Френсис Бернет

Маленький лорд Фонтлерой

Повесть

Издание

РИО «Красный пролетарий»

Творческое объединение «М'АРС»

Книга печатается по изданию 1891 года.

Рисунки Реджинальда БЕРЧА

© РИО «Красный пролетарий»

© Творческое объединение «М’АРС»

* * *

I

Кедрик сам ничего не знал о своем прошлом. От матери он слышал, что его папа был англичанин, но умер, когда Кедрик был еще таким маленьким мальчиком, что не мог многого помнить об отце, разве что он был большого роста, голубоглаз и с длинными усами и что чрезвычайно приятно было кататься по комнате, сидя у него на плече. Со времени смерти отца Кедрик понял, что лучше всего было не говорить о нем с матерью. Во время его болезни Кедрика перевели в другой дом, а когда он вернулся, все было уже кончено, и мать его. которая также была нездорова, только что начинала сидеть в кресле у окна. Она была бледна и худа; все ямочки исчезли с ее красивого лица, а глаза смотрели широко и печально. Одета она была в черное.

— Милочка, — сказал Кедрик (так звал ее всегда его отец, от него научился и мальчик), — Милочка, папе лучше?

Почувствовав, что ее руки задрожали, он обернулся к ней своей кудрявой головкой, стараясь заглянуть ей прямо в лицо. Там было что-то, заставившее его почувствовать, что он сам сейчас заплачет.

— Милочка, он здоров?

И в ту же минуту его маленькое любящее сердечко подсказало ему обвить ручонками шею своей мамы, расцеловать ее и крепко прижаться щечкой к ее лицу. Он так и сделал, и мама, опустив голову на плечо сына, горько заплакала, так крепко сжимая его в своих объятиях, как будто совсем не хотела отпустить его от себя.

— Да, ему хорошо, — сказала она сквозь слезы, — ему совсем, совсем хорошо, зато мы — мы остались только вдвоём. Больше у нас нет никого.

Тогда он, как ни был мал, понял, что этот большой, красивый, молодой папа никогда не вернется, что он умер, как, он слышал, умирали другие люди, хотя и не в состоянии был объяснить себе, отчего могло произойти все это горе. Мать его всегда начинала плакать, когда он заговаривал об отце; поэтому он решил в своем детском уме пореже говорить о нем с матерью, и также сообразил, что лучше не давать ей сидеть, молча и неподвижно смотреть в огонь или в окно. И мать и сын имели весьма ограниченный круг знакомых и жили, как говорится, уединенною жизнью, хотя Кедрик и не знал этого, пока не подрос и не услыхал, почему никто не посещал их. Тогда ему сказали, что мать его была сирота и совсем одинока, когда его отец женился на ней. Она была очень хороша собою и жила компаньонкой у богатой старой дамы, дурно с ней обходившейся: здесь-то капитан Кедрик Эрроль, посетивший старуху, увидал девушку, когда та поднималась по лестнице с заплаканными глазами. Она показалась капитану такою милою, невинно страждущею, что он не мог забыть ее. Молодые люди познакомились ближе и полюбили друг друга и, наконец, обвенчались, хотя этот брак навлек на них неудовольствие некоторых особ. Больше же всех разгневан был отец капитана, живший в Англии. Это был старый, очень богатый и знатный вельможа, с весьма дурным нравом и сильнейшим отвращением к Америке и американцам. Он имел двух сыновей, старших Кедрика, и, по закону, старшему из трех сыновей должны были перейти в наследство как семейный титул, так и роскошные дома и богатые поместья. Если бы умер старший, наследство досталось бы следующему сыну. Таким образом, для капитана Кедрика, хотя принадлежавшего к такой важной семье, было мало вероятностей стать когда-либо богатым человеком.

Но вышло так, что природа одарила младшего сына не в пример его старших братьев. Он был красив лицом, силен и строен телом; улыбка его была приветлива, речь мягкая, веселая; он отличался благородством и храбростью, имел предоброе сердце и способность заставлять всех любить себя. Совсем противоположными качествами отличались его старшие братья: ни один из них не вышел ни наружностью, ни умом, ни нравом. Их недолюбливали еще мальчиками. Когда они учились в школе, то об ученьи совсем не заботились, тратили только время и деньги и приобрели мало истинных друзей. Старый граф, их отец, испытывал, благодаря им, много горя и унижения; наследник его был бесчестным для его благородного имени и в будущем не обещал ничего хорошего, оставаясь себялюбивым, расточительным, пустым человеком, без всяких хороших или благородных наклонностей. Горько было сознавать старому графу, что только третий сын его, которому должно достаться лишь очень небольшое состояние, обладал всеми привлекательными чертами, силою и красотой. По временам он ненавидел красивого молодого человека за то, что тот, по-видимому, имел как раз все достоинства, соответствующие высокому общественному и имущественному положению будущего графа Доринкура. Несмотря на то, в глубине своего гордого, упрямого старческого сердца, он не мог не питать забот о своем младшем сыне. В один из припадков своей блажи он послал его путешествовать в Америку; он думал удалить его на время, чтобы не раздражаться постоянным невыгодным сравнением с ним его братьев, сильно заботивших в это время отца своими дикими выходками.

Но через полгода он стал чувствовать свое одиночество и, втайне желая увидеть опять сына, написал ему письмо с приказанием вернуться домой. Письмо его разошлось дорогой с письмом капитана, только что посланным им отцу с извещением о своей любви к красивой американской девушке, на которой он намерен был жениться. Получив это письмо, граф пришел в совершенную ярость. Как ни крут был его нрав, но он никогда не выходил из себя до такой степени, как прочтя послание капитана. Лакей, находившийся при графе в эту минуту, думал, что с ним сделается удар — так он был взбешён. В течение часа старик бушевал, как разъяренный зверь, затем сел и написал сыну приказание никогда не приближаться к его дому, никогда больше не писать ни отцу, ни братьям. Он говорил, что пусть сын живет, как ему угодно, и умирает, где хочет, что он отлучает его навсегда от своей семьи, и чтобы тот никогда не ждал от отца какой бы то ни было помощи.

Капитан был сильно опечален этим письмом. Он очень любил Англию, был горячо привязан к дому, в котором родился; он любил даже своего сварливого старика-отца, разделял его скорби и разочарования, но он знал, что ему нечего рассчитывать на то, что отец когда-нибудь смягчится. Сначала он почти недоумевал, что ему делать, он не был воспитан для трудовой жизни, не имел никакой опытности в делах, зато обладал мужественным и решительным характером. Он продал свое место в английской армии и, найдя себе после некоторых хлопот место в Нью-Йорке, женился. Переход от той жизни, к которой он привык в Англии, был очень значительный, но он был молод и счастлив и надеялся настойчивым трудом со временем значительно улучшить свое положение. Он купил себе небольшой домик на одной из отдаленных улиц города. В этом доме у него родился мальчик, и тихая семейная жизнь стала так улыбаться ему, что он ни на минуту не раскаивался в своей женитьбе на хорошенькой компаньонке богатой старой дамы. Он не ошибся в выборе своей подруги жизни, оказавшейся на самом деле чрезвычайно милым, кротким и любящим существом. Рождение сына еще более возвысило их счастье. Мальчик был очень похож на отца и мать. Несмотря на скромную обстановку, среди которой ему пришлось расти, казалось, не было ребенка счастливее маленького Кедрика. Во-первых, он был всегда здоров и потому никогда не обременял; во- вторых, отличался таким мягким нравом и так прекрасно вел себя, что каждый только радовался на него; в-третьих, он был очень красив собою. Не в пример большинству детей он появился на свет с густыми, мягкими, золотистыми кудрями, уже спускавшимися широкими кольцами, когда ребенку было каких-нибудь полгода; особенную симпатичность его и без того хорошенькому личику придавало умное выражение его больших карих глаз, оттененных длинными, пушистыми ресницами. Такая привлекательная внешность и всегда кроткий нрав очень скоро располагали к нему всякого, кто заговаривал с ним, когда он катался по улице в своей маленькой колясочке, и, бросив на незнакомца ласковый и вместе серьёзный взгляд, всегда за тем приветливо ему улыбался. Благодаря этому не было по соседству человека, который бы не находил удовольствия видеть его и говорить с ним. Даже лавочник, торговавший на углу улицы, где стоял дом мальчика, и считавшийся самым суровым человеком на свете, и тот не составлял исключения в этом случае.

Когда он подрос настолько, что мог, одетый в белую шотландскую юбочку и широкую белую шляпу, запрокинутую назад на его золотисто-желтые кудри, выходить с няней, таща за собою маленькую тележку, его красивый, свежий и здоровый вид невольно останавливал на себе внимание каждого встречного. Возвратившись с прогулки, няня его часто рассказывала матери, как совершенно незнакомые дамы останавливали свои экипажи, желая посмотреть на мальчика и поговорить с ним, и как они были довольны, когда он с ними разговаривал по-своему, по-детски, как будто давно знал их. Всего привлекательнее было в нем уменье быстро приобретать себе друзей. Вероятно, это происходило от его доверчивой натуры и доброты сердца, сочувствовавшего всякому и хотевшего, чтобы всем было так же приятно и легко на душе, как и ему самому. От этого ему удавалось быстро понимать чувства окружавших его. Может быть, такое завидное качество развилось в нем от того, что он так много находился в обществе отца и матери, относившихся друг к другу всегда с любовью и предупредительной вежливостью. Дома он никогда не слыхал недоброго или неласкового слова; он был всегда любим, видел только привет и нежную ласку, так что детская душа его была полна доброты и невинного, теплого чувства. Он всегда слышал, как его мать называли ласковыми, нежными именами, и он сам привык так же обращаться к ней, а будучи изо дня в день свидетелем предупредительного отношения к ней отца, ему легко было научиться и самому заботиться о ней.

Таким образом, когда он узнал, что его отец более не вернется, и увидал горесть матери, его доброе сердечко постепенно прониклось мыслью, что ему следует делать все для него возможное, чтобы утешить ее. Как ни мал он был, эта мысль не покидала его никогда — сидел ли он у нее на коленях и целовал ее, прижавшись к ней своей кудрявой головкой, показывал ли ей свои игрушки и книжки с картинками, или просто помещался рядом с нею, когда она лежала на диване. В его возрасте он еще не мог придумать ничего другого, но делал, что было в его силах, и тем утешал ее более, нежели мог себе представить.

— О Мэри, — услышал он раз слова матери своей старой служанке, — я уверена, что он по-своему всячески старается помочь мне. Иногда он смотрит на меня таким нежным, испытующим взглядом, как будто разделяет мое горе, и потом приходит ласкаться ко мне или старается что-нибудь показать мне. Он этим так напоминает порою взрослого человека, что я в самом деле начинаю думать, что ему все известно.

Когда он стал постарше, у него начали проявляться такие симпатичные черты детского простодушия и понятливости, что служили прямою забавою не только матери, но и всякого. Мать же была так довольна его обществом, что почти не искала другого. Они обыкновенно вместе гуляли, вместе разговаривали и играли. Научившись читать еще очень маленьким, он имел обыкновение лежать по вечерам на ковре перед камином и читать вслух — иногда какие-нибудь мелкие рассказы, а то и толстые книги, которые читают взрослые, и случалось даже — газеты; при этом служанка Мэри, сидя в кухне, часто слышала веселый смех м-сс Эрроль, вызванный забавными рассуждениями ребенка.

— Право, — рассказывала Мэри лавочнику, — нельзя удержаться от смеха, когда он начнет толковать по-своему! Приходит он как-то ко мне в кухню — вот когда выбрали нового президента, — стал перед плитой, а на самого любо посмотреть, засунул ручки в карманы и с важным видом, как у судьи, говорит мне: — Мэри, — говорит, — я очень интересуюсь выборами, — говорит. Я республиканец, и Милочка тоже. Ты республиканка, Мэри? — Жаль мне, а должна вам сказать, — говорю я: — я самая настоящая демократка! — А он смотрит на меня такими глазами, точно хочет насквозь видеть, и говорит: — Мэри, — говорит, — плохо придется всему государству. — И с тех пор дня не было, чтобы он не заговаривал со мной о политике.

Мэри его очень любила и гордилась им. Она находилась при его матери с самого его рождения и, после смерти его отца, осталась у нее единственной прислугой, и кухаркой и нянькой в то же время. Она гордилась красотой и стройностью его фигуры и его прекрасным нравом и в особенности любовалась светлыми курчавыми волосами, обрамлявшими его лоб и спускавшимися прелестными кудрями на его плечи. Она от души работала с утра и до вечера, стараясь помочь матери в шитье и починке его белья и платья.

— Настоящий аристократ, право, — говаривала она. — Посмотрела бы я, кто бы сравнялся с ним из тех ребят, что катаются по Пятой Аллее[1]. И всяк, и стар и млад, смотрят на него, когда он ходит в своей бархатной куртке, сшитой из старого материнского платья, поднявши головенку с развевающимися золотыми кудрями. Ни дать, ни взять — молодой лорд.

Кедрик не знал, что похож был на молодого лорда; он не знал даже, что такое лорд. Его лучшим другом был содержатель ближайшей овощной лавочки — человек крутой, который с ним, однако, всегда обходился мягко. Его звали мистер Хоббс, и Кедрик очень уважал и любил его. Он считал его очень богатой и влиятельной персоной; ведь столько у него было разных вещей в лавке — и сливы, и фиги, и апельсины, и бисквиты, да, кроме того, этот богач имел лошадь и телегу. Кедрик любил и поставщика молока, и булочника, и торговку яблоками, но больше всех — м-ра Хоббса; он был с ним на такой короткой ноге, что каждый день приходил к нему и часто подолгу сидел у него в лавке, рассуждая о разных текущих вопросах. Нужно было дивиться, о чем только они не толковали — о четвертом июля[2], например. Когда они начинали говорить об этом дне, то разговору их, кажется, и конца не было. М-р Хоббс был очень дурного мнения насчет «британцев» и пересказывал всю историю войны за освобождение, сообщая самые удивительные и патриотические рассказы о коварстве врага и геройской храбрости защитников отечества, и даже великодушно повторял выдержки из декларации о независимости.

Кедрик приходил в такой восторг, что у него разгорались глаза, краснели щеки, и кудри его от волнения сбивались в какую-то золотистую кучу. Вернувшись домой, он не знал, как ему поскорее окончить обед, чтобы успеть рассказать матери слышанное им от своего старого друга. Вероятно, м-р Хоббс и посеял в нем первый интерес к политике. Этот патриот-лавочник был большой любитель читать газеты; благодаря этому обстоятельству, Кедрик слышал от него многое о происходившем в Вашингтоне[3]; и м-р Хоббс обыкновенно сообщал ему, что президент делал хорошего или дурного. Однажды, во время выборов, интерес наших политиков к государственным делам своего отечества дошел до высших пределов, и, чего доброго, не будь м-ра Хоббса и Кедрика, кто знает, какая участь постигла бы республику. М-р Хоббс взял его с собою и показал ему факельное шествие. Великое множество людей, несших факелы, оставило в нем воспоминание о каком-то крупном мужчине, который стоял у фонарного столба и держал на плечах хорошенького маленького мальчика, кричавшего ура и махавшего своей шляпой.

Вскоре после этих выборов, когда Кедрику пошел восьмой год, случилось событие, произведшее резкую перемену в его жизни. Замечательно было то, что в день этого события он толковал с м-ром Хоббсом об Англии и королеве, и м-р Хоббс сказал несколько весьма жестоких слов насчет английской аристократии, особенно негодуя на тамошних графов и маркизов. Горячее это было утро; Кедрик, поиграв с несколькими друзьями в солдаты, отправился в лавку отдохнуть и застал м-ра Хоббса, сидевшего с весьма раздражённым, даже свирепым, видом над лондонской иллюстрированной газетой, картинка которой изображала какую-то придворную церемонию.

— А, — сказал он, — вот как они поживают.

Кедрик взобрался по обыкновению на высокий стул, сдвинул на затылок свою шляпу и засунул руки в карманы, как бы готовясь сочувственно внимать словоизвержениям м-ра Хоббса.

— Вы много маркизов знавали, мистер Хоббс? — осведомился Кедрик, — или графов?

— Нет, — ответил м-р Хоббс с негодованием;— вряд ли.

И, довольный своим выражением, он гордо осмотрелся кругом и потер себе лоб.

— Может быть, они не были бы графами, если бы знали что-нибудь лучшее, — сказал Кедрик, чувствуя некоторое сострадание к их несчастному положению.

— Ну, навряд ли! — сказал м-р Хоббс. — Они, напротив, гордятся этим!

Как раз в средине их разговора явилась служанка, Мэри. Кедрик подумал, что, может быть, она пришла купить сахару, но он ошибся. Мэри была бледна и как будто чем-то взволнована.

— Пойдемте домой, голубчик, — сказала она, — барыня вас спрашивает.

Кедрик спрыгнул со стула.

— Она хочет со мной куда-нибудь идти, Мэри? — спросил он. — До свидания, мистер Хоббс. Мы еще увидимся.

Он не понимал, почему Мэри смотрела на него таким удивленным взглядом и как-то странно покачивала головою.

— Что с тобой, Мэри? — спросил он. — Или это от жаркой погоды?

— Нет, — отвечала Мэри;— но у нас случилось что-то странное.

— У Милочки от солнца голова разболелась? — осведомился он с беспокойством.

Но дело было не в том. Когда они подошли к дому, перед ним стояла карета, и кто-то разговаривал с мамой в гостиной. Мэри поспешно повела его наверх, где одела его в лучший летний костюм, из фланели сливочного цвета с красным шарфом, и причесала его кудрявые локоны.

Все это время Мэри что-то бормотала про себя насчет дворянства вообще и лордов в особенности, но Кедрик, как ни велико было его недоумение, не стал много расспрашивать няню, рассчитывая все узнать от матери. Одевшись, он сбежал вниз и вошел в гостиную. Высокий, худой господин, с острыми чертами лица, сидел в кресле. Рядом с ним стояла мать, бледная и со слезами на глазах, как ему показалось.

— О! Кедрик! — воскликнула она и быстро направилась к мальчику, обхватила его обеими руками и, тревожно, испуганно покрывая его поцелуями, повторяла: — О, мой бесценный Кедди!

Старик поднялся с кресла и, потирая костлявою рукой свой подбородок, начал пристально разглядывать мальчика.

Казалось, он смотрел не без удовольствия.

— Итак, — произнес он, наконец, с расстановкою, — итак это маленький лорд Фонтлерой.

II

В течение следовавшей затем недели Кедрик ходил как очарованный; он еще не переживал такого странного, непонятного времени. Во-первых, его очень удивило то, что рассказала ему мать. Он должен был прослушать этот рассказ два или три раза, прежде чем мог понять его. Он решительно не в состоянии был представить себе, что подумает об этом м-р Хоббс. История начиналась с графов: его дед, которого он никогда не видал, был граф; и его старший дядя, если бы не был убит при падении с лошади, со временем должен бы стать тоже графом; а после смерти сделался бы графом другой его дядя, если бы внезапно не умер в Риме от лихорадки. После этого стал бы графом его собственный папа, если бы он был жив; но так как они все умерли, и остался один Кедрик, то выходило, как будто, что ему предстоит быть графом после смерти дедушки — а пока он лорд Фонтлерой.

Он сильно побледнел, когда ему сказали это в первый раз.

— О Милочка! — воскликнул он, — мне бы не хотелось быть графом. У нас нет ни одного мальчика — графа. Нельзя ли и мне не быть графом?

Но избежать этого было, по-видимому, невозможно. И когда, в тот же день вечером, они сидели с матерью у окна и смотрели из него на свою скромную улицу, у них зашел об этом длинный разговор. Кедрик помещался на своей скамейке, обхватив по обыкновению одно колено руками и с лицом, почти красным от напряжения мысли. Оказалось, что дедушка прислал за ним, чтобы увезти его в Англию, и мама находила, что ему нужно было ехать.

— Потому что, — говорила она, печально смотря в окно, — я знаю, что твой папа пожелал бы, чтоб это было так, Кедди. Он очень любил свою родину; да и кроме того есть еще многое, о чем нужно подумать и чего маленький мальчик не может понять как следует. Недобрая была бы я мама, если бы не пустила тебя. Когда ты вырастешь, то узнаешь — почему.

Кедди уныло покачал головой.

— Мне очень жаль будет оставить мистера Хоббса, — сказал он. — Боюсь, что он будет скучать по мне, и я буду скучать по нем. Мне всех их жаль будет.

Когда, на следующий день, явился м-р Хавишам — доверенный графа Доринкура, посланный им привезти лорда Фонтлероя в Англию, — Кедрику пришлось услыхать многое. Но его как-то не утешало, когда ему говорили, что он должен сделаться богатым человеком, когда вырастет, и что у него будет несколько замков, большие сады, рудники, обширные поместья и доходные земли. Он беспокоился о своем друге м-ре Хоббсе, и вскоре после завтрака отправился к нему в лавку в сильно тревожном состоянии духа.

Он застал его за чтением утренней газеты и с серьезным видом подошел к нему. Он хорошо знал, как поразит м-ра Хоббса известие о случившемся с ним, и по дороге в лавку все думал, как ему лучше сообщить свою новость.

— Э, здравствуй! — сказал м-р Хоббс.

— Здравствуйте, — ответил Кедрик.

Он не взобрался на высокий стул, как обыкновенно, а сел на ящик с сухарями, подогнув колено, и в течение нескольких минут сидел так тихо, что м-р Хоббс, наконец, вопросительно поглядел на него из-за газеты.

— Э! — сказал он опять.

Кедрик насилу собрался с духом, чтобы ответить ему.

— Мистер Хоббс, — сказал он, — помните, о чем мы вчера утром говорили с вами?

— Хм! Кажется, об Англии.

— Да, — сказал Кедрик, — но в то самое время, как сюда взошла няня, — помните?

М-р Хоббс почесал затылок.

— Мы говорили о королеве Виктории и об аристократии.

— Да, — как будто неуверенно подтвердил Кедрик, — и… и о графах, правда ведь?

— Пожалуй, да, — возразил м-р Хоббс, — мы коснулись их слегка; это так!

Кедрик покраснел до самых волос. Никогда еще он не был в гаком затруднительном положении. Он побаивался, что и м-ру Хоббсу будет немножко неловко.

— Вы сказали, — продолжал он, — что не позволили бы им сидеть на ваших бочонках с сухарями.

— Сказал! — решительно подтвердил м-р Хоббс. — И сказал, что думал. Пусть их только попробуют!

— Мистер Хоббс, — произнес Кедрик, — один из них сидит теперь вот на этом ящике!

М-р Хоббс почти выскочил из кресла.

— Что?! — вскрикнул он.

— Да, — объявил Кедрик скромно. — Я граф — или скоро буду графом. Я не хочу вас обманывать.

М-р Хоббс казался взволнованным. Он вдруг встал и пошёл посмотреть на термометр.

— Ртуть попала тебе в голову! — воскликнул он, возвращаясь назад, чтобы рассмотреть лицо своего маленького друга. — Действительно, жаркий нынче день! Как ты себя чувствуешь? Болит у тебя что-нибудь? Когда это с тобой сделалось?

Он положил свою большую руку на голову мальчика и этим еще больше смутил его.

— Благодарю вас, — сказал Кедди, — я здоров. У меня голова не болит. Мне жаль, но я должен сказать вам, что это правда, мистер Хоббс. Для этого-то Мэри пришла вчера за мною. М-р Хавишам сказал это маме, а он адвокат.

М-р Хоббс опустился в свое кресло и начал платком тереть себе лоб.

— С одним из нас случился солнечный удар! — воскликнул он.

— Нет, — возразил Кедрик, — с нами не удар. Нам будет очень хорошо от этого, м-р Хоббс. М-р Хавишам нарочно приехал из Англии, чтобы рассказать нам об этом. Дедушка послал его.

М-р Хоббс уставился диким взглядом на невинное и, вместе, серьезное лицо Кедрика.

— Кто твой дедушка? — спросил он.

Кедрик засунул руку в карман и осторожно вынул оттуда клочок бумаги, на котором было что-то написано его собственным круглым, неправильным почерком.

— Мне это трудно было запомнить, поэтому я записал себе здесь, — сказал он. — Джон Артур Молинё Эрроль, граф Доринкур. Вот как его зовут, и он живет в замке — в двух или трех замках, кажется. И мой папа, который умер, был его младший сын, и я не был бы лордом или графом, если бы папа мой не умер; и мой папа не был бы графом, если бы не умерли оба его брата. Но они все умерли, и других мальчиков не осталось — один я, и потому мне нужно быть лордом; и дедушка послал за мной, чтобы привезти меня в Англию.

Волнение м-ра Хоббса все увеличивалось. Он продолжал вытирать себе лоб и лысину и тяжело дышал. Он начинал постигать, что случилось нечто очень замечательное; но когда он посмотрел на маленького мальчика, сидевшего на ящике с сухарями и напряженно глядевшего на него своим детски-невинным взглядом, когда он увидал, что мальчик нисколько не изменился, продолжая оставаться таким же, каким был вчера — все тем же красивым, веселым, бойким ребенком и в том же самом костюме с красною ленточкою вокруг шеи — он никак не мог справиться с этим поразительным известием о возведении своего маленького друга в дворянское достоинство. Он недоумевал тем более, что Кедрик рассказывал все это с такою искреннею простотой, очевидно, сам не сознавая всей невероятности сообщаемого.

— Как, сказал ты, твое имя? — переспросил Хоббс.

— Кедрик Эрроль, лорд Фонтлерой, — отвечал мальчик. — Так назвал меня мистер Хавишам. Он сказал, когда я вошел в комнату: «Так вот он, маленький лорд Фонтлерой!»

— Тьфу ты пропасть! — воскликнул м-р Хоббс.

Он всегда употреблял это восклицание, когда был очень удивлен или взволнован. Так и в эту затруднительную минуту ему не пришло в голову более подходящего выражения.

Кедрик не нашел ничего оскорбительного в этой фразе. Его уважение и любовь к м-ру Хоббсу были так велики, что он почтительно относился ко всякому его замечанию. Он еще мало видел общества, а потому и не понимал, что порою м-р Хоббс был не совсем удобный собеседник. Он понимал, конечно, разницу между ним и своей матерью, но мама была дама, а в его понятиях дамы всегда отличались от мужчин.

Он продолжал пристально глядеть на м-ра Хоббса.

— Англия ведь далеко отсюда? — спросил он.

— По ту сторону Атлантического океана, — ответил м-р Хоббс.

— Вот это всего хуже, — сказал Кедрик. — Может быть, я вас теперь долго не увижу. Мне не хочется об этом думать, м-р Хоббс.

— И самым лучшим друзьям приходится расставаться, — проговорил м-р Хоббс.

— Так, — отозвался Кедрик, — а ведь мы много лет были друзьями, не правда ли?

— Да, как раз с тех пор, как ты родился, — отвечал м-р Хоббс. — Тебе было не больше шести недель, когда в первый раз тебя вынесли на улицу.

— А, — произнес Кедрик, со вздохом, — я совсем не думал тогда, что буду графом!

— А как ты думаешь, — спросил м-р Хоббс, — нельзя ли как-нибудь избавиться от этого?

— Ох, нет, не думаю! — отвечал Кедрик. — Мама говорит, что это было бы и папино желание. Но если уж мне быть графом, то я могу сделать одно: постараться быть хорошим графом. Я не желаю быть тираном. И если когда-нибудь будет новая война с Америкой, я постараюсь прекратить ее.

Его беседа с м-ром Хоббсом была продолжительная и серьёзная. Выдержав первый удар, м-р Хоббс, против ожидания, смягчился; он старался примириться с положением и, прежде чем кончилось свидание, успел задать целый ряд вопросов. Так как Кедрик мог отвечать лишь на некоторые, то м-ру Хоббсу приходилось отвечать на них самому; распространившись на тему о маркизах и графах и их богатых поместьях, старик давал многому такое объяснение, которое, вероятно, удивило бы м-ра Хавишама, если бы тот мог его слышать.

И без того многое казалось м-ру Хавишаму удивительным. Он провел всю свою жизнь в Англии и не привык к американскому народу и его обычаям. По делам он был в близких отношениях с семейством графа Доринкура в течение чуть не сорока лет и хорошо знал все, что касалось его обширных имений, большого богатства и влияния; с чисто деловой точки зрения, заинтересовался он и этим маленьким мальчиком, который со временем должен был сделаться обладателем всех этих благ — превратиться в графа Доринкура. Ему были хорошо известны разочарование старого графа в своих старших сыновьях и его ярый гнев на женитьбу капитана Кедрика; он знал, как старик еще и до сих пор ненавидит молодую вдову своего младшего сына, что он не мог говорить о ней иначе, как в самых язвительных и резких выражениях. Граф был вполне убежден, что она была простая американская девушка, заставившая жениться на себе его сына потому лишь, что он был сын графа. Старик-адвокат был почти уверен, что все это правда. Он видал в своей жизни много своекорыстных, продажных людей и не был высокого мнения об американцах. Он порядком смутился, когда кучер привез его в плохенькую улицу, и карета его остановилась перед небольшим скромным домиком. Странно было думать, что будущий владелец Доринкурского замка и других блестящих дворцов и усадеб мог родиться и быть воспитан в таком невзрачном жилище — в улице, где рядом, на углу, помещалась овощная лавочка. Он не мог себе представить, каков мог быть этот ребенок, и какая могла быть у него мать. Его коробило при мысли о встрече с ними. Он до известной степени гордился благородною семьею, дела которой он так давно вел, и ему было бы весьма прискорбно очутиться в необходимости вступать в переговоры с женщиной, казавшейся ему личностью из простонародья, жадной до денег, не питающей ни малейшего уважения к отечеству своего покойного мужа и достоинству его имени. А имя это было одно из самых древних и громких имен, к которому, при всей деловитой холодности своей загрубевшей адвокатской натуры, относился с большим почтением и сам м-р Хавишам.

Когда Мэри ввела его в маленькую гостиную, он критически оглядел ее. Комната была обставлена просто, но уютно; в ней не было дешевых, грубых украшений, или таких же, хотя и бросающихся в глаза, картин; те немногие украшения, которые были на стенах, обличали хороший вкус, и в комнате было много изящных мелких вещиц, видимо, сделанных искусною женскою рукой.

— Пока еще совсем не так плохо, — сказал старик самому себе, — только, может быть, здесь сказывается преобладание вкуса покойного капитана.

Но когда появилась в комнате мистрис Эрроль, он начал думать, что в этой обстановке не безучастна была и она сама. Не будь он таким сдержанным и самодовольным стариком, он бы, вероятно, был поражен, увидав ее. В своем простом черном платье, плотно облегавшем ее стройную фигуру, она была похожа больше на девушку, нежели на мать семилетнего мальчика. У нее было красивое, молодое лицо, с оттенком печали в мягком, невинном взгляде больших карих глаз — оттенком, не покидавшем ее лица со времени смерти ее мужа. Кедрик привык к этому выражению ее лица; оно исчезало лишь в те минуты, когда он играл или разговаривал с ней, высказывал какие-нибудь забавные замечания, или старался произнести какое-нибудь трудное слово, подхваченное им из газет или из разговоров с м-ром Хоббсом. Он любил употреблять длинные слова и всегда радовался, когда они вызывали смех матери, хотя и не понимал, почему они казались смешными, так как сам относился к ним совсем серьёзно. Адвокатская опытность научила старика Хавишама быстро постигать характер людей; увидав мать Кедрика, он сразу убедился, что старый граф сделал большую ошибку, считая ее вульгарной, продажной женщиной. М-р Хавишам никогда не был женат, никогда не влюблялся, но он угадал, что эта красивая молодая особа, с приятным голосом и томным взглядом, вышла замуж за капитана Эрроль только потому, что полюбила его всем своим горячим сердцем и что у нее никогда и в мыслях не могло быть воспользоваться преимуществами его высокого происхождения. Он увидал, что от такой женщины ему нечего ждать каких-нибудь неприятностей; вместе с тем у него явилась надежда, что, может быть, маленький лорд Фонтлерой в конце концов совсем не будет укором для своей благородной семьи. Покойный капитан был красивым мужчиной; очень милою оказалась и молодая мать, так что было основание ожидать более или менее красивой внешности и у их сына.

Когда он объявил м-сс Эрроль цель своего приезда, она сильно побледнела.

— О! — сказал она, — неужели его отнимут у меня? Мы так любим друг друга. Он составляет для меня такое счастье. В нем вся моя жизнь. Я старалась быть ему хорошей матерью. И ее голос задрожал, и глаза наполнились слезами.

— Вы не знаете, чем он был для меня! — произнесла она. Адвокат откашлялся.

— Я обязан сказать вам, — ответил он, — что граф Доринкур не очень расположен к вам. Он человек старый, и предрассудки его очень сильны. В особенности недолюбливал он всегда Америку и американцев, и был крайне взбешен женитьбою своего сына. Мне весьма прискорбно быть посредником такого неприятного сообщения, но граф непоколебим в своем решении не видеть вас. Его план таков, чтобы воспитание лорда Фонтлероя происходило под его собственным надзором и что он должен жить с ним. Граф привязан к Доринкурскому замку и проводит в нем большую часть времени. Он страдает подагрой и не любит Лондона. Поэтому лорду Фонтлерою придется, вероятно, жить преимущественно в Доринкуре. Граф предлагает вам помещение в усадьбе под названием Каурт-Лодж, очень красивой по местоположению и находящейся не особенно далеко от замка. Вместе с тем он предлагает вам приличный доход. Лорду Фонтлерою будет позволено посещать вас: единственное условие, которое ставится вам, это чтобы вы не посещали сына и не входили в ворота парка. Таким образом вы в сущности не будете разлучены со своим сыном, и уверяю вас, сударыня, условия эти не так жестоки, как… как могли бы быть. Выгоды такого положения и воспитания, каким будет пользоваться лорд Фонтлерой, как вы, конечно, усмотрите сами, будут очень значительны. Он чувствовал себя в несколько неловком положении, полагая, что она может заплакать или сделать сцену, как на ее месте сделала бы другая. А ему всегда было неприятно и больно видеть женские слезы.

Но она не заплакала и не сделала никакой сцены. Она отошла к окну и несколько минут стояла отвернувшись, причём заметно было ее желание приободрить себя.

— Капитан Эрроль очень любил Доринкур, — сказала она, наконец. — Он любил Англию и все английское. Он никогда не переставал скорбеть о своей разлуке с родиной. Он гордился своим домом и своим именем. Будь он жив, то — я уверена — непременно пожелал бы, чтобы его сын увидал те прекрасные места, где прошли детские и юношеские годы его отца, и чтобы он был воспитан соответственно своему будущему положению.

Затем она подошла к столу и устремила кроткий взгляд на старого адвоката.

— Таково было бы желание моего покойного мужа, — сказала она. — И это будет самым лучшим для моего сына. Я знаю, я уверена, что граф не будет настолько жесток, чтобы попытаться искоренить в мальчике любовь ко мне; и я знаю, что если бы он и сделал такую попытку, то испортить моего мальчика в этом отношении было бы так же трудно, как и его отца, с которым он имеет такое большое сходство. У него теплая, чистая душа и верное сердце. Он бы продолжал любить меня, даже не видаясь со мною; а раз нам позволено будет видаться друг с другом, то страдания мои, надеюсь, не будут слишком сильны.

— Она очень мало думает о себе, — произнес мысленно адвокат. — Никаких условий для себя не выговаривает.

— Сударыня, — сказал он громко, — я ценю ваши попечения о сыне. Он будет вам благодарен за них, когда станет мужчиной. Уверяю вас, что лорд Фонтлерой будет находиться под бдительным надзором и употреблены будут все усилия, чтобы обеспечить ему счастье. Граф Доринкур будет так же хорошо заботиться о его удобствах и благополучии, как бы и вы сами.

— Надеюсь, — подтвердила мать, слегка дрогнувшим голосом, — что дед полюбит маленького Кедди. У мальчика очень привязчивая натура, и его всегда все любили.

М-р Хавишам снова откашлялся. Он никак не мог представить себе старого вспыльчивого подагрика графа любящим кого бы то ни было; но он знал, что в его интересах было быть добрым, конечно, по-своему, к мальчику, который должен со временем ему наследовать. Он знал также, что если Кедди окажется сколько-нибудь достойным его имени, то дед будет гордиться им.

— Лорду Фонтлерою будет хорошо — я уверен в том, — отвечал он. — Именно в видах его счастья граф и пожелал, чтобы вы жили близко от него и поэтому могли бы часто видеться с ним.

Он считал неблагоразумным повторять в точности слова графа, сказанные им по этому поводу и не отличавшиеся, конечно, ни учтивостью, ни расположением к матери своего внука.

М-р Хавишам предпочел изложить поручение своего патрона в более мягких и вежливых выражениях.

Он опять почувствовал некоторое беспокойство, когда м-сс Эрроль попросила служанку привести мальчика, а та сказала ей, где он находится.

— Его не трудно найти, — сказала Мэри: — он, наверное, сидит теперь у м-ра Хоббса на своем высоком стуле у прилавка и толкует о политике или о мыле, свечах и тому подобном — да так рассудительно, что просто прелесть.

Вспомнив о виденной им по дороге лавочке, о мелькнувших в его глазах бочках с картофелем и с яблоками, м-р Хавишам почувствовал, что только что рассеявшееся в нем сомнение снова овладевает им. В Англии дети благородных семей не дружатся с лавочниками, и ему казалось несколько странным, что в Америке дело обстоит иначе. Ведь было бы совсем плохо, если бы мальчик заимствовал дурные манеры и полюбил общество людей низшего класса. Жизнь старого графа была уже и так омрачена любовью обоих старших сыновей его вращаться в среде людей такого сорта. Неужели, думал он, этот мальчик обладает дурными свойствами своих дядей, а не хорошими качествами своего отца?

Такие неприятные мысли продолжали тревожить его во все время разговора его с м-сс Эрроль, пока мальчик не вошел в комнату. Когда отворилась дверь, м-р Хавишам не сразу решился взглянуть на Кедрика. Все, кто знал м-ра Хавишама, вероятно, не мало удивились бы узнав, какое странное ощущение испытал он, взглянув теперь на мальчика, бросившегося прямо в объятия своей матери. В его чувствах совершился в эту минуту сильнейший переворот. В одну минуту ему стало очевидно, что перед ним одно из милейших и красивейших созданий, когда-либо встречавшихся ему в жизни. В красоте мальчика было что-то особенное: он имел крепкий, гибкий и грациозный стан, маленькое и благородное личико; свою детскую головку он держал прямо и ходил смелою, бодрою поступью; сходство его с отцом было поразительно; он имел светлые, золотистые, как у отца, волосы и материны карие глаза, только без выражения печали или робости. Они смотрели невинно и в то же время смело, как бы доказывая, что обладатель их в своей жизни никогда не испытывал страха или сомнения.

— Я никогда не видал такого благовоспитанного по виду и красивого ребенка, — подумал м-р Хавишам. — Так вот он маленький лорд Фонтлерой, — добавил он громко.

И с этих пор чем больше он смотрел на маленького лорда, тем более находил в нем удивительного. Он вообще очень мало знал детей, хотя в Англии видал их множество — красивых, миловидных девочек и мальчиков, находившихся под строгим и бдительным надзором своих наставников и гувернанток; почасту это были застенчивые, иногда несколько буйные дети, но они никогда особенно неитересовали сухого, серьезного адвоката. Может быть, его личный интерес к судьбе маленького лорда Фонтлероя заставлял его обращать на Кедди больше внимания, чем на других детей; но как бы то ни было, Кедрик, несомненно, сильно занимал его.

