Стивен Крейн

ТРЕТЬЯ ФИАЛКА

(сборник)

Stephen Crane

The Third Violet

Перевод с английского В. М. Липки

Перевод статьи А. И. Кудрявицкого

© Кудрявицкий А. И., перевод на русский язык, статья, 2018

© Липка В. М., перевод на русский язык, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Третья фиалка

Глава I

По пологому склону извилистой долины, натужно пыхтя, взбирался паровоз. С высоты своего положения на потуги черного чудища взирали серые скалы да мудрено цеплявшиеся корнями за косогор деревья.

Когда поезд наконец выпустил пассажиров на волю, те с рвением беглых каторжан ринулись вперед. На перроне небольшой горной станции воцарилась невообразимая суматоха. Поглазеть на высадку партии горожан собрались деревенские бездельники и философы. Прибывшие, навьюченные вещами, в окружении многочисленных отпрысков, стеной двинулись на возниц дилижансов. Те, в свою очередь, стеной двинулись на горожан.

Прижимая к себе чемодан и краски, Хокер неловко двинулся вниз по ступеням вагона. В этот момент висевший у него на плече мольберт сорвался и ударил по голове мальчонку, спускавшегося спиной вперед со всеми мыслимыми мерами предосторожности.

— Привет, малыш, — сказал он, — больно?

Ребенок молча поднял на него глаза, в которых тут же мелькнул проблеск интереса, будто Хокер привлек его внимание к какому-то диковинному явлению. Молодой живописец вежливо ждал, когда пацан закончит свой осмотр и придет к какому-то выводу, но тут за его спиной раздался голос:

— Роджер, что ты застрял? А ну марш вниз!

Как оказалось, другой конец мольберта перегородил дорогу няне, которая вела за руку маленькую девчушку. Мальчик продолжил свое опасливое сошествие вниз.

Возницы сбились в огромную шумную кучу, напрочь растворившую в себе индивидуальность каждого из них. С чрезвычайно важным видом, будто он — человек, гордый нести столь тяжкое бремя обязанностей, поездной носильщик стал швырять дорожные сундуки и другую кладь своим собратьям на перроне. Пробираясь сквозь толпу, Хокер услышал за плечом голос:

— Вы не видели дилижанс в «Хемлок Инн»? В пансионат?

Он повернулся и увидел молодую женщину, устремившую на него взор. Волосы молодого человека взъерошила волна удивления, и уже в следующее мгновение он отвел глаза, опасаясь, как бы незнакомка не заметила, что он ее разглядывает.

— Ну как же, — ответил он, — думаю, мне не составит труда его найти.

Одновременно с этим его внутренний голос зашелся криком: «Однако! Вот бы ее написать! Какой взгляд, сколько в нем глубины, дна не разглядеть! С ума сойти можно!»

Он яростно заметался между возницами: наверняка этот экипаж где-то здесь.

Наконец молодой художник заметил какого-то человека, наблюдавшего за его метаниями с выжидательной ухмылкой на лице.

— Эй! — воскликнул Хокер. — Вы едете в «Хемлок Инн»?

Тот кивнул.

— Вот он, ваш экипаж, — повернулся живописец к молодой женщине, которая ответила ему улыбкой.

Возница усадил Хокера с вещами в глубь дилижанса. Тот сел и подался вперед, чтобы не пропустить волнительный момент, когда девушка появится в освещенном проеме дверцы. И она действительно появилась. За ней шествовали мальчуган, девочка, няня и еще одна молодая женщина, в которой можно было тут же узнать мать этих двух ребятишек. Коротким победоносным жестом девушка указала на экипаж.

Когда они удобно расположились на сиденьях, мальчик посмотрел на Хокера и тут же его узнал.

— Мне действительно стало больно, но сейчас уже прошло, — весело заявил он.

— В самом деле? — ответил Хокер. — Я не хотел, прости.

— Ерунда, чего уж там, — продолжал парнишка, храбро болтая ножками в красных кожаных гетрах, — я никогда не плачу, когда мне больно.

С этими словами он бросил многозначительный взгляд на сестренку, которая тут же надула в свою защиту пухлые губки.

Кучер забрался на козлы, бросил пристальный взгляд на пассажиров, сидевших наверху, и весело гикнул лошадям, которые задумчиво затрусили вперед. За дилижансом клубилась пыль, маячившие впереди зеленые холмы в вечернем воздухе казались спокойными и безмятежными, их заливали косые, золотистые закатные лучи, а лимонно-розовые тона на небе свидетельствовали о том, что солнце вот-вот спрячется за горизонт. В пути кучер, видимо знакомый здесь с очень многими, то и дело перебрасывался приветствиями с встречающимися по дороге людьми; голос у него был громовым.

Дети расположились напротив Хокера и теперь, как и положено, сидели прямо, будто прилипнув к подушкам. Их огромные глаза, казалось, оценивают молодого художника.

— Как думаете, в этих краях здорово? — спросил мальчик. — Лично я считаю, что да.

— Мне здесь нравится, — ответил Хокер.

— Я буду рыбачить и охотиться. Может, даже убью медведя.

— Надеюсь.

— А вы когда-нибудь стреляли медведей?

— Нет.

— Я тоже не стрелял. Но мне ждать уже недолго, мистер Холланден обещал какого-нибудь присмотреть. У нас дома…

— Роджер, — перебила его сидевшая рядом с художником мать, — не надо думать, что всем интересны твои разговоры.

Ее вмешательство мальчика, вероятно, смутило — он молча откинулся назад и с извиняющимся видом посмотрел на Хокера. Теперь карета стала взбираться на холм, и детям, чтобы не упасть на няню, пришлось крепко схватиться за поручни.

Судьба распорядилась так, что Хокер мог наблюдать за девушкой с бездонными глазами, лишь подавшись вперед, но тем самым он бы обнаружил к ней свой интерес. Так что ему не оставалось ничего другого, кроме как ерзать на сиденье, довольствуясь мимолетными видениями щеки, руки или плеча, когда подпрыгивавшая на ухабах карета швыряла пассажиров из стороны в сторону.

Кучер приоткрыл окошко и крикнул:

— Нынче поезд опоздал на целый час! Раньше девяти часов нам ни в жисть не добраться! Хотите или нет, но добрую часть пути придется проделать в темноте.

Хокер благопристойно подождал, потом спросил:

— Да?

— Вот я ж о том и говорю, — откликнулся кучер. — Луны-то ведь нет.

Он наклонился, пытаясь рассмотреть молодого художника, и проревел:

— Эге, да ты, никак, сынок Джима Хокера?

— Совершенно верно.

— Ага. Я-то сразу смекнул, что видел тебя раньше. Теперь, стало быть, ты в городе обосновался, да?

— Ага.

— Сойдешь на перекрестке?

— Если можно.

— Так-так, значит, приехал погостить летом?

— Ну да.

— Это… если сойдешь на перекрестке, с тебя только двадцать пять центов. Юсетер берет пятьдесят, но я считаю это блажью. Так не годится. Лучше пешком идти, чем платить пятьдесят центов. Да-да. Так что я беру только двадцать пять.

Лицо Хокера приняло убийственное выражение. Он бросил мимолетный взгляд на девушку. Та без остатка была поглощена оживленным разговором с матерью мальчика и девочки.

Глава II

Когда Хокер толкнул створку ворот, из-за сломанной петли та сразу не поддалась. На него оглушительно и злобно залаял пес, тут же метнувшись к нему по траве.

— Стэнли! — закричал молодой художник. — Здравствуй, старина.

Боевой запал собаки тут же угас и сменился восторженным визгом. Чтобы выразить охватившую его радость, бело-рыжий сеттер совершил головокружительный кульбит: подпрыгнул и выгнулся фантастической дугой, чуть не коснувшись мордой хвоста. В довершение всего он несколько раз тявкнул, чтобы выпустить наружу эмоции.

— Экий ты молодец, — произнес Хокер, и сеттер в избытке чувств снова взвился в воздух.

На кухне горел огонь, и стоило собаке залаять, как дверь распахнулась. На пороге выросли две сестры Хокера: прикрыв козырьком глаза, хотя солнце давно уже село, они посмотрели в сторону калитки и хором завопили:

— Это он! — После чего выскочили из дома и, повиснув на Хокере, зачастили: — Боже праведный, это же Уилл! Уилл приехал! Как же мы рады тебя видеть!

В вихре восклицаний и вопросов, на которые Хокер не успевал отвечать, они выхватили у него чемодан, ящичек с красками и мольберт и потащили к дому.

Старушка мать сидела в кресле-качалке у стола, рядом лежали какие-то бумаги. Когда Хокер переступил порог, она как раз надевала очки, подслеповато щурясь.

— Здравствуй, мама! — крикнул молодой человек. В его глазах плескалась радость.

Мать протянула руки, обняла его за шею и что-то невнятно прошептала. Пес теперь носился по комнате, восторженно задирая вверх морду. Это несносное создание было уверено, что играет главную роль в церемонии радушного приема долгожданного гостя, полагая, что другим делать нечего, как внимательно следить за каждым его суматошным движением.

— Ты уже ужинал? — спросила мать, немного придя в себя.

Сестры без конца выстреливали в Хокера фразы:

— Папа в амбаре, Уилл. Почему ты так припозднился? Он уже хотел ехать к перекрестку, чтобы встретить дилижанс там. Может, даже в самом деле уехал. Что задержало тебя в пути? Да, слушай, у нас же новый экипаж!

— Так ты уже ужинал? — обеспокоенно повторила мать.

— Нет, — ответил Хокер. — Но…

Три женщины тут же засуетились:

— Не волнуйся, мы быстро, сейчас все будет готово.

Они устроили на кухне настоящий переполох, перекликаясь друг с другом радостными голосами; доставая новые припасы, сестрички то и дело ныряли в подвал.

На выложенной камнями дорожке, тянувшейся от амбара до входной двери, послышались тяжелые шаги, и уже в следующее мгновение со двора донесся возглас:

— Здравствуй, Уильям, вот ты и дома!

Добродушно топая, в комнату вошел седовласый отец Хокера.

— Я думал, ты заблудился. Собирался уже ехать тебя искать, — добавил он, широко улыбаясь и пожимая сыну руку. — Где ж ты так задержался?

Пока молодой человек уплетал ужин, члены семьи сидели рядом и смотрели на него горящими глазами. Сестры, разумеется, обратили внимание на его галстук, задали несколько вопросов о том, что носят в городе, и высказали по этому поводу свои соображения. Мать внимательно следила за тем, чтобы Хокер досыта поел консервированной вишни.

— В детстве ты ее так любил, — сказала она.

— Да, Уилл, — закричала младшая сестра. — Помнишь Лиль Джонсон? Помнишь, да? В июне она вышла замуж.

— Мать, комната для нашего мальчика готова? — спросил отец.

— Мы привели ее в порядок еще утром, — ответила та.

— А Джеффа Декера помнишь? — воскликнула старшая сестра. — Так его больше нет. Вот так. Ловил щук и утонул, бедолага!

— Ну и как твои дела, Уильям? — спросил отец. — Много картин продал?

— Одну, да и ту по случаю.

— Видели твои иллюстрации в майском номере «Перкинсон’з». — Он немного помолчал и тихо добавил: — Как по мне, неплохо.

— А что нового у вас?

— Без изменений, все то же самое. На прошлой неделе сорвался жеребенок, но, слава богу, бед не натворил. Я испугался, потому как запряг его в новую коляску — мы купили ее совсем недавно, — но она ничуть не пострадала. Осенью собираюсь продать скотину, не хочу возиться с ней зимой. А весной куплю небольшой табунок лошадок. Пять акров земли пришлось опять сдать в аренду Джону Уэстфоллу, потому как с одним-единственным работником я едва тут управляюсь. Жизнь вроде бы как налаживается, однако до благоденствия еще далеко.

— А у нас в школе новая учительница, — вставила слово одна из сестер.

— Уилл, ты даже не обратил внимания на мое новое кресло, — произнесла мать, показывая на кресло рукой. — Я специально поставила его здесь, чтобы ты увидел, но ты даже не заметил. Милое, правда? Отец купил его в Монтичелло на мой день рождения. Я думала, оно сразу бросится тебе в глаза.

Когда на улице окончательно стемнело, Хокер ушел в свою комнату, поднял оконную раму, сел у окна и закурил. Ноздри сладко щекотал аромат дерева и полей. Во тьме воспевали известную оду ночи сверчки. На черной кромке горы тянулись два длинных ряда светлячков — это сиял огнями «Хемлок Инн».

Глава III

У Хокера был друг-литератор по фамилии Холланден. Еще в Нью-Йорке он выразил желание провести лето в «Хемлок Инн».

— Не желаю видеть, как мир движется вперед, — заявил он, — поживу-ка я лучше немного в Салливане[1].

Утром Хокер взял все необходимое для занятий живописью, вышел из дома и отправился блуждать по полям. Побродив достаточно долго, чтобы убедить себя в полном отсутствии желания направлять стопы в пансионат, он в аккурат туда их и направил. Было лишь девять часов утра, и молодой человек прекрасно понимал, что повидаться с Холланденом раньше одиннадцати нечего и надеяться, потому как друг только с чужих слов узнавал, что солнце уже встало и за окном стоит далеко не раннее утро.

Молодой художник расположился на краю зеленеющего поля, на которое отбрасывали оливковые тени деревья. Над ним нависало бледно-голубое, как на китайском сервизе, небо, усеянное небольшими разнокалиберными облаками. Но вся эта красота служила Хокеру лишь прикрытием, чтобы внушить стороннему наблюдателю мысль о том, будто он усердно делает наброски сосен на том самом холме, где сиял красными дверьми «Хемлок Инн».

Наконец пейзаж своим появлением оживил молодой человек в белом фланелевом костюме.

— Привет, Холли, отойди в сторону, не нарушай гармонию цвета, — махнул ему кистью Хокер.

Услышав, что его окликнули, владелец белого костюма опасливо опустил глаза и посмотрел себе под ноги. Потом широко улыбнулся и подошел ближе:

— Кого я вижу? Хокер! Здравствуй, старина!

Он присел на большой камень и принялся вглядываться в сосны на холсте Хокера, то и дело переводя взгляд с изображения на оригинал.

— Слушай, — вдруг произнес он, — почему бы тебе не жениться на мисс Фэнхолл?

Хокер сжимал в зубах кисть, но после этих слов тут же выхватил ее и спросил:

— Жениться на мисс Фэнхолл? На какой еще мисс Фэнхолл, черт бы тебя побрал?

Холланден обхватил руками коленку и задумчиво отвел в сторону глаза:

— Эх ты, это такая девушка…

— Что ты говоришь?

— Да-да. Она приехала накануне вечером вместе со свояченицей и небольшим выводком юных Фэнхоллов. Я так полагаю, их там штук шесть.

— Двое, — возразил Хокер, — мальчик и девочка.

— Откуда тебе… Ах да, ты, вероятно, с ними ехал. Ну конечно. Стало быть, ты ее видел.

— Так это была она? — равнодушно спросил Хокер.

— Это была она? — возмущенно передразнил его Холланден. — А то кто же!

— Вот оно что, — ответил Хокер.

Холланден вновь погрузился в размышления.

— У нее много денег, — сказал он, — просто куры не клюют. И на мой взгляд, она достаточно глупа, чтобы проникнуться к тебе симпатией, особенно с учетом твоего звания художника. Весьма зажиточная, хотя и не кичащаяся своим состоянием семья. Для тебя это было бы просто здорово. Думаю — да нет, что там, я совершенно уверен! — что она и правда достаточно глупа, чтобы проникнуться к тебе симпатией. И если бы ты не был таким безнадежным болваном…

— Холли, помолчи, сделай милость, — сказал художник.

На какое-то время Холланден действительно умолк, как его просили, но потом заговорил опять:

— Даже не догадываюсь, зачем они сюда приехали. Должно быть, у свояченицы слабое здоровье. Что-то в этом роде. Она…

— О господи! — воскликнул Хокер. — Тебе что, больше поговорить не о чем?

— Стало быть, ты ее видел, да? — спросил Холланден. — Чего же тогда ожидать от такого человека, как я? Если уж ты, старая дубина…

— Было темно, — запротестовал художник.

— Темно ему было! — сердито повторил Холланден. — А если даже и так, то что?

— Согласись, что подобные обстоятельства меняют представление о рассматриваемом предмете.

— Меняют… Скажешь тоже… К тому же на железнодорожной станции в любом случае было светло. И будь у тебя хоть капля смелости… О-хо-хо, сегодня утром я встал ни свет ни заря! Скажи-ка, ты в теннис играешь?

— Немного, — кивнул Хокер. — А почему ты спрашиваешь?

— Да так… — грустно ответил Холланден. — Барышни Вустер подняли меня еще до завтрака и потащили играть. Там полно и других сумасшедших любителей этого занятия, которые доберутся до меня в самое ближайшее время. Теннис — это ужасно.

— Как же так, ведь обычно ты не привык рвать ради кого-то жилы? — заметил Хокер.

— Так-то оно так, но там, — Холланден показал большим пальцем на пансионат, — все считают меня милым, симпатичным парнем.

— Ну, ничего, я как-нибудь приду и вытащу тебя из этого затруднения.

— Давай, — засмеялся Холланден. — Как раз сыграешь на пару с мисс Фэнхолл против меня и одной из барышень Вустер.

Заглядевшись на окрестный пейзаж, он вновь погрузился в размышления. Хокер изо всех сил пытался сосредоточить мысли на сделанном им наброске.

— Эти волосы… эти глаза… такие цвета всегда разили меня наповал, — мягко заметил Холланден.

— Какие волосы? Какие глаза? — раздраженно покосился на него Хокер. — Я начинаю подозревать, что ты рехнулся.

— Какие волосы? Какие глаза? — передразнил его Холланден, сопровождая свои слова гневным жестом. — Что бы ты понимал, чурбан несчастный…

— Ну, что касается цвета, — тихо молвил Хокер, возвращаясь к работе, — то в этом я как раз понимаю.

Он хмуро посмотрел на холст, потом перевел взгляд на поле перед ним и произнес:

— Вместо того чтобы заботиться о моем будущем, ты бы лучше подумал о себе.

— О себе! — с чувством воскликнул Холланден. — Мой дорогой друг, мое прошлое помечено мраком и тоской. Да у меня…

— Если у тебя что-то, а точнее кто-то, и есть, то только ребенок, — сказал Хокер, глядя другу в глаза.

— Ну да, конечно, — ответил Холланден, качая головой с мудростью пессимиста, — разумеется.

— Брось, Холли, — резко сбавил тон Хокер. — Я не хотел тебя обидеть, но ты просто смешон: сидишь здесь, стенаешь, разглагольствуешь о волосах и глазах.

— Ничего смешного в этом нет.

— Есть, еще как есть, и ты, Холли, это прекрасно знаешь. — Он безнадежно махнул рукой. — Зато ты ехал с ней в поезде, а потом в дилижансе.

— В поезде я ее не видел, — возразил Хокер.

— Зато видел в экипаже. Ах ты, старый плут! Я ночи не сплю, а он спокойно сидит и сказки мне рассказывает.

Холланден спрыгнул с камня и схватил Хокера за плечи.

— Прекрати! — сказал художник.

— Старый плут, ты мне соврал! Соврал! Ну, держись, черт бы тебя побрал, она как раз направляется к нам!

Глава IV

Через несколько дней Холланден, обращаясь к другу, сказал:

— По моим подсчетам, в «Хемлок Инн» сейчас сорок два человека. Из них полтора десятка дам среднего возраста, выступающих с позиций воинствующей благопристойности. Зачем приехали сюда, непонятно, разве что оказаться на одной территории с кем-то еще и испортить всем настроение. Они собираются вместе на крыльце и проверяют на прочность характеры с таким важным видом, будто составляют собой небесный суд присяжных. Приехав в сюда, я тут же окинул окрестности внимательным взглядом, увидел это благородное собрание и закричал: «Вот и они!» Потом, едва переодевшись, влился в их общество в попытке его умиротворить. Теперь практически каждый день я сажусь среди них и вру как заведенный. В глубине души я, конечно, считаю, что их надо повесить, но внешне буквально сочусь восторгом. Знаешь, одна из них не выходила наружу уже восемь дней подряд. Этим утром я сказал ей: «Продолжительные прогулки на свежем воздухе приносят огромную пользу, мэм». А еще я без конца талдычу: «Ваша прямота просто очаровательна!» Разумеется, мне прекрасно известно, что в соответствии с великим законом вселенского равновесия эта ассамблея кумушек считает себя идеальной, а всех остальных — порочными. Но я держусь, дружище. Я расточаю им комплименты. Как следствие, худшим, что мне приходилось от них слышать, была фраза: «А ведь этот мистер Холланден совсем не такой, как другие!» Хм, для литератора это совсем неплохо. — Холланден на минуту задумался и добавил: — Я не иронизирую. Они — славные жены, замечательные матери и все такое прочее. Да что там, ты и сам знаешь. Но до чего же они консервативны! Очень консервативны, — повторил он. — Ненавидят все радикальное. Просто терпеть не могут. Полагаю, потому, что и сами когда-то были такими. Иногда в своих суждениях попадают в самую десятку. Что немудрено, ведь если стрелять такими залпами, кого-нибудь обязательно заденешь. Чтоб их черти забрали!

Хокер наконец осмелился задать глубокомысленный вопрос:

— И откуда такие только берутся? Подумать только, почти в каждом летнем пансионате…

— Вот-вот, — подхватил Холланден, — почти в каждом пансионате. Специально изучая этот вопрос, я установил, что подобного рода собрание является чуть ли не предметом меблировки в таких местах.

— Вне всяких сомнений, — согласился Хокер. — Зимой, казалось бы, их нет и в помине, но стоит заглянуть в какой-нибудь семейный пансионат, как только начинает пригревать солнце, тут же обнаруживается, что…

— Это уж точно, — кивнул Холланден, — будь уверен. Кстати, у тебя в характере нет изъянов, слишком явно бросающихся в глаза?

— Нет, — ответил Хокер, немного подумав. — Из недостатков у меня только один, хотя и основополагающий — бедность.

— Ну да, ну да, — промямлил Холланден. — Это-то и плохо. Ручаюсь, они вцепятся в тебя мертвой хваткой. Особенно когда ты зачастишь сюда, чтобы видеться с мисс Фэнхолл.

Хокер бросил на друга гневный взгляд и заметил:

— Да, в разговорах ты отличаешься поистине дьявольской прямотой.

— Дьявольской прямотой, говоришь? — воскликнул Холланден. — Да эта, как ты называешь, дьявольская прямота не идет ни в какое сравнение с твоими нежными чувствами к мисс Фэнхолл, которые бросаются в глаза примерно так же, как женская нижняя юбка на живой изгороди.

— Для тебя, прожженного кота, они, может, и очевидны. Но из этого еще не следует, что их также заметят твои старые курицы.

— Уверяю тебя, стоит им посмотреть на тебя повнимательнее, как они тут же все поймут. Это плохо. Я бы даже сказал, очень плохо. Что с тобой? Неужели ты раньше никогда не влюблялся?

— А вот это уже не твое дело, — буркнул Хокер.

Холланден помолчал несколько мгновений и наконец признал:

— Ну, хорошо, то, что ты влюбился, это, конечно, правильно, но я не могу видеть, как глупо ты себя ведешь.

Лицо Хокера вспыхнуло от гнева.

— Повторяю: это не твое дело! — выкрикнул он и посмотрел собеседнику в глаза.

Холланден со значительным видом хлопнул себя по коленкам и заявил:

— Да, так оно и есть! Только в сто раз хуже, чем я думал. По-моему, у тебя в голове полная каша.

— А если даже и так? — ответил Хокер и махнул рукой, выражая этим жестом все свое отчаяние.

Холланден посмотрел на него критически.

— Скажи-ка, — воскликнул он с белозубой улыбкой, — а если ее завтра не будет на пикнике? Ты ведь не забыл про пикник? Утром она сказала, что еще не знает, сможет ли пойти. Насколько мне известно, к ним из Нью-Йорка должен кто-то приехать. Тебя это что, убьет? А?

— Ты дьявольски умен! — со зловещей иронией в голосе произнес Хокер.

Холланден по-прежнему играл роль стороннего наблюдателя.

— А еще же ведь есть соперники! Наверняка прячутся за каждым деревом. Такая девушка, как она, это тебе не шутки. Да и потом, не забывай о деньгах! Знаешь, твои конкуренты, должно быть, достаточно многочисленны для того, чтобы составить из них целую бригаду. Представь, как они копошатся вокруг! Хотя на самом деле это не так важно, — весело продолжил он, — здесь у тебя все козыри на руках. Но тебе надо их перед нею раскрыть, понимаешь? Будь добродушен, как часовой на сторожевой башне. Соперники? Смеяться над ними позволительно самое большее раз в неделю, да и то всячески демонстрируя образцовую терпимость. Понимаешь, да? Будь добродушен, но убедителен в своих уколах.

— И редкая же ты скотина, Холли! — воскликнул Хокер. — Даты…

— Да-да, я знаю, — миролюбиво ответил Холланден. — Редкая скотина, кто бы сомневался. — Потом он устремил взор вдаль и прошептал: — Что-то он меня беспокоит, этот пикник… Хотел бы я знать, придет она или нет. Боже мой, что я такое говорю? Ее же можно заставить!

— Заставить? Что ты собрался делать? — закричал художник, вновь выходя из себя.

— Ну надо же, а! — В порыве чувств Холланден махнул рукой. — Какой же ты дурачок! Только и можешь, что молча вздыхать, уж поверь мне на слово.

В этот момент Хокера охватило глубокое отвращение к себе.

— Знаешь, Холли, подобные вещи… — Он осекся и уставился на деревья. — Такие вещи… они…

— Ну-ну, продолжай, — поощрил его Холланден.

— Выставляют тебя самодовольным идиотом, сующим нос не в свои дела! — внезапно выкрикнул Хокер.

— Слушай, а что ты сделал с фиалкой, которую она уронила вчера у теннисного корта? — рассмеялся в ответ Холланден.

Глава V

Прилагая массу усилий, барышни Вустер, миссис Фэнхолл с двумя детьми и Холланден медленно спустились вниз по каменистой тропе. Мисс Фэнхолл и Хокер остались на выступе скалы. Холланден проявил немалое рвение, чтобы сводить всю компанию к подножию водопада. На их глазах за деревьями с грохотом низвергался поток воды, образуя белый, сияющий сноп брызг, от которого трепетали листья.

— А куда подевались мисс Фэнхолл и мистер Хокер? — спросила младшая мисс Вустер. — Нет, правда, где они?

— Миллисента, — ответил Холланден, ласково глядя на нее, — вы всегда так трогательно заботитесь об окружающих.

— Но мне действительно интересно, где они.

— Послушайте, мистер Холланден, а что делает литераторов такими особенными? — воскликнула старшая мисс Вустер, устроившаяся на подушке из мха у подножия водопада, где зеленая вода низвергалась в каменную чашу, вздымая серебристые облака.

— А все только потому, что я заявил, будто мог бы сотворить пищеварительный тракт и получше Создателя, если, конечно, принять на веру, что мой сколотил именно он, — с упреком в голосе произнес Холланден, подошел к мальчику и оттащил его от края обрыва. — Если вы, Роджер, туда упадете, то вам ни за что не реализовать намеченный план стать в 1907 году защитником команды Йельского университета. По правде говоря, мисс Вустер, — вновь обратился он к собеседнице, — я не знаю ответа на ваш вопрос. Мне приходилось спрашивать об этом очень многих писателей, но ни один из них так ничего толком и не ответил. Могу вам даже сказать, что эта проблема не дает мне покоя уже много лет. Если хотите, давайте я расскажу вам свою собственную историю, посмотрим, прольет ли она свет на поднятый вами вопрос.

Он задрал вверх подбородок и стал оглядывать окрестности — до тех пор, пока его взгляд не наткнулся на две смутные фигурки, стоявшие на вершине скалы.

— Да, давайте я расскажу вам свою собственную историю…

Миссис Фэнхолл с интересом посмотрела на него, а старшая барышня Вустер воскликнула:

— Давайте, давайте!

Бросив еще один взгляд на два силуэта на вершине скалы, Холланден с видом истинного оратора расположился на большом валуне, пережившем на своем долгом веку множество бурь:

— Перво-наперво, вы должны понимать, что я начал свою карьеру — да-да, карьеру, не забывайте об этом! — полный решимости стать пророком. И хотя впоследствии злая судьба уготовила мне удел акробата, циркового медведя журналов и жонглера юмористических газетных заметок, в один прекрасный день на моих устах запечатлелась улыбка, из-за которой многие меня просто возненавидели — по той простой причине, что она донимала их, словно банши[2], каждый раз, когда на них находил приступ самодовольства. Время от времени меня ставили в известность, что каких-либо значимых прорех в великом полотне Вселенной от меня не образовалось, потом я узнал, что примерно один из двух тысяч человек, с которыми мне доводилось видеться, когда-либо обо мне слышал, но из таковых — слышавших — четыре пятых практически сразу меня забывали. А из тех, кто все же запомнил, половина считали мою литературную деятельность наглым высокомерием. Я с этим смирился, а для защиты взял на вооружение максиму, гласящую, что в этом мире каждого умного человека окружают два десятка дураков. Если вы обожаете математику, то подобный вывод должен вас заинтересовать. Со временем мне удалось развить в себе непомерное чувство собственного достоинства; этого хватило, чтобы другие представители рода человеческого, узнав, что я занимаюсь сочинительством, тут же проникались ко мне уважением. Из чего можно заключить, что главная задача моего жизненного существования сводится к обману толпы или, как минимум, той ее части, которая на меня взирает. Чем я, собственно, и занимаюсь. Теперь мне доставляет истинное счастье отпускать в адрес этой части язвительные смешки. Другие могут поступать, как им заблагорассудится, но лично я ни одной живой душе не признаюсь, что акробата, циркового медведя журналов и жонглера юмористических газетных заметок никоим образом нельзя считать драгоценной жемчужиной философии или искусства, — с напором в голосе подвел он под своей речью черту.

— Не верю ни одному вашему слову, — сказала мисс Вустер.

— А чего вы хотели от автобиографии? — резко спросил Холланден.

— Ну, хорошо, Холли, — воскликнула младшая сестра, — но ведь вы так и не объяснили нам, почему писатели так отличаются от других, хотя вроде бы собирались.

— Знаете, Миллисента, — раздраженно бросил Холланден, — полагать, что человек обязательно станет делать то, что собирался, — большая ошибка. — В глазах литератора мелькнула какая-то идея. — Кстати, — продолжил он, — если быть честным до конца, ничего особенного в писателях нет.

Старшая мисс Вустер бросила на него гневный взгляд:

— В самом деле? Нет-нет, я не имею в виду вас, но как быть с другими?

— Они все ослы, — добродушно заявил Холланден.

Старшая мисс Вустер задумалась.

— Похоже, вы подбрасываете ту или иную мысль, а потом преднамеренно нас путаете!

Теперь уже задумалась младшая.

— Знаете, Холли, вы просто смешной старикан!

С видом оскорбленного достоинства Холланден поднялся с валуна:

— Ну что же, пойду пройдусь, заодно посмотрю, не испортили ли наши друзья завтрак, сломав себе на этих камнях шею. Миссис Фэнхолл, вы хотели бы устроить пикник прямо здесь? Если что, не стесняйтесь спросить совета у девушек. Уверяю вас, у меня хватит и сил, и самообладания заставить их сделать все как нужно. Даже не сомневайтесь! Когда я был в Брюсселе…

— Ну хватит, Холли, ни в каком Брюсселе вы не были, — сказала младшая Вустер.

