Захар Прилепин

Ополченский романс

Жизнь

Теперь у него была белая “пятёрка”.

Жизнь получилась странной, словно не подготовился к уроку, проснулся от этого в дурном настроении, нарочито неспешно брёл в школу по снежной грязи, противно ныло в животе, на оклик одноклассников с другой стороны улицы не откликнулся, за сто метров до школы свернул во дворик, решил прогулять весь день, но и прогул не задался – блукал без дела, ранец становился с каждым часом тяжелей, плечи ломило, ноги промокли, томился, хотел есть, но денег не было, пытался найти монетку возле дальних магазинов – и повезло, но тут же подошёл такой же, как он, прогульщик, только на две головы выше и без ранца, со слюнявым губастым ртом, ехидно улыбаясь, сказал: “Это я выронил – давай сюда”; пришлось отдать скользкий полтинник, обещавший чай и пирожок; потом, за автобусной остановкой, долго смотрел в темноту, оглушённый и униженный, в глаза падал снег, на остановке вели какой-то несусветный разговор мужчина и женщина, не слыша друг друга – словно оба были глухими; домой всё не шёл, зная, что там хворая мать; когда к вечеру, озябший и голодный до противной, предобморочной тошноты, всё-таки явился, та была напугана: оказывается, в школе отменили уроки, – ждала сына весь день, и даже приготовила курицу, – а его всё не было, и курицу сожрал старший брат, оставил только горлышко и смятое крыло.

Такой вот странной оказалась жизнь, вся.

В профтехучилище выяснилось, что у него руки наперекосяк, в армии – что его бьют чаще, чем остальных, хотя остальных тоже били. Однако его били не только старослужащие, но и собственный призыв, хотя как сказать – били; так, издевались, понукали, отыгрывались – каждый за своё, но ведь у него тоже своего было предостаточно, ему бы тоже отыграться на ком-нибудь, – но у него для этого никогда не хватало зла и задора, – а ведь его почти уже подружку затащили в чужую кровать даже не через год, и не через полгода армеечки, а в ночь после проводов, и явившийся на присягу старший братан про всё это, гогоча, рассказал, а мамка явиться была не в силах, и вообще скоро померла, – на похороны его отпустили, но потом пришлось вернуться в часть, и никто не взял во внимание, что у него горе, что матери больше нет, и его всё так же изводили и гоняли, а брат тем временем разменял родительскую квартиру, и сам остался жить в центре, а вторую хатку, для младшенького, приобрёл в пригороде, в барачном доме.

Туда и вернулся с армии.

Соседи были вечно пьяны, непрестанно дрались и орали, день с ночью не различая, – откуда столько сил: он им даже завидовал.

Вкуса обиде добавляло то, что старший брат – не служил; мать, пока была здорова, откупила и отмазала его, – а младшего уже не смогла: все деньги подчистую уходили на лекарства; и та жареная курица была едва ли не единственной за несколько лет материнской болезни.

Мать пожила бы побольше, но, едва его призвали, ухода за ней не стало никакого.

Старший не то, чтоб свёл её в могилу, – но не попридержал на земле точно.

Однако вёл себя при этом так, будто, пока младший прохлаждался, – он тянул на себе мать, как проклятый. И вообще манера общения у старшего была такая, словно он и не косил ни разу – а оттянул и срочку, и ещё года три по контракту, причём в “горячей точке”, хотя никаких горячих точек тогда уже не было: одни уже выкипели, а другие только закипали.

Вокруг тоже дымилось: одни кричали про самостийность, другие про иуду генсека, третьи лечились мочой, четвёртые повсюду видели жидов, пятые затосковали и тихо ползали, как зимние мухи.

Соседи по бараку начали стремительно вымирать, словно у них закончился подзавод.

Зато откуда-то объявилось множество казаков; все бородатые, ядрёные; старший брат тоже записался в казачество, но ему быстро прискучило. Там, оказывается, дуван не делили, но, напротив, постоянно собирали деньги на нужды войска.

Перестав ходить на круг, старший продолжил что-то, как это тогда называлось, предпринимать исключительно для себя. Задачи у него были не из сложных, и легко делились на три составляющие: купить что-нибудь подешевле, продать это же подороже, не быть убитым на первом и втором этапе сделки; повторить всё заново.

Младший и не заметил, как их городок, и весь район, и область тоже переселились, не съезжая с места, из огромной страны – в страну поменьше; впрочем, тоже огромную.

Теперь он стал украинцем, хотя вроде был русским – по крайней мере, мать считала себя русской, а папашу они не застали – но брат, конечно же, пока казаковал, уверял своих атаманов, что их род – древний, запорожский, и казак он – наследственный.

– Из запорожских армян, – шутила подружка брата, хабалистая большезадая баба.

К младшему она относилась так же, как и брат: с ленивой брезгливостью.

С год после армии младший избегал и брата, и его борзых товарищей, и эту хабалистую подружку тоже.

Но потом брат объявился сам – он повзрослел и как-то, что ли, очеловечился, – позвал младшего на работу: возить, грузить, договариваться, разруливать те вопросы, что попроще; пытался всучить оружие – но младший отказался:

– В армии стрелял один раз, никуда не попал, и не хочу никуда попадать.

– Всё у тебя, бля, так… – разогнался было старший, но тут же оборвал себя; младший ему был нужен: он не хотел делиться с чужими, один компаньон его уже чуть не убил, второй едва не посадил, третий всерьёз подставил, жена – он успел жениться на своей хабалке – насоветовала втянуть младшего, чтоб в случае чего его и посадили.

Младший об этом скоро догадался, и при случае брату намекнул. Тот встал, как в душу раненый, посреди дороги и распахнул обиженный рот:

– Чтоб я – свою кровь – своего брата – и сдал? Ты сдурела, Маня? – старший считал возможным так его называть: в женском роде и Маней. – А как я матери в глаза смотреть стану?

– Какой матери? – не понял младший.

– Нашей матери!

Потом всё как-то сладилось, поплыло, похлюпывая; более того: хабалка подсунула младшему брату свою подружку. Подружка была в разводе, имела трёхлетнюю вечно больную капризную дочку, зато жила в своей двухкомнатной квартире с балконом.

Всё было подано так, что младшему, наконец, устроили жизнь.

Он женился на этой, старше его на два года, подружке, с дочкой и квартирой; свадьба была шумная и невнятная; гостей он не знал ни по именам, ни в лицо.

Дочка хронически не давала им совокупляться – ночью, на любое мало-мальское шевеление, вдруг приползала из своей комнаты и стояла у кровати, ожидая, когда мать запустит её под одеяло; если молодожёны запирались в ванной – визжала и билась о дверь головой с размаху; хотя какая там голова – с кошачью.

…вечно болело в паху, как у подростка.

Давал жене понять: мол, болит; она смотрела на него, как на конченого негодяя: ты ещё и недоволен чем-то? Может, тебе ребёнок мешает? Наш ребёнок?!.

Однажды ответил тихо: “…с чего наш-то? – у неё отец есть…”

Его обозвали “животным”, пришлось долго спать на раскладушке.

Жена простила, так уж и быть, на третью неделю, дав измученным голосом поручение – съездить к чёрту на кулички забрать ковёр, приобрела в долг; кстати, долг тоже надо было вернуть.

Ковёр оказался тяжёлым как танковая гусеница. Денег на такси не было – их и на ковёр-то едва хватило. Тащил его с какого-то склада километра два до трамвая, потом с трамвая до дома ещё километр.

Жили на четвёртом этаже, без лифта.

Думал, умрёт.

Почти плакал.

Сорвал спину.

Вся одежда была натурально сырой.

Думал: жена как-то отблагодарит хоть в этот вечер.

Она до полуночи пылесосила ковёр, потом рассматривала его и гладила рукой. Наконец, легла под одеяло и спросила проникновенно: “Скажи, красивый?” – он сипло согласился. Жена, довольная, тут же заснула. Даже приобняла его.

Семья!

Как она забеременела, он и не понял.

Ребёнок родился хлипкий.

Дочка новорождённого ненавидела.

Всерьёз боялся, что она его загубит.

Отцовские чувства пробуждались медленно; росли криво.

Здесь явился бывший муж.

Оказалось, что бывший муж никого не бросал, и не уехал в Россию навсегда, а сидел там в тюрьме, и тосковал по семье, ни о чём не догадываясь.

Развод, пока сидел, оформили за взятку; правда, из квартиры выписать его так и не смогли.

Жена несколько лет подряд всерьёз думала, что всё как-то обойдётся.

Ему ведь дали восемь лет, по особо тяжкой. В двадцать три бабьих года – восемь казались огромным сроком: была уверена, что на четвёртом десятке она в старуху уже обратится. Но явился он в её двадцать шесть, освобождённый условно-досрочно: так скоро, будто никуда и не уходил.

– Слушай, нам надо поговорить, – сказала жена второму мужу – и таким тоном, будто он был виноват во всём произошедшем больше всех.

– Далеко не убредай, – велел первый, только что вернувшийся из тюрьмы, муж. – Потом я с тобой побазарю… А то дальше поминки у тебя, так и не познакомимся.

…вышел во двор, на детскую площадку; впервые в жизни подумал о самоубийстве: как всё-таки хорошо – висеть здесь удавленным, под деревьями.

Уехал к себе, в барак; квартира отсырела по углам; за отошедшими обоями шуршали тараканы, по матрацу тоже что-то ползало.

Но заснул с удовольствием, крепко.

Мог бы запить – но ещё до армии понял, что с алкоголем у него нелады: всякий раз жутко блевал, и следующий день лежал в лёжку. Травку курил иногда, но тоже в меру, и без того удовольствия, что испытывали, скажем, однополчане.

Обещанного разговора не случилось. Он заглянул к бывшей только раз, дней через десять: забрать какие- то документы и вещи. Возле самой двери, уже поднявши руку к звонку, вдруг услышал, как страстно кричит жена.

Ей было хорошо.

Некоторое время стоял, оцепенев. Потом, тихо ступая, пошёл с четвёртого этажа вниз: ни о чём не тоскуя, никого не жалея.

Документы восстановил понемногу сам.

Одёжки старший брат подкинул.

Пока, раскрыв шкаф в прихожей, брат выбирал из вещей и обуви, что ещё годится в носку, его хабалка нудела, стуча ножом на кухне и говоря о младшем в третьем лице:

– А чего он его пустил, уголовника? Мужик он или кто? Сказал бы: теперь я здесь живу, вымётывайся!

Она-то с самого начала знала, что муж подружки сидит; но братьев вовремя не оповестила.

Старший в это время раздражённо искал второй ботинок не новых, но крепких берцев.

Взвесив тот, что держал в руке, поднялся и, прямо через весь длинный коридор, запустил в жену. Загрохотала посуда, жена умолкла.

– Нашёл второй? – спросил брат. – Ага, давай.

Младший молча и бесстрастно передал.

Старший с уверенным замахом бросил вослед вторым берцем.

Брак с бывшей женой расторгли за такой же величины взятку, что и заключили.

Однажды она сама привезла вещи; показала сына; была в кои-то веки без претензий, и одета неплохо.

В подаренных братом берцах проходил год-другой.

Сын подрастал; они виделись, и даже возникло что-то вроде дружбы: гараж, рыбалка, то-сё.

Потом и собственная машина появилась: брату отдали долг белой “пятёркой”.

До того “пятёрка” простояла в гараже, кажется, лет двенадцать – и была совершенно необъезженной, хоть и с лёгким запахом затхлости, словно в ней хранили бельё.

У брата, который так и не разбогател, но более-менее держался на плаву со своей “ипэшкой”, уже имелись две личные машины, плюс ещё одна – записанная на хабалку; да и не сел бы старший никогда на “пятёрку”.

В общем, подарил младшему, и даже не в счёт зарплаты, как предлагала ему жена, – а так.

– Тебе ж сорок лет, – напомнил старший.

И правда: ему было сорок.

“Это, что ли, и есть жизнь?” – подумал он.

Это и была жизнь.

Катал сына на машине.

Завёл себе щенка: кто-то подбросил к сараям напротив дома – пожалел, что замёрзнет, забрал покормить; тот и прижился. Длинноухий – видимо, полукровка какой-то охотничьей породы.

На прогулку хозяин набивал себе карманы мелко порезанной колбаской. Приучал ко всяким командам. Пока была колбаса – щенок слушался и смотрел влюблённо, снизу вверх.

Потом – вмиг – убегал.

Искал его порой по часу, по два. Пёс выходил откуда-то, лукаво винясь, волоча зад и вяло помахивая хвостом.

Жизнь – всегда унижение; да.

Надо было б щенка иной раз отстегать, наказать – но как в армии не умел никого бить, так и сейчас не научился.

Долгое время на Новый год ездил к брату, хотя всегда чувствовал там себя лишним, никому не любопытным, чужим.

Теперь с братом всё пошло на лад; хабалка смирилась. Раз-другой даже пели втроём, обнявшись.

Родня!

Но однажды приболел на новогодние – и понравилось Новый год встречать вдвоём с этой вот неверной собачкой; так и повелось: в первом часу выходил во двор, к соседям, – и ему радовались, и собаку знали по имени: свои люди, чего же. Рядом живут, бок о бок, только через стену. Сколько народа уже перехоронили вместе.

Потом встретили очередной Новый год втроём: он, собака и сын, – и совсем славно получилось.

Сын теперь жил с ним по неделе, а то и по две – учился, конечно, кое-как, но не вредничал, не дурил, уроки тянул – и на том спасибо.

Первого мужа бывшей снова посадили; и снова надолго.

Подкидывал ей денег – всё-таки она сына вырастила.

Раз столкнулись: он – и бывшая с дочкой: а дочка вымахала, в юбке, красивая, ароматная.

Говорит:

– Дядя, я помню тебя! – Обняла, прижалась. – Приходи к нам!

Научил сына ездить на машине, теперь сын катал отца по степным дорогам.

Подросшую дочку тоже пару раз покатали, ей понравилось.

Однажды явилась бывшая жена – без звонка, просто так. Принесла бутылку вина.

Он и в этот раз пить не стал. Посидел с ней молча.

Сказала:

– Думала, ты не мужик. А ты мужик. Терпеливый, жалостливый, добрый, щедрый. Не носит тебя по сторонам. Идёшь, куда идёшь.

Отвёз её на “пятёрке” обратно. К тому дому, куда однажды тащил ковёр.

Уже открыв правую дверь “пятёрки”, она вдруг перегнулась через рычаг переключения скоростей и поцеловала его в удивлённые губы.

Посидев с минуту, понял, что так – жарко, мокро, распахнуто – она поцеловала его первый раз в жизни. Оказывается, умеет.

…первый и последний.

Размышлял об этом, держась за ручку переключения скоростей и чуть покачивая её.

Потом перегнулся через правое сиденье, открыл и закрыл дверь: бывшая не захлопнула толком.

“Пятёрка” получилась – как оценка за целую жизнь. Не “копейка” какая-то. Не “двойка”.

И жена была – ещё ничего: даже в свои за сорок. Надо же: а мать в том же возрасте казалась совсем старой. Всё как-то изменилось в мире.

Собака пропала, ждал её с месяц; не вернулась.

Толку было изумляться и этой потере… Завёл другую собаку.

Другая тоже не слушалась, убегала – ну так что же: всё бежит.

В очередных поисках собаки столкнулся с женщиной: та свою тоже потеряла, разговорились.

Оказалось: вдова, помоложе бывшей жены, но ненамного; дочка у неё выросла, уехала в Киев учиться, но неясно, учится или нет. Деньги в любом случае велела больше не высылать – свои имеются.

Женщина была полноватой, и руки пухлые, и лицо часто потеющее, но глаза – живые, удивлённые, постоянно озадаченные чем-то: словно ей хотелось раз за разом разгадать ту или иную загадку.

И она так смотрела на него, будто он разгадку знал.

Всё, что его касалось, вызывало у неё приятие и одобрение: у тебя и сын есть? Ой, такой большой, красивый, умный! Ой, он у тебя и машину водит сам! Почти так же, как ты, хорошо! Ой, а ты и готовишь! И убираешься! И стираешься! И в армии служил! Какая у тебя фотография красивая! С присяги? Ты не очень изменился, только возмужал! Может, и зря ушёл из армии, сейчас был бы полковником. А мой-то всем говорил, что пожарным был, что служил… На том свете тоже, что ли, заливает всем? А там же ведь не обманешь? – всерьёз спрашивала.

Он всерьёз отвечал:

– Не обманешь, – как будто бывал на том свете.

Она вела себя, словно ей было едва за двадцать; он, напротив, старался выглядеть ещё взрослей, и чуть ли не впервые в жизни у него получилось, – хотя внутри себя он сразу догадался: вот она, юность пришла; но где ж его юность была до этого? И если сейчас – юность, – что тогда было десять лет назад, двадцать? Двадцать пять? Как это называлось?

Сыну новая подруга понравилась. Сын вообще был покладистый.

Подступала пора знакомиться с её дочкой. Ждали на зимние каникулы, дочка даже сообщила поезд, на котором прибывает, но не приехала.

Подруга расплакалась – лицо мало того что потное, ещё и заплаканное; он её утешал. Доутешался до того, что остался ночевать у неё.

Она, когда меж ними всё происходило, тоже удивлялась – как будто и не было у неё никакого мужа никогда, и всё ей было в радость и в приятную диковинку.

Они примерились друг к другу – и как-то сразу подошли.

Тем временем её дочка увлеклась столичными событиями: там, на главной киевской площади, разворачивалась революция. Собравшиеся много пели, глаза у всех были счастливые, детские. Дочка даже мать приглашала туда – попеть. Мать волновалась и продолжала зазывать дочку домой.

Потом там, на площади и в округе, начали стрелять и драться друг с другом насмерть.

Вот, – мелькало на экране, – митингующий лежит, убитый пулей, виден живот, а в животе всё умерло. Вот боец спецназа в чёрной форме горит ярким пламенем и ошалело размахивает руками; потом валится на асфальт, догорать.

Вот мёртвых стало много: целое кладбище.

Вот вдруг выяснилось, что ещё живые люди рады чужим смертям – потому что верят: умирают плохие. Просто у одних плохие были – те, а у других – эти.

Соседи по бараку сопереживали не митингующим, но спецназу: выходили во двор, орали там и размахивали руками, словно тоже начинали подгорать.

Старший брат всё пытался выгадать – с кем ему быть: борзые компаньоны, почти все, были за киевлян; зато казаки – против.

В конце концов, брат по своей воле отнёс казакам тугую пачку денег – хабалистая орала так, словно он продавал её почку. Она тоже была за киевлян, и хотела, наконец, как она это называла, пожить по-человечески.

– А ты как жила до сих пор? – спросил старший брат.

Младший же смотрел на всех молча, доверял каждому и не верил никому, а больше всего удивлялся, отчего люди так скоро всё поняли в огромных событиях, когда и в своих – маленьких – за целую жизнь не в состоянии разобраться.

Он боялся только за новую, так мило потеющую лицом женщину – что она уедет за дочкой, и пропадёт.

Однажды над их городком низко пролетел самолёт.

В другой раз встретился на улице казачий разъезд: казаки были в форме и с оружием.

Потом начались перестрелки.

Он ни в чём по-прежнему не участвовал.

Потом в центр городка упал первый миномётный снаряд; и сразу второй, третий, четвёртый, пятый.

Он сел на свою “пятёрку” и помчался к сыну, непрестанно названивая ему.

Там все сидели на кухне: бывшая жена, бывшая дочка, сынок.

– Женщину убило в центре! – выпалил сын.

Бывшая жена повторила сказанное сыном, но на свой лад: убило женщину, а ты что собираешься делать со своей семьёй?

Бывшая дочка смотрела глазами, полными слёз.

Он вывез их к родне – в деревню неподалёку от российской границы; сам вернулся обратно.

С каждым днём становилось всё хуже; однажды он услышал выражение “линия фронта” и догадался, что эта самая линия проходит здесь – где он прожил свою жизнь.

Бомбёжки уже через неделю стали обыденными; его школа сгорела – когда-то мечтал об этом, а теперь не обрадовался совсем; страшнее всего были авианалёты: даже если бомбы сбрасывали далеко, собака пугалась и надрывно скулила под кроватью, оставляя там мокрые потёки.

Раз угодил под миномётный обстрел посреди городка – кое-как припарковал машину, бросился к ближайшему дому, залёг под низеньким балкончиком малоэтажки: вспомнилось что-то армейское, давнее, дальнее, хотя вроде там и не учили этому.

Когда миновало, вернулся к машине – увидел, что впопыхах не закрыл дверь, а собака-то была с ним, сидела на задних сиденьях, – а теперь её не оказалось на месте. Застыдился, как никогда в жизни: бросил пса! что тот о нём подумал?

Сиденья, и даже потолок были в собачьей слюне и в шерсти: стало понятно, что, напуганная грохотом, собака металась во все стороны, пока не вылетела наружу… и где вот она? Разве найдёшь её теперь?

Перед его “пятёркой”, совсем рядом, стояла “Волга” – когда тормозил, едва в неё не влепился.

Выйдя на середину перекрёстка и покричав собаку, заметил, наконец, что у “Волги” справа взрывом вынесло стекло, и в нескольких местах пробита осколками дверь. Подошёл ближе – и увидел упавшего на руль человека без затылка. Всё, что было в голове, густо стекло ему на спину: как будто огромная раздавленная гусеница.

Через неделю вызвонил старший брат: подъезжай.

Подъехал – а старший брат в форме, и уже офицер, “летёха”: “Пойдёшь в ополчение?” – “Нет”. – “Ко мне, ординарцем!” – “Нет, конечно…” – “Да, ты всегда такой был!”

На этот раз ничего не ответил старшему, даже не хмыкнул, но тот не унимался: “Матери как в глаза смотреть будешь?” – “Какой матери?” – старший махнул рукой, садясь в машину. Машина была новая, джип, не его.

По городку теперь шлялись многочисленные ополченцы: звероватые и разнузданные. Затоваривались в магазинах сигаретами, водичкой, чипсами, консервами, макаронами, водкой, но часто не платили вовсе, или отдавали только половину денег – обещая вернуться чуть позже и доплатить с лихвой.

При бомбёжках и прочих передрягах ополченцы могли остановить машину, резво вытащить водителя – и, крикнув: “Нам на передок!” – или: “Нам за раненым!”, – уехать на ней навсегда.

Если водитель не входил в положение – убивать не убивали, но вполне могли пострелять над головой.

Отъезжая, из раскрываемого окна – чтоб слышать подлёты мин – бросали визитку: позвони, мол, потом, рассчитаемся.

На визитке могло быть написано что угодно: министерство обороны, парикмахерская, мойка, кройка, досуг.

В общем, он “пятёрку” на всякий случай не мыл: чтоб выглядела похуже.

Приехал к своей женщине – забрать и перевезти отсюда подальше, – а та вдруг будто ощетинилась: “А кто ты мне такой? У меня дочь, понимаешь, дочь! Приедет – а меня нет! А где я? А с мужиком уехала, которого и не знаю! У мужика этого брат в ополченцах! Он её не расстреляет, твой братец, дочку мою?”

Всё это было несправедливо, обидно, противно.

Огорчился; ушёл.

Катался к границе по делам брата, привозил то одно, то другое – старался не вникать, что́ именно везёт, – брат платил щедро, давал проездные бумаги с несусветными печатями, а порой и сопровождающего во всеоружии: чтоб пропускали через блокпосты.

Иногда на блокпостах встречались знакомые – по школе, по училищу, по работе, а порой вдруг стояли толпою вовсе не местные, а откуда-то, вроде как с гор, спустившиеся.

Ополченцы всегда выглядели грязно, небрито – но отчего-то казались весёлыми, как будто у них у всех тут происходила огромная свадьба.

Поначалу военная техника была совсем редкой: на первый ополченский танк смотрели как на ожившее ископаемое чудо. Потом техники стало много; и вот уже она проходила мимо целыми колоннами, и тогда нужно было дожидаться на обочине, пока она отгрохочет, отпылит, минует.

Бывшая жена, дочка и сын выехали в Россию, жена старшего брата укатила куда-то в западную сторону, и пообещала, что вернётся с нормальными мужиками, которые наведут здесь порядок, выгнав пьяную, ссаную и драную русню.

Русни и правда было вокруг многовато, но и местные отбыли далеко не все – в ополчение записывались те, от которых меньше всего ожидалось; ходили дурные слухи о полевом командире – как раз из здешних, – взявшем позывным имя персонажа одного американского комикса. Вид у командира был пренеприятный – но вообще незнакомые и возбуждённые люди с оружием кажутся красивыми, только если ты сам один из этих людей, или когда видишь их издалека.

Полевой командир пользовался всем местным городским хозяйством как собственным; это было объяснимо: нужды фронта, содержание ополченских подразделений, помощь раненым, похороны убитых, – всё было на нём. Но всё-таки – он перегибал.

Как-то полевой командир явился в администрацию городка. Там прочно сидел городской глава, который сразу принял сторону местного населения, киевских угроз не испугался, и, как мог, вытягивал городской обрушившийся быт. На всякий пожар и обстрел неизменно выезжал сам – и завалы разгребал собственными начальствующими руками. Но полевой командир главу взял под арест, в его кресло сел сам, оставшихся в городке журналистов вызвал на разговор, и пока его снимали, крутился на кресле, постоянно выпадая из кадра.

На столе лежал его “Стечкарь”.

К тому времени уже наступила осень; осенью обещали мир, но никакого мира не случилось – разве что украинские самолёты перестали летать: их посбивали.

Все дороги были пересыпаны осколками. Шины на “пятёрке” приходилось менять по несколько раз в неделю – раньше столько проколов не случалось и за год.

Старший брат скоро получил капитана; был часто пьян и буен; разругались с ним окончательно.

Младший устроился на работу в одну контору, которой продолжали платить киевскую зарплату, – в соседнем городке; снял там же, чтоб далеко не ездить, квартиру – жилья теперь было предостаточно, и оно подешевело в разы.

Люди в офисе сидели тихие, уставшие от новостей; слышно было, как шелестит бумага. Едва начиналось – хотя обстреливать стали всё-таки пореже, чем летом, – бежали в подвал.

В подвале стоял чайник, конфеты в раскрытой коробке, кто-то всегда оставлял книжку с закладкой – обжились.

Раз пересидели обстрел, вышли – а там уже снег выпал.

Он посмотрел на снег и спросил себя: “Ну и чего я?”

Как раз завтра была суббота.

С вечера купил шампанского; даже цветы нашёл – это его удивило больше всего: в единственном большом продуктовом был уголок, где уставший мужчина невнятного возраста с бесцветными слезящимися глазами продавал цветы; и он так оживился, когда к нему обратились – про все подробности, сочувственно улыбаясь, расспросил: “…невеста? Как хорошо!” – бумагой обложил букет в три слоя.

Руки у продавца были такие, будто он их отмывал всякий раз до белых пятен; а ногти подстрижены очень коротко. На плечах – старое пальто.

Другие продавцы в магазине сидели в старых кофтах и в поношенных вязаных шапочках. Отсчитав сдачу, дули на руки и залипали, как дремотные птицы.

Позвонил. Сразу взяла трубку. Почувствовал, что соскучился.

– Дочь не вернулась? – спросил.

Она тоже обрадовалась.

– Нет-нет, но звонит, ругает меня, говорит – а чего я здесь делаю, – а я говорю: “Как чего? Квартиру твою стерегу! Всё же закончится! Всё будет, как было, чего ехать-то, куда, может, и позади уже всё самое страшное…” – она щебетала то весело, то грустно, он слушал, совсем перестав понимать слова.

– Завтра приеду? – спросил.

Конечно, говорит, приезжай, я уж думала, говорит, пропал совсем.

“Пятёрку” намыл сам, руками, тряпкой, как в стародавние времена. Такая красавица оказалась, когда отмылась. Даже испугался, что украдут теперь. Несколько раз в окно выглядывал за ночь.

Машина стояла будто прижавшись животом к дороге, тоже напуганная.

Выспался плохо, но поднялся довольный собой.

Вынул цветы из кувшина, стряхнул воду, снова обернул их в бумагу – получилось похуже, чем у того продавца в пальто, но всё-таки. Шампанское забрал с подоконника.

На улице выпал новый снег.

Долго прогревал “пятёрку”, вслушиваясь в почти звериное урчание мотора. На улице было тихо; не стреляли.

Сразу вильнул на объездную.

Возле блокпоста привычно начал сбавлять скорость, но ему махнули: проезжай, – его узнали, он как-то угощал местных бойцов сигаретами.

Двинулся не по трассе, а параллельной, грунтовой: трассу иногда обстреливали, а грунтовку почти нет, да там и покороче было.

Доехал без приключений; за пару километров до городка его обогнал тот самый полевой командир с позывным из комикса – два чёрных джипа без номеров.

Джипы шли на аварийках: так все ополченцы ездили, чтоб их, без промедленья, пропускали.

Пристроился следом, даже поддал газку – зная, что всё равно скоро отстанет, но как бы выказывая свою независимость: я вас не боюсь, я тоже здесь живу, ничего вы мне не сделаете, да и перевозил я вам с границы столько всего в своё время, что ещё неизвестно, кто кому тут должен.

Дальше всё происходило слишком скоро, чтоб испугаться, и слишком ярко, чтоб забыться.

Первый джип резко затормозил и стал принимать на обочину, объезжая какое-то препятствие, второй тоже начал притормаживать, в обоих джипах уже открывались двери – бойцы собирались выпрыгивать и занимать позиции; но тут же началась уверенная, жесткая, безостановочная стрельба.

Он успел удивиться, что от джипов летят не просто стёкла – но, как показалось, целые куски обшивки: железо, пластмасса…

Падая на сиденья, чувствовал сильнейшие толчки: “пятёрку” дёргало и встряхивало. Вот пробили одно колесо, вот второе, вот сверху посыпались стёкла.

“Убьют, – понял он. – Смерть”.

Стрельба длилась не больше полутора минут.

Потом послышались шаги. Потом хлопок гранаты, потом ещё один хлопок, и несколько одиночных выстрелов.

В промежутке между выстрелами он услышал человеческое дыхание.

Только тогда догадался, что лежит щекой на букете. Вся бумага с букета расползлась.

– Эй, мужик, – сказали ему. – Встань-ка. И ручки, да, перед собой.

Он поднялся, держа руки с растопыренными пальцами так, как обычно делают, пугая детей.

Медленно, всё ещё ожидая выстрела, перевёл взгляд на человека, стоявшего возле двери “пятёрки” и смотревшего в окно.

– Шампанское у тебя, цветочки, – удивился тот. – Оружия нет?

Ответил одними губами: нет. Голос совершенно отсутствовал. Едва ли его ответ был слышен.

Человек был в белом маскхалате, и видны были только смешливые, но совершенно ледяные глаза.

Выговор человек имел твёрдый, лишённый всякой южной округлости, русский.

– Езжай потихоньку; извини, – сказал человек в маскхалате. – На обочину только не выкатывайся, а то подорвёшься.

…успел заметить промельк ещё нескольких маскхалатов: стрелявшие исчезли за пригорком, с которого и вели стрельбу…

“Если они спускались добить всех с той стороны, справа, – догадался он, – значит, там и нужно объезжать. А мины слева…”

Каждую мысль он проговаривал в сознании словами, чтоб эта мысль не рассы́палась.

Слева было поле. В нескольких метрах от второго, ближнего к “пятёрке” джипа, лежал на грязном утоптанном снегу человек в форме. Ещё один – возле заднего колеса.

Крови почему-то заметно не было; видимо, ещё не натекла.

Он повернул к себе зеркальце заднего вида и всмотрелся в своё отражение. Сначала увидел совершенно сумасшедшие глаза. Затем потёк крови на совсем белой щеке, и прилипший лепесток розы, выглядевший слишком ярко – наверное, от белизны и бледности кожи.

Кровь, кажется, шла оттого, что укололся шипом.

Цветы, хоть и потрёпанные, всё так же лежали на сиденье.

И шампанское не было разбито.

Машина по-прежнему, как ни в чём не бывало, работала.

Больше никаких звуков, кроме мотора “пятёрки”, слышно не было.

Он снова развернул зеркало заднего вида, – чтоб видеть происходящее позади.

Позади было чисто.

Включил первую и медленно тронулся, объезжая джипы справа, и стараясь никуда не смотреть.

С этой стороны тоже лежал один человек, на боку, с открытым ртом.

Пришлось проехать ему по ногам.

На миг возник нелепый страх, что человек сейчас вскрикнет и начнёт ругаться.

Пробитые колёса издавали разнообразные шумные звуки: свиристели и будто хлестали разлапистыми крыльями по дороге.

Всё мнилось, что за автомобилем кто-то на многочисленных ногах бежит, – посматривал в зеркало: нет, только чернели изуродованные джипы.

Дорога была белая, в нетронутом снежке: по ней за всё утро ещё никто не проезжал.

Из расстрелянных окон дуло, и в салоне кружились снежинки.

Он ожидал, что скоро понесутся навстречу машины: военные, медпомощь, – его остановят, будут допрашивать, цветы тем временем совсем помёрзнут и повянут…

Но странным образом никто не появлялся.

Блокпост на въезде в город тоже оказался пуст: впервые за последние полгода.

Так и докатил.

Вид машины с пробитыми колёсами и без стёкол не слишком удивлял редких прохожих. За минувшие месяцы они видели сотни таких машин; и в каждом дворе ржавело по дюжине: с драными бортами и вывороченными капотами.

Заглушил мотор. Бережно взял цветы и шампанское, вышел под мягкий снег.

Подумал: закрыть машину, или не стоит? Всё-таки закрыл: зачем отвыкать от прежних привычек.

Поднялся, постучал, открыли.

Всплеснула руками: ой, цветы, ой, шампанское.

– Выйдешь замуж? – спросил сразу; голос всё не возвращался, словно спрятался где-то внутри.

– Куда выйти? – напугалась она. – Я ж и не одета совсем, господи. А чего у тебя кровь?

– Замуж выйдешь? – повторил снова, чуть твёрже.

– Выйду, выйду, конечно, – наконец расслышала она. – Ты чего весь в стекле-то?.. Милый ты мой, непутёвый…

– Путёвый, – сказал.

И вдруг добавил, вдыхая тёплый вкусный воздух:

– Курицей пахнет у тебя.

Шахта

Надо было брать весь город, пока не пришли военные.

Много военных и много техники, как в Харькове.

И пока не приехали ультрас.

Много ультрас, и с оружием, как в Одессе.

Администрацию в городе тогда уже взяли, а здание милиции – нет.

Засылали своих ходоков через знакомых ментов – предлагали оставить здание миром – но главный милицейский начальник тянул время и выгадывал: а вдруг всё переменится.

Здесь явился Лютик и говорит:

– Всё, капец. Немцы в городе.

Самого Лютика было ничем не напугать, но выражался он так, словно нарочно сеял панику.

Весил Лютик сто с гаком туго перевитых жилами килограмм, а позывной ему дали от слова “лютый”.

“Немцами” уже тогда называли враждебных украинцев с той стороны.

– Где? – спросил Лесенцов, позывной “Комбат” – хотя никаким комбатом он не был.

Лютик назвал адрес. Самая окраина города.

– У меня там дружок живёт, одноклассник, – пояснил Лютик. – Его дом как раз напротив.

Лютик был местным.

Лесенцов доверял Лютику до такой степени, что выдал ему вторые ключи и от квартиры, которую снимал, и от своей машины – серого “паджерика” на блатных российских номерах, прокуренного как курилка, но резвого и неприхотливого.

Лютик уже пару недель беспрекословно выполнял любые поручения Лесенцова – хотя в прежней жизни, кажется, не слушал никого.

Поехали к дому одноклассника.

Во всех дверях, в бардачке, в подлокотнике, в подстаканнике, в плетёных карманах кресел “паджерика” были рассованы зажигалки, спички и сигареты – блоками, пачками и врассыпную.

Третьим в машине был Скрип – казах по национальности, но тоже местный.

Лесенцов знал его на три дня меньше, чем Лютика, но тоже привык к нему, как к самому родному.

Лютик был мордастый, веснушчатый, – лицо словно разогретое на сковородке, но всегда с одного краю: у него вечно странным образом подгорала то щека, то ухо.

Скрип был высокий, с длинными ногами, длинными руками, длинными пальцами, и даже языком каким-то длинным, как у тех животных, что ловят языками насекомых, с лицом будто запылённым, умноглазый, чуть косящий – впрочем, это ему шло, придавая его непрестанным шуткам особое лукавое очарование.

Лесенцов приехал сюда из большой России на шум начинающейся войны.

В городе постоянно постреливали, отбирая у прежней администрации то один объект, то второй, но главный фронт ещё находился далеко. Самые прозорливые и недовольные переменами горожане уже оставляли квартиры, выезжая отсюда прочь.

Машин, особенно дорогих, поубавилось.

Оставшиеся владельцы авто, едва ли не через одного, крепили на капоты и крыши триколоры или красные, советские, с весёлой звездой, флажки.

Люди много улыбались. Машины часто сигналили друг другу, не требуя пропустить – но делясь ликованием и весенними предчувствиями.

Возле дома, где жил одноклассник Лютика, оказалось пустынно, и припаркованных машин было всего две.

– Нас тут выпасут сразу, если ещё пару раз появимся, – предположил Лесенцов.

– Ага, – согласился Лютик, – выпасут.

Одноклассник уже ждал, приоткрыв дверь подъезда, торча круглой и взлохмаченной только на макушке, как у луковицы, головой. Невнятно поздоровавшись, сразу начал говорить. Он не умолкал, запуская гостей в подъезд, и в лифте тоже, пока тросы, скрипя, тянули их всех на седьмой этаж, продолжал что-то пояснять Лютику, перескакивая с одного на другое, и захлёбываясь собственным волнением. Лесенцов понял едва ли треть из сказанного.

– В той комнате – мамка, – предупредил одноклассник зачем-то и провёл гостей в свою. – …Вот их дом, смотрите. Будьте аккуратнее, я прошу.

Разглядывали по одному из-за шторки. То невооружённым глазом, то в бинокль Лютика.

Двухкомнатная квартира в пятиэтажке напротив, третий этаж, два окна: кухня и комната. Третье окно выходит на торцовую сторону. Балкона нет.

– Окна видите какие: стеклопакеты, утеплённые, шумоизоляция, – пояснял Лютик, уже тут побывавший. – В комнате оконный проём зашторен, и даже, кажется, завален – матрацами, или ещё чем. Но на кухню выходят покурить, по одному человеку. Все здоровые. Несколько бритых. Думаю, всего их восемь-десять.

Одноклассник Лютика на каждое его слово кивал, иногда открывая рот, чтоб добавить от себя что-то важное, но ничего толком не говоря.

– Точно не местные? – спросил Лесенцов, разглядывая в бинокль пустую кухню.

– Я тут с детства, – обиженно сказал одноклассник Лютика, заметно шепелявя. – Там мужик с бабой жили, но две недели назад отбыли вроде бы в Киев. Соседка сверху – моя мать её знает. Вдова полковничья. Сама как полковник. На все митинги ходит. На штурмы администрации тоже ходила.

Лесенцов едва поспевал за путанной мыслью одноклассника Лютика.

– Соседка за нас?

– Да. Сказала, что гости прибыли вчера ночью, на ПАЗике, ПАЗик тут же развернулся и уехал. Было много сумок. Ведут себя тихо, но курят – запах в подъезде уже сильно чувствуется. Кажется, даже за продуктами не выходят: всё привезли с собой.

– На площадке – три квартиры? – спросил Лесенцов. – А под ними знаете соседей?

– Я никого не знаю, но соседка всё рассказала. Рядом с ними пустая квартира. Она уже давно пустая. Напротив – живут люди. Бабка и дед. И снизу живут, но они на даче сейчас.

– Вот бы тихо забраться туда, в нижнюю… – сказал Лесенцов, и осмотрел всех, но никто не нашёлся, что ответить; только Скрип кивнул: да, неплохо бы…

– Надо бы понаблюдать, – продолжил Лесенцов. – У них здесь в городе должны быть контакты. Хорошо бы эти контакты пропалить. Можно у тебя остаться на денёк? – Лесенцов повернулся к однокласснику Лютика.

– Нет-нет, вы что. Мамка напугается, не надо. Она и так всего боится уже. Всё время смотрит на те окна.

– Скажи, чтоб не смотрела, – попросил Лесенцов.

Он уселся на диван и покачивал ногой.

У окна стоял ссутулившийся Скрип с биноклем, и с интересом смотрел, кажется, куда угодно, кроме тех самых окон.

– Баба, – сказал он.

– Там? – удивлённо встрепенулся Лесенцов.

Лютик тут же оказался возле Скрипа и попытался забрать у него бинокль. Скрип сделал мягкое отстраняющее движение плечом. Он в своё время был чемпионом Украины по боксу в юниорах.

– В другом окне баба, – сказал Скрип; и, помолчав, добавил. – А в этом – бритоголовый, как заказывали.

Лесенцов почувствовал, что у него забилось сердце. Это было смешно: в доме напротив на кухню вышел ничем пока им не угрожающий человек – а он уже разволновался.

“Чего ж дальше тогда будет?” – насмешливо спросил сам себя Лесенцов и сразу успокоился.

По очереди, стараясь не очень толкаться, они рассмотрели человека на кухне.

Человек был в майке, плотный, сидел возле окна, упёршись локтем в подоконник. Затягивался сигаретой, словно куда-то торопясь.

Через минуту исчез.

Вскоре появился другой – выше ростом, в рубахе.

Тоже очень быстро покурил и, забрав стоящую на подоконнике банку, пропал из вида. Затем мелькнула рука: он вернул банку на подоконник.

Ещё через минуту явился третий и двумя резкими движениями как следует задёрнул занавеску, – но так как занавеска была коротка, просвет образовался с другого края – там, где кухонная плита. На плите стояла сковорода.

Лесенцов отдал Лютику бинокль и уселся на место.

– Надо дежурство организовать возле их подъезда. Наверняка в город попрутся… Лютика нельзя, он слишком здоровый, и его на митингах видели. Скрипа нельзя…

– Он скрипит, – подсказал Лютик.

– Нет, он казах. Это заметно.

– Да? – удивился Скрип, и подошёл к зеркалу в углу комнаты. – А я с детства был уверен, что растворяюсь в толпе и неотличим от местных…

Некоторое время он рассматривал себя, бережно, как чужое, трогая лицо длинными изогнутыми пальцами, и одновременно косясь в зеркало на Лесенцова.

У Лесенцова была короткая стрижка, резкая проседь посреди головы – словно его лизнули серебряным языком, – и старый, изогнутый буквой “Г”, шрам на щеке.

Лесенцов сразу почувствовал взгляд, и подмигнул в зеркало.

Резко встал и вернулся к окнам. Ему не сиделось.

– И ещё надо понять, где разместить наблюдение, – сказал Лесенцов, разглядывая округу. – Если в машине – заметят. Если кругами вокруг дома ходить – тоже.

– Пусть там Лютик ковёр выбивает, – предложил Скрип. – Прикиньте: в пять утра является Лютик с ковром. И начинает выбивать. Шесть утра, семь… Полдень… Обед… Весь дом уже охеревает, а Лютик бьёт, бьёт, бьёт… Ковёр клочьями висит уже… А? Или палевно?

– Я по-онял… – вдруг протянул Лютик, морща лоб.

Скрип посмотрел на Лютика, но тот замолчал.

– Нет, с ковром палевно… – продолжил размышлять вслух Скрип. – Давай ты выдашь себя за шарманщика, Лютик? Будешь приходить к их дому и крутить шарманку. И петь куплеты. Никто ничего не заподозрит.

– Заткнись, – без эмоций посоветовал Лютик. – Слушайте. У меня отчим работает в городском такси. Он может телефонисток попросить заказы с этого дома перекидывать на него.

– Так, – сказал Лесенцов, и оглянулся от окна к Лютику. – А дальше?

– А дальше вот что, – сказал Лютик. – Отчим подскакивает ко мне, и я сажусь на его место в машине. А он покурит часок.

– Верняк, – удивился Скрип. – Лютик, это ж верняк! Если им пешком ходить – то надо спрашивать у местных, где трамвай, какой куда идёт – их сразу выкупят, как заезжих. С их-то рожами. Сейчас все на фоксе. Поэтому варика два: либо к ним заедут свои на тачке, либо они вызовут такси… Лютик! Колись, ты перестал дуть?

Лесенцов оценивающе разглядывал Лютика, как впервые увидел.

– А вот на таксёра ты действительно похож, – сказал Лесенцов.

* * *

Лютик тут же отзвонился отчиму.

Одноклассник дважды приносил Лютику и Скрипу чай. Скрип насыпа́л себе по шесть ложек сахара. Лесенцов попросил воды и пил маленькими глотками.

Через полчаса распрощались с одноклассником и его, вышедшей познакомиться с гостями, мамой: большие и полные слёз глаза.

Лесенцов погладил её по спине. Мама жалобно вздохнула.

На улице появилась новая машина – “девятка”. Возле неё стояли трое подростков. Левая передняя дверь была открыта – на левом кресле, выставив на улицу ноги, полулежал невидимый водитель.

– Знаешь этих? – спросил Лесенцов.

– Целый день тут торчат, – сказал Лютик. – Люлей моих дожидаются. Нет бы на митинг сходили разок, молокососы.

Лесенцов, едва касаясь руля, тронулся. Трое подростков не без нахальства рассматривали “паджерик”. Лежавший на переднем сиденье “девятки” водитель даже не привстал.

Выехав на трассу, Лесенцов закурил сигарету, и жадно затянулся четыре раза подряд.

– Так. Таксист. Тебе нужен ствол, – вдруг сказал Лесенцов, не глядя на Лютика, сидевшего справа.

– Не надо ему ствол, – убеждённо сказал Скрип с задних сидений. – Он из своего такси будет выходить, ствол у него вывалится, запрыгает по асфальту… Прям представляю себе. Лютик за стволом побежит, косолапой своей походкой, еле нагонит… Сядет в машину, положит ствол вон прям возле лобовухи. Клиент может что-то заподозрить.

– Я его зубами загрызу, если что, – сказал Лютик, не обращая внимания на Скрипа и сжимая в руке дешёвый кнопочный мобильник.

Раздался неприятный звонок, и Лютик, от неожиданности, вместо того, чтоб принять вызов, его сбросил, следом телефон неведомо как подпрыгнул в его руке, и с грохотом упал – судя по звуку, ровно в пенал правой двери, куда-то к залежам сигарет и зажигалок.

– Я же говорю, – заметил Скрип удовлетворённо.

– Отчим звонит, – сказал Лютик, найдя телефон. В слове “звонит” он, как и все местные, делал ударение на “о”. Лесенцов никак не мог их отучить.

Лютик перенабрал. Ещё слушая, левой рукой начал указывать Лесенцову – туда, туда, вперёд, быстрей.

– Понял, – сказал Лютик в трубку; отключился и, уже обращаясь к Лесенцову, добавил: – К телеграфу, соседнее здание, где кофейня. Отчим там ждёт.

– Заказали такси? – спросил Лесенцов быстро.

– Да. Только что. К их подъезду. Мужской голос, – быстро ответил Лютик.

Они уже видели жёлтую, с шашечками, машину отчима. Лесенцов с подвизгиванием шин развернулся через двойную сплошную, и пристроился за такси.

– Минуту! – попросил Лесенцов, придерживая готового выйти Лютика за локоть. – Берёшь клиента, везёшь… Дальше что?

– У меня телефон, эсэмэсну, если чё, – сказал Лютик, хмуря лоб и держа одну свою ладонь в другой: словно здоровался сам с собою.

Скрип явно хотел напоследок отпустить ещё какую- нибудь шутку, но не стал: жизнь становилась всё серьёзней.

– Мы где-нибудь здесь будем кружить, за тобой не поедем, – сказал Лесенцов.

– Да. Не надо, – согласился Лютик, и распахнул свою дверь.

Тут же отчим вышел навстречу Лютику из такси.

Они перекинулись с Лютиком парой неслышных из “паджерика” фраз. Лютик, продолжая говорить, запрыгнул на водительское место. Уверенно, закрывая на ходу дверь и не включив поворотник, вырулил на дорогу, и тут же вжал педаль газа до упора.

Отчим – не посмотрев ни на “паджерик”, ни вослед своему такси, – прошёл в пельменную, возле которой нарочно и припарковался: чтоб далеко не ходить.

Лесенцов, между тем, был уверен, что этот смурый мужик, не крутя головой, и номер “паджерика” запомнил, и его лицо. И то, что Лютик не включил поворотник, – видел тоже.

Лесенцов начинал привыкать к местным с их характерными привычками. Люди тут обитали несуетливые, внимательные, чуть тяжеловесные, самоуверенные. Себе на уме, но для друзей – надёжные.

– А давай по проспекту прокатимся? – предложил Лесенцов Скрипу, докурив очередную.

– Навстречу поедут – увидим их, – догадался Скрип.

– Именно, – сказал Лесенцов.

Они неспешно тронулись и поехали по правому краю, не слишком медленно, но и не торопясь – хотя обычно Лесенцов носился на бешеных скоростях, обгоняя и подрезая всё сущее.

Скрип сразу обратил внимание на их непривычную скорость.

– Если хоть кто-нибудь видел твой “паджерик” раньше – сразу поймёт, что ты на задании, – сказал он негромко и с характерной хитрецой в голосе.

Лесенцов довольно ухмыльнулся.

– Слушай, – вдруг вспомнил он, – Лютик же на митингах постоянно торчал возле трибуны. А то и на трибуне.

– Ну да, – согласился Скрип беззаботно.

– Сейчас вроде есть программы распознавания лица? – задумался Лесенцов.

– Ну да, – снова согласился Скрип. – Но чтоб ей воспользоваться, нашим гостям надо будет попросить Лютика к ним повернуться, и щёлкнуть его. Лютику это не понравится… Нормально всё. На первый раз его не распознают. И он не брился давно. Зарос весь.

Лесенцов кивнул.

– И не мылся, – добавил Скрип, подумав. – Чтоб программу распознавания запахов перебить.

Лесенцов снова, без улыбки, кивнул.

Зная, что мобильник включен, Лесенцов всё равно несколько раз скосился на экран: не упало ли, незамеченным, сообщение от Лютика.

– Вон! – обрадовался Скрип, усевшийся ровно посредине задних сидений.

Он указал в идущее им навстречу такси.

– …нет, – сказал Лесенцов, присмотревшись. – Слушай, спрячься, мне кажется, тебя видно за километр.

– Ага, – легко согласился казах, и чуть сдвинулся за левое сиденье.

– Вон! – крикнул он Лесенцову почти на ухо.

– Ё-моё, – выругался, но в шутку, Лесенцов. – Я врежусь сейчас куда-нибудь… Это не та машина. Скрип, такси – они все жёлтые.

Скрип задумался почти на минуту.

– Не все, – сказал он, наконец. – Вон.

На этот раз это действительно был Лютик.

Его машина уверенно промчалась мимо.

В салоне сидел один пассажир, на заднем сиденье.

Лесенцов проехал до ближайшего светофора, и, убедившись, что из машины Лютика их было уже не увидеть, развернулся.

Догонять не спешил.

Он почувствовал, что Скрип немного разволновался. Они молчали и очень внимательно смотрели вперёд, словно вдруг въехали в мрачнейшую туманность и потеряли путь.

Зазвонил телефон.

Медленным движением, почти сдерживая себя, Лесенцов взял трубку:

– Да… Да. Во что одет?.. Хорошо. Принял.

– Лютик? – нетерпеливо спросил Скрип.

– Да, – ответил Лесенцов. – Лютик сказал, что этот тип отпустил такси и пошёл пешком – там летнее кафе грузинское, помнишь? Тебе надо туда, Скрип. Не пропались только. Описываю человека: синие джинсы, майка-безрукавка, белая, без надписей. Кроссовки, пострижен бобриком, белёсый. Килограмм под сто. Ростом – меньше тебя, повыше меня. Метр восемьдесят где-то… Сейчас я тебя поближе высажу. Вот. Не спеши только.

Лесенцов некоторое время смотрел в спину Скрипа и пытался понять: это только ему кажется, что походка у казаха нарочито развязная, или тот всегда так ходил.

Чтоб успокоиться, Лесенцов сказал себе: всегда.

Нет, точно, всегда.

Его звали Скрипом не потому, что он скрипел, – он и не скрипел вовсе, – а потому что в детстве занимался не только боксом, но и ходил в музыкальную школу.

Скрип сам в этом признался однажды.

– Ну и что с того, что ты, Лютик, умеешь варить варенье, – сказал Скрип. – А я на скрипке играл.

– Как? – не поверил Лютик.

– А вот так: скрып-скрып, – серьёзно ответил Скрип, изобразив, что держит скрипку, и пилит её смычком.

Он был особенный.

Они все были особенные.

* * *

Белую безрукавку Скрип заметил сразу – парень сидел спиной, но уже не один: напротив располагался быковатый мужик, быстро оценивавший всех входивших.

Скрипу пришлось сесть через четыре столика от них, тем более, что кафе было полупустым.

Чтоб не выглядеть подозрительным, Скрип достал мобильник, и тут же позвонил подружке. Они были в ссоре, но подружка взяла трубку.

– Я хочу извиниться, – соврал Скрип; извиняться он не собирался, но надо было с чего-то начать.

Постепенно увлекаясь, Скрип понёс разнообразную, в своей манере, околесицу, прервавшись только на то, чтоб ткнуть пальцем в чашку кофе на последней странице меню, когда подошла официантка.

– И ты считаешь, что я – со всеми, известными даже твоей маме, присущими исключительно мне чертами и редкими, что скрывать, неординарными качествами, – вот я, – и могу так поступить? – чопорно выспрашивал подругу Скрип.

…едва не пропустил скорый уход быковатого.

Быковатый перешёл дорогу и, пикнув сигналкой, уселся в свою тут же припаркованную красную “ауди”.

Скрип, невпопад сказав подруге “…как знаешь, как знаешь…”, тут же отключился, и, косясь на затылок по-прежнему сидящего к нему спиной типа в безрукавке, отбил Лесенцову смску: “Контакт отъезжает, красная «Ауди», номер…” – и опять, пока парень в безрукавке не оглянулся, приложил телефон к уху.

– Нет, так дело не пойдёт! – сказал Скрип в безмолвный мобильник якобы подруге.

Некоторое время он сидел так, с мобильником, вжатым в продолговатый казахский череп. Наконец, выдохнул, и положил мобильник на стол, размышляя, чем бы ему заняться теперь.

На улице подсыхали лужи; было по-предвоенному солнечно.

Скрип достал из стаканчика зубочистку и прикусил, чуть перекатывая в зубах. Это действие показалось ему недостаточным.

Можно было, к примеру, свернуть салфетку в комок и бросить в бритого. А когда тот оглянется – подмигнуть ему.

“Нет, не годится”, – решил Скрип и махнул официантке. Надо было нормально поесть.

Тем временем Лесенцов второпях пролетел поворот, откуда на проспект от кафе выезжала “Ауди”, но успел заметить её в зеркало заднего вида. Пропускать её, естественно, не стал, а так и ехал впереди.

“Ауди” скоро свернула.

Лесенцов ещё за полминуты догадался, куда сейчас направится эта машина: к управлению милиции.

Проехав до следующего перекрёстка, Лесенцов на трамвайных путях свернул влево, и вернулся к милицейскому зданию с другой стороны.

Да, “Ауди” стояла там.

Лесенцов заглушил “Паджеро”, чуть сдвинул кресло назад и закурил, длинно выпуская дым.

Убедившись, что за ним никто не смотрит, сфотографировал “Ауди” и выслал тому, кого здесь называли Командиром, – весёлому голубоглазому мужику.

Ещё минуты две листал инстаграм, разглядывая длинноногих девок. Девки не вызывали ни единой эмоции. С тем же успехом Лесенцов мог бы разглядывать дверные ручки.

Он приехал сюда ровно за тем, что его ожидало в самые ближайшие дни. Скорее, даже часы.

Лесенцов искал в себе реакцию на грядущее.

Реакция была как в стакане, куда бросили шипучую таблетку, – всё перебурлило и осело. Теперь можно было пить.

Пикнула смска от Скрипа: “Клиент вызвал такси, ехать за ним? Я солянку заказал, жалко оставлять. Но могу”.

Лесенцов набрал Лютика.

– Знаю, знаю, – сказал тот. – Отчим отзвонился уже. Наш бритый едет домой. Я уж второй раз к нему не поехал, правильно сделал? А то примелькаюсь, – Лютик засмеялся.

– Правильно, молодец, – сказал Лесенцов.

– Чего делаем? – спросил Лютик.

– Дай пятнадцать минут, – попросил Лесенцов. – Перезвоню.

Он откинул спинку кресла, но так, чтоб видеть красную “Ауди”.

Поглядывал на кончик сигареты: уголёк потрескивал и переливался, как живой.

…первым всё равно позвонил Лютик.

– Новость! – пообещал он.

– Ну? – спросил Лесенцов.

– Та баба, что выше живёт – над немцами, – она знаешь чего вытворяет? Стакан к полу приставила и слушает целыми днями! Разведчица, ёпт!

– И что? – спросил Лесенцов.

– Нихера там не слышно.

– Это новость? – бесстрастно поинтересовался Лесенцов.

– Нет пока, – весело ответил Лютик. – Я, как только немец двинул домой, отзвонился однокласснику – чтоб он маякнул соседке послушать, как тот заходит.

– Та-ак… – Лесенцов даже приосанился.

– Они звонят, – сказал Лютик с привычным на “о” ударением. – Три коротких, один длинный. И ничего не говорят. Чтоб в подъезде, видимо, не подслушали. Молча заходят, понял?

– А глазок есть?

– Нет глазка! – обрадовал Лютик.

– Дверь железная?

– Нет, деревяшка. Но два замка. Но деревянная.

– Прекрасно. Просто прекрасно, – сказал Лесенцов.

– Ещё новость, но не такая весёлая, – сообщил Лютик. – У них один вернулся, а второй ушёл. И куда – не ясно.

– Принял, – ответил Лесенцов. – Перезвоню. Найдитесь со Скрипом и ждите… Не подеритесь только ни с кем опять.

Лесенцов погонял в голове мысль про ушедшего из квартиры – куда он мог пойти, как его разыскать, – но ничего, естественно, не придумал.

Набрал Командира. Имея такой позывной, военным Командир тоже, строго говоря, не был.

Верней, был, но гораздо раньше.

Как и Лесенцов.

Хотя мало ли, что там было раньше.

Лесенцов знал Командира две недели и один день. И это были удивительные две недели. Ради них стоило прожить предыдущие сорок лет.

* * *

Командир будто даже обрадовался дурным новостям.

– А мне, бля, – рассказывал он, пересыпая речь час- тым, хрустким как летний огурец, матом, – из Киева вот только звонили, предупреждали: “К вам выехала первая группа «правосеков», не пропустите!” Даже район назвали, где, ёпт. И точно! Ваш район. И фотографии выслали. Троих. Ты их видел?

