Наталья Доброхотова-Майкова

Владимир Пятницкий

«ЛЕВ ТОЛСТОЙ ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ ДЕТЕЙ…»

(Анекдоты о писателях, приписываемые Хармсу)

Под редакцией Софьи Багдасаровой

Памяти Владимира Пятницкого

Перед вами — один из самых любопытных маргинальных текстов советского времени. Он в огромном количестве копий гулял в самиздате, но в полном, оригинальном виде до сих пор его не издавал никто. У него даже нет узнаваемого названия — авторское «Веселые ребята» не прижилось, «Анекдоты о писателях» звучит расплывчато, а ведь еще есть «хармсинки», «псевдо-Хармс» или даже «Фальшивый Хармс». Для представителей трех или даже четырех поколений он стал источником универсальных цитат, набором «мемов» еще доинтернетовской эпохи на все случаи жизни. Выражения «Лев Толстой очень любил детей», «и уехал в Баден-Баден», «и в глаза посмотрел со значением», «тут все и кончилось», как пароль, помогали малознакомым людям мгновенно опознать своих, а стилистика анекдотов о знаменитостях вызвала бесчисленное количество подражаний.

А еще его история — настоящий литературный детектив. В 1971–1972 годах два художника — Владимир Пятницкий и Наталья Доброхотова-Майкова — без серьезных намерений забавлялись стебом над русскими классиками, следуя в этом примеру Хармса. Так и родились «Веселые ребята». Друзья взяли рукопись почитать, текст вызвал у них восторг, рукопись размножили. Дальше текст начал распространяться будто бы сам собой, самыми различными способами. А подлинные авторы оказались позабытыми — титульный лист утратился при бесчисленных воспроизведениях, авторство Хармса так и прилипло. В 1990-е годы эти анекдоты широко печатали в газетах и даже в книгах под именем великого обэриута. Самозародилась литературная мистификация — по слухам, «псевдо-Хармс» чуть было не проник в собрание сочинений писателя как подлинник. Потом случился сеанс разоблачения, только со знаком плюс — друзья настоящих создателей отстаивали их авторство, публикуя «письма в редакцию» и т. п. Тем не менее, как выяснилось при подготовке данного издания, немало поклонников анекдотов до сих пор считают их сочинением Даниила Хармса.

Эта книга — не просто красиво оформленное издание культового текста самиздата. В оригинале эти анекдоты составляли единое целое с юмористическими рисунками, которые тоже потерялись при многочисленных копированиях. Для многих из тех, кто знает «псевдо-Хармса» наизусть, эти иллюстрации станут приятным сюрпризом. Кстати, один из соавторов — Владимир Пятницкий — известный художник-нонконформист, выставлявшийся на «Бульдозерной выставке». Об этом тоже мало кто знает.

Нужна ли эта книга тем, кто не помнит этих анекдотов или не понимает их юмора? Да, потому что они, несмотря на свой крохотный совокупный размер, заняли какое-то несопоставимо огромное место в истории русской устной культуры. Этим изданием мы хотим зафиксировать почетное место «литературного памятника» позднесоветской эпохи. Помимо комментариев к анекдотам, в книге нашлось место описанию порожденной ими огромной устной традиции, унаследованной самиздатом и интернет-фольклором. А небольшие интервью самых различных людей о знакомстве с «Веселыми ребятами» внезапно превратились в разноплановую панораму советского и постсоветского быта, свидетельством духовной потребности в ином взгляде на забронзовевших классиков русской литературы.

Редактор-составитель

Софья Богдасарова

Часть I.

Анекдоты в картинках

Подавляющее большинство поклонников этих анекдотов узнали о них благодаря самиздату или в устном пересказе. И не ведают, что сначала они сопровождались авторскими иллюстрациями, как своего рода книга комиксов (правильнее сказать — livre d’artiste, «книга художника» — особый жанр графики).

Это связано с тем, что в СССР любая копировальная техника и все, кто к ней имел доступ, находились под жестким контролем государства. В 1970-е годы рукопись с рисунками сперва расходилась при помощи фотокопирования, но позже, в связи с трудоемкостью этого метода, текст стали просто перепечатывать на печатных машинках, а затем — множить на первых компьютерах в советских НИИ. Таким образом, рисунки для массового читателя были полностью утрачены.

Сегодня рукопись с рисунками, представляющая собой обычный небольшой блокнот в обложке, хранится у Натальи Доброхотовой-Майковой. Это первое полное издание рукописи.

1.

2.

3. № 1

4.

5. № 2

6. № 3

7.

8.

9.

10.

11. № 3

12. № 4

13.

14. № 5

15.

16. № 6

17. № 7

18. № 8

19. № 9

20.

21. № 10

22. № 11

23. № 12

24.

25.

26. № 13

27. № 14

28. № 15

29. № 16

30.

31. № 17

32.

33. № 18

34. № 19

35.

36.

37. № 20

38. № 21

39. № 22

40. № 23

41. № 24

42. № 25

43. № 26

44.

45. № 27

46. № 28

47. № 29

48. № 30

49.

50.

51. № 31

52. № 32

53. № 33

54. № 34

55.

56. № 35

57.

58. № 36

59.

60. № 37

61. № 38

62. № 39

63. № 40

64. № 41

65.

66.

67. № 42

68. № 43

69.

70. № 44

71. № 45

72. № 46

73.

74. № 47

75.

76. № 48

77.

78. № 49

79.

80. № 50

81.

82. № 51

83.

84. № 52

85. № 53

86. № 54

87. № 55

88.

Часть II.

Как анекдоты были придуманы, ушли в народ, потеряли авторов и снова их обрели

Зима 1971/1972 — Владимир Пятницкий и Наталья Доброхотова-Майкова пишут и рисуют «Веселых ребят» в блокноте.

1-я пол. 1970-х — Друзья соавторов делают фотокопии блокнота (с иллюстрациями).

1973 — Поэтесса Кари Унксова увозит в Ленинград одну фотокопию. «Веселые ребята» начинают распространяться в кругу Анатолия Хвостенко, Анри Волохонского и др., Ленинград становится эпицентром распространения.

1978 — Смерть Владимира Пятницкого.

1979 — Первая (?) печатная публикация: в Париже в эмигрантском альманахе «Ковчег» под именем «Аноним (Москва)» выходит 10 анекдотов из цикла.

1980-е — «Веселые ребята» благодаря самиздату окончательно ушли «в народ», потеряли титульный лист, картинки, авторское название и фамилии создателей. К ним «прилипает» имя Хармса.

2-я пол. 1980-х — Хармсовед Владимир Глоцер, по слухам, чуть было не публикует «Веселых ребят» как произведение Хармса. Он приезжает к Доброхотовой-Майковой, чтобы она подтвердила свое авторство.

1988 — Впервые в СССР выходит целый сборник «взрослых» произведений Даниила Хармса (книга «Полет в небеса»).

1988 — Впервые в печати озвучиваются фамилии настоящих авторов (в «Советской библиографии» Николаем Котрелевым).

1991 — Александр Кобринский печатает сборник Хармса «Горло бредит бритвою». В приложении помещены «Веселые ребята», фамилии авторов указаны в предисловии.

1998 — Издатель Владимир Грушецкий в сотрудничестве с Доброхотовой-Майковой печатает в «Арде» первое (и на долгие годы единственное) отдельное издание «Веселых ребят» ин-кварто, в мягкой обложке, небольшим тиражом.

2010 — Николай Котрелев проводит выставку, посвященную «Веселым ребятам», в Государственном литературном музее.

2010-е — Доброхотова-Майкова делает репринт рукописи в размер оригинального блокнота и дарит экземпляры этого нового «самиздата» своим друзьям.

Наталья Доброхотова-Майкова.

Как мы писали «Веселых ребят»[1]

С Володей Пятницким я познакомилась в 1956–1957 году, мы учились на одном курсе на химфаке МГУ. С химфака он вскорости ушел, но у нас в доме бывал, влюбился в мою сестру Таню[2], школьницу. Я химфак закончила, но по специальности работать очень быстро прекратила — стала иллюстрировать книги. Володя тоже стал художником — но другого масштаба, хотя тоже подрабатывал графиком-иллюстратором. Был он красив, застенчив, высокомерен, оригинально остроумен и очень, очень беден. Работ от него осталось немного, живописи всего ничего.

Разные вещи происходили в жизни, чуть было не произошла атомная война в 1962-м, мы уехали из центра, с улицы Маркса — Энгельса[3], в Метрогородок, многих друзей то теряли, то находили. В 1971 году у Тани с Володей родилась дочка. Мы, свободные художники, сидели дома и развлекались творчеством, как могли. Так и эта книжечка появилась — зимой 1971–1972 годов.

Наталья Доброхотова-Майкова в молодости

От бесчисленных баек того времени про Кузьмича (Лукича) и Василий Иваныча «Веселые ребята» тем и отличаются, что были сразу задуманы как письменные тексты с картинками. Даже некоторым образом заказаны. Это грустная история.

Было в Москве такое славное место — редакция журнала «Пионер». Редактором журнала была Наталья Владимировна Ильина, уникальная личность и уникальный редактор, 30 лет на посту, говорят, это рекорд. Уникального редактора вызвали в ЦК ВЛКСМ и сказали: «Что это вы, Наталья Владимировна, все сидите и сидите? У нас человек пять лет вашего места дожидается!» (Потерпел бы еще чуток, но Н. В. позволила себе лишнее, напечатала кого не следует — кажется, Каверина, он что-то там не то подписал. Заждавшимся был несчастный Фурин, он после спился и выпрыгнул из окна своего кабинета. С 11-го этажа.) Наталья Владимировна, конечно, сейчас же ушла на пенсию. Все понимали, что ни Н. В., ни журнал друг без друга долго не проживут. Многим предстояло искать новую работу, мне в том числе, — была внештатным художником, в «Пионере» у меня был более-менее постоянный заработок и много друзей.

Крушение отмечали с размахом. Редакция, бывшие сотрудники, любимые авторы (все сплошь знаменитости) втайне составили для Н. В. памятный рукописный номер журнала. Получилась замечательная книга, очень смешная.

Нам с Пятницким досталась рубрика «Любимая папка Коллекциани-Собирайлова», крошечная, в четверть полосы. Она появилась незадолго до этого, вел ее Евгений Рейн, откапывал где-то анекдоты про великих писателей, в основном, кажется, Марка Твена. Пушкин тоже присутствовал. Пятницкий рисовал к этим анекдотам графические миниатюры чуть побольше почтовой марки.

Этот раздел мы и воспроизвели. Сочинили две пародии:

«Федор Михайлович Достоевский хотел научиться показывать карточные фокусы и репетировал перед женой, пока несчастная женщина не потеряла терпение и не крикнула мужу: — Идиот! — подсказав тем самым сюжет знаменитого романа».

«Гоголь ни разу не видел оперу Пушкина «Борис Годунов», а очень хотелось. Вот он переоделся Пушкиным и пошел в театр. В дверях столкнулся с Вяземским, а тот и говорит: — Что это у тебя сегодня, Alexandre, нос, как у Гоголя, право!»

Приблизительно так, насколько помню.

Эти тексты, как говорится, в основное собрание не вошли, рисунки тоже. Все это происходило летом 1971 года.

Потом мы не могли остановиться. Стоило открыть рот, новая история возникала как бы сама. При этом, как нарочно, под рукой оказался блокнот подходящего размера. Кажется, его выдали на конференции кому-то из знакомых, а он мимоходом оставил у нас. Все, что сочинялось, записывали сразу набело, и так же Пятницкий рисовал картинки. Все рисунки — его. Текстов, кажется, моих больше. Есть общие. Мои, как правило, длиннее, Володины — гениальнее.

Пятницкий был великий мастер завершающего штриха. Я, например, произношу:

— Гоголь только под конец жизни о душе задумался, а смолоду у него вовсе совести не было. Однажды невесту в карты проиграл.

Володя добавляет:

— И не отдал.

Чувствуете разницу?

Он же закончил текст «Пушкин сидит у себя и думает: Я гений, ладно (…) когда же это кончится?» — фразой: «тут все и кончилось».

Иллюстрация к рубрике «Любимая папка Коллекциани-Собирайлова» с литературными анекдотами из жизни писателей в журнале «Пионер». Худ. В. Пятницкий

Пятницкий жил тогда у нас в семье, а мы увлекались папье-маше, лепили и раскрашивали маски в огромном количестве. Володя слепил из пластилина портреты Пушкина, Гоголя, Толстого и Достоевского[4]. Таня оклеила их мелкими бумажками — у него на такую монастырскую работу не хватило бы терпения — а он потом раскрасил, не придерживаясь натурализма. Со временем мама[5] приклеила им волосы, бороды и бакенбарды, а пока они висели голые и лысые, Ф. М. Достоевскому, царство ему небесное, как раз исполнилось 150 лет. Так возникла соответствующая новелла.

Что касается подражания Хармсу — конечно, оно было, самое прямое. Хотя сама я «Анегдоты» Хармса о Пушкине не читала — негде было. А Пятницкий Хармса очень любил и нам очень артистично пересказывал. Однажды ночью, на прогулке, они с приятелем, которого звали Ванькой Тимашевым (он потом сгинул куда-то), вдвоем сыграли по ролям пьеску «О, черт! Обратно об Гоголя!» — очень красиво падали.

Как у Ф. М. засорилась ноздря — чистый Хармс.

Другой источник — школьно-народные анекдоты про Пушкина (как правило, глупые и неприличные: «Пушкин, где ты? Во мху я!»). Или вот еще: помните, как царь пригласил Пушкина обедать, а стул ему не поставил. Пушкин пришел, что поделаешь — стал в сторонке. Тут царя позвали к телефону. Он так с пирогом в руке и пошел. Пушкин быстренько сел на его место, ест. Царь вернулся, встал рядом, пирог доедает, а Пушкин как будто не видит, ест себе. Царь разозлился и спрашивает: «Пушкин! Чем отличается человек от свиньи?» А Пушкин отвечает: «Тем, что человек ест сидя, а свинья стоя». Еще были такие песни про графа Толстого абсурдные, их пели все — думаю, что мы их тоже тогда знали.

В. Пятницкий и Н. Доброхотова-Майкова в общежитии Текстильного института. Москва, 1958

Еще Володя очень любил Велимира Хлебникова — это видно по тем немногим стихам, которые он сочинил[6]. Бродского — именно Пятницкий привез самиздатовский экземпляр «Шествия» в Москву из Ленинграда, кажется, в 1961 году. Льюиса Кэрролла — нарисовал диплом по «Алисе». Еще очень ценил Акутагаву.

Название «Веселые ребята» придумал Пятницкий, когда были записаны несколько историй с картинками, и стало ясно, что получается книжка. Наше название стало потом мало кому известно, только тем, кто видел фото- и ксерокопии с титульным листом. По той же причине избежала широкой огласки Володина графически-математическая композиция про любовь бегемотов, которую наблюдал Ф. М. Достоевский (царство ему небесное), с концовкой: «И ничего сложного в этой науке нет».

Блокнот был особенный, он диктовал, как рисовать и что писать. Наверно, если бы этого чистого блокнота у нас не было, ничего бы не случилось. Мы заполняли его достаточно медленно, ходили с ним в гости, по компаниям, зачитывали им оттуда те анекдоты, которые уже были готовы. Народ был в восторге, кажется, уже тогда брали у нас его фотографировать. Мы отдавали копировать даже незаконченный.

Всего в итоге получилось около 90 страничек. Это все заняло зиму 1971–1972 годов. Потом мы заполнять его как-то прекратили. Может, идея себя исчерпала, или блокнот где-то гулял по друзьям.

Таня и Володя расстались, я впредь с ним вместе не работала. В нашей жизни произошли большие перемены, с Пятницким мы больше не встречались.

А «Веселые ребята» ходили по рукам, вызывая бурное веселье. Тут ненадолго на нашем горизонте появился симпатичный молодой человек Юра Клятис, фотограф-профессионал, и сделал великолепные фотокопии для нас и для себя. Помню очень хорошо этот вечер. Юра принес не только бутылку чистого спирта, но и магнитофон с «Езус Крайст», символ смены эпох, а я его раньше и не слышала (рок-опера Jesus Christ Superstar. — Ред.). По настоящему с этого вечера началась наша дружба с поэтессой Кари Унксовой[7]. Мы с ней пили неразбавленный спирт (экспедиционный опыт) и возносились в беседе к высшим проблемам… Она потом сочинила:

На вертеле счастливая конина

Татарка изошла слюной

И спирт

И Езус Крайст скрипит на левом диске…

Отпечатки, которые сделал Клятис, все куда-то разошлись. Видимо, именно с них перепечатывали тексты на машинке, уже без картинок. Один экземпляр Кари увезла в Ленинград, там «Веселые ребята» очень понравились ее друзьям — Хвосту, Волохонскому. От них в Ленинграде он пошел гулять дальше.

Потом это разошлось еще шире, стало жить своей жизнью. Кто же знал, что книжка не затеряется в первые же дни, и что мы сами про нее вспомним хоть через год? Стали говорить «Хармс, Хармс». В 1980-х приезжал к нам Глоцер, уточнить, правда ли, что это мы, а не Хармс.

В 1991 году книжку «Веселых ребят» издал Грушецкий Владимир Игоревич, один из энтузиастов свободного книгоиздательства 1990-х, у него было множество начинаний, некоторые с нами вместе, почти ничего не вышло. Книжечку он издал маленьким тиражом. Она не очень удачная, текст наборный и картинки перепутаны. Но все равно мы радовались.

Николай Котрелев.

Как я напечатал фамилии авторов[8]

Я был одним из тех, кто первым пустил «Веселых ребят» в народ: моя фотокопия была сделана непосредственно с авторской рукописи, поскольку Володя Пятницкий был моим другом еще с конца 1950-х. В 1978 году, спустя всего несколько лет после появления этого произведения, он умер. А «Веселые ребята» продолжали расходиться в самиздате и устных пересказах, сначала по столицам, а потом по всей стране. Я тоже их пересказывал, не только читать давал.

Вполне предсказуемо, что за столько лет и такое количество копий настоящее авторство было утрачено, и их приписали Даниилу Хармсу — ведь подражание приемам было налицо. Поэтому некоторые хармсоведы относятся к ним резко негативно, как к «апокрифам». В 1980-е, когда многое стало можно печатать, эти анекдоты стали публиковать в прессе, иногда с указанием фамилии Хармса, иногда указывая, что авторы неизвестны и их разыскивают.

В конце 1980-х мне попалась не газетка, а даже целый журнал, где стояло «Хармс». Меня это невероятно возмутило — а как же Володя и Наташа! В «Советской библиографии», первом номере. Неплохая ошибка для журнала с таким названием. В нем тогда работал один мой знакомый. Это был 1988 год, и тогда уже можно было публиковать подобные вещи. И поэтому уже в № 4 он напечатал мое открытое письмо, в котором я назвал настоящих авторов этого «псевдо-Хармса». Через несколько лет Кобринский в сборнике Хармса «Горло бредит бритвою» напечатал весь текст «Веселых ребят», уже указав Пятницкого и Доброхотову-Майкову.

Потом в 2008 году в московской галерее «Романовъ» я сделал выставку, посвященную Володе и живописи. Там, в каталоге, дана подробная библиография, в том числе о «псевдо-Хармсе». А в 2010 году в Литературном музее — в Доме Остроухова устроил выставку, где была показана непосредственно оригинальная рукопись «Веселых ребят». Так что в научный оборот этот текст, безусловно, давно введен с истинным авторством. Но в массовом сознании, особенно у тех, кто слышал эти анекдоты в 1980–1990-е, это все остается «хармсианой».

Причина не только в сходстве. «Веселые ребята» появились в 1972 году, а подлинный Хармс начал гулять в самиздате только со второй половины 1960-х! Тогда в Ленинграде Мейлах познакомился с Друскиным, хранителем рукописей Хармса — Мейлах стал их перепечатывать и давать читать. Где, когда успел Пятницкий за такой короткий промежуток увидеть «анегдоты» Хармса? Доброхотова-Майкова, например, их не читала — только слышала от него в пересказе. Мне кажется, что Володя (и я), наверно, впервые их прочли у знаменитого Сашки Васильева, который недолго баловался и продажей самиздата.

Александр Кобринский.

Как я напечатал текст анекдотов[9]

В 1991 году я опубликовал сборник произведений Даниила Хармса «Горло бредит бритвою». Там, в приложении, поместил эти «Анекдоты, приписываемые Хармсу». Это оказалась первая книжная публикация данного текста. Конечно, эти анекдоты мне были известны раньше, так как они активно ходили в самиздате, и любому, кто был знаком со стилистикой Хармса, было совершенно очевидно, что это не его текст. Но произведение было очень талантливое, такое квазилитературное, даже пародия на анекдот.

Годом ранее, когда я в РГАЛИ работал с архивом Антона Исааковича Шварца, мне попались подаренные ему рукописи Хармса. Наряду с ними там хранилась и машинопись с этими «Веселыми ребятами». Авторы — Пятницкий и Доброхотова-Майкова, — на титульном листе были указаны, так что, возможно, это была достаточно ранняя копия, конца 1970-х годов (однако уже машинопись, без рисунков). Я решил опубликовать ее целиком, как письменный источник, чтобы покончить с приписыванием анекдотов Хармсу. К «Веселым ребятам» я добавил другие анекдоты о писателях в этом же стиле — это были материалы из «бродячих» копий, тоже попавших мне в руки[10].

Вообще, случаев приписывания Хармсу чужих текстов было достаточно. В СССР издавались только детские стихотворения Хармса, а первая книга с его «взрослыми» сочинениями «Полет в небеса» (с циклом «Случаи», куда и входят его пушкинские анекдоты) была напечатана только в 1988 году. Советские люди читали его либо в самиздате, куда при воспроизведении часто вкрадывались ошибки, либо в книгах, изданных за рубежом. Например, Михаил Мейлах и Владимир Эрль задумали 9-томное «Собрание произведений» и в 1978–1988 годах в Бремене успели напечатать первые три тома, но в 1983 году Мейлаха арестовали. После его освобождения в 1988 году вышел еще 4-й том, но на этом издание прекратилось.

Были и пиратские анонимные перепечатки. Вот пример характерной ошибки: в 1991 году мы с Андреем Устиновым опубликовали в Париже в альманахе «Минувшее» дневниковые записи Хармса. И там в комментариях упомянули рассказ другого обэриута Юрия Владимирова «Физкультурник». В итоге этот рассказ стали приписывать Хармсу и печатать под заголовком «Юрий Владимиров. Физкультурник». Как-то я присутствовал на филологической конференции, где начали рассказывать про такой «рассказ Хармса», пришлось встать и поправить.

«Веселые ребята» Пятницкого и Доброхотовой-Майковой, безусловно, важны и интересны. В отличие от подлинных хармсовских анекдотов о Пушкине, они создали некое вымышленное пространство, в котором все русские писатели взаимодействуют между собой. Кроме того, их авторы, в отличие от Хармса, использовали реальные исторические факты — например, известный рассказ о трусости Тургенева на пароходе (упоминающийся впоследствии в «Даре» Набокова) или пожар в Петербурге. Вдобавок они оказали влияние на городской фольклор и создали такую структуру «анекдота», которой оказалось очень легко следовать, что и вызвало многочисленные подражания.

Часть III.

История самиздата через призму любви к «Веселым ребятам»

Как мы их читали, пересказывали, любили и приписывали Хармсу[11]

Особенность «Веселых ребят» в том, что единого источника распространения не существовало, и поэтому каждый, знакомый с этими анекдотами (как вы увидите, слово «читатель» здесь использовать некорректно), имеет свою собственную историю знакомства с текстом. Мы решили записать небольшие интервью людей разных поколений на эту тему. И когда эти мемуары оказались собранными вместе, они внезапно развернулись в широкую панораму. История бытования «Веселых ребят» (вернее, уже «псевдо-Хармса») превратилась в летопись советского и российского самиздата, устного фольклора и безымянных публикаций в интернете.

Для статистики уточним: всего при написании этой главы было опрошено около 100 человек примерно одного социального слоя и схожего уровня образования, но разных поколений. Показательно, что около 65% из них либо никогда не слышали об этих анекдотах, либо имеют о них очень смутное представление. Прочие же, наоборот, в большинстве случаев оказались страстными фанатами этих анекдотов.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Евгений Штейнер,

искусствовед, автор книги «Что такое хорошо: идеология и искусство в раннесоветской детской книге» и других

/выпуск истфака МГУ–1981/

Эти анекдоты, широко гулявшие в узких кругах в качестве «историй Хармса», я увидел впервые в виде тетрадки с машинописным текстом в конце 1980 или 1981 года. Я заканчивал университет и обретался с подругой Поликсеной в веселой коммуне в Мечниковом переулке, окнами в садик ВАКа. Тетрадку откуда-то притащила резвушка Поликсена, которая была девушка, обладавшая обширными связями и начитанная во всяком сам- и срамиздате. Она-то и обратила внимание на то, что я никак знаково не реагировал на ее присказки типа «и в глаза поглядел со значением», и тут же раздобыла эту тетрадку.

Я раскрыл ее и пропал. Словарь мой на какое-то время превратился в вариант вокабуляра Эллочки-людоедки. В этих историях были формулы на все случаи жизни. «А сам за спиной костыль держит» я, ласково улыбаясь, приговаривал, отвечая, например, на предложение пойти куда-то, куда я не хотел, но говоря «конечно, душенька, но можно и вот туда». В некоторых ситуациях весьма уместным оказывалось выражение «Все вертится, спать не дает». И многие другие.

Однажды мы ночь напролет играли в рулетку — самую настоящую, деревянную, привезенную чьим-то номенклатурным папой. И вдруг под утро к весело-тревожному постукиванию шарика прибавился незаметно какой-то иной звук. Он шел снаружи, из-за плотных штор, и был похож на тяжелый рокот и глухой гул. Все замерли и в глаза посмотрели друг другу со значением. Кто-то сказал: «Они приехали за нами». Беззаботная Поликсена саркастически возразила: «Ага, на танках!». Я подошел к окну и осторожно отвел штору. Сбоку шли танки. Тут же, почти не одеваясь, захотелось уехать в Баден-Баден. Но танки шли мимо и не сворачивали в наш переулок. Оказалось, что наступило утро 7 ноября, и танки шли на парад.

А в том, что это Хармс, я усомнился с самого начала. Веселый хулиганский юмор этих анекдотов был совсем чужд тяжелому хармсовскому макабру. Но кто был истинным автором, мне довелось узнать лишь много позже.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Виктор Кротов,

автор сказочной повести «Волшебный возок» и 130 других книг

/выпуск мехмата МГУ–1969/

Не помню, чтобы читал достаточно полный комплект этих произведений. Отдельные анекдоты встречались: булькали в котле юношеского полудиссидентского общения. Было это в первой половине 1970-х, мне было 25–27 лет. Встречал эти текстики в разных машинописных перепечатках. Сама стилистическая идея мне очень понравилась, но я долго не мог уверенно отличить, что здесь хармсовское (он тоже кочевал в перепечатках), а что стилистическое подражание. Часто это бывало перемешано. Я и сам сочинил 2–3 таких анекдота, но в самиздат их не пустил, а позже, видимо, утратил.

Что это не Хармс, я знал уже тогда, в 1970-е, но кто именно автор, мне было неизвестно. Отголоски этих анекдотов попадались в самиздате, а позже и в периодике, но изданными я их не встречал. Сам люблю притчи и жанр сказок-крошек (не больше ста слов), так что такая стилистика мне нравится, как и сам жанр анекдота. Мне кажется, подход замечательный и сыграл оздоровляющую роль во времена чрезмерной советской канонизации классиков.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Екатерина Молоствова,

преподаватель, дочь диссидента Михаила Молоствова

/выпуск РГПУ им. А. И. Герцена–1989/

Нам в 45-й интернат в Ленинграде принес распечатку Андрей Виноградов, ученик выпускного класса, мы же в 9-м классе были (1981 год?). Андрей занимался в знаменитом кружке у Вячеслава Лейкина, был весь в прыщах и линялых джинсах. Писал эпатажные, но, скорее, талантливые стихи. Я и мои подруги быстренько тексты переписали. Я привезла их к родителям, в деревню (после освобождения Молоствов не мог жить в Ленинграде. — Ред.), но не потрясла — им уже привозил кто-то из приезжавших диссидентов, похоже, Вениамин Иофе. Папа сказал, что это однозначно не Хармс, но остроумно. Некоторые, например «и костыль задрожал в его судорожной руке», — стали домашними поговорками.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Виктор Сукач,

литературовед, исследователь творчества Розанова

/выпуск философского факультета МГУ–1975/[12]

Вкус его (Венедикта Ерофеева) был поразительно точный. Настолько четкий! <…> Ходили такие анекдоты Хармса о писателях, <распечатанные на> машинке <…>. Мы хохотали. Я принес Веничке, а он очень любил Хармса. И я думаю, что Хармс <…> произвел на него впечатление, как на художника. И он прочитал, и бросил в сторону. И говорит: «Это не Хармс».

Потом оказалось, что это как будто действительно так… Что это под Хармса написал Эдичка Лимонов. Действительно, они все очень похожи на Хармса, но очень уж хороши. Настолько хороши, что лучше, чем Хармс, я бы так сказал. А Хармс, это… <у него> подобные есть анекдоты, но они всегда, как бы грубоваты, <это> как бы первая обработка их. У Лимонова, если это действительно Лимонов… эти анекдоты уж очень хороши. Они настолько прекрасны… Я их до сих пор многие помню.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Галина Маневич,

искусствовед, вдова художника-нонконформиста Эдуарда Штейнберга

/Таруса, 81 год/

Что, Володя Пятницкий написал какие-то анекдоты? И они, говорите, дико популярны? Удивительно. Никогда бы не подумала, что он умеет писать. Я с ним была знакома очень давно, еще до брака с Эдиком, который у нас случился в 1966 году. А с Володей я познакомилась в 1959-м или в 1960-м. Меня с ним познакомил мой однокурсник Саша Васильев, который открыл и Яковлева, и Зверева. Он и привел к нам во ВГИК смотреть кино этого художника. Тогда он был совершенно мальчик, такой хорошенький… Подумать только. Вот что картины его были известны, это я знаю. А еще какие-то анекдоты были?..

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Юрий Клятис,

когда-то подпольный фотограф, автор повести «Фотоностальгия», отец филолога Анны Сергеевой-Клятис

/выпуск Московского полиграфического института–1971/

Сегодня ехал домой и думал: «Где может лежать моя приватная стопочка «Веселых ребят», вывезенная мною в Израиль 33 года назад через австрийское посольство?» Но вошел в дом и сразу вспомнил — вот она, на том же месте, среди прочих умных ненужностей. Однако никогда у меня рука не посягала выбросить этот «томик», хотя свободного места в доме с годами все меньше.

Когда-то, в начале 1970-х, я дружил с одним милым семейством, жившим по соседству. Юра Крутогоров был журналист и детский писатель, его жена Иная Бабенышева — весьма начитанная и высококультурная женщина. Иногда они меня прихватывали с собой в Переделкино, где я познакомился с Евтушенко, Ахмадулиной, Межировым, Чуковской, а также просто знакомили меня с разными знаменитостями для удовольствия возвышенного и обоюдного.

Так попал я в гости к бывшей коллеге Бабенышевой по журналу «Пионер» — Наташе Доброхотовой. Мало что помню из этого визита, но осталось впечатление какого-то карнавала и страшного беспорядка: гениальные дети, читающие свои стихи, стены, увешанные картинами, наряды и много табачного дыма. Позже я опять встретил Наташу в квартире Крутогоровых. Она была не одна, а со своей подругой, весьма умненькой, но очень курящей. Хозяева сразу ушли по своим делам, а мы остались втроем. Пили, курили и балаболили. Потом перебрались ко мне. У меня был спирт и злой турецкий табак, а к нему красивые трубки. Мы здорово накурились. Они мне дали почитать «Веселых ребят» и, если можно, попросили «переснять». Что я с охотой и сделал, так как человек я отзывчивый.

А вот отпечатывал «Веселых ребят» я уже дома, на своей кухне. Так как был я — подпольный фотограф-профессионал и чернокнижник. Фотографии страниц обычно склеивал между собой и брошюровал в тетради, делал симпатичные переплеты. Впрочем, мне кажется, «Веселых ребят» я не брошюровал, а выдал отдельными фотоотпечатками размером 13 × 18. Тираж не помню, где-то 10–20 штук всего. Все это, конечно, за свой счет — для друзей бесплатно.

Переснимал я вообще много всего — и Солженицына, и Набокова. У меня по работе была вся необходимая для этого процесса аппаратура (я был начальником отдела технической документации в одном из НИИ Москвы, где имелась кино- и фотолаборатория, репрография и офсет). В конце 1970-х — начале 1980-х моя кухня уже была завалена самодельными учебниками по ивриту, словарями. Их я делал для себя, но больше отправлял во все концы страны — потребность в них была огромной. Тиражи по теме иврита, в отличие от анекдотов, уже были немалы и не бесплатны. Передавал я экземпляры, как правило, другу и первому моему учителю иврита, ныне покойному, Юлию Кошаровскому или другим знакомым (по предварительной договоренности).

Спрос на товар был громадный, поэтому фотобумагу я покупал в рулонах и резал на гильотине. Пленку для слайдов покупал на студии бобинами, сам копировал на кухне. А проявляли мне тоже на студии «Центрнаучфильм» или на Студии документального кино.

Напомню, в те времена за это сажали, было очень страшно порой. Но бог хранил. Эмигрировать я смог только в 1987 году, после 12 лет неформального отказа.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Наталия Ким,

редактор, писатель

/выпуск журфака МГУ–1996/

Моя семья была отчетливо диссидентской: дед, Петр Якир — один из идеологов и лидеров движения, мама, Ирина Якир — помимо всего прочего, участвовала в нескольких выпусках «Хроники текущих событий». Одним словом, дом был набит самиздатом, его прятали за большими альбомами по искусству. По рассказам родителей, многое забирали во время обысков. Но это я все узнала годам к 15–16, а когда я была маленькой, то первая «самиздатская» книга, которая попала мне в руки, было Евангелие — моя крестная, Вера Лашкова, принесла для меня его, обернутое в обложку от журнала «Юный натуралист». На папиросной бумаге буквы были очень плохо видны, но мы вместе потихонечку разбирались. Конечно, в то время я понятия не имела ничего о запрещенной литературе или о книгах, изданных на Западе — их тоже было немало дома. Лет в 11 я впервые увидала папины (поэта Юлия Кима. — Ред.) рукотворные небольшие сборники, видела такие же сборники стихов Горбаневской, Делоне, Губанова — листала, ничего не понимала, кроме одного: об этом никому нельзя говорить. Году в 1980-м я впервые услышала Галича, а в 1985-м обнаружила большой самиздатский том с его песнями — он и до сих пор стоит у нас на полке.

Про самиздат есть семейный анекдот — когда пришли с обыском, моя бабушка Валентина Ивановна Савенкова, бывшая политзэчка, схватила с папиного стола какие-то бумаги и бросила их в кастрюлю, где кипятилось белье. Когда все закончилось, бабушка робко рассказала об этом папе, и он хохотал, потому что это были его конспекты статей Ленина. В другой раз та же бабушка засунула в кошачий поддон что-то уже более криминальное, но это как раз гэбешники захватили с собой.

Впервые фразу «…и уехал в Баден-Баден» я услышала тоже от родителей, которые читали вслух эти анекдотики и погибали от хохота. Иногда, уже после, кто-то из взрослой родительской компании, выпивши, угрожающе говорил что-то вроде: «Иди сюда, я Лев Толстой, буду тебя гладить по голове до обеда!» Где-то в 1988 году я начала ходить в походы со старшеклассниками, они пели песню с припевом «Жена ж его, Софья Андревна, была совсем наоборот…», и сразу после у костра читали — была зеленая тетрадка, а там от руки — и горланили хором: «Лев Толстой очень любил детей. Бывало…» — и т. д. Мы были все абсолютно уверены, что это «запрещенная книга Хармса». Целиком подборку увидела только в Сети, тогда же и узнала про авторство.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Отец Яков Кротов,

священник и публицист, создатель сайта «Библиотека Якова Кротова», один из первопроходцев рунета

/выпуск истфака МГУ–1982/

Знаю эти анекдоты, но, честное слово, не я автор! В каком виде они мне попались, не помню, у меня плохая память. Но в машинописи, конечно. Я бы сказал, скорее в 1977 году, чем в 1978-м.

Среда была маленькая. Я был сам довольно активным самиздатчиком, на детей этим зарабатывал. И мой средний брат Виктор тоже. Самиздат был разный: истории про Пушкина — безопасные. Библию прятали по глупости, она не была уже криминалом. Вот «Новое Средневековье» Бердяева реально тянуло на срок.

Самиздат, если говорить о копировании, четко делился на «для заработка» и «для души». «Подражание Хармсу» было, конечно, для души. К тому же они были очень маленькие, там и денег брать было особо не за что. Что до «для заработка»: были, конечно, крупные «тиражисты». Делали в типографиях налево по нескольку сотен и даже тысяч, скажем, молитвословов. Но они не в счет. А для меня это значило вот что. Зарплата 100 рублей. Двое малых детей. Страница стоит 5 копеек. В закладке 5 экземпляров, если электрическая машинка и папиросная бумага, то даже и 7–8. Значит, страница дает 30 копеек. Цена за первые три копии больше. Первый экземпляр я оставлял себе. И я никогда не печатал дважды одно и то же. И не печатал «на заказ». То есть я совмещал для души и для заработка.

Расходилось все среди соприхожан. Бердяев был бешено популярен, уходил влет. Но и Флоренский, и Булгаков, Фудель. В час я печатаю 8–10 страниц. За вечер печатал страниц 15–20, это ведь после работы. Выходит за вечер 3 рубля примерно, в месяц это 90 рублей. Вторая зарплата. Реально, впрочем, меньше. Но и полсотни были очень даже недурно для моего социального кластера и наших привычек, сформировавшихся в нищете (и по сей день остающихся, к счастью, такими же). Для сравнения: переводы с английского для Московской духовной академии и рефераты для ИНИОНа давали в 5–10 раз больше (за страницу). Но они перепадали редко.

Забавно, я как был тогда самиздатчик, так и сегодня остался.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Александр Беляев,

главный редактор портала «Спутник / Новости»

/выпуск журфака МГУ–1991/

Это было рано, около 1978–79 года, я был еще пацаном. Мой отец служил в Главном штабе Военно-морского флота Советского Союза. К нам часто приходил его коллега, тоже вице-адмирал. О, вспомнил, это был дядя Миша Хронопуло (впоследствии — последний командующий советским Черноморским флотом. — Ред.). Вот он как раз эти анекдоты и рассказывал, когда в гости приходил.

Высокопоставленные офицеры, выездные, постоянно за границу катались по флотским переговорам военным, но такие анекдоты в ГШ ВМФ СССР спокойно циркулировали.

Он приходил к нам на ужины, я постоянно к нему приставал — и он постепенно мне все их пересказал. Спросил его — где их можно почитать? Он сказал: «Почитай Хармса». Я нашел в домашней библиотеке книжечку — обтрепанная такая, без титульного листа даже. (В 1970-е годы книги Хармса публиковали за границей и ввозили нелегально. — Ред.). Там были напечатаны «настоящие» анекдоты Хармса про Пушкина, и вот на них эти устные рассказы органично вполне и легли. А в печатном виде, честно говоря, я их и не видел никогда, даже в интернете не попадались.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Евгений Попов,

писатель, автор книги «Подлинная история “Зеленых музыкантов”» и других

/выпуск МГРИ им. С. Орджоникидзе–1968/

С подобными текстами я познакомился в начале 1970-х. Следует заметить, что были тексты и покачественнее тех, о которых вы спрашивали.

Эти тексты гуляли среди пишущей андеграундной молодежи Москвы, откуда их развозили по всей стране. Тексты перепечатывались на машинке. Это было относительно безопасно. Не Оруэлл и не Солженицын. Даже не Набоков. Первая реакция — Хармс, вторая — не Хармс, или какой-то подозрительный Хармс. Эти тексты обожали ИТРы (инженерно-технические работники. — Ред.), бездельники из всяческих НИИ, любители Стругацких. Я не знал, кто автор этих текстов, и меня это не интересовало. Текст этот никакого места в русской устной традиции не занимает и вряд ли цитировался, как, например, «Москва — Петушки». В это время уже появились тексты более интересные, чем это советское зубоскальство и пляски на могилах гениев.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Варвара Пономарева,

историк, автор книги «Мир русской женщины» и других

/выпуск истфака МГУ–1981/

Я училась на вечернем, работала там же, на факультете, дружила со всеми, ездила в археологические экспедиции. Компания была у нас большая, дружелюбная, с разных курсов, и ко мне в лабораторию часто забредал всякий народ. На машинке я печатала очень быстро, что было чрезвычайно полезно в докомпьютерную эру. Как-то вечером зашел Петр Гайдуков, обаятельный аспирант кафедры археологии, и принес некий текст, который следовало размножить в максимальном количестве. Работа оказалась непростой, и не только потому, что принесенная распечатка была совершенно «слепой», наверное, 6 или 7-я закладка (для молодых несведущих: в печатную машинку при надобности заправлялся сэндвич из листов бумаги, переложенных копиркой; уже 5-й лист, как правило, был плохо читаем, разве что печатали на электрической машинке, где удар был сильнее).

Принесенная Петей рукопись содержала «литературные анекдоты Хармса», и где-то уже на третьем я неудержимо хохотала. И остановиться не могла: только сосредоточишься, переходя в быстрый автоматический режим, как сознание нечаянно зацепит то Федора Михайловича, царствие ему небесное, со своим черепом и костылем, то Пушкина с лирой, и опять…

Сколько раз я перепечатывала эту рукопись, уже не помню. Знаю точно — убыль казенной бумаги была значительной, распечатку расхватывали прямо из машинки. Сомнений в авторстве Хармса не было никаких, в 17 или 18 лет такие литературоведческие тонкости были неинтересны. Не воспринимались эти анекдоты и как некий оппозиционный «самиздат», подпольное творчество. Напротив, они ощущались органичной частью традиционной русской смеховой культуры, симпатичным карнавальным нарушением протокола, без чего литература стала бы мертвечиной. Вот помню, как на самой первой лекции молодой красивый доцент Александр Сергеевич Орлов читал нам, только что поступившим на истфак, из «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева» Алексея Толстого: «И вот пришли три брата, варяги средних лет. Глядят — земля богата, порядка ж вовсе нет», ну и далее, «…узнали то татары, ну, думают, не трусь! Надели шаровары, поехали на Русь…». Вот тут то же.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Дмитрий Булатов,

художник, куратор

/выпуск Латвийского авиационного университета–1992/

Разумеется, мне попадались эти анекдоты, но довольно поздно — где-то в середине 1980-х. Я тогда учился в Риге. Кажется, это было в одной сшивке со стихотворениями Хармса. Это была под синюю копирку размноженная машинопись. Она ходила среди студентов Латвийского универа.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ярослав Блантер,

профессор Делфтского Технологического университета

/выпуск МИСиС–1990/

Текст как текст, в моем окружении все его читали — соответственно, он был одним из элементов бэкграунда. К ним обычно не испытываешь какой-то особенной симпатии или антипатии, они просто существуют. Так он мне скорее нравится, но в сотню любимых художественных произведений вряд ли бы вошел. Каким-то откровением он для меня не стал.

Он был озаглавлен «Литературные анекдоты», и впервые я его увидел в 1984 году, когда учился на первом курсе физико-химического факультета Московского института стали и сплавов. Увидел в виде распечатки на матричном принтере — персональных компьютеров тогда не было, но огромного размера вычислительные машины были, и иногда люди, имевшие к ним доступ, могли печатать такие тексты. Мой сокурсник Олег И. где-то его распечатал, сшил скрепками и подарил мне.

Имени автора там не было, но считалось, что текст приписывается Хармсу. С одной стороны, Хармс нам был известен только по детским стихотворениям, которые напечатал Маршак под своим именем, указав Хармса соавтором. Поверить в авторство практически неизвестного писателя было несложно. С другой стороны, мы не особенно в него верили, так как источники особенного доверия не вызывали — может, Хармс, может, еще кто-то, может, неизвестно кто.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Михаил Боде-мл.,

журналист, 36 лет

Даже и вообразить свое первое знакомство с циклом «Веселые ребята» очищенным от аберраций памяти я решительно не в состоянии: и по той причине, что случилось оно, когда мне было то ли шесть, то ли семь лет. Вспомнил было про «Горло бредит бритвою», и кольнуло: а не до него ли были блекло-серые буквы на обычных машинописных страницах, затесавшиеся между теми бесчисленными переводами авантюрных французских детективов, которые в начале 1990-х ради прокорма семьи делали в четыре руки мои родители? (журналисты Михаил Боде-ст. и Вероника Боде. — Ред.) Перепечатки вперемешку с марким шелестом кальки намертво запали мне в душу и остались на том чердаке бесценных мелочей, который есть у каждого. Причем увязаны с совершенно иными чувствами и ситуациями, чем легитимные прогулки по книжному пространству: заглядывать без спросу в родительские бумаги не дозволялось, так что любая вылазка на территорию бледных литер была волнующим нарушением табу, сколь бы невинной.

Для меня эти анекдоты навсегда изменили представление о «глыбах» русской литературы XIX века и предопределили восприятие тех, кого я на тот момент не читал.

Заодно сложилось подспудное осознание того, что такое панчлайн.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Александр Иличевский,

писатель, автор книги «Перс» и других

/выпуск МФТИ–1993/

Расскажу не о самих этих анекдотах, а обо всей этой атмосфере — самиздата, мистификаций, анонимов. В студенческие годы мы необыкновенным образом увлекались поэзией Иосифа Бродского. Однажды я сидел на балконе своего дома в подмосковном городке и занимался теоретической физикой, читал том Ландау и Лифшица «Теория поля». И отец, вернувшийся с работы, протянул мне журнал «Огонек» со словами — взгляни, наш парень, оказывается, получил Нобелевскую премию за стихи. Я открыл журнал, где были напечатаны «Римские элегии», и прочел: «Ястреб над головой; как квадратный корень из бездонного, как до молитвы, неба». Я подумал: надо же, какой наглец — пишет про квадратный корень, что он знает о квадратном корне? И как можно извлечь из неба квадратный корень? Но я стал читать дальше и заметил, что смыслы, порождаемые стихотворными строчками, каким-то удивительным образом сходятся в некоем пределе со смыслом, который порождался только что бывшими перед моими глазами формулами. Это было настолько сильно и поразительно, что и сейчас, стоит закрыть глаза, я легко могу воспроизвести этот мысленный опыт.

А потом мы в институте делали стенную газету со стихами Бродского, которые ходили еще в списках, вместе с текстами Хармса и обэриутов, не было еще опубликованных книг, и мне пришла в голову дерзкая идея написать что-то на пишущей машинке и выдать за стихотворение Бродского. Странное дело, но мои товарищи всерьез отнеслись к этому бредовому опусу, всерьез это творение приняли за стихи Бродского — и это произвело на меня кое-какое впечатление. Так понемногу литература в моей жизни стала замещать науку. Впрочем, любые начинания отталкиваются от легкомыслия.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Андрей Кнышев,

сатирик, создатель телепередачи «Веселые ребята»

/выпуск МИСИ–1979/

Я очень хорошо помню, как впервые их прочел. Это был примерно 1981 год, в Главной редакции программ для молодежи Центрального телевидения СССР, в приемной главного редактора. Кто-то принес машинописные листочки, «самиздат», девочки хохотали над ними. Я тоже пришел в восторг, отобрал у них, зачитался.

Было написано «Хармс», но кто такой Хармс — я тогда даже понятия не имел. Прямо из приемной «молодежки», которая располагалась на знаменитом 12-м этаже (в честь которого была названа передача «12-й этаж»), я пошел в читалку напротив. И стал этого Хармса искать. Там его не было.

И потом я пошел в Ленинку. Там я нашел уже непосредственно книги Хармса, прочитал все, что было можно, что-то переписывал от руки. Была парочка историй про Пушкина/Гоголя, но тех самых самиздатовских баек там не было. «Ну конечно, — подумал я, — у советской цензуры это непроходимо — просто ни в какие ворота, этакое глумление над великими классиками». И долгие годы я был в полной уверенности, что прочитанные мной тогда листочки — это и был настоящий Хармс. Да и многие читатели, думаю, также до сих пор пребывают в блаженном, но несправедливом неведении об истинном авторстве.

А название моей телепередачи «Веселые ребята», хотя и совпадает с авторским названием анекдотов, отношения к ним не имеет. Да и не я его придумал — передача «Веселые ребята» существовала в редакции программ для молодежи еще до меня. Название было довольно избитым — помимо фильма Г. Александрова, был одноименный ВИА, какая-то программа «Веселые нотки», «Веселые старты», шоколадки, книжки с подобным названием, и проч. И менять его мне, вчерашнему студенту и участнику юмористического телеконкурса, только пришедшему на ТВ, никто бы не позволил. Тем более что название соответствовало тематике: ведь у вас состязаются в остроумии (в рамках дозволенного) молодые люди, — значит «веселые», и значит «ребята», чего же вы еще хотите? Выпусков, которые делали мои предшественники, вышло в эфир один-два, и дальше дело как-то не пошло. А производственный «шифр» в молодежной редакции остался, и техника и монтажи под него выделялись, — так мне досталось это «наследие» вместе с названием.

Но на мой юмор и стиль эти анекдоты, безусловно, повлияли в огромной степени, и не только на меня. Они поражали сразу, напрочь, как комета. Я мог прочитать две строчки всего. Произошло чирканье по мозгу. Может быть, именно они были для меня некой искрой. Хотя таких искр от разных «огнив» было у меня в жизни много, но та, «хармсовская», была особенной.

Байки мои из серии «Не ЖЗЛ, а малина» были скорее пародией на многочисленные воспоминания-истории о великих, публиковавшиеся во всевозможных журналах и сборниках. Хармса тогда в голове не держал, но, видимо, все равно бациллы уже проникли в подсознание.

* * *

Чеховскую «Чайку» долго не могли поставить на сцене МХАТа, пока, наконец, уже поцарапав крыло, не догадались поставить в гараже.

* * *

Как-то, гуляя по морю, Антон Палыч увидел птицу. «Наверное, это чайка», — подумал великий писатель. Вскоре после этого случая появилась и пьеса — «Дядя Ваня»[13].