— И что из этого, Миллисента? — спросил Холланден. — Не забывайте, мы говорим об автобиографии.

— Мне, Холли, конечно, все равно, но вы нам бессовестно врете.

Он отчаянно махнул рукой, повернулся и собрался было удалиться, но в этот момент сестры Вустер хором закричали:

— Эй, Холли, не уходите! Не сердитесь, нельзя же так. Мы совсем не намеревались вас дразнить. Нет, Холли, правда!

— Если не хотели, то почему тогда… — начал было Холланден.

Старшая Вустер неподвижно смотрела на вершину скалы:

— Вот они где! Интересно, почему бы им не спуститься вниз?

Глава VI

Сеттер Стэнли подошел к краю обрыва, глянул сверху на водопад и завилял хвостом в дружелюбном приветствии. Он держался начеку, чтобы тут же отпрыгнуть, если этой исполинской зверюге придет в голову протянуть к нему пенистую лапу.

Девушка задумчиво смотрела на скалы, видневшиеся за соснами на противоположном берегу; издалека казалось, что скалы от старости или по другой какой-то причине пошли красными пятнами. Хокер лениво бросал в ничего не замечавшего пса кусочки мха, но неизменно промахивался.

— Наверное, здорово думать не только о бренном человеческом существовании, но и о чем-то другом, — произнесла девушка, не сводя глаз со скал.

— Полагаю, вы имеете в виду искусство? — сказал Хокер.

— Разумеется. Что ни говори, а это лучше прозы жизни.

Молодой человек на несколько мгновений задумался.

— Да, вероятно вы правы, — наконец ответил он. — С другой стороны… Все может оказаться и не так.

Собеседницу его слова, казалось, опечалили.

— Нет-нет, ни в коем случае. Прекратите! Не говорите так, это ужасно! Я всегда думала, что художники…

— Ну конечно! Художникам обязательно должно быть лучше, чем другим! Может, так оно и есть, я не знаю, иногда мне и самому так кажется, но только не сегодня.

— Просто я подумала, что вас жизнь должна радовать больше, чем заурядных людей. Вот я, например…

— Вы! — закричал он. — Вы не заурядный человек!

— Может быть… но… я лишь хочу сказать, что, когда пытаюсь припомнить, о чем думала в своей жизни, у меня почему-то ничего не получается.

— Не говорите так!

— Но почему вы настаиваете на том, что жизнь должна казаться мне такой уж привлекательной?

— Потому что у вас для этого есть все, чего только можно пожелать, — ответил он глубоким, мрачным голосом.

— Это не так. Я же женщина.

— Но…

— Чтобы иметь все, чего только можно желать, женщине нужно стать самим Провидением. Порой ей хочется того, чего во всем мире не сыщешь.

— Чего же именно? — спросил он.

— В том-то и дело, что этого не знает ни одна живая душа.

— Мне кажется, вы большая сумасбродка.

— Что?

— Вы большая сумасбродка, и на вашем месте, будучи наследником крупного состояния, я бы…

Девушка вспыхнула и сердито повернулась к нему.

— Да-да! — ответил он ей не менее гневным взглядом. — Сумасбродка, и отрицать это бессмысленно.

Она немного помедлила, глядя на скалы, и наконец изрекла:

— Вашу душу, вероятно, переполняет презрение.

— Да нет же, уверяю вас, я отнюдь не высокомерен. И если мою душу что-то и переполняет, то не презрение, а восхищение. Слава богу, я человек светский и всегда прихожу в восторг, когда встречаю богатую наследницу.

Эти слова он произнес с видом побитой собаки. Девушка тут же окинула его ледяным взглядом.

— Кроме того, вы замечательно храбры.

Он сел в высокую траву и засмотрелся на облака.

— Вам бы больше пристало быть китайским наемником, — сердито сказала она.

Хокер бросил в Стэнли еще один комочек и на этот раз попал в голову.

— С научной точки зрения вы самый невыносимый человек на всем белом свете, — добавила девушка.

Стэнли немедленно подбежал к хозяину, желая убедиться, что влажный ком, влетевший в лоб, вовсе не означает серьезного недовольства его собачьим поведением. Хокер схватил пса за длинные уши и попытался завязать их узлом.

— Не понимаю, какой вам интерес внушать окружающим отвращение, — продолжила мисс Фэнхолл.

Так и не сумев завязать собаке уши, Хокер откинулся назад.

— Ничего я не внушаю, — сказал он.

— Нет внушаете.

— Нет, не внушаю.

— Как это не внушаете! Говорите самые ужасные вещи, да еще с таким видом, будто это доставляет вам неподдельное удовольствие.

— И что же такого я сказал? Ну, что?

— Как это что? Вы сказали, что, встречая богатую наследницу, неизменно приходите в восторг.

— И что в этом плохого? — пожал плечами Хокер. — В чем вы меня обвиняете?

— Но ведь это ужасно.

— Отнюдь, — угрюмо ответил он. — В моем понимании это дань — вежливая и любезная.

Мисс Фэнхолл подошла к краю утеса и стала смотреть на водопад, думая о чем-то своем. Далеко внизу ветки болиголова кивали и кивали в такт накатывавшимся на них волнам.

Какое-то время спустя Стэнли заметил копошащихся во мхе муравьев и уставился на них, виляя хвостом.

— Разве не странно, — заметил Хокер, — что такое большое животное, как собака, радуется, глядя на этих вот крох?

Пес слегка поворошил лапой мох и вытянул вперед морду; судя по всему, он собирался посмотреть, что в сложившихся обстоятельствах будут делать муравьи.

— В сезон охоты, — продолжал Хокер, — Стэнли признает только две вещи — своего хозяина и куропаток. Ничего другого для него не существует. Он прет через лес, будто стальная машина. А когда учует птицу… Ах, как это прекрасно! Вам не хотелось на него в такой момент взглянуть?

Некоторые муравьи, вероятно, вознамерились обороняться; Стэнли счел это поводом для волнения, отпрыгнул назад и недовольно зарычал.

Еще немного помолчав, Хокер добавил:

— И вот взгляните сейчас на этого глупого любимца нашей семьи! Копошение муравьев его в высшей степени интригует, он смешон, он ведет себя как ребенок, муравьи представляют для него предмет чрезвычайной важности. Эй, дурачина, оставь их в покое!

У Стэнли был такой вид, будто ему не дали довести эксперимент до конца, будто он собирался сказать хозяину, что муравьи — самые поразительные живые существа, которых ему доводилось видеть в жизни.

— Да, кстати, — произнес Хокер, когда его взгляд упал на скалы на противоположном берегу, — вы когда-нибудь слышали легенду вон о том камне? Вон о том! Не слышали? Что? Слышали? Нет? Ну так давайте я вам расскажу.

И он поудобнее расположился в высокой траве.

Глава VII

— Давным-давно жила-была красивая девушка, как водится, индианка. Ее, как водится, любил юноша из другого племени — красивый, сильный и не знавший себе равных в охоте. Но отцом девушки, как водится, был старый безжалостный вождь, поэтому, когда встал вопрос о замужестве дочери, он, как водится, заявил, что она должна выйти замуж только за воина их племени. Услышав об этом, молодой человек, как водится, сказал, что бросится вниз со скалы. Старый вождь, как водится, давно ожесточился сердцем, и юноша, как водится, сделал так, как сказал. А девушка, как водится, плакала.

Хокер немного подождал и с упреком в голосе произнес:

— Вы, по всей видимости, совсем не любите фольклор.

Девушка вдруг склонила набок голову и прислушалась.

— Слышите? — сказала она. — Нас зовут. Это же голос Холли! Вы что, не слышите?

Они перешли на другое место, где верхушки деревьев не загораживали вид, и увидели Холландена, который махал им руками.

— Приглашение на ланч, — сказал Хокер. — Взгляните, как он неистовствует!

На крутой тропинке Хокеру приходилось то и дело помогать девушке. Каждый раз, когда он протягивал руку, чтобы поддержать ее на этом коварном, но для него поистине благословенном склоне, в его глазах зажигался огонь. Сама она, похоже, погрузилась в раздумья.

Спуск выдался долгим. Молодой художник вдруг сел на ствол старого поваленного дерева и сказал:

— Не знаю почему, но стоит мне оказаться рядом с вами, я тут же теряю и остроумие, и добродушие, а заодно и все остальное. Вот не везет!

Мисс Фэнхолл он оставил беспомощно стоять на большом валуне.

— Давайте быстрее! — сказала она. — Нас ждут!

Сеттер Стэнли, все время следовавший за ними, завилял хвостом, ожидая, когда они двинутся дальше либо освободят ему дорогу.

Хокер покачал головой и уныло еще раз повторил:

— Вот не везет.

— Да быстрее же! — воскликнула девушка. — Нас ждут!

За ланчем мисс Фэнхолл по большей части хранила молчание, в то время как Хокер демонстрировал чуть ли не сверхчеловеческое дружелюбие. По какой-то непонятной причине ему показалось, что все его полюбили, и он уверовал, что быть остроумным очень и очень легко. Холланден слушал его с добродушной миной на лице.

У берега к иве была привязана лодка. После ланча Холланден усадил в нее всю компанию дам и повез кататься; на лодке можно было подплыть ближе к струям водопада, с шумом низвергающегося на каменные глыбы. Стэнли героически прыгал в воду, принося палки, которые ему бросал маленький Роджер.

Хокер с мисс Фэнхолл в молчании созерцали пузыри, плавающие на поверхности черной воды.

Утомившись от этого зрелища, молодой художник тихо произнес:

— Так что вы не кто иная, как наследница.

В ответ девушка лучезарно улыбнулась, подняла на него глаза и сказала:

— Если вы сочтете за лучшее исправиться и впредь не будете таким злюкой, так и быть, я вас прощу.

Домой возвращались под вечер, в хмурой тени холмов. Стэнли неторопливо трусил рядом с коляской. Сестры Вустер попросили Холландена спеть, но в итоге только разругались с ним, и в коляске стояла тишина, пока впереди не замерцали огоньки пансионата.

Холланден пошел проводить друга до фермы.

— Ну, как тебе пикник? — спросил писатель.

— Отлично.

— Когда перекусываешь на природе, варенье, как правило, проливается на опавшие листья, а с них попадает тебе на брюки. Впрочем, на этот раз все обошлось. — Он посмотрел на Хокера: — Хотя по тебе не скажешь, что ты превосходно провел время.

Хокер трагически махнул рукой:

— Может, да, может, нет. Не знаю

— Что случилось? — спросил Холланден.

— А то ты не понимаешь! — угрюмо ответил художник. — Я же тебе говорил, что в присутствии этой девушки становлюсь совершеннейшим дураком. Меня нельзя назвать таким уж глупцом, Холли, и кому, как тебе, этого не знать. Но когда она рядом, я настолько теряю голову, что даже не могу спасти свою жизнь.

— Может, она ничего не заметила? — спросил Холланден, попыхивая трубкой.

— Не заметила! — насмешливо проворчал Хокер. — Еще как заметила! Говорю тебе, в разговоре с ней я становлюсь скучнее железного пса. Хотя даже не догадываюсь почему! — Последние слова он произнес дрогнувшим голосом.

Холланден задумчиво разглядывал его, выдыхая огромные клубы дыма.

— С некоторыми так действительно бывает, — сказал он. — Думаю, это чертовски неприятно. Странно, но я в таких обстоятельствах чувствую себя легко и свободно. Ты даже не представляешь насколько.

— Мне-то какое до этого дело? — ответил Хокер. — Все эти твои набившие оскомину амуры не имеют ничего…

— Хорошо, хорошо, не имеют, — перебил его Холланден. — То есть я хочу сказать, не имеют ничего общего с твоими возвышенными чувствами. — Потом он вдруг просиял и добавил: — Слушай, Билли, может, ты не такой уж дурак. Понимаешь, пребывая внутри ситуации, на нее нельзя взглянуть со стороны. К тому же никто и никогда не знает, о чем думает женщина. Никто и никогда, — повторил он. — В том числе и ты.

— Понятное дело, — обреченно согласился Хокер. — Так ты полагаешь, это мой единственный шанс?

— Господи, нельзя же быть таким идиотом! — в отчаянии воскликнул Холланден.

Некоторое время они шагали молча. Сосны, растущие вдоль узкой дороги, словно вели с ветром таинственный разговор, изобилующий свистящими звуками. Сеттер Стэнли, добровольно взявший на себя обязанность стеречь мужчин от опасностей, теперь крался чуть ли не на цыпочках, сверкая в разные стороны глазами и по-собачьи поругиваясь.

— А тут еще работа не ладится! — выпалил Хокер. — Лето, я приехал сюда писать, но до сих пор не сотворил ничего достойного.

— Тебе не кажется, что свалившаяся на тебя любовь убивает твой гений? — рассудительно спросил Холланден.

— Ну, нет. Было б так, я бы просто повесился.

Холланден картинно вздохнул:

— Ох, а я уж было подумал, что все эти байки по поводу кризиса творческих натур — правда. Но теперь вижу, с тобой все в порядке. Ты, вероятно, будешь сидеть тише воды ниже травы и лелеять грезы, так?

— Чтоб тебе пусто было с твоими грезами! Они мне жизнь не спасут.

— Вообще-то, я имел в виду кое-что другое.

Глава VIII

Синяя гладь ночного озера, казалось, была вышита черными силуэтами деревьев. С поднятых весел срывались серебристые капли. Где-то на берегу время от времени сиротливо тявкал на звезды пес.

— И все равно жизнь в мастерской… — начала девушка.

— Нас было шестеро, — насмешливо фыркнул Хокер. — По большей части мы курили, иногда играли в дурака или покер, причем заметьте, всегда только в долг. А когда у нас находились материалы и было чем заняться, работали. Вы когда-нибудь видели изумительный красно-зеленый дизайн обычной банки консервированных помидоров?

— Да.

— Ну так знайте, это моих рук дело. Каждый раз, когда речь заходит о помидорах, помните, что дизайн упаковки разрабатывал я. Вернувшись из Парижа, я первым делом бросился писать, беда лишь в том, что никому это не надо было. Потом мне пришлось перейти на зеленые бобы и спаржу…

— В самом деле?

— Да.

— И все равно жизнь творца…

— Нас было шестеро, да. И уж так получалось, что деньги появлялись только у кого-то одного. Остальные пятеро жили за его счет и за это себя презирали. То есть мы питали к себе презрение в пять раз чаще, чем восторгались.

— И все только потому, что у вас не было денег?

— Потому, что у нас не было денег в Нью-Йорке! — ответил Хокер.

— Но потом, вероятно, что-то случилось…

— Как бы не так! Да, в воздухе действительно вечно что-то такое носится, но когда доходит до дела — ничего не происходит.

— Но в подобных случаях настоящим благословением могут стать близкие. Сострадание…

— Близкие! — воскликнул Хокер.

— Ну да, — сказала девушка. — Близкие и друзья. Сопереживание и понимание…

— Сопереживание, понимание! — покачал головой Хокер. — Кто бы сомневался!

У него, казалось, настолько испортилось настроение, что мисс Фэнхолл умолкла. Челн скользил среди теней к заводи, где вода напоминала хрусталь. Стэнли на берегу метался в камышах и шлепал по мелководью, то и дело напоминая о себе обиженным поскуливанием. Хокер не выдержал и осадил его строгим окриком, после чего сеттер стих. Меж облаков равнодушно скользила луна.

— Мне понравилась ваша последняя картина.

— Что?

— На недавней выставке вы выставляли полотно с коровами на снегу и стогом сена. Вполне возможно, что там было и что-то еще.

— А, ну да, конечно, — ответил он. — Вам и в самом деле понравилось? Из всех моих работ эту я считаю лучшей. Неужели она вам запомнилась? — Потом его словно осенило. — Да нет же, признайтесь, что в вашей памяти ее воскресил Холланден!

— Что вы такое говорите! — опровергла девушка обвинение. — Я сама ее запомнила.

— И по какой же причине? — спросил он, словно у него был повод возмутиться.

— По какой причине? Во-первых, она мне понравилась, а во-вторых… знаете, я слышала, что ее назвали лучшим произведением на всей выставке… Около нее все стояли и обсуждали. Да, Холли мне о вас рассказал, и я…

— Впрочем, какая разница, — оборвал ее Хокер. Потом немного помолчал и добавил: — Как бы там ни было, а хорошим это полотно никак не назовешь!

— Зачем вы так говорите? — вскинулась девушка. — Оно прекрасно. Я, конечно, ничего не понимаю и не могу судить о живописи, но все говорили, что картина просто чудесна.

— Нет, в ней нет ничего хорошего, — гнул он свое, упорно качая головой.

Из темноты до них донесся плеск весел Холландена. Время от времени к нему прибавлялось повизгивание барышень Вустер; потом на лодке писателя начались ожесточенные споры, касающиеся особенностей навигации.

— Послушайте, — вдруг сказала мисс Фэнхолл, — завтра ведь приезжает мистер Оглеторп!

— Мистер Оглеторп? В самом деле? — спросил Хокер.

— Да. — Она опять уставилась на воду. — Наш старый друг. Он всегда с нами так добр, а Роджер и маленькая Элен от него просто без ума. В колледже он близко сошелся с моим братом, и, пока Герберт не умер, они были неразлучны. Мистер Оглеторп всегда дарит мне фиалки. Я знаю, он вам понравится.

— Будем надеяться, — ответил Хокер.

— Как же я буду рада его снова увидеть! Вы не знаете, в котором часу прибывает утренний дилижанс?

— Около одиннадцати.

— Мы получили от него письмо с обещанием приехать. Надеюсь, он нас не разочарует.

— Не сомневайтесь, вскоре он будет здесь, — заверил ее молодой художник.

Над гребнем горы, где в лунном свете стояли величественные сосны, пронесся порыв ветра. Где-то на озере крикнула странным, потусторонним голосом гагара. Хокер направил лодку к причалу, лицо девушки на заднем сиденье озарила полоска света, и он стал грести совсем медленно.

Мисс Фэнхолл поставила локти на коленки и опустила на ладони подбородок. Теперь она смотрела в какую-то точку отрешенным сияющим взглядом. Глядя на нее, Хокер греб как во сне. Ему было трудно оторвать от нее взгляд, и в эту минуту его переполняли надежды.

Наконец мисс Фэнхолл медленно произнесла:

— Как бы мне хотелось, чтобы он нас не разочаровал…

— Не переживайте, не разочарует, — ответил Хокер.

— Ох, от него можно ожидать чего угодно. Дети будут рады, впрочем, как и взрослые. Я знаю, он вам понравится!

Глава IX

— Да? — переспросил Холланден. — Оглеторп… Оглеторп… Вспомнил! Это же друг Фэнхоллов! Как же, как же, я его знаю! Парень что надо. Так что там с ним?

— Ничего, просто он завтра приезжает, — ответил Хокер. — Какой он, говоришь?

— Парень что надо! А что тебя так… Ах да, он же твой соперник, клянусь девятью полоумными кузнецами из Донавиру! Ну конечно! Вот черт, это же ясно как день, но сегодня я почему-то веду себя как последний болван!

— Где у тебя табак?

— Вон там, в той баночке. Трубка есть?

— Ага. Откуда ты взял, что он мой соперник?

— Ну как же, разве он не… Послушай, от этого даже дух захватывает!

Холланден вскочил на ноги, набил свою трубку, плюхнулся на стул и стал исступленно раскачиваться из стороны в сторону, выпуская клубы дыма.

Хокер стоял, лицо его скрывалось в тени.

— Ну, хорошо, думаю сейчас лучше пойти домой и лечь спать, — наконец произнес он голосом, в котором сквозила смертельная усталость.

— Постой! — воскликнул Холланден, отводя глаза от потолка, который перед этим ему пришлось долго созерцать. — Не уходи! Сейчас самое время… Кто бы мог подумать, что Джем Оглеторп встанет на твоем пути! И именно сейчас!

— Какой же ты все-таки мерзкий остолоп! — в гневе закричал Хокер. — Вместо того чтобы сидеть и нести чушь, глядя в потолок, лучше бы мне что-нибудь о нем рассказал!

— Клянусь, я…

— Да заткнись ты! Давай рассказывай о своем Оглеторпе. Я хочу все о нем знать. На остальное мне сейчас наплевать!

— Как тебе сказать… В общем, Джем Оглеторп один из лучших парней, которых я когда-либо знал. Ах, если бы он только был ослом! Если бы он был ослом, тебе не пришлось бы беспокоиться. Но он не дурак. Далеко не дурак. Среди тех, кто знаком с Джемом Оглеторпом, нет ни одного, кому бы он не нравился! Исключение из этого правила составляют лишь полные кретины!

Окно было открыто, и через него в небольшую комнатку доносились голоса сосен, напевающих свой бесконечный печальный мотив. Хокер придвинул стул ближе к окну, сел и уставился во тьму. На крыльце пансионата то и дело слышалось: «Доброй ночи! Доброй ночи!»

— И у него конечно же целый вагон денег, да?

— Еще бы! Он может выложить ими мостовую не одной улицы. Да, ну и дела!

Сердито нахмурив брови, Хокер с силой пнул комод:

— Послушай, Холли! Порой у меня складывается ощущение, что ты видишь во мне какого-то жука. Тебе явно нравится смотреть, как я копошусь и терзаюсь, но…

— Перестань, не дури! — сказал Холланден, глядя на него сквозь облако дыма. — В сложившихся обстоятельствах у тебя есть полное право говорить всякую чушь и бить копытом с видом оскорбленного лунатика, но прошу, не обрушивайся на меня с подобными нападками, тем более что я в данной ситуации делаю для тебя все, что могу.

— Делаешь все, что можешь? Да тебя об этом никто и не просил! Ты говоришь со мной, как с ребенком.

— Вот-вот! Значит, я не ошибся! Стоило мне это сказать, как ты тут же вспыхнул, как огненный шар, да? Как ты не поймешь, черт бы тебя побрал, что в твоем положении мужчина куда хуже ребенка!

Хокер, казалось, опять проникся к себе величайшим отвращением.

— Ох, Холли, ты конечно же прав, — махнул он рукой. — Понимаешь… у меня такое чувство, будто…

— Конечно, такое, а каким ему еще быть? — кивнул Холланден. — Так что не переживай, старина, все в порядке.

— А теперь послушай меня, Холли, этот Оглеторп…

— Черт бы его побрал!

— Так вот этот Оглеторп появляется здесь в тот самый момент, когда у меня, пусть даже не сейчас, а немного погодя, может появиться шанс. Поскольку ты с ним знаком, опиши мне его вкратце.

— Я бы посоветовал тебе…

— Плевал я на твои советы! Расскажи мне об Оглеторпе.

— Ну, хорошо. Начнем с того, что он, как я тебе уже говорил, на удивление замечательный малый, поэтому…

— Давай пока обойдемся без «поэтому»! Продолжай.

— Он на удивление замечательный малый, и денег у него пруд пруди, хотя в данном случае это обстоятельство не оказывает особого влияния на ситуацию. Мисс Фэнхолл…

— Чертов писака! Ты не мог бы строже придерживаться канвы своего повествования?

— Ну что же, он пользуется популярностью. Никогда не говорит о деньгах. Горделив, но не настолько, чтобы талдычить всем о своих прегрешениях, коли таковые имеются. Блистательным до приторности его тоже не назовешь. В наши дни это делает человеку честь. Да и потом… Одним словом, если сложить все вместе, Джем Оглеторп, надо признать, потрясающий парень.

— Не знаешь, сколько он намерен здесь пробыть? — прошептал Хокер.

Во время разговора его трубка то и дело гасла, а теперь и вовсе не подавала признаков жизни. Он взял новую спичку. Когда он ею чиркнул, Холланден посмотрел на пальцы друга и произнес:

— Ты нервничаешь, Билли.

Хокер выпрямился на стуле:

— Нет.

— Но я видел как у тебя дрожали пальцы, когда ты зажигал спичку.

— Врешь!

Холланденом вновь овладела задумчивость.

— К тому же он пользуется успехом у дам, — наконец сказал он. — Нередко бывает так, что женщина проникается симпатией к мужчине и охотится за его скальпом только потому, что знает другую, тоже бегающую за ним в надежде заполучить этот самый скальп.

— Да, однако…

— Помолчи! Ты конечно же хочешь сказать, что она совсем не такая, как другие, да?

— Не совсем, но…

— Не утруждай себя, я все понимаю.

Хокер немного помолчал и сказал:

— Мне пора.

Когда художник подошел к двери, Холланден крикнул:

— Вы только взгляните на него! Ни дать ни взять, утомленный паломник! — Его голос переполняло сострадание.

Хокер повернулся и запустил в облако дыма проклятие.

Глава X

— Послушайте, а где сегодня мистер Хокер? — спросила младшая мисс Вустер. — Я думала, он придет поиграть с нами в теннис.

— Не знаю, будь он неладен! Я понятия не имею, почему он не явился! — сказал Холланден, глядя на залитую солнцем долину и вопросительно хмуря брови. — Даже не догадываюсь, куда, к дьяволу, он мог запропаститься.

Барышни Вустер тоже уставились на раскинувшийся перед ними золотисто-зеленый пейзаж.

— Он разве не говорил вам, что придет? — спросила она.

— Даже словом не обмолвился, — ответил Холланден. — Просто я вполне логично, как мне кажется, предположил, что утром он будет здесь. По-видимому, игру придется отложить до лучших времен.

Чуть погодя ему встретилась мисс Фэнхолл.

— Судя по виду, вы собрались немного прогуляться? — спросил он.

— Да, — ответила она, помахивая зонтиком от солнца. — Пойду встретить дилижанс. Вы не видели мистера Хокера?

— Нет, — ответил Холланден. — Утром он не приходил. Это зеленеющее поле вконец нарушило его душевный покой. Наверное, он опять там торчит и делает наброски. Все художники питают к своей работе поистине дьявольский интерес. Осмелюсь даже выдвинуть гипотезу, что он объявится, только когда закончит. Так куда вы, говорите, собрались?

— Встретить дилижанс.

— Ну что же, в течение ближайшего часа мне не придется играть в теннис, и если вы настаиваете, то…

— Конечно, конечно!

Они медленно двинулись вперед под сенью листвы.

— Вам не показалось, что этот Хокер — субъект весьма невоспитанный? — спросил Холланден.

— Нет, не показалось. — Немного помолчав, она добавила: — А почему вы спрашиваете?

— Видите ли, его настолько поглощает вся эта мазня, что все остальное в мире, боюсь, ему совершенно неинтересно. На мой взгляд, настоящие художники неспособны на глубокие человеческие чувства. Многие из них буквально помешаны на искусстве, и в их жизни попросту нет места для чего-то другого.

— Ложь! — воскликнула она.

— Вы мне не верите? — насмешливо спросил Холланден. — Ну что же, в таком случае, девушка, позвольте заверить вас, что практически все сказанное мной — чистая правда. Смотрите, есть Хокер, в определенном смысле самый лучший парень из когда-либо живших на земле, но при этом художник. А теперь посмотрите, как он обращается со своим несчастным сеттером!

— Зачем вы так говорите? Он же его любит! — заявила она.

— А я вам говорю, что нет! — вскричал Холланден.

— Слушайте, Холли, вы… В таком расположении духа вы поистине ужасны.

— Нет, вам просто хочется со мной поспорить. А что до расположения духа, то оно у меня вполне нормальное. Идем дальше. Простодушный пес питает к нему нежную преданность, от которой у любого человека на глаза наворачиваются слезы…

— Верно, — заметила она.

— В то время как сам он… холоден и безжалостен, как…

— Нет, Холли, нет. Вы ужасно к нему несправедливы!

— Неправда. Просто я выступаю с позиций наблюдателя, свободного от любых предрассудков. Точно так же Хокер ведет себя и с окружающими, — мрачно продолжил он. — Не разбираясь в подобных вопросах, вы ничего такого не видите, но я могу вас заверить: мои собственные наблюдения доказывают, что в душе творца нет места человеческим чувствам. Что же касается собаки…

— Я думала, вы его друг, Холли…

— Чей?

— Ну не собаки же! К тому же, говоря по правде, в вас есть что-то противоестественное. Вы с такой глупой страстью присматриваетесь к людям, что даже позабыли о таком понятии, как элементарная преданность друзьям. Всему виной, надо полагать, ваше звание писателя, объясняющее очень и очень многое. Некоторые ваши черты в высшей степени неприятны.

— Ну вот! — жалобно воскликнул Холланден. — Заметьте, я всего лишь затронул вопрос об отношении к собаке. Боже праведный, вот это поворот!

— Собака здесь ни при чем. Мы говорим не о ней, а о вашем отношении к друзьям.

— Ну что же, — глубокомысленно изрек он, — это лишь демонстрирует, что в женском мозгу не бывает обезличенных понятий. Обещаю вам всесторонне обсудить…

— Ах, Холли!

— Во всяком случае, вам не пристало подобным образом выставлять меня таким дураком.

— Я не хотела… я даже в мыслях ничего такого не имела, Холли.

— Да и я тоже не собирался говорить вам ни о собаке, ни обо всем остальном.

— Да? — повернулась она к нему и широко распахнула глаза.

— Да. Ни единого слова.

— Зачем же тогда сказали? — возмущенно спросила она.

— А затем, чтобы вас поддразнить, — безмятежно ответил Холланден, поднял глаза и рассеянно уставился на деревья.

— Поддразнить меня? — медленно переспросила она.

На этот раз в Холландене можно было признать человека, снедаемого жгучим желанием поднять воротник пальто.

— Полно вам обижаться… — нервно начал он.

— Джордж Холланден, — прозвучал у его плеча голос, — вы не только неприятны, но и безнадежно смешны. Я… я не хочу больше с вами разговаривать! Никогда, слышите? Никогда!

— Но послушайте, Грейс, не надо делать из этого… Смотрите, дилижанс!

— Нет там никакого дилижанса. Чтоб вы оказались на дне пучины морской, Джордж Холланден. Вместе… Вместе с мистером Хокером. Вот так!

— О боже! А все из-за какого-то чертова пса! — скорбно воскликнул Холланден. — Смотрите! Нет, правда, дилижанс! Видите? Видите?

— Нет там ничего, — сказала она.

К нему, похоже, постепенно вернулось присутствие духа.

— Из-за чего вы на меня так рассердились? Я понятия не имею, что стало тому причиной.

Она немного подумала и решительно ответила:

— Потому что…

— Я решил вас поддразнить! — попытался ответить на собственный вопрос Холланден.

— Потому что… потому что…

— Ну что же вы, продолжайте, — добавил он, когда пауза затянулась, — у вас неплохо получается.

И стал терпеливо ждать.

— Ну, хорошо, — сказала она. — На мой взгляд, очень мерзко с таким пылом что-то утверждать, а потом говорить, что все это делалось лишь с целью кого-то поддразнить. Я понятия не имею, что бы он подумал, если бы узнал.

— Кто?

— Как кто? Он.

— И что бы он подумал? Нет, вы мне скажите — что? — напирал своим красноречием Холланден. — Он вообще никогда и ни о чем не думал, и с чего это вдруг он будет делать это?

Она ничего не ответила.