– Нет.

Командир открыл на экране три фотографии.

– Гляди! – велел.

Обычные славянские лица. Разве что слишком сильно развиты челюсти. Впрочем, и Лютик, скорей всего, выглядит на фотографиях так же.

– Минуту, Командир, – попросил Лесенцов; сфотографировал каждую физиономию по отдельности и без комментариев выслал Лютику.

– И мента этого мы знаем, пидараса, – продолжал Командир. – Который на “Ауди”. Он вон даже и не боится, бля. Перебить бы их, сук, в одну ночь, сразу…

Тренькнуло входящее на айфон Лесенцова. Лютик прислал одну из фотографий обратно и приписал: “Он”.

– Он, – Лесенцов ткнул пальцем в одного из на экране ноута. – Лютик подтвердил.

Командир посмотрел внимательно в экран, и спокойно сказал:

– Надо прибрать. Думаю, их на завтрашнюю нашу демонстрацию и заслали. Если завтра утром они выйдут на “работу” – без крови не обойдётся. Понял? Их рассадят по крышам – и они народу здесь настреляют – охереть. Надо, чтоб они не вышли из квартиры вообще… Сделаешь?

Лесенцов кивнул, но сразу спросил:

– Мне ещё один человек нужен.

– Да. Сейчас. У меня как раз тут есть… не местный. Из Славянска вышел. Дак позывной. Хороший. Из российских контрактников. У своей тётки отдыхал в деревне под Славянском, и, когда началось, сразу ушёл в ополчение. У нас оказалось интересней, чем в российской армии. Двадцать два года, но, говорю, дельный. Пулемётчик. Вертолёт сбили позавчера, слышал?.. Вот он. Ему бы обратно сегодня в Славянск, но задержим на ночь. Завтра отправим. Или послезавтра… Какая там квартира, уже знаешь – планировка?

Лесенцов взял листочек, карандаш и нарисовал план квартиры, одновременно негромко объясняя, как собирается заходить и прочие подробности.

Командир больше кивал, но раз-другой дал дельные подсказки.

– Надо успеть до прихода патруля, – сказал напоследок. – Лучше, если б этот патруль вообще не вызывали, – но, да, не передушишь же их там, в квартире.

– Не передушишь, – согласился Лесенцов. – Уж как получится.

– Милицию не перестреляйте, – сказал Командир. – Обозлятся. И так уже…

– Не будем, – сказал Лесенцов. – Если только она нас. Нельзя ментов предупредить?

– Их предупредишь, – скривился Командир. – Тут же всю эту мразь из квартиры вывезут, и переселят под тройную охрану. Где-нибудь на генеральской даче.

– И то правда, – покивал Лесенцов. – Где наш, как его… Дак? Пора нам, думаю.

– Сейчас приведу, отсыпается…

– Я жду в машине тогда, – сказал Лесенцов.

У него кружилась голова: комната, где они сидели, была маленькой, без окон, а Командир нещадно курил.

Лесенцов забрал со стола листок с планом квартиры, вышел на улицу и медленно, словно оберегая себя от резких движений, сел в “паджерик”.

Включил зажигание, и, ещё не заводя машину, открыл окна.

Только посмотрев на лобовуху, заметил, что накрапывает дождик.

Выставил руку на улицу.

Да, дождик.

В ста метрах раздались несколько одиночных выстрелов, но никакого продолжения не последовало: ни криков, ни шагов…

Местные люди начинали привыкать к стрельбе.

Лесенцов снова неспешно перебирал всё то, о чём сейчас никак не следовало забыть.

Оружие у него имелось: стояло в одёжном шкафу, прямо при входе, в квартире, которую снимал.

Ополченцы и всякие прочие митингующие уже ходили по улицам вооружёнными: милиция к ним чаще всего даже не приближалась; но на телефонные вызовы всё равно обязана была являться – а дальше действовала по обстоятельствам.

Милиция чувствовала себя усталой и раздражённой: их ещё не распустили, но убить на улицах уже могли – и такое несколько раз случалось. Уголовные дела по факту убийств возбуждали, но расследования пока не велись.

…распахнулась дверь особняка, где жил Командир, и появился, видимо, тот самый Дак.

Он был в гражданке: джинсы, рубашка, дорогая, великоватая ему, кожанка.

“Командир подарил только что”, – догадался Лесенцов и завёл машину.

Работник при доме Командира – в старом комке и с “калашом”, – открыл механические ворота.

Усевшись в “паджерик”, Дак сразу, с мягкой улыбкой, представился.

Он мог бы показаться даже смазливым, но у него отсутствовал передний зуб. Это его, впрочем, не слишком портило. Рука Дака была очень крепкой, грубой, со въевшейся чернотой: смазка оружия, земля, гарь.

Они тронулись.

Нужно было забрать напарников и заехать к Лютику в гараж: там имелось всякое нужное железо, чтоб быстро выломать двери.

…но вариант со взломом Лесенцову не нравился.

* * *

По дороге Лесенцов набрал Лютика – спросил, не возвращался ли второй ушедший.

– Нет. Там пасут неотрывно, я зарядил и одноклаху, и соседку, – отчитался Лютик. – Точно не возвращался.

Лесенцов принял решение: гараж – это долго; надо сейчас.

Через три минуты они с Даком забрали оружие из квартиры Лесенцова: три “Калаша” и ПМ с глушителем. Уже провернув ключ, Лесенцов вспомнил про одну вещь и снова открыл дверь – плевать на все эти дурные приметы.

Прихватил пачку петард со стола.

Через пять минут забрали в условленном месте Лютика и Скрипа.

Чему-то своему посмеиваясь, те забрались в машину – Лютик на переднее, Скрип на заднее. Хотя места позади было достаточно, Дак всё равно подвинулся, уступая Скрипу побольше пространства.

Лесенцов, не мешкая, двинул вперед.

Нарочито медленным движением вытянул сигарету из пачки, но прикуривать не стал, а катал её в пальцах правой руки.

Править это ему не мешало. Понемножку сыпался табак.

– Завтра утром их, скорее всего, рассадят по крышам, – сказал Лесенцов.

– Завтра же демонстрация, – тут же вспомнил Скрип.

– Да, – подтвердил Лесенцов. – Поэтому нам велели их прибрать. Сегодня. Предлагаю не ждать. Завтра или, скорей, ночью, они будут выходить уже вооружёнными. И тогда такое может начаться… Другой вариант: за ними могут заехать менты, забрать их.

– Наши менты? – спросил Лютик.

– Ну а чьи же. Наши, – сказал Лесенцов. – Ваши. И тоже вооружённые. И это совсем херовый расклад. Вместо восьми или десяти человек с оружием – будет, например, четырнадцать, а то и больше. Поэтому – сейчас. Пока они в квартире. Я хотел заехать к Лютику в гараж – чтоб было чем высадить дверь. Но если вышибать – это всё равно займёт минимум полминуты. За полминуты они напротив дверей могут пулемёт выставить. Если он там не стоит уже. Так что лучше не ломать. Будем надеяться, что нам откроют. А нам откроют, если мы успеем приехать, пока не пришёл их второй ушедший. Он не пришёл?

– Нет, – сказал Лютик.

За минуту, пока Лесенцов говорил, Лютик стал совершенно ошалевшим, и горели у него теперь обе щеки и лоб – будто утюг приложили.

Лютик хотя бы служил в армии, в морпехах. А Скрип-то – нет, не служил. Скрип только бил людей; правда, очень многих людей, и пару раз едва не сел в тюрьму за нанесение тяжких телесных.

Лесенцов посмотрел в зеркало заднего вида, чтоб оценить, как выглядит Скрип, но никого не увидел.

– Дак? – позвал Лесенцов.

– Я! – чётко, но негромко, ответил Дак.

– Что скажешь?

– Нужен план квартиры, – сказал Дак. – И понять, в какой очерёдности заходим. И кто в какую комнату.

– Пять минут, – сказал Лесенцов.

Они, чуть сбавив скорость, подъехали к дому одноклассника. Лесенцов с излишней даже старательностью – чтоб в первую очередь себе доказать, что спокоен, – припарковался.

Метрах в двадцати, грохоча музыкой, стояла всё та же “девятка” с открытыми дверями. Около “девятки”, пытаясь перекричать собственную музыку, перетаптывались те же трое подростков. Четвёртый всё так же валялся на водительском сидении, выставив наружу тонкие ноги.

– Пойду скажу им, чтоб заткнулись, – сказал Лютик, и уже открыл дверь.

– Стой, – велел Лесенцов. – Не надо.

Лютик тут же прикрыл дверь, по инерции сохраняя зверское выражение лица.

Лесенцов достал листок с планом квартиры.

Из-за музыки ему приходилось почти кричать. Он говорил три минуты. Для ясности пририсовал кружки с буквами: “К”, “Л”, “Д”, “С”, и стрелки, указывающие движение каждого по квартире.

Переспросил: “Вопросы есть?”

Лютик крутнул головой.

Скрип крутнул головой.

– Гранату бы, – сказал Дак. – Хотя б одну.

– Гранат нет, – ответил Лесенцов. – Есть, но за ними надо возвращаться к Командиру. Потеряем время. Нам надо сделать всё сейчас же.

Дак, перегнувшись через задние сидения, поочерёдно достал из багажника автоматы.

По каким-то одному ему понятным признакам оставил себе один из “Калашей”, и сложил возле ноги три магазина, быстро оглядывая каждый – до конца ли снаряжён. Один пристегнул, дослал патрон в патронник и снова поставил автомат на предохранитель. Другой магазин засунул сзади, под выпущенную рубашку, в джинсы. Третий – уложил во внутренний карман куртки, но сразу же проверил, насколько легко извлекается. Извлекался идеально. Куртку застёгивать не стал.

Лесенцов вдруг додумал прежнюю свою догадку: предложив Даку переодеться – чтобы постирать форму, в которой тот приехал, – Командир вынул наугад что-то из шкафа верхней одежды, на выбор, и тогда Дак, трогательно улыбнувшись, спросил: “…вот эту возьму, можно? Карманы хорошие…”

Уже вечерело.

Лесенцов приоткрыл свою дверь.

– Комбат, нам с тобой? – спросил Скрип.

– Нет, сидите, – сказал Лесенцов и выпрыгнул на мягкую землю.

Он подошёл к подросткам. Показал знаками, чтоб сделали музыку чуть потише.

Один из подростков, помедлив, влез в машину с правой стороны и чуть прикрутил негритянский речитатив.

– Парни, – сказал Лесенцов. – У меня есть пять тысяч гривен и пять тысяч русских рублей. Хочу девушку порадовать, за которой ухаживаю. Плачу вам за пять минут простейшей работы.

– Одна минута – тысяча гривен и тысяча руб- лей? – уточнил один из подростков.

– Ты паси: у него номера российские, и тачка дорогая… – процедил второй. – Чего ему пять штук.

– Вот деньги, – достал Лесенцов. – Могу сразу заплатить.

– Давай сразу, – сказал второй спокойно.

Лесенцов передал деньги.

– Шо хотим? – спросил взявший деньги.

– Напротив дом, двенадцать “Б”, верно?

Лесенцову в ответ кивнули, не расходуясь на слова.

– Надо подъехать вот с того, правого торца, под окна. Дождаться, когда я зайду в подъезд, досчитать до тридцати и включить вот эту песню, которая у вас играет. На полную громкость.

– Эту? – переспросил первый подросток. – Другие есть. Точно на полную?

– К Арихе приехал! – догадался второй. – Слышь, у неё парень, – с лёгкой брезгливостью сказал он Лесенцову.

– Разберусь, – ответил Лесенцов. – Только одну песню, ладно? Сколько она, минуты четыре идёт? Три? И как только песня закончится, сразу уезжаете. Вот сюда же. Или куда хотите. Подальше. А то она ругаться будет.

– Будет, – согласились с ним.

– И вот ещё, – Лесенцов достал петарды. – По- ка песня играет, взрывайте петарды. Всю пачку надо извести. Хоть по три сразу взрывайте.

У него забрали пачку и начали вертеть в руках, поочерёдно разглядывая с нарочитым пацанским скепсисом.

– Хорошие петарды, – сказал Лесенцов.

– За петарды ещё пятьсот гривен, – сказал тот же подросток, что уже взял деньги.

Лесенцов порылся в карманах и нашёл триста.

– Сойдёмся?

Ему даже не кивнули.

Лёгким шагом Лесенцов вернулся к “паджерику”, и, усевшись, оглядел своих бойцов.

Скрип спрятал автомат под безразмерной спортивной кофтой, Лютик – в белый пакет. Дак всё ещё держал “Калаш” на коленях, положив на железо спокойные руки.

– Можно закурить? – спросил Дак, указывая подбородком на пачку в подстаканнике машины.

“Он всё это время не курил, – подумал Лесенцов. – Дожидался моего возвращения. Вот выдержка у человека. А если это последняя его сигарета? А он ждал. Не взял без спроса…”

– Конечно, бери всю пачку, – ответил Лесенцов. – Лютик, как там, не явился наш пропащий немец?

– Нет, не приходил, – сказал Лютик.

Лесенцов уже медленно выруливал. Сердце его колотилось и ныло.

Притормозил возле “девятки” – там, наконец, совсем вырубили музыку, и, с третьего раза, завелись, но ещё не трогались.

Из “девятки” вышел неспешный водитель, – такой же малолетка, как и все остальные.

Он, судя по внешнему виду, спал всё это время.

Лесенцов приоткрыл окно.

– Я не понял, мне за тобой? – спросил подросток, всё ещё пытаясь разлепить слипшиеся глаза; рот у него тоже едва открывался.

Лесенцов выдохнул, успокаивая себя.

– Нет, я с левого края припаркуюсь, чтоб Ариха меня не видела. А ты – с правого, под её окнами. Потом поставь кого-нибудь из своих на угол проследить за нами. Когда мы с пацанами зайдём в подъезд – досчитай до тридцати, и врубай музыку.

– А ты со своими пацанами? – спросил водитель, и попытался заглянул в “паджерик”, облизывая губы сухим языком, с таким видом, словно его тут могли чем-то угостить.

– Да. Это артисты. Из цирка. Будем мою невесту веселить, – приветливо улыбаясь, сказал Лесенцов, и нажал кнопку поднятия стекла.

Подросток, хмыкнув, пошёл к своей машине.

– У вас тут все дети такие борзые? – спросил Лесенцов то ли Лютика, то ли Скрипа.

– Это не борзые, – ответил Скрип.

Лесенцов припарковался слева от соседнего дома, носом сразу на выезд.

Проследил, как подростки объехали здание, чтоб встать где-то с другой стороны.

Людей возле дома не было.

– Если по уму, – сказал Лесенцов, поворачивая ключ, – в нашей машине кто-то должен остаться, и не глушить её. Но по уму – не сегодня…

Они быстро повыпрыгивали из “паджерика” и скорым шагом прошли вдоль стены до крайнего, нужного им, подъезда. На углу дома уже стоял подросток и смотрел на них. Выражения его глаз в полутьме было не разглядеть. Хорошо, что первым шёл Лесенцов, у которого из оружия был только ПМ за поясом – автомат он оставил дома. Вторым следовал Дак, спрятав автомат за полог куртки – и, пожалуй, это было заметным. Третьим – Лютик с пакетом, где “Калаш” едва помещался, и никак не походил ни на что, кроме “Калаша” в пакете. Как выглядел Скрип, Лесенцов даже не посмотрел.

Подойдя к дверям, Лесенцов увидел кодовый замок.

– Какой код? – спросил он нехорошим, сорвавшимся голосом. – Лютик?

– А я знаю? – ответил Лютик.

Лесенцов и так уже понял, что Лютик не знает.

Подросток следил за ними с угла.

“…что сделать? – метался Лесенцов. – У подростка спросить? Но он из другого дома, скорей всего. Сказать Лютику, чтоб позвонил соседке? Но он же не знает номера её телефона! Значит, надо позвонить однокласснику, чтоб тот сказал матери, чтоб та позвонила соседке… О, боже…”

Лесенцова тихо обошёл Дак и, присев возле двери, щёлкнул зажигалкой.

Спустя несколько секунд железно чмокнул замок, и дверь поползла навстречу.

– Цыфирки кода обычно потёрты, – пояснил Дак, и пропустил Лесенцова.

Тот, заходя, махнул подростку рукой, и успел заметить, что на углу тот стоял уже не один, – виднелись ещё две башки.

“Как бы они сами милицию не вызвали”, – проговаривал почти вслух свои мысли Лесенцов: это придавало механистичности каждому его действию и отвлекало от того, что должно было начаться через двадцать пять, двадцать, пятнадцать секунд.

Прошелестел пакет, сброшенный Лютиком с “Калаша”.

Лесенцов вытащил ПМ с досланным патроном в патроннике, и нёс его в руке.

Подойдя к двери, сделал левой рукой три коротких и один длинный звонок. Даже слишком длинный.

К некоторому удивлению Лесенцова, вдруг загрохотавшая на улице музыка оказалась слышна даже в подъезде.

С той стороны двери что-то спросили, но он не расслышал, что именно, и стоял в растерянности: “…а если не откроют? что тогда? чёрт!.. если не откроют?”

– Да кто там? – крикнул кто-то в квартире, но замки уже проворачивали свои челюсти, и Лесенцов понял, что спрашивали не его, и не про него, а про подростков, врубивших на улице музыку, и даже успел услышать из-за дверей ответ: “Те же придурки, что вчера!”.

Дверь поползла внутрь квартиры.

Лесенцов с силой ударил в дверь ногой и тут же выстрелил в грудь успевшему отшатнуться человеку. У человека был в руке пистолет, но это уже не имело значения.

За ним стоял ещё один – в шортах и голый по пояс – с карабином, но в него выстрелил Дак из автомата. Лесенцов в этот миг уже свернул влево, в коридор, ведущий на кухню, и, ещё не видя там никого, двигаясь по коридору, дважды выстрелил – пули вошли в стену, из которой полетела во все стороны белая извёстка. Сделав три стремительных шага, Лесенцов, вытянув руку с пистолетом, оказался на маленькой кухне, и увидел человека, зачем-то забравшегося столешницу; в одной руке этот человек держал кухонный нож, который тут же метнул в Лесенцова. Нож больно ударил Лесенцова рукояткой в лоб; в другой руке человек держал железный чайник, но им не успел воспользоваться: Лесенцов выстрелил ему в живот.

Человек сначала ударился спиной о навесные полки с посудой – загрохотали многочисленные тарелки, – а потом тяжело и слишком медленно повалился на пол. Лесенцов выстрелил ему ещё раз куда-то в бок.

Заметил, что из крана струёй бьёт в тарелки вода; и, на ходу сменив обойму, вернулся по коридору обратно в прихожую, успев за эти три шага услышать только одну автоматную очередь, – дальше наступила тишина, – и подумать, как минимум, о нескольких вещах.

Он подумал: “Ванная, совмещённая с туалетом, – слева от входной двери, а от меня сейчас справа. Ванную зачищал Скрип. Как бы он не вышел мне навстречу на звук моих шагов и не застрелил меня”.

Он подумал: “Перестали стрелять: а если убили всех моих людей – что тогда? Я сейчас выгляну в комнату и буду сразу застрелен с нескольких стволов? Нельзя ли этого избежать?”

Он подумал: “На улице не играет музыка, я её не слышу. Точно не прошло три минуты. Куда делись эти чёртовы подростки? Я же им заплатил”.

Все мысли вместились в один стремительный промельк.

Лесенцов дошёл до конца коридора, видя убитого им первым выстрелом человека, и, чуть присев, чтоб не получить пулю в голову, заглянул налево, в комнату.

В комнате валялся на боку второй, застреленный Даком.

Больше никого не было.

В углу работал телевизор. На столике возле телевизора стояли две раскрытые банки тушёнки.

Из этой комнаты вход был в следующую, вторую, справа. Там раздавался шум открываемых шкафов.

Тут же из второй комнаты явился Лютик.

– Всё? – спросил Лесенцов.

У Лютика были огромные глаза.

Автомат он держал так крепко, что, казалось, может переломить его.

– Там трое, – сказал Лютик. – Дак всех сразу, подряд. И добил из своего пистолета, – Лютик шмыгнул носом. – Я даже не стрелял, – признался он.

Поднявшись, Лесенцов обернулся к туалетной комнате: а где Скрип?

Скрип уже стоял в коридоре.

Лесенцов спросил у него глазами: что у тебя?

Скрип кивнул головой в сторону туалета. Он был бледен и глаза его горели.

Лесенцов заглянул в туалет.

Всё было в крови, в битом стекле и в мыльной пене. В ржавой ванне лежал расстрелянный человек с многочисленными пулевыми ранениями и, кажется, без глаза. Душевой шланг бил вверх. Кровь, текущая из ран, тут же разбавлялась водой.

– Дверь в ванную была заперта, – сказал Скрип. – Я отсюда его застрелил. Через дверь. Только потом выбил её.

Входная, в подъезд, дверь удивительным образом оказалась кем-то прикрыта.

Лесенцов прошёл во вторую комнату, к Даку.

Двое убитых лежали вкривь и вкось, отекая, на кроватях. Третий пристыл в луже крови на полу – со входным чуть ниже виска и с окровавленным животом, в который он вцепился двумя руками.

Дак, вытащив из-под кроватей чёрные мешки, деловито извлекал оттуда оружие. Лесенцов заметил части разобранного СВД.

– Тут их оставим? – спросил Дак обыденным голосом, и поднял глаза на Лесенцова. – У тебя кровь на лбу.

Лесенцов потрогал лоб.

– А… – он посмотрел на пальцы и вспомнил. – Ударился.

– М? – переспросил Дак про убитых.

– Нет, их надо вывезти.

– Сейчас милиция приедет? – спросил Дак.

– Может, – согласился Лесенцов.

Они перетащили все трупы в комнату с телеви- зором.

Выключили телевизор, воду в ванной и на кухне, свет во всех комнатах.

Ключ от входной двери торчал в замке.

Лесенцов выглянул в подъезд: было тихо.

Когда они уже вышли, взяв с собою три чёрных длинных сумки, полных оружия и б/к, выше этажом открылась дверь.

Лесенцов быстро, но тихо извлёк свой ПМ, Дак прижался спиной к стене, взяв автомат на изготовку.

– Это соседка, – сказал Лютик.

– Там милиция, – прошептала свистящим голосом соседка, склоняясь к ним через перила. – Сюда идите.

Когда милиция справилась с кодовым замком и оказалась в подъезде, Лесенцов и трое его людей уже были в квартире соседки.

Оставив приоткрытой дверь, они прислушивалась к происходящему внизу.

Спустя полминуты соседка вышла на звук поднимающихся шагов.

Лесенцов встал на её место у дверей, Дак – рядом. Он поинтересовался кивком: что будем делать? Лесенцов отрицательно качнул головой: ничего.

В щель голоса снизу были хорошо слышны, но Лесенцов всё равно распахнул дверь чуть шире.

– Соседи вызвали, – слышался мужской голос. – Говорят, у вас тут стрельба.

– У нас? – очень искренне удивилась соседка. – На улицах стреляют весь день. И соседские ребята – то музыку включат, то ещё чего. Думала, из-за них!

– Да, мы их опросили. Но они у соседнего дома стоят. Сказали, что петарды взрывали. Но не стреляли. А стреляли, соседи сообщают, здесь.

– Нет-нет, – сказала соседка убеждённо. – У нас не стреляли.

Лесенцов сначала услышал звук открываемого замка, а потом увидел, как медленно распахивается дверь в квартире напротив.

Там образовался мужчина, уже готовый выйти на площадку – нога в тапочке была занесена, – но, увидев, Лесенцова, он вздрогнул и поставил ногу на место.

Лесенцов держал в согнутой руке, на уровне своего лица, ПМ. Он дважды качнул глушителем, показывая: закройте дверь, пожалуйста.

Мужчина так же тихо закрыл дверь.

– Никто посторонний не заходил в подъезд? – не унималась милиция внизу.

– Нет-нет, – уверенно отвечала соседка.

– Там машина стоит с российскими номерами, не знаете, к кому приехала?

– У соседнего подъезда? Это, наверное, к Михаилу Семёнычу – у него родня в России, он хочет выехать. Пойдёмте, провожу. Я номер квартиры не помню, а на память проведу. По обшивке его дверь узнаю́. То ли третий этаж, то ли четвёртый. Михаил Семёнович, может, и вызывал милицию. Всё время вызывает. Никакого покоя с ним нет. Везде сепаратисты мерещатся.

Милиция послушалась соседки.

Хлопнула входная дверь в подъезд.

– Они не уедут, – сказал Лесенцов.

Скрип и Лютик смотрели на него, дожидаясь решения. Дак чуть покусывал нижнюю губу.

– Я выйду к ним, – решил Лесенцов.

– Погоди, – сказал Дак. – Вытри кровь хотя бы. Насохла.

Он взял с вешалки первую попавшуюся тряпку – оказавшуюся дешёвым шарфиком, – и бережно приложил ко лбу Лесенцова.

Ещё раз посмотрел на лоб:

– Заметно. Спросят, откуда… Кровь, вроде, не течёт больше.

Лесенцов передал свой пистолет Лютику.

– На одежде крови нет? Ну-ка, посмотрите… – он развёл руки, и повернулся боком. – Так. Ждите меня здесь. Если что – звоните людям Командира. Скажите, что вас штурмуют менты. Пусть едут на выручку… Но попробуем выкрутиться.

* * *

Водитель патрульной машины, стоя на улице, курил, и не увидел, как Лесенцов, стараясь не производить никакого шума, вышел из подъезда.

Лесенцов был замечен только когда он, открыв дверь “паджерика”, уже уселся, завёл машину и успел на ощупь найти кепку, лежавшую в заднем кармане переднего правого сиденья.

– Выйдите, пожалуйста, – попросил спешно подошедший водитель патруля.

Лесенцов улыбнулся:

– А в чём дело?

– Выйдите, я вам говорю.

– Хорошо, – сказал Лесенцов, и, заглушив “паджерик”, вышел.

Хлопнула дверь ближайшего подъезда: водитель успел вызвать своих по рации.

Лесенцов услышал неподалёку всё тот же женский голос:

– Значит, уехал уже Михал Семёныч. Значит, в России уже. Бегут, трусы. Он всегда был трус.

К “паджерику” приблизились два человека с нашивками “Мiлiцiя”, и соседка за ними вослед.

– Сержант Бондаренко, – представился один из сотрудников; Лесенцов снова улыбнулся. – Вы с какой целью здесь?

– К знакомому заезжал. К Михаилу Семёновичу, – ответил Лесенцов.

– А почему не у него?

– Так нет его.

– Когда мы подъехали – вас в машине не было.

– Приспичило. За угол отошёл, – в третий раз улыбнулся Лесенцов.

– А где Михаил Семёнович живёт?

– Так в этом подъезде, – кивнул Лесенцов. – Вы ж оттуда только что вышли.

– В какой квартире?

– В шестой же, я ж вам показала! – встряла соседка.

– Женщина, – угрожающе сказал Бондаренко. – Вернитесь домой.

– Я ж помогаю вам! Зачем так грубо? – оскорбилась соседка.

– Спасибо за помощь, – бесстрастно процедил Бондаренко. – Можете идти, гражданка; вы ведь на четвёртом этаже у нас?

– Пожалуйста и вам, соколики, – сказала соседка обиженно, и действительно пошла, не отвечая на обращённый к ней вопрос.

– Женщина! – окликнул сержант Бондаренко.

– Мать твоя – женщина, – ответила соседка, по-мужски отбивая шаг рукой.

– Откройте машину, мы досмотрим, – попросил Бондаренко Лесенцова.

– Вроде кончились эти времена, – пожал плечами Лесенцов.

– Где кончились? – спросил Бондаренко почти со злобой. – У вас в России?

Лесенцов предпочёл не вступать в спор, но, напротив, поочерёдно распахнул все двери “паджерика”, а следом багажник и капот.

Несколько минут, подсвечивая себе фонариками, милиция со знанием дела осматривала машину.

– Зачем вам так много сигарет? – спросил Бондаренко. – Для торговли?

– Я их курю, – легко ответил Лесенцов.

– Вам придётся проехать с нами, – сказал Бондаренко. – Для установления личности.

– У меня есть все документы, – ответил Лесенцов.

– И тем не менее, – сказал Бондаренко.

– На своей машине? – поинтересовался Лесенцов.

– Нет. На патрульной.

– Воля ваша, – сказал Лесенцов.

– Будьте добреньки, поднимите руки для досмотра, – попросил другой милиционер, и тщательно охлопал Лесенцова со всех сторон.

Мобильный у Лесенцова не забрали – он держал его, зажав в руке.

По пути, из зарешеченного отделения патрульной машины, Лесенцов написал две смски: Командиру и Лютику.

Оба сообщения Лесенцов тут же удалил.

Доехали минут за десять.

В отделении его оставили ждать на стульчике в коридоре. Рядом уселся один из милиционеров. Иногда он вздыхал.

Коридор был выкрашен в синий цвет.

Никаких звуков в здании не раздавалось.

Видимо, старшего дежурного не было на месте, и сейчас его разыскивали.

Всё затягивалось.

Лесенцов чувствовал, что внутри кто-то медленно высасывает из его сердца кровь.

Если сейчас всё начнёт выясняться, сначала его будут долго пытать, а потом посадят на двадцать лет. Он выйдет, когда ему будет шестьдесят.

Не менее чем через полчаса на улице раздался шум подъезжающей машины.

Вошёл Командир со своим охранником, и за ними сержант Бондаренко.

– Кому позвонить? – кажется, уже не в первый раз спрашивал Командир.

Он вёл себя самоуверенно и раздражённо.

– Да не надо никому звонить, – на удивление миролюбивым голосом отвечал Бондаренко. – Вы знаете его? – Бондаренко указал на Лесенцова.

Лесенцов на всякий случай поднялся.

– Да, знаю, – ответил Командир.

– Переписал его данные? – спросил Бондаренко у того милиционера, что сторожил Лесенцова.

– Так ты ж не сказал, – ответил ему напарник.

– Не переписал – и не надо. Мы не прячемся, – сказал Командир тоном, которому сложно было перечить. – Нас все телекомпании мира переписали уже. И вы туда же… Не знаю, на кого вы работаете, и кому служить собираетесь. Народу или блядям.

Не оглядываясь, Лесенцов пошёл за Командиром.

На улице стало заметно прохладней.

Лесенцов сел на заднее сиденье чёрного “ленд крузера”, Командир – за руль, его охранник – впереди справа.

– Где твои? – глухо спросил Командир у Лесенцова.

– Велел прибраться им.

– Всё сделали?

– Да. Семеро. Железо забрали.

Командир быстро посмотрел на Лесенцова в зеркало заднего вида.

– Куда тебя?

– Домой, наверное. Где ночую, в смысле.

* * *

В полночь Лютик написал, что всё в порядке, но потом отключился.

К часу ночи они должны были уже успеть управиться со всеми делами.

Лесенцов раз сорок подходил к окну, пугаясь увидеть милицию.

Раздумывал, не уйти ли из дома, – но никто ведь, кроме Командира, Лютика и Скрипа, не знал его квартиры, – а эти трое вроде бы по-прежнему оставались на свободе.

Да и куда идти? Просто на улицу? И сидеть там на лавочке? Или совсем уйти? Пешком к границе? А зачем? Всё ведь уже случилось.

У Лесенцова имелось две бутылки водки, и одну из них он минут за пятнадцать выпил, не закусывая, а лишь запивая водой из-под крана, но так ничего и не почувствовал.

Голова раскалывалась.

Ужасно хотелось курить.

Все сигареты остались в машине.

Он выпил ещё десять кружек воды из-под крана.

Открыл вторую бутылку водки, но пить не стал.

В три ночи его стошнило.

В раковине осталась пена.

Некоторое время Лесенцов раздумывал о том, почему его тошнило пеной.

Потом снова пил воду.

Лютик, Скрип и Док явились только в пять утра, пропахшие по́том и очень грязные.

– Чего ж так долго? – спросил Лесенцов шёпотом.

– …так восьмой пришёл, – пояснил Лютик. – Пока этих семерых укутывали в одеяла. Три коротких один длинный. Как положено.

Лесенцов перевёл глаза на Дака. Тот устало кивнул.

Лесенцов посмотрел на Скрипа. Он тоже мотнул ослабшей головой, показав челюстью на Дака.

– Ну? – попросил уточнений Лесенцов.

– Дак его… – сказал каким-то выцветшим и совершенно осипшим голосом Скрип. – Кухонным ножом… Не стрелять же снова.

Лесенцов вздохнул.

– Дальше?

– Ты ж сказал: убрать их, – ответил Лютик.

– И что? – спросил Лесенцов.

– Закопали в таком месте… – рассказал Лютик, даже чуть улыбнувшись. – Сами теперь не найдём, если захотим.

Лютик, заметил Лесенцов, был заметно чище и бодрей Дака и Скрипа.

– На кой чёрт? – спросил Лесенцов.

– Чего на кой чёрт? – переспросил Лютик.

– Закопали на кой чёрт?

– Ты ж сказал, – повторил Лютик.

– Го-о-осподи… – шёпотом пропел Лесенцов. – Лютик, ты же местный! Даже я знаю: там старая шахта в полукилометре! Туда можно дивизию перекидать вместе с лошадьми! Вы ж должны были за пятнадцать минут управиться! Сам рассказывал, как вы должников туда к шахте возили – запугивать!

– Ты ж не говорил про шахту, – сказал Лютик. – Да и я в машине сидел, на стрёме. Дак со Скрипом рыли. Подручными средствами… – здесь Лютик откровенно улыбнулся.

– Лютик, скотина, – без голоса, еле шевеля губами, сказал Скрип. – Ты о чём думал? Я в землеройку обратился за ночь.

– А ты? – спросил Лютик, на всякий случай отступая от Скрипа на шаг. – Ты о чём думал?

Дак, ни на что не обращая внимания, разулся и спросил, где тут можно умыться.

Лесенцов ещё раз оглядел Лютика и Скрипа и покачал головой: что вот с вами поделаешь, дураки.

– Сигарет тебе принесли, Комбат, – сказал Скрип и подал пачку.

Лесенцов поспешил на кухню – там имелся огонь.

– Чай будете? – спросил он с кухни, уже поставив чайник на плиту.

Сломал три, одну за другой, спички: руки одеревенели.

Чайник отражал ребристым боком жёлтый и слишком яркий свет уличного фонаря.

– …что мы, звери, что ли, в шахту людей кидать, – продолжал бубнить, стягивая ботинки, Лютик. – Похоронили. По-человечески всё.

Дорога

Вострицкий был высокий, рукастый, любопытный до всего, заводной на всякую радость.

На Донбасс он собрался быстро и неожиданно для самого себя.

Попросил отпуск на работе – и, хотя в его конторе даже бухгалтер, маленькая женщина тридцати девяти лет, болела за ополченцев, зная всех полевых командиров по именам и каждое утро изучая сводки с донецких фронтов, – никто не догадался, куда он направляется.

Вострицкий был на отличном счету, ему, если он о чём-то просил, старались не перечить. В отпуск, так в отпуск – генеральный даже не поинтересовался планами Вострицкого на ближайший месяц.

На всём Донбассе Вострицкий никого не знал, но был уверен, что едва приедет – сразу познакомится с кем надо.

Жил Вострицкий один; сумку в дорогу собирать не стал – помимо бритвы и смены белья, только вы́сыпал из аптечки противовоспалительное, пластырь, бинт и ещё какие-то таблетки: пусть будут.

Он служил в армии и догадывался, что нормальные мужики, всерьёз готовящиеся к войне, отправляются туда, отменно закупившись десятками разнообразных вещей, но даже камуфляж решил приобрести на месте – Вострицкий так и не понимал толком из новостей, под кем сейчас граница, и проблем с погранцами не хотел – ни с чужими, ни со своими.

У него было три подружки – рыжая, русая и брюнетка, – но Вострицкий не нашёл ни одной причины набрать хоть одну из них накануне отъезда, чтоб объясниться.

Объясняться было не о чем.

Вострицкий даже для самого себя ленился проговорить причины, согласно которым он снимался с места. Это было до такой степени понятно, что в словах не нуждалось.

Едва ли он испытывал острую и непримиримую жалость к людям.

Вострицкий знал, что люди умирают. Когда ему было пятнадцать, погиб в аварии отец. Машина восстановлению не подлежала, изуродованного отца хоронили в закрытом гробу.

Призванный в армию, Вострицкий попал на первую чеченскую, в самый её финал. Он дюжину раз ходил на зачистки. Пока долбила артиллерия, Вострицкий с сослуживцами неистово желали, чтоб снарядов выпустили как можно больше – и на месте то ли укрепрайона, то ли просто ставшего поперёк движению федералов селения вообще ничего не осталось. Чем больше разрушат, тем выше у солдат шансы выжить.

Потом они входили в селенья, и смотрели на разнообразно порушенные дома – в одних не было крыши, в других – одной или нескольких стен, а иногда вообще оставалось только облако пыли и каменное крошево – но это если только домик был при жизни маленький, а попало ему в самое сердце.

В домах не всегда, но часто лежали мёртвые люди, каждый раз убитые как-то по-новому. Кого-то сминало в жижу, кто-то лежал, как живой, с осколком, угодившим ровно в открытый рот. Некоторое время Вострицкому помнилась старуха, накрывшая собой старика: их двоих пробило одним осколком насквозь – вот уж обвенчались так обвенчались.

…долго звучал в голове истошный рёв раненого скота. Скот добивали.

Месяц спустя, на очередной зачистке, Вострицкий был ранен в ногу, но до того дважды видел, как его однополчан покидает жизнь – жизнь выдирали словно длинную, вросшую в мясо, кривую занозу, – резким рывком: ещё вздутый розовый пузырь на губах не лопнул, а человека уже нет, вышел.

Можно было бы соврать, что его позвал на новую войну голос крови: в роду его затерялись то ли малороссийские священники, то ли поляки, то ли, наконец, греки, – мнения родственников расходились, а свидетелей, после смерти отца, не осталось. Однако Вострицкий никогда не бывал ни в Луганске, ни в Донецке, – а только в Киеве: и Киев ему показался беззастенчиво красивым и очень сытым городом. Едва ли его раздражало в тот заезд, что в очередях и в автобусах киевляне норовили с ним говорить исключительно на украинском, как бы подчёркивая свою отдельность и независимость, – хотя отлично владели русским, – всё это вызывало, скорей, щекотные, смешные чувства: будто его начали разыгрывать, а он догадался заранее, и подыграл.

В общем, Вострицкий не ощущал себя старшим чернозёмным братом по отношению к Украине; он даже в своей природной русскости, скорей, усомнился бы, когда б всерьёз задумался о том: чернявый, с вьющимися волосами, он куда более походил на молдаванина или гагауза.

Иные чудаки, прознав о его отъезде, предположили бы, что Вострицкий заскучал по войне, – но и в этом не было бы никакой правды: не то, чтоб он мучился, или, напротив, гордился чеченскими воспоминаниями, – он про них не слишком помнил. Выпивая в мужской компании, Вострицкий пару раз в ответ на развесистые россказни товарищей пытался, будто с козырей зайдя, вспомнить и выложить что-то из имевшего место в его службе – но, пока ждал очереди, неизменно увлекался чужой завиральной историей, и забывал про то, чем хотел поделиться.

Едва ли Вострицкий считал себя и свой опыт обычным – но он никак не претендовал на геройское звание: его вполне устраивало то, как им гордилась мать. И ещё то, что и рыжая, и русая его подружки, поочерёдно узнав про чеченское ранение, целовали сросшуюся рану: рыжая сразу же, едва услышала его рассказ, – настоящим и чуть влажным поцелуем, а русая – утром, когда он спал, – сдвинула одеяло и чуть прикоснулась щекой и самым краем рта к рубцу. Эти два поцелуя он помнил всегда, чуть ли не лучше всех иных телесных приключений; а то, что рыжая не знала про русую, и русая про рыжую, – его не слишком мучило: наверняка он сам про них не знал многого; брюнетке, впрочем, о ранении вообще не стал говорить, а когда она спросила: “Что это у тебя?” – ответил: “Упал, фигня”.

На Донбасс Вострицкий ехал от лёгкости жизни, и ещё оттого, что мироздание, казалось, окосело, скривилось, съехало на бок, – а этого он не любил. Но когда б его поймали на противоречии, спросив, отчего ж его мироздание не треснуло при виде первого мёртвого в кавказском ауле – он пожал бы плечами и спорить отказался.

В поезде на Ростов Вострицкий на всякий случай – и пока не понятно, для кого именно, – придумал байку о том, что дед его воевал на Западной Украине – и память о деде не позволила остаться дома. Хотя воевал у него не дед, а прадед, и не на Западной Украине, а в белорусских партизанских лесах – но, в сущности, всё это не имело значения; воевал же, какая разница где.

В Ростове Вострицкого намётанным глазом тут же приметил местный таксист:

– К границе? – спросил он хрипло; видимо, не в первый раз в подобной ситуации пытаясь говорить заговорщическим шёпотом, но получалось только так.

Вострицкий огляделся по сторонам: нет ли подвоха? – и сразу догадался, что нет.

Не подав вида, Вострицкий внутренне возликовал: он был похож на ополченца. Ещё не стал им, а уже оказался похож. Наверняка, этот таксист возьмёт с него больше, чем машина, заказанная по телефону в местной службе извоза, – но за таксистскую, столь польстившую Вострицкому наблюдательность, хотелось приплатить.

Они уселись в жёлтый автомобиль.

– Ваши называют границу – “ленточка”. Ну, как у бегунов, – сказал водитель и засмеялся. – Значит, до ленточки. Заправлюсь только, хорошо?

Таксист явно решил, что Вострицкий едет на Донбасс не в первой.

“А потому что я налегке! – догадался Вострицкий. – Нормальные ополченцы едут к «ленточке» с рюкзаками, а я вон каков… Таксист уверен, что мои вещи уже там!”

Дорога заняла почти два часа.

Водитель несколько раз пытался завязать разговор, но Вострицкий отвечал односложно – у него было приподнятое настроение, и он не хотел его растратить на досужую болтовню. К тому же в разговоре пришлось бы признаться, что Донбасс он увидит впервые.

Ему по-мальчишески нравилось выглядеть бывалым, возвращающимся туда, куда большинство иных и заглянуть не посмеет.

К обеду они добрались.

Таксист, не пожелав пассажиру удачи, развернулся и тут же отбыл.

Вострицкий стоял на месте, внимательно оглядываясь.

Здесь всё выглядело иначе.

Воздух посмурнел, хотя по-прежнему, сквозь тучи, припекало.

С той стороны вереницей ползли дешёвые советские машины, полные обескураженных, помятых людей. Каждая машина была перегружена развесистым барахлом – выглядевшим дёшево и оттого бессмысленно.

На ту сторону двигалось машин куда меньше; в них, как правило, сидели сомнительного вида мужчины, не слишком похожие на военных.

“Контрабандисты и прочие пройдохи… – решил для себя Вострицкий. – Впрочем, может, кто-то и за роднёй едет?..”

Подтверждая его не самые добрые предположения, к нему подошёл невзрачный тип в кепке.

– Ничего перевезти на ту сторону не надо? – спросил он негромко.

– Нет, – ответил Вострицкий.

Минуя очередь, проскочил вперёд бусик с ополченцами – в салоне сидели потные взрослые мужики в потрёпанном камуфляже: явно выкатывались за покупками и возвращались обратно.

Все безропотно посторонились, и бусик заехал под шлагбаум первым.

У Вострицкого заныло под ложечкой: всё-таки он не был одним из них, чего врать-то, – и подскочить к ним с просьбой: “…мужики, захватите, мне на позиции…” – не мог.

Пешая очередь – рассмотрел, наконец, Вострицкий – двигалась по отдельной дорожке.

Он пристроился последним.

В очереди стояли дурно одетые люди: старик в грязной куртке не по росту, следом с огромным животом мужик, поминутно обмахивающий себя замасленной газетой, а за ним две женщины в платках. Платки Вострицкий видел только на автовокзалах, куда прибывали допотопные рейсовые автобусы из деревень, или заходя по случаю в храм, – как раз перед отъездом заглянул, потоптался возле иконы дедушки Серафима, но молиться не стал.

Из будки вышел российский таможенник и, отсчитав шесть человек, запустил их на территорию заставы. Вострицкий оказался предпоследним. Ещё подоспел невысокий, низколобый парень, шелушивший семечки.

Молодая красивая женщина в окошечке – лычки старшего сержанта на тонких плечах – спросила у Вострицкого, куда он направляется и с какой целью.

– В гости, – сказал Вострицкий, и переступил с ноги на ногу. – С целью погостить, – добавил он.

– Самое время, – сказала она и вернула паспорт, не глядя на Вострицкого.

Она была раздражена.

Пограничники прокатили сумку Вострицкого по эскалатору – ничего запрещённого в ней не нашлось. Вострицкий подхватил сумку и вышел из здания.

Сразу после российской таможни – через сто метров по переломанному асфальту – располагалась таможня ополченская, новоросская.

Вострицкий почувствовал, как заторопилось его сердце: он шёл в сторону мягко свисающего и яркого флага Новороссии, и, шагнув через раскрытые ворота, с удовольствием осознал, что будто преодолел тяготение и стал невесом.

Ополченские пограничники и таможенники были одеты в камуфляж, вооружены и небриты.

Они выглядели деловитыми, но Вострицкий сразу заметил, что работа им в новинку: ничем подобным в прежней жизни эти ребята не занимались.

Старика и баб пропустили сразу, а сумку Вострицкого с удовольствием перетрясли. Десять раз на разные лады спросили, не журналист ли он.

“Нет, нет, нет”, – отвечал Вострицкий.

Ничего особенного не найдя в его вещах, ополченцы разом потеряли к нему интерес и перекинулись на заехавшую с российской стороны машину, где обнаружилось множество разнообразной камуфляжной формы и плащ-палаток.

Чем-то эти новоросские таможенники и погранцы – Вострицкий так и не понял, кто из них кто, – походили на голодных рыб.

Только сейчас он заметил, что прямо за таможней нарыты окопы и протянута колючая проволока. Бои тут шли совсем недавно: повсюду виднелись воронки.

На боку валялась расстрелянная таможенная будка с выбитым стеклом. Убрать её ленились, и, пожалуй, правильно делали: вид будки сразу давал понять, чего здесь стоит ожидать.

Вострицкий вышел с территории таможни, и оказался теперь уже окончательно свободен и неприкаян.

Какими бы удивительными ни казались ему минуту назад донбасские таможенники – они всё-таки являлись людьми при исполнении, к тому же работавшими в ста метрах от российской границы.

Здесь же, в трёх шагах от погранстолба, стелилась земля, где не действовали никакие мировые законы. Ни одно в мире государство не признавало местных администраций. Люди, обитавшие здесь, не подчинялись никому извне. Более того, изнутри они тоже никем толком не управлялись.

Вострицкий достал пачку сигарет и неспешно закурил.

Очередь машин с беженцами была огромна: она тянулась до ближайшего поворота, и уходила дальше. Только в поле зрения оказались десятки машин. Вполне возможно, что за поворотом счёт шёл уже на сотни.

Вокруг бегали многочисленные мелкие собаки: не городские дворняжки, а кем-то оставленные или потерявшиеся метисы.

Две мелкие, но необычайно бодрые псинки сделали несколько кругов возле Вострицкого, обнюхали его ноги и отбежали, но не слишком далеко.

Собаки внимательно наблюдали за подъезжающими и уезжающими, ища, кто мог бы оказаться им полезным.

Обогнув очередь беженцев, подлетел “козелок”, полный опоченцев кавказского вида. Они были необычайно веселы. С визгом притормозив в метра от шлагбаума, горбоносные бойцы вывалились из машины, и принялись по очереди обнимать и хлопать по спине одного из их компании: видимо, тот отбывал домой.

Ещё через минуту подъехал другой козелок, и оттуда снова высыпала толпа вооружённых и хохочущих мужиков. Они тоже провожали товарища. У товарища была перевязана правая рука. Он пожимал всем ладони чуть неловкой левой и заметно морщился от боли, если его обнимали сильней, чем следовало.

Вострицкому всё это с ужасной силой нравилось.

Он мог бы показаться безнравственным человеком, но Вострицкий так о себе не думал.

Стоявшие в очереди будто бы находились от ополченцев отдельно. Они не смотрели на них с добром и благодарностью, но и неприязни в их взглядах не чувствовалось.

Вдоль обочины крупные тётки и неприветливые мужики торговали пирожками и чаем, разложив товар на лотках.

Вострицкий не был голоден, но всё равно направился туда.

Он чуть вспотел и, пожалуй, притомился, но обоняние и зрение его обострились: Вострицкий чувствовал, как струится вокруг него слоистый, сияющий воздух, слышал запах пыли и оружия, и даже различал, как по-разному пахнут беженцы и ополченцы.

Вослед Вострицкому побежали две мелкие собаки. Они обгоняли его – и тут же оглядывались, рисуя своими движениями хитрые зигзаги и круги.

Проходя мимо козелка, Вострицкий отдельными чёткими нотами услышал запах шин и колотого, горячего асфальта.

Он купил три пирожка, и поломав на куски, два сразу же покидал собакам. На съестное сбежались ещё несколько псин, и, чтоб отвязаться от них, Вострицкий поспешил прочь, пытаясь найти место, куда можно поставить стаканчик с чаем.

Такого места не было.

Держась за самый верх пластикового стаканчика, Вострицкий слил немного чая на дорогу и тут же совсем чуть-чуть отхлебнул. Чай оказался переслащённым; к тому же Вострицкий сразу обжёг язык и нёбо.

Надо было думать, на чём добираться в Луганск или Донецк, или ещё куда – быть может, в Краснодон, до которого отсюда было ближе всего.

Таксистов поблизости почему-то не наблюдалось.

На обочине стояли десятка полтора разномастных машин, и почти все – закрытые. Куда подевались водители этих машин, Вострицкий не очень понимал.

Выбрав самую побитую из них – проржавелую красную “четвёрку” – он подошёл и бережно поставил стаканчик с чаем на крышу.

Наконец, укусил пирожок. Пальцы от него были в масле. Пирожок на вкус оказался так себе.

Тут же явились собаки и начали кружить, то подпрыгивая, то подлаивая на Вострицкого.

Похоже, они целые сутки проводили в поисках пищи. Среди собак не было крупных псов. Значит, крупные одичали и умерли самыми первыми.

С территории новороссийской таможни вышла деловитая женщина лет пятидесяти, и уверенно пошла, разглядывая машины: судя по всему, они искала того, кто за ней должен приехать.

Дойдя до “четвёрки”, возле которой пил чай Вострицкий, остановилась и тут же, не здороваясь, заговорила, словно давно его знала и продолжала какой-то разговор:

– Ведь какие мужики бегут, – и указала на очередь. – Я им говорю: русские, что ли, должны приехать вас выручать? Повоюйте сами-то, – и тут же, без перехода, на полтона повысив голос, добавила: – Приезжали тут за сынками с западенщины. Искали, не смогли найти. Я говорю: вон в ту посадку сходите, там полно ваших так и лежат, пахнет от них…

Вострицкий не стал оглядываться в ту сторону, куда она указала, потому что там никакой посадки не было.

Женщина выглядела совершенно нормальной и очень спокойной.

Через минуту за ней подъехала машина с местными номерами.

Пирожок Вострицкий не доел и отдал собакам.

Закурил очередную сигарету и заметил, что начало́ темнеть.

Ему отчего-то нравилось здесь стоять и никуда не торопиться, словно судьба должна была сама за ним прийти и забрать его.

Группа людей, сидевших на обломках плит, дождалась чего-то, и ушла на российскую сторону. Вострицкий с удовольствием уселся на их место, и решил покурить ещё, прежде чем приступить к розыску такси или попутки.

Он почти уже освоился в этом воздухе, и был готов.

Здесь его и окликнули по фамилии.

Вострицкий с некоторым недоумением, и не слишком торопясь, поднялся навстречу идущему к нему человеку.

Это был крупный усатый мужчина, русоволосый, малороссийского вида, в джинсах, в голубой рубашке и в жилете со множеством карманов. Под жилетом, на ремне, виднелась кобура, и в ней ПМ.

– Напомните? – попросил его Вострицкий, пожимая мужчине руку.

– С вашей компанией договор заключали. Потом крепко выпили с тобой и твоим директором. Года три как. Тогда и перешли на “ты”.

– Точно! – удивился Вострицкий. – Было. Вроде бы.

У него спуталось несколько подобных случаев в голове: директор Вострицкого был не слишком компанейским, зато Вострицкий мог поддержать любой разговор и смешно шутил, умея при этом никого не задеть. По крайней мере, если не надо было задеть. Если надо – мог и надерзить.

– Меня зовут Александр, – сказал мужчина. – Я, если ты помнишь, местный, украинец. Теперь в парламенте Новороссии состою, так вот судьба распорядилась. А весь бизнес остался на той стороне. С какими целями к нам?

Вострицкий ещё раз быстро оглядел Александра и безыскусно признался:

– Да в ополчение, с какими целями. Вот с такими.

– Тебя кто-то забирает? – спросил Александр, нисколько не удивившись.

– Неа, – ответил Вострицкий, улыбаясь.

– Ты в луганское или донецкое?

– А есть разница? – спросил Вострицкий. – Мне всё равно.

– Ну и славно. Поехали в Донецк? Там хотя бы свет есть и вода. Не везде, но есть. Я всё равно пустой. Мой гость отменился.

Вострицкий закинул сумку на плечо.

Двухдверный джип Александра стоял неподалёку – симпатичная и не слишком дорогая машина азиатской, кажется, сборки.

Они уселись и поехали, оба отчего-то довольные.

“Всё налаживается”, – повторил про себя Вострицкий.

За поворотом оказалось, что очередь машин с беженцами была ещё в километр длиной; но они её скоро миновали.

– Здесь был самый опасный участок, – немного погодя сказал Александр, кивнув головой вперёд. – Столько машин перебили. Их танки стояли вон на той высотке и всё простреливали.

Они шли на хорошей скорости по битой-перебитой асфальтовой дороге сквозь степь. Александр облетал выбоины, почти не тормозя, но лишь резко выворачивая руль.

На обочинах, то слева, то справа, стояли сожжённые легковые авто.

Вострицкий заглядывал в каждый салон. Там ничего не было: голый, как скелет, остов, поломанные кости рычагов.

– И почти в каждой ехали беженцы, – сказал Александр вообще безо всяких эмоций; очень спокойно.

Вострицкий пожевал губами и не ответил.

Не слишком торопясь, они раскачали разговор; вскоре уже говорили без умолку.

– …я однажды видел такую надпись в туалете, – рассказывал Александр, – “Не льсти себе, подойди поближе”. В смысле: не то и весь пол зальёшь, и на брюки себе попадёшь. Это, знаешь, Украины касается вполне. Так и хочется сказать: Украина, не льсти себе. Нет у тебя такого достоинства, которое ты себе намечтала. Подойди поближе.

Было слышно, что Александр любит свою Украину – и даже тоскует по ней: по той, что была ещё недавно – а теперь её вдруг не стало.

Каждые минут 15–20 Александру приходилось сбрасывать скорость, выключать фары, и, на мигающей аварийке, медленно подъезжать к блокпосту.

На блокпостах стояли чумазые, кое-как одетые ополченцы.

Александр точным щелчком включал освещение в салоне.

Ополченцы склонялись к заранее открытому окну и вглядывались в пассажиров.

Вострицкий смотрел на ополченцев.

От ополченцев пахло дымом, они грелись у костров и питались с костра. Чем-то они напоминали монахов, вышедших на рыбный лов и узревших столько чудес, что перестали им удивляться.

Александр предъявлял удостоверение депутата новоросского парламента.

У Вострицкого брали паспорт, почти каждый раз с уважением переспрашивали: “Русский?” – и удовлетворённо возвращали документ, порой даже не листая.

– Тут русских любят, и очень ждут, – пояснил Александр. – В каждом заезжающем с хорошим чувством подозревают гэбиста или ещё какого спеца, который теперь-то уж точно всё поправит.

Вострицкий втайне именно так себя и чувствовал: приехавшим всё поправить.

Совсем стемнело; Александр сказал, что дорога будет длинной, потому что линия фронта проходила где в пяти, где в семи километрах от трассы, а где – чуть больше, чем в километре, – поэтому часто приходилось петлять; к тому же, если ехать по прямой, то дорога вообще выведет на Дебальцево – а в Дебальцево стоит в полукольце ВСУ.

С темнотой на дороге начали попадаться всякие домашние зверьки – в основном кошки. Александру приходилось то и дело притормаживать.

Один кот застыл, ослеплённый фарами, и пришлось его объезжать.

Другой представитель кошачьих, оглядываясь на ходу округлившимися от ужаса глазами, несся вперёд, не сворачивая, пока машина не остановилась вовсе, – лишь тогда зверь ушёл на обочину, и разом пропал из вида. Когда машина тронулась и набрала скорость, Вострицкий успел заметить сидящую на траве собаку, смотрящую пронзительным человеческим взглядом.

В другой раз он был безусловно уверен, что видел у обочины ставшего на задние лапы грызуна: хомяка, или кого-то наподобие.

– Много контуженных… – сказал Александр.

– Что? – не понял Вострицкий.

– Много контуженных собак, кошек, – повторил Александр. – Не слышат ничего. Оглохшие.

Вострицкий махнул головой.

– И всякий раз, когда останавливаемся, чтоб не сбить, в нас вроде как проще попасть. Хотя… – Александр помолчал. – Машину подстрелить и ребёнок сможет.

Ещё через минуту Александр вдруг добавил:

– Они и есть дети. В детстве, помнишь, зверей мучали: лягушек, ящериц. И на ум не приходило, что им больно. И эти такие же. Хотя с чего я говорю “эти”. Я ж сам украинец такой же… Сейчас ещё один блокпост будет.

На блокпосту хмурый худощавый мужик далеко за сорок озабоченно сказал – будто и не Александру, а сам себе:

– Навстречу, нам передали, идёт вооружённая колонна.

– Чья? – спросил Александр.

– Не наша, – ответил ополченец.

Чуть пригнувшись, он вгляделся в лицо Вострицкого, уже подававшего паспорт.

– Русский? – спросил ополченец.

– Да, – ответил Вострицкий.

Ополченец не взял паспорт, но сделав перечеркивающее движение рукой, отошёл в сторону – и пропал в темноте.

Александр тут же включил скорость и двинулся вперёд.

Они даже не стали обсуждать: стоит им ехать дальше или переждать.

Вострицкий с ленцой подумал, что они безобразно легкомысленны, но на том и остановился в своих размышлениях.

С голодными и уставшими людьми так часто бывает: к чему стоять на месте, мёрзнуть и тосковать в машине, думают они, – если можно добраться к дому, выпить чая, сделав себе бутерброд с мягкой булкой и сытным куском колбасы, и лечь спать в тепле, под одеялом.

На дороге, наконец, перестало попадаться зверьё. Видимо, большие селения остались позади, и досюда звери не добирались.