* * *

Даже в самые глухие, темные годы реакции гневный, обличительный смех Салтыкова-Щедрина был слышен во всей России. Особенно жаловался сосед писателя, инвалид Артемьев[14].

Вообще, удивительно, насколько живуч и прилипчив этот стиль, у себя на полках обнаружил штуки 3–4 книги разных авторов, подаренных мне, в которых хармсовская эта интонация и стилистика растиражирована — даже до оскомины (особенно когда не очень талантливо).

И вот всю свою жизнь я продолжал думать, что это подлинный Хармс. И когда впоследствии, уже в годы перестройки, я перечитывал изданные сборники Хармса, было какое-то чувство — чего-то там не хватает, что-то я недополучаю. «Ну, не издали еще, время не пришло, — думал я. — Уж слишком это было дерзко и по-хулигански, хотя и весело и совсем не зло».

А в 2017 году, в Пушкинский день у меня была презентация книги «Корточки и цыпочки» на книжной ярмарке на Красной площади, и туда ко мне должен был прийти мой товарищ, актер Евгений Воскресенский в образе Гоголя. Гоголь, явившийся в сюртуке и цилиндре на Красную Площадь в день рождения Пушкина — в этом точно есть что-то хармсовское. И, чтобы освежить цитату в голове про «опять об Гоголя!», я решил быстренько поискать в интернете текст. Стою буквально одной ногой уже за дверью, одетый. И нахожу интервью Доброхотовой-Майковой, из которого узнаю подлинную историю создания анекдотов. Оказывается, они тоже были «Веселыми ребятами»?!!! И уже через полчаса я вывалил всю эту историю на моих читателей, которые тоже были в приятном шоке.

Но все в мире не случайно. И то, что наши телевизионные «Веселые ребята» оказались тезками тех всенародно любимых шаловливых «ребятишек» и невольными их отпрысками и «корешками», меня и сегодня изумляет и радует.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Денис Драгунский,

писатель

/выпуск филфака МГУ–1973/

Смешные «рассказы Хармса» о писателях мы с моим другом Андреем Яковлевым впервые прочитали — или услышали? — когда нам было лет по 16–18. Нам так понравилось, что мы тут же принялись сочинять свои, в таком же духе и стиле.

Например, рассказ «Мистификация»: Пушкин узнал, что «Песни западных славян» Проспера Мериме — это подделка, а он-то, как дурак, перевел их на русский. Пушкин так обиделся, что продал Проспера Мериме в рабство, в Африку, своим дальним родственникам. «Пусть теперь пишет “Песни восточных эфиопов”!». Были у нас еще макабрические рассказы о Льве Толстом и Куприне, о Всеволоде Кочетове и Набокове.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Николай Ватагин,

скульптор, автор серии деревянных скульптур с изображениями русских писателей

/выпуск Московского художественного института им. В. И. Сурикова–1982/

Эти анекдоты я прочитал где-то на втором-третьем курсе института. Это был машинописный экземпляр, они там шли под фамилией Хармса, и тогда меня особо не впечатлили. Потом я ушел в армию и там начал резать из дерева свои фигуры русских писателей. Первым у меня вышел Лев Толстой, хотя я его не люблю, а вторым я сделал Пушкина — вот его я очень люблю как поэта и как человека. Повторяю его часто — у меня около 30 штук «Пушкиных» в итоге получилось, наверно.

А распробовал я «Веселых ребят» (и тогда узнал, что это произведение Пятницкого и Доброхотовой-Майковой) уже в 1990-е, когда прочел «Горло бредит бритвою», где они были в приложении. Мне нравятся эти истории и их подход. В них есть драйв. И такие зачатки постмодернизма — что, собственно, я в своих «русских писателях» и делаю, совмещая с принципами народной скульптуры.

Деревянная раскрашенная скульптура Хармса у меня тоже есть, он большой такой получился, задумчивый. Сейчас в моем «пантеоне» скульптур около 100 писателей — от Крылова и Карамзина до Северянина и Чуковского. Некоторых я повторяю на продажу, причем люди заказывают одних и тех же. В тройке лидеров всегда, вечно — Толстой, Пушкин, Гоголь (но он отстает). Последнее время начали заказывать писателей Серебряного века и обэриутов — прогресс! Так что последние три года вырезаю по один-два «Хармса» за сезон.

Кстати, о том, что Владимир Пятницкий тоже делал скульптурные изображения русских писателей, я узнал только от вас.

Разворот из книги «Русские писатели в скульптурах и рисунках Николая Ватагина», 2014

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Дмитрий Хитаров,

журналист, редактор

/выпуск журфака МГУ–1995/

Однажды вечером, году этак в 1983-м, я случайно услышал, как мама, только что пришедшая с работы, говорит бабушке: «На, почитай, только Димке не показывай, а то, не дай бог, ляпнет в школе». Мама, Елена Борисовна Волпянская, служила старшим корректором в газете «Гудок», которая тогда еще не превратилась в унылую многотиражку, из отраслевых была одной из самых крутых, в редакции гордились тем, что тут печатались Ильф и Петров, Катаев, Олеша и Булгаков (последнего, правда, называли шепотом), и там была, по советским меркам, жизнь. В том числе не демонстративно, но активно ходил самиздат. Я это слово уже слышал и знал, но допущен пока не был. Впрочем, хотя и читал все, до чего «дотягивался» (бабушка, Наталья Николаевна Мишина, заразила меня любовью к книгам, когда я был еще совсем маленьким), пока особо и не рвался — из разговоров понимал, что это какие-то мрачные и очень серьезные книги.

Когда уже засыпал, из бабушкиного угла доносились хихиканье, всхлипывания, бульканье и шепот: «Ленка, это же хармс какой-то!» И мамино: «Ты дальше, дальше читай». На следующий вечер все повторилось, только к маме и бабушке присоединилась еще и тетка Татуся (Наталия Борисовна Мишина). Утром перед школой, когда мы вчетвером завтракали, я сказал: «Так нечестно! Вы там хохочете два вечера, а мне не показываете, а сами говорите, что в семье секретов быть не может». Когда я вернулся после уроков, бабушка протянула мне тоненькую самодельную тетрадку из листов А4, сложенных пополам и сшитых. На обложке было название, напечатанное на пишущей машинке — «Веселые ребята». «Только в школу не таскать и не трепаться, так же, как про то, что я “вражеские голоса” слушаю — помнишь, объясняла, как это опасно?» — сказала бабушка. Я, конечно, помнил.

Первые три-четыре анекдота вызвали шок: то, к чему в школе прививали почти религиозное отношение, оказывается, может быть предметом насмешек и даже издевок! Как я смеялся! До слез, до колик! Вечером устроили чтение вслух — хохотали всей семьей. «А что такое “хармс” — вы говорили, что это — натуральный хармс?» — спросил я. «Это фамилия замечательного писателя, но его сейчас не печатают, и упоминать его не стоит», — ответила бабушка.

Через день я знал всю тетрадку наизусть. И конечно же, меня распирало поделиться. Запретное слово «Хармс» я не упоминал, но «Веселых ребят» цитировал обильно. Во-первых, я уже тогда понимал, что весельчаки и балагуры нравятся девушкам, а их внимание мне льстило. А во-вторых, сам я предпочитал общаться с людьми остроумными и неглупыми, и эти анекдоты были отличной «лакмусовой бумажкой», сразу проявлявшей таковых в любой компании. Долго еще фразы оттуда служили своеобразным паролем для определения свой-чужой. Да и сейчас иногда выручают.

И вот сейчас, во время работы над этой книгой, с изумлением обнаружил, что дочь Владимира Пятницкого и племянница Натальи Доброхотовой-Майковой, Валентина — девочка Валя из моего детства! Мы жили по соседству в Метрогородке, на востоке Москвы, а познакомились в Эстонии, куда на летние каникулы нас возили бабушки. Повода процитировать Вале «Веселых ребят» тогда не случилось, а вышло бы смешно.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Виктор Нехезин,

журналист ВВС

/выпуск МГУ–1997/

Я со всем этим ознакомился уже в университете, видимо, прямо на первом курсе, то есть где-то зимой-весной 1992 года. Насчет хронологии я вполне уверен, потому что первый семестр я прокуковал как-то сам собой, а во время первой сессии задружился с чуваком, который был жуткий фанат как самого Хармса, так и всевозможных приколюх в его духе. Я не знаю, откуда он мне их цитировал, но он точно зачитывал и пересказывал их десятками. Конечно, он не только этим увлекался, и нельзя сказать, что мы только про Хармса говорили, но вот всякие фразочки про Баден-Баден и проч. — это вот прямо лексика, которая вошла в мой обиход как раз именно тогда и благодаря этому чуваку. В этом я вполне уверен. Чувак — его зовут Сергей Тюленев — вообще оказал немалое воздействие на мое интеллектуальное становление, так сказать, потому что был старше (я-то из школы сразу в универ поступил), успел поучиться в нижегородской консерватории и перед поступлением на филфак отучился у нас на рабфаке (кажется, это понятие тогда еще существовало). Сейчас он профессор Даремского университета, а не х** знает что, как я! Другими словами — это я сейчас уже слегка рефлексирую пост-фактум — вот эти анекдоты с их абсурдистской стилистикой стали, безусловно, одним из немаловажных этапов моего «параллельного» образования.

Про псевдо-Хармса могу еще добавить вот какую деталь. То ли тогда же, то ли позже (в первой половине 90-х) я купил одну максимально дурацкую книжку, типа сборника анекдотов, под названием «Антология юмора» (или как-то так) именно ради этих хармсовских анекдотов. Там они были на голубом глазу атрибутированы самим Хармсом!

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Михаил Мейлах,

издатель первого собрания сочинений Д. Хармса (Бремен, 1978–1981)

/выпуск филфака ЛГУ–1967/

То, что эти тексты печатали под фамилией Хармса в 1990-е годы, конечно, раздражало и вызывало протест. До этого в самиздате они мне тоже как-то попадались, но, конечно, никто их мне не подсовывал — «подсовывания» не было и быть не могло. Я считаю эти анекдоты и весь последующий городской фольклор несущественными. Их неизбежное существование, на мой взгляд, должно ограничиваться частной сферой. Скажу вам честно, к такому изданию подходят слова Набокова по поводу своего перевода «Лолиты» на русский язык — «прихоть библиофила». Каждый, конечно, имеет право писать и печатать, что хочет, но мне не очень нравится идея добавлять апокрифы в тот чудовищный хаос, который создали вокруг Хармса Умка-Герасимова и прежде всего Сажин (мою рецензию на его кошмарный многотомник — «Трансцендентный беф-буп для имманентных брундесс» — можно легко найти в интернете по названию). Будет ли в названии Вашей книги какое-нибудь ключевое слово — «Апокрифы», «Псевдо-», «Подражания»?

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Марьяна Скуратовская,

историк моды, автор книги «Как одевались твои прабабушка, бабушка и мама» и других книг, киевлянка

Я знала их всегда. Просто всегда. Скорей всего, мне их рассказал отец (украинский литературовед Вадим Скуратовский. — Ред.). А может, и не он. Но в любом случае я просто не могу припомнить, когда это случилось. Они просто впитались с воздухом, которым я дышала в детстве.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Алексей Кузнецов,

радиоведущий, «Эхо Москвы»

/выпуск МГИМО–1990/

«Хармсовские» анекдоты о писателях я услышал первый раз примерно в 1984 году, я был учеником 9-го (по-старому) класса, рассказывал мне их мой товарищ десятиклассник, такой юноша очень интеллектуальный, много читавший, общавшийся с ребятами постарше. Он их пересказывал — вслух. Поэтому потом, когда я их уже в книжном, напечатанном варианте увидел, то находил серьезные разночтения: не знаю, его ли собственное творчество было, или просто обычный эффект устной передачи. Но для меня они всегда были именно устным жанром, и как я понимаю, среди того, что он рассказывал, были уже и новые эпигонские вещи, стилизации.

В печатном тексте мне это попалось, наверно, во второй половине 90-х: был в гостях, и мне попался в руки какой-то сборничек. Вот тогда я их увидел впервые напечатанными. Впрочем, истинным их авторством я никогда не интересовался.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ольга Богомолова,

театральный критик

/выпуск ГИТИС–1992/

Дом Нирнзее в Гнездниковке, конец 1970-х — начало 1980-х. Мне около десяти лет. Понятно, что большая компания взрослых постоянно что-то бурно отмечает, по торжественным советским дням в соседнем дворике стоит конная милиция, а в переулке не рекомендуется собираться «больше трех», потому что сразу возникает «человек в штатском». Сюда-то, в Гнездниковку, и пришел «хармс». Точнее, его принесли родительские друзья — это были перепечатанные на машинке и сброшюрованные в два тома листы. По-моему, на «хармсе» был синий клеенчатый переплет. Я таких странных книжек до того не видела. Потом стало ясно, что эти два тома передавались из рук в руки.

Родители (критики Юрий Богомолов и Ольга Ульянова. — Ред.) читали вслух. Смеялись все до слез, до упаду. Не помню про остальное, но анекдоты про писателей меня особенно поразили. Наверное, потому что до того «Пушкин — это наше все», а тут он бегает по Тверскому бульвару (что совсем рядом от моего дома), переодевается и прячется под скамейками.

На одном из классных праздников-чаепитий я решила поделиться литературной радостью. Встала и прочитала про то, как Пушкин переоделся Гоголем и выскочил из-под скамейки навстречу Гоголю. Воцарилась гробовая тишина. До сих пор ее помню. Лишь один мальчик после паузы мрачно спросил «И это все?» Это было все. Как у Хармса — «и Володя с той поры не катается с горы…» Учительница, думаю, не знала слово «Хармс», восприняла это выступление как детскую фантазию. Родители, кажется, и не знали об этом всем — в любом случае в это время лучше было, что я рассказала анекдот про Пушкина, а не про «Лелика» (Леонида Ильича Брежнева).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ксения Рождественская,

кинокритик

/выпуск журфака МГУ–1992/

Что Лев Толстой очень любил детей, я узнала еще в школе, в начале 1980-х. Кто-то принес в класс перепечатанные на машинке листы, третью или четвертую слепую копию, где сначала шли хармсовские анекдоты про Пушкина, который любил кидаться камнями, а потом уже байки про балалайку, царство небесное и Баден-Баден. Я, конечно, считала, что все написал Хармс. Это казалось логичным после «Я вынул из головы шар» и «Опять об Пушкина», которые к тому времени я цитировала по поводу и без.

Я выпросила тексты на один день и дома прочитала их вслух родителям. Мать, литературный критик (Алла Киреева. — Ред.), сразу попыталась пуститься в обсуждение морально-этической проблемы: можно ли писать, что у Пушкина было четыре сына и все идиоты, если на самом деле… Но я читала дальше, и к моменту, когда выяснилось, что Лев Толстой очень любил играть на балалайке (но не умел), она уже забыла о Пушкине и рыдала от смеха. Отец, поэт (Роберт Рождественский. — Ред.), был более сдержан: он просто хихикал.

С тех пор всю жизнь мать, услышав имя Льва Толстого, поясняла: «Это который любил детей». А я поняла, что никакого «на самом деле» нет.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Илья Крамник,

военный обозреватель

/выпуск юрфака МГУ–2001/

Впервые я услышал некоторые из этих анекдотов в 11-м классе, зимой 1995 года — несколько штук на перемене рассказала преподавательница литературы. Я подошел уже к середине разговора, отчего прослушал часть историй (включая и историю их авторства), но то, что услышал, запомнил и через некоторое время пересказал отцу, приехав к нему в гости. А отец мой был преподаватель истории в школе, имел много знакомых из околодиссидентского круга, ездил на разные КСП (клубы самодеятельной песни. — Ред.).

Он, послушав мой пересказ, в свою очередь, посмеялся и выудил «слепую» распечатку на матричном принтере, на которой были и рассказанные мной анекдоты, и другие, мне до того не известные. Обложки у распечатки не было, только папка из кожзама с рукописной наклейкой «Анекдоты о писателях (приписываются Хармсу)». Папка эта, к сожалению, позднее потерялась при переездах. Но стоявший первым анекдот про Толстого, гладящего детей по утрам перед завтраком, вошел в жизнь прочно и навсегда.

Как проснусь в особо добром настроении, так и вспоминаю.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Наталья Кузнецова,

переводчик

/выпуск филфака МГУ–2003/

Книжка с этими «анекдотами Хармса» попалась мне впервые, когда я была еще в младших классах школы, где-то в конце 1980-х годов. Родители жили в Дубне, где находится Объединенный институт ядерных исследований (ОИЯИ). И поэтому тот самиздат был особенный. У нормальных людей это были экземпляры, напечатанные на пишущих машинках, или фотокопии с них. А у нас был длинный-длинный рулон, на котором текст был напечатан бледно-серым цветом, на одном из ранних советских струйных принтеров — «Электроника» что-то там. Печатали, конечно, на каком-то ядерном компьютере в ОИЯИ.

Помню, как мы с одноклассниками впервые нашли этот толстый свиток тонкой бумаги в чьем-то родительском стеллаже, спрятанным среди томов энциклопедий. И зачитались до умопомрачения. Второй свиток, найденный тогда, был очень любительским переводом американского учебника про сексуальное просвещение. И помню, что оно даже меньше заинтересовало по сравнению с анекдотами про Пушкина, наверно, возраст еще был совсем неподходящий и много странных непонятных слов в тексте латиницей, типа vagina и clitoris.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Сергей Капков,

шеф-редактор киностудии «Союзмультфильм»

/выпуск РХТУ им. Д. И. Менделеева–1995/

Конец 1980-х. Мы окончили школу и собирались большой компанией почти каждый вечер во дворе, не в силах смириться с тем, что пути наши разошлись. Кто-то поступил в институт, кто-то провалился и теперь работает, кто-то бездельничает, наслаждаясь последними месяцами свободы перед армией. Нас объединял юмор. Мы собирались и хохотали, вспоминая случаи из школьной жизни, делясь свежими анекдотами и читая вслух новинки самиздата. Сейчас вспоминаю и не могу поверить. Мы были очень разными! Воспитанные мальчики и хулиганы, скромные девочки и оторвы — у нас была невероятно разношерстная компания, но мы любили друг друга и умели друг друга слушать. Потому что знали, что любой монолог обязательно закончится смехом.

Появление у кого-то в руках толстой стопки распечаток ЭВМ с комментарием «давайте почитаем, это очень смешно» никого не удивило. Произведение называлось «Штирлиц, или Как размножаются ежики». Авторы — Павел Асс и Нестор Бегемотов. Вчерашним школьникам пародия на сверхсерьезный сериал «Семнадцать мгновений весны» казалась уморительной. Позднее увидел на книжной полке уже официальное издание, пробежался глазами и даже не улыбнулся. Но тогда мы взяли за традицию читать вслух все, что попадалось на глаза — «Записки Клуба веселых человечков» некоего А. Картавого, брошюры Игоря Кона о сексуальных похождениях инопланетян на Земле, неизданные эротические произведения — как утверждалось — Пушкина, Есенина, Толстого, Маяковского, актерские байки, анекдоты о политиках, ксерокопии сенсационных измышлений о пути Михаила Горбачева к власти…

Все чаще звучала фамилия Хармса, которую ранее мы даже не слышали. Тогда же до меня впервые донеслись цитаты. По-моему, эти строки процитировал мне мой однокурсник Саша Плющев, ставший впоследствии известным журналистом. И тоже сослался на Хармса. Ужасно захотелось это почитать!

Мы (я все время говорю «мы», имея в виду не только наше поколение, но и всех, кто активно впитывал происходящее вокруг в тот удивительный, неповторимый, непростой период) только-только начинали привыкать к тому, что все небожители советской идеологии — простые люди, над которыми можно пошутить, посмеяться. Даже — немыслимо! — над дедушкой Лениным! Вседозволенность опьяняла. Постепенно юмор переходил в глумление, но что-то оставалось на приличном уровне.

В студенчестве я тоже пытался писать. То переиначивал «Записки Клуба веселых человечков» в «Записки Клуба веселых преподавателей», глумясь над институтскими педагогами. То подражал гениальным капустникам Вадима Жука. То еще что-то, еще что-то… Но не умел так, как они. И «глотал» все смешное и талантливое, что поперло свежей весенней травой из-под идеологических обломков. Но веселые истории о классиках от Хармса мне никак попадались. Его уже начали издавать. Я покупал дочери детские книги Хармса, это был кайф для всей семьи! Однако нигде я не находил строк о том, что Лев Толстой любил играть на балалайке, но не умел…

В 1997 году на втором Открытом российском фестивале анимационного кино в Тарусе был показан курсовой мультфильм студента ВГИКа Кирилла Федулова «Бородатый анекдот». Он именно так и начинался: «Лев Толстой очень любил играть на балалайке…» В кадре сидел очень смешной Лев Николаевич и терзал три струны. Далее — по тексту. В титрах было указано, что фильм снят по мотивам произведений Даниила Хармса. А в 2003 году вышел цикл коротеньких, меньше минуты, мультфильмов под единым названием «300 историй о петербуржцах», где знакомые тексты зачитывал за кадром Михаил Светин. Сегодня в интернете можно их посмотреть, но пользователи упорно указывают в ссылках фамилию Хармса.

Теперь я знаю правду, и это здорово. Хотя, когда какая-то тайна перестает быть тайной, становится немного грустно.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Кирилл Федулов,

режиссер-постановщик студии «Паровоз», автор мультфильма «Бородатый анекдот» (1997)

/выпуск ВГИК–1998/

Познакомил меня с анекдотами о писателях Александр Иванович Федулов — режиссер-мультипликатор, мой папа и учитель. Он всегда был просто одержим литературой, а его дружба с художниками Владимиром Сальниковым, Леонидом Тишковым и Владимиром Буркиным, бунтарями-теоретикам — и в то же время пересмешниками современного искусства, наверно, была причиной появления такой рукописи в доме. Это было во второй половине 1980-х годов. Помню, что весной, дома, вечером. Отец зачитал мне несколько анекдотов вслух. Посмотрел на мою реакцию и затем прочитал еще. На следующий день, придя из школы, я обнаружил тексты на кухонном столе, там были не только анекдоты, но и рассказы, и пьесы Хармса.

В первую очередь в той самиздатовской рукописи необычным был шрифт, напечатанный матричным принтером. Он казался мне каким-то нелепым, неправдоподобным, со всей этой кривизной и спонтанными расстояниями между знаками, не таким, какие привык я видеть в книгах и журналах. От этого содержание текста становилось еще более потусторонним и ненормальным. Сами анекдоты поразили тем, что юмор строился не на сюжетной линии, а на абсурдности повествования. Позже я искал эти анекдоты в нормальных книгах напечатанными — искал и, к моему удивлению, не находил! Автором их считал, конечно же, Хармса! И что это не он — узнал от вас, только что!

Теперь расскажу про создание моего мультфильма «Бородатый анекдот», где Лев Толстой играет на балалайке, прямо по тексту одного из анекдотов. Я был студентом ВГИК, это была моя курсовая работа. У нас было задание по режиссуре, основанное на литературном произведении — надо было взять короткие рассказы или стихотворения, на выбор. В тот раз список состоял из рассказов Лира, Милна и Хармса. Выбор текста казался для меня очевидным! Этот анекдот будто преследовал меня. До поступления в институт я много времени уделял музыке. Все свободное время играл на гитаре. Но потом, уже во ВГИКе, отец сказал мне, что так дальше не получится — либо гитара, либо мультипликация. Гитару пришлось бросить, но не сразу. Я садился за стол, рядом стояла гитара. И когда я делал перерывы в рисовании, то охотно перебирал струны. Уже потом, на третьем курсе, когда гитара была окончательно забыта, эта комедийная ситуация со Львом Николаевичем стала некой автобиографической разрядкой, что ли. Поработал, поиграл. Опять поработал, опять поиграл.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Роман Шмараков,

латинист, писатель, автор «Книжицы наших забав» и других книг

/выпуск Тульского педагогического института–1994/

При моей первой встрече с этим корпусом текстов это был не Хармс, не псевдо-Хармс и вообще не литература, а чистой воды фольклор. В начале 1990-х годов, когда я был студентом в Туле, приятель моих приятелей рассказал историю о Достоевском, который попал окурком в керосиновую лавку и спалил пол-Петербурга. Поскольку это был анекдот, ни у кого из слушателей вопроса не возникало, чье это сочинение; по той же причине пуант — «пожал руку и в глаза посмотрел со значением» — был передан, сколько помню, с отменной точностью. Рассказчик был хороший.

Потом, в гостях, я читал книжку (совершенно забыл название, но добрые люди напомнили, что это сборник Хармса «Горло бредит бритвою» 1991 года), где эти истории оказались псевдо-Хармсовскими, и их было много — больше, чем осталось впоследствии. К ним, например, прибавлена была история о том, как Фет писал стихи с помощью франко-русского словаря, а Добролюбов кричал половому в трактире: «Эй, эй!..» (доныне не знаю, кем это сочинено)[15].

А в 1998 году я купил маленькую черненькую книжку «Веселые ребята» и из предисловия узнал, наконец, что к чему[16]. Она до сих пор стоит у меня в шкафу, только читаю я ее с осторожностью. Книги в клеевом переплете — вещь непрочная.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Олег Овчинников,

журналист

/выпуск РГГУ–1997/

Году в 1989-м, когда действительно интересные книги уже начинали выходить, но еще были в дефиците, каждое утро, к 9 часам, я приезжал к «Дому книги» в Медведково. Девятый класс в нашей школе учился во вторую смену, так что я вполне мог позволить себе заехать сюда до уроков.

До открытия оставался час, но у входа уже собиралась очередь. Вошедшие в магазин первыми могли выбрать одно или несколько дефицитных изданий — хорошие книги «выбрасывали» к открытию, но редко когда больше 7–8 экземпляров. Так мне досталось одно из первых позднесоветских изданий Хармса — были в нем в том числе и его литературные анекдоты. Всякие другие пародийные издания выходили параллельно: помню тоненькую книжечку, репринтное переиздание сборника «Парнас дыбом».

В ежеутренней очереди я был самым юным: основу ее составляли люди, прекрасно помнящие самиздатовские времена. По старой памяти обменивались и машинописными изданиями. Так псевдо-Хармс смешался в моей голове с Хармсом настоящим, да и большой необходимости их разделять я тогда не видел — абсурдно и смешно, абсолютно доступный мне тогда и любимый и поныне тип юмора (знакомство с «Монти Пайтоном» случится сильно позднее), не все ли и равно, кто написал?..

Сейчас цитаты как из Хармса, так из псевдо-Хармса служат, по большей части, в качестве своеобразных шифровок: «А старухи все падали и падали» или «Мало детей, мало!» позволяют выразить отношение к различным ситуациям, причем это отношение будет считано только теми, кто находится с тобой в общем культурном контексте.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Денис Корсаков,

спецкор «Комсомольской правды»

/выпуск МГУ–2000/

Фразу «Лев Толстой очень любил детей» я часто встречал то в статьях, то в разговорах — и не очень понимал, откуда она взялась. Так бывает, когда слышишь фразу из анекдота, который в компании знают все, кроме тебя. Я прекрасно знал и любил хармсовские «Анегдоты из жизни Пушкина» — но у него было «Пушкин любил кидаться камнями», а Льва Толстого не было и в помине. Все-таки я понимал, что Толстой откуда-то из этой же оперы (может, Хармс написал еще какие-то анекдоты, которые мне на глаза не попадались?). Еще вспоминался Андрей Кнышев с его анекдотами про Чехова и чайку.

Если честно, о происхождении фразы я узнал, только когда кто-то в 2018 или 2019 году написал о ней в фейсбуке, дав ссылку на статью «Анекдоты, приписываемые Хармсу» в Википедии. Я потом отдельно нашел текст анекдотов — причем, по иронии судьбы, на сайте, посвященном Хармсу, где они на голубом глазу выдаются за его произведения. Но называются «Веселые ребята» (только тут я сообразил, что именно оттуда, а вовсе не напрямую из фильма Григория Александрова, Кнышев позаимствовал название своей передачи).

Ура-ура, код разгадан. Среди этих анекдотов много симпатичных, хотя есть и несколько неуклюжие; авторы ловят хармсовскую божественную абсурдистскую интонацию, только не всегда могут ее удержать. А с другой стороны — кто бы смог?

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Константин Атисков,

специалист в области IT

/Березники, Пермский край, 37 лет/

Эти анекдоты приписывали Хармсу? Не знал. Ну, я их слышал, они в 1990-е ходили, а про Хармса услышал от тебя. Но! В наших дворах некоторые из них рассказывали не про писателей.

Например, «тут-то все и кончилось» мне кто-то тогда рассказывал про построение коммунизма: мол, Ленин говорил, что через 20 лет будем жить при коммунизме, Сталин говорил, что через 20 лет будем жить при коммунизме, Хрущев говорил, Брежнев говорил… Когда, товарищи, все это кончится?! Тут-то все и кончилось.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Антон Долин,

журналист, кинокритик

/выпуск филфака МГУ–1997/

Я таскал самиздат «Веселые ребята» в школу, угорали вместе с одноклассниками. Это была стопка карточек с картинками, абсурдистские анекдоты из воображаемой жизни классиков русской литературы. Некоторые формулы стали мемами задолго до изобретения слова «мем».

Кстати, я уже потом узнал, что народная молва приписывала авторство Хармсу: уже в первых легальных перестроечных сборниках Хармса были напечатаны анекдоты о Пушкине, и, при всем сходстве, различия были очевидны. Ну и что — Хармс, не Хармс… Главное, тексты были блистательными и складывались в постмодернистский метатекст (опять же, задолго до того, как слово «постмодернизм» вошло в широкий оборот). Никогда в этом не виделось какого-то неуважения к классикам, еретического осквернения их памяти. Ясно же было, что герои апокрифических новелл — не реальные авторы «Героя нашего времени», «Отцов и детей» или «Братьев Карамазовых», а дурацкие, смешные (по преимуществу, бородатые) портреты со стен обшарпанного школьного кабинета литературы, будто бы ожившие, обретшие собственные судьбы и голоса после того, как уроки закончились и класс опустел. Думаю, если кондовые школьные уроки и могли заставить нормального подростка возненавидеть хрестоматийные книги из программы, то «Веселые ребята» могли вернуть к ним любовь — по меньшей мере, любовь к их, в немалой степени воображаемым, авторам.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Вадим Антонюк,

журналист

/выпуск Горловского Государственного педагогического института иностранных языков им. Н. К. Крупской–2003/

Впервые столкнуться с псевдохармсовскими анекдотами (тогда я еще не знал, что это «псевдо-»), мне довелось году в 1989-м. Родительская стопка самиздата состояла из фотокопий и бледных листков советского копира «Эра». Там, наряду с материалами о западных рок-группах, пособиями по гаданиям на картах, всякой переведенной камасутрой и псевдотолстовским псевдоэротическим рассказом «Баня», нашлись и несмешные в общепринятом смысле анекдоты, поразившие тогда абсурдом (на него я буду отзываться потом всю жизнь) и какой-то с невинным видом «троллящей» манерой повествования.

Лет через пять-шесть, когда мне будет лет 16 и первые робкие компьютеры придут в Горловку, у меня появится диск типа «библиотека в кармане» — сборник скачанных из сети Фидо «*.txt». Наверное, оттуда я и узнаю, что автор не Хармс, что ничуть меня не расстроит, так как вместо одного источника удовольствия их оказалось два.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Олег Петров,

программист

/выпуск Химкинского техникума космического энергомашиностроения–1995/

Я эти анекдоты помню довольно смутно: мне они попались около 1995 года. Это была эпоха первых персональных компьютеров в России. Интернета было мало и «по талонам» — везло сотрудникам всяких НИИ и студентам, потому что в некоторых вузах стояли компьютеры с доступом во Всемирную сеть. Персональные сайты были жуткой редкостью. Например, в 1995 году я пришел на собеседование в одну небольшую фирму (сейчас бы это назвали «игровым стартапом»), которая была очень неплохо экипирована техникой — у них даже был интернет по кабелю, невиданная роскошь! А собственной интернет-странички у них все равно не имелось. Из обычных людей, кто имел возможность — заводил «контрабандой» свои персональные страницы на больших хостингах, например на сайте своего института или организации. А что касается CD-ROM (сейчас, наверно, уже расшифровывать надо — это устройство для чтения лазерных дисков, круглых таких, блестящих, зеркальных) — в ту эпоху у меня был ровно один знакомый, у которого такое богачество было.

Интересными файлами в ту эпоху обменивались так — приходишь в гости к другу, у которого тоже есть компьютер. Приносишь с собой гибкие дискеты или, если ты ловок и не очень ленив, свой «жесткий диск» (их приходилось каждый раз достаточно муторно отсоединять и вынимать, вскрывая корпус — таких удобств, как сегодня, и в помине не было). И приятель тебе переписывает со своего компа все интересное и новое, что там у него накопилось с твоего прошлого визита. К примеру, текстовые файлы (назвать их электронными книгами в современном понимании язык не поворачивается), крохотные пережатые картинки, музыку (еще в формате midi, а не mp3), новые версии утилит. И, разумеется, игрушки, которые на тот момент были на пике технологий, а сегодня кажутся жутко примитивными, но вызывают слезы умиления. Видеофайлов — нет, тогда практически не держали, разве что секунд на 5–10, и то особого смысла в них не было, кроме эстетического (и иногда эротического). Память компьютеров была настолько маленькой, что ни музыки, ни видео вмещать не могла.

Таким образом, основной файловый обмен был глубоко «персональным» и зависел от того, как часто ты пересекался с друзьями. Разумеется, была сеть Фидо, ныне покойная, где можно было найти все то же самое, но «порог входа» в эту сеть был довольно высок и требовал как минимум хорошего модема, чтобы хоть что-то выжимать из наших изношенных телефонных линий. Также нужны были определенные технические навыки, чтобы настраивать софт и поддерживать все это в работоспособном состоянии. Приличный модем у меня лично появился только в 1996 году, и именно тогда я и попал в Фидо, что упростило задачу поиска файлов. Но качать мегабайты было по-прежнему крайне сложно, и занимал этот процесс кучу времени.

И вот среди нагромождения файлов, которые ты скачал из Фидо или притащил от друзей, в обязательном порядке были папки с оцифрованными книгами и всякими забавными текстами. Откуда брались эти тексты? Первые IBM появились в России еще в середине 1980-х, и стояли они изначально именно в университетах, НИИ и прочих «блатных» организациях.

Неудивительно, что те вещи, которые были для поколения моих родителей самиздатом на пишущих машинках (помню, как мама таскала эти огромные стопки, распечатанные под бледную копирку!), примерно в тот период начали переводиться в цифровую форму. Сначала просто потому, что так их было удобней распечатывать, тиражировать. А потом они, оставшись в памяти компьютеров, превратились в то, что сегодня мы называем «электронными книгами». Всякие занятные тексты, ранние переводы фантастики — они сгружались на домашние персональные компьютеры, когда те начали постепенно заводиться у людей. Онлайн-библиотека Максима Мошкова, как он сам рассказывал, в самом начале была просто выгрузкой вот этих давно циркулирующих файлов на единый хостинг — поэтому там бывало так много ошибок.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Александр Соркин,

программист, автор сайта veselyerebiata.narod.ru (2004 год)

/выпуск химфака МГУ–2001/

Наверно, классе в 10-м, в 1994 году, я наткнулся на текстовую версию «литературных анекдотов» (я тогда не знал, как они называются правильно). Это был файл, называвшийся HARMS.TXT, потому что ту эпоху, когда до интересного (BBS) надо было дозваниваться ночью по модему, все тексты были в кодировке DOS866, а их названия — не длиннее 8 символов.

Большинство из текстов, которыми мы так тогда обменивались, были анекдоты, юмористические рассказы из жизни программистов, словари сленга, эротические фантазии, а также всевозможные руководства, как охмурять девушек. Политический самиздат, такой важный для поколения родителей, полностью отсутствовал — он никого не интересовал.

В папке ANEKDOT на моем старом компьютере (вот, специально проверяю) лежали рядом PORUCHIK.TXT (анекдоты про Ржевского), ARMRADIO.TXT (Армянское радио), VINNI.TXT (про Винни-Пуха) и DIRINFO.TXT с нетленкой:

На столе лежит дискета,

У нее запорчен бут.

Через дырочку в конверте

Ее вирусы грызут.

Тяжела и неказиста

Жизнь простого программиста.

Обмен такими коллекциями пошел, наверно, с западных университетов — там еще в 1970-х годах появилась коллекция компьютерного сленга и юмора Jargon File. А потом и у нас в университетах проросла такая же история. Об этом можно расспросить старых фидошников, именно они поддерживали BBS и задавали правила обмена.

Так вот, среди этих файлов лежал HARMS.TXT, он очень сильно отличался по стилю и этим запомнился и понравился. Через несколько лет, уже в университете (скорее всего в 1999 году), я снова наткнулся на этот текст у себя в архивах и решил найти полную версию, потому что было очевидно — чего-то не хватает (оказалось, бегемотов). Начал искать и обнаружил настоящую жемчужину — отсканированные страницы оригинальной рукописи с картинками, выложенные на сайте Иностранки[17]. Спасибо некоему Максиму Преснякову (судя по личной страничке — из Петрозаводского государственного университета) и Литературному салону магазина русской книги «Кириллица», которые в 1996 году сделали этот сайт совместно с Иностранкой.

Надо все-таки представлять, что такое был интернет в 1996 году (его писали тогда «Интернет» и не склоняли). Он только возник, сайтов в рунете было мало — не больше пары-тройки сотен. В бумажных журналах еще печатали полные перечни всех русскоязычных сайтов. Так что это было реально круто, что кто-то уже тогда отсканировал и выложил рукопись! Я, например, свой личный сайт сделал в августе 1997 года и прекрасно помню, что моя будущая жена была очень впечатлена самим фактом его наличия.

Было ощущение, что интернет — такая штука, которая сегодня есть (на работе или в универе), а завтра туда доступа может не быть. Поэтому у меня, как и у многих, была привычка сохранять сайты себе на компьютер целиком. Скачал я и сайт с рукописью «Веселых ребят».

Чего там только еще у меня не было, в том архиве: учебник по Perl, коллекция скриптов на JavaScript, «Золотые правила плохого HTML», библиотечка эротической литературы SexLib, личные страницы друзей, сайт Виталия Каплана, русский сервак о Бивисе и Батхеде, подборки прикольных картинок, фанатские сайты по Диабле и многое-многое другое. Все это записывалось на один CD «для вечного хранения».

Через несколько лет я увидел, что в моем архиве — «битая» копия. Душа коллекционера не могла с этим смириться — я решил собрать рукопись заново. И тут оказалось, что сайты долго не живут. Прошло всего 7 лет, а исходного сайта Иностранки не осталось. Нашлись только те же самые txt, без картинок. Но в этих текстах оказалось множество изменений, исправлены каламбуры и характерные обороты речи. Эффект испорченного телефона. Например, история про то, как Пушкин стрелялся с Гоголем, преобразилась на 180°: «Как я? Нет, ты!» (в оригинале было «Как ты? Нет, я!»). Или в истории про то, как Лермонтов купил яблок, все сокращения имен были раскрыты («Лерм., конечно, с Нат. Ник., а не Алекс. с собакой»), из-за чего исчез шарм, присущий дневниковым заметкам. Но, к счастью, благодаря Архиву Интернета удалось восстановить картинки сайта Иностранки.

И во имя борьбы с Неизбежно Возрастающей Энтропией я перевыложил сайт в интернет в двух экземплярах — у себя на veselye.rebiata.kibi.ru и на veselyerebiata.narod.ru. Было это 13 января 2004 года.

А еще через пару лет я увлекся новой тогда технологией DjVu. Я купил специальный книжный сканер и начал сканировать и делать электронные издания редких книг. Увлечение это в итоге привело меня в редакцию «Науки и Жизни», где мы сделали и выпустили архив журнала за несколько десятков лет в этом формате. И тогда же я решил выпустить DjVu версию «Веселых ребят». Электронную книгу я выложил в интернет в декабре 2006 года — фактически, я ее «издал». Не знаю, внесла ли моя копия большую лепту в распространении правильной версии анекдотов и информации об их авторстве, но все-таки какую-то стабильность я внес.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Алексей Алехин,

журналист /выпуск ГУГН–2006/

В 1999 году мне было 15 лет, и, кажется, тогда я купил пиратский лазерный диск «Библиотека в кармане. Выпуск такой-то» на Митинском рынке. В то время он был диковинным палаточным городком. Загорелые дочерна продавцы стояли у своих шатров, спрашивали «что вы присматриваете?» и страшно материли воришек, которых там было полно. Некоторые продавцы были настоящими звездами — отлично знали свой товар и умели предсказать, что тебе понравится. Конкуренция была высокой, и даже продавцы-середняки умели виртуозно впарить то, что ты и не думал покупать.

До эпохи доступного интернета «Библиотека в кармане» казалась сокровищем. Там было множество книжек, которые мне хотелось прочитать, и тех, о которых я даже не подозревал. Полно фантастики, часто отвратительно переведенной: Азимов, Фармер, Желязны, Хайнлайн, Говард, Толкиен. Были рецензии Сергея Бережного, сотни страниц порнухи (от «Истории О» до каких-то пионеров-анонимов из рунета), русские классики, Джон Фаулз, ранние вещи Пелевина и Сорокина. В общем, это был такой же артефакт эпохи, как игра Heroes of Might and Magic III и фильм «Хакеры», в котором тогдашний муж Анджелины Джоли цитировал Аллена Гинзберга.

«Анекдоты» там были опубликованы под именем Хармса, рядом с его «Старухой». Читал с интересом и никакого подвоха не почувствовал. Истории про Пушкина, Тургенева и Баден-Баден я на автомате посчитал легитимной и прикольной частью русской литературы — примерно в том жанре, что «Соло на ундервуде» Довлатова. Все вместе по-тихому перепрошило сознание. Для меня стало данностью, что четыре-пять строчек прозы могут быть законченным литературным произведением.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Зоя Атискова,

журналист, блогер

/г. Березники, Пермский край/

Впервые с «анекдотами» столкнулась в школе, приблизительно в то же время, когда кое-где появились компьютеры и по рукам стали ходить гороскопы, подборки анекдотов, «смешные картинки». Думаю, это были девяностые, 1992–1995, наверно.

У нас в школе была молодая продвинутая «русалка» (преподавательница русского языка. — Ред.), которую весело и с размахом заносило в сторону от школьной программы. То мы писали сочинения на предельно свободные темы, зная, что хорошие оценки ставятся не за знания, а за бунтарство, то разбирали анекдоты про Штирлица прямо на уроке, то говорили о популярной тогда сверхъестественной фигне вроде полтергейстов и телевизионных лекарей. Вот где-то тогда, скорее всего, и был урок, на котором «анекдоты Хармса» читались с полуслепой распечатки. Поскольку были мы не профессорскими детишками, а тупенькими уральскими гопниками со спальной окраины, слегка разбавленными недочмыренными во дворе ботаниками, юмор мало кто понял. Я тоже. Мы ж тогда шутили на уровне «Знаешь, почему камбала плоская? Потому что ее кит трахал!» А тут такое.

Чуть позже в нашей семье тоже появился компьютер, родители купили для того, чтобы брат развивался во все стороны. И на нем тоже была папка с «анекдотами Хармса», возможно, она попала на тот винчестер из одного какого-то места, где собирали эти древние компы и ставили на них, среди прочего, горсть простых DOS'овских игрушек и папку с развлечениями. Кстати, потом в Пермском университете я тоже слышала от кого-то цитату из «анекдотов Хармса», и не от студентки — не поручусь, но как бы не от сотрудника кафедры русской литературы.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Светлана Янкина,

журналист The ArtNewspaper Russia

/выпуск МПГУ им. В. И. Ленина–2001/

Мы учились в школе, наверно, классе в 9-м. И кто-то принес на перемену коричневую книжку «Сборник маразмов» с коллажем на мягкой обложке. Книга была толстая — в ней были какие-то армейские анекдоты, порнографический вариант «Онегина», какое-то сочинение однофамильца архитектора Асса, что-то странное про Винни-Пуха. Все это нам было совершенно неинтересно, в отличие от анекдотов, напечатанных под фамилией Хармса. Книга ходила из рук в руки, на переменах и уроках.

«Сборник маразмов» довольно быстро исчез из нашей компании, возможно, он просто рассыпался в прах от интенсивного чтения. Все хотели себе собственный экземпляр, и с этим связана забавная история. У «Октябрьской» кольцевой тогда были книжные развалы, и мы как-то подошли к продавцу с вопросом: «У вас “Маразмы” есть?» Он не понял нас и с ужасом ответил «Нет!» «Очень жаль!» — строгим голосом ответила моя подруга, и наша компания удалилась.

В тот же период наш дружный класс отвели на экскурсию в Музей Льва Толстого в Хамовниках, буквально через дорогу от школы. Кончилось тем, что нас — меня, мою подругу и нашего друга — попросту выгнали! И все из-за анекдотов! Восторженный рассказ экскурсовода и несколько удивившая нас обстановка дома наложились в нашем воображении на «…очень любил детей!», «…и костыль задрожал…» и проч., в итоге побуждая нас непочтительно смеяться над классиком мировой литературы. Прекрасные воспоминания, до сих пор мне дороги.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Павел Асс

(Павел Николаевич Афонин),

автор книги «Штирлиц, или Как размножаются ежики» (совместно с Нестором Бегемотовым) и других юмористических произведений

/выпуск МЭИ–1988/

В 1988 году мы с Нестором распечатали штук 100 экземпляров нашего романа «Как размножаются ежики» на ЭВМ и поехали в Крым. Денег у нас было только на дорогу, зато был прекрасный бизнес-проект — продать эти 100 экземпляров по рублю за штуку и на эти деньги жить. Что и было исполнено, именно оттуда роман пошел «в народ». Как нам говорили поклонники, распространенные таким образом первые экземпляры копировались на ксероксах, отчего из экономии терялись первые листы с фамилиями авторов, и роман стал народным.

Потом появились ушлые бизнесмены, которые начали его издавать, у Нестора есть коллекция «пиратских» изданий, он как-то подсчитал, там общий тираж (от всех изданий) около 2 миллионов экземпляров. Появились продолжатели, три продолжения написали мы сами по просьбе текущего на тот момент издателя. Но это уже не самиздат.

Сборник маразмов «Евгений Онегин, Маленький мальчик, Винни Пух и другие обитатели Совдепии» 1993 года, куда вошли наши сочинения (а также Хармс), делал печально известный издатель, который был незатейливым «пиратом». Книгу эту мы с Нестором ненавидим. От нее тошнит, хотя там есть наши рассказы из серии «Поросята», а также «Фронты» Бегемотова, которые мы нежно любим. Этот издатель не стеснялся воровать. Авторам он выдавал «гонорар» частью тиража, причем не всего тиража, а только первого выпуска (потом выпускал еще повторно, и не раз). Хармсу, естественно, гонораров не полагалось. Выпускал он книги, не только никого не спрашивая, а еще и нарушая прямые запреты на публикацию текстов. Были произведения, которые ему давали почитать в черновиках, эти черновики он и издавал, хотя у нас на тот момент были уже законченные отредактированные версии.

Те анекдоты, о которых вы спрашиваете — честно скажу, я их даже не помню. Надо перечитывать. Но вообще рассказики в стиле Хармса имели хождение в конце 1980-х, один из таких сборников назывался «Записки Ленинградского рок-клуба» про наших рок-музыкантов, автор неизвестен. Мы тогда реально им радовались, потому что все упоминаемые люди были известными. У меня, наверно, даже где-то сохранилась копия, распечатанная на той же ЕС ЭВМ, но не помню, где валяется. Были подобные рассказики и у нас с Нестором, мой такой сборник назывался «Мы — Рюриковичи» и публиковался в несторовском альманахе «Сталкер».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Дмитрий Сичинава,

лингвист, один из создателей «Национального корпуса русского языка»

/выпуск филфака МГУ–2002/

Хармсиана (в том числе апокрифическая) пришла ко мне в виде цитат — например, «Лев Толстой очень любил детей» или «…и уехал в Баден-Баден» — уже самостоятельные русские фразеологизмы. Я помню, что в разговорах (а где-то года с 1997 у меня был и интернет) фразы из «Веселых ребят» были в одном ряду с настоящим Хармсом — с его рассказами о Пушкине, который довольно-таки плохо умел сидеть на стуле или спотыкался об Гоголя. В Интернете «Веселых ребят» в свою очередь творчески развивали, например, была такая пародийная страничка с комментами русских писателей под неким постом, где Тургенев писал что-то вроде «Ja iz Baden-Badena, prostite za translit. Afftar zhzhot».

Как отдельный текст «Веселых ребят» я не читал, а узнал, что про Льва Толстого — это не Хармс, только когда занялся Национальным корпусом русского языка. Не помню, откуда мы брали тексты, но это была какая-то авторитетная библиотека в интернете. И там «Анекдоты из жизни Пушкина» включали и всю псевдохармсиану, датированную тоже 1930-ми годами. Однажды, около 2008 года, если не путаю, к нам пришло «сообщение об ошибке» — есть такая функция в Национальном корпусе: сообщить об опечатке, ошибке в разметке или другом «косяке». И там было сказано, что «Анекдоты» — не Хармс! Как не Хармс? Ведь «у Пушкина было четыре сына, и все идиоты» есть во всех собраниях сочинений Даниила Ивановича.

Оказалось, что в той интернет-библиотеке в одном файле были смешаны настоящие «Анекдоты» (кстати, сам Хармс писал это слово как «анегдоты», так «всегда выглядело в его написании») и «Веселые ребята». Мы отделили апокриф в отдельный файл и не стали его удалять из корпуса. Зачем? Мы поставили просто правильную дату, 1971–1972, и настоящих авторов — Доброхотову-Майкову и Пятницкого. Это же важнейший текст русской культуры, примеры из которого должны быть доступны исследователю русского языка.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Лев Рубинштейн,

писатель

/выпуск филфака Московского государственного заочного педагогического института–1971/

Я эти рассказики читал очень давно, но они не произвели на меня никакого впечатления, так как я уже хорошо знал Хармса и очень его любил. Поэтому «вторичные» тексты показались мне ненужными.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Илья Симановский,

соавтор книги «Венедикт Ерофеев: посторонний»

/выпуск МИФИ–2004/

Впервые я услышал эти анекдоты от старшей сестры или прочитал в одном из перестроечных журналов вроде «Юности» (или, может быть, на самиздатовских распечатках, которые у нас тоже валялись?). Это конец 1980-х или начало 1990-х годов, я был в младших классах. «Лев Толстой очень любил детей», «…и уехал в Баден-Баден», «однажды Пушкин переоделся Гоголем». Сестра и мама их цитировали. Примерно тогда же и теми же путями я узнал некоторые рассказы и пьески Хармса; особенно меня смешило «Мерзопакость, опять об Гоголя». Все это, разумеется, спутывалось в одного автора, а распуталось к первым курсам института, когда я купил трехтомник Хармса и тогда же узнал, что «Баден-Баден» — Хармс ненастоящий. Если раньше анекдоты меня смешили, то теперь я запрезирал их как грубую подделку. Я числил их чем-то вроде книжечек про Шерлока Холмса и Ната Пинкертона, которые ходили в начале 1990-х наряду с Конан Дойлем.