— Нет, скажите — с чего?

Мисс Фэнхолл явно размышляла.

— Так вот, он вообще никогда и ни о чем не думал, — упрямился Холланден. — И что же, теперь ему надо заняться этим?

— Нет, — ответила она.

— Тогда за что вы на меня рассердились?

Глава XI

— Джон, — послышался голос старушки матери, приглушенный целой кипой подушек и одеял.

— Что? — раздраженно отозвался отец Хокера, который с усилием стягивал в этот момент правый башмак.

— Мне кажется, Уильям очень изменился.

— Ну и что? — Теперь он стаскивал левый башмак и злился все больше.

— Боюсь, он очень изменился, — донесся с кровати слабый голос. — У него, Джон, появилось много хороших друзей. Они все такие важные, его друзья. А о нас он заботится уже совсем не как в былые времена.

— Что-то мне не показалось, что он так уж изменился, — бодро произнес старик, стащив с себя оба башмака.

Его жена приподнялась на локте и посмотрела на него, на лице ее отражалась озабоченность.

— Джон, ему, похоже, нравится эта девушка.

— Какая девушка? — спросил он.

— Какая-какая? Конечно же та самая красавица, что постоянно попадается тебе на глаз.

— Думаешь, она ему нравится?

— Боюсь, что да… — скорбно прошептала женщина. — Боюсь, что да.

— Ну и пусть, — сказал старик тоном, в котором не было ни тревоги, ни печали, ни радости.

Он подкрутил фитиль лампы, чтобы она едва горела, отнес ее и поставил на верхнюю ступеньку лестницы. А когда вернулся, добавил:

— Она действительно удивительно красива!

— Этого мало, — вскинулась жена. — А если она гордячка, эгоистка или что-нибудь еще? Поди теперь узнай!

— Почему ты так решила? — возразил старик.

— А если она его просто дурачит?

— Если так, то это пойдет ему только на пользу, — с несокрушимой безмятежностью ответил старик. — В следующий раз будет умнее.

— Знаешь, меня это тревожит, — вздохнула его жена и опять откинулась на подушки. — Я все-таки думаю, Уильям очень изменился. И больше не заботится о нас так, как раньше.

— Все, хватит, давай спать! — сонно протянул старый Хокер.

Женщина немного помолчала, потом опять позвала:

— Джон?

— Что?

— Как думаешь, может, мне поговорить с ним об этой девушке?

— Не надо.

Она умолкла, но потом все же спросила:

— Почему?

— Потому что это не твое дело. Давай спать, тебе говорят.

Он повернулся на бок и тут же уснул, но женщина еще долго лежала, тревожно вглядываясь во мрак.

Утром их сын не вышел к раннему завтраку, который накрывали в тот самый час, когда заря заливала долину призрачным голубым сиянием. Мать со вздохом отставила снедь на плиту, чтобы не остывала. В десять часов Хокер спустился вниз, и мать, подметавшая пол, тут же накрыла на стол.

— Что-то ты сегодня заспался, — сказала она.

— Да, мне что-то нездоровится, — ответил он, сел за стол и уставился в одну точку.

Она вернулась к свои занятиям, а когда закончила, ее сын сидел в той же позе и все так же смотрел в никуда.

— Почему ты ничего не ешь? — встревоженно спросила она.

— Мама, я же сказал — мне сегодня нездоровится, — резко бросил Хокер.

— В таком случае выпей кофе, сразу полегчает, — кротко предложила она.

Некоторое время спустя он взял мольберт и ушел. У колодца ему встретилась младшая сестра.

— В пансионат собрался с утра пораньше? — весело и даже, пожалуй, насмешливо спросила она.

— Не понимаю, какое отношение, Мэри, это имеет к тебе, — с достоинством ответил Хокер.

— Ну надо же! — воскликнула она и всплеснула руками.

— Раз это тебе так интересно, я отвечу: да, в пансионат.

Сестра буравила его взглядом.

— Она на тебя не злится, а, Уилл?

— Не знаю, о чем ты таком говоришь, Мэри.

Он с ненавистью зыркнул на нее и ушел.

Увидев, что хозяин вышел за калитку, Стэнли восторженно сиганул через забор и помчался за ним вдогонку. В лесу пробивающиеся сквозь кроны солнечные лучи красиво подсвечивали стволы красноватым глянцем. Хокер несколько раз ворчливо примерился к картинке, поставил мольберт и стал писать, но вскоре отшвырнул кисть и выругался. Стэнли, вглядывавшийся в чащу с таким видом, будто и сам делал набросок, поднял на него удивленные глаза.

Чуть позже, бесцельно бродя по полям и лесам, Хокер вдруг обнаружил, что идет по дороге в «Хемлок Инн», и тут же шарахнулся в сторону, будто от огромной змеи.

Когда семья собралась за ужином, на кухню, запыхавшись, вбежала Мэри.

— Сестренка! — закричала она, обращаясь к старшей. — Я все знаю! Я знаю, почему Уилл сегодня не пошел в пансионат. Туда приехал еще один парень! Еще один!

— Кто? Куда? Что это значит? — хором вскричали мать с сестрой.

— Боже мой, как вы не поймете, в пансионат приехал еще один парень! — кричала Мэри, ликуя, что добыла такие важные сведения. — Утром дилижанс привез молодого человека. А после обеда она поехала с ним кататься на лошадях.

— Да что ты! — снова в один голос воскликнули мать с сестрой.

— Ага. Этот парень, он тоже восхитительно красив. А она! Боже мой, у нее был такой вид, будто он затмил для нее весь мир.

— Да что ты!

— Раскудахтались! — прикрикнул старик. — Оставьте Уильяма в покое и прекратите вашу бабскую болтовню!

Три женщины объединились и выступили против него единым фронтом:

— Но мы ведь не делаем ему ничего плохого! И не надо относиться к нам с таким пренебрежением! Нет, мы действительно не делаем ему ничего плохого!

— Ладно уж, — сказал Джон Хокер и на всякий случай произнес еще раз: — Раскудахтались!

В дальнейших прениях он не участвовал.

Глава XII

Когда Роджер на следующий день отправился на теннисный корт, из-за угла выскочил огромный белорыжий сеттер и бурно его поприветствовал. Мисс Фэнхолл, барышни Вустер, Холланден и Оглеторп стояли в ряд, будто солдаты.

— Ба, должно быть, Билли Хокер к нам пожаловал! — закричал Холланден.

В этот момент появился и сам художник. По его лицу блуждала улыбка, которую вряд ли кто решился бы назвать чрезмерно уверенной. Маленький Роджер, махнув всем рукой, побежал к соснам, чтобы поваляться на буром ковре из хвои. Стэнли решил присоединиться к нему, но ему пришлось сделать большой круг вокруг корта, которого он очень боялся, потому как маленькие круглые штуковины, летавшие над сеткой, время от времени больно били его по бокам.

— Вчера, мистер Хокер, вы так и не почтили нас своим присутствием, — укоризненно сказала младшая барышня Вустер, как только ей представилась такая возможность.

Холландену показалось, что мисс Фэнхолл чуть повернула голову, будто желая услышать, как художник объяснит свое отсутствие.

— Верно, — нехотя ответил Хокер. — Мне нужно было закончить эскиз поля, начатый несколько дней назад. Видите ли, этим летом я намеревался проделать огромную работу, но пока так и не сдвинулся с места. Хочешь не хочешь, а приходится заставлять себя заниматься делом.

— Ну вот! — воскликнул Холланден, победоносно кивая головой. — А я вам что говорил?

— Вы ничего такого нам не говорили, — в один голос опровергли его слова барышни Вустер.

На крыльцо пансионата вышла среднего возраста дама. Увидев у корта группку молодых людей, она тут же удалилась, но буквально в следующий миг появилась опять — в сопровождении еще пятерых дам.

— Видите, — обратилась она к ним, — он вернулся! Я так и думала!

Все пятеро взглянули в сторону теннисного корта и наперебой заговорили:

— Ах, вернулся! Я знала, что он приедет. Однако, скажу я вам! Нет, вы видели?

Голоса их звучали в приглушенном регистре, двигались они с осторожностью, но на широко улыбающихся лицах явственно читалось ликование.

— Интересно, каково ему сейчас? — произнесла одна из дам, пребывая в состоянии утонченного восторга.

— Я прекрасно знаю, каково на его месте было бы вам, если бы у вас на пути встал другой человек, превосходящий вас по всем статьям и не оставляющий ни малейшего шанса, — засмеялась вторая. — Конечно же Оглеторп в тысячу раз симпатичнее и лучше его. А если учесть его состояние и положение в обществе, то и подавно!

— А вчера говорили, что он сюда больше ни ногой! — раздался чей-то трагический шепот.

— Так о чем и речь! Вчера бедолага действительно весь день проторчал на своей ферме!

— Вы правда думаете, что она добивается расположения Оглеторпа?

— Добивается расположения? А как же! Знаете, когда вчера они вместе шли по тропинке, у нее было такое сияющее лицо! Я как-то спросила мужа, сколько акций «Чемберс-стрит Бэнк» принадлежит Оглеторпу, и он мне ответил, что, если бы тот вывел свой капитал, на оставшиеся деньги нельзя было бы купить даже пирожок.

— А вот мне до этого нет никакого дела, — заявила самая молодая участница благородного собрания. — Думаю, это все просто отвратительно. Лично я не вижу в мистере Оглеторпе ничего особенного.

Остальные в тот же миг вознамерились дать ей отпор.

— Ну как же, моя дорогая? Позвольте заметить, что акции банка это не шутка. Они реют на ветру, будто стяг. И вы на ее месте просто не смогли бы пройти мимо этого факта.

— Может быть, но ей его состояние безралично.

— Возможно, вы правы. У нее и так много денег. Но… она как раз из тех, кому деньги нужны. Нужны, и все тут!

— Ах, какой стыд!

— Вы правы, стыд и позор.

Дама, собравшая всех остальных, обращаясь к соседке, сказала:

— Что же до Хокеров… Самые обычные люди, моя дорогая, самые что ни на есть обычные. Отец молодого человека — простой фермер. Ездит на волах. А как говорит! Если честно, когда он на этих своих волов орет, его голос слышен на многие мили вокруг. А девочки их скромны, можно даже сказать, наполовину дикарки. Нет, вы даже представить не можете! Вчера я видела одну из них, когда мы отправились на верховую прогулку. Так вот, завидев нас, она тут же спряталась, вероятно стыдясь своей убогой одежонки. Несчастное дитя! А какая у них мать! Послушайте, вам обязательно надо ее увидеть! Маленькая, высохшая старушонка. Как-то раз она у нас на глазах несла от колодца кадку воды. Как же она шаталась, как сгибалась под своей ношей, бедняжка!

— А ворота к ним во двор! На них сломана петля. Уверяю вас, это дурной знак. Вы не хуже меня знаете, что бывает, когда ворота во двор болтаются на одной петле, — подхватила другая дама.

— Но что ни говорите, а в теннис он играет хорошо, — сказала самая молодая участница ассамблеи, бросив взгляд на группку у корта.

— Да, моя дорогая, в теннис он действительно играет хорошо, — снисходительно улыбнулись ей остальные.

Глава XIII

— Он уехал, — сказал Холланден, когда через несколько дней встретил Хокера.

— Кто? — спросил тот.

— Как кто? Оглеторп конечно же. А ты на кого подумал?

— Откуда мне было знать? — сердито бросил Хокер.

— Вот так дела, — насмешливо бросил Холланден. — А я-то думал, его приезды-отъезды представляют для тебя живейший интерес.

— С чего бы это? Конечно нет, черт бы тебя побрал! Почему меня должно интересовать, когда он приехал и когда уехал?

— Ну, хорошо, я ошибся. Это тебя устраивает?

Хокер немного помолчал и спросил:

— А почему он… что заставило его уехать?

— Кого?

— Кого, кого! Оглеторпа.

— Откуда мне знать, кого ты имеешь в виду? Он сказал, что вынужден вернуться в Нью-Йорк по важным и неотложным делам. Но через неделю обещал вернуться. Вчера поздно вечером на крыльце пансионата у них состоялся продолжительный разговор.

— В самом деле? — сухо спросил Хокер.

— А сегодня утром он укатил в приподнятом настроении. Ты что, не рад?

— Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, — ответил Хокер, на этот раз еще суше.

После обеда все отправились прогуляться к озеру. Хокер и мисс Фэнхолл шли рядом и молчали. Девушка любовалась зелеными холмами, будто рядом с ней не было никакого художника, который шагал, не произнося ни звука. По дороге он без конца хмурился. Сеттер Стэнли рыскал вокруг веселым галопом.

Наконец девушка повернулась к Хокеру и сказала:

— Мне кажется… у меня такое впечатление, что сегодня вы на удивление спокойны.

— У меня из головы никак не идет злополучное поле, которое я так и не нарисовал, — угрюмо ответил он.

Помахивая зонтиком от солнца, девушка подняла глаза и вгляделась в его непроницаемый профиль.

— Неужели это настолько важно, что у вас даже нет времени со мной поговорить? — спросила она с видом, свидетельствовавшим об охватившей ее робости.

Мрачное выражение на лице Хокера тут же сменилось улыбкой.

— Никоим образом! — горячо возразил он. — В мире вообще нет ничего настолько важного, что помешало бы с вами поговорить.

Эти слова ее, казалось, озадачили.

— Гм… — сказала она. — А по вашему виду этого не скажешь.

— Я же не виноват, что у меня именно такой вид, а не какой-то другой, — покаянно произнес он. — Вы прекрасно знаете, каким неуклюжим медведем я могу быть. Холланден говорит, это угрюмое выражение лица у меня от постоянного созерцания кричащих розовых, желтых и голубых тонов.

Они прошли еще немного. Внимание девушки отвлек маленький, юркий ручей, задиристо скакавший по крупным темным камням. Холланден с барышнями Вустер присели отдохнуть на поляне, поросшей папоротником и сырым мхом. Их сварливые голоса перекрывали шум ручья. Сеттер Стэнли по неосторожности влетел в лужу, выпрыгнул из нее, вывалялся в пыли и блаженно растянулся; теперь он больше походил не на пса, а на старый коврик у двери.

— По-моему, Джем фантастический парень, — сказала мисс Фэнхол, обращаясь к художнику.

— Ну конечно, — ответил тот.

— Это чистая правда! — резко бросила она, внезапно занимая оборону.

— Ну конечно, — громко повторил он.

— Похоже, вам он нравится совсем не так, как мне, — сказала она.

— Бесспорно, — ответил Хокер.

— В самом деле? — удивленно посмотрела на него девушка.

— Бесспорно, — повторил он то же слово, едва сдерживая раздражение. — А почему он должен нравиться мне в той же степени, что и вам?

— Да я и не настаиваю, — пожала она плечами.

— Как бы не так! — воскликнул Хокер.

— Просто, на мой взгляд, вам он нравится совсем не так, как мне того хотелось бы. По моему убеждению, люди определенного склада характера всегда тянутся к себе подобным, вы так не считаете? Поэтому я уверена, что вы с Джемом подружитесь.

— Да? — воскликнул Хокер и добавил: — Проблема, вероятно, в том, что у нас с ним разный склад характера.

— Почему это? Один и тот же. Джем один из лучших парней на всем белом свете.

Хокеру не оставалось ничего другого, кроме как еще раз воскликнуть:

— Да?

Они умолкли и уставились на ручей. Стэнли, высунув язык, валялся в пыли и смотрел на них. Хокер склонился к веточке болиголова. Вздохнул, нахмурился и наконец решительно произнес:

— Вполне возможно, что я к нему несправедлив. Как вам известно, вы мне небезразличны, поэтому в сложившихся обстоятельствах мне трудно…

Он на мгновение осекся, услышав шуршание ее юбок, будто она совершила какое-то резкое движение, и продолжил, горько обращаясь к деревьям на противоположном склоне:

— …мне трудно проявлять по отношению к нему объективность. Я просто не могу относиться к нему непредвзято. Да, знайте, вы мне небезразличны. Впрочем, не думаю, что это для вас новость.

Бросив последний взгляд на деревья, он зашагал дальше по дороге. Стэнли, которого он забыл позвать, виляя хвостом, побежал за ним.

Будто после его слов девушка дар речи потеряла, Хокер еще раз повторил:

— Да, не думаю, что это для вас новость.

Глава XIV

Ha озере Холланден немедленно отправился ловить щурят с лодки, но вскоре зацепил крючок за большую серую корягу. Крючок оторвался, а Холланден добился признания за умение найти подобающие слова для выражения эмоций. Младшая мисс Вустер испортила новую пару башмаков, а Стэнли, сидя на берегу, жалобно выводил арию брошенного всеми божьего создания.

Под занавес праздника Холланден заявил:

— Возвращать лодку придется тебе, Билли.

— Почему это? Ведь брал ее ты.

— Да, действительно, брал ее я, но возвратишь ее ты.

— А давай вместе! — предложил Хокер, и Холланден, как ни странно, согласился.

Пока они плыли, Хокер произнес перед другом длинную речь, закончив ее восклицанием:

— Значит, ты думаешь, мисс Фэнхолл имеет на Оглеторпа виды? Но ведь она заверила меня, что они всего лишь большие друзья!

— Женщина может нести любую околесицу, — с сомнением покачал головой Холланден. — Здесь важно не что она говорит, а как. — В этот момент ему в голову пришла блестящая мысль, и он воскликнул: — К тому же, дубина ты эдакая, она все равно ничего бы тебе не сказала!

— Да, умеешь ты друга поддержать, скотина жестокая, — с вымученной улыбкой на лице парировал Хокер.

Когда они вернулись, барышни Вустер, шутя набросившись на Холландена, забросали его папоротником и мхом.

— Не отставайте, Холли! — кричали они, когда все двинулись обратно к пансионату.

Но Холланден постоянно спотыкался и падал. В итоге писатель и вовсе категорично отказался сделать хоть шаг, пока его не отчистят от травы.

Неспешно шагая позади всех, Хокер и мисс Фэнхолл вдруг услышали пронзительный голос:

— Тпру! Цоб-цобе! Поворачивай, черт бы тебя побрал! Цоб-цобе! Шевели боками, гнусная скотина! Цоб-цобе! Поворачивай, тебе говорят! Тпру!

— Наши друзья ушли вперед, — вздрогнул Хокер. — Может, догоним их?

Девушка покорно прибавила шагу.

— Цоб-цобе! Пошевеливайся! — вновь прозвучал зычный голос. — Давай, Бурый, давай! Цоб-цобе! Давай!

Крики следовали безостановочно.

— Это мой отец, — наконец признался Хокер.

— Где? — смущенно спросила она.

— Ну, это он правит волами.

— Тпру! — заорал голос. — Давай шевелись! Поворачивай, Бурый, поворачивай! Я ж с тебя вмиг шкуру спущу. Тпру! Цоб-цобе! Цоб-цобе! Шевелись, скотина!

— Да-да, это мой отец, — повторил Хокер.

— В самом деле? А давайте его подождем! — предложила девушка

— Давайте, — угрюмо кивнул художник.

Из-за поворота дороги показалась упряжка волов. Животные шли вразвалочку, качая под ярмом низко склоненными головами. Если бы кто заглянул им в глаза, то увидел бы в них бесконечное смирение. За волами со скрипом катила старая повозка, на которой стоял высокий, одетый чуть ли не в лохмотья фермер; он размахивал кнутом и без устали кричал:

— Тпру! Цоб-цобе! Пошевеливайся!

Плеть взвивалась в воздухе и опускалась на широкие спины животных.

— Здравствуй, отец! — сказал Хокер.

— Тпру! Я кому сказал тпру! Ба! Здравствуй, Уильям, что ты здесь делаешь?

— Всего лишь гуляю. Мисс Фэнхолл, это мой отец. Отец, это…

— Рад познакомиться.

Джон Хокер выпрямился и резким жестом сорвал с головы соломенную шляпу. Вид у него при этом был извиняющийся, будто он опасался, что немного переборщил с церемониалом.

Волы привели девушку в совершеннейший восторг.

— Какие они милые! — сказала она и ухитрилась заглянуть им в глаза. — Но почему у них такой печальный взгляд?

— Откуда ж мне знать? — пожал плечами старик.

Не в состоянии устоять перед желанием похлопать ближайшего к ней вола по могучей шее, девушка осторожно протянула руку. Но вол испуганно отпрянул, и она, отдернув ладонь, спрятала ее за спину.

Стоявший на повозке старик ухмыльнулся:

— Не бойтесь, они не сделают вам ничего плохого.

— Они не кусаются? — спросила девушка, бросив на фермера вопрошающий взгляд.

— Нет, — ответил тот все с той же ухмылкой на лице. — Они у меня покорные, как котята.

Мисс Фэнхолл опасливо вытащила руки из-за спины.

— Вы уверены? — спросила она.

— Ну конечно! — ответил старый фермер, спрыгнул с повозки и подошел к волам.

Осмелев, девушка наконец похлопала ближайшее к ней животное:

— Какие степенные и милые ребята! Вы, вероятно, их очень цените?

— Как вам сказать… порой эта скотина бесит меня до крайности. Но для таких случаев есть ярмо, и ярмо хорошее. В наших краях на них можно возить что угодно.

— Но… это их не очень утомляет? — с надеждой в голосе спросила мисс Фэнхолл. — Правда, с виду они сильные…

— Откуда ж мне знать? — ответил старик. — Буду я еще об этом думать.

Казалось, мисс Фэнхолл совсем позабыла о художнике, который поглядывал на них, сидя на бревне.

Наконец она сказала, обращаясь к старику:

— Послушайте, а может, вы нас прокатите?

— Само собой! — кивнул тот. — Забирайтесь, давайте руку.

Он помог ей устроиться на старой доске, служившей ему козлами, и сел рядом:

— Эй, Уильям, залезай к нам.

Младший Хокер забрался в повозку, встал за спиной отца и положил ему на плечи руки, чтобы не упасть.

— И какой вол у вас играет роль коренного? — спросила девушка серьезно.

— Цоб-цобе, шевели боками! — прикрикнул старик. — Вон тот.

— А пристяжного? Этот?

— Ага.

— Тогда вам надо сесть на мое место, а мне на ваше, вам будет сподручнее.

— Не надо. От этого ничего не изменится.

— Стало быть, коренной всегда должен располагаться слева, да? Или может и справа?

— Всегда слева. Потому что пешком упряжку всегда подгоняют, шагая слева от нее.

— Надо же, раньше я этого не знала.

Она какое-то время внимательно смотрела на волов, потом спросила:

— Как вы думаете, они счастливы?

— Не знаю, — ответил старик, — никогда об этом не думал.

Повозка со скрипом тащилась вперед, Хокер с недоумением прислушивался к беседе девушки и отца — что это вдруг они вдарились в философию? Рядом с повозкой степенно вышагивал Стэнли, радостно виляя хвостом, — вероятно, он тоже размышлял о приобретенном сегодня опыте.

Наконец старик весело спросил:

— Может, отвезти вас в пансионат?

От этого вопроса Хокер вздрогнул и хотел уже было вмешаться, но в этот момент девушка закричала:

— А вы можете? Прямо к крыльцу? Это было бы чрезвычайно мило с вашей стороны!

— Послушайте, — начал художник, — вы же не собираетесь подкатить к пансионату на запряженной волами повозке?

— Еще как собираюсь! — возразила она, испепеляя его взглядом.

— Но ведь… — запротестовал он.

— Не лезь, Уильям, — перебил его старик, — раз девушка хочет, не мешай ей. По моему разумению, далеко не каждый может похвастаться, что ездил на повозке, запряженной волами. Скажешь, нет?

— Далеко не каждый, — поддакнула она, метнув в Хокера еще один убийственный взгляд.

— Цоб-цобе! Цоб-цобе! Пошли! Шевели боками! Цоб-цобе! Цоб-цобе! Тпру!

После ее нападок Хокер больше не сказал ни слова.

— Цоб-цобе! Цоб-цобе, черт бы вас побрал. Ой, простите, барышня. Цоб-цобе! Шевелись давай!

В ожидании гонга к ужину все обитатели пансионата высыпали на террасу, перила которой чуть не сломались под напором тел, когда одна из дам среднего возраста сообщила своим подругам, что мисс Фэнхолл в компании с мистером Хокером едут на запряженной волами повозке его отца.

— Цоб-цобе! Шевели боками! — покрикивал старик, хотя и не так громко как раньше. — Цоб-цобе! Давай, Бурый! Тпру! Приехали!

Хокер помог девушке сойти, и та на мгновение задержалась, чтобы перекинуться с его отцом еще парой фраз. Потом она с улыбкой запорхала по ступенькам, где ее встретили барышни Вустер:

— Ах, я замечательно провела время! Какие симпатичные, милые животные. Как жаль, что с нами не было вас!

Глава XV

— Эй, мисс Фэнхолл!

— Слушаю вас, миссис Траскот.

— Неплохую вы вчера устроили шалость, дорогая моя. Мы здорово посмеялись над вашей шуткой.

— Шалость?

— Ну да, когда явились на запряженной волами повозке вместе с этим старым фермером и молодым мистером… как бишь его? Нам всем ваша проказа показалась просто восхитительной. Ах, дорогая моя, откровенно говоря, обладая вашим состоянием и имея такое положение в обществе, мы бы тоже занимались, не в обиду вам будь сказано, подобными глупостями. Но, к сожалению, у нас такой возможности нет. Нет, и все! Что, этот молодой художник и в самом деле так хорош?

В глубине террасы, как всегда, витийствовал Холланден. Услышав шаги, он бросил взгляд через плечо посмотреть, кто это вознамерился ему помешать. Прервав поток словоизлияний, он спросил:

— Эй! Грейс, что это с вами?

Все тут же повернули головы.

Когда девушка подошла, было заметно, что щеки ее горят, а в глазах плещется ярость.

Барышни Вустер тут же бросились жадно осаждать ее вопросами.

— Ерунда! — ответила она, но потом вполголоса все же добавила: — Всё эта змея, миссис Траскот…

— Что она вам сказала? — спросила младшая Вустер.

— Что… Нет, ничего, ерунда!

Холланден с Хокером погрузились в глубокие размышления.

Тем же утром, немного позже, Хокер, улучив момент, когда рядом никого не было, сказал мисс Фэнхол:

— Я знаю, о чем с вами говорила миссис Траскот.

— В самом деле? — резко повернулась к нему она.

— Да, — покорно ответил он. — Бьюсь об заклад, что темой вашего разговора стала поездка на запряженной волами повозке.

Она на мгновение застыла в нерешительности, а потом воскликнула:

— И что же?

— Мне жаль, что так получилось, — вздохнул он.

— В самом деле? — надменно поинтересовалась она. — И чего же вам жаль? Что я прокатилась на повозке вашего отца или что миссис Траскот из-за этого со мной так бестактно обошлась?

— В некотором смысле, это моя вина.

— Что вы говорите? Полагаю, сейчас вы броситесь извиняться за то, что у вашего отца есть повозка, в которую он запрягает волов, так?

— Нет, но…

— Знаете, я буду ездить на ней каждый раз, когда захочу. Уверена, ваш отец с удовольствием меня прокатит. А если вас это так шокирует, вам совершенно не обязательно к нам присоединяться.

Они обменялись разгневанными взглядами.

— Вы все поставили с ног на голову, проявив традиционное для прекрасной половины человечества умение, — сказал Хокер.

Она задумалась, будто пыталась найти самый уничижительный ответ. Но вместо этого лишь резко спросила:

— Вам известно, что на следующей неделе мы возвращаемся домой?

Лицо Хокера неожиданно вспыхнуло.

— Возвращаетесь домой? Кто? Вы? Я ничего об этом не знал

— Ну конечно, — ответила она и с флегматичным видом добавила: — Я собиралась сказать вам раньше, но почему-то забыла.

— Вы… это правда? — заикаясь, спросил он.

— Разумеется, — кивнула она. — Мы же не можем оставаться здесь вечно.

Они надолго умолкли.

Наконец Хокер произнес:

— Помните, что я сказал вам вчера?

— Нет, не помню, вы разве мне что-то такое говорили?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду! — возмущенно воскликнул он.

— Нет, не знаю.

— Ах да, куда вам! Вы никогда не утруждаете себя необходимостью запоминать что-то подобное! Конечно! Никогда!

— Вы просто смешны! — Она окинула его ледяным взглядом.

Хокер вскочил на ноги.

— Да, смешон! Клянусь Небом, я действительно смешон! — в бешенстве вскричал он.

— А теперь вы стали еще смешнее чем раньше, — засмеялась девушка.

Немного помолчав, он сухо сказал:

— Ну что же, мисс Фэнхолл, общаться с мистером Холланденом вам, вероятно, куда интереснее, чем разговаривать с таким смешным субъектом, как я.

Бодрым шагом человека, душу которого не снедает тревога, к ним подошел Холланден:

— Приветствую вас, молодые люди, почему бы вам не… Гм! Эй, Билли, подожди, куда ты?

— Я… — начал было тот, но девушка не дала ему договорить.

— Послушайте, Холли, — импульсивно воскликнула она. — Научите меня наконец удару, о котором мы с вами говорили. Я несколько раз пыталась его повторить, но так и не смогла. Вероятно, сначала надо научиться правильно держать ракетку. У вас он получается так красиво.

— Ну, а это как раз несложно, — сказал Холланден. — Я вам все покажу. Вы хотите прямо сейчас?

— Да, — ответила она.

— Тогда пойдемте на корт. Вперед, Билли!

— Нет, — ответил Хокер, не удостаивая друга взглядом. — Этим утром я точно не могу, Холли. Мне надо работать. До свидания!

Он склонился перед ними в легком поклоне и гордо удалился.

Холланден быстро повернулся к девушке:

— Что это на него нашло, на нашего Билли? Из-за чего он так скрежещет зубами? Что с ним?

— Ничего… А что? — удивленно спросила она.

— Поскольку он скрежещет зубами не хуже камнедробилки, — сурово произнес Холланден, — я спрашиваю вас: что с ним?

— А мне почем знать? — возмутилась она.

— Вы ему что-то сказали.

— Я? Ничего я ему не говорила.

— Нет, сказали.

— Холли, не говорите глупостей!

На какое-то время Холланден вступил в молчаливый спор с самим собой; наконец, он заметил:

— Ну, хорошо, я всегда утверждал, что у этого парня ужасный характер…

Девушка сверкнула в его сторону мимолетным взглядом.

— А теперь я уверен, что даже самый ужасный на всем белом свете.

— Вы правы, — кивнула она и тут же добавила: — Впрочем, все мужчины такие. Заявляю со всей ответственностью — вас невозможно постичь. Ни одна живая душа не знает, чего от вас ожидать. Вы взрываетесь, полыхаете гневом, ведете себя в высшей степени отвратительно по самым пустячным поводам и в самый неподходящий момент. Похоже, мужчины просто сумасшедшие.

— И я? — взволнованно воскликнул Холланден. — Что я кому плохого сделал?

Глава XVI

— Послушайте, — сказал он, — мне показалось, вы страстно желаете научиться этому удару, верно?

— Верно, — ответила мисс Фэнхолл.

— Тогда идемте.

Пока они шагали к теннисному корту, писателем овладела мрачная задумчивость. В глазах его появилось особенное выражение, которое можно было бы прочитать так: ну вот и на меня обрушились беды и невзгоды.

— Ну что же, я так думаю, все женщины такие, в том числе и лучшие из них.