Непринуждённо болтая, двое в машине катили дальше.

Местами дорога становилась совсем плохой, и приходилось еле ехать, с кочки на кочку; потом снова всё пошло на лад, и Александр вёл мягко, лишь изредка объезжая что-то видное ему и невидное Вострицкому, который попросил разрешения курить – и курил. Затягиваясь, он внимательно следил, чтоб пепел не упал раньше срока и бережно доносил сигарету к приоткрытому окну.

– Самое неприятное в такое время – колесо пробить. С запаской в ночи ковыряться. Лучше не надо бы, – поделился Александр.

Спустя полчаса, на следующем блокпосту, к ним навстречу вышли сразу трое бойцов, причём один держал автомат наготове, направив ствол чуть выше крыши автомашины.

– Свои, свои, – добродушно выкрикнул в окно Александр, подкатываясь к стоявшему ближе всех ополченцу и одновременно включая освещение в салоне.

Вострицкий засмотрелся на кнопку аварийки, вспыхивающую красным.

Ему хотелось спать.

Он был очень доволен сегодняшним днём, и не желал никакого продолжения, а только сна.

– Вы откуда такие? – спросил ополченец. Он был бородат и удивлён.

– С “нуля” катимся. Гостя с России везу, – Александр в который уже раз показал в раскрытом виде свои документы. – Парламент Новороссии.

– Там колонна ВСУ дорогу переходила, – сказал ополченец, не глядя на документ. – Вы не столкнулись с ней? Пять километров отсюда.

– Нет, – ответил Александр беззаботно.

– С полчаса назад переползали трассу. С Дебальцева вышли, их там поприжали. Длинная колонна… Автобус шёл с Донецка по трассе, как раз вам навстречу, – так укропы повыгоняли всех пассажиров с автобуса, водителю ногу прострелили, в автобусе окна переколотили, а нескольких пассажиров с собой увели.

– Не было автобуса на дороге, – сказал Александр, ничему не удивившись. – Стекло битое было, я объезжал, помню.

Ополченец пожал плечами.

– Может, спихнули в кювет, – сказал он. – Или завели, да уехали на нём. Автобус – чего ж нет? Пригодится.

Александр согласно кивнул.

– Минут в пятнадцать с ними разминулись, – сказал ополченец. – А то и в пять.

Александр снова кивнул.

Вострицкий тоже остался совершенно равнодушен к этой новости.

– Что там у тебя за удостоверение, – спросил ополченец, потянувшись за “корочкой”, которую Александр уже готовился прибрать в один из многочисленных карманов. – Оружие хоть есть у вас?

– ПМ, – сказал Александр.

– И всё?

– Всё.

– Тебя б расстреляли, – удовлетворённо сказал ополченец, глядя на удостоверение Александра.

Ополченцу явно нравилось, что украинская военная колонна не явилась в эту ночь к их блокпосту, и опасность миновала. Ему хотелось обсудить случившееся.

– А пассажир из России, говоришь? – спросил он. – Его б тоже расстреляли, – ополченец по-доброму засмеялся. – Или нет. Забрали бы с собой. Неделю пытали бы на предмет того, что он террорист. А потом обменяли бы… Фарт вам нынче, братики.

Александр ещё несколько раз коротко кивнул, не вступая в разговор.

Вострицкому в эту минуту показалось, что Александр не слишком любит ополченцев.

Когда они, наконец, тронулись, Вострицкий так и спросил:

– Что ли ты не жалуешь добровольцев местных?

– Ополчей? – тут же переспросил Александр.

– Забавное слово: “ополчи”, – удивился Вострицкий. – Не слышал.

– Ополчи они и есть, – ответил Александр почти равнодушно.

Некоторое время ехали молча.

На крыше их машины сидел ангел, легко постукивая босыми пятками о лобовуху. Его потные, кудрявые волосы развевались на ветру. Вид у него был, как у ополченцев: слегка придурковатый. Иногда он разбрасывал – словно для объятия – руки, и наслаждался тем, как воздух проносится сквозь его тело.

Вострицкий достал телефон: проверить, есть ли связь. Связи не было.

– Телефоны забирают, и первым делом ищут запись “мама” в контактах, – сказал Александр таким тоном, словно продолжал давно идущий разговор. – Потом ищут жену. Потом командира. Потом кого угодно. И начинают звонить, требовать то выкупа, то ещё чего. Человек убит давно, а выкупа требуют, как за живого.

Вострицкий открыл контакты и, ни на миг не задумавшись, удалил телефон матери.

После матери, так совпало, шла по алфавиту рыжая.

Рыжая была старше его на три года. Улыбчивая, деятельная и ласковая, на поверку она оказалась ревнивой и мстительной. Не без успеха игравшая в несгибаемую, день и ночь стоящую у штурвала, женщину – на самом деле рыжая была труслива и склонна к истерикам.

Удалил рыжую.

Русая была на три года моложе Вострицкого, и тихо ждала, когда он позовёт её замуж.

Русую тоже удалил.

Брюнетка жила в его сердце, как в скворечнике. Когда зарастало окошко, беспечно проклёвывала его заново.

Прокрутил контакты вниз, разглядывая вдруг потерявшие своё звучание и значение имена, и, вернувшись в меню, выбрал: удалить всех.

Холод

Если ты раздумываешь, широко загребая, о бессмысленности всего сущего, или, скажем, о подлости войны, где человек не значит ничего, – ты вообще не боец.

Здраво рассуждая, никакой нормальный человек не будет сидеть в яме посреди поля и умирать за то, чтоб в этой яме остаться и никого не пропустить, – например, в дачный посёлок за твоей спиной.

К чертям бы его, этот посёлок, – если на кону твоя несчастная, но такая горячая, как кружка переслащённого чая в зимнем лесу, жизнь.

С другой стороны, смотря какой посёлок.

В посёлке за их позициями совсем недавно обитали люди небедные. Но почти все они при первых же обстрелах съехали, и весьма поспешно.

Мародёрить посёлок запрещалось строго-настрого, но бойцы давно уже, в шутку, поделили меж собой особняки, и мыслили их как свои – куда они, едва война закончится, заедут – и заживут.

Началось с того, что, прячась от обстрела, Лютик и Пистон ловко перемахнули двухметровый забор и, попав во дворик, на удивление быстро взломали гараж – расстреляв с двух стволов огромный замок.

Артиллерийские осадки Лютик и Пистон пересидели в гаражной яме, под брюхом битого “Крузака”, успев два раза перекурить.

Едва затихло, приоткрыли дверь, чтоб при свете пошариться в гараже, – и, спустя три минуты, чуть жмурясь, вышли во двор.

Металлический забор был посечён осколками – одна из мин упала на дорогу.

– Бьюсь об заклад, здесь наводчик сидит, – сказал Пистон.

Изначально Пистон брал себе позывной Секс Пистолз, но его на второй же день переименовали. Тем более, что он был мелкий и низкорослый – Пистон, словом.

– Пистон, – сказал Лютик: крупный, мордастый, свирепый боец. – Нас зачем послали?

– За котлом, – сказал Пистон. – Потому что прежний пробит осколками, а солдату положено жрать.

Они нарочно так говорили, пародируя какой-то то ли существующий, то ли не снятый ещё фильм. Пистон придумал эту игру – а Лютику она понравилась; он был восприимчивый и смешливый, как вообще многие малороссы.

– Верно, – согласился Лютик. – За котлом, бачком, чаном, либо объёмной кастрюлей. Настрого приказав нам – что?

– Купить или выпросить вышеуказанное у местного населения, не прибегая к мародёрству, – ответил Пистон.

Они вели этот мушкетёрский диалог с видом крайне серьёзным и вдумчивым.

– Верно, – снова согласился Лютик. – Но, если ты забрал из гаража кусачки, отвёртку и газовый ключ – значит, мы уже осуществляем акт мародёрства?

– Нет, – ответил Пистон. – Мы как раз шли спросить у хозяев, можно ли это взять у них во временное пользование, и заодно поинтересоваться наличием кастрюли или, быть может, казана.

– Но дверь заперта, – сказал Лютик.

– Возможно, они заперли дом изнутри, опасаясь прихода оккупантов. И не знают, что пришли освободители.

– Это разные люди, – согласился Лютик.

– Хотя обоих зовут на “о”, – сказал Пистон; он читал книжки и помнил, как пишутся слова.

– И оккупант тоже? – забыв про игру, искренне поинтересовался Лютик.

– Открой лучше дверь, – посоветовал Пистон.

– Может, в окно?

– Мы ж не грабители, – не согласился Пистон.

Дверь, впрочем, показалась слишком надёжной, чтоб тратить на неё время, а окно над козырьком крыльца не имело решётки, и Пистон пошёл на штурм.

Расколотив окно, он забрался внутрь, и, спустя минуту, бережно, на малое расстояние, приоткрыл дверь, не торопясь никого впускать.

Высунул голову и, подозрительно прищурившись на Лютика, поинтересовался противным голосом:

– Вы к Лизочке? У неё мигрень, просила не приглашать.

– Пусти, старуха, врёшь ты всё, – сказал Лютик и, властно распахнув дверь, шагнул внутрь.

Дом был обставлен богато и безобразно, словно здесь жили провинциальные вампиры.

Как-то странно и не очень приятно пахло: люди явно съехали отсюда не менее недели назад, но какая- то жизнь будто бы всё равно продолжалась.

На второй этаж вела лестница такой ширины, что по ней можно было въехать на “козелке”. Лестница была покрыта ковром.

На площадке меж первым и вторым этажом стояла скульптура женщины с весами. Здесь лестница раздваивалась.

– Хотелось бы здесь остаться, но время искать кастрюлю, – почему-то шёпотом сказал Лютик.

Было отчётливо слышно тиканье часов.

Они подняли головы и увидели расписанный потолок: там плавали позолоченные русалки и восседал царь морей, с огромным, украшенным камнями посохом; борода его пышно кудрявилась.

В потолке были вырезаны окна разной формы с разноцветными стёклами.

Некоторое время бойцы стояли молча и не двигались: так, словно хозяева действительно могли появиться и закричать, и тогда бы им пришлось, пятясь задом и бормоча про кастрюлю, ретироваться.

– Где тут кухня, как ты думаешь? – всё так же негромко спросил Лютик.

Пистон ничего не ответил, прислушиваясь.

– Кажется, там кто-то есть, – сообщил он тоже шёпотом, и перехватил автомат.

Бойцы понимали, что в руках у них оружие, и этим оружием они оба отменно владеют, – едва ли их могло напугать явление вдвое, втрое и даже вчетверо большего количества противника, – но именно сейчас Лютика с Пистоном переклинило.

Шум, который они теперь явственно слышали оба, не мог производить человек.

Лютик снял вытянутый палец со скобы и перенёс его на спусковой крючок, заметив, что Пистон сделал то же самое.

Мягкий шум нарастал.

Спустя полминуты на площадке меж первым и вторым этажом показался сползающий сверху огромный, поразительной расцветки, удав.

В его движении почудилась хозяйская неспешность, обещающая смерть всему живому, посягнувшему на этот дом.

Стрелять никто не стал – когда Лютик, будто ошпаренный увиденным, развернулся к дверям, Пистон уже вываливался на улицу.

Спустя миг и Лютик оказался там же, но не забыл прикрыть дверь и проверить, защёлкнулся ли замок.

Ещё полминутой позже они были с той стороны забора.

Если б миномётный обстрел продолжился, Лютик, пожалуй, предпочёл бы улечься под забором вдоль дороги.

– Сука, что это? – ошарашенно выругался он.

Некоторое время Лютик едва не бежал, время от времени оглядываясь на дом и на Пистона, который шёл медленней.

– Я даже червей боялся в детстве, – продолжал Лютик, словно бы разгоняя свой испуг многословием. – А это, бля… Подстава!.. Слушай, мы чан так и не нашли.

Они остановились.

– А прикинь, – предположил Лютик, – тут в каждом доме что-нибудь такое обитает?

– Да ну на… – ответил Пистон, хмурясь. – Не в джунглях.

Пистон выглядел задумчивым.

Над ними раздался шелест крыльев, оба подняли головы и увидели огромного краснохвостого попугая, летевшего очертя голову невесть куда.

Лютик и Пистон посмотрели друг на друга и засмеялись.

* * *

Пистона ранило на следующий день – он выходил из блиндажа, когда услышал выхлоп, попятился назад, но следом тоже шёл боец, и замешкался.

Осколок попал Пистону в шею.

Вкололи кровоостанавливающее, “антишок”, прочее необходимое – на счастье, артерию не перебило, неглубоко вошедший осколок Лютик выдернул пальцами, а медичка – красивая девка Лида – тут же сделала перевязку.

Шею перевязывать сложно; сделали, как полагается: бинт лёг через подмышку правой руки, которую Пистон теперь держал постоянно поднятой – словно собирался отереть пот со лба, и так застыл.

Пока ждали машину, чтоб Пистона с позиций увезти на больничку, Лютик всё выспрашивал его, как тот себя чувствует: поначалу всерьёз, а потом – поняв, что ранение лёгкое, и Пистон выживет, – для забавы.

– Брат, скажи, – просил Лютик, – а когда попало – ты ж не понял сразу, что за ранение, верно? Могло бы и убить, тьфу, тьфу, тьфу. Говорят, в этот миг вся жизнь перед глазами проносится. У тебя пронеслась? Я всё думаю про это. Потому что хочется что-нибудь толковое вспомнить напоследок, а я начинаю перебирать – и одна херня какая-то: мелькнуть нечему. А у тебя?

Пистон молчал.

– Нет, Пистон, ты подумай. Летит к тебе осколок, и вот ты успеваешь вспомнить… Сначала батя вытаскивает ремень, чтоб охерачить тебя за разбитый мопед. Следом тебе пятнадцать, ты напоил подругу, и вроде всё было готово, но тут она, хоп, и проснулась, и заорала, как резаная. Потом тебе шестнадцать, и ты сам лежишь бухой, и у тебя кто-то шарится по карманам, а ты даже не можешь рта открыть. В семнадцать следак бьёт тебя толстой папкой по башке, чтоб ты подписал свои же показания… Ничего не забыл, из самого главного?

Ополченцы подтянулись к смешному разговору, и начали предлагать иные варианты предсмертных воспоминаний – одно другого хуже; было смешно; не смеялся только Пистон.

Нахохотавшись, захотели покурить, но всё, как обычно, было искурено.

– У Пистона есть, – вспомнил Лютик. – Кто за то, чтоб курить сигареты Пистона?

Все посмотрели на Пистона – тот сидел с поднятой вверх рукой: снова стало смешно – некоторым чуть не до слёз.

– Пистон – “за”, – сказал Лютик под общий хо- хот. – Я достану, брат, – и действительно достал у него из кармана разгрузки мятую, зато почти полную пачку.

Её почти всю – тут же, под равнодушное молчание Пистона, – раскурили. Взамен Лютик, показав Пистину осколочек, зажатый в пальцах, опустил его в пачку.

– На память тебе.

Пистон не отреагировал.

В течение минуты было предложено ещё несколько вариантов: кто за то, чтоб Пистона снять с довольствия; кто за то, чтоб обменять Пистона на ящик тушёнки у хохлов; кто за то, чтоб Пистона назначить комбатом.

– Покладистый ты, Пистон, – говорил Лютик, смеявшийся меньше всех. – Всегда тебя за это ценил.

Нахохотавшись, несколько бойцов вышли из блиндажа покурить на воздух – обстрел давно закончился.

– Я вспомнил… – вдруг тихо, словно осколок перебил ему голос и оставил только дыхание, сказал Пистон Лютику.

Лютик вопросительно качнул головой.

– Я всегда хотел попасть в джунгли. Читал в книжках… И хотел там оказаться, – сказал Пистон. – Потом, когда вырос, жалел, что не успел на концерт “Секс Пистолз”. Не попаду уже – умер певец.

Лютик хотел было как-то обыграть признания Пистона, но отчего-то раздумал.

– Короче, – оборвал себя Пистон, словно устав говорить. – Концерт “Секс Пистолз” здесь с утра до вечера. Одни панки кругом. А джунгли… Ты понял?.. Удав сам приполз.

* * *

Лютик с Лидкой по “зелёнке” проводили Пистона до посёлка. Того всё-таки пошатывало – но вид товарища с поднятой над головою рукой по-прежнему смешил.

В посёлок подлетела битая-перебитая “девятка”, на которой часто возили раненых, – вся пропахшая кровью и никотином, – и Пистон забрался внутрь.

Они расстались без грусти: было ясно, что через недельку-другую Пистон вернётся в строй.

Машина отъехала метров сто и припарковалась возле одного из домов.

Там, знал Лютик, гнали коньяк – замечательно вкусный и не очень дорогой; с него не случалось по- хмелья.

Водитель “девятки” выскочил и торкнулся в дверь. Она оказалась закрытой, и водитель несколько раз ударил по ней кулаком.

На обратном пути Лютик поглядывал по сторонам, опасаясь ещё раз встретить удава.

Не стесняясь, он сообщил Лидке о своих опасениях.

– Откуда он здесь? – спросила она наивно и, резко остановившись, обернулась к Лютику.

– Жильцы оставили: не поедешь же с удавом на “ноль”… – ответил Лютик, заглядевшийся на дерево, и оттого всем телом ткнувшийся в Людку.

Долю секунды они смотрели друг на друга, а потом начали целоваться – так торопливо, словно дожидались этого очень давно, хотя у Людки имелся жених; он служил в их же батальоне интендантом.

Людка была высокая, и Лютику даже не пришлось к ней сильно наклоняться: он только переступил, расставляя ноги шире, словно стоял на шаткой поверхности.

Сгрёб её широким, чуть грубым движением правой руки, левой трогая везде, куда мог дотянуться. Людка, не переставая целоваться, простонала – и этот звук из её рта как бы попал сразу в его рот, и Лютик даже почувствовал эту необычную вибрацию, коснувшуюся его нёба и ушедшую куда-то в сторону затылка.

Людка прикусила его за губу и очень точным, выверенным движением руки, соскользнувшей с шеи Лютика, нашла и сжала ему пах.

Что-то в этом движении и в самой её руке почудилось змеиное.

Глаза Людки были открыты.

Лютик прервал поцелуй и оглянулся, выбирая, куда бы им присесть или упасть.

Вокруг была пожухлая трава, кривые кусты, грязная от дождей земля.

Небо над ними имело серый цвет, и только немного, по углам, голубело.

Раздался исходящий миномётный.

Они не дрогнули и не отстранились: вероятность, что прилетит к ним в посадку, была не слишком велика. Чаще всего накидывали, когда замечали движение, в посёлок, либо простреливали дорогу к городу. С украинских позиций идущие по дороге машины засечь было нельзя, но, кажется, в одном из домов посёлка действительно обитал наводчик.

Мина ушла куда-то далеко – на окраину посёлка, или дальше.

Лютик и Людка попробовали целоваться ещё, но зашипела рация: кто-то кого-то начал вызывать, но неразборчиво; вполне возможно, что их.

Людка, глядя чуть насмешливо прямо в глаза Лютику, вздохнула.

“…Ну, вот, а я так хотела”, – означал её вздох.

Она была красивой, вдруг понял Лютик, и рот у неё был большой, и язык – сильный, быстрый и твёрдый.

Наконец, стали различаемы голоса в рации. Вызывали медиков.

– Тебя, – сказал Лютик.

Он узнал голос водителя “девятки”.

Голос звучал так, словно рядом с вызывающим лежит убитый человек. Лютик уже научился различать такие интонации.

* * *

За мёртвым Пистоном приехала мать – деревенская старуха, древняя настолько, что Лютик поначалу подумал: бабка. Она увезла хоронить сына в деревню, где он вырос, – недалеко, километров тридцать от их позиций.

Лютик на похороны не поехал. Только удивился: как же такой необычный, читавший книжки и слушавший диковатую музыку Пистон, вырос в деревне.

Лютик всё это время думал, что Пистон – городской.

С удивлением он поймал себя на мысли, что и не спрашивал: на кого Пистон учился, служил ли в армии, имел ли подругу, а то и детей.

Пистон был хороший солдат; это всё.

Впрочем, вот ещё про Пистона: взрывом ему срезало часть челюсти, и несколько зубов разлетелось по салону. Мёртвый он выглядел будто ужаснувшийся чему-то ребёнок. Занесённая вверх забинтованная рука усиливала впечатление – словно Пистон пытался закрыть свою голову от смерти.

Но даже увидев его изуродованное лицо, Лютик не смог толком почувствовать к погибшему жалости: это был вроде бы уже девятый ополченец, с которым он успел сойтись близко и почти задружиться; остальным выбывшим – с кем служил в одних подразделениях – счёт шёл уже на десятки.

Лютик привык к потерям; и почти все, успевшие провоевать первые полгода войны, привыкли.

К вечеру, сидя в блиндаже, ополченцы смеялись чьей-то очередной дурости, – и в этом для уехавшего навсегда в свою деревню Пистона не было ничего обидного.

Ну а чего им ещё было делать?

На память о Пистоне Лютик забрал у него из кармана пачку сигарет с тем осколком.

В пачке были три сигареты, две из них – испачканные кровью.

Лютик выкурил все три, а пачку с осколком бросил в костёр.

На другой день вдруг выпал первый, ранний снег.

Лютик напросился сходить в посёлок по хозяйственным делам – просто чтоб потоптать снежок, подышать морозцем.

С ним был ещё один боец.

По дороге Лютик вспомнил про Пистона – ведь последний раз он ходил в посёлок с ним, – а похороны его, скорей всего, были сегодня, и, если б Пистона хоронили в открытом гробу, на лицо б ему тоже попал снег.

Но вряд ли в открытом.

Если только мать как-то исхитрилась и подняла до самой верхней губы воротник…

Одновременно Лютик думал про наводчика – как хорошо было бы его найти и убить.

И ещё о том, что комроты велел им найти дом с жильцами – чтоб закупить или выпросить у них несколько лопат и топоров.

Как и ожидалось, им нигде не открывали.

Напарник Лютика перемахнул через забор самого богатого особняка, чтоб осмотреться на месте. Лютик пошёл вдоль забора.

Это был крайний по участку дом, а дальше начиналась посадка.

Возле первого же дерева Лютик увидел то, что вновь заставило его вздрогнуть.

– Да чёрт бы тебя! – выругался Лютик не столько на удава, сколько на свой страх.

Он сразу понял, что удав мёртв, и бояться уже нечего.

Всё-таки медля, Лютик подошёл, ступая на носки, и так же медленно, на всякий случай держа палец на спусковом, присел рядом.

Немного посидел, не шевелясь и смиряя дыхание.

Двумя пальцами он потрогал ледяную, нездешних окрасов, кожу.

Удав двумя кольцами судорожно обвивал дерево. Древесная кора была чуть свезена и смята.

Наверное, удав умер от холода.

Лютик выдохнул и наконец почувствовал себя совершенно спокойно.

Он положил на твёрдую пятнистую спину ладонь и неожиданно сказал вслух:

– Привет, Пистон. Что ж ты как.

Контрабанда

Несмотря на свою фамилию – Суворов, – Лёша был человеком мягким и незлобливым.

Суворов работал в газете; главред оказался своим мужиком: приходил с городских, у мэра, совещаний, и в курилке – их газета оставалась едва ли не последней в городе, где имелась курилка, – дымя одну за другой, ругмя ругался, что из десяти других главредов местных газет – восемь болеют за киевский майдан, а девятый держит нейтралитет.

– Эх и бляди, – не стеснялся главред молодых журналисток и кобылистой, в кожаных штанах, главы рекламного отдела. – Я этих блядей с 91-го года помню: ничего в них не поменялось. Свобода для них – это такая вещь, из-за которой надо убивать русских. Иначе свобода, блять, не зацветает у них, не колосится…

Вскоре дали в газете объявление о сборе гуманитарки для Донбасса – и с главредом перестали здороваться его коллеги. Главред ругался и курил ещё больше, издалека его голос походил на хриплое рыдание, Суворов боялся, как бы начальника не хватил удар. Зато горожане пошли к ним в газету косяками: редакционные коридоры были полны коробок и мешков – несли всё подряд; деньги тоже.

Явился один местный богатей: в каждой мягко колыхавшейся при ходьбе щеке, казалось, было спрятано по гнезду с маленькими птичками, несущими маленькие яички. Богатей принёс беременный конверт, ушёл без объяснений. Главред начал считать, но скоро устал, поднял глаза на Суворова и произнёс: пришло время ехать, такие деньги от такого человека почтой не отправишь неведомо куда, на месте надо определяться, из рук в руки раздавать, – здесь главред, для ясности, поднял свои ладони, и сам на них посмотрел: пальцы были прокурены до грязной желтизны.

– Я и поеду, – сказал Суворов; он давно решил.

Жена не удивилась. Дочка ещё ничего не понимала. Пёс поднял голову и внимательно посмотрел на Суворова: не шутит ли.

Нашли фуру с водителем – из местных, русских, отзывчивых; на вопрос, поедет ли с гуманитаркой на войну в соседнюю страну, он ответил коротко, на ходу: “О чём вопрос”; его тоже звали Лёхой, но в применении к нему это было совсем другое имя, по недоразумению совпадавшее в звучании с именем Суворова.

В одно утро фура оказалась возле редакции.

Водитель Лёха сам распределял груз по кузову, без натуги тягая огромные мешки. Орал на журналистов и журналисток, хлопнул кобылистую по кожаному заду за то, что выронила ящик с детским питанием, и баночки покатились в разные стороны – Лёха собирал их как цыплят; кобылистая будто не обратила внимания на удар, и тоже бросилась помогать. Выглядела при этом необычайно сосредоточенно, и покраснела совсем чуть-чуть – причём не сказать, что от обиды.

Подоспела “Газель” из фармацевтической конторы, отгрузила лекарств на несколько миллионов; прибыли какие-то, по виду, рыночные барыги – при иных обстоятельствах за рубль способные задушить – и привезли едва ли не тонну тушёнки.

Водитель Лёха без сантиментов влез наглой рукой в ящик, вытащил банку, и, щурясь на этикетку с бисерными буковками, спросил:

– Не просроченные?..

– Нет, – ответили ему. – Ещё месяц. За месяц доедешь?

– За месяц я вокруг света объеду, веришь? – сказал Лёха.

Суворов почувствовал, что случайно попал на разговор кабана с медведем, и благоразумно отошёл. То, что он мог сорок раз подтянуться на турнике, в эту минуту не имело ни малейшего значения.

Погрузились и выехали; был уже вечер; стояла осень.

Первым двигался Суворов – на своём “Патриоте”; с ним – Алан, осетин, весёлый и отзывчивый, тоже работал в редакции, по хозяйственной части. В одном нагрудном кармане Алан вёз деньги, в другом – накладные.

За “Патриотом” шла фура.

На Донбассе Суворов имел одного уже обжившегося там знакомца по фамилии Лесенцов.

Лесенцов вроде бы в прежние времена был военным, – но Суворов толком не вникал. Встретились раз в одной компании – оказалось, что жена Суворова откуда-то знает Лесенцова; хорошо посидели.

Лесенцов был интересный, но понять, чем он собственно занимается, оказалось сложным. Вроде как ничем всерьёз не занимался, а ждал своего часа, сберегая дыхание на будущий забег.

Суворов, имевший привычку пристраивать брошенных животных, в последнюю встречу попытался предложить ему кота.

– Кота взять? – серьёзно переспросил Лесенцов, словно давно раздумывал над этим.

– Да, – с ложной невозмутимостью ответил Суворов. – Потерялся. Хороший. Окрас такой… Жена говорит: спроси, не надо ли кому.

– Жена? – переспросил Лесенцов.

Суворов кивнул: “…да-да, моя жена” – и вдруг почувствовал, что Лесенцов валяет дурака.

– Да какой мне кот, братка, – сказал он. – Пойдём лучше пива выпьем.

Когда пили пиво, Лесенцов признался, что уезжает на Донбасс. Тогда ещё даже война не началась толком, но он уже о чём-то догадывался.

Готовясь в свой гуманитарный поход, Суворов списался с Лесенцовым в социальных сетях. Лесенцов не отвечал два дня, но на третий объявился: приезжай, сказал, разберёмся.

Жена велела на прощание:

– Обязательно ему позвони. Пообещай мне.

Суворов уже был в пути, за Воронежем, когда вдруг вспомнил про это её “…обязательно” и “пообещай”, воспринятое исключительно как проявление заботы… но тут что-то больное кольнуло Суворова под сердце.

Пред глазами явилось лицо Лесенцова, переспрашивающего: “Жена?”

Следом выплыли кадры его знакомства с Лесенцовым. Их компания сидела за столом в кафе, вошёл неизвестный ещё тогда мужчина лет тридцати пяти. Жена, бросив взгляд на вошедшего, вдруг начала искать свои приборы, хотя всё лежало перед ней. Суворов шёпотом спросил её, в чём дело. Жена, быстро облизнув губы, ответила: “Вино в голову ударило”.

Суворов, как оглушённый, на некоторое время перестал понимать, что рассказывает ему Алан.

Через минуту морок сошёл.

Суворов вдруг засмеялся – и вовремя, потому что рассказ Алана шёл к своему завершению, и финал действительно оказался забавным. Алан тоже, в поддержку, хохотнул.

Суворов переспросил, повторив последнее из услышанных им слов:

– Ягнёнок?

– Да, маленький совсем, вот такой, – и Алан показал, какой маленький.

Суворов кивнул: конечно, да, маленький, и что там дальше?

Дальше было смешно настолько, что Суворов расхохотался и едва не врезался в затормозившую впереди машину.

– Это наш поворот, – подсказал Алан, упираясь крепкой волосатой рукой в панель “Патриота”. – На Шахты.

Уже за полночь они остановились ночевать в дешё- вом отеле за километр от украинской границы.

Уселись за шаткий столик, взяв по пиву.

Были довольны друг другом.

Суворов написал Лесенцову смс. Тот, спустя час, ответил: “Всё в порядке, проедете без проблем, вас встретят на той стороне, мой человек, позывной – Дак”.

Встали в шесть утра, помятые.

Суворов выпил только горячего чаю. Алан – кофе, и разломал на части бутерброд с сыром. Лёха умял яичницу и кашу, и ещё бы что-нибудь съел, но пора было выдвигаться.

Заехали на заправку, заправились впрок: говорили, что на той стороне проблемы с горючим, и его бадяжат.

К девяти утра уже стояли в очереди на ту сторону.

Очередь двигалась не слишком быстро. Впереди было машин тридцать – за два часа добрались до шлагбаума, и российский пограничник, посмотрев документы, запустил машины на территорию таможни.

На пункте досмотра к “Патриоту” подошёл неприветливый человек в синей форме.

– Что везёте?

– Гуманитарку, – быстро ответил Суворов.

– Документы есть на проезд?

– На проезд нужны какие-то особые документы? Мы же с гуманитаркой.

– Со вчерашнего дня – да.

Суворов посмотрел на Алана. Алан покачал головой: плохо.

Через минуту подошёл старший смены, попросил открыть двери “Патриота” и подготовить к досмотру фуру.

Лёха быстро справился.

Первым делом таможенник заглянул во внутренности фуры, и, оценив объёмы ввозимого, скептически присвистнул. Лениво полистал бережно поданные Аланом документы и, будто мучимый зубной болью, процедил:

– Вас не пропустят. Можете сходить к начальнику, но вас не пропустят, – и перешёл к “Патриоту”.

“Патриот” тоже был забит доверху всякой всячиной на личные подарки: памперсы, тёплая одежда, перчатки, тушёнка, сладости, сигареты.

– Что тут у вас? – спросил старший смены, трогая рукой то одно, то другое.

– Тоже гуманитарка, – упавшим голосом ответил Суворов.

– Гуманитарка, – повторил деловитым тоном Алан, приподняв перед собой в знак подтверждения сказанного документы и накладные, которые держал в руках.

– Не надо говорить “гуманитарка”, – мягко и негромко посоветовал старший смены. – Надо говорить: “мои личные вещи”. В крайнем случае: “подарки друзьям и близким”. А для оформления гуманитарки в Ростове создан специальный центр. Теперь надо ехать туда и оформлять.

– Господи, всё же было иначе до сих пор, – сказал Суворов. – Мне рассказывали, что запускают без проблем.

– Да, запускали без проблем, – сказал старший смены. – Ещё вчера ночью вы проехали бы. Но с двадцати четырёх часов действует новое распоряжение.

– И долго там оформлять, в Ростове? – спросил Суворов.

– Долго, – ответил старший смены. – Заявку надо подавать минимум за неделю. Выслать перечень завозимого груза, получить письменный ответ. И только тогда… Лучше за две недели, думаю.

– Я не понял, – сказал Суворов. – И что нам делать теперь?

– Не знаю, – сказал старший смены. – Не знаю. Извините. Вы можете проехать на “Патриоте”, вас пропустим. А фуру разворачивайте.

– Куда ж я без неё поеду?

– Ваше дело.

Суворов был не просто огорчён – он чувствовал себя раздавленным.

Подошёл Лёха, спросил, в чём дело. Алан ему коротко объяснил. Лёха витиевато и с душой выругался матом.

Суворов спросил у старшего смены, где тут самый главный начальник; ему указали.

Прошёл в одноэтажное здание. Кабинет начальника был закрыт.

– Что вам? – спросили Суворова.

Суворов оглянулся. Перед ним стоял грузный спокойный мужчина под пятьдесят, тоже в синей форме.

– Мы везём гуманитарку… – начал Суворов, с омерзением слыша свой просящий, заискивающий голос.

– Да-да, я знаю, – перебили Суворова; видимо, начальнику уже доложили. – Вам же сказали: надо оформлять в Ростове документы. Ничего не могу поделать. Будьте добры, отгоните фуру, освободите дорогу, там очередь уже.

Суворов был готов заплакать.

Он вышел на улицу. Алан смотрел на него с надеждой.

– Чего? – спросил.

– Ничего, – ответил Суворов. – Разворачиваемся. Скоты.

Спустя три минуты “Патриот” и фура вернулись на российскую землю. Выбрали для стоянки площадку неподалёку от заезда на таможню. Пока Лёха, с грохотом и дымом, парковался, Суворов уже набирал Лесенцова.

Тот взял трубку.

Чуть сбивчиво и слишком раздражённо Суворов изложил ситуацию.

Лесенцов выслушал спокойно.

– Напринимают законов… – сказал он почти без эмоций. – Вы где стоите?.. Вот стойте там. Сейчас к вам придёт мой человек, Дак. Я тебе говорил.

Суворов немного успокоился.

Он даже мысленно обругал себя: там, с той стороны, люди воюют, их убивают, их навсегда калечат, они слепнут и глохнут, – а он привёз гуманитарку, и его, боже ж ты мой, не пустили с первого заезда. Тоже мне беда.

Чуть подсасывало где-то в самом больном месте грудной клетки – от того, что ему помогает человек, когда-то, возможно, спавший с его женой.

Отвлекал себя, болтая с Аланом.

Алан говорил громко, сверкая глазами и жестикулируя.

Время от времени к ним подходил совершенно невозмутимый Лёха, справлялся о новостях – но с таким видом, что даже если ничего не происходит – это нормально, и он никуда не спешит.

Сходили в местную, стоящую возле парковки, кафешку, попили чайку, послушали чужие разговоры. Понять толком что-то из этих разговоров было нельзя, но то здесь, то там говорили про обстрелы, мёртвых, минные поля, добробаты, ополченцев, и у Алана округлялись глаза, словно он слушал и при помощи глаз тоже, а Лёха многозначительно покачивал головой: вон что творится-то, ох, ох.

Суворов поймал себя на том, что ему очень хочется туда, где всё это происходит. Он даже не понимал, зачем, – но влекло почти болезненно.

Дак нашёл их в кафешке: остановился на входе и оглядел всех сидевших. Он был в форме. На него тоже все оглянулись.

Суворов встал. Дак ему кивнул – хотя они друг друга никогда не видели.

Вышли на улицу.

Суворов ещё раз выложил весь расклад. Алан стоял рядом и подмахивал крупной головой, время от времени поглядывая на Дака. Лёха курил чуть поодаль – не настолько близко, чтоб навязывать себя в качестве человека, тоже принимающего решения, но и не настолько далеко, чтоб выглядеть посторонним и равнодушным. Он обладал безупречным тактом, свойственным некоторым природным русским мужикам.

Дак был на удивление хорош собой: невысокий, отлично сложенный, блондинистый, с безупречным рисунком лица и ласковыми внимательными глазами. Правда, без переднего зуба. На вид ему было немногим за двадцать.

– Сейчас приедет одна женщина из луганской администрации, – сказал Дак. – Должна помочь. Через час-два. Я ей уже позвонил.

– Тебя покормить? – поинтересовался Суворов.

– Покурить нет у вас? – очень мягко и словно заранее извиняясь, спросил Дак.

– Есть, конечно, – Суворов открыл свой “Патриот”, и тут же разломал блок сигарет, вырвав из середины приятную на ощупь пачку и отдав её Даку. И следом ещё две, показывая, что, если нужно больше, – он с удовольствием.

– Хватит, спасибо, – улыбнулся Дак. Улыбка ему очень шла.

Он засунул одну пачку в карман камуфляжных штанов, и две – в карманы на груди.

Снова прошли в кафе, и на этот раз уже не стали ограничиваться чаем, а заказали картошки с печёнкой и графин морса. Суворов нехотя пожевал – он совсем не хотел есть, а эти трое поели с удовольствием и весело: только мужики умеют так бодро и красиво жрать.

И Алану, и Лёхе, и Суворову хотелось расспросить Дака – как там, что, – но никто не решался начать первым.

Они снова курили на улице и смеялись чему-то, когда Даку, наконец, позвонили.

– Передаю трубку, – сказал Дак.

– Заезжайте без очереди, – велела их спасительница Суворову. – Иду к вам. Встречу вас у шлагбаума.

Голос у неё был заботливый и сердечный, как у самой лучшей нянечки.

Суворов, наконец, во всей полноте осознал, что́ такое ликующее сердце: он чувствовал счастливый трепет внутри.

Они бросились к машинам. Дак, быстро докурив сигарету и отщёлкнув бычок метра на три, уселся в “Патриот”.

“Не стал курить в салоне”, – заметил Суворов.

Ему очень не хотелось лезть вне очереди, но Дак, протиснувшись меж сиденьями, указал на пятачок посредине между въездом и выездом:

– Там встань, переговорю с первыми машинами.

Он ловко выскочил из “Патриота”; подошёл сначала к легковушке, стоявшей почти у самого шлагбаума, и с полминуты объяснял что-то водителю. Вскоре легковушка начала сдавать назад.

За ней стоял автобус, Дак уже был возле водительской двери – водитель, свесив голову, приветливо его выслушал, и сразу же начал отъезжать, чтоб фуре хватило места для заезда.

Дак махнул Суворову рукой: дорога свободна.

Суворов улыбался: как здорово всё получается, как же всё отлично.

Темноволосая женщина лет 45 ждала их сразу за будкой таможенника.

Открыв левую заднюю дверь, она уселась в “Патриот” и с приятной озабоченностью в голосе представилась:

– Лидия. Едем.

Тут же, с другой стороны, вскочил Дак.

Не без лихости они подлетели к таможенному посту. Фура мощно рычала за спиною.

Лидия вышла навстречу таможеннику.

Таможенник был всё тот же.

Суворов, сдерживая довольную улыбку, наблюдал за их разговором.

Не прошло и десяти секунд, как он понял: нет, снова ничего не получается, совершенно ничего.

Лидия трясла бумагами, без умолку говоря, таможенник слушал её с усталой гримасой и в совершенном равнодушии.

Суворов медленно вышел из машины.

– Я же вам сказал… – таможенник обратился к Суворову, не обращая внимания, что Лидия продолжала уверять его в чём-то.

– Повторяю: я спецпредставитель главы Луганской народной республики по гуманитарной помощи. У меня полный пакет документов. Я ночью на вашей же заставе пропускала машину с грузом, – с мягким убедительным нажимом продолжала говорить Лидия.

– Ничего не знаю. Другая смена работала, – отвечал таможенник; и было ощущение, что он это же говорил с полминуты назад, однако им пришлось разыграть случившийся разговор заново – для Суворова.

Суворов шмыгнул носом и молча развернулся к своей машине.

– Выезжайте, – велел ему таможенник вослед.

– Я пойду к вашему начальству, – сказала Лидия таможеннику.

– Идите. Результата не будет, – ответил таможенник.

Став на ступеньку “Патриота”, Суворов махнул Лёхе: назад.

Лёха на всякий случай вылез своей огромной, крепкой башкой в окошко кабины:

– Что, вот так?

Суворов кивнул.

Выезжая, он старался не смотреть на выстроившиеся в очередь у таможни машины. Ему казалось, что все смотрят на них и глумятся: эх, мол, дурни.

Все места на стоянке оказались заняты.

Суворов притормозил; сзади, скрипя, стала их фура; надо было дождаться Лидию и решать, что делать. В этот момент зазвенел телефон Дака.

– Лидия, – сказал Дак, передавая телефон.

“Может, начальник разрешил, а мы уже выехали”, – успел подумать Суворов.

– Да, – сказал он.

– Алексей, – услышал он по-прежнему мягкий и сердечный голос Лидии. – Всё решим. Я еду к главе, в Луганск. Мы получим для вас спецпропуск. Ждите меня.

Сзади уже сигналили: фура и “Патриот” перегородили двухполосную дорогу.

Суворов решил ехать в гостиницу.

Они заселились во второй раз.

Суворов упал на кровать и смотрел в потолок.

Пришёл Алан.

– Что там Лёха? – безучастно спросил Суворов.

– Сериал смотрит. А Дак в ванной моется.

Суворов заставил себя взять с тумбочки телефон и в трёх длинных смсках расписал всё произошедшее за день Лесенцову.

Некоторое время ждал ответа.

Алан ходил из угла в угол, разглагольствуя о том, как неразумно государство, отказывающее в помощи соседней воюющей республике – братьям по крови, – хотя собственно Алану они братьями не были.

Суворов продолжал смотреть в потолок.

– Ужинать пойдёшь? – спросил Алан.

На улице уже стемнело.

– Не хочу что-то, – сказал Суворов.

Алан ушёл.

Лидия не звонила.

Лесенцов ответил уже ближе к полуночи: “Принято. Дак с вами?”

Суворов ответил: “Да”.

Больше Лесенцов ничего не написал.

Суворов заснул раздражённым.

Встал рано, в шесть с небольшим, – хотя сегодня в этом никакой необходимости не было.

Лежал потный и злой. Промучился так час, ненавидя себя и кусок рассвета в окне, не прикрытом шторой.

Пискнул телефон. Жена спросила, как дела. Она вставала рано – дочка, садик – и сразу писала ему. С трудом сдержался, чтоб не нагрубить в ответ. Правду писать не хотелось: пришлось бы слишком многое объяснять. Набрал что-то бессмысленное: работаем, занимаемся грузом, много дел. Ещё раз сдержался, чтоб не передать привет от Лесенцова.

В девять, за завтраком, спросил у Дака:

– Лесенцов – твой командир?

– Да. С недавнего времени.

– Хороший?

– Да. Очень.

Дак поднял взгляд и посмотрел Суворову в глаза, подтверждая свою оценку.

У Суворова осколочек стекла плыл по сердцу, задевая всеми краями о стенки сосудов.

На этот раз Лидия позвонила не Даку, а сразу Суворову:

– Срочно выдвигайтесь, глава уже выехал. Это соседний пункт контроля. Там проезд только для первых лиц. Он будет выезжать, а вас запустят. Знаете, где?

– Откуда ж мне знать.

– Объясняю…

Соседний пункт контроля находился в укромном месте, к нему вела разбитая грунтовая дорога: было видно, что проезжают здесь крайне редко.

Через полчаса они прибыли туда.

Дурные предчувствия подсказывали Суворову, что и сегодня ничего не получится.

Прождав маетный час, он прошёл к будке, где недвижимо, как манекен, сидел человек в камуфляже.

– Глава проезжал? – спросил Суворов.

Камуфляжный, не поворачивая головы, скосился и посмотрел на него как на дурака.

– Не имею информации, – глухо ответил он, выдержав паузу.

Суворов вернулся в “Патриот”.

Откинул кресло и лёг подремать. Ему, конечно же, не спалось. Ноги он забросил, хоть и полусогнутыми, на руль. Всё равно было не слишком удобно, но и сидеть, вперившись в оглоблю шлагбаума, с трепетом ожидая кортежа главы, казалось ещё глупее.

Лёха, Алан и Дак стояли на улице, смеялись. Дак и Лёха курили одну за другой.

Подъехали ещё какие-то машины, и тоже припарковались у обочин. Троица сотоварищей Суворова сходили к тем машинам, поговорили о чём-то, неспешно вернулись.

Суворов ждал, что они подойдут к нему, принесут обнадёживающие новости – но новостей, видимо, не было, и его не беспокоили.

К полудню явилась Лидия, сказала огорошенно:

– Глава выехал. Даже не знаю, когда и где. Уже в Москве. Хотя ему всё передали.

Она что-то говорила про бумаги, которые подготовит, пользуясь доппостановлениями, а потом про главврача республиканской больницы, имеющего спецпропуск, способного завезти любой груз, и снова про главу республики, который поедет из Москвы обратно, и точно их запустит, – но Суворов только кивал, уже набирая смску Лесенцову.

В конце концов, обещая помощь, Лесенцов просил отгрузить ему треть фуры – так пусть суетится теперь.

Лесенцов Суворова ответом не удостоил.

Но едва, пообещав вернуться к вечеру, уехала Лидия, подошёл Дак и сказал:

– Комбат прислал телефон… Короче, это человек, который занимается контрабандой. Он затащит груз. Человека зовут Трамвай.

– Какой комбат? – спросил Суворов.

– Лесенцов, – ответил Дак.

– Контрабандист Трамвай? – спросил Суворов.

– Так точно, – ответил Дак без иронии. – Я могу позвонить.

– Отлично, – сказал Суворов; и, немного помолчав, добавил: – Поехали обратно в гостиницу.

У поворота на отель, где Суворов вознамерился снять четыре одноместных ещё на ночь, их остановил дорожный патруль.

Суворов опустил окошко и, не глядя на “гайца”, подал документы.

Подошедший сотрудник документы не взял, но бесстрастно сообщил, внимательно глядя в сторону, будто там пролетала необычная птица:

– Вы надоели тут кататься. Либо езжайте обратно домой, либо мы арестуем ваш груз. По-хорошему предупредил.

И ушёл.

Суворов, даже не посмотрев ему вслед, поднял стекло.

Было ощущение, что к машине подходила судьба – обычная злая судьба, нарядившаяся в форму.

Алан и Дак молчали.

– Звони Трамваю, – сказал Суворов Даку бесстрастным голосом.

Он становился всё равнодушней к происходящему.

Ещё день назад Суворов был приличный человек, без единого привода в полицию, с идеальным послужным списком, семьянин, собиравшийся заводить второго ребёнка и четвёртую кошку, – а теперь что? На Трамвае в тюрьму?

Но никакого иного выхода всё равно не предполагалось.

Они определили Лёху в отель, и снова отправились в кафешку возле таможни: ждать Трамвая.

Тот явился через пятнадцать минут: такой скорости от него Суворов точно не ждал.

На вид лет пятьдесят, впалые щёки язвенника, насмешливые глаза слегка навыкате, худощавый, сутулый, в старой кожаной куртке: уголовный типок.

– Да я здесь живу, рядом, – пояснил скорое явление Трамвай с весёлой бравадой, не жестикулируя, но при этом как бы подтанцовывая в такт своей речи всем телом сразу: плечами, локтями, животом. – У меня дом с этой стороны, и дом с той… Что у вас за груз?

Он вёл себя так, будто вся эта кафешка – была его. Лёгкий поднаезд слышался в каждом слове.

– Фура гуманитарки, – сказал Суворов в одно слово.

– А хорошее дело, – вдруг потеплел Трамвай. – Эти суки пока шмаляли – мне во двор три раза прилетело… Весь народ распугали в округе.

– Вы перевезёте груз? – спросил Суворов.

– Конечно, перевезём, в чём вопрос, – чуть гнусаво напевая в нос гласные, отвечал Трамвай, крепко сжав длинными пальцами принесённый прозрачный стакан с чаем – так держат водку, перед тем как выпить. На правой руке у него было две печатки.

Суворов смотрел на стакан и думал: “…горячий ведь наверняка. Неужели пальцы не обжигает ему?”.

– Ничего не случится? – осознавая некую наив- ность вопроса, спросил Суворов.

– А куда я денусь? – удивился Трамвай.

– Я хочу с вами ехать, – сказал Суворов.

– Не доверяешь? – хрипло засмеялся Трамвай. – Поехали. Место найдём. Но груз перегрузим в мою фуру.

– Зачем?

– Затем. Я вожу – на своих фурах. А твою отпустим. Зачем тебе её тащить через границу? Вы её обратно не сможете вывезти.

– Верно. А два места найдёшь в твоей фуре?

– И два найдём.

– А три?

– Три нет, – твёрдо ответил Трамвай. – Два. По пятьдесят тысяч каждое, – и Трамвай засмеялся.

– В каком смысле? – спросил Суворов.

– Шучу, – сказал Трамвай, и слегка хлопнул Суворова по руке. – Сто тысяч доставка груза.

– Может, семьдесят тысяч? – спросил Суворов.

– Семьдесят тысяч – хорошо, – очень серьёзно ответил Трамвай. – Но я возьму сто.

Суворов внимательно посмотрел на Трамвая, глаза в глаза.

– Лучше сто, думаю, – повторил Трамвай, не моргнув.

– Деньги – когда переедем, – сказал Суворов.

– Нет, – сказал Трамвай. – Мне же людям надо раздать. Девяносто тысяч сейчас. А десять тысяч отдашь на той стороне.

Суворов откинулся на стуле, и посидел с минуту, глядя куда-то в угол кафе. В углу виднелись трещины.

Вообразил себе, как завтра будет просить пограничников дать ему на минуту телефон.

Надо будет написать, во-первых, смс жене: “Я задержан за провоз контрабанды в особо крупных размерах. Береги дочку”.

Ещё смс главреду: “Груз потерян, я в тюрьме, моё рабочее место просьба три года не занимать, пусть Аля ничего не трогает, только протирает пыль. Алан всё расскажет”.

Суворов, чтоб окончательно закрыть все иные выходы, набрал Лидию.

Было слышно, что она сама взволнована и ей очень совестно. Суворов уже за это испытывал к ней благодарность.

– Глава вернётся только через неделю, – призналась она. – Я дозвонилась. Он мог бы вас запустить. Я не знаю, почему он этого не сделал. Какое-то недоразумение.

– Неважно уже, – сказал Суворов. – Мы тут сами потихоньку.

– Да, – согласилась Лидия. – Главврач не хочет этим заниматься, опасается. Я сказала: у вас тонна дорогих лекарств, вы всё передадите безвозмездно. “Пусть, – говорит, – оформляют в Ростове документы”. Такой совет дал. Удивительно.

– Ничего, – сказал Суворов. – Справимся. Спасибо вам за помощь.

– Да какая уж тут помощь…

Она едва не заплакала. Суворов поспешил отключиться.

Он решил, что оставит “Патриот” здесь, сняв ещё на одну ночь номер Лёхе и Алану, а сам с Даком уйдёт с грузом на ту сторону.

Если всё закончится хорошо – вернётся пешком обратно. Если плохо – Алан перегонит машину домой, жена продаст её – будут деньги на первое время.

– Когда? – спросил Суворов у Трамвая.

– А сегодня. В 23. Выезжаете из городка и там будет поворот, сразу за стелой. Стела, и через двести метров – поворот направо. Поворачиваете, там просёлочная дорога, и едете по ней один километр. На ближнем свете. Фура пусть вообще свет не включает, а идёт за вашими габаритами. Не спешите, там ямы. Это ваш “Патриот” припаркован у кафе?

– Наш, – сказал Суворов.

Трамвай довольно засмеялся, показывая, как легко он их просчитал.

– Проедете, – сказал Трамвай. – На такой – проедете.

И он снова похлопал Суворова по руке.

До вечера Суворов прожил с ощущением, что ему велели нажевать полный рот бумаги – скажем, половину школьной, в линейку, тетрадки, – и он жевал, жевал, жевал. Минуты тянулись, тянулись, тянулись.

Выехали за час всем составом.

Суворов заранее решил, что, если остановит патруль ДПС, он скажет им, что, как и велено, вся команда решила оставить их неприветливые места и едет домой.

Алан озадаченно смотрел по сторонам, словно ожидая погони.

Лицо Дака ничего не выражало.

Казалось, что он дремлет с открытыми глазами, и думает совсем о другом.

Суворову очень хотелось, чтоб Дак его успокоил, произнёс какие-то обнадёживающие слова; но он не знал, с чего начать.

Прямо спросил:

– Что думаешь?

Дак встрепенулся. Он действительно пребывал где-то не здесь.

– О чём? Про груз? Да нормально всё будет, – и Дак улыбнулся своей скупой, замечательно красивой русской улыбкой. – Он тут лет пятнадцать уже работает. Комбат на нём столько железа перетаскал…

– Комбат – это Лесенцов; а железо?

– Железо – это которое стреляет, – Дак продолжал улыбаться.

Суворов не ответил. Лучше было б ему ничего об этом не знать.

За стелой они свернули, и минут двенадцать, переползая из ямы в яму, еле двигались по разбитой просёлочной дороге.

Наконец, в темноте появились очертания стоящей на левой обочине грузовой машины без номеров. Суворов остановил свой “Патриот”. В свете фар появился мужской силуэт. Мужчина указал рукой на правую обочину: вставайте сюда. Суворов съехал.

Следом, знаками, человек показал Лёхе, что фуре нужно проехать вперёд.

“Чтоб удобней было разгружаться…” – догадался Суворов.

Фура проехала ещё и, шумно выдохнув, встала; откуда-то тут же появились ещё трое мужиков; Лёха раскрыл фуру; сразу завязалась работа.

Суворов отчего-то поначалу даже опасался выйти, и сидел, глядя в темноту.

Зато выскочил Дак и за ним Алан.

Дак покуривал, глядя по сторонам. Заметив наконец объявившегося Трамвая, подошёл к нему.

Через полминуты Дак вернулся к “Патриоту”:

– Попросили потушить фары, – мягко, словно извиняясь, сказал он.

Алан, видел Суворов в прорезях света, помогал таскать груз из машины в машину. Вид у Алана был озабоченный, но собранный и деятельный.

Рядом, страхуя, стоял Лёха – невозмутимый, с прямой спиной.

Скоро всё было закончено: работники у Трамвая явно были опытные.

Дак и Алан уселись обратно в “Патриот”.

– Хорошо, что ты там был, – с улыбкой в голосе сказал Дак Алану. – Пока грузили, могли ящиков десять потерять.

– Да я видел, – ответил Алан возбуждённо. – Раз, и на траву поставил. Я говорю: “Ты куда? Ну-ка, подай”. Он мне: “Неудобный ящик, потом хотел”. “Очень, – говорю, – удобный!”

Алан нисколько не пугался, отметил Суворов, этих ночных людей.

Вразвалочку подошёл к “Патриоту” Трамвай, была видна его впалая щека, бровь, кепарь на узкой голове. Тихо постучал печаткой на указательном пальце в окошко. Вид у него был саркастический.

Суворов приоткрыл окно.

– Не раздумал? – спросил Трамвай. – Можешь спокойно переехать границу на своём “Патриоте”, я ж всё это к себе во двор везу. Будешь там раньше меня. Хозяйка накормит, постелит. А?

– Пора? – спросил Суворов, не отвечая на вопрос.

– Пора, пора, – сказал Трамвай весело. – Надо до рассвета успеть.

Они поспешно простились. Суворов обнял Алана и Лёху, Дак пожал им руки, посмеиваясь чему-то. Суворов догадался, что, пока он страдал в гостиничном номере, эти трое сдружились, и уже шутили о своём, пацанском, как давние товарищи.

Суворов и Дак забрались в просторную кабину контрабандистского транспорта Трамвая.

Трамвай уже сидел там, рядом с водителем. Суворов занял место возле Трамвая. Было не слишком приятно ощущать постороннего человека так близко: нога, плечо, руки…

Почему-то Суворов ожидал, что Трамвай сейчас скажет “С богом!” и перекрестится; но ничего подобного не случилось. Они просто тронулись и поехали.

Вокруг лежала чёрная степь.

Суворов пытался разглядеть в зеркало заднего вида, как там разворачивается и отъезжает его “Патриот”, но ничего не увидел.

“А если они сейчас зарежут и Алана, и Лёху? И заберут наши машины? А потом и нас с Даком зарежут… И заберут груз…” – попытался себя напугать Суворов, но испугался не слишком.

Он был настолько уставшим, что страх не достигал его сердца.

Мягко покачивалась степь, гудела машина, томился ожиданием Суворов. Дак, сидевший крайним справа, держался за поручень двери.

На очередном броске вперёд – едва не головой о лобовуху – Суворов оглянулся на лицо водителя.

“…совершенные бандиты, – подумал он. – Боже мой, боже мой, боже мой…”

– Поздравляю вас, – сказал Трамвай спустя какое- то время в своей обычной, чуть лязгающей, иронической манере. – Вы пересекли границу Украины.

Было не ясно, по каким признакам водитель определяет дорогу, – но тот двигался уверенно, а Трамвай сидел с полузакрытыми глазами, умудряясь дремать на этих непрестанных колдобинах, в свете недвижной луны.

Суворов чувствовал себя тряпичной куклой с перемешанными внутренностями. Голова еле держалась на плечах.

Надо было, чтоб скоротать путь, думать о чём-то, – но всякая мысль будто просыпа́лась из головы на очередной встряске, оставалась лишь часть фразы: ни начала, ни конца.

“А Лёха? – вдруг с необычайной резкостью вспомнил Суворов. – Если Лёху остановят «гайцы» – что он скажет? Мы же забыли договориться! Они спросят: «Где товар?» Он ответит… Он ответит: «Продал!» Нет: «Закопал!» Нет: «Выкинул!» А действительно – чего ему говорить-то?..”

Решили только, что Алан и Лёха дождутся Суворова в гостинице. Могут арестовать Лёху за пропажу груза? Но это же его груз!..

“Ладно, отругаются…” – устало решил Суворов.

“Сколько, интересно, занимает эта дорога? Тут же рукой подать. Почему так долго? Надо всего лишь пересечь границу. Трамвай, кажется, говорил, что у него два дома – один в России, другой там, и расстояние между ними – считанные километры. А государства – разные. Спросить?”

Суворов скосился на Трамвая.

Раскрыв глаза, Трамвай озабоченно смотрел вперёд. Он видел что-то, ещё не различимое Суворовым.

Через полторы минуты раздался жуткий в этой чёрной степи свист – разом покрывший шум мотора.

– Стой, – негромко сказал Трамвай.

Он был явственно взволнован.