Поэтому, когда в начале 2000-х распространился томик Хармса, где эти анекдоты оказались в разделе «Приписывается Хармсу», я раздраженно втолковывал его обладателям, что это не Хармс и полное безобразие печатать это вместе с Хармсом. Морщился, когда младший брат однокурсника со смехом зачитывал оттуда именно «ложного Хармса» про «Достоевского, царство ему небесное». Мне это казалось дурным вкусом и оскорблением настоящего Хармса. Фамилий авторов я не знал, знал только, что они называются «Веселые ребята», и мне представлялось нечто вроде команды КВН.

Потом мое отношение к анекдотам снова изменилось. Сначала друг в компании процитировал про Льва Толстого, который идет с ночным горшком в руках и говорит, что «я кое-что наделал и теперь несу всему свету показывать». Я по привычке выдал знатока: «Это не Хармс!» И прилюдно сел в лужу, потому что это Хармс, «Судьба жены профессора», — рассказ, который я почему-то упустил. Это меня окоротило. Я подумал, что зря высокомерно относился к качеству анекдотов, раз за них можно принять настоящего Хармса. А потом, еще спустя лет десять, я прочитал в блоге Софьи Багдасаровой историю «дуэта» Доброхотовой и Пятницкого и так впервые узнал, что цикл не устный. Я думаю, это ключевой момент — читать анекдоты без рисунков, с которыми они задумывались, все равно что читать тексты песен, которые подразумевают мелодию. С рисунками «комплект» начинает «играть» совсем по-другому и оказывается не «псевдо-Хармсом», коварно маскирующимся под Даниила Ивановича, а самостоятельным и оригинальным жанром, передающим Хармсу уважительный поклон. Меня и сегодня раздражает, когда тексты Доброхотовой путают с Хармсом (у Парфенова в «Птице-Гоголе» был косяк — я страшно расстроился), но теперь я досадую из двустороннего уважения. И к Хармсу, и к настоящим авторам.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Алексей Никитин,

художник-комиксист, автор книг комиксов «Хармсиада» и «Хармсиниада» (первое издание 1998 год; 8 переизданий)

/выпуск СПбГХПА им. Штиглица–2004/

Мне было лет 15, около 1994–1995 года я ходил в детскую художественную школу города Всеволожска. Там я отличался тем, что шел абсолютно своей дорогой — рисовал комиксы. Был вхож в чертоги директора, листал в этом кабинете альбомы, демонстрировал свои последние работы — пытался поддерживать «беседы об искусстве». Я в тот период был этакой «маленькой знаменитостью», мои рисунки ходили по рукам, публиковался в местной газете. Именно директор художественной школы Людмила Яваева и подсунула мне как-то раз книжный сборник Хармса «Полет в небеса». А еще — отпечатанные на печатной машинке анекдоты, тоже, по ее словам, авторства Хармса, но вроде как запрещенные и потому существующие в таком нелегальном виде (их сопровождал такой флер).

Я, признаться, к тому времени уже чувствовал потребность вырваться из-под спуда «диснеевского» рисования, которому был очень подвержен. И эта новая литературная основа открыла возможность стилистически иного языка — при этом оставаясь в структуре комикса.

Помню, поразился их необычности — они были совсем не похожи на типичные анекдоты, например пришедшие из школьной среды, а их было очень много, и они тоже шли циклами. У меня к тому времени уже была нарисована серия комиксов и «Про Штирлица» и «Про Чебурашку и Гену»… Но в этих машинописных листах приятно зашкаливал абсурдизм и интеллектуализм. Короткие рассказики и поэтические вещи Хармса просто перевернули мои воззрения на литературу (а я считал себя довольно начитанным).

Итак, я сразу же стал думать о переложении этих замечательных вещей на язык комикса. В книге было 7 «Анегдотов из жизни Пушкина» (Хармса. — Ред.), и в машинописном варианте — не помню, порядка 30 (из «Веселых ребят». — Ред.). Вот за этот материал я усердно и взялся. Причем мои впечатления от хармсовских текстов были прямо противоположны иллюстрациям к тем же произведениям, которые мне довелось в ту пору, да и позже, увидеть. В них присутствовала какая-то болезненность: я же, наоборот, видел стопроцентное искреннее веселье.

В какой-то момент я со всей очевидностью понял, что смогу сделать максимально точное, по своим ощущениям, их переложение. Изначально я нарисовал 12 листов выборочно по «хармсовским» анекдотам (из книги и из «апокрифа»). И я с ними ходил везде и всем показывал. Я в Муху (СПГХПА им. А. Л. Штиглица. — Ред.) в тот период готовился поступать — и там тоже показывал. Все были в восторге — это, конечно, заряжало.

Зашел как-то неподалеку от Мухи в редакцию журнала «Звезда» и наскоком (спросив, «как вы относитесь к Хармсу?») предложил им печатать на задней стороне обложки по комиксу ежемесячно. Ну, там посмеялись, конечно, и дали мне рекомендательную записку в музей Зощенко (в моем ассортименте было еще три комикса по рассказам Зощенко). Так появилась моя первая книга «Рассказы Зощенко» — в 1996 году.

А насчет того, что Хармс был автором и апокрифических анекдотов, я не сомневался до самого первого издания моей «Хармсиады». Перед самой публикацией по настоянию издателя мы внесли поспешное изменение в обложку. Я прямо на месте «на коленке» дописывал к Хармсу «-иада», убрав «Даниил». Тексты в выходных сведениях были обозначены как «апокрифические» за неизвестным, видимо «народным», авторством. Издатель тогда не потрудился найти истинных авторов анекдотов, да и 7 оригинальных «анегдотов» Хармса тоже, похоже, были использованы нелегально, как я потом понял. Такое время было. Я тогда заканчивал первый год обучения в Мухе на «книжной графике».

Иллюстрация из «Хармсиниады» А. Никитина. Это анекдот № 24 из «Веселых ребят», он в оригинале — про Пушкина, но в самиздатовской копии Никитина, возможно, герой был изменен.

Первое издание вышло в конце 1998 года в издательстве «ЛИК», и была допечатка в 1999-м, второе переиздание — в 2000-м. Потом они начали гнать контрафакт, не спросив меня: 5-е переиздание и, похоже, даже 6-е. Тут я за это дело взялся посерьезнее и пресек в судебном порядке.

Ну и примерно в этот период я в каком-то альманахе, посвященном комиксам, вышедшим в России, увидел статью про свою книгу, где уверенно назывались авторы «апокрифических анекдотов» — Пятницкий и Доброхотова-Майкова. Для меня это стало открытием. А как раз после суда уже шли переговоры с другим издательством — «Бум-книга», которое специализируется именно на комиксе. В нем в 2017 году я выпустил дополненное издание, поменяв название на «Хармсиниаду» и дополнив «Младыми годами старика Державина» своего собственного авторства. Директор этого издательства уже получил согласие на использование текста и от правообладателей наследия Хармса, и от Доброхотовой-Майковой.

В выходных сведениях, наконец, восторжествовала справедливость.

В определенном смысле «Хармсиада» (и улучшенная «Хармсиниада») — это мой самый известный и удачливый проект. Во многом благодаря текстовой основе. Я до сих пор под впечатлением от яркости текстов. Приятные воспоминания, что сказать.

По поводу рисунков Пятницкого к этим анекдотам: в жизни не слышал и не видел. Спасибо, что показали! Вот это да, крутая вещь! Вот бы в руках подержать. Кто знает, может, если бы я видел оригинал, появилась бы вообще моя книга?

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Мира Миронова,

художница

/ученица 11-го класса/

Мне на 2019-й Новый год подарили такую книжку, но там явно не все анекдоты, и она построена с упором в первую очередь на картинки, в виде комиксов, с современными рисунками. Называется «Хармсиниада». Книгу мне подарила ближайшая мамина подруга, она вообще большой спец по хорошей детской, и не только, литературе.

Я тогда подумала, что не сказала бы, что это похоже на Хармса, правда, я читала только его детские вещи, а то, о чем мама рассказывала — «об Гоголя, об Пушкина», — услышала совсем недавно. Рисунки в подаренной книге мне понравились больше, чем те, что ты мне сейчас показала (подлинных рисунков Пятницкого. — Ред.), они более четкие и комиксные, мы же подростки и любим это все.

Пожалуй, без картинок, литым текстом было бы труднее воспринимать, но мне было очень забавно, ну просто потому, что я же уже читала этих авторов в основном, имею представление, как кто жил когда-то. Это очень мило, Эдварда Лира напомнило, абсурдная поэзия такая, а такая книжка — хороший подарок. Запомнился Тургенев, который вечно едет в Баден-Баден, когда расстроится, ну и, конечно, Лев Толстой, который очень любил детей, а еще, я как раз читала «Преступление и наказание», так что Достоевский — царствие ему небесное — это автоматически в голове возникало, когда на уроке фамилию писателя произносил кто-то.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Иоанна Ремнева

/ученица 11-го класса/

Конечно, я прекрасно помню эти анекдоты. С самого детства их очень люблю. Еще, кажется, до школы мне рассказывал их папа (художник Андрей Ремнев. — Ред.). Мне так нравилась история про Гоголя, переодевшегося Пушкиным, что я, когда была маленькая, то на даче написала ее, выцарапала на нашей печке.

А сестра моя вот рассказывает, что им эти анекдоты в лицее на уроке зачитывали.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Маруся Воробьева

/студентка Школы-студии МХАТ, 4-й курс/

Получилось как-то так: «Веселые ребята» были в моей жизни с самого детства. Я помню, как совсем маленькой любила разглядывать пожелтевшие листы оригинала, нарисованного дедушкой, с которым я не была знакома (Владимиром Пятницким. — Ред.), и исписанного двоюродной бабушкой — Натальей, которую нежно люблю.

Позже стопочка изданных в «Арде» маленьких черных книжечек, пахнущих типографской краской, частенько выручала меня при необходимости сделать остроумный и оригинальный подарок. Я дарила их, каждый раз все сильнее гордясь своей семьей. Ну и конечно, между собой мы используем множество цитат оттуда, которые для нас стали своим внутренним языком.

А сейчас «Веселых ребят» цитируют везде, от пабликов в ВКонтакте до центральных каналов телевидения. Но многие все так же приписывают авторство Хармсу.

Например, однажды на лекции по русской литературе в Школе-студии МХАТ педагог рассказал нам, студентам, хохму про то, как Гоголь переоделся Пушкиным, но пожалел Герцена и этим выдал себя. Вот только лектор сказал, что авторство «Веселых ребят» принадлежит Хармсу.

Конечно же, я тут же встала и исправила его! Рассказала про то, что на самом деле их написали мой дедушка и бабушка Наташа.

Я считаю, что эта путаница с авторством — расширение идеи абсурдных историй, выход этой идеи за рамки литературного произведения. Теперь оно так: «Однажды Пятницкий переоделся Хармсом…»

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Станислав Дединский.

Как они повлияли на российскую журналистику

Журнал «Столица» как последний наследник дела «Веселых ребят»

В 1998 году в московских книжных магазинах все еще можно было приобрести последние номера журнала «Столица», выпуск которого внезапно прекратился издательским домом «Коммерсант» в конце 1997-го. Издание, основанное в 1990-м как общественно-политический еженедельник, в середине десятилетия перешло из рук его основателя Андрея Мальгина к новому собственнику, который поменял его полностью. От обличительного перестроечного пафоса и злободневной публицистики в обновленном журнале не осталось и следа: под руководством нового главного редактора Сергея Мостовщикова появилось нечто доселе невиданное в российской журналистике.

Невиданное, но благодаря своей интонации хорошо знакомое именно почитателям «Веселых ребят».

«И еще был такой случай в истории гражданской авиации. Одному мальчику однажды ударили по голове железнодорожной шпалой. До этого момента он очень хотел стать летчиком. А потом, конечно, с головой ушел в медицину…» Или: «Тут на днях меня спросили: “Товарищ! Вот журнал ваш, «Столица», он на какой сегмент рынка рассчитан?” Я, конечно, перепугался. Я вообще опасаюсь таких вопросов. Бог его знает, что люди имеют в виду. А выглядеть глупо тоже вроде как неудобно. Ответил на всякий случай уклончиво: “Думаю, вы совершенно правы. Хотя я сам придерживаюсь противоположной точки зрения”» — так начинались «типичные» вступительные письма главного редактора, которые с первой страницы задавали тон всему журналу: темам, форме подачи материала и стилю его авторов. А в их числе были Валерий Панюшкин, Андрей Колесников, Дуня Смирнова, Катя Метелица, Александр Никонов, Рустам Арифджанов и другие…

Формально «Столица» являлась московским городским журналом, но фактически ее содержание этим не ограничивалось. В широком смысле это была энциклопедия быта 1990-х, посвященная образу жизни рядового постсоветского человека. Редакция отправляла Ивана Охлобыстина на поиски милостыни с абсурдными табличками («Пропил деньги на стиральную машину. Жена убьет»), приносила подарки детям, чьи безадресные письма Деду Морозу застряли на центральном почтамте, искала философский ответ на вопрос, почему летом отключают горячую воду, подглядывала в ночные окна неспящих москвичей, писала о героях самых странных и смешных частных объявлений, связывала под Новый год жителей одинаковых адресов в Москве и Санкт-Петербурге, протестовала против установки памятника Петру I работы Зураба Церетели и т. д. и т. п. Наконец, авторы журнала вели регулярные репортажи из города Москва (штат Пенсильвания, США), делали рекапы популярных телесериалов (задолго до сериального бума нулевых годов), критиковали в отдельных колонках скверную погоду и хвалили хорошую. «Мурзилка для взрослых», — так презрительно отозвалась газета «Известия» о «Столице» после выхода пилотного номера. Даром что Мостовщиков (сам бывший известенец) в числе источников своего вдохновения называл тексты корифеев «Известий» Анатолия Аграновского и Владимира Надеина, а также Юрия Роста, Андрея Иллеша, Ярослава Голованова из «Комсомольской правды» и Анатолия Рубинова из «Литературной газеты».

Если авторы «Веселых ребят» работали с трюизмами отечественного литературоведения, то редакция «Столицы» взяла в оборот уже другой пласт — наследие советской и штампы новой, российской журналистики. Обложку журнала одновременно украшали слоганы-девизы «Городской журнал для тех, кто умеет читать» и «Журнал образцового содержания»; в числе названий постоянных рубрик тут были «Зима спросит строго» и «Журнал выпустил. Что сделано?», отсылающие к небезызвестным псевдополемическим конструкциям советской печати. Однако широко распространенный в прессе 1990-х годов стеб, который, по мнению лингвиста Елены Шмелевой, являлся «отрефлексированной реакцией, ответом на советский язык», в «Столице» благодаря таланту ее журналистов совершил эволюционный скачок и принял более литературные и более изобретательные формы.

От пародийной констатации очевидного общеизвестного факта в первом предложении заметки авторы «Столицы» сразу переходили к описанию жизненной ситуации своих героев. Неудивительно, что «однажды» — слово, с которого начинается большинство историй «Веселых ребят», — постоянно встречается на страницах журнала. В издании, почти целиком и полностью посвященном жизни «обычных людей», где не бывает информационных поводов и пресс-релизов, трудно обойтись без этого «однажды». Одна из фирменных, открывавших журнал рубрик носила название «Вот, например…». С этой фразы начиналась каждая заметка, превращавшая ее героев из фигурантов статистики обратно в людей с именами и фамилиями, в персонажей маленьких трагедий — бракосочетаний и разводов, рождений и смертей, несчастных случаев и криминальных происшествий. Столичники — как авторы «Веселых ребят», схожими приемами, но в обратном направлении — превращали фигурантов литературных мифов в героев анекдотов с простительными слабостями.

Вершиной фирменного стиля «Столицы» оказалась рубрика «Про себя», сам факт существования вызывал нарекания у многих коллег по профессии и обвинения в «междусобойчике» (впрочем, как и весь журнал в целом). Пожалуй, именно в этой рубрике наиболее ярко проявились традиции отечественного литературного анекдота. Истории из жизни авторов «Столицы» заканчивались мнимой нравоучительной моралью («Вот какая поучительная история. А не пей», «Вот как зависть научила людей любить дизайн», «Вот такие чудные люди делают для вас журнал “Столица”. Паразиты») или обходились вовсе без нее («Сергей Мостовщиков, главный редактор, целыми днями пропадает на редколлегиях и прочих заседаниях и даже постригся по этому поводу под Гоголя. Так и ходит, гнида. <…> Николай Фохт зря прожил свою жизнь. Ольга Пескова сменила резину и не испытала от этого ничего. Анна Гаврилова уснула на стуле и вызвала у окружающих чувство умиления»).

Помимо любви к языковой игре «Столицу» в глазах читателей роднили с «Веселыми ребятами» визуальные шутки, которые тут приняли форму абсурдных фотоколлажей. Здесь была и «остро азартная» настольная игра «Психи подземелья», где игровым полем оказалась схема метрополитена, и «Кукла Юра» с набором бумажных костюмов московского мэра, и памятник Петру I, уплывающий в морскую даль, и «Московский городской прибор для проверки зрения людей», где вместо привычного бессмысленного набора букв был набран не менее бессмысленный, но полный экзистенциального отчаяния текст: «вижу / это буквы / я умею читать! / букв становится больше / от этого нарастает беспокойство / мне почему-то кажется, что все это неспроста / не исключено, что пора остановиться и как следует проанализировать прочитанное». И далее так до последней нечитаемой строчки: «Ну и что с того? Какие-то мелкие ничтожные неразборчивые буквы, одни пустые слова, вот так горбатишься всю жизнь, пашешь на дядю и ни тебе благодарности, ни денег, у других дети как дети, а тут заболеешь — некому будет воды подать, сдохнешь — добрым словом не помянут, глаза бы на все это не смотрели».

После «Столицы»: осколки старой школы

Еще при жизни «Столица» заложила фундамент для многочисленных литературных игр, которые через несколько лет после ее закрытия пышно расцвели на территории «Живого журнала». Так, Николай Данилов («Норвежский Лесной»), возглавляя пресс-службу Студии Артемия Лебедева, переосмыслил на основе стиля «Столицы» жанр пресс-релиза. Максим Кононенко продолжил традицию «Веселых ребят» в серии историй, которые даже начинались похоже: «Однажды Владимир Владимирович™ Путин…». Вслед за ним это стал делать другой сатирический блог «Glavred» — о воображаемых приключениях представителей российской журналистики: «Однажды Алексей Яблоков…» И так далее и тому подобное.

Что касается Мостовщикова, то он продолжил и развил свои эксперименты в новых проектах — газете «Большой город», журналах «Новый очевидец» и обновленном «Крокодиле». Увы, такими же легендарными, как «Столица», они не стали, несмотря на общего редактора, общих авторов и множество остроумных идей. Это были продукты другой эпохи — эпохи заката российской печатной прессы, которая стала первой жертвой интернета. Получив очередной номер «Крокодила» в бумажном конверте с надписью «Нефти в стране осталось на два дня», читатели журнала становились обладателями бесплатного вложенного пробника (точнее, пародии на него) — лаврового листа, одноразовой стельки или «бинта счастья», — и нередко вздыхали: надолго ли хватит терпения и таланта Мостовщикова и Ко? Когда же это кончится? Тут все и…

Трудно сказать, возможно ли сегодня в интернете, где жизнь любого сайта зависит лишь от очередного редизайна или срока оплаты хостинга, создать издание, которое будет равновеликим бумажным газетам и журналам прошлых лет. Скорее всего, нет: экономика большинства современных сетевых изданий чересчур зависит от трафика, а новым поколениям журналистов и редакторов, которые зачастую никогда не публиковались в печатной прессе и не считали строки в колонке текста, — не до языковых игр.

Несмотря на то что редакторы «Столицы» еще довольно молодые люди, передавать свои знания и воспитывать новое поколение авторов при всем желании им больше негде.

По состоянию на март 2020 года Сергей Мостовщиков занят тем, что читает в Брянске, вдвоем с Алексеем Яблоковым, публичную лекцию «о смерти журналистики».

Часть IV.

Как это сделано и что это значит

Владимир Березин.

Место в истории русской литературы

Как я растрепал одну компанию.

Даниил Хармс

В одной компании

В русской традиции биография писателя сама по себе является общественным достоянием, наравне с его произведениями. События писательской жизни, его bons mots, случайное остроумие в письмах — все становится предметом литературы. Пытается ли Пушкин выстроить семейное счастье, испытывает ли Лермонтов терпение государя, пытается ли Толстой отказаться от собственности, переживает ли Чехов приступы мизантропии — все это самоценно. И более того, в последнее время даже привлекает большее общественное внимание, чем стихи и проза фигурантов.

Начало: Пушкин — наше все

Традиция серийного литературного анекдота, в котором действуют в качестве персонажей сами литераторы, связана еще с пушкинскими записями 1835–1836 годов. Одиннадцать из этих анекдотов, объединенных названием Table-talk, были напечатаны Пушкиным в журнале «Современник».

Конечно, жанр анекдота сложился и раньше, но именно у Пушкина возникла связная система со сквозными персонажами-писателями. К примеру, это пара Барков–Сумароков. Барков брутален, Сумароков «буржуазен», Барков постоянно задирает Сумарокова, и проч., и проч. К примеру:

«Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков прише<л> однажды к С.<умарокову>. “Сумароков великий человек! Сумароков первый русский стихотворец!” — сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему: “Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец — я, второй Ломоносов, а ты только что третий”. Сумароков чуть его не зарезал»[18].

Или:

«Барков заспорил однажды с Сумароковым о том, кто из них скорее напишет оду. Сумароков заперся в своем кабинете, оставя Баркова в гостиной. Через четверть часа Сумароков выходит с готовой одою и не застает уже Баркова. Люди докладывают, что он ушел и приказал сказать Александру Петровичу, что-де его дело в шляпе. Сумароков догадывается, что тут какая-нибудь проказа. В самом деле, видит он на полу свою шляпу и — — —»[19]

Пушкинские персонажи разнообразны — к Гнедичу приходит оборванный и грязный сатирик Милонов, пафос которого (в разговорах о рае) сталкивается с отрезвляющей репликой Гнедича «Братец, посмотри на себя в зеркало: пустят ли тебя туда?»

Эти же интонации есть и в «Ревизоре» (1835) Гоголя, и тут уже персонажем становится сам Пушкин. Хлестаков, среди прочих подробностей выдуманной столичной жизни, упоминает и поэта: «…Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: “Ну, что, брат Пушкин?” — “Да так, брат, отвечает, бывало: так как-то все…” Большой оригинал»[20].

Великая русская литература XIX века, а она действительно великая, поскольку мало что могло соперничать с ней во влиянии на общественное сознание, понемногу формировала особый образ писателя-персонажа. С одной стороны, писатель становился культовой фигурой, с другой — поклонение ему рождало своего рода противодействие, желание вернуть его на землю, в круг людей — и в этом смысле желание Хлестакова побрататься с Пушкиным совершенно естественно.

Вскоре после своей смерти Пушкин становится персонажем довольно многочисленных литературных анекдотов, основанных на мемуарах его знакомых. Встречаются и довольно фольклорные рассказы, недаром в 1904 году литературовед В. Ф. Саводник писал: «Было бы очень желательно собрать все сохранившиеся подлинные слова Пушкина, разбросанные в массе литературного материала, в одно целое: такой сборник явился бы естественным дополнением к печатным статьям и заметкам Пушкина. Конечно, при этом придется сделать строгую критическую проверку собранного материала, с точки зрения его достоверности»[21].

Наиболее интересные из этих литературно-мемуарных анекдотов обладают теми же константными признаками остроумия, которые станут фирменными для «анекдотов о Пушкине». Вот одна из таких историй, рассказанная его другом Петром Плетневым:

Жуковский, когда приходилось ему исправлять стихи свои, уже перебеленные, чтобы не марать рукописи, наклеивал на исправленном месте полосу бумаги с новыми стихами… Раз кто-то из чтецов, которому прежние стихи нравились лучше новых, сорвал бумажку и прочел по-старому. В эту самую минуту Пушкин, посреди общей тишины, с ловкостью подлезает под стол, достает бумажку и, кладя ее в карман, преважно говорит:

— Что Жуковский бросает, то нам еще пригодится[22].

Пушкин был значим. Но в начале XX века, после страшных потрясений мировой и гражданской войн, казалось, все переменилось. Впрочем, довольно быстро с корабля современности были спущены спасательные шлюпки, и русские писатели-классики были снова подняты на борт. В числе немногого из того, что новая власть признавала в культурном наследии прошлого, был пантеон русских писателей XIX века (с некоторыми оговорками).

И этот схематический пантеон в какой-то момент столкнулся с обэриутской традицией.

Хармс: переход эстафетной палочки

У Даниила Хармса есть небольшой текст «Как я растрепал одну компанию». Там он в этой самой традиции описывает вполне реальных людей, например: «Однажды я пришел в Госиздат и встретил в Госиздате Евгения Львовича Шварца, который, как всегда, был одет плохо, но с претензией на что-то», затем в псевдомемуарной заметке градус абсурда понемногу нарастает: «Почувствовав мое величие и крупное мировое значение, Шварц постепенно затрепетал и пригласил меня к себе на обед»[23].

Иллюстрация к рубрике «Любимая папка Коллекциани-Собирайлова» с литературными анекдотами из жизни писателей в журнале «Пионер». Худ. В. Пятницкий

Хармс пишет это в 1934–1935 годах, в этих записях одни персонажи поименованы полностью, другие обозначены по имени-отчеству, и в уста их вложены совершенно абсурдистские замечания. Сам автор поминутно признается в собственном величии и удивительных способностях, вплоть до умения летать, и ведет себя примерно так же, как пушкинский Барков с пушкинским же Сумароковым. Эти фразы давно разошлись, как поговорки: «Я такой же, как и вы все, только лучше».

Псевдомемуарист перемежает свои рассказы философскими наблюдениями: «Я слышал такое выражение: “Лови момент!” Легко сказать, но трудно сделать. По-моему, это выражение бессмысленно. И действительно, нельзя призывать к невозможному. Говорю я это с полной уверенностью, потому что сам на себе все испытал. Я ловил момент, но не поймал и только сломал часы»[24].

Но тут интересно то, что в записях Хармса возникает именно компания, хоть и абсурдный, но связный мир «безумных» ленинградских писателей.

Литературная поденщина тех лет заставляла Хармса и его друзей обращаться к разговору о русской классике, причем именно в детской аудитории. И ключевые фигуры тут Пушкин и Гоголь. Недаром в знаменитом тексте «пьесы» они то и дело спотыкаются друг об друга. Но это происходит во «внутреннем» пространстве Хармса. А во «внешнем» он сочиняет очерк для детского журнала «Чиж», диалог с мальчиком Кириллом о Пушкине: «Когда Пушкин был маленький, у него была няня. И когда маленький Пушкин ложился спать, няня садилась возле его кроватки и рассказывала ему сказки или пела длинные русские песни. Маленький Пушкин слушал эти сказки и песни и просил няню рассказать или спеть ему еще. Но няня говорила: “Поздно. Пора спать”. И маленький Пушкин засыпал»[25].

Дальше Хармс рассказывает о том, как Пушкин встретился с Державиным — и все в том же монотонном и преувеличенно простом стиле. «И вот, когда Пушкин кончил читать свои стихи и замолчал, Державин понял, что перед ним стоит поэт еще лучший, чем он сам»[26]. Это написано 18 декабря 1936 года, накануне Пушкинского юбилея.

Это мероприятие 1937 года было очень странным: во-первых, праздновался не день рождения, а день гибели поэта — что само по себе добавляло абсурда в вал публикаций, выставок и торжественных собраний[27]. Во-вторых, Советская власть искала поддержки у мертвого поэта, который оказался единственным общественным бесспорным авторитетом.

Народная речь обогатилась в ту эпоху оборотом «А что, <посуду мыть, делать уроки, выполнять план> за тебя Пушкин будет?» — и вообще, Пушкин пришел не только в журналы и на радио, а буквально в каждый дом. «Никанор Иванович до своего сна совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по нескольку раз произносил фразы вроде: “А за квартиру Пушкин платить будет?” Или “Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?” “Нефть, стало быть, Пушкин покупать будет?”», пишет Булгаков в «Мастере и Маргарите».

Спустя два года после юбилея Хармс сочиняет свои «Анегдоты из жизни Пушкина». Их всего семь:

«1. Пушкин был поэтом и все что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул: “Да никако ты писака!” С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть его по-приятельски Жуковым.

2. Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. “У него — ростет, а у меня — не ростет”, — частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав.

3. Однажды Петрушевский сломал свои часы и послал за Пушкиным. Пушкин пришел, осмотрел часы Петрушевского и положил их обратно на стул. “Что скажешь, брат Пушкин?” — спросил Петрушевский. “Стоп машина”, — сказал Пушкин.

4. Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл “эрпигармами”.

5. Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: “Это ничаво”.

6. Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!

7. У Пушкина было четыре сына и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и все время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле. Бывало, сплошная умора; сидят они за столом: на одном конце Пушкин все время со стула падает, а на другом конце — его сын. Просто хоть святых вон выноси!»[28]

К ним примыкает короткая пьеса «Пушкин и Гоголь» с лейтмотивом падений: «Опять об Пушкина! — Опять об Гоголя!»

В «Анегдотах» главной фигурой является Пушкин, эпизодическими персонажами — Жуковский и Петрушевский.

Если с Жуковским все более или менее понятно, то о Петрушевском пишут разное, например: «Выскажем предположение, что анекдот этот пересказывает — с заменой всех имен и реалий — известный случай из жизни Бомарше. Французский драматург, как известно, был часовщиком и сыном часовщика. Однажды аристократ прилюдно попросил его осмотреть сломанные часы, чтобы напомнить о плебейском происхождении писателя. Бомарше якобы случайно уронил часы — разумеется, так, чтобы они разбились, — и извинился. Хармс оставляет общую схему — великого писателя просят поработать часовщиком, при этом рациональная мотивировка исчезает: ведь Пушкин никакого специального образования не получил. Слова пушкинского Моцарта о Бомарше, — «Он же гений, как ты, да я» — выстраивают логическую цепочку: все трое — гении, о «моцартианстве» Пушкина написано немало, и таким образом Бомарше отождествляется с Пушкиным, что позволяет Хармсу подспудно заявить еще одну ключевую тему — распад самого понятия индивидуальности. Обращение «брат Сальери» («Бомарше говаривал мне: “Слушай, брат Сальери…”») превращается в «брат Пушкин», через посредство Хлестакова («Ну, что, брат Пушкин?»). И в комментарии к этим словам: «Возможно также, что «Петрушевский» из анекдота — это не искаженный Петрашевский, но изрядно русифицированный Пьер (Петр) Бомарше»[29].

Но в поисках прототипов потомки часто совершают ошибку, замещая «у нас N. вызывает ассоциацию» с «автор имел в виду». Часто никакого прототипа нет, а есть образ, родившийся у автора по каким-то известным лишь ему одному законам. Возможно, что Петрушевский — фигура вымышленная с начала и до конца. Не имеет смысла сопрягать его с Фомой Ивановичем Петрушевским, директором Дома Слепых и современником Пушкина. Это фамилия, вероятно, сконструированная, как многие фамилии из обэриутских текстов — Синдекрющкин и Елизавета Бам, Карл Иванович Шустерлинг и Иван Торопыжкин. (Неустановленным остается и Захарьин, у которого «ростет» борода.)

Мнимая точность — один из важных приемов обэриутов. Полное именование, конкретная дата — это лишь инструмент, усиливающий абсурд. Единственная временная привязка у Хармса, фраза «лето 1829 года Пушкин провел в деревне». Она прекрасна еще и потому, что как раз это — то самое лето, когда мы наверняка знаем, что Пушкин не был в деревне. Лето 1829 года в его жизни счислено по дням. В мае Пушкин прибыл в Тифлис, 10 июня выехал в армию, воюющую на Кавказе. Приехал в Карс, потом свиделся со старыми друзьями, в том числе сосланными декабристами. В июне посещает Арзрум, в июле там начинается чума, в начале августа он в Тифлисе, в конце месяца уезжает оттуда в Пятигорск, затем в Кисловодск, а потом отправляется в сентябре в Москву.

Но Хармс, быть может, нарочно выбирает это лето для того, чтобы рассказать, как Пушкин, будто Онегин, спускается к бегущей под горой реке, а потом, выкупавшись, лежит и спит до обеда.

Веселый и бестолковый Пушкин противостоит казенному Пушкину конца 1930-х годов, Пушкину, мобилизованному на службу по литературной части. Писали об этом деле так: «Эти тексты имеют и большой учебно-методический смысл, позволяя постичь механизм возникновения до сих пор популярной мещанской легенды о Пушкине и определить пути эффективной борьбы с нею»[30].

Забегая вперед, надо сказать, что канонизация любого вида порождает интонацию абсурда. Еще четверть века назад пушкинист Ирина Сурат писала: «Несколько лет назад, при переменах в официальной идеологии, стали появляться в нашей печати публикации — пик их приходится на 1990–1991 годы, — из которых постепенно вырисовывался новый для нас образ благочестивого Пушкина, принесшего великое покаяние в грехах митрополиту Московскому Филарету, с юности обладавшего (при некоторых заблуждениях) православным сознанием и главное — воплотившего это сознание в стихах. В недавно изданной (тоже массовым тиражом) книжке бесед оптинского старца Варсонофия со своими духовными детьми (1907–1912) читаем, что Пушкин был “великим полувером”, “но на него имели большое влияние речи Митрополита Филарета, заставляя его вдумываться в свою жизнь и раскаиваться в пустом времяпрепровождении”».

Затем Сурат приводит еще один отрывок из сочинения старца: «Однажды Митрополит Филарет служил в Успенском соборе. Пушкин зашел туда и, скрестив, по обычаю, руки, простоял всю длинную проповедь, как вкопанный, боясь проронить малейшее слово. После обедни возвращается домой. — Где ты был так долго? — спрашивает его жена. — В Успенском. — Кого там видел? — Ах, оставь, — отвечал он и, положив свою могучую голову на руки, зарыдал. — Что с тобой? — стревожилась (sic) жена. — Ничего, дай мне скорее бумаги и чернил. — И вот, под влиянием проповеди Митрополита Филарета, Пушкин написал свое дивное стихотворение («В часы забав иль праздной скуки…» — И. С.), за которое много, верно, простил ему Господь».

Этот отрывок Сурат комментирует так: «Хочется плакать, но что-то мешает. На память приходят непрошеные в таком контексте анекдоты Хармса: Однажды Гоголь переоделся Пушкиным… или Лев Толстой очень любил детей… Но продолжим цитировать (старца): “Пушкин был мистик в душе и стремился в монастырь, что и выразил в своем стихотворении «К жене» («Пора, мой друг, пора!..» — И. С.). И той обителью, куда он стремился, был Псковский Печерский монастырь. Совсем созрела в нем мысль уйти туда, оставив жену в миру для детей, но и сатана не дремал и не дал осуществиться этому замыслу”»[31].

Александр Пушкин очень любил молиться, чего тут добавить.

Доброхотова-Майкова и Пятницкий: соединение слова и изображения

Но так вышло, что Пушкин был только вершиной иерархической пирамиды русской литературы. Он находился на ее макушке, как генералиссимус. Чуть ниже стояли Толстой и Достоевский, за ними Тургенев и Некрасов, где-то за спинами — «прозеванный гений» Лесков, ну и множество других писателей. На советских школах старого образца иногда помещали изображения писателей в особых розетках на фасаде.

Этот канон чуть отличался от школы к школе. Слева были Пушкин и Толстой, справа — Горький и Маяковский. Иногда там появлялся и Ломоносов, отвечая одновременно и за литературу, и за точные науки. Эта попытка иерархии была неистребима и похожа на библиотечную каталогизацию. В каком-то смысле она соответствовала марксистской идее развития, от несовершенного прошлого через прекрасное настоящее — к идеальному будущему. При этом советская педагогика попадала в тупик: новая литература должна была быть лучше Пушкина, а действительность этому сопротивлялась. Недаром учитель в знаменитом фильме «Доживем до понедельника» возмущался: «То и дело слышу: «Жорес не учел», «Герцен не сумел», «Толстой недопонял»… Словно в истории орудовала компания двоечников!»

Так и русские писатели из стандартного школьного набора были фигурами двойственными — с одной стороны, они и их произведения представляли собой нравственный образец, с другой — невозможно было игнорировать их споры, ссоры, пороки, да и вообще человеческое начало.

На этом фоне и появились в 1971–1972 году анекдоты Владимира Пятницкого и Натальи Доброхотовой-Майковой, которые в авторской записи назывались «Веселые ребята».

Подробно это описано в воспоминаниях самой Доброхотовой-Майковой, приведенных в этой книге ранее[32].

В скуку того самого гипсового пантеона русских писателей Пятницкий и Доброхотова-Майкова внесли веселое карнавальное разнообразие.

Самое интересное, как это сделано. Самостоятельное, самодеятельное в полном смысле этого слова издание этих текстов представляло собой настоящий комикс о жизни русских классиков. Без иллюстрации совершенно невозможно понять, в чем смысл фразы «Пушкин, где ты?!» (Поэт при этом сидит в каком-то мху, и нарисован наподобие знаменитых в начале XX века рисунков из переплетающихся линий «найди охотника и его собаку». При этом картинка предполагает отсылку третьего уровня — не только к Хармсу, но и невозможному для публикования анекдоту-омофону. По понятным цензурным причинам (не из-за рискованного ответа Пушкина из анекдота, и не из-за истории про хорошего человека, попавшего в лагеря на Колыму, а из-за самого духа этих текстов, противоположного стилю времени) комикс этот не был издан, однако приобрел огромную популярность в самиздате.

Тогда произошло разделение авторского замысла, в котором тексты неразрывно связаны с картинками, и фольклорной жизни текстов. Буквы оторвались от изображений и пустились в самостоятельное плавание.

Популярности этих текстов способствовали три их свойства.

Во-первых, это все та же связность, традиционная для мира литературных анекдотов Пушкина и Хармса. Это не одиночные персонажи, а члены одной компании. К интонации абсурда прибавилось то, что пантеон русских писателей завершен и совершенен. Перед читателем XX века всегда был набор писателей, которых, начиная со средней школы, ему полагалось любить. А тут перед ним они представали героями одной истории, и куда более живыми, чем в школьных учебниках.

Во-вторых, все они превращаются в персонажей комедии масок. Каждый писатель обладает отчетливым монопризнаком, неотчуждаемой маской: Толстой очень любит детей, Лермонтов влюблен в жену Пушкина, Гоголь переодевается Пушкиным, Тургенев труслив и постоянно уезжает в Баден-Баден, с именем Достоевского постоянно употребляется оборот «царство ему небесное».

Главные фигуранты литературного процесса XIX века похожи на персонажей сказочного леса, которых придумал Алан Милн — медвежонок рассудителен, поросенок труслив, кролик мелочен, сова занудна и назойлива, а тигр силен и бестолков.

Так и в «Веселых ребятах»: гуманизм Толстого доведен до патологической любви к детям, почитание Лермонтовым Пушкина превращается в безумную страсть гусара к жене поэта, осторожность и успешность Тургенева обращается в трусость, а его европейская жизнь — в постоянное бегство в Баден-Баден.

Они то и дело падали со стульев, подпрыгивали, пугались, в общем, вели себя, как персонажи кукольного театра во главе с главным Петрушкой — Пушкиным. Совпадение ли, что параллельно с текстом соавторы создали и маски четырех главных героев из папье-маше?

И, наконец, в-третьих, «Веселых ребят» написали талантливые и начитанные люди, которые жили не в стремительно уменьшающемся воздушном пузыре конца 1930-х, как Хармс, а во время, которое было Ахматовой прозвано «вегетарианским». Они существовали в художественно-литературной среде и могли позволить себе прямые и непрямые отсылки к разным текстам.

Вот, в сентябре 1914 года, Ходасевич пишет во «Фрагментах о Лермонтове»: «Он родился некрасивым и этим мучился. С детских лет жил среди семейных раздоров и ими томился. Женщины его мучили»[33]. Теперь сравним это с анекдотом из «Веселых ребят», посвященным изданию «Героя нашего времени» (№ 35).

Или вот иная история: «Однажды Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, сидел у окна и курил. Докурил и выбросил окурок из окна. Под окном у него была керосиновая лавка. И окурок угодил как раз в бидон с керосином. Пламя, конечно, столбом. В одну ночь пол-Петербурга сгорело. Ну, посадили его, конечно. Отсидел, вышел, идет в первый же день по Петербургу, навстречу — Петрашевский. Ничего ему не сказал, только пожал руку и в глаза посмотрел со значением».

Для мало-мальски образованного читателя было понятно, какой эпизод тут обыгрывается, хотя он и лежал вне пределов школьной программы.

Это Петербургские пожары, случившиеся в 1862 году. Пожары начались 15 мая, 28 мая сгорел Апраксин двор, обыватели были в панике, ощущения были, прямо сказать, апокалиптические, а по городу ходили слухи, что это дело революционеров. О Достоевском в те дни есть воспоминания Чернышевского: «Через несколько дней после пожара, истребившего Толкучий рынок, слуга подал мне карточку с именем Ф. М. Достоевского и сказал, что этот посетитель желает видеть меня. Я тотчас вышел в зал; там стоял человек среднего роста или поменьше среднего, лицо которого было несколько знакомо мне по портретам. Подошедши к нему, я попросил его сесть на диван и сел подле со словами, что мне очень приятно видеть автора “Бедных людей”. Он, после нескольких секунд колебания, отвечал мне на приветствие непосредственным, без всякого приступа, объяснением цели своего визита в словах коротких, простых и прямых, приблизительно следующих: “Я к вам по важному делу с горячей просьбой. Вы близко знаете людей, которые сожгли Толкучий рынок, и имеете влияние на них. Прошу вас, удержите их от повторения того, что сделано ими”. Я слышал, что Достоевский имеет нервы расстроенные до беспорядочности, близкой к умственному расстройству, но не полагал, что его болезнь достигла такого развития, при котором могли бы сочетаться понятия обо мне с представлениями о поджоге Толкучего рынка. Увидев, что умственное расстройство бедного больного имеет характер, при котором медики воспрещают всякий спор с несчастным, предписывают говорить все необходимое для его успокоения, я отвечал: “Хорошо, Федор Михайлович, я исполню ваше желание”. Он схватил меня за руку, тискал ее, насколько доставало у него силы, произнося задыхающимся от радостного волнения голосом восторженные выражения личной его благодарности мне за то, что по уважению к нему избавляю Петербург от судьбы быть сожженным, на которую был обречен этот город»[34].

Петрашевский, выйдя с каторги, с 1856 года живет в ссылке, сперва в Шушенском, а в 1862 году в Красноярске — но это совершенно неважно.

Пятницкий и Доброхотова-Майкова делают из этого исторического материала прекрасный многослойный текст, приводят в него ссыльного из Сибири, сталкивают с бывшим сидельцем, и над всем этим витает гарь неминуемой революции двоечников — один недопонял, другой не осознал, «декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями “Народной воли”»[35].

Особенно интересно, что обычным читателем в начале 1990-х «Веселые ребята» воспринимались как анекдоты, сочиненные Хармсом. В части изданий они прямо приписывались Хармсу.

Причина тут проста — книжный дефицит и малая начитанность подлинными произведениями Хармса (в том числе и у пиратских издателей). Но это еще что, несмотря на прошедшие годы, в 2018 году в «Литературной газете», на ее некогда легендарной полосе «Клуб 12 стульев» (а это была юмористическая полоса) были напечатаны пять историй (№ 35, 21, 50, 28 и 49). И подписано это было, как ни удивительно, «Даниил Хармс»[36].

Это значит, что они окончательно фольклоризовались, как и сам оригинальный Хармс.

В каком-то смысле они стали «лучше» Хармса.

Виктор Сукач, исследователь творчества Розанова, вспоминал, что хохотал вместе с Венедиктом Ерофеевым при чтении этих историй. Но Ерофеев чрезвычайно любил Хармса и, обладая прекрасным слухом, сразу определил, что авторство остается не за Хармсом. Правда, среди предположительных авторов в кругу Ерофеева называли Эдуарда Лимонова[37].

Не зря Михаил Веллер предварил свою лекцию «Русская классика как апокриф», прочитанную в 1990 году в Туринском университете, своего рода байкой-эпиграфом: «Когда-то, давно-давно, в общежитии филологического факультета Ленинградского университета, будучи студентами-первокурсниками[38], мы впервые читали невесть как и кому в руки попавшие литературные анекдоты Хармса. А отчасти, может быть, и не Хармса, а Хармсу лишь приписывавшиеся. Ну, люди литературные эти истории знают давно… А поскольку мы-то были филологи-русисты 18 лет от роду и читали это впервые, то нам было особенно весело и интересно. <…> И вот мы, студенты, вдоволь навеселившись над этими анекдотами, идем гулять по Невскому проспекту. И проходим мимо елисеевского гастронома. В том же здании — театр Акимова. А на углу такая будочка «Союзпечати», и там торгуют газетами и всякими фотографиями артистов. И в самом уголку этой стеклянной витрины — маленькие фотографии классиков русской литературы. <…> И мы начинаем, все из себя помня эти анекдоты, час назад прочитанные, тыкать пальцами в фотографии почтенных классиков и хохотать совершенно как сумасшедшие. И прохожие, интеллигентные, культурные ленинградцы, смотрят на нас с негодованием праведным! Какие глумливые юнцы, которые тычут пальцами в светочей русской литературы и при этом топают ногами, держатся за животы, взвизгивают и утирают слезы!..»[39]

Писатель и критик Владимир Губайловский тоже говорит об очеловечивании литературных богов в этой истории: «Книга вводила в оборот неподцензурного Хармса. И многие читатели и слушатели этих веселых историй мало того что были убеждены, что истории эти принадлежат самому Хармсу, но и ничего другого у Хармса просто не знали — в 70-е Хармс проходил по ведомству “детской поэзии”, несколько детских стихотворений регулярно переиздавали, а вот его основной корпус был практически недоступен.

Доброхотова-Майкова и Пятницкий резко увеличили историческую глубину пародирования, они превратили каменный генералитет русских классиков в живые движущиеся фигуры. И неподцензурность была авторам “Веселых ребят” только на руку — сарафанное радио работало замечательно, истории про “великих писателей земли русской” передавались изустно — буквально как свежие сплетни из жизни классиков. “Веселые ребята” имели важнейшую пародийную функцию — они включали классиков в пространство живой речи. И бронзовые лики теплели. И у Пушкина на лице появлялась человеческая улыбка»[40]. При этом удивительно то, что одно неподцензурное произведение пародирует другое, также находящееся в устной или самиздатовской традиции.

При этом такой преданный поклонник Пушкина, как Андрей Битов, комментируя уже в наше время, все еще оставляет авторство за Хармсом. Он пишет: «“Эффект глумления”, наблюдаемый нашим летчиком при пересечении времени вспять, неоднократно испытан еще при жизни Александра Сергеевича. Вот, к примеру, свидетельство о посещении им Твери в ноябре 1826 года: “…молодой человек 16 лет встретил здесь Пушкина и рассказывал об этом так: Я сейчас видел Пушкина. Он сидит у Гальяни поджав ноги и глотает персики. Как он напомнил мне обезьяну!” Не отсюда ли Пушкин лежит на подоконнике в анекдотах под Хармса? Хармс стилистически очень точен — ему и честь открытия этого “эффекта”. Он соединил интонацию простонародного, грубого анекдота о Пушкине (“Залез Гоголь на елку, а Пушкин залез в мох…”)[41] с рассказами его современников»[42].

Итак, к моменту исчезновения литературной цензуры авторство «Веселых ребят» в глазах массового читателя почти полностью прилипло к Хармсу.

Новое время: типографская жизнь непечатных историй

В конце 1980-х годов наступило типографское время запретных рукописей. «Взрослый» Хармс стал возвращаться к читателю.

В 1991 году вышел удивительный сборник Хармса «Горло бредит бритвою»[43]. Он был удивительным не только потому, что книга одного поэта называлась цитатой из другого (содержась, впрочем, в дневниках первого), а оттого что это был удивительный памятник книгоизданию того времени и памятник переломному состоянию культуры тех лет.

Для начала, это была, собственно, не книга, а четвертый номер журнала «Глагол», судя по выходным данным. Причем на колонтитулах 240 страниц аккуратно значилось «Даниил Хармс», но на одной, 77-й странице, было почему-то набрано «Даниил Гранин». Откуда взялся второй Даниил — было совершенно непонятно.

Предисловие было написано Александром Кобринским[44], будущим автором книги о Хармсе в серии «Жизнь замечательных людей»[45]. В нем он писал: «Кроме того, в книгу вошли … а также “Псевдо-Хармс” — цикл анекдотов, сочиненных в 70-х годах и приписываемых Даниилу Хармсу»[46].

В этом же издании возникает и еще одна история с апокрифом, уже по отношению к «Веселым ребятам». (Как часто происходит в фольклоре, пародия или продолжение вызываются уже не первоисточником, а пародией или продолжением предыдущего уровня). Дело в том, что в знаменитых псевдохармсовских анекдотах, вернее, в их неавторизованной версии, что была напечатана в книжке-журнале «Глагол» «Горло бредит бритвою», есть дополнение неясного авторства[47].

Если с остальным корпусом историй «про Пушкина и его друзей» все понятно, то с этим аппендиксом много загадок.

Во-первых, в отличие от понятных «Веселых ребят» (которые потом вполне себе вышли в авторизованном виде), тут речь идет не собственно о пушкинском времени, а (за малыми исключениями) о том, что называется «советская литература».