Мальчик не знал, что за ним наблюдают, и держал себя как обыкновенно. Когда его представили м-ру Хавишаму, он подал ему руку так же ласково, как делал это всегда, и отвечал на все его вопросы с тою же охотою и смелостью, с какою привык отвечать м-ру Хоббсу. В нем не было ни застенчивости, ни излишней бойкости, и, разговаривая с его матерью, м-р Хавишам заметил, что мальчик прислушивался к их словам с таким интересом, как будто был совершенно взрослым человеком.

— Он смотрит очень развитым мальчиком, — сказал адвокат матери.

— Да, в некоторых отношениях это верно, — отвечала она. — Он всегда отличался понятливостью и часто бывал в обществе взрослых. У него есть смешная привычка употреблять длинные слова и выражения, встреченные им в книгах или подмеченные в разговоре других, но при всем том он очень любит детские игры. Мне кажется, что он довольно рассудителен, но иногда оказывается совершенным ребенком.

При следующем же своем посещении м-р Хавишам убедился в справедливости последних слов матери. Когда его карета повернула за угол, он увидал группу маленьких мальчиков, бегающих взапуски; в числе их был и наш маленький лорд, который кричал и шумел, не уступая ни одному из своих товарищей. Он стоял рядом с другим мальчиком, подняв для шага обутую в красный чулок ногу.

— Раз — готовься! — кричал посредник. — Два — держись. Три — пошел!

М-р Хавишам, заинтересовавшись зрелищем, высунулся из окна кареты. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь ему приходилось видеть что-либо подобное тому, как его маленькое сиятельство работало своими красными ножками, пустившись бежать после условного «три»! — согнув ручонки и устремив лицо против ветра, развевавшего его длинные, светлые волосы.

— Ура-а-а, Кед Эрроль! — разом вскрикнули мальчики, приплясывая и визжа от восторга. — Ура, Билли Вильямс! Ура, Кедди! Ура, Билли! Ура-ра-ра!

— А ведь он победит, — сказал про себя м-р Хавишам.

Вид быстро мелькавших красных ножек, крики и взвизгивания мальчиков, отчаянные усилия Билли Вильямса, с которым, по-видимому, тоже нельзя было шутить, когда он бежал по пятам все быстрее работавших красных ног, — привел старика в некоторого рода волнение.

— Право-право, я думаю, что он выиграет! — сказал адвокат и тут же, как бы в оправдание себя, закашлялся.

В эту минуту из группы приплясывавших ребятишек-зрителей раздался неистовый крик. Последним бешенным скачком будущий граф Доринкур достиг фонарного столба, стоявшего на конце отмеренного пространства, и коснулся его рукой как раз двумя секундами ранее почти упавшего на него и тяжело дышавшего Билли Вильямса.

— Тройное ура, Кедди Эрроль! — закричали мальчики. — Ура, Кедди Эрроль!

М-р Хавишам отнял голову от окна кареты и, сухо улыбаясь, откинулся назад.

— Браво, лорд Фонтлерой! — сказал он.

Когда его экипаж остановился перед домом м-сс Эрроль, к нему подходили победитель и побежденный в сопровождении своей шумной, ликующей свиты. Кедрик шел рядом с Билли Вильямсом и разговаривал с ним. Его гордое личико было очень красно, волосы прилипли к горячему влажному лбу, и руки были в карманах.

— Ты видишь, — говорил он, очевидно с намерением уменьшить значение своей победы в глазах своего побитого соперника, — я, должно быть, выигрываю оттого, что мои ноги подлиннее твоих. Должно быть, это оттого. Ты знаешь, я на три дня старше тебя, и это дает мне преимущество. Я на три дня старше тебя.

Такой взгляд на дело так приятно, по-видимому, подействовал на Билли Вильямса, что ему снова стало легко смотреть на мир Божий, и он настолько приободрился, что чуть не стал считать себя победителем. Кедди Эрроль как-то умел успокаивать и ублажать других; даже в первом пылу своего триумфа он сознавал, что побитый им соперник вряд ли был в таком же веселом расположении духа, как он, и не прочь был подумать, что при других обстоятельствах мог бы сам оказаться победителем.

В это утро м-р Хавишам имел очень продолжительный разговор с победителем на бегах — разговор, который заставлял его улыбаться своей сухой улыбкой и несколько раз тереть себе подбородок своей костлявой рукой.

М-сс Эрроль была зачем-то вызвана из гостиной, так что Кедрик с адвокатом остались вдвоем. Сначала м-р Хавишам недоумевал, о чем ему говорить с своим маленьким собеседником. Он думал, что, пожалуй, лучше всего будет потолковать с ним о том, что могло бы приготовить его ко встрече с дедом и к предстоявшей ему, по всей вероятности, великой перемене. Он мог видеть, что Кедрик не имел ни малейшего понятия о том, что ожидало его по прибытии в Англию и в каких семейных условиях ему придется жить там. Мальчик еще не знал даже, что будет жить не в одном доме с матерью. Между адвокатом и м-сс Эрроль было условлено пока не говорить об этом Кедрику, а приготовить его к этой мысли постепенно.

М-р Хавишам сидел в кресле по одну сторону открытого окна; по другую сторону его стояло еще более широкое кресло, в которое уселся Кедрик и смотрел на м-ра Хавишама. Он забрался в самую глубь и сидел там, прислонившись кудрявой головкой к задней подушке, скрестив ноги и глубоко засунув руки в карманы — ни дать, ни взять как делал это м-р Хоббс. Он пристально наблюдал за м-ром Хавишамом, пока тот разговаривал с матерью, и, по его уходе, все продолжал почтительно и глубокомысленно смотреть на старика. Когда м-сс Эрроль вышла, наступила короткая пауза, в продолжение которой м-р Хавишам и Кедрик, по-видимому, изучали друг друга. Старик затруднялся, соображая, что может пожилой человек сказать маленькому мальчику, бравшему призы на бегу, носившему короткие панталоны и красные чулки на ногах, едва выступавших за края кресла, когда он глубоко в него усаживался.

Кедрик помог адвокату, вдруг начав беседу сам.

— Знаете ли, — сказал он, — я не знаю, что такое граф.

— Не знаете? — повторил м-р Хавишам.

— Нет, — отвечал Кедди. — И я думаю, когда мальчик готовится быть графом, ему следует знать. А вы знаете?

— Да, конечно, — отвечал м-р Хавишам.

— Не можете ли вы, — сказал Кедди почтительно, — не можете ли вы мне это объяснить? Кто делает графов?

— Во-первых, король или королева, — сказал м-р Хавишам. — Обыкновенно дают графское достоинство тому, кто оказал услугу своему государю или совершил великое дело.

— О! — сказал Кедрик; — это как у нас президент.

— В самом деле? — отозвался м-р Хавишам. — За это выбирают у вас в президенты?

— Как же, — отвечал весело Кедди. — Если человек очень хороший и очень много знает, то его выбирают в президенты. Тогда ходят с факелами, играет музыка и все говорят речи. Я часто думал, что могу, может быть, сделаться президентом, но никогда не думал, что могу быть графом. Я ничего не знал насчет графов, — прибавил он торопливо, из боязни, чтоб м-р Хавишам не счел с его стороны невежливым нежелание быть графом. — Если бы я знал что-нибудь об них, то, вероятно, пожелал бы быть одним из них.

— Это не совсем то, что быть президентом, — сказал м-р Хавишам.

— В самом деле? — спросил Кедрик. — Как разве там не бывает факельных шествий?

М-р Хавишам сам скрестил ноги и тщательно сложил кончики своих пальцев. Он подумал, не пришло ли время объясниться подробнее.

— Граф — граф очень важная особа, — начал он.

— И президент тоже! — вставил Кедрик. — Процессия с факелами растягивается на целые пять миль, пускают ракеты, играет музыка! М-р Хоббс брал меня туда с собою.

— Граф, — продолжал м-р Хавишам, чувствуя, что под ним почва несколько колеблется, — часто имеет очень древнюю родословную.

— Это что такое? — спросил Кедди.

— Очень древний род — чрезвычайно древний.

— А-а-а! — сказал Кедрик, еще глубже запуская руки в карманы. — Это, должно быть, как у нас торговка яблоками около парка. Можно прямо сказать, что она очень древнего рода. Она так стара, что вы удивились бы, как еще она может вставать. Ей лет сто, нужно думать, и все-таки она сидит на своем месте, даже во время дождя. Мне жаль ее, и другие мальчики ее жалеют. У Билли Вильямса как-то набралось около доллара денег; я попросил его покупать у нее каждый день на пять центов яблок, пока он не истратил все. Вышло двадцать дней, и через неделю уже ему надоели яблоки; тогда — это пришлось очень кстати — один господин дал мне пятьдесят центов, и я стал покупать яблоки, вместо Билли. Вы знаете, как жаль бывает такого бедного человека и такого древнего рода. Она говорит, что эта древность отзывается у нее в костях, особенно в дождливую погоду.

М-р Хавишам не знал, что сказать на это, смотря на невинно серьезное личико своего собеседника.

— Боюсь, что вы меня не совсем поняли, — объяснил он. — Под древним родом я разумел не старческий возраст; я хотел сказать, что имя такой семьи давно известно людям; может быть, за сотни лет особы, носившие это имя, уже упоминались в истории своей страны.

— Как Георг Вашингтон! — сказал Кедди. — Я столько слышал с тех пор, как родился, а его знали еще задолго до этого. М-р Хоббс говорит, что он никогда не будет забыт. Это, знаете, за объявление независимости и за четвертое июля. Видите, какой он был замечательный человек.

— Первый граф Доринкур, — сказал торжественно м-р Хавишам, — был возведен в графское достоинство четыреста лет тому назад.

— Так, так! — воскликнул Кедди. — Это было очень давно! Вы говорили об этом Милочке? Это ей будет очень интересно. Скажемте ей, когда она сюда взойдет. Она всегда любит рассказы о чудесных вещах. Чем же еще занимаются графы, кроме возведения в достоинство?

— Многие из них принимали участие в управлении Англией. Некоторые были храбрыми людьми и в старину сражались в великих битвах.

— Мне бы и самому хотелось это сделать, — сказал Кедрик. — Мой папа был солдат и очень храбрый человек — такой же храбрый, как Георг Вашингтон. Это, может быть, потому, что он бы должен был сделаться графом, если бы не умер. Я рад, что графы храбры. Великое дело быть храбрым. Прежде я немножко боялся — знаете, в темноте; но когда я стал думать о солдатах при Георге Вашингтоне, то и пере-стал бояться.

— Графы имеют еще и другое преимущество, — медленно произнес м-р Хавишам и с любопытством устремил глаза на мальчика. — Некоторые графы имеют очень много денег.

Любопытство старого дельца вызывалось желанием узнать, имеет ли его молодой друг понятие о том, какую силу имеют деньги.

— Хорошо иметь их, — сказал невинно Кедди. — Мне бы хотелось иметь много денег.

— В самом деле? — сказал м-р Хавишам. — Почему же бы вам этого хотелось?

— Знаете, — воскликнул Кедрик, — с деньгами можно сделать так много. Вот, например, торговка яблоками. Если бы я был очень богат, я бы ей купил маленькую палатку, куда она могла бы поставить свой лоток, и маленькую печку, а потом давал бы ей по доллару каждый день, когда идет дождик, чтобы она могла уходить домой. А потом — о! — я купил бы ей шаль. Тогда ее кости не страдали бы так, как теперь. У нее кости не похожи на наши, они болят у нее, когда она движется. Очень неприятно, когда болят кости. Если б я был настолько богат, что мог бы для нее все это сделать, то, я думаю, кости ее перестали бы болеть.

— Ага! — сказал м-р Хавишам. — А что бы вы еще сделали, если бы были богаты?

— О! я бы очень много сделал. Конечно, я накупил бы Милочке разных прекрасных вещей — и книжек для иголок, и вееров, и золотых наперстков, и колец, и энциклопедию, и коляску, чтобы ей не приходилось дожидаться на улице дилижансов. Если бы она захотела яркое шелковое платье, я бы купил ей несколько; но она больше любит черные. Я повел бы ее по большим магазинам и сказал бы ей, чтобы она осмотрела все и выбрала себе, что ей нравится. А потом Дик…

— Кто это Дик? — спросил м-р Хавишам.

— Дик, это чистильщик сапог, — поспешил объяснить маленький лорд, совсем увлекшись своими восторженными планами. — Вы вряд ли знаете такого отличного чистильщика. Он стоит на углу одной большой улицы, там, в городе. Я уже его столько лет знаю. Один раз, когда я был очень маленьким, я гулял с Милочкой, и она купила мне прекрасный мяч, который скачет, и когда я нес его, он выскочил у меня и упал на середину улицы, где были лошади и экипажи; и я был так огорчен, начал плакать — я был очень маленький. На мне была шотландская юбочка. А Дик чистил в это время чьи-то сапоги; он сказал: «Э-э!» и побежал туда, где были лошади, и поймал для меня мячик, вытер его своим платьем и отдал мне, и сказал: «Вот вам ваш мячик, молодчик!» Этим он очень понравился Милочке и мне, и с тех пор, когда мы бываем в той стороне, мы всегда с ним разговариваем. Он говорит: «Э!» и я говорю: «э!» потом, мы немного разговариваем, и он рассказывает мне, как у него идут дела. Последний раз они шли нехорошо.

— А что бы вы желали для него сделать? — осведомился адвокат, потирая подбородок и странно улыбаясь.

— Как вам сказать, — ответил лорд Фонтлерой, усаживаясь в своем кресле с видом делового человека. — Я бы его выкупил у Джека.

— А кто такой Джек? — спросил м-р Хавишам.

— Это компаньон Дика, и самый плохой компаньон, какой только может быть. Дик так говорит. Дело от него страдает, и он нечестен. Он бранится, и это выводит Дика из себя. Вы понимаете, как можно выйти из себя, когда вы со всем усердием чистите сапоги и все время ведете себя честно, а в вашем компаньоне чести совсем нет. Дика все любят, зато не любят Джека, и оттого иногда во второй раз не приходят. Поэтому если бы я был богат, я бы выплатил Джеку его долю и купил бы Дику свидетельство. Он говорит, что свидетельство много значит; и я сделал бы ему новое платье и новые щетки и всем снабдил бы его. Он говорит, что ему нужнее всего хорошенько обзавестись.

Вряд ли могло быть что-нибудь сердечнее и простодушнее той манеры, с которою маленький лорд рассказывал свою детскую повесть, добродушно повторяя не совсем изящные выражения своего друга Дика. По-видимому, в нем не было и тени сомнения в том, что его пожилой собеседник настолько же интересуется его рассказом, как и он сам. И м-р Хавишам в самом деле начинал сильно интересоваться — не столько, может быть, Диком и продавщицей яблок, сколько этим добрым, благородным мальчиком, детская головка которого строила такие сердечные планы относительно своих друзей, совершенно забывая, по-видимому, о самом себе.

— Нет ли чего-нибудь, — начал м-р Хавишам, — что вы хотели бы приобрести для себя, если б были богаты?

— О! очень много, — с живостью отозвался лорд Фонтлерой; — но сначала я дал бы Мэри денег для Бриджет — это ее сестра, у которой двенадцать человек детей и муж без работы. Она приходит сюда и плачет, и Милочка дает ей что-то в корзинке; тогда она опять плачет и говорит: «Дай Бог тебе здоровья, красавица барыня!» И я думаю, м-ру Хоббсу приятно было бы получить золотые часы с цепочкой, на память обо мне, и пенковую трубку. А потом я бы собрал себе компанию.

— Компанию! — воскликнул м-р Хавишам.

— Да. Вроде того как собираются республиканцы, — объяснил Кедрик, приходя в совершенный восторг. — У меня были бы факелы и мундиры и прочее для всех мальчиков и для меня тоже. И, знаете, мы стали бы маршировать и бить в барабаны. Вот чего желал бы я для себя, если бы я был богат.

Отворилась дверь, и вошла м-сс Эрроль.

— Очень жалею, что должна была оставить вас так долго одних, — сказала она м-ру Хавишаму, — дело в том, что ко мне пришла бедная женщина, которая в большом горе.

— Этот юный джентльмен, — сказал м-р Хавишам, — рассказывал мне о некоторых своих друзьях и что бы он для них сделал, если бы был богат.

— Бриджет тоже принадлежит к числу его друзей, — сказала м-сс Эрроль, — с этой Бриджет я и разговаривала в кухне. Она в большой нужде теперь, потому что муж ее болен ревматизмом.

Кедрик соскочил со своего кресла.

— Я думаю, мне нужно пойти повидаться с ней, — сказал он, — и расспросить ее о его здоровье. Он отличный человек, когда бывает здоров. Я ему обязан, потому что он раз сделал мне деревянный меч. Он очень способный человек.

Вслед за тем Кедрик выбежал из комнаты, и м-р Хавишам встал со своего кресла. По-видимому, у него было что-то на душе, что ему хотелось высказать. Несколько мгновений он колебался, потом, смотря на м-сс Эрроль, сказал:

— До своего отъезда из замка Доринкур, я имел с графом свидание, причем он дал мне некоторые инструкции. Ему желательно, чтобы его внук смотрел с некоторым удовольствием на свою будущую жизнь в Англии и на свое знакомство с ним. Он поручил мне дать понять его сиятельству, что эта перемена в его жизни принесет ему деньги и удовольствия, доступные детям; если он выразит какие-нибудь желания, я должен удовлетворить их и сказать ему, что его дед дает ому все, чего он желает. Я не думаю, чтобы граф рассчитывал на что-либо подобное; но если лорду Фонтлерою доставит удовольствие помочь этой бедной женщине, мне кажется, графу было бы неприятно, если бы мальчику было в том отказано.

М-р Хавишам и здесь не повторил точных слов графа. В действительности его сиятельство сказало:

— Дайте понять мальчику, что я могу дать ему все, чего он захочет. Объясните ему, что значит быть внуком графа Доринкура. Покупайте ему все, что ему вздумается; пусть у него в карманах будут деньги, и скажите ему, что их положил туда дедушка.

Побуждения графа были далеко не добрые и могли бы принести большой вред мальчику, если бы этому вельможе пришлось иметь дело не с таким привязчивым и добросердечным характером, как у маленького лорда Фонтлероя. М-сс Эрроль была тоже настолько благородна, что не могла подозревать какой-нибудь дурной умысел со стороны графа. Она объясняла себе это так, что несчастный одинокий старик, лишившись своих детей, пожелал сделать добро ее мальчику и приобрести его любовь и доверие. Ей приятно было подумать, что Кедди будет в состоянии помочь Бриджет. Она чувствовала себя еще счастливее от сознания, что первым последствием удивительной перемены судьбы, выпавшей на долю ее маленького сына, была возможность для него сделать добро тем, кто в нем нуждались. Ее красивое молодое лицо покрылось краской живейшего удовольствия.

— О! — сказала она, — это было очень хорошо со стороны графа; Кедрик будет так рад! Он всегда любил Бриджет и Михаила. Они вполне этого заслуживают. Я часто желала иметь возможность оказать им более серьезную помощь. Михаил усердно трудится, когда здоров, но он долго хворал и нуждается в дорогих лекарствах, теплой одежде и пита- тельной пище. Ни он, ни Бриджет не истратят понапрасну того, что им дадут.

М-р Хавишам опустил свою худую руку в карман и вынул большую карманную книжку. На его лице было какое-то странное выражение. На самом деле он думал о том, что сказал бы граф, если бы ему сообщили, каково было первое желание его внука. Ему интересно было знать, как подумал бы об этом суровый, суетный, себялюбивый старый лорд.

— Я не знаю, известно ли вам, — сказал он, — что граф Доринкур чрезвычайно богатый человек. У него хватит средств на удовлетворение любого каприза. Мне кажется, ему приятно было бы узнать, что исполнена прихоть лорда Фонтлероя, какова бы она ни была. Если вы позовете его назад то, с вашего позволения, я дам ему пять фунтов стерлингов для этой семьи.

— Ведь это целых двадцать пять долларов! — воскликнула м-сс Эрроль. — Это покажется им целым состоянием. Мне даже самой как-то не верится, чтобы это была правда.

— Это совершенная правда, — сказал м-р Хавишам, со своей сухой улыбкой. — В жизни вашего сына произошла огромная перемена, и великая власть будет находиться в его руках.

— О! — воскликнула мать, — он ведь еще такой маленький, маленький мальчик. Могу ли я научить его, как следует пользоваться этой властью? Мне как-то страшно за моего маленького Кедди!

Адвокат слегка откашлялся. Его черствое, старческое сердце было тронуто нежным и робким выражением ее карих глаз.

— Я думаю, сударыня, — сказал он, — что, судя по сегодняшней моей беседе с лордом Фонтлероем, будущий граф Доринкур будет думать о других столько же, сколько и о собственной персоне. Он пока еще ребенок, но, полагаю, заслуживает доверия.

Вслед за этим мать вышла за Кедриком и привела его назад в гостиную. М-р Хавишам слышал, как возвращаясь в комнату, мальчик говорил матери:

— Это членский ревматизм, а это ужасная болезнь. Он все думает о том, что еще не заплачено за квартиру, и Бриджет говорит, что от этого болезнь становится еще хуже. И Патрик получил бы место в лавке, если бы у него было платье.

Когда он вошел, на маленьком лице его была написана тревога. Ему очень жаль было Бриджет.

— Милочка сказала, что вы меня звали, — обратился он к м-ру Хавишаму. — Я там разговаривал с Бриджет.

М-р Хавишам молча посмотрел на него. Он чувствовал некоторую нерешительность в виду слов матери, что Кедрик был еще очень маленький мальчик.

— Граф Доринкур, — начал было он, и тут же невольно взглянул на м-сс Эрроль.

В эту минуту она вдруг опустилась на колено около сына и нежно обняла его обеими руками.

— Кедди, — сказала она, — граф, твой дедушка, отец твоего родного папы. Он очень, очень добр и любит тебя, и желает, чтобы ты любил его, потому что сыновья его все умерли. Он хочет, чтобы ты был счастлив и приносил счастье другим. Он очень богат и желает, чтобы у тебя было все, чего бы ты ни захотел. Он так сказал м-ру Хавишаму и дал ему для тебя много денег. Теперь ты можешь дать кое-что Бриджет — столько, чтобы она могла заплатить за квартиру и купить, что нужно для Михаила. Не правда ли, Кедди, как это будет хорошо?

Она поцеловала ребенка в щеку, вспыхнувшую ярким румянцем под впечатлением такого радостного известия.

С матери он перевел взгляд на м-ра Хавишама.

— Мне можно это получить теперь? — воскликнул он. — Могу я дать ей деньги сию минуту? Она сейчас уходит.

М-р Хавишам вручил ему деньги. Это были новенькие, чистенькие билеты, составлявшие порядочную пачку.

Кедди поспешно выбежал с ними из комнаты.

— Бриджет! — доносился его голос из кухни. — Бриджет, подожди минутку! Вот тебе деньги. Это для тебя, и ты можешь заплатить за квартиру. Мне дедушка дал их. Это для тебя и для Михаила!

— О, мастер Кедди! — послышалось испуганное восклицание Бриджет. — Ведь здесь двадцать пять долларов. Где барыня?

— Пойду и объясню ей, — сказала м-сс Эрроль.

Она вышла из комнаты, и м-р Хавишам остался на некоторое время один. Он подошел к окну и в раздумье стал смотреть на улицу. Он представлял себе старого графа Доринкура сидящим в обширной, великолепной и мрачной библиотеке своего замка, наедине со своей подагрой, окружённого величием и роскошью, но никем нелюбимого, так как он, в течение своей долгой жизни, никого в сущности не любил, кроме самого себя. Это был надменный эгоист, охотно потакавший своим страстям. Он так много заботился о графе Доринкуре и его удовольствиях, что у него не оставалось времени подумать о других; он считал, что все его богатство и власть, все выгоды его знатного имени и высокого положения должны идти лишь на прихоти и забавы графа Доринкура. И теперь, когда наступила для него старость, его дурная жизнь, постоянное самоугождение принесли ему лишь болезни, раздражительность и отвращение к свету, который в свою очередь не благоволил к нему. Несмотря на весь блеск и роскошь его жизни, вряд ли был другой вельможа, столь мало любимый, как граф Доринкур, и чье одиночество могло бы быть более полным. Пожелай он, он мог бы наполнить гостями свой замок, мог бы давать большие обеды и устраивать блестящие охоты; но он знал, что люди, которые приняли бы его приглашение, втайне боялись его нахмуренного старого лица и ядовитых, саркастических речей. У него был злой язык и резкие манеры; он любил язвить людей и, когда мог, ставить их в неловкое положение, если это были люди или слишком гордые, или легко раздражавшиеся, или чересчур робкие.

М-р Хавишам отлично знал его жесткий, свирепый нрав и думал о нем, смотря из окна на узкую, тихую улицу. И тут же в уме его резким контрастом рисовался образ веселого, красивого мальчика, сидящего в огромном кресле и искренним, правдивым тоном рассказывающего про своих друзей, Дика и торговку яблоками. Он думал также о громадных доходах, прекрасных поместьях и величественных замках, богатстве, обширных средствах к добру и злу, которые со временем очутятся в руках маленького лорда Фонтлероя, так глубоко засовываемых им в свои карманы.

— Какая огромная будет разница, — сказал он сам себе. — Огромная разница.

Вскоре затем Кедрик вернулся с матерью. Мальчик был в восторге. Он сел на свой собственный стул, между матерью и адвокатом, и принял одну из своих грациозных поз, положив руки на колена. Он был вне себя от удовольствия по поводу помощи, оказанной Бриджет, и ее радости.

— Она заплакала, — рассказывал он. — Она сказала, что плачет от радости! Я еще никогда не видал, чтобы кто-нибудь плакал от радости. Мой дедушка, должно быть, очень добрый человек. Я не знал, что он такой добрый. Быть графом гораздо приятнее, нежели я думал. Я почти рад, почти совсем рад, что сделаюсь графом.

III

Благоприятное мнение Кедрика о преимуществах графского положения значительно увеличилось в течение следующей недели. Ему казалось почти невозможным представить себе, чтобы все почти, чего бы ему ни пожелалось, могло быть легко исполнено. Да и в самом деле он не имел об этом никакого понятия. Только после нескольких разговоров с м-ром Хавишамом он понял, наконец, что мог исполнить все свои ближайшие желания, и он начал пользоваться этою возможностью с такою простотой и радостью, что доставлял этим развлечение самому м-ру Хавишаму. В течение недели перед отъездом в Англию он сумел по-своему воспользоваться выгодами своего нового положения. Адвокат долго после того вспоминал, как они вместе сделали визит Дику и как в тот же день обрадовали древнего рода торговку, остановившись перед ее лотком и сообщив ей, что у нее будет и палатка, и печка, и шаль, и сумма денег, показавшаяся ей совершенно невероятной.

— Потому что я должен уехать в Англию и сделаться лордом! — воскликнул добродушно Кедрик. — И мне совсем не хочется, чтобы ваши кости вспоминались мне каждый раз, когда пойдет дождик. У меня у самого кости никогда не болят, поэтому я не знаю, что это за боль, но мне вас было очень жаль и я надеюсь, что теперь вам будет лучше.

— Она очень добрая торговка, — сказал он м-ру Хавишаму, когда они шли назад, оставив обладательницу лотка совсем пораженную выпавшим на ее долю неожиданным счастьем. — Один раз, когда я упал и ушиб коленку, она дала мне яблок даром. Поэтому я всегда о ней помню. Ведь всегда помнишь тех людей, которые сделали тебе добро.

Его чистой детской душе чужда была мысль о том, что есть люди, которые могут забывать оказанное им добро.

Свидание его с Диком сильно взволновало обоих. Только что перед тем у Дика вышла очень неприятная история с Джеком, так что наши посетители нашли его очень расстроенным. Он почти онемел от удивления, когда Кедрик спокойно объявил ему, что они пришли дать ему то, что он считал для себя очень важным, и устроят все его дела. Лорд Фонтлерой очень просто и наивно объявил Дику о цели своего посещения. И эта непосредственность произвела большое впечатление на стоявшего рядом и молчаливо слушавшего разговор двух юных друзей м-ра Хавишама. Известие о том, что его старинный друг стал лордом и находится в опасности, если доживет, сделаться графом, заставило Дика так широко открыть глаза и рот и выпрямиться от удивления, что у него с головы слетела шапка. Подняв ее, он испустил какое-то странное восклицание. Впрочем, оно показалось странным м-ру Хавишаму, а Кедрик уже слыхал его и раньше.

— Да что вы там рассказываете!? — проговорил он.

Кедрик почувствовал себя в неловком положении, но скоро оправился.

— Да и никто сначала этому не верит, — сказал он. — М-р Хоббс подумал даже, что со мной солнечный удар. Я и сам не думал, что мне это понравится, но теперь, когда я привык, мне оно больше нравится. Тот, кто теперь графом, мой дедушка, и он хочет, чтобы я делал все, чего пожелаю. Он очень добр, потому что он граф; и он мне прислал много денег с м-ром Хавишамом, и я принес тебе кое-что, чтобы тебе откупиться от Джека.

С помощью этих денег Дик действительно откупился от Джека и оказался таким образом единственным хозяином дела, нескольких новых щеток и блестящей вывески. Ему так же трудно было поверить своему счастью, как и древнего рода торговке; он был точно во сне и с тупым недоумением глядел на своего благодетеля, ожидая, что вот-вот наступит пробуждение, и прекрасный сон превратится снова в обычную серую действительность. Он продолжал находиться в этом состоянии, пока Кедрик не подал ему на прощание руку.

— Итак прощай, — сказал Кедрик.

Несмотря на его старание говорить твердо, голос его немного дрожал, и он мигал своими большими карими глазами.

— Я надеюсь, дело у тебя пойдет. Мне жаль уезжать и покинуть тебя; но, может быть, я вернусь сюда, когда буду графом. И ты непременно пиши мне, потому что мы всегда были хорошими друзьями. И когда будешь писать мне, то вот куда ты должен посылать свои письма. — И он дал ему листочек бумаги. — И мое имя уже не Кедрик Эрроль, а… лорд Фонтлерой… и… и прощай, Дик.

Дик заморгал глазами, и на ресницах его показались слезы. Он не был образованным чистильщиком, и ему было бы трудно выразить свои чувства, если бы он попытался это сделать, поэтому, может быть, он и отказался от такой пытки, а лишь беспомощно моргал глазами.

— Лучше бы тебе не уезжать, — проговорил он хриплым голосом и снова заморгал глазами. Затем он посмотрел на м-ра Хавишама и приподнял шляпу. — Спасибо вам, сэр, что вы привели его сюда и за то, что вы сделали. Он — он маленький чудак, — прибавил Дик. — Я всегда страсть как много об нем думал. Больно уж он чуден.

Кедрик с адвокатом уже отошли от него, а он все продолжал стоять и смотреть им вслед все в том же недоумении; глаза его все еще оставались влажными и ком по-прежнему стоял в его глотке, когда он следил за изящной маленькой фигурой, весело шедшей рядом со своим высоким, серьезно и важно шагавшим, спутником.

Вплоть до дня своего отъезда юный лорд старался проводить как можно больше времени в лавке м-ра Хоббса. Уныние напало на м-ра Хоббса, и он казался в очень мрачном расположении духа. Когда маленький друг его торжественно явился к нему с прощальным подарком, в виде золотых часов с цепочкой, м-р Хоббс решительно не знал, как отнестись ему к этому событию. Он положил футляр с часами на свою массивную коленку и несколько раз с силою потянул носом воздух.

— Там кое-что написано, — сказал Кедрик, — внутри футляра. Я сам сказал, что там написать: от стариннейшего друга, лорда Фонтлероя, м-ру Хоббсу. Когда увидишь сей стишок, то вспомни обо мне, дружок! Я не хочу, чтобы вы обо мне позабыли.

М-р Хоббс засопел опять очень громко.

— Я не забуду тебя, — произнес он несколько хриплым голосом, как раньше это случилось с Диком: — и тебе не след забывать меня, когда попадешь в британскую аристократию.

— Мне не забыть вас, где бы я ни находился, — отвечал лорд. — Я провел с вами самые счастливые часы, по крайней мере, несколько счастливейших часов. Я надеюсь, что вы иногда будете посещать меня. Я уверен, что дедушка будет очень рад этому. Может быть, он вам напишет и пригласит вас, когда я ему скажу. Ведь вы не обидитесь на то, что он граф, — не так ли? Я хочу сказать, что если бы он пригласил вас к себе, вы не откажетесь приехать из-за того только, что он граф?

— Я бы приехал к вам, — сказал м-р Хоббс вежливо.

Таким образом, они, по-видимому, условились, что если бы он получил от графа настоятельное приглашение приехать и провести несколько месяцев в Доринкурском замке, то отложил бы в сторону свои республиканские предрассудки и немедля собрался бы в путь.

Наконец, все приготовления были сделаны; наступил день, когда багаж был отвезен на пароход, и к воротам дома подъехал экипаж. Тогда на мальчика напало странное чувство одиночества. Перед тем мать его оставалась несколько времени запершись у себя в комнате; когда она сошла, глаза ее были влажны и губы дрожали от сдерживаемого волнения. Кедрик подошел к ней; и, когда она наклонилась к нему, он обнял ее, и они стали целовать друг друга. Он знал, что им обоим жаль чего-то, хотя вряд ли знал, чего именно; впрочем, ему пришла одна мысль, которую он и поспешил высказать.

— Мы любили этот домик, Милочка, не правда ли? — сказал он. — Ведь мы и всегда будем любить его, — а?

— Да, да, — ответила она тихо. — Да, мой дорогой.

Затем они сели в экипаж, где Кедрик поместился рядом с нею, и, когда она оглянулась назад из окна, он посмотрел на нее и, схватив ее руку, стал ее гладить.

Почти незаметно очутились они на пароходе, среди величайшего шума и суматохи; то и дело подъезжали экипажи и высаживали пассажиров; последние волновались из-за багажа, который еще не прибыл и мог опоздать на пароход; большие чемоданы и ящики громоздились один на другой и переносились с места на место; матросы развертывали канаты и торопливо сновали в разные стороны; офицеры отдавали приказания; дамы и мужчины, дети и няньки приходили на палубу; одни смеялись и были веселы, другие печально молчали, некоторые плакали и подносили к глазам платки. Кедрик с любопытством смотрел повсюду; он глядел на клубки канатов, на забранные паруса, на высокие-превысокие мачты, почти касавшиеся синего неба, и уже начал составлять планы, как он будет разговаривать с матросами и слушать их рассказы про пиратов.

Как раз в самую последнюю минуту, когда он стоял на верхней палубе, облокотившись на перила и наблюдая за окончательными приготовлениями и суетливою работой матросов, внимание его возбудило движение в одной из недалеко от него стоявших групп людей. Какой-то мальчик, с чем-то красным в руке, торопливо прокладывал себе дорогу сквозь эту группу и направлялся к нему. То был Дик. Он подошел к Кедрику, едва переводя дух.

— Я всю дорогу бежал, — сказал он. — Пришел посмотреть, как ты поедешь. Дела идут первый сорт. Вот это я купил тебе на вчерашнюю выручку. Ты можешь носить его, когда будешь в франтовской компании. Я потерял обертку, пока пробирался вон сквозь эту толпу. Они все не хотели пропустить меня. Это платок.

Он проговорил все это залпом. Раздался звонок, и мальчик бросился бежать, прежде чем Кедрик успел что-нибудь сказать ему.

— Прощай! — крикнул Дик запыхавшимся голосом. — Носи его, когда попадешь к франтам!

И скрылся из вида.

Несколько секунд спустя можно было видеть, как он стремительно проталкивался через толпу на нижней палубе и едва успел ступить на берег, как мостки были подняты. Он стоял на набережной и махал своей фуражкой.

Кедрик посмотрел на платок. Он был из ярко-красной шелковой ткани, украшенной пурпуровыми подковами и конскими головами.

Наступила последняя торжественная минута. Все заколыхалось, заволновалось; раздались последние звуки приветствий со стороны людей, оставшихся на берегу, и такой же громкий ответ с парохода.

— Прощайте! Прощайте! Прощайте, старые друзья! — казалось, каждый кричал: — Не забывайте нас. Пишите, когда приедете в Ливерпуль. Прощай! Прощайте!

Маленький лорд Фонтлерой нагнулся вперед и махал своим красным платком.

— Прощай, Дик! — крикнул он изо всей силы. — Благодарю тебя! Прощай, Дик!

Пароход дал ход, и люди снова приободрились. На берегу все еще продолжалось волнение. Но Дик не видел ничего, кроме оживленного детского личика и его развевавшихся ветром светлых волос, еще долго видневшихся при ярком солнечном свете. В ушах его раздавался лишь детский голос: — «Прощай, Дик!» пока маленький лорд Фонтлерой медленно отплывал от своей родины в неведомую ему страну своих предков.

IV

Только теперь, во время этого путешествия, мать Кедрика решилась сообщить ему, что они будут жить в разных домах. Когда он услыхал эту грустную новость, горе его было так велико, что м-р Хавишам не мог не одобрить мудрое распоряжение старого графа, чтобы мать жила по близости от сына и часто видалась с ним, так как очевидно было, что иначе мальчик не перенес бы этой разлуки. Но мать настолько мягко и любовно повела дело и сумела убедить сына в том, что они, в сущности, совсем не так далеко будут жить друг от друга, что ребенок, наконец, успокоился.

— Дом, где я буду жить, Кедди, совсем не далеко от замка, — повторяла она каждый раз, когда у них заходила об этом речь, — очень не далеко от твоего дома, и ты всегда можешь прибегать ко мне повидаться. И будет же тебе что рассказать мне! и как мы с тобой будем счастливы! Место это прекрасно. Твой папа часто говорил мне о нем. Он очень любил его, и ты его полюбишь.

— Оно понравилось бы мне еще больше, если бы ты была там, — сказал маленький граф, тяжело вздыхая.

Он мог лишь с недоумением относиться к такому положению вещей, которое заставляло Милочку жить в одном доме, а его — в другом.

Дело в том, что м-сс Эрроль считала лучшим не говорить ему, почему должно было быть так, а не иначе.

— Я предпочитаю не говорить ему об этом, — сказала она м-ру Хавишаму. — Он бы не понял как следует, а между тем это было бы для него тяжелым ударом; и я уверена, что его чувства к графу будут естественнее и дружественнее, если он не узнает, что его дедушка так восстановлен против меня. Он никогда не видал ни ненависти, ни жестокосердия, и ему было бы слишком тяжело сознание, что кто-нибудь может меня ненавидеть. Он сам так сильно любит, и я так дорога ему! Для него лучше будет ничего не говорить ему, пока он не вырастет, да лучше это будет и для графа. Это явилось бы лишь преградой между ними, несмотря на детский возраст Кедди.

Таким образом Кедрику стало известно лишь то, что существует какая-то таинственная причина такого порядка вещей, которую ему еще не понять, но которая объяснится со временем, когда он будет старше. Он был удивлен; но, в конце- концов, эта причина перестала его заботить. После многих разговоров с матерью, где она старалась всячески утешить его, рисуя перед ним светлую сторону картины, темная сторона ее начала постепенно сглаживаться. По временам, однако, м-ру Хавишаму доводилось видеть его сидящим в одной из привычных своих поз и устремившим задумчивый взор на море. При этом нередко можно было подслушать вырывавшийся у него тяжелый вздох.

— Не нравится мне это, — сказал он раз м-ру Хавишаму, беседуя с ним, как всегда, в очень почтительном тоне. — Вы не знаете, как сильно мне это не нравится; но на свете много бывает неприятностей, и приходится переносить их. Мэри так говорит, и я слыхал это же и от м-ра Хоббса. И Милочка хочет, чтобы мне нравилось жить с дедушкой, потому что, вы знаете, у него все дети умерли, а это очень грустно. Жалко бывает человека, у которого все дети умерли, и один был убит.

