты натворила? Нас не было каких-то пятнадцать минут!

Я взмахнула рукой – помолчи, мол. Покачала го‐ловой:

– Сейчас это неважно. Важно, чтобы мы отплатили услугой за услугу и подвезли их. Так будет по справедливости, сам понимаешь. – Я перевела дух: – Ну вот. А теперь говори все, что хотел сказать.

Родео шагнул ко мне. На его губах заиграла легкая улыбка:

– Что я хотел сказать, кашка-букашка? А вот что: после этой катавасии я готов на все, о чем ты только ни попросишь. – А потом широко улыбнулся, и я тоже. – Ну конечно, пусть едут с нами, если захотят. Они вернули мне мою пташку. Да пусть хоть весь этот драный автобус забирают, если он им понравится.

Я услышала, как у меня за спиной кто-то откашлялся: Сальвадор дожидался поодаль, его мама стояла рядом.

– Ну, мы… едем? – спросил он.

Я глянула на Родео, а он кивнул, все с той же улыбкой:

– О да, железно.

– А ты будешь задавать им вопросы? – спросила я.

Родео пожал плечами:

– А почему нет? Только по-быстрому.

Он шагнул к миссис Веге и Сальвадору, принял боевую стойку:

– Итак, леди и джентльмен, мы всегда задаем новым попутчикам три вопроса. Готовы?

– Ну-у, наверно, – сказал Сальвадор.

– Поехали. Первое: ваша любимая книга?

– Что, серьезно? – спросил Сальвадор.

– Серьезно. Любимая книга.

Сальвадор на секунду задумался:

– Ну, в прошлом году в школе я читал книжку «Призрак» писателя Джейсона Рейнольдса. По-моему, очень даже ничего.[10]

– Да! – закричала я. – «Призрак» – просто супер!

– Ладно, по этому вопросу зачет, – сказал Родео. – А что скажете вы, мэм?

Миссис Вега задумчиво скривила губы и ответила:

– «Ла муэрте де Артемио Крус», – и добавила: – Карлоса Фуэнтеса.[11]

– Фуэнтес, – Родео кивнул. – Прекрасно. Следующий вопрос: ваше самое любимое место на свете?

На этот раз миссис Вега ответила первая:

– Кухня, где мы все вместе готовим – я и мои родные. Любая, где угодно. Только бы родные были рядом.

Родео покачал головой, покосился себе под ноги, потом улыбнулся миссис Веге:

– Блестящий ответ. Просто блестящий. А у тебя, Сальвадор?

Сальвадор шмыгнул носом:

– Не знаю.

Родео пожал плечами. Точнее, дернул одним плечом:

– Ну, все-таки попробуй.

– Мы много где побывали, мы с мамой, – сказал Сальвадор. Посмотрел в полумраке на маму, а она на него, и его лицо стало мягче. Правда-правда, я заметила.

Вот ведь занятно: иногда, когда лицо смягчается, оно выглядит даже более волевым, чем раньше.

Они сильно любили друг друга, Сальвадор и его мама. Их любовь обходилась без слов.

Сальвадор снова посмотрел на Родео, пожал плечами:

– Наверно, мое любимое место – любое, лишь бы мама была рядом.

Родео кивнул. Медленно-медленно. Заглянул в глаза Сальвадору, посмотрел на меня и снова на Сальвадора. Протянул руку, и Сальвадор ее пожал.

– Вопросов больше нет, – сказал Родео. – Если пожелаете, ехать подано. Мы перед вами в долгу.

– А какой был последний вопрос? – спросил Сальвадор, склонив голову набок.

– Твой любимый сэндвич.

Сальвадор фыркнул:

– Без дураков? А вы не собираетесь, это самое, спросить у нас: «Вы случайно не преступники?»

Родео засмеялся:

– Вы-то у нас не спрашивали, преступники мы или нет.

– Верно. Но у вас я все-таки хочу спросить.

Родео заржал:

– Ну, чувак, вопрос законный. Ну, мы-то не преступники, а я нутром чую, что и вы тоже не преступники, и никаких других доказательств мне не надо, если их не надо вам. Помочь вам с чемоданами?

– Да надо бы…

Когда мы все подошли к их машине и стали перетаскивать вещи семейства Вега в автобус, Родео спросил:

– А все-таки какой у тебя любимый сэндвич? Это я так, из любопытства.

Сальвадор на секунду задумался. И ответил вопросом на вопрос:

– Вы когда-нибудь пробовали торту из уличного фургончика с тако?[12]

– Шутишь? – Родео хлопнул Сальвадора по спине. – Ну, брат, мы с тобой два сапога пара.

Вещи погрузили, Лестер снова завел Яджер, мы были полностью готовы к старту, но вдруг Сальвадор вскочил, крикнул: «Подождите», пулей выскочил наружу. На минутку присел у их пыльной старой машины, а потом снова забрался в наш автобус, держа обеими руками помятый колпак. Снял его с колеса, оказывается.

Оглядел наши удивленные лица.

И сказал только:

– Вот, захотелось что-нибудь взять на память.

Я посмотрела на Родео, а он в это время смотрел на Сальвадора, и лицо у Родео было такое… словно он рыцарь в шлеме, но вдруг поднял забрало… а потом Родео посмотрел на меня, и я поскорее отвернулась, но, скажу я вам, в тот момент я поняла, что Сальвадор крут. Этот мальчишка уже кое-что понял про жизнь.

Вот так, в том самом месте, семья Вега – Сальвадор и Эсперанса – ввязалась в наши приключения.

Глава пятнадцатая

Вот что я узнала об Эсперансе и Сальвадоре.

Они были скитальцы и шли за своей звездой – совсем как мы с Родео.

Сальвадору, похоже, не очень-то хотелось распространяться о своих семейных делах, и добиться подробностей было нелегко. Раньше они жили в Орландо, но пару дней назад оттуда уехали. Его мама и тетя работали вместе, но обе почему-то остались без работы. Один тетин знакомый сказал, что она сможет устроиться на работу сама и пристроить сестру в каком-то городке в Миссури, недалеко от Сент-Луиса. Тетя уехала несколькими днями раньше, а они двинулись в путь, как только все продумали и собрали пожитки. Тетя сказала, чтобы они просто ехали на север в сторону Сент-Луиса, а она разузнает насчет работы и даст им знать, где она сейчас… Но тут у них сломалась машина, а тетя – так уж совпало – по неизвестной причине перестала отвечать на звонки.

Тут-то в их жизни появилась я с арбузным слашем в руке.

– А как вышло, что они остались без работы? – спросила я.

– Тебя это не касается, – сказал, помедлив секунду, Сальвадор. Сказал вовсе не грубо, не злобно, – ничего подобного, но в голосе звенел металл: типичное «не лезь, куда не просят», так что я пожала плечами, смирилась.

– Не хочешь – не рассказывай, – сказала я. – Значит… вы даже не знаете, куда едете? – С тех пор как Родео и Лестер примчались во весь опор и забрали всех нас с обочины шоссе, прошел примерно час. В автобусе было темно, только время от времени по салону скользили лучи чужих фар. Айван сидел на диване между мной и Сальвадором, и мы гладили его по очереди.

Сальвадор пожал плечами:

– Нет, мы не «даже не знаем, куда едем». Мы едем в Сент-Луис. Ну, почти туда. По-любому в Миссури.

– Вы не «даже не знаете, куда едете»? – повторила я, удивленно подняв брови. – Чувак, Миссури – немаленький штат.

– Тетя нам скажет, куда ехать, – пробурчал Сальвадор хмуро. – У двоюродного брата ее друга есть свой человек в одной гостинице или типа того, просто она не знала, в каком городе эта гостиница. Делов-то. Тетя все разузнает и сразу позвонит нам и скажет, куда ехать, и мы туда поедем. Делов-то. Ничего сложного.

– Ну хорошо, хорошо, – сказала я, подняв руки. – Все, молчу. Ничего сложного. Я вам не судья: мы с Родео уже пять лет даже не знаем, куда едем. Вы, по крайней мере, едете куда-то, а не в никуда. Пусть даже чисто теоретически.

На диване лежал рюкзак Сальвадора, и я обратила внимание на именную бирку, прикрепленную к ремню. И на надпись «Вещи Сальвадора Питерсона».

– Почему тут написано «Питерсон»? – спросила я. – Ведь твоя фамилия Вега?

Сальвадор стиснул зубы.

– Питерсон – фамилия моего отца. – Слово «отец» он произнес так, будто это ругательство. – Я ее больше не ношу.

– А-а. А почему?

Сальвадор закусил верхнюю губу, его глаза превратились в щелки. Ноздри раздулись. И я поняла – я же не круглая дура, у меня же богатый опыт по части «не вариантов», – что нечаянно затронула тему, которая для Сальвадора «не вариант». В смысле, спросила про то, про что для Сальвадора говорить – «вообще не вариант».

– Замнем, – тут же сказала я. – Меня это не касается, верно?

– Верно, – он поглядел в сторону кабины, кивнул на водительское кресло:

– А почему ты зовешь его Родео? А не папой?

– Ему так больше нравится.

– Ладно, но он же твой настоящий папа, да?

– Тсс, – сказала я вполголоса. – Говори потише, чтоб он не слышал.

Сальвадор снова сощурился:

– Да какая разница, разве это важно?

– Важно. Мне. Он расстраивается. Ему тяжело слышать это слово.

Даже в полумраке было ясно как день, что Сальвадор в полном недоумении.

– Ладно, слушай. Да, у него есть другое имя, которым он себя не называет. И еще одна вещь: да, я никогда не зову его папой. А причина одна и та же, – я секунду помедлила, прикидывая, как бы лучше объяснить. Иногда жизнь – клубок, который ой как нелегко распутать, а Родео в этом клубке – адски трудный морской узел.

– Короче, раньше у меня были две сестры и мама.

– Раньше?

– Да. Они погибли, пять с лишним лет назад, – я увидела боковым зрением, что у Сальвадора отвисла челюсть, но поскорее продолжила, уберегая его от необходимости говорить какие-то глубокомысленные и сочувственные слова. – Родео это воспринял адски тяжело. Не просто тяжело – его это чуть не прикончило, мне кажется. Он прямо… он… – На миг все слова куда-то подевались, и я провалилась с головой в воспоминания. Каким тогда был Родео, сразу после того, что случилось. Как вообще нам тогда жилось. Я тряхнула головой. Что толку мысленно возвращаться в те времена – хорошего не жди. – А когда он вроде как взял себя в руки, ему стало невмоготу в прежних местах – ну, там, где мы жили раньше. Слишком много чего вспоминалось, наверно. Тогда мы сбыли с рук все пожитки, дом тоже продали, купили этот автобус, и с тех пор мы всегда в пути. И никогда не оглядываемся назад. Одно сплошное большое приключение. – В последние фразы я попыталась вложить бодрость, но прозвучали они как-то уныло, фальшиво. Сдулись, как воздушный шарик, оставшийся с прошлой недели. И тогда, чтобы добавить хоть немножко убедительности, я улыбнулась – оскалила зубы в слепящем свете фар.

Сальвадор молча смотрел на меня, серьезный-серьезный.

– Все путем, – заверила я его. – Что случилось, то случилось. Мы не должны попусту зацикливаться на всей этой печали. И мы о ней не говорим, и о них тоже, и, значит, нам не приходится печалиться, и тогда Родео может чувствовать себя нормально. Оберегать его – моя задача. Все путем.

И тогда все примолкли и всё примолкло. И Сальвадор, и дорога, и Айван, и ночь, и я.

Молчание прервал Сальвадор, но осторожно, негромким голосом, и слышать этот голос было все равно что взять озябшими руками теплую кружку:

– Но почему ты не зовешь его папой?

– Тоже чтобы не оглядываться назад – такое у нас правило. Если я зову его папой, ему это напоминает. Ну, про них. Про моих сестер. А ему не нравится, чтоб напоминало. Так что, когда мы отправились путешествовать, слово «папа» мы с собой не взяли. Выбрали себе новые имена. Он стал Родео, а я – Койот. Поменяли имена официально, как по закону полагается. Фамилию тоже поменяли, чтобы она отражала нашу новую жизнь. Санрайз. Восход солнца. Начали с чистого листа.

– Стоп. Значит, тебя зовут Койот Санрайз, и это не прикол?

Я широко улыбнулась:

– Угу.

– А твоего папу – Родео Санрайз?

Я кивнула, поджав губы.

– Ни фига себе, – сказал с сомнением Сальвадор, но потом пожал плечами. – Ну ладно, вам в принципе подходит. Но… на какие деньги вы все покупаете? В смысле, если твой папа типа как нигде не работает?

– Деньги не проблема. Нам выплатили компенсацию. Ну, за аварию. Одна компания выплатила нам деньги, потому что ее грузовик… ну, в общем, это ее грузовик устроил аварию.

Какое-то время мы сидели молча. Чуть ли не несколько минут. А потом Сальвадор прервал молчание еще одним вопросом:

– Как их звали?

– Кого?

– Твоих сестер.

Я посмотрела на него, прочла в его глазах ожидание. Ох уж этот Сальвадор: хорошие у него глаза. Тихие. Знаю-знаю, странно называть глаза «тихими», ведь я ни у кого никогда не видела «шумных» зрачков, но у Сальвадора глаза и вправду тихие. Да, Сальвадор смотрел на меня тихими глазами, и это почему-то вроде как приободряло: глядя в такие глаза, становишься храбрее – у тебя хватает смелости кое о чем рассказывать.

Я покосилась на кабину: не слышит ли Родео? У меня было такое чувство, как будто я держу в руках что-то слишком горячее и надо поскорее это куда-то поставить. Я подалась вперед, и мои губы оказались так близко к уху Сальвадора, что я почувствовала запах его дезодоранта. Невольно отвлеклась, подметила, что запах этот с нотками сосны.

– Ава, – прошептала я, – и Роза.

От их имен во рту ненадолго стало сладко, как от конфет. Конечно, скоро сладость сменилась горечью, но, пока я не вдохнула и не выдохнула несколько раз, говорить было трудно: от сладости немел язык.

Я откинулась на спинку дивана.

– Красивые имена, – сказал Сальвадор, и я только кивнула.

И тогда он спросил:

– А тебя как зовут по-настоящему? Как тебя звали раньше?

Я открыла было рот, резко закрыла, потом открыла снова.

Сальвадор просто спокойно ждал, и это вообще-то здорово бесило.

Я сделала над собой усилие, чтобы ему улыбнуться, а потом ответила – прямо-таки прощебетала:

– Тебя это не касается.

Он улыбнулся мне в ответ – чуть-чуть, улыбнулся тому, как я обратила его слова против него, но улыбка была не первый сорт.

– Не хочешь – не рассказывай, – сказал он, и я выдала ему бумерангом все ту же улыбку. Он покачал головой: – Да уж. У всех нас свои тараканы в голове.

– У кого? – спросила я.

– У нас у всех, – сказал он со смешком. – Мы с мамой едем в какие-то места, про которые ничего не знаем, ради работы, насчет которой мы даже не знаем, есть она там или нет. А вы с папой вообще не понимаю, чем занимаетесь, катаетесь просто так и типа делаете вид, что у вас…

– Ничего мы не делаем вид, – оборвала я его. Мой голос был холоден как лед. – И никаких тараканов у нас в головах нет. У нас с Родео все в порядке. И не просто в порядке. Лучше не бывает. Мы люди стойкие. Тверже, чем Скалистые горы.

На лице Сальвадора отчетливо читалось сомнение.

– Ну, живите, если вам так нравится. И как вы это называете? – Он обвел рукой вокруг.

– Мы это называем… Мы это называем… настоящей жизнью. Свободой. Мы это называем – оберегать друг друга. И двигаться только вперед, – сказала я, а Сальвадор продолжал смотреть на меня недоверчиво, и глаза у него оставались тихими, и меня это здорово бесило.

– Нам это подходит, – сказала я.

– Подходит? – переспросил он. – Ну, ему, может, и подходит. Но тебе-то… тебе точно подходит?.. Подходит, а, Койот?

Он выговорил мое имя так, как выговаривают его некоторые, показывая пальцами саркастические кавычки. Он выговорил мое имя так, словно это не имя, а смех один, последняя фраза анекдота, локоть, тычущий под ребра.

У меня запершило в горле. И закололо под ложечкой.

Нет у меня никаких тараканов в голове. Я вам не ходячий анекдот. И еще я не ранимая. И горем не сломлена.

Я встала, наклонилась за Айваном: он весь обмяк и слабо пискнул, но в остальном не возмущался тем, что ему помешали досмотреть сон.

– Пойду лягу, – сказала я всем, кто случайно мог меня слышать, и ушла со своим котом в хвост автобуса, и задернула за собой занавески, и в ту ночь – правда-правда, прекрасно выспалась, спасибо вам за беспокойство.

Глава шестнадцатая

Вот что я вам скажу про обиды: по части обид у меня опыт невелик, и, наверно, я просто не умею обижаться всерьез и надолго. Не умею, но стараюсь изо всех сил.

И потому, когда на следующее утро я встала и, еле переставляя ноги, вышла из своей комнаты, я была абсолютно готова весь день презирать и игнорировать этого дурака Сальвадора, его тихие глаза и пахнущие сосной подмышки. Видите ли, по утрам я вообще обычно не в лучшем настроении, но в то конкретное утро я, прежде чем выйти на люди, специально посмотрелась в зеркало – удостоверилась, что глаза у меня оскорбленно горят.

Салон Яджер был озарен золотыми лучами рассвета. Лестер храпел, растянувшись на диване. Из-под груды одеял торчали ноги Родео. Я укоризненно покачала головой – дрыхнут без зазрения совести. Что толку в двух водителях, если оба заваливаются на боковую, стоит мне ненадолго сомкнуть глаза?

Мама Сальвадора сидела там же, где и вчера вечером, смотрела в окно. Сальвадора нигде не было видно… И тут я чуть не подскочила до потолка, потому что совсем рядом что-то закопошилось. Ах, вот он где, Сальвадор: лежит, привалившись к стенке автобуса, моргает спросонья, а у него на коленях, свернувшись клубочком, крепко спит Айван.

Сальвадор дрыхнет у меня дома с моим котом? А Айван разлегся на коленях этого дурака Сальвадора, а не на моих? Как только наглости у обоих хватает.

– Доброе утро, – сказала я, и хотя теоретически слова эти хорошие, я их произнесла с такими льдинками в голосе, что, насыпь их в молоко, получилось бы мороженое. И вдруг Сальвадор ответил гортанным шепотом, без паузы, подняв на меня серьезные-серьезные глаза: – Прости меня.

Вообще-то мне в жизни не доводилось слышать, чтобы на «доброе утро» отвечали «прости меня», и, надо признаться, меня это сбило с толку. Спросонья у меня в голове был туман. Наверно, либо Сальвадор меня плохо расслышал, либо я его? И поэтому я сказала:

– Я сказала: «Доброе утро».

Сальвадор кивнул:

– Ага, я услышал. Я просто решил, что сегодня первым делом скажу тебе: «Прости меня».

Я только глазами захлопала.

– Вчера я вел себя как придурок. Сам не знаю почему… на меня иногда находит. Строю из себя, ну, сам не знаю кого, типа меня как бы ничем не проймешь. Но это все для вида, а на самом деле мне вообще-то… Ну, в общем, я что хочу сказать… – Сальвадор умолк, нахмурился, начал снова, перешел на шепот: – Я знаю, что ты на меня разозлилась, и знаю, что это все только по моей вине, и я сегодня всю ночь не спал. Я не хотел, это самое, как говорится, нарушать твое уединение, вот и дожидался тебя тут, думал: вот выйдешь, а я у тебя попрошу прощения.

Я набрала в грудь воздуха, отчаянно пытаясь разжечь огонь обиды, только что полыхавший в моих глазах.

– Как-то непохоже, что ты всю ночь не спал.

– Ну, может, немножко задремал, – пробормотал он, потирая глаза.

– А почему шепотом? – спросила я.

Он показал на моего кота – на этого предателя, дрыхнущего на его коленях.

– Айван спит, – сказал он, и это меня снова взбесило: таким тоном, будто ответ и так понятен.

Я предположила, что, может быть, когда-нибудь сумею простить Сальвадора – я же все-таки вижу, что он раскаивается, а еще что он переживает за моего Айвана, единственного и неповторимого. Предположила: когда он прошептал имя моего кота, оскорбленный огонь в моих глазах потух, должно быть, бесповоротно. Но в то же время я предположила, что Сальвадору обо всем этом пока знать необязательно. Нет ничего дурного в том, чтобы дать кое-кому понять: одним «прости меня» он не отделается.

– Я в туалет, – сказала я и, высоко держа голову, зашагала дальше.

– Подожди, – зашептал Сальвадор. – Ну, значит, помирились? Ты меня простила… Койот?

Ну надо же, додумался. Добавил «Койот». Ловко проделано. Мог бы просто спросить: «Ты меня простила?» Но он добавил «Койот» и произнес это тихо, но так, как и полагается. Не как последнюю фразу анекдота, а как самое настоящее имя. Как красивое имя. И, произнося его, он не просто называл меня по имени, а говорил глазами и голосом: «Это твое имя, и именно так я должен был его произнести, и именно так я буду его произносить всегда, начиная с сегодняшнего дня».

– Что ж, – сказала я ему, возможно, даже не удержавшись от легкой усмешки. – Скажем так: я не «ни за что тебя не прощу, Сальвадор Вега».

И с этими словами я ушла и оставила его сидеть там, где он сидел в компании моего кота, потому что уже пора было будить Родео и проехать еще пару сотен миль. И, кстати, я не лукавила – мне действительно надо было в туалет, и срочно.

Глава семнадцатая

Иногда, когда едешь по трассе долго-долго, и асфальт под тобой гудит, и солнце светит в окна сбоку, а весь остальной мир сливается за стеклами в неразличимую полосу, происходит что-то волшебное. Нет. Слово «волшебное» тут не к месту. «Волшебное» звучит фальшиво, это что-то мишурное, что-то миленькое. А это ощущение, то, о котором я говорю, – чуть ли не полная противоположность мишуре и фальши. Оно искреннее, глубокое и неизменно ровное, как сглаженная рекой галька. Вот что это за ощущение: ты как будто взлетаешь, как бы воспаряешь над землей, и шоссе остается далеко внизу, словно минута, которая сейчас для тебя протекает, взмывает ввысь, отрываясь от всей твоей остальной жизни – от прошлого и будущего. В эту минуту тебе абсолютно все равно, где ты была только что и где будешь вскоре; ты ненадолго – успеваешь разве что сделать несколько вдохов и выдохов – оказываешься одновременно повсюду и нигде, и чувствуешь, как душа открывается чему-то главному, какой-то истине, которая почти постоянно таится от людей. Все равно как научиться ездить на велосипеде: мир, который только что вихлялся вокруг тебя влево-вправо, вдруг совершенно нежданно выравнивается, нащупывает размеренный, гармоничный ритм, и устанавливается равновесие, которое чувствуешь даже костями, равновесие, о котором и знать не знаешь, пока оно не установится в тебе и вокруг тебя; ты больше не падаешь – нет, теперь ты летишь, и вокруг все поет, и вокруг все становится всамделишное, оно, что называется, «дышит подлинностью». Вот какое оно, это ощущение, о котором я говорю.

Брось, Койот, не дури. Ты заговорила как Родео. Бред какой-то. Ну да, пока сами такого не почувствуете, – да, бред. Но стоит узнать это ощущение на собственном опыте, станет ясно: и вовсе это не бред, не чушь, не пурга.

Короче, утром того первого дня, когда с нами ехали Сальвадор и его мама, я пережила одну из таких минут.

И вот как это было.

Утро было еще раннее, когда сонные глаза еще слипаются и шуметь как-то неохота – не то настроение. Было тепло, но не жарко, и мы наполовину опустили несколько стекол, чтобы нас освежал ветерок. За рулем был Лестер. Мы с Сальвадором сидели на разных краях дивана – я читала, он просто смотрел в окно. Миссис Вега сидела напротив нас на Троне, Родео – на полу, привалившись к своей койке, лениво пощипывая струны гитары.

Он даже не играл никаких песен – просто подбирал аккорды, но затем прорезалась песня, и он отдался ее течению, и я поняла, что это за песня. Одна из моих любимых, и, когда Родео начал мурлыкать слова, я не удержалась и стала подпевать. Сначала мы оба пели вполголоса, но потом наши голоса сплелись, и мы запели погромче, широко раскрывая рты, чтобы выпустить песню на волю. Наши с Родео взгляды встретились, и, распевая, мы обменялись улыбками. Боковым зрением я видела, что Сальвадор и его мама смотрят на нас, и, наверно, тут легко было бы застесняться, но, черт возьми, это же моя собственная гостиная, даже если она мчит со скоростью семьдесят миль в час, так почему бы мне в своей гостиной не петь?

When the light is on my side

Love reveals itself to me –

Then I can, yes, I can,

I can be set free.[13]

Песня довольно медленная, но вроде как требует, чтобы ее не пели, а орали, и следующий куплет мы, запрокинув головы, грянули во всю глотку.

– Браво! Зажигай! – крикнул Лестер из кабины. Я улыбнулась еще шире и заголосила уже по-настоящему. Услышала, что к нашим голосам украдкой присоединилась ритм-секция: а-а, миссис Вега хлопает в ладоши, и не просто в такт, как почти все люди, а с хитростями… как это у музыкантов называется, «с опорой на офф-бит», что-то выделяя хлопками, иногда что-то выкрикивая. Песня заиграла новыми красками. Родео зааплодировал миссис Веге, ослепительно улыбнулся, а я заметила, что коленка Сальвадора дергается в такт музыке и его подбородок трясется – так, почти незаметно.

Я пошарила под диваном, где мы хранили бубен – один из нескольких, что у нас были, просто на всякий случай. Достала его, кинула Сальвадору. Он поймал бубен, но вдруг как-то оробел и уставился на меня удивленно.

– Играй! – подбодрила я его и выдала последние строчки второго куплета:

When you’re tired, and you’re torn,

Humankind seems filled with misery –

Then you can, yes, you can,

You can be set free.[14]

Сальвадор сидел истуканом, и я засмеялась, укоризненно качая головой. Черт возьми, как можно стесняться играть на бубне? Просто колоти им об коленку, и все дела.

Родео вздумалось исполнить соло на гитаре – не очень-то умелое, а Сальвадор спросил у меня: – Кто это? – а я сказала: – Мы! – сказала, улыбаясь, балдея от чувства полета, а Сальвадор переспросил: – Нет, это самое, кто эту песню раньше пел? – а я ему: – Ленгхорн Слим! – а он только: – Кто? – а я ему: – Неважно, теперь мы ее поем, играй давай! – и дотянулась до него и шлепнула по бубну, который он все еще держал опасливо, словно бомбу какую-нибудь, вот чудак!.. Я шлепнула по бубну, и Сальвадор поежился, но все-таки начал играть, просто колотить в такт бубном по ноге – самый ленивый способ играть на бубне, но лучше, чем не играть вообще, и веселый перезвон вписался в песню, словно так и надо, и мама Сальвадора захлопала в ладоши погромче, а мы с Родео перешли к последнему куплету.[15]

Айван – наверно, эта наша свистопляска нарушила его сон – выглянул, позевывая, из-за занавески моей комнаты, но тут же замер, разглядывая всю нашу компанию. Похоже, концерт не произвел на него большого впечатления. Он прошел вперед, огибая музыкантов, топорща прямой, как палка, хвост, и вспрыгнул мне на колени. Посмотрел на меня своими невероятными кристаллами голубого хрусталя, и я почесала его за ушком.

Как здорово, что Айван выбрал мои колени, хотя на выбор у него было пять пар.

Мое сердце наполнилось радостью до краев. Я пела песню вместе с Родео, чуть-чуть перекрикивая ритмичные хлопки и гул бубна, и весь мир вокруг меня кипел весельем, и Лестер колотил пальцами по рулю, как по барабану, и следил за дорогой, чтобы мы летели, не снижаясь, и единственный и неповторимый Айван грел мне колени: тут-то оно и возникло, то самое ощущение, ощущение, что воспаряешь над землей. Я сидела в самой гуще музыки, среди всех, и у всех душа пела, и это длилось, казалось, целую вечность, и казалось, что это было и будет всегда, и казалось, это маленькая частичка того, что на свете всего главнее. И казалось, это семья. У меня приятно защемило сердце.

А потом, ну конечно же, песня закончилась. Брось, Койот, не дури: естественно, песня закончилась. Ладони перестали хлопать. Бубен куда-то пропал. И я рухнула с небес на землю, снова влезла в свое тело и почувствовала, что у меня на коленях – только кот и больше никого, почувствовала рядом с собой пустоту: на диване рядом со мной никто не сидел, и – ума не приложу почему – почувствовала, что на глаза набегает что-то жгучее, что-то похожее на слезы, и я отвернулась от всех, уставилась в окно – на окружающий мир, где не было, казалось, ничего, кроме пустынного шоссе.

Сколько же на свете печали.

Глава восемнадцатая

– Боже правый, ну и жарища, – сказал Родео. Убрал руку с руля, утер лоб.

– Август в Джорджии, чувак, – хихикнул Лестер. – А ты думал?

Родео не преувеличивал. Жара была самая настоящая, даже если опустить все стекла во всех окнах на всем белом свете. Сальвадор и его мама по-прежнему дремали на диване, а мы с Лестером сидели за спиной Родео: смотрели, жмурясь, на солнце, обливались потом.

– Это да, брат, но сейчас только девятый час утра, а жара такая, что пуговицы на карманах вот-вот расплавятся. Так нечестно.

Я расхохоталась вместе с Лестером, но думала вообще-то не о жаре, беспокоилась не за какие-то там расплавленные пуговицы. Уставилась на горизонт, пропуская разговор мимо ушей. Не могла думать ни о чем, кроме карт, минут и миль. Старалась, болтая с Лестером и Родео о том о сем, осторожно прощупать почву – выведать, далеко ли мы продвинулись ночью, пока я спала. Ой, как же нелегко выведывать все так, чтобы Родео не насторожился. Но я понимала: куда надо я доберусь, только если Родео не прочухает, что на самом деле мы едем именно туда.

И вот что мне удалось выяснить: когда я заснула, Родео еще пару часов вел автобус, а потом его сменил Лестер, тоже на пару часов, а потом Лестер утомился и съехал на обочину, где мы и торчали до самого утра. Оба они выспались всласть, так что в полвосьмого, когда я проснулась, мы уже несколько часов стояли и никуда не ехали. Но, по крайней мере, Флорида все-таки осталась позади, мы въехали в Джорджию – уже кое-что.

Коробка памяти все ближе. Как подумаешь о ней – сразу щемит сердце, к горлу подступает комок.

– Койот?

Голос Лестера заставил меня очнуться. Оказывается, Лестер смотрит на меня, ждет ответа. А я даже не расслышала, что он спросил, – зарылась с головой в ворох карт и воспоминаний.

– Извини, что?

Лестер рассмеялся:

– Подруга, ты умчалась куда-то за миллион миль отсюда.

На самом деле, если мои подсчеты верны, я умчалась за две тысячи пятьсот миль, но спорить не стала – только кротко улыбнулась и пожала плечами.

– Я спросил: «А оно того стоит?» Ехать через всю страну? Тебе так сильно этого хочется, что больше ни о чем думать не можешь?

У меня пересохло во рту. Дыхание перехватило. Я заметила: Родео отвлекся от дороги и уставился на меня.

– Хочется? Чего? – переспросила я скрипучим голосом. В этот миг я не думала ни о чем, кроме коробки памяти, закопанной под деревьями. И ответила то, что само пришло мне в голову: – Да! Оно того стоит. Хочется так, что сердце разрывается.

Лестер наморщил лоб:

– Сэндвич. Ты ведь за ним сейчас едешь, так? За каким-то невероятным сэндвичем со свиной отбивной?

Я заморгала. Заставила себя улыбнуться. Значит, Лестер и Родео разговаривали о моем Роковом Влечении, которое я выдумала. Только-то. Я попыталась утихомирить сердце: не надо выпрыгивать из груди.

– За ним, ага. Извини, что-то я устала после вчерашнего. – И снова перехватила любопытный взгляд Родео. – Короче, да, оно этого стоит, стопудово. То есть он, сэндвич со свиной отбивной. Просто супер.

– Да уж наверно, – сказал Лестер, цокая языком и качая головой.

– Жратва там – на совесть, – вставил Родео. – Сэндвич с пикулями, луком, горчицей – всего вволю. На гарнир – картошка фри. Это я понимаю – настоящая еда.

– Я бы сейчас от такой жратвы не отказался, – сказал Лестер. – Есть охота, умираю.

Родео задумчиво посмотрел на него.

– Да? Как раз завтракать пора. – И впился взглядом в меня. – Пташка, через несколько миль прямо по курсу речка. Что скажешь насчет «Завтрака на воде»?

Ну вот. Вляпалась. Мне ничуть не хотелось делать остановки: какое там купание, какой там завтрак – некогда. А хотелось мне как можно быстрее проехать как можно больше, а мы едем всего час, надо наверстывать потерянное время. Но никакие отговорки почему-то не придумывались. «Завтрак на воде», «Обед на воде», «Ужин на воде» – такие затеи я всегда одобряла с восторгом. И если сейчас скажу, что лучше в другой раз, Родео обязательно заподозрит неладное.

– Спрашиваешь! – сказала я и показала ему два больших пальца, стараясь скрыть унылую нерешительность, которая, возможно, слышалась в моем голосе.

– Заметано, – ухмыльнулся Родео, выставил ладонь – мол, «дай пять», и я весело хлопнула его по ладони. – Труби общий сбор, пышка-мартышка.

Я подошла к первому сиденью у двери. Над ним, привинченный к потолку, висел старый медный колокольчик чуть больше консервной банки. Родео нашел его года два назад в каком-то секонд-хенде. Колокольчик был позеленевший, щербатый, но со своей работой справлялся, когда требовалось сделать важное объявление или разбудить некого ленивого хиппи. Мы называли его «Колокол Судного дня», потому что, если как следует его раскачать, древний колокольчик гремел так, что мог бы мертвого поднять из могилы.

Я взялась за язык колокола, начала его раскачивать. Поднялся настоящий тарарам. Лестер захохотал, а Сальвадор, как я заметила, мигом вскочил с дивана, словно в штанину заползла змея. Айван, гревшийся на солнце на помидорной грядке, лишь сердито вытаращился на меня, прижав уши.

– Леди и джентльмены, приготовьте купальные принадлежности! – заорала я, перекрикивая звон. – До «Завтрака на воде» остается пять минут!

Река была неважнецкая – я бы могла перебросить через нее камень, если бы попался подходящий, – но ее затеняли деревья, и вода была прохладная, но не холодная, а на берегу кое-где росла трава: можно расположиться и поесть, так что, за неимением лучшего, для «Завтрака на воде» сойдет.

Лестер, миссис Вега и Родео уселись в тенечке и принялись за сэндвичи, которые мы сделали из того, что нашлось у нас в сумке-холодильнике. А мы с Сальвадором сразу двинулись к воде. Я переоделась в купальник, а он надел шорты из старых обрезанных джинсов, и мы оба настроились поскорее освежиться.

Вода была прохладная, цвета кофе с молоком – точнее, молока с каплей кофе, ноги вязли в иле. Мы с Сальвадором отошли подальше от всех и остановились чуть ли не по пояс в мутной воде.

Не знаю уж, пописал ли Сальвадор в реке. Но я лично – да. Некоторые, наверно, скажут, что никогда не справляют малую нужду в воде, когда купаются в реках, но некоторые определенно врут. Вы уж меня извините, но, если вы залезли в воду, а потом отлучаетесь на берег пописать, как-то это неправильно.

И, просто чтоб вы знали, я почти уверена, что тогда, в реке, Сальвадор отлил. Он секунд на двадцать жутко затих и выглядел очень сосредоточенным. Я-то стояла выше по течению, так что мне было все равно.

Сначала мы, ежась, дышали через стиснутые зубы – так всегда дышишь, пока привыкаешь к воде, даже если вода не самая холодная. Ухмыльнулись друг другу, дрожа, а потом вдруг, в один момент, оба почему-то застеснялись.

Понимаете, на мне не было ничего, кроме купальника, а он у меня раздельный. А Сальвадор был голый до пояса. По-моему, кто бы вы ни были, если вы видите пупки друг друга, тон разговора как-то сам собой меняется.

– Ну вот, – сказал Сальвадор, а я хихикнула как дурочка и сказала: – Ага. – И разговор забуксовал.

Но знаете что? Стесняться – это не по мне. Жизнь слишком коротка, чтобы стесняться.

– А ну, кто быстрей переплывет? – сказала я, глядя на другой берег.

Сальвадор с сомнением покосился на полосу воды.

– Не знаю, как-то неохота окунаться. Река какая-то, это самое, не очень чистая.

– А, боишься, – сказала я.

– Ничего я не боюсь.

– Ну, ты либо воды боишься, либо проиграть. По-любому…

Сальвадор надулся.

– На старт, – сказала я, а он только посмотрел на меня, мотнул головой.

– Внимание.

– Нет, – заупрямился он, но я заметила, что он переступил ногами, приготовился.

– Марш! – заорала я, плюхнулась в воду и заметила боковым зрением, что он устремился вслед – помедлил полсекунды, не больше.

Сальвадор был чуть старше меня. И ростом выше, и руки у него были длиннее, и – что есть, то есть – даже я вынуждена признать, что мускулы у него, может быть, все-таки больше накачаны.

Я это говорю не потому, что оправдываюсь. А потому, что хвастаюсь. Ведь я этого парня обогнала – так быстро переплыла реку, что, когда он, молотя руками по воде, приблизился ко мне, у меня уже волосы практически высохли.

Я сидела на мелководье, улыбаясь, дышала ровно.

Сальвадор, рассыпая брызги, подплыл, перевернулся на спину, пыхтя, разглядывая солнце.

– Пла… – сказал он, то и дело переводя дух, – пла… ваешь ты… быстро.

– Ага, – усмехнулась я. – Родео всегда старался сделать из меня хорошую пловчиху. В одном городе мы даже прожили целый месяц, чтобы я позанималась в секции для продвинутых.

– Так нечестно. Ты меня не предупредила, что быстро плаваешь.

– А ты не предупредил, что плаваешь медленно, – сказала я, а Сальвадор для виду надулся и обрызгал меня водой, а я его тоже, и мы оба захихикали, а потом зажмурились и подставили лица солнцу, чтобы обсушиться. Надвигались облака, какие-то темные, но пока в основном было жарко, и солнце в основном светило. Мы больше не стеснялись – я добилась того, ради чего затеяла соревнование. Сбить с парня спесь – отличный способ разрядить обстановку.

На том берегу Лестер, миссис Вега и Родео болтали, дожевывая завтрак.

– Ну и, – спросил Сальвадор, – зачем вы едете на север?

– Я же говорила. За сэндвичами со свиными отбивными в Монтане.

Сальвадор шмыгнул носом:

– Угу. Ну да, конечно. А зачем вы на самом деле едете на север?

Я уставилась на Сальвадора. Смотрела не меньше секунды. А он ждал ответа, не опуская глаз. Слишком догадливый, на мою беду.

– Кое-что забрать, – сказала я уклончиво. Мне не хотелось рассказывать Сальвадору про коробку памяти. Почему не хотелось, сама не пойму. Может быть, я слишком кайфовала в этой атмосфере летнего купания, чтобы сейчас грузить Сальвадора своими проблемами. Но он не собирался отступаться:

– Кое-что? А конкретнее?

Я шумно выдохнула, шлепнула губами:

– Так и быть, покажу тебе свое, если ты мне свое покажешь.

– Чего-о? – Сальвадор покраснел как рак. В одну секунду. Краснеть у него получалось намного быстрее, чем плавать.

– Ох. Я хотела сказать, что скажу тебе, куда мы едем, если ты мне скажешь, из-за чего твоих маму и тетю уволили.

Лицо Сальвадора окаменело, из красного стало белым:

– Посторонних не касается.

– Та же фигня.

Сальвадор сощурился. Я, без заминки, тоже.

– Ну ладно, давай, – сказал он.

– Ты первый.

Сальвадор насупился, но сказал:

– Мама сама уволилась. Мы уехали… по другой причине. – И, ссутулясь и оцепенев, отвел взгляд.

– Ага, – сказала я опасливо. – А конкретнее?

Сальвадор заморгал. Моргал он долго. Часто-часто. А потом обернулся ко мне – так стремительно, что я чуть не отшатнулась. Глаза у него стали красные и влажные.

– Про это я тебе расскажу только потому, что вчера вечером вел себя как придурок, – сказал он, а я типа как кивнула, и тогда он снова отвел глаза и сказал: – Мы уехали из-за моего отца.

Вот и все, что он сказал. Сказал, и эти слова повисли в воздухе. Но я не стала лезть к нему с вопросами, даже не думала, потому что чувствовала – он еще не все сказал. Ему просто требовалось помедлить секундочку. И я выждала эту секундочку.

– Мой отец – вот кто и правда придурок, – сказал он, наконец. – И всегда был такой. – И тут же мотнул головой: – Ну вообще-то не всегда. Иногда с ним классно. Веселый, шутит, все такое. Но характер у него… Когда он ходит злой, мало не покажется. И, когда он сердится, он иногда… – голос Сальвадора зазвучал как-то глухо, уныло, а потом умолк. Я примерно догадывалась, к чему он ведет, и мои глаза уже заволокло что-то жгучее. А Сальвадор, помедлив, договорил: – Он иногда… распускает руки.

Я сглотнула подступивший к горлу комок. Заморгала:

– Он тебя бьет?

Сальвадор, по-прежнему глядя вбок, пожал плечами:

– В основном маму.

«В основном». Ой-ой-ой. Это слово повисло в воздухе надолго. Теперь понятно, почему Сальвадор отказался от фамилии отца.

У нас за спиной, высоко на деревьях в прибрежной роще, какая-то птица щебетала какую-то бодрую песню, которая была сейчас совершенно неуместна. Сальвадор нащупал на глинистом дне камень, вытащил, зашвырнул далеко в реку:

– Тетя все время уговаривала маму от него уйти. Из-за этого всего. И мы пробовали уходить, несколько раз. Но это непросто. Потому что он начинает просить прощения – типа совестно ему. Или только изображает, что совестно. До следующего раза. – Сальвадор нащупал еще один камень, швырнул так, чтобы он запрыгал по воде. – Но… даже не знаю. Наверно, до нас все-таки дошло, что следующий раз наступает неизбежно. И мы от него ушли. И теперь мы здесь.

