Алексей Валерьевич Поляринов

Риф

© А. Поляринов, текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

© Palsur, Buternkov Aleksei / Shutterstock.com

Прежде чем перейти под контроль австралийской администрации, обитатели деревень, где свирепствовала (болезнь) куру, практиковали каннибализм. Съесть труп близкого родственника означало выразить ему свое почтение и любовь. Варили мясо, внутренности, мозг; истолченные кости подавали вместе с овощами. Женщины, надзиравшие за разделкой трупов и кулинарными операциями, оказывали этим мрачным трапезам особое предпочтение. Поэтому можно предположить, что они подцепляли болезнь при обработке зараженных мозгов, а затем, посредством физического контакта, заражали своих детей.

Клод Леви-Стросс, «Все мы каннибалы»

Настоящее дирижирует прошлым, словно музыкантами оркестра. ‹…› Поэтому прошлое кажется то ближе, то дальше. Оно то звучит, то умолкает. На настоящее воздействует лишь та часть прошлого, которая нужна, чтобы либо высветить это настоящее, либо затемнить его.

Итало Звево, «Самопознание Дзено»

Кира

Строить начали в сорок девятом, земля была мерзлая, киркой не зацепишь, и первой смене пришлось взрывать верхние слои грунта динамитом; одним из взрывов случайно вскрыли подземную линзу льда, древнюю реку, в которой были видны вмерзшие в полупрозрачную толщу рыбы и амфибии. Орех Иванович рассказывал, что при детонации по всей стройке разлетелись куски доисторического мяса, мужики собрали их, поджарили на костре и съели, ибо замерзшая во льдах плоть ихтиозавров прекрасно сохранилась. Эту историю Кира слушала, затаив дыхание, хотя и не верила до конца, ей казалось, учитель выдумывает или как минимум приукрашивает реальность, чтобы удержать внимание школьников, которые просто не будут слушать, если в рассказе нет динамита или динозавров. Орех Иванович никогда прямо не говорил, что первыми строителями были заключенные, но из его лекций было ясно, что покорять мерзлоту мужики приехали не по своей воле. Пайка не хватало, и, чтобы не умереть с голоду, рабочие стали ловить тритонов – ходили с ведрами и собирали их, как ягоды или грибы. «Тритонов здесь были тьмы. Особый вид – сибирские углозубы», – пояснял учитель. Уж если кто и заслуживает место на гербе нашего города, добавлял он, так это тритон и олень, потому что именно они – своим мясом и костями – спасли первую смену от смерти. Мужики быстро сообразили, что углозубы зимуют внутри сгнивших деревьев и в верхних слоях почвы, во мхах. Их то и дело находили при корчевании пней. Мяса там было всего ничего, поэтому их бросали в суп, «для бульона». И также с оленями – чуть на север была священная саамская земля, местные называли ее «рогатым кладбищем». Бог знает почему, но животные приходили туда умирать. Очень скоро мужики добыли лук и стрелы, – возможно, сделали сами, а может, обменяли у местных племен на пару динамитных шашек или просто украли, кто теперь скажет? – и иногда ходили к рогатому кладбищу, караулить оленей; затем разделывали тушу и шили из шкур обувь и одежду, а кости бросали в кипящую воду к тритонам и пили бульон.

Когда первая смена закончила работу и от Сулима в 56-м на восток потянулась железная дорога, мужики – те из них, кто ухитрился не умереть, – объявили углозубов и оленей своими тотемными животными. С тех пор хвостатый и рогатый считались покровителями города, и их изображения украшали герб и ворота ГОКа, а матери и бабушки вязали детям свитера с орнаментом в виде сплетенных вместе рептилий и оленьих рогов.

Тритоны были важной частью жизни для всех сулимчан, особенно для школьников. После уроков дети иногда от нечего делать шли в перелесок, раскапывали палками грунт вокруг деревьев и пней, находили углозубов, отогревали и вместе наблюдали за тем, как в теплых руках окоченевшая, неживая мелкая рептилия начинает дергать лапками, шевелиться, как раскрываются ее веки и оживают черные глаза – это было похоже на воскрешение из мертвых. Дети играли с ними, обменивались, давали имена и брали домой, а иногда рассказывали друг другу небылицы о песнях земноводных. Последними полнился детский фольклор. Осенью роза ветров менялась, и карьер начинал издавать звуки, похожие на тихое, многоголосое, тоскливое мычание – движение воздуха внутри его колоссальной архитектуры рождало странные ноты. Одни говорили, что это песни той самой первой смены рабочих – тех, кто не выжил, – их голоса застряли во времени, как рыбы в сети; другие твердили, что это тритоны поют голосами людей.

Однажды Кира тоже нашла углозуба внутри старого пня, завернула в платок, положила в карман и отнесла домой. Отогрела в ладонях, обустроила ему дом в обувной коробке, принесла коры и мха. Она назвала его Вадиком и иногда разговаривала с ним. Ей нравилось слушать, как он копошится, царапает картонное дно, пытается вырыть нору.

Вадик, впрочем, прожил у нее недолго. Пока она была в школе, мать зашла в комнату и заглянула в коробку. Вечером дома Киру ждал скандал. Мать редко ругалась, но если открывала рот, то так, что дрожали стены, а соседи закрывали уши своим детям. От криков матери Кира сама как будто превращалась в тритона – цепенела, замыкалась, проваливалась в себя; внутри все холодело, и у нее словно вышибало пробки в голове – защитная реакция. Мать замечала это и злилась еще сильнее: «Вот я пытаюсь тебе вдолбить тут, а у тебя взгляд стеклянный! Чего ты мертвую изображаешь?» Мать не была намеренно жестока, она просто все делала шумно и наотмашь – смеялась, говорила, воспитывала дочь.

Тритонов мать отчего-то боялась – так же сильно и глупо, как слоны боятся мышей. Еще она боялась красоты. Или даже не так: красивые, изысканные вещи приводили ее в ужас. Увидев что-то красивое, она тут же в уме считала – сколько оно может стоить; причем считала не в рублях, а в булках хлеба и килограммах мяса. Для Киры ей, в общем, ничего было не жалко: подарки на дни рождения, хорошая одежда, учебники – все это Кира получала, но за красивые вещи всегда расплачивалась тем, что постоянно должна была выслушивать причудливую материнскую математику: «На эти деньги можно год питаться свежими отбивными!», «А это – целых сорок булок бородинского!».

Говорили, что раньше мать была самой завидной невестой в городе, но после сорока – Кира тогда еще училась в начальной школе – мать как-то внезапно постарела, ссутулилась, а над верхней губой выросли черные усики, которые она то ли не замечала, то ли просто не думала, что их замечают окружающие.

Уже «двадцать с гаком» лет мать руководила главной и единственной сулимской поликлиникой при комбинате и страшно гордилась тем, что за эти «двадцать с гаком» лет ее никто не смог подвинуть с должности. Хотя, с гордостью добавляла она, охотники были. Но она их всех переохотила.

Когда Кира окончила школу, мать тут же стала ее пристраивать – сначала в клинику, затем на цоколь. Цоколем здесь называли морг, и туда, как на фронт, мать отправляла стажеров, проверить на стойкость. «По моим стопам пойдешь», – говорила она. Но Кире не нравились материнские стопы, и, более того, на цоколе с ней однажды приключилось странное: было ночное дежурство, она несла в прозекторскую инструменты, и кто-то сзади окликнул ее по имени. Какой-то тонкий, детский голос. Она обернулась, но коридор был пуст. С тех пор она старалась держаться от цоколя подальше, а спустя неделю и вовсе призналась матери, что больше не может работать, потому что длинные клаустрофобные выложенные белой плиткой коридоры ее пугают (о том, что в этих коридорах жил детский голос, окликнувший ее по имени, она умолчала).

– Странная ты, Кирка, – сказала мать. – Как будто кукушка мне тебя подкинула. Ишь че, коридоры ее пугают. Откуда ж ты взялась такая нежная, на Крайнем-то Севере?

Кира поехала в Мурманск и поступила в пединститут и на четвертом курсе вернулась на практику – весной вела уроки у младших классов и помогала Ореху Ивановичу в архиве при библиотеке. Именно там, в читальном зале в марте 1986 года она впервые встретила Титова.

* * *

У всех маленьких отдаленных городов есть одна особенность – сплетни здесь разносятся быстрее, чем сигналы боли по нервным узлам. Вот и в этот раз весть о том, что в городе видели приезжего, судорогой прошлась по улицам и лестничным клеткам. Уже на следующий день все знали, что некий товарищ Титов приехал в Сулим собирать информацию о «рабочей демонстрации 2 июня 1962 года». Никто не говорил об этом вслух, наоборот, местные старательно молчали, но даже в их молчании чувствовалось нарастающее напряжение давно назревшего разговора.

Кира отлично помнила день, когда он появился. Это была ее смена, Орех Иванович ушел на обед, и она сидела одна в читальном зале за стойкой, скрепляла переписные журналы и раскладывала карточки в именном указателе.

Когда Титов зашел в зал, она его сразу узнала – приезжего легко опознать по одежде, особенно если с Большой земли; они всегда одеты слишком хорошо, даже если пытаются сойти за своих. На нем была черная куртка с кучей молний и капюшон с меховым краем; и обувь – коричневые кожаные сапоги, хорошие, новые, с высокой шнуровкой, таких не достать ни в Сулиме, ни в Мурманске.

Он вежливо поздоровался, протянул квитанцию и разрешение с инвентарными номерами. Кира проверила печать и подпись Ореха Ивановича, ушла в хранилище и вернулась со стопкой переписных журналов из архива ГОКа за 1962 год. Титов расписался в получении, сгрузил стопку на телегу и покатил ее между пустыми рядами столов читального зала. Снял куртку и повесил на спинку стула, под ней на нем был шерстяной свитер крупной вязки с высоким воротником. Весь день он провел в зале, сгорбившись над журналами, бормоча что-то себе под нос, делая пометки в тетради – Кира заметила, что он левша, – ни разу не отвлекся, не ел, не пил, даже в уборную не отлучался. И когда Кира подошла сказать, что архив закрывается, он поднял голову и несколько секунд смотрел на нее сонным, осоловелым взглядом, словно не мог вспомнить, кто она такая и где он находится.

– Уже шесть, мы закрываемся, – повторила Кира.

* * *

Сулим был город небольшой – двенадцать тысяч человек, девять улиц, тридцать шесть переулков. Проспект имени ХХ съезда КПСС пронизывал его насквозь с юга на север. К проспекту перекрестками – как ребра к позвоночнику – крепились улицы, названия которых с самого детства вызывали у Киры кучу вопросов. Названия были такие:

Улица имени 1-й Краснознаменной танковой бригады имени К.Е.Ворошилова

Улица имени 2-й Краснознаменной танковой бригады имени К.Е.Ворошилова

Улица имени 3-й Краснознаменной танковой бригады имени К.Е.Ворошилова

Улица Горького

Улица имени 4-й Краснознаменной танковой бригады имени К.Е.Ворошилова

Улица имени 5-й Краснознаменной танковой бригады имени К.Е.Ворошилова

Улица имени 6-й Краснознаменной танковой бригады имени К.Е.Ворошилова

Улица имени 7-й Краснознаменной танковой бригады имени К.Е.Ворошилова

Еще будучи ребенком, глядя на карту, она задавалась вопросом: кто мог додуматься до такого – назвать почти все улицы в центре в честь танковых бригад? Есть вероятность, конечно, что в год основания Сулима – 1956-й – танковые бригады были в моде; или, возможно, сами градостроители были большими поклонниками танковых бригад и лично К.Е. Ворошилова. Но даже это объяснение не объясняло того факта, что между третьей и четвертой танковыми бригадами оказался зажат пролетарский писатель Максим Горький. Вот так и выходило, что карта Сулима была одновременно похожа на абсурдное стихотворение и – если проявить фантазию, – на перевернутый скелет великана. В области «копчика» у него располагался автовокзал, из «горла» тремя трубами торчали ГОК и прилегающая к нему железнодорожная станция, из которой раз в неделю на Большую землю отправлялись груженные рудой составы – и грохотали так, что в квартирах на Первой Краснознаменной бряцала в сервантах посуда. Роль «головы великана» на карте исполнял карьер – огромная дыра в мерзлоте диаметром 1,6 км.

В школе Киру учили, что название города происходит от фамилии великого советского геолога Ивана Петровича Сулима, который в 1933 году обнаружил в Мурманской области одно из самых крупных в мире месторождений железной руды. Горно-обогатительный комбинат – сокращенно ГОК – проектировали уже без него, но по его заветам. В местном ландшафте ГОК был самым большим и впечатляющим строением – помимо карьера, разумеется, – и, пожалуй, одной из главных его достопримечательностей. Огромные серые трубы, торчащие из лесотундры Заполярья.

На площади напротив администрации стоял памятник Сулиму, который местные называли просто «голый мужик». Неизвестный скульптор изобразил великого советского геолога в виде огромного мускулистого героя. Он был похож на Самсона, разрывающего пасть льву. Только вместо львиной пасти в руках он держал огромный молот, которым забивал в вечную мерзлоту первую сваю.

Киру с детства беспокоило отсутствие на Сулиме одежды. Это же просто нелепо – в таком виде геолог никак не мог открыть месторождение руды, потому что умер бы от переохлаждения и пневмонии. Будь он хоть дважды полубог, думала она, когда на улице минус пятьдесят, без шерстяных колготок и теплых носков не обойтись.

Памятник многим не давал покоя. Возможно, потому что был, по сути, единственным произведением искусства в городе [если не считать мозаику на потолке в зале ожидания на вокзале, но об этом позже]. Очевидная, кричащая сексуальность железного Сулима сыграла с ним злую шутку: уже в шестидесятых словосочетание «забить сваю» у местной молодежи стало означать «заняться сексом».

Карьер для всех здесь был главным местом паломничества. Дети приходили сюда слушать песни тритонов или играть – в прятки, в войну, подростки – «забивать сваи», взрослые – в основном выпивать или напиваться. Огромный, овальный, похожий на кричащий от боли рот, карьер был единственным местом в округе, где можно было ощутить масштаб и грандиозность мира. Кира тоже любила приходить сюда, разглядывать тектонические слои пород; «память Земли» – так называл их Орех Иванович.

Орех Иванович, конечно же, на самом деле был Олегом. «Орехом» его прозвали школьники – бугристая, лысая, смуглая голова его напоминала скорлупу грецкого ореха, отсюда и прозвище. О прозвище он знал и относился к нему с юмором – и даже сам себя иногда так называл ради смеха. Он вообще был человеком беззлобным, а голос если и повышал, то разве что в пылу азарта, когда рассказывал детям истории об углозубах, оленях и гербе Сулима. Поэтому Кира удивилась, когда впервые услышала в его голосе раздражение – он был ужасно недоволен тем, что кто-то с Большой земли вот так открыто приехал копаться в архивах. Сперва Кира решила, что Орех Иванович злится на чужака, но очень быстро поняла, что все гораздо сложнее, – он всерьез беспокоился за его безопасность.

В следующий раз Кира встретила Титова уже на улице – вышла из библиотеки на площадь перед ГОКом и увидела его. Он стоял возле здания администрации и смотрел куда-то вниз, то ли брусчатку разглядывал, то ли собственную обувь. Даже со спины было видно, что он нездешний – плечи держит не так, стоит как-то неправильно. Кира сначала прошла мимо на остановку, но любопытство победило – вернулась.

– У вас все хорошо?

– А-а? – он обернулся на нее.

– Вы вот так стоите уже пять минут. Я просто подумала…

– А, да, – он улыбнулся, – задумался. Смотрю вот на табличку.

Он показал. Кира увидела в брусчатке, прямо в одном из камней табличку с гравировкой – два столбика имен и дата.

Кира еще раз перечитала имена и огляделась, окинула взглядом площадь. Она сотни, тысячи раз ходила здесь, возможно, даже наступала на эту табличку, но ей и в голову не приходило, что тут есть табличка с именами. Впрочем, неудивительно, подумала она, ее как будто специально вбили в брусчатку именно здесь, на краю, – чтобы спрятать. Площадь уже давно была «захвачена» другим монументом – «голым мужиком», установленным в самом центре, – и всей своей кричащей, вызывающей обнаженностью он умножал невидимость окружающих объектов. Кроме него на общем фоне блеклых типовых пятиэтажек выделялось разве что здание администрации – в его фасаде чувствовался замысел, прикосновение архитектора, хотя Кира и не смогла бы сказать, что это за стиль.

Она еще раз перечитала имена на табличке. Титов молча стоял в стороне, сунув руки в карманы.

– В школе нас водили сюда на экскурсию, но я совершенно не помню эту табличку. – Она помолчала, обернулась на Титова. – Олег Иванович называет вас «безрассудным молодым человеком».

– Не очень-то молодой. Мне почти сорок.

– Вы не знаете Олега Ивановича. Для него все, у кого на голове есть волосы, – молодые.

Он улыбнулся.

– А безрассудство – оно тоже как-то с волосами связано?

– Нет. Просто к нам редко с Большой земли приезжают. А вы еще и книгу пишете.

– Откуда вы?…

– Это Сулим. Местные узнали, кто вы и зачем, как только вы проехали стелу на въезде, – она показала рукой в варежке на север, в сторону автовокзала. – У нас есть выражение: местный слышит шаги чужака за версту.

– Это правда?

– Нет. Просто присказка. Но слухи разносятся быстро.

Титов достал блокнот, карандаш и записал, бормоча себе под нос: «…шаги чужака за версту».

– Про шапки, вы, наверно, уже и сами знаете, – сказала Кира.

– Про какие шапки?

– Вы уже неделю тут и еще не слышали про шапки?

– Нет, а что с ними?

– Ну это такая известная шутка: когда в городе чужак, все сулимчане надевают шапки.

Он смотрел на нее, ожидая продолжения, и она, удивляясь его недогадливости, шепотом подсказала:

– Вы должны спросить «зачем?».

– Зачем?

– Чтобы чужак не видел у них на головах следы от спиленных рогов.

Титов нахмурился, пытаясь, видимо, сообразить, в чем соль.

– Ладно, не берите в голову, – Кира махнула рукой. – Это шутка для местных, позже поймете.

Титов вновь достал блокнот и записал: «…от спиленных рогов».

– Что вы хотите найти? – спросила Кира. – Ну, в архивах?

Он убрал блокнот и карандаш в нагрудный карман, застегнул молнию.

– Я думал, вы все обо мне узнали, как только я проехал стелу на въезде. – Она серьезно посмотрела на него, и он, вздохнув, показал на табличку в брусчатке. – Я здесь из-за них. Хочу знать, кто они. И написать их историю. Уже неделю тут околачиваюсь и заметил одну закономерность: единственное, что местные знают про бунт 62 года, – это то, что он был. Больше ничего. Вот вы, например? Можете что-нибудь рассказать?

Кира открыла было рот, чтобы ответить, но осеклась – с удивлением поняла, что не знает ответа.

– Сколько их было – бунтарей? – продолжал Титов. – Из-за чего они бунтовали?

Она растерянно смотрела на него. Благодаря Ореху Ивановичу историю Сулима она знала вдоль и поперек – начиная с даты приезда первой геологической экспедиции на саамские земли и заканчивая тритонами на гербе. Но бунт в ее памяти оказался белым пятном – и это для нее самой стало неприятным открытием.

– Расскажите мне, – пробормотала она.

– Что?

– Расскажите, что сами знаете? Мне интересно.

Титов пару секунд разглядывал ее лицо, словно не верил, что кто-то из местных может попросить его о таком. Потом кивнул, взял ее за руку – и это первое, что ее удивило; то, как легко он относился к ее личному пространству; мог вот так просто взять ее за руку, – и вывел в самый центр площади, под памятник Сулиму.

– 31 мая 1962 года, – начал он, – по радио объявили о повышении цен на масло и мясо. Почти на треть. 1 июня по всей стране, в том числе здесь, в Сулиме, начались волнения. Люди вышли на площадь. «Мясо, масло, деньги» – такой у них был лозунг.

Голос Титова изменился – говорил он теперь тоном лектора, было ясно, что этот текст он проговаривал много раз.

– Рабочие собрались на этой самой площади и стали звать «на разговор» главу администрации, Сенникова. Им сообщили, что Сенников в Мурманске и приедет завтра. Мне неизвестно, правда ли это, или администрация просто пыталась выиграть время. Через сутки в город въехали два грузовика с военными и несколько черных машин. Появились люди в коричневых плащах, явно неместные. Опять же, я знаю об этом со слов всего двух свидетелей. Один из них утверждает, что 2 июня рабочие снова пришли сюда, на площадь, «на разговор», как они сами выражались. Их встретила шеренга солдат с автоматами. Их попросили разойтись, но они остались. Их попросили еще раз. И они снова отказались. – Титов замолчал, посмотрел на Киру. Кира поднялась по ступенькам к дверям администрации, обернулась, оглядела площадь, представила себе сотни рабочих, а напротив них, на ступеньках, – шеренга солдат.

– И что, вот так просто? Начали стрелять по людям?

– Не знаю. Может быть, рабочие стали напирать, кричать что-то. Двадцать семь убитых. Сколько раненых – до сих пор неизвестно.

Титов стоял на ступеньках и вместе с Кирой оглядывал промерзшую площадь, по которой справа налево шагали два человека и иногда озирались – заметили нездешнего.

– Самое страшное произошло с теми, кого ранили. Той же ночью в больницу и в морг пришли люди, «одетые не по погоде», – Титов махнул рукой в сторону поликлиники. – Один из выживших, Дмитрий Игнатьевич Шорохов, на площади получил пулю в плечо и пришел в больницу. Ему повезло, ночью его растолкала медсестра и сказала, чтобы лез через окно, – о нем уже спрашивали чужаки. Он и вылез, и несколько дней прятался в сарае у тещи, слушал радио, а там – везде молчок, даже на местных волнах. Когда увидел, что к тещиному дому подъезжает черная машина, решил, что надо уходить. И буквально пешком, через тайгу дошел до границы с Финляндией. Двадцать километров.

Как и всех местных, Киру раздражало, что приезжие не отличают тайгу от лесотундры; она хотела было поправить Титова, но промолчала.

– Шорохов был охотник, знал места, людей, умел выживать. – Титов вздохнул. – Он был одним из первых, от кого я услышал о «сулимской бойне».

– Надо же. «Сулимская бойня»? Это так теперь называется?

Титов покачал головой, снова взял ее за руку.

– Идемте.

Они спустились с крыльца здания администрации и направились к автобусной остановке.

– Сначала я не поверил ему. А потом нашел еще одного свидетеля. Женщину, которая несколько лет отсидела за то, что была на той демонстрации.

– Куда мы идем?

– К карьеру.

* * *

Кира поражалась тому, как хорошо Титов знает город. Даже дыры в бетонном заборе – и те знает. Пока шагали через перелесок, он продолжал:

– Одиннадцать человек забрали прямо из больницы. Забрали трупы из морга. Прошлись по квартирам, сколько взяли там – мне неизвестно. Забрали всех и повезли на карьер. На грузовиках. Вам нехорошо? – вдруг спросил он. – Вы как-то побледнели.

– Нет, все нормально, – она покачала головой. – Продолжайте.

Они вышли к карьеру.

– Я закурю, ничего?

Титов достал из внутреннего кармана пачку, вытащил зубами сигарету. Спрятал огонек спички в ладонях. Закурил, затянулся, выдохнул.

– Вот здесь сложнее. У меня мало данных. Дмитрий Игнатьевич говорит, что, пока прятался в сарае у тещи, слышал разговоры на улицах о том, как людей расстреляли возле карьера, как зачинщиков бунта. Но их не расстреляли. Вера Ивановна – второй мой свидетель – утверждает, что была среди тех, кого везли к карьеру.

Кира медленно опустилась, села на холодную землю.

– Вам плохо?

– Продолжайте.

Титов протянул ей сигарету. Она покачала головой.

– Нет, спасибо, я не курю. Что было дальше?

– Два грузовика, больше десяти человек раненых. Больше двадцати трупов. За ними – две легковые машины, – он показал пальцем. – Вот по этой дороге. Свезли вниз и стали выгонять из машин. Долго совещались, минут пять-десять, а потом кто-то из вояк сказал: «Повезло вам сегодня». И рассмеялся. Все выжившие отлично помнят его смех, веселый и радостный, как будто рассказал отличный анекдот.

– Они передумали?

– Не знаю. Может, пока ехали, приказ изменился. – Титов смотрел вдаль. – Или другая версия: акция устрашения, – пробормотал он, – чтобы сделать бывшее небывшим, необязательно убивать.

Внутри карьера завыл ветер. Пару минут Кира молча смотрела на грунтовые срезы, потом спросила:

– Вы не ответили на вопрос: почему вы здесь? Это что-то личное?

Он вздохнул, шмыгнул носом.

– Это моя работа. – Он посмотрел на нее и вдруг осекся. – Хватит на сегодня. На вас лица нет.

Кира разглядывала его, и вдруг до нее дошло, что он уже минут десять курит одну сигарету. Творилось странное: серый цилиндр сигареты с огоньком на конце не уменьшался, а, наоборот, рос, и дымок шел не вверх, а вниз, как бы втягивался обратно. Сулимские школьники любили травить байки о том, что железистый грунт карьера изгибает не только магнитные поля, но и саму реальность – и иногда рядом с карьером время как будто схлопывается, идет складками, волнами – и ты видишь несколько событий одновременно. Кира всегда думала, что это просто россказни, плод буйной детской фантазии, но сейчас своими глазами наблюдала за сигаретой, которая «курилась в обратную сторону».

Она смотрела на Титова, ее бил озноб. Мир вокруг стал подробным и болезненно-четким как галлюцинация. Он стоит на самом краю, подумала она. Под ним – пропасть, до ближайшего серпантина падать метров двадцать, не меньше. Я могу просто протянуть руку, вот так, совсем чуть-чуть – и он упадет. И никаких свидетелей. Оступился. Бывает.

Она тряхнула головой. Почему я думаю об этом? Это не мои мысли.

Реальность тем временем возвращалась в норму, что-то опять изменилось в воздухе, и сигарета наконец подчинилась законам физики и начала гореть, уменьшаться, как все нормальные сигареты.

– Отойдите от края, – сказала Кира. – Вы очень опасно стоите.

* * *

Утром на юге грохнуло, задребезжали окна. Мимо дома проехали сирены «Скорой» и пожарных. К девяти все местные уже знали – в ГОКе на производстве рванул баллон, один человек погиб, пятеро с ожогами.

Через три дня были похороны. Погибший жил на Горького, проститься с ним пришли все соседи, Кира тоже была и, стоя в толпе, увидела Титова. С тех пор как он приехал, все в городе были на нервах – и в каждой ссоре и аварии винили нездешнего. Особенно злилась мать:

– У нас сердечников знаешь сколько? Очередь – километр! Обострение у всех, никогда такого не было, чтоб одновременно. Это все он, говорю тебе.

Спустя два дня Титов снова явился в архив в ее смену, и, выдавая ему папки с делами, она рассказала про очереди в поликлинике и обострения.

– Серьезно? – Он улыбнулся. – Вы тоже так считаете?

– Как?

– Что это из-за меня?

Кира пожала плечами.

– Ну, до вашего приезда жалоб было в три раза меньше. Это статистика.

– Post hoc ergo propter hoc, – пробормотал он, – уверен, есть и более логичное объяснение, – взял было папки, но тут же положил назад и посмотрел ей в глаза. – Скажите, а вы до скольких сегодня работаете?

Кира посмотрела на календарь на стене.

– Сегодня сокращенный день. До четырех.

– Дело в том, что, эммм, – он замялся, – мне сказали, что тут есть какое-то кладбище. Типа священной земли или что-то такое.

Кира кивнула.

– Рогатое кладбище, да. Но местные туда не ходят.

– Почему?

Она вздохнула, прекрасно понимая, как глупо прозвучат ее слова:

– Суеверные. Боятся.

Титов кивнул, почесал лоб.

– А как оно выглядит вообще?

– Ну как. Просто поле, а на нем скелеты оленей.

Он вскинул брови.

– Черт возьми, я хочу это увидеть!

– Не очень хорошая идея.

– Почему?

– Мальчишки у нас в школе храбрились всегда, кто пойдет туда ночью. Один сходил, потом чуть не умер от пневмонии.

– Я тоже хочу.

– Что, умереть от пневмонии?

– Нет, хочу увидеть. Вы можете меня провести?

Кира покачала головой.

– Шутите? Нет, конечно.

– Да бросьте вы, это же просто нечестно. Приехать на край света и не сходить на кладбище оленей?

Она точно не помнила, почему согласилась. Возможно, Титов был очень убедителен, а может, он ей просто нравился; или – ей нравилось, что из всех местных он общается именно с ней; ей это льстило. И все же, пока шли, у нее неприятно потягивало в груди – слишком силен был привитый еще в детстве страх перед рогатым кладбищем. У школьников в Сулиме была целая мифология, тысяча и одна история о землях шаманов. Сильнее всего ее пугал рассказ о мальчике, который однажды взял с кладбища оленьи рога, чтобы дома повесить на стену как украшение. Спустя три дня соседи сверху заметили, что сквозь линолеум в полу к ним в квартиру пробиваются какие-то желтоватые костяные наросты. Вызвали милицию, а те – слесаря; вскрыли дверь, а за ней страшное. Мальчик лежал в постели, и из его головы росли огромные, невероятные рога; они причудливо и бесконечно ветвились и пробивались сквозь стены и мебель, пронзали все на своем пути – бетон, дерево, металл. Пока мальчик спал, растущие рога заполнили собою всю квартиру и проросли в спальню родителей и пронзили их насмерть. Мальчик был жив, спасатели спилили рога болгаркой, достали его из рогатого плена и отвезли в больницу. Но стоило ему прийти в себя и вспомнить, что случилось, рога вновь начали бешено расти и пробивали стены, потолки и людей насквозь легко, как бумагу.

Кира прекрасно понимала, что это просто школьная страшилка, но в детстве, услышав ее впервые, она очень долго боялась уснуть. Она сходила однажды на кладбище с пацанами – все туда ходили, чего уж, – и с тех пор иногда, просыпаясь, осторожно трогала голову – нет ли рогов.

– А с мальчиком что в итоге? – спросил Титов.

– Ой, у нас была куча концовок, – сказала Кира. – Одни говорили, что его сбросили в карьер, чтобы задобрить богов тундры, другие – что ученые забрали его на Большую землю для экспериментов. Но мне всегда нравилась концовка с шаманом. В больницу пришел шаман и долго разговаривал с мальчиком и показал ему, как сбрасывать рога. Для этого нужно было научиться забывать. Шаман утверждал, что рога растут из головы, потому что в голове живет память, и если ты научишься забывать, рога отсохнут и отвалятся, им неоткуда будет брать силы и материал для роста; еще он говорил, что рога – это отличное оружие для защиты от волков, но иногда они вырастают слишком большими, притупляются и начинают тяготить голову, и тогда их необходимо сбросить и отрастить новые – это вопрос выживания и обновления.

Титов достал из внутреннего кармана куртки блокнот и карандаш, снял перчатки и прямо там, в поле, записал ее историю.

Кладбище было отлично заметно издалека – отполированные ветром, холодом и временем кости четко виднелись на фоне коричнево-зеленого пейзажа.

– Господи, сколько же их тут, – пробормотал Титов.

Одни уже обглоданы хищниками, другие истлели и выглядят как картинки из учебника биологии, третьи умерли год или два назад, и их еще не успели обглодать падальщики – на них висит плешивая шерсть; кто-то умер недавно и всю зиму пролежал обмороженный, а теперь начал оттаивать; кого-то растащили волки и склевали птицы, а кем-то побрезговали.

– Невероятно, – прошептал Титов. Он осторожно шагал между горами костей и полуистлевших туш. Обернулся. Кира стояла вдали, на самом краю кладбища.

– Вы идете?

Она покачала головой.

– Туда нельзя.

– Да бросьте, я же осторожно.

– Я серьезно, туда нельзя. Не трогайте ничего, ладно?

– Нет, правда, почему никто их не забирает. Все эти рога, они ведь кучу денег должны стоить, нет?

Кира покачала головой.

– Денег стоят только панты – это «живые», молодые рога. У них другая структура и внутри капилляры, кровообращение, а сверху они покрыты нежной кожей. Когда олень умирает, его рога усыхают и костенеют. Вот эти, например, видите, желтые, как зубы у старика, их не продать. Мертвые рога никому не нужны.

Титов искоса смотрел на нее, улыбнулся.

– А вы, я смотрю, разбираетесь в рогах.

Кира пожала плечами.

– Я здесь выросла.

Минут пять – или, может, больше – Титов ходил кругами, восторженно что-то шептал и приговаривал. Кира смотрела на него, съежившись, так, словно он шагал по минному полю, и ждала, когда он нагуляется и вернется.

И тут он снял перчатку и прикоснулся к рогу, проверил пальцем остроту. И позже – много позже – она иногда вспоминала тот день и думала, что, возможно, именно это прикосновение и стало причиной всех ее бед.

Ли

Их привезли в полдень и оставили в пустыне. Вокруг – неровный шов горизонта, видны только хижина и лопасти ветряной мельницы вдали. В 1977 году художник Уолтер де Мария установил здесь, в Нью-Мексико, «Поле молний» – четыреста громоотводов из нержавеющей стали на территории длиной в одну милю и шириной в один километр.

Ли взяла с собой диктофон, фотоаппарат, тетрадку и карандаш – ехала собирать материал для исследования, – но за все время поездки не написала ни слова.

Сотрудник фонда Dia Art Foundation привез ее и еще пять человек в микроавтобусе, вручил ключи от хижины и укатил обратно, в Квемадо, предупредив, что вернется завтра в то же время. Это одно из условий – ты не можешь просто увидеть скульптуру, ты должен провести с ней сутки, так решил автор. Изоляция – одна из основ ленд-арта, весь смысл в том, чтобы взаимодействовать с произведением искусства на протяжении длительного времени, желательно в одиночестве. Очень похоже на чтение книги.

Попав на «Поле молний», турист сначала неизбежно испытывает разочарование – он полтора часа едет в пустыню, чтобы что? Чтобы увидеть вбитые в грунт двадцатифутовые столбы из нержавеющей стали. Но штука в том, что так и задумано – искусство минимализма стремится к невидимости, оно работает не только с материалами, но и с вниманием зрителя.

Тем более это ведь не просто столбы. Это громоотводы. Расставленные в строгом порядке в соответствии с замыслом автора – 25х16, миля на километр, де Мария специально столкнул две измерительные системы; свое искусство он собирает из отрезков – пространственных и временных.

В том же 1977 году он создал еще одну свою программную скульптуру – «Вертикальный километр земли»: в немецком городе Кассель на площади перед музеем Фридерицианум специальная команда в течение месяца бурила землю; затем в отверстие вбили составной латунный «гвоздь» длиной ровно в один километр. Подвох в том, что увидеть скульптуру невозможно – она целиком под землей; на поверхности – только круглый пятак диаметром два дюйма. Чтобы оценить замысел автора, зрителю необходимо совершить над собой усилие – победить сомнение, поверить в то, что там, под землей, действительно километровый латунный «гвоздь». А дальше возникает целая куча сопутствующих вопросов: возможно ли вообще представить себе километр? А также: километр – это сколько? Автор испытывает воображение и веру зрителя на прочность.

Солнце медленно уходило к западу, громоотводы отбрасывали тени – длинные, тонкие и синхронные, похожие на сотни солнечных часов.

И тут – что-то стало меняться. Подул сильный ветер, и столбы завибрировали, воздух наполнился гулом. У Ли во рту в верхней пятерке заныла пломба.

– Вы тоже чувствуете? – спросила она, но остальные туристы уже разбрелись кто куда по полю и были слишком далеко. – У меня пломба в зубе гудит, – сказала Ли самой себе.

Начался закат – оранжевый, красный, – и стержни стали отливать золотом.

Ли много читала о том, какие странные штуки иногда здесь происходят – при приближении грозы на концах стержней появляются «огни святого Эльма» – разряды коронного электричества, кисточки тока, и воздух потрескивает от напряжения. Скульптурная композиция буквально притягивает грозу.

Она уже год писала диссертацию о де Марии и знала, что вера и ритуал – очень важные элементы его искусства, но до сегодняшнего дня не понимала насколько. Ее бил озноб, в груди появилось тянущее ощущение. Она услышала раскаты грома вдали и огляделась – но в небе не было ни облачка. Звуки грозы приближались, и Ли стало тревожно, во рту появился металлический привкус; у нее затряслись руки, она хотела позвать на помощь, открыла рот и не смогла произнести ни слова. Последнее, что она помнила, – вспышки света, похожие на шаровые молнии…

* * *

Детство Ли прошло в крошечном городке Шаллотт, штат Северная Каролина, рядом с национальным парком «Шаллотт ривер свомп», в котором ее мама, ихтиолог по образованию, уже много лет следила за популяцией аллигаторов. Профессия, прямо скажем, весьма экзотическая, из-за чего в школе у Ли бывали проблемы – ее истории о маме звучали так, словно она их выдумывает, чтобы произвести впечатление. Однажды на уроке она рассказала, как зимой на кипарисовых болотах аллигаторы вмерзли лед, высунув носы над поверхностью, чтобы дышать, и до весны впали в спячку; мама каждый день устраивала обход, следила за их состоянием. Никто не верил рассказам Ли, и она обижалась – она-то знала, что говорит правду, своими глазами видела торчащие из льда носы и зубы рептилий. Ли очень любила наблюдать за мамой на работе и в раннем детстве даже выпросила себе куртку смотрителя, ярко-зеленую, с красным логотипом парка на спине; куртка была ей велика и доходила до колен, а рукава приходилось закатывать, но она все равно гордо ходила в ней и до пятнадцати лет была уверена, что тоже станет ихтиологом.

В парке среди коллег мать была звездой, Ли часто слышала рассказы о ее храбрости, например о том, как однажды она спасла жизнь туристу, который вылез за пределы «разрешенной тропы», чтобы сделать эффектный снимок, и не заметил в мутной воде аллигатора; аллигатор меж тем вполне заметил туриста и рванул в его сторону да и утащил бы в болото, если бы не мать Ли, которая – если верить свидетелям, – возникла у него на пути и, раскинув руки, охрипшим голосом заорала: «А ну п-шел вон, поганец!» – словно обращалась к псу, затем указала пальцем на болото: «Вон, я сказала!» – и огромная рептилия как-то медленно и обиженно развернулась и скрылась в воде.

Таких историй Ли слышала достаточно, и потому ей всегда было странно наблюдать за мамой дома. В быту, без формы и жетона сотрудницы национального парка мама как будто перевоплощалась в другого человека – сентиментального, нервного и беспомощного. Она могла расстроиться из-за ерунды – например, если случайно сжигала тосты, пытаясь приготовить завтрак. Еще она очень любила романы «про любовь», ну, те – в ужасных ярких обложках, на которых мужчины в порванных рубашках целуют в шею загорелых и полуодетых женщин; почти каждый день мама брала один в местной библиотеке и читала взахлеб и часто с удовольствием плакала над ними.

Неискушенность матери поражала Ли с самого детства. Она не понимала, как в одном человеке могут уживаться два таких разных характера: сосредоточенный и бесстрашный ученый-ихтиолог и рыдающая над бульварными романами простушка. Плюс еще эта ее привычка – по-детски радоваться мелочам и восхищаться всякой ерундой:

– Господи, как же вкусно! Ты только попробуй!

– Мам, это просто тост.

– Да, но именно сейчас он особенно вкусный.

Однажды в школе учитель дал детям задание нарисовать генеалогическое древо своей семьи. Так Ли выяснила, что мама – дочь мигрантов. Точнее, нет, не так – она, конечно же, знала, что девичья фамилия мамы «Горбунова», но никогда раньше об этом не задумывалась. А теперь выяснила, что ее бабушка, Ева Борисовна Горбунова, за свою жизнь умудрилась эмигрировать дважды: сначала из послереволюционной России в Германию – ей было три, и, как гласит семейная легенда, ее родителям пришлось спрятать ее в чемодане, чтобы втащить на борт парохода; затем в 1936-м уже с мужем Ева Борисовна сбежала во Францию, а потом как-то все же перебралась в США. О бабушке мама рассказывала с удовольствием – особенно о том, как в 1918 году ее, трехлетнюю, засунули в чемодан и контрабандой пронесли на пароход, – а о себе говорила неохотно: первые годы в Америке были нерадостные – сначала жили в пригороде Нью-Йорка, где тараканы были размером с крыс, крысы размером с кошек, а кошек не было вовсе, потому что крысы их съели; затем бабушке предложили работу в национальном парке, и они с мужем и дочерью – будущей мамой Ли – перебрались в Северную Каролину. Жили бедно и как-то не очень весело, страсть к биологии ей опять же привила бабушка, которая еще в Германии, кажется, работала в зоопарке, а еще, когда ей было три, родители затолкали ее в чемодан и протащили на борт парохода…

Тут надо сказать, что мама была ужасным рассказчиком – вечно сбивалась, путалась в датах и именах, отвлекалась, ходила кругами и постоянно забывала, на чем остановилась и что хотела сказать.

– А дедушка?

– Какой дедушка?

– Да мой, мой дедушка. Какой он был?

– А, ну, дедушка был мастер на все руки. Он же нам целый дом построил. Я разве не говорила? Кажется, я рассказывала.

– Нет, не рассказывала.

– Точно?

– Точно.

– Хм, я была уверена…

– Мама!

– Ладно-ладно, дом. Дом был вон там, чуть на север, – она указала рукой, – на пустыре, что за Пятой улицей. Я в нем родилась.

– И что с ним стало?

– С кем? С дедушкой?

– С домом, ну.

– Да ничего, сгорел он. Говорю же, там теперь пустырь.

Ли было тринадцать, и она была любопытным ребенком – пошла на пустырь, хотела увидеть место, где когда-то стоял построенный дедом дом и в высокой траве не увидела доски, прикрывавшие заброшенный коллектор. Она пролетела два с половиной метра и упала на гору битого кирпича. Рентген показал переломы левой ступни и предплечья – поразительно, что остальные кости не пострадали, в остальном лишь синяки и ссадины, – и дальше, пока ступня и предплечье срастались, полгода она провела взаперти, почти не выходя из комнаты. Телик ей быстро надоел, она перешла на книги и с удивлением обнаружила, что ей ужасно нравится читать. У матери на полках стояли многотомники Толстого и Чехова, которые ей давным-давно подарили какие-то дальние в третьем колене родственники из России, «чтобы не забывала корни». Ли прочла русских классиков и далее переключилась на американскую школьную программу, а спустя еще два года, окончив школу и сдав SAT, удивила всех – и себя в том числе, – когда вместо ихтиологии выбрала литературу и поступила в Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле (UNC), и уже там, на третьем или четвертом курсе – опять же совершенно случайно – увлеклась концептуальным искусством. Один из приятелей рассказал ей об Уолтере де Марии, художнике, который в 1961 году создал скульптуру под названием «Коробки для бесполезной работы». Она прочла о де Марии несколько статей, и это, по ее собственному признанию, «была любовь с первого перформанса»; за год перепахала все возможные материалы об искусстве минимализма и, выбив грант на исследования, отправилась в путешествия по пустыням – сначала в Мохаве, чтобы увидеть «Рисунок длиной в милю», затем в Нью-Мексико – на «Поле молний».

Ли никогда не жаловалась на здоровье – у нее не было ни мигреней, ни эпилепсии, ни галлюцинаций; только ступня и предплечье иногда ныли, особенно осенью, откликаясь в холодную, сырую погоду. Но там, на «Поле молний», с ней что-то произошло – она услышала звуки грома и увидела вспышки; проблема была в том, что слышала и видела их только она одна. То, что она испытала, сложно описать – ее охватило страшное предчувствие, ощущение близости конца света.

Ли не была верующей и до поездки на «Поле» особо не задумывалась о вопросах религиозного характера. Внезапный пограничный опыт в пустыне заставил ее изменить тему работы. Ей стало интересно, сколько еще людей испытали то же, что и она – и что именно они чувствовали? И были ли такие люди? Ей удалось найти двадцать человек, побывавших на «Поле» за последний год, девять из них согласились пройти серию тестов. Расходы и организационные трудности взял на себя институт – предприятие вписывалось в национальный студенческий проект исследований в области когнитивной нейробиологии. Испытуемые ложились в аппарат МРТ, а Ли по громкой связи разговаривала с ними. Когда речь заходила об опыте и ощущениях, испытанных там, в пустыне с громоотводами, на экране она замечала схожие закономерности – у большинства участников эксперимента понижалась активность нижней теменной доли – области, которая отвечает за восприятие своего тела в пространстве и чувство самоконтроля, а также – за зрительно-пространственное восприятие окружения.

Свой опыт Ли описала в статье «Искусство минимализма и религиозное откровение» и осенью 1995 года опубликовала статью в журнале Cerebral Cortex – огромное достижение для двадцатидвухлетней аспирантки. Спустя еще полгода она нашла в почтовом ящике конверт с университетским гербом – официальное приглашение. Увидела слово Columbia – и сердце в груди замерло, пропустило удар. Радость, впрочем, была недолгой – вчитавшись, она поняла, что речь не о Колумбийском университете в Нью-Йорке; ее приглашали в другую Колумбию – город в штате Миссури. Ей писал некто Юрий Гарин, профессор антропологии Миссурийского университета. Ее статья и размышления о связи теменной доли с религиозными откровениями произвели на него впечатление, и он предложил ей прочесть лекцию для магистрантов с его кафедры. Все расходы на проезд, размещение и прочее университет берет на себя.

Ли тут же бросилась собирать вещи. Летать она боялась, решила добираться автобусами – настоящее путешествие, больше суток в дороге, 920 миль, сквозь Западную Вирджинию и Кентукки – увидеть Лексингтон, Луисвилл, потом Сент-Луис, и оттуда прямой двухчасовой маршрут до Колумбии, который оказался самым тяжелым, – в Миссури той весной стояла аномальная жара, и кукурузные поля вдоль дорог желтели и чахли под палящим солнцем, в полупустом салоне автобуса было невероятно душно, Ли была в шортах, и ее ноги на протяжении всего пути неприятно липли к разогретому кожзаменителю сиденья.

И вот она в Колумбии, со старым чемоданом, одно колесико которого (левое) при движении издавало тонкий, комичный звук, похожий на игру на очень маленькой скрипочке. На вокзале ее ждал волонтер Адам. Он был высокий и тощий, с длинными светлыми волосами, которые падали ему на лицо, и он убирал их таким манерным жестом музыканта, зачесывая назад ладонью. «Готова спорить, дома у него есть гитара», – думала Ли, разглядывая его профиль, пока они шагали по парковке к такси. Адам напоминал тот тип парней, которые, выпив на вечеринке пару «Хайнекенов», достают гитару, две минуты вдохновенно настраивают ее, а потом горланят песни «Нирваны», пока не сорвут голос.

Колумбия была простой и приземистой – Средний Запад, ни больше ни меньше. Когда ехали по Восьмой улице, Адам указал на шесть колонн, стоящих прямо посреди поля и совершенно ничего не подпирающих. Это все, что осталось от главного корпуса университета после пожара в 1892 году, пояснил Адам. Есть легенда, – жутковато улыбаясь, добавил он, – что пожар возник из-за электрической лампочки – как раз в то время в здании установили «первую электролампочку в истории Миссисипи». 9 января 1892 года на первом этаже, в холле, должна была состояться выставка. К вечеру, когда все уже были в сборе, люстра под потолком заискрила и воспламенилась. Огонь почти мгновенно переметнулся на потолок и охватил расположенную этажом выше библиотеку. К полуночи здание, по словам Адама, «сгорело в ноль», и только эти шесть колонн уцелели; теперь они – главный памятник города; только не очень понятно – что именно они означают.

Во всей этой истории Ли поразило даже не то, что огонь уничтожил библиотеку, а то, с каким восторгом Адам рассказывал об этом событии – так, словно речь шла о победе любимой баскетбольной команды.

– Простите, – осекся он, заметив, кажется, ее недоумение, – я, бывает, увлекаюсь. Я пишу работу об истории луддизма и технофобии на рубеже веков, и в числе прочих разбираю этот случай – это же прям синекдоха: электролампочка, уничтожившая библиотеку, а?

Ли вежливо улыбнулась, хотя и не очень поняла, при чем тут синекдоха.

Они доехали до кампуса, Адам помог ей заселиться в гостиницу – довольно милое трехзвездочное заведение с фасадом в скандинавском стиле – и провел небольшую экскурсию по кампусу и ботаническому саду. Именно там, в саду, она и встретила Гарина впервые. Он гулял по аллее, руки в карманах, одетый просто – голубая рубашка, джинсы и мокасины на босу ногу. Он улыбнулся ей и протянул руку. Рукава рубашки были закатаны, и Ли увидела черные, туземные татуировки на предплечье.

Он ей сразу понравился – само обаяние. Стал спрашивать: как доехали? Все ли понравилось? Волнуетесь перед лекцией? Взял за руку, погладил по ладони, успокоил: уверен, вы справитесь, все будет хорошо.

Ее поразил его взгляд – огромные голубые глаза, смотрит внимательно, не отрываясь; такой взгляд очень сложно выдержать. И голос. Все, кто был с ним знаком, говорили, что у него очень красивый, успокаивающий голос, который неожиданно контрастировал с внешним видом. Сам Гарин был большой, жилистый, черты лица крупные, грубые, кривая переносица (в детстве в драке сломали нос); на левом переднем зубе – небольшой скол.

– Я так рад, что вы согласились выступить у нас. Пойдемте, покажу вам аудиторию.

Они зашли в один из корпусов – его называли «Лицей» – довольно ветхий и очевидно требующий ремонта затертый паркет и рассохшиеся деревянные рамы в окнах. Здесь все дышало старостью, но не той благородной и величавой старостью, которая покрывает собой корпуса, скажем, в Гарварде, а другой – старостью провинциальной дамы, которая махнула на себя рукой и как-то, видимо, смирилась с тем, что лучшие годы уже позади.

– Извините за бардак, мы уже год ждем ремонта, – сказал Гарин, словно услышав, о чем думает Ли. – Этот корпус – объект культурного наследия, тут даже паркетину нельзя сменить без официального одобрения попечительского совета. Каждый чих надо заверять. Вот и сражаюсь с ними, как Рыцарь печального образа. Двери заменил, теперь жду, когда окна разрешат. Но наша аудитория вам понравится.

Аудитория действительно отличалась: свежевыкрашенные стены, новый проектор и отциклеванный паркет под ногами. Пока Ли готовилась, проверяла слайды и в очередной раз просматривала конспекты, аудитория наполнилась студентами – их было немного, человек двадцать, но Ли заметила, что все они, кажется, вели себя как очень близкие друзья, и каждый подходил и отдельно здоровался с профессором Гариным.

Ли всегда страшно нервничала перед публичными выступлениями; опыта у нее было немного: на первой в ее жизни лекции один из студентов случайно сломал проектор, и ей пришлось выступать без слайдов, буквально на пальцах объясняя, как выглядят скульптуры Уолтера де Марии; в другой раз в аудитории было душно, кто-то открыл окно, и ее конспекты утянуло на улицу сильным ветром, Ли кинулась их ловить и чуть не выпала вслед за ними; это был один из самых неловких и стыдных моментов в ее недолгой карьере лектора.

Поэтому, заходя вслед за Гариным в аудиторию, она уже морально готовилась к новому форс-мажору. Когда лекция началась, казалось, в этот раз удача на ее стороне – проектор отлично работал, за окном было жарко, но безветренно, хотя теперь Ли на всякий случай всюду возила с собой пресс-папье – камень, который нашла в пустыне Мохаве; придавливала им конспекты. И вот – буквально за двадцать минут до конца с улицы стали доноситься крики. Сперва как будто издалека, затем все ближе – за окнами собрались люди с плакатами и стали скандировать «Долой! Долой!» И первые минуты Ли попросту не могла понять, что происходит и что им нужно, и отчаянно делала вид, что не замечает воплей, но время шло и перекрикивать шум было все сложнее. К толпе прибавился женский голос, усиленный мегафоном, – хрипящий, гулкий, подначивающий: «Зачем нужен попечительский совет, если он ничего не решает?» – и демонстранты отвечали ей: «Да-а-а-а!»; «Они водят нас за нос, считают нас дураками! Мы дураки?» – «Не-е-е-ет!» Ли все чаще сбивалась, но продолжала читать лекцию на автомате – лишь бы закончить – и уже видела, что студенты в аудитории слушают не ее, а вопли за окнами, и переглядываются, и как-то растерянно смотрят на нее и на Гарина. И дочитав наконец лекцию до конца, Ли пробормотала «на этом, пожалуй, все» и тут же почти бегом направилась к выходу из аудитории – боялась расплакаться у всех на глазах.

Зашла в туалет, хлопнула дверью кабинки и пару минут просто стояла, уперевшись лбом в боковую стенку. Люминесцентный свет и запах хлорки. Ремонт явно новый, на полу – плитка с причудливым византийским узором. Акустика такая, что даже у дыхания небольшое эхо. Кто-то вошел, прошагал мимо кабинок, открыл кран, зашумела вода.

– Ли-и? Вы здесь? – Голос Гарина.

Пауза.

– Господи, это что, мужской туалет?

– Нет. Женский. Я пришел извиниться. Простите меня, пожалуйста. Мне очень-очень жаль, что так вышло.

– За что?

– Вы замечательно выступили. Даже не думайте огорчаться.

Пауза.

– Да уж…

– Простите. Я не думал, что эти болваны сегодня опять выйдут.

– Кто это был?

– Ох. Это долгая история.

– Нет, правда. Что им нужно?

– Давайте так: вы выйдете, мы сядем где-нибудь в более подходящем месте, и я расскажу.

Она помолчала.

– Еще пару минут. Пару минут – и я выйду.

* * *

Гарин отвел ее в бар, панорамные окна которого смотрели на футбольное поле. На поле на всю катушку работали поливалки, хотя даже они, очевидно, не могли спасти газон от жары – здесь и там виднелись желтые проплешины. Ли провела в Колумбии всего полдня, но уже уловила ее запах – город пах разогретой зноем кирпичной кладкой. Для Ли запахи были главным инструментом маркировки мира и взаимодействия с ним. У каждого места был свой особенный запах, и, попадая в новый город, она старалась дышать глубоко, это был ее способ «познакомиться». Ее родной Шаллотт пах мокрым после дождя асфальтом и можжевельником, Чапел-Хилл – вспаханной землей и – совсем чуть-чуть – дизельным топливом; она пять лет снимала там квартиру, окнами выходящую на стоянку для фур, и по ночам грузовики шумно парковались в свете фонарей возле цистерны с дизелем. Даже у пустынь были свои особые запахи – Ли могла с закрытыми глазами отличить Мохаве от Чиуауа: первая пахла раскаленными на солнце валунами, вторая – мхами и сырым гипсом.

У людей тоже были свои запахи-маяки: например, мама пахла детской присыпкой, а ее коллега-ихтиолог Сара – хной и красным вином, хотя она и утверждала, что не любит вино; научный руководитель Ли на пятом курсе, мистер Уильямс, всегда пах старой одеждой, даже когда одевался во все новое – он словно бы сам источал запах залежалого, пыльного, скроенного по устаревшим лекалам костюма. И вот теперь, сидя за одним столиком с профессором Гариным, она осторожно втягивала носом воздух, пытаясь как бы «опознать» его, внести в свою «картотеку запахов» – и не могла; от него как будто совсем не пахло – и это было необычно и волнительно; таких, как он, она еще не встречала – человек без запаха.

– Если кратко, – начал Гарин, когда ему наконец принесли сидр, – демонстрацию устроила одна из наших студенток. Очень дотошная. И вы тут совершенно ни при чем. Она писала работу по истории штата и выяснила, что Чарльз Генри Люгер – один из отцов-основателей нашего достославного университета – был, мягко скажем, человеком неоднозначным. Помимо прочего он сколотил первое состояние на торговле оружием – организовывал поставки из Европы. А еще был антисемитом. Звучит не очень хорошо, но что поделать, – Гарин пожал плечами, – в смысле, Люгер был продуктом своего времени – обычный коммерсант, ни больше ни меньше. Я его не оправдываю, но – тридцатые годы девятнадцатого века, чего вы хотите? В Техасе сотнями вырезают апачей, а в Миссури тем временем строят университет – на деньги с продажи карабинов, из которых люди палят друг в друга на границе с Мексикой. В общем, все очень запутано. Но некоторые активисты решили, что это чересчур, и теперь требуют переименовать улицу Люгера, – у нас тут есть такая, – и убрать памятную табличку с его именем. Некоторые даже отказываются по этой улице ходить. И поскольку я в попечительском совете – они и меня решили взять измором.

– А вы что?

– А что я? – Он сложил вместе запястья, словно предлагал заковать себя в кандалы. – У меня руки связаны – попечительский совет занимается проблемами образования, переименование улиц и прочие градостроительные вопросы – это уже сложнее. Вы же видели «Лицей», я там паркет уже два года не могу поменять, потому что здание помечено как «объект культурного наследия» – бюрократия такая, что спятить можно. И точно так же мы не можем переименовывать улицы всякий раз, когда на них выходят недовольные с плакатами. Если начнем вычеркивать из истории сомнительных персонажей, у нас не останется истории. – Он вздохнул, отпил сидра из высокого стакана. – В общем, пытаемся как-то договориться. Пока не очень успешно.

– А ваши студенты?

– М-м?

– Ваши студенты тоже ходят на демонстрации?

Он засмеялся.

– Еще как! Я их сам туда засылаю – собирать данные. Такой материал не должен пропадать. Одна моя студентка уже пишет об этом случае статью: мемориальная культура и что-то там. Самое интересное в работе профессора антропологии – это наблюдать, как студенты ищут и обрабатывают материал.

Ли разглядывала лицо Гарина, и ее вдруг осенило. Она вспомнила, что во время лекции он сидел с краю, на стуле, повернувшись к ней боком, и делал заметки в блокноте. Только сейчас до нее дошло – он сел так, чтобы видеть лица студентов; и заметки его были не по теме лекции – он наблюдал за реакцией учеников.

– Вы никогда не отдыхаете, да?

– В каком смысле?

– Все время в режиме сбора данных. Студенты знают, что вы не только обучаете, но и изучаете их?

Он пожал плечами.

– Должны сами догадаться. Это же как с писателями. Писатель всегда наблюдает за вами, подслушивает и записывает. Он так устроен.

– Я никогда не встречала живого писателя, – она задумалась. – Но у меня была подруга, которая училась на режиссера. Она сняла фильм о матери. Мать видела, что ее снимают, но не знала, что это для дела. Думала, просто для семейного архива. И когда узнала, что стала персонажем фильма, который показывают чужим людям, страшно обиделась. Я точно не знаю, но, кажется, они до сих пор не разговаривают. – Ли вздохнула. – Простите.

– Почему вы извиняетесь?

– Не знаю, просто устала. Еще и на лекции катастрофа.

– Это вы простите, я должен был предвидеть, что они явятся. – Он запнулся, почесал бровь мизинцем. Ли заметила, что он всегда так делает, когда пытается сформулировать в уме мысль – чешет бровь мизинцем. – Все мои студенты изучают друг друга – это часть учебного процесса. У нас даже есть семинары, на которых мы обсуждаем, насколько это этично – превращать близких, или коллег, или учеников в материал для исследования. Или для искусства. Близкие впускают тебя в свою жизнь, а ты крадешь их личное пространство и превращаешь в текст, в научную работу. Ты используешь их. С другой стороны: что поделать, если чужое личное пространство – самый лучший материал для создания чего-то нового? И далее – еще целая куча неприятных вопросов: это подло – без спросу брать фрагмент чьей-то жизни, обрабатывать и подписывать своим именем? И если я так поступаю, значит ли это, что я подлый человек?

– Ну, всегда можно спросить разрешения. Простая этика.

Он задумался.

– Возможно. Но не всегда. Например, если я скажу Джоан, моей студентке, что собираю о ней данные, сбор данных потеряет смысл, потому что Джоан будет знать, что я собираю о ней данные, и перестанет вести себя естественно в моем присутствии. А мне необходимо, чтобы она вела себя естественно, потому что иначе на выходе я получу искаженные и неполные данные. Точно так же с вашей подругой: если бы она сказала маме, что снимает ее для проекта, мать вела бы себя иначе, зажималась бы, старалась бы «играть на камеру», а ей, подруге, я полагаю, важно было заснять мать в, скажем так, естественной среде обитания.

Ли поймала себя на мысли, что ей очень нравится слушать Гарина. Не только его слова, но и голос – спокойный, медленный, уверенный. Гипнотический – вот правильное слово.

Он вдруг поднялся со стула.

– Пойдемте.

– Куда?

– Покажу вам одно хорошее место.

Ли взглянула на часы над барной стойкой.

– Я не могу, у меня завтра в восемь автобус.

– Да бросьте вы. Проделали такой путь и вот так уедете? Ну нет. Я вас пригласил, и развлечь вас – моя святая обязанность.

Ли очень не хотела идти, но Гарин был настойчив и выглядел так, словно отказ его обидит, и ей было ужасно неловко. Через двадцать минут на такси они подъехали к старому зданию, которое, честно говоря, просто поразило ее – индустриальный стиль в нем причудливо сталкивался с неоготикой, – как будто изнутри сталелитейного завода проросла шпилями и стрельчатыми окнами католическая церковь; как будто кто-то в самый разгар проекта подбросил на стол архитектору другие чертежи, а тот не заметил и просто продолжил строительство. Внутри было прохладно и темно, на полу – мозаики с изображениями танцующих людей, на потолке раскидистые люстры, которые, впрочем, несмотря на сотни лампочек, света особо не давали. Гарин знакомил Ли с какими-то людьми, имен она не запомнила, но все они были так милы и доброжелательны, что она постепенно расслабилась и почувствовала себя в безопасности. В конце концов, рядом был Гарин. Он указал на сцену, заваленную какими-то деревянными бочками, коробками и длинными бамбуковыми палками, и сообщил, что сегодня в городе гостят некие братья Волковы, «самые известные в мире перкуссионисты».

На сцене появились двое мужчин. Один щуплый, худой, в белой одежде; второй – огромный и широкий, но не толстый, а именно массивный – большой такой амбал, одетый в черное. Ли хорошо запомнила, как их лысины ловили блики софитов. Пару минут музыканты неподвижно стояли, окруженные причудливыми деревянными инструментами. Затем один издал что-то похожее на боевой клич и кинулся к бочке – как позже объяснил Гарин, называлась она «щелевой барабан» – и стал ритмично долбить по ней бамбуковыми палками – звук получался низкий, брутальный, с очень длинным, мучительным эхом – у Ли он вызвал ассоциацию с ночной бомбардировкой мирного города. Бум-бум-бум-бум – затем четыре такта тишины, амбал тоже схватил две бамбуковые палки и подскочил к квадратному барабану – БУМ-БУМ-БУМ-БУМ – звук разлетался по помещению и странными перкуссионными щелчками рикошетил от стен, как картечь.

– Вы в порядке? – спросил Гарин, склонившись к ее уху, когда подошла к концу первая композиция.

– Душно. Тяжело дышать, – сказала Ли.

– Это бывает. С непривычки.

– Где тут выход? Я хочу выйти, подышать.

– Эй, да вы что? – Гарин взял ее за локоть. – И пропустить такое? Они только размялись, сейчас сыграют второй гимн.

И снова грохот барабанов – еще громче, еще мучительнее. У Ли опять перехватило дыхание – ее как будто лупили звуком в солнечное сплетение. Затем – какое-то тихое потрескивание отовсюду. Сначала она даже не поняла, что происходит, только взглянув на Гарина, увидела, что он стучит каблуком по полу, и все вокруг тоже топают в такт. В желудке у Ли заболело – такое ощущение, словно проглотила рыболовный крючок и кто-то теперь тянет за леску. Рядом вновь возник Гарин со стаканом, вложил ей в руку, она сделала глоток и поморщилась. Что-то горькое и, кажется, алкогольное. Она протянула стакан обратно, но Гарин покачал головой «пейте, сразу полегчает».

Она вытерпела еще две композиции – или два «гимна», как называл их Гарин, один громче другого, и продолжала стоять там, в толпе, потому что стеснялась сказать, что ей нехорошо, ей не нравится здесь, и она хочет домой. К пятому «гимну» воображаемый крючок в желудке резко дернулся вверх, к диафрагме. У Ли подкосились ноги, и она схватилась за Гарина.

– Меня сейчас вырвет.

Гарин посмотрел на нее.

– Господи, да на вас лица нет! Что же вы молчали-то?

Он взял ее под руки и повел к выходу. На свежем воздухе ее легкие раскрылись, и она вдохнула – ощущение, будто оттолкнулась от дна и выплыла на поверхность. Стало полегче, она сидела на ступеньках, а Гарин размахивал перед ней сложенной в веер стопкой бумаги.

– Что вы ели сегодня? – спросил он.

– Что?

– Вы сказали, что вас тошнит. Что вы ели сегодня?

– Ничего. Только салат с креветками. И сок.

– Могу я взять вас за запястье?

– Что?

– Запястье. Хочу проверить пульс.

Она кивнула. Он взял ее руку, прижал два пальца – средний и указательный – к запястью.

