Ася Михеева

АВТОР, ЖГИ!

Азы конфликтологии для сторителлеров

Художница Рута Михеева

© Ася Михеева, 2019

ISBN 978-5-4496-1122-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

* * *

Это небольшое пособие предназначено для тех, кто рассказывает истории. Писатель, сценарист, драматург, квестмастер, геймдизайнер: если вы один из них, то конфликтология может быть вам полезна.

Учебники и хорошие курсы по конфликтологии есть. К сожалению, большинство сторителлеров, с которыми мне доводилось контактировать, либо вообще не знали о существовании такой дисциплины, как конфликтология, либо считали, что это «что-то о разделе имущества». Я предлагаю вам краткий и, в сущности, туристический экскурс в области этой науки — и если вам окажется интересно\полезно, то дальнейшее знакомство с предметом можно осуществить уже и без моего участия.

Введение

Однажды на семинаре двоих маститых и опытных писателей молодая красивая слушательница (не я) задала им вопрос: «Я вот увлекаюсь описанием мира… Как мне удержать баланс между описанием мира и описанием сюжета?»

Один из опытных авторов отвечал в том духе, что главное в тексте — это конфликт, а персонажи и, тем более, окружающий мир — инструменты раскрытия конфликта в сюжете…

Но пока опытный автор рассуждал об этом, у меня за спиной кто-то с досадой пробурчал «конфликт, конфликт… Неужели нельзя без пальбы и вот этого всего мордобития?»

И вот тут-то я поняла, что эту сову было бы неплохо разъяснить.

Ведь действительно странно, что опытные (и даже не обязательно маститые) авторы понимают под конфликтом одно, а публика — другое? В обыденной речи под конфликтом обычно имеют в виду действительно открытый разлад: спор, крик, вооруженное противостояние, судебное разбирательство и т. д. С другой стороны, существует приличное количество признанных книг, где ничего подобного нет вовсе, или условная «пальба» смещена в фон повествования. Что же — это книги без конфликта?

А вот и нет. Литературоведческое понятие конфликта описывает его как противоречие, развитию, преодолению и разрешению которого посвящен сюжет. Забегая вперед, скажу, что это понятие достаточно близко к понятию конфликтологическому — но вот беда: литературоведение не дает четких представлений о том, между чем и чем, собственно, должно быть противоречие, и почему именно противоречие двигает сюжет. Обязательно ли должно присутствовать разрешение противоречия? Что такое развитие противоречия?

Ответов на эти вопросы мне найти не удалось, зато в поисках нашлось много лулзов. Например, литературоведческие странички в интернете на голубом глазу сообщают, что «Специфическим содержанием конфликта является борьба между прекрасным, возвышенным и безобразным, низменным» Вот, скажем, большинство рассказов Чехова очевидно в этой логике никакого конфликта не имеют, поскольку прекрасно-возвышенного в том же «Спать хочется» не найти и с лупой. Или вот «В круге первом» — книга интересная, но с прекрасно-возвышенным там, честное слово, как-то не задалось. Уж я не говорю о том, что приравнивать этическое к эстетическому — вообще скользкий ход.

Или вот, скажем: «Категория „конфликт“ в последнее время потеснена категорией „диалог“ (М. Бахтин), но здесь можно усмотреть временные колебания в отношении фундаментальных категорий литературоведения, ведь за категорией конфликта в литературе стоит диалектическое развитие действительности, а не только собственно художественное содержание»

Диалектическое развитие действительности? Это значит, фантастику не включаем? Или фантдопущение и будем считать, эмн, диалектическим развитием?

Ну или сюда можно заглянуть. «В полном объеме глобальный конфликт воплощается в ряде произведений одного писателя, писателей одной эпохи, одного направления». Всё бы ничего, но разве конфликт литературного произведения обязан быть глобальным? А если хочется писать о частных?

В целом, все литературоведческие описания конфликта и того, что с ним надлежит делать, звучат достаточно обтекаемо и туманно. Но кто нас заставляет ограничиваться литературоведением? Ведь другие гуманитарные науки совершенно независимо от литературоведения занимались этой же областью. Правда, зайдя в нее совершенно с другой стороны и по другим поводам.

Конфликтология, до недавнего времени, вообще считалась не наукой как таковой, а именно областью применения знаний, полученных в других областях — социологии, психологии, юриспруденции. И занимается поныне конфликтология работой с уже существующими, настоящими конфликтами: с целью приведения их в максимально тихое и пристойное состояние. Выключить конфликт или отменить его нельзя: невозможно и (еще раз забегу вперед) не всегда и желательно. А вот отрегулировать, преобразовать, ввести в конструктивное русло — и вот там, где бушевали столетние войны, развевается флаг ЕС. Благолепия нет и никто не ждет, но люди как-то договариваются без варфоломеевских ночей.

Но ведь задача автора (автора книги, манги, сценария, компьютерной игры, модуля D&D или устно рассказываемой байки — не имеет значения), так вот, задача автора — строго противоположная! Героям не должно быть слишком просто, но при этом слушателю (зрителю, читателю…) истории должно хотеться им сочувствовать. Он должен за них волноваться! А в идеале бормотать про себя «да, да, так оно и бывает! Как же это ужасно!», плакать по ночам в ожидании продолжения и выпадать из реальности, следя за тем, как герои выкарабкиваются. Одна из читательниц Лоис Макмастер Буджолд, стоя в очереди в банке, так увлеклась книгой, что полностью пропустила тот факт, что банк подвергся ограблению. То есть конфликт надо раздуть, разжечь — и втянуть в него наблюдателя.

Понятно, что есть для этого классические литературные приемы. Их я вам не буду излагать, для этого есть специалисты. То, чем в этой книге планирую заниматься я — это инверсия «нормальной» конфликтологии. Будь конфликтология чуть постарше, можно было бы сказать «традиционной». Но увы, наука, которой меньше лет, чем длина нормальной человеческой жизни, еще не имеет право называться традиционной, даже если в ней уже есть какой-никакой мэйнстрим. Вопрос в том, может ли имеющееся конфликтологическое знание, даже в обратном применении, быть полезным и эффективным?

Еще небольшое уточнение для тех, кто склонен сомневаться в полезности и эффективности гуманитарного знания в целом. Конфликтология, на сегодняшний момент, уже не вполне гуманитарная наука. К уже существовавшим приемам, рассуждениям и алгоритмам не так давно была подведена серьезная математическая база через теорию систем и теорию игр. Для тех из вас, кто более или менее представляет себе, чем занимаются и о чем говорят эти теории, может оказаться полезным и поучительным учебник В. А. Светлова «Введение в конфликтологию». Даже сразу скажу, гораздо более полезным и поучительным, чем то, что в силах рассказать я. Однако, люди без соответствующей математической подготовки, читая этот учебник и другие работы Светлова — делают это на свой страх и риск, и я не отвечаю за то, что с ними станется в торфяных болотах, где силы зла властвуют безраздельно.

База конфликта и можно ли вообще без него обойтись

Как совершенно верно говорят литературоведческие источники, конфликт — это противоречие. Но не всякое.

Из этого определения следует несколько важных для писателя выводов.

Во-первых, определение говорит о единой системе. Значит, для конфликта нужен общий контекст, который никто из участников не может взять и сделать необщим («мы с Олифантием в мире живем — он на одном конце деревни никого не трогает, я — на другом» — и вот нету никакого конфликта). Единство системы вовсе не обязано быть очевидным, и персонажи вовсе не обязаны о нем знать. Но и писатель, и читатель отлично понимают разницу между главами романа и сборником рассказов. Общность, взаимозависимость персонажей — важный аспект конфликта. Злодей может жить за лесом годами, но герой идет его побеждать только тогда, когда начинают пропадать дети и девушки из родной деревни героя, а надежнее всего — родной ребенок или невеста. Чем сложнее игнорировать антагониста, тем лучше увязана система в единое целое.

Второе, что нам необходимо для создания действующего конфликта — это прежние способы функционирования конфликтующих подсистем. То есть «то, как мы всегда делали раньше», предыстория, шаблоны поведения, готовые алгоритмы. И это должны быть такие алгоритмы, которые до возникновения конфликта были лучшими из возможных. Процесс их тестирования — та часть любой книги, где герою «не везет». Неудачи быть обязательны именно потому, что старые алгоритмы кажутся герою (а возможно, и нам!) естественными и само собой разумеющимися, но именно здесь и сейчас, в конфликте — увы, не срабатывают как надо, и надо это показать в действии — вот это не сработало так-то, а вот это не сработало так-то. Сделать хотел грозу, а получил козу — история, пригодная как для магов, так и для электриков.

Третье, что еще из определения следует: конфликт и негатив — вовсе не синонимы. Давайте рассмотрим две умозрительные ситуации.

1. Волки ловят и едят зайцев.

Да, волки страдают от голода и злятся, когда заяц убегает. Да, зайцам очень страшно, а когда их ловят — то и очень больно. Но все участники понимают, что им нужно делать, чтобы быть в благополучии, и если делать это лучше всех тебе подобных — то и будешь благополучен. С течением столетий и зайцы, и волки становятся все более крепкими и быстрыми (см. естественный отбор).

2. Между Англией и Францией строится мост

Наука и техника дошли до такой возможности, две страны нашли денег, геологи дали добро, и вот на 3D модели на мост въезжают машины… Из Англии — по левой стороне, из Франции — по правой…

— Кхм!!!! — говорят строительные и автодорожные эксперты, советники ЕС и другие умные люди, просчитав неизбежные последствия.

Первая ситуация, хотя в ней льется кровь и лес напоен ужасом — вообще не конфликт. Это антагонизм. Вторая — конфликт, да еще какой, конфликт глубокий, отягощенный исторически, требующий большой дипломатической и технической изобретательности — но реально его участники могут смеяться, спокойно дискутировать и не опускаться даже до препирательств. Первая ситуация не может быть движущим конфликтом сюжета, хотя вполне может быть использована как фон для нагнетания эмоций. А из второй сюжет вполне делается. Как минимум, почти наверняка вы прямо здесь и сейчас начали в уме прикидывать, что бы вы сделали на месте экспертов. А значит, конфликт вас уже немножечко засосал (а книжка с этим конфликтом получила некую вероятность быть вами купленной)

Нужно отметить, что антагонизмы в тексте тоже очень желательны (хотя менее обязательны, чем конфликт). Чем больше страха, агрессии, спешки, умолчаний и прочих нагнетаний, тем меньше вероятность, что герои спокойно сядут и совместно порешают конфликт именно как новую ситуацию, выработают новый алгоритм и тем самым откорректируют систему до неконфликтного состояния. А значит, на фоне тяжелых антагонизмов даже легко решаемый конфликт можно разогнать до высокой трагедии.

И, наконец, в-четвертых, из определения очевидно, что конфликт вовсе не обязан быть заметен сразу — ни героям, ни читателям. Конфликт даже не обязан существовать с самого начала истории! Вспомним старт очень известной трагедии — юноша влюблен в кого-то за кадром и охотно это обсуждает с друзьями, девушка наслаждается последними месяцами детства. В городе, где они оба живут, происходят столкновения подростковых банд и олигархическая конкуренция, но к героям это очень мало относится… Система еще не является единой. Но скоро станет.

Как именно автор обеспечит то, что участникам конфликта невозможно из него удрать — это его, авторское дело (но обеспечить надо). Как именно автор обеспечит то, что ранее годные и отличные способы жить начинают приводить к плачевному и возмутительному результату — тоже дело автора. Но без этих граничных условий конфликт не поедет.