— Какие именно? — спросила она.

— Милое мое дитя, — вздохнул он, — вы меня расстроили, дав понять, что очень похожи на остальных представительниц прекрасного пола.

— Да? — удивленно воскликнула она.

— Да, — кивнул Холланден с печальной улыбкой на лице. — Вы, Грейс, позволили себе играть чувствами неотесанного деревенского парня и делали это до тех пор, пока он не перестал отличать свое ухо от зуба, вырванного два года назад.

— Он бы страшно разозлился, если бы услышал, что вы назвали его неотесанным деревенским парнем.

— Кто? — спросил Холланден.

— Ну как кто? Неотесанный деревенский парень, разумеется!

Писателя вновь одолели мрачные раздумья.

— И все равно, Грейс, что ни говорите, а вам должно быть стыдно. — Он покачал головой. — Жутко, ужасающе стыдно.

— Холли, несмотря на всю вашу ученость, у вас совершенно нет мозгов!

— Ну конечно, — иронично протянул Холланден. — Куда уж мне!

— Правда, правда, Холли, нет и в помине.

— Так или иначе, — сердито воскликнул он, — я понимаю чувства других и умею сопереживать людям.

— Неужели? — прищурилась она. — Что вы такое говорите, Холли? Вы пытаетесь мне втолковать, что сопереживаете тем, кто мучается и страдает? Что понимаете их?

— Почти никто не питал сомнений в моих способностях к… — нудно затянул Холланден.

— Но если так, это означает, что вы не только сочувствуете, когда другим плохо, но и понимаете ход их размышлений. Что-то мне подсказывает, что со вторым пунктом у вас слабовато: боюсь, вы не в состоянии разобраться в чужих мыслях. А человеческую природу вы знаете хуже любого другого, с кем мне только приходилось встречаться.

Холанден в изумлении посмотрел на нее и сказал:

— Интересно, интересно! И что же вас подтолкнуло к такому выводу?

Вопрос прозвучал так, словно он и сам знал об этой проблеме. Пару секунд писатель молчал и наконец спросил:

— Полагаю, вы имеете в виду, что я не могу понять конкретно вас, да?

— Почему вы так решили?

— Потому что именно это обычно подразумевают, когда обвиняют человека в непонимании других.

— Что бы вы ни думали, я не это имела в виду, — сказала она. — Я имела в виду, что вы составляете превратное мнение о людях, считая себя великим филантропом, хотя на самом деле ваша цель сводится только к одному — любыми средствами выставить себя напоказ.

— Проклятие… — начал Холланден, но осекся. После паузы он продолжил: — И что вы, черт возьми, имели в виду на этот раз?

— На этот раз? По-моему, Холли, здесь все яснее ясного. Мне казалось, мои слова не подлежат двойственному толкованию.

— Да, — задумчиво протянул он, — вы выразились предельно откровенно и прямо. Но при этом, вероятно, держали в уме некое событие, может, даже не одно, а целую последовательность событий, на фоне которых я имел несчастье вызвать ваше недовольство. Вполне возможно, в вас говорит не разум, а эмоции, порожденные этими событиями, где я, по вашему мнению, был не на высоте.

— Умно, ничего не скажешь! — воскликнула девушка.

— Однако я ничего такого припомнить не могу, — продолжил он с видом ученого мужа, игнорируя ее насмешливый тон. — Не могу, и все. Разве что в тот раз, когда…

— Мне кажется, глупо пытаться докопаться до какой-то там сути, если я сформулировала свою мысль предельно четко и ясно, — гневно воскликнула Грейс.

— Видите ли, может случиться так, что вы и сами не знаете, о чем говорите, — глубокомысленно изрек Холланден. — Для женщин это совсем не редкость. Они часто высказываются, руководствуясь теми или иными мотивами, хотя не могут с уверенностью сказать, что же именно ими движет.

— Холли, самыми дрянными людьми в этом мире можно с полным основанием считать тех, кто мнит себя знатоками женской психологии.

— Но вы же понимаете, что каждый, кто действительно обладает подобным знанием или хотя бы претендует на него, неизменно скатывается на позиции сарказма! — весело воскликнул Холланден.

По лужайке неистово носился пес. Всем своим видом он выражал тревогу и смятение.

— Эге, направляясь домой, Билли забыл свистнуть свою собаку, — сказал Холланден. — Иди сюда, старина! И славный же ты пес!

Девушка тоже позвала его, но сеттер их проигнорировал. Он беспокойно сновал по траве до тех пор, пока не учуял след хозяина, затем припал носом к земле и энергичным галопом ринулся вперед. Холланден и мисс Фэнхолл проводили его взглядом.

— Стэнли — хорошая собака, — сказал писатель.

— Да, замечательная! — горячо поддержала его девушка.

Кивнув, Холланден заметил:

— Ну, хорошо, давайте больше не будем пререкаться, тем более что нам так и не удалось установить предмет спора. Я причины не вижу, вы ее не знаете, так что…

— Я знаю. И назвала ее вам, не прибегая к околичностям.

— Вот и славно. А теперь давайте отработаем удар. Чтобы правильно его провести, нужно согнуть руку, напрячь ее, подбросить ладошкой мяч и ударить. Но будьте осторожны, возьмете слишком низко — и мяч угодит в сетку, возьмете слишком высоко — улетит… Боже мой, ну не в траву же! Да, что ни говорите, а такую подачу сразу не освоишь. Давайте как-нибудь придем на корт, и я покажу вам несколько других, попроще.

Потом, когда они направились в сторону пансионата, девушка вдруг расхохоталась.

— Что вас так рассмешило? — спросил Холланден.

— Я подумала, как бы он разозлился, если бы услышал, как вы назвали его неотесанным деревенским парнем, — ответила она.

— Кто?

Глава XVII

Оглеторп доказывал, что лучшими следует считать писателей, которые на своих книгах зарабатывают больше всех. Холланден возражал, утверждая, что они-то как раз самые худшие. Оглеторп заявил, что этот вопрос должны решать читатели. На это Холланден категорично ответил, что людям свойственно выносить неправильные суждения по проблемам, которые им вменяют в обязанность решать.

— То, что вы сейчас сказали, суть не что иное, как самое гнусное аристократическое убеждение! — воскликнул Оглеторп.

— Неправда! — возразил Холланден. — Я люблю людей. Но в общем случае они представляют собой толпу затейливых болванов.

— Что совершенно не мешает этим болванам читать ваши книги, — ухмыльнулся Оглеторп.

Набирая обороты, их спор привлек пристальное внимание барышень Вустер, однако мисс Фэнхолл, казалось, не слушала их.

Хокер, сидя рядом с ней, вглядывался с темноту с угрюмым и озабоченным видом.

— Это ваш последний вечер в «Хемлок Инн»… — наконец тихо промолвил художник. — Вам жаль будет завтра уезжать?

— Конечно же жаль.

Из окон первого этажа на черную стену ночи изливался оранжевый свет.

— Я по вам буду скучать, — сказал Хокер.

— Хотелось бы надеяться, — ответила девушка.

Холланден продолжал разглагольствовать со знанием дела. Его голос перебивал монотонный гомон сосен, которые, казалось, не просто качались на ветру, а переплетались ветвями в торжественном скорбном танце.

— Это самое замечательное лето в моей жизни, — сказал художник.

— Да, мне оно тоже доставило много радости, — ответила девушка.

Время от времени Хокер бросал на Оглеторпа, Холландена и барышень Вустер мимолетные взгляды, и в этих взглядах не было даже намека на то, что он желает им добра.

— Я по вам буду скучать, — еще раз сказал он девушке. В его голосе ощущалась безысходность.

Мисс Фэнхолл ничего не ответила, он было потянулся к ней, но потом застыл с убитым видом.

Посидев так несколько секунд, он заметил:

— Здесь опять станет так одиноко… Осмелюсь предположить, что через пару недель я и сам вернусь в Нью-Йорк.

— Надеюсь, вы пришлете о себе весточку, — сказала девушка.

— С превеликим удовольствием, — сухо ответил он, с досадой глядя на нее.

— Эй, мистер Хокер, — закричала младшая барышня Вустер, отвлекаясь от спора Холландена и Оглеторпа. — Вам будет грустно без Грейс? Если честно, то я даже не знаю, что нам теперь делать. Нам ее будет ужасно не хватать, правда?

— Правда, — грустно кивнул Хокер. — Нам действительно будет ужасно не хватать ее.

— Это будет просто кошмар! — подлила масла в огонь старшая барышня Вустер. — Я понятия не имею, как мы будем без нее. А через десять дней уедет и Холли. О господи! И это при том, что мама, боюсь, заставит нас торчать здесь до конца лета. Так приказал папа, и она, надо полагать, его не ослушается. Папа настаивает, чтобы она хоть один раз хорошо отдохнула. Знали бы вы, сколько у нее в городе разных дел — невпроворот!

— Эй! — неожиданно вмешался Холланден. — У вас такой вид, будто вы взялись травить Хокера. Он, бедняга, выглядит как затравленный заяц. Что вы ему такого наговорили?

— Скажете тоже! — ответила младшая барышня Вустер. — Мы лишь сказали ему, как здесь будет одиноко без Грейс.

— О господи! — вздохнул Холланден.

Когда совсем стемнело, к компании присоединилась мама барышень Вустер. Это был верный признак того, что девушки вскоре уйдут. Миссис Вустер села на самый краешек стула, будто ожидая, что ее вот-вот позовут и она с готовностью уйдет, пожелав всем доброй ночи. Красноречие Холландена она вознаграждала рассеянными улыбками дуэньи.

Через какое-то время младшая барышня Вустер пожала плечами, повернулась к ней и сказала:

— Мама, ты заставляешь меня нервничать!

В ответ на ее слова мать улыбнулась еще более рассеянной улыбкой.

Оглеторп встал, чтобы переставить свой стул ближе к перилам. Когда он поднялся, миссис Вустер подалась вперед и в надежде посмотрела по сторонам — не пора ли всем расходиться? — но он сел обратно. Хокеру стало тревожно.

Потом встала мисс Фэнхолл.

— Как, вы уже уходите? — хором спросили Хокер, Холланден и Оглеторп.

Мамаша Вустер решительно поднялась, чтобы увести за собой глухо протестовавших дочерей. Мисс Фэнхолл осталась.

Холланден вновь энергично взялся за Оглеторпа.

— Во всяком случае… — начал он, ловко возобновляя прерванный спор.

— Мне… мне будет ужасно вас не хватать, — сказал Хокер девушке.

Она повернулась к нему, посмотрела, улыбнулась и тихо спросила:

— В самом деле?

— Да, — ответил он и неловко встал.

Мисс Фэнхолл пристально изучала доски пола. Потом вырвала из букетика на своем платье фиалку, бросила ему и повернулась к подошедшему к ним Оглеторпу.

— Доброй ночи, мистер Хокер, — сказал тот. — Был чрезвычайно рад с вами познакомиться. Надеюсь увидеться с вами в городе. Доброй ночи.

Обращаясь к художнику, девушка произнесла:

— Вы подарили нам удивительное лето. Мы все с удовольствием увидимся с вами в городе. Вы обязательно должны к нам как-нибудь заглянуть. Думаю, дети будут рады вас увидеть. Доброй вам ночи!

— Доброй ночи, — взволнованно и страстно ответил Хокер, пытаясь понять, что означает выражение ее лица. — Я обязательно приду к вам при первой же возможности.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

На ферме на коврике у двери свернулся пес. Вдруг ни с того ни с сего он стал колотить хвостом по доскам — сначала медленно и лениво, затем благодушно-восторженно, а потом и вовсе радостно. Наконец со стороны ворот донесся тихий щелчок. Пес встал и подошел к верхней ступеньке крыльца поприветствовать хозяина. Его ясные глаза сияли во тьме.

— А, Стэн… это ты, старина… — произнес Хокер, наклонился к собаке и погладил ее по голове.

Когда Хокер вошел в дом, сеттер обнюхал некий предмет, лежавший на верхней ступеньке. Предмет его не заинтересовал, и уже в следующий момент пес снова свернулся на коврике у двери.

Но вскоре он вынужден был вскочить — хозяин вышел из дома с зажженной лампой в руке и стал что-то искать, ругаясь вполголоса. Стэнли наблюдал за его действиями, сонно помахивая хвостом.

Когда хозяин вернулся обратно в дом, пес снова подошел к верхней ступеньке крыльца и понюхал ее, но предмета, который еще совсем недавно лежал там, уже не было.

Глава XVIII

За завтраком стало очевидно, что сестры Хокера все знают.

— Что это с тобой сегодня? — спросила старшая. — У тебя такой вид, будто ты плохо спал.

— Я в полном порядке, — ответил он, угрюмо глядя в тарелку.

— А мне кажется, ты чем-то расстроен.

— Какая разница, что тебе кажется! Говорю тебе, со мной все в порядке.

— Так я и поверила! — сказала она и обменялась многозначительным взглядом с представительницами женской половины семьи.

Затем в разговор вступила мдадшая сестра:

— Я слышала, она сегодня уехала.

— Кто? — вызывающим тоном спросил Хокер.

— Как это кто! Та девушка из Нью-Йорка, мисс… как ее там? — с неустрашимой улыбкой на лице ответила сестра.

— Ну, раз ты говоришь, значит, и в самом деле уехала.

— Да, но я так понимаю, ты этого не знаешь.

Хокер встал из-за стола, взял шляпу и вышел.

— Мэри! — воскликнула мать похоронным тоном, в котором присутствовал пусть запоздалый, но все же искренний упрек.

— Что — Мэри? Мне до его переживаний нет никакого дела. Но пусть не задается. Я не хотела его дразнить, лично мне все равно.

— Нельзя быть такой равнодушной, — неожиданно сказала мать — Вам, девушкам, не пристало без конца донимать парня. Так что оставьте его в покое, договорились?

— Да мы его и не трогаем.

— Неправда. Когда он рядом, вы без конца к нему цепляетесь, поэтому неудивительно, что парень схватил шляпу и ушел, как только вы завели свою песню.

— Да что мы ему такого сказали? Нет, ты ответь: что мы ему такого страшного сказали?

— Чтоб вас всех черти забрали! — прорычал вдруг отец семейства.

Это восклицание, обычно звучавшее в тот самый момент, когда у него лопалось терпение, было всем хорошо знакомо, поэтому остаток завтрака прошел в тишине.

Гуляя в то утро, Хокер сходил к водопаду, затем к озеру, потом долго бродил по дорожкам, тропинкам и рощицам, забираясь в самые потаенные уголки. Ближе к вечеру, когда небо стало темно-синим, будто пороховой дым, а западная его часть заалела багряными полосами, он решил сделать набросок. На лице его при этом отражалось исступление, как у человека, готового вот-вот совершить убийство.

После ужина они с отцом вышли в сад, закурили и стали прохаживаться под яблонями.

— Ну что, через пару дней я, наверное, вернусь в Нью-Йорк.

— Да? — спокойно произнес отец. — Хорошо, Уильям.

Через несколько дней Хокер, который пока еще так и не уехал, подошел к отцу на скотном дворе:

— Тебе может показаться, что я забыл и вас, и дом, и тех, с кем здесь водил знакомство, но поверь мне, это не так.

— Угу, — ответил старик. — Ты когда уезжаешь?

— Куда? — спросил Хокер, заливаясь краской.

— В Нью-Йорк.

— Не знаю… Я об этом еще не думал… На той неделе, наверное.

— Понятно. Делай как знаешь, Уильям. Тебе известно, как мы с мамой и девочками радуемся, когда ты приезжаешь домой. Да, тебе это известно. Но поступай, как считаешь нужным, так что, если тебе, Уильям, надо возвращаться в Нью-Йорк, уезжай.

— У меня там много работы… — сказал Хокер.

* * *

Время от времени мать, оставаясь наедине с дочерьми, принималась размышлять вслух:

— А Уильям в последнее время стал намного лучше! Просто диву даешься. Раньше все злился и мрачился, хотя я понятия не имела, в чем дело, но теперь опять стал таким же замечательным, как всегда.

* * *

— Ты бы почаще заглядывал в пансионат, дурачина, — сказал Хокеру Холланден.

— Я был там вчера.

— Вчера! И что из этого? Помнится, еще совсем недавно ты не мог усидеть на ферме и двух часов в день.

— Ступай к дьяволу!

— На днях Миллисента получила от Грейс Фэнхолл письмо.

— Вот как?

— Да. Грейс пишет, что… По-твоему, эта тень отливает таким чистым пурпуром?

— Разумеется, отливает, иначе зачем мне ее так изображать? И что же она пишет?

— Ну что же, если это пурпур, то глаза явно меня обманывают. Я бы скорее назвал этот цвет синевато-серым. О господи, если бы все, что художники живописуют на своих полотнах, было правдой, то мир состоял бы исключительно из обжигающего пламени и яркого сияния.

Хокера его слова привели в бешенство.

— Холли, ты ровным счетом ничего не понимаешь в том, что такое цвет. Ради бога, замолчи, иначе я тресну тебя мольбертом.

— Хорошо-хорошо, я лишь хотел тебе сказать, что пишет в своем письме Грейс. Она говорит, что…

— Ну что же ты, продолжай.

— Не торопись, дай время. Ну так вот, она называет город глупым и говорит, что очень хотела бы вернуться в «Хемлок Инн».

— Да? Это все, больше ничего?

— Больше ничего? А ты чего хотел? Да, кстати, еще она передает тебе привет.

— Вот как? Спасибо.

— Вот теперь действительно все. Боже правый, для столь преданного человека, каким ты себя проявил, твой энтузиазм и интерес поистине безграничны.

* * *

— На следующей неделе Уильям возвращается в Нью-Йорк, — сказал отец матери.

— Да? Он мне ничего не говорил.

— Но это так.

— Ничего себе! И что он, по-твоему, будет делать там до сентября, Джон?

— А я почем знаю?

— Все это очень странно, Джон. Бьюсь об заклад… бьюсь об заклад, что он едет повидаться с этой девушкой.

— Уильям говорит, у него там много работы.

Глава XIX

Морщинистый долго разглядывал содержимое небольшого платяного шкафа, служившего буфетом.

— Остались только два яйца и полбуханки хлеба, — заявил он.

— Вот черт! — отозвался Уорвиксон, лежа на кровати и попыхивая сигаретой.

Голос прозвучал угрюмо. Говорят, что именно мрачному тону он был обязан своим прозвищем Большое Горе.

Морщинистый взирал на шкаф и так и эдак, оглядывая его с разных сторон, — можно было подумать, что он хочет напугать яйца, чтобы их стало не два, а больше, а полбуханки превратились в буханку.

— Чума тебя разрази! — наконец воскликнул он.

— Слушай, заткнись, а! — крикнул ему с кровати Большое Горе.

Морщинистый сел с суровым видом.

— Ну и что будем делать? — сдвинув брови, спросил он.

Большое Горе выругался.

— Да пошел ты, инквизитор чертов! Что делать, что делать! Будто нельзя спокойно поголодать! До обеда еще два часа, а ты уже…

— Ладно, это понятно, но что мы все-таки будем делать? — настойчиво повторил Морщинистый.

Пеннойер, делавший пером какой-то набросок, оторвал глаза от бумаги и с осторожным оптимизмом изрек:

— Завтра мне заплатят в «Мансли Эмейзмент». По крайней мере, должны. Я уже три месяца жду. Завтра пойду к ним и все получу.

Друзья закивали:

— Ну конечно, Пенни, само собой разумеется, старина.

Морщинистый нервно и жалобно захихикал. Большое Горе издал горлом глубокий, утробный звук. Потом все надолго замолкли.

С улиц в комнату врывался ровный гул Нью-Йорка. Время от времени в запутанных коридорах старого, приземистого, закопченного дома, втиснутого меж двумя торговыми центрами, которым пришлось бы, наверное, склониться до самой земли, чтобы разглядеть это непонятно как сохранившееся строение (странно было, что рвущиеся к облакам небоскребы обошли его стороной), раздавалась чья-то тяжелая поступь.

В давно немытое окно прокрались первые закатные тени. Пеннойер отшвырнул перо, смял набросок и бросил его в кучу хлама, скрывавшего под собой стол:

— В такой темнотище много не наработаешь.

Он раскурил трубку, расправил плечи и с видом человека, дорого ценящего свой труд, прошелся по комнате.

Когда вечер окончательно вступил в свои права, молодые люди совсем загрустили — сгустившийся сумрак навевал тяжелые мысли.

— Морщинистый, зажги-ка газ, — в раздражении бросил Большое Горе.

Язычки синевато-оранжевого пламени вскоре осветили голые, покрытые эскизами стены, неубранную кровать в одном углу и кучу чемоданов с коробками в другом, диванчик, безжизненную газовую плитку и немаленьких размеров стол. На окне висели шторы цвета красного вина, а высоко на полке валялись гипсовые слепки, в складки которых плотно набилась пыль. По непонятной прихоти строителей длинный дымоход сначала уходил куда-то в сторону, но потом, будто осознав свою ошибку, поворачивал к отверстию в стене. На потолке замысловатыми узорами красовалась паутина.

— Ну что же, давайте есть, — сказал Большое Горе.

— Есть… — язвительно фыркнул Морщинистый. — Я ведь говорил, у нас осталось только два яйца и немного хлеба. Поэтому поесть, конечно бы, можно, только вот что?

Так как приблизился час ужина, Пеннойер и Горе глубоко задумались.

— Проклятие! — подвел итог своим умозаключениям Большое Горе.

— Эх, был бы сейчас здесь Билли Хокер… — начал Пеннойер.

— Был бы, был бы! Его нет, — отрезал Морщинистый, — и на этом вопрос можно считать закрытым.

Горе с Пеннойером опять задумались.

— Делать нечего, давайте есть то, что есть, — вздохнул Большое Горе.

Остальные немедленно приняли его предложение, будто оно пришло в голову не ему, а им.

В эту минуту в коридоре послышались торопливые шаги, и почти в то же мгновение в дверь кто-то бухнул кулаком. Морщинистый, ставивший на огонь жестяную посудину с водой, Пеннойер, взявшийся резать хлеб, и Большое Горе, прилаживавший к газовой плите резиновый шланг, хором закричали:

— Входите!

Дверь распахнулась, и в комнату бурным вихрем осенних листьев ворвалась натурщица, мисс Флоринда О’Коннор.

— Ба! Привет, Кутерьма! — раздались нестройные возгласы.

— Здравствуйте, мальчики, я забежала к вам поужинать.

Ее напор напоминал шторм, обрушившийся на яхты.

Первым заговорил Горе.

— Забежала поужинать, говоришь? — скептически спросил он.

— Ну да. А почему ты спрашиваешь?

Троица ухмыльнулась.

— Эх, старушка, — ответил Горе, — ты немного не вовремя. Если честно, у нас все закончилось. Так что ужина не будет. Но хуже всего, что у нас не осталось ни цента.

— Как? — закричала Флоринда. — Опять?

— Ага, опять. Так что ужинать тебе сегодня лучше дома.

— Но я… я ссужу вас деньгами, хотя это дело рискованное! — горячо воскликнула девушка. — Да-да, ссужу. Идиоты несчастные! Какой позор!

— Ни в коем случае, — строго изрек Пеннойер.

— Что ты такое говоришь, Кутерьма? — сердито спросил Морщинистый.

— Нет, так не пойдет, — решительно вставил слово Большое Горе своим, как всегда, печальным тоном.

Флоринда, сняв шляпку, жакет и перчатки, небрежно бросила их на стул в углу:

— Кофе у вас хотя бы есть? Только не говорите, что нет, иначе я даже пальцем не пошевелю, чтобы вам помочь. Хороши, нечего сказать! — горько добавила она. — Сколько раз выручали меня из беды, а теперь, когда сами оказались в затруднительном положении, ведете себя как банда пижонов!

Большое Горе поставил на газовую плиту кофеварку и, как часовой, встал рядом. И это отнюдь не было пижонством: шланг был короткий, две небольшие кучки сухих щепок лежали на стуле, стул балансировал на чурбане, а сама плита стояла криво. Приготовить в таких условиях кофе и в самом деле было сродни подвигу.

Пеннойер уронил кусочек хлеба на пол:

— Ну вот! Только этого не хватало.

Морщинистый уселся, взял в руки гитару и принялся бренчать серенады; при этом он дырявил взглядом стол, будто с помощью телепатии хотел навести на нем порядок.

— Послушай, так кофе не варят! — набросилась на Горе Флоринда.

— А что тебе не нравится?

— То, что ты делаешь. Надо взять…

Она принялась ему объяснять какие-то детали, но он все равно ничего не понял.

— Морщинистый, ради бога, убери со стола! Хватит изображать из себя музыкальную шкатулку! — рявкнул Пеннойер, хватая яйца и подступаясь к газовой плитке.

Позже, когда они с довольным видом расселись за столом, Морщинистый произнес:

— Что ни говори, а кофе хорош!

— Хорош-то хорош, — заметила Флоринда, — только вот сварен неправильно. Я научу тебя, Пенни. Сначала надо…

— Помолчи, Кутерьма, — оборвал ее Горе. — На вот тебе лучше яйцо.

— Я не люблю яйца, — поморщилась Флоринда.

— Бери яйцо, — угрожающе рыкнула на нее вся троица.

— Да говорю же вам, я их не люблю.

— Возьми! Яйцо! — не отставали мужчины.

— Ну, хорошо, — уступила Флоринда, — возьму. Но еще раз скажу — вы ведете себя как банда пижонов. Что-то мне подсказывает, завтрак у вас тоже был не слишком сытный. А вот меня с утра кормили просто превосходно! В студии Понтиака. Эх! Видели бы вы, какая у него студия.

От этих слов троица пришла в уныние.

— Некоторые его полотна я лицезрел в галерее Стенсила, — зловеще молвил Большое Горе. — Мерзость страшная.

— Ага, мерзость, — поддакнул Пеннойер.

— Мерзость, — повторил Горе.

— Ну да, — пылко возразила Флоринда, — если у человека шикарная студия или же он хорошо одевается, как, к примеру, Билли, вы тут же принимаетесь талдычить «мерзость-мерзость-мерзость», словно сычи в подвале. Просто потому, что сами безнадежно оторвались от жизни. Пейзажи Понтиака…

— Да они же все дутые, эти его пейзажи! Поставь любой его холст рядом с работой Билли Хокера, и тебе сразу станет ясно, как на ее фоне смотрится мазня этого твоего Понтиака.

— Ну да, рядом с работой Билли Хокера, — кивнула Флоринда. — Кто бы сомневался.

Все трое повернулись и пристально вгляделись в ее лицо.

Глава XX

— Он написал, что на этой неделе вернется, — сказал Пеннойер.

— Вот как? — безразлично произнесла Флоринда.

— Да. Ты что, не рада?

Они все так же не сводили с нее глаз.

— Ну почему, рада, конечно. Почему я должна быть не рада? — слишком уж горячо возмутилась девушка.

Троица ухмыльнулась:

— Билли Хокер, Кутерьма, хороший парень, так что у тебя есть все основания радоваться.

— Слушайте, ребята, вы меня утомляете, — фыркнула Флоринда. — Билли Хокеру на меня ровным счетом наплевать, он даже намеком никогда не давал понять, что я ему небезразлична.

— Что да, то да, но из этого еще не следует, что он сам тебе безразличен. А, Флоринда?

Девушка заморгала, казалось, у нее дыхание перехватило.

— А даже если так, то что? — наконец сказала она.

— Сигарету? — ответил вопросом на вопрос Большое Горе.

Флоринда взяла сигарету, закурила, забралась с ногами на диванчик, служивший заодно коробом для угля, и жадно затянулась.

— А даже если так, то что? — вновь повторила она. — Это в любом случае лучше, чем питать симпатию к таким идиотам, как вы.

— Наша прямолинейная Кутерьма…. — печально протянул Морщинистый.

Горе покопался в трубках и выудил самую лучшую:

— Слушай, Кутерьма, разве ты не понимаешь, что твой острый язычок нарушает все законы, предписанные прекрасному полу. Смотри, как бы на твой след не вышли какие-нибудь экстремисты.

— Не плети чушь! — сузила глаза Флоринда. — Самому Билли плевать, нравится он мне или нет. И если бы сейчас он меня услышал, то вряд ли обрадовался бы. Сомневаюсь, что он вообще обратил бы на меня внимание. Мне это известно. — Девушка на несколько мгновений умолкла, уставив взгляд на ряд гипсовых слепков. — Но вам не стоит мне без конца об этом напоминать.

— А мы что, мы ничего! — возмущенно заявил Морщинистый. — Ты сама завела этот разговор.

— Пусть так, — кивнула Флоринда, — но это все равно лучше, чем любить таких идиотов, как вы. Он делает деньги и…

— Так, стоп! — перебил ее Горе. — Хватит! Ей-богу, в своем панегирике Хокеру ты дошла до точки, и каждый следующий шаг неизбежно будет заставлять тебя отступать назад.

— Да мне плевать, есть у кого-то деньги или нет!

— Конечно же плевать, Кутерьма, — вставил слово Пеннойер.

— Но если ты так говоришь, то понимаешь, что я имею в виду. Парень — еще не мужчина. Чтобы стать им, ему нужно прочно встать на ноги и заработать какие-то деньги. А поскольку у Билли Хокера денег достаточно, вы считаете, что равных ему нет. Он не простак и не балабол, а чистокровная лошадка.

— Ты к нам троим слишком сурова, Кутерьма, — сказал Пеннойер, немного поразмыслив.

— Он, конечно, мне нравится, однако…

— Что «однако»? — спросил Пеннойер.

— Даже не знаю, — ответила Флоринда.

Пурпур Сэндерсон жил в этой же комнате, но обедал, как правило, в городе. В свое время, перед тем как стать великим художником, он освоил ремесло газопроводчика и теперь, когда его мнение не совпадало со взглядами авторов, публикующих материалы на темы искусства в нью-йоркских изданиях, отправлялся к своему другу-водопроводчику, воззрения которого неизменно разделял. Он любил ходить в некий чистенький ресторан на Двадцать третьей улице, известный тем, что по вечерам в субботу Морщинистый, Горе и Пеннойер, когда у них заводились деньги, устраивали в нем перебранки.

Едва Флоринда умолкла, как этот самый Пурпур и переступил порог:

— Привет, Кутерьма!

Аккуратно повесив пиджак, он повернулся к остальным и сказал:

— Через четыре дня нам вносить арендную плату.

— Как это? — пораженно воскликнул Пеннойер.

— Да-да, через четыре дня, — кивнул Пурпур с видом финансового воротилы.

— О боже! — воскликнул Морщинистый.

— Да заткнись ты, Пурпур! — бросил Горе. — Ты меня уже утомил своей болтовней об арендной плате. Эх, не успел я почувствовать себя счастливым, а тут ты.

— Все это хорошо, но платить в любом случае придется, — произнес Сэндерсон. — Знать бы только как.

Морщинистый откинулся на стуле и печально тронул струны гитары. Горе метнул в Сэндерсона яростный взгляд и уставился в стену.

— Думаю, придется занять у Билли Хокера, — осторожно предложил Пеннойер.

Флоринда засмеялась.

— Кстати, — тут же продолжил Пеннойер, — со мной обещали расплатиться в «Эмейзмент». Если они сдержат слово, деньги будут.