Всем знакомившимся с маленьким лордом особенно нравился, между прочим, тот серьезный вид, с каким он вступал иногда в разговор. Эта серьезность, при выражении полной невинности на его детском лице, с проскальзывавшими порою в его речи замечаниями, свойственными только взрослым людям, придавали ему необыкновенную привлекательность. Это было такое милое, цветущее создание, что когда он сидел, обняв колени своими пухлыми ручонками, и с великою важностью вел какой-нибудь разговор, то слушатели его не могли налюбоваться им. Мало-помалу и м-р Хавишам стал находить большое удовольствие и развлечение в его обществе.

— Итак ты намерен попытаться полюбить графа? — сказал он.

— Да, — отвечал маленький лорд. — Он мне родня, а родных, конечно, нужно любить; кроме того, он был ко мне очень добр. Когда кто-нибудь так много для вас делает и хочет, чтобы у вас было все, чего вы ни пожелаете, понятно, что вы его полюбите, если он и не родня вам; а когда он вам родня и все это делает, то как же не любить его!

— Думаешь ли ты, — спросил м-р Хавишам, — что он будет любить тебя?

— Думаю, что будет, — сказал Кедрик, — потому что ведь и я ему родственник, да еще сын его сына, так как же вы думаете — конечно, он должен теперь полюбить меня, а то он не стал бы для меня делать все, что мне хочется и не послал бы вас за мною!

— О! — заметил адвокат. — Так ли это?

— Да, это так, — сказал Кедрик. — А разве вы не так же думаете? Конечно, дедушка полюбит своего внучка.

Не успели еще захворавшие морской болезнью пассажиры оправиться и выйти на палубу отдохнуть, как уже всякий, казалось, знал романтическую историю юного лорда Фонтлероя. Все с участием относились к мальчику, то бегавшему взад и вперед по пароходу, то гулявшему с матерью или с высоким, худым адвокатом, то вступавшему в беседу с матросами. Все любили его; всюду он приобретал себе друзей. Он очень охотно дружился. Когда мужчины, прохаживаясь по палубе, заставляли и его ходить с собою, он шагал рядом с ними бравой, уверенной походкой и с веселым оживлением отвечал на их шутки. Если с ним заговаривали дамы, то вокруг него всегда раздавался смех; стоило ему начать игру с детьми, и игра принимала характер самой громкой, оживлённой веселости. У него завелись самые сердечные друзья и между матросами; он слушал их чудесные рассказы о пиратах, о кораблекрушениях, о пустынных островах; научился сплеснивать канаты, оснащивать игрушечные корабли и приобрёл большие познания насчет марселей и грот-рифов. Разговор его принимал порою совсем матросскую окраску; однажды он заставил разразиться взрывом хохота группу дам и кавалеров, сидевших на палубе закутанными в шарфы и теплые пальто, тем, что своим неподражаемо милым, невинным тоном произнес:

— Черт возьми, какой нынче холодный день!

Он удивился, когда стали смеяться. Это матросское выражение было подхвачено им от одного «старого моряка», по имени Джерри, рассказывавшего ему историю, где это выражение употреблялось то и дело. Судя по рассказам о его собственных приключениях, Джерри совершил около двух или трех тысяч путешествий и каждый раз обязательно претерпевал крушение или попадал на какой-нибудь остров, густо населенный кровожадными людоедами. Принимая во внимание эти поразительные приключения, приходилось сделать тот необходимый вывод, что его жарили и съедали и скальпировали раз пятнадцать или двадцать, по крайней мере.

— Оттого он и такой лысый, — объяснял лорд Фонтлерой своей матери. — Когда тебя несколько раз оскальпируют, тогда волосы совсем перестают расти. Вот и у него они не растут больше с того последнего раза, как вождь парромавачикинцев снял с него скальп ножом, сделанным из черепа предводителя вупслемимкисов. Он говорит, что ему никогда не приходилось так плохо, как в этот раз. Он был так испуган, когда вождь замахнулся над ним своим ножом, что волосы встали у него дыбом, и такими торчащими и остались на скальпе; вождь и до сих пор носит этот скальп, очень похожий на головную щетку. Я еще никогда не слыхал о таких страшных приключениях, какие случались с Джерри. Мне бы очень хотелось рассказать о них м-ру Хоббсу!

Иногда, в дурную погоду, когда пассажиры не выходили на верхнюю палубу, оставаясь в кают-кампании, взрослые друзья Кедрика любили заставлять его рассказывать им об этих приключениях Джерри; и когда он усаживался и с воодушевлением передавал эти рассказы, казалось, ни на одном пароходе, переезжающем Атлантику, не было такого популярного путешественника, как лорд Фонтлерой. Он всегда был готов по-своему, по-детски, способствовать общему раз-влечению, и что составляло в нем особую прелесть, это полное несознание им такого значения для других своей юной особы.

— Истории Джерри очень интересуют их, — говорил он своей маме. — Что меня касается, — ты должна извинить меня, Милочка, — иной раз я думаю, что им нельзя было бы вполне поверить, если бы они случились не с самим Джерри; но так как они все случились с Джерри — стало быть, они только очень странны, ты понимаешь; а, может быть, он иногда забывает и немножко ошибается, потому что его несколько раз скальпировали. Понятно, что человек начинает плохо помнить, если с него сняли так много скальпов.

Через одиннадцать дней после того, как он распрощался со своим другом Диком, они приехали в Ливерпуль, и в ночь двенадцатого дня экипаж, повезший его с матерью и с м-ром

Хавишамом со станции, остановился у ворот Каурт-Лоджа. Таково было название дома, назначенного графом для помещения м-сс Эрроль. Вследствие темноты здание нельзя было рассмотреть как следует. Кедрик успел только заметить, что от ворот вела дорога, обсаженная большими развесистыми деревьями и, когда вскоре карета доехала до самого дома, он увидал открытую дверь и хлынувший из нее поток яркого света.

Мэри приехала с ними, чтобы ухаживать за барыней, и добралась сюда раньше их. Выпрыгнув из кареты, Кедрик увидал в обширной, сильно освещенной передней одного или двух слуг и Мэри, стоявшую в дверях.

Лорд Фонтлерой бросился к ней с радостным криком.

— Ты уже приехала, Мэри? — сказал он. — Мэри здесь, Милочка, — и он поцеловал служанку в ее грубую, красную щеку.

— Я очень рада, что ты здесь, Мэри, — тихо сказала ей м-сс Эрроль. — Для меня такое утешение видеть тебя. Теперь мне не так дико будет казаться здесь.

И она протянула ей свою маленькую руку, которую Мэри крепко сжала в знак своего непритворного сочувствия и как бы желая ободрить хозяйку. Она знала, как живо должна была чувствовать молодая мать тяжесть своего нового положения, покинув родину и готовясь отдать своего ребенка.

Английские слуги с любопытством смотрели и на мать и на мальчика. До них дошло уже немало слухов насчет новоприбывших; они знали, как прогневан был старый граф и почему мать должна была жить в этом доме, а ее маленький сын в замке; им было хорошо известно, какое большое наследство ожидало его, и какой суровый, непреклонный и сварливый человек был его дед и что он страдал подагрой.

— Не легко ему будет, бедному мальчонке, — говорили они между собою.

Но они не знали, каков был этот, попавший к ним, маленький лорд; они не могли предвидеть, что выйдет из будущего графа Доринкура.

Он снял с себя пальто, как человек, привыкший обходиться без посторонней помощи, и начал осматриваться кругом. Он глядел на высокую переднюю, на украшавшие ее картины, оленьи рога и другие удивительные вещи. Они казались ему любопытными, потому что ему еще не приходилось видеть чего-нибудь подобного в частных домах.

— Милочка, — сказал он, — это очень хороший дом, не правда ли? Я рад, что ты будешь жить здесь. Это очень большой дом.

Действительно, дом этот был очень велик в сравнении с тем, который они с матерью занимали на одной из глухих улиц Нью-Йорка, и, несмотря на свою величину, смотрел приветливо и уютно. Мэри ввела их по лестнице в обитую ситцем спальню, где топился камин, и, нежась на пушистом ковре перед ним, спала большая, снежно-белая персидская кошка.

— Это вам прислала экономка из замка, — объяснила Мэри. — Она добрая женщина и старалась все для вас приготовить. Сама я видела ее несколько минут; она, говорит, очень любила капитана, сударыня, и горюет о нем. — Пускай, — говорит, — кошка спит здесь на ковре: с нею комната все-таки поуютнее вам покажется. — Она знала капитана Эрроль еще мальчиком. — Красивый же, — говорит, был он мальчик и прекрасный молодой человек, всегда находивший доброе слово для старого и малого. — Он оставил сына, — говорю я ей, — ни дать ни взять такой же, как отец, — любо-дорого посмотреть.

Переодевшись, они спустились вниз, в другую комнату, с низким потолком; здесь стояла тяжелая резная мебель, большие стулья с массивными спинками, прихотливые полки и комоды со странными, затейливыми украшениями. Перед камином вместо ковра лежала большая тигровая шкура, и с каждой стороны стояло по креслу. Важная белая кошка не устояла перед ласками маленького лорда; она последовала за ним вниз и, когда мальчик уселся на тигровой шкуре перед камином, кошка мурлыча расположилась с ним рядом, как бы намереваясь вступить с ним в дружбу. Кедрику это так понравилось, что он положил свою голову рядом с головой кошки и принялся ее гладить, не обращая внимания на то, что говорили между собой его мать и м-р Хавишам.

А разговор их велся тихим голосом. М-сс Эрроль казалась несколько бледною и взволнованной.

— Сегодня ему не следует туда ехать? — спросила она. — Он переночует со мною?

— Да, — отвечал м-р Хавишам так же тихо, — нынче ему уже нечего туда ехать. Сейчас же после обеда я сам поеду в замок и сообщу графу о нашем приезде.

М-сс Эрроль посмотрела на Кедрика. В красивой беззаботной позе лежал он на пестрой шкуре; огонь отражался на его миловидном, раскрасневшемся личике, и волнистые пряди его волос спускались на ковер; пушистая кошка сладко мурлыкала, видимо довольная ласковым поглаживанием маленькой ручки.

М-сс Эрроль слабо улыбнулась.

— Его сиятельство не понимает, чего он лишает меня, — сказала она с оттенком грусти и посмотрела на адвоката. — Не возьмете ли вы на себя, — продолжала она, — сказать ему, что мне бы не хотелось получать от него деньги?

— Деньги! — воскликнул м-р Хавишам. — Вы, конечно, говорите не о доходе, который он намерен предоставить вам?

— Да, — отвечала она совершенно просто, — я думаю, что лучше мне не получать его. Я принуждена согласиться жить в принадлежащем ему доме и благодарю его за это, потому что это позволяет мне быть вблизи моего ребенка; но денег у меня есть несколько своих — для моей скромной жизни их хватит, принимать же от него что-нибудь сверх этого мне не хотелось бы. При таком недружелюбии его ко мне, мне казалось бы, как будто я продала ему Кедрика. Я уступаю его лишь потому, что, любя его, я забываю себя ради его блага и потому, что его покойный отец пожелал бы для него того же самого.

М-р Хавишам потер свой подбородок.

— Это весьма странно, — сказал он. — Граф очень рассердится. Он не поймет этого.

— Я думаю, что он поймет, когда хорошенько обдумает, — возразила она. — Мне в самом деле деньги не нужны, и зачем стала бы я принимать предметы роскоши от человека, который ненавидит меня настолько, что берет от меня моего ребенка — дитя своего собственного сына?

М-р Хавишам оставался несколько минут в раздумьи.

— Я передам ваше поручение, — сказал он потом.

Затем подан был обед, за который они сели все вместе; на стуле рядом с Кедриком поместилась кошка и все время громко мурлыкала.

Когда, поздно вечером, м-р Хавишам явился в замок, то принят был графом немедленно. Он застал его сидящим в роскошном мягком кресле подле камина, причем больная нога его покоилась на особой скамейке. Граф проницательно взглянул на адвоката из-под своих густых, нависших бровей, но м-р Хавишам мог видеть, что, несмотря на его желание придать себе спокойный вид, он был в нервном состоянии и внутренне взволнован.

— Ну, — сказал он, — ну, Хавишам, вы вернулись? Что нового?

— Лорд Фонтлерой и его мать находятся в Каурт-Лодже, — отвечал м-р Хавишам. — Они хорошо перенесли дорогу и находятся в вожделенном здоровье.

Граф издал полу нетерпеливый звук и беспокойно двинул рукою.

— Рад это слышать, — сказал он отрывисто. — Пока хорошо и это. Садитесь поудобнее и налейте себе стакан вина. Еще что?

— Лорд Фонтлерой остается сегодня с матерью. Завтра я привезу его в замок.

Локоть графа покоился на ручке кресла; он поднял руку и заслонил ею глаза.

— Хорошо, — произнес он, — продолжайте. Вы знаете, я просил вас не писать мне об этом деле, и ничего о нем не знаю. Что он за мальчик? Матерью я не интересуюсь; что он за мальчик?

М-р Хавишам отпил немного портвейна и продолжал держать стакан в руке.

— Несколько трудно судить о характере семилетнего ребёнка, — проговорил он осторожно.

Предубеждения графа были очень сильны. Он кинул быстрый взгляд и произнес недоброе слово.

— Дурак он, должно быть? — воскликнул граф. — Или неуклюжий медвежонок? Наверное сказывается американская кровь, да?

— Я не думаю, чтобы она принесла ему вред, ваше сиятельство, — ответил адвокат своим сухим, рассудительным тоном. — Я плохо знаю детей, но считаю его скорее милым малым.

Он всегда говорил сдержанно и неторопливо, а в данном случае речь его была еще невозмутимее. Ему казалось, что лучше предоставить графу судить самому и оставить его неприготовленным к его первой встрече с внуком.

— Здоровый и рослый? — осведомился граф.

— По-видимому, очень здоровый и самого настоящего роста, — ответил адвокат.

— Стройно сложен и недурен собой? — спросил граф.

Едва заметная улыбка мелькнула на губах м-ра Хавишама. Его умственному взору представилась картина, которую он только что покинул в Каурт-Лодже: красивая, грациозная детская фигура, лежащая в беззаботной позе на тигровой шкуре; блестящие пряди волос, небрежно ниспадавшие на ковер; открытое, румяное личико.

— По-моему, для ребенка, его можно назвать скорее красивым, — сказал он, — хотя я, может быть, и плохой судья. Но смею сказать, он покажется вам не совсем похожим на большинство английских детей.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — проворчал граф под влиянием подагрической схватки. — Дерзкие попрошайки эти американские дети; слыхал о них не мало.

— В данном случае назвать мальчика дерзким было бы не совсем точно, — заметил м-р Хавишам. — Я затрудняюсь объяснить это различие Но он жил больше с большими, чем с детьми, и особенность его та, что в нем есть смесь зрелости с наивностью.

— Американское бесстыдство! — протестовал граф. — Я слыхал о нем раньше. Они называют это ранним развитием и свободой. Скотские, наглые нравы — вот это что!

М-р Хавишам хлебнул портвейна. Он не имел обыкновения оспаривать мнение своего высокого патрона — тем более, когда нога его сиятельства страдала от подагры. В таких случаях благоразумнее было предоставлять его самому себе. Поэтому и в данном случае разговор на несколько минут прервался. Первый нарушил молчание м-р Хавишам.

— Я имею передать вам поручение от м-сс Эрроль, — заметил он.

— Не желаю слушать от нее никаких поручений! — проворчал вельможа, — чем меньше я о ней слышу, тем лучше.

— Дело довольно серьезное, — объяснил адвокат. — Она предпочитает не принимать дохода, который вы ей определили.

Граф, видимо, поразился.

— Что такое? — закричал он. — Что такое?

М-р Хавишам повторил свои слова.

— Она говорит, что ей этого ненужно, и так как отношения между вами не дружественные…

— Не дружественные! — дико разразился его сиятельство. — Думаю, что не дружественные! Мне ненавистна самая мысль о ней! Продажная, крикливая американка! Я не желаю видеть ее!

— Ваше сиятельство, — сказал м-р Хавишам, — вряд ли вы можете назвать ее продажной. Она ничего не потребовала. Она не берет денег, которые вы ей предлагаете.

— Все только для показа! — прошипел старый лорд. — Она хочет заманить меня на свидание с ней. Думает, что

я приду в восторг от ее характера. Не нужно мне его! Это только американская независимость. Очень мне нужно, чтобы она нищею жила у ворот моего парка. Раз она мать этого мальчика, то должна занимать известное положение, и она займет его. Она будет получать деньги, хочет она этого или не хочет!

— Она не будет их тратить, — заметил м-р Хавишам.

— Не мое дело, будет она их тратить или нет! — кричал граф. — Деньги ей будут посылаться. Я не допущу, чтобы она могла рассказывать людям, будто принуждена жить в бедности, потому что я ничего ей не дал! Ей нужно, чтобы ребенок получил обо мне дурное мнение! Она уже, наверное, настроила его против меня?

— Нет, — сказал м-р Хавишам. — Я имею другое поручение, которое докажет вам, что она этого не сделала.

— Ничего не хочу слышать! — горячился граф, совсем задыхаясь от злобы, волнения и подагры.

М-р Хавишам все-таки высказался.

— Она просит вас не говорить лорду Фонтлерою ничего такого, что заставило бы его подозревать, будто вы разлучаете его с матерью вследствие своих предубеждений против нее. Он очень ее любит, и она убеждена, что это поставило бы преграду между ним и вами. По ее словам, он бы этого не понял и потому стал бы несколько бояться вас, или, по меньшей мере, это уменьшило бы чувство его расположения к вам. Она сказала ему, что он еще слишком молод, чтобы понять причину этого, но услышит это впоследствии, когда будет постарше. Она желает, чтобы на вашу первую встречу не легло никакой тени.

Граф откинулся на спинку кресла. Его глубоко сидевшие, свирепо смотревшие глаза сверкали из-под нависших бровей.

— Вот как! — произнес он задыхаясь. — Вот как! Вы говорите, что мать ему ничего не сказала?

— Ни слова, мой лорд, — холодно отвечал адвокат. — В этом могу вас уверить. Ребенок приготовлен к тому, чтобы считать вас самым любезным и нежным из дедушек. Ничего, решительно ничего не было ему сказано, что могло бы хотя в малейшей степени заставить его усомниться в ваших достоинствах. И так как я во всей точности следовал вашим приказаниям, пока находился в Нью-Йорке, то он, наверное, считает вас чудом великодушия.

— В самом деле? — сказал граф.

— Даю вам честное слово, — сказал м-р Хавишам, — что впечатление, которое вы произведете на лорда Фонтлероя, будет всецело зависеть от вас. И если вы простите мне мою смелость, то я позволю себе высказать вам свое мнение, что вы будете иметь у него больше успеха, если остережетесь отзываться легко о его матери.

— Ба, ба! — произнес граф. — Мальчишке ведь всего семь лет!

— Эти семь лет он провел неразлучно с своею матерью, — возразил м-р Хавишам, — и она всецело господствует в его сердце.

V

Было уже совсем к вечеру, когда карета с лордом Фонтлероем и мистером Хавишамом проезжала по длинной аллее, ведущей к замку, Граф сделал распоряжение, чтобы внук приехал к его обеду, и по причине, лучше всего известной ему самому, он приказал также прислать ребенка одного в комнату, назначенную им для его приема.

Пока экипаж катился по аллее, лорд Фонтлерой, с удовольствием откинувшись на роскошные, мягкие подушки, с большим интересом всматривался в окружающее. В самом деле, все занимало его: и экипаж с запряженными в него большими, прекрасными лошадьми в блестящей упряжи, и высокий, рослый кучер, и выездной лакей, в их разукрашенных ливреях, а в особенности интересовали его гербы на дверцах; назначение их он никак не мог понять, и это заставило его познакомиться с лакеем и попросить его разрешить ему эту непосильную задачу.

Когда они доехали до главных ворот парка, он выглянул из окна, чтобы рассмотреть хорошенько больших каменных львов, украшавших эти ворота. Последние отворила для них молодая краснощекая женщина, вышедшая из красивого, обвитого плющом, домика. Вслед за нею выбежали из домика двое детей и широко открытыми большими глазами смотрели на сидевшего в экипаже мальчика, в свою очередь глядевшего на них. Мать их почтительно улыбалась и кланялась, что за нею по-своему повторили и дети.

— Разве она меня знает? — спросил лорд Фонтлерой. — Должно быть, она думает, что знает меня.

И он снял перед ней свою бархатную шапочку и улыбнулся.

— Как поживаете? — сказал он весело. — Здравствуйте!

Ему показалось, что женщине это понравилось. Улыбка распространилась по всему ее лицу, и в глазах блеснуло доброе чувство,

— Дай вам Бог здоровья, барин! — сказала она. — Желаю счастья вашему благородию! Милости просим!

Лорд Фонтлерой взмахнул своей шапочкой и еще раз кивнул ей головой, когда карета промелькнула мимо нее.

— Мне нравится эта женщина, — сказал он. — Видно, что она, должно быть, любит мальчиков. Мне хотелось бы прийти к ней и поиграть с ее детками. Мне кажется, что ей скучно жить здесь одной.

М-р Хавишам не сказал ему, что вряд ли ему будет позволено играть с детьми привратницы. Адвокат думал, что еще успеет предупредить его об этом.

Карета катилась все время между прекрасными большими деревьями, росшими по обеим сторонам дороги и простиравшими над нею свои широкие, кудрявые ветви. Кедрик никогда еще не видел таких больших, развесистых деревьев, с такими могучими, толстыми стволами. Он еще не знал тогда, что Доринкурский замок принадлежал к самым лучшим во всей Англии, что этот парк был один из самых обширных и красивых, и его деревья и аллея почти не имели себе равных. Но он понимал, что все это было очень прекрасно. Его радовала полная царствовавшая повсюду тишина. Он чувствовал какое-то особенное удовольствие при виде красиво переплетавшихся ветвей, бесчисленных зеленых лужаек, перемежавшихся с причудливыми очертаниями разнообразных кустарников и деревьев, то одиноко возвышавшихся своими стройными стволами среди мягкого травяного ковра, то сходившихся вместе в красивые группы и куртины. Местами поднимались целые кущи высоких папоротников, чередовавшихся с открытыми луговинами, казавшимися голубым ковром от массы покрывавших их колокольчиков. Несколько раз он вскакивал с радостным смехом, когда из-под зелени выскакивал кролик и быстрыми прыжками снова скрывался от них, подняв кверху свой короткий беленький хвостик. Раз даже шумно поднялась с земли целая стая куропаток и заставила его захлопать в ладоши от восторга.

— Не правда ли, какое это прекрасное место? — обратился он к м-ру Хавишаму. — Я никогда не видал такого прекрасного места. Оно даже лучше нашего Центрального парка.

Ему показалось несколько странным, что они так долго находятся в пути.

— Далеко ли, спросил он, наконец, — от ворот до парадного подъезда?

— От трех до четырех миль, — сказал адвокат.

— Как можно так далеко жить от своих ворот, — заметил маленький лорд.

Каждые пять минут он видел что-нибудь новое, что поражало и забавляло его. Он пришел в восхищение, увидав оленей, одних спокойно лежавших на траве, других — повернувших как бы в некотором недоумении свои прекрасно очерченные головы в сторону аллеи и смотревших на быстро катившийся экипаж, на минуту нарушивший безмятежную тишину их привольной жизни.

— Здесь был прежде цирк? — воскликнул он с оживлением, — или они всегда живут здесь? Чьи они?

— Они живут здесь, — ответил м-р Хавишам, — и принадлежат графу, вашему дедушке.

Вскоре после этого показался замок. Он встал перед ними своею стройною и величественною серою громадой, когда последние лучи заходящего солнца отражались яркими блестками в его многочисленных окнах. Здание украшено было множеством зубцов, башен и башенок; стены его местами скрывались под густой зеленью плюща, а перед главным фасадом простиралось обширное открытое пространство, разбитое на террасы, лужайки и куртины великолепных цветов.

— Никогда я не видал такого прелестного места! — сказал Кедрик, причем его круглое личико горело краской удовольствия. — Это напоминает какой-нибудь царский дворец, вроде тех, что я видал на картинках в одной книжке со сказками.

Он увидал растворенные настежь большие входные двери и множество стоявших в два ряда и смотревших на него слуг. Не понимая, для чего они тут стояли, он с удивлением рассматривал их ливреи. Он не знал, что они были собраны здесь для оказания почета маленькому мальчику, имеющему со временем наследовать весь этот блеск — прекрасный, как в сказках, замок, великолепный парк, большие старые деревья, лужайки с папоротниками и колокольчиками, где играли зайцы и кролики и паслись серые большеглазые олени. Каких-нибудь две недели прошло с тех пор, как он, болтая ногами, сидел на высоком стуле у м-ра Хоббса, среди картофеля и обсахаренных персиков; ему и в голову не могло прийти тогда, какая роскошь ожидает его в таком близком будущем. Во главе шеренги слуг стояла пожилая женщина в богатом черном шелковом платье, с чепчиком на голове. Когда он вошел в переднюю, она выступила несколько вперед, и по выражению ее глаз ребенок заметил, что она хочет заговорить с ним. Державший его за руку м-р Хавишам остановился на минуту.

— Это лорд Фонтлерой, м-сс Мэллон, — сказал он. — Лорд Фонтлерой, это м-сс Мэллон, экономка.

Кедрик подал ей руку, и глаза его оживились.

— Это вы прислали кошку? — спросил он. — Я вам очень благодарен, сударыня.

Приятное лицо м-сс Мэллон приняло такое же выражение удовольствия, с каким перед тем встретила его привратница.

— Я бы всюду узнала его милость, — сказала она м-ру Хавишаму. — У него и выражение и манеры, совсем, как у покойного капитана. Знаменательный сегодня день, сэр.

Кедрик недоумевал, почему этот день мог быть знаменательным. Он с удивлением посмотрел на м-сс Мэллон. Ему даже показалось как будто на глазах ее сверкнули слезы; во всяком случае, заметно было, что она довольна настоящим событием. Приятно улыбаясь, смотрела она на него.

— Кошка оставила здесь двух прекрасных котят, — сказала она, — мы отправим их в комнату вашей милости.

М-р Хавишам сказал ей тихо несколько слов.

— В библиотеке, сэр, — ответила м-сс Мэллон. — Приказано ввести туда его милость одного.

Несколько минут спустя, самый высокий из ливрейных лакеев, проводивший Кедрика до двери библиотеки, отворил ее и торжественным тоном произнес:

— Лорд Фонтлерой, ваше сиятельство.

Как ни скромно было его положение в доме, тем не менее он чувствовал важность настоящей минуты, когда наследник возвращается в свою родную страну и свои собственные владения и является перед графом, место и титул которого он должен получить со временем.

Кедрик очутился в очень большой и роскошной комнате, с массивною резною мебелью и бесчисленным множеством полок с книгами; мебель была такая темная, драпировки такие тяжелые и окна настолько глубоко скрывались в своих впадинах, что комната казалась бесконечно длинною и поражала своею мрачностью. Кедрик подумал было, что в комнате никого не было, но вслед затем он разглядел, что у топившегося камина стояло большое кресло и кто-то сидел в нем, но этот кто-то смотрел совсем не в его сторону.

Наконец, он все-таки привлек на себя внимание. На полу, у кресла лежала огромная собака, своими крупными размерами напоминавшая льва; громадный пес величественно и медленно поднялся со своего места и, тяжело ступая, направился к мальчику.

Тогда сидевшее в кресле существо заговорило.

— Даугель, — произнес его голос, — пошел назад.

Но сердцу маленького лорда страх был так же чужд, как и недобрые чувства; он никогда не отличался трусостью. Он положил руку на толстый ошейник собаки, и они вместе пошли вперед, причем Даугель тяжело сопел.

Тогда только граф поднял глаза. Кедрик увидал рослого старика, с щетинистыми белыми волосами, седыми нависшими бровями, из-под которых смотрели глубоко сидевшие, со свирепым выражением, глаза, отделявшиеся друг от друга крупным орлиным носом. Взорам же графа представилась миловидная изящная фигура мальчика в черном бархатном костюме, с кружевным воротником, наполовину закрывавшимся красиво вьющимися локонами, окаймлявшими симпатичное, детски-мужественное личико. Глаза его доверчиво-ласково встретили суровый взгляд старого графа. Если бы этот замок принять за один из тех дворцов, которые описываются в сказках, то юного лорда Фонтлероя можно бы смело счесть за уменьшенную копию сказочного принца, хотя он совсем и не сознавал этого, представляя собою скорее образец прекрасной маленькой феи. Но вот в гордом сердце старика-вельможи сказалось чувство торжества и восторга, когда он увидал, какой сильный, красивый мальчик был его внук и как безбоязненно он глядел на него, держа руку на шее огромного пса. Старому дворянину было приятно, что ребенок не обнаруживает ни малейшей робости или страха ни перед ним, ни перед собакой.

Кедрик смотрел на графа так же, как недавно смотрел на привратницу или на экономку — и совсем близко подошел к нему.

— Вы граф? — сказал он. — Я ваш внук, знаете, которого привез м-р Хавишам. Я лорд Фонтлерой.

Он протянул руку, считая это необходимым выражением вежливости даже и с графами.

— Надеюсь, вы совершенно здоровы, — продолжал он самым приветливым тоном. — Я очень рад вас видеть.

Граф потряс ему руку, причем в глазах его промелькнуло какое-то странное чувство; он был так удивлен, что в первую минуту почти не знал, что ему сказать. Он пристально смотрел из-под густых бровей на маленькую, миловидную фигуру, оглядывая ее с головы до ног.

— Ты рад меня видеть, так ли? — сказал он.

— Да, и очень даже, — ответил лорд Фонтлерой.

Рядом с ним стоял стул, и он сел на него. Это был стул с большой спинкой и несколько высок для мальчика, так что ноги не доставали у него до пола, когда он уселся как следует; но это обстоятельство, по-видимому, нисколько его не беспокоило, и он, как ни в чем не бывало, скромно, но пристально смотрел на своего высокого родственника.

— Я все думал, на кого вы можете быть похожи, — заметил он. — Лежу, бывало, в своей койке, на пароходе, и все думаю, похожи ли вы сколько-нибудь на моего отца.

— Ну, что же, похож я на него? — спросил граф.

— Как вам сказать, — ответил Кедрик: — я был очень молод, когда он умер, и не могу хорошенько припомнить его лица, но я не думаю, чтобы вы были на него похожи.

— Ты, должно быть, ошибся в своих предположениях? — осведомился дед.

— О, нет, — возразил вежливо Кедрик. — Конечно, приятно, когда кто-нибудь похож на вашего отца; но, разумеется, вам будут нравится черты вашего дедушки, если даже он и не похож на вашего отца. Вы по себе знаете, как нам нравятся наши родственники.

Граф откинулся на спинку кресла и смотрел с удивлением. Про него совсем нельзя было сказать, будто он знает, как любят своих родственников. Большую часть своей жизни он провел в том, что ссорился и враждовал со своей родней, выгонял ее из дома, не скупился обзывать ее самыми оскорбительными прозвищами; зато и родня в свою очередь искренно его ненавидела.

— Какой же мальчик не станет любить своего дедушку, — продолжал лорд Фонтлерой, — особенно если он так добр к нему, как были вы?

В глазах старого дворянина снова мелькнуло какое-то странное выражение.

— О! — сказал он. — Разве я был добр к тебе?

— Да, отвечал с сияющим лицом лорд Фонтлерой, — я вам так благодарен за Бриджет, за торговку яблоками и за Дика!

— Бриджет! — изумился граф. — Дик! Торговка яблоками!

— Да! — воскликнул Кедрик, — это те самые, для которых вы мне давали все эти деньги — деньги, которые вы велели м-ру Хавишаму давать мне, если я спрошу.

— Ха! — произнес его сиятельство. — Так вот оно что? Это деньги, которые ты мог тратить по желанию. Что же ты купил на них? Хотелось бы узнать что-нибудь на этот счет.

Он сдвинул свои щетинистые брови и устремил пристальный взгляд на мальчика. В душе его очень интересовал вопрос, как его внук воспользовался этими деньгами.

— О! — сказал лорд Фонтлерой, — может быть, вы не знали о Дике и о торговке, и о Бриджет. Я забыл, что вы так далеко от них живете. Это мои близкие друзья. Видите ли, у Михаила была лихорадка…

— Кто это такой Михаил? — осведомился граф.

— Михаил, — это муж Бриджет, и они были в большом горе. Знаете, как плохо бывает человеку, когда он нездоров и не может работать и имеет двенадцать человек детей. А Михаил был всегда трезвым человеком; и Бриджет приходила обыкновенно к нам и плакала; и в тот вечер, когда у нас был м-р Хавишам, она была в кухне и плакала, потому что им почти нечего было есть и нечем было заплатить за квартиру; я и пошел повидаться с ней, а м-р Хавишам послал за мной и сказал, что вы дали ему для меня денег. Я побежал тогда поскорее в кухню и отдал их Бриджет; и тогда все дело устроилось, и Бриджет почти не верила своим глазам. Вот почему я так благодарен вам.

— О! — сказал граф своим глубоким голосом, — так вот что ты для себя сделал? Ну, а еще что?

Великан-собака не замедлила поместиться рядом со стулом, на котором сидел Кедрик. Несколько раз она оборачивалась в его сторону и смотрела на мальчика, как бы интересуясь его разговором. Старый граф, хорошо знавший собаку, с любопытством наблюдал за нею. Даугель не принадлежал к числу собак, привыкших быстро знакомиться, и граф недоумевал отчасти, видя, как спокойно сидит это животное под ласковым прикосновением детской руки. И как раз в эту минуту величественный пес кинул на лорда Фонтлероя новый, как бы испытующий взгляд и вслед затем положил свою огромную морду на одетые в черный бархат колена мальчика.

Поглаживая рукою этого нового друга, Кедрик ответил:

— Ну, еще был там Дик, — сказал он. — Вы бы полюбили Дика, он такой смирный.

— Что это за Дик? — спросил граф.

— Он чистильщик сапог, очень скромный и добрый малый и усердно делает свое дело.

— И он тоже один из твоих друзей? — сказал граф.

— Это мой старый друг, — отвечал внучек. — Не такой старый, как мистер Хоббс, но все-таки старый. Он сделал мне подарок, как раз перед отправлением парохода.

Кедрик опустил руку в карман, вытащил оттуда старательно сложенную красного цвета вещь и с видом торжества распустил ее в воздухе. Это был красный шелковый платок с большими пурпуровыми подковами и конскими головами.

— Вот что он мне подарил, — сказал мальчик. — Я буду всегда беречь его. Его можно надевать на шею или носить в кармане. Он купил его на первые вырученные деньги, после того как я откупил его от Джека и подарил ему новые щетки. Это у меня на память. На часах м-ра Хоббса я написал стихи: «Когда увидишь сей стишок, то вспомни обо мне, дружок!» Когда я смотрю на этот платок, то вспоминаю Дика.

Трудно было бы описать, что происходило в душе его сиятельства графа Доринкура. Этого старого вельможу удивить было не легко, так как он куда как много видел на свете; но теперь он слышал нечто, столь новое для него, что прямо таки не находил слов, испытывая какое-то странное волнение. Он никогда не обращал внимания на детей; да ему, занятому всегда своими собственными удовольствиями, не до детей и было. Его не интересовали и собственные сыновья, пока были еще совсем юны — хотя он вспоминал иногда, что отец Кедрика был красивым и милым мальчиком. Сам он был так себялюбив, что совсем чужд был удовольствию видеть бескорыстие в других. Он не имел понятия, какие бывают иной раз ласковые, доверчивые, добрые дети, и как невинны и бессознательны их простые, благородные побуждения. В каждом мальчике он, повидимому, всегда видел какое-то неприятное маленькое животное, себялюбивое, жадное, буйное, если ему только мало-мальски дать нолю. Оба старшие сына его доставляли своим надзирателям и наставникам только постоянное горе и беспокойство, хотя ему как будто помнилось, что на младшего сына ему приходилось слышать мало жалоб, потому что на него не обращали особенного внимания. Ему и в голову никогда не приходило, что он когда-нибудь полюбит своего внука; он послал за Кедриком лишь побуждаемый гордостью. Раз мальчик должен был занять со временем его место, он не желал, чтобы имя его было опозорено переходом к необразованному мужику. Он был уверен, что если воспитать наследника в Америке, то из него непременно выйдет невежа. В нем не было чувства расположения к своему внуку; вся надежда его была только на то, что он окажется приличной наружности и с достаточным запасом здравого смысла. Он был так разочарован в своих старших сыновьях и так восстановлен против женитьбы капитана Эрроля на американке, что решительно не допускал возможности, чтобы из этого вышло что-нибудь порядочное. Когда лакей доложил о приезде лорда Фонтлероя, ему было почти страшно взглянуть на мальчика, — настолько велика была его уверенность встретить в нем как раз то, чего он боялся. Под влиянием именно этого чувства он и велел впустить к себе ребенка одного. Гордость не позволяла ему допускать кого-либо быть свидетелем его досады, если бы ему пришлось досадовать.

Поэтому надменное, непреклонное сердце его затрепетало в нем, когда он увидал мальчика, шедшего к нему непринужденной, грациозной походкой, бесстрашно положив руку на шею огромного дога. Даже в те минуты, когда граф надеялся на самое лучшее, его воображение никогда не рисовало ему внука таким, каким он теперь стоял перед ним. Ему почти не верилось, что этот красивый, мужественный ребенок был тот самый мальчик, встречи с которым он так страшился, и мать которого была ему столь ненавистна. Такая поразительная неожиданность совершенно поколебала бессердечную холодность старого графа. Между внуком и дедом началась беседа. Последний продолжал все больше и больше удивляться мальчику. Во-первых, привыкнув видеть перед собою людей, стеснявшихся и даже чувствовавших страх в его присутствии, граф был уверен, что таким же робким и застенчивым окажется и его внук. Между тем Кедрик так же мало испугался графа, как и Даугеля. Он не был дерзок, а только простодушно ласков и нисколько не сознавал, чтобы могла существовать какая-нибудь причина, которая бы заставляла его бояться или приходить в смущение.

Граф не мог не видеть, что мальчик считал его другом и по-дружески разговаривал с ним, не имея на этот счет никаких сомнений. Было очевидно, что, сидя на своем высоком стуле и ведя приятельскую беседу, он и в мыслях не имел, чтобы этот большой, свирепо глядевший старик мог питать к нему какие-нибудь неприязненные чувства; напротив, он был уверен, что тот очень рад ему. Ясно было также, что он по-своему, по-детски, желал понравиться деду и заинтересовать его. При всей суровости, при всем жестокосердии и сухости своей природы, граф не мог не испытывать тайного и совершенно нового для него чувства удовольствия при виде такого к себе доверия. Как бы то ни было, ему могло быть только приятно встретить человека, который не сомневается в нем, не дрожит в его присутствии и не старается обнаружить в нем дурную сторону его характера — все равно, кто бы ни был этот человек, смотрящий на него ясными, ничего не подозревающими глазами — хотя бы даже маленький мальчик в черном бархатном костюме.

Таким образом старик откинулся на спинку кресла и, дав волю своему юному собеседнику продолжать рассказы о своем житье-бытье, не переставал внимательно наблюдать за мальчиком, устремив на него свой странный взгляд. Лорд Фонтлерой обнаруживал полную готовность отвечать на все его вопросы и весело и непринужденно входил в подробные объяснения. Он рассказал ему все, что мог, о Дике и Джеке, о торговке яблоками и м-ре Хоббсе; описывал народные сборища во всей красе их пестрой обстановки — со знаменами, транспарантами, факелами и ракетами. Мало-помалу он дошел в своих рассказах до четвертого июля и войны за освобождение, и уже пришел было в полный восторг, как вдруг, что-то вспомнив, остановился.

— В чем дело? — спросил дед. — Почему ты не продолжаешь?