Любой ли конфликт годен для использования как основы истории? Представьте себе — да. Понятно, что многое зависит от искусства повествования, но основа возникающего у читателя интереса в том, что каждый конфликт — это загадка. Система едина. Подсистемы мешают друг другу. Готовых алгоритмов решения нет. Движение сюжета заключается в том, что участники конфликта исследуют его, пробуют те или иные готовые способы преодоления, убеждаются в их неэффективности, начинают изобретать новые, пробуют их и отбрасывают негодные — а homo sapiens очень любят учиться на чужих ошибках и чужом опыте — ведь это же какая экономия сил и ресурса! «Так как же они это разрешили?» — любопытствует читатель. И вот тут автору придется покрутиться ужом, чтобы решение оказалось и действительно новым (не очевидным читателю с самого начала), и действующим, и не приводило к еще более плачевным последствиям (разве что вы задумали сериал). Если автор не справляется с задачей, мы видим что-то типа анекдота про охотника, рассказывающего о том, как волки загнали его в прошлом году на дерево, позвали бобров и те начали грызть ствол, и дерево упало, и придавило его!

— А дальше-то что было?

— Что-что… Съели, конечно…

Спрашивается — а может ли быть читабельным текст вообще без конфликта? Может быть, не так уж и правы маститые писатели? Отвечаем — такой текст существовать может, и даже будет, скорее всего, продаваться. Это истории о том, как с. т. а.л.к.е. р собирает лут, сдает его на базе, покупает снарягу и собирает более крутой лут. Ну или истории о том, как красивая девушка взаимно влюбляется в красивого мужчину и после невербальных и вербальных уточнений взаимности занимается с ним любовью. Независимо от декораций, тексты такого типа чем-то похожи на игру в «шарики» и полезны именно тем, что в них не происходит ничего неожиданного — что для уставшего человека, ищущего жвачку для мозга, может быть очень важно. Для писателей, ориентированных именно на такие тексты, моя книжка ничем не будет полезна, можете закрывать. Тех же, кого манят неожиданные повороты, рискованные решения и прочие отхождения от стабильности, приглашаю в следующую главу.

Структура (расставим фигуры, вкопаем мины)

Ничего из того, о чем будет идти речь в этом разделе, не попадет в ваш текст.

Попадут построенные сверху образы, действия и мотивы. А здесь мы обсуждаем внутренние опоры конфликта, его скелет.

Если вы когда-нибудь видели, как рисует людей опытный художник, то вы знаете, что сначала возникают не глаза и вышивка на платье, а какие-то грубые шары и цилиндры, а то и вовсе, в сложных позах, скелет (а шары и цилиндры — на нём). Рисуется это все тоненько, карандашиком. Рисованию скелетов и грубых моделей художников учат, да еще и довольно подолгу. В принципе, в конечном итоге художник бывает способен проводить эти фазы мысленно, но всегда готов ответить, где у прелестницы в многослойных хэйаньских одеяниях локти, а где — крестец, и как она может изогнуться, а как — уже сломается или нелепо завалится на татами. Так и рассказчику историй нужно понимать, где под покровами сеттинга, диалогов, описаний и прочего находятся суставы его конфликта, и в каких местах можно подсогнуть, а в каких — нет.

Из чего же состоит конфликт?

Определение в предыдущей главе задает нам общий контекст конфликта и минимум две подсистемы — то есть УЧАСТНИКОВ конфликта. Кроме того, всегда существует ОБЪЕКТ конфликта.

Нормальный бытовой дискурс, говоря о конфликте, всегда называет именно участников и объект.

— Что случилось?

— Васька вломил Петьке.

Мы имеем двух участников, и физическое насилие между ними. Но сам факт насилия еще не объект конфликта! И расспросы продолжаются:

— А за что?

— Петька сломал васькин велик.

— А-аа!

Объектом конфликта всегда является либо некий ресурс (благо, полезняшка, статус или возможность), либо право распоряжения этим ресурсом (иначе говоря, власть). Но проблема в том, что наличия спорного объекта для конфликта недостаточно. Из одной и той же точки ситуация может развиваться и усугубляться — а может и мгновенно утухнуть:

Петька уже починил васькин велик

Петька отдал за сломанный велик свой гироскутер

Петька позвал брата-боксера, и Ваське пришлось уйти ни с чем

Васька вломил Петьке и они пошли вместе чинить велик к Сашке в гараж

Васька плюнул и пошел сам чинить велик

У Васьки таких великов еще четыре, ему пофиг

И так далее.

Чтобы конфликт был, и был определенным, и имел свои тенденции развития, необходим не столько объект, сколько ПРЕДМЕТ конфликта — а именно разница в представлениях участников о том, что собственно, произошло и чему далее следует происходить. И чем меньше эта разница, тем вероятнее, что никакого конфликта НЕТ. Сломал велик — получил по щам — все логично — вместе пошли на рыбалку.

Эта самая разница в представлениях — и есть противоречие, о котором так настойчиво говорили литературоведческие источники. Противоречие между картинами мира, носителями которых являются участники. Картина мира — вещь могучая, и, в принципе, умелый автор может исхитриться и изложить одну из них без всякого участника-носителя. Тогда одинокий герой будет биться в тексте с общефоновым «так уж оно тут устроено», даже без индивидуального антагониста. Но традиционно и писателю, и читателю проще, когда есть кто-то, кто изложит словами и действиями отличную от протагонистовской картину мира.

И это значит, что автор, который планирует вводить в свой текст конфликт, обязан заранее придумать не только (и даже не столько) сам сеттинг, все эти социальное устройство и покрой местных одежд, а минимум два различающихся способа описания этого сеттинга.

— Нильфгаард несет мир и порядок в разрозненные, беспрестанно воюющие северные территории.

— Ааа, поток черных войск уничтожает все живое на своем пути!

При этом, (о чем недостаточно опытный автор часто и не догадывается), чем лучше обоснованы и мотивированы обе картины мира, тем крепче и устойчивее конфликт. Необоснованная картина мира ломается предъявлением реальных фактов, ну и весь конфликт превращается в пузырь. В принципе, люди порой умудряются тянуть целые сериалы на том, что «Альбина думает, что Альберт ее не любит» или «принц Мутарукалицо-доно считает себя недостойным трона империи Сугарукэнога», но, по сути, это всего лишь кокетливый вариант полностью бесконфликтного текста. Чем обоснованнее, логичнее и очевиднее каждый способ видения происходящего (то есть чем сильнее каждая конфликтующая подсистема), тем сложнее загадка и тем интереснее читателю.

Таким образом, противоречие между «прекрасным, возвышенным и безобразным, низменным» практически невозможно сделать ведущим предметом конфликта. Ну кто добровольно примет сторону безобразного и низменного? А вот противоречие между «прекрасным, возвышенным» и «надежным, прагматичным» успешно тащит на себе тысячи историй от «Дюймовочки» до «Стрекозы и Муравья», и уже по приведенным примерам вы видите, что автор может поддерживать своей историей любую из этих двух сторон. Фауст, продавая душу дьяволу, выбирает не между раем и адом (как потом окажется), а между чистой совестью и большими возможностями. Привлекательно, по своему — и то, и другое.

Да, разумеется, умные люди всегда стремятся увеличить численность своей стороны путем распространения своей точки зрения и путем опровержения точки зрения противника. Да, это знакомые нам пропаганда и контрпропаганда. Но вот фокус, они то действуют — то нет. Почему — мы обсудим ниже.

Уровни сложности (оно же типы предметов конфликта)

Чем глубже, замороченнее и распространеннее противоречие, которое вы кладете в основу своего будущего конфликта, тем больше всего вы сможете намотать на свой конфликт сверху (и он вывезёт), и тем меньше необходимость сочинять противоречие с нуля. Оглянитесь! Мир вокруг нас полон противоречий! Не буду даже соваться в более или менее гуманитарные темы, скажу лишь, что любая живая система по математическому определению является неравновесной (то есть имеющей противоречия); и что любая живая система, чтобы оставаться живой, должна быть антиэнтропийной (то есть мера упорядоченности в ней должна повышаться) — а мы живем (сюрприз) в мире, где действует второй закон термодинамики, и энтропия не убывает принципиально никогда. Сатана — Князь мира сего, если выражаться кратко.

Кратко раскрою секрет, как нормальные живые системы с этим справляются — они сбрасывают энтропию вовне. Животные испражняются, Москва вывозит мусор в Архангельскую и Калужскую области и т. д. Замкнутая система может продолжать быть живой только в том случае, если постоянно потребляет энергию извне (запаянные эко-аквариумы или освещаемая звездой планета), и то не вечно. Но сброс энтропии — тоже конфликтный процесс, едва мы поднимаемся на уровень метасистемы (то есть «смотрим шире»). Кошка может правильно или неправильно пользоваться лотком; у жителей Калужской и Архангельской областей возникают вопросы к своим руководителям, какого черта, и, опять же, т. д. — редко кому нужна чужая энтропия, своей хватает.

Жизнь и конфликтность — глубоко связанные вещи. Противоречивые системы — интересные, живые и динамичные (хотя жить в эпоху перемен — то еще развлечение). Непротиворечивые, бесконфликтные системы — неплохо смотрятся, но в них ничего не происходит. А от скуки (по научному — длительной сенсорной депривации) тоже умирают. Организм человека устроен так, что он хочет то покоя, то непокоя (и тем самым добавляет вселенной конфликтности), и если вы выспались, хорошо покушали и жизнь никого из ваших близких не висит на волоске, то остросюжетная, высоко конфликтная история покажется вам гораздо привлекательнее экранной заставки с мирно плавающими туда-сюда рыбками. И, тем более, если вам хочется художественной правды, то любое изображение пасторали и безмятежного покоя — модель искусственно ограниченная и потому лживая.

«…Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы

И страхом перекошенные лица

Ночных существ смотрели из травы»

То есть придумывать новые противоречия нет особой необходимости, их НАВАЛОМ и так. Но вы имеете право не забираться в философские аспекты бытия как страдания и разглядывать в своей истории только какой-то небольшой, частный момент противоречивости мира. Если ваш читатель с выбранным вами противоречием сталкивался — ему будет остро интересно, «как же это решают». Если не сталкивался, но в целом любознателен и (или) наслышан — может заинтересоваться впрок. Но и если вы можете изобрести новое, дотоле не существовавшее противоречие — это тоже может быть интересно — просто гораздо меньшему числу людей. Скажем, содержание меморандума Бломберга — а это вполне осмысленная философская проблема — с самого начала и по сей день волнует очень небольшой процент тех, кто даже о нём читал. Но, несмотря на большую отвлеченность этой проблемы, фантасты ее нет-нет, да и вытаскивают.

Итак, предмет конфликта — это различие между вИдениями какой-то одной ситуации. В конфликтологии выделяют 4 типа предметов конфликта. Отличаются они, в сущности, тем, насколько трудно их подцепить и вытащить — то есть осознать, вербализовать, обсудить и изобрести преодолевающее решение. Обсудим их, начиная с тех, что попроще.

Факты

Противоречие состоит в разнице имеющейся информации

Понимание того, что конфликт основан на разнице в данных, наступает довольно быстро («у меня в документах такая цифра! — а у меня такая! — так, выясняем, откуда расхождения…»). Любая информация имеет источники, источники можно сверить. Иногда приходится решать, какой источник данных более валидный, или какой источник данных равно приемлем для обеих сторон. Но с момента, когда люди уясняют, что они имеют разные данные об одном и том же — у них нет оснований развивать конфликт. Есть основания изучать матчасть. И поэтому противоречие фактов — самый простой вид предмета конфликта.