— Конечно же будут, — с иронией в голосе отозвался Горе. — Навалом. Только вот скажи мне: тебе хоть раз там заплатили в срок? Или ты у нас в одночасье стал важной птицей? То-то я вижу, заговорил вдруг как великий художник.

Морщинистый улыбнулся.

— А Пенни в «Эминент Мэгезин» попросили приглашать натурщиц и проверять, на что они годятся, — сказал он, по-прежнему улыбаясь. — Его это, конечно, вгонит в тоску. Сегодня он истратил все деньги, просрочил на три недели плату за квартиру, но у него всегда будет возможность попросить домовладельца подождать семь месяцев и пообещать прийти к нему в понедельник утром, сразу после того как его опубликуют. Продолжай в том же духе, Пенни.

После непродолжительного молчания Сэндерсон спросил:

— Так что будем делать? За квартиру ведь все равно придется платить.

Морщинистый взял гитару и заиграл что-то печальное. Горе нахмурился еще больше. Пеннойер явно пытался что-нибудь придумать.

Флоринда вытащила изо рта сигарету, чтобы картинно ухмыльнуться как можно шире.

— Можно выставить Пурпура за дверь, — с вдохновеным видом предложил Горе. — Тем самым мы положим конец всем дискуссиям.

— Да как ты смеешь! — в бешенстве вскинулся Сэндерсон. — Ни на минуту не можешь стать серьезным! Если бы мы о тебе не заботились, ты бы в мгновение ока оказался на улице.

— Да что ты говоришь! — вскинулся Горе.

— Так, — встряла в перепалку Флоринда, — если вы собираетесь и дальше мне надоедать, я иду домой. Мне ужасно жаль, что вам надо платить за квартиру, но здесь я ничем помочь не могу и…

— Да ты что! Сядь! Погоди, Кутерьма! — наперебой закричали художники.

Горе повернулся к Сэндерсону:

— Пурпур, с этой минуты ты заткнулся!

Флоринда вновь забралась на диван, уютно свернулась на нем и закурила новую сигарету. Мужчины сменили тему и заговорили об успешных живописцах, привычно именуя их работы «мерзостью».

Глава XXI

Утром, возвращаясь домой с двумя гигантскими тортами к кофе, чтобы позавтракать ими с приятелями, Пеннойер увидел, как с конки спрыгнул молодой человек.

— Привет! Эй, Билли, привет! — закричал он.

— Здравствуй, Пенни! — ответил Хокер. — Что ты здесь делаешь в такую рань?

Часы недавно пробили девять.

— Решил вот к завтраку купить кое-что, — сказал Пеннойер, размахивая тортами. — Как ты, старик? Хорошо отдохнул?

— Превосходно.

— Работал много?

— Да нет, не очень. Как наши?

— Отлично. Пойдем, заодно поешь, — позвал его Пеннойер, распахивая дверь берлоги.

Морщинистый в расстегнутой у ворота рубашке варил кофе. Большое Горе сидел на стуле и пытался стряхнуть с себя остатки сна. Завидев Хокера, они хором закричали:

— Да это же Билли Хокер, рыжий черт!

— Как там наш волк, ребята? Все торчит у двери?

— Скажешь тоже, «торчит у двери»! Караулит на лестнице черного хода, и чуть что — уже здесь. Завтра явится сюда вместе с домовладельцем. Мистер Домовладелец, позвольте представить вам мистера Волка, явившегося к нам прямиком из Голодного края. Знакомьтесь, Мистер Волк, мистер Домовладелец.

— Неужели так плохо? — спросил Хокер.

— Хуже некуда, голову даю на отсечение, хотя мы и знаем, что легкие пути бывают только в раю. Позавтракаешь? Я имею в виду чашечку кофе и кусочек торта?

— Нет, ребята, спасибо, я сыт.

Морщинистый посадил на рубашку еще несколько пятен, Горе пролил кофе на себя, один лишь Пеннойер донес свою чашку до стола без приключений. Весело сбросив на пол несколько рисунков, художники освободили место для завтрака и, весело улыбаясь, расселись.

— Ну что, Билли, добро пожаловать обратно в нашу банду? Как там деревня? Много работал?

— Да нет, не очень. Все больше по мелочи. А как вы, ребята?

— Вчера приходила Кутерьма. Выглядит потрясающе. Новость о том, что ты скоро вернешься, ее, похоже, обрадовала.

— В самом деле? Пенни, к вам, случайно, никто не приходил заказать мне портрет стоимостью в десять тысяч долларов?

— He-а. Зато был багетных дел мастер, принес счет. Я сказал ему…

Немного погодя Хокер прошел по коридору и распахнул дверь своей просторной студии. Изумительный свет, лившийся через большое окно высоко над головой, будто бы свидетельствовал о том, что совсем недавно здесь кто-то прервал работу и уехал в деревню.

На высоком датском мольберте красовалась неоконченная «Девушка в яблоневом саду», пол густо усеивали эскизы и этюды. Хокер взял трубку и набил ее табаком из золотисто-коричневой банки, с которой не расставался. Потом уселся на стул, извлек из кармана конверт, вытащил из него две фиалки, положил на ладонь и уставился на них неподвижным взглядом. Со стен студии на него, равно как и на цветы в его руке, равнодушно взирали написанные им когда-то полотна в тяжелых золоченых рамах.

Некоторое время спустя к нему ураганом ворвался Пеннойер:

— Эй, Билли, пойдем со мной, там… Что это с тобой?

Хокер поспешно спрятал фиалки в конверт, сунул его в карман и ответил:

— Ничего.

— Но мне показалось… — сказал Пеннойер, — мне показалось, что ты чем-то расстроен. Да и потом… по-моему, у тебя в руке что-то было.

— Говорю тебе, со мной все в порядке! — закричал Хокер.

— Да? Ну, тогда прости… Вообще-то я хотел тебе сказать, что к нам пришла Кутерьма. И она хочет тебя видеть.

— Хочет меня видеть? Но зачем? — спросил Хокер. — И почему она тогда не пришла сюда, в мастерскую?

— Чего не знаю, того не знаю, — пожал плечами Пеннойер. — Она послала меня тебя позвать.

— Ты думаешь, я… Впрочем, понятно. С одной стороны, она пытается заработать себе репутацию неприятного человека — с другой, считает, что, явившись сюда, проиграет по ряду воображаемых позиций. А если она встретится со мной у вас, у нее будут все возможности вести себя преотвратно… Спорю на что угодно, что так оно и есть.

Когда они вошли в комнату, Флоринда смотрела в окно, стоя спиной к двери.

Повернувшись к ним, она выпрямила спину и мрачно произнесла:

— Что, Билли Хокер, не рад видеть верную подругу?

— О господи! А ты, наверное, подумала, что я, увидев тебя, начну от восторга кувыркаться в воздухе?

— Ты слышал, что я иду мимо твоей двери, но даже не вышел! — бросила Флоринда с обидой и возмущением в голосе.

Хокер казался расстроенным и удрученным.

— О господи! — опять воскликнул он и в отчаянии махнул рукой.

Флоринда вновь отвернулась к окну. В последовавшем за этим разговоре она участия не принимала, за исключением тех моментов, когда у нее появлялась возможность придраться к каким-то словам Хокера и вставить короткую презрительную фразочку. Тот ничего не отвечал и лишь поглядывал в ее сторону.

Наконец он сказал:

— Ну все, мне пора, надо браться за работу.

Флоринда все так же смотрела в окно.

— Пока, ребята! — стал прощаться Хокер. — До скорого.

Когда за ним захлопнулась дверь, Пеннойер с извиняющимся видом произнес:

— Билли сегодня немного не в духе.

— С чего бы это? — спросил Горе.

— Не знаю. Но когда я пришел его позвать, он сидел на стуле и глядел на…

Он бросил на Флоринду взгляд и умолк.

— На что же он глядел? — спросила девушка, отворачиваясь от окна.

Пеннойер, казалось, смутился.

— Да не знаю я… ерунда какая-то… мне показалось… там было очень плохо видно. К тому же я не воспринял это всерьез.

Флоринда подозрительно вгляделась в его лицо и повелительным тоном спросила:

— На что он глядел?

— Говорю тебе, ни на что! — воскликнул Пеннойер.

Флоринда посмотрела на него и в нерешительности задумалась. Потом тихо молвила:

— Ну же, Пенни. Скажи мне.

— Ни на что он не глядел, понимаешь ты это или нет? Ни на что! — непоколебимо воскликнул он. — Я просто пошутил. Сядь, Кутерьма, и выкури сигаретку.

Она повиновалась, но продолжала бросать на него взгляды с выражением сомнения на лице. Потом доверительно попросила еще раз:

— Давай, Пенни, скажи мне. Я по тебе вижу — что-то такое там все-таки было.

— Послушай, Кутерьма, ради бога, оставь меня в покое!

— Скажи мне! — с мольбой в голосе взвилась Флоринда.

— Нет.

— Скажи.

— Нет.

— По-жа-луй-ста, скажи мне.

— Нет.

— Говори.

— Нет.

— Почему ты такой подлый, Пенни? Ты же знаешь, если бы ты меня попросил, я бы тебе обязательно сказала.

— Видишь ли, Кутерьма, это не мое дело. Я не могу рассказывать тебе о личной жизни Билли Хокера. Иначе буду выглядеть полным идиотом.

— Но о нашем с тобой разговоре я не скажу никому ни слова. Давай, говори.

— Нет.

— По-жа-луй-ста, говори.

— Нет.

Глава XXII

Когда Флоринда ушла, Большое Горе спросил:

— Так на что же он все-таки глядел?

Морщинистый тоже с любопытством посмотрел в их сторону, оторвав взгляд от мольберта.

Пеннойер раскурил трубку, перекатил ее в уголок рта, как и подобает серьезному человеку, и наконец ответил:

— На две фиалки.

— Да ты что! — воскликнул Морщинистый.

— Чтоб мне повеситься! — воскликнул Горе. — Держал в руке две фиалки и пялился на них?

— Да, — подтвердил Пеннойер, — именно так.

— Чтоб мне повеситься! — хором закричали Большое Горе и Морщинистый с озорным видом.

— Как ты думаешь, кто она? — продолжил Большое Горе. — Он наверняка познакомился с ней этим летом. Будь я проклят, если кто-то из нас мог предположить, что со стариной Билли случится такое!

— Впрочем, это его дело, — вынес вердикт Морщинистый; тон его свидетельствовал о том, что он намерен выполнить моральный долг по отношению к товарищу.

— Конечно же его! — согласился Горе. — Но кто бы мог подумать, что…

Лица обоих опять расплылись в ухмылках.

Когда через несколько минут Хокер снова зашел к ним, он, должно быть, заметил в поведении друзей нечто необычное.

— Слушай, Горе, ты не одолжишь мне свой… В чем дело?

Вместо ответа художники ухмыльнулись, переглянулись друг с другом и посмотрели на него.

— Вы похожи на трех Чеширских котов, — сказал Хокер.

Ухмылки на лицах стали еще шире.

Не понимая, чем это объяснить, Хокер направился к двери, взялся за ручку, повернулся к ним и сказал:

— Вас в таком виде хоть под стекло да на выставку! Может, вы сделали ставку на победу в выборах и выиграли? У кого-то из вас умерла тетушка, оставив наследство? Нашли какую-нибудь вещицу, которую можно заложить? Нет? Тогда я вас не понимаю. Вы похожи на рыб, которых вылавливают в море на большой глубине. До свидания!

Когда он уже открыл дверь, они хором воскликнули:

— Погоди, Билли! Слушай, старина, а как ее зовут?

— Что вы сказали?

— Как ее зовут?

— Кого — ее?

Они засмеялись и закивали головами:

— А то ты не знаешь! Ее! Что, не понимаешь? Мы имеем в виду ЕЕ.

— У меня такое ощущение, что передо мной группа сумасшедших, — произнес Хокер. — Я понятия не имею, что вы имеете в виду.

— Не имеешь, да? Надо же, он понятия не имеет, что мы имеем в виду! Нет, так не пойдет! А как насчет фиалок, которые утром привели тебя в такое расстройство чувств? Что же ты молчишь, старик? Вы только послушайте, он понятия не имеет, что мы имеем в виду! Нет, так не пойдет! Что это за фиалки, а? Давай говори!

Лицо Хокера залилось краской, а потом полыхнуло гневом.

— Пенни… — произнес он и посмотрел на Пеннойера.

Но Горе с Морщинистым тут же заревели, не дав договорить:

— Нет, мистер Хокер, так не пойдет! Стало быть, это правда, да? Значит, правда. Хорош гусь, ничего не скажешь. Ах ты, старый плут, рожа нечестивая!

Хокер ушел, грозно сверкнув глазами. Остальные громко загоготали.

В полдень, завидев Морщинистого в коридоре, Хокер крикнул:

— Эй, Морщинистый, ты не мог бы зайти ко мне на минутку? Скажи-ка, старик, я…

— Ну что же ты, говори! — поторопил его тот.

— Понимаешь, я… знаешь, с каждым случается выглядеть полным идиотом, поэтому я…

— Поэтому ты…

— Видишь ли, мы — что-то вроде банды хулиганов… простоя… по глупости, что ли… в общем, мне не хочется, чтобы ее имя упоминали всуе, понимаешь?

— О господи! — закатил глаза Морщинистый. — Мы и не можем упоминать ее имя хотя бы потому, что даже не догадываемся, как ее зовут. Как мы можем его упоминать, если оно нам не известно?

— Да-да, я знаю, — произнес Хокер. — Но ты пойми, Морщинистый…

— Я-то все понимаю, — с достоинством ответил Морщинистый. — Хотя бы потому, что не считаю тебя хуже других. К тому же мы не такие уж злодеи и ничего плохого не сделали.

— Это да, тут я перегнул палку, — пошел на попятную Хокер. — Но… Морщинистый, ты должен меня понять.

Тот на какое-то время задумался и сказал:

— Ну, хорошо, думаю, я тебя понял. Не переживай, все в порядке.

Вернувшись в берлогу, Морщинистый первым делом сказал:

— Так, ребята, больше вы над Билли глумиться не будете, это понятно?

— Мы? — воскликнул Горе. — Хорошо, не будем. А как насчет тебя?

— Меня это тоже касается.

— Ага! — закричал Пеннойер. — Билли, видать, задал тебе хорошую трепку.

— Нет, — отмел его предположение Морщинистый. — Но он дал мне понять, что… как бы вам сказать… одним словом, это для него священно.

Когда друзья захихикали, он покраснел.

После полудня, медленно спускаясь по ступенькам вниз, Хокер чуть не налетел на перо шляпки, увенчивавшей голову стройной, гибкой девушки.

— Привет, Кутерьма! — воскликнул он. — Ты, я вижу, торопишься.

— Это ты, Билли? — спросила гостья, вглядываясь в темноту — в коридорах дома, будто в старой крепостной башне, всегда царила темнота.

— Ну да, я. А ты куда летишь?

— Наверх, к ребятам. Прихватила бутылку вина и… немного солений. Хочу вечером устроить ужин. Ты еще вернешься, Билли?

— Что? А, нет, не думаю.

В этот момент на него случайно упал луч света, струившийся через мутное стекло оконца.

— Ого, с ума можно сойти! — воскликнула девушка. — Билли, да ты просто великолепен! Куда это ты собрался? Уж не на коронацию ли?

— Нет, — ответил Хокер, с самым серьезным видом оглядывая свой шейный платок и костюм. — Дело в том, что… э-э-э… в общем, мне нужно нанести один визит.

— Визит? Благослови нас Бог! И ты, Билли, в самом деле наденешь эти серые перчатки, которые держишь сейчас в руке? Погоди, не уходи, если завернешь за угол, будет уже поздно. На этой улице их точно не оценят.

— Ну да, ну да, — быстро согласился Хокер, сводя значимость перчаток к минимуму.

Девушка подняла на него глаза и спросила:

— И к кому же ты собрался с визитом?

— Э-э-э… к другу, — ответил Хокер.

— Этот друг, должно быть, личность поистине выдающаяся, потому как выглядишь ты что надо. Может, пораньше вернешься, Билли, а? Мы бы все вместе поужинали.

— Э-э-э… не уверен, что у меня получится.

— Возвращайся, говорю тебе! Вспомни, как мы всегда веселимся за ужином. Давай, Билли!

— Э-э-э… я…

— Нельзя быть таким дураком! — Девушка топнула ножкой и гневно сверкнула на него глазами.

— Ну, хорошо, я подумаю… если получится, то… но сказать точно…

И Хокер поспешно ушел.

Вскоре он уже стоял у входа в сурового вида дом и нервными пальцами крутил звонок.

Но ее дома не оказалось. Когда он спускался по лестнице, у него были глаза человека, которому судьба нанесла жестокий удар. На улице лицо его приняло выражение человека, которому причинили страшную боль. А когда Хокер завернул за угол, губы его как-то странно скривились, будто у человека, жаждущего мести.

Глава XXIII

— В самый раз, — заявил Горе.

— Нет, надо охладить еще, — возразил Морщинистый.

— Не спорь, я прекрасно знаю, какой должна быть температура красного вина.

— Что-то не верится. Если бы это была молочная сыворотка, ты бы действительно знал, но вот что касается вин, то здесь лучше помолчи.

Их спор разрешила Флоринда.

— Надо остудить еще, — заявила она, положив на бутылку ладонь. — Горе, поставь ее на подоконник.

— Хм! Слушай, Кутерьма, я думал, твои познания ограничиваются лишь…

— Заткнись! — вмешался Пеннойер, хлопотавший в дальнем углу. — Скажи лучше, кто отправится за картофельным салатом. А? Кто?

— Морщинистый, — ответил Горе.

— Горе, — ответил Морщинистый.

— Ну вот, — произнес Пеннойер, подходя ближе и с довольным видом оглядывая результат общих усилий. — Ноу нас только три нормальных бокала и один без ножки; стало быть, тебе, Горе, придется пить из чашки.

— Чтоб я дважды сдох, причем каждый раз негром! — закричал Горе. — Даже не просите меня пить красное вино из чашки, пусть даже из-за этого моя душа будет вечно гореть в аду!

— Ну ты и придурок, говоришь, как недоделанный британский чурбан, никогда не видевший, как садится солнце! Что тебя не устраивает?

— Это не меня, а тебя что-то не устраивает! Смотри, у нас три обычных бокала и один без ножки, а нас как раз четверо.

— Да, но если вернется Билли Хокер…

— То пусть и пьет из чашки. Он…

— Нет, он из чашки пить не будет, — внезапно выпалила Флоринда. — Из чашки буду пить я.

— Не кипятись, Кутерьма, — смиренно ответил Горе. — Так и быть, чашку возьму я. Но мне все же непонятно, почему Билли Хокер…

— Чашку вы дадите мне, — твердо повторила Флоринда.

— Но зачем? Если…

— Горе, оставь ее в покое, — прикрикнул на друга Морщинистый. — Она решила, что тем самым совершает героический поступок, и теперь ты ее ничем не прошибешь.

— Так кто все-таки пойдет за картофельным салатом? — вновь воскликнул Пеннойер. — Кто, а?

— Морщинистый, — сказал Горе.

— Горе, — сказал Морщинистый.

— А вам известно, — заметила Флоринда, отрываясь от спагетти, над которыми усиленно колдовала, — что теперь Билли Хокер мне интересен уже не так, как раньше?

Ее рукава были закатаны выше очаровательных локотков, вилку она сжимала в руке с таким видом, будто приготовление спагетти вселяло в нее вдохновение, будто она была без ума от этого занятия.

В комнате на несколько мгновений повисла тишина, которую вежливо нарушил Морщинистый:

— Нет, не известно.

— Нет? — продолжала она. — Ну что же, может быть, мне действительно это только показалось. — Вдруг она вздрогнула и посмотрела на дверь: — Слушайте! Мне кажется, это он!

Из дальнего коридора донесся приглушенный звук шагов, но вскоре смолк, и вновь стало тихо.

— Я думала это он… — сказала девушка, возвращаясь к своей стряпне.

— Надеюсь, наш старый индеец все же придет, — высказал предположение Пеннойер. — Но если честно, верится не очень. Я так понимаю, он отправился на встречу с…

— С кем? — тут же спросила Флоринда.

— С кем, с кем! Ни для кого не секрет, что они обычно ужинают с Холланденом, когда оба оказываются в Нью-Йорке.

— Да, Пенни, — вздохнула девушка, — невысокого же ты мнения о моих умственных способностях, если полагаешь, что я могу проглотить твое неумелое вранье. Хотя, если честно, мне все равно. Нет, правда.

— Конечно же все равно, — согласился Пеннойер.

— Правда-правда.

— Ну конечно.

— Слышите! — воскликнул Горе, стоявший ближе всех к двери. — Это уже действительно он.

К ним действительно кто-то направлялся, насвистывая арию из «Травиаты», звучавшую то ясно, то приглушенно, по мере того как исполнитель сворачивал из коридора в коридор. Эта мелодия была такой же неотъемлемой частью Хокера, как и его пиджак. Спагетти достигли критической стадии, и Флоринда сосредоточила на них все свое внимание.

Хокер открыл дверь, перестал свистеть и мрачно бросил:

— Привет!

— Он-то нам и нужен! — сказал Горе. — Билли, почему бы тебе не сходить за картофельным салатом? Ты же у нас хороший мальчик, правда? А то Морщинистый напрочь отказывается.

— В таких перчатках он твой салат просто не донесет, — возразила Флоринда, оторвалась от спагетти и сердито посмотрела на них.

— Да пропади они пропадом, эти несчастные перчатки! — закричал Хокер, стаскивая их и швыряя на диван. — Что с тобой сегодня, Кутерьма?

— Я бы скорее поинтересовался, что сегодня с тобой, Билли! — сказал Пеннойер.

— Что до меня, — ответил Хокер, — то я себя чувствую, будто индеец из племени апачей. Где вы обычно покупаете этот злосчастный картофельный салат?

— На Второй авеню. Наше старое место, ты его знаешь.

— Ничего я не знаю! — резко бросил Хокер.

— Но ведь…

— Хватит, — перебила их Флоринда, — я сама схожу.

Она уже раскатала рукава, а теперь надевала жакет со шляпкой.

— Не надо! — клокоча от злости, рявкнул Хокер. — Я сам пойду.

— Билли, если ты так полон решимости, давай сходим вместе, — примирительным тоном предложила девушка.

— Хорошо, пойдем. Что ты тогда застыла как вкопанная?

Когда они ушли, Морщинистый спросил:

— Боже правый, что сегодня нашло на нашего Билли?

— Видимо, он обсуждал с каким-нибудь халтурщиком проблемы искусства, — ответил Горе с таким видом, будто предел человеческих несчастий уже наступил.

— Нет, сэр, — возразил Пеннойер, — это как-то связано с сегодняшним чествованием фиалок.

Когда Хокер с девушкой оказались в коридоре, Флоринда спросила:

— Билли, почему ты сегодня такой злой?

— Почему это злой? Лично мне так не кажется.

— Злой, злой, бесишься по малейшему поводу.

— Если так, то я не нарочно, — деликатно ответил он, видимо углядев в ее глазах обиду.

В коридорах, как всегда, царил мрак, и девушка взяла его под руку. Когда они повернули на лестнице, по виску Хокера скользнула выбившаяся из-под шляпки прядь ее волос.

— Ах! — тихо вскрикнула Флоринда.

— Возьмем еще вина! — задумчиво заметил Хокер. — А заодно коньяку к кофе и сигарет. Как думаешь, Кутерьма, это всё или захватим что-нибудь еще?

Когда они вышли из магазина прославленного поставщика картофельных салатов на Второй авеню, Флоринда в тревоге воскликнула:

— Послушай, Билли, я что, и дальше понесу это все сама?

— Не говори ерунду! — вспыхнул Хокер. — Давай сюда!

— Ну уж нет! — запротестовала Флоринда. — Ты испачкаешь перчатки.

— Боже мой! А даже если испачкаю, то что? Скажи-ка, юная леди, я такой же, как эта святая троица?

— Нет, Билли… с другой стороны…

— Ну, хорошо, если ты не считаешь меня полным козлом, то оставь в покое эти злосчастные перчатки!

— Я не хотела тебя…

— Ты намекнула, что у меня только одна пара серых перчаток, одна во всей Вселенной, хотя это не так. Их у меня несколько, и эти мне совсем не обязательно беречь как единственные за всю историю человечества.

— Они даже не серые. Их можно назвать…

— Серые! Полагаю, твои прославленные ирландские предки ничего не рассказывали своим отпрыскам о перчатках, поэтому…

— Билли!

— … поэтому ты зря считаешь, что их носят только в холодную погоду, тем более что тебе зимой больше по душе варежки…

На лестнице, в окружающем их мраке, он неожиданно воскликнул:

— Смотри в оба, а то упадешь!

Потом попытался взять ее под руку, но она вырвала локоть.

Некоторое время спустя Хокер вновь произнес: — Смотри в оба, леди! Что ты все время спотыкаешься? Дай мне вино, я его точно не уроню. Ну что, так лучше?

Глава XXIV

— Пенни, — сказал Горе, глядя на друга через стол, — если человек зациклился всего на двух фиалках, то что случится, если их у него будет тысяча?

— Какой же ты недоумок! Делим тысячу на два и получаем: пятьсот раз! — сказал Пеннойер. — Я бы ответил на твой вопрос, если бы он не касался запретной темы.

Устроившись в отдалении от них, Морщинистый и Флоринда делали валлийские гренки с сыром.

— Придержите языки, невежи! — прикрикнул на них Хокер.

— Горе, как думаешь, — обратился к другу Пеннойер, — если мужчина любит женщину больше, чем всю Вселенную, то любит ли он вообще эту самую Вселенную, и если да, то насколько?

— Да бог его знает, — понуро молвил Горе. — К тому же мне вряд ли подобает отвечать на твой вопрос.

Морщинистый с Флориндой победоносно поставили на стол блюдо с гренками.

— Так, — сказала девушка, — прикончим их, и я иду домой. Уже двенадцатый час. Горе, плесни мне эля.

Чуть позже порог, отгораживающий комнату от окружающего мира, переступил Пурпур Сэндерсон. Повесив шляпу, он бросил на остатки пиршества взгляд, в котором явственно читался упрек за такое расточительство:

— Кто это…

— Пурпур, невоспитанная ты скотина, перед тем как сказать еще хоть слово, заруби себе на носу, что здесь неприемлемы любые намеки на две фиалки, — воскликнул Пеннойер.

— Чего-чего?

— Да нет, ничего, не обращай внимания, — выдавил улыбку Горе. — Хотя… Признайся, ты ведь уже открыл рот, чтобы брякнуть что-нибудь о двух фиалках, так? По глазам вижу, что так, старый сплетник!

Сэндерсон ухмыльнулся и посмотрел на него с выражением ожидания на лице.

— Что у вас здесь стряслось? — спросил он.

— Ничего не стряслось, — ответили ему. — Просто мы договорились ни под каким предлогом не говорить о двух фиалках.

— О каких еще двух фиалках?

— Съешь гренок с сыром, Пурпур, — посоветовал ему Морщинистый, — и не обращай внимания на этих сумасшедших.

— Да нет, вы мне ответьте — о каких еще двух фиалках?

— Ребятам просто что-то привиделось, вот и мелют всякую чушь.

— Я поняла! — кивая, воскликнула Флоринда. — Это как-то связано с Билли Хокером.

Горе с Пеннойером насмешливо фыркнули, а Морщинистый сказал:

— Ничего-то ты не знаешь, Кутерьма. К Билли Хокеру это не имеет ни малейшего отношения.

— А что же он тогда прячет глаза? — спросила Флоринда.

Морщинистый потянулся, взял в руки гитару и затянул серенаду.

— Сияет в небе серебристая луна…

— Заткнись, а! — бросил ему Пеннойер.

— Нет, вы мне все же скажите — почему он прячет глаза? — опять воскликнула Флоринда.

— Это правда, Билли? — сказал Сэндерсон. — Ты действительно причастен к некоей истории с двумя фиалками?

— Я здесь ни при чем! — заявил Хокер.

— В самом деле? — спросила Флоринда.

— Разве что самую малость.

— Ну вот! — сказала девушка и вновь кивнула. — Я с самого начала знала, что речь идет о нем.

— Нет, вовсе нет! — возразили ей Пеннойер и Горе.

Спустя еще некоторое время у них закончились сигареты, и Хокер добровольно вызвался сходить за ними. Едва за художником захлопнулась дверь, как Флоринда выпалила:

— О каких еще фиалках вы тут толковали?

— А, ерунда… — ответил Пеннойер и откинулся на стуле с таким видом, будто намерен молчать весь остаток дня.

— Ну, Пенни, пожалуйста, расскажи, это нечестно с твоей стороны. Горе, может, ты меня просветишь?

— Сияет в небе серебристая луна,

О, милая! Приди ко мне, приди!

В моем ты сердце…

— Морщинистый, угомонись! Ну, Горе, расскажи! Давай говори!

— И что тебе так хочется узнать? — с трагическими нотками в голосе вскричал Горе. — Ты чертовски любопытна! Повторяю еще раз, все это яйца выеденного не стоит.

— Э нет, вот тут ты не прав, — зловеще сказала Флоринда, — иначе бы давным-давно все рассказал.

После возвращения Хокера она выкурила сигарету и решительно заявила:

— Ну все, мне пора.

— Кто сегодня проводит тебя домой, Кутерьма?

— Никто, — ответила она.

— Вот что я тебе скажу, — миролюбиво произнес Горе, — мы сейчас сыграем партию в покер, и выигравший удостоится редкой чести доставить мисс Кутерьму домой под крылышко мамочке.

Пеннойер с Морщинистым тут же сдвинули тарелки на край стола. Горе виртуозно срезал колоду, демонстрируя рвение отличного игрока. Лица любителей покера оживились.

— Теперь, индейцы, — торжественно произнес Горе, — добираем карты, открываем и определяем счастливчика.

Флоринда подалась на стуле вперед. Ей были хорошо видны карты Пурпура Сэндерсона и Хокера. Сэндерсон с серьезным видом взирал на две пары, тузов и дам, а Хокер — на захудалую пару семерок.

— Ну что, добираем? — спросила она.

— Разумеется, — ответил ей Горе. — Сколько тебе, Морщинистый?

— Четыре, — жалобно изрек тот.

— Мне три, — попросил Пеннойер.

— Мне одну, — сказал Сэндерсон.

— А мне три, — подал голос Хокер.

Когда он опять поднял руку, стул Флоринды опасно наклонился вперед. Она увидела, что к паре добавилась еще одна семерка. Сэндерсону доставшаяся карта не помогла.

— Первый после сдающего, — произнес Горе. — Что у тебя, Морщинистый?

— Ничего, — ответил тот, выкладывая карты на стол. — До свидания, Флоринда.

— У меня две пары, правда, маленькие, — с надеждой в голосе заявил Пеннойер. — Кто-нибудь их бьет?

— Бьет, — отозвался Сэндерсон. — У меня тоже две пары, в том числе тузовая.

— Не зазнавайся, у меня три семерки, — осадил его Хокер.

— Мне тебя не побить, — сказал Горе. — Счастливый ты человек, Билли. Сам Бог ведет тебя сегодня на Третью авеню.

Флоринда, незадолго до этого подошедшая к окну, повернулась и беззаботно спросила:

— Ну и кто выиграл?

— Билли Хокер.

— Что ты говоришь? — удивленно переспросила она.

— Не переживай, Кутерьма, я тоже когда-нибудь выиграю, — утешил ее Пеннойер.