– Похоже на отравление. Пойдемте, тут аптека недалеко.

Ну конечно, с облегчением подумала Ли, этот крючок в желудке – всего лишь отравление. Как глупо. Как глупо было думать, что это из-за музыки.

– Простите меня, – сказала она.

– Пожалуйста, перестаньте извиняться. Позвольте вам помочь, – он предложил локоть, она взялась за него, и он повел ее по улице. Свет фонарей отдавал болезненной желтизной. – Нет, это вы меня простите. Какой-то сегодня дурацкий день. То митинг под окнами, то вот это теперь.

Они зашли в аптеку, белый свет лупил по глазам, Ли зажмурилась и закрыла лицо ладонями. Гарин купил воды и еще чего-то, какой-то порошок. Насыпал его прямо в бутылку, взболтал и заставил Ли выпить. Ей сразу стало легче, и он повел ее в гостиницу, где очень строго приказал консьержу проследить за тем, чтобы ее проводили до номера и обязательно разбудили в восемь. Ли не помнила, как легла в постель. Ей снилось, что она стоит в темноте и вокруг – ничего, только ритмичный топот сотен каблуков. И хотя спала она от силы часа три, утром, проснувшись от звонка консьержа, она чувствовала себя прекрасно, как если бы и не было вчерашнего отравления.

Она собрала чемодан – или, точнее, запихнула в него вещи – желания складывать их не было совершенно, и спустилась в фойе, где, к ее огромному удивлению, сидел Адам. Ли ощутила легкий укол обиды – ей почему-то было жаль, что Гарин не пришел проводить ее лично, хотя он и не обещал, но, с другой стороны, он прислал Адама, а значит, позаботился о ней, и эта мысль, что о ней позаботились, очень обрадовала ее и доставила какое-то странное удовольствие.

Адам перебирал в руке зеленые четки. Он выглядел виноватым и уставшим, словно тоже не спал всю ночь, сказал, что пришел помочь ей с чемоданом. Чемодан был на колесиках (одно из которых, как мы помним, заунывно скрипело), катить его нужно было всего три квартала до остановки, но Ли из вежливости приняла его помощь. Пару минут они молча шли по улице, затем Адам спросил:

– Он злится на меня, да?

– Что?

– Я знаю, он злится на меня. Он говорил что-нибудь про меня? Может, намекал?

– Кто, не понимаю?

– Профессор. Профессор что-нибудь про меня говорил?

Чтобы как-то сменить неловкую тему, Ли пошутила насчет колесика, скрип которого напоминал тоскливую игру на очень маленькой скрипочке. Но Адам шутку не оценил, тогда она спросила про четки: они какие-то особенные? У них есть история?

– Я был его лучшим учеником, – проворчал Адам вместо ответа. – А теперь нет. Я даже не знаю, что такого сделал. Что я сделал не так? Вы знаете? Он же наверняка говорил про меня.

Подъехало такси, и Ли забрала у него ручку от чемодана.

– Спасибо за помощь, Адам. Было очень приятно. Мне правда пора.

* * *

Вернувшись в Чапел-Хилл она снова с головой ушла в работу над диссертацией и даже совершила наконец паломничество в Нью-Йорк, чтобы увидеть еще одну скульптуру де Марии – «Земляную комнату». Однажды вечером, сидя на кухне и слушая привычный уже грохот фур на стоянке под окном, Ли дописала главу, посвященную символам и ритуалам в современном искусстве, и подумала: интересно, что сказал бы о моем тексте Гарин? – и затем: а почему бы не написать ему? Как-нибудь ненавязчиво, мол, вот продолжаю работу, написала главу и хотела спросить вашего мнения и так далее.

Сидя в библиотеке за компьютером, – интернет в те времена был в основном в библиотеках, компании Google еще даже не существовало, – она забила в строку поиска его имя и нарвалась на серию работ о культуре тюремных и лагерных татуировок в Советском Союзе и США и еще книгу о микронезийских туземцах под названием «Кахахаси. Самое жестокое племя». Среди прочего в одной из статей была фотография Гарина, жмущего руку самому Виктору Тэрнеру.

Еще пару дней она думала о том, чтобы написать ему, и наконец решилась. И правда – почему бы и нет? Это же очень логично – обратиться за помощью к профессору, попросить проверить текст на наличие ошибок. И вообще – она просто напишет ему благодарственное письмо и как бы между делом спросит, что он думает о ее работе. Худшее, что может случиться, – он просто не ответит. Хотя, признаться, ей было неприятно думать о том, что он ее проигнорирует. Она написала письмо – подчеркнуто профессиональное – во всяком случае так ей казалось, в котором с восторгом отзывалась о Миссурийском университете и даже добавила, что если бы могла, перевелась бы в Колумбию, потому что кафедра антропологии там явно сильнее, чем в Чапел-Хилле. Нашла красивый конверт из плотной коричневой бумаги, вложила в него распечатку главы о ритуалах и отнесла на почту. А дальше – мучительное ожидание ответа и тошнота при мысли, что она нарушила какой-то внутренний научный этикет, что все это – глупости, и своим вниманием она доставляет профессору Гарину неудобства, и что, наверно, он в день получает десятки таких вот дурацких писем от молодых студенток, которые ищут в интернете его статьи и разглядывают его фотографии. Через неделю она уже жалела о своем поступке и представляла, как он открывает ее дурацкий коричневый конверт, читает письмо и смеется над ней или еще хуже – хмурится, или тяжело вздыхает, или качает головой.

Он ответил. Спустя две с половиной недели она нашла в почтовом ящике письмо с гербом университета Миссури. Он сообщал, что находит ее работу очень интересной и даже готов – если, конечно, она пожелает, – проконсультировать ее насчет неточностей, но, к сожалению, «буквально сегодня» он улетает в Микронезию, в очередную экспедицию. На два месяца. Но, добавлял он, когда он вернется, если у нее еще будет желание, он с удовольствием выступит консультантом во всем, что касается ритуалов.

Он написал вновь – ровно через два месяца, как и обещал. В письме были только хорошие новости – он показал ее текст коллегам из попечительского совета, «дернул за пару ниточек», и теперь отделение антропологии университета Миссури предлагает ей стипендию – если, конечно, она не шутила, когда в письме упомянула о том, что подумывает перевестись. В Колумбии у нее будет отличная возможность переработать свой текст о религиозных откровениях в докторскую. Плюс ей зачтут семинары за два года магистратуры в Северной Каролине.

Перевестись в Колумбию было не так просто: для этого нужно было фактически заново поступать – на этот раз в докторантуру. И хотя в деканате UNC на Ли смотрели с недоумением: «Два года потратила здесь в магистратуре и теперь уезжаешь? Зачем?» – она была счастлива от того, что ей подвернулась такая возможность. Учиться у самого Гарина – кто откажется от такого?

Таня

Таня отлично помнила день, когда мать оступилась. Это было летом, на даче. На соседнем участке хозяин выкопал яму под фундамент, из ямы пахло сыростью, и каждую ночь в нее забирались сотни лягушек – падали на дно и не могли выбраться. Их кваканье сводило с ума всех, включая собаку на цепи на участке через дорогу. По утрам Таня надевала комбинезон и резиновые сапоги, они с матерью подтаскивали к яме лестницу, спускались и собирали лягушек в ведра, чтобы затем унести в лес и отпустить.

Следующей ночью все повторялось, лягушки возвращались в яму с таким упорством, словно это было какое-то священное для них место. Скорее всего, их привлекал запах сырой земли.

Сбор лягушек тем летом стал для них чем-то вроде ритуала. Они завтракали на веранде, затем мать помогала Тане натянуть сапоги, и они вместе спускались в яму и «собирали урожай», и мать рассказывала об удивительных способностях земноводных: они, например, могут отращивать новые хвосты и лапки взамен потерянных; а еще могут вмерзнуть в лед и провести в его толще месяцы и годы, и если лед растопить, они «проснутся» и будут жить дальше как ни в чем не бывало.

А потом мать оступилась. Таня отлично помнила тот день – очередное утро, очередная сотня лягушек на дне ямы, – мать подошла к краю и, кажется, не рассчитала шаг, или, может, земля осыпалась под ногой.

Затем – сирена, мигалки и запахи больничных коридоров; нелепые плакаты на стенах и переломанные люди в отделе травматологии – на костылях, в колясках.

Фамилию доктора Таня запомнила хорошо – Носов, а имя-отчество все время вылетало из головы. Носов был такой добрый дядька с внешностью крестьянина. Озвучивая диагноз, он крутил на пальце обручальное кольцо, как будто нервничал и надеялся, что кольцо защитит его или сделает невидимым; а еще, разглядывая рентгеновские снимки, он вечно что-то напевал себе под нос.

– Пу-рум-пум-пум, какой интересный у вас позвоночник.

Эта его манера ужасно раздражала мать.

– Зайдет в палату и давай пурумкать. Еще и позвоночник мой все время хвалит. Кто в здравом уме делает комплименты позвоночнику? Можно мне другого врача?

* * *

Еще ребенком Таня научилась «слышать» настроение матери – могла определить степень ее усталости и раздражения по тому, как она открывает дверь и бросает ключи на комод; как выдыхает, опускаясь на табуретку; как расстегивает пальто; как снимает сапоги и разминает пальцы на ногах, массирует опухшие ступни. Слушать уставшую, угрюмую мать и смотреть на нее было невыносимо, поэтому Таня всегда старалась ее развеселить – так еще в детстве стал проявляться ее комедийный талант. Мать много работала, из школы приходила поздно, шла в душ, затем в халате и с полотенцем на голове садилась за кухонный стол и проверяла тетрадки. Таня – ей тогда было восемь или около того – тоже накидывала халат, сооружала на голове тюрбан из полотенца, заходила на кухню, садилась напротив матери – точная копия в масштабе примерно 1:3 – и начинала подражать ей, «проверять тетрадки». Уже тогда она умела идеально схватывать мимику и характерные жесты людей, которых изображала. Например, «проверяя тетрадки», она так выразительно вздыхала, качала головой и кусала колпачок красной ручки, что даже мать, наблюдая за ней, спрашивала: «Это что, я правда вот так делаю, да?» Таня в ответ смотрела на нее поверх воображаемых очков и говорила: «Танюш, ну, ты же видишь, я занята, не мешай маме работать, иди поиграй», – и интонация ее была настолько узнаваема, что мать откидывалась на спинку стула, склоняла голову набок и улыбалась впервые за день, и Таня точно так же склоняла голову и улыбалась ей в ответ.

– Ц-ц, артистка, – цокая языком, говорила мать.

Танин талант, впрочем, ценили далеко не все – старшую сестру Леру ее «выступления» приводили в ярость.

– Еще раз меня отзеркалишь – из окна выкину, поняла?

Но Таня все равно «зеркалила» – назло. У них с сестрой вообще были сложные отношения – хотя какими еще могут быть отношения двух сестер, которым вечно все приходится делить – игрушки, одежду, комнату?

Таня была домашней, ручной, Лера, наоборот, – из тех, о ком слагают легенды бабки на лавочке возле подъезда; с вечными синяками на ногах, происхождение которых – синяков, не ног – она и сама не могла объяснить. Лет до одиннадцати Таня была уверена, что старшая сестра ее ненавидит и что угроза выкинуть в окно – не пустые слова, поэтому, если в комнату заходила Лера, Таня на всякий случай старалась держаться от окон подальше.

Таня не была изгоем, хотя сама вряд ли смогла бы определить свое место в школьной пищевой цепи; училась она средне, списывать у нее было бессмысленно, взять с нее было нечего, поэтому над ней особо не издевались – все-таки дочь училки, – сидела на третьей парте и не отсвечивала. И все же иногда девицы из параллельного ее били; без всякой причины, потому что могли. Таня поначалу пыталась давать отпор, но очень быстро поняла, что этим только доставляет им удовольствие, и заметила, что если во время трепки молча стоять и смотреть в одну точку, то все заканчивается гораздо быстрее – живодерам неинтересно мучить тех, кто не отбивается, не плачет и не кричит «за что?!»; поэтому когда Таню зажимали в углу и начинали лупить, она замирала на месте и обычно стояла с таким скучающим видом, словно ждала лифт, словно встреча с обидчицами – это самое скучное событие в ее жизни, и этим убивала им все удовольствие от насилия; гопницам быстро надоедало, и они расходились; главное было – не смотреть им в глаза и не отвечать. Насилие в школе вообще было делом обыденным и скучным, как мытье полов или уроки обществознания, никто из учителей об избиениях даже не подозревал; а может, наоборот, – все знали, но делали вид, что не замечают; в конце концов, довольно сложно не замечать ссадины и порванные рукава рубашек. В школе было негласное, но для всех очевидное правило: мир взрослых и мир детей не должны пересекаться, и если ты просишь взрослого о помощи, ты как бы нарушаешь герметичность школьного мироздания, а за такое дети карали еще сильнее.

Однажды – это было классе в шестом, кажется, – Таня в очередной раз пришла домой растрепанная, сжимая в ладони оторванные пуговицы, и не успела запереться в ванной, нарвалась на Леру, которая сразу все поняла. Лера была уже в выпускном классе, то есть формально еще в мире детей, но по факту – уже взрослая, готовится к поступлению и переезду в универ.

Через два дня на пороге квартиры возник участковый, а за спиной у него – толстая опухшая тетка, мать одной из Таниных обидчиц. Как выяснилось, накануне Лера подкараулила их у выхода из школы и отхлестала крапивой; физического вреда почти не было, в основном моральный – отходила веником крапивы по задницам на глазах у одноклассниц.

В тот день Таня впервые подумала, что, возможно, Лера не такая уж плохая сестра, и, возможно, она все-таки не выкинет ее из окна, и еще, возможно, она ее даже любит. В конце концов, не станет же человек караулить у школы твоих обидчиц и лупить их крапивой, если он тебя не любит?

* * *

Лера выучилась на морского биолога и уехала в экспедицию на Камчатку, изучать китов. А потом и вовсе нашла там работу – в шести с половиной тысячах километров от дома. «Куда угодно, лишь бы подальше отсюда», – сказала она, когда прощались в аэропорту. «Отсюда» означало «от матери». После отъезда Леры стало совсем плохо. Таня вдруг поняла, что, пока они жили втроем, Лера, как громоотвод, принимала на себя всю тяжесть материнского воспитания. И после отъезда старшей мать переключилась на Таню.

Вообще-то мать была доброй, но доброта ее распределялась неравномерно. Пять лет подряд ее признавали «Учителем года», она души не чаяла в учениках, даже в троечниках, но, кажется, стыдилась проявлять нежность к собственным детям, словно боялась, что нежность их испортит и они вырастут слабыми и избалованными. Ее жизненная философия напоминала причудливую смесь махрового социализма и ветхозаветной жестокости: человек должен трудиться в поте лица, до ломоты в спине, если в конце дня ты не валишься с ног от усталости – значит, ты что-то делаешь не так; а еще – никогда не спорь со старшими; старший всегда знает лучше, потому что он дольше жил, больше страдал и повидал на своем веку, вот как вырастешь, будешь свое мнение иметь, а пока молчи, понятно?

После падения в яму с лягушками ее характер совсем испортился – хотя, казалось бы, куда уж? Если бы мать была пророком, думала Таня, у нее была бы только одна заповедь: «не забывайте страдать». Сама она следовала этой заповеди неукоснительно. Скажешь ей: пожалуйста, не выходи из дома, у тебя спина, костыли, а на улице гололед. Кивает, вроде поняла. Отлучишься на час, и уже звонит сосед: ваша мама поскользнулась и что-то сломала, увезли в больницу.

Ну зачем, зачем ты вышла?

Бормочет что-то.

И снова доктор Носов со своими снимками и песенками. Осложнение, трещина, пу-рум-пум-пум, полгода физиотерапии насмарку.

Ты издеваешься надо мной, да?

Молчит.

Да и что тут скажешь. Говорить с ней было, в общем, бесполезно, она была из тех людей, которые уверены, что русская пословица или цитата из советского фильма – это небьющийся аргумент в любом споре. Когда же разговор сворачивал на слишком неудобные темы и пословицы уже не работали, она начинала как флагом размахивать возрастом: «с мое поживи – и поймешь!» – и если даже это не помогало, мать просто качала головой и говорила: «Дочь, ну чего ты опять начинаешь, я же тебя люблю», – таким тоном, словно это признание должно было как-то облегчить или отменить причиняемую боль; на самом деле Таня давно уже знала, что в переводе с материнского на русский эти слова означают: «я тебя люблю, поэтому ты должна терпеть мой характер, мою инфантильность, мою беспомощность, мою беспощадность и мое вечное недовольство тобой».

* * *

А потом был Илья. Таня пришла в гости к подруге и столкнулась с ним на кухне. Он сидел за столом на фоне облезлых обоев и курил, стряхивая пепел в банку из-под растворимого кофе. Курил красиво, как будто позировал для рекламы парфюма. Несоответствие аристократической позы и нищенской обстановки рождало комический эффект, который он, надо сказать, вполне осознавал. Таня всегда завидовала людям, которые не боятся быть нелепыми и не думают постоянно о том, как они выглядят и какое впечатление производят на окружающих. У нее самой с детства с этим были проблемы – вечные сомнения подростка, который вынужден носить свое неуклюжее тело: «насколько глупо я выгляжу? У меня дурацкая походка? Я суетливая?» Само по себе тело для нее было источником стыда, неудобств и сомнений. Особенно лицо. В шестом классе у нее начались проблемы с кожей. Прыщей было так много, что по утрам, глядя в зеркало, она думала: «это лицо проще сжечь, чем вылечить». Это была не шутка. Ее водили к дерматологу на процедуры, врач тыкал ей в щеки и в лоб иглой, и по лицу текла кровь – со стороны это напоминало фильм ужасов. Однажды после очередного сеанса ей замотали голову бинтами, и она стала похожа на мумию. Посмотрела в зеркало и в тот же день зашла в хозяйственный магазин, взяла с полки жидкость для розжига и спички – буквально собиралась сжечь себе лицо, в таком была состоянии, в таком отчаянии. Ее спасла кассирша – отказалась продавать жидкость и спички несовершеннолетней.

И вот спустя одиннадцать лет она сидит на кухне у подруги и на двоих с Ильей раскуривает косяк и зачем-то рассказывает ему об этом случае: о прыщах, о бинтах и о жидкости для розжига.

– Жесть, – говорит он, затягиваясь. И, выдыхая дым, добавляет: – Мне нравится твое лицо, не сжигай его, пожалуйста.

Илья был огромный и широкоплечий. В обществе вел себя шумно, иногда развязно, нисколько не стесняясь ни громкого смеха, ни простоватых манер, которые сам он называл «пролетарскими»; наоборот – он, кажется, по-настоящему наслаждался своей провинциальностью, и роли деревенских простофиль и рубаха-парней в театральных постановках давались ему лучше всего. Еще он часто играл полицейских, и Таню немного пугало то, как органично он смотрится в форме и как меняются его мимика и жесты, когда он берет под козырек и предельно суровым тоном говорит: «Документики предъявите» или «Лейтенант Котопесов, честь имею».

У Тани все было иначе. Она тоже ходила на актерские курсы, но актрисой быть не хотела. Если и думала о съемках, то о таких, где она будет за камерой. Актерские же курсы были для нее чем-то вроде терапии, попыткой помириться с собственным телом, найти с ним общий язык. О теле она думала каждый день и каждый день пыталась его полюбить. Полюбить себя целиком она не могла, как ни старалась, поэтому решила, что для начала попробует научиться любить отдельные части себя, а потом, если повезет, смонтирует их в единое целое. Но даже этот вроде бы хитрый киношный прием – скрыть недостатки в монтаже – не работал; отдельные части ее тела были упрямы и всячески отвергали ее любовь.

Возможно, именно поэтому, думала она, ее так тянет к Илье. Она полагала, что если будет жить рядом с вот таким вот полюбленным телом, то рано или поздно научится у него этой легкости.

А потом – ну, потом они съехались. Хотя она все еще не могла решить, действительно ли ей нравится их сближение: он иногда отпускал совершенно неуместные, на грани пошлости реплики за столом, разговаривал с набитым ртом и громко смеялся над собственными шутками. Он вообще все делал громко, даже молчал. Его энергии хватало на всех: вставал в шесть – а иногда и в пять, – принимал душ, ехал на репетицию, затем – на стадион, играть в футбол с друзьями; после игры разгоряченный приезжал домой, еще раз принимал душ, снова ехал в театр или на пробы, возвращался, опять принимал душ и звал Таню на вечеринку. Иногда она соглашалась, думала, это полезно – бывать среди живых людей; что-то вроде упражнения – как стоять планку, только тренируешь мышцы не живота, а что-то другое – социальные навыки, может быть, или что-нибудь в этом роде. Но тренировки эти пока не приносили результатов, и все обычно заканчивалось тем, что она стояла в углу, смотрела на дверь и думала: если я сейчас вот так вот просто уйду, будет ли это невежливо? Как вообще люди обычно уходят с вечеринок? Есть ли какой-то особенный этикет ухода? Какой-то ритуал? Умом она, конечно, понимала, что никому дела нет, когда ты уйдешь, все пришли развлечься, двери открыты. Но она так боялась, что ее неверно поймут, – и это был самый сильный ее страх – быть неверно понятой, – поэтому стояла там, в углу и молча дожидалась конца вечеринки, разглядывала гостей: лица, костюмы, руки.

Затем к ней подходил уже немного опьяневший от алкоголя и всеобщего внимания Илья.

– Мне нравится, когда ты так смотришь.

– Как?

– Вот так, – он изобразил ее взгляд: прищурился, склонил голову набок. – Ты, типа, как антрополог, изучаешь повадки аборигенов.

Вместе они прожили полгода, и все это время она пыталась разгадать его секрет, понять, как ему удается быть таким естественным в своем теле. Их отношения меж тем портились с каждым днем, или, точнее, медленно выдыхались. С Ильей было нелегко – ему хватало проницательности, чтобы видеть ее болевые точки, но не хватало такта, чтобы в нужный момент промолчать. Одной из таких точек была татуировка у нее на шее.

* * *

Первые месячные у Тани случились в тринадцать – проснулась утром от скручивающей боли внизу живота в мокрой постели, испугалась. Благо Лера была дома, успокоила, объяснила, помогла сменить простыни. А вечером вручила Тане конверт. В конверте был сертификат в тату-салон, и Таня сначала решила, что сестра издевается. Но Лера была серьезна:

– Ты теперь взрослая. Нужно это отметить – совершить что-нибудь необратимое.

– А сама ты как отметила?

Лера повернулась, подобрала волосы, и Таня увидела татуировку: маленький геральдический олень.

– Ого, – сказала она. – А если мама увидит?

– Не увидит, не парься, – ответила Лера. – Я уже три года так хожу – и ничего, под волосами же.

Спустя несколько дней, когда стало полегче, Таня отправилась в салон, пару часов листала альбом с образцами рисунков морских чудовищ и земноводных и наконец выбрала идеальный вариант. Мастера не смутило, что ей, очевидно, еще не было восемнадцати, и когда вечером она вернулась домой и прошла мимо кухни в детскую, ей даже говорить ничего не пришлось, Лера все поняла по глазам, зашла в комнату следом и тихо закрыла дверь.

– Покажи.

Таня подобрала волосы – на шее сзади над самым верхним позвонком блестел наклеенный мастером квадратный кусочек пленки. Лера чуть отклеила край – кожа под пленкой была красная, опухшая, обильно смазанная вазелином, но рисунок был отчетливо виден – маленькая черная ящерица.

– Офигеть. А почему ящерица?

– Не знаю. Просто понравилась.

Так у них появилась общая тайна, и эта тайна их сплотила; и вечером за ужином они сидели с матерью на кухне, и Лера подмигнула Тане, и Таня улыбнулась, и ей казалось, что это самый важный и самый интимный момент их общего детства – даже важнее того случая с крапивой. С тех пор Лера никогда не дразнила Таню и относилась к ней как к равной и, даже переехав на Камчатку, писала письма, которые всегда заканчивала одинаково:

P.S. передавай привет ящерице

Прошло уже десять лет, Таня с тех пор успела окончить педагогический, который изначально рассматривала лишь как запасной вариант и подавала в него документы только чтобы успокоить мать; во ВГИК ее в итоге не взяли, забраковали на стадии творческого конкурса, и Таня, разочарованная в собственном таланте – точнее, убежденная матерью в том, что никакого особого таланта у нее нет, «а кино – это вообще не профессия», – пошла учиться на учителя иностранных языков. Теперь, спустя годы, она вела курсы английского, готовила студентов к TOEFL и IELTS; зарплата была неплохая, она даже купила себе подержанный «Поло». В общем, многое в жизни менялось, но одно оставалось неизменным – Таня до сих пор тайком писала сценарии своих будущих фильмов и скрывала от матери татуировку – и перед встречей с ней заклеивала ящерицу пластырем, на всякий случай, чем приводила Илью в недоумение:

– Вот скажи мне, какой смысл в татухе, если ты ее прячешь? Тем более от мамы. Ты вот жалуешься вечно, что она тебя, типа, не принимает такой, какая ты есть. Я, конечно, не эксперт, но, по-моему, это у вас абсолютно взаимная фигня.

В двадцать три Таня наконец накопила денег и пошла учиться в киношколу, на специальность «режиссер неигрового кино». И этот факт скрывала от матери так же тщательно, как и ящерицу.

– А киношколу ты тоже пластырем будешь заклеивать? – спрашивал Илья. – Нехилый такой пластырь нужен. Такие вряд ли в аптеке продают. Вот клянусь, при встрече расскажу твоей маме все – и про татуху, и про кино.

Возможно, именно поэтому Таня их не знакомила, даже не собиралась. И очень иронично, что знакомство все же состоялось – за день до того, как она съехала от Ильи. И за три – до того, как мать исчезла.

* * *

Позвонила соседка снизу, тетя Нина: «Танечка, дорогая, я, конечно, очень извиняюсь, но у нас тут мокрые пятна на потолке, а с люстры вода течет. Вот, слышишь? Это я ведро подставила».

Мать не брала трубку, и Таня кинулась искать ключи от ее квартиры. Илья сидел на диване и наблюдал за ней, спросил, в чем дело, и она рассказала про бедную тетю Нину, которую они стабильно заливают в среднем раз в два года, и еще мама трубку не берет, в общем, черт знает что, как обычно, надо ехать и исправлять. Илья поднялся с дивана.

– Ну что ж. Надо – значит поедем.

– Куда?

– Куда-куда, к маме.

Она не стала отговаривать – не до того было, – и через полчаса они уже стояли у двери, из-под которой на лестничную площадку медленно натекала лужа. Таня щелкнула замком, потянула дверь на себя, и вода небольшим водопадом через порожек выплеснулась ей прямо на кеды. В коридоре был караул – ботинки, тапочки и туфли, как лодки и гондолы, скользили по зеркальной поверхности воды. Таня бросилась в ванную, закрыла кран. В переполненной ванной плавали какие-то белые простыни, одну из них затянуло в сливное отверстие, другая забила запасной слив.

– Вы что здесь делаете? – раздался сонный голос матери в коридоре.

– Мама, твою мать, ты почему трубку не берешь?

– Я спала, – сказала она таким будничным тоном, словно это вообще все объясняет; посмотрела под ноги: – Кто мне тут разлил?

Таня достала с балкона полотенца и ведра, Илья снял кроссовки, закатал штанины и рукава, и они стали собирать воду, сначала ковшом и стаканом, затем – полотенцами. Мать пыталась помочь, но после Таниной просьбы поберечь спину пробормотала: «Вот только орать на меня не надо», – ушла на кухню и там поставила чайник.

Спустя час потоп удалось ликвидировать, и мать позвала Таню с Ильей пить чай. Она, похоже, выспалась, спина не болела, и настроение у нее было такое, словно потоп произошел не по ее вине и не в ее квартире. Когда Таня сказала, что надо бы, мол, узнать, насколько сильно пострадали потолки тети Нины, мать махнула рукой.

– Ой, да пошла она в баню! Она мне знаешь что? Она говорит, я слишком громко хожу. У меня костыль, – показала костыль, постучала им по полу, – я костылем хожу, але!

На плите засвистел чайник, и мать сменила тему.

– А вы, значит, у нас Илья, – уточнила она, Илья кивнул. Мать посмотрела на Таню. – А Таня мне про вас совсем ничего не рассказывала.

– И сейчас ты узнаешь почему, – прошептала Таня, когда мать отвернулась к плите за чайником. Кухня была такая маленькая, что переставить чайник с плиты на стол можно было, не вставая со стула.

– Я все слышу, – сказала мать и посмотрела на часы на стене, потом на Илью. – Сейчас четыре часа, почему вы не на работе? У вас же есть работа?

Илья улыбнулся – он помнил Танины рассказы о том, что мать первым делом всегда спрашивает о работе, таким же тоном, каким истовый верующий спрашивает о Боге.

– Я актер, – сказал он.

– Актер – это, конечно, хорошо, но у вас же есть какая-то работа?

– Мама!

– Что? Я просто спросила. – Таня выразительно посмотрела на мать, та вздохнула. – Ну, хорошо, а где вы познакомились?

– В гостях у общей знакомой из театра, – сказал Илья. – Танька пришла на актерские курсы записаться, а там я сидел. Да, кстати, можете поздравить ее – она недавно поступила в киношколу.

Мать как раз наливала кипяток в Танину чашку и вдруг замерла, с чайником в руке. Немая сцена продолжалась секунды две, затем мать словно оттаяла, вернула чайник на плиту и тихо сказала:

– Поздравляю.

Когда Илья вышел в туалет, мать посмотрела на Таню:

– И когда ты собиралась мне сказать?

– О чем?

– О чем, о чем, об этом.

Таня смотрела в стол – совсем как в детстве, когда ее отчитывали, – просто молча ждала, терпела, когда все закончится.

– Ну что ж, – сказала мать. – Ты сама выбрала эту жизнь. Не жалуйся потом.

Мать всегда находила слова, которые били больнее всего. А клише «ты сама выбрала эту жизнь» было одним из ее любимых; она использовала его как щит, как заклинание, чтобы прикрыться от реальности, или точнее – от тех нюансов реальности, которые ее не устраивали или которых она не понимала и не хотела понять. Иногда Тане казалось, что именно эта реплика, это клише, не дает им помириться и жить как нормальные люди. Потому что сама Таня видела все иначе. Она была уверена, что на самом деле мы почти ничего не выбираем. Не выбираем свое тело. Не выбираем темперамент. Не выбираем химию мозга. Не выбираем, где родиться. И самое главное – не выбираем родителей. Последнее мучило ее сильнее всего.

* * *

В субботу Таня как обычно купила продуктов и поехала проведать мать. С пакетом наперевес она поднялась на третий этаж и нажала на кнопку звонка. Мать не открыла. Тогда Таня развернулась и постучала в дверь пяткой, как делала в детстве, – за что мать ругала ее, потому что на двери потом оставались следы обуви. Снова ничего. Тихо ворча, Таня поставила пакет на пол, сняла с плеча рюкзак и полезла искать ключи. Нашла, достала, вставила в скважину. Дверь поддалась, Таня шагнула внутрь и тут же заметила странное – коридор был совершенно пуст, ни этажерки для обуви, ни шкафа, ничего. Только голые стены, а кое-где – в местах, где стояла мебель, – даже обои другого цвета. Таня вышла на лестничную клетку, проверила номер – все верно, седьмая, никакой ошибки, да и ключ ведь подошел. И тем не менее все исчезло: люстры, ковры. Даже розетки. Даже старый болгарский гарнитур с кухни – и того не было. Минут пять – или больше, она точно не помнила, – Таня ходила по пустым комнатам с каким-то тревожным, сновидческим ощущением, будто из одной реальности случайно провалилась в другую, соседнюю. Увидела в ванне кучку пепла – старые фотографии. Не все прогорели дотла, обгоревшие куски лежали на белой эмали. Таня вышла на лестничную клетку и позвонила в восьмую квартиру. В двери защелкали замки – казалось, их там штук тридцать, – затем дверь приоткрылась – совсем чуть-чуть, сантиметров на десять, ровно чтобы просунуть голову, – в проеме появилась голова соседки, бабы Вали. Пару секунд, щурясь, она разглядывала Таню.

– Вам чего?

– Баб Валь, это я, Таня.

– Ой, Танюшка, привет! Как же ты выросла-то, совсем большая! Не узнала тебя, богатой будешь.

Расти Таня перестала классе примерно в восьмом, но баба Валя все равно при каждой встрече сначала не узнавала ее, а затем поражалась тому, как сильно она выросла.

Таня спросила про мать, и баба Валя ответила, что да, всю неделю шумели мне тут, мебель таскали.

– Кто таскал?

– Да откуда мне знать? Люди какие-то. В белых одеждах.

* * *

В отделении полиции Таню направили в кабинет к лейтенанту Зубову. Был обед, и в кабинете пахло супом быстрого приготовления. Сам лейтенант Зубов был, что называется, человек без острых углов – пузо расперло рубаху, вот-вот пуговицы поотлетают. Таня обратила внимание на его ладони – фактурой и цветом они напоминали слегка поджаренные ломти белого хлеба, – и Таня на секунду представила, как он по утрам засовывает их в тостер и тут же поймала себя на мысли о том, какая дурацкая у нее все-таки фантазия. Почти каждое свое движение лейтенант Зубов сопровождал характерным вздохом: присаживаясь на стул, говорил «оп-па!» с таким видом, словно только что выполнил сложный акробатический трюк; вставание со стула сопровождалось напряженным «о-о-х», так тяжело ему было поднимать и передвигать себя в пространстве. Он слушал историю Тани с таким видом, словно его отвлекли от более интересного и важного дела, пару раз просил подождать, выходил куда-то, затем возвращался, с облегчением садился на стул – «оп-па!» – и говорил, что заявление писать пока рано. «Если через 48 часов не объявится, тогда и приходите». Таня спокойно отвечала, что правило «48 часов» уже давно отменили и по закону заявить о пропаже человека, особенно пожилого, особенно если вместе с человеком пропала вся мебель, можно и нужно как можно раньше, потому что каждая минута на счету. «Не хотите принимать заявление, пишите отказ», – сказала Таня. От этих слов лейтенант Зубов поморщился так, словно ему нанесли смертельное оскорбление, пробормотал что-то вроде «развелось грамотных» и протянул Тане чистый лист и ручку, пишите, мол, свое заявление, раз уж так не терпится.

Тем же вечером Таня вернулась в квартиру матери, чтобы еще раз перепроверить, не пропустила ли чего. Когда заходила в подъезд, под потолком увидела черный глазок камеры наблюдения. Позвонила в управу, спросила. Нет, камера не муляж, ответили ей, и поставили ее не менты, а местное ТСЖ, так что да, запись можно получить у дежурного.

Запись была черно-белая и зернистая. В кадре: двое мужчин заходят в подъезд, оба одеты опрятно, даже слишком опрятно. Затем перемотка – спустя 15 минут те же двое мужчин несут сумки к выходу, один из них придерживает тяжелую металлическую дверь, пропуская мать. Все трое садятся в такси. Таня записала номер и позвонила в службу сервиса.

«Два дня назад у вас был вызов, машина с номером 273. Одним из пассажиров была моя мать, с тех пор она не выходила на связь. Я хотела бы выяснить пункт назначения той поездки. Это возможно?»

«Одну минуту, – сказала девушка из службы сервиса, и в трубке заиграла «Весна» Вивальди, затем, почти ровно через минуту – снова голос девушки. – Диктую адрес. Московская область, поселок Куприно. Поездка оплачена наличными. Могу выслать точку геолокации».

* * *

Таня вернулась в полицию и рассказала о своем небольшом расследовании.

– Ну вот видите, – обрадовался лейтенант Зубов, – а вы переживали. Заявление вон еще написали! Погодите, сейчас найду его.

– Зачем? – спросила Таня.

– Как это зачем? Заберете. Мать же нашлась.

Таня тяжело выдохнула и, с трудом подбирая вежливые выражения, сообщила лейтенанту Зубову, что забирать заявление не собирается, что мать еще не нашлась и что с ней там сделали, в этом Куприне, пока неизвестно – надо как минимум съездить на место и выяснить.

– Ну вот и съездите, чего вы? – сказал лейтенант.

– Вы издеваетесь, да? – Таня как могла спокойно объяснила лейтенанту свои права и его обязанности. Лейтенант слушал ее с выражением «вас много, а я один» на лице, потом поднялся со стула и утащил свое туловище в соседний кабинет. Через минуту вернулся, но не один, а в компании другого лейтенанта. Этот был широкоплеч, гладко выбрит, опрятен и на удивление вменяем.

Два лейтенанта коротко посовещались.

– Скажите, – обратился к Тане новый лейтенант, – может быть, вы заметили дома что-то странное? Например, кучку пепла в раковине или типа того?

Таню замутило. Да, сказала она, в ванне лежали какие-то сожженные фотографии. Лейтенанты переглянулись, и новый лейтенант пожал плечами.

– Тогда все ясно, – сказал он. – Ваша мама в гаринской общине.

– Вот видите, а вы переживали, – сказал лейтенант Зубов.

– Что такое гаринская община? – спросила Таня.

– Коммуна у них там, – сказал худой лейтенант и, заметив, как Таня изменилась в лице, поспешил добавить: – Да не пугайтесь вы. Все с ней нормально. Они не фанатики, ничего такого. Безобидные дурачки, типа амишей или мормонов. Занимаются земледелием, не признают финансовую систему и не пользуются технологиями. Луддиты. Община у них в шаге от Куприно.

– Вот видите, – сказал лейтенант Зубов. – Все хорошо с вашей мамашей. Сейчас найду ваше заявление, заберете.

Дальнейшее Таня помнила плохо. Было ясно, что делать лейтенанты ничего не собираются, потому что «закон не нарушен», ничем противоправным означенная община не занимается, разве что у них там веганская диета, «но за это у нас пока не сажают, – сказал лейтенант Зубов и, усмехнувшись, добавил: – Хотя, будь моя воля…» – и, хихикая, толкнул второго лейтенанта локтем в бок, но тот шутку не оценил.

Потом Таню провожали к выходу из отделения. Она шла по тусклому и длинному коридору, ее тошнило, и ей казалось, что пол раскачивается под ногами, как палуба во время шторма.

* * *

Путь в Куприно по пробкам занял полтора часа. Тут ее ждали дачные домики, заборы из профнастила и штакетника и ямы на дорогах, засыпанные битым кирпичом. Таня остановилась возле магазинчика с надписью «Гастроном 24», зашла купить воды и, как бы между делом, спросила у кассирши, не знает ли она, где тут гаринская община. Кассирша буднично пожала плечами, словно уже давно привыкла к подобным вопросам, и показала пальцем себе за спину: на втором светофоре налево, дальше до упора, потом через новый мост и снова налево вдоль берега. Там уж не промахнетесь. Затем спросила у Тани, не журналистка ли она. Таня не услышала в вопросе никакой агрессии, поэтому на всякий случай кивнула.

– У вас ничего не выйдет, – все так же буднично сказала кассирша, отсчитывая сдачу. Таня смотрела на ее пухлые белые руки – ямочки у основания каждого пальца, нарощенные розовые ногти. – Вы нездешняя. Они не разговаривают с нездешними. Тем более с журналистами. У них строгие правила.

– А вы там были?

– Была на пляже. Они туда приходят иногда, белье стирают.

– А они давно там вообще обосновались?

– С тех пор, как новый мост построили, – сказала кассирша таким тоном, словно день окончания строительства нового моста – это какое-то универсальное знание, известное даже приезжим.

Тут звякнул колокольчик над входной дверью, и в магазин вошла какая-то тетка. На вид лет пятьдесят, с короткими ядерно-рыжими волосами и явно нарисованными черными бровями. Кассирша бросила на нее взгляд, торопливо насыпала в ладонь Тане сдачу и сказала «спасибо за покупку» так торопливо, что стало ясно – при этой тетке разговаривать она не хочет.

Таня вернулась в машину и проехала дальше по улице, пытаясь найти «второй светофор», но его не было. Она развернулась и двинулась обратно, но на пороге магазина увидела ту самую рыжую тетку – она пыталась разглядеть номер ее автомобиля, причем так явно, что Тане стало не по себе. Она проехала мимо и в зеркало увидела, как тетка смотрит ей вслед. Еще немного покаталась по центральной улице, заметила двух мамаш на детской площадке. Они сидели на лавочке и оживленно беседовали, пока их дети копались в песочнице – один из них совком насыпал песок в капюшон другому; но тот, другой, кажется, был не против. Когда Таня остановила машину, мамаши замолчали и посмотрели на нее так, словно вообще впервые увидели живого человека.

«Все нормально, перестань себя накручивать. Это просто поселок в Подмосковье», – сказала себе Таня, хотела выйти и спросить у них дорогу, но, бросив взгляд в зеркало заднего вида, поежилась – тетка с неестественно-рыжими волосами шла к машине, припадая на левую ногу. Таня заблокировала двери.

Тетка остановилась возле нее, наклонилась к окну, улыбнулась, помахала рукой. Таня нажала кнопку, окно опустилось, и тетка тут же сунула внутрь руку.

– Добрый вечер! Меня зовут Валентина, мне Нина сказала, что вы ищете Чащу.

– Э-э-м, в смысле, общину? Да, ищу. Я немного заблудилась. Она сказала повернуть налево после второго светофора, но я чего-то не могу его найти. Светофор.

– Ой, да, здесь черт ногу поломает. Вроде Москва в двух шагах, а чуть отъехаешь и сразу дебри. Знаете, а я как раз в Чащу и подумала, что раз вы тоже, то можно и меня – того, а? Я дорогу покажу, здесь недалеко.

Не дожидаясь ответа, тетка обошла машину и начала дергать за ручку, заглянула в окно и показала пальцем на замок, мол, откройте же, ну.

Таня тяжело выдохнула и разблокировала дверь. Тетка села, и салон тут же наполнился запахом пота и грязных носков.

Валентина оказалась болтливой – рассказала, как ее муж два года назад «вошел в Чащу». Муж, говорила она, пил беспробудно, распускал руки, раз в год «кодировался», лежал в «трезвянке», и хоть бы хны. Выходил, держался месяц и опять за старое. «А потом вошел в Чащу», – сказала Валентина совсем другим, полным благоговения голосом, – и жизнь сразу наладилась. Вот прям сразу. Он как другой человек, меня, говорит, близость к земле спасает, когда ты занят настоящим трудом, у тебя просто нет времени на выпивку и прочее непотребство.

– Вы часто его навещаете? – спросила Таня, когда они проезжали по мосту через реку.

– Часто.

– А сами не хотите, эмм, «войти в Чащу»?

– Я пока не готова, – очень серьезно сказала Валентина и даже вдруг замолчала, словно хотела паузой дополнительно обозначить серьезность своих слов.

Они проехали по новому мосту и свернули налево, к пляжу – или к тому, что местные называли пляжем, – и Таня увидела женщин, которые стояли в воде по пояс и полоскали простыни. Она пригляделась – и стала притормаживать.

– А чего это вы тормозите? – сказала Валентина. – Мы еще не того, не приехали, я скажу когда.

Но Таня уже дернула ручник, открыла дверь и направилась к берегу. Пока ехала сюда из Москвы, стояла в пробке, много раз репетировала речь, представляла, как будет стыдить мать за то, что та ведет себя как капризный ребенок, за то, что сбежала, опустошила квартиру, а мать будет отбрехиваться, как обычно, кричать на нее, а потом просто скажет «ну чего ты опять начинаешь, я же тебя люблю». А потом, представляла себе Таня, она схватит мать за запястье и силой потащит к машине, а если та начнет упираться, вмажет ей пощечину, чтоб в себя уже пришла, дура. Таня была уверена, что сцена их встречи будет громкой и брутальной. Но теперь она шла к реке по темному пляжному песку и чувствовала, что вся злость улетучилась – остался только страх. Потому что мать выглядела совсем не так, как она представляла. На матери был какой-то льняной сарафан, и она полоскала белую простыню с таким сосредоточенным видом, словно обдумывала решающий ход в шахматной партии.

– Мам.

Мать подняла голову, посмотрела на дочь – и ничего, спокойно продолжала заниматься своим делом. Две другие женщины в водяном потоке точно так же не обратили на Таню никакого внимания, как будто глухие. Они вели себя так, словно занимались самым важным делом в своей жизни. Еще две женщины, помоложе, стояли на пирсе и складывали простыни в тазы. Эти посматривали в сторону Тани, но тоже без особого энтузиазма.

– Мам!

– Ну что ты мамкаешь? Я отлично слышу.

Мать была по пояс в темно-зеленой воде, в пяти метрах от берега, и Таня очень остро чувствовала ее недосягаемость. Стояла у кромки воды, переступая с ноги на ногу. Она увидела себя глазами этих женщин с пирса. Стоит какая-то девка в джинсах, в белых кроссовках и мамкает. Беспомощная, жалкая. Таня поняла, что здесь, на этом пляже у нее нет никакой власти. Всем своим видом, своим угрюмым равнодушием мать давала понять, кто здесь главный.

– Мам, давай поговорим.

Еще полчаса назад Таня планировала начать разговор с фразы: «Ты совсем охренела?» – а теперь стоит, мнется на берегу и мямлит что-то, просит. Мать на секунду бросила на нее взгляд и снова отвернулась. И Таня поняла, что проиграла и сегодня уедет домой одна; что все гораздо хуже, сложнее, чем она предполагала.

– О чем? – спросила мать.

– Может, выйдешь на берег хотя бы?

– Я занята.

Таня зажмурилась. Она массировала переносицу и медленно перебирала варианты реплик в голове – все были бесполезны. Чувство обиды и беспомощности было таким сильным, что казалось – еще чуть-чуть, и она заплачет.

– Я не знаю, что сказать, – развела руками, – просто хотела узнать, почему ты сбежала.

– Куда это я сбежала? – спросила мать, которая все так же сосредоточенно плескала простыню в речном потоке. – Разве по мне похоже, что я сбежала? Я и бегать-то не могу с известных пор.

– Ты знаешь, о чем я. Могла бы как-то предупредить, я не знаю. Я испугалась. Думала, тебя похитили или чего похуже.

Мать фыркнула. Ничего не ответила. По реке поплыл туман. Женщины на пирсе складывали простыни и собирали их в большие деревянные тазы. Таня продолжала мысленно перебирать в голове слова – так медвежатник перебирает отмычки, склонившись над особенно сложным замком. Должна же тут найтись какая-то комбинация слов, которая заставит мать хотя бы выйти наконец из реки, а в идеале сесть в машину и вернуться домой.

– Езжай домой, – сказала мать, – уже темнеет.

– А ты?

– А у меня все хорошо.

– Я могу тебя подождать, и мы поедем вместе.

– Нет.

– Почему?

– Потому. Я теперь здесь живу.

* * *

Всю дорогу обратно, в Москву, она вертела в голове диалог с матерью и все сильнее злилась. Лупила по рулю и разговаривала вслух, так, словно мать сидела в соседнем кресле: «Значит вот как, да? Живешь там теперь, значит! Какая же ты овца, господи. Как это возможно вообще – быть настолько тупой овцой! Ты хоть представляешь, как меня достало все это? Как достало тебя спасать! Может, оно и к лучшему, что ты теперь там. Пусть они теперь сами с тобой возятся. Скатертью дорога, блин!»

И тут же осеклась, одернула себя: «Неужели я правда так думаю?»

Уже вечером снова явилась в отделение полиции. Лейтенант Зубов был на месте и, увидев ее на пороге, тихо застонал. Таня попросила позвать того, другого лейтенанта – его имя она не могла вспомнить, все-таки память на имена у нее ужасная; или, возможно, он сам не представился в первый раз. Лейтенант Зубов поднялся со стула – снова с тяжелым «ох-хо-хо» – и унес свое туловище в соседний кабинет. Когда в дверях появился тот другой лейтенант, Таня спросила, откуда он узнал про пепел в ванне?

– У них это что-то вроде посвящения. Последний шаг перед вступлением в общину. Прежде чем переселиться в новый дом, ты должен в старом доме уничтожить все свои фотографии, рисунки, все изображения с собой. Попрощаться с прошлым.

Таня спросила, зачем? Он пожал плечами: говорю же, ритуал. Я их не изучаю. Но вы знали про пепел, сказала Таня. Это четвертый случай с начала года, ответил он. Они все одинаковые, вот и запомнил. Люди приходят, пишут заявление о пропаже родственника, затем родственник быстро находится в общине за Куприно, жив-цел-здоров. Мы тут ничего сделать не можем, закон не нарушен, все там по собственной воле.

– Но вы же сами говорите, что это секта. Разве секты не запрещены?

Лейтенант устало опустился на стул напротив нее и выдохнул.

– Секты – не моя работа. Моя работа – следить за соблюдением закона. И в данном случае закон не нарушен. Мы ездили в общину, говорили с людьми, они не готовятся к концу света, не занимаются жертвоприношениями, просто толпа безобидных дурачков, которые решили вместе ненавидеть технологии.

Таня вернулась домой – к себе домой, – хотела включить компьютер и хоть что-то прочесть об этой общине, но так устала за день, что не могла сфокусировать взгляд на экране. Решила вздремнуть – и проспала до следующего утра.

Ей снилось, что она несет домой огромный холщовый мешок, который увеличивается с каждым шагом. В мешке что-то шевелится, дергается и каркает. Проснулась Таня от неприятного ощущения, что кто-то подглядывает за ней из этого самого мешка. Проснувшись, подошла к окну, оглядела улицу и задернула штору. Ощущение чужого взгляда ушло не сразу.

Таня взяла ноутбук, включила – и тут же первое открытие: о гаринской общине в Сети ни слова. А на запрос «Юрий Гарин» гугл упрямо переспрашивал: «Возможно, вы имели в виду «Юрий Гагарин»?» и выдавал ворох фотографий смеющегося космонавта. «Нет, – вслух отвечала Таня гуглу, – мне нужен именно «Гарин». На что гугл выдавал целую пачку нерелевантных ссылок на соцсети и случайные совпадения – по всей России людей с именем «Юрий» и фамилией «Гарин» было не меньше семидесяти. Запросы вроде «Юрий Гарин община» и «Юрий Гарин Куприно» вывели ее на давно заброшенные форумы о сектах. Стало ясно – по-хорошему не получится.

Она гуглила все утро, находила такое, что волосы дыбом. Читала статьи, одну за другой, и не могла остановиться.

– 18 ноября 1978 года, 918 человек из общины «Храма народов» совершили массовое самоубийство. Основатель «Храма» Джим Джонс убедил их принять цианид. Люди умирали в страшных мучениях. Тех, кто отказывался принять яд, убивали выстрелом в затылок.

– октябрь 1994 года, массовое самоубийство совершили 74 человека из «Ордена храма солнца», сразу в двух городах в Швейцарии и в одном – в Канаде.

– 26 марта 1997 года покончили с собой 39 членов объединения «Небесные врата». Каждый из них глотал барбитураты, запивал их водкой и отключался, а потом на голову ему надевали пакет, и он задыхался – так, по их версии, выглядел уход в рай.

Все эти статьи, числа, подробности – все это причиняло Тане почти физическую боль, но она не могла отвести взгляд, листала статьи и зачем-то выписывала в тетрадь даты, годы, числа, имена, количество жертв – как будто все это могло помочь ей в ее собственной беде.

– 17 марта 2000 года – еще один случай в Уганде – 778 членов «Движения за восстановление десяти заповедей Бога» были убиты или доведены до самоубийства. Около 500 человек были заперты в ангаре и сожжены заживо во время молитвы по приказу лидера культа. И далее – во время расследования обнаружено несколько братских могил. Одних задушили четками, других зарубили топором.

Тут ей стало совсем тошно, она заставила себя закрыть все вкладки со статьями о сектах, открыла мессенджер и увидела десяток пропущенных сообщений от Ильи. Она уже несколько дней игнорировала его – была слишком зла за то, что он рассказал матери о киношколе. Открыла чат и, не читая его сообщения, написала:

Таня: Прости, мне сейчас вообще не до тебя. Давай как-то помолчим. Я сама напишу.

Отправила и тут же пожалела, но было поздно. Закрыла мессенджер. Открыла почту и увидела непрочитанное письмо – сообщение из киношколы. Второй семестр подходил к концу, и каждый студент в ее группе должен был в качестве промежуточной работы написать и сдать так называемую «заявку-синопсис» короткометражного фильма с описанием темы, идеи, героев и цели проекта. Таня уже написала две заявки, но ее мастер, Александр Дмитрич, отверг обе, ресчеркав ее тексты красной ручкой так, что она сама покраснела до кончиков ушей, когда увидела его заметки на полях «СЛАБО!!!!!», «ЗАЧЕМ ЭТО ТУТ???!?», «ЭТО НЕ ТЕМА!!!!!», «ПЕРЕЧИТАЙ КОНСПЕКТ!!!!!». Его комментарии всегда выглядели так, словно он страшно недоволен и орет на тебя, что было иронично, потому что в жизни он был человеком очень спокойным и деликатным и, судя по всему, в силу возраста даже не подозревал о том, как грубо смотрятся все эти написанные капслоком и снабженные пятью-шестью знаками вопроса примечания. Таня открыла письмо от Александра Дмитрича:

ДОРОГАЯ ТАТЬЯНА!!!!

К сожалению, вынужден напомнить, что все возможные сроки и отсрочки подачи заявок уже подошли к концу. Завтра в полдень мне необходимо сдать ведомости!!!!

С УВАЖЕНИЕМ!!!!

А.Д.

Таня выругалась, пару минут смотрела на экран, потом открыла текстовый редактор и совершенно неожиданно для самой себя написала:

Тема: отношения матери и дочери.

Сюжет: уход матери в секту заставляет дочь заняться расследованием и в процессе переосмыслить семейные ценности и отношения.

Таня писала весь день, печатала абзац, стирала, начинала сначала, и, к ее собственному удивлению, это имело эффект. Проговаривание своей беды в виде заявки для зачета помогало лучше понять и разглядеть петлю, в которой она оказалась. В итоге, за три часа отщелкав на клавиатуре необходимый для заявки объем текста, она сохранила файл, прикрепила его к письму и нажала «отправить», даже не потрудившись хоть что-то написать в самом «теле» письма. Чувство беспомощности было таким сильным, что мысль об отчислении ее не пугала, наоборот, казалась соблазнительной. Она уже представляла, как ее выгоняют из киношколы и как ей будет жалко себя, и, думая об этом, испытывала мазохистское наслаждение.

Она открыла чат с сестрой и написала ей сообщение:

Таня: привет, надо поговорить.

Лера прочла сообщение, но прошло пять минут, а ответа не было. Таня написала еще.

Таня: Ау? (и грустный эмодзи)

Снова ничего.

Она потянулась к телефону и набрала номер. Лера ответила не сразу и как обычно:

– Тань, я вижу твои сообщения, я занята. Мы же договаривались…

– Мама ушла в секту.

Пауза.

– Что?

Таня шмыгнула носом.

– Мама. Ушла. В секту.

– Я не понимаю, куда ушла? Говори громче, чего ты мямлишь опять?

– В секту! – закричала Таня. – В секту ушла! Мама – ушла – в секту!

Снова пауза.

– Типа «Иеговых», или что? Не пойму, в какую секту?

Таня кратко пересказала все, что смогла выяснить. На линии снова повисла тишина.

– В полицию ходила?

– Ходила.

– Что сказали?

– «Когда убьют, тогда и приходите». Что они еще скажут.

Опять пауза.

– Слушай, я сейчас правда не могу говорить. Перезвоню как освобожусь, хорошо?

Щелчок, гудки. Таня отложила телефон и оглядела комнату. Подошла к окну, осмотрела его, увидела пятна. Сходила в ванную, набрала в таз воды, взяла губку, вымыла стекла. Затем вымыла пол, перемыла посуду, даже чистую, еще раз вымыла пол, вымыла плиту, вымыла пол, достала из шкафа и перебрала все вещи и еще раз вымыла пол. Передвинула диван и вымыла пол под ним. Передвинула кровать и вымыла пол под ней. И еще раз вымыла пол. И еще раз вымыла пол. И еще раз вымыла пол. Кожа на ладонях саднила, но Таня не могла остановиться – все время замечала на полу новые пятна, следы, пропущенные места. Она где-то читала о смещенной активности у животных: когда чайка видит, что ее гнездо пытается разворошить крупный хищник, и отогнать его нет никаких шансов, чайка просто садится рядом и начинает чистить перья, пока хищник уничтожает ее дом и потомство. Чистка перьев – бессмысленное действие, эта защитная реакция мозга на безвыходную ситуацию. Таня надеялась, что это сработает и с ней, и бесконечная уборка поможет ей снизить тревожность, хоть как-то приглушит тоску, но тщетно: споласкивая тряпку в тазу, она, как четки, перебирала в голове числа: 918, 74, 39, 778, отравление, сожжение, цианистый калий, выстрел в затылок, барбитураты, пакет на голову, зарин.

Она гладила постельное белье, когда зазвонил телефон. Голос сестры.

– Так, я уже в аэропорту, перелет долгий, буду часов через девять-десять. Давай еще раз и по порядку – что случилось, какая секта?

Таня сперва даже не поняла, о каком аэропорте говорит Лера и куда собралась, – секунд десять молчала, пытаясь сообразить, что происходит.

– Алло? – Лера повысила голос. – Ты там? Да что, блин, со связью сегодня.

– Я здесь, – сказала Таня и вдруг разрыдалась, громко, по-детски, с огромными текущими по щекам слезами. Слезы эти саму ее удивили даже больше, чем сестру.

– Прости меня, мне так плохо, – сказала она в трубку, вытирая слезы тыльной стороной ладони, чувствуя одновременно и стыд, и облегчение. – Прости меня.

– Танюш, ну ты чего?

– Я думала, тебе плевать. Когда ты сказала, что занята, я очень плохо про тебя подумала. Я думала, ты меня бросила.

В трубке раздался тяжелый вздох.

– Что ж.

– Ты правда приедешь?

– Я в аэропорту во Владике, уже контроль прошла, жду посадки.

Таня больше не плакала, ей полегчало. Поговорив с сестрой, она снова села за компьютер и увидела непрочитанное письмо в почте – от Александра Дмитрича:

СОВСЕМ ДРУГОЕ ДЕЛО!!!! Зачет ваш. К осени жду полноценный сценарий и первую сборку, хрон +– 10–15 минут. Не терпится узнать, чем закончится эта история!!!!!

«А уж мне как не терпится», – подумала Таня.

* * *

Сестру Таня не видела почти два года, поэтому, встретив ее в аэропорту, не поверила глазам. Лера не просто изменилась, она, – как бы это сказать поточнее, – словно изобрела себя заново. Вместо непослушных кудрей теперь прямое черное каре до плеч; очки в толстой черной оправе, брекеты на зубах. И взгляд тоже другой – спокойный и совсем уже взрослый.

Само появление старшей сестры, казалось, придало Тане сил – как будто Лерина уверенность была заразна и передалась ей – Таня почувствовала себя более собранной, более смелой – и сразу стала соображать, что делать дальше? Еще пока ехали в такси из аэропорта и обсуждали возможные варианты, она подумала, что первым делом, пожалуй, нужно отправить запрос в Росреестр, чтобы узнать, на кого мать переписала квартиру, а также – кому принадлежит земля под Куприно – это будет полезно, как минимум станет ясно, с кем мы имеем дело.

Ответ из Росреестра пришел довольно быстро: сотни гектаров земли под Куприно, в бывшем дачном поселке Исаково-2, были записаны на фирму ООО «Чаща», принадлежащую некому Григорию Николаевичу Тушину.

– То есть живут они на территории, принадлежащей подставной фирме. Просто замечательно.

Пока искали новые зацепки, Таня выписала в блокнот фамилии бывших владельцев земельных участков и нашла их контакты в Сети. Все они продали свои земли компании ООО «Чаща» в 2007 году.

– Мы можем поговорить с ними, – сказала она Лере. – Может, помнят что-то. Подозрительно это – вот так почти одновременно взяли и продали дачи одному человеку.

Другого плана все равно не было, поэтому так сделали.

Первым, с кем Тане удалось связаться, был Сидоров Сергей Федорович, бывший владелец земельного участка с номером госрегистрации 10-10-01/102-***. Жил он в Химках и, выслушав по телефону Танину историю, согласился встретиться.

Выглядел Сидоров довольно жалко – какой-то прям типичный слесарь, словно сбежавший из фильма «Афоня» – потасканный жизнью, опухший, но очень бодрый при этом и страшно болтливый. На костяшках пальцев – поплывшие и помутневшие от времени тюремные наколки. Увидев камеру, первым делом спросил, по какому каналу его покажут. Таня призналась, что она не с телевидения, что учится на режиссера-документалиста и хочет записать разговор «на всякий случай» – такой материал может пригодиться для проекта, над которым она работает. Сидоров явно расстроился, но все равно попросил денег: «ну сами понимаете, гонорарий – дело святое». Когда Таня достала тысячу рублей, он так просиял от счастья, что даже складки на его дубленом лице, казалось, немножко разгладились.

Они гуляли в парке возле метро «Ховрино», и все это время он, нервно жестикулируя, рассказывал о том, как «чертовы сектанты» заставили его продать участок.

– Они как-то резко там появились. Рядом с Куприно. Вроде живешь-живешь, и тут – фигак! – какие-то блаженные. А потом мне сосед мой, Семеныч, говорит, что они скупили все земли вокруг. Все, что было на продажу, все купил этот их мужик усатый. На Уго Чавеса похож.

– Гарин?

– Нет. Другой. У них еще юрист был.

Таня сделала пометку в блокноте.

– И что было дальше?

– Что-что, протащили нас всех голой жопой по терке жизни, – по тону было ясно, что выражение это он сочинил не сам, услышал где-то и, очевидно, долго ждал возможности использовать к месту, и теперь явно был очень доволен результатом. – Пришли к Семенычу и говорят: продай землю. Деньги суют. А Семеныч же, он, знаете, такой мужик. Кремень. Хуями их обложил и выгнал. Уперся, в общем, из принципа. Пиндосам, говорит, ничего не продам, валите с моей земли.

– Пиндосам?

– Да-да, они очень обиделись. И то есть прям натурально стали мстить. Ну, то есть как мстить, – начали ему гадить. Скупили все участки вокруг и забором обнесли – он тупо не мог выйти с участка, жизнь ему портили, понимаете? А он по судам пошел. Ну, он это, головастый был, заявление написал в суд по правам человека или куда там. А потом, – Сидоров вздохнул, – умер он. Сердце не выдержало. И как у нас в дачном поселке узнали, что Семеныч того – так все и посыпалось.

– В каком смысле?

– Ну, в каком. В таком вот. Семеныч он как бы руководил, возглавлял наше, как бы это сказать, сопротивление. Петиции вот эти вот, в суды с ним ходили. А как умер, так все сразу лапки сложили и бросились участки продавать. Ну и я продал, а что? – он посмотрел на Таню. – Там совсем плохо теперь? – И, не дождавшись ответа, стал оправдываться, словно тут была и его вина: – Вы поймите, я ж не знал, что так будет. Они с Семенычем вон как, а он же железный был, мог пузырь водки раздавить и вообще как стеклышко. А я-то что? – пожал плечами. – Я просто человек.

– Вы сказали, что он их пиндосами называл.

– Ну да.

– Почему?

– Так этот же, гуру их, учитель этот, он из Америки, типа. Семеныч сам под него копал и еще частников каких-то подтянул, как в кино прям.

– В смысле, Гарин – из Америки?

– Ну да, Юрий Гарин. Вы не смотрите, что имя русское, он типа сын эмигрантов или что-то такое. Семеныч говорил, что он в США профессором был, а потом вот решил на родину вернуться. И прям на нашу голову, спасибо, блин, большое!

* * *

Танин план опросить бывших владельцев земельных участков под Куприно оказался довольно эффективным. Именно среди них она нашла еще одного пострадавшего от действий секты, который прислал ей ссылку на старую англоязычную статью об опальном антропологе Юрии Гарине. Подзаголовок был такой: «Скандал в научном сообществе: известного антрополога обвиняют в геноциде одного из малых народов Микронезии», 1998 год, автор материала Сергей Николаев. В отличие от русского, английский сегмент интернета на запрос Yuri Andreevich Garin реагировал более охотно – и очень неожиданно. Лера обнаружила несколько статей за авторством Гарина, посвященных языкам малых народов Микронезии, опубликованных в приличных научных журналах.

Пару часов они вместе с Таней листали эти статьи: это точно он?

Открыли статью Николаева. Ссылка была совсем старая, сайт давно не обновлялся. Гугл находил какой-то фрагмент, первые строчки в кэше: «Известный американский антрополог русского происхождения Юрий Гарин через неделю будет держать ответ перед комиссией по этике. Карьера и свобода ученого под вопросом…»

– Надо встретиться с ним. С Николаевым.

На письмо Николаев ответил быстро, вечером того же дня. Его так заинтриговала Танина история, что он предложил встретиться завтра в обед. На встречу пришел в костюме: черный пиджак, белая застиранная рубашка, лаковые черные ботинки – одежда выглядела так, словно он собирал ее в разных местах, пиджак взял у одного друга, рубашку – у другого и т. д.; как будто шел на свидание или на жизненно важное собеседование; еще Таня поймала себя на мысли, что он похож на комбайнера, который только вернулся из загса, где выдавал замуж единственную дочь. За чашкой кофе он рассказал, что прекрасно помнит и статью, и саму историю.