Как только люди осознают, что обе стороны имели веские причины вести себя так, как они ведут — то на социальном плане конфликт фактически побежден. Его могут решить, преодолеть, или хотя бы локализовать, но самое главное — он уже высвечен и назван по имени. Чем более сложно осознать, зачем так себя ведет вторая сторона, и чем легче предположить, что «они просто нелюди какие-то, больные ваще», тем менее вероятно, что противоречие будет зафиксировано. Поэтому конфликт фактов чаще всего применяется писателями для разгона, для демонстрации характеров персонажей, для описания общей канвы происходящего, но не становится основой всего текста. Мелко. В принципе, конфликтами фактов можно увесить какой-нибудь более глубокий конфликт, чтобы герои увязали, можно идти от этих легкораспутываемых конфликтов к тому «да как получилось-то, что ты веришь газете „Убьем всех людей!“?» … и так далее. Но если вы намотали трехэтажные внутрисемейные дрязги с убийствами, а в конце окажется, что всему виной неправильно прочтенная записка, и все кинутся мириться — потребитель сморщится и махнет рукой. Стартовый конфликт (может быть и простой) и вся цепочка конфликтных событий — совершенно не одно и то же.

Методы

Противоречие состоит в разнице алгоритмов, применяемых к ситуации

С каждой следующей ступенью предмет конфликта становится все менее очевидным. Методы действий — то, что каждый участник считает само собой очевидным (а иные действия — подозрительными и, возможно, вражескими). То, что само собой очевидной может быть, даже на одних и тех же данных, совсем разная программа действий — еще надо додуматься. Надо иметь опыт такого расхождения. Надо видеть признаки того, что другой пользуется другими методами. Если опыта нет — действия второй стороны выглядят необыкновенно неверными, неконструктивными, а! А ведь точно! Наверняка предательскими!..

Вот, скажем, Денетор и Гэндальф — очевидные союзники в вопросе того, как относиться к ратям Мордора. Но вопрос, как распорядиться кольцом Саурона, мгновенно разводит их по разные стороны баррикад. Цель у них — одна, выжить и победить. Факты, которые они рассматривают, тоже в основном одинаковые (Саурон — монстр, Мордор — могуч, кольцо — суперталисман, людей от кольца корежит), но вот методы, им привычные и каждому из них интуитивно очевидные, сильно отличаются. Денетор — глава воюющей страны и мыслит дивизиями, фуражом, концентрацией войск и упреждающими ударами. Методы Гэндальфа гораздо ближе к методам современных тайных агентов и в основном опираются на тонкое знание местной истории и физической антропологии. Будь у двоих стратегов время, силы и взаимное доверие для того, чтобы медленно, пошагово обсудить различия своих методов, их плюсы и минусы, их соответствие и несоответствие ситуации… Но хороший, годный для сюжета конфликт тем и отличается, что возникает в ситуации, когда времени нет, силы на исходе, а доверия и сроду не ночевало. Жертвами конфликта методов становятся не только Денетор, но и сыновья Денетора, и спасти из них удается только одного.

Но методы, применяемые персонажем, легко выявляются в продолжительном наблюдении. Методы достаточно сильно следуют из постоянных практик участника конфликта («в какой логике он обычно себя ведет?»). Таким образом, и достаточно наблюдательный читатель, и обладающий каким-никаким интеллектом герой вполне способны понять, где уже сложилось противоречие методов, и где надо ходить осторожно, с величайшей дипломатичностью, а куда лучше вовсе не соваться, до момента, когда случится возможность обсудить эти расхождения не на острие атаки, а в холодке и с закуской (и запасным выходом на всякий случай). Ниже, когда мы будем обсуждать треугольник ABC как удобный шаблон формирования персонажа, мы еще раз обсудим, как закладывать в текст конфликты, связанные с стереотипами действий и мышления участников.

Цели

Противоречие заключается в том, что ведущие совместную деятельность участники желают получить от нее разные результаты

Волшебный по силе и далеко идущим последствиям бемц образуется, когда всплывает наружу вот что — некоторые участники взаимодействий оперировали одними и теми же фактами. Действовали одними и теми же методами. Но уже глубоко в процессе, при изменении граничных условий, оказалось, что они имеют разные цели!

«В отделе работают четверо сотрудников. Анна рассчитывает на повышение, зная, что вскорости одна из начальниц должна уйти на пенсию. Валентине удобен график работы и соцпакет, включающий детский сад в соседнем здании. Игорь безнадежно влюблен в Анну. Петр доволен тем, что служба позволяет иметь свободный доступ к материалам, нужным для его хобби. Внезапно шеф заявляет о необходимости рывка в течение месяца, обещая в итоге хорошую премию…» Ну или возьмите любой сюжет с групповым квестом. Ситуация идет вразнос именно потому, что мотивы нахождения всех остальных в деятельности каждый строит, разумеется, по себе. И изменение деятельности рассчитывает по типу своих мотивов. Но, что еще важнее, в таких ситуациях люди полагаются на уже состоявшиеся партнерства и строят дальнейшие планы с учетом этих партнерств. И вот тут-то!..

Понятно, что могут быть стартово заявлены разные цели, да еще и несовместимые (красные против белых, наши против фашистов и т. д.) Но вот беда, открытые взаимоисключающие цели — это ситуация не конфликта, а антагонизма (они нас или мы их), а мы же договорились изучать конфликты. И сюжетообразующего эффекта ситуация «Сенегал хочет забить португальцам, а португальцы хотят забить Сенегалу» не даст. Цели должны КАЗАТЬСЯ общими на основе единства общего контекста, общих задач, общих эмоций — но общими неожиданно не быть. В принципе, читателю как раз можно это несовпадение продемонстрировать заранее — пожалуйста, пусть читатель видит, как недопонимание наворачивается, создает ловушки и ведет к бедам — кто нам мешает нагонять саспенс. Но вот героям это несовпадение должно быть на старте совершенно неочевидно.

Сложность этого уровня предмета конфликта для мирного разрешения заключается в том, что мы редко проговариваем, даже сами с собой, конечные истинные цели каждой деятельности. Под «получить диплом» может лежать «чтобы мама отвязалась», под «выйти замуж» — чтобы «Маринка сгорела от зависти», и так далее. Истинные цели могут быть куда низменнее, чем признаваемые, или могут не соответствовать социальным нормам («не хочу быть путаной, хочу библиотекарем!» или «не хочу быть победителем Трои, хочу жить на Итаке и любить Пенелопу»), что тоже не стимулирует их осознание. Но даже честно признавшись самому себе, чем именно занят, нормальный герой не будет объявлять свои цели всякому встречному-поперечному. Цель может быть конкурируемой (много нас таких, а Елена Прекрасная одна), может быть незаконной, аморальной… А может, герой просто понимает, что вываливать свои чаяния всем подряд — опасно… И опять же, чем выше фоновый антагонизм системы, тем меньше вероятности как-то прояснить противоречие, и тем больше вероятности, что герои в нем запутаются и наломают дров — а читатель будет за них _волноваться_. Что нам, собственно, и требуется.

Ценности

Противоречие состоит в том, что участники общей деятельности имеют разные приоритеты

Чем сложнее осознать, в чем отличие картин происходящего, тем сложнее понять, почему другой человек ведет себя не так, как мы себе представляли. А ценности — это вообще очень трудно осознаваемые факторы. В сущности, одни и те же вещи и события в зависимости от ценностей человека будут в его представлении по-разному освещены. Что такое «наследство»? Это «ооо, деньги!» или «о боже, член семьи умер!»? Что такое «секс»? Это «хо-хо, отрыв», «на 15 раз больше, чем Васька» или «блин, опять эти галеры»? Осознать этот фильтр сложно, объяснить очень сложно даже в мирной, располагающей к откровенности обстановке. Влияние на поведение ценности, особенно терминальные, оказывают сильнейшее.

Но тут нужно сделать маленький экскурс в вопрос того, какие вообще ценности бывают. Вы, скорее всего, сейчас вспоминаете что-то из школьного обществознания про финансовые, материальные, эмоциональные и духовные ценности — так вот, забудьте эту ерунду. Один и тот же букет цветов может быть финансовой ценностью для того, кто привез его продавать, эмоциональной для той, которая его получила и духовной для тех, кто нашел его засушенным в бабушкином сундуке, и поди улови все переходы.

Для нас важно два способа группировать ценности.

— Ценности положительные и отрицательные. То есть, некие данности, за которые мы согласны и желаем платить — за первые, чтобы они были (например, богатство); за вторые — чтобы их не было (например, мучительная болезнь). То есть, когда мы говорим о ценностях, и их влиянии на поведение людей, надо учитывать еще страхи и опасения. Для конфликта они — золотое дно! Объектов боязни, быть может, и вовсе нет! И герой прилагает массу сил, чтобы их и дальше не было! Но логика его действий понятна, только если знать об этих страхах. А если не знать — большинство персонажей Стивена Кинга выглядят крайне нелогичными а порой и асоциальными типами. Станешь тут асоциальным, когда у тебя бука под кроватью, хотя тебе уже сорок.

— Второй способ разделять ценности — на инструментальные («это мне надо для того, чтобы…») и терминальные (=«окончательные», то есть самые-самые глубинные). Терминальные ценности нужны низачем. По отношению к ним вопрос «для чего?» вызывает недоумение. Терминальных ценностей очень мало, в зависимости от излагающего автора — от пяти до семи. Примерно, это «быть живым», «любить», «быть любимым», «безопасность и благополучие любимых» и «чтобы было интересно». Все инструментальные ценности, в конечном итоге, сводятся к какой-нибудь из терминальных (если долго задавать вопрос «зачем?» А за тем, чтобы Б, Б затем, чтобы В, В обычно уже для чего-нибудь терминального, редки цепочки длиннее 5–6 звеньев).

Подлостей в этой системе сразу несколько. Во-первых, для множества социальных ролей иметь страхи и опасения неприлично (а кто будет бубнить «Зима близко», тому отрубят голову). И обсуждение отрицательных ценностей блокируется. Да и часть положительных может быть блокирована! «Ты епископ, какое тебе „любить?“ Бога люби, ересиарх начинающий». Во-вторых, многие инструментальные ценности так занимают своих носителей, что те забывают о собственно том, для чего им инструмент («развелся, потому что пропадал на работе и игнорировал жизнь семьи, много работал, чтобы семья была в благополучии»). На восстановлении и прочищении осознания системы ценностей клиента — не на изменении! Только на уяснении! — сделали себе хороший продолжительный гешефт многие поколения психологов, и многие еще сделают. Проветрить себе в этом смысле голову самостоятельно — достаточно тяжелая задача, и если нет психолога, персонажу обычно нужны много времени на размышление и аббат Фариа. Ну и само собой, если люди не очень хорошо понимают, как этот вопрос работает в их собственных головах, удачно спрогнозировать, как это устроено в голове соседа — очень трудная задача. Человек, способный по поведению просчитать систему ценностей собеседника, нами воспринимается как мудрый, хитрый и опасный.

Ну и наконец, коротенький список терминальных ценностей у каждого человека проранжирован по-своему. Кто-то с чувством «вот так оно и надо» отдает душу за други своя — если пункт «благополучие близких» у него стоит выше, чем «быть живым», кто-то за то, чтобы быть любимым, отдаст и жизнь и свободу, а кому-то внезапно нужно, чтобы было интересно.