Было видно, что к машине подходят люди – один, два, три, четыре…

Дак тут же, со скрипом, опустил стекло и всмотрелся.

Водитель с другой стороны тоже приоткрыл окошко.

– Кто такие? – спросили с улицы. – Свет включите в салоне.

– Трамвай меня зовут, – ответил, повернувшись к окну водителя, Трамвай. – Это моя дорога.

Свет никто включать не стал.

– Казаки, – сказал Дак, скорей, себе самому. Голос его был не то чтоб взволнованный, но недовольный.

– Это наш участок границы, – ответили Трамваю. – Чего тащите? Надо открыть машину.

Трамвай не выглядел слишком уверенным, и насмешливые хозяйские интонации оставили его. Он молчал. Суворов вдруг почувствовал, что напряжённая нога Трамвая – костлява.

– Слышь, чё сказали? – повторили ему с улицы.

В этот миг со стороны Дака вскочил на приступку человек и всмотрелся в салон.

Вид у человека был лихой; виднелись усы и щетина.

– Это наш груз, – громко сказал Дак. – Я командир роты батальона “Мангуст”. Можно ваши документы?

– Какие ещё документы ночью, – сказал усатый. – Чего в них прочитаешь.

– Слезь с дверей тогда, – сказал Дак. – Нет документов, нет разговора. Зови старшего.

– Ишь ты какой, – сказал усатый, глядя куда-то через дверь и вниз – похоже, пытаясь понять, есть ли у Дака оружие. Тот нарочно сидел согнувшись и спрятав на животе руки.

Трамвай будто ожил, услышав голос Дака.

– Вы чьи вообще, браты-казаки? – спросил он, ухитрившись разом замешать в голосе наглецу и некоторое подобострастие. – Я тут всех знаю, десятый год хожу, а вас вижу впервые.

– Поставлены нашим атаманом, – ответили ему, чуть подумав. – Заглуши машину-то.

– Не глуши, – сказал Дак ровным голосом и даже не поворачиваясь к водителю.

У Суворова сильно билось сердце, но он на удивление спокойно всё воспринимал, и только не видел возможности вклиниться в разговор.

– Давайте мирком решим, – вдруг сказал усатый. – Вы нам подарок оставите: ящичек-другой-третий, – а мы пропустим.

Дак слегка повернул голову в сторону Суворова, но ничего не спросил, а ждал решения.

Суворов твёрдым голосом – поразившим его самого – ответил:

– Договорились. Я – хозяин груза. Везём братьям-ополченцам из России. Мы вас угостим, казаки. Спаси бог за понимание. У всех своя служба.

Дак кивнул головой усатому: спрыгивай давай. Тот спрыгнул.

Дак открыл дверь и вылез. За ним Суворов.

Трамвай – слышал Суворов, выпрыгивая, – что-то говорил своему водителю, но неразборчиво.

Дак пожал руки тем, кто стоял к нему всех ближе. Следом пожал те же руки Суворов.

– Алексей, – представился он. – Я везу товар. Люди собирали со всего города.

Он нарочно говорил много.

Он осознавал: сейчас может произойти что угодно: например, их действительно убьют; но если говорить, говорить, говорить – шансов выжить чуть больше.

Главное – говорить так, как говорят люди, уверенные в том, что будут жить спустя десять минут, час, год, несколько лет.

Суворов прошёл вдоль машины до конца кузова – а там уже суетился водитель, открывая двери.

– Что тут у нас? – нацелились сразу тремя фонариками казаки. – Ой, богато.

– Есть тушёнка, другие консервы, детское питание, памперсы…

– Памперсы давай, – вдруг сказали казаки. – А прокладки, тампоны есть?

– Есть, – удивился Суворов.

Он нарочно первым запрыгнул в кузов.

Находясь вверху, заметил, что, пока казаки сползались к раскрытому кузову, Дак встал поодаль у них за спинами. Лица Дака было не видно. Руки он держал в карманах.

Суворов сдвинул ящик, другой, третий.

– Забирайте. И ещё вот. И вот.

Он готов был дать много, больше, чем просили, но остановился только затем, чтоб не показать себя слишком слабым и зависимым.

Уверенно спрыгнув, сказал водителю громко:

– Закрывай.

– А там чего? – спросил усатый, указывая рукой, но водитель уже захлопывал створки, и, не без расчёта, по этой руке, несильно, попал.

Суворов направился в сторону кабины, ступая, казалось, по слишком мягкой, почти засасывающей земле, и время от времени касаясь рукой брезента, обтягивающего кузов.

Его пальцы, чувствовал Суворов, дрожали.

В кабине по-прежнему сидел нахохлившийся Трамвай – с особенно узким, почти птичьим лицом.

Суворов уселся рядом и спрятал руки меж коленей, чтоб никто не заметил его дрожи.

Одновременно уселись Дак и водитель. Машину они так и не глушили.

Водитель тут же переключил рычаг скоростей, и, не без остервенения, тронулся, с трудом сдерживаясь, чтоб не выдавить педаль газа хотя бы в половину.

– Эй, – крикнули с улицы, ударив кулаком о борт.

– Не останавливайся, – сказал Дак.

Несколько минут все молчали.

– А зачем им прокладки и эти… тампоны? – спросил Суворов.

– Когда ранения – самое то, – сказал Дак. – Только с кем им тут воевать…

– Ну и собаки, – сказал Трамвай.

Голос его опять повеселел.

Прошло ещё несколько минут, а Суворов всё никак не мог понять, дрожит ли он по-прежнему, или его трясёт от дурной дороги.

…Приехали в предрассветной, словно бы кислой на вкус, дымке.

Машину загнали во двор одноэтажного, небогатого дома.

Дом, Трамвай не соврал, оказался жилым, хоть и стоял на отшибе, в полукилометре от едва различимой в полумгле деревни.

– Покажу, где спать, – сказал Трамвай.

Им с Даком отвели маленькую комнатку с поклеенными лет тридцать назад обоями.

Две, с железными сетками, кровати, дощатый пол, лампочка без абажура.

Лёгкий привкус затхлости и мышиной жизни.

Суворов, не раздеваясь, упал на кровать. Несколько раз открыл и закрыл глаза. В голове не умолкал грохот мотора. Усатое лицо кривлялось в темноте. Была видна крупная рука с грязными ногтями, крепко вцепившаяся в дверь машины.

В девятом часу утра, с тяжёлой головной болью, Суворов очнулся.

Дак безмятежно и беззвучно спал.

Суворов спустил ногу с кровати, раздался переливчатый стрёкот пружин, – Дак тут же открыл глаза.

– Встаём? – спросил он с лёгкой хрипотцой.

– Не знаю… – ответил Суворов, пытаясь понять, что за похмелье его мучит. – Наверное…

– К одиннадцати будет наша машина, – сказал Дак. – Я отписал комбату.

– Сюда приедет?

– Нет, сюда Трамвай не хочет… – Дак потёр глаза кулаками. – Лесенцов снял под склад помещение. Сейчас всё копейки стоит. В половине зданий можно даже не спрашивать: заходи и хоть селись.

Суворов кивнул и молча вышел во двор.

Было прохладно, муторно; насыщенный моросью, кружил ветер – но дождь никак не начинался.

“Отчего я не испытываю радости? – удивлялся Суворов. – Я должен радоваться. Вместо этого у меня болит голова. Как болит голова. Никогда же не болела до сих пор”.

Трамвай объявился через час: оказывается, он даже не ложился, а куда-то катался на своей белой “Ниве”.

– Гуляешь уже? – громко поприветствовал он Суворова. – Сейчас нам стол накроют.

– Да я не хочу.

– Накроют, – повторил, словно и не Суворову, а самому себе Трамвай.

Хозяйка нисколько не походила на жену контрабандиста: скорей, напоминала сельскую учительницу.

Она с интересом поглядывала на Суворова: видимо, гость показался ей слишком приличным для таких дел, а она попривыкла к другим типажам.

Суворов всё ждал, что хозяйка заговорит с ним, – но нет, она так и не сказала ни слова.

Проспавший ещё часок и умывшийся до красных пятен на лице, пришёл Дак.

Выпив две чашки крепкого кофе – по три ложки на стакан кипятка, – Суворов немного ожил.

Есть он в очередной раз не стал, но, разломав плитку шоколада, подолгу держал каждый кривой ломтик во рту.

– Дак, ты правда командир роты? – спросил Суворов.

– Да ну… – засмеялся Дак. – Командир отделения.

Трамвай тоже чему-то засмеялся.

Хозяйка, наконец, заговорила:

– Чего не едите? – спросила у Суворова. – Может, что-то особенное приготовить?

– Нет, – ответил. – Нет, нет, нет. Просто я невыспанный.

Пришёл пешком вчерашний водитель: видимо, тоже жил где-то неподалёку.

Поблагодарив хозяйку за угощение, Суворов с Даком на “Ниве” Трамвая отправились в ближайший городок. Его грузовоз катился следом.

Суворов во все глаза смотрел по сторонам.

Асфальтовая дорога через степь местами была побита, местами почти нет, – но едва они набирали скорость, сразу раздавался необычный, то жужжащий, то почти подвывающий гул.

Суворов посмотрел на Дака.

– Танки траками раскатали, – пояснил Дак.

В самом воздухе чувствовалось напряжение, словно у сердечника перед очередным приступом боли.

Вскоре показался городок.

Прохожих и машин было совсем мало.

Даже нетронутые улицы выглядели покинутыми и серыми. Вдруг появлялось разрушенное бомбёжкой здание. Спустя минуту – пятиэтажка с несколькими вынесенными прямым попаданием окнами.

Ничего подобного Суворов никогда не видел.

Он был возбуждён и внимателен.

На складе их уже ждали люди Лесенцова: несколько ополченцев в грязном “комке”. Ли́ца их тоже были грязными.

С необычайной резвостью они начали выгружать и заносить в пустующие помещения на первом этаже многострадальную гуманитарку.

Скоро должен был появиться и сам Лесенцов.

Приехала Лидия на машине “Скорой помощи”.

Суворов с удовольствием передал привезшим Лидию врачам, не спросив никаких бумаг, подтверждающих приём, с полсотни разнокалиберных коробок с лекарствами.

Трамвай всё прохаживался туда-сюда, разглядывая происходящее.

Суворов подумал было, что тот переживает за свою фуру, или, того хуже, попросит у него доплаты, но нет: Трамваю, казалось, было приятно, что он тоже – участник доброго дела, и даже бессонная ночь не могла заставить его вернуться домой.

– Докинешь нас до таможни? – попросил Суворов Трамвая, когда груз был перенесён на склад.

Ему не хотелось дожидаться Лесенцова. Или, если точней, ему важно было встретить его хотя бы отчасти на равных – сидя в своей машине, и чуть опоздав. Пусть дождётся.

– Определённо, докину, – ответил, улыбаясь, Трамвай, чуть шевеля плечами, словно у него по спине кто-то полз.

Передвигался Трамвай на совершенно бешеных скоростях, в том числе по тем участкам, где трасса была изуродована обстрелами, ухитряясь при этом рассказывать про дюжину разнообразных вещей: как подарил ополченцам подворованный у отступающих украинских частей РПГ с целой россыпью зарядов – их Трамвай ласково поименовал “морковками”; и как его, который год уже, пытаются посадить то здесь, то в России, а он уходит от погони через границу, – а потом уже от погони с той стороны – назад; и ещё – о жене, по сей день переживающей за каждый перевоз груза.

Возле таможни обнялись с Трамваем – почти как с родным.

– Ты сам-то здесь границу переходил хоть раз? – спросил Суворов, посмеиваясь. – Как законопослушный гражданин?

– Я? – очень довольный шуткой Суворова, захохотал Трамвай. – Куда мне! У меня свои тропки. Позавтракаю в одной стране, поужинаю в другой. Люблю путешествия!

Суворов впервые увидел ополченскую таможню.

Тут всё было просто – глянули паспорта и пропустили за минуту.

На российской очередь оказалась подлинней. Суворов немного волновался, что ему ответить, если спросят, как он попал на территорию воюющих республик.

Спросил совета у Дака.

– Соврём что-нибудь, – пожал Дак плечами. – Они не лютуют.

Дак подошёл к окошку погранконтроля первым.

– Куда? – спросила его женщина в окошке.

– Друзей встретить. Сейчас вернёмся, – сказал Дак.

– Военнослужащий? – спросили его.

– Да.

Ему вернули документы.

Паспорт Суворова долго листали туда-сюда.

– Как давно на территории Украины? – поинтересовались.

– А там – территория Украины? – спросил Суворов.

– Как давно переходили границу?

– Недавно. Не помню дату.

– Где переходили?

Стоявший рядом Дак, не видимый из окна, одними губами подсказал:

– Скажи: “Заходил на другом пункте”.

Суворов повторил за Даком.

На каком именно, уточнять не стали.

Лёха и Алан встречали их у порога гостиницы – как вернувшихся с того света: казалось, что все сейчас расплачутся от радости.

Суворов ласково оборвал сантименты.

– Всё, братья, за работу, за работу! У нас ещё целый список адресов, куда нужно заехать лично, люди ждут.

Ему не терпелось приступить к развозу и раздаче гуманитарки.

Извинился перед Лёхой, что тому не удалось заехать на территорию республик: тот был явственно этим огорчён.

– Привези мне, слышь… каску! Сын попросил! – сказал Лёха: в этом непобедимом мужике вдруг проявилось мальчишеское, тёплое. – Я пока скажу главреду, чтоб новый груз собирали. В следующий раз насквозь проедем: к Трамваю подцепимся – и туда…

Проходя уже на своей машине таможню, Суворов чувствовал себя бывалым – и это его самого рассмешило.

Ну а что: проходы сквозь кордон изучил, груз протащил, казаков обхитрил. Да ещё и команда у него – загляденье.

У Алана было прекрасное настроение, он тараторил без умолку; Дак улыбался.

Суворов извлёк из кармана огромный список адресов, передал Даку:

– Посмотри, куда нам лучше первым делом…

Тот, сощурившись, прочитал почти по слогам несколько адресов.

– Сюда знаю, как ехать, – сказал Дак. – И здесь бывали.

– Покатаешься с нами? – попросил Суворов. – Я отпрошу тебя у Лесенцова. Заплачу тебе. А то мы потеряемся.

– Я с удовольствием поезжу с вами бесплатно, – ответил Дак. – Только заедем за моей снарягой. Я тут оставил у знакомых. По пути. Однополчанин – воевал в первый месяц. Потом контузило, дома сидит.

Они крутанулись до ближайшей к таможне деревеньки, и остановились возле трёхэтажного жёлтого дома.

Захватив в подарок товарищу блок сигарет, Дак вышел, и явился через считанные минуты в отлично подогнанной разгрузке и с автоматом: красивый и внушительный донельзя.

Через час вернулись на склад.

Ещё подъезжая, Суворов увидел Лесенцова, стоящего в одиночестве на входе. Он был в форме; и форма ему тоже шла – словно все те, предыдущие встречи Лесенцов был поддельный, не вполне настоящий, – а тут наконец стал самим собою. Не вынимая рук из карманов, он курил. Огонёк перемещался влево-вправо, иногда падала искра.

Суворов припарковался возле самого входа. Лесенцов узнал его, и, кажется, приветливо кивнул.

Суворов поднял ручник и некоторое время сидел, словно боялся что-то важное забыть в машине.

Первым вышел Дак и почти крикнул: “Здравия желаю!”.

Кобура у Лесенцова размещалась на правой ноге, почти возле колена: оттуда виднелся ТТ. Разгрузка его была туга и забита. Рацию Лесенцов носил не в нагрудном кармане, а сбоку, ближе к спине. Длинная её антенна чуть раскачивалась.

Суворов и Лесенцов крепко пожали друг другу руки.

Суворов вкратце пересказал ему всё произошедшее, очень похвалив Дака, – тот, как и водитель Лёха ранее, отошёл и встал поодаль: ровно настолько, чтоб быстро подойти, даже подбежать, если окликнут, но при этом не мешать разговору.

– Я возьму Дака у тебя на пару дней? – попросил Суворов. – Надо проехать по адресам, которые люди прислали.

– За такие дары, что ты нам довёз – даже на три, – сказал Лесенцов, и без перехода поинтересовался: – Как там Настя?

Настей звали жену Суворова.

– А что Настя? – сухо спросил Суворов.

– Не волнуется? – спросил Лесенцов, словно не заметив мгновенный смены настроения у собеседника.

– Не знаю. Написал ей, что всё в порядке… Она лишнего не спрашивает.

Лесенцов коротко кивнул.

Суворову вдруг стало противно. Особенно ненужной казалась последняя фраза – о том, что Настя ничего лишнего не спрашивает. Зачем он это произнёс?..

Крайне недовольный собой, Суворов попрощался и поспешно забрался в свой “Патриот”.

Дак бегом вернулся к Лесенцову, переспросил что-то, услышал ответ и, дождавшись, пока Суворов с визгом развернётся и на миг встанет, тоже запрыгнул в машину.

Суворов погнал куда-то, хотя не очень понимал направления.

“Лишнего не спрашивает. Она лишнего не спрашивает”, – повторял он про себя, безуспешно пытаясь понять, что́ ему так неприятно в этой фразе.

– Здесь направо, – подсказал Дак.

Суворов, наконец, вспомнил, что они собрались ночевать в местной гостинице.

– Паркуйтесь прямо напротив входа, – посоветовал Дак. – Чтоб с ресепшена видели машину. Никакие камеры всё равно не работают.

На ресепшен стояли два мужика в накинутых на плечи куртках.

Гостиница была совершенно пуста, но гостей почему-то заселили на пятый этаж.

Водопровод не работал. В каждом номере стояло по ведру с водой.

– Подъём в семь, – сказал Суворов, расставаясь в коридоре с Даком и Аланом, и, обращаясь к провожавшему их портье, спросил: – Чаю можно будет выпить с утра?

– Дадим чайник. Электричество от генератора. Вскипятим, – ответил тот, как показалось, с неприязнью – но не к Суворову, которому смотрел в глаза.

Дак стоял с чуть насмешливым видом. Судя по всему, портье не нравился именно ополченец с автоматом – как и все остальные ополченцы вообще, – и Дак об этом догадался.

Суворов раздеваться не стал; заснул сразу и спал крепко: сказались последние дни.

Встал в неожиданно хорошем настроении.

Первым делом вспомнил про Настю, но с утра уже не понял, из-за чего, собственно, он так злился вчера.

“Да, не спрашивает ничего лишнего – а что такого?”

Выйдя из номера, стукнул в дверь Даку и, сделав два шага, Алану.

– Иду! – отозвался откуда-то из туалетной комнаты Алан.

В тот же миг Дак вышел в коридор, полностью одетый и подтянутый.

Им, как и обещали, вскипятили чай.

Суворов сходил в машину и принёс оттуда не доеденную в дороге копчёную колбасу и ломоть сыра, – думал, всё испортилось, но нет: чуть лежалое, съестное пахло ошеломительно, и с утра показалось необычайно вкусным.

– Начнём с дальней точки, да? – посоветовался Суворов с Даком уже в машине. – И будем, возвращаясь оттуда, заезжать по другим попутным адресам.

– Так точно, – сказал Дак, севший на правах экспедитора на переднее правое. – Мне Лесенцов вон что дал… Сейчас разберёмся.

С этими словами Дак вытащил из-за пазухи большую, вчетверо сложенную карту, и разложил на коленях.

Они выбрали городок у самой линии соприкосновения и бодро помчались туда.

Суворов был спокоен и счастлив: он ловко правил машиной, и машина слушалась его, а мир был открыт и безоблачен.

Что бы ни было между Лесенцовым и его женой – это не имело уже ни малейшего значения: мука отпустила его.

В салоне играла музыка. Суворов любил музыку; у него в машине имелась целая коллекция дисков, которые он, подчиняясь настроению, время от времени менял.

Джаз перемежался с регги, на смену регги шёл блюз.

Иногда навстречу попадались военные машины: раз БТР-80, в другой раз БМП-“двойка”.

И это успокаивало тоже.

На блокпостах Дак, заранее включая аварийку, приоткрывал окно и взмахивал рукой. Рука была в тактической перчатке с отрезанными пальцами. Их пропускали без проблем: езжайте, братья, доброй дороги вам.

Суворов тоже приветствовал ополченцев кивком головы – и ему кивали в ответ.

Он уже чувствовал себя своим.

Свой среди людей, готовых умирать за веру и правду, – это кое-чего стоило. Возможно, даже больше всей предыдущей суетной жизни.

Городок, куда они приехали, оказался почти не тронут войной – но там тоже было малолюдно и тоскливо: производство остановилось, и многие уехали, потому что жить стало нечем и не на что.

У Суворова имелся адрес старика, оставшегося с двумя внуками. Это казалось странным, но вникать, как так вышло, Суворов не стал.

Пятиэтажный дом, третий этаж, позвонили в дверь, им открыли.

Да, тот самый старик. Из дальней комнаты выглянула вспотевшая и жалкая головка пацана лет пяти.

Пацан был худ и очень бледен: даже в полутьме коридора Суворов это разглядел.

– Нас попросили помочь вам, – сказал он, с трудом подбирая слова, словно переводя самого себя с какого- то другого языка.

– Кто? – не очень доверчиво спросил старик, медленно оглядев Алана и Дака.

– Я не знаю. Подождите минутку. Алан?

Тот побежал вниз за ящиком съестного и полезного.

Суворов вытащил деньги, положил на столик:

– Вот вам ещё, – сказал он.

Старик моргал, не отвечая.

Прибежал расторопный Алан. Поставил увесистый ящик на пол.

– Будьте здоровы, – сказал он.

Старик по-прежнему недоверчиво провожал гостей подслеповатым взглядом, и потом ещё, некоторое время не закрывая дверь, смотрел сверху, как они спускались.

Хотя это был самый первый адрес, Суворов чувствовал почти счастье, совершенно спокойно сообщив себе, что жил не напрасно.

Они объехали ещё дюжину адресов, и двинулись дальше, прочь из городка, ближе к линии соприкосновения.

Дак всё смотрел и смотрел на карту, чем-то озадаченный.

– Здесь налево… – подсказывал он Суворову. – Да. Вон знак… Нет, другая деревня… – ещё раз сверился с картой и подтвердил: – Эту проезжаем, и следующая.

Возле деревенского сельмага Дак вдруг сказал Суворову, хмуря брови:

– Остановите, пожалуйста.

Он по-прежнему обращался к нему на “вы”.

– Что такое? – спросил Суворов, притормаживая; шины издали приятный скрипящий звук.

– Я не помню той деревни, куда мы едем, – признался Дак. – Не помню, чтоб мы её занимали.

– Но мне написали, что это наша, – сказал Суворов.

– Я не помню, – повторил Дак, скорей, для себя.

У сельмага стоял всего один человек: мужчина лет тридцати, в старом обвисшем свитере.

– Давай спросим? – предложил Суворов.

Дак моргнул в знак согласия.

Мужик уже сам шёл к машине.

– Вы кого ищете? – мягко поинтересовался он.

– Мы в соседнюю деревню, – сказал Суворов. – Развозим гуманитарку.

– Да? – удивился мужчина. – А кому там?

Дак передал Суворову листок с адресами.

Суворов прочитал фамилию.

– Зинаида Григорьевна, – завершил мужчина совершенно спокойно. – Это моя мать. Там дачный посёлок. Она живёт на даче, и не хочет уходить оттуда. Урожай, соленья…

– А посёлок… под кем? – спросил Дак.

– Там, как бы сказать… Нейтралка, – пояснил мужчина. – Но ополченцы туда не заходят, а ВСУ – заходит. И на крыше у матери лёжка у снайпера.

Алан на задних сиденьях закашлялся.

Суворов смотрел на мужчину прямым взглядом, не найдясь, что сказать.

– Украинского снайпера? – переспросил он на всякий случай.

– Ну да, – сказал мужчина. – Я понимаю, что вы удивлены. Я сам удивлён. Вы уж извините. Мама собиралась просить, чтоб ей помогли, – у неё есть знакомые в России. Видимо, попросила. Но она точно не хотела вам зла. Она просто не понимает. Она, наверное, подумала, что гуманитарную помощь развозят гуманитарные службы, и по ним не стреляют.

– Да. Это разумно, – сказал Суворов.

– А где ополчение стоит? – спросил Дак, вглядываясь в мужчину.

– Сейчас не знаю где. У нас в деревне их нет. Сюда даже ВСУ за водкой приезжало как-то раз. Даже два.

– Мы передадим вам гуманитарку для матери, да? – сказал Суворов.

– Конечно, – сказал мужчина. – Я всё ей отдам. Мне ничего не надо. Позвоню ей, она придёт. Я сам туда не хожу – подумают, что лазутчик. Могут застрелить. А сама она приходит иногда.

Алан перегнулся в багажник и достал оттуда баул с ручками:

– Вот, – сказал. – Матушке привет. Пусть она больше так не делает.

Мужчина поблагодарил их несколько раз, и снова извинился.

– Поедемте отсюда, – сказал Дак. – Нехорошая деревня.

Суворов развернулся, и тут же дал по газам.

– Дак, ты такой молодец, – засмеялся Суворов, едва они отъехали. – Просто молодчина.

Дак не отвечал, поглядывая в зеркало заднего вида.

– Да, брат, – смеялся и Алан на задних сиденьях. – Спас всех нас.

Суворов на ходу раскрыл коробку с дисками, выискивая, что́ бы такое включить, подобающее минуте, – но пропустил выбоину, машину сильно тряхнуло, и россыпь дисков полетела во все стороны.

– Чёрт, да что ж такое… – весело выругался Суворов; переключился на вторую, тихо выехал из ямы, одновременно доставая диск, укатившийся к самой двери.

– Надо бы уезжать, – повторил Дак. – Побыстрей.

– Хорошо, – ответил Суворов, наконец, оценив строгий настрой всегда невозмутимого Дака.

Он вдавил педаль газа – но машина не отозвалась.

Суворов в один миг почувствовал, как помертвело его сердце и стали холодными руки.

Он ещё раз надавил педаль – и ничего.

Машина катилась на второй, готовясь встать и заглохнуть.

– Чёрт, мы сломались! – сказал Суворов.

– Что такое? – спросил Алан озабоченно.

– Да не газует. Педаль газа – вот, – Суворов дважды нажал на неё. – Мертва!

Суворов посмотрел в зеркало заднего вида.

Вдалеке был виден “козелок”, спешивший к ним.

Расстояние ещё было приличное – едва ли бы их нагнали, если б они могли двигаться дальше.

Но они не могли.

Суворов положил руки на руль и закусил нижнюю губу.

Дак снял автомат с предохранителя, тихо открыл дверь и вышел на улицу, вглядываясь в идущую к ним машину. Вжавшись в “Патриот”, он стоял так, чтоб не было видно его автомат, который он держал за рукоять дулом вниз.

– Гранату сможете бросить? – спросил Дак, не поворачиваясь к Суворову.

– Да, – сказал Суворов. – Смогу.

Дак левой рукой извлёк из нагрудного карману гранату.

– Если укры… – сказал он, – …я крикну “Бросай!”. Сами не бросайте первым.

– А мне есть граната? – спросил Алан.

Дак передал и ему.

– Лучше всего – в окно им, если будет открыто. Или через капот, на ту сторону, – разборчивым и медленным голосом говорил Дак, не ошибаясь ни в одной букве. – Разлёт осколков малый, но если рядом с нами бросите – самих посечёт. После броска сразу падайте на сиденья…

Суворов поставил рычаг “Патриота” на паркинг и онемевшими руками разжал усики гранаты.

Опустил стекло и чуть повернулся, ожидая “козелок”, держа гранату в правой, а кольцо, готовый его вырвать, меж большим и указательным пальцем левой.

“Козелок” неспешно объехал ту яму, в которую угодил “Патриот”, и остановился со стороны Суворова, дверь к двери.

В окно “козелка” высунулось помятое лицо в казачьей папахе. Из-под папахи виднелся грязный, с красным потёком, бинт, грубо накрученный вкруг головы.

– А вы откель, ребята?

– Гуманитарку развозим, – сказал Суворов, понимая: спасён, спасены.

– Дело богоугодное. Помогай, Христос, – сказал казак, и “козелок”, наддав газу, с места рванул дальше.

Суворов медленно открыл свою дверь и вышел на улицу, продолжая держать в окоченевшей правой руке гранату.

Он присел на корточки, разглядывая педаль газа: может, там какой-нибудь заметный тросик оборвался, и его можно соединить заново.

Под педалью газа, стоймя, расположился музыкальный диск, мешавший давлению.

У Суворова дрогнуло ошеломлённое счастливой вестью сердце.

Он бережно извлёк левой рукой диск и показал его Даку, покачивая в воздухе.

Дак улыбнулся.

Отсутствующий передний зуб ужасно ему шёл.

Суворов сел на место и вдавил педаль.

Машина взревела.

Одни

Обстрел они переждали в подъезде: Скрип, Лесник, Худой и Абрек.

Скрип происходил из казахского рода, Лесник был по бабушке эстонец, Худой имел татарскую примесь, и только Абрек оказался русским. Но курчавая его борода, тёмные глаза под угольными бровями, ловкие, с длинными пальцами руки, степенные повадки в движениях, мягкая речь и ещё, пожалуй, пристрастие к травке, – делали его совершенным абреком. В то, что звали его то ли Андрюхой, то ли Антохой, фамилию имел он то ли Петров, то ли Ванин, и родился в деревне на границе с Ростовской областью у обычных, ни гор, ни войны не видевших крестьян, – никто не верил; и он тоже давно перестал.

Лет двадцать назад отслужив в армии, Абрек полюбил воинское дело, и, уже по контракту, исхитрился объездить далёкие горячие точки; а когда началась война здесь – вернулся в места, где вырос.

О своём опыте он особенно не распространялся, что тоже выдавало в нём армейского человека, всегда знающего, что инициатива имеет инициатора.

…Они сидели под лестницей, искренне надеясь, что прямое попадание реактивного снаряда подходящего калибра не обрушит весь подъезд им на головы. Остальное можно было пережить.

Дождавшись, когда перестало грохотать, вышли на улицу, и двинулись к тому перекрёстку, который, согласно приказу, должны были – как мобильная группа – занять.

Командовал всеми Скрип, не служивший в армии, и едва ли не впервые в жизни взявший оружие в руки на этой войне, но быстро обучившийся всем азам.

Абрека он разгадал, хоть и не сразу.

Поначалу, когда они той же группой стояли на другом перекрёстке и Абрек убил – или, если точнее, очень ловко и почти ласково зарезал, – пришедшую к ним на запах тушёнки собаку, Скрип подумал, что ему попался в группу недобрый человек, которого когда-то покусали.

Но днём позже, когда другая, вовремя не убитая собака явилась в гости к самому Скрипу, а следом туда же полетело всё подряд: стрелковое, осколочное, бронебойное, испепеляющее, – Скрип, уже на бегу, догадался кое о чём. Хоть и не был уверен в тот момент, что успеет поделиться своими догадками с Абреком.

Скрипу стало ясно, что Абрек не просто так, даже без особой необходимости, носил – пусть и старый, но какой уж достался, – бронежилет. А, сняв его, – если позволяла обстановка, – тут же в очередной раз что-нибудь в нём чинил, латал и перематывал скотчем – видимо, имея на то свои, подкреплённые опытом, причины.

Наконец, у Абрека всегда имелись не только отлично укомплектованная аптечка и сапёрная лопатка в чехле – чем по идее должен был обладать каждый боец, – но и светодиодный фонарик с россыпью батареек, и верёвка с карабином длиной в пятнадцать метров, и зажигалки буквально во всех карманах, и нож с кусачками, и ещё сто предметов первой, второй и последней необходимости, вплоть до карандаша и влажных салфеток. Салфетками Абрек отирался – как опрятный лесной зверь, и никогда их не выбрасывал, но прятал в карман. Тоже как зверь.

– Абрек, ты воевал, – сказал однажды ему Скрип, будто поймав с поличным. – Служил и воевал.

– Ну, – сказал Абрек, скорей, вопросительно: в смысле – “С какой целью подкат?”.

– Ты почему сам не стал командиром группы, а согласился, чтоб меня назначили?

– Подумал: посмотрю, – выдержав паузу, сказал Абрек. – А начнёшь косячить – поправлю.

– Начал? – спросил Скрип.

Абрек посмотрел куда-то вверх, словно проследив полёт насекомого, и ответил:

– В пределах нормы.

Теперь они шли по улице, но Абрек словно бы принюхивался, и несколько тормозил движение группы.

– Навьючил на себя, и еле идёт, – сказал Худой, который всегда был налегке. – Разгонись, слышь, а то ща опять прилетит…

Подтверждая его слова, послышались исходящие миномётные, и стало ясно, отчего не спешил Абрек: он высматривал, где сможет, если что, укрыться, и был не вполне доволен предоставляемым выбором.

Все бросились к стене крайнего дома, причём Худой, перепрыгивая через лавочку, не справился и упал, – Лесник остановился и бросился его поднимать, – тем временем Абрек выбрал, кажется, самое удобное место: лестницу, ведущую в подвальный магазин.

Магазин наверняка был закрыт, но над лестницей нависал какой-никакой козырёк.

Переждав первые разрывы, Скрип, Лесник и Худой устремились туда же – и были вознаграждены, найдя Абрека уже в магазине: по непонятной причине тот оказался не заперт.

Все тут же расселись по углам, один Худой застыл словно очарованный возле полки с алкоголем неподалёку от входа.

Худой сидел в тюрьме и обладал криминальными наклонностями.

– Брат, раны от стекла бывают просто ужасными, – сказал Абрек не очень громко, но очень внятно. – Отойди от дверей.

– Я отошёл, – сказал Худой, не оглядываясь.

– Как знаешь, – сказал Абрек.

Худой оглянулся на стеклянную дверь, немного помедлил, и всё-таки сдвинулся, а потом и присел.

Ждать долго не пришлось: дверь вынесло меньше чем через минуту – словно в магазин ворвался кто-то незримый и огромный, снеся взмахом крыла целую полку разноцветных бутылок.

Грохот и звон разом смешались с алкогольным паром и запахом пыли.

Худой чихнул, с усилием дунул, разгоняя пыль, и, нагнувшись, быстро, словно горячую, взял с полки буханку ржаного хлеба. В горбушке её торчал пугающий треугольник толстого дверного стекла, проткнувший буханку насквозь.

Худой поднял и показал буханку Абреку. Вид у Худого был такой, словно это он только что посоветовал Абреку не стоять у дверей.

* * *

– Может, тут люди есть? – спросил Худой спустя десять минут.

С улицы раздавался вой сигнализации.

Трудно было поверить, что столько добра лежит здесь не разворованным – и с открытой дверью.

Хрустя осколками, Худой пошёл в сторону подсобки; по дороге прихватил пачку чипсов, и, открыв, немедленно запустил туда руку.

Наличие сейфа его интересовало больше людей.

Никакого насилия Худой не собирался осуществлять – но вдруг кто-то оставил в подсобке открытым сейф, или хотя бы позабыл на столе ключик от кассы.

Скрип в это время уже пытался выбраться на улицу, шумно сдвигая обрушившиеся части козырька.

Абрек, косясь на спину Скрипа, запасался тем, что посчитал необходимым: маленькая бутылка водки – для дезинфекции; презервативы – прятать промокаемые вещи; тампоны и прокладки – на случай ранений; пластиковую бутылку воды без газа; плитку дорогого шоколада; ещё горсть зажигалок – всё равно потеряются; блок сигарет – взял бы два, но уже некуда; четыре банки шпрот.

Лесник стоял в некоторой нерешительности: брал в руки то одно, то другое, но тут же возвращал на прежнее место.

Вернулся Скрип и крикнул от дверей:

– Э! Команда? Что за такое?

Абрек оглянулся, имея вид совершенно невинный: у него в руках ничего не было; всё ушло в карманы и рюкзак без малейших признаков видимости.

Худой возвращался обратно из подсобки: не обнаружив там ни людей, ни ключей – только выключенный компьютер и кипа бумаг на столе.

Подняв над головой пачку чипсов, Худой сказал:

– Скрип, всё растащат без нас.

Он принципиально не желал называть Скрипа “командиром”, как и любого другого старшего по должности, вплоть до комбата.

Скрип стоял на приступках магазина и озирал всё это – вдруг осознав, что перед ним не просто некоторое количество товаров, а настоящее богатство.

Всю предыдущую жизнь он – сын своих небогатых родителей, еле тянувших его боксёрские кружки, – заходя даже в самые простые супермаркеты, пересчитывал в кармане мелочь, чтоб не разглядывать её на ладони, как дошкольник, – хотя всё равно заканчивалось именно этим.

Нет, конечно, иной раз случались какие-то приработки и зарплаты – но время, ушедшее на получение этих денег, тянулось муторно и долго, а тратилось всё в считанные дни, а то и часы.

Как-то раз Скрип с удивлением подсчитал: он должен трудиться месяц, чтоб погулять один день, – то есть в году таких дней всего двенадцать. Это открытие его обескуражило.

И вот настал день, когда он мог позволить себе всё.

Скрип очень любил есть.

Скрип мог съесть таз – ну, хорошо, – полтаза шашлыка и, следом, десять, а то и пятнадцать плиток шоколада.

Алкоголь он любил не очень, зато ценил напитки, хоть сколько-нибудь напоминающие кумыс, и мог выпить ведро – ладно, треть ведра, – скажем, кефира. Зато сразу.

Кроме того, тут были сыры и все виды масла, орехи, десятки видов сладостей – сгущённое молоко! – в том числе варёное! – с полсотни видов колбас – мягких, как хорошая девушка, твёрдых, как хороший парень, – сотни наименований консервов, лоток овощей, лоток фруктов, рыба – солёная, копчёная, вяленая.

А даже и яйца.

Скрип поймал себя на том, что больше всего сейчас хочет простукивать яйца, и выпивать их одно за другим – чуть соля язык, подцепляя соль из развороченной бумажной упаковки, и заедая малым количеством хлеба.

В детстве мать позволяла выпить подряд не более трёх яиц – пугала какой-то болезнью, да и яиц покупали по два десятка, не больше, – а сейчас можно было выпить два десятка подряд, или даже три десятка. И укусить копчёную колбасу прямо за середину. И, немного пожевав, вытащить из счастливого рта кусок обёртки.

– Возьмите, кто в чём нуждается, – сказал Скрип, стоя наверху, и чувствуя себя своим предком: ордынцем в лисьей шапке.

Он сам понял, что играет, и засмеялся: ему было несказанно хорошо.

Глядя на своих товарищей, тут же начавших набирать всё подряд, он даже расхотел лично пользоваться щедростью, явленной Провидением.

Скрип довольствовался прекрасным чувством того, что товарищи его – одни: в этом магазине, в этом районе, в этом отрезке времени и весны.

Разглядывая мелькающие меж полок и товарных рядов головы, он заключил с чувством необычайного удовлетворения:

– Характер донецкий, воспитание малороссийское, кровь какая попало, мир – русский.

И, подумав, добавил:

– Десятину добычи каждого – мне.

Ордынское прошлое нельзя не учитывать.

* * *

Сначала они услышали характерный звук мотора.

Потом автоматную стрельбу.

Потом увидели БТР-70.

Гранатомёт был у Абрека; Абрек вообще умел стрелять из всего.

Он пожалел, что упустил время, оборудуя позицию, и не исполнил задуманное: надо было проникнуть – хотя б и при помощи Худого – в квартиру на втором этаже вот этой пятиэтажки, и устроить здесь полноценную городскую войну: давно хотел.

Видимый Абреку Скрип не стал пользоваться рацией, а махнул рукой: отработай.

Они находились на разных сторонах улицы.

Абрек смотрел на БТР и размышлял.

Его смутило, что не было никакой артиллерийской подготовки – их могли бы, хотя б для вида, покошмарить ещё; однако последние три часа стояла почти навязчивая тишина, они даже успели наесться шпрот и напиться лимонада.

Только что вдалеке раздались две автоматные очереди, и всё.

БТР шёл один – и двигался достаточно быстро, но будто бы дуром. Так опытный водитель, идя вослед за другой машиной, по неким признакам сразу понимает, что перед ним едет либо подслеповатый старик, либо зелёный юноша, либо только что получившая права женщина не важно какого возраста.

БТР управлялся либо очень пьяными, либо очень напуганными людьми – догадавшимися о том, как выжимать скорость, но не слишком представляющими направление пути.

Было ощущение, что бронированная машина в ближайшее время врежется, например, в дом, или в любую иную преграду – вот, скажем, в абрикосовое дерево.

Наконец, БТР не стрелял.

– Абрек! – крикнул Скрип, увидевший, что тот убрал с плеча шайтан-трубу – РПГ-7 с уже вставленной кумулятивной гранатой.

Абрек указал левой рукой: смотри.

Люк БТРа был открыт, и оттуда показалась закреплённая непонятно на чём рубаха.

Впрочем, её сразу сорвало – висела она на вертикально поднятом автоматном стволе.

БТР пронёсся мимо них, Худой не выдержал, дав очередь – совершенно бессмысленную, – по броне, но именно это, скорей всего, и повлияло на путь машины: снеся придорожное ограждение, БТР выкатился на тротуар, подпрыгивая, проехал ещё какое-то расстояние и въехал в будку печати, снеся её до половины.

– Не стрелять! – крикнул Скрип. – Абрек, Лесник – туда! Худой, наблюдаем за дорогой!

Леснику было ближе всего до БТРа.

– Вылезай! – крикнул он, подбежав.

Из люка показался голый по пояс пацан:

– Не стреляйте! Мы свои!

* * *

Одному пацану было лет одиннадцать – это он, белобрысый, вылез первым.

Второй – длинный, как весло, – выглядел на примерно четырнадцать; он управлял машиной и рассёк лоб – то ли когда въехал в киоск печати, то ли ещё по пути.

Абрек, выпустив пацанов наружу, не мешкая забрался внутрь – не сказать, что он был самый ловкий водитель, но всё-таки сдал назад, и пристроил БТР за домами.

Лесник, выхватив в руинах киоска пару журналов с полуобнажёнными девушками на обложках, – “Почитаю…” – повёл пацанов к Скрипу.

– Они все магазин зашли мародёрить! – наперебой рассказывали Скрипу пацаны, когда Абрек, неся на плече три автомата – свой и два обнаруженных в БТР, – подходил к ним. – Выломали дверь, и прямо в магазине начали пить.

Скрип иронически посмотрел на Абрека, тот предельно серьёзно кивнул, как бы говоря: вот видишь, мы не такие, взяли совсем немного, а не оплатили только потому, что не застали продавца, хотя Худой специально его искал. И уж тем более мы не распивали.

– Там большой магазин, и они нашли музыку… – настаивал старший.

– Нет, они сами песни орали, – поправлял младший.

– Нет, хорош, там музыку включили… А у БТР – мотор работал. Я как бы в шутку забрался на броню – меня они уже катали. Заглянул, а там пусто. И я позвал Павлюка, и он тоже залез.

– А откуда ты умеешь водить эту машину? – Скрип стоял совершенно ошалевший.

– А чего там? Я на отцовской езжу с десяти лет. И эти “правосеки” мне показывали. Я им сказал, что ненавижу “сепаров”, – а они сказали, что я буду их “сын полка”, и я катался с ними, давали порулить, там всё понятно.

– Тебя как зовут? – спросил Скрип старшего.

– Макс. Максим.

– Макс, они бежали за вами?

– Я не знаю, я не видел! Они вроде бы стреляли из автоматов.

– Могли и подбить, – предположил Лесник.

– Ага, свой БТР с РПГ шмальнуть, прикинь, – гнусавя, засмеялся необычайно довольный Худой; бесцветные его глаза блистали; он ел орешки из пакетика, и крошки висели у него на губах. – Потом начальник сказал бы: “Ты чё, бля, ошалел, ты нахера подбил машину?..” На такое, бля, надо решиться. Ты бы зафуярил свой “Лексус”, Лесник?

Лесник хмыкнул. Никакого “Лексуса” у него никогда не было.

– Пацаны, я охереваю с вас, – честно признался Скрип, вглядываясь в подростков. – Такого тут ещё никто не видел. Вас наградить надо! У вас родители-то где?

– Как где? – Макс не понял, о чём речь. – Здесь. Мы здесь живём. На соседней улице. Я на Советской, и Павлюк…

– Я из деревни, – строго поправил Павлюк.

– Хотите чипсов, пацаны? – предложил им Худой, доставая из разгрузки упаковку.

Макс отрицательно махнул головой. Павлюк взял всю и тут же открыл.

Худой, кажется, признал в пацанах своих по духу.

– Сейчас по нам начнут насыпать, – сказал Лесник, с некоторым сомнением глядя на полуголых пацанов.

– Зато какой там кипиш, – сказал Худой. – Какой там сейчас кипиш! А эти лохи – в магазе: я бы посмотрел на их заточки ща. Сука, жалко, что нельзя посмотреть.

У Худого даже губы подрагивали.

– Пойдёмте, пацаны, покажу, где укрыться, – предложил он.

– Погодите, – сказал Скрип, чуть отходя в сторону: у него вибрировал мобильный.

Худой быстро разделся, сняв разгрузку, китель и тельник, который передал Павлюку, а китель и разгрузку снова надел на себя.

Павлюк, уже натягивая тельняшку, вспомнил:

– В БТРе ещё китель лежит.

Худой снова засмеялся; смех у него был довольно гнусный.

– С документами, верняк, – заливался Худой. – Я бы на месте этих имбецилов дезертировал в ополчение. Надо пасти повнимательней, прибегут скоро, бля буду.

– Понял: оставить позиции, – сказал Скрип в свой, величиной с лапоть, и такой же, как старый лапоть, запылённый телефон.

Все оглянулись на его слова; даже Макс с Павлюком – причём они, кажется, были озадачены услышанным больше всех.

Скрип сразу пояснил, успокаивая:

– Соседский батальон сюда заходит. Сменяют нашу группу. Комбат попросил нас отойти. У нашего с их комбатом – тёрки. Наш не хочет, чтоб мы виделись со сменой. Те орать ещё начнут. Мы им вечно мешаем. Они на подходе, по Шахтёрской славе движутся. А мы по Ленина вернёмся, через Заречную, где особняки.

– А БТР? – спросил Макс.

– Так на нём и поедем, – сказал Скрип. – Только бы свои не зашмаляли. Флаг бы российский. Ни у кого нет?

Скрип шутил. Он знал, что ни у кого флага нет.

– А ты встань на броню, – посоветовал Худой. – И кричи: я русский, я русский!

Это было забавно: если видеть грязную крупную азиатскую рожу Скрипа.

– И пляши камаринскую при этом, – добродушно предложил Лесник.

* * *

Отъезжая, Скрип набрал командира: предупредил, что гонит трофейную “коробочку”, попросил передать инфу соседям.

Но командир, видимо, не успел.

Спустя несколько минут им начали стрелять вслед: звук был, будто камешки бросали в броню.

– Абрек, съезжай с улицы срочно! – закричал Скрип. – Они в задницу влепят сейчас с РПГ, трёханые мудаки…

Стало не до смеха.

Макс косился на Абрека – ему казалось, что тот плохо управляет машиной, а у него получилось бы лучше. Возможно, пацан был прав.

Они уже вкатились в богатый район – где до войны жили самые обеспеченные горожане; по сторонам высились особняки; улочка петляла, на очередном повороте Абрек снёс угол каменного забора; метрах в ста впереди маячило что-то вроде укреплений, или недавно возникшей мусорной свалки, – так и не поняв, Абрек вдавил тормоз, притираясь к ближайшей стене, и, забирая влево, влетел краем носа в железные ворота, с ужасным грохотом распахнувшиеся.

– Надо встать, Скрип! Надо встать! – едва ли не впервые повышая голос, закричал чуть покрасневший Абрек. – Не одни – так другие сейчас встретят. Пацанов погубим!.. – довод про пацанов Скрипа тронул особенно. – Надо связаться ещё раз – и проговорить коридор, по которому идём. Тут на каждой улице партизаны в засаде. Чем дальше от передка, тем больше партизан. Звони ещё раз командиру!

Где-то снова раздались миномётные прилёты и стрельба.

Ополченцы и пацаны вылезли из БТРа.

– Лесник, постой тут, а то и у нас коня уведут! – приказал Скрип; остальные поспешили в тот самый двор, ворота которого Абрек с разгона открыл.

Из особняка навстречу им выбежал человек в камуфляже и с АКС-74: кажется, он был готов стрелять – Худой тоже вскинул оружие, – но Скрип заорал:

– Стопэ! Свои же! Здравия желаем! Наши извинения!

Он сразу насыпал много слов, чтоб хоть как-то разрядить обстановку, но камуфляжный смотрел с явственным бешенством, и остывал очень медленно.

– Какого кукуя надо? – заорал он. – Кто такие, н-на? Свалили отсюда!

Скрип только на миг опешил; несмотря на добродушный характер, он был необычайно вспыльчив.

– Чё за обращение, я не понял? – взвился Скрип; голос у него при крике сразу становился высоким, почти женским, пугающим и неприятным.

– Я не ясно сказал, ты? – орал камуфляжный, подходя. – Короче, чурка, с тобой старший по званию говорит! Забрал своих людей и свалил со двора!

Камуфляжный чуть опустил свой АКС – всё-таки на него смотрели три ствола, – но это была не единственная его ошибка: крича, он подошёл слишком близко к Скрипу.

У Скрипа были очень длинные и очень ловкие руки профессионального боксёра. И то, что правую он держал на скобе автомата, ничего не меняло: он срубил камуфляжного тем же ударом, что нокаутировал соперника на последних предвоенных соревнованиях, – стремительно вылетевшим левым боковым.

Камуфляжный упал; Худой тут же, подскочив, отсоединил у него магазин; передёрнул затвор – из патронника вылетел патрон; и только потом начал разоружать – в кобуре у вырубленного имелся ПМ, а разгрузка бугрилась от гранат.

Понимая, что события могут пойти по самому жёсткому сценарию, Абрек уже взял на прицел раскрытую дверь, одновременно сходя с линии обстрела, оттаскивая за рукав Скрипа – и крикнув Максу с Павлюком:

– Пацаны, в угол!

Когда, спустя несколько секунд, в дверях показался ещё один человек, на него было направлено два ствола: Скрипа и Абрека; у ворот стоял Лесник и держал окна.

– Руки! – крикнул Скрип. – Руки вверх!

У человека не было автомата, но на боку виднелась кобура: он явно прибежал откуда-то на шум, не вполне готовый к такой встрече.

“…если здесь располагается ополченский штаб, мы вляпались не хуже тех придурков, что потеряли свой БТР…” – успел подумать Скрип.

Но что-то – может быть, древняя его степная интуиция и невесть откуда взявшееся умение слышать запах крови, – подсказывало иное.

Здесь не было никакой ошибки.

Здесь происходила трагедия.

Скрип, не опуская ствола, смотрел на стоявшего перед ним человека.

Тот странно и болезненно гримасничал, словно бы у него отползали к вискам глаза. В открытом рту этого человека был слишком заметен язык.

– В чём дело? – крикнул он, наконец, с каким-то странным, не с русским, и тем более не с местным акцентом. – Стоять!

– Лежать! – гаркнул в ответ страшным голосом Скрип. – На землю, сука!

Сделав несколько шагов вперёд, Скрип различил лужу крови на полу в доме и слишком белые, слишком женские, слишком неживые ноги, видневшиеся из коридора.

Человек перед ним торопливо пятился задом, возвращаясь таким образом в помещение.

– На пол! – повторил Скрип, тряхнув автоматом.

Человек уже начал, держа руки на весу перед собой, присаживаться на колено, – Скрипу оставалось полшага, чтоб, выйдя совсем из короткого коридора, оказаться в комнате, – и здесь он понял, что по нему сейчас выстрелят откуда-то сбоку.

Кажется, он догадался об этом потому, что гримасничающий человек перед ним слишком старательно не смотрел в ту сторону.

Оттуда – справа – действительно раздались два одиночных.

Полетела извёстка, пыль, щепьё – Скрип успел, зажмурившись, отпрянуть и сразу присесть; тут же раздалась очередь на улице и звон стекла; Абрек, оказавшийся позади Скрипа, дал два одиночных над головой человека, стоявшего на колене, – потому что тот попытался опустить руку – туда, где кобура…

Удивительно, но тут же стало тихо.

Скрип, сжимая автомат в руках, сидел на корточках, прижимаясь плечом к косяку.

“Нет, гранату сюда не бросят, – с бешеной скоростью думал он. – Иначе грохнут и этого, лежащего…”

Напуганный выстрелами Абрека, человек перед ними упал на живот, и прикрыл голову ладонями.

Волосы его были пострижены бобриком. Рыжие волосы на руках – Скрип явственно это различил – шевелились.

Абрек так и держал лежавшего на прицеле.

– Я снял его! – крикнул с улицы Худой. – Слышно меня? Человека в доме снял!

“Худой – красава, – подумал Скрип. – Осталось понять, кого он грохнул”.

– Лесник! – крикнул Скрип. – Смотришь окна?

– Смотрю! – ответил Лесник.

– Эй, – сказал Скрип человеку, лежавшему на полу; тот не поднял голову, но чуть качнул сцепленными в замок руками, показывая, что слышит. – В доме ещё есть люди?

Тот отрицательно качнул головой.

– Не понял, – сказал Скрип. – Громче. Словами.

– Нет, – хрипло ответил человек.

– Ты понял, что если я зайду, и в меня начнут стрелять, тебя тут же грохнут? – спросил Скрип.

Снова качнулась голова.

– Громче! – сказал Скрип.

– Никого нет, – повторил человек. – Нас здесь двое. Третий на улице.

Скрип медленно поднялся и, подумав – сделать прыжок, или просто выглянуть, – выглянул.

Справа – это была кухня с огромным окном, – валялся на животе человек в форме; его подстрелил Худой.

Всё вокруг было в битом стекле.

Здесь же, головой в сторону кухни, лежал женский труп.

* * *

Одной женщине было далеко за пятьдесят и её зарезали, судя по всему, первой.

Вторая была моложе – и её изнасиловали, и зарезали в грудь.

У первой был разворочен рот, словно туда тяжёлое животное угодило копытом.

Скрип быстро оглядел многочисленные – не менее шести – комнаты.

Везде были открыты шкафы. Повсюду лежали разбросанные вещи, тряпки, сумки.

В прихожей завалился на бок раскрытый рюкзак десантника, чем-то заполненный почти до половины.

Скрип приподнял его и посмотрел, что внутри.

Поначалу даже не понял, но, когда догадался, его чуть не вырвало: вверху, в целлофановом пакете, лежали золотые коронки. Пакет был в мазках окровавленных пальцев.

Скрип, скривившись, зачерпнул рукой – посмотреть, что́ там ещё, в глубине.

Бижутерия, часы, цепочки, крестики, ко́льца – и всего этого было чудовищно много.

Скрип отпустил рюкзак и вытер руку о штанину.

Абрек уже связал имевшимся у него скотчем руки тому пленённому, что был в доме. Пистолет у него забрали.

Скрип взял из поданной ему Абреком кобуры ТТ и некоторое время разглядывал его.

Худой привёл второго, камуфляжного, с улицы. Его тоже связали.

Обоих поставили рядом.

Абрек, ещё раз прохлопав карманы, нашёл у того, что был на улице, удостоверение: аляповатые корочки полковника армии Новороссии; даже номер части имелся. Никакой такой части, равно как и армии Новороссии, не существовало в природе; корочки выдумали и слепили где-то далеко отсюда и заранее.

Некоторое время Скрип разглядывал смазанную печать какого-то вроде бы ОАО на удостоверении.

– Вы кто? – спросил Скрип глухо.

– Мы офицеры главного разведывательного управления, выполняющие специальные розыскные мероприятия, – сказал камуфляжный.

Он произносил своим, от напряжения вытягивающимся почти вертикально, ртом чужие ему, не прижившиеся, заученные слова. До недавнего времени этот человек никогда и никому так не представлялся.

Скрип медленно прицелился и выстрелил ему в ногу.

Тот, взбрыкнув, завалился на спину. То рыча, то с подвизгиванием втягивая воздух, раненый начал крутиться волчком на полу. Из раны разбрызгивалась кровь.

Абрек, глядя на Скрипа, чуть задохнувшись от удивления, поискал подходящие слова, и произнёс вовсе неожиданное:

– Э!.. Дети смотрят…

В помещение уже давно вошли Макс и Павлюк и стояли у стен, внимательные и тихие.

Скрип, ни на кого не глядя, внятно ответил:

– Это не дети.

Заправка

Командир приказал им прикрывать отступление.

Старшим оставил Дака.

Дак был опытный, но залётчик.

Война шла пятый месяц, и за это время Дак успел сменить пять подразделений.

За ним числились безусловные подвиги, за которые награждали, и несусветные косяки, за которые расстреливали.

В итоге он был живой и без наград.

Из последнего подраздела он уехал на машине. Машина была так себе, “Москвич”. По дороге Дак закатился к подружке.

(Дак походил на младшего брата Сергея Есенина и Брэда Питта. Даже потерянный где-то передний зуб не портил его. Подружки у Дака были в каждом городке Донбасса, где закрепились ополченцы, а также в нескольких городках, ополченцами оставленных.)

Подружка была Даку рада, накормила и предложила остаться ночевать. Мама оказалась не против. Дак помнил о приказе вернуться, но его разморило и он заснул.

Утром вскочил, как подорванный, выглянул на улицу и обнаружил, что “Москвич” украли. Выбежал, понапрасну надеясь, что запарковал в другом месте: нет.

Позвонил командиру, тот наорал матом и пообещал отдать его под суд. Дак вернулся к подружке и прожил у неё ещё три дня, а потом прибился к новому отряду.

Отрядом командовал удивительный мужик, позывной – Художник. Художник мог бы служить священником или жить в скиту: от него шло почти зримое тепло, он был несказанно ласков и всегда носил при себе конфеты. Конфетами Художник угощал подчинённых – и, дивное дело, это никого не оскорбляло: взрослые мужики из шахтёрских династий и отмороженные подростки, пришедшие в ополчение, с равной долей благодарности угощались.

– Медали – потом будут, а пока сладенького покушай, сыночек, – говорил Художник, и даже гладил иной раз бойца по руке или по спине, как маленького.

* * *

Художник родился где-то здесь, в донбасских степях, потом перебрался в Россию, жил там, – а когда началась война, взяв двух молодых товарищей, навострился обратно. На погранзаставах тогда творилась неразбериха: то пускали всех подряд, то, напротив, начинали придираться чуть ли не к шнуркам; Художник со товарищи попал в тот день, когда придирались.

– Куда следуем? – спросил строгий российский пограничник. – В террористы решили податься?

– Что ты, мил человек, – сказал Художник. – Я учитель рисования. К детям иду. В лагерях беженцев открываются кружки, вы ведь знаете? Я за своей группой.

Художник врал напропалую.

– Так, – решил пограничник. – Проходи, дело хорошее. И сам ты, по глазам вижу, добрый человек. А эти – домой. Нечего им там делать. По лицам скажу: бандиты. Не первый год работаю.