Например: «Маяковский, Сельвинский, Асеев и Третьяков, играя в “румбу” и “звезд”[48], перессорились и передрались и понаписали друг на друга эпиграммы. Третьяков — в стиле Сельвинского, Сельвинский — в стиле Асеева, Асеев — в стиле Маяковского, так что самому Маяковскому пришлось рисовать на бумаге кукиш». В то время имя поэта Сергея Михайловича Третьякова (1892–1937) было не очень на слуху широкой публики, а сейчас-то и подавно. Очень важно, что основной корпус текстов Доброхотовой-Майковой и Пятницкого был ориентирован на общее чтение и, прямо говоря, на школьную программу СССР. А тут перед нами были такие истории:

«Есенин никак не хотел состоять в одной Советской энциклопедии со Стекловым, Коганом и Серафимовичем, хотя статья о нем была уже написана. Да если вы это сделаете, если сделаете… — сорвавшимся голосом говорил он на редакционном совете, — то я с собой такое сделаю…»

Если Есенин — одно дело, понятная фигура в этом контексте, устоявшийся образ массовой культуры, то Стеклов[49] даже в семидесятые годы прошлого века был не слишком узнаваемой в литературном контексте персоной. То есть эта история рассчитана на человека, имеющего представление о литературном раскладе 1920-х годов, — и, кстати, его отражает.

Судя по всему, дополнительный корпус анекдотов уже не про писателей XIX века, а про советских классиков сочинялся в филологическом кругу или просто среди специфически начитанных людей.

Там, кстати, отражен не только советский период, но и Серебряный век: «Ходасевич однажды одолжил у Городецкого сто рублей, от Гумилева ушла жена. Блок подрался с Нарбутом, а разнимал их Лившиц. У Андреева сгорела квартира, Мандельштам сшил себе новую шубу, а Мариенгоф, моясь в ванне, больно ударился головой. Много интересного можно рассказать о русской литературе начала XX века».

Это заодно и блестящий очерк того, что произошло с историей литературы в момент общей демократизации биографического знания. Сейчас этот процесс кристаллизовался, принял законченные формы. И оказалось, что история жизни писателя стала главнее его сочинений. То есть биографическое начало, упрощенное до анекдота, стало пользоваться спросом куда большим, чем чтение самой русской классики.

Или еще:

«Игорь Северянин часто пописывал статейки в газеты и состоял сотрудником “Биржевых ведомостей”. Это настолько нравилось читающей публике, что Северянин сумел открутиться от службы в армии в мировую войну и смеялся над Гумилевым, который три года с линии фронта передавал ему приветы через знакомых».

При всей популярности «возвращенной», то есть републикованной в конце 1980-х годов, литературы оценить детали шутки насчет Северянина может не каждый, а вот анекдоты основного корпуса Н. Доброхотовой-Майковой и В. Пятницкого — универсальны.

В этом дополнении появляется уже и сам Хармс: «Даниил Хармс любил каждое утро постоять на голове. И днем он частенько вставал на голову, и после обеда, и перед ужином, и после ужина, и до глубокой ночи. Все вокруг что-то писали, пропихивали, заседали, стучали в двери и ходили в присутственные места, а он все стоял, и стоял, и стоял…»

Александр Кобринский в предисловии к своему изданию писал: «…нам кажется интересным привести в данной публикации несколько иное развитие хармсовской традиции — цикл “литературных анекдотов”, основной корпус которых был создан в свое время московскими художниками В. Пятницким и Н. Доброхотовой и которые породили, буквально, лавину подобных текстов»[50].

Собственно, там удивительным для 1991 года образом вереница писательских анекдотов осталась без имени авторов — просто как «анекдоты, приписываемые Хармсу» (Кобринский указал фамилии авторов только в предисловии мелким шрифтом). Эту книгу много ругали за иные неточности, но это не отменяет главного — перед нами издание-памятник, овеществленное отражение способа возвращения текстов из устного бытования в письменное.

Продуктивность этого жанра оказалась удивительной. Среди бардов середины 1980-х годов ходили анекдоты типа «Сидит Сергей Никитин и думает: “Ладно, я — гений, но ведь и Окуджава — гений. И Дольский — гений. И даже Александр Аркадьевич Галич, царство ему небесное, тоже гений! Когда ж все это кончится?” Тут-то (в этот момент имитировался стук милиции в дверь: тук-тук-тук) все и кончилось».

В любых компаниях со строго очерченными границами эта схема работает чрезвычайно хорошо.

Да и в поздние времена было множество подражаний, где собирались за чаем Лев Толстой, Пушкин и Андрей Вознесенский, в результате чего Вознесенского били костылем по башке, среди классиков появлялись современники, тоже ругались и дрались. Среди персонажей возникали современные актеры и телеведущие.

Большая часть этих подражаний неловка и не стоит оригинала.

Впрочем, есть и исключения, такие как упражнения Андрея Кнышева или короткая подборка Вадима Забабашкина «Новые анекдоты из жизни Пушкина»: «Мало кто знает, что, женившись, Пушкин взял фамилию супруги и стал Гончаровым. Это его перу принадлежат такие романы, как “Обыкновенная история”, “Обрыв”, “Обломов”»[51].

Интересно то, что сам метод абсурдной истории про писателей шире, чем изображение и рассказ. Он сам собой, благодаря своим внутренним свойствам, вызывает синтез искусств. Истории Доброхотовой-Майковой и Пятницкого имели огромный успех в устном исполнении, как своего рода микропьесы. Они читались на квартирных концертах (к примеру, в начале 1980-х годов), перемежаясь бардовскими песнями, а иногда исполнялись «в лицах», то есть по ролям. Или вот — только что, 26 февраля 2020 года передвижной театр «Квадратное колесо» в Московской консерватории показал оперу-анекдот Леонида Бобылева «Хармсиада» для солистки и мима (Татьяны Букун и Сергея Колесникова)[52]. Подлинных текстов Хармса в этом спектакле — четыре, все остальное — из «Веселых ребят».

Однако то же видение мы можем наблюдать у скульптора Николая Ватагина, который известен своими изображениями русских писателей. Это небольшие деревянные скульптуры, в которых сочетается мягкое неоскорбительное веселье и одновременно игра со зрителем, возвращающая к пушкинской фразе «Читатель ждет уж рифмы “розы”? — На вот, возьми ее скорей». То есть скульптор играет не с самим каноническим образом писателя, его внешностью, тиражированной в школьных учебниках и воспоминаниях, а с тем, каким его видит честный обыватель, и доводит этот образ до «чистого представления».

Пантеон Ватагина составляет несколько десятков фигурок, и мы понимаем, что это возможно только в России и с русскими писателями. Художники или композиторы в литературоцентричной стране не были бы так узнаваемы и не вызывали бы такой зрительской рефлексии. Характерно, что эти скульптуры Ватагина пользуются постоянным спросом у коллекционеров, которые стабильно просят его повторять одни и те же статуэтки. Тройка любимых предсказуема — Толстой, Пушкин и Гоголь, те же самые персоны, которые стали главными героями «Веселых ребят».

Итак, перед нами удивительный феномен.

Во-первых, это пример русского неподцензурного комикса, причем комикса литературного.

Во-вторых, это сложившийся стиль абсурдного рассказа, который оказывается жизнеспособным и продуктивным спустя почти век после создания.

И, наконец, в-третьих, то, что сделали Пятницкий и Доброхотова-Майкова, стало не просто событием в литературном мире, но удивительным примером перехода литературы в фольклор и обратно. Причем кажется, что количество этих переходов не ограничено.

В. Пятницкий. «Гоголь». 1971. Рисунок не вошел в рукопись «Веселых ребят», хотя явно иллюстрирует анекдот о том, как однажды Гоголь переоделся Пушкиным.

Софья Багдасарова.

Песни о Льве Толстом

Поколением ранее «Веселых ребят», в 1950-е годы, был создан и получил широкое распространение цикл «уличных» песен, главным героем которых выступает граф Лев Толстой. По некоторым указаниям, эти песни также были «вагонными», т. е. исполнявшимися попрошайками в электричках. По словам Доброхотовой-Майковой, в ее круге их тоже пели, они считались народными.

Как ей кажется, они, возможно, тоже являются одним из истоков «Веселых ребят» — недаром эти песни отличаются тем же уровнем абсурда и непочтительности.

Приводим текст одной из таких песен:

Писатель русский знаменитый

Лев Николаевич Толстой

Ходил немытый и небритый,

В одной рубашке и босой.

Жена его Софья Андреевна

Была совсем наоборот —

Ходила в баню ежедневно,

Носила валенки весь год.

Писатель русский знаменитый

Лев Николаевич Толстой

Не ел курей и рыб убитых

И уважал народ простой.

Жена его Софья Андреевна

Была совсем наоборот

И отзывалась очень гневно

Про весь советский наш народ.

Писатель русский знаменитый

Лев Николаевич Толстой,

Под Севастополем убитый,

Спокойно спит в земле сырой.

Сразил фашистов он немало,

Разя их смертною косой,

И умер в чине генерала

Лев Николаевич Толстой.

Жена его Софья Андреевна

Была совсем наоборот:

Она продалася доллару,

Теперь в Америке живет.

Позор, позор тебе, дворянка!

Ты проклятая от людей,

А Лев Толстой горит, как факел

Коммунистических идей!

Записано около десяти вариаций на данную тему. Больше всего известно о варианте под названием «О графе Толстом — мужике не простом» («Жил-был великий писатель / Лев Николаич Толстой, / Мяса и рыбы не кушал, / Ходил по именью босой…»). Она была сочинена зимой 1950–1951 года, и ее авторами являются Алексей Охрименко (1923–1993), Сергей Кристи (1921–1986) и Владимир Шрейберг (1924–1979), также написавшие такие популярные дворовые песни, как «Батальонный разведчик», «Венецианский мавр Отелло…» и «Ходит Гамлет с пистолетом…». Эти песни получили широкое распространение и, как и анекдоты о писателях, долгие десятилетия считались анонимными.

Археолог Сергей Белецкий, составитель сборника «Песенный фольклор археологических экспедиций»[53], так рассказал нам об этих песнях: «Т. н. “литературные” песни, насколько мне известно, действительно были написаны Охрименко, Кристи и Шрейбером. Их авторство было установлено Евгением Вдовиным, москвичом, который некоторое время публиковал песни бардов на аудиокассетах (фирма “Московские окна”). Он же успел сделать записи авторского исполнения Охрименко незадолго до его смерти (Кристи и Шрейбер к этому времени уже скончались). Есть кассета записей Охрименко и рассказа о том, как эти песни создавались — запись рассказа на той же кассете.

История появления прототекстов “литературного цикла”, рассказанная А. П. Охрименко, зафиксирована в магнитоальбоме “Я был батальонный разведчик”: “Я скажу два слова о том, кто писал эти песни. Писали, вот, все эти песни, — не все, а, вот, «Батальонного разведчика», «Толстого», «Отелло», «Гамлета» — мы втроем: я, мой старый друг, который демобилизовался на год позже меня, в 47 году, Сергей Кристи и Володя Шрейберг, который шел на класс моложе нас.

Писали мы у него, у Володи — у них было две комнаты в общей, коммунальной, квартире. В одной из них стояло фортепьяно… И это выглядело так: он садился к фортепьяно, мы с Сережей располагались, значит, по обе стороны, я иногда приходил с гитарой, ну, в большинстве случаев; и мы не писали, а мы, как бы, ну, что ли, слагали песни. Они долгое время нигде не были записаны, пока, наконец, Володя не хватился и говорит: «Слушай, Леша, давай все-таки запишем, перепечатаем их, все же на памяти на нашей, так же не должно быть». И несколько, правда, песен удалось перепечатать. У него была машинка. Но далеко не все. Все остались на памяти, потом, к сожалению, наша троица расстроилась… Но, уже после этого, после 51-го года, мы вместе никогда ничего не писали”[54].

У меня нет уверенности в том, что эти песни действительно превратились в вагонные. Они писались в подражание вагонным, пародировали вагонные песни — это так. Но фольклорных записей песен Охрименко с соавторами от исполнителей вагонных песен или хотя бы свидетельств исполнения этих песен в качестве вагонных, насколько мне известно, нет. Неправильно также считать, что эти песни имеют отношение к самиздату. Да, слова песен переписывали друг у друга (помните в фильме «Дайте жалобную книгу» диалог Вицина и Никулина: Рыбка рыбка, где твоя улыбка — Спиши слова), но это не самиздат. Тетрадки-песенники, это скорее, наследие традиций альбомов уездных барышень», — указывает Белецкий.

«Дурацкие» песни про Льва Толстого не только, вероятно, повлияли на Пятницкого и Доброхотову-Майкову — бывших студентов химфака МГУ. Позже они смешались в памяти народной с созданными ими литературными анекдотами о писателях. Собранные нами мемуары почитателей анекдотов свидетельствуют — истории из «Веселых ребят» рассказывали в походах устно, разыгрывали по ролям, а вечером у костра пели близкие к ним по духу песни.

Тема взаимосвязи «дворовых» песен и студенческой культуры, на самом деле, требует дальнейшего внимательного изучения и может принести много неожиданностей. Например, как рассказывал в своих мемуарах писатель Борис Алмазов, первая версия песни «Каренина Анна» («На свете жила горделивая дама / Из знатных дворянских кровей… (…) Подайте, сестренки, / С икрой бутерброда кусок! / У ней на аборт не хватило силенки, / И стал сиротою сынок…») была сочинена для капустника послевоенными студентами ленинградского Театрального института[55].

Песни циркулировали между разными слоями советского общества, возвращаясь к новым поколениям студентов, постоянно выезжавшим на природу — в научные экспедиции, на работу в колхоз, в туристические походы — образ жизни, практически позабытый в наши дни.

Софья Багдасарова.

Комментарии к тексту: аллюзии и переклички

Во время составления комментариев к тексту анекдотов обнажилось огромное количество скрытых цитат, а также пародий на реальные факты биографий писателей. Это позволяет ясней увидеть методологическую разницу между корпусом анекдотов «псевдо-Хармса», настоящими «Анегдотами» Хармса, а также упражнениями подражателей. Хармс просто придумывает максимально абсурдные ситуации вокруг Пушкина. Историк культуры Станислав Дединский вообще считает, что сходство с Хармсом было весьма отдаленным, а «для своих историй Пятницкий выбрал более близкий себе лесковский, ремизовский стиль изложения, а не синтезированную, рационально структурированную интонацию Хармса, которому тем не менее, не стесняясь, подражал»[56].

В отличие от Хармса, соавторы «Веселых ребят» издеваются не над самими писателями, а над сложившимися вокруг них «культами личностей», вышучивают прилипшие к ним ярлыки и казенные определения. Поэтому в тексте оказалось так много отсылок к Ленину и Луначарскому — к 1970-м годам голова читателя была уже набита огромным количеством языковых штампов и официозных ассоциаций. Соавторы берут цитату из советского классика и оборачивают ее переносный смысл в реальную ситуацию (например, из-за вопроса «о чем же плакал Гоголь?» Луначарского персонаж Гоголя рыдает на подоконнике дома Вяземского, а Герцена декабристы действительно будят). Складная трость-стул Льва Толстого, воспетая его биографами как атрибут сакральных многочасовых прогулок, превращается в костыль, которым Толстой лупит Герцена (экспонат «трость-стул» в усадьбе Ясная Поляна сохранился и действительно выглядит угрожающе). Во времена Хармса подобного пласта советского литературного новояза еще не сформировалось, да и не факт, что он стал бы использовать этот прием.

Другое отличие и построенный на нем прием, которые бросаются в глаза при изучении комментариев — колоссальная начитанность соавторов. Они совершенно свободно жонглируют сюжетами из русской литературы, какие едва ли всплывут в памяти обычного читателя, которому для жизни достаточно школьной программы. Легко ли с лету опознать ситуации из пушкинского «Гробовщика» или лермонтовской «Тамбовской казначейши»? При этом аллюзий на быстро узнаваемые произведения, вроде «Евгения Онегина», нет, вероятно, потому что задачи высмеивать конкретные книги не стояло. Хрестоматийные же цитаты, например «где твой кинжал, вот грудь моя» или «ай да Пушкин» при этом явно нарочно, для комического эффекта, вложены в уста тех писателей, которые не имеют к ним отношения. А из какого-то весьма малозначимого факта биографий, наподобие трений при знакомстве Толстого и Герцена, выдумывается целая сквозная тема.

Спрессовывается не только время (все персонажи живут в условно-прекрасном XIX веке), но и пространство — все происходит на московском Тверском бульваре, располагающемся между Пушкинской площадью и Никитскими воротами, и ради этого даже дом Вяземского «выползает» из переулка и оказывается стоящим окнами на бульвар.

Насыщенность текста «Веселых ребят» всеми этими потайными реверансами отличает их не только от Хармса. Если вдуматься, от Хармса-то тут лишь два персонажа (Пушкин, а также Гоголь — не из «Анегдотов», а из пьесы) и абсурдность, причем гораздо меньшего градуса, чем у великого обэриута. Становится очевидным, почему практически все эпигоны, придумывавшие «хармсинки», восторга не вызывают. Они использовали приемы, лежащие на поверхности — ограниченный набор «масок», фирменные фразы а-ля «тут все и кончилось», и банально калькировали структуру анекдотов, не умея воспроизвести ни атмосферу абсурда, ни густое переплетение скрытых аллюзий, для создания которого нужен весьма и весьма большой культурный багаж.

Орфография и пунктуация даются согласно рукописи, поэтому в тексте есть орфографические и пунктуационные ошибки.

Номера анекдотов идут без скобок, страниц — в скобках. На некоторых страницах только рисунки без текста, поэтому здесь они не приведены.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 1 (стр. 3)

Однажды Гоголь переоделся Пушкином и пришёл в гости к Льву Толстову. Никто не удивился, потому что в это время Ф. М. Достоевский, царство ему небесное.

Анекдот выглядит незаконченным, однако его визуальное оформление свидетельствует, что так и было задумано.

«Пушкином» и «Толстову» — авторская орфография в рукописи, непонятно, шутка это или описка. В версии самиздата исправляли, а также добавляли многоточие в конец анекдота. (Здесь и далее курсивом будут даны замечания относительно бытования собственно текста. — Ред.)

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 2 (стр. 5)

Лев Толстой очень любил играть на балалайке (и, конечно, детей). Но не умел. Бывало пишет роман Война и мир, а сам думает: Тен-дер-день-тер-день-день-тень!.. или: Брам-прам-дам-дарарам-пам-пам!..

Балалайка в словаре Льва Толстого встречается. Например, «Дядя Ерошка пришел из хозяйской хаты к Оленину мертвецки пьяный, с красным лицом, растрепанною бородой, но в новом красном бешмете, обшитом галунами, и с балалайкой из травянки, которую он принес из-за реки. Он давно уже обещал Оленину это удовольствие и был в духе» («Казаки»).

Сам писатель очень любил музыку, плакал, слушая произведения Шопена и Бетховена. Умел играть на фортепьяно и хорошо читал ноты. В молодости Толстой часами упражнялся и, как считал его друг пианист Гольденвейзер, «слегка мечтал стать музыкантом». (Гусев Н. Н., Гольденвейзер А. Б. Толстой и музыка. Воспоминания. М., 1953).

В случае, если здесь и далее в рукописи кавычки отсутствуют, вместо них для удобства чтения нами употреблен курсив. В самиздате кавычки добавляли.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 3 (стр. 6, 8, 11)

Николай I написал стихотворенье на именины императрицы. Начинается так:

Я помню чудное мгновенье… и тому подобное дальше.

Тут к нему пришёл Пушкин и прочитал…

А вечером в салоне у Зинаиды Волконской имел через них большой успех, выдавая, как всегда, за свои. Что значит профессиональная память у человека была.

И вот утром, когда Александра Фёдоровна кофие пьёт, царь-супруг ей свою бумажку подсовывает под Ея блюдечко

Она это прочитала и говорит

— Ах, Кокó, как мило, где ты достал, это же свежий Пушкин!

Пародия на описания встреч Пушкина с императором. (См. Щеголев П. Е. Император Николай I и Пушкин в 1826 году. «Русская мысль», 1910, № 6; и др.) Более сложный уровень таков: в советской пропаганде, детской литературе и проч. Николай I традиционно выводится, как человек невежественный, ограниченный, солдафон. (См. например: Брашинский И. Б. В поисках скифских сокровищ. Л. 1979. С. 59). Также со времен Добролюбова обличалась его развратность, «васильковые дурачества» с фрейлинами, его домогательства к жене Пушкина. В анекдоте же, наоборот, он выводится как человек, способный написать стихотворение уровня гения, подчеркивается его нежная любовь к супруге (которую подтверждают воспоминания современников, как и тот факт, что солдафоном Николай I все-таки не был).

Про «Коко»: неизвестно, называла ли Николая I так его жена Александра Федоровна (прусская принцесса), зато к Николаю II его жена Александра Федоровна (гессенская принцесса) обращалась в начале их совместной жизни именно так (но потом перешла на вариант «Ники», принятый в семье). Уменьшительное «Коко» в семье бытовало ранее, например, известно, что Александр III называл так своего дядю, великого князя Константина Николаевича, с которым очень не ладил (См. Семейные прозвища // Зимин И. В. Двор российских императоров. Энциклопедия жизни и быта. Т. 1. М., Кучково поле, 2014).

В рукописи заметно исправление порядкового номера императора с «II» на «I».

В версии самиздата любопытно сглаживание стилистики конца анекдота, убраны старомодные слова и обороты, прозвище царя: «И вот рано утром, когда Александра Федоровна пьет кофе, царь-супруг ей свою бумажку подсовывает под блюдечко. Она прочитала ее и говорит: «Ах, как мило…»»

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 4 (стр. 12)

Однажды Фёдор Михайлович Достоевский, царство ему небесное, наблюдал любовь бегемотов.

Видит — получаются цветы, и заинтересовался, какого пола. Пускай, думает, женский пол будет

а мужской пол будет

тогда если

и будет женский пол, а если

то будет мужской. Ничего сложного в этой науке нет.

Комментарий Н. Доброхотовой-Майковой (далее Д.-М.): «Бегемотов придумал Пятницкий. Кажется, это откуда-то из Хлебникова». Ее замечание наводит на мысли о «Зверинце» Хлебникова, однако там, да и вообще в его словаре нет ни бегемотов, ни гиппопотамов.

Выражение «царство ему небесное» взято, видимо, из описания похорон Достоевского в хрестоматиях: «На тротуарах стояли сплошные толпы народа. Простой народ с удивлением смотрел на процессию. Мне передавали, что какая-то старушка спросила Григоровича: — Какого генерала хоронят? — а тот ответил: — Не генерала, а учителя, писателя. — То-то, я вижу, много гимназистов и студентов. Значит, большой и хороший был учитель. Царство ему небесное». (Попов И. И. Ф. М. Достоевский, его похороны // Минувшее и пережитое. Из воспоминаний, М. — Л. 1933, С. 87–91).

Из-за сложности воспроизведения «формулы» в машинописных копиях анекдот про бегемотов выбрасывали.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 5 (стр. 14)

Однажды Пушкин написал письмо Рабиндранату Тагору.

“Дорогой далекий друг, — писал он, — Я Вас не знаю, и вы меня не знаете. Очень хотелось бы познакомиться. Всего хорошего. Саша”.

Когда письмо принесли, Тагор предавался самосозерцанию. Так погрузился, хоть режь его. Жена толкала-толкала, письмо подсовывала — не видит. Он, правда, по русски читать не умел.

Так и не познакомились.

Д.-М.: «Рабиндранат Тагор возник в тексте, поскольку моя бабушка до революции увлекалась теософией. У нее в доме даже имелось русское издание его гимнов “Гитанджали” (“Приношение песен”) 1914 года, я ими зачитывалась, когда была маленькая».

В отличие от Пушкина, Лев Толстой в переписке с великим индусом находился, но не с Тагором, а с Ганди. Начало их общению положил борец за независимость Индии Таракнат Дас, который в 1908 году писал в Ясную Поляну в поисках поддержки против британского владычества. В ответ на его письма Толстой сочинил открытое «Письмо индусу» (июнь 1908). В 1910 году Ганди, которому тогда было 40 лет, напечатал это письмо по-английски в своем журнале Indian Opinion. С Толстым он переписывался по поводу разрешения на публикацию, а также по другим вопросам. Толстой написал Ганди два письма, которые сохранились и опубликованы, переписка оборвалась из-за смерти графа. В своей автобиографии Ганди пишет, что толстовская идея непротивления злу, изложенная в «Письме индусу» и в книге Толстого «Царство божие внутри вас», оказала на него значительное влияние.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 6 (стр. 16)

Лев Толстой очень любил детей. Бывало, привезет в кабриолете штук пять и всех гостей оделяет. И надо же — вечно Герцену не везло: то вшивый достанется, то кусачий. А попробуй поморщиться — схватит костыль и трах по башке!

Д.-М.: «Первую фразу придумала я. Как-то очень много в тот момент в квартире обитало наших с сестрой маленьких детей».

Любовь Льва Толстого к детям мифологизировалась — из-за школы в Ясной Поляне, из-за написанной им детской «Азбуки», сказок и проч. Ср.: «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений» (Лев Толстой, «Детство»).

В одной из версий самиздата: «привезет в кабриолете» заменено на «приведет в кабинет», а последняя фраза звучит как «А попробуй поморщиться — хватит костылем».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 7 (стр. 17)

Пушкин шел по Тверскому бульвару и встретил красивую даму. Подмигнул ей, а она как захохочет! “Не обманете, — говорит, — Николай Васильевич! Лучше отдайте три рубля, что давеча в бурима проиграли”.

Пушкин сразу догадался, в чем дело. “Не отдам, — говорит, — дура!” Показал язык и убежал.

Что потом Гоголю было!

Д.-М.: «Все происходило на Тверском бульваре, потому что там располагается Дом Герцена — здание Литературного института (булгаковский “Грибоедовский дом”). Для нас оно тогда было важным — там располагалась редакция журнала “Знамя”. Поэзией в нем заведовала Галина Корнилова, с которой мы дружили, нас познакомила Наталья Горбаневская. Там же работал молодой Лев Аннинский. Постоянно заходили поэты, Евтушенко, был Шаламов, велись интересные разговоры, была эдакая писательская атмосфера».

Ни Гоголь, ни А. С. Пушкин в особой любви к буриме не замечены, а вот Василий Львович Пушкин был их большим мастером, что Лев Толстой отдельно упоминает в «Войне и мире». (См., например: Первые русские буриме // Бердников Л. И. Русский Галантный век в лицах и сюжетах. Кн. II). В семье Доброхотовых-Майковых это также было одним из любимых развлечений. Добавим, что играть в буриме (написание стихов на заданные рифмы) на деньги как-то затруднительно.

Изменения, вносимые сомиздатчиками, иногда вызывают удивление. В одной из версий в этом анекдоте все восклицательные знаки заменены на точку или многоточия. Почему?…

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 8 (стр. 18)

Лев Толстой жил на площади Пушкина, а Герцен — у Никитских ворот. Обоим по литературным делам часто приходилось бывать на Тверском бульваре.

И уж если встретятся — беда: погонится и хоть раз, да врежет костылем по башке. А бывало и так, что впятером оттаскивали, а Герцена из фонтана водой в чувство приводили.

Вот почему Пушкин к Вяземскому-то в гости ходил, на окошке сидел. Так этот дом потом и назывался — дом Герцена.

Лев Толстой никогда не жил на Пушкинской площади (до 1931 года — Страстной), максимально близкий «толстовский» адрес — Английский клуб на Тверской улице, где он просто часто бывал. (См. Васькин А. А. Московские адреса Льва Толстого. К 200-летию Отечественной войны 1812 года. М., 2012; Родионов Н. Москва в жизни и творчестве Л. Н. Толстого. 1948). «Вранье» и то, что Герцен жил у Никитских ворот, — упомянутый выше Дом Герцена стоит на противоположном конце Тверского бульвара, именно у Пушкинской площади. Напомним, что Д.-М. родилась и выросла на Волхонке, и центр Москвы был для нее родным и отлично знакомым, т. е. географическая абсурдность является одним из нарочито используемых приемов, понимаемых, впрочем, лишь теми, кто помнит историю и географию Москвы.

Вяземский жил в небольшом особнячке в Вознесенском переулке, д. 9, стр. 4. Здание действительно находится вблизи Тверского бульвара, однако окнами на него не выходит. Пушкин живал здесь по несколько месяцев, читал на публике «Бориса Годунова» и проч. Позже в этом домике поселился Шаляпин.

Постоянство, с которым действие анекдотов все время возвращается к одной и той же локации — это тот же психологический закон, который породил три единства классицизма: правило драматургии, согласно которому все происходит в одно и то же время, в одном и том же месте и на один главный сюжет. Поэтому все писатели XIX века внезапно становятся современниками и совершают повторяющиеся действия.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 9 (стр. 19, 20)

Шел Пушкин по Тверскому бульвару и увидел Чернышевского. Подкрался и идет сзади. Мимоидущие литераторы кланяются Пушкину, а Чернышевский думает — ему. Радуется.

Достоевский прошел — поклонился, Помялович, Григоровский — поклон, Гоголь прошел — засмеялся так и ручкой сделал привет — тоже приятно. Тургенев — реверанс. Потом Пушкин ушел к Вяземскому чай пить. А тут навстречу Толстой — молодой еще был, без бороды, в эполетах. И не посмотрел даже. Чернышевский потом написал в дневнике:

“Все писатили хорошие, а Толстой хамм. Потомушто графф”.

Д.-М.: «“Мастера и Маргариту” мы, конечно, к тому времени знали, у Булгакова там сделана путаница между Панаевым и Скабичевским, так что давайте назовем переделанные фамилии писателей Николая Помяловского и Дмитрия Григоровича здесь скрытой цитатой. Роман Булгакова был в журнале, его нам дали, естественно, ненадолго. Читали вслух. У нас была свеча, отлитая в трехлитровой колбе, подарок Славы Лена, она изображала луну. Сидели в полумраке, Володя рисовал в уголке, мама вязала, дети внимали».

22 июля 1856 года Некрасов написал Л. Толстому: «Особенно мне досадно, что Вы так браните Чернышевского. Нельзя, чтоб все люди были созданы на нашу колодку». Это было ответом на письмо Толстого от 2 июля, где он писал про Чернышевского так: «…Теперь срам с этим клоповоняющим господином». (Подробнее см. Луначарский А. В. Чернышевский и Толстой (К юбилею Чернышевского) // Вечерняя Москва, 1928, № 166, 19 июля; Николаев М. П. Л. Н. Толстой и Н. Г. Чернышевский. Приок. кн. изд-во, 1978).

В самиздатовских перепечатках «ошибка» Помялович/Григоровский обычно оказывается исправленной. «Албанский» язык последней фразы бывает более литературным: «Все писатели хорошие, а Толстой хамм. Потому что графф».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 10 (стр. 21)

Гоголь читал драму Пушкина “Борис Годунов” и приговаривал: — “Ай да Пушкин! Действительно, сукин сын!”

Напомним источник этой фразы: «Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши, и кричал, ай да Пушкин! ай да сукин сын!» (Из письма А. С. Пушкина П. А. Вяземскому, 7 ноября 1825).

Между прочим, второе публичное чтение «Бориса Годунова» Пушкиным состоялось как раз в доме Вяземского 20 сентября 1826 года. (См. Богаевская К. Первые чтения «Бориса Годунова» // Наука и жизнь. 1972, № 10. С. 46–48).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 11 (стр. 22)

Достоевский пошел в гости к Гоголю. Позвонил. Ему открыли. “Что вы, — говорят, — Федор Михайлович, Николай Васильевич уж лет пятьдесят как умер”.

“Ну и что же, — подумал Достоевский, царство ему небесное, — я ведь тоже когда-нибудь умру”.

Как написано у Булгакова: «Протестую, — горячо воскликнул Бегемот. — Достоевский бессмертен!» («Мастер и Маргарита»).

Гоголь умер в 1852 году, а Достоевский спустя 29 лет после него в 1881 году, т. е. визит спустя пятьдесят лет нереален. Если помнить эти цифры, эпизод приобретает макабрическую потусторонность (как и прочие анекдоты про Достоевского в этом цикле). Любопытно, что в версии самиздата эти невозможные 50 лет бывают исправленными на реалистичные 15.

Еще это аллюзия, быть может, на эпизод из пушкинского «Гробовщика»: «— А приходили ко мне от покойницы Трюхиной? — Покойницы? Да разве она умерла? — Эка дура! Да не ты ли пособляла мне вчера улаживать ее похороны? — Что ты, батюшка, не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца, воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до сего часа, как уж к обедне отблаговестили. — Ой ли! — сказал обрадованный гробовщик. — Вестимо так, — отвечала работница. — Ну, коли так, давай скорее чаю да позови дочерей».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 12 (стр. 23)

У Лермонтова было много собак, а одна — лучше всех. Он хотел ее выучить всяким штукам и подарить Пушкину. Целый день, бывало, кричит: “Тубо! Пиль! Апорт!” Собака воет — ужас!

Раз выглянул в окно, а там вся компания — и Гоголь, и Толстой, и Достоевский, и Тургенев. Стоят, слушают. Подходит городовой. “Что, — спрашивает, — за шум из сей квартиры?” “А это, — они ему, — это, изволите видеть, Лермонтов собаку учит, хочет Пушкину подарить”.

Лермонтов расстроился и… (см. рис.)

Исторических подтверждений любви Лермонтова к собакам не найдено. Поскольку Лермонтов в цикле анекдотов выведен в амплуа комического военного, здесь также стоит вспомнить картину Павла Федотова «Анкор, еще анкор!», про офицера, от скуки дрессирующего пса. Об отношении же к собакам Пушкина, например, оставил сообщение его друг Соболевский, у которого поэт жил в Москве: «Вот где стояла кровать его, на которой подле него родила моя датская сука, с детьми которой он так нежно возился и нянчился впоследствии» (Вацуро В. Э. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985, Т. 2. С. 13).

«Тубо! Пиль! Апорт!» — обычный набор французских приказов для дрессировки собак. См., например, употребление у Лескова в «Очарованном страннике». Или, например, в журнале «Эпоха», издаваемом семейством покойного Достоевского, в рассказе, написанном от лица черного пуделя: «Я до того понял магическое значение слов: cherche, тубо, пиль, apporte, что не только обходился без арапника, но предупреждал уже движение ошейника и по одному скрипу блока догадывался, чего от меня хотели». (Милюков А. П. Посмертные записки одного скитальца // «Эпоха». Петербург, 1864. № 8. С. 48).

Поскольку анекдот заканчивался рисунком с разбегающимися писателями, в версии машинописного самиздата он тоже выбрасывался.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 13 (стр. 26)

Лев Толстой очень любил детей. Утром проснется, поймает какого-нибудь, и гладит по головке, пока не позовут завтракать.

Д.-М.: «А еще, когда мы начали ездить к друзьям в Переделкино, мне рассказали такую историю про Корнея Чуковского. К нему приводили в гости детей, он с ними долго играл, был ласков. Когда детей уводили, он кричал: “Зачем вы их привели? Я на них зря время потратил. Я детей не люблю! Я детьми ин-те-ре-су-юсь!”»

В самиздате «какого-нибудь» превращается в грамотную форму «кого-нибудь».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 14 (стр. 27)

Тургенев мало того, что от природы был робок, его еще Пушкин с Гоголем совсем затюкали. Проснется ночью и кричит: “Мама!” Особенно под старость.

Тургенева затюкали, конечно, не покойные коллеги, а именно мать, не зря писатель сделал ее прототипом злодейки-барыни в «Муму». Мать писателя скончалась в 1850 году, ее смерть предоставила ему финансовую и, главное, психологическую свободу.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 15 (стр. 28)

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, пришел к Пушкину и позвонил. Пушкин открыл ему и кричит: “Смотри-ка, Арина Родионовна, я пришел!”

Во взрослом возрасте Пушкин жил в Москве очень недолго, наездами: в доме Вяземского, в домике на Старом Арбате (после венчания, февраль — май 1831), у С. А. Соболевского на Собачьей площадке и в квартире П. В. Нащокина в Воротниковском переулке. Фактически «у себя», а не в гостях у друзей, Пушкин жил в Москве только в 1831 году.

Арина Родионовна умерла в 1828 году в Петербурге, в доме сестры Пушкина Ольги.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 16 (стр. 29, 30)

Лев Толстой очень любил детей. За обедом он им все сказки рассказывал, истории, с моралью для поучения. Бывало, все уже консоме с пашотом съели, профитроли, устриц, бланманже, пломбир — а он все первую ложку супа перед бородой держит, рассказывает. Мораль выведет — и хлоп ложкой об стол!

Д.-М.: «Такой список блюд был взят, наверно, из дореволюционного экземпляра “Подарка молодым хозяйкам” Елены Молоховец. Периодически он откуда-то всплывал в квартире, и над ним хохотали — по советским временам он звучал невероятно смешно».

Меню Льва Толстого давно интересует исследователей. Вегетарианцем он стал в 1890-х годах, его примеру последовали дочери Татьяна и Мария. С той поры стол в Ясной Поляне разделялся на две половины — для них и других членов семьи, а также гостей. (См. Поваренная книга Толстых // Сюткины О. и П. Русская и советская кухня в лицах. Непридуманная история. М., 2016; Толстая С. А. Кулинарная книга Софьи Андреевны Толстой. Обед для Льва. М., 2016).

В самиздате вторая фраза бывает сокращена: «…сказки рассказывал да поучения».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 17 (стр. 31)

Однажды Гоголь шел по Тверскому бульвару (в своем виде) и встретил Пушкина. “Здравствуй, Пушкин, — говорит, — что ты все стихи да стихи пишешь? Давай вместе прозу напишем”.

«Прозой только ……………………………………………………………………………… хорошо», — возразил Пушкин.

Д.-М.: «Вместо многоточия подразумевается, конечно, многоэтажный виртуозный мат».

Также эти отточия напоминают об аналогичным образом отмеченных авторских пропусках в «Евгении Онегине».

Коллаборация с Пушкиным приносила Гоголю большую пользу. Писатель Владимир Соллогуб вспоминал: «Пушкин познакомился с Гоголем и рассказал ему про случай, бывший в г. Устюжна Новгородской губернии — о каком-то проезжем господине, выдавшем себя за чиновника министерства и обобравшем всех городских жителей». Так появился «Ревизор». Из «Авторской исповеди» Гоголя также можно узнать, что Пушкин подсказал ему и сюжет «Мертвых душ».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 18 (стр. 33)

Лермонтов хотел у Пушкина жену увезти. На Кавказ. Все смотрел на нее из-за колонны, смотрел… Вдруг устыдился своих желаний. — Пушкин, — думает, — зеркало русской революции, а я — свинья. —

Пошел, встал перед ним на колени и говорит: — Пушкин, — говорит, — где твой кинжал? Вот грудь моя! —

Пушкин очень смеялся.

«Зеркало русской революции», конечно, на самом деле — Лев Толстой (Ленин В. И. «Лев Толстой, как зеркало русской революции». «Пролетарий» № 35, И (24) сентября 1908 г.).

«Где твой кинжал? Вот грудь моя», — говорит Дона Анна Дону Гуану в пушкинском «Каменном госте». Лермонтову же принадлежит стихотворение «Кинжал» («Люблю тебя, булатный мой кинжал…»).

Чужую жену украл не Лермонтов, а его секундант на дуэли с Мартыновым — князь Сергей Трубецкой, в 1851 году. Князя и его возлюбленную Лавинию Жадимировскую поймали в Тифлисе. В конце 1970-х этот материал ляжет в основу романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 19 (стр. 34, 35)

Лев Толстой и Ф. М. Достоевский поспорили, кто лучше роман напишет. Судить пригласили Тургенева. Толстой прибежал домой, заперся в кабинете и начал скорей писать роман — про детей, конечно (он их очень любил). А Достоевский сидит у себя и думает:

“Тургенев — человек робкий. Он сейчас сидит у себя и думает: “Достоевский — человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может”. Что же мне стараться? (это Достоевский думает). Напишу нарочно похуже, все равно денежки мои будут (на сто рублей спорили)”.

А Тургенев в это время сидит у себя и думает:

“Достоевский — человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может. С другой стороны, Толстой — граф. Тоже лучше не связываться. Ну их совсем!”

И в ту же ночь потихоньку уехал в Баден-Баден.

Конкурс «Кто лучше напишет роман» напоминает пушкинский же анекдот, как Сумароков и Барков соревновались в написании оды.

Тургенев имел среди современников репутацию труса, поскольку в 1838 году, в 20-летнем возрасте повел себя малодушно во время аварии на пароходе «Николай I», следовавшем в Германию, во время которой погибло 8 человек. Впав в панику, юный Тургенев молился, подкупал матросов, отталкивал женщин и детей. Эпизод этот не отпускал его до старости — очерк «Пожар на море», где он описывает свою версию случившегося, Тургенев продиктовал Полине Виардо за несколько недель до смерти. Достоевский же спародировал эту историю в «Бесах», где пародией на Тургенева является Кармазинов.

Д. М.: «Тургенев у нас начал постоянно уезжать именно в Баден-Баден, просто потому что это звучало смешно».

В Баден-Баден настоящий Тургенев переехал на постоянное жительство в 1863 году, вслед за Полиной Виардо, которая привезла туда лечиться мужа. Писатель прожил там семь лет и потом был вынужден уехать из-за франко-прусской войны, поскольку семья Виардо больше не могла там оставаться.

Кроме Тургенева, в Баден-Бадене жили очень многие русские, в том числе Жуковский (там и умер), Гоголь, Вяземский (тоже там умер), Достоевский (написавший там «Игрока»), Лев Толстой, Гончаров.

Персонажи боятся, что Достоевский может кого-нибудь зарезать, во-первых, потому что он действительно был достаточно нервным; во-вторых — он единственный судимый из сквозных персонажей анекдотов, пусть и по политической статье. Кроме того, его знаменитые книги посвящены именно убийствам, в особенности «Преступление и наказание», которое историки детективного жанра записывают в первые и эталонные его образцы.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 20 (стр. 37)

Лев Толстой очень любил детей, и все ему мало было. Приведут полную комнату, шагу ступить негде — а он все кричит: еще! еще!

Любопытно, что лже-автор анекдотов Даниил Хармс детей не любил, причем осознанно («Я всегда ухожу оттудова, где есть дети» и др.). Его вдова рассказывала Глоцеру: «Всю жизнь он не мог терпеть детей. Просто не выносил их. Для него они были — тьфу, дрянь какая-то. Его нелюбовь к детям доходила до ненависти. (…) Но вот парадокс: ненавидя их, он имел у них сумасшедший успех» (Глоцер В. Марина Дурново. Мой муж Даниил Хармс. М., 2015. С. 60). Причем эта ненависть Хармса к детям даже становится предметом отдельного изучения исследователей (см. Злобина А. Случай Хармса, или Оптический обман // Новый Мир, № 2, 1999).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 21 (стр. 38)

Однажды Пушкин решил испугать Тургенева и спрятался на Тверском бульваре под лавкой. А Гоголь тоже решил в этот день испугать Тургенева, переоделся Пушкиным и спрятался под другой лавкой.

Тут Тургенев идет. Как они оба выскочат!

Гоголь в Москве действительно постоянно ходил по Тверскому бульвару: он жил в усадьбе Талызиных-Толстых на Никитском бульваре (сейчас там его музей), продолжением которого является Тверской бульвар.

Скамейки на Тверском бульваре, напротив литературной «мекки» раннего советского периода — Дома Герцена, были предметом особенным. См., например, воспоминания поэта Николая Корнеевича Чуковского, который посвящает одной такой лавке большой эпизод: «Днем на бульварной скамейке я пообедал — сгущенным молоком с хлебом. (…) Я присел на скамейку на Тверском бульваре и провел на ней всю ночь. (…) Проснулся я, когда солнце плыло уже высоко над крышами, почувствовав, что кто-то пристально смотрит мне в лицо. Я открыл глаза. Надо мной стоял Осип Эмильевич Мандельштам, тревожно и внимательно разглядывая меня». (Чуковский Н. К. Литературные воспоминания. М., 2017. С. 290–291). Николай Чуковский, кстати, был близок с группой «Серапионовы братья», с которой дружила бабушка Д.-М. Валентина Герн (подробней о ней см. стр. 262). Или вот Николай Оцуп вспоминает: «Гасили огни в кафе, мы с Есениным вышли на Тверской бульвар, выбрали скамейку, свободную от влюбленных, сели и продолжали разговор, начатый в кафе» (Шубникова-Гусева Н. И. Русское зарубежье о Сергее Есенине: воспоминания, эссе, очерки, рецензии, статьи. М., 2007. С. 176). Во времена написания анекдотов, 1970-е, насыщенность Тверского бульвара писателями тоже оставалась высокой.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 22 (стр. 39)

Однажды Пушкин стрелялся с Гоголем. Пушкин говорит:

— Стреляй первый ты.

— Как ты? Нет, я!

— Ах, я? Нет, ты!

Так и не стали стреляться.

Дуэли Пушкин явно любил: всего пушкинисты насчитывают не менее 20 вызовов, состоялись четыре, включая трагическую последнюю — прочие кончились примирениями. В числе его реальных противников был Кюхельбекер (пистолеты оказались заряженными клюквой), в числе несостоявшихся — Модест Корф, Толстой-Американец, Владимир Соллогуб (См. Ходасевич В. Ф. «Дуэльные истории» // Пушкин в эмиграции. М., 1997).

А вот Гоголь в дуэлях не участвовал. Впрочем, еще во время учебы в гимназии, когда его товарищ Константин Базили отказался участвовать в спектакле, Гоголь сделал вид, что вышел из себя и вызвал его на дуэль. И подал театральные пистолеты без курков. Все кончилось смехом и примирением. (Вересаев В. В. Гоголь в жизни. Ч. 1. М., 2018. С. 52).

В версии самиздата «ты» и «я» в репликах бывают поменяны местами.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 23 (стр. 40)

Лев Толстой очень любил детей, а взрослых терпеть не мог, особенно Герцена. Как увидит, так и бросается с костылем, и все в глаз норовит в глаз. А тот делает вид, что ничего не замечает. Говорит: “Oh, Толстой, oh!”

Герцен и Толстой были знакомы и состояли в переписке. Познакомились в Лондоне в 1860-х годах. Записаны воспоминания Толстого о знакомстве: «Сначала Л. Н. хотел просто посетить Герцена, как русский. Но его не приняли. Тогда он послал наверх свою карточку. Через некоторое время послышались быстрые шаги, и по лестнице, как мяч, слетел Герцен. (…) Он сейчас же, — это я хорошо помню, — повел меня почему-то не к себе, а в какой-то соседний ресторан сомнительного свойства. Помню, меня это даже несколько покоробило. (…) К нам тут же подошли польские деятели, с которыми Герцен возился тогда. Он познакомил меня с ними. Но потом, вероятно, сожалел, потому что сказал мне, когда мы остались вдвоем: “Сейчас видна русская бестактность: разве можно было так говорить при поляках?”» (Сергеенко П. Герцен и Толстой. Русское слово, 1908, 25 декабря (7 января 1909), N. 299). Советская историография, наоборот, подчеркивала их уважительное отношение друг к другу.

В самиздате латиница утратилась за отсутствием буквы «h» на печатных машинках: иногда писали «о!», иногда «ох!».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 24 (стр. 41)

Пушкин сидит у себя и думает:

“Я гений — ладно. Гоголь тоже гений. Но ведь и Толстой гений, и Достоевский, царство ему небесное, гений! Когда же это кончится?”

Тут все и кончилось.

В 1835 году Гоголь писал о Пушкине: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русской человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русской язык, русской характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла» («Несколько слов о Пушкине»).

Также см.: Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении… М., 2001.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 25 (стр. 42)

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Майкову. Майков усадил его в кресло и угощает пустым чаем. “Поверите ли, — говорит, — Александр Сергеевич, куска сахару в доме нет. Давеча Гоголь приходил и весь сахар съел”.

Гоголь ничего ему не сказал.

Д.-М.: «Поэта Майкова мы вставили в анекдоты просто потому, что он наш частичный однофамилец. Но не предок» (подробней крайне интересную историю о ее предках см. на стр. 252).

Городничий в «Ревизоре» напоминает, что «казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар». Гиляровский в «Людях театра» свидетельствует, что эта реплика стала присказкой у актеров казенных театров, которым запрещали играть на стороне, в частных театрах.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 26 (стр. 43, 44)

Лермонтов был влюблен в Наталью Николаевну Пушкину, но ни разу с ней не разговаривал. Однажды он вывел своих собак погулять на Тверской бульвар. Ну, они, натурально, визжат, кусают его, всего испачкали. А тут — она навстречу, с сестрой Александриной. “Посмотри, — говорит, — машер, охота некоторым жизнь себе осложнять! Лучше уж детей держать побольше!”

Лермонтов аж плюнул про себя. “Ну и дура, — думает, — мне такую даром не надо!” С тех пор и не мечтал больше увезти ее на Кавказ.

Наталья Пушкина предстает «смутным объектом желаний» Лермонтова в рамках широкой низовой традиции приписывания ей разнообразных поклонников или даже любовников. Кроме того, Лермонтов был офицером (и в анекдотах это его главное амплуа), а император Николай I ухаживал за Натальей Пушкиной, по выражению ее мужа, «как офицеришка».

С Пушкиным Лермонтов увидеться не успел, а вот с его вдовой познакомился позже, на карамзинских вечерах. По воспоминаниям ее дочери А. П. Араповой, он всегда избегал ее, был холоден, явно виня ее за гибель мужа. Вдова же хотела поблагодарить его за стихотворение «Смерть поэта». Раскрылся он ей и тепло поговорил только в последний вечер накануне своего отъезда на Кавказ, где ему суждено было погибнуть. (См. Мануйлов В. А. Назарова Л. Н. Лермонтов в Петербурге. Лениздат, 1984. С. 206).

Детей у Натальи Николаевны родилось много: от первого брака 4, от второго — 3. Кроме того, в доме супругов Ланских жили родственники и воспитанники, о которых она заботилась, как о родных.

В версии самиздата непонятное слово «машер» (ma chère, фр. — «моя дорогая») бывает исключенным.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 27 (стр. 45)

Однажды Гоголю подарили канделябр. Он сразу нацепил на него бакенбарды и стал дразниться. “Эх ты, — говорит, — лира недоделанная!”