– Я внимательно следил за тем делом. Целая серия заметок была, – сказал он. – Сейчас кинулся, а их нет. Газеты в то время схлопывались быстрее, чем ты успевал сказать «черничный пирог». Никаких архивов. Это знаете, говорят, что из интернета фиг что удалишь, так вот – херня это все. Доменное имя, серверы – что-то не оплатил, и кирдык твоим архивам.

Николаев рассказал, что у него был приятель – преподавал славянские языки в Миссурийском университете; да и сейчас вроде преподает. Дело Гарина было очень резонансным. До России, впрочем, эта история не долетала – так, отголоски, не более. Ну и вообще, если по-честному, громкие дела над учеными быстро забываются и не сильно волнуют общественность. Кто сейчас помнит Гайдузека или Шаньона? В России уж точно никто. А между тем там ведь страшные подробности. Также и с Гариным.

– Я, кажется, был единственным русским журналистом, который в 98-м следил за ходом процесса в Миссури. Сами понимаете, в 98-м у русских были свои проблемы, никому не было дела до академического скандала вокруг сомнительных методов одного там антрополога с русским именем, – он отпил кофе, покачал головой. – И вот теперь. Двадцать лет прошло, с ума сойти, как время летит. И я узнаю́, что он теперь секту основал. Вот это, блин, траектория жизни. Посильнее Фауста Гете. Не сидит человек без дела, шило в жопе.

– В подзаголовке статьи было слово «геноцид», – сказала Таня.

Николаев пожал плечами.

– Заголовки – такая штука. Они нужны, чтобы цеплять внимание. На самом деле речь шла о гибели ста с лишним туземцев на аттоле.

– Что за атолл?

– Рифовый остров или типа того.

– Он убил их? Гарин их убил?

– Никто не знает. Там мутная история. Его неделю допрашивали, каждый день по несколько часов. Он юлил как уж на сковородке.

Николаев говорил о геноциде туземцев так, словно речь шла не о реальных убийствах, а о романе, типа «Тайпи», в котором Гарин – один из героев, не более.

– Во дает, а! Сперва Микронезия, теперь вот это вот. В Подмосковье, значит, окопался.

– Если, конечно, мы об одном и том же человеке говорим, – сказала Лера. – Мы пока не уверены.

– Да он это, он, – Николаев махнул рукой, – я уже даже не сомневаюсь, после вашего рассказа. Живучий как саламандра. Я его как-то потерял из виду после суда, не до него было вообще. Думал, умер или чего. Ему хвост прищемили, а он вон чего – новый отрастил и опять за свое. Мне Брум, – этот мой приятель из Миссури, – про него такую дичь рассказывал, на пару документалок хватит. Есть такие люди, знаете, они в случае опасности отбрасывают прошлое и отращивают новое. Это вот про него.

Таня поежилась.

– Что-что, а следы он заметать умеет. – Николаев посмотрел на часы, засуетился. – В общем, я знаете что? Я тут на встречу опаздываю. Давайте я дам вам почту Брума. Давно с ним не списывались, но блин. Ради такой новости стоит и написать. Он со стула упадет, когда узнает, что Гарин нашелся.

* * *

Таня написала профессору Бруму письмо – и это, кажется, был первый раз в ее жизни, когда ей действительно пригодился ее диплом учительницы английского языка. Написала и несколько раз проверила, чтоб без ошибок. Брум ответил спустя сутки, по-русски. Сообщил, что славянские языки – его специализация, и Таня тут же почувствовала себя дурой – могла бы и догадаться, как минимум проверить на сайте университета. Брум действительно писал по-русски без ошибок, был только один нюанс – у его письма был чудаковатый, архаичный язык, как будто стилизация.

From: David_Broom

To: Tanya_Tanya

Ваше письмо, дорогая Татьяна, привело меня в большое душевное волнение. В первую очередь хочу выразить глубочайшее сочувствие касательно ситуации с Вашей матушкой. Я, со своей стороны, готов предоставить Вам свою посильную помощь. С Юрием Андреевичем Гариным близко я не знаком. Но я имел честь присутствовать на заседании этической комиссии, на котором решалась судьба этого господина. Что касается подробностей пресловутого «микронезийского скандала», или, как у нас его тут окрестили на местный американистый манер микронезия-гейт, с прискорбием спешу сообщить Вам, что стенограммы допросов Юрия Андреевича Гарина таинственным образом исчезли из университетского архива. Как корова языком лизнула. Но не спешите рвать на себе волосы, потому что в моем личном архиве мне удалось отыскать кое-что, что может принести Вам пользу в Вашем нелегком крестовом походе за истиной. Касаемо Вашего вопроса о возможных фотокарточках Юрия Андреевича Гарина, то здесь, увы и ах, я не могу порадовать вас сколько-нибудь впечатляющим уловом. Моя жена Елена (ее зовут Хелен, но я обращаюсь к ней на русский манер; так уж повелось в нашей семье славистов) часто подтрунивает надо мной, а именно – над моей привычкой сохранять все даже самые незначительные клочочки бумаги, и называет меня Плюшкиным, в честь персонажа знаменитой и, я уверен, хорошо известной вам поэмы. Представьте же, каково было ее удивление, когда вчера, прежде чем традиционно отойти ко сну, я вслух зачитал ей Ваше письмо ко мне. Представьте себе мое ликование – наконец-то моя привычка хранить все мелочи и мелочовки ушедших времен, из-за которой я так часто становился мишенью для супружеских насмешек (впрочем, безобидных) моей доброй жены, теперь эта привычка наконец-то принесла плоды. И моя милая жена, Елена, была посрамлена. Она шлет Вам низкий поклон и желает Вам победы.

Прошу простить мне мое многословие. Так редко в последние годы мне доводилось пользоваться великим и могучим русским языком, что, получив Ваше письмо, я не преминул воспользоваться служебным положением и выговориться, чтобы еще раз насладиться гибкостью и певучестью русского языка.

К своему письму прилагаю файлы со стенограммами допросов Юрия Андреевича Гарина, а также две фотокарточки с изображениями лица означенного персонажа. И умоляю Вас, дорогая Татьяна, не пропадайте из виду, я хотел бы узнать, чем же закончится Ваш крестовый поход за истиной.

Искренне Ваш,

Давид Метла

* * *

Читая письмо Брума, Таня сперва решила, что он прикалывается – ну, нравится человеку пародировать эпистолярный жанр. Она даже хотела начать ответное письмо со строчки «Дорогой многоуважаемый господин Метла», но сдержалась. Подумала, не стоит подкалывать профессора, который бескорыстно помогает тебе в твоем «крестовом походе за истиной». Поэтому в ответном письме она сердечно поблагодарила мистера Брума и пообещала «всенепременно» рассказать ему, чем закончится дело.

К письму Брум прикрепил четыре файла: два из них – сканы расшифровки заседания комиссии по этике, за 1 и 2 октября 1998 года. Еще два – фотографии Гарина. На первом фото был молодой человек, еще студент; рядом – гипсовый бюст Наполеона. Гарин стоял, ухмыляясь, ладонь на груди между пуговицами, в наполеоновской позе – явно валял дурака. Второе фото было совсем другим: уже взрослый мужчина, под сорок, с залысинами, стоял на берегу океана и точно так же, ухмыляясь, держал руку ладонью вверх, пародируя известные клише свадебных и отпускных фото. Только на ладони у Гарина было вовсе не заходящее солнце; на заднем плане была четко видна огромная туша – мертвый кит, уже наполовину то ли разложившийся, то ли разделанный, и белые ребра торчали из черно-красного мяса.

Таня открыла расшифровку с заседания комиссии ААА (Американской Антропологической Ассоциации) за 1 октября 1998 года и быстро перевела ее на русский:

Дэвид Брум: Напоминаю, мистер Гарин, что вы находитесь в суде. И раз уж вы соизволили прийти, вам придется отвечать на вопросы.

Юрий Гарин: (молчит)

Д.Б. Во время прошлого заседания вы обвиняли своего коллегу, мистера Кеннета, в предвзятости, не могли бы вы пояснить этот момент?

Ю.Г. (молчит)

Д.Б. Сегодня у вас есть прекрасная возможность рассказать нам, что на самом деле случилось на рифе.

Ю.Г. (молчит)

Д.Б. Мистер Гарин.

Ю.Г. Вы знаете, что случилось.

Д.Б. Для протокола нам необходимо услышать это от вас.

Ю.Г. Они перебили друг друга.

Д.Б. Кто – они?

Ю.Г. Туземцы.

Д.Б. Это произошло при вас?

Ю.Г. (молчит)

Д.Б. Ваш коллега, мистер Кеннет, утверждает, что вы приехали на остров с целым ящиком ножей, мачете и алкоголя. И спаивали туземцев, чтобы, цитирую, «развязать им языки». А еще раздавали им мачете и стравливали друг с другом.

Ю.Г. Он мне не коллега.

Д.Б. Отвечайте на вопрос.

Ю.Г. Я не слышал вопроса.

Д.Б. Вы действительно считаете, что спаивание и вооружение туземцев – это этичный способ проведения полевых исследований?

Ю.Г. Вы когда-нибудь бывали в экспедициях, мистер Брум? Работали в поле? Жили годами среди туземцев?

Д.Б. Мистер Гарин, напоминаю: мы задаем вопросы, вы отвечаете. Такова процедура. Отвечайте на вопрос.

Ю.Г. Собирать данные для исследования, мистер Брум, это тяжелый труд. Это как подбирать отмычки к замку. Особенно когда изучаешь культуру забвения. В племени кахахаси считается неуважительным произносить вслух имена. Любые имена. А произнести вслух имя мертвого родственника – это смертельное оскорбление. Табу. За такое убивают. Каким образом, скажите мне, я должен собирать генеалогические данные о людях, для которых произнесение имени вслух – это табу? Когда ты сталкиваешься с настолько закрытой системой, приходится импровизировать.

Д.Б. Да-да, мистер Гарин, спасибо, я наслышан о ваших «импровизациях». Одна из них, похоже, привела к истреблению целого народа. Вам есть что сказать по этому поводу?

Ю.Г. (неразборчиво)

Д.Б. Говорите громче, мистер Гарин.

Ю.Г. Post hoc ergo propter hoc.

Кира

– Это все сказки, – сказал Орех Иванович, когда Кира рассказала ему о Титове, – никакой он не историк и не архивист. Мы уже поняли, кто он. Засланный казачок.

– В каком смысле?

– Мне из центра свои писали, что они там, – он показал пальцем вверх, – очень не одобряют наш промысел.

«Промыслом» в Сулиме называли браконьерство – а именно отстрел оленей и торговлю пантами, – но слово «браконьерство» здесь не любили и старались всячески избегать его.

– Они давно здесь копаются, подсылают шпионов, – продолжал Орех Иванович, почесывая развившуюся на лысине над правым ухом экзему; экзема всегда появлялась «от нервов». Дело в том, что все местные прекрасно знали, кто, где и когда занимается промыслом. Это было такое всеобщее знание, о котором никогда не говорят вслух. И опять же все местные – включая и Киру – давно жили с мыслью, что промысел – это естественное право каждого жителя Сулима, что так и надо, и по-другому быть не может, таков порядок вещей и менять его вредно и даже опасно. И если бы кто-то неместный указал на незаконность и аморальность убийства оленей ради пантов, то в ответ житель Сулима просто пожал бы плечами и сказал что-нибудь вроде: «ты не местный, тебе не понять», и если бы неместный продолжал напирать, ссылаясь на Красную книгу и этику, то житель Сулима, наверно, разозлился бы и начал ругаться: «Да что ты вообще понимаешь? Ты думаешь, люди от хорошей жизни в промысел идут? Работы нет, в ГОКе зарплаты не видать! И че нам делать? Бастовать? Не лезь, понятно тебе? Не лезь к нам со своим уставом! Не нравится – вали!»

И до похода на рогатое кладбище Кира тоже так думала и тоже считала, что промысел – это личное дело местных, и никто снаружи не имеет права вмешиваться в их жизнь и навязывать им свои законы и правила. Но теперь ее мучили сомнения. Она давно уже знала, что и Орех Иванович, и многие ее учителя из школы, – все так или иначе занимаются промыслом; не только отстрелом оленей, но и упаковкой, хранением и перепродажей пантов – в Швецию и Норвегию. Она прекрасно знала, что и ее мать – участник промысловой цепочки, что спиленные болгаркой с застреленных оленей рога свозят в морг, где фасуют и ненадолго оставляют в холодильных камерах, прежде чем отправить в Мурманск, – и дальше, через перекупщиков-контрабандистов, за границу; и каждое звено этой цепочки получает свою долю, на которую люди потом живут; для Киры это было нормой, она прекрасно знала, что ее игрушки, ее одежда, обувь, учебники и еда на столе – все это куплено вовсе не на зарплату матери, на государственную зарплату и выжить-то было нельзя, – все это куплено на деньги с промысла.

Поэтому теперь каждый раз, встречая Титова, она ощущала нечто похожее на раздвоение личности – она ненавидела его, потому что, как и Орех Иванович, считала, что он сует нос не в свое дело; и в то же время ее к нему тянуло, потому что он казался ей добрым и порядочным человеком, с которым ей было интересно.

Поэтому, когда он снова пришел в архив в ее смену и спросил, свободна ли она сегодня, Кира разволновалась – боялась, что если их увидят вместе, у нее будут проблемы. Но тут же постаралась найти в своем волнении лазейку, подумала, что это даже хорошо, что он ее приглашает – ведь так у нее будет возможность самой поиграть в шпионку и поподробней расспросить его о цели приезда и выяснить, что же действительно ему нужно и насколько он опасен для промысла и вообще для Сулима.

– Какие тут у вас еще есть туристические Мекки? – спросил Титов.

– На вокзале есть чебуречная, – сказала Кира.

– Она чем-то знаменита?

– Да. Там делают вкусные чебуреки. А на потолке в зале ожидания – мозаика.

– Звучит отлично.

Они на «копейке» доехали до вокзала, купили два завернутых в газету чебурека и устроились за столиком в углу. Хотя «устроились», конечно, слишком громкое слово. Стульев не было, ели стоя, оперевшись на высокую столешницу в углу зала ожидания. Хозяин чебуречной, Иван Данилыч, утверждал, что в стоячем положении еда переваривается гораздо лучше. На самом деле все, конечно, было проще – стулья постоянно воровали. Как и пивные кружки, поэтому пиво Иван Данилыч разливал в литровые банки.

Рабочий день закончился, и на вокзале было уже довольно много народу – человек тридцать. Ждали сто первый маршрут, междугородний автобус, до Мурманска. Он курсировал два раза в сутки – в 7 утра и 7 вечера.

– Вот это да! – Титов стоял, задрав голову к потолку, рассматривал огромные мозаики.

Неизвестный художник на двенадцати фресках изобразил историю города в виде величественной, почти греческой мифологии. Огромные полуобнаженные пролетарские рабочие приручали вечную мерзлоту. Квадратными молотами забивали в ее голубое брюхо трубы сулимского комбината. Как гвозди. Звуки ударов и искры автор изобразил в виде красных пятиконечных звезд разных размеров. На следующей мозаике из заводских труб уже шел серо-черный, квадратный, какой-то супрематический дым, похожий на сон Малевича. А атланты-рабочие шли дальше – покорять следующую стихию: землю, в сердце которой лежит железо, необходимое делу Революции.

– Вы где-то учитесь? – спросил Титов.

– На заочке в пединституте, – сказала она. – Два-три раза в год езжу в Мурманск – экзамены, зачеты. – Она посмотрела на него и покачала головой. – А вообще, знаете что? Нет.

– Что «нет»?

– Хватит обо мне. Лучше вы расскажите. Вы кто? Архивист? Историк?

– Я антрополог. Изучаю татуировки.

– Ничего себе. Это как?

– Ну, как. Наколки, партаки, знаки на коже.

– Это я поняла. А изучают их как?

– Эммм, ну, как сказать. Татуировки – это ведь что? Знаковая система. Если знаешь, как читать знаки, можешь многое понять о людях, которые их создают. Я давно интересовался лагерными наколками, хотел написать о них. В 82-м году наконец выбил грант и разрешение, ну, и поехал, скажем так, «на гастроли». Искал бывших заключенных, опрашивал, срисовывал их наколки. У одного из них на груди слева была метка – 2.6.62. Он рассказал мне, как его отца и двух братьев убили во время разгона демонстрации на площади. И дал адрес еще одного бывшего зэка. У того тоже была наколка, связанная со вторым июня: прямо на спине целый список тех, кого убили в тот день. Фамилии, имена. Он тоже был среди демонстрантов. Был ранен в плечо, чудом выжил. Его забрали прямо из больницы и пнули по этапу как одного из зачинщиков. В тюрьме он превратил свое тело в мемориал, в памятник погибшим. И пока сидел свою восьмерку, был уверен, что как выйдет, – вернется в Сулим и установит на площади настоящий памятный камень. – Титов вздохнул. – Потом его освободили, и он взялся за дело: стал писать во все возможные инстанции и получал отказы, но чаще – угрозы. С мемориалом была проблема – оказалось, что официально 2 июня 62-го года в городе Сулим ничего не произошло; никакой демонстрации и тем более расстрела. А если ничего не было – то какой уж там памятник. – Титов пожал плечами. – Бюрократия.

– Погодите. Я своими глазами табличку видела.

– Это контрабанда. В смысле он ее тайком установил. В администрации узнают – тут же отдерут, наверно. Он, когда приехал сюда, пошел в местный совет договариваться, а ему сразу с порога «нет». А потом угрожать начали.

– Ему? За что?

– За то, что лезет куда не надо. – Титов грустно улыбнулся и продолжил рассказ: – В общем, история зэка меня поразила, и я сам из любопытства полез в архивы – проверить. А там и правда ничего, пусто. В июне 62-го года в нескольких городах Союза повышение цен действительно бахнуло забастовками, это факт. Но ни слова о жертвах – ни в прессе, нигде. Ни комиссий по расследованию, ни судов. И даже больше – часть архивов за 62-й год зачищена, часть засекречена. Через знакомых я поднял списки осужденных за 62-й год – и нашел пару любопытных записей: нескольких жителей Сулима посадили за организацию бунта. Какого именно бунта – неясно, следов его упоминания нет. Людей сажали за событие, которого как бы не было. Я нашел одну из осужденных – она к тому моменту уже освободилась и жила в Ленинграде, – и она подтвердила слова того зэка. Ну то есть сначала послала меня. Натурально метлой гнала с порога. А потом передумала и сама меня нашла. Так я получил еще одного свидетеля. – Он обвел рукой зал ожидания. – И вот я здесь.

– Вы не боитесь? – спросила Кира. Она думала, он переспросит «чего, мол, боюсь?», но нет – сразу признался:

– Боюсь, – потом задумался над чем-то. – Понимаете, в чем дело. Любой, кто в Союзе начинает работать с памятью, первым делом сталкивается с сопротивлением. Вот прихожу я в архив и рассказываю заведующему, что расследую расстрел рабочей демонстрации 62-го года, «27 погибших», – говорю. А он мне что? Двадцать семь, говорит, это слишком много. Не могло быть так много. А я и спрашиваю: а сколько, по-вашему, было? У вас есть какие-то бумаги на эту тему? Качает головой, нет, мол, но продолжает настаивать, что цифры явно завышены. А я опять спрашиваю: то есть все же тот факт, что расстрел был, вы признаете? А он тут же: я этого не говорил, просто сказал, что цифры завышены. И вот скажите мне, – Титов серьезно посмотрел на Киру, – к чему этот торг? Что именно он хотел выиграть? За что он борется?

– А вы?

– Что я?

– Сами за что боретесь?

– Хороший вопрос. – Титов помолчал. – Когда я только начал копать, у меня была смутная идея: думал, напишу статью – о том, как изучал лагерные татуировки и нарвался на заметенную под ковер трагедию. Но оказалось, что история гораздо больше – на целую книгу. И я начал писать. 27 глав, по одной на каждого убитого. Хотел рассказать их истории. Не знаю почему. Думал, что это как-то, ну, спасет их от забвения, что ли. Что это будет какой-то важный урок – как минимум для меня самого. Поэтому и приехал – поднять архивы, собрать фактуру. – Он помолчал. – Но, знаете так бывает – ищешь одно, находишь другое. Как Шлиман со своей Троей. Копаешь, копаешь, и тут – на тебе. Вот вы когда читали имена убитых, ничего странного не заметили?

Кира попыталась вспомнить имена – там было три человека с фамилией «Пирогов», явно отец и два сына – и Кира подумала, что жена и мать этих людей, наверно, осталась жива и потеряла абсолютно всех. От мысли о ее судьбе стало особенно тоскливо.

– Нина Китце, – сказал Титов. – Она есть в списке убитых, на табличке. Единственная женщина. Все истории жертв 2 июня в целом похожи: они приехали на Крайний Север, работали на комбинате – кто инженером, кто водителем. Но товарищ Китце отличается от остальных. Она работала в другом месте и, похоже, даже не участвовала в демонстрациях, – он выдержал паузу. – И мне стало интересно – почему она в этом списке? Сначала я подумал, что это, ну, трагическая случайность. Скажем, шла мимо и случайно поймала пулю. Рикошет, бывает. Куча таких историй. А потом я поднял переписные журналы и те части милицейских архивов, на которых нет печати «не для выдачи».

К вокзалу подъехала очередная «копейка», и Титов замолчал, словно боялся, что их могут подслушать. Когда пассажиры вышли и автобус уехал, Кира спросила:

– Что вы нашли?

– В том-то и дело – ничего. Почти все замазано цензором или затерто до такой степени, что текста не разобрать. Но есть один нюанс, – он посмотрел Кире в глаза. – Поэтому я и хотел поговорить с вами. Нина Китце работала в поликлинике, заведующей. Ваша мать, Надежда Валерьевна, была ее подчиненной. И после смерти Китце заняла ее место.

* * *

Кроме истории о рогатом мальчике Кира запомнила еще одну – страшилку, которую пацаны в школе называли «олене-людская война». Все началось еще в 56-м, когда в Сулиме только-только построили ГОК и начали копать карьер. Приехала вторая смена рабочих – город расширяли на север, стали прокладывать прямую дорогу до Мурманска, но – нарвались на «рогатое кладбище» и сами поразились своей находке. Сообщили начальству – надо, мол, ученых позвать или чего. На это им ответили, что нет времени – разберитесь по-быстрому. Рабочие собрали кости в кучу, полили керосином и подожгли. И пока огромный черный костер полыхал на всю тундру, к кладбищу стали подходить олени; десятки, сотни живых оленей. Приходили и умирали прямо на месте, падали замертво; как будто от разрыва сердца, как будто не могли выдержать вида горящих костей. К утру, когда костер догорел, священная земля была уже так плотно засыпана рогатыми трупами, что рабочие просто не могли ходить среди них – настолько плотно оленьи тела покрывали землю.

Местные испугались и вновь сообщили начальству на Большую землю. А им в ответ: эта земля принадлежит советскому народу! Нет такой силы, которую не смог бы укротить советский человек! Мы мерзлоту приручили, а вы нам про суеверия! Дорога должна быть в срок, и точка!

Пригнали бульдозеры, «КамАЗы» и стали грузить оленьи трупы, чтобы затем отвезти подальше, похоронить в другом месте – и начать уже прокладку бетонных плит. И пока на севере бульдозеры гусеницами мяли землю и сгребали мертвых животных в огромные кучи, в самом Сулиме творилось странное – местные слышали топот копыт и видели бегающих по городу оленей, но непростых – у тех оленей были длинные-длинные ноги, такие длинные, что они без труда перешагивали через заборы и заглядывали в окна к рабочим, живущим на третьих и четвертых этажах; и скреблись о стены своими колоссальными рогами и рвали ими провода электропередач – один бог знает, как их тонкие длинные шеи выдерживали тяжесть таких рогов.

Это был поворотный момент – теперь рабочих даже под угрозой тюрьмы или смерти нельзя было заставить зайти на «рогатое кладбище», настолько сильным был страх перед ночными кошмарами, которые теперь каждую ночь гуляли по улицам тогда еще совсем молодого города. Вслед за рабочими испугались дорожники и отказались прокладывать магистраль – и именно поэтому, как уже тридцать лет рассказывают друг другу школьники, дорога на Мурманск идет не по прямой, как хотели вначале, но вместо этого причудливым маршрутом, похожим на знак вопроса, огибает священные земли.

* * *

– Еще раз услышу, что тебя с ним видели – будешь бедная, понятно тебе? – мать прямо с порога отчитывала Киру, даже слова вставить не давала. – У нас сегодня двоих привезли с ножевыми, – сказала она. – И вчера был один – пырнули в бок. Знаешь, из-за кого подрались? Из-за этого, из-за Титова. Он их стравил.

Кира сидела на пороге на табуретке, снимала сапоги. Мать стояла над ней.

– Из-за него весь город на ушах!

– Post hoc ergo propter hoc, – пробормотала Кира, вешая пальто на крючок.

– Что?

– Ничего. Я устала. Пойду прилягу.

Зашла в комнату, залезла под одеяло. Долго смотрела в потолок, разглядывала трещины, в которых ей сначала мерещились рога, а потом что-то вроде географической карты речной дельты. Кира впервые за долгое время – возможно, впервые в жизни- задумалась о том, что панты – это не просто костяной нарост на голове, это полноценная часть тела оленя, со своим кровотоком и нервной системой. Оказывается, так тоже бывает: ты можешь знать о чем-то, но никогда всерьез об этом не задумываться. В школе ей говорили, что вытяжку из пантов используют в медицине и что фармакологические компании производят из вытяжки лекарства, которые спасают жизни сотням и тысячам людей. И Кира верила, ей казалось, что сотни и тысячи спасенных жизней полностью оправдывают промысел; «это выгодно всем» – так ей говорили. Но той ночью, разглядывая трещины на потолке, она вдруг вспомнила как в детстве вместе с пацанами-одноклассниками ходила на реку Мяндаш. Все знали, что весной олени мигрируют на запад и переходят реку вброд. Таких «переходных мест» было немного – всего два или три, поэтому именно там животных обычно ждали охотники. Кира вспомнила тот день: огромное стадо, тысяча голов, не меньше, переходит реку. Шагают в воде медленно, плотно, и выглядят как единый организм, огромный, живой, подвижный. Затем – треск – и олени падают замертво, по пять-шесть особей зараз – выстрелы дроби выкашивают их, животные стонут, кричат, но не могут ускориться, слишком сложно бежать в воде. Треск ружей продолжается, и Кира из кустов видит лодку вверх по течению; в лодке три человека стреляют, словно бы и не целясь; целиться и не нужно, олени как на ладони, не могут ни убежать ни спрятаться – только те, кто уже перешел на дальний берег, бегут врассыпную, остальное огромное, беззащитное, напуганное, рогатое тело покорно терпит, туши падают в воду, пропадают под ней, только рога видны над поверхностью.

Стрельба продолжается, воздух наполнен запахом жженого пороха и паленой шерсти. И вот искалеченное дробью стадо уже почти целиком лежит в воде, тысяча тел, живые еще олени продолжают протяжно выть, потому что не могут выбраться, они завалены трупами сородичей, и вся река вниз по течению стала коричневой, грязной.

Треск ружей затихает, и к горе мертвых мокрых тел причаливают еще три лодки – в одной из них Орех Иванович, – теперь Кира отчетливо помнит, что видела его там; уже тогда он был лыс и выделялся среди других охотников. Выступающая из воды гора тел похожа на остров, лодки пристают к ней, швартуются, охотники шагают по спинам и головам плотно лежащих животных и первым делом подходят к еще живым особям. Подходят по двое, один держит рога, второй пилит – и на какое-то время к шуму реки и вою раненых добавляется еще один – скрежет пилы, которой отпиливают панты, – сначала у живых оленей, потом у мертвых.

Кира совершенно забыла тот день, и теперь он выплыл из глубины памяти и комом застрял в горле, она помнила каждую деталь, отчетливо – цвета, звуки, запахи. И помнила, как ее вырвало, когда она увидела, как охотники перепиливают рога и отламывают их как ветки, и из места спила на голову еще живому оленю капает кровь.

Кира всю ночь маялась и не могла уснуть, зажимала уши, но все равно слышала треск ружей и скрежет пилы. Утром встала пораньше и поехала в библиотеку. Сломала вчерашнюю сургучовую печать на входе в архив, сгрузила на тележку все папки за 62-й год и целый день перебирала их, сидя в углу, за старой партой – искала все упоминания фамилии «Китце». Титов был прав – многих страниц просто не было. Причем никто даже не пытался скрыть тот факт, что их извлекли – страницы шли не по порядку: 1,2,4,5,6,8,9,10,12 и так далее. Закончив с папками, Кира взяла переписной журнал и стала просматривать список людей, которые работали с документами в 62-м году. Увидела две подписи – в июле и сентябре и сразу узнала почерк матери – размашистая «Щ» в начале и стилизованная под звезду «А» в конце.

* * *

– Ну чего там у тебя? – спросил Орех Иванович. В этот раз на нем была шапка, и Кира вспомнила старую присказку. Шапки в Сулиме люди носили не только в мороз, но и весной, на самом исходе весны, когда небо чистое и солнце пусть и не греет, но светит так, что можно обгореть, особенно если ты лыс. Местный фольклор гласил, что если в последних числах мая взрослый выйдет на улицу без шапки, то по его тени можно будет определить, к какому миру он принадлежит – живых или посмертных. Посмертные отличаются тем, что отбрасывают особенную, рогатую тень, но шапка помогает им спрятать ее, обмануть свет – под шапку они подкладывают портреты или фотографии умерших близких.

Посмертием называли фазу, когда человек еще жив, но его неудержимо тянет к предкам, он слышит их голоса из-под земли. В школе дети любили искать посмертных среди учителей и рассказывать о них страшные истории. Когда кто-то из взрослых в конце весны начинал ходить в шапке, дети старались держаться от него подальше. Считалось, что в фазе посмертия взрослый становится одержим предками, воинственно их воспевает и от всех окружающих требует такого же воинственного воспевания, а в самых крайних случаях идет на кладбище и выкапывает их могилы, чтобы быть с ними рядом, поближе. В такой период детям лучше держаться от взрослых подальше, потому что посмертие заразно и может передаться, как простуда или грипп, воздушно-капельным путем и через немытые руки; проблема в том, что, в отличие от взрослого, организм ребенка к посмертию совершенно не приспособлен, у молодых нет иммунитета, и выросшая на голове ребенка тень рогов своей тяжестью просто сломает ему шею.

Лет пять назад в конце весны в городе стали находить детей со сломанными шеями – у каждого из них был раздроблен третий позвонок. С Большой земли приехал следователь и долго собирал улики, уверенный, что ищет маньяка, но все местные знали – искать нужно человека, который тоскует по умершим предкам, человека с рогатой тенью и в шапке.

Кира листала папки, переписные журналы, и почему-то вспомнила эту историю; у нее у самой все сильнее болела шея, и ей казалось – еще чуть-чуть и хрустнет.

– Олег Иванович.

– М-м?

Она хотела показать пару листов Ореху Ивановичу, спросить, как такое возможно, почему именно эти папки повреждены, почему именно в них не хватает листов. Она полдня просматривала их, и все – на пять лет назад и вперед – были в порядке, и только эти, за четыре месяца 1962 года, как-то странно и выборочно повреждены, и каждая из них заверена подписью и печатью заведующего.

Орех Иванович обернулся на нее, поправил шапку. Кира стояла перед ним в проходе между стеллажами, держа в руках папку, и по его взгляду, по его мимике поняла, что не сможет задать вопрос, – она ему больше не доверяет.

Ли

Из последней экспедиции Гарин вернулся настоящей звездой. В 1997 году вышла его книга «Увечья, касты и татуировки: краткая история замкнутых систем» и тут же взлетела на первые строчки списков бестселлеров в нескольких штатах. В этой работе он впервые свел свои многолетние исследования в единый текст – его теория гласила, что во всех замкнутых системах, вне зависимости от географии, климата и языка – будь то микронезийские туземцы кахахаси, американские заключенные или жители закрытых рабочих городов на Крайнем Севере – всегда возникают очень схожие в своей жестокости ритуалы и институты. В научном сообществе книгу критиковали за «передергивания», «тенденциозность» и «чрезмерную любовь автора к симметрии», но даже недовольство коллег по цеху не помешало Гарину завоевать самую широкую аудиторию. Он был отличным рассказчиком и мастером давать интервью, и дал их десятки, в том числе Ларри Кингу. Журнал «Нью-йоркер» сделал его профайл. Ходили слухи, что ему предлагали места в Гарварде и Принстоне, но он остался верен своей alma mater. Он был настолько популярен, что некоторые студенты – сознательно или нет – копировали его манеры и стиль одежды: расстегнутая просторная голубая рубашка поверх белой футболки, закатанные до локтей рукава, широкий кожаный браслет на правом запястье, удобные мокасины. Попасть к нему в группу было невероятно сложно, он сократил набор до одного-двух phd-студентов в год и работал с ними в закрытом режиме. Одно из этих мест в 1997 году досталось Ли – и мысль о том, как сильно ей повезло, не оставляла ее на протяжении всего пути, пока она вновь через Лексингтон, Луисвилл и Сент-Луис добиралась до Колумбии.

В этот раз на вокзале ее встретила девушка по имени Джоан Уильямс, – тоже студентка Гарина. Невысокая, худая, с короткой мальчишеской стрижкой. Джоан поразила Ли своим стилем – она носила мужские брючные костюмы, белые рубашки и черные жилеты. Ее андрогинный образ сбивал с толку абсолютно всех, и ей это нравилось. Тем же вечером, едва познакомившись, они отправились в бар – отметить начало академического года. Местные озирались на них, и Джоан, заказав напитки, подалась вперед и, не скрывая удовольствия, прошептала Ли на ухо: «Похоже, бармен думает, что я – твой парень». Джоан вообще очень занимали гендерные условности, за кружкой пива она рассказала Ли, что приехала в Колумбию дописывать диссертацию о восприятии пола и половой идентичности в разных культурах и надеялась, что в следующем году профессор – а Гарина здесь все называли именно так: «профессор» – возьмет ее с собой в экспедицию в Микронезию, чтобы изучить там матриархальный уклад в некоторых туземных племенах.

– А ты чем занимаешься?

Ли начала было рассказывать о ленд-арте и «Поле молний», как вдруг между ней и Джоан вклинился какой-то тип.

– Джо, привет! – воскликнул он и подался вперед приобнять ее, но Джоан выставила ладонь.

– Еще раз назовешь меня «Джо» кадык вырву, понял? – Показала на Ли: – Смотри, кого я встретила. Ее зовут Ли, и она теперь одна из нас.

Ли хорошо помнила эти слова: «одна из нас», – и помнила, как сильно они ей польстили; словно ее приняли в какое-то тайное общество. Парень обернулся, и Ли узнала его – это был Адам, совсем не изменился – все тот же пятипроцентный раствор Курта Кобейна: грязные светлые волосы, растянутая белая майка, затертые голубые джинсы; в руке четки.

– Привет, – сказал Адам. Он явно пытался скрыть замешательство. – Сто лет не виделись. Как жизнь?

– Господи, братан, ты опять четки носишь? – к ним подошел еще один парень. – Я же тебе говорил – с ними ты выглядишь как мудак, – парень повернулся к Ли и протянул руку. – Привет, я Питер.

Джоан представила их друг другу:

– Лили Смит. Питер Эспозито.

– Лучше просто Ли.

Питер пожал ей руку.

– Ой, так это ты, – вдруг спохватился он, – та самая девушка. Проф рассказывал про тебя. У тебя было видение в пустыне!

– Эммм, скорее слуховая галлюцинация. Но да.

– Ужасно рад познакомиться! – он затряс ее руку.

Питер ей сразу понравился; лицо в веснушках, но веснушки его совсем не портили; а еще он все время чуть-чуть щурился, словно от яркого света – в его манерах была какая-то неуловимая вальяжность жителя Западного побережья, походка и жесты человека, который в юности много времени проводил на пляже и никуда не спешил. Еще, как выяснилось позже, Питер отлично готовил – его отец был шеф-поваром в каком-то там мафиозном итальянском ресторане в LA, и детство Питер провел на кухне, окруженный мебелью из нержавейки и итальянским акцентом.

«В школе меня называли «Пастой», потому что моя одежда и даже волосы вечно пахли едой, в основном беконом, и никакой шампунь, никакая химчистка не помогали», – смеясь, рассказывал он, когда они вчетвером собирались вместе на кухне, в квартирке на улице Хитт, которую Ли снимала вместе с Джоан.

Питер прекрасно готовил пасту и страшно гордился своими итальянскими корнями. С корнями у него вообще были особые отношения – он писал диссертацию о мигрантах.

– О «белых мигрантах», я изучаю «белую миграцию во втором поколении». Ирландцы, итальянцы, русские. Сходства, отличия, социальные роли. Вот вроде нашего профа. Или тебя. Ты, как я вижу, вполне подходишь.

– Неужели?

– Да. Дай угадаю. Ты русская на одну восьмую.

Ли вскинула брови.

– Как ты?…

Он засмеялся, довольный произведенным впечатлением.

– Я таких за версту вижу. Есть в вашем русском взгляде что-то трагическое. – Он, щурясь, разглядывал ее лицо. – Твой дед сбежал из России в Германию в 1918-м, после революции. Там женился и в 1933-м вместе с женой-еврейкой сбежал в Париж, а потом перебрался в США, и уже тут у них родилась дочь, твоя мама.

– Ли, дорогая, – Джоан погладила Ли по руке, – ты же понимаешь, что все это он прочел в твоем деле, а не на лице.

Ли растерянно посмотрела на Джоан, потом на Питера, и рассмеялась – так сильно была смущена, что не могла подобрать слов.

– Простите. Похоже, третий бокал был лишним.

Сам Питер казался человеком образованным и воспитанным – но лишь до тех пор, пока был трезв. Выпив вина или чего покрепче, он как-то вдруг преображался, черты лица его грубели и заострялись, и он начинал отпускать расистские шутки с присказками: «Не, я, конечно, не расист, но согласитесь, стереотипы на ровном месте не появляются…»

Больше всего доставалось Адаму – его еврейские корни не давали пьяному Питеру покоя.

– Я вот не пойму: а почему у тебя волосы светлые – разве евреи бывают блондинами? Ты их красишь, что ли?

Или:

– Зачем ты вообще в науку пошел? Стал бы портным или, я не знаю, банкиром. Там и денег больше.

И продолжал в таком же духе, пока его не осаживала Джоан.

– Так, понятно, Муссолини больше не наливаем.

– Да ладно тебе, – ворчал Питер, – я же прикалываюсь, ну! Адам, ты че, обиделся, что ли? – Он тряс Адама за плечо. – Да ты ж мне как брат!

– Ладно, все, валите отсюда, уже почти полночь, завтра встреча на кафедре, а вы сами знаете, как Гарин относится к опозданиям.

* * *

– Одно слово, – Гарин поднял палец, – преданность. Имейте в виду, я всегда на вашей стороне. Я могу закрыть глаза на недочеты в работе, даже на ошибки, могу помочь вам с диссертацией, могу замолвить за вас слово перед деканом и попечительским советом. Есть только две вещи, которые я не терплю, – лень и неблагодарность. Я хочу, чтобы вы помнили: мы с вами здесь занимаемся исследованиями, я помогаю вам, а вы – мне. Это взаимовыгодное сотрудничество, симбиоз. Ваша карьера сейчас не только в ваших руках, но и в моих, и я буду с вами до конца и сделаю ради вас все, но мне важно видеть, что вы: а) трудолюбивы и б) благодарны. Это ясно?

– Да! – громко отвечала Ли вместе со всеми.

Об этом никогда открыто не говорили, но все студенты знали, что жалобы на переутомление и недосып Гарин считает манипуляциями, поэтому даже произносить слово «устал» в его присутствии опасно – в его личном рейтинге такой студент падал на самое дно.

В стенах университета о его работоспособности ходили легенды. Рассказывали, что однажды он семь дней просидел в читальном зале и, по словам библиотекарей, за это время не сомкнул глаз, – каждые полтора часа он поднимался из-за стола, делал пятьдесят приседаний и пятьдесят отжиманий, «чтобы разогнать кровь», затем снова садился за стол и писал.

Он был невероятно требователен к себе, поэтому не видел смысла делать поблажки студентам.

Студенты ловили каждое его слово и делали все возможное, чтобы ему угодить. Ли тоже хоть и с трудом, но освоила и приняла эту новую гаринскую систему ценностей, в которой продуктивность равно лояльность, а время – главный ресурс, поэтому выспавшийся студент – плохой студент, ведь пока ты спишь – ты бесполезен. Иными словами – сон для слабаков. По этой причине студентов Гарина всегда легко было отличить в толпе – круги под глазами и бледная кожа были для них предметом гордости, даже в столовую они ходили с книжками, ели и конспектировали одновременно. «Если вам кажется, что вы талантливы, – говорил Гарин, – посмотрите вокруг. Здесь все талантливы. Талант помог вам попасть сюда, но одного таланта мало. Чтобы выделиться, нужно вкалывать. Чтобы дойти до конца, нужно преодолеть, превзойти себя. Только так вы проявите лучшие качества и раскроетесь. Графит становится алмазом только под очень высоким давлением. Сейчас вы – серые куски графита, моя цель – превратить вас в алмазы»

Он часто повторял эти слова как заклинание, как заговор, студенты повторяли за ним. И каждый раз в читальном зале, за работой, чувствуя, как слипаются глаза, Ли шла за очередной чашкой кофе и повторяла:

– Графит – в алмаз, графит – в алмаз. Я смогу.

Самых упорных и упрямых на семинарах Гарин хвалил и ставил в пример, ему нравилось «поддерживать соревновательный дух», и он все время подстегивал, подначивал остальных, чтобы работали активнее, еще активнее, еще! Как бы сильно ты ни выкладывался, тебе всегда говорили «поднажми, ты можешь лучше!» Довольно быстро Ли обнаружила, что все студенты Гарина используют допинг – в основном амфетамины. Она их понимала – подобный ритм не каждый выдержит, но сама первые полгода держалась в основном на бананах и двойном эспрессо и этим, кажется, испортила себе желудок, но тогда ей было не до здоровья – у нее была только одна цель: доказать профессору, что она достойна.

* * *

Раз в два-три дня по пути из читального зала домой Ли заходила в овощную лавку на улице Хитт, возле художественной галереи. Хозяин лавки – седой добродушный старик с зачесом на лысину – очень гордился тем, что помнит всех своих клиентов. Когда Ли заходила в лавку, он махал ей рукой и кричал: «Привет, банановая девочка», – ему, похоже, такое обращение казалось ужасно милым, тем более что Ли действительно в основном покупала бананы; и первые пару раз ей самой такое приветствие показалось забавным, проблема была в том, что старик с тех пор называл ее только так, и никак иначе; он был ужасно обаятелен, болтлив и заботлив, всегда расспрашивал клиентов о жизни и, казалось, слушал их с искренним интересом, а иногда докладывал в пакет Ли красное яблоко, приговаривая: «Бананы – это, конечно, хорошо, чистая энергия, но яблочко – это сразу два в одном: с одной стороны, железо, с другой – клетчатка, настоящая метла системы». Ли вежливо улыбалась и благодарила его за заботу, и когда она в обнимку с бумажным пакетом шагала к выходу, он кричал ей вслед:

– Пока, банановая девочка!

И Ли ежилась – его обезоруживающее добродушие делало только хуже, она не знала, как объяснить старику, что ей не нравится такое обращение и она предпочла бы что-то более формальное.

Однажды в марте Ли как обычно зашла в лавку и встала в очередь, и перед ней у кассы стояла девушка, которую Ли сперва почуяла – у нее был очень приятный парфюм – и только потом заметила и разглядела: высокая, худощавая, в черной майке с принтом NIИ, на носу очки в тонкой оправе, русые волосы собраны в хвост на затылке. В руках у девушки был пучок сельдерея. Старик узнал ее и в своем гипердобродушном стиле воскликнул:

– Давненько вас не было, мисс Сельдерей!

– Так, – сказала девушка, – давайте все же договоримся: я не «мисс Сельдерей», меня зовут Сара.

Старик нахмурился так, словно его заставили в уме решать математическую задачу. Потом рассмеялся и заговорил так, словно пытался утешить капризного ребенка:

– Ой-ой, кто-то сегодня не в духе! Ну, ничего, давайте посмотрим, смогу ли я поднять вам настроение. Как насчет яблочка?

– Не нужно мне ваше яблочко. Просто перестаньте разговаривать со мной так, как будто я персонаж из «Улицы Сезам». И пробейте сельдерей.

– Да бросьте вы, ну! – старик раскинул руки и снова рассмеялся. – Я же ко всем так обращаюсь, это старая добрая традиция «Лавки Тернеров». Вот за вами, например, стоит банановая девушка.

Сара обернулась на Ли.

– И вам нравится, когда он вас так называет?

«Ненавижу», – хотела сказать Ли, но так смутилась под взглядом старика, что десять секунд просто молчала, не в силах выдавить из себя ни слова.

– Ну конечно, ей нравится, – сказал старик. – Иначе зачем бы она приходила! В этом суть «Лавки Тернеров» – каждый клиент для нас как член семьи.

Сара все еще не сводила взгляда с Ли, ждала ответа.

– Вам ведь не нравится, да?

– Я бы предпочла просто Ли, – сказала Ли так тихо, словно надеялась, что старик не услышит. Но он услышал и снова нахмурился – опять этот вид человека, который пытается в уме поделить 56 на 8 и не может.

– Да бросьте вы! Всем нравятся мои прозвища!

– Вы спрашивали?

– Кого?

– Всех. Вы когда-нибудь спрашивали у людей, нравятся ли им ваши прозвища? – Сара обернулась. – Друзья, минуту внимания. Поднимите руку, кому нравятся прозвища, выдуманные мистером «всем-нравятся-мои-прозвища»?

В лавке кроме Ли и Сары было еще четыре покупателя, и все они вдруг застыли в испуге – с видом кроликов в свете фар. Одна старушка в красном пальто и зеленом беретике подняла руку.

– Так! – старик схватил сельдерей и убрал под прилавок. – Знаете что? Я отказываю вам в обслуживании, юная леди. Я не позволю хамить мне в моей же лавке. Проваливайте в свой вонючий «Старбакс», понятно? И подругу свою забирайте.

– Как скажете, – Сара прошла мимо Ли, снова окатив ее запахом парфюма. – Всего хорошего, мистер «раздаю людям дерьмовые прозвища».

Ли бросила бананы обратно в корзину и пошла за Сарой. Выходя, она услышала, как старушка в зеленом беретике говорит:

– А мне нравится, когда меня называют миссис Клубничкой. Это же мило, разве нет?

* * *

Сара стояла возле прикованного к перилам велосипеда и курила. Ли зачем-то встала рядом, словно они знакомы.

– Старый мудак, – сказал Сара, бросила сигарету на асфальт, раздавила. – Прости за это, – кивнула на лавку, – не сдержалась.

– Да не, – Ли улыбнулась. – Все правильно. Пошел он в жопу со своей «банановой девочкой».

Сара отцепила велик от перил, и они вместе пошли на юг по улице Хитт. Велик у нее был старый, похожий на худого, облезлого олененка – она катила его рядом, словно выгуливала.

– Зараза, вот так решишь с куревом завязать, начнешь жевать сельдерей, и тут же какой-то старый мудак опять выбесит. Вот как тут не закурить? Никаких нервов не хватит, – вздохнула. – Ладно, прости, забыли. Я уже почти отошла. Ты сама откуда? Я тебя раньше не видела.

– Недавно перевелась из Северной Каролины, – сказала Ли.

– О, круто, и чем занимаешься? – Ли хотела ответить, но Сара тут же ее перебила. – Кстати! Подержи-ка, – она вручила Ли руль от велосипеда, открыла рюкзак и начала рыться в нем. – Я представляю местную газету, и мы тут с ребятами собираем голоса. Я подумала, что тебе может быть интересно, – она протянула листовку, Ли пробежалась по ней глазами – это была петиция с требованием переименовать улицу Чарльза Люгера и убрать его имя с мемориальной таблички. Это была та самая студентка, которая сорвала ее лекцию год назад. Ли стоило большого труда не рассмеяться. Сара меж тем продолжала рассказывать о своей борьбе, была настойчива, обаятельна и убедительна.

– И ты уже целый год пытаешься заставить их сменить название улицы?

– Угу.

– А ты упрямая.

Она пожала плечами.

– Это часть моего исследования. Они тянут время, хотят взять измором, думают, устану и забью, – она улыбнулась, – не на ту напали. В общем, подумай, ладно? Нам нужны голоса. Если что, я обычно в четвертом корпусе. Ну или в читальном пересечемся. Бывай!

* * *

Ли быстро сориентировалась на новом месте. Жила она в северной части кампуса, как раз в пяти минутах пешком от «Лицея», читальный зал тоже был недалеко, минут десять на юг по улице Хитт, в третьем корпусе, где также располагалось отделение английской литературы. Этот корпус местные называли «Береги голову»; здание было построено еще в XIX веке, и, судя по всему, главный конструктор в процессе строительства допустил ошибку в расчетах, потому что некоторые дверные проемы были такие низкие, что люди ростом выше ста девяноста сантиметров неизменно бились головами о дверные косяки. По какой-то необъяснимой причине – Ли, честно говоря, не сильно углублялась в этот вопрос, – но за сто лет никто так и не смог или не стал исправлять дверные проемы; автором проекта числился какой-то известный в свое время архитектор из Британии – и потому спроектированные им слишком маленькие двери считались не изъяном, а «уникальной архитектурной особенностью», которая рождала среди студентов целую кучу шуток и легенд: например, говорили, что автор проекта был маленького роста, и жена ушла от него к высокому любовнику, и с тех пор он ненавидел высоких людей и мстил им всеми доступными способами – в частности, проектируя здания, которые дверными косяками били бы высоких людей по головам.

В самом читальном зале тоже была своя отдельная достопримечательность – на северной стене висела небольшая латунная табличка с надписью Deus abest. Amor abest. Calorificatio abest, что в переводе с латыни означало «Бога нет. Любви нет. Отопления нет». Историю таблички Ли узнала от Гарина. Зимой 1986 года из-за аварии в котельной на кампусе – в северной его части – возникли серьезные проблемы с отоплением; настолько серьезные, что в некоторых корпусах пришлось прочищать и разводить давно заброшенные камины и топить дровами. Студенты и преподаватели посещали занятия в куртках и шапках, затем, после многочисленных жалоб, занятия все же отменили – до тех пор, пока не исправят котельную. Но был один профессор – Лоуренс Гастингс, преподаватель латыни, специалист по римской поэзии, который славился тем, что жил по очень строгому, годами отработанному расписанию и не желал менять свои привычки даже из-за дурацкого отопления; с утра он вел занятия у студентов, затем ровно час гулял в ботаническом саду, потом в три – ровно в три, и ни минутой позже (студенты даже сверяли по нему часы) – он заходил в читальный зал, садился за стол у северной стены и работал там до пяти – переводил «Энеиду» Вергилия, потому что, по его мнению, все существующие переводы, включая драйденовский, никуда не годились. В читальном зале с отоплением тоже были проблемы, но его, в отличие от других корпусов, не закрыли – как раз из уважения к профессору Гастингсу; или, точнее, из-за страха разозлить его, нарушить его ритуал. К тому моменту он преподавал уже пятьдесят лет и был чуть ли не главной достопримечательностью университета. И весь февраль, пока чинили котельную, профессор Гастингс приходил в читальный зал ровно в три часа дня, здоровался с сотрудниками и, подойдя к своему именному рабочему столу, трогал батарею. Затем оборачивался к сидящим за соседними столами коллегам и студентам и своим громогласным голосом произносил: Deus abest. Amor abest. Calorificatio abest! Эту фразу он повторял каждый день, трагическим и полным значения тоном, и в какой-то момент – здесь история не уточняет, было ли это спланировано или же все случилось спонтанно – его студенты вскочили с мест и так же торжественно, в один голос ему ответили: Calorificatio abest! Сложно сказать, зачем они откликнулись в первый раз – был ли это жест уважения или простая ирония, хотели подколоть старого ворчуна. Возможно, они и правда просто валяли дурака, но получилось так весело и странно, и самое главное, единогласный ответ студентов так понравился самому Гастингсу, что на следующий день все повторилось. И через день тоже. И каждый день после. И так внезапная шутка постепенно стала ритуалом: профессор заходил, произносил свои латинские реплики, и все студенты и сотрудники читального зала торжественно откликались: «Calorificatio abest!»

Конец у всей этой истории трагичный – ну, или как посмотреть – в самом начале марта 1986 года старый профессор впервые за пятьдесят лет своей академической карьеры не явился в читальный зал. Его не было в три часа дня, его не было в три часа и одну минуту, его не было в три часа и две минуты. И все студенты в зале тревожно озирались, переглядывались и проверяли свои хронометры. В тот день выяснилось, что профессор умер у себя дома, в постели. И чтобы как-то почтить его память, студенты с разрешения попечительского совета повесили над тем самым местом, где он любил работать, латунную табличку: Deus abest. Amor abest. Calorificatio abest. С тех пор каждый год, в день его смерти студенты-латинисты неизменно собираются в читальном зале, одетые в куртки, шапки и варежки, читают вслух сделанные Гастингсом переводы Вергилия и ровно в три часа дня в один голос, подняв руки, произносят, как тост: Calorificatio abest! А потом расходятся по своим делам.

Ли очень нравилась эта история, хотя она даже самой себе вряд ли смогла бы объяснить почему. Но, заходя в читальный зал, она всегда первым делом смотрела, не занят ли тот самый стол.

И именно там, сидя у северной стены, под табличкой имени Гастингса, в марте 1998 года, Ли снова встретила Сару – или, точнее, услышала запах ее парфюма и обернулась. Сара помахала ей рукой и подсела за стол – она, как уже успела понять Ли, была из тех, кто никогда не спрашивает, можно ли присесть, но просто садится рядом – отличительная черта всех выходцев с юга.

– Привет! Только я тебя увидела, а ты сразу и обернулась, – сказала она.

– Я почувствовала твой парфюм, – Ли коснулась пальцем кончика своего носа, – это ведь «Рэд Джинс»?

– Ого! Ничего себе, ты за пять метров меня учуяла? – Сара понюхала рукав кофты. – Похоже, я перестаралась сегодня.

– Нет-нет, ты тут ни при чем, просто у меня очень острый нюх.

Ли рассказала Саре о своей системе запахов-маяков и о том, как запахи помогают ей ориентироваться и привыкать к новым местам.

– Вот это да, – Сара уважительно кивала. – Это прям суперспособность. Хоть комиксы про тебя рисуй.

– Нууу, нет. Иногда это скорее мешает. Например, я не могу ходить на рынки – у меня от них сенсорная перегрузка, слишком много запахов и все слишком резкие. Или весной и летом, когда все цветет, у меня такая аллергия, что хоть вешайся, сижу на таблетках.

– Жесть, – сказала Сара и вздохнула; по ее лицу было ясно, что она набирается смелости что-то сказать. – Слушай, я тут узнала, кто ты. И-и-и-и, нуууу, – она почесала лоб, – я должна извиниться.

– За что?

– Ты знаешь, за что. Мне сказали, что год назад ты читала лекцию в «Лицее», а я сорвала ее своим митингом. Мне очень жаль, я не знала.

– Ничего страшного, – Ли рассмеялась; отчего-то весь этот разговор был ей ужасно приятен, – мне кажется, благодаря тебе я тут и оказалась.

– Серьезно?

– Ну, ты сорвала лекцию, и чтобы как-то меня утешить, профессор Гарин провел для меня экскурсию по кампусу и даже сводил на концерт перкуссионной музыки. И так я решила перевестись сюда.

Произнесенная вслух фамилия «Гарин» как-то странно повлияла на разговор. Сара нахмурилась, скрестила руки на груди, закрылась, и дальше они обсуждали всякие мелочи, касающиеся жизни в кампусе, но в их беседе уже не было той легкости, с которой все началось. Потом Сара вдруг заметила кого-то за спиной у Ли и помрачнела еще сильнее, извинилась, сказала, что спешит на занятия, и вышла из читального зала. Ли почуяла запах пота, обернулась и увидела Адама, он помахал ей рукой и подошел, спросил, можно ли присесть; Ли пожала плечами, как бы говоря: «мне все равно, хочешь – садись». В последнее время от него исходил прогорклый запах немытого тела, он выглядел замученным и уставшим. Озираясь по сторонам, он заговорил полушепотом, словно боялся, что их могут услышать.

– Слушай, Ли, это не мое дело, конечно, но, – он показал пальцем на выход из зала, – ты же знаешь, кто это был?

– Знаю. И да, Адам, это не твое дело. – Ли всем своим видом давала понять, что не хочет с ним разговаривать; Адам и так не хватал с неба звезд, но в последнее время и вовсе стал изгоем, на семинарах Гарин общался с ним холодно и отстраненно, и все чувствовали, что профессор страшно им недоволен (хотя и не знали точной причины) и сторонились Адама, словно боялись, что если будут с ним водиться, то эта аура отверженности, подобно вирусу, перекинется и на них.

– Я понимаю, ты новенькая и все такое, – сказал Адам, – но лучше больше так не делай, хорошо? Ты же помнишь, что проф говорил на первом занятии? – он многозначительно поднял палец. – Одно слово: преданность. Если он узнает… – Адам не закончил фразу и покачал головой.

– Если он узнает что?

Адам вздохнул и закатил глаза с видом взрослого, который объясняет ребенку, почему нельзя переходить улицу на красный.

– Что ты трешься с его врагами. Лучше не надо.

– Что ж, спасибо большое, Адам. Позволь дать тебе встречный совет. Одно слово: душ.

* * *

– Знаешь, что самое ужасное в научных текстах? Их кабинетность. Иногда читаешь текст и прямо чувствуешь, что его автор в процессе написания старательно не выходил из комнаты. Не работал «в поле». Прости, если это грубо, но в твоей работе я чувствую именно это: изучение ритуалов для тебя – это цитаты из Тэрнера, ван Геннепа и Леви-Стросса, не более. Пойми меня правильно: глава, где ты описываешь опыты с МРТ – лучшая в твоем тексте. А почему? Да потому что там видно, как тебя это заводит. И на контрасте с ней главы о ритуалах выглядят уныло. Ну, смотри, что это? Цитаты, цитаты, цитаты.

Ли сидела, опустив голову, словно ее отчитывали. Пожала плечами.

– Вы что, предлагаете мне ритуал провести?

– Неплохая идея, но нет. Ты пишешь о ритуалах так, словно это какая-то архаичная практика, словно их совершают только карикатурные пигмеи из колониальных романов. Сильные и давно устоявшиеся ритуалы есть в любой замкнутой системе, даже в нашем кампусе. Идем.

Они вышли из «Лицея» и направились в сторону ботанического сада. Занятия уже закончились, и в саду на подстриженном газоне лежали с книжками или группами сидели студенты. Среди деревьев в саду особенно выделялся огромный тополь. Гарин указал на него:

– Ты уже слышала об этом тополе?

Ли кивнула. Каждый студент знал легенду о тополе Линкольна – самом старом дереве на территории университета. Легенда гласила, что университет будет процветать, пока тополь жив. У студентов было поверье, что если прийти к тополю вечером, на закате, крепко обнять его и простоять в обнимку до самого рассвета, то отчисление тебе не грозит – тополь защитит тебя.

– Каждый год хотя бы один студент проводит ночь в обнимку с тополем, – Гарин посмотрел на нее. – Почему ты улыбаешься? Тебе это кажется глупым?

Ли пожала плечами.

– То есть я правильно понимаю, что ты полагаешь, будто студенты, которые приходят просить у тополя защиты, – просто суеверные дурачки? Тогда скажи мне, чем они отличаются от тебя, – ведь ты тоже провела целую ночь в пустыне «в обнимку» с громоотводами.

Ли не верила ушам – он действительно сравнил шедевр ленд-арта с деревом?

– «Поле молний» – сложное и тщательно продуманное произведение искусства, оно создано с определенной целью, а это – просто тополь, – сказала она.

– Каждый называет варварством то, что ему непривычно. Это ведь зависит от ракурса, разве нет? Если закрыть глаза на предысторию, то «Поле молний» – это просто четыреста стальных стержней, не более. Где разница? В какой момент обыкновенный бытовой предмет – например, сушилка для бутылок, – становится произведением искусства? Почему ты считаешь, что студенты, просящие у тополя защиты – суеверные дурни, а люди, которые платят деньги, чтобы увидеть стальные штыри в пустыне, – ценители высокого искусства? Ведь в обоих случаях мы имеем дело с ритуальным мышлением.

Ли молча смотрела на огромное дерево.

– Хорошо, – сказал Гарин, – а если я скажу тебе, что все, абсолютно все студенты, которые провели ночь в обнимку с тополем и попросили его о помощи, – все они доучились до конца и сделали отличные карьеры. И я один из них.

– То есть вы думаете, что тополь действительно им – вам – помог?

Гарин вздохнул. Ли чувствовала, что он начинает злиться.

– Взгляни еще раз на тополь. Что ты видишь? Помимо тополя. – Пауза. – Хорошо, я подскажу. Стальные тросы. Ты видишь их?

– Да.

– Тополь связан с другими деревьями стальными тросами, а в основании его поддерживает бетонный постамент. О чем это нам говорит?

– О том, что его берегут.

Он кивнул.

– Каждый год попечительский совет – в котором состою и я – выделяет деньги на проверку состояния тополя, замену тросов в случае необходимости и прочие мелочи. Это немалые деньги. Их можно потратить на более важные вещи – закупку книг, ремонт аудиторий, что угодно. Но мы тратим их на уход за тополем. Возможно, у кого-то из деканов и есть сомнения в целесообразности подобных трат, но они стараются эти сомнения не высказывать. Как ты думаешь, почему?

– Боятся осуждения?

– А боятся почему? Собственно говоря, все на поверхности. Они могут сколько угодно по-тихому между собой насмехаться над суевериями, но никто не посмеет нарушить установленный сотню лет назад и давно укрепившийся ритуал. И даже больше – они знают, что им не дадут его нарушить, знают, что встретят сопротивление. Каждый думает: я, конечно, не верю во все это, но, похоже, все остальные верят, и для них это важно, поэтому мы просто будем и дальше делать то, что делаем. Потому что фольклор нашего университета гласит: пока стоит тополь, мы процветаем. И чем активнее мы поддерживаем тополь, тем сильнее верим в это утверждение.

Гарин помолчал, давая Ли подумать над этим.

– А теперь вернемся к моему первому тезису. Почему, как ты думаешь, за всю историю университета ни один студент, проведший ночь в обнимку с тополем-защитником, не был отчислен?

– Преподаватели не хотят нарушать ритуал – в этом дело?

– И да, и нет. Они делают это бессознательно. Устоявшийся ритуал настолько силен, что даже те, кто считает его глупым суеверием, подсознательно все равно стараются его соблюдать. Если кому-то из профессоров сообщить, что его студент провел ночь в обнимку с тополем, профессор, может быть, и не придаст этому значения – возможно, он даже посмеется, – но его подсознание, самая древняя часть его мозга, – Гарин похлопал себя по затылку, – обязательно отреагирует. Так уж мы устроены.

Они шагали по огибающей тополь дорожке.

– Та же история с Тауэрскими воронами – слышала о них?

Ли покачала головой.

– Примерно в семнадцатом веке в крепости Тауэр в Лондоне поселились вороны, и вместе с их появлением возникла легенда, которая гласила, что, если вороны покинут Тауэр, Британия падет. С тех пор и по сей день, – Гарин поднял палец, – вороны находятся на довольствии у Британской Короны. В Тауэре существует должность смотрителя воронов, он тоже получает зарплату из бюджета и, чтобы вороны, не дай бог, не улетели, иногда подрезает им маховые перья на правом крыле. Подумай только: мы сейчас не о малых народах Микронезии говорим. Бюджет Англии оплачивает, – Гарин загибал пальцы, – науку, медицинские и технологические исследования, армию, строительство дорог и до кучи еще чувака в смешном костюме, который подрезает маховые перья и кормит птиц на чердаке. Потому что миф и ритуал – самые сильные скрепляющие растворы. Попробуй кратко, одним предложением ответить на вопрос: о чем твоя работа?

Ли задумалась.

– О невидимом искусстве.

– Не только об искусстве. Попробуй мыслить шире. Она об объектах, которые не имеют никакой ценности, кроме символической, ритуальной. Об объектах, которые обрели ценность исключительно благодаря связанным с ними историям, стали чем-то большим. Взгляни еще раз на тополь. Он был просто деревом, а потом превратился в символ. Как и вороны в Тауэре когда-то были просто птицами, а теперь у них есть личный слуга-человек, который режет им крылья. Попробуй ответить на вопрос: в какой момент простое дерево обретает символическую ценность и почему это происходит? Я думаю, тебе поможет небольшое полевое исследование: попробуй найти хотя бы пару таких объектов в Миссури. Ищи объекты, чья символическая добавочная стоимость давно превысила стоимость фактическую. Найди их и попытайся понять, почему это произошло. В какой момент символ и ритуал вытесняют реальность и подчиняют ее себе?