Через две недели Художник уже командовал натуральной, вовсю партизанившей, сепаратистской ватагой.

Что до “бандитов” – они оба имели высшее образование, и никогда в жизни ни в кого не стреляли. Художник завёл их неделю спустя, как это называлось – “по чёрной”: минуя посты, степными тропками. Помог ему в том знакомый контрабандист по кличке Трамвай.

Один из этих “бандитов” был волосатый и близорукий веган; когда ему предложили выбрать позывной, он попросил дать время подумать – и ходил несколько часов, шепча что-то и едва не закатывая глаза.

Ничего не придумав, он ещё с час домогался до ополченцев в казарме:

– А ваш позывной какой, если не секрет? А почему вы решили взять себе именно это, по сути, второе имя, взамен данного родителями?

– Ипать и плакать, – глядя волосатому вслед, сказал пулемётчик Болт, луганский механизатор.

В итоге волосатый взял себе позывной Онега. Перед тем, как всё-таки объявить его кадровику, он ещё раз обошёл бойцов, интересуясь, удобно ли им будет – “…в условиях боя” – звать его Онегой.

Его даже не избили; такие хорошие люди собрались.

* * *

Болт и Онега остались в засаде вместе с Даком; четвёртым был Ангел: рослый бритоголовый киевлянин, ещё зимой арестованный на Майдане как пророссийский террорист. По вздорному обвинению его полгода держали там в тюрьме. Затем хорошие товарищи смогли внести Ангела в списки на обмен и вызволить.

Он тут же вступил в ополчение.

Мать ему несколько раз звонила из Киева и кричала:

– Ты предал свою родину – Украину!

Ангел реагировал спокойно и даже ласково:

– Мама, как я могу предать Украину, если я родился в СССР, и даже в армии присягу давал: “Служу Советскому Союзу”. Я, мама, верен своей великой родине.

Он переводил телефон на громкую связь и ставил его на стол, прислонив к стакану. Внутри стакана ползала муха.

Телефон был допотопный, с разбитым мелким экраном, но Ангел смотрел в него с любовью, будто бы наблюдая маму.

– Твоей родины уже нет! – кричала мама.

– Как нет, мама? – удивлялся Ангел. – А шо есть?

– Есть Украина! – незримая мама всё повышала и повышала голос.

– Где? – спрашивал сын и озирался несколько озадаченно.

“Где” он произносил как “хде”.

Тихо ступая, сидящего на кровати Ангела окружали ополченцы и почти благоговейно стояли вокруг.

Когда к Ангелу, как к самому образованному – у него было то ли два, то ли три незаконченных высших, – пришёл Онега, узнать реакцию на только что присвоенный позывной, Ангел отстранился и смерил серьёзным взглядом товарища по оружию – словно тот явился в невиданной обновке.

– Онега? – переспросил Ангел негромко. – Думаю, неплохо. А вот, знаешь, ещё есть такой позывной: “Всадник Апокалипсиса”. Нет, даже так: “Первый всадник Апокалипсиса”.

Онега действительно был странно похож на апокалипсис.

* * *

Держать свой рубеж отряд Художника уже не мог – они оказались в полукольце, у них заканчивались б/к даже на автоматы, ДШК вообще онемел, к РПГ-7 имелось четыре гранаты, 120-й миномёт вышел из строя. Из оставшихся пятидесяти бойцов, двенадцать было “трёхсотых”, причём семь из них – тяжёлые.

Накануне в бою погибли Хорунжий, Ханжа, Хариус – Ангел, когда наспех рыли могилы, хотел сказать, что выбивают по алфавиту, – но все вокруг были настолько смурные и замученные, что он оставил свои мрачные шутки при себе; тем более, что следующим на “Х” был Художник.

Ещё четверо бойцов пропали ночью; поначалу грешили на диверсантов, но потом опросили караулы и поняли: сбежали.

ВСУ пробивали коридор к границе с Россией; отряд Художника должны были смять ещё вчера, но они устояли – во многом на упрямстве командира, который, не взирая на обстрел, бегал по окопам, подбадривая своих бойцов, – хотя для бодрости не было ни одной причины: все ждали рукопашной, и глядели на Художника то ли с предсмертной верностью, то ли со звериной затравленностью.

Хорунжему снесло ВОГом полголовы как раз, когда с ним, указывая из окопа цель, разговаривал Художник, стоявший возле едва ли не в полный рост. Хорунжий только показался – и вот, а Художнику – ничего.

– Нехер стоять в окопе рядом с командиром, – сказал Болт сам себе. – Если командир отморозок – держись от него подальше, – добавил он.

Пока Хорунжего тащили по окопам, у него словно бы лилось и сыпалось из головы то, что сразу не выбило.

“Да неужели ж в голове человека ничто ни к чему не крепится, должно же ведь?” – думал Онега и трогал своё лицо, вминая пальцы в глаза и сжимая виски.

Художник принял решение выходить к границе, закрепляться там. Волновало теперь только одно: чтоб их не перебили на подходе российские погранцы.

Колонну их, если не оставить прикрытие, нагнали бы тут же: они еле ползли на битом-перебитом транспорте, всемером в каждом салоне, остальные в багажниках, а кто и на крыше.

* * *

На предложение Художника возглавить группу прикрытия Дак, в своей манере, кивнул без малейших эмоций; Онега вызвался в группу Дака сам; гранатомётчик Ангел ответил: “Само собой!”; а без пулемёта Болта им и делать было особенно нечего. Болт, узнав о задании, только и сказал: “Эх, бля…” – и скривился, как от глубокого пореза.

Художник отошёл: конфеты у него давно кончились, а больше успокоить было нечем.

Полминуты спустя командир неприметно оглянулся: Болт сидел собранный и молился. Только лицо его набрякло, будто воздух вокруг стал в разы тяжелей.

Группе Дака нужно было продержаться час, а потом уйти через поле в зелёнку… Ну и дальше – как получится.

Едва они заняли позиции, начался обстрел: у Болта пулемётное гнездо было возле самого крепкого блиндажа, он быстро заныкался внутрь; Дак спустя три минуты рванул по окопам, подхватив по дороге Ангела, туда же.

Сунулся было за Онегой – его позиция была правее – но в последний миг со стремительного разворота метнулся назад: рвануло прямо на входе; блиндаж качнуло, разворотив часть крыши, внутри взрывной волной разбросало и побило оставленные на ящике кружки-ложки-тарелки.

Когда осела пыль, Болт и Дак оказались в одном углу, чуть ли не друг на друге.

Ангел, стоя на коленях, отплёвывался и отирал лицо.

Все были целы.

Послышался шум моторов. Дак побежал посмотреть, что там с Онегой: раций у них не имелось.

Тот сидел с белым лицом, без шлема, который держал в руках.

– Цел? – спросил Дак. – Слышишь меня?

– В шлем попал осколок, – вдруг сказал Онега обычным голосом. – Вот сюда, – и показал пальцем.

* * *

Ангел выпустил два заряда из РПГ-7 по “Буцефалу” – БТР-4 – с наваренной на морду клеткой, но пробить броню так и не смог.

Третьей гранатой Ангел не подбил, но зато, кажется, напугал ещё одного “Буцефала” – тот сразу развернулся и ушёл с линии обстрела.

Теперь Ангел слышал звук мотора, работу его пушки и пулемёта, но никак не мог увидеть, где находится этот БТР.

Болт неустанно носился с пулемётом туда-сюда, меняя позицию каждые две минуты, – и всюду позади него оставались разор, гарь и осыпавшиеся окопы.

Онега отстрелял два из четырёх магазинов, не сходя со своего места, хотя Дак кричал, чтоб тот сместился.

Пехота так и не пошла в атаку, и “Буцефал” с приваренной клеткой развернулся и отбыл, отчаявшись заткнуть Болта – или убедив себя, что тот уничтожен: Болт как раз возился с лентой и временно замолк.

Ангел, ища хоть одну неполоманную сигарету, вытряс всю пачку “Донского табака” и, втоптав её ногой, отправился по окопам искать Дака.

Стреляли из автоматического; свистели пули; Ангел шёпотом ругался матом, почему-то обращаясь к матери:

– Не достанете, мамаша. Нет-нет. Служу Советскому Союзу. Вот ведь, бля…

Дак сидел на заднице, вытянув ногу и снаряжая магазин.

– У меня одна граната осталась, – сказал Ангел Даку.

– Я знаю, – сказал Дак. – Я считал. Дураки, что отступили.

– Ещё какие, – сказал Ангел.

Он хотел предложить: “Может, мы тоже отступим?” – но Дак ведь и так всё понимал: следующую атаку они всё равно не выдержат, и все умрут.

Раздался исходящий миномётный, восьмидесятка, но Ангел даже не пригнулся, а Дак только поднял глаза вверх, как бы ожидая увидеть пролетающую мину.

Взорвалось метрах в сорока – там, где сидел Онега.

– Онега! – закричал Дак сразу после взрыва.

– Я! – отозвался Онега бодро, словно находился на построении.

Дак хотел крикнуть, что они отступают, но тут же осёкся: армейцы ВСУ могли быть совсем рядом и услышать.

– Забирай Болта, пошли, – сказал Дак Ангелу.

Через полторы минуты они вылезли из окопов и поползли по направлению к зелёнке.

Через две минуты их засекли и начали бить им вослед из стрелкового и ПКВТ.

В зелёнку они ворвались уже бегом, и понеслись, ломая ветки и нещадно обдираясь.

Болт жутко ругал свой пулемёт, словно тот был живой, и не хотел никуда идти, но желал остаться здесь и посмотреть, что будет.

Через полчаса силы оставили их, и они упали на землю, хрипя.

Ангел чувствовал, что задыхается: внутри у него сипели изрезанные на куски лёгкие, глотку завязали в узел, а нос залили смесью из уксуса и спирта, – он встал на четвереньки, пытаясь выблевать что-то, не дающее дышать и жить.

По зелёнке продолжали стрелять, хотя звук выстрелов чуть отдалился.

Снова раздались исходящие миномётные.

Каждый привычно отсчитал секунды до прилёта.

Упало на сто метров впереди.

Онега достал фляжку с водой и, отпив совсем немного, отдал товарищам.

Обратно фляжка вернулась пустой.

– Там поле подсолнухов будет, – сказал Болт. – Можно полем пройти… Дак, я оставлю пулемёт здесь? Давай спрячу? Прикопаю как следует. В Россию с пулемётами всё равно не пускают.

– Я понесу, – сказал Онега.

– Понесёт он… – тут же ответил Болт и поднялся.

Дак ничего не ответил.

Он в который раз обещал себе бросить курить. Бросить войну – не обещал.

* * *

Даже штаны у всех стали сырыми – словно они только что перешли вброд реку.

Ополченцы, горбясь и припадая на колени, пересекали поле подсолнухов.

Онега иногда прикасался к стеблям рукой и чуть сжимал их, унося на руке колкое ощущение.

Вдоль поля шла просёлочная дорога.

Вскоре на неё выкатил “Буцефал” и взревел, выглядывая добычу.

“Буцефал” покружил, рисуя вензеля, по краю поля, сделал несколько очередей из пулемёта – но не усердствуя: на другой стороне поля виднелась деревня.

Похожие на чертей, ополченцы уже входили туда, слыша пока ещё отдалённый рык БТРа.

На улицах было пусто, и только нетрезвый селянин неопределенного возраста дремал на качелях возле одного из домов. На прошедших он внимания не обратил.

Дак точно знал, что́ собирается делать: заметив возле одного из дворов машину, он поспешил туда; не сбавляя шага, пнул бросившуюся ему в ногу крупную собаку – с берца слетел ком грязи, – и прошёл в дом.

Спустя минуту вышел, повторяя одну и ту же фразу выбежавшей за ним женщине:

– Я верну. Обещаю, верну.

Он не оглядывался.

Успевшие набрать в бочке под стоком воды, ополченцы уселись в битую “Киа”.

– Главное – ничего не перепутать, – сказал сам себе Дак. – Москва – туда, Киев – туда.

Когда машина покидала деревню, с другой стороны – первым это заметил сидевший на заднем сиденье Болт – уже закатывался “Буцефал”.

“Буцефал” успел бы разнести “Киа” на куски, но едва ли они поняли, кто́ там сидит.

Раздалась очередь – однако стреляли, кажется, вверх.

Дак, почти не меняясь в лице, выкручивал руль и давил на педали.

– Бензина нет, – сказал Дак, когда они выкатились – триста метров от деревни – на асфальт и понеслись. – Лампочка горит.

До заправки было девять километров.

Ангел нашёл-таки сигарету, которую смог прикурить.

Он сосредоточенно смотрел в лобовое стекло и сплёвывал налипший на губы табак.

Болт непрестанно оглядывался назад.

Онега наливал из фляжки воды в ладонь и отирал лицо.

Они всё-таки добрались до заправки, и скатились с трассы, сопровождаемые кашлем надорванного двигателя.

Заправка работала.

Дак подогнал машину к колонке, и, не глуша мотор, сразу побежал к окошку кассира – успев, однако, схватить свой автомат.

За кассой сидела женщина лет пятидесяти.

Она смотрела на Дака широкими и несчастными глазами.

– У нас нет денег, – сглотнув слюну, сразу сказал Дак, наклонившись к окошку.

Он не дождался ответа, потому что услышал этот, уже знакомый ему, страшный и беспощадный звук: идущего на полной скорости танка.

Дак оглянулся.

Болт стоял возле машины со стороны бензобака, держа в руке шланг, и смотрел – но не назад, а вперёд: куда-то поверх будки кассира.

Взгляд его был полон безысходности и тоски.

Медленно открылась передняя пассажирская дверь и на улицу вышел Ангел, держа в руках заряженный РПГ-7 – но с таким видом, словно собирался выстрелить, например, в воздух.

Дак сплюнул по-прежнему кисло-горячую слюну и поспешил, чтоб лучше видеть, к обочине.

Ждать пришлось недолго: танк Т-72 шёл с российской стороны.

На башне танка было закреплено древко.

На древке развевался огромный флаг.

– Это чей? – раздался женский голос за спиной Дака.

Он оглянулся.

За ним стояла кассирша.

За кассиршей – Онега.

Глаза у Онеги были голубые и ясные.

– Русский, – сказал Онега.

– Уберите оружие в машину, – велел Дак.

Танки шли колонной.

Первый, с огромным трепещущим флагом, вывернув с трассы, закатился на заправку.

Другие три стали, дымя и громыхая, на дороге.

Четверо безоружных и грязных мужчин и одна женщина беззащитно застыли посреди заправки.

Танк подъехал к дизельной крайней колонке.

Люк открылся и появилась голова танкиста.

– До полного сделаете? – попросил он, найдя глазами кассиршу.

Контакт

Капитан Лесенцов не спал двое суток, и чувствовал себя почти невменяемым.

За несколько минут очень важного разговора он отрубился минимум четырежды, причём, кажется, даже не закрывая глаз: просто исчезало сознание, а потом – щёлк! – включалось.

Сидевший напротив человек продолжал говорить.

“Удивительно, – думал Лесенцов. – Оказывается, можно спать с открытыми глазами. А как долго может продлиться такой сон?”

Напротив него находился полевой командир Разумный; это была настоящая его фамилия; они виделись впервые. Звали Разумного Аркадием.

Разумный идеально воспроизвёл существовавший прежде исторический типаж – он походил на очень хорошего учителя, к примеру, географии, который вдруг, когда начался сезонный апокалипсис, обнаружил в себе умение убивать.

Убивать Разумный старался за дело, и, в сущности, у него получалось.

“Сейчас он закончит мысль, и я выпью”, – решил Лесенцов, и попытался сосредоточиться на звучавших словах, которые воспринимал как мышей в коробке – надо было поймать хотя бы одну в руку и сжать.

Он отчётливо видел эту коробку.

Опустив глаза – на каждом лежало по незримому, никак не сползающему пятаку, – Лесенцов заметил, что шевелит рукою, как бы ловя мышь.

С трудом подняв глаза – пятаки оставались на веках, – увидел, что Разумный смотрит ему на руку.

– Контузия? – спросил Разумный безо всякого участия – просто желая получить подтверждение очевидному.

– Я выпью. Выпьешь со мной? – спросил Лесенцов, вдруг перейдя на “ты”.

Разумный быстро и наискосок смерил Лесенцова глазами, словно перечёркивая его.

– Нет, не буду.

– А я выпью, – повторил Лесенцов равнодушно.

Он открыл сейф. Сейф он держал в штабе ради денег, чтоб не носить их в карманах и не прятать в ящике стола, закрывавшегося на нелепый ключик, который мог потеряться даже в ладони Лесенцова.

Но денег в сейфе почти не было: смятая стопка пятисоток, посреди которой, вывороченная, мешалась пятидесятирублевая купюра.

Зато в сейфе хранились фляжки самопального коньяка, сразу три.

Лесенцов извлёк одну, потряс, она была пуста. Вторая тоже. Третья, заполненная более чем наполовину, многообещающе хлюпнула.

Разумный смотрел в сторону, хотя всё видел.

“Думает, что я алкоголик”, – констатировал Лесенцов.

Ещё в сейфе были рюмки, штук шесть, а в углу мерцал пистолет, “Стечкин”; у Лесенцова в кобуре уже имелся ТТ, но он подумывал, что носить два пистолета – вовсе не глупо, а нормально; единственное, что его останавливало, – косые иронические взгляды других полевых командиров; хотя с каждым днём это обстоятельство волновало Лесенцова всё меньше.

Следя за тем, чтоб не дрожала рука, он налил себе полную рюмку, и, удовлетворённый безупречным результатом, в последний миг всё-таки расплескал по столу розоватый пахучий напиток.

Закусить было нечем; зато в электрическом чайнике, стоявшем в углу кабинета, оставалась вода.

Лесенцов с трудом поднялся.

Наполнил кружку, вернулся к столу, но садиться не стал.

Стоя выпил рюмку коньяка и запил водой, слыша собственные глотки.

– Не хватает сил? – спросил он Разумного.

– Нет, – ответил Разумный, по-прежнему глядя в сторону, словно Лесенцов при нём переодевался.

“Да пошёл ты…” – подумал Лесенцов и налил ещё рюмку коньяка.

Он почувствовал, что просыпается.

Бодрость, возвращавшаяся к нему, была забурелой, лесной, – он напоминал себе вывороченное корневище: ещё сырое от подземной влаги, по-прежнему сильное и желающее жить – хотя вокруг уже разверзлась земля, а черви жмурились и дурели на солнце.

* * *

Разумный, в отличие от Лесенцова, был местным, донбасским.

В силу этого он имел какие-то путаные, но разветвлённые связи с украинской стороной – десятки, если не сотни знакомых, в том числе среди тех, кто сейчас держал фронт и работал в тыловых, приданных фронту, службах.

– Они готовы меняться. Они готовы торговать. У них есть далеко не всё, конечно. Но кое-что есть, – повторял Разумный.

– Гранаты есть к РПГ-2? – вдруг спросил Лесенцов.

На самом деле, ему нужно было очень многое, но про гранаты его спрашивал в коридоре полчаса назад командир роты.

– Есть, – чуть скривившись, сказал Разумный.

Лесенцов знал, что существует подобная торговля, но сам ни в чём подобном не участвовал, и до сих пор не мог всерьёз поверить, что такое возможно.

Он грузно вернулся в своё кресло.

– Слушай… – сказал Лесенцов, с удовольствием закуривая, и разыскивая по-прежнему тяжёлыми, но повеселевшими глазами пепельницу.

Разумный пепельницу видел – она стояла неподалёку от его локтя, он сам её и отодвинул пять минут назад, потому что была полна и пахла, – однако помогать Лесенцову не стал: просто отстранился, чтоб тот забрал сам.

Лесенцов всё это понял, и забрал, и вытряхнул пепельницу в ведро – полное всякой скомканной дрянью, но в основном сигаретными бычками.

“Это ж надо, сколько мы курим, – подумал Лесенцов. – Килограммы табака пережигаем”.

– Вопрос досужий задам, – продолжил Лесенцов, чуть двигая пепельницей по столу. – А вот эти люди, которые торгуют с тобой, – они что? Болеют за нас?

– Нет. Думаю, нет, – сказал Разумный.

– А чего? Предатели? – спросил Лесенцов, чувствуя, что язык его не вполне справляется с некоторыми буквами: то ли с “р”, то ли с “л”.

– Нет: хохлы, – Разумный впервые за весь разговор почти улыбнулся: даже не одной половиной рта, а самыми краями губ и мельчайшей судорогой левой щеки.

Лесенцов махнул головой в знак понимания, хотя ничего не понял, и налил себе третью стопку.

“Попробую дотянуть до обеда, – решил он. – По крайней мере, надо завершить этот разговор”.

Разумный предлагал Лесенцову посредничество в обменных операциях или закупках необходимого вооружения на той стороне.

Возможно, он хотел выловить свою выгоду на обмене, – но Лесенцова это не волновало: почему бы и нет, в конце концов.

Взамен Разумный хотел, чтоб Лесенцов со своими ребятами перекусил на западе трассу, закрыв в кольцо добробат, блокированной Разумным с юга.

Впервые это предложение прозвучало сегодня с утра: Лесенцов с Разумным, не слишком таясь, говорили по мобильной связи.

Лесенцов прямо ответил: нет возможностей.

– Перегони ко мне своих людей и технику. Пусть берут, мы поддержим, – добавил Лесенцов, заранее зная, что Разумный откажется.

– У меня нет такого количества бойцов, – сказал Разумный. – Никакого количества свободных бойцов нет. У меня личная охрана в разведку ходит.

– А мне нечем правосеков сковырнуть, – ответил по мобильному Лесенцов. – Продай мне 120-й? А лучше три.

– Продам, – вдруг ответил Разумный.

– Ага. И “девку”, – сказал Лесенцов, хотя денег у него ни на миномёты, ни на Д-тридцатую – 122-миллимитровую гаубицу, которую здесь прозвали “девкой”, – не было.

– Не обещаю, но попробовать можно, – сказал Разумный. – Я заеду.

Если б Лесенцов не хотел так сильно спать, он бы рассердился на себя, что затеял пустые переговоры. Разумный был многократно известнее Лесенцова: его уважали, как мало кого из числа полевых командиров. Визит Разумного совсем недавно мог бы Лесенцову польстить – но сегодня об этом речи не шло: он сорвал с места серьёзного человека, не имея никаких возможностей для соответствия его надеждам.

Какие закупки?! – на оставшиеся в сейфе деньги едва ли возможно было купить три палки колбасы.

Однако бессонные ночи сделали Лесенцова бесстыдным, и он не слишком раскаивался; скорей, наоборот.

“Они ко всем северянам так относятся, – с усталым раздражением думал Лесенцов. – Большая Россия, в ней много денег. Сейчас я скатаюсь за ленточку и привезу чемодан налички, как же…”

У Лесенцова застрекотал мобильный.

Гримасничая – вместо того, чтоб извиниться за прерванный разговор, – он извлёк телефон из нагрудного кармана.

Номер был российским, не определившимся, с четырьмя одинаковыми цифрами на конце.

Только это и побудило Лесенцова нажать приём.

– Здравия желаю, с вами говорит Костылин, – прозвучало в трубке. – Вы комбат Лесенцов, верно?

Голос был чёткий и командный.

“…никак, конторские? – подумал Лесенцов. – Или федералы решили познакомиться?”

– Так точно, – ответил он, и, за невозможностью приосаниться, вытянул ноги в струну: как бы исполнил команду смирно, продолжая полулежать на стуле.

– Есть срочная тема для разговора. Я в Ростове. Предлагаю встретиться. Когда сможете подъехать?

– В Ростов? – спросил Лесенцов почти огорчённо: в дороге толком поспать не удастся, а до Ростова и обратно – полдня: к тому же, надо будет таможню переходить и с погранцами разговаривать.

– Нет, я готов встретиться на вашей стороне. Сегодня сможете?

– Да. Смогу.

Они определили таможню, близ которой спустя два часа увидятся: место перехода самого высокого руководства – Лесенцов до нынешнего дня в такие места даже не совался.

Уже пора было собираться.

Лесенцов безжалостно наврал Разумному о том, что к завтрашнему дню найдёт денег, и тут же, наскоро, составил список необходимого.

Когда писал, заметил, что буквы и цифры едва не разбегаются из-под руки. “К” и “я” заставили задуматься, в правильную ли сторону выставляют они свои танцевальные ножки. Когда начал выводить “трансмиссия на БМП”, вконец запутался с количеством “с” и залип. Перечитав, понял, что во втором случае вывел три “с” подряд.

* * *

Разумный прибыл на двух джипах; его сопровождало восемь человек натуральных костоломов.

Проводив его, Лесенцов тут же крикнул свою карету.

“Так безапелляционно сорвать меня с места мог только кто-нибудь не меньше полковника ГРУ”, – размышлял Лесенцов, садясь в прострелянный не менее дюжины раз козелок.

“…только голос – молодой для полковника”.

– На ноль, – сказал Лесенцов водителю. – Знаешь такой переход?.. – и он назвал закрытую для простых смертных таможню.

– Как же, как же, – ответил водитель и улыбнулся.

Ему польстило, что Лесенцов приобрёл в статусе. Водитель давно был уверен, что их комбат достоен куда большего.

Позади уселся охранник, позывной – Скрип, национальность – казах.

Вид у Скрипа всегда был такой, словно он только что узнал одну отличную историю, но, пока комбат не поинтересуется сам, – готов помолчать.

“Да, это трудно, да, история могла бы поднять здесь настроение всем, – выказывал весь вид Скрипа, – но я стерплю. Я умею, когда надо. Я же степной человек. Мы молчаливый народ”.

В эту ночь комбат, впервые за минувший месяц, отпустил Скрипа к подруге, а сам заехал на “передок”, где их как начали в полночь месить со всего подряд, так до рассвета и не успокоились. И то, что обошлось двумя трёхсотыми, – это, конечно, не просто удача, а очередное, явленное маловерам, чудо.

Козелок бодро выкатился за открытый шлагбаум.

Лесенцова, безуспешно пытавшегося хоть на полминуты прижать ошалелую голову к стеклу, вдруг осенило: так это ж тот самый Костылин! Ему Костылин звонил! Никакой не полковник ГРУ – а бывший харьковский активист! Можно ж было даже по голосу узнать.

– Скрип! – позвал Лесенцов.

– Тут, комбат, – ответил Скрип и, не переставая смотреть в окно, придвинулся ближе, чтоб лучше слышать. После контузии со слухом у него были проблемы.

– Ты помнишь Костылина?

– Из Харькова? – весело воскликнул Скрип: у него и про Костылина была явно припасена замечательная история. – Ещё бы. Такие рамсы раскидывал поначалу! А где он теперь?

– Вот узнаем сейчас, – сказал Лесенцов.

Скрип кивнул, хотя пока ничего не понял.

Звезда Костылина взошла вскоре после того, как на киевских площадях начались массовые гуляния, плавно перешедшие в драки с полицией, крушение памятников, похоронные процессии и прочие сопутствующие революционным событиям мероприятия.

С группой своих ребят Костылин добрался до Майдана, – имея цель запугать митингующих, – но сразу понял, что переоценил собственные силы, и был вынужден отступить. В ночи, прикинувшись медбратом, сопровождающим группу калек, Костылин со своей группой выехал прочь.

Зато в родном Харькове Костылин развернулся: изо дня в день он выступал на площадях, взывая и кляня.

В нём был напор. Костылин казался убедительным.

Лесенцов помнил, как и сам он, сидя в ту зиму перед ноутбуком, болезненно очаровался, увидев круглое малороссийское лицо Костылина – записанное и уже воспроизведённое два миллиона раз, 119 тысяч отметок “нравится”, 74 тысячи отметок “не нравится” (в аккаунтах ставивших дизлайки – Винница, Берлин, Тель-Авив, Львов, но чаще всего – Киев).

Вокруг Костылина на видео закипала толпа сторонников.

В непосредственной близости были видны три подслеповатых старика и четыре сердобольные матери.

Старики, раскрыв безгубые рты, в ответ на речи Костылина качали головами, не попадая друг с другом в такт. Матери смотрели огромными, как русское поле, глазами.

Костылин выглядел будто единственный их сын и последняя надежда: на возвращение красного Советского знамени, крестного православного знамения, непокорных кудрей Пушкина, перелётных бровей Брежнева, русского букваря.

Едва ли Лесенцова тронули собственно речи Костылина про петлюровскую мразь и неразумное украинское еврейство из числа интеллигенции, откровенно поставившее на негодяев и людоедов, – эту тему Костылин неизменно проводил отдельной строкой.

Нет, Лесенцова в самое сердце сразили смотревшие на Костылина люди.

В испещрённых красными, рыжими прожилками стариковских лицах он узнал своих, уже сошедших на два метра вглубь, поближе к старшим товарищам, – дедов. Они были расписаны теми же прожилками: как будто кричали, надрываясь, “Ура!” не только четыре года войны, но и ещё сорок лет после, – и порвали все капилляры.

В матерях с огромными глазами Лесенцов увидел свою мать – так мало понимавшую на свете, но никогда бы не отпустившую своё дитя ни на какую войну, кроме святой и неминуемой.

Костылин стоял посреди этих людей, как осиянный.

Могло бы показаться, что от него исходит свет, – но свет шёл от тех, кто его окружал. Пусть слабый – как у больничной лампы на столе задремавшей дежурной медсестры, – но всё-таки тёплый.

Лесенцов вырос под таким светом; он не мог предать это тепло.

– …в Москве, наверное, сейчас, – сказал Скрип негромко, пытаясь заглянуть в лицо Лесенцову. – Из Харькова он пропал уже к марту. Никто его там после первых митингов и не видел. Я туда заезжал за неделю до того, как Киев подогнал войска. Костылина на тот момент след простыл.

Лесенцов хотел что-нибудь ответить Скрипу, но совершенно обессилел.

Каждые три-четыре секунды голова Лесенцова съезжала по стеклу, он спохватывался, что валится вниз, просыпался, откидывался назад, и тут же засыпал, чувствуя виском холод окна.

Водитель, чтобы позволить комбату поспать хотя б минут десять, остановил УАЗик, не глуша мотор.

В тот же миг Лесенцов строго сказал, не открывая глаз:

– Чего встал? Опоздаем. Вперёд.

* * *

Метрах в тридцати от таможни стояла только одна, с российскими номерами, дорогая иномарка.

За рулём иномарки сидел неразличимый человек.

УАЗ припарковался на другой стороне дороги, метрах в пятнадцати: чтоб сидящий в иномарке водитель видел выходящего Лесенцова.

Тот щедро распахнул дверь УАЗика, и яростно подвигал бровями, возвращая себя в сознание. В ответ на вопрос Скрипа: “…комбат, с тобой?” – ответил: “Посиди, пожалуйста, не светись”, – и, переступая через канавы и выбоины просёлочной дороги, прямо пошёл к иномарке.

Костылин приспустил стекло – и взмахом руки поприветствовал Лесенцова, как бы говоря: да, это я, вы угадали, жду!

Прежде чем сесть в иномарку, Лесенцов, держась за ручку двери, оббил берцы друг о друга.

“…в грязной обуви ходишь… – подумал брезгливо. – Ещё ночь не поспишь – и ссать в штаны начнёшь…”

– Да ладно, брат, ерунда. Садись, – сказал Костылин, хотя Лесенцов и так уже, открыв пассажирскую дверь справа, садился.

Он терпеть не мог, когда незнакомые гражданские люди называли его “братом” и сразу переходили на “ты”, хотя сам с утра сразу же начал “тыкать” Разумному.

Лесенцов не слишком любил фантазировать, и, пожалуй, был лишён какого бы то ни было пафоса по поводу своей донбасской службы, – но всё равно успел представить воочию, что уже завтра, Костылин, как бы впроброс, обронит в столичной компании: “Да я только с Донбасса… Что там? Тяжело там. С Лесенцовым виделся. Да, с тем самым”.

“Тьфу, – тут же сказал себе Лесенцов. – Какой ты мелочный становишься…”

Лесенцов бесстрастно знал: он воюет, потому что ему нравится воевать. А кто не воюет – им воевать не нравится. Но от этого они не становятся хуже Лесенцова.

В машине Костылина пахло одеколоном.

– Что у нас на фронте? – спросил Костылин.

“На фронте, – мысленно повторил Лесенцов, облизывая сухие губы. – У нас”.

– С переменным, – ответил он.

– Мы знаем, что в твоём батальоне нехватка и б/к, и техники, и личного состава. И профессиональных кадров… – сказал Костылин. – Есть желание помочь.

– Гм, – сказал Лесенцов, и весь, выпрямив спину, подобрался. В лицо Костылину с такого малого расстояния ему было не слишком удобно смотреть, поэтому Лесенцов разглядывал руку Костылина, лежавшую на руле. Мягко отсвечивал перстень с небольшим камнем, украшавший короткий костылинский мизинец.

– Ходят слухи, что на территории можно приобрести очень многое, вплоть до бронетехники, – сказал Костылин. – Но нам, конечно, не хотелось бы, чтоб вы закупались у других подразделений ополчения.

Лесенцов даже не удивился поразительному совпадению – когда разговор с Разумным, случившийся только что, тут же получил своё продолжение.

На этой войне, давно заметил Лесенцов, события либо неслись с огромной скоростью, поражая обилием почти уже назойливых созвучий и рифм, либо намертво стопорились, и не двигались вовсе.

– Есть у кого, помимо ополченцев, закупиться, – ответил Лесенцов, старательно проговаривая каждое слово.

Он вдруг понял, что привнесённый им букет – бессонницы, сигарет, въевшейся в форму грязи, паров перебродившего коньяка, – уже перебил в салоне все иные запахи.

Лесенцов разыскал глазами нужную кнопку, и тут же, понимая, что палится, в два нажатия опустил стекло.

– Я привёз некоторую сумму денег, – сказал Костылин и, подняв крышку подлокотника, достал крепко спелёнатую пачку. – Здесь двадцать пять тысяч долларов… Но есть просьба.

– Слушаю, – сказал Лесенцов, стекленея от удивления.

– Насколько известно, ваше подразделение пытается сейчас перерезать трассу, чтоб окончательно блокировать один населённый пункт… Как он называется?

Лесенцов назвал.

– Да, он самый. Просьба – используя полученные средства – взять трассу, а следом и населённый пункт в кратчайшие сроки.

– Силами одного подразделения это невозможно, – мягко сказал Лесенцов.

– Конечно же, Разумный вас поддержит, и выполнит свою часть работы. Сможете?

Костылин всё ещё держал в руке пачку денег, не передавая её Лесенцову.

– Мне нужно оставить какие-то расписки? Или что? – спросил Лесенцов, не отвечая на вопрос.

– Нет. Никаких расписок, – Костылин улыбнулся. – Просто наш договор. Мы ведь договорились? Времени – неделя.

Лесенцову пора уже было дать чёткий ответ, но странным образом он чувствовал себя так, будто собирался совершить что-то дурное.

“А чего дурного? – спросил он себя сам. – Деньги нужны? Нужны. Посёлок этот злосчастный надо брать? Надо. Вот бери. Сначала деньги, потом посёлок”.

– Мы сделаем всё возможное, – сказал Лесенцов и взялся за конверт.

– Неделя, – повторил Костылин, чуть придерживая деньги. – И огромная просьба: о нашей встрече – никому. Вообще никому и никогда. Даже после того, как войдём в Киев.

– Неделя, – повторил Лесенцов и забрал конверт.

* * *

Возвращаясь обратно и проезжая на аварийках ближайший блокпост ополчения, Лесенцов столкнулся с двумя внедорожниками Разумного, ехавшими навстречу.

– О, наши гости! – первым, ещё издалека приметил джипы водитель Лесенцова. – Никак, туда же едут?

– Точняк! Разумный! – оживился Скрип на задних сиденьях. – А они ведь нас не узна́ют?

– Откуда, – засмеялся водитель. – Мы-то их транспорт видели. А они даже не догадываются, что наш комбат до сих пор на УАЗике катается.

Водитель, конечно же, мечтал о том, чтоб починили наконец покорёженный “Паджеро” Лесенцова, на котором он приехал из России; или отжали бы по случаю что-нибудь подобное – а то как-то неавторитетно получается.

– Здесь все обо всём знают, – сказал Лесенцов, и, тем не менее, надвинул шапочку на самые глаза и спрятал в пахучей своей форме подбородок.

Стоило бы осмыслить, откуда Костылин взял такие деньги, и, главное, чем для Лесенцова может обернуться получение подобных подношений, – особенно в случае неисполнения взятых обязательств. Но Лесенцов был не в силах думать о чём-то подобном.

Где взял деньги Костылин, где… Понятно где. Где-то в России.

А риски: как их просчитывать, если имеешь привычно высокие шансы быть убитым в любой ближайший день, включая сегодняшний.

Вернувшись на базу, Лесенцов проспал три часа.

Поднявшись в 16:15, первые три минуты чувствовал себя словно бы с чудовищного похмелья. Но, махнув кружку кофе и выкурив сигарету, понемногу ощутил привычную бодрость и готовность к неслыханным свершениям.

Закрепляя результат, он, раздевшись по пояс, умывался пятнадцать минут, и получил от этого зверское удовольствие.

Потом вспомнил, что не пересчитал деньги, и поспешил к своему кое-как повешенному на стул кителю.

Красивые стопки долларов Лесенцов разложил на столе, и некоторое время любовался на них, с философским видом выкурив ещё две сигареты.

Собрав и заново спеленав деньги, Лесенцов набрал Разумного.

Он едва помнил, что́ с утра накатал Разумному на листке, и несколько опасался, что тот уже заказал по списку – возможно, не самое обязательное, – в то время, как на самое нужное денег не достанет.

Разумный отозвался в телефоне хорошо поставленным голосом.

– Сам заеду, теперь моя очередь, – сказал Лесенцов.

– Жду, – ответил Разумный.

Прямое расстояние было минимальным, но пришлось покружить, чтоб не выкатиться на украинские позиции.

Штаб Разумного находился в здании городской администрации.

На входе в кабинет своего командира охрана Разумного тактично, но непреклонно сказала Лесенцову:

– Оставьте оружие здесь, капитан.

– Аркадий, я сейчас уеду! – крикнул Лесенцов куда-то через головы охраны – в крепко затворенные, обитые кожей двери кабинета Разумного.

Они открылись почти сразу же, будто Разумный стоял подле.

Охранники Разумного оглянулись на своего командира.

– Запускайте, чего вы, – сказал Разумный, улыбаясь. – Они же ж нас с оружием запускали.

Улыбка Разумного была приятной, и зубы – хорошими, белыми.

На передаваемые деньги – сияющие хрусткой свежестью купюры – Разумный взглянул, чуть озадаченно хмурясь, будто встречал те же рисунки совсем недавно.

* * *

Спустя четыре дня Лесенцов потерял двух человек “двухсотыми” и семь “трёхсотыми”, но так и не смог взять под контроль трассу.

На пятый день ополченцы Разумного атаковали автобусную станцию на окраине блокированного населённого пункта, устроив много шума.

Армейцы ВСУ неожиданно приняли решение отступить.

С только что приобретённой “Рапиры” бойцы Лесенцова подбили два, один за другим, БТРа, и несколько легковых автомобилей, полных вооружённых людей.

Украинской армии пришлось уходить степью.

“Рапира” била по отступающим осколочно-фугасными.

Отойдя, они смогли дать ответку по ополченцам.

Наводчику “Рапиры” осколок залетел под самый подбородок и прошёл через всю голову.

– Миномёты, семьсот метров! – орал Лесенцов, срывая голос.

Миномётчиков согнали стрелковым огнём, и на отходе накрыли из АГС.

Слушая хлопки разрывающихся ВОГов, Лесенцов смотрел, как перевязывают наводчика.

Раненый умер, едва закончилась перевязка.

Лесенцов некоторое время разглядывал его, прогоняя от себя нелепую мысль, что и этот мёртвый человек тоже был продан им.

Он никого никому не продавал. Он делал сегодня ровно то же самое, что вчера и позавчера.

Зашедшая в населённый пункт на зачистку рота Лесенцова столкнулась с людьми Разумного. Не разобравшись, минут тридцать ополченцы перестреливались друг с другом, и чудом никого не загубили.

Заехав в освобождённое селение, Лесенцов обнаружил лежащую посреди улицы скульптуру Ленина – побитую, с отсутствующей рукой и сбитой, вместе с половиной черепа, кепкой.

Спустя ещё час местные рассказали ему, что первым делом, войдя в город, бойцы добробата свалили скульптуру с постамента, привязали тросом к БТРу и некоторое время катали туда-сюда. Пока трос не порвался.

* * *

Ещё через две недели Лесенцов узнал о пропаже соседского полевого командира.

Они пересекались пару раз; никакого мнения о нём у Лесенцова не сложилось.

Тот именовал себя комбатом, но в подчинении едва ли имел роту невесть чем вооружённых бродяг, славных по большей части своим мародёрством и пьянством.

Слухи о причинах пропажи командира принёс, как водится, Скрип:

– Комбат, прикинь, этот чёрт в Латинскую Америку улетел!

Лесенцов отмахнулся:

– Опять по украинским новостным лентам лазил? Я тоже сорок раз уже улетал. Всё никак не долечу.

Вскоре одиннадцать ополченцев из отряда пропавшего командира явились к Лесенцову.

Добирались, как позже выяснилось, своим ходом: где на попутках, где пешком, несколько километров на рейсовом, ещё ходившем по неведомому графику автобусе. За проезд не расплатились.

Их остановили на КПП. Дежурный связался с Лесенцовым. Тот привычно разрешил запустить гостей во всеоружии.

Он как раз был в спортзале, который решил временно приспособить под хозяйственный склад.

Пришедшие имели вид аховый и голодный.

– Возьму, но пойдёте в разные роты, – с некоторой иронией оглядев явившихся, сообщил Лесенцов.

– Не согласны, – отрезал один из них, бородатый и в бандане. – Мы вместе с первых дней.

“С первых дней творения…” – подумал Лесенцов, но вслух этого не произнёс.

– Вместе пойдёте сейчас на подвал, – сказал он ровным голосом.

Те переглянулись, и один из них скупым движением огладил свой автомат.

Скрип сидел в углу спортзала и смотрел на происходящее со степной задумчивостью.

– А чего картошка тут делает? – спросил Лесенцов у зампотыла. – Это ж картошка, – сказал он, склонившись к мешку. – Мешок картошки.

Снова обернулся к пришедшим, и, словно в ответ на оглаживание одним из гостей автомата, предложил:

– Да-да, давайте здесь перестрелку устроим. С боями отойдёте. Закрепитесь на терриконе. Вызовете подкрепление. Всё, как учили… – и вдруг повысил голос. – Итак. Либо распределяетесь в разные роты – и то лишь после проверки, – либо двигайте дальше… – и снова нормальным тоном. – А чего с командиром-то? ДРГ?

Пришедшие помялись, но не ответили.

Вечером Скрип доложил, что возле кабинета уже час как ждёт тот самый, из новопришлых: Борода.

– Пусти, – велел Лесенцов.

Он заранее знал, что бородатый явился с просьбой сохранить ему звание – капитанское – и должность.

Бородатый был уже без банданы – и буйные волосы его, недавно вымытые, кудрявились.

– А какая должность была? – спросил Лесенцов просто забавы ради.

– Командир взвода, – ответил Борода. – Но на самом деле я ротой командовал.

– И звание тебе, и должность сохранить… – повторил задумчиво Лесенцов. – А ты мне чего?

– Не понял, – сказал Борода, тряхнув головой, словно ему на волосы упал крупный лист.

– Звание – носи, – сказал, наконец, всерьёз Лесенцов. – Но служить будешь на рядовой должности.

– Как же рядовой – и капитан? – не согласился Борода.

– У меня тут полковники ходят в рядовых, и ничего, – сказал Лесенцов. – Командир ваш, думаю, генерал-майором уже был, не меньше?

– Нет. Как раз полковник.

– Ну? – поинтересовался Лесенцов. – И куда он делся? Целый полковник. Вы его одного, что ли, отпускали гулять?

Подумав, Борода рассказал, что несколько дней назад ездил с командиром к таможне, на переговоры. Командир с кем-то уединился в салоне тонированной иномарки. Лесенцов с трудом задавил мальчишеское желание тут же назвать её модель и госномер – однако Борода сам их немедленно сообщил, правда, ошибившись в одной букве.

– Командир развеселился. Вечером вручил мне наградное оружие и триста долларов, – бесхитростно рассказал Борода. – Ночью уехал: все знали, что у него невеста, и он к ней катается. Но он не вернулся. С утра начали ему звонить. Я к этой бабе – оказывается, она сама его ищет. Не знаю, что меня торкнуло, – но я на таможню, у меня там троюродный брат служит. Брат говорит: так ночью перешёл ваш командир.

Борода смотрел на Лесенцова по-детски озадаченно.

– По белой, не прячась, – взял и выехал!.. – сказал Борода. – Думаю, северяне начали запугивать самых дельных командиров? Готовятся сдавать нас? Что скажешь, комбат?

“Ничего я тебе не скажу, душа моя…” – подумал Лесенцов.

* * *

“Деньги нужны. Деньги ужасно нужны. Война – это деньги. Но такие вещи – они развращают. Как-то по-другому надо было делать…” – думал Лесенцов.

Изначально ведь народ собрался воевать за так. Безусые школьники шли на смерть. Шахтёры вооружались раскопанным в огородах, запрятанным ещё с большой войны, трофейным оружием. Деды и бабки тащили на позиции молоко в крынках, хлеб, сало, соленья. Старшеклассницы указывали потерявшимся ополченцам – “Девонька, милая, где наши?” – тайные тропинки. За бандеровский флаг вдрызг били головы. На российский триколор – молились. Красный флаг обматывали, как в советских книжках, вкруг тела.

Ополченские командиры один за другим будто бы являлись из глубин местных рек, как прождавшие годы и столетия в ожидании своего часа. Обрывки ничем не примечательных – а то и сомнительных – биографий этих командиров с трудом возможно было подшить к вихревому ослепительному кружению ангелов над их обречёнными головами.

И тут – конверт, а то и целая сумка с ядовитой зеленью.

Зелень разъедает любое железо.

Сразу возникают вопросы: а может, мне не додали? А может, меня выбрали крайним – и я за эту сумку людей загублю? Своих весёлых, ставших родными бойцов?

(Вчера ещё губил за так, и сам умирал бесплатно.)

Особенно Лесенцова мучило, что он не доложился тому, кого сам едва ли не с первых дней появления на Донбассе называл Командиром.

Сейчас тот занимал должность военного коменданта столицы народной республики, но всё шло к тому, что армия – все раскромсанные, диковатые, самовольные бригады, отряды и полки – уйдут под его командование; а заодно и республика целиком – потому что руководить ей может только главнокомандующий.

У Лесенцова имелся прежний мобильный номер Командира, но с какого-то момента телефон всегда был отключен.

Подумав ещё несколько дней, Лесенцов решился и позвонил приближённым Командира – из тех, кого знал ещё по первым весенним дням, когда всё только начиналось.

Один сразу отрезал: Командир занят, Командир не принимает, разговаривать не будет.

Лесенцов, не прощаясь, отключился – и тут же набрал другой номер.

Ему ответили шёпотом:

– Не могу сейчас говорить, перезвони, братка.

Но Лесенцов где-то там, совсем неподалёку услышал неподражаемый смех Командира – и вдруг почти закричал:

– Э! Хорош! Не отключайся!.. Вот. Молодец. Теперь подойди к Командиру и скажи одну, всего одну фразу…

– Какую? – нехотя ответили ему.

– Подойди… Подошёл? Скажи: “Лесенцов звонит”. Давай.

Через несколько секунд хохочущий голос Командира будто бы откуда-то сверху обрушился в трубку, заставив и Лесенцова улыбнуться – хотя здесь никто его улыбки видеть не мог:

– Брат! – смеялся Командир. – Ну ты там с “Рапиры” начудил, мне видео прислали, мять-колотить, красота, я тебя к награде представил…

– Мне не сказали, Командир, – успел вставить Лесенцов.

– Как не сказали? – возмутился Командир, но в голосе по-прежнему слышалась радость. – Дуй ко мне сюда. Гостей с Москвы провожаем. За сорок минут успеешь?..

– Так точно, Командир.

Лесенцов отключился.

– Скрип! – заорал он спустя секунду так, словно пролил кипяток на голые ноги.

Скрип едва не вышиб дверь.

– Ё, напугался, комбат… – хохотнул Скрип, разглядев очень довольного Лесенцова. – Думал, всё: диверсанты в кабинете.

– Выезжаем. В Латинскую Америку.

* * *

Дома у Командира за большим банным столом сидело человек двенадцать.

Судя по лицам, ни одного гражданского среди них не было.

Только двоих Лесенцов знал лично – и не сказать, что, войдя, почувствовал себя непринуждённо. Но Командир обнял его настолько крепко – тут же поднеся полную рюмку, – что Лесенцова сразу же попустило.

Где-то в глубинах помещения, не видимый за пальмами в кадках, орал попугай, возбуждённый обилием людей.

– …ё-моё, Петя, дай я скажу, потом ты, – смеялся Командир; попугая он назвал Петей по имени нового украинского президента. – Давай, брат! – Командир нашёл себе рюмку и твёрдо чокнулся с Лесенцовым.

К нему тут же подошёл человек из охраны – тот самый, что связал Командира с Лесенцовым, – и попросил выслушать кого-то, явившегося с донесением.

Командир махнул рюмку и, не закусывая, отошёл.

Лесенцов выпил и начал осматриваться.

Кто-то уходил в парилку, кто-то возвращался.

Судя по говору, гости были местные, но сразу выделялась пара северян: крупнотелых и борзых по своим повадкам.

Однако, когда Командир вернулся, – стало видно, что и они тоже выказывают ему безусловное и подчёркнутое уважение.

Командир умел себя поставить. Его старшинство было очевидно всем присутствующим.

Стоя посреди помещения в тельняшке и штанах от горки, Командир продолжил рассказ, начатый ещё до появления Лесенцова:

– Позавчера мы почувствовали всю, млять, мощь украинской армии. Долбили по нам из всего, что у них было. Но что это за херня, которая взорвалась где-то в метрах пяти над землей, а воронка метра три глубиной, – мы так и не поняли. Сразу танк начал гореть, мать их…

Лесенцов в очередной раз заметил, что Командир умеет быть одновременно и весёлым, и до белого каления злым. Это сочетание делало его красивым.

То, что он позволил себе сегодня пьянку в бане, – именно в его случае не означало вообще ничего; Лесенцов уже знал, что, проводив пьяных в хлам гостей, Командир почти наверняка поднимет охрану и рванёт туда, где сейчас хуже и нервозней всего, – хотя по должности уже не обязан был этого делать.

Лесенцов Командиру верил безусловно, и по первому зову пошёл бы с ним в последнюю атаку.

Но чем больше в этот вечер Лесенцов пил, тем сильнее чувствовал стыд за эти злосчастные двадцать пять штук “зелени”: хоть и рубля на себя из них не потратил.

Надо было срочно поговорить с Командиром один на один.

Лесенцов несколько раз со значением ловил взгляд Командира. Тот тряс мокрой головой: помню, помню.

Улучив минуту, Командир наконец отвёл Лесенцова в сторону, куда-то за пальмы, где, невидимый, продолжал надрываться попугай.

За ними, шлёпая босыми ногами, поплёлся следом северянин, но Командир добродушно отмахнулся:

– За стол, за стол, там раков принесли. Минуту с братом поговорить!.. – и, уже оборачиваясь к Лесенцову, ласково спросил: – Чего там у тебя?

Лесенцов выдохнул – и в минуту всё выложил.

Некоторое время Командир стоял молча. По мокрым и распаренным щекам его расползлись белые пятна. Вдруг стало заметно, что он совершенно протрезвел.

– Вот же тварь, – сказал Командир наконец.

Взяв Лесенцова за локоть, он отвёл его ещё дальше в сторону.

– Видел гостей? У нас месяц назад был с ними разговор по телефону, – Командир смотрел Лесенцову в глаза. – Говорят мне: так мол и так, что хотите делайте, а берите этот кусок границы под контроль. Подъехал Костылин, прямо сюда, ко мне домой. Баню ему натопил, посидели с ним, потрепались. Передал мне сумку. Я пересчитал, когда он уехал, – ну, не густо для такой задачи. Но – ты знаешь: я на свои воюю. Мы завели караван оружия, кусок границы взяли, справились. Неделю назад – опять Костылин. Снова сумка. Потом звонок по спецсвязи: погранзаставу берите, очень нужна. Я отвечаю: не знаю, ваши эти деньги или нет, но мне и десяти таких сумок не хватит довооружиться: у меня один танк. Камнями мне ВСУ забрасывать, что ли? “Забирайте, – говорю, – свою сумку обратно, мы сами справимся потихоньку, но точно не за неделю”. Теперь вот гости лично явились. “Сколько вам передавали?” – спрашивают. Называю сумму. Этот вон – видел, который подходил? – рот раскрыл: “Как, бля?” Я ещё раз повторяю сумму. До сих пор отпаиваю его, сам видишь… Короче: Костылин каждую сумку делит чуть ли не наполовину: одну половину себе, другую нам… И чего с ним за это сделать теперь? Двадцать пять, говоришь, тебе дал? Думаю, там пятьдесят было.

Командир молча докурил сигарету.

– Ты понимаешь: он ведь первым был, – сказал Командир, будто сдерживая тик щеки. – Я, на него глядя, собрался и, бросив всё, рванул в Киев, Майдан разгонять. У меня там первые люди погибли. У Разумного Аркаши спрашивал – а он как начал воевать? – и у него такая же история: Костылина наслушался. Здесь ведь у многих отсчёт с него шёл. И половина из них в земле уже. Брат, как так?

* * *

В отпуск Лесенцов собрался, отслужив без недели год.

Было бы проще с Ростова улететь на самолёте, но ему, соскучившемуся, хотелось посмотреть на своё необъятное отечество; к тому же, наконец, реанимировали его неоднократно раненый на этой войне “Паджеро”.

Он выехал с утра, в девять уже прошёл таможню, и, необычайно воодушевленный, погнал дальше.

Ростовская трасса сама летела как стрела, и Лесенцов лишь поспевал за ней.

Случились несколько отрезков, где велись ремонтные работы, – там автомобили, поёрзав, выстраивались друг за другом; фуры, особенно если по три подряд, усложняли обгон; но Лесенцов – на которого в минувший год была истрачена примерно тонна боеприпасов – не в состоянии был оценить уровень риска.

Раз за разом он выкатывался на левую полосу, сопровождаемый мощнейшим сигналом встречного транспорта, тормозящим даже птиц в небе, – и пролетал между двух, уходящих к обочинам, фур, – а потом снова давил на газ, невозмутимый и бессмертный.

Он победил в себе человека; он похоронил столько людей, что мог бы, засунув руку в безразмерный мешок, извлечь оттуда жетон на любую букву, – и тут же вспомнить обстоятельства смерти двух-трёх товарищей на “д”, или на “к”, или даже на “ц”, – грудь, живот, голова, полголовы, треть головы, прямое, осколочное, ножевое, мозги по всему салону, кишки по всему окопу, полное отсутствие разорванного тела…

Уже отмахав половину пути, Лесенцов догадался, что поймал десятки, если не сотни камер фиксации превышения скорости, – о которых не помнил целый год. Какие красивые штрафы придут домой, по месту прописки.

Любуясь ухоженностью и широтой своей родины, Лесенцов никак не мог выбрать – в каком кафе остановиться поесть; в конце концов, к вечеру началось Подмосковье, в Подмосковье объективно снизилась скорость: пробки. Всё равно старался хоть как-то держать ритм – ехал по обочине, за ним пристраивались другие нарушители ПДД; последние пятьдесят километров заняли по времени примерно столько же, как предыдущие пятьсот, – и, тем не менее, вот он уже, Кремль, вот собор блаженного Василия.

Даже есть расхотел.

Зато давно хотел отлить; удивительно, но выдержал весь день, – не самая худшая привычка; решил припарковаться возле какого-нибудь торгового центра: там всё найдётся.

Припарковался.

На воздухе немного закружилась голова.

Вклинился в заползающую меж кружащихся стеклянных дверей толпу – первая мысль: а если обстрел? – сразу застопорится движение, глупая смерть в компании незнакомых людей, за стеклом…

Вокруг клокотало, разбухало, принюхивалось, облизывалось предпраздничное возбуждение – или просто возбуждение, потому что в ближайшую неделю, вроде бы, никаких праздников не предвиделось; все были одеты хорошо, либо слишком хорошо.

Лесенцов же был в комке; кстати, недавно купленном в военторге – так что, ещё не поношенном, – а берцы у него вообще были загляденье; по донбасским меркам он выглядел модным парнем; а здесь – не то, чтоб неуместным, – иные и в камуфляже ходили, – но просто: обычным.

По крайней мере, он так думал, что обычным: какой твари только не водится в Москве, – но понял, что его всё равно отмечают, – то красавицы, с лёгкой брезгливостью отводящие глаза, то мамы с детьми, то, наконец, многочисленные, на любом этаже, охранники – слишком нарочито в него вглядывавшиеся.

Он разыскал туалет; долго читал рекламу, гарантирующую улучшение потенции. С постера на Лесенцова смотрел идиот.

Вернулся в толпу, поймал себя на том, что слышит безумное количество запахов, большинство из которых подзабыл, – парфюмерия, кожа, пластик, – но совсем не пахнет железом, травой, гарью, пылью, по́том, порохом.

Явившийся запах еды был тоже почти парфюмерным: тяжёлым, перенасыщенным, удушающим.

Он вызывал не голод, а какое-то гнетущее, головокружительное чувство избыточности.

Лесенцов пошёл на запах.

Долго смотрел в меню, так ничего и не смог выбрать, пока не пришла официантка; поднял на неё затравленные глаза, ткнул наугад.

Ему принесли.

От непривычки он выронил себе на штанину с ложки что-то горячее и масляное, – обжигаясь, собрал руками, – осталось неопрятное пятно, – такое, кажется, не отстираешь никогда; засыпал солью.

Ел быстро, поймав себя на том, что нарочно хочет выглядеть торопливым и неуместным здесь.

Пока доедал, чувствовал – ему не мнилось, он был уверен, – что и сидящие рядом иногда косятся на него с некоторой брезгливостью: будто зашли в приличное заведение, а тут натуральный бомж; пахнет.

А ведь он не пах.

Позвал, чтоб расплатиться, официантку – та тоже подошла, словно бы стараясь не дышать; “Картой, наличными?” – спросила в нос, и едва не повалилась в обморок от удушья, пока доставал из кармана комка мятые-перемятые купюры, ковырялся в них, разыскивая подходящие, выбирая, какую не жалко оставить на чай.

Она схватила мягкую книжицу счёта, почти отбежала на несколько шагов, и только там вздохнула.

Лесенцов прекрасно знал, что он ничем не отличается от всех остальных, – но любой датчик, подсоединённый к нему, разом махнул бы до красной отметки: он испытывал ненависть ко всему окружающему.