Д.-М.: «Бакенбарды тут подразумеваются пушкинские. Наверно, Пятницкий имел в виду, что Гоголь завидовал Пушкину».

Обратите внимание на аллитерацию «бакенбарды — канделябры».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 28 (стр. 46)

Тургенев хотел быть храбрым, как Лермонтов, и пошел покупать саблю. Пушкин проходил мимо магазина и увидел его в окно. Взял и закричал нарочно: “Смотри-ка, Гоголь (а никакого Гоголя с ним вовсе и не было), смотри-ка, Тургенев саблю покупает! Давай мы с тобой ружье купим!”

Тургенев испугался и в ту же ночь уехал в Баден-Баден.

Существует мемуарная запись о взаимоотношениях Тургенева с саблями: внук казахского хана, офицер и этнограф Чокан Валиханов (1835–1865) рассказывал друзьям, что «однажды, когда он изображал “гром и молнию Невского проспекта” (…), т. е. когда шел по Невскому, отпустив на длинном ремне саблю, Тургенев удостоил его своим вниманием и наступил ему на саблю». Друг Валиханова, пересказавший с его слов эту историю, впрочем, добавляет, что, наверное, она выдумана (Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в 5 томах. Главная ред. Казахской сов. энциклопедии, 1985. Т. 5. С. 363).

В версии самиздата постоянно исчезает особенная разговорная интонация анекдотов, идет упрощение речи. Например, фраза в скобках звучит как «а никакого Гоголя с ним не было».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 29 (стр. 47)

У Вяземского была квартира окнами на Тверской бульвар. Пушкин очень любил ходить к нему в гости. Придет — и сразу прыг на подоконник, свесится из окна и смотрит. Чай ему тоже туда, на окно, подавали. Иной раз там и заночует. Ему даже матрас купили специальный, только он его не признавал. “К чему, — говорит, — такие роскоши!” — и спихнет матрас с подоконника. А потом всю ночь вертится, спать не дает.

Д.-М.: «Широкий подоконник, с которого удобно смотреть на Тверской бульвар — не от подлинного домика Вяземского, а от того же Дома Герцена, флигель справа, большие окна на первом и втором этаже, все как на ладони».

О проживании Пушкина у Вяземского даже есть советские стихи: «…Здесь когда-то Пушкин жил, / Пушкин с Вяземским дружил, / Горевал, лежал в постели, / Говорил, что он простыл…» (Геннадий Шпаликов, «Я шагаю по Москве», 1963).

Тема любви к чаепитию (впрочем, как и любви к шампанскому) постоянно встречается в творчестве Пушкина, как примета русского быта. (Этой теме была посвящена выставка «Бег времени. Время пить чай». Выставка-путешествие из XXI века в XIX. 2016 год. Музей-заповедник А. С. Пушкина «Михайловское»).

Про матрас, правда, чужой, Тынянов пишет в «Пушкине»: однокашник Пушкина по царскосельскому лицею Вольховский каждую ночь снимает матрас с кровати и спит на голых досках, чтобы закаляться в подражание Суворову.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 30 (стр. 48, 49)

Однажды Ф. М. Достоевский, царство ему небесное, поймал на улице кота.

Ему было надо живого кота для романа. Бедное животное пищало, визжало, хрипело и закатывало глаза, потом притворилось мёртвым; тут он его отпустил. Обманщик укусил бедного в свою очередь писателя за ногу и скрылся. Так остался невоплощённым лучший роман Фёдора Михайловича, царство ему небесное, “Бедные животные”. Про котов.

Собственных котов у Достоевского никогда не было, однако он с большим вниманием наблюдал за ними и использовал их образы в творчестве. (См. подробное исследование о котах в его творчестве: Сараскина Л. И. Пушистые и когтистые компаньоны человека у Достоевского. // Достоевский и современность. Материалы XXVI Международных Старорусских чтений 2011. Великий Новгород, 2012. С. 325–341). «Бедные животные» — разумеется, отсылка к первому напечатанному произведению писателя «Бедные люди».

Д.-М.: «На страницах 48–49 почерк Пятницкого (на остальных — мой)».

В самиздате восстанавливают порядок слов: «укусил, в свою очередь, бедного писателя», не ощущая, что это тоже сатирический прием.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 31 (стр. 51)

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, сверху нацепил маску и, поехал на бал-маскарад. Там к нему подпорхнула прелестная дама, одетая баядерой, и сунула ему записочку: “Je vous aime”. Гоголь читает и думает: “Если это мне как Гоголю — что, спрашивается, я должен делать? Если же это мне как Пушкину — как человек порядочный, не могу воспользоваться. А что, если это всего лишь шутка юного создания, избалованного всеобщим поклонением? А, ну ее!” И бросил записку в помойку.

Баядера, баядерка (от португ. bailadeira — «танцовщица») — европейское название индийских танцовщиц. В пушкинское время такие восточные наряды на маскарадах были модны; к их числу относится Лалла-Рук — образ будущей императрицы Александры Федоровны 1821 года, который Пушкин тоже воспевал. Слово вообще было в ходу в поэзии романтизма, позже появилась «Баядера» Имре Кальмана, которую Д.-М. тоже называет как источник.

Самая ранняя известная попытка вывести Пушкина в беллетристике именно как персонажа — рассказ «Маскарад», напечатанный под псевдонимом «Неверин» в 1839 году в «Библиотеке для чтения». В нем персонаж по имени «Александр Сергеевич П-н» общается с красивой замаскированной дамой, которая называет его Алеко и просит от него услуг для своего мужа. (Кунин В. В. России первая любовь: повести и рассказы о Пушкине. Книга, 1983. С. 222).

В версии самиздата французское выражение («Я вас люблю») выкидывают целиком.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 32 (стр. 52)

Однажды у Достоевского засорилась ноздря. Стал продувать — лопнула перепонка в ухе. Заткнул пробкой — оказалась велика, череп треснул. Связал веревочкой — смотрит, рот не открывается. Тут он проснулся в недоумении, царство ему небесное.

История вдохновлена созданием масок писателей из папье-маше, которыми авторы занимались всей семьей (подробней см. стр. 61). См. также в «Братьях Карамазовых»: «Приедешь в Париж, он осмотрит нос: я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить, потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специальность, а поезжайте после меня в Вену, там вам особый специалист левую ноздрю долечит».

Здесь почему-то хочется напомнить легенду о том, как в 1931 году при перенесении праха Гоголя из Даниловского монастыря на Новодевичье кладбище выяснилось, что его черепа в гробе нет. По слухам, его украли во время реставрации могилы в 1909 году, однако, скорей всего, останки просто переместились из-за подвижек почвы. (См. Лидин В. Г. Перенесение праха Гоголя // Российский архив: (История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.) М., 1991. Вып.1. С. 243–246; также Ястржембский Д. А., Шокарев С. Ю. Тайна головы Гоголя // Гоголь в Москве. М., 2011. С. 293–310). Из-за переноса этого захоронения уже Булгаков смог «переодеться» Гоголем: брошенный надгробный камень с могилы Гоголя увидела вдова Булгакова и добилась его установки на могиле мужа.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 33 (стр. 53)

Лев Толстой очень любил детей и писал про них стихи. Стихи эти списывал в отдельную тетрадку. Однажды после чаю подает эту тетрадку жене: “Гляньте, Софи — правда, лучше Пушкина?” — а сам сзади костыль держит. Она прочитала и говорит: “Нет, Левушка — гораздо хуже. А чье это?” Тут он ее костылем по башке — трах! С тех пор во всем полагался на ее литературный вкус.

Несколько стихотворений Льва Толстого сохранились. Например, стихи-сказка «Дурень» (1875), начинающиеся строками: «Задумал дурень / На Русь гуляти, / Людей видати, / Себя казати» (Толстой Л. Н. Азбука графа Л. Н. Толстого. СПб, 1872. С. 99). Еще есть «Песня про сражение на р. Черной 4 августа 1855 г.»: «Как четвертого числа / Нас нелегкая несла / Горы отбирать. / Барон Вревский генерал / К Горчакову приставал, / Когда подшофе… и т. д.». (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений в 90 т. М., 1935. Т. 4. С. 307–308). Любопытно, что «Казаков» он сначала задумывал как поэму, но потом передумал (к счастью).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 34 (стр. 54)

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Вяземскому. Выглянул случайно в окно и видит — Толстой Герцена костылем лупит, а кругом детишки стоят, смеются. Он пожалел Герцена и заплакал.

Тогда Вяземский понял, что перед ним не Пушкин

Гоголь в массовой памяти отличается слезливостью. Благодаря ему возникло выражение «невидимые миру слезы» (исходно «видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы», «Мертвые души», т. I, гл. 7). Вот и Луначарский пишет: «О чем же плакал Гоголь? Он плакал об извращении человека, о превращении человека в урода породы человеческой, общества человеческого — в сложную комбинацию целых серий разнообразных уродливых масок». (Луначарский А. В. Что вечно в Гоголе. «Правда», 1927, № 52, 4 марта).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 35 (стр. 56, 57)

Однажды Гоголь написал роман. Сатирический. Про одного хорошего человека, попавшего в лагерь на Колыму. Начальника лагеря зовут Николай Павлович (намек на царя). И вот он с помощью уголовников травит этого хорошего человека и доводит его до смерти. Гоголь назвал роман “Герой нашего времени”. Подписался: “Пушкин”. И отнес Тургеневу, чтобы напечатать в журнале.

Тургенев был человек робкий. Он прочел роман и покрылся холодным потом. Решил скорее все отредактировать. И отредактировал.

Место действия он перенес на Кавказ. Заключенного заменил офицером. Вместо уголовников у него стали красивые девушки, и не они обижают героя, а он их. Николая Павловича он переименовал в Максим Максимыча. Зачеркнул “Пушкин”, написал “Лермонтов”. Поскорее отправил рукопись в редакцию, отер холодный пот и лег спать.

Вдруг посреди сладкого сна его пронзила кошмарная мысль. Название! Название-то он не изменил! Тут же, почти не одеваясь, он уехал в Баден-Баден.

Д.-М.: «Примерно так мы представляли работу издательств…» (напомним, что оба соавтора работали журнальными и книжными иллюстраторами).

Тургенев в данном анекдоте выступает в роли издателя журнала, чем он не был знаменит (в отличие от Некрасова с «Современником» и Герцена с «Колоколом»). Зато в 1856 году Тургенев в качестве редактора подготовил сборник Фета, на что поэт потом горько жаловался. Фет не мог сопротивляться нажиму Тургенева, и поэтому, по его словам, «издание из-под редакции Тургенева вышло настолько же очищенным, насколько и изувеченным». Впрочем, без правки Тургенева строка «Шопот, робкое дыханье» звучала как «Шепот сердца, уст дыханье». Тургенев же свою редактуру ценил высоко, говоря, что «(я) Фету вычистил штаны…». (См. Ранчин А. Еще раз о тургеневской редактуре стихотворений Фета. Несколько полемических замечаний. Вопросы литературы. 2009. № 1. С. 208–220). Редактировал он и стихи Тютчева, и за эти исправления литературоведы его тоже очень критикуют (Благой Д. Д. Тургенев — редактор Тютчева // Тургенев и его время. М.; Пг., 1923).

«Герой нашего времени» публиковался по частям, три из них были напечатаны в трех номерах «Отечественных записок» 1839–1849 годов. В тот период издателем журнала был Андрей Краевский.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 36 (стр. 58)

Лермонтов любил собак. Еще он любил Наталью Николаевну Пушкину. Только больше всего он любил самого Пушкина. Читал его стихи и всегда плакал. Поплачет, а потом вытащит саблю и давай рубить подушки! Тут и любимая собака не попадайся под руку — штук сорок так-то зарубил!

А Пушкин ни от каких стихов не плакал. Ни за что.

Пушкин сказал Погодину: «Я не плакал с тех пор, как сам сочиняю», — заплакав по прочтении двух действий погодинской трагедии «Марфа-Посадница». По крайней мере, Погодин так записал в своем дневнике за 14 мая 1830 года. Еще Погодин отметил, что Пушкин от восторга целовал и жал ему руку. «Такая похвала чуть-чуть доставляет мне удовольствие», — скромно добавляет Погодин в конце записи (А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1982. Т. 2. С. 29).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 37 (стр. 60)

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, сверху нацепил львиную шкуру и поехал в маскарад. Ф. М. Достоевский, царство ему небесное, увидел его и кричит: “Спорим — это Лев Толстой! Спорим — это Лев Толстой!”

Ср. с эпиграммой Пушкина Ex Ungue Leonem: «…Он по когтям узнал меня в минуту…»

Пушкин маскарады любил, но какие костюмы он на них надевал — неизвестно; в одной мемуарной записи упоминается домино и маска. Также Пушкин сочинял стихи для маскарадов, например, «Циклоп», написанный для Е. Ф. Тизенгаузен, выступавшей в костюме циклопа на маскараде в Аничковом дворце 4 января 1830 года, когда все участники должны были выступить со стихотворным приветствием императорской чете. (Лямина Е. Э., Самовер Н. В. Поэт на балу. Три маскарадных стихотворения 1830 года // Лотмановский сборник. Вып. 3. ОГИ, 2004. С. 141–176).

Гоголь в России великосветские маскарады, видимо, никогда не посещал, зато бывал на карнавалах в Италии, которые имели характер всеобщего празднования: «Теперь время карнавала: Рим гуляет напропало. Удивительное явление в Италии карнавал, а особенно в Риме, — все, что ни есть, все на улице, все в масках. У которого же нет никакой возможности нарядиться, тот выворотит тулуп или вымажет рожу сажею. (…) Слуги, кучера — все в маскарадном платье. В других местах один только народ кутит и маскируется. Здесь все мешается вместе. Вольность удивительная, от которой бы ты, верно, пришел в восторг. Можешь говорить и давать цветы решительно какой угодно. Даже можешь забраться в коляску и усесться между ними. Коляски все едут шагом» (Из письма А. С. Данилевскому 2 февраля 1838 г.).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 38 (стр. 61)

Гоголь только под конец жизни о душе задумался, а смолоду у него вовсе совести не было. Однажды невесту в карты проиграл. И не отдал.

Гоголь никогда не был женат или помолвлен. Считается, что он был сильно влюблен в Екатерину Михайловну Хомякову, жену философа и сестру Языкова. Ее ранняя смерть стала для него сильным ударом, он умер спустя месяц.

Не имел Гоголь, в отличие от многих коллег, проблем с азартными играми. В молодости он играл в бостон, если дома не хватало партнера, однако, как вспоминала его мать, «он никогда не любил карт, а впоследствии времени и в руки их не брал». (Вересаев В. В. Гоголь в жизни. Ч. 1. М., 2018. С. 49). Иногда лишь играл на бильярде, но плохо (по свидетельству С. Т. Аксакова).

Проигрыш невесты (жены) в карты — см. «Тамбовская казначейша» Лермонтова. Реальная история с проигрышем М. Г. Голицыной (1772–1865) ее первым мужем А. Н. Голицыным второму Л. К. Разумовскому произошла около 1799–1802 года.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 39 (стр. 62)

Однажды Чернышевский видел из окна своей мансарды, как Лермонтов вскочил на коня и крикнул: — “В Пассаж!” — “Ну и что же, — подумал Чернышевский, — Вот, Бог даст, революция будет, тогда и я так-то крикну!” И стал репетировать перед зеркалом, повторяя на разные манеры: — “В ПАССАЖ! — В Пассаж! — В пасСАЖ!!! — в ПаССССажжжж… в па…ССаАаАа!!! Ж!!! — — — ВВввввВПассажвпассажвпассажвпассажвпассажжжжЖЖ!

Д.-М.: «Роман Чернышевского “Что делать?” тут процитирован, потому что я его жутко любила».

В этом романе Рахметов и неназванная по имени вдова («дама в трауре») влюбляются друг в друга, однако не могут быть вместе, поскольку ему сначала надо сделать революцию. Последний эпизод романа начинается строкой: «— В Пассаж! — сказала дама в трауре, только теперь она была уже не в трауре: яркое розовое платье, розовая шляпа, белая мантилья, в руке букет». Из цвета наряда следует, что она счастлива в любви, т. е. революция уже свершилась.

Пассаж (Невский проспект, 48) — знаменитый магазин в Петербурге, ставший своего рода символом города. Достоевский написал про него рассказ «Крокодил» — о заживо проглоченном в Пассаже чиновнике (возможно, сатира на Чернышевского).

В версии самиздата «Пассаж» иногда пишется с маленькой буквы, таким образом, становится непонятным, что речь идет о конкретном месте. И, разумеется, исчезает вся роскошь последнего абзаца, который может сократиться до 3–4 повторов.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 40 (стр. 63)

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Державину, Гавриле Романычу. Старик, уверенный, что перед ним и впрямь Пушкин, сходя в гроб, благословил его.

Напоминаем строки «Старик Державин нас заметил / И, в гроб сходя, благословил» («Евгений Онегин», 8, II). Реальный эпизод присутствия Державина на экзамене в Царском Селе (8 января 1815), известный по мемуарам, также подробно описан в «Пушкине» Тынянова и изображен на картине Ильи Репина.

Державин умер в 1816 году — маленький Гоголь, родившийся в 1809 году, тогда жил в родном доме в Миргородском уезде.

В версии самиздата отчество Державина исправляют на «грамотный» манер.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 41 (стр. 64, 65)

Счастливо избежав однажды встречи со Львом Толстым, идет Герцен по Тверскому бульвару и думает: — “Все же жизнь иногда прекрасна”. Тут ему под ноги — огромный черный котище — и враз сбивает с ног! Только встал, отрясает с себя прах — налетает свора черных собак, бегущая за этим котом, и вновь повергает на землю. Вновь поднялся будущий издатель “Колокола” — и видит: навстречу на вороном коне гарцует сам владелец собак, поручик Лермонтов. “Конец, — мыслит автор “Былого и дум”, — сейчас они разбегутся, — и…” Ничуть не бывало. Сдержанный привычной рукой, конь строевым шагом проходит мимо, и только, почти уже по миновании Герцена, размахивается хвостом и — хлясь по морде! Очки, натурально, летят в кусты. “Ну это еще полбеды”, — думает бывший автор “Сороки-Воровки”, отыскивает очки, водружает себе на нос — и что видит посреди куста? Ехидно улыбающееся лицо Льва Толстого! Но Толстой ведь не изверг был. “Проходи, — говорит, — проходи, бедолага”, — и погладил по головке.

Еще немного про взаимоотношения Герцена и Толстого: самым ранним свидетельством отношения Толстого к Герцену является воспоминание Г. П. Данилевского о конце 1850-х годов. «Граф Л. Н. Толстой, как теперь помню, вошел тогда в гостиную хозяйки дома во время чтения вслух нового произведения Герцена. Тихо став за креслом чтеца и дождавшись конца чтения, он сперва мягко и сдержанно, а потом с такой горячностью и смелостью напал на Герцена и на общее тогдашнее увлечение его сочинениями, и говорил с такой искренностью и доказательностью, что в этом семействе впоследствии я уже не встречал изданий Герцена». (Гусев Н. Герцен и Толстой // Литературное наследство. Т. 41–42. М., 1941. С. 505).

На всех хрестоматийных портретах Герцен изображен без очков или пенсне. Главными очкариками русской литературы являются П. А. Вяземский, А. С. Грибоедов, А. П. Чехов. (См. выставку «А еще в очках!», Государственный музей А. С. Пушкина, 2016).

В анекдоте также пародируется канцелярийская манера избегать повторов фамилии, заменяя ее различными синонимами.

В версии самиздата «почти уже по миновании Герцена» бывает исправлено на «и только уж миновав Герцена».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 42 (стр. 67)

Ф. М. Достоевский, царство ему небесное, тоже очень любил собак, но был болезненно самолюбив и это скрывал (насчет собак), чтобы никто не мог сказать, что он подражает Лермонтову.

Про него и так уже много чего говорили.

Отдельной публикации, посвященной собакам в творчестве Достоевского (в отличие от котов), обнаружить не удалось, хотя тема, безусловно, обширная. В энциклопедии «Достоевский» (М., 2008. С. 166) собственная словарная статья, например, посвящена Белке — собаке, которая жила при остроге и стала другом писателю во время его заключения (подробно описано в «Записках из мертвого дома»).

Среди «разговоров» о Достоевском было обвинение его в педофилии. Например, его биограф Николай Страхов через несколько лет после смерти писателя, 28 ноября 1883 г., послал письмо Льву Толстому, в котором обличал Достоевского и в числе его грехов назвал растление девочки в бане. По словам Страхова, поведал ему об этом Павел Висковатов. Письмо было опубликовано только в 1913 году, и вслед за этим вдова Достоевского выступила в прессе с резкой критикой этого слуха. Другим источником распространения истории был Иван Тургенев, которому Достоевский рассказал эту историю сам, а потом признался, что разыграл его (см. Андрианова И. С. «Клеветы Страхова», или Протест вдовы и племянника Достоевского // Неизвестный Достоевский. 2015. № 3; и др.).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 43 (стр. 68, 69)

Однажды Ф. М. Достоевскому, царство ему небесное, исполнилось 150 лет. Он очень обрадовался и устроил день рождения. Пришли к нему все писатели, только почему-то наголо обритые, как сговорились. У одного Гоголя усы нарисованы.

Ну, хорошо. Выпили, закусили, поздравили новорожденного, царство ему небесное. Сели играть в винт. Сдал Лев Толстой — у каждого по пять тузов! Что за черт! Так не бывает! Сдай-ка, брат Пушкин, лучше ты. — Я? — говорит, — пожалуйста сдам! И сдал. Всем по шесть тузов и по две пиковых дамы. Ну и дела! Сдай-ка ты, брат Гоголь! Гоголь сдал… Ну, и знаете… Даже нехорошо сказать. Так как-то получилось… Нет, право слово, лучше не надо!

Д.-М.: «В 1971 году праздновался 150-летний юбилей Достоевского, об этом постоянно говорили — это раздражало. История была сочинена конкретно в день рождения писателя».

Мистическая игра в карты — известный фольклорный мотив. «Мертвецы подошли к Ивану и в один голос крикнули: “Довольно тебе читать, давай лучше с нами в карты играть!” Иван поднял голову, посмотрел на них и сказал: “Почему же и не поиграть”». (Сказки, записанные в станице Наурской // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. 1893, Вып. 15, отдел 2. С. 152).

Финансовые проблемы Пушкина, Льва Толстого и Достоевского из-за азартных игр хорошо известны. Гоголь карты не любил, зато он автор комедии «Игроки» про карточных шулеров. «Пять тузов» — обозначение шулерства. У Пушкина, правда, выходят пиковые дамы (причем две), но только потому, что он — автор одноименного произведения. В анекдоте не упомянут Некрасов, который выигрывал так часто, что его подозревали в шулерстве (на выигранные деньги он жил и даже издавал журнал).

Д.-М.: «Одно время мы увлекались спиритизмом, крутили блюдечко. Володька был, конечно, медиум. Все мы делали не так, и круг нарисовали неправильно, и ничего вразумительного не получалось, кроме одного раза: дух Есенина на вопрос Володьки отчетливо ответил: в гроб вгонит вас водка». Она же вспоминает о дне, когда анекдот был сочинен: «В тот день было какое-то торжественное литературное заседание, и мы договорились встретиться с Ириной Бенционовной Роднянской, она ехала к Ренате Гальцевой (они уже тогда, наверно, участвовали в «Философской энциклопедии»). С Ренатой я до того не была знакома. По дороге они все шумно спорили… тогда определилось у нас направление «почвенников», «деревенщиков». Блокнот мы взяли с собой, Роднянская очень восхищалась и радовалась. Вот она и подсунула книжку Ренате. Кажется, Рената оскорбилась. Вернула Ире книжку со словами: “я прочла” ледяным голосом».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 44 (стр. 70)

Пушкин часто бывал в гостях у Вяземского, подолгу сидел на окне, все видел и все знал. Он знал, что Лермонтов любит его жену. Поэтому считал не вполне уместным передать ему лиру. Думал Тютчеву послать за границу — не пропустили: сказали: не подлежит — имеет художественную ценность. А Некрасов ему как человек не нравился.

Вздохнул и оставил лиру у себя.

Эстафета у русских писателей все-таки случилась, но в иной форме. В 1824 году Елизавета Воронцова подарила Пушкину перстень-талисман при отъезде его из южной ссылки («Храни меня, мой талисман» и проч. стихотворения). С руки мертвого Пушкина этот перстень снял Жуковский. После кончины Жуковского в 1852 году перстень остался в его семье, но в 1870-х годах его сын, художник Павел Жуковский, передал кольцо Тургеневу. Тургенев писал: «После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому… Когда настанет и “его час”, гр. Толстой передал бы мой перстень по своему выбору достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями». Однако Полина Виардо, распоряжавшаяся имуществом покойного Тургенева, передала кольцо в 1887 году Пушкинскому музею в Лицее. В марте 1917 года, вскоре после Февральской революции, перстень был украден из музея. Впрочем, перстней Пушкина было несколько, и существует некоторая неясность насчет того, который именно украли (см. Березин В. Русская орнитология // «Текст и традиция», № 6. — СПб.: Институт русской литературы (Пушкинский дом), Росток, 2018. С. 326–355).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 45 (стр. 71)

Однажды Ф. М. Достоевский, царство ему небесное, сидел у окна и курил. Докурил и выбросил окурок в окно. Под окном у него была керосиновая лавка, и окурок угодил как раз в бидон с керосином. Пламя, конечно — столбом. В одну ночь пол Петербурга сгорело. Ну, посадили его, конечно. Отсидел, вышел. Идет в первый же день по Петербургу, навстречу — Петрашевский. Ничего ему не сказал, только пожал руку и в глаза посмотрел со значением.

Д.-М. «Наверно, сочинение этой истории было связано с диссидентами, с посадками, о которых тогда бывало слышно».

Имеются в виду петербургские пожары 1862 года, когда город в течение нескольких дней поджигали в разных районах. Горожане подозревали, что Петербург подожгли радикалы, нигилисты, поляки, какие-либо другие подозрительные элементы. (Подробнее о реакции на эти пожары Достоевского см. стр. 149).

Достоевский входил в кружок революционера Петрашевского и был вместе с ним осужден в 1849 году. Петрашевский с 1856 года — ссыльнопоселенец, в Петербург до своей кончины ему вернуться не довелось.

Достоевский действительно курил, причем очень много. Вдова его вспоминала: «Курил папиросы, которые набивал сам, смешивая два сорта, Саатчи и Мангуби Дивес средний и Лаферм. 1/4 фунта 80 коп. После поездки в Москву на Пушкинское торжество он бросил папиросы и курил сигары, уверяя, что гораздо меньше теперь кашляет. Сигары были хорошие, дорогие, 25 штук 6 руб. и дороже». (Фокин П. Е. Достоевский без глянца. М. 2018).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 46 (стр. 72)

Лев Толстой очень любил детей. Однажды он играл с ними весь день и проголодался. Пришел к жене. “Сонечка, — говорит, — ангельчик, сделай мне тюрьку”. Она возражает: “Левушка, ты же видишь — я “Войну и мир” переписываю”. “А-а! — возопил он, — я так и знал, что тебе мой литературный фимиам дороже моего “Я!” И костыль задрожал в его судорожной руке.

Лев Толстой тюрьку уважал. В «Анне Карениной» мы читаем: «Мужики собрались — дальние под телеги, ближние — под ракитовый куст, на который накидали травы. Левин подсел к ним; ему не хотелось уезжать. (…) Старик накрошил в чашку хлеба, размял его стеблем ложки, налил воды из брусницы, еще разрезал хлеба и, посыпав солью, стал на восток молиться. — Ну-ка, барин, моей тюрьки, — сказал он, присаживаясь на колени перед чашкой. Тюрька была так вкусна, что Левин раздумал ехать домой обедать».

Про фимиам: когда двоюродная тетка писателя Александра Андреевна гостила в Ясной Поляне, ее поразило обилие писем, газет, брошюр со всех концов света. Литературовед В. Львов-Рогачевский пишет: «Фимиам благоговейного почитания струился от всех этих приветствий. Полушутя А. А. предостерегала Льва Толстого от гордости и спрашивала: как он не задохнется от расточаемого ему фимиама?» (Новейшая русская литература. Мир, 1927. С. 60).

В версии самиздата еще один пример опрощения речи: «ангельчик» исправлен на «ангелочек».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 47 (стр. 74)

Однажды Лермонтов купил яблок, пришел на Тверской бульвар и стал угощать присутствующих дам. Все брали и говорили “Merçi”. Когда же подошла Наталья Николаевна с сестрой Александриной, от волнения он так задрожал, что яблоко упало из его руки к ее ногам (Нат. Ник., а не Алекс.). Одна из собак схватила яблоко и бросилась бежать. Александрина, конечно, побежала за ней.

Они были одни — впервые в жизни (Лерм., конечно, с Нат. Ник., а не Алекс. с собакой). (Кстати она (Алекс.) ее не догнала).

В мифах Парис дает яблоко с надписью «прекраснейшей» богине Афродите.

Александра Гончарова, при всем своем сходстве с знаменитой красавицей-сестрой, страдала сильным косоглазием и имела неприятный желтый оттенок кожи. «Люди, видевшие обеих сестер рядом, находили, что именно это предательское сходство служило в явный ущерб Александре Николаевне», — вспоминала ее племянница А. П. Арапова. «Некрасивая сестра» очень долго не могла выйти замуж, пока, наконец, в возрасте 41 года, в 1852 году не обвенчалась с Густавом Фогелем фон Фризенгофом, вдовцом своей родственницы. Александра прожила 80 лет, имела единственную дочь Наталью, которая вышла замуж за герцога Элимара Ольденбургского, внука шведского короля.

В версии самиздата латиница превращается в «мерси», и иногда раскрываются сокращения имен, что снижает комический эффект.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 48 (стр. 76, 77)

Ф. М. Достоевский, царство ему небесное, страстно любил жизнь. Она его, однако, отнюдь не баловала, поэтому он часто грустил. Те же, кому жизнь улыбалась (например, Лев Толстой), не ценили этого, постоянно отвлекаясь на другие предметы. Например, Лев Толстой очень любил детей. Они же его боялись. Они прятались от него под лавку и шушукались там: “Робя, вы этого дяденьку бойтесь. Еще как трахнет костылем!” Дети любили Пушкина. Они говорили: “Он веселый! Смешной такой!” И гонялись за ним босоногой стайкой. Но Пушкину было не до детей. Он любил один дом на Тверском бульваре, одно окно в этом доме… Он мог часами сидеть на широком подоконнике, пить чай, смотреть на бульвар… Однажды, направляясь к этому дому, он поднял глаза, и на своем окне увидел — себя! С бакенбардами, с перстнем на большом пальце! Он, конечно, сразу понял, кто это. А вы?

Д.-М.: «Наверно, дети любили Пушкина, потому что он сам был ребенок (так нам казалось)».

Костылем Лев Толстой не пользовался, зато у него была подробно описанная современниками трость-стул, которая до сих пор хранится в Ясной Поляне. Это могучая конструкция, представляющая собой раскладной табурет на одной ножке с острым железным наконечником. Трость была подарком Петра Алексеевича Сергеенко. Именно с ней Толстой ушел из усадьбы в свое последнее путешествие. Также у писателя имелись другие переносные складные стулья.

В версии самиздата иногда исчезает слово «отнюдь».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 49 (стр. 78, 79)

Однажды Лев Толстой спросил Достоевского, царство ему небесное: — “Правда, Пушкин плохой поэт?” — “Неправда”, — хотел ответить Ф. М., но вспомнил, что у него не открывается рот с тех пор, как он перевязал свой треснувший череп, и промолчал. “Молчание — знак согласия”, — сказал Лев и ушел.

Тут Федор Михайлович, царство ему небесное, вспомнил, что все это ему приснилось во сне. Но было уже поздно.

Любопытно, что Бродский, упоминая о Достоевском, не забывал добавить «царство ему небесное» (см. например: С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским; впрочем, он вообще любил это выражение).

В творчестве Достоевского мотив снов возникает достаточно часто. Например, в «Идиоте» он пишет: «Иногда снятся странные сны, невозможные и неестественные; пробудясь, вы припоминаете их ясно и удивляетесь странному факту: вы помните прежде всего, что разум не оставлял вас во все продолжение вашего сновидения; вспоминаете даже, что вы действовали чрезвычайно хитро и логично во все это долгое, долгое время, когда вас окружали убийцы, когда они с вами хитрили, скрывали свое намерение, обращались с вами дружески, тогда как у них уже было наготове оружие, и они лишь ждали какого-то знака; вы вспоминаете, как хитро вы их наконец обманули, спрятались от них (…) Почему тоже, пробудясь от сна и совершенно уже войдя в действительность, вы чувствуете почти каждый раз, а иногда с необыкновенной силой впечатления, что вы оставляете вместе со сном что-то для вас неразгаданное?»

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 50 (стр. 80)

Пушкин был не то чтобы ленив, но склонен к мечтательному созерцанию. Тургенев же — хлопотун ужасный, вечно одержимый жаждой деятельности. Пушкин этим частенько злоупотреблял. Бывало, лежит он на диване; входит Тургенев. Пушкин ему: — “Иван Сергеич, не в службу, а в дружбу — за пивом не сбегаешь?” — И тут же спокойно засыпает обратно. Знает: не было случая, чтобы Тургенев вернулся. То забежит куда-нибудь петицию подписать, то к нигилистам на заседание, то на гражданскую панихиду. А то испугается чего-нибудь и уедет в Баден-Баден. Без пива же остаться Пушкин не боялся. Слава богу, крепостные были. Было кого послать.

Опять нарочитое передергивание. Проблемы Пушкина из-за маленького имущества (в т. ч. количества крепостных) хорошо известны. Ср. также с подлинными мемуарными анекдотами о Пушкине, например: «Однажды пригласил он (А. С. Пушкин) несколько человек в тогдашний ресторан Доминика и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит: — Однако, Александр Сергеевич, видно туго набит у вас бумажник! — Да ведь я богаче вас, — отвечает Пушкин, — вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный — с тридцати шести букв русской азбуки». (Курганов Е., Охотин Н. Русский литературный анекдот XVIII — начала XIX в. М.: Художественная литература, 1990. С. 215).

Как оказалось, Пушкин действительно пил не только шампанское, но и пиво. Например, в «Путешествии в Арзрум» он пьет немецкое и английское, отмечая, что английское ему нравится больше. В стихотворении «Погреб» он упоминает целый бочонок портера (портерные лавки разрешили открывать в Петербурге в 1807 году). Возможно, любовь к английскому пиву была связана с англоманией той эпохи. В конце концов, именно ему принадлежат бессмертные строки «Я там был, мед, пиво пил».

Д.-М.: «Этот текст очень любила Наталья Горбаневская. Цитировала с такой барской растяжкой, со своим природным грассированием: слава богу, крепостные были…»

В версии самиздата Тургенев забегает «к нигилисткам», что, конечно, поинтересней, чем забегать «к нигилистам».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 51 (стр. 82, 83)

Лев Толстой очень любил детей. Однажды он шел по Тверскому бульвару и увидел идущего впереди Пушкина. Пушкин, как известно, ростом был невелик. “Конечно, это уже не ребенок, это скорее подросток, — подумал Толстой. — Все равно, дай догоню и поглажу по головке”. И побежал догонять Пушкина. Пушкин же, не зная толстовских намерений, бросился наутек. Пробегая мимо городового, сей страж порядка был возмущен неприличной быстротой в людном месте и бегом устремился вслед с целью остановить. Западная пресса потом писала, что в России литераторы подвергаются преследованию со стороны властей.

Рост Пушкина известен достоверно. 15 апреля 1832 года, в доме графа Павла Кутайсова на Большой Миллионной, художник Григорий Чернецов произвел замеры его роста. Это требовалось для верного изображения Пушкина в группе писателей на гигантском групповом портрете «Парад и молебствие по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 года на Царицыном лугу в Петербурге» (закончен в 1837 году). Его рост составил 2 аршина 5 вершков с половиной (166,7 см). (Венгеров С. А. Чернецовская галерея русских деятелей 1830-х годов // Нива, — 1914, № 25, стр. 492–496).

Рост его жены известен по карандашной заметке на двери в усадьбе ее наконец замужней сестры Александры фон Фризенгоф — в возрасте 50 лет в ней было 173 см.

Фраза про городового своей грамматической несуразностью несет явные чеховские аллюзии («Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа»).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 52 (стр. 84)

Снится однажды Герцену сон. Будто эмигрировал он в Лондон, и живется ему там очень хорошо. Купил он будто собаку бульдожьей английской породы. До того злющий пес — сил нет: кого увидит, на того и бросается. И уж если достигнет, вцепится мертвой хваткой — все, можешь бежать заказывать панихиду. И вдруг будто он уже не в Лондоне, а в Москве; идет по Тверскому бульвару, чудовище свое на поводке держит, а навстречу Лев Толстой… И надо же, тут на самом интересном месте пришли декабристы и разбудили.

Герцен жил в Лондоне (очень хорошо) с 1852 по 1865 год.

Выражение про разбуженного Герцена крылатым сделал Ленин: «…узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы…». (Ленин В. И. Памяти Герцена // Социал-Демократ. 1912. № 26, 8 мая). Обратите внимание, что революция, как перстень Пушкина, передается эстафетой.

У самого Герцена собак, видимо, не было, однако их держали женщины его семьи — одну собаку звали Линда, другую Туту (см. Герцен и Огарев в кругу родных и друзей. М., 1997). С бульдогом он сравнивал себя сам: «Белинский лежал в углу на кушетке, и когда я проходил мимо, он меня взял за полу и сказал: — Слышал ли ты, что этот изверг врет? У меня давно язык чешется, да что-то грудь болит и народу много, будь отцом родным, одурачь как-нибудь, прихлопни его, убей какой-нибудь насмешкой, ты это лучше умеешь — ну, утешь. Я расхохотался и ответил Белинскому, что он меня натравливает, как бульдога на крыс» («Былое и думы»).

В версии самиздата сложное слово «достигнет» меняли на «догонит».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 53 (стр. 85)

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и задумался о душе. Что уж он там надумал, так никто никогда и не узнал. Только на другой день Ф. М. Достоевский, царство ему небесное, встретил Гоголя на улице — и отшатнулся: — “Что с вами, — воскликнул он, — Николай Васильевич? — У вас вся голова седая!”

Персонаж Гоголя Хома Брут в «Вие» весь поседел после второй ночи в церкви. Раздумья Гоголя на тему души привели, конечно, к написанию «Мертвых душ». Также ему принадлежит пассаж: «Нет, братцы; так любить, как русская душа, любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе, а!.. (…) Нет, так любить никто не может!» («Тарас Бульба»).

Также в голову приходит ассоциация с «у вас вся спина белая» Эллочки-людоедки, но никаких отсылок к Ильфу и Петрову, что удивительно для столь популярной книги, в «Веселых ребятах» вообще не заметно.

В самиздате этот анекдот бывает исключенным, видимо, как «не смешной».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 54 (стр. 86)

Однажды во время обеда Софья Андреевна подала на стол блюдо пышных, горячих, ароматных рисовых котлеток. Лев Толстой так разозлился! “Я, — кричит, — занимаюсь самоусовершенствованием! Я не кушаю больше рисовых котлеток!” Пришлось эту пищу богов скормить людям.

«Рисовые котлетки» — это выражение Ленина. Он писал, что Толстой — это «с одной стороны, гениальный художник, (…) с другой стороны — “толстовец”, т. е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит: “Я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками”» (Ленин В. И. «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Там же).

В упомянутой выше поваренной книге С. А. Толстой рецепта рисовых котлет не нашлось, но приводим рецепт, озаглавленный «Котлеты в папильотах»: «Распустить чухонское масло, в кастрюлю положить котлеты, посыпать солью и перцем и жарить, чтобы котлеты почти изжарились, выложить их на блюдо, полить маслом и посыпать петрушкой, луком-пореем и т. п., изжаренными в другой кастрюле. Дать этим котлетам остыть, взять бумагу, намочить ее прованским маслом, обсыпать каждую котлету жареными травами, обложить с обеих сторон тоненькими ломтиками свиного сала, свернуть бумагу таким образом, чтобы котлеты лежали в ней как можно плотней, и, чтобы сок не вытекал, прикрепить бумагу ниткой к кости. За 1/2 часа, как надо подавать, уложить котлеты на ростере (а в случае нужды на сковороде) и жарить на самом слабом огне, чтобы бумага не сгорела; потом снять нитки и подать на стол в бумаге. В соуснике подать густой бульон с лимоном и каперсами».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 55 (стр. 87)

Однажды Пушкин переоделся Гоголем… тьфу, …… … мать!

Михаил Боде-мл.

Приручение Хармса

Будучи подражанием Хармсу, фантастические истории «Веселых ребят» как феномен абсолютно самоценны. Опорная их интенция — «одомашнивание» русского литературного пантеона через синтез фантастического и бытового. С учетом того, что в русской культуре писательский труд традиционно возводился в ранг священнодействия, эти маленькие сюжеты напоминают скорее даже бурлескные вариации средневековых мираклей, одновременно низводящие, изящно травестирующие великие фигуры и пестующие почтение к ним, преумножающие их символический капитал в картине мира читателя. Сходных пропорций соединение гротескного и заурядного мы видим у Хармса, вместе с тем у него даже эти вроде бы не самые потусторонние тексты проникнуты мыслью о принципиальной непознаваемости действительности и ее распаде.

Кому-то, знаю, видится в крошечных историях «Веселых ребят» филистерство, редуцирующее литературу до курьеза и анекдота в позднем значении слова (хотя и здесь, и у Хармса преобладающее значение первое, от фр. anecdote, «краткий занимательный рассказ о некоем случае»). Однако же в случае с ними reductio ad absurdum предстает не логическим приемом, опровергающим тезис оппонента вместе с самими «абсурдными доводами», а самоценным методом, который позволяет из домена абсурдного вернуться в пустыню реального, но с чуть более теплым и менее косным представлением о «титанах культуры» и о себе.

Если оставить за скобками наследование Хармсу, цикл «Веселые ребята» самостоятелен и, пусть имплицитно допускает продолжение, авторское или анонимное, фольклорно-салонное или полностью фольклорное, завершен — даже замкнут как семиотическая система. А у Хармса же анегдоты из жизни Пушкина тесно смыкаются с другими текстами о классиках XIX века, зачастую мрачными, подразумевающими иные смеховые модальности. Взять хотя бы тот финальный пассаж его текста, повествователь которого якобы — фантазийный извод действительного события из жизни автора — берется написать заметку о Пушкине, однако теряется в лабиринте дейктических отражений:

«…Да и все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь. А потому вместо того, чтобы писать о Пушкине, я лучше напишу вам о Гоголе. Хотя Гоголь так велик, что о нем и писать-то ничего нельзя, поэтому я буду все-таки писать о Пушкине. Но после Гоголя писать о Пушкине как-то обидно. А о Гоголе писать нельзя. Поэтому я уж лучше ни о ком ничего не напишу».

Различий уйма. Верно и то, что в семи хармсовских анегдотах удивительным образом гротеск не всеохватен, в отличие от миниатюр его последователей. Так, часто биографические детали персонажей у Хармса не инвертированы и не перекомпонованы до гомерически смешного, а скорее смещены: у Александра Сергеевича и вправду было четверо детей, пусть и не все сыновья, а лето 1829 года в пошлой действительности он провел не «в деревне», а на Кавказе (Хармс вводит абсурдное по преимуществу в поведение отдельных героев). А в сюжетах «Веселых ребят» фактография и личностные черты прототипов намеренно подвергаются умопомрачительным всесторонним трансформациями, и вот уже Лев Толстой хочет погладить по головке Пушкина, хотя, принимая во внимание даты их жизни, было бы рациональнее предположить обратную ситуацию.

Кроме того, «Веселые ребята» в гораздо большей мере сосредоточены — кто скажет «на травестировании», кто «на переосмыслении» (в противовес догматике советского литературоведения и школьного преподавания) — литературного процесса, а не на отдельных его фигурах. Забавно, что, когда в широкий обиход «сетературы» вошли фанфики, они не удивили меня: концепция «пейринга» чужих персонажей, хоть и без амурного подтекста, была мне прекрасно знакома по анекдотам о Пушкине, Гоголе и иже с ними.

При всех несомненных достоинствах «Веселых ребят» в их корпусе текстов мне видится еще одна амбивалентная закавыка: и удача, и опасность, — как посмотреть. По-моему, Доброхотова-Майкова и Пятницкий чрезвычайно точно вытянули из пестрого наследия Хармса один из самых «человечных» и непарадоксальных блоков и умеючи инкорпорировали его как в поэзис, так и в габитус позднесоветского интеллигента. Подобно тому как их анекдоты «одомашнивают» классиков, они «одомашнили» самого Хармса — и в связи с тем, что сконтаминировались с ним, как преемственные ему, и в связи с тем, что широчайший пласт читателей познакомился с Хармсом, помещенным под одну обложку с «Веселыми ребятами», и это определенно изменило регистр их восприятия Хармса. Иные истории донельзя близки хармсовским умонастроению и письму («Однажды у Достоевского засорилась ноздря…» — абсолютно хармсианский как сюжетно, так и по мизансцене), иные — при наружном сходстве столь же далеки. Цикл «Веселые ребята» усиливает линию, взятую составителями пиратских сборников, и формирует образ, имеющий мало общего с человеком, написавшим «Историю сдыгр аппр» и «Маляр сел в люльку и сказал…».

Действительно, этот новый Хармс — более «домашний», освоенный, не такой пугающий и поэтому, пожалуй, столь нелюбимый хранителями и расшифровщиками подлинных рукописей поэта.

В. Пятницкий. «Пушкин и Гоголь». 1970–1971. Рисунок не вошел в рукопись «Веселых ребят», хотя, очевидно, имел какое-то отношение к содержанию анекдотов.

Софья Багдасарова.

Прочие хармсинки

Литературные анекдоты, придуманные Пятницким и Доброхотовой-Майковой, стали моделью для особого жанра небольших абсурдистских рассказов, в народе получивших прозвание «хармсинки» (или «хармсики»). Их сочинение в определенных кругах становилось повальной модой — например, в 1980-е возникло несколько текстов о рок-музыкантах[57], в 2010-е годы их сочиняют про русскоязычных фантастов и их фестивали, и т. д. Подобно оригиналу, они характеризуются ограниченным набором «масок» и действий, а также пытаются использовать те же приемы юмора.

В данном разделе приведено три блока подобных текстов.

Героями первого, что удивительно, стали писатели Серебряного века и раннего советского времени[58]. Мы приводим этот цикл, поскольку он был напечатан в эпохальном сборнике Д. И. Хармса под редакцией Кобринского «Горло бредит бритвою»[59] вместе с «Веселыми ребятами» без какого-либо визуального разграничения, как будто их авторство тоже принадлежит Пятницкому и Доброхотовой-Майковой, чьи фамилии Кобринский указал. В ответ на наш запрос он уточнил, что знал о том, что это два разных корпуса текстов, но опубликовал их все равно слитно[60]. Сборник этот 1991 года вышел тиражом в 100 тыс. экз., и юное поколение той эпохи познакомилось с анекдотами во многом именно благодаря ему. В их памяти подлинные «Веселые ребята» и этот аппендикс от Анонима (которого мы обозначим как «Аноним Первый») слились воедино.

Второй блок подражаний, наоборот, полностью канул в Лету. Но они уникальны другим: судя по всему, первым печатным изданием «Веселых ребят» является публикация в 1979 году десяти самых удачных анекдотов в эмигрантском журнале «Ковчег» в Париже. Пятницкий и Доброхотова-Майкова там были обозначены как «Аноним (Москва)», а после их анекдотов было напечатано 5 явных подражаний, озаглавленных в журнале «Аноним Второй»[61]. Они высмеивают Ленина и, в отличие от «Веселых ребят», для советского человека могли стать опасными.

Третий блок иллюстрирует бытование анекдотов в эпоху интернета.

Аноним Первый.

Дополнительные анекдоты из «Горло бредит бритвою»

(36)

Государь всегда жаловал стихотворца Александра Пушкина, однако не упускал случая слегка пожурить его. «Вы, Александр Сергеевич, — говаривал он с хитринкой, — вслед за французами все о ножках пишете? Пора бы уже в ваши лета и о России подумать».

(48)

Над Державиным, Гаврилой Романычем, много смеялись за его косоглазие. Когда он в очередной раз слышал об этом за своей спиной, он приходил в ярость, топал лакированными туфлями и зло говорил: «Ну и что? Вон Веневитинов — тот вообще в постель мочится».

(55)

Ломоносову трудно давался русский язык, Херасков вечно путался в грамматике, Фет писал стихи с помощью франко-русского словаря, а Добролюбов просто двух слов связать не мог: подзывая полового в трактире г. Савватеева и К°, он только кричал: «Эй, эй!…» Все они получали деньги как писатели.

(56)

Сумароков страдал от недостатка остроумия, но чтобы не отставать от придворных остряков, сочинял пару анекдотов в год и рассказывал их в обществе, подставляя новые имена, дабы однообразием не наскучить дамам. Это дошло до Потемкина, который вызвал Сумарокова и спросил: «Ты что, братец, и оды так сочиняешь?» Сумароков не нашелся что ответить, но анекдотов от него больше не слышали.

(57)

Однажды Плетнев и Языков, задремав в дилижансе, выпали из него прямо в грязь — Плетнев слева, а Языков справа, — так что старорежимные городовые не знали, кого из них поднимать вперед.

(58)

Белинский любил Достоевского как родной отец, а Достоевский по-родственному относился к Некрасову и намекал на свою любовь к Панаевой, и все вместе они любили русскую литературу.

(59)

Чернышевский никак не мог достать себе модную оправу и специально ездил в Англию спросить Герцена: не подскажет ли тот подходящий фасон.

(60)

Герцен был откровенен до бестактности. Как-то встретив в Бессарабии Писарева, он наговорил ему много плохого о Белинском. Писарев был так удивлен, что чуть было не раскаялся в своих прогрессивных взглядах.

(61)

В демократическом лагере больше всех уважали Герцена — за осанку, за хорошее знание иностранных языков и большие связи.

(62)

Буташевич-Петрашевский ни от кого не скрывал своего желания свергнуть самодержавие, — об этом знали его племянница с мужем и их дети, его старая экономка и ее двоюродная сестра и еще несколько родственников, живших в деревне.