— И я, — добавил Горе.

— Доброй ночи, старушка! — сказал Морщинистый.

Все столпились у двери.

— Держись за Билли. И не забывай про две ступеньки наверху! — с умным видом крикнул Пеннойер в кромешный мрак. — Видишь их?

Флоринда жила в доме, чей фасад был испещрен пожарными лестницами. На улице шел нескончаемый ремонт. Местные жители жаловались, что камням мостовой не дают полежать достаточно долго для того, чтобы пешеходы испачкали их своими ботинками, — едва положив, по приказу муниципальных властей сразу выковыривают обратно и складывают небольшими кучами. Потом камни снова укладывают, снова вынимают и снова затевают так называемые дорожные работы. Вдобавок ко всему лавочники привозили на телегах товар исключительно в темное время суток, лишая обитателей убогих домов нормального сна. Вот сюда Хокер и привел Флоринду. Оживленный проспект за их спинами, сияющий желтым светом, остался позади, и они словно бы оказались в мрачном лабиринте.

— Билли, — вдруг произнесла девушка, — почему ты на меня так злишься?

Из-за кучи строительного мусора вынырнул местный житель, и Флоринда прижалась к Хокеру, поскольку этот субъект мог оказаться бандитом.

— Что ты такое говоришь! Я совсем на тебя не злюсь.

— Нет, злишься.

Когда они остановились у ее дома, Флоринда подняла голову и взглянула на Хокера. Ее лицо во тьме казалось странно бледным, глаза сияли тем же блеском, каким обычно светится отражение луны в горном озере. На Хокера будто озарение снизошло, в горле встал ком, но он проглотил его и воскликнул:

— Флоринда!

Девушка опустила глаза, казалось, она высматривает что-то на ступеньках, теперь она была похожа на нашкодившую школьницу. Ничего не сказав, Флоринда медленно вошла в дом.

На куче камней висела красная лампа, предупреждая жителей окрестных домов, что на улице ведется ремонт.

Глава XXV

— В субботу в «Гамен» мне выпишут чек, — сказал Горе. — Они купили мои комиксы.

— Отлично, — встрепенулся Морщинистый. — Значит, деньги распределим так, чтобы хватило до полудня субботы. А вечером в пятницу мы вполне можем позволить себе табльдот.

Однако всех разочаровал кассир в редакции «Гамена». Выглянув из-под внушающей уважение медной таблички, он прошелестел:

— Мне очень жаль, мистер… э-э-э… Уорвиксон, но мы производим выплаты только по понедельникам. Приходите в любое время после десяти утра.

— Пренепременно, — кивнул Горе.

Когда он вернулся к друзьям в берлогу, лицо его пылало от гнева.

— Я получу чек только в понедельник утром! — заорал он с порога и метнул зеленую папку с работами в грозно нависающий ряд гипсовых слепков. — «В любое время после десяти утра!» — передразнил он кассира.

— Дьявол их всех забери! — воскликнул Пеннойер, погружаясь в глубокое отчаяние.

— В понедельник утром, после десяти утра… — изумленно и скорбно прошептал Морщинистый.

Пока Горе расхаживал взад-вперед по комнате, угрожая полным разрушением предметам, попадавшимся ему на пути, Пеннойер с Морщинистым стояли с таким видом, будто им засветил между глаз сам бог невзгод.

— Странное дело! — пробормотал наконец Пеннойер. — Стоит узнать, что никакой еды в ближайшее время не предвидится, как на тебя тут же набрасывается голод.

— Ну да, — согласился Морщинистый и взял в руки гитару. — Мне говорят, что негр не вор, но слышал я такой разговор: копы поймали сразу штук пять, и парни, видать, не воруют опять, — пропел он.

— Помолчи, а! — воскликнул Горе со страдальческим видом.

— Помолчи, а! — поддержал его Пеннойер, которому никогда не нравился голос исполнителя баллад собственного сочинения, впрочем, как и сами баллады.

Хокер, нервно подавшись вперед, сидел в своей студии на небольшом табурете перед датским мольбертом. Рядом с ним на полу валялись несколько эскизов, на которые он то и дело поглядывал, нанося мазки на холст.

Со стороны могло показаться, что он ведет смертельный бой. Волосы его растрепались, в глазах стоял лихорадочный блеск. Пейзаж на эскизах отливал тяжелой синевой, будто подернутый дымкой пороховых взрывов, небо пламенело багрянцем. Во всем ощущалась траурная безнадежность поражения. Можно было подумать, что Хокер желает решительно порвать со всем прекрасным, что было в его жизни. Казалось, его руку направляла энергия гнева, делая мазки, он будто бы бросался грудью на меч.

В дверь постучали.

— Войдите!

Пеннойер робко переступил порог.

— Я весь внимание! — крикнул Хокер, в его голосе слышались дикие нотки.

Он оторвался от холста с видом человека, оставшегося в живых после кровавого побоища.

— А, это ты! — сказал он, увидев Пеннойера. Блеск в его глазах стал медленно угасать. — С чем пожаловал, Пенни?

— Билли, — произнес Пеннойер, — Горе сегодня рассчитывал на чек, но ему сказали, что выплата состоится только в понедельник, поэтому… ну… ты понимаешь, что…

— Все ясно, — кивнул Хокер.

Когда Пеннойер ушел, Хокер уставился на холст и настолько глубоко погрузился в размышления, что перестал замечать что-либо вокруг.

Лившийся в окно над головой свет утратил яркость. Хокер закурил трубку. Потом засунул руки в карманы и снова вперил взор в полотно. Вдруг глаза его загорелись, и он схватил кисть. Спустя довольно продолжительное время он судорожно затянулся, и в этот момент до него дошло, что трубка давно погасла. Хокер посмотрел по сторонам ничего не понимающим, вопросительным взглядом. В дверь снова постучали.

— К черту! — закричал он, не поворачивая головы.

Услышав этот возглас, Холланден пожал плечами и пошел по темному коридору в берлогу.

— А, Холли, здравствуй! Привет, старина! Слушай, мы давно уже жаждали с тобой увидеться. Заходи, садись, выкури трубочку. Слушай, какая красавица этим летом свела Билли Хокера с ума? — встретили его возгласы.

— Проклятие! — воскликнул Холланден, медленно приходя в себя от такого внимания. — Кто… откуда… как вы об этом узнали, бравые индейцы?

— Случайно! — в восторге воскликнули парни. — Совершенно случайно!

— Вот досада! — сказал Холланден, будто в чем-то упрекая себя. — А я-то считал вас толпой простофиль.

— Да? А мы, как видишь, догадались. Вопрос лишь в том, кто она.

— Как вам сказать… девушка…

— Так, продолжай.

— Из Нью-Йорка.

— Так.

— Поистине сногсшибательная.

— Развивай свою мысль дальше.

— Поистине сногсшибательная нью-йоркская девушка из очень богатой и довольно старомодной семьи.

— Я убит наповал! Ты шутишь! Она так же недосягаема, как гора Маттерхорн[3]. Бедный Билли, вот не повезло старику!

— Я бы этого не сказал, — сдержанно ответил Холланден.

* * *

По вечерам Пурпур Сэндерсон имел обыкновение превращать берлогу в больничную палату. Так было и сегодня, только сегодня в роли больного выступил Пеннойер. Когда Сэндерсон и Горе погрузились в сон, он беспокойно забегал взад-вперед.

— Эй, Морщинистый! — тихо обратился Пенни к диванчику, в котором хранился уголь.

— Чего тебе? — сердито отозвался с дивана художник. По всей видимости, оклик перехватил его в аккурат на пороге царства Морфея.

— Как думаешь, Билли Хокер очень нравится Флоринде?

— Чтоб тебя черти забрали! — вспылил Морщинистый. — Откуда мне знать?

Он отвернулся к стене, и диван издал жалобный скрип.

— И то правда, — пробормотал Пеннойер.

Двум окнам, выходившим на выстроенное из песчаника здание, своими очертаниями напоминавшее тюрьму, было неведомо такое явление, как гармония солнечного света. Во внутреннем дворике бил фонтан. Форсунки фонтана были расположены в строгом порядке — вероятно, чтобы вода низвергалась вниз в полном соответствии с математическими законами. В комнате стоял исполинских размеров канделябр, сияющий, как прическа на голове тайской красавицы.

Слух Хокера уловил звук шагов и тихое шуршание женского платья. Он резко повернулся к двери — не без некоторой трагической импульсивности. Когда она вошла, он тут же воскликнул:

— Как же я рад снова вас видеть!

— С вашей стороны было очень мило к нам прийти, мистер Хокер!

Язык Хокера, казалось, двигался сам по себе, без какого-либо участия с его стороны. Девушка тоже была смущена. Она лихорадочно перебирала в уме весь набор рекомендованных обществом действий для такой ситуации.

Хокер решительно заявил, что ему очень понравился спектакль «Сердца на войне».

— В самом деле? — удивленно протянула она. — Я думала, он ничем не лучше других.

— Я тоже так подумал! — поспешно воскликнул художник. — Там, в этой неразберихе современности, передвигаются одни и те же фигуры. По правде говоря, у меня и в мыслях не было говорить вам, что этот спектакль мне понравился. Но… встреча с вами помогла моему разуму свернуть с проторенной дорожки.

— С проторенной дорожки? — переспросила она. — Не знала, что разум умных людей движется по проторенным дорожкам, мне казалось, это удел теологов.

— А кто вам сказал, что я умный? — спросил он.

— Никто… — ответила она, еще шире распахивая глаза.

Хокер улыбнулся и с благодарностью посмотрел на нее:

— Ну конечно! Вам никто не мог этого сказать! Нельзя же быть таким идиотом. Думаю, вы очень удивитесь, когда узнаете, что я действительно верю в существование подобных придурков. Однако…

— Что же вы умолкли? Продолжайте, — сказала она.

— Однако мне кажется, вы могли бы выражаться не так однозначно и резко.

Девушка на несколько мгновений застыла в нерешительности и спросила:

— Значит, вы все же умны?

— Разумеется, — бодро ответил он.

— И какой из этого следует сделать вывод? — победоносным тоном бросила она. В ее понимании, этот вопрос наверняка должен был обеспечить ей преимущество.

Хокер смущенно улыбнулся.

— Вы не спросили меня о Стэнли, — сказал он. — Вам не интересно, как он поживает?

— Да-да, вы правы! И как же он поживает?

— Когда мы с ним виделись в последний раз, он стоял на краю пастбища — да-да, пастбища, понимаете ли… Он стоял и вилял хвостом в блаженном предвкушении момента, что я позову его с собой. Когда же ему стало ясно, что этот момент не наступит, он повернулся и поплелся домой с видом «человека, согбенного возрастом», как любят поэтично выражаться литераторы. Ах, бедолага!

— И вы его бросили? — с упреком в голосе спросила она. — А помните, как он вас рассмешил, увлекшись муравьями у водопада?

— Нет, не помню.

— Ну как же! Он еще засунул нос в мох, а вы сидели рядом и хохотали. Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами.

— До сих пор стоит перед глазами? Я думал… в общем, мне казалось, что вы тогда повернулись к нам спиной. Смотрели недвижным взглядом в только вам ведомую точку, отгородившись от остального мира. Вы не можете знать, что сделал Стэнли, и не могли видеть меня смеющимся. Это заблуждение. Я категорически отрицаю, что Стэнли совал нос в мох, а я над ним смеялся. Да и вообще, никаких муравьев у водопада и в помине не было.

— Я всегда говорила, что вам, мистер Хокер, следовало стать китайским наемником. Вы отважны, а в Поднебесной умеют ценить отвагу.

— В Китае полно банок с табаком, — сказал он, взвешивая все преимущества китайского наемника, — но ровным счетом никаких перспектив. Знаете… чтобы встретить друга, не надо топать пешком две мили. Он всегда рядом, даже стул нельзя подвинуть, чтобы его не задеть. Вы…

— Скажите, а Холли все так же внимателен к барышням Вустер, как раньше?

— Разумеется, как всегда. После вашего отъезда он взялся учить меня различным приемам игры в теннис… Можно сказать, втянул…

— Но послушайте, мне казалось, вы любите помахать ракеткой, разве нет?

— Ну да, — подтвердил ее предположение Хокер. — Точнее, любил до тех пор, пока вы не уехали.

— Сестра ушла в парк гулять с детьми. Думаю, она будет сердиться, если узнает, что вы были у нас.

— А помните, как мы ехали на запряженной волами повозке моего отца?

— Нет, не помню, — ответила она. — Этот факт совершенно вылетел у меня из головы. Разве мы когда-то катались на повозке вашего отца?

Он немного помолчал и сказал:

— Китайцы наверняка оценили бы эти слова по достоинству. Да, катались. И вы любезно заявили, что вам очень понравилось, чем заслужили мою глубокую благодарность, даже восхищение. Ведь кому, как не мне, знать, — кротко добавил он, — что ехать на повозке моего отца — величайшее наслаждение и утешение.

В ответ ее лицо расплылось в улыбке.

— А помните, как обитатели пансионата, столпившиеся на крыльце, бросились к перилам?

Дородная хозяйка сидела у двери, прячась за кассой на манер истинной парижанки. На посетителей она поглядывала с дружелюбием, хотя те вели себя шумно: яростно обсуждая текущие проблемы, воинственно, если не маниакально, размахивали руками, много пили и много курили. Между столиками в клубах табачного дыма проворно сновали официанты; со всех сторон на них обрушивались повелительные призывы: «Густав! Адольф!» На лицах официантов застыло выражение глубокого отчаяния. Их рты жадно ловили воздух. Работа была каторжной. Им приходилось таскать невероятно тяжелые подносы, прокладывая путь в узком пространстве. Посетителей они обслуживали с фантастической скоростью. Сначала на стол с глухим стуком выкладывались вилка и нож, затем ставились тарелки.

В дальнем углу небольшой оркестр (гитары и мандолины) выводил нескончаемую и стремительную мелодию испанского вальса. Эта музыка проникала прямо в сердце. В глазах слушателей полыхали восторг, страсть и дьявольский порок. Многие покачивали головой в такт. В самом конце зала двое мужчин со слезливыми улыбками подпевали музыкантам — громко, хотя и невпопад.

Почти перед каждой компанией стояли батареи красного вина. Какой-то тип, только что шептавший комплименты в адрес дамы, сидевшей за другим столом, вдруг растянулся на полу. С трудом поднявшись на ноги, он стал гневно обвинять в случившемся ее кавалера. Они перебрасывались едкими оскорблениями, словно шариками из хлебного мякиша. Сидящие за соседними столиками вытягивали шеи. Музыканты продолжали играть, наблюдая за склокой; их пальцы порхали по струнам, и сумасшедшая испанская музыка подливала масла в огонь. Хозяин заведения принялся разнимать спорщиков, но быстро понял тщетность своих усилий.

В этом же кафе сидели два человека, сохранявших, по крайней мере внешне, спокойствие. Холланден положил на блюдце кусочек сахара, сверху пристроил еще один и плеснул на них немного коньяка. Потом чиркнул спичкой, поднес ее к коньяку, и над фарфоровой посудиной заплясало желто-голубое пламя.

— Интересно, из-за чего эти два придурка так разорались? — раздраженно спросил он, посматривая в сторону скандалистов.

— Пусть меня повесят, если я знаю! — пробормотал Хокер. — Что ни говори, а эта забегаловка меня утомляет. Сплошной назойливый шум!

— Что-то я тебя не пойму, — сказал Холланден. — Ты же говорил, что это излюбленное место богемы, чуть ли не единственное во всем городе. Даже клялся!

— Может быть, но теперь мне здесь не нравится.

— Ого! — вскричал Холланден. — Ты встаешь на путь истинный. Да-да, так оно и есть, вскоре тебе суждено стать одним из этих… Послушай, Билли, а ведь этот малыш ему сейчас врежет!

— Не врежет, у таких на это никогда не хватает духу, — угрюмо изрек Хокер. — Холли, зачем ты меня сюда притащил?

— Я?! Я тебя сюда притащил? Боже праведный, я ведь явился сюда, только уступив твоей просьбе! Что ты такое говоришь?.. Нет, ты не прав, он ему сейчас точно врежет!

Склока на какое-то время безраздельно завладела его вниманием, но уже через несколько мгновений он повернулся к другу и сказал:

— Да, Билл, ты встанешь на путь истинный. Я точно знаю, что встанешь. Мне достаточно было за тобой немного понаблюдать. Ты станешь настолько респектабельным, что даже бездушный камень сгорит со стыда от одного твоего вида. Что с тобой, Билли? Ты ведешь себя так, будто влюбиться в девушку означает совершить нечто невообразимое. Нет, пусть этих драчунов лучше выставят на улицу… Конечно, я знаю, что ты… Видел? Малыш наконец съездил ему по физиономии! — Через пару секунд он продолжил свою речь: — Конечно, я знаю, ты остался при своем мнении касательно, к примеру, этого гама или неумеренного потребления дрянного вина. Но дело не в этом. То, что некоторым в жизни повезло больше, чтобы тянуть на себя одеяло, отрицать нельзя, это факт. Более того, тебе бы очень не понравилось, если бы твои респектабельные друзья застали тебя за таким вот консоме, которое сегодня стоит перед тобой. У тебя неожиданно появилась страсть к позолоченной мишуре. И ты постепенно становишься поистине невыносимым… Нет, ты только взгляни! Теперь досталось не только малышу, но и хозяину заведения. Так вот, ты становишься поистине невыносим, и вскоре многие нынешние друзья станут для тебя недостаточно хороши… Господи боже ты мой, ну что хозяину мешает вышвырнуть его на улицу? Билли, ты собираешься и дальше продолжить этот скулеж, сопровождая его самыми нелепыми жестами?

— Ну что же, — ответил Хокер, — если этот ужин и может кому-то понравиться, то только дураку.

— Это точно. Но ужин как таковой можно считать лишь нематериальным вкладом во славу этого заведения! Кому до него сейчас есть дело? Что бы ты ни говорил, Билли, сюда приходят не есть… Ну наконец-то его выставили за дверь! Надеюсь, при падении он здорово приложится головой. Нет, Билли, правда, любить кого-то настолько здорово, что можно вполне позволить себе вести себя отвратительно по отношению к остальному миру. Не зря же на этот счет придумали поговорку. Так что будь осторожен.

— Ты говоришь, как ветхозаветная старушка! — воскликнул Хокер. — Никогда не меняешься. Здесь совсем не плохо, только вот…

— Тебя нет, — грустно перебил его Холланден. — Все очень просто: тебя нет.

Вытолкав на улицу мужчину, впавшего в буйство, хозяин кафе вернулся, чтобы разобраться с другими воинственно настроенными посетителями. Многие из них покинули заведение самостоятельно, другие проявляли завидное упорство, не желая уходить.

— Да, Билли, тебя нет, — повторил Холланден с гробовой рассудительностью в голосе. — Нет, и все. Эге! — воскликнул он. — Это же Люциан Понтиак. — Эй, Понтиак, иди к нам! Садись!

К ним с улыбкой направился человек с копной спутанных волос на голове. Глядя на линию его рта, можно было наверняка сказать, что он не один год воспитывал в себе надлежащую скромность, чтобы потом достойно носить полагающееся ему по праву величие.

— Привет, Понтиак! — поздоровался с ним Холланден. — Еще один великий художник. Ты знаком с мистером Хокером? Тогда знакомьтесь. Мистер Уильям Хокер. Мистер Понтиак.

— Чрезвычайно рад с вами познакомиться, мистер Хокер. Поверьте, не будучи знаком с вами лично, я являюсь давним почитателем вашего таланта.

Хозяин кафе и самые воинственные из гуляк наконец пришли к взаимопониманию. Все выпили ликера за счет заведения, и хрупкий мир был восстановлен.

— Очаровательное местечко, — сказал Понтиак. — Здесь царит истинный парижский дух. Мистер Хокер, время от времени я пользуюсь услугами одной из ваших натурщиц. Должен заметить, что у нее самые красивые руки и кисти на всем белом свете. И поразительная фигурка — да-да, именно поразительная!

— Вы имеете в виду Флоринду? — спросил Хокер.

— Да, ее зовут именно так. Замечательная девушка. Порой я приглашаю ее на обед, и тогда она болтает без умолку. По ее словам, она иногда вам позирует. Если бы натурщицы держали рот на замке, мы бы никогда не узнали, что художники так любят перемывать друг другу кости. Вы уж простите, но старина Торндайк говорит, что вы ругаетесь, как сержант-инструктор строевой подготовки, если ваша натурщица в неподходящий момент пошевельнет пальцем. Это я узнал от Флоринды. Флоринда — очень хорошая девушка. И при этом честна, я бы даже сказал, дьявольски честна. Да, любопытная штучка… Конечно, искренность среди натурщиц не редкость, можно сказать, такое встречается сплошь и рядом, но я никогда не перестану этому удивляться. Так что ваша девушка, Флоринда, меня буквально пленила.

— Моя девушка? — переспросил Хокер.

— Она всегда говорит о вас как собственница, более того, она предана вам. Помнится, на прошлой неделе я ей сказал: «Теперь можете идти. Жду вас в пятницу». А она мне: «В пятницу я не смогу. Билли Хокер будет дома, и я могу ему понадобиться». — «К черту Билли Хокера! — воскликнул я. — Вы же не собираетесь ему позировать в пятницу? А коли так, то позируйте мне». Но она лишь головой покачала. Нет, вы подумайте, Флоринда не может прийти в пятницу, потому что Билли Хокер будет дома и она может ему понадобиться! Как и в любой другой день, впрочем. «Ну что же, — сказал я, — вы вольны поступать так, как хотите. Ступайте к вашему Билли Хокеру». Ну и как, понадобилась она вам в пятницу?

— Нет, — ответил Хокер.

— Вот дерзкая девчонка, придется ее отругать. Но фигурка поразительная — да-да, именно поразительная! Не далее как на прошлой неделе наш великий старина Чарли уныло мне заявил: «Хороших натурщиц больше нет. Сколько ни ищи, а нет, и все». — «Ты ошибаешься, друг мой, — ответил я ему, — одна все же осталась». И назвал имя вашей девушки. То бишь девушки, называющей себя вашей.

— Маленькая плутовка! — изрек Холланден.

— Кто? — спросил Понтиак.

— Флоринда, — ответил Холланден. — Надо полагать, что…

— Никто не спорит, это очень плохо. Как и все остальное. Мой дорогой друг, во всей Вселенной нет ничего такого, о чем можно было бы горько сожалеть. Но в груди этой Флоринды бьется маленькое храброе сердце! Против нее ополчился весь мир, а она, черт возьми, сражается с ним на равных! Ей…

— Уж кто-кто, а я ее знаю прекрасно.

— Может быть, и так, но я, со своей стороны, думаю, что вы недооцениваете ни ее характер, ни ее поразительную фигурку — да-да, именно поразительную!

— Дьявольщина! — воскликнул Хокер в адрес чашки с кофе, которую он нечаянно опрокинул.

— Одним словом, — подвел итог Понтиак, — я полагаю, она потрясающая натурщица. Вам, мистер Хокер, можно только позавидовать.

— В самом деле? — удивился тот.

— Я бы тоже хотел, чтобы мои натурщицы проявляли по отношению ко мне такую же покорность и преданность. В этом случае мне не пришлось бы бранить их, когда они опаздывают или когда не приходят вообще. У нее поразительная фигурка — да-да, именно поразительная!

Снова появившись в доме с большими окнами, Хокер первым делом посмотрел на исполинский канделябр. Убедившись, что тот стоит на прежнем месте, он дружелюбно улыбнулся ему, будто старому знакомому.

— Это, должно быть, просто замечательно, — мечтательно произнесла девушка. — Я всегда завидовала тем, кто живет такой жизнью.

— Какой именно?

— Ну… точно я сказать не могу, но мне кажется… что ваша жизнь подразумевает почти неограниченную свободу. Как-то раз меня пригласили в студию на чай…

— В студию? На чай? О Господи, смилуйся надо мной! Продолжайте…

— Да, на чай, в студию к одному художнику. А что вам не нравится? По правде говоря, мы не знали, хороший ли он художник, и вам, вероятно, может показаться жульничеством, когда человек, которого никак нельзя назвать великим мастером, устраивает у себя чаепития.

— И что же было дальше?

— Японские слуги вели себя очень мило, на столах стояли чашки из Алжира, Турции и… А почему вы спрашиваете?

— Вы продолжайте, продолжайте, я вас не перебиваю.

— А продолжать больше нечего; я лишь могу сказать, что нас окружали очаровательные цвета, и я подумала, какую прекрасную, праздную жизнь должен вести человек, обитающий в такой студии. Он, вероятно, курит сигареты с монограммами и рассуждает о том, как халтурно работают остальные художники.

— Прелестно, просто прелестно. Однако…

— Разумеется, сейчас вы спросите меня, хорошо ли он пишет. Скажу вам честно — не знаю, но чай, которым он нас угощал, действительно был великолепен.

— Вы заблуждаетесь, я хотел немного приоткрыть завесу над жизнью художников, но если вам посчастливилось увидеть изысканную драпировку на стенах и выпить чаю из алжирской чашки, в этом нет необходимости — вы и без меня все знаете.

— Стало быть, вы хотели сказать что-то ужасное, поведать мне, как трудно приходится молодым художникам, и все такое прочее.

— Не совсем. Вот послушайте: на мой взгляд, существует определенного рода творческая элита. Ее представители могут быть хорошими художниками, могут быть плохими, но для них главное — не написать хорошую картину, а устроить знатное чаепитие, сродни тому, о котором вы говорите, либо заявить о себе посредством другого сходного мероприятия. Но когда мне говорят, что статус художника обязывает только к этому и ничему другому, у меня волосы на голове встают дыбом! Я уверен, познакомившись со мной поближе, можно сразу заметить, насколько мое существование отличается от вышеописанного образа жизни, здорово роняя меня в глазах тех, для кого важно именно это. Можно даже прийти к выводу, что я не умею писать, хотя это будет очень нечестно по отношению ко мне, потому что это у меня как раз получается хорошо.

— Насколько я понимаю, вы сейчас собираетесь повлиять на мою точку зрения, чтобы не упасть в моих глазах, когда я обнаружу, что у вас нет роскошной студии, что вы не курите сигареты с монограммами и не разглагольствуете о том, как халтурно работают ваши собратья.

— Совершенно верно, именно это я и попытаюсь сейчас сделать.

— Тогда приступайте.

— Во-первых…

— Так что же во-первых?

— Видите ли, я занялся живописью, когда был еще очень беден. Кстати, все это я рассказываю вам для того, чтобы вы обо мне все знали и понимали, что мне нечего стыдиться. Ну так вот, я занялся живописью, когда был еще очень беден и мог оплатить учебу только наполовину; вторую половину правдами и неправдами — когда мольбой, а когда и угрозами — приходилось выклянчивать у моего бедного отца. В Париже я тяжко трудился, но потом вернулся сюда в надежде сразу стать великим художником. Однако из этой затеи ничего не вышло. По сути, мне тогда пришлось пережить ряд худших в жизни моментов. Так продолжалось несколько лет. Отец постепенно растерял всю свою веру в меня, хотя в тот период я нуждался в ней, как никогда. Чуть позже дела у меня все же стали постепенно налаживаться, и спустя какое-то время мне стало ясно, что планомерные усилия на избранном поприще могут обеспечить достойный — по крайней мере, в моем понимании — доход. Этот самый этап я сейчас и переживаю.

— Разве в этой истории есть что-нибудь постыдное?

— Да, есть — бедность.

— Но бедности не стоит стыдиться!

— О господи! И вам еще хватает безрассудства высказывать подобные замечания, давно отжившие и напрочь лишенные смысла? Бедности стыдятся все. Вы где-нибудь видели человека, который бы ее не стыдился? Могу поспорить на что угодно, что нет. Конечно, каждый, кому удается сколотить приличное состояние, впоследствии с напыщенным видом рассуждает о том, каким нищебродом был в молодости, и никому даже в голову не приходит, что в те времена бедность и ему казалась позором.

— Так или иначе, а в истории, которую вы мне только что рассказали, нет ничего предосудительного.

— Почему это? Вы что, отказываете мне в великом праве быть таким же, как все?

— Мне кажется, это… было смело.

— Смело? Чушь! Ничего смелого в этом нет. Подобную иллюзию создают те, кто прошел через эту мельницу только ради того, чтобы прославить самих себя.

— Знаете, мне не нравится, когда вы так говорите. Это звучит безнравственно.

— Уверяю вас, никакого героизма здесь нет. Я отчетливо помню, что не совершил на этом пути никакого подвига.

— Вполне возможно, но ведь это…

— Что — это?

— Но мне это почему-то все равно нравится.

— Их трое, — сипло прошептал Горе.

— Говорю тебе, не трое, а четверо! — тихо и взволнованно возразил ему Морщинистый.

— Четверо, — решительно, хотя и едва слышно, заявил Пеннойер.

Они вели ожесточенный спор, используя в качестве аргументов мимику и жесты. Из коридора доносился шорох дамских платьев, скороговоркой тараторили женские голоса.

Горе прильнул ухом к створке двери, грозя за спиной кулаком друзьям и тем самым призывая их к молчанию. Потом повернулся и прошептал:

— Трое.

— Четверо, — едва слышно выдохнули Пеннойер и Морщинистый.

— Холли тоже с ними, — тихо молвил Горе. — Билли открывает дверь. Вот они заходят к нему в студию. С их уст срываются восклицания: «Восхитительно! Просто восхитительно!» С ума сойти! — Он безмолвно закружил в танце по комнате. — С ума сойти! Я тоже хочу большую студию и хорошую репутацию. Пусть ко мне тоже приходят друзья, а я стану их развлекать!

Горе напустил на себя поучительный вид и стал тыкать пальцем в стену:

— Эту вещицу я написал в Бретани. Крестьянка в деревянных башмаках. Вот это большое коричневое пятно — женщина, а два белых поменьше — ее башмаки. Неужели вы не видите? Перед вами крестьянка в башмаках. Понимаете, в Бретани все представительницы слабого пола ходят в деревянных башмаках. Специально для удобства художников. Ага, я вижу, вас заинтересовала вещица, которую я написал в Марокко. Она приводит вас в восхищение? Согласен, неплохо, совсем неплохо. Араб курит трубку, сидя на корточках на пороге своего дома. Эта длинная полоска не что иное, как трубка. Умно, правда? Ах, благодарю вас, вы очень добры. Дело в том, что этому занятию арабы предаются поголовно. И больше вообще в жизни ничего не делают. Ради удобства художников. А вот эту вещицу я написал в Венеции. Большой канал, знаете ли. Гондольер, опирающийся на свое весло. Ради удобства художников. Американские сюжеты тоже очень хороши, беда лишь в том, что их трудно найти. Да, очень трудно. Марокко, Венеция, Бретань, Голландия — там повсюду удивительные цвета, причудливые формы и прочие прелести.

А здесь мы до отвращения осовременились, к тому же живопись у нас не в ходу. Как я, черт меня побери, могу писать Америку, если до меня этого никто не делал? Мой дорогой друг, вы понимаете, что это было бы очень оригинально? Господи ты боже мой! Понимаете, мы не эстеты. Да, бывает, что умный человек делает успехи, приходит к пониманию некоего предмета или явления, осмысляет его, и только после этого наступает черед эстетики. Не спорю, но с другой стороны… А вот эту вещицу я привез из Голландии, она…

Друзья явно не желали тратить на него свое внимание.