Чувство ненависти было лёгким, чистым, почти зримым.

Он являл собой воплощённую эмоцию отчуждения.

В кафе зашёл бодрый, чуть развинченный в движениях человек, которого Лесенцов тут же узнал: Костылин.

Он был с дамой.

Дама пульсировала, подобно лампочке, готовой взорваться или вспыхнуть вдвое ярче прежнего.

Костылин зачем-то отрастил усики.

В нём – даже в некоторой его развязности – чувствовалось что-то провинциальное.

Однако одет он был со вкусом; и к столику двинулся с таким видом, словно сидел там не раз.

Костылин мазнул взглядом по Лесенцову.

Лесенцов был уверен, что узнан, однако Костылин не подал вида.

Подождав, пока усядется его дама, Костылин передвинул своё кресло, сев к Лесенцову спиной.

* * *

Выйдя из торгового центра, Лесенцов легко преодолел мальчишеское побуждение сразу же выехать обратно на Донбасс.

Он наметил себе несколько встреч, и не желал подводить людей.

На другой день Лесенцов переоделся в гражданское.

Некоторое время гулял, привыкая.

Зайдя в ресторан, почувствовал себя спокойно: его перестали замечать.

Разве что Лесенцов слишком прислушивался к происходящему на улице, машинально реагируя на любой мало-мальский хлопок.

Через неделю Лесенцов вернулся той же дорогой к своему батальону.

Спустя ещё год Костылина застрелили в московском кафе.

Убийство раскрыть не смогли.

В Киеве ликовали: ликвидирована ещё одна сепаратистская сволочь; но в донбасских краях ни одна живая душа о нём не всплакнула; да простят нас родители Костылина, если они живы.

Сын был тварью.

Лесенцов поймал себя на том, что до самого убийства Костылина не вспомнил о нём ни разу и не попытался осознать, зачем Господь подсунул ему эту встречу, – в добавление ко всем случившимся ранее совпадениям, которые то поражали, то радовали, то оставляли, всё чаще и чаще, равнодушным.

В огромной этой истории не совпало что-то самое главное.

Луч

К ночи явился комбриг; объявили построение.

Озадаченный комбат всего неделю как созданного батальона стоял на лестничной площадке первого этажа и следил за сбором своих бойцов.

Одни почти бежали, застёгиваясь на ходу; другие – кто постарше, успевшие послужить, или просто борзые, – шли неспешно, едва ли не вразвалочку; третьи – самые нормальные – двигались быстрым шагом, а, завидя комбата, переходили на трусцу, как бы давая понять: всё нормально, командир, сейчас построимся и в грязь лицом не ударим.

Комбриг ходил туда-обратно по первому этажу, ни на кого не обращая внимания, – огромный мужичина со свирепыми бровями и голосом, в котором жил рой бешеных пчёл. Поодаль недвижимо стояла его отлично упакованная охрана и пара офицеров, с лёгким презрением рассматривающих строящийся в две шеренги личный состав нового батальона.

Комбат нарочно не шёл к ним, потому что среди высокого руководства чувствовал неуют. У него хватило бы мужского задора ответить на любую дерзость, но в данном случае развитие ситуации предсказать было несложно: выказывая себя пред комбригом, его штабные офицеры начнут как бы впроброс задавать вопросы с каверзой, а то и с подлецой – и тогда вертись, комбат.

Вострицкий был длинноног, высок, его и в обычное время было не догнать, а теперь – будто влекомый попутной инерцией – он двигался так, что мог бы, пожалуй, пробить внезапно возникшую картонную стену – посему, минуя озабоченного комбата, на трусцу, как некоторые, не перешёл – иначе показался бы слишком быстрым.

В армии и на войне не нужно быть первым и слишком выделяться.

Вострицкий никогда не мог похвастаться необычайной интуицией, но в этот день его что-то настойчиво беспокоило: он выкурил две с половиной пачки сигарет, тягая одну за другой; трижды спустившись в столовую, сразу разворачивался: его воротило от самого запаха съестного.

Так ничего и не съел до вечера – ограничившись стаканом чая, и то остывшего.

За полчаса до того, как стало известно о приезде комбрига, Вострицкий стоял на улице – донецкий вечер был синим, мягким, плотным, как холодец. Дым еле поднимался вверх, голоса куривших рядом бойцов доносились будто бы издалека, отдельные детали обрели излишнюю чёткость, в целом же всё выглядело ирреальным и чуть покачивалось. Смех рассыпа́лся и слабо звенел в голове. Слова, различимые каждое по отдельности, перестали собираться воедино – будто разобрали что-то вроде простейшего будильника, а собрать не смогли: то пружинка в сторону отскочит, и пропадёт навсегда, то деталь к детали не цепляется, – пальцы сводит, виски болят, всё наперекосяк, время не идёт, минутная стрелка упала вниз, висит.

Сам себе Вострицкий напоминал отравленного осьминога – его раздражали собственные, так сильно отросшие, руки и ноги: он с удивлением обнаружил, что если опустить руку с зажатой меж пальцами сигаретой, то обратно её возвращать к лицу очень долго, – но если поднимешь резко, обваливается пепел, сигарета тухнет, приходится прикуривать её заново, отчего вкус табака становится противней. Если же совершаешь то же движение медленно – рука по пути тяжелеет, сам себе кажешься нелепым и больным, – и от этого голова кружится ещё сильней.

Явление комбрига не предвещало ничего хорошего.

Когда две уже укомплектованные роты, наконец, построились, комбриг своим мощнейшим голосом поприветствовал личный состав, и те отозвались слаженно и задорно.

Тут же, безо всякого перехода, комбриг объявил, что армия Новороссии вчера утеряла важный стратегический рубеж в промышленной зоне, понеся жесточайшие потери личного состава: сначала, при массированной бомбёжке, двадцать два ополченца погибли, оставшихся же в беспощадном рукопашном бою вырезали украинские военные; сумело отойти двое – один, получивший четыре ранения, и второй, контуженный и потерявший от шока рассудок; но, главное, – комбриг так и сказал: “главное”, – потеряна земля, – “…наша земля!”.

Комбриг ходил перед строем и, глядя в пол, громко пояснял, что захваченные позиции дают противнику стратегическое преимущество и возможность взять в окружение ближайший населённый пункт и железнодорожную станцию, пока ещё контролируемую силами ополчения.

Наступление противника может начаться уже завтра утром.

– И поэтому, – сказал комбриг, разворачиваясь на взвизгнувшем каблуке, – сегодня ночью необходимо вернуть утерянное и закрепиться на оставленном участке.

Это сулило батальону прямую атаку в лоб – причём, судя по всему, даже без артиллерийского прикрытия.

Не то чтоб Вострицкому стало слишком страшно. Он успел немного повоевать в другом подразделении, пережить дюжину позиционных перестрелок и не меньшее количество миномётных обстрелов, а до этой войны – был на другой, кавказской, пришедшейся на его армейский год. Но сейчас Вострицкий бесстрастно осознал, что сил в нём больше нет ни на что – и он умрёт даже не в бою, а прямо вот здесь, в коридоре, причём с минуты на минуту.

Кажется, организм, поняв, что жить всё равно осталось несколько часов, принял самостоятельное решение не тянуть со всем этим.

На счастье, Вострицкий стоял во втором ряду, и смог не слишком заметно потрогать своё лицо.

Рука ощущалась как отчуждённая клешня. Лоб и щёки были покрыты мелкой зернистой влагой.

“Откуда во мне столько воды?” – подумал без удивления Вострицкий.

Голова его нестерпимо кружилась, отчего комбриг, проходя мимо, в буквальном смысле качался, а лица охраны и штабных офицеров казались смазанными.

Длинные ноги едва держали Вострицкого.

Он чувствовал себя будто извлечённым из панциря – мягкий кусок белого, бессильного, но увесистого мяса, сползающего куда-то вниз, к полу.

Однако оставался стыд – вот что, как выяснилось, умирает в человеке предпоследним: Вострицкого уберегала от обморока жесточайшая тоска о грядущем позоре.

Сейчас он – такой громоздкий и тяжёлый – сползёт вниз, и будет лежать на полу, став первой небоевой потерей батальона.

Это все увидят! Увидит комбриг. Увидит комбат. Офицеры эти его с расползшимися лицами тоже увидят…

Вострицкий закрыл глаза и переступил на месте, выбирая более устойчивое положение. Голова едва качнулась – но ощущение было как от сильнейшего удара, сместившего и смявшего мозг.

“Нет, я не могу… – сказал он себе, – …всё…”

Кажется, Вострицкий был бледен до такой степени, что светился в полутьме коридора.

Комбриг продолжал говорить, но слова в голове Вострицкого смешивались в кашу, и слышалось только гудение, словно несколько пчёл попали под ватное, тяжёлое одеяло.

Вострицкий сделал полшага назад и упёрся лопатками, а затем и затылком в стену.

Затылок ощутил холод.

Но и это его не могло спасти. Счёт шёл на секунды.

Стоявший рядом с комбригом охранник обратил внимание на то, что Вострицкий сменил положение. Взгляд охранника был лишён каких бы то ни было эмоций.

Откуда-то Вострицкий догадался, что́ надо сделать: дышать.

Ему немедленно был нужен кислород – его переизбыток.

Он начал вдыхать через зубы: глубоко насколько мог, каждые полторы-две секунды, достаточно громко.

Стоявшие рядом однополчане слышали это, но Вострицкому было всё равно.

Спустя, кажется, минуту случилось чудо.

Сначала произносимое комбригом будто прибавило в громкости. Потом его речь начала делиться на слова. Затем слова обрели вес, чёткость, смысл.

В голове включили освещение.

Лицо Вострицкого стало совсем сырым – он впервые в жизни осознал, что́ такое виноградный пот: при малейшем движении с носа и челюстей Вострицкого на форму падали тяжёлые капли.

Но это являлось признаком возвращения в рассудок и стремительного выздоровления.

Он дышал ещё с полминуты, вообще не думая о реакции окружающих, и затем, легонько толкнувшись затылком, принял в строю нормальное положение.

Всё в нём и в мироздании мягко стало на место. Он ощутил себя готовым ко всему.

Широким движением – рукой на сгибе локтя, – Вострицкий отёр лицо.

Всем лицом он ощутил свежесть воздуха. Рука его была крепка и податлива. Силы вернулись.

Он улыбнулся и почувствовал себя совершенно счастливым.

– Есть вопросы? – спросил комбриг.

Комбат, заметил Вострицкий, сделал такое движение лицом, словно его мучал тик, – что означало: вопросы есть, но не хотелось бы задавать их при всех.

Комбриг разгадал значение мимической игры, и кивком подозвал комбата.

Комбат, объявив личному составу построение в полной амуниции через тридцать минут, распустил строй и подошёл к комбригу.

Проходя мимо, Вострицкий услышал, как комбат говорит:

– У нас оружейка пустая.

– Как пустая? – спросил комбриг.

– Пустая. Вооружено только двадцать процентов личного состава. Мы готовы исполнить приказ этими силами, но…

Комбриг, показалось, скрипнул зубами и тут же окликнул, – пчёлы, кружившие над его головой, сделали резкий бросок в сторону, – одного из штабных:

– Я же пять дней назад приказал вооружить их, в чём дело?

* * *

Комбриг отбыл; построение, назначенное через полчаса, отменили; комбат приказал личному составу пребывать в полной и насколько возможно боевой готовности по кубрикам.

Перекурив ещё раза три, все, не раздеваясь, а только сняв берцы и сбросив, у кого имелись, разгрузки, улеглись спать.

Вострицкий выпил кружку чая с четырьмя кубиками сахара, и, необычайно довольный, тоже лёг.

Спал без сновидений.

Утром, после завтрака – гречка показалась обескураживающе вкусной, – он, как и многие другие бойцы, без малейшей необходимости крутился возле штаба, надеясь, что любой выходивший оттуда – хоть зампотыл, хоть начмед, – случайно просыплет последних новостей.

И, хоть никто ничего по-прежнему не знал, слухи рождались сами собою – равно бессмысленные и щекочущие нервы.

Вострицкому было забавно, что он – давно уже взрослый мужик, только по недоразумению не обзаведшийся к своим 34 годам семьёй и детьми, – обитает здесь, среди бойцов моложе его лет на семь, десять, а то и пятнадцать, – и вовсе не стыдится того, но, напротив, рад: он уже пожил взрослым, теперь жизнь его обнулилась и раскрутилась, как волчок, заново, – славное ощущение.

В десять с четвертью раскрылась дверь, и появилось круглое строгое лицо начальника штаба: рачьи глаза навыкате искали кого-то, – все тут же подобрались и приосанились, – но Вострицкий оказался, видимо, в толпе самым крупным и заметным.

– Фамилия, должность, звание? – спросил начальник штаба.

Вострицкий, успев надеть шапку и застегнуть предпоследнюю пуговицу бушлата, чётко ответил.

– Зайди, – велел начальник штаба.

И хотя Вострицкий, имевший армейский опыт, был безусловно убеждён, что ему сейчас дадут работу, а не пирожных и чашку кофе, – он всё равно по-детски обрадовался, что выбор пал на него.

– С оружейником поедешь в штаб бригады, поможешь загрузиться, – сказал начштаба. – Собираться ведь не надо тебе?

– Нет, я готов.

– Документы с собой?

– Так точно! – и Вострицкий хлопнул по нагрудному карману, чётко рассчитав силу хлопка: чтоб не выглядело слишком размашисто.

Оружейник – высокий, но всё-таки ниже Вострицкого, и примерно того же, что и он, возраста офицер, – взял со своего стола две бумаги, аккуратно сложил в папку, и, еле заметным движением челюсти, показал: идём.

Они уселись в батальонный “бусик”; помимо водителя с позывным Калибр, там находился ещё один боец, Лесник: молодой парень с добрыми и всегда словно мутноватыми, похожими на разлитый белок сырого яйца, глазами.

Калибр – по обыкновению всех водителей – всю дорогу трепался, пытаясь то так, то сяк зайти, чтоб выведать у оружейника цель поездки. За всю дорогу оружейник не сказал и двух слов – что водителя вовсе не смущало, и он обращался к Вострицкому, что тому, в свою очередь, нравилось – хотя рта он не раскрывал, а только улыбался или кивал.

На штабном КПП документы всех находившихся в бусике тщательно проверили.

Через минуту Вострицкий, вослед за оружейником, – миновав ворота, железную решётку и массивную дверь, – прошёл в огромный подвал, где их встретил местный, в тельняшке, камуфляжных штанах и накинутом на плечи бушлате без знаков различия, распорядитель – на удивление приветливый.

“Комбриг от души пропесочил подчинённых”, – догадался Вострицкий.

С великим трудом добываемое оружие являлось определяющей ценностью создающейся армии, посему даже вопреки приказам высшего командования в этой сфере случались вещи малообъяснимые и удивительные: как, к примеру, вчерашний казус – когда вновь созданный батальон едва не был отправлен в бой, вооружённый по большей части разве что столовыми приборами.

Бригадные офицеры знали: выдать оружие – проще простого, а забрать его потом – почти невозможно. Но вдруг батальон расформируют, или переподчинят, или здание располаги накроет дальняя артиллерия, и все погибнут? Всегда лучше подождать: наверное, так рассуждали штабные.

– Ваше, забирайте, – щедро указывал распорядитель, помечая что-то в своих бумагах.

Подобного богатства Вострицкий никогда не видел: пулемёты нескольких эпох, стройные ряды автоматов, цинки патронов, россыпи гранат, гранатомёты разнообразных модификаций, – всё это было красиво, пахло, отсвечивало, вселяло уверенность.

– Петя – ваш, – продолжал распорядитель. – Два “сапога” – ваши. Десять труб – ваши. Все морковки – ваши.

Вострицкий следил за движениями его рук, едва успевая понять, о чём речь.

Петей назвали ПТРД: противотанковое ружьё системы Дегтярёва. “Сапогом” – СПГ: станковый противотанковый гранатомёт. “Трубой” – РПГ-7: ручной противотанковый гранатомёт, а морковками – заряды к нему.

На пару с Лесником Вострицкий тягал всё это в бусик.

Действие напоминало предпраздничный поход за покупками.

Водитель Калибр цокал языком и даже принюхивался.

Лесник выглядел задумчиво: втайне оружие обещало не только чужую смерть, но и собственную.

* * *

После обеда приступили к закреплению оружия за личным составом, но Вострицкий валялся на своей шконке, потому что в батальон перешёл одним из первых, и пристрелянный АК-74 у него уже имелся.

На подоконнике Вострицкий обнаружил оборванный с разных концов журнал, с половиной текстов на украинском и с половиной – на русском.

Давно решивший выучить мову, Вострицкий произносил отдельные слова вслух, пытаясь догадаться об их значении.

Дверь приоткрылась, и возникшая голова дежурного выпалила:

– В штаб!

– Меня? – не поверил Вострицкий.

Дежурный, не ответив, исчез, оставив дверь приоткрытой.

Вострицкий легко поднялся, накинул китель, и через минуту уже стоял возле штабных дверей.

Постучался:

– Разрешите?

Начштаба, сидевший за своим столом в углу, поднял на него рачьи глаза и даже не кивнул, а моргнул.

В помещении штаба находился комбат.

– Здравия желаю! – поприветствовал Вострицкий командира, войдя.

– Дверь закрой, – сказал начштаба.

– Здравия, – буднично и еле слышно отозвался комбат, листая контакты в своём телефоне.

Вострицкий аккуратно прикрыл дверь.

Комбат, наконец, отвлёкся от мобильного:

– …это у нас кто?.. Вострицкий, да. У тебя военный опыт, Чечня, ранение, верно?

– Было дело, – сказал Вострицкий.

– На командных должностях состоял?

– В армии – нет.

– А после армии?

– Зам директора в фирме.

– Большой?

– Так точно. Сто служащих.

– Людьми управлял, значит.

– Ну, естественно.

– Здесь давно? У кого служил?

Вострицкий вкратце отчитался: с кем был, что видел и где участвовал.

– Отделение возглавишь? – спросил комбат.

– Какое? – удивился Вострицкий.

– В котором числишься.

– У нас же есть командир отделения. Радость позывной.

– Радость уволился.

Вострицкий – чтоб иметь хоть какое-то время для размышлений, – поинтересовался:

– А чего это он?

– Войне и года ещё нет, – спокойно пояснил комбат, – а уже развелось пройдох. Устраиваются – и до первого кипиша. Едва припекает – переходят в другой подраздел, подальше от “передка”. Тех погонят к “передку” – снова подают на увольнение. Радость с утра уже с рапортом стоял, – комбат вдруг засмеялся.

Не сказать, чтоб Вострицкий удивился: он уже повидал достаточное количество ополченцев, форсивших в новой форме за многие километры от фронта – и к передку никогда не приближавшихся.

Но Радость… Он казался отличным командиром отделения. Разбирался в оружии и суждения имел по военным и бытовым поводам самые весомые.

Комбат вернулся к своему телефону и снова начал листать контакты.

– Ты отвечать будешь, нет? – спросил начштаба Вострицкого.

– Я готов, – чётко и даже чуть громче, чем следовало, ответил он.

Начштаба скроил кислую гримасу: “…чего орать-то…”

Комбат, не отрываясь от телефона, качнул головой: ну и хорошо.

– Тогда иди сюда, – сказал начштаба, и развернул на столе карту.

* * *

По какой-то причине их батальон не отправили отбивать “промку”, но и задачу не сняли; все пребывали в ожидании.

Зато комбригу явилась идея выставить засаду в одной из деревень “серой”, считавшейся демилитаризированной, зоны.

Во всех батальонах была нехватка людей, кроме нового; вызвали комбата, назвали деревню, сказали: работайте.

Командир роты, в которой числился Вострицкий, расставаться со своими проверенными комвзводами в преддверии возможного штурма “промки” не желал.

В итоге, когда комбат с начштабом и ротными решали, кого сплавить на засадное сидение, выбор неожиданно пал на Вострицкого.

Теперь он катил в сторону обозначенной начальником штаба деревни, и был не в силах сдержать улыбку.

Как же всё стремительно меняется!

Вчера Вострицкий едва не пережил сильнейший за всю жизнь позор: обморок в присутствии высшего командования.

А сегодня – он сам уже командир, получивший боевое задание.

Их снова вёз Калибр, и Лесник тоже был в команде Вострицкого.

Вострицкого вдруг как укололо: он вспомнил, что Лесник на построении стоял рядом, через одного бойца от него.

В памяти проявился отчётливый кадр, как Лесник коротко оглянулся, когда Вострицкий почти уже сполз в тошнотворное небытие. Но секунду спустя комбриг, на очередном развороте, повысил голос, и Лесник вернулся в исходное положение, соответствующее команде “смирно”.

Вострицкий несколько раз скосился на Лесника, но тот никак не выражал причастности к их общей тайне. Напротив, в какой-то миг Лесник, заметив взгляд Вострицкого, приветливо улыбнулся.

Лесник улыбался одной стороной лица, и улыбка получалась как бы скошенной, но это ему шло.

Помимо Лесника, с Вострицким было ещё семь ополченцев его отделения, а также приданный их команде Калибр со своим “бусиком”.

Вострицкий своих бойцов ещё толком не знал, – ну, обедали вместе, ну, поговорили разок-другой на перекурах, – так что надеялся познакомиться и обжиться со всеми уже на новом месте.

Отделение со всем своим багажом еле вместилось в “бусик”.

Повсюду вкривь и вкось теснились рюкзаки, ящики с гранатами, цинки с патронами. Бойцы были в брониках, шлемах и растопыренных разгрузках.

Ополченцы выглядели хмуро, и на вопрос Вострицкого – “А чего такие невесёлые?” – одна из причин была названа сразу: не все успели пристрелять только что полученные автоматы.

К тому же, никто не понимал, куда их везут.

По пути никто, кроме Калибра, не разговаривал.

Пулемётчик Растаман сжимал свой ПКМ, снайпер Чёткий – свою СВД, гранатомётчик Мороз положил в ноги шайтан-трубу.

Вид у Мороза действительно был будто припорошенный – белёсые глаза, выгоревшие навек ресницы и светло-русые брови.

Зато Калибр снова был будто бы рад всему сразу: полученному заданию, возможности не торчать на располаге, ветреной погоде, надрыву перегруженного “бусика”, смурной компании и лично Вострицкому, которого готовно признал за командира, – хотя сам под пули впервые попал ещё в Харькове, оттуда ушёл под Славянск – и с тех пор воевал непрестанно.

Их встретили на перекрёстке в километре от ближайших позиций трое незнакомых ополченцев, причём один из них катил велосипед.

Вострицкий вышел из бусика и, отдав честь, с достоинством, чуть прибавив хрипотцы в голосе, представился. На что ему, впрочем, не ответили.

– Нас, мне сообщили, должны проводить до места, – сказал Вострицкий, сердясь на само слово “проводить”, сразу показавшееся ему неудачным и словно детским.

Несколько мгновений он стоял в напряжении, пугаясь, что услышит смех, и заранее придумывая, как на это отреагировать.

– За мной поедете; только фары потушите, – сказал, наконец, вполне добродушно тот, что был при велосипеде.

– Все ваши координаты нам передали, – сухо сообщил один из этих троих Вострицкому, разглядывая его безапелляционно и почти неприязненно. – А как с нами держать связь, вам Велосипед расскажет на месте. У него же – карта минных полей.

Вострицкий без труда догадался, что ополченец с велосипедом и позывной имел соответствующий.

– Домик для вас наши разведчики нашли. Селитесь, – сказали Вострицкому напоследок.

Не прощаясь, он забрался обратно в “бусик”.

Машина миновала блокпост, оставив в стороне позиции ополчения, и выкатилась на поле. Дальше, в нескольких километрах, находились только позиции противника.

Успокаивал велосипедист впереди – легкомысленностью самой своей фигуры.

Иногда Велосипед останавливался, и переносил через слишком большие канавы свой агрегат на руках.

Стемнело; часовая стрелка миновала цифру “23”.

– Как бы на обратном пути не заблудиться, – признался Калибр. – А то на собственные мины налетим. Точно дадут карту?

Ещё через минуту, в очередной раз резко выворачивая руль, Калибр с чуть срывающимся дыханием добавил:

– Без права самовольного возвращения заселимся… Будем там торчать, пока обратно не выведут.

Наконец, показались крыши и покосившиеся ограды. В деревне не светилось ни одно окошко.

Их проводник безошибочно нашёл нужный дом, и, прислонив велосипед к высокому забору, открыл ворота во двор.

Загнав “бусик” внутрь, Калибр тут же заглушил мотор.

Ополченцы, разминая кости, вылезали наружу и озирались.

Близлежащие строения были едва различимы.

Велосипед открыл дверь в дом и позвал Вострицкого.

В доме, крепко прикрыв за собой дверь, он включил фонарик и выложил на стол карту минных полей:

– Разберётесь, тут всё ясно, – сказал Велосипед; и быстро перечислил основное: – Деревня маленькая и пустая; стратегически – почти бесполезная. Заходить в неё можно только из принципа. Стоит в низине на стыке позиций двух ополченских батальонов. Из миномётов её можно целиком разобрать за час-другой, причём и с той стороны тоже.

То, что от деревни до украинских позиций – полтора километра, Вострицкий узнал ещё в штабе, – но переспросил Велосипеда, так ли это.

Велосипед подтвердил:

– Да, где-то так.

* * *

Первым делом Вострицкий выставил караул.

Стараясь не слишком шуметь, обошёл вверенный им летний двухэтажный домик с уже настеленными кем-то на полу матрасами.

Определил Чёткому позицию на чердаке.

Некоторое время любовался оттуда в ночник видами.

Спускаясь, обнаружил на втором этаже выход на маленький балкончик, обращённый в тыл – на позиции ополчения, – и с полчаса сидел там, дыша прохладой, глядя на звёзды и с улыбкой размышляя о превратностях жизни.

Это было особое и волнующее чувство: вот он, вчерашний городской человек, оказался посреди заминированной с двух сторон степи, – погружённый по самое темечко в тишайшую украинскую ночь.

“А если ночная атака диверсантов? – попытался напугать себя Вострицкий. – Вдруг с той стороны зашли ещё сегодня с утра – и уже сползаются к нашему домику?”

Некоторое время вслушивался, но, кроме ветра, ничего не услышал.

Лёг спать на первом этаже ровно напротив входа, положив автомат рядом и чувствуя к нему необычайное человеческое расположение.

Спал крепко, но не убирая рук с оружия.

Поднялся в шесть утра от скрипа дверей: из караула вернулся ополченец Аист и стоял на пороге, вглядываясь в полутьму.

– В деревне есть электричество, – счастливым шёпотом сообщил он, вытягивая шею. – Командир, я устрою? Здесь и грелка электрическая нашлась!

Вострицкий обрадовался: электричество обещало возможность распития утреннего, чёрт побери, кофе, варки макарон и каш.

Ополченцы немедленно занялись завтраком.

Окна и так были прикрыты картоном и досками, но Вострицкий приказал снять внутреннюю дверь в домике и ещё плотней заделать окно на кухне, а в главной комнате придвинуть к оконному проёму шкаф.

Чтоб не мешаться в тесной комнатке, он снова выбрался на балкончик, уселся там на дощатом полу и закурил, пуская дым тоненькой струйкой себе за пазуху.

Ополченцы бодро, хоть и негромко, переговаривались внизу.

Наконец, один из них, проскрипев ступенями на лестнице, позвал:

– Команди-и-ир, завтракать.

Лесник, едва завидев Вострицкого, поделился:

– Подвал хороший в доме. Тесновато, но если в три слоя – поместимся…

Стоявший первую смену в карауле Мороз рассказал, что ночью, в половине третьего, была недолгая позиционная перестрелка на правом фланге; а дальше всё стихло, и даже птичьим криком не прерывалось.

Гречка с тушёнкой опять показались Вострицкому необычайно вкусными; кофе добавил бодрости; Мороз с Лесником начали смеяться, вспомнив, как Аист едва не подрался в ночи с упавшей на него метлой. Аист тоже, забавно отмахиваясь рукой, словно перед ним кружила муха, прыскал, сдерживая смех.

Вроде бы спавший боец с позывным Худой – мелкий, уголовного вида тип, – вдруг привстав на локте, отчётливо сказал:

– Заткнулись все, алё.

Вострицкий сидел к нему боком и намеренно не повернулся, чтоб не встретиться с Худым взглядом, – но продолжил как ни в чём не бывало улыбаться и мягко кивать головой.

До сих пор Вострицкий умел без особых раздумий вступать в драку, да и вообще привык доминировать, – но сейчас понимал, что будет глупо в первый же день схлестнуться с подчинённым.

Худой, к тому же, несмотря на свою малорослость, был очевидным образом не прост. Вострицкий отметил, что, помимо хмыкнувшего Калибра, остальные не выказали ни малейшего удивления, что этот шкет так с ними разговаривает, – и, перестав смеяться, перешли на шёпот.

Решив для себя, что с Худым ему неизбежно придётся так или иначе пободаться, Вострицкий весело допил кофе, и, не без отеческой интонации сказав Аисту и его смене: “…досыпайте!”, – поднялся из-за стола.

Пришло время изучить окрестности.

Вострицкий поднялся на чердак к Чёткому и рассмотрел уже при дневном свете – сначала в смотровое окошко, а затем в прицел – то, что возможно было отсюда увидеть.

Вослед за Вострицким поднялся Калибр.

– На двенадцать часов в доме старуха живёт, – спокойно сказал Чёткий.

– Да ну? – удивился Вострицкий.

– Выходила с утра, – добавил Чёткий. – Больше никого не видел.

В деревне было всего два десятка жилых домов, не считая хозпостроек.

В низине под деревней дорога делала петлю, а дальше, виляя, ползла на степной взгорок, и отлично просматривалась.

Зелёнки было не слишком много – почти вся на выезде, и лесополоса, уходящая в левую сторону.

Для того, чтоб занять умную оборону, кое-какие возможности имелись.

– Если нас здесь заметят, никто не сунется, – сказал Вострицкий, глядя в сторону горизонта, где, невидимые, находились позиции ВСУ.

– А давай флаг Новороссии повесим на крыше, – тихо засмеялся Калибр. – Скажем: мы не знали, что так нельзя. И можно будет месяц-другой отдохнуть, пока нас не снимут отсюда… Жалко – осень. Я бы тут огурчики-помидорчики развёл. Петрушечку…

Калибр даже втянул ноздрями воздух, принюхиваясь к отсутствующей петрушке.

План Вострицкий придумал сразу.

Их появление, конечно, могли отследить ещё в ночь; однако хотелось верить, что этого пока не случилось.

Когда противник явится в гости – лучше всего его встретить на подъезде к деревне.

– Хорошо бы, – делился Вострицкий с Калибром, – вон то место, где дорога петляет, перегородить. Причём так, чтоб подъезжающие не могли, пока не подъедут в упор, разглядеть заграждения. Чёткого оставим здесь, на чердаке, Мороз с РПГ, и его второй номер, Гарь, заберутся в зелёнку слева, там же посадим, к примеру, Лесника, а Растаману оборудуем пулемётную точку справа. Можно с этой целью вскрыть крайний домик.

Вострицкий даже приободрился, радуясь не столько своей находчивости, сколько тому факту, что способен предположить кровавое столкновение, и это его не пугает.

Оставалось наведаться к бабушке и расспросить, откуда она здесь взялась.

– Всё равно она заметит нас, – рассуждал Вострицкий, – даже если не слышала ночью машину. Хотя слышала почти наверняка. Бабушки чутко спят. Нехорошо будет, если она решит кому-нибудь рассказать про нас.

– Чёткий, там точно бабушка? – спросил Калибр.

– А кто ещё?

– Дедушка, – предположил Калибр. – Или внучка. Как ты определил?

– Может, она кому-то и внучка, – философски ответил Чёткий. – А мне – бабушка.

– Присмотри за нами, – попросил Вострицкий снайпера. – Мы потихоньку сходим туда с Калибром.

Спустившись вниз, Вострицкий даже по спине Худого определил, что тот всё ещё не может уснуть, и теперь уже злится на частую ходьбу по лестнице.

За столом сидели Мороз и взрослый ополченец, которого все звали Сохой, но, кажется, по ведомости, где каждый боец был записан с позывным, он именовался Сохатым.

– Надо осмотреть все дома в деревне, – сказал Вострицкий. – Неприметно. Тихо. Если надо ползком – то ползком. И без попыток мародёрства и присвоения движимого и недвижимого имущества.

– Само собой, командир, – ответил Мороз, и тут же, без перехода, спросил, как про само собой разумеющееся: – А топор?

– Топор нужен, – согласился Вострицкий. – Найдёшь – захвати. Потом вернём.

– И пилу, – добавил Соха, поднимаясь.

Не выходя на дорогу, но скоротав путь меж домами, Вострицкий с Калибром оказались возле двора, где Чёткий видел бабушку.

Дверь оказалась запертой – Вострицкий успел огорчиться, что сейчас придётся стучать, – а бабушка ещё и не откроет, начнёт шуметь, – к чему это всё?..

…но провернул щеколду, и дверь открылась.

Бабушка кормила кур, сидя на лавочке у забора.

– Здравствуйте, можно? – не слишком громко, но внятно спросил Вострицкий, и шагнул внутрь; Калибр за ним.

– Це хто? – спросила бабушка, глядя на вошедших из-под руки, хотя солнце не светило ей в глаза.

Заклокотал петух, вскинув гордый хохолок.

Куры подняли подслеповатые головы.

– Це мы, сепаратисты, – сказал Вострицкий.

Бабушка ещё недолго разглядывала Вострицкого и его автомат, и совсем коротко взглянула на Калибра.

– А мы здесь мирные… – произнесла она, обращаясь не столько к пришедшим, сколько к своим курам.

– Одна что ли в деревне, бабушка? – спросил Вострицкий, поглядывая то на дверь, то на окна её избы.

– Как же без соседей… Царенко жили, но уехали тому как пять дней. И Грекова, деда, увезла дочь. С неделю… Да вру. Две уж недели прошло.

– А как же вы справляетесь одна? Продукты там… мыло, спички?

– Так деревня в трёх километрах, там есть сельмаг. Знаете ведь? – бабушка с некоторым сомнением вновь осмотрела Вострицкого. – Туда хожу, когда надо.

– И даже сейчас работает?

– Сельмаг? А чего не работать? Жить-то всегда приходится. У них обмен идёт: контрабанда. С киевской стороны сигареты везут. Грузовиками!

Вострицкий кивнул.

Все сигареты в народных республиках были контрабандные. Оказывается, даже бабушка про это знала.

– И вы сами совсем одна живёте?

– Тринадцать лет одна… Дочка в России. Два внука. Ко мне не ездят, а я их навещаю. Прошлую зиму всю жила. Под Липецком.

“В России – это хорошо”, – подумал Вострицкий, уже отметив, что речь бабушки, поначалу зазвучавшая на мягкий малороссийский манер, после того как он назвал себя, сразу сменила интонацию, и набрала русской твёрдости.

“А если б зашли с той стороны, – предположил Вострицкий, – так и говорила б на украинском”.

Бабушке было немногим больше шестидесяти, и, думал Вострицкий, в деревню она вернулась, уже выйдя на пенсию: что-то в её повадках выдавало городского человека. К тому же у деревенских старух руки всегда выглядят натруженно: потемневшие пальцы скрючены ежедневным трудом, – в то время как ладони этой бабушки сохранили зримую мягкость, а пальцы – гибкость.

– Дочка-то звонит? – спросил Вострицкий.

– Звонит, как же. Вон подарила мне – ношу с собою, а то не слышу, если во дворе, – и она показала на кнопочный мобильный, лежавший на лавке возле её ноги.

Именно мобильный Вострицкому и был нужен.

– А домашний телефон есть? – спросил он.

– Домашнего нет, – ответила бабушка. – В очереди стояла, но так и не провели.

Вострицкий, стараясь не напугать кур, бережно присел рядом с бабушкой, поставив автомат между ног.

Откуда-то обнаружил в кармане семечки, которые сроду не грыз – и мягким движением бросил курам. Те встрепенулись, но, присмотревшись, заинтересовались.

Вострицкий достал свой мобильный и показал бабушке:

– А у меня звенит так, что посуда вокруг дрожит. У нас с вами одна и та же модель. Я себе громкость на полную прибавил. Можно ваш посмотрю? Возможно, батарейку надо сменить. Тогда будет издалека слышно.

Он взял её телефон, но даже для вида не стал давить кнопки, а просто сомкнул пальцы, как бы спрятав его в ладони.

Бабушка посмотрела на руку Вострицкого и поджала губы, что-то поняв.

– Давай, бабуль, знаешь, как сделаем, – предложил Вострицкий. – Нам надо здесь тихонько пожить. Недолго. И я хочу, чтоб о нас никто не знал. Я подержу у себя твой телефон. Если тебе надо позвонить дочке – я буду заходить. Вот, к примеру, по утрам. Или в полдень? Как лучше? А когда мы соберёмся уехать отсюда – телефон верну. Договорились? А сейчас мы можем вам… тушёнки, к примеру, дать. Или, давайте, я куплю у вас яиц?

– Милок, нехорошо чужое брать, – сказала бабушка огорчённо.

– Я ж не беру, говорю тебе. Сейчас ведь как? – начал сочинять Вострицкий. – По телефонам можно и подслушивать, и даже наводить огонь из пушек. Мы вот говорим – а кто-то слушает. Начнут стрелять – и убьют: и меня, и тебя, бабушка, и кур, и вот друга моего может поранить. Лучше я его спрячу, правда. А потом отдам, обещаю. Продашь яичек-то?

– Как же подслушивать, если я кнопку не нажала, – не согласилась бабушка, внимательно глядя на кур.

– Такая техника стала, бабуль, – уверенно ответил Вострицкий. – За сколько яйца отдашь? Десяточек. А то и курочку давай у тебя возьмём? Всё равно ведь на зиму всех порубишь. К дочке же собиралась? У меня в Липецке армейский друг живёт…

* * *

Прячась за домами, Вострицкий и Калибр прошли к дорожной петле на въезде в деревню.

– Вот здесь хорошо бы дорогу перегородить, – поделился мыслью Вострицкий. – С нашей стороны всё простреливается. А им прятаться будет некуда… А если заедут в деревню, сразу уйдут за дома. Выковыривай их оттуда потом…

– Нельзя заранее перегораживать, – сказал Калибр.

– Почему? – озадаченно спросил Вострицкий.

– Если соберутся заехать, наверняка пригонят кого-нибудь на разведку. И сразу заметят, что дорога перегорожена.

– Точно, – удивился Вострицкий; ему это и в голову не пришло: командир, ё-моё.

– Наблюдатель может явиться даже с нашей стороны, – продолжил Калибр очень мягко, с некоторой даже, показалось Вострицкому, печалью. – Заедет – и увидит нашу баррикаду на дороге. И отзвонится куда надо.

– И как быть? – спросил Вострицкий бесхитростно. – Минировать?

– Можно заминировать, – а если не уследим? Заедет гражданская машина – и мы подорвём кого-то из местных, мирных? Нехорошо получится…

– Выход один: успеть перегородить дорогу, едва они появятся, – сказал Вострицкий.

– По ходу, только так, – согласился Калибр.

Они постояли, поозирались ещё с минуту, и, всё так же пригибаясь, побрели назад.

– Да вон же, – сказал Калибр, и свернул в проулок меж двумя дворами. Там, держа руки на весу, чтоб не обстрекаться крапивой и не нахватать колючек, залез в заросли разнотравья.

Вострицкий подошёл следом.

Наконец, он увидел то, что привлекло внимание Калибра: большое, по пояс взрослому человеку, бетонное кольцо – должно быть, предназначавшееся для так и не вырытого колодца.

– В землю вросло уже, – улыбаясь, сказал Калибр. – Давно лежит… Лом бы. Давайте вдвоём с этой стороны качнём. Понять хотя бы… сдвинется ли…

Вострицкий влез вослед за Калибром в траву.

Немного повозившись, и с усилием, в четыре руки, упёршись, они смогли чуть сдвинуть кольцо с места.

– Пойдёт!.. – сказал Калибр, отряхивая ладони.

Он выпрямился и прикинул расстояние до перекрёстка.

– За пару минут бойцы докатят его туда. И там оно встанет как надо – справа бабкин забор, за забором поленница, слева – столб. На чём бы, кроме танка, ни ехали они – придётся остановиться… Вряд ли на танках они сюда полезут. Хотя…

Вернулись к своему домику, который уже окрестили “базой”.

Одновременно с ними подошли Мороз и Соха.

В руках у Мороза был ржавый топор.

– Пилу не нашли, – сказал он.

В деревне, отчитался Мороз, действительно нет людей. Два дома закрыты совсем недавно, пять-шесть домов оставлены ещё летом – урожай не собран. Во всех остальных огороды заросли и заборы попа́дали года два-три назад.

Соха, слушая Мороза, согласно кивал.

Вострицкий мысленно отметил, что перед ним выходцы из деревни – сразу обращавшие внимание на то, что сам он едва ли бы заметил: огороды, поди ж ты.

Просвистела петлями дверь сортира – вышел Чёткий.

– Там Лесник на чердаке. Наблюдает, – пояснил он Вострицкому. – И вот что. Слева деревня у нас. Говорили, что до неё три километра. Но я крайние дома вижу. Не дома, а… Труба одна дымит. Может, баню кто с утра пораньше затопил. Отсюда – один километр триста метров.

Чёткий потянулся: он не выспался.

– Баню бы хорошо, – сказал Калибр.

– И ещё, – добавил Чёткий. – Дорога из нашей деревни в ту – с крыши плохо просматривается. Зелёнка мешает. В зелёнке надо бы глаза выставить. А то если кто оттуда пойдёт – увидим их уже в деревне.

Все вместе, гуськом, они спрятались в свой хлипкий домик.

В домике, почувствовал Вострицкий, новый дух успел выжить вчерашний запах пыли и запустения. Теперь чувствовалось, что здесь обитают теплые, потные, здоровые мужики, питающиеся тушёнкой, курящие табак и вооружённые.

* * *

– Командир, – позвал с чердака Лесник. – Там старуха кругами ходит. Пропалила, что мы здесь. Но зайти стесняется. Может, на подвал её посадим?

Вострицкий решил не таиться.

Выйдя из домика, открыл калитку, окликнул, не особенно высовываясь:

– Меня ищете?.. Извините, я не спросил, как вас зовут, и сам не представился.

Калибр, чуть ухмыляясь, неприметно вышел за Вострицким следом и стоял, невидимый для бабушки, возле забора со спичкой в зубах.

– Сынок, сердце не на месте, – сразу заговорила заготовленными словами бабушка, подходя к Вострицкому. – Христом Богом клянусь – не буду звонить никому. Вот я принесла яичек. Если вам готовить нужно, или постираться – пришли ко мне своих солдатиков… А то боюсь: дочка будет искать меня – не застанет, разволнуется. Она знает: я телефон ношу при себе, всегда беру. По три раза на дню звонит.

– Ещё не звонила сегодня, – сказал Вострицкий.

– Отдай, сынок, а то я извелась уже. Вот ведь старухина привычка: жизнь жила без него – и ничего. А теперь ты забрал – как ниточку порвал. Я на него смотрю, и то вроде как с дочкой разговариваю. Про внучков раз спрошу, два спрошу. Он помолчит-помолчит, да зазвенит. А ты – чего ты его носишь, не ровён час обронишь где…

Вострицкий взял яички – они были увесисто, горкой сложены в старое решето, – и передал их Калибру.

Тут же достал телефон и вернул бабушке.

– Не скажете, как зовут-то вас? – повторил.

– Так и зови, сынок: бабкой, – ответил она. – Я откликаюсь… – и тут же, пока не передумал, заторопилась. – Спасибо, сынок. Христом Богом клянусь, – широко перекрестилась, – не выдам никого. Дочка в России – сам подумай, как я могу вас выдать.

– В России тоже разные люди живут, – сказал Вострицкий.

Бабушка быстро сморгнула и ничего не ответила, словно он поймал её на обмане.

“А дочка-то, похоже, – догадался Вострицкий, – не за нас болеет…”

– Поверю вам, – сказал он бабушке. – Но сюда больше не ходите, ничего не носите, живите, как жили. Если стрелять будут – сразу в подвал забирайтесь, в окно не смотрите. Свист услышите – и сразу в подпол. Держите подпол открытым. Досочку сверху бросьте, чтоб не упасть случайно, и… Вот так.

– Спаси Бог, сыночек, спаси Бог. Стреляет то в одной стороне, то в другой, и во мне отдаётся, то слева, то справа. А сюда не падало. Отмаливаю пока. Ещё помолюся. Спаси Бог, спаси Бог.

Бабушка ушла.

Вострицкий тихо прикрыл калитку, и посмотрел на Калибра, так и стоявшего с яйцами в руках. На яйцах были заметны налипшие соломинки.

Калибр продолжал молча улыбаться, но спичку выплюнул.

– Видишь же, что не врёт, – как бы в оправдание сказал себе Вострицкий.

– Не знаешь ты малороссов, – беззвучно засмеялся Калибр. – Малоросс никогда не врёт. Просто малоросс может передумать. Бабка тебе сегодня сказала святую правду. А на завтра правда поменяется – и она искренне не поймёт, в чём её вина. “Всё же другое теперь!” – так скажет.

Вострицкий с новым интересом вгляделся в Калибра.

Он не в первый раз уже подмечал, что местные – по типу своему философы, склонные к отвлечённым размышлениям и неожиданным выводам.

– Так ты сам малоросс, верно? – спросил Вострицкий, постаравшись, чтоб задаваемый вопрос не прозвучал обидно.

– Спрашиваешь, будто про болезнь какую, – всё равно засмеялся Калибр. – Конечно, малоросс. Я и русский, и малоросс, и казак. И Бог ещё знает кто. Пойдём яишню делать. У меня сало есть. Помидорчиков бы ещё… Ой, аж слюна потекла.

* * *

Это было второе подразделение, где служил на этой войне Вострицкий, и он в очередной раз поймал себя на простой, но удивительной мысли: при ближайшем рассмотрении почти все ополченцы оказывались на редкость добры и жизнелюбивы.

И некая, касающаяся больших политических вопросов, ополченская наивность только подтверждала общее впечатление. Оттого, что наивность эта – взрастала на вере в саму возможность существования истины и добра.

Они считали себя носителями правды объёмной и важной настолько, что их конкретная жизнь на этом фоне становилась почти невесомой.

Вострицкий пытался возвратить своим суждениям скептическую трезвость и несколько раз едва ли не осаживал себя: “Успокойся. Они просто люди. Перестань подозревать в них ангельскую природу. Иначе разочарование будет очень болезненным”.

“Ну и что, – отвечал сам себе. – Ну и что”.

Мороз дружил с ополченцем с позывным Гарь – и если Мороз был белес, то Гарь тёмен до такой степени, что казался разрисованным акварельной кисточкой: слишком тёмные брови, совсем чёрные усики, угольные волосы. Он тоже был деревенский.

Эта пара страдала от безделья больше остальных – оба норовили что-нибудь неприметно поправить то в доме, то во дворе: просто порядка ради.

Латку забора Вострицкий ещё стерпел, но, когда Мороз с Гарью полезли латать крышу, настрого приказал залечь на матрасы, и больше, без особого указания, не шевелиться.

Аист, часто казавшийся застенчивым и неловким, на самом деле с удивительной скоростью собирал и разбирал любое оружие. Он реанимировал местный радиоприемник и казавшийся безвозвратно усопшим чайник. Его постоянная привычка отгонять, при выполнении любой работы, невидимое насекомое, будто бы кружившееся возле его лица, совсем иначе тронула Вострицкого, когда откуда-то выползшая поздняя осенняя муха, села Аисту, чинившему очередной прибор, на лоб – и тот даже не согнал её, терпя укус, пока не вставил какую-то деталь в нужный паз.

Лесник стремился помочь всем и каждому – но без всякой навязчивости, а просто в силу природного благорасположения к миру.

Казалось, если Мороз с Гарью, измученные бездельем, попросят рассказать его сказку – он и это сделает.

Но ещё добрее выглядел Соха, который, дежуря ночью, всякий раз норовил простоять лишние полчаса – лишь бы дать ещё подремать любому из тех, кто должен был его сменить.

Соха уверял, что молодым сон нужен куда больше, а ему спать вовсе не обязательно.

Вострицкий поначалу увидел в этом почти подобострастные привычки взрослого уже человека, так и не накопившего в себе уверенности к пятидесяти годам, – пока Соха в одиночку не перевернул то самое неприподъёмное бетонное кольцо, которое собирались выкатить на дорогу, когда всё начнётся.

Калибр построил отношения с Вострицким на своих началах: принимая заслуженное – по должности и уму, – старшинство командира, он при этом едва ли не опекал его. Если Вострицкий ошибался, Калибр сначала давал понять, что тут любой бы оступился и напутал, – и тут же, так или иначе, отмечал, что Вострицкий, даже ошибившись, вышел из ситуации с честью.

Пулемётчик Растаман был молчалив и казался нелюдимым, пока Вострицкий не решил после очередного ужина расспросить его о причинах выбора такого позывного. Ожидания не обманули Вострицкого. Растаман знал едва ли не все песни Боба Марли наизусть, тут же их переводил, и, кажется, воспринимал наследие ямайского музыканта как свою личную священную книгу – там имелось всё, в чём нуждалось и сознание конкретного Растамана, и мироздание в целом.

Однако в любви своей к этой музыке Растаман был не навязчив и самодостаточен: если Вострицкий прекращал беседу, сам Растаман никогда к теме не возвращался.

Однако, проговорив в несколько заходов по часу, а то и больше про регги, Вострицкий так и не понял, где тот мосток, который Растаман проложил себе в сознании, чтоб оказаться на этой стороне реальности. Всё-таки от идей раста до ПКМа в руках нужно было пройти несколько шагов.

Чёткий, несколько раз присутствовавший при общении Вострицкого с Растаманом, вид имел совершенно отсутствующий, – словно те говорили на каком-то африканском наречии. И лишь однажды, когда командир и пулемётчик давно умолкли и курили, Чёткий, возясь со своей СВД, еле слышно, но мелодично пропел: “…I shack to sheriff!”

И здесь его многочасовое молчание обернулось совсем иным образом: выяснилось, что всё это время он знал, о чём идёт речь, но не прерывал говоривших в силу то ли врождённой воспитанности, то ли оттого, что все слова и без него были произнесены.

В этой способности не обнаружить своё знание – в те минуты, когда, казалось бы, оно может выявить тебя с лучшей стороны, а то и повысить твой статус, – таилось воистину что-то снайперское.

Ещё оставался Худой.

День за днём он вёл себя так, словно имел с кем-то договорённость попасть в нормальную компанию, а его определили чёрт знает к кому.

Худого, по возможности, сторонились.

Но когда Худой в очередной раз выказал недовольство – на этот раз тем, что не хватило места за обеденным столом, – хотя стол был маленький, и всякий раз кто-то ел, сидя на матраце, – голос неожиданно подал Чёткий.

Скорей лениво, чем с угрозой, он сказал:

– Тебе тарелку во двор надо выносить, Худой…

Сама оборванность этой, нуждающейся в додумывании, фразы будто бы поставила Худого в тупик. Находившийся с дерзким, стремительным ответом по любому поводу, периодически изводивший то Лесника, то Растамана, то, особенно часто, Соху, своим доколёбыванием по поводу и без, – в этот раз Худой, потеряв первую секунду, а затем и вторую, только к третьей не слишком уверенно процедил:

– Смотри, чтоб тебя не вынесли отсюда.

На что Чёткий даже не повёл бровью, словно никакого ответа и не было.

Худой, увидел Вострицкий, затаился.

Более того, спустя десять минут Худой отыгрался на Аисте. Тот, разобрав обнаруженный в сарае фонарик, пытался его оживить – однако часть составляющих фонаря, оказавшихся на спальном месте Худого, улетели в угол комнаты.

Аист вздохнул и даже не стал ничего собирать, а, подхватив автомат, ушёл на улицу – хотя дежурил с трёх ночи до утра, и не выспался.

Вострицкий давно был готов к столкновению с Худым, но его останавливало одно воспоминание.

Призванный шестнадцать лет назад в российскую армию, Вострицкий первым делом столкнулся именно с подобными персонажами. В его части задавали тон оторвы, выросшие на окраинах малых городков или в деревнях. Откупить их от армии родители и не могли, и не собирались.

Призывники этого типа были все, как один, мелкими и недокормленными, с плохими зубами. Некоторых из них отличала явственная сутулость, дополненная недоразвитой грудной клеткой. Другие перекатывались на ногах, имеющих форму почти идеального колеса. Третьи имели руки настолько короткие, что едва ли ими было возможно почесать живот.

К службе все они, кажется, были не пригодны по самым объективным причинам, но, тем не менее, служили.

При этом почти все они были дерзкими и безжалостными. Наряду с отсутствием простейших представлений о милосердии и товариществе, заодно они были лишены и страха, – что сразу выводило их из состава низших представителей человеческого вида на вершину иерархии.

Вострицкого в первые армейские дни, недели и месяцы, спасало – хоть и не всегда, – не столько то обстоятельство, что он был слишком высок, безусловно ловок, и по-настоящему силён, – а то, что не имел при себе ничего дорогого. Тогда как обладатели, скажем, часов, – лишились этих самых часов, – а некоторые ещё и зубов – обескураживающе быстро.

К тому же, происходил Вострицкий с тех же окраин, что и этот человеческий подвид: Бог миловал его, не дав московской прописки.

Но, главное, в критические моменты – когда Вострицкий был уже готов к поражению и бесславной погибели, – по причине неслыханной Господней щедрости, ему выпадала возможность переныкаться. Причём не раз или два – а минимум дюжину. Что на какой-то момент даже утвердило Вострицкого в мысли об особом Господнем замысле, касаемом его.

С той самой поры Вострицкий втайне знал, что ничего сопоставимого с русской армией в ближайшей перспективе ни одна страна не предъявит: по крайней мере, если рождённых нашей провинцией сыновей хоть как-то вооружить.

Однако конфликта с Худым Вострицкому всё равно было не избежать.

В очередной раз валяя дурака, Худой навёл свой, наверняка у кого-то отжатый ПМ с глушителем, на Аиста и приказал, неприятно оскалившись: “Скачи, боец!”

Аист, почти на птичий манер, взмахнул руками, не зная, как бы остановить эту шутку.

Вострицкий давно дожидался той минуты, когда в разговоре с Худым правда будет безусловно на его стороне, и вот момент настал.

– Худой! – крикнул он так, что, показалось, звякнула ложка в кружке. – Отставить!

Тот, хоть и не слишком быстро, опустил пистолет.

– Ещё раз увижу, что ты навёл оружие на человека, – твой ПМ будет мой, понял меня?

– У меня обойма – вот, – продолжая скалиться, хоть уже и не так весело, ответил Худой, и действительно показал обойму, зажатую в левой руке.

– Мне по херам, где у тебя обойма. Я тебе сказал, – отрезал Вострицкий. – Спрячь ствол.

Худой подчинился.

Вострицкий, не подавая вида, ликовал, хоть и с трудом сдерживал сердцебиение, искренне опасаясь, как бы Худой не заметил его очевидного нервяка.

Худой в тот вечер был если не задумчив – Вострицкий сомневался, что он способен был о чём-то задумываться, – то хотя бы смирен.

С Вострицким Худой пару дней не разговаривал вообще, и даже не смотрел в его сторону.

Вострицкого это вполне устраивало.

* * *

Так прожили неделю.

Хотя сигареты запасали на две, все запасы скурили в первые десять дней; хавка тоже заканчивалась.

Мороз с Гарью и тут проявили смекалку – смастерили луки, и один раз добыли куропатку.

Вострицкий был удивлён, и втайне даже рад, но, увы, пришлось – снижая голос до хрипа, – наорать:

– Вы, мать вашу, ещё охоту на джипах тут устройте, охереть! Совсем ошалели?

– Командир, мы ползком, точно не пропалились, – оправдывались деревенские. – Из лука же.

– Я эти луки поломаю вам о бошки ваши, бляха-муха! – заставлял себя почти рычать Вострицкий, хотя сам всё косился на куропатку.

К вечеру её, конечно, приготовили.

– Чтоб больше ничего подобного! – уже с улыбкой нудел Вострицкий, держа самый мясной кусок, поднесенный именно ему. – Я прошу, слышите?

Все послушно кивали – особенно Соха, который вообще был ни при чём.

Изо дня в день ополченцы старались сидеть на своих местах безвылазно – и даже меняться стали реже, чтоб не светиться лишний раз.

Проверив рации, больше ими ни разу не пользовались: чтоб не перехватили.

Меню всё-таки смогли разнообразить, обнаружив соленья в подполе дома отбывшего селянина Царенко.

– Командир, всё равно ведь за год всё скиснет, – почти заискивая, просил Калибр, которого бойцы совместно выслали на переговоры.

Вострицкий позволил себя убедить.

Огурцы показались бесподобными и буквально опьяняли.

Всегда, на любые выезды, бравший сигарет вдвое больше, чем того требовали самые щедрые расчёты, Вострицкий стал на второй неделе сидения обладателем в своём роде золотого запаса.

Он дождался дня, когда Худой, набрав воздуха, попросил:

– Не угостишь… сигареткой? Нечего курить совсем. Хоть траву жуй.

Вострицкий молча дал ему три сигареты. Мог бы подарить и целую пачку – но подобную щедрость Худой оценил бы как подкуп. К тому же, пачка у него бы кончилась за день.

Вечером, закинув ноги на балконную перегородку и приладив кружку чая на грудь, Вострицкий курил и думал, что счастливей, пожалуй, не был никогда.

Только в одном он не признался б никому.

Ему болезненно хотелось, чтобы всё закончилось ничем. Никто б не явился, не пришлось бы стрелять в людей, – как хорошо.

И вместе с тем, с не меньшей страстью он мечтал, чтоб всё самое жуткое поскорей произошло, а он и его товарищи вышли бы победителями.

Не чтоб потом этим похваляться, – кому? подружкам? родителям? соседям по лестничной клетке? – а просто, чтоб раз и навсегда поставить галочку в пересчёте свершившегося с ним за прожитую жизнь: я однажды выиграл бой, я – смог.

* * *

На следующий день, ещё и девяти не было, ополченцы услышали треск – словно к деревне подлетало крупное, простуженное насекомое.

– Движение, слева, – вышел на связь Лесник, обжившийся в зелёнке. – По звуку: мотоцикл или мопед.

Лесник засёк движение раньше Чёткого.

Вострицкий поспешил к Чёткому на чердак, чувствуя по пути, что ноги его немного ослабли и как бы развинтились, а ладони взмокли.

“…будто колонна танков идёт, псих…” – поиздевался сам над собой.

Чёткий на звук шагов даже не шелохнулся.

Свою бойницу он уложил всяким труднопробиваемым барахлом. Гнездо его, вдруг оценил Вострицкий, было устроено не без изящества.