Мы немного посидели молча. Между нами и вокруг нас струилась мутная вода.

– Я тебя понимаю: он же тебя бил, – сказала я.

– Мне плевать, что он бил меня, – рявкнул Сальвадор, обернулся ко мне, и в его глазах блеснул огонь. – Меня-то ладно, переживу. А вот что он бил ее – на это мне не наплевать. Я его ненавижу: как он посмел ее бить. И себя ненавижу за то, что не смог его остановить. Ненавижу себя: почему я не смог ее уберечь?

– Ты не виноват, Сальвадор. Разве ты мог ее от него уберечь? Ты же не телохранитель.

Он посмотрел на меня странно, потом невесело хихикнул:

– Ну-ну. Кто бы говорил…

Я хотела было ответить, но сказать мне оказалось нечего.

Он отвел глаза, посмотрел на другой берег, где в тени деревьев сидели и завтракали мой папа и его мама.

– Я так думаю: в наших силах – беречь друг друга, как телохранители, – сказал он. И пожал плечами. – Нам ведь больше не на кого положиться.

Ох уж этот Сальвадор. Умная голова. Ну, наверно…

Я глянула на него краешком глаза. Сидит в воде. Щурится и хмурится, типа он кремень. Но одновременно заметно: какое там «кремень». Заметно, что он еще мальчишка, что ему страшно и грустно.

Брось, Койот, не дури: а то ты по себе не знаешь, что можно одновременно быть твердой, как кремень, бояться и грустить, а то ты сама не знаешь, что в одном человеке могут уживаться миллионы разных черт.

Сколько же на свете печали. Что есть, то есть.

Я оттолкнулась от дна пятками, и течение подхватило меня, и я врезалась в плечо Сальвадора. Он перехватил мой взгляд. Покачал головой:

– Нет. Перестань. Не надо.

– Чего не надо?

– Не надо так на меня смотреть.

– «Так» – это как?

– Как?! А то я не вижу. У тебя в глазах… это самое… сочувствие. Я такие взгляды хорошо знаю. И терпеть их не могу. Не надо нас жалеть. Мы что, для этого повод даем? Мы прорвемся.

Я поперхнулась, постаралась избавиться от сочувствия во взгляде, хотя, пока Сальвадор не сказал, даже не догадывалась, что смотрю на него именно так. Потому что я тоже хорошо знала эти взгляды. И тоже терпеть их не могла.

– Ладно, – сказала я. – Да, на меня тоже такими глазами все время смотрят. Везде, куда бы мы ни приехали. И я тебя понимаю. Нет ничего хуже.

Сальвадор кивнул, поскреб щеку, глянул на другой берег.

– Сальвадор, давай договоримся. Здесь, на этом самом месте, клянусь никогда тебя не жалеть, если ты поклянешься никогда не жалеть меня, – и я протянула ему мокрую руку.

Его брови поползли на лоб, уголки рта дрогнули:

– Правда?

– Правда, – сказала я, протягивая руку. – Ноль сочувствия.

Около секунды он пялился на мою руку, а потом пожал ее. У него рука тоже была мокрая, но, в отличие от моей, теплая, он бережно сжал мои пальцы.

– Ноль сочувствия, – эхом повторил он.

Мы около минуты держались за руки, а потом словно бы одновременно опомнились: ну надо же, за руки держимся, – расцепили руки и уставились в разные стороны.

– Ты не боишься, что он за вами погонится? Твой отец?

– Не-а. По-моему, ему никогда особо не нравилось быть семейным человеком. И отцом тоже не нравилось. Он знал, что мы уезжаем, но даже не пробовал нас удержать. Мне кажется, он только рад, что мы ушли, – последние слова Сальвадор произнес хрипло, отвернулся, закашлялся, а я промолчала – пусть успокоится.

– Ну ладно, – сказал он через несколько секунд. – Твоя очередь рассказывать. Зачем вы на самом деле едете в Монтану?

Если честно, даже не знаю, планировала ли я посвящать Сальвадора в свою затею, а если да, то во всю или нет. Но мне стало ясно как день: после всей невеселой правды, которой Сальвадор со мной поделился, он заслуживает того, чтобы я рассказала ему правду, всю правду и ничего, кроме правды.

Я набрала в грудь воздуха: типичный вдох «ну-ладно-начнем-пожалуй». Взяла быка за рога.

– Ну, в общем, на самом деле мы едем не в Монтану, – начала я. Выложила все начистоту. Рассказала Сальвадору про парк, про коробку памяти, про телефонный разговор с бабушкой, а он слушал, придвинувшись близко, молча, кивая и хмурясь. Да, что-что, а слушать Сальвадор умел. Некоторые слушают, не прислушиваясь, но Сальвадор не такой. Я постаралась изложить все покороче, но Сальвадор обдумал и сохранил в памяти каждое мое слово. Когда я умолкла, он неспешно кивнул – как бы сам себе:

– Да-а. Это… Это не игрушки. Я хочу сказать, дело у тебя важное. Не блажь какая-нибудь. Надеюсь, ты вовремя туда доберешься.

– И я надеюсь. И не забудь: когда Родео рядом, об этом ни слова, ни полслова. Если он узнает, куда мы на самом деле едем, то развернет автобус быстрее, чем… даже придумать не могу… В общем, моментально.

Сальвадор серьезно кивнул, потом глянул на тот берег, на Родео:

– И долго ты будешь держать это в тайне?

Я вздохнула:

– Как можно дольше. Или даже дольше, чем смогу.

На том берегу взрослые доедали завтрак, начинали разминать ноги.

– Наверно, пора плыть обратно, – сказала я, и Сальвадор повторил: – Да, наверно, – и мы встали, и сделали пару шагов вперед, на глубину, но тут Сальвадор остановился, заглянул мне в глаза и сказал: – Послушай. – И я на миг замерла, подумав, что он хочет меня обнять или еще чего-нибудь, но он просто протянул мне руку, сжатую в кулак, слегка усмехнулся и сказал: – Койот, ты крутая. – И я ударилась с ним кулаками, и тоже улыбнулась, и сказала: – И ты, Сальвадор Вега, тоже крут.

Я снова посмотрела на реку:

– Тьфу ты черт.

– Чего?

– Я уже нарушаю наш договор.

– Это как?

– Я хочу сказать, мне тебя все-таки жалко.

– Почему вдруг?

– А потому, что сейчас, когда мы поплывем обратно, я тебя сделаю, как маленького, – сказала я, но, не договорив, фыркнула, а он покачал головой, засмеялся, сказал: – Заткнись уже, Койот, – и обрызгал меня водой. Вот так и закончился наш разговор.

Глава девятнадцатая

Итак, вот вам одно воспоминание. Одно из тех странных воспоминаний, которые кажутся волшебными и нереальными, словно песня, которую напеваешь во сне и просыпаешься с ней на устах. Когда я о нем думаю, оно кажется мне сладким и зернистым, словно тростниковый сахар. Возможно, потому, что начинается оно с того, как я уснула. Или потому, что в нем было настоящее волшебство. Не знаю. Но вот оно, это воспоминание.

Мы съехали на обочину. По-моему, где-то в Неваде. В тот вечер Родео гнал автобус, пока пустыню вокруг нас не посеребрил свет полной луны, пока небо не переполнилось звездами. Ехали мы не по какой-нибудь широкой федеральной автостраде, а по скромному двухполосному шоссе. Родео опустил стекло, и нас обдувал прохладный воздух пустыни. Радио молчало. Когда на встречной полосе не было машин – то есть почти всегда, – Родео гасил фары Яджер, и мы мчались сквозь ночь, и только луна указывала нам дорогу.

Так я и заснула: со всех сторон лунное сияние, ветер пустыни шевелит мне волосы, Родео что-то тихо мурлычет под нос.

Это было классно.

Но мое воспоминание – про другое.

Я проснулась от того, что Родео шептал мое имя, тихонько, взволнованно. Заснула я не в своей комнате, а свернувшись калачиком на кресле в передней части автобуса, привалившись к стеклу. Просыпаюсь: автобус стоит на месте, мотор молчит, в окна льется розовато-желтый свет.

Я моргнула, протерла глаза, попыталась сообразить, куда меня занесло.

Родео забрался с ногами на кресло в первом ряду, уставился за окно, и лицо у него было сонное, но глаза горели.

– Койот, – прошептал он снова, – смотри-ка.

Я подняла голову, выпрямилась, выглянула в окно, которое только что служило мне подушкой.

Автобус стоял на обочине грунтовой дороги. Наверно, Родео припарковался там, когда глаза у него начали слипаться.

Пустыня вокруг нас просыпалась, заря только-только потягивалась вдали, над красными скалами месы.[16]

Поначалу я ее даже не заметила. В глаза словно песка насыпали, а она умело растворялась в пейзаже. Но тут ее большие уши дрогнули, поворачиваясь на звук, и она словно бы сгустилась из воздуха прямо на моих глазах.

Самка койота. Стройная, как газель. Крапчато-бурая с проседью шерсть – на вид жесткая и шелковистая одновременно. Длинная, узкая мордочка, повернутая в нашу сторону. Внимательные, умные глаза, глаза дикого животного смотрели прямо на нас. Нет, не просто на автобус… Она смотрела на окно, за которым сидели мы, встретилась с нами взглядом.

– Твоя тезка, – шепнул Родео.

Она была, наверно, метрах в пяти от нас – просто стояла в зарослях полыни. Ее пушистый хвост свисал почти до земли, ребра, когда она дышала, то вздымались, то опадали, уши подрагивали и поворачивались. Она просто стояла, глядя на меня и Родео.

– Вот это да, – сказала я, улыбаясь.

Родео тоже улыбался, прямо жмурился от радости.

– Доброе утро, – пробормотал он, обращаясь не то ко мне, не то к койотихе, а может быть, к обеим.

И тут койотиха оглянулась на пустыню за своей спиной. Пригнула голову, пролаяла тихо, один раз.

И тогда из тенистых зарослей полыни выкатились два бурых комочка.

Щенята.

Подбежали к ней, переваливаясь с боку на бок, остановились: один между лап, другой под грудью. Они были голенастые и ушастые, ужасно неуклюжие и ужасно симпатичные. Торопливо обнюхали койотиху и тут же замерли, глядя туда же, куда она. На нас.

Мама. Мама и два малыша. Может быть, дочки. Пришли навестить нас, пришли из сна, который снится на рассвете.

Я в полном восторге оглянулась на Родео.

Но его улыбка погасла. Он приподнял руку, медленно, как-то дергано, распластал пальцы по стеклу: тянулся к этой маме и ее двум малышам. Глаза у него были влажные.

Я ничего не сказала. Тоже смотрела на койотов. И старалась, как могла, дышать нормально, проглотить комок, подступивший к горлу.

Не знаю, как долго мы все так простояли, мы и койоты. Смотрели друг на друга, не суетились. То ли несколько минут, то ли несколько секунд, но это время прошло, казалось, не впустую: его переполняли жизнь и чувства, вздохи и мысли хлынули через край.

А потом в конце концов из-за месы выглянуло солнце, пронзило нежное марево зари своим резким белым светом.

Койотиха-мама вскинула морду, обнюхивая небо. Потом опустила голову, глянула на нас и заскулила. Только один раз: «у-у-у». В ее голосе не было ни грусти, ни обиды, ни страха. Не знаю, что в нем звучало. Но я поняла: это она нам.

Родео шумно, весь дрожа, вздохнул.

– Жили-были, – сказал он хрипло, тихо. – Жили-были.

И тут они ушли – только что были и пропали. Мамаша в последний раз глянула на нас и убежала рысью, такая резвая и грациозная, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Малыши потрусили следом. В мгновение ока они исчезли из виду – растворились в пустыне или в том неведомом сне, из которого пришли.

Мы с Родео сидели, уставившись на то место, где они только что стояли, – на пустое место посреди пустыни, которое осталось после мамы с малышами.

Родео все еще прижимал руку к стеклу, и глаза у него все еще были влажные.

Он вздохнул.

Уткнулся лбом в холодное стекло. Я услышала, что он всхлипнул – один раз, не больше.

А потом снова улегся спать. Я услышала, как он снова задышал медлительно и размеренно.

Мне кажется, он надеялся, что, если заснет поскорее, сможет догнать эту маму с малышами. Сможет увидеть их во сне. Побыть с ними чуть подольше. Красивая догадка.

Не знаю, удалось ли ему.

Вот и все. С этим… с этим воспоминанием я никогда не расстанусь.

По-моему, это светлое воспоминание.

По-моему, светлое.

Глава двадцатая

А потом, не прошло и двадцати минут после «Завтрака на воде», это случилось: когда я набила желудок, плотно позавтракав, и мы снова катили по автостраде, зазвонил мобильник.

Я сидела на краю дивана, Сальвадор напротив, на ящике. Эпическая партия в «Уно» была в самом разгаре: мы складывали обтрепанные карты стопками на чемодане, который служил нам столом. Айван, полусвисая с моих колен, бодал головой мою руку всякий раз, когда я, нахалка такая, переставала чесать его за ушком.

Я только что коварно сразила Сальвадора, выложив карту «Возьми четыре», но моему триумфу помешал пронзительный, настойчивый телефонный звонок.

Мы все вскинули головы, но целую секунду никто не шевелился, пока Сальвадор, опомнившись, не вскочил. Вынул из кармана телефон, глянул на экран.

– Тиа! – нажав на «ответить», Сальвадор взволнованно, со скоростью пулемета, затараторил по-испански. Глаза у него горели, он ерзал, как щенок, кивая, отвечая, расспрашивая. Косые лучи солнца падали из окон, подсвечивая его оливковую кожу, переливаясь искорками в его ликующих глазах. Да уж, этот парень весь сиял, изнутри и снаружи.

А я сидела, смотрела, как Сальвадор разговаривает с тетей, и началось что-то странное: как будто громоздкая тяжесть придавила сердце. Непривычная тоскливая тревога мне страшно не понравилась, и я отвернулась от Сальвадора, уставившись на кота, мурлыкавшего у меня на коленях: его-то все устраивает, он мой и меня никогда не бросит.

Сальвадор подбежал к маме, сидевшей около кабины, сунул ей телефон и поскакал назад ко мне, покачиваясь в такт автобусу. Остался стоять – видно, так рад, что на месте не сидится.

Я спихнула с колен Айвана, хоть он и посмотрел на меня косо, встала рядом с Сальвадором.

– Какие новости? – спросила я шепотом.

– Все на мази, – сказал он. – Она потеряла мобильник, а в нем был записан наш номер, вот почему она не отвечала и не перезванивала. Но она купила новый телефон и наконец-то раздобыла наш номер у моего тио, он в Хьюстоне живет.

– Ага, – сказала я. – Супер. Значит… теперь вы знаете адрес, куда мы вас должны довезти?

– Э-э… Пока не знаю. Она стала какая-то… странная, когда я спросил. Сейчас она объяснит маме, что и как, – его лицо помрачнело, и я побрела за ним к кабине: послушать, что говорит его мама по телефону, хотя для меня испанский – тайна за семью печатями. Правда, Сальвадор, вслушиваясь, мрачнел все сильнее. Лестер, сидевший позади Родео, внимательно наблюдал за миссис Вегой. Родео тоже все время на нее поглядывал. Мы все почуяли: что-то стряслось.

Наконец миссис Вега закончила разговор. Уставилась в окно, что-то буркнула себе под нос. Прикрыла глаза, тряхнула головой.

– Мама? – окликнул ее Сальвадор. Она молча обернулась.

– Миссис Вега, у вас все хорошо? – мягко спросил Родео.

Миссис Вега судорожно сглотнула. Вскинула голову. Я заметила, как она собрала волю в кулак: вся подобралась, нашла в себе новые силы. Да, Эсперанса Вега была сильной во всех отношениях.

Когда она заговорила, ее голос даже не дрожал.

– Нет, – сказала она тихо, но четко. – Нет, все плохо.

Глава двадцать первая

Сальвадор уселся рядом с мамой. Автобус, дребезжа, катил по дороге, все молчали – дожидались, пока миссис Вега поделится своими новостями.

– Твоя тиа не может устроить нас на работу, – сказала она Сальвадору. – И она вовсе не в Сент-Луисе.

– Что-о? – воскликнул Сальвадор.

Миссис Вега покачала головой, прищурилась.

– Это все Крис. – Имя «Крис» она прошипела, как будто это ругательство, прозвучало почти как «Крыс». – Говорила я ей: от него жди беды. – И она выплюнула еще одно слово, испанское, которое я повторять не стану, потому что не знаю, что оно значит, но, судя по голосу миссис Веги и по тому, как Сальвадор вытаращил глаза, я почти стопроцентно уверена: слово нехорошее.

Сальвадор посмотрел на остальных:

– Крис – он, это самое, тетин жених. Это он сказал, что знает человека, который возьмет их с мамой на работу.

– Та-ак… Где же она? – спросила я.

Миссис Вега глубоко вздохнула и сказала: «Петоски», и мне сперва показалось, что это еще одно испанское ругательство, но она добавила: – В Петоски, это в Мичигане.

– В Мичигане? – выпалил Сальвадор.

Миссис Вега кивнула:

– Си. Теперь Крис говорит, что сможет там подыскать нам работу, – и презрительно выгнула бровь. Потом зажмурилась, покачала головой, поджала губы. Сальвадор положил ей руку на плечо.

– Миссис Вега, – сказал Родео. – Не волнуйтесь, все образуется. В Мичигане места красивые. Один из моих любимых штатов. Без проблем – мы запросто сделаем крюк, подбросим вас до места.

У меня пересохло во рту.

– Что-о? – воскликнула я. – Мы не можем ехать в Мичиган!

Все обернулись и уставились на меня. А я ведь не собиралась ничего выбалтывать. Тем более во весь голос. Как-то само вырвалось. Я торопливо забормотала, попыталась заполнить паузу, которая повисла после моих слов:

– Ну, это… Я хотела сказать… Это же, ну… наверно… нам совсем не по дороге? – Угу, конечно, только еще больше все испортила. Фу-у. Звучит так, будто я свинья и мне на всех плевать. Я и сама почувствовала. Даже Лестер вытаращил на меня глаза – типичный взгляд «неужели ты это серьезно?». Но я как с ума сошла – пыталась срочно вообразить карту нашего прямого, как стрела, маршрута через всю страну и зигзаг – крюк, который надо сделать до Мичигана, и подсчитать, сколько часов остается до того, как я навеки потеряю коробку памяти.

– «Нам совсем не по дороге»? – повторил за мной Родео. – Ну, Койот…

Ой-ой-ой. Мое имя он выговорил таким тоном, которого я от него не слышала, наверно, никогда в жизни. Если и слышала, то очень-очень давно. Тон был растерянный. Разочарованный. Печальный. Я покраснела от стыда. Хорошо еще, что он сейчас ведет автобус, хорошо еще, что мне не приходится смотреть ему в глаза, когда он таким тоном произносит мое имя.

Сальвадор смотрел на меня. Было почти слышно, как крутятся шестеренки в его голове, пытаясь что-то придумать. Он знал мою тайну.

– Нет, – выпалил он. – Вам необязательно нас подвозить. Слишком далеко. Поедем автобусом, как раньше собирались.

Хороший он парень, этот Сальвадор.

Но Родео покачал головой:

– Даже не заикайся, брат. Вы и так едете автобусом, забыл? Мы вас не бросим, ребята, на какой-то паршивой автостанции, когда вы уже едете в прекрасном автобусе. Лестер, ты не против немного отклониться от курса?

– Я лично не против.

Родео поймал мой взгляд в зеркале заднего вида. – А, Койот? – спросил он осторожно, прощупывая почву. – Может, у нас есть какая-то причина не везти наших друзей туда, куда им надо добраться?

Не знаю, сколько прошло времени, пока я собралась с ответом. В реальности около трех секунд, наверно. Но по ощущениям – чертовски долго. Потому что за эти три секунды в моей голове промелькнула чуть ли не тысяча мыслей. О коробке памяти – само собой. И, естественно, о карте и о том, что часы тикают, а стрелки движутся. И о том, что я должна хранить свою тайну, и если я скажу: «Ну, вообще-то мы должны бросить наших друзей на паршивой автостанции, потому что я все это время вешала тебе лапшу на уши и на самом деле мы едем в ту единственную точку планеты, куда тебе не хочется», на всей моей затее будет поставлен крест. Но тут же я вспомнила, как на заправке миссис Вега отперла дверцы и впустила меня в свою машину – спрятала меня, когда мы еще не были знакомы. И Сальвадор, и его глаза, умеющие слушать, и как мы поделились друг с другом секретами, и как он с утра первым делом стал извиняться.

Сохранить тайну в секрете и выкопать коробку – мой долг. Впрочем, помочь Сальвадору и его маме – пожалуй, тоже мой долг. Брось, Койот, не дури: никаких «пожалуй» тут быть не может.

– Да нет, конечно, – ответила я. Растянула губы в резиновой улыбке и понадеялась, что она маскирует шторм, который сейчас терзает мою душу. Показала обеими руками на горизонт за ветровым стеклом: – Мичиган так Мичиган!

Родео с секунду глядел на меня в зеркало, потом улыбнулся, кивнул:

– Проложи нам новый курс, Лестер! Мы должны воссоединить семейство.

Моей притворной улыбки хватило только на четыре-пять секунд, и, когда Лестер стал тюкать по экрану телефона, я торопливо встала и ушла к себе. Я обливалась потом, меня мутило. Мне требовалось срочно заглянуть в карту.

Не успела я рухнуть на кровать и раскрыть атлас, как Сальвадор прошипел из-за занавески:

– Койот! Можно к тебе?

– Заходи, – ответила я, а он прямо с порога затараторил со скоростью двух миль в минуту:

– Койот как мне жалко что так получилось послушай вам не обязательно нас подвозить я же знаю тебе надо попасть домой и если я расскажу маме в чем дело она уговорит Родео нас высадить точно-точно…

– Заткнись на секунду, – прервала я его, не поднимая глаз от атласа. Провела пальцем от места в Теннесси, где мы сейчас были, на север через Мичиган, а оттуда на запад в штат Вашингтон, сравнивая эту линию на глаз с прямой, по которой мы ехали.

– По-моему, получится, – я начала отмерять расстояние пальцами, когда на страницу атласа что-то плюхнулось: я аж подскочила.

– Возьми лучше вот это. – Оказалось, Сальвадор положил на атлас свой мобильник. И карту уже на экран вывел – малюсенькую такую. – Просто набери, куда тебе ехать.

Я схватила телефон, стала тюкать по нарисованным клавишам. – Ладно, – поясняла я свои действия. – Значит, мы сейчас в Теннесси, на подходе к Чаттануге. Отсюда до Поплин-Спрингс – это мой город – доедем за… тридцать семь часов. Если включить заезд в Петоски… ехать будет дольше… сейчас скажу, на сколько… ага, есть. – Я захлопала глазами. Перепроверила. И ослепительно улыбнулась Сальвадору.

– Ну что? – нетерпеливо спросил он. – Долго ехать?

– Всего сорок пять часов. На восемь часов дольше – ерунда. Успеем, как не фиг делать, – и от облегчения я просияла, в сердце словно наступил рассвет. Господи ты боже мой. Я чуть не выболтала свою тайну, чуть не провалила свою секретную операцию, чуть не бросила друга в беде – а что выиграла бы? Ничего!

– Ты уверена? Я думал, у тебя, это самое, времени в обрез, – Сальвадор обеспокоенно наморщил лоб.

– Да, в обрез. Но у нас было несколько часов про запас.

Сальвадор все еще сомневался. Я встала, взглянула ему в глаза:

– Это важно. Важно, чтобы вы с мамой благополучно добрались до тети, я хочу сказать. Чел, оно того стоит. Еще как стоит. Мы вас довезем, – и я протянула ему руку, сжав кулак. Он около секунды недоверчиво смотрел на мой кулак, а потом глянул на меня.

– Койот, ты настоящий друг, – сказал он тихо. Ударил кулаком о мой кулак, улыбнулся мне как-то застенчиво, повернулся и вышел из комнаты.

Я секунду посмаковала его слова – пусть согреют мне сердце. «Друг», «подруга» – такие слова я слышала нечасто. А такие слова, услышав их всего один раз, хочется слышать вновь и вновь.

Но мне было некогда согревать сердце словами. Я пожевала губу, задумалась.

Лишних часов и с самого начала было не очень много, а теперь я целых восемь подарила Сальвадору. Чтобы мой план сработал, нам придется гораздо больше времени проводить на трассе и гораздо меньше спать.

А значит, мне пора поговорить по душам с Лестером Вашингтоном.

Глава двадцать вторая

– Чего-чего ты от меня хочешь? – сказал Лестер сухо. На его лице отчетливо читалось: «Ты что, серьезно на это рассчитываешь?»

Я завела с ним разговор в тот же день, когда мы остановились заправиться где-то в Кентукки. Родео пошел в туалет, а Лестер остался у колонки, и я поняла: вот шанс, которого нельзя упускать.

– Чтобы ты вел автобус по ночам. Ой, и еще – не говори папе, что это я попросила. И все.

– И все, значит? – Лестер вопросительно поднял бровь. – Мне нужно чуть побольше информации, если ты не против…

Я покосилась на дверь магазина – не возвращается ли Родео? Правда, я заметила, что он прихватил с собой книжку: наверно, еще несколько минут есть.

– Я… ну-у… В принципе я просто типа тороплюсь. По важному делу. Вот и хочу добраться как можно быстрее.

– М-да-а, – сказал Лестер. Скрестил руки на груди, прислонился к автобусу. – Ну, подруга, давай начистоту. Сэндвич со свининой тут ведь ни при чем?

Я на секунду нерешительно поджала губы. Прищурив один глаз, в который било яркое солнце, оглядела Лестера. Человек он хороший: в этом сомнений нет. И без его помощи мне не обойтись – это тоже к гадалке не ходи. Но, если я рискну выложить ему всю правду, а он выболтает ее Родео, я пропала.

Я выдохнула, сдувая со щеки прядь.

– Обещаешь не говорить Родео? – спросила я, а Лестер сразу покачал головой и сказал: – Не обещаю, – но, увидев, как я поникла, огорошенная его предательством, слегка смягчился.

– Ну ладно, ладно, – сказал он. – То, что ты затеяла, вне закона?

– Нисколечко.

– Дело опасное? Покалечиться можешь?

– Да нет, конечно.

Теперь уже Лестеру пришлось нерешительно поджать губы. Несколько секунд, хмурясь, он всматривался в мое лицо.

– Тик-так, тик-так, Лестер, – сказала я.

– Хорошо. Если я решу, что это не вне закона, и если я решу, что дело это не опасное, и если я решу, что нет причин за тебя бояться, я пообещаю, что не скажу твоему папе. Это все, что я могу сделать.

Я цокнула языком. Эти его три «если» – лишняя нервотрепка, но деваться мне особо некуда. Я набрала в грудь воздуха и рассказала ему все сразу: начала с «Помнишь, я тебе говорила про мою маму и сестер?», а через полминуты, запыхавшись, закончила: «И, значит, мне нужно туда вернуться самое позднее утром в среду, иначе коробка пропадет навеки, а я себе этого никогда не прощу. Вот и все».

За время моего монолога Лестер изменился в лице: сначала-то усмехался, типичное «что еще эта сумасшедшая задумала?», потом посерьезнел. Когда я умолкла, он просто уставился на меня, ничего не говоря. Потом еле заметно кивнул, скорее себе, чем мне.

– И ты вправду ничего этого не можешь объяснить папе?

– Пока не могу, – сказала я, мотнув головой. – Мы не возвращались туда уже пять лет, а будь его воля, вообще никогда не вернемся. Ему это невыносимо грустно. И я его понимаю. Но мне будет невыносимо грустно, если я потеряю коробку. Так что, пока он не знает про мою затею, я должна как можно ближе подобраться к конечной точке.

– А когда он узнает?

Я пожала плечами:

– Думаю, этот мост я взорву, когда до него доберусь.

Лестер шагнул ко мне, и я разглядела в его зеленых глазах крохотные карие крапинки.

– Койот, я не стану врать твоему папе. Если он меня об этом спросит, скажу ему все как есть. – Я затаила дыхание. Ждала следующей фразы. – Но в остальном я сделаю все, что смогу, чтобы доставить тебя домой вовремя.

Я не удержалась. Обхватила старину Лестера руками, обняла крепко-крепко.

– Спасибо тебе, спасибо, спасибо, – выпалила я, а он, посмеиваясь, смущенно хлопнул меня по спине и сказал: – Ну хорошо, хорошо. – А потом насос щелкнул, я выпустила Лестера из объятий, и он закрыл крышку на бензобаке Яджер.

– Пойду посплю, – сказал он. – Ночь впереди долгая.

Я широко улыбнулась ему:

– Это уж не сомневайся.

У меня с души словно многотонный камень свалился: Лестер и Сальвадор помогают мне хранить тайну, тащить ношу, которую я раньше волокла одна.

Иногда боишься довериться людям, боишься так сильно, как будто ничего страшнее не бывает. Но знаете что? Еще страшнее, неизмеримо страшнее справляться с чем-то в одиночку.

Глава двадцать третья

Было темно, и я щурилась, когда встречные машины светили фарами нам в окна. Мы нашли хорошее местечко в нескольких милях от шоссе, чтобы по-быстрому поужинать, и теперь ничто нам не мешало вернуться на грохочущую федеральную автостраду. Теоретически мы были в Огайо – по крайней мере, если верить всем указателям и картам. Но, не в обиду Огайо будь сказано, это один из тех штатов, где иногда так сразу не поймешь, в Огайо ты или где-то еще. Пока Родео оплачивал счет и ходил в туалет, мы все прохлаждались на борту Яджер, в полной боевой готовности. Лестер, дай ему бог здоровья, занял водительское кресло, объявив:

– А знаешь, Родео, я сегодня настроился порулить подольше.

Мы с Сальвадором сидели на диване. За ужином так наелись, что шевелиться не хотелось.

– Слышь, – сказал Сальвадор, – думаю, сейчас тебе надо бы и самой ответить.

– Мне? Ответить?

– На вопросы. Которые вы задавали перед тем, как решили нас подвезти.

– А почему вдруг я должна отвечать?

– Ну, мы же все ответили. Ты знаешь, какие у нас любимые книги, места и сэндвичи. А я про твои ничего не знаю.

– Ладно, мистер Сальвадор. Так и быть. Любимый сэндвич – БСП, тут и думать нечего. Простой и гениальный. Если хорошенько намазать хлеб майонезом и хорошенько поперчить помидоры – лучше не придумать.[17]

Сальвадор с сомнением поднял бровь:

– Ну, как знаешь. В смысле, я бы выкинул в помойку салат и помидоры, съел бы только бекон, а ты как знаешь…

– Значит, Сальвадор Вега, ты идиот. В БСП в чем фишка: в нем гармонично сочетаются разные вкусовые оттенки.

– Ну ты странная: мне не нужен сэндвич с гармоничным сочетанием. Мне нужен сэндвич с сыром.

– Спорить с ответами не разрешается. Ты меня спросил про мой любимый сэндвич, не про свой. Прекрати ты этот мэнсплейнинг. Или лучше сказать, бойсплейнинг.

– Что такое мэнсплейнинг?

– Мэнсплейнинг – это когда мужчина что-то объясняет женщине таким тоном, будто она круглая идиотка, а на самом деле это он идиот. Явление такое. Я про это в «Нью-Йорк таймс» читала. – Родео покупает «Нью-Йорк таймс» везде, где она нам попадается, и заставляет меня читать ее от корки до корки, так что я обычно суперинформирована почти обо всех важных событиях на свете. На свое счастье. И на свое несчастье тоже. На свете столько всего ужасного творится.

– Лады, – уступил мне Сальвадор. – БСП так БСП.

– Ну а лучшая книга – тоже легко ответить. «Айван, единственный и неповторимый», однозначно. Офигенная.

– Я ее не читал.

– Ну, тогда прочтешь. Даже не спорь. Книжка у меня есть, фонарик тоже… Сегодня же и начнешь.

– Ну, может, попробую. Давай ответ на последний вопрос.

– Любимое место, – задумчиво проговорила я, вглядываясь в ночной мрак. Вот забавно: все эти годы мы столько раз задавали этот вопрос другим, а я даже не задумывалась, как бы сама на него ответила.

Мне пришло в голову сразу несколько ответов. Конечно же, Сэмпсоновский парк – тот самый, куда я еду. Стоит взглянуть на него мысленным взором – и возвращаются самые пестрые воспоминания. Наш смех, наши игры в догонялки, смена времен года, теплые руки в моих руках. Но этот парк я не могу назвать. Как я могу объявить своим самым любимым местом парк, где не бывала пять лет, парк, который скоро сровняют с землей бульдозеры? Нет уж, слишком грустно.

Я подумала о бабушкином доме с уютной библиотекой, огромным удобным креслом и двухъярусной кроватью в полуподвале. То есть двухъярусная кровать стояла там раньше. А теперь ее, наверно, больше нет – потому что нет надобности. Подумала о своей комнате в нашем прежнем доме – о нашей с Розой комнате, где стоял аквариум, на стене висели наши каляки-маляки, а в углу сидел огромный плюшевый мишка. Нет. Нельзя выбирать места, куда мне больше не позволено возвращаться. Тоже слишком… слишком грустно.

Да-а, заковыристый вопрос. Для нас с Родео города и прочие места – не то, что бывает «любимым» или «нелюбимым». Мы бываем в них только проездом, тут же отправляемся дальше, оставляя их позади. И места, и людей.

Я задумчиво глянула на потолок. А потом улыбнулась: ответ был прямо у меня перед глазами.

– Я тебе не скажу, – сказала я, а когда Сальвадор собрался возразить, приложила палец к губам и добавила: – Я тебе покажу. Помнишь, где ты впервые увидел Родео?

В этот миг Родео, легок на помине, вбежал вприпрыжку в автобус, хлопнул по плечу Лестера, сидевшего за рулем, и устроился впереди. Я вскочила: – Родео! Прошу разрешения на полет на Чердаке, – и ткнула пальцем в Сальвадора. – Вдвоем с ведомым.

Родео, задумчиво прищурившись, выглянул в окно. Я знала: это он проверяет, соответствует ли обстановка его суровому «Уставу полетов на Чердаке».

– Темно, – сказала я. – Как в аду. И до трассы осталось еще миль пять, по тихим второстепенным до‐ рогам.

Родео поджал губы, но потом передернул плечами, кивнул на Сальвадора:

– Спроси разрешения у его мамы. Растолкуй ему все правила. И поосторожнее там.

– Ясно.

Я объяснила Сальвадору, о чем речь, глаза у него загорелись, он принялся упрашивать маму и в конце концов вымолил разрешение, а в следующую секунду я уже опускала веревочную лестницу, подвешенную на крючках у люка в крыше. Люк был в хвосте автобуса, над порогом моей комнаты, и мы нарисовали вокруг него на потолке облака, чтобы, когда открываешь люк днем, казалось, что солнце светит на облачном небе.

– Лестер, езжай не быстрее тридцати пяти, – услышала я со стороны кабины голос Родео, а сама уже карабкалась по качающейся лестнице. Задвижки щелкнули, я откинула люк, подтянулась, вылезла на крышу Яджер.

Секундой позже ко мне присоединился Сальвадор, стал разглядывать наш маленький мирок на крыше.

Вообще-то смотреть там было особо не на что. Просто железная крыша автобуса, покрашенная в желтый цвет. Но Родео обнес ее поручнями со всех сторон – доказательство, что соображения у Родео больше, чем он иногда прикидывается. К тому же сверху на крышу струился серебристый свет – свет луны и звездного неба.

– Круто, – выдохнул Сальвадор и подполз к краю, чтобы посмотреть вниз на асфальт.

– Ага. Это Чердак. Иногда мы тут едим или так, просто расслабляемся. Или даже затаскиваем наверх одеяла – спим под открытым небом.

Далеко внизу под нами зарокотал, завелся мотор Яджер, и Сальвадор широко раскрыл глаза.

– Вперед, – сказала я, и он осторожно пополз вслед за мной в сторону носа автобуса. Я легла на живот, вцепившись руками в передний поручень, Сальвадор устроился рядом.

– Мы… это самое… Мы правда поедем тут, наверху?

Он прикидывался, что его ничем не проймешь, но я улыбнулась: голос выдавал, что Сальвадор дико нервничает.

– Ну да. Но мы никогда не ездим быстро, и только по дорогам, где не бывает встречных машин, и это ничуточки не страшно, сам увидишь. Правила простые: на крыше во весь рост не вставать. Если хочешь остановить автобус, постучи по крыше три раза. И все. Погнали?

Сальвадор выдохнул через нос и торопливо кивнул. Типичный кивок «ну да, конечно, само собой, я все время катаюсь на крышах автобусов, подумаешь, большое дело».

А вид у него все равно был испуганный. И тогда я решила поделиться с ним еще кое-чем, кроме секрета своего самого любимого места на свете. Придвинулась к нему – мы чуть не соприкоснулись носами – и сказала: – Можно выкрикивать секреты.

– Это как?

– Когда тронемся с места. Мотор ревет, ветер свистит и вообще – можно выкрикивать свои секреты. Просто кричи про них по секрету всему свету, или луне, или ветру. Никто же не услышит.

Сальвадор нервно пожевал губами:

– А зачем?

– А затем… А затем, что это приятно. Говорить то, чего обычно не можешь сказать. Выкрикивать правду. Иногда я просто выкрикиваю… имена.

– Чьи? – спросил он, но тихо, серьезно, таким голосом, что я догадалась: он и так знает ответ.

– Их имена, – прошептала я. – Здесь, наверху, я могу их произносить. Здесь, наверху, я могу выкрикивать их во всю глотку.

Сальвадор кивнул.

– Итак, – сказала я, отворачиваясь от его взгляда, в котором проглядывало что-то такое… как будто он готов меня пожалеть, то есть нарушить слово, – не стесняйся, выкрикивай секреты, если захочешь. Никто не услышит.

– Койот, ты ведь услышишь.

Я обернулась к нему, ухмыльнулась:

– Ну да. Но я никому не разболтаю.

Он тоже мне улыбнулся. И тут автобус тронулся.

Сначала он ехал медленно, но с каждой секундой разгонялся. Мы выехали с маленькой парковки около закусочной на двухполосную дорогу, а потом разогнались по-настоящему, и ветер зачесывал нам волосы назад, дул так, что глаза слезились, и Сальвадор еще крепче стиснул поручень и распластался по крыше.

Тридцать пять миль в час – вроде бы вообще не скорость, когда ты в автобусе. Но, скажу я вам, от нее совсем другие ощущения, когда ты на автобусе, на крыше.

Я обернулась к Сальвадору, а он широко улыбался, сверкая белыми зубами в лунном свете.

– Будешь? – заорала я.

– Чур, ты первая!

Ну хорошо. Ну хорошо.

Вообще-то… выкрикивание секретов… это было только мое. Я ни с кем никогда этим не делилась. Так что, должна признаться, я слегка занервничала. Брось, Койот, не юли: меня просто трясло.

Но хотя у меня раньше, пожалуй, никогда не было настоящих друзей, хотя раньше я, пожалуй, никого и никогда не допускала в свое любимое место, теперь и первое, и второе изменилось, и оба новшества мне очень нравятся, а значит, рассудила я, в моей жизни найдется место для еще большей храбрости.

Меня шатало, но я приподнялась, держась за поручень, встала на колени. Ветер трепал волосы, я сощурилась, потому что ветер дул слишком сильно.

Перевела взгляд со слепящего света фар на небо, на тихий свет звезд. И подумала о своей старшей сестре, сестре, которая учила меня выводить на бумаге мое имя и разрешала мне улечься вместе с ней, когда ночью на меня вдруг накатывал страх. Набрала полную грудь воздуха, заодно вдыхая все это: ветер, звезды, воспоминание, а потом запрокинула голову и дала волю чувствам.

– Ава! – крикнула я. – Ава!

Я закрыла глаза и подумала о младшей сестре, сестре, которая обожала дуть на пушистые головки одуванчиков, но всегда перевирала их название – говорила «задуванчики», о девочке, которая плакала, когда мне влетало, даже если это она на меня и наябедничала… и я еще раз набрала полную грудь воздуха и еще раз дала волю чувствам.

– Роза! – крикнула я во мрак, крикнула всему миру, своим воспоминаниям. – Роза!

Чтобы вспомнить маму, даже усилий не требовалось, воспоминания о ней не надо было выискивать специально. Она всегда со мной, улыбается, ждет. Я чувствую прикосновение ее руки: она касается моего лба, приглаживает мне волосы, закладывает пряди за уши, чтобы не лезли в глаза.

– Мама! – выкрикнула я, хотя голос у меня чуть не осекся. – Я тебя люблю, мамочка!

Опустила голову, уткнувшись подбородком в грудь, да так и замерла, стоя на коленях. Глаза у меня были закрыты, легкие словно налились свинцом.

Почувствовала рядом какое-то движение: а-а, Сальвадор тоже приподнимается, встает на колени.

Около секунды он простоял рядом со мной, а потом закричал, перекрывая свист ветра:

– Я строю из себя крутого, но мне почти все время страшно!

Ничего себе. Всем секретам секрет. Для Сальвадора это выкрикивание секретов – не прикол.

Я открыла глаза в тот самый миг, когда Сальвадор обернулся ко мне. Глаза огромные, рот разинут, футболка трепыхается на ветру. А в глазах слезы. Но, наверно, просто от ветра.

У меня тоже в глазах были слезы. Но, наверно, тоже просто от ветра.

Мы оба выглядели чертовски серьезными, пока, стоя на карачках, орали в ночи на крыше движущегося автобуса.

Иногда наступает минута, когда мысленно воспаряешь над собой и как бы видишь себя со стороны.

Мы выглядели смешно.

Я хочу сказать, мы выглядели круто, но… и смешно тоже.

Я засмеялась. Громко, заливисто.

Сальвадор было насупился, но, по-моему, быстро смекнул, что смеюсь я не над ним и не над его секретом.

И тогда он тоже засмеялся. По-настоящему, во весь рот, так, что плечи задрожали. Придвинулся ко мне, толкнув в плечо. Я тоже его толкнула. Мы оба снова уставились вперед.

– Я тоскую по маме и сестрам! – крикнула я дороге, расстилавшейся впереди.

– Иногда по ночам, пока мама спит, я плачу! – вопил Сальвадор.

Мы прижались друг к другу плечами.