Лорд Фонтлерой несколько сконфуженно задвигался на своем стуле. Графу было ясно, что эта нечаянная остановка была вызвана какою-нибудь промелькнувшею в уме мальчика внезапною мыслью.

— Мне пришло сейчас в голову, что, может быть, вам это не нравится, — ответил он. — Может быть, кто-нибудь из ваших был там в это время. Я забыл, что вы англичанин.

— Можешь продолжать, — сказал граф. — Никто из близких мне там не был. Ты забыл, что и ты сам англичанин.

— О, нет! — быстро возразил Кедрик. — Я американец!

— Ты англичанин, — повторил граф сурово. — Твой отец был англичанин.

Ему приятно было это сказать, но оно неприятно было Кедрику. Мальчик никогда не думал о подобной развязке. Он чувствовал, что покраснел до корня волос.

— Я родился в Америке, — протестовал он. — Если вы родились в Америке, то стало быть вы американец. Извините меня, — продолжал он с видом серьезной вежливости, — что и противоречу вам. М-р Хоббс говорил мне, что если бы случилась новая война, то мне пришлось бы быть — быть американцем.

Граф как-то жестко засмеялся; это было короткий и суровый, но все-таки смех.

— Ты, говоришь, сделался бы американцем? — сказал он.

Он ненавидел Америку и американцев, но его забавляло серьезное одушевление этого маленького патриота. Он подумал, что из такого хорошего американца должен со временем выйти и хороший англичанин.

Скоро позвали к обеду, так что им не пришлось углубиться в беседу о революции, да и лорд Фонтлерой находил неловким возвращаться к этой теме.

Кедрик слез со стула и подошел к своему вельможному деду. Он посмотрел на его больную ногу.

— Не позволите ли мне помочь вам? — произнес он учтиво. — Знаете, вы можете опереться на меня. Один раз, когда у м-ра Хоббса болела нога — на нее опрокинулась бочка с картофелем — то он обыкновенно опирался на меня.

Рослый лакей чуть не лишился своей репутации и места, улыбнувшись на эту фразу Кедрика. Это был аристократический лакей, всегда живший в самых лучших, благородных домах, и никогда не улыбался. Он, не шутя, сам счел бы себя недостойным своего истинно лакейского звания, допустив, чтобы какое бы то ни было обстоятельство могло заставить его сделать такой непростительный поступок, как позволить себе улыбнуться. Но на этот раз он не выдержал и, почувствовав весь ужас своего положения, спасся только тем, что моментально устремил глаза через голову графа на какую-то очень страшную картину.

Граф смерил глазами своего мужественного внука с головы до ног.

— Ты думаешь, что в состоянии это сделать? — спросил он сурово.

— Думаю, что мог бы, — сказал Кедрик. — Я силен. Мне, вы знаете, семь лет. Вы можете с одной стороны опереться на свою палку, а с другой — на меня. Дик говорит, что для семилетнего мальчика у меня очень хорошие мускулы.

Он пригнул руку к плечу, чтобы граф мог видеть мускулы, заслужившие похвалу Дика; при этом лицо его смотрело так серьезно и важно, что лакей счел необходимым еще пристальнее уставиться в страшную картину.

— Хорошо, — сказал граф, — можешь попробовать.

Кедрик подал ему палку и начал помогать ему подняться. Обыкновенно это исполнял лакей, и ему доставалось не мало проклятий, если в такую минуту нога его сиятельства поражалась новою схваткой. Не в привычке графа было стесняться выражениями, и нередко у здоровенных слуг его душа уходила в пятки при подобных обстоятельствах.

Но на этот раз старик обошелся без брани, хотя и чувствовал сильную боль. Он предпочел сделать попытку: медленно поднялся и положил руку на маленькое плечико своего храброго внука. Лорд Фонтлерой сделал осторожный шаг, смотря на больную ногу подагрика.

— Вы только опирайтесь на меня, — сказал он, одобрительно улыбаясь. — Я пойду очень тихо.

Если бы графа поддерживал слуга, то он не столько облокачивался бы на свою палку, сколько на руку лакея. И теперь он хотел испытать силу своего внука, дав ему почувствовать тяжесть такого бремени. Оно и в самом деле было нелегко, так что уже через несколько шагов лицо юного лорда сильно покраснело, и сердце забилось быстрее; но он крепился, помня про свои мускулы и похвальный отзыв о них Дика.

— Не бойтесь опираться на меня, — произнес он, с трудом переводя дух. — Мне ничего, если — если это не очень далеко.

До столовой было действительно не очень далеко, но Кедрику показался путь совсем не близким, пока они добрались до кресла у обеденного стола. Рука, лежавшая у него на плече, становилась как будто с каждым шагом тяжелее, а лицо его все краснее и горячее, и дыхание все короче и короче; но он и не думал отказываться, а продолжал напрягать свои детские мускулы, держа голову прямо и ободряя тяжело ступавшего графа.

— Вам очень больно ногу, когда вы на нее становитесь? — спросил он. — Вы когда-нибудь опускали ее в горячую воду с горчицей? М-р Хоббс так делал со своей ногой. Говорят, что очень хорошо прикладывать арнику.

Рядом с ними гордо выступал громадный пес, а сзади шел рослый лакей. Лицо последнего несколько раз принимало какое-то странное выражение, когда он наблюдал фигуру ребенка, напрягавшего все свои силы под тяжестью столь охотно взятого на себя бремени. Да и сам граф порою как-то особенно косился на раскрасневшееся личико. Когда они вошли в столовую, Кедрик увидал, что это была большая и величественная комната, и что стоявший за назначенным для графа стулом лакей смотрел на входивших совершенно неподвижным взглядом.

Наконец, они добрались до стула. Граф снял руку с плеча мальчика и спокойно опустился на свое место.

Кедрик вынул Диков платок и обтер им лоб.

— Как нынче тепло, не правда ли? — сказал он. — Вам, вероятно, нужно, чтобы топился камин — из-за вашей ноги, а мне кажется здесь немножко жарко.

Он с такою деликатною внимательностью относился к своему деду, что и виду не хотел подать, будто считает что-нибудь излишним в обстановке графа.

— Не легко тебе пришлось, — сказал граф.

— О, нет, — отозвался маленький граф, — не то чтобы мне было очень трудно, а только стало несколько жарко. Летом это так часто бывает.

И он еще раз старательно вытер свои влажные кудри роскошным подарком Дика. Его собственный стул был поставлен по другую сторону стола, напротив деда. Это был стул с ручками, предназначенный для особы несравненно крупнее его; да и все, что он до сих пор видел в этом доме — обширные комнаты с высокими потолками, массивная мебель, огромный лакей, огромная собака и внушительная фигура самого графа — все это было таких крупных размеров, что маленький мальчик не мог не чувствовать своей крайней миниатюрности. Впрочем, это нисколько не смущало его; он никогда не представлял себя особенно большим или важным и был вполне готов приспособиться к обстоятельствам даже такого подавляющего свойства.

Пожалуй, он еще никогда не казался таким маленьким, как в эту минуту, сидя на большом стуле, в конце стола. Несмотря на свое одиночество, граф любил хорошо пожить. Он охотно садился за обед и обедал чинно и торжественно. Кедрик смотрел на него через целый ассортимент роскошного хрусталя и прочей сервировки, совершенно поражавшей его непривычный к такому блеску взор. Посторонний наблюдатель, вероятно, улыбнулся бы, глядя на такую картину: большая изящная комната, дюжие, в богатых ливреях, слуги, блестящие серебро и хрусталь, сурово-смотрящий старый вельможа по одну сторону стола и совсем маленький мальчик по другую. Обед считался у графа серьезным делом; и таким же важным делом был он для повара, в случае, если его сиятельству придется что-либо не по вкусу. На этот раз, однако, аппетит графа был, повидимому, несколько лучше обыкновенного — может быть, потому, что мысли его были заняты чем-то иным, помимо разных соусов и подливок. Он думал о своем внуке, посматривая на него через стол. Сам он говорил не очень много, зато охотно слушал мальчика. Ему и в голову никогда не приходило, чтобы его мог занять разговор ребенка, но лорд Фонтлерой и удивлял, и забавлял его; старик не мог забыть, как заставил мальчика почувствовать свою тяжесть с прямою целью убедиться, на сколько хватит у того мужества и выдержки. Ему доставляло удовольствие сознание, что его внук так стойко выдержал испытание и, как видно, даже на минуту не подумал отказаться от раз взятого на себя труда.

— Вы не всегда носите свою корону? — почтительно заметил лорд Фонтлерой.

— Нет, — ответил граф со своей обычной сухой улыбкой: — она не идет ко мне.

— М-р Хоббс сказал было, что вы ее носите постоянно, — сообщил Кедрик, — но потом, подумав, решил, что вам, вероятно, приходится иногда снимать ее, чтобы надеть шляпу.

— Да, — сказал граф, — иногда я снимаю ее.

При этих словах лакеи вдруг отвернулись в сторону и как- то странно закашляли, закрывая рот рукою.

Кедрик кончил свой обед первым и, откинувшись на спинку стула, начал рассматривать комнату.

— Вы должны очень гордиться своим домом, — сказал он, — это такой прекрасный дом. Я никогда не видал ничего подобного; но, конечно, мне всего семь лет, я не много видел.

— А ты думаешь, что я должен гордиться им? — спросил граф.

— По-моему, всякий стал бы гордиться им, — отвечал лорд Фонтлерой. — Я бы сам гордился им, если бы это был мой дом. Все в нем и около него так прекрасно — и парк, и эти деревья — как прекрасны они, и как хорошо шумят их листья!

Затем он на минуту остановился и пристально посмотрел через стол.

— Это очень большой дом для двоих, не правда ли? — сказал он.

— Для двоих он как раз достаточен, — ответил граф. — По-твоему, он слишком велик?

Маленький лорд колебался одно мгновение.

— Я только думал, — сказал он, — что, если в нем пришлось бы жить двоим, не особенно дружным между собою, то иногда им могло бы быть скучно.

— А как ты думаешь, хорошим я тебе буду товарищем? — осведомился граф.

— Да, — отвечал Кедрик, — я думаю, что мы будем дружны. Мы с м-ром Хоббсом были большие друзья. После Милочки он был моим лучшим другом.

Густые брови графа быстро передернулись.

— Кто это Милочка?

— Это моя мама, — сказал лорд Фонтлерой довольно тихим голосом.

Вследствие ли приближения часа, когда он обыкновенно ложился спать, или вследствие возбужденного состояния нескольких последних дней, мальчик, видимо, утомился, и это чувство усталости привело его к некоторому сознанию своего одиночества, особенно когда он вспомнил, что эту ночь ему не придется спать дома под ласковым надзором «лучшего из друзей» своих. Кедрик и молодая мать его были всегда «лучшими друзьями». Он не мог не думать о ней, и чем он больше о ней думал, тем меньше ему хотелось говорить, так что, когда обед совсем кончился, граф заметил на лице ребенка легкую тень. Однако Кедрик продолжал держаться очень бодро, и когда они возвращались опять в библиотеку, то хотя высокий лакей шел по одну сторону графа, рука последнего все-таки оставалась на плече внука, хотя и не давила его прежней тяжестью.

Когда лакей вышел из комнаты, Кедрик уселся на ковер против камина, рядом с Даугелем. В течение нескольких минут он потихоньку гладил уши собаки, смотря сам на огонь камина.

Граф наблюдал за ним. Глаза мальчика смотрели сосредоточенно и задумчиво, и раза два он испустил легкий вздох. Граф сидел неподвижно, не сводя глаз со своего внука.

— Фонтлерой, — сказал он наконец, — о чем ты задумался?

Фонтлерой поднял глаза, стараясь улыбнуться.

— Я думал о Милочке, — сказал он, — и… и я думаю, не встать ли мне и не походить ли по комнате.

Он встал и, заложив руки в свои маленькие карманы, начал ходить взад и вперед. Глаза его смотрели широко, а губы были плотно сжаты, но голову он держал прямо и ходил твердой поступью. Даугель лениво зашевелился и, посмотрев, на него, встал. Он подошел к ребенку и начал ходить вслед за ним. Фонтлерой вынул из кармана одну руку и положил ее на голову собаки.

— Это очень хорошая собака, — сказал он. — Она — мой друг; она понимает, что я чувствую.

— А ты что чувствуешь? — спросил граф.

Ему неловко было видеть, как ребенок в первый раз боролся с чувством одиночества, но с другой стороны ему не могло не нравиться, что мальчик мужественно усиливается перенести его Эта детская стойкость пришлась ему по вкусу.

— Поди сюда, — сказал он.

Фонтлерой подошел к нему.

— Я никогда до сих пор не был не дома, — сказал мальчик, и в его карих глазах проглянуло смущение. — Как-то странно чувствуешь себя, когда приходится всю ночь оставаться в чужом замке, вместо того, чтобы быть в своем собственном доме. Но Милочка не очень далеко от меня. Она велела мне помнить об этом, — а… а мне семь лет, и я могу смотреть на портрет, который она дала мне.

Он опустил руку в карман и достал оттуда маленькую бархатную коробочку.

— Вот он, — сказал Кедрик. — Видите, стоит только нажать пружинку, и коробочка открывается, а в ней портрет.

Он подошел совсем близко к креслу графа и, доставая коробочку, доверчиво облокотился на ручку кресла и вместе на плечо графа.

— Вот она, — сказал он, когда футляр открылся, и посмотрел на старика.

Граф сдвинул брови; он не хотел видеть портрета, но против воли увидал его. На него взглянуло такое милое, молодое лицо, притом столь похожее на лицо стоявшего рядом с ним мальчика, что граф прямо был поражен им.

— Ты, кажется, думаешь, что очень любишь ее, — сказал он.

— Да, — ответил кротким и прямодушным тоном лорд Фонтлерой, — я так думаю, и думаю, что это верно. Видите ли м-р Хоббс был моим другом, и Дик, и Бриджет, и Мэри, и Михаил тоже были моими друзьями; а Милочка — это уже мой близкий друг, и мы всегда все говорим друг другу. Папа оставил мне ее, чтобы я о ней заботился, и когда я стану мужчиной, то пойду работать и буду добывать для нее деньги.

— Что же ты думаешь делать? — спросил граф.

Мальчик опустился на ковер и сел, продолжая держать в руке портрет. Повидимому, он серьезно размышлял, прежде чем дать ответ.

— Я думал, не вступить ли мне компаньоном к м-ру Хоббсу, — сказал он: — впрочем, мне лучше хотелось бы быть президентом.

— Вместо этого мы пошлем тебя в палату лордов, — сказал граф.

— Что же, ничего, — заметил лорд Фонтлерой, — если это хорошее занятие, и если бы я не мог сделаться президентом. Овощная торговля не всегда идет хорошо.

Вероятно, он взвешивал это обстоятельство в своем уме, так как в течение нескольких минут после того сидел молча, поглядывая на огонь камина.

Граф не возобновил разговора. Откинувшись в кресле, он наблюдал за мальчиком. Множество странных и новых мыслей пробегало в голове старого вельможи. Даугель заснул, положив морду на свои толстые лапы. Наступила продолжительная тишина.

Таким образом прошло около получаса времени, когда доложили о приезде м-ра Хавишама. При входе его в комнату, в ней было по-прежнему тихо. Граф продолжал полулежать в своем кресле. Когда подошел м-р Хавишам, он пошевелился и сделал рукою как бы предостерегающий, хотя, повидимому, и невольный жест. Даугель продолжал спать и, рядом с ним, подложив руку под свою кудрявую голову, покоился мирным сном и наш маленький лорд.

VI

Когда, на следующее утро, лорд Фонтлерой проснулся, — накануне его сонного перенесли в постель — то первыми донесшимися до него звуками были потрескивание горевших дров и тихий разговор каких-то голосов.

— Смотри, Даусон, ничего не говори об этом, — произнес кто-то. Он не знает, почему она не должна быть с ним, и причину этого нужно скрывать от него.

— Разумеется, мадам, если было такое распоряжение его сиятельства, — отвечал другой голос, — можно ли его не исполнить. Только уж вы простите, мадам, за смелость, так как это между нами, и все равно — служанка я или нет, а должна сказать, жестокое это дело — разлучать такое бедное и милое молодое создание с ее собственным кровным детищем, да еще таким красавчиком и сыном благородных родителей. Джемс и Том, мадам, вчера вечером оба говорили в людской, что ни в жизнь не могли бы думать — да и не только они, а никто из порядочных ливрейных, — чтобы могла быть такая ангельская душа, как у этого малютки; таким кротким, учтивым да смышленым сидел он вчера за обедом, как будто что ни на есть с лучшим своим другом, — а уж (извините меня, мадам,) мы знаем, как от этого друга подчас кровь в жилах застывает. А посмотрели бы вы, мадам, как вчера, когда нас с Джемсом позвали в библиотеку и велели отнести его наверх; поднял это Джемс его на руки, а головенка-то его невинная, такая кудрявая, а личико-то его такое розовое да румяное лежало на Джемсовом плече — так, скажу вам, помрешь, а другого такого красавчика не увидишь. Думается мне, и сам граф-то разглядел эту прелесть, потому смотрит он так на него и говорит Джемсу: «Смотри, — говорит, — не разбуди его».

Кедрик зашевелился на подушке и, перевернувшись, открыл глаза.

В комнате были две женщины. Кругом все смотрело весело и приветливо, благодаря нежным колерам ситца, которым была обита комната и мебель. В камине горели дрова, и через обвитые плюшем окна пробивались яркие лучи утреннего солнца. Обе женщины направились к мальчику. В одной из них он увидал уже знакомую ему м-сс Мэллон, экономку; другая была средних лет женщина с приветливым и добрым лицом.

— Здравствуйте, лорд! — сказала м-сс Мэллон. — Хорошо ли вы спали?

Маленький лорд протер глаза и улыбнулся.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я не знал, что я здесь.

— Вас перенесли сюда спящим, — сказала экономка. — Это ваша спальня, а это Даусон, которая будет ходить за вами.

Фонтлерой сел в постели и протянул руку Даусон, как накануне протянул ее графу.

— Как вы поживаете, мадам? — сказал он. — Очень благодарен вам, что вы пришли ухаживать за мной.

— Вы можете называть ее Даусон, мой лорд, — сказала улыбаясь экономка. — Она привыкла, чтобы ее звали Даусон.

— Мисс Даусон или мистрисс Даусон? — осведомился лорд Фонтлерой.

— Просто Даусон, мой лорд, — отвечала сама Даусон, вся сияющая. — Ни мисс, ни мистрисс, дорогой мой! Извольте теперь вставать, и Даусон вас оденет, а затем вам подадут завтрак.

— Благодарю, я уже столько лет сам одеваюсь, — отвечал Фонтлерой. — Милочка научила меня. Милочка— моя мама. У нас была только одна Мэри; она все делала — и мыла и все, — так что ее уже нельзя было затруднять еще этим. Я и умываться тоже умею сам, если вы только после будете так добры посмотреть все ли в порядке.

Даусон и экономка переглянулись между собою.

— Даусон сделает вам все, что ни прикажете, — сказала м-сс Мэллон.

— Конечно, родной мой, — прибавила Даусон своим добрым, ласковым голосом. — Пусть он сам оденется, если ему угодно, а я буду тут же, чтобы помочь, когда будет нужно.

— Благодарю вас, — отвечал лорд Фонтлерой. — Иногда немножко трудно бывает мне справиться с пуговицами; тогда я прошу кого-нибудь.

Даусон показалась ему очень доброй женщиной, и не успел еще он умыться и одеться, как они стали отменными друзьями, причем он уже многое узнал о ней. Оказалось, что муж ее был солдатом и убит в настоящем сражении, и что сын ее служил матросом и в это время находился где-то очень далеко; что он видал и пиратов, и людоедов, и китайцев, и турок, и привез с собою много невиданных раковин и коралловых вещей. Даусон готова была показать их во всякую минуту, так как некоторые из них лежали у нее в сундуке. Все это было очень интересно. Фонтлерой узнал также, что Даусон всю жизнь свою ходила за маленькими детьми и теперь только что приехала сюда из другой части Англии, где была няней прекрасной маленькой девочки, которую звали леди Джорджина Воган.

И она немножко сродни вашей милости, — сказала Даусон, — может быть, вы когда-нибудь ее и увидите.

— В самом деле? — отозвался Фонтлерой. — Я был бы очень рад этому. Я никогда не был знаком с маленькими девочками, но всегда люблю смотреть на них.

Когда он перешел для завтрака в соседнюю комнату и увидал, как она была велика, и что за нею была еще третья комната, по словам Даусон, тоже назначенная для него, — тогда сознание, что он в самом деле слишком мал для такого помещения, снова овладело им и на этот раз так сильно, что, усевшись за прекрасно сервированный завтрак, он не мог не поделиться своим недоумением с Даусон.

Я очень маленький мальчик, — сказал он несколько задумчиво, — и мне странно кажется, что я в таком громадном замке, и у меня столько больших комнат — не правда ли?

— Э, что вы, — заметила Даусон, — это только так сначала кажется; а потом скоро пройдет, и вам здесь понравится. Тут очень хорошо.

— Конечно, здесь отличное место, — сказал Фонтлерой с легким вздохом, — но мне бы оно больше понравилось, если бы и Милочка была со мною. Я всегда утром завтракал с нею и наливал ей в чай сливки и клал сахар, и подавал хлеб. Так это было все хорошо.

— Так что же! — ответила Даусон, — вы ведь можете видеться с ней каждый день, а уж зато сколько рассказов у вас будет. Постойте, вот вы походите здесь да увидите, какие тут есть собаки, какие на конюшне лошади. Есть там такие, что, наверное знаю, вам понравятся.

— А, лошади?! — воскликнул Фонтлерой, — я очень люблю лошадей, я очень любил Джима. Это лошадь, которая возила телегу м-ра Хоббса. Она отличная была лошадь, когда не упрямилась.

— Ну в том-то и дело, — сказала Даусон. — Вы только подождите, пока не увидите конюшен и какие в них лошади. Да вы, родной мой, не видали еще даже и той комнаты, которая рядом с этой!

— А что там? — спросил Фонтлерой.

— Сперва откушайте, а потом увидите.

Любопытство Кедрика естественно было возбуждено всеми этими неожиданностями, и он усердно принялся за свой завтрак. Ему казалось, что в соседней комнате непременно должно было находиться что-нибудь интересное, иначе Даусон не смотрела бы так таинственно.

— Ну-с, теперь, — сказал он, сползая со стула несколько минут спустя, — я сыт. Можно мне будет пойти посмотреть, что там?

Даусон утвердительно кивнула головой и пошла вперед, с еще более загадочным и многозначительным видом. Любопытство Фонтлероя было возбуждено в высшей степени.

Когда служанка отворила дверь в таинственную комнату, он остановился на пороге и с изумлением оглядел ее. Не произнося ни слова, стоял он, запустив руки в карманы и с лицом, раскрасневшимся до самого лба, — настолько он был удивлен и взволнован.

И было же чему удивляться! Комната не уступала размерами остальным комнатам замка и показалась Кедрику еще прекраснее других, хотя и по другой причине. Мебель была здесь не такая старинная и массивная, как в тех комнатах, которые он уже видел внизу; драпировки, ковры, стены были здесь светлые; на полках стояли целые ряды книг, а на столах множество преинтересных, отличных игрушек, наподобие тех, которые он с таким удовольствием созерцал, бывало, в окнах нью-йоркских магазинов. Мебель была здесь не такая старинная и массивная, как в тех комнатах, которые он уже видел внизу; драпировки, ковры, стены были здесь светлые; на полках стояли целые ряды книг, а на столах множество преинтересных, отличных игрушек, наподобие тех, которые он с таким удовольствием созерцал, бывало, в окнах нью-йоркских магазинов.

— Это похоже на детскую комнату, — произнес он наконец, немного переведя дух. — Чьи это вещи?

— Подите, посмотрите на них, — сказала Даусон. — Они ваши!

— Мои! — вскрикнул он, — мои! Почему же они мои? Кто мне их дал? — И с веселым криком он кинулся к этим сокровищам. Он не верил своим глазам.

Это дедушка! — сказал он, и глаза его блеснули радостью. — Я знаю — это дедушка!

Да, это его сиятельство, — подтвердила Даусон, — и если вы будете вести себя, как следует маленькому барину, и не будете их ломать, а станете ими хорошо заниматься, он даст вам все, чего вы ни попросите.

Это было восхитительное утро. Столько всего приходилось осмотреть, столько испробовать; каждая новинка была так заманчива, что некогда было успеть взглянуть на следующую. Поразительно было еще то, что, как оказалось, все это было приготовлено для него одного; что еще прежде отъезда его из Нью-Йорка были вызваны сюда люди из Лондона нарочно для того, чтобы устроить назначенные для него комнаты и наполнить их книгами и игрушками, которые могли бы заинтересовать его.

— Знали ли вы когда-нибудь человека, — обратился он к Даусон, — у которого был бы такой добрый дедушка?

На минуту лицо Даусон приняло выражение нерешительности. Она не была особенно высокого мнения о его сиятельстве графе. Она находилась в доме всего несколько дней, но этого времени было вполне достаточно, чтобы услыхать довольно свободно передававшиеся в людских рассказы об особенностях характера старого вельможи.

Уж такая моя, должно быть, горькая судьба, что всю жизнь приходится мне служить злонравным, диким старикам, — выразился недавно самый высокий из лакеев, — а этот, кажется, всех за пояс заткнет.

Тот же самый лакей, по имени Том, передал своим слушателям в людской некоторые из замечаний, сделанных графом м-ру Хавишаму, когда они обсуждали эти самые приготовления.

Потакайте его желаниям, наполните его комнаты игрушками, — говорил его сиятельство. — Дайте ему то, что может доставить ему удовольствие, и он скоро забудет свою мать. Забавляйте его, наполните его душу чем-нибудь другим, и тогда нам нечего будет беспокоиться. С детьми всегда так бывает.

Задавшись такою благородною целью, он, вероятно, был несколько разочарован, заметив, что этот мальчик не совсем таков, каким он представлял его себе. Граф дурно провел ночь и все утро не выходил из комнаты; но позавтракав, он послал за внуком.

Фонтлерой тотчас же отозвался на этот зов. Он быстро сбежал вниз по широкой лестнице; граф слышал его шаги в передней; вслед затем дверь отворилась, и внук, краснощекий, с сияющим взором, появился в комнате.

— Я ждал, что вы пришлете за мною, — сказал он. — Я уже давно был готов. Я вам так благодарен за игрушки! Так благодарен вам! Я ими все утро играл.

— О! — сказал граф, — так они тебе нравятся?

— Так нравятся, что и сказать не могу! — ответил Фонтлерой, сияя от удовольствия. — Есть там такая игра, с черными и белыми шариками, а на проволоке висят отметки, по которым считают. Я пробовал обучить Даусон, только она этого не могла понять сразу — ведь она, как леди, никогда не играла в эту игру, а может быть, я не сумел объяснить ей хорошенько. Но вы, наверное, отлично знаете эту игру, не так ли?

— Вряд ли я знаю, — ответил граф. — Это американская игра, кажется; похожа на крикет?

— Я никогда не видал крикета, — сказал Фонтлерой: — а эту игру м-р Хоббс несколько раз водил меня показывать. Это отличная игра. Такая интересная. Позвольте мне сходить за ней и показать вам. Может быть, она развлечет вас, так что вы забудете про свою больную ногу. У вас она очень болит сегодня?

— Да, таки порядком.

— Тогда, пожалуй, вам нельзя будет забыть ее, — сказал мальчик испуганным тоном. — Может быть, вас будет беспокоить разговор об игре? Думаете ли вы, что это вас развлечет, или вы думаете, что это будет вам в тягость?

— Поди и принеси игру, — отвечал граф.

Без сомнения, такое занятие, где ребенок учил его играть в игры, было для благородного лорда совершенною новостью, но эта новизна и забавляла его. Внимательный наблюдатель мог бы открыть на лице графа нечто вроде улыбки и выражение самого живого интереса, когда Кедрик вернулся, держа в руках ящик с игрою.

— Можно мне пододвинуть этот столик поближе к вашему креслу? — спросил он.

— Позвони Тома, — сказал граф. — Он тебе поставит его.

— О, я сам могу это сделать, — отвечал Фонтлерой. — Он не очень тяжел.

— Прекрасно, — сказал дед.

Сдержанная улыбка на лице графа проступала все явственнее, пока он наблюдал за приготовлениями, поглотившими все внимание его маленького внука. Столик был пододвинут к креслу, игра вынута из ящика и расставлена.

Это очень интересно, стоит только начать играть, — сказал Фонтлерой и с величайшим одушевлением пустился в объяснение мельчайших подробностей игры. При этом он изображал жестами различные позы участников при настоящей игре и дал драматическое описание одного замечательного удара, которого был раз свидетелем вместе с м-ром Хоббсом.

Объяснения и описания кончились, началась самая игра, а интерес графа не ослабевал. Что же касается его юного товарища, то он был вполне поглощен забавой, и каждый удачный удар свой или его противника вызывал у него восклицание живейшего восторга.

Если бы за неделю перед тем кто-нибудь сказал графу Доринкуру, что в такое-то утро, забыв свою подагру и свое раздражение, он будет забавляться детской игрой с маленьким кудрявым мальчиком, то куда как неприветливо встретил бы он подобное предположение; а теперь он в самом деле забыл о себе, когда отворилась дверь, и лакей Том доложил о посетителе.

Этот посетитель, оказавшийся пожилым, одетым в черное, мужчиной, был не кто иной, как пастор местной приходской церкви.

Он был так поражен представившейся ему сценой, что невольно попятился назад, чуть не столкнувшись с лакеем.

Для почтенного м-ра Мордаунта самою неприятною частью его обязанностей была необходимость посещать своего сановитого патрона. Дело в том, что его сановитый патрон делал эти посещения настолько неприятными, насколько это было в его силах. Он гнушался церквей и дел милосердия и приходил в страшную ярость, когда кто-нибудь из его арендаторов позволял себе впасть в нужду, захворать и потребовать помощи. Когда особенно разыгрывалась его подагра, он не стесняясь объявлял, что не желает, чтобы ему надоедали и раздражали рассказами о несчастных; если же болезнь ослабевала и он приходил в более спокойное состояние духа, то иногда, может быть, давал священнику несколько денег, сперва помучив его хорошенько и разбранив весь приход за слабоумие и неумение обходиться без чужой помощи. Но в каком бы он настроении ни был, он никогда не упускал случая наговорить как можно больше язвительных слов и тем вызывал в достопочтенном мистере Мордаунте нечто вроде сожаления, что христианская нравственность не допускает бросить в него чем-нибудь тяжелым. За все многолетнее пребывание м-ра Мордаунта настоятелем Доринкурского прихода, пастор не мог припомнить ни одного случая, когда бы его сиятельство, по собственному убеждению, сделал какое-нибудь доброе дело или, при каких бы то ни было обстоятельствах, доказал, что думает о ком-нибудь другом, кроме себя.

На этот раз священник пришел поговорить с ним об особо настоятельном, нетерпевшем отлагательства, деле, и, идя по аллее, боялся предстоявшего свидания более обыкновенного по двум причинам. Во-первых, он знал, что его сиятельство уже несколько дней страдает подагрой и находится в таком скверном расположении духа, что вести об этом проникли даже в деревню. Сюда принесла их одна из молодых служанок своей сестре, державшей здесь мелочную лавочку, в которой можно было не только купить бумаги или иголки, но и наслушаться всяких новостей. Если что-нибудь, касавшееся замка ли с его обитателями или соседей на фермах и по деревне, не было известно м-сс Диббль, то об этом прямо- таки не стоило и говорить. Она, без сомнения, знала все, что делалось в замке, так как ее сестра, Анна Шортс, была из числа старших горничных и состояла в дружеских отношениях с старшим лакеем Томом.

— А как уж он бушует! — говорила м-сс Диббль, стоя за прилавком, — и какие слова употребляет, никакому ливрейному, кажется, не выдержать, говорил Анне сам м-р Том; всего, — говорит, — два дня тому назад запустил в меня тарелкой с кушаньем, так что, не будь там разных приятностей в кое-чем другом и такого прекрасного общества в людской, часу бы, — говорит, — не остался в доме.

Обо всем этом слышал и пастор, потому что так или иначе граф был самым обыкновенным предметом разговоров в хижинах и на фермах, и его дурной нрав доставлял многим добрым соседкам повод поболтать о нем с гостями за чашкою чая.

Вторая причина опасений священника была еще того хуже, так как это была причина новая и обсуждалась по всей округе с величайшим интересом. Кому только не было известно о том, как разбушевался старый дворянин, когда его младший сын женился на американской девушке! Кто только не знал, как жестоко он поступил с молодым капитаном, и как этот рослый, веселый, ласково улыбавшийся офицер, бывший единственным любимым всеми человеком из целой семьи, умер на чужбине в бедности и опале! Кто только не знал, с какою страшною ненавистью относился старик к юной супруге своего сына, как ему ненавистна была даже самая мысль о ее ребенке, которого он и не думал увидать когда-нибудь, пока не умерли оба его сына и не оставили его без наследника! А потом, вряд ли оставалось кому-нибудь неизвестным, что он без всякого удовольствия ожидал приезда своего внука и приготовился встретить в нем дюжинного, неотесанного, грубого американского мальчишку, который скорее мог опозорить, нежели сделать честь его благородному имени.

Старый, сварливый гордец думал, что ему удалось скрыть от людей все свои мысли. Ему и в голову не приходило, чтобы кто-нибудь осмелился проникнуть в них, а тем менее говорить о его чувствах и опасениях; но слуги его наблюдали за ним, читали по его лицу, по его дурному расположению духа, по припадкам мрачной задумчивости, и обсуждали все это в людской. И когда он считал себя недосягаемым для простой толпы, Том говорил и Анне, и повару, и дворецкому, и другой прислуге, что, по его мнению, старик бывал хуже обыкновенного, когда думал о сыне капитана, от которого не ожидал ничего путного.

— И поделом ему, — прибавил Том, — сам виноват. Чего ему ждать от ребенка, воспитанного в бедности в этой простонародной Америке!

По дороге в замок достопочтенный м-р Мордаунт вспомнил, что этот самый мальчик приехал в замок только накануне вечером, и что было девять шансов против одного за то, что опасения его сиятельства оправдались, и двадцать шансов против одного за то, что граф, в случае разочарования своего в мальчике, находится теперь как раз в самом свирепом состоянии и готовит излить всю свою злобу на первого посетителя, — каким и окажется, пожалуй, его собственная особа.

Представьте же себе его удивление, когда через отворенную перед ним Томом дверь библиотеки до него донесся веселый детский смех.

— Вот и два с кона долой! — оживленно восклицал чей- то звонкий голос. — Видите, два уже и сделано!

Вот и кресло графа и скамейка для его больной ноги; рядом маленький стол с игрою, а вплотную к графу, облокотившись на его руку и здоровое колено, стоял маленький мальчик с раскрасневшимся личиком и с глазами, бегавшими от возбуждения.

— Два сделано! — кричал маленький незнакомец. — Вам на этот раз незадача, должно быть?

И вдруг оба играющие заметили, что кто-то вошел.

Граф оглянулся, сдвинув по обыкновению свои густые брови, и, когда увидал, кто был вошедший, то, к еще большему удивлению м-ра Мордаунта, смотрел не только не мрачнее, а даже приветливее, чем когда бы то ни было. Действительно, судя по его взгляду, можно было подумать, что в эту минуту он как бы забыл, насколько был неприятен и каким в самом деле отталкивающим мог бы представиться, если бы захотел.

— А! — сказал он своим грубым голосом, протягивая однако руку довольно любезно. — Здравствуйте, Мордаунт. Видите, я нашел себе новое занятие.

Он положил другую руку на плечо Кедрика. Может быть, в глубине души его зашевелилось приятное чувство гордости, что ему приходилось представить такого наследника; в его глазах мелькнула искра чего-то вроде удовольствия, когда он подвинул мальчика несколько вперед.

— Это новый лорд Фонтлерой, — сказал он. — Фонтлерой, это м-р Мордаунт, настоятель здешнего прихода.

Фонтлерой посмотрел на господина в пасторском костюме и подал ему руку.

— Я очень рад с вами познакомиться, — сказал он, вспомнив слова, произносившиеся бывало м-ром Хоббсом, когда он вежливо приветствовал какого-нибудь нового покупателя. Кедрик был уверен, что нужно быть учтивее обыкновенного с лицом духовного звания.

М-р Мордаунт не сразу выпустил маленькую ручку из своей, и, невольно улыбаясь, смотрел на лицо мальчика. Он полюбил ребенка с этой же минуты, как это всегда бывало и с другими. Привлекали его не красота и не изящество манер мальчика, а простая, естественная доброта, благодаря которой всякое его слово, как бы странно и неожиданно оно ни было, отзывалось искренностью и лаской. Смотря на Кедрика, пастор совсем забыл о графе. На свете нет ничего могущественнее доброго сердца, и это доброе, хотя и такое маленькое, сердце, казалось, очищало атмосферу обширной мрачной комнаты и как бы делало ее более светлою.

— Я в восторге от вашего знакомства, лорд Фонтлерой, сказал священник, — Вы совершили длинный путь, чтобы приехать к нам. Очень многие будут рады, узнать о вашем благополучном прибытии.

— Мы ехали долго, — отвечал Фонтлерой, — но Милочка, моя мама, была со мной, и я не скучал. Вам, разумеется, никогда не будет скучно, если ваша мать с вами; и пароход был отличный.

— Садитесь, Мордаунт, — сказал граф.

М-р Мордаунт сел. С Фонтлероя он перевел глаза на графа.

— Ваше сиятельство есть с чем поздравить, — произнес он с чувством. Однако граф, видимо, не желал обнаруживать своих мыслей на этот счет.

— Он похож на своего отца, — отвечал он несколько грубо. — Будем надеяться, что он станет вести себя более достойным образом. Ну, в чем на этот раз дело, Мордаунт? — прибавил он. — Кто теперь в беде?

Это было совсем не так дурно, как ожидал м-р Мордаунт, но он несколько помедлил, прежде чем начать свой доклад.

— Хиггинс, — сказал он, — Хиггинс с крайней фермы. Он в большом несчастье. Он сам хворал прошлой осенью, а потом у детей была скарлатина. Я не могу назвать его очень хорошим хозяином, но его все преследовали незадачи, и, конечно, он во многом отстает от других. Теперь он в затруднении насчет уплаты своей аренды. Ньюик говорит ему, что если он ее не заплатит, то должен будет выезжать; а это, разумеется, было бы для него тяжким ударом. Жена у него нездорова, и он пришел вчера ко мне с просьбою, нельзя ли будет что-нибудь сделать и попросить у вас отсрочки. Он думает, что обернется как-нибудь, если вы дадите ему время.

— Они все так думают, — отозвался граф с несколько суровым видом.

Фонтлерой сделал движение вперед. Он стоял все время между дедом и посетителем, жадно прислушиваясь к их разговору. Он сразу заинтересовался Хиггинсом. Ему хотелось узнать, сколько у того было детей и насколько сильно они пострадали от скарлатины. Широко открыв глаза и пристально устремив их на пастора, он с величайшим вниманием следил за его рассказом.

— Хиггинс человек благонамеренный, — сказал священник, стараясь чем-нибудь подкрепить свое ходатайство.

— Он довольно плохой арендатор, — возразил его сиятельство. — У него всегда что-нибудь не ладится, как я слышу от Ньюика.

— Он теперь в очень затруднительном положении, — сказал ректор. — Он очень любит жену и детей, и если отнять у него ферму, то им придется буквально умирать с голода. Он не может доставить им необходимой для них здоровой, питательной пищи. Двое из детей очень плохи после болезни, и доктор велит давать им вино и еще кое-что укрепляющее, а у Хиггинса нет на это средств.