– Пацан, – сказал Чёткий, не дожидаясь вопроса Вострицкого. – На мопеде. Я его не видел. Будто из самой зелёнки выкатился.

Вострицкий не полез в сторону окошка – чтоб не казаться излишне суетливым. Напротив, аккуратно – даже слишком аккуратно, – присел, вытянув ноги и положив автомат на колени.

Мопед въехал в деревню и теперь нареза́л круги вдоль и поперёк.

Через минуту Вострицкий почувствовал, что у него заныли виски.

Наконец, звук стих.

Вострицкий подождал несколько секунд, и тихо спросил:

– Видишь его?

– Вижу, – чуть помедлив, ответил Чёткий. – Камушки кидает в окно.

– Кому?

– Два дома от нас, на одиннадцать.

– Зачем?

– Да кто его знает.

– Никого наших там не видно?

Чёткий промолчал.

Вопрос действительно был не самый умный.

– К бабке пошёл… – сказал Чёткий. – Разговаривают.

Через минуту мопед завёлся.

Пацан сделал ещё десяток зигзагов по деревне.

Затем тарахтенье начало удаляться – словно распутывая клубок и всё сильней натягивая, истончая нитку звука.

Потом эта нитка лопнула и звук, наконец, исчез.

В проёме чердака показался Калибр:

– Наблюдатель, мамочка моя! Поймать бы да выпороть.

Выбравшись наверх, не переставая улыбаться, добавил:

– Скоро будут, не иначе.

Вострицкий поднял на него глаза и почти заставил себя улыбнуться в ответ.

“Да. Скоро будут. Дождался”.

Стоило бы отдать сопутствующие приказания – но к чему лезть в эфир, если все и без того знали, где им находиться.

Зато Вострицкий окончательно так и определился, где быть ему.

Лёжку и пункт наблюдения он себе подготовил в соседнем доме, на чердаке – но это если всё пойдёт по плану, и гостей получится остановить ещё на подъезде к деревне.

Калибр должен был находиться вместе с Вострицким, исполняя обязанности связного, полевого медика – это он тоже умел, – или стрелка.

В крайнем случае Калибру пришлось бы вернуться к обязанностям водителя: впрочем, едва ли в случае отступления им позволят далеко уйти: степь же.

Вострицкий так и не двинулся с места, когда на связь снова вышел Лесник:

– Легковой автомобиль, с той же стороны. Наши действия?

Вострицкий достал рацию и, удивляясь ледяной чёткости собственного голоса, ответил:

– Пропускаем в деревню. Наблюдаем.

Бежать в соседний дом было уже поздно.

– Как только разглядишь, кто в машине, – сказал Вострицкий Чёткому, – сразу скажи.

– Так точно, – спокойно ответил Чёткий. – “Четвёрка”… Красная. Люди в форме.

Вострицкий, наконец, поднялся и нашёл себе место возле оконца.

Он слушал своё участившееся сердцебиение и ждал.

Машина – даже по звуку можно было определить – неслась на большой скорости; видимо, выжимали из неё всё, что могли.

На подъезде к деревне, машина, не сбрасывая скорости, ловко вписались в поворот, и, поддав газа, влетела на пригорок, – “…в салоне трое, могу сработать по водиле…” – громко сказал в этот миг Чёткий, – “Нет!” – тут же ответил Вострицкий, – и “Жигули” пронеслись мимо домика, где находились ополченцы, куда-то дальше.

Вострицкий поспешил к другому концу чердака – там тоже оборудовали что-то вроде смотровой щели.

Доехав до самого края деревни, “Жигули” приняли влево, и пропали из видимости за последним домиком.

– Неужели догадались? – вслух спросил Вострицкий.

– Догадались бы – насыпали по нам, – серьёзно ответил Калибр. – А не катались бы тут…

По рации вышел на связь Соха.

– Командир, – сказал он, тяжело дыша. – Могу… колесо подкатить… Закроем их в деревне.

Голос у Сохи был такой, словно он уже катил бетонный круг.

– Нет. Ждём, – ответил Вострицкий.

Придуманный им план, кажется, рушился.

Сейчас явится техника – и тогда Сохе придётся подкатывать кольцо с явственным риском быть подстреленным людьми, подъехавшими на “Жигулях”.

А если транспорт закатит прямо в деревню – все позиции окажутся бессмысленными. Начнётся такая путаница, что можно будет друг друга перестрелять.

Вострицкий быстро дышал через нос. Надо было принимать какое-то решение – он чувствовал, что все ждут.

“Нет, – попросил себя. – Не спеши. Пока ещё мы в укрытиях, а они на улице. И нас больше… Надо запросить Худого”.

Худой в тот же миг вызвал сам. Его позиция была замыкающей, в самом конце деревни, – скорей всего, он видел припаркованные “Жигули” со своего чердака.

– На приёме, – ответил Вострицкий.

– Трое из “Жигулей” идут в сторону базы, – сказал Худой быстро и возбуждённо. – Пока смотрят соседний дом. Могу снять всех троих. Двое без броников.

“Так, – размышлял Вострицкий. – Они сейчас пошарятся по соседним домам. Максимум: минут семь. Подойдут сюда. Здесь увидят “бусик”. Значит, надо их снимать прямо у нашей калитки. Одного, первого, щёлкнет Чёткий. Тех, кто за ним, – Худой. Гарь тоже может работать в эту сторону… Без броников. Придурки”.

Вострицкий сам был без бронежилета, и решил не надевать.

Его внятные, но будто бы пригорающие на огне мысли, снова прервал Чёткий.

– На дороге слева, в семистах метрах от нас, техника. Джип, БМП-двойка, дальше не вижу, – произнёс он.

– Движутся? – спросил Вострицкий.

– Сейчас уже нет, – ответил Чёткий. – Встали.

“Господи, – только и сказал себе Вострицкий. – Да что ж такое”.

Он снова несколько раз вдохнул и выдохнул, восстанавливая дыхание и сердцебиение.

“…что там, в колонне, дальше? А если там танки? Что мы сможем против танков? Из лука будем их бить?”

“Нет, танки было бы слышно, – жёстко возразил сам себе Вострицкий и больно закусил зубами кусок щеки. – К тому же их движение выпасли бы с позиций ополчения. Сейчас арта работала бы уже. Так что заткнись”.

Вострицкий поднёс рацию к лицу и вышел на связь.

– Это база: всем. В нашу сторону слева идёт колонна. Джип, БМП. Внимательней. Ждите приказа.

– Принято, – ответил Лесник.

– Смотрим, – Растаман.

– Есть, – Мороз.

– Так точно, – Аист.

Вострицкий вызвал Худого.

– Здесь, – ответил Худой тут же, снизив голос до сипа.

– Ставлю задачу: оставь свою позицию, и снимай всех троих, когда подойдут к нашему дому. Но работай Макаровым, понял? С глушаком работай. Как принял?

– Принял.

– Если начнётся стрельба – всё, мандец. Принял?

– Принял, – сказал Худой. – Мандец.

Вострицкий снова припал к смотровой щели. Дом, где сидел Худой, был ему отлично виден. Вострицкий смотрел на двери, ожидая появления Худого, но башка в камуфляжной бандане вдруг показалась из-за угла домика. Видимо, выпрыгнул в заранее приоткрытое окно.

Затем башка исчезла.

Зато прямо на дорогу, держа автомат наготове, вышел украинский военный.

Он был в разгрузке, в каске и действительно без бронежилета.

– Командир, это Гарь, приём, – образовался в рации голос.

– Слушаю, – ответил Вострицкий.

– Худой здесь. Он рацию выключил. Трое идут к базе. Не спускайтесь вниз. А то мало ли.

– Подстрахуй его, Гарь, – попросил Вострицкий.

“Застрелить троих подряд из одного ПМ – нельзя, – признался себе Вострицкий. – Сейчас, бля, такой грохот начнётся”.

Слыша чудовищный скрип от каждого своего движения, Вострицкий – чертыхаясь, как на палубе, поспешил к боковому окну.

– Чёткий, жди, когда Худой начнёт работать, – попросил он. – И, если начнётся стрельба, только тогда гаси их.

– Да я вообще их не вижу, – сказал Чёткий.

Он поднялся и сел, ища другой угол наблюдения.

Вострицкий успел заметить двух стоящих посреди дороги человек.

Сначала один, как подсечённый за обе ноги, рухнул на дорогу, и в тот же миг второй вдруг заорал:

– Сука! Сука, мать твою! Ай, сука! – при этом дважды обернулся вкруг себя, словно отгоняя кого-то.

На очередном повороте бойца, Вострицкий увидел, что из его спины торчит стрела, которую он безуспешно пытается ухватить.

С той стороны дороги, из-за домика, к нему уже бежали Худой и Гарь, – причём Худой держал в руке ПМ, а Гарь – лук со вздетой стрелой.

Худой выстрелил куда-то в сторону, – Вострицкий наконец услышал хлопок.

– Не вижу, – повторил возбуждённо Чёткий.

– Ждём! – громко приказал Вострицкий, сам не очень понимая смысла им сказанного.

Худой на бегу прицелился в кричавшего бойца со стрелой в спине, но на этот раз его ПМ дал осечку.

– Не стреляй! – крикнул Худому Гарь, и, бросив в сторону лук, с налёту сбил раненого на землю.

Вострицкий кинулся по лестнице вниз.

“Где третий, где третий?” – спрашивал он сам себя.

На первом этаже второпях задел край стола – раздался грохот тарелок.

Следом перепутал, в какую сторону открывается уличная дверь, хотя столько дней тянул её на себя.

Когда, наконец, вылетел за калитку, увидел: Гарь сидит на груди у того, что был ранен стрелой, и душит его. Коленями Гарь ловко упирался в руки лежащего, не давая себя спихнуть.

Ещё двое лежали поодаль.

Один из них был в бронежилете, но Худой отработал на отлично: этому он попал в лицо, в глаз, и тот, явно уже двухсотый, упал, раскинувшись, на спину.

Второй, раненный из пистолета в живот и в плечо, ещё продолжал слабо стонать, – Худой при этом шарился в его разгрузке левой рукой.

Рядом, в пыли, лежала извлечённая у этого недобитка рация.

По конвульсивному движению рук раненого казалось, что он пытается помочь Худому поскорей разобраться с его карманами.

– Бля, заколебал, – сказал Худой, и ударил раненого рукояткой ПМ в лоб.

Вострицкий снова оглянулся к Гари.

Лежавший под ним человек был на спине – значит, стрела уже сломалась, и, скорей всего, вошла глубже. Гарь склонился над ним так низко, словно не только душил, но собирался вгрызться зубами в щёку. Умирающий всё слабее и невпопад елозил ногами.

Вострицкий извлёк свою рацию.

– Соха, приём, – вызвал он.

– На связи я, – Соха всё так же тяжело дышал.

– Выкатывай колесо, – велел Вострицкий, и, убрав рацию от лица, попросил. – Гарь, отставить! Хорош!.. Иди лучше Сохе помоги. Худой, где твой автомат?

Гарь медленно, словно у него свело всё тело, начал отпускать руки и разгибаться.

– Дома оставил, где, – не оглядываясь, ответил Вострицкому Худой; он, наконец, нашёл в чужой разгрузке сигареты и тут же закурил. – Куда бы я с автоматом да в бронике пополз, – пояснил он. – И разгрузка там же. Окошки такие – хер вылезешь. Сейчас схожу. Что, едут уже? – он, наконец, быстро оглянулся.

Вострицкий посмотрел в ту сторону, где дорогу давала петлю, и увидел бабушку, вышедшую со своего двора.

Она смотрела на них. Взгляд её показался Вострицкому бесстрастным.

* * *

Присев на колено, Вострицкий поднял валявшуюся в пыли рацию.

Худой начал ворочать раненого, пытаясь снять с него разгрузку. Изредка раненый слабо взмыкивал. Голова его безвольно болталась.

Вострицкий толкнул Худого в плечо:

– Отойди.

– Разгрузку заберу ща, – ответил Худой недовольно.

– Отойди, говорю. Минуту. Сейчас заберёшь.

Худой отодвинулся.

Раненый смотрел в самое небо затуманенным глазом, – второй был совершенно залит кровью, – и часто дышал. С его лба непрестанно текло красное.

– Позывной! – выкрикнул Вострицкой, наклонившись над ним и крича в пробитый лоб, словно слух теперь находился там. – Позывной твой! Скажи – и антишок вколю!

Человек продолжал дышать, не реагируя.

Дыхание его пахло коровьим молоком.

– Матери передам! – выкрикнул Вострицкий первое, что пришло в голову. – Мамке твоей!

– Рамен… – кажется, так ответил раненый.

– Как? – переспросил Вострицкий. – Как, повтори? Рамен? Авен? Аллен?

Вострицкий взял человека за челюсти и чуть потряс, словно слово могло выпасть изо рта, как из копилки.

Тот больше не отвечал.

Вострицкий тут же, принимая спонтанное и не самое умное решение, приблизил рацию к лицу и, выжав тангенту, произнёс, как бы отвечая на вызов:

– Рамен на связи…

Несколько секунд длилась тишина, прерывавшаяся только дыханием умирающего.

Второго Гарь, похоже, успел задушить.

У Худого даже острый кадык напрягся – он сидел совершенно недвижимо, с беспощадно зажатой во рту сигаретой. Сигарета слабо дымила. Дымок вился у самого лица. Ветра не было совсем.

– Оса Водяному. Слышу тебя, – прозвучало на всю, казалось, улицу.

Вострицкий досчитал до трёх, выжал тангенту и произнёс:

– Оса, как слышим? Всё чисто.

Вострицкий медленно опустил руку с зажатой рацией, словно та была слишком тяжела.

Прошло не менее десяти секунд.

Вострицкий всё это время думал одно слово: “Догадались”.

– Принято, – ответили ему.

* * *

Калибр быстро уволок двоих погубленных дозорных к ним во дворик.

Худой оттащил третьего, раненого.

Уже во дворике хлопнул выстрел: ПМ.

Образовавшийся в проёме калитки Худой, убирая на ходу пистолет, позвал Вострицкого:

– Слышь, командир. Давай я их машину подгоню и поставлю прямо… Вот на въезде. Я ключ нашёл в кармане у него, – и показал зажатый в левой руке ключ.

Вострицкий, ещё не поняв замысла, кивнул.

Единственное, о чём он успел подумать, – что Худой впервые назвал его “командиром”.

– Делай, – сказал Вострицкий, но сам посмотрел на Калибра, ища совета: верное, не верное задумал Худой?

Калибр махнул рукой: да пусть!

– Движутся, – передал по рации Чёткий. – За БМП – “Неваляха”. И всё.

“Неваляхой” называли “Ниву”.

Вострицкого жестоко потряхивало.

“Видно же их с наших позиций наверняка, – подумал он с мукой. – Взяли бы да накрыли тварей. Внаглую ведь идут, скоты… Это же серая зона!”

Мимо пролетела “четвёрка” – Худой едва не врезался в бетонное колесо, которое катили Соха и Аист, – но, с визгом затормозив, объехал его и поставил машину чуть впереди.

Вострицкий решил не возвращаться назад, но, зачем-то пригибаясь, побежал в зелёнку, к позиции Мороза.

Калибр поспешил за ним.

Неподалёку от позиций Мороза было оборудовано два места с хорошей видимостью для наблюденья и стрельбы.

Калибр сразу же улёгся, и выложил перед собой две гранаты.

Но Вострицкий продолжал стоять за деревом, потому что видел Худого, так и оставшегося на водительском сиденье “четвёрки”.

Через минуту “Нива”, БМП и внедорожник-тачанка – с пулемётом позади, – достаточно спокойно припарковались на площадке возле деревни.

Внедорожник развернулся, направив пулемёт в сторону домов.

С пассажирского сиденья “Нивы” тут же выпрыгнул человек и что-то крикнул.

Вострицкий догадался, что он поприветствовал Худого, который всё это время, развалившись на откинутом водительском кресле, так, что лица его было не разглядеть, махал в открытое окно “четвёрки” своей мелкой ладошкой.

– Мороз, огонь! – скомандовал Вострицкий.

Все знали, что выстрел с “трубы” должен быть первым.

Мороз угодил БМП в боковую часть, и Вострицкий увидел, как из раскрытого люка выбило человека.

“С открытым люком ехали, чёртовы дети…” – подумал Вострицкий.

Куда упал выброшенный, Вострицкий не успел понять.

Тут же Чёткий снял сидевшего за рулём “Нивы” водителя, а Калибр – того, что поспешил выйти из “Нивы”, чтоб поприветствовать Худого.

Растаман в полминуты из своих кустов изрешетил “Ниву” в хлам.

Соха, Гарь и Худой накидывали сразу с трёх подствольников по БМП: машина успела сдать назад, и больше уже не сдвинулась; из люка ещё могли бы посыпать бойцы – но, нет, никто не являлся.

Украинский пулемётчик на внедорожнике успел дать несколько очередей – так что с деревьев неподалёку от Вострицкого шумно посыпались ветки.

Вострицкий не пригнулся; и когда пулемётчик, снятый то ли Чётким, то ли, вероятнее, Лесником, повалился на бок – Вострицкий коротко кивнул сам себе: так, всё так, всё как надо; при этом он даже не трогал свой АК, но только смотрел, боясь поверить, что они уже выиграли – и вместе с тем опасаясь пропустить что-то, смертельно важное.

Это было невозможное, бешеное, торопливое чувство.

Будто бы взвыв, внедорожник поднял облако пыли и, стремительно разогнавшись, ушёл влево – откуда колонна и явилась: Вострицкий успел заметить склонившееся к самому рулю лицо водителя.

Вострицкий вызвал Чёткого – раз, и два: причём, на второй раз с жуткими матюками.

Тот не отозвался.

– Лесник! – заорал Вострицкий. – Чего же ты?

Лесник долбил из автомата внедорожнику вослед.

В люке БМП появилась голова, и тут же пропала – возможно, бойца тут же подстрелили. Вострицкий догадался, что по ним сейчас прилетит, – в броне всё-таки оставались живые люди.

Он оглянулся на Мороза – тот уже прицеливался.

Вострицкий переждал грохот от ещё одного выстрела РПГ в БМП, будто бы качнувшего его в сторону, – и снова вызвал Чёткого.

– Чёткий – всем, – раздалось в рации вместо ответа. – Человек в деревне. Бабкин двор.

“Ёпт, да откуда?” – не понял Вострицкий.

– Соха, Аист, – вызвал Вострицкий. – Как слышите? Блокируйте бабкин двор. Там чужой. Зажмите его там. Бабку не убейте.

Мороз сделал третий выстрел в БМП, и снова попал.

“Ну? Всё? На этот раз – всё?” – Вострицкий вглядывался в неубиваемую БМП, по-прежнему ожидая чего угодно.

Но ничего не происходило: ни с БМП, ни с “Нивой”.

Ещё с минуту длилась стрельба, хотя никто уже не отвечал.

В один миг Вострицкому показалось, что он слышит гомон перепуганных бабкиных кур.

Раздались быстрые шаги. Вострицкий оглянулся – это был Лесник.

Лесник спросил глазами: “…ну что? Как быть? Зачищаем?”

В тот же миг в деревне раздалась короткая очередь, и следом длинная, даже слишком длинная…

И снова образовалась тишина.

Вострицкий вызвал Чёткого:

– Что видишь? Обстановка!

– Аист триста, – ответил Чёткий. – Укроп – двести. Там Худой.

* * *

Вострицкий так и не понял, откуда взялся этот, оказавшийся в деревне.

То ли сидел на броне БМП с левой стороны, и соскочил ещё на подъезде. То ли из “Нивы” выпал. То ли из внедорожника.

Через овраг, кустами, он выбрался к самому крайнему дому, и, миновав его, перепрыгнул в бабкин двор.

Аист его заметил и побежал за ним.

В том проулке, где раньше стояло бетонное кольцо, Аист вылетел на украинского бойца – и получил очередь в грудь, с расстояния в три метра.

Худой, дождавшийся первого выстрела с РПГ, не слишком торопясь вышел из “четвёрки” и там же занял позицию, прячась за бетонным кольцом.

Он тоже заметил перемахнувшего в бабкин двор бойца.

Ворвавшись за ним во двор к бабке, успел заметить, как тот спрыгивает с забора в другой стороне.

Выстрелил, не попал. Меняя на ходу отстрелянный магазин, перепрыгнул следом, и, вбежав в проулок, застал смерть Аиста.

Там и высадил весь магазин в украинца.

Чёткий, пока ловил в прицел беглеца, упустил внедорожник.

Когда попытался достать внедорожник с расстояния больше пятисот метров, было уже поздно. То ли мазал, не различая в облаке пыли кабину, то ли внедорожник был бронированный… А, может, броник висел на сиденье – как и в “четвёрке”, где остались оба не надетых украинскими бойцами бронежилета: один на левой двери, другой – на правой.

Мороз забрался на броню БМП, и крикнул, чтоб все отошли.

Бросил РГНку в люк.

Прислушался. Кто-то стонал внутри. Бросил ещё одну гранату.

Потом опустил туда автомат и дал длинную очередь, стремясь попасть во все углы.

Затем засунул голову внутрь и прокричал, что там примерно шесть человек.

Он так и повторил, спрыгивая: “…примерно. Хотя хер их разберёт”.

В “Ниве” было ещё трое двухсотых.

Двое лежало возле машин на земле.

Подстреленного пулемётчика увёз внедорожник.

* * *

Их вызвали через десять минут.

– На приёме, – ответил Вострицкий.

Ему ужасно хотелось водки: целый стакан, можно даже тёплой.

Всё это время он курил одну за другой, разглядывая мёртвых, “Ниву”, искорёженную БМП.

– Что у вас? – спросили по рации.

Вострицкий доложил о потерях той и своей стороны.

Спустя минуту его снова вызвали и приказали:

– Отбывайте. Как поняли?

Рядом стоял Калибр:

– Ага. ОБСЕ сейчас приедет. Надо валить. Или с той стороны прилетит… Только бы не подорваться на обратном пути.

Вострицкий некоторое время вглядывался в Калибра, и, тяжело выдохнув, попросил:

– Заводись. Грузите Аиста. Ничего не забудьте…

– Есть, командир, – сказал Калибр, и быстро пошёл, а потом побежал в сторону базы.

– Мороз! – позвал Вострицкий. – Соберите оружие и документы…

– Да какие там документы, – сказал Мороз.

– Ну жетоны. Собери что-нибудь. Пять минут тебе, – сказал Вострицкий, глядя на носок собственного ботинка, измазанный в крови.

Не оглядываясь, он пошёл в сторону базы за своим рюкзаком.

Случившееся с Аистом казалось нелепым и подлым.

“Что я сделал не так? – спрашивал Вострицкий. – Что?..”

Дорогу ему пересекла курица.

Во дворе их базы он встретил обескураженного Калибра. Впервые видел его таким.

– Командир, – сказал Калибр, сглатывая слюну. – Бусик всё. Сдох.

– Как? – не понял Вострицкий.

– Да я говорил им, – здесь Калибр выругался длинно, но почти жалобно. – Говорил им! – повторил Калибр. – Комбату говорил!

– Не заведёшь? – спросил Вострицкий спокойно.

– Здесь нет. Надо тянуть отсюда “бусик”. Там починю.

Ничего не отвечая, Вострицкий зашёл в домик.

На подоконнике лежал украинский роман, который он несколько раз начинал читать, но всякий раз забрасывал.

“Надо забрать”, – подумал Вострицкий.

“Ты ошалел? – спросил себя тут же. – Делом займись”.

Усевшись возле стола, Вострицкий поднял с пола тарелку и поставил на стол. Сам же уронил, когда бежал сверху.

Наконец, вызвал командование.

– У нас сломан транспорт, – сказал, дождавшись ответа. – Вывозите нас. Либо возвращаемся пешком.

На той стороне замолкли.

Вострицкий сидел на месте, не шевелясь.

Достал из одного кармана пачку сигарет – оказалась пустой. Из другого – опять оказалась пустой.

Всё-таки кончилось курево.

Послышались шаги: сверху спускался Чёткий. Увидев Вострицкого, он остановился.

– Займи позицию, Чёткий, – сказал Вострицкий. – Наблюдай. Пока никуда не едем.

– “Четвёрка” же, – подсказал Чёткий. – Она ж на ходу.

Зашёл в домик Калибр – со всё тем же виноватым лицом.

Вострицкий оглядел его и спросил:

– Калибр, а чего по нам не насыпают?

– Добробат заезжал, – сказал Калибр. – Видел нашивки? Без прикрытия армейцев работали, видимо… Но, если ОБСЕ к нам не собирается, – погоди. Всё сейчас будет.

* * *

Когда за ними явился крытый брезентом грузовик – водитель и с ним Велосипед, – они уложили Аиста в кузов, и туда же забросили его вещи.

Не особо раздумывая, Вострицкий задвинул следом и свой рюкзак.

– Кровь же, – сказал Соха Вострицкому. – Измажется…

– Загружайся, – велел ему Вострицкий.

Соха безропотно забрался к водителю грузовика на пассажирское сиденье.

Худой сидел за рулём “четвёрки”, явно ощущая эту машину своей.

Велосипед быстро осмотрел место боя и, вернувшись, уселся в “четвёрку”, чтоб показывать Худому дорогу.

Калибр попробовал было уговорить водителя грузовика потянуть “бусик”, но тот отказался.

“Четвёрка” тронулась первой.

Вострицкий не нашёл себе места в салоне грузовика, но выгонять никого не стал, а легко запрыгнул в кузов, и, загнав свой рюкзак в правый верхний угол, улёгся на него головой.

Полог задёрнули и в кузове воцарилась совершенная тьма.

Где-то рядом лежал Аист.

Грузовик тронулся.

Вострицкого начало трясти, и спустя некоторое время ему пришлось сесть. Он ухватился раскинутыми в разные стороны руками за борта.

Было слышно, как съезжает с место на место тело Аиста и его рюкзак.

Внезапно Вострицкий увидел его лицо, верней, часть лица – один открытый глаз, немного щеки, край лба.

Некоторое время он не мог догадаться, как так получилось: в кузов проник ровный луч вечернего солнца.

Вернее, отметил Вострицкий, даже два луча. С одной стороны, и с другой.

Потом стало ещё светлее: отверстий в один миг стало четыре.

“По кузову бьёт снайпер”, – догадался Вострицкий, разглядывая лицо Аиста.

Аист совсем недавно был красивым парнем, но теперь выглядел плохо.

Отъезд

Так вышло: многие ополченцы – взрослые, намертво женатые мужики, – бежали на войну от жён.

Когда одна половина головы уже проедена в неустанной женской работе, – но есть шанс унести оставшуюся половину, – чего ж им не воспользоваться.

…торопились, чувствуя приятный сквозняк в почти обнажённом мозгу.

Дети оставались дома.

На вопрос, обращённый к матери: “А где папа? Помню, раньше у нас был папа. Я вот фотографию нашла: это он?” – у ребёнка из рук вырывали фото; смятое, оно летело в мусорное ведро; материнский ответ звучал не по теме и удивлял, как ход конём: “Почему не расчесалась?”

Разглаженная, фотография находилась в неожиданном месте: в ящике буфета на кухне, в кулинарном справочнике, между жареными баклажанами и голубцами; нет, не потому что с фото глядел наивными глазами втайне прощённый папа, а потому что там мама неплохо вышла, хоть и сидит на коленях у этого подонка. Отрезать, что ли, его ножницами? – но непонятно, как, у него ж там повсюду руки: облапил, как свою.

Потом, много позже, сбежавший, словно бы в попытках осознать: как, за какое добро даровано ему в бомбёжках и перестрелках продолжение жизни? – вдруг вспоминал единственно верный ответ: тебя ж, дурака неубитого, ждут.

Всё потому, что на фоне обычной семейной музыки – в оркестровке битых тарелок и перевёрнутых кастрюль, материнского крика и отцовского рычанья, – ребёнок запомнил тонкую мелодию счастья: он идёт посередине, слева мама, справа папа, – две руки в двух ладонях: раз, и через лужу перенесли.

…даже лужи не было, просто перенесли.

“Пап, ты где, я уже не могу больше одна”, – написала капитану Лесенцову дочь: словно он пошёл по её капризному требованию за пирожными, и задержался на полчаса. Но ведь они перестали жить с женой за год до его отъезда, хотя и не разводились, и ещё один год он прожил здесь.

Нет, почти полтора.

Если дочери было одиннадцать, когда он последний раз забирал её из школы, – а он забирал её всякий раз, когда мог, даже в тот год, когда расстался с женой, – значит, сейчас ей двенадцать с лихвой – может быть, даже тринадцать, если попытаться вспомнить день рождения.

День рождения – в июле. Когда жена рожала – было жарко, и водку с друзьями по поводу новорождённой пили – почти горячую.

Значит, ещё двенадцать.

“Я скоро приеду, дочка”, – пообещал он, и протянул нитку, которая вроде и не чувствовалась, но теперь, время от времени, перехватывала дыхание, и он задыхался – пусть болезненно, зато от счастья: он пообещал вернуться, и вернётся.

Дочь спросила строго: “Когда?”

Она требовала точной даты. До июля оставалось совсем недолго.

* * *

Лесенцов кое-что успел, пока собирался.

Подумал: ну, разок почудачим, и – к дочери.

Посоветовался с Командиром, тот: делай.

Они просекли щель, лаз, чтоб зайти на “промку” прямо посреди места дислокации добробата.

Карту минирования слили свои люди с той стороны.

Заходили посреди белого дня, вшестером.

Вылезли из зелёнки сразу у места.

В здании играла музыка. Из открытых окон второго этажа слышались громкие голоса – кажется, там готовили есть: пахло варёными овощами.

Возле здания никого не было.

С торца стоял одноместный, обложенный кирпичом и с железной крышей – а вдруг прилёт! – нужник. Дверь была деревянная, но обитая досками в два слоя.

Лесенцов подошёл туда прямым шагом, постучал.

– Хто там? – спросили мирно. – Плотно занято.

“Надо же, – подумал Лесенцов. – Вот эти слова будут у человека последними”, – и дал наискосок очередь, внимательно глядя на возникающие отверстия – было опасение, что внутри ещё и железный щит прикрепили.

Нет, пробило насквозь.

Тут же боец Лесенцова шмальнул с РПГ в то окно, где слышались голоса и давила басами музыка.

Страшно закричал человек – будто бы его не ранили, а ошпарили; возможно, так оно и было.

Из другого окна высунулся – Лесенцов отчётливо увидел – араб с автоматом в руках. Он не успел выстрелить ни разу – его тут же сняли, автомат он выронил, а сам завалился назад в комнату.

Пока автомат, кувыркаясь и ударившись о карниз, падал в заросли крапивы и мусорные завалы под окном, Лесенцов успел заметить, что оружие красиво инкрустировано: приклад был расписан вязью и украшен вспыхнувшими на солнце камнями.

Всё случившееся не заняло и полминуты.

По ним начали стрелять – причём сразу отовсюду, словно в нескольких местах спали люди и вдруг проснулись. Здание загудело, раздались команды – верней сказать: вопли.

“…как орут-то неистово…” – удивился Лесенцов.

Успев сделать ещё два выстрела из РПГ, они рванули обратно в зелёнку.

Каждый шёл своим, заранее выверенным, путём.

Они должны были преодолеть зелёнку до того, как обстрел войдёт в полную силу, но успели не вполне.

Казалось, что посадку прошивают сразу в десяток швейных машинок – пули впивались в стволы, и срезали не ветки – такое Лесенцов видел не раз, – а мощные суки: позади их, над ними и впереди кто-то незримый направо-налево рубил всё подряд.

Тяжёлой арты у добробата не имелось, но была ЗУшка.

Ещё через минуту послышались крики – за ними бросились в погоню; добробат тут обжился, и не пугался своей зелёнки, – но был взбешён, что к ним забрались за пазуху, в нужник, на кухню, разлили огромную кастрюлю борща, не дали хлопцу справить нужду, сгубили арабского побратима.

Шлем и броник прибавляли в весе каждые десять метров, – хотя Лесенцов был уверен в своих силах, ведь он до сих пор мог сто раз отжаться на кулаках и тридцать раз подтянуться, – но, делая последние шаги, перед тем как – сразу за зелёнкой – скатиться в овраг, где они договорились переждать пару минут, – он почувствовал себя закончившимся, издыхающим от смертного перенапряжения.

Шедшие за ними – и уверенные, что сразу после зелёнки увидят спины скатившихся в овраг и убегающих по их заминированному полю сепаров, – попали под перекрёстный огонь двух заранее установленных и спрятанных Лесенцовым пулемётов.

Это был красивый многослойный звук: ДШК и ПК перешили всё по-своему; та сторона захлебнулась, шестеро остались лежать, не успев вернуться в зелёнку; что там происходило с остальными, Лесенцов видеть не мог.

Всё это время бойцы Лесенцова, свалившиеся вместе с ним в овраг, но чувствовавшие себя отменно и деловито, проворно накидывали с подствольников в сторону отступающих.

Спустя девять минут группа Лесенцова отошла: если точней, их стремительно эвакуировал подогнанный в “серую зону” транспорт.

Всё, что было расписано по секундам, – удалось.

Они не потеряли ни одного человека.

Самый главный Командир – которого все так и называли: Командир, – встретил Лесенцова на ополченской стороне и обнял до костного хруста. Он и сам бы пошёл с ними – но уже был не вправе, как государственный человек.

Три раза попросил пересказать случившееся в подробностях, – первые два раза заходился от восхищения и голубоглазого смеха, – но на третий раз, когда Лесенцов вспомнил про араба, выронившего знатно разрисованный АК-74, – прервал:

– Ты что? И не забрал? Не забрал такой автомат? Ну, бра-а-ат! – Командир говорил захлёбывающейся огорчённой скороговоркой. – Мы бы его на переговоры притащили! Они там молитвы свои рисуют! Притащили бы на переговоры и в морды ткнули европейцам: вот, вы говорили, у ваших киевских партнёров нет наёмников – как нет, когда у нас их стволы!

Конечно, Командир никуда б этот автомат не потащил. Просто он очень, по-детски, любил оружие, и обладал отличной коллекцией в несколько сотен стволов. Но такого автомата у него не было.

Лесенцов вдруг понял, что до сих пор не сделал Командиру ни одного подарка.

“А, была не была”, – подумал Лесенцов.

Взяв с собой одного человека – ополченца с нежнейшим позывным Лютик, на самом деле – огромного и ловкого, – того самого, что погубил арабского автоматчика, – Лесенцов спустя всего полтора часа решил вернуться и автомат забрать.

А чего? Наглость города, говорят, берёт.

Лесенцов – как бывало в юности, когда он готовился совершить нечто несусветное и дикое, – убедил себя разнообразными, и в ту минуту показавшимися убедительными доводами.

Скорей всего, никто не видел, как араб выронил свой “Калашников”. Да, лежит в комнате его труп, – ну так и в соседних помещениях мёртвые лежат; и все наверняка безоружные – они ж не ходили с автоматами по расположению.

А заросли там под окном такие, что туда миномёт можно уронить.

Противника там было – не больше взвода; теперь осталась, быть может, только половина.

Пока вытаскивали, а потом вывозили трупы и раненых, все умотались.

Наверняка выставили какое-то наблюдение, а оставшиеся уселись от огорчения бухать – это ж добробаты: они уверены, что второй раз в ту же дыру сегодня никто не попрётся.

Лесенцов и по своему опыту помнил: пережив поражение, бойцы неизбежно стремятся друг к другу – вызнать, что́ другие успели увидеть и понять; доказать себе и окружающим, что их, да, помяли, но не растоптали – и они ещё ответят.

К тому же Лесенцов знал ещё одну, правее, проходку через минные заграждения, – и сумел уговорить себя, что всех обхитрит.

Дело – на полчаса: зайти и выйти; главное – успеть, пока кто-то с пьяных глаз там не вспомнил: “…э, а ствол араба кто-нибудь видел?”.

Лютик на задуманное командиром смотрел скептически, однако ослушаться не мог, да и не оставил бы Лесенцова никогда.

Едва выползли из своих окопов, их засекли. Били так, что еле вернулись обратно.

Если б отошли в сторону противника чуть дальше – там и остались бы.

Шум стоял ещё полчаса.

Всё это время Лесенцов с Лютиком так и сидели в блиндаже, перекуривая.

– А я знал, что это плохая идея, – повторил Лютик раза три, пережидая, пока осыплется пыль при особенно близких разрывах, – будто это подлетала, грохотала и пылила та самая, воплощённая в оболочку, заряд и поражающие элементы, плохая идея.

“Да, дурость, – мысленно соглашался Лесенцов, жмурясь и отирая лицо. – Такая дурость в голове, что до июля можно не дожить. Как я вообще до такого докатился…”

* * *

Все эти месяцы ему казалось, что он живёт на другой стороне земного шара.

И хотя Лесенцов часто мотался в Ростов – и даже раз скатался до Москвы, – он всё равно и поверить не мог, что расстояние к его дому – такое малое.

Даже не надо было упираться и сдвигать земную ось. Просто купил билет на самолёт.

В родном городе едва не подгонял таксиста – так спешил.

Таксист всю дорогу разговаривал.

Лесенцов не ответил ему ни слова, и только время от времени косился на щёку сидевшего на водительском месте человека: неужели не чувствует, что я его убью, если он поймает ещё один мигающий светофор и встанет?

Попытался вспомнить, а когда ещё так торопился – и особого выбора не было: конечно, на свидание. К матери своей дочки.

Мужчина порой проживает огромную жизнь, порой – куцую, но этот вдохновенный, щекотный, удивительный комок в груди ощущает считанные разы. Когда идёт к любимой женщине. Когда уходит от нелюбимой женщины. И несколько раз посредине.

И тут вдруг пришло если не подобное – всё-таки иное по составу, – но не менее острое чувство: желание встретиться немедленно, услышать детский голос, прикоснуться – как причаститься.

У него до сих пор имелся ключ от дома, – в конце концов, это была его квартира.

Войдя, он услышал, как дочь спрыгнула с высокой своей кровати, и пробежала несколько шагов по детской комнате.

Распахнулась дверь детской, и она выпорхнула оттуда, стрекоча всеми крылышками, и пролетела ещё несколько метров, – только за два шага до него вдруг смирила лёт, и дошла плавно, как по воде.

По-над водой прозвучало тишайшим шёпотом: “Папа”.

Он прикоснулся губами к её темени.

Дочь очень повзрослела.

Из кухни вышла жена и стала возле косяка, с мягкой, едва заметной улыбкой глядя на встречу мужа и дочери.

– Привет, – сказала она негромко, когда Лесенцов поднял взгляд.

Приветствуя жену, он прикрыл глаза – и снова вдохнул запах дочкиных волос.

* * *

Жена говорила:

– Ты не можешь быть донецким больше, чем сами донецкие. Девятьсот девяносто из тысячи донецких мужиков не воюют, а, по уважительным причинам, или при полном их отсутствии, съехали прочь с Донбасса, или пережидают по домам.

– Откуда ты это знаешь? – удивлённо спросил Лесенцов.

– Ты сидишь там и ничего не видишь, – сказала жена иронически. – А я ежедневно читаю по три часа: с пяти утра до восьми – обо всём, что там происходит. И всё поняла.

“Она волновалась обо мне”, – удивлённо отметил Лесенцов.

Жена отлично умела формулировать.

К тому же, в ней совсем не было сентиментальности – казалось бы, предполагавшейся в женщинах.

В сущности, она была умней Лесенцова.

Скорее всего, жена являлась идеальной женщиной, из числа допустимых в его случае вариантов. Он никого больше не любил, и едва ли был способен полюбить. Не то, чтоб он был не в состоянии жить с женою. Скорей всего, он вообще был не в состоянии жить.

Лесенцов не соглашался:

– Эти десять из тысячи донецких мужиков – русские больше, чем все те, что живут здесь и ничем не платят за своё русское имя. Оно досталось им бесплатно, и, более того, они ещё считают, что имя – так себе, и лучше бы им самим приплатили за него.

– Тоже верно, – легко соглашалась жена, но эта лёгкость предполагала, что у неё имеется в запасе другой довод, или даже целая система доводов.

– Русские тебе не простят, что уехал туда, – говорила она, нарезая к обеду овощи, но на самом деле – словно бы шинкуя самого Лесенцова; голос её звучал в такт уверенному стуку ножа. – Донецкие не простят тебе, что приехал. Вернее, простят только в одном случае: если умрёшь там. А живым не прощают ничего. Всякое благо, как ты знаешь, приводит в ад либо творящего это благо, либо тех, кого он явился спасти. Но вообще – и тех, и других.

– Но, если я буду не холоден, не горяч… – начал Лесенцов.

– Тебя выплюнут, – закончила жена; последнее время она постоянно читала священные книги, разыскивая там какие-то ответы, которые больше не предоставляло ей женское естество и все порождаемые им инстинкты, в молодости заменяющие женщине рассудок.

– Нет, я выплюну себя сам, – сказал Лесенцов.

– Тогда езжай обратно, – легко согласилась жена.

На кухню, неслышная, босиком пришла дочь.

– Ты опять уедешь? – спросила она.

Лесенцов поймал себя на мысли, что, глядя в лицо дочери, с трудом способен различить её черты, и понять, насколько она красива. Вместо этого видел нечто осиянное и расплывающееся, как солнце в глубине воды.

– Я не скоро, – сказал он убеждённо. – Я побуду.

Вечером они возлегли с женой.

Это не происходило между ними очень давно – но они со всем справились; во всех их движениях была известная безупречность – так опытная мать, даже спустя годы, с лёгкостью и за считанные секунды пеленает чужого ребёнка, а руки мужчины вспоминают, как пользоваться снастью, оружием, коробкой передач.

…безупречность присутствовала, а счастье узнавания и удивления – нет.

В лучшем случае происходящее могло разбудить воспоминания – но для всякой пары, прожившей десятилетия, память обращается в минное поле: пошёл собирать букет – ступил в сторону и оказался без ноги: потому что там, где для тебя была радость, у неё – трагедия; а там, где она пережила невиданные страдания, – у тебя вообще ничего нет. “Ты что, забыл, что́ я тогда пережила?” – “Да, забыл”. – “Какой же ты…” Ползешь потом с кровавым охвостьем из жил и мышц, волочащимся по траве, и думаешь: а вот зачем меня понесло на ту полянку, чего я там забыл.

Единственно безопасное в семейных взаимоотношениях – подрастающие дети. Само их существование и взросление – территория, на которой можно вести переговоры и хотя бы временно испытывать ощущение мира и благости.

Дочь, слыша с утра из детской комнаты своё имя, – вновь, как солнце в глубине воды, возникала: заспанные глаза, ямочка на подбородке, спутавшиеся волосы… Жена в это время гладила бельё, – и этот запах горячего белья, обожаемый Лесенцовым, совпал с явлением дочери – и сделал его счастливым.

В раю должно пахнуть свежевыглаженным, ещё горячим бельём, а дочь выходить босиком из своей комнаты.

И когда тебе выйдет срок нахождения в раю (а там никто не живёт вечно, Эдем – лишь перевалочный пункт), ты спокойно поднимешься и выйдешь, проведя напоследок рукой по остывающей наволочке, и поднесёшь ладонь к лицу: какая чистота.

– Пап, ты поехал? – спросит дочка в спину.

– Нет-нет, в машине тебя жду. В школу отвезу.

Он действительно отвёз её в школу; и понял, что пора собираться обратно.

Дочка облегчила ему этот шаг, ещё по дороге сказав, что день рождения хочет справлять с подружками, – ну и славно, ну и замечательно, – значит, она его освободила, – ему только нужно купить ей подарок, но дочь и это предусмотрела, составив отцу список.

Он поехал и всё закупил – вполне себе скромный набор нужных и не самых дорогих вещей.

Дома ещё раз с женою обсудили взросление и характер дочери, и остались довольны этим разговором.

Лесенцов забрал дочь из школы – и всей семьёй они сходили пообедать в хорошее кафе.

Проведя в доме ещё ночь, рано утром, пока дочка спала, Лесенцов за три минуты собрался.

Жена тоже встала, и варила на кухне кофе в халате, который её полнил.

Кофе Лесенцов пить не стал.

С женой они попрощались на расстоянии в несколько метров.

– Надолго в этот раз? – спросила она.

– В Киев хочу вас свозить, – отшутился он. – Выберу маршрут.

Нужно было решить: зайти к дочери в комнату или не надо, – но была опасность, что она откроет глаза.

И что тогда?

Лесенцов всерьёз боялся, что у него остановится сердце.

Почти метнулся за дверь, стараясь никуда не смотреть, – чтоб не ловить себя на мысли, что в последний раз видит дочкины туфли, дочкину куртку, дочкин портфель, этот подъезд, это дерево во дворе, эти окна – на которые мельком глянул, – и, конечно же, увидел лицо дочери, приникшее к стеклу и совершенно бесстрастное: как если бы он смотрел сквозь воду на икону, упавшую на дно.

Лесенцов сел в такси и сбежал.

Корил себя: надо было найти время и рассказать дочери что-то – одну из историй, которые случились с ним, или просто поделиться наблюдениями и выводами, – и тогда бы она его, возможно, простила.

Если стрелять из подствольника с малого расстояния – противник не успевает услышать свист… Нет, не то.

Если самолёт сбрасывает бомбы прямо над тобой – значит, ты останешься жив… Опять не то.

Вот, вспомнил.

Однажды, когда только начинались первые артиллерийские бомбёжки, он вывозил детей из детского лагеря.

Дело происходило утром; дети собрались в школьный автобус; почему-то не было ни одного преподавателя – кажется, все взрослые уселись в следующий автобус, вместе с безапелляционно поторапливавшим их Лютиком. Лесенцов – в форме, с оружием – оказался с детьми один на один.

Им было от шести до десяти лет.

– Двигай! – велел Лесенцов водителю.

Держась двумя руками за верхние поручни, Лесенцов стоял меж сидений. Он мог бы потеснить кого-нибудь и усесться, но ему важно было, чтоб они видели его – и не волновались.

Автобус едва успел выехать за пределы детской базы, как туда прилетело из восьмидесятого миномёта: упало где-то возле хозяйственных блоков – взрыва никто не увидел, но все услышали.

– Гони же! – крикнул Лесенцов водителю.

Какое-то время в автобусе сохранялась набухающая тишина, но потом откуда-то с последних сидений раздалось подвывание, тут же кем-то подхваченное, – и спустя миг верещал и вопил весь автобус.

И каждый ребёнок полными слёз глазами смотрел на Лесенцова, требуя, чтоб он немедленно избавил их всех от происходящего.

…ему казалось, что дочь поняла бы, если б он рассказал ей об этом.

Лесенцов ехал в такси и сжимал в руке телефон: быть может, заполошно думал он, позвонить жене и рассказать ей историю про автобус? А она пусть перескажет дочери.

Нет?

Пусть тогда скажет ей, что он едет не от неё, а для неё.

Или и это будет непонятно?

Лесенцов всё-таки набрал жене – уже из аэропорта.

– Забыл что-то? – спросила она равнодушно.

Она всегда так разговаривала по телефону.

Лесенцов выдохнул, чтоб не ответить грубо.

– Как твои дела? – спросил он.

– Тебя действительно это интересует? – спросила жена, помолчав.

– Да. Интересует, – ответил он.

– Я беременна, – сказала она.

Лесенцов посмотрел на потолок зала вылета. Потолки были высокие и очень красивые. Он никогда никуда не вылетал с дочкой.

– Я верно тебя понял, что ты беременна уже один день? – спросил Лесенцов.

– Да. Уже один день. И я не ошибаюсь. В прошлый раз я тоже тебе сказала, что забеременела, уже через час. И не ошиблась.

Мимо Лесенцова прошёл старик в чёрной куртке, волоча сумку с отломанным колёсиком.

Сумка западала то на один бок, то на другой, и вела себя упрямо, как живая.

– Хочешь, я вас заберу? – спросил Лесенцов.

– Хочу.

Пленные

Они стояли в пустой деревне; окопы расползались от крайних домов кривыми лучами.

Эти двое вышли через песчаный карьер с тыла прямо к посту.

Пост: шлагбаум посреди поля, преграждающий путь по битой дороге. Караульные – Водяной и Фугас – сидели на траве возле. Водяной разглядывал свои берцы: казалось бы, ботинки живут вместе – а стареют по-разному, словно правый болеет кожной болезнью. Фугас считал сигареты в пачке: одна осыпалась, до ужина оставалось ещё две, а после ужина придётся стрельнуть у кого-нибудь.

Подходящих увидели, когда те были метрах в ста. Сначала подумали: свои, батальонные. Пригляделись – нет, рожи незнакомые. Но идут ровно, неспешно, чуть устало – диверсанты так не ходят, а начальство – оно на машине приезжает.

Удивляться было нечему: периодически сюда, к их позициям заходили познакомиться то соседи слева, то соседи справа, то миномётчики, то минёры из подраздела, стоявшего здесь прежде.

Эти, когда подошли, спросили привычное: “Где штаб?”

– А чего вам? – Водяной облизнул губы: осень подпекала, делая людей ленивыми и чуть сонными.

Перед ним стояли взрослые – за тридцать – мужики: здоровые, подтянутые, загорелые, потные. Глаза уставшие, ресницы припалённые.

При этом – выбриты, и зубы у обоих хорошие.

– Мы сдаваться, – хмуро ответили ему.

Только здесь, наконец, Водяной увидел на рукаве одного из подошедших жовто-блакитный шеврон, а поперёк шеврона – оскаленную харю.

– Да ёпт, – удивился Водяной.

Фугас – рот раскрыл, словно челюсть отвинтилась.

Ситуация внештатная – чего делать-то? – взять явившихся под стволы? – так они сами пришли. Хотели бы убить постовых – убили бы уже несколько раз.

– Вы, может, сбросите огнестрелы-то на травку? – предложил Водяной.

Они спокойно сложили свои АКСы, сняли тяжёлые и с умом забитые всем необходимым разгрузки; у обоих имелись пистолеты, – у одного кобура на ноге, у второго – под левой рукой; ПМ и Стечкарь легли к автоматам.

– Ножи ещё, – сказал Фугас, перетаптываясь.

Здесь уже надо было снимать ремни – всё это выглядело бы тягомотно и унизительно, – поэтому ножи извлекли из кожаных чехлов и приспособили их в подходящие карманы разгрузок.

Водяной вызвал начальника штаба.

Ёжась, Водяной осознавал, что даже безоружные – эти двое и сейчас смогут их убить.

Торопясь к шлагбауму, начштаба захватил с собой лейтенанта Вострицкого – Водяной и Фугас были из его отделения.

Вострицкому пришлось нести два ствола и две разгрузки.

Помещения для пленных предусмотрено не было – уже скоро год как ни наступлений, ни отступлений не происходило, сумбурная и путаная война обратилась в позиционную: убивать друг друга продолжали, но в плен брали теперь куда реже.

Сначала украинцы сидели в штабе – с комбатом, связистом и одним из ротных. Им предложили чаю – они не отказались.

Медленно попивали крепчайший чёрный из кружек.

Через полчаса прикатили службисты бригады на двух чёрных “Лексусах”.

Украинцев вывели на улицу, чтоб спецы – два подтянутых и неприветливых офицера, один, минимум, капитан, второй, минимум, майор, оба без знаков отличия, – поговорили один на один с комбатом.

Возле штаба стоял выволоченный на улицу старый зелёный диван с повылезшими пружинами – на него украинцев и усадили: будто для фотографирования.

Ополченцы малыми группами собрались поодаль, и разглядывали гостей.

Те дремали, иногда приоткрывая по-птичьи подслеповатые глаза, глядя сквозь людей в маревное пространство.

Вострицкий в который раз поймал себя на том, что братья по оружию напоминают ему детей – неуёмным любопытством и неутомимым сплетничеством.

Чтоб не походить на остальных, Вострицкий отошёл в сторону – хотя и ему было интересно, чем всё закончится.

Водяной и Фугас, уже написавшие, по приказу начштаба, два рапорта о происшествии, томились возле шлагбаума, ожидая, что их вызовут на устную беседу. Но нет, через десять минут спецы вышли из штаба, и, рассадив пленных в разные машины, отбыли.

Вострицкий прогулялся вослед за поднявшими облака пыли внедорожниками до шлагбаума.

Водяной и Фугас уже тридцать раз рассказали всем к ним являвшимся бойцам о происшествии – и чувствовали себя почти героями; однако скорый отъезд гостей их всё-таки разочаровал.

Зато Фугас настрелял себе сигарет на весь вечер – и теперь мог угостить Вострицкого, который как раз всё скурил.

– Так и не сказали, с какого они подраздела? – поинтересовался Водяной.

Вострицкий пожал плечами.

Затянулся, сплюнул крошку табака и ответил, глядя на заходящее солнце:

– Комбат, думаю, знает. Он же их допрашивал. Попробую выведать сегодня. Но, думаю, спецы запретили нашему комбату про это говорить.

– Это да… – согласился Водяной. – Зря сами не спросили.

– Чего мы молчали, братан? – сокрушался Фугас.

– Надо было побазарить за жизнь, – согласился Водяной. – Телефонами обменяться, адресами… А то как после войны найдём друг друга?

Водяной валял дурака. Фугас слушал его очень серьёзно. Потом вдруг засмеялся.

Через минуту Фугас, предлагая ещё одну сигарету, вкрадчиво спросил Вострицкого:

– Так нас не наградят?

* * *

Некоторое время Вострицкий думал о сдавшихся в плен.

Это были не простые ребята.

Вострицкий не воображал себя смелым – но он умел преодолевать страх, и считал себя – нормальным.

Он мог принудить собственное тело подняться и побежать в ту сторону, откуда стреляли.

Он мог мотаться по окопам, слыша свист стрелкового, миномётные исходящие, и никогда не забывать, куда следует и что собирается сообщить подчинённым.

Однажды он видел, как перед ним упал ВОГ, – и некоторое время ожидал взрыва, но ВОГ не разорвался, а Вострицкий не умер от страха.

Но сейчас он поймал себя на мысли, что точно не хотел бы встретиться со сдавшимися украинцами в рукопашной.

Едва ли не впервые Вострицкий ощутил тяжёлое и сумрачное уважение к противнику: ведь ещё вчера они были противниками – воевали с Вострицким, и странным образом его не убили.

Неделю спустя батальону Вострицкого приказали занять ещё одну позицию: возле озера.

Выставили “глаза”.

В первый день на той стороне никакого движения так и не обнаружили.

Во второй, к вечеру, приметили движение.

Спросили у комбата добро, – он подумал и решил: “А давай!”. Тем более, что выяснилось: Водяной – местный, с деревни за озером, и может здесь с завязанными глазами бродить.

Водяного забрали у Вострицкого и перевели на усиление во взвод разведки.

Разведка ушла с утра, и вернулась к полудню, приведя двух с перекошенными от обиды лицами бугаёв: рты щедро и криво, второпях, перевязаны скотчем.

Бугаи были мясные, пахнущие животным, помятые – они рыбачили, напились и заснули; дальше – вот.

При них были автоматы с подствольниками, и по десять гранат у каждого – рыбу собирались глушить.

Один всё время озирался, словно искал знакомых. Второй, напротив, смотрел под ноги, будто считал шаги и боялся сбиться.

Не доходя до штаба тот, что смотрел под ноги, рухнул на землю и, мыча, вытаращил полные слёз глаза.

Сорвали скотч с головы – его вырвало желчью.

Дождались, когда отплюётся. На подбородке осталась слизь – Вострицкому показалось, что с рыбьей чушуёй; но не ел же тот рыбу сырой?

Утереть подбородок пленный не мог – руки оставались связанными.

Вострицкий поймал себя на мысли, что хотел бы умыть это заплёванное лицо, – но его б никто не понял.

Спасла повариха – Надюха, хорошая баба под сорок, ещё красивая, – спокойно подошла, скомандовала разведке: “Стоять!” – и вытерла пленного тряпкой. Тот – пережидая – зажмурился.

Кажется, он не вполне понимал, что происходит.

Комбат при виде бугаёв захохотал: коротким своим – внезапно начинавшимся и столь же резко обрывавшимся – смехом; но это и правда было смешно: четверо пленных за неделю.

Спецов на этот раз не торопились вызвать: надо было сначала самим разобраться – что там за позиции напротив; а то увезут добычу – и с концами.

Бойцы – кто не на позициях – снова торчали у штаба, курили, ждали вестей.

Спустя три часа вышел начштаба – привычно хмурый. Ни с кем разговаривать не стал – уселся на свой битый со всех сторон “Рендж Ровер”, и уехал.

Следом – как из бани – выбрел связист: потный, глаза от удивления косят.

Его взяли в оборот, отвели за ближайший кустарник, прикурили настоящий “Парламент”, сунули в зубы – вынудили расколоться.

Сказал: оба – из добробатов, у одного – мобила, пароль не хотел давать, начштаба ему удавку на шею накинул, убедил назвать цифры – оказалось: год рождения и две шестёрки.

В мобиле нашли с полсотни фото и видео. На одном пленного ополченца заставляли крикнуть “Слава Украине!” – он отказался, его некоторое время били резиновым шлангом по лицу, потом застрелили. На другом – эти двое, и ещё дюжина камуфляжных сидят в церкви, одни – бухают, другие насилуют девку; девка визжит.

К ночи явились спецы, увезли и этих.

* * *

Спустя три дня – когда все разговоры были переговорены – Водяной с Фугасом под присмотром Вострицкого выгружали гуманитарку: хавку, форму, электрические чайники, посуду. Подарки подвёз проверенный уже гуманитарщик по фамилии Суворов на своём “Патриоте”. Суворова давно знали и пускали на позиции.

Настроение у всех было – как всегда при разгрузке гуманитарки – счастливое. Суворов, пользуясь случаем, трижды уже фотографировался: сначала с Водяным, потом с Фугасом, потом с обоими. Бойцы охотно позировали, делая суровые (по мнению Вострицкого – смешные) лица.

Явился начштаба, выкатил рачьи глаза и велел всем убраться в течение одной минуты, а машину загнать за домик.

Суворов тут же уселся в свой “Патриот”.

– Под личную ответственность, – сказал начштаба Вострицкому. – Чтоб Суворова – пока гости не уедут – никто не видел.

– А чего случилось-то? – спросил Вострицкий.

– Даявротнеибу, – не глядя на Вострицкого, ответил начштаба. – Ничего хорошего, как обычно.

Суворов переставил “Патриот”, и Вострицкий поспешно отвёл его в свой домик.

– Вот чайник, вот хлеб, – показал Вострицкий. – Вот даже масло есть. И варенье. Готовь бутерброды, я сейчас вернусь. Если начнут стрелять – в подвал. Там есть свет… Только, прости, запру снаружи, ладно?

– Я всё понимаю, всё понимаю, – дважды повторил Суворов и улыбнулся. – Будут стрелять – в подвал. Бутерброды с маслом. Варенье. Ничего не перепутаю.

Вострицкий тоже улыбнулся и мягко прикрыл дверь.

Он догадался, кто сейчас явится.