– Хочу домой! – орала я.

– Я скучаю по друзьям! – кричал Сальвадор.

– У меня вообще нет друзей!

Упс. Я мигом закрыла рот. Именно этим секретом я не планировала делиться. Наверно, слишком увлеклась.

Сальвадор обернулся ко мне, но я смотрела прямо перед собой.

Он смотрел на меня всего секунду. Потом снова уставился вперед.

И прокричал: – Я очень хочу, чтобы Койот была моим другом!

У меня перехватило дух, внутри все перевернулось. Я заморгала, часто-часто.

Сальвадор выждал, заглянул мне в лицо. Мне было трудно встретиться с ним взглядом.

– Ну и? – крикнул он мне в лицо, словно я его не слышала, а потом добавил: – Будешь? – а я засмеялась и заорала прямо ему в лицо: – Что ж, я не буду тебе «не другом»! – и он тоже засмеялся, а потом заорал мне в лицо: – Для начала сойдет! – и мы оба засмеялись и снова распластались на крыше, а потом, не говоря ни слова, слаженно перевернулись на спину и долго лежали, глядя в звездное небо.

– Спасибо, – сказал, просто сказал, без крика, Сальвадор, все еще глядя в небо, и я не вполне понимала, за что он благодарит, но я не невежа неотесанная, так что я просто сказала: – Пожалуйста, – но прозвучало это странно, и потому я добавила: – Спасибо тебе, – а он сказал: – Всегда пожалуйста.

Неплохой он парень, этот Сальвадор.

Может, даже не просто неплохой.

Но на следующий день мне пришлось прощаться с ним навеки.

Глава двадцать четвертая

До Петоски, штат Мичиган, мы доехали быстро, ужас как быстро.

Петоски, штат Мичиган, был не просто городом, не просто точкой на карте и даже не просто местом, где дожидалась тиа; Петоски, штат Мичиган, был прощанием.

Пусть добрые жители Петоски не принимают это на свой счет, но, пока мы добирались до Петоски, я этот самый Петоски возненавидела.

Думала, после вчерашнего вообще глаз не сомкну, но, казалось, и секунды не вздремнула – а уже продираю сонные глаза на рассвете. По какому-то ощущению, разлитому в воздухе, я почувствовала, что мы далеко углубились в Мичиган; фу, гадость. Я зевнула, сердито покосилась на солнечные лучи.

Айван лежал рядом, моргая сонными голубыми глазами.

– Ну вот и все. Нет смысла тянуть с этим делом, амиго. Наверно, пора отодрать пластырь одним рывком.

В ответ Айван только зевнул, так что я встала и вышла из комнаты.

Лестер вел себя геройски – все еще крутил руль, Родео храпел под грудой одеял, миссис Вега спала на диване. Но Сальвадор не спал: сидел в кресле напротив дивана и читал потрепанную книжку «Айван, единственный и неповторимый», которую я выдала ему вчера вечером. Когда я вышла из-за занавески, он поднял на меня глаза и тут же отвел взгляд, и я поняла, что, возможно, мы оба чувствуем себя примерно одинаково.

Стиснув зубы, я подошла к нему.

Сказала: – Привет, – и он ответил: – Привет, – а я наклонилась взглянуть на сосны, мелькающие за окном, – вид у сосен был определенно мичиганский – и сказала: – А где мы, если точно? – а Сальвадор пожал плечами и, помедлив, сказал: – Лестер говорил, осталось, это самое, час езды. Он это говорил полчаса назад, – а я сказала: – А, классно. – Прошло несколько секунд, и тогда я сказала: – Слушай. Прощаться – это не в моем стиле. Хорошо? Ты крутой парень, и мы с тобой – типа как друзья, и мы вас довезем куда надо, и ладно. Когда доедем, ты не мог бы просто забрать свои вещи и свалить? Я не хочу говорить: «Прощай». Лишние сложности. Хорошо? – Этот урок я усвоила на горьком опыте: столько раз почти подружишься с кем-нибудь в кемпинге, гостинице, парке или библиотеке, и тут мы уезжаем, а они остаются. Я знаю, что такое прощания, и лучшее прощание – когда не говоришь вслух: «Прощай».

Сальвадор захлопал глазами:

– Ну хорошо.

И я пошла было прочь, в сторону кабины, но Сальвадор сказал: – Подожди, – и сунул мне сложенный листок бумаги. Я взяла его, отошла, плюхнулась на кресло за спиной Лестера, развернула бумажку. Там было написано всего три слова: «Твой друг Сальвадор» и номер телефона.

Зажав листок в руке, я уставилась в окно, и по моему лицу блуждала какая-то странная улыбка.

К чести Сальвадора, он железно выполнял просьбы типа как друзей. Высадка пассажиров прошла ровно так, как я просила. Они созвонились с тетей – уточнить, где она сейчас, а потом Сальвадор и его мама стали суетливо собирать свои пожитки. Сальвадор подошел ко мне с книжкой про Айвана, а я сказала: «Оставь себе», но в остальном я сидела и читала, ни на что не отвлекаясь. А потом мы туда приехали.

Встреча с тетей была назначена в ресторане недалеко от гостиницы, где она остановилась. Мы зарулили на парковку, и Сальвадор и его мама ужасно обрадовались, увидев через окно ресторана, что тетя уже сидит за столиком. А я все читала, почесывая пушистую спину Айвана.

Кое-кто сказал вслух: «Прощайте», но я в этом не участвовала. Родео и Лестер пожелали Сальвадору и миссис Веге удачи, помогли выгрузить чемоданы и прочие вещи, и, наверно, были дружеские объятия и как там обычно положено – я не приглядывалась.

Родео и Лестер влезли в автобус, дверь закрылась, а я случайно подняла глаза от книги и увидела в окно ресторана, как тетя Сальвадора вскочила, когда он и миссис Вега вошли, и опять начались всякие объятия и какие-то взволнованные разговоры.

Приятно, должно быть, встретиться с родными после разлуки.

Я снова уткнулась в книгу.

Родео устроился в кабине, посмотрел на меня с секунду, а потом спросил: – Как дела, детка-конфетка? – а я только сказала: – Давай, раскочегаривай свою колымагу, старик, – даже глаз от книги не подняла, но увидела боковым зрением его кивок, и мотор завелся, и мы тронулись в путь.

Правда, я украдкой глянула еще раз. Просто мельком посмотрела в окно – мне все равно надо было откашляться.

Миссис Вега разговаривала с сестрой; они держались за руки и смотрели друг дружке в глаза, шептались, кивали. Так, как делают все сестры на свете.

Сальвадор стоял рядом с ними. Стоял посреди ресторана, держа под мышкой тот самый грязный старый колпак от автомобильного колеса. И смотрел на меня, приподняв свободную руку – махал мне.

Моя книга была намного интереснее, чем прощание со всякими там тупыми парнями с идиотскими колпаками от колес в руках.

Брось, Койот, не юли – на душе было мерзко. Ужасно мерзко. Нет, не от книжки, которую я читала. А от того, что с этим идиотом приходится прощаться. Вот в чем мерзость. Я заморгала, раздула ноздри, стиснула зубы и напомнила себе, что все хорошо, у меня все хорошо, все идет хорошо.

– Эй, ромашка-промокашка, – окликнул меня Родео, когда мы покатили к выезду на улицу. – Расскажи-ка мне сказку.

Я захлопнула книгу, сделала глубокий вдох – очищающий душу, прочищающий мозги, изобразила губами что-то отдаленно похожее на улыбку. Я знала: так надо. Так мы идем по жизни. Ну, наверное, так мы и должны идти…

– Жила-была… – начала я. – Жила-была… лошадь.

– О, обожаю лошадиные истории. Валяй, детка.

Я чувствовала, что Лестер, сидящий по ту сторону прохода, не спускает с меня глаз. И мне это ничуть не нравилось. Я отложила книгу, прижалась лбом к стеклу.

– Короче, лошадь была неукротимая. Всегда клялась, что никому никогда не даст себя оседлать. Скакала по прериям одна, и ее грива и хвост развевались по ветру. Она была свободна, – я проглотила подступивший к горлу комок, попыталась говорить звонким, безмятежным голосом. Почему-то не получалось.

– Понятно, – пришел на помощь Родео, – а потом?..

Я вдохнула. Выдохнула. В автобусе, как мне казалось, было ужасно пусто, и эта пустота мешала мне сосредоточиться.

– А потом… А потом, как-то ночью, она бегала, и… и рядом с ней пролетел филин. И посмотрел на нее с высоты. Она бегала наперегонки со своей тенью, которую отбрасывала в лунном свете.

– Ого! Классный образ, Койот.

– И филин сказал… э-э-э… он сказал… Ну-у, он спросил у нее…

– И что он спросил?

Я подняла глаза на Родео. Он барабанил пальцами по рулю, тряс головой, слегка ерзал на сиденье. По его лицу блуждала легкая улыбка. Он всегда так себя вел, когда мы снова отправлялись в путь.

Я уставилась на него.

У меня появился друг. И мы только что расстались с ним. Мы только что уехали от него. Теперь я снова одна-одинешенька. Родео все это знает. Знает как свои пять пальцев. И посиживает, улыбаясь, подпрыгивая на сиденье, потряхивая башкой под музыку.

– Что он у нее спросил? – повторил он.

– И это, по-твоему, счастье? – спросила я у него. Голос у меня стал скрипучий – какой-то хриплый шепоток. Не знаю уж отчего.

Родео перестал подпрыгивать и барабанить. Нахмурившись, оглянулся на меня.

– А почему он задал ей такой вопрос?

Я раскрыла рот. Но прежде, чем я успела ответить, вмешался Лестер:

– Эй! Притормози, друг. Что-то случилось.

Взглянув туда, куда указывал Лестер, я увидела его.

Вслед за нами по парковке бежал Сальвадор. Все с тем же несчастным колпаком под мышкой. Бежал что есть мочи и махал нам свободной рукой.

Родео нажал на тормоз, автобус остановился, Сальвадор, пыхтя, подбежал.

Сердце у меня в груди выделывало безумные коленца, но я, не обращая на сердце никакого внимания, вскочила и, когда Родео открыл дверь, была уже на ступеньках у двери.

Сальвадор стоял передо мной. Его грудь поднималась и опускалась.

– Послушай, – сказал он, пыхтя. Я старалась что-то прочесть на его лице, но не могла. Лицо было сердитое, но, похоже, не из-за меня, и взволнованное, но непохоже, чтобы от радости, и я спросила: – Э-э, что случилось?

Он прищурился, посмотрел на меня нервно. И сказал: – Вы не могли бы нас, это самое, подвезти?

Сердце у меня оборвалось: ведь, когда Сальвадор подбежал, во мне, незаметно для меня, затеплилось что-то вроде надежды, но после его дурацкого вопроса надежда снова угасла. Я-то думала, он ко мне возвращается, но ему нужно просто доехать до гостиницы или еще куда-то.

– А-а. Конечно. Докуда?

Сальвадор покачал головой.

– Ты не поверишь, – сказал он, а я сказала: – Да ладно! Докуда? – а он качнул головой, отвел взгляд, а потом снова уставился на меня, и как-то хитро улыбнулся уголком рта, и сказал: – Это самое…. Ты когда-нибудь слышала про город Якима в штате Вашингтон?

Я охотно сказала бы, что осталась невозмутима, как скала.

Но нет. Не вполне. Брось, Койот, не юли – какая там невозмутимость.

Я так завизжала от радости, что горло заныло, и спрыгнула с подножки, чтобы обняться с Сальвадором. Типичные объятия «ну здравствуй еще раз и добро пожаловать к нам снова»: я его чуть не сшибла с ног.

Оказывается, насчет города Петоски в штате Мичиган я здорово ошибалась. Я его типа как даже люблю.

И оказывается, насчет прощаний я тоже ошибалась.

Самое лучшее прощание – это когда человека, с которым вы только что распрощались, все-таки удается прихватить с собой.

Глава двадцать пятая

И вот так, не успели мы опомниться, наш автобус снова наполнился людьми.

Родео впервые в жизни не стал задавать наши три коронных вопроса: подозреваю, потому что новая пассажирка присоединилась к тем, кто с нами уже ехал; этакая лазейка в законе. Сальвадор, миссис Вега и Консепсьон, сестра миссис Веги, поднялись на борт Яджер со всеми своими чемоданами, сумками и колпаком от колеса. Пока миссис Вега объясняла Родео и Лестеру, в чем дело, я затащила Сальвадора в свою комнату, чтобы выслушать его версию событий.

Мы присели на край кровати, и он рассказал все по порядку:

– В общем, это самое, все рухнуло, как поезд под откос.

– А что там с работой для твоей мамы?

– Не было никакой работы и быть не могло, – сказал Сальвадор, как сплюнул, весь почернев от гнева. – Это Крис говорил тете, что работа найдется, но Крис все наврал, и это ни для кого, кроме моей тети, не сюрприз: Крис всегда был вруном. И вот они заехали сюда, далеко на север, и тетя все спрашивает, где же работа, а Крис только врет и тянет резину, а потом сегодня утром она просыпается, а на тумбочке – какая-то дебильная записка от Криса: извини, мол, но я типа пока не готов к серьезным отношениям, для меня это слишком большая ответственность, как-то так… И он уехал, серьезно, уехал с концами, сел в свою машину и укатил, прихватил все свои вещи и почти все их общие деньги.

– Правда?

Он обжег меня взглядом.

– Неужели похоже, что я шучу? – рявкнул он, и я даже отшатнулась, но он цокнул языком, потупился и поскорее добавил: – Извини. Я просто, это самое, ошалел от злости.

– Нет-нет, я все понимаю. Дело дрянь, – я подхватила Айвана, который лежал, свернувшись клубком, в ногах кровати, и сунула Сальвадору. Айван глянул на меня так, будто вот-вот оскорбленно прижмет уши, но бунтовать не стал: кот у нас сговорчивый.

Сальвадор сидел, держа Айвана на коленях, почесывая его за ушком, Айван прижался к нему, замурлыкал, и я заметила, что Сальвадор уже меньше зажимается. Кототерапия – это вам не выдумки. С минуту я молчала – не мешала Айвану колдовать и исцелять. Потом продолжила расспросы:

– Ну а, э-э… Якима?

– А-а. В-общем, там и правда есть работа. Но это не через Криса уладилось. Тиа когда-то работала с одной женщиной, они сильно подружились, и, когда тут началось неладное, тиа позвонила ей. А эта женщина работает в гостинице в Якиме. Точнее, у них с мужем своя гостиница или как-то так. В общем, она говорит, что возьмет маму и тию на работу, стопроцентно. Надо только туда добраться. Прости меня: мы снова срываем твои планы.

Я ухмыльнулась, широко раскинув руки:

– Шутишь? Это как по заказу! Теперь у нас есть отмазка, чтобы въехать в штат Вашингтон!

Я почти ожидала, что Сальвадор тоже мне улыбнется и, например, ударится со мной кулаками, но он просто кивнул и опустил глаза, а я вспомнила, какие секреты он выкрикивал, и поняла: наверно, ему этот оборот событий не кажется таким уж чудесным. Я слегка пригасила свою улыбку и сказала: – Сальвадор, мне очень жаль, что у вас с мамой такое случилось, – а он посмотрел на меня с подозрением и переспросил: – Жаль? Ты случайно клятву не нарушаешь? – а я сказала: – Да нет, конечно, – а он кивнул и сказал: – Это хорошо, – и тогда мы оба согласились, что пора бы перекинуться в «Уно».

Родео всегда говорит, что вселенная стремится к равновесию. Я не уверена, что до конца понимаю, что это значит, слова Родео вообще частенько нелегко понять, но вот что я знаю точно: всего через несколько часов после плохих новостей про Криса, работу и все прочее вселенная подбросила нам еще одного пассажира, точнее пассажирку, и подбросила, несомненно, на позитивную чашу весов.

Ее звали Вэл, и я сейчас расскажу, как она затесалась в нашу компанию.

Весь тот долгий день мы ехали по Мичигану, по Верхнему полуострову. Тетя Сальвадора вызвалась три часа просидеть за рулем, и я подумала, что это ужасно любезно с ее стороны. Я долго сидела у кабины вместе с миссис Вегой, мы болтали и смеялись. Эти две сестры – еще и близкие подруги. Нарассказали мне уйму смешных историй про свое детство. Про то, какой скандал случился из-за кетчупа, выдавленного на белое платье для кинсеаньеры, а еще про то, как их мама случайно застала маму Сальвадора наедине с мальчиком. Они наотрез отказались посвящать меня в подробности этой истории, но смущенно порозовевшие щеки Эсперансы рассказали мне обо всем, что мне стоило знать. Приятно побыть в компании двух сестер, которые хорошо знают и любят друг дружку. А у Консепсьон еще и смех был особенный, я такого никогда не слышала: громкий, неожиданный, хулиганский. Когда она смеялась, я невольно начинала ржать сама, даже если не понимала, в чем соль шутки.[18]

Короче, в тот же вечер, когда мы пересекли Верхний полуостров, а потом кусок штата Висконсин, а потом въехали в Миннесоту, и уже темнело, и некоторые уже укладывались спать, мы заехали на заправку, чтобы напоить Яджер бензином. Приступ голода погнал меня в магазин, и я купила хот-дог с острым перцем: в этих лавочках они всегда жарятся на таких вертящихся кухонных плитах. Обожаю такие хот-доги. Дайте мне хот-дог с острым перцем и бутылку холодного «Скуэрта» (которую я, конечно, тоже купила), и я почувствую себя как в раю. Если честно, понятия не имею, на что должен походить вкус «Скуэрта», зато знаю, что это вкус идеальной прохлады – самое то, что требуется от прохладительного напитка.

Ее я увидела, когда уже возвращалась к Яджер и успела надкусить хот-дог на ходу.

А точнее, я ее услышала.

Она сидела на асфальте, прислонившись к стене магазина, и всхлипывала. Всего один тихий всхлип, но я расслышала и остановилась как вкопанная, а потом сделала шаг назад и встала перед ней.

Она была в рваных джинсах и черном худи, с кольцом в носу, а мне всегда казалось, что кольцо в носу – это невероятно круто. Когда я остановилась, она вскинула голову. Глаза у нее были красные.

– Случилось что-нибудь? – спросила я.

Она опустила ресницы, прищурилась, словно собиралась меня грубо отшить, но колючесть в ее взгляде продержалась недолго – как бы растворилась. Она широко раскрыла глаза, посмотрела в сторону – но я успела заметить в глазах слезы.

– Да, – ответила она срывающимся голосом.

– А в чем проблема? Ты как – стопом едешь?

Она растерянно моргнула:

– А это как?

Голос у нее был хриплый.

– Ну знаешь, автостоп. Когда ищешь, кто бы тебя подвез.

Ее глаза снова стали влажными:

– А-а. Наверно, да, стопом.

– А куда ты едешь?

Она снова пожала плечами, выдавила из себя глухой смешок, по которому было ясно, что ей вовсе не до смеха:

– Куда угодно.

– Ты что, сбежала из дома?

Она снова глухо хихикнула:

– Не совсем. Скорее выгнали.

– Выгнали? Из дома? Это как?

Она смерила меня испытующим взглядом и покачала головой:

– Ты не поймешь.

Я сделала глоток из бутылки:

– А ты попробуй объяснить.

Она шмыгнула носом, почесала шею, а потом сказала: – Мои родители только что узнали про меня одну вещь, а они не… не одобряют то, какая я на самом деле. Или, точнее, кто я.

– А кто же ты?

Девушка пару раз вздохнула и сказала срывающимся голосом: – Я лесбиянка.

Я ничего не сказала. По-моему, это вовсе не причина выгонять порядочных людей из их родного дома.

Но, когда кому-то тяжело, надо что-то делать. Доброта всегда уместна, как говорит Родео.

И тогда я поставила бутылку «Скуэрта» на бордюр, взяла хот-дог обеими руками, аккуратно разломила на две части и протянула половинку ей:

– Угощайся, если хочешь.

Она покосилась опасливо, но взяла.

– Осторожнее, – предостерегла я и уселась рядом. – Очень остро. Он с запеченным халапеньо.

Она откусила немножко, а я спросила: – Как тебя зовут?

Она ответила, жуя сосиску:

– Вэлери. – Прожевала, добавила: – Вэл.

– А меня зовут Койот. Рада познакомиться, – я протянула ей руку, и она ее пожала.

Девушка всхлипнула, откусила еще кусочек, и пока она жевала, я думала.

Вообще-то, само собой, я думала, что эту девушку надо подвезти. По-моему, будь ты кто угодно, но если видишь поздно вечером на заправке плачущую девушку, невольно понимаешь: надо ей чем-то помочь, насколько это в твоих силах. Взять хоть ту назойливую дамочку, которая позвонила насчет меня в полицию, когда Родео забыл меня на заправке и я познакомилась с Сальвадором. Правда, помощь бывает разная – своей помощью можно помочь, а можно и навредить, вот я и задумалась, смогу ли помочь Вэл так, чтобы ей это помогло. А еще эта самая деталь про родителей Вэл: как подумаю, у меня волосы дыбом встают, совсем как у Айвана шерсть, когда он видит собаку. Моя самая любимая тетя Джен, мамина сестра, – лесбиянка, а ее жена София – моя самая любимая… ну-у, наверно, тоже тетя, просто не кровная, и у меня руки тянутся к боксерским перчаткам, стоит подумать, что кто-то ненавидит Джен и Софию исключительно за то, кого они любят.

Но все же – и это тоже само собой – я не должна была предпринимать ничего, что может поломать мне график. Да, но если этой Вэл без разницы, куда ехать, мы не потеряем ни минуты, если выручим ее из беды и подвезем. И, кстати, если у нее есть водительские права, мы даже быстрее доедем туда, куда нужно мне.

Но – это уже третье «само собой»: у Родео есть правило насчет тех, кто сбежал из дома. Подвозить тех, кому еще не исполнилось восемнадцать, – не вариант, и причины самые веские – потому что существуют законы, полиция и тому подобное.

В общем, во время моего первого разговора с Вэл мозги у меня кипели от разных противоречивых «само собой».

– Сколько тебе лет? – спросила я.

Она смерила меня взглядом.

И сказала: – Д-девятнадцать…

– Девятнадцать? Гм. Что-то молодо выглядишь. И до сих пор живешь с родителями?

– Я учусь. Тут у нас в местном колледже. Ну, теперь придется бросить…

Я осмотрелась по сторонам. Заправка у федеральной трассы, много дальнобойщиков, жизнь кипит: машины вереницами подъезжают и снова отъезжают. И не все люди здесь были такими, среди которых можно без опаски оставить плачущую девушку, если вы понимаете, что я имею в виду. Я посмотрела на Вэл, сидящую на бетонной дорожке: глаза опухли от слез и деваться некуда – у нее больше нет дома.

Сколько же на свете печали.

Я выждала секунду, сделала глоток «Скуэрта», чтобы перебить вкус перца.

– Ну а хочешь поехать с нами?

Вэл прищурилась:

– С кем?

– Со мной и Родео. Вон наш автобус. У нас уже есть несколько пассажиров. Едем на запад, в штат Вашингтон, с заездом в Айдахо, в город Бойсе. Можем высадить тебя, где скажешь.

Вэл уставилась на автобус:

– Вы, ну-у-у, вы не… ненормальные какие-нибудь? С вами не опасно связываться?

– О, мы определенно ненормальные. Но не буйные: с нами тебе ничего не угрожает.

Она хихикнула. Склонила голову набок:

– Вообще-то я думала, что неплохо было бы двинуть в Сиэтл. У меня там двоюродная сестра живет, она классная.

– Как по заказу! Тебе судьба с нами ехать.

Вэл немного пожевала губу. Потом зажмурилась, снова открыла глаза, встала:

– Я согласна… наверно.

– Отлично. Но сначала я должна задать тебе несколько вопросов.

Одну минуту и три вопроса спустя Вэл поднималась вслед за мной по грязным ступенькам на борт Яджер. Родео, заступивший на смену у руля, поджал губы:

– Кто это?

– Наша новая попутчица, Родео, – сказала я, изо всех сил стараясь говорить уверенно и бодро.

Родео выдохнул через нос.

– Этот автобус, – сказал он тихо, чтобы не слышала Вэл, – дом, где живут два человека. – И показал два пальца, для наглядности. – Ты. И я. А теперь у нас на борту, – он огляделся в салоне, шевеля губами, подсчитывая, – семь человек. Семь, мишка-малышка. И один кот.

– Это да, – я воздела руки, – но автобус рассчитан на пятьдесят шесть человек, верно? – И поняла по лицу Родео, что это не лучший аргумент.

– Я уже задала ей три вопроса, – сказала я.

– Правда-правда?

– Правда-правда.

– Какое у нее любимое место? – спросил он, и я почуяла, что он меня проверяет, и, естественно, вскипела.

– Кухня ее бабушки, – сказала я с металлом в голосе: пусть знает, что я не одобряю, когда он подозревает меня во вранье. – Воскресным утром.

Родео поджал губы.

– Хороший ответ, – сказала я.

Родео еще минуту ломался, а потом кивнул: – Угу. Хороший. – Но затем, помотав головой, уставился сквозь стекло на парковку в сумерках: на весь этот мусор и неоновые огни.

Я помалкивала. Понимала, что его доброта на пределе и давить на него нельзя. К тому же я его хорошо знала. Я же знаю моего папу. Если дать ему время, доброта всякий раз берет верх.

И все произошло так, как я и ожидала.

Родео, не поднимаясь с кресла, обернулся. Заглянул в глаза Вэл. С таким видом, будто никуда не торопится, кротко, ласково. Посмотрел и улыбнулся – еле заметно, но все-таки улыбнулся, блеснув зубами.

И сказал, глядя прямо в глаза Вэл: – Здрасте. Как вас зовут?

Она откашлялась:

– Вэл. Вэл, сэр.

– Сколько вам лет, Вэл?

– Девятнадцать. В мае будет двадцать.

Родео кивнул:

– Хорошо. Можете называть меня Родео. Если вы голодны, еда вон там, в буфете.

Родео снова повернулся к лобовому стеклу, повернул ключ зажигания, и наша добрая старушка Яджер, зарокотав, ожила.

Я потащила Вэл за собой по салону, а она уставилась на меня, удивленно подняв брови.

– Что значит эта чертовщина? – прошептала она.

Я положила руку ей на плечо:

– Что тебя согласились подвезти. Выбирай себе место, Вэл. Устраивайся поудобнее.

Глава двадцать шестая

Оказалось, что Вэл, Сальвадор и я – одного поля ягоды. Три черничины из черничного маффина.

В тот первый вечер мы сыграли, наверно, не меньше дюжины партий в «Уно», пока нас не сморил сон.

Вэл была остроумная. На любой случай у нее был припасен анекдот, и рассказывала она их так, что я каждый раз помирала со смеху. Хотя она умела не только говорить, но и слушать. Она всегда таращила глаза и встречалась взглядом с тем, кто в этот момент говорил, и в зависимости от его слов то кивала, то качала головой, то делала удивленное лицо. К тому же она сказала про Айвана: «Таких красивых котов я в жизни не встречала» – и этим набрала себе дополнительные очки. Хорошая она оказалась, эта Вэл.

О чем мы только не разговаривали. О мечтах, надеждах и так далее. Даже Сальвадор с ней кое-чем поделился без утайки, а это много значит. Я рассказала ей все: про маму и сестер, и про аварию, и про все остальное, и про то, куда и зачем я сейчас еду, – правда, конечно, старалась говорить потише и втолковала ей, что при Родео об этом – ни слова, ни полслова. Когда я умолкла, она прослезилась, и мне стало слегка не по себе, но она ласково сжала мне руки, и это мне ужасно понравилось.

В тот вечер я много узнала о Вэл. Она поэт и надеется однажды переехать в Нью-Йорк. Одно время ей казалось, что она хочет стать актрисой, но в прошлом году она решила, что хочет поработать в издательстве, а со временем переключиться на собственные книги. Она считает, что только сумасшедшие едят яблочный пирог с мороженым. Ее любимая певица – Фиона Эппл, а если ее хорошенько рассмешить, она начинает как-то странно фыркать, и это просто умора и жутко обаятельно.[19]

В тот вечер я узнала кое-что и о Сальвадоре. Кое-что неожиданное. Кое-что хорошее. Мы почему-то разговорились о том, о чем сожалеем в своем прошлом. О том, что бы мы сделали по-другому, если бы судьба дала нам второй шанс, что мы могли бы сделать, что мы должны были бы сделать. Для Родео вести такие разговоры – абсолютно не вариант, и потому-то я страшно заинтересовалась.

– Меган, – сказала Вэл. – Она была такая крутая. Понимаете, не из тех «крутых», перед кем все заискивают, а крутая по-настоящему. Я в нее тайно влюбилась по уши. На всю жизнь. И мы с ней дружили. Но у меня не хватило смелости ей признаться. А теперь… Блин. Теперь я, скорее всего, никогда больше ее не увижу.

– Мрак, – сказала я, и Сальвадор кивнул.

– Ну а ты?.. – спросила она у меня.

Я ненадолго отвернулась к окну, всмотрелась в темноту, расцвеченную огоньками фар:

– Ну-у. С моим текущим сожалением пока неясно, чем дело кончится. Мне жаль, что я так долго тянула, не собралась вернуться за коробкой. Медлила, а теперь… вдруг я не успею ее забрать? Если успею, тогда… тогда, наверно, сожалеть будет не о чем. А вот если не успею… Если коробка пропадет навеки… – я осеклась. Вэл и Сальвадор повели себя тактично: сидели молча, давая мне возможность закончить фразу. Но я уже все сказала. Есть вещи, которые плохо удается выразить словами, и единственный способ их выразить, единственный и наилучший, – вообще их не высказывать.

– Ну, значит, мы должны постараться и успеть, – сказал Сальвадор. – Верно?

– Стопудово, – согласилась Вэл. – Живи так, чтобы ни о чем не жалеть, сестренка.

Вообще-то я понимала, что в слово «сестренка» Вэл никакого смысла не вложила: просто обращение такое, типа «бро» или «брат» между парнями. Я все понимала. И тем не менее… Поначалу мне самой было неясно, нравится ли мне, когда Вэл зовет меня «сестренкой», но через секунду я отбросила сомнения – просто взяла и решила, что мне это слышать нравится. Еще как нравится.

Я улыбнулась им обоим. Потом кивнула Сальвадору:

– Ну а ты?

Он покачал головой:

– Не-а.

– Как это «не-а»? Мы обе рассказали. Нет уж, Сальвадор, валяй, от нас-то не таись.

Сальвадор обжег меня взглядом, но я уже закусила удила:

– Нет, серьезно. Так нечестно. Сам понимаешь. Колись: хотя бы одно сожаление.

– Ну ладно, ладно, – вздохнул он. – Погоди секунду. – Встал, принялся, чем-то шурша, копаться в груде чемоданов и прочего багажа своей тети. Нашел то, что искал, вернулся, положил это на столик с нашими картами для «Уно».

У меня отвисла челюсть.

– Там лежит то, о чем я думаю? – спросила я.

Сальвадор кивнул. Открыл замки на твердом черном футляре, поднял крышку, вынул блестящую темно-коричневую скрипку.

– И ты умеешь на ней играть? – прошептала я.

– Ага, – ответил он как-то тихо и застенчиво.

– И как – хорошо получается?

Он пожал плечами. Но я все поняла без слов. Типичный жест «ты угадала у меня хорошо получается но я-то хвастаться не стану хоть режьте». Я усмехнулась в темноте. Ох уж этот Сальвадор. Тайный офигенный скрипач.

– Круто, – сказала Вэл. – И… о чем же ты сожалеешь?

Сальвадор провел пальцами по струнам скрипки – легонько-легонько, бесшумно, но так нежно, что чувствовалось, как он ее любит.

– Мама… Она никогда не слышала меня на сцене. То есть слышала, как я, это самое, дома занимаюсь, репетирую. У нас в Орландо есть такой типа молодежный оркестр, и я в нем играю… ну-у… раньше играл. Был первой скрипкой. Самым молодым первым скрипачом за всю историю оркестра. Но, когда мы давали концерты, мама всегда была занята – работа или еще что-нибудь. А тут… мы готовились к большому концерту. И я должен был солировать, и мое имя значилось в программе, и вообще. И знайте, я эту абракадабру выучил. Эта сольная партия у меня от зубов отскакивает. А мама уже договорилась насчет того, чтобы ее отпустили с работы. Она должна была наконец-то увидеть меня на сцене: софиты светят, в зале публика и вообще… Но тут… тут все это случилось, и нам пришлось уехать, и теперь, – он вздохнул, покачал головой. – Ну ладно, теперь чего уж… Это еще не конец света.

А в голосе Сальвадора слышалось, что он проиграл бой, потерял надежду. Слышалось, что для него это все-таки конец света.

– Мрак, – сказала я. – Да, брат, это полный облом.

– Облом обломов, серьезно, – кивнула Вэл, хлопнула Сальвадора по плечу – легко, по-товарищески, откинулась на спинку дивана. – А… а сыграй нам что-нибудь.

– Не-ет, – сказал он, бережно укладывая скрипку в футляр.

– Ну сыграй, а?

– Нет, – сказал он так твердо, что мы поняли: лучше не настаивать. – Нет настроения. Просто… депрессняк начинается, понимаете?

Сальвадор закрыл футляр, громко щелкнув замками:

– Устал я что-то. Пора на боковую.

– Да, – сказала Вэл с печальным вздохом. – Я тоже устала.

На том разговор и закончился. Наверно, так действует сожаление… это якорь, а не дирижабль. И якоря сожалений потянули нас на дно.

Я осталась сидеть одна в автобусе, качающемся из стороны в сторону, глядела в окно, на фары встречных машин.

Увидела, как Сальвадор прошел вперед, уселся рядом со своей мамой. И как она приобняла его, поцеловала в щеку, а он положил голову ей на плечо. Сколько ее знаю, она редко расправляет плечи – держится понуро, словно смирилась с поражением. По ночам она плакала. Я как-то слышала. Она плакала тайком от Сальвадора, пока он спал. Плакала тихонько, просто всхлипывала и иногда шумно вздыхала, но я-то слышала. И видела, как она утирает слезы. Конечно, Сальвадору я об этом не рассказала. Почти смешно, если вспомнить про секрет, который он выкрикнул, когда мы ехали на Чердаке. Почти смешно, что по ночам и он, и она плачут тайком друг от друга. Но, по большому счету, ничего смешного. Я подумала о том, какие они оба мужественные, какие сильные. И о том, сколько они намыкались: с его отцом и вообще. И о том, какая она смелая: уехать, все бросить, подвести черту под прежней жизнью. А потом обнаружить, что никакой работы в Сент-Луисе нет, а сестру бросил жених, а теперь ехать куда-то, где они никогда не бывали, ехать на авось – может, работа их все-таки дождется. Жизнь наносит им удар за ударом, но они не сдаются.

Им обоим совсем не помешала бы победа хоть в чем-нибудь. Они ее заслужили. Вселенная перед ними в долгу, рассудила я.

И, пока мы неслись сквозь ночь и на счетчике прибавлялись мили, в моей голове понемногу вызревала идея. И чем больше я ее обдумывала, тем больше она мне нравилась.

На коленях мурлыкал Айван, заглядывая мне в глаза. Я почесала ему спинку.

Шепнула: – А знаешь, Айван, по-моему, мы сможем это провернуть. – Улыбнулась ему, и он моргнул в знак согласия.

Я все думала и думала.

Ну хорошо, точнее, планировала.

Глава двадцать седьмая

Планировать пришлось немало, хотя план у меня был скромный, а еще пришлось уламывать Родео, но недолго, ведь затея была как раз в его вкусе. Было много разговоров шепотом – у меня с Лестером, у меня с Родео и, наверно, у Лестера с Родео тоже. Было много тюканья по экрану телефона: поиски объектов, проверка объектов, сверка графиков. Я взяла на себя арифметику: три раза, и еще разок, и еще разок подсчитала часы и мили. Сейчас ночь с понедельника на вторник. Осуществить план можно утром во вторник. Ровно за сутки до того, как я обязательно должна оказаться в родном городе. Лестер ведет автобус в ночную смену, и на этом мы выигрываем двенадцать часов. Двенадцать. Я вполне могу пожертвовать полчасика, чтобы выручить друга. Правда, при мысли об этом у меня живот сводило от волнения, но ничего – я выдержу.

Шептались и планировали мы всю ночь, пока Сальвадор спал. Но когда мы въехали в город Биллингс, штат Монтана, все детали были проработаны. Правда, многое зависело от чистого везения, и все мы понимали, что из-за любой мелочи затея накроется медным тазом, но решились рискнуть.

Началось все за завтраком. Мы свернули к закусочной, которую Лестер заранее выбрал по интернету. Все выползли из автобуса, заказали завтрак, расположились за несколькими столиками.

И никто не заметил, как Родео выскользнул из закусочной и нырнул за угол.

Все завтракали, болтали, ходили в туалет, а мы с Лестером всячески тормозили, тянули время и убеждали других не торопиться. Минуты шли, почти все уже покончили с завтраком, мы с Лестером начали нервно переглядываться.

И вот, наконец, когда другие уже нетерпеливо ерзали, явился Родео. Он шагал легкой беспечной походкой, но, если присмотреться, слегка запыхался.

Я взглядом спросила его: «Удалось?» Он тут же незаметно для всех подмигнул мне своим волшебным глазом. И мне пришлось поскорее набить рот яичницей, чтобы скрыть улыбку. Дело в шляпе!

Мы все забрались в автобус, Родео завел мотор, и Яджер нас повезла. Но не в сторону автострады.

Мы пересекли парковку из конца в конец, свернули в какой-то проулок и выехали на другую парковку, побольше.

Родео подогнал Яджер к задворкам большого здания из красного кирпича. Мусорные баки, погрузочная рампа, какие-то двухстворчатые двери без табличек – и больше ничего. Ни вывесок, ни других машин, совсем ничего. Родео поставил автобус на ручник, заглушил мотор, Лестер выскочил, побежал к зданию и мигом юркнул внутрь. Все остальные просто сидели, поглядывая то на пустую парковку, то на Родео.

– Что мы тут делаем? – спросил Сальвадор.

Родео, словно не услышав, демонстративно зевнул и потянулся.

Прикинув, что Лестер уже много чего успел, я встала и пошла к кабине. Пару раз хорошенько встряхнула Колокол Судного дня, обернулась ко всем, откашлялась:

– Леди и джентльмены. Мы все время в пути, все время куда-то едем без передышки. Поэтому мы с Родео и Лестером решили кое-что организовать. Чтобы вы, э-э, развеялись.

– Небольшой концерт, – добавил Родео, широко раскинув руки, – который укрепит ваш дух и настроит на волну вселенской гармонии.

– Пойдемте, – сказала я и повела всех к двухстворчатым дверям. Они были распахнуты настежь, их подпирали кирпичи; я усмехнулась, вспомнив наше первое совещание с Лестером и Родео.

– Если дверь двухстворчатая, я, наверно, смогу вас туда провести, – сказал Лестер, а я спросила: – Как? – а Лестер ответил: – Я работал в самых разных барах и театрах. Знаю одну хитрость: как открыть чуть ли не любую двухстворчатую дверь, если только она старой конструкции и не закрыта на цепочку. Потому-то в барах их и закрывают на цепочки, – а я спросила, сгорая от нетерпения: – И в чем же хитрость? – а Лестер погрозил мне пальцем и сказал: – Ну-ну. Тебе я не скажу, – а потом обернулся к Родео и сказал: – Но тебе скажу.

Мы оказались во мраке. Я остановилась, моргая, перед глазами маячили блики оттого, что я только что была на свету, и тут нас откуда-то окликнул Лестер: – Шагайте вперед, все спокойно, – и я, шаркая, пошла дальше и услышала за спиной шаги остальных.

Пол был бетонный, гладкий, казалось, отполированный. Из мрака проступили какие-то призрачные контуры, что-то закутанное в ткань, свисающие с потолка канаты. Было слышно, как Лестер чем-то шуршит – делает то, что ему поручено.

– Готово, пойду наверх, к пульту, – сказал он мне вполголоса. – Аппарат осталось только включить. Просто иди вперед, через пять метров уткнешься в занавес и выйдешь из-за него.

– Ясно.

Бетонный пол сменился скрипучим деревянным. Пригнувшись, я прошла под свисающим канатом, вытянула руки вперед, нащупала плотный бархат. Так я продвигалась, водя ладонями по материи, пока не добралась до бреши посерединке, между двумя половинками занавеса.

Дождалась, пока меня нагонят остальные.

– Отлично, ребята, – сказала я. – Все за мной. – И раздвинула тяжелые половинки занавеса.

Мы стояли на сцене, разглядывали темный, совершенно пустой зрительный зал с креслами, обитыми красной тканью. Прямо перед нами, в центре сцены, была стойка с одним-единственным микрофоном.

– А как же… – спросила было Консепсьон, но в этот миг невидимый нам Лестер, должно быть, наконец-то отыскал нужный выключатель, потому что один софит загорелся и вокруг микрофона возник круг яркого света. Я знала, что Лестер где-то «в будке», как он выразился, – там, откуда можно включать свет на сцене, настраивать звук и тому подобное. На нашу скромную затею работает весь его богатый опыт музыканта.

– Ребята, вон, с левой стороны, ступеньки, – сказал Родео расслабленно и беспечно. – Идите в зал, усаживайтесь в первом ряду. – Родео подошел ко мне поближе и шепнул: – Во-он там я ее положил, у рояля. – Я кивнула, прекрасно понимая, что он имеет в виду.

Остальные спустились гуськом по ступенькам и, скрипя креслами, расселись.

Зал был большой. Человек двести там поместились бы запросто. В глубине, за последним рядом кресел, двухстворчатые двери, соединяющие зал с фойе. Двери стояли настежь, и открывался вид на высокие стеклянные двери, ведущие на парковку перед главным входом.

Я подошла к микрофону, сощурилась от яркого света. Откашлялась. Около минуты мялась: разволновалась ни с того ни с сего. Когда пять лет живешь в автобусе и вся твоя компания – один нелюдимый хиппи, у тебя не слишком много возможностей попрактиковаться в публичных выступлениях.

– Здравствуйте, – выдавила я из себя, наконец, и поежилась: мой голос прямо-таки взревел, усиленный колонками. – Дорогие попутчики, добро пожаловать в Центр исполнительских искусств в Биллингсе. Мы приготовили для вас маленький… э-э… сюрприз из области культуры. Устраивайтесь поудобнее и наслаждайтесь.