Вспомним короткий разговор почтенного хоббита Бильбо с бродячим волшебником. Точнее, одно развернутое высказывание господина Бэггинса, осознавшего, с кем разговаривает.

— Бог мой! — продолжал он. — Неужели вы тот самый Гэндальф, по чьей милости столько тихих юношей и девушек пропали невесть куда, отправившись на поиски приключений? Любых — от лазанья по деревьям до визитов к эльфам. Они даже уплывали на кораблях к чужим берегам! Бог ты мой, до чего тогда было инте… я хочу сказать, умели вы тогда перевернуть все вверх дном в наших краях! Прошу прощения, я никак не думал, что вы еще… трудитесь.

В этом высказывании для опытного этнографа и антрополога Гэндальфа проявляется ключевой для дальнейшего сюжета момент. Господину Бэггинсу ОЧЕНЬ важно, чтобы было интересно. Но ему никак нельзя в этом признаваться, уж не то, чтобы к этому открыто стремиться — ведь он же _почтенный_ хоббит! То есть социальное положение господина Бэггинса не удовлетворяет его ведущей терминальной ценности — тому, о чем господин Бэггинс не позволяет себе даже мечтать.

Гэндальф ухмыляется в бороду, еще немножко дразнит хоббита и рисует на его двери знак. Он нашел то, что искал. Мы не знаем, со сколькими хоббитами он безуспешно побеседовал на тот момент, но знаем только то, что его поиск окончен. И, собственно, в дальнейшем сюжете становится очевидно, что мудрец не ошибся.

Однако, если вы или тем более ваш персонаж — не Гэндальф, и уровень прозорливости у него пониже, скажем, среднехоббитский, то внезапность и непредсказуемость того, как некто убегает из дома с гномами даже без носового платка, дают примерно понять, насколько тяжелыми для урегулирования являются ценностные конфликты. Поведение того, кто выпал из средней местной нормы, НАСТОЛЬКО не укладывается ни в какие рамки, что вернувшегося из странствий господина Бэггинса _нормальные_хоббиты_ не сразу признают им самим, и всю оставшуюся жизнь считают чокнутым.

Строить сюжет на конфликте ценностей увлекательно, но непросто — надо суметь и показать читателю, как выстроены приоритеты героя, и не сделать это слишком очевидным образом, и понять, почему эти приоритеты не являются тем, чего от героя ждут. Просто так, потому что нам хочется, чтобы герой был особенный и его не понимали — не выйдет. Латентный авантюризм господина Бэггинса был тщательно обоснован автором. Но об этом мы подробнее поговорим дальше, в разделе про треугольник АБС.

Вовсе не обязательно для сюжета брать один предмет конфликта. Как вы можете видеть, даже в одной-единственной межличностной системе может быть напихано бешеное количество противоречий — от мелких до достаточно серьезных. Жизнь изобилует такими ситуациями, и в тексте читатель ожидает отсутствия одномерности проблем. Более того, большинство хороших сюжетов развивается в сторону усложнения предмета — казалось, что просто не совпадают показания двух свидетелей, а потом как полезло, как полезло! Напротив, если на старте заявлен конфликт целей или ценностей, а разрешение его предлагается сличением фактов — читатель будет чувствовать себя обманутым «замах-то на рубль, удар на копейку…» Вообще, в целом, конфликт к концовке текста должен быть решен. Можно оптимистично, можно трагично — но нельзя с понижением сложности. Лучше загадать простую загадку и элегантно разрешить ее, чем намотать три тома пророчеств и сновидений, а потом убить Эмгыра, Мильву и всех остальных спутников Цири в одной перестрелке. Важно помнить также, что последовательность конфликтных событий не приводится в состояние «нещщитова» разрешением того (может быть пустякового) конфликта, с которого все началось, разматывать и преодолевать придется всё по отдельности — и почему в кузнице не было гвоздя, и кто отвечал за своевременную замену подков, и почему не было сменной лошади, и как так вышло, что командир не назначил себе заместителя на крайний случай, и как поступить с командирами пехоты, сбежавшими при виде разбитой конницы, и как выгнать оккупантов из города — тоже придется решать отдельно.

Так что персонажи, которые докопались откуда все началось — все равно стоят перед необходимостью разгрести и убрать все, что навалилось на первопричину сверху. Скучно им не будет.

Сторона конфликта

Все те, кто разделяют общий способ видеть и объяснять конкретную ситуацию, оптом называются стороной конфликта. Сторон, обычно, две. Редко — три, и почти всегда большое количество сторон означает, что мы попросту имеем дело с несколькими конфликтами на одной территории.

Однако, сторона конфликта — это не единое, плечом к плечу, объединение. Если конфликт не межличностный (Вася против Пети), то даже не все, кто относится к стороне конфликта, могут сразу осознать свое участие.

В минимальной комплектации вся сторона конфликта состоит из СУБЪЕКТА — то есть из индивида, информированного о факте конфликта и активно в нем участвующего. Минимум один субъект в каждом открытом конфликте есть. В латентном и это необязательно (автомобиль из Франции и автомобиль из Англии уже въехали на ла-маншский мост и разогнались, но ни один водитель понятия не имеет о действиях другого). Участник, который или еще не знает о конфликте, или знает, но не имеет никаких ресурсов повлиять на события — ПАССИВНЫЙ участник.

Сама концепция пассивного участника очень важна в конфликтологии. Конфликт не нужно лично организовывать, не нужно быть виновным хоть в чем-то, он на отлично может сам к вам заявиться. В жизни понимание этого момента дает хорошую защиту от стереотипа «короткая юбка» (если с тобой случилась фигня, наверное, ты ее как-то призвал), а для автора это свобода от необходимости обосновывать, что ж такое герой совершил, что с ним начали приключаться приключения. Ничего не надо заранее совершать. Достаточно ненароком оказаться в «нужном времени в нужном месте», например в Хиросиме в 1945 году.

Конечно, роли субъекта и пассивного участника — динамические! Утром 22 июня 1941 года боец Тарасько — пассивный участник (не знает о уже существующем конфликте, не прилагает для его существования никаких усилий, не имеет возможности вмешаться); к вечеру 23 июня, приложив усилия и обретя винтовку — субъект; раненый в голову в бессознательном состоянии попав в плен — опять пассивный; участвуя в побеге военнопленных и нападая с лопатой на охранника — снова субъект.

Кому-то проще выйти в субъекты, кому-то сложнее (например, на вашу деревню напали, а вам полтора года от роду). Однако, мы знаем довольно много способов выцарапаться в субъекты, если есть действительно большое желание: выжить и стать свидетелем; просто выжить и сохранить имеющийся способ понимания ситуации; не выжить, но оставить свидетельства; не выжить, но стать примером действий. Анна Франк, Януш Корчак, Садако Сасаки не сделали ни одного выстрела, но их влияние на итог конфликта только увеличивается. Выживший в Холокосте еврей, который танцует со внуками на руинах Аушвица — тоже субъект конфликта, хотя очень долгое время его роль вынужденно была пассивной.

Соответственно, когда автор демонстрирует нам, как у персонажа появляются возможности более или менее безопасно отсидеться в пассивной роли, а персонаж все ползет в сторону субъектности; или, напротив, всеми силами уклоняется от реального участия в конфликте — это дает читателю много информации о персонаже. «Друг познается в беде, а важная деталь — на вибростенде».

Что важно. Для внешних наблюдателей и противоположной стороны конфликта видима только субъектная часть конфликта. Чтобы кроме вражеской армии осознать присутствие каких-то там нонкомбатантов — это надо сделать усилие, провести разведку, обдумать и т. д. И в детективе, и в остросюжетной драме можно многое сделать с сюжетом, просто ставя героя перед фактом того, на кого ЕЩЕ, кроме непосредственно видимого противника, влияют его действия.

Есть ли еще невидимые части стороны конфликта? Да, есть. Это группы поддержки. С ними проблема следующая — на старте конфликт их вообще не касается. И никто не ожидает их участия. Но, благодаря общности каких-то взглядов с одной из сторон конфликта, или благодаря возникшей по какой-то причине солидарности — совершенно внешние люди вдруг могут вложиться своими ресурсами. Если этих ресурсов окажется много — ход конфликта может измениться очень круто. См. последние интернетные истории о том, как общественность внезапно нанимает адвоката, дает убежище, помогает с оформлением документов каким-нибудь на вид нересурсным и беспомощным людям, конфликт с которыми, казалось бы, одно удовольствие. А вот внезапно не всегда.

Однако, с момента вложения сил группа поддержки начинает восприниматься второй стороной как часть стороны конфликта («ах, так вы с ними!!!»). Это один из механизмов самораспространения конфликта — каждый, кто хоть немного в него вложился, уже внутри, и от него зависит только, выбрать пассивную или субъектную позицию. Море сюжетов начинается с того, что ни о чем не подозревающий герой вмешивается во вроде бы очевидную ситуацию, на уровне «подобрать мячик и отдать детям», а уже действующие участники большого конфликта немедленно начинают рассматривать его как нового игрока на поле, со всеми проистекающими последствиями.

Еще полезно знать, что каждая отдельная группа поддержки руководствуется своими собственными соображениями и может иметь массу несостыковок с другой группой поддержки в том же конфликте. Во время суда по делу Иванниковой-Багдасарьяна (женщины, заколовшей водителя-насильника) с плакатами поддержки Иванниковой возле суда стояли феминистки и русские националисты и смотрели друг на друга с баааааальшим недоумением.

И еще группа поддержки может желать не вашего благополучия, а неблагополучия второй стороны. Энты помогли хоббитам не столько потому, что хоббиты няши, и тем более не из сочувствия к Гондору и Рохану, а потому, что Саруман наломал дров. На основе совместного причинения гадостей общему врагу может сложиться дальнейшая дружба (хоббиты+энты), а может и не сложиться (Англия и США+Советский Союз), в меру имеющихся уже у этой системы противоречий.

Все ресурсы стороны конфликта, которые владельцы ресурсов готовы ввалить в конфликт, чтобы отстоять свое видение ситуации, называются силой стороны. Технически, открытый конфликт есть сличение сил сторон, у кого оказалось больше — тот и победил. Но важной, не всеми замечаемой оговорочкой является «которые владельцы готовы ввалить». Ресурсы, которые участник конфликта имеет, но не хочет тратить на именно этот конфликт, тут не помогут. Понятно, что с эскалацией конфликта и нарастанием антагонизма участники часто меняют свое мнение о том, чем можно пожертвовать ради победы, но чаще все же «все ресурсы, что есть у стороны» — это гораздо больше, чем «все ресурсы, которые пойдут на конфликт». А как узнать, кто даст в этом аукционе больше? Увы, только реальной проверкой — открытым противостоянием. Но вот незадача — ресурсы в конфликте сгорают. И поэтому масса сюжетов связаны с выяснением, кто что имеет в прикупе, что думают их и наши союзники, какие танки настоящие — а какие — надувные, насколько силен боевой дух противника и нет ли возможности его подиспортить. Конфликт вроде бы есть, и есть антагонизм, но все держат ровные, умеренно дружелюбные лица, и только сплетники бегают туда-сюда, дорого продавая информацию. Пока не наступит уверенность, что вторая сторона кинет в топку заведомо меньше ресурса — к открытой стадии переходить опасно. И если лежащее в основе конфликта противоречие дает хоть как-то дышать — то участники стараются подождать с бомбежкой. Но, конечно, не всегда это возможно, бывает и так, что от открытой конфронтации уже не отвертишься, и ресурсы, союзников и данные о союзниках врага приходится собирать уже сражаясь: см. историю Рихарда Зорге.