* * *

Слушая Гарина, Ли первым делом вспомнила о шести колоннах на Восьмой улице, о которых ей рассказал Адам во время ее первого приезда. Эти колонны – чистый символ, они ничего не подпирают; ну или – подпирают память о сгоревшем когда-то здании. Ли выяснила, что в США есть еще несколько таких стихийных арт-объектов-погорельцев. Например, в Теннесси, недалеко от городка Одесса, есть чугунная винтовая лестница, которая уцелела после того, как сгорел дотла дом одного известного поэта; вместе с домом сгорели все – сам поэт, его жена и двое детей, а лестница осталась невредима и до сих пор стоит, наполненная символическим весом трагедии, и остается местом поклонения и паломничества для всех любителей поэзии; поклонники сгоревшего поэта приезжают на место ради ритуала – взобраться на лестницу и, стоя на самой верхней ступеньке, продекламировать любимое стихотворение из его посмертного сборника.

Или еще одна похожая история – сгоревшая типография в городе Тусон, штат Огайо. Во время пожара температура горения была такой, что стальные конструкции между этажами оплавились, провалились в подвал и там образовали нечто похожее на сюрреалистичную фигуру человека, склонившегося под тяжелым весом, словно бы слепленного из стали. Пожарные обнаружили ее, когда разбирали завалы. Фотографии попали в местные газеты – и «найденная скульптура» быстро стала местной достопримечательностью – жутковатой приманкой для туристов. Город Тусон был маленький, скромный, всего 12 тысяч человек, и до пожара все путеводители о нем упоминали вскользь, мол, есть там типография, известная исключительно тем, что в ней однажды напечатали огромный тираж Библий для всего штата и умудрились сделать ошибку прямо на обложке: «Бублия» (в оригинале Buble – А.П.). После пожара все изменилось – теперь город называли родиной «скульптуры, созданной пожаром», и в каждом путеводителе историю появления описывали как невероятный случай почти божественного вмешательства; атеисты, впрочем, шутили, что это бог обиделся на сотрудников типографии и покарал их за досадную ошибку на обложке своей книги.

Еще один важный для исследования арт-объект ей собирался показать лично Гарин.

– Ты завтра как – свободна? – спросил он, когда она принесла очередной черновик главы о ритуалах. Ли кивнула. – Замечательно. Слышала когда-нибудь о Джозефе Ма? Ну вот, завтра съездим, покажу. Тебе понравится, это нечто!

Следующим утром он подобрал ее на своем «Шевроле» и повез куда-то на юг по шоссе 63, мимо полей, засеянных кукурузой. В пути он говорил без остановки, с каким-то детским энтузиазмом рассказывал о месте, в которое они направлялись:

– Значит, вот, есть такой парень, зовут Джозеф Ма. Сын эмигрантов из Китая. О том, как они бежали в Штаты, я как-нибудь отдельно расскажу, это тоже дикая история. У самого Ма с детства было два увлечения – макеты и фейерверки. Замкнутый в себе, аутичный пацан до шести лет не разговаривал, и врачи считали его слабоумным, хотя на самом деле он просто стеснялся своего акцента. Друзей у него не было, и целыми днями он сидел дома и собирал небольшие деревянные модели домов и автомобилей. Затем в семидесятых, окончив какой-то захолустный строительный колледж на юге Миссури, он переехал в Сент-Луис, где устроился в фирму, которая занималась демонтажом ветхих зданий. Сама идея направленного взрыва казалась ему очень перспективной; парень, говорят, был просто одержим разрушениями – умел видеть в руинах особую красоту. За десять лет работы Ма дослужился до начальника бригады и сам стал закладчиком – тем парнем, который закладывает заряды взрывчатки под перекрытия. И в то же время стал набирать популярность как художник, когда в профессиональных кругах пошла молва о сумасшедшем китайце, который превращает подрыв ветхих сооружений в произведения искусства. Ма научился ювелирно работать с тротилом, гексогеном и нитратом аммония и подрывать здания так, чтобы после того, как осядет пыль, на месте оставались причудливые руины похожие на язык, на слова. Его первые, эмм, скажем так, инсталляции в прессе прозвали NO – он снес несколько зданий таким образом, что оставшиеся стоять балки и перекрытия натурально сложились в слово NO; об этом написали в прессе, новость дошла до одного из скаутов галереи Купера-Хьюитта в Нью-Йорке, и Ма предложили организовать выставку. Он согласился, и спустя месяц в галерее появилась его инсталляция – небольшой макет здания, собственно, галереи Купера-Хьюитта, в масштабе 1:1000. И все бы ничего, да только макет был слеплен из брусков пластида С4, на столе рядом лежал электродетонатор и записка «Нажми меня», а на стене напротив – экран с симуляцией возможных последствий в случае, если пластид сдетонирует; Ма буквально воссоздал здание галереи в поле, заложил в него заряд и заснял разрушение с нескольких ракурсов; и во время выставки посетители могли видеть на экране, что случится, если они надавят на гашетку электродетонатора. Сложно сказать, что произвело большее впечатление – наличие бомбы или симуляция на экране, но Ма заинтересовались не только ценители искусства, но и полиция, и ФБР; он был арестован – кажется, за хулиганство и чуть ли не за терроризм – и предстал перед судом – правоохранительные органы не оценили шутку с заминированным макетом. Хотя некоторые до сих пор считают, что суд был уткой, частью рекламной кампании по раскрутке китайца. И тут надо сказать, что суд действительно был просто уморительный. Только представь: замгенпрокурора спрашивает: «Скажите, детонатор с запиской «нажми меня» был в рабочем состоянии?» – а Ма ему отвечает: «Я не могу вам сказать, именно в этом смысл – никто не должен знать, рабочий детонатор или нет», и замгенпрокурора ему такой: «Если не ответите на вопрос, вам грозит тюрьма, мистер Ма». Такая вот «уловка 22», понимаешь? Чтобы выйти на свободу, Ма нужно было всего лишь признать, что детонатор на выставке был игрушкой; но это признание разрушило бы смысл его произведения, он не мог предать собственный замысел, ритуал для него был важнее личной свободы; и он промолчал. Ему грозил реальный срок, и пока он ждал приговора, весть о его судьбе разнеслась по арт-кругам со скоростью ежедневных газет. Именно из газет о нем и узнала Маргарет Эйд, дочь владельца фармацевтической сети и коллекционера Кристиана Эйда, известная своими эксцентричными проектами. Она наняла Ма лучшего адвоката, добилась замены уголовной статьи на административную и заплатила штраф. Говорят, у них начался роман и все дальнейшие инсталляции Ма спонсировала Эйд. В том числе именно она оплатила самый крупный и безумный проект в его карьере – как раз туда мы и направляемся. Он называется PHEPH – сокращение с латинского post hoc ergo propter hoc: «после того значит вследствие того». На деньги своей прекрасной любовницы Ма купил огромный участок земли и возвел на нем целый город, в котором при желании можно было бы поселить до десяти тысяч человек. В городе есть все – вода, отопление и электричество в каждом доме, заасфальтированные дороги, рабочие светофоры, и даже продукты на полках в супермаркетах настоящие. Есть только один подвох – весь город заминирован. Почти под каждым зданием заложен заряд. Сам город закрыт, обнесен высоким забором и находится под наблюдением. В нем установлены сотни камер, которые ведут круглосуточные трансляции.

– И в чем идея? – спросила Ли.

– В ожидании. Точнее – в тревожности ожидания. Ма раскидал по улицам, комнатам и подвалам триггеры – электродетонаторы или растяжки, при нажатии на которые запускается цепная реакция и весь город взлетает на воздух. И поскольку город пуст, запустить триггер может только какое-нибудь совершенно случайное событие и животное – крыса, птица или сильный порыв ветра. Что угодно, понимаешь? Уже три – или четыре, я точно не помню – года все больше людей следит за этим проектом. Все ждут, когда же он уже рванет. Но он стоит – пустует, ветшает, но стоит – ни один триггер пока не сработал. На самом деле, завораживающее зрелище. Любой желающий может приехать и полюбоваться им со смотровой вышки; посмотреть в мониторы, понаблюдать за тем, как ветер гоняет бумажки и листья по пустым улицам.

– Так, погодите, уже четыре года люди ждут, когда заминированный город взорвется?

– Угу.

– Серьезно?

– Ну да. В этом весь смысл: если взрыв и случится, мы никогда в точности не сможем узнать, что именно вызвало детонацию и какой именно триггер сработал. Тут, конечно, куча проблем с законом и безопасностью. Всегда есть риск, что на объект пролезут какие-нибудь отбитые школьники или студенты – нервы пощекотать. Жители городка по соседству, мягко скажем, не в восторге от того, что рядом с ними установлена такая вот бомба замедленного действия – и плевать, что это как бы произведение искусства. Их протесты и обращения в администрацию, впрочем, пока ни к чему не привели – до сих пор ходят по судам. Но желающих поглядеть на PHEPH все больше – и каждый приехавший на смотровую вышку турист надеется, что город взорвется прямо у него на глазах. И это самое необычное – представь: ты стоишь на вышке и смотришь на абсолютно пустой город вдали, который может взлететь на воздух в любой момент, но при этом взрыва все ждут уже четыре года. Среди местных даже есть теория, что на самом деле никаких зарядов под городом нет, и никаких триггеров – все это – вымысел и тоже часть инсталляции – как и в случае с детонатором на выставке и запиской «нажми меня» – Ма как бы играет с нашим восприятием; заставляет нас ждать события, разрушения, которого никогда не случится; и именно это проживание, опыт ожидания катастрофы и есть цель его искусства. Понимаешь?

Пока Гарин рассказывал, Ли посмотрела на часы и увидела, что они встали. Часы у нее были механические, кварцевые, запаса хода хватало на сутки, и это было неудобно, но она все равно носила их – из своих сентиментальных соображений, это был подарок от матери. Заметив, что стрелки не двигаются, Ли начала крутить колесико. Гарин посмотрел на нее и поморщился.

– Что ты делаешь?

– Завожу часы.

– Ты куда-то спешишь? Я тебя отвлекаю? – Голос его вдруг изменился – стал низким, хриплым, холодным.

– Нет, – сказала Ли.

– Точно нет? Тебе не нравится история про заминированный город?

– Нравится.

– Что-то непохоже. Тебе скучно?

– Нет.

– Ну давай, скажи: «Мне скучно, профессор, вы нагоняете на меня тоску». Давай, скажи.

– Да нет же, я просто…

Его голос изменился – от беззаботного тона не осталось и следа. Он почти кричал на нее.

– Тебя не учили вежливости, да? Или у вас в Северной Каролине это нормально – заниматься своими делами, пока старший перед тобой распинается как дурак?

Он свернул на обочину – по днищу автомобиля застучали камешки – затормозил и несколько секунд молчал, просто дышал – тяжело и шумно.

– Когда я говорю, ты слушаешь, понятно тебе?! Для кого я все это рассказываю?!

Снова тяжелая пауза. Ли боялась пошевелиться.

– Уважение! Простое уважение – это все, чего я прошу. Неужели так сложно просто слушать, когда я с тобой разговариваю? Это обыкновенная вежливость! Я для кого все это рассказываю? Для кого?! Я, значит, пытаюсь быть чутким, трачу на тебя свое время, и что я получаю?

– Я… я… – Ли неподвижно сидела в кресле.

– Выходи.

– Что?

– Выметайся из машины.

На мгновение ей показалось, что он сейчас ее вытолкнет или ударит. Она отстегнула ремень и вышла.

– До кампуса двадцать миль по прямой. Пройдись и подумай над своим поведением. И не вздумай ловить попутку, ясно? Ты наказана.

Он надавил на газ, резко развернулся и проехал мимо нее. Она смотрела вслед автомобилю и все ждала, что он сейчас затормозит и сдаст назад. Но через две минуты стало ясно – он не вернется.

* * *

До кампуса Ли добралась через шесть часов. Зашла в аптеку, купила пластыри и минералку. Ее бил озноб – от унижения и злости. Хотя она и не могла понять, на кого злится – на Гарина или на себя? Что это было вообще? От этих мыслей становилось дурно. Она вернулась домой, запила минералкой таблетку успокоительного, залезла под одеяло и лежала вот так, разглядывая отброшенные уличным фонарем тени голых веток на потолке, и гнала от себя мысли о том, что ее карьере конец.

Поздним вечером пришла Джоан – последний месяц она вела семинары для бакалавров и возвращалась лишь затемно. Ее одежда, – такая стильная и безупречная в начале семестра, – уже не выглядела свежей, под мышками темные пятна, из-за учебных нагрузок у Джоан просто не хватало сил и времени следить за тем, чтобы рубашки были постираны и отглажены.

Джоан сходила на кухню, вернулась в комнату, повесила пиджак на спинку стула, открыла банку энергетика, который теперь пила литрами, не меньше четырех-пяти банок в день, сделала глоток.

– Ты чего? Заболела?

Ли смотрела в потолок.

– Скажи, профессор когда-нибудь повышал на тебя голос? Грубил тебе?

Джоан подняла бровь.

– Что, прости?

Ли рассказала ей об инциденте на дороге. Она не знала, зачем делится – просто хотела проговорить обиду, ждала сочувствия. Но Джоан удивила ее:

– Ну и зачем ты мне это рассказываешь?

– Не знаю. Я немного в шоке. Хотела узнать, что ты об этом думаешь.

Снова молчание, за окном прогремел кузовом грузовик.

– Я думаю, что, если он накричал на тебя, у него были на то причины. – Ли с удивлением посмотрела на нее, Джоан пожала плечами. – Люди просто так не ругаются, Ли. Тем более проф. Ты же знаешь его – он спокоен как удав. Вообще не представляю, что нужно сделать, чтобы его разозлить. Мне кажется, ты все не так поняла.

– Он высадил меня из машины посреди автострады. Что именно я не так поняла?

Джоан вышла из комнаты. Минуты две гремела на кухне посудой и ящиками. Затем снова возникла в дверном проеме.

– Ты же извинишься перед ним?

– Я?

– Не будь дурой. Ты сама сказала, что плохо слушала его, и он вспылил. По-моему, все очевидно. Уверена, он тебя простит, он добрый.

– Я не говорила, что плохо слушала его! Я сказала, что это он решил, будто я его плохо слушала.

– Это не важно, – Джоан отмахнулась. – Просто извинись, и все будет хорошо.

Спустя еще пару дней она набралась смелости и рассказала обо всем Питеру, и по его лицу сразу поняла – он тоже ей не верит.

– Ну не знаю, Ли, – сказал он. – Мне кажется, это как-то, эмм, нереалистично.

Ли очень устала и уже сама сомневалась в себе – а действительно ли Гарин заставил ее идти двадцать миль пешком по обочине? Звучит и правда дико. Кто поверит в такое? Никаких доказательств, кроме мозолей на пятках, у нее не было, и уже второй человек, выслушав ее, вставал на сторону Гарина. Ли казалось, что реальность дала трещину. Еще вчера она хотела написать жалобу…

– Жалобу? Серьезно? Давай-ка посчитаем. – Питер начал загибать пальцы, и она заметила, что он копирует жесты Гарина – или, во всяком случае, старается двигаться как профессор, подражает ему. – Четыре года в бакалавриате, еще два ради получения магистерской, потом два в докторантуре в Чапел-Хилле. Теперь ты перевелась в Колумбию. Восемь лет труда. И что, хочешь все это похерить? – Ли молчала, голос Питера становился все жестче, он как будто отчитывал ее: – Подашь жалобу и подставишь всех нас. Начнется тяжба, проверки. Ты этого хочешь?

– Что ты предлагаешь – забыть?

– Я предлагаю перестать страдать фигней. Если ты обижаешься на все подряд, возможно, академическая среда – не твое. Проф и взял-то тебя только потому, что верит, что ты особенная, потому что у тебя было видение в пустыне.

– Что, прости?

Питер ненадолго завис и вдруг не к месту потянулся, явно стараясь принять расслабленный вид.

– Ничего. Решай сама, я все сказал.

Реакция Питера неприятно ее удивила, но в одном он был прав – на кону восемь лет учебы, ее карьера; она так много сил потратила, чтобы оказаться здесь, поэтому устраивать разборки из-за одной вспышки ярости у научного руководителя, наверно, неразумно. Больше всего сейчас она боялась потерять место – она поймала себя на мысли, что уже не может представить себе жизнь вне читальных залов и лекционных аудиторий; все эти шутки о том, что люди из академической среды не приспособлены к обычной жизни – на самом деле не такие уж и шутки, думала она; весь мир за пределами кампуса казался ей огромным, чуждым, холодным космосом, в который не хотелось выходить – как будто за университетским забором не было воздуха и жизни; не было никого, кто позаботился бы о ней.

* * *

Всю неделю ей казалось, что Джоан, Питер и Адам ее избегают. Сама она, впрочем, тоже выбирала маршруты так, чтобы случайно с ними не столкнуться. Ей нужно было время подумать. Гуляла в ботаническом саду, по тропе с кустами можжевельника, читала таблички – можжевельник обыкновенный, китайский, прибрежный, виргинский – терпкий запах можжевельника успокаивал ее и напоминал о доме, – иногда возвращалась к тополю Линкольна. Еще недавно истории о тополе казались ей чем-то вроде местного фольклора, не более. Теперь она смотрела на стягивающие дерево стальные тросы и думала о студентах, которые приходили сюда, обнимали дерево и просили о помощи. Гарин сказал, что все, кто провел ночь в обнимку с тополем, успешно избегали отчисления, сдавали экзамены и защищали диссертации. Если бы кто-то неделю назад сказал ей, что очень скоро сама она будет всерьез размышлять о том, чтобы обнять и попросить дерево о помощи, она бы рассмеялась; теперь же ей было так тошно и одиноко, что идея поговорить с тополем уже не казалась суеверием или глупостью.

Когда в пятницу Гарин вызвал ее к себе, она испугалась – ждала тяжелого, мучительного разговора. Но он, кажется, был в отличном расположении духа и вел себя так, словно той поездки в машине не было. Он пригласил ее присесть, спросил, как продвигается работа над главой о ритуалах, и Ли, не поднимая глаз, что-то пробормотала в ответ.

– У тебя все в порядке? Ты не заболела? – спросил он. – Ты какая-то вялая в последнее время. Посмотри на меня. Ну же, посмотри, – она подняла глаза. – Мы все беспокоимся о тебе, Ли. Я беспокоюсь. Тебя кто-то обидел?

Слово «обидел» как-то особенно задело ее – она зажмурилась, потому что боялась расплакаться.

– Ну что-о-о такое, ну ты чего, – Гарин поднялся, обошел стол и аккуратно, по-отечески приобнял ее. В его объятиях ей стало легче, она зашмыгала носом и по-детски заскулила, но это были слезы облегчения – всю последнюю неделю она жила с растущим ощущением беспомощности, с уверенностью, что все от нее отвернулись, теперь же Гарин обнимал ее, а это означало, что все плохое позади, ее не выгонят, не отчислят. Ее принимают.

– Ну поплачь, поплачь, – сказал он, и от теплоты в его голосе она разрыдалась еще сильнее и обняла его в ответ. – Мы сегодня идем на концерт, – сказал он. – Братья Волковы опять приехали. Я бы и тебя пригласил, но вот даже не знаю. В прошлый раз тебе стало плохо.

Ли все еще шмыгала носом.

– Я пойду, – сказала она. – Я пойду с вами.

Гарин улыбнулся.

– Уверена?

– Да. Я хочу. Мне нравится музыка Волковых, очень нравится, правда, – сказала она и удивилась собственным словам. На самом деле она до сих пор помнила холодную тошноту во время первого их концерта. Но ей казалось, что если Гарин, Джоан, Питер и Адам пойдут на концерт без нее, то это их как-то сплотит, и она снова окажется одна, и это ощущение – остаться одной – было страшнее всего. В последнее время такое случалось все чаще – ее охватывало чувство отчуждения, и она ловила себя на том, что готова на все, лишь бы не быть одной, не испытывать ничего подобного. И все чаще говорила не то, что думает, а то, что от нее хотят услышать.

И следующим вечером все вместе они пошли на концерт и зашли в здание-гибрид со стрельчатыми неоготическими окнами, и когда на сцену вышли братья Волковы и забили в барабаны, в желудке у Ли снова зашевелилось и заболело, только на этот раз боль в форме рыболовного крючка не пугала ее, Ли принимала боль как награду, как доказательство единства с остальными, терпела и радовалась, ощущая в животе, под диафрагмой укол холода.

Когда концерт закончился, случилось еще кое-что. На сцену поднялся Гарин и заговорил с толпой, попросил Ли выйти к нему, под свет софитов. Он представил ее зрителям и попросил рассказать о ее религиозном опыте в пустыне – о том, как она услышала гром, о конце света. И Ли стояла там, на сцене, и смотрела на лица внизу – лица, полные восхищения и восторга. И ей это нравилось.

Таня

Они приехали в Палеонтологический музей. У Леры там работал старый, еще со времен университета, приятель. Таня спросила его имя и тут же забыла – то ли Борис, то ли Глеб (все же память на имена у нее ужасная), – так вот этот парень, узнав об их беде, пообещал устроить встречу с некой журналисткой, которая писала о сектах и могла помочь – она копала под Гарина и нашла что-то интересное.

Сестры приехали чуть раньше и решили прогуляться по залам. Уже на лестнице, на входе в экспозицию они увидели огромное керамическое панно с изображениями динозавров, мамонтов, китов, нарвалов, оленей, медведей, носорогов, чаек, аистов и на самой вершине – людей, запертых внутри какого-то синего то ли пузыря, то ли шара, который тоже словно бы находится внутри нижней челюсти огромного невидимого существа. Таню по-настоящему поразило то, настолько странно религиозной выглядела вся композиция.

– Смотрю на все это и думаю о «Поклонении волхвов», – сказала она Лере. – Даже позы и расстановка животных, кажется, сообщают нам что-то такое о важности момента.

– Ничего удивительного, – сказала Лера. – Панно называется «Древо жизни». Самый прикол в том, что с тех пор, как скульптор Белашов закончил его, – а это было в 1987 году, – наука сильно продвинулась, и, следовательно, на панно уже давно изображены «не совсем правильные» динозавры, или, скажем так, наши немножко устаревшие представления о том, как они могли выглядеть; теперь, спустя тридцать лет, мы знаем, что, скорее всего, динозавры носили яркое оперение и внешне были ближе к птицам, чем к рептилиям; ирония же заключается в том, что переделать панно нельзя – да и не нужно, – это произведение искусства и объект культурного наследия; вот так и получилось, что спустя тридцать лет на входе в первый зал посетителей встречает наполненное религиозными аллюзиями и устаревшими представлениями панно, которое теперь символизирует не только весьма сомнительную иерархию всего живого, но еще и столкновение научного и культурного дискурсов; с точки зрения науки оно недостоверно, но с точки зрения культуры попытка его исправить будет считаться актом вандализма.

У Леры сегодня было отличное настроение, она вообще любила рассказывать истории, могла долго и вдумчиво описывать «Древо жизни», метод работы скульптора Александра Белашова и размышлять о парадоксах стремительно устаревающего знания; потом они дошли до скелета брахиозавра, и, чтобы как-то разбавить чрезмерную серьезность экскурсии и развеселить Таню, Лера начать травить анекдоты:

– «Мальчик увидел скелет динозавра, повернулся к бабушке и говорит: «Представляю, как ты боялась их, когда была маленькой, бабуль!»

В третьем зале на стене висели десятки керамических и бронзовых изображений разного рода доисторических рыб и амфибий.

– Доисторические косяки, – сказала Лера и захихикала. Таня закатила глаза: «серьезно? Шутки про косяки?» Лера осеклась и подняла руки, как бы сдаваясь, – ладно, признаю, шутка так себе. Но кто не смеялся в школе над словами «косяк» и «многочлен», пусть первый бросит в меня окаменелость.

А потом вспомнила, что «косяк рыб» по-английски называется a school of fish – то есть буквально «школа рыб».

– Представляешь? Это меня уже на работе научили, чтобы с коллегами из США общаться. У нас с этим все просто – везде косяки да стаи. Ну или группы. А у них для каждого вида свое слово, – с энтузиазмом рассказывала Лера, совершенно, кажется, забыв, что Таня уже несколько лет сама преподает английский и все эти нюансы языка ей давно известны. – Если речь о селедке, ты можешь сказать a school of herring, но, если о млекопитающих, ты должна говорить a pod, например, a pod of dolphins, а киты – вообще отдельная история, про них говорят a gam of whales, что означает нечто вроде «беседа китов». С птицами тоже все сложно: «стая ворон», например, это a murder of crows, стая попугаев – a company of parrots, стая скворцов – это а murmuration of starlings, а стая воронов – и я сейчас не шучу – a conspiracy of ravens, заговор! Но самое смешное – это совы, потому что они не собираются в стаи, группы или заговоры, они для этого слишком круты, видимо, поэтому собрание сов называется «парламент»; буквально a parliament of owls.

Лера так увлеченно рассказывала о своем опыте изучения языка, что совершенно не замечала – сестра ее не слушает; Таня смотрела на керамических рыб на стене в третьем зале, и когда Лера упомянула селедок, ее пробрал озноб – она вдруг вспомнила детство.

Ей было семь или восемь, когда они впервые всей семьей поехали на море, в Дивноморск. В первый же день по пути на пляж они зашли в магазин игрушек, и мать позволила им выбрать по одной. Таня кинулась к полкам, боялась, что, если помедлит, мать передумает. На одной из полок между фламинго и лебедем лежала надувная синяя, глазастая рыба. Таня сразу же полюбила ее, хотя сама себе толком не могла объяснить за что. К кассе она шагала с гордостью и ощущением победы, с таким видом, словно только что выиграла самую важную гонку в жизни и теперь ждет поздравлений: «уж Лера точно не сможет найти на этих полках ничего более ценного и прекрасного, чем эта рыба», – думала она, пока Лера с матерью ждали ее у выхода.

– А ты что себе выбрала? – спросила Таня.

Лера показала ей маску с трубкой для подводного плавания. Таня фыркнула и закатила глаза: «Как банально».

Когда они пришли на пляж, Таня кинулась в море в обнимку со своей прекрасной, идеальной рыбой, но уже спустя минуту обнаружила, что рыба как-то тревожно булькает и плохо держится на поверхности и потихоньку теряет упругость, обмякает и словно бы умирает в ее детских руках. Таня вышла на берег в слезах.

– Ну чего ты ревешь опять? Ну что за ребенок. Ты же сама ее выбрала, – ворчала мать; затем, поняв, что дочь не успокоится, сходила в магазин «Все для дома», вернулась с изолентой, нашла прокол и крест-накрест заклеила дыру. Рыба была спасена и снова прекрасно держалась на поверхности, но Таня больше не любила ее, теперь это была испорченная, дырявая, залатанная селедка, но самое неприятное было даже не в этом, а в том, что мать не уставала напоминать ей о том, что она сама ее выбрала.

С тех пор надувная селедка стала в их семье чем-то вроде внутренней шутки – символом поспешного и необдуманного выбора. Всякий раз, когда Таня совершала ошибку и выбирала что-то непрактичное и/или бесполезное, мать смотрела на нее этим своим коронным учительским взглядом поверх очков и спрашивала:

– Что, опять выбрала надувную селедку?

И сейчас, стоя возле гравюры, Таня вновь вспомнила об этом, и в груди тоскливо заныло.

– Лер?

– А-а?

– А ты любишь маму?

Лера запнулась и посмотрела на нее с изумлением – настолько неожиданным ей казался скачок от «парламента сов» к любви.

– Что, прости?

– Ты маму любишь?

– Ну, да, конечно.

– А ты уверена? Ну, то есть, как ты это понимаешь? Откуда ты знаешь, что любишь ее.

– Э-м-м, – Лера посмотрела в Танины глаза и испугалась; настолько тоскливый и измученный взгляд был у младшей сестры – взгляд человека, который вот-вот разрыдается. – Танюш, ты чего? Тебе плохо?

– Я хочу кое в чем признаться. Не осуждай меня, пожалуйста, дослушай до конца, – мимо прошла ватага школьников в зеленых жилетах – экскурсия. Таня зажмурилась, то ли от шума детских голосов, то ли просто искала нужные слова. – Когда она исчезла, я первое время, не знаю уж, был ли это шок или чего, но когда я поняла, что она ушла в секту, моя первая мысль была не о том, что ее нужно спасать; моя первая мысль была, что так, наверно, даже лучше. Лучше для всех. Сначала я страшно разозлилась, потому что уже просто не было сил терпеть ее заскоки. А потом… ну потом со злорадством подумала «ну что ж, ты сама это выбрала». И тут же почувствовала вину, потому что злорадство означало, что я, наверно, плохая дочь и вообще ужасный человек, если могу вот так. Но, господи, если бы ты знала. Если бы ты знала, как тяжело с ней было. Если бы ты только знала. Мне до сих пор кажется, что я спасаю ее как бы по инерции. Не потому, что хочу спасти, а потому, что так принято – вытаскивать родственников из сект. Мне кажется, что я на самом деле не особо за нее беспокоюсь, я только изображаю беспокойство, потому что в глубине души я ее, – Таня снова зажмурилась, словно боялась произнести последнее слово, – я ее ненавижу. То есть люблю, наверно, но скорее абстрактно, потому что дочь должна любить свою мать, так принято, а ненавижу – вполне конкретно и за вполне конкретные поступки. В глубине души я думаю, что она портит мне жизнь, что она мелочная, недалекая и совершенно неспособная понять, как сильно могут ранить ее слова. И меня тошнит. Тошнит, понимаешь? С тех пор как мы тут пытаемся придумать, как ее вытащить, у меня ощущение, что я притворяюсь, играю некую социальную роль «дочери», «хорошего человека», исполняю ритуал – не потому, что хочу, а потому, что так принято. Спасать мать. Но правда в том, что мне всегда было с ней невероятно тяжело. Сейчас я вспоминаю свою с ней жизнь – и меня трясет!

Лера обняла Таню и прижала к себе.

– Ну что ты, ну что ты. Иди сюда, иди ко мне, – сказала она добрым, тихим голосом, и только тут Таня поняла, что плачет.

– Я очень благодарна тебе, – сказала Таня, шмыгая носом. – Одна бы я не справилась. Я просто не понимаю, зачем мы это делаем. Мне кажется, что это никому не нужно. Ну вот спасем мы ее – и что дальше? Я опять буду с ней возиться, как с капризным ребенком, тратить силы и выслушивать, какая я херовая дочь. Зачем мне это? Зачем я это делаю? Можно ли вообще назвать спасением ситуацию, когда обе стороны не особо хотят, чтобы «спасение» состоялось?

Люди оглядывались на них, подошла сотрудница музея и спросила, все ли в порядке. «Да, все нормально, – ответила Лера, – просто моя сестра очень впечатлительная, и ей жалко динозавров, особенно вот этого диплодока». Потом Лера нежно, по-матерински вытерла Тане лицо салфеткой и отвела в буфет, купила чай и пончики. И пока Таня размешивала ложкой сахар, Лера разглядывала ее заплаканное лицо и чувствовала в груди какую-то щемящую тоску. Лера уже давно ощущала вину перед младшей сестрой за то, что десять лет назад уехала на Камчатку и оставила Таню наедине с матерью, прекрасно, в общем, понимая, что делает; и все эти годы она часто думала о своем поступке и искала ему оправдания, которые чаще всего сводились к фразам «это была работа мечты, я не могла иначе, у меня не было выбора», но в глубине души, конечно, понимала, что выбор был и на самом деле она сознательно его сделала; и теперь смотрела в несчастные глаза Тани, и слушала ее признания, и чувствовала неприятный холод в груди, потому что понимала – тут есть и ее вина, но Таня никогда не посмеет вслух сказать «ты сбежала и бросила меня, как ты могла?» И все же Лера иногда думала об этих непроговоренных упреках и ярко представляла себе, как Таня их произносит, и хотела попросить прощения, но пока не знала как; и очень из-за этого переживала.

Под потолком на металлических тросах висел огромный скелет эриозуха, и Лера, вспомнив, как Таня раньше любила истории о китах, устроила еще одну импровизированную лекцию; стала рассказывать о том, как у китов устроена дыхательная система и как они умудряются издавать под водой эти причудливые, сюрреалистичные звуки, которые мы называем «песнями»; и до сих пор до конца неясно, как именно они их издают. Еще вспомнила о знаменитом ките-невидимке, которого ученые прозвали «пятьдесят два герца». Его «песня» была впервые записана в 1989 году гидрофонами ВМС США, которые были разбросаны в Тихом океане, чтобы выявлять и предупреждать о появлении в нейтральных водах советских подлодок во время холодной войны. Именно эти гидрофоны зафиксировали аномальную песню. Дело в том, что частота песен усатых китов в северной части Тихого океана находится где-то в диапазоне 10–20 герц. Но этот кит был другим, он пел на частоте, которая более чем в два раза превышала норму. И это была трагедия, потому что другие киты не слышали и не понимали его. Для них он словно бы говорил на иностранном языке. За все двадцать пять лет наблюдений его голос ни разу не смешивался с голосами других китов, что означает, что он, скорее всего, так и не нашел пару.

– Как грустно, – сказала Таня, и только тут Лера поняла, что история о «пятидесяти двух герцах» – это, пожалуй, не лучший способ поднять сестре настроение и утешить ее.

Через полчаса приятель Леры – то ли Борис, то ли Глеб – наконец появился, вместе с ним пришла журналистка Ольга Портная. Пока Ольга включала ноутбук и искала нужные файлы, Таня разглядывала ее: короткие темные волосы, очки с круглыми линзами; одета в серую худи, рукава засучены до локтей, на предплечьях лабиринтовые татуировки. Ольга ей сразу понравилась, все в ней – голос, одежда, мимика – говорило о том, что она занимается любимым делом; Таня всегда легко распознавала таких людей – в их движениях и отношениях со своим телом было что-то особенное, какая-то неуловимая легкость.

– Я готовила материал о фирмах-однодневках, через которые госструктуры отмывают деньги, – говорила Ольга. – И там такой клубок, что бухгалтер ногу сломит. Нашла несколько упоминаний ООО «Чаща». Вот, смотрите, – она развернула ноутбук экраном к Тане и Лере. – Вот здесь я впервые узнала о существовании мемористов и о Гарине. Офигеть просто, какая-то община луддитов из Подмосковья выиграла миллионный тендер на поставку овощей. Абсолютная дичь. Я копнула в ту сторону и поняла, с чем имею дело. Эти люди в деревне, которые верят в перерождение, царствие небесное и прочее, – на самом деле их используют как бесплатную рабочую силу. Они выращивают картофель, занимаются хозяйством, а Гарин зарабатывает на этом. Такая вот бизнес-стратегия. Самый настоящий колхоз, только вместо зарплаты и соцпакета – эзотерика и псевдобиблейская дичь.

– Если речь о нарушении трудового законодательства, почему нет судов? – спросила Лера.

Ольга вздохнула.

– Ни одно дело против мемористской общины не дошло до суда. Иски разваливаются на ранних стадиях, следователи иногда просто «теряют» бумаги и всячески затягивают процесс, судьи возвращают дела на «доработку». Мне удалось найти четверых пострадавших, людей, чьи родственники ушли в «Чащу» и переписали все свое имущество на мемористскую церковь. Уже несколько лет их дела дрейфуют внутри судебной системы и иногда пропадают.

– Это как?

– Буквально. Адвокат приходит уточнить статус дела, а ему: «ой, а мы дело потеряли». И дальше – опять шапито с апелляциями и обжалованиями.

– И какие у нас варианты? Мы можем что-то сделать?

Ольга грустно улыбнулась.

– Вы можете как минимум рассказать все, стать героями статьи. По опыту знаю – больше всего подобные организации боятся огласки и открытости. Сейчас это самая большая моя проблема – никто не хочет говорить открыто, жертвы и их родственники понимают, что имеют дело с кем-то, кто может просто «потерять» их дело в суде, и на государство нет никакой надежды. Один парень сначала сказал «да», мы встретились пару раз, а потом за ним стали по пятам ходить люди в белых одеждах – как в фильме ужасов: звонят и дышат в трубку, ждут у подъезда, по ночам стучатся в дверь и молча стоят на лестничной клетке. В полицию идти бесполезно. Менты как слышат про мемористов, сразу теряют интерес. Короче, парень этот – мой источник – так испугался, что больше не отвечает на звонки.

– Мы не испугаемся, – сказала Таня и посмотрела на Леру. Лера кивнула.

– Замечательно, тогда будем на связи.

Ольга уже собиралась уходить, как вдруг спохватилась и стала искать что-то в карманах. Нашла визитку и протянула Тане.

– Я думаю, если вы снимаете о Гарине фильм, вам стоит поговорить с этим дядькой. Зовут Сергей Осипов. Основатель фонда помощи родственникам жертв культов. Телефон доверия, помощь психологов. Работает в том числе по Гарину и мемористам, уже больше года собирает о них данные. Уверена, вам будет что обсудить.

* * *

Осипов встретил их лично. Выглядел он, надо сказать, неважно – так, словно не спал неделю – мешки под глазами, щеки обвисли, было в нем что-то от бассет-хаунда. Увидев камеру, спросил зачем. Таня призналась, что пока и сама не знает.

– Я учусь в киношколе, вот проект делаю, – пояснила она. – Я заметила, что гораздо лучше соображаю, когда работаю с видео. Одно дело – простой разговор, и совсем другое – запись и монтаж. Когда я пересматриваю записи и монтирую их – я лучше понимаю, что происходит. Монтаж как будто придает всему этому смысл.

Осипов кивнул. Таня установила камеру, прицепила к воротнику его халата петлю микрофона и попросила рассказать все, что он знает о гаринской секте.

– Как происходит вербовка?

– Все начинается с приглашения на бесплатный семинар. Чаще всего жертва находит листовку в почтовом ящике или встречает улыбчивых людей на улице. И люди, и листовка бросаются обещаниями. В первую очередь обещают решить проблемы в семье, справиться с потерей. То есть изначально все подается как тренинг семейного психолога по решению семейных же конфликтов. Ирония в том, что на самом деле их цель в обратном – отрезать жертву от близких, изолировать. А если ты пришел на тренинг, значит, у тебя точно проблемы, значит, почва для работы уже есть.

На тренинге тебя окружают такие же уставшие и запутавшиеся люди, на сцену выходит «психолог», или, как его там называют, «учитель». Он очень весел, харизматичен, рассказывает тебе о том, что нет ничего важнее семьи, и о том, что все наши проблемы лежат в нашем прошлом. И главная наша проблема – плохие воспоминания. Довольно очевидные мысли, но тут и кроется подвох – потому что дальше начинается игра в наперстки. Если кто-то пытается уйти с семинара, его громко и шумно стыдят. Это делается специально, показательная порка, чтобы остальные сидели тихо и знали, что их ждет, если попытаются уйти. Это отличный способ заставить всех досидеть до конца. Тех, кто приходит на второй тренинг, – а на него приходит большинство, потому что сами тренинги устроены как мыльные оперы: каждый заканчивается «клифхэнгером», обещанием, что уж в следующий раз вам раскроют все тайны мира, – «учитель» говорит цитатами из Эйнштейна и Канта, и это не фальшивые цитаты, они просто вырваны из контекста и чаще всего означают совершенно не то, о чем говорит человек на сцене. Он говорит, что на самом деле «прошлое» и «время» – всего лишь конструкты нашего ума, они как шоры, как специальные ограничивающие нас очки, но большинство людей в мире слишком «замкнуты в себе» и потому не могут «освободиться». И вот тут начинается самое интересное – следующий логический разрыв – жертве рассказывают, что прошлое на самом деле не закреплено раз и навсегда, его можно переписать. Если у вас испортились отношения с близкими, то есть способ исправить это, говорит «учитель». Нет, вам не нужно пытаться решить проблемы – к чему эти сложности, правда? – ведь если вы войдете в «Чащу» – вот тут впервые возникает «Чаща», – то в перспективе сможете редактировать прошлое, отменять свои – и даже чужие – грехи. На этом этапе человека, пришедшего на тренинг по «общению с родными», окончательно от родных отрезают, – идея избранности и обладания тайным знанием настолько соблазнительна, что вытесняет из головы все остальное. Это звучит дико, казалось бы, как вообще можно поверить в такое, правда? Но поставьте себя на место жертвы – если вас на протяжении недели часами держат в душных помещениях, берут измором и откровенно унижают тех, кто пытается уйти, эффект усиливается в разы. У всех у нас за плечами есть поступки, которых мы стыдимся и о которых жалеем, и «учитель» обещает, что в перспективе, если мы все будем делать правильно, мы сможем отменить свои грехи, переписать себя, обновиться.

Затем рассказывают притчу о двух оленях – это важная часть их мифологии. Идущие через лес олени используют рога для защиты или нападения, отбиваются от волков. И чем дальше они идут сквозь чащу, тем тяжелее и ветвистее становятся их рога и начинают тяготить голову, цепляются за ветки и мешают идти. Тогда один из оленей понимает, что дойти до конца можно лишь отбросив рога, избавившись от бремени. Второй не согласен с ним, он гордится рогами, их размером и красотой. В итоге второй, слишком гордый и самовлюбленный олень застревает рогами в ветвях акации и умирает. А тот, другой, отбросивший рога олень, доходит до конца, отращивает новые рога и с ними входит в Царствие Небесное.

Осипов сделал паузу. Таня с Лерой переглянулись.

– Про царствие небесное – это прям сильно, – сказала Лера.

– На этом и строится «учение» Гарина, – продолжил Осипов. – Он читает проповеди о том, что прошлое – это багаж, важный лишь до определенного момента, и у каждого в жизни есть этап, когда от прошлого нужно избавиться. Он учит, что мы всегда можем «восстать», отбросить то, что нас тяготит, то, что мешает идти дальше – избавиться от «плохой» памяти и оставить только «хорошую». Только героизм и радость, никакого стыда, никаких сожалений. Сам он, конечно же, любит рассказывать, что раньше был совсем другим, но смог переписать себя целиком, и поскольку он щедр, бесконечно щедр, он решил нести это знание людям. Но не всем, только избранным, только тем, кто готов открыться ему; знанием, позволяющим не просто контролировать былое, но и менять его, делать бывшее небывшим. А потом жертва переезжает в «Чащу», на территории которой плохие воспоминания не просто запрещены, это страшный грех, за который жестоко наказывают. К нам уже поступали жертвы Гарина. Люди, потерявшие близких – в трагедиях, в автокатастрофах. Он обещал им, что они смогут переписать события тех дней, отменить трагедию.

– Погодите-ка, он что, обещал воскресить их?

– И да, и нет. Он обещал «отредактировать» их, – Осипов заметил удивленный взгляд Тани и пожал плечами. – Это он так называет: «редактирование». На самом деле это обыкновенное эмоциональное насилие. Вместо того чтобы прорабатывать тяжелые воспоминания, он силой заставляет людей забывать.

– Разве можно заставить кого-то забыть?

– Если тебя заставляют весь день батрачить в поле, у тебя просто нет времени на воспоминания. А если ты все равно смеешь быть несчастным, могут и в подвале запереть, и в яму сбросить.

– Погодите, а если известно об издевательствах, почему его еще не арестовали? – спросила Таня.

Осипов посмотрел на нее так, словно она сказала что-то невероятное, неприлично наивное.

– Чтобы завести дело, нужны заявления и показания жертв. А они молчат, слишком напуганы. Они и с психологом-то говорят неохотно, а с полицией вообще. Они уверены, что Гарин вездесущ и обязательно узнает и накажет их за предательство.

– Господи боже, – выдохнула Таня, – но мы же можем что-то сделать? Мы уже нашли у него пару скелетов в шкафу, хотим расследование опубликовать, – показала на камеру. – Может, даже кино смонтирую.

Осипов покачал головой.

– Кино – это, конечно, хорошо, огласка лишней не будет, но это вряд ли поможет, – и, заметив вопросительный взгляд Тани, пояснил: – Разоблачения лидера, скорее всего, приведут только к тому, что паства еще сильнее сплотится вокруг него. Такой вот парадокс. Если иерархия уже выстроена и система обрела достаточную жесткость, любое давление извне будет работать исключительно на укрепление иерархии, на замыкание. Как правило, участникам культов с порога внушают комплекс «узников совести», «мы правы, а они – нет», «мы окружены врагами», «весь мир против нас». И любая агрессия внешнего мира, любые материалы в СМИ, все это только на руку основателю культа, потому что паства воспринимает эту агрессию как подтверждение избранности – «мы – носители истины, поэтому нас не любят», «если непросвещенные нас травят, значит, мы точно правы». Сломать этот механизм довольно сложно. Чаще всего культ еще много лет продолжает наращивать мощь даже после смерти основателя – его фигура мифологизируется, уходит все человеческое, остается только икона, плоский позолоченный образ.

– То есть просто прийти к ним и сказать правду недостаточно?

– Нет, почему же. Тут важен тон. Разоблачения не помогут. Если снимете фильм о том, какие они все сумасшедшие и блаженные – ничего не добьетесь. Тут необходимо какое-то очень серьезное доказательство, чтобы за Гарина взялись на самом высоком уровне и он уже не мог отвертеться. Чтобы разрушить культ, правды недостаточно.

– Мы не собираемся ничего разрушать. Мы хотим вытащить мать. Это возможно?

– Возможно. Проводите с ней больше времени. Дайте ей понять, что во внешнем мире ее действительно ждут и скучают по ней.

* * *

Таня проехала по «новому» мосту, свернула налево к пляжу и тут же увидела стоящих в реке людей в белом. Снова женщины, снова полощут простыни. И снова одна из них – мать. Таня остановилась, вышла. Пару минут молча стояла на берегу и вспоминала свой монолог в Палеонтологическом музее возле скелета брахиозавра, и думала о том, что было бы, если бы мать услышала те ее слова. Она потратила сотни часов терапии, пытаясь разобраться в этом узле эмоций в отношениях с матерью, и ей действительно – без шуток – стало легче, когда на одном из сеансов психолог сказал ей, что она не обязана любить мать только за то, что та ее родила; что это так не работает. Вроде простая мысль, но – у нее ушли годы, чтобы по-настоящему понять, что значат эти слова. И теперь она стояла на берегу, смотрела на мать и вдруг почувствовала себя свободной. Она поняла, что не обязана любить и спасать, и что никто, даже мать, не может принудить ее к любви, – и это понимание ее освободило. Когда ты понимаешь, что не обязан любить человека только по факту родства, это освобождает, потому что ты начинаешь искать в родных свойства и черты, за которые любишь их по-настоящему. И осознав это, Таня обнаружила, что помнит очень много такого, за что действительно благодарна матери. И более того – этот новый ракурс ее собственной жизни позволил ей переосмыслить отношения не только с матерью, но и с миром в целом, со всеми людьми. Она, например, нашла в себе силы наконец написать Илье. Извинилась за то, что все это время мучила его молчанием, и попыталась объясниться, и рассказала о своей беде. Ответ Ильи удивил ее – она ждала, что он будет обижен и зол, но вышло иначе – выслушав ее, он задал только один вопрос: «Я могу чем-то помочь?» – и этим растрогал ее до глубины души.

– Знаешь, это довольно жутко, – сказала Таня матери, – я приезжаю сюда во второй раз, а ты опять стоишь в реке и полощешь это дурацкое белье. Нет, правда, ты с прошлого раза вообще отсюда выходила? Или ты тут уже целую неделю так стоишь? Рыбы там, наверно, уже ноги тебе пообглодали, не?

Еще минута в тишине.

– Слушай, я давно должна была это сказать, но все как-то духу не хватало. Иногда ты меня ужасно бесишь. В природе нет человека, который бесил бы меня так же сильно, как ты. Мы с тобой постоянно обижаем друг друга. Мне кажется, что наша с тобой главная проблема в том, что мы никогда об этом толком не говорили. – Она помолчала, ожидая какой-то реакции, но мать, словно не слушала ее. – Я скучаю, – сказала Таня. – И я просто хочу, чтобы ты знала: мы с Лерой очень за тебя волнуемся и хотим, чтобы ты вернулась.

От реки веяло холодом, Таня поежилась, застегнула кофту до самого горла.

– Как ты терпишь этот холод? Вода, наверно, ледяная. – И снова никакой реакции. Шум воды, какие-то птицы чирикают в кронах ив на том берегу. – Мам, пожалуйста, скажи что-нибудь. Мне и так не по себе. Прошу, дай знак, что слышишь меня, моргни хотя бы, я не знаю, покашляй три раза, а то у меня ощущение, что я с привидением разговариваю.

– Я тебя слышу, – сказала мать.

Услышав голос матери, Таня вздохнула с облегчением. Стояла там, на берегу, обняв себя, растирая плечи, чтобы согреться. Затем села на песок и стала расшнуровывать кроссовки, сняла их, сняла носки и шагнула в воду. Вода была ледяная, и Таня резко втянула воздух сквозь зубы.

Мать повернулась к ней и на секунду даже перестала полоскать простыню – настолько удивила ее Танина выходка.

– Ты чего делаешь? Джинсы, джинсы намочишь же.

– Я не могу их снять, – сказала Таня. – Твои подружки на меня смотрят. Не хочу, чтоб они видели мои трусы.

– Как будто там есть на что смотреть, – сказала мать.

– Вообще-то у меня отличная задница, – сказала Таня. – Это факт, так что завидуй молча.

Мать фыркнула – на этот раз от смеха. Таня сделала еще несколько шагов в воду.

– Ну куда ты? Давай я сама выйду.

– Поздно, – Таня зашла по пояс, приблизилась к матери. Минуту они неловко стояли вот так, лицом к лицу, в черно-зеленой воде. – Твою ж за ногу, как ты тут стоишь вообще, я себе уже матку насмерть отморозила! – у Тани застучали зубы. – И еще это дно мягкое, гадость.

Мать улыбнулась, и Таня вдруг подалась вперед и прижалась к ней, обхватила руками, лицом в грудь. Они долго стояли так, неподвижно, в сумерках. От матери пахло рекой. Она погладила Таню по голове.

Таня опустила руки под воду.

– Что ты делаешь? – спросила мать.

– Хочу убедиться, что у тебя еще есть ноги, что караси еще не обглодали их до костей, а то стоишь тут уже неделю.

Мать тихо засмеялась, Таня прижалась к ней еще сильнее, они еще немного постояли так, в тишине.

– Ну все, – сказала мать, – выходи, у тебя уже зуб на зуб не попадает.

Таня отпустила ее и быстро пошла к берегу.

– Как ты домой-то поедешь? В мокрых-то джинсах.

– У меня запасные в машине.

– Серьезно?

– Нет.

Таня вышла на берег, села на песок, вытерла ступни рукавом кофты и стала натягивать носки.

– Ну куда ты! Ну что ты делаешь? – мать обернулась к пирсу. – Аля, дай ей полотенце.

Одна из женщин сошла на берег и протянула Тане большое белое банное полотенце. Таня поблагодарила ее, вытерла ноги, обтерла джинсы и протянула полотенце обратно.

– Нет, – сказала мать, – забери с собой, сними штаны и обернись. Не хватало еще, чтобы застудила себя там.

– Ты права. Матка – это святое, – сказала Таня, и мать улыбнулась.

– Иди давай, – махнула рукой, – артистка! Мне еще целый таз белья полоскать. Не успеваю ничего.

Таня с трудом стянула мокрые джинсы и завернулась в полотенце.

– Я так понимаю, вы тут каждую субботу постирушки устраиваете?

Мать кивнула.

В следующую субботу точно приеду, подумала Таня, шагая к машине.

Кира

То были времена, когда Севером правила Улльна, богиня Солнца, своим огромным желтым глазом она почти круглый год освещала леса и тундру и иногда доверяла небо младшей сестре, Сандрэ, богине луны. Сандрэ завидовала старшей сестре, ее белый глаз светил не так ярко и совсем не давал тепла. Сандрэ копила злость и обиду и однажды пробралась в покои Улльны, открыла ее кошель с временем и стала пересыпать себе в сумку дни, недели и месяцы. За этим занятием ее застала Моар, дочь Улльны, богиня тепла. Сандрэ не стала убивать ее, но вывела в тундру и бросила там. И вырвала ей глаза, чтобы девочка забыла то, что видела, и не могла вернуться на небо и рассказать матери о преступлении. Мимо пробегал олень, и Сандрэ спрятала вырванные глаза Моар у него в голове.

С тех пор Сандрэ правила небом, недели и месяцы лежали у нее в сумке, и ночь длилась долго – большую часть года белый глаз луны освещал леса и тундру. Иногда в ночи распускалось северное сияние – это Улльна плакала о своей пропавшей дочери и надеялась, что та увидит ее сияние и вернется.

Со временем спрятанные в голове оленя глаза Моар, подобно зернам в земле, проросли огромными, ветвистыми рогами. И сама Моар, проснувшись однажды, обнаружила, что снова видит. Теперь она могла смотреть глазами оленей, потому что ее глаза проросли в головах всех оленей во всем северном мире.

Верхом на олене Моар отправилась в небо, к Сандрэ, чтобы убить ее, отобрать сумку с временем и вернуть матери, Улльне.

Но в темноте ночи ей встретилась Манн, дочь Сандрэ, богиня лунного света, и попыталась отговорить ее, просила о пощаде. Моар щелкнула пальцами, и ее верный олень, Мяндаш, поднял Манн на рога и сбросил с неба – та ударилась о землю и разбилась на три тысячи осколков. Сандрэ увидела смерть дочери и в слезах кометой бросилась вниз, но даже ее божественных сил не хватало, чтобы собрать и оживить Манн. Тогда она достала из сумки время и этим временем посыпала разбившуюся дочь, и каждый осколок зашевелился и превратился в волка.

Поэтому и говорят, что волки произошли от лунного света. И они охотятся на оленей – это Манн до сих пор сводит счеты с Моар. А еще воют на луну – это Манн тоскует по матери и по своей небесной жизни.

И если ты разжег костер в ночи и в его пламени увидел слепую девочку верхом на олене – берегись, это Моар, богиня огня и возмездия, пришла за тобой.

Кира любила северные легенды, а эту – о Моар и Сандрэ – в последнее время вспоминала все чаще. Она копалась в архивах, и ей не нравилось то, что она находила. Каждый раз, натыкаясь в журналах на подпись матери или вырванные страницы, она пыталась найти всему этому рациональное объяснение – и не могла. Пустот было слишком много, а иногда отчеты и вовсе напоминали палимпсест – кто-то просто пропечатывал на машинке новый текст поверх старого, и прочесть его было почти невозможно, слова и буквы наезжали друг на друга и сливались в черные кляксы.

У мифа о Моар и Сандрэ была целая куча концовок и вариаций – у каждого племени была своя версия, и каждый сидящий у костра шаман добавлял в историю что-то от себя – и чем больше людей слушали и пересказывали ее, тем сильнее она менялась. В одной из версий, как помнила Кира, проснувшись однажды, лишенная глаз Моар поняла, что может видеть – но видела она не то, что сейчас, а то, что будет; и увидела страшное – как в приступе ярости сбрасывает с неба свою сводную сестру Манн, и Сандрэ превращает разбитое тело в стаю волков, и те начинают охотиться на Моар и убивают ее оленей, и их война длится не одну, а целых три вечности. Моар не хотела, чтобы так было, и обратилась к Риф, богине песен и обрядов; ноготь большого пальца на левой руке у Риф был волшебный – она могла вспороть им любую материю, даже душу, а на правой руке пальцев было шесть, и этими пальцами она могла схватить что угодно – даже мысли и эмоции. Своим длинным волшебным ногтем Риф распорола Моар грудную клетку и шестипалой рукой поймала спрятавшихся за ее сердцем трех черных ящериц – три самые кошмарные мысли Моар. Риф спрятала их в сумке, запрыгнула в дупло мертвого дерева и по его корням спустилась в нижний мир и бросила сумку в подземную реку; и спела песню, от которой река застыла, обратилась в лед.

И когда Моар верхом на олене поднялась в небо и Манн преградила ей дорогу, Моар не убила сестру, история пошла в другую сторону, потому что сердце Моар было спокойно; ее кошмары и обиды остались в подземной реке.

Кира искала дальше, не могла остановиться. В одном из картотечных шкафчиков в поликлинике она нашла заявление об уходе:

Дата: 5 июня

Год: 1962-й

От кого: Федоров Б.М.

Кому: Щепкиной Н.В.

Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с переездом в другой город.

[Снова дата и подпись]

Как странно, подумала Кира, мать затерла и уничтожила кучу документов, но заявление Федорова не тронула – почему? С другой стороны, ничего особенного в этой бумажке не было – кроме даты; если знаешь, что ищешь, дата имеет значение; возможно, мать просто не подумала об этом.

Кира решила проверить.

Федоров, судя по выпискам из журналов, почти два года работал в больнице прозектором – с 1960 по 1962 год – и 2 июня была как раз его смена. Кира даже представить не могла, что он почувствовал, когда в морг привезли сразу двадцать семь тел с пулевыми. Спустя три дня он написал заявление и переехал в Мурманск.

Найти его оказалось несложно. Он был еще жив, хотя уже давно на пенсии. В его квартире было душно и пахло какой-то кислятиной. На стене в гостиной висели часы с маятником, которые, казалось, тикали слишком быстро, из-за чего во время разговора возникало ощущение спешки, и Кира то и дело оглядывалась на часы и боролась с желанием подойти и остановить маятник. Сам Федоров был уже совсем лысый, из растительности на лице только огромные белые брови. Зубов нет, щеки ввалились, а линзы в очках такие толстые, что глаза в них были как рыбы в аквариумах.

– Я знаю вас, – сказал он и тут же спросил: – Откуда я вас знаю?

Кира не стала говорить правду, боялась, что, узнав кто она, он выгонит ее за порог или утаит что-нибудь важное. Представилась антропологом, почти слово в слово повторила историю Титова – о татуировках, мемориальной табличке и прочем. Сказала, что пишет книгу. Федоров слушал, кивал и иногда поворачивался левым ухом, просил повторить погромче.

Кира протянула ему заявление.

– Можете рассказать об этом?

– Что там? Я уже давно не читаю.

– Это ваше заявление. Об уходе. От 5 июня 62 года.

Он, словно оцепенел на секунду, замер.

– Вы помните тот день?

Кивнул.

– Почему вы решили уйти?

– Захотел.

– Почему?

Кира молчала, терпеливо ждала, надеялась, что старик продолжит мысль, но тот как будто снова впал в забытье – или, наоборот, провалился в воспоминания. И вдруг спросил:

– Какое вам дело?

– Я пишу книгу…

– Это я понял. Я спрашиваю: зачем?

Кира помолчала.

– Вы помните Нину Китце?

Старик посмотрел ей в глаза, сглотнул – в горле дернулся кадык.

– 2 июня была ваша смена, – сказала Кира. – А уже пятого, в день, когда заведующей стала товарищ Щепкина, вы написали заявление.

Он опустил глаза, разглядывал свои руки так, словно впервые в жизни их увидел.

– Уходите.

– Вы помните тот день?

– Я сказал, уходите.

Пару секунд Кира молчала – перебирала в голове варианты. Потом встала, шагнула к выходу, остановилась. Обернулась.

– Я ее дочь, – сказала она и не узнала собственный голос – настолько твердо и уверенно звучали ее слова. – И я хочу знать, что случилось. Мне кажется, я имею право.

Старик повернулся к ней. Лицо его было таким старым, морщинистым, что Кира не могла понять, какую эмоцию оно выражает – ярость, грусть или недоверие.

– Ева, господи, – пробормотал он. – Это правда ты? Что же ты сразу не сказала?

Кира открыла было рот, чтобы поправить его, но осеклась. Он, похоже, неверно ее понял и решил, что она – дочь Нины Китце.

– Ты сама-то как? Евочка-девочка. Я же тебя вот такой помню. Совсем еще малышом была, бегала по отделению в комбинезончике.

– Я… я плохо помню то время, – сказала Кира, чувствуя, как краснеет.

Старик наклонился вперед и закрыл лицо ладонями – суставы на пальцах были раздутые, ногти пожелтели. Несколько секунд он сидел неподвижно, затем плечи его задергались – он зарыдал. А Кира все стояла в проеме и прислушивалась к себе, пыталась понять, хватит ли у нее наглости вот так обмануть его – и как далеко она готова зайти, чтобы вытащить из него информацию?

– Прости, прости меня, – он вытер глаза носовым платком. – Я совсем уже. Садись, садись же, ну. Дай посмотрю на тебя.

Кира села на стул напротив. Он взял ее руку.

– Ты так похожа на нее. – Помолчал. – Чего ж ты сразу не сказала-то?

– Я… я боялась. Не знала, как вы отреагируете.

– Боялась она, – он улыбнулся какой-то абсолютно счастливой, детской улыбкой. – Ты вернулась, вернулась.

– Да, я хочу знать, что случилось с Ниной.

– О, Ева, – он гладил ее по ладони. – Я даже не знаю с чего начать. Прости меня, пожалуйста. Чего же мы сидим тут, пойдем, пойдем, я тебе чаю налью.

На кухне за чаем он пришел в себя и уже даже не казался таким старым; достал из серванта бутылку армянского коньяка и налил в чай; и как-то тоскливо вздыхал, глядя на Киру, которая сидела напротив, – скованная и молчаливая, боялась, что, если сделает хоть один лишний жест, он сразу поймет, что обознался, что им манипулируют. Их кухонный разговор был мучителен – Кире не нравилось играть роль другого человека, – и когда старик начал расспрашивать ее о жизни, она, удивив саму себя, пошла до конца – что было странно, потому что врать она никогда не умела, а тут буквально на ходу соорудила воображаемую биографию той самой Евы – и старик слушал ее, и кивал, и вздыхал, и все подливал себе коньяку в чай. И чем дольше длился их разговор, тем сильнее ее тошнило. Ей казалось, что она сама уже на грани – вот-вот заплачет. А потом старик заговорил о Нине Китце:

– Второго июня, – сказал он, – я был в смене. Да, это была моя смена. Двадцать семь тел привезли. Все уже знали про стрельбу на площади, но никто толком не знал, что случилось. У всех пулевые, – он шмыгнул носом. – И среди них была Нина. Я помню, как увидел ее там и сначала не поверил. А потом начал осмотр. Ее ранение отличалось. У всех были автоматные. А у нее – нет.

– Как вы определили?

– Это моя работа. Рана от пистолета отличается от автоматной. Выстрел в упор отличается от выстрела с расстояния. – Он приставил палец к виску. – При выстреле из ствола вылетает не только пуля, но и сжатый газ и порох. Частицы пороха попадают на кожу и в рану. На лице у Нины Китце был ожог от выстрела. Я написал об этом в отчете. А потом, – он сглотнул, – на следующий день увидел, что отчет подменили и подделали подпись. Мою. Там было так, как будто ее убили на площади со всеми. Но я помню, – покачал головой, – я помню рану.

– Кто-то подделал отчет?

– Кто-то, – он улыбнулся; грустная, тоскливая улыбка. – Щепкина. У нее был пистолет. Это все знали.

– Вы думаете, что Щепкина могла…

Он усмехнулся.

– Я два года с ней работал. Я ведь тоже во всем этом участвовал.

– В чем? В чем участвовали?

Он сжал губы, словно боялся проговориться.

– В промысле. Я помогал ей с промыслом. А потом Нина узнала, что мы используем морг не по назначению, – старик посмотрел на Киру, в его глазах был ужас, он словно заново переживал те дни. – Нина узнала, и они предложили ей долю. О господи, – снова закрыл лицо ладонями. – Она отказалась, и они стали ей угрожать. Но ты же знаешь ее. Ты знаешь Нину. Она была бесстрашная, не запугаешь. Они убили ее, потому что она мешала промыслу. Потому что не хотела становиться частью цепи, быть одной из них. И когда на площади расстреляли рабочих, они воспользовались суматохой и избавились от Нины. Спрятали одно преступление внутри другого.

– Вы говорите «они». Кто это был?

– Щепкина, Петров. Все. Почти все. Все сотрудники морга были частью цепочки, все были в доле.

– А вы?

– И я тоже был, – он посмотрел на нее.

– Почему вы не пошли в милицию?

Он сглотнул, кадык дернулся в горле.

– Эх, Ева Ева. Когда я говорю, что все были частью цепи, я имею в виду в том числе и милицию. Они тоже помогали промыслу и получали свое. – Он пожал худыми плечами. – А когда все одним помазаны, куда тут пойдешь? Разве что к черту. – Снова посмотрел ей в глаза. – Прости меня, Ева. Прости, пожалуйста. Я слабый человек, я не знал, что делать. И я просто сбежал.

* * *

Из Мурманска Кира возвращалась на вечернем сто первом. Уперлась лбом в холодное стекло, и ей казалось, что скользящий за окном пейзаж отдает болезненной желтизной – и небо, и земля, и свет фонарей. Ее мутило, и она прокручивала в голове слова Федорова, и положение казалось ей безвыходным и беспросветным. И тем более беспросветным, чем дольше она думала о нем. По всему выходило, что вариантов у нее нет, точнее – вариант только один: ничего не делать.