Софит светил так ярко, что я еле различала лица в зале. Как мне показалось, почти все были озадачены.

Я набрала в грудь воздуха. Теперь самое страшное. Этап, на котором все может сорваться.

– Э-э-э… Сальвадор Вега, поднимитесь, пожалуйста, на сцену.

Даже сквозь ослепительный свет я увидела, как челюсть у Сальвадора отвисла, а глаза превратились в щелки. Увидела, как его мама изумленно обернулась к нему.

Сальвадор не шевелился.

– Сальвадор Вега, – повторила я, и мой голос предательски пискнул и чуть-чуть сорвался, – поднимитесь на сцену, ну пожалуйста?

Сальвадор не шевелился.

Все мои усилия насмарку. Эпик фейл.

Но тут я увидела, что миссис Вега толкнула его в бок локтем. Довольно сильно толкнула, между прочим. До меня донесся ее тихий голос: – Иди, михо.

И голос Вэл я тоже услышала, а он у нее пронзительный, даже когда она не кричит: – Иди, чел.

И он встал.

Покачал головой, стиснул зубы, сжал кулаки, но встал и пошел к сцене.

Я попятилась к роялю, увидела: да, она здесь, в укромном месте, куда ее спрятал Родео, пока мы все жевали завтрак. Я открыла замки. Бережно вынула ее. Достала смычок. И встретила Сальвадора у лестницы, ведущей на сцену.

И протянула ему скрипку.

– Койот, – сказал он тихим, дрожащим и определенно неприветливым голосом. Взглянул серьезно-серьезно.

– Знаю, – сказала я торопливо, смягчив тон. – Со стороны выглядит красиво, но я сама знаю, что тут много чего не так, как полагается. Навязать тебе это без спросу – нехорошо. Но на тебя никто не давит. Ты кое о чем сожалел. И мы даем тебе шанс. Не захочешь – ничего страшного. Я могу что-нибудь сбацать на укулеле, а Родео мигом сбегает за своей гитарой: его хлебом не корми, дай поиграть. Мы можем выступить вместо тебя. Все путем, – я перевела дух, придвинулась поближе. – В общем. Прости, что мы расставили тебе ловушку. Но… Если тебе нужен шанс сыграть это соло для мамы: на сцене, с софитами, перед публикой, то… это он, – я сунула ему в руки скрипку. Руки взяли скрипку непринужденным, привычным движением.

Он посмотрел на инструмент. Потом на публику в зале. Потом на меня.

– Я с тобой еще поквитаюсь, – сказал он. Но не сунул мне скрипку. И не пошел обратно в зал.

Нервно сглотнул. Так нервно, что я видела, как движется кадык на его тощей шее. – А песня как называется? – спросила я.

– Чего?

– Песня, которую ты будешь играть. Как она называется?

– А-а. Это самое, Соната номер два. Для скрипки. Соль минор. Соната Генделя.

– Ага, – я повернулась, пошла обратно к микрофону, но Сальвадор схватил меня за руку:

– Койот, она, это самое… длится целых десять минут.

Я улыбнулась:

– Тогда давай начнем поскорее.

Я вышла к микрофону:

– Встречаем Сальвадора Вегу из Орландо, штат Флорида, где он был первой скрипкой в… – я осеклась, посмотрела на него, стоявшего в полумраке рядом.

– В Молодежном оркестре Орландо, – пробурчал Сальвадор.

– Где он был первой скрипкой в Молодежном оркестре Орландо, – договорила я. – Сегодня он сыграет для вас Сонату номер два. Для скрипки. Соль минор. Сонату Генделя, – я широко раскинула руки, поклонилась. На одну-две секунды повисла неловкая пауза.

Я снова придвинулась к микрофону:

– Сейчас полагается хлопать.

И все захлопали, и я вышла из круга света и прошла мимо Сальвадора, а он был все еще довольно бледный и пялился на меня довольно кровожадно. Я хлопнула его по плечу мимоходом и шепнула: – Живи так, чтоб ни о чем не жалеть, брат.

Я спустилась в зал, села на первое место в первом ряду, с краю. Вэл, сидевшая в середине ряда вместе с остальными, тут же вскочила, перебежала ко мне, плюхнулась рядом. Она широко улыбнулась, подняла кулак, и мы ударились кулаками, а потом откинулись на спинки кресел, чтобы послушать музыку.

Сальвадор подошел к микрофону. Не стану врать: по нему было видно, что он весь на нервах. Он попробовал улыбнуться публике, но улыбки надолго не хватило. Несколько раз провел смычком по струнам, покрутил какие-то большие болты на грифе скрипки, настраивая ее как полагается. Я была потрясена: надо же, умеет настраивать скрипку на слух.

Потом он прижал скрипку к шее, приблизился к микрофону и, держа смычок на струнах, вдохнул всей грудью и собрался уже начать… но помедлил. И подался вперед, чуть ли не припав губами к микрофону. И уставился на одного человека в первом ряду.

И сказал: – Es para ti, Mamá[20].

Я увидела боковым зрением, что миссис Вега утирает глаза платком.

Ох уж этот Сальвадор.

И тут он заиграл.

И музыка полилась из деревянной скрипочки в его руках, закружилась в воздухе, наполнила полутемный зал.

Тут несложно было бы впасть в поэтическое настроение, восторженно наговорить с три короба, как красиво он играл, какой гипнотической была музыка и как она нас заворожила. И, конечно, все это было бы правдой. Он действительно играл красиво. И музыка была гипнотическая. И мы все сидели завороженно – так здорово все получилось. Все правда.

Но обычно говорить такие слова – только время попусту тратить. Потому что никакие слова, никакая поэзия не могут передать, каково было сидеть там и слушать, как этот самый Сальвадор играет на этой самой скрипочке. Это было просто нечто.

Родео говорит, что любое место под открытым небом может быть церковью, потому что среди природы всегда можно ощутить присутствие бога.

Ну, в общем, в тот день мы с Родео, похоже, обнаружили, что присутствие бога можно ощутить и в помещении.

Сальвадор был в заношенной майке, дырявых джинсах и пляжных шлепанцах. Но, скажу я вам, в эти минуты он был так красив, что элегантный фрак и тысячедолларовые туфли были ему без надобности. Ох уж этот Сальвадор – на той сцене он смотрелся героем. А играл как ангел. Да, не только его музыка – чудо, но и сам Сальвадор тоже нечто.

Боже мой. Этот парень умеет играть. На сцене он выразил музыкой не только свои заветные чувства. Но и мои тоже.

А теперь напомню вам, что песня, как предупредил Сальвадор, длилась десять минут.

И вот на что я буду досадовать всю жизнь – так это на то, что мне удалось наслаждаться ею только четыре минуты.

Потому что на пятой минуте Вэл оглянулась. И вздрогнула. И толкнула локтем меня, и я тоже оглянулась.

Посмотрела в глубь зала, мимо последнего ряда кресел, еще дальше, в приоткрытые двери. Перевела взгляд с фойе на стеклянные двери главного входа в Центр исполнительских искусств.

И разглядела охранника, который, приставив ко лбу руку козырьком, заглядывал в стеклянные двери, а другой рукой нащупывал в связке нужный ключ.

Глава двадцать восьмая

Я обомлела. Но лишь на секунду. И тут же принялась действовать.

Вскочила и побежала к стеклянным дверям. Старалась не топать, пригнулась – не стоит отвлекать Сальвадора и его публику. Услышала за спиной шорох, оглянулась: Вэл бежит со мной. Обрадовалась. Мы только вчера познакомились, но я уже понимала, что с таким человеком, как Вэл, можно идти в разведку.

Мы выскочили в тот самый момент, когда охранник управился с замками главного входа и решительным шагом вошел внутрь. Я двинулась ему навстречу, а Вэл сообразила прикрыть дверь в зал, отрезав нас от всей этой прекрасной музыки.

– Что вы здесь делаете? – требовательно спросил охранник, надвигаясь на нас. Спросил во весь голос, с подозрением.

– Тсс! – сказала я. – Тише!

Если честно, я просто хотела, чтобы этот тип не шумел, не прерывал волшебство в зале. Но я заговорила резко, чуть ли не командирским тоном, и знаете, что случилось: этот невольный командирский тон сразу создал атмосферу, которая была нам на руку.

Потому что этот тип действительно примолк. Рот у него закрылся, глаза удивленно расширились.

Он был молодой. Бледный, с гладкими щеками, ему было лет двадцать, максимум двадцать один. Перед нами был не какой-нибудь прожженный, убеленный сединами следователь.

Вэл быстро поняла, с кем мы имеем дело. Встала рядом со мной, плечом к плечу, когда он, уже тише и вежливее, повторил: – Что вы здесь делаете? – А Вэл ответила молниеносно: – А вы что здесь делаете?

Охранник захлопал глазами:

– Я, э-э-э, я…

– Вы мешаете, вот что вы делаете, – прервала его Вэл. Махнула рукой за спину. – У нас там сейчас идет важное прослушивание.

Охранник облизал губы и недоуменно поднял брови:

– Какое прослушивание? По графику ничего не запланировано, и мне никто не говорил, что будет…

– Важное прослушивание. Я, кажется, вам уже сказала. Прослушивание у моего брата, он поступает в Джульярдскую школу в Нью-Йорке. Экзаменатор специально прилетел сюда, чтобы его послушать.[21]

Охранник аж задохнулся. В отчаянии посмотрел на меня, потом опять на Вэл. Но надо отдать ему должное: он не собирался отступаться, хотя Вэл явно была ему не по зубам.

– А вам, э-э… вам разрешили сюда войти?

– А вы как думаете: вошли бы мы сюда, если бы нам не разрешили?

– Значит, вы говорите, что все это, э-э-э, согласовано с…

– Да-да. Естественно. Все согласовано с директором.

Вообще-то я прекрасно знала, что Вэл вешает ему лапшу на уши и стреляет вслепую. Но по Вэл это было нисколечко не заметно. Голос у нее был спокойный, уверенный и жуть какой сердитый. Ничто не говорило о том, что Вэл грозят серьезные неприятности. Нет, Вэл создавала впечатление, что это у охранника будут неприятности, и очень-очень серьезные.

Великолепно разыграно.

Но все равно ход был рискованный. У меня пересохло во рту, в подмышки словно впились раскаленные колючки. Охранник сощурился, недоверчиво разглядывая Вэл. Потом заговорил:

– Вы согласовали это с миссис Маршалл? Она разрешила?

– Ну конечно. Она сейчас там, – сказала Вэл, кивнув на закрытую дверь позади нас. – Если хотите, обождите, поговорите с ней после прослушивания, но я бы на вашем месте не стала врываться прямо сейчас. Она иногда может… да вы сами знаете…

Еще один рискованный ход. Еще один выстрел вслепую.

Но охранник кивнул.

И пробормотал: – О да. Еще бы мне не знать.

Вэл стреляла вслепую, наугад, но всякий раз попадала в яблочко.

И тут Вэл, словно ничего не случилось, моментально подобрела.

– Послушайте, – сказала она, и голос у нее стал нежный, ласковый, – мне очень жаль, что вас не предупредили. Мы все организовали в последнюю минуту. Но, пожалуйста, не срывайте его выступление. Для него это единственный шанс.

Охранник расслабился – это было видно по его осанке. Несколько раз перевел дух, успокаиваясь, торопливо утер лоб. У него прямо камень с души свалился оттого, что Вэл по какой-то загадочной причине сменила гнев на милость. Я едва удержалась от улыбки.

– Значит, это ваш автобус стоит у служебного входа? – спросил он.

Вэл захлопала глазами.

– А чей же еще? – сказала она после секундной паузы. – Мы из… из Монтанской музыкальной консерватории. Это частная школа. Очень, э-э, престижная.

– И вы все там учитесь? – спросил он с легким сомнением. Покосился на кольцо в носу Вэл, на мои замурзанные шорты-карго и босые ноги.

Вэл только рассмеялась – громко, раскованно, запрокинув голову. И даже игриво хлопнула охранника по плечу:

– А вы как думаете? Кто еще станет разъезжать на школьном автобусе?

Охранник хмыкнул, повел бровями. Заулыбался, засмеялся вместе с Вэл, тряхнул головой.

– Ну да, ну да, – сказал он со смешком. – И правда, кто еще?

Меня так и подмывало встрять и заявить, что вообще-то на школьных автобусах разъезжают не только школьники, а самые разные интересные люди, заслуживающие полного доверия, но я рассудила, что это возражение не ко времени и не к месту.

– Ну хорошо, ну-у… В общем, извините за вторжение, – сказал он.

– Вы просто выполняли свою работу, – заверила его Вэл, воздев руки, широко улыбаясь.

Охранник попятился к главному входу, открыл дверь.

– Надеюсь, ваш брат туда поступит, – сказал он, улыбаясь Вэл.

– О-о, спасибо, – откликнулась она.

Но тут охранник замер на пороге. Сдвинул брови:

– Но… если это такое важное прослушивание, почему он так одет? Я же заметил: он в джинсах и какой-то старой…

– Извините, что? – выпалила Вэл, и ее голос снова стал едким, как кислота, обжигающим, как пламя, и острым, как нож.

Охранник снова вытаращил глаза:

– Я… э-э… я просто хотел сказать, он одет…

– Извините, что? – повторила Вэл, повысив голос, подогрев грозные нотки еще на несколько градусов.

– В общем… в общем…

– Извините, что? – она шагнула к нему, сжав кулаки, склонив голову набок. Типа «да что вы говорите, просто ушам своим не верю!». Я бы тоже не поверила.

Охранник поперхнулся словами:

– Н-нет, н-нет, я ничего… Просто… желаю вам удачи. Извините.

И с этими словами вышел из здания. И дверь за ним закрылась, и он еще секунду стоял там, моргая, глядя на Вэл. А потом повернулся к нам спиной и стремительно удалился.

Мы проводили его взглядами: он почти бежал к служебной машине.

– Слышь, Вэл, – сказала я вполголоса.

– Да?

– По-моему, зря ты раздумала быть актрисой.

Она фыркнула:

– Спасибо.

– Это было потрясающе. Особенно финал. По-моему, если бы ты попросила, он бы даже ключи тебе отдал.

Вэл ухмыльнулась:

– Это «Извините, что?» – два волшебных слова. Срабатывает, наверно, в трех случаях из четырех. Если говоришь: «Извините, что?» – вредным, хамским тоном и повторяешь снова и снова, повышая голос, перед тобой все типа как капитулируют.

– Надо запомнить.

Охранник все еще сидел в машине. Уезжать не торопился.

– А знаешь, – сказала я, – он, возможно, еще сообразит, что к чему.

– Угу.

– Пора сматываться.

– Угу.

Мы с Вэл вошли в зал в тот самый момент, когда Сальвадор сыграл последнюю, звенящую ноту. Публика в первом ряду вскочила, устроила овацию.

Сальвадор, стоя на сцене в джинсах и старой майке, отвесил глубокий поклон. Миссис Вега утирала слезы. И Консепсьон тоже. Я перехватила взгляд Лестера: он, ослепительно улыбаясь, аплодировал в застекленной будке в глубине зала. Я сказала ему глазами: «У нас проблема средней степени серьезности», и поманила его, и он подошел.

Мы с Вэл попросили всех поскорее выйти через служебный вход – настоятельно, но стараясь никого не нервировать, чтобы не испортить атмосферу счастья. Сальвадор буквально сиял. Они с мамой вышли последними. Она взбежала на сцену, и они долго стояли в свете софита, крепко обнявшись, а все остальные тихонько прошли мимо них гуськом и оказались на задворках здания.

Сколько же на свете счастья.

Когда мы выехали с парковки, все сидели тихо. Мне кажется, в наших сердцах еще пульсировала эхом музыка Сальвадора, и с ней никому не хотелось расставаться.

Пока я устраивалась на сиденье поудобнее, держа на коленях Айвана, а в руках книжку, Сальвадор, сидевший впереди рядом с мамой, обернулся. Заглянул мне в лицо своими серьезными глазами и сказал: – Спасибо. – Какой же он был тихий и чинный. Я сказала: – Да ладно, я ничего особенного не сделала, – а он покачал головой и сказал: – Нет, сделала, – а я сказала: – Сальвадор, играешь ты просто отлично, – а он заскромничал, пожал плечами, но потом самодовольно ухмыльнулся и сказал: – Ну да, а как иначе, – и мы оба улыбнулись, а потом он добавил: – Койот Санрайз, мы стопудово доставим тебя домой вовремя, – и повернулся ко мне спиной, и на том разговор закончился.

Приятный был момент. Правда-правда. В тот момент все шло как по маслу.

А потом, ну естественно, все пошло наперекосяк. Все на свете идет наперекосяк, дайте только время. Особенно тайные планы.

Глава двадцать девятая

Мы провели на трассе каких-то жалких полчаса – и все хорошее как отрезало. За рулем сидел Родео. С тех самых пор, как мы отъехали от концертного зала, он как в рот воды набрал. Я вроде как заметила его скованность и напряжение – мимика и жесты не врут, заметила, но тут же забыла: у меня было хорошо на душе оттого, что с Сальвадором, его мамой и скрипкой все получилось идеально. Однако нельзя было не обратить внимания, когда где-то в глуши, посреди Монтаны, Родео ни с того ни с сего затормозил и съехал на обочину автострады.

И заглушил мотор. И выдернул ключ из замка зажигания. Обернулся ко мне, сидевшей во втором ряду. Заглянул мне в глаза. И спросил:

– Куда мы едем, Койот?

Автобус погрузился в молчание. Я заметила краешком глаза, что Лестер затаился и навострил уши. Сальвадор, сидевший впереди меня, застыл как истукан.

Я нервно пожевала губами:

– В Бьютт, чтобы съесть сэндвич со свин…

– Койот, – оборвал меня Родео, – куда мы едем? Не смей мне врать.

Я чуть не поперхнулась: такого я от него ну никак не ожидала. Мы не разговариваем друг с другом так резко – мы с Родео. И вранье – это не в нашем стиле. Ну, по крайней мере, вранье вслух. Ну, по крайней мере, не в моем стиле. Ну, по крайней мере, до недавних пор.

– Ничего я не вру, – соврала я. – Мы едем в Бьютт, чтобы поесть сэндвичей со свиными отбивными.

Родео моргнул. Вдохнул. Выдохнул. Все это – не спуская с меня глаз. Покачал головой.

– Да-а? – спросил он, и его голос стал каким-то ужасающим коктейлем из усталости, печали, обиды, горечи и гнева. – Тогда почему после звонка бабушке ты ведешь себя так странно? Почему, стоит нам ненадолго остановиться, тебе не терпится вернуться на трассу? Почему ты собиралась бросить Сальвадора и его маму на обочине? И почему… почему Сальвадор только что сказал тебе, что доставит тебя домой вовремя? Почему, Койот?

После этих слов Родео Сальвадор опустил голову. Лестер шумно вздохнул – типа «ой-ой-ой, начинается».

Я раскрыла рот. И тут же снова закрыла.

Час пробил. И во многом я была к этому готова. Более чем готова. Когда Родео повернулся ко мне и потребовал сказать правду, в моей душе что-то вскрикнуло: «Только не это!», но другой внутренний голос шепнул: «Слава богу, наконец-то».

Я вскинула голову. Заставила себя смотреть ему прямо в лицо, не пряча глаза. И сказала ему правду.

Глава тридцатая

– Родео, – сказала я ласково, но твердо, – нам надо вернуться домой.

Его лицо заледенело. В один миг. Спорим, вы никогда в жизни не видели, чтобы что-то так быстро превращалось в лед. Я увидела, что Родео ушел в себя и опустил на глазах шторы – взял и сбежал от меня в свою внутреннюю бездну.

– Койот, – сказал он каким-то погасшим и усталым голосом, почти сердито. – Мы и так дома.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Нам надо вернуться. В Поплин-Спрингс.

Он покачал головой, его глаза превратились в щелки:

– Койот, это не вариант. Сама знаешь.

– Извини, Родео. Сейчас это – «вариант». Мы должны вернуться.

Он даже не заерзал, не пошевелился, но, клянусь, съежился, иссох, не сходя с места, превратился в руины. В его глазах, его необыкновенных глазах, была боль. Словно я дала ему пощечину. И настороженность тоже – словно он не допустит, чтобы я ударила его снова.

– Бабушка больна? – спросил он, пряча глаза.

Я уже собиралась соврать – заявить: «Вот-вот, она умирает!» По-моему, после этого даже Родео сдался бы немедля. Но мне, думаю, надоело врать.

– Нет, – ответила я. – Она здорова. Дело в Сэмпсоновском парке.

Он снова поднял глаза, с любопытством склонил голову набок.

– Его вырубают. Весь целиком. Перекопают и заасфальтируют.

Родео покачал головой. Слегка расправил плечи, но напряженность не уходила:

– Что ж, плюшечка моя, мне очень жаль. Симпатичный маленький парк. Но при чем тут мы?

Теперь самое трудное. Я должна потревожить целый клубок «не вариантов», заговорить о куче всего, о чем нельзя говорить, произнести вслух несколько имен, которые мы давно договорились – договорились, не обменявшись ни словом, – не произносить вслух. Я вскрою могилы, разбужу призраков. Потревожу старые раны.

– Двадцать первого мая, пять лет назад, – сказала я.

Он снова уставился в сторону:

– Как-как?

– Двадцать первого мая. Пять лет назад. Пять с небольшим. В тот день Аве исполнилось одиннадцать.

От этих слов его передернуло. Когда я произнесла имя моей старшей сестры. Ава и ее длинные волосы, Ава и ее широкая улыбка, Ава и ее громкий смех, Ава и ее надгробие с ангелом.

Родео покачал головой:

– Черт, Койот, как ты мо…

– Мы пошли в парк. Я. Ава. Мама. Роза.

От этих слов он весь скукожился, зажмурился. Скривился, точно я расплющила ему молотком большой палец. Скривился, когда я произнесла имя моей младшей сестры. Розы, которая смешно отплясывала танцы своего собственного изобретения, Розы, которая слишком громко подпевала песням, не зная слов, Розы, которая, чтобы не заснуть, щипала себя за шею, Розы, которая лежит рядом с Авой, под надгробием с птичками.

– Прости, – прошептала я. И продолжила: – Ты тогда был на работе. Мы сделали коробку памяти, все вчетвером. Каждая выбрала что-то важное, чтобы в нее положить. Наши фотографии. Рисунки. Записки, письма. Поделки. Пряди волос. Все это мы сложили в старую железную коробку, с которой раньше играли в кассу. Отнесли в парк и закопали. Там, в закоулке, под деревьями. Притащили большой камень и положили сверху. Мы собирались через десять лет прийти и откопать ее, порыться в воспоминаниях. Мы дали клятву, что придем. Я дала клятву. Но потом… – я умолкла: мой голос потерялся в океане разбитых стекол. И все же момент был не тот, чтобы делать паузы и теряться в океанах горя. – Но через пять дней… их не стало.

Последние слова повисли в воздухе надолго, и ими было сказано все, но очень о многом умалчивалось.

Родео сидел понурившись, закрыв глаза. Слегка раскачивался взад-вперед.

– А теперь осталась только я. А парк вырубают. И эти деревья раздавят бульдозерами. Но коробку памяти они у меня не отнимут. Она моя. И мы едем домой, чтобы ее забрать. Она – все, что у меня есть.

Родео покачал головой.

– Нет, – сказал он. И повторил: – Нет.

Он встал: встал, сжав кулаки, но глядя не так, словно лезет в драку, а умоляюще.

– У тебя нет этой коробки. Она уже пропала, Койот. Была да сплыла. Да и не нужна она тебе. Разве можно жить прошлым – это не жизнь! Вот наша жизнь, Койот, – она здесь и сейчас. Вот наша жизнь. Вот наш дом. Вот все, что у нас есть, и это прекрасно, потому что нам больше ничего не надо. Возвращаться – это не по-нашему. Мы не возвращаемся назад. Никогда. Мы движемся вперед.

Всю эту жалкую речь Родео произнес с таким видом, будто это не пустые слова, будто разговор окончен. Но ни одна клеточка ни в моем теле, ни в моей душе не дрогнула.

– Я знаю, тебе не хочется возвращаться, – сказала я, и по моему голосу было понятно, что уступать я не намерена. Я говорила без злобы, однако твердо – я не собиралась умоляюще брать Родео за ручку и посылать ему воздушные поцелуи. – Но мы едем. Мы едем, Родео. Говори что хочешь, мне все равно. Я эту коробку не брошу, не допущу, чтобы она пропала безвозвратно. А если ты меня не отвезешь, поеду на попутках. Клянусь, возьму и поеду.

– Давай позвоним бабушке, – сказал Родео. – Пусть она туда сходит, отыщет коробку и хранит ее, пока…

– Нет. Нет. Это не ее коробка. Это не ее воспоминания. Это не ее мама, и не ее сестры, и не ее клятва. Это все мое. Мое, Родео. Мне нужна эта коробка. И я хочу ее забрать. Хочу откопать эту коробку: я ведь обещала. Я ведь обещала маме. И я ее откопаю.

Родео резко тряхнул головой, хотел было что-то сказать, но я не дала ему вымолвить ни слова.

– Не хочешь – не въезжай в город, это необязательно. Остановишь автобус у окраины, я дальше дойду пешком. Мне все равно. Но сейчас ты сядешь за руль, – сказала я, указывая на сиденье, – и отвезешь меня домой. Или я поеду на попутках и доберусь сама. Но я еду. И надеюсь, что ты меня отвезешь.

Лестер кашлянул. Лестер, который по зову сердца ехал на другой конец страны:

– Послушай, брат, я могу остаться с вами. В Бойсе я еще успею. Мы можем высадить тебя где-нибудь в соседнем городе, и я ее отвезу. Брат, это важное дело.

Родео посмотрел на него:

– Ты знал?

Лестер пожал плечами.

Потом заговорил Сальвадор. Сальвадор, старавшийся уберечь от бед маму, а она – уберечь его:

– Соглашайтесь, сэр. Ей нужна эта коробка.

Родео, моргая, посмотрел на него влажными глазами.

– Да-да! – вмешалась Вэл. – Вы должны ей разрешить. – Вэл, чьи родители не хотели, чтобы она была такой, какая есть, но она все равно не сдавалась.

– Родео, – сказала Эсперанса Вега. Эсперанса Вега, которая много знала о хороших и плохих сторонах жизни и всеми силами старалась, чтобы жизнь поворачивалась к ее сыну хорошей, а не плохой стороной, – вы же хороший человек. Так сделайте это, потому что вы хороший. Ради дочери.

Все эти голоса прозвучали один за другим. Это было что-то. Это было невероятно. На секунду мне показалось, что у меня есть семья.

Я встала, шагнула к Родео. Подошла к нему близко-близко, почти вплотную. А он стоял, стараясь не смотреть на меня.

– Что ты всегда говоришь про других, про всех остальных, кого мы видим вокруг? Что в жизни они – только пассажиры. Что едут они, прицепившись к чужим машинам, движутся, куда кривая вывезет. Что люди должны очнуться от спячки и взять судьбу в свои руки. Ну а я разве не человек? Ты составил все эти списки «не вариантов», Родео, и я с ними считалась. А теперь мой черед. Не возвращаться? Потерять коробку? Это не вариант, Родео. Так считаю я.

Я придвинулась еще ближе, задрала голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Глаза были как у раненого, но Родео не отвернулся. Наши взгляды скрестились.

– Пожалуйста, Родео, – сказала я шепотом, тихо-тихо, едва слышно.

Так мы стояли, глаза в глаза, несколько секунд.

– Не знаю, – сказал он наконец хрипло, – не знаю, продержусь ли я до конца пути. Не знаю, хватит ли у меня сил, птичка.

– Ничего, Родео. У меня сил хватит. Хватит на нас обоих. Не волнуйся о том, сможешь ли ты довезти меня до конца пути. Об этом волноваться еще рано. Просто пока езжай, не останавливайся. Дорога в тысячу ли начинается с одного шага, верно? Ты ведь сможешь, Родео, правда? Ты сможешь ехать без остановок? Сможешь ради меня? Ты ведь меня любишь, правда? Так сделай это ради меня. Отвези меня домой. В первый и последний раз. Потому что ты меня любишь.

А что Родео? Он тихо вздохнул, весь дрожа. Судорожно сглотнул и попятился, положил руку на спинку водительского кресла. Снова опустил глаза, задумчиво сморщил лоб. Я прямо видела борьбу в его сердце.

Он закрыл глаза, снова открыл, заглянул в мои глаза, даже сумел сложить губы в слабой, призрачной улыбке… и кивнул. Кивнул в знак согласия, и моя душа запела, но я хотела большего.

– Я хочу услышать, как ты это скажешь вслух, – проговорила я мягко, однако совесть меня все равно мучила. Сказать такое – все равно что пнуть побитую собаку. Но мне нужно было убедиться.

Он захлопал глазами, но снова кивнул.

– Я тебя отвезу, – сказал он хрипло, устало. – Я отвезу тебя туда.

– Скажи, что обещаешь, – настаивала я, опасаясь, что он потом найдет какую-нибудь лазейку, хоть это обычно не в его стиле.

Он вскинул голову, посмотрел на меня прямо, ясными глазами:

– Обещаю тебе, Койот. Я отвезу тебя туда.

Я не могла ничего с собой поделать. По моему лицу, хотя момент был не самый веселый, расплылась широкая улыбка. Не злорадная – просто радостная. Ехать на попутках мне вовсе не хотелось. На дорогах хватает настоящих ненормальных.

Родео еще раз кивнул, а потом потер глаза, повернулся, сел за руль, разбудил Яджер, и она с рокотом вернулась к жизни.

Я устроилась на прежнем месте. На соседнее сиденье вспрыгнул Айван, и я от радости начала его тискать.

– Да, – вспомнила я, – мы должны туда попасть завтра утром, никак не позже, так что поднажми.

Он вскинул голову:

– Завтра утром? Мишка-малышка, мы сейчас в Монтане. Разве мы успеем…

– От Биллингса, штат Монтана, с заездом в Бойсе, штат Айдахо, примерно семнадцать часов езды до Поплин-Спрингс, штат Вашингтон, – сказала я, глядя на часы над лобовым стеклом. Если Родео думает, что я ничего заранее не подсчитала, он глубоко ошибается. – У нас есть примерно двадцать четыре часа на дорогу. Плевое дело. Но выезжать уже пора. Дай по газам, старик.

Родео долго смотрел на меня. Разок покачал головой.

А потом дал по газам.

Глава тридцать первая

Я могла бы предположить, что решение Родео отвезти меня домой после пяти лет упрямства – единственное судьбоносное решение, которое было принято в нашем автобусе в тот день, но тогда я бы ошиблась. Потому что, когда мы провели в пути еще три с лишним часа, Лестер Вашингтон тоже пересмотрел свои взгляды на жизнь – пересмотрел круто, совершил умопомрачительный вираж.

Лестер вел автобус. Мы все еще ехали по Монтане. Я сидела позади него, читала, обливалась потом, стараясь не думать о том, что должна буду сделать завтра.

Мы остановились заправиться, снова выехали, но не успели толком разогнаться, как Лестер включил поворотник и направил Яджер к выезду с автострады. Все по плану: я знала, что пора свернуть налево, на дорогу до Бойсе.

Мы поднялись на эстакаду, которая вела к нужному выезду. Там висел светофор. А за ним одна дорога вела налево, другая направо, а если никуда не сворачивать, окажешься на эстакаде, ведущей обратно на автостраду.

Яджер, дернувшись, остановилась: на светофоре горел красный. Я снова уткнулась в книгу, нашла место, на котором прервала чтение, стала читать дальше.

И так я читала, читала, читала…

И в какой-то момент вроде как сообразила, что мы стоим на светофоре ужасно долго.

Едва это до меня дошло, я услышала: вокруг засигналили.

Я подняла глаза. Автобус не двигался. Лестер сидел, сложив руки на руле. На светофоре горел зеленый. А мы не трогались с места.

– Зеленый, – сказала я и опять уставилась в книгу. И… и ничего: автобус не рванулся вперед, не взревел.

– Лестер! На светофоре зеленый! – сказала я, пощелкав пальцами.

Ничего. Точнее, почти ничего. Плечи Лестера приподнялись и поникли – от глубокого вздоха.

Машины за нами заверещали еще громче.

Я уронила книгу, влезла на сиденье с ногами, подалась вперед, чтобы рассмотреть лицо Лестера.

Вид нормальный. В смысле, не похоже, что у него инсульт, разрыв сердца или еще что-то такое, и вообще он дышит и не спит. Но лицо серьезное. Зубы стиснуты. Глаза как щелки. Губы крепко сжаты.

– Эй! – сказала я. – Лестер! На светофоре зеленый, слышишь? По-моему, те, кто едет за нами, – они, ну, надеются, что ты тронешься с места. И поскорее.

– Вон та дорога, – сказал Лестер, по-прежнему глядя вперед, но указывая рукой влево, – ведет в Бойсе.

– Ну-у… отлично, – сказала я. Вы же знаете, туда-то мы и направлялись.

Автобус не трогался. Лестер не двигался, не объяснял ничего – вообще ничего.

– Ну так… туда мы и едем, верно?

И тогда Лестер еще раз вздохнул. И выпустил руль. М-да, не самый лучший способ тронуться с места. Лестер обернулся ко мне:

– Не знаю, подруга.

– Но там же Тэмми, – сказала я, а он сказал: – Вот именно, – и его глаза налились слезами, а я сказала: – Ой, – и тут подошел Родео, которого этот хор сигналов разбудил даже под грудой одеял, и спросил: – Здорово, чувак, что случилось?

Но Лестер ничего не ответил Родео. Он смотрел мне в глаза.

– Ты нашла для Сальвадора концертный зал, чтобы он мог сыграть на скрипке для мамы, – сказал он.

– Ну да, нашла.

– Потому что для него это было важно, – продолжал Лестер, – а значит, это было важно и для тебя.

– Ну да, наверно, – сказала я, оглядываясь на машины, которые нам сигналили.

– Так поступают друзья, – сказал Лестер.

– Ну-у, да, верно. Но… послушай, ты не хотел бы обсудить это, пока мы будем ехать? Или, может, нам стоило бы свернуть на обочину?

В ответ он сказал только: – И ей тоже следовало бы так поступать.

– Кому? – спросила я, а Родео тихо ответил вместо Лестера: – Тэмми, – а я сказала: – А-а. А-а-а…

– Это ведь и есть любовь? Дорожить тем, чем дорожит другой, потому что этот человек тебе дорог. И стараться, чтобы этот человек был счастлив. Правда ведь? – спросил Лестер.

– Ну-у… ну да, наверно, а что?

– Ей следовало бы помогать мне взламывать двери. Или включать микрофон. Или, самое малое, сидеть в первом ряду, – он отвернулся, покачал головой, снова перевел взгляд на меня. – Но ей не следовало брать на себя работу охранника. Ей не следовало выгонять меня из зала. В нашей безумной затее Тэмми могла бы взять на себя любую роль, но только не роль охранника.

Он кивнул сам себе. Шмыгнул носом. Снова взялся за руль.

Я облегченно выдохнула. Но он снова уронил руки. Вот черт! Я закусила губу. На светофоре снова загорелся красный, но сигналы позади нас не умолкали.

– Но знаешь что? Если Тэмми – прирожденный охранник, если у нее характер такой, это не зазорно. Тот парень просто выполняет свою работу. Кормит семью. Охраняет объект. Если Тэмми – охранник, то я не должен взламывать двери. Правда ведь?

– Да, правда, – пробормотал рядом со мной Родео.

Лестер выдохнул: неспешно, освобождая легкие. Покосился на Родео, снова уставился на меня.

– Сальвадор не может жениться на девушке, которая по характеру охранник, – прошептал он. – А девушка-охранник не может выйти замуж за Сальвадора.

Родео кивнул: – В точку, чувак. – Но я огорошенно спросила: – Погоди, как-как?..

Загорелся зеленый свет. Лестер кивнул мне, решительно оттопырив губы. Нажал на газ, и Яджер понеслась вперед.

Понеслась прямо. Чтобы вернуться на ту автостраду, с которой мы только что съехали. Не свернула на дорогу до Бойсе.

– Ничего себе, – сказал Родео. – Ты уверен, брат?

– Да. Да, – первое «да» прозвучало тихо и не без сомнения, второе – тоже тихо, но не без уверенности.

Лестер достал из кармана рубашки телефон, сунул мне:

– Позвони Тэмми. Открой «Контакты», она там есть.

Я пролистала список, нашла Тэмми. Нажала на иконку с зеленым телефоном, зазвучали длинные гудки, я протянула телефон Лестеру, но он, покачав головой, сказал: – Не могу. Давай ты с ней поговоришь.

– Извини, что? – сказала я. Но не сварливо, не таким голосом, как Вэл охраннику, и волшебные слова не сработали.

– Я не могу, подруга. Мне нужно, чтобы с ней поговорила ты.

– Ты хочешь, чтобы я порвала с твоей девушкой? Э-э-э… ни за что.

– Да ты ей просто…

Но Лестера прервал голос Тэмми: слабый, скрипучий, он доносился из телефона в моей руке, вытянутой в сторону Лестера:

– Привет, милый, как дела? Ты уже близко?

Я поглядела на телефон. Поглядела на Лестера.

Он посмотрел на меня умоляюще. Произнес одними губами: «Пожалуйста».

Я хлестнула его взглядом – мол, «как ты вообще посмел», – но поднесла телефон к уху.

– Милый? – повторила Тэмми.

Я вздохнула:

– Это не милый. Это… в общем… Койот.

– Кто-кто?

– Это непринципиально. Но Лестер попросил меня вам позвонить.

– А-а. Все в порядке?

– Да. Ну-у, почти. Я хочу сказать, пока в порядке. Но через минуту, может быть…

Как-то у меня не очень получалось поддерживать разговор. В свою защиту скажу, что я еще никогда ни с кем не рвала отношений.

– Что происходит? Лестер здесь?

– Да-да, но он за рулем, он не может сейчас говорить.

– Койот, – зашептал Лестер – хорошо еще, что решил меня выручить. – Скажи ей, что я ее люблю.

Я поглядела на него косо: странное начало для объявления о разрыве отношений. Но все-таки хоть какая-то подсказка.

И я повиновалась: – Он говорит, что он вас любит.

– Хорошо. И я его тоже.

– И она тебя тоже, – шепнула я Лестеру.

– Я не приеду в Бойсе, – прошептал он в ответ.

– Но… он не приедет в Бойсе.

– Что-о? Почему?

– Что-о? Почему? – повторила я.

– Потому что я тебя люблю, – прошептал он.

– Потому что он вас любит.

– Что-что, повтори?

– Что-что, повтори?

– Я ее люблю. Но мы не будем счастливы вместе. У нас просто ничего не получится. Так что я не приеду.

– Он вас любит. Но вы не будете счастливы вместе. У вас просто ничего не получится. Так что… Он не приедет.

На том конце воцарилось молчание: довольно долгое и довольно напряженное, как мне показалось.

– Нет. – Вот что она в конце концов сказала. Я раскрыла рот. И снова закрыла. Не знала, как тут реагировать. – Нет. Он этого не сделает. Как он может… Рвать со мной отношения. По телефону. Через какую-то малявку. Нет.

Лестер посмотрел на меня, дожидаясь пересказа.

Я пожала плечами:

– Она говорит «нет».

Он скривился:

– Скажи ей, что я ее люблю.

Я покачала головой: – Ты это уже говорил. Придумай что-нибудь другое.

– Ох. Скажи ей, что я прошу прощения.

– Он просит прощения.

– И я хочу, чтобы она была счастлива.

– И он хочет, чтобы вы были счастливы.

– Потому что я ее люблю.

– Потому что он вас любит.

– Но я не буду счастлив без музыки. А она не будет счастлива с музыкантом.

– Но он не будет счастлив без своей музыки. А вы не будете счастливы с музыкантом.

Я услышала в телефоне тяжелые вздохи. Такие бывают, когда плачешь.

– Я и сама знаю. Знаю. Но я же его люблю. Очень-очень. По-настоящему.

Голос у нее был несчастный, обиженный, и мне стало стыдно за то, что я когда-то думала про Тэмми плохо.

– Но она тебя любит. По-настоящему. Очень.

Глаза Лестера снова налились слезами, губы задрожали. Я слегка засомневалась, что ему стоит сейчас управлять автобусом.

– Я тоже ее люблю. Вот почему мы должны так поступить. Силы нашей любви должно хватить на то, чтобы расстаться.

– Он вас тоже любит. Вот почему вы оба должны так поступить. Силы вашей любви – вас обоих – должно хватить на то, чтобы расстаться.

Тэмми всхлипнула:

– Господи ты боже мой. Какие дурацкие слова.

– Ага, – согласилась я. – Типа того.

– Но, может, в них есть своя правда.

– Ага.

Телефон долго, прерывисто дышал.

– Господи, какой кошмар.

– Я знаю, Тэмми. Я вам сочувствую.

– Вообще-то я, наверно, предчувствовала, к чему все идет. Просто не хотела верить. Потому что я его так сильно люблю. Но… тут, наверно… иногда можешь любить так сильно, что можешь не замечать всего, что между вами идет наперекосяк? Понимаешь, о чем я?

Я подумала о Родео, сидящем по ту сторону прохода:

– Да. Еще как понимаю.

– О чем вы разговариваете? – встрял Лестер, но я насупилась – мол, не твое дело, поднесла палец к губам.

– Ну а он как это переносит? Он выдержит?

– По-моему, да. В смысле, он из-за всего этого сильно переживает. Но, по-моему, он выдержит.

– Слава богу.

– О чем вы разговариваете? – чуть-чуть повысил голос Лестер.

– Тихо! – прошипела я ему. – Я говорю по телефону!

– Ты не могла бы за ним присмотреть? Подбадривай его, хорошо?

– Конечно. А вы, Тэмми, вы-то выдержите?

– Ох, наверно, да. Немножко поплачу, конечно. Но ничего, у меня тут есть друзья. Я хочу лишь, чтобы он был счастлив.

– Он тоже хочет, чтобы вы были счастливы.

– Знаю. Он всегда старался, чтобы я была счастлива. Наверно, он все это время слишком много заботился о том, чтобы я была счастлива, и слишком мало – о своем счастье.

– Ага.

– О своем счастье надо заботиться самим, понимаешь? – сказала Тэмми. – Мы все заботимся. И ничего дурного в этом нет.

– Что… что… происходит? – почти заорал Лестер. Это было уже на грани, почти грубо. Я прикрыла ухо свободной рукой, повернулась к нему спиной.

