Уильям Берроуз

Голый завтрак

William S. Burroughs

NAKED LUNCH

Печатается с разрешения наследников автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK), Ltd.

© William S. Burroughs, 1959, 1964, 1982, 1991

© Перевод. В. И. Коган, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Книга содержит нецензурную брань

***

Уильям Берроуз – каким он был и каким себя видел. Король и классик англоязычной альтернативной прозы – о себе, своем творчестве и своей жизни. Что вдохновляло его? Секс, политика, вечная «тень смерти», нависшая над каждым из нас? Или… что-то еще? Какие «мифы о Берроузе» правдивы, какие есть выдумка журналистов, а какие создатель сюрреалистической мифологии XX века сложил о себе сам? И… зачем? Перед вами книга, в которой на эти и многие другие вопросы отвечает сам Уильям Берроуз – человек, который был способен рассказать о себе много больше, чем его кто-нибудь смел спросить.

«Голый завтрак» под судом

Верховный суд штата Массачусетс в приговоре, вынесенном 7 июля 1966 года, не признал «Голый завтрак» Уильяма С. Берроуза непристойным. Оправдав роман, обвиненный в непристойности, и найдя, что он находится под защитой Первой поправки к Конституции Соединенных Штатов, высшая судебная инстанция штата Массачусетс отменила приговор, ранее вынесенный Высшим судом Бостона, и устранила угрозу запрещения данной книги во всем штате. После того как в 1962 году «Голый завтрак» был впервые опубликован в США, единственная цензурная акция против книги за пределами штата Массачусетс имела место в Лос-Анджелесе, где с книги было снято обвинение в непристойности на судебном процессе 1965 года.

На Бостонском процессе, который предшествовал судебному решению Массачусетского Верховного суда, среди свидетелей, дававших показания в защиту «Голого завтрака», были Норман Мейлер, Аллен Гинзберг и Джон Чиарди. В качестве поверенного от имени автора книги и ее издателя выступал Эдвард де Грациа, которому помогал Дэниел Клабок. Ниже приведен полный текст решения, вынесенного большинством Верховного суда штата Массачусетс, затем следуют отрывки из показаний мистера Мейлера, мистера Гинзберга, а также заявление мистера де Грациа.

Министр юстиции против книги под названием «Голый завтрак»

Суд постановил. Данная книга была признана непристойной Высшим судом. Верховный суд Соединенных Штатов счел, что для подтверждения непристойного содержания «должны наличествовать три условия: должно быть установлено, что (а) господствующая тема данного материала, взятого в целом, вызывает похотливый интерес к сексу; (б) данный материал является открыто агрессивным, так как оскорбляет современные общественные устои… и (в) данный материал абсолютно не несет в себе социальной ценности» (курсив наш). Книга под названием «Мемуары женщины для утех, записанные Джоном Клеландом» против Генерального прокурора штата Массачусетс. (Здесь и далее именуемое как дело о «Мемуарах».) «Голый завтрак» может вызвать похотливый интерес у лиц, страдающих отклонениями, и у тех, кто испытывает любопытство к подобным лицам. Для нас это чрезвычайно оскорбительно и является, как говорит сам автор, «грубым, непристойным и внушающим отвращение».

Что касается того, несет ли в себе данная книга социальную ценность, протокол содержит множество обзоров и статей из литературных и прочих изданий, где серьезно обсуждается эта противоречивая книга, автор которой описывает галлюцинации наркомана. Как следует из этих материалов, значительная и разумная часть общества считает, что книга не лишена литературной значимости. Несмотря на то что мы не связаны посторонними мнениями относительно данной книги, мы не можем игнорировать одобрения ее столь многими лицами, принадлежащими к литературному сообществу. Следовательно, мы не можем утверждать, что «Голый завтрак» не «несет в себе социальной значимости, когда оказывается в руках тех, кто издает или распространяет его на основе таковой ценности». См. дело о «Мемуарах», стр. 421.

В протоколе нет свидетельств того, что книга «эксплуатировалась коммерчески исключительно ради вызывания похоти». То есть, в данном случае вопрос о том, является ли книга (либо ее публикация и распространение) «абсолютно не имеющей социального значения», не ставится. См. дело о «Мемуарах», стр. 420–421, которое выступает в качестве обращения к преимуществу Первой поправки относительно подобного публикуемого материала как к ограниченной привилегии, утрачиваемой при неверном употреблении. См. также «Гинзбург против Соединенных Штатов», «Мишкин против Нью-Йорка». Ср. «Галвин против Нью-Йорка».

Предыдущее Окончательное решение отменяется, и следует вынести новое окончательное решение, что (не касаясь вопроса, эксплуатировалась ли данная книга коммерчески с целью вызывания похоти) эта книга не может быть объявлена непристойной. Это новое окончательное решение будет вынесено без предубеждения и положит конец судебным преследованиям данной книги согласно соответствующим параграфам закона, даже если окажется, что после 21 марта 1966 года, даты трех предыдущих заседаний Верховного суда (на которые уже делались ссылки), любые лица, ранее или в настоящее время, рекламировали или распространяли данную книгу в этом штате, чтобы в некотором смысле эксплуатировать ее ради, возможно, вызываемого ею похотливого интереса.

Таково постановление суда.

Председатель Верховного суда США не принимал участия в рассмотрении данного дела.

Выдержки из стенограммы бостонского процесса «Голого завтрака»

Эдвард де Грациа: Мистер Мейлер, вы упомянули, что в некоторых из ваших произведений вы затрагиваете политические вопросы. Можно ли также сказать, что во многих своих произведениях вы – и как романист, и как эссеист – затрагиваете темы и вопросы морали?

Норман Мейлер: По крайней мере, пытаюсь. Это, как говорится…

Вопрос: Указывать, что хорошо, а что плохо?

Ответ: Если вы бейсболист, вы не утверждаете, что вы хороший третий бейсман, а просто пытаетесь играть на третьей базе. Таким же образом вы пытаетесь касаться вопросов морали. Насколько хорошо вы их касаетесь – другой вопрос.

В: Употребляя слово «мораль», я имею в виду, что вы пытаетесь касаться вопросов хорошего и плохого, добра и зла.

О: Да, я стараюсь касаться подобных вопросов.

В: Вы прочли «Голый завтрак» до судебного заседания?

О: Да.

В: Сложилось ли у вас какое-либо мнение относительно его значимости?

О: Мое мнение относительно его значимости меняется, поскольку сейчас я прочел книгу не до конца, хотя до этого уже дважды ее читал. Я прочел более двух третей книги, то есть всего уже почти три раза. Книга эта попадалась мне в течение двух- или трехлетнего периода, точнее, впервые я столкнулся с ней в 1959 году, в журнале «Биг тейбл». Там был опубликован отрывок. Потом, около двух лет назад, когда книга вышла, я прочел ее целиком. Последние несколько дней я читал ее медленно и внимательно. Я прочел сто десять страниц.

Суд: Какая связь между «Биг тейбл» и «Голым завтраком»?

Мейлер: «Биг тейбл» – это журнал.

Суд: Полагаю, это отраслевой журнал.

Мейлер: «Биг тейбл» был журналом, основанным несколькими редакторами, которые ушли из «Чикаго ревью», литературного журнала Чикагского университета.

Де Грациа: Мистер Мейлер, не могли бы вы рассказать нам, что вы думаете о значимости романа, как бы ни менялось ваше мнение по этому поводу?

Мейлер: Ну что ж, изменение, о котором я упомянул, касается того, что интересно лично мне… в общем, я начал читать эту книгу. Когда я прочел ее, она мне очень понравилась. В последний раз я сказал себе: «Чудесная вещь». Теперь я начал читать ее с тревогой – я сомневался, понравится ли она мне настолько же снова.

Суд: Имеет ли книга отношение лично к вам?

Мейлер: Ну если я обязан давать показания и по этому поводу…

Суд: В таком случае прошу прощения.

Мейлер: Итак, прочитав ее, я обнаружил…

Суд: Вы ведь не стали бы ручаться жизнью за качество книги, которая сначала пришлась вам по душе, а при повторном прочтении не понравилась?

Мейлер: Нет, сэр. Но, во всяком случае, на сей раз я читал ее более внимательно. Чтение я еще не закончил. Мне приходится читать медленно и очень много думать – то есть уважительно относиться к тексту. Сейчас я ощутил, что там гораздо больше настоящей литературы, чем показалось мне в прошлый раз, хотя и в прошлый раз я понял, что это произведение большого таланта. У этого человека необычайный дар. Возможно, он самый талантливый писатель в Америке. Будучи профессиональным писателем, я не люблю награждать похвалами первого попавшегося автора.

Суд: А раньше вы его читали?

Мейлер: Я читал одну книгу, «Джанки», это было дешевое издание в мягкой обложке. Это просто очень хороший, добротно состряпанный роман. Фальшивый роман. Он написал его, чтобы заработать немного денег, но написал хорошо. Некоторые эпизоды этого романа даже присутствуют в «Голом завтраке» как одна из тем.

Однако на сей раз, читая его, я почувствовал, что структура этого произведения столь сложна, что я не стал бы сравнивать его даже с «Улиссом» Джеймса Джойса, и отнюдь не потому, что его можно назвать ни с чем не сравнимым. Сравнение возможно только при серьезном изучении произведения. Читая книгу, я на сей раз обнаружил, что она уже не так шокирует. Я все глубже и глубже постигал смысл, заключенный в различных ее частях. В первый раз, закончив чтение, я понял, что она хорошо написана. У парня необыкновенный стиль. Он точно передает некоторую красоту. Думаю, он передает красоту и в то же время порочность, низость, возбуждение, которыми проникнута разговорная речь, речь преступников, солдат, спортсменов, наркоманов.

Существует такой тип речи, который зовется подзаборным диалектом и которому присущи тонкие, язвительные, драматические черты. Берроуз улавливает эту речь так, как ни один из известных мне американских писателей. Кроме того – и на меня как писателя это производит впечатление, – кроме того, он тонко чувствует поэзию. Его поэтические образы впечатляют. Они нередко внушают отвращение, но в то же время в них присутствует ощущение столкновения, монтажа, причем совершенно необычное. И, как я уже сказал, все это вместе внушает мне огромное уважение к его стилю. А кроме того, на сей раз я начал ощущать, что на самом деле смысл книги куда глубже, чем я думал, что это произведение более глубокое, произведение рассчитанное, с заранее составленным планом. Другими словами, его художественные качества оказались строго взвешенными и более глубокими, чем я себе представлял. Поэтому я даже жду, когда окончится этот процесс, жду возможности закончить чтение. Как я уже говорил, на этот раз я прочел лишь половину.

Де Грациа: Мистер Мейлер, пока вы говорили на эту тему, мистер Кауин (заместитель генерального прокурора) коснулся вопроса о заметках автора и о том, что автор не помнит, как их писал, – впоследствии они составили основу «Голого завтрака». Мне как писателю интересно ваше мнение о содержании этих заметок.

О: Я слушал внимательно, так как вспомнил, что читал об этом в начале книги. Читая книгу, я задумался над проблемой, являющейся одной из тайн писательского ремесла. Очень часто бывает так: вы просыпаетесь утром, начинаете писать, и у вас складывается впечатление, что пишете вы о том, о чем вовсе не думали. Все вырисовывается в мельчайших подробностях. Наилучший текст, на мой взгляд, не имеет никакого отношения к тому, о чем думает его автор. Существуют бессознательные расчеты, которые, по-видимому, делаются во сне. Вы еще спите, а произведение уже готово, и дисциплина писательского труда почти целиком состоит в том, чтобы воздерживаться от вмешательства в творческую работу, проделанную подсознанием. Другими словами, если человек работает над романом, то он ведет строго размеренную жизнь… вероятно, я слишком многословен. Короче говоря, благодаря размеренной жизни автор создает произведение, о котором даже не думает, будучи в сознании.

В произведении Берроуза, как мне кажется, происходит нечто совершенно необычайное, поскольку этот человек сам признает, что является наркоманом. Мне доводилось слышать различные версии того, как он написал «Голый завтрак». Кажется, он писал – где-то он об этом говорит… писал, одновременно пытаясь избавиться от наркомании, в других случаях он утверждает, что писал в стадии наркомании, то есть когда был наркоманом. Возможно, он писал эту книгу во всех трех фазах. Об этом остается лишь догадываться. Быть может, книга писалась и тогда, когда он был наркоманом, и когда лечился, и после того, как излечился от своего пагубного пристрастия.

Но что меня поражает, так это наличие в книге структуры, хотя и несовершенной. Как раз по причине несовершенства структуры мы и не можем назвать ее великой книгой, подобной «В поисках утраченного времени» или «Улиссу». В наличии у этого человека таланта сомневаться не приходится. Когда этот талант был возбужден и даже воспламенен наркоманией, ему был нанесен и непоправимый урон. Не будь этот человек наркоманом, он мог бы стать одним из величайших гениев английской словесности. По той же причине в композиции книги присутствует ощущение страшной муки. И еще я считаю, что в книге есть стиль. Бессознательно проходя сквозь все злоключения и тяжкие испытания наркомании, автор все же придерживается какой-то схемы, и в этом заключен глубокий смысл. Любопытно хотя бы то, как периодически возникают одни и те же темы.

Я не имею представления о том, каким образом скомпонована эта книга. Компоненты столь необычны, что создается впечатление пира, где поданы тридцать, а то и сорок блюд. Есть их можно в любом порядке. Можно менять их местами. Все темы очень тесно переплетены; если объединить любую страницу с любой другой, возникает некая особая атмосфера. В этом заложен глубокий смысл.

А может быть, книга и не имеет никакой другой структуры, кроме потрясающей глубины авторского опыта – того исключительно тяжкого испытания, которое выпало на долю этого человека. Не исключено и то, что книга отличается жесткой структурой. Все это я говорю лишь на основании трех прочтений. Мне кажется, вещь весьма сложная, чего поначалу я не увидел – теперь она мне представляется просто захватывающей, меня тянет читать ее дальше и дальше, как это было с «Улиссом», когда я читал его в колледже. Впечатление такое, будто в книге заключены тайны, которые должны быть раскрыты в процессе чтения.

В: Употребляя такие слова, как «захватывающая», имеете ли вы в виду еще и то, что вам как писателю, а также другим писателям, книга представляется серьезной и важной? Какова, на ваш взгляд, ее значимость?

О: На меня как на писателя она оказала огромное влияние.

В: Ранее вы упоминали о бессознательном и подсознательном. Возникает ли у вас как у писателя чувство, что одним из важнейших качеств настоящего художника является способность облекать в художественную форму все то, что хранится в подсознании, и таким образом вносить свой вклад в общественную жизнь? Является ли это частью вашего понимания одной из задач или проблем данного писателя?

О: Не знаю, стоит ли заходить так далеко.

В: Позвольте мне перефразировать вопрос. Считаете ли вы, что в этой книге Берроуз тем или иным способом извлек из подсознания массу материала, ставшего полезным, а после придания ему художественной формы – и уникальным?

О: Думаю, он не только уникален и полезен, думаю, в этой вещи дана некая картина. Я считаю, что это произведение… Один из джентльменов, которые давали показания ранее, упомянул св. Августина. Мне мысль о св. Августине в голову не приходила. Для меня это просто изображение преисподней. Да, это Ад. Ваша честь, я кое-что об этом написал. Если пожелаете, могу прочитать.

В: У вас что, есть какие-то заметки?

Суд: У вас есть заметки?

Мейлер: Да, у меня есть заметки.

Суд: Прошу вас.

Мейлер: Так вот, в этих заметках…

Суд: Между прочим, когда вы их написали?

Мейлер: В воскресенье. Ранее я уже писал об Уильяме Берроузе в «Эсквайре», два, а может, и полтора года назад. Но я понял, что не хочу просто возвращаться к написанному. Те заметки были хвалебными, но я почувствовал, что хочу их освежить. Если пожелаете, могу предложить их вам.

Де Грациа: Продолжайте, мистер Мейлер.

О: Уильям Берроуз является, по моему мнению – каковы бы ни были его сознательные намерения, – религиозным писателем. При чтении «Голого завтрака» возникает ощущение умерщвления духа, и с более сильным ощущением я не сталкивался ни в одном современном романе. Перед глазами встает картина, изображающая то, как вело бы себя человечество, будь человек полностью отлучен от вечности. Что придает этой картине пулеметно-заостренную четкость, так это полнейшее отсутствие сентиментальности. В религиозных материалах сентиментальность выступает наружу в виде некоей сахариновой набожности, вызывающей у впечатлительных, проницательных и глубоко чувствительных людей отвращение к любой мысли о религиозном чувстве. Берроуз избегает даже намека на подобную сентиментальность (которая, разумеется, свела бы на нет ценность его произведения), прилагая к серии педантично описанных и внушающих ужас событий резкую, язвительную лексику – своего рода юмор висельника, остатки гордости побежденного человека, гордости за то, что он не утратил, по крайней мере, своей горькой иронии. Тот же вид юмора процветает в тюрьмах и в армии, на ипподромах и в букмекерских конторах – граффити холодного, даже злого остроумия, основанного на функциях организма и бренности тела, а также на пренебрежении, унижениях и муках, которые может испытывать человек. Это необузданный, страшный юмор, такой же беспристрастный и неумолимый, как налог с продажи. Это разменная монета общения в каждом из названных миров. Горечь – это щелочь, каждую серьезную тему она протравливает в едком веществе самых жестоких переживаний; то, что остается, так же сухо и серебристо, как кость. Именно этот вид высокопробного сухого осадка и является для меня эмоциональным содержанием произведения Берроуза.

Точно так же, как Иероним Босх с утонченностью линии и плутовским юмором выписывал самые дьявольские и чудовищные подробности, заставляя зрителя долго ощущать себя слугой во дворцах ужасов преисподней, так и Берроуз пробуждает в читателе дремлющее представление о том, каким может быть Ад – Ад, который может оказаться кульминацией, конечным продуктом научной революции. Медицина кончается наркотиками; жизнь кончается смертью; человечество может найти свой конец в Аду, который наступит из-за тщеславия разума. Нигде, кроме как в собранной в «Голом завтраке» коллекции уродов, полубезумных гениев, картежников, преступников, извращенцев и доведенных до скотского состояния людей, не отражены столь блестяще и современно тщета людских устремлений и необузданные пороки, неизбежные, когда идея личной или интеллектуальной власти ставится выше, чем сострадание к ближнему.