Она вышла на вокзале и какое-то время просто стояла на морозе, надеялась, что холод поможет справиться с дурнотой; но он не помогал, и в том же состоянии медленно подступающего сумасшествия она доехала до дома. Но стоило ей открыть дверь и переступить порог, ее вдруг отпустило – как будто струны, медленно натягивавшиеся в ней на протяжении всего пути домой, вдруг лопнули, и Киру охватило новое ощущение – ощущение пустоты.

У матери тем вечером было прекрасное настроение, и, хотя она не говорила об этом вслух, было несложно догадаться, что именно доставляло ей такую радость – товарищ Титов уехал, покинул город, – и от этого знания было еще противнее; он уехал, даже не попрощавшись; кажется, буквально сбежал, насколько сильно опасался за свою жизнь – промысел победил.

Мать сварила грибной суп, они сели ужинать.

– Ты в порядке?

– М-м?

– Ты бледная какая-то.

– Устала.

Доели суп, мать сложила тарелки в раковину, заварила чай, достала овсяное печенье.

– Мам?

– Что?

Пауза.

– Ничего. Вкусный чай, спасибо.

К своему удивлению, Кира смотрела на мать и ничего не чувствовала. Она уже сотню раз пожалела, что влезла во все это – как же назвать? – расследование? – и теперь думала только об одном: если бы у нее была возможность откатить все назад, к встрече с Титовым, она не стала бы его слушать, гулять с ним, зажала бы уши и предпочла не знать, не стала бы копаться в архивах, и не поехала бы к Федорову, и, может быть, тогда прожила бы более спокойную, мирную и не обремененную чувством вины жизнь. Но – было поздно, теперь Кира точно знала, что мать – убийца она или нет – замешана в страшном, и совершенно не понимала, как с этим знанием жить. Ей часто снился один и тот же кошмар: ей снилось, что под ребрами вместо легких и сердца у нее линза льда, в которую, как тритоны в подземную реку, вмерзли все ее чувства к матери.

* * *

В самом начале девяностых Союз уже доживал последние дни, жизнь менялась, и вместе с ней менялись нормы выдачи архивных документов. В рассекреченные фонды потянулись ученые-историки; замыленное, замолчанное, забытое прошлое – или та его часть, которую не успели уничтожить, – теперь было доступно всем. Одним из первых порог архивного хранилища переступил историк Юрий Андреевич Титов – он все еще рассчитывал закончить свою книгу, и уже там, в тех самых выписках, ранее скрытых под грифом «секретно», он и нашел полную – насколько это возможно – историю расстрела рабочей демонстрации на центральной площади Сулима 2 июня 1962 года; а вместе с ней – историю Нины Китце.

Все показания и милицейские отчеты сводились к тому, что 2 июня, когда началась стрельба, Нина Китце не была на площади. Ее видели в поликлинике, и у нее был явный конфликт с Надеждой Щепкиной.

Кроме того, в старых папках сохранились расписки сотрудников милиции, а также отчеты, заполненные прозектором Борисом Федоровым, – те самые, в которых говорилось, что смерть Нины Китце наступила в результате выстрела в упор из мелкокалиберного оружия.

Еще через год Титову удалось найти место захоронения 27 тел, и уже другой патологоанатом подтвердил показания Федорова и даже нашел в черепе пулю.

Кира помнила день, когда за матерью пришли. Мать, кажется, даже не удивилась, увидев на пороге людей в форме. Она слушала их и спокойно кивала. Сняла с вешалки новое пальто, надела его, посмотрела в зеркало, поправила волосы – как будто шла на свидание – и только после этого согласилась пройти в отделение.

Одним из главных свидетелей обвинения, помимо Титова, была Ева Китце – дочь Нины. Была только одна проблема – прошло 29 лет. Срок давности предумышленного убийства – 15 лет, а это означало, что будет довольно сложно привлечь мать к ответственности; плюс ко всему еще – недостаток улик и свидетелей; кто вообще сейчас вспомнит, что там было и кто нажал на спусковой крючок? И как теперь доказывать чью-то причастность, когда все самые ценные свидетели, включая Федорова, уже умерли от старости? Или, говоря прокурорским языком, «установление истины затруднено из-за утраты доказательств и сложностей с получением достоверных свидетельских показаний».

Кира присутствовала на одном из заседаний – хотя и сама вряд ли смогла бы объяснить, зачем на него пришла – ее тянуло туда так же, как в детстве на рогатое кладбище: и страшно, и жутко, и не пойти невозможно. В кресле свидетеля сидела Ева Китце, заплаканная и уставшая, ей было тридцать пять, но выглядела она гораздо старше; время ее не пощадило. Она рассказывала, как в шесть лет ее забрала к себе бабушка, как смерть матери помешала ей прожить нормальную жизнь и как ее шокировала новость о том, что ее мать на самом деле убили не на площади, вместе с рабочими, а в ее собственном кабинете, и что убили ее «чертовы браконьеры»; убили не просто так, но за честность, за то, что не хотела участвовать в их грязном деле; и теперь убийца – или одна из убийц – сидит в этом зале, и сама Ева теперь хочет только одного – справедливости, хотя и все прекрасно понимает – и про срок давности, и про отсутствие доказательной базы.

– Тогда зачем вы здесь? – спросил адвокат.

– Хочу в глаза ей посмотреть.

Кира была в зале и видела профиль матери. Мать сидела, опустив голову и – это задело Киру сильнее всего – улыбалась. На лице у матери не было страха или раскаяния, только с трудом скрываемая ухмылка – ухмылка человека, который знает, что ему ничего не будет. В тот день Кира почувствовала, что линза льда у нее в груди начинает трескаться и все вмерзшие в эту линзу чувства – и ярость, и ненависть, и обида – вот-вот вырвутся наружу. Самое страшное было в том, что Кира тоже все понимала: по понятиям Сулима, мать поступила правильно – наказала человека, который пытался разрушить, остановить промысел. Все знали, что промысел нельзя останавливать, промысел – главная религия этого места.

Процесс разваливался на глазах, и, кажется, даже судья очень быстро потерял интерес к происходящему. Проблема была не только в сроке давности и недостатке улик, но и в том, что расстрел рабочей демонстрации 2 июня 1962 года был, кажется, еще слишком деликатной страницей в истории, и потому вся бюрократическая машина новой, еще не до конца созданной на обломках Советского Союза страны изо всех сил старалась замять дело, замести его под ковер. По факту расстрела двадцати шести рабочих на площади военная прокуратура Российской Федерации завела уголовные дела против Хрущева, Козлова, Микояна и еще восьми чиновников высшего и среднего звеньев – и тут же прекратила их в связи со смертью фигурантов. Убийство же Нины Китце попало в отдельную папку – слишком маленькое на фоне большой истории, погрешность, не более.

В итоге спустя всего два месяца после начала процесса, не обнаружив достаточно улик, доказывающих прямое участие Надежды Щепкиной в убийстве, суд постановил освободить ее из-под стражи, и она спокойно, как ни в чем не бывало, вернулась домой, в Сулим. Соседи, конечно, шептались за спиной – но лишь сначала; сама она вела себя так, словно не было ни суда, ни убийства, – и эта ее уверенность каким-то образом сводила на нет сплетни и перешептывания; мать знала, что память у местных коротка, и нужно просто подождать, и очень скоро появится новый повод для кухонных разговоров, а ее случай если и не забудется, то превратится в обычный анекдот, городскую легенду, утратит силу. В этом был главный талант матери – ничто не могло ее поколебать, забраться под кожу, позор к ней просто не прилипал, все как с гуся вода; она жила дальше и вела себя так, словно ничего не было – и жители Сулима довольно быстро приняли ее правила и потеряли интерес к ее прошлому.

Была только одна проблема: бесчестье, от которого так ловко увернулась мать, всем своим весом обрушилось на дочь. Кира стала замечать, как люди замолкают, стоит ей заглянуть в магазин или пройти мимо по улице. Она старалась быть сильной, не обращать внимания, но сдерживаться и терпеть было все сложнее. Особенно неприятным открытием стали шутки в школе – причем шутили не только дети, но и учителя. Шутили про мать, но почему-то обязательно в присутствии Киры. С такой временной дистанции никто уже всерьез не воспринимал убийство, для шутников застреленная Нина Китце была анекдотом, не более, а мать они называли «кукушкой» – потому что подбросила лишнее тело в гору трупов, ха-ха… очень смешно. Для местных шутки подобного рода были нормой, никто не видел в этом противоречия или кощунства, и только Кира всякий раз при слове «кукушка» жмурилась – и в груди у нее словно трещал лед.

Трещины снились ей все чаще. Сначала помогало снотворное – таблетки вырубали ее и позволяли спать, не видя снов. Но прошло время, и звуки трескающихся льдин проникли даже туда – за границу снотворного забвения.

Ближе к Новому году завуч, Светлана Борисовна Тернова, вызвала Киру к себе и как-то очень неловко стала намекать, мол, лучше бы вам, Кира Юрьевна, сходить в отпуск.

– Я не хочу в отпуск, – сказала Кира.

Тернова трогала свои пожженные химией волосы, явно недовольная тем, что ее заставляют проговаривать вслух то, что и так, по ее мнению, очевидно.

– Вы поймите, Кирочка, у меня к вам никаких претензий. Никаких. И дети вас, и вообще. Но я тут, как бы это сказать, – она неопределенно махнула рукой. – А родители жалуются, нехорошо.

– Жалуются на что?

– Кира Юрьевна! Что вы из меня дуру делаете? Ежу же понятно, на что. Неприятно, да, очень неприятно, и я вам сочувствую, и вообще не дай бог, но, – она понизила голос, словно боялась, что их могут подслушивать, – учительница с такой биографией, это сами понимаете.

Кира, вдруг удивив саму себя, рассмеялась – смех вышел нервным и истеричным.

– Сергей Семеныч, трудовик наш, – сказала она, – за воровство сидел, это все знают. У него и наколки видно.

– Кира Юрьевна, ну что вы теплое с мягким-то, а? То трудовик! Сравнили тоже, – снова понизила голос. – Я вас очень понимаю, вы поймите, очень. Я на вашей стороне. Но тут. Тут же родители и из районо пишут. Давайте хотя бы годик?

– Годик что?

– Пропустите годик. А потом, глядишь, вся эта пена уляжется, и обстановка, – она снова неопределенно махнула рукой, словно отгоняла назойливую муху, – устаканится немного, и я вас обратно и возьму. А там уж через год никто и не вспомнит. А?

Кира молчала.

– Ну поймите вы, Кирочка, – почти взмолилась Тернова, – мне сейчас даже сложнее, чем вам. Такое давление, я поседела вон, видите, – показала седые непрокрашенные корни волос над ухом. – Валерьянку пью пузырьками. Поберегите, ну – и себя, и меня. И детей.

И она сдалась. Зимой, под самый Новый год, в полярную ночь собрала вещи – всего один чемодан – и еще удивилась тому, как мало места она занимает в мире и как мало ей нужно, – и села в сто первый автобус и уже никогда не вернулась. Стерла мать из своей жизни, и себя – из жизни Сулима.

* * *

И ей стало легче. Честное слово. Она переехала в Москву, быстро нашла работу в школе, где все было хорошо, потому что никто не знал о ее прошлом и не шутил ужасных шуток про кукушку и застреленную главврачиху. И очень скоро она вышла замуж и родила двух дочерей. Потом был развод, 90-е, тяжелые времена – но это все равно было лучше, чем душная жизнь в длинной тени материнского бесчестья. Иногда воспоминания все же настигали ее – в самых неожиданных местах: в очереди к врачу или зимой в промерзшем автобусе, но она научилась справляться с памятью, держать прошлое под контролем. Она искренне полагала, что ей повезло – вот так сбежать и начать с нуля, – и взяла за правило никогда не жаловаться на жизнь. И запрещала жаловаться другим, считала, что жалобы – это слабость, а слабым быть стыдно и некрасиво. Однажды совершенно случайно она подслушала в учительской разговор коллег и с удивлением узнала, что те считают ее грубым и холодным человеком; это было неприятное откровение. Она пришла домой и очень долго сидела за столом на кухне, пыталась проверять тетрадки, но не могла сосредоточиться. До этого момента она особо не думала о том, какое впечатление производит на людей, и всегда считала себя человеком требовательным и строгим – возможно, иногда чрезмерно строгим, – но уж точно не грубым; и эта мысль – о том, что она так долго не замечала и не понимала, как ее видят другие – весь вечер не давала ей покоя. Она зашла в ванную почистить зубы и застыла перед зеркалом, разглядывала, трогала свое лицо, как будто пытаясь вспомнить, на кого похожа, – и вспомнила мать, и то, что сама всегда считала свою мать грубым и холодным человеком; и поразилась этому воспоминанию, потому что вдруг поняла, что, даже сбежав от матери, она выросла, постарела и стала ее точной копией – не только внешне, но и, кажется, душой.

А потом было падение. С младшей дочкой на даче она спасала лягушек из вырытой под фундамент ямы на соседнем участке. Оступилась, упала и загремела в больницу. И уже там, после серии операций, проходя курсы восстановительной физиотерапии, она однажды увидела себя в большом зеркале и замерла – теперь, после падения и травмы позвоночника, она не только выглядела, но и двигалась как мать; сутулая, располневшая и вся перекошенная. В этом постепенном трагическом превращении, в его неизбежности, было что-то одновременно страшное и ироничное.

А потом, спустя еще 10 лет, она получила письмо – какие-то юристы извещали ее о том, что мать умерла, – как праведница, тихо, во сне, от старости, – и оставила ей наследство. И это письмо, напоминание, сработало как детонатор – та самая линза льда в груди, в которую она давным-давно вморозила свою прошлую жизнь, взорвалась, и все ее чувства – стыд, ярость, вина – вырвались наружу.

Она рыдала несколько часов кряду и не могла остановиться.

Примерно в то же время – за пару дней до письма от юристов – она нашла в почтовом ящике листовку: «Поможем справиться с утратой, вылечить душевные раны. Методики духовного возрождения. Первый тренинг бесплатно…»

И решила сходить.

Таня

Позвонила тетя Нина – та самая соседка снизу – и давай кричать: «Таня, ей-богу, ну сколько можно! Мы из-за вас спать не можем. Скачут и скачут, скачут и скачут!»

– Тетя Нина, – Таня пыталась как-то вклиниться в поток ругани, – тетя Нина, да послушайте вы! Это не мы! Мама там больше не живет, слышите? – сказала она и сама удивилась тому, как тоскливо звучал ее голос.

Бросила трубку, минуту задумчиво смотрела на экран смартфона. Вошла Лера.

– Ты чего?

– А-а?

– Чего застыла?

Таня подняла на нее взгляд.

– Там кто-то живет.

– Где?

– В маминой квартире. В маминой квартире кто-то живет.

* * *

Подъехали к дому на Пожарского, поднялись на третий этаж. Лера уже хотела постучать, но Таня остановила.

– Давай сначала у бабы Вали спросим. Она точно что-то знает.

Позвонили в восьмую квартиру, в двери защелкали замки – все тридцать штук, – затем в проеме появилась голова бабы Вали.

– Вам чего?

– Баб Валь, это я, Таня.

– Ой, Танюшка, привет! Как же ты выросла-то, совсем большая! Не узнала тебя, богатой будешь. А это кто с тобой?

– Лера.

– О-ой, какие вы стали-то! – Пропала за дверью. – Сема! Се-е-ема! Да ничего! Сюда иди, чегокает он! Смотри, кто пришел.

В проеме появилась борода Семена Иваныча, мужа бабы Вали.

– Ого! Таня, Лера, вас и не узнать! А чего вы за дверью-то? Валюн, ну чего ты их держишь за порогом! – Захлопнул дверь, снял цепочку, распахнул. – Ну-ка, заходите немедленно!

– Да, но мы…

– Ничего не хочу слышать. Вот тапочки. Валюн, чайник поставь!

– Да без тебя разберусь! Указывает он мне.

* * *

За чаем Таня с Лерой рассказывали о своей беде, и баба Валя без конца цокала языком и каждую минуту поворачивалась к мужу и громко говорила: «Вот! А я говорила тебе! Говорила, что там теперь наркоманы! Глаза стеклянные, ходят туда-сюда, звенят бутылками».

Семен Иваныч рассказал им, что в квартире матери теперь иногда ночуют «всякие подозрительные товарищи», у них там что-то вроде перевалочного пункта. Баба Валя постоянно его перебивала: «А я сразу тебе говорила, что у них там нарколаборатория».

Семен Иваныч ушел в коридор и вернулся со стопкой писем.

– Вот, – он протянул их Тане, – пока квартира пустая стояла, туда раз в неделю курьер приходил, достучаться не мог и начал нам названивать. Ну я и взял у него, думал, отдам, как вернетесь.

Таня просмотрела письма и показала Лере. На конвертах – печать юридической фирмы «Овсов и партнеры». Адресованы матери. Лера вскрыла одно, зачитала:

– Кому: Щепкиной Кире Юрьевне. Наша фирма представляет интересы вашей матери, Щепкиной Надежды Валерьевны. Приносим Вам искренние соболезнования в связи с ее недавней кончиной. В ее завещании вы указаны, как единственный законный наследник…

* * *

Офис компании «Овсов и партнеры» был рядом с метро «Менделеевская». Таню и Леру встретила секретарша и провела в переговорную – длинную комнату с большим окном во всю стену с видом на старые крыши соседних зданий. Разговор был, в общем, недолгий, юрист объяснил, что его задача – проследить «за трансфером наследуемой собственности». Когда Таня спросила, о какой собственности речь, он еще раз попросил у нее паспорт, «чтобы убедиться», что она «действительно родственница» его клиентки, и только затем протянул ей папку. В завещании было две позиции:

1) приватизированная в 2006 году двухкомнатная квартира (49.5 кв.м.) по адресу: Мурманская область, город Сулим, улица имени 1-й Краснознаменной танковой бригады имени К.Е. Ворошилова

2) банковский депозит на сумму 420 062 руб 19 коп.

Таня с Лерой переглянулись. Овсов смотрел на них с легким недоумением – он, очевидно, ждал увидеть на их лицах радость от внезапно свалившегося на голову наследства, но радости не было. Сестры были растеряны.

– Ну так что? – сказал он. – Нужна только подпись вашей матери, ее присутствие. Ну и налоги, конечно, и наш процент, но это мы сами документы подготовим.

– Когда она умерла? – спросила Таня.

– Что?

– Надежда Щепкина. Когда она умерла?

– 14 марта, там написано внизу.

– А маму вы когда оповестили?

– Почти сразу. Спустя три дня.

Таня с Лерой переглянулись.

– Боюсь, мы не можем привести мать. Видите ли, в чем дело – она ушла в секту. – И про себя добавила: – «Почти сразу после того, как получила ваше письмо».

* * *

Когда становилось совсем плохо, она возвращалась в «Юность». Так назывался кинотеатр. Старое, еще конца 70-х годов, здание, настоящий памятник советскому брутализму – безумное нагромождение серых плит, кубов и плоскостей, гремучая смесь из бетона и безвкусицы. За последние 50 лет здание пережило несколько символических трансформаций: в 70-х это был Дом культуры, перед его входом у фонтана каждую осень детей посвящали в пионеры. Потом рухнул Союз, и эту бетонную громадину просто бросили – вынесли мебель, сорвали со стен деревянные облицовочные панели и оставили пустовать. Затем грохнули девяностые, заброшенный ДК стал местом, где студенты из института культуры устраивали рэйвы, а площадь вокруг «Юности» постепенно обросла пестрыми палатками, – так корма затонувшего корабля обрастает полипами и кораллами, – поверх тяжелого бетона вырос легкий, подвижный рынок. По выходным чуть свет сюда сходились люди с клетчатыми баулами и торговали кто чем – вьетнамскими «вареными» джинсами, индийскими сумками, корейской косметикой, американскими сигаретами, турецкими дубленками, польским печеньем, бразильским растворимым кофе, пиратскими видеокассетами, «фирменными» кроссовками abibas, батончиками «сникерс» и жвачками Turbo и Love is. Затем девяностые «устали и ушли», пришли нулевые, и на районе выросли сразу два торговых центра, а рынок вокруг «Юности» исчез; как будто тоже устал и ушел вслед за девяностыми. Потом явился какой-то нефтяник и выкупил эту брутальную гору бетона – говорят, «Юность» была важным для него местом, и его собственная юность была связана с бывшим ДК, и теперь он хотел воссоздать «то самое время и место», те самые восьмидесятые. Кинотеатр отреставрировали, в залах снова затрещали проекторы, а на фасаде появились постеры тех времен – рисованные, архаичные и наивные.

И хотя Таня восьмидесятые не застала – ее сознательное детство пришлось именно на начало нулевых, – кинотеатр «Юность» – эта машина чужой ностальгии – стал для нее и ее сверстников очень важным местом. В первую очередь благодаря репертуару. Крутили там только фильмы восьмидесятых: «Любовь и голуби», «Собачье сердце», «Гостья из будущего», «Узник замка Иф», «Вокзал для двоих». Именно там помимо прочего Таня впервые в жизни посмотрела «Сталкера». Ей было пятнадцать, и она мало что поняла про фильм, зато про себя поняла главное: что хочет снимать кино, создавать нечто подобное – такие же длинные, медитативные и тоскливые картины. «Сталкера» в «Юности» крутили по воскресеньям, и до того, как их семья переехала в другой район, Таня каждое воскресенье стабильно ходила смотреть, как три героя пробираются на Зону, чтобы найти комнату, в которой исполняются все желания. Фильм для нее был как медитация, успокоительное – хотя спроси ее почему, и она не смогла бы объяснить. Бывало, после очередной ссоры с матерью, проваленного экзамена или просто тяжелого дня на работе она садилась на трамвай номер шесть и ехала в «Юность», покупала билет, устраивалась в полупустом зале и забывалась – на 2 часа 43 минуты.

Естественно, о создании фильма она прочла все, что смогла найти, и после этого полюбила его еще сильнее. Особенно, конечно, впечатляющей была история о том, что первая версия фильма – тысячи метров пленки Kodak 5247 – была испорчена в 1977 году во время проявки. До сих пор неясно, кто в этом виноват – Таня перечитала все возможные теории, в том числе самую безумную, гласившую, что сам Тарковский специально саботировал проявку, потому что был недоволен результатом и не хотел, чтобы фильм вышел в таком виде.

Но самое интересное случилось после: студия уже потратила на производство кучу денег и собиралась свернуть проект, но каким-то образом Тарковскому удалось убедить партийное начальство позволить ему переснять картину целиком. Случай в истории кино небывалый. Он вновь собрал команду, сменил оператора, – место упрямого Георгия Рерберга занял более сговорчивый Андрей Княжинский, – и отправился в Эстонию – пересоздавать случайно уничтоженный во время проявки фильм.

За два года она успела посмотреть фильм больше сотни раз. Но потом ритуал прервался, с Таней много чего случилось – в основном с ней случилась взрослая жизнь: поступила и окончила пединститут, нашла работу и как-то забыла или, возможно, запретила себе думать об этом фильме. Кто бы сказал ей тогда, что в следующий раз она вспомнит о «Сталкере» спустя годы, когда мать уйдет в секту.

Однажды утром она проснулась от грохота трамвая, – что было необычно, потому что жила она довольно далеко от трамвайных путей, – и в голове вновь загремели тоскливые звуки дрезины из фильма. Она оделась, доехала до «Сокола», села в трамвай номер шесть и отправилась в «Юность», и провела в темном зале 2 часа 43 минуты, и ей настолько полегчало, что, выйдя с сеанса, она тут же купила билет на следующий. И так возобновились ее ритуальные просмотры: седьмой день, «шестой» трамвай, 2 часа 43 минуты медитативных поисков комнаты, в которой исполняются все желания.

Во время очередной поездки она заметила кое-что. Точнее – кое-кого. В трамвай вслед за ней вошли два человека в белых одеждах. Затем они же – Таня была почти уверена, что это те же самые люди, – зашли в зал и сели в последнем ряду. И каждый раз, когда она оборачивалась, она видела – они смотрят не на экран, а на нее.

Таня прекрасно все понимала, – Ольга Портная предупреждала их с Лерой, что гаринцы, прознав об их встрече, обязательно появятся и начнут отравлять им жизнь, – и все же их появление стало для нее испытанием. Люди, которые всюду за тобой ходят, пусть и на расстоянии, пусть и не угрожая напрямую, – все равно очень сильно мешают жить. Таня, и без того человек нервный и тревожный, с сектантами на хвосте и вовсе утратила покой – хотя и понимала, что именно в этом их цель: довести ее, заставить отступить.

На всякий случай она купила газовый баллончик и носила его в кармане, и всякий раз, заходя в трамвай, думала, сможет ли, если придется, пустить его в дело; хотя и помнила, что стрелять газом в замкнутом пространстве трамвая – идея так себе.

Однажды утром она вышла из дома и увидела, как возле ее машины околачивается какой-то лысый бугай. Она достала баллончик и направилась прямо к нему – хватит терпеть, бормотала она, пора дать отпор, пусть знают, что она не даст себя в обиду, и что запугивать ее бесполезно. И когда она уже собиралась нажать на кнопку распылителя, бугай вдруг обернулся.

– Ой, Тань, привет…

– Илья! Господи, – она глубоко вздохнула, – ты совсем дурной? Я же тебя чуть газом сейчас! – показала баллончик.

– Ой. Прости.

– Что ты здесь делаешь вообще? И когда ты успел облысеть?

– А, это? – он провел ладонью по лысине. – Это для роли. Я в сериальчике снимаюсь, прикинь? Три дня как утвердили.

Таня убрала баллончик, оглянулась по сторонам.

– Круто, а что за сериал? Подожди, не отвечай. Ответь сначала, что ты здесь забыл. Машину мою охраняешь?

– Вообще-то да, – серьезно сказал Илья, – тут какие-то стремные типы терлись, а я их шуганул.

– А сам-то зачем приехал?

Илья посмотрел ей в глаза.

– Ну, ты не отвечаешь на мои сообщения. А я соскучился.

* * *

Таня проехала по Новому мосту, свернула налево и снова увидела на пирсе женщин в белых одеждах. Одна из них стояла по пояс в воде и полоскала простыни в течении. Таня остановила машину, вышла, зашагала к берегу и вдруг запнулась – увидела, что в воде стоит не мать, а какая-то другая женщина. Бросила взгляд на пирс, подошла.

– Аля, привет, помнишь меня? Я приехала вернуть полотенце. – Таня протянула полотенце, Аля с опаской посмотрела на него, затем все же взяла. – Скажи, а где мама? Она ведь с вами всегда стиркой занималась.

– Ее сегодня нет, – сказала Аля.

– Это я заметила. Где она?

– Трудится в другом месте.

– Я хотела бы с ней увидеться.

Аля покачала головой.

– Вы не сможете.

– Это еще почему?

– Вам не позволят. Вы чужая, вам нельзя в «Чащу».

Таня медленно выдохнула.

– Аля, где она?

Аля посмотрела через плечо, на старших женщин. Сказала:

– Простите. Вам нельзя здесь находиться, – и торопливо зашагала в сторону пирса.

Таня минуту стояла на берегу в растерянности, затем махнула рукой женщинам на пирсе и пошла к машине. Села, хлопнула дверью. Пару минут сидела молча, держа руки на руле, старалась дышать медленно и размеренно, считала до десяти и обратно. Завела мотор и тронулась с места, дальше, вдоль лесополосы по проселочной дороге, в глубь общины, поднимая длинный хвост пыли.

На дороге в просеке стоял самодельный деревянный шлагбаум – и никого вокруг, никакой охраны. Таня вышла и своими руками открыла шлагбаум. Оглянулась по сторонам, вернулась в машину, надавила на газ.

Впереди показался тот самый бывший дачный поселок – ныне «Чаща» – дома из бруса, с печными трубами, из них – дым. Тут было что-то вроде лобного места, центральной площади с круглой деревянной сценой в центре. Таня остановила машину. Люди в белых одеждах высыпали из домов – на лицах недоумение, словно автомобиль приехал не из города, а из будущего, как минимум.

Все это выглядело жутковато – аккуратные, ухоженные дома и сотни людей в белых одеждах, стоящие на крыльце, выглядывающие из окон.

Таня заглушила мотор и открыла дверь.

Навстречу ей вышел человек. В льняной рубахе и штанах со шнурком на поясе. Она сразу поняла, что это он, Гарин. Похож на фото, только бороду отрастил – седую, с черной вертикальной полосой на подбородке, как у барсука на спине. Еще как-то весь раздался вширь, но это был он. Нос свернутый на сторону, хрящеватый, глаза огромные, голубые.

Он спустился по лестнице, вытирая руки полотенцем. Повесил полотенце на перила. Рукава закатаны, вены на предплечьях вздулись, выглядит как «мастер на все руки» с рекламного плаката строительной фирмы.

– Давайте пройдемся, – сказал он вместо приветствия и кивнул в сторону грунтовой дороги между двумя картофельными полями.

Вот где-то здесь, позже думала Таня, у нее еще был шанс вернуться в машину и дать по газам. Но она согласилась. Согласилась «пройтись». Сложно сказать почему. Что именно толкало ее вперед – желание любой ценой забрать и увезти отсюда мать, опрометчивость или обычное любопытство.

– Я хочу увидеть мать, – сказала она. По его лицу поняла: он и так знает, кто она и зачем приехала.

– Ну я и говорю, пойдемте, – он зашагал по дороге, неторопливо, не оборачиваясь, уверенный, что Таня обязательно за ним последует. Она впервые встретилась с ним лицом к лицу, и это словно бы притупило ее осторожность. Она достала из кармана мобильник. Сигнал есть, подумала: «если что – позвонить успею».

Пару минут они молча шли по грунтовке. Рабочие даже не смотрели в их сторону, женщины собирали колорадских жуков в банки, мужчины тяпками окучивали грядки от сорняков.

– Знаете, я иногда прямо удивляюсь тому, какие внезапные вывихи допускает жизнь, – задумчиво сказал Гарин. – Я уехал в другую страну, чтобы начать заново, забыть о своем бесчестье. Я даже нанял спецов, таких, знаете, которые удаляют отовсюду твои следы. – Он помолчал. В его произношении Таня уловила легкую картавость, которая придавала его речи едва уловимую иностранность. – У одного из туземных племен, среди которых мне довелось пожить, был целый ритуал: они верили, что человек может переродиться, стать совершенно новой личностью. Для этого нужно закопать все свои вещи в специальном месте, в «колыбели». И когда я говорю «все», я имею в виду буквально все, вплоть до дома. Когда один из членов племени нарушал табу, у него был только один способ избежать смерти или изгнания – он должен был разрушить свой дом и оттащить обломки на священную землю. Закопать их там и абсолютно голым вернуться обратно. И его принимали обратно и больше никогда не вспоминали о его грехе. Это был особенный ритуал – он позволял погасить конфликт, разрядить социальную напряженность внутри племени, не допустить кровопролития. Через символический акт разрушения собственного дома провинившийся член общины заслуживал прощение и право жить дальше. Мне это нравилось. Полное перерождение. Ты новый человек, ты закопал свои грехи в земле, закопал все, что содержало память о твоем бесчестье. Я, честно говоря, думал, что со мной будет так же, – он помолчал, посмотрел на нее. – А потом появились вы и начали копаться в том, что я давно похоронил.

– Я ни в чем не копаюсь. Просто приехала за матерью.

– Думаете, я не знаю, что вы делаете? Вы ведь разговаривали с журналисткой. С Ольгой Портной.

Таня обернулась – они уходили все дальше от деревни, и внутренний голос все отчетливей твердил ей, что это плохая идея. Но она все равно шла за Гариным.

– Портная лжет, выдумывает про меня гадости. Не знаю, кто платит ей за это, и не знаю – зачем, но это просто низко. И вот теперь вы, – он посмотрел на Таню, – снимаете про меня кино.

Таню бросило в пот. Для луддита, живущего в деревянном срубе, он слишком хорошо осведомлен обо всем, что происходит за его пределами. Кто мог сказать ему? Осипов?

Гарин заметил ее тревогу и сказал мягким, успокаивающим голосом.

– Прошу вас, не надо нервничать. Когда мне сказали про вас, знаете, что я подумал? Я подумал: это мой шанс. В последние годы «Чаща» жила замкнутой, тихой жизнью, и это вышло нам боком. Журналисты писали про нас заказные статьи, люди распускали безумные слухи. И я подумал, что, возможно, сейчас самое время для нас немного раскрыться и показать, какие мы на самом деле. Показать миру наши истинные лица и нашу веру. Как вы на это смотрите?

– На что?

– Вы могли бы снимать здесь. Свой фильм. Я покажу вам, как все устроено и расскажу все, что вы захотите узнать.

– Ну, у меня не совсем фильм. Скорее проект для киношколы.

– Это не важно. Вы же снимаете людей на камеру, говорите с ними про нас.

Таня не верила ни единому его слову и все же пожалела, что не захватила камеру – могла бы и воспользоваться шансом.

– Я сегодня без камеры.

– Не страшно. Давайте так. В качестве жеста доброй воли, чтобы доказать вам свою открытость, я отвечу на любой ваш вопрос.

Она искоса посмотрела на него.

– Ну чего вы, – он улыбнулся. – Я знаю, что вы хотите знать. То же, что и все. Что случилось на острове и отчего погибли кахахаси, не так ли?

– А вы расскажете? – спросила Таня. И тут же мысленно одернула себя: не забывай кто перед тобой.

И он начал рассказ:

– В сумме я прожил среди кахахаси больше трех лет, выучил их язык и узнал все их обычаи. Ну, если и не все, то большую часть. Они были крайне жестоки, самое жестокое племя из всех, с кем мне доводилось столкнуться. Племена с соседних островов боялись их так сильно, что слагали легенды об их кровожадности. Но, как и у любого племени, у них были свои строгие правила. Например, они не могли убить тебя, если ты был безоружен. «Если нездешний безоружен, дай ему оружие и только тогда убей, потому что воин не может убивать безоружного». Так они говорили. Тут, конечно, был подвох. Потому что они всячески пытались обойти это табу – старались заставить чужака взять в руки хоть что-то отдаленно напоминающее оружие и только тогда убить. Табу не нарушено, зато чужак мертв. Так, например, погиб мой предшественник. Ему протянули весло и зарезали сразу же, как только он взял его в руки. А того, что был до него, убили, когда он достал из рюкзака фотоаппарат. – Гарин снова выдержал паузу. – Я думал, что смогу перехитрить их, понимаете? Думал, смогу собрать необходимые данные и уйти. Нужно только быть осторожным с табу. Но я допустил ошибку. Когда однажды я сообщил вождю, что собираюсь покинуть их, он засмеялся. «Ты выучил наш язык, – сказал он. – Наш язык принадлежит только нам. Ты не можешь забрать его с собой на Большую землю. Если попробуешь уйти, мы убьем тебя». Язык был для них такой же частной собственностью, как лук, каяк или хижина. Я оказался в западне. – Он достал сигарету, закурил. Дым у нее был голубой, сладковатый. – Я попытался сбежать, но ничего не вышло, меня схватили. И повели на риф. Риф для них был местом особым. Местом, где совершается насилие. Все дуэли и споры решались на рифе. У них в языке даже была фигура речи «уйти с рифа» – в зависимости от контекста это могло означать «вырасти, возмужать», но также «разрешить спор» и «покончить с кровопролитием». Как и любой храм, риф также был местом отправления религиозных обрядов, в том числе казней. На рифе убивали воров. Туда меня и повели – я ведь пытался украсть их язык. Рядом шел старший. Вождь. Его звали Рами-Рами. Он отрезал мне мочку уха и моей кровью у себя под глазами нарисовал еще одну пару глаз. Вторая, кровавая пара глаз нужна была для того, чтобы его личный бог мог видеть то же, что видит он, когда будет перерезать мне горло своим кинжалом. Кинжал, кстати, тоже непростой. Это был остро заточенный обломок китового ребра с нанесенными на него рунами. Вот такой. – В руках у Гарина появился короткий костяной кинжал – желтый, как собачий зуб. Он взвешивал оружие в руке, показал Тане руны. – Рами-Рами был не один. Следом за нами шли двое жрецов. Его помощники, чуть позади. На случай, если я дерну назад и снова попытаюсь убежать.

Таня обернулась и увидела их. Высокие, широкоплечие, в льняных одеждах, похожие одновременно и на пациентов клиники, и на ветхозаветных пастухов. В груди возникло неприятное, тянущее ощущение, она бросила взгляд на лес – по правую руку от нее было картофельное поле, а за ним – частокол сосен. Гарин заметил ее замешательство и замолчал, словно давал ей время, чтобы обдумать и решиться – бежать или нет.

Она услышала шум – что это за звук? Волны? Стала оглядываться.

– Вы тоже слышите, да? – сказал Гарин. – В этом месте всегда так, ветер в соснах похож на прибой. Люблю сюда приходить.

Таня смотрела на опушку, пыталась подсчитать, успеет ли – и если да, что дальше? Гарину за шестьдесят, он выглядит неплохо, и все же. А эти двое? Как быстро бегают они?

Гарин молчал, а она перебирала варианты: газовый баллончик остался в бардачке машины, в кармане – только мелочь. Если швырнуть ему в морду горсть монет, сколько секунд она выиграет?

– А ведь мне казалось, что я умнее их, что я все просчитал. Что я смогу изучить их, обхитрить – я же ученый. Не только язык, но и прошлое они считали своей собственностью. Все, что принадлежит рифу, должно остаться на рифе. Включая язык племени и их имена. – Он помолчал, затянулся. – Я изучил все их табу. И когда меня вели к месту казни, у меня уже не было выбора. Имена предков. Произнести их вслух – это одно из самых страшных табу. А я их знал. Имена. Мне удалось разговорить пару туземцев. У меня были с собой, скажем так, вещества. Алкоголь на всех влияет по-разному: кого-то клонит в сон, кого-то веселит, кому-то развязывает язык. Я знал имена их предков и полагал, что если просто подтолкну, совсем чуть-чуть, столкну их друг с другом, то у меня будет время, будет шанс убежать. Я знал, что если озвучу имена, то некоторые из них не вынесут оскорбления и убьют себя. Но какая разница, правда? Моя жизнь в обмен на их жизни. Кто думает о таких мелочах перед казнью?

Небо нервно полыхало закатом. Ландшафт впереди резко обрывался вниз. Они шли к яме. Чуть ближе и Таня поняла – это овраг. Огромный, глубокий, с крутым уклоном.

– Они не оставили мне выбора, понимаете? Целый народ вырезал сам себя из-за того, что один чужак произнес несколько запретных слов. Мы с вами сейчас в очень сложном положении. Двадцать с лишним лет назад я пришел на чужую землю и все испортил. Теперь все повторяется. Только сейчас на чужую землю пришли вы.

Таня остановилась. Он обернулся на нее.

– Ну что же вы? Пойдемте.

Она покачала головой и сделала пару шагов в сторону леса – в голове только одна мысль: как же я влипла. Гарин бросил взгляд на своих помощников позади и улыбнулся.

– Куда вы меня ведете?

– Покажу вам кое-что.

– Что?

– Это надо увидеть.

– Где мама?

– С ней все в порядке.

– Где она?

– Скоро будет.

– Я не пойду дальше. Скажите, где она.

– Мы, собственно, к ней и идем.

Гарин усмехнулся, сигарета торчала из уголка рта, он выдыхал дым. Таня прикидывала шансы. Бить надо в пах или в кадык, если зажать ключи между пальцами и целиться в глаза, то шансы есть. Похоже, Гарин заметил ее преображение, почувствовал решительность и выразительно посмотрел ей за спину, на этих своих – кто они ему?

– Я хочу вернуться назад, – сказала она.

– Сначала нужно дойти до оврага. А потом повернем назад.

– Я вам не верю.

Он пожал плечами.

– Вы, конечно, можете сейчас дернуть в сторону леса, но это будет большой ошибкой.

Вдали на дороге возникли два ореола света. Фары. Автомобиль приближался, и на секунду Таня позволила себе чуть расслабиться. Затем разглядела машину – это был «Поло». Ее «Поло». Машина приближалась и уже сбавляла ход. Таня бросила взгляд в сторону оврага. До него метров пятьдесят. Меньше всего они ждут, что она побежит к нему.

И она побежала.

Остановилась на краю и замерла. Это была низина, нечто вроде карьера, и в самом центре люди в льняных одеждах собирали что-то из дерева – какую-то сцену.

Гарин неторопливо шел к ней, костяной нож он уже убрал в карман.

– Что такое? – спросил он. – Вы выглядите разочарованной, – подошел к краю, посмотрел вниз. – Вы как раз вовремя приехали, сегодня важный день. Радения. И ваша мама участвует.

«Поло» подъехал и остановился, из машины вышел еще один из «братьев» и оставил дверь открытой.

– Вы всех гостей так встречаете? – спросила Таня.

– Как?

– Запугиваниями.

– Ну что вы, право, какие запугивания. Просто показываю свои владения. Вы ведь за этим приехали, хотели узнать, как мы тут живем, – голос его изменился, теперь он звучал хрипло и устало. – Знаете, почему кахахаси держали в тайне имена отцов? Они верили, что прошлое – это оружие. Обоюдоострое. Однажды я уже порезался об него. Поэтому и создал «Чащу». Чтобы люди могли прийти сюда закопать свое прошлое, освободиться. – Минуту он в задумчивости смотрел на овраг, потом махнул рукой в сторону машины. – Вы можете ехать, вы свободны. Никто вас не тронет, даю слово. Но мое предложение в силе: если хотите снять о нас кино – то было бы нелепо снимать его без нашего участия.

Первым порывом Тани было тут же рвануть к «Поло» и заблокировать двери, но она сдержалась. Посмотрела Гарину в глаза.

– Я так и не увидела мать.

Он чуть улыбнулся, как будто поразился ее дерзости – разглядывал ее с интересом: вот, мол, дурочка, ты же сейчас в полной моей власти, я тебя отпускаю, а ты еще что-то требуешь.

– Здесь никого не держат силой. Каждый может прийти в «Чащу» и пожить здесь, если согласится соблюдать наши нехитрые правила. Вот, спросите у Семена. В прошлой жизни он был журналистом, пришел к нам, чтобы сделать материал для газеты, но проникся нашей философией жизни и решил остаться. И уже год он один из нас.

– Лучший год в моей жизни, – подал голос один из «братьев».

– Давайте сделаем так, – сказал Гарин, – я выделю вам хижину, и вы проведете у нас пару дней, посмотрите, как все устроено, пообщаетесь с матерью, и, если не понравится и вы почувствуете, что ей здесь плохо, – он развел руками, – значит, так тому и быть, я не буду препятствовать. У нас тут полная свобода.

Предложение показалось ей разумным, и она едва не согласилась, но тут же напомнила себе, с кем имеет дело.

– Хорошее предложение, – сказала она, делая шаг к машине, – я обдумаю его дома. Сегодня, к сожалению, никак не могу остаться, поздно уже, на работу завтра.

Она ждала, что ей преградят путь, но нет – ей дали сесть в машину и завести мотор. Минуту она смотрела на стоящих в свете фар сектантов, затем услышала грохот – бум-бум-бум-бум – ритмичный и гулкий – и сперва подумала, что это стук в двигателе. Но нет – звук доносился издалека – из карьера.

Таня повернула ключ, заглушила двигатель, прислушалась. И снова – бум-бум-бум-бум. Она вышла из машины, Гарин и его люди все еще стояли там, на краю, и наблюдали за ней.

– Что это за звук? – спросила она.

– Радения начались, – Гарин пожал плечами. – Как я и говорил.

Бум-бум-бум-бум. Таня подошла к краю карьера. Внизу в сумерках уже горел костер, вокруг него собрались люди, их длинные тени тревожно дрожали и дергались в свете пламени.

– Если что – знайте, мы вам рады, – сказал Гарин, кивнул своим помощникам, и они стали спускаться к костру.

Таня осталась одна и еще пару минут слушала гулкий барабанный бой. Радения, похоже, были в самом разгаре. Причем «в разгаре» в прямом смысле – костер становился все больше, вокруг него танцевали женщины, десятки женщин.

Ритмичный бой продолжался – танцующие женщины, подобрав подолы, босыми ногами отбивали ритм по деревянному настилу. Бум-бум-бум-бум, – четыре удара и снова в пляс, затем еще четыре – бум-бум-бум-бум, – и снова руки к небу и закружились в танце. У одной из женщин в руках были оленьи рога, она пританцовывала и стучала по настилу вместе с остальными – бум-бум-бум-бум, – покачивалась и ходила вокруг костра, и остальные хватали ее за рога и тянули, мешали идти дальше, и женщина вырывалась и изо всех сил держалась за рога – бум-бум-бум-бум! Тане стало тревожно. Она почему-то вновь вспомнила яму с лягушками и падающую мать – когда же это было?

Таня бросила взгляд налево, где стоял длинный стол и женщина с кувшином разливала что-то в чашки. Бум-бум-бум-бум! Таня даже потерла глаза, не могла поверить – это была мать. Точно, она – хромает, припадает на левую ногу.

– Мама!

Таня стала спускаться, но тут же потеряла мать из виду, остановилась, минуту вглядывалась в силуэты, снова увидела. И вроде бы догнала – во всяком случае, она точно помнила, как схватила мать за руку, была только одна проблема – это последнее, что она помнила из того вечера. Все, что было дальше, смазалось, никакой памяти, только ритм – бум-бум-бум-бум, четыре такта тишины, и снова бум-бум-бум-бум, и песни, хоровод, воронка танцев вокруг нее, восторженные крики, и женщина, бросающая рога в костер.

Ли

24 сентября 1998 года – день, когда все полетело к чертям. Учебный год только начался, Ли четко помнила тот вечер – что было удивительно, потому что она вообще мало что помнила из того периода своей жизни, – но 24-го Гарин назначил ей встречу и не явился. Ли весь день прождала его в номере гостиницы, в которой они обычно встречались. Сидела на кровати и смотрела на часы. Она умела ждать и знала, что ему нравится ее покорность, и всегда прощала ему опоздания, но в тот день он не пришел и даже не позвонил. Ли испугалась, потому что подумала, что он опять разозлился и решил ее наказать молчанием. Он часто так делал, и его молчание было мучительно. Когда стало очевидно, что он не придет, она решила вернуться домой, в квартиру на улице Хитт, которую снимала вместе с Джоан (на этом, опять же, настоял Гарин – чтобы его студенты снимали жилье вместе и не жили с другими студентами, потому что, по его словам, «это нарушит хрупкую атмосферу братства»).

В квартире горел свет. Ли вошла и услышала голоса на кухне. Когда она закрыла дверь и щелкнула замком, голоса затихли. Повисла тишина.

– Привет, – сказала Ли.

В дверях кухни появилась Джоан. Заплаканная и рассерженная.

– Где тебя носит?

– Я… – Ли запнулась, Гарин запрещал ей рассказывать об их «личных» встречах в гостинице. – Я гуляла. Что случилось?

Ли зашла на тесную кухню. За столом сидел Питер, подавленный и пьяный. Они с Джоан рассказали ей, что кто-то напал на Сару Голдстайн, – ту самую студентку, которая уже почти два года не дает покоя попечительскому совету и требует переименовать улицу Люгера. Гарина вызвали в полицию для дачи показаний – пока что он проходит как свидетель, но все может измениться.

Питер долго молча разглядывал неровные кубики льда в стакане с виски, потом не выдержал и завел свою старую пьяную пластинку – о том, что все это наверняка заговор, у Гарина слишком много завистников, и они пытаются подставить его, это же очевидно, не могут смириться с тем, что он лучше их всех, вместе взятых.

– Она сама это сделала, – сказал Питер. – Голдстайн. Чего еще ждать от человека с такой фамилией? Она организовала нападение, чтобы подставить профа. Это же очевидно.

– Она в коме, Пит, – сказала Джоан. – У нее отек мозга.

– Никакой я тебе не «Пит», понятно? «Пит» – это собачья кличка, а я Питер.

– Как скажешь.

Питер сделал еще глоток.

– Хорошо, ладно. У тебя-то какие идеи?

Джоан смотрела в окно – в желтом свете фонаря кружились насекомые.

– Студенты шли с тренировки и видели нападавшего. Он в темноте ползал на четвереньках вокруг тела и собирал что-то. Его окликнули, и он удрал дворами.

– Что он мог собирать?

– Говорят, копы нашли несколько зеленых бусин.

Все трое посмотрели на пустой стул. Стул Адама.

* * *

Ночью у Ли зазвонил телефон.

– Он злится на меня, да?

– Адам! Где ты?

Ли вскочила с кровати, подошла к окну – словно рассчитывала увидеть его там, на улице.

– Я просто сделал что он хотел. Почему он злится?

– Адам, послушай меня…

– Он сам так сказал. Он сказал: «Хочу, чтобы ей заткнули рот». Спроси у него. Он сам так сказал.

– Адам, черт, не вздумай никому об этом говорить, слышишь? Ты совсем идиот, что ли?

Он шмыгнул носом и вдруг разрыдался прямо в трубку.

– Почему он злится на меня?

– Его вызвали в полицию, а тебя разыскивают.

– Но почему?

– Они нашли бусины от твоих четок.

Пауза.

– Черт.

– Адам?

– Я все улажу.

– Если ты не приедешь, у профессора будут проблемы, слышишь? Пожалуйста, Адам…

Щелчок, короткие гудки.

* * *

Утром секретарь в деканате передал Ли конверт, внутри была записка – просьба зайти в девятый корпус, в «Т9». Ли знала, что это: Т9 означало title nine, нечто вроде комитета по этике, занимаются рассмотрением студенческих жалоб – травля, домогательства и прочее.

В кабинете ее ждали двое – мужчина и женщина. Мужчина представился: «Майкл Брум», затем представил женщину, но Ли была так напугана, что имя тут же вылетело у нее из головы, – кажется, Хелен. Фамилия на Д. Огромный и тучный, Брум едва помещался в кресле, его жирные бока выпирали и как бы наплывали на подлокотники. Лицо мясистое и гладкое, блик от окна на лысине, но главное – эти ужасные усы щеткой. Похож на порнопродюсера.

– Расскажите о своей работе с профессором Гариным, – сказал Брум, постукивая пальцами по столу.

Ли начала рассказывать о своих исследованиях, но Брум перебил ее:

– Нет, я имел в виду, скажем так, именно его человеческие качества. Как он относится к вам? Какие у него отношения со студентами вообще?

Вопросы Брума привели ее в ярость – она с трудом сдержалась и просто спросила:

– Меня в чем-то обвиняют?

Брум и женщина тревожно переглянулись. Он перестал стучать пальцами по столу, подался вперед и сложил руки в замок. Ли боялась смотреть в глаза, поэтому разглядывала его пальцы и ногти – ухоженные и аккуратно подстриженные.

– Видите ли, в чем дело, – сказал Брум, – миссис Донован, – он кивнул на женщину, – главный советник нашего кампуса, она занимается жалобами студентов, и до нее дошли слухи о… как бы это сказать…

– Мисс Смит, – перебила его миссис Донован, – профессор Гарин когда-нибудь проявлял агрессию по отношению к своим студентам? Или, может быть, поощрял агрессию студентов по отношению друг к другу? Заставлял делать что-то против их воли?

– Хелен, – Брум пытался одернуть ее, но она смотрела прямо на Ли. Голос у нее был жесткий, говорила так, словно забивала гвозди. Ли боялась поднять взгляд, лишь краем глаза видела двойную нитку жемчуга у нее на шее.

– Мисс Смит, – снова заговорил Брум, его голос, напротив, был мягкий и успокаивающий. Ли нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. – Поймите нас правильно, мы хотим разобраться. Мы никого не обвиняем. Не могли бы вы рассказать нам о том, как обычно проходят занятия в группе профессора Гарина? Что такое? Вам плохо? Может, воды? Хелен, подай воды, пожалуйста.

* * *

Это странно, но даже тогда, несмотря на серьезные обвинения и вызовы в девятый корпус, все они – Ли, Питер и Джоан – были уверены, что ничего страшного не происходит; они все еще верили Гарину и всеми силами выгораживали его перед полицией и попечительским советом – валили все на Адама. Но уже в октябре – как будто одного расследования было мало – плохие новости посыпались градом: еще несколько студентов дали показания – все эти годы они молчали «из страха», теперь же, когда стало ясно, что Гарин перешел черту и за него всерьез взялись, сразу шесть человек анонимно написали на него жалобы; и хотя Питер продолжал кричать, что все это заговор и лживые козни завистников, очень скоро даже он понял, что дело приняло слишком серьезный оборот; а потом – словно контрольный выстрел – Американская ассоциация антропологов подняла вопрос об исключении Гарина из своих рядов и лишении его всех регалий – теперь в нагрузку к злоупотреблению положением, угрозам и психологическому насилию над студентами ему вменяли кое-что пострашнее: в СМИ появилась информация о расследовании гибели нескольких десятков туземцев кахахаси на рифовом острове в Микронезии. Слово «геноцид» было преувеличением, но журналисты ухватились за сенсацию, и уже через пару дней все желтые газеты – от Западного побережья до Восточного – пестрели фотографиями Гарина и заголовками в стиле «УЧЕНОГО ОБВИНЯЮТ В ГЕНОЦИДЕ ЦЕЛОГО НАРОДА».

О том времени Ли помнила только одно – ее тошнило. Спазмы в желудке и пищеводе причиняли боль, но рвоты не было; даже когда она пыталась вызвать рвоту двумя пальцами, ничего не выходило – тошнота мучила ее часами, в ушах звенело, в животе как-то тоскливо булькало, и ей казалось, что все ее тело – от пяток до головы – наполнено кислым желудочным соком. От этой мысли ее тошнило еще сильнее. Она перестала есть, даже бананы, от запаха еды – любой – ей становилось физически плохо, она постоянно ощущала обратную перистальтику пищевода, но рвоты не было. Язык был покрыт какой-то горько-кислой пленкой, и Ли казалось, что даже ее пот и дыхание отдают желчью. Она два раза в день – а иногда и чаще – принимала душ и носила с собой пузырек «Листерина», полоскала им рот каждый час, но отвратительный кислый налет очень быстро вновь возникал на языке, зубах и нёбе.

Ли ходила на все заседания комиссии. Сидела в углу, смотрела на Гарина и слушала его; в основном слушала голос, тошнота к тому времени мучила ее настолько, что слов она почти не разбирала – только интонации. Но от одного вида профессора ей становилось легче – мир словно обретал смысл, и комната, в которой он находился, всегда казалась ей светлее, чем все прочие комнаты. Ей нравилось наблюдать за ним – он никогда не защищался и не оправдывался, даже во время самых жарких споров и обвинений в свой адрес. Он отвечал спокойно и размеренно, чем, кажется, еще сильнее злил оппонентов и обвинителей. Абсолютный самоконтроль. И эта улыбка, которую многие считали издевательской. Ли ждала, что он посмотрит на нее и по ее взгляду поймет, что она с ним, что, в отличие от всех остальных, она не отреклась и будет с ним до конца. И когда Гарин исчез, просто однажды не явился на заседание, пропал без вести, у Ли было такое ощущение, как будто ее без скафандра выбросили в открытый космос – в холод и пустоту.

Особенно больно было от того, что люди вокруг продолжали жить как ни в чем не бывало. Она тоже пыталась делать вид, что все идет своим чередом и жизнь продолжается – нашла нового научного руководителя и продолжала работу над докторской, хотя на самом деле жила на чистом автопилоте. Тошнота и кислая пленка на языке никуда не делись, но уже не беспокоили ее, она словно смирилась с тем, что больше никогда не сможет есть; от одной мысли о том, что она откусит, прожует и проглотит хоть что-то, ей становилось дурно и тошнота вновь подступала к горлу; поэтому она старалась не думать о еде; она вообще старалась не думать.

А еще – провалы в памяти. Она могла внезапно очнуться где-нибудь на улице, совершенно не помня, как и зачем туда пришла. Вот она сидит на лавочке, а вот бесцельно бродит по ботаническому саду вокруг тополя Линкольна. Однажды на улице к ней подошел полицейский и спросил, все ли у нее хорошо – он заметил, что она уже двадцать минут стоит перед витриной с телевизорами и наблюдает за трансляцией какого-то чемпионата по плаванию.

– Что-то случилось? – спросил он, и она разрыдалась, без всякой причины. У нее был такой растерянный и несчастный вид, что полицейский предложил подвезти ее домой или позвонить родным.

Ее мучили кошмары, точнее – один повторяющийся кошмар: она лежит в постели и не может пошевелиться, и там, в темноте, есть кто-то еще, он наблюдает за ней, подходит, склоняется, открывает ей рот, раздвигает челюсти руками и сблевывает ей прямо в горло – и рвота течет вниз по ее пищеводу и жжет ее изнутри, разъедает органы; и ей кажется, что еще чуть-чуть – и ее желудок лопнет.

А потом – запах детской присыпки. Она почуяла его там же, во сне. Открыла глаза и увидела маму – седая, растрепанная и уставшая, мать гладила ее по голове и тихо пела. Ли приподнялась на локтях и огляделась – обои в цветочек, шторы, овальное зеркало на стене – эта была детская. Мать привезла ее домой.

– Все хорошо. Отдыхай.

* * *

Через неделю ей стало полегче, она уже могла сама вставать с постели, провалы в памяти затягивались, как раны на коже. Во всяком случае, ей так казалось. По утрам мать готовила завтрак и уходила на работу, а Ли одевалась потеплее и отправлялась гулять – потому что ничего другого делать не могла. Во время прогулок она обязательно заходила в супермаркет и покупала бананы и съедала их по дороге домой – ей уже давно не нравился вкус, но она ничего не могла с собой поделать; а еще – просматривала газеты на стендах рядом с кассами, искала там хоть какие-то новости о Гарине. Она до сих пор не могла поверить, что он сбежал, и была уверена, что рано или поздно он выйдет с ней на связь, даст о себе знать. Дома не было интернета, поэтому свои прогулки Ли планировала так, чтобы зайти в интернет-кафе и проверить электронную почту. Написала письма на оба его почтовых ящика – личный и рабочий, но ответа не получила. И чем больше времени проходило, тем сильнее она злилась – в основном на себя. Почему он не пишет? Она ведь не сделала ничего плохого, она была верна ему, была с ним до конца, и если и сбежала от него в тот день, то это просто минутная слабость, и ей очень жаль. Если бы он дал ей шанс объясниться, она бы все расставила по местам. Иногда в папке «спам» она находила письма от клиник пластической хирургии, фирм по продаже косметики и благотворительных фондов и думала, что, возможно, Гарин не отвечает на письма, потому что за ним следят его враги и завистники, и, стало быть, за ней тоже следят, и он не может написать ей напрямую, а значит наверняка шлет ей тайные, зашифрованные послания. Все эти письма в «спаме», думала она, – весточки от него, ну конечно, какая же она дура, что сразу не догадалась.

Весь следующий месяц она пыталась взломать закодированные в рекламных письмах послания от Гарина. Распечатывала их, приносила домой и весь день, пока мать была на работе, сидела за столом на кухне и подбирала код. Попытки отыскать тайные послания довольно долго не давали результатов, пока в одном из писем она не обнаружила, что первые буквы четырех первых строчек складывались в слово FREE. Ее бросило в пот – она не сомневалась, что это послание от Гарина, он говорит с ней, сообщает, что все еще на свободе. И даже тот факт, что первые буквы следующих строчек в письме складывались в абсолютную бессмыслицу, ее не смутил.

Несколько раз она пыталась вернуться к работе над диссертацией, но не могла сосредоточиться, чувствовала себя тупой и очень злилась. «Какой смысл? Без Гарина я все равно ничего не смогу, кто будет меня направлять?» Злость вспыхивала в ней все чаще. Однажды в супермаркете она наорала на ребенка лет пяти; он шагал вдоль продуктовых рядов и стучал барабанными палочками по банкам с консервированной кукурузой; от перестука палочек она пришла в такую ярость, что на ее крики сбежались почти все посетители и целых четыре охранника, которые осторожно, словно она бешеная собака, держа дистанцию и стараясь не прикасаться к ней, препроводили ее к выходу. В другой раз она разозлилась, когда увидела, как кто-то припарковал машину, заняв сразу два парковочных места, ей захотелось подойти, расцарапать бок автомобиля гвоздем или ключами, злость была такой сильной, что у нее заболело в груди, и она начала вслух грязно ругаться на машину, словно это могло помочь. Прохожие с ужасом смотрели на нее и отходили подальше, и ей было стыдно, но она не могла остановиться, продолжала матом кричать на автомобиль. Тем же вечером в парке она услышала скрип качелей на детской площадке, неподалеку, – и звук так сильно бил по нервам, что ей пришлось быстро уйти оттуда, чтобы не сорваться на крик. Затем, спустя еще пару дней, она стояла на переходе через дорогу, и рядом остановились женщина с маленькой дочкой – они ждали, пока светофор переключится с красного на зеленый, и девочка спросила, почему они стоят, а мать ответила, что надо дождаться зеленого, и девочка спросила почему, и мать ответила «такие правила», и девочка снова спросила почему – и продолжала повторять на разные лады: почему? почему? почему? почему? – как будто это был уже не вопрос, ей просто нравилось произносить это слово: почему? почему? почему? почему? почему? – и Ли подумала, что если девочка не заткнется сейчас же, она ее прямо здесь задушит голыми руками.

А потом был парфюм – мимо прошла женщина, и от запаха ее духов – «Ред Джинс» – Ли провалилась в прошлое, как в яму. Еще пару кварталов она прошла на автопилоте, потом остановилась и, спрятав лицо в ладони, разрыдалась посреди дороги.

Тем же вечером мать вернулась с работы и устроилась на кухне за столом со своими судоку – это было ее любимое занятие перед сном: «помогает размять мозги». Раздумывая над очередным ребусом, она услышала тихий, протяжный звук, похожий на гул застоявшегося воздуха в системе отопления. Прислушалась и поняла, что звук доносится из детской – и это не гул, а стон.

Мать постучалась и осторожно приоткрыла дверь. Ли сидела на кровати и скулила, держась при этом за голову так, словно боялась, что если отпустит – голова треснет или взорвется.

– Кажется, мне нужна помощь, ма, – сказала она.

* * *

В декабре 1999 года она начала первый курс терапии. Терапевта звали Джозеф Браун, работа с ним давала неплохие результаты, Ли рассказывала о своих вспышках ярости, о том, что особенно сильную злость у нее почему-то вызывают громкие звуки и дети. Еще она заметила, что всякий раз, стоит ей хотя бы мысленно приблизиться к воспоминаниям о Гарине, у нее начинаются проблемы – она утаивает информацию и увиливает от ответов. Это заметил и терапевт. Когда на очередном сеансе он попытался осторожно расспросить ее об этом, она начала врать; вранье было настолько глупым и бесхитростным, что вызывало неловкость у них обоих. Ли понимала, что он не верит ни единому ее слову, она и сама не верила, но продолжала рассказывать небылицы, а доктор Браун кивал и делал пометки в блокноте.

Когда в начале февраля Ли пришла на очередной сеанс, доктор Браун был не один. В кабинете с ним сидела женщина – точнее, старуха. Строго одетая, худощавая, седые волосы стянуты в тугой пучок на затылке, закрепленный деревянной спицей. В ее манерах было что-то такое от злодейки из диснеевского фильма, «как будто собралась украсть всех далматинцев в городе», – подумала Ли.

– Здравствуй, Ли, – сказал доктор Браун. – Проходи, не стесняйся. Это моя коллега Марта Шульц, она психолог и консультант по выходу.

– По выходу откуда? – спросила Ли.

Марта села в кресло напротив и стала задавать вопросы о Гарине. Ли отвечала неохотно, пыталась увильнуть, но в этот раз врать не получалось – Марта ловила ее на каждом слове и не давала уйти от темы. В конце концов Ли не выдержала, вскочила с кресла.

– Да кто вы такая! Вы не имеете права, понятно?! – и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

* * *

Февраль двухтысячного Ли запомнила хорошо. Особенно в память почему-то врезался репортаж по телевизору о том, как защитники животных в штате Орегон отлавливали оленей и покрывали их рога светоотражающей краской, чтобы снизить количество аварий на дорогах. Особенно впечатляюще все это выглядело на видео – светящиеся в ночи рога, словно летящие сами по себе, как призраки, в темноте леса. Еще в том же году в Северную Каролину пришли аномальные холода, и в национальном парке из-за заморозков аллигаторы вмерзли в лед. Новость об этом попала в прессу, и в Шаллотт потянулись люди с камерами. Ли тоже решила сходить – из чистого любопытства, в последний раз такое случалось лет десять назад или больше. Приехавших репортеров развлекала мама. Она была в смешной красной шапке с помпоном и ярко-зеленом пуховике с логотипом парка – буквами SRSP, стилизованными под аллигатора, первая S – это хвост, а P – удлиненная морда. На глазах – очки-авиаторы с зеркальными линзами.

Аллигаторов она называла «наши мальчики» и говорила о них с какой-то особенной материнской теплотой, словно заводчица о своих золотистых ретриверах. Ли все ждала, что она начнет называть их «хорошими мальчиками».

– Наши мальчики не умеют регулировать температуру тела, – говорила мать. – Когда температура в реке начинает падать, их кровь густеет, и они чувствуют, что ноль уже близко, и тогда плывут к поверхности и застывают вот так, – она указала на одного из аллигаторов, – вытащив нос из воды, чтобы не задохнуться, когда реку схватит лед.