При этих словах Фонтлерой сделал еще шаг вперед.

— То же самое было и с Михаилом, — сказал он.

Граф слегка вздрогнул.

— Про тебя-то я и забыл! — сказал он. — Я забыл, что у нас здесь есть филантроп. Кто такой Михаил?

И в его глубоко сидящих глазах снова мелькнула искра удовольствия.

— Это муж Бриджет, у которого была лихорадка, — ответил Фонтлерой, — он тоже не мог заплатить аренды и купить детям вина и прочего. А вы дали мне денег, чтобы помочь ему.

Граф как-то особенно сдвинул брови, но в этом движении не было и тени свирепости. Он вскинул глаза на пастора.

— Не знаю, какой из него выйдет землевладелец, — сказал он. — Я велел Хавишаму исполнять все желания мальчика — какие бы они ни были — а желания его, повидимому, заключались только в том, чтобы подавать нищим.

— О, нет! Они совсем не нищие, — горячо вступился Фонтлерой. — Михаил отличный каменщик! Они все работали!

— О, еще бы! — сказал граф, — совсем не нищие. Это были все отличные каменщики, чистильщики сапог и торговки яблоками.

Он замолк, остановив на минуту свой взгляд на мальчике. Дело в том, что ему пришла новая мысль, вызванная если и не самыми добрыми побуждениями, но все-таки мысль не дурная.

— Поди сюда, — сказал он наконец.

Фонтлерой приблизился к нему, насколько было возможно, не тревожа его больную ногу.

— Что сделал бы ты в этом случае? — спросил его сиятельство.

Нужно признаться, что м-р Мордаунт испытал в эту минуту странное ощущение. Будучи человеком весьма рассудительным и прожив столько лет в Доринкурском имении, зная всех арендаторов, бедных и состоятельных, зная, кто был честен и работящ, кто ленив и порочен, он прекрасно понимал, какая власть будет со временем находиться в руках этого маленького мальчика, который, глубоко заложив в карманы ручонки, широко смотрел своими карими глазами. Он подумал также о том, что значительная доля власти, вследствие каприза гордого, своенравного старика, перейдет, пожалуй, к новому лорду уже теперь и, если последний не окажется простым и благородным ребенком, может принести величайшее несчастье не только другим, но и ему самому.

— Так как же поступил бы ты в подобном случае? — повторил граф свой вопрос.

Фонтлерой пододвинулся еще ближе и с самым доверчивым видом положил руку на его колено.

— Если бы я был богат, — сказал он, — и не был таким маленьким мальчиком, я бы оставил Хиггинса и дал, что нужно, для его детей; но ведь я еще мальчик. — Затем, остановившись на секунду, с просветленным выражением лица, он прибавил: — А вы, вы ведь все можете сделать?

— Гм! — отозвался лорд, пристально глядя на него. — Ты так думаешь? — И он произнес это не без удовольствия.

— Я думаю, что вы можете всякому дать, что хотите, — сказал Фонтлерой. — Кто это Ньюик?

— Это мой приказчик, — отвечал граф, — и некоторые из моих арендаторов его недолюбливают.

— Вы сейчас напишете ему письмо? — осведомился Фонтлерой. — Принести вам перо и чернил? Я могу убрать игру со стола.

Очевидно, ему и в голову не приходило, что Ньюику позволят принять какие-нибудь строгие меры.

С минуту граф помолчал, продолжая смотреть на внука.

— Ты умеешь писать? — спросил он.

— Да, — ответил Кедрик, — только не совсем хорошо.

— Убери это со стола, — распорядился граф, — и принеси перо и чернила да листок бумаги с моего письменного стола.

М-ра Мордаунта начало интересовать происходившее перед ним. Фонтлерой быстро исполнил данное ему поручение: через минуту лист бумаги, чернильница и перо были готовы.

— Вот! — сказал он весело, — теперь вы можете написать.

— Ты будешь писать, — сказал граф.

— Я! — удивленно воскликнул Фонтлерой, и румянец выступил у него на лице. — Будет ли годиться мое письмо? Я не всегда правильно пишу, если у меня нет словаря и никто не говорит мне, как писать.

— Ничего, — ответил граф. — Хиггинс не взыщет. Филантроп не я, а ты. Обмакни перо в чернила.

Фонтлерой взял перо и обмакнул в чернильницу; затем уселся, облокотившись на стол.

— Что же теперь написать? — спросил он.

— Можешь написать: Хиггинса можно пока не тревожить, — и подпиши: Фонтлерой, — сказал граф.

Фонтлерой еще раз окунул перо в чернила и, оперевшись рукою, начал писать. Дело шло несколько медленно, но он относился к нему с великим усердием и важностью. Через несколько минут, однако, послание было готово, и мальчик вручил его деду с улыбкой, сквозь которую проглядывало некоторое беспокойство.

— Вы думаете — оно годится? — спросил он.

Граф посмотрел на бумагу, и углы его рта несколько искривились.

— Да, — отвечал он, — Хиггинс найдет это вполне удовлетворительным. — И он передал записку м-ру Мордаунту.

Пастор прочитал следующее:

Дорогой мистер Ньюик пажалуста не тревоште пока хигинса чем обяжете «вашего пакорнава слугу Фонтлероя».

— М-р Хоббс всегда так подписывал свои письма, — сказал Фонтлерой, — и мне казалось лучше написать: пожалуйста! Верно ли я написал — тревожьте?

— Оно действительно не совсем так пишется, — отвечал граф.

— Я этого боялся, — сказал Фонтлерой. — Мне бы нужно было спросить. Вот ведь как трудно писать слова, в которых больше одного слога; приходится смотреть в словарь. Это всегда вернее. Я перепишу это сызнова.

И он действительно переписал, на этот раз, — прекрасно, справляясь при каждом сомнительном случае правописания у графа.

— Как это странно пишутся слова, — сказал он. — Совсем другой раз не так, как думаешь. Я всегда думал, что пожалуйста пишется п-а-ж-а-л-у-с-т-а, а выходит, что это совсем не так; если не справишься в словаре, то кажется, что дорогой пишется д-а-р-а-г-о-й. Иногда совсем не знаешь, что делать.

Уходя м-р Мордаунт унес с собою письмо, а вместе с ним и еще нечто — именно, более приятное и радостное чувство, чем то, с каким ему приходилось покидать Доринкурский замок после любого из прежних своих посещений.

Когда он ушел, Фонтлерой, проводивший его до двери, вернулся к деду.

— Нельзя ли мне пойти теперь к Милочке? — спросил он. — Я думаю, она будет ждать меня.

Граф несколько помолчал.

— Сначала тебе нужно посмотреть кое-что в конюшне, — сказал он. — Позвони в колокольчик.

— Как вам угодно, — быстро покраснев, сказал Кедрик. — Я вам очень благодарен; но лучше бы я посмотрел это завтра. А то ей придется ждать еще дольше.

— Отлично, — ответил граф. — Мы велим заложить карету. — Затем он сухо прибавил, — а ведь в конюшне пони.

Фонтлерой глубоко вздохнул.

— Пони! — воскликнул он. — Чей это пони?

— Твой.

— Мой? Мой — как и все, что там наверху?

— Да, — сказал дед. — Тебе хотелось бы взглянуть на него? Велеть мне его вывести?

Щеки Фонтлероя разгорались все ярче и ярче.

— Я никогда не думал, что у меня будет пони! — сказал он. — Я этого никогда не думал! Как рада будет Милочка. Вы мне все даете, право!

— Хочешь посмотреть его? — спросил граф.

Фонтлерой снова глубоко вздохнул.

— Мне хочется посмотреть его, — произнес он. — Так хочется, что и не знаю, как дождаться. Только боюсь, что будет некогда.

— Ты непременно должен повидаться сегодня с матерью? — осведомился граф. — Думаешь, что этого нельзя отложить?

— Но ведь она думала обо мне целое утро, и я думал о ней!

— О! — сказал граф. — Вот как? Позвони.

Когда они ехали по аллее, под нависшими над нею большими деревьями, граф был несколько молчалив. Но этого нельзя было сказать про Фонтлероя. Он толковал о пони; расспрашивал, какого он цвета, какого роста, как его зовут, что он всего больше любит есть, сколько ему лет, в котором часу можно будет завтра встать и посмотреть его.

— Милочка будет так рада! — все повторял он. — Она будет так благодарна вам, что вы так добры ко мне! Она знает, что я всегда очень любил пони, но мы никогда не думали, что он у меня будет. У нас на Пятой аллее был мальчик, у которого был пони, и он каждое утро ездил на нем, а мы обыкновенно гуляли мимо его дома, чтобы увидать его.

Он откинулся на подушки и в течение нескольких минут в немом восхищении смотрел на графа.

— Я думаю, что вы, должно быть, самый лучший человек на свете, — заговорил он наконец. — Вы ведь всегда делаете добро? — и думаете о других. Милочка говорит, что это самая лучшая доброта — не думать о себе, а думать о других. Вы ведь именно такой и есть, не правда ли?

Его сиятельство был настолько ошеломлен изображением своей особы в таком благоприятном свете, что затруднился ответом. Он чувствовал, что ему необходимо время, чтобы обдумать ответ. Видеть превращение каждого из своих дурных, себялюбивых побуждений в добрые и великодушные, благодаря простодушию ребенка — было для старика слишком неожиданным, странным событием.

Смотря на деда своими большими, невинными, блестящими от восторга глазами, Фонтлерой продолжал высказывать свое удивление.

— Вы столько людей сделали счастливыми: и Михаила с Бриджет и с детьми, и торговку яблоками, и Дика, и м-ра Хоббса, и м-ра Хиггинса, и м-сс Хиггинс с детьми, и м-ра Мордаунта — ведь и он, конечно, был рад — и Милочку, и меня. Знаете, я сосчитал по пальцам и в уме, и насчитал двадцать семь человек, которым вы сделали добро. Это очень много — двадцать семь!

— Да разве я был добр к ним? — сказал граф.

— Разумеется, вы, — отвечал Фонтлерой. — Вы всех их сделали счастливыми. Знаете ли вы, — прибавил он с некоторою нерешительностью, — что иногда люди ошибаются насчет графов, если их не знают. М-р Хоббс тоже ошибался. Я хочу теперь написать ему об этом.

— Какого же мнения был м-р Хоббс о графах? — спросил его сиятельство.

— Как вам сказать, — отвечал его собеседник, — беда в том, что никого из них он не знал, а читал про них только в книгах. Он думал — вы об этом не беспокойтесь — что они кровожадные тираны; но если бы он знал вас, то, наверное, думал бы совсем по-другому. Я ему напишу про вас.

— Что же ты ему напишешь?

— Я скажу ему, что вы самый добрый человек, какого я только знаю; что вы всегда думаете о других, делаете их счастливыми и… и что я надеюсь, когда вырасту, быть совсем похожим на вас.

— Совсем похожим на меня! — повторил старый лорд, глядя на сияющее личико.

И сквозь его увядшую кожу проступило что-то похожее на краску стыда; он вдруг повернул глаза в сторону и стал глядеть в окно кареты на большие буковые деревья, на их темно-красные, освещенные солнцем листья.

— Совсем похожим на вас, — сказал Фонтлерой, скромно прибавив, — если я могу. Может быть, я не настолько добр, но я постараюсь.

Карета между тем катилась по прекрасной аллее под роскошными, развесистыми деревьями, то мимо тенистых куп, то в виду ярко освещенных стен зелени. Снова увидел Фонтлерой красивые поляны, заросшие папоротником вперемежку с крупными колокольчиками; снова увидал он оленей, то стоявших, то лежавших в густой, сочной траве, как и накануне повертывавших голову в сторону экипажа и провожавших его глазами. Как и за день перед тем, то здесь, то там выбегали резвые кролики и тотчас же снова скрывались в чаще кустов. Громкий взлет куропаток, крики и пение птиц — все это казалось ему еще прекраснее, нежели в первый раз. Сердце его было полно удовольствия и счастья среди отовсюду окружавшей его красоты. Хотя старый граф тоже, повидимому, смотрел в окна кареты, но мысли его и слух были заняты совсем другим. Он видел долгую жизнь, в которой не было ни благородных поступков, ни добрых мыслей. Он видел годы, в которые человек, тогда еще молодой и сильный, обладавший богатством и властью, употреблял и молодость и силу, и богатство, и власть лишь на то, чтобы угодить самому себе и убить свое время. Он видел этого человека, когда время уже было убито, и наступила старость — старость одинокая, без истинных друзей, несмотря на всю окружавшую его роскошь. Он видел людей или не любивших, или боявшихся его, или готовых льстить и унижаться перед ним, но в действительности совершенно равнодушных к тому, жив он или умер, разве из этого могла проистекать для них какая-нибудь выгода или потеря. Он смотрел на обширные площади принадлежавших ему земель и знал — чего не знал Фонтлерой — как далеко они простирались, какое представляли собою богатство и сколько на них жило людей. Он знал также — о чем Фонтлерой тоже не ведал — что в числе этих людей, состоятельных или бедных, вряд ли был кто-нибудь, кому, при всей зависти к богатству, громкому имени и власти, при всем желании обладать всем этим, могло бы хотя на одну минуту прийти в голову назвать этого вельможного собственника «добрым» или пожелать, подобно Кедрику, быть на него похожим.

Размышлять об этом было не особенно приятно даже такому суетному, с такою очерствелою совестью, человеку, в течение семидесяти лет довольствовавшемуся только самим собою и никогда не снисходившему до мысли о том, что думал о нем свет, поскольку это не касалось его удобства или удовольствий. Он в самом деле ни разу до сих пор не размышлял об этом; и если задумывался теперь, то лишь потому, что ребенок считал его лучшим, нежели он был, и, желая последовать его примеру, заставил его задать себе вопрос, действительно ли он представлял собою личность, достойную служить образцом для других.

Фонтлерой подумал, что у графа очень болит нога — настолько сморщены были брови смотревшего из кареты графа; внимательный мальчик рассудил не тревожить его разговорами и стал опять молча рассматривать деревья, папоротники и оленей. Наконец, миновав ворота и проехав еще вдоль нескольких зеленых изгородей, карета остановилась. Они приехали в Каурт-Лодж, и Кедрик соскочил на землю, прежде чем рослый лакей успел отворить дверцы экипажа.

Граф вдруг встрепенулся.

— Как, — сказал он. — Разве уже мы приехали?

— Да, — отвечал Фонтлерой. — Позвольте мне подать вам вашу палку. Опирайтесь на меня, когда будете выходить.

— Я не буду выходить, — произнес старик отрывисто.

— Вы… вы не хотите повидаться с Милочкой? — с удивлением воскликнул Фонтлерой.

— Милочка извинит меня, — сухо отозвался граф. — Ступай к ней и скажи, что даже новый пони не мог удержать тебя дома.

— Ей будет очень жалко, — сказал Фонтлерой. — Она непременно захочет увидаться с вами.

— Ну, не думаю, — был ответ. — Карета заедет за тобою на обратном пути. — Том, скажи Джеффри, чтобы ехал дальше.

Том захлопнул дверцы, и Фонтлерой, взглянув на деда с недоумением, пустился к дому. Граф имел случай — как раньше Хавишам — увидать пару красивых маленьких ног, с удивительною быстротою замелькавших по дорожке. Обладатель их, видимо, не хотел терять времени. Карета медленно покатилась дальше, но его сиятельство не откинулся на подушки, а все продолжал смотреть из окна. Через просвет между деревьями он мог видеть дверь дома, стоявшую настежь. Маленькая фигура вбежала по ступенькам, а навстречу ей показалась другая, тоже миниатюрная, фигура стройной, молодой женщины в черном платье. Казалось, как будто они обе слетелись вместе, когда Фонтлерой вскочил в объятья матери и, обвив ее шею руками, покрывал поцелуями ее красивое, молодое лицо.

VII

В следующее воскресное утро к службе в приходской церкви собралось много народа. Действительно, м-р Мордаунт не мог запомнить, чтоб когда-либо раньше стечение богомольцев было так велико. Явилось не мало таких, которые вообще редко приходили слушать его проповеди. Но на этот раз можно было встретить здесь даже прихожан соседней церкви. Тут были дюжие, с загорелыми лицами, фермеры, здоровые, краснощекие, в своих лучших чепцах и шалях, фермерши, в сопровождении полудюжины ребят на каждую семью. Была и докторша с четырьмя дочерьми. На своих скамьях сидели и м-р Кимсей с женою, содержавшие аптекарский магазин и снабжавшие пилюлями и порошками весь околоток, и м-сс Диббль, и портниха, мисс Смифф, с подругой, м-сс Перкинс, модисткой; явился и фельдшер, и служащий из аптеки — одним словом, налицо были представители почти каждой семьи со всего пространства графских владений.

В течение предшествовавшей недели про маленького лорда Фонтлероя передавалось множество удивительных рассказов. М-сс Диббль было столько дела с покупательницами, приходившими купить на один пенни иголок или моток тесьмы и послушать ее рассказов, что подвешенный на двери ее лавочки колокольчик звонил не переставая с утра и до вечера. М-сс Диббль во всех подробностях было известно, как были убраны комнаты, назначенные для маленького лорда, какие были куплены дорогие игрушки. Она знала о том, что для него приготовлены были и прекрасный бурый пони, и маленький грум для ухода за лошадью, и маленькая колясочка с серебряной упряжью. Она могла рассказать также все, что передавала каждая из прислуг, которой удалось видеть ребенка в ночь его прибытия, и как всякая служанка в людской сетовала о том, что такого милого мальчика разлучили с его матерью. От нее можно было узнать, как у всех сжалось сердце, когда он один пошел в библиотеку, к своему деду, — ведь страшно подумать, как тот обойдется с одиноким ребенком, когда и у старых-то людей сердце в пятки уходит.

— Вы, м-сс Дженнифер, пожалуй, не поверите мне, — говорила м-сс Диббль, — только у этого ребенка совсем нет страха — сам м-р Том это говорит; и как он улыбался и разговаривал с его сиятельством — ну, просто, как бы давнишние друзья. И граф-то, говорят, так опешил, что сидит только да слушает, да смотрит на него исподлобья. М-р Том считает, скажу вам милая м-сс Бэтс, что как ни дурен старик, а и тот в душе был доволен и возгордился. Да и что ж тут мудреного? М-р Том говорит, что лучшего и желать нельзя — так уж он красив, мальчик-то, да такие у него прекрасные манеры, разве что немножко старомодные.

А затем явилась история с Хиггинсом. М-р Мордаунт рассказал ее за своим обедом, а слышавшая ее прислуга рассказала ее в кухне, откуда она быстро распространилась и по всему околотку.

И когда, в базарный день, Хиггинс появился в городе, то его засыпали расспросами. Осведомлялись и у Ньюика, который вместо ответа показал некоторым записку с подписью «Фонтлерой».

Таким образом, женской половине фермерского населения было о чем поговорить за чаем или во время посещения лавок за продуктами; и все они относились к этому делу по справедливости и не могли нахвалиться маленьким лордом. Отсюда станет понятным, что фермерши в первое же воскресенье отправились в церковь, кто пешком, а кто и на лошадях, в сопровождении своих мужей, которым, пожалуй, тоже не безынтересно было взглянуть на молодого барина, будущего хозяина земли.

Не в привычке графа было посещать церковь, но в это первое воскресенье он решил занять в ней старинную фамильную ложу вместе с Фонтлероем.

По дороге к церкви и на самом церковном дворе собралось таким образом много любопытных. Целыми группами стоял народ и на паперти и в воротах, и повсюду слышались догадки и споры насчет возможности приезда в церковь его сиятельства. Вдруг в самый разгар этих споров послышалось восклицание какой-то женщины:

— Э, да ведь это, должно быть, мать!

Все слышавшие эти слова обернулись и увидали невысокого роста, стройную молодую женщину в черном, шедшую по дорожке. Вуаль ее была откинута назад, так что зрители могли видеть ее красивое и приятное лицо и слегка курчавые, как у ребенка, светлые волосы, выбивавшиеся из-под ее вдовьего головного убора.

Она не думала об окружавшем ее народе. Она думала о Кедрике, о его приездах к ней, о его радости по поводу своего нового пони, на котором он действительно приехал к ней накануне, причем сидел очень прямо и казался чрезвычайно счастливым. Скоро, однако, ей невольно пришлось обратить внимание на то, что на нее смотрит столько глаз и что прибытие ее произвело некоторого рода волнение. Она заметила это сначала потому, что какая-то старушка в красной мантилье сделала ей реверанс, а затем другая, сделав то же самое, сказала:

— Да пошлет вам Бог счастья, сударыня! — и вслед за тем мужчины один за другим снимали шляпы по мере того, как она проходила мимо них.

В первую минуту она не поняла, а потом только догадалась, что ее приветствуют, потому что она мать маленького Фонтлероя. При этой мысли лицо ее несколько зарумянилось; улыбаясь и поклонившись в свою очередь, она, обращаясь к первой приветствовавшей ее старушке, сказала: «Благодарю вас». — Для человека, жившего всегда в полном суеты и движении американском городе, такая простая форма почтительного внимания составляла положительную новость и на первый раз ставила в некоторое затруднение. В конце- концов, однако, ей не мог не понравиться и не произвести приятного впечатления ласковый тон такого приветствия. Едва она успела пройти в церковь, как совершилось великое событие этого дня. Карета из замка, запряженная великолепными лошадьми и с кучером и лакеем, одетыми в богатые ливреи, обогнула угол и появилась на дороге.

— Вот они едут! — пронеслось по толпе от одного зрителя к другому.

Карета остановилась; Том соскочил с козел, отворил дверцу, и из нее выпрыгнул одетый в черный бархат, с пышными золотистыми волосами, маленький мальчик.

Все, и мужчины, и женщины, и дети, смотрели на него с любопытством.

— Ни дать, ни взять капитан! — говорили помнившие еще его отца. — Как две капли воды сам капитан!

Между тем Кедрик, освещенный ярким утренним солнцем, стоял и с самым нежным вниманием следил за тем, как Том высаживал графа из экипажа. Как только явилась для него возможность оказать старику помощь со своей стороны, он протянул руку и подставил свое плечо, как взрослый человек. Для всех стало ясно, что как бы ни относились к графу Доринкуру другие, внуку своему он не внушал ни малейшего страха.

— Опирайтесь, пожалуйста, на меня, — слышен был его голос. — Как рады эти люди видеть вас и как, должно быть, они вас хорошо знают!

— Сними шляпу, Фонтлерой, — сказал граф. — Они тебе кланяются.

— Мне! — воскликнул Фонтлерой, поспешно сорвав свою шляпу, и, восторженно и вместе удивленно озираясь, начал раскланиваться кругом, как бы стараясь сразу поклониться каждому из окружавшей его толпы.

— Да сохранит Бог вашу милость! — сказала, приседая, старушка в красной мантилье — та же, что перед тем первая приветствовала его мать: — дай вам Бог много лет здравствовать!

— Благодарю вас, сударыня, — сказал Фонтлерой.

Вслед за тем они вошли в церковь, и здесь все присутствовавшие провожали их глазами, пока они проходили к своей, украшенной красными драпировками и такими же подушками, ложе. Усевшись здесь поудобнее, Кедрик сделал два приятных открытия: во-первых, он увидал, что по другую сторону церкви сидит его мать и улыбается ему; во-вторых, сбоку ложи, на стене, виднелись две странные, высеченные из камня, фигуры. Обратившись лицом друг к другу, они стояли коленопреклоненные с обеих сторон столба, поддерживавшего два каменные молитвенника; на них были какие- то старинные, необыкновенные одежды, а руки сложены как бы для молитвы. Внизу на доске была какая-то надпись, из которой он мог только прочесть следующие показавшиеся ему непонятными слова:

«Здесь лежит тело Григория Артура, первого графа Доринкура. Также Алисоны Гильдегарды, его жены».

— Могу я вам сказать потихоньку? — спросил маленький лорд, снедаемый любопытством.

— Что такое? — отозвался дед.

— Кто они?

— Твои предки, — ответил граф, — жившие несколько сот лет тому назад.

Фонтлерой посмотрел на них с уважением и начал прислушиваться к службе. Когда началась музыка, он встал и улыбаясь посмотрел через церковь на мать. Он очень любил музыку, и часто, бывало, пел вместе с матерью, так что и теперь начал громко подпевать органу, и его чистый, звучный голос явственно раздавался под высокими сводами храма. Он вполне увлекся пением; рядом с ним забылся несколько и граф, сидевший в закрытом драпировками углу своей ложи и наблюдавший за мальчиком. Кедрик стоял с открытою книгою в руках и пел изо всей своей детской мочи, слегка приподняв личико и, видимо, вполне счастливый. Прокравшийся сквозь цветные стекла солнечный луч упал на его голову, еще ярче позолотив его длинные светлые волосы. Мать, взглянув на него в эту минуту, почувствовала, как радостно встрепенулось в ней сердце и подсказало ей помолиться — помолиться о том, чтобы это простое, чистое счастье его детской души не покидало его, и чтобы неожиданно выпавшее на его долю великое богатство не могло принести ему никакого вреда. В эти новые дни много отрадных и тревожных дум побывали в ее нежном, любящем сердце.

— О, Кедрик! — говорила она ему накануне вечером, когда прощалась с ним, — хотелось бы мне, ради тебя, быть много знающей, чтобы я могла умно поговорить с тобою! Но будь только добр, мой милый, будь только всегда честен, всегда добр, и ты никогда никому не принесешь вреда, пока будешь жить, а можешь помочь многим; и мир, может быть, станет лучшим, благодаря моему маленькому ребенку. А это всего лучше. Кедди, — это лучше всего остального, если мир хотя немножко лучше станет, потому что жил такой человек — даже хотя немножечко лучше, дорогой мой.

Вернувшись в замок, Фонтлерой повторил деду эти слова своей матери.

— И я думал о вас, когда она это говорила, — закончил он. — И я сказал ей, что люди, наверное, стали лучше, потому что вы жили, и что я постараюсь, если могу, быть похожим на вас.

— А что она сказала на это? — спросил его сиятельство, чувствуя себя не совсем ловко.

— Она сказала, что это правда, и мы должны всегда отыскивать в людях добро и стараться подражать ему.

Может быть, старик вспомнил именно об этом, когда смотрел из-за красных занавесок своей ложи. Не один раз взглянул он через головы молящихся в ту сторону, где одинокою сидела жена его сына, и видел красивое лицо, которое так любил этот непрощенный сын, и эти глаза, столь похожие на глаза сидевшего с ним ребенка; но трудно было бы разгадать, о чем он думал, и были ли его мысли горьки и тяжки или горечь их была несколько смягчена.

Когда они выходили из церкви, то многие из присутствовавших при богослужении стояли в ожидании их выхода. Когда они приближались к воротам, человек, стоявший со шляпой в руке, сделал было шаг вперед, но потом остановился в нерешительности. Это был фермер средних лет, с лицом, носившим глубокие следы забот и огорчений.

— Это Хиггинс, — сказал граф.

Фонтлерой быстро обернулся в его сторону.

— А! — воскликнул он, — это Хиггинс?

— Да, — сухо ответил граф, — он, должно быть, пришел взглянуть на своего нового ландлорда.

— Да, мой лорд, — сказал Хиггинс, и его загорелое лицо покраснело. — М-р Ньюик сказал мне, что его милость, молодой лорд, был настолько добр, что говорил за меня, и мне хотелось бы поблагодарить его, если бы мне это позволили.

Вероятно, он несколько удивился, когда оказалось, что человек, который столько для него сделал, был таким маленьким мальчиком и смотрел точно так же, как смотрел бы один из его собственных менее счастливых сыновей, нимало, повидимому, не сознавая своего значения.

— Я за многое должен благодарить вашу милость, — сказал он, — за многое. Я…

— О! — прервал его Фонтлерой. — Я только написал письмо. Это мой дедушка сделал. Но вы знаете, как он всегда добр ко всем вам. М-сс Хиггинс теперь здорова?

Хиггинс как будто смутился. Ему было также несколько странно слышать отзыв о своем благородном ландлорде как о человеке доброжелательном, исполненном самых лестных качеств.

— Я… как же, да, ваша милость, — проговорил он запинаясь, — жене лучше с тех пор, как забота отлегла у нее от сердца. Она заболела с горя.

— Я рад этому, — сказал Фонтлерой. — Дедушке было очень жаль, что у ваших детей была скарлатина, и мне тоже было жалко вас. У него у самого были дети. Я ведь его внучек.

Хиггинс чуть не умер со страха. Он сознавал, что всего благоразумнее и безопаснее для него не смотреть на графа. Ведь всем хорошо было известно, что его отеческая привязанность к своим сыновьям была такова, что он видал их всего раза два в год и что, когда они захворали, он тотчас же уехал в Лондон, не желая возиться с докторами и сиделками. Таким образом нервам его сиятельства пришлось выдержать некоторого рода испытание, когда в его присутствии сказали, что он принимает участие в больных скарлатиной.

— Видишь ли, Хиггинс, — вмешался граф тоном сухой усмешки, — ваш брат ошибался во мне. Лорд Фонтлерой меня понимает. Если вам потребуются достоверные сведения насчет моего характера, обращайтесь к нему. Садись в карету, Фонтлерой.

Фонтлерой последовал этому приказанию, и карета покатилась. Она успела выехать на большую дорогу, а искривленная злая улыбка не сходила с губ старого графа.

VIII

Лорду Доринкуру много раз приходилось носить свою суровую улыбку в течение нескольких последующих дней. Действительно, по мере того, как он знакомился со внуком, эта улыбка так часто появлялась на его лице, что, наконец, почти потеряла свою суровость. Нельзя отрицать того, что, до появления на сцене лорда Фонтлероя, старик все больше и больше тяготился своим одиночеством, своей подагрой и своими семью десятками лет. После такой продолжительной жизни, исполненной бурных тревог и наслаждений, куда как неприятно было сидеть одному, даже в самой роскошной комнате, держа одну ногу на скамейке и не имея иного развлечения, кроме припадков ярости и крика на испуганного лакея, которому уже один вид его был ненавистен. Старый граф был настолько умен, что не мог не знать в совершенстве, какое отвращение питали к нему его слуги, и что если кто-нибудь и посещал его, то совсем не из любви к старику — хотя некоторые находили своего рода забаву в его беспощадно резких, саркастических разговорах. До тех пор, пока он был здоров и силен, он переезжал из одного места в другое под предлогом развлечь себя, хотя на самом деле не испытывал при этом никакого удовольствия; когда же здоровье его начало слабеть, все стало ему надоедать, и он заперся в своем Доринкурском поместье со своей подагрой, с газетами и книгами. Но он не мог читать постоянно, отчего скука все сильнее овладевала им. Он ненавидел длинные ночи и дни, и становился все более и более диким и раздражительным. Но вот явился Фонтлерой.

Когда граф увидал его, то, к счастью для ребенка, гордость деда была втайне удовлетворена с самого начала. Будь Кедрик менее красивым мальчиком, он мог бы так не понравиться старику, что тот лишил бы себя возможности увидать остальные, лучшие качества своего внука. Но он предпочел объяснить себе, что в красоте и бесстрашии Кедрика сказывалась кровь Доринкуров, и что эти качества делали честь Доринкурскому роду. А услыхав разговор мальчика и увидя, насколько он был благовоспитан, несмотря на детское неведение всего значения наступившей для него перемены, старый граф уже несколько полюбил его и в самом деле заинтересовался мальчиком. Его забавляла передача в эти детские руки возможности оказать благодеяние бедному Хиггинсу. Его сиятельству не было никакой заботы до бедного Хиггинса, но ему несколько приятна была мысль, что об его внуке будут говорить в околотке, и что он с детства уже начнет приобретать популярность среди арендаторов. И в церковь он поехал с Кедриком из-за желания видеть то волнение и тот интерес, которые их появление вызовет в толпе. Он знал, как народ будет толковать о красоте ребенка, о его изящном, стройном стане, о его прямой походке, и как будут говорить (что он и слышал в разговоре двух женщин), что мальчик «с головы до ног настоящий лорд». Граф Доринкур был надменный старик, гордый своим именем, а потому не мог не гордиться возможностью показать миру, что наконец-то дом Доринкуров имеет наследника, достойного занять принадлежащее ему положение.

В то утро, когда пробовали нового пони, граф был так доволен, что почти забыл свою подагру. Когда грум вывел красавицу-лошадь, круто сгибавшую свою темную, глянцевитую шею и мотавшую своей изящной головкой, граф сидел у открытого окна библиотеки и смотрел, как Фонтлерой брал свой первый урок верховой езды. Ему хотелось знать, обнаружит ли мальчик признаки робости. Пони был не из очень маленьких, а графу приходилось видеть, что дети боялись в первый раз садиться на лошадь.

Фонтлерой был в восторге, садясь на пони еще первый раз в своей жизни. Конюх Вилькинс стал водить лошадь под уздцы взад и вперед перед окнами библиотеки.

— Ну, смел же он, право, — говорил потом в конюшне Вилькинс ухмыляясь. — Без хлопот усадил его. Другой взрослый не сидит так прямо. Говорит он мне: «Вилькинс», говорит, «прямо ли я сижу? В цирке», говорит, «прямо сидят». «Как солдат», говорю, «ваша милость». Понравилось, значит, это ему, смеется и говорит: «отлично», говорит, «ты, Вилькинс, скажи мне, когда я не прямо буду сидеть».

Но сиденье прямо и езда шагом на лошади, которую водят под уздцы, не могли удовлетворить Фонтлероя вполне. Через несколько минут, увидав деда в окне, он заговорил с ним.

— Нельзя ли мне поездить одному? — спросил он, — и нельзя ли ехать пошибче? Мальчик на Пятой аллее ездил обыкновенно рысью и галопом!

— Так ты думаешь, что можешь ехать рысью и галопом? — сказал граф.

— Мне бы хотелось попробовать, — отвечал Фонтлерой.

Его сиятельство сделал знак Вилькинсу, который по этому сигналу вывел свою собственную лошадь и, сев на нее, взял пони Фонтлероя за повод.

— Пусть едет теперь рысью, — сказал граф.

В первые несколько минут пришлось маленькому всаднику плохо. Он увидел, что ехать рысью не так легко, как шагом, и чем быстрее бежал пони, тем труднее было сидеть на нем.

— Тря-сет по-о-по-рядочно, — сказал он Вилькинсу. — А те-бя т-тря-сет?

— Нет, мой лорд, — отвечал Вилькинс. — Со временем вы привыкнете. Станьте на стремена.

— Я и так все вр-ремя сто-ю, — сказал Фонтлерой.

Граф видел из окна, как трясло и подбрасывало мальчика, который то привставал, то снова опускался на стременах. Он с трудом переводил дыхание и совсем раскраснелся, но изо всей силы старался держаться в седле и сидеть как можно прямее. Когда всадники выехали снова из-за деревьев, за которыми их несколько времени не было видно, то Фонтлерой оказался без шляпы; щеки его были красны, как мак, губы сжаты; но тем не менее он стойко продолжал ехать рысью.

— Остановись на минуту! — сказал граф. — Где твоя шляпа?

Вилькинс сделал под козырек.

— Она свалилась, ваше сиятельство, — сказал он весело. — Не давал мне остановиться поднять ее, ваше сиятельство.

— Он не очень испугался? — спросил сухо граф.

— Помилуйте, ваше сиятельство! — воскликнул Вилькинс. — Мне доводилось обучать молодых господ верховой езде, и я не видал, чтобы кто другой сидел смелее.

— Устал? — обратился граф с вопросом к Фонтлерою. — Хочешь слезть?

— Я не думал, что будет так сильно трясти, — откровенно признался Фонтлерой. — Да и устаешь немножко; но мне не хочется слезать. Хочется поучиться. Как только передохну, поеду за шляпой.

Самый умный человек на свете не мог бы, кажется, придумать лучшего средства привлечь к Фонтлерою расположение старого графа. Когда пони снова побежал рысью по направлению к аллее, легкая краска показалась на неприветливом лице старика, и глаза его, смотревшие из-под густых бровей, заискрились удовольствием, какое он вряд ли думал испытать когда-либо снова. Он сидел, пристально наблюдая, пока топот копыт не стал слышаться опять ближе. Скоро всадники вернулись несколько более скорым аллюром. На Фонтлерое шляпы все еще не было: она оказалась в руках у Вилькинса. Щеки маленького наездника были еще краснее прежнего; волосы его раздувались по ветру, но тем не менее он скакал довольно сильным галопом.

— Вот! — кричал он, с трудом переводя дух, — я и галопом про-проехал. Не так хорошо, как мальчик на Пятой аллее, а все-таки проехал!

После этого он, Вилькинс и пони стали большими друзьями. Чуть не каждый день местные жители видали их вместе галопирующими по окрестным дорогам. Ребятишки выбегали из дверей, спеша посмотреть на гордо бежавшего пони с сидящей на ней стройной и изящной фигурой молодого лорда, не упускавшего случая снимать с себя шляпу и, махая ее в знак приветствия, кричал им: «Здравствуйте!» Он делал это совсем не так, как бы следовало лорду, хотя и очень радушно. Иногда он останавливался и вступал в разговоры с детьми, а один раз Вилькинс вернулся в замок с рассказом, что Фонтлерой пожелал непременно остановиться около сельской школы для того, чтобы посадить на своего пони хромого мальчика и привезти его домой.

— И слышать ничего не хочет! — рассказывал потом Вилькинс в конюшне. — Не позволил мне слезть с лошади; не ловко, — говорит, — будет мальчику сидеть на большой лошади. Вилькинс, — говорит, — мальчик-то ведь хромой, а я нет, да мне с ним и поговорить надо. — Посадил мальчишку, а сам рядом с ним плетется; заложил руки в карманы, шапка на затылке, идет себе весело, посвистывает да болтает как ни в чем не бывало! Подъехали к дому; выходит мать, удивляется, что сын ее верхом сидит, а наш барин-то шапку долой и говорит ей: — привез, — говорит, — вам сына домой, сударыня, потому что нога, — говорит, — болит у него, а опираться на эту палку для него небольшая подмога; попрошу, — говорит, — дедушку заказать для него пару костылей. — Диву небось далась мать-то. Сам-то я того и гляди прысну со смеха!

Узнав про эту историю, граф не рассердился, как этого побаивался Вилькинс, а, напротив, рассмеялся; потом позвал к себе Фонтлероя и велел ему снова рассказать все сначала и до конца, и опять смеялся. И действительно, несколько дней спустя, перед хижиной, где жил хромой мальчик, остановилась графская карета; из нее выпрыгнул Фонтлерой и пошел к двери, держа на плечах пару легких, но прочных костылей, и, передавая их м-сс Гартль (так звали мать мальчика), сказал:

— Дедушка вам кланяется и просит вас взять это для вашего сына, и мы надеемся, что ему будет лучше.

— Я передал поклон от вас, — объяснил он графу, садясь в карету. — Вы мне наказывали кланяться, но я подумал, что вы про это забыли. Так ли я сделал?

И граф снова рассмеялся и не сказал, что это не так. Отношения между дедом и внуком становились, в самом деле, с каждым днем все душевнее, и с каждым днем вера Фонтлероя в добродетель и благосклонность его сиятельства все увеличивалась. Он нимало не сомневался в том, что его дед самый любезный и великодушный человек. Конечно, он видел сам, что его желания исполнялись почти раньше, чем он успевал их высказывать; он получал столько подарков и удовольствий, что иногда просто не верил своему счастью. Видно было, что ему ни в чем не было отказа; и хотя такой порядок вещей совсем нельзя было бы считать разумным по отношению ко всем маленьким детям, маленькому Фонтлерою он не принес вреда. Впрочем, несмотря на прирожденные добрые свойства его натуры, это могло бы, пожалуй, несколько испортить его, если бы ему не приходилось проводить по нескольку часов с матерью в Каурт-Лодж. Этот «лучший друг» зорко и нежно следил за ним. Они подолгу беседовали, и Фонтлерой никогда не возвращался в замок, не неся в своем сердце тех или других простых и чистых слов, достойных быть удержанными в памяти.