— Заткнись! — прикрикнул на него Морщинистый. — Давай лучше послушаем.

Горе прекратил тараторить, и они втроем сели в полном молчании, лишь изредка обмениваясь красноречивыми взглядами. Из студии Хокера доносилось тихое, приглушенное воркование.

По прошествии какого-то времени Пеннойер мечтательно прошептал:

— Эх, как бы я хотел ее увидеть.

Морщинистый бесшумно поднялся на ноги:

— Это, скажу я вам, просто персик. Поднимаясь по лестнице с буханкой хлеба под мышкой, я бросил взгляд на улицу и увидел Билли с Холланденом, вышагивающих впереди этой четверки.

— Троицы, — возразил Горе.

— Четверки; и одна сразила меня наповал. Персик, скажу я вам, просто персик.

— Боже правый! — завистливо охнули двое остальных. — Вот повезло нашему Билли!

— Откуда ты знаешь? — сказал Морщинистый. — Билли чертовски хороший парень, но из этого еще не следует, что он ей нравится. Скорее наоборот.

Они опять замолчали и прислушались к отдаленному гомону голосов.

В коридоре раздались шаги и замерли на пороге студии Хокера, затем шаги послышались вновь. Дверь берлоги распахнулась, и на пороге выросла Флоринда.

— Эй! — закричала она. — Кто это у Билли? Я уже собралась было постучать, но…

Они яростно бросились к ней и зашептали:

— Тс!

Выражение их лиц производило неизгладимое впечатление.

— Что это с вами, ребята? — спросила Флоринда, после чего они еще неистовее замахали на нее руками.

— Тс!

Флоринда сбавила тон:

— Кто у него?

— Щегольские, важного вида персоны, — прошептал Пеннойер.

Флоринда склонила голову и вздрогнула.

— Кто у него? — вновь спросила девушка трепещущим голосом. — Она?

Морщинистый и Горе обменялись стремительными взглядами.

— Кого ты имеешь в виду? — хмуро спросил Пеннойер.

— Как это кого? А то вы сами не знаете. Девушку, которая так нравится Билли.

Пеннойер замялся, но уже в следующее мгновение гневно воскликнул:

— Конечно же она, а ты как думала!

Флоринда охнула, села на диван, использовавшийся как короб для угля, и расстегнула верхнюю пуговицу жакета:

— Морщинистый, она очень красива?

— Нет, — невозмутимо заявил тот.

— Давайте незаметно прокрадемся по холлу и проскользнем в пустую комнатушку, что выходит окнами на фасад, — предложил Горе. — Из нее можно заглянуть в студию Билли. А когда его гости выйдут, тут мы их и застукаем.

— Принято! — радостно воскликнули друзья.

Морщинистый открыл дверь и уже собрался осторожно двинуться вперед, как вдруг повернулся, покачал головой и пристыженно сказал:

— Мне кажется, мы делаем что-то не то.

— Да давай, что ты копаешься! — горячо зашептали ему остальные.

Вся компания проворно засеменила по коридору, борясь со смешками и без конца цыкая друг на друга.

— А теперь слушайте меня, ради всего святого. Они не должны нас увидеть! Горе, будь осторожен, не упади. А ты, Морщинистый, не напирай, я же тебе не амбарная дверь. Вот они. Назад. Прячьтесь!

— Ого! — воскликнул Горе. — Персик, говоришь? С тобой трудно не согласиться.

Пальцы Флоринды впились в рукав пиджака Морщинистого.

— Это она, да? Это она, Морщинистый? Это она? Слева от Билли? Да скажи же ты наконец, это она, Морщинистый?

— Что? Да. И перестань меня щипать! Да-да-да! Говорю тебе, это она. Или ты, может, оглохла?

Глава XXVI

Вечером Пеннойер проводил Флоринду домой. Они молча миновали залитую желтым светом авеню, свернули на улицу, где шел нескончаемый ремонт, и подошли к зданию с пожарными лестницами на фасаде.

— Ты так добр ко мне, Пенни.

— Почему ты так решила? — спросил тот.

— Как почему? Потому что ты ко мне добр. Очень добр, Пенни.

— С меня не убудет.

— Такие парни, как ты, Пенни, редкость.

— Да?

— Да. Большая редкость, Пенни. Я почти все тебе рассказала, а ты просто шел рядом и слушал, не споря и не называя меня идиоткой. Просто потому, что прекрасно знаешь: это все равно не поможет.

— Какая ты все-таки девчонка! Как ты не поймешь, что все это глупость! Да любой был бы рад…

— Пенни, как ты думаешь, она очень красива?

Ее голос прозвучал по-особенному, в нем чувствовались трепет и страх.

— Если честно, — ответил Пеннойер, — я не знаю.

— Знаешь, Пенни, еще как знаешь. Ну, давай, ответь мне.

— Э-э-э…

— Да говори же!

— Ну… да, она действительно привлекательна.

— То-то и оно, — понуро произнесла Флоринда, — то-то и оно.

Они немного помолчали, потом девушка кашлянула и безразлично заметила:

— Ты думаешь, Билли она нравится?

— Думаю, да. В определенном смысле.

— Еще как нравится! — стояла на своем Флоринда. — Что ты хочешь сказать этим «в определенном смысле»? Тебе хорошо известно, что Билли день и ночь думает о ней.

— Известно? Откуда?

— Не прикидывайся, Пенни, все ты знаешь. А говоришь так, только чтобы меня подбодрить. Да?

— Нет!

— И все же, Пенни, почему ты ко мне так добр? — с благодарностью в голосе спросила Флоринда.

— Не глупи, лично мне не кажется, что я к тебе так уж добр.

— Но ведь это действительно так, Пенни. Ты совсем не подтруниваешь надо мной, как другие ребята. Просто стараешься быть ко мне отзывчивым. Значит, по-твоему, она действительно красива, да?

— Никто над тобой не подтрунивает, — сказал Пеннойер.

— Так красива или нет?

— Слушай, Кутерьма, давай больше не будем об этом, хорошо? А то заладила одно и то же. Не утомляй меня!

— Нет, Пенни, скажи честно: она красива или нет?

— Будь оно все проклято! Ну, хорошо, я тебе скажу: нет, нет и нет!

— Вот тут, Пенни, ты врешь. Признайся, ты ведь отрицаешь это только потому, что разговариваешь со мной. Не надо. Ответь, ты считаешь ее красивой?

— А ты? — глухо прорычал Пеннойер, доведенный до белого каления.

Флоринда помолчала, опустила глаза, полюбовалась желтыми отражениями огней на плитах мостовой и наконец сказала:

— Да.

— Что — да? — резко бросил Пеннойер.

— Да, она… да, она красива.

— И что из этого следует? — воскликнул Пеннойер, пытаясь одним махом закрыть дискуссию.

— Билли думает о ней день и ночь, — произнесла Флоринда с таким видом, будто констатировала факт.

— Откуда ты знаешь?

— Не злись на меня, Пенни. Ты… ты…

— Я и не злюсь. Вот досада, а! Какая же ты все же глупышка, Кутерьма! Об одном тебя прошу: ради бога, не разрыдайся посреди улицы! Я не сказал тебе ничего, чтобы так расстраиваться. Ну же, давай соберись!

— Не бойся, я не расплачусь.

— Конечно же нет, просто мгновение назад мне показалось, что у тебя из глаз вот-вот брызнут слезы. Вот дурочка!

Глава XXVII

Когда город накрыло снегом, камни мостовых, стоптанные мириадами ног, пусть и очень отдаленно стали напоминать валуны в молчаливых лесах, где снежинки сначала весело носятся среди зарослей болиголова, а потом мягко опускаются землю.

Хокер сидел в своей студии, курил трубку, задумчиво похлопывая себя по коленке ладонью, и недовольно смотрел на оконченную картину. Потом вдруг со злобным криком вскочил, отвернулся, еще раз через плечо бросил взгляд на свое творение и громко выругался. После чего стал вышагивать взад-вперед, жадно затягиваясь и время от времени поглядывая на полотно, беспомощно взиравшее на него с подрамника.

Появившийся в мастерской Холланден при виде этой великой скорби застыл как вкопанный.

— Что случилось? — спросил он.

Хокер ткнул пальцем в холст:

— Дурацкая картина! Я от нее устал. Гроша ломаного не стоит, черт бы ее побрал!

— Как это?

Холланден подошел ближе, встал перед холстом и окинул его критическим взглядом:

— Как это? Ты же говорил, это твоя лучшая вещь!

— Какое там лучшая! — замахал на него руками художник. — Это же убожество! Это же ужас! Говорю тебе, хотел одно, а сделал совсем другое. Реализовать первоначальный замысел мне так и не удалось. Вот что в ней хорошего? Это? — протянул он к картине указующий перст. — Или, может, это? Мазня! Как же я от нее устал.

— Да уж, твое состояние иначе как премилым не назовешь, — вздохнул Холланден, на этот раз окидывая критическим взглядом уже не картину, но самого художника. — Что это на тебя нашло? Клянусь, ты ведешь себя как последний болван!

— У меня ничего не получается! — простонал Хокер. — Я не могу писать, черт бы меня побрал! Я бездарь! Холли, скажи, для чего я пришел в этот мир, а?

— Чтобы стать дураком, — миролюбиво ответил Холланден. — Чтоб мне сдохнуть, если я когда-нибудь видел еще одного такого идиота, как ты. И все потому, что она не…

— Дело не в ней. Она не имеет к этому ни малейшего отношения, хотя я прекрасно знаю, что… что…

— Ну что же ты, продолжай.

— …хотя я прекрасно знаю, что ей нет до меня никакого дела. Но она здесь ни при чем. Вся проблема в том, что я не могу писать. Ты только посмотри на этот холст! Помнишь, сколько я вложил в него мыслей и сил? Да будь все проклято!

— Ты что, с ней поссорился? — озадаченно спросил Холланден. — Я не знал…

— Конечно же не знал, — насмешливо воскликнул Хокер. — По той простой причине, что я ни с кем не ссорился. Говорю тебе — дело не в ней! Хотя я и знаю, что ей до меня дела не больше, чем до гнилого помидора. Кто я для нее? — с вызовом воскликнул он. — Кто я такой, чтобы представлять для нее интерес?

— Не знаю, — отозвался Холланден. — Не знаю, поэтому и не спрашивай. Знаю лишь, что женщины лишены коллективной логики, и для мира это величайшее благо. Единственное, что превосходит собой все многообразие общественных форм, это разум женщины. И уж тем более женщины молодой. Конечно, порой представительницы слабого пола все же могут руководствоваться логикой, но позволь ей хоть раз к ней прибегнуть, и она будет раскаиваться в этом до конца своих дней. Так что безопасность и гармония этого мира покоятся на нелогичном женском мышлении. Мне кажется, что…

— Пошел к черту! — перебил его Хокер. — Мне глубоко наплевать, что тебе там кажется. Лично я уверен только в одном — ей нет до меня никакого дела!

— Мне кажется, — продолжал развивать свою мысль Холланден, — общество поступает правильно, бросая вызов законам природы. Но есть одно обстоятельство, изменить которое не под силу никому. Это нелогичный женский ум, который мы должны считать благом. Он, слава богу…

— Пошел к черту! — вновь воскликнул Хокер.

Глава XXVIII

Вновь войдя в комнату с большими окнами, Хокер с горечью поглядел на канделябр. А когда сел, уставился на него враждебно.

На улице чистили снег. Скрежет лопат по камням мостовой раздражающе влетал Хокеру прямо в уши, звук этот был сродни мольбе о пощаде.

— Я пришел сказать… — начал он. — Я пришел сказать, что уезжаю.

— Уезжаете! — воскликнула она. — Но куда?

— Пока не знаю. Видите ли, пока я пребываю в нерешительности. Думаю провести зиму в одном из южных штатов. Сейчас для меня главное уехать, а куда именно — буду решать потом. Но знаю точно, что далеко.

— Нам будет очень вас не хватать, — заметила она. — Мы…

— Я пришел попрощаться, опасаясь, что могу уехать в любой момент, — продолжил он. — Порой со мной такое бывает. Боюсь, вы совсем скоро меня забудете, но хочу сказать, что…

— Постойте, — не без некоторого удивления произнесла девушка, — вы говорите так, будто покидаете нас навсегда. Вы что же, решили больше не возвращаться в Нью-Йорк?

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, — сказал он. — Я так торжественно обставил свое прощание только потому, что для меня это событие представляется в высшей степени важным. Возможно, когда-нибудь вы вспомните, что я за вами ухаживал. Вы и сейчас мне небезразличны, поэтому мне не остается ничего другого, кроме как уехать. Далекодалеко, чтобы… Вы меня понимаете?

— Но ведь и в Нью-Йорке можно уехать далекодалеко, — заметила она.

— Да, вы правы, Нью-Йорк действительно очень большой город, и с вашей стороны было очень мило мне об этом напомнить! Но в таком случае вы ничего не поняли! Вам не дано меня понять. Видите ли, в мире нет такого места, где я мог бы о вас не вспоминать, зато есть такие, где можно будет хотя бы не думать о вас все время. Я не буду предпринимать попыток вас забыть. А две фиалки — первую я нашел рядом с теннисным кортом, вторую, как вы помните, получил в подарок от вас — возьму с собой.

— Держите! — воскликнула девушка, выдергивая что-то из своего платья. — Держите-держите! Это третья!

С этими словами она бросила ему фиалку.

— Если бы вы не вели себя так беззастенчиво дерзко, — ответил на это Хокер, — я бы подумал, что вам меня жаль. Но мне не нужна ваша жалость. И устраивать трагедию у меня тоже желания нет. Я знаю, это самое обычное дело, и поэтому не хочу вести себя как тенор на сцене. Поэтому прошу вас — не жалейте меня.

— Я и не жалею, — ответила она.

Хокер поднял голову и сердито посмотрел на нее.

— Нет, жалеете, — наконец произнес он. — Жалеете. Скажу больше, у вас совершенно нет причин для беспокойства, но вы, несмотря на это…

Он осекся, видя, что девушка перегнулась через подлокотник стула и посмотрела вниз с таким видом, с каким ребенок, перегнувшись через бортик фонтана, пытается разглядеть что-то на дне.

— Моя фиалка упала на пол, — сказала она. — Вам до нее нет никакого дела, да?

— Нет.

Они оба уставились на цветок.

Наконец молодой человек встал и взял его в руку:

— У меня такое чувство, что эту фиалку мне буквально швырнули в лицо, но я все равно ее сохраню.

Вы достаточно жестокий человек, но это — да хранит нас Бог! — лишь скрепляет любовь мужчины и любовь женщины.

— Не стоит говорить дамам такие слова.

— Действительно не стоит, — с серьезным видом ответил он. — Но, судя по вашей реакции, вам их говорили и раньше.

Она окинула его долгим взглядом и сказала:

— Думаю, вы отомстили за мою невинную дерзость.

— Боже праведный, вы безнадежны! — воскликнул он. — Знаете, переступив сегодня порог вашего дома, я действительно чувствовал себя в каком-то смысле, как тенор на сцене, но потом, вашими стараниями, успокоился. Давайте поговорим о вещах более невинных, — предложил он, но тут мотнул головой. — Впрочем, нет, ни о каких невинных вещах разговора не будет. Поверьте, я не храбрец, и это все для меня чересчур. — Он протянул руку и добавил: — До свидания.

— Вы уходите?

— Да, ухожу. По правде говоря, я не думал, что так наскучу вам своим визитом и что вызову с вашей стороны столько недовольства.

— И вас не будет очень-очень долго?

— «Очень-очень долго», — сказал он, передразнивая ее. — У меня теперь три фиалки, не забывайте, что третью я взял, даже несмотря на то, что вы швырнули мне ее в лицо. Это будет напоминать вам о том, каким покорным я был в своей преданности. А когда перед вашим взором встанет образ двух других фиалок, вспомните, каким я выглядел дураком. Осмелюсь предположить, вы не станете оплакивать какие-то три цветочка.

— Не стану, — согласилась она.

— Особенно тот, что швырнули мне в лицо. Эта фиалка была… щедрым подарком.

— Я не швыряла вам ее в лицо. — Она уставилась в пол, немного подумала и прошептала: — И подарок этот ничуть не щедрее сделанного тем вечером в пансионате.

— Мило с вашей стороны мне это говорить.

Она по-прежнему не поднимала глаз.

— Знаете, — произнес Хокер, — очень трудно уезжать, оставляя о себе впечатление полного идиота. Поэтому прошу вас, скажите, вы в самом деле считаете меня шутом, да?

Она ничего не ответила. Потом подняла глаза и бросила на него быстрый, кипевший возмущением взгляд.

— Вот вы и пришли в ярость. И что я вам такого сделал?

В голове девушки царило полное смятение, на глаза ей в мгновение ока навернулись слезы, и она вдруг воскликнула:

— Хорошо, уезжайте! Уезжайте, да! Пожалуйста! Я хочу, чтобы вы уехали!

При виде такой разительной перемены Хокер замер как громом пораженный. Он сделал два шага вперед и произнес слово, прозвучавшее с изумлением и восторгом:

— Что?

Сделав над собой героическое усилие, девушка медленно подняла голову и встретилась с ним взглядом. В ее печальных глазах полыхали вызов и гнев.

Позже она рассказывала, что в тот момент он был потрясающе смешон.

Знакомство с нищетой

(рассказ)

Был поздний вечер, тихо накрапывал мелкий дождь, заставляя мостовую переливаться стальными, синими и серебристыми отблесками в свете бессчетных огней. Юноша медленно и уныло брел по улице, поглубже засунув руки в карманы; он направлялся в ту часть города, где можно было за гроши устроиться в ночлежку. Его костюм, и так ветхий, совсем истрепался; заляпанный грязью котелок с драными полями нелепо торчал на голове, как некое подобие короны. Его странствие продолжалось, и ему предстояло питаться, как обычно питаются бродяги, и ночевать там, где ночуют бездомные. Пока он добирался до парка Сити-Холл, назойливые выкрики мальчишек «Бродяга!», «Оборванец!» и прочие столь же лестные эпитеты облепили его, как плевки, с головы до ног, отчего он пребывал в глубочайшем унынии. Дождь, моросивший, словно сквозь сито, пропитал потертый воротник его вельветового пиджака, и, когда мокрая ткань прижалась к шее, он окончательно понял: жизнь не сулит ему ничего хорошего. Он огляделся в поисках еще хотя бы одного отверженного, с кем можно было бы разделить тяготы бытия, но в неверном свете огней был виден лишь блеск мокрых пустых скамеек, между рядами и полукружиями которых темнела раскисшая земля. Скамейки были свободны от своего обычного ночного груза — их завсегдатаи, похоже, нашли на эту ночь пристанище получше. Только группки хорошо одетых горожан стекались к Бруклинскому мосту.

Какое-то время побродив по парку, юноша поплелся далынее по Парк-роу. Здесь он ощутил перемену — теперь навстречу ему попадались люди, одетые не лучше его, и это принесло ему облегчение, словно он вернулся наконец домой с чужбины. Кое на ком он видел лохмотья, способные успешно конкурировать с его собственными.

На Четэм-сквер у дверей пивных и ночлежек толпились бродяги, унылые и, как всегда, терпеливые; позы их вызывали смутные воспоминания о застигнутых грозой цыплятах. Юноша шел в их направлении и скоро влился в толпу завсегдатаев просторной улицы.

Сквозь туман, мрак и холод ночи двигалась вереница трамваев, блестевших начищенной медью и красным лаком; величественные, несокрушимо мощные и тяжелые, они нарушали тишину громким и пронзительным лязгом звонков. Два потока людей текли по тротуарам, покрытым грязной жижей, в которой башмаки прохожих оставляли похожие на шрамы следы. Поезда надземной железной дороги, громко скрежеща колесами, тормозили на станции, которая возвышалась на гигантским ляжках-столбах, отдаленно напоминая огромного краба, нависающего над улицей. Раздавалось частое, тяжелое дыхание паровозов, улочки, казалось, были прикрыты фиолетово-черным занавесом, на котором виднелись подобные вышитым цветам тусклые блестки фонарей.

Пивная на углу призывно разинула пасть. Объявление над входом гласило: «Горячий суп сегодня бесплатно!» Двери поворачивались то наружу, то внутрь, словно жадные губы, сыто чмокавшие каждый раз, когда заведение заглатывало очередного посетителя. Пивнушка пожирала людей с поразительным, неутолимым аппетитом, встречая их какой-то неописуемой усмешкой, когда они стекались к ней со всех сторон, подобно жертвам некоего языческого ритуала.

Привлеченный заманчивым объявлением, юноша позволил проглотить и себя. Бармен поставил перед ним кружку весьма подозрительно выглядевшего пива. Кружка высилась на стойке, как монумент; шапка пены взметнулась чуть ли не до уровня его шляпы.

— Суп вон там, джентны! — приветливо возвестил бармен.

Маленький желтолицый человечек в лохмотьях и юноша одновременно подхватили свои кружки и поспешили к раздаче. Мужчина с сальными, но импозантными бакенбардами бодро черпал жижу из котла, пока не наполнил подставленные будто бы для подаяния плошки горячим супом, в котором плавали мелкие кусочки чего-то, отдаленно напоминавшего куриное мясо. Хлебая суп, юноша с признательностью ощутил тепло этой бурды и бросил сияющий взгляд на человека с бакенбардами, который распоряжался за стойкой, подобно священнослужителю у алтаря.

— Хотите добавки, джентны? — спросил у них бармен, когда они быстро расправились с супом.

Маленький желтолицый человечек моментально подставил свою плошку, а юноша, покачав головой, пошел к выходу, следуя за каким-то бродягой, чьи живописные лохмотья убедительно свидетельствовали о близком знакомстве с дешевыми ночлежками.

Когда они вышли на улицу, юноша спросил у оборванца:

— Скажи-ка, где тут можно задешево устроиться переночевать?

Тот на минуту задумался, глядя по сторонам, потом кивнул куда-то в глубь квартала.

— Я ночую там, — сказал он, — когда хватает денег.

— А сколько надо?

— Десять центов.

Юноша грустно покачал головой:

— Слишком дорого для меня.

В этот момент к ним подошел, покачиваясь, странного вида человек. Голова его представляла собой ком нечесаных волос, переходящих в бакенбарды; из-под кома с виноватым видом выглядывали глаза. Приглядевшись, можно было заметить хищно очерченные губы; казалось, что рот его только что сомкнулся, ухватив беспомощную добычу. Он был похож на убийцу, что совершает преступления, особо не задумываясь над тем, что творит.

Сейчас, однако, его голос был льстив, как у беспомощного щенка. Заискивающе взглянув на них, он затянул незатейливую мелодию нищеты:

— Послушайте, джентны, не могли бы вы дать бедному горемыке пару центов на ночлег? Пять я уже добыл, еще пара центов — и я получу койку. Серьезно, джентны, выручите меня, одолжите всего лишь два цента на ночлег. Представьте, каково приходится джентну, которому не повезло в жизни, как мне…

Оборванец, невозмутимо взирая на поезд, с грохотом летевший над головой, беззлобно прервал его:

— Иди к дьяволу.

Однако юноша с удивлением спросил у этого убийцы-попрошайки:

— Ты что, спятил? Цеплялся бы лучше к тем, у кого есть деньги.

Мужчина, покачиваясь на подгибающихся ногах и временами отстраняя от своего лица какие-то воображаемые помехи, принялся путано объяснять психологические аспекты ситуации. Они оказались столь глубокими, что были попросту непонятны.

Когда он исчерпал запас своего красноречия, юноша сказал:

— Дай-ка взглянуть на эти твои пять центов.

В ответ на такое недоверие на лице убийцы появилось выражение пьяной скорби. С видом человека, оскорбленного в лучших чувствах, он стал рыться в своих лохмотьях; красные руки его дрожали. Наконец он заявил с невыразимой печалью, как будто его предали:

— Здесь только четыре цента.

— Четыре… — задумчиво произнес юноша. — Что ж, я тут в первый раз. Если ты отведешь меня в эту свою дешевую ночлежку, у меня найдутся для тебя три пенса.

Лицо мужчины моментально осветилось радостью, бакенбарды задрожали от наплыва подобающих случаю эмоций. В восхищении он дружески схватил юношу за руку.

— Черт возьми! — вскричал он. — Если ты действительно это сделаешь, я скажу, что ты чертовски хороший парень! Клянусь небом, я буду вспоминать о тебе всю жизнь! Будь я проклят, если не расплачусь с тобой, как только представится случай, — поклялся он с достоинством пропойцы. — Ей-богу, я буду заботиться о тебе всю жизнь и всю жизнь тебя помнить!

Юноша отступил и холодно взглянул на убийцу.

— Не стоит благодарности, — сказал он. — Покажи мне только ночлежку — вот и все, что от тебя требуется.

Выражая жестами свою признательность, мужчина повел его по темной улице. Наконец они остановились перед забрызганной грязью низенькой дверью.

— Это здесь! — провозгласил убийца и выразительно воздел руку. Спустя мгновение на лице его изобразился испуг: многолетний жизненный опыт вызвал у него сомнения. — Послушай, — сказал он, — я довел тебя до места, я сделал, что обещал, правда? Если тебе тут не понравится, ты же не станешь винить в этом меня? Не станешь кипятиться?

— Не стану, — ответил юноша.

Жестом театрального злодея мужчина поманил его за собой, увлекая по лестнице. По дороге юноша сунул ему три цента.

Наверху тоже была дверь. Человек в благожелательно поблескивавших очках оглядел их через маленькое окошко, взял деньги, записал в книгу имена, впустил и торопливо повел обоих по утопавшему во мраке коридору.

Очень скоро молодой человек ощутил неодолимую тошноту — из мрачных углов до него доносились неописуемо странные запахи, налетели, как микробы, как возбудители какой-то заразной болезни. Запахи эти исходили от человеческих тел, до отказа набивших страшное логово, отовсюду несло перегаром и еще чем-то — это была квинтэссенция бесконечных человеческих горестей.

По коридору с сонным видом брел полуголый человек, на нем была лишь куцая ночная сорочка табачного цвета. Протерев глаза и с хрустом зевнув, он потребовал, чтобы ему сообщили, который час.

— Половина второго.

Обитатель ночлежки зевнул еще раз, открыл дверь, и его силуэт на мгновение четко вырисовался на фоне тьмы.

Когда они подошли к соседней двери и открыли ее, оттуда, подобно стае злобных джиннов, вылетели столь преотвратные запахи, что юноша ухватился за косяк двери, словно под напором ветра.

Прошло какое-то время, прежде чем его глаза привыкли к густому мраку, но человек в благожелательно поблескивавших очечках уверенно вел его за собой; он остановился лишь на миг, чтобы указать пустую койку ковылявшему сзади убийце.

Распорядитель подвел юношу к стоявшей возле окна койке, в изголовье которой зловеще громоздился похожий на надгробие высокий ящик для одежды. После этого он ушел.

Юноша сел на койку и огляделся. Только сейчас он заметил, что в глубине комнаты слабо мерцает оранжевым светом маленький газовый рожок; он рождал судорожную пляску огромных теней по стенам, и от этого становилось жутко. Когда глаза юноши окончательно привыкли к темноте, он смог различить койки, которыми была уставлена комната; на них неподвижно, как мертвецы, лежали распростертые человеческие фигуры; спящие тяжело, с храпом дышали, словно выброшенные на берег рыбы.

Заперев шляпу и башмаки в саркофаг у изголовья, юноша лег и накрылся старым пиджаком. Пришлось также натянуть одеяло — матрас, обтянутый дерматином, был холодный, как снег. Лежа на этом подобии могильной плиты, юноша долго не мог унять дрожь. Наконец озноб отпустил его, и он повертел головой, надеясь увидеть своего приятеля-убийцу. Как ни странно, ему это удалось — тот уже спал, разметавшись на койке в вольной позе пьянчуги. Носоглотка его издавала невероятно мощный храп; влажная шевелюра и борода тускло блестели. На расстоянии руки от юноши желтели плечи и грудь какого-то человека, почти обнаженного, несмотря на царивший в комнате холод. Рука его свесилась с койки, пальцы касались сырого цементного пола. Из-под чернильно-черных бровей выглядывали глаза, наполовину прикрытые веками. Было такое ощущение, что за юношей пристальным, изучающим взглядом наблюдает труп, и во взгляде этом сквозила угроза. Вздрогнув, юноша отодвинулся и наблюдал теперь за соседом из-под края одеяла, отбрасывавшего тень на его лицо. Странный сосед за всю ночь ни разу не пошевельнулся — лежал и вправду как покойник, распластанный на прозекторском столе перед вскрытием.

Но он тут был не один такой. По всей комнате то тут, то там виднелись очертания обнаженных красновато-бурых тел, буграми возвышались колени, длинные исхудалые руки свисали с коек. Все эти люди походили на искусно выточенные статуи или просто на мертвецов. Стоявшие повсюду странного вида ящики, похожие на надгробные камни, придавали комнате сходство с кладбищем, заваленным непогребенными трупами.

Иногда кто-нибудь в бреду ночного кошмара вскидывал руки или ноги под аккомпанемент диких вскриков, храпа и проклятий. В дальнем углу комнаты, погруженном во мрак, какой-то мужчина, видимо, подвергался во сне ужасным, невыносимым мучениям; временами он издавал протяжный вой, напоминавший собачий; жутким рыдающим эхом вой этот метался среди коробов-надгробий в ледяном воздухе комнаты-мертвецкой. Звук начинался высоким, пронзительным криком, нисходившим затем до жалобного стона. Мрачная, кровавая трагедия разворачивалась в неведомых глубинах подсознания спящего. Однако юноша слышал в этом крике не просто испуг страшным сном — это был стон отверженного жизнью человека, который, не владея собой, выплескивает всю накопившуюся боль наружу. Стон и мольба всех подобных ему, всего класса, всего народа. Чудовищный звук этот пронзил мозг юноши; зловещие тени рождали в воображении кошмарные картины: будто бы обнаженные тела оплетают могучие черные пальцы. Затихнув, вой тотчас повторялся, и юноша не мог уснуть; он лежал и пытался, исходя из собственного скудного опыта, представить жизнь этих людей. А мужчина в углу не переставал испускать вопли, жестоко терзаемый своим агонизирующим подсознанием.

Через некоторое время длинная, узкая, как ланцет, полоска серого света проложила себе путь сквозь запыленное оконное стекло. Теперь юноша смог различить крыши домов, уныло белевшие в рассветной дымке. Полоска окрасилась в желтый цвет, росла и становилась все ярче, и вот наконец золотистые лучи утреннего солнца уверенно и победно проникли в комнату. Первым на пути им попался маленький тучный человек, заливавшийся прерывистым храпом. Его круглый череп с блестящей лысиной вдруг засверкал, как золотая медаль. На мгновение проснувшись, толстяк присел, раздраженно чертыхнулся, щурясь на солнце, и снова улегся, прикрыв одеялом лучистое сияние своей головы.

Юноша с удовольствием наблюдал отступление ночных теней, подгоняемых сверкающими копьями солнечного света, а потом неожиданно для себя задремал. Проснувшись, он услышал голос вчерашнего убийцы, бодро изрыгающий проклятия. Юноша приподнял голову и обнаружил того сидевшим на краю койки; мужчина был поглощен расчесыванием собственной шеи давно не стриженными ногтями, отчего рождался звук, подобный скрежету напильника.