Этот документ обогащает нас, и наша страна производит более благоприятное впечатление, поскольку издатель может напечатать этот документ и продавать его в общедоступном книжном магазине, продавать легально. В нем даже содержится намек на то, что слова Линдона Джонсона о «Великом обществе» могут оказаться не простой похвальбой политика, что они и в самом деле таят в себе зерно новой истины; ведь ни одно заурядное общество не сумело бы набраться храбрости и духовной честности, чтобы заглянуть в бездну «Голого завтрака». А Великое общество может без страха смотреть в пропасть собственного Ада, сознавая, что становится сильнее как нация, поскольку обладает художником, который способен возвратиться из Ада с изображением его чудовищных масштабов.

Я мог бы кое-что добавить, но, вероятно, суду этого достаточно.

Де Грациа: У меня вопросов больше нет.

* * *

Де Грациа: Мистер Гинзберг, вы прочли книгу Уильяма Берроуза «Голый завтрак»?

Аллен Гинзберг: Да.

В: И не один раз?

О: Да, несколько раз.

В: Не могли бы вы перечислить мне и суду несколько примеров, иллюстрирующих социально значимые идеи, которые выражены, по вашему мнению, в этой книге?

О: На мой взгляд, в ней содержится немало идей, имеющих большое общественное значение, и все они взаимосвязаны. Одной из главных идей является теория пагубного пристрастия к джанку, или теория пагубного пристрастия к героину, употребленная как модель пагубного пристрастия и ко многим другим вещам, помимо наркотиков. В книге это названо «Алгеброй потребности». Ярко описаны в книге и прочие виды пагубных пристрастий: пристрастие к гомосексуализму, которое также рассматривается Берроузом как один из видов наркомании, и в большем масштабе – то, что он рассматривает как пристрастие Соединенных Штатов к материальным благам и собственности. Несколько раз упомянуто в книге пристрастие к деньгам. Но самое главное – пристрастие к власти или контролю над другими людьми, к полному господству над ними. Словом, на протяжении всей книги даются яркие портреты людей, чьи навязчивые идеи или похоть направлены на контроль над разумом, сердцами и душами других.

«Алгебра потребности», эта теория пагубного пристрастия, упоминается в самом начале книги, во введении, римские цифры V–XVI[1]; есть ссылки на нее также на стр. 21 и стр. 168 данной книги.

В: Как раз перед тем, как сослаться на страницы, где упоминается «Алгебра потребности», вы отметили, что Берроуз… что книга касается проблем контроля личности над личностями, учреждений над личностями. Имели ли вы в виду, что этот контроль ограничен – кажется, вы об этом сказали – духовными рамками?

О: Скорее это политический контроль.

В: Мне кажется, вы не упомянули контроль сексуальный. Хотелось бы знать, имели ли вы его в виду?

О: Да.

В: То есть несколько минут назад мистер Джексон указал суду на пару эпизодов, где весь ужас ситуации состоял, кажется, в гомосексуальных отношениях, практически навязанных, социально навязанных гомосексуальных связях. Итак, вернемся к вашему последнему ответу…

О: Тема, которую вы упомянули, тема сексуального контроля, рассмотрена в книге очень подробно, особенно в эпизодах с участием Карла и там, где описаны махинации доктора Бенвея с промывкой мозгов некоторых из его пациентов.

В: Обнаружили ли вы, что наряду с уже упомянутыми вами идеями в книге поднимается и спорный вопрос, социальный спорный вопрос, касающийся того, какой из двух способов обращения с наркоманами разумнее – карательный метод или медико-психиатрическое лечение?

О: Да. В книге эта проблема трактуется с различных точек зрения. Думаю, мнение автора, впрямую выраженное во Введении, а также, по-моему, в Приложении, таково, что медицинское лечение пристрастия к героину следует предпочесть карательному методу. Свою позицию он иллюстрирует драматическими образами наркоманов, против которых действовали карательным методом, и доводит эти образы до причудливых, сверхъестественных крайностей. На стр. 16 появляется образ Скупщика Брэдли, агента карательных сил, который в конце концов приобретает пристрастие к работе агента, начинает получать наслаждение от того, что наркоманы находятся в его власти, и, наконец, не может достичь совсем никакого наслаждения, если только не устанавливает непосредственный физический контакт с кем-нибудь из наркоманов.

Суд: Мистер Гинзберг, считаете ли вы, что эта книга непристойна?

Гинзберг: Нет, право же, нет, сэр.

Суд: Что ж, удивились бы вы, если бы сам автор допустил, что она непристойна и непременно должна быть непристойной для того, чтобы отразить его мысли и впечатления?

Гинзберг: Фраза, на которую вы ссылаетесь…

Суд: Да, она находится на стр. XII Введения: «Поскольку «Голый завтрак» затрагивает эту проблему здоровья, он, естественно, жесток, непристоен и внушает отвращение. Болезнь зачастую омерзительна, не для слабых желудков».

Гинзберг: Да, он это сказал. Я не думаю, что он намеренно делает книгу непристойной в правовом смысле, даже непристойной с собственной точки зрения либо с точки зрения благожелательного читателя. Ведь он касается жизненно важных и очень страшных вопросов.

Суд: Как по-вашему, что он имеет в виду, говоря: «Завтрак, как всегда, голый»? Вы не возражаете против подобных вопросов?

Де Грациа: Нет, ваша честь.

Гинзберг: Кажется, эта фраза встречается там, где говорится о смертной казни.

Суд: А где говорится о смертной казни?

Гинзберг: Здесь же.

Суд: В предисловии, точнее – во введении?

Гинзберг: В одном из абзацев той же страницы: «Пускай они увидят, что находится на конце этой длинной газетной ложки».

Суд: Что такое «газетная ложка»?

Гинзберг: Нам преподносят на блюдечке, нас пичкают, кормят с ложечки новостями о смертях, о смертных приговорах и казнях.

Суд: Он употребляет выражение «газетная ложка»?

Гинзберг: Да.

Суд: На какой странице?

Гинзберг: На той же странице XII, с которой вы зачитывали: «Поскольку «Голый завтрак» затрагивает эту проблему здоровья…» – в конце следующего абзаца, начинающегося словами: «Определенные эпизоды книги…», написано: «Пускай они увидят, что находится на конце этой длинной газетной ложки».

Суд: Вы считаете, что название «Голый завтрак» связано со смертной казнью?

Гинзберг: Нет, нет. Оно связано с обнаженностью видения, со способностью видеть ясно, не обращая внимания на маску лицемерия и обмана, видеть сквозь эту маску.

Суд: Такова ваша интерпретация названия?

Гинзберг: Да.

Суд: Или смысла названия?

Гинзберг: Слова «голый» в названии. А «завтрак» – это, должно быть, пиршество, составленное из всей этой голой осведомленности.

Суд: Хорошо.

Де Грациа: Говоря об идеях, которые вы обнаружили в книге, вы упомянули идею контроля и проблемы, сопутствующие контролю личности над личностью, учреждения над личностью. Связано ли все это с пагубным пристрастием к контролю или с введенным в книге термином «контроломан»?

О: Да. Концепция пагубного пристрастия служит для того, чтобы показать, пользуясь термином Берроуза, «контроломанов» – тех, кто приручает, и тех, кого приручают. И все это сводится к сексуальному, политическому и социальному контролю над людьми. На стр. 21 перед нами возникает портрет доктора Бенвея, который характеризуется как очень хороший специалист и всесторонне образованный, сведущий в технологии контроломан. Это и есть человек, который в данном случае пристрастен к контролю и промывке мозгов целых социальных групп. Он представляет собой нечто вроде… это, в каком-то смысле, пародия на умелого, энергичного современного бюрократа. Кроме того, на страницах, которые следуют за стр. 21, и далее, на протяжении всей книги, в Свободии и в следующих разделах, автором даны почти научные описания способов массовой промывки мозгов и массового контроля, а также представлены теории современных диктатур, теории современных полицейских государств, высказывается предположение об использовании как наркотиков, так и электрошока… где-то говорится и о нервно-паралитических газах.

В: Когда автор высказывает подобные предположения, он эти вещи рекомендует или же, наоборот, – считает ужасными?

О: Думаю, он немногословно, сатирически анализирует их и представляет доказательства подобной деятельности в нашей современной культуре, а иногда и переносит их в жанре научной фантастики в кошмарное будущее, которое может ждать нас в том случае, если контроломаны одержат верх.

Суд: Мистер Гинзберг, эта книга перед вами?

Гинзберг: Да, у меня есть экземпляр, сэр.

Суд: Не откроете ли вы стр. XIV Предисловия?

Гинзберг: Введения?

Суд: Да. Третий абзац: «А некоторые из нас тащатся от Других Вещей, причем совершенно открыто, ведь я люблю видеть, что я ем, и наоборот, mutatis mutandis, как уж обернется дело. Биллова Комната для Голого Завтрака… Спешите видеть… Хороша для молодых и старых, людей и скотов. Нет ничего лучше капельки змеиного жира, чтоб смазать колеса и запустить балаган, старина. На чьей ты стороне? Заморо-ДЗЕН-ного Гидравлика? Или хочешь взглянуть на все вместе с Честным Биллом?»

Так есть ли какая-то связь между тем, что здесь сказано, и названием? И если есть, то как вы ее понимаете?

О: Думаю, здесь он приглашает в свою книгу как в Комнату для «Голого завтрака» Билла Берроуза, так что «спешите видеть», зайдите, оглядитесь. Вот товары, которые он предлагает, или – вот идеи, которые он предлагает. И делает он это в разухабистом стиле ярмарочного зазывалы – говорит о «змеином жире» и «хороша для молодых и старых, людей и скотов». Товары, которые он предлагает в этом абзаце, идеи, на которые он ссылается, – это идеи, выраженные в следующем абзаце: проблемой мирового здравоохранения номер один и является, по его мнению, та самая тенденция… тенденция к тому, что в механизированной цивилизации небольшая группа людей стремится захватить контроль, практически неограниченную власть.

Суд: Вы бы даже отдаленно не стали ассоциировать название с теми эпизодами книги, в которых изображены противоестественные поступки?

Гинзберг: Почему же, и с этими эпизодами стал бы. Описанные противоестественные поступки – это отчасти проявление того же контроля.

Суд: Можно ли в таком случае утверждать, что название связано с описанным в начале книги человеком, который ест поданные на тарелке испражнения?

Гинзберг: Нет, столь буквальная ассоциация мне в голову не приходила.

Суд: Ну а что бы вы сказали теперь?

Гинзберг: Я уверен, что можно было бы учесть и это. Конечно, это тоже можно учесть. Думаю, в названии приемлемы все уровни.

Де Грациа: Затрагиваются ли в книге проблемы, касающиеся современных или будущих политических партий, нечто в духе Г. Дж. Уэллса или Кафки?

О: Да.

* * *

В: Итак, вернемся к вопросу, который я задал и на который вы начали отвечать, к вопросу, касающемуся политических партий, или воображаемых политических партий, или политических партий, перенесенных в будущее… Не могли бы вы назвать нам некоторые партии, описанные в «Голом завтраке»?

О: Конечно. Начиная со стр. 144, а может, стр. 165 или 169, дано полное и очень подробное описание примерно четырех воображаемых политических партий. В этом и состоит политическое содержание книги, и я считаю, что это в конечном счете и есть одна из самых интересных ее частей, по крайней мере самая важная.

Суд: Есть ли там консервативная партия?

Гинзберг: Да, даже две.

Суд: Укажите их, пожалуйста.

Гинзберг: Все зависит от того, что определять словом «консервативная». Если вам нужна консервативная партия, заслуживающая уважения, назову фактуалистов. Это люди, выступающие против возможного в будущем контроля со стороны полицейского государства. Они предупреждают об угрозе тотального контроля, контроля над народом, как в случае с доктором Бенвеем. В каком-то смысле они занимают крайне антигосударственную позицию, точнее – выступают против деградирующего государства.

Суд: В каком виде представлена в книге радикальная партия?

Гинзберг: Поскольку мистер Берроуз сам считает себя фактуалистом, то фактуалистов можно рассматривать и как радикалов. Экстремистская партия может быть как левой, так и правой. Последняя – это ликвифракционисты.

Суд: С фактуализмом связано и общество Берча, не так ли?

Гинзберг: Дело в том, что я не читал их прозу.

Суд: Хорошо.

Де Грациа: Есть ли в книге экстремистские партии?

О: Да. Там две экстремистские партии. Одна из них – ликвифракционисты. О них можно прочесть начиная со страницы 163.

В: В общих чертах можно ли их сравнить с фашистами?

О: Именно так. В данном случае ликви- является частью слова, употреблявшегося фашистами и коммунистами, это намек на политику ликвидации, о которой говорил еще Сталин. Они хотят ликвидировать, или превратить в «ликвид», всю оппозицию, каждого следует превратить в жидкость, или ликвидировать, оставив лишь одну контролирующую личность, которая будет править миром.

В: А кто такие дивизионисты?

О: У них другой метод захвата власти. Они состоят из одной фракции, точнее, одного человека, которого называют сендером, – он намерен выжить, наводнив мир точными копиями самого себя. Он будет делиться надвое и изготавливать собственные копии. Куда бы он ни поехал, ему будет с кем поговорить. Больше никогда он не будет страдать от одиночества.

Суд: Выходит, дивизионисты – это гомосексуалисты?

Гинзберг: Да. Дивизионист представляет собой пародию на гомосексуалиста. Но дело в том, что в этой книге Берроуз критикует и гомосексуалистов.

Суд: Консерваторы в книге относятся к какой-либо определенной сексуальной группе?

Гинзберг: По-моему, консерваторы, если считать консервативными взгляды фактуалистов… они представляются мне сторонниками laissez-faire[2]: все, что естественно, все, что не приносит вреда, то и приемлемо. Когда гомосексуализм превращается в навязчивую идею, в способ принудительного контроля над другими людьми, тогда его не следует одобрять. И, насколько я помню, фактуалисты, будучи консервативной партией, выпустили по этому поводу несколько предварительных бюллетеней, которые, кажется, приводятся на стр. 167.

Суд: Разумеется, их не следует принимать всерьез, поскольку все это является чистой фантазией.

Гинзберг: Конечно.

Суд: И следует, по-моему, обязательно указать на то, что здесь не существует, как мы понимаем, абсолютно никакой связи ни с одной политической партией Соединенных Штатов.

Де Грациа: Думаю, все это футуризм.

Гинзберг: Да, как я и говорил, в этих эпизодах имеются в виду воображаемые политические партии. И все-таки, как мне кажется, Берроуз сказал бы, что все это типично для основных сил, действующих сегодня в мире. Возможно, это объяснимо, поскольку в мире существуют полицейские государства.

Суд: Действительно ли в книге возникает серьезная необходимость в изображении футуристических политических партий?

Гинзберг: Да, даже тех политических группировок, которые существуют повсюду, в том числе и в Америке.

Де Грациа: По-вашему, когда автор говорит о партии дивизионистов, о которой только что шла речь, и проецирует в будущее некий вид футуристической политической партии, то на самом деле он имеет в виду не политические партии, а существующие сегодня общественные группы, ведущие политическую борьбу в Соединенных Штатах?

О: Да.

Суд: В какой политической борьбе участвуют гомосексуалисты?

Гинзберг: Это сложный вопрос, сэр.

Де Грациа: Я полагаю, автор показал, что они представляют собой лишь часть дивизионистов.

Гинзберг: Гомосексуализм в том виде, в котором он здесь изображен, – это лишь один из методов контроля над другими людьми. Существуют и иные методы, помимо прямой сексуальной обработки, один из них – промывка мозгов, при которой промывщик мозгов, пытающийся этим садистским способом подчинить своей воле другого человека, отождествляется с гомосексуалистом, пытающимся обрести над другим человеком физическую власть.

Суд: Позвольте мне спросить еще раз: по-вашему, автор серьезно полагает, что в будущем может появиться политическая партия, каким-то образом связанная с сексом?

Гинзберг: Думаю, да.

Де Грациа: Что касается «1984»…

Суд: Прошу прощения. Когда я говорю «связанная с сексом», я не имею в виду искоренение извращений. Я не говорю ни о какой кампании, направленной на то, чтобы сделать более пригодным для жизни тот мир, каким мы с вами видим его сегодня. Однако, как мне кажется, из вашего ответа следует, что автор попытался изобразить политическую партию будущего, состоящую из гомосексуалистов.

Гинзберг: Видите ли, раз уж мы об этом заговорили, то можно считать, что в каком-то смысле это уже произошло – я имею в виду сексуальных извращенцев, – достаточно вспомнить Гитлера, Германию под властью Гитлера, ведь их политическая партия состояла из людей, не совсем нормальных в сексуальном отношении.

Суд: Гомосексуалисты могут оказаться в любой политической партии, но не думаю, что они доминируют хотя бы в одной из них.

Де Грациа: Мне кажется, мистера Гинзберга в данном случае интересует не столько то, был ли Гитлер извращенцем и состояла ли фашистская партия из гомосексуалистов, сколько то, и мистер Гинзберг указывает нам на это, что автор вообще касается этих вопросов, а также описывает некоторых людей подобного сорта и партии, членом одной из которых он себя считает. Что он затрагивает серьезные политические проблемы – проблемы, имеющие отношение даже к существующим политическим партиям или политическим партиям недавнего прошлого.

Гинзберг: Позвольте одно замечание, сэр.

Суд: Пожалуйста.

Гинзберг: Постараюсь кое-что прояснить. Партия, воображаемая партия, подобная дивизионистам… хотя гомосексуализм и является одним из аспектов дивизионизма, существуют другие политические аспекты. Дивизионизм – это не просто другое название гомосексуализма. Дивизионисты преследуют и иные цели: так, они заключают множество сделок и международных соглашений, не приносящих практически никаких результатов, к примеру, тесно взаимодействуют с другой группировкой, ликвифракционистами. Я думаю, что автор сравнивает их не с определенной сексуальной группой, а скорее с группой расовой. Он проводит параллель между ликвифракционистами и расистами. Ликвифракционисты хотят превратить в жидкость, или уничтожить, всех, кроме себе подобных. Они стремятся к абсолютной власти. Между этими политическими партиями нет сексуальной связи, и такие названия, как ликвифракционисты – я утверждаю это, – применимы на более высоком уровне, куда выше сексуального. Игра слов употребляется здесь не зря.

Де Грациа: Мистер Гинзберг, в книге упоминается персонаж, названный Окружным Управляющим?

О: Да.

В: Кажется, это…

Суд: Между страницами 144 и 165?