Сказать правду, одно обстоятельство сильно смущало мальчика. О его загадочности он думал гораздо больше, чем это могло казаться; этого не знала даже его мать, а граф долгое время и совсем не подозревал. Но, по своей наблюдательности, Кедрик не мог не желать узнать о причине, почему его мать и дед никогда, повидимому, не встречались. Он заметил, что они не видались еще ни разу. Когда графская карета останавливалась у Каурт-Лодж, старик никогда не выходил из нее, а в тех редких случаях, когда его сиятельство отправлялся в церковь, Фонтлероя всегда оставляли на паперти одного разговаривать с матерью или отпускали его с нею домой. При всем том, ежедневно из теплиц замка посылались в Каурт-Лодж цветы и фрукты. Но один добродетельный поступок графа поставил его в глазах Кедрика на недосягаемую высоту совершенства. Это случилось вскоре после того первого воскресенья, когда м-сс Эрроль отправилась из церкви одна и пешком. С неделю спустя, когда Кедрик должен был поехать к матери, он нашел у дверей вместо большой кареты, запряженной парою рослых лошадей, прелестный маленький экипаж и красивую гнедую лошадку.

— Это подарок от тебя твоей матери, — сказал граф отрывисто. — Ей нельзя ходить пешком. Ей нужен экипаж. Этот кучер останется при нем. Это подарок от тебя.

Восторг Фонтлероя был невыразим. Он едва мог сдерживать себя, пока не приехал к матери, которая в это время собирала в саду розы. Он выскочил из маленькой каретки и стремглав пустился к ней

— Милочка! — кричал он, — ты не поверишь? Эта карета твоя. Он, говорит, что это подарок от меня. В ней ты можешь ездить всюду.

Он был так счастлив, что она не знала, что сказать ему. Она была не в силах испортить ему радость отказом от принятия дара, хотя он исходил от человека, предпочитавшего считать себя ее врагом. Она принуждена была сесть в карету и дать везти себя. Дорогой Фонтлерой принялся рассказывать ей истории о доброте и любезности своего деда. Эти истории были так наивно искренни, что по временам она не могла удержаться от улыбки и не раз притягивала к себе мальчика и начинала целовать его, радуясь, что он мог видеть только хорошее в старике, имевшем так мало друзей.

На следующий день он написал письмо м-ру Хоббсу. Письмо вышло длинное. Написав его начерно, он понес его дедушке на просмотр.

— Потому что не знаешь, так ли написал, — говорил он. — А если вы мне скажете ошибки, я перепишу сызнова.

Вот, что он написал:

Дорогой мистер Хоббс мне нужно сказать вам про дедушку он самый лутший граф какие вам только извесны не правда что графы тираны хотелось бы чтобы вы его узнали вы наверно стали бы большими друзьями у него падагра в ноге и он очень страдает но он так терпелиф я все больше и больше люблю его потому что нельзя не любить графа который добр ко всем на свете хотелось бы чтобы вы с ним погаворили он знает все что угодно можете задавать ему какие хотите вопросы но он никогда не играл в крикет он дал мне пони и колясочку а у мамы прекрасная карета и у меня три комнаты и разные игрушки вы бы удивились вам бы понравился замок и парк это такой большой замок что вы бы заблудились вилькинс говорит вилькинс мой грум он говорит что под замком есть темница так все прилесно в парке вы бы удивились там такие большие деревья и есть там олени и кролики и летает дичь мой дедушка очень богат но он не гордый и не страшный как вы думаете всегда бывают графы я люблю быть с ним люди здесь такие вежливые и добрые они снимают перед вами шляпы а женщины ласковые и иногда говорят дай вам Бог здоровья я могу теперь ездить верхом но сначала меня тресло когда я ехал рысью дедушка оставил на ферме бедного человека когда ему нечем было заплатить свою ренту и мистрисс мелон снесла вина и разных разностей для его больных детей хотелось бы увидатся с вами и мне хочется чтобы милочка жила в замке но я очень счастлив когда не очень об ней тоскую и я люблю дедушку и все любят пожалуста напишите скорее

преданный вам старый друг

Кедрик Эрроль.

ps в темнице никого нет дедушка никогда никого там не держал.

ps он такой добрый граф он напоминает мне вас он все общий любимец.

— Ты очень скучаешь по матери? — спросил граф, окончив чтение.

— Да, — сказал Фонтлерой, — я скучаю об ней постоянно.

Он подошел к графу и, положив руку на его колено, стал смотреть ему в лицо.

— А вы по ней не скучаете? — спросил он.

— Я незнаком с нею, — ответил несколько брезгливо граф.

— Я это знаю, — сказал Фонтлерой, — и это меня удивляет. Она сказала мне, чтобы я ни о чем вас не спрашивал, да… да я и не буду спрашивать, но, вы знаете, другой раз я не могу не думать, и это меня сильно беспокоит. Но я не буду делать вопросов. Когда мне станет очень скучно, я иду и смотрю из своего окна, откуда мне виден свет, который светит мне каждую ночь через открытое место между деревьями. Это далеко отсюда, но она ставит свет в своем окне, как только делается темно, и я вижу, как он мелькает вдали, и знаю, что он говорит.

— Что же он говорит? — спросил лорд.

— Он говорит: «Прощай, да сохранит тебя Бог в эту ночь!» — что она мне всегда говорила, когда мы были вместе. Каждый вечер она мне это говорила, а утром говорила: «Бог да сохранит тебя в этот день!» Вот видите, так Бог и хранит меня все время.

— Ну, конечно, без сомнения, — сухо произнес его сиятельство.

И он насупил свои густые брови и устремил такой долгий и пристальный взгляд на мальчика, что в уме Фонтлероя невольно явился вопрос, о чем бы он мог думать.

IX

Нужно сказать, что сиятельный граф Доринкур думал в эти дни о многом, о чем раньше не думал никогда, и все его мысли так или иначе касались его внука. Гордость была главнейшим свойством его натуры, и мальчик удовлетворял ее во всех отношениях. Благодаря этой гордости, граф стал находить новый интерес к жизни. Ему стало доставлять удовольствие показывать свету своего наследника. Свет знал о его разочарованиях в своих сыновьях, так что выставление напоказ этого нового лорда Фонтлероя, не могущего обмануть ничьих ожиданий, сообщало старику известное чувство торжества. Он желал, чтобы мальчик сознавал свою власть и понял блеск своего положения, и чтобы вместе с тем признали это и другие. Он строил планы о его будущем. Иногда он, на самом деле, втайне ощущал в себе желание, чтоб его собственная прошлая жизнь была хорошею и чтоб в ней было поменьше того, перед чем это чистое детское сердце ужаснулось бы, если бы узнало всю правду. Нельзя было без неприятности подумать о том, что выразилось бы на прекрасном, невинном лице маленького лорда, если бы по какой-то случайности ему пришлось узнать, что в течение многих лет за его дедом сохранилось название «злой граф Доринкур». Эта мысль приводила его даже в некоторое нервное состояние. Ему очень не хотелось, чтобы это стало известно мальчику. Порою за этим новым интересом он забывал свою подагру, и, через несколько времени, пользовавший его врач был удивлен, найдя здоровье своего высокого пациента в гораздо лучшем положении, нежели он рассчитывал. Может быть, граф чувствовал себя лучше потому, что время не шло для него теперь так медленно, и ему приходилось думать кое о чем, помимо своих болей и немощей.

В одно прекрасное утро все были удивлены, увидя, что маленький лорд Фонтлерой едет на своем маленьком пони не с Вилькинсом, а с другим спутником. Этот новый спутник ехал на высоком сером коне и был не кто иной, как сам граф Доринкур. Внушителем этого плана был лорд Фонтлерой. Уже готовясь сесть в седло, он обратился к деду с такими словами:

— Хотелось бы мне, чтобы вы поехали со мной. Когда я уезжаю, мне всегда бывает скучно, потому что вы остаетесь один в таком огромном замке. Мне хочется, чтобы и вы могли ездить верхом.

Сильное смятение произошло несколько минут спустя в конюшне, когда пришел туда приказ оседлать Селима для графа. После этого Селима седлали почти каждый день; и люди начали привыкать к зрелищу высокой серой лошади под высоким седым стариком, с его красивым, суровым, напоминающим орла, лицом, рядом с караковым пони под маленьким лордом. Эти прогулки по окрестным тропам и дорогам служили средством все большего и большего сближения между собою обоих наездников. Мало-помалу старому графу приходилось узнавать многое насчет «Милочки» и ее жизни. Едучи рядом с большой лошадью, Фонтлерой почти всю дорогу весело болтал. Нельзя было представить себе более живого, более жизнерадостного собеседника. На его долю приходилась большая часть разговора, так как граф часто молчал и слушал, посматривая на веселое, дышавшее радостью, лицо ребенка. Случалось, что он заставлял мальчика пускать пони в галоп и, когда тот удалялся от него, обыкновенно следил за ним взором, в котором отражалось чувство горделивого довольства; и когда, после такой скачки, Фонтлерой возвращался назад, махая шляпой и весело смеясь, он всегда чувствовал, что они с дедушкой были в самом деле большие друзья.

Граф скоро убедился, что невестка его вела далеко не праздную жизнь. Незадолго до этого ему стало известно, что бедный люд успел хорошо узнать ее. Случалась ли в каком-нибудь доме болезнь, горе или нужда, маленькую карету м-сс Эрроль почти всегда можно было увидать перед дверью такого дома.

— Знаете, — сказал однажды Фонтлерой, — они все говорят: «Спаси тебя Бог!» как только ее увидят, и дети любят ее. Некоторые ходят к ней учиться шить. Она говорит, что так богата теперь, что должна помогать бедным.

Не без удовольствия увидал граф, что у матери его наследника было такое молодое, красивое лицо, и что она вообще так походила на леди, как будто родилась герцогиней. С одной стороны ему даже несколько нравилось, что она была популярна и любима бедными, но все-таки он часто ощущал в себе мучительное чувство ревности, когда видел, какое большое место занимала мать в сердце своего сына, и как горячо и сильно он был к ней привязан. Старику хотелось, напротив, самому занимать это первое место и не иметь соперников.

В это самое утро он направил свою лошадь на возвышенную точку луга, по которому они ехали, и сделал хлыстом жест в сторону красивого и обширного ландшафта, расстилавшегося перед ними.

— Знаешь ли ты, что вся эта земля принадлежит мне? — обратился он к Фонтлерою.

— В самом деле? — отозвался Фонтлерой.

— Знаешь ли ты, что со временем все это будет принадлежать тебе — это и еще гораздо большее?

— Мне?! — почти испуганным голосом воскликнул Фонтлерой. — Когда?

— Когда я умру.

— Тогда мне это не нужно; я хочу, чтобы вы всегда были живы.

— Это хорошо с твоей стороны, — заметил граф со своею обычною сухостью, — но несмотря на то, некогда все это будет твоим — придет время, ты станешь графом Доринкуром.

Несколько минут лорд Фонтлерой сидел молча в своем седле. Он смотрел на широкие луга, на зеленые мызы, на красивые перелески, на видневшиеся между ними хижины и деревню и, наконец, на мощно поднимавшиеся из-за деревьев башни и шпицы большого серого замка. Затем он как-то странно вздохнул.

— О чем ты думаешь? — спросил граф.

— Я думаю, какой я маленький мальчик и о том, что мне сказала Милочка.

— Что она сказала? — спросил граф.

— Она сказала, что, может быть, не так легко быть очень богатым; что тот, у кого всегда всего очень много, может иногда забывать, что другие не так счастливы, и что тот, кто богат, должен всегда о них помнить и о них заботиться. Я ей рассказывал, как вы добры, а она говорила, что это очень хорошо, потому что у графа так много власти, и если бы он заботился только о своем удовольствии и никогда не думал о людях, которые живут на его землях, то им было бы очень трудно жить — а этих людей так много, и это было бы так жестоко. Вот я сейчас и смотрел на все эти дома и думал, как бы я мог узнать о них, если бы был графом. Как вы об них узнаете?

Так как сведения его сиятельства о своих арендаторах ограничивались справкою, кто из них платил аккуратно свою ренту, и выселением тех, кто в этом отношении был неисправен, то ответить на заданный ему вопрос графу было довольно затруднительно.

— Ньюик справляется об этом за меня, — сказал он и стал теребить свои седые усы, с некоторым смущением поглядывая на своего маленького собеседника. — Поедем теперь домой, — прибавил он. — А когда ты будешь графом, старайся быть лучшим графом, нежели был я!

Он был неразговорчив на обратном пути. Ему казалось почти невероятным, чтобы он, никого в своей жизни не любивший как следует, мог ощущать в себе все возраставшую любовь к этому ребенку. Между тем это чувство несомненно в нем увеличивалось. Сначала красота и мужественный характер Кедрика только нравились ему, удовлетворяя его гордость, теперь же в его чувствах было нечто большее гордости. Он иногда смеялся про себя сухим, холодным смехом при мысли о том, как приятно ему иметь мальчика около себя, как приятно ему слышать его голос, и как втайне он действительно желал быть любимым и уважаемым своим маленьким внуком.

— Это просто старческая слабость, потому что мне не о чем больше думать, — говаривал он сам себе, тогда как на самом деле он знал, что это не так.

Если бы он позволил себе признать истину, то, вероятно, принужден был бы согласиться, что его привлекали, против его воли, как раз те именно качества, которых в нем самом никогда не было — чистая, искренняя, детская природа, доброжелательное простодушие, никогда не могущее мыслить дурно.

Прошло всего с неделю после этой поездки, когда, вернувшись от матери, Фонтлерой вошел в библиотеку с задумчивым озабоченным лицом. Он сел в большое, с высокою спинкой кресло, в котором сидел в вечер своего приезда в замок, и несколько времени смотрел на пепел в камине. Граф наблюдал за ним молча и ожидая, что будет. Очевидно, у Кедрика было что-то на душе. Наконец, он поднял глаза.

— Ньюик все знает насчет тех людей? — спросил он.

— Его обязанность знать о них, — сказал лорд. — А что — разве он ее не исполнил?

Как бы это ни казалось странным, но ничто так не занимало графа, как интерес, который ребенок обнаруживал в отношении его арендаторов. Он сам ими никогда не интересовался, но ему очень нравилось, что, при всем детском способе мышления его внук и среди всех детских забав и веселья, в этой кудрявой белокурой головке могла возникнуть и развиваться такая серьезность.

— Есть одно такое место, — сказал Фонтлерой, смотря на старика широко открытыми, испуганными глазами. — Милочка сама видела; это на другом конце деревни. Дома стоят там совсем близко друг к другу и почти упали; в них едва можно дышать, а люди в них такие бедные и так плохо живут! Они часто бывают нездоровы, и дети у них умирают; и они сами делаются дурными, оттого что они так бедны и несчастны! Это хуже, чем Бриджет и Михаил! Дождь проходит сквозь крышу! Милочка была у одной бедной женщины, которая живет там. Она не хотела подпускать меня к себе, пока не переменила своего платья. У нее слезы текли по щекам, когда она мне это рассказывала!

У него и самого показались слезы, но он улыбался сквозь них.

— Я сказал ей, что вы про это не знаете, и что я вам скажу, — продолжал Кедрик. — Он вскочил с места и, подойдя к графу, облокотился на его кресло. — Вы все это можете сделать, — сказал он, — вот так же, как сделали все для Хиггинса. Вы ведь всегда для всех все делаете. Я ей сказал, что вы сделаете, и что Ньюик, должно быть, забыл сказать вам.

Граф смотрел на лежавшую на его коленях руку. Ньюик не забыл сказать ему; напротив, он не раз говорил ему об отчаянном положении части деревни, называвшейся Графский двор. Граф хорошо знал о покосившихся, жалких хижинах, о плохом дренаже, сырых стенах, разбитых окнах, худых крышах, знал все о нищете, болезнях и бедствиях этих людей. М-р Мордаунт описывал ему все это самыми сильными красками, а вельможа отвечал ему только жестокими словами; когда же подагра у него усиливалась, он говорил, что чем скорее перемрут люди на Графском дворе, тем лучше — и делу конец. Но теперь, смотря на лежавшую около него детскую руку и с нее переводя взгляд на светившееся правдивостью и серьезным одушевлением лицо, он действительно почувствовал стыд и за себя и за Графский двор.

— Как же? — сказал он, — ты стало быть хочешь сделать из меня строителя образцовых коттеджей — а? — И он решительно положил свою руку на руку ребенка и погладил ее.

— Эти нужно сломать, — сказал Фонтлерой с увлечением. — Милочка так говорит. Пойдемте — пойдемте и велим их завтра сломать. Люди эти будут так рады, когда вас увидят! Они поймут, что вы пришли помочь им! — И глаза его засияли восторгом.

Граф встал с кресла и положил руку на плечо мальчика.

— Пойдем погуляем по террасе, — сказал он с короткой усмешкой, — там можем еще потолковать об этом.

Хотя он усмехнулся еще несколько раз, пока они ходили взад и вперед по каменному полу террасы, где обыкновенно проводили хорошие вечера, но он, видимо, думал о чем-то не неприятном ему и все продолжал держать руку на плече своего маленького товарища.

X

Дело в том, что, посещая для целей благотворения казавшуюся издали столь живописной деревушку, м-сс Эрроль нашла там очень много прискорбного. Все живописное издалека оказалось сильно невзрачным вблизи. Она встретила праздность, невежество и нищету там, где нужно бы ждать деятельности и благоденствия. Она скоро узнала, что Эрльборо считалась самою дурною деревней в этой части графства. Многое рассказал ей м-р Мордаунт, а многое увидала она сама. Приказчики, управлявшие имением, всегда выбирались в угоду графу и совсем не старались улучшить жалкое положение фермеров. Многое, поэтому, оставалось в пренебрежении, на что следовало бы обратить внимание, и дело шло таким образом все хуже и хуже.

Что касается Графского двора, то он являлся просто безобразием, с его разрушенными домами и нищенским, беззаботным и болезненным населением. Попав сюда в первый раз, м-сс Эрроль содрогнулась. Такая страшная неряшливость и нужда представлялись в деревне еще хуже, нежели в городе. Казалось, что в деревне это можно было устранить. Смотря на грязных, беспризорных детей, росших среди порока и животного равнодушия, она подумала о своем собственном ребенке, жившем в большом блестящем замке; охраняемом, точно молодой принц, множеством слуг; не знавшем отказа своим желаниям и видевшем только полное довольство, роскошь и красоту. И в ее мудром материнском сердце явилась смелая мысль. Постепенно она начала понимать, вместе с другими, что ее сын имел счастье сильно понравиться графу и что вряд ли он встретит у него отказ в исполнении какого бы то ни было выраженного им желания.

— Граф готов все для него сделать, — говорила она м-ру Мордаунту. — Снисходить ко всякой его прихоти. Почему же не употребить эту снисходительность на благо других? Мне следует постараться, чтобы это так и случилось.

Она знала, что может довериться доброму детскому сердцу; поэтому рассказала мальчику о виденном ею в Графском дворе, будучи уверена, что он передаст этот рассказ графу, и что тогда можно будет надеяться на некоторые благие последствия.

И как ни странно это казалось всякому, благие плоды последовали. Дело в том, что сильнейшим средством влияния на графа было полнейшее доверие к нему со стороны его внука — то, что Кедрик всегда верил в готовность своего деда на всякий справедливый и благородный поступок. Старик не мог решиться дать понять ребенку, что в нем нет никакой наклонности к великодушию, и что у него свои особые взгляды насчет того, что хорошо или дурно. Для него было такою новостью сделаться вдруг предметом удивления, каким-то благодетелем рода человеческого, что ему уже не могла прийти в голову мысль ответить ребенку, например, такими словами: я жестокий, себялюбивый старик; никогда в жизни я не делал ничего благородного, и мне нет дела до Графского двора и его жителей — или чем-нибудь в этом роде. Нет, он действительно настолько уже полюбил этого златокудрого мальчика, что предпочитал казаться в его глазах человеком, способным иногда на то или другое доброе дело. Таким-то образом — хотя и смеясь над собою — он, по некоторым размышлении, послал за Ньюиком и долго беседовал с ним насчет Графского двора. В конце концов было решено жалкие лачуги сломать и вместо них построить новые дома.

— На этом настаивает лорд Фонтлерой, — сказал он сухо; — он думает, что это улучшит имение. Можете сказать арендаторам, что это его мысль.

При этих словах он посмотрел вниз на юного лорда, игравшего, лежа на ковре, с Даугелем. Даугель был постоянным товарищем мальчика; он следовал за ним повсюду, шагая за ним, когда он гулял пешком или, бегая рысью сзади, когда тот ехал верхом или в экипаже.

Конечно, о предположенной перестройке скоро стало известно как в деревне, так и в ближайшем городе. Сначала многие не хотели этому верить; но когда явился целый отряд рабочих и стал ломать ветхие, грязные хижины, людям стало ясно, что маленький лорд Фонтлерой оказал им новую услугу, и что, благодаря его невинному вмешательству, безобразное положение деревни будет, наконец, в самом деле устранено. Если бы он только знал, как они говорили о нем и как всюду его восхваляли, предсказывая ему великую будущность — как удивился бы он! Но он и не подозревал этого. Он жил своей простой, счастливой, детской жизнью — то весело бегая по парку и гоняясь за кроликами; то лежа на траве под деревьями или на ковре в библиотеке, читая чудесные книги и толкуя о них с графом, а затем рассказывая прочитанные истории своей матери. Или он писал длинные письма Дику и м-ру Хоббсу, которые отвечали ему своим характерным слогом, или он ездил верхом с графом или в сопровождении Вилькинса. Когда им приходилось проезжать базарным местечком, он часто видал, что народ оборачивался и, снимая шляпу, приветливо смотрел на него; но он объяснял это тем, что с ним был его дедушка.

— Они так вас любят, — сказал он однажды, глядя с веселой улыбкой на графа. — Посмотрите, как они рады бывают, когда видят вас! Я надеюсь, что когда-нибудь они и меня будут так же любить. Должно быть очень приятно, когда всякий вас любит. — И он почувствовал гордость при мысли, что он внук такого многоуважаемого и любимого человека.

Когда началась постройка новых домов, Кедрик часто выезжал вместе с дедом их осматривать, и это доставляло ему большое удовольствие. Он слезал со своего пони, когда ходил к рабочим и знакомился с ними, причем расспрашивал их, как делается та или другая работа. И сам рассказывал им про Америку. После двух-трех таких разговоров, он в состоянии был, едучи домой, просвещать дедушку насчет того, как делают кирпичи или как кладутся стены.

— Я всегда люблю разузнавать о подобных вещах, — говорил он, — ведь никогда не знаешь, что потом придется делать.

По его отъезде рабочие обыкновенно поднимали разговор о маленьком лорде и смеялись над его наивными, детскими рассуждениями; но они любили его, — любили, когда он стоял около них и, закинув шляпу на затылок и заложив руки в карманы, оживленно с ними беседовал.

— Мало таких, как он, — часто говорили они. — И занятно так малыш толкует.

Возвратившись домой, они рассказывали про него своим женам, а жены — друг другу, так что почти каждый толковал о маленьком лорде Фонтлерое или знал про него какую-нибудь историю. Вместе с тем все стали замечать, что «злой граф» нашел, наконец, о чем позаботиться, что тронуло и даже согрело его сухое, черствое сердце.

Никто, однако, не знал вполне, насколько это сердце было согрето, и как со дня на день старик все заботливее относился к ребенку — единственному существу, которое вполне в него верило. Его уже начали занимать мысли о том времени, когда Кедрик станет молодым человеком, сильным, красивым, вполне вступившим в жизнь, но все с тем же добрым сердцем и с тою же способностью повсюду находить себе друзей; и граф старался представить себе, что мальчик станет делать и как употребит свои таланты. Часто, когда он глядел на ребенка, лежащего на ковре перед камином с какою-нибудь толстой книгой, старческий взор его начинал светиться и щеки покрывались румянцем.

— Мальчик все может сделать, — говаривал он сам себе, — все!

Никому он не сообщал о своих чувствах к Кедрику; если же и говорил о нем с другими, то всегда с тою же жесткой, сухой улыбкой. Однако Фонтлерой скоро понял, что дед любил его и любил, чтобы он был с ним — около его кресла, если они сидели в библиотеке, напротив его, когда они были за столом, или рядом с ним, когда они ехали верхом или в экипаже, или прогуливаясь вечером по террасе.

— Помните ли вы, — спросил как-то Кедрик, лежа на ковре и подняв глаза от книги, — не помните ли вы, что я сказал вам в первый вечер — что мы с вами хорошие товарищи? Я не думаю, чтобы кто-нибудь мог быть лучшими товарищами, чем мы с вами; не так ли?

— Да, по-моему, мы недурные товарищи, — ответил его сиятельство. — Поди сюда.

Фонтлерой встал и подошел к нему.

— Не хочется ли тебе чего-нибудь, — спросил граф: — чего-нибудь, чего у тебя нет?

Карие глаза мальчика пристально устремились на лицо деда.

— Только одного, — отвечал он.

— Чего же?

Фонтлерой с секунду помолчал. Он не даром так много думал про себя.

— Ну, чего же? — повторил граф свой вопрос.

Фонтлерой ответил.

— Милочки, — произнес он.

Граф слегка нахмурился.

— Но ведь ты видишь ее почти каждый день, — сказал граф. — Разве этого не довольно?

— Я привык ее видеть всегда, — сказал Фонтлерой. — Она обыкновенно целовала меня, когда вечером, я шел спать, и утром она всегда была со мною, и мы могли, не дожидаясь, разговаривать между собою.

С минуту старик и ребенок смотрели друг на друга молча. Затем граф сдвинул брови.

— Ты никогда не забываешь о своей матери? — сказал он.

— Нет, — отвечал Фонтлерой, — никогда; и она никогда не забывает обо мне. Ведь я бы не забыл про вас, если бы жил не с вами. Я бы тогда еще больше думал о вас.

— Да, я уверен, что ты стал бы думать, — произнес граф, посмотрев на него еще некоторое время.

Муки ревности, наполнившей его сердце, когда мальчик заговорил так о своей матери, были, казалось, еще сильнее прежнего — сильнее потому, что любовь старика к мальчику стала больше.

Но вскоре ему пришлось испытать другие муки, оказавшиеся настолько более тяжкими, что, страдая ими, он почти забыл, что когда-либо ненавидел свою невестку. И это произошло самым странным и неожиданным образом. В один из вечеров, как раз перед окончанием постройки коттеджей в Графском дворе, в Доринкуре давался большой обед. Такого числа гостей не собиралось в замке уже очень давно… За несколько дней до этого приехали с визитом сэр Гарри Лорридэйль и леди Лорридэйль, единственная сестра графа. Это событие произвело величайший переполох в деревне и заставило колокольчик, висевший на двери в лавочке м-сс Диббль снова звонить до одурения, так как было хорошо всем известно, что леди Лорридэйль приезжала в Доринкур всего один раз со времени своей свадьбы, бывшей тридцать лет тому назад. Это была еще довольно красивая старушка, с белыми кудрями и пухлыми, румяными щеками, отличавшаяся добрым, прекрасным характером; но, как и весь остальной свет, она никогда не одобряла брата и, будучи женщиной с твердым, самостоятельным характером, нимало не боявшеюся высказывать свои мысли прямо, она после нескольких сильных ссор с его сиятельством, почти не виделась с ним со времени своей молодости.

За это время она слышала о нем много такого, что не могло ей нравиться. Она слышала об его пренебрежении к своей жене, о смерти этой бедной женщины, о его равнодушии к детям, и об обоих слабых и порочных старших сыновьях. Этих старших сыновей, Бевиса и Мориса, она никогда не видела, но однажды в Лорридэйльский парк приехал высокий, здоровый и красивый молодой человек лет восемнадцати, назвавший себя ее племянником Кедриком Эрролем и объявивший ей, что, проезжая неподалеку, счел долгом заехать к ней, желая увидать тетушку Констанцию, о которой он слышал от матери. Доброе сердце леди Лорридэйль наполнилось приятностью к молодому человеку; она заставила его прогостить у нее целую неделю и была к нему очень ласкова. Его мягкий и веселый нрав и живой, светлый ум так понравились тетке, что, провожая его, она высказала желание видаться с ним чаще. Но это желание осталось неисполненным, потому что, когда юноша вернулся в Доринкур, граф был в дурном расположении духа и запретил ему навсегда посещение Лорридэйльского парка. Однако леди Лорридэйль всегда вспоминала о нем с нежностью и, хотя несколько опасалась последствий его опрометчивой женитьбы в Америке, очень рассердилась, услыхав, что отец так жестоко поступил с ним, и что с тех пор никто хорошенько не знал, где и как живет молодой человек. Наконец, появились слухи о его смерти; около того же времени случилось роковое падение Бевиса с лошади и смерть Мориса в Риме от лихорадки, а вскоре после того пошли разговоры о ребенке, жившем в Америке, о намерении разыскать его и привезти в Англию в качестве лорда Фонтлероя.

— Может быть, для того, чтобы погибнуть так же, как и другие, — сказала леди Лорридэйль своему мужу, — разве только мать его окажется настолько хорошей и самостоятельной женщиной, что сумеет уберечь его.

Но она пришла в страшное негодование, услыхав, что Кедрика разлучили с матерью.

— Это ни на что не похоже, Гарри! — сказала она. — Представь себе: ребенка таких лет взять у матери и поселить с таким человеком, как мой братец! Он или будет по-зверски обходиться с ним или станет потворствовать ему до того, что сделает из него чудовище. Разве написать — да нет, это не поможет.

— Конечно, не поможет, Констанция, — подтвердил сэр Гарри.

— Знаю, что нет, — сказала она. — Я отлично знаю его сиятельство графа Доринкура. — Но ведь это возмутительно!

О маленьком лорде Фонтлерое знали не одни бедняки и фермеры. О нем так много говорили, столько ходило рассказов о его красоте, кротком нраве, его популярности, его возрастающем влиянии на графа, его деда — что слухи эти дошли до живших в соседних имениях помещиков, а отсюда распространились даже и в других графствах. Фонтлерой составлял предмет застольных разговоров; дамы жалели его мать и интересовались вопросом, действительно ли мальчик так красив, как говорили; а люди, знавшие графа и его привычки, от души смеялись рассказам об уверенности ребенка в прекрасных душевных качествах его сиятельства. Сэр Томас Эш из Эшауголла, находясь в Эрльборо, встретил раз графа и его внука едущими верхом; он остановился поздороваться с лордом и поздравить его с изменением к лучшему его вида и с выздоровлением от подагры.

— И знаете, — говорил он потом, рассказывая об этой встрече, — старик смотрел так гордо, как индейский петух, и я, по чести, не удивляюсь, потому что такого красивого, изящного мальчишки, как его внук, я еще не видывал! Прямой, как стрела, а на своем пони сидит точно кавалерист!

Так постепенно вести о ребенке дошли и до леди Лорридэйль, она слышала и о Хиггинсе, и о хромом мальчике, и о коттеджах в Графском дворе, и о многом другом — и у нее явилось желание увидать мальчика. Она уже стала придумывать средство осуществить это желание, как вдруг, к крайнему своему удивлению, получила от брата письмо с приглашением приехать с мужем в Доринкур.

— Просто не верится! — воскликнула она. — Я слышала, будто ребенок делает чудеса, и начинаю верить этому. Говорят, что брат обожает мальчика и почти не расстается с ним. А как он им гордится! Право, я думаю, что ему хочется показать его нам.

И она приняла приглашение тотчас же.

Когда они с мужем подъехали к Доринкурскому замку, было уже совсем к вечеру, и она прошла прямо в свою комнату, не видавшись с братом. Одевшись к обеду, она вышла в гостиную. Граф стоял около камина в важной, вытянутой позе; рядом с ним, в черном бархатном костюме, с большим кружевным воротником a lа Вандейк, стоял маленький мальчик, с таким красивым круглым личиком и смотревший на нее такими чудными, дышавшими искренностью глазами, что леди Лорридэйль едва не вскрикнула от удовольствия и удивления.

Здороваясь с графом, она назвала его именем, которого не употребляла со времени своего девичества.

— Э, Молинё, — сказала она, — это ребенок?

— Да, Констанция, — отвечал граф, — он самый. Фонтлерой, это твоя бабушка, леди Лорридэйль.

— Как вы поживаете, бабушка? — сказал Фонтлерой.

Леди Лорридэйль положила ему на плечо руку и, посмотрев несколько секунд на его поднятое к ней лицо, нежно поцеловала его.

— Я твоя бабушка, Констанция, — сказала она, — и любила твоего бедного папу; а ты очень похож на него.

— Я рад бываю, когда мне говорят, что я похож на него, — отвечал Фонтлерой, — потому что, кажется, его все любили — точно так же, как Милочку — бабушка Констанция (он прибавил эти два слова после короткой паузы).

Леди Лорридэйль была в восхищении. Она опять наклонилась к нему с поцелуями, и с этой минуты они стали горячими друзьями.

— А что, Молинё, — сказала она потом графу тихо, — ведь вряд ли могло бы быть лучше этого?

— Думаю, что нет, — отвечал сухо его сиятельство. — Он прекрасный мальчик. Мы большие друзья. Он считает меня самым милым и кротким из филантропов. Признаюсь тебе, Констанция, — в чем бы ты, впрочем, сама убедилась — что я предвижу некоторую опасность сделаться старым глупцом в своих чувствах к нему.

— А что думает о тебе его мать? — спросила леди Лорридэйль со свойственною ей прямотою.

— Я ее не спрашивал, — ответил граф, слегка нахмурившись.

— Так вот что, Молинё, — заметила леди Лорридэйль, — я буду до конца откровенна с тобою и скажу тебе, что я не одобряю твоего образа действия и намерена при первой возможности съездить к м-сс Эрроль; так что если ты хочешь со мною ссориться, то уж лучше выскажись сразу. То, что я слышу о ребенке, убеждает меня в том, что мальчик всем обязан ей. Нам даже дома говорили, что твои фермеры победнее уже и сейчас обожают ее.

— Они обожают его, — сказал граф, кивнув в сторону Фонтлероя. — Что касается м-сс Эрроль, ты найдешь в ней хорошенькую молодую женщину. Я несколько обязан ей за передачу части своей красоты мальчику, и ты можешь, если желаешь, отправиться к ней. Все, чего я требую, это чтобы она оставалась в Каурт-Лодже, и чтобы ты не настаивала на моем визите к ней, — и он опять несколько нахмурился.

— Однако он теперь не так ненавидит ее, как прежде — это для меня ясно, — говорила потом Констанция своему мужу. — Он до некоторой степени изменился, и, как это ни кажется невероятным, Гарри, мое мнение, что он становится похожим на человеческое существо, благодаря не чему другому, как лишь своей привязанности к этому невинному, любящему ребенку. Что ребенок любит его, в этом не может быть сомнения — стоит только увидеть, как он облокачивается на его кресло или к нему на колена. Его собственные дети сочли бы это лаской к тигру.

На следующий день она побывала у м-сс Эрроль. Вернувшись, она сказала брату:

— Молинё, ведь это милейшая женщина, какую только можно себе представить! Голос у нее точно серебряный колокольчик, и тебе нужно благодарить ее за то, что она сделала мальчика таким, каков он есть. Она дала ему не только свою красоту, и ты сделаешь большую ошибку, если не уговоришь ее переехать сюда и заняться вами. Я приглашу ее к себе в Лорридэйль.

— Она не уедет от сына, — заметил граф.

— Пусть и он тоже приедет, — смеясь сказала сестра.

Но она знала, что Фонтлероя к ней не отпустят. С каждым днем ей становилось виднее, насколько оба тесно сжились друг с другом; она видела, что все честолюбие и вся любовь сурового и гордого старика сосредоточилась на ребенке, и что теплая, невинная душа последнего отвечала ему полнейшим доверием и самой искренней привязанностью.

Она знала также, что главною побудительною причиною для устройства большого обеда было тайное желание графа показать свету своего внука и наследника и дать приглашенным случай убедиться, что мальчик, о котором так много говорили, даже лучше, чем можно было судить по ходившим о нем слухам.

— Бевис и Морис были для него таким горьким унижением, — говорила она мужу. — Все это знали. Он просто ненавидел их. Теперь зато гордость его вполне торжествует.

Вероятно, из числа принявших приглашение на обед не было ни одного, который бы не интересовался маленьким лордом и не рассчитывал увидать его.

И вот, когда пришло время, его увидали.

— У малого хорошие манеры, — говорил граф. — Он никому не будет в тягость. Дети обыкновенно или идиоты или сорванцы — мои оба были такие — а он действительно может отвечать, когда с ним заговаривают, или молчать, когда его не спрашивают. Он никогда не надоедает.

Но ему не дали долго молчать. Каждый находил, о чем заговорить с ним. В сущности, всем хотелось, чтобы он говорил. Дамы ласкали его и задавали ему вопросы; мужчины тоже расспрашивали его и шутили с ним, как раньше на пароходе во время переезда из Америки, Фонтлерой не совсем понимал, почему они иногда так смеялись его ответам, но он так привык к тому, что его серьезные речи встречались смехом, что и не обращал на это особенного внимания. Он был чрезвычайно доволен вечером.

Богатые комнаты были так ярко освещены, столько было цветов, мужчины казались такими веселыми, а на дамах были такие чудесные платья, и в волосах и на шее столько блестящих украшений! В числе гостей находилась одна молодая особа, которая, как он слышал из разговоров, только что приехала из Лондона, где провела «сезон»; она была так очаровательна, что он не мог отвести от нее глаз. Это была довольно высокая девушка, с маленькой, горделиво державшейся головкой и очень мягкими черными волосами; глаза ее цветом походили на незабудки, а на щеках и губах играли розы. Одета она была в прекрасное белое платье, а ее шею охватывала жемчужная нить. Одно казалось Кедрику странным в этой молодой особе. Около нее стояло столько мужчин, старавшихся, повидимому, ей понравиться, что Фонтлерой счел ее за нечто вроде принцессы. Он так заинтересовался ею, что, сам того не замечая, пододвигался к ней все ближе и ближе, так что, наконец, она обернулась и заговорила с ним.

— Подойдите сюда, лорд Фонтлерой, — сказала она улыбаясь, — и скажите мне, почему вы на меня так смотрите.

— Я думал, какая вы красивая, — отвечал маленький лорд.

Все мужчины расхохотались; слегка засмеялась и молодая дама, и розы еще ярче расцвели на ее щеках.

— А, Фонтлерой, — сказал один из мужчин, смеявшийся громче других, — пользуйся временем! Когда будешь старше, то не осмелишься говорить так.

— Но ведь никто не мог бы не сказать этого, — заметил Фонтлерой. — Вы разве могли бы? По-вашему, разве она не красива?

— Нам не позволено говорить то, что мы думаем, — сказал мужчина, тогда как остальные продолжали все громче и громче смеяться.

Между тем молодая красавица — ее звали мисс Вивиана Герберт — положила руку на плечо Кедрика и притянула его к себе. В эту минуту она казалась как будто еще красивее.

— Пусть лорд Фонтлерой говорит, что думает, — сказала она, — я ему очень благодарна. Я уверена, что он думает то, что говорит.

И она поцеловала его в щеку.

— Я думаю, что никого не видал красивее вас, — сказал Фонтлерой, смотря на нее невинно восторженными глазами, — кроме Милочки. Конечно, я бы не мог подумать, чтобы кто-нибудь был так же красив, как Милочка. Я думаю, что она самая красивая на свете.

— В этом я не сомневаюсь, — сказала мисс Вивиана Герберт.