– Вы правы. Как же вы правы, Тэмми, – сказала я и вздохнула. – Я только начинаю это понимать, дошла своим умом.

– Вот и хорошо. Это важно понять. Особенно нам, девушкам.

– Точно-точно.

Тэмми вздохнула: шумно, тяжело, всей грудью:

– В общем, скажи ему, что он может звонить мне всегда, когда захочет. Я всегда подставлю ему плечо.

– Хорошо, скажу. Я уверена, он тоже.

– Спасибо. Прощай.

– Прощайте, Тэмми. Берегите себя.

И мы обе закончили разговор.

Я снова обернулась к Лестеру, а он отвел глаза от дороги, спросил меня взглядом: «Ну?» и приоткрыл рот, собираясь что-то сказать.

– Она сказала: «Прощай», Лестер, – сказала я, протягивая ему телефон. Он взял его и так и остался сидеть с разинутым ртом.

Я минутку поразмыслила над всем услышанным. Тэмми подбросила мне много тем для размышления. Боже мой, до чего же все сложно в жизни. Иногда так сразу и не поймешь, кто ты – охранник, скрипач или друг скрипача, а может, вообще персонаж совсем другой истории. Когда Тэмми просила Лестера бросить музыку, она что же, думала только о себе? Или, наоборот, это Лестер думает только о себе, потому что выбрал музыку, а не Тэмми? А Родео – он что, думает только о себе, ведь он ни за что не хотел везти меня домой? Или я думаю только о себе, ведь я заставляю его туда вернуться?

Ни с того ни с сего на глазах выступили жгучие слезы. Я подумала, что просто хочу всем счастья. Пусть все будут счастливы – и Лестер, и Тэмми, и Сальвадор, и его мама, и его тетя, и Вэл, и я, и Родео. Но как же трудно этого достичь, когда у каждого из нас в груди бьется сердце: громкое, сильное, но как же его легко разбить.

Я встала и пошла в свою комнату.

Навалилась усталость.

И еще кое-что: мы уже почти приехали домой. И мне стало ужас как страшно.

Глава тридцать вторая

Вообще-то пробуждения бывают самыми разными. Приятными, когда неспешно, без усилий всплываешь из пучины сновидений и, проснувшись, обнаруживаешь: ты уютно лежишь в теплой постели, с котом под боком. Бывают рождественские пробуждения, и деньрожденные пробуждения, и пробуждения от запаха жарящегося бекона. Все это хорошие пробуждения.

Но бывают и плохие.

Взять хоть пробуждение Родео, когда Айван расцарапал его до крови, а мои руки зловеще тянулись к его шее. Или еще бывает, просыпаешься от того, что тебя тошнит. Со мной такое однажды было, когда я в Техасе отравилась бургером из бизона. Приятного мало.

Но я вынуждена сказать, что в тот же день, когда я порвала отношения с Тэмми, я открыла, что бывают плохие пробуждения еще невиданного калибра.

По-моему, самое плохое пробуждение – в автобусе, который потерял управление и все быстрее разгоняется, а в салоне полно народу, и все вопят, плачут в три ручья и молят бога о спасении.

Когда все это началось, я крепко спала. Блаженно похрапывала, но чей-то вопль «Иисусе, спаси нас!» разбудил меня наполовину, а нестройный хор других воплей (одни были благочестивые, другие богохульные) – окончательно, и не успела я, охнув, привстать на постели, как раздались рыдания и причитания – все, какие только на свете бывают, а автобус то вздрагивал подо мной, то метался из стороны в сторону. Потом он резко накренился, чуть не сбросив меня с кровати на пол, и, должна признаться, я чуть не описалась.

Я вскочила, откинула занавеску и увидела, что на борту старушки Яджер творится черт-те что.

Было это, на наше счастье, днем, при ярком свете солнца. Так что это душераздирающее зрелище хотя бы не скрывалось во мраке.

Мы катились с горки, причем довольно крутой. Со всех сторон были высокие, поросшие соснами холмы. Деревья расплывались в глазах, потому что мы мчались со скоростью… ой, даже не знаю, миль двести в час. Нет, конечно, такого быть не может, но, когда тебя везет Яджер, скорость чуть выше шестидесяти миль уже ощущается как двести. А в тот момент скорость была точно больше шестидесяти, намного больше.

За рулем сидела Консепсьон. Даже с другого конца автобуса я увидела, что она напряженно склонилась к рулю, вцепившись в него мертвой хваткой. Ее визг был самым монотонным – звонкий, пронзительный, размеренный, вроде воя сирены.

Рядом с ней на корточках сидел Родео: махал руками, вопил. От его обычной философской безмятежности не осталось и следа. Позади них стоял Лестер, тоже кричал, тоже жестикулировал, суетился не меньше Родео.

На меня во весь опор летело размытое серое пятно. Оказалось, Айван: уши прижаты, глаза вытаращены, шерсть дыбом. Я думала, он бежит ко мне, но он юркнул между ног и забрался под кровать. Что ж, резонно.

Другие подробности я разглядеть не успела, потому что Яджер снова эффектно накренилась и я рухнула на пол, поперхнувшись своим «ох». Встряхнула головой, встала на четвереньки, широко расставляя руки и ноги – старалась восстановить равновесие. Подумала, что передвигаться на двух ногах безрассудно и бесперспективно, так что к кабине я отправилась ползком, пробираясь мимо попутчиков. Прямо-таки экскурсия по музею ужасов.

Вначале я проползла мимо миссис Веги. Она сидела с закрытыми глазами, вцепившись в диван, и шевелила губами – наверно, молилась. Так настойчиво уговаривала бога, что и не заметила, как я проскользнула мимо.

Следующей мне попалась Вэл, неподвижно, вытаращив глаза, сидевшая на Троне. Она тоже вопила – хорошо, не вопила, а скорее причитала: «Ох боже мой, боже мой, боже мой!», обливаясь слезами. Миновав ее, я вползла в проход между сиденьями.

Сальвадор – ни дать ни взять серфингист – стоял на полпути к кабине: не сидел, а стоял, но все-таки не в полный рост, держался за кресла по обе стороны прохода и оглушительно орал. Он выкрикивал что-то, похожее скорее на набор звуков, чем на слова, но если это и были слова, то, спорим на что хотите, не такие, которые я стала бы повторять при бабушке.

Яджер снова качнулась так нервно, что я завалилась набок. Книги лавиной посыпались с полок, и я услышала, что как минимум один помидорный куст вывалился из горшка и бухнулся на пол.

– В чем дело? – закричала я и схватилась за кресло, подтянувшись повыше, встала на одно колено.

Сальвадор обернулся. Глаза у него были как шарики для пинг-понга.

– Койот! – завизжал он. Теперь он забыл, что должен быть крутым. – Не вставай!

– В чем дело?!

И Сальвадор объяснил мне, в чем дело.

Вообще-то новости, совсем как пробуждения, бывают плохими и хорошими. А еще бывают новости из разряда «полный кошмар». Короче, Сальвадор сообщил мне новость, которая определенно относилась к этому третьему разряду.

– Тормоза отказали! Автобусом невозможно управлять!

Я уже года два не ела бургеров из мяса бизона, но, когда Сальвадор сообщил мне эту новость, меня чуть не стошнило. Я уставилась на Родео, который пытался, как мог, помочь Консепсьон.

Я снова поползла вперед, переваливаясь с боку на бок вместе с автобусом. Сальвадор стоял, широко расставив ноги, и я проползла у него между ног, надеясь, что, в отличие от меня, нервы у него крепкие и, следовательно, штаны сухие.

– Ты куда? – спросил он.

Я хотела было ответить, но не смогла произнести ни звука. Просто поползла дальше.

По правде сказать, я ужасно перепугалась. У меня засосало под ложечкой, мышцы свело, легкие налились свинцом, сердце стучало, как барабан, перед глазами все плыло, и я… я хотела к папе. Я просто хотела к папе.

Но мне не разрешалось произносить это слово. Это запрещенное слово, не вариант.

Так что я помалкивала и ползла к Родео.

Он оглянулся через плечо, увидел меня.

– Держись, пчелка! – закричал он. – И не вставай! – И снова уставился вперед, и я тоже.

И почти пожалела, что сделала это.

Мы прямо-таки летели по автостраде. Обгоняли другие машины, обходя их то слева, то справа, – вот отчего автобус так кренился и вилял. Другие водители не могли знать, что мы несемся без тормозов, вот и не удосуживались съехать на обочину, когда мы нагоняли их, и тогда Консепсьон приходилось резко выворачивать руль и объезжать их, беспрерывно сигналя, – надо же было их как-то предостеречь.

Наверно, для них это было нечто: едешь себе по шоссе, никого не трогаешь, и вдруг мимо тебя, словно болид на автогонках, проносится старый дребезжащий школьный автобус, а в нем полно народу, и все орут.

Да уж, на нас такими глазами смотрели…

Но меня не беспокоило, как на нас смотрят. Меня беспокоили две фуры впереди по курсу, одна в левом ряду, другая в правом: они, считай, блокировали нам дорогу. Мы их стремительно нагоняли.

– Люди! – сказала Консепсьон, на время прекратив визжать. – Есть идеи? Что мне делать?!

– Сигналь что есть мочи! – закричал Лестер, и, хотя Консепсьон и так сигналила, она вообще перестала отпускать клаксон, и получилось долгое-долгое отчаянное «би-и-и-и-и-и-и-и».

Но дальнобойщики то ли нас не слышали, то ли не могли вовремя перестроиться. Они шли голова к голове, и зазор между ними был не шире тридцати сантиметров.

– А если по встречке? – закричал Родео, и Консепсьон на полной скорости пересекла двойную сплошную, но тут же охнула и вернулась обратно, чуть не столкнувшись с вереницей встречных машин.

– Глухо! – заорала она. – Вся дорога забита!

До фур оставалось совсем немного. Еще четыре секунды – и мы в них врежемся.

– Иисусе, помоги мне! – завопила Консепсьон, глядя на небо. Потом вывернула руль в другую сторону, вправо. Мы с ревом пронеслись поперек рядов, и, когда я увидела, что задумала Консепсьон, мое сердце чуть не выпрыгнуло наружу через горло. Она направила Яджер прямо на обочину, и теперь правые колеса мяли сорняки и плющили грязь, а задняя часть фуры промелькнула, клянусь, в сантиметре от нас – по крайней мере, мне так показалось.

Теперь Яджер тряслась и раскачивалась еще пуще, и сзади снова послышались крики, молитвы и рыдания.

Поскольку мчались мы с неприличной, ужасающей скоростью, нам не пришлось долго ехать по обочине; хоть какая-то положительная сторона этого страшного кошмара.

Едва мы обогнали фуру, Консепсьон вывернула руль, возвращаясь на асфальт.

– Туда! – крикнул Родео, указывая вперед. И мы все увидели, что вдали автострада спускается на равнину и начинается отличный длинный прямой участок.

Это было спасение.

Но от него нас отделяли не меньше мили дорожного полотна, множество других машин и один довольно резкий левый поворот.

– Ты молодчина, – выдохнул Лестер, потрепав Консепсьон по плечу. – Отлично справляешься.

Мы перестраивались то влево, то вправо, играли в шашки, как это называется, неслись, неслись, неслись к этому благословенному равнинному участку впереди.

Вот и место, где все четыре полосы – две наши и две встречные – автострады сворачивали налево. Мы ехали в левом ряду, дорога впереди была свободна. Прорвемся! Надо только вписаться в поворот, обогнать еще пару машин, а там автобус сам постепенно сбросит скорость.

Но тут. Ох, без «но тут» не обходится почти никогда.

Легковушка впереди нас – а она ехала в правом ряду и никому не мешала – решила обогнать другую. И, само собой, перестроилась в левый ряд. Ну, знаете, в тот, по которому неслись сломя голову мы.

Лестер сказал пару слов: повторять я их не стану, но в тот миг была с ним совершенно согласна.

Консепсьон взяла правее – решила снова попробовать смертельный трюк с проездом по обочине. В прошлый раз выгорело ведь?

Но в прошлый раз на обочине не было фургона – фургона на домкрате, без одного колеса.

В районе кабины прозвучало еще несколько нехороших слов. Просто сами собой слетели с языка. Возможно, даже с моего.

Мы снова взяли влево, но оба ряда были заняты. Мы все знали, что теперь придется сделать.

– Иисусе, помоги нам! – крикнула я, чтобы Консепсьон не отвлекалась от дороги.

Мы перестроились в соседний ряд. В тот, по которому полагалось ехать в противоположном направлении.

Ряд был свободен.

Навстречу ехал красный пикап, но до него оставалось еще довольно далеко. При нашей-то скорости наверняка успеем обогнать машину и вернуться в свой ряд еще до встречи с пикапом.

– Молодчина, Консепсьон, – подбадривал Родео.

Мы поравнялись с машиной, которую обгоняли, в тот самый миг, когда она обгоняла машину в правом ряду.

Наш капот поравнялся с ее задним бампером, затем – с задними дверцами, затем – с водителем, который тупил в телефон и даже не заметил, что мимо прокрался гигантский ярко-желтый школьный автобус.

Затем наш нос миновал капот той машины, и она оказалась за нами. Прорвались.

Но тут мы, конечно же, напоролись на еще одно «но тут».

Красный пикап приближался.

– Бери вправо, – сказал Родео.

– Не могу, – отозвалась Консепсьон, стиснув зубы.

– Вправо, – сказал Лестер.

– Не могу! – огрызнулась Консепсьон. – Мы его пока не обогнали! Никак не обгоним!

Мы втроем обернулись посмотреть на то, что она видела в зеркале заднего вида.

Машина, чей водитель тупил в телефон, не отдалялась на безопасное расстояние. А ехала вровень с нами.

– Он что, поднажал? – закричала я.

– Нет! – ответил Лестер. – Это мы едем медленнее!

И верно. С горки мы уже съехали. Уклон закончился, и наша сумасшедшая скорость снижалась.

– Дай по газам! – завопила я.

И после всей нервотрепки из-за того, что мы мчимся слишком быстро, всех молитв о том, чтобы мы остановились, Консепсьон вдавила педаль газа в пол.

Мотор Яджер протестующе зачихал, набирая обороты, но повиновался.

Мы рванули вперед.

Водитель с телефоном оказался вровень с нашим хвостом. Красный пикап летел нам в лоб. Консепсьон еще раз сверилась с зеркалом заднего вида и резко вывернула руль вправо. Мы вылетели со встречки и вернулись на свою полосу шоссе, а Консепсьон взяла курс на крайний правый ряд, отпустила педаль газа, и мы чуть-чуть сбавили ход, и еще чуть-чуть, а потом нам попался съезд с автострады с чудесной длинной крутой эстакадой, которая уходила вверх. Консепсьон свернула на нее, и теперь, поднимаясь в гору, мы двигались уже не очень резво, а когда скорость упала до, наверно, скорости велосипеда, Консепсьон съехала на обочину, и там-то мы, слава тебе господи, остановились, и как же это было прекрасно.

Консепсьон схватилась за рычаг коробки передач и поставила его на нейтралку. Затянула ручной тормоз. Повернула ключ, заглушила мотор.

Все мы еще несколько секунд сидели, стояли или полустояли на карачках там, где были: переводили дух, пыхтели, уговаривали свои сердца биться не так сильно.

Родео выпрямился. Шумно выдохнул.

Обернулся к остальным. Было слышно, что миссис Вега продолжает молиться, а Вэл – всхлипывать.

Родео смотрел на всех поочередно, и его бледное лицо постепенно приобретало естественный цвет. Уставился на меня, нахмурился, схватил с кресла одеяло, протянул мне.

– Закутайся в него, пташка, – сказал он тихо, и я сообразила, что выскочила из комнаты второпях, даже не вспомнив об одежде. Я стояла в одной футболке и трусах перед Сальвадором и всем миром и в любой другой момент испытала бы шесть разных сортов стыда, но в этот момент у меня было только одно чувство: «Я жива и страшно благодарна судьбе». Я просто взяла у Родео одеяло, повязала его на талии и думать забыла. Оглянулась на Сальвадора, но он демонстративно смотрел не на меня, а в окно, – по-моему, очень благородно, по-джентльменски.

Родео наколдовал на своем лице слабую, нервную полуулыбку.

– Что ж, мы показали хорошее время. Кому еще нужна санитарная остановка?

Глава тридцать третья

Родео выполз из-под брюха Яджер. Его рубашка и руки были черны от машинного масла. На лбу красовалось темное пятно.

Я, Сальвадор, Вэл и Лестер стояли на обочине, дожидаясь окончательного диагноза. Солнышко светило, небо было голубое, воздух пах соснами – а меня всю скрутило от беспокойства. Сердце в груди громко тикало, отсчитывая, сколько у меня остается часов, минут и секунд. Если верить телефону Лестера, до Поплин-Спрингс восемь часов езды, если нигде не останавливаться. Сейчас два часа дня. На следующее утро парк и моя коробка памяти – со всем, что невозможно восстановить, – будут уничтожены навеки. Если вспомнить, что едем мы из самой Флориды, до дома остается всего ничего. Но если наш автобус встал намертво и уже не оживет, мы, считай, все равно что на Луне.

Родео поленился вставать: просто уселся на гравий, привалившись спиной к колесу Яджер, вытер руки ветошью. Глянул на меня, щурясь, и отвернулся.

– Ну? – спросил Лестер.

Родео покачал головой, снова посмотрел на меня.

– Извини, мотылек, – вот и все, что он сказал. Слезы обожгли мне глаза.

– «Извини» – за что? – потребовал ответа Сальвадор.

– Извини, ремонт предстоит серьезный. Лопнула тормозная трубка. Мне нужны запчасти. Запчасти, которые тут вряд ли найдешь, – добавил он, обводя рукой окрестности.

– Значит… Что вы имеете в виду? – спросил Сальвадор, хотя, по-моему, он, как и все мы, прекрасно понимал, что хочет сказать Родео.

Родео шумно вздохнул: – Что я имею в виду… Нам не успеть – вот что я имею в виду… Вовремя все равно не доберемся. Чтобы снова раскочегарить нашу колымагу, понадобится не меньше двух дней. Мне очень жаль, ежевичка.

Он сказал: «Мне очень жаль». Сказал, видите ли, что ему очень жаль. Но я почему-то не была в этом уверена.

Мои руки, только что нервно теребившие косу, обреченно опустились. Глаза жгло, горло перехватывало, дыхание было прерывистым, я захлебывалась воздухом. Нет. Нет, нет, нет.

Лестер цокнул языком, покачал головой, повернулся к нам спиной.

Но Сальвадор не сдавался:

– А разве вы не можете, это самое, залатать трубку? Хоть на время?

– Нет, чувак, тормозную трубку не залатаешь. А я никуда не поеду без надежных тормозов. Особенно после сегодняшнего.

– Но разве Койот не может поехать… ну, не знаю, на рейсовом автобусе или еще как-нибудь?

Родео покачал головой:

– Нет, чувак. Без меня она никуда не поедет. А я никуда не поеду без Яджер. Яджер – наш дом, наша жизнь, у нее на борту все, что у нас есть. И потом – как же Айван? Не-ет. Мне очень жаль. Но мы оба застрянем тут на все то время, пока Яджер не тронется с места.

Я отвернулась. Потому что поняла.

Родео беспокоился не за Айвана. И не за наши пожитки.

Он беспокоился о себе.

Я уверена: насчет тормозов он не соврал. И насчет времени на ремонт тоже. Но я знаю: насчет того, что ему жаль, он соврал. Его ни чуточки не огорчало, что мы не доберемся домой вовремя. Его ни чуточки не огорчало, что ему не придется ворошить воспоминания, которые он так старательно похоронил.

Я скрипнула зубами.

Скорее всего, он надеялся, что подвернется отговорка, шанс отменить поездку. Могу поклясться, он молил судьбу, чтобы она подбросила ему шанс взять обещание назад.

Но я не позволю ему воспользоваться отговоркой. Фиг. Живи так, чтоб ни о чем не жалеть, сестренка.

– Я знаю, что делать, – сказала я. – Знаю, как починить тормоза.

– Погоди-ка, мишка-малышка, не можем же мы просто… – начал было Родео, но я повернулась на пятках – аж гравий заскрипел. Повернулась к нему спиной. Хватит с меня его штучек.

– Лестер, – сказала я, – достань телефон. Пожалуйста.

Я знала, что один шанс починить старушку Яджер у нас есть. Где в принципе есть запчасти для школьных автобусов, а может, даже механик, умеющий их чинить? В дирекции школьного округа. Элементарно.[22]

Мы с Родео уже это испробовали. Когда нам требовались запчасти или совет специалиста, мы звонили в ближайший школьный округ, просили соединить с гаражом и в большинстве случаев натыкались на людей, которые очень рады были помочь и очень интересовались тем, как мы переделали Яджер.

Я потюкала по телефону Лестера, нашла телефонный номер ближайшего школьного округа. Нажала вызов и, услышав долгие гудки, сунула мобильник Родео. А он все это время сидел обмякший, с усталым, ничего не выражавшим лицом.

Мы ждали, пока Родео, щурясь, всматривался в горизонт, прижав телефон к уху. Спустя некоторое время он покачал головой и нажал отбой.

– Не берут трубку, – сказал он, безразлично пожав плечами. – Сейчас август. В августе в школах у всех отпуск. Безнадега, мотылек.

Я кусала нижнюю губу, дышала через нос, часто-часто.

Родео посмотрел на меня снизу вверх, и в этот миг я не увидела в его волшебных глазах ничегошеньки волшебного.

Отвернулась, уставилась на холмы: с разбитым сердцем, но с кучей мыслей в голове.

Безнадега. До чего же противное слово, подумала я.

И правда, там, на обочине, когда подмоги не было и не предвиделось, казалось, что надежды нет.

Но вот в чем штука: надежда – все равно что окурки на парковках. Она есть всегда, если хорошенько поискать.

Меня осенило. Я снова крутанулась на пятках. И заговорила. Заговорила с Лестером и Сальвадором:

– Школы нам не нужны. Нужен только автобусный механик.

Лестер захлопал глазами. Но Сальвадор просиял.

– Сайт школьного округа! – закричал он, а потом наклонился и вырвал мобильник из обмякшей руки Родео. – Посмотрим: может, там есть, это самое, фамилия. И тогда попробуем позвонить ему домой или еще что-нибудь придумаем.

Лестер заулыбался:

– Гениально!

И правда, идея была гениальная. На сайте округа, под заголовком «Наши сотрудники», был длинный список всех, кто там работал, а около имен – крохотные фотографии, с которых нам улыбались эти люди. В самом низу, в разделе «Технический персонал», была фотография дамы с пышной прической, яркой губной помадой и ослепительной улыбкой. Ее должность называлась «Директор по техобслуживанию транспорта», и Лестер заверил, что, скорее всего, она-то нам и нужна. Ее звали Тэмми. Правда-правда, я вас не разыгрываю.

Фамилия этой Тэмми была Смет, так что Лестер стал искать всех Тэмми Смет в городе Анаконда, в окрестностях которого мы застряли. И нашел номер.

– Длинные гудки, – сказал Лестер, и Родео потянулся к мобильнику. Но Лестер просто посмотрел на него. Посмотрел серьезно. Миролюбиво. И довольно мягко сказал: – Нет, брат. Говорить буду я. – Родео только почесал нос и отвернулся.

Около минуты мы все стояли и ждали, затаив дыхание, а потом Лестер сказал: – Алло? Это Тэмми Смет? – и мы с Сальвадором обменялись слабыми, мимолетными улыбками, типичными улыбками «нервничаем, радуемся, посмотрим, что выйдет», а Лестер сказал: – В общем, меня зовут Лестер, вы меня не знаете, но у меня к вам есть маленький вопрос. Точнее, большой вопрос, – а потом повернулся и отошел в рощу, и нам уже не были слышны его слова, но говорил он долго.

Я наблюдала, как он говорит по телефону на пригорке, в тени сосен. Он разговаривал ртом, глазами, лицом, руками, сердцем. Мерил пригорок шагами, кивал, качал головой, иногда говорил громко, иногда переходил на шепот.

Я смотрела на него, и к горлу подступил комок. Потому что все эти разговоры он вел ради меня.

В эту минуту я его любила, глядя, как он ради меня ведет разговоры в придорожном лесу. И поняла, что он меня тоже любит. Потому что это и есть любовь. Дорожить тем, что дорого другому человеку, потому что этот человек тебе дорог. Стараться, чтобы этот человек был счастлив. Правда ведь?

Не знаю, что он сказал. Но, наверно, он сумел убедительно все объяснить, потому что спустя несколько минут – а может, несколько вечностей, – он вернулся к нам, прикрыл телефон ладонью и спросил: – Что за автобус? – а я ответила: – Школьный автобус модели «2003 Интернешнл 3800», – и, может, вы удивитесь, что я знала это наизусть, но удивляться нечего, ведь почти все дети заучивают свои домашние адреса, верно? Кстати, номер Яджер – «Штат Вашингтон JFS1150».

Лестер еще немного поговорил, а потом передал телефон Родео, который все это время просидел в придорожной пыли.

– Ей нужно поговорить с тобой, – сказал он, а Родео около секунды молча смотрел на телефон, но потом взял, ответил на несколько вопросов про запчасти к тормозам, номера запчастей и тому подобное, а потом сказал: – Ага-ага. Ладно. Угу. – А потом произнес самые прекрасные слова: – Хорошо. Значит, скоро увидимся.

И, наверно, закончил разговор, но я этого уже не видела, потому что ударялась кулаками с Сальвадором, и обнимала Лестера, и отплясывала прямо там, на обочине.

Родео я не обняла. И не ударилась с ним кулаками.

Примерно через час подъехала Тэмми Смет на здоровенном шумном дизельном пикапе. Привезла ящик с инструментами, рабочие перчатки и уйму запчастей, и, когда она вылезла из грузовика и сказала: «Здрасте», мне показалось, что ничего и никого красивее я в жизни не видела.

Лестер пожал ей руку, а потом Родео пожал ей руку, а потом она подошла ко мне. Заглянула мне в глаза и спросила: – Ты и есть та самая девочка?

Я пожала плечами:

– Я просто девочка, мэм. Не знаю, «та самая» или нет.

– Но это про тебя он мне рассказал, да?

– Наверно, да.

Она еще секунду смотрела мне в глаза, а потом кое-что достала из кармана рубашки. Фотографию. Фотографию дамы, очень похожей на Тэмми. Приветливый взгляд. Широкая сердечная улыбка.

– Моя сестра, – сказала Тэмми. – И добавила: – Шарлин. – Добавила вполголоса.

– Доброе лицо.

– Да, она была добрая.

Я посмотрела на Тэмми, а она – на меня, а потом она сказала: – Давай-ка поставим вашу старушку на ноги.

Я широко улыбнулась. Она улыбнулась в ответ. Потом замялась, обернулась к Родео:

– Э-э… Но нам надо потолковать насчет денег.

Вообще-то Тэмми была хорошим человеком. Но, само собой, не могла же она раздавать бесплатно каждому, кто проезжает мимо, дорогущие запчасти, купленные школьным округом.

– Конечно, – сказал Родео, когда она назвала ему цену запчастей. – Мы оплатим все запчасти и вашу работу тоже, без проблем.

– Знаете что, – сказала Тэмми, – за запчасти вы заплатите деньгами. А за работу с вас причитается кое-что другое.

– Другое? А что?

– Этот ваш Лестер говорил, вы едете в сторону Поплин-Спрингс.

– Да. Верно.

– Едете через Силвер-Бар, верно?

Родео сощурился.

– Да вроде бы, – ответил он, сразу насторожившись.

– Как по заказу! – просияла Тэмми.

– Это почему же?

– По счастливому совпадению у меня есть один груз, который мне надо отправить в Силвер-Бар. Но я совсем заработалась, все руки не доходят. И тут приезжаете вы, и вам ехать как раз в ту сторону, и вам требуется одолжение.

Родео засопел:

– Одолжения мне не требуются. Я могу оплатить вам все запчасти и работу.

– Как хотите. Вам одолжения не требуются. А мне не так чтоб позарез требуются ваши деньги. Но вам требуется новая тормозная трубка. А мне требуется кое-что отправить туда, куда вы едете. Вот что я называю «как по заказу», – Тэмми улыбнулась, и в ее глазах сверкнула сталь. Она была хорошим человеком, эта Тэмми Смет, но умела добиваться своего. И в этом нет ничего дурного.

Родео покосился на меня – типичный взгляд «эх, во что ты нас втянула?» – и посмотрел на Тэмми, подняв брови:

– Этот, ну-у, ваш груз… Его перевозить вообще законно или как?

Глаза у Тэмми немного забегали.

– Законно, – сказала она, но по голосу чувствовалось: она предпочла бы уклониться от ответа. – Ну-у, никто не скажет, что это противозаконно…

Родео выплюнул кожуру от семечек:

– Ну-ну. А что за груз?

Тэмми выдала самую ослепительную улыбку.

Спустя четыре часа мы снова ехали по автостраде.

Отремонтированные тормоза работали безупречно. Мы могли остановить автобус когда вздумается, а от честных тормозов больше ничего и не требуется.

Сальвадор и Вэл снова сидели на диване и играли в «Уно». Миссис Вега и Консепсьон болтали на передних сиденьях. Лестер пытался отоспаться на койке Родео. Айван дрых без задних ног на моей кровати.

За рулем был Родео, в опасном настроении – сердился и обижался одновременно, так что я старалась лишний раз его не беспокоить, но не спускать с него глаз.

Мы двигались к цели. Потеряли мы в общей сложности пять часов, солнце клонилось к горизонту, и я понимала, что времени впритык, но все шло к тому, что я все-таки успею. Домой. Я попаду домой. Я подпрыгивала на сиденье и отбивала чечетку; во мне шла борьба сердца и разума. Сердце ликовало и распевало «Слава-слава, аллилуйя», но разум нервно гадал, во что, черт подери, мы снова ввязались по моей милости. Я чувствовала себя как в вагонетке на самом верху горок: тут и радость, и нетерпение… но, затаив дыхание, ждешь: что-то случится дальше?

И все же благодаря Тэмми у меня было на что отвлечься от мыслей, выносивших мне мозг.

Я сидела в первом ряду, прямо за спиной Родео. Точнее, примостилась на краешке сиденья, свесив ногу в проход. Это место я выбрала, чтобы одной рукой обнимать Глэдис – успокаивать ее в пути.

Наверно, я должна упомянуть, что Глэдис – коза породы финский ландрас: вес девяносто кило, шерсть длинная, белая, впечатляющие изящные рога, – и ей обязательно нужно было попасть в город Силвер-Бар в штате Вашингтон.

Глава тридцать четвертая

Глэдис – точно так же, как Вэл, Сальвадор, Лестер, Эсперанса и Консепсьон, – стала для нашей бродячей труппы ценнейшим приобретением.

Хозяйка Глэдис – Джессика, дочь Тэмми, – недавно переехала в Силвер-Бар. Глэдис, которую Джессика выкормила из бутылочки и вырастила, плохо восприняла отъезд хозяйки. «Уже несколько недель тоскует», – сказала нам Тэмми, грустно покачав головой. А значит, Глэдис и Джессике пора было воссоединиться. А мы и наш автобус – средство устроить это воссоединение.

Все это было очень трогательно и интересно. Точнее, это я считала, что это очень трогательно и интересно. По этому вопросу мы с Родео разошлись во мнениях.

– Как можно! Чтобы какая-то паршивая коза разгуливала по нашему дому и гадила на наш пол?! – упирался Родео. Черт возьми, он на меня почти накричал: я поняла, что он уперся не на шутку.

– Да что вы, Глэдис приучена к лотку, – заверила нас Тэмми.

– Глэдис?! – опешил Родео. Но довольно быстро собрался с мыслями. – Разве козу можно приучить к лотку? Невозможно.

Тэмми сощурилась, откашлялась:

– Для вас, может, и невозможно приучить козу к лотку. Но я, судя по всему, приучила. – А потом добавила, слегка неуверенно: – Но, э-э, наверно, лучше, если вы будете раз в два часа делать санитарную остановку и ее немножко выгуливать. Так, на всякий случай.

Тэмми – просто прелесть.

Родео и Тэмми около минуты играли в гляделки.

– Просто курам на смех, – сказал Родео.

Тэмми сказала уже мягче:

– Послушайте. Мне очень-очень надо доставить Глэдис в Силвер-Бар. Она тоскует по мамочке. Коза – очень преданное животное. Она вам никаких неудобств не доставит, обещаю. Ну-у, не то чтобы обещаю, но побиться об заклад могу. Считайте, что она – все равно как собака. Она всю жизнь была домашней козой.

– Домашней козой? – процедил Родео, но Тэмми было не остановить.

– Вот вам мои условия. Соглашайтесь, а? Всем будет только лучше. И вам, и мне, и еще двум живым душам – то есть Глэдис и Джессике. По гроб жизни буду вам благодарна. Я же вам помогаю. Ну пожалуйста. Помогите и вы мне.

Ох уж эта Тэмми. Не знаю, то ли она хорошо умела читать по лицам, то ли обронила эти слова наудачу, но она нащупала беспроигрышный способ прекратить спор с Родео. Угрозы на него не действуют. Но помогать тем, кто нуждается в помощи, – на это он мастер. Доброта всегда уместна. Более или менее.

Родео сник. Он был побежден, и мы оба это прекрасно понимали. Теперь он должен был и сдержать обещание, и сделать добро, и, возможно, против первого или второго он бы сопротивлялся, но перед и тем и другим сразу оказался бессилен.

Он погрозил мне пальцем, но скорее уступая, чем сердясь.

– Будешь мыть все, что эта самая коза обгадит, – сказал он. На том и порешили.

Глаза у Глэдис были ярко-зеленые, веселые, как будто она постоянно смеялась, а от ее пронзительного «ме-ме-ме» я каждый раз невольно хохотала. А еще она была очень компанейская – всегда старалась устроиться рядом со мной, где бы я ни была. Я уговаривала ее запрыгнуть на соседнее сиденье, и, клянусь, она уже собиралась это сделать, но тут Родео положил этому конец.

Айван отнесся к новой пассажирке на удивление спокойно. Когда она впервые вскарабкалась на борт, он долго глазел на нее, как сова, а при знакомстве обнюхал ее в лучшем случае настороженно, но через несколько минут они учтиво понюхали друг другу носы, а через двадцать миль он вроде как позабыл, что Глэдис не всегда путешествовала с нашей компанией. Да, Айван – уникальный кот.

Правда, Глэдис успела сжевать практически целый помидорный куст, пока Сальвадор ее не остановил, но, по-моему, даже для прекрасно воспитанной домашней козы это вполне объяснимый поступок. В общем и целом появление Глэдис на борту очень скрасило жизнь всей нашей компании.

В тот последний вечер, когда вот-вот пора было ложиться спать, я сидела на диване и читала в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь стекла автобуса. Айван дремал у меня на коленях. Глэдис свернулась у моих ног, медленно, сонно моргая. Зрелище, наверно, было довольно странное.

На другом краю дивана сидел Сальвадор, дочитывал «Айвана, единственного и неповторимого». Книжка ему очень понравилась. Ну еще бы.

Лестер подошел, уселся на Трон. Покосился на Родео в кабине, потом вытянул шею, упершись локтями в колени, и спросил меня вполголоса: – Он не сорвется?

Я понимала, о чем он. С тех пор как мой секрет выплыл наружу, а особенно после починки тормозов Родео держался все тише и тише. Глаза потухли. На все вопросы отвечал кратко.

– Конечно, – сказала я. – В смысле, он не сорвется. Он далеко не в восторге, но не сорвется. – Наверно, я говорила это, чтобы успокоить себя, а не только Лестера. – Он пять лет этого избегал, – продолжила я. – И теперь должен себя пересиливать. Но он знает, как много это для меня значит. Все обойдется.

– И вы правда не возвращались туда пять лет? Ни разу? – спросил Сальвадор.

Я покачала головой:

– Даже рядом не проезжали.

– Ну и как настроение? – спросил Лестер ласково, заглядывая мне в глаза.

– Нормальное. Ну-у… наверно, немного типа страшновато. И грустно. Родео прав… думать об этом грустно. Про них, – я вдохнула, выдохнула. – Но оно того стоит. По-моему, вспоминать о них и грустить – намного лучше, чем забыть их.

Сальвадор кивнул, а Лестер пробормотал: – Верно-верно.

Я думала, что уже все сказала, но тут с языка сами собой сорвались слова: – Я по ним тоскую. – Я торопливо заморгала, потупилась. Потерла глаза. – Все время вспоминаю одно и то же. Там есть горка, с которой мы зимой катались на санках. Это рядом с нашим домом. Мы затаскивали санки на горку, а иногда для смеха усаживались все вместе на одни длинные санки. Мама – сзади, потому что она была самая большая. Роза спереди, она же была самая маленькая. А мы с Авой в серединке. Нам приходилось крепко обниматься, чтобы не свалиться с санок, и ноги у нас перепутывались, и это было ужасно смешно, и глупо, и… и… – Я осеклась. У меня в голове отчетливо звучало, как мы все смеемся, я чувствовала прикосновения рук, видела перед собой белый снег, сверкающий на солнце. – И весело… Это было… счастье. Но потом… авария… раз – и все. И мы с Родео так скоро оттуда уехали… – я крепко зажмурилась. – И иногда мне чудится, что эту сцену просто поставили на паузу. И, едва я вернусь домой, наша жизнь снова начнется с того самого места, на котором прервалась. Я снова буду сидеть на этих санках. И вместе со мной – все они, – я покачала головой. – Но я знаю: это только кажется. Тут, на трассе, легко поверить, будто они просто там остались. Остались и ждут. Но стоит нам туда приехать… В смысле, их же там не будет. Я же понимаю, – я попыталась проглотить комок, который застрял в горле и не давал дышать. Подняла глаза на Лестера, на Сальвадора: их лица расплывались за пеленой моих слез. – Мне очень, очень нужна эта коробка. Правда-правда. Но я… что-то мне страшно. Боюсь, когда она у меня будет, я четко-четко почувствую, что их больше нет.

Глаза у Лестера блестели. Он закусил губу.

Оба молчали. Но Сальвадор придвинулся ко мне. Взял меня за руку. Стиснул мои пальцы.

– Это будет тяжело. Это будет очень-очень тяжело, – вначале мой голос дрожал, но я сосредоточилась, заставила сердце биться ровнее. – Все равно что потерять их снова. Но, может быть, мне надо их снова потерять ради того, чтобы снова вернуть их к жизни. А я должна их вернуть. Должна, и все. Что бы ни случилось.

Наверно, это была прекрасная минута. Искренняя, выстраданная. Если бы это показывали в кино, за кадром играл бы оркестр. Это было бы красиво.

Но я никак не могла предугадать, что вскоре после этой минуты все рухнет.

Глава тридцать пятая

Случилось это поздно ночью. По крайней мере, мне показалось, что была поздняя ночь. Весь тот долгий вечер Родео вел автобус, а когда Лестер, Консепсьон или миссис Вега вызывались его подменить, мотал головой. – Не-ет, – отвечал он им всякий раз, – мне и тут хорошо.

А на самом деле – ничего подобного. Какое уж там «хорошо».

После вечерней санитарной остановки я заметила, что Глэдис стала какая-то сонная, и тогда я ушла к себе и легла на кровать, а Глэдис устроилась рядом на полу, типа как подвернув под себя ноги, уткнувшись подбородком в постель: очаровательная, просто обалдеть.

Айван, хотя он и кот, вроде как почувствовал, что я в растрепанных чувствах. Не отходил от меня: в автобусе следовал за мной по пятам, когда я вышла выгулять Глэдис, наблюдал за мной в окно, а когда я прилегла, запрыгнул мне на грудь.

Все сидели тихо: кто-то дремал, кто-то просто отдыхал, кто-то читал, кто-то глядел в окно. Лестер повалился на койку Родео и снова захрапел.

Наверно, меня тоже одолела дремота. Не знаю, надолго ли. Но, проснувшись, я сразу заметила: во-первых, я проспала, наверно, несколько часов. Во-вторых, автобус никуда не едет.

Я привстала на кровати. Глэдис встрепенулась вместе со мной, мемекнула. Тихое сонное мемеканье: типа «что случилось и который час?». Я прижалась лбом к стеклу.

Мы стояли на заправке. Похоже, где-то в глуши. Вокруг ни других зданий, ни магазинов – пусто. Я вскочила, отдернула занавеску.

И заметила еще кое-что: в кабине – никого. И вокруг мертвая тишина.

Федеральные автострады, по которым мы ездили: крупные четырехполосные, шестиполосные или даже восьмиполосные магистрали, – они типа как шумят. Бесперебойно. Шум от сотен и сотен шин, шуршащих по асфальту. Этот шум слышен везде на четверть мили от автострад. Он много лет был фоновой музыкой моей жизни, и когда он стих, я сразу же это заметила.

А он стих.

За окном я увидела мрак. И несколько деревьев. И жалкую узкую двухполосную дорогу. А кое-чего не увидела – ни одной эстакады. Ни одного огромного зеленого указателя, какие висят на автострадах и рядом с ними. Ни одной пары горящих фар.

Я торопливо, мимо всех спящих, прошла к кабине, и под ложечкой у меня засосало. Лестер привстал на койке, спросил, зевая: – Мы сейчас где? – но я не ответила. Я не знала, где мы сейчас. Зато знала, где нас сейчас нет.

Ни звука, только цоканье копыт: за мной шла Глэдис.

Кабина опустела. В замке зажигания не было ключа. Фары погашены. Дверь закрыта.

Я распахнула дверь, спрыгнула с подножки, закрыла дверь перед носом Глэдис и побежала в здание заправки.

За прилавком стоял парень. Судя по его лицу, он томился от усталости и скуки. Он смотрел маленький телевизор, кое-как примостившийся на прилавке. Когда над дверью звякнул колокольчик и вошла я, он обернулся.

– Ночь на дворе, а ты не спишь, – сказал он довольно дружелюбно.

– Который час?

Он глянул на настенные часы:

– Без нескольких минут четыре. Четыре утра. Тебе давно пора баиньки.

– Мы сейчас где? – спросила я.

Но в этот момент вбежал Лестер, в мятой рубашке, в которой спал, с припухшими со сна глазами, растерянно моргая: – Где мы, Койот?

Я обернулась к продавцу, вопросительно, настойчиво подняв брови. Он опешил:

– Вы в Уоллове. Ну, точнее, Уоллова тут рядышком.