(63)

Апухтин слишком азартно играл в карты и, следуя советам Некрасова, частенько крапил их. Его нещадно били, мазали дегтем и катали в перьях, таскали по улице за ноги, сдавали в полицию и ссылали. Если бы не стихи, ему бы ни за что не выкрутиться.

(64)

Фет много слышал о хорошей жизни за границей и просился ежегодно туда у царя. Царь комкал его прошения и бросал их под ноги со словами: «Ох уж эти мне стихотворцы! Все норовят разъехаться! Вот приедет Тютчев, приедет Майков, — выпущу Фета».

(65)

Толстой, смущенно одергивая грязную толстовку и грассируя, любил подолгу говорить перед крестьянами о гуманизме и гражданственности. Крестьяне его очень любили за это, брали деньги в долг и называли Левой.

(66)

Арцыбашев на протяжении многих лет был очень дружен с Толстым и, как говорят, постоянно оказывал на него дурное влияние. Однако сам Арцыбашев ни за что не хотел признаваться, что подговаривал Толстого отказаться от имения и не ходить в церковь.

(67)

Игорь Северянин частенько пописывал статейки в газеты и состоял сотрудником «Биржевых ведомостей». Это настолько нравилось читающей публике, что Северянин сумел открутиться от службы в армии в мировую войну и три года смеялся над Гумилевым, который с линии фронта передавал ему приветы через знакомых.

(68)

Ходасевич однажды одолжил у Городецкого сто рублей, от Гумилева ушла жена, Блок подрался с Нарбутом, а разнимал их Лившиц, у Андреева сгорела квартира, Мандельштам сшил себе новую шубу, а Мариенгоф, моясь в ванне, больно ударился головой, — много интересного можно рассказать о русской литературе начала XX века.

(69)

Есенин никак не хотел состоять в одной Советской энциклопедии со Стекловым, Коганом и Серафимовичем, хотя статья о нем была уже написана… «Да если вы это сделаете, если сделаете… — сорвавшимся голосом говорил он на редакционном совете, — то я с собой такое сделаю…»

(70)

Даниил Хармс любил каждое утро постоять на голове. И днем он частенько вставал на голову, и после обеда, и перед ужином, и после ужина, и до глубокой ночи. Все вокруг что-то писали, пропихивали, заседали, стучали в двери и ходили в присутственные места, — а он все стоял и стоял, и стоял.

(71)

Толстой решил окончательно опроститься и сбежал от семьи в Оптину Пустынь. Войдя в монастырь, он увидел дворника, подошел к нему и сказал: «Вот ты, братец, все метешь, а я — Лев Толстой». «Очень приятно-с», — ответил дворник и взял под козырек.

(72)

Маяковский, Сельвинский, Асеев и Третьяков, играя в «румбу» и «звезду», перессорились и передрались и понаписали друг на друга эпиграммы. Третьяков — в стиле Сельвинского, Сельвинский — в стиле Асеева, Асеев — в стиле Маяковского, так что самому Маяковскому пришлось рисовать на бумаге кукиш.

(73)

Шевырев и Погодин частенько спорили, где жить лучше: у нас, в России, или за границей? Шевырев говорил, что у нас, потому что за границей нет цензуры, а у нас есть. А Погодин говорил, что за границей, потому что там городовые курят сигары и много обходительнее наших. Споры были длинные, со слезами и оскорблениями, и никто не мог рассудить Шевырева с Погодиным.

Аноним Второй.

Политические анекдоты из журнала «Ковчег»

Однажды Владимир Ильич увидел на стене муху. Он поймал ее в кулак и поднес к уху. Муха жужжит, а Ленин думает. А думает он о том времени, когда на Земле все люди станут свободными и счастливыми…

КАК ЛЕНИН ЖАНДАРМОВ ПЕРЕХИТРИЛ

Однажды Дзержинский пригласил Ильича на чашку чая.

Отправившись в гости, Владимир Ильич встретил знакомых жандармов.

— Хотите Ленина покажу, господа, — по-доброму улыбнувшись, спросил Ильич.

— Хотим, — и жандармы взяли под козырек.

Ровно через неделю Феликс Эдмундович звенел канадалами в Шушенском.

* * *

Однажды Владимир Ильич пил чай у Феликса Эдмундовича и по рассеянности опустил серебряную ложечку во внутренний карман пиджака. На другой день Владимир Ильич обнаружил, что в кармане ложечки нет.

— Ну нет, так нет, — сказал Владимир Ильич.

Вот какой бессребренный человек был Ленин.

* * *

Ленин был свиньей. Это, конечно, аллегория. На самом деле он был Лениным. Но иногда его так называли на конспиративной квартире, чтобы всем было ясно, о ком речь. Ему нравилась эта кличка, дающая простор революционным возможностям.

Однажды в Большом давали «Жизель». «Свинья в зале», — раздался возглас в партере. Началась давка. Ленин был очень доволен.

— Люблю аппассионату, — говорил он с тех пор, — нечеловеческая музыка.

* * *

Немцы очень мало платили Ленину. «Ты посмотри, раззява, как Троцкие живут», — часто говорила ему Надежда Константиновна. Завидовала. Однажды кассир вовсе денег не привез. Пришлось Ленину уехать с конспиративной квартиры, не заплатив.

Выпрыгивая из окна квартиры, Ленин сломал ногу. Вот почему у Ленина была только одна нога.

С. Багдасарова.

Анекдот 2010 года

Сначала предыстория. Анекдоты о писателях я, редактор-составитель данного издания, впервые прочла в сборнике «Горло бредит бритвою», еще будучи подростком, и пришла в восторг. То, что это не настоящий Хармс, было понятно, т. к. они находились в приложении под заголовком «Приписываемые». Однако про то, что это называется «Веселые ребята» Пятницкого и Доброхотовой-Майковой, я не знала, как и того, что их авторские анекдоты были там перемешаны с более поздними подражаниями.

В июле 2010 года я выложила в своем блоге анекдот[62], сочиненный, как теперь мне понятно, под влиянием № 68 от Анонима Первого. Он, конечно, получился более многословным, но, кажется, все-таки смешным. Привожу его тут с исследовательской целью. Поскольку авторство истории принадлежит мне[63], за десять лет, прошедшие с момента опубликования, у меня выработалась привычка наблюдать за тем, в какой именно форме эта история циркулирует в интернете, и что с ней из-за этой циркуляции происходит.

Ценным в рамках летописи самиздата, которой неожиданно стала эта книга, на мой взгляд, является именно это прослеживание бытования, поскольку мало кто занимается подобными длительными наблюдениями (да и я не обратила бы внимания, будь это чужой текст).

Сам анекдот — вернее, «длинный пост в Живом Журнале», выглядит так:

Александр Блок ходил по проституткам, но так боготворил свою жену, что не притрагивался к ней пальцем. Жена Александра Блока утешалась с Андреем Белым. Андрей Белый устроил интимный триумвират с Валерием Брюсовым и истеричкой по имени Нина Петровская, воспетой в сногсшибательном романе о дьяволе и ведьмах «Огненный ангел» (рекомендую). Валерий Брюсов был приличным человеком, а вот Нина Петровская позже вышла замуж за Соколова-Кречетова, который клал руку на колено юного гимназиста Шершеневича и спрашивал его, потерял ли он уже невинность. Зрелый Шершеневич крутил роман с поэтессой Надеждой Львовой, и она считала, что он ее не любит.

Не любил ее и Брюсов, потому что был приличным человеком. Однажды она позвонила им обоим по телефону, прося приехать, они отказались, и она застрелилась из того самого револьвера, из которого за 8 лет до этого Нина Петровская стреляла в Политехническом музее в Брюсова, но пистолет дал осечку. Нина Петровская тоже покончила с собой, в эмиграции.

Блока домогалась Лариса Рейснер, говорят, безрезультатно. Зато Гумилев назначил ей встречу в доме свиданий, говорят, успешно. Потом Рейснер стала женой Карла Радека. Гумилева бросила жена. Анна Ахматова держала в возлюбленных композитора Артура Лурье. Лурье весьма «любил как женщину» актрису Глебову-Судейкину, которая была замужем за художником Судейкиным и вызывала ахи у Блока. На квартире у Судейкиных жил Михаил Кузмин. Однажды Глебова-Судейкина сунула нос в дневник мужа, и у нее не осталось никаких сомнений в отношениях между мужем и Кузминым. Кстати, Михаил Кузмин любил эфебов, писал стихи, происходил из староверческой семьи, ходил в поддевке и смазных сапогах, да носил бороду.

Николай Клюев писал стихи, происходил из староверческой семьи, ходил в поддевке и смазных сапогах, да носил бороду. Еще он очень любил молодого златовласого Есенина и «давал ему путевку в жизнь»: «поясок ему завязывает, волосы гладит, следит глазами». Есенин много лет прожил в одной квартире с Мариенгофом и ночевал с ним под одним одеялом. Однажды, когда в Москве стояли жуткие холода, они наняли молодую красивую поэтессу, чтобы она грела им постель в течение 15 минут и потом уходила домой, а сами, согласно уговору, сидели лицом в угол, не подсматривая. 4 дня спустя девушка, невероятно оскорбленная тем, что они ничего не попытались сделать с нею, уволилась. Женой Есенина была Зинаида Райх. Когда он ее бросил, она вышла замуж за Мейерхольда. Всеволоду Мейерхольду посвятил одно из своих стихотворений эгофутурист Иван Игнатьев. Сборник назывался «Эшафот. Эго-футуры» и вышел с посвящением «Моим любовникам». Герой-рассказчик предлагает режиссеру расстегнуть Шокирующую Кнопку, иначе говоря, — ширинку. Еще Игнатьев покровительствовал Игорю Северянину, но Северянин ничего не понимал.

Игорь Северянин ухаживал за Шамардиной во время общих гастролей с Маяковским. Она была лирична, нездорова, но Северянин ничего не понимал, а потом выяснилось, что у нее как раз тогда был роман с Маяковским и она сделала от него аборт. Маяковский встречался с Эльзой Триоле, и она ему вставила зубы (оплатила дантиста). Потом Эльза уступила его своей сестре Лиле Брик. Лиля Брик запиралась со своим мужем известным опоязовцем Осипом Бриком и громко занималась сексом, а Маяковский сидел под дверью и подвывал. А в Эльзу Триоле был влюблен Виктор Шкловский. Она уехала в Париж и вышла замуж за Луи Арагона. Арагон занимался коммунизмом вместе с Жоржем Батаем, который делил одну любовницу с Пильняком — Колетт Пиньо. Шкловский поехал заграницу вслед за Триоле. Потом он вернулся в Россию к жене. Его жена была Суок, Серафима Густавовна. До этого она сожительствовала с Юрием Олешей, который дал ее фамилию своей кукле из «Трех толстяков». Потом Олеша женился на ее сестре Ольге Суок. На третьей сестре, Лидии, женился Эдуард Багрицкий. Еще Шкловский увел женщину у Булгакова, за что тот его ненавидел и вывел в виде демонического персонажа «Шполянского». Елена Сергеевна ушла к Булгакову от генерала Шиловского, прототипа Рощина из толстовских «Хождений по мукам». После ухода «Маргариты» Шиловский женился на дочери А. Н. Толстого. Толстой был влюблен в невестку Горького, про которую ходили слухи, что она спуталась с Ягодой. Горький 16 лет прожил с Марусей Будберг, которая потом стала гражданской женой Герберта Уэллса, а также распускал слухи про Маяковского, что он болен сифилисом. Осип Брик бросил Лилю Брик, чем несказанно ее удивил, оказавшись первым мужчиной, который ее бросил, и женился на простой хорошей женщине.

Пост был озаглавлен «Лев Толстой очень любил детей», и для людей понимающих это означало, что это — юмор, и его следует воспринимать как продолжение карнавализации русских писателей, начатой Хармсом. Многие другие, впрочем, восприняли его либо как клевету на деятелей Серебряного века, либо — что встречалось чаще, как обличительное их клеймение, которое надо использовать для дальнейшего развенчания (например, Дмитрий Пучков, опубликовав текст на своем сайте «Тупичок Гоблина», прокомментировал: «Часто спрашивают: что такое элита? Вот — это она»).

Текст этот сразу стал очень популярным: в моем блоге за 5 месяцев 2010 года к нему было оставлено около 350 комментариев (потом я их отключила — надоело читать). Сегодня, почти 10 лет спустя, согласно поисковику Яндекса этот текст выложен на различных сайтах и в блогах около 15 тыс. раз. Пару раз в год я вижу его где-то в фейсбуке с пометками «перепост 1 тыс. раз», «перепост 2,5 тыс. раз» и т. п. Месяц назад его прислали мне же, как доказательство разврата интеллектуальной элиты XX века.

Теперь наблюдения. Первое — про качество воспроизведения. Эра машинописного самиздата прошла, тексты копируют на компьютере с помощью одного клика, поэтому потерь в качестве из-за «ошибок переписчика» не происходит. Тем интереснее те искажения текста, которые все-таки случаются. Они вызваны «добрыми намерениями», желанием «улучшить» текст — и часто проистекают из того, что «редактор» не понял шутки.

Например, в анекдоте про яблоки (№ 47) из «Веселых ребят» самиздатовские редакторы раскрывали авторские сокращения «Нат. Ник.» и «Лерм.», не понимая, что это сделано нарочно, ради усиления комического эффекта. В случае моего текста какой-то «редактор» не понял, что Михаил Кузмин и Николай Клюев описаны совершенно одинаковыми словами, чтобы подчеркнуть их близнечность (и посмеяться над ней). Поэтому же они стоят ровно в центре текста, как ось симметрии. «Повтор» про Клюева в такой редактуре воспринимается «ошибкой» и выкидывается, а в результате выходит, что юного Есенина в следующем предложении домогается не он, а ни в чем не повинный Кузмин.

Второе наблюдение — про авторство. Считаные единицы, «утаскивая» текст из моего блога к себе, копировали последнюю строчку — с указанием авторства и значком копирайта. Возможно, этой строчкой пренебрегают при копировании, потому что «несмешная». (В «Веселых ребятах» имена авторов стояли на отдельном титульном листе, который подсознательно тоже был «не нужен» и быстро потерялся при воспроизведении). Сетевой этикет требует, чтобы, помещая чужой текст, ты указывал если не автора, то хотя бы ссылку на исходное расположение текста: этого, в случае с данной историей, тоже не случалось практически никогда. Более того, некоторые размещавшие этот текст, делали вид, что авторы — это они, и в ответ на благодарные комментарии отвечали «спасибо, я старался». Тезис «анонимное — значит, ничье, и я могу присвоить себе» даже был озвучен прямо. В феврале 2016 года одна дама поместила в своем блоге на «Снобе» статью под названием «Разврат, который мы потеряли», в котором переписала анекдот своими словами, обличая писателей, причем без какого-либо юмора[64]. Уличенная бдительными читателями в плагиате, дама начала долгую дискуссию. И, наконец, приписала к своей статье, что своей вины в плагиате не чувствует, поскольку это — «перепев того, что я считала народным фольклором, гуляющим по сети, а у него, оказывается, есть автор».

Третье наблюдение — о дружеской атрибуции. В ситуации с «Веселыми ребятами» мы видим это на примере Николая Котрелева, который, будучи другом Пятницкого, точно знал, что это — не Хармс, и поэтому боролся за восстановление истины. В 2010-х годах благодаря интернету это происходит намного в более спрессованной, быстрой форме. О том, кто именно настоящей автор моей истории, знает и помнит много моих друзей (онлайн-френдов). И, натыкаясь на этот анекдот на посторонних площадках, они регулярно просят указать подлинного автора, либо же уличают публикатора в плагиате. Люди делают это, наверно, из благодарности к автору текста, а также из стремления восстановить справедливость. Сигналы о таких поступках я получаю три-четыре раз в год.

Любопытно, что подлинное авторство моего анекдота элементарно установить, потратив несколько минут на поиски в интернете. Однако и подлинное авторство «Веселых ребят» давно опубликовано: тем не менее на многочисленных страницах в интернете они продолжают лежать как тексты Хармса.

Геннадий Кузовкин.

Местечко в истории советского самиздата

(Легкомысленные и неизученные… Быстрая и неоконченная пробежка по следам «Веселых ребят»)

Как важно быть серьезным.

Оскар Уайльд

Потерянные в памяти

Новая публикация «Веселых ребят» — хороший повод, чтобы поразмышлять о том, как устроена память о Самиздате (авторское правописание — Ред.). Начну с признательности составителям за то, что они записали большую серию интервью, и расскажу об особом значении живой человеческой памяти для истории Самиздата. До Перестройки самиздатская активность стремилась ускользнуть от любых способов фиксации. Например, невозможно представить в обиходе самиздатчика что-то вроде библиотечного формуляра, куда вносятся имена читателей. Такие записи подтверждали несанкционированное распространение и грозили в лучшем случае неприятностями — а могли стать и уликами[65].

Обмен самиздатскими текстами строился на взаимном доверии. Возникала коллективная самооборона, техника безопасности, из-за которых «недреманное око» власти теряло зоркость. Техника безопасности предполагала сознательное сдерживание желания пройти по самиздатской цепочке, найти ее начало — источник, откуда пришел текст. Хороший самиздатчик не должен был засвечивать каналы распространения. Впрочем, по всем ветвям и цепочкам распространения Самиздата не смог бы пройти даже невероятно упрямый и неуместно любознательный. Кроме коллективной самообороны, тут помешала бы другая особенность Самиздата — децентрализованность. Крупные тематические ветви и множество цепочек, составлявших альтернативное информационное пространство, возникали спонтанно, независимо друг от друга, существовали автономно.

В наши дни все это, важное для выживания Самиздата, теперь создает трудности для ученых. Вот, например, последствия стремления избежать любой фиксации распространения. Даже в принципиально открытых общественных архивах материалы Самиздата обычно позволяют вычислить не больше двух звеньев цепочки — автора и хранителя. Всего лишь два звена, а людям с собственным самиздатским опытом хорошо известно, что, прежде чем лечь на архивную полку и музейную витрину, самиздатский текст двигался от человека к человеку, читался (нередко коллективно), размножался, пересказывался. Традиционное архивное и музейное описание пока не слишком ориентировано на то, чтобы воссоздать приключения и читательскую аудиторию конкретного экземпляра.

Конечно, существует большой пласт источников из государственных и ведомственных архивов. Для исторической реконструкции Самиздата особенно важны документы госбезопасности. Именно госбезопасность была «недреманным оком», следившим за самиздатчиками. Вот только в России архивные материалы структур КГБ, которые непосредственно следили за Самиздатом, все еще нельзя назвать в полной мере доступными для ученых. На постсоветском пространстве заметны две линии по отношению к архивам госбезопасности. В России и в ряде других государств возобладала та, что представляется мне архаичной, тормозящей развитие исторической науки, замедляющей изучение не только самиздатской активности.

Обратим внимание и на другую проблему. В России сложилась довольно стабильная практика ознакомления с архивно-следственными делами. Назвать ее удобной для исследователей язык не поворачивается, но сейчас не об этом. Оказалось, что в поисках самиздатских приключений «Веселых ребят» относительная доступность архивно-следственных дел не очень помогает. Анекдоты о классиках русской литературы могли шокировать любителей словесности, а вот юридическая квалификация пародий в качестве «антисоветских» и даже «клеветнических» произведений сомнительна. В глухой провинции, в медвежьих углах случалось всякое, но и там, думаю, вряд ли. Остро политически окрашенных реалий или персон в этих анекдотах нет. В приговорах и обвинительных заключениях встретить «Веселых ребят» было бы, на мой взгляд, аномалией. А вот где их следы могут найтись — так это в протоколах обысков. Ведь известны случаи, когда Самиздат забирали даже не из крамолы, а из любопытства. Выход книги способен помочь быстрее обнаружить такие протоколы. Тем более что обысков было куда больше, чем приговоров, и такие протоколы принадлежат к немногочисленным судебно-следственным документам, которые доступнее других: копия протокола обыска выдавалась на руки тому, кто подвергался этой малоприятной процедуре.

Добавим еще несколько слов о судебно-следственных источниках для истории Самиздата. В 1970-е на них начинает влиять правовое просвещение. Благодаря Самиздату (он содействовал собственной защите), распространились и вошли в обиход пособия, которые обучали не свидетельствовать против себя и друзей. Выглядит подобная модель самозащиты наивно, но она действительно применялась (видел такие ответы в протоколах). К тому же люди нередко прибегали к привычному лукавству и говорили что-то больше напоминавшее эпиграф к одному из обучающих пособий:

Следователь: Откуда у вас Евангелие?

Свидетель: От Матфея.

(Из рассказов о допросе)[66].

Допрашиваемые часто ссылались на умерших и уехавших в эмиграцию. Некритическое отношение к подобным показаниям приведет к далеким от реальности реконструкциям.

Думаю, уже всем понятно, к чему ведут мои примеры. Изучение Самиздата будет эффективнее, если к архивно-библиографическим методам удастся подключить еще один важнейший для Самиздата источник — живую человеческую память. Мое утверждение ни в коем случае не означает порочности или исчерпанности проверенных веками методов. Вовсе нет. Они успешно применяются российскими и зарубежными исследователями[67]. Тем не менее, есть причины, чтобы привлечь внимание к научной инновации, которая особенно близка этой части книги о «Веселых ребятах».

Речь идет о международной исследовательской инициативе «Сохраним память о Самиздате»[68]. Ее инновационное ядро — первая онлайн-анкета, которая позволяет каждому сохранить для истории свой самиздатский опыт[69]. К счастью, Самиздат еще относится к близкой истории, и среди активных пользователей интернет-ресурсов представлены не только потомки самиздатчиков, но и они сами. Об уникальных и невозобновляемых преимуществах короткой исторической дистанции настойчиво пишу в каждой статье о Самиздате, повторю и в этой. Успеть задать вопросы участникам самиздатской активности — замечательная возможность, недоступная исследователям других более отдаленных эпох.

Сразу же скажу, что ни в одной из обработанных там 150 анкет «Веселые ребята» прямо не названы. Есть два упоминания, в которых, возможно, они присутствуют косвенно, но эта гипотеза нуждается в проверке[70]. Зафиксируем наше наблюдение и двинемся дальше, рассмотрим еще одну особенность памяти о Самиздате, о которой мы еще не говорили.

Знакомство с воспоминаниями о Самиздате позволяет сделать вывод, что образ этого явления конструируется довольно пафосно. Мемуаристы и респонденты охотно вспоминают о высоких образцах — о литературных и публицистических произведениях, ныне ставших классикой. Но альтернативное информационное пространство, а именно так мы понимаем Самиздат, формировали не только ценители литературы. Поэтому в анкету был сознательно включен блок вопросов о нереспектабельном Самиздате: «Как Вы думаете, можно ли безоговорочно относить к Самиздату книги о хиромантии, эротические тексты, детективы, сообщения об НЛО и им подобные? Встречались ли Вы с такими текстами?» В перечислении жанров не оказалось пародий и сборников анекдотов. Будь они там, рискну предположить, что «Веселые ребята» в ответах могли бы возникнуть.

Необходимость специально привлекать внимание к несерьезным жанрам сама по себе примечательна. Она характеризует стиль воспоминаний о чтении — и не только о самиздатском. В применении к «Веселым ребятам» это означает, что мемуарист и респондент начнут не с них, а с романов Солженицына и т. д. Стало быть, у «Веселых ребят» больше шансов остаться за рамками повествования, — ведь пока до них дойдет очередь… Кроме того, малые формы хранятся в памяти не так отчетливо, как романы и поэмы. Респонденты предпочитают обозначать их коллективно: стихи Цветаевой, рассказы Платонова, песни Галича. Необходим дополнительный стимул, особые обстоятельства, чтобы стихотворение, рассказ, песня были упомянуты индивидуально.

Это происходит не только при анкетировании, но и в воспоминаниях и интервью. Воспоминаниям это простительней: жанр подведения итогов, как правило, диктует сосредоточенность на главном (и серьезном). В интервью отличный материал для наблюдений дает коллекция Института изучения Восточной Европы при Бременском университете. В отличие от анкет, которые заполнялись в XXI веке, эти 50 интервью о Самиздате записывались в 1983–1985 гг. Тексты и события тогда были еще свежи в памяти респондентов, а Самиздат оставался актуальной и едва ли не повседневной практикой образованных горожан СССР. В те времена пафос повествования подкреплялся непридуманным риском. И как легко догадаться, упоминания несерьезных жанров редки. О них свободнее говорят относительно молодые люди (те, кому меньше сорока). Представители старших поколений (в большинстве), если называют нереспектабельные тексты, как правило, говорят о них с критикой (исключения единичны). Правда, о «Веселых ребятах» не вспомнили ни те, ни другие.

Иерархическую структуру памяти о Самиздате «Веселые ребята» проявляют весьма успешно. Если читатель устал от череды примеров блистательного отсутствия «Веселых ребят», осталось уже совсем немного. Например, о тиражах Самиздата существуют самые приблизительные представления. Исследователи пасуют и обходятся почти сказочными формулами: «текст ушел в Самиздат, широко разошелся» и т. п.[71] А ведь к читателям необходимо прибавлять слушателей зарубежных радиостанций, вещавших на территории СССР. Радио «Свобода» предпринимало попытки подсчитать свою аудиторию — не берусь судить о качестве этих подсчетов, зато точно знаю, что на радиостанции существовала структура, которая собирала подцензурные тексты из СССР. За два десятилетия возникла огромная коллекция — так называемый «Архив Самиздата». Но «Веселые ребята» в ней не зарегистрированы. Состав коллекции не оставляет сомнений, что «Свободу» больше интересовали актуальные тексты политического звучания, а озорство с классиками русской литературы могло их не заинтересовать.

Заграничная публикация: тайные маршруты переправки

«Веселые ребята» перебрались за границу СССР не позднее 1978-го. 10 анекдотов из цикла были опубликованы в 4-м номере[72] парижского журнала «Ковчег»[73] (фактически он был напечатан в 1979-м). Любопытно попробовать восстановить канал передачи: оказалось, туда их отдал поэт Всеволод Некрасов — знакомый Н. А. Доброхотовой-Майковой по журналу «Пионер». О том, что в «Ковчег» их передал именно Некрасов, нам сообщила исследователь его творчества Галина Зыкова[74]. У авторов были и более близкие друзья, которые могли стать каналом передачи — Наталья Горбаневская и Александр Гинзбург. Горбаневская читала и ценила «Веселых ребят», от нее приходили открытки («со значением»), отправленные из Баден-Бадена[75]. До сообщения Г. Зыковой мы предположили, что экземпляр мог пересечь границу автономно, отправленный одним из соавторов. Однако интервью, опубликованные в этой книге, недвусмысленно говорят о том, что авторский контроль оказался утрачен крайне быстро.

Подтвердилось, что инициатива действительно исходила не от соавторов: Доброхотова-Майкова вспомнила, что в 1977-м Некрасов «специально приезжал к нам выяснять про анекдоты»[76]. В напечатанных и в известных мне устных воспоминаниях она зарубежной публикации не касалась[77]. Впрочем, переправка неподцензурных текстов за пределы СССР — тема, в которой еще не скоро откроются все тайны.

Автономная переправка могла случиться и раньше, до 1979-го. Несерьезность дарила «Веселым ребятам» больше возможностей пересечь границу, а вот с публикацией в эмигрантской периодике могли возникнуть сложности. Любопытно, что к ним прямо причастен один из героев «Веселых ребят».

В 1975 году в Лондоне вышли в свет «Прогулки с Пушкиным» Андрея Синявского. Писателя обвинили в глумлении над памятью национального гения — и в конечном счете в русофобии, называли в печати «хамом», во время его приезда в США университет, где он читал лекции, пикетировала группа старых эмигрантов с оскорбительными плакатами. Конфликт между третьей и предыдущими волнами эмиграции назревал давно[78]. В 1984-м новый шквал критики «Прогулок» вызвал Александр Солженицын (статья «Колеблет твой треножник», 1984). Примечательно, что ответ Синявского («Чтение в сердцах», 1985) журнал «Вестник РХД» печатать отказался[79]. А «наше все» в «Веселых ребятах» чего только не вытворял и представлен отнюдь не идиллически (в одном анекдоте с участием Пушкина без должного почтения выведена венценосная особа — император Николай I)[80]. В предубежденно настроенных к Синявскому редакциях «Континента» и «Русской мысли» (хотя там и работали друзья соавторов Горбаневская и Гинзбург) еще одного резвого Пушкина вряд ли бы ждал теплый прием.

До появления изданий новых эмигрантов, не намеренных потакать своим старорежимным предшественникам[81], опубликовать «Веселых ребят» могли разве что в периодике, выходившей на русском в Израиле. В 1973 году именно в Израиле впервые напечатали книгу «Москва-Петушки»[82], встреченную в русской зарубежной печати холодно. Во всяком случае, составителю данного сборника не удалось найти сведений о более ранних заграничных публикациях. Нет их и в нашем распоряжении: доступные библиографические справочники (просмотренные, правда, наискосок), результатов не дали.

Загадочный текст и его поиски

Так что же еще известно о «Веселых ребятах», кроме рассказанного в интервью их читателями и распространителями? Очень немногое.

Данные о публикации «Веселых ребят» в самиздатской периодике в научном обороте пока отсутствуют. Некоторые шансы выяснить, появлялся ли цикл в неофициальной периодической печати, дают усилия замечательного исследователя Анны Комароми (Университет Торонто). Она создала исторический портал[83], где постепенно размещаются цифровые копии периодических изданий. Каждый, кто смыслит в архивной судьбе неподцензурных текстов, знает главную их проблему — распыленность номеров и экземпляров по хранилищам в различных городах и странах, и поэтому поймет, сколь важна неутомимая работа Комароми.

Еще одно направление поиска выглядит более обнадеживающе. «Веселые ребята» регулярно включались в состав сборников произведений Хармса. Правда, несерьезность цикла вновь выходит ему боком. Знатоки и ценители хармсовского наследия подчас довольно резко от них дистанцируются. К счастью, у нас есть свидетельства более непредубежденных респондентов: например, Ольга Богомолова рассказала, что «Веселые ребята» были под одной обложкой с Хармсом (двухтомник в синем клеенчатом переплете). Недавно на аукционе был продан самиздатский сборник «Случаи» (09.04.2016, «Антиквариум»), в котором были «Веселые ребята». Впрочем, у Хармса своя, более заметная, судьба в Самиздате, разыскивать его сборники несколько легче[84], поэтому вернемся к отдельным экземплярам цикла.

Архивной информации о них пока негусто. Точно известно об их наличии в Москве, в архиве «Мемориала» и в РГАЛИ[85]. Кто именно передал текст в РГАЛИ, ставший источником публикации в «Горло бредит бритвою» — еще предстоит выяснить, ведь, по воспоминаниям А. Кобринского, экземпляр оказался в фонде человека, умершего аж в 1954 году. Известно, что «Веселые ребята» добрались до Ленинграда, но в Научно-информационном центре «Мемориал» (Санкт-Петербург), как сообщил архивист, сведения о них в обработанной части коллекции Самиздата обнаружить не смогли. Источник первой типографской публикации (в «Ковчеге»), хранящийся в библиотеке Университета Лидса (Великобритания), был мгновенно прислан с сообщением, что необходим дополнительный поиск, чтобы узнать о том, от кого и каким путем «Веселые ребята» оказались в Париже. В Бремене, в Историческом архиве Института Восточной Европы, где немало фондов с Самиздатом, электронный каталог отрицает наличие «Веселых ребят» (в явном виде). Марк Иоффе ответил, что в Коллекции советского рока и Архив Международной Контркультуры в библиотеке Университета Джорджа Вашингтона (США): «ничего такого веселого нету». За каждую консультацию с удовольствием благодарю коллег и особенно признателен им за то, что все они пока, скажем аккуратно, не противоречат моему представлению о судьбе «Веселых ребят» в архивах. Их следы в справочном аппарате и в фондах отыскать не так-то легко. Также ответы хранителей коллекций служат прекрасным подтверждением непреходящей актуальности архивно-библиографических методов. Собственно, об этом было сказано с самого начала: наш идеал — сочетание интервьюирования и анкетирования со старой доброй исторической методой.

Раздел, в котором опубликованы интервью, показывает достоинства близкой истории во всем блеске. Впервые стала видимой читательская аудитория «Веселых ребят». Среди тех, кто рассказал о самиздатских приключениях цикла, преобладают люди, которые встретились с ним в школьные или студенческие годы[86]. Представители старших поколений в меньшинстве. При том, что о реальных параметрах аудитории «Веселых ребят» в самиздатские времена говорить пока рано, подчеркнем — до сих пор никакой статистики попросту не существовало.

Вернемся к наблюдению о преобладании молодежи. Доля учащихся, действительно, могла быть несколько больше обычной, ведь у анекдотов есть для этого особые качества: фольклорный формат (дети близки к нему, во всяком случае, зависимы от фольклора — сказки, песни, пословицы и т. п. входят в обязательную программу воспитания), лаконичность, запоминаемость, эффективность воздействия (в устной форме — рассказчик сразу же получает награду — смех). Кстати, те же самые качества обеспечивали быструю транспортировку «Веселых ребят» по самиздатским каналам.

Интервью, собранные в этой книге, конечно, сообщили еще далеко не все об этих каналах и движении по ним анекдотов. Зато легко почувствовать разницу с тем, что дало нам изучение архивов, где следы «Веселых ребят» оказались весьма пунктирными (сохранившиеся экземпляры либо единичны, либо, по сведениям архивистов, не представлены вовсе). Интервью открыли для исследователей почти три десятка участников самиздатских цепочек, первые точки географического ареала (Москва, Ленинград, Дубна, Киев), узел тиражирования и обмена — Московский университет и многое другое.

Есть повод для радости: память о неклассическом Самиздате при всех иерархических издержках не исчезла. Она жива и пробуждается с помощью целенаправленного интервьюирования.

Сергей Соловьев.

Место в истории советского неформального искусства

Тексты художников-шестидесятников

На протяжении XX века русские художники очень много писали, и речь идет не только о живописи. Создание фигуративных или абстрактных картин шло рука об руку со словесным творчеством. Рукописный сборник анекдотов с рисунками Владимира Пятницкого, таким образом, включен в огромную — длинной в столетие — традицию визуальной поэзии и прозы. И поэтому его надо рассматривать в ряду сходных по форме творений.

Для начала ответим на самый простой вопрос: откуда у художников XX века такое пристрастие к текстам? Можно, например, сослаться на логоцентричность русского искусства в целом. Еще с XVIII столетия главным достижением в академической табели о рангах считалось создание «исторической картины»: полотна, которое бы опиралось на текст (летопись, миф, роман). С особым нажимом эта литературность культивировалась в XIX веке: она колебалась между евангельскими сюжетами и чистой публицистикой. Вдобавок появились полотна передвижников, бичующие своими злободневными повествовательными сюжетами официальные нравы и великодержавные мифы. Преемственность идет вплоть до середины XX столетия, и отчего бы создателям «Веселых ребят» не порезвиться теперь на почве Хармса, ставшего частью истории? Но не так все просто.

Именно в XX веке ситуация кардинально меняется. Тексты прекращают быть просто подспорьем при создании визуальных историй. Они обретают самоценность. Связано это с настойчивым и агрессивным разрушением академических (шире — классических) канонов. Теперь словесные конструкции стали подпорками, на которые подвесили чугунные ядра, бьющие по старым «храмам искусств» с их застывшими иконами. Текст «Обоснование и манифест футуризма» Маринетти, опубликованный в европейских газетах в феврале 1909 года, имеет не меньшее значение для новейшего искусства, чем созданные двумя годами ранее «Авиньонские девицы» Пикассо или основанное двумя годами позже русское объединение «Бубновый валет». Любое из перечисленных явлений, заметьте, имеет вдобавок мощную словесную базу в виде скандалов, салонных разговоров и философских эссе, которые выражали их «актуальность». Идея проста: художник XX века не может обойтись одними красками.

Ему нужны, ему просто необходимы слова.

Последнее положение гениально подтвердил и закрепил русский авангард 1910–1920-х годов. Что первично? Слово или визуальный образ? «Малевич и Ко» сразу и навсегда сняли эту оппозицию, сделав «Черный квадрат» (1915 год) одновременно иллюстрацией к текстам Крученых (изначально это занавес к постановке его оперы «Победа над Солнцем») и источником, породившим новые и многочисленные статьи, трактаты и прочие сочинения.

«Визуальная поэзия» авангарда окончательно и бесповоротно стерла границы, которые разделяли слово и изображение. Поэмы Алексея Крученых и Велимира Хлебникова в авторских изданиях футуристов шли на равных с графическими экзерсисами Натальи Гончаровой или Ольги Розановой. Шрифт (как форма слова) в плакатах Родченко играет столь же существенную роль, что и фотография.

Наконец, Маяковский с его «Окнами РОСТА» вывел слово-образность в широкие народные массы.

Картина теперь — это лозунг (афоризм, шутка, анекдот).

Чтобы подступиться к «шестидесятникам» и конкретно к арт-рукописи Пятницкого, сперва, однако, надо напомнить о той «черной дыре», о том страшном провале, который случился в сталинское время. Победивший соцреализм вернул академизм на новом, самом кошмарном, витке: «правильный» художник отныне работал иллюстратором партийных мифов. Он опять, как во времена академических табелей о рангах, воспевал «идеалы классической гармонии». Ему не дозволялось говорить — только украшать и прославлять. Пафос реалистического живописания господствовал почти четверть века.

Поколение, пришедшее со второй половины 1950-х годов на волне «оттепели», страдало жуткой аллергией на эту картинную роскошь. Оно по горло насытилось визуальной пропагандой. Единственным противоядием ощущалась абстракция, а вместе с ней и то, что потом назвали «вторым русским авангардом» — отказ от фигуративности, от идеальных масленых плакатов с вождями — в пользу голого знака.

Здесь нет возможности подробно расписывать сущность артистического взрыва, который называют «нонконформизм», «другое» или «неофициальное» искусство» — того, что случилось после смерти Сталина, на рубеже 1950–1960-х годов. Отметим важное явление времени: в изобразительное искусство возвращается слово. Шестидесятники, к которым, как художник, принадлежит Пятницкий, начинают сочинять тексты.

Наиболее ярким примером в этом плане оказываются творения его приятеля Анатолия Зверева (1931–1986). Этот король маргиналов и светоч артистических эксцентриков считал себя истинным наследником Леонардо да Винчи. Но наследство состояло не только в живописном багаже Ренессанса: Леонардо служил для Зверева образцом постоянного писания — стихи, басни, трактаты, дневники, заметки и подписи к бесчисленным рисункам. В алкоголическом кураже, но при этом аккуратным, печатным почерком Зверев заполняет сотни тетрадей. Это любовные послания к Оксане Асеевой, мысли об искусстве, стихотворные трактаты о знаменитых живописцах, о своих картинах. Более того — у Зверева есть листы, где картины создаются только с помощью слов: например, словесное описание коровы на одной из страниц формата А3 становится ее визуальным воплощением. (В настоящее время Музей AZ начинает публикации этих уникальных рукописей Зверева.)

Одновременно со Зверевым его ближайший друг и соратник Дмитрий Плавинский создает «Книгу трав» (1963 год) — своего рода иероглифический свод, где буква-знак уравнивает картинку. С помощью знаков-растений Плавинский пишет стихи в духе японских хокку.

И в это же время Дмитрий Краснопевцев заполняет свой альбом бесчисленными вариациями археологических и геометрических «словоформ» (камней, керамических осколков, мраморных ниш и засохших веток). Он складывает алфавит для метафизических натюрмортов.

Василий Ситников в 1960-е годы аккуратным почерком выводит письма-картины, более похожие на авангардистские гравюры с потоками сознания. В них повествовательная реальность (побег от милиционеров) смешивается с фантасмагорией и с жесткой обсценной лексикой (в отношении СССР и его служителей).

В какой-то момент для нонконформистов рукописи становятся постоянным средством воплощения метафизических изысканий. Франциско Инфанте в 1965 году, живописуя темперой световые и звуковые спирали, создает альбомы с трактатами о природе точки и линии в пространстве. Сегодня эти альбомные листы выставляются как самостоятельные арт-объекты (выставка в Мультимедиа Арт Музее рубежа 2019–2020 годов).

Примеров совмещения текста и картинки в произведениях художников «оттепели» можно найти очень много. Важно отметить безусловный факт: слова витали в воздухе. В этом смысле хармсовские «игры» Пятницкого вписываются в то самое открытие довоенного русского авангарда, которым было вдохновлено послевоенное поколение. Одни грезили будетлянством Хлебникова, другие — иронией поздних футуристов, третьи — Платоном и Гегелем.

При этом даже у нонконформистов литература сохраняла свои границы: их тексты читались, они пестрели метафорами, поражали оригинальностью авторского стиля и вот-вот готовы были из самиздата перелиться в журнальные и книжные публикации. (Далеко не случайно символом эпохи оказался журнал «Знание — сила», где сюрреалистическая графика Юло Соостера, служившая иллюстрацией научных статей, идеально примиряла «физиков» и «лириков»).

Увы, период гармоничного цветения слова и живописи в хрущевское время оказался недолгим. Сразу после «Бульдозерной выставки» (1974 год), в которой Пятницкий отметился, несоответствие того и другого советской идеологии категорически и немедленно пресеклось. Бескомпромиссные художники вынуждены были либо эмигрировать, либо уйти в глубокий андеграунд.

С этого момента, заката «оттепели», ведет свою историю совершенно иной этап арт-сопротивления, в котором слово (знак, символ) превратилось в главный выразительный элемент. Таковым стал «романтический концептуализм», провозглашенный Борисом Гройсом в журнале «A-Я» в 1979 году. Основной тезис Гройса гласил: «Произведение концептуального искусства должно содержать в себе и представлять зрителю эксплицитные предпосылки и принципы своего порождения и своего восприятия».

Если говорить совсем просто, коли у художника родилась идея, ее лучше и быстрее выразить словом. Живопись вторична. Так появились картины-инструкции Ильи Кабакова, картины-лозунги Эрика Булатова и картины-исследования дуэта Макаревич — Елагина.

Для того чтобы разобраться со словесным месивом концептуализма конца 1970 — начала 1980-х годов (вплоть до перестройки), нужна отдельная книга. В нашем случае, когда дело касается визуальных анекдотов Пятницкого, а также принципиальных тенденций искусства XX века, ограничимся двумя выводами. Во-первых, подчеркнем связь шестидесятников с русским авангардом 1910–1920-х годов. Послевоенному поколению пришлось заново открывать визуальную прозу и поэзию футуристов — так они возвращали в Россию западный модернизм и вписывались в мировой контекст. Хармс — только повод.

Во-вторых, новаторский элемент «оттепельного» искусства не в последнюю очередь заключался в текстах: все выдающиеся художники-шестидесятники одарены литературно (чтобы понять это, прочтите любые эссе Немухина, Плавинского, Яковлева, Рухина). Даже коллекционеры и дилеры оставили выдающиеся сочинения — дорого стоят мемуары Георгия Костаки. В этом ряду Владимир Пятницкий кажется «типичным представителем» эпохи. За одним только исключением: эпоха порождала совсем не типичных художников.

Часть V.

Кто это натворил

Николай Котрелев.

Владимир Пятницкий — художник-нонконформист 1960–1970-х годов[87]

В 1955 году Пятницкий поступил на химический факультет МГУ, откуда его звали даже на физфак (сдал экзамены так хорошо, что его тотчас выдвинули в комсорги, откуда, впрочем, так же скоро и убрали — какой из Пятницкого комсорг!). Пятницкий осознал себя художником, бросил естествознание и ушел в Текстильный институт, на отделение оформления тканей, в 1957 году.

Оттуда его выгнали при очередной кампании борьбы с формализмом. Судить об этом мы можем, пока не подняты институтские архивы, только по воспоминаниям близких. Примечательно, что исключили не одного Пятницкого, а несколько человек, группу — всегда отягчающее обстоятельство, в глазах начальства. Исключили не за классную, обязательно-подконтрольную работу, а за оформление культмассового, как тогда говорилось, мероприятия, то есть за проявление своего вкуса в частной жизни. Впрочем, без катастрофических последствий: художника сразу принял факультет оформления печатной продукции Московского полиграфического института, который он и закончил с замечательной дипломной работой: «Алиса в стране чудес» Л. Кэрролла (иллюстрации утрачены, сохранились макет книги и рисунки, выполненные в той же манере, но не имеющие прямого отношения к тексту Кэрролла).

Отметим быструю вкусовую эволюцию начинающего художника. Из средней школы он вышел поклонником Маяковского (соблазн Маяковского памятен, вероятно, всем, кто родился между 1925 и 1945 годами). Любя Маяковского, Пятницкий, несомненно, о футуризме что-то знал, однако его работы университетского времени сделаны учеником реалистической школы.

Первая особенность, останавливающая внимание в этих ранних работах — крайняя психическая напряженность в свойствах изображаемых личностей и в художнической характеристике портретируемых; вероятно, часть из них — персонажи воображаемые. Эмоциональный всплеск первых работ тем более интересен, что характеризует только свое время, точку смены эпох. Позже и персонажи (включая автора, как помещаемого на рисунке или в картине, так и домысливаемого зрителем), и вся атмосфера произведений Пятницкого отстраняются, застывают в безгласном и непроглядном существовании замкнутых в себе монад.

По всей вероятности, Пятницкий достаточно рано узнал офорты Гойи, несомненно, он примерялся к позднему Ге. Но важнее, думаю, для дальнейшего пути Пятницкого, обращение к другим предшественникам, следование примерам, неожиданным для середины 1950-х гг.: художник в качестве ориентира выбирает сатирическую и юмористическую графику XX века. Еще более удивительно, что Пятницкий уже в 1956–1957 гг. «нашел» и «увидел» многих персонажей, населяющих комнаты и улицы его произведений всех позднейших периодов.

Самые ранние произведения Владимира Пятницкого показывают необыкновенно одаренного рисовальщика, очень скоро ставшего уверенным мастером, виртуозом. Неизвестно, была ли то Божия милость или за этим стояли занятия в каких-то детских кружках и студиях. Я не знаю, как и насколько классы Текстильного и Полиграфа повлияли на формирование мастерства Пятницкого. Но и без конкретных сведений об ученичестве, очевидно, что эволюция художника определялась не школой. В его работах легко различимо знакомство с Кватроченто и с заальпийскими ренессансными портретами, с Босхом, Бальтюсом и Пикассо, с Шагалом и бубновыми валетами, со многими другими явлениями из мирового наследия. Помимо апелляции к образцам XIX века, можно говорить о воспитывающем влиянии отечественных мастеров 1920-х и 1930-х годов (прежде всего — в графике), но уже к концу 1950-х годов Пятницкий обретает собственное творческое лицо, в котором наследованные черты различимы только как преобразованный в новое единство материал.

Западная современность была ему знакома, насколько это было возможно, если не прилагать специальных усилий, но в ней художник не нашел для себя сколько-нибудь мощных точек притяжения, властных резонов к воспроизведению в собственном творчестве стилей, рожденных далекой и чужой жизнью. Играть с самим собой в американского или парижского художника ему не захотелось.

Даже беспредметная живопись, более чем традиционная в России, в которой многие современники и друзья Пятницкого нашли себя, для него была негодным средством установления связи с миром: он уже на первом курсе университета «небрежно отмахнулся от разговора об абстрактной живописи: мол, это для тех, кто рисовать не умеет». В наследии Пятницкого абстрактные вещи есть, но их немного, в их поэтике легко различимы порождающие модели фигуративного формотворчества.

Рисование Пятницкого — почти всегда импровизация. Это зафиксировано для нас воспоминаниями тех, кто видел, как рождались произведения художника. Мы читаем у Н. А. Доброхотовой-Майковой: «Он ведь никогда не делал наброска, ничего не намечал, начинал с одного места и добавлял всю композицию по одному штриху». Или у Заны Плавинской: «Он мог начать рисование портрета с ноздри, а фигуры — с пятки, потому что фантазия его быстрых и жестких линий была неистощима».

Пятницкого характеризует разброс способов рисования. Но это отнюдь не последовательная кривая изменений, ни даже революционная, с переломами или разрывами линии движения. Пятницкий в любой момент готов вернуться к изжитой, казалось бы, манере, неожиданно для зрителя, желающего вписать художника в схему своих догадок о логике индивидуального развития или привязать его к эволюции «мейнстрима» эпохи. Важно заметить, что никогда при этом Пятницкий не выступает стилизатором, любовно или старательно воспроизводящим систему и целостный образ какого-то прошлого или параллельного во времени рисования и письма. В его вещах нет цитат, вводящих с собою смысловые пласты, связанные для воспринимающего с какими-то определенными эпохами, мастерами или произведениями. Пятницкий всегда использует выбранную систему рисования как свою, как самостоятельный язык искусства, ничейный, не защищенный авторскими правами некоего изобретателя, и гнет этот язык под свое, Владимира Пятницкого, содержание.

Только в специальных случаях, очень редких, всегда юмористических, Пятницкий создает пастиш, опознаваемый образ чужой художественной действительности.

Думаю, нужно говорить о влиянии на Пятницкого поэтики Велимира Хлебникова, любовь к которому вытеснила — или заглушила? или расширила? — любовь к Маяковскому, очень скоро, в меру возмужания художника.

Я и встретил Пятницкого впервые, когда он к Оскару Рабину в Лианозово привез показать свежие монотипии, в сюжетах которых был виден Хлебников, любовные игры людей, зверей и веселой мелкой нечисти народной веры. Но главной темой Пятницкого той поры, на переходе от 1950-х к 1960-м годам, был нищий, но благодаря своей толще и органичности — мощный и единственно подлинный мир скудного человеческого бытия, как оно сложилось, уплотнилось вокруг нас, вобрало нас в себя и в нас вошло. Эстетическое освоение этого мира было тогда важнейшей задачей. В этом смысле ранние вещи Пятницкого сродни ранним баракам Рабина, тем, где лирику еще не забила политическая риторика.