В итоге, обдумывая ваш конфликт, вы можете подцепить к нему, кроме активных участников, с каждой стороны еще и заложников ситуации, и добровольных помощников, и молчаливых саботажников, и просто носителей конкретной картины мира «Васька-то прав!», что даст вам возможность сильно разнообразить фабулу по одной и той же проблеме. Еще полезна возможность вложить описание картины происходящего не в уста самого героя, а выдать читателю через каких-нибудь сочувствующих или запустить спор о трактовках происходящего в диалог колеблющихся. Но, опять же, никто не мешает автору посадить героя в камеру-одиночку и двигать весь сюжет на внутриличностном конфликте, и пусть у него там субличности бьются. Выбор инструментов зависит от цели.

Участник конфликта он же персонаж, и что мы о нем знаем

Участник конфликта может быть всей стороной — а может крошечной точкой в супернациональном конфликте. Но даже если автор описывает самое гигантское зарубалово, межгалактическую войну или Бородинское сражение — все равно внимание читателя нужно удерживать фигурами главных героев — то есть отдельных персонажей. И то, как персонаж вовлекается в конфликт, то, как он в нем себя чувствует и понимает, зачем в конфликте остается и почему выбирает те или иные шаблоны действий — надо обосновать. Ну, хотя бы знать для себя.

И для этого нам пригодится метод, который в западной конфликтологии называется «треугольник ABC» (в немецкой традиции он немножко отличается от американской версии, и между Европой и Соединенными Штатами нет согласия о том, кто изобрел этот треугольник первым, Митчелл или Галтунг)

В практической конфликтологии этот треугольник используется как фрейм анализа участника конфликта. Вот некий реальный человек, как-то угодивший в конфликт. Что мы должны о нем знать, чтобы понять его действия?

У автора нет под рукой реального человека, которого нужно расспрашивать и изучать. Но персонаж — тоже человек, и его можно изучить тем же самым образом. В некотором смысле персонаж даже удобнее, потому что живой человек может соврать или умолчать, а уж персонажу от прямого вопроса автора не увернуться.

Обратите внимание — у живого человека мы можем видеть только пункт В, и судить можем только по нему (за очень небольшими исключениями, но о них ниже). Персонажи друг у друга тоже видят только пункт В, и тоже вынуждены строить на нем предположения «где ж он вырос, и чем его били, что так себя ведет?» Персонаж автору виден весь, достаточно задуматься.

А — аттитюды (психологический термин, гуглится), они же шаблоны, стереотипы, предустановки. Все (уже готовые) способы понимать ситуацию и действовать в ней, которые ваш персонаж получил 1. в детстве при воспитании, 2. в юности от тех, кого он в те годы уважал, и 3. сам сформировал в ходе опыта. Хотите невероятно милосердного королевского палача или невероятно бойцовую маленькую девочку — продумайте, какие события, обстоятельства, влияние каких людей позволили вашим персонажам стать такими. Не исключено, что ни слова из обдуманного не войдет в текст, или войдет что-нибудь типа «вот мой учитель декапитации тоже не любил пить чай с сахаром». Но самому автору чрезвычайно полезно знать, как герой сформировался. Чем более вы продумаете основы его мыслей и действий, тем правдоподобнее любые его дальнейшие действия будут выглядеть. Заложите туда пару-тройку бомб, которые по ходу сюжета рванут у героя в голове («Уважай старших, но решай сам»; «почтение к дамам, но мужчина не должен слышать слова нет»; «тому, кто тебе помог, отплати добром, но эльфам смерть» и тд и тп). Да, аттитюды вовсе необязательно должны быть логичны и систематизированы! Герой даже не обязан хорошо их осознавать (если это не условный гэндальф). Очень много сюжетов и историй основаны на том, что герою для решения внешнего конфликта приходится начать с того, что разломать собственные ненужные и мешающие аттитюды — найти и обезвредить врага в самом себе, и, внезапно, внешние враги часто и в подметки не годятся внутреннему. В целом операции по оптимизации аттитюдов, выявленных в процессе конфликта, полностью совпадают с тем, что в литературной традиции принято называть «приключения духа», ну а «приключения тела» — отсутствие внутренних изменений героя, борьба только вовне. В принципе, увлекательный сюжет обычно совмещает и то, и это, но действительно опытный автор может долго стоять и на одной ноге. Выбирать, в любом случае, вам.

В — поведение (behavior), то есть собственно, действия и реплики персонажа. Убеждения и действия не обязаны идеально совпадать! Если люди врут, почему нельзя врать персонажам? Да и несогласованные убеждения могут прорываться в поведение в любом удобном автору порядке. Но вот в чем ключевое отличие живых людей от героев истории. Чем герой занят, что в его поведении важно — то автор в текст и вставит, а что неважно, то и нет. Герои «Гаргантюа и Пантагрюэля» посещают сортир чаще, чем все персонажи всего жанра фэнтези вместе взятого. И это, в частности, значит, что автору полезно уметь не описывать не значимые события в жизни героя. Не значимые для чего? Для проявления образа. Если героиня, расчесываясь, думает важную мысль или просто расчесывание — важная часть ее образа (она такая щеголиха, и мнит о себе и своей внешности) — тогда пусть она делает это пафосно и в кадре, как Луиза Пойндекстер. Если это неважно — пусть она просто всегда будет аккуратно причесана, по умолчанию, или взъерошена, или лыса — что вам там от нее нужно, но расчесываться в тексте не нужно. Это хорошо видно по прозе Симонова — многие герои за всю эпопею «Живые и мертвые» ни разу в кадре не пульнули в сторону немцев, и ощущение работы войны создается через совершенно другие действия. Кто-то тащит раненых, кто-то переобувается, у кого-то болит зуб. Позвоните тому-то. Его только что убили. Кххххх… Кто заместитель? Звоните ему. Есть, что поесть?

С — третий пункт, контекст (context) или противоречие (contradiction). Лично мне симпатичнее немецкая версия про контекст, кто хочет версию Митчелла, она есть в интернете. Какие внешние события сопровождали и влияли на поведение персонажа в конфликте? Какие были дополнительные, привходящие относительно конфликта, обстоятельства? О чем он параллельно волновался? Болело ли что-то? Короче, что было у персонажа во время конфликта, кроме конфликта? Понятно, что маститые авторы такие вещи продумывают и придумывают интуитивно. Но пока еще станешь маститым автором! А героев и героинь, у которых явно ни мамы ни папы, ни собаки ни кошки, во всем родном городе ни одноклассника ни коллеги — все мы встречали, и вы помните, как это скучно. Чем больше на персонаже его жизненного контекста, тем он объемнее, глубже, правдоподобнее. И само собой, никто не заставляет автора пихать все, что он знает о персонаже, в текст. Не надо жадничать, пусть оно лежит. В случае успеха ваши дети опубликуют ваши заметки и генеалогические древа персонажей — и обогатятся. А сейчас достаточно того, что логика действий персонажа, и логика его предубеждений с хорошо проработанным контекстом будет более связной. Треугольник — не зря именно треугольник, а не список из трех пунктов; каждая вершина его связана с двумя другими и влияет на них.

С этого момента видно, что у персонажей, имеющих хоть чуточку разный опыт, с легкостью могут разойтись и методы (они же аттитюды действий в социальной среде), и цели, и ценности. Разойтись, и при этом каждый из персонажей будет считать именно свой набор очевидным, нормальным, естественным, само собой разумеющимся. И только персонаж, которого вы хотите показать умным, должен уметь задумываться о том, что его картина мира не обязательно разделяется всеми подряд, и даже, возможно, вызвана его личными обстоятельствами. «Знаешь, я вообще блондинкам не доверяю. Но, может, это мне так в жизни не везло»

Думаю, к этому моменту все уже вспомнили такой литературный прием, как флэшбэки. Да, именно они, а еще сплетни третьих лиц о прошлом персонажей, особенные вещи, хранимые персонажами, всякие претензии к персонажам от их близких — это все прекрасные методы прояснить читателю уже готовые, сформированные аттитюды персонажа. С контекстом проще — он происходит сейчас, ему только и надо дать время в кадре. Милейший пример тому есть в фильме «RED», где агент-убийца, зачищая территорию ликвидированного, параллельно по мобильнику разговаривает с женой о том, что надо купить домой и как надо подсуетиться в связи с грядущим детским утренником. Зачем автору самому рассказывать о психологически невыносимом детстве героя? Пусть мама преследует героя в турбоскайпе криками о том, как он сломал ей жизнь. Читатели сделают выводы сами.

Динамика конфликта (тысячу лет враждовали эльфы и гномы, но тут…)

Вот сейчас важная оговорка. Динамика конфликта вовсе не является динамикой сюжета. Соотносятся они примерно как движение морских волн и движение корабля по ним — то есть связь, конечно, есть, но вовсе не прямая.

Но что же нам нужно знать об этих волнах?

Во-первых, на старте конфликт всегда невидим. Обратите внимание на цифры — это, условно, «баллы землетрясения». Когда они меньше нуля — это значит, что в систему можно добавлять неустойчивости, но она все равно еще сколько-то времени сохранит стабильность.

Противоречие УЖЕ есть. Может быть, даже с момента объединения системы («молодожены и не подозревали, что имеют принципиально разные взгляды на рецептуру сырников»), или с каким-то текущим изменением системы. Но любой проблеме нужно время хотя бы для того, чтобы ее зафиксировали как таковую. А в случае конфликта — чтобы убедились, что проблема не случайна, что она имеет постоянный характер, а главное — что часть вовлеченных в проблему людей почему-то совершенно не разделяет естественный (то есть наш) взгляд на ситуацию.

А главное, даже если кто-то уже и наткнулся на несостыковку и даже понимает, что это не разовая ситуация — в дело вступают могучие силы — лень, инерция мышления, надежда на то, что проблему решит кто-то другой и страх того, что первый озвучивший проблему будет считаться ее виновником. Да и вообще, может быть, рассосется?

Так что первые главы конфликт может быть вообще не виден, или виден только читателю — и пусть читатель трясется, наблюдая, как ходят птички весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий. Кидать конфликт гущей и с первого же абзаца можно — но надо понимать, для чего, и тогда неудачность первых попыток его решения надо будет обосновывать (если вы не добиваетесь того, чтобы читатель чувствовал себя намного умнее персонажей).

И даже когда вроде бы все уже поняли, что надо что-то предпринимать, те участники ситуации, по которым противоречие бьет меньше (а то и дает несправедливый выигрыш), предпочитают делать вид, что все в порядке — а если есть механизмы принудить к тому же всех остальных, то и вообще отлично. И чем больше в контексте механизмов принуждения, чем больше фонового антагонизма — тем меньше шанс на то, что противоречие можно будет порешать на уровне «Марья Семеновна, нас с вами в одну аудиторию во вторник в 11–30 поставили, давайте сходим в бюро расписания вместе, разберемся? А то они меня слушать не хотят!»