Да, это были спецы, на всё тех же джипах. За ними еле поспевал, с надрывом выползая из пыли, ослепший УАЗик комбата.

Комбат выскочил из машины с вытянутым и посеревшим лицом.

Джипы развернулись красивыми мордами на выезд. Из джипов вышла разнаряженная охрана.

Чуть погодя и будто нехотя из первого джипа выполз их, видимо, старший.

– Ну? – спросил старший у подбежавшего комбата. – Задача ясна? Действуй.

Из одного джипа вышли те двое, что сдались сами Водяному и Фугасу. Они были в форме, но со споротыми шевронами и без оружия. Всё такие же спокойные.

Комбат велел своему водителю сбегать к УАЗику.

Тот поспешно вернулся с разгрузками, с двумя, без магазинов, автоматами, – и вопросительно посмотрел на комбата.

– Отдай, – кивнул комбат на украинцев.

Боец передал им стволы и вещи.

Те тут же накинули разгрузки и повесили автоматы на плечи.

Всё – бесстрастно, машиноподобно.

– Пистолеты ещё были, – негромко сказал один из них, глядя комбату не в глаза, а куда-то в область то ли шеи, то ли груди.

– И ножи, – хмуро сказал второй.

– Всё отдадим, у меня в машине, – скороговоркой ответил комбат.

Вострицкий понимал, что делать ему тут нечего, – чувствуя, что его едва ли не за шиворот оттаскивает от всей этой суеты личный ангел. Но всё равно, как пристывший, стоял поодаль; рядом – Водяной и Фугас.

– Брось сигарету, – велел Вострицкий Фугасу; хотя тут была не российская армия, и курить при офицерах не воспрещалось, но что-то подсказывало: сейчас лучше никого не раздражать.

Фугас сигарету не выбросил, но спрятал в руке, и, расправив плечи, вытянулся, сотворив постное лицо.

– Шнурки завязал бы, – заметил Вострицкий, скосившись на берцы Водяного. – Что ты, бляха, как этот…

– Так порвались совсем, тащ командир. Вы ж обещали с гуманитарки мне выдать, – негромко сказал Водяной, прищуренно следя за происходящим.

В одном из чёрных джипов опустилось стекло, и сидевший там человек недовольно спросил:

– Готовы, нет? Выгружаем?

Ему явно хотелось как можно скорее отбыть прочь.

Стоявший на улице спец посмотрел на комбата.

Комбат оглянулся на начальника штаба.

Начштаба зыркнул рачьими глазами и крикнул:

– Вострицкий! Взять двух бойцов и сопроводить пленных.

– За мной, – сказал Вострицкий Водяному и Фугасу, хотя не очень понял, кого ему придётся сопровождать: не этих же, которым вернули оружие? – да и куда их сопровождать – обратно к украинским позициям?

Фугас замешкался – сделал, отвернувшись, три затяжки подряд, – и нехотя выкинул сигарету в траву.

Спец всё это заметил и брезгливо скривился.

Дверь одного из джипов открылась и оттуда, понукаемые охраной, вылезли двое бугаёв, – те, что были взяты разведкой на рыбалке.

У этих оказались перемотаны скотчем руки за спиной – и, судя по всему, совсем недавно: скотч был свежий, тугой, надёжный.

На лбу одного из них набух яркий шрам.

“Вот кого”, – догадался Вострицкий.

Он оглянулся на рачьи глаза начальника штаба: куда?

Тот кивнул головой: туда.

По соседству со зданием штаба стояли стены недостроя; видимо, накануне войны там начали возводить новую твердокаменную администрацию – покрепче и пошире, – но не успели.

Вострицкий почти обо всём уже догадался, но верить себе не желал.

Сбывались какие-то самые омерзительные его детские сны, в которые он больше никогда не хотел попасть.

Отходя, он услышал, как комбат велел своему водителю:

– Дай по магазину каждому.

Сделав несколько шагов, Вострицкий оглянулся: да, так и есть, – украинцам выдали по магазину.

Те сразу же вставили магазины в свои автоматы.

На их лицах не сдвинулась ни одна мышца.

Водяной и Фугас поставили бугаёв к стене. Сами встали поодаль, глядя то на Вострицкого, то на спины бугаёв.

Подошёл комбат и с ним двое украинцев.

Комбат указал глазами Фугасу и Водяному: отойдите.

Те, с излишней даже торопливостью – словно могли не успеть, – поспешили в разные стороны.

Вострицкий, хотя ему ничего не угрожало, тоже зачем-то сделал шаг назад.

Он очень боялся, что ему прикажут командовать всем предстоящим.

Суетясь глазами, Вострицкий снова увидел расхлябанные ботинки Водяного.

Если бы левый, изуродованный кожной болезнью ботинок был завязан – может, он смог бы скрепить расползающийся мир? А так – всё распадалось.

– Хлопцы, это чего будет? – высоким обиженным голосом спросил один из бугаёв, но не оглянулся, чтоб увидеть ответ, а, напротив, вжал голову в плечи.

Комбат кивнул серым лицом, глядя куда-то на полуденное солнце.

Украинцы, как заводные, почти одновременно сняли свои автоматы с предохранителей, поставив – тоже одновременно – на автоматическую стрельбу, дослали патроны в патронники, – звук прозвучал дуплетом, – и, не дожидаясь команды, короткими, в три патрона, очередями, убили двух людей у стены.

Одному три пули угодили под левую лопатку, ниже на пол-ладони.

Второму три пули ушли в затылок. Напротив его лица, и чуть ниже – на каменной стене – осталась кровавая размазня.

Первый упал на бок, и немного подёргал ногой, как бы отплывая, и отталкиваясь от земли. Второй завалился на спину, – часть его лица прохудилась и отсутствовала: совсем не было носа и верхней губы: голова лаяла.

Тут же – выверенными движениями – украинцы поставили автоматы на предохранители и накинули их на плечи.

Оружие в их руках казалось очень лёгким.

– Можем идти? – спросил один из них, не глядя ни на кого.

– Вострицкий, – приказал комбат отчего-то простуженным голосом. – Проводи. Это теперь бойцы нашего батальона, твоего взвода. У вас ведь там есть место… В твоём домике будут жить.

Дитя

Капитан Лесенцов поселился с женой и дочерью неподалёку от площади Ленина, в доме с кофейней.

Город находился в осаде уже третий год.

Кофейня не закрывалась даже в самые тяжёлые недели: когда рушились под бомбёжками целые дома, и накрыло трамвайное кольцо, где сгорели два вагона, полные пассажиров.

Потом в центр стало прилетать куда реже – хотя канонаду слышали ежедневно.

Но то здесь, то там посреди города вдруг раздавались звуки перестрелки.

Всё кишело диверсантами.

В город можно было заехать с любой стороны – и с киевской, и с московской, и с любого континента.

Это была странная война.

На окраинах города шли бои – а в центре крутили кино в кинотеатрах и люди сидели на верандах кафе.

Лесенцов со своими бойцами дважды брал группы наводчиков, передвигавшихся по городу на автомобилях.

В первый раз диверсанты кружили под видом ополченцев в УАЗе, украшенном с одной стороны российским триколором, а с другой – флажком Новороссии. Их было четверо. При проверке документов началась стрельба – сразу погиб боец Лесенцова. Одного диверсанта на месте задвухсотили, троих оставшихся после перестрелки пленили. Все трое были ранены.

Лютик – боец, охранник, адъютант и товарищ Лесенцова, – хотел их перестрелять по пути в комендатуру, но Лесенцов запретил.

В другой раз двое диверсантов выдавали себя за гражданских, и передвигались на дешёвой иномарке, выставляя маяки для своей артиллерии возле воинских частей ополчения. Эти, загнанные в тупик, сдались сразу.

Но в машине Лесенцова, когда их везли, они отвечали на вопросы только по-украински и вели себя дерзко.

Однажды Лесенцов всерьёз подумал, что на передовой у многих офицеров шанс остаться в живых, пожалуй, даже выше, чем в городе.

Он дружил с комбатом, который вышел из дома за молоком, – а спустя несколько часов его нашли в ближайшем парке с отрезанной головой, бережно положенной на пенёк.

Знал пять офицеров ополчения, однажды, поочерёдно, в течение двух дней, пропавших навсегда. Об одном из них спустя три месяца дошли вести: сворован, вывезен из города – содержится под стражей в Киеве, обмен не предполагается.

Несколько командиров подорвались вместе со своими машинами.

* * *

Жена Лесенцова была беременна вторым ребёнком.

Дочери Лесенцова шёл тринадцатый год.

Он вывез их сюда из России, когда его донецкой командировке пошёл девятнадцатый месяц.

Дочь устроили в местную школу. Она без труда освоилась там, вскоре став первой ученицей в классе.

Украинский язык здесь преподавали теперь только по желанию. Дочка была единственной на всю школу, кто пожелал. Сказала, что учитель украинского очень грустный.

Певучая мова дочке очень шла. У неё даже выражение лица менялось. Дома она подучивала Лесенцова, а поселившийся с ними Лютик – выросший на Донбассе – поправлял обоих, и потешался надо всем происходящим.

Дочь тоже смеялась: как золотая монетка в копилке.

Лютик отвозил её в школу и привозил обратно.

Свою новую деятельность он считал увлекательной и нужной: обстрелять или подорвать командирскую машину могли в любой день. Дочка нуждалась в охране.

Приезжая с утра в школу, Лютик так и сидел там, внизу.

Скоро его знали уже все учителя и ученики, и он тоже помнил кого надо по именам.

Будучи на восьмом месяце, жена Лесенцова однажды села на кровати и, вслушиваясь в звуки канонады, объявила, что рожать всё-таки будет дома, в большой России.

Лесенцов посчитал, что не вправе спорить с ней.

С утра жена, будто извиняясь, попросила мужа дать машину для отъезда домой завтра же.

Он пожал плечами: “Конечно”.

Сидевшая здесь же, на кухне, дочка – сразу как отрезала: “Останусь с папой”.

Пробовали уговаривать – ни в какую.

И Лесенцов, и жена были с характером, так что удивляться тут было нечему: наследница.

Договорились, что мама уедет завтра, а Лесенцов не далее чем через десять дней возьмёт отпуск, и приедет с дочкой домой ждать появления братишки.

* * *

Теперь Лютик проводил с дочкой Лесенцова почти всё время.

Утром он накрывал ей завтрак, а вечером делал ужин, – хотя в предыдущей жизни не готовил никогда.

Огромный, круглолицый, краснощёкий – Лютик очень забавно смотрелся на кухне, когда, сверяясь с поваренной книгой, исполнял очередные пожелания командирской дочки.

Таким его никто на свете не знал.

Он сам себе удивлялся – но втайне себе в новом качестве понравился, и хотел, чтоб командир, переезжая, позвал его в Россию.

Как теперь расставаться: после всего случившегося.

У Лютика хоть и не было сестёр с братьями, но имелись и отец, и мать, – но он ухитрился сжиться с Лесенцовым, и даже уехавшая его жена о делах дочки справлялась теперь у Лютика, а не у мужа.

Порой, если Лесенцов задерживался, дочка уговаривала Лютика съездить в армейский тир.

Ей нравилось стрелять. Она стреляла не хуже Лютика. Лютик восхищался ей.

Иногда они просто катались по вечерним, а то и ночным улицам, слушая музыку, – дочка, повинуясь собственному настроению, заказывала песни, и совсем уже не обращала внимания, если где-то вновь начинали стрелять.

“Паджеро” Лесенцова, несмотря на комендантский час, никто не останавливал: его номера все, кому надо, знали тут с последней довоенной весны.

Как-то, возвращаясь на батальонном “бусике” домой, Лесенцов встретился со своей машиной на ночном перекрёстке. Хотел Лютику немедленно оторвать голову, но вступилась дочка: папа, папа, это я, я уговорила его, приказала ему, не ругай его!

Простил, настрого запретив вечерние, после 18, выезды.

В один день, съев в кофейне по пирожному, Лютик с дочкой Лесенцова вышли из кафе; девочка болтала, Лютик, как всегда, внимательно сёк обстановку.

Вылетевшая из-за поворота, притормозила “Хонда”, и водитель трижды выстрелил из пистолета в их сторону, – скорей всего, спутав Лютика с Лесенцовым.

Уже заслышав звук тормозов, Лютик успел подхватить девочку, и, уронив её на землю, упасть сверху, спрятав в охапке.

Их было не видно за “Паджеро”; в руке Лютик уже держал стремительно извлечённый ТТ, выцеливая колеса “Хонды” или ноги тех, кто из этой машины мог бы выйти.

Но, взвизгнув, “Хонда” сорвалась с места.

Вскочив, Лютик прицелился, но стрелять не стал: навстречу и вослед “Хонде” двигались другие машины.

Он вернулся к сидевшей на асфальте девочке.

– Цела? – почти крикнул Лютик.

– Они уехали? – спросила она каким-то стеклянным, прозрачным голосом. – …Колени ушибла.

Лютик, сглотнув неповоротливый комок в горле, поцеловал девочку в лоб, в щёки, снова в лоб – как щенка.

Салон их машины был в стекле: одна пуля пробила окна обеих передних дверей навылет. Ещё две ушли выше, попав в стену дома.

Лютик с дочкой Лесенцова собирал осколки, пока не примчался взбудораженный, как никогда, комбат.

На следующее утро Лесенцов взял отпуск, и втроём они выехали домой.

Сидевший за рулём Лесенцов ругал себя самыми страшными на свете словами.

Успокоился, только когда пересекли границу.

* * *

Жена донашивала плод и выглядела величественно.

Она была раздражена – так, словно всё это время вела с отсутствующим Лесенцовым одностороннюю беседу, а, когда он явился, продолжила монолог с того же места, на котором остановилась.

– Посидишь тут, и снова обратно помчишься, – выговаривала она уже на следующее утро по приезду. – И Лютика своего заберёшь?.. Оставил бы хоть Лютика, раз мы совсем одни. Пусть тебя замещает. Он ребёнок совсем.

– Лютик? – переспросил Лесенцов удивлённо.

– Лютик, – подтвердила жена раздражённо. – Ты – безжалостный. А они – добрые. Тебе людей убивать можно. А им нельзя. Ты убил и задними ногами прикопал, как пёс. А они убили и несут на себе. Тебе ничего не будет. А им всё будет.

Лесенцов задумался, разглядывая жену.

“Надо же”, – подумал.

Вечером он повёл Лютика в ресторан: просто похвастаться, как тут, в большой России, кормят – Лютик дальше Ростова нигде не бывал.

Она наелись пельменей из оленины и выпили по две рюмки хреновухи: больше вроде как и не нужно было.

Чуть раскрасневшиеся, но трезвые вышли покурить.

Возле ресторана задумчиво стоял с потухшей сигаретой сосед Лесенцова.

Лесенцов забыл, верней, и не знал даже, как того зовут, – но сосед вроде бы раз-другой помогал его жене – в том числе ещё и потому, что учился с ней в одной школе, классом старше. Более того, кажется, был тогда влюблён в неё.

Сосед заговорил с Лесенцовым так, словно они последний раз виделись не далее чем вчера – хотя с их крайней встречи прошло года три точно.

Поначалу Лесенцов и не понял, о чём речь: сосед то хмурился, то смеялся, то переходил на шёпот.

Лютик, о чём-то уже догадавшийся, смотрел на соседа внимательно и тепло.

Наконец, Лесенцов понял: сосед – донбасский, он жил там до двенадцати лет, а затем, после смерти матери, перебрался с отцом в Россию.

Жили они, оказывается, на той же улице, что и Лесенцов, но не в доме с кофейней, а напротив.

– На могилу к матери не попасть, – жаловался сосед, скрипя зубами. – Душа разрывается. Душа моя измучилась. Мать же!..

Он был трезв – ну, может, одну рюмку водки опрокинул.

– Сейчас уже можно съездить, – бесхитростно сказал Лесенцов.

Лютик согласно кивнул: он сопереживал этому русскому человеку – как и вообще всем русским, которых до сих пор не знал толком, но уже считал своей огромной роднёй.

Сосед на слова Лесенцова, будто от обидной боли, скривился, и махнул рукой: не надо, мол, об этом – все ваши утешения лишние.

– Как хоть там дела? – спросил сосед, помолчав, и словно бы уняв рыдание.

Лесенцов, наконец, догадался, что сосед отлично осведомлён про его жизнь, и даже знает, кто такой Лютик: видимо, заходил к жене в гости, а та всё рассказала.

– Люди живут понемножку, – сказал Лесенцов. – Тянут, как могут…

Это был слишком долгий и сложный разговор.

– А вы чего там? – поинтересовался сосед, глядя в сторону, но внимательно ожидая ответа.

– Воюем потихоньку, – ответил Лесенцов просто.

– Да чего вы там воюете, вояки… – ответил сосед, и, выплюнув сигарету, вернулся в ресторан.

Лесенцов посмотрел на Лютика. Лютик добродушно пожал плечами. Он был на редкость необидчив.

* * *

Жена всё никак не рожала, хотя срок прошёл ещё десять дней назад, а отпуск Лесенцова закончился.

Командование рвало и метало – а ему было всё равно: он впал в хорошую апатию.

Лютик был необычайно тактичен, стремясь во всякой мелочи помочь и Лесенцову, и его жене, и дочке – и даже помогать он умел безо всякой навязчивости, а как бы между делом.

Если жена вставала не в духе – Лютик уходил гулять в парк, и никогда ни на кого не сердился.

Первые дни дочка Лесенцова разделяла с Лютиком прогулки, показывая ему свои любимые деревья и лавочки, привязанные на цепь, словно они могли убежать.

Но потом вдруг объявила, что гулять больше не хочет: в парке грязно и пахнет.

Однажды с утра дочка по обыкновению расчёсывалась на кухне – звук продираемых расчёской волос был такой, словно кто-то шёл по снегу.

Лютик ещё спал.

Жена не выходила из комнаты.

Лесенцов некоторое время вслушивался в этот снежный перехруст, и, что-то предчувствуя, пришёл к дочери.

Дочь была строга.

– Пусть он уедет, – сказала твёрдо. – Мне не нравится, что он с нами живёт.

Лесенцов ощутил, как к лицу его мгновенно прилила очень горячая кровь.

Досчитав до десяти, смирил себя.

– Зачем ты так говоришь, моя? – мягко спросил он.

– Мама сказала, что Лютик будет жить с нами. Вместо тебя. Я не хочу.

– Мама пошутила, – сказал Лесенцов ещё тише.

– Пусть он уедет, – упрямо повторила дочь. – Он здесь не нужен.

– Почему?

– Он стрелял в людей, хотя не имеет на это права.

– Это тебе мама сказала?

– Нет, я сама знаю.

– А я? Я имею право?

– Ты взрослый. А он почти мой ровесник.

– Нет, он старше.

– Он старше только по годам, – стояла дочь на своём. – Он смотрит со мной мультфильмы.

– Я тоже…

– Нет, ты никогда не смотришь со мной мультфильмы, – крикнула дочь и ударила кулачком левой руки по столу. – Пусть уедет.

Лесенцов поднялся и прошёл по коридору, ещё не зная, что хочет сделать: послушать, проснулся ли в отведённой ему комнате Лютик, или закрыться в своей, и сидеть там, закусив губу.

Зашёл в ванную и, не закрывая дверь, начал, едва намылив лицо, бриться.

Станок был старый и корябал щёки, но Лесенцов терпел, с интересом ожидая, когда выступит кровь.

Задубевшая кожа отказывалась кровоточить.

Боковым зрением он увидел вставшую в дверях дочь.

– Папа, прости, – сказала она. – Я ещё маленькая, а уже такая глупая. И злая.

– Добрая.

– Злая.

– Самая добрая в мире, – сказал Лесенцов, и встал на колени, распахнув руки.

Дочка сделала шаг навстречу. В руке она так и держала расчёску.

Работяги

Лейтенант Вострицкий чувствовал себя так.

До войны он вроде бы тоже жил: нарисованный размашистыми и не слишком точными штрихами.

Но если вглядываться в пёстрый рисунок его довоенной судьбы – понять толком, что́ у него за лицо, на каких мышцах крепилась улыбка, по какому такому поводу любили Вострицкого женщины, – было нельзя.

Помнилось детство, несколько ярких картинок юности, армейская служба, перестрелки в чеченских селеньях… но после армии Вострицкий отдался на волю судьбы – и не факт, что своей, – его то ли влекло, то ли волокло, – по итогам он сам не сумел бы себя сформулировать.

Когда б потерялся – отчаялся бы дать свой портрет в службы розыска: ну, руки, ну, ноги, два глаза… Приметы-то есть?

Не было примет.

Едва заехав на территорию неподконтрольного Донбасса, движимый невнятным порывом, Вострицкий удалил все прежние номера в мобильном – чтоб ничто не связывало его.

Потом, когда нужно было что-то перетащить с большой России, или с кем-то посоветоваться, или кого-то найти – всякий раз злился на себя, обзывал дураком; но, в сущности, он не слишком жалел о содеянном.

Если приходила ласковая или раздражённая смска на телефон – гадал, какая из его бывших подруг это написала, – и, подавая пробный ответ, получал другую смс, только запутывавшую ситуацию. Это была забавная игра – которая, впрочем, скоро надоела и ему, и людям по ту сторону.

Он становился всё очерченней – все иные спутались и постепенно исчезли.

Донбасская война нарисовала его.

Появились морщины, линии рук, отпечатки шагов. Он обветрился, обтрепался.

Теперь точно знал звук своего голоса.

Посреди лица распустились степной пылью тронутые глаза.

Когда Вострицкий этими глазами спустя четыре донецких года случайно увидел свои прежние фотографии – его почти замутило: словно он везде там был голый, белый и застигнутый врасплох.

Однако и война, обратившаяся в долгострой, со временем увязла в самой себе.

Вострицкий весь оброс могилами – и, в одно из похмелий, вспоминая здешние приключения – поразился: куда не поверни – утыкаешься в крест.

Хорошие были пацаны.

Но когда перестаёшь чувствовать что-то на похоронах – это хуже, чем когда ложишься с когда-то самой желанной.

Вострицкий съехал с Донбасса в один день – так же скоро, как заехал.

Бабка его жила в тульской деревне – в доме, оставшемся от деда: человека ловкого и деятельного, даже умершего по дороге к очередной сделке. Некоторое время инерция его жизни и какие-никакие накопления позволяли вдове скромно жить, но сквозняки, дожди и холода взяли своё – за время отсутствия Вострицкого усадьба пришла к упадку.

Давно уволенный с работы, Вострицкий явился к бабке.

Бабка онемела от счастья: Вострицкий был точь-в-точь дед – огромный, с руками, с морщинами, весь пахнущий мужиком и победой.

Она поднесла к лицу Вострицкого снятую со стены увеличенную фотографию деда, сверила, и – со стремительной очерёдностью – порозовела щеками, – потом засмеялась, – потом заплакала, – потом пошла готовить яичницу на сале и с помидорами. И только из кухни уже, преодолев слёзы, громко заговорила.

Голос её то наплывал, то уплывал; речь шла о несушках, которые прячут яйца, о том, что, раз он вернулся, надо бы козочку завести – для молочка; но разговаривала она как бы сразу и с Вострицким, и с его отцом, и с его дедом.

Открывалась сковорода, сало весело отстреливалось.

Вострицкий прожил в деревне месяц, начав читать сразу дюжину книг – половину дочитал, половину бросил. Купили ещё десяток кур и петуха, а с козой пока временили – всё и так шло неплохо.

Задумались о бане: у прежней – забрался на чердак и ахнул – крыша сгнила.

Теперь, завтракая, и за обедом тоже, обсуждали перестройку бани – решая, с какого края к этому делу подступать.

Но, в очередной раз проходя мимо портрета деда, Вострицкий запнулся: что-то изменилось – но не в деде же?..

Поспешил к зеркалу; включил свет.

Долго, стыдясь чего-то, сверял своё и дедово лицо, – и грустно ухмыльнулся.

Рисунок его лица потёк.

Красивые морщины сгладились, глаза утратили чёткость, губы – сухость.

Растратилось вникуда всё, из чего он состоял: резкость, скорость, наглость, ежедневная ставка на выживание. Привычка смеяться – и та пропала: на войне он всё время хохотал – а тут чего; не будешь же, как дурной, смеяться с бабкой на огороде.

Решение Вострицкий принял стремительно.

Друзья! У него оставались однополчане. Те, с кем всерьёз или мельком, но ярко, пересекал свои пути.

Стоило поискать свои прежние отражения в их глазах.

* * *

Абрек, Дак, Скрип и Худой ехали к Вострицкому долго, на автобусе.

Все четверо оставили службу в силу разных причин и обстоятельств.

Абрек служил так давно, – он начал задолго до этой войны, застав две предыдущих, – что надумал отдохнуть.

Дак накосячил, и решил скрыться с глаз долой, чтоб никого не сердить своим видом, – тем более, что на этот раз возбудили уголовное дело по факту пропажи человека; а Дак чего: он просто вывез его поговорить за город, и отпустил, когда поговорил.

Скрип был четыре раза за четыре года ранен, и посчитал, что пятый год и пятое ранение будут перебором.

Худой в ополченской службе любил только момент разгула и полёта – и чем профессиональней становилась армия, тем хуже он себя чувствовал; если короче: Худой ударил офицера, и не раскаивался в этом.

Среди ополченцев мало кто служил несколько лет подряд в одном подразделе: неизбежно возникала ссора с командирами, или убивало комбата, или тот перебирался на территорию большой России, или вдруг бесследно пропадал, и тогда его отряд разбредался кто куда, или приключалось что-то ещё, – в общем, бойцы кочевали с места на место, вечно подыскивая, где получше, – сначала выбирая, где сыто; потом – где реально воюют, а не курсируют в тылу на красивых понтах; потом – где войны поменьше, зато можно покрасоваться перед девками; следом – где порядка больше, а пьёт только треть личного состава; затем – где уставщина не давит и понаехавшие “северяне” не строят из себя, – и так далее, по кругу; оттого старожилы – а эти четверо были опытными бойцами – друг друга если не знали близко, то раз-другой пересекались точно, при самых удивительных обстоятельствах.

Кроме всего, каждый из них знал Вострицкого, и коротко или долго – но воевал под его началом.

…Автобус шёл прямо из Донецка, и не слишком спешил.

В автобусе ехало много людей, знавших о продолжительности пути, и потому запасшихся яичками и сальцом.

В одном из городков на пути к Москве эти четверо сошли.

Они, хоть и пропахли съестным, но накормлены никем не были.

У них ломило кости.

У них почти не осталось денег.

Настроение у них было отменное, но жрать хотелось ужасно.

Узнав, в какое время отходит рейсовый автобус в сторону деревни Вострицкого, – через час двадцать, – они покинули привокзальную площадь и сели на лавочку в ближайшем зелёном дворике, в сени деревьев.

Надо было принять совместное решение: купить ли на все имеющиеся у них монеты пива и беляшей – или сохранить хоть какую-то наличность до тех пор, пока не добрались до места.

– Мало ли что, – нудил Абрек; он был самым взрослым, и, кажется, уже начинал стареть. – А если сломается автобус – и надо будет ловить попутку? Мы останемся посреди дороги.

– Нам это никогда не мешало добраться, – сказал Худой.

Он ещё помнил те времена, когда ополченцы, стремившиеся к передовой – на место, скажем, прорыва неприятеля, – пользуясь личным оружием, тормозили любой транспорт, коротко обещали водителю сегодня, максимум, завтра вернуть его авто, и, наскоро освоившись с управлением, неслись навстречу чужой, а иногда и собственной смерти.

Худому нравилась та жизнь, и он с нежностью вспоминал о ней.

– А звери здесь водятся? – спросил Скрип.

Скрип вдруг вспомнил недавнюю историю, как ополченцы поехали в тыл на охоту. Ждали кабана, но выскочил заяц – и по зайцу начали лупить с разнокалиберных охотничьих ружей: мастера стрельбы, бывалые солдаты, прожжённые бойцы.

Самый смех был вовсе не в том, что никто не смог попасть в этого зайца, – более всего поразила снисходительная заячья реакция на происходящее: он лениво перебегал и приглядывался к стреляющим, – иногда, кажется, даже покусывая травку, – после чего неспешно двигался дальше, поворачиваясь то одним боком, то другим.

Ополченцы, наконец, догадались: да здесь же, вот в этом леске, в ближайшей деревне, и на поле, по которому скакал снисходительный заяц, – шли в первое лето войны жесточайшие бои.

Тут летали самолёты, танки месили землю, “коробочки” кружили кругами.

Этот заяц знал, как работает АГС-17, СПГ-9 “Копьё”, “Рапира”, “Утёс” и “ЗУшка”. Он пережил миномёты 82-миллимитрового и 120-миллимитрового калибра. Он знал, что такое РСЗО “Смерч”.

Его накрывало “Градом”, и не единожды, а, минимум, трижды.

Он видел, как взлетали на воздух деревья. Он метался между воронок такой глубины, из которых не смог бы выбраться даже лось.

И тут эти недоумки со своими ружьями. Заяц хохотал.

…ополченцы тоже хохотали в своём дворике: Абрек – вытирая слёзы, Худой – гнусавя, Дак – беззвучно, закинув голову и показывая рот с выбитым передним зубом, а Скрип – разливисто и громче всех.

В эту минуту подъехал милицейский “бобик”.

Абрек был обычным малороссом, но выглядел как абрек с дагестанских гор.

Худой был невнятный на вид, но косая скула и всегда будто засыпающий взгляд выдавали его татарскую бабку.

Скрип был натуральный казах, и все степные ветра оставили на нём свой след.

Выглядел как русский и был великороссом один Дак, но он затерялся среди этих гастарбайтеров.

К тому же все они были помятые, небритые и в смешанной форме одежды: на ногах – камуфляжные штаны, выше – разных расцветок безрукавки, на плечах – сомнительные, не всегда мужские сумки, только у Абрека рюкзак.

“Бобик” открыл дверь, и показался поленившийся выйти на улицу полицейский.

Он был толст и потен. На нём плохо сидел бронежилет.

– Э, оглоеды, ну-ка, подь сюда. Все четверо, – сказал полицейский.

На коленях полицейского лежал автомат оружейника Калашникова.

– Слышь, чернопятые? – уточнил полицейский. – Или мне по-узбекски надо выучиться для вас?

* * *

Среди всего прочего Абрек помнил, как в самом начале войны, уйдя в разведку, они лежали у дороги, и возле них остановился такой же вот “бобик”, только с украинской милицией. Водитель вышел к обочине отлить, а за ним, чуть подумав, с той же целью вылез и второй милиционер.

Вообще они ждали другую машину, но в тот момент передумали, и водителя погубили, а второго, не успевшего даже расстегнуть ширинку, взяли в плен.

После чего на “бобике”, втроём, ополченцы подъехали к ближайшему блокпосту – и за минуту задвухсотили там четверых, а пятого, подстреленного, но живого, засунули к милиционеру в “обезьянник”. Забрав с блокпоста неполный ящик гранат, полный ящик тушёнки, пять ножей, пять автоматов, пять раций и три “Мухи”, они отбыли.

В “бобике”, между прочим, всё это время играл Высоцкий.

Ещё Абрек помнил, как он перебегал улицу, и украинский снайпер зарядил ему в спину из 7.62 с расстояния в шестьсот метров. Абрека вознесло над землёй – и он пролетел три метра, упав на обочину. Абрек получил контузию внутренних органов, но выжил. В задней пластине его броника осталась глубокая, на полпластины, отметина. Некоторое время он эту пластину хранил, потом выбросил.

Дак имел в послужном списке сбитый вертолёт Ми-8, подбитый танк Т-64БМ “Булат”, подбитый МТ-ЛБ с установленной на нём ЗУ-23-2, подбитый БТР-3, подбитый бронеавтомобиль “Спартан” КраАЗ, и всё жалел, что “Сушки”, штурмовики Су-25, – или разведчики АН-30 – или “Миги”, МиГ-29, – больше не летают, хотя от одной железной птицы в самом начале войны Дак уходил на “бобике” – ну, как уходил: вылетел из зелёнки – и успел, пока тот разворачивался, вкатиться в туннель, – но эти пятьсот метров запомнил подетально.

Ещё он помнил бойца, выбравшего себе позывной Онега – длинноволосого и своеобразного, – очень смелого, но чуть рассеянного. С этим Онегой, и ещё с двумя ополчами им пришлось в качестве мобильной группы стеречь стратегический перекрёсток. Первое явление ни к чему не готовой моторизированной группы они отбили, в числе прочего, засадив с “Мухи” в глупый “бобик”, который взорвался так, словно битком был набит порохом, и одна из дверей его повисла на балконе второго этажа.

Следующий подход обещал быть серьёзным – и в 3:15 Дак в “ночник” пропалил движение разведки неприятеля в их направлении. Печаль была в том, что патронов у них оставалось – на полчаса боя, несколько “Мух”, а граната – “эфка” – вообще одна, и та у Онеги. Дак велел: “Ну-ка дай мне гранату!” – а этот циркуль, обычно послушный и покладистый, вдруг взбунтовался и прошипел: “Я сам, это моя граната”. “Хер с тобой, – сказал Дак. – Кидай сам”. Онега и кинул – только не снял чеку, и граната полетела камнем – но, вот удача, угодила ровно в голову одному из разведчиков. Тот крикнул “Бля!” – началась стрельба – и разведчики ушли.

С тех пор Онегу прозвали Праща.

Скрип помнил другое: как стояли рядом два ополченца, один без бронежилета, а второй в бронежилете.

И который без броника – ему пуля попала в грудь и пробила тело насквозь.

А который рядом был в бронике – дождался миномётного прилёта, случившегося считанные секунды спустя, и ему осколки зашли в бок, и прошили лёгкие.

И Скрипу – он был третьим, – пришлось обкалывать и бинтовать обоих, хотя к их позициям уже полез необычайно бодрый неприятель.

С тем, которого пробило насквозь, они вместе вели бой, и довели до самого конца: их так и не сковырнули с пригорка, хотя некоторое время Скрип был уверен, что рядом с ним зомби – попало-то в самое сердце!

Только потом выяснилось, что выше.

А который показался поправимо побитым осколками – здесь же и умер, не дождавшись конца боя. Он всё звал Скрипа, но тому было некогда.

Позывной погибшего был Фугас, и увезли его утром на подлетевшем “бобике” – там пол был залит кровью, и пах “бобик” ужасно; ничего с этим запахом не сравнить.

После того случая Скрип так и не мог решить: носить ему “броник” или нет. Два ранения он получил в бронежилете – осколок в шею и осколок в руку, а два – без бронежилета: пулевое в плечо и ножевое – по тому же плечу. Потом тем же ножом и зарезал ранившего его человека.

Всякий раз, будучи в бане, Скрип, подвыпив, сидел и, по-птичьи свесив голову, всё смотрел на своё плечо: будто там что-то интересное нарисовано.

Худой запомнил как, в час отступленья – а по правде сказать: бегства, – он отбился от своих и шёл по просеке, а его нагнал “бобик”, и пацаны – сами охеревшие от трёхчасового боя, – естественно, подсадили его, и подвезли – они были из другой части, и непрестанно ругались матом.

Когда один из них прикурил – и высветил свой шеврон, – Худой понял, что это ВСУ. Десятью секундами раньше его спросили, с какого он полка, и Худой даже начал отвечать, но – спасибо зажжённой спичке – посреди фразы, в которой оставалось менее половины слова до наименования его ополченского батальона, – сделал ловкий выверт, и тут же безобразно соврал что-то о недавно переброшенной дивизии, а также о своём детстве в городе Чернигов, об армейской службе на Галичине, – причём говорил всё это, не замолкая, чтоб не прервали лишним вопросом, – и, едва дождавшись выезда на трассу, указал этим чудакам дорогу в неведомую ему самому сторону, обещая там штаб, хлеб, чай и координацию.

На самом деле Худой был из Луганска, в армии никогда не служил, зато сидел в тюрьме, причём дважды.

“Бобик” отъехал, и Худой, не сдержавшись, засадил вослед полный магазин, хотя только что не собирался этого делать; полез за вторым, но что-то перепутал в темноте, и оказалось, что магазин пустой.

Нырнул в кусты, побежал.

В “бобике” остались живые люди. Они постреляли в разные стороны, но без толку.

…Теперь Абрек, Дак, Скрип и Худой поднялись со скамейки и медленно, с некоторой даже неловкостью, подошли к полицейскому, недовольно смотревшему на них.

– Паспорта давайте, – велел он громко.

Пацаны полезли в карманы, выискивая документы.

Скрип решил быть самым старшим и, собрав все четыре паспорта, подал.

Левую руку он положил сверху на открытую дверь “бобика”, чтоб удобней было стоять.

– Руку убери, – сказал ему полицейский.

Скрип убрал руку.

– “Паспорт ДыНээР”, – прочитал полицейский озадаченно. – Хохлы, что ли?

– Не совсем, – мягко сказал Скрип.

Полицейский повертел паспорта в руках, и с кислой гримасой вернул обратно.

Ополченцы, разложив документы по карманам, стояли возле “бобика”, будто ожидая, что им дадут конфет.

– Чего стоим? Свободны! – сказал полицейский, и вдруг закрыл дверь.

* * *

Выяснилось, что они всё умеют.

Вострицкий не мог себе уложить в башке: ну как так.

Все они были моложе его, он их, так или иначе, наблюдал – кого коротко, кого несколько лет подряд, – и никто из них не намекнул даже, что не только стрельба по движущимся целям входит в число их интересов – но и, к примеру, постройка бани.

Абрек с Худым, изучив стены, которые вместе с крышей сгнили, с искренним сожалением сообщили, что баню сносить надо целиком, без пощады.

Вострицкий с бабкой, взяв Скрипа, съездили до ближайшего рынка за досками, шифером, кирпичом – но получилось, что выбрал и закупил всё Скрип, торговавшийся с такой страстью, словно внутри одного казаха мирно жили ещё и еврей с татарином.

“…они ж хохлы”, – вспомнил Вострицкий.

– Мы ж хохлы, – словно расслышав его мысли, засмеялся Скрип.

На следующий день Дак уже деловито размечал брёвна, выбирая чаши и пазы.

“А что они ещё умеют тогда? – думал Вострицкий. – Какие ещё могут открыться в них навыки?”

Под вечернюю самогоночку Вострицкий взял и спросил: а правда, колитесь, раз уж так.

Никто не стал отшучиваться, каждый лениво подумал, и Скрип первым, словно давно ждал вопроса, а его за четыре года так и не спросили, признался, что немного играет на скрипке, но гораздо лучше вышивает, – “…не вру, бабуля научила”, – а вообще он зарабатывал тем, что ставил железные двери, пока учился в институте на юриста.

Вострицкий залип, стремясь соединить полученные сведения воедино и соотнести их с наглым и весёлым казахом – между прочим, профессиональным боксёром, бравшим чемпиона Украины по юниорам, о чём Скрип умолчал, как о само собой разумеющемся.

Абрек сказал, что вообще-то он ветеринар, и работу свою любит, но в силу жизненных обстоятельств периодически возвращается в армию, и в иные родственные структуры.

Между тем, Абрек был профессиональный “солдат удачи”, с опытом выживания в северной Африке и на ближнем Востоке, но, когда его спрашивали об этом, он задумчиво приоткрывал рот, безмолвно пытаясь поймать нужную ноту, и вскоре грустно отмахивался:

– Это как “Тысяча и одна ночь” – начнёшь рассказывать, сам себе надоешь. После.

Дак имел корочки тракториста какого-то там разряда, и ещё разряд по плаванию.

– А баня-то? Баню-то откуда? – не унимался Вострицкий.

Дак искренно пожал плечами, словно ему было лет 120, и он забыл, в какой жизни подсмотрел ещё и про это.

– С батей строили. Дядьке, – вспомнил он наконец.

Худой дождался, когда бабушка Вострицкого выйдет посмотреть на раскудахтавшихся кур, и сообщил, что умеет готовить любые виды наркотиков. А отучиться он нигде не успел, потому что, едва закончив играть в солдатики, сразу перешёл в наркоманы, а оттуда в тюрьму.

– А потом обратно играть в солдатики, – завершил Скрип.

Худой шутку не поддержал и даже не откликнулся. Он был чем-то опечален.

Пили ополченцы словно нехотя – каждый в силу определённых причин. Скрип – оттого что знал про себя: быстро пьянеет. Дак – не получал искомого удовольствия; и вообще он скучал за девками, и на любую проходящую мимо дома женскую особь косился, рискуя упасть с крыши. Абрек и Худой – предпочитали иные удовольствия, о чём Вострицкий странным образом до сих пор не догадывался.

Но несколько дней спустя к ним в гости заехал из районного центра его дядька – бабкин племянник.

Банька росла как на дрожжах, всё пахло молодостью, по́том, стружкой, огурцами; соседи зачастили с поводом и без полюбоваться на работу.

Бабка Вострицкого чувствовала себя помолодевшей примерно на полвека.

– Ну? Каково? – сразу начала она хвалиться племяннику, едва он вышел из своего немолодого “Ауди”.

Племянник тридцать лет отработал начальником районного уголовного розыска; теперь ему было под шестьдесят – но выглядел он безупречно: худощавый, неторопливый, в отлично сидящем костюме, бритый наголо, с бесцветными, тихим кварцевым светом светящимися глазами.

Его знали и уважали не только в районе, но и далеко за его пределами.

Он был совершенно неподкупен. Он был прост в общении. Он был отличный сыщик. И ещё, насколько позволяла ему служба, он был добрым человеком – но догадывались об этом только близкие – как о доброте всякого сильного человека, занимающегося тяжёлой и нервной работой, не предполагающей сентиментальности и уменьшения дистанции с кем бы то ни было.

Он имел ранение – полученное при задержании особого опасного и, надо сказать, всё-таки задержанного преступника; медаль за поимку серийного убийцы; медаль за спасение детей – троих, все до пяти лет, – из горящего дома; и ещё столько приказов и грамот за сотни раскрытых дел, что как раз хватило бы натопить баню. Не имел он только генеральского звания – потому что такие сыскари до генералов не дорастают.

Явление дядьки даже для Вострицкого стало новостью.

“…бабка не вытерпела и позвонила похвастаться”, – догадался он.

Ополченцы в эту минуту как раз перекуривали.

Ничего не зная о дядьке, при виде его они немедленно преобразились, – каждый по каким-то своим причинам.

Для начала, по незримым признакам опознав старшего по званию, встали. Оправили одежду и приосанились.

На дядьку они смотрели широко раскрытыми глазами – и только здесь Вострицкий догадался, что каждый из них борется с вдруг нахлынувшим желанием доложиться об обстановке.

Дак тихо задвинул ногой пустую пивную бутылку под лавку.

– Здравствуйте, Алексей Иванович, – сказал лейтенант Вострицкий; до сих пор он звал родственника “дядь Лёшей”.

Дядька со всеми приветливо поздоровался; каждый из ополченцев назвался своим позывным – но таким тоном, словно им пришлось вслух признаться о непонятно где подцепленной юношеской болезни.

Негромко, в своей обычной манере, дядька задал несколько простейших вопросов: “…строим?.. по сколько доски покупали?.. Вот как. Молодцы”; отвечали ему все вперебой, торопясь и мешая друг другу.

В десять секунд всё осмотрев, дядька ушёл за бабкой в дом.

Ополченцы, все четверо, обратились глазами к Вострицкому.

– Бабкин племянник, – пояснил он, будто извиняясь.

– Начальник? – спросил Абрек.

– Ну… Типа того, – сказал Вострицкий, и тоже пошёл за бабкой и дядькой.

– Начальник, – сказал Худой утвердительно.

Ещё с порога Вострицкий услышал бабкин голос: она восхищалась внуком, друзьями своего внука, произведёнными работами, и желала, чтоб радость её немедленно была разделена племянником.

– Хорошие ребята, конечно, – безо всякой иронии, но деловито и добродушно согласился дядя, оглянувшись на входящего Вострицкого. – Абрек-то курит у тебя? – спросил он тут же.

– В смысле? – переспросил Вострицкий.

– Травку, – просто пояснил дядя.

Вострицкого прокололо: наконец он осознал, почему умные глаза Абрека всегда были туманны, а сам носитель этих глаз иногда будто бы плыл под водой, нехотя выныривая на всякий обращённый к нему вопрос, и тут же вновь погружаясь на глубину.

И ведь не пропалился ни разу. Когда ж он курит?! Где?..

– Не знаю, – признался Вострицкий.

– Скрип – казах, наверное? – спрашивал дядька добродушно, насыпая вопросы один за другим. – Боксёр? Нос ломаный, зато здороваться за руку умеет с полутора метров. Дак один только россиянин из всех? Не шокает, не гэкает. Из контрактников?.. Худой по каким статьям сидел? Раза два привлекался? – и тут же заключил всё так же спокойно: – Наркоман.

Вострицкий отодвинул занавеску и новыми глазами посмотрел на своих друзей.

Бабка переводила взгляд со своего племянника на внука, и обратно.

– Он завязал, – вдруг сказал Вострицкий. – Худой – завязал.

– Конечно, – легко согласился дядька. – Молодцы ребята. Очень хорошие все.

Дядька был совершенно искренен.

* * *

То, что баня на подходе и скоро они попарятся, Вострицкого безусловно радовало – но куда больше удивило его другое: он пересобрался.

Несколько раз он подходил к зеркалу и удивлённо трогал лицо.

Лицо слепилось.

В очередной выезд на рынок они закупали вешалки, тазы, вёдра – и Вострицкий снова удивлялся: эти бродяги закупали – в чужой, по сути, дом – вещи с тем же усердием, с каким подбирали когда-то себе берцы, ножи, обвесы на автомат, – словно намеревались жить и умирать с этим, боже мой, банным ковшиком, из-за которого Скрип с Абреком чуть не передрались, что-то друг другу неистово доказывая.

Бабка за ужином, разглядев ещё раз своих работников, решила про себя: может, что и было раньше у каждого, по глупой юности, – а теперь все ребята – загляденье.

Да и не мог внук набрать себе плохих боевых товарищей: откуда таким взяться, в конце концов.

На войне ведь, знала бабка, за наших – всегда воюют хорошие. А плохие – они воюют за чужих; так повелось.

Эти – хорошие.

К вечеру следующего дня ополченцы собрали оставшийся от старой разобранной бани мусор – мешал работе, да и вообще: красоте вида.

Свезли на тачках к ближайшей свалке. Туда же расположенный возле деревни комбинат скидывал свои строительные отходы.

Стояли там вчетвером, без помогавшего бабке готовить ужин Вострицкого, – Абрек, Дак, Скрип, Худой. Щурились на заходящее солнышко, ловили вечернюю прохладу. Даже разговаривать ленились.

На бешеной скорости, будто уходя от погони, вылетел “Ленд Крузер”, самый новый, намытый, как на свадьбу, – пацаны сошли на обочину, пропуская, – но машина с остервенением затормозила прямо возле них.

Водитель – багровый мужик, сто пятьдесят кэгэ директорского веса, – опустив стекло с правой, пассажирской, стороны, нагнув голову, заорал:

– Какому мандалаю, мать вашу поперёк, пришло такое? – в тупую голову кому? – в твою? – чурка зеленоглазая? – или в твою? – укурки трёханые, съехались со своих аулов! – а то без вас тут мусорить было некому! – собрали вещи, и ту-ту! – домой в чуркестан! – щас мусор только соберёте мне! – пока я вам, твари четвероногие, не начистил рыла! – ноги, сука, вам узлом завязать! – руки, сука, бантиком! – косоглазая порода! – ко мне сельсовет! – одну делегацию! – селяне, ёпте-мопте! – другую делегацию! – хознадзор! – третью делегацию! – роспригляд! – десятую! – я! – тебе говорю, гнида! – слушай сюда ухом! – тут рабочие места! – создал! – я! – тут всех кормить! – тут сопли вытирать! – тут подтирать! – подмывать! – мне губернатор: нет бы – грамоту, – налоговую прислал! – и мне? – за вами разгребать ещё?! – да мне штраф больше, чем вы вчетвером за год заработаете, намывая унитазы! – какого хера вам не моется в Москве, ордынцы? – в Ашхабаде? – в Караганде? – унитазы кончились? – я выйду сейчас! – я вас всех вгоню по самую жопу в землю! – пугала песчаные! – и ты вылупился? – ты на кого вылупился? – лупа не выросла! – в тележку бы вас, бляха-муха, да в печку! – объедки! – передавить бы вас всех на тракторе! – ну-ка! – я кому это всё! – какому мандалаю, мать вашу поперёк?..

Ополченцы по очереди заглядывали в открытое окно джипа – словно в духовку, где готовилось блюдо: уже подгорающее, пора было вынимать.

Никто из них за всё это время не произнёс ни слова.

Вышедшая во двор и услышавшая директора комбината, бабка побежала на его голос.

Она стремилась из последних своих сил.

Она торопилась так, будто бабке сказали: сейчас по большаку провезут твоего покойного деда – можно будет посмотреть, спросить, как он там – не голодно ли, не холодно, прошла ли, наконец, его грыжа.

Силы у неё кончились сразу, на исходе первой минуты, но она, протыкая землю клюкой, спешила во имя Господа нашего Спасителя, велевшего никому не лить кровь попусту, не искушать, не гневаться, не вытаскивать живых, крупных, громкоговорящих людей из “Ленд Крузера”, не вершить молчаливый и страшный самосуд, не закапывать мёртвого на помойке, – и так уже она, взявшись постирать дружкам внука вещи, нашла у них паспорта, переписала на листочек настоящие их имена, – ненадолго задумалась про казаха: крещёный ли? – остальные именовались по-русски, как обычные люди, – и каждый день, тайком, ходила в церковь, молилась о каждом по отдельности, и о казахе тоже, ставила им свечки за здравие, – но посчитала, что этого недостаточно, и, выждав минутку, спросила сначала у матушки Антонины, – что делать-то? – а потом и у батюшки Димитрия: “Как отмолить и спасти тех, работа которых была – убивать?”

Бабушка подоспела вовремя – за миг до того, как разверзлась рваная рана в мироздании, – и встала грудью у раскрытого окна, лицом к директору – сумев свистящим шёпотом сразу перекрыть его клокочущий рёв:

– У-е-зжай, ду-ра-чина! – произнесла она по слогам. – Уезжай немедля!

Он, поперхнувшись, смолк, продолжая шипеть и отплёвываться, как снятая с огня кастрюля.

Бабушка обернулась к ополченцам, распахнув свои тёплые руки: мир, деточки, мир.

Домой

Капитана Лесенцова ранило в ногу.

Он пошёл с разведкой сам, потому что стоял на этих позициях, ещё когда командовал не батальоном, а взводом.

Тогда он лично показал минёрам, где минировать, – а потом ещё и трижды ходил в тыл к противнику по оставленной кривой тропке.

Всю эту дорожку Лесенцов держал в памяти, сложив что-то вроде детской считалочки: от дерева до дерева сто пятьдесят шагов, потом посадки вдоль идём ещё пятьсот шагов, потом берём левее и делаем петлю, и, здравствуйте, товарищи, я родину люблю. Считалка, впрочем, не отражала всех изгибов и поворотов – но Лесенцов понадеялся на память, и память его не подвела и в четвёртый раз.

Подвели другие обстоятельства: их засекли. Гай подняли автоматчики, Лесенцов, Лютик, Скрип и Борода накидали в ответ с подствольников, понемногу отступая. Тут в них полетело со всего подряд, и Лесенцов упал.

– Комбат триста! – крикнул Лютик, бежавший за ним; хотя все и так это видели.

Борода и Скрип тут же заняли позиции, отстреливаясь.

Их хотя бы не преследовали: неприятель тоже не знал проходов через минное поле.

Чавкал АГС-17, гулял тяжёлыми зигзагами “Утёс”.

Это было первое ранение Лесенцова за всю войну. Лютик, преданный его боец и личный охранник, истово уверенный в пуленепробиваемости командира, разнервничался и вколол в Лесенцова всё, что положено, и, кажется, ещё что-то, на посошок, для пущей надёжности.

Лесенцов сначала лежал, закусив губу, и, морщась, смотрел, как Лютик взрезает ему штанину.

Потом озадаченно заметил:

– Сука. Оказывается, больно, – но голос его уже поплыл – как уплывает задуваемое пламя.

Лесенцов закрыл глаза, успев запомнить голубой кусок неба, который кто-то наскоро скрутил, как скручивают скатерку.

Подлетающий миномётный свистел, свистел, свистел – гораздо дольше, чем положено было свистеть, – но свист становился всё тише, тише, тише, – и снаряд упал в тихую воду, едва плеснув, хотя никакой воды вокруг не было.

На самом деле мина взорвалась – в тридцати метрах, – но Лесенцов её не услышал; и оттого ему было хорошо на душе.

Лютик – всё как учили! – затянул на ноге Лесенцова жгут; он заметил его чёрные трусы – и был расстроен, что глупый осколок так унижает командира; поспешно, но старательно сделал перевязку; потом улёгся рядом с командиром, завалив его набок, закинул себе на плечи его правую безвольную руку, подтянул под себя колени, – и вот уже встал с командиром на спине, держа его наподобие мешка с картошкой.

Впрочем, Лесенцов был явно тяжелей.

Автомат командира взял Борода. Надо было бы ему ещё и разгрузку Лесенцова отдать, но недосуг было возиться.

Они побежали; самым первым – Скрип, весёлый ополченец казахской национальности, а Борода – последним, прикрывая.

Лютик сразу взмок.

На войне приходилось много бегать – но сегодня всё как-то совпало: спешка, жара, командир на плечах; к тому же, кажется, он слишком много выпил воды, уходя в разведку. Лютик вообще много пил на нервяке – но до сих пор вода как-то сама выпаривалась; он точно, к примеру, ни разу не обоссался в бою – хотя поводы были.

Лютик скоро почувствовал, что поясница, ноги, живот – всё стало мокрым, и даже в берцах, кажется, хлюпало. Но самое неприятное, что заливало глаза, а отирать их было неудобно – иначе не удержишь комбата.

Он с трудом разбирал впереди спину Скрипа, – пот был какой-то едкий, мыльный, – глаза горели, как от ожога.

Засвистел подлетающий миномётный – и Лютик почти с удовольствием рухнул.

Он тут же начал рукавом отирать лицо; в траву неподалёку веером сыпанули осколки – но Лютику было не до этого: пот всё равно продолжал течь, словно он надел каску, полную мыльной воды.

– Лютик! – вдруг услышал он совсем близкий голос; это был Скрип.

Лютик еле разлепил глаза и недовольно спросил:

– Чего тебе?

– Я не помню дороги, – сказал Скрип.

– Как не помнишь?

– Так. А ты помнишь?

– Откуда я помню? Я вторым шёл.

– Ты вторым, а я третьим. А Борода замыкающим. А здесь, где заминировано, комбат шёл первым. И я забыл, куда надо свернуть.

– Ты забыл, а я и не помнил, – Лютик, щурясь, вгляделся, и ничего не смог понять. – Тут мы вообще не были… Или были?.. Борода! Борода, бога мать!

Подполз Борода.

Он был крупный, плечистый, но вспотел куда меньше Лютика – только вся борода у него была грязная, в траве и в многочисленных муравьях.

– Бля, Борода, ты как муравьед, – сказал Скрип удивлённо.

– Вы меня за этим позвали? – спросил Борода и слизнул муравья с губы.

Язык у Бороды был толстый и будто с белым подшёрстком внизу, как у телёнка.

Сыпалась густая стрелкотня – но их не видели за деревьями, и достать могли только наобум. Миномётчики, однако, не теряли надежды и продолжали накидывать.

Лютик стряхнул комья грязи со спины комбата – другой рукой отирая омерзительно взмыленное лицо.

– Ты дорогу помнишь? – спросил Скрип Бороду.

Борода поднял голову и осмотрелся. Брови у него были мохнатые и почти кудрявые.

– Вроде туда… – сказал он, сомневаясь и шевеля бровями.

– Вот и херачь первым тогда, – предложил Скрип. – Раз “вроде туда”. Сразу будешь “вроде Борода”.

Борода нахмурился, но ругаться не стал.

Он продолжал озираться, словно был здесь впервые.

– Комба-ат! – позвал Скрип ласково, и, мягко взяв Лесенцова за подбородок, потряс.

– Э, – сказал Лютик. – Ты чё? – и стукнул Скрипа по руке.

– Надо его это… Разбудить, – предложил Скрип.

– Я тебе разбужу, – сказал Лютик.

– Тогда мы пойдём и подорвёмся, – заметил Скрип. – Комбат тебя не похвалит.

– Никого больше не похвалит, – подтвердил Борода.

Лютик вздохнул.

С минуту они все вместе трясли Лесенцова, умоляя очнуться.

Лютик достал фляжку с водой и сначала умыл себя, а потом лил комбату то на лоб, то на грудь, растирая ему шею и скулы, и бил, но не слишком сильно, по щекам. Его отпихнул Борода – и огромной своей ладонью влепил командиру две сильнейшие пощёчины. Здесь снова раздался омерзительный свист – и Борода с Лютиком оба упали на комбата, закрывая его своими телами, а Скрип скрутился эмбрионом, загнав лохматую голову себе в колени.

Интуиция подсказала всем троим – следующий прилёт будет ровно в них. Лютик взвалил Лесенцова – и побежал, не разбирая дороги – но ориентируясь на прыгающую впереди спину Скрипа.

– Комбат! – кричал Лютик. – Комбат! Вывози!

Смысла в его словах не было никакого – оттого что вывозил комбата он сам, – но, таща его на себе, Лютик всё равно воспринимал Лесенцова чем-то вроде огромного амулета, без которого жизни не будет.

Скрип хоть и торопился, но при том делал как бы обманные прыжки, на манер какого-то степного зверя, и непрестанно вглядывался себе под ноги, будто мина могла быть заметна, или, чёрт её побери, как-то пульсировать, давая о себе знать.

Борода, так и бежавший сзади – и при иных обстоятельствах занимавший бы в таком положении самую рискованную позицию, – теперь, напротив, даже чуть отставал, словно бы ему некуда было торопиться.

Взрыв – интуиция их не подвела – случился ровно посреди их последней лежанки, откинув метров на сто позабытую – и теперь искорёженную – фляжку Лютика.

Они миновали зелёнку, и здесь надо было сворачивать.

Скрип, словно играя в пятнашки, резво пошёл, делая странные шаги, направо.

Именно здесь над ухом Лютика раздалось остервенелое:

– Сто-ой!!!

Скрип невероятным образом вывернулся посреди горячего донецкого воздуха – будучи уже на полпути к небу – и в развороте упал на землю, головой к Лютику и Лесенцову, миг спустя подняв своё навек запылённое казахское лицо.

– Налево! – чётко сказал Лесенцов. – Я родину люблю, – и выпал из сознания.

Content

Захар Прилепин
Ополченский романс

Жизнь

Шахта

Дорога

Холод

Контрабанда

Одни

Заправка

Контакт

Луч

Отъезд

Пленные

Дитя

Работяги

Домой