– Значит, для них это не опасно? – спросил репортер.

– Ну, как сказать. В этом сезоне температура сильно ниже, чем обычно. Но нет, это не смертельно. Любые другие крокодилы, скажем нильские, заболели и умерли бы, а нашим мальчикам мороз побоку. Смотрите, ноздри шевелятся. Глаза сложно рассмотреть, лед мутный, но они тоже двигаются.

Стоя там, на берегу, слушая рассказы матери и глядя на торчащие изо льда морды аллигаторов, Ли почему-то вновь вспомнила о Гарине и тут же – о той худощавой старухе из кабинета доктора Брауна. Она вернулась домой – к тому времени мать уже провела интернет – и вбила в поисковик имя «Марта Шульц». Первые две ссылки вели на сайты психологической помощи.

«Марта Шульц, клинический психолог, специалист по деструктивным культам. Автор нескольких книг о методах терапии ПТСР и посткультовых травм. В 1980 году основала «дом Тесея», реабилитационный центр помощи жертвам культов. Адрес: Чапел-Хилл, улица Хорн-Лейк, дом 9».

* * *

У дома девять на улице Хорн-Лейк была своя непростая история. 17 августа 1969 года на Чапел-Хилл обрушился ураган Камилла. Ветер был такой силы, что вырывал с корнями деревья и поднимал в воздух автомобили. Одна из яхт, пришвартованных в гавани озера Джордан, была подброшена волной и взлетела в воздух так, словно ей выстрелили из катапульты, и приземлилась на крышу дома. Зрелище, надо сказать, было впечатляющее: белое парусное судно, носом проткнувшее покатую крышу двухэтажного коттеджа в викторианском стиле – это было похоже скорее на инсталляцию, работу современного художника, чем на последствия катастрофы. Хозяином коттеджа был Уилбур Патридж, стареющий, одинокий, разведенный торговец подержанными автомобилями. Яхта пробила кровлю прямо над его спальней, и, будь ее нос длиннее на семь сантиметров, она бы вонзилась ему прямо в грудь. Патридж увидел в этом знак свыше, он не стал ремонтировать дом, наоборот, вызвал монтажников, которые закрепили судно и как бы сшили его с домом, превратили в часть крыши и фасада. Владелец яхты так и не объявился, и в этом Патридж тоже увидел знамение – яхта, решил он, принадлежала самому Господу Богу. Он бросил работу и обрел веру, отрекся от старого имени и выбрал новое – Авраам, и теперь ходил по улицам в черном пальто и проповедовал, рассказывал прохожим, что упавшая на его дом яхта была на самом деле воплощением божественного указующего перста, знаком избранности; и что ураган Камилла был не просто атмосферным явлением, нет – это было предупреждение, репетиция Второго Всемирного Потопа; и только он, Авраам, теперь должен, подобно Ною, построить новый ковчег и спасти избранных. Он был красноречив и быстро собрал вокруг себя паству; люди охотно слушали яркие, полные экзальтации речи бывшего торговца подержанными автомобилями, живущего в доме с торчащей из крыши яхтой. И очень скоро адепты Авраама уже ходили по улицам Чапел-Хилла и собирали деньги на строительство нового Ковчега и призывали соседей примкнуть к их новой истинной религии, ибо ВВП (Второй Всемирный Потоп) неизбежен и пощадит лишь истинно верующих. История гласит, что Уилбур-Авраам действительно начал строительство Ковчега – группа специально нанятых инженеров занялась возведением корабля прямо на заднем дворе дома под открытым небом. И чтобы мотивировать адептов активнее продавать все, что у них есть, и нести ему деньги, вкладывать в строительство, пророк Авраам объявил дату Потопа – 17 августа 1973 года. Когда за неделю до срока стало очевидно, что Ковчег не готов – рабочие особо не торопились и успели построить лишь часть корпуса будущего судна, – пророк вышел к людям и сообщил, что господь передумал и по техническим причинам перенес ВВП еще на год, специально ради них, чтобы дать им шанс достроить Ковчег и спастись. Обрадованные божественной отсрочкой адепты стали еще активнее продавать свое имущество, хотя и продавать-то было уже особо нечего, но они старались – брали кредиты в банках, вытряхивали последние деньги из матрасов и свиней-копилок, распродавали одежду и книги – и всё, абсолютно всё, каждую монету несли пророку. Прошел год, и приблизился новый дедлайн, а Ковчег все еще был не готов, тогда пророк Авраам опять вышел к послушникам и объявил, что неправильно все посчитал: на самом деле христианское летоисчисление – это ересь, господь живет совсем по другому календарю, а это значит, что у них есть еще целый год, нужно только немножечко потерпеть, совсем чуть-чуть, и принести еще денег, и тогда мы точно-точно сможем достроить Ковчег и спастись. И неохотно, но люди снова поверили – пути назад все равно не было; они фактически сами загнали себя в ловушку – продали все, что у них было, порвали связи с внешним миром и целыми днями только и делали что молились, готовились к Потопу и собирали деньги на Ковчег.

Авраам, надо сказать, был не только красноречив, но и жаден до внимания публики; это его и погубило. Однажды он узнал, что журналистка местной газеты пишет о нем статью, и пригласил ее к себе, предложил сделать с ним интервью, чтобы самостоятельно рассказать «всю правду» – ему нравилось представлять свое фото на первой полосе, и он был уверен, что статья поможет ему укрепить свой статус пророка и привлечь еще больше адептов; он не учел одного – Кэтрин Сливер, репортер газеты «Телеграф», всегда очень тщательно готовилась к интервью и никогда не играла по правилам гостя; поэтому на встречу с пророком она пришла в компании его бывшей жены, Пэгги. Внезапное появление бывшей стало для пророка Авраама неприятным сюрпризом, он был ужасно раздражен, ерзал в кресле и не стеснялся в выражениях, и в итоге наговорил такого, что через неделю после выхода статьи на него завели сразу несколько дел, в том числе по статье «мошенничество» – фактически он оговорил сам себя. И когда спустя еще пару дней к дому на Хорн-Лейк подъехала полицейская машина и из нее вышли двое патрульных, чтобы препроводить болтливого пророка в участок для дачи показаний, адепты Авраама открыли по ним стрельбу. Сектанты окопались в доме, превратили его в настоящую крепость, заколотили окна и заблокировали все входы и несколько суток держали круговую оборону. Полицейские вели ответный огонь, и спустя пару дней фасад дома на Хорн-Лейк был весь изуродован отверстиями от пуль. На четвертый день сектанты перестали стрелять, и стало ясно, что у них кончаются боеприпасы. Когда на улице появились военные грузовики и бронированный автобус с бойцами штурмового отряда SWAT, пророк Авраам понял, что это конец, и призвал адептов покинуть грешный мир вместе с ним – покончить с собой.

Ли прочитала эту историю в архиве, в газетной статье за 1976 год, и долго не могла поверить, что это не вымысел; люди действительно поверили во Второй Всемирный Потоп, продали все свое имущество и отдали деньги бывшему торговцу подержанными автомобилями и окопались в доме с яхтой на крыше и расстреляли полицейских; и даже когда их пророк приказал им покончить с жизнью – все подчинились, никто не усомнился в его словах.

Когда Ли впервые увидела дом своими глазами, у нее перехватило дыхание – из крыши до сих пор торчала корма настоящей яхты. За годы эта яхта пережила четыре символические трансформации – сперва была просто судном, стояла у пристани, затем после урагана стала объектом веры, и потом превратилась в мемориал, хранящий в себе память о жертвах культа, а теперь – дом стал центром психологической помощи.

Когда в 1976 году случилось массовое самоубийство, пророк Авраам выжил – сам он не последовал за своими бедными адептами, но попытался спрятаться – залез под кровать и затаился, надеясь, видимо, что полицейские и судмедэксперты слишком ленивы и не будут проверять очевидные места. Он ошибался – полицейские обнаружили его довольно быстро, выкурили из-под кровати и проволокли к выходу прямо за ноги, пока он плакал, умолял о пощаде и цеплялся за ножки стульев и балясины. Так он попал под суд и угодил в тюрьму пожизненно. Всю его собственность конфисковали, и пару лет, пока шел процесс, дом был оцеплен и числился в деле как место преступления и вещественное доказательство одновременно. Суд освещали местные каналы и газеты, и пророк Авраам, он же Уилбур Патрик Патридж, бывший торговец подержанными автомобилями, пережил новый виток славы; его история – безумная и странная, – попав на первые полосы, привлекла целую армию безумных и странных людей со всей Америки, которые стали съезжаться к уже ставшему культовым дому на улице Хорн-Лейк. Местные жители, естественно, были ужасно недовольны тем, что их район превратился в магнит для сумасшедших. Начались митинги и акции протеста, активисты ходили по квартирам и собирали подписи под петицией с требованием снести, уничтожить проклятый дом – избавиться от памяти о нем и жить дальше.

В процессе участвовала и Марта Шульц – она консультировала юристов и замгенпрокурора, помогала составить психологический портрет подсудимого и даже выступила на одном из заседаний, пыталась объяснить присяжным, как так вышло, что этот опухший, потный, разведенный торговец подержанными автомобилями умудрился подчинить себе целую группу взрослых, разумных людей, заставил их порвать все социальные связи, продать все имущество и в конце концов покончить с собой. Это было не первое ее дело; к тому времени Марта уже несколько раз выступала экспертом на судах и еще чаще помогала полицейским в делах, связанных с культами или НРД – новыми религиозными движениями. Еще в 72 году она защитила докторскую, почти целиком посвященную «Семье» Чарльза Мэнсона, и тогда еще даже подумать не могла, что станет самым известным в штате экспертом по сектам; заканчивая монографию, она и не подозревала, насколько все плохо – до 1969 года, до дела Мэнсона, религиозные культы в академических кругах не считались чем-то особенно важным и достойным исследования; в 1967 году Марта училась на отделении клинической психологии и просто ради любопытства решила изучить вопросы психологического насилия на религиозной почве. Ее научному руководителю тема не казалась особенно перспективной, но он махнул рукой, да, мол, делай что хочешь, и Марта занялась исследованием – к ее удивлению, материала оказалось гораздо больше, чем можно было представить. Затем случился Мэнсон, и совершенно неожиданно работой Марты заинтересовались не только коллеги, но и правоохранительные органы. Ходили слухи, что в 1970 году ей звонил сам Винсент Буглиози, чтобы проконсультироваться насчет «Семьи», и после этого случая ее имя стало довольно известно в юридических и судебных кругах; все прокуроры и судьи знали, кого звать в случае, если на скамье подсудимых окажется очередной самопровозглашенный Иисус или Ной.

За семь лет Марта провела сотни консультаций, составила психологические портреты десятков лидеров культов и помогла довести до конца бессчетное количество судебных процессов, но именно дело Патриджа стало для нее поворотным. Именно там, на одном из заседаний, она поняла, что ей это неинтересно, что, помогая посадить очередного социопата с комплексом бога, она не чувствует ничего, кроме усталости и брезгливости; эта работа отнимала слишком много внутренних ресурсов и совсем ничего не давала взамен. Когда коллеги поздравляли Марту с очередным отправленным за решетку горе-пророком, она не могла заставить себя даже улыбнуться в ответ. Но однажды перед заседанием по делу Патриджа она услышала разговор замгенпрокурора с помощником – они обсуждали тот самый дом с торчащей из крыши яхтой, который за последние месяцы, по выражению замгенпрокурора, «стал настоящей занозой в заднице у городских властей»; никто не знал, что с ним делать – к нему каждый день приходили люди: одни оставляли цветы и свечи в память о жертвах, других притягивала аура сенсации и массовой резни; хозяева соседних домов были страшно недовольны и требовали снести дом, но власти не могли этого сделать по юридическим причинам – дом числился местом преступления и вещественным доказательством во все еще не закрытом деле. Марта сидела рядом на лавочке и попросила у замгенпрокурора папку с фотографиями, увидела дом и тут же подумала: «Надо его купить», – и сама удивилась тому, что эта мысль вообще пришла ей в голову.

– Сколько он стоит? – спросила она.

– Кто? – замгенпрокурора посмотрел на нее.

– Дом, – она показала фото.

– Какая разница? – засмеялся он. – Не думаю, что кто-то захочет купить эту хреновину. Мало того, что в крыше дыра, там еще и паркет от пятен крови не отмыть.

– Я хочу.

– Что?

– Я хочу его купить.

В тот день она вряд ли смогла бы объяснить, зачем он ей нужен – это было даже не решение, а что-то другое – предчувствие. Замгенпрокурора с помощником смотрели на нее как на блаженную, думали – шутит. Но ей и правда казалось, что будет неправильно – уничтожать место, в котором произошло что-то настолько страшное. Она решила сохранить дом и придать ему смысл; и – если получится – придать смысл себе, своей жизни. Она окончательно поняла, что больше не хочет изучать лидеров религиозных культов, во всяком случае – напрямую; не хочет разговаривать с ними, копаться в их головах, составлять их профили, вообще хоть как-то соприкасаться с ними – все они были так банальны и так похожи, что уже давно сливались в ее мыслях в один размытый и скользкий образ. Гораздо больше ее беспокоили жертвы, выжившие или их родственники, те самые люди, которые на заседаниях обычно сидели, стыдливо опустив головы, боялись поднять взгляд, сломленные, разбитые, замученные; она давно наблюдала за ними и стала замечать у них признаки посттравматического расстройства. Однажды она попыталась найти в университетской библиотеке какие-то исследования о психологической помощи людям, пострадавшим от НРД. Нашла целую стопку работ о ПТСР у бывших военных, ветеранов Вьетнама, но жертвами культов, кажется, никто особо не занимался, их словно бы никто и не считал жертвами. Марта подумала, что это ее шанс, что все ее знания, весь ее многолетний опыт принесут гораздо больше пользы, если их направить на этих людей – на тех, кому не повезло; на тех, кто, возможно, даже не отдает себе отчета в том, как сильно его покалечила жизнь рядом с самозваным пророком.

И так, когда в январе 1978 года суд огласил приговор Уилбуру Патриджу и дело было закрыто, Марта Шульц выкупила дом – это было несложно, его продавали за копейки на аукционе; замгенпрокурора был прав, никто особо не горел желанием заселиться в дом с такой ужасной историей. Но Марта думала иначе – в тот год она и основала фонд «Дом Тесея».

* * *

Местные, надо сказать, давно привыкли к дому с торчащей из крыши яхтой, его тяжелая история уже никого особо не трогала – ну, было и было; со временем тревожная аура дома ослабла, он больше не ассоциировался с бойней, последние почти тридцать лет в нем располагался центр реабилитации, и теперь он словно бы покрылся налетом повседневности, местные перестали замечать его, их взгляды скользили по фасаду, но не задерживались на нем; между собой соседи называли его просто «Новый дом» или «дом Тесея» – хотя если остановить прохожего и спросить, почему именно «новый» и при чем тут Тесей, он вряд ли сможет вспомнить, скорее всего, пожмет плечами и скажет: «Ну, просто так повелось».

Ли долго не решалась подойти к дому, стояла чуть поодаль, через дорогу, разглядывала окна – со стороны, наверно, выглядела как сталкерша. Затем переборола себя, перешла улицу, взошла по ступенькам и нажала на звонок. Дверь открыла молодая девушка с роскошным афро; прищурилась, разглядывала Ли, словно пыталась вспомнить, где могла видеть ее раньше. Ли сказала, что хочет поговорить с Мартой, и девушка, не говоря ни слова, жестом показала «иди за мной». И следуя за девушкой по коридору, Ли не могла отвести взгляда от ее пружинистой и идеально симметричной прически и боролась с соблазном протянуть руку и потрогать волосы.

Марта Шульц сразу узнала Ли и, казалось, совершенно не удивилась. Ли присела на стул и хотела что-то сказать, но вместо слов произнесла лишь невнятное «эммммм» – она снова столкнулась с этим странным внутренним блоком: всякий раз, когда она думала о Гарине, у нее начинались проблемы с формулированием мыслей; было устойчивое ощущение, будто подсознание сопротивляется, не подпускает ее к воспоминаниям о годе, проведенном в Миссурийском университете.

– Все хорошо? – Марта Шульц подняла бровь.

– Я почитала о вас, – сказала Ли. – И хотела узнать: почему?

– Почему что?

– Почему вы пришли тогда? Доктор Браун позвал вас поговорить со мной. Почему именно вас?

– Я полагаю, если ты здесь, ты уже знаешь ответ.

– Да, но я никогда не была в секте.

– Хорошо. Тогда расскажи мне про Юрия Гарина.

От одного его имени по спине Ли пробежал мороз.

– Ты сейчас задержала дыхание. Ты всегда задерживаешь дыхание, когда я произношу его имя.

– Это неправда.

– Юрий Гарин, – она помолчала и повторила, – Юрий Гарин, – затем снова пауза и опять: – Юрий Гарин.

Ли стиснула зубы.

– Хватит.

– Юрий Гарин.

– Пожалуйста, хватит. Хорошо. Вы правы. Вы можете мне помочь?

* * *

Первые полгода Ли казалось, что сеансы терапии не дают никаких результатов и она зря теряет время. Марта Шульц учила ее, что прошлое – это сложнее, чем «было»/«не было»; прошлое – это ресурс, который нужно учиться не только добывать, но и хранить. С хранением были сложности – копаясь в самой себе, Ли обнаружила, что ее память за последние два года состоит в основном из пустот и – если искать какой-то подходящий образ – напоминает книгу, из которой вырвали каждую третью страницу. И в этом была главная проблема – во время сеансов ей приходилось непросто; нужно было не только вспоминать лица, эмоции и диалоги, но и как бы реконструировать их, заполнять провалы, восстанавливать связи между репликами. Эта мысленная реконструкция была чем-то похожа на работу реставратора, который восстанавливает поврежденный, порванный вандалом холст; или эксперта-криминалиста, который по брызгам крови на стенах, расположению тел и гильз на полу пытается вычислить убийцу. Иногда, закрывая глаза и пытаясь вспомнить тот или иной день, Ли жаловалась Марте, что картинка начинает плыть, а звук пропадает – люди, предметы, образы – все изломано так, словно кто-то в ее голове заметает следы, сопротивляется, не дает ей заглянуть в себя.

Терапия долго не давала ощутимых результатов, – иногда Ли и вовсе казалось, что она застряла и все ее попытки вспомнить и заново прожить Миссури тщетны, и тем не менее спустя примерно год после начала сеансов она поняла – кое-что изменилось: Гарин уже не казался ей таким всемогущим, он больше не пугал и не восхищал ее, при мысли о нем она не возбуждалась, как раньше, ее не охватывал священный трепет, наоборот, – теперь ей было странно вспоминать о нем, теперь хотелось только одного – понять, почему он до сих пор занимает в ее голове так много места. И каждое новое восстановленное воспоминание поражало ее. Теперь, когда она вслух проговаривала все, что он с ней делал, ей было очевидно – это ненормально, он не имел на это права.

Она все чаще вспоминала случаи, когда он срывался и кричал на нее; у него бывали «сумрачные дни» – он становился груб и раздражителен, мог повысить голос или схватить за плечо, а то и за горло, оставить синяк; как метеочувствительные люди зависят от погоды, так Ли была зависима от его настроения. Когда он злился, она терялась, потому что совершенно не могла понять, чем провинилась, и уже автоматически начинала просить прощения – и это работало: Гарину нравилось, когда люди унижались и заискивали перед ним. Особенно Ли. Он любил утешать ее, а потом просил сделать для него «кое-что», чаще всего какую-нибудь «мелочь», просто чтобы доказать свою преданность, – приготовить ужин, сходить в магазин, раздеться. И она делала все – готовила, ходила, раздевалась. И всякий раз, соглашаясь сделать «кое-что», она чувствовала одновременно и восторг – он любит ее, она ему нужна, – и тошноту: она знала, что скоро период любви закончится и наступят «сумрачные дни» – они всегда наступали, – и он снова начнет кричать и срываться. И вспоминая эти дни, она даже самой себе не могла ответить – зачем терпела, почему позволяла так с собой обращаться.

Сеансы терапии с Мартой Шульц дали ей многое: она не излечилась, нет, иногда ее накрывали панические атаки, но теперь она была к ним готова, теперь она знала, что происходит, умела слушать себя.

Помимо прочего она вспомнила и работу над докторской. До нее дошло, что за полтора года в Колумбии она почти не продвинулась в своих исследованиях, что было странно, учитывая насаждаемый Гариным культ труда – он очень внимательно следил, чтобы его студенты работали 24/7, жертвуя сном и личной жизнью. И тем не менее все они, включая Ли, вечно отставали от графика. Лишь спустя годы, распутывая узлы памяти, заново проживая те дни, Ли поняла – на самом деле большую часть времени она и прочие phd-студенты работали не над своими исследованиями: они работали на Гарина. Ли с удивлением обнаружила, что, в сущности, все два с половиной семестра по сути выполняла роль его секретарши. Он пользовался властью аккуратно – сначала просил «помочь по мелочи», найти пару статей на заданную тему, расшифровать или перевести что-нибудь. «Это займет совсем немного времени, но ты меня очень выручишь, у меня совсем завал», – говорил он. Затем, когда она приносила ему необходимые статьи, расшифровки и переводы, он хвалил ее за оперативность и далее, «если несложно», просил еще о чем-нибудь. Ей было несложно, через полгода жизни под его влиянием она вообще уже плохо отличала сложное от несложного, свое от чужого, и его похвала была для нее высшей наградой. В этих просьбах на первый взгляд не было ничего преступного, – любой профессор иногда просит студента об услуге, обычная практика, – проблема в том, что Гарин просил постоянно, систематически, и отказать ему было невозможно – все знали, что отказ повлечет за собой наказание.

На одном из сеансов Марта посоветовала Ли сходить на курсы коллективной терапии, еженедельные собрания гостей (Марта не любила слово «пациенты») дома Тесея и всех желающих рассказать свою историю.

– Это как? – спросила Ли.

– Ну как, несколько человек сидят кругом и делятся опытом и переживаниями.

Ли эта идея не понравилась – собираться группами и рассказывать незнакомцам о своем прошлом; одно дело терапевт и совсем другое – люди с улицы. Кроме того, ее тревога была вызвана еще и тем, что она постепенно вспоминала все больше особенностей гаринского «преподавания» в Миссури. Помимо концертов перкуссионной музыки братьев Волковых, он практиковал еще один ритуал – собирал всех студентов вместе и для укрепления духа товарищества устраивал так называемые «сеансы доверия»: каждый студент по очереди брал слово и рассказывал о себе что-то личное – полученную на этих «сеансах доверия» информацию Гарин затем использовал, чтобы манипулировать ими. «Сеансы» обычно заканчивались тем, что кто-то из них начинал рыдать и все они обнимались и ощущали невероятное единство и благодарность. Все, кроме Адама. Он в их «команде» был кем-то вроде козла отпущения. Они вечно смеялись над ним – иногда прямо в лицо, и Гарин поощрял эту жестокость. Ли хорошо помнила звериный восторг, который охватывал ее, когда они насмехались над Адамом, и еще – облегчение от того, что смеются не над ней, что она – не Адам.

Поэтому, когда Марта предложила ей посетить курс коллективной терапии, Ли напряглась и призналась, что не хотела бы участвовать ни в чем подобном, потому что это о-о-о-о-очень похоже на то, что с ней делали в Колумбии.

– Я понимаю, но это не одно и то же, – сказала Марта. – От тебя ничего не требуется, просто сходи и послушай людей. Есть встречи анонимных алкоголиков, есть – анонимных наркоманов. А эти встречи у нас – то же самое, только для тех, кто пережил культовый опыт. Попроси Джун, она поможет.

Джун звали ту самую девушку с афро. Она была настолько немногословна, что некоторые гости дома Тесея считали ее немой. Чаще всего она сидела в общем зале – так называли самую большую комнату на первом этаже с панорамным окном с видом на задний двор, – расположившись в кресле, перекинув одну ногу через подлокотник, покачивая тапочкой, с огромным томом энциклопедии Британники в руках. На первых порах Ли – как и все гости дома – была уверена, что это просто поза – кто в здравом уме будет часами сидеть в кресле и читать энциклопедию? – но поменяла мнение о Джун, когда увидела, как быстро и легко та находит и сортирует необходимые папки в картотечных шкафчиках. У Джун была феноменальная память, и в доме она собирала данные для диссертации, а еще, чтобы быть полезной, вела встречи взаимопомощи.

Именно там, на одной из первых встреч, Джун рассказала свою историю:

– Это было в 95-м, – начала она, когда все собрались и расселись на стульях, – я училась Чапел-Хилле, в аспирантуре, писала работу о психологическом насилии, и сейчас вы поймете, насколько это иронично. Научный руководитель предложил мне, – она сделала кавычки пальцами, – «поработать в поле» и изучить структуру и методы вербовки «Церкви Единого Христа», сокращенно ЦЕХ, – это была такая сравнительно молодая еще секта. Ее община располагалась как раз у нас, в Северной Каролине. И я решила внедриться туда, – Джун рассмеялась; было очевидно, что она уже не в первый раз рассказывает эту историю и за годы научилась относиться к ней с юмором, хотя руки все еще выдавали волнение – она без конца терла запястья так, словно с нее только что сняли наручники. – Да-да, только подумайте, я внедрилась в секту, чтобы изнутри изучить их доктрину и методологию. И поскольку я сейчас сижу здесь, перед вами, я думаю, вы уже догадываетесь, чем все закончилось. – Она оглядела присутствующих. – Я провела там два года – и до сих пор работаю над тем, чтобы вспомнить, что я там делала и как жила. Заполнить белые пятна. Это ведь тоже проблема, правда? Нам кажется, что в секты попадают только глупые и необразованные люди. В самом деле, кем надо быть, чтобы купиться на то, что пишут в этих тупых брошюрах, правда? Вот и мне так казалось. Мне казалось, мой ум, скептицизм, образование – все это защитит меня. Я ведь ученая, я провожу исследование. Я чувствовала себя двойным агентом, шпионом, и мне это нравилось. Я изучаю секты, я слишком умна, я знаю все их приемы, они не смогут меня обратить. Так я думала в первый день, когда вошла в общину, – она горько ухмыльнулась, глядя куда-то в сторону. – Через месяц я переписала всю свою собственность – машину и банковский счет – на местного гуру, основателя ЦЕХ, и порвала все связи с внешним миром. А потом – и с реальностью. В течение первого месяца после внедрения друзья и коллеги в университете замечали, что я изменилась, советовали обратиться к психологу, а я смеялась в ответ – я и есть психолог, я все контролирую, мне не нужна помощь, помощь – это для слабаков. – Джун оглядела всех, задержала взгляд на Ли. – Это самое сложное, – сказала она, – признать, что тебе нужна помощь. Что ты просто человек. И что люди ошибаются. Любого человека можно обмануть, использовать, обвести вокруг пальца. Но если тебя обманули или использовали – это не значит, что ты глуп, и уж точно не значит, что ты виноват. Никто не заслуживает быть обманутым и использованным. Я два года прожила в общине и занималась в основном тем, что сектанты называли «истинным предназначением женщины» – готовила еду, стирала одежду, мыла полы и каждый вечер сексуально обслуживала мужчин; все это, по словам местного гуру, было необходимо, чтобы «освободиться от ярлыков». Эту фигню он втирал нам каждое воскресенье на проповедях, – Джун заговорила хриплым, карикатурным голосом, изображая манеру гуру: «Свобода невозможна, пока вы носите на себе ярлык «я», пока цепляетесь за «личность», пока оцениваете себя и сравниваете с другими. Внешний мир лепит на вас ярлыки и подавляет вашу истинную сущность, и чтобы избавиться от оков Внешнего Мира, нужно сначала освободиться от «я», преодолеть эгоизм». Этим мы и занимались, – сказала Джун уже своим нормальным голосом, – «преодолевали эгоизм». Мужчины работали в поле, собирали урожаи, торговали, а заработанное отдавали гуру. Женщины готовили еду, убирались и вербовали новых членов; и спали с мужчинами. Секс не считался грехом, наоборот, гуру учил, что секс – это обыкновенное «отправление нужды» и что так называемое грязное общество Внешнего Мира специально стигматизирует половое чувство. – Она снова изобразила голос гуру: – «Во внешнем мире секс – это очередной ярлык, средство контроля. На самом деле секс – это путь к освобождению». В общине насаждалась свободная любовь. Женщины не имели права отказывать мужчинам. Если женщина отказывала, ее обвиняли в том, что она «цепляется за свое «я», в том, что она «эгоистична» и не готова к «абсолютной свободе». Я бы, возможно, и сейчас была активной сторонницей «Церкви Единого Христа», если бы не чудо. Хотя – можно ли назвать чудом аварию, в которой ты чуть не лишилась возможности ходить? 12 сентября 1997 года я стояла на остановке и раздавала наши брошюры ожидающим автобуса студентам; я была симпатичной, поэтому меня иногда отправляли вербовать новых адептов – поближе к кампусам и общежитиям. Меня сбило такси. Водитель – его, что иронично, звали Джаганнатха Тхапур, – ехал по Салливан Драйв на восток. Он работал уже трое суток, без перерывов, и попросту уснул за рулем. Машина выскочила на обочину и, прежде чем врезаться в столб, сбила меня, как кеглю, – Джун снова улыбнулась, словно давая понять, что эти воспоминания уже не причиняют ей боль. – Сначала я попала в больницу, а потом сюда.

* * *

Рассказ Джун произвел на Ли сильное впечатление и заставил в очередной раз пересмотреть свое отношение к прошлому и к терапии в целом. В истории Джун – как и в историях других гостей – был отрезвляющий эффект, который помогал в каком-то смысле масштабировать собственную боль и перестать винить себя за то, что с тобой сделали другие люди. За то, что сделал Гарин. Ли поняла, почему Марта хотела, чтобы она походила на эти сеансы – они действительно помогали не замыкаться в себе и принять себя через опыт других людей. Встречи носили не только терапевтический, но и воспитательный характер, помогали избежать крайностей, в которые часто впадают люди, хранящие в душе страшный опыт – они, встречи, были как будто напоминанием о том, что страдания, – это не то, чем следует гордиться, и что в позиции «никто и никогда не сможет понять, что я пережил/а» нет ничего возвышенного и благородного; напротив, такая поза обычно не вызывает у окружающих ничего, кроме неловкости. Теперь Ли понимала, что известная и заезженная до дыр цитата из Ницше «что не убивает – делает тебя сильнее» – это полная херня; у страданий нет шкалы качества, они не очищают, не закаляют и не делают тебя лучше; ты просто учишься жить дальше – с вечной поправкой на новый опыт, вот и все; или не учишься, и тогда тем хуже для тебя.

За три года терапии Ли научилась многому, но кроме прочего – теперь она умела безошибочно распознавать на улице людей, нуждающихся в помощи. Подъезжая к дому Тесея, она все чаще замечала парней или девушек, стоящих на тротуаре, через дорогу, разглядывающих торчащую из крыши яхту, читающих что-то с экранов смартфонов, словно сверяющих адрес. Человека с культовым опытом – или сбежавшего из культа, – легко опознать по внешнему виду: болезненная худоба и бледность – главные признаки; все жертвы культов сталкиваются с нарушениями в первую очередь сна и питания. Ли хорошо помнила, как почти сразу после переезда в Колумбию у нее начались проблемы с желудком; из-за постоянного стресса и страха не угодить Гарину у нее – как и у всех его студентов – быстро пропал аппетит, и она целыми днями питалась в основном бананами: три штуки в день, на завтрак, обед и ужин, потому что Гарин сказал, что «банан – это идеальная еда, и в нем есть все необходимое организму, особенно калий» – за полтора года изматывающей банановой диеты и черного кофе на завтрак она заработала язву и так исхудала, усохла, что пришлось купить новый ремень, а потом и вовсе проделать в нем пару новых дырок, потому что джинсы на ней просто не держались. Тогда – в прошлой жизни – ей казалось, что это красиво; Гарин хвалил ее ключицы и талию, и она была польщена его вниманием. Теперь она смотрела на проходящих реабилитацию девушек и парней, похожих на героиновых наркоманов – впавшие щеки, мешки под глазами, – и вспоминала себя. Последние два года она старательно следила за питанием, вылечила гастрит и даже набрала вес – с болезненных 45 до разумных при ее росте 56 кг – и теперь чувствовала себя нормально и, глядя на старые, вручную проделанные дырки в кожаном ремне, не могла поверить, что когда-то могла застегнуть его на крайнюю дырку.

* * *

– Марта?

– М-м?

– Давно хотела спросить: а почему он так называется – «дом Тесея»?

Марта рассмеялась.

– Когда я только его выкупила, он был ветхий, как черт знает что. Термиты, плесень. Идешь по коридору, а у тебя половицы под ногами трещат, вот-вот провалишься. Я год отсюда не вылезала, наняла рабочих, они сменили почти все – паркет, балки, перекрытия. Мы постоянно шутили про корабль Тесея. Слышала о нем? Когда Тесей убил Минотавра и вернулся в Афины, его корабль стал национальным достоянием, символом победы над тиранией бычьей головы. Проблема была в том, что корабль был деревянный, время его не щадило, его то и дело приходилось латать, менять старые, подгнившие доски на новые. И так среди философов возник спор, они пытались ответить на вопрос: если постепенно менять в корабле доски, то рано или поздно в нем уже не останется ни одной доски из тех, что путешествовали вместе с Тесеем на Крит, а если так, то можно ли утверждать, что это тот же корабль? Кроме того, есть еще один вопрос: в случае постройки из старых досок второго корабля какой из них будет настоящим? Пока мы ремонтировали дом, я все чаще думала об этом парадоксе, и так, в общем, и повелось: мы стали называть его «дом Тесея»; потому что от старого, «ветхого» в нем почти ничего не осталось – только место, память и торчащая из крыши яхта. И тем не менее – это все еще тот самый дом, в котором случилась бойня. Мне кажется, неплохая метафора того, чем я здесь занимаюсь.

Ли улыбнулась – ей понравилась эта история. Она еще немного помялась на пороге, набралась смелости и спросила у Марты, нет ли у них вакансий. Марта посмотрела на нее поверх очков.

– Вакансий?

– Ну да. Я хотела бы как-то, ну, помогать, – сказала Ли. – Волонтером там, или еще чего. Мне кажется, я могу быть полезной.

Марта сложила руки в замок и оперлась на них подбородком, разглядывала Ли так, словно пыталась сообразить, куда же ее пристроить.

– Ты разбираешься в компьютерах?

– Н-н-нет, не очень.

– Жаль, но тем не менее обратись к Джун. Она сейчас занимается нашим досье, и ей точно нужна помощь.

* * *

Джун завела Ли в кабинет, где вдоль стен стояли ряды металлических картотечных шкафчиков, высоких, почти до потолка. В середине комнаты был стол, на нем – два новых компьютера.

– Мы закупили новую технику и теперь потихоньку оцифровываем досье, – она включила компьютер и жестом предложила Ли сесть за стол. – Я только начала, так что работы еще много.

С тех пор Ли приезжала в дом Тесея почти каждый вечер после работы, – она устроилась кассиром в круглосуточный супермаркет, чтобы хоть как-то оплачивать счета и не сидеть на шее у матери, – и несколько часов подряд перегоняла данные с бумаги в цифру.

Главное, что ее поразило, количество: все эти шкафчики вдоль стен были забиты информацией о лидерах сект – Марта и Джун уже больше десяти лет вели учет всех возможных пророков, Иисусов, Будд, Заратустр и прочих манипуляторов на территории Северной Каролины и нескольких соседних штатов, и Джун меж тем продолжала работу над докторской, посвященной культам, и разрабатывала новые методики терапии, адаптации и возврата жертв к нормальной жизни.

– Я и не думала, что их так много, – сказала Ли однажды, перебирая шкафчик D – F. – Сколько их здесь?

– Около полутора тысяч, – сказала Джун, не отвлекаясь от компьютера.

– Господи. Полторы тысячи культов?

– Это не все. Только те, кого нам удалось найти и нанести на карту. Всего, по самым скромным подсчетам, в США сейчас действуют не меньше 6000 культов.

Ли указала пальцем шкафчик G – I.

– А он там есть?

Джун, разумеется, поняла, кто «он», и кивнула.

– Можно я посмотрю?

– Валяй.

Ли открыла шкафчик, перебрала несколько папок и нашла фамилию Garin. Папка была совсем тонкая, всего несколько страниц, и одна из них – о ней самой. Никакого подробного досье на Гарина у них не было, только общеизвестные факты, ссылки на газетные статьи, хронология суда над ним, а затем запись о его исчезновении.

– Мы внесли его в список ПОЛК как раз в 99-м, когда его история попала в газеты, – сказала Джун.

– ПОЛК?

– Да, это я так наше досье называю. «Потенциально опасный лидер культа». Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но нам точно известно, что в конце 99 года Гарин покинул Штаты.

Ли прислушалась к своим ощущениям: да, ей стало чуть-чуть полегче. Теперь она хотя бы знает, что не нарвется на него на улице.

– А куда он уехал?

– В Россию. В США больше не возвращался. Если бы вернулся, мне бы сообщили. Что касается его прошлого, то здесь, к сожалению, у нас не очень много данных. Я нанимала частного детектива, чтобы составить профайл, но Гарин, как оказалось, очень хорош в заметании следов. Из документов нашли только свидетельство о рождении и аттестаты: его мать была дочерью советского дипломата, – и, собственно, поэтому он и укатил в Россию, кажется, она оставила ему какое-то наследство; земельный участок и дом, что-то такое. Его отец был миссионером, поэтому учился Гарин в католической школе. Уже тогда проявлял задатки лидера и манипулятора. Пошел по стопам отца и уже в 18 отправился в первую экспедицию – нести, так сказать, слово Божье на микронезийские острова, учить языки аборигенов и впаривать им Евангелие. Именно там он встретил группу антропологов из Миссурийского университета, во главе с Джоном Теннантом. Гарин произвел на профессора такое сильное впечатление, что уже через год стал его студентом, через пять – защитил диплом, через девять – докторскую, а еще через год – Теннанта обвинили в коррупции, превышении полномочий и выперли с позором. Никаких доказательств нет, но говорят, что «уход» учителя подстроил Гарин.

– И что с ним сейчас?

– С кем, с Теннантом? Ничего. Живет себе на своем ранчо, спаниелей разводит.

– Я могу с ним поговорить?

Джун перестала печатать, посмотрела на Ли, пожала плечами.

– Можешь. Только не говори, что ты от нас.

– Почему?

– Наш человек пытался с ним поговорить, но был не очень тактичен. Теннанту не понравились вопросы. Впрочем, сейчас уже сколько лет прошло, может, он и забыл уже.

* * *

Ли позвонила Теннанту и представилась журналисткой местной газеты. Вопреки ее ожиданиям, Теннант не бросил трубку, наоборот, он, кажется, был в отличном расположении духа и согласился принять ее. Когда она заехала на ранчо, он сам лично встретил ее – стоял на пороге своего деревянного дома, одетый в красную клетчатую рубашку и штаны с подтяжками. Седой и располневший, он походил скорее на довольного жизнью фермера, чем на профессора антропологии – но, судя по широкой улыбке, амплуа фермера его нисколько не тяготило. Он показал ей своих спаниелей, похвастался «суперсовременными» загонами для собак, которые ничем не отличались от обыкновенных клеток, разве что замки открывались дистанционно, затем они прошли в его кабинет, он предложил чаю, Ли отказалась.

– Да, – начал он, – разумеется, я внимательно следил за шумихой вокруг Гарина. И я вам так скажу, юная леди, для меня это не новость. Этот говнюк получил по заслугам. Я вообще удивлен, что его так долго терпели.

– Он вам не нравился? – спросила Ли.

Теннант усмехнулся.

– Ну, как вам сказать. Я помог ему сделать карьеру, из грязи вытащил, а он потом меня в эту грязь и втоптал. Знаете, кто он был до встречи со мной? Пацан. Только бриться начал. Читал Библию туземцам. Я его, можно сказать, создал, а он – что? Маленький русский ублюдок.

– То есть вы знали? – спросила Ли.

– Знал что?

– Ну, что он… – она неопределенно махнула рукой, – cклонен к насилию.

– Мисс Смит, об этом знали все. Абсолютно все знали, что он сволочь.

Ли качала головой.

– Если так, то почему молчали?

– Не понял вопрос – молчали о чем?

– О том, что он опасен. Я пытаюсь понять, почему за двадцать лет никто не предпринял мер, чтобы… ну не знаю… чтобы не допустить того, что в итоге произошло.

Теннант задумался.

– Ну, знаете, он был таким человеком… м-м-м… он был большим мастером создавать мифы о себе, умел производить впечатление. Помню, он только пришел в университет, и все, с кем он проводил хотя бы час, были уверены, что он гений. Такой человек. Все знали, что он сукин сын, но закрывали на это глаза. Даже я. И был еще один нюанс, который я осознал, когда уже было слишком поздно: Гарин был всеобщим любимцем, но вовсе не потому, что все его любили. Звучит дико, но я объясню: он был любимцем, потому что всегда избавлялся от тех, кто видел его истинное лицо. Те, кто не велся на его речи и харизму, не задерживались в Колумбии – он сживал их со свету, делал их жизнь настолько невыносимой, что они сами уезжали. В итоге за годы практики Гарин наполнил попечительский совет и многие другие отделения «нужными» людьми, провел собственную «селекцию», превратил весь кампус в особую среду, где выживали и получали места только те, кто им восхищался; остальные, кто не признавал в нем гения, собирали вещички, понимаете? – Теннант тяжело вздохнул, секунд тридцать молчал, глядя в сторону, словно предаваясь воспоминаниям, затем продолжил: – Его боялись. Все, кто пытался выступить против него, потом жалели. Чтобы пойти против Гарина, нужны были хоть какие-то доказательства, показания студентов хотя бы. А уж их он дрессировал как надо – никто из них слова не мог сказать против. Они боготворили его. Послушные, как рабы, как ручные обезьянки. Представляете, они все у него были на банановой диете! Я не шучу. Он заставлял их жрать бананы, утверждал, что это «идеальная пища». Мы его отделение так и называли – «банановая республика»! – Старик от души расхохотался.

Ли поморщилась и сглотнула – ее до сих пор мутило от одного упоминания бананов. Теннант заметил это и осекся. Минуту разглядывал ее, прикидывал возраст, постепенно до него доходило – на лице появилось какое-то новое выражение – то ли испуг, то ли стыд.

– А вы ведь не из газеты.

Ли покачала головой.

– Вы были его студенткой, не так ли?

Ли улыбнулась.

– Что такое? Испугались?

Он фыркнул.

– С чего это? Просто… ну, не ожидал, – откинулся назад, скрестил руки на груди. – Зачем вы пришли?

– Я же сказала: собираю информацию о Гарине. Но, кажется, узнала даже больше, чем рассчитывала.

– Был бы рад вам помочь. Но больше я ничего не знаю.

Ли задумалась.

– Давайте-ка посчитаем. Вас выгнали из университета – когда? – в 1986-м? И все это время вы знали, кто занял ваше место. Вы знали, что он социопат, – и молчали.

Щеки у Теннанта горели, однако тон был презрительный.

– Скажите, вы видите у меня на груди полицейский жетон? А погоны на плечах? Тогда какие ко мне вопросы?

* * *

Разговор с Теннантом заставил Ли всерьез задуматься не только о том, кем на самом деле был Гарин, но и – кем были люди, которые его окружали. На следующий день на очередном сеансе она рассказала Марте о своем интервью со старым заводчиком спаниелей.

– Как ни странно, я совсем не зла, – сказала она. – Но теперь мне интересно. Я хочу понять, как это работает. Хочу поговорить с другими людьми.

В досье Гарина был список его протеже, которые в 98 году подписали коллективное письмо в его защиту. Ли обзвонила их всех, никто не горел желанием разговаривать; Ли заметила, что при одном упоминании о Гарине люди начинают нервничать и либо сразу бросают трубку, либо выдумывают совершенно абсурдные причины, почему не хотят говорить. И только один человек из списка – Эрнст Янгер, профессор антропологии Бостонского университета, – откликнулся на ее просьбу об интервью.

Он был похож на главу мафиозного клана – вальяжный, манерный, неторопливый. Одет в идеально подогнанный по фигуре серый костюм. Черные – явно крашеные – волосы зачесаны назад. В отличие от Теннанта, он говорил о Гарине с большим уважением.

– В 1998 году вы подписали письмо в поддержку профессора Гарина, – начала Ли. – Позже, когда все вскрылось, почти все подписавшиеся публично отреклись от него, а вы – нет. Почему?

– Потому что я не трус. Я отвечаю за свои слова. И не надо так на меня смотреть. Я же не серийного убийцу защищаю. Видите ли, в чем дело, для меня есть разница между Гариным-ученым и Гариным-человеком.

Ли вскинула бровь.

– Вы когда-нибудь слышали о Хансе Роберте Яуссе? – спросил Янгер.

– Нет.

– Важнейший немецкий ученый, профессор Констанцского университета. В 80-е наружу выплыл один неприятный факт – выяснилось, что в 1939 году Яусс вступил в СС – исключительно, надо сказать, из прагматических соображений, делать военную карьеру он не собирался, но надеялся, что звание поможет ему в карьере научной. Дальше была война, после которой он, как и все, постарался начать новую жизнь – и вполне успешно: сделал прекрасную академическую карьеру, язык отсохнет перечислять его достижения. Когда прошлое Яусса вскрылось, начались споры и скандалы. Дело тянулось лет десять, а потом его имя постепенно стерли, перестали упоминать в связи с Констанцской лингвистической школой. Сорок лет исследований – у него все отобрали. Примерно так же я думаю о Гарине. Был ли он сволочью? Возможно. Умаляет ли сволочизм его научные достижения? Для меня нет. И дело не только в том, что я очень многим ему обязан. А это так, я отдаю себе в этом отчет. Работая над докторской, я опирался на его исследования, он был одним из рецензентов моей работы, – Янгер устало вздохнул. – Сейчас об этом стараются не говорить, но до появления Гарина в Колумбии отделение антропологии там особо звезд с неба не хватало, обычное академическое захолустье. С его приходом, – и это подтвердят даже те, кто его ненавидел, – начался настоящий ренессанс – у него был талант не только ученого, но и организатора; он умел заставлять людей делать то, что ему нужно, умел договариваться – выбивал гранты, устраивал конференции, приглашал больших гостей, лекторов. Я постоянно слышу о том, какой он был жестокий и авторитарный, – Янгер пожал плечами. – Может быть. Он мог прикрикнуть, ругался, когда студенты не понимали с первого раза. Но что с того? Я сужу ученых по результатам. Профессор Гарин фактически с нуля создал одну из самых сильных антропологических школ, я хорошо помню, как мы передавали друг другу его работы, – так, словно это новые пластинки «Битлз». В 1998 году все отреклись от него, и его имя перестали ассоциировать с его наследием и стерли из истории университета, который он же и прославил. Иронично, правда? Вдвойне иронично, если вспомнить, что сам Гарин помимо прочего изучал формы забвения.

– Я все же не понимаю, – сказала Ли, – вас правда совсем не смущает тот факт, что Гарин издевался над студентами и злоупотреблял властью?

Янгер заерзал в кресле.

– Я думаю, «издевался» слишком сильное слово.

– Хорошо, а какое слово кажется вам более подходящим? Вы ведь сами были его студентом. Как он к вам относился?

Он тяжело вздохнул.

– Слушайте, я не хочу ворошить прошлое, какой в этом смысл? Чего вы добиваетесь?

Ли рассказала ему о своей «учебе» в Колумбии и о том, что последние годы она прошла уже несколько курсов терапии; когда она упомянула, что Гарин однажды высадил ее из машины и заставил пешком идти почти двадцать миль по шоссе 63, Янгер снова заерзал в кресле; он растерянно моргал – не мог поверить.

– Как интересно, – пробормотал он и затем неохотно, словно преодолевая неловкость, признался, что Гарин однажды проделал то же самое с ним. – Он позвал меня в поездку, обещал показать что-то важное для исследования. И когда мы проехали двадцатимильный указатель, он… ну, со мной произошло то же, что и с вами – он начал отчитывать меня за то, что я невнимательно его слушаю, и-и-и… ну, заставил выйти из машины, – Янгер закрыл рот ладонью, закашлялся. – Позже от еще одного студента я узнал, что таким образом Гарин наказал меня – он видел, как я общался с другим профессором, которого он считал своим врагом; а общаться с врагами Гарина нам было запрещено; проблема в том, что мы никогда в точности не знали, кого именно он считает врагами; список врагов постоянно пополнялся. Он со многими так поступал – выкидывал из машины на шоссе 63 и заставлял идти пешком до Колумбии, но при этом он никогда не говорил, за что именно наказывает – такая у него была манера; шагай вдоль дороги и сам думай, чем провинился.

Эта признание, очевидно, давалось Янгеру с большим трудом, он чуть охрип, покашлял в кулак, стараясь прочистить горло. Извинился, прошел к шкафчику в углу кабинета, достал бутылку воды – она пш-ш-шикнула при открытии, – налил в стакан, сделал пару глотков, вытер рот тыльной стороной ладони. Ли ждала, что он продолжит, но он задумчиво смотрел на пузырьки газа на стенках стакана и молчал.

– Почему вы не заявили на него? – наконец спросила она.

Он обернулся на нее с удивлением, словно забыл, что она тут. Пожал плечами.

– Полагаю, потому же, почему и вы. Не хотел портить себе карьеру.

* * *

Вернувшись в дом Тесея, Ли расшифровала разговор с Янгером и вложила расшифровку в папку с надписью «Гарин».

– А ты, я смотрю, всерьез взялась за дело, – сказала Джун, – досье на Гарина собираешь?

И только тут до Ли дошло, что да – собирает, хотя и сама пока не знает, с какой целью – в основном, пожалуй, с терапевтической. «Нужно найти Адама», – вдруг подумала она и удивилась тому, что эта мысль не пришла ей в голову раньше. «И Джоан с Питером тоже». Нужно найти их и поговорить. О чем? – она не знала. Но знала одно – она хочет увидеть их и убедиться, что у них все нормально, узнать, как сложилась – если сложилась – их постгаринская жизнь.

С этим, конечно, возникли проблемы. Никого из них не было в тогда еще только-только появившемся Фейсбуке, – который в те времена еще не успел избавиться от артикля «the» в названии, – и Ли пришлось действовать по старинке – она обратилась в университет Миссури с просьбой предоставить данные, но ей отказали; тогда она наняла частного детектива, который за «вознаграждение» смог достать из архивов личные дела бывших студентов Гарина. Из дел довольно сложно было понять, куда их забросила жизнь, в конце концов, почти десять лет прошло с того времени, – и все же там были зацепки; телефоны и адреса родителей и членов семьи.

Питер работал в рекламном агентстве где-то в Бостоне. Ли написала ему электронное письмо с просьбой встретиться, но ответа не получила. На всякий случай написала еще одно, и он ответил почти сразу – всего четыре слова: «Оставь меня в покое». Тогда она, – зная, что, наверно, делает только хуже, – написала еще письмо, в котором во всех подробностях рассказала о том, как проходила курсы терапии и теперь хочет разобраться – в себе и в том, что случилось, и потому ей очень нужно и важно встретиться и поговорить.

Питер ответил спустя сутки: «Ты не понимаешь с первого раза, да? Я живу дальше, ясно? И тебе желаю того же. Переверни страницу и успокойся». Она понимала его злость и все же была уверена: чтобы перевернуть страницу, ее сначала нужно прочитать.

Контактов Адама она не нашла, зато отыскала его отца, причем совершенно случайно – вспомнила рассказы Адама о том, что детство его прошло в картинговом клубе, где его отец собирал и ремонтировал карты – крошечные болиды, похожие на газонокосилки, – следил за их исправностью, а по выходным курировал соревнования местной гоночной лиги и тренировал школьников. Ли загуглила и просмотрела всех сотрудников картинговых клубов в Лос-Анджелесе, и там нашла знакомую фамилию – Уэллек; фамилия не то чтобы очень редкая, но всяко не «Смит»; Ли отыскала его профиль в Фейсбуке и проверила данные – возраст и профессия совпадали, даже внешне в его лице было что-то похожее на Адама – эта невероятная серьезность: на фото профиля был уже пожилой человек в бейсболке, который смотрел в камеру так, словно фотографировался на какие-то очень важные документы. Его лента состояла в основном из постов двух видов: в первых он делился рецептами мясных блюд, во вторых хвастался успехами своих учеников, их кубками и победами на местных чемпионатах по картингу.

Ли написала ему, рассказала свою историю и попросила «если можно, пожалуйста» поделиться контактами сына.

Мистер Уэллек ответил в тот же день:

«Здравствуйте, мисс Смит,

К сожалению, Адама больше нет. Он умер четыре года назад».

Она несколько раз перечитала строчку, чтобы убедиться, что не ошиблась. Встала из-за компьютера и прошлась из угла в угол по комнате, ей вдруг ужасно, до дурноты захотелось пить, она сходила на кухню, налила в стакан воды из-под крана и выпила залпом. Стало полегче, она вернулась к компьютеру – и увидела еще одно письмо от мистера Уэллека, он предлагал встретиться и поговорить.

* * *

Он встретил ее лично на входе в гараж, одетый в грязный синий комбинезон механика, на поясе – кожаный ремень с целой лентой ключей и других инструментов; на голове – засаленная, уродливая бейсболка, которую не стирали, наверно, со времен гражданской войны, как минимум («это моя счастливая бейсболка, сегодня у моих парней важный заезд», – пояснил он, заметив ее взгляд). При личном знакомстве сходство мистера Уэллека с Адамом стало еще более очевидным; он тоже отдаленно напоминал Курта Кобейна, только такого, который не покончил с собой, но располнел и прожил внятную и спокойную жизнь здорового человека, без надрыва и мыслей о суициде; а в его взгляде и улыбке было что-то такое, что делало его похожим на грустного домашнего кота.

Он пригласил ее в гараж и показал свои «владения», познакомил с коллегами. Затем они прошли на трассу, где пилоты – дети школьного возраста в огромных шлемах – уже рассаживались в свои похожие на газонокосилки болиды. День был жаркий, воздух дрожал над асфальтом. Вдоль обочины по всей длине трассы лежали раскрашенные в белый и красный цвета покрышки от автомобилей, которые, как поняла Ли, должны были смягчить удар в случае, если кто-то из юных гонщиков не справится с управлением.

– Его арестовали весной 99-го, – сказал мистер Уэллек; он постоянно трогал козырек своей грязной бейсболки – так нервничал; и Ли не могла понять, что именно его нервирует – воспоминания или тот факт, что его команда, кажется, проигрывает гонку. – В аптеку влез ночью. Искал дозу. Его поймали, бросили в камеру. Установили личность и позвонили мне. Я приехал и увидел его, – он покачал головой, – ужасное зрелище, от него почти ничего не осталось, он весил килограммов пятьдесят, не больше. Мешок с костями. Я оплатил ему адвоката. Ему скостили срок, назначили обязательные работы и курс лечения. И вроде все было хорошо, – мистер Уэллек вздохнул. – А потом он сбежал, прямо из клиники. Украл карточку доступа у кого-то из персонала и свалил через аварийный выход. И опять стал аптеки обносить. Не знаю, что у него за фиксация была на аптеках. Я много об этом думал: где я ошибся? Все ли сделал? Конечно, я, эммм, был не в восторге от всего этого. Да что там, в ярости был! Вы поймите, я же тоже человек, у меня нервы. Но я все сделал все, что мог. Чтобы оплатить лечение, я машину продал, – показал себе за спину большим пальцем, словно там где-то стояла его проданная машина. – Ему было легче, правда. Он даже вес набрал, перестал быть похож на ведущего «Баек из склепа». И, в общем, он сбежал из клиники, и я был так страшно зол. Очень сильно зол. Слег с давлением, так… так… так меня трясло. Я чувствовал себя оскорбленным, я думал «ах ты ж маленький неблагодарный мудень, я ради тебя продал свою «Камаро», и этим ты мне отплатил?» Мне, конечно, нужно было как-то по-другому все сделать. Нужно было искать его, – он посмотрел Ли в глаза, словно хотел попросить у нее за что-то прощения. – Но я не стал искать. Я решил – не хочешь лечиться, и хрен с тобой. Я умываю руки, – он снова замолчал, тер ладонью покрасневшую на солнце шею. – И еще через месяц мне снова позвонили из полиции. Я когда услышал голос копа в трубке, сначала, знаете, испытал… как бы это сказать… злорадство. И до меня даже не сразу дошло, что меня зовут на освидетельствование. Что он не в клетке, а в морге. Он где-то был на квартире с этими своими, – мистер Уэллек неопределенно махнул рукой, – ну с этими, с барыгами с этими. Туда копы ворвались, а он – а он – а он – ну, он на балконе был и не хотел сдаваться, пытался перепрыгнуть с одного балкона на другой. И сорвался.

По трассе с газонокосилочным жужжанием гоняли карты. Минуту или две мистер Уэллек и Ли молча наблюдали за гонкой. И каждый раз, когда мимо проносился его протеже на красном болиде, мистер Уэллек хватался за козырек кепки и тихо шептал: «Ну куда, куда ты давишь? Сбрасывай! Вот так, вот так, мягче!» Ли разглядывала его лицо и ясно представляла себе, как в детстве, когда на картах гонял Адам, мистер Уэллек, еще молодой, точно так же стоял на обочине, за покрышками, и поддерживал его; и ей стало ужасно грустно, хотелось протянуть руку и прикоснуться к нему и сказать что-то такое, отчего ему стало бы легче; хотелось как-то проявить эмоции, но она боялась его смутить, показаться навязчивой.

– Я не знаю, насколько это уместно, – сказала она, – но вы писали в письме, что говорили с Адамом про Колумбию. И про Гарина.

– Ой, да, да, конечно, – он стал хлопать себя по карманам. – Пойдемте, я должен вам показать.

Они зашли в гараж, в раздевалку, мистер Уэллек открыл шкафчик, достал рюкзак и извлек из него папку. Они сели за пластиковый столик в столовке. Мистер Уэллек выложил бумаги и разложил их так, чтобы Ли могла прочесть. Она пробежалась глазами по заголовкам – это были распечатки каких-то очень старых статей.

– Что это?

– Это статьи из газеты «Лексингтон сегодня» за 70-й год. Про семью Гарина. Я думаю, вам будет интересно.

– Господи, – Ли разглядывала заголовки, – где вы их откопали?

Мистер Уэллек грустно улыбнулся.

– Ну, мне нужно было как-то устаканить все это в голове. Как-то прожить. Первое время, когда Адама не стало, я просто не знал, как быть. Я хотел знать – как так вышло? И, в общем, начал копать. Адам, пока лежал в клинике, без конца про Гарина говорил, рассказывал всем, что профессор скоро придет за ним и заберет его, и все будет как раньше. Врачи заверяли меня, что он не в себе, у него галлюцинации. Он по ночам разговаривал сам с собой, с Гариным в своей голове. Тогда мне казалось, что это просто наркота и его вылечат. А потом, когда все уже случилось, я стал думать иначе. Мне стало интересно, кто такой этот Гарин и как он смог превратить моего сына в… – мистер Уэллек запнулся, вздохнул. – И, в общем, я начал искать, и выяснилось, что про этого гондона почти ничего нигде нет. И это первое, что меня удивило. Я даже частных детективов нанимал – и они возвращались с какими-то крохами. Но один – последний – был хорош, и он нашел вот это, – мистер Уэллек выбрал один из листов и протянул Ли. – Так я узнал про детство Гарина. Его отец пропал без вести в 70-м году после ДТП на дороге. При очень странных обстоятельствах. Настолько странных, что о нем даже в газетах написали, – он в воздухе руками изобразил заголовок. – «Таинственное исчезновение русского». Я вообще случайно об этом узнал – копался в архивах прессы штата Миссури за семидесятый год. Вот, даже копии сделал, качество не очень, там ксерокс был старый, засвечивал все, но текст вполне читаемый. Если кратко, отец Гарина был главой русской диаспоры в Лексингтоне, считался образцом добродетели. И тут такое дело: возвращается он домой из соседнего города, и на дорогу прямо ему под машину выскакивает олень, – бог знает, как он там оказался, оленей в тех местах отродясь не видели, – ну и, в общем, авария, все дела, машину заносит, и в кювет. Кто-то из местных проезжал мимо, увидел сбитого оленя в луже крови и тормозной след на асфальте. Вызвали копов, те приехали, осмотрели место – а там никого, машина пустая. Ни крови, ни следов вокруг. Он просто испарился. А это же семидесятые, понимаете? Везде потом писали, что его пришельцы забрали, – мистер Уэллек ткнул пальцем в одну из статей. – Сразу куча свидетелей мутных, которые, типа, видели огоньки в небе над дорогой и все такое. Но даже не это самое интересное. В паре миль на юг от аварии копы подобрали у дороги ребенка – нашего Юру Гарина, ему тогда тринадцать было. Или двенадцать, я не помню, надо уточнить, посчитать. Оказалось, папаша наорал на него и в качестве наказания высадил из машины прямо на дороге и заставил пешком идти домой по обочине: «чтоб подумал над своим поведением». У меня нет точных данных, но, судя по всему, такие методы воспитания были в их семье нормой, – мистер Уэллек осекся. – Вы в порядке? Вы как-то побледнели.

– Нет, – Ли покачала головой, – то есть да, в порядке. Продолжайте, я слушаю.

– Короче, именно в тот день все пошло не по плану: папаша выкинул его из машины, а сам через пару миль поймал на капот оленя. И с тех пор его никто не видел. А искали прям всем городом, всей диаспорой. Фото во всех газетах, на каждом столбе, – махнул рукой, – все бесполезно. Тело так и не нашли, даже следов не было на месте аварии, ни крови, ничего. Отсюда и пошли все эти теории о пришельцах. Типа, только они так чисто работают. Но это, конечно, все лирика, потому что потом выяснилось, что Гарин-старший был порядочной сволочью и был должен денег каждому второму жителю города. И я сейчас почти не преувеличиваю. Там сумма долга невероятная какая-то, если верить газетам. Я думаю, что тогда у него, – у нашего Гарина, – и возникла эта страсть; или нет, «страсть», наверно, не совсем то слово, – мистер Уэллек почесал затылок. – Фиксация, вот. Фиксация на стирании былого. На забвении. Говорят, когда в газетах стали появляться статьи о Гарине-старшем, о том, что он игрок и мошенник и, скорее всего, просто сбежал из города из-за чудовищных долгов, наш маленький Гарин-сын разъезжал по городу на велосипеде, от киоска к киоску, скупал газеты со статьями об отце. Скупал, увозил за город и там сжигал. Денег у него почти не было, скупить все он, конечно же, не мог, поэтому очень быстро придумал новый способ – подходил к киоску, листал газету и по-тихому извлекал из нее страницу с порочащей отца статьей. На этом его и поймали в первый раз. Продавец схватил его за руку, вызвал копов, те составили протокол, но пацана отпустили – из жалости. Подумаешь – газеты портил! На преступление века никак не тянет. Потом он понял, что выдергивать каждую статью отдельно – это неэффективно, и подошел к проблеме более радикально. Летом 1971 года в течение двух недель в центре города загорелись сразу несколько газетных киосков. Гарина-младшего снова поймали, и вот тут, мне кажется, впервые проявился его главный талант – умение забалтывать, очаровывать людей своими речами. Тринадцатилетнему шкету грозили большие проблемы – порча имущества, причинение вреда здоровью, но, – мистер Уэллек поднял палец, – он умудрился избежать наказания, он был настолько красноречив на суде, так мастерски давил на жалость, что довел судью до слез. Вот здесь об этом есть, посмотри, – он пододвинул к ней одну из ксерокопий. – Все, с кем он учился или просто дружил, отмечали именно этот его талант: то, как легко и играючи он умел убалтывать людей и иногда вынуждал их совершать совершенно дурацкие поступки – например, заставлял кого-нибудь лизнуть металлический столб на морозе или сунуть лампочку в рот; и потом хохотал, наблюдая за результатом. Один из его институтских друзей вспомнил, как они пьяные в хлам возвращались с вечеринки. Гарин был за рулем и с трудом видел дорогу, настолько был бухой. Их остановили копы, и Гарин умудрился уговорить офицера отпустить их. Им даже штраф не выписали. Ну и ты понимаешь, что может случиться, если человек с таким редким талантом ударяется в религию. Он женился в двадцать, на дочке каких-то миссионеров – о ней я почти ничего не смог найти; опять же, наш профессор чертовски хорош в стирании следов, затертых, замыленных мест в его прошлом больше, чем… чем… – тут мистер Уэллек, кажется, хотел привести какое-нибудь оригинальное сравнение, но в голову ничего не пришло, и он раздраженно фыркнул, – ну, в общем, сплошные белые пятна. Но мне удалось выяснить, что отец этой его жены, о которой нам почти ничего не известно, был какой-то важной птицей в совете ЛИЛ, Летнего института лингвистики, и на последнем курсе университета, в 1979 году, сирота Гарин впервые в качестве миссионера отправился в Микронезию, изучать язык племени кахахаси и учить их слову Божьему. И с этого момента, я полагаю, ты уже более-менее знаешь, что было дальше.