Она засмеялась и снова поцеловала его в щеку. Она держала его около себя большую часть вечера, и собиравшаяся около них группа была самою веселою. Он не знал, как это случилось, но через несколько времени он уже рассказывал им про Америку, про собрание республиканцев, про м-ра Хоббса и Дика, и под конец гордо извлек из кармана прощальный подарок Дика — красный шелковый платок.

— Я положил его сегодня в карман, потому что у нас нынче гости, — сказал он. — Я думал, что Дику приятно будет, что я ношу его подарок при гостях.

Но как ни забавно было появление этого оригинального, красного с пунцовыми пятнами, платка, в глазах мальчика выражалась такая серьезность и нежность, что слушатели невольно сдержали свой смех.

— Вы видите, я люблю его, сказал он, — потому что Дик мой друг.

Несмотря на то, что с ним так много разговаривали, он, как перед тем выразился граф, никому не надоедал. Он мог сидеть тихо и слушать, когда говорили другие, так что никто им не тяготился. Легкая улыбка не раз появлялась на лицах гостей, когда он проходил и становился рядом с креслом своего деда, или сидел рядом с ним на стуле, наблюдая за ним и каждому произносимому им слову внимал с самым живым интересом. Раз он стал так близко к креслу, что коснулся щекою плеча графа, и старик, подметив общую улыбку, слегка улыбнулся и сам. Он знал, что думали люди, смотревшие на него, и втайне был доволен, что они видят, какие они с внуком хорошие друзья.

М-р Хавишам ожидался тоже к вечеру, но, к удивлению, опоздал. Такого случая с ним никогда еще не бывало за все долгое время с тех пор, как он стал посещать Доринкурский замок. Он приехал, когда уже гости встали, чтобы идти к столу. Когда он подошел к хозяину, граф с недоумением посмотрел на него. Видно было, что он сильно торопился и был взволнован; его сухое, с резкими чертами лицо было совершенно бледно.

— Меня задержали, — сказал он тихим голосом графу, — по чрезвычайному делу.

Не в привычке методичного старого адвоката было волноваться, тем более такими пустяками, как опозданием к обеду; тем не менее он, очевидно, был расстроен. За обедом он почти ничего не ел, и два или три раза, когда с ним заговаривали, он вздрагивал, как будто мысли его были очень далеко. За десертом, когда вошел Фонтлерой, он несколько раз как-то нервно и тревожно взглянул на него. Фонтлерой заметил этот взгляд и удивился. С м-ром Хавишамом они были на дружеской ноге и обыкновенно обменивались улыбками. Но теперь адвокат, повидимому, забыл улыбнуться.

Дело в том, что он забыл все, кроме странной и прискорбной новости, которую должен был сообщить графу в ту же ночь и которая, он знал, произведет такой страшный удар, что отзовется решительно на всех. Смотря на роскошно убранные комнаты и блестящее общество — собравшееся, как ему было известно, главным образом, для того, чтобы увидать светло-кудрого ребенка рядом с креслом графа — смотря на гордого старика и стоявшего рядом с ним и улыбающегося маленького лорда Фонтлероя, он действительно чувствовал себя потрясенным, несмотря на свою закаленную адвокатскую натуру. Он знал, какой жестокий удар он должен был нанести им обоим!

Он не сознавал хорошенько, как кончился длинный, великолепный обед. Он сидел за ним точно во сне, но несколько раз заметил на себе недоумевающий взгляд графа.

Но вот обед кончился, и мужчины присоединились к дамам в гостиной. Они нашли Фонтлероя сидящим на софе с мисс Вивианой Герберт — первой красавицей последнего лондонского сезона; они рассматривали какие-то картинки, и мальчик благодарил свою собеседницу.

— Я вам очень, очень благодарен, что вы были так добры ко мне! — говорил он. — Я еще никогда не бывал при гостях, и мне так было весело!

Ему так было весело, что, когда кавалеры собрались снова около мисс Герберт и начали разговаривать с нею, а он стал слушать и стараться понять их сопровождавшиеся смехом разговоры — веки его начали падать. Они падали, пока два или три раза совсем не закрыли его глаза; по временам тихий, красивый смех мисс Герберт пробуждал его, и он на несколько секунд снова открывал их. Он был вполне уверен, что не засыпает, но сзади его была большая желтая подушка, на которую невольно склонилась его головка, так что через минуту веки его упали в последний раз. Они даже не совсем раскрылись, когда, повидимому, уже много времени спустя, кто-то тихонько поцеловал его в щеку. То была мисс Вивиана Герберт, собиравшаяся уходить и тихо сказавшая ему:

— Прощай, маленький лорд Фонтлерой. Спокойной ночи.

На следующее утро он не мог припомнить, что пробовал, при этих словах мисс Герберт, открыть глаза и сонным голосом бормотал:

— Прощайте… я так… рад… что видел вас… Вы такая… красивая.

У него осталось лишь слабое воспоминание о том, что мужчины снова засмеялись, а он не понимал, чему они смеются.

Как только последний гость вышел из комнаты, м-р Хавишам встал со своего места у камина и, подойдя к софе, стал глядеть на спящего Кедрика. Маленький лорд спал самым крепким, безмятежным сном. Одна нога перекинулась через другую и свешивалась за край дивана; рука была свободно закинута над головою, и горячий румянец здорового, счастливого детского сна играл на его спокойном лице; перепутавшиеся пряди светлых волос рассыпались по желтой ткани подушки. Это была картина, достойная созерцания.

Посмотрев на нее, м-р Хавишам поднял руку и начал тереть свой гладко выбритый подбородок; лицо его изобразило тревогу.

— Ну, Хавишам, — послышался сзади него резкий голос графа, — в чем дело? Очевидно, что-то случилось. Какое же это чрезвычайное событие, смею спросить?

М-р Хавишам отошел от софы, все продолжая тереть подбородок.

— Дурная новость, — отвечал он, — прискорбная новость, мой лорд… самая дурная новость. Мне очень грустно быть ее вестником.

В течение вечера граф испытывал беспокойство, глядя на м-ра Хавишама, а, будучи встревожен, он всегда начинал сердиться.

— Почему вы так смотрите на мальчика? — воскликнул он раздражительно. — Вы весь вечер смотрите на него, как будто… а теперь опять; что вам далось смотреть на него, Хавишам, точно какая-то зловещая птица! Какое отношение имеет ваша новость к лорду Фонтлерою?

— Мой лорд, — сказал м-р Хавишам, — я не стану тратить слов. Моя новость всецело касается лорда Фонтлероя. И если нам верить ей, — то перед нами спит не лорд Фонтлерой, а лишь сын капитана Эрроля. Настоящий же лорд Фонтлерой есть сын вашего сына Бевиса и находится в эту минуту в одной из лондонских гостиниц.

Граф стиснул ручки кресла обеими руками так сильно, что на них выступили вены; так же сильно выступили они у него и на лбу; свирепое лицо сделалось почти багровым.

— Что вы хотите сказать! — закричал он. — Вы сошли с ума! Чья это ложь?

— Если это ложь, — отвечал м-р Хавишам, — то она ужасно походит на истину. Сегодня утром в мою квартиру явилась женщина. Она сказала, что ваш сын Бевис женился на ней шесть лет тому назад в Лондоне. Она показала мне свое свидетельство о браке. Через год после свадьбы они поссорились, и он заплатил ей за то, чтобы она ушла от нее. У нее сын пяти лет. Она американка низшего класса — личность необразованная — и до последнего времени хорошенько не знала, на что может претендовать ее сын. Она посоветовалась с адвокатом и узнала, что сын ее действительно лорд Фонтлерой и наследник Доринкурского графства; теперь она, конечно, настаивает на признании его прав.

В эту минуту кудрявая головка на желтой подушке пошевелилась. Глубокий, продолжительный вздох вырвался из раскрытых губ, и маленькое тело сделало легкое движение во сне. Но это не было движением тревоги или беспокойства под влиянием факта, что он оказался обманщиком, что он совсем не лорд Фонтлерой и никогда не будет графом Доринкуром. Он только еще больше склонил головку на бок, как будто для того, чтобы лучше дать ее разглядеть так торжественно смотревшему на нее старику.

Горькая улыбка неподвижно остановилась на мрачном от гнева, но все-таки красивом, лице старого вельможи.

— Мне не следовало бы верить ни одному слову из этого, — произнес он, — если бы это не было настолько низким, презренным делом, что оно становится вполне возможным, будучи связано с именем моего сына Бевиса. Он был для нас постоянным бесчестьем. Всегда слабый, вероломный, порочный мальчишка с грязными наклонностями — и это мой сын и наследник! Вы говорите, что эта женщина необразованная, вульгарная особа?

— Я должен сказать, что она вряд ли в состоянии написать свое имя, — отвечал адвокат. — Она безо всякого воспитания и, очевидно, продажная; заботит только о деньгах. Она очень красива в грубом смысле, но…

Притязательный в своих вкусах старик не договорил и как-то брезгливо содрогнулся.

Вены на лбу графа выступили, как красные веревки. На нем показались даже капли холодного пота. Он вынул платок и стер эти капли. Улыбка его стала еще горче.

— А я, — сказал он, — я обвинял… другую женщину, мать этого ребенка (показывая на спящую на софе фигуру); я отказывался признать ее. А ведь она умела написать свое имя. Я думаю, что это возмездие.

Вдруг он вскочил с кресла и начал ходить взад и вперед по комнате. Неистовые, страшные слова полились из его уст. Бешенство, ненависть и жестокое разочарование потрясли его, как буря потрясает дерево. На ярость его было страшно смотреть, но, тем не менее, м-р Хавишам заметил, что в самом разгаре своего гнева он не упускал из вида спящую фигурку ребенка на желтой атласной подушке и ни разу не поднимал настолько высоко своего голоса, чтобы он мог разбудить мальчика.

— Я мог бы знать это, — сказал он. — Они служили бесчестием для меня с первых своих дней! Я ненавидел их обоих, и они ненавидели меня! Бевис был худший из них. Но все-таки я не хочу этому верить! Я буду оспаривать это до конца. Но это так похоже на Бевиса, так на него похоже!

И он снова впадал в ярость и задавал вопросы насчет женщины, насчет ее доказательств, и, шагая по комнате, то бледнел, то багровел, сдерживая свое бешенство.

Когда он, наконец, узнал все, что можно было узнать, м-р Хавишам посмотрел на него с чувством беспокойства. Старик казался сильно изменившимся; он был угрюм и, видимо, подавлен. Припадки ярости всегда дурно отзывались на нем, а на этот раз они сказались еще хуже, потому что в них была не одна ярость.

Наконец, он медленно приблизился к софе и остановился около нее.

— Если бы кто-нибудь сказал мне, что я могу полюбить ребенка, — произнес он своим резким, но на этот раз тихим и нетвердым голосом, — я бы этому не поверил. Я всегда питал отвращение к детям, и к собственным больше, чем к чужим. Этого ребенка я люблю, и он меня любит (с горькою улыбкой). — Я не пользуюсь расположением людей; я никогда им не пользовался. Но он меня любит. Он никогда не боялся меня — всегда верил в меня. Он бы занимал мое место лучше, нежели занимал его я. Я это знаю. Он был честью для нашего имени.

Он наклонился и с минуту простоял, глядя на счастливое спящее лицо ребенка. Его мохнатые брови были по-прежнему яростно сдвинуты вместе, но в нем самом ярости, видимо, уже не было. Он протянул руку, сдвинул со лба ребенка золотистые волосы, затем отошел и позвонил в колокольчик.

Когда явился самый крупный лакей, он указал ему на софу.

— Возьми, — произнес он, и затем голос его несколько изменился, — отнеси лорда Фонтлероя в его комнату.

XI

Когда юный друг м-ра Хоббса покинул его с тем, чтобы уехать в Доринкурский замок и сделаться лордом Фонтлероем, и когда лавочник сообразил, что целый океан отделяет его от маленького товарища, проведшего столько приятных часов в его обществе — он начал сильно скучать. Дело в том, что м-р Хоббс далеко не отличался общительностью и веселым нравом; он был несколько вял и тяжел на подъем и никогда не заводил обширного знакомства. Он не обладал достаточной живостью характера, чтобы уметь развлечь себя, так что все его удовольствия ограничивались чтением газет и подведением своих счетов. Не легко доставалось ему это последнее занятие и требовало иногда очень много времени. В былые дни маленький лорд Фонтлерой, научившийся порядочно считать с помощью пальцев, доски и грифеля, нередко прилагал все усилия в старании помочь ему. К тому же Кедрик был таким внимательным слушателем, так живо интересовался тем, что говорилось в газетах, и с м-ром Хоббсом у них происходили такие длинные разговоры насчет войны за освобождение, насчет выборов и республиканской партии, что ничего удивительного не было в том, что в овощной лавочке чувствовалась какая-то пустота. В первое время м-ру Хоббсу казалось, что Кедрик в сущности совсем не далеко и скоро приедет обратно, что в один прекрасный день он отнимет глаза от газеты и увидит стоящего в дверях мальчика в белом костюме и красных чулках, в запрокинутой на затылок соломенной шляпе и весело приветствующего его словами:

— Здравствуйте, м-р Хоббс! Вот жаркий-то день нынче!

Но так как дни проходили за днями, а мечты м-ра Хоббса не сбывались, то ему стало очень тяжело и грустно. Даже газеты не доставляли ему прежнего удовольствия. Прочтет газету, положит ее на колени и уставится неподвижным взором на высокий стул. На длинных ножках этого стула остались некоторые знаки, наводившие на м-ра Хоббса тоскливое уныние. То были знаки, оставленные пятками будущего графа Доринкура, имевшего обыкновение во время разговора усиленно болтать ногами. Видно, даже юные графы обивают ножки того, на чем сидят; благородная кровь и древний род этому, должно быть, не препятствуют. Насмотревшись на эти знаки, м-р Хоббс обыкновенно вынимал свои золотые часы, открывал их и созерцал надпись: «От стариннейшего друга, лорда Фонтлероя, м-ру Хоббсу. Когда увидишь сей стишок, то вспомни обо мне, дружок». Наглядевшись, он громко захлопывал часы, со вздохом поднимался, становился в дверях, между ящиком с картофелем и бочкою с яблоками, и смотрел на улицу. Вечером, заперев лавку, он закуривал трубку и медленно шел по мостовой, пока не доходил до дома, где жил Кедрик. На доме стояла надпись: «Сей дом отдается внаймы». М-р Хоббс обыкновенно останавливался здесь, смотрел на эту вывеску, качал головою, напряженно раскуривая трубку, и через несколько времени с печальным видом уходил обратно.

Так прошли две или три недели, пока у него не явилась новая мысль. Будучи тяжел и неповоротлив, он не скоро додумывался до чего-нибудь нового. Обыкновенно он не долюбливал новых мыслей, предпочитая им старые. Однако, спустя две или три недели, в течение которых, вместо того, чтобы улучшаться, дела все шли хуже и хуже, в нем начал медленно и осторожно возникать новый план. Он вознамерился пойти к Дику. Много трубок он выкурил, прежде чем пришел к этому заключению, но в конце концов все-таки пришел к нему. Нужно было повидать Дика. Насчет Дика ему было все известно от Кедрика, а идея его была та, что Дик, обсудив дело сообща, может быть, несколько утешит его. И вот, в один прекрасный день, когда Дик был сильно занят чисткой сапог одного посетителя, дюжий человек, с хмурым лицом и лысой головой, остановился на мостовой и несколько минут рассматривал вывеску, на которой было изображено:

«Профессор Дик Типтон Непобедимый».

Он смотрел на вывеску так долго, что Дик заинтересовался им и, сделав заключительный взмах по сапогам своего посетителя, сказал незнакомцу:

— Угодно положить лоск, сэр?

Дюжий мужчина сделал осторожно несколько шагов вперед и поставил ногу на скамейку.

— Да, — произнес он.

Затем, когда Дик принялся за работу, дюжий мужчина переводил глаза с Дика на вывеску, с вывески опять на Дика.

— Откуда это у тебя? — спросил он.

— От одного друга-малыша, — сказал Дик. — Всю обстановку подарил мне. Прекрасный был малый. Он теперь в Англии. Поехал лордом там ихним сделаться.

— Лорд… лорд, — спросил с тяжеловесною медленностью м-р Хоббс, — лорд Фонтлерой — должен сделаться графом Доринкуром?

Дик чуть не выронил щетку.

— Как!? — воскликнул он. — Вы сами его знаете?

— Я знал его, — отвечал м-р Хоббс, вытирая свой мокрый лоб, — с самого его рождения. Всю нашу жизнь мы были знакомы — вот мы как.

Он решительно не мог говорить об этом без волнения. Он вытащил блестящие золотые часы, и, открыв их, показал Дику внутреннюю доску.

— Когда увидишь сей стишок, то вспомни обо мне, дружок! — прочитал он. — Это был его прощальный подарок мне. Не хочу, чтобы вы меня забыли — так он говорил. Да я бы помнил о нем, — продолжал он, качая головой, — когда бы он мне и ничего не дал, и я б от него и порошинки потом не видел. Это был товарищ такой, что всякий стал бы его помнить.

— Чудеснейший был малый, — подтвердил Дик. — А смышлен-то как — не видывал я еще такого смышленого. Я его страсть как уважал; мы с ним тоже друзьями были с самого начала. Я достал ему мячик из-под дилижанса, и он этого никогда не забывал; часто, бывало, приходил ко мне с матерью, а то с нянькой; придет и сейчас закричит: «Эй, Дик, здорово!» да так ласково всегда, словно взрослый мужчина, несмотря, что еще такой маленький пузырь был. Веселая была голова; случится, бывало, какая незадача — тоска возьмет; а пришел он, глядишь и разговорит тебя.

— Так, так, — подтвердил м-р Хоббс. — Жаль было такого в графы отдавать. Пусти они его по нашему колониальному или хотя по мануфактурному делу, то-то бы из него делец вышел; на славу бы делец вышел!

И он с самым горьким сожалением покачал головою.

Ясно было, что сразу им не успеть переговорить обо всем, а потому они условились, что на следующий день Дик придет к м-ру Хоббсу в лавку и проведет с ним вечер. Этот план очень понравился Дику. Он провел на улице почти всю свою жизнь, но никогда не был дурным мальчиком и в душе питал всегда желание устроить себе приличное существование. С тех пор, как он повел свое дело самостоятельно, он успел скопить столько деньжонок, что имел возможность ночевать в доме, а не под открытым небом, и стал уже надеяться достигнуть со временем и еще лучшего положения. Таким образом, приглашение в гости к осанистому, почтенному человеку, владельцу колониальной лавочки, да еще с лошадью и повозкой, казалось ему настоящим событием.

— А что, друг любезный, не знаешь ли ты чего насчет графов и замков? — осведомился м-р Хоббс. — Я бы не прочь разузнать о них поподробнее.

— Есть тут об них одна история в Дешевой Газете, — сказал Дик. — Называется она преступление Графской короны или месть графини Мэй. Занятная вещь к тому же. Кое-кто из наших берут ее читать.

— Захвати ее ко мне с собою, — обрадовался м-р Хоббс, — я тебе заплачу, что стоит. Забери все, что найдешь, где говорится о графах. Если не о графах, то хоть о маркизах что ли или герцогах — пригодится и это, хотя он никогда не понимал ни про герцогов, ни про маркизов. Заходила у нас с ним речь и о коронах графских, только мне что-то не приходилось видать их. Думается мне, здесь их не держат.

— Должны бы быть, кажется, — сказал Дик, — только я не знаю, не видывал.

— Вероятно, их очень мало спрашивают, — заметил м-р Хоббс в заключение.

Таково было начало очень тесной дружбы. Когда Дик пришел в лавку, м-р Хоббс принял его очень радушно. Он предложил ему стул около кадки с яблоками и, когда молодой гость его уселся, он сделал по направлению их жест рукой, в которой держал трубку, и сказал:

— Угощайся сам.

После этих слов он принялся просматривать свои деловые бумаги, а затем они читали и разговаривали о британской аристократии. При этом м-р Хоббс усиленно курил свою трубку и часто качал головою. Он закачал ею особенно сильно, указывая на высокий стул со следами на ножках,

— Это его следы, — произнес он трогательным голосом, — это они самые. Я сижу и смотрю на них по целым часам. Подумаешь, как все меняется на белом свете. Вот ведь, сидит он, бывало, здесь и ест сухари из ящика и яблоки из кадки, а семечки выплевывает на улицу; а теперь… теперь он лорд и живет в замке. Это лордовы следы; придет время еще и графскими будут. Сижу я так, сижу, да вдруг и скажу про себя: тьфу, ты пропасть!

Повидимому, он находил большую отраду в своих размышлениях и посещении Дика. Прежде чем Дику уйти, они поужинали в маленькой задней комнатке; поданы были бисквиты, сыр, сардинки и другие консервы из находившихся в лавке. Вдобавок м-р Хоббс торжественно откупорил две бутылки имбирного эля и, налив два стакана, произнес тост:

— Это за его здоровье! — сказал он, поднимая свой стакан, — и пусть он покажет им — этим там разным графам да маркизам!

После этого вечера новые друзья видались часто, и м-р Хоббс стал более спокоен и не так сильно грустил. Они читали Дешевую Газету и много других интересных вещей и приобрели такие познания в нравах дворянства и аристократии, каким не мало подивились бы эти классы, если бы они стали им известны. Однажды м-р Хоббс совершил путешествие в центральную часть города со специальною целью пополнения их с Диком библиотеки. Он вошел в книжную лавку, облокотился на прилавок и сказал приказчику:

— Мне нужно книгу о графах.

— Что? — переспросил его удивленный приказчик.

— Книгу о графах.

— Боюсь, — сказал, со странным выражением лица, приказчик, — что у нас нет такой книги.

— Нет?! — с беспокойством произнес м-р Хоббс. — Ну так… о маркизах… или герцогах.

— Я не знаю подобной книги, — ответил приказчик.

М-р Хоббс сильно смутился. Он посмотрел сначала на пол, потом вверх.

— И о графинях нет? — осведомился он.

— Нет, не думаю, — сказал приказчик улыбаясь.

— Тьфу, ты, пропасть! — воскликнул м-р Хоббс.

Он было уже направился к двери, когда приказчик позвал его назад и спросил, не подойдет ли ему повесть, где дворянство играет главную роль. М-р Хоббс дал утвердительный ответ — если уж нельзя достать целый том, посвященный графам. Тогда приказчик отпустил ему книгу под заглавием «Лондонский Тауэр», сочинение м-ра Гаррисона Эйнсворта, и м-р Хоббс унес ее с собою.

Как только пришел Дик, они принялись за ее чтение. Это была чрезвычайно интересная книга, описывавшая царствование знаменитой английской королевы, прозванной некоторыми Кровожадной Марией. Услыхав о поступках королевы Марии, о ее обыкновении снимать людям головы, подвергать их пыткам и сжигать живыми, м-р Хоббс пришел в сильное волнение. Он вынул изо рта трубку и устремил глаза на Дика; наконец, принужден был достать свой красный носовой платок и вытереть выступивший у него на лбу пот.

— А ведь ему несдобровать! — сказал он. — Несдобровать! Если уж бабы, сидя на троне, дают приказы на подобные вещи, то кто поручится, что может случиться с ним в эту самую минуту? Беда ему, долго ли тут пропасть! Придет бабе фантазия, ну и прощай!

— Ну, что вы говорите, — сказал Дик, хотя и он был тоже несколько встревожен, — здесь ведь говорится не про ту, которая теперь правит. Я знаю, ее зовут Виктория, а ту, которая здесь в книге, зовут Мария.

— Так, так, — сказал м-р Хоббс, продолжая обтирать лоб. — Положим, газеты ничего что-то не говорят насчет дыбков, козел или костров — ну, а все-таки, пожалуй, опасно ему жить там с этим народом. Ведь вот говорят же, будто они не празднуют четвертое июля.

В течение нескольких дней после того, ему было как-то не по себе. Он снова успокоился только тогда, когда получил письмо Фонтлероя и прочитал его несколько раз и про себя, и Дику, да прочитал еще письмо, которое около того же времени получил Дик.

Эти письма доставили им обоим большое удовольствие. Они читали и перечитывали их и толковали о них, наслаждаясь каждым их словом. Потом целые дни проводили они над ответами, которые послали, читая их почти по стольку же раз, сколько и полученные.

Писать было для Дика не совсем легким делом. Все свои познания по части письма и чтения он приобрел в течение нескольких месяцев, пока жил со старшим братом и ходил в вечернюю школу; но, как мальчик смышленый, он употребил с пользою это непродолжительное ученье и упражнялся с тех пор по газетам, изображая слова кусочком мела где-нибудь на стене или на мостовой. Он рассказал м-ру Хоббсу про свою жизнь и про старшего брата, который после смерти матери, когда Дик остался совсем маленьким, был довольно добр к нему. Отец их умер незадолго до этого. Брата звали Бен; он, как умел заботился о нем, пока мальчик не подрос настолько, что мог продавать газеты и быть на побегушках. Жили они вместе, и, став постарше, Бен добыл себе под конец очень приличное место в магазине.

— А потом, — рассказывал с отвращением Дик, — задумал он на грех жениться на одной девчонке! Обезумел себе человек, да и только! Женился, завел хозяйство, снял две комнаты. И бедовая же она оказалась — настоящая тигрица. Так, бывало, и рвет все на куски, когда взбесится, а бесилась она постоянно. Ребенок у нее был, точь в точь, как она сама — кричит, бывало, и день и ночь! Я еще только и ходил за ним! А запищит он, она в меня давай швырять чем ни попало. Раз запустила в меня тарелкой да угодила в ребенка — подбородок ему разрезала. Доктор сказал, что на всю жизнь знак останется. Нечего и говорить, хорошая была мать! Досталось-таки нам всем троим — и Бену, и мне, и маленькому. Злилась она на Бена, что он не так скоро наживает деньги. Уехал он, наконец, на запад с одним человеком скотом промышлять. Прошло, знать, с неделю, не больше; вернулся я как-то домой с газетной продажи, смотрю, комната на замке, никого нет; хозяйка домовая говорит мне: ушла, говорит, Минна — и след ее простыл. Другие говорили, будто она за море уехала, в кормилицы нанялась к какой-то барыне. С тех пор ни слуху, ни духу — ни я, ни Бен ничего не знаем. Будь я на его месте, ничуть бы не беспокоился — да так, кажется, он и сделал. А сначала куда как он хвалил ее, просто без ума был от нее. Смазливая она была, это правда, когда оденется да не бесится. Глаза такие большие, черные, и волосы черные, до колен; свернет их, бывало, в косу — что твоя рука, и завертит, завертит это их на голову; а глаза, так скажу вам, точно съесть хотят! Говорил народ будто она наполовину итальянка — отец или мать ее будто оттуда были — оттого, должно быть, такая и вышла. Да, скажу вам, так оно и есть — из них она!

Он часто рассказывал м-ру Хоббсу разные истории про нее и про Бена, который с тех пор, как ушел на запад, раз или два писал Дику. Дела у Бена не ладились, и он бродил с места на место, но, наконец, основался в Калифорнии, где вел торговлю скотом, в то время, когда Дик познакомился с м-ром Хоббсом.

— Девчонка эта, — сказал Дик однажды, — повытрясла его порядком. Нет, нет, да и пожалеешь его.

Они сидели вместе у дверей лавки, и м-р Хоббс набивал свою трубку.

— Ему бы не нужно было жениться, — произнес он торжественно, поднимаясь за спичками. — Женщины… я никогда не видел в них толку.

Беря спичку, он остановился и посмотрел на прилавок.

— Э! — сказал он, — а ведь как будто это письмо! Не видал я его раньше. Должно быть, почтальон положил его, когда я не заметил, или газета свалилась на него. Он взял письмо и тщательно осмотрел его.

— Это от него! — воскликнул он. — От него и есть!

Он совсем забыл про трубку; взволнованный вернулся на стул, взял свой карманный ножик и вскрыл конверт.

— Любопытно, какие на этот раз будут новости, — сказал он.

Затем он раскрыл письмо и прочитал следующее:

Доринкурский замок.

Дорогой м-р Хоббс.

Пишу второпях потому что имею сообщить вам кое-что интересное я знаю вы очень удивитесь мой дарагой друг когда я вам расскажу в чем дело. Все это ошибка и я не лорд и не буду графом нашлась леди которая была замужем за дядей Бевисом который умер и у нее есть маленький мальчик и он лорд Фонтлерой потому что так уж в Англии бывает что сын старшего сына графа бывает графом если все другие умерли то есть если его отец и дед умерли мой дедушка не умер а дядя Бевис умер и потому его сын лорд Фонтлерой а я не лорд потому что мой папа был младший сын и имя мое Кедрик Эрроль как и тогда когда я был в Нью-Йорке и все будет принадлежать другому мальчику я сначала думал что мне придется отдать ему моего пони и колясочку но дедушка говорит что мне отдавать не нужно дедушка очень огорчен и я думаю что леди ему не нравится может быть потому что он думает что нам с милочкой будет очень жалко что я не буду графом мне теперь больше хочется быть графом чем я думал сначала потому что это такой чудесный замок и я так всех люблю а когда бываешь богат можешь так много делать я теперь не богат потому что если ваш папа только младший сын то он не очень богат я буду учится работать чтобы содержать милочку я спрашивал Вилькинса насчет объезжания лошадей может быть я могу быть грумом или кучером леди привела своего мальчика в замок и дедушка с мистером Хавишамом разговаривали с ней она кажется очень сердилась и громко говорила и дедушка тоже рассердился я еще никогда не видал его сердитым только бы они все сума не сошли я думал лучше сказать вам с Диком всю правду потому что вам будет интересно знать пока больше писать нечево.

ваш старый друг

Кедрик Эрроль (а не лорд Фонтлерой).

М-р Хоббс откинулся назад, письмо выпало из рук на колени, ножик и конверт свалились на пол.

— Тьфу, пропасть! — произнес он.

Он был так ошеломлен, что изменил свое восклицание. В обычае было у него говорить: тьфу, ты, пропасть! — а на этот раз он сказал: тьфу, пропасть. Что означала та разница — осталось невыясненным.

— Ну, что же? — заметил Дик. — дело стало быть выходит к лучшему?

— К лучшему! — воскликнул м-р Хоббс. — А я так думаю, что все это шутки британских ристократов: просто хотят отнять у него права, потому что он американец. Они все злы на нас с самой войны за независимость, вот и вымещают на нем. Говорил я вам, что ему несдобровать, вот оно так и случилось! Что там ни говори, а видно все власти ихние сговорились отнять у него все достояние.

Он был очень взволнован. Сначала он не одобрял перемену в положении своего юного друга, но потом несколько примирился с нею; получив же от Кедрика первое письмо, стал, может быть, даже несколько гордиться в душе высоким положением, выпавшим на долю этого друга. Несмотря на свое дурное мнение о графах, он знал, что даже в Америке деньги считаются довольно приятной вещью, а если все богатство и величие должно отойти вместе с титулом, то потерю эту перенести уже не так легко.

— Они стараются обобрать его! — настаивал он на своем убеждении, — это, наверное, и людям с деньгами нужно бы смотреть за ними.

Он удержал Дика до позднего вечера, продолжая все обсуждать с ним так беспокоивший его вопрос о коварных происках британской аристократии. Когда, наконец, Дик собрался домой, он дошел с ним до угла улицы; на обратном пути он остановился перед пустым домом и несколько времени смотрел на вывеску «отдается», причем усиленно тянул свою трубку, ясно доказывая этим тревожное состояние своего духа.

XII

Прошло очень немного дней со времени обеда, данного в замке, как уже почти всякий англичанин, читавший газеты, знал романтическую историю, случившуюся в Доринкуре. Передаваемая со всеми подробностями, история эта представлялась очень интересною. Маленького мальчика-американца привезли в Англию, чтобы сделать его лордом Фонтлероем. Говорили, что мальчик был очень красив и изящен, что все его успели полюбить, и старый граф, его дед, весьма гордился своим наследником. Рассказывали про молодую красавицу-мать, навлекшую на себя гнев старого вельможи за то, что вышла замуж за капитана Эрроля. Сообщали о странном браке Бевиса, покойного лорда Фонтлероя, о странной, никому не известной женщине, вдруг явившейся с сыном, будто бы настоящим лордом Фонтлероем, и с требованием признания принадлежащих ему, как лорду Фонтлерою, прав. Все это производило сильнейшее впечатление и сделалось предметом бесконечных словесных и печатных обсуждений. А потом прошел слух, будто граф Доринкур не доволен оборотом, какой приняло дело, и намерен оспаривать претензию судебным порядком, так что из этого мог возникнуть громкий процесс.

Никогда еще не было такого волнения в графстве, где лежал городок Эрльборо. В базарные дни народ стоял группами и толковал, пускаясь в догадки, что из этого выйдет; жены фермеров приглашали друг друга на чай, чтобы сообщить одна другой все, что они слышали, и все, что они думали сами, а также и то, что по их мнению, думали другие. Они рассказывали чудесные анекдоты о том, как граф выходил из себя, как он решил не признавать нового лорда Фонтлероя и как он презирал женщину, мать претендента. Но, само собою разумеется, больше всего можно было узнать от м-сс Диббль, бывшей теперь в еще большем спросе, чем когда-нибудь.

— Хорошего из этого ничего не выйдет, — говорила она. — Если б вам, мадам, пришлось спросить моего мнения, я бы должна была сказать по совести: поделом ему — зачем он так обошелся с бедняжкой матерью — отнял у нее ребенка — ведь он так возлюбил его, так баловал, так гордился им, что чуть с ума не сошел, как это случилось. Мало того, новая-то эта совсем не леди, не то, что мать его милости. Черноволосая она такая да черноглазая. Мистер Том говорит— ни один порядочный ливрейный, — говорит, — не станет ее слушаться; пусть, — говорит, — только придет в дом, сейчас же уйду. Да и мальчишка-то никуда не годится. И ума, кажется, не приложишь, что только изо всего этого выйдет и чем это кончится. Я так и присела, как Жанна мне все это порассказала.

Не меньшее волнение господствовало и повсюду в замке: и в библиотеке, где происходили совещания графа с м-ром Хавишамом; и в людской, где целый день слышались оживленные беседы под председательством м-ра Тома; и в конюшне, где Вилькинс исполнял свое дело с самым сокрушенным, подавленным видом, еще усерднее, кажется, ухаживая за маленьким пони. Он изливал перед кучером свое горе.

— Много я молодых господ обучал, — говорил он, — а такого смелого и смышленого у меня в науке еще не бывало. Как-то даже приятно ехать за ним.

Но среди всей этой суматохи совершенно спокойным оставался один только лорд Фонтлерой, про которого говорили теперь, что он совсем не лорд Фонтлерой. Правда, когда в первый раз объяснили ему положение дела, он пришел в некоторое недоумение и беспокойство, но не вследствие того, что его честолюбие было обмануто.

Пока граф сообщал ему о случившемся, он сидел на стуле, обняв коленку, как делал это и раньше, слушая что-нибудь интересное. Рассказ был кончен, а мальчик казался все еще совершенно спокойным.

— Я очень странно себя чувствую, — сказал он, — очень странно.

Граф молча смотрел на мальчика. Он тоже очень странно себя чувствовал — так странно, как еще ни разу в своей жизни. И еще страннее почувствовал он себя, заметив смущение на всегда так счастливо смотревшем лице ребенка.

— Они возьмут у Милочки ее дом… и ее карету? — спросил Кедрик несколько нетвердым, тревожным голосом.

— Нет! — отвечал граф решительно и совершенно громко. — Они ничего не могут взять у нее.

— А! — произнес Кедрик с видимым облегчением. — Они не могут?

Затем своими широко раскрывшимися, кроткими глазами он задумчиво посмотрел на деда.

— Этот другой мальчик, — сказал он слегка дрожащим голосом, — он будет… будет теперь вашим мальчиком… как я был?

— Нет! — ответил граф и так громко и гневно, что Кедрик привскочил.

— Нет? — воскликнул он с изумлением. — Так он не будет? Я думал…

Он вдруг встал со стула.

— Так я останусь вашим мальчиком, если даже мне и нельзя будет сделаться графом? — сказал Кедрик. — Я так и останусь у вас, как был до сих пор?

И его разгоревшееся личико ясно говорило, с каким нетерпением он ожидал решения этого вопроса.

Каким взглядом старый граф окинул его с головы до ног в эту минуту! Как тесно сдвинулись его большие щетинистые брови, и как странно смотрели из-под них его впалые глаза!

— Мальчик мой! — сказал он, и самый голос его казался странным, почти надорванным и хриплым, хотя он говорил еще решительнее, чем прежде. — Да, ты будешь моим маль чиком, пока я жив, и, признаюсь, мне иногда кажется, как будто бы ты был моим единственным ребенком.

Лицо Кедрика покраснело до корня волос; то была краска облегчения и удовольствия. Он глубоко засунул руки в карманы и прямо смотрел в глаза своего благородного деда.

— В самом деле? — сказал он. — Тогда для меня все равно, граф ли я или нет. Я думал… видите ли, я думал, что тот, кто должен сделаться графом, должен быть и вашим внучком, и… и что я им не могу быть. Вот отчего я чувствовал себя так странно.

Граф положил ему на плечо руку и притянул его к себе.

— Они ничего не возьмут у тебя такого, что я могу удержать за тобою, — сказал он тяжело дыша. — Я даже не верю, чтоб они могли отнять у тебя хоть что-нибудь. Тебе назначалось это место — и ты можешь занимать его по-прежнему. Но что бы ни случилось, у тебя будет все, что я могу дать тебе — все!

Почти не похоже было, чтобы он говорил это ребенку — столько решительности было в его лице и голосе; скорее это походило на обещание самому себе — как оно, вероятно, и было.

До сих пор он не сознавал, насколько сильна была его привязанность к мальчику, и насколько он был для него предметом гордости. Никогда еще так ясно не видел он всех внутренних и внешних достоинств своего внука. Его упрямой, настойчивой натуре казалось невозможным — более чем невозможным — отдать то, чему всецело предано было его сердце. И он решился не уступать этого сокровища без самой отчаянной борьбы.

Через несколько дней после свидания с м-ром Хавишамом, женщина, претендовавшая на титул леди Фонтлерой, явилась в замок вместе со своим сыном. Ее не приняли. Граф велел сказать ей через лакея, что не желает ее видеть, что ее делом займется адвокат. Этот ответ передан был ей Томом, который впоследствии, находясь в людской, свободно выражал о ней свое мнение.

— Кажется, я довольно пожил в хороших домах, — говорил он, — чтобы сейчас же увидеть, кто леди, а кто нет, и уж если это была леди, то значит я не судья женской братии. Вон та барыня, что живет в том доме, — прибавил он с гордостью, — американка она, нет ли, а уж сейчас видно, что настоящего сорта — с полглаза всякий порядочный человек скажет. Я сейчас же сказал это Генри, как только мы в первый раз туда приехали

Женщина удалилась. Простонародное, хотя и красивое, лицо ее имело при этом полуиспуганный, полусвирепый вид. М-р Хавишам, во время своих свиданий с нею, заметил, что при всей страстности ее характера и грубых, нахальных манерах, она была совсем не настолько ловка и смела, как представлялась; иногда она казалась почти подавленною тем положением, в которое себя поставила. По-видимому, она не ожидала встретить такое противодействие.

— Очевидно, — говорил адвокат м-сс Эрроль, — эта особа из низших сфер жизни. Ее невежество и отсутствие воспитания видны во всем; она совершенно не привыкла держаться с людьми, подобными нам, мало-мальски в условиях равенства. Она не знает, что ей делать. Посещение замка вполне усмирило ее. Она была взбешена, но вместе с тем и испугана. Граф не хотел ее принимать, но я посоветовал ему отправиться со мною в гостиницу, где она стоит. Увидав его входящим в комнату, она побледнела, хотя тотчас же пришла в ярость, грозила и требовала в одно и то же время.