Гинзберг: Окружной Управляющий появляется на стр. 169. Я бы назвал его типичным представителем ликвифракционистов. Он изображен превосходно, хотя и современно-приземленным газетным языком, языком таких людей, о которых мы читаем в газетах, – это может быть как противник негров и северян, так и антисемит, южанин, белый бюрократ-расист. Вероятно, этот образ дан здесь как пример человека, которого Берроуз назвал бы сегодня ликвифракционистом. Думаю, это один из самых смешных, самых блестящих разделов книги – не забывайте, что он написан еще до того, как подобные люди начали столь часто выступать в прессе. Все это написано прекрасной прозой – в том смысле, что автор очень точно передал как грубую речь, так и жаргон описываемого персонажа.

Суд: Особенно там, где речь идет об аптеке на Делтон-стрит.

Гинзберг: Да, кажется, этот раздел заключен между стр. 169 и 177. Там приводится длинный монолог Южного Шерифа, или Окружного Управляющего, заканчивающийся на 177-й странице словами: «Управляющий недоверчиво взглянул на билет:

– Что-то не похож ты на настоящего откормленного Дикого Кабана… Что ты думаешь о евре-е-е-е-ях?..

– Сами знаете, мистер Анкер, еврей только и хочет, что отдудонить молодую христианку… В один прекрасный день мы с этим покончим».

Суд: На какой вы сейчас странице?

Гинзберг: На странице 177. Это действительно очень смешно.

Суд: Тогда позвольте задать вам такой вопрос: не является ли эта фраза оскорбительной, грубо оскорбительной лично для вас?

Гинзберг: Я еврей, и поэтому вроде бы должен обидеться. Но все дело в позиции Берроуза, ведь он пародирует этого урода, этого антисемита.

Суд: Это вас не оскорбляет?

Гинзберг: Нет. В данном случае Берроуз на стороне евреев. Разве вы не видите, что он создает пародию на чудовищные речевые и мыслительные процессы неотесанного южанина, человека, ослепленного ненавистью, ненавидящего всех – евреев, негров, северян. Думаю, здесь Берроуз занимает весьма высоконравственную позицию, поскольку отстаивает добродетель.

* * *

Де Грациа: Будьте добры, мистер Гинзберг, скажите суду, повлиял ли «Голый завтрак» на вашу творческую работу, и если да, то в какой степени?

О: В огромной.

В: Своей экспериментальной формой или чем-то иным?

О: Книга оказывала на меня огромное воздействие на протяжении многих лет, в течение которых я читал и перечитывал как ее, так и другие книги этого писателя. На сей раз я был особенно поражен, поскольку понял, сколь чудовищно тяжело правдиво и точно выразить то, что творилось в голове автора, как трудно отбросить все сдерживающие факторы. Это настоящая исповедь, он выложил все, причем так, чтобы это было понятно каждому.

Он нашел способ изложить это настолько экономно, насколько возможно. Он применил нечто вроде мозаичного метода, расположил различные элементы в определенном порядке. Но особенно поразило меня то огромное мужество, которое потребовалось, чтобы решиться на такое полное признание. Он абсолютно ничего не утаил и не упустил.

В: Заметно ли мастерство в этой книге?

Суд: Литературное мастерство.

О: Что касается литературного мастерства…

В: Частично вы отвечаете на этот вопрос, когда говорите об «огромном мужестве», и так далее…

О: Да, я и в самом деле думаю, что это входит в понятие литературного мастерства.

В: Что он сумел облечь [это] в форму искусства?

О: Да. И такого рода мужество, и некий авторский идеалистический порыв являются, по-моему, неотъемлемой частью литературного мастерства. На менее глубоком уровне находится вопрос стиля и композиции, подобной, как я уже сказал, мозаике. Эпизоды собраны, как мозаика, составленная в книге очень искусно и красиво. Главные литературные достоинства, которые отметил я и отметили многие другие, – это, прежде всего, фантастический авторский слух на манеру речи, характерную, к примеру, для доктора, читающего лекцию по медицине, для джанки, макающего в чашку сдобный торт, полицейского из отдела наркотиков при его столкновении с окружным инспектором, беспризорника из Северной Африки, провинциальной домохозяйки средних лет, южанина Окружного Управляющего. Вся эта невероятная гамма речевых ритмов и манер в сочетании с натюрмортным стилем изложения способствует достижению в высшей степени лаконичной, афористической точности.

В: Таким образом, эта книга чему-то научила вас как поэта. А научила ли она чему-нибудь кого-либо из известных вам людей?

О: Да. И еще одно: книга написана безупречным языком, она полна подлинной поэзии, не уступающей, по-моему, ни одному из написанных в Америке поэтических произведений, особенно одно место, которое я хотел бы прочитать: «Мотель… Мотель… Мотель… расколотая неоновая арабеска… одиночество стонет по всему континенту, как туманные горны над неподвижной масляной водой приливных рек…»

В: Кажется, вы однажды написали стихотворение о «Голом завтраке»?

О: Да, довольно давно.

В: Оно при вас?

О: Да.

В: Где оно напечатано?

О: В моей книге, которая называется «Бутерброды реальности».

Суд: Где я могу найти эту книгу?

Гинзберг: Вероятно, в Кембридже. Это стихотворение я написал, прочтя лишь некоторые места книги. Оно называется «На произведение Берроуза». Могу я его прочитать?

В: Да, пожалуйста.

О: Метод – лишь грубая пища

без символических специй,

виденья, места заключенья

воссозданы очень точно.

Места заключенья, видения,

описанные без прикрас,

вызывают в воображении

Розу и Алькатрас.

Голый завтрак – еда привычная,

мы жуем бутерброды реальности.

А аллегории подобны листьям салата.

Безумие под ними не спрятать.

Де Грациа: Вопросов больше нет.

* * *

Де Грациа: …С разрешения вашей чести я бы хотел теперь прочитать часть письма, которое не так давно получил от Уильяма Берроуза. «Вопрос: что такое секс? И сопутствующие вопросы, такие как: что является непристойным, аморальным, – не задаются, не говоря уже о том, что на них не дается ответа, именно ввиду барьеров семантического страха, который препятствует свободному и, как я полагаю, объективному научному изучению сексуальных феноменов. Как можно изучать эти явления, если о них запрещено и писать, и думать?

Если не будет, наконец, разрешено свободное исследование сексуальных проявлений, секс будет и в дальнейшем контролировать человека в большей степени, чем человек – секс. Явления эти абсолютно неизвестны, поскольку они умышленно игнорируются и исключаются как предмет описания и исследования.

Здесь перед нами все та же преграда – средневековые суеверия и страхи, – преграда, которая на протяжении нескольких сотен лет сдерживала развитие естественных наук при помощи догм, подменявших собой научное познание. Короче говоря, те же самые объективные методы, которые применяются в естественных науках, следует ныне применить к сексуальным проявлениям с намерением их понять и контролировать. Врача не критикуют за описание проявлений и симптомов болезни, хотя симптомы и могут внушать отвращение.

Полагаю, и писатель вправе пользоваться такой же свободой. Я думаю даже, что настала пора стереть грань между литературой и наукой, грань чисто произвольную».

Конец цитаты.

Ваша честь, нас давно учили тому – и таково выраженное мистером Берроузом мнение, которое я привел в своем заключительном доводе, – что художники и писатели способствовали развитию знаний и учений цивилизации, вероятно, не в меньшей степени, чем ученые.

Позвольте мне теперь процитировать, на сей раз очень кратко, основателя современной психиатрии Зигмунда Фрейда: «Писатели, наделенные творческим воображением, являются ценными коллегами, и их письменные свидетельства следует ценить очень высоко, поскольку они черпают из источников, которые мы еще не сделали доступными для науки. Самой насущной потребностью писателя с богатым воображением является, конечно, изображение духовной жизни людей. Писатель всегда был предтечей науки, а значит, и научной психологии». В том же духе высказался один из ведущих просветителей нашей страны Джон Дьюи. Цитирую: «Свобода писателя в творческом отношении – такое же непременное условие формирования адекватного мнения по общественным вопросам, как и свобода социальных исследований. Художники всегда были настоящими поставщиками новостей, ведь новость – это не нечто внешнее или происходящее само по себе, новость рождает эмоции и развивает способность к восприятию окружающего мира».

Ваша честь, я с этим согласен. Думаю, согласятся и свидетели, которых мы сегодня выслушали, которые читали «Голый завтрак» и давали показания суду и нам. Я уверен, что с этим при необходимости согласится Верховный суд Соединенных Штатов. Надеюсь, что согласны и вы.

Введение

Письменное показание: заявление по поводу Болезни

После Болезни я очнулся в возрасте сорока пяти лет, сохранив здравый ум, присутствие духа и вполне сносное здоровье, если не считать ослабленной печени и ощущения где-то позаимствованной плоти, характерного для всех, кто выживает после Болезни… Большинство выживших не в состоянии вспомнить кошмар во всех подробностях. Судя по всему, я составил подробные записи о Болезни и бредовом состоянии. Точно не помню, как я писал то, что теперь опубликовано под названием «Голый завтрак». Название предложил Джек Керуак. До недавнего своего выздоровления я не понимал, что оно означает. А означает оно именно то, о чем говорят эти слова: ГОЛЫЙ завтрак – застывшее мгновение, когда каждый видит, что находится на конце каждой вилки.

Болезнью является наркомания, и я был наркоманом пятнадцать лет. Под словом «наркомания» я имею в виду пристрастие к «джанку» (общее название опиума и/или его производных, включая и все синтетические – от демерола до палфиума). Джанк я употреблял в разных видах: морфий, героин, делаудид, юкодол, пантопон, диокодид, диосан, опиум, демерол, долофин, палфиум. Я курил джанк, ел его, нюхал, кололся им в вену-мышцу-кожу, вставлял свечи в прямую кишку. В игле нет ничего особенного. Нюхаете ли вы, курите или запихиваете джанк себе в задницу, результат один – привыкание. Говоря о пристрастии к наркотикам, я не имею в виду ни гашиш, ни марихуану, ни любой препарат из конопли, мескалина, Bannisteria caapi, ЛСД-6, священных грибов, ни любые другие наркотики галлюциногенной группы… Нет оснований полагать, что употребление какого-либо галлюциногена приводит к физической зависимости. Действие этих наркотиков физиологически противоположно действию джанка. Прискорбное смешение этих двух классов наркотиков возникло благодаря усердию как американского, так и других бюро по борьбе с наркотиками.

За пятнадцать лет своего пагубного пристрастия я до конца понял, каким образом действует вирус джанка. В пирамиде джанка каждый уровень пожирается более высоким (не случайно занимающие высокое положение в джанке – всегда толстые, а уличный наркоман всегда тощий), и так до самой вершины или вершин, поскольку народами всего мира питается множество джанковых пирамид – и все они построены на основных принципах монополии:

1. Никогда ничего не давать даром.

2. Никогда не давать больше, чем следует дать (всегда держать покупателя голодным и всегда заставлять его ждать).

3. При первой же возможности забирать все назад.

Барыга всегда вновь отбирает отданное. Наркоману требуется все больше и больше джанка, чтобы сохранять человеческий облик… откупаться от Обезьяны.

Джанк формирует монополию и одержимость. Наркоман лишь присутствует при том, как его джанковые ноги несут его по джанковому лучу прямиком к рецидиву. Джанк точно измеряется количественно. Чем больше джанка вы употребляете, тем меньше его имеете, и чем больше имеете, тем больше употребляете. Все, кто употребляет галлюциногенные наркотики, считают их священными – существуют культы пейотля и культы Bannisteria, культы гашиша и культы Гриба… «Священные Грибы Мексики дают человеку возможность увидеть Бога», – но никто и никогда не допускал мысли о том, что священен джанк. Культов опиума не существует. Опиум – такая же земная, поддающаяся счету вещь, как деньги. Я слышал, что в Индии некогда был благотворный джанк, не образующий привыкания. Он назывался «сома», и описывают его как прекрасный голубой поток. Если «сома» и существовал когда-нибудь, то был и Барыга, который разливал его в бутылки, монополизировал и продавал, после чего он превращался в обыкновенный старинный ДЖАНК.

Джанк – это идеальный продукт… абсолютный товар. В торговых переговорах нет необходимости. Клиент приползет по сточной канаве и будет умолять купить… Торговец джанком не продает свой товар потребителю, он продает потребителя своему товару. Он унижает и упрощает клиента. Он платит своим служащим джанком.

Джанк соответствует основной формуле вируса «зла»: Алгебре Потребности. Лик «зла» – это всегда лик тотальной потребности. Наркоман – это человек, испытывающий тотальную потребность в наркотике. При частом повторении потребность становится беспредельной, над ней утрачивается контроль. Пользуясь терминами тотальной потребности: «А вы бы не стали?» Да стали бы. Вы стали бы лгать, мошенничать, доносить на друзей, красть, делать все что угодно, лишь бы удовлетворять тотальную потребность. Потому что вы находились бы в состоянии тотальной болезни, тотальной одержимости и не имели бы возможности действовать каким-либо другим способом. Наркоманы – это больные люди, которые не могут поступать по-другому. У бешеной собаки нет выбора – она кусает. Напускная самонадеянность не ведет ни к какой цели, если только целью не является приведение джанкового вируса в действие. А джанк – это крупная отрасль промышленности. Припоминаю разговор с одним американцем, который работал в комиссии по афтозу в Мексике. Шестьсот в месяц плюс представительские.

– Долго ли еще продлится эпидемия? – поинтересовался я.

– Столько, насколько мы сумеем ее продлить… Да, и еще… возможно, скоро афтоз начнется в Южной Америке, – мечтательно произнес он.

Если вы хотите изменить или уничтожить пирамиду цифр в математическом уравнении порядка, вы заменяете или убираете нижнюю цифру. Если мы хотим уничтожить пирамиду джанка, мы должны начать с основания этой пирамиды – с уличного наркомана – и прекратить ломать копья в борьбе с так называемой «верхушкой»; все, кто ее составляет, способны моментально взаимозаменяться. Наркоман с улицы, который должен употреблять джанк, чтобы выжить, является единственным неизменным коэффициентом в джанковом уравнении. Когда не станет наркоманов, покупающих джанк, не станет и торговли джанком. Пока существует потребность в джанке, кто-то будет ее обслуживать.

Наркоманов можно лечить или подвергать изоляции, выдавая им морфий и установив минимальный надзор, подобный надзору за разносчиками тифа. Когда это будет сделано, джанковые пирамиды во всем мире рухнут. Насколько мне известно, Англия – единственная страна, где применяется этот метод решения джанковой проблемы. В Соединенном Королевстве подвергнуты изоляции примерно пятьсот наркоманов. При жизни одного из будущих поколений, когда изолированные наркоманы вымрут и будут открыты болеутоляющие средства, действующие на «неджанковом» принципе, вирус джанка станет, подобно оспе, законченной главой – медицинской диковинкой.

Существует вакцина, которая способна отправить вирус джанка в прошлое и предать его забвению. Такой вакциной является Лечение Апоморфином, открытое одним английским врачом, чьего имени я не имею права называть, пока не последует разрешение на его использование и на цитирование книги о его тридцатилетней практике апоморфинного лечения наркоманов и алкоголиков. Соединение апоморфин образуется при кипячении смеси морфина с соляной кислотой. Оно было открыто задолго до того, как стало применяться для лечения наркоманов. Долгие годы апоморфин, который не обладает ни наркотическими, ни болеутоляющими свойствами, использовался только для вызывания рвоты при отравлении. Он действует непосредственно на рвотный центр в затылочных долях мозга.

Эту вакцину я обнаружил в конце джанкового пути. Я жил в однокомнатной квартирке в туземном квартале Танжера. Целый год я не принимал ванну, не менял одежду и снимал ее только для того, чтобы ежечасно вонзать иглу в жилистое, одеревеневшее на последней стадии наркомании тело. В комнате я ни разу не убирал. Пустые коробки из-под ампул вместе с гниющим мусором были свалены в кучу высотой до потолка. Свет и воду давно отключили за неуплату. Я совершенно ничего не делал. Восемь часов кряду я мог разглядывать носок своего башмака. Встряхнуться приходилось только тогда, когда иссякали последние песчинки в песочных часах джанка. Если заходил кто-нибудь из приятелей – а они заходили редко: было ли кого (или что) навещать? – я сидел, не обращая внимания ни на то, что он попадал в мое поле зрения – серый экран, всегда пустой и тусклый, – ни на то, что исчезал из него. Умри он на месте, я и тогда продолжал бы сидеть, разглядывая свой башмак, а потом прошелся бы по его карманам. А вы бы? Мне ведь никогда не хватало джанка – и никому никогда не хватает. Перестало хватать и тридцати гран морфия в день. А еще и бесконечные ожидания у аптеки. Промедление – одно из правил торговли джанком. Человек никогда не появляется вовремя. Это не случайно. В джанковом мире случайностей не бывает. Наркомана вновь и вновь учат тому, что именно произойдет, если он не сможет раздобыть свою дозу джанка. Гони денежки, а не то… А моя доза внезапно подскочила. Сорок, шестьдесят гран в день. И даже этого не хватало. Да и платить было нечем.

Я стоял там с последним чеком в руке, сознавая, что это мой последний чек. Я купил билет на ближайший самолет в Лондон.

Доктор объяснил мне, что апоморфин действует на затылочные доли мозга, регулирует обмен веществ и нормализует кровообращение таким образом, что ферментная система наркомании разрушается за четыре-пять дней. Когда затылочные доли мозга отрегулируются, прием апоморфина можно будет прекратить, и возобновить его следует только в случае рецидива. (Ради удовольствия апоморфин никто принимать не станет. Не было отмечено ни одного случая привыкания к апоморфину.) Я согласился пройти курс и лег в частную лечебницу. Первые двадцать четыре часа я был настоящим безумцем и параноиком, как и многие наркоманы на тяжелой стадии отнятия. Этот бред исчез после двадцати четырех часов интенсивной апоморфинной терапии. Доктор показал мне схему. Я получал незначительные количества морфия, которыми, вероятно, нельзя было объяснить отсутствие у меня более тяжелых симптомов отнятия, таких как судороги в ногах и желудке, лихорадочное состояние, а также мой собственный, особый симптом – Холодный Жар, при котором кажется, будто тело, натертое ментолом, окутывает пчелиный рой. У каждого наркомана есть свой собственный, особый симптом, из-за которого полностью утрачивается самоконтроль. В уравнении отнятия был пропущен один коэффициент – им может быть только апоморфин.