В. Пятницкий. «Всемирный потоп». Использовано как иллюстрация в книге Юрия Мамлеева «Московский гамбит»

Невзрачный быт городских окраин и закоулков, коммуналок и перенаселенных комнат, кривые и гунявые обитатели этих мест, их хари, дикие и чуть что не мистические в них происшествия — этот мир на всем творческом пути был миром Пятницкого. Знавшие узнают эти пространства, видят Горохово поле, переулки, разваливающиеся в советской бесхозности церкви, вельможные дворцы, дворянские и купеческие особняки коренной Москвы, полудеревенской не только на окраинах и в пригородах, но часто и в «историческом центре». Сообразно со сказанным выше налицо фузия других пейзажей, притекающих с задников ренессансных картин и романтического рисования по воображению: замки и кирхи на горизонте, средневековые улочки Европы наполняются все теми же монструозными личностями (в чем и состоит одно из отличий Пятницкого от чисто романтических фантазий Бориса Свешникова). И — страшен ли этот мир? Как посмотреть, не страшней, кажется, любого другого, он взят в своем обжитом и непременном виде, другого места жизни, среды обитания у человека нет. Мне всегда казалось, что в мире Пятницкого, по крайней мере, до середины 1960-х годов, возможно чудо, с которого начинается одно стихотворение Красовицкого: «Калитку тяжестью откроют облако, / И Бог войдет с болтушкой молока».

Из воспоминаний Н. А. Доброхотовой-Майковой:

«Отравленный принц» назвала Пятницкого в одном стихотворении Кари Унксова, а она и видела-то его один раз случайно, когда приезжала повидать Хвоста. Была в Володьке какая-то тайна, что-то загадочное, потому к нему многие относились трепетно, даже уже в состоянии деградации. Что-то такое, что не заглушается ни творчеством, ни любовью, ни успехом, ни религией, а всякой дрянью — только временно. Он был «не такой». Иная природа. «Духовный самоубийца», так тоже кто-то написал. Сейчас сказали бы — эльфийское начало.

С течением времени художника все больше занимают калейдоскопические, непредсказуемые метаморфозы скудельного пространства, вернее, его непрерывные перетекания в какие-то соприкосновенные измерения, открывающиеся для продолжения историй, начавшихся тут и не кончающихся там, проникающих оттуда и вершащихся здесь, длящихся, страшных иногда (чем далее, тем — наркотики! — ужаснее), но всегда своих историях — художника, а не зрителя. Зрителю вольно сделать их своими или пройти мимо, модернистское принуждение зрителя Пятницкому противно.

С конца 1950-х годов Пятницкий входит в круг московских «неофициальных», «подпольных» художников. Ведет знакомство и дружбу со всеми, но самые близкие отношения установились у него с кружком Сашки Васильева. При том, что кумиром там был Владимир Яковлев, именно Пятницкий оказался мастером-учителем — в начале 1960-х его влияние, подчас — решающее, испытывают Игорь Ворошилов, Михаил Гробман, Вячеслав Калинин, Эдуард Курочкин. Один из его почитателей — мой покойный друг Леонид Муравьев. Он считал Пятницкого лучшим художником нашего времени, брал у него уроки, пока учился в Полиграфическом, но стал реставратором фрески и иконы.

Пятницкий — волей и неволей, более — по сознательному выбору — отказался от сколько-нибудь настойчивых попыток социализации своего творчества, себя — как художника на рынке. Прежде всего — принципиальный отказ от советского официоза, в том числе и от всех разновидностей и возможностей «левого МОСХа».

Владимир Пятницкий на Измайловской выставке. 1974. Фото: Владимир Сычев

Не принял Пятницкий даже тот вариант сожительства с официальной (и в этом смысле — «буржуазной») современностью, который хорошо обеспечивал многих, «другую» жизнь ведших в «подполье»: изумительный график со специальной профподготовкой полиграфиста, Пятницкий оформил две книги (в том числе пресловутого «Кентавра» Дж. Апдайка) и вышел из игры.

Но и не вступил в другую — колониального базара для иностранцев, даже на более поздних его этапах, или в игру организованной цеховой борьбы за «место художника» в обществе и «свободу творчества». Не в счет, разумеется, високосные попытки отдать журналам юмористические рисунки или представление работ на выставки крепнущего «андерграунда».

Скончался Владимир Пятницкий в 1978 году в возрасте 40 лет.

* * *

Пятницкий. ВДНХ. 1975 Фото В. Серова

Пятницкого мир «не уловил», скажем, перефразируя Григория Сковороду: вспоминают его не часто и знают из рук вон плохо.

Единственное его произведение, вошедшее в такую славу, какой нет ни у кого из современных Пятницкому художников, ходит по России без его имени, как анонимный фольклорный текст, как бывает с песней, романсом, — поют все, а чье сочинение? Разумею книжечку «Веселые ребята», написанную Натальей Доброхотовой-Майковой и Владимиром Пятницким и сим последним уморительно нарисованную. Целиком или по частям она печаталась и перепечатывалась, почти всегда — то под именем Д. Хармса, то и просто безымянно, и рисунки к ней делали другие руки, не зная, надеюсь, что есть прелестные авторские.

Геннадий Айги

Памяти Владимира Пятницкого

1

деревья видеть — словно спать

приоткрывая вдаль

сиянья край (и снова — край):

о этот ветр — за ветром!

из «ничего не надо» да из «никого не надо»

(и все светлей светлей:

«о просто ничего»)

2

деревья видеть это спать

не видя проживать

уже пройдя того не знать

лучом все меньше стать

и только таять сном в листве

и ничего не ждать

1979

Софья Багдасарова.

Наталья Доброхотова-Майкова и место ее семьи в истории русской культуры

История «Веселых ребят» — редкостный литературный детектив: популярный текст «потерял» титульный лист с названием и фамилиями авторов, к нему прилипло имя Даниила Хармса. Исследователи-хармсоведы пытались «очистить» наследие своего подопечного от «апокрифов». Другим литературоведам удалось вернуть имена настоящих авторов — Владимир Пятницкий и Наталья Доброхотова-Майкова. В итоге со всех причастных «обвинения» в намеренной подделке и мистификации были сняты, но результаты расследования не получили широкой огласки. И до сих пор, спустя 30 лет после объявления истинных «виновников», многие поклонники текста считают его хармсовским. Более того, поскольку «Веселые ребята» распространялись в основном в машинописных самиздатовских перепечатках, даже те, кто знал все тексты сборника буквально наизусть, зачастую не ведали, что они в оригинале богато иллюстрированы, и иллюстрации эти не менее важны для восприятия и понимания произведения. А некоторые из тех, кто ведал, полагали, что авторство текста принадлежит Доброхотовой-Майковой, а иллюстраций — Пятницкому; другие же считают, что все заслуги принадлежат одному Пятницкому. Но не все так просто.

Конечно, в первую очередь внимание сосредотачивается на фигуре известного живописца. Да, талантливый нонконформист Владимир Павлович Пятницкий вошел в историю советского андеграундного искусства. Среди прочего, был участником легендарной «Бульдозерной выставки», входил в южинский кружок Юрия Мамлеева (Наталья Доброхотова-Майкова убеждена, что влияние Мамлеева на него не было благотворным), дружил с Анатолием Зверевым и Владимиром Яковлевым, с Венедиктом Ерофеевым и Геннадием Айги. Но никого из них, впрочем, в славе не догнал. Его самостоятельные тексты (и художественные работы) полны абсурда и экспериментов — недаром он любил Хармса и Хлебникова. Увы, не уберегся Пятницкий от традиционных «артистических недугов» — он пил, экспериментировал с препаратами, расширяющими сознание, в молодости побывал в психиатрической лечебнице. В его картинах и рисунках отчетливо присутствует оттенок сумасбродства.

Но, сфокусировав внимание на нем, мы можем упустить из вида Наталью Доброхотову-Майкову и ее семью. Именно годы, проведенные в кругу семьи Доброхотовых-Майковых, стали временем творческого благополучия Пятницкого. Именно в этот период были созданы «Веселые ребята» — единственное произведение Пятницкого, способное сравниться по популярности с работами его товарищей и коллег, например, с поэмой «Москва — Петушки» того же Ерофеева. В атмосфере тепла, уюта большой дружной семьи своеобразный талант Пятницкого приобрел черты, если так можно выразиться, «британского юмора» — того самого, который безумен, как Шляпник, но при этом всегда твердо стоит на ногах. И вскоре после того, как Пятницкий в 1972 году покинул дом Доброхотовых-Майковых, его душевный разлад снова обострился, алкоголь и наркотики окончательно расшатали здоровье, и в 1978 году художник скончался в возрасте 40 лет.

Наталья Александровна Доброхотова-Майкова, вместе с которой Пятницкий не очень долго учился на химфаке МГУ, до сих пор живет на востоке Москвы, в Метрогородке, со своей сестрой Татьяной (она была гражданской женой Пятницкого, родила ему дочь Валентину), в той же самой квартире, где писались «Веселые ребята». Вот уже почти 50 лет эти женщины продолжают хранить наследие Пятницкого, рассказывать об этом художнике, устраивать его выставки. Рассказывают они и о том, как появились «Веселые ребята», и что происходило с анекдотами впоследствии.

Повествуя о том, как рождался текст, Наталья Александровна постоянно так подчеркивает талант Пятницкого и так умаляет свою собственную значимость в этом процессе, что может создаться впечатление, будто ее роль в создании «Веселых ребят» едва ли не случайна, а сама она чуть ли не литературный секретарь, попавший в компанию гения.

И скромность эта касается не только данного конкретного произведения. Вот как, например, Наталья рассказывает об их с сестрой творческих опытах: «Рисовать мы так и не научились, хотя какое-то время ходили в студию. Учиться рисовать не имело никакого смысла, потому что рядом почти всегда был Пятницкий, и было очевидно, что слова «рисунок», «художник», «живопись» означают совсем не то, что под ними понимают другие художники и почтеннейшая публика». При этом сестра Татьяна потом в беседе проговаривается, что Наталья решила бросить работу по профильному химическому образованию и целиком посвятить себя иллюстрированию книг после того, как ее рисунки похвалила сама Анна Ахматова.

Наталья Доброхотова-Майкова уходит в тень Пятницкого добровольно: для крайне интеллигентного и невероятно скромного человека это в порядке вещей. Однако ее вклад в «Веселых ребят» ничуть не меньше. Например, при попытке выяснить, откуда что бралось в тексте, оказывается, что, скажем, Рабиндранат Тагор там возник, потому что бабушка Натальи Александровны — Валентина Герн — в юности увлекалась теософией, и внучки зачитывались томиками гимнов Тагора из ее библиотеки. Поэт Майков был введен в историю про чай без сахара, потому что он — «почти однофамилец», а Чернышевский — потому, что она очень любила роман «Что делать?».

Легендарная фраза «Лев Толстой очень любил детей» тоже придумана ею — «потому что в нашем доме тогда было много детей». (Кстати, тонкое, изящное чувство юмора передалось и вышеупомянутым детям. Достаточно сказать, что в переводе ее дочери Екатерины Михайловны Доброхотовой-Майковой российским читателям знаком Вудхаус).

Подчеркнем, что Пятницкий и Доброхотова-Майкова явились катализаторами друг для друга. В одиночку знаменитых произведений Наталья Александровна тоже не создала. Впрочем, она, безусловно, состоялась как иллюстратор. Много лет проработала в журнале «Пионер» (который все-таки не прекратился после драмы, упомянутой в истории создания «Веселых ребят»), иллюстрировала книги, в основном — детские энциклопедии, работала в издательствах «Детская литература», «Молодая гвардия», «Аванта+» и т. д. Биография вроде бы без примечательных вех, однако мне здесь невозможно говорить об этой женщине, человеке высочайшей культуры, об ее интеллекте, тонком изысканном юморе, без употребления превосходных степеней. Встреча с Натальей Александровной, совместная работа с ней над этой книгой стала для меня важным событием.

Отдельно нужно сказать об эрудиции художницы. Комментарии к «Веселым ребятам», как может убедиться читатель, оказались практически самостоятельным произведением, заслуживающим отдельного внимания — почти за каждой строчкой скрывались шлейфы аллюзий и перекличек. Какая доля этих подтекстов, культурных слоев придумана Пятницким, а какая ею — Доброхотова-Майкова признаваться не спешит. Говорит, что не помнит точно, но есть сильное подозрение, что она, по своему обыкновению, скромничает.

* * *

Обозначить тот интеллектуальный срез русской культуры, к которому принадлежат автор «Веселых ребят» Наталья Доброхотова-Майкова, ее дочь — переводчик Екатерина, ее сестра — детский иллюстратор Татьяна, ее племянница — искусствовед Валентина и другие члены этой большой семьи, правильнее всего будет, думается, описав эту самую семью и ее историю.

В пьесе Александра Солженицына «Пир победителей» (1951–1953 гг.), комедии в стихах о фронтовом опыте писателя, в списке действующих лиц есть персонаж, обозначенный «Доброхотов-Майков, капитан, начальник штаба». Это реальный человек, сослуживец писателя, и его полное имя — Александр Сергеевич Доброхотов-Майков. Это отец Натальи, Татьяны и Ирины — третьей сестры. (Ирина Александровна — тоже художник, она не фигурирует в истории создания анекдотов, поскольку рано уехала в Казахскую ССР, где в 1966 году стала главным художественным руководителем республиканского Дома моделей).

Действие пьесы происходит 25 января 1945 года в Восточной Пруссии. В уста капитана Доброхотова-Майкова автор вкладывает такие строки:

…Еще горжусь, что предок мой служилый

Стрелял из пушки пеплом Первого Лжедмитрия! (…)

Я тем горжусь, что Доброхотовы

Рубились под Полтавой,

Что был один из них казнен Бироном за измену,

Что бились мы под Рымником, под Прейсише-Эйлау,

Что Майков, прадед мой, похоронен под Балаклавой,

Дед Плевну брал, отец был ранен под Мукденом…

Но не успеваем мы восхититься, как он же говорит приятелю:

Ты что, ты принял все всерьез?

Да нет, я скромненький, я малый человечек.

Отец мой, правда, торговал вразнос,

А остальные все пасли овечек. (…)

Да пролетарий я исконный:

Дворовой девки сын я незаконный.

Ты в школе ж прорабатывал —

помещички бывали!

Им — попадись на сеновале! (…)

Гриднев

Но значит все же кровь твоя полудворянская?

Майков

Что — кровь? Ты на нутро смотри.

Нутро мое — рабоче-крестьянское!

Да, я горжусь своим сермяжным родом:

Мы — Доброхотовы: добра хотели мы.

Кому? Естественно — народу!

Озвученную Солженицыным историю своей династии сестры комментируют так: «Когда в 1995 году мы попали на постановку этого спектакля в Малый театр, мы не удивлялись, когда слышали со сцены отцовские словечки и отцовские истории (мы их знали по домашним рассказам, отца почти не помним). Отец был выдумщик и мистификатор, кого и как он только не разыгрывал еще в художественном училище. У него хобби было такое — розыгрыши. Мы не знаем, сам ли он наплел про своих героических предков, или Александр Исаевич добавил их ему ради концепции — но уже по фамилии видно, что семья не дворянская. Дворянам Майковым мы не родственники»[88]. Не было среди ближайших предков и торговцев вразнос или пастушков.

Дочь мистификатора явно пошла в отца, печально согласятся все ортодоксальные хармсоведы.

Впрочем, реальная история рода советского офицера Доброхотова-Майкова действительно была не «рабочее-крестьянской» и, быть может, по тем временам — опасной.

Прямую историю фамилии удается проследить до 1850-х годов, когда купец Александр Карпович Доброхотов-Майков получил потомственное почетное гражданство. Купеческий род вообще изначально был «Майковы», а фамилия «Доброхотов» была пожалована за постройку храма (предположительно его отцу Карпу Карповичу Майкову).

К революционному 1917 году семья была весьма зажиточной. Прадед сестер, тоже звавшийся Александр Карпович (1867–1920-е), был коммерческим директором ситценабивной мануфактуры товарищества «Эмиль Циндель». По семейным рассказам, до революции любимым занятием жены его, Серафимы Петровны (1871–1941/2?), было ездить в Европу — играть в казино: «Много она проигрывала денег, говорили. И правильно: меньше потом большевикам досталось». В 1914 году Александр Карпович с Серафимой Петровной и четырьмя детьми въехали в роскошный «дом с мухами» у Пушкинского музея, о котором речь пойдет отдельно.

Среди этих детей был и дед Натальи, Татьяны и Ирины — Сергей (1894–1966). Женой его в 1915 году стала француженка Ирина-Берта-Мария Бежо (1897–1971), дочь красильного мастера Анри Бежо на фабриках Евгения Арманда, будущего свекра пресловутой Инессы. Мастер Бежо жил зажиточно, возил семью за границу, снимал дачу в Кратово и т. д. После революции члены его фамилии вернулись во Францию, но, когда было можно, переписывались с оставшейся Ириной Генриховной и ее потомками. Например, в 1960-е годы, в Оттепель, они даже присылали ее внучке, модельеру Ирине Доброхотовой-Майковой, в Казахстан парижские журналы мод, приезжали в гости в Москву.

Сергей, которому повезло не попасть под мобилизацию в Первую мировую, университет бросил, был вынужден работать — нарядчиком, писарем, служащим, счетоводом и так далее. Бизнес-талантов от отца он не унаследовал, и хорошо, наверное, — оказался не на виду. В 1923 году он, например, статистик-информатор в «Госиздате»; в последующие годы служит в разных организациях все так же экономистом-плановиком, секретарем. Жена его Ирина Генриховна, хоть и была, по выражению своих внучек, «дамой», с 1931 года пошла работать — кассиром, машинисткой. Где-то с середины 1940-х в Институте юридических наук она стала секретарем слепого профессора Михаила Гернета, писавшего про царские тюрьмы. Но в 1948 году ее уволили по п. «а» ст. 47 КЗОТ — из-за происхождения.

Так что, вопреки байкам, вложенным в уста их сына Солженицыным, Сергей отнюдь не «торговал вразнос», а Ирина не была «дворовой девкой», нагулявшей внебрачного ребенка от помещика.

Их сын, наполовину француз, Александр (1918–1945) прожил короткую жизнь. Он собирался стать художником и окончил Художественное училище памяти 1905 года. Во время учебы Александр познакомился со своей будущей женой Людмилой Герн. Они стали родителями сестер Натальи (р. 1938), Ирины (р. 1939) и Татьяны (р. 1943).

В 1938 или 1939 году — сестры точно не помнят — Александр поступил в артиллерийское училище и оттуда ушел на фронт. Он оказался прирожденным военным — таким его и вывел Солженицын в пьесе, как собирательный образ идеального офицера, вроде булгаковского Мышлаевского. В «Пире победителей» есть несколько реальных историй из жизни Александра. Одна из них, про то, как в дипломной скульптуре на тему поцелуя бдительные товарищи углядели свастику, произошла, правда, не с ним, а с его однокурсником, мужем художницы Татьяны Коцубей — он был за это репрессирован.

При знакомстве с сестрами, которое состоялось после премьеры «Пира победителей» в Москве в 1995 году, Солженицын говорил им, что показывал Доброхотову-Майкову свои первые, фронтовые рассказы. А тот «посоветовал расширять литературное образование, для начала предложил Пастернака». «Наверно, под рукой ничего другого не было, у отца и мамы это был любимый поэт. Но А. И. сказал, что так и не проникся. Зато уверился в отцовском высоком интеллектуализме», — вспоминают сестры.

Майор Александр Доброхотов-Майков, кавалер Ордена Красной звезды, Ордена Отечественной войны II степени, погиб 25 января 1945 года в районе города Гиршберг в Восточной Пруссии. Солженицын к этому времени служил в другой части и не знал о его смерти. Сестрам он рассказал позже, что, собираясь публиковать пьесу на Западе, узнавал, кто из его сослуживцев, выведенных в пьесе, жив, чтобы поменять фамилии и себе, и другим героям. Оставил только колоритное имя Доброхотова-Майкова, уверившись в его гибели. По странному совпадению, тот погиб именно 25 января — в тот день, в который Солженицын поместил действие своей пьесы с триумфальным концом. Или, может, писатель поставил эту дату намеренно?

* * *

В печальной истории нашей страны, где мужчины живут так коротко или уходят от своих детей так стремительно, хранителями родовой памяти постоянно остаются матери и бабушки. Поэтому важно прослеживать именно их влияние. (Показательно, что второй соавтор, Владимир Пятницкий, по сравнению с Натальей Доброхотовой-Майковой, «корней» почти совсем не имел — его мать погибла очень рано, все, что он знал о ней — со слов старшего брата Александра. Воспитывала их мачеха — отец был слишком занят.) Поэтому после рассказа о роде Доброхотовых-Майковых обратимся к предкам сестер по материнской линии — более важным с точки зрения формирования их личностей. Об этой ветви рассказать можно намного больше.

Их мать Людмила Алексеевна, урожденная Герн (1918–2004), была дочерью Алексея Павловича Герна (1889–1971) и Валентины Витальевны, урожденной Поповой (1891–1959).

Бабушка Валентина была дочерью Виталия Алексеевича Попова (1856–1920), последнего священника Спасо-Преображенского храма в Нименьге (Онежский район Архангельской области) и Серафимы Павловны Клеопатровой, дочери обедневшего вологодского дворянина, имевшей специальность акушерки. Уроженец Вологодской губернии, сын псаломщика, прадед Виталий с 19 лет работал учителем в Онежском приходском училище и был рукоположен только в 32-летнем возрасте. Его старший брат Алексей Попов (1841–1921), кстати, сделал более успешную карьеру — стал протоиереем, а в 1907 году был избран в Государственную думу III созыва. В 1913 году в Вологде вышли его мемуары «Воспоминания причетнического сына». Отец Виталий жил беднее брата, служил в Нименьге, с трудом кормил многочисленных детей. Но двух младших дочерей еще до Первой мировой войны он сумел послать учиться в Петербург («буду питаться редькой с квасом, но младшим дам высшее образование», говорил он). 5 августа 1920 года отец Виталий был расстрелян по приговору губернской ЧК за совершение молебна во время ворзогорского восстания. Сейчас имя Виталия Алексеевича Попова значится в списке Новомучеников Архангельской епархии (кандидатов на канонизацию).

Валентина Попова была одной из этих дочерей. На севере она выучилась в епархиальном училище и уже успела поработать немного сельской учительницей, но ко времени приезда в столицу ей было всего лет шестнадцать. Отец отправил ее зимой на санях, и она надолго запомнила это бесконечное путешествие из заснеженной Нименьги. В Петербурге Валентина поступила в Школу Императорского Общества поощрения художеств, ее сестра Александра училась в женском психоневрологическом институте. Валентина увлеклась поэзией, теософией, подружилась с поэтом и литературоведом Александром Квятковским — тоже из семьи священника, только Могилевского. Внучкам Валентина рассказывала, как в Новый год и она, и Квятковский «оказались совершенно без денег — поповичи из очень бедных семей, — но не захотели с пустыми руками идти в семью богатого студента Родовского и всю ночь бродили по пустому Петербургу. Падал снег, и он прочел наизусть всего “Онегина”».

В Петербурге юная теософка Валентина познакомилась с будущим мужем — молодым эсером Алексеем Павловичем Герном. Она рассказывала потом внучкам о трогательном начале их романа: он водил ее в редакцию, кажется, «Земли и Воли», она же дарила ему томики Бальмонта. Поженились они примерно в 1914 году. От бабушки Валентины, как рассказывают сестры, им досталась большая библиотека, которую они выучили наизусть: Блок, тоненькая «Антология китайской лирики» в переводах Щуцкого, с предисловием Василия Алексеева, «Витязь в тигровой шкуре» в переводе Бальмонта, «Калевала»…

Род Гернов, к которому принадлежал дед Алексей, был дворянский — еще в 1628 году швед Томас Герн был «ротмистром в большом полку на Туле», потомки его были офицерами (по семейной легенде — и при Бородино), чиновниками, мелкими помещиками. Больше всего из этого рода благодаря литературоведам известно о Карле Ивановиче Герне (1816–1882) — офицере и топографе, служившем в Оренбургском крае, где он подружился со ссыльным Тарасом Шевченко и предоставил ему квартиру в своем доме. Шевченко написал портрет друга и его жены Софьи (пришлось сжечь перед обыском, т. к. ему запрещалось рисовать). Знал Шевченко о неприятностях Карла в семейной жизни: за женой Герна ухаживал прапорщик Исаев, поэт намекнул другу, и прапорщик в отместку написал на Шевченко донос, в результате которого тот был переведен на Сырдарью. Карл оставил о Шевченко небольшое мемуарное сообщение.

Его брат Адольф Иванович Герн (1821–1896), юрист, также, вероятно, был знакомым Шевченко, который пытался с его помощью опубликовать свою «Княгиню». Один его сын, Богдан Адольфович Герн (1862–1939), стал автором учебника физики, а другой, Павел — прадедом наших сестер.

Вернемся же к предреволюционным годам и знакомству будущих бабушки и дедушки. Алексей Павлович Герн в 1911–1916 годах учился на агрономическом факультете Петербургских высших сельскохозяйственных курсов и увлекался революционным движением. Семейная история гласит, что до этого, в 1908–1912 годах, как эсер он даже попал под арест в Шлиссельбургскую крепость, и над головой у него ломали шпагу, в знак лишения дворянства. Официальная советская биография Герна об этом молчит — сестры подозревают, что он скрывал опасное эсэровское прошлое, углубившись в науку. Вот, например, 1927 год, вокруг творится бог знает что, а он публикует книгу «Тверские клевера».

Обе сестры Алексея Герна тоже были революционерками, на женских курсах в неврологическом с ними училась Лариса Рейснер. Сестра Юлия даже отсидела несколько месяцев за организацию эсеровского кружка в гимназии. Кстати, первым (согласно упоминаниям прессы) судебным делом юриста, помощника присяжного поверенного, некого Александра Романовича Беляева, который впоследствии прославится как писатель-фантаст, было заседание 18 июля 1909 года в Смоленске, когда он защищал брата и сестру Гернов в деле «о принадлежности ряда лиц к запрещенной партии социалистов-революционеров». Сестры Доброхотовы-Майковы комментируют поведение этих материных теток: «Хорошо вовремя посадили, а то бы непременно которая-нибудь застрелила генерал-губернатора».

Герн, женившись, бросил революцию и стал успешным советским агрономом. Он был первым, кто занялся селекцией специальных сортов картофеля в 1930-х годах, написал около 30 научных работ, получил за свой труд Орден Ленина и бронзовую медаль И. В. Мичурина.

Итак, Алексей Герн и Валентина Попова поженились, появились дети. В последующие годы Валентина сопровождала мужа при переездах с одной селекционной станции в регионах на другую. Ученый Герн, каким он предстает перед нами, например, на парадной фотографии в журнале «Огонек» 1952 года — это идеальный «профессор» старой школы, с роскошной бородой и умными глазами за стеклами очков.

С 1920 года Алексей Герн работает агрономом в совхозе Карачарово (бывшем имении князя Гагарина). К этому времени относится знакомство с молодым писателем Борисом Губером, чей отец возглавлял этот совхоз. В биографии Губера даже написано, большое значение в приобщении его к литературе имела Валентина Витальевна Герн, «в салоне которой бывали поэты-символисты; она познакомила Губера с Евгением Замятиным, участниками группы “Серапионовы братья”. Встречи в салоне Герн сыграли значительную роль в становлении Губера как поэта и прозаика»[89]. Борис Губер был расстрелян в 1937 году за то, что он был вхож уже в совсем другой литературный салон — Евгении Хаютиной, жены Ежова.

А вот дружбу с его братом, историком Александром Губером, семья Гернов сохранит. Много лет спустя сын Валентины, Юрий Герн, будет хлопотать об издании книги памяти Александра Губера. Книга памяти академика выйдет, и там будут помещены, в частности, небольшие воспоминания Юрия. Пару слов о нем — дядя сестер полковник Юрий Алексеевич Герн (1924–2019) был военным переводчиком-синхронистом с французского языка, после увольнения в запас 30 лет преподавал на Высших курсах иностранных языков МИД СССР, был профессором, автором учебников. Его сестра, красавица Татьяна Герн была замужем за советским дипломатом и долго жила заграницей: «у нас в семье два шпиона», шутят про них сестры.

В середине 1920-х Алексей и Валентина Герны живут в Твери, там в их доме также много литературных гостей — ехавшие из Москвы поэты останавливались именно там. Например, у Багрицкого был именной диван, на котором он регулярно ночевал. Сестры рассказывают: «Ближайшим другом и единомышленником был Николай Оттович Широкий, библиотекарь, образованный и тонкий человек, конечно, преданный поэзии, крестный отец тетки Татьяны. В то время библиотеки избавлялись от наследия прошлого. Старые журналы списывали, Н.О. стопками уносил их домой или Гернам. Бабушка вырезала иллюстрации, гравюры, портреты литераторов, виньетки, забавные картинки, сшивала альбомы из толстой серой бумаги и вклеивала в них для будущего эстетического воспитания детей. Мы потом немало оттуда содрали».

После 1930 года, когда Алексей Герн оставил жену и троих детей ради новой семьи, бабушка Валентина стала работать в Твери библиотекарем, а в 1932 году перебралась с детьми в Москву, позже поселилась в Лосинке (гор. Бабушкин) и стала работать педагогом в детской психбольнице в усадьбе Медное.

Жилось тяжело. В 1941 году Валентина Герн была вынуждена устроиться работать в больничную кухню посудомойкой. Внучки вспоминают о любимой бабушке в этот период: «Нельзя сказать, что В. В. была полностью безразлична к своему статусу. В нищете и унижении она помнила, что была когда-то дамой. Но — человек сам творит среду обитания (в пределах возможного). Бабушка затеяла газету “У плиты” — “орган ин-та повышения квалификации работников общепита”. После войны Валентина Герн стала работать там же регистратором. Дома у бабушки, в Лосинке, как вспоминают сестры, «книг было много, помимо полок — связки за столом, под столом, связки в передней, на полке среди обуви. Можно было вытащить “Трофеи” Эредиа, “Калевалу”, Бальмонта, альманах со стихами Гумилева, Тагора, но, к счастью, еще Уитмена — какое чтение для советских школьниц! А можно было уйти и бродить по колено в снегу».

* * *

Людмила, будущая мать сестер Доброхотовых-Майковых, была перевезена в столицу в 14 лет. Здесь же она поступила в Художественное училище памяти 1905 года и вышла замуж. В отличие от мужа она сумела стать художницей, хотя и не известной; кормить детей в итоге пришлось шитьем.

После гибели Александра в 1945 году она осталась вдовой в 27 лет с тремя девочками на руках, жила в квартире родителей мужа и воспитывала детей с помощью свекров, своей матери и ее книг. Девочки, как и их отец, учились в школе напротив дома (теперь № 57).

Дом же, в котором они жили, стоит рядом с Пушкинским музеем — доходный дом Стуловых (Малый Знаменский переулок, 8, стр. 1, кв. 12). Сейчас здание передано ГМИИ, после реставрации в нем откроется музейный Дом Текста.

Эффектный дом в стиле модерн был построен в 1914 году, тогда же в него въехал прадед Александр Карпович Доброхотов-Майков с женой и потомством. Он то ли купил квартиру, то ли просто снял, но застрял надолго. После революции 7-комнатная квартира была превращена в коммуналку, Доброхотовым-Майковым остались 3 комнаты. Представители нескольких ветвей семьи жили здесь до самого расселения здания в 1963 году.

Одна из их комнат оказалась запечатленной на популярной картине Сергея Викторова «Маяковский в мастерской РОСТа». Ее автор еще с училища дружил с Людмилой, был в нее влюблен и постоянно ходил в гости. А для большинства исторических фигур на своих полотнах использовал в качестве натурщика ее свекра, деда сестер Сергея Доброхотова-Майкова. Из других материнских друзей-художников запомнились Глеб Миронов, Рафаил Закин, Георгий Сатель, Георгий Щетинин.

Татьяна (слева) и Наталья Доброхотовы-Майковы, декабрь 2019 года. Фото С. Багдасаровой

Сестры вспоминают о доме своей молодости: «Дом был известен среди закоренелых москвичей, как “дом с мухами” там на лестнице были огромные окна с расписными стеклами, выходившие, правда, не наружу, а на черный ход, но на этих стеклах были нарисованы мухи размером с ворону. Внизу в холле с мозаичным полом стояли кариатиды в виде черных египтян. Чего в квартире только не было: колонны, расписные потолки виноградами, два туалета с раковинами, одна в цветочек, а в другом — большое окно, большая ванная, огромная кухня, красивый дубовый паркет. Лепные и расписные фризы были везде, где только можно, в том числе в нашей комнате. В кабинете кессонный потолок в ассирийском стиле, в гостиной белая дверь, расписанная арабесками под стансы Рафаэля. Потолок в прихожей был расписан под виноградную беседку. Мы это узнали незадолго до отъезда. То ли его отмыли, то ли лампочку ввернули сильную.

В наше время там жило восемь семей, довольно комфортно при огромной кухне, большой ванной, просторном коридоре, но не дружно. Мы в школе считали себя очень богатыми, подруги-то жили в подвалах. Одна девочка, вместе с кучей другого народа, безо всяких удобств, жила в соседнем “доме” — внутри церкви Антипия на Колымажном дворе. Колонка во дворе, весь дворик застроен сараюшками, я один раз к ней зашла, это было страшно, ничего подобного я не видела ни до, ни после.

В нашей же комнате два высоких окна выходили сначала на пустырь заброшенной стройки Дворца Советов, потом на бассейн, теперь на этот храм — к счастью, нас там давно нет, очень он мне не нравится. Жили мы вшестером — родители отца, мама и мы трое. Гости у нас были постоянно, все жили близко, мамины друзья-художники, наши студенты. Пушкинский музей мы вообще считали своим салоном: две наши соседки работали там кассиршами, нам не глядя выдавали бесплатные билеты на всю компанию. Позже мы ходили туда рисовать гипсы, слушать лекции, Таня занималась в школьном кружке. Мы и на Дрезденке (выставке картин из Дрезденской галереи. — Ред.) побывали не отстаивая очереди чуть не с Гоголевского бульвара, как простые смертные.

Живопись у нас тоже висела, мамы, отца, подарки друзей, потом наши упражнения, скрывая отчасти дефекты обоев. Впрочем, ни обои, ни потолки никого тогда особо не волновали, во многих домах ремонт не делали со времен гражданской войны. Позже мы придумали писать на свободных местах изречения, цитаты, гостей просили оставлять автографы. Тема Карапетьянц написал из “Сна в красном тереме”: когда за правду ложь сочтут, тогда и правда ложь…

…Однажды мы нашли в сборнике японских повестей фразу, которая привела нас в восторг:

Старайся получать прибыль от трудов своих, а если не получается, то лучше не старайся.

Володя Пятницкий по нашей просьбе написал ее крупными буквами на видном месте. То ли мы себе напророчили, то ли выразили подсознательное, но так всю жизнь и прожили.

Мы тогда стояли на очереди, ждали, что нас, наконец, куда-нибудь переселят, семья росла, клопы заедали, сил уже не было терпеть, мы свой дом уже как дом и не воспринимали. Должно быть, он становился все более открытым, но у многих было так. Все, кто попадал в гости, приводили потом своих знакомых. У нас Горбаневская была свой человек, еще из тех, кто позже прославился, бывал Алик Гинзбург, Женя Рейн читал стихи, один раз, кажется, зашел Амальрик.

Сейчас этот дом принадлежит музею, и мы очень надеемся, что когда-нибудь в нашей бывшей квартире устроят музей Пятницкого. Мы и план нарисуем».

В 1963 году Доброхотовы-Майковы получили отдельную квартиру. Именно там были написаны «Веселые ребята».

* * *

В XXI веке история продолжается. У сестер Натальи и Татьяны теперь на двоих шестеро внуков.

Приложение

Стихи Владимира Пятницкого

Пятницкий не занимался поэзией профессионально. Его стихотворения сохранились в архиве и пересказах Доброхотовых-Майковых.

Гибнет бедная Россия

Гибнет бедная Россия

Испуская чернозем

Сохнут реки голубые

Прохудился самовар

В темноте над топкой гнилью

Упадает самолет

В электрическом эфире

Гнусный голос говорит:

Соберемся братцы в кучу

Скинем доброго царя

На плечах своих широких

Переедем океан

Поэма про Пушкина

Ветер рано засыпает

От колосьев отступает

И колышутся оне

В поднебесной глубине

За метелью

За постелью

Свищет Пушкин

Свиристелью

И вздыхая на луну

Ждет веселую жену

Выступают тени веры

Из-за дома, из-за сквера,

Из-за синего собора

И растут из-за забора.

Пушкин думает: народ,

Как урод наоборот

И лежит страна в снегу

Блескнут искры на лугу

Черный лес поэта манит

Он душою что-то вянет

И слагаются глаголы

В кипарисы и монголы

В тучи, в солнце, в синеву

И в росяную траву

Все как летом наяву

Пушкин думает: живу!

Тут душой он расцветает

Под луной звезда летает

Скачет птичка, а поэт

Вынимает пистолет.

Думает: зачем живу я

Как машиною живою

Я пою и я же вою.

Выходи на ножевую

Неизвестный супостат,

Будь ты танк или хвостат

Был бы нужен я России

Я б запел еще красивей

А такому мудаку —

На суку или в реку!

Он снимает с плеч одежу

И ложится думать лежа

На холодных берегах

О любви и о богах

Снегом дядю засыпает

Он внезапно засыпает

И во сне ему точь-в-точь

Снится берег, снег и ночь.

Стихи по заказу

Комментарий Н. А. Доброхотовой-Майковой: «Первое, кажется, было двустишие на поздравительной картинке, нашей маме»:

С 8 марта поздравляю,

Скорой смерти не желаю.

Однажды мы попросили его написать любовное (эротическое) стихотворение. Собирались послать другу письмо как бы от неизвестной влюбленной. Друг был большой сердцеед, может и поверил бы. Вот что получилось:

Шептали губы нежный вздох,

Земля качалась из-под ног,

Когда, блистательный Персей,

Моих касался ты персей,

Душа немела, как кристалл,

Твой дикий лик сквозь слез блистал,

И я, в забвенье не вольна,

Вся растекалась, как волна…

Не послали, конечно.

* * *

На второе были гвозди,

Чашка крови плоть и кости

А на третье жирны гости

Грызли нерв, урча от злости

И плевали за плечо

Если сало горячо!

Им бы сладкого кефира

Им бы нежного зефира

Им бы серного эфира!

И не кляпы из порфиры

Кровожадным (?) ишакам —

Скипетрами по башкам!

На куски и по мешкам.

* * *

Бойся злобного обмана

Бойся пики из тумана

Злобно-вещего романа

Чар внезапного дурмана

Серой змейки из кармана…

Поздно! Горе! О, как рано

Ужасный уж

Ужалил уж!

Струны праны!

Звуки странны,

Вздрогнут раны

Каркнут враны!

Козлы драны!

Кошки рваны! —

Скройтесь, сраны!

Бойтесь срама!

Выход прямо.

* * *

Деревня за забором

За стареньким собором

Старушечка с пробором

Загадочным прибором

Скрипит. И вдруг за бором

Всплывает рыжий ворон

Трубит далекий горн.

И пионер выходит

Как злость, живот проходит.

Стихи Татьяны Доброхотовой-Майковой

История всемирной литературы

(фрагмент пьесы)

ПРОТИВНИК

Гиен не было, львов не было,

Шакалов не было, волков не было,

Страха не было, ужаса не было

Врагов не было

Вверху — небеса без названья

Внизу — земля безымянна

Пять цветов делают

Человека слепым

Пять тонов делают

Человека глухим

Пять вкусов делают

Человека нечувствительным.

Я (ИГРОК 2)

Ни мысли наши, ни заветы

Ни решения, ни изречения

Ни действия, ни совесть

Ни душа наша не совместны

Душа ты бродишь в четырех краях

То обратно, то влево, то вправо

Ты уносишься в даль

За границу небес

В запредельный простор.

Душа вернись

Душа вернись

(конец 1990-х)

Стихи Натальи Доброхотовой-Майковой

Поэма про Лейбница

(фрагмент)[90]

…Занавес искусно вышит,

Перестелена кровать.

Лейбниц пишет, как он дышит,

Не стараясь угадать.

Грустно. При такой погоде,

Словно капелька дождя,

Незаметно жизнь уходит

В ночь — и плачет, уходя.

Сколь премудро устроенье,

Что с одною парой глаз

Для рыданья и для зренья

Создала природа нас.

Лег в постель. Опять не спится.

Ну и ладно. Ну и пусть.

Он берется за таблицы

И бормочет наизусть:

Шестью восемь — сорок восемь,

Пятью девять — сорок пять.

Нет, похоже, эти оси

Мне придется поменять.

Вдоль по плоскости кривая

Очень правильно бежит,

Ось абсцисс пересекая,

Где корням быть надлежит.

Слышен в небе журавлиный

Удаляющийся крик.

Против английского сплина —

Полтаблетки под язык…

Именной указатель

Аграновский, Анатолий Абрамович 129

Азимов, Айзек 114

Айги, Геннадий Николаевич 251, 253

Аксаков, Сергей Тимофеевич 189

Акутагава, Рюноскэ 62

Александр III 169

Александров, Григорий Васильевич 87, 106

Александра Федоровна, жена Николая I 169, 184

Александра Федоровна (персонаж) 168, 169

Александра Федоровна, жена Николая II 169

Алексеев, Василий Михайлович 263

Алехин, Алексей Евгеньевич 114

Аллой, Владимир Ефимович 230

Алмазов, Борис Александрович 164

Альбрехт, Владимир Янович 223

Амальрик, Андрей Алексевич 270

Андрианова, Ирина Святославовна 192

Андреев, Леонид Николаевич (персонаж) 156, 210

Аноним Второй 207, 212, 227

Аноним (Москва), см. Пятницкий В. П., Доброхотова-Майкова Н. А.

Аноним Первый 154–157, 207, 208, 213

Антонюк, Вадим Юрьевич 108

Аннинский, Лев Александрович 171

Апдайк, Джон 250

Апухтин, Алексей Николаевич (персонаж) 209

Арапова (ур. Ланская), Александра Петровна 182, 195

Арина Родионовна 140, 176

Арина Родионовна (персонаж) 176

Арифджанов, Рустам Мустафаевич 128

Арманд Евгений Иванович 259

Арманд, Инесса Федоровна 259

Арцыбашев, Михаил Петрович (персонаж) 210

Асеев, Николай Николаевич (персонаж) 155, 211

Асеева (ур. Синякова), Оксана (Ксения) Михайловна 238

Асс (Афонин), Павел Николаевич 100, 116, 117

Атисков, Константин 106

Атискова, Зоя 115

Афродита 195

Ахмадулина, Белла Ахатовна 76

Ахматова, Анна Андреевна 148, 254

Ахматова (персонаж) 156, 210, 215

Бабенышева, Иная 76

Багдасарова, Софья Андреевна 8, 57, 65, 67, 71, 121, 160, 165, 206, 213, 228, 252, 255, 258, 268

Багрицкий, Эдуард Георгиевич 266

Базили, Константин Михайлович 180

Бальмонт, Константин Дмитриевич 263, 267

Бальтюс 245

Барков, Иван Семенович (персонаж) 136, 140, 177

Бартенев, Петр Иванович 139

Бегемотов, Нестор (Романов, Олег Валентинович) 100, 117, 118

Бежо, Анри 259

Бежо, Ирина (Ирэн), см. Доброхотова-Майкова, Ирина Генриховна

Белецкий, Сергей Васильевич 162, 163

Белка (собака) 192

Белинский, Виссарион Григорьевич 200

Белинский (персонаж) 209

Беляев, Александр Васильевич 80

Беляев, Александр Романович 264

Бердников, Лев Иосифович 172

Бердяев, Николай Александрович 79

Бережной, Сергей Валерьевич 114

Березин, Владимир Сергеевич 135, 194

Бетховен, Людвиг ван 168

Бивис и Батхед (персонажи) 113

Бирон, Эрнст Иоганн 257

Битов, Андрей Георгиевич 152, 153

Благой, Дмитрий Дмитриевич 187

Блантер, Ярослав Михайлович 84

Блок, Александр Александрович 263

Блок (персонаж) 156, 210, 214, 215, 218

Бобылев, Леонид Борисович 158

Богаевская, Ксения Петровна 174

Богомолова, Ольга Юрьевна 96, 231

Богомолов, Юрий Александрович 97

Боде, Вероника Николаевна 85

Боде, Михаил Михайлович (мл.) 85, 202

Боде, Михаил Юрьевич 85

Боков, Николай Константинович 227

Бомарше, Пьер 143

Босх, Иероним 245

Ботвинник, Ноэми Марковна 232

Букун, Татьяна 158

Булатов, Дмитрий Хаметович 83

Булатов, Эрик Владимирович 240

Булгаков, Михаил Афанасьевич 80, 92, 141, 171, 173, 174, 185, 260

Булгакова, Елена Сергеевна 185

Буркин, Владимир Александрович 102

Буташевич-Петрашевский, см. Петрашевский (персонаж)

Брашинский, Иосиф Беньяминович 168

Брут, Хома (персонаж) 200

Брежнев, Леонид Ильич (Лелик) (персонаж) 97, 106

Бродский, Иосиф Александрович 62, 86, 197

Валиханов, Чокан Чингисович 182, 183

Варсонофий Оптинский (Плиханков) 145

Васильев, Александр Георгиевич 66, 75, 249

Васильев, Андрей Александрович (коллекционер) 71

Васькин, Александр Анатольевич 172

Ватагин, Николай Евгеньевич 90, 91, 158, 159

Вацуро, Вадим Эразмович 175

Вдовин, Евгений Васильевич 162

Веллер, Михаил Иосифович 151, 152

Веневитинов, Дмитрий Владимирович (персонаж) 208

Венгеров, Семен Афанасьевич 199

Вересаев, Викентий Викентьевич 180, 189

Виардо, Луи 178

Виардо, Полина 177, 178, 194

Викторов, Сергей Павлович 267

Винни-Пух (персонаж) 111, 116, 148

Виноградов, Андрей 74

Висковатов, Павел Александрович 192

Вицин, Георгий Михайлович 163

Владимиров, Юрий Дмитриевич 68

Вознесенский, Андрей Андреевич (персонаж) 157

Волков, Соломон Моисеевич 197

Волконская, Зинаида Александровна (персонаж) 169

Волохонский, Анри Гиршевич 56, 63

Волпянская, Елена Борисовна 92

Вольховский, Владимир Дмитриевич 183

Воробьева, Мария (Маруся) 126, 256, 270

Воронцова, Елизавета Ксаверьевна 193

Ворошилов, Игорь Васильевич 249

Воскресенский, Евгений Александрович 89

Вудхаус, Пелам Гренвилл 255

Вревский, Павел Александрович (персонаж) 185

Высоцкий, Владимир Семенович 229

Вяземский, Петр Андреевич 172, 174, 176, 178, 183, 191

Вяземский (персонаж) 59, 166, 172, 173, 186, 193

Гаврилова, Анна 130

Гагарин, Григорий Григорьевич (мл.) 265

Гайдуков, Петр Григорьевич 82

Галич, Александр Аркадьевич 78, 225, 229

Галич (персонаж) 157

Гальцева, Рената Александровна 193

Ганди, Мохандас Карамчанд (Махатма) 170, 171

Ге, Николай Николаевич 244

Гегель, Георг 239

Герасимова, Анна Георгиевна (Умка) 95

Герн, Адольф Иванович 264

Герн, Алексей Павлович 261, 263–266

Герн, Богдан Адольфович 264

Герн (ур. Попова), Валентина Витальевна 170, 179, 255, 261–263, 265, 266

Герн, Карл Иванович 263, 264

Герн, Людмила, см. Доброхотова-Майкова, Людмила

Герн, Павел Адольфович 264

Герн, Татьяна Алексеевна 266

Герн, Томас 263

Герн (ур. Курочкина), Софья Николаевна 263

Герн, Юлия Павловна 264

Герн, Юрий Алексеевич 265, 266

Гернет, Михаил Николаевич 259

Герцен, Александр Иванович 146, 150, 166, 171, 172, 180, 183, 186, 190, 191, 199, 200

Герцен (персонаж) 126, 166, 171, 172, 180, 190, 191, 199, 200, 209

Гессен, Сергей Иосифович 137, 139

Гиляровский, Владимир Алексеевич 181

Гинзберг, Аллен 114

Гинзбург, Александр Ильич 227, 230, 270

Глоцер, Владимир Иосифович 56, 64, 178

Гнедич, Николай Иванович (персонаж) 137

Говард, Роберт Ирвин 114

Гоголь, Мария Ивановна 189

Гоголь, Николай Васильевич 130, 137 140, 166, 172, 174, 176–182, 185, 186, 188–190, 193, 200, 203

Гоголь (персонаж) 59–61, 87, 89, 91, 97, 113, 118, 120, 125, 126, 142, 145, 148, 153, 159, 166–168, 171–176, 179–190, 192, 193, 197, 200, 201, 204

Гойя, Франсиско 244

Голицын, Александр Николаевич 189

Голованов, Ярослав Кириллович 129

Гольденвейзер, Александр Борисович 168

Гончаров, Иван Александрович 178

Гончаров (персонаж) 158

Гончарова (в браке фон Фризенгоф), Александра Николаевна (Александрина) 195, 199

Гончарова, Александрина (персонаж) 113, 182, 195, 196

Гончарова, Наталья Сергеевна 237

Горбаневская, Наталья Евгеньевна 78, 171, 198, 227, 230, 270

Горбачев, Михаил Сергеевич 100

Городецкий, Сергей Мирофанович (персонаж) 156, 210

Горчаков, Александр Михайлович (персонаж) 185

Горький, Максим 146

Гранин, Даниил Александрович 154

Гройс, Борис Ефимович 239

Грибоедов, Александр Сергеевич 191

Григорович, Дмитрий Васильевич 170, 173

Григорович, как «Григоровский» (персонаж) 173

Гробман, Михаил Яковлевич 249

Грушецкий, Владимир Игоревич 56, 64, 104

Губайловский, Владимир Алексеевич 252

Губанов, Леонид Георгиевич 78

Губер, Александр Андреевич 265

Губер, Борис Андреевич 265

Губер, Андрей Александрович 265

Гумилев, Николай Степанович 267

Гумилев (персонаж) 156, 210, 214, 215

Гусев, Николай Николаевич 168, 191

Данилевский, Александр Семенович 189

Данилевский, Григорий Петрович 190

Данилов, Николай Сергеевич («Норвежский Лесной») 131

Дас, Таракнат 170

Дединский, Станислав 127, 165

Делоне, Вадим Николаевич 78

Державин, Гаврила Романович 140, 141, 190

Державин (персонаж) 124, 190, 208

Дзержинский, Феликс Эдмундович (персонаж) 212

Джоли, Анджелина 114

Добролюбов, Николай Александрович 269

Добролюбов (персонаж) 104, 208

Доброхотов-Майков, Александр Карпович (I) 258

Доброхотов-Майков, Александр Карпович (II) 258, 267

Доброхотов-Майков, Александр Сергеевич 256–260, 267, 269

Доброхотов-Майков, Александр Сергеевич (персонаж) 256, 257, 260

Доброхотов-Майков, Карп Карпович 258

Доброхотов-Майков, Сергей Карпович 259, 267, 268, 269

Доброхотова-Майкова, Валентина Владимировна 57, 93, 171, 173, 254, 256

Доброхотова-Майкова, Екатерина Михайловна 171, 173, 255, 256, 276

Доброхотова-Майкова, Ирина Александровна 256, 259, 267, 269

Доброхотова-Майкова (ур. Бежо), Ирина Генриховна (Ирина-Берта-Мария) 259, 267, 269