В социологии медленное накопление нерешенных и нерешаемых конфликтов называется социальной напряженностью. И чем больше по населению конфликтов, отжатых в молчание, тем более душное и мрачное впечатление производит социум. Чем больше бенефициары этой системы стремятся сохранить статус-кво, тем больше они предпринимают мер по сбросу негатива, накапливающегося у остальных участников, куда-нибудь вниз. «Давайте ведьму сожжем?» Еще хорошие методы — изгонять козла отпущения (это не шутка, была такая традиция на самом деле), декриминализовывать семейное насилие и системно отказываться принимать к рассмотрению дела об изнасилованиях, издевательству над животными и школьному буллингу. Пока гнев благополучно сливается вниз, верхи могут спать спокойно.

На семейном и любом другом микросоциальном уровне это работает точно так же, плюс еще смещенные конфликты («когда у человека плохо дома, он дерганый и на всех орет на работе» и т. д.). На уровне внутриличностного конфликта как самому безответному достается имммунитету (привет, психосоматика), на уровне группы внезапно оказывается, что обязательно нужен аутсайдер, которого всяк может напинать, когда с души рвет. Думаю, большинство читающих эти строки не нуждаются постоянно в ком-нибудь живом, на котором можно было бы сорвать злость и отчаяние — но скорее всего, очень многие через так устроенные сообщества проходили.

Напряженность может висеть, клубиться и копиться долго, особенно если механизмы принуждения к молчанию хороши, а метод выделять аутсайдеров, на которых можно срывать зло — общепринят и привычен.

Но в какой-то момент (заранее никто, никогда не может предсказать — в какой) планка падает. Обычно это случается по принципу «соломинка сломала шею верблюда» — по какому-нибудь внешне пустячному поводу, который вдруг, внезапно, взламывает все устоявшиеся шаблоны, и те, кто терпел-терпел, терпел-терпел, вдруг массово чувствуют, что все равно терпеть дальше бессмысленно, так дальше нельзя, что мы, собственно, теряем, кроме своих цепей?… Или даже еще проще, у доведенного до ручки человека отщелкиваются рамки воспитания, он выскакивает из машины с топором и бежит обрубать зеркала тому, кто достал его бибиканьем в общей пробке. Ситуативная личная вина и мера реакции на нее оказываются несопоставимы — о чем могли бы свидетельствовать дворянские дети, попавшие под пугачевщину или французскую революцию. Могли бы, если бы остались живы.

Вот эта точка, после которой наличие конфликта отрицать нельзя — называется инцидент. Обычно представители бенефициаров (то есть те, кому статус-кво был на пользу) начинают винить того, кто неадекватно резко отреагировал. «Хорошо же все было, ну чего ты начинаешь?», и пытаться сводить весь конфликт к инциденту:

— Ваш ребенок отлупил Борю.

— А почему?

— Ну, мы посадили их за одну парту, а Боря, вы же знаете, любит всех трогать за лицо.

— Зачем же вы посадили за одну парту ребенка, который всех трогает за лицо, и другого ребенка?

— Ну, ваш мог бы и потерпеть! А вам нужно извиниться перед бориными родителями!

— Почему?

— Ну, я же вам сказала — ваш сын его отлупил!

Когда конфликтологи говорят «мы не уничтожаем, а регулируем конфликты», они блокируют именно стремление бенефициаров «статуса кво» замести инцидированный конфликт обратно под ковер. Латентный конфликт же не считается! Кто первый сорвался — тот и виноват! И чем больше выгод получает бенефициар конфликтной системы, тем на большие ухищрения он пойдет, чтобы система продолжала оставаться конфликтной. Точнее, с его точки зрения — правильной и хорошей.

Более того, убежденность бенефициаров системы в том, что действительно было все хорошо, может сохраняться, невзирая ни на что, поколениями. См. по тегам «в СССР всё было» и «хруст французской булки». Само собой, часть бенефициаров лично в нагнетании социального напряжения не участвует, и их взрыв неконструктивного негодования приводит, прежде всего, в недоумение (см. «Доктор Живаго»).

Все эти прекрасные вещи происходят даже не потому, что выгодополучатели социальных неравенств все как на подбор умные и циничные люди. Напротив! Несправедливость, которая бьет не по тебе, осознать не только неприятно, но и реально трудно. Так действует великолепный в своем изяществе и иронии психологический механизм, который называется фундаментальная ошибка атрибуции (лучше погуглить, здесь я объясню очень кратенько). В связи с тем, что свою боль больно, а чужую не больно, свои усилия чувствуешь, а чужие не чувствуешь — одни и те же результаты относительно себя и относительно других оцениваются неодинаково (см. табличку). У Васьки двойка — Васька дурак, у меня двойка — мне не повезло; у Васьки пятерка — Ваське повезло; у меня пятерка — я умничка.

Фундаментальная ошибка атрибуции есть у ВСЕХ людей, и подозреваю, что должна быть у любых мыслящих существ. (То есть, моделируя инопланетян или фэйери, вам придется либо помнить, что она у них есть, либо наделить их принципиально иной психологией — ну например, непроизвольной коллективной эмпатией). В процессе воспитания aka первичной социализации нас обучают (в норме) фоновым усилием воли корректировать ошибку атрибуции через «не делай другим то, чего не хочешь себе», «походи в моих тапках», «думай не только о себе» и т. д.

Но:

1. Далеко не все воспитаны хорошо;

2. Не у всех хватает воли на усилия по исправлению собственного мышления;

3. Иногда, когда совсем плохо и жизненный ресурс исчерпан, воспитание может слететь (на время) с кого угодно (см. концепцию психологического выгорания — это, в общем, оно).

В целом, проще считать, что у большинства действующих лиц любой истории ошибка атрибуции работает постоянно. К чему же приводит действие этой ошибки в конфликтных обстоятельствах? См. в столбец «плохие результаты». Я наступил вам на ногу, потому что автобус трясло. Вы наступили мне на ногу, потому что вы невоспитанный хам, понаехали тут. Каждый обмен нелюбезностями остается в восприятии каждого участника как «я справедливо осудил, может быть чуть-чуть резковато, а на меня неожиданно наорали матом». С каждой новой итерацией обмен нарастает, потому что каждый отдает соразмерно тому, что ощущает, а получает несоразмерно тому, в чем чувствует себя виновным. В результате открытый конфликт не нужно поджигать, он с успехом разгорится сам (а как втягиваются новые участники, мы обсуждали выше).

Вот тут для автора есть достаточно тонкое место. С одной стороны, нужно, чтобы герои не казались такими уж идиотами. С другой — в конфликте трудно вести себя умно, и мы все это знаем. Так что хотите, чтобы бахнуло как следует — надо подпустить тяжелого антагонистического контекста, не дать героям схватить самих себя за ошибку атрибуции, пусть им будет страшно, некогда и нос чесался. Пусть именно на эту проблему у героя будет заранее припасен и обоснован какой-нибудь особо дурацкий аттитюд. И тогда каким бы молодцом персонаж ни был — читатель поверит, что он не смог увернуться от досадной оплошности с далеко идущими последствиями.

Процесс обмена по нарастающей называется эскалацией, и он тем более круто задран на графике кверху, чем более вольны и соприродны (то есть невоспитанны) участники. Два ну прям идеально воспитанных человека в не слишком напряженной ситуации двойным усилием вполне способны оттормозиться и перейти к корректному обсуждению того, что ж их столкнуло лбами. Люди, не привыкшие себя умерять и соотноситься с каким-то там окружающими, с успехом разыгрывают великий текст Николая Васильевича Гоголя «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», ну и допустимы все промежуточные стадии.

По ходу эскалации на конфликт постепенно наслаивается нарастающий антагонизм (если бы не эти сволочи, все бы хорошо было) и, с тем самым, стремление снести этих сволочей с лица земли. На последних, штормовых, стадиях эскалации участник конфликта не возражает погибнуть сам, лишь бы погубить и врага, ну и ни о каком обсуждении общности системы речи давно не идет. Рассматриваем мы такого участника как шахида в метро или как героя Николая Гастелло — зависит от нашей близости к той или иной стороне конфликта.

Но, о счастье, если внимательно посмотреть на график, то становится видно, что большинство конфликтов до максимума не доходят. Как уже обсуждалось, у людей, в норме, есть параллельные дела, другие контексты, есть ресурсы, которые конфликтующие по-прежнему не собираются вваливать в победу вот здесь и сейчас (иногда, конечно, речь уже идет о жизни и смерти и тогда не до экономии, в 1945 году Германия призывала на службу вообще всех подряд). И чем сильнее и важнее другие дела у обеих сторон, тем ниже окажется точка перелома. Занятые люди — не скандальны.

С другой стороны, если некто ввязался в конфликт, ожидая, что его визави загружен, и бороться всерьез не сможет — то может быть неприятно поражен в случае, если вторая сторона сочтет нужным отодвинуть другие нужды в стороны. Победит в открытом противостоянии, как уже говорилось, тот, кто ввалит больше сил. Другой вопрос, что открытым противостоянием конфликт не исчерпывается (кроме случаев, когда противник полностью снесен с лица земли. Могикане не получают от правительства Соединенных Штатов никакой компенсации), а значит, придется иметь дело с побежденными и дальше.

Вот произошел перелом. Чьи-то ресурсы кончились. Открытый конфликт пошел на спад (этот период называется в учебниках деэскалацией конфликта), одна из сторон принудила вторую сторону к своему видению ситуации и для напоминания поставила большой памятник в Трептов-парке или украсила все римские дороги распятыми спартаковцами (тут все в меру этико-эстетических предпочтений победителя). Утихло. Делось ли куда-то стартовое противоречие?

Может быть — да, но вполне вероятно, что нет. Может быть, оно преобразовалось в еще более сложную проблему. Даже встречное движение после взрыва может не полностью выровнять отношения, боль и обиды друг друга не компенсируют, расстрелянные комсомолки не облегчают страданий изнасилованных немок. Вроде бы отменяешь крепостное право — а через три поколения все равно революция, вроде бы освобождаешь негров — а афроамериканцы все равно не чувствуют себя равноправными. Хорошо — не стало.

Но силы, как мы помним, истрачены. Входить в переговоры и объяснения желания особого нет. И противоречие ныряет обратно в латентную фазу, ныряет довольно глубоко, просто потому, что все помнят, какой это ад — открытый конфликт и готовы терпеть «лишь бы не было войны». Напряжение начинает копиться. Можно возвращаться в начальную точку графика.

Пошла следующая волна.

Как и куда автор поведет свое судно на этих волнах — вопрос его писательской задачи. Важно то, что если вы хотите взрыв — покажите, как милый положительный Петя Гринев тиранит Савельича, а на заднем фоне кого-то порют, а пешехода в буран никто не предложит взять к барину в коляску (еще чего???), и читатель не будет так уж уверен в том, что крестьянский бунт — сатанинская наведенка. Если вы хотите трагедию — покажите, как люди основываются на идее справедливости и наносят друг другу все более жестокие удары, не слушая жалкого писка милосердия. Это будет вполне соответствовать реальным раскладам, и читатель будет и жалеть героев, и злиться на них одновременно. Хотите безвыходности — опишите две-три волны, как каждая из них откатывается, оставляя все больше озлобления и бедности (ресурсы-то спалены). Хотите оптимизма — пусть героям хватит сообразиловки войти в контакт и изобрести преобразование (см. в определении — там заложена возможность коррекции системы), которое победит стартовое противоречие. Ну или на худой конец пусть придет бог из машины и совершит это преобразование сам (Пак по приказу Титании перезаколдует четверых несчастливых влюбленных в две счастливые пары). Как вы разместите свою историю в этом пейзаже — ваше дело.