Я видел, что лечение апоморфином по-настоящему действует. Через восемь дней я вышел из лечебницы с нормальным сном и аппетитом. Я совсем не употреблял джанк два года – рекорд за двенадцать лет. Рецидив на несколько месяцев все же был – как следствие боли и недомогания. Повторный курс апоморфина дал мне возможность обходиться без джанка и теперь, когда я пишу эти строки.

Лечение апоморфином качественно отличается от других методов лечения. Я перепробовал все. Резкое и постепенное снижение дозы, кортизон, антигистамины, транквилизаторы, лечение сном, толсерол, резерпин. Все эти курсы длились лишь до того момента, как появлялась первая возможность рецидива. Могу определенно сказать, что я ни разу не был излечен метаболически, пока не предпринял курс апоморфина. Ошеломляющая статистика рецидивов, приведенная Лексингтонским наркологическим госпиталем, заставила многих врачей утверждать, что наркомания неизлечима. В Лексингтоне применяют курс снижения дозы долофина и, насколько мне известно, никогда не пробовали апоморфин. И в самом деле, этот метод лечения сильно недооценивают. Не проведено никаких иссследований ни с разновидностями формулы апоморфина, ни с синтетическими веществами. Без сомнения, можно получить вещество в пятьдесят раз сильнее апоморфина и избавиться от такого побочного эффекта, как тошнота.

Апоморфин – это метаболический и психический регулятор, прием которого можно прекратить, как только он сделает свое дело. Мир наводнен транквилизаторами и стимуляторами, но на этот уникальный регулятор никто не обращает внимания. Ни одна из крупных фармацевтических компаний не провела никаких исследований. Я считаю, что опыты с разновидностями апоморфина и его синтезом откроют перед медициной возможности, далеко выходящие за рамки проблемы наркомании.

Против прививки оспы возражала группа горластых безумных антивакцинистов. Нет сомнения, что раздадутся вопли протеста со стороны заинтересованных или неуравновешенных индивидуумов, когда из их рук вырвут вирус джанка. Джанк – это крупный капитал со своими механизмами и своими промышленниками. Им нельзя позволять вмешиваться в весьма важное дело лечения при помощи прививок и карантинной изоляции. Сегодня вирус джанка – это проблема мирового здравоохранения номер один.

Поскольку «Голый завтрак» затрагивает эту проблему здоровья, он, естественно, жесток, непристоен и внушает отвращение. Болезнь зачастую омерзительна, не для слабых желудков.

Определенные эпизоды книги, которые были названы порнографическими, написаны как трактат против смертной казни в манере «Скромного предложения» Джонатана Свифта. Эти разделы направлены на то, чтобы разоблачить смертную казнь как непристойный, варварский и отвратительный анахронизм, каковым она и является. Завтрак, как всегда, голый. Если цивилизованные страны хотят вернуться к друидическим обрядам повешения в Священной роще или упиваться кровью вместе с ацтеками и поить их богов кровью человеческих жертв, пускай же они увидят, что едят и пьют на самом деле. Пускай они увидят, что находится на конце этой длинной газетной ложки.

Я почти закончил продолжение «Голого завтрака». Математический выход Алгебры потребности за пределы джанкового вируса. Поскольку существует множество видов зависимости, по-моему, все они подчиняются основным законам. Говоря словами Хайдерберга: «Возможно, это и не лучший из миров, но он может оказаться одним из простейших». Если человечеству не откажет зрение.

Post scriptum… А вы бы?

А говоря от себя лично… ведь если человек говорит иначе, нам стоило бы взяться за поиски его Протоплазменного Папаши или Материнской Клетки… Не желаю больше слушать старую, застрявшую в зубах джанковую трепотню и джанковое вранье… То же самое говорилось уже миллион раз и даже больше, да и вообще нет смысла говорить, потому что в мире джанка Никогда НИЧЕГО Не Происходит.

Единственное оправдание этого опостылевшего пути к смерти – ЛОМКИ, когда джанковая цепь размыкается за неуплату и джанковый мошенник помирает от нехватки джанка и передозировки времени, а Старый Жулик забывает о своем жульничестве, облегчающем путь под покровом джанка, путь, который жулики выбирают сами… Ломки – это состояние абсолютной незащищенности, когда наркоману ничего не остается – разве что смотреть, нюхать и слушать.

…Остерегайтесь автомобилей…

Ясно, что джанк – это Толкание-Опиумного-Шарика-Вокруг-Света-Маршрутом-Вашего-Носа. Только для скарабеев – доходяг и джанковых развалин. А уж в качестве таковых вам место на свалке. Надоело на все это смотреть.

Джанки вечно сетуют на Холод, как они это называют, поднимая воротники своих черных пальто и втягивая в плечи морщинистые шеи… чисто джанковое надувательство. Джанки не хочет, чтобы ему было тепло, ему хочется ощущать Холодок-Прохладу-ХОЛОД. Но Холод ему нужен так же, как нужен его Джанк – НЕ СНАРУЖИ, где он бесполезен, а ВНУТРИ, чтобы можно было сидеть себе с хребтом, подобным замороженному гидравлическому домкрату… его обмен веществ стремится к Абсолютному НУЛЮ. Отпетые наркоманы зачастую по два месяца ходят не испражняясь и зарабатывают кишечную спайку – а вы бы? – требующую вмешательства яблочного ножа или его хирургического эквивалента… Такова жизнь в Старом Ледяном Доме. Зачем болтаться вокруг да около и терять ВРЕМЯ?

Внутри есть Еще Одно Местечко, Сэр.

Есть люди, которые тащатся под термодинамическим кайфом. Они изобрели термодинамику… А вы бы?

А некоторые из нас тащатся от Других Вещей, причем совершенно открыто, ведь я люблю видеть, что я ем, и наоборот, mutatis mutandis, как уж обернется дело. Биллова Комната для Голого Завтрака… Спешите видеть… Хороша для молодых и старых, людей и скотов. Нет ничего лучше капельки змеиного жира, чтоб смазать колеса и запустить балаган, старина. На чьей ты стороне? Заморо-ДЗЕН-ного Гидравлика? Или хочешь взглянуть на все вместе с Честным Биллом?

Итак, ранее в этой Статье я говорил о Проблеме Мирового Здравоохранения. Перед нами Большие Перспективы, Друзья МОИ. Неужто я слышу брюзжание по поводу персональной бритвы и некоего неудачливого мошенника-скупердяя, который известен тем, что изобрел Вексель? А вы бы?.. Бритва принадлежала человеку по имени Оккам, а он не был коллекционером шрамов. «Трактатус Логико-Философикус» Людвига Витгенштейна: «Если предложение НЕ НЕОБХОДИМО, оно БЕССМЫСЛЕННО и приближается к НУЛЕВОМУ ЗНАЧЕНИЮ».

«А что менее НЕОБХОДИМО, чем джанк, если Вы в нем Не Нуждаетесь?»

Ответ: «Все джанки, если вы не сидите НА ДЖАНКЕ».

Скажу по секрету, братва, каких только банальных речей я не слыхал, и все-таки всем прочим ПРОФЕССИОНАЛЬНЫМ ГРУППАМ далеко до старой термодинамической джанковой ЗАТОРМОЗКИ. Допустим, ваш героинщик вряд ли что-нибудь возразит, и это я стерплю. Но ваш «Курильщик» Опиума более активен, ведь у него есть крыша над головой и Лампа… а может, и 7–9–10, что залегли там, внутри, и, точно находящиеся в зимней спячке рептилии, поддерживают температуру не ниже Разговорного Уровня: как низко пали все прочие джанки, «тогда как Мы – МЫ имеем крышу и лампу и лампу и крышу и крышу и здесь тепло и уютно и тепло уютно и ЗДЕСЬ и уютно а СНАРУЖИ ХОЛОДНО… ХОЛОДНО СНАРУЖИ где эти пожиратели отбросов и любители вмазаться не протянут и двух лет да и полгода вряд ли доходяги протянут есть же низкого пошиба людишки… Зато МЫ СИДИМ ЗДЕСЬ и никогда не повышаем ДОЗУ… никогда-никогда не повышаем дозу кроме СЕГОДНЯШНЕГО ВЕЧЕРА это ОСОБЫЙ СЛУЧАЙ а все пожиратели отбросов и любители вмазаться там на холоде… И мы никогда не едим его никогда никогда никогда не едим его… Прошу прощения мне пора припасть к Источнику Живительных Капель который у всех у них при себе а опиумные шарики запихиваются в задницу в напальчнике вместе с Фамильными Драгоценностями и прочим дерьмом».

Внутри есть еще одно местечко, сэр.

Ну а коль скоро эта запись звучит уже миллиардный световой год и ясно, что никогда не сменится пленка, мы, антиджанки, принимаем крутые меры, и торговцы лишаются доступа к любителям Джанка.

Единственный способ избежать этой смертельной опасности – подгрести СЮДА и провести ночку с Харибдой… Гарантирую удовольствие, малыш… Сладости и сигареты.

Под этой крышей я пробыл пятнадцать лет. Внутри и снаружи внутри и снаружи внутри и СНАРУЖИ. Вышел – и Точка. Так послушайте же Старого Дядюшку Билла Берроуза, который изобрел хитроумный Регулятор для Счетной Машины Берроуза на Принципе Гидравлического Домкрата – как бы вы ни дергали за ручку, для данных координат результат неизменен. Я рано всему научился… а вы бы?..

Опиатчики Всех Стран, Соединяйтесь! Нам нечего терять, кроме Своих Барыг. А ОНИ НЕ НЕОБХОДИМЫ.

Взгляните вперед ВЗГЛЯНИТЕ ВПЕРЕД на этот джанковый путь, прежде чем ступить на него и связаться с Гнильем…

Кто поумней, поймет с полуслова.

Уильям С. Берроуз

Я чую, меня обложили, чую, как легавые зашевелились, взяв в оборот своих чертовых кукол-стукачей и воткнув в них иглы, как они колдуют над ложкой и пипеткой, которые я скинул на станции «Вашингтон-сквер», где перепрыгнул через турникет и, стремглав спустившись на два пролета вниз по железным ступеням, успел на поезд «А» в сторону жилых кварталов… Дверь для меня придерживает молодой красавчик, стриженный ежиком, типичный рекламный агент, окончивший университет «Лиги плюща», и при этом типичный педик. Видимо, я соответствую его представлению о сильной личности. Юнец из тех, что якшаются с барменами и таксистами, болтают с ними о боковых правой и «Доджерах» да зовут по имени буфетчика в «Недиксе». Засранец, короче. И тут на платформе появляется сыщик из отдела наркотиков – в белой теплой полушинели (представьте, что сидите у кого-то на хвосте, надев белую полушинель, – наверняка из кожи вон будете лезть, чтобы оставаться незамеченным, точно последний пидор). Я так и слышу, как он говорит, держа мои причиндалы в левой руке, правая – на револьвере: «Кажется, ты что-то обронил, приятель».

Но поезд подземки уже тронулся.

– Пока, ищейка! – ору я, разыгрывая перед педиком второразрядный спектакль – явно в его вкусе. Я смотрю педику в глаза, отмечаю белые зубы, флоридский загар, костюм из блестящей синтетики за двести долларов, рубашку от «Братьев Брукс» с пуговицами на воротнике, а в руке «Ньюз» в качестве реквизита. «Единственное, что я читаю, – это комиксы про малыша Абнера».

Каждый правильный молокосос корчит из себя человека с понятием… Болтает о «травке», изредка курит ее и носит немного с собой, чтобы угощать голливудских развратников.

– Спасибо, малыш, – говорю, – я гляжу, ты из нашенских.

Его лицо вспыхивает, окрашиваясь в цвета бильярда-автомата с дурацким розовым оттенком.

– Все-таки он меня выпас, – мрачно сказал я. (Примечание: на английском воровском жаргоне «выпасти» человека – значит на него донести.) Я придвинулся ближе и взялся своими грязными наркотскими пальцами за его блестящий рукав. – А ведь мы с ним кровные братья по общей грязной игле. Скажу по секрету, его ждет горячий укол. (Примечание: это капсула отравленного джанка, продаваемая наркоману с целью его ликвидации. Нередко достается доносчикам. Как правило, горячий укол – это стрихнин, поскольку по вкусу и виду он напоминает джанк.)

– Видал когда-нибудь, как действует горячий укол, малыш? Я-то видел, как в Филли на него нарвался Калека. Мы оснастили комнату односторонним зеркалом из борделя и брали за просмотр десятку. Игла так и осталась у него в руке. При достаточной дозе они никогда не вытаскивают. Так их и находят – из синей руки торчит полная свернувшейся крови пипетка. А его глаза, когда доза начала действовать, – вот это, малыш, было зрелище…

Помню, ездил я с Бдительным, лучшим вымогателем в отрасли. Было это в Чикаго… Мы обрабатывали педиков в Линкольн-парке. И вот как-то вечером Бдительный заявился на дело в ковбойских сапогах и черном жилете с громадной жестяной бляхой, да еще и лассо через плечо перекинул.

Я и говорю: «Что с тобой? Перебрал, что ли?»

А он смотрит на меня и отвечает: «Получи сполна, чужак», – и вытаскивает старый ржавый шестизарядник, и я даю ходу через весь Линкольн-парк, а вокруг свистят пули. А пока его не повязали легавые, он еще успел троих педиков повесить. Я к тому, что не зря Бдительный получил свою кличку…

Замечал когда-нибудь, сколько выражений мошенники переняли у гомиков? «У меня встал», к примеру, что должно означать: «мы с тобой заодно».

«Возбуди его!»

«Возбуди этого опиатчика! Охмури этого лоха!»

«Ну этот переусердствовал – сразу его облапал».

Как говорит Сапожник (это прозвище он получил, вытрясая деньги из фетишистов в обувных магазинах): «Впендюрь лоху любую лажу с хорошей смазкой, и он вернется канючить еще». А когда Сапожник засекает лоха, он начинает задыхаться. Щеки у него надуваются, а губы делаются лиловыми, как у эскимоса в жаркую погоду. При этом он очень медленно подбирается к жертве и ощупывает ее пальцами с протухшей эктоплазмой.

– Деревенщина так похож на невинного мальчика, словно светится изнутри голубым неоном. Кажется, будто он сошел прямиком с обложки журнала «Сатердей ивнинг пост» вместе с вереницей болванов с рыбьими головами, а потом законсервировался в джанке. Обманутые им простаки никогда не скулят, а шулера – те и вовсе носят для Деревенщины шприц. Но в один прекрасный день «Голубой мальчик» от него ускользает, и наружу выползает то, от чего сблевал бы любой санитар «Скорой».

Вконец одурев, Деревенщина несется по опустевшим ресторанам-автоматам и станциям подземки с криком: «Вернись, малыш! Вернись!» – и бросается вслед за своим мальчиком прямо в Ист-ривер, вниз, мимо презервативов, апельсиновых корок и мозаики плавающих газет, вниз, в безмолвный черный ил с гангстерами в бетоне и пистолетами, расплющенными всмятку, чтобы не ощупывали их своими пальцами похотливые эксперты по баллистике.

А педик думает: «Вот это персонаж!! То-то я расскажу о нем ребятам в заведении «У Кларка». Этот коллекционер персонажей безропотно вытерпит подражание чайке в духе Джо Гулда, вот я и разыгрываю перед ним эту сцену за десять монет и назначаю встречу, чтобы продать ему немного «травки», как он ее называет, а сам думаю: «Спихну-ка я сопляку кошачью мяту». (Примечание: когда кошачья мята горит, она пахнет, как марихуана. Ее частенько подсовывают неосторожным или несведущим людям.)

– Ну что ж, – сказал я, легонько постучав себя по руке с внутренней стороны, – мне пора, долг службы. Как сказал один судья другому, будь справедлив, а не можешь быть справедливым, будь своеволен.

Я захожу в кафе-автомат, а там Билл Гейнз, закутавшийся в чужое пальто и похожий на страдающего парезом банкира 1910-х годов, и Старый Барт, жалкий и неприметный, макающий в кофе сдобный торт своими грязными пальцами, лоснящимися поверх грязи.

На окраине у меня было несколько клиентов, которыми занимался Билл, а Барт еще со времен курения опиума знавал кое-какие древние мощи: призрачных дворников, серых, как пепел; иллюзорных привратников, подметающих пыльные коридоры слабой стариковской рукой, кашляющих и харкающих на предрассветных ломках; отошедших от дел, больных астмой скупщиков краденого в театрально-роскошных отелях; Розу Пантопон, старую мадам из Пеории; несгибаемых официантов-китайцев, вечно скрывающих свою болезнь. Барт терпеливо разыскивал их, осторожно двигаясь походкой старого джанки, а потом впрыскивал в их бескровные руки несколько часов тепла.

Однажды я забавы ради совершил такой обход вместе с ним. Известно вам, что в отношении еды старики теряют всяческий стыд и от одного их вида начинает тошнить? Старые наркоты так же ведут себя в отношении джанка. При виде него они повизгивают и что-то лопочут. С подбородка у них свисает слюна, в желудке урчит, все внутренности скрипят в перистальтике, пока они второпях пытаются вмазаться, с трудом найдя подходящее место на теле, а вы ждете, что наружу вот-вот вывалится огромный сгусток протоплазмы и поглотит джанк. Подобное зрелище действительно внушает отвращение.

«Впрочем, когда-нибудь и мои мальчики станут такими, – философски рассудил я. – Все-таки жизнь – странная штука».

Но пора назад, в центр, в район станции «Шеридан-сквер» – ведь сыщик вполне может прятаться и в чулане.

Как я и говорил, долго это продолжаться не могло. Я знал, что легавые уже держат совет и занимаются своим зловещим колдовством, науськивая на меня стукачей в Ливенворте. «Нечего сажать его на иглу, Майк».

Я слышал, что Чапина они с помощью стукача и схватили. Старый сыщик-кастрат сидел себе в подвале полицейского участка, а к нему на круглые сутки и долгие годы приставил стукача. А когда Чапина повесили в Коннектикуте, этого старого ползучего гада нашли со сломанной шеей.

– Упал с лестницы, – сказали они. Вы же знаете, что за собачий бред несут эти гнусные копы.

Джанк окружен магией и связан с множеством табу, проклятий и амулетов. В Мехико я мог отыскать своего поставщика при помощи радара. «Нет, не эта улица, следующая, направо… теперь налево. Снова направо», – а вот и он: старушечье лицо с беззубым ртом и пустыми глазами.