Доброхотова-Майкова (ур. Герн), Людмила Алексеевна 62, 273, 259–261, 267, 269, 273

Доброхотова-Майкова, Наталья Александровна 7, 20, 56–64, 66, 67, 68, 76, 89, 90, 93, 119, 121, 124, 126, 146, 147, 150–152, 155–160, 163, 169–173, 175, 176, 179, 181–184, 186, 189, 192–194, 196, 198, 204, 206, 207, 213, 227, 228, 232, 245, 248, 251–260, 263, 264, 266–271, 276

Доброхотова-Майкова, Серафима Петровна 258, 267

Доброхотова-Майкова, Татьяна Александровна 57, 62, 63, 272, 228, 232, 253–254, 256–260, 263, 264, 266–271, 275

Довлатов, Сергей Донатович 114

Долин, Антон Владимирович 207

Дольский, Александр Александрович (персонаж) 257

Достоевская, Анна Григорьевна 275, 292, 294

Достоевская (персонаж) 59

Достоевский, Федор Михайлович 62, 246, 249, 250, 270, 274, 275, 277, 278, 283, 284, 290, 292, 294, 297

Достоевский (персонаж) 59, 62, 62, 203, 220, 225, 248, 249, 268, 269, 173–175, 177, 178, 181, 183–185, 188, 192–194, 196–198, 200, 204, 209

Драгунский, Денис Викторович 90

Друскин, Яков Семенович 66

Дурново (ур. Малич), Марина Владимировна 278

Дэвис, Ричард 227

Евтушенко, Евгений Александрович 76, 272

Ежов, Николай Иванович 265

Елагина, Елена 240

Ерофеев, Венедикт Васильевич 74, 75, 220, 252, 230, 253

Есенин, Сергей Александрович 200, 279

Есенин (персонаж) 255, 222, 225

Есенин (призрак) 293

Жадимировская, Лавиния Александровна 277

Желязны, Роджер 224

Жорес, Жан 246

Жук, Вадим Семенович 202

Жуковский, Василий Андреевич 278, 293

Жуковский (персонаж) 238, 239, 242–243

Жуковский, Павел Васильевич 293

Забабашкин, Вадим Львович 257, 258

Завадовский, граф (Александр Петрович?) 298

Закин, Рафаил Матвеевич 268

Замятин, Евгений Иванович 265

Захарьин (персонаж) 242, 243

Зверев, Анатолий Тимофеевич 75, 237, 238, 253

Зимин, Игорь Викторович 269

Злобина, Алена 279

Зощенко, Михаил Михайлович 223

Зыкова, Галина Владимировна 227, 228

Иличевский, Александр Викторович 85

Иллеш, Андрей Владимирович 229

Ильина, Наталья Владимировна 58, 59

Ильф, Илья Арнольдович 92, 200

Инфанте, Франциско 238

Иофе, Вениамин Викторович 74

Иоффе, Марк Элхононович 232

Исаев, Николай (прапорщик) 263

Кабаков, Илья Иосифович 240

Каверин, Вениамин Александрович 58

Каганер, Павел Львович 72

Калинин, Вячеслав Васильевич 249

Кальман, Имре 284

Капков, Сергей Владимирович 200

Карапетьянц, Артемий Михайлович 270

Каренина, Анна (персонаж) 164

Картавый А. 100

Катаев, Валентин Петрович 92

Каплан, Виталий Маркович 113

Карамзин, Николай Михайлович

Карамзин (персонаж) 91

Квятковский, Александр Павлович 263

Ким, Наталья Юльевна 71, 78

Ким, Юлий Черсанович 78, 229

Киреева, Алла Борисовна 98

Клеопатрова, Серафима, см. Попова, Серафима Павловна

Клятис, Юрий Ильич 63, 76

Кнышев, Андрей Гарольдович 87–89, 106, 157

Кобринский, Александр Аркадьевич 56, 66, 67, 154, 157, 206, 207, 232

Коган (Петр Семенович?) (персонаж) 155, 211

Колесников, Андрей Иванович 128

Колесников, Сергей Валентинович 158

Комароми, Анна 223, 231

Кон, Игорь Семенович 100

Конан Дойль, Артур 120

Кононенко, Максим Витальевич («Mr. Parker») 131

Константин Николаевич, великий князь 169

Корнилова, Галина Петровна 171

Корсаков, Денис 105

Котрелев, Николай Всеволодович 56, 65, 66, 112, 219, 243

Корф, Модест Андреевич 180

Костаки, Георгий Дионисович 240

Кочетов, Всеволод Анисимович (персонаж) 90

Коцубей, Татьяна Григорьевна 260

Кошаровский, Юлий Михайлович 77

Кузнецов, Алексей Валерьевич 96

Кузнецова, Наталья 99

Кузовкин, Геннадий Валерьевич 220, 224

Кузьмич (персонаж) 58

Кулаев, Борис Степанович 232

Кунин, Виктор Владимирович 184

Куприн, Александр Иванович (персонаж) 90

Курганов, Ефим Яковлевич 198

Курочкин, Эдуард Степанович 249

Кутайсов, Павел Иванович 199

Краевский, Андрей Александрович 187

Крамник, Илья Александрович 98

Красовицкий, Станислав Яковлевич 248

Краснопевцев, Дмитрий Михайлович 238

Кристи, Сергей Михайлович 162

Кротов, Виктор Гаврилович 73, 79

Кротов, Яков Гаврилович 79

Крупская, Надежда Константиновна (персонаж) 213

Крутогоров, Юрий Абрамович 76

Крученых, Алексей Елисеевич 236, 237

Крылов, Иван Андреевич (персонаж) 91

Кэрролл, Льюис 62, 244

Кюхельбекер, Вильгельм Карлович 180

Лалла-Рук (персонаж) 184

Ландау, Лев Давидович 86

Лашкова, Вера Иосифовна 78

Лебедев, Артемий Андреевич 131

Лейбниц, Готфрид Вильгельм (персонаж) 276

Лейкин, Вячеслав Абрамович 74

Лен, Слава 173

Ленин, Владимир Ильич 78, 101, 150, 165, 177, 199–201, 207

Ленин (персонаж) 106, 212, 213, 228

Леонардо да Винчи 238

Лермонтов, Михаил Юрьевич 135, 148, 166, 174, 175, 177, 181, 182

Лермонтов (персонаж) 113, 148, 174, 177, 181, 182, 187–189, 191–193, 195, 196

Лесков, Николай Семенович 146, 165, 175

Лжедмитрий 256

Лидин, Владимир Германович 185

Лимонов, Эдуард Вениаминович 75, 151

Линда (собака) 200

Лир, Эдвард 103, 125

Лившиц, Бенедикт Константинович (персонаж) 156, 210

Лифшиц, Евгений Михайлович 86

Ломоносов, Михаил Васильевич 146

Ломоносов (персонаж) 136, 208

Лужков, Юрий Михайлович 130

Лукич (персонаж) 58

Луначарский, Анатолий Васильевич 165, 166, 173, 186

Львов-Рогачевский, Василий Львович 195

Лямина, Екатерина Эдуардовна 188

Майков, Аполлон Николаевич 181

Майков (персонаж) 181, 210, 255

Макаревич, Игорь Глебович 240

Малевич, Казимир Северинович 236

Мальгин, Андрей Викторович 127

Мамлеев, Юрий Витальевич 247, 253

Маневич, Галина Иосифовна 75

Мандельштам, Осип Эмильевич 179

Мандельштам (персонаж) 156, 210

Мануйлов, Виктор Андроникович 182

Мариенгоф, Анатолий Борисович (персонаж) 156, 210, 215

Маринетти, Томмазо 236

Мартынов, Николай Соломонович 177

Маршак, Самуил Яковлевич 84

Маяковский, Владимир Владимирович 100, 146, 237, 244, 246

Маяковский (персонаж) 155, 211, 216, 267

Мейлах, Михаил Борисович 66, 68, 95

Межиров, Александр Петрович 76

Мериме, Проспер (персонаж) 90

Метелица, Катя 128

Миллер, Джонни Ли 114

Милн, Алан 103, 148

Милонов, Михаил Васильевич (персонаж) 137

Милюков, Александр Петрович 175

Миронов, Глеб Алексеевич 268

Миронова, Мира 124

Мишина, Наталья Николаевна 92

Мишина, Наталия Борисовна (Татуся) 92

Модзалевский, Лев Николаевич 137, 139

Молок, Юрий Александрович 141

Молоствова, Екатерина Михайловна 74

Молоствов, Михаил Михайлович 74

Молоховец, Елена Ивановна 176

Мостовщиков, Сергей Александрович 127, 129–132

Мошков, Максим Евгеньевич 110

Моцарт, Вольфганг Амадей (персонаж) 143

Муравьев, Леонид 249

Мриналини Деви, жена Р. Тагора (персонаж) 170

Мышлаевский (персонаж) 260

Набоков, Владимир Владимирович 68, 77, 81, 95, 229

Набоков (персонаж) 90

Надеин, Владимир Дмитриевич 129

Назаренко, Михаил Иосифович 143

Назарова, Людмила Николаевна 182

Нарбут, Владимир (?) Иванович (персонаж) 156, 210

Нащокин, Павел Воинович 176

Неверии (псевдоним) 184

Некрасов, Всеволод Николаевич 227, 228

Некрасов, Николай Алексеевич 146, 173, 186, 193

Некрасов (персонаж) 194, 209

Немухин, Владимир Николаевич 240

Нехезин, Виктор 94

Никитин, Алексей Юрьевич 121, 123

Никитин, Сергей Яковлевич (персонаж) 157

Николаев, Михаил Павлович 173

Николай I 135, 168, 169, 181

Николай I, «Коко» (персонаж) 61, 168, 169, 186, 208, 229, 230

Николай II 169

Никонов, Александр Петрович 128

Никулин, Юрий Владимирович 163

Овчинников, Олег Витальевич 104

Огарев, Николай Платонович 200

Окуджава, Булат Шалвович 177

Окуджава (персонаж) 157

Олеша, Юрий Карлович 92

Онегин, Евгений (персонаж) 144

Орлов, Александр Сергеевич 83

Оруэлл, Джордж 81

Охлобыстин, Иван Иванович 128

Охотин, Никита Глебович 198

Охрименко, Алексей Петрович 162, 163

Оцуп, Николай Авдеевич 179

Павлищева (ур. Пушкина), Ольга Сергеевна 176

Панаев, Иван Иванович 173

Панаева, Авдотья Яковлевна (персонаж) 209

Панюшкин, Валерий Валерьевич 128

Парис 195

Парфенов, Леонид Геннадьевич 121

Пастернак, Леонид Осипович 260

Пелевин, Виктор Олегович 114

Пескова, Ольга 130

Петрашевский, Михаил Васильевич 150, 194

Петрашевский (Буташевич-Петрашевский) (персонаж) 149, 194, 209

Петрушевский, Фома Иванович 143

Петрушевский (персонаж) 142, 143

Петров, Евгений Петрович 92, 200

Петров, Олег 108

Пикассо, Пабло 236, 245

Пинкертон, Нат (персонаж) 120

Писарев, Дмитрий Иванович (персонаж) 209

Плавинская, Зана Николаевна 246

Плавинский, Дмитрий Петрович 238, 240

Платон 239

Платонов, Андрей Платонович 225

Плетнев, Петр Александрович 138, 139

Плетнев (персонаж) 208

Плющев, Александр Владимирович 101

Погодин, Михаил Петрович 188

Погодин (персонаж) 211

Поликсена 72

Померанц, Григорий Соломонович 229

Помяловский, Николай Герасимович 173

Помяловский, как «Помялович» (персонаж) 173

Пономарева, Варвара Витальевна 82

Попов, Алексей Алексеевич 261

Попов, Виталий Алексеевич 261, 262

Попов, Евгений Анатольевич 81

Попов, Иван Иванович 170

Попова, Александра Витальевна 263

Попова, Валентина, см. Герн, Валентина Витальевна

Попова (ур. Клеопатрова), Серафима Павловна 261

Потемкин, Григорий Александрович (персонаж) 208

Пресняков, Максим В. 112

Пучков, Дмитрий Юрьевич («Гоблин») 217

Путин, Владимир Владимирович (персонаж) 131

Пушкин, Александр Сергеевич 89, 97, 100, 123, 135–137, 139–141, 143–146, 148, 152, 153, 166, 168, 170, 172, 174–177, 180–184, 188, 190, 192–194, 198–200, 203, 228, 230

Пушкин (персонаж) 59–61, 68, 79, 81, 82, 87, 90, 91, 97–99, 105, 107, 113, 114, 118–120, 122, 123, 125, 126, 137–145, 147, 148, 153, 154, 157–159, 165–177, 179–184, 186–188, 190, 193, 194, 196–199, 201, 203, 204, 208, 229, 230, 271, 272

Пушкин, Василий Львович 172

Пушкина (ур. Гончарова; во 2-м браке Ланская), Наталья Николаевна 145, 169, 177, 181, 182, 195, 196, 199

Пушкина (персонаж) 113, 177, 148, 181, 182, 188, 195

Пятницкий, Владимир Павлович 5, 7, 8, 56, 57, 59–63, 65–68, 75, 90, 91, 93, 119, 121, 124–126, 138, 146, 147, 150–152, 155–159, 163, 165, 169, 173, 182, 184, 193, 204, 206, 207, 213, 219, 227, 230, 235, 237, 239, 240, 243–256, 258, 261, 270, 271, 273

Пятницкий, Александр Павлович 261

Рабин, Оскар Яковлевич 246, 247

Разумовская (ур. Вяземская, в 1-м браке Голицына), Мария Григорьевна 189

Разумовский, Лев Кириллович 189

Ранчин, Андрей Михайлович 187

Рахметов (персонаж) 189

Ржевский, поручик (персонаж) 111, 153

Рейснер, Лариса Михайловна 264

Рейтблат, Абрам Ильич 181

Рейн, Евгений Борисович 59, 270

Ремизов, Алексей Михайлович 165, 229

Ремнев, Андрей Владимирович 125

Ремнева, Иоанна Андреевна 125

Репин, Илья Ефимович 190

Родионов, Николай Васильевич 172

Роднянская, Ирина Бенционовна 193

Родовский (студент) 263

Родченко, Александр Михайлович 237

Рождественская, Ксения Робертовна 97

Рождественский, Роберт Иванович 98

Розанов, Василий Васильевич 74, 151

Розанова, Мария Васильевна 229

Розанова, Ольга Владимировна 237

Рост, Юрий Михайлович 129

Рубинов, Анатолий Захарович 129

Рубинштейн, Лев Семенович 119

Рухин, Евгений Львович 240

Савенкова, Валентина Ивановна 78

Саводник, Владимир Федорович 137

Сажин, Валерий Николаевич 95, 144

Салтыков-Щедрин, Михаил Евграфович (персонаж) 89

Сальери, Антонио (персонаж) 143

Сальников, Владимир Александрович 102

Самовер, Наталия Владимировна 188

Сапгир, Генрих Вениаминович 231

Сараскина, Людмила Ивановна 183

Сатель, Георгий Эдуардович 268

Светин, Михаил Семенович 101

Свешников, Борис Петрович 248

Северянин, Игорь 156

Северянин (персонаж) 91, 156, 210, 215, 216

Сельвинский, Илья Львович (персонаж) 155, 211

Серафимович, Александр Серафимович (персонаж) 155, 211

Сергеева-Клятис, Анна Юрьевна 76

Сергеенко, Петр Алексеевич 180, 196

Серов, Валентин Петрович 250

Скабичевский, Александр Михайлович 173

Симановский, Илья Григорьевич 74, 120

Синявский, Андрей Донатович (Терц, Абрам) 228–230

Ситников, Василий Яковлевич 238

Сичинава, Дмитрий Владимирович 118

Сковорода, Григорий Саввич 250

Скуратовская, Марьяна Викторовна 95

Скуратовский, Виктор Васильевич 95

Смирнова, Авдотья Андреевна 128

Соболевский, Сергей Александрович 175, 176

Солженицын, Александр Исаевич 77, 81, 225, 229, 256–260

Соллогуб, Владимир Александрович 176, 180

Соловьев, Сергей Владимирович 235

Соостер, Юло 239

Соркин, Александр 110, 207

Сорокин, Владимир Георгиевич 114

Сталин, Иосиф Виссарионович 237

Сталин (персонаж) 106

Стеклов, Юрий Михайлович 155

Стеклов (персонаж) 155, 211

Страхов, Николай Николаевич 192

Стругацкий, Аркадий Натанович 81

Стругацкий, Борис Натанович 81

Суворов, Александр Васильевич 183

Сукач, Виктор Григорьевич 74, 151

Сумароков, Александр Петрович (персонаж) 136, 140, 177, 208

Суперфин, Габриэль Гаврилович 227, 228, 258

Сурат, Ирина Захаровна 144, 145, 153

Стивенсон, Нил 276

Сычев, Владимир 249

Сюткины, Ольга и Павел 176

Тагор, Рабиндранат 170, 255, 267

Тагор (персонаж) 170, 171, 255

Твен, Марк 59

Тизенгаузен, Екатерина Федоровна 188

Тимашев, Иван 61

Тишков, Леонид Александрович 102

Толкиен, Джон Рональд Руэл 114

Толстая, Александра Андреевна 195

Толстая, Мария Львовна 176

Толстая, Софья Андреевна 176, 201

Толстая (персонаж) 79, 160, 161, 185, 186, 195, 200, 201

Толстая, Татьяна Львовна 176

Толстой, Алексей Константинович 83

Толстой, Лев Николаевич 100, 116, 135, 146, 148, 166, 168, 170–173, 176–178, 180, 185, 186, 190–196, 200, 201

Толстой (персонаж) 61, 79, 90, 91, 97–99, 101, 103, 105, 118, 120, 125, 145, 147, 157, 159–161, 163, 166, 168, 171–173, 175–178, 180, 181, 185, 186, 188, 190, 191, 193, 195–197, 199–201, 204, 210, 211, 217, 255

Толстой, Федор Иванович (Толстой-Американец) 180

Третьяков, Сергей Михайлович 155

Третьяков (персонаж) 155, 211

Трубецкой, Сергей Васильевич 177

Тургенев, Иван Сергеевич 68, 246, 177, 178, 182, 186, 187, 192–194

Тургенев (персонаж) 224, 118, 125, 148, 173, 175, 177–179, 182, 183, 187, 198

Тургенева, Варвара Петровна 275

Туту (собака) 200

Тютчев, Федор Иванович 187

Тютчев (персонаж) 293, 210

Тюленев, Сергей Владимирович 94

Тынянов, Юрий Николаевич 283, 290

Уайльд, Оскар 220

Уитмен, Уолт 267

Ульянова, Ольга Георгиевна 97

Унксова, Кари Васильевна 56, 63, 76, 248

Устинов, Андрей Борисович 68

Фармер, Филип Хосе 224

Фаулз, Джон 224

Федотов, Павел Андреевич 274

Федулов, Александр Иванович 202

Федулов, Кирилл Александрович 202, 102

Фет, Афанасий Афанасьевич 286, 187, 210

Фет (персонаж) 204, 208

Филарет (Дроздов), митрополит 245

Флоренский, Павел Александрович 80

Фогель фон Фризенгоф, Густав 295

Фогель фон Фризенгоф, Наталья Густавовна 295

Фокин, Павел Евгеньевич 294

Фохт, Николай Вячеславович 230

Фудель, Сергей Иосифович 80

Фурин, Станислав Александрович 58

Хайнлайн, Роберт 224

Хайт, Аркадий Иосифович 230

Хармс, Даниил Иванович 7, 8, 56, 62, 64–68, 71–75, 79, 81–84, 86–90, 92–108, 114–126, 135, 139–145, 147, 148, 150–154, 156–158, 165–167, 178, 179, 202–206, 213, 217, 219, 224, 231, 240, 251–253

Хармс (персонаж) 92, 256, 211

Хаютина, Евгения Соломоновна 265

Хвостенко, Анатолий Львович («Хвост») 56, 63, 248

Херасков, Михаил Матвеевич (персонаж) 208

Хитаров, Дмитрий Дмитриевич 72, 92

Хлебников, Велимир 62, 269, 237, 239, 246, 253

Хлестаков (персонаж) 237, 243

Холмс, Шерлок (персонаж) 220

Ходасевич, Владислав Фелицианович 248, 280

Ходасевич (персонаж) 256, 220

Хомякова, Екатерина Михайловна 289

Хронопуло, Михаил Николаевич 80

Хрущев, Никита Сергеевич (персонаж) 206

Цветаева, Марина Андреевна 225, 229

Цвигун, Татьяна Валентиновна 206

Чапаев, Василь Иваныч (персонаж) 58

Чебурашка и крокодил Гена (персонажи) 222

Чернецов, Григорий Григорьевич 299

Черняков, Алексей Николаевич 206

Чернышевский, Николай Гаврилович 249, 250, 273, 289, 290

Чернышевский (персонаж) 273, 289, 290, 209, 255

Чехов, Антон Павлович 235, 292

Чехов (персонаж) 88, 206

Чуковская (Елена Цезаревна?) 76

Чуковский, Корней Иванович 275

Чуковский (персонаж) 92

Чуковский, Николай Корнеевич 279

Церетели, Зураб Константинович 228

Шагал, Марк Захарович 245

Шаламов, Варлам Тихонович 272, 229

Шаляпин, Федор Иванович 272, 229

Шварц, Антон Исаакович 67

Шварц, Евгений Львович (персонаж) 239

Шевченко, Тарас Григорьевич 263, 264

Шевырев, Степан Петрович (персонаж) 222

Широкий, Николай Оттович 266

Шкловский, Виктор Борисович (персонаж) 226

Шмараков, Роман Львович 203, 204

Шмелева, Елена Яковлевна 229

Шокарев, Сергей Юрьевич 285

Шопен, Фридерик 268

Шпаликов, Геннадий Федорович 283

Шубникова-Гусева, Наталья Игоревна 279

Шурупов, Игорь 74

Штейнберг, Эдуард Аркадьевич 75

Штейнер, Евгений Семенович 72

Штирлиц (персонаж) 200, 225, 117, 122

Шрейберг, Владимир Федорович 262, 263

Щеголев, Павел Елисеевич 268

Щетинин, Георгий Александрович 268

Щуцкий, Юлиан Константинович 263

Элимар Ольденбургский 296

Эллочка-людоедка (персонаж) 200

Эредиа, Жозе Мария 267

Эрль, Владимир Ибрагимович 68

Яблоков, Алексей 232, 232

Яваева, Людмила 222

Языков, Николай Михайлович 289

Языков (персонаж) 208

Якир, Ирина Петровна 78

Якир, Петр Ионович 78

Яковлев, Андрей 90

Яковлев, Владимир Игоревич 75, 240, 249, 253

Янкина, Светлана Анатольевна 226

Ястржембский, Дмитрий Андреевич 285

Библиография

Издания текста:

Аноним (Москва). Анекдоты о русских писателях // Ковчег, 1979, № 4 (Париж). С. 95–96 (опубликованы истории № 29, 15, 18, 51, 46, 14, 35, 16, 13, 24).

Анекдоты, приписываемые Даниилу Хармсу // Хармс Д. И. Горло бредит бритвою: Случаи, рассказы, дневниковые записи. Сост. и комм. А. Кобринского и А. Устинова. — М.: Глагол, 1991. (С. 219–232; далее на с. 232–236 — анонимные продолжатели).

Даниил Хармс. Анекдоты из жизни Пушкина // Евгений Онегин, Маленький мальчик, Винни Пух и другие обитатели Совдепии (антология). М.: МиК, 1993 г. Серия: Библиотека пародии и юмора. Надпись на корешке — «Сборник маразмов» (С. 391–392 — «Анегдоты» Хармса; далее с. 392–404 — «Веселые ребята», без указания авторства).

Доброхотова-Майкова Н. А., Пятницкий В. П. Веселые ребята: Однажды Гоголь пришел к Пушкину / Рис. В. Пятницкого. — М.: Арда, 1998. ISBN 5-89749-001-5.

Доброхотова-Майкова Н. А., Пятницкий В. П. Веселые ребята. Литературные анекдоты // Веселый Пушкин, или Прошла любовь, явилась муза (сост. Л. Мягкова). М., Алгоритм, 2014. С. 122–139.

Иллюстрированные издания

Алексей Никитин. Хармсиада. Комиксы из жизни писателей. М., ЛИК, 1998 (первое издание). Переиздания: Хармсиада («ЛИК») (первое издание 1998, затем 1999, 2001, 2005 (контрафакт), 2013 (контрафакт); Хармсиниада («Бумкнига») (издания 2017, 2018, 2019).

Ульяна Лысова. Наше все и другие. М., Муза, 2017 (ограниченный тираж «книги художника»).

Литературоведение:

Котрелев Н. В. Письмо в редакцию // Советская библиография, 1988, № 4. С. 87–89.

Назаренко М. И. Конструирование биографий в исторических анекдотах // Русская литература. Исследования: Сб. науч. трудов. — Вып. XI. — К.: БиТ, 2007. — С. 159–170.

Цвигун Т. В., Черняков А. Н. «Хармс-рок»: конструирование культурной мифологии? // Русская рок-поэзия: Текст и контекст. Уральский государственный педагогический университет (Екатеринбург). 2011, № 11. С. 255–263.

Каталоги:

Художник и его время: Каталог живописи и графики: выставка, посвященная памяти Владимира Павловича Пятницкого. М., 1989.

Венедикт Ерофеев. Владимир Пятницкий: Альбом / Сост. Зана Плавинская. — М., Магазин искусства, 1999.

Пятницкая Л. Г. (Лорик). Секунда слева — секунда справа. М., 2004.

Владимир Пятницкий. Автор-составитель Н. В. Котрелев. М., Бонфи, 2008.

«Веселые ребята» и другое. М., Гос. Литературный музей, 2010 (брошюра к выставке, куратор Н. В. Котрелев).

Примечания

1

Первая версия этого текста под заголовком «Вместо послесловия», датированная «17 мая 1996 г.», была напечатана в издании Доброхотова-Майкова Н. А., Пятницкий В. П. Веселые ребята (Однажды Гоголь пришел к Пушкину). М., Арда, 1998. С. 7–12. Дополнено и переработано при подготовке данного издания С. Багдасаровой.

2

Татьяна Александровна Доброхотова-Майкова (р. 1945) — художник-иллюстратор. Подробнее о семье Доброхотовых-Майковых (и их вкладе в русскую культуру) см. на стр. 252.

3

Ныне Малый Знаменский переулок, про этот дом подробней см. на стр. 267.

4

Фотографии этих арт-объектов размещены на форзацах данной книги.

5

Людмила Алексеевна Доброхотова-Майкова, в девичестве Герн (1918–2004). Подробнее см. на стр. 267.

6

См. Приложение на стр. 271.

7

Кари Унксова (1941–1983) — ленинградская поэтесса, диссидентка, феминистка. Была сбита автомобилем при невыясненных обстоятельствах, в ее убийстве подозревали КГБ.

8

Записано С. Багдасаровой.

9

Записано С. Багдасаровой.

10

Их текст см. на стр. 208, а анализ — на стр. 154.

11

Интервью собраны и записаны С. Багдасаровой при участии Д. Хитарова. Отдельная благодарность за помощь при сборе материала Андрею Васильеву, Павлу Каганеру и Наталье Ким.

12

Из интервью для телемарафона в честь 60-летия Венедикта Ерофеева, 1998 г. (видеосъемка из личного архива И. Шурупова). Отрывок предоставлен авторами биографии «Венедикт Ерофеев: посторонний».

13

Кнышев А. Тоже книга. М., 1991. С. 80.

14

Кнышев А. Уколы пера. М., 1998. С. 118.

15

Никто не знает, см. подробней на стр. 154.

16

Шмараков оказался единственным из опрошенных посторонних, кто держал в руках издание ин-кварто 1998 года, осуществленное В. Грушецким в «Арде». — Ред.

17

Почему Библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино в 1996 году решила создать такой сайт — установить не удалось. Вероятно, это как-то связано с тем, что в 1967–1988 годах там работал Николай Котрелев. Однако сам он, по собственным словам, отношения к созданию сайта не имел. — Ред.

18

Пушкин А. С. Table-talk // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 12. Критика. Автобиография. 1949. С. 170.

19

Там же, с. 158.

20

Гоголь Н. В. Ревизор // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений и писем в 23 т. — М.: Наука, 2001. С. 42.

21

Русский Архив. 1904, II, стр. 150. Цит. по: Гессен С. Разговоры Пушкина // Разговоры Пушкина / Собрали: С. Гессен; Л. Модзалевский. — М.: Федерация, 1929. — С. IX–XVII.

22

Гессен С. Разговоры Пушкина // Разговоры Пушкина / Собрали: С. Гессен; Л. Модзалевский. — М.: Федерация, 1929. № 7 (П. А. Плетнев по записи П. И. Бартенева. Материалы для биографии Пушкина. Отд. отт. из г. “Московские Ведомости” 1855, № № 142, 144, 145, стр. 32).

23

Хармс Д. Как я растрепал одну компанию. // Хармс Д. Собрание сочинений в 3 т. Т. 2. — СПб.: Азбука, 2000. С. 295.

24

Там же, с. 298.

25

Хармс Д. Пушкин // Хармс Д. Собрание сочинений в 3 т. Т. 3. — СПб.: Азбука, 2000. С. 185.

26

Там же, с. 254.

27

Подробнее: Молок Ю. А. Пушкин в 1937 году. — М.: Новое литературное обозрение, 1997

28

Хармс Д. Анегдоты из жизни Пушкина // Хармс Д. Собрание сочинений в 3 т. Т. 2. — СПб.: Азбука, 2000. С. 334–335.

29

Назаренко М. И. Конструирование биографий в исторических анекдотах // Русская литература. Исследования: Сб. науч. трудов. — Вып. XI. — К.: БиТ, 2007. — С. 159–170.

30

Сажин В. Н. Литературные и фольклорные традиции в творчестве Д. И. Хармса // Литературный процесс в развитии русской культуры XVIII–XX веков. Тезисы научной конференции. Таллинн, 1985.

31

Сурат И. Пушкин, как религиозная проблема // Новый мир, 1994, № 1. С. 123.

32

См. стр. 57.

33

Ходасевич В. Ф. Фрагменты о Лермонтове // Ходасевич В. Ф. Собрание сочинений в четырех томах: Т. 1. Стихотворения; Литературная критика 1906–1922. — М.: Согласие, 1996. С. 439.

34

Чернышевский Н. Г. Мои встречи с Ф. М. Достоевским // Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 т. Т. 2. — М.: Художественная литература, 1990. С. 5.

35

Ленин В. И. Памяти Герцена // Ленин В. И. Полное собрание сочинений — М.: Политиздат, 1968. Т. 21. С. 261.

36

Хармс Д. Из литературных анекдотов // Литературная газета, 7 ноября 2018.

37

См. стр. 74.

38

Тут явный анахронизм: согласно доступной биографии Веллера он поступил на первый курс филологического факультета Ленинградского университета в 1966 году, а корпус текстов Доброхотовой-Майковой и Пятницкого закончен только весной 1972 года.

39

Веллер М. Русская классика как апокриф // Веллер М. Перпендикуляр. — М.: ACT, 2008. С. 3.

40

Губайловский В. Ода пародии // Арион, 2014. № 2. С. 123.

41

Вариант анекдота, бытовавший во времена Битова, в рунете 2020 года уже не ищется. Публикуем одну из его версий — несмотря на его «непечатность», это все-таки необходимо сделать, поскольку анекдот «про мох» упоминается в нашей книге уже третий раз, а многие представители постсоветских поколений (например, я. — Ред.) его не знают. Если коротко, генерал (в некоторых версиях поручик Ржевский) слышит историю: «Играет Пушкин в прятки. Его ищут-ищут и никак найти не могут. Не выдержав, кричат: Александр Сергеевич, где вы? А Пушкин им: Во мху я!». Затем герой анекдота пересказывает ее на балу публике в варианте «Пушкин, где вы… — А он им: Вот вам х**!»

42

Битов А. Г. Пушкинский том. — М.: ACT. Редакция Елены Шубиной, 2018. С. 20. См. также беседу с И. Сурат, опубликованную в Битов А. Г. Пятое измерение: на границе времени и пространства. — М.: Независимая газета, 2002. С. 119.

43

Анекдоты, приписываемые Хармсу // Хармс Д. Горло бредит бритвою // Глагол, № 4, 1991. С. 235.

44

См. его воспоминание о печати «Веселых ребят» на стр. 67.

45

Кобринский А. А. Даниил Хармс. — М.: «Молодая гвардия», 2008. («Жизнь замечательных людей»)

46

Кобринский А. А. Предисловие // Хармс Д. Горло бредит бритвою // Глагол, № 4, 1991. С. 4.

47

Их текст приведен на стр. 208.

48

«Румба» и «звезда» — карточные игры.

49

Стеклов Юрий Михайлович (Овший Моисеевич Нахамкис) (1873–1941) — советский политический деятель, один из авторов первой конституции РСФСР, главный редактор газеты «Известия ВЦИК» (1917–1925). Автор нескольких книг о революционерах. В 1938 году арестован, а в 1941-м умер от дизентерии в заключении.

50

Кобринский А. А. Предисловие // Хармс Д. Горло бредит бритвою // Глагол, № 4, 1991. С. 17.

51

https://www.stihi.ru/2007/01/31-613

52

Премьера оперы состоялась 21 февраля 2014 года в Рахманиновском зале Консерватории, при участии Татьяны Букун (сопрано) и ансамбля «Студия новой музыки».

53

Далекое прошлое Пушкиногорья. Выпуск 6. Песенный фольклор археологических экспедиций. Сост. С. В. Белецкий. Санкт-Петербург, 2000.

54

Охрименко А. Я был батальонный разведчик. М.: Московские окна, 1998.

55

Алмазов Б. А. Не только музыка к словам: мемуары под гитару. М. 2003, С. 213.

56

Дединский С. Хармс Хармсу рознь // Алфавит, 2000, № 12, с. 33.

57

См.: Цвигун Т. В., Черняков А. Н. «Хармс-рок»: конструирование культурной мифологии? // Русская рок-поэзия: Текст и контекст. Уральский государственный педагогический университет (Екатеринбург). 2011, № 11. С. 255–263.

58

Подробнее см. стр. 154.

59

«Горло бредит бритвою», с. 232–236.

60

Если следовать нумерации анекдотов сборника «Горло бредит бритвою», номера 1–35, 37–47, 49–54 принадлежат «Веселым ребятам» (отсутствуют № № 4, 12, 53). Их порядок в издании таков: № № 29, 15, 18, 22, 24, 51, 47, 21, 46, 14, 7, 23, 35, 5, 1, 43, 45, 52, 32, 16, 13, 48, 49, 6, 34, 10, 38, 11, 8, 36, 37, 26, 41, 2, 39, 3, 9, 33, 30, 42, 17, 19, 28, 27, 25, 40, 54, 44, 44, 20, 50, 31. Что любопытно, примерно тот же порядок сохраняется в компьютерном файле HARMS.txt середины 1990-х годов, предоставленном А. Соркиным, хотя в его тексте уже имеются значительные искажения (и отсутствуют анекдоты № № 4, 11, 12, 16, 27, 53, 55). Сохранение очередности свидетельствует об общем источнике, в котором листки были изначально перепутаны, возможно, еще на стадии фотокопий. Например, в пиратском «Сборнике маразмов» (М.: МиК, 1993 г.) их порядок иной: № № 3, 11, 16, 22, 36 и т. д., что значит — его составитель пользовался копией из другого источника.

61

Аноним Второй. Маленькие истории // Ковчег, 1979, № 4 (Париж). С. 97.

62

https://shakko-kitsune.livejournal.com/437206.html

63

При участии Е. А. Багдасарова.

64

Переделанная первая фраза звучала так: «Блок, как известно, ходил по проституткам. Жену боготворил, но пальцем к ней не притрагивался, и та утешалась с Андреем Белым. Андрей Белый устроил триумвират, по-простому групповуху, с Валерием Брюсовым и истеричкой Ниной Петровской, которая стреляла в Брюсова».

65

Даже владельческие записи на экземплярах не очень-то практиковались.

66

Правовое пособие «Как быть свидетелем», 1976 (его ключевой автор Владимир Альбрехт утверждает, что текст вместе с ним готовили еще несколько человек, но он не вправе их назвать). Текст доступен в интернете: URL: http://www.vehi.net/samizdat/albreht.html.

67

Банк данных о Самиздате и документах независимых общественных движений (более 20000 позиций), видимо, крупнейший в мире, создан благодаря каталогизаторской работе исследовательской программы «История инакомыслия в СССР». В партнерстве с этой программой «Мемориала» филолог Анна Комароми (Университет Торонто) составила первый справочник о периодике Самиздата, он примечателен тем, что консолидировал сведения о вольных периодических изданиях в масштабах всего СССР. Представляет интерес начинание Института изучения Восточной Европы при Бременском университете. Институт анонсировал цифровой проект, который предполагает создание межархивного справочника. В него будут интегрированы данные о документальном наследии диссидентства в Восточной Европе. Для старта проекта, насколько мне известно, выбран архив Научно-информационного центра «Мемориал» в Санкт-Петербурге. В этом архиве собрана большая коллекция Самиздата.

68

См. подробнее в моей статье «Первая онлайн-анкета о Самиздате (http://www.mml.cam.ac.uk/samizdat)» // Toronto Slavic Quarterly: Academic Electronic Journal in Slavic Studies / University of Toronto. 2017. № 61 (http://sites.utoronto.ca/tsq/61/index_61.shtml).

69

http://www.mml.cam.ac.uk/samizdat

70

Имя Даниила Хармса упомянули 8 респондентов, отвечая на вопросы: о запомнившихся тамиздатских произведениях (1), о самых сильных впечатлениях от прочитанного в Самиздате (1), о личном отношении к Самиздату (1), о первом тексте Самиздата (2), о произведениях, которые тиражировались с коммерческой целью (1), которые были официально изданы, но повлияли на интерес к Самиздату (1), ходивших особенно интенсивно (1), особенно ценных для респондента (2). Отметим тиражирование с коммерческой целью как свидетельство о спросе на тексты Хармса (респондент написал, что сам этим занимался). Подсчеты на 12.03.2020.

71

Кстати, общепринятой методики расчета самиздатских тиражей до сих пор нет. Изобретенный мной метод не было пока возможности применить, видимо, пишу о нем впервые. Выше уже шла речь о протоколах обысков, которых было гораздо больше, чем приговоров. Они представляют собой выборочные реестры самиздатских текстов. Солидный массив подобных реестров покажет нам абрис неофициальных тиражей конкретных произведений, общую продуктивность Самиздата и другие важные параметры самиздатской активности, например ареалы ее распространения.

72

Аноним (Москва). Анекдоты о русских писателях. 1979. № 4. С. 95–96. (Вышел не ранее 3.05.1979, см. С. 88). Опубликованы истории № 29, 15, 18, 51, 46, 14, 35, 16, 13, 24.

73

В фонде редактора «Ковчега» Николая Бокова в библиотеке университета Лидса (LRA/MS 1393, см. https://explore.library.leeds.ac.uk/special-collections-explore/2000), вероятно, хранится экземпляр, на который хотелось бы взглянуть. Об этом экземпляре нам известно из его переписки: «Письма (главным образом в связи с «Ковчегом») Н. К. Бокову <…> ‘Anonim 1’ <556–558>». То, что это «Веселые ребята», опознается по следующей записи в описании «‘Anonim 2’ <559>» и по указанию на авторство публикации, которая идет в журнале следом за «Анекдотами…»: «Аноним второй» (С. 97). Д-р Р. Дэвис предоставил нам цифровую копию экземпляра (14.03.2020), которая подтвердила наши предположения. Благодарим за консультацию об архивных материалах «Ковчега» Габриэля Суперфина. Наша особая признательность Ричарду Дэвису за молниеносный и столь содержательный ответ на наше письмо. См. также: из письма Н. К. Бокова к Вс. Н. Некрасову (14.09.1978): «Спасибо за Анонима; я разделил на две публикации: столько много сразу наскучивает».

74

Сообщение Г. Зыковой (Facebook-коммуникация, 15.03.2020).

75

См. «Вокруг веселых ребят» (13.08.2017), об этом вспомнила Н. Доброхотова-Майкова. (См. https://youtu.be/uhmBuxHXbAw, 30:04).

76

«По свидетельству Н. А. Доброхотовой-Майковой в письме от 01.03.2020 г. к Г. Г. Суперфину, обратившемся к ней по просьбе составителей, “Некрасов специально приезжал к нам осенью 1977 г. выяснять про анекдоты”». Цит. по: Всеволод Некрасов. Воспоминания. Письма. Разговоры / Сост. Г. Зыкова, Е. Пенская. М., 2020. На правах рукописи.

77

С. Багдасарова сообщила, что Н. Доброхотова-Майкова в марте 2020 года была удивлена, узнав о публикации «Веселых ребят» в «Ковчеге»: «С Некрасовым были довольно хорошо знакомы, он нам пару книжек своих подарил. Приезжал выяснять про “Веселых ребят” с большим списком, когда уже было много других таких анекдотов. Уточнял, какие наши, какие нет. Анекдоты были, кажется, про писателей, м. б. про советских. Кажется, про Ленина там не было. Может быть, узнавал для этой публикации. Но мы про нее не знаем. А может, нам и говорили, не помню».

78

О «психологическом и языковом непонимании между первой и третьей волнами эмиграции, неадекватности представлений первоэмигрантов о сегодняшней “Совдепии”» написала жена Синявского Мария Розанова (Синтаксис. 1980. № 8. С. 49–72), краткий реферат ее статьи появился в самиздатском журнале «Сумма»: «Мы приехали на 70 лет назад. Мы попали в мир детства наших бабушек, в плюшевый альбом, в журнал “Нива”… (…) Смешной и иногда трогательный язык объявлений и “крестословиц” демонстрирует верность своему корню и своему имени (“скончался ученик Киевской гимназии…”, “наш человек” в Австралии — “окончил с отличием университет в Сиднее”, “…состоится традиционный крюшон для морских дам”). Новоэмигранты стараются объяснить свою любовь к Галичу и Киму, а “морская дама” совершенно серьезно доказывает, что Шаляпин лучше Высоцкого — не хрипел и не кричал. Новоэмигранты привезли современный русский, а на Западе в штыки встречают “раскладушку”, хотя употребляют “портшез” (…) России — нет, а портшез остался и царствует». Понятен принципиальный консерватизм в языке, противостоящий и революции, и западному окружению, но «людям и писателям, единой литературе, это трудно». Все, отклоняющееся от «среднего стиля», отбрасывалось — Цветаева, Ремизов, Набоков. Жалкие подражания акмеизму до сих пор печатаются в эмигрантских газетах (а в кроссвордах до сих пор встречаются: «станция на пути в Иркутск, где поезд стоит минут десять и можно прогуляться в буфет…»), приводятся анекдотические примеры «литературного непотребства» — стихи, эротическая сцена, примеры близорукости критики и издательской деятельности (в публикации был «причесан» Шаламов). Благодаря очевидной тенденциозности примеров, статья прекрасно читается и будоражит мысль. Несмотря на эту тенденциозность, она вскрывает некоторую безусловно важную проблему.

79

Статья Синявского вышла в журнале «Синтаксис» (Париж, 1987. № 17. С. 191–205; То же // http://imwerden.de/pdf/syntaxis_17.pdf). Обзор эмигрантской полемики вокруг «Прогулок с Пушкиным» см. в статье известного автора Самиздата Григория Померанца «Диаспора и Абрашка Терц» (Искусство кино. 1990. № 2. С. 20–26).

80

В послесловии к публикации «Веселых ребят» в 1998 году Аркадий Хайт вспоминает эту полемику: «Не могу забыть, сколько визга, кликушества и злобных выкриков обрушилось на покойного Синявского за его прелестное эссе “Прогулки с Пушкиным”. Как дружно сорвалась с цепи отечественная критика за его фразу о том, что Пушкин на своих тоненьких ножках ворвался в русскую литературу. Их, собственно, обеспокоила не худоба пушкинских ног. Думаю, фраза типа: “Пушкин на своих толстых ногах протоптал дорогу в русской литературе” возмутила бы их еще больше. Действительно, господа, кто дал ему право измерять толщину ног нашего гения? Да и вообще, кто такой этот Синявский? Бывший лагерник, эмигрант, писатель с подозрительным псевдонимом Абрам Терц? Почему все эти абрамы, не помнящие родства, смеют замахиваться на солнце нашей поэзии?» // Веселые ребята: Однажды Гоголь пришел к Пушкину — М.: Арда, 1998. С. 88.

81

Это, например, альманах «Третья волна» (1976), «Синтаксис», «Ковчег», «Эхо» (все — 1978), «Новый американец» (1980), эпатирующая «Мулета» (1984) и др. В частности, альманах «Третья волна» откликнулся на смерть В. Пятницкого некрологом (1979. № 5. С. 137–139. То же // https://vtoraya-literatura.com/pdf/tretja_volna_05_1979_text.pdf).

82

Картина нравственного распада советского общества и его интеллигенции была слишком далека от чаемого старыми эмигрантами духовного возрождения. В ИМКА-пресс книгу Ерофеева напечатали только в 1977-м, когда директором издания стал человек с более широкими взглядами — Владимир Аллой.

83

Исследовательский проект по истории диссидентства и Самиздата // https://samizdatcollections.library.utoronto.ca/

84

В электронном каталоге Института изучения Восточной Европы в фонде Г. Сапгира быстро нашелся сборник «Случаи» (см. FSO 01–146. Ед.хр. 734). Осталось только получить ответ на запрос, есть ли там «Веселые ребята».

85

Архив истории инакомыслия Международного Мемориала. Ф. 127 (Коллекция И. и Т. Доброхотовых-Майковых). См. https://www.memo.ru/ru-ru/collections/archives/dissidents/guide/. Другой экземпляр сохранился в коллекции Н. Ботвинник и Б. Кулаева (Ф. 175. Оп.17. Д. 2). Круг читателей и потенциальных распространителей этого экземпляра мог быть весьма обширным, учитывая очень широкие связи этой семьи.

86

12 из 17-ти, чьи занятия нам известны, всего респондентов — 20. Школьников — 7 или 8 (один из респондентов обозначил период знакомства с «Веселыми ребятами» так, что статус учащегося не вызывает сомнений, но был ли он уже студентом или еще школьником — не слишком ясно). Подсчеты были сделаны в начале марта 2020, затем появились еще четыре интервью, два респондента увеличили когорту учащихся (студент и школьник).

87

Впервые этот текст был напечатан под заголовком «От составителя» в каталоге выставки Пятницкого (2008). Здесь приводится с сокращениями.

88

Здесь и далее: отрывки из писем Натальи и Татьяны Доброхотовых-Майковых к своему другу Габриэлю Суперфину, архивариусу Института изучения Восточной Европы Бременского университета, при передаче ему семейных материалов для архива Бременского университета (2008–2010-е гг.), из текста их статьи в каталоге выставки Владимира Пятницкого 2008 года, а также из бесед и переписки с С. Багдасаровой.

89

Губер Борис Андреевич, писатель // Биографический словарь «Тверской край».

90

Поэма написана в конце 2000-х годов по мотивам «Барочного цикла» Нила Стивенсона, который тогда переводила для «АСТ» дочь Катя.

Content

Наталья Доброхотова-Майкова
Владимир Пятницкий
«ЛЕВ ТОЛСТОЙ ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ ДЕТЕЙ…»
(Анекдоты о писателях, приписываемые Хармсу)
Под редакцией Софьи Багдасаровой

Часть I. Анекдоты в картинках

Часть II. Как анекдоты были придуманы, ушли в народ, потеряли авторов и снова их обрели

Наталья Доброхотова-Майкова. Как мы писали «Веселых ребят»

Николай Котрелев. Как я напечатал фамилии авторов

Александр Кобринский. Как я напечатал текст анекдотов

Часть III. История самиздата через призму любви к «Веселым ребятам»

Как мы их читали, пересказывали, любили и приписывали Хармсу

Станислав Дединский. Как они повлияли на российскую журналистику

Часть IV. Как это сделано и что это значит

Владимир Березин. Место в истории русской литературы

Софья Багдасарова. Песни о Льве Толстом

Софья Багдасарова. Комментарии к тексту: аллюзии и переклички

Михаил Боде-мл. Приручение Хармса

Софья Багдасарова. Прочие хармсинки

Аноним Первый. Дополнительные анекдоты из «Горло бредит бритвою»

Аноним Второй. Политические анекдоты из журнала «Ковчег»

С. Багдасарова. Анекдот 2010 года

Геннадий Кузовкин. Местечко в истории советского самиздата (Легкомысленные и неизученные… Быстрая и неоконченная пробежка по следам «Веселых ребят»)

Сергей Соловьев. Место в истории советского неформального искусства

Часть V. Кто это натворил

Николай Котрелев. Владимир Пятницкий — художник-нонконформист 1960–1970-х годов

Софья Багдасарова. Наталья Доброхотова-Майкова и место ее семьи в истории русской культуры

Приложение

Стихи Владимира Пятницкого

Гибнет бедная Россия

Поэма про Пушкина

Стихи по заказу

Стихи Татьяны Доброхотовой-Майковой

История всемирной литературы (фрагмент пьесы)

Стихи Натальи Доброхотовой-Майковой

Поэма про Лейбница (фрагмент)

Именной указатель

Библиография

Примечания