Я протянула руку в сторону Лестера, рявкнула: – Телефон!

Он нащупал телефон в кармане, сунул мне, я потюкала по экрану и громко выругалась.

– Ты чего? – спросил Лестер.

– Уоллова, – ответила я и показала ему экран. – Уоллова, штат Орегон. Совсем не по пути к Поплин-Спрингс. – Увидев карту, Лестер только рот разинул. – Даже и близко нет. Мы отклонились от маршрута, наверно, четыре часа назад. Рванули в другом направлении.

Я вскинула голову, спросила продавца:

– Где Родео?

– Родео? – озадаченно переспросил он. Мне было некогда его просвещать.

– Родео? – заорала я и побежала вглубь магазина. – Родео?

Толкнула дверь мужского туалета.

– Родео? – Нет ответа. Распахнула ногой дверь единственной кабинки. Пусто.

Вернулась с топотом к прилавку:

– Где он? Где Родео?

Продавец уже вскочил: явно насторожился, что какая-то девчонка носится по магазину и громит мужские туалеты.

– Родео? Такой бородатый, что ли?

– Да! Ну? Где он?

– Взял шесть банок пива и вышел через черный ход. Отец твой, что ли? Или кто?

– Или кто, – ответила я, выбегая через черный ход. Глаза налились слезами, кулаки крепко сжались, а сердце болело и колотилось, колотилось и болело.

Глава тридцать шестая

Отыскать Родео было несложно.

Луна светила чертовски ярко. Почти полнолуние. За парковкой начиналась узкая тропинка, которая вела в глубь небольшой рощи.

В лунном свете я прошла по тропинке через рощу, спустилась к реке.

Это была скорее речушка, чем река, но красивая – посеребренная луной.

Посреди реки, скорее далеко, чем близко, был маленький островок – наносной, песчаный. На островке – бревно, заброшенное туда волнами и прочно там застрявшее. А на бревне, спиной ко мне, сидел Родео. Я скинула шлепанцы.

Речка была не то чтобы холодная и не то чтобы глубокая. Мне даже не по колено, а мельче. Август как-никак. Я и не заметила, как перешла вброд.

Мои босые ноги ступили на мягкий песок островка. В других обстоятельствах это было бы приятно.

Я обогнула бревно, встала перед Родео. Он на меня даже не посмотрел. Только приложился к бутылке, сделал жадный глоток: в горле зажурчало.

– Родео.

Молчание.

– Родео!

Его взгляд наконец-то скользнул в мою сторону:

– Чего?

Я замялась. Я знала Родео как свои пять пальцев. Обычно я знала, как подтолкнуть его к нужной мысли. Или отвлечь от ненужной. Я умела играть на струнах его души. Но теперь… теперь все было совсем по-другому. Плохо дело.

– Мне…. Родео, мне не нравится, когда ты пьешь.

Глаза Родео повлажнели:

– А-а… Да и мне тоже не нравится, птичка, – он запрокинул голову, снова хлебнул из бутылки. – Но куда ж деваться.

Я молча возвышалась над ним, не спуская с него глаз. Все мысли перепутались, в висках стучала кровь.

Он поднял глаза.

И сказал: – Все, не едем.

– Нет, едем, – ответила я.

– Нет, не едем. Я не стану туда возвращаться. И ты тоже. Я не стану прыгать в омут головой, кашка-ромашка, и тебя тоже в омут не пущу. Мы останемся там, где нам ничего не угрожает, ты и я, вместе.

– Нет, Родео, я должна…

– Ни за что. Это не вариант. И точка. Мне очень жаль. Но эту затею пора бросить. Пока тебе не станет больно.

Я вдохнула. И еще раз вдохнула. Эти вдохи дались мне с трудом. Воздух вставал колом в горле и щипал нос. Вдохи и всхлипы боролись между собой за место в моих легких.

Пора. Пора высказать все вслух.

Живи так, чтоб ни о чем не жалеть, сестренка.

– Поздно, – сказала я, а Родео недоуменно сощурился и сказал: – Что? – а я сказала: – «Пока тебе не станет больно»? Поздно, Родео. Давно уж поздно. Мне уже больно. Мне делали больно. Мне делали больно пять лет. И это делал ты. И в эту самую минуту ты тоже делаешь мне больно. Так что нечего рассказывать, что ты так поступаешь, чтобы нам не было больно. Да неужели? Ты беспокоишься только о себе. Ты с самого начала только о себе и думал.

У Родео отвисла челюсть:

– Нет, пташка, нет. Послушай, нам это просто не нужно, нам не нужно…

– А мне нужно. Очень-очень. Я больше не могу жить так, как мы живем столько лет. Не могу. Мне нужно сделать это. И мне… и мне… и мне нужен ты, папа, – даже в лунном свете я увидела, как он побледнел, когда я произнесла слово, которое запрещалось мне уже пять лет. И потому я повторила: – Мне нужен ты, папа.

И тогда рыдания взяли верх. Не давали мне дышать нормально. И сквозь пелену слез лунный свет показался мне алмазной россыпью.

Родео откинулся назад. Сердито отвернулся. Не просто отвел взгляд. Повернулся ко мне спиной, уставился во мрак.

– Послушай, – сказал он дрожащим голосом. – Послушай, ты же знаешь, что тебе нельзя называть меня…

– Почему? Почему же, папочка?

Что это я, как маленькая: назвала его «папочкой». Ну и ладно – мне уже все равно. Я и так вела себя как маленькая: голос срывался, по щекам бежали горячие слезы. Мне было уже все равно, абсолютно. Переживания вертели мной, как хотели: душили, вытесняя воздух из легких, довели до слез, и я больше не могла ни дышать, ни смотреть, а могла только чувствовать, чувствовать, чувствовать.

Мне хотелось почувствовать себя маленькой. И вправду хотелось. Хотелось почувствовать себя маленькой девочкой, у которой есть папа: папа обнимет и все неприятности прогонит. Мне хотелось почувствовать себя маленькой девочкой, у которой есть папа. Просто есть папа, и все.

– Ты знаешь почему, Койот. Ты знаешь почему, попутчица моя дорогая, – голос у него был сладкий, нежный, умоляющий.

– Я тебе не попутчица, – прохрипела я сквозь слезы. – Я тебе дочь. Одна из твоих дочерей.

– Перестань, Койот, – сказал он резко. Но его слова звучали резко от страха, а не от гнева. – На сегодня хватит. В твоем поведении все не вариант.

– А мне плевать. Почему ты не можешь быть мне папой? Тебе полагается быть мне папой. А мне полагается так тебя звать.

Родео уронил голову на грудь: – Ты же знаешь почему. Потому что, когда ты так меня зовешь, я… я слышу их. В твоем голосе мне слышатся их голоса: они произносят это слово.

Боже, с какой печалью он это сказал. Но ничего. Потому что я тоже чувствовала печаль.

– Значит, тебе посчастливилось, – сказала я. – Ты, черт подери, не понимаешь своего счастья. Потому что я их никогда не слышала. Нет, когда-то слышала. Первое время после того, как… Я слышала Аву. Розу. Маму. – Я видела, что для него каждое имя – все равно что пощечина, но даже не помедлила. – Я слышала их, когда просыпалась. Слышала их поздно ночью. Слышала в магазине за стеллажами детский голос и на секунду могла бы поклясться, что это они. Но я их больше не слышу, папа. Я их никогда не слышу. И даже почти забыла, какие у них были голоса. И ненавижу себя за это. А ты пытаешься сделать так, чтобы они умолкли? Я бы все отдала, лишь бы услышать их снова.

Родео покачал головой: – Нельзя так жить, мишка-малышка, нельзя жить прошлым. Мы должны жить настоящим, жить здесь и сейчас, жить сегодняшним…

– Нет. Хватит с меня этой чуши. Я пять лет слушала твои отговорки, а теперь все, хватит.

«Помню» – это же не прошедшее время. Это слово в настоящем времени. Здесь и сейчас. И я хочу здесь и сейчас, вот прямо сегодня, быть таким человеком, который помнит свою маму и своих сестер, помнит здесь и сейчас, прямо сегодня. И завтра тоже. И каждый день. Я больше не стану без них обходиться: ни дня больше, ни минуты больше, ни секунды больше. Просто не могу. Я не говорю: «Я тосковала по ним». Я говорю: «Я по ним тоскую». Здесь и сейчас, прямо сегодня. И я не говорю: «Я их любила». Я их люблю. Здесь и сейчас. Сегодня.

Глядя на меня, папа заморгал. Расплакался. Меня это чуть не доконало. Но. По-любому…

Оберегать его от всего на свете – не мое дело. Все, хватит.

Мое дело – оберегать себя.

И тут он сказал это. Тихо-тихо, я едва расслышала. Так сипло, что его губы еле-еле шевелились. Но все-таки сказал:

– Я тоже.

У меня перехватило дух. Я ахнула. Тихонько. Но все-таки ахнула.

Я понизила голос. Заговорила мягко. Я должна была произнести четыре особых слова, и я их произнесла, вполголоса, словно молитву:

– Назови меня по имени.

Он помедлил.

– Койот.

– Нет. У меня другое имя. Назови его. Назови меня по имени, папа.

Он раскрыл рот. Закрыл. Покачал головой.

Мне хотелось его обнять. Хотелось встать на колени на песке и взять его за руки. Хотелось вытереть ему слезы футболкой.

Но я не шевелилась. Не дождется. Стояла неподвижно. Стояла намертво.

И тогда он встал. Шагнул ко мне. Обхватил руками, обнял. Сказал с надрывом: – Ну, будет тебе, пташка моя.

Но я не обняла его в ответ.

Нет, я, не мешкая, сунула руку в его задний карман. И вытащила ключи от Яджер. Отскочила и толкнула Родео: несильно, беззлобно, но все равно толкнула, и он типа как плюхнулся обратно на бревно, не веря своим глазам, уставившись на ключи в моей руке.

– Лестер может меня отвезти, – сказала я. – Потом я за тобой приеду. Но ждать и тянуть мне некогда. Я еду.

Он покачал головой:

– Не бросай меня, Койот.

– Я не хочу тебя бросать. Но ты должен назвать меня по имени. Потому что если ты не можешь называть меня по имени, значит, ты мной не дорожишь. А если ты мной не дорожишь, значит… Даже не знаю, – мой голос осекся, дрогнул, снова выровнялся, я сбивчиво продолжила: – Я… знаю, папа, что я тебе не нужна. Но ты мне нужен. Мне нужен папа. Даже если тебе не нужна дочь.

У него отвисла челюсть. Он вдохнул. Снова вдохнул. И еще раз вдохнул. Взахлеб. Вдыхал, не выдыхая.

– Ох, – сказал он, и еще раз: – Ох, – а потом уронил бутылку, которую все это время держал в руке. И бухнулся на колени.

– Милая, – он сказал, – как ты только могла… как ты могла подумать, что ты… мне не нужна? Кроме тебя, у меня ничего нет. Кроме тебя, меня ничто не волнует на всем белом свете.

Теперь я вообще ничего перед собой не видела. Поморгала – все равно не вижу.

– Тогда докажи. Назови меня по имени. Моим настоящим именем. Пожалуйста.

Он потянулся ко мне. Взял меня за руки и произнес:

– Элла. – Слегка поперхнулся, но потом откашлялся и снова сказал: – Элла. Я люблю тебя, Элла. Я люблю тебя, Элла.

И обнял меня. Крепко обхватил за талию, и так я стояла и рыдала в папиных объятиях.

– Дай-ка я скажу тебе одну вещь, – сказал он. – Помнишь третий вопрос? Вопрос про сэндвич? Знаешь, почему я его задаю?

– Без понятия, – сказала я.

– Штука не в том, что они ответят. Мне все равно, что они ответят. Я даже не прислушиваюсь. Я даже не смотрю на них, когда они отвечают. Нет, Элла, я смотрю на тебя. Я смотрю, какими глазами смотришь на них ты, и угадываю по твоим глазам, стоит ли нам брать их на борт. Вот и все.

Он выпустил меня из объятий, отстранился, чтобы заглянуть мне в лицо: – Ты мой компас. Ты мне указываешь, куда плыть, когда я сбиваюсь с дороги. А я, черт побери, почти все время сбиваюсь. Этот третий вопрос ничегошеньки не значит, пышечка моя. Третий вопрос – это ты. И ответ на него – тоже ты.

Я посмотрела на него.

– Пап, – сказала я.

А он сказал: – Что?

А я сказала: – Мне нужно вернуться домой. Мне нужно вернуться туда вместе с тобой.

И он сказал: – Хорошо.

А потом сказал: – Прости меня, прости.

А я сказала: – Мне не нужно, чтобы ты просил прощения, сидя тут. Мне нужно, чтобы ты просил прощения, сидя в автобусе.

И тогда он сказал: – Пошли.

На том все и кончилось.

Глава тридцать седьмая

Нам требовалось наверстывать время. Время и мили.

Из-за небольшого крюка, который сделал Родео: четыре часа не в ту сторону, если возвращаться той же дорогой, теряем целых восемь, – наш график сбился безнадежно. До Поплин-Спрингс надо было добираться шесть часов, а шел уже пятый час утра среды. В лучшем случае прибудем на место в десять утра – а ведь бульдозеры начнут работу намного раньше. В десять, и то если повезет: не проколем колесо, не сдохнут тормоза, не взорвется карбюратор и вообще. Теперь начиналась самая настоящая автогонка. Одна надежда, что мы доберемся до цели не «когда уже все кончено», а «пока еще не все кончено». Был, правда, один плюс: теперь путь лежал прямо через Якиму, где половина пассажиров покинет автобус. В смысле, технически это был плюс.

Мы помчались. Мчались в утренней мгле, пересекли немаленькую часть Тихоокеанского Северо-Запада. Карабкались на перевалы и съезжали под уклон, пересекали реки и огибали горы под рев мотора. Иногда некоторые из нас спали. По большей части большинство из нас не смыкало глаз. Пару раз заезжали заправиться, и это были невероятные операции, которые мы проводили целой командой: пока Родео наполнял бак, остальные спешили за продуктами, или в туалет, или мыли лобовое стекло, или выгуливали Глэдис. Все это – бегом, чтобы снова выехать без проволочек. Пару раз пробовали включить радио, но все песни, казалось, были не к месту, так что ехали мы в основном в тишине.[23]

Рассвело. Мимо мелькали городки и городишки. Половину времени я скорее не спала, чем спала, а другую половину времени смотрела на часы, подсчитывала, сколько еще миль осталось.

В Якиму мы приехали спустя пару часов после рассвета. Консепсьон заранее созвонилась с подругой, и та встала пораньше и уже дожидалась нас, и Консепсьон, миссис Вега и Сальвадор выгрузили свои пожитки на тро‐ туар.

Правда, мое отношение к прощаниям не изменилось, так что я держалась поодаль. Иначе я бы не выдержала. Я смертельно устала. Мне было страшно. Мне было грустно. Я не могла усидеть на месте, а перед глазами все плыло. Неужели меня бы хватило еще и на «ну что ж, мой лучший и единственный друг, мы с тобой прощаемся, должно быть, навсегда»? Меня терзали сразу семь разных сортов одиночества – разве захочется добавлять к ним восьмой? Так что я взяла Глэдис за ошейник и повела ее в другой конец квартала, чтобы выгулять, – а ей это, как оказалось, требовалось, причем срочно. Я и не догадывалась, что в одной козе столько всего помещается. Я выждала, пока улица не опустела, пока все семейство Вега не вошло в дом, навсегда уйдя из моей жизни, и тогда мы с Глэдис вернулись к Яджер, и поднялись по ступенькам, и я направилась было в хвост… и обомлела.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, а Сальвадор ответил: – Еду с тобой. Я отпросился у мамы. Она разрешила.

– Разрешила?

– Ну, сначала она сказала: «Нет». Раз шесть, наверно. Но потом сказала: «Да», – и Сальвадор улыбнулся мне своей особенной улыбкой. – Родео сказал, что потом вы можете заехать сюда и меня высадить. Я хочу быть уверен, что ты ее отыщешь.

Я улыбнулась. Ну, могу только предполагать, что улыбнулась. У меня почти все чувства отшибло: я только расплакалась, и зашмыгала носом, и прыгнула к Сальвадору, чтобы его обнять: крепко, с благодарностью. Ох уж этот Сальвадор! Он тоже меня обнял. Глэдис мемекнула. Я уселась, и мы выехали в путь.

Была среда. Восемь тридцать утра. Чуть севернее, в двух часах езды, в городе, который я раньше называла «моим», бульдозеры, наверно, уже начинали разогревать моторы.

Глава тридцать восьмая

На шоссе позади нас загоралась и гасла мигалка. Сирена распевала свою обычную песню: «И-у-уи-у-у».

Руки Родео стискивали руль мертвой хваткой. Мотор Яджер ревел и ворчал.

Мы не сбавляли скорость.

Я, Лестер, Сальвадор, Айван, Глэдис, Вэл – все мы то и дело переглядывались. Прямо-таки паутина взглядов.

– Родео, ау! – окликнул Лестер. – Э-э, мне кажется, он хочет, чтобы ты остановился. Нутром чую.

Родео не отвечал. Ехал дальше, уставившись прямо перед собой.

– Родео? – сказала Вэл. – Вы же это слышите, да?

Родео лишь покачал головой и что-то пробурчал.

Глэдис нервно мемекнула.

Я встала, пересела на кресло за спиной Родео.

– Родео, – сказала я спокойно, негромко. – В чем дело?

Родео ответил, но так тихо, что я не разобрала ни слова.

– Что?

Он повторил, и на этот раз я расслышала.

– Я тебе пообещал.

– Да, – сказала я, – и мы вот-вот доедем, так почему ты…

– А то ты не знаешь копов, – сказал он. – Расспрашивают, мурыжат нас подолгу, куда-то звонят… А вдруг это затянется на несколько часов, мишка-малышка. А все из-за меня: я подложил тебе свинью и теперь у нас времени в обрез. Я не стану останавливаться – некогда.

– Родео, все будет хорошо. Спорим, ты просто немножко превысил скорость. Выпишут штраф, а может, отделаемся предупреждением и поедем дальше: пустяки.

Родео покачал головой:

– Насчет этого копа у меня предчувствие. А я ведь тебе обещал.

– Это да. Но остановиться придется.

Полицейская машина наддала газу, поравнялась с нами. Сирена завывала оглушительно.

– Помощник шерифа округа Шелан, – скомандовал голос из динамика. – Немедленно сверните к обочине и остановите ваше транспортное средство.

Я скорее почувствовала, чем услышала, что Лестер уселся рядом со мной. Мы встревоженно переглянулись.

– Э, брат, – сказал Лестер, – я как бы уверен: он хочет, чтобы ты остановился немедленно. И, ты уж не обижайся, на этом старом автобусе нам от него не уйти.

Родео не отвечал. Полицейский повторил свою команду через динамик.

– Родео, послушай меня, – сказала я погромче. – Если ты не остановишься, тебя арестуют. И тогда мы вообще не доберемся до места. И ты наверняка нарушишь обещание. Пожалуйста, Родео. Просто сверни к обочине, и все.

Родео лишь нервно сглотнул.

Тогда я протянула руку и включила поворотник.

И – это было легче легкого – вывернула руль одной рукой, постепенно направляя автобус к обочине.

Родео мрачно вздохнул. Но потом кивнул. Убрал ногу с педали газа, нажал на тормоз, и автобус, дребезжа и подрагивая, замер на обочине автострады. Коп припарковался впереди нас.

Родео заглушил мотор. Он смотрел вперед, на копа, который собирал свои манатки и тянулся к дверце, чтобы вылезти из машины. Я заметила, что рука Родео дрожит.

Коп забарабанил в дверь автобуса.

Знаете, у некоторых людей лица такие, словно они с самого утра обозлились на половину человечества. Но у этого блюстителя порядка лицо было такое, словно он с самого утра обозлился самое малое на три четверти человечества.

Родео открыл дверь, и коп начал неспешно подниматься по ступенькам, держа руку на рукоятке пистолета, быстро-быстро озираясь. В другой руке он сжимал мятый листок бумаги.

– Доброе утро, сэр, – сказал коп. Все три слова прозвучали неискренне.

– И вам, сэр, доброе утро. Что-то не в порядке?

Коп не торопился, поднимался опасливо-опасливо, пока еще не ступил на верхнюю ступеньку, с которой ему было бы видно всех нас. Замер, пытаясь выглянуть из-за поручня, все так же держась за пистолет.

– Сколько пассажиров вы везете, сэр?

– А животные считаются?

– Э-э, как вы сказали?

– Понимаете, у нас тут пять людей, одна коза и один кот. Если считать животных пассажирами, а этих конкретных животных я бы ими считал, то, наверно, ответ: в целом семь пассажиров.

Полицейский сощурился. Замер как вкопанный на второй ступеньке сверху.

– Несовершеннолетние в автобусе есть?

– Да, сэр. Два несовершеннолетних. Койот – вот она, а в хвосте – Сальвадор.

– Оружие есть?

– Нет, сэр. Я превысил скорость, сэр?

– Нет, – ответил коп и взобрался на верхнюю ступеньку. Окинул взглядом салон, внимательно рассматривая Яджер и ее экипаж. Если бы меня попросили описать выражение его лица одним словом, было бы нелегко выбрать одно из двух – либо «гадливое», либо «враждебное».

– Я думал, вы сказали, что у вас пять пассажиров.

– Я сказал: «Семь», – уточнил Родео. – Если считать Айвана и Глэдис.

– Ну а я вижу только четверых.

Мы оба – я и Родео – оглянулись.

Лестер сидел рядом со мной, как я уже сказала.

Сальвадор – чуть дальше, на диване.

Глэдис свернулась калачиком на груде одеял Родео, пожевывая угол покрывала. Ее коп, предполагаю, в расчет не брал.

– А где Вэл? – спросила я.

Сальвадор быстро глянул на меня, чуть заметно покачал головой, но было уже поздно. Я проболталась.

Глаза копа заблестели.

– Вэл? – переспросил он, а потом перевел взгляд с меня на Родео и сказал: – Не двигаться, – вытащил из кобуры пистолет и, целясь куда-то вниз, пошел между креслами по салону.

Когда он достал оружие, у меня оглушительно застучало сердце, подмышками стало горячо. Во рту пересохло. Пистолеты, ружья и прочие стволы – мне они просто не по душе. Разве что водяные пистолеты-брызгалки я готова терпеть, но и то лучше пусть меня водой обрызгают, чем я сама возьму такой пистолет: спасибо, но мои принципы мне дороже. И теперь я чуть не задохнулась, глядя на это черное орудие смерти… но не могла оторвать от него глаз.

Пройдя пол-автобуса, коп остановился.

– Вэлери Бекетт? – позвал он.

Кто-то обреченно вздохнул. Потом Вэл выпрямилась во весь рост: оказывается, пряталась она, скрючившись, за спинкой Трона. Села на Трон, потупив мокрые глаза. Ежилась, обхватив руками плечи, словно замерзла, хотя в автобусе было даже не прохладно.

– Вэлери Бекетт? – повторил коп, поднес к глазам мятый листок и стал поглядывать то на него, то на Вэл. – Это вы, верно? Мисс, вы не пострадали?

Вэл не отвечала. Просто нервно двигала губами, прятала глаза.

Коп оглянулся на Родео:

– А почему, сэр, вы не удосужились сообщить мне об этой несовершеннолетней?

– Ей девятнадцать лет, – сказал Родео, но его голос прозвучал как-то глухо.

– Простите меня, – сказала Вэл. Она обращалась не ко мне. И не к копу. Эти слова она сказала срывающимся голосом, глядя прямо на Родео.

– О нет, – прошептал Родео, закрывая глаза.

– В чем дело? – спросила я.

– Как долго вы везли мисс Бекетт, сэр? – спросил коп нервно, все еще не опуская пистолет.

– Она к нам подсела в Миннесоте, сэр, но она мне сказала…

– В Миннесоте? А известно ли вам, что закон запрещает перевозить несовершеннолетних без разрешения их родителей через границу штата?

– Она мне сказала, что…

– Два дня назад родители подали заявление, что она пропала без вести. Они подозревали, что ее похитили. А потом ее двоюродная сестра сказала, что вчера вечером ей позвонили, сказала, что эта барышня уже едет к ней в Сиэтл. На старом школьном автобусе. Мы все ее разыскиваем.

– Простите меня, – повторила Вэл, а Родео просто сидел, зажмурившись, а я повторила: – В чем дело? – Но меня словно бы никто не услышал.

Коп попятился, чтобы видеть всех нас разом.

– Кто еще находится здесь против своей воли? – спросил он.

– Я здесь не против своей воли! – слабым голосом возразила Вэл. – Господин полицейский, я им сказала, что мне уже…

Ее прервал треск из рации, прикрепленной к униформе копа. Он отстегнул зажим, поднес рацию ко рту:

– Дежурный, говорит Гриффин. Я взял под охрану ту девушку из Миннесоты, на которую пришла ориентировка. И задержал подозреваемого. Мы находимся на трассе номер четыре в западном направлении у знака «миля 108». Один-ноль-восемь. Прошу прислать подкрепление. Прием.

Родео покачал головой, но, похоже, не в знак протеста, а в знак капитуляции.

– Господин полицейский, – сказал он, наконец-то открыв глаза. – Здесь никто не находится против своей воли. Вэл сказала мне, что ей девятнадцать лет, и я…

– Достаточно, сэр. Попрошу вас тихо-спокойно встать и поднять руки.

Я ахнула и вскочила, чтобы возразить, но увидела, что коп напрягся, стиснув рукоятку пистолета, а Родео посмотрел мне в глаза и сказал тихо, но твердо: – Нет, мишка-малышка. Не надо. Все образуется. – А потом, с просто невообразимой печалью в глазах, с разбитыми надеждами этот хиппи встал медленно, осторожно и поднял костлявые руки вверх, точно он какой-нибудь преступник.

Лестер взял меня за локоть, и это прикосновение было таким же успокаивающим, как голос Родео. И таким же твердым.

– Никому не шевелиться, – сказал коп и прошел к кабине. – Повернитесь, руки за спину, – сказал он, добравшись до Родео. Прицепил рацию обратно, снял с пояса наручники – самые настоящие, богом клянусь, наручники.

Родео заморгал. А потом Родео, этот безбашенный, бесподобный, нелепый чудик, заглянул копу в лицо. Прицелился в него своими волшебными глазами, словно не замечая ни дула пистолета, ни свисающих наручников: просто заглянул ему в глаза.

– Прошу вас, – сказал он, – это просто недоразумение. Клянусь. – Голос звучал задушевно, лицо у Родео было открытое, глаза магнетически-обаятельные. – Пожалуйста. Я дал своей дочери обещание. Я обещал, что мы доберемся до места, куда мы едем сейчас. А обещание есть обещание, правда? – и с этими словами он слегка улыбнулся, самую чуточку. – Прошу вас.

Родео навел на копа свои волшебные глаза и просто сказал: – Пожалуйста.

Коп стоял, глядя в глаза Родео.

А потом улыбнулся.

– А я-то и не понял сначала, что вы дали обещание дочери, сэр, – сказал коп, и улыбка Родео стала шире. – А мне-то что до ваших обещаний? – продолжил коп. – Повернитесь и заложите руки за спину, и давайте уже поворачивайтесь, а то мне придется подавить ваше сопротивление силой. И нечего на меня так пялиться.

Наверно, на людей определенного сорта волшебство не действует.

– Считайте, приятель, что вы нарушили свое обещание дочери. Вы больше никуда не едете, и этот автобус тоже никуда не едет, и все, кто в нем находится, тоже никуда не едут, пока мы не проведем самое тщательное расследование. На сегодня для всех вас путешествие закончено, а вы, господин водитель, арестованы.

Вот, значит, чем дело обернулось. Улыбка Родео окончательно погасла, и он, шаркая, повернулся, заложил руки за спину, а коп забрал ключи, надел на Родео наручники, а я просто сидела и смотрела. Казалось, это происходит понарошку, казалось, такого просто не может быть. Но, сами видите, может.

Родео обернулся ко мне, и от его взгляда у меня чуть сердце не разорвалось.

– Прости меня, – проговорил он одними губами. Я ничего не сказала – только кивнула.

Коп сказал все, что в таких случаях полагается, – про право хранить молчание и так далее, и тому подобную лабуду, а потом вывел Родео из автобуса и рявкнул, обращаясь к нам: – Следуйте за мной.

Так закончилось наше путешествие…

За восемь миль до цели!

Глава тридцать девятая

– Облом, – сказал Сальвадор.

– Да, брат. Можно и так сказать, – отозвался Лестер и сплюнул на землю под ногами.

Мы все сидели на бревне, метрах в трех от автострады. Коп топтался поодаль – вел переговоры по рации. Дверь Яджер была заперта, ключами завладел коп. Он разрешил нам чуть-чуть опустить почти все стекла, но я боялась, что Глэдис и Айван, оставшиеся в автобусе, перегреются.

Теперь мы во всем разобрались, исходя из слов копа и тех подробностей, в которые посвятила нас Вэл – кое-как посвятила, а потом разревелась так, что язык отнялся. Вэл не девятнадцать лет, а семнадцать, и учится она не в колледже, а в школе. Но в остальном все правда. С родителями она поссорилась, потому что они ее не принимают такой, какая она есть. Из дома ее не то чтобы прямо выгнали, но поставили перед выбором: либо она остается такой, какой хочет быть, либо остается жить с ними под одной крышей. Либо одно, либо другое. Думали, это на нее подействует.

А она взяла и сбежала. Когда она не вернулась домой и не попросилась ночевать ни к кому из друзей, родители рассудили, что на неспокойных улицах Миннеаполиса ее наверняка похитил какой-нибудь маньяк.

Вэл, наверно, раз десять попросила прощения, пока наконец Родео – руки у него были скованы за спиной, но смотрел и разговаривал он с неподдельной мягкостью – не произнес: – Ничего-ничего, Вэл. Я на тебя не сержусь. Ни капельки. Я на твоей стороне, детка. Поняла? – а она похлопала глазами, и снова разревелась, и сказала: – Поняла, – а потом: – Спасибо, – и я снова припомнила, за что люблю Родео (ну, вообще-то, об этом я никогда и не забывала).

Коп, сердито топая, вернулся к нам, и лицо у него было такое кислое, будто он жевал лимонные корки.

– Короче. У нас тут непростая ситуация, и ваше дело – слушать, что я скажу, а потом делать, что я скажу. Ясно? – Он окинул нас суровым взглядом, словно перед ним была шайка отъявленных рецидивистов. – В нашем округе сейчас некоторый дефицит кадров, и мой напарник сейчас в двух часах езды отсюда, на вызове. В моей машине вы все не поместитесь, а я не собираюсь два часа загорать тут на обочине. А значит, – у меня промелькнула мысль, что он собирается всех нас отпустить, и мое сердце встрепенулось, но он скривился, укоризненно покачал головой, словно в его непростой ситуации виноваты мы, и сказал, указывая на Вэл, а потом на Родео: – Вы и вы, пройдемте. Отвезу вас в участок, где вы, мисс, позвоните родителям, а вы, сэр, останетесь под стражей до предъявления обвинений и внесения залога. – Его взгляд переполз, как змея, с Родео и Вэл на остальных.

– Вы, – сказал коп, тыча пальцем чуть ли не в лицо Лестеру, – Лестер Вашингтон, будете дожидаться здесь. Через двадцать минут я вернусь, и чтоб вы были на этом самом месте. Ваши водительские права у меня в кармане, и ключи тоже, и если, когда я вернусь, я не увижу вас на этом самом месте, вам будут грозить обвинения в сопротивлении аресту, бегстве с места преступления и неподчинении законным требованиям сотрудника полиции, и вообще куча лишних неприятностей. Ясно?

Лестер, поджав губы, кивнул, а коп сердито пододвинулся к нему. – Ясно? – спросил он снова, повысив голос. – Лестер посмотрел на него. И сказал: – Да… сэр.

– Это, дети, и вас касается, – сказал коп, обернувшись ко мне и Сальвадору, тыча в нас своим уродливым пальцем. – Ясно вам? Отсюда – никуда.

– Разве вы не собираетесь надевать на нас наручники? – сухо спросил Сальвадор.

Коп сощурился:

– Детям мы наручники не надеваем, мальчик.

Сальвадор надменно выгнул бровь и отвернулся.

– Пройдемте, – сказал полицейский и сделал знак, чтобы Родео встал. Родео посмотрел на меня умоляюще – мол, прости – и встал на ноги, а коп схватил его за локоть и потащил к машине. Однако, не сделав и двух шагов, Родео остановился.

Обернулся, посмотрел на меня серьезно, многозначительно.

– Ты должна это сделать, пташка, – сказал он. – Вниз сквозь облака. Вернись к своим корням. Помни про Эврику.

У меня перехватило дух. Мой мозг защелкал шестеренками, раскочегарился, зачихал и набрал обороты, словно мотор Яджер в холодное зимнее утро. Я старалась не подавать виду, но знала: глаза у меня стали больше того колпака от колеса, который Сальвадор забрал на память. Большинству людей показалось бы, что Родео несет какую-то несусветную хиповскую ахинею. Я это точно знаю, потому что коп недовольно фыркнул и сказал: – Некогда мне слушать эту вашу хиповскую ахинею. Пройдемте.

Но я четко поняла, что мне велел Родео.

Быстро кивнула ему, все еще пытаясь собраться с мыслями. Он улыбнулся мне слабой улыбкой, чуть-чуть ободряюще, но в основном встревоженно, а потом повернулся спиной и безропотно позволил, чтобы этот хам в форме увел его к полицейской машине, и пригнул голову, и сел на заднее сиденье, и дверца за ним захлопнулась.

Вэл, не переставая всхлипывать, подчинилась приказу копа, села на переднее сиденье.

– Отсюда – никуда! – рявкнул коп напоследок, сел в машину и умчался, плюясь из-под колес грязью и гравием, светя мигалкой и вереща сиреной.

А мы все сидели, провожая его взглядом.

– Приятный человек, – сказал Лестер.

Я посмотрела на своих мрачных соседей по бревну.

У Лестера вид был встревоженный, но непокорный: он нервно кусал губы и сердито насупился.

У Сальвадора вид был приунывший, испуганный и возмущенный – да, все одновременно.

Ну а у меня, могу предположить, вид был очумелый. Возможно, с легкой примесью ликования. Но в основном очумелый.

Потому что я не вполне знала, что теперь случится.

Но одно я знала точно: когда пройдет двадцать минут и этот коп со своим указующим перстом вернется, меня уже тут не будет, черт подери.

Глава сороковая

– «Я еду»? Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать, Лестер, что еду. Дальше, в Поплин-Спрингс, как и задумано.

Лестер наморщил лоб:

– Погоди, подруга, но как ты собираешься…

– Ты же слышал слова Родео, – и я вскочила. – Слышал, что он наговорил. Этими словами он дал мне разрешение. Это был шифр.

– Шифр?

– Ну да. «Сквозь облака». Это люк на крыше, – я увидела, что Сальвадор дернул бровями, кивнул. Догадался. – Лестер, я умею водить Яджер, клянусь, но мне сейчас некогда все объяснять. Коп скоро вернется, а пока его нет, я обязательно-обязательно должна отсюда смыться.

Я развернулась и пошла к Яджер, но Лестер вскочил, схватил меня за руку:

– Погоди. Мы не должны так делать. У меня будут неприятности – очень серьезные, и…

– Знаю, – сказала я, аккуратно высвобождая руку. – Поэтому ты остаешься. Твои права у него, и, если ты уедешь отсюда, тебе не поздоровится. Но я еще ребенок. В худшем случае отсижу пару суток в отделении для малолетних, а это меня не пугает. Я еду. Еду одна. Прямо сейчас.

– Нет, – на сей раз заговорил Сальвадор. – Ты едешь не одна, – и встал с бревна. – Я еду с тобой.

– Стоп-стоп-стоп, – сказал Лестер, тоже встал, воздел руки. – Не гони лошадей.

– Вот именно, не гони лошадей, – сказала я и посмотрела на Сальвадора многозначительно – типичный взгляд «что тебе только в голову взбрело?».

Сальвадор пожал плечами, но в глазах горел упрямый огонь:

– Ты знаешь, что должна это сделать. Должна. И, сама понимаешь, вместе лучше, чем в одиночку. Так давай это сделаем. Вместе, – он посмотрел на меня этими самыми своими глазами: пылающими, настырными, сияющими. А потом сказал те самые слова. Он не умолял, не уламывал. А просто попросил по-человечески: – Брось, Койот, не дури.

Вообще-то… в этом вся штука. Когда тот, кому ты доверяешь, – и, может, даже тот, кого ты любишь, только в другом смысле, – смотрит тебе в глаза и говорит с тобой, произнося те самые слова, которые ты обычно говоришь себе, к нему надо прислушаться. Обязательно надо.

Вот я и прислушалась.

Точнее, поглядела на него сердито, и возмущенно поджала губы, и раздула ноздри. Ну естественно. Но потом подняла бровь, развернулась на пятках и пошла к Яджер.

За спиной послышались шаги Сальвадора, переходящие в бег трусцой, но тут Лестер вскрикнул: – Минуточку! – обиженным голосом – «мол, не знаю, как с вами сладить, а дело нешуточное». И я нехотя остановилась, шумно перевела дух, обернулась:

– Чего?

– С чего вы взяли, что можете сами принимать такие решения? – взревел Лестер. Ткнул пальцем себя в грудь. – Алло? Кто тут взрослый? Ну, подруга, затея твоя дурацкая. Я выше тебя и сильнее… Что мне мешает взять тебя за шкирку, чтобы ты не угнала автобус, не рисковала жизнью вас обоих, не нарушила штук десять законов – и все только ради того, чтобы вернуться домой и выполнить свой план?

Вначале его голос звучал сердито, но постепенно смягчился. Лестер говорил от чистого сердца. Нет, он на меня не давил. Не спорил. А просто спрашивал. И что-то мне подсказало, что мой ответ он выслушает. Так что я сделала три шага в его сторону и ответила, безуспешно пытаясь говорить размеренно и четко:

– Потому что ты мне не отец. Потому что даже мой отец – отец мне далеко не всегда.

После этих слов Лестер недоуменно моргнул, но больше не спорил. По-моему, нас обоих слегка удивило, что я высказала все это вслух. Но, знаете ли, правда, как правило, приносит гораздо больше пользы, если осмеливаешься высказывать ее вслух, даже если эта правда неприятная. А может, вообще особенно полезно, если она неприятная. – Потому что когда-то у меня была мама, и были две сестры, а теперь у меня их нет. Я их потеряла. И оставила их в прошлом. А теперь я обязана за них бороться. Просто обязана. Потому что они боролись бы за меня. Не знаю – может, я уже окончательно опоздала, но я знаю, точно знаю, что никогда себя не прощу, если не попробую успеть.

Лестер покачал головой, глядя на меня. Потер лоб. Пять-шесть секунд постоял, зажмурившись, а потом опустил голову, раскрыл глаза, посмотрел на меня из-под насупленных бровей:

– И ты правда умеешь водить эту колымагу?

Я пожала плечами:

– Как минимум не хуже Родео.

Он снова покачал головой.

– Господи ты боже мой, – и махнул мне: – Ладно, иди, и побыстрее.

Потом наклонился, взял с обочины пригоршню грязи, размазал по своей аккуратной белоснежной футболке.

– Ты это зачем? – спросила я.

– Улики. Это я пытался тебя остановить, а Сальвадор меня толкнул, и я упал на землю, – сказал он.

– Все было не так, – возразила я. – Да, ты пытался нас остановить, но толкнула тебя я.

Лестер криво ухмыльнулся:

– Лады. Как хочешь. Дуй. Пока я не передумал.

И я дунула – то есть побежала.

Влезла на капот автобуса, с капота на Чердак, бегом к люку. Подняла люк, спустилась по веревочной лестнице.

Сальвадор от меня не отставал. Когда он с диким грохотом плюхнулся рядом со мной, перескочив через две нижние ступеньки, я сказала: – Знаешь, мог бы просто подождать, и я впустила бы тебя через дверь. – Он глубокомысленно кивнул и сказал: – А-а. Ну да. Так было бы сподручнее. – Ну не идиоты ли эти мальчишки?

Я показала на нарисованное небо над нами и люк посреди неба.

– Вниз сквозь облака, – сказала я, и Сальвадор кивнул.

Айван, лежавший на моей кровати, просто поднял на нас глаза и зевнул.

Зато Глэдис нам обрадовалась. Мемекнула, отбила чечетку, топоча копытами, закружилась на месте. Погладив ее, я поскорее прошла к помидорным кустам, подвинула горшки в сторону, сняла с полки свой любимый горшок, с нарисованными перьями. Прижала его к груди. Потом взялась за стебель там, где он был толще всего, и потянула, самую чуточку проворачивая куст и вращая горшок, пока вся начинка горшка не вывалилась: куст и его корни потащили за собой землю, получился большой неровный ком в форме горшка.

– Достань, – пробормотала я, – там, на дне горшка. – И Сальвадор, просунув свою руку между моими, покопался в горшке и наконец вытащил тусклый, облепленный землей ключ. Я водворила куст обратно в его домик, поставила на полку, взяла у Сальвадора ключ, помахала им у него перед носом. – Вернись к своим корням, – сказа‐ ла я, и Сальвадор снова кивнул и улыбнулся.

И пошел за мной к кабине.

Я села за руль. Вытерла ключ о штанину. В бороздках оставалась пыль, так что я сунула его в рот, облизнула, потом вставила в замок зажигания и крепко за него взялась, уже собираясь повернуть. И помедлила.

Не потому, что мне было страшно. Не-а, не было.

Не потому, что я не была уверена, что это стоит делать. Нет, я была уверена.

Не потому, что я не знала, правильно ли поступаю. Знала-знала. И вообще я поступила правильно.

Нет-нет. Ничего подобного.

Причина была совсем другая.

Я медлила, потому что отлично знала, что делаю, и отлично знала, зачем я это делаю, и эта абсолютная, двухсотпроцентная, чертовская правильность моего поступка потрясла меня так сильно, что я чуть не позабыла дышать. Я делаю это не ради Родео. Я делаю это не ради кого-то другого. Я делаю это ради себя. И все только к лучшему. Когда я заведу дряхлый мотор, я сделаю это не ради того, чтобы сбежать от нашего прошлого. Нет, я повезу нас в будущее. И это тоже только к лучшему.