Я знаю, что один барыга прогуливается неподалеку, мурлыча некий мотивчик, и все, мимо кого он проходит, этот мотивчик подхватывают. Этот тип такой серый, призрачный и безымянный, что люди его не видят и думают, будто мотивчик, который они принялись мурлыкать, возник у них в голове. Так вот, клиенты подхватывают «Улыбки», «Я расположен полюбить» или «Говорят, для любви мы еще молодые» или какую-нибудь другую песенку, выбранную на этот день. Подчас можно увидеть около пятидесяти унылого вида наркотов, сетующих на ломки и бегущих за парнем с губной гармоникой, а еще есть Человек, сидящий на плетеной скамейке и бросающий хлеб лебедям, толстый гомик-зануда, выгуливающий на Восточных Пятидесятых свою афганскую борзую, старый пьянчуга, ссущий у столба надземки, еврейский студент-радикал, раздающий листовки на Вашингтон-сквер, садовник, обрубающий ветви деревьев, дезинсектор, рекламный агент-педик в «Недиксе», где он зовет буфетчика по имени. Всемирная сеть наркотов, подключенных к проводу из протухшей спермы, перетягивающих руки в меблированных комнатах и дрожащих на утренних ломках. (Солдаты Старого Пита вдыхают черный дым в подсобке Китайской прачечной, а «Грустная детка» умирает от передозировки времени или внезапного отнятия дыхания.) В Йемене, Париже, Новом Орлеане, Мехико и Стамбуле, дрожа под отбойными молотками и землечерпалками, кляли друг друга наркотскими ругательствами, каких ни один из нас не слыхал, а из проезжавшего мимо парового катка высунулся Человек, и я вырулил ведерко гудрона. (Примечание: в Стамбуле многое сносят и перестраивают, особенно убогие джанковые кварталы. Героинщиков в Стамбуле больше, чем в Нью-Йорке.) Живые и мертвые, на ломках или в отрубе, подсевшие или соскочившие и снова подсевшие, приходят они, ориентируясь по джанковому лучу, а Поставщик жует китайское рагу на улице Долорес в Мехико, макает сдобный торт в кофе в кафе-автомате, и за ним с лаем гоняется на Толкучке свора Людей. (Примечание: на новоорлеанском жаргоне «Люди» – это легавые из отдела наркотиков.)

Старый китаец набирает в ржавую консервную банку речной воды и выплескивает ее вместе с сифилисом тяги, затвердевшим и черным, как шлак. (Примечание: сифилис тяги – это пепел от скуренного опиума.)

Короче, мои ложка и пипетка у легавых, и я знаю, что они вот-вот выйдут на мою частоту, ведомые слепым стукачом по прозвищу Уилли Диск. У Уилли круглый дисковидный рот, обрамленный чувствительными, способными напрягаться черными волосками. Он ослеп от уколов в глазное яблоко, нос и небо у него разъедены от вдыхания героина, все тело, сухое и твердое, как дерево, покрыто шрамами. Ныне он способен лишь пожирать это дерьмо своим ртом, а иногда выдвигает наружу длинную гибкую трубку эктоплазмы и, поводя ею по сторонам, нащупывает безмолвную частоту колебаний джанка. Он идет по моему следу через весь город – в квартиру, с которой я уже съехал, и легавые натыкаются на каких-нибудь новобрачных из Су-Фолс.

– Хорош, Ли!! Отстегивай искусственный болт! Мы знаем, кто ты такой, – и дергают мужа за хуй, отчего тот сразу кончает.

Тут уж Уилли распаляется, и можно услышать, как он хнычет там, в темноте (он действует только ночью), и почувствовать жуткую назойливость этого слепого ищущего рта. Когда они приходят кого-то вязать, Уилли совсем теряет самообладание, и его рот прогрызает в двери дыру. Не успокаивай его копы зондом для скота, он высасывал бы все соки из первого попавшегося наркота.

Я знал, да и все остальные знали, что на меня натравили Диска. И если в суде мои малыши-клиенты заявят: «Он заставляет меня заниматься всяким ужасным сексом в обмен на джанк», – мне останется лишь послать улице прощальный воздушный поцелуй.

Поэтому мы запасаемся героином, покупаем подержанный «Студебеккер» и отправляемся на Запад.

Бдительный закосил под шизофреника с синдромом одержимости:

– Я стоял отдельно от самого себя и пытался прекратить эти казни призрачными пальцами… Я – призрак, возжелавший тела – того, чего жаждет каждый призрак, Долгое Время блуждавший по ничем не пахнущим закоулкам пространства, где нет жизни, один лишь бесцветный незапах смерти… Невозможно дышать, ощущая этот запах сквозь розовые извилины хряща, отделанного кристаллическими соплями, дерьмом времени и черными кровяными фильтрами плоти.

Он стоял в удлиненной тени зала суда, с лицом, расцарапанным, как старая кинолента, от вожделения и голода личиночных органов, шевелящихся в экспериментальной эктоплазменной плоти джанковых ломок (десять дней изоляции во время Первого слушания дела), плоти, которая исчезает при первом неслышном прикосновении джанка.

Я видел, как это происходит. Десять фунтов он потерял за десять минут, пока стоял со шприцем в одной руке, а другой поддерживал штаны, отрекшаяся от него плоть сгорела в холодном желтом сиянии – там, в номере нью-йоркского отеля… ночной столик, заваленный коробками из-под конфет, окурки, вывалившиеся из трех пепельниц, мозаика бессонных ночей и неожиданная потребность в еде, возникающая на ломках у наркомана, который выкармливает ребенка – собственную плоть.

Бдительный осужден Федеральным судом по закону Линча и кончает в федеральной психушке, предназначенной специально для содержания призраков: конкретное, прозаическое воздействие предметов… умывальник… дверь… унитаз… решетка… вот они, здесь… и это все… больше ничего… все связи оборваны… безысходность… и та же безысходность в каждом лице…

Поначалу физические изменения происходили медленно, затем резко ускорились и стали походить на мощные зловещие удары, повреждавшие и без того слабую ткань, стиравшие человеческие черты… В кромешной темноте его палаты рот и глаза стали одним органом, который он выпучивает, норовя кусаться прозрачными зубами… но ни один орган не имеет ни постоянной функции, ни постоянного местонахождения… повсеместно пускают ростки половые органы… открываются, опорожняются и вновь закрываются прямые кишки… при ежесекундной адаптации меняются цвет и консистенция всего организма…

Из-за своих приступов, как он их называет, Деревенщина сделался всеобщей напастью. Им завладевал Лох Внутри, а такого неистовства никому не унять. Неподалеку от Филли он кидается проворачивать аферу с патрульной машиной, а легавые, взглянув на его лицо, вяжут всех нас.

Семьдесят два часа, и в одной камере с нами пятеро больных джанки. Тут уж, дабы не транжирить свои запасы на этих голодных кули, приходится маневрировать и выкладывать надзирателю золотишко – и вот мы уже в отдельной камере.

Предусмотрительные наркоты, известные как «белки», делают на случай ареста заначку. Принимая дозу, я каждый раз отправляю несколько капель в жилетный карман, подкладка становится жесткой от наркотической начинки. В башмаке у меня припрятана пластмассовая пипетка, а к ремню приколота английская булавка. Да вы и сами знаете, как надо пользоваться булавкой и пипеткой: «Она схватила ржавую английскую булавку, всю в запекшейся крови, и проделала в ноге большую дыру, казалось, раскрывшуюся, точно непристойный гноящийся рот, ожидающий отвратительного свидания с пипеткой, которую она целиком погрузила в зияющую рану. Однако ей так не терпелось удовлетворить свою мерзкую потребность (голод насекомых в засушливых местах), что пипетка сломалась глубоко в плоти ее развороченного бедра (напоминавшего плакат с изображением эрозии почвы). Но ей-то что? Она даже не потрудилась вынуть разбитое стекло и лишь разглядывает свою окровавленную ляжку холодными, пустыми глазами мясника. Что ей до атомной бомбы, постельных клопов, помощи раковым больным? Кредитная касса того и гляди отберет у нее неоплаченную плоть… Сладких грез тебе, Роза Пантопон».

На самом-то деле нужно, сжав и оттянув кожу ноги, резко проделать в ней дырочку булавкой. Затем, держа пипетку над дырочкой, а не внутри, вы заливаете внутрь раствор – медленно и осторожно, чтобы он не разбрызгивался по сторонам… Когда я схватил Деревенщину за бедро, плоть подалась, как воск, и застыла, а из отверстия медленно вытекла капля гноя. Никогда я не прикасался к такому холодному живому телу, как у Деревенщины там, в Филли…

Я решил сбросить его с хвоста, пусть даже пришлось бы устроить вечеринку с удушением. (Это английский деревенский обычай, предназначенный для того, чтобы избавляться от старых, прикованных к постели иждивенцев. Терпящее подобные муки семейство устраивает «вечеринку с удушением», во время которой гости заваливают престарелую обузу матрасами, влезают на вершину этой кучи матрасов и напиваются вдрабадан.) Деревенщина – обуза для отрасли, его следует увести на задворки мира. (Это африканский обычай. Официально известен как «Многоточие»: стариков и старух по традиции уводят в джунгли и там бросают.)

Приступы Деревенщины становятся его обычным состоянием. При его появлении рычат полицейские, привратники, собаки, секретари. Белокурый Бог пал до низости неприкасаемых. Мошенники не меняются, они ломаются, разбиваются вдребезги – взрывы материи в холодном межзвездном пространстве, – уносятся прочь в космической пыли, оставляя пустые тела. Жулики всех стран, есть один лох, которого вам не обмануть, – Лох Внутри…

Я оставил Деревенщину стоять на углу: краснокирпичные трущобы до самого неба под непрерывным дождем копоти. «Пойду разыщу одного знакомого лепилу. Вернусь с настоящим, чистым аптечным морфием… Нет, ты жди здесь – не хочу, чтоб он тебя засек». Жди меня на том самом углу, Деревенщина, жди сколько влезет. Прощай, Деревенщина, прощай, малыш… Куда они уходят, бросая свои тела?

Чикаго: невидимая иерархия подвергнутых декортикации итальяшек, запах атрофированных гангстеров, в Норте и на Холстед-стрит, на Сисеро-авеню и в Линкольн-парке вас настигает неупокоенный призрак – попрошайка снов, прошлое, вторгающееся в настоящее, прогорклая магия торговых автоматов и придорожных закусочных.

В глубь страны: громадный район новостроек, телевизионные антенны до бессмысленного неба. В жизненепроницаемых домах они угрожающе нависают над молодежью, понемногу впитывая то, что она отвергает. Только молодые придумывают что-то новое, да и они не слишком-то долго молоды. (За барами Восточного Сент-Луиса лежит мертвое пограничье, дни речных кораблей.) Иллинойс и Миссури, миазмы народов, возводивших могильные холмы, подхалимское поклонение Источнику Пищи, жестокие и безобразные празднества, от Маундвиля с его раскопками холмов до лунных пустынь перуанского побережья распространяется безысходный ужас, пробуждаемый Богом-Многоножкой.

Америка – не молодая страна: она старая, грязная и злая еще до поселенцев, до индейцев. Зло здесь, оно ждет.

И всюду копы: невозмутимые образованные копы штата, опытные, непременно извиняющиеся скороговоркой – электронные глаза оценивают вашу машину и багаж, лицо и одежду; рычащие сыщики большого города, вежливые провинциальные шерифы с чем-то зловещим и грозным в стариковских глазах цвета линялой серой фланелевой рубахи…

И вечные хлопоты с машиной: в Сент-Луисе обменяли «Студебеккер» 1942 года (у него неустранимый технический дефект, как у Деревенщины) на старый лимузин «Паккард», перегревшийся так, что еле добрались до Канзас-Сити, купили «Форд», оказавшийся прожигателем топлива, сбагрили и его, взяли джип, который тяжеловато толкать (они не годятся для езды по шоссе), что-то внутри сожгли, немного погромыхали на нем и вновь пересели на старенький «Форд V-8». Не стану пенять на мотор – доехали ведь, жжет он топливо или нет.

А вокруг нас чисто американская скучища, тоска зеленая, с которой не сравнится никакая другая тоска на свете, все тут мрачнее, чем Анды, высокогорные городишки, холодный ветер с открыточных гор, разреженный воздух, точно смерть в глотке, речные городки Эквадора, малярия, серая, как джанк под черным стетсоном, заряжающиеся через дуло дробовики, грифы, клюющие что-то на грязных улицах, – и то, что поражает, когда вы сходите с парома в Мальме (на пароме не взимают налог за горючее), Швеция, заставляет напрочь позабыть обо всем этом дешевом безналоговом горючем и приводит в полное уныние: люди отводят глаза, а кладбище находится в центре города (похоже, каждый город в Швеции построен вокруг кладбища), и днем нечего делать, ни бара, ни кино, и я взорвал свой последний косяк танжерской травы и сказал: «Давай-ка вернемся на паром, К. Е.».

Но нигде нет такой тоски, как в Америке. Вы не можете постичь ее, не можете взять в толк, откуда она исходит. Вот, к примеру, коктейль-бар в конце одной из улиц в районе новостроек – в каждом квартале есть бар и аптека, магазин и винная лавка. Вы входите, и она охватывает вас. Но откуда она берется?

Ни бармен, ни посетители, ни кремового цвета пластик, окаймляющий высокие сиденья у стойки, ни тусклый неоновый свет здесь ни при чем. Ни при чем даже телевизор.

И эта тоска формирует наши привычки подобно тому, как кокаин формирует ваши стремления еще до начала депрессии на выходняке. А запас джанка уже подходил к концу. И вот мы здесь, в этом безлошадном городишке, строго под микстурой от кашля. И блевали микстурой, и ехали все дальше, холодный весенний ветер со свистом продувал старую колымагу, обдувал наши дрожавшие на ломках, потные тела, и озноб, неизменно возникающий, когда кончается действие джанка… Дальше, через голую местность, мимо дохлых броненосцев на дороге, грифов над болотом и кипарисовых пней. Мотели со стенами из фибрового картона, газовым обогревателем, тонкими розовыми одеялами.

Заезжие наркоты – пройдохи и подлизы – уже успели выпотрошить всех техасских лепил…

А к луизианскому лепиле ни один нормальный человек и близко не подойдет. Противоджанковый закон штата.

Наконец приехали в Хьюстон, где у меня есть знакомый аптекарь. Я не был там пять лет, но он поднимает голову, сразу меня узнает, кивает и говорит:

– Подожди за стойкой…

Короче, сажусь я и выпиваю чашечку кофе, а немного погодя он подходит, садится рядом и спрашивает:

– Что тебе нужно?

– Кварту настойки и сотню немби.

Он кивает:

– Приходи через полчаса.

А когда я возвращаюсь, он вручает мне пакет и говорит:

– Здесь на пятнадцать долларов… Будь осторожен.

Укол опийной настойки – жуткая морока: сначала нужно выжечь спирт, потом выморозить камфару и выбрать эту бурую жидкость пипеткой – колоть ее надо только в вену, иначе вы получите абсцесс, а обычно абсцессом и кончается, куда бы вы ни вмазались. Лучше всего – выпить ее с чумовыми колесами нембутала… Поэтому мы наливаем ее в бутылку из-под «Перно» и отправляемся в Новый Орлеан – мимо радужных озер и оранжевых вспышек газового пламени, болот и мусорных куч, аллигаторов, ползающих среди разбитых бутылок и консервных банок, неоновых арабесок мотелей, сутенеров, высаженных на необитаемых помойных островах и поливающих непристойной бранью проезжающие машины.

Новый Орлеан – это мертвый музей. Благоухая настойкой, мы заходим на Толкучку и тут же находим Человека. Район небольшой, и легавые всегда знают, кто там торгует, поэтому он считает, что это ни черта не имеет значения, и продает всем. Мы запасаемся героином и сваливаем в Мексику.

Снова через Лейк-Чарльз и район мертвых торговых автоматов; южная граница Техаса, шерифы – убийцы ниггеров внимательно разглядывают нас и проверяют документы на машину. Что-то обрывается внутри, когда вы пересекаете мексиканскую границу, и вдруг вас поражает пейзаж: вас уже ничто не связывает ни с пустыней, ни с горами, ни с грифами – кружащими в небе пятнышками, хотя некоторые так близко, что слышно, как крылья рассекают воздух (сухой, хриплый звук), а что-то заприметив, они всем скопом покидают голубое небо, это гибельное, беспощадное голубое небо Мексики, и – черной воронкой вниз… Ехали всю ночь, на рассвете оказались в каком-то теплом туманном городишке: лай собак и журчание воды.

– «Томас и Чарли», – сказал я.

– Что?

– Так называется этот игрушечный городок. Уровень моря. Отсюда нам еще десять тысяч футов вверх карабкаться. – Я принял дозу и улегся спать на заднее сиденье. Машину она вела хорошо. Это видно сразу, стоит кому-нибудь взяться за руль.

Мехико, где Лупита сидит, точно ацтекская Богиня Земли, скупо выдавая свои пакетики с паршивым дерьмом.

– К продаже привыкаешь сильнее, чем к употреблению, – говорит Лупита.

Барыги, не употребляющие наркоту, приобретают пристрастие к контакту, а оно неизлечимо. Агенты – тоже не исключение. Взять хотя бы Скупщика Брэдли. Лучший в отрасли агент отдела наркотиков. Любой человек запросто приспособил бы его к джанку. (Примечание: приспособить – в смысле попросить проверить качество или количество.) То есть он может подойти к барыге и тут же заполучить наркоту. Он такой безымянный, серый и призрачный, что барыге его нипочем не запомнить, вот он и охмуряет одного за другим…

Короче, Скупщик становится все больше и больше похожим на джанки. Он не может пить. У него уже не стоит. У него выпадают зубы. (Подобно тому как беременные женщины теряют зубы, вскармливая незнакомца, джанки теряют свои желтые клыки, вскармливая обезьяну.) Он вечно сосет леденец на палочке. Особенно любит «Бэби Рутс».

– Противно смотреть, как Скупщик сосет свои мерзкие леденцы, просто противно, – говорит один коп.

Скупщик окрашивается в зловещий серо-зеленый цвет. Его организм явно вырабатывает собственный джанк или его эквивалент. У Скупщика есть постоянный поставщик. Можно сказать, Человек Внутри. Во всяком случае, так он думает.

– Больше не выйду из комнаты, – говорит он. – Ебал я их всех. Сплошные ничтожества – что те, что эти. Единственный совершенный человек в отрасли – это я.

Но тут по его костям чудовищным ураганом проносится страшная тяга. Тогда Скупщик отлавливает молодого джанки и для начала дает ему пакетик.

– Годится, – говорит паренек. – А тебе-то чего надо?

– Мне бы только потереться об тебя, вот и вся моя раскумарка.