Зарычать? Убежать? — мера рациональности персонажей в выборе стратегии поведения

Стратегии поведения в конфликте, они же сетка Томаса-Киллмена — это довольно популярная схема, ее, кажется, уже даже в школе преподают. В традиционной форме она выглядит следующим образом:

В теории абсолютно адекватный человек взвешивает цену отношений и цену вопроса (то есть свой уровень вовлеченности в систему и цену, которую придется заплатить за отказ от борьбы) и выбирает одну из пяти стратегий.

Неочевидная данность состоит в том, что в жизни так почти никогда не происходит. Стратегии неравноправны, а абсолютно адекватных текущей ситуации людей не то, что в жизни — в книгах-то найти сложно (мне вспоминается только Конрад из «Всех вечеринок завтрашнего дня»). И читатель может одновременно понимать, что в данной ситуации лучше было бы выбрать вон то, и соглашаться с тем, что герой выбирает что-то совсем другое, потому что не может он из своей ситуации выбрать самое выгодное! Если вы хорошо обосновали своего героя, то читатель будет видеть неоптимальность его действий и оплакивать их — но верить.

Как мы это делаем.

Во-первых, в остро стрессовой ситуации, когда герой по какой-то причине не имеет ни секунды на призадуматься, а адреналина вы ему и читателю нагнали до того, что вздохнуть нельзя — надежно действуют только две стратегии: Избегание и Конфронтация. Бей\\Беги. Нет, диким усилием воли продраться сквозь это можно, но не всегда и не всем. Ну то есть это примерно на одной руке провисеть 15 минут — в кино регулярно показывают, но поди-ка повтори. Все профессии стрессовой работы на это натаскивают специально, то есть если у вас герой — врач скорой помощи или опытный военный, то к нему это будет меньше относиться. А среднему человеку без спецподготовки…

Однажды студенты-юноши с сугубо технической специальности сказали мне, что на самом деле и существуют всего эти две стратегии, а остальное — гуманитарные выдумки. Я моргала секунд двадцать, потом сказала, что похоже, это так, поскольку для остальных трех стратегий необходимо задействовать кору полушарий, ну вот собственно где хранятся все гуманитарные выдумки, а Бей\\Беги это нормальные рептильные стратегии, они опосредуются гормонами, а не мышлением, и для них верхний мозг не нужен, инженерная надежность этих двух алгоритмов ну совершенно другая. Парни согласились, мы продолжили разговаривать, тут на задней парте кто-то заржал со словами «она вас только что обозвала безмозглыми, а вы и съели» и тут до меня дошло (((

Во время тяжкого стресса действительно полушарные реакции могут блокироваться. Адреналин, в том числе, дает команду резко сузить сосуды мозгового кровообращения. Нечем думать — вовсе не оборот речи. Человек — потом — долго мучается, вынужденный принять или свое непроизвольное дезертирство, или непроизвольную же агрессию. Может смириться, а может выйти на тропу войны с собственным подсознанием (и так начинаются многие истории о приключениях духа, см. историю Апостола Петра). Но это все будет потом, а в момент выбора вы можете сильно напугать, резко отвлечь или разозлить своего героя и тем добиться, чтобы он попер против собственных убеждений и интересов туда, куда вам надо по сюжету. Правда, если убеждения (аттитюды) сильно против, то он, скорее всего, очнется секунд через пять-шесть (или, как Петр, к утру), но люфт на оттащить сюжет куда вам надо — у вас есть.

Во-вторых, вообще предпочтение стратегии есть аттитюд. Нас с вами десять (а кого уже и одиннадцать) лет дрессировали в школе на подчинение, подчинение и еще раз подчинение вне всяких привходящих факторов, и нам всем постоянно приходится в текущей жизни отжимать себе этот аттитюд (не все этим занимаются, конечно, кто-то не разгибается до гробовой доски). Сибиряки — потомки людей, которые начиная с татаро-монгольского ига каждый раз предпочитали отселиться подальше за лес, чем спорить: немудрено, что избегание там несколько популярнее, чем в среднем по Европе. И так далее. Национальный характер и ход истории, типичная и личная история социализации — если у человека есть привычный способ себя вести в конфликте, и этот способ позволил дожить досюда — вероятно, человек попытается применить его снова, не глядя, подходит или нет. Пока вы продумывали персонажу треугольник ABC, вы неизбежно поняли, какие стратегии он использовать может, какие ему с детства запрещены, а что у него включается само собой к месту и не к месту.

В-третьих, если участников ситуации хоть чуточку настроить на конкуренцию, то конфронтация включается сама. Непроизвольно. Даже если она страшно невыгодна именно здесь и сейчас. Вы хотите, чтобы у вас герои перессорились? Пусть один нечаянно заподозрит, что второй и третий о чем-то без него шушукались. Достаточно. Сокрытие информации, дружат против меня, я должен защищаться, вторая сторона понятия не имеет, с чего товарищ смотрит букой и отползает в сторону — может он что нехорошее задумал? — понеслось. Чтобы такого не допустить, в ситуации нужен условный гэндальф, и даже он, особенно на фоне сильного напряжения и густого антагонистического фона, не всегда справляется. Конфронтация включается, в том числе, тогда, когда нет определенности по поводу сроков заключенных договоренностей, нет механизмов наказания за нарушения лояльности, непрозрачны правила — короче, как только люди не уверены в том, хорошо ли с ними намерены обойтись, как идея урвать кусок лично себе и к черту этот колхоз — начинает казаться все более привлекательной.

В-четвертых, компромисс — это вообще не стратегия как таковая, а разминочно-проверочный перекресток на пути к сотрудничеству. Перейти прямо к сотрудничеству, то есть к честному обсуждению как мы дошли до жизни такой и что в моих действиях так вас напрягает и наоборот — ниоткуда, кроме как из компромисса, невозможно. Не бывает.

Дело в том, что компромисс, он же обмен уступками — вообще не решение ситуации, а процесс демонстрации друг другу, что вы — вменяемые люди, умеете этику, держите слово и достойны дальнейшего взаимодействия. В ситуации, особенно, затяжного конфликта, когда запекшейся кровью земля пропитана на локоть — никакого бравурного примирения технически быть не может. Но вежливые дипломатические шаги к холодному невосторженному взаимодействию, обмен и даже точечно безвозмездный возврат заложников, договоренности о лечении раненых, непротивление точечным примирениям (полукровка? Что же, хорошо, назначим на заметную должность согласно умениям и способностям — и парой поколений спустя брак Грегора Форбарра и Лаисы Тоскане никому не кажется издевательством). Медленно. Очень долго. Соскальзывая и съезжая в новое недоверие. Но, к сожалению, других путей наука не знает.

Зачем, собственно, такими силами нужно ползти в это сотрудничество? Дело в том, что реальное преобразование, коррекция предмета конфликта, то есть работа с глубинным противоречием, которое и ведет всю систему вразнос, возможно только тогда, когда это противоречие выявлено — осознано и названо. А выяснить разницу представлений, не сев и не выложив вообще все карты на стол, никак нельзя.

Разумеется, не все ситуации для сотрудничества годятся! Нельзя уговорить двухнедельного младенца полежать и потерпеть, пока мама отвезет старшего брата на скорой помощи лечить аппендицит. Младенцу можно только подчиняться, все остальные варианты запрещены уголовно. Младенца придется везти с собой, ничего не поделаешь. Нельзя ни о чем договариваться с вооруженным человеком в делириуме — его надо насильственно вязать и не менее насильственно лечить, иначе он решит разницу представлений о ситуации выводом присутствующих из списка живых. Естественно, есть ситуации менее жесткие, но главное то, что хотеть сотрудничества должны обе стороны (если его хочет только одна сторона, ничего не выйдет), обе стороны должны быть готовы идти навстречу и обе стороны должны строго следить за выполнением обязательств.

И это значит, что хеппи-энда, если вам его не нужно, может и не быть. Герои могут потестировать ситуацию на компромиссе, понять, что сотрудничества не выйдет — и выбирать реализуемое из оставшегося. Так оно и в жизни — вовсе не все конфликты заканчиваются примирением. Но если вы хотите оптимистический финал — то заставляйте героев внимательно смотреть друг на друга (сделайте так, чтоб им было не отвертеться), получать друг от друга неожиданно жесты милосердия и честности и только после изрядных сомнений они будут открываться больше. Мгновенное «ребята, давайте жить дружно» не работает. Даже из жестко верхней позиции — все равно не держится долго (сколько раз несчастный Леопольд строил мышей? А все не впрок, пугались, обещали больше не, и в следующей серии все повторялось)

В целом, вы можете довольно долго гонять героев из угла в угол схемы Томаса-Киллмена, не позволяя им, даже при взаимном желании, одновременно доползти до сотрудничества — и делать это вполне правдоподобно (если хорошо подготовить их треугольники), так что читатель будет сочувствовать героям. Ну а потом автор вполне может сам решить по своей художественной задаче — нужно ли мирное разрешение конфликта, или чтобы герой погибал, но не сдавался, или чтобы сдался, но все равно погибал — или чтобы ушел из системы в ночь под песни Виктора Цоя. И это будут, конечно, разные истории.

Но обязательно ли конфликт заканчивается хеппи-эндом, если его участники сели за стол переговоров? Должен ли автор сворачивать лавочку, раз уж антагонист разговаривает с протагонистом?

Ха-ха. Нет. Необязательно. У вас еще остается возможность все им испортить и выпереть их обратно бегать из угла в угол схемы Томаса-Киллмена, качаясь на волнах неразрешенного противоречия. Эта возможность — провал переговоров.

Позиции и интересы

«Обычная» конфликтология обсуждает возможности провала переговоров с целью такую возможность исключить. Автору, для разжигания сюжета и нагнетания драмы, эти возможности полезно уметь использовать. Пусть благородный герой и его не менее благородный противник сойдутся лицом к лицу, поговорят, ничего не добьются, и уйдут на следующую серию — профит! Но надо следить за тем, чтобы читатель не счел вашего героя и тем более его противника тупыми. То есть, провал переговоров надо обосновать аккуратненько.

Для этого полезна концепция позиций, интересов и потребностей.

Суть в том, что эта концепция позволяет рассматривать отдельно, чего мы от ситуации хотим, и как мы свои желания озвучиваем.

Давайте начнем «из глубины». Потребности в конфликтологическом смысле — это примерно то же самое, что мы обсудили выше, как ценности. То, что человеку (группе людей) нужно для нормальной удовлетворительной и даже хорошей жизни. Воздух. Вода. Финансовая и правовая независимость. Пища. Доступ к уединенному туалету. Социально и психологически приемлемая одежда (см. пирамиду Маслоу, там практически все есть).

Разумеется, потребности второй стороны конфликта первую обычно мало интересуют, и наоборот. Но когда мы начинаем осторожно разговаривать с этими монстрами, и эти монстры вдруг спрашивают: «так чего вы хотите, на самом-то деле?» — неподготовленную сторону конфликта это может сразу повергнуть в панику.

— Чтоб вы все сдохли? Честно, но они не согласятся.

— Мира во всем мире? Вряд ли они это могут устроить.

— Конфетку? Как-то мало.

— Сто рублей? Прагматично и реалистично, но решит ли это наши проблемы?

«Отстаньте со своими дебильными вопросами!!!»

Вот и погорели наши переговоры, ха-ха. Гори, конфликт, рули, сюжет.