Никакими «не вариантами» тут и не пахло. То, что я делаю, – абсолютно правильный вариант, и мне он ужасно нравится.

Я повернула ключ. Яджер взревела, зачихала, затряслась, а затем, рокоча, приготовилась к старту.

Впереди, за лобовым стеклом меня ждал весь мир.

Я увидела в окно Лестера: стоит, смотрит на нас.

На прощанье он отдал мне честь – скорее как раздолбай-музыкант, чем как военный. А я отсалютовала в ответ.

Щелкнула кнопкой радио, и из колонок грянула какая-то нескладная, рваная рок-композиция.

Сальвадор, забравшись на сиденье с ногами, заглядывал мне через плечо.

Я посмотрела на него искоса.

И велела, перекрикивая музыку: – Давай, Сальвадор, повоем!

– Что-что?

– Повоем! – и я, запрокинув голову, выдала дикий, безудержный вой койота. Сальвадор в полсекунды смекнул, что надо делать, разинул рот и завыл вместе со мной, а я включила нужную передачу, выжала сцепление, сняла Яджер с ручника, дала по газам и выехала на автостраду.

Глава сорок первая

Руль вибрировал в руках. В педали газа пульсировала жизнь чудовищного мотора, который эта педаль подкармливала бензином. Мир вокруг слился в неразличимое марево, когда мы набрали скорость, уместную на автостраде, и помчались по этой черной асфальтовой ленте навстречу судьбе. Я трясла головой в такт песне, звучавшей из радиоприемника.

Сальвадор что-то сказал, но музыка его заглушала. Я выключила радио:

– Что-что?

– А тебе не страшно?

Я нервно сглотнула:

– Страшно, как никогда в жизни.

Сосредоточилась на желтом пунктире дорожной разметки. А еще на том, чтобы от волнения не перехватывало дух. Потому что я чувствовала их присутствие. В смысле, присутствие мамы и сестер. Они были рядом, летели перед автобусом, указывали мне дорогу домой. И присутствие Родео я тоже чувствовала: буквально видела его глаза в тот миг, когда он сказал: «Ты должна это сделать, пташка». Правильно-правильно. В смысле, я обязательно должна это сделать.

– Ну… А что такое Эврика? Как эту подсказку понимать? – спросил Сальвадор.

– Эврика – это в Калифорнии. Город такой. Пишется «Эврика», читается «Юрика». Это там Родео научил меня водить старушку Яджер. Сказал: «А вдруг, не знаю уж когда, тебе придется сесть за руль» – ну, понимаешь, а вдруг у него случится инсульт или аневризма. И рассудил: если уж мне придется водить автобус, лучше научиться заранее, чтоб я знала, что делать. И на окраине Эврики, на какой-то огромной старой пустой парковке, он мне все рассказал и показал. Дрючил, как сержант новобранцев в учебке: заставлял повторять сто раз, пока я не освоила все премудрости.

– В Калифорнии? Я думал, когда вы нас подобрали, вы выехали из Флориды.

– Ну да.

– А когда же вы были в Эврике?

– Дай бог памяти, – сказала я, зажмурив один глаз, пытаясь вспомнить. – Наверно… Господи, ну, вроде бы прошлым летом, уже год с лишним прошел.

– Год назад?! – заорал Сальвадор. – Ты нас везешь по автостраде после одного урока год назад?! А еще сказала Лестеру, что водишь не хуже Родео!

Я пожала плечами: – Родео – так себе водитель.

Сальвадор торопливо уселся как положено, вцепился обеими руками в спинку водительского кресла – как будто опасался, что мы вот-вот улетим в кювет, хотя это было, черт подери, очень маловероятно.

– Я тебе говорю, чел, я всему научилась. Когда едешь со скоростью потока, вообще легче легкого. Ну, мы еще посмотрим, как получится тормозить, но пока у нас все в ажуре. Расслабься.

Сальвадор – я за ним наблюдала в зеркало заднего вида – качал головой. Костяшки его пальцев на спинке кресла побелели. Ну просто дите малое.

Он заметил, что я за ним наблюдаю, и попытался испепелить меня взглядом, но я широко улыбнулась ему, сверкнув зубами, и он, хоть и обижался, не смог сдержать улыбки.

– Ты спятила, – сказал он моему отражению.

– Это да, – сказала я. – Но в хорошем смысле.

– Ты выглядишь на двенадцать лет.

– Сальвадор, не хочу тебя расстраивать, но мне и вправду двенадцать.

– Да знаю я. Но в двенадцать лет не полагается водить автобус. А если кто заметит?

Я задумчиво оглянулась вокруг. Сальвадор был отчасти прав, хотя я и не собиралась признавать это вслух.

– Дай мне вот это, – сказала я и показала на шляпу с обвисшими полями: Родео вешал ее на крючок на стене. Сальвадор повиновался, и я надела шляпу. Потом взяла с приборной панели солнечные очки Родео – модель «пилот», в золотой оправе. Тоже нацепила.

– А теперь как я выгляжу?

– Как двенадцатилетняя в очках и в шляпе.

– Ну а ты мне что посоветуешь? Закурить за рулем?

Сальвадор пожал плечами:

– А что, у тебя и курево есть?

– Как остроумно. Ладно, авось пронесет.

Мы проехали под большим зеленым указателем, где были перечислены города и расстояния. Вот и Поплин-Спрингс, самая верхняя строчка.

«Поплин-Спрингс 6».

Остается шесть миль.

Автострада шла вдоль синей, сверкающей на солнце речки. И река, и дорога вились между высокими холмами, тянувшимися к небу. Контуры этих холмов показались мне знакомыми. Пять лет здесь не бывала, но холмы запомнила; а может, их запомнили мои глаза. А может, их запомнило мое сердце. Их форма, их округлости и складки – все это мне о чем-то говорило. Причем не о чем-то новом – наоборот. Вглядываешься в контуры этих холмов, и ощущения примерно такие же, какие бывают, когда просыпаешься среди ночи в темноте, и спросонья в голове все путается, и ты встаешь, идешь в ванную и с удивлением видишь в зеркале себя – встречаешься с собой взглядом. Если бывает «чувство родины», эти холмы были чем-то вроде подступов к этому чувству. При виде этих холмов у меня затрепетало сердце.

Я снова включила радио: пусть залихватская музыка заглушит все разговоры. Я барабанила по рулю, смотрела прямо вперед, туда, куда ехала.

Но не прошло, наверно, и минуты, как Сальвадор, перекрикивая радио, заорал: – Эй! А что там коп говорил – сколько ему надо времени, чтоб вернуться?

– Сказал, двадцать минут, – ответила я. – Но, наверно, скорее двадцать пять. Он из тех, кто всегда переоценивает свои силы.

– Ага. А давно он нас там оставил?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Минут десять прошло. Или все пятнадцать?

И глянула на Сальвадора в зеркало заднего вида. Он, привстав на одно колено, вытягивал шею – старался разглядеть шоссе позади нас. Нервно покусывал губу.

– Ты чего?

– В общем… Ты только не психуй, ладно? Но за нами едет коп.

– Что-о?

– Я же сказал, ты только не психуй.

– Как он мог так быстро за нами погнаться?! – я глянула в боковое зеркало и, кто бы сомневался, увидела полицейскую машину. Такую ни с какой другой не перепутаешь.

– По-моему, это другой коп. У того машина была коричневая, верно? А у этого белая. Ты просто поаккуратнее веди, а? Он ни мигалку, ни сирену не включил.

Я хотела было наградить Сальвадора взглядом, которого он заслуживал, – типичным взглядом «ты что, шутки шутишь?», но заметила кое-что, что сразу сбило с меня спесь.

Поворотник на машине копа. Он мигал желтым – в знак предупреждения, а потом машина перестроилась в левый ряд и начала нас догонять.

– Ох, – сказал Сальвадор, но я не ответила – слишком пересохло в горле. Не пройдет и нескольких секунд, как этот дорожный инспектор окажется бок о бок со мной и уставится на меня – на двенадцатилетнюю соплячку за рулем. А у меня даже курева нету.

Я стиснула руль покрепче, набрала в грудь воздуха и утопила педаль газа в пол. Мотор Яджер заскулил, но где-то в своих разболтанных передачах она нашла еще несколько лошадиных сил, и мы рванулись вперед, слегка увеличив скорость.

– Что ты делаешь? – прошипел Сальвадор.

– Набираю скорость.

– Зачем?

– Если он догонит и увидит меня за рулем, всему конец.

– Ну ты даешь. Ничего глупее, это самое, я в жизни не слыхал.

Я это и сама, конечно, понимала. Но, знаете ли, вот в чем штука: когда другого выхода нет, единственный выход, который у тебя остался, автоматически становится наилучшим. Правда ведь?

Коп тоже дал по газам. Больше не отставал, снова начал к нам подбираться.

– Брось, Койот. Это же глупо.

Я промолчала.

– Ты себя ведешь как недавно твой папа. Ну не дури, а?

– Тогда было совсем другое дело.

– Почему?

– У него был шанс, что его отпустят сразу. А у меня разве есть такой шанс? Вряд ли. Не хочу тебя пугать, Сальвадор, но вряд ли я сумею уговорить этого копа отпустить меня подобру-поздорову.

– Ну, может, и не сумеешь, но тебе от него точно не оторваться.

– Мне и не надо от него отрываться. Мне бы только до места доехать.

– И что тогда?

– Какая разница. Я так и так здорово влипла, правда? Так что я должна туда доехать. И откопать коробку. А потом пусть коп делает со мной что хочет, фиг с ним. Но если я сейчас остановлю автобус, считай, все пропало навсегда. А я на это не согласна – я же столько ехала…

И тут-то коп, видимо, понял, что я нарочно не останавливаюсь, потому что мигалка на крыше его машины заработала, а сирена взвыла.

Я не убирала ногу с педали газа. Стрелка спидометра перевалила за семьдесят миль.

Мы с Сальвадором официально стали беглецами, удирающими от полиции.

Коп хорошенько дал по газам и, разогнавшись, поравнялся с нами. Я увидела под собой темные очки на сердитом лице и руку, которая яростно мне махала – стой, мол. Я помахала в ответ, попробовала невинно улыбнуться. Не сработало.

Коп схватил рацию, что-то рявкал, обращаясь ко мне через динамики, но я, чтобы ничего не слышать, врубила радио на полную катушку. Я твердо настроилась добиться своего и понимала: что бы ни кричал мне коп, от его слов я только начну еще больше нервничать.

Коп еще немножко наподдал и начал перестраиваться прямо перед нами. Я обомлела.

– Тьфу, черт, – пробормотала я себе под нос.

Я понимала, что он задумал. И понимала, что у него это получится.

Он поедет впереди нас и сбавит скорость. Заблокирует нам дорогу.

Яджер – машина-зверь, на Яджер можно положиться, но она довольно неповоротливая. Если коп поедет впереди, загораживая нам путь, я не смогу его обогнать: наше восьмитонное чудище не сможет вывернуться в один момент. Вдобавок я слегка сомневалась, что решусь таранить полицейскую машину. Думаю, по этому вопросу и я, и Родео согласились бы, что это абсолютно не вариант.

Но тут я увидела его. Он был все ближе, до него оставалось всего ничего.

Съезд с автострады. Тот самый.

Поплин-Спрингс.

Мой город.

Уже виднеется справа от автострады. Оставалось, наверно, полмили.

Полицейская машина медленно проплывала мимо. Ее задний бампер поравнялся с нашим капотом. Коп внезапно наддал газу и вырвался далеко вперед. Глэдис тревожно мемекнула. Яджер даже на полном ходу не смогла бы тягаться с машиной дорожной полиции.

– Почти доехали, – сказала я, поглядывая на съезд. Глэдис снова мемекнула. Верещание козы, оглушительная музыка из радио, вой сирены, рев работающего на износ мотора Яджер – все это как-то перегружало уши.

– Ты спятила! – завопил Сальвадор. Спорить с ним было бы глупо, а соглашаться – бесполезно, так что я лишь крепче стиснула руль, уставившись на съезд, до которого оставалось всего четверть мили.

Полицейская машина перестроилась в наш ряд. Ее стоп-сигналы загорелись. Мы с ревом неслись прямо на ее задний бампер.

До съезда оставалось метров сто.

Нет, не прорвемся.

Я резко вывернула руль, притворяясь, что беру влево.

Коп попался на удочку. Прибавил скорость, блокируя ход, который, как ему казалось, я задумала.

И этого мне вполне хватило.

Я вернулась в правый ряд, а коп последовал за мной, набирая скорость, чтобы не отставать.

Вот и съезд с автострады. Белая разметка полосы, ведущей к нему, плавно поворачивала вправо. Я, как бы не заметив ее, поехала по автостраде дальше.

– Что ты делаешь? – завопил Сальвадор.

Я выждала, пока мы миновали белую разметку въезда на эстакаду.

Заорала: – Держись! – И резко вывернула руль вправо. Яджер пересекла разметку, а потом треугольник посыпанной щебенкой обочины – и оказалась на эстакаде, ведущей в Поплин-Спрингс. Под колесами что-то треснуло, автобус тряхнуло: мы раздавили пластиковый сигнальный столбик, но я сочла, что в общем и целом маневр удался.

Коп слишком поздно сообразил, что я задумала. Когда я свернула на эстакаду, он уже миновал ее на полном ходу. Затормозил, аж шины взвизгнули, но поздно – птичка улетела: когда я, взбираясь на эстакаду, увидела его в последний раз, он тормозил юзом, в облаке пыли, на обочине под эстакадой, метрах в ста от выезда.

– Гип-гип-ура! – закричал Сальвадор, вскочил, помахал в воздухе кулаком. – Ты от него оторвалась!

– Да нет, – крикнула я в ответ, хотя мое лицо расплывалось в широкой – аж мускулы сводило – улыбке. – Он просто даст задний ход и вернется по обочине. Я выиграла нам, наверно, секунд сорок пять. Но, по-моему, нам больше и не надо.

Поплин-Спрингс никогда не был большим городом, и, хотя бабушка сказала, что он растет, он пока не превратился в какой-нибудь кипучий мегаполис. Дорогу до Сэмпсоновского парка я помнила прекрасно даже спустя столько лет. Когда мы пулей вылетели с автострады, я сбавила скорость до разрешенной в городе.

Мимо мелькали жилые дома и магазины.

Прилив адреналина – типичная реакция на то, что вы сумели на школьном автобусе уйти от самого настоящего копа, – постепенно выветрился, к горлу подступил комок.

На улицах Поплин-Спрингс ко мне с удвоенной силой вернулось то знакомое, почти забытое ощущение «вот я и дома», которое недавно навеяли мне контуры холмов. Вот белый дом с зелеными ставнями – вроде бы знакомый. Кажется, я сюда ходила к кому-то на день рождения. В былые времена, когда была жива мама. Магазинчик на углу – помню, как однажды, в знойный летний день, ходила туда с Авой за мороженым. В былые времена, когда была жива Ава. А перед продуктовым по-прежнему стоит пластмассовая лошадь, на которой можно покататься: опусти в прорезь двадцать пять центов, и лошадь под тобой начнет раскачиваться и брыкаться. Так и вижу, как Роза сидит на этой лошади, крепко вцепившись в гриву, улыбаясь во весь рот, с горящими глазами: малышам такое катание в радость. Но это было, когда она еще была моей младшей сестрой. До того, как она стала только воспоминанием.

Воспоминания клубились вокруг меня, плотные, как дым костра, душили, жгли глаза.

Вот и свершилось.

Я здесь.

У меня затряслись руки.

На секунду, на одну секунду я полностью осознала, почему Родео решил больше никогда сюда не возвращаться. Но через секунду все прошло. Потому что прямо по пятам этой мысли, даже перекрывая ее, смешиваясь с ней, пришло осознание того, что вернуться сюда – наверно, самый правильный поступок в моей жизни.

Потому что они здесь. Воспоминания клубились вокруг меня, такие же нежные и грустные, как голос, который по вечерам убаюкивает тебя колыбельной.

Я их люблю. Я по ним тоскую. Я слишком долго по ним тосковала.

Кто-то хлопнул меня по плечу: оказывается, Сальвадор. Говорит мне что-то.

Я вырубила радио. Без музыки, без воя сирен, без шума автострады все вокруг стало удивительно тихим. Даже мирным.

– Чего? – спросила я.

– Дорогу знаешь?

Я заморгала: Сальвадор в зеркале расплывался. Брось, Койот, не юли: вообще все расплывалось.

– Ага, – сказала я, откашлялась, избавляясь от хрипотцы в голосе. – Ага, дорогу знаю.

Перехватила в зеркале взгляд Сальвадора, снова откашлялась, а Сальвадор ничего не сказал, но не убрал руку, просто держал руку у меня на плече в этом затихшем, безмолвном автобусе.

Хороший он парень, этот Сальвадор.

Наконец мирную атмосферу нарушили звуки сирены догонявшей нас машины. Но я была спокойна – теперь меня уже ничто не остановит. Сальвадор оглянулся посмотреть на копа, но руку с моего плеча не убрал. Глэдис, цокая копытами, встала рядом, жалобно тыкалась носом в мою ногу, пока я не сняла руку с руля и не погладила ее. Айван, юркнув между ног козы, вспрыгнул мне на колени. Потерся носом о мой локоть, улегся, прижавшись ко мне.

Улица завернула за угол. Все, вот и он. Прямо передо мной.

Деревья. И лоскут травы. Расчищенный пустырь.

И машины. Большие желтые стальные машины с гусеницами, ковшами, поршнями и зубами. Некоторые стояли на месте, но другие двигались: дергались, копали, соскребали, взметая пыль. И везде расхаживали, вытаптывая траву, рабочие в ярких жилетах, касках, джинсах и солнечных очках. Поодаль штабелями лежали срубленные деревья.

– Сюда, – сказала я. Или попробовала сказать, но получился скорее стон, словно меня ударили в живот.

Они уже начали.

Глава сорок вторая

– Подъезжай как можно ближе, паркуйся где попало, – говорил Сальвадор. Снял руку с моего плеча. Вскочил. – И беги без оглядки. Беги и откопай ее. Никому не позволяй тебя остановить. Копом займусь я.

Я тупо кивнула.

И сказала: – Ты с ним поосторожнее.

– В смысле?

– В смысле, веди себя поосторожнее. Этот коп тебя не знает. Он думает, что мы чокнутые. А может, даже опасные преступники. Ты просто… подними руки как можно выше и веди себя поосторожнее.

– Ага. Хорошо. Буду поосторожнее.

На миг меня чуть не парализовал страх перед тем, в какую безумную затею я ввязалась. Был миг, когда я была готова проехать мимо, мимо вырубленного парка, не останавливаясь. Просто вдруг показалось, что все это выше моих сил.

Наверно, иногда и вправду кажется, что жизнь – это выше наших сил, особенно когда происходят важные события. Но обычно ты можешь заглянуть в себя и найти то, что требуется. То, что поможет встать наравне с этими важными моментами и обернуть их себе на пользу.

Я увидела подходящее место. Утоптанный лоскут земли – бывший газон, за полоской вскопанной, посыпанной щебнем земли – бывшим тротуаром.

– Сюда, – сказала я и вывернула руль. Мы пересекли левый ряд и юзом, подпрыгивая на щебенке и пыля, выехали на бывший газон и остановились. Рабочие показывали на нас пальцами и что-то кричали; я заметила, что один кинулся к нам. Сирена заорала громче, замерла где-то рядом.

– Беги! – крикнул Сальвадор.

Его команда мне не требовалась. Но все равно помогла.

Я даже не стала глушить мотор. Затянула ручник, переложила Айвана с колен на водительское кресло, открыла дверь, сбежала по ступенькам.

Рванула вперед.

Там был невысокий заборчик из оранжевого пластика – типа «стройплощадка, вход воспрещен», но я легко через него перепрыгнула, побежала стремглав к тому дальнему закоулку парка, ради которого проехала тысячи миль.

Строителям мое поведение явно не понравилось. Едва я перемахнула через забор, озадаченные возгласы и жесты сменились вполне решительными возгласами и жестами.

Сзади донеслись какие-то крики, в которых сквозило что-то полицейское, и я рискнула оглянуться. Ну да, позади Яджер стоит, боком к проезжей части, полицейская машина. А вот и коп – идет, сердито напыжившись, напряженно набычившись, к Сальвадору, а тот, с поднятыми руками, идет ему навстречу. Слава богу, этот коп пока не вытащил пистолет – только руку на рукоятке держит. Мне не было слышно, что он кричит, но я видела, что Сальвадор говорит ему что-то, стараясь встать так, чтобы преградить копу путь ко мне.

Молодец парень, дай ему бог здоровья.

Я перестала оглядываться – как раз вовремя. Дюжий дядька во фланелевой рубашке бежал, уже протягивая руки, чтобы схватить меня за шкирку. Я взяла вбок, еле-еле увернулась. Он сделал пару шагов вслед, как-то вяло, но жира в нем оказалось больше, чем охотничьего азарта, и я от него оторвалась, а он остался стоять, пыхтя и ругаясь.

Я пробежала по площадке, где раньше – в этом я была почти уверена – стояли качели и горка, а теперь только грязь, ямы и следы гусениц. Об этих качелях у меня остались самые теплые воспоминания: прикосновение маминой руки – подталкивая в спину, она раскачивает меня все выше и выше; крошка Роза учится качаться сама, сгибая и выпрямляя пухлые ножки; мы с Авой соревнуемся по прыжкам с качелей, и мне кажется, что я взлетаю, но Ава меня всегда обыгрывает: ноги у нее длиннющие… Но поздно, теперь с качелями все кончено, да и я тут не ради качелей.

Обогнув скамейку, я пробежала мимо ковшового погрузчика, работавшего вхолостую, и передо мной открылся прямой путь к дальнему закоулку парка, к закоулку, который превратился в дикий лес, зарос деревьями… К тому зеленому закоулку, где солнечным весенним днем пять лет назад я встала на колени почти со всей своей семьей и закопала воспоминания.

Но… ничего этого там больше не было. Понимаете, не только нашей коробки. Там вообще ничего не было.

Никакого закоулка. Никаких маленьких джунглей, никаких зарослей, вообще ни деревца – ни одного.

Я начала спотыкаться, замедлила бег, но не остановилась: мои ноги упорно отказывались верить моим глазам.

Уголка воспоминаний не было. Только поодаль штабель бревен и беспорядочная куча листьев и веток. И широкая канава, вырытая, казалось, когтями. И гигантский курган из земли, грязи и камней. И здоровенный ржавый канавокопатель: в кабине сидел водитель, и канавокопатель работал – скреб дно канавы огромным стальным ковшом, а потом, дернувшись, поворачивал стрелу и ссыпал землю из ковша на вершину кургана.

– Эй, девочка!

Я услышала крик, увидела, что кто-то бежит мне наперерез. Мой мозг все еще пытался разобраться в картине разрушений перед моими глазами, понять, что все это значит, но я добиралась сюда так долго, что теперь не собиралась останавливаться, и я еще немного поднажала, побежала вприпрыжку, промчалась мимо дядьки, который меня окликнул.

Выбежала на место преступления, торопливо огляделась, пытаясь вычислить, где что находится теперь, где что находилось раньше, где чему полагалось находиться. Запыхалась, прямо в глаза светило солнце, от воспоминаний и отчаяния перехватывало дух, а я пыталась мысленно сравнить нынешний разрытый, пыльный пустырь с зеленым, тенистым парком, каким он запомнился мне пять лет назад.

В общем, я хочу сказать, с этой задачей я справлялась плохо.

Сощурившись, я присматривалась к форме холмов, прикидывала расстояние до улицы, до ближайших домов, вычисляла: если сейчас я вот здесь, где в тот день я встала на колени, чтобы закопать коробку? Пыталась разместить на местности призрак мамы, призраки сестер: вообразить их именно там, где они стояли – смеялись, улыбались, брались за руки, дышали, – когда были живы. Пыталась найти их там, среди вырванных с корнями деревьев, разрытой земли, зияющей, как рваная рана, канавы. Прислушивалась – а вдруг где-то еще звенит эхо их голосов?

Наверно, этот парк был чем-то похож на мое сердце: голая, вскопанная земля, шрамы, живет в основном в воспоминаниях.

Но я была вполне уверена, что знаю, в какой точке парка нахожусь.

Я спрыгнула в канаву.

Пора искать свои воспоминания под землей.

Канава была мне по пояс. Дядька, сидевший в кабине канавокопателя, что-то кричал мне, размахивая руками, но меня нисколечко не волновало, чего это он так нервничает. Мотор смолк, дядька высунулся из кабины, разорался. Но мои уши были глухи к его ругани. Они прислушивались к голосам моих призраков.

Я пробиралась по канаве, спотыкалась, но не падала.

Вокруг я видела не землю, не камни, не корни. А полянку под деревьями, и тени двух сестер, и лицо мамы. И слышала мамины слова:

– А теперь все кладем руки на коробку. Да, Роза, вот так.

Я помедлила, повернулась, наполовину прикрыла глаза. Спроецировала воспоминание на веки, взглянула сквозь него на мир вокруг, попыталась найти место, где должны стоять мои ноги, где должны копать мои руки.

– Отлично. А теперь повторяйте за мной. (И я увидела, как мы все заулыбались друг другу, как у нас загорелись глаза.) «Обещаю…» – «Обещаю…» – «… как мать, как дочь, как сестра…» – «… как мать, как дочь, как сестра…» – «… хранить в своем сердце мою мать, моих дочерей, моих сестер». – «… хранить в своем сердце мою мать, моих дочерей, моих сестер». – «Обещаю вернуться…» – «Обещаю вернуться…» – «… на это самое место…» – «… на это самое место…» – «… чтобы достать эту секретную коробку воспоминаний…» – «… чтобы достать эту секретную коробку воспоминаний…» – «… ровно через десять лет». – «… ровно через десять лет». – «Аминь. Вот все и сказано». – «Аминь. Вот все и сказано».

Я медленно вдохнула. Выдохнула.

– Я вернулась, – шепнула я грязи, памяти, призракам. Маме и сестрам. – Чуть раньше, но вернулась. Сдержала обещание, – я открыла глаза, посмотрела по сторонам. – Так где же вы?

И не получила ответа. А я его почти, почти ожидала. Брось, Койот, не дури: призраков не бывает. Воспоминания не разговаривают.

Тут только я, стою в грязи, в одиночестве.

Порыв ветра швырнул мне в глаза пригоршню пыли. Принес крики рабочих, шум уничтожаемого парка, шум мира, занятого своими делами. И чуть ли, чуть ли не унес воспоминания. Я почувствовала, что они легкие, как перышки, бьются на ветру, пытаясь вырваться и улететь. Улететь из моего сердца.

Но нет. Черт подери, нет. Ни за что.

Обещание есть обещание. А я свои обещания держу – такой уж у меня характер.

Я мысленно досмотрела воспоминание до конца. Как мы опускаем маленькую коробку в яму, которую сами и вырыли игрушечной лопаткой между корнями дерева. Забрасываем яму землей, сверху кладем большой камень и листья. Хорошенько прячем свои воспоминания, чтобы их не украли. Роза морщит лоб, смотрит на маму снизу вверх, спрашивает: – Мамочка, а если мы не сможем ее найти? – а мама делает серьезное лицо и отвечает: – Не волнуйся. Мы запомним место. – А я киваю, улыбаюсь, говорю: – Я запомню! – и мама подмигивает мне, наклоняется поцеловать меня в лоб, вытирает грязные руки о джинсы: – Вот видишь? Элла ее найдет. Элла запомнит.

Я стряхнула пыль с ресниц. Стиснула зубы. Выглянула из канавы, в которой стояла. Посмотрела в другую сторону. «Элла запомнит». Сделала еще три шага. И еще два. «Элла запомнит». Остановилась. Ноги утопают в пыли. Глаза смотрят вверх, ищут воспоминания о деревьях. И находят.

– Здесь, – прошептала я.

«Элла запомнит».

Вот я и здесь.

Здесь, где живет память. В точке между деревьями, в точке, где сестры и их мама встали на колени и зарыли сокровище.

Но я стояла в канаве, которая была мне по пояс. Мы закопали коробку не на такой глубине. Нет, яма была неглубокая. Даже не по колено мне теперешней: ее ведь рыли детские ручонки, неловко орудуя лопаткой.

Коробку уже откопали.

Я посмотрела на водителя канавокопателя – он стоял на своей машине и что-то мне говорил, кривясь от злости.

– Вы что-нибудь нашли? – спросила я у него.

Он перестал ворчать.

И спросил: – Чего-чего?

– Вы что-нибудь нашли? Когда копали. Вот тут, где я сейчас стою.

Он посмотрел на меня косо: типичный взгляд «из-за тебя весь день насмарку».

– Нашел несколько камней, девочка. А ну, вали отсюда. Я должен…

– И все? Вы больше ничего не находили? Ничего похожего на коробку?

– Нет, никаких коробок не находил. Послушай, ковш у меня большой, даже если целую микроволновку выкопаешь, не заметишь. А теперь давай-ка…

– А где земля? Где земля, которую вы отсюда выкопали?

Он показал на курган у края канавы, нависавший надо мной:

– А ты как думаешь?

Я обернулась, посмотрела на эту кучу земли. Она была намного выше меня. Она была бы намного выше моего роста, даже если бы я не стояла по пояс в канаве.

Я хочу сказать, куча была огромная.

Но это было все равно. В смысле, абсолютно все равно, без разницы.

Я начала рыть у подножия кургана обеими руками. Голыми руками. Перчатки мне были не нужны. И лопата тоже. Мне нужно было только одно – сдержать обещание.

– Стой! – заорал дядька и еще что-то добавил (наверно, чтоб я перестала, или чтоб унялась, или чтоб не путалась под ногами), но я не замедлила работу, не перестала, даже не обернулась – даже не пыталась ни отвечать, ни объяснять.

Земля поддавалась. Сыпалась в канаву мне под ноги, но сверху, на ее место, сыпалось еще больше, и я продолжала рыть толщу кургана.

Не останавливалась, чтобы перевести дух, или дать отдых рукам, или отшить сердитого крикуна, не останавливалась ни на долю секунды, пока чьи-то руки не схватили меня за плечи. Вцепились мне в руки сильно, но беззлобно, развернули к себе.

Я думала, что увижу того копа с сердитым взглядом, но это был просто какой-то дядька, дядька в грязных сапогах и с трехдневной щетиной на щеках. Он заглядывал мне в лицо, и вид у него был встревоженный.

– Послушай, – сказал он. И повторил: – Послушай. Погоди секундочку.

Я стояла, тяжело дыша, а он меня держал.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Я должна ее найти, – сказала я, попытавшись вывернуться.

– Найти что?

– Коробку. Мы ее закопали, а теперь я должна ее найти, – выпалила я одним духом.

– Послушай! – повторил он, когда я попыталась вырваться и снова отвернуться к кургану. – Извини, детка, но, если вы закопали ее здесь, ее больше нет. И ты должна уйти отсюда, хорошо? Это стройплощадка. Тут опасно.

Я помотала головой:

– Нет. Я должна ее найти.

– Но разве здесь ее найдешь? Извини. Давай вылезай из канавы и беги домой, – его пальцы крепко обхватили мое запястье, и он зашагал, потянул меня за собой к концу канавы.

Я уперлась в землю пятками, вырвала руку, а когда он попытался снова схватить меня, подняла руки так, чтобы он не дотянулся.

– Я должна ее найти! – крикнула я, стала колотить его кулаками в грудь. Он от неожиданности попятился, а я снова занесла кулаки. Я была почти готова ударить его снова. Почти готова драться, царапаться, пинаться, бороться из последних сил, потому что за то, за что я дралась, стоило драться.

Но тут я вспомнила Родео. Вспомнила, как он со всеми разговаривает. Не повышает голос, говорит ласково. Говорит, глядя прямо в глаза. Обращается как человек к человеку. «Доброта всегда уместна, Койот».

Людям это нравится. Нравится, когда с ними говорят по-людски. Говорят как с теми, с кем следует считаться.

И в конечном итоге, если дать человеку хоть маленький шанс, он сам захочет помочь.

По крайней мере, большинство людей захочет. Правда-правда.

И я перестала махать кулаками. И дала себе – и ему – две секунды, чтобы успокоиться. И понизила голос. И посмотрела этому дядьке прямо в глаза. Смотрела так долго, так внимательно, что увидела, какого они цвета: желтовато-карие с зелеными крапинками. И заговорила, обращаясь к его глазам, заговорила по-человечески, ласково. Совсем как Родео.

– Ну пожалуйста, – сказала я. – Я должна ее найти. Для меня это очень важно.

И что же – он задумался. Я увидела это своими глазами. Сотни раз я видела, как люди призадумываются, когда Родео с ними говорит, чаруя их своими глазами и голосом, завоевывая их сердца, заставляя их помедлить и вслушаться в его слова, перетягивая их на свою сторону.

Насупленные брови чуть-чуть раздвинулись. Хмурые морщины на лбу чуть-чуть разгладились. Он посмотрел на меня. А я на него.

– Пожалуйста, – повторила я. – Помогите мне.

Он моргнул. Глубоко вздохнул.

А потом сказал, и в его голосе слышалось, что он готов уступить: – А какая она, эта коробка?

Я ему не улыбнулась: момент был неподходящий.

– Металлическая. Величиной с обувную коробку. И форма такая же. Мы зарыли ее вот здесь пять лет назад.

– Ты уверена? Именно вот здесь?

– Уверена на все сто, сэр.

Дядька покачал головой, но потом вроде как подтолкнул меня к кургану:

– Ну ладно. Но нам надо поторапливаться.

И я развернулась к кургану и снова начала копать, и этот дядька с зелеными крапинками в глазах встал рядом со мной и тоже начал копать руками.

Водитель канавокопателя снова разорался, но дядька прикрикнул на него: – Хорош, Эд, успокойся. Минутное дело, – а Эд сказал: – Иди ты, Трэвис, знаешь куда, у меня график, – а мой новый друг Трэвис ответил: – Ну, если у тебя такая спешка, принеси нам две лопаты, а? – и Эд сердито фыркнул и сплюнул, но через секунду убежал, а через минуту спустился в канаву, раздал нам лопаты и сам начал копать с другого бока от меня и, отшвыривая лопатой землю, спросил: – Что ищем? – и я, прервав работу, ответила, и голос у него был грубый и ворчливый, но, клянусь, если бы я не была так занята рытьем, то обняла бы его на этом самом месте.

Мы вгрызлись в курган, все втроем. Слышно было только, как мы пыхтим, как звякают и шуршат наши лопаты, вскапывая землю, отшвыривая камни.

В глаза мне со лба лился пот, и я его утирала, так что не могу сказать, когда там появился Сальвадор: просто подняла глаза, а он там, стоит наверху и тоже роет курган сбоку, лопатой, и его белая майка испачкана грязью. Он увидел, что я его заметила, слегка кивнул мне, но работу не прекращал: кромсал себе землю.

Раздалось обиженное мемеканье, и к канаве подошла Глэдис, захлопала ушами, уставилась на меня сверху. Я выскочила из Яджер пулей, не закрыв дверь, но это ничего. Глэдис не даст себя в обиду.

И тут, словно читая мои мысли, Сальвадор сказал, пыхтя: – Не волнуйся. Айван в автобусе. Я закрыл дверь.

Откуда-то послышался голос: опять крики, и я ненадолго подняла глаза, успела только увидеть, что это коп. Он стоял руки в боки, насупившись, поочередно рыча на Сальвадора и что-то шипя нам в канаве.

Наконец, Эд, ворчливый здоровяк Эд, сделал передышку, оперся на лопату, обливаясь потом, и сказал копу: – Да ладно вам. Погодите немножко. Девочка кое-что ищет.

– И что же она ищет?

– Ну уж точно не ствол! Просто дайте нам еще минутку.

Эд нравился мне все больше.

Коп все равно сердился, но прикусил язык и теперь стоял молча: покачивался взад-вперед, поглядывал злобно.

Мы вгрызались в эту гору земли – я, Эд, Трэвис и Сальвадор, кидая грунт через плечо, устраивая маленькие лавины, сползавшие к нашим ногам. Курган становился все меньше и меньше, а мы все сильнее потели и все больше пачкались. Наши лопаты натыкались только на землю, камни или корни.

В конце концов Эд сдался. Закряхтел, вытер лицо, отошел, пыхтя, присел на другом краю канавы, глядя на нас.

Я чувствовала, что Трэвис рядом со мной тоже теряет надежду. Он махал лопатой все реже, уже не так рьяно, а иногда просто стоял и ковырял курган.

Но Сальвадор даже не сбавлял темп. Всякий раз, когда я поднимала глаза, он рыл, подцеплял лопатой землю, отбрасывал. Замызганная, пропотевшая майка прилипла к телу, но он работал без передышки. Я знала: он не остановится, пока не остановлюсь я.

Вот что такое друг. Вот каких друзей надо иметь рядом.

Моя лопата вонзалась – хрясь – в курган, загребала землю, отбрасывала в сторону, а потом снова вонзалась – хрясь…

И тут – так бывает в дурацких фильмах – свершилось.

Моя лопата вонзилась – хрясь – в курган, но как-то неглубоко. «Хрясь» послышалось почти сразу, потому что лопата во что-то уперлась. Я уже много раз натыкалась на камни, но тут было что-то другое. Не такое плотное, как камень. Чуть более обнадеживающее. А еще оно издавало звук – такой звенящий, как звон камешка о дорожный знак. Звук был тихий, его приглушала земля, но он мне не чудился.

Я знала: мне не померещилось, потому что даже Трэвис перестал ковыряться в кургане и резко обернулся – посмотреть, что там у меня под лопатой.

Я снова вонзила лопату в курган, но сверху так быстро посыпалась земля, что я ничего не смогла разглядеть, и тогда я еще раз, еще два раза, еще три раза ударила лопатой, и каждый раз отгребала еще немножко земли, и каждый раз под лопатой слышался этот тихий звук – раз от раза все громче.

А потом наконец земля, которая сыпалась сверху, перестала сыпаться отвесно и разделилась на два ручейка, обтекая угол какого-то предмета. Угол чего-то, что чуть-чуть выступало из толщи кургана. Предмет был металлический, квадратный.

Я застыла. Точнее, обомлела. Я смотрела на нее. А она – на меня.

– Оно? – спросил Трэвис, а я даже ответить не могла. Уронила лопату. Потянулась к ней дрожащей рукой. Мои пальцы зависли в двух сантиметрах от нее. Сердце оглушительно билось, легкие берегли воздух, словно боялись, что следующего вдоха не будет. И тут я дотронулась до нее. Просто дотронулась, робко.

– Мама, – прошептала я, коснувшись одним пальцем коробки, которую мы закопали здесь вместе.

«Элла запомнит».

Глава сорок третья

Я схватилась за угол коробки, торчавший из земли, потянула. Нет, не поддается.

Грохот, треск: в канаву спрыгнул Сальвадор. Не сказал ни слова. Просто взялся разгребать руками землю вокруг коробки, пока я дергала и тянула. Иногда я переставала тянуть и помогала Сальвадору счищать землю. Но он ни разу не притронулся к коробке, не дергал ее, не пытался раскачать, хотя он, может быть, все-таки самую малость сильнее меня. Ни разу не попытался вытащить коробку сам. Наверно, понимал, что этот момент предназначен для меня одной.

Мы мало-помалу расчищали угол, а потом стал виден другой угол, и мы стали работать еще проворнее, Сальвадор копал обеими руками, как собака лапами, а я отодвинулась, уперлась ногами в дно канавы, поднатужилась, стараясь высвободить коробку.

Меня начало трясти – так бывает, когда дико, нестерпимо проголодаешься и вот, наконец, видишь, что тебе несут горячую еду.

И тут коробка поддалась.

Накренилась и съехала прямо мне на ладони, и я схватила ее обеими руками. Вцепилась в нее, а она была абсолютно такая же, какой я ее запомнила, – правда, грязная, поцарапанная, помятая, но в остальном такая же, какой я ее запомнила, и у меня в руках. Она была теплая – уж не знаю почему, но теплая. Держа в руках коробку, я замерла, прерывисто дыша. Мама. Сестры. Мама. Сестры. Я держала в руках коробку – и их тоже.

Я держала коробку, и все «вот и сказочке конец» и все «жили-были» из разных времен прозвучали одновременно, сливаясь воедино.

Медленно, бережно, одной рукой я стерла с коробки пыль. Коробка была помятая, заржавевшая, облепленная грязью. И такая красивая, что словами не описать.

Я обнаружила, что стою на коленях. Я и не помнила, как упала на колени, но факт есть факт: я стояла на коленях, в грязи.

Я встала. Попыталась перевести дух. Попыталась развеять пелену перед глазами. Посмотрела на Сальвадора, а он смотрел на меня, и глаза у него были как глубокие, величественные озера. Я кивнула ему, всего один раз. Он кивнул в ответ. Он все еще пыхтел – после погони, раскопок, поисков и находки. И я, наверно, тоже.

Я выглянула из канавы, скользнув взглядом по застывшим, выжидающим машинам и глазеющим на нас рабочим.

В парке осталось одно дерево. Одно, с краю, пока не выкорчеванное. Может, оно ничему не мешает и его пощадят. А может, до него просто еще не добрались. Но покамест оно росло, покамест оно давало тень, как и все те деревья в те далекие дни и в один конкретный день.

Пошатываясь, я вылезла из канавы, вцепившись в коробку обеими руками… и сердцем. Выбралась наверх из сырой ямы, будто из свежей могилы. За спиной шелестели шаги Сальвадора.

Несколько мужчин стояли, скрестив на груди руки. Наверно, наблюдали все с начала до конца. Они посторонились, пропуская меня. Я направилась к дереву, которое стояло одно-одинешенько: всю его семью выкорчевали.

Шаги Сальвадора затихли, когда он поравнялся с рабочими. Рассудил, что дальше я должна идти одна.

Я услышала, как кто-то проворчал: – А это что? – а Сальвадор тихонько ответил: – Коробка памяти. Они с мамой ее здесь закопали, – а потом я услышала: – А где же ее мама? – а Сальвадор ответил почти шепотом, но я все равно расслышала: – Умерла, – и тогда повисла тишина, глубокая тишина, тяжелая тишина, отзывчивая тишина. И никто не обронил ни слова. И никто не пожаловался, что им помешали работать. И никто не крикнул мне, чтобы я поторапливалась, черт возьми, потому что они делом заняты.

– Эй! – раздался чей-то голос. Разрушил всю атмосферу. И, конечно же, это был голос копа. – Эй! Ты куда? – Голос становился все громче, и я догадалась, что коп бежит за мной.