– Гм… Ладно, так и быть… Раз уж ты не можешь по-мужски возбудиться…

Потом паренек сидит с двумя коллегами в «Уолдорфе» и макает сдобный торт в кофе.

– Ничего более отвратного мне в жизни терпеть не приходилось, – говорит он. – Он почему-то делается весь мягкий, точно кусок студня, и мерзко так меня обволакивает. Потом становится мокрый – весь в какой-то зеленой слизи. Оргазм у него такой жуткий, что ли… Я чуть не очумел от этой зеленой дряни, уже весь в ней вымазался, а он вдобавок воняет, точно гнилая дыня.

– Да ладно, считай, еще задешево раскумарился.

Паренек смиренно вздохнул:

– Да, наверно, ко всему можно привыкнуть. Завтра я опять с ним встречаюсь.

Пристрастие Скупщика становится все опаснее. Каждые полчаса ему требуется подзарядка. Иногда он обходит полицейские участки и подкупает надзирателя, чтобы попасть в камеру к наркотам. Дело идет к тому, что для удовлетворения ему не будет хватать никакого количества контактов. И тут его вызывает Окружной Инспектор:

– Брэдли, ваше поведение дает повод для слухов – а я надеюсь, ради вашего же блага, что это слухи и есть, – столь невыразимо неприятных, что… Я хочу сказать, что жена Цезаря… гм… что наш Отдел должен быть вне всяких подозрений… и уж конечно, вне таких подозрений, каковые вы, кажется, вызвали. Вы ухудшаете общую моральную обстановку в отрасли. Мы готовы немедленно принять вашу отставку.

Скупщик бросается на пол и подползает к ОИ:

– Нет, хозяин, нет… Без работы в Отделе я просто не выживу.

Он целует руку ОИ, запихивая его пальцы себе в рот (ОИ должен нащупать его беззубые десны) и сетуя, что потерял зубы «на шлушбе».

– Прошу вас, хозяин! Я буду подтирать вам задницу, буду стирать ваши грязные презервативы, буду чистить вам обувь жидкой смазкой со своего носа…

– Право же, это крайне неприятно! У вас что, совсем нет чувства гордости? Должен сказать, что все это определенно вызывает у меня отвращение. Я имею в виду, что в вас есть нечто… э-э… гнилое, да и пахнете вы, как куча компоста. – Он прижимает к лицу надушенный платок. – Я вынужден просить вас немедленно покинуть кабинет.

– Я все сделаю, хозяин, все! – Мерзкая улыбка раскалывает пополам его истасканное зеленое лицо. – Я еще молод, хозяин, и очень силен, когда распаляюсь.

ОИ срыгивает в платок и слабой рукой указывает на дверь. Скупщик встает, мечтательно глядя на ОИ. Его тело начинает сгибаться, как прутик лозоходца. Он плавно валится вперед…

– Нет! Нет! – кричит ОИ.

«Хлюп… хлюп-хлюп».

Час спустя Скупщика находят отключившимся в кресле ОИ. Сам ОИ бесследно исчез.

Судья:

– Все указывает на то, что вы неким необъяснимым образом… э-э… ассимилировали Окружного Инспектора. К сожалению, доказательств нет. Я бы рекомендовал заключить – вернее сказать, поместить вас в какое-нибудь учреждение, но не знаю места, подходящего для человека вашего калибра. Сам того не желая, я должен распорядиться, чтобы вас освободили.

– Да его надо держать в аквариуме, – говорит охранник.

Скупщик наводит ужас на всю отрасль. Исчезают наркоты и агенты. Словно летучая мышь-вампир, он испускает наркотические миазмы, влажный зеленый туман, который обезболивает его жертвы и делает их беспомощными в его всеохватывающем присутствии. А добившись своего, он несколько дней прячется от всех, словно обожравшийся боа-констриктор. В конце концов его застали за перевариванием офицера, дежурного по Отделу наркотиков, и уничтожили огнеметом – следственная комиссия сочла подобное средство оправданным, поскольку Скупщик как человек лишился всех прав, а значит, превратился в существо, не принадлежащее ни к одному биологическому виду и представляющее собой угрозу для наркотической отрасли на всех уровнях.

В Мексике весь фокус в том, чтобы отыскать местного джанки с рецептом, заверенным властями, по которому можно получать определенное количество каждый месяц. Нашим Человеком был Старый Айк, большую часть жизни проживший в Штатах.

– Ездил я с Айрин Келли, развеселая была бабенка. В Бьюте, штат Монтания, у нее от коки белая горячка началась, вот она и давай носиться по гостинице и орать, что за ней гонятся китайские легавые с мясными топориками. В Чикаго я знавал одного легавого, так тот обычно нюхал коку в виде кристалликов, голубых таких кристалликов. Короче, одурел он, значит, как-то раз и как заорет, что его преследуют федералы, а потом бежит в переулок и сует голову в мусорный бак. Я и говорю: «С чего это ты?» – а он мне: «Убирайся, а не то пристрелю. Я запрятался лучше некуда».

Тем временем мы получаем по рецепту немного кокаина. Гони его по вене, сынок. Уколовшись, ты чувствуешь его запах, чистоту и прохладу в носу и в горле, потом приход – чистое наслаждение прямо в мозгу, где загораются лампочки кокаиновых гирлянд. В голове – треск белых взрывов. Через десять минут ты захочешь вмазаться еще разок… в поисках новой дозы ты обойдешь весь город. Но если не сумеешь раздобыть кокаина, ты поешь, ляжешь спать и забудешь о нем.

Это тяга одного только мозга, потребность без чувства и тела, потребность не упокоенного призрака, протухшая эктоплазма, выметаемая старым джанки, кашляющим и харкающим на утренних ломках.

Однажды утром вы просыпаетесь, принимаете спидбол и чувствуете мурашки по коже. Черноусые копы 1890-х годов загораживают двери и лезут в окна, злобно рыча и сверкая синими рельефными кокардами. По комнате маршируют с мусульманской Похоронной песней наркоты, несущие тело Билла Гейнза; неярким голубым огнем светятся стигматы его ран, нанесенных иглой. Целеустремленные шизофреники-детективы обнюхивают ваш ночной горшок.

Это белая горячка от коки… Сядьте, успокойтесь и вколите себе побольше все того же морфия казенного образца.

День Мертвецов: меня пробило на жор, и я съел сахарный череп моего маленького Уилли. Он заплакал, и мне пришлось идти еще за одним. Прошел мимо коктейль-бара, где кляли на чем свет стоит хай-лайного букмекера.

В Куэрнаваке (или это был Таско?) Джейн встречает одного сутенера-тромбониста и исчезает в клубах марихуанного дыма. Сутенер принадлежит к числу сторонников диеты, богатой положительными флюидами, и потому уродует женский пол, вынуждая своих телок глотать все это дерьмо. Он непрерывно развивал свои теории… а частенько устраивал одной из телок форменный экзамен и грозил объявить забастовку, если та не выучит наизусть каждый нюанс его новых нападок на логику и человеческий облик.

– Так вот, детка, я должен кое-что тебе поведать. Но если ты этого не воспримешь, я уже ничем помочь не смогу.

Курение «чайка» он превратил в ритуал, а по отношению к джанку, как и некоторые другие чаевники, был истым пуританином. По его утверждению, чаек позволял ему входить в контакт с голубыми сверхгравитационными полями. Он имел собственное мнение обо всем на свете: какое нижнее белье полезно для здоровья, когда пить воду и как подтирать задницу. У него было лоснящееся красное лицо с широким приплюснутым носом и маленькими красными глазками, загоравшимися, когда он смотрел на какую-нибудь телку, и гаснувшими при взгляде на все остальное. Его широченные плечи производили впечатление физического недостатка. Он вел себя так, будто других мужчин не существует, а в ресторанах и магазинах передавал заказы мужскому персоналу через посредницу. И ни один Мужчина никогда не вторгался в его унылое тайное жилище.

Короче, он отвергает джанк и тащится от травы. Я сделал три затяжки, Джейн взглянула на него, и ее плоть кристаллизовалась. Я вскочил и с криком «мне страшно!» выбежал из дома. Выпил пива в маленьком ресторанчике – бар, украшенный мозаикой, футбольные результаты и афиши боя быков – и дождался автобуса в город.

Через год, в Танжере, я узнал, что она умерла.

БЕНВЕЙ

Короче, мне поручили нанять доктора Бенвея на службу в «Ислам инкорпорейтед».

Доктор Бенвей был приглашен в качестве советника в Республику Свободию – место, где все предаются свободной любви и непрерывным купаниям. Граждане там умиротворены, едины, честны, терпимы, а главное – чисты. Однако обращение к Бенвею за консультацией говорит о том, что за этим гигиеничным фасадом не все гладко: Бенвей – манипулятор и координатор знаковых систем, а также специалист по допросам всех степеней, промывке мозгов и контролю. Я не виделся с Бенвеем после его скоропалительного отъезда из Аннексии, где ему было поручено осуществить ТД – Тотальную Деморализацию. Первым шагом Бенвея стало запрещение концентрационных лагерей, массовых арестов и, кроме как при неких исключительных, особых обстоятельствах, применения пыток.

«Я против жестокости, – говорил он. – Она неэффективна. А вот продолжительное дурное обращение почти без насилия вызывает, при умелом его применении, тревогу и чувство определенной вины. Необходимо помнить некоторые правила, вернее сказать, руководящие принципы. Объект не должен сознавать, что упомянутое дурное обращение является тщательно спланированным нападением некоего немилосердного противника на его подлинную личность. Его надо заставить почувствовать, что при любом обращении он получает по заслугам, поскольку способен на некий (это никогда не уточняется) ужасно безнравственный поступок. Голую потребность контроломанов следует скромно скрывать за ширмой капризной, запутанной бюрократии, причем так, чтобы исключить непосредственный контакт объекта с противником».

Каждому гражданину Аннексии было предписано получить и всегда носить с собой портфель, битком набитый документами. Граждан могли останавливать на улице в любое время, и Контролер – в штатском, в различной форменной одежде, нередко в купальном костюме или пижаме, а то и совершенно голый, если не считать бляхи, приколотой к левому соску, – проверив каждую бумагу, ставил на ней печать. При последующей проверке гражданин должен был предъявить должным образом проставленные печати предыдущей проверки. Остановив большую группу, Контролер проверял и проштамповывал документы лишь у некоторых. Остальных подвергали аресту за то, что их документы не были должным образом проштампованы. Арест представлял собой «временное задержание», то есть арестованного должны были освободить, «если и когда» его Объяснительная Записка, должным образом подписанная и проштампованная, будет заверена Помощником Арбитра по Объяснительным. Ввиду того, что этот чиновник почти никогда не бывал в своем кабинете, а Объяснительную Записку следовало представить ему лично, объяснявшиеся целыми неделями, а то и месяцами, томились в ожидании в неотапливаемых конторах, без стульев и туалета.

Выданные документы были написаны исчезающими чернилами и постепенно превращались в просроченные закладные. Постоянно требовались новые документы. В безумной попытке уложиться в нереальные предельные сроки граждане сломя голову носились из одного бюро в другое.

В городе убрали все скамейки, отключили все фонтаны, уничтожили все цветы и деревья. Раз в четверть часа на крыше каждого многоквартирного дома (в таких домах жили все) включались оглушительно громкие сирены. От вибрации люди нередко падали с кроватей. Всю ночь по городу шарили лучи прожекторов (никому не разрешалось пользоваться шторами, занавесками, жалюзи или ставнями).

Никто никогда ни на кого не смотрел из-за строгого запрещения домогательств, подкрепленных словесно или нет, по отношению к кому бы то ни было, с какой бы то ни было целью – как сексуальной, так и любой другой. Были закрыты все бары и кафе. Спиртное можно было приобрести только по специальному разрешению, а приобретенное таким образом спиртное нельзя было ни продавать, ни отдавать бесплатно, ни каким-либо способом передавать никому другому, и присутствие другого лица в помещении расценивалось как достаточное доказательство передачи спиртного.

Никому не разрешалось запирать двери, а у полицейских имелись ключи, подходившие ко всем замкам в городе. В сопровождении экстрасенса они врывались в чью-нибудь квартиру и принимались за «поиски улик».

Экстрасенс обнаруживал для них все, что человек хотел спрятать: тюбик вазелина, клизму, носовой платок, испачканный спермой, оружие, незаконно приобретенный алкоголь. При этом они всегда заставляли подозреваемого раздеться догола и подвергали его крайне унизительному личному обыску, по поводу чего делали глумливые, оскорбительные замечания. Многих латентных гомосексуалистов увели из дома в смирительной рубашке после того, как они смазали задницу вазелином. Впрочем, придраться к хозяину могли при виде любого предмета. Перочистки или распорки для обуви.

– А это еще что такое?

– Перочистка.

– Он говорит, перочистка.

– Я уже услышал все, что хотел.

– Похоже, больше ничего нам не нужно. Эй ты, пойдешь с нами!

По прошествии нескольких таких месяцев обыватели начали жаться по углам, точно запуганные коты.

Разумеется, полиция Аннексии возбуждала дела против людей, подозреваемых в том, что они агенты, саботажники или инакомыслящие, – на конвейерной основе. Что касается допроса подозреваемых, то Бенвей говорит так:

«Хотя применения пыток я, как правило, избегаю – пытка конкретизирует положение оппонента и мобилизует сопротивление, – угроза пытки помогает вызывать у объекта должное чувство беспомощности и благодарности следователю за ее неприменение. А применять пытки полезно в качестве наказания, когда объект уже настолько поддается обработке, что считает наказание заслуженным. С этой целью я разработал несколько методов применения дисциплинарных мер. Один из них назывался «Коммутатор». К зубам объекта прижаты электрические сверла, которые могут включиться в любой момент; а его обучают работе с капризным коммутатором – учат вставлять определенные провода в определенные гнезда, реагируя на звонки и зажженные лампочки. Каждый раз, как он ошибается, сверла включаются на двадцать секунд. Эти сигналы подаются с нарастающей скоростью, постепенно выходящей за пределы его реакции. Полчаса у коммутатора – и объект ломается, как перегруженный электронный мозг.

Изучение «мыслящих машин» помогает нам разобраться в работе головного мозга лучше, чем интроспективные методы. Человек Запада приобретает черты новейших электронных устройств. Гнали когда-нибудь коку по вене? Она действует прямо на мозг, активизируя связи чистого наслаждения. Наслаждение от морфия – во внутренностях. После укола вы прислушиваетесь к самому себе. А кокаин – это электрический ток, пропущенный через мозг, и тяга к кокаину – чисто мозговая, потребность без тела и чувства. Мозг, заряженный кокаином, – это обезумевший бильярд-автомат, сверкающий голубыми и розовыми огнями в электрическом оргазме. Мыслящая машина, в которой только начинает копошиться жизнь омерзительного насекомого, вполне способна испытывать наслаждение от кокаина. Жажда кокаина проходит всего через несколько часов, когда прекращается стимулирование кокаиновых каналов. Разумеется, кокаиновый эффект можно вызвать, активируя кокаиновые каналы электрическим током…

Так что очень скоро эти каналы изнашиваются, как вены, и наркоману приходится искать новые. Вена со временем снова появится, и при ловком чередовании вен джанки, если только он не становится прожигателем топлива, может не замечать потери. Однако мозговые клетки, исчезнув, уже не восстанавливаются, а когда наркоман лишается клеток мозга, жизнь его превращается в жуткую поебень.

Старики, сидящие на корточках, экскременты и ржавое железо в белом мареве жары, и до самого горизонта простирается панорама сплошь из голых идиотов. Полная тишина – речевые центры у них уничтожены, – лишь потрескивание искр да хруст опаленной плоти, когда они прикладывают электроды к спинному хребту. В неподвижном воздухе повис белый дым от горящей плоти. Группа детей привязала одного идиота колючей проволокой к столбу, развела у него между ног костер и со звериным любопытством наблюдает, как пламя лижет его бедра. Его тело, охваченное огнем, подергивается, как насекомое в агонии.

Как обычно, я отклоняюсь от темы. Вплоть до получения более точных сведений об электронике головного мозга главным инструментом следователя при атаке на подлинную личность объекта остаются наркотики. Барбитураты, разумеется, фактически бесполезны. То есть каждый, кого можно сломить подобным способом, не выдержал бы и тех детских методов, которые применяются в любом американском полицейском участке. При постепенно слабеющем сопротивлении нередко эффективен скополамин, однако он ухудшает память: агент может быть готов выдать свои секреты, но совершенно не в состоянии их вспомнить, при этом «легенда» и сведения о тайной жизни могут быть окончательно перепутаны. Во многих случаях добиться успеха позволяют мескалин, хармалин, ЛСД-6, буфотенин, мускарин. Балбокапнин вызывает состояние, близкое к шизофренической кататонии… наблюдались случаи автоматического повиновения. Балбокапнин – это депрессант, действующий на затылочные доли мозга и, возможно, выводящий из строя двигательные центры в гипоталамусе. Другие препараты, вызывавшие шизофрению на стадии эксперимента, – мескалин, хармалин, ЛСД-6, – являются стимуляторами затылочных долей мозга. При шизофрении затылочные доли стимулируются и угнетаются попеременно. За кататонией нередко следует период возбуждения и двигательной активности, в течение которого псих носится по больничным палатам, доставляя всем массу хлопот. Безнадежные шизики иногда полностью отказываются от движения и всю жизнь проводят в постели. «Причиной» шизофрении (причинное мышление не позволяет точно описывать процесс обмена веществ – недостатки существующего языка) считается нарушение регулирующей функции гипоталамуса. Автоматическое повиновение лучше всего достигается путем чередования доз ЛСД-6 и балбокапнина, причем балбокапнину придает силу кураре.

Существуют и другие приемы. Объекта можно довести до глубокой депрессии, вводя большие дозы бензедрина в течение нескольких дней. Психоз можно вызывать непрерывным введением больших доз кокаина или демерола либо резким отнятием барбитуратов после продолжительного приема. Можно вызвать привыкание к дигидрооксигероину и резко отменить прием препарата (это соединение вызывает привыкание впятеро быстрее и сильнее, чем героин, и отнятие переносится во столько же раз тяжелее).

Есть различные «психологические методы» – например, принудительный психоанализ. Ежедневно в течение часа объект должен высказываться по спонтанной ассоциации с каким-либо словом (в тех случаях, когда время не ограничено). «Ну-ну, давай не будем упираться, малыш. А не то папочка позовет злого человека. Возьми-ка маленький переносной коммутатор».