— Господи-сусе, это ж какая-то новая порода: лапы у них хуже штопора! — вскричал он и разразился ожесточенной бранью.

Юноша открыл свой ящик и извлек оттуда шляпу и башмаки. Затем присел на край койки и стал завязывать шнурки, одновременно посматривая по сторонам. При дневном свете комната была самой обычной. Лица людей казались тупыми и апатичными; обитатели ночлежки одевались, переговариваясь между собой и отпуская шуточки.

Кое-кто беззаботно прохаживался нагишом. Здесь были мускулистые, хорошо сложенные мужчины с гладкой кожей, загорелые и совсем белые. Они принимали живописные позы и выглядели как индейские вожди. Но стоило им облачиться в лохмотья, происходила разительная перемена: все, как один, казались нескладными и уродливыми.

Были здесь и калеки с горбатыми или искривленными спинами.

Среди всех выделялся маленький тучный человек, ранним утром не позволивший солнцу увенчать ореолом свою лысину. Его жирная фигура, формой напоминавшая грушу, маячила то здесь, то там; при этом он грязно ругался. Похоже, за ночь исчезли кое-какие детали его костюма.

Справившись со шнурками, юноша направился к своему приятелю-убийце. Тот сперва взглянул на него изумленно, потом припоминающе — лицо юноши мелькнуло где-то в туманных глубинах его памяти. Почесав шею, он задумался. И вот широкая ухмылка начала расплываться по его лицу, пока оно наконец не засияло, как масляный блин.

— Хэлло, Уилли! — закричал мужчина весело.

— Хэлло, — ответил юноша. — Ну что, пошли отсюда?

— Пошли.

Убийца заботливо перевязал левый башмак бечевкой и засеменил к выходу.

Когда они выбрались на улицу, юноша не почувствовал облегчения. Но тут по крайней мере можно было дышать — зловоние и спертый воздух остались в помещении.

Он шел по улице и размышлял о пережитом, когда дрожащая рука убийцы впилась ему в плечо, заставив вздрогнуть от испуга. Сжимая пальцы, как крючки, мужчина заговорил, и голос его срывался от возбуждения:

— Разрази меня гром! Я видел там парня в ночной рубашке, там, в этом логове!

Юноша на мгновение оторопел, а затем с облегчением рассмеялся над этим странным проявлением юмора.

— Здоров же ты приврать, — только и сказал он в ответ.

Мужчина принялся оживленно жестикулировать, призывая в свидетели каких-то неведомых богов. Он ожесточенно сыпал проклятиями, добавляя, что все эти проклятия обрушатся на его голову, если он солгал.

— Клянусь, я его видел! Чтоб мне тысячу раз перевернуться! — кричал он в ухо юноше, и глаза его ширились от удивления, а рот кривился в неестественной, отталкивающей ухмылке. — Да, сэр! Ночная рубашка! Самая настоящая белая ночная рубашка!

— Врешь!

— Нет, сэр! Пусть мне до самой смерти нечем будет промочить горло, если там не было парня в настоящей белой ночной рубашке!

Лицо мужчины светилось невыразимым изумлением. Он без конца повторял: «Настоящая белая ночная рубашка!»

Молодой человек разглядел темную дыру входа в забегаловку, разместившуюся в подвале. Вывеска над входом гласила: «У нас недорого и без обмана!» Виднелись и другие полустертые, засаленные надписи, убеждавшие прохожих, что это заведение им как раз по карману. Юноша остановился у входа и сказал:

— Я бы здесь перекусил, пожалуй.

При этих словах мужчину по некоторой причине охватило крайнее смущение. Он глянул на соблазнительную надпись и медленно заковылял дальше по улице.

— Что ж, пока, Уилли! — сказал он мужественно.

Юноша несколько мгновений изучающе смотрел на его спину, потом крикнул:

— Эй, постой-ка!

Когда мужчина вернулся, юноша заговорил жестким тоном, словно боясь, что его новый приятель припишет ему благотворительные побуждения:

— Послушай, если хочешь позавтракать со мной за компанию, я одолжу тебе три цента. Но смотри, дальше выходи из положения сам. Я не собираюсь кормить тебя весь день, иначе к вечеру я сам останусь с пустым карманом. Я ведь не миллионер!

— Клянусь тебе, Уилли, — сказал убийца прочувствованно, — единственное, что мне сейчас хочется, — это выпить. Глотка жжет, как раскаленная сковородка. Но раз выпивки не предвидится, что ж, я не откажусь и от завтрака — это почти такая же хорошая вещь. Если только ты накормишь меня, черт побери, я всем буду говорить, что ты самый лучший парень на свете.

Они несколько минут обменивались изысканно любезными фразами, и каждый заверял другого, что его собеседник и есть, пользуясь оригинальной терминологией убийцы, «настоящий джентмен». Покончив со взаимными реверансами, смысл которых сводился к тому, что оба они исполнены доблести и благородства, «джентмены» наконец вошли в забегаловку.

Там был длинный прилавок, тускло освещенный невидимыми светильниками. За прилавком мельтешили две или три фигуры в промасленных фартуках.

Юноша заказал двухцентовую кружку кофе и булочку за один цент. Мужчина выбрал то же самое. Кружки покрывала коричневая паутина трещин; жестяные ложки были, верно, извлечены при раскопках древнейшей из египетских пирамид — на них чернели подобные мху пятна, они были погнуты и несли на себе шрамы от зубов давно забытых поколений.

За едой двое бродяг согрелись и обмякли. Черты лица убийцы разгладились, когда горячее пойло потекло по его иссохшей глотке; юноша, почувствовав прилив сил, взбодрился.

Мужчину стали одолевать воспоминания, и он начал торопливо, как болтливая старуха, плести какие-то путаные россказни:

— … в Ориндже работы было много. Босс заставлял вкалывать весь день. Я пробыл там три дня, потом пошел к боссу и попросил одолжить мне доллар. Он заорал: «Пр-р-оваливай!», и я остался без работы… На юге ничего хорошего. Проклятые ниггеры работают за двадцать пять или тридцать центов в день. Совсем выжили белых. Жратва зато знатная. Жизнь дешевая… М-да… В Толидо я тоже маленько поработал — сплавлял бревна. Весной загребал по два-три доллара в день. Жил припеваючи. Зимой там, правда, жуткий холод… Вырос я в штате Нью-Йорк, ближе к северу. У-ух, пожил бы ты там! Ни виски, ни пива, вокруг лес дремучий. Но жратвы всякой полно, горячего вдоволь. Ей-богу, я бы околачивался там до сих пор, если б мой старик не вытурил меня. «Катись отсюда ко всем чертям, ленивый мерзавец, катись и подыхай, где хочешь!» — заявил он мне. «Черт ты собачий, а не отец! Ад по тебе плачет!» — ответил я и убрался оттуда.

Выходя из мрачной забегаловки, они заметили старика, который пытался проскользнуть на улицу с маленьким пакетиком еды в руках. Однако высокий человек с пышными усами преградил ему путь, словно сторожевой дракон из сказки. Они слышали, как старик заунывно протестовал:

— Эх, вам каждый раз надо знать, что же я такое выношу отсюда, но вы никогда не замечаете, что я приношу пакетик с собой, с рабочего места.

Когда бродяги медленно плелись по Парк-роу, убийца развеселился и принялся изливать свои чувства.

— Черт побери, ну прямо королевская жизнь! — воскликнул он, довольно чмокнув губами.

— Берегись, не то вечером придется за все расплачиваться, — мрачно предостерег его юноша.

Но мужчина не захотел обращать взор в будущее. Он шел прихрамывая, а временами подпрыгивал, словно резвящийся ягненок. Его рот кривился в ухмылке, обнажавшей розовые десны.

В парке Сити-Холл они уселись на неприметную скамейку, одну из тех, что облюбовало себе нищее сословие. Оба поеживались в своих ветхих одежонках, ощущая в полудреме, как бежит время, утратившее для них всякое значение.

Туда и сюда сновали прохожие; их темные фигуры едва различались в тумане или же, наоборот, внезапно приобретали четкие очертания. Все были в добротной одежде, шли наверняка по важным делам, и не было им никакого дела до двух бродяг, примостившихся на скамейке. Для юноши они олицетворяли то космическое расстояние, отделявшее его от всего, что он ценил в жизни. Общественное положение, комфорт, житейские радости были теперь недосягаемы, как заколдованное царство.

Он ощутил внезапный страх. Высившаяся на горизонте громада сверкающих зданий была для него символом нации, вознесшей свою царственную главу к самым облакам. Те, кто наверху, никогда не смотрят вниз; в величии своих устремлений они игнорируют несчастных, копошащихся у них под ногами. Шум города казался сплетением странных, невнятных голосов, беспечным лепетом. В этом шуме выделялся звон монет, воплощающий надежды города, которые больше не были его надеждами.

Он почувствовал, что значит быть выброшенным из жизни, и в глазах его, скрытых полями низко надвинутой шляпы, появилось виноватое выражение, то самое, что бывает у преступника, которого осуждают все.

Плавание за горизонт

Американский поэт и прозаик Стивен Крейн прожил недолгую жизнь — всего 28 лет, однако многое успел. Наследие его обширно — это романы и рассказы, эссе и журналистские зарисовки, стихи и фрагменты драматических произведений.

Биография Крейна коротка, но тем не менее богата событиями. Родился он 1 ноября 1871 года в Ньюарке (штат Нью-Джерси). Когда мальчику было 10 лет, умер его отец, методистский священник. Семье пришлось в поисках лучшей доли переезжать из города в город.

В 1888 году Стивен оканчивает школу и летом подрабатывает в агентстве новостей. Осенью он поступает в подготовительные классы военно-морской академии в городе Клеверак (штат Нью-Йорк). Однако воинская дисциплина и казарменный дух оказываются ему чужды. Оставив академию, будущий писатель осенью 1890 года поступает в Лафайет-колледж, чтобы изучать горное дело.

Сказать, что Стивен был нерадивым студентом, значит отозваться о нем достаточно мягко. Юноше 19 лет, он опьянен яркостью жизни, хочет запечатлеть ее с помощью пера. Это не первые его попытки самовыражения — самая ранняя из дошедших до нас рукописей Крейна («Сценки из жизни») датирована 1885 годом (Стивену было тогда всего 15 лет). Устремления молодого человека неизбежно приводят его в газету — он пробует писать короткие заметки и репортажи. Помогает ему брат Таунли, профессиональный журналист.

С горного факультета Стивена отчислили после первого же семестра. Нимало не огорчаясь, он записывается в университет города Сиракузы, но жизнь уже распахнула перед ним двери своих университетов. Наблюдательность и умение одним штрихом изобразить целое помогли освоить профессию журналиста. Начинал он в том числе и как спортивный репортер — здоровье у него в юности было отменное, он даже входил в университетскую бейсбольную команду. Однако главная его специальность в журналистике — очеркист. Мастерство Крейна довольно скоро было признано, и вот ему уже заказывает обзоры провинциальной жизни солидная газета «Нью-Йорк геральд трибюн». В это время Стивен много читает; как он сам признавался, большое влияние на него оказал знаменитый английский писатель Редьярд Киплинг. Вот уж у кого можно было поучиться яркости описаний!

Зимой 1891 года умирает мать Стивена. Он переселяется в Нью-Йорк, в квартал Бауэри, где обитает беднота. Сотрудничает он все с той же «Трибюн». Наверное, каждый журналист в душе мечтает стать писателем. Очень скоро Крейн тоже решает испытать себя на этом поприще. Первый его небольшой роман — «Мэгги, уличная девушка» — был написан в 1892 году. Один из машинописных экземпляров романа Крейн посылает своему новому другу Хэмлину Гарленду, писателю, у которого он еще год назад брал интервью в штате Нью-Джерси, а потом часто встречался с ним на бейсбольных площадках: Гарленд тоже был заядлый спортсмен.

«Мэгги» — история девушки из нью-йоркских трущоб, которую ледяное равнодушие близких вкупе с жестокими условиями жизни загнали на панель. Впоследствии Крейн писал: «У меня была единственная цель — показать людей такими, как они есть». Роман произвел большое впечатление на Гарленда, одного из основоположников американского натурализма, пытавшегося привить художественный метод Эмиля Золя на древо американской прозы. Писатель советует юному другу издать книгу. Из унаследованных от матери денег Крейн оплачивает типографские работы (издатели — люди осторожные, и брать на себя риск — тратить деньги на публикацию произведения молодого автора — никто не захотел). В 1893 году «Мэгги» выходит в свет.

Книгу заметили, появляются рецензии — как благожелательные, так и критические. Дебютировавшего писателя (пожелавшего остаться анонимом) хвалят за мастерство стиля, удивительное для человека, написавшего первый свой роман (то, что он первый, было ясно всем, ведь стиль Крейна ни на что не похож). Другие же критики бросают ему обвинения в безнравственности. Для того чтобы защитить Крейна от критических стрел, Гарленд пытается заинтересовать его судьбой признанного главу американской реалистической школы Уильяма Дина Хоуэлса. Одобривший роман мэтр выступает в печати, характеризуя «Мэгги» как произведение сильное и правдивое: «Никому еще не удавалось так ярко изобразить фатальную силу нужды». Хоуэлс любил помогать молодым писателям — к этому времени он выпестовал уже таких авторов, как Джордж Пеллью и Ральф Кийлер, оказал всяческое содействие Брету Гарту и самому Гарленду.

Весной 1893 года Хоуэлс решает лично познакомиться с Крейном и в начале апреля приглашает его в гости. Представив молодого автора «моему доброму другу Марку Твену», Хоуэлс осыпает юношу похвалами, а за чаем берет со стола недавно вышедший томик стихов и начинает читать вслух. Это были посмертно изданные стихотворения Эмили Дикинсон. Крейна стихи потрясли. Настолько, что после этого вечера он всерьез обращается к поэзии.

Из ранних крейновских стихов почти ничего не сохранилось. Корвин Нэпп Линсон, один из ближайших друзей молодого автора, относит к числу самых ранних его опытов в поэзии стихотворение «Эй, тощий мой кошель…» (№ 118). Если так, то Крейн и в самом начале своего поэтического поприща сумел создать нечто заслуживающее внимания. Исследователь творчества Крейна Винсент Старрет утверждает, что поэт в эти годы написал цикл… эротических стихотворений «Кантариды»! Так это или нет, проверить сейчас невозможно: никаких следов этой полулегендарной рукописи не осталось. Да и сам Крейн, автор яркого романтического цикла любовной лирики из книги «Война добрая» (1899), не производит впечатление человека легкомысленного.

Известно одно: в 1893–1894 годах он пишет много стихов и оттачивает свое поэтическое мастерство. В 1895 году Крейн издает первый свой поэтический сборник, «Черные всадники». В книге этой 68 стихотворений, написанных, в общем, в одной манере. Вторым после Уитмена Крейн использует технику современного свободного стиха, или верлибра. Но по стилю они с Уитменом — антиподы. В отличие от вдохновенного барда американской демократии, для Крейна характерны афористичность, лаконизм, горькая ирония, сдержанность чувств и простор, отданный мыслям. «Лично мне маленькая книжка моих стихотворений нравится больше, чем „Алый знак доблести“, — пишет Крейн в письме, где сравнивает ее со своим лучшим романом. — В ней я пытаюсь изложить в целом мои взгляды на жизнь, какой она мне представляется». Вот что писал о поэзии Крейна Гарленд: «В стихах ощущаются насмешка и дерзость; в них нет рифм и определенного ритма, но есть лаконизм — каждое слово рукою мастера поставлено на свое место… Это стихи оригинальные, не подражательные».

Впрочем, это — отзыв друга. Критики не были так восторженны, вернее, не были даже единодушны в одобрении книги. Да и реакцию их сейчас трудно оценить однозначно. Одни биографы Крейна утверждали, что он «изобразил на глазах у публики приступ помешательства», другие — что книгу «встретили с энтузиазмом». Крейн опередил время — к такой поэзии люди не привыкли. Крейн ощущал это и раньше, до издания книги, не зря ведь издательство «Копленд энд Дэй» заставило его исключить из книги семь стихотворений (четыре из них до нас дошли — №№ 78; 91,119,120; остальные, к сожалению, утеряны — нам известны лишь первые их строчки). Явное преобладание иронии над лирикой и работы мысли — над красотою слога резко отличают первый сборник стихов Крейна от поэзии его современников. Да и поэтика его оригинальна.

Одновременно со стихами Крейн написал несколько рассказов, в том числе «Знакомство с нищетой» (1894), импрессионистическую зарисовку из жизни нью-йоркской бедноты, вскоре опубликованную в газете «Нью-Йорк пресс». И еще он начал писать книгу, принесшую ему мировую славу. Это уже упоминавшийся нами роман «Алый знак доблести» (1895), правдивое повествование о Гражданской войне в Америке. Причем написанное человеком, которого во время этой войны еще не было на свете. Роман замечателен своей нарочитой бесстрастностью и импрессионистическим видением мира. Сказанная Крейном горькая правда о войне оказалась целительным лекарством для нации, изнуренной сладенькой водичкой шаблонных романтических бредней. Звериный оскал войны не только пугает, но и заставляет задуматься — не есть ли война явление, чуждое цивилизованному миру?

В 1896 году Крейн выпускает в свет новую версию своего короткого романа «Мэгги». На этот раз книгу раскупают — как и «Алый знак доблести», она стала бестселлером. В том же году выходят в свет короткий психологический роман Крейна о распаде отношений в семье, «Мать Джорджа», а также мастерски написанные повести и рассказы: «Чудовище», «Маленький полк», «Голубой отель» и «Как новобрачная приехала в Йеллоу-Скай».

В следующем, 1897 году Крейн пишет новый роман, «Третья фиалка». Это романтическая история любви богемного и безденежного художника-импрессиониста по имени Билли Хокер к Грейс Фэнхолл, девушке из преуспевающей семьи. Как всегда, Крейн мастерски изображает характеры героев и их развитие, а также неразбериху и путаницу, что всегда сопутствуют становлению любовных отношений. В книге никто из героев не идеален, но автор — и вслед за ним читатель — сочувствует каждому. Крейн незаметно, исподволь вскрывает противоречия между сельской и городской Америкой, между творческими людьми и теми, кто их окружает, а также между артистической элитой и бедствующими артистами, их взаимную неприязнь и зависть. Крейн вводит концепцию «привилегированного класса, доминирующего над остальными», что для Америки того времени было непривычным — об этом знали, но не отваживались писать. Чувство юмора никогда не изменяет писателю, и читатель наверняка отметит забавные сцены, в некоторых из которых фигурирует ирландский сеттер Стэнли. По стилю и даже по построению книга очень близка к первому роману Крейна, «Мэгги».

Критики того времени пытались свести книгу к любовной истории, не замечая — быть может, намеренно? — крейновский социальный критицизм. Критик журнала «Бакалавр искусств» усмотрел «главный недостаток этого любовного романа» в том, что он «слишком хорошо написан». Разумеется, «Третья фиалка» — это не пустой и безыдейный дамский роман, и тем он и интересен.

Темы, затронутые в прозе, получают новое толкование в стихах — Крейн из тех художников, которые от частного идут к общему, от конкретики прозаических описаний к афористике стихотворных строк. Не зря писал он в письме: «Моя цель — выразить в них [в стихах] мысли о жизни в целом». Рассматривая «в целом» войну, Крейн видит неприглядную картину:

Опустошенная земля почернела,

Женщины плакали,

Дети метались в испуге.

И на вопрос «Зачем все это?» не находится ответа. Да его и не может быть. Крейн объявляет войне войну. После триумфального успеха его романа «Алый знак доблести» писателю наперебой стали предлагать журналистскую работу, в основном, как военному обозревателю. Репортажи его с театра военных действий греко-турецкой, а затем и испано-американской войны демонстрируют стихию неуправляемых инстинктов вооруженной толпы, трагедию мирного населения, а главное, бессмысленность происходящего. В стихах Крейн предупреждает человечество:

Пороки и добродетель будут втоптаны в землю,

Праведник и жулик погибнут вместе,

Меч обрушится по велению слепцов <…>

Военную, вернее, антивоенную тему продолжает заглавное стихотворение второго сборника крейновских стихов — «Война добрая» (1899). В самом названии книги слышится горькая ирония. Крейн не может писать о происходящем без гнева:

Ничтожные души, полные боевого задора,

Эти люди рождены, чтобы шагать строем

и умирать;

Необъяснимый ореол славы окружает их.

Велик Бог Войны, и владения его —

Поля, где лежат тысячи трупов.

Особый гнев вызывают у Крейна дельцы, которые ради собственной выгоды «надсаживают глотки, чтобы спровоцировать войну». Да и вообще патриотизм, или «чувство групповой общности», как его определяет Крейн, — это «священный порок», «ложь». На рубеже веков такие взгляды были необычными — не зря это крейновское стихотворение (№ 127) осталось неопубликованным. В двадцатом веке подобные идеи Крейна были уже поняты, вернее, выстраданы. «Как может человек испытывать чувство патриотизма, когда во имя его было истреблено шесть миллионов евреев? — пишет Чарли Чаплин в автобиографии. — Мне могут возразить, что это касается лишь Германии. Но элементы кровожадности могут оказаться и у других наций»[4]. А пока еще век девятнадцатый, и Крейн пишет издевательский «Боевой гимн» колониальных войск:

…мы идем, шагаем длинной вереницей голубых

полков. <… >

Моря не остановят нас,

Заснеженные горы не заставят повернуть назад,

Мы прорвемся, пройдем сквозь джунгли, преодолеем

реки,

А потом заставим дикаря склонить гордую голову,

Чтобы разглядеть на груди зловещее рдение

медалей смерти.

Это стихотворение (№ 129) было впервые опубликовано лишь в 1957 году. Поистине, уайльдовский Калибан «не желал видеть свое лицо в зеркале». А в притчах Крейн предугадал многое из того, что ожидало человечество в XX веке. Он умел заглянуть «за горизонт».

Во сне — смута, кровь, крики,

Умирающие люди, белки их закатившихся глаз,

Ужасающая безрассудная храбрость детей.

Гениальный провидец предсказал и эпоху «великих» диктаторов:

Однажды выискался человек,

Сказавший:

Постройте мне всех людей на Земле в шеренги!

Правда, даже он излишне оптимистичен, полагая, что люди после кровавых войн избавляются «от былой невинности». История показала, что надолго этого не хватает — войны вспыхивают с неуклонной периодичностью, как солома на ветру. Да и в его время хватало мест, где «гремел багровый гром войны».

Работа военного репортера крайне утомляла Крейна. В одном из писем он писал: «Если и есть в жизни радость, я не могу ее ощутить. Вы спросите: а будущее? Для меня будущее чревато новыми тяжкими испытаниями, конфликтами, путами, которые накладывает на нас долг. Это старое терпкое вино, которое боги приготовили для смертных. Кувтттиньт отчаяния…» Неудивительно, что последователь Крейна, Эрнест Хемингуэй, многое почерпнувший из его прозы, охарактеризовал его как человека, который «умирал с самого начала»[5]. Это, может быть, и преувеличение, однако верно, что Крейн, который «по собственной воле попал в пекло войны», не мог не находиться под влиянием окружающей обстановки, ведь полную опасностей и острых ощущений жизнь, в которую переносили читателей его репортажи, приходилось вести не только солдатам, но и ему самому.

Второго января 1897 года корабль, на котором поэт возвращался на родину с Кубы (блокированной американцами с моря), терпит крушение в нескольких милях от берега Флориды. Крейну удается уцелеть. Он и еще несколько матросов спасаются на шлюпке и целый день дрейфуют в открытом море, пока не приходит помощь. События эти нашли отражение в нескольких стихотворениях и рассказах, лучший из которых — «Шлюпка в открытом море» — признан классическим в жанре новеллы. Интересно, что Крейн предугадал выпавшие на его долю испытания: в стихотворении, включенном им в первый сборник стихов еще в 1894 году (но затем изъятом оттуда издателями), он писал:

Для моряка после кораблекрушения

Море было мертвенно-серой стеною,

Необозримой, совершенно пустынной,

На которой, однако, в эти роковые минуты

Ясно читались знаки,

Выдававшие беспощадную ненависть природы.

В результате этого приключения Крейн заболел пневмонией. Вылечившись (к сожалению, не до конца), он уезжает в Англию. С ним молодая жена, Кора, оставившая ради Стивена первого мужа. Молодые счастливы вместе; в Англии они ведут истинно богемный образ жизни, бесшабашно тратя деньги, силы и время. Их новый знакомый Герберт Уэллс приходит в ужас от «непомерной импульсивной расточительности этих молодых людей»[6]. Впрочем, Уэллс понимал, какого масштаба дарование Крейна. Не зря писал он впоследствии: «Крейн, несомненно, лучший писатель нашего поколения». Пока же «лучший писатель» занялся «выдачей на-гора» коротких рассказов, которые постепенно начали накапливаться у его английского литературного агента Джеймса Линкера. «Цена на них упадет, если их будет так много», — жаловался последний в письме к писателю. А деньги Крейну были, как всегда, нужны. Заглавная строка одного из его стихотворений: «Эй, тощий мой кошель» (№ 118) — могла бы стать лейтмотивом его жизни.

Впрочем, в викторианской Англии с ее размеренным ритмом жизни Крейн чувствовал себя неплохо — можно было отвлечься от «жгучих алых вихрей сражений» и от бешеного пульса американской газетной круговерти. Крейн знакомится здесь с Генри Джеймсом, Джозефом Конрадом, Гарольдом Фредериком. Конрад записывает в дневнике: «В прошлое воскресенье у меня был Крейн. Просидели с ним полночи — курили и говорили. По поводу собственной судьбы он безнадежно пессимистичен. Мне этот человек нравится. <…> Взгляды его оригинальны, манера выражать их подкупает артистичностью. Разумеется, он импрессионист, темперамент его ни с чем не сравним. Мысли его всегда связны и выражены кратко, хотя не могу сказать, что все они отличаются особой глубиной. Все же он порою способен высказать нечто поразительное, задевающее за живое; я бы назвал его единственным импрессионистом, и только импрессионистом». Джозеф Катц комментирует это высказывание так: «На Крейна трудно навесить какой-либо ярлык. При жизни его называли то импрессионистом, то декадентом; в более же поздние времена, обозревая литературу девяностых годов прошлого века, награждали эпитетами „реалист“, „адепт натурализма“, „символист“, „мастер пародии“ и даже „романтик“ <…> Все не то, но все близко к истине». Действительно, можно ли творчество большого мастера охарактеризовать одним словом? А вот какое высказывание Крейна занесла в свой дневник Кора: «Истинный художник — это человек, рисующий картины своего времени, как он их видит». Если так, можно признать, что поставленную перед собой задачу Крейн выполнил. Притом он не останавливался в своем творческом развитии. Второй сборник стихов демонстрирует разнообразие его поэтики: здесь имеются лаконичные притчи, как в первой книге, но можно найти и удивительно красивые строки, написанные рукою мастера поэтической живописи:

Мимолетные отблески были голосами —

Светозарными голосами, —

Слившимися в карминные, лиловые,

Зеленые, золотые мелодии.

Помимо импрессионистических зарисовок во втором крейновском сборнике есть стихи философские и даже публицистические; особое место в книге занимает цикл любовной лирики, посвященной супруге поэта, Коре Крейн. Об их браке нам известно мало. Хорошей ли женой была Кора, мы не знаем. Нам известно лишь, что она заботливо сохранила рукописи писателя после того, как его не стало, помогла их систематизировать, а в дальнейшем и опубликовать. Так увидели свет многие не изданные при жизни стихотворения Крейна.

Примерно в это же время он написал еще два романа — «На действительной службе» (1899), о приключениях военного корреспондента, весьма напоминающего самого Крейна, а также «ирландский» роман «О’Рудди», опубликованный посмертно, в 1903 году, где главным героем является ирландец, отвергающий кастовость и лицемерие английской аристократии.

Завершался 1899 год. На Рождество судьба преподнесла Крейну обострение легочного недуга, и новый, 1900 год он встречает в постели. У него начинается кровохарканье. Даже лежа, он работает. Успевает опубликовать два сборника своих рассказов, диктует содержание еще трех сборников новелл. Врачи ставят ему диагноз: туберкулез. Крейна привозят в Германию, в курортный городок Баденвейлер (где впоследствии будет лечиться Чехов), но уже поздно. Пятого июня 1900 года Стивена Крейна не стало.

Посмертная судьба литературного наследия Крейна сложилась более или менее благополучно. Выпущенное на родине собрание сочинений включает 12 томов (по нашим меркам, шесть). Были бережно собраны и изданы все стихи Крейна, которые удалось найти. Они по праву вошли в золотой фонд американской поэзии. У Крейна было много последователей — не меньше, чем у самого Уолта Уитмена. Назовем хотя бы таких поэтов, как Карл Сэндберг, Томас Стернз Элиот, Уильям Карлос Уильямс, Э. Э. Каммингс. Стихи Крейна во многом повлияли и на творчество легендарного американского стихотворца и рок-музыканта Джима Моррисона. А известный поэт Джон Берримен написал биографию Стивена Крейна. Можно сказать, что на стихах Крейна, Уитмена и Эмили Дикинсон взросла вся современная американская поэзия.

В сознании читателей Крейн остался прозаиком и поэтом, автором романа «Алый знак доблести», замечательных рассказов и оригинальных, необычных стихов, гуманистом, исполненным веры в человека.

…пою о людях с ранимой душою

И о сильных, могучих богах;

О том, как они встретятся когда-нибудь —

И боги будут потрясены

Стойкостью людей.

— Сильные, могучие боги.

— И люди с ранимой душою.

Читателя покоряет чистота помыслов этого автора, нашедшего идеал не в грозном ветхозаветном божестве, держащем людей в повиновении с помощью страха, а в христианском нравственном законе. Крейну близки идеи, содержащиеся в книге Льва Толстого «Царство Божие внутри нас». Бог обретен им в собственной душе, в собственных мыслях.

Ах, я скорее умру,

Чем увижу слезы на глазах моей души.

Следствием этого явилось его постоянное стремление следовать жизненной правде, боязнь отступить от нее хоть на шаг. В предисловии к роману «Алый знак доблести» он пишет об этом сам: «Чем ближе держится писатель правды жизни, тем значительнее им созданное». Остается лишь пожалеть, что Стивену Крейну отпущен был столь краткий срок, Его преждевременная кончина, возможно, самая большая потеря американской литературы XX века, до которого он не дожил чуть более полугода.

Анатолий Кудрявицкий

Примечания

1

Салливан — округ штата Нью-Йорк. Образован в 1809 году, административный центр — город Монтичелло. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Банши — персонаж ирландского фольклора; женщина, согласно поверьям, появляющаяся возле дома обреченного на смерть.

3

Горная вершина в Альпах, на границе между Италией и Швейцарией.

4

Чаплин Ч. Моя биография. — М.: Искусство, 1966. — С. 350, 351.

5

Хемингуэй Э. Зеленые холмы Африки. — М.: Географгиз, 1959.

6

Wells Н. G. Experiment in Autobiography. — New York, 1934. — P. 524.

Content

Стивен Крейн
ТРЕТЬЯ ФИАЛКА
(сборник)

Третья фиалка

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Знакомство с нищетой (рассказ)

Плавание за горизонт

Примечания