Пока мистер Уэллек рассказывал, Ли перебирала ксерокопии статей – пыталась как-то осмыслить новую информацию. В стопке была черно-белая фотография с места аварии и исчезновения отца Гарина – нечеткая, зернистая, но оленьи рога в свете фар полицейской машины были отлично видны.

– На каком шоссе это произошло? – спросила она.

Мистер Уэллек посмотрел на фото.

– Эм-м-м, сейчас скажу. На шестьдесят третьем.

Таня

На следующий день после возвращения из «Чащи» Таня заметила, что за ней следят – или, точнее, ходят по пятам. За ней и раньше ходили, но в этот раз все было иначе – какие-то люди преследовали ее повсюду и даже не пытались вести себя скрытно; заходили за ней в магазины, садились за соседний столик в кафе и стояли рядом на автобусных остановках и постоянно снимали ее на телефоны – причем вели себя при этом нагло и вызывающе, и когда она спрашивала, что им нужно, они лишь ухмылялись и отвечали:

– Ничего, мы просто гуляем, погода замечательная, правда?

– А не могли бы вы перестать меня снимать?

– А мы вас не снимаем, – сказал один из них, подросток с желтыми зубами и большими, хрящеватыми ушами, похожими на разваренное тесто для пельменей; сказал и тут же и прыснул – ему, похоже, ужасно нравилось преследовать ее. – Мы снимаем стену за вами.

Таня взяла вещи и пересела за другой столик, и подростки тоже пересели поближе к ней и, хихикая, снова направили на нее камеры.

То же самое было позже в супермаркете, тот же подросток с ушами-пельменями подошел к ней в упор и, включив камеру, стал комментировать все ее действия:

– Выбирает сухари марки «К чаю», взяла с корицей, а, нет, передумала, положила назад. Обернулась, смотрит на меня, вся такая недовольная.

И когда она просила его отойти, он, наслаждаясь собственной подлостью, продолжал убеждать ее, что просто стоит здесь и никого не трогает, и если ей так надо, то пусть сама отойдет от него подальше, у нас свободная страна, где хочу там и стою, понятно? Он откровенно провоцировал ее на агрессию. Это было тревожно и неприятно, но Таня вполне понимала, что происходит; Ольга Портная предупреждала ее об этом, за ней самой, говорила она, ходят уже давно, это обычный для Гарина метод – отравлять жизнь тем, кого он считает врагами. Каждого, кто мог представлять хоть малейшую опасностью для «Чащи», Гарин сразу брал в оборот, нанимал гопников; нападение или запугивание – его главные инструменты; и они работали – почти все свидетели и жертвы, пожив неделю под давлением и наглой слежкой гаринских гопников, очень быстро отказывались от своих слов и просили Портную больше никогда им не писать и не звонить.

У Тани и Леры с Ольгой был секретный, защищенный чат, в котором они обсуждали проблемы и планы.

Ольга: Что ж, теперь они и за вас взялись. Мне жаль, но придется запастись терпением. Дальше будут звонки в дверь и по телефону. Ложные вызовы на ваш адрес. Надписи в подъездах. Это все я уже проходила. Гаринские зондеркоманды довольно предсказуемы. Самое обидное, что ничего не докажешь, они отравляют жизнь такими способами, что привлечь к ответственности невозможно.

Таня::((((((И что делать?

Ольга: Главное – не сдавайте назад.

Таня: Об этом не беспокойся. Дойдем до конца (и далее – эмодзи: решительно сжатый кулак).

Ольга: Хорошо.

Таня: Знаешь, я вчера видела его. И говорила с ним.

Ольга: С кем?

Таня: С Гариным (Таня кратко описала Ольге о свои приключения в «Чаще») Он предложил сделать с ним интервью, я думаю согласиться (задумчивый эмодзи).

Ольга: Согласиться на что?

Таня: Ну на съемки. Он сказал, что хочет посотрудничать. По-моему, это шанс (эмодзи – женщина, пожимающая плечами).

Ольга: Нет.

Таня: Почему?

Ольга: Именно потому, что он сам это предложил. Встреча будет на его территории и по его правилам, сечешь? Он уверен, что перехитрит тебя – и он прав. Если ты просто приедешь – получишь показуху. Он знает все твои вопросы заранее – потому что их легко предсказать. Он хочет использовать тебя, и все. Это ловушка.

Таня задумчиво смотрела в окно, у подъезда была припаркована машина, она знала, что там сидят гаринцы. И еще она знала, что Ольга права – нельзя просто так ехать в «Чащу», им нужен козырь. Она снова открыла чат.

Таня: Тогда нам нужен план, как заставить его нервничать и проговориться (задумчивый эмодзи). Нужно сломать его правила (снова – решительно сжатый кулак).

Ольга: Я вся внимание.

Таня: Дай мне пару часов, я придумаю.

Таня закрыла чат и открыла соседний – с Лерой. Начала писать, но тут же стерла сообщение. Пару дней назад Лера улетела на Камчатку. Она уже второй месяц металась между Москвой и Владивостоком, просадила кучу денег на авиабилеты, ее работа висела на волоске – и вот ей снова пришлось возвращаться, в этот раз надолго, минимум на месяц.

– Обещай, что ничего не будешь делать, пока я не вернусь, – сказала она, когда прощались в аэропорту.

Таня пообещала. Но теперь понимала, что обещание придется нарушить. «Прости, я не могу ждать тебя целый месяц». У нее появился план, и сначала она хотела обсудить его с сестрой, но испугалась – знала, что Лера начнет отговаривать и в итоге отговорит.

– Это хороший план, – сказала она вслух, словно пыталась убедить саму себя. – Ну ладно, не такой уж и хороший. Но другого все равно нет, а тебя не будет еще целый месяц.

Таня закрыла чат с Лерой и открыла список контактов. Нашла номер Ильи, набрала.

– Алло, Илья, привет, это Таня, – сказала она и тут же поморщилась, понимая, как глупо это прозвучало; конечно же он знает, кто звонит, у него есть ее номер. – Помнишь, ты спрашивал, нужна ли мне помощь? Так вот – да, нужна. И, скорее всего, тебе это не понравится.

Илья нервно посмеялся.

– Что именно нужно?

Она тяжело вздохнула.

– Это прозвучит странно, но: помнишь, ты играл мента в «Человеке из Подольска»?

Ли

В конце 2010 года Марта Шульц пережила инсульт; последствия были весьма серьезны, у нее возникли проблемы с мелкой моторикой и памятью; левая рука теперь двигалась гораздо хуже, – что было проблемой, ведь Марта была левшой, – а кожа на левой части лица как-то съехала вниз, словно оплавившийся свечной парафин. Ее физическое состояние тут же сказалось на работе фонда – раньше она часами сидела в своем кабинете, принимала пациентов, перебирала бумаги, отвечала на звонки и уезжала куда-то на переговоры; теперь же за время ее отсутствия весь кабинет уже был забит счетами, договорам, сметами и историями болезни, оба телефона на ее столе дребезжали каждые две минуты; а пациенты приходили на сеансы и с растерянностью смотрели на Ли, которой приходилось объяснять им, что доктор Шульц больше не может работать.

– Мы найдем замену, не переживайте, – говорила она, хотя и видела в глазах каждого пациента страх и понимала, что они чувствуют; сменить терапевта в самом разгаре курса – это огромный стресс.

Джун, впрочем, не впадала в панику – она тут же постаралась взять все в свои руки, хотя сначала было довольно тяжело.

– Я как будто жонглирую десятком задач одновременно, и, если упускаю одну из них, она тут же больно падает мне на голову, – говорила она, сидя в кресле Марты, в ее кабинете. – Но ничего – прорвемся.

Самой насущной проблемой, конечно, было распределить пациентов Марты. Их было девять, и первое время Джун не слезала с телефонов, иногда звонила в два места одновременно и разговаривала сразу с двумя людьми, держа одну трубку у левого уха, другую у правого. Ли смотрела на нее с восхищением – совершенно не могла понять, как ей такое удается. Затем – как будто этих проблем было недостаточно – случилась еще одна: мужчина, который числился у них «расследователем», узнав о том, что Марта больше не хозяйничает в фонде, решил, что это знак, и объявил, что тоже решил уйти на пенсию, и теперь некому было пополнять досье ПОЛК.

– Ли, дорогая, пожалуйста, – Джун говорила, не поднимая головы от разбросанных на столе бумаг, – прошу тебя, реши как-нибудь эту проблему, а? А то у меня сейчас голова лопнет.

Ли понятия не имела, как и где нужно искать человека, который мог бы выполнять работу подобного рода – ездить в командировки и дистанционно собирать профайлы на лидеров культов. Она обратилась в агентство, и ей предложили несколько кандидатов. Бывший сотрудник отдела убийств полиции Чапел-Хилла Эдвард Шеннон («можно просто Эдди») при первой встрече не произвел на нее особого впечатления. Сказать по правде, он вообще не очень-то был похож на бывшего оперативника – какой-то весь пухлый, полноватый, круглая голова, маленькие ушки, – он был похож на второстепенного персонажа из фильма ужасов; того, которого обычно убивают первым; но, поработав с ним всего неделю, Ли быстро поняла, насколько обманчива была его внешность. Он был настоящим профи, и даже его комичная внешность была скорее преимуществом для детективной работы – при взгляде на него никому бы и в голову не пришло, что за плечами этого мужичонки двадцать лет оперативной работы в отделе убийств.

Их первой целью был какой-то бизнес-тренер из Огайо, который заманивал людей на курсы «человеческого дизайна» (что бы это ни значило) и обещал научить управлять «денежной энергией»; люди легко велись на это, и популярность тренера росла, поэтому фонд борьбы с культами и обратил на него внимание. Затем было несколько секс-сект, на которые женщин заманивали обещаниями «научить управлять мужчинами силой внутренних чакр» – эти последние были особенно популярны, хотя Ли не могла понять почему. Видимо, дух времени. Девяностые были временем «Гербалайфа», сетевого маркетинга и прочих пирамидальных структур. А в нулевые и десятые, если верить статистике Джун, резко выросло количество культов, замаскированных под бизнес- или секс-тренинги.

Через полгода Ли уже так хорошо справлялась со сбором данных и поиском свидетелей, что даже Эдди признал в ней равную. Это странно, но ей действительно понравилось выслеживать потенциально опасных социопатов и заносить их в досье, в этом было что-то от нуарного детектива. И боже мой, как же много их было – самодовольных харизматиков и самозваных Иисусов, настоящая эпидемия. Культы всех цветов и форм: неоязыческие, сатанинские, христианские, псевдохристианские, псевдонаучные, псевдопсихологические, астрологические, восточные, коммерческие, синкретические, спиритические, уфологические, оккультно-мистические, политические. Ли конечно же понимала, насколько опасной может быть подобная деятельность, – за время работы в доме Тесея она прочла несколько книг по теме – в частности, изучила биографии Джима Джонса и Джона Африки – и знала, как деструктивные культы обычно расправляются с теми, кто лезет в их дела и копает под них, поэтому стала ходить в спортзал – на бокс и айкидо; плюс – купила «Глок» и каждую субботу заглядывала в тир, отстреливала несколько обойм.

Однажды на нее напали; подкараулили возле дома. Их было двое, одному она сломала руку, второму – нос. Связала обоих шнурками и дождалась полиции. История об этом попала в местную газету, через неделю ей позвонил репортер и попросил об интервью. Ли смутилась – интервью? У меня? Нет, спасибо.

Еще спустя неделю Эдди показал ей газету с ее фото и заголовком «Охотница за культами». Ее отказ от интервью репортера не остановил, и он просто додумал то, чего не знал, – в итоге получилась довольно бодрая отсебятина. Ли поворчала немного и забыла.

Спустя еще полгода Эдди принес в дом Тесея комикс.

– Ты не поверишь! Местное комикс-издательство нарисовало комикс. Про нас!

– М-м, что?

– Комикс! Смотри, – он показал обложку с огромными буквами LEE THE CULT HUNTER.

– Замечательно, – пробормотала Ли. – Какая у меня там суперспособность?

– Надирать задницы.

– Неплохо.

– Да, но не это главное. У тебя есть помощник Эдди.

– Ого, тебя тоже не забыли.

– Ну как сказать. В этом комиксе я – лабрадор.

– В смысле?

– Ну, пес.

– Черт, Эдди, мне жаль. Хочешь, я надеру задницу автору?

Он засмеялся, махнул рукой.

– Да брось ты, если бы я по утрам в зеркале вместо вот этого, – он показал на свое лицо – видел лабрадора, я был бы только рад. К тому же Эдди – не простой лабрадор, он волшебный.

– Серьезно?

– Еще как. Своим лаем он умеет запускать время вспять.

Ли взяла у него комикс. Минуту разглядывала огромные буквы THE CULT HUNTER, под ними была женщина в ярко-оранжевом костюме, явно срисованная с актрисы Линды Гамильтон и совершенно непохожая на саму Ли.

– А почему костюм оранжевый?

– Не знаю. А что? Красивый же цвет, не?

Рядом с героиней стоял лабрадор. Ли вздохнула.

– Волшебный лабрадор, значит.

– Ага, который может управлять временем.

Она пролистала комикс.

– Ненавижу истории о путешествиях во времени.

– Почему?

– Потому что любой сюжет о путешествии во времени и исправлении прошлого – это мошенничество и обман читателя.

* * *

Последние два дня Джун вела себя необычно – стоило Ли зайти в комнату, она тут же смущенно отводила взгляд. В конце концов, в очередной раз столкнувшись с Джун на кухне, Ли прямо спросила:

– Джун, дорогая, что случилось?

Джун испуганно посмотрела на нее и повторила:

– Ничего. А что случилось?

– Это я у тебя спрашиваю, что случилось. В последнее время ты как будто боишься смотреть на меня.

– Я? Нет, – она покачала головой, – вовсе нет.

– Неужели? – Ли достала из холодильника банку колы, подошла к столу, села напротив Джун, склонила голову набок. – Тебя кто-то обидел?

– Нет.

– Тогда что с тобой?

– Со мной все отлично.

– Джун, я же вижу…

– Я облажалась, – вдруг сказала Джун, и Ли осеклась. – По-крупному. Мы можем потерять дом Тесея.

Повисла пауза. Ли открыла банку – пшшш – и сделала глоток. Ей нужно было время осмыслить новость.

На кухне появился Эдди, открыл холодильник, хотел что-то спросить, но по лицам Ли и Джун понял, что сейчас не лучшее время, и осторожно вышел.

– А если поподробней? – наконец спросила Ли.

Джун вздохнула.

– Ты когда-нибудь слышала про CAN? Нет? Ну, понятно, это еще до тебя было. Cult Awareness Network – это была важная некоммерческая организация, очень похожая на нашу. Много лет они занимались информированием и поддержкой нуждающихся – жертв культов и их родственников. Были как мы. У них была горячая линия с психологами и центры помощи. В 1996 году они обанкротились, и их название, логотип и телефонный номер выкупили юристы Церкви сайентологии. Но даже не это самое страшное – в руки сайентологам попали также и архивы. – Джун вздохнула. – В конце 96 года люди звонили по телефону доверия CAN, и им отвечал добрый, приветливый голос, но это не был голос психолога, это был голос вербовщика. Один из самых важных фондов, противостоящих культам, превратился в филиал сайентологического центра. Волк в овечьей шкуре.

– Ужасно.

– Да, ужасно, и самое ужасное, что мы сейчас находимся в шаге от того, чтобы повторить судьбу CAN! С тех пор как Марта отошла от дел, фонд разваливается, нам не хватает волонтеров, психологов, телефонов горячей линии. Ничего не хватает. Я не справляюсь.

Ли впервые видела Джун в таком состоянии – измотанную, уставшую, почти готовую сдаться.

– Я не хочу все это потерять, – она зажмурилась, массировала переносицу, – слишком много сил вложено.

– Джун, ты прекрасно справляешься, о чем ты…

– Я накосячила, – Джун посмотрела Ли в глаза. – Я накосячила и не знаю, как сказать об этом Марте, – она протянула Ли несколько скрепленных степлером листов. Ли пробежалась по строчкам глазами – какой-то договор на услуги.

– Что это?

– У нас закончился договор с одним из фондов на обслуживание горячей линии. Это случилось как раз когда Марта слегла и не могла контролировать процесс. Мне пришлось импровизировать, и я нарвалась на каких-то вроде бы клевых ребят, которые обещали все наладить. Мы подписали договор, – она снова вздохнула, слова давались ей очень тяжело. – Я должна была их проверить. Ну, точнее, раньше этим занимался тот парень, который был до Эдди. Наш расследователь, юрист. Но он тоже ушел, и я была одна, и я… в общем, я лоханулась.

Ли смотрела на договор и начинала догадываться, к чему ведет Джун.

– Они как-то связаны с сайентологами, да?

Джун кивнула.

– Да, я подписала договор с фирмой-фантомом. Это их обычная тактика, и я прекрасно знала, что они так делают. Внедряют своих людей в фонды вроде наших и ищут способ разрушить и обанкротить нас, а потом купить, как сделали с CAN. Они как вирусы. Марта учила меня этому, такие схемы она называла «троянскими конями» – впускаешь в свою систему деньги сектантов, и тебе конец. Она постоянно проверяла все источники финансирования, у нее с этим было четко. – Джун пожала плечами. – А я… я не знаю, что теперь делать.

– Ты Марте сказала?

– Господи, нет. Конечно, нет. Что я ей скажу? «Привет, Марта, помнишь, ты предупреждала насчет «троянских коней»? Так вот, я уже впустила одного. И это только тот, кого мне пока что удалось найти». – Джун говорила все громче, она была в ярости.

– Джун, послушай…

– Я теперь даже боюсь заглядывать в другие бумаги! Хрен знает, сколько еще таких бумаг я заверила и подписала! Возможно, мы уже полностью принадлежим сайентологам! Возможно, мы уже сами в их секте, просто еще не поняли этого.

– Ты не можешь расторгнуть договор?

– Расторжение – это то, чего они хотят. Расторжение будет означать наше банкротство. И они нас выкупят, сожрут. Мы на крючке.

Ли еще раз просмотрела договоры.

– Джун, я правда думаю, что мы должны рассказать Марте.

– Шутишь? Я даже в глаза ей посмотреть боюсь теперь, – пробормотала Джун.

– Я сама все скажу, не переживай. Съезжу прямо сейчас. Это слишком серьезно, она должна знать.

* * *

Марта изменилась. Она больше не была похожа на идеальную, утонченную Снежную королеву. Она встретила Ли в застиранном бежевом халате с винными пятнами на груди. Ее волосы больше не были уложены и собраны в пучок, они торчали патлами в разные стороны и загибались так, что можно было легко определить, на каком боку она спала этой ночью. От ее благородной осанки тоже ничего не осталось, теперь она ходила по дому сгорбленная, как старушка. Она, конечно же, и была старушкой, но Ли все равно поразила ее трансформация, или, точнее, скорость, с которой она из образца для подражания превратилась в сильно состаренную версию Чувака из фильма «Большой Лебовски». Саму Марту эти изменения, похоже, совершенно не беспокоили, напротив, она сидела в ортопедическом кресле с бокалом вина, улыбалась и, кажется, искренне наслаждалась пенсией, бездельем и беззаботностью и совсем не скучала по дому Тесея.

– Сначала было грустно и тоскливо, – сказала она, – а потом я поняла, что прошло уже два месяца, и мир до сих пор не рухнул, и вы прекрасно справляетесь без меня, а, значит, я имею право на отдых.

– Нам тебя очень не хватает, – сказала Ли.

– Перестань, – Марта отмахнулась, – не надо, сейчас начнешь говорить, и я расплачусь. Нет ничего противней плачущей старухи. Я стала очень сентиментальна. Целыми днями смотрю сериалы. А ведь раньше презирала людей, которые их смотрят. Думала, боже мой, какая пустая трата времени, как не стыдно растрачивать свою жизнь на такую ерунду. Дура была. Сериалы – это прекрасно, как романы с продолжением, только лучше. Потому что читать не надо.

– Марта, я не просто так пришла, – Ли запнулась, достала папку из портфеля. – Ты сказала, что мы прекрасно справляемся без тебя, но… эммм… нам все-таки нужен твой совет. Кажется, у нас проблемы.

Марта поставила бокал на кофейный столик, протянула руку, взяла у Ли документы и начала листать.

– Оу, – лицо ее, и без того усохшее, морщинистое, казалось, сморщилось еще сильнее. И тут – она вдруг выругалась. Настолько грязно и резко, что Ли оцепенела от неожиданности; она никогда не слышала от Марты даже слова «дерьмо», максимум «черт» или «блин» – ей всегда казалось, что та – самый спокойный и взвешенный человек на свете, но в этот раз хозяйка дома Тесея ругалась так, что, кажется, даже белые стены в зале покрылись румянцем от смущения. Ли понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и понять – Марта ругается не на них с Джун, а на юриста, который подсунул им договор.

– Микки Роуч, ах ты ж, маленький, грязный таракан, – бормотала она, – все-таки пролез. Дождался, когда я выйду из игры, и подсунул «троянского коня», – она посмотрела на Ли. – Прости, дорогая, но, кажется, мне надо выпить, – она схватила бокал и осушила его в один глоток. – Звони Джун, пусть берет в охапку все экземпляры, все, на чем стоит подпись этого говнюка, и везет сюда. – Ли кивнула и поднялась из кресла. – Но сначала, – Марта щелкнула пальцем по краю бокала, – налей мне еще вина.

Через полчаса к дому Марты подъехала машина Эдди, и из нее с пачкой договоров наперевес выбралась Джун. Марта ушла в гардеробную переодеться, и когда вернулась, Ли не поверила глазам – от той растрепанной, сгорбленной старушки в застиранном халате не осталось и следа; теперь в зал вновь вошла та самая, изначальная Марта, похожая на черно-белый эскиз Снежной королевы. На ней было черное-белое пальто, седые волосы уложены и стянуты в тугой пучок на затылке, закрепленный двумя деревянными спицами.

Еще через полчаса Эдди припарковал автомобиль возле офисного небоскреба, в котором был офис той самой юридической фирмы. Марта вышла из машины, хлопнула дверью и решительным шагом направилась ко входу. Ли и Джун с трудом поспевали за ней. Джун прижимала к груди пачку документов.

Марта зашла в фойе и остановилась возле турникетов, бросила взгляд на охранника за стойкой.

– Открывай.

– Простите, мэм, но у нас тут пропускной режим, – ответил тот.

– Открывай чертов турникет.

Охранник изумленно смотрел на нее, но подчиняться не спешил.

– Хорошо, кто у вас старший в смене сегодня? Ну, говори. Кто?

– Джоунз.

– Отлично. Звони Джоунзу. Скажи, что пришла Марта Шульц.

Охранник подчинился, и через минуту они уже поднимались в лифте на 22-й этаж.

Когда двери лифта разъехались, Марта вышла – или, точнее, выплыла – в коридор. Она двигалась очень плавно, пальто в пол скрывало ее ноги, поэтому казалось, что она не идет, а парит, плывет на глайдере. Увидев ее, секретарша за стойкой вжала в голову в плечи и одними губами произнесла «твою ж мать».

– Здравствуй, Пэнни.

– Добрый день, миссис Шульц, вы сегодня прекрасно выглядите.

– Спасибо, дорогая. Скажи, а где сейчас скрывается мой маленький таракан?

– Мистер Роуч в переговорной, я предупрежу его, что вы пришли, – Пэнни потянулась к телефону, но Марта прервала ее:

– Не надо, мы сделаем ему сюрприз, – повернулась к Джун и Ли, махнула рукой. – Идемте.

Марта «плыла» по открытому пространству офиса, между рядам столов, и Ли видела, как меняются лица сотрудников – одни смотрят на нее с ужасом, другие начинают нервно хихикать.

В переговорной за столом сидели люди, три парня и две девушки, обстановка явно расслабленная, кто-то даже закинул ноги на край стола, пиджаки висят на спинках кресел, на столе – открытые коробки с ломтями пепперони и стаканчики с кофе. Когда Марта открыла дверь и сказала «выметайтесь все на хер» – они подчинились безропотно, словно она здесь главная.

Только один остался сидеть в дальней части овального стола. Худощавый, высокий, с аккуратно подстриженной бородкой, похожий на Эдварда Нортона.

– Здравствуй, Микки.

– Миссис Шульц, вы не можете так просто… у нас…

– Заткнись, Микки. Говорить будешь по команде, ясно?

Микки положил ладони на стол и постарался изобразить на лице спокойствие, хотя было прекрасно видно, что, увидев Марту, он забыл как дышать.

– Не хочешь объяснить, что это такое?

Она толкнула бумаги по столу в его сторону. Он потянулся и для солидности полистал документы, хотя, конечно же, прекрасно знал, что там.

– Это наш новый договор с фондом «дом Тесея».

– А будь так добр, скажи мне, какая дата стоит? Когда он подписан?

Микки снова потянулся к бумагам, но Марта его одернула.

– Не надо смотреть, ты прекрасно знаешь дату. Мы уже проходили это: не нужно прикидываться дурачком, я и так знаю, что ты не самый светлый ум.

– Январь.

– А точнее?

– 25 января.

– Та-а-ак, – Марта повернулась к Джун. – А когда я попала в больницу?

– В Рождество.

– И где я была 25 января?

– Проходила реабилитацию после инсульта.

Повисла пауза. Микки смотрел в стол и тихо ухмылялся, как школьник, которого поймали за руку на хулиганстве.

– Знаешь, Микки, когда ты переметнулся к сайентологам, я даже не злилась. Меня мучила вина, да, мне казалось, что это я недосмотрела. Но я и не подозревала, дорогой мой, что та-а-ак быстро оскотинишься.

– Я не знал, – буркнул Микки.

– Что, прости?

– Я не знал, что вы были на реабилитации.

– То есть ты в течение двух недель после праздников вынудил наших подрядчиков аннулировать договор на оказание услуг и через фирму-фантом выкатил нам новый – и то, что это произошло ровно тогда, когда меня не было на месте, – чистое совпадение?

Микки продолжал смотреть в стол, на лице – все та же глупая усмешка.

– Это не имеет значения, – сказал он. – Юридически там все верно.

Марта достала телефон, пролистала список контактов, набрала номер.

– Алло, Джули, здравствуй, дорогая. Я тут совершенно случайно столкнулась с твоим сынулей на улице, угу, угу, нет, вроде кушает хорошо, – ты же хорошо кушаешь, Микки? – да, хорошо, вон щеки какие наел, хомячок. Джули, милая, тут вот какое дело, Микки говорит, что не знал, что я месяц лежала в стационаре, угу, угу. – Марта не сводила с Микки взгляда, вскинула брови в притворном удивлении. – Ах, как же так? Говорила? Обсуждали во время праздничного ужина? Даже так? Как интересно. – Она протянула Микки телефон. – Мама хочет поговорить с тобой, Микки.

Микки облизнул губы, взял трубку и совсем другим, каким-то детским, мягким голосом произнес:

– Ма, сейчас неудобно говорить, я попозже перезвоню, хорошо? Да, и я тебя, да, пока, пока, да, я тебя тоже, да, кушаю хорошо, да, обязательно, пока-пока.

Сбросил, угрюмо посмотрел на Марту, протянул телефон.

– Чего ты хочешь?

– Ты знаешь, чего я хочу. Ты аннулируешь договор, а я сделаю вид, что не заметила, как ты, как последний крысеныш, как мелкий стервятник, атаковал мой фонд, мое детище, воспользовавшись тем, что я в больнице.

– Это невозможно.

– Микки, малыш, дорогой, я понимаю, что твое начальство уже успело проесть тебе мозги «тэтанами» и прочей похабенью, но я просто на всякий случай тебе напомню – это я тебя создала. И если ты думаешь, что я тебя не уничтожу – подумай дважды. Этот договор – «троянский конь», и мы оба это знаем.

– Юридически там все верно, – упрямо повторял он.

Марта подошла и склонилась над ним.

– Давай я тебе кое-что объясню. Я уже почти пятьдесят лет делаю профайлы на таких, как ты и твое начальство, составляю ваши психологические портреты. Поэтому давай я просто распишу возможные сценарии того, что будет дальше. Если мой фонд обанкротится и ты приложишь к этому руку, я приду за тобой. Ты не смотри, что я старая и дряхлая. Как раз наоборот: я старая, а значит, мне нечего терять; а еще я знаю о тебе все, и я дружу с твоей мамой. Посмотри на меня. Давай-давай, посмотри, хватит в стол пялиться. Я серьезно, Микки. Я не про суды говорю, хрен с ними, я понимаю, что против вашей армии мне в суде не выстоять. Но я и не буду драться со всеми, у меня на это нет ни ресурсов, ни времени; но моих ресурсов и знаний абсолютно точно хватит, чтобы уничтожить тебя, Микки. Посмотри на меня, ну чего ты опять глаза опустил. Посмотри на меня и скажи: я блефую?

Микки тяжело выдохнул сквозь зубы.

– Нужен нотариус, – сказал он.

– А мы никуда и не спешим, – Марта обернулась на Ли и Джун, – правда, девочки?

* * *

Обратно ехали в молчании. Джун сидела впереди и прижимала аннулированные документы к груди с такой силой, словно боялась, что они исчезнут, если чуть-чуть ослабить хватку. Марта молчала, потому что сорвала голос, а Ли – потому что до сих пор не могла прийти в себя. Она уже столько лет работала в фонде и привыкла ко многому: к тому, что для сектантов ты – враг и на тебя могут совершить нападение; к тому, что нападающие – тоже жертвы культа и чаще всего не понимают, что творят; к тому, что изучение культов – это опасная и неприятная наука. Но до сих пор Ли даже не подозревала, что война между культами и противостоящими им фондами ведется не только в плоскости психотерапии или грубой силы, но и в плоскости бюрократии. Оказывается, у сайентологов есть свои «спецслужбы», «шпионы» и «диверсанты», которые могут вот так юридически внедриться в фонд помощи жертвам, обанкротить и поглотить его; оказывается, это обычная практика; настоящая холодная война.

– Джун, – хрипло сказала Марта с заднего сиденья, когда водитель уже сворачивал на улицу Хорн-Лейк. – Такое не должно повториться, я надеюсь, ты понимаешь.

Джун кивнула.

– Такой трюк может сработать только один раз. Нам повезло, что Микки идиот, который слишком поторопился выслужиться. И еще нам повезло, что я его знаю и мне было на что давить. Прошу вас, дорогие, не заставляйте меня проворачивать такое, я не смогу. Я слишком стара, теперь как-нибудь сами, ладно?

Прошла неделя, и все вроде было нормально, но однажды утром Ли вновь увидела на лице Джун уже знакомое виноватое, щенячье выражение, и в этот раз не стала ходить вокруг да около:

– О господи, Джун, родная, пожалуйста, не говори, что ты опять что-то не то подписала!

– Нет. В этот раз все нормально. Ну, относительно. Надо поговорить.

Они зашли в кабинет.

– Мне вчера написал некто Дэвид Брум, – Джун замолчала, посмотрела в лицо Ли, пытаясь понять, говорит ли ей это имя хоть что-то. Ли задержала дыхание – конечно же она помнила Брума. – У него, – продолжала Джун, – случилась интересная переписка с одной девушкой из России. Ее мать ушла в секту. И судя по всему, во главе секты стоит… – Джун запнулась и посмотрела на Ли.

– Гарин, – сказала Ли и сама удивилась тому, что произнесла его имя; она уже несколько лет не произносила его вслух.

Джун кивнула и посмотрела на экран монитора.

– Девушку зовут, эммм, – она прочла по слогам, – Ta-ti-ana, фамилию я вряд ли смогу произнести. Че-пки-на или типа того. Она уже несколько месяцев копает под Гарина. И, в общем, я обещала Бруму, что ты ему напишешь. Ты же спец по Гарину. Может быть, сможешь как-то помочь.

Ли не стала писать сразу. Взяла паузу. Ей было страшно и тоскливо даже думать о том, что Гарин вновь объявился – что он еще жив вообще. На второй день она набралась смелости и написала Бруму. Он быстро ответил и предложил связаться с той русской девушкой. «У нее беда».

Ли написала Тане, и Таня ответила, очень подробно описала все, что произошло. История Тани привела Ли в ярость, причем она сначала даже не могла объяснить себе, почему злится, и, чтобы как-то успокоиться, прямо посреди ночи вылезла из постели, надела спортивный костюм, беговые кроссовки и отправилась на стадион, и нарезала круги по беговой дорожке до тех пор, пока не взошло солнце.

После забега ей стало немного легче, но утром, вернувшись и перечитав Танино письмо, она вновь ощутила, как от злости у нее сводит скулы.

«Он жив. Жив-здоров и опять взялся за свое. Он так и не понес наказания».

Она лежала в постели, но не могла сомкнуть глаз, спорила сама с собой, искала аргументы, копалась в себе, пыталась понять, что именно вызывает в ней такую ярость.

Так прошли две бессонные ночи. И утром третьего дня она вернулась в дом Тесея, зашла в кабинет к Джун.

– Мне кажется, я должна полететь.

– Куда?

– В Россию.

– Ты совсем рехнулась? – Джун вздохнула и стала массировать переносицу – сбывались ее самые большие опасения. – Как ты это себе представляешь?

Ли пожала плечами.

– Поеду в Россию и встречусь с ним.

– И что дальше? Ты вот так прилетишь на край света и абсолютно беззащитная опять войдешь к нему в дом? Ты ведь помнишь наши протоколы? Чему мы учим пациентов? Не отзываться, не входить в дом к лидеру, быть готовым защитить себя.

– Значит, мне нужна пушка, – сказала Ли.

– Господи. Слушай, а давай как-то откатим все назад и притворимся, что я тебе ничего не говорила? Потому что я прям даже не знаю теперь, – она стала перебирать бумаги на столе. – Тебе этой новостью, похоже, совсем голову отбило. Ли, ты не можешь ехать, это нарушение всех наших протоколов. И еще – это опасно.

– Но если у меня будет пушка…

– Але, ты меня слышишь вообще? Это Россия, ты хоть погугли, что ли. Там нет второй поправки и «Уоллмартов». Купить пушку в России – целое дело; а если поймают – сядешь.

– Ну ладно, допустим, пушка – перебор. Но шокер-то я смогу купить?

Джун поджала губы, дернула плечом.

– Ну, допустим. Что ты будешь с ним делать? Или ты теперь буквально решила превратиться в персонажа комикса? Натурально хочешь Гарина током шарахнуть?

– Нет. Просто для безопасности. На всякий случай.

Джун терла переносицу.

– Поверить не могу, что мы об этом говорим.

– Ну так что? – спросила Ли.

– Что «что»?

– Ты мне поможешь?

– Ли, дорогая, я просто обязана сказать: это – ужасная – идея.

– Что именно ужасная идея?

– Все. Абсолютно все. Что ты собираешься на край света, что тебе нужен шокер и что ты предвзята.

– Ничего я не предвзята.

Джун скептически посмотрела на нее.

– Ну ладно, – Ли развела руками, – ты права, Гарин – это личное. Но что ты предлагаешь? Он в России, и он продолжает жрать людей. Эта русская, она просит о помощи. Гарин предлагает ей взять у него интервью, мы обе знаем, чем это кончится для нее. Я могу ей помочь.

– Вот и помоги, проконсультируй ее по телефону или, я не знаю, по скайпу. Есть куча всяких технологий, лететь в Россию необязательно.

– Джун, посмотри на меня. Давай, посмотри. Если бы ты десять лет назад написала в дом Тесея, а тебе вместо помощи предложили бы чертову консультацию по скайпу, что бы ты почувствовала? Эта русская – такая же, как мы с тобой. Если она поедет к нему сама, ей конец. Ну? Чего ты отворачиваешься?

Джун вздохнула.

– Я понимаю, и мне правда жаль. Но это Россия, это не наша территория, у нас там нет ничего, ни людей, ни прав, ни ресурсов. Это не наша проблема.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, у нас в ПОЛК есть целое досье на Гарина, – Ли показала пальцем себе за спину. – Значит, он все-таки наша проблема.

Джун закрыла глаза, вздохнула.

– Я не знаю. Не знаю. Должен быть способ решить все без трансатлантического перелета.

– Я внимательно слушаю, – сказала Ли. – Если такой способ есть, я первая им воспользуюсь. А если нет, помоги мне купить билеты.

– Да ты же даже языка не знаешь! Как ты там передвигаться собираешься?

– Я загуглила, у них есть «Убер» и GPS. Не пропаду.

* * *

За последние пятнадцать лет Ли не раз представляла себе сцену встречи с Гариным. Воображала, как разобьет ему лицо или прострелит колено. Но никогда не думала, что ей действительно выпадет шанс встретиться с ним; и часто думала о том, хватит ли ей духу и злости убить его. Не дрогнет ли рука. И станет ли ей легче. И стоит ли он того, чтобы марать об него руки.

Теперь она летела в Россию, и от мысли о встрече с Гариным спустя столько лет неприятно потягивало в груди. Ли пыталась отвлечься, – чтением или музыкой, – но тщетно. Зачем я лечу? Я совершаю ошибку? На протяжении всего полета ее не оставляло ощущение, что она как будто соблюдает готовое вот-вот сорваться перемирие. Похоже, смятение отражалось на лице, потому что стюардессы несколько раз подходили и спрашивали, как она себя чувствует и не нужна ли ей помощь.

– Все хорошо, – отвечала Ли, – я просто очень боюсь летать.

Она не злилась, нет, это было другое. Она была растеряна. Дело было не в Гарине, – если бы Джун просто сказала, что он жив и здоров, это одно, плевать, пусть живет. Но он ведь не просто жив, он продолжает пожирать людей, а это уже совсем другая история, это значит, что он не остановится. Не остановится сам.

Ли/Таня

Приземлившись в Шереметьево – в аэропорту, название которого она даже прочитать не могла, не то что произнести – sche-re-me-tie-vo – как же много слогов, господи! – Ли сразу почувствовала, что попала в абсолютно чужой и чуждый мир. Тут все было другое, даже воздух. Она шла к выходу из терминала и слушала голоса – и, как любой турист, впервые в жизни оказавшийся в другой стране, испытывала странное ощущение, когда ты слышишь разговоры людей, но не понимаешь ни единого слова, тебе кажется, что голоса ничем не отличаются от голубиного воркования – русский язык казался ей более длинным и гулким, и очень красивым, и ей было ужасно жаль, что она не понимает ни слова, и очень стыдно оттого, что она никогда особо не интересовалась своими корнями, корнями матери. Поэтому теперь, шагая к выходу из терминала, пытаясь найти глазами в толпе встречающих девушку – как же там ее имя? Она его даже записала – Ta-ti-ana – Ли всерьез задумалась о том, чтобы начать учить русский язык, так сильно ей хотелось понимать всех этих странных, чуждых людей, которые вокруг нее говорили о чем-то своем, свободно, громко, растягивая гласные.

Девушка по имени Ta-ti-ana стояла в толпе с листочком, на котором от руки маркером было написано Lily Smith и дорисован веселый смайлик. Ta-ti-ana была одета в голубую худи, джинсы и белые кеды. Кучерявые, непослушные черные волосы, усталый взгляд, мешки под глазами. Ta-ti-ana заговорила с ней по-английски, с легким акцентом, который в основном слышался в букве «r». Они сели в такси, и Ли сразу попросила прощения, если вдруг будет путаться в ее имени.

– А у тебя есть какая-то сокращенная версия имени? Ta-ti, например?

– Можно просто Таня.

– Как?

– Та-ня.

– Отлично, а то я думала, с ума сойду от количества слогов. Это пока мой главный культурный шок. У вас такие длинные слова и там так много непонятных букв, что я путаюсь. Вот, например, аэропорт ваш – ше-ре-ре…

– Ой, – Таня рассмеялась, – это ты еще названий наших веток метро не видела.

– А что с ними?

– Ну, одна из них называется «Серпуховско-Тимирязевская».

– Ну-ка еще раз, по слогам.

– Сер-пу-хов-ско-ти-ми-ря-зев-ска-я.

– Господи Исусе, это реальное слово?

– Не, это два слова. Твой отель, например, расположен на станции «Полежаевской», – «По-ле-жа-ев-ской», – а это Таганско-Краснопресненская ветка.

– Так, ну вот теперь ты точно выдумываешь слова. Запиши-ка это слово мне в блокнот, а?

Они доехали до отеля, Таня помогла Ли заселиться и сказала, что вернется завтра утром.

– Тебе надо передохнуть, освоиться. Ты как вообще? Нормально себя чувствуешь?

Ли чувствовала себя на удивление бодро. Поднявшись в номер, она легла на кровать прямо поверх покрывала и через пять минут внезапно поняла, что не может подняться. Она никогда раньше не летала, тем более через Атлантику, и о джетлаге знала только из фильмов и книг, теперь же испытала его на собственной шкуре, и ощущения были не из приятных – очень похоже на похмелье: тошнота, слабость, мигрень.

Примерно час она просто лежала, стараясь не двигаться, потому что каждое движение вызывало новый приступ дурноты. Потом ей захотелось в туалет, пришлось подняться, и голова закружилась так, что Ли оперлась на стену и съехала на пол. Еще минуту сидела, зажмурившись, и думала: «Зачем я приехала? Зачем? Как это глупо. Я совершаю ошибку. Кажется, я совершаю ошибку». Попыталась встать, не смогла, снова съехала на пол – и снова мысли: «Так тебе и надо, Ли. Какая ты глупая, что приехала. Чего ты ожидала?»

С трудом добравшись до туалета, она села на унитаз и следующие пять минут думала только об одном – что хочет умереть, лишь бы не чувствовать больше этой дурноты.

«Тут где-то должна быть аптека».

Она вернулась к кровати, снова упала на нее, нащупала смартфон и обнаружила, что интернет не работает. Еще пять минут потратила, пытаясь выяснить у персонала отеля по телефону пароль от вай-фая. Нагуглила аптеку в соседнем здании.

Вышла из номера, на всякий случай держалась к стенам поближе, спустилась в лифте, кивнула улыбчивому парню за стойкой регистрации, он что-то ей сказал, она не поняла и тихо пробормотала по-русски единственное слово, которое успела выучить: spasiba.

На улице все – абсолютно все – было неправильно, все резало глаз и казалось поломанным. Особенно шрифты на вывесках. Кириллицу она, конечно же, видела и раньше – в книгах русских классиков на полках у матери; и уже тогда русские буквы выглядели так, словно кто-то сломал латиницу – одни квадратные, другие колченогие; а некоторые выглядели так, словно несколько букв слиплись в одну: Щ, Ы, Ю. И теперь налепленная на витрины и вывески в городе кириллица резала глаз – какая-то групповуха, куча-мала из букв; развернутых, опрокинутых, отзеркаленных. Вот, например, «UBETbI» или еще какое-то непонятное слово «MALABNH»; а дальше «WAYPMA». Ли увидела «Макдоналдс» и сразу распознала знакомую желтую «М» и тут же заморгала, словно надеялась сморгнуть чужеродный, квадратный кириллический шрифт.

«Скоро пройдет, – сказала она себе, – сейчас разжую таблетку, и все пройдет. Должны же у них быть какие-то таблетки от джетлага. Почему я сразу об этом не подумала?»

Все вокруг было болезненно-неправильным. Какие-то не те машины на дорогах, не та плитка на тротуаре, не те светофоры, которые, переключаясь на зеленый, издают какой-то совершенно не тот звук. И аптека тоже была не та – зеленый светящийся крест на вывеске и надпись «AUTEKA», с опрокинутой «U». Ли зашла и попросила что-нибудь от тошноты.

– Я только что с самолета, у меня джетлаг.

Сотрудница аптеки в окошке кассы – полная пожилая женщина с нарумяненными щеками и в очках на шнурке – заговорила с ней по-русски.

– Вы что, по-английски не говорите? – спросила Ли, и раздражению ее не было предела. – Вы работаете в аптеке, в Москве, рядом с отелем! У вас тут туристы каждый день, и вы не говорите по-английски? Вы вообще нормальные тут? Совсем охренели, что ли?

Она выругалась, хотела уйти, но не дошла до выхода, голова снова закружилась, и она осела прямо на холодный кафель. Аптекарша в очках на шнурке склонилась над ней, протянула стакан в воды.

Ли взяла стакан, сделала глоток. Аптекарша по-русски разговаривала с коллегой, сидевшей где-то вдали, в глубине помещения, и русский язык теперь казался Ли ужасно скрипучим, уродливым и дикарским.

Аптекарша снова склонилась над ней и показала экран смартфона, на котором был открыт гугл-переводчик. Ли прочла: «Хотите, я вызову «Скорую?»

Ли покачала головой и тут же подумала, что зря ругалась на эту полную румяную женщину. Могла бы и сама догадаться, что тут не говорят по-английски. Аптекарша протянула ей смартфон и указала на окошко ввода текста. Ли вбила: «Спасибо большое, не надо «Скорую», я только прилетела, не ожидала, что будет так тяжело. Пожалуйста, отведите меня в отель. Он тут рядом».

Аптекарша прочитала перевод и что-то сказала, и в голосе ее Ли услышала добрые ноты и снова почувствовала вину за то, что минуту назад ругалась. Аптекарша перекинулась парой фраз с коллегой, аккуратно взяла Ли под руку и вывела из аптеки и довела до отеля, где что-то сказала улыбчивому парню за стойкой, и он вдруг перестал улыбаться и позвонил куда-то, и через две минуты другой сотрудник отеля помог Ли зайти в номер. Она улеглась в постель и, прежде чем заснуть, подумала о том, какие все-таки замечательные и отзывчивые в России аптекари; и русский язык все-таки очень красивый, и надо обязательно его выучить, ну, или хотя бы попытаться; только со шрифтами у русских фигня какая-то; кириллица – это кошмар.

* * *

Утром за ней заехала Таня. Ли все еще чувствовала тяжесть в теле, но уже вполне соображала и могла двигаться без боли и тошноты. Вместе с Таней приехал Илья, Таня их познакомила, хотя Ли так и не поняла, кто они друг другу – друзья, родственники или что-то большее.

Дома у Тани Ли вновь испытала ощущение, подобное тому, что накрыло ее в аэропорту. Кухня была крошечная, не развернуться; ржавая газовая плита с потеками жира, похожая на гармошку батарея под подоконником, старый холодильник, который грохотал так, словно работал на дизельном топливе. Но больше всего Ли поразил запах – она сперва даже не могла его распознать. Пахло древним водопроводом, застоявшейся водой, грибком, плесенью, все эти запахи рвались из сливного отверстия раковины и из ванной. Этому дому уже семьдесят лет, объяснила Таня, а может и больше, и хозяйка квартиры запрещает делать ремонт.

– Это временное жилье, с деньгами сейчас не очень, – словно бы извиняясь, сказала она. – Съеду при первой же возможности. Зато вид из окна хороший – на парк.

Таня вскипятила чайник, достала из холодильника торт. «Это «Киевский, – пояснила она, – один из самых вкусных тортов на свете, ты такой еще точно не пробовала», – и, пока резала его, начала проговаривать план:

– … мы хотим взять у него интервью. Он думает, что все карты у него на руках, но он не знает, что у нас есть ты. Ты – наш козырь. Попробуем раскачать его, вызвать на эмоции, заставим проговориться и запишем на камеру. Помимо прочего, нам нужно выяснить, кто именно его контакт в полиции, кто прикрывает его; это позволит нам понимать, как глубоко его секта пустила корни. Поэтому нам и нужен ты. Гарин ничего не скажет просто так, поэтому ты…

– … сыграю мента, – сказал Илья.

– И если ты появишься там прямо во время интервью и будешь убедителен, то Гарин будет вынужден сослаться на свои связи в полиции. Нам нужно выбить его из равновесия, чтобы он разозлился и совершил ошибку.

– Все будет четко, Тань. Ментовская форма – вообще не вопрос. С тачкой сложнее, но я все придумал. У моего друга есть белый «Логан». Я купил синий скотч, наклею синие полосы на бока, поставлю синие номера, и будет как настоящая патруляшка. Еще только мигалки нужны.

– И где их взять?

– На Али-экспрессе, – он улыбнулся. – Серьезно, там продают. Не настоящие, конечно. Но кто разбирать-то будет? Главное, чтоб мигали и издавали звук ментовской тачки.

* * *

Ли вернулась в отель, но ненадолго – ей нужно было уладить еще одно дело, купить шокер. Она нагуглила ближайший магазин. К счастью, для покупки шокера никаких справок и документов не требовалось. Продавец в магазине был похож на Стивена Фрая – квадратные черты лица, большой аристократический нос. Он прекрасно говорил по-английски, и Ли с трудом удержалась, чтобы не спросить, знает ли он о своем сходстве с Фраем и смотрел ли когда-нибудь сериал «Дживс и Вустер»? Наверняка знает, подумала она, и скорее всего уже давно ненавидит подобные вопросы и шутки на эту тему. Но сам факт, что ей встретился человек, как две капли воды похожий на ее любимого актера, Ли расценила как хороший знак.

Через пару часов за ней заехала Таня, и они вдвоем на такси отправились в Куприно. Застряли в пробке на выезде из Москвы, на шоссе с непроизносимым названием – Ka-lu-g-sko-e-sho-sse. Нет, все-таки русский язык удивительный, Ли не могла поверить в то, что ее предки в третьем колене когда-то – еще до революции – разговаривали на нем и понимали все эти невероятно длинные слова.

Пока толкались в пробке, по радио играла незнакомая музыка. Водитель такси, как ей показалось, был греком, от него пахло болотной водой, сгнившими водорослями, и этот запах встревожил Ли, напомнил ей о кипарисовых болотах в парке в ее родном городе.

Затем был дорожный знак «KYUPNHO» – или как-то так. Они проехали по мосту через узкую речку с растущими вдоль берегов ивами, свернули налево. Водитель что-то сказал по-русски, Таня ответила и показала рукой.

В реке женщины полоскали простыни, и, увидев их, их одинаковые одежды, Ли сразу поняла – приехали. В желудке у нее появилось давно забытое, подавленное ощущение – холод рыболовного крючка, вместе с которым в голове у нее тут же возник голос Марты: «Ли, дорогая, почему ты мне ничего не сказала? Почему не посоветовалась? Я знаю почему – боялась, что я тебя отговорю, да? Ты так сильно хотела увидеть его, посмотреть ему в глаза, что скрыла все от меня. Пожалуйста, будь осторожна».

Дальше был деревянный шлагбаум, у которого стояли два плечистых мужика в льняных одеждах. Когда машина остановилась, один из них подошел со стороны водителя и сказал:

– Сюда нельзя. Разворачивайтесь.

Таня объяснила, кто они и зачем едут.

– А-а, – мужик кивнул. – Ну тогда выходите, дальше пешком.

Таня кивнула и знаком показала Ли: «выходим».

Пешком в сопровождении двух мужиков они шагали по проселочной дороге. Справа росли ивы, слева – сплошные картофельные поля, на которых трудились десятки людей в белом. Впереди вдали – деревянные домики, и чем ближе они были, тем сильнее в желудке у Ли шевелился и дергался крючок.

Все нормально, успокойся, говорила она себе. У нас есть четкий план. Если что-то случится, нас будут искать. Я помню все протоколы, я делала это десятки раз – и да, я знаю, что в этот раз все иначе, я иду к человеку, который однажды уже подчинил меня; но я изменилась, я выросла, и если я хочу остановить его, мне придется пройти через это еще раз. Я уже проворачивала такое, я знаю, что делаю.

И голос Марты: ты уверена?

Да, уверена. Нет, конечно же, я не уверена. Но я знаю, что поступаю правильно. Мы уже делали интервью с лидерами культов, ты сама говорила, что это хорошая практика, эти бараны настолько самоуверенны, что часто сами себя выдают. Метод интервью уже помог нам разрушить несколько сект. Разве не этому ты меня учила?

Голос Марты в голове ничего не ответил.

В Куприне, уже на «новом» мосту их ждал человек – юрист Гарина, Тушин. Он был смуглый, полноватый, с аккуратно подстриженными усами; черные волосы намочены и тщательно зачесаны назад. На нем был костюм военного кроя, и Ли поймала себя на мысли, что он похож на южноамериканского диктатора, правителя какой-нибудь бедной банановой республики, в которой каждые пять лет случается переворот, и ей казалось, что и в глазах Тушина она видит некий трагизм полковника, которого протестующие рано или поздно обязательно повесят на фонаре – для полного сходства не хватало только фуражки, орденов и аксельбантов. Он поприветствовал их с Таней и помог им внести сумки с оборудованием в избу.

Вошел Гарин. Он был одет в новую идеально отглаженную рубаху и льняные штаны со шнурком на поясе и внешне чем-то напоминал ветхозаветного пастуха; ветхозаветность была немного разбавлена очками в тонкой оправе. Борода тщательно подстрижена, голова выбрита – явно готовился. Увидев его, Ли сама удивилась тому, как спокойна была – никакой паники или страха, наоборот – ее вдруг отпустило, потому что она впервые в жизни увидела его настоящим – обычный дед в белой рубахе. Он больше не казался ей огромным и красивым, как раньше, и это ее поразило. Она не могла поверить, что когда-то боготворила этого человека и ради него была готова на все.

– Где мы будем сидеть? – спросила Таня.

Он указал на плетеные кресла в углу.

– Давайте лучше подвинем их к окну, чтобы света побольше. Можете присесть, я посмотрю картинку?

Он сел в кресло, Таня закрепила камеру на штативе, включила.

– Волнуетесь? – спросил Гарин.

– А?

– Руки. У вас руки дрожат.

– Да, есть немного, – она сглотнула.

– А это кто? – Гарин кивнул на Ли и поздоровался с ней: – Здравствуйте.

Не узнал. Слишком изменилась. Да и потом, с чего она взяла, что он должен ее помнить.

– Это моя ассистентка, она отвечает за грим.

– Грим? А разве нам необходим грим?

– Да, если не хотите, чтобы зрители на экране видели ваше лицо, а не блик от софита у вас на лбу.

Он тихо посмеялся, вытер лоб платком.

– И то правда.

– Да не переживайте вы, это быстро. Помажем вас фотофинишем, пособолим брови.

Он улыбнулся.

– Как вы сказали – «пособолим»?

– Да, это мы так говорим. От слова «соболь».

– Как интересно. «Пособолим брови».

– Не, если не хотите, можем и не соболить, конечно.

– Ну, почему же, – он снова рассмеялся, – теперь мне прям интересно, как это выглядит. Так что давайте, мои брови в вашем полном распоряжении, соболите сколько влезет, я разрешаю.

Гарин говорил без умолку, обсуждал с Таней вопросы, просил переставить камеры, чтобы ракурс получше, повыгодней – был так увлечен собственной персоной, что попросту не замечал, как сильно напряжены гостьи. Ли еще раз проверила шокер; проверила, не видно ли его под кофтой – Таня про шокер не знала. Она и сама точно не знала, зачем его купила.

Она взяла косметичку, открыла, подошла к Гарину и стала наносить тональный крем ему на лоб. Сейчас ее ужасно веселило то, что он совершенно ее не узнает и не замечает.

– А давайте я сначала немного расскажу о себе, – сказал Гарин. – Я думаю, это будет логично. И еще, – он смотрел Тане прямо в глаза. – Мое главное требование – вы пустите интервью целиком, без монтажа. Я не хочу, чтобы мои слова извратили. Слишком часто в жизни сталкивался с таким.

– Разумеется, как скажете, – сказала Таня, поправляя ему петличку на воротнике. – Тогда мы просто снимем все на одну камеру, за ней буду стоять лично я. Прослежу, чтобы все записалось, без склеек.

– Постойте, – Гарин улыбнулся. – Я думал, вы сядете в кресло напротив. Как обычно берут интервью. Лицом к лицу.

– О нет, – сказала Таня, – совсем забыла вам сказать. Вопросы буду задавать не я. Я нашла более подходящего интервьюера. Ее зовут Лили. Лили Смит. Вы должны ее помнить. Она ваша бывшая студентка.

Ли опустилась в кресло напротив Гарина.

– Здравствуйте, профессор, – сказала она по-английски.

Секунд тридцать он просто молчал, и Ли казалось, она слышит, как в голове у него скрипят извилины – прикидывает варианты.

Потом улыбнулся – она увидела знакомый скол на переднем зубе; он специально не исправляет зуб, подумала она, потому что уверен, что этот скол придает ему очарования и харизмы.

– Ты изменилась, – наконец сказал он.

И по его голосу и улыбке она отчетливо поняла, что он ее не помнит и лишь делает вид, что узнал. Это было неудивительно – сколько лет прошло, Ли даже не обиделась, они все – его ученики и адепты – всегда были для него расходными материалами, не более. Ли прислушалась к своим чувствам и с удивлением обнаружила, что совершенно спокойна, даже крючок в пищеводе больше не двигался. Когда она летела сюда, когда покупала шокер, ее трясло от злости. Теперь же она смотрела на постаревшего, поседевшего Гарина и чувствовала только одно – недоумение. Это он? Тот самый человек, который много лет калечил студентов в Колумбии? И теперь основал целую коммуну в России. За последние годы она прочла сотни досье в ПОЛК и лично составила не меньше двадцати, в том числе на Гарина. И все же она до сих пор не могла поверить, что этот самодовольный, седой дед обладает таким редким даром – подчинять людей, расчеловечивать их, превращать в рабов.

– Вы меня не помните, но это не страшно, – сказала она. – Я – одна из последних ваших студенток. Ходила на заседания в девяносто восьмом.

Он вскинул брови – вспомнил; сказал по-английски:

– Ты совсем худая была, – голос у него был добрый, отеческий, как будто он на самом деле рассчитывал обыграть их встречу как воссоединение после долгой разлуки. Ли сразу услышала, как сильно русский акцент огрубил его речь; а может, дело было в возрасте, он просто постарел и стал неповоротлив, и ему в целом теперь сложнее говорить и формулировать; сложнее изображать акценты и интонации.

– Да, набрала вес, когда перестала питаться одними бананами и вспомнила про нормальную пищу.

Он ухмыльнулся – снова прикинул варианты и, видимо, понял, что заболтать ее не получится. Посмотрел на стоящую за камерой Таню:

– Татьяна, а вы можете объяснить, зачем все это? На что вы рассчитываете?

– Мы пришли взять интервью, – сказала Ли. – Вы ведь за этим нас позвали.

– Я звал ее, а не тебя.

– Мне кажется, я имею полное право здесь находиться, – сказала она. – Видите ли, в чем дело, последние пятнадцать лет я работала в фонде помощи жертвам культов и собирала досье на таких, как вы. Поэтому, раз уж мы тут собрались, позвольте я задам несколько вопросов. Это не займет много времени.

Ли говорила спокойно и взвешенно, и сама поразилась тому, как раскованно держится при нем. Разве что руки немного дрожали, и Гарин это заметил. Он слегка улыбнулся – почувствовал свою власть.

– Не думаю, что это хорошая идея… – вдруг заговорил Тушин, но Гарин прервал его жестом.

– Гриша, Гриша, где же твое гостеприимство? Мы же сами их пригласили. И хотя Татьяна уже нарушила нашу договоренность, в качестве жеста доброй воли, чтобы доказать свои добрые намерения, я готов сотрудничать. Продолжай, – сказал он Ли по-английски.

Она достала из сумки папку с досье, начала листать.

– В 1999 году сразу несколько студентов обвинили вас в превышении должностных полномочий, в насилии.

– Это вопрос?

– И вы сбежали. Почему?

– Потому что понял, что мои враги побеждают и что даже если вся правда мира будет на моей стороне, меня все равно посадят. Я не хотел, чтобы подлецы и невежды взяли верх.

– То есть вы утверждаете, что обвинения были ложными?

Гарин улыбнулся.

– Конечно. Это был заговор. Ни один из студентов в итоге не смог ничего доказать.

– Это неправда. Они все дали показания.

– Их слова против моих слов. Никаких доказательств, кроме слов, у них не было.

– Но, если обвинения были ложными и доказательств не было, почему вы сбежали? Почему не боролись за то, чтобы очистить свое имя?

– Я боролся. Еще как боролся. Но обстоятельства были против меня, выбор без выбора. Я мог бы остаться и стать узником совести. Но мои ученики меня отговорили.

– Кстати, об учениках. Я – одна из них, и я не помню, чтобы мы вас отговаривали. Я помню, как вы исчезли и бросили нас.

– Я говорю о настоящих учениках. Прости, но ты не была одной из них.

В желудке у Ли дернулся рыболовный крючок. «Он специально так говорит, не реагируй».

Следующие двадцать минут она задавала вопросы о его жизни и карьере в Колумбии, а он спокойно отвечал на них – тут надо было отдать ему должное, он отлично держался и не реагировал на провокации. Но у Ли был большой опыт в таких интервью, она знала, как надо: сначала усыпляешь бдительность, а потом задаешь тот самый вопрос, вопрос-триггер. Обычно это что-то о детстве; лидеры сект всегда очень нервничают, когда понимают, что интервьюер знает о них гораздо больше, чем они полагали; знает о травмах их детства.

– Вы помните 14 марта 1998 года?

– Нет.

– Это был день, когда вы повезли меня смотреть на инсталляцию, а в пути разозлились и вытолкнули из машины. И заставили идти пешком. Это было мое наказание за то, что плохо слушала.

– Нет, не помню.

– Зато я помню. Очень хорошо помню. И не только я. Эрнст Янгер, помните его? Еще один ваш бывший ученик. Он рассказал мне, что вы и с ним такое проделывали, – Ли заметила, как Гарин пальцами вцепился в подлокотник кресло – сработало, он начинает нервничать. – А потом я узнала, что все это было не просто так, что с трассой 63 у вас связано одно неприятное воспоминание.

Она взяла паузу, смотрела Гарину в глаза. Он сглотнул, но не сказал ни слова.

– Ваш отец вытолкнул вас из машины, когда вам было тринадцать. А потом там, на той самой дороге сбил оленя и пропал без вести. Так вот, я хотела узнать: этот ритуал с оленьими рогами – он ведь оттуда, из детства, да?

На лбу у Гарина выступили капли пота.

– Ну, знаете, это уже перебор. Если вы оскорблять меня вздумали, – в течение последней минуты, заметила Ли, он ни разу не моргнул. – Интервью отменяется. Давайте, выметайтесь отсюда.

– Погодите-ка, а как же твое гостеприимство? – Ли улыбнулась. – У меня еще остались вопросы.

Гарин криво улыбнулся и начал вставать, по-стариковски опираясь на подлокотники кресла. И тут Ли совершила ошибку, о которой позже будет жалеть больше всего, – она разозлилась. Ей не понравилось, что он вот так просто сейчас – как всегда! – буквально уйдет от разговора. Она поднялась и ногой толкнула его в грудь, чтобы он упал обратно в кресло. Это случилось спонтанно, она сама не ожидала, что посмеет толкнуть его; но в ней как будто зажглась давно и долго сдерживаемая ярость.

А дальше все полетело к чертям…

Гарин посмотрел на своего юриста.

– Гриша!

Тушин, все это время призраком стоявший у двери, кажется, впал в ступор – он никогда еще не видел, чтобы его лидера вот так толкали ногой в грудь.

– Позови братьев, пусть выпрут их отсюда!

Тушин кинулся к двери, но Ли достала шокер и окликнула его:

– Стоять!

Тушин замер, схватившись за ручку. Таня тоже, выпучив глаза, смотрела на оружие.

– Не будь идиотом, это даже не пистолет, обычная игрушка из супермаркета, – усталым голосом сказал Гарин. – Зови братьев.

Тушин сглотнул. Пару секунд он как завороженный смотрел на Ли и не решался пошевелиться – и в ту секунду он всем своим видом действительно напоминал диктатора, которого вот-вот вздернут на люстре ворвавшиеся в его особняк крестьяне. Но он переборол себя и все же дернул ручку и вышел из избы.

«Как же ты дура, а, – подумала Ли, – как ты могла совершить такую глупость?» И посмотрела на Таню.

– Заблокируй дверь.

– Мы так не договаривались, – сказала Таня.

– Я знаю, прости. Просто заблокируй дверь, иначе они просто ворвутся сюда и заберут у тебя камеру.

Таня подтащила комод к двери.

Ли снова села в кресло напротив Гарина.

– Надеюсь, у тебя есть план, – сказал он с улыбкой.

Дверь загремела и задрожала – в нее ломились.

– Гриша! Угомони братьев, не надо ломать дверь, – сказал Гарин и посмотрел на Ли. – Они сами сейчас все откроют.

Повисла тишина. Таня выглянула в окно – избу окружили люди в белых одеждах, они стояли неподвижно чуть в отдалении и словно ждали приказа, как неживые, их всех как будто поставили на паузу.

Таня снова проверила камеру – позже она скажет, что именно в тот день, в избе, она наконец поняла, кто она и в чем ее призвание; ей было все равно, чем закончится интервью, она думала только об одном: «Это будет отличная сцена для моего фильма», и уже даже соображала, как ее лучше смонтировать; и ничто другое в тот момент не имело значения.

– Таня! Таня! Ты с ума сошла? – это был голос матери, она стояла за дверью.

– Кто это? – спросила Ли.

– Мама.

– Не открывай. Ее специально привели, чтобы тебя выманить.

Мать продолжала кричать, требовала впустить ее, Таня подошла к двери и громко ответила:

– Мама, родная, заткнись, пожалуйста. Ты нам сейчас очень мешаешь! – потом повернулась к Ли и Гарину. – Ну что, продолжим?