Случай с агентессой, которая забыла собственную подлинную личность и стала жить по легенде – она до сих пор работает поварихой в Аннексии, совершенно не умея готовить, – натолкнул меня на другую мысль. Агента учат отказываться от своей агентской личности и отстаивать легенду. Так почему бы не согласиться с ним, применив прием психологического джиу-джитсу? Предположить, что легенда и есть его настоящая личность, и другой у него нет. Личность агента прячется в подсознании, то есть выходит из-под его контроля, и докопаться до нее можно при помощи наркотиков и гипноза. Такой подход позволяет превратить добропорядочного гетеросексуального обывателя в гомика… то есть укрепляя и поддерживая в нем неприятие обычно скрываемых гомосексуальных позывов, лишить его в то же время доступа к пизде и подвергнуть гомосексуальной стимуляции. Потом наркотики, гипноз, и…», – Бенвей изобразил типичного гомика.

«Многие объекты страдают от сексуального унижения. Это нагота, стимуляция половыми возбудителями, постоянный надзор, смущающий объекта и предотвращающий облегчение от мастурбации (от эрекции во сне автоматически включается ужасная электровибрационная сирена, которая выбрасывает объекта из постели в холодную воду, сводя таким образом к минимуму вероятность «влажных снов»). Масса удовольствия – загипнотизировать священника и внушить ему, что пора осуществить ипостасные отношения с Агнцем, а потом направить ему в жопу какого-нибудь похотливого старого барана. После этого Следователь сможет добиться полного гипнотического контроля: объект будет кончать по его свистку и срать на пол, стоит лишь сказать «сезам, откройся». Нечего и говорить, что откровенным гомосексуалистам метод сексуального унижения противопоказан. (Кстати, здесь надо быть начеку и не забывать об общей телефонной линии… никогда не знаешь, кто подслушивает.) Помню одного малыша, так я довел его до такого состояния, что он обсирался при виде меня. Потом я мыл ему жопу и дрючил его. Это было очень приятно. К тому же красавчик он был что надо. А иногда объект плачет, как мальчишка, потому что не в силах удержаться от эякуляции, когда вы его дрючите. Короче, нетрудно понять, что возможности неисчислимы, как извилистые тропинки в большом прекрасном саду. Но стоило мне сделать первые шаги в поисках решения этой манящей проблемы, как я попал под чистку, устроенную партийными занудами… Ну что ж, son cosas de la vida».

Я добираюсь до Свободии, а она – боже мой! – чиста и уныла. Бенвей заведует ВЦ, Восстановительным Центром. Я захожу, и сразу после «как поживает такой-то?» – начинается:

– Сиди Идрисс «Стукач» Смизерс обо всем напел сендерам за сыворотку долголетия. Старого гомика могила исправит.

– Лестер Строганофф Смуун – «Эль Хассейн» – заделался латахом и пытается усовершенствовать ПАП, Процесс Автоматического Повиновения. Мученик отрасли…

(Латах – это человек, впавший в состояние, характерное для некоторых жителей Юго-Восточной Азии. Нормальные во всех других отношениях, латахи вынуждены копировать каждый жест, как только их внимание привлекают щелчком пальцев или резким окликом. Один из видов принудительно-непроизвольного гипноза. Иногда они получают травмы, пытаясь подражать движениям сразу нескольких людей.)

– Остановите меня, если услышите секрет атомной бомбы…

Лицо Бенвея сохраняет свои черты в фотовспышке настойчивости, ежесекундно подвергаясь неописуемому расщеплению или метаморфозе. Оно мерцает, как фильм, то теряющий, то вновь обретающий резкость изображения.

– Идемте, – говорит Бенвей, – я покажу вам ВЦ.

Мы идем по длинному белому коридору. Голос Бенвея вплывает в мое сознание из какого-то неопределенного места… бестелесный голос, то громкий и ясный, то еле слышный, как музыка в конце продуваемой ветром улицы.

– Изолированные группы, вроде туземцев архипелага Бисмарка. У них нет явного гомосексуализма. Треклятый матриархат. При матриархате всюду царят антигомосексуализм, конформизм и адская скука. Окажетесь где-нибудь при матриархате, идите, но не бегите, к ближайшей границе. Стоит побежать, и вас наверняка пристрелит какой-нибудь отчаявшийся латентный гомик из полиции. Значит, кто-то хочет приготовить плацдарм для наступления гомогенности на такой хаос возможностей, как Западная Европа и США? Еще один ебучий матриархат, что бы ни утверждала Маргарет Мид… Вон там вышла небольшая неприятность. Бой на скальпелях с коллегой в операционной. А моя ассистентка-бабуин набросилась на пациента и разорвала его в клочья. В потасовке бабуины всегда нападают на слабейшую сторону. И они совершенно правы. Нам не следует забывать наших славных обезьяньих традиций. Противником моим был Док Браубек. Бывший спец по подпольным абортам и толкач джанка (вообще-то он был ветеринаром), вновь призванный на службу во время нехватки рабочей силы. Так вот, Док все утро проторчал на больничной кухне, где лапал сестер и заправлялся угольным газом с «климом», а перед самой операцией, дабы набраться храбрости, глотнул двойную дозу мускатного ореха.

(В Англии, а главным образом в Эдинбурге, обыватели барботируют каменноугольный газ в «климе» – жуткой разновидности порошкового молока вкуса тухлой известки, – а потом тащатся от того, что получается в результате. Чтобы оплатить счет за газ, они закладывают все подряд, а если приходит человек отключить газ за неуплату, их воплями оглашается вся округа. Когда кого-то из тамошних жителей ломает от потребности в этом веществе, он говорит: «Я спекся» или «Эта старая печь мне на спину лезет».

Мускатный орех. Цитирую статью данного автора о наркотических средствах в «Бритиш джорнал оф аддикшн» (см. Приложение): «Заключенные и матросы иногда употребляют мускатный орех. Проглатывается примерно столовая ложка и запивается водой. Результаты смутно напоминают марихуану с побочными эффектами в виде головной боли и тошноты. Среди индейцев Южной Америки в ходу некоторые наркотики семейства мускатных орехов. Их обычно употребляют, вдыхая через нос сухой порошок из растения. Шаманы принимают эти ядовитые вещества и впадают в конвульсии. Считается, что их судороги и бормотания имеют пророческий смысл».)

– Лично я страдал похмельем от яхе и просто не мог принять ничего из браубекского дерьма. А он как налетит на меня и давай твердить, что разрез я должен делать не спереди, а сзади, после чего и вовсе понес околесицу: мол, обязательно надо удалить желчный пузырь, а не то провоняет мясо. Решил, что потрошит курицу на ферме. Я велел ему пойти и снова сунуть голову в духовку, тогда он имел наглость нажать мне на руку и перерезал пациенту бедренную артерию. Кровь хлынула струей и ослепила анестезиолога, который с воплями бросился бежать по коридорам. Браубек попытался ударить меня коленом в пах, а мне удалось подрезать ему подколенное сухожилие скальпелем. Он ползал по полу и наносил мне удары по ногам. Вайолет, моя ассистентка-бабуин, – единственная женщина, на которую мне было не совсем наплевать, – очумела вконец. Я уже влез на стол, изготовился прыгнуть на Браубека обеими ногами и затоптать его, но тут ворвались копы.

В общем, эта драка в операционной, «это неописуемое происшествие», как назвал его старший офицер, стало, можно сказать, последней каплей. Приближалась стая волков-убийц. Распятие на кресте – иначе это не назовешь. Разумеется, и я порой совершал кое-какие dumheits. А кто без греха? Как-то мы с анестезиологом выпили весь эфир, а больной нас застукал, к тому же меня обвинили в том, что я разбавляю кокаин средством для чистки унитазов. Вообще-то это делала Вайолет. Пришлось, конечно, ее выгораживать.

Кончилось тем, что всех нас с позором изгнали из отрасли. Конечно, Вайолет не была настоящей лепилой, как, впрочем, и Браубек, по правде говоря. Мало того – даже мой диплом поставили под сомнение. И все же Вайолет разбиралась в медицине лучше, чем вся Клиника Майо. Она обладала необыкновенной интуицией и высоким чувством долга.

Короче, выставили меня коленом под зад, да еще и без диплома оставили. Стоило ли заняться другим ремеслом? Нет. Врачевание было у меня в крови. Я смог продолжить привычное занятие – стал делать дешевые аборты в туалетах подземки. Опустился настолько, что начал прилюдно приставать к беременным женщинам на улицах. Безусловно, это было неэтично. Потом я встретил замечательного парня – Хуана Плаценту, Магната Детского Места. Сколотил свое состояние на выпоротках во время войны. (Выпоротки – это недоношенные детеныши животных, извлеченные из утробы самки вместе с детским местом и бактериями, причем, как правило, в антисанитарных и неподходящих условиях. Детеныша нельзя продать в качестве пищи, если ему не исполнилось шести недель. До этого момента он официально считается выпоротком. За нелегальную торговлю выпоротками полагается строгое наказание.) В общем, Хуанито контролировал целую флотилию торговых судов, которые он во избежание надоедливых ограничений зарегистрировал под абиссинским флагом. Он нанял меня судовым врачом на пароход «Филиаризис» – более мерзкого суденышка по морям не ходило. Оперируя одной рукой, другой я отгонял от больного крыс, а с потолка градом сыпались клопы и скорпионы.

Итак, кому-то при нынешнем положении дел понадобилась гомогенность. Могу устроить, но это дорого обойдется. Мне-то лично вся эта затея уже надоела… Вот и пришли… Переулок Обузы.

Бенвей рукой изображает в воздухе какой-то узор, и дверь распахивается. Мы входим, и дверь закрывается. Длинная палата, сверкающая нержавеющей сталью, белый кафельный пол, стены из стеклоблоков. Вдоль одной стены – койки. Никто не курит, никто не читает, никто не разговаривает.

– Подойдите, приглядитесь, – говорит Бенвей. – Вы никого не смутите.

Я прохожу дальше и останавливаюсь перед человеком, который сидит на кровати. Смотрю этому человеку в глаза. Никто, ничто не смотрит в ответ.

– НРНС, – говорит Бенвей, – необратимое расстройство нервной системы. Можно сказать, сверхсвободны… обуза для отрасли.

Я провожу рукой перед глазами больного.

– Да, – говорит Бенвей, – рефлексы у них еще остались. Смотрите.

Бенвей достает из кармана плитку шоколада и распечатывает ее под самым носом у больного. Больной принюхивается. Его челюсти приходят в движение. Он делает хватательные жесты руками. Изо рта капает слюна, длинным серпантином свисающая с подбородка. В желудке урчит. Все тело корчится от проснувшейся перистальтики. Бенвей отходит назад, держа шоколад на весу. Больной бросается на колени, запрокидывает голову и лает. Бенвей подбрасывает шоколад. Больной пытается схватить его на лету зубами, промахивается и принимается ползать по полу, громко пуская слюни. Он ползет под койку, находит шоколад и обеими руками запихивает его в рот.

– Боже! Что за низкого пошиба людишки эти больные НР!

Бенвей подзывает санитара, который сидит в конце палаты и читает книжку пьес Дж. М. Барри.

– Уберите отсюда этих ебучих НР. Это уже ни в какие ворота не лезет! Да и туристическому бизнесу во вред.

– Что же мне с ними делать?

– Это меня не ебет! Я ученый. Чистый ученый. Уберите их – и дело с концом. Я на них смотреть не обязан. Это же просто бельмо на глазу.

– Но как? Куда?

– Через надлежащие каналы. Звякните Окружному Координатору, или как он там себя именует… каждую неделю новый титул. Не удивлюсь, если его не существует.

У выхода доктор Бенвей останавливается и оглядывается на больных НРНС.

– Наши неудачи, – говорит он. – Ничего, это в порядке вещей.

– Они когда-нибудь возвращаются?

– Не возвращаются и не вернутся, раз ушли, – негромко напевает Бенвей. – А вот в этой палате кое-кто сгорает от нетерпения.

Больные стоят группами, переговариваясь и сплевывая на пол. В воздухе серой дымкой повис джанк.

– Трогательное зрелище, – говорит Бенвей. – Эти джанки стоят и ждут Человека. Шесть месяцев назад все они были шизофрениками. Некоторые годами не вылезали из постели. И вот вам пожалуйста, взгляните на них. В своей практике я никогда не встречал джанки-шизофреников, а ведь большинство джанки – люди шизоидного физического типа. Если хотите кого-то от чего-то вылечить, выясните, кто этим не болеет. Так у кого этого нет? Этого нет у наркотов. Между прочим, в Боливии есть место, где не бывает психозов. В тамошних горах совершенно нормальный народец. Хочу туда выбраться, пока там все не испоганили грамотность, реклама, телевидение и кинотеатры для автомобилистов. В своих исследованиях исхожу только из метаболизма: питания, употребления наркотиков и алкоголя, секса и так далее. Кому какое дело, о чем они думают? Осмелюсь предположить, что о той же самой чепухе думает каждый.

А почему у наркотов не бывает шизофрении? Пока не знаю. Шизофреник может пренебречь чувством голода и умереть голодной смертью, если его не покормят. Но никто не может игнорировать отнятие героина. Сам факт наркомании предполагает наличие связей.

Но это лишь одна сторона вопроса. Мескалин, ЛСД-6, некачественный адреналин, хармалин могут вызывать состояние, близкое к шизофрении. Наилучшую наркоту выделяют из крови шизиков, а значит, не исключено, что шизофрения – это наркотический психоз. У них общий метаболический поставщик – можно сказать, Человек Внутри. (Заинтересованные читатели могут обратиться к «Приложению».)

При шизофрении в конечной стадии постоянно угнетаются затылочные доли мозга, а лобные доли практически лишены содержимого, поскольку лобные доли активизируются только в ответ на стимуляцию затылочных.

Благодаря морфию организм вырабатывает противоядие, препятствующее стимуляции затылочных долей и подобное шизоидной субстанции. (Обратите внимание на сходство синдрома отнятия и интоксикации яхе или ЛСД-6.) Конечный результат употребления джанка – что особенно верно при героинизме, если наркоману доступны большие дозы, – это постоянное подавление затылочных долей мозга и состояние, очень напоминающее неизлечимую шизофрению: полнейшее отсутствие аффекта, аутизм, фактическое прекращение мозговой деятельности. Наркоман может восемь часов кряду смотреть на стену. Он сознает наличие окружающей обстановки, но она не вызывает у него эмоциональных ассоциаций, а следовательно – никакого интереса. Вспоминать о периоде сильного пристрастия к наркотикам – все равно что прослушивать магнитофонную запись событий, воспринятых только лобными долями мозга. Монотонное изложение внешней стороны событий. «Я сходил в магазин и купил бурого сахара. Пришел домой и съел полкоробки. Я вколол себе три грана», – и так далее. В этих воспоминаниях полностью отсутствует ностальгия. Однако, как только потребление джанка падает ниже привычного уровня, организм заполняется субстанцией отнятия.

Если всякое наслаждение – это избавление от напряженного состояния, то джанк позволяет избавиться от жизненного процесса в целом, отключая гипоталамус – центр психической энергии и либидо.

Некоторые мои коллеги (безымянные задницы) полагают, что эйфорический эффект джанка напрямую связан со стимуляцией центра оргазма. Представляется более вероятным, что джанк приостанавливает весь цикл напряжения, разрядки и отдыха. На джанки функции оргазма не распространяются. Скука, этот неизменный показатель неснятого напряжения, никогда не беспокоит наркомана. Он может восемь часов разглядывать свой башмак. Действовать он вынужден только тогда, когда пустеют песочные часы джанка.

В дальнем конце палаты санитар подбрасывает вверх закрытую металлическую коробку и издает «крик борова», которым обычно подзывают свиней. Наркоты бросаются к нему, хрюкая и визжа.

– Ну и умник, – говорит Бенвей. – Никакого уважения к человеческому достоинству. Теперь я покажу вам палату для преступников, страдающих незначительными извращениями. Да, преступник здесь – это человек, страдающий незначительными половыми извращениями. Он не отвергает общественный договор Свободии, а всего лишь пытается обойти некоторые пункты. Предосудительно, но не слишком серьезно. Сюда, по этому коридору… Не будем заходить в палаты 23, 86, 57, 97… и в лабораторию.

– А гомосексуалисты считаются извращенцами?

– Нет. Вспомните про архипелаг Бисмарка. Никакого явного гомосексуализма. Действующее полицейское государство в полиции не нуждается. Никому и в голову не приходит, что гомосексуализм – это допустимая норма поведения. При матриархате гомосексуализм – это политическое преступление. Ни одно общество не допустит отрицания его основополагающих принципов. У нас тут нет матриархата, иншаллах. Вам же известно об эксперименте с крысами, во время которого их подвергают электрошоку и бросают в холодную воду, стоит им только пошевелиться при виде самки. Так все они становятся крысами-гомиками, вот вам и вся этиология. И если такая крыса пропищит: «Я педик, и я это дело люблю-у-у-у» или «Кто тебе его отрезал, уродец двухдырочный?» – значит, можно пропищать, что опыт с этой крысой удался на славу. В период моей весьма недолгой практики в качестве психоаналитика – вышла небольшая неприятность в отношениях с Обществом – один пациент взбеленился и принялся поливать всех из огнемета на Центральном вокзале, двое покончили с собой, а еще один умер прямо на кушетке, как крыса джунглей (крысы джунглей, внезапно оказавшись в безвыходном положении, как правило, подыхают). И вот его родня поднимает скулеж, а я и говорю: «Это в порядке вещей. Забирайте своего жмурика. Он угнетающе действует на моих живых пациентов». Я заметил, что в подсознании у всех моих пациентов-гомосексуалистов обнаруживаются явные гетеросексуальные тенденции, а в подсознании у всех гетеропациентов – гомосексуальные тенденции. Прямо голова кругом, не правда ли?

– И какой вывод вы сделали?

– Вывод? Да вообще никакого. Так, наблюдение мимоходом.

Мы обедаем в кабинете Бенвея, и тут звонит телефон.

– Что такое?.. Чудовищно! Немыслимо!.. Продолжайте и будьте наготове.

Он кладет трубку.

– Я готов немедленно поступить на службу в «Ислам инкорпорейтед». Похоже, электронный мозг спятил, играя со Специалистом в шестимерные шахматы, и выпустил из ВЦ всех объектов. Перейдем на крышу. Необходим Боевой Вертолет.

С крыши ВЦ мы обозреваем невероятно жуткую картину. Больные НРНС молча стоят возле столиков кафе, с подбородков у них длинным серпантином свисает слюна, громко урчит в животах, некоторые при виде женщин извергают семя. Латахи с обезьяньим бесстыдством подражают прохожим. Джанки ограбили аптеки и раскумариваются на каждом углу… Кататоники украшают парки… По улицам со сдавленными, нечеловеческими воплями носятся возбужденные шизофреники. Группа ЧВЗ – Частично Восстановивших Здоровье – со злобными, понимающими ухмылками окружила нескольких туристов-гомосексуалистов и украдкой демонстрирует фото идеального нордического черепа в двойной экспозиции.

– Что вам нужно?! – кричит один из гомиков.

– Мы хотим понять вас.

Весь контингент ревущих обезьянопатов, раскачивающихся на фонарях, балконах и деревьях, срет и ссыт на прохожих. (Обезьянопат – не могу припомнить специального названия данного расстройства – это субъект, всерьез считающий себя человекообразной или иной обезьяной. Это расстройство свойственно только армии, и демобилизация от него излечивает.) Амоки с миловидными безмятежными лицами и мечтательными полуулыбками плетутся вперед рысцой, на ходу отрубая головы… Обыватели, страдающие банг-утотом в начальной стадии, сжимают руками пенисы и зовут туристов на помощь… Арабские мятежники с визгом и воем кастрируют, потрошат и поливают все вокруг горящим бензином… Танцующие мальчики устраивают стриптиз с демонстрацией кишечника, женщины втыкают себе в пизду отрезанные гениталии, пританцовывают, вихляя задом, и легонько стегают ими своего избранника. Религиозные фанатики увещевают толпу с вертолетов и сбрасывают на людские головы каменные таблички, исписанные бессмысленными откровениями… Люди-леопарды, кашляя и ворча, рвут людей в клочья железными когтями… Квакиутльское Общество каннибалов приступает к обряду откусывания носов и ушей…

Один копрофаг требует принести тарелку, срет на нее и ест говно, восклицая: «М-м-м-м, моя питательная субстанция!»

По улицам и вестибюлям отелей бродит в поисках жертв целый батальон воинствующих зануд. Интеллектуал-авангардист – «Разумеется, из всего написанного в настоящее время достойны рассмотрения лишь научные труды и периодические издания» – сделал какому-то человеку инъекцию балбокапнина и готовится прочесть ему бюллетень «о применении неогемоглобина для контроля за множественной дегенеративной гранулемой». (Все доклады, конечно, – сплошная тарабарщина, которую он сам состряпал и напечатал.)

Его вступительная реплика: «На мой взгляд, вы человек умный». (Неизменно зловещие слова, сынок… Заслышав их, сразу уходи, не раздумывай.)

Англичанин из колоний при содействии пятерых полицейских задержал одного объекта в клубном баре:

– Слушай, ты знаешь Мозамбик? – И он с энтузиазмом пускается в бесконечное повествование о своей малярии. – А доктор сказал мне: «Могу лишь посоветовать вам покинуть эту местность. Иначе я вас похороню». Этот лепила держит на стороне небольшое похоронное бюро. Можно сказать, уравнивает шансы и время от времени подбрасывает сам себе выгодную работенку. – А после третьей порции розового джина он, познакомившись с вами поближе, переходит на дизентерию. – Очень странные выделения. Желтоватые такие, как протухшая сперма, и при этом вязкие.

Путешественник в тропическом шлеме поразил одного обывателя отравленной кураре стрелой из воздушной трубки и делает ему искусственное дыхание ногой. (Кураре убивает, парализуя легкие. Других токсических эффектов у него нет, и он, строго говоря, не является ядом. Если сделать искусственное дыхание, объект не умрет. Почки очень быстро удаляют кураре из организма.)

– Это было в год чумы рогатого скота, когда погибло все, даже гиены… Ну а я остался без капли смазки в верховьях Бабуиновой Жопы. Когда смазку сбросили наконец с самолета, моя благодарность не знала границ… По правде сказать, а я еще никогда не рассказывал об этом ни одной живой душе – неуловимые недоумки, – его голос эхом отдается в просторном пустом вестибюле отеля в стиле 1890-х годов: красный плюш, фикусы, позолота и статуи, – я был единственным белым человеком, принятым в гнусное Агутийское общество, видел их отвратительные церемонии и участвовал в них.

(Агутийское общество было основано ради «Фиесты чиму». (В древнем Перу чиму были весьма склонны к содомии и время от времени устраивали кровавые битвы дубинками, доводя число убитых и раненых за день до нескольких сотен.) Юноши, усмехаясь и подгоняя друг друга дубинками, толпой движутся к полю сражения. И вот начинается битва.

Благосклонный читатель, это отталкивающее зрелище не поддается описанию. Кто способен быть съежившимся, обоссавшимся трусом и все же злым, как лиловозадый мандрил, чередуя эти плачевные состояния, словно водевильные скетчи? Кто способен срать на поверженного противника, который, умирая, ест говно и вопит от наслаждения? Кто способен повесить слабого пассивного партнера и ловить ртом его сперму, как злой и растленный пес? Благосклонный читатель, я охотно избавил бы тебя от всего этого, но перо мое своенравно, как Старый Мореход. О боже, что за зрелище! Неужели язык и перо в силах примириться с подобными постыдными фактами? Озверевший юный хулиган выдавил глаз своему собрату и ебет его в мозг: «Этот мозг уже атрофировался и высох, точно бабушкина пизда».

Он превращается в рок-н-ролльного громилу: «Дрючу я эту старую манду, и получается вроде кроссворда – какое отношение имеют ко мне последствия, если они последуют? То ли мой папаша уже, то ли нет еще? Не могу тебя дрючить, старина, ты вроде как собираешься стать мне отцом, лучше уж перерезать тебе горло, притвориться натуралом и отдрючить мою мать, чем ебать отца, или наоборот, mutatis mutandis, как уж обернется дело, перерезать горло матери, этой святой манде, не знаю лучшего способа покончить с ее словесным недержанием и заморозить ее активы. Короче, если то и дело переключаться с мужиков на баб и обратно, попадешь впросак и в толк не возьмешь, то ли жопу подставлять «важному папику», то ли так и дрыгаться на собственной старухе. Дайте мне две пизды и хуй из стали и держите свой грязный палец подальше от моей сладкой попочки, я вам не какой-нибудь безответный лиловозадый ублюдок, я не с Гибралтара сбежал. Мужчину и женщину – совратил их он. Кто не может отличить мужчину от женщины? Да я тебе горло перережу, белый распиздяй. Признай себя моим внуком и сойдись со своей нерожденной матерью в битве с неясным исходом. Вот неразбериха – выебал его шедевр. Я ошибся личностью и перерезал горло дворнику, он оказался таким же гнусным разъебаем, как мой старик. А в угольном бункере все хуи одинаковы».

Однако вернемся на поле брани. Один юнец проник в своего товарища, а другой тут же ампутирует заметно набухший орган у трепещущего получателя хуя, отчего приглашенный член выдвигается вперед, заполняя пустоту, коей не терпит природа, и извергает семя в Черную Лагуну, где нетерпеливые пираньи набрасываются на дитя, которое не только еще не родилось, но и – в силу определенных неоспоримых фактов – вряд ли родилось бы вообще.)

Еще один зануда таскает с собой чемодан, битком набитый призами и медалями, кубками и наградными лентами:

– Вот этот приз я получил за самое оригинальное устройство для секса на Конкурсе в Йокогаме. (Остановите его, он готов на все!) Мне его вручил сам император, на глаза его навернулись слезы, а остальные финалисты кастрировали себя ножами для харакири. А эту ленту я завоевал на Конкурсе Деградации во время тегеранского собрания Анонимных Джанки.

– Укололся морфой жены, а у нее в почке камень величиной с алмаз «Надежда». Вот я и даю ей полтаблетки вагамина и говорю: «Особого облегчения не жди… И вообще заткнись. Не мешай, у меня свой курс лечения».

– Стянул опиумную свечу из бабушкиной жопы.

Ипохондрик ловит арканом прохожего, надевает на него смирительную рубашку и принимается рассказывать о своей гниющей перегородке:

– У меня бывают ужасные гнойные выделения… подождите, подождите, сейчас увидите. – Он исполняет стриптиз до шрамов, оставшихся после операций, и направляет непослушные пальцы жертвы. – Пощупайте эту гноящуюся опухоль у меня в паху, там есть лимфогранулемы… А теперь пощупайте, пожалуйста, мой внутренний геморрой.

(Здесь упоминается лимфогранулема, «климактерические бубоны». Вирусное венерическое заболевание родом из Эфиопии. «Не зря же нас величают блудострастными эфиопами», – усмехается эфиопский наемник, содомируя фараона, ядовитого, как королевская кобра. В древнеегипетских папирусах то и дело встречаются упоминания об этих самых блудострастных эфиопах.

В общем, все началось в Аддис-Абебе, безобидно, как песенка «Бодрость Джерси», однако настали новые времена, мир теперь един. Ныне климактерические бубоны набухают в Шанхае и Эсмеральдасе, Новом Орлеане и Хельсинки, Сиэтле и Кейптауне. Тем не менее душа тоскует по родному дому, и болезнь, питающая особое пристрастие к неграм, сделалась любимым коньком белых расистов. А колдуны вуду, участвующие в движении «мау-мау», изобретают, по слухам, прелестную венерическую хворь специально для белых. Впрочем, белая раса и не обладает иммунитетом: пятеро британских моряков подцепили заразу в Занзибаре. А в округе Дохлый Негр («Самая Черная Грязь, Самые Белые Люди в США – Ниггер, Смотри, Чтобы Закат Не Застал Тебя Здесь») Окружной Коронер покрылся бубонами от носа до кормы. Когда стало известно о его интересном положении, соседи из комитета бдительных, непрерывно извиняясь, сожгли его в уборной Здания Суда. «Ну что ты, Клем, просто представь, что ты корова, больная афтозом». «Или трусливый цыпленок, подхвативший птичью чуму». «Не подходите близко, ребята, его кишки того и гляди взорвутся в огне». Эта зараза разносится повсюду в два счета – в отличие от несчастных вирусов, коим суждено встретить свой жалкий конец в кишках клеща или москита джунглей, а то и в слюне подыхающего шакала, серебристой в лунном свете пустыни. А после первичного поражения инфекцией болезнь переходит на паховые лимфатические узлы, и те распухают и лопаются, затем образуются гноящиеся трещины, которые целыми днями, целыми годами сочатся гноем, тягучими гнойными выделениями с примесью крови и гнилой лимфы. Частым осложнением является слоновая болезнь половых органов, кроме того, отмечались случаи гангрены, при которой требовалась, но вряд ли помогала немедленная ампутация всех членов больного ниже пояса. Женщины, как правило, страдают от побочной инфекции в заднем проходе. Да и лица мужского пола, которые готовы смириться с ролью пассивного партнера и, точно слабые и быстро становящиеся лиловозадыми бабуины, совокупляются с зараженными, тоже могут вскормить маленького незнакомца. Первичный проктит с неизбежными гнойными выделениями – которые в суматохе могут остаться незамеченными, – переходит в сужение прямой кишки, требующее вмешательство яблочного ножа или его хирургического эквивалента, а иначе может дойти до того, что несчастный больной начнет непроизвольно пердеть и срать, приобретя при этом устойчивый дурной запах изо рта и непопулярность среди гомо сапиенс всех полов, возрастов и состояний. Одного слепого педика бросила даже овчарка-поводырь – а в душе легавая. До недавнего времени удовлетворительных методов лечения не существовало. «Лечение симптоматическое» – что в медицине означает полнейшее отсутствие такового. В настоящее время многие случаи поддаются интенсивной терапии ореомицином, террамицином и некоторыми новейшими видами плесневых грибков. Однако довольно значительное количество больных до сих пор упрямятся, точно горные гориллы… Так что, мальчики, когда эти забористые нотки зазвучат над вашими яйцами и хуем и устремятся вам в задницу, словно голубое оргонное пламя из невидимого паяльника, говоря словами Дж. Б. Уотсона, задумайтесь. Отбросьте страсть и щупайте напасть… а уж нащупав бубон, тут же выходите из игры и гнусаво проскулите: «По-твоему, я так и рвусь подцепить твою гнусную застарелую хворь? И вовсе я не рвусь».)

На улицах всех стран буйствуют юные рок-н-ролльные громилы. Они врываются в Лувр и плещут кислотой в лицо Моны Лизы. Они открывают зоопарки, сумасшедшие дома, тюрьмы, разрушают отбойными молотками водопроводные магистрали, выдалбливают полы в туалетах пассажирских самолетов, меткими выстрелами гасят маяки, подпиливают тросы лифтов, оставляя одну тонкую проволочку, направляют канализационные трубы в систему водоснабжения, бросают в плавательные бассейны акул и ядовитых скатов, электрических угрей и кандиру (кандиру – это маленькая рыбка угревидной формы или червь, около четверти дюйма поперек и двух дюймов длиной, водится в пользующихся дурной славой реках Амазонии, может моментально заплыть вам в хуй или в жопу, а на худой конец – в пизду женщине, где удерживается при помощи колючих выростов, причем точно не установлено, с какими целями, поскольку никто еще не решился пронаблюдать жизненный цикл кандиру в природных условиях), в гидрокостюмах таранят «Куин Мэри», на полной скорости входящую в нью-йоркскую гавань, играют в «цыпленка» с пассажирскими самолетами и автобусами, в белых халатах врываются в больницы с пилами, топорами и скальпелями в три фута длиной, вышвыривают паралитиков из «железных легких» (шлепаются на пол и закатывают глаза, изображая, как те задыхаются), делают инъекции велосипедными насосами, отключают искусственные почки, распиливают женщину двуручной хирургической пилой, они загоняют на черный рынок ценных бумаг стада визжащих свиней, они срут на пол в здании ООН и подтираются договорами, пактами, альянсами.

На самолетах, автомобилях, лошадях, верблюдах, слонах, тракторах, велосипедах и паровых катках, пешком, на лыжах, санях, костылях и детских пружинных ходулях туристы штурмуют границы, с непреклонной решимостью требуя предоставить им убежище ввиду «невыносимых условий существования в Свободии». Торговая Палата прилагает тщетные усилия к тому, чтобы остановить это паническое бегство: «Просьба соблюдать спокойствие. Из этого сумасшедшего места сбежало всего несколько сумасшедших».

ХОСЕЛИТО

И Хоселито, который писал плохие стихи, проникнутые классовым сознанием, начал кашлять. Немецкий доктор произвел беглый осмотр, касаясь ребер Хоселито длинными изящными пальцами. Доктор был также концертирующим скрипачом, математиком, мастером шахмат и доктором международного права с лицензией на практику в туалетах Гааги. Доктор бросил тяжелый отрешенный взгляд на смуглую грудь Хоселито. Он посмотрел на Карла, улыбнулся – один образованный человек улыбается другому – и вскинул бровь, как бы говоря:

«Also, при таком безмозглом хаме слов лучше не употреблять, не так ли? А не то он обосрется от страха. Кох и харкота – думаю, оба слова мерзкие».

Вслух он сказал:

– Это катарро де лос пульмонес.

Карл разговаривал с доктором возле дома, под крышей узкой аркады, ему на брюки попадали с улицы брызги дождя, он думал о том, скольким людям доктор это уже говорил, думал и о лестницах, верандах, газонах, аллеях, коридорах и улицах всего мира, отражавшихся в глазах доктора… старомодные немецкие альковы, больничные судна в штабелях до потолка, вкрадчивый зловещий запах уремии, проникающий из-под двери, пригородные лужайки со звуками дождевальных установок, тихая ночь в джунглях под бесшумными крыльями малярийных комаров. (Примечание: это не риторическая фигура; малярийные комары действительно бесшумны.) Обильно устланная коврами, благопристойная частная лечебница в Кенсингтоне: жесткое кресло, обитое парчой, и чашка чая, современная шведская гостиная с водяными гиацинтами в желтой вазе, за окном – зеленовато-синее северное небо и плывущие облака, на стене – плохие акварели умирающего студента-медика.

– Думаю, шнапс, фрау Ундершнитт. – Доктор говорил по телефону, перед ним была шахматная доска. – Довольно серьезное поражение, думаю… разумеется, еще не видеть флюороскоп. – Он берется за коня, а потом задумчиво ставит фигуру на прежнее место. – Да… Оба легких… совершенно определенно. – Он кладет трубку и поворачивается к Карлу. – Я заметил, что у этих людей на удивление быстро заживают раны, причем с низким процентом инфицирования. Здесь всегда страдают легкие… пневмония и, разумеется, Добрая Старая. – Доктор хватает Карла за причинное место и высоко подпрыгивает с вульгарным хамским гоготом. Эту ребяческую или скотскую выходку игнорирует его европейская улыбка. Он спокойно продолжает на своем до жути безакцентном, бестелесном английском. – Наша Добрая Старая Бацилла Коха. – Доктор щелкает каблуками и кланяется. – А не то их идиотские хамские жопы размножались бы до самого моря, разве нет? – Он визжит, уткнувшись лицом в лицо Карла. Карл отходит в сторону, и за спиной у него – серая стена дождя.

– А могут его где-нибудь вылечить?

– Думаю, в Столице Округа есть нечто вроде санатория, – это слово он двусмысленно и непристойно растягивает. – Я напишу вам адрес.

– Химическая терапия?

Во влажном воздухе голос Карла звучит натужно и монотонно.

– Это как сказать. Все они тупые хамы, а худшие из всех хамов – якобы образованные. Этим людям нельзя разрешать учиться, причем учиться не только читать, но и говорить. Нет нужды запрещать им думать: об этом позаботилась природа.

– Вот адрес, – шепнул доктор, не шевеля губами.

Он вложил в руку Карла скомканную бумажку. Потом дотронулся до рукава Карла грязными пальцами, лоснящимися поверх грязи.

– Есть вопрос о моем гонораре.

Карл незаметно сунул ему смятую банкноту… и доктор скрылся в серых сумерках, потасканный и неприметный, как старый джанки.

Карл увидел Хоселито в просторной, чистой комнате, залитой светом, с личной ванной и бетонным балконом. И не о чем говорить там, в пустой, холодной комнате: водяные гиацинты, растущие в желтой вазе, зеленовато-синее небо и плывущие облака, и страх, то и дело мерцающий в его глазах. Когда он улыбался, страх улетучивался маленькими пятнышками света, чтобы непостижимым образом притаиться под высоким потолком, в прохладных углах комнаты. Да и что я мог сказать, почувствовав рядом с собой смерть и увидев те