– Оставь ее в покое, – проворчал кто-то из рабочих.

– Оставить в покое? Вы хоть знаете, что она…?

– Ох, может, хватит пока, а? Одну минуту как-нибудь подождете. Она ведь никуда от вас не денется, так?

Но коп не думал, что пока хватит. И не собирался давать мне ни минуты покоя.

– Стоять! – крикнул он, и я услышала за спиной его сердитый топот. – Эй, слышишь? Стоять!

Я его слышала. Но не остановилась.

Я шла к дереву, которое давало тень, последнему уцелевшему дереву.

И я должна была присесть в его тени, пусть даже тень была призрачная. И открыть коробку. И немного побыть с мамой и сестрами. Здесь, в нашем парке.

Но коп не собирался так вот просто сдаться.

Нагнал меня, пыхтя.

Буркнул: – Эй. А ну-ка стой.

Я смотрела прямо перед собой, переставляла ноги. Ничего не говорила – боялась, что горло перехватит. Воспоминания окружали меня со всех сторон, призраки дожидались под деревом; мне не хотелось их терять. Больше никогда.

– Эй! – сказал он и схватил меня за руку. – А ну-ка стой. Немедленно!

Его пальцы стиснули мою руку. Изо всей силы. И он заставил меня остановиться и развернул к себе. Изо всей силы. Этот коп состоял из одной жесткой силы.

А я не могла ничего противопоставить его жесткой силе, потому что во мне ничего жесткого не осталось. Все ослабло, надломилось, обмякло. Но я была готова драться с этим копом до последнего, чтобы сделать то, что мне требовалось, то, чего мне отчаянно хотелось, то, чего я жаждала больше жизни. Я была готова воевать против его жесткости: ведь мир, знаете, сам по себе жесткий, и никуда не годится, когда жесткие люди делают его даже жестче. Я была готова к бою.

Но, оказывается, не я одна.

Едва я успела раскрыть рот, земля загудела от барабанной дроби, которая становилась все ближе. Гром достиг наших ушей на секунду раньше, чем к нам подбежала она.

Окутанная облаком пыли, она напала на копа с фланга. Да, Глэдис подлетела к нам сбоку, пригнув голову, с рогами наизготовку, и наподдала копу так, что он вряд ли когда-нибудь это забудет. Да, она его боднула. Изо всех сил.

Жесткий коп нарвался на жесткие рога козы с жестким характером. И коза победила.

После тарана коп придушенно вскрикнул, закашлялся. Моментально рухнул, немного проехался на заднице, суча в воздухе ногами. Когда он замер в клубах пыли, Глэдис, пригнув голову, встала над ним и начала скрести землю копытом, явно готовясь ко второму раунду.

Коп посмотрел на нее снизу вверх и, по-моему, растерял почти всю свою жесткость. Глаза у него стали большие, как двадцатипятицентовики, лицо побелело, челюсть отвисла.

– Извините, господин полицейский, – сказала я тихо. – Вообще-то коза у нас воспитанная. Но козы – очень преданные животные.

Коп лишь глупо таращился на меня. Наверно, он был сам не свой от потрясения, и я вполне могу его понять.

– Сейчас я пойду вон к тому дереву. И взгляну на то, что лежит в этой коробке. Мне надо всего лишь несколько минут. А потом я пойду с вами. Пистолет вам не понадобится. И наручники тоже. – Я посмотрела на Глэдис, которая стояла на том же месте, вздрагивая от праведного негодования. – Но, наверно, вам пока не стоит смотреть ей в глаза и делать резкие движения.

Глэдис фыркнула.

Коп дергался и вздрагивал.

– Всего несколько минут, – повторила я, глядя ему в глаза. – Вы согласны?

Коп нервно сглотнул, тараща глаза.

Кивнул.

– Спасибо, – сказала я. Коробка в моих руках казалась очень тяжелой. И невесомой.

Я развернулась, дошла до дерева, опустилась на колени на траве. Положила коробку перед собой.

К крышке коробки была приделана маленькая металлическая защелка.

Я медленно потянула за нее. Она была ржавая и тугая, но через секунду я ее открыла.

Сделала вдох. Один глубокий вдох, наполнив легкие сверху донизу.

И почувствовала: они здесь. Они здесь, вокруг меня. Заглядывают мне через плечо. Их руки меня обнимают. Они здесь.

Я откинула крышку.

Глава сорок четвертая

Вот вам одно воспоминание.

Не знаю точно, когда это было. Незадолго до того, как мы закопали коробку. Незадолго до… до всего.

Была весна, но теплая. Такая весна, которая иногда уже пробует превратиться в лето.

Мы пошли в поход. Все впятером. Просто на холмы в окрестностях Поплин-Спрингс. Мы туда часто ходили.

Мы шли вверх по немощеной тропе, поднимаясь со дна долины. Забирались на вершины холмов, откуда виднелись далекие горы, и излучины реки, и город, который расстилался под нами и казался игрушечным. Путь был долгий, по крутым склонам, но сверху нам был виден весь мир – такое было ощущение. А, чтобы увидеть весь мир, стоит приложить усилия.

Весна с ее дождями и солнцем одела холмы зеленью, высокие травяные заросли колыхались на ветру, как водоросли в море. Луга пестрели полевыми цветами: лиловыми люпинами, желтыми бальзаморизами и маленькими беленькими цветочками, названия которых я до сих пор не знаю. Там, наверху, такое буйство цвета, такое буйство жизни, такое буйство всего живого, что иногда просто глазам своим не веришь и приходится тихонько говорить себе: «Это не сон». Рай, да и только.

С нами был Родео.

В те времена он еще не был Родео. В те времена он был просто папой, а я – просто его дочкой. Одной из его дочерей.

И Роза, для чьих маленьких ножек путь был слишком долгим, сидела на плечах у Родео.

И Ава, длинноногая и длинноволосая, шла и говорила, размахивая руками.

И я, в те времена Элла. Просто Элла. Дочь, младшая сестра, старшая сестра. Посерединке. В те времена я никогда не бывала одна.

И мама. О-о, мама. Мама и ее голос, как теплый мед. Мама и ее руки, лечившие одним прикосновением.

Когда мы шли, я держала маму за руку. Моя маленькая рука в ее большой руке: мягкой, теплой, надежной.

Когда до вершины оставалось совсем близко, я выпустила ее руку и вырвалась вперед, удрала от своих, чтобы раньше всех забраться наверх.

Солнце уже садилось, уже собиралось нырнуть за горы на горизонте. Свет падал длинными, четко очерченными косыми лучами сквозь облака, золотя заросли травы и бутоны цветов, которые тянулись к небу.

Посреди всего этого великолепия я остановилась. Обернулась к родным, которые взбирались на вершину вслед за мной.

Мама шла впереди, одна. Папа, Ава и Роза отстали: они не торопились, разговаривали, бродили туда-сюда. Но мама пришла первой, по моим следам, сошла с тропы, забрела в травы и цветы, чтобы меня нагнать.

Но она двинулась не прямо ко мне. Мне этого хотелось, но нет. Она взяла чуть-чуть вбок. Нашла свой путь. Встала поодаль, глядя на закат. Ее глаза сияли солнечным пламенем. Завитки волос обрамляли лицо. И, когда его озарили лучи, оказалось, что лицо у нее из чистого золота.

Она смотрела вдаль, и я увидела, как она сделала вдох, глубокий вдох, а потом медленно выдохнула.

Потом повернула голову и посмотрела на меня, увидела, какими глазами я на нее смотрю. Между нами были только зелень, цветы и свет.

И она улыбнулась мне. Делясь радостью. Это была улыбка для меня одной. Улыбка, которой были сказаны все те прекрасные слова, которые говорят мамы своим дочерям. И я улыбнулась в ответ. И моей улыбкой были сказаны все самые важные слова, которые говорят дочери своим мамам.

А знаете… Наверно, я никогда в жизни не увижу ничего красивее, чем мамина улыбка, озаренная солнцем. У меня вся жизнь впереди, но я просто не верю, что когда-нибудь увижу что-то или кого-то еще красивее.

В тот миг я любила ее так сильно, что у меня перехватило дух. Я чуть не задохнулась от того, как сильно ее люблю. В тот миг все, что во мне было, это любовь к маме. Я ее любила. Любила. Любила.

Вот и все. Вот и все мое воспоминание.

Воспоминание, в котором нет ни единого слова.

Зачем ему слова?

Глава сорок пятая

Крышка коробки, заскрежетав, откинулась. Я не стала удерживать крышку, и она опустилась на траву, и коробка, стоящая передо мной, открылась.

Я заглянула внутрь.

По спине поползли мурашки.

Вот это да…

Все лежало на месте. Все лежало на своих местах. Все лежало так, как я запомнила.

Так, как мы положили.

Ворох бумажек вперемешку, видно только, что на бумажках детские каракули и рисунки восковыми мелками. Там же – несколько гладких камешков, которые мы тогда, наверно, считали чем-то особенным. И, боже мой, не зря мы так считали. Я взяла один камешек, подержала в руке, такой прохладный, такой круглый, и прикрыла глаза, и затаила дыхание: что-то подсказало мне, что его держала в руке Роза, стискивала этот камешек своими прелестными пальчиками.

Я положила камешек обратно в коробку – бережно, словно это не камешек, а хрупкое птичье гнездо, – взяла листок, лежавший сверху. Рисунок мелками, в который была вложена вся старательность четырехлетней девочки, неумелый и красивый. Я догадалась, что это портрет меня и Розы. Свои волосы она изобразила извилистыми перепутанными линиями – ни дать ни взять вареные спагетти, а мои – неровными короткими черточками. Мы улыбались широкими кривыми улыбками, а глаза у нас были круглые, как у привидений. Мы держались за руки.

Под рисунком было написано несколько строк, и я вспомнила, что нам сказала мама: «Напишите каждой из нас отдельно, за что вы ее любите».

Слова были Розины, но почерк – мамин. Роза была еще слишком мала, и она говорила маме, что написать, а мама записывала большими четкими буквами, чтобы Роза смотрела и мало-помалу запоминала буквы. Я провела пальцем по строчке, почувствовала под рукой восковой след мелка, нащупала слова: «Я люблю мою сестру Эллу, потому что она любит меня всегда и ни за что не разлюбляет». Я кивнула, в горле у меня стало горячо, глаза жгло. Я моргнула. – Да, – попробовала прошептать непослушным языком. – Да. Так и есть, Роза. Не разлюбляю ни за что.

Под этим листком лежали другие. Листки Авы, листки мамы, мои листки про них про всех – о каждой по отдельности. Мне было необязательно читать все это сейчас, необязательно было вчитываться в каждое слово. Я знала, что на это у меня еще будет время. Куча времени. Целая жизнь. И вообще у меня все плыло перед глазами: не очень-то почитаешь.

Мне хотелось просто пощупать бумагу. Прикоснуться ко всем вещам, к которым мы прикасались вместе. Увидеть контуры букв и вспомнить руки, выводившие эти буквы.

Я бережно перекладывала сокровища, отложив письма в сторонку. Нашла последнюю школьную фотографию Авы: высокие скулы, синие глаза, широкая улыбка – один уголок рта выше другого.

Забавно. Она всегда казалась такой умной, такой крутой, такой взрослой. Но теперь она выглядела… ох, она выглядела совсем маленькой. Просто девчонкой. Просто прелестной маленькой смешной девчонкой. И тут до меня дошло: мне двенадцать. Мне двенадцать лет. Аве, моей старшей сестре, было всего одиннадцать, когда тот грузовик занесло на повороте и он раздавил колесами целый мир.

Я переросла свою старшую сестру. Ей навеки одиннадцать. Но для меня она все равно навеки останется старшей сестрой.

У меня задрожали плечи.

А вот в уголке коробки маленький шелковый мешочек, перетянутый шнурком. Потянув за шнурок, я встряхнула мешочек, и на мою ладонь вывалился золотой завиток.

Локон Розы: золотой, блестящий, идеально круглый. Я провела пальцем по этому гладкому колечку. Мы не знали, останутся ли волосы Розы кудрявыми: у нас с Авой сначала волосы тоже кучерявились, а с возрастом распрямились. Нам всем было любопытно, останется ли Роза кудрявой. А теперь, значит, мы этого так и не узнаем. Я зажала локон в дрожащей руке, взглянула на него сквозь жгучие слезы, моргая. Волосы Розы навсегда останутся кудрявыми. Я убрала локон обратно в мешочек, аккуратно затянула шнурок, поднесла мешочек к губам.

– Койот, ау, – раздался из-за спины шепот. Голос папы. А я и не заметила, как он подошел.

Я вдохнула. Выдохнула.

– Не зови меня так, – сказала я. Но не ядовито – просто попросила. В моем голосе звучало «пожалуйста», которое я не произнесла. Я оглянулась через плечо. – Сейчас не надо. Сейчас я не Койот. Хорошо, папа?

Я понимала: ему хочется отвернуться. Понимала: он изранен и сломлен, ему больно, грустно и страшно. Понимала: ему хочется отвернуться, отойти в сторонку, дождаться, пока я снова стану Койот, а он – Родео, и мы снова отправимся в бесконечный путь, никогда не оглядываясь. Понимала: ему невыносимо смотреть на мою находку. Невыносимо смотреть на то, что мы потеряли.

Я понимала. Понимала, чего ему хочется.

Но вот в чем штука.

Он этого не захотел.

Папа кивнул, и кадык у него задвигался вверх-вниз – наверно, горло перехватило. Папа сделал шаг вперед, встал рядом со мной. А потом опустился рядом со мной на колени. А потом положил руку мне на плечи, и я почувствовала: да он же весь дрожит.

А потом он заглянул в коробку вместе со мной.

Вот какой у меня папа: он всегда рядом.

Глава сорок шестая

Не знаю, как долго мы с папой рассматривали то, что лежало в коробке. Знаю лишь, что мы рассмотрели много сокровищ, но не все. Знаю, что время от времени нас разбирал тихий смех – над уморительными рисунками и дурацкими штуковинами, которые мы туда положили. Но в основном нам было не до смеха. Если честно, в основном были слезы и почти все время – молчание.

Не может быть, чтобы мы занимались этим очень долго. Ведь все-таки мы находились на стройплощадке, и, хотя к нам относились с полным пониманием, у строителей было дел невпроворот. А Глэдис наградила того копа синяком, но не запасом терпения, так что я уверена: мы, впервые за много лет делясь воспоминаниями, простояли на коленях под тем деревом лишь несколько минут.

В общем, как долго это длилось, я не знаю, могу вам сказать, как долго это было по ощущениям. Мне показалось, мы провели там около пяти лет. Мне показалось, с каждым вдохом и выдохом мы все глубже погружались в прошлое. Возвращались сквозь годы, как бы скручивая пробег на одометре, ехали задним ходом, отдаляясь от Койот и Родео и приближаясь к временам, когда мы были просто я и мой папа. И вот, стоя там на коленях, я снова стала дочерью. Снова стала сестрой. А у Родео – ну, на самом деле у моего папы снова была жена. Жена, которой ему не хватало, как может не хватать кислорода. И у него снова были три дочери. Три дочери, которых он любил, как… как… ну, наверно, просто как папа может любить трех дочерей: это уже звучит ярко и сильно и не нуждается в сравнениях.

В конце концов я вынула из стопки бумаг фотографию. Запыленную, с измятыми уголками, но все главное на ней осталось.

Это был семейный портрет. Я в майке с бретельками – улыбчивая такая малышка со щербатым ртом. Рядом со мной Ава – высокая, красивая, небрежно обнимает меня за плечи, чуть-чуть сбивая мне равновесие: я клонюсь к ней, стоя на одной ноге. Позади нас папа. Боже мой, он выглядит совсем иначе – не узнать. Я его таким даже не помню. Одет нормально. Волосы короткие, стрижка аккуратная, лицо гладко выбрито. Можно рассмотреть, какой у него подбородок. И вообще. Он слегка щурится на солнце, беззаботный, молодой, счастливый.

Рядом с ним мама. Прямо за моей спиной, и в принципе заметно, что я к ней прижимаюсь. Она улыбается, и в ее улыбке сквозит тихий смех, словно перед тем, как нажать на кнопку фотоаппарата, кто-нибудь сострил. Мама держит Розу, а та обнимает ее за шею, оседлав ее бедро, зажмурив один глаз на ярком свету, широко улыбаясь во все молочные зубы.

Я высоко подняла фотографию и услышала, как дышит рядом папа – дышит так, будто только что вынырнул со дна озера.

Я подняла фотографию повыше, показала на Аву.

– Кто это? – спросила я у папы, и мы оба знали, что я спрашиваю не о том, кто это, а прошу его произнести имя, произнести вслух. Больше не убегать.

Просьба далась мне тяжело. Казалось, это почти жестоко. Но мне было нужно, чтобы он это сделал. И, по-моему, это, вероятно, было нужно и ему тоже.

Родео нервно сглотнул, зашмыгал носом.

– Кто это? – спросила я снова, совсем тихо. Мой голос не хлестал его по щекам, но и не вытаскивал занозы; мой голос вел его за руку, поднимал его со дна, куда он свалился.

Папа потер глаза.

Попытался что-то сказать, но голос осекся, и тогда он откашлялся и попытался снова, и снова ничего не вышло, и тогда он еще раз набрал в грудь воздуха и снова попытался, и с третьей попытки получилось.

– Это Ава, – сказал он. – Это твоя старшая сестра.

Я указала пальцем на Розу, которая уютно устроилась у мамы на руках:

– Кто это?

– Это твоя младшая сестра, – ответил он, ответил хриплым шепотом, но все-таки ответил. – Это Роза.

Мой палец подобрался к маме, и фотография в моей руке затряслась, но все равно ее можно было рассмотреть: ее улыбку, ее сияющие глаза, мою маму.

– Кто это?

Тут снова понадобилась пара попыток, но у папы получилось.

– Это твоя мама, – сказал он. – Энн. – И, когда он это сказал, когда он выговорил ее имя, он вытянул один палец и прикоснулся к фотографии. Провел своим шершавым пальцем, нежно, по маминой руке.

А потом я спросила: – Кто это?

Мой палец указывал на него – на моего молодого, не сломленного жизнью папу с прищуренными глазами.

Он шумно вдохнул, выдохнул – выдох перешел во вздох, – покачал головой и сказал: – Это я. Это твой папа. – Сказал так, будто сам в это едва верил. Сказал печально. Сказал так, будто тоскует по этому улыбающемуся, ясноглазому человеку чуть ли не так же сильно, как по остальным с этого фото. Ну, может, и не «чуть ли». Может, не особо. Но все равно тоскует.

Мой палец двинулся к последнему лицу на фотографии.

– Кто это? – прошептала я. – Кто это, папа?

Его рука еще крепче обняла меня за плечи.

– Ох, кашка-ромашка, – сказал он и поцеловал меня в макушку. – Это ты, маленькая моя, – пробормотал он моим волосам и поцеловал меня снова. – Это моя дочь, – и еще раз поцеловал, а потом сказал: – Элла, – и еще долго целовал.

Так мы и сидели там, я и мой папа. Я и мой папа.

А потом у нас за спиной кто-то откашлялся, и я не глядя поняла, что это коп и наше время истекло. Я была ему благодарна за то, что он только кашлянул – не рычал, не ворчал, не делал никаких жестких, назойливых или нетерпеливых замечаний.

Я чуть отстранилась – просто чтобы заглянуть в папины глаза, и заметила с облегчением, что он тут, со мной, что в его глазах нет надрыва, – пускай они печальные и красные от слез, но не отрешенные, не пустые. Это был взгляд Родео – честный, открытый и просветленный, но одновременно папин. Я бы улыбнулась, но момент был неподходящий – не до улыбок. Даже не знаю, как вообще назвать этот момент, но он был важный. И хороший: важные моменты вообще-то могут быть хорошими, даже когда они довольно невеселые.

Я кивнула ему и всхлипнула, а он кивнул мне в ответ и утер рукавом нос, и тогда я убрала фотографию обратно в коробку, убрала бережно, словно она могла рассыпаться, как пепел, а потом закрыла крышку, нажала на защелку.

И папа встал. Подал мне большую крепкую руку, ухватил мою свободную руку, помог мне встать. Мы обернулись и оказались лицом к лицу с копом.

Вид у него был серьезный, но не злобный. Я хочу сказать, он не собирался развлекать нас анекдотами, но и надевать на нас наручники тоже не собирался.

– Ну что ж, – сказал он. – Мы должны покинуть этот объект, а вам придется ответить на несколько вопросов про… э-э… – он махнул рукой себе за плечо, – про этот самый инцидент с автобусом.

– Да-да, – сказал папа, сказал мягко, спокойно. – Конечно, господин полицейский, мы ответим на ваши вопросы.

Полицейский пошел первым, мы с Родео – за ним.

Я кивнула рабочим, которые все еще там стояли, несколько раз сказала «спасибо», но перед Трэвисом остановилась, посмотрела ему в глаза и сказала, отчетливо и искренне: – Спасибо вам, сэр, – а он только улыбнулся, пожал плечами и сказал: – Не за что, мне все равно был нужен перерыв, – и я улыбнулась в ответ, а потом он сказал, посерьезнев: – Я страшно рад, что вы ее нашли, мисс, – и я, не сходя с места, решила, что просто обожаю суровых, закаленных дядек, которые называют девочек «мисс» и на «вы».

У канавы к нам присоединился Сальвадор, пошел со мной рядом, и я немножко приобняла его одной рукой, и он тоже как бы меня приобнял, но в основном отворачивался и слегка краснел.

Сзади зацокали копыта Глэдис, и я обрадовалась: хорошо иметь верных друзей, которые прикроют тебя со спины.

– Как ты вырвался на волю? – спросила я на ходу у папы.

– Проще, чем можно было бы подумать. Вэл поговорила по телефону со своими, и очень скоро стало абсолютно ясно, что никакого похищения не было. Плюс начальник этого копа обнаружил, что меня-то он арестовал, а двух несовершеннолетних бросил на обочине автострады, плюс новость, что вы двое куда-то подевались вместе с автобусом… Короче, в управлении шерифа были только рады отпустить меня и разыскать вас с Сальвадором, удостовериться, что вы живы-здоровы…

– М-да. А у Вэл все хорошо?

Папа пожал плечами: – Более или менее. Ее до сих пор мучает совесть, хотя я и сказал, что я все отлично понимаю. Домой ей не очень-то хочется, но, судя по всему, ее родители теперь смотрят на все чуть-чуть иначе. Наверно, здорово из-за нее перепугались.

Я кивнула. Иногда, только потеряв что-то, мы по-настоящему понимаем, насколько оно нам дорого, даже если и раньше это понимали.

– Ну а ты как сюда попал?

Папа притих.

И только сделав несколько шагов, сказал: – Ну, в общем, меня подвезла… она, – и кивнул в сторону автобуса, и я обомлела, увидев там ее: седых волос прибавилось, и морщин тоже, но все равно, несомненно, точно-точно, это была моя бабушка! Я отдала коробку папе и бросилась бежать, обогнала копа, подскочила к бабушке, обхватила ее руками так крепко, что даже боялась бы что-то ей сломать, если бы ее руки не обхватили меня так же крепко, и мы стояли, вцепившись друг в друга, не говоря ни слова: мы и без слов друг друга понимали.

Пять лет – это очень долго.

И она несколько раз шепнула мне в макушку: «Элла», – совсем как мой папа минутой раньше, а я несколько раз сказала: «Бабушка». Потом она слегка отстранилась, держа руки на моих плечах, и заглянула мне в лицо, а я заглянула в ее лицо.

– Ох, как же я по тебе скучала, – сказала она, а я как бы тихо засмеялась, и всхлипнула, и сказала: – Я тоже по тебе скучала, – и вообще-то говорить так было очень глупо и с моей стороны, и с ее. Это же и так понятно. Но иногда нет ничего плохого в том, чтобы говорить глупости, особенно если они говорятся от чистого сердца.

Итак, в тот день на той разрытой стройплощадке я снова стала дочерью, и снова стала сестрой, и снова стала внучкой, и, скажу я вам, быть дочерью, сестрой и внучкой – невероятно здорово, вопреки всем печалям.

А знаете что? То, что я только что сказала, я лучше возьму назад. Казалось бы, я сказала правду, но это не истинная правда или как минимум еще не вся правда, потому что такие вещи… они не даются без труда. Жизнь – сложная штука. Но вот что я могу сказать: в тот день на разрытой стройплощадке я сделала первый шаг к тому, чтобы снова стать дочерью, сестрой и внучкой, и это уже хорошо. Потому что, скажу я вам точно, намного лучше сделать первый шаг к тому, чтобы быть дочерью, сестрой и внучкой, чем, черт возьми, перестать ею быть. А первый шаг – это важно. Момент, с которого начинается новая сказка, – важный момент.

Глава сорок седьмая

Не буду мучить вас прочими подробностями. Было довольно много бесед с представителями разных властей. Было ужас как много суровых взглядов, обвиняющих перстов и последних предупреждений. Было также предостаточно извинений, объяснений и обещаний со стороны меня и папы, он же Родео, он же хиппи с вывихнутыми мозгами и золотым сердцем.

Мы нарушили немало законов. Точнее, если честно, это я нарушила немало законов. Родео, как ни удивительно, оказался невинным, как ягненок – разве что как бы слегка поощрил мой нехороший поступок, но и то под давлением обстоятельств и в зашифрованной форме. Но по-любому власти не могли просто закрыть на все глаза. В смысле, не могли заявить: – Ну да, несовершеннолетняя угнала автобус, промчалась по автостраде и ушла от полицейской погони, но, видите ли, с ней приключилась грустная история, так что не будем к ней придираться.

Итак, они стали расследовать это дело. И копы, и прокурор, и судья, и даже инспектор по работе с несовершеннолетними, с которым мне пришлось разговаривать. Все это отняло несколько дней и, если честно, успело нам поднадоесть. Но в конце концов они постановили, что я не опасна для общества и не страдаю серьезными психическими отклонениями, а Родео, конечно, форменный чудик, но чудик безобидный и, пожалуй, если смотреть в корень, чудик в самом положительном смысле.

Итак, ни меня, ни его не посадили в тюрьму, и никто даже не заикнулся, что меня надо отобрать у папы или еще что-то такое сделать. Все уладилось, как и должно было уладиться. Как-никак, несмотря на полицейские жетоны, должности, циркуляры и всю эту канцелярскую работу, дело вели люди. А люди в большинстве случаев стараются поступать по-людски, если способны уразуметь, что значит «поступать по-людски».

Правда, с нас содрали деньги за сигнальный столбик, который я раздавила колесами.

Прощания тоже были. Сначала – с Вэл. За ней приехали на машине родители, сменяясь за рулем, совсем как Родео и Лестер, так что они добрались уже на следующий вечер. Я не присутствовала при их встрече после разлуки, но когда на следующее утро я прощалась с Вэл, настроение у нее было, по-моему, нейтральное. А нейтральное настроение – иногда еще туда-сюда: оно все-таки лучше, чем просто плохое, а иногда может перейти в отличное. Она дала нам свой адрес и телефон, и, будьте покойны, оставаться на связи с этой девушкой – одно из моих первоочередных дел.

А потом, днем позже, мы съездили недалеко, в Якиму, и распрощались с Сальвадором. Это было даже тяжелее. И знаете что? Лучше уж я не стану рассказывать про это прощание во всех подробностях. Но кое-что упомяну: Сальвадор мне сказал: – Я не стану не скучать по тебе, Койот Санрайз, – а я без заминки ответила: – И я тоже не стану по тебе не скучать, – и мы оба слегка усмехнулись, и по-быстрому обнялись, и да, нам было жуть как неловко. Но неловко – не всегда значит плохо.

Я каждый день беспокоюсь: как там Сальвадор? Но никогда его не жалею. Обещание есть обещание. У меня есть его телефон. Поговорим. Как-никак, он мой лучший друг. Да, он заодно мой единственный друг, но знаете что: «лучший» – он и есть лучший, сколько бы еще ни было. И я абсолютно уверена: будь у меня хоть сотня друзей, Сальвадор все равно был бы лучшим.

Родео убедил Лестера принять подарок – билет на автобус до Тампы, где ждут «Страт кингс». Когда мы подвезли его до автостанции, Лестер крепко обнял меня, подержал в объятиях и сказал: – Ты все такая же сумасшедшая, подруга, – а я сказала: – Ну да, наверно. Смотри не женись на женщинах-охранниках, – и он засмеялся, и на том мы и расстались.

С Глэдис мы тоже, конечно, распрощались. Это прощание обошлось без слез, но, когда мы отъехали, я почувствовала, что мне ее не хватает. Просто золото, а не коза. Я рада, что она воссоединилась со своими.

А в конце концов мы распрощались и с бабушкой. Но далеко не сразу. Мы остались в городе примерно на неделю. Вдвоем с бабушкой мы ходили гулять, один раз она пожарила на ужин курицу, а еще мы ходили в кафе-мороженое, а два-три раза просто сидели вечером на диване, ели попкорн и смотрели кино, и, боже мой, это было нечто. Это было просто нечто.

Но, хотя мы не говорили об этом вслух, я с самого начала, всю ту неделю в бабушкином доме знала, что мы приехали не насовсем. Мы стирали белье и завтракали, у нас установился распорядок дня, но я знала, что этот распорядок не навсегда, и папа всю неделю менял приводные ремни, масло и свечи, а такими вещами не занимаешься, когда готовишься поставить автобус на прикол. Такими вещами занимаешься, когда готовишься снова выехать на трассу.

И как-то вечером, пока бабушка мыла посуду после ужина, а мы с Родео сидели на задней террасе и смотрели, как в тусклом вечернем небе парят и снуют летучие мыши, я спросила у него: – Когда уезжаем? – а он, помедлив лишь несколько секунд, ответил: – Я вот думал насчет послезавтра, – и я сама себе кивнула и отвернулась, глядя на расплывающиеся в темноте контуры тех холмов, которые сказали мне: «Добро пожаловать домой».

Но тут он сказал кое-что новенькое.

Спросил: – Ты не против, Элла?

Он меня спросил. И назвал меня по имени.

А я секунду смотрела на него молча: вопрос меня огорошил.

– Я не хочу жить так все время. Жить в разъездах, я имею в виду, – ответила я.

Родео кивнул, вздохнул:

– Знаю. Просто я, по-моему, не смогу тут оставаться, а…

– И я тоже, – прервала я его. Он удивленно вскинул брови. – Вернуться сюда… я должна была это сделать. И я рада, что мы вернулись. Но мне тяжело… тяжело здесь находиться. Не думаю, что смогу каждый день ходить мимо разгромленного парка.

Но я хочу, чтобы мы взяли их с собой. Маму. И Аву. И Розу. Я больше не оставлю их в прошлом, больше никогда. Мы – снова семья. Хорошо?

Глаза у Родео стали красные и влажные, но он заглянул мне в глаза и кивнул:

– Хорошо.

– И я не хочу просто взять и свалить отсюда. Я хочу приехать куда-то. Не убегать. А искать. Искать себе дом. Дом без колес. Вот чего мне хочется. Хорошо?

Родео заморгал. А потом кивнул, медленно-медленно кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо. Мы его найдем.

И я пододвинулась к папе и обняла его, и папа тоже меня обнял.

– Ну ладно, – сказал он. – А теперь пойдем в дом, поможем бабушке домыть посуду, – и, выпустив меня из объятий, встал и пошел прочь, в сторону кухонной двери, сияющей теплым желтым светом.

– И еще одна вещь, пап. – Он обернулся ко мне, и я сказала: – Ну теперь-то, ради всего святого, ты наконец сбреешь бороду?

Папа шагнул ко мне, наклонился и сказал, глядя мне прямо в глаза: – Ни за какие коврижки, – а потом улыбнулся, и я почувствовала, что улыбаюсь в ответ.

Глава сорок восьмая

И вот как мы теперь живем. Все еще путешествуем, но, пожалуй, больше не блуждаем без цели. Странствуем, но заодно ищем. Это уже не столько скитания, сколько ожидание. Точно пушинка с семечком одуванчика, взлетевшая от дуновения самой милой маленькой девочки, какую только видел мир, парит в солнечных лучах, но ищет почву, ищет, где бы пустить корни, где бы расцвести. Вот так и мы. Вот так и я с Родео. Вот так и я с моим папой: мы в поиске.

И знаете что? К чему-то идти – лучше, чем убегать от чего-то. Никакого сравнения.

Иногда я все равно плачу. Но мне больше не приходится прятать слезы. Когда мне грустно, когда я тоскую по маме или сестрам, я могу просто поплакать. И папа кладет мне руку на плечо. А иногда плачет вместе со мной. И это просто жуть. Но мне нравится.

Ну да. Может, я слегка сломлена горем. Может, душа у меня слишком ранимая. Но я думаю о Вэл, и о Сальвадоре, и о Лестере, и мне кажется, что это ничего. Может, мы все слегка чем-то сломлены. Может, мы все немножко слишком ранимые. Может, потому-то мы настолько нужны друг другу.

Каждое утро Родео спрашивает меня, куда я хочу поехать, и если у меня есть свое мнение, я его высказываю. И я знаю, что если в следующий раз я скажу ему, что хочу наведаться в Поплин-Спрингс, штат Вашингтон – а этот следующий раз обязательно наступит, – туда мы и поедем.

Я больше не оберегаю папу от всего на свете. Мы оберегаем друг друга.

В моей комнате под кроватью лежит коробка. В коробке лежит сокровище. Точнее, целая куча сокровищ. Иногда я сижу и разглядываю их. Иногда мы сидим и разглядываем их вместе.

А еще я завела для нас новую традицию. Почти каждый вечер, прежде чем лечь спать, мы оба рассказываем по одному воспоминанию. Одно воспоминание в день. Воспоминание о нашей семье. Это может быть воспоминание о чем-то важном или воспоминание о чем-то ерундовом, воспоминание грустное или воспоминание счастливое. Все равно какое. Иногда я их записываю и складываю в коробку.

Я помню вечер накануне возвращения. Как я боялась, что, стоит мне вернуться, я почувствую, что мамы и сестер больше нет. Что ж, их больше нет. Но, боже мой, они никуда не исчезли. Ничего подобного. Теперь-то они есть. И никогда больше не исчезнут.

И вот однажды мы увидели это. Зеленый указатель над автострадой, а на указателе – название города. Города, куда мы заезжали несколько лет назад, города, который нам понравился. И даже полюбился. Город маленький, люди приятные. Город, к которому мы, может быть, держали путь, но притворялись, что просто так катаемся. По городу протекает река: она всегда в движении, но никогда никуда не пропадает. Есть булочная, где продаются большие круглые караваи из бездрожжевого теста: со сливочным маслом – просто пища богов. Есть школа с большим футбольным полем. А у прачечной всегда стоит фургон с тако. А летом даже работает кинотеатр, где можно смотреть кино, не выходя из машины. Отличное местечко. Городок, к которому, пожалуй, стоит примериться.

А указатель говорит нам, что до этого города осталось десять миль.

Косые лучи солнца струятся в окна Яджер, мотор рокочет. Честно говоря, в автобусе до сих пор слегка попахивает козой, но мы привыкли, а даже если бы не привыкли, все равно бы не досадовали, потому что это была просто замечательная коза и отличная попутчица.

Айван сидит на приборной панели, прикрыв глаза, созерцая автостраду.

Солнце подумывает, что пора бы и закатиться, но медлит. Оно осветит нам дорогу до самого города. Оставит нам достаточно отблесков в небе, чтобы мы успели доехать. И потом нас окутает ночная прохлада. А потом мы проснемся, и наступит новый день.

Я смотрю на Колокол Судного дня, и он блестит на солнце, точно ворота, которые охраняет в небесах святой Петр, и думаю: может, встать и ударить в колокол? Но я этого не делаю – момент неподходящий. Вот почему-то неподходящий. Момент яркий, насыщенный и по-своему глубоко счастливый, но в нем и так звенит тихая музыка.

И тут папа говорит: – Расскажи мне сказку, Элла.

И я улыбаюсь. И протираю глаза. И делаю вдох, а потом еще один, поглубже.

И чуть ли не теряю дар речи от того, сколько в мире сказок, которые надо рассказать. Чуть ли не.

Так я стою, глядя на мир, в который мы въезжаем. Все то, что случилось, запросто могло и не случиться. Всего, что есть на свете, запросто могло и не быть. Восходы, закаты и слаш – ничто из этого не обязано существовать; падающие звезды, акустические гитары и обычай держаться за руки, хорошие книги, теплые одеяла и поцелуи на ночь – всего этого запросто могло бы не быть. Мама, Ава, Роза не были обязаны родиться и дышать; жизнь могла так обернуться, что они вообще не появились бы на свет. Родео, я, Яджер, Лестер, бабушка, Сальвадор, Вэл, Айван – жизнь могла так обернуться, что мы никогда бы не родились. Все вокруг, даже самое незначительное, запросто могло бы никогда не возникнуть, и я никогда бы ничего из этого не увидела, и даже никогда не узнала бы, что чего-то не увидела на свете.

Но оно возникло. И я это увидела. Еще как увидела.

Сколько же на свете счастья.

Сколько же на свете печали.

Сколько же на свете всего.

– Итак, – говорю я, ласково сжав папино плечо, – жили-были одна девочка и ее папа.

От автора

Самая большая выдумка в любой книге – то, что на обложке обычно значится только одно имя. Есть очень много людей, перед которыми я в долгу за помощь и поддержку на пути этой книги к читателю.

Благодарю вас, Пэм и Боб, мои литературные агенты, за то, что вы подыскали Койот дом и боролись за нее на каждом шагу.

Благодарю моего замечательного редактора Кристиана: его согласие дало книге шанс на публикацию, его ум и чуткость сделали эту историю неизмеримо лучше.

Спасибо всем трудолюбивым сотрудникам издательств «Генри Холт» и «Маккидс» за то, что вы выпускаете горы прекрасных книг, в том числе мою скромную книжечку.

Благодарю Селию Крампиен за то, что Койот и Айван ожили под ее кистью: она нарисовала для моей книги просто великолепную, бесподобную обложку.

Всем другим детским писателям и сторителлерам, с которыми я познакомился в реале или в интернете, я хочу сказать, что принадлежать к нашему сообществу и заниматься тем, чем мы занимаемся, – это просто замечательно.

Всем учителям и библиотекарям на свете, которые приобщают школьников к чтению, я говорю: «Спасибо». Только благодаря вам сочинение детских книжек приносит радость и средства к существованию.

Всем вам, читателям – тем, кто берет в руки книгу, когда есть масса других способов провести время, вам, дети, читающие в автобусах, на улице, на скамейках в парке, на диванах, на пляжах, в машине, в постели, на уроках в школе, в самолете, в ресторане, – я вас вижу, и я – это вы, и я вам благодарен.

И наконец – но вовсе не в последнюю очередь – благодарю всех моих родных и друзей: вы всегда были моими болельщиками. Огромное вам преогромное спасибо.

Сноски

1

Слаш – холодный десерт из измельченного в стружку льда, пропитанного сиропом. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

Книга современной американской писательницы Кэтрин Эпплгейт о горилле по кличке Айван.

3

«Энн из усадьбы Зеленые Крыши» – роман канадской писательницы Люси Мод Монтгомери. Увидел свет в 1908 году и к середине XX века стал одним из самых популярных произведений англоязычной детской литературы. Издавался на русском языке в разных переводах под разными названиями: «Аня из Зеленых Мезонинов», «История Энн Ширли», «Аня с фермы “Зеленые крыши”», «Энни из Грин Гейблз», «Энн из Зеленых Крыш», «Энн из усадьбы Зеленые Крыши».

4

Барбекю из свинины – традиционное блюдо штата Северная Каролина. Существуют два основных рецепта – «барбекю по-лексингтонски» и «барбекю по-восточному», то есть в традициях восточной части Северной Каролины.

5

Зора Нил Хёрстон (1891–1960) – известная американская писательница, одна из тех, кто заложил основы современной афроамериканской литературы.

6

Готовый десерт из жареных кукурузных зерен.

7

Тети (исп.).

8

Михо, ми ихо (исп.) – мой сын, здесь: сынок.

9

Книга современной американской писательницы Пэм Муньос Райан – исторический роман о злоключениях мексиканской девочки-подростка в Мексике и США во время Великой депрессии. В русском переводе издавался под названием «Эсперанса», в оригинале называется «Esperanza Rising».

10

Роман современного американского писателя Джейсона Рейнольдса о школьнике с трудной судьбой и феноменальными способностями к легкой атлетике.

11

«Смерть Артемио Круса» (исп.). Знаменитый роман известного мексиканского писателя ХХ века Карлоса Фуэнтеса.

12

Торта – здесь: мексиканский аналог американского сэндвича или бургера. Булка разрезается надвое и начиняется, например, свининой с жареными бобами, помидорами и авокадо.

13

Когда свет на моей стороне,

Мне открывается, что такое любовь,

И тогда я могу, да, я могу,

Я могу обрести свободу (англ.).

14

Когда ты устал и весь извелся,

И кажется, что все человечество несчастно,

Тогда ты можешь, да, ты можешь,

Ты можешь обрести свободу (англ.).

15

Ленгхорн Слим – современный американский певец, автор-исполнитель собственных песен.

16

Меса (от испанского «меса» – стол) – на юге США и в Центральной и Южной Америке плоскогорье, столовая гора или терраса вдоль долины.

17

Классический американский сэндвич с беконом, салатом и помидорами – сокращенно БСП.

18

Кинсеаньера (исп.) – пятнадцатилетняя. В Латинской Америке (а также среди испаноязычных жителей США) принято пышно праздновать пятнадцатилетие девочек. В США словом «кинсеаньера» принято называть не только пятнадцатилетнюю именинницу, но и сами торжества. К празднику шьют или покупают длинное элегантное платье, традиционно белого или розового цвета.

19

Фиона Эппл Макэфи-Мэгарт – современная американская певица, автор песен, пианистка.

20

Это для тебя, мама (исп.).

21

Джульярдская школа – знаменитая музыкальная школа и консерватория в Нью-Йорке.

22

В США школьный округ включает ряд начальных и средних школ, которые работают под единым руководством. В сельской местности в него могут входить несколько небольших городков, в крупном городе округов может быть несколько.

23

Тихоокеанский Северо-Запад – район США, включающий в себя штаты Вашингтон и Орегон, а также северную часть штата Калифорния.

Content

Дэн Гемайнхарт
Койот Санрайз. Невероятная гонка на школьном автобусе

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

От автора

Сноски