Гарин сидел, стиснув зубы.

– Рассказывай, – сказала Ли.

– Что?

– Посмотри в камеру и расскажи, как ты обращался с нами. Со мной. Расскажи про свои методы. Например, как ты вывозил своих студентов за город и выталкивал из машины и заставлял идти назад пешком.

– На что ты рассчитываешь? Никто и никогда не примет эту запись в качестве доказательства в суде.

– Мы только что заблокировали дверь, – сказала Ли. – Ты правда думаешь, что нас волнуют законные методы? – она вздохнула. – Мой психотерапевт говорила, что эта фишка с выталкиванием из машины – это у тебя такая болезненная фиксация. Ты не можешь ее преодолеть. И единственный способ обрести чувство контроля для тебя – это постоянно воспроизводить тот день, когда твой папочка наорал на тебя и исчез. Ты ставил себя на его место, пытался стать им хотя бы на минуту. Я вот сейчас думаю об этом, и мне тебя даже немного жаль.

Ли посмотрела на висящие на стене рога, кивнула на них.

– Ты так и не ответил на вопрос: этот твой прикол с рогами – он тоже из того дня?

– Ты зачем явилась – поговорить или выговориться? – спросил Гарин. – Что тебе нужно?

– Хороший вопрос. У меня было время подумать, пока я сюда летела. Что мне нужно? Сначала думала, что хочу услышать извинения, а потом поняла, что твои слова все равно ничего не стоят. Я хотела спросить только одно: ты когда-нибудь сам думал, зачем все это делаешь? Что тобой движет? Ну, то есть с точки зрения психиатрии я уже все поняла, но мне интересно, что ты сам думаешь о себе? Кто ты такой?

Он посмотрел в камеру – ни на секунду не забывал, что его снимают.

– Я даю людям шанс. Прожить лучшую жизнь.

Ли устало вздохнула, стала массировать переносицу – подцепила этот жест у Джун.

– Господи, давай хоть сейчас без проповедей, а? Знаешь, что меня поразило, когда мы впервые встретились? Ну, кроме того, что ты очень красиво заливаешь. От тебя совершенно ничем не пахло. Даже сейчас, – она втянула воздух носом, – ты весь вспотел, и все равно как будто стерильный – никакого запаха. Человек без свойств, – она помолчала. – Давай сделаем так: ты просто ответишь на пару вопросов, – не будешь увиливать, отмалчиваться или проповедовать, – просто ответишь, и мы уедем. Как тебе такой план?

Гарин снова посмотрел в камеру, ноздри у него раздувались, как у быка. Он покачал головой.

– О нет. Вы никуда не уедете. Слишком поздно, – и улыбнулся, словно вспомнил что-то очень смешное. – Если ты думаешь, что после всего этого я позволю вам уйти, – вы идиотки, – и рассмеялся. Смех его, впрочем, отдавал театральщиной. Он словно изображал злодея, надеялся запугать их своим бесстрашием.

С улицы донесся звук подъезжающего автомобиля. По окнам побежали красно-синие блики и отблески полицейских мигалок.

Таня выглянула в окно. Патрульная машина медленно ехала сквозь толпу людей в белых одеждах. Люди расступались, образуя живой коридор.

Задняя дверь «Логана» открылась, и из салона на землю выпал встрепанный, побитый человек со связанными за спиной руками. Это был Илья в полицейской форме. Вслед за ним вылез огромный плечистый мужик в белых одеждах.

– Отец! – крикнул он. «Вот как они его называют», – подумала Таня. – Отец! Смотри кого мы поймали! Тут в «Чащу» ряженый пытался проехать! Ментом прикидывался!

– Ц-ц-ц, – Гарин цокал языком. Таня обернулась на него, он смотрел ей прямо в глаза – холодный, спокойный взгляд.

– Что? Или вы думали, я не узнаю? Думали, я такой старый болван, да? Пригласил вас к себе и не продумал возможные последствия. Ох-хо-хо, – покачал головой, – Татьяна, Татьяна. У вас минута, чтобы открыть дверь.

– Или что? – спросила Таня, но голос предательски дрогнул.

Гарин улыбнулся, церемонно поднял руки и четыре раза хлопнул в ладоши…

… и вся его паства, до того неподвижно стоявшая на месте, вдруг задвигалась, как единый организм. Люди в белых одеждах подошли к окнам и полезли вверх, взбираясь друг на друга. Загрохотала дверь – один удар, второй, третий. От четвертого удара верхний сегмент двери разлетелся в щепки, в прорехе появилась мужская рука и стала отталкивать, отодвигать комод, так легко, словно он ничего не весил. Оба окна лопнули одновременно, и внутрь прямо по осколкам полезли люди. Ли выхватила шокер, но сразу несколько рук вцепились ей в запястье и вырвали оружие; изба за считаные секунды наполнилась толпой людей. Ли отбивалась, началась драка, кто-то ухватил ее сзади в удушающий замок и повалил.

– Тихо! – голос Гарина сработал как кнопка паузы, все гаринцы снова замерли – и их синхронность была особенно жуткой. Ли отпустили, она упала на колени и откашливалась, длинно сплевывала на пол.

– Выведите их отсюда.

Их грубо вытолкали на улицу. Спускаясь с крыльца, Таня оступилась, ее тут же схватили за волосы и поволокли по земле, не давая подняться. Их подвели к машине и взяли в круг, вместе с Ильей.

Гарин вышел на крыльцо, минуту стоял молча, облокотившись на перила. Рядом с ним – два мужика с зажженными факелами; и только тут Таня поняла, что уже вечер и сумерки сгущаются.

– И что мне с вами делать теперь? – спросил Гарин.

Никто не ответил. Они стояли возле машины, побитые и окруженные. В подступающих сумерках журчали сверчки.

– И главное, я не понимаю, чего вы добились-то? – Гарин развел руками. – Ну приехали, нахамили. Но маскарад-то к чему? Вы правда думали, что сработает?

В толпе в желтом свете факела Таня увидела мать и поразилась тому, насколько пустым и равнодушным было ее лицо; мать встретила взгляд Тани совершенно стеклянными глазами, так, словно видела ее первый раз в жизни.

– Должен сказать, я растерян. И разочарован. Я пригласил вас к нам из лучших побуждений, я был открыт, потому что так велит наш устав: всегда быть открытым и отзывчивым. А вы, – он показал пальцем на Таню, – вы воспользовались моей добротой. Решили меня обмануть. Обмануть всех нас. Я говорил вам, что у нас свое общество и свои законы. Мы ценим честность и справедливость! – Гарин все повышал голос и вещал с крыльца, раскинув руки, как настоящий проповедник. Ли вспомнила, как сильно в прошлом на нее влиял этот голос. Он действительно был превосходным оратором и умел управлять интонациями, накручивать людей, влиять на них. Своим голосом он превращал банальности в заклинания. Ли слушала его и чувствовала, как люди в белых одеждах проникаются его «священным гневом». – Особенно обидно, – продолжал Гарин, – когда нечестные люди приходят к нам и пытаются нас обмануть. Мы с вами, – я и вы! – мы построили «Чащу» потому, что не хотели мириться с грязью внешнего мира. Не хотели мириться вот с этим – с постоянным обманом. И я прошу вас простить меня, братья мои, это моя вина, я привел на нашу землю людей из внешнего мира, и это была ошибка. Я был слишком наивен, думая, что мы сможем договориться.

Он тяжело и театрально вздохнул, изображая моральные сомнения, словно принимает важное и тяжелое решение, которое вовсе не хотел принимать.

– Но это наша земля и наша община! Разве я не прав? Скажите, я прав? Это наша община!

– Это наша община! – в один голос повторили гаринцы.

– И в нашей общине есть законы и есть правда! И мы будем стоять за правду до конца! И мы не допустим обмана и бесчестья. В нашей общине обман должен быть наказан! Разве я не прав? Скажите, обман должен быть наказан?

– Обман должен быть наказан!! – снова откликнулись гаринцы.

– Я всегда говорил вам, что нет ничего важнее доверия! И нет хуже греха, чем злоупотребление доверием брата своего. Как мы наказываем тех, кто злоупотребляет доверием? Скажите, как мы наказываем лжецов?!

– Лжецов бросаем в яму!!

– Верно. Лжецов мы бросаем в яму, – Гарин четыре раза ударил кулаком по перилам – бум-бум-бум-бум! – Вы знаете, что делать?

И все сектанты одновременно хлопнули в ладоши четыре раза – Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п!

– Как мы наказываем лжецов?! – бум-бум-бум-бум!

– Лжецов бросаем в яму!! – откликнулись люди, и в едином их крике был восторг футбольных фанатов на стадионе. И опять – четыре хлопка – Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п!

– Как мы наказываем лжецов?! – Гарин кричал так, что на шее и на лбу вздулись вены; он был похож на полководца, который накачивает солдат перед решающим боем. Бум-бум-бум-бум.

– Лжецов бросаем в яму!!

Синхронные удары и хлопки эхом разносились над картофельными полями, и эти четыре такта – бум-бум-бум-бум – отбросили Ли в прошлое, к концертам братьев Волковых, на которых точно такой же ритм вводил всех в состояние болезненного, предобморочного удушья, и в животе, в желудке у нее снова зашевелился холодный крючок, и она зажала уши ладонями, чтобы хоть как-то прервать, остановить накатывающее наваждение.

– И что вы сейчас сделаете?! Скажите мне! Ответьте, что вы сделаете с ними?!

– Лжецов бросаем в яму!

Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п!

– Тогда чего вы ждете?

Гаринцы выстроились в два ряда, образуя нечто вроде живого коридора, и стали толкать пленников в спины, чтобы те шли быстрее. Все это очень напоминало какой-то абсурдный военный парад или конкурс строевой подготовки – люди в белых одеждах двигались как единый организм, шагали в такт, и через каждые четыре такта хлопали в ладоши – Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п! – и, скалясь, орали:

– Лжецов бросаем в яму! Лжецов бросаем в яму! Лжецов бросаем в яму!

Яма была недалеко – в пятистах метрах на север, в том самом карьере, к которому Гарин водил Таню в прошлый раз, – это было место для радений. Сектанты подошли к сцене, взошли на настил и подняли деревянный люк – со стороны и не скажешь, что там что-то есть. Двое мужчин крюками подцепили люк и оттащили в сторону. И гаринцы, скандируя, огромным хороводом из сорока человек закружились вокруг ямы. Все это выглядело как веселый, радостный языческий праздник; Илья попытался вырваться, но тут же получил по носу, и двое самых крепких мужиков – те самые, которые оттаскивали люк крюками, – схватили Илью под руки, как пьяного, подтащили к краю и столкнули вниз, в темноту. Ли тоже боролась и даже болевым приемом вывернула руку одному из гаринцев, но остальные тут же накинулись на нее, повалили и стали пинать ногами, а потом, заломив руки, подтащили к яме и скинули. Таня стояла на краю и испуганно озиралась, пока водящие хоровод белые фигуры скандировали и каждое падение праздновали с каким-то бешеным, остервенелым восторгом – точь-в-точь футбольные фанаты, празднующие гол!

– Лжецов бросаем в яму! Лжецов бросаем в яму!

И снова четыре хлопка – Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п!

Таню столкнули последней, она упала на спину, было почти не больно – мокрая, жидкая глина на дне смягчила удар; яма была неглубокой – метра четыре вниз и около двух диаметром. Наверху снова заулюлюкали, затем вдруг затихли, и Таня почувствовала на лице и на лбу капли влаги. Она не сразу поняла, что в нее плюют. Гаринцы выстроились на краю ямы и в буквальном смысле оплевывали сидящих на дне пленников. Когда и этот ритуал закончился, люк стал медленно наезжать, скрывая от Тани небо.

Прежде чем люк задвинули, Таня успела увидеть, что в яме был кто-то еще – девушка в грязной робе сидела в углу, поджав колени и обняв их руками.

– С вами все в порядке? – спросила Таня, когда все затихло.

– В порядке? – Илья шмыгал носом. – Мы в яме, Тань, какой на хер порядок? Я, блядь, максимально далеко от порядка.

– Илья, ты чего?

– Догадайся, блядь, чего. Мы в жопе.

– Тут девушка в углу.

– Ох, ну зашибись, тут еще кто-то есть?

Глаза чуть привыкли, лунный свет все же проникал сюда сквозь два небольших отверстия в люке, которые, видимо, нужны были для вентиляции, чтобы пленники не задохнулись.

Таня смогла разглядеть девушку, подползла к ней.

– Вам плохо? – спросила она и тут же поймала себя на мысли, какой же это глупый вопрос; человек сидит в яме, конечно же ей плохо. Девушка не шевелилась и не отвечала, и на секунду Таня с ужасом подумала, что она, возможно, мертва.

– Мне холодно, – едва слышно сказала девушка.

Таня через голову стянула с себя кофту и протянула ей.

– Вот, возьмите. Почти сухая. Разве что спину испачкала.

Девушка не шевелилась. Таня помогла ей надеть кофту.

– За что тебя? – спросила Таня.

– Я соврала, – она покачала головой, – сказала, что мне здесь не нравится. Нельзя врать. Он запрещает врать.

Минута прошла в подавленном молчании. Когда кто-то ерзал в темноте, под ногами хлюпала грязь.

– Илья?

– А?

– Подай голос. Не вижу тебя.

– Подаю голос.

Таня подползла к нему.

– Убери руку, дай проверю.

– Аааааай… блин!

– Не сломан. Погоди, у меня салфетки были. Черт, даже их отобрали. – (Пауза). – Как думаешь, записалось?

– Надеюсь. Иначе мы в полной жопе, – он помолчал и вдруг нервно рассмеялся.

– Что? – спросила Таня.

– Чокнутые фанатики сломали мне нос и сбросили в яму, вот что.

– Прости. Прости, я не знала про яму. Я не думала, что будет вот так.

– И че теперь?

Таня молчала.

– Че теперь-то, Тань? А?

– Да не знаю я, дай подумать. – Она терла лоб и вдруг спохватилась. – Ли? – Тишина. – Ли-и-и! Где она? Ее же с нами сбросили.

– Откуда мне знать?

Таня на четвереньках поползла вдоль стены, наткнулась на руку.

– Она здесь. Без сознания.

– Живая хоть? Дышит?

Таня склонилась над Ли, искала пульс на шее. Ли застонала, задвигалась.

– Ты в порядке? – по-английски спросила Таня.

– Не очень. Плечо болит.

– Вывих?

– Не знаю. Просто болит. И голова тоже.

– Дай посмотрю. Да нормально, жить буду. Вы сами как?

– Илье нос сломали.

Пауза.

– Прости меня, я все испортила.

– Да брось ты, сейчас помощи дождемся.

– Помощи, ага, – сказал Илья, услышав слово «help», – теперь молимся, чтобы сигнал был хороший и запись с регистратора улетела твоей подруге, иначе хрен нас найдут.

– Ты же обратил внимание, они регистратор не сорвали? – спросила Таня.

– Не-е-е, – Илья продолжал шмыгать разбитым носом, – когда этот черт свою речь толкал, наш глазок прям на него смотрел. Все четко было.

– А если сигнала не было?

– Сигнал был. Вопрос в том, насколько хороший.

– Даже если они приедут, ну, в смысле менты и эта твоя Ольга, как они нас найдут-то теперь?

– Если запись с регистратора не загрузилась в «облако» – то никак. Говорю же, мы в жопе.

Снова тяжелая пауза. Илья тревожно ерзал в своем углу, грязь хлюпала под ним.

– Простите меня, – сказала Таня.

– За что?

– Я должна была что-то такое предвидеть. Я думала, мы симулируем попытку побега, и тогда он решит, что победил, и…

– Тихо! – Илья вскочил на ноги и встал под двумя лучами лунного света, вскинув голову. Все прислушались. Акустика в яме была гулкая и какая-то потусторонняя, но Таня точно слышала какой-то отдаленный шорох, затем – пиликанье полицейских мигалок. Илья издал победный клич и выматерился, все выдохнули с облегчением. Все, кроме Тани. Она все это время ждала. Ждала, что мать придет и как-то поможет им, что материнское родственное чувство победит ритуальный морок, и она вспомнит о них и придет к яме и хотя бы поговорит с ними, даст понять, что она на их стороне. Но она не пришла. Она была там, Таня видела, как мать вместе со всеми кричит «Лжецов бросаем в яму» и водит хоровод и хлопает в ладоши. Она участвовала в этом и ничего не сделала, чтобы помочь. И хотя Таня к тому моменту уже прочла несколько книг о контроле сознания и психологическом насилии и понимала, как это наивно с ее стороны – надеяться, что мать сама сможет преодолеть и сломать гаринские установки, ей все равно было горько и обидно. И все то время, что они сидели в яме, она вспоминала лицо матери, скандирующей вместе с остальными «лжецов бросаем в яму» и ей было как-то особенно тоскливо.

Звук полицейских машин затих, и еще минут пять или больше, – в яме время двигалось очень медленно, и посчитать, сколько именно они там просидели, было, кажется, невозможно, – они сидели в полной тишине, и Таня чувствовала, как воздух вновь наполнился тревогой, и никто не смеет заговорить, потому что не хочет мешать другим вслушиваться.

И тут – вдали послышались шаги. У Тани отлегло от сердца – кто-то идет. Шаги приближались.

– Вот здесь, – раздался знакомый голос, и Таня сначала не поверила ушам. Это был голос матери. – Нужно сдвинуть люк, – это точно был ее голос.

– Да где он? Не вижу.

– Да вот же! – стук по дереву. – Вот тут пазы, чтобы тянуть, цепляешь крюком и вот так тянешь.

– А-а-а.

– Осторожно, он очень тяжелый.

– Мы здесь! Помогите! – вдруг закричал Илья. Он вскочил на ноги и размахивал руками так, как будто его могли увидеть.

Люк задвигался, Таня вскинула голову и увидела ночное небо, которое отсюда, со дна, из грязи, казалось каким-то болезненно-резким и невероятно красивым, и звезды были словно нацарапаны на его поверхности. На фоне звезд виднелись два черных силуэта – один из них был силуэт матери. Что-то звякнуло наверху – жестяная ручка ведра – и Таня услышала плеск воды и крик – Илья отшатнулся и упал. Таня ощутила холодные брызги на лице. И снова звук жестяной ручки ведра, и теперь уже Тане на голову хлынула ледяная струя воды. От резкого холода, как от удара, у нее сбилось дыхание, она закашлялась и не успела прийти в себя, как сверху снова полилась вода.

– Чистая вода да очистит. Чистая вода да очистит, – бормотал голос сверху.

Она не знала, сколько ведер на них вылили, – холод был такой острый, что внутри все – даже мысли – сжалось и околело. Люк сверху задвигался, и они вновь оказались в кромешной темноте, только теперь на дне хлюпала ледяная вода, сидеть было невозможно, и они стояли, уперевшись спинами в земляные стены ямы. Воздух, и без того сырой, стал морозным, колючим, вдыхать его было тяжело и больно, и в тишине еще долго слышалось мучительное, неровное, шипящее дыхание и стук зубов. Теперь никто не разговаривал, все были подавлены, не столько холодом, сколько мыслью о том, что их, похоже, не смогли найти, что план сорвался и они тут надолго. Таня переступала с ноги на ногу, она уже не чувствовала пальцев. Кто-то рыдал в голос и то и дело повторял: «Простите, простите, простите меня».

На Таню накатывал сон, она боролась с ним и то и дело мыслями возвращалась к записи с регистратора – неужели сигнал не прошел? Ольга не получила видео? Она ведь должна понимать, что, если они не выходят на связь, значит, все плохо? Но если так, то где она? Почему их еще не спасли?

Рыдания сменились тихим плачем, и Таня уже не знала, кто именно плачет, да и не важно было, – ей самой хотелось разрыдаться и без конца просить у всех прощения.

Это моя вина, я виновата, повторяла она. Но даже мысли постепенно отступали и растворялись в одной-единственной – в мысли о холоде, господи, как же холодно.

Люк сверху снова задвигался, и в яму ударил предутренний свет – звездного неба больше не было, наверху рассветало.

– Чистая вода да очистит. Чистая вода да очистит.

И снова плеск воды.

– Не надо! Не надо, пожалуйста!

Таня не знала, кто кричал – голос был хриплый, простуженный, сорванный. Она почувствовала жжение в глазах, в нос ударил резкий запах. Кто-то схватил Таню за плечо, голос Ильи:

– Не дыши этим! Они хлорки насыпали.

Илья оторвал рукав, намочил и прижал к лицу Тани.

– Дыши сквозь него. Не открывайте глаза!

И голос сверху:

– Чистая вода да очистит. Чистая вода да очистит.

И снова звук задвигаемого люка, и темнота.

И дальше Таня уже не думала – совсем. Она уже не думала, дошел ли сигнал, спасут ли их, выживут ли они. Затем по люку стали колотить – тот же ритм: бум-бум-бум-бум! – четыре такта тишины и снова: бум-бум-бум-бум! – гаринцы там, наверху, танцевали на сцене и, кажется, жгли костер, потому что запахло паленым. И даже зажав уши ладонями, Таня отчетливо ощущала, как ее сознание отслаивается от тела, как ее «я», ее внутренний голос медленно падает куда-то внутрь, в еще одну яму, в черноту внутри ее тела. Она проваливалась в себя – бум-бум-бум-бум! – а тело оставалось в яме и страдало дальше, – но это было уже как бы не ее тело; вот и хорошо, думала она, вот и славно, потому что сил терпеть холод и жжение больше не было.

И далее из этой ямы собственного подсознания Таня выглядывала, как из окна, и видела, как их вытаскивают из ямы и выхаживают, и натирают травами, и парят в бане, и уже там Тане протягивают белые льняные одежды, и она – а точнее, ее тело, которое теперь двигалось автономно и не принадлежало ей, – надевает прекрасный, чистый, мягкий сарафан, и вместе с матерью идет на реку и полощет белье. Потом они танцуют вокруг огромного костра – точнее, не они, а их тела, тела Тани и матери, – и Гарин кладет Тане руку на лоб и спрашивает:

– Ты готова расстаться с грехами?

– Готова.

– Готова отринуть прошлое, отбросить его, как олень отбрасывает рога?

– Готова.

И дальше – она танцует в хороводе и бросает в костер оленьи рога и изо всех сил кричит в небо, что отреклась от прошлого, отринула былое и теперь свободна! Она приветствует свободу, восторг наполняет ее, и даже там, сидя в яме, внутри собственной головы, Таня чувствует этот восторг, бегущую по стенкам ямы волнующую дрожь. Дрожь единства. И когда Таня пытается выбраться из ямы и вновь завладеть своим телом, вернуть себе контроль, отбить его, тело дергается и рычит, и все вокруг видят ее судороги и начинают кричать: «Бес! В Танюшку вселился бес! Изгоним беса!» И тащат ее к Гарину, и начинают танцевать, и отбивают этот проклятый ритм – бум-бум-бум-бум! – и каждый удар, как удар молотка по шляпке гвоздя, забивает сознание Тани все глубже, заталкивает ее во внутреннюю яму. И она вновь и вновь сквозь окна собственных глаз, не в силах ни на что повлиять, наблюдает ежедневную рутину, которой занимается ее захваченное, украденное тело: работа в поле, полоскание одежды, танцы и хороводы. Потом она видит лицо Гарина, который разговаривает с ней – точнее, с ее телом, но она тоже все слышит, – и начинает сопротивляться, снова пытается вылезти из ямы и вернуть себе контроль, и Гарин видит ее сопротивление, берет карандаш и четыре раза ритмично стучит по столу – тук-тук-тук-тук – и этим стуком, как молотом, вновь забивает сознание Тани обратно, в глубину тела.

Гарин не хочет говорить с Таней, ему нужно только ее тело. Он говорит об Ольге Портной.

– Она наш враг, – говорит он. – Она угрожает «Чаще». И только ты можешь нас спасти. Ты готова спасти нас?

– Я готова, – отвечает тело.

– Назначь ей встречу и сделай все, чтобы она замолчала. Я хочу, чтобы она замолчала, слышишь?

– Слышу, – говорит тело.

Он кладет перед телом раскладной нож.

– Ты знаешь, что делать, – и тело Тани кивает, протягивает руку и прячет нож в кармане.

Ее переодевают в «городскую» одежду, и далее Таня из глубины наблюдает, как тело идет по улицам Москвы и видит отражение в витрине – и не узнает себя; это другой человек, измученный, исхудавший, напуганный.

Тело Тани встречается с Ольгой Портной в каком-то офисе на цокольном этаже – кажется, это редакция. Они садятся за столик в буфете и говорят о чем-то, и Ольга обнимает Таню и говорит, что очень рада ее видеть, хотя по лицу Ольги ясно – она все понимает, она видит, что Таня уже не с ней, Таня уже не с ней.

– Тебе какой? Черный или зеленый?

– Зеленый.

Когда Ольга отходит к столу, чтобы налить чаю, тело Тани достает из кармана нож и шагает к Ольге, и настоящая Таня, сидя в яме, кричит во все горло: «Обернись! Оля, обернись!» Но тело продолжает двигаться. Какие-то люди сзади хватают тело Тани за руки, скручивают и отбирают нож.

Они куда-то едут, и Ольга сидит рядом со связанной по рукам и ногам Таней и плачет, просит у нее прощения.

– Я пыталась вас найти, я правда пыталась. Я несколько раз приезжала с полицией, но все без толку. Прости меня, прости, пожалуйста.

Потом затмение, темнота.

Ли

Перед глазами плывет, Ли жмурится. На дне ямы сухо, никакой воды и глины. Над головой – полусгнившие доски коллектора. На краю кто-то сидит, свесив ноги.

– Как самочувствие?

Голос Марты Шульц. Это она сидит на краю, выглядит удивительно молодой. На глазах у нее дурацкие очки-авиаторы с зеркальными стеклами. Такие же, как у мамы.

Ли озирается – что-то не так. Это не та яма, в которую ее сбросили вчера вместе с Таней – или когда это было? И где они все? На дне этой ямы – гора битого кирпича, а сверху – доски. Это коллектор, старый коллектор на табачной фабрике.

– Ли, дорогая, скажи, пожалуйста, а почему ты мне не сказала, что летишь в Россию?

– Потому что знала, что ты меня отговоришь.

– Ну что ж, – Марта разводит руками, – и вот ты здесь.

– Здесь – это где?

– Ты же знаешь где, – Марта стучит пальцем по виску. – Я рассказывала тебе. Все жертвы по-разному описывают свои ощущения. Деперсонализация. Одним кажется, что они – марионетки и у них нет своей воли, другим – что на них надели ошейник, который затягивается и душит, если не выполняешь приказы, у третьих ощущение рыболовного крючка в желудке, как было у тебя в прошлый раз. Но бывает и вот так – ты как бы проваливаешься сквозь лед подсознания и оказываешься вот в таком месте, в лимбе.

Ли прошлась вдоль стенки, посмотрела на битый кирпич под ногами.

– Я помню эту яму, я упала в нее, когда мне было тринадцать.

Марта не ответила. Ли подняла фрагмент битого кирпича.

– Одна из пациенток в доме Тесея рассказывала, что прожила в таком лимбе целый год, пока ее не привезли к нам. Она говорила, что это похоже на ночной кошмар, но я не думала, что все настолько буквально.

– И как она в итоге выбралась, ты помнишь?

– Нет, – Ли смотрит вверх, на Марту, и видит, что зеркальные линзы ее очков отражают вовсе не яму – там что-то другое, какое-то движение. – Я только помню, что она нашла безопасное место и спряталась там.

Значит, безопасное место. Ли хочет попробовать, она жмурится и думает о доме – хлоп! – и вот она стоит в коридоре, в родном доме, в Северной Каролине. Ли делает шаг и…

… тут же снова падает на дно ямы. Опять битый кирпич.

– Черт.

Она повторяет прием: жмурится и воображает дом. И опять ненадолго: один шаг – и она падает в яму.

– Да что ж такое.

Марта сидит на краю, свесив ноги.

– Почему я не могу вспомнить дом?

Марта пожимает плечами.

– А ты здесь зачем?

– Ты доверяешь Марте Шульц. Тебе спокойнее, если она рядом.

– Понятно, значит, ты – ее проекция.

Ли вглядывается в лицо Марты и видит, что да – она не настоящая, кожа бледная, как сырой гипс; словно какой-то скульптор попытался слепить ее по памяти.

Ли протягивает ей руку.

– Помоги мне. Вытащи меня.

Марта тянет ее вверх, помогает выбраться. Наверху – туманный, нечеткий ландшафт, смесь оттенков зеленого и голубого. Вдали в тумане горит костер, вокруг него танцуют люди в белых одеждах, слышен бой барабанов – бум-бум-бум-бум! При каждом ударе в животе у Ли дергается рыболовный крючок.

– Что это там такое?

– Гарин. Он снова пытается тебя сломать, – говорит Марта, – прямо сейчас тебя привели на радения и хотят обратить. Ритмичные звуки очень эффективны для подавления, – она снова стучит пальцем по виску, – они просачиваются даже сюда. Но ты хорошо обучена, ты сопротивляешься, поэтому и спряталась здесь, в подсознании. Нужно найти безопасное место. Если барабаны доберутся до тебя…

– То что?

– Он тебя сломает. Подумай о безопасном месте, в котором барабанов будет не слышно, – говорит Марта.

– Домой. Я хочу домой.

– Хорошо, дай руку.

Ли берет Марту за руку – и вот они уже стоят в прихожей. Только что-то здесь не так. За окнами нет знакомых пейзажей – там снова туман и барабанный бой вдали – бум-бум-бум-бум. И еще этот запах – запах гниющих зубов. Ли слышит гул, тихий, протяжный, как сквозняк.

Не отпуская руку Марты, она идет по коридору, заглядывает в зал и видит Гарина. Он развалился на диване, как у себя дома, и смотрит телевизор. На экране фильм: Брюс Ли дерется с каким-то блондином, и блондин побеждает.

– А он здесь что делает? – спрашивает Ли, и Гарин замирает – резко и неестественно, как будто его поставили на паузу. Картинка в телевизоре гаснет. Гарин оборачивается – пауза – он смотрит ей прямо в глаза, открывает рот – и изо рта у него начинает доноситься барабанный бой – бум-бум-бум-бум!

… Ли снова падает в яму, на гору битого кирпича.

– Да что ж такое!

На краю сидит Марта, поправляет зеркальные очки. Протягивает руку, помогает выбраться.

– Куда теперь?

– Отведи меня туда, где безопасно, – говорит Ли и…

… снова падает в яму. Встает на ноги.

– Понятно. Похоже, мое подсознание считает эту яму самым безопасным местом.

– Ну, в этом есть смысл, – говорит Марта. – Тут он тебя точно не найдет. Или найдет, но не сразу.

– Марта?

– М-м-м?

– Перенеси меня к маме.

Марта хватает ее за руку – и вот они стоят в заснеженном парке, на берегу замерзшей реки. Мама в форме смотрителя парка, разговаривает с репортером.

– Наши мальчики не умеют регулировать температуру тела, – говорит она. – Когда температура в реке начинает падать, их кровь густеет, и они чувствуют, что ноль уже близко, и тогда плывут к поверхности и застывают вот так, вытащив нос из воды, чтобы не задохнуться, когда реку схватит лед.

Ли прекрасно помнит тот день. Мама оборачивается и как будто замечает Ли, пальцем показывает на замерзшую реку. Там нет аллигаторов, в толще льда люди. Застыли в ломаных, неестественных позах. Ли подходит поближе; во льду видно Гарина. Там же рядом вмерзли Адам, Питер и Джоан. И там же, чуть глубже, Сара Голдстайн с разбитой головой. И Дэвид Брум, и та его коллега с двойной ниткой жемчуга на шее – как же ее звали? – там, в толще льда, вся ее память о Колумбии.

– Значит, для них это не опасно? – спрашивает репортер.

– Ну, как сказать. В этом сезоне температура сильно ниже, чем обычно. Но нет, это не смертельно. Любые другие крокодилы, скажем нильские, заболели и умерли бы, а нашим мальчикам мороз побоку. Смотрите, ноздри шевелятся. Глаза сложно рассмотреть, лед мутный, но они тоже двигаются.

Ли слышит ритмичный барабанный бой, четыре удара, бум-бум-бум-бум! – они все ближе.

Лед идет трещинами, и вмерзший в него Гарин открывает глаза и рот, и изо рта у него снова звучат барабаны…

… и Ли опять падает в яму, на гору битого кирпича.

– Какого хрена это было? Там, во льду были люди.

– Это твои воспоминания.

– Я думала, что проработала их.

– Как видишь, не до конца. Большую часть из них ты просто заморозила.

– Давай еще раз, туда же, – говорит Ли, и Марта вновь переносит ее к замерзшей реке. Только в этот раз в толще льда сотни людей. Одни вмерзли целиком, другие частями. Ли видит во льдах разные версии самой себя. Кое-где над поверхностью торчат руки – и пальцы на руках шевелятся. Зрелище жуткое. Ли всматривается в один из силуэтов. Среди них четко видно маму, она тоже там, вмерзла, застыла с открытым ртом, словно кричит, просит о помощи.

– Почему я вижу там маму?

– Хороший вопрос.

– Перенеси меня домой.

Марта берет ее за руку – и вот они дома, в прихожей, сквозь шторы на окнах пробивается свет, голубоватый и холодный. Ли помнит этот день – мама в кладовой, занимается стиркой. Ли заглядывает в кладовую и снова видит Гарина, который ведет себя так, словно это его дом, заталкивает грязные шмотки в стиральную машину и издает при этом какой-то тоскливый звук, то ли стон, то ли вой, как будто в нем проделали дыру и сквозь нее медленно выходит воздух.

Гарин оборачивается, замечает их, делает шаг и вдруг застревает в проеме, цепляется рогами. И только тут она замечает, что у него из головы растут оленьи рога. Он открывает рот – неестественно широко, у него словно отвалилась нижняя челюсть – бум-бум-бум-бум!

… и Ли снова падает в яму, на гору битого кирпича.

– Что он там делает? Почему он в моем доме?

– Не смотри на меня так, – говорит Марта. – Мы в твоей голове, тебе лучше знать, как тут все устроено.

– Перенеси меня в дом Тесея, – говорит Ли.

Марта щелкает пальцами, но ничего не происходит. Щелкает еще раз, и опять ничего. Щелкает в третий раз, и они переносятся в дом, в прихожую, только там все иначе – в доме совсем пусто, никакой мебели, коридор заложен кирпичной кладкой. За окнами слышен гул барабанов.

Ли подходит к окну, выглядывает из-за шторы и на заднем дворе в тумане видит костер, вокруг которого танцуют люди в белых одеждах. Среди них стоит Гарин. Он оборачивается, смотрит в окно и замечает ее. Люди в белых одеждах резко замирают, прямо в движении, словно их всех поставили на паузу, затем тоже оборачиваются и бегут к дому.

Ли успевает отскочить от окна и бежит к лестнице. За спиной у нее грохот – сектанты выбивают дверь и толпой несутся за ней. Десятки босых ног шлепают по паркету.

Ли поднимается на второй этаж – она хочет спрятаться в кабинете с архивом, но он тоже заложен кирпичами. Ли оборачивается – сектанты уже здесь, босыми ногами они отстукивают ритм – бум-бум-бум-бум! – четыре такта тишины – бум-бум-бум-бум!

Ли зажимает уши, жмурится…

… и падает в яму, на гору битого кирпича.

На краю ямы, свесив ноги, сидит Марта. Бой барабанов все ближе.

– Они уже везде, да? Проникли в каждое воспоминание. И скоро придут сюда.

Ли смотрит на Марту, вглядывается в зеркальное отражение в ее очках и только тут понимает, что это не отражение, там, в линзах очков, она видит реальный мир, в котором ее тело захвачено и в белых одеждах танцует хороводы и ходит на реку стирать простыни.

– Сколько я уже здесь? – спрашивает она. – Сколько времени я прячусь?

Марта пожимает плечами.

– Месяц, около того.

– И все это время мое тело живет своей жизнью?

– Угу.

Ли смотрит на свои руки.

– Прятаться бесполезно. Надо дать отпор. Вернуть контроль над телом. Только вот, – она оглядывает яму, подбирает обломок кирпича. – Мне нужно оружие. Перенеси меня в день, когда мы с мамой делали скворечник.

Марта щелкает пальцами – солнечный день, они на заднем дворе. Ли наблюдает, как маленькая девочка пытается сколотить кривой скворечник. За спиной у маленькой Ли, из-за угла дома тут же выходят люди в белых одеждах и направляются к ней, сектанты перелезают через забор, выламывают двери, лезут из окон, они повсюду, как саранча, заполняют воспоминание.

Взрослая Ли отбирает у маленькой Ли молоток, девочка смотрит на нее с возмущением.

– Э-э-й!

– Не надо эйкать, ты себе этим молотком через пять минут палец разобьешь, понятно?

– Это мой молоток!

– Да ладно, не ворчи, скоро верну, – говорит взрослая Ли и снова сжимает руку Марты. – Обратно, в яму.

… Ли снова падает в яму, озирается. Молоток все еще у нее в руках.

– Отлично.

– И зачем он тебе? – спрашивает Марта.

Ли поднимает на нее взгляд.

– Мой первый день в Колумбии. Отправь меня туда.

– Зачем?

– Кажется, я поняла. Тем вечером Гарин впервые отвел меня на концерт перкуссионной музыки. Братья Волковы, помнишь?

– М-м?

Ли показала молоток.

– Барабаны действуют на меня как гипноз. Но все началось именно там. Хочу разорвать эту связь.

Марта щелкает пальцами – и вот они стоят в темном зале. Внутри прохладно и темно, на полу – мозаики с изображениями танцующих людей, на потолке раскидистые люстры. Ли пробирается сквозь толпу к сцене. Один из братьев Волковых уже готов начать, но Ли швыряет в него молоток, и барабанщик падает, держась обеими руками за голову; крови нет, из дыры в голове доносится гул, словно это не голова, а пробитая шина. По залу проносится возглас удивления, все оборачиваются на Ли. Она взбегает на сцену, хватает молоток и в щепки разбивает ближайший барабан. Подходит к следующему и ногой сталкивает его со сцены. Она идет вдоль сцены и рушит все, что попадается на пути. Когда последний щелевой барабан превращается в гору хлама, Ли выдыхает, вытирает со лба пот и оборачивается на Марту.

– Ну как? Сработало?

Марта смотрит в зал, на толпу людей у сцены.

– Не уверена.

Барабанный бой все равно слышен – бум-бум-бум-бум – он исходит от людей в зале, все они ритмично стучат каблуками по мраморному полу – бум-бум-бум-бум!

Толпа начинает двигаться, они взбираются на сцену.

– Так, надо валить отсюда, – Марта хватает Ли за руку…

… Ли падает на дно ямы и пару минут просто лежит на спине.

– Я не понимаю. Почему не сработало? Я уничтожила самое первое воспоминание об этом звуке. Почему он все еще здесь?

– Потому что проблема не в звуке, – после паузы отвечает Марта.

Еще какое-то время Ли просто лежит с закрытыми глазами. Затем поднимается, подходит к краю ямы и начинает лупить молотком по стенке – без всякой цели, просто выплеснуть ярость.

– Да чтоб тебя! Я же все сделала! Почему я все еще здесь?

Затем отшвыривает молоток и садится на землю, опершись спиной о стенку ямы. Бой барабанов все ближе – они уже почти здесь, у самого края ямы. Скоро найдут ее.

– Столько лет терапии, и все зря. Он до сих пор у меня в голове, да? Я так и не избавилась от него. Поэтому и поперлась в Россию, меня тянуло сюда. Прости меня, Марта, я тебя подвела.

Марта спрыгивает в яму, подходит к ней и садится рядом.

– Ли, дорогая, подумай хорошенько. Ты уже близко. Думай. Гарин обратил тебя не во время концерта, и дело вовсе не в барабанах, он подчинил тебя по-другому. Подумай еще.

Ли смотрит на Марту, пытается вспомнить.

– Знаешь, какую сцену я чаще всего вижу во сне?

– М-м?

– Трасса 63. Когда он вытолкнул меня из машины и заставил идти пешком по обочине. – Ли смотрит в зеркальные линзы очков Марты и видит в них тот самый день. – Для него это был важный ритуал. Он со всеми студентами такое проворачивал. И со мной провернул, а потом все вокруг убедили меня, что это нормально. Что он имел на это право и что я это заслужила, – Ли поднимается на ноги, ее осенило. – Марта, ты можешь отправить меня туда?

– Ты хочешь отправиться в день, когда он впервые тебя унизил?

– Да.

– Уверена?

– Да.

– Отлично. Не забудь молоток.

Марта щелкает пальцами – и вот Ли уже сидит в машине рядом с Гариным, и он с азартом рассказывает ей о Джозефе Ма, впереди – трасса 63, по обочинам бесконечные кукурузные поля. Пару минут Ли пытается прийти в себя, воспоминание настолько острое и неприятное, что ее тошнит. И тут наступает тот самый момент – Гарин спрашивает:

– Ты куда-то спешишь? Я тебя отвлекаю?

И вместо ответа Ли с размаху бьет его молотком по плечу. Машину ведет, они слетают на обочину, Гарин давит на тормоза. Он удивленно смотрит на нее. Вместо крови из дыры в его плече вырывается тоскливый звук, похожий на сквозняк, как из пробитой покрышки. Он тянется к ней, но Ли бьет его еще раз, и еще, и еще, он оседает в кресле и замирает, пытается говорить, но голос его звучит так, словно в магнитофоне зажевало пленку:

– Когда я говорю, ты слуш-ш-ш-шш-шаеш-ш-шь, понятно тебе…

– Пошел ты на хер.

Ли открывает дверь, выходит из машины. На обочине ее ждет Марта.

– Полегчало?

– Еще как, – Ли бросает молоток на землю, озирается, прислушивается. – Барабаны, их больше нет.

Минуту они молча прислушиваются.

– Кажется, ты победила. – Марта берет ее за руку. – Задержи дыхание, это будет похоже на прыжок в холодную воду.

Ли жмурится, задерживает дыхание. В ушах у нее – плеск воды, по телу бежит дрожь, она чувствует каждую мышцу. Она открывает глаза и понимает, что стоит в реке и полощет белье.

Таня

Из глубины Таня видит лицо доктора Осипова. За спиной у него Лера – уставшая, заплаканная. Осипов разговаривает с телом Тани, и Таня хочет докричаться до него: «Помогите! Пожалуйста, помогите!» – но не может произнести ни слова, тело не реагирует. Тело Тани произносит совсем не те слова, тело Тани рассказывает, что у нее все хорошо и она чувствует себя не просто отлично, а даже лучше, чем отлично, – она наконец нашла смысл жизни.

Доктор Осипов смотрит прямо в глаза и говорит:

– Дай знак, если ты еще там.

И Таня начинает карабкаться вверх по стенкам внутренней ямы; они скользкие, покрыты слизью и еще шевелятся, словно бы состоят из тысяч маленьких черных насекомых. Таня не может выбраться, все время соскальзывает вниз. Тогда в отчаянии она подбирает со дна шмат глины и швыряет вверх, в то самое окно, сквозь которое смотрит теперь на мир. Глина влетает в экран, и тело Тани в реальности дергается и начинает тереть глаз.

– Что такое? – спрашивает доктор Осипов.

– Да вот, что-то в глаз попало.

– Дайте посмотрю.

Доктор Осипов оттягивает телу Тани веко и разглядывает глаз, светит в него фонариком – и Тане кажется, что свет падает прямо на нее, что еще чуть-чуть – и он увидит в глазном дне эту яму и саму Таню, крошечную и беспомощную.

Она хватает еще шмат глины и подбрасывает – и у ее тела снова дергается глаз и текут слезы.

Доктор Осипов улыбается, но это грустная улыбка.

– Сделай так еще раз, – говорит он.

Таня бросает еще один шмат глины – и у тела вновь дергается глаз.

Тело Тани держат в отдельной палате, ему дают витамины и хорошо кормят, и раз в два дня к ней заходит доктор Осипов со своим коллегой – консультантом по выходу, – и они разговаривают с ней. Иногда она слышит голос Леры, сестра приезжает к ней раз в неделю, сидит рядом с кроватью и разговаривает, и постепенно стенки внутренней ямы, в которую свалилась Таня, перестают шевелиться, начинают затягиваться, высыхать и покрываются твердыми рубцами. По этим рубцам уже можно карабкаться, они работают как выступы на скалах, и Таня начинает ползти вверх, срывается и пробует снова – и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова.

Она учится, изучает рубцы, пробует разные варианты, и вот она уже почти наверху, рукой тянется к краю ямы.

– И крута гора, да забывчива, – слышит она. Это знакомый голос. На краю ямы стоит мать, и Таня с испугу отпускает руки и опять падает. Мать не живая, не настоящая – она собрана, склеена из Таниных мыслей и воспоминаний; лицо ее странного цвета, словно картонное, оно похоже на папье-маше или поверхность осиного улья; она вся как будто собрана, склеена из ульев, кое-где на лице кожа рассохлась, рассыпалась, видны соты, из них выползают осы. Таня вновь пытается выбраться, но слепленный из осиных ульев силуэт матери не пускает ее – сталкивает назад всякий раз, стоит ей зацепиться за край. И это продолжается часами и днями.

– Куда полезла? Сколько раз тебе говорить: сор из избы не выносят!

– Сиди, не высовывайся!

– Кто прошлое помянет, тому глаз вон!

– Не доросла еще! Не спорь с матерью, я дольше тебя жила, лучше знаю.

– Ну чего ты фигней занимаешься? Разве это работа? Это ненастоящая работа! Настоящая работа – это когда ты пользу стране приносишь!

– Что, опять выбрала надувную селедку?

– Ты это сама выбрала, не жалуйся потом.

Таня устала – хотя как можно устать, если ты – всего лишь проекция собственной личности, застрявшая в подсознании? – села на дне, оперлась спиной о стену ямы.

– Если бы ты только знала, мам, – сказала она, – сколько сил я потратила на то, чтобы научиться с тобой жить. Чтобы понять тебя. Сколько лет я боролась, и все впустую. Тебе ничего не докажешь и не объяснишь, у тебя уровень эмпатии как у рептилии. Прости, если это грубо, у меня нет цели тебя обидеть. Я раньше думала, что ты ужасный человек, мам. Правда, – она посмотрела вверх, силуэт матери был отлично виден на краю ямы. – Я думала, что ты специально меня мучаешь. Что это доставляет тебе удовольствие – ломать меня, подстраивать под себя; забивать мне в голову свои собственные фобии и убеждения. Что тебе плевать, что у меня за душой, главное, чтобы я была такой, как тебе надо, чтобы я была похожа на тебя. А потом… потом я поняла, что нет – на самом деле ты не жестокая и не злая. Ты глухая. Ты не слышишь, когда мне больно. И я даже не знаю, что хуже – глухота или злоба. Ведь ты не только глухая, ты еще и немая. Ты никогда не говоришь о том, что для тебя важно, ты вечно прячешься – за народной мудростью, за возрастом, за авторитетом, за всякими удобными, обтекаемыми клише. Увиливаешь от разговоров. Я это совсем недавно поняла. И поняла, как тебе, наверно, страшно и одиноко – там, внутри твоей головы. Ты ведь, получается, никогда ни с кем не говорила начистоту, никогда никому не открывалась, да? Все в себе носишь, все в себе. Ты всю жизнь прожила в состоянии сжатой пружины, и нас с Лерой пыталась также сжать по своему образу и подобию. – Таня снова посмотрела вверх. – Я не хочу, как ты, слышишь? И никогда не буду такой, как тебе надо. Мне жаль, что мне не хватило духу сказать об этом раньше, если бы я сразу дала тебе отпор, как Лера, возможно, я была бы счастливей. Возможно, мы обе жили бы более нормальной жизнью, и я сейчас не сидела бы здесь. Но это уже не важно. Потому что я говорю это сейчас. Я принимаю тебя такой, какая ты есть. Только имей в виду вот что: тот факт, что я тебя принимаю, вовсе не значит, что я обязана тебя терпеть! – Она вскочила на ноги и закричала: – Я вообще тебе ничего не должна, понятно?! Когда я выберусь отсюда, мы обязательно поговорим. Обо всем. И ты больше не сможешь увильнуть и спрятаться, я буду требовать от тебя честного разговора. Я хочу знать, почему ты такая! Понятно тебе? Чего замолчала? Где ты?

Таня вскинула голову, силуэта на краю ямы уже не было.

– Мам?

Она стала карабкаться вверх, зацепилась за край, подтянулась – у нее были сотни попыток, и она отлично изучила все рубцы на стенах и теперь двигалась очень быстро. Призрак матери, сотканный из осиных ульев, сидел чуть в отдалении, прижав колени к груди и обхватив их руками. Таня подошла, села рядом. Вблизи призрак выглядел еще страшнее – серое, пористое, как будто слепленное из сырого картона существо. Таня подошла к нему, села рядом и обняла. И призрак начал рассыпаться, разваливаться прямо у нее в руках, а потом она…

* * *

… открыла глаза и увидела потолок палаты. Подняла руку, потрогала лицо и, чтобы убедиться, вслух произнесла:

– Я здесь. Я вернулась.

Она нащупала кнопку на краю кровати, нажала. Когда пришла медсестра, Таня попросила вызвать доктора Осипова и позвонить Ольге Портной.

Таня/Ли

Спустя неделю Ольга Портная опубликовала расследование о гаринской секте, о его махинациях и его прошлом. Среди прочего там были и расшифровки разговоров с Таней и Лерой, и видеозапись с регистратора, на которой Гарин призывает своих адептов сбросить людей в яму. Сигнал в тот день был плохой, и запись действительно не загрузилась в «облако»; но ирония заключалась в том, что гаринцы так и не догадались проверить регистратор. Они просто не обратили на него внимания. Когда Таню и остальных сбросили в яму, Гарин приказал своим адептам отогнать машину обратно в город и бросить на какой-нибудь темной парковке, подальше от камер, на случай, если настоящая полиция начнет искать пленников. Именно так они и поступили: оставили машину на Теплом Стане, возле метро, где она благополучно простояла три месяца, – ее, похоже, не решались эвакуировать из-за мигалок и надписи «полиция» на дверях, – она стояла на парковке до тех пор, пока Таня наконец не пришла в себя в клинике доктора Осипова и не заставила Ольгу Портную найти авто. Именно так Портная и получила запись. Расследование Ольги – особенно видео с регистратора – произвело фурор, его распространяли в социальных сетях с комментариями в стиле «Это что за славянское фэнтези?» или «Мама дорогая, это Подмосковье?»; о Гарине заговорили даже на центральных каналах, обсуждений в СМИ было так много, что власти уже не могли закрывать глаза на ситуацию, и вскоре прокуратура инициировала проверку и завела дело, но Таня не верила в то, что проверка приведет к каким-то серьезным последствиям. Как раз наоборот – она готовилась к войне, всюду носила с собой перцовый баллончик и старалась переходить улицу, завидев впереди группу идущих навстречу людей. Они не сомневались, что Гарин будет мстить, и потому, когда спустя еще месяц Ольга Портная позвонила и сообщила, что он исчез, Таня сперва не поверила, решила, что это опять какая-то хитрость, отвлекающий маневр. Но нет – время шло, и вскоре стало ясно, что Гарин действительно уехал; источник Ольги в прокуратуре сообщил ей, что Гарина видели в аэропорту Домодедово, хотя что он там делал, и куда улетел, и почему ему позволили улететь, источник говорить не пожелал.

– Значит, опять сбежал, – ворчала Таня, – Вот же ж сука, а? Старый сучонок.

– Ты как будто разочарована, – сказала Ли. Они ехали в аэропорт, Таня провожала ее.

– А ты нет? У нас был шанс прижать его, и мы вот так глупо его упустили.

Пару минут они ехали в молчании, Ли смотрела в окно.

– Знаешь, – сказала она, – а я ведь за этим и ехала в Россию. За возмездием. Когда Джун мне сказала, что он здесь, у вас, я подумала: ну наконец-то мой шанс поквитаться. А теперь я возвращаюсь домой и понимаю, что все это не важно. На самом деле ведь никакого возмездия не существует, это выдумка из фильмов и книг.

– То есть как это? Ты его, типа, простила, что ли?

– Еще чего! – Ли слабо улыбнулась. – Но я простила себя – а это гораздо важнее.

* * *

Когда они прощались в аэропорту, Таня готова была расплакаться. Так странно – привязаться к человеку, которого знаешь, по сути, всего несколько дней.

– Как там Илья? В порядке? – спросила Ли.

Таня поморщилась.

– Не разговаривает со мной с тех пор, как выписался. Я написала ему везде, где могла. Просила прощения, пыталась звонить, трубку не берет. И я его даже не виню. Я бы тоже, наверно, не брала после такого.

– Ничего, пройдет, – Ли как-то неловко положила ей руку на плечо, словно хотела подбодрить, но боялась нарушить ее личное пространство; даже вроде бы подалась вперед, чтобы обнять, но передумала. – Если решишь скататься в Америку – обязательно пиши. Проведу тебе экскурсию, сходим, посмотрим на аллигаторов. И когда выйдет твой фильм – пришли ссылку, хочу посмотреть.

* * *

Мать уже вторую неделю жила в реабилитационном центре, вела себя в целом спокойно и даже почти не скандалила, по крайней мере не отказывалась от еды, что, по словам доктора Осипова, было хорошим знаком. За время жизни в «Чаще» мать очень похудела и как-то еще сильнее состарилась, усохла – четыре месяца тяжелой физической работы, психологического насилия, голодания и недосыпа серьезно подорвали ее здоровье, и теперь в клинике ее кормили несколько раз в день, давали свежевыжатые соки и витамины. И удивительно, но, кажется, ей нравились уход и забота – особенно сок из моркови и яблок в обед, хотя она по инерции в своем стиле продолжала сетовать на расточительность местных поваров и персонала: «я видела, как они чистят яблоки и морковь, прежде чем сунуть их в соковыжималку! Это же просто кошмар! Они половину выкидывают! Просто в мусорку кидают, представляешь? Я им каждый день говорю, что это ужасно и что из этого можно компот варить или салатик сделать, а они кивают, улыбаются и продолжают в том же духе. Никакого уважения к старшим!»

Когда Таня вошла в палату, мать сидела в кресле и читала книгу. Таня спросила, что она читает, и мать показала обложку: «Анна Каренина».

– Сто лет не перечитывала. А теперь вот сижу здесь, времени вагон, вот и решила.

– И как оно?

– Очень нравится. Переживаю за Анну, надеюсь, у нее все будет хорошо.

Таня разглядывала лицо матери и не могла понять, шутка ли это или она действительно забыла самую известную концовку в истории литературы.

Они немного поговорили о курсе лечения, мать пожаловалась, что на завтрак не дают манную кашу, только рисовую или овсяную; доктор Осипов ей нравился, хотя она призналась, что ее немного смущает его вечно измученный и опухший вид: «Он выглядит так, словно последний раз спал в девяносто шестом. И еще при этом рассказывает мне про важность режима дня. Ну, – она пожала плечами, – хотя бы комплименты моему позвоночнику не делает и не поет, и на том спасибо».

Таня долго не решалась сказать, зачем пришла на самом деле. Наконец, набравшись смелости, она достала из кармана сложенный вдвое конверт из юридической фирмы. Тот самый, где мать извещали о том, что она теперь счастливый обладатель квартиры в городе Сулим и четырехсот тысяч рублей с копейками.

– Мам. Нам надо поговорить.

* * *

Ли прилетела в Берлин и купила билет до Касселя. Она сама себе точно не могла ответить, зачем туда едет, – это ритуал, подумала она, бессмысленное действие с огромным символическим весом. От вокзала до площади Фридриха чуть меньше пяти километров по Вильгельмсхер-аллее, по прямой на восток. Ли не стала брать такси, пошла пешком. Обратный билет был на вечер, спешить некуда. Когда Ли увидела площадь Фридриха с ее барочной архитектурой, у нее екнуло сердце. Раньше она думала, что «екнуло сердце» – это клише из книжек, но в тот день убедилась, что сердце действительно может екнуть, если ты приближаешься к чему-то, что мечтала увидеть много лет. Похожее ощущение она испытала двадцать лет назад в пустыне Нью-Мексико, на «Поле молний». Теперь она вышла на площадь – ту самую, где в 1977 году группа рабочих под руководством Уолтера Де Марии вбила в землю составной латунный гвоздь длиною ровно в один километр.

Вот он.

И вот она, Ли, стоит на том самом месте и смотрит на круглый двухдюймовый пятак, «Вертикальный километр земли» – апофеоз невидимого искусства. Было раннее утро, людей на площади совсем немного. Ли встала на одно колено, прикоснулась к металлу, закрыла глаза и попыталась представить себе этот огромный километровый гвоздь. Затем поднялась и пошла обратно, на вокзал.

* * *

В Сулим Таня и Лера приехали на семичасовом автобусе. Внешне город выглядел как старая фотография – панельные пятиэтажки, бетонные заборы «ромбиками», серые трубы ГОКа вдали; рекламные баннеры на остановках и современные автомобили казались тут анахронизмами: как будто кто-то склеил вместе две реальности – Союз и современность.

Сестры вышли на площадь, где до сих пор стоял «голый мужик», памятник Ивану Сулиму. И там же, в углу, возле здания администрации, прямо в брусчатку была инкрустирована латунная табличка с именами убитых рабочих. Таня встала рядом с ней на одно колено, погладила холодный металл. Лера достала штатив и камеру. На площади не было никого, кроме пары уборщиков в оранжевых жилетах – они лениво сгребали снег лопатами. Через пять минут из здания администрации вышел охранник в наспех накинутой на плечи дубленке и меховой шапке – суровый и насупленный – и возмущенно сообщил, что это, мол, стратегический объект, закрытый город, и снимать тут запрещено. Таня посоветовала ему пойти на хер, и он побежал обратно в администрацию – за подкреплением.

– Давай быстро, – сказала Лера, – пока не вернулся.

Она включила камеру, и они записали последнюю сцену для фильма:

– Год назад моя мама ушла в секту, – сказала Таня, глядя в объектив. – В то время я как раз училась на режиссера-документалиста и решила снять об этом короткометражку: вот, мол, так и так, мама в секте, а я в аду. Это было что-то вроде видеодневника – я даже не думала, что из этого что-то получится. Знаете, говорят, бывает терапевтическое письмо; ну вот, в моем случае это были терапевтические съемки. И вот теперь я стою тут, на площади в городе за полярным кругом. Оказывается, это – моя родина. Точнее – родина моей матери, и я приехала сюда закончить фильм, который был задуман как история секты, а стал историей моей семьи. Давайте начнем.

Послесловие и благодарности

01

У каждой книги есть история происхождения. В моем случае это была поездка к бабушке. Живет бабушка в Калужской области, под Обнинском, в поселке Восход. Обычно путь из Москвы до Восхода занимает часа два с половиной, не меньше, в зависимости от пробок.

Весной 2015 года я, моя двоюродная сестра Маша и тетя Лена поехали навестить ее. Я помню, мы подъехали к дому, отстегнули ремни и собирались выходить, как вдруг сидящая на заднем сиденье тетя сказала:

– А может, вы подниметесь, а я вас здесь подожду?

Повисла пауза, мы с сестрой обернулись на нее.

– Серьезно? – спросила Маша. – Ты два часа ехала к матери, а теперь даже подняться не хочешь?

Меня этот момент поразил – я понял, что тетя Лена не шутит, ей действительно не хочется подниматься; и тут же подумал, что из этой сцены может выйти неплохой рассказ: дочь приезжает навестить мать и не может заставить себя выйти из машины. Вернувшись домой, я начал делать наброски – попытался представить, что такого могло случиться в их общем прошлом, что не дает дочери выйти, почему ей так тяжело? Рассказ рос, наполнялся деталями – и я быстро понял, что на руках у меня первая глава романа. В итоге сцена, где Таня сидит и не может выйти из машины, не попала в финальную версию текста – но именно с нее все и началось.

Спустя год после того случая в машине я напомнил о нем тете, и она ответила, что я все выдумал, потому что такого не могло быть; потом признала, что, может быть, и могло, но даже если так, то вряд ли она говорила всерьез.

Я с детства замечал, как моя мать и тетя тяжело уживаются в одном помещении с их матерью, моей бабушкой, – со стороны казалось, что они ссорятся из-за ерунды, – на самом деле там, очевидно, имела место огромная подводная, невидимая часть конфликта, которая всем им причиняла боль.

Я помню, как однажды, еще ребенком, вышел в магазин за хлебом. Меня не было всего десять минут, и когда я вернулся, мои мать и бабушка рыдали – за эти десять минут они успели довести друг друга до истерики.

Примерно в то же время я наткнулся на статью об опальном антропологе Наполеоне Шаньоне, и детали его биографии как-то сами собой органично влились в основной текст; а дальше были книги о культуре памяти и забвения и, разумеется, о сектах – и где-то в 2019 году все эти темы очень плотно переплелись у меня в голове. Но началось все там, возле подъезда, в машине, в поселке Восход.

Еще, пожалуй, необходимо уточнить важный нюанс: несмотря на то, что источником вдохновения для этой книги послужил реальный случай и мои настоящие, живые и любимые родственники, я хотел бы отдельно подчеркнуть, что все герои, ситуации в романе – чистый вымысел. Любые совпадения случайны, а кое-где я и вовсе позволил себе вольности в том, что касается географии и названий улиц и городов.

Дорогие мама, тетя и бабушка, спасибо вам огромное, эта книга существует благодаря вам!

02

Кроме того, я хотел бы выразить благодарность книгам и авторам, которые помогли мне разобраться в психологии сект, тоталитарном мышлении, ритуалах и в том, как работают память и забвение. Полагаю, если вы дочитали до этого места, вам будет интересно увидеть, скажем так, «список использованной литературы». Вот он:

Алейда Ассман, «Забвение истории – одержимость историей», «Длинная тень прошлого»

Александр Эткинд, «Хлыст: секты, литература и революция», «Кривое горе»

Виктор Тэрнер, «Символ и ритуал»

Клод Леви-Стросс, «Все мы каннибалы», «Печальные тропики»

Наполеон Шаньон, Noble Savages: My Life Among Two Dangerous Tribes-the Yanomamö and the Anthropologists

«Исцеление от «рая»: реабилитация и самопомощь при социальной зависимости», коллектив авторов под редакцией Евгения Волкова

Стивен Хассен, «Борьба с культовым контролем сознания», «Освобождение от психологического насилия»

Владимир Мартинович, «Сектантство: возникновение и миграция»

Мэдлин Ландау Тобиас, Яния Лалич, Майкл Ланьон, «Плененные сердца, плененные умы: терапевтические проблемы жертв культов» (Captive Hearts, Captive Minds: Freedom and Recovery from Cults and Other Abusive Relationships)

Маргарет Сингер, «Культы среди нас»

Джефф Гуинн, The Road to Jonestown

Уилфрид Хамбли, «История татуировки: ритуалы, верования, табу»

Томас Сас, «Фабрика безумия»

Эрвин Гоффман, «Тотальные институты»

Роберт Джей Лифтон, «Реформирование мышления и психология тоталитаризма»

Харуки Мураками, «Край обетованный», «Подземка»

Винсент Буглиози, Helter Skelter

03

Никакого города Сулима в Мурманской области нет, я его выдумал, собрал из двух городов – Новочеркасска и Ковдора. В Новочеркасске я провел пять лет, пока учился в Мелиоративной академии на инженера-гидротехника, именно там я узнал историю о трагедии 2 июня 1962 года, которую советские власти замалчивали на протяжении более чем тридцати лет. Что же касается Ковдора – я никогда не был в нем, но там выросла писательница Лиза Александрова-Зорина, именно она рассказала мне о нем, и некоторые детали ее рассказа я, с ее позволения, использовал в романе.

Лиза, спасибо!

04

Точно так же дела обстоят с Миссурийским университетом, он – плод моей фантазии и не имеет почти ничего общего с реально существующим MU; почти все улицы и достопримечательности – за исключением шести колонн и истории со сгоревшей библиотекой, – я выдумал.

05

Отдельную благодарность хочу выразить всем читателям черновика, и особенно:

Евгении Власенко, которая стала самым первым читателем и предложила поменять местами первые три главы, после чего текст действительно стал лучше;

Ольге Брейнингер, которая терпеливо консультировала меня на тему американского образования и посоветовала прочесть Виктора Тэрнера и Александра Эткинда;

Евгении Гофман, которая прислала несколько страниц правок, каждая из которых была полезна и помогла улучшить рукопись;

Сергею Карпову, который помог прояснить историю Ли и подсказал, как можно было бы закончить ее сюжет;

Микаэлю Дессе за кучу полезных советов и поправок во всем, что касалось диалогов и прямой речи;

Ирине Минеевой, которая нарисовала герб Сулима;

моему агенту Татьяне Васильевой, благодаря которой эта книга состоялась;

а также Максиму Мамлыге за кучу советов по фактуре и участие;

Редактору Юлии Селивановой, за огромное терпение.

Спасибо вам!

Content

Алексей Валерьевич Поляринов
Риф

Кира

Ли

Таня

Кира

Ли

Таня

Кира

Таня

Ли

Таня

Ли

Ли/Таня

Ли

Таня

Таня/Ли

Послесловие и благодарности