Разумеется, в норме это происходит сложнее, особенно если вашим героям психологически больше пяти лет. Да и вопроса «в глубину» — «чего вы НА САМОМ деле хотите?» может никто не озвучить. Чаще звучит, так или иначе, «чего вы хотите в этой ситуации?»

Чего мы хотим, надеемся получить, именно от сложившейся ситуации — это уже не разговор о потребностях стороны. Это разговор об интересах.

Интересы — это все бонусы, плюсы, ресурсы, которые сторона конфликта может рассчитывать получить при удачном для себя исходе конфликта. «Половина стоимости завещанной квартиры», «довоенные границы», «яблоко целиком», «закрыться в этой комнате изнутри».

Тот, кто проговаривает интересы, всегда может (если задаст сам себе вопрос) понять, зачем ему конкретный интерес. Половина квартиры — чтобы чувствовать справедливость решения и свою связь с бабушкой; довоенные границы — чтобы восстановить национальную идентичность и получить города, шахты и прочие ресурсы. Яблоко целиком — чтобы твердо увериться в маминой любви. Но кто будет обсуждать эти тонкости в недружественных переговорах?

Поэтому интересы озвучиваются СУЩЕСТВЕННО чаще, чем реальные потребности. А тот факт, что, возможно, существуют другие способы удовлетворить те же потребности — до него еще надо додуматься.

Поэтому вам будет довольно легко, подготовив заранее контекст и аттитюды переговорщиков, накрыть потребность в самоуважении интересом сидеть на пиру поближе к царю, потребность в безопасности — интересом активировать минные поля вокруг базы, а потребность в общении — интересом выкупить библиотекаря у работорговцев за подъемные деньги. И, заблокировав возможность удовлетворения именно этого интереса — получить от персонажа где-нибудь взрыв из-за продолжительно нереализованной потребности (которую можно было, наверняка, удовлетворить иначе, но персонажу никто не подсказал, КАК)

Интересы бывают трех типов, и полезно про них все, описывая переговоры ваших персонажей, помнить.

— Принципиальные интересы

— Это то, за чем ваши персонажи на переговоры пришли. То есть то, за чем ОНИ СЧИТАЮТ, они пришли. Персонаж может выйти с переговоров, в восторге сжимая что-то, что удовлетворяет его потребности лучше, шире и больше, чем принципиальный интерес на точке входа — но такой хеппи-энд персонажем заранее не может даже подозреваться. Мог ли Урфин Джюс, строя первую деревянную армию, предполагать, как осчастливит его коллективная партизанщина против великой колдуньи Арахны? Принципиально-то он шел завоевывать Волшебную страну.

— Процедурные интересы

Под процедурой в данном контексте понимается не то, а как. «Ты говоришь это, но ты говоришь это без уважения». Процедурные интересы очень редко проговариваются прямым текстом, обычно их вкладывают в интонации, намеки и прочее «должны же понимать», но горе тому переговорщику, который откажется их принимать к рассмотрению. Множество уже сложившихся взаимовыгодных договоренностей полетели ко всем чертям потому, что один из участников не вовремя проявил высокомерие или патернализм, или второму участнику ПОКАЗАЛОСЬ, что высокомерие или патернализм были проявлены.

— Побочные интересы

Это тот самый «контекст» из треугольника АВС и те самые другие дела, которые не позволяют вложиться в конфликт полностью. Побочные — не значит, что это неважные интересы, это значит, что никто из переговорщиков не считает их «относящимися к делу». Фокус в том, что перекрытие удовлетворенности переговорами на отлично происходит и с помощью использования побочных интересов. Самый популярный пример — это обсуждение соцпакета при трудоустройстве. Казалось бы, вот ваш труд, вот размеры оплаты, при чем тут внутренний детский садик, летний лагерь и профбольница? Однако, переговорщик, знающий побочные интересы своего собеседника и готовый расплачиваться за уступку здесь подарком там — может добиться многого. Разведыванием побочных интересов и их использованием играются множество интересных и поучительных коллизий, и да, преобразующая коррекция конфликта часто производится за счет перекомпоновки системы.

Но даже интересы — не то, что обсуждается на переговорах чаще всего. Обычно в переговорах озвучиваются и циркулируют позиции.

Позиция — это сформулированное требование стороны конфликта по конкретному вопросу. То есть, ответ на вопрос «Каковы ваши требования?»

От интереса она отличается, прежде всего, тем, что обычно в позициях делается упор на материальные компоненты интереса. Кроме того, позиции формулируются с учетом технических возможностей удовлетворения интереса, насколько озвучивающий их понимает. И вот именно корректировка на технические возможности, да еще с ограничением знаний о ситуации — приводит из желаемого «восстановите нам материалы со сгоревшего жесткого диска» в проговариваемое «оплатите нам ущерб в размере стоимости всех заказов, хранившихся на диске и еще моральный ущерб!»

Если вы вовремя помешаете своему персонажу заговорить с противником о его реальных интересах и сформулируете ему позицию пожестче, завалить переговоры будет проще простого. При этом читатель может быть вами давным-давно извещен, что интересы героя и протагониста сходятся абсолютно комплементарно, как две полуспирали ДНК — но говоря только о позициях, они могут этого не узнать еще пару томов эпопеи. И читатель этому ПОВЕРИТ, потому что в жизни так случается регулярно.

И у нас капитан Земинисан уйдет в следующий рейс, ломая голову, куда бы пристроить надоевшую ему в каюте гигантскую говорящую змею, а бистмастер Лабинизон продолжит обыскивать землю и подземелья в поисках любимой змеи, о которой все оракулы хором говорят, что она жива, в благополучии, только скучает очень — просто потому, что капитан Земинисан не верит магам, и вместо того, чтобы спросить, что делать со змеей этой, придет покупать у бистмастера привлекалку мелкой рыбы, а то змею эту не прокормишь же. Бистмастер же в печали и нервяке, и ему в голову не приходит спросить, зачем купцу столько мелкой рыбешки и восемь полноценных страниц они будут торговаться о стоимости рыбонасоса, который НА САМОМ ДЕЛЕ ни одному из них не нужен, а читатель весь изведется от волнения за невезучую змею.

В точности так же, как с фундаментальной ошибкой атрибуции, соскальзывание от потребностей на интересы и — дальше — на позиции происходит само по себе, вам не нужно его особенно сильно объяснять. Сползание в менее конструктивное русло в переговорах происходит само собой, напротив, способность удержаться и не съехать сначала на исключительно позиции, а дальше и вообще на угрозы — демонстрация повышенной умелости и мудрости персонажа. Кстати, вовсе необязательно интеллекта или знаний — аккуратным переговорщиком отлично может быть старая неграмотная тавернщица, а великий маг — не уметь ничего, кроме как давить и угрожать (что будет очень смешно смотреться в отношениях с любимым внуком). Если же вы чувствуете, что ваши персонажи получились слишком уж неспособными к разговорам начистоту, а как-то заставить их переговорить надо — воспользуйтесь третьим персонажем: кем-нибудь скромным, умеющим задавать точные неагрессивные вопросы и разряжать обстановку шуткой или демонстрацией своей неопасности.

Бонус: жульнические приемы

Во время живых занятий по конфликтологии с уже действующими сторителлерами ненароком выяснилось, что приемы и модели, описанные в этом пособии, позволяют строить коллизию текста — при желании — прямо на коленке.

Например, одно из заданий было таким. Предположим, каждый столбец — это кучка карточек, один участник семинара берет по случайной карточке из каждой кучки.

Игрок, набравший шесть карточек на руки, должен был примерно рассказать, что за рассказ получился. Неожиданно оказывалось, что скелет сюжета — готов, остается добавить декораций, диалогов и собственно организовать композицию текста. Часть участников семинара, с задумчивым видом, говорили, что этот рассказ таки придется написать, потому что ну вот же, вот.

Также неожиданно рабочим методом оказалось, задав пару-тройку героев («красотка, боец, хитрица» или «изгой, пророчица, коллекционер»), кинуть дайс — на то, какие ценности у каждого из них сейчас в нехватке (то есть кто за чем в сюжет пришел), какие контексты у каждого (то есть кто какие стратегии притащил) и каков предмет конфликта между каждым из них и другим — и тоже начинали сами собой всплывать очевидные коллизии, больные места, предсказуемые диалоги и ловушки… И т. д.

Очень хорошо зашло взять запутанный затяжной конфликт с латентными слоями из реальности, откуда-нибудь из газет, и попросту опрокинуть его на фантастический сеттинг (национальные вопросы заменим стилями магии, гендерные напряженности — расовыми или кастовыми, урбано-сельские конфликты на надземно-подземные, инцидент заменим на приличествующий местным нравам, а федеральные документы и местные нормативные акты — на локальные стихийные детерминанты) — вуаля, готовый синопсис фэнтези-романа. Кстати, некоторые из романов, краткое описание которых по домашнему заданию озвучивали слушатели курса, я бы сама с интересом почитала.

Как уже было указано в названии главы, лично я рассматриваю такие методы как форму авторского жульничества, примерно наравне с литературными конкурсами. Но, если у кого-то произошел временный творческий затык, то конфликт-лего ничуть не хуже конкурсов и заметно выигрывает по сравнению, например, с запоем или ЛСД (которые я горячо не рекомендую, несмотря на их традиционность).

Хочется еще раз подчеркнуть, что все вышеизложенное — исключительно инструменты, и никак не могут влиять на вашу художественную задачу. Но, если вы свою задачу определили — лишние пара-тройка приемов и способов уверить читателя в своей художественной правде никому не мешала. Я могла бы здесь еще порассказывать про дилеммы и ранги, про конфликтогены, про методы древа и луковицы, про Москву и про бомбежку, про большой линкор «Марат», но уже не настолько уверена, что эти вещи применимы именно в сторителлинге.

Впрочем, если вам стало интересно, все это успешно гуглится, а как инверсировать приемы урегулирования конфликта в его разжигание — вы уже, скорее всего, понимаете.

Ася Михеева

10.12.2018

Книг именно о конфликтологии довольно много, прикладных, теоретических и т. д. Самую серьезную и толковую я обозначила в самом начале. Но именно с точки зрения компоновки и эмоционального усиления новых историй вам могут пригодиться:

1. Галтунг Йохан (о культурном насилии) — к сожалению, в изданных по-русски книгах не вижу, сама читала статьи и перепечатки. В основном, это о том, как нагоняется социальная напряженность и как она может прорываться в совершенно неожиданных направлениях.

2. Келлет, Питер: Конфликтный диалог: работа с пластами значений для продуктивных взаимоотношений (нарративная конфликтология — преобразование и осознание конфликта через проговаривание и рассказывание, собственно всякий сторителлинг, мифология и много чего еще)

3. Мастенбрук У. Переговоры (там описаны разнообразные ловушки в переговорах и как от них увертываться — вы можете расставлять эти ловушки своим персонажам)

Content

Ася Михеева
АВТОР, ЖГИ!
Азы конфликтологии для сторителлеров

Введение

База конфликта и можно ли вообще без него обойтись

Структура (расставим фигуры, вкопаем мины)

Уровни сложности (оно же типы предметов конфликта)

Факты

Методы

Цели

Ценности

Сторона конфликта

Участник конфликта он же персонаж, и что мы о нем знаем

Динамика конфликта (тысячу лет враждовали эльфы и гномы, но тут…)

Зарычать? Убежать? — мера рациональности персонажей в выборе стратегии поведения

Позиции и интересы

Бонус: жульнические приемы