Дело в том, что, войдя в комнату своею гордою поступью, граф остановился и, с высоты своего аристократического величия, устремил на женщину неподвижный взгляд из-под своих нависших бровей, не удостаивая ее ни единым словом. Он лишь пристально смотрел на нее, как на какую-то отвратительную диковину. Он дал ей полную волю наговориться, пока она не устала, сам не произнося ни слова, а потом сказал:

— Вы называете себя женой моего старшего сына. Если это верно, и вы представите неотразимые тому доказательства, то закон на вашей стороне В таком случае сын ваш лорд Фонтлерой. Дело будет рассмотрено самым тщательным образом, в этом можете быть уверены. Если ваши требования будут доказаны, вы получите свое. Но, пока жив, я не желаю видеть ни вас, ни вашего ребенка. К сожалению, и после моей смерти вам останется еще довольно времени для занятия этого места. Вы как раз того сорта особа, на какой мог, по моему предположению, остановиться выбор моего сына Бевиса.

Затем он повернулся к ней спиною и так же гордо вышел из комнаты, как и вступил в нее.

Несколько дней спустя, м-сс Эрроль, писавшей в своем маленьком кабинете, доложили о приезде посетителя. Служанка, пришедшая с этим докладом, казалась несколько взволнованной; глаза ее были широко раскрыты от удивления, и, как девушка молодая и неопытная, она смотрела на свою госпожу с тревожным сочувствием.

— Сам граф, сударыня! — проговорила она дрожащим, испуганным голосом.

Когда м-сс Эрроль вошла в гостиную, на разостланной перед камином тигровой шкуре стоял высокий, величественного вида, старик. У него было красивое, сурово смотревшее лицо, с орлиным профилем, длинными белыми усами и упрямым взором.

— Вы м-сс Эрроль? — сказал он.

— М-сс Эрроль, — отвечала она.

— Я граф Доринкур.

Несколько секунд он, почти бессознательно, молчал, смотря на ее поднятые на него глаза. Эти глаза были так похожи на большие, светившиеся любовью и детской искренностью глаза, так часто смотревшие на него за последние несколько месяцев, что вид их вызвал в нем какое-то совершенно особое чувство.

— Мальчик очень похож на вас, — сказал он отрывисто.

— Мне это часто говорили, — отвечала она, — но я с удовольствием замечала в нем большое сходство и с отцом.

Леди Лорридэйль оказалась права, рассказывая брату о приятном звуке ее голоса, о простоте и достоинстве ее манер. Она нимало не казалась смущенною его внезапным посещением.

— Да, — сказал граф, — он похож также и на моего сына. — Он поднял руку к большим седым усам и начал яростно крутить их. — Знаете ли вы, — произнес он, — зачем я сюда я вился?

— Я видела м-ра Хавишама, — начала м-сс Эрроль, — и он сообщил мне о предъявленных требованиях.

— Я приехал сказать вам, — прервал ее граф, — что эти требования будут рассмотрены и против них заявлен спор, если он только возможен. Я приехал сказать вам, что на защиту мальчика будет призвана вся сила закона. Его права…

Тихий голос м-сс Эрроль перебил речь графа в свою очередь.

— Он не должен иметь ничего не принадлежащего ему по праву, если даже закон и может дать ему это, — сказала она.

— К несчастью, закон этого не может, — возразил граф. — Если бы он мог, то непременно дал бы. Эта гнусная женщина и ее ребенок…

— Может быть, она так же заботится о нем, как я о Кедрике, — сказала м-сс Эрроль. — И если она была женою вашего старшего сына, то ее сын лорд Фонтлерой, а мой нет.

М-сс Эрроль так же мало боялась графа, как и Кедрик, и смотрела на него так же, как смотрел бы и Кедрик, и ему, бывшему всю жизнь свою тираном, втайне это нравилось. Люди так редко осмеливались расходиться с ним во взглядах, что для него это противоречие казалось теперь интересною новостью.

— Вы, полагаю, предпочли бы, — сказал он, слегка нахмуриваясь, — чтоб он не был графом Доринкуром.

Ее красивое лицо покрылось румянцем.

— Конечно, мой лорд, — отвечала она, — носить титул графа Доринкура очень лестно — я это знаю; но я всего больше забочусь о том, чтобы сын мой был тем, чем был его отец— мужественным, честным и справедливым при всяких условиях.

— В резкую противоположность тому, чем был его дед — так? — сказал с сардонической улыбкой граф.

— Я не имела удовольствия знать его деда, — возразила м-сс Эрроль, — но я знаю, что мой сын считает, — она на мгновение остановилась, спокойно глядя ему в лицо, а затем прибавила: — я знаю, что Кедрик любит вас.

— Стал ли бы он меня любить, — сказал граф сухо, — если бы вы сказали ему, почему я не принимаю вас в замке?

— Нет, — отвечала м-сс Эрроль, — не думаю. Поэтому-то я и не хотела, чтоб он знал об этом.

— Да, — сказал граф резким тоном, — немного найдется женщин, которые бы ему этого не сказали.

Он вдруг начал ходить взад и вперед по комнате, еще усиленнее прежнего теребя свои большие усы.

— Да, он меня любит, — произнес он, — и я люблю его. Не могу сказать, чтобы я что-нибудь любил до сих пор. Я люблю его. Он понравился мне с первого раза. Я стар и устал жить. Он дал моей жизни содержание и цель. Я горжусь им. Мне приятна была мысль, что он со временем займет место главы семьи.

Он вернулся и стал перед м-сс Эрроль.

— Я несчастный, — сказал он. — Несчастный!

Он и действительно смотрел несчастным. Даже гордость не в силах была придать твердости его голосу и его рукам. Был момент, когда казалось, будто в его глубоких, сердито глядевших глазах сверкнули слезы.

— Может быть, я и пришел к вам, потому что я несчастный, — сказал он, глядя на нее сверкающими глазами. — Я всегда ненавидел вас: я ревновал к вам. Это жалкое, постыдное дело изменило меня. Увидав эту отвратительную женщину, называющую себя женою моего сына Бевиса, я действительно почувствовал, что для меня будет облегчением взглянуть на вас. Я был упрямый старый глупец и, полагаю, дурно поступала с вами. Вы похожи на мальчика, а мальчик первый предмет в моей жизни. Я несчастный, и пришел к вам только потому, что вы похожи на мальчика, а он заботится о вас, я же забочусь о нем. Относитесь ко мне настолько хорошо, насколько вы это можете, ради мальчика.

Он проговорил это своим резким, почти грубым голосом, но повременам он казался настолько убитым, что глубоко трогал м-сс Эрроль. Она встала и несколько выдвинула вперед кресло.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сели, — сказала она мягким, симпатичным тоном. — Вам пришлось так много тревожиться и волноваться, что вы, наверное, сильно устали, а вам необходимо сохранить все свои силы.

Такое приятное и мягкое обращение было для него столь же ново, как и противоречие. Ему снова пришел на память «мальчик», и он исполнил ее просьбу. По всей вероятности, испытанное им горькое разочарование послужило для него хорошей дисциплиной. Не случись с ним этого несчастья, он, может быть, продолжал бы ее ненавидеть, в настоящую же минуту она вызывала в нем несколько отрадное, умиряющее чувство. Ему показалось бы приятным почти все, что могло составить противоположность леди Фонтлерой; а у этой женщины было такое приятное лицо, такой симпатичный голос и столько достоинства в речи и движениях! Очень скоро, благодаря незаметным чарам этих влияний, его душевное настроение несколько просветлело, и он продолжал беседу.

— Что бы ни случилось, — сказал он, — мальчик будет обеспечен. Об нем позаботятся теперь и в будущем.

Прежде чем уйти, он оглядел комнату.

— Вам этот дом нравится? — спросил он.

— Очень, — отвечала она.

— Это веселая комната, — сказал он. — Могу я опять прийти сюда и еще раз потолковать об этом деле?

— Всегда, когда вам вздумается, мой лорд, — отвечала она.

Вслед за тем, он вышел, сел в карету и уехал, а сидевшие на козлах Том и Генри казались онемевшими от удивления перед таким оборотом дел.

XIII

Нет ничего удивительного в том, что история с лордом Фонтлероем и затруднительное положение графа Доринкура, сделавшись предметом обсуждения в английских газетах, не замедлили попасть и на столбцы газет американских. Происшествие было настолько интересно, что не могло пройти незамеченным, и возбудило большие толки и по ту сторону океана. Оно передавалось во стольких версиях, что было бы поучительным делом купить все тогдашние газеты и сравнить их между собою. М-р Хоббс так много читал об этом событии, что под конец стал в совершенный тупик. Один листок описывал его друга, Кедрика, ребенком, которого еще носят на руках, другой — молодым человеком, студентом Оксфордского университета, отличавшимся сочинением поэм на греческом языке; одни утверждали, что он помолвлен с молодой, редкой красоты, дочерью герцога; другие говорили, будто он только что женился. Не говорили, в сущности только одного — что это был семи-восьмилетний мальчик, хорошо сложенный, с красивыми вьющимися волосами. По сообщению одних, он совсем не доводился родственником графу Доринкуру, а представлял собою лишь маленького самозванца, продававшего прежде газеты и спавшего на улицах Нью- Йорка, пока матери его не удалось провести адвоката, приехавшего в Америку осведомиться относительно графского наследника. Затем появилось описание нового лорда Фонтлероя и его матери. То это была цыганка, то актриса, то прекрасная испанка; но все согласно утверждали, что граф Доринкур был ее смертельным врагом и не соглашался признать ее сына своим наследником, если ему это удастся; а так как в представленных ею бумагах оказался какой-то небольшой пробел, то ожидали продолжительного процесса, который мог составить целую эпоху в летописях английских судов. М-р Хоббс обыкновенно начитывался газет до одурения, и по вечерам у них с Диком происходили долгие совещания. Они увидали, какая важная персона был граф Доринкур, каким он обладал громадным доходом, сколько у него было имений, и как великолепен был замок, в котором он жил; и чем больше они узнавали на этот счет, тем возбужденнее они становились.

Но как они ни рассуждали, они не могли придумать другого средства, как написать Кедрику по письму с выражением своей дружбы и сочувствия. Они написали их вскоре же после получения известий, а написав, они передали их друг другу для взаимного прочтения.

Вот что прочитал м-р Хоббс в письме Дика.

«Дарагой друк: я получил твое письмо и м-р Хоббс тоже получил мы желеем о твоем нещастьи и говорим смотри держись не паддавайся им. Воры они и аберут тебя если ты небудешь держать ухо вастро. Но это больше для таво чтобы сказать тебе что я не позабыл что ты для меня сделал и если ты ничево не паделаешь то приежжай суда будешь мне кампайоном. Дела отличное и я уже позабочусь чтобы тебя не абидили. Пускай кто папробует тот будет иметь дело с прафесром Диком Типтоном пока больше писать нечева

Дик»

А вот что прочитал Дик в письме м-ра Хоббса.

«Дорогой сэр: Ваше получил и скажу, дело плохо. Полагаю все это плутни и за этим народом нужно смотреть в оба. Вот что я вам скажу. Хочу я поразобрать это дело. Пока помалкивай а я повидаюсь с адвокатом и сделаю все что могу. Если уж дело пойдет плохо и этих там графов окажется слишком много тогда к вашим услугам участие в колониальном деле когда подростете и всегда готовый дом и друг в

Вашем преданном Силас Хоббс».

— Так, значит, мы уж об нем позаботимся, если ему не быть графом, — сказал м-р Хоббс.

— Понятное дело, — отвечал Дик. — Постоим за него. Уж вот как люблю парня!

На следующее утро один из посетителей Дика был приведен в некоторое изумление. То был молодой адвокат, только что начинавший практику — беден, как только может быть беден молодой адвокат, но живой, энергичный юноша, с острым умом и хорошим характером. У него была плохонькая контора недалеко от стоянки Дика, и каждое утро Дик чистил ему сапоги. Они нередко вступали между собою в беседу, и у молодого юриста всегда находилось для Дика доброе слово или шутка.

В это достопамятное утро, когда он поставил ногу на скамейку, у него была в руках иллюстрированная газета с изображениями разных замечательных людей и событий. Он только что просмотрел ее и, когда последний сапог был вычищен, отдал ее мальчику.

— Вот тебе, Дик, газета, — сказал он, — можешь просмотреть ее во время завтрака. Тут есть изображение одного английского замка и невестки одного английского графа. Красивая барынька, богатые волосы; только шум, говорят, большой затеяла. Познакомиться бы тебе, Дик, с дворянством да с аристократией. Вот тебе для начала сиятельный граф Доринкур и леди Фонтлерой. Э! что это с тобой?

Картинки, о которых говорил юрист, были на первой странице, и Дик смотрел на одну из них с открытым ртом и лицом, почти бледным от изумления.

— Сколько тебе следует, Дик? — сказал молодой человек. — Что тебя так ошеломило?

Действительно, Дик смотрел так, как будто случилось нечто ужасное. Он указал на рисунок, под которым было надписано:

«Мать претендента (леди Фонтлерой)».

То было изображение красивой женщины, с большими глазами и тяжелыми косами черных волос, закрученных вокруг головы.

— Она! — воскликнул Дик. — Да ведь я знаю ее лучше, чем вас!

Молодой человек засмеялся.

— Где же это ты ее видел, Дик? — спросил он. — В Ньюпорте? Или когда в последний раз бегал в Париж?

Дику было не до смеха. Он начал собирать свои щетки и принадлежности, как будто ему предстояло дело, из-за которого нужно было прекратить работу.

— Ладно, — сказал он. — Я знаю ее! Это утро мне уж не работать.

Не прошло пяти минут, как Дик спешил уже в лавку м-ра Хоббса. М-р Хоббс едва мог поверить своим глазам, когда, посмотрев через прилавок, увидал быстро вбегавшего в лавку Дика, с газетой в руках. Малый так запыхался, что едва мог говорить, бросив газету на прилавок.

— Э! Ээ! Что ты там притащил? — воскликнул лавочник.

— Посмотрите-ка! — едва переводя дух говорил Дик. — Посмотрите-ка на женщину на картинке! Вот, вот, на ту самую! Н-нет, постой! Какая это ристакратка! Н-нет, это не лордова жена! Провались я, если это не Минна — Минна! Я бы ее везде узнал, да и Бен тоже. Сами его спросите.

М-р Хоббс опустился на стул.

— Я знал, что это все плутни, — сказал он. — Я знал это; и устроили они эту штуку все из-за того, что он американец!

— Устроили! — закричал Дик с отвращением. — Она это устроила — вот кто. Всегда была ловка на выдумки. И скажу вам, что со мной было, как я увидал ее патрет. Намедни в газетах мы видели письмо то, где сказано что-то про ее сына — так там говорили, будто у него шрам на подбородке. Поставьте их вместе — ее и этот самый шрам! Этот сынишка ее такой же лорд, как и я! Это Бенов сын — тот самый, которого она задела, когда запустила в меня тарелкой.

Профессор Дик Типтон, всегда отличался сообразительностью, а необходимость добывать себе кусок хлеба на улицах огромного города сделала ум его еще более острым. Привыкнув смотреть в оба, он выработал в себе находчивость, и, сказать, по правде, ему вполне по сердцу пришлось ощущавшееся им в эту минуту возбужденное состояние. Если бы только лорд Фонтлерой мог заглянуть этим утром в лавку, то он, без сомнения, заинтересовался бы происходившим в ней, если бы даже все эти рассуждения и планы были направлены к решению судьбы кого-либо иного, а не его самого.

М-р Хоббс казался подавленным, тогда как Дик был вполне оживлен и полон энергии. Он начал писать письмо Бену и приложил к нему вырезанную им из газеты картинку; а м-р Хоббс написал два письма: одно Кедрику, а другое графу. Пока они были заняты этой работой, Дику пришла новая мысль.

— Стой, — сказал он, — ведь приятель, что дал мне газету, адвокат. Спросим его, что нам лучше сделать. Адвокатам это все известно.

М-р Хоббс был поражен этою мыслью и деловитостью Дика.

— Вот это так! — отозвался он. — Это их адвокатское дело.

И, оставив лавку на руки своему подручному, он поспешно натянул на себя пальто и отправился с Диком в центральную часть города. Здесь они оба скоро явились с изложением своего загадочного дела в контору м-ра Гаррисона, к немалому удивлению молодого юриста.

Не будь он очень молодым адвокатом, с умом весьма предприимчивым и массою свободного времени, он, пожалуй, не занялся бы так охотно тем, что они ему сказали, тем более, что сообщенное ими казалось таким странным и невероятным. Но случилось так, что у юного юриста было как раз очень мало дела, и он уже знал Дика, а Дик сумел рассказать суть дела очень живым и толковым языком.

— Скажите, — добавил м-р Хоббс в заключение речи своего друга, — во что вы цените свое время и сколько возьмете за тщательное рассмотрение этого дела, и заплачу я, Силас Хоббс, угол Пустой улицы, торговля овощным и колониальным товаром.

— Хорошо, — сказал м-р Гаррисон, — это будет нешуточное дело, если выгорит, и для меня почти столько же, сколько и для лорда Фонтлероя. Во всяком случае навести справки не мешает. Повидимому, существует сомнение насчет ребенка. Женщина дала несколько противоречивые показания относительно его возраста и этим вызвала подозрение. Первым, кому нужно написать, это брату Дика и адвокату графа Доринкура.

День еще не кончился, а уже оба письма были написаны и отправлены по двум разным направлениям — одно с почтовым пароходом, отходившим из Нью-Йорка в Англию, а другое по железной дороге в Калифорнию. Первое было адресовано м-ру Хавишаму, а второе Бенжамину Типтону.

В тот же вечер, после закрытия лавки, м-р Хоббс забрались с Диком в заднюю комнату и пробеседовали там до полуночи.

XIV

Удивительно, в какое иной раз короткое время могут совершаться замечательнейшие события. Всего несколько минут нужно было, повидимому, для того, чтобы коренным образом изменить судьбу маленького мальчика, болтавшего ногами, сидя на высоком стуле в лавке м-ра Хоббса, и чтобы из маленького мальчика, жившего самой простой жизнью в глухой улице, превратить его в английского дворянина, наследника пышного титула и огромного богатства. Всего несколько минут потребовалось, повидимому, для того, чтобы превратить его из английского дворянина в лишенного всяких средств маленького самозванца, не имевшего ни малейшего права хотя бы на ничтожнейшую долю того блестящего положения, которым он пользовался. И, как бы это ни казалось удивительным, меньше, чем можно было ожидать, потребовалось времени, на то, чтобы картина снова резко изменилась, и он получил обратно все, чего ему предстояло лишиться.

Меньше времени понадобилось на эту последнюю перемену потому, что женщина, называвшая себя леди Фонтлерой, была далеко не так умна, как она была испорчена, и когда м-р Хавишам стал подробнее расспрашивать ее относительно ее брака и ее сына, она дала сбивчивые показания и этим возбудила подозрения, а раз спутавшись в своих объяснениях, она потеряла присутствие духа, вышла из себя и в возбужденном состоянии и гневе еще больше себя выдала. Все ее промахи касались ребенка. Повидимому, не было сомнения в том, что она была замужем за Бевисом, лордом Фонтлероем, поссорилась с ним и, получив известную плату, проживала отдельно от него; но м-р Хавишам убедился, что ее рассказ относительно рождения сына в известной части Лондона был ложный; и как раз во время переполоха, вызванного этим открытием, пришли из Нью-Йорка письма от молодого адвоката и от м-ра Хоббса.

Интересен был вечер, когда пришли эти письма, и когда м-р Хавишам и граф сидели в библиотеке и обсуждали свои планы.

— После трех первых свиданий с нею, — говорил м-р Хавишам, — я начал сильно подозревать ее. Мне казалось, что ребенок старше, чем это выходило по ее словам, и она уклонилась в сторону, говоря о времени его рождения, а затем старалась всячески замять тот вопрос. Сведения, заключающиеся в этих письмах, совпадают с некоторыми из моих подозрений. Всего вернее, по-моему, тотчас же вызвать по телеграфу обоих Типтонов — конечно, ничего не говоря ей об этом — и неожиданно для нее свести их между собою. Ведь, в сущности, она не больше, как грубая, неумелая выдумщица. Я полагаю, что со страха она сразу во всем признается.

И вот как все это произошло. Ей ничего не говорили, и м-р Хавишам держал ее вне всякого подозрения, продолжая по-прежнему видаться с нею, причем уверял ее, что занят разбором ее показаний. Она действительно начала приобретать такую уверенность в успех своего дела, что забыла всякую опасность и стала дерзкой до невозможности.

В одно прекрасное утро, когда она сидела в приемной своего помещения, в гостинице под названием «Доринкурский герб», и строила про себя радужные планы, ей доложили о приезде м-ра Хавишама. Когда он вступил в комнату, вслед за ним вошли еще трое — с острыми чертами лица мальчик, рослый молодой человек и, наконец, сам граф Доринкур.

Она вскочила на ноги и испустила крик ужаса. Этот крик вырвался у нее, прежде, чем она успела сдержать его. Если она когда-нибудь и вспоминала об этих вновь пришедших людях, то считала, что они находятся за много тысяч миль от нее, и никогда не думала снова увидеться с ними. Сказать правду, при виде её Дик скорчил гримасу.

— Здорово, Минна! — сказал он.

Высокий молодой человек — то был Бен — остановился на минуту и посмотрел на нее.

— Знаете вы ее? — спросил м-р Хавишам, глядя то на одного, то на другую.

— Да, — сказал Бен. — Я ее знаю, и она меня знает.

Он повернулся к ней спиной и стал смотреть в окно, как будто уже один вид ее был ему ненавистен. Тогда, видя себя окончательно разбитою и выведенною на чистую воду, она потеряла всякий рассудок и пришла в такую ярость, какой Бен и Дик уже и прежде бывали свидетелями. Лицо Дика вторично исказилось насмешливой улыбкой, пока он смотрел на нее и выслушивал брань и страшные угрозы, которыми она осыпала всех присутствовавших.

Бен, напротив того, стоял все время отвернувшись.

— Могу в любом суде присягнуть в том, что это она, — сказал он м-ру Хавишаму, — и могу привести еще десяток свидетелей, которые скажут то же самое. Отец ее человек порядочный, хотя и очень низкого положения. Мать ее была точь в точь такая же, как и она. Мать умерла, а отец еще жив, и у него хватит честности, чтобы ее устыдиться. Он скажет вам, кто она, и была ли она за мною замужем или нет.

Затем он вдруг сжал кулаки и обернулся к ней.

— Где ребенок? — спросил он. — Я возьму его с собой! Ему нет теперь до тебя никакого дела, как нет и мне!

Едва он успел произнести эти слова, как дверь из спальной комнаты приотворилась, и мальчик, вероятно, привлеченный громким разговором, выглянул оттуда. Его нельзя было назвать красивым ребенком, но он был вылитый Бен, как это мог видеть всякий, и на подбородке у него виднелся трехугольный шрам.

Бен подошел к нему и взял его за руку, причем собственная его рука дрожала.

— Да, — сказал он, — я и за него мог бы присягнуть. Том, — обратился он к ребенку, — я твой отец; я пришел, чтобы увезти тебя. Где твоя шляпа?

Мальчик указал на стул, где она лежала. Он, видимо, был доволен, что его хотят увезти. Он так привык к неожиданностям, что даже не удивился, когда какой-то незнакомец назвал себя его отцом. Ему настолько не по сердцу была женщина, несколько месяцев тому назад явившаяся туда, где он жил с самого младенчества, и вдруг назвавшая себя его матерью, что он был рад этой перемене. Бен взял шляпу и направился к двери.

— Если я вам опять буду нужен, — сказал он м-ру Хавишаму, — то вы знаете, где найти меня.

Он вышел из комнаты, держа ребенка за руку и даже не взглянув на женщину. Она продолжала неистовствовать, а граф невозмутимо смотрел на нее сквозь очки, не спеша надетые им на свой орлиный аристократический нос.

— Будет, будет вам, сударыня, — сказал м-р Хавишам. — Это ничему не поможет. Если вы не хотите, чтобы вас засадили, то лучше успокойтесь.

В его тоне было столько деловитой серьезности, что, убедившись, вероятно, в необходимости убраться по добру по здорову, она бросила на него дикий взгляд и, шмыгнув в следующую комнату, захлопнула за собою дверь.

— Нам теперь нечего о ней беспокоиться, — сказал м-р Хавишам.

И он был прав, потому что в эту же самую ночь она покинула «Доринкурский герб», села на поезд, отходивший в Лондон, и с тех пор ее никто не видал. Выйдя после описанной сцены из комнаты, граф прямо направился к своей карете.

— В Каурт-Лодж, — сказал он Тому.

— В Каурт-Лодж, — повторил Том кучеру, влезая на козлы, — и помни ты мое слово — дело принимает неожиданный оборот.

Когда карета подъехала к Каурт-Лоджу, Кедрик был в гостиной с матерью.

Граф вошел без доклада. Он казался на целый дюйм выше и на много лет моложе. Его глубоко сидевшие глаза сверкали.

— Где лорд Фонтлерой? — спросил он.

М-сс Эрроль пошла ему навстречу. Щеки ее были красны.

— Разве он лорд Фонтлерой? — спросила она. — Неужели, в самом деле?

Граф схватил ее руку.

— Да, — ответил он, — это верно.

Затем он положил другую руку на плечо Кедрика.

— Фонтлерой, — произнес он своим бесцеремонным, властительным тоном, — спроси свою мать, когда она приедет к нам в замок.

Фонтлерой бросился на шею матери.

— Чтобы остаться жить с нами! — закричал он. — Чтобы всегда жить с нами!

Граф смотрел на м-сс Эрроль, а м-сс Эрроль смотрела на графа. Его сиятельство говорил вполне серьезно. Он пришел к решению не терять больше времени для исполнения этого плана. Он уже убедился, что ему следует войти в дружбу с матерью своего наследника.

— Вполне ли вы уверены, что я нужна вам? — сказала м-сс Эрроль, улыбаясь своей милой, кроткой улыбкой.

— Вполне уверен, — ответил он напрямик. — Мы всегда в вас нуждались, только не сознавали этого как следует. Мы надеемся, что вы приедете.

XV

Бен, взяв с собою сына, отправился обратно в Калифорнию, но возвращение его совершилось при весьма благоприятных обстоятельствах. Перед самым его отъездом м-р Хавишам имел с ним свидание и передал ему желание графа Доринкура сделать что-нибудь для мальчика, едва не оказавшегося лордом Фонтлероем. В этих видах он решил завести собственные стада и поставить Бена во главе дела на таких условиях, которые, будучи весьма выгодными для Бена, послужили бы вместе с тем основою будущности и его сына. Таким образом Бен уехал заведовать почти на правах хозяина стадами, которые в будущем легко могли сделаться его собственностью, что действительно через несколько лет и случилось; а из сына его, Тома, вышел впоследствии отличный молодой человек, искренно полюбивший отца. Дела их пошли так хорошо, и они были так счастливы, что, по словам Бена, Том вознаградил его за все раньше испытанное горе.

Между тем м-р Хоббс и Дик — приехавшие с намерением проследить дело до конца — остались пока в Англии. Было решено, что граф возьмет Дика на свое попечение и позаботится дать ему хорошее воспитание; что же касается до м-ра Хоббса, то он, оставив дома верного человека для заведывания своей торговлей, нашел возможным повременить с отъездом, желая быть свидетелем празднеств, предполагавшихся по случаю предстоящего восьмого дня рождения лорда Фонтлероя. Были приглашены все арендаторы; готовились угощения, танцы и игры в парке, потешные огни и фейерверки вечером.

— Точь в точь как у нас четвертого июля! — говорил Фонтлерой. — Жаль, что мое рожденье не четвертого, а то мы могли бы отпраздновать его вместе.

Нужно признаться, что в начале граф и м-р Хоббс не настолько сошлись друг с другом, как бы можно было надеяться в интересах британской аристократии. Дело в том, что граф знавал очень мало лавочников, а м-р Хоббс не имел особенно близких знакомых среди графов, так что при их редких встречах разговор у них как-то не клеился. Справедливость требует заметить также, что м-р Хоббс был несколько поражен тем великолепием, которое Фонтлерой счел долгом показать ему.

Въездные ворота с каменными львами и аллея вековых деревьев уже с самого начала произвели некоторое впечатление на м-ра Хоббса, а когда он увидал замок с его цветниками, теплицами и террасами, когда увидал темницу, роскошную парадную лестницу, великолепные конюшни, лакеев в богатых ливреях — он был в совершенном восхищении. Но что окончательно поразило его — это галерея фамильных портретов.

— А, это нечто в роде музея? — заметил он Фонтлерою, когда тот ввел его в большую, прекрасную комнату.

— Н-нет! — ответил Фонтлерой с некоторым сомнением. — Не думаю, чтоб это был музей. Дедушка говорит, что это мои предки.

— Все твои предки! — изумился м-р Хоббс. — Ого, сколько их тут! То-то должно быть семья была у твоего прадеда! И он всех их вырастил?

Он опустился на стул и с выражением тревожного недоумения продолжал озираться кругом, пока с величайшим затруднением лорду Фонтлерою не удалось, наконец, объяснить ему, что стены украшены портретами не одних только потомков его прадеда.

Пришлось даже прибегнуть к помощи м-сс Мэллон, которая не только знала, кому принадлежал каждый из портретов, но могла сообщить, когда и кем он был написан, и рассказать несколько романтических историй про изображенных на портретах лордов и леди. Уразумев, наконец, в чем дело и выслушав несколько этих историй, м-р Хоббс был очарован, и галерея понравилась ему даже больше всего остального. Он часто приходил сюда из деревни, где стоял в гостинице, и проводил по получасу в галерее, рассматривая изображения джентльменов и леди, пристально смотревших на него в свою очередь, и почти все время покачивал головою.

— И все-то это были графы! — говорил он, — или что-то вроде этого! И он одним из них будет, и все это будет его!

Втайне он далеко не питал теперь такого отвращения к графам и их образу жизни, как ему казалось это раньше, и подлежит еще сомнению, не были ли его старые республиканские принципы несколько поколеблены ближайшим знакомством с замками, предками и всем прочим. Как бы то ни было, но один раз он произнес весьма замечательную и неожиданную фразу.

— А ведь ничего… пожалуй, я сам не прочь бы стать графом! — сказал он, — а это с его стороны было уж в самом деле большой уступкой.

И великий же был этот день — рождение маленького лорда Фонтлероя — и какое великое удовольствие он ему доставил! Как красиво смотрелся парк, наполненный толпами народа, одетого в самые праздничные костюмы, при массе развевавшихся повсюду флагов. Тут были все, кто только мог прийти, потому что все были рады тому, что маленький лорд Фонтлерой остался по-прежнему лордом Фонтлероем, а со временем должен был сделаться хозяином всего. Каждому хотелось посмотреть на него, на его добрую, миловидную мать, имевшую столько друзей. Можно было также сказать положительно, что и на графа стали смотреть лучшими глазами, относиться к нему дружелюбнее, благодаря тому, что его любил и верил ему этот маленький мальчик, и потому еще, что и он приобрел себе друзей теперь и почтительно обходился с матерью своего наследника. Говорили, что он начинал даже любить ее и что, находясь между маленьким лордом и его матерью, он мог со-временем превратиться в доброжелательного человека и тем принести счастье всем окружающим.

Сколько было народа повсюду — и под деревьями, и в палатках, и на лужайках! Тут были и фермеры с женами, разодетыми в свои лучшие чепцы и шали; девушки и молодые люди; дети, резвившиеся и бегавшие взапуски или друг за другом; пожилые женщины в красных мантильях, ведшие между собою бесконечные разговоры. В замке находились дамы и кавалеры, приехавшие посмотреть на торжество, а также поздравить графа и повидаться с м-сс Эрроль. В том числе находились и леди Лорридэйль, и сэр Гарри, и сэр Томас Эш с дочерьми, и м-р Хавишам, и, наконец, красавица мисс Вивиана Герберт, в прелестном белом платье, в сопровождении целого кружка ухаживавших за нею кавалеров — хотя маленький Фонтлерой, очевидно, нравился ей больше, чем все они, взятые вместе. Когда он, увидев ее, побежал к ней и обнял ее за шею, она тоже обняла его, поцеловала так же горячо, как бы своего любимца-брата и сказала:

— Дорогой маленький Фонтлерой! Дорогой мой мальчик! Я так рада! Так рада!

Затем она пошла с ним гулять по саду и около замка и благосклонно интересовалась всем, что показывал ей маленький спутник. Он подвел ее, наконец, и к тому месту, где были м-р Хоббс с Диком, и сказал ей:

— Мисс Герберт, это мой старый, старый друг, м-р Хоббс, а это мой другой старый друг, Дик. Я им рассказал, какая вы красивая, и сказал им, чтобы они поглядели на вас, когда вы приедете ко мне на рождение.

И мисс Герберт обоим им подала руку и любезно с ними разговаривала, расспрашивала их об Америке, об их путешествии и жизни со времени приезда в Англию. Стоя рядом Фонтлерой смотрел на нее восхищенными глазами, и лицо его горело от удовольствия, так как он видел, как сильно понравилась мисс Герберт обоим его старым друзьям.

— Да, — сказал потом Дик торжественным тоном, — не видывал я еще такой красавицы! Цветок… цветок она настоящий, и больше ничего!

Все любовались на нее и на юного лорда, когда они проходили мимо. А кругом светило солнце, развевались флаги, игрались игры, танцевались танцы, и все это веселье наполняло сердце Фонтлероя несказанным счастьем. Весь мир казался ему прекрасным.

Счастлив был еще один человек — это старый граф, которому, при всем его богатстве и высоко светском образе жизни, очень редко выпадали действительно счастливые минуты. Может быть, он чувствовал себя счастливее потому, что стал несколько лучше. Конечно, не сразу стал он таким хорошим, каким считал его Фонтлерой; но, по крайней мере, он начал любить кое-что и повременам находил удовольствие в тех добрых делах, которые внушало ему невинное, доброе сердце ребенка — и то уже было начало. И с каждым днем ему больше нравилась жена его сына. Люди говорили правду, что он начинал любить и ее. Он охотно слушал ее кроткий голос и смотрел на ее кроткое лицо. Сидя в своем кресле, он обыкновенно следил за нею и прислушивался к тому, что она говорила сыну; слыша новые для него нежные и любовные слова, он начал понимать, почему ребенок, живший на окраине такого большого города, как Нью- Йорк, водивший дружбу с лавочниками и чистильщиками сапог, оставался настолько благовоспитанным, неиспорченным мальчиком, что никто не стыдился его даже тогда, когда судьба превратила его в наследника английского графства, жившего в английском замке.

В сущности, причина этого была очень простая. Она заключалась в том, что ребенок жил вблизи доброго и нежного сердца и научился от него иметь всегда добрые мысли и заботиться о других. Это, может быть, очень немного, но зато это самое лучшее в мире. Он ничего не знал о графах и замках; не имел никакого понятия о роскоши и блеске; но он всегда был любим, потому что сам был прост и сам всех любил. А быть таким не хуже, чем родиться королем.

Старый граф Доринкур с чувством полного удовлетворения наблюдал в этот день за внуком, как тот прохаживался по парку между народом, разговаривал с теми, кого знал, быстро кланялся, когда его встречали поклоном, беседовал со своими друзьями, Диком и м-ром Хоббсом, или стоял около матери или мисс Герберт, прислушиваясь к их разговору. Но никогда еще он не был так доволен, как в ту минуту, когда они подошли со внуком к самой большой палатке, где за обильным угощением сидели самые главные арендаторы Доринкурских земель.

В это время они провозглашали тосты; выпив за здоровье графа — с одушевлением, с каким еще ни разу до сих пор не приветствовалось его имя, — они предложили здоровье «маленького лорда Фонтлероя». И если когда-либо существовало сомнение относительно того, был ли маленький лорд популярен или нет, то оно вполне разрушилось бы в эту минуту. Поднялся такой шум одобрительных возгласов, такой звон стаканов! Эти простые люди, с теплым, отзывчивым сердцем, успели так полюбить маленького лорда, что забыли всякое стеснение перед дамами и кавалерами из замка, пришедшими посмотреть на них. Произошло сильное волнение, и некоторые женщины, нежно смотря на мальчика, стоявшего между графом и матерью, говорили друг другу со слезами на глазах:

— Спаси его Бог, милого крошку!

Маленький лорд Фонтлерой был очень доволен. Он стоял, улыбаясь, и делал поклоны; от полноты счастья лицо его раскраснелось до самых волос.

— Это потому, что они меня любят, Милочка? — обратился он к матери. — Так ведь, Милочка? Как я рад!

Тогда граф положил руку на плечо мальчика и сказал ему:

— Фонтлерой, скажи им, что ты благодаришь их за добрые чувства.

Фонтлерой взглянул сперва на него, а потом на мать.

— Сказать мне? — спросил он немного застенчиво.

В ответ мать улыбнулась, а за нею и мисс Герберт, и обе подтвердительно кивнули головой.

Он выступил несколько вперед и, как только мог громко и отчетливо, произнес:

— Я вам так благодарен! — сказал он, — и… я надеюсь, вам будет весело на моем рожденье, потому что и мне очень весело… и… я очень рад, что буду потом графом; сначала я не думал, что мне это понравится, но теперь мне нравится… и я так люблю это место, здесь так все хорошо… и… и… и когда я буду графом, то буду стараться быть таким же добрым, как дедушка.

И среди возгласов и одобрительных криков, он со вздохом облегчения попятился назад, положил свою руку в руку графа и, прислонившись к нему, стоял весело улыбаясь.

На этом бы и конец моей повести; но к ней следует прибавить одну интересную подробность, именно ту, что м-р Хоббс настолько пленился жизнью высшего общества, и ему так не хотелось расставаться со своим молодым другом, что он решился продать свою нью-йоркскую торговлю и основаться в английской деревне Эрльборо. Здесь он открыл лавку, пользовавшуюся покровительством замка, а потому торговавшую с большим успехом. И хотя они с графом никогда особенно близко не сходились, как вы мне, надеюсь, поверите, но этот самый Хоббс сделался впоследствии аристократичнее самого графа; он каждое утро прочитывал придворные новости и усердно следил за деятельностью палаты лордов! И когда, лет через десять после того, Дик, окончив образование, собирался навестить в Калифорнии своего брата и обратился к добродушному лавочнику с предложением, не желает ли он вернуться в Америку, тот серьезно покачал головой.

— Только не жить там, — сказал он. — Нет, не хочу я там жить; мне нужно быть около него и присматривать за ним. Америка недурная страна для тех, кто молод и подвижен… но в ней есть недостатки. Нет там ни таких предков, ни графов!

Конец

Над книгой работали

Зав. редакционно-издательским отделом Р. Г. Секачев

Редактор М. В. Толмачева

Техн. редактор В. П. Суслова

Корректор А. А. Березуева

_________________________________________________________________________

Сдано в набор 22.04.91. Подписано в печать 14.06.91 г. Формат 60x84/,16. Бумага офсетная. Гарнитура Гельветика. Печать офсетная. Усл. п. л. 9. Усл. кр. — отт. 9. Усл. изд. л. 10,5. Тираж 225 000 экз. Заказ 1851. Цена 6 р. 70 коп.

_________________________________________________________________________

РИО «Красный пролетарий»

Творческое объединение «М’АРС»

_________________________________________________________________________

Отпечатано в ордена Ленина типографии «Красный пролетарий»,103473, Москва, И-473, Краснопролетарская ул., 16

Примечания

1

Пятая Аллея — место аристократических прогулок в Нью-Йорке.

2

Национальный праздник, годовщина освобождения Штатов из-под подданства Англии.

3

Политическая столица Соединенных Штатов.

Content

Френсис Бернет
Маленький лорд Фонтлерой
Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Над книгой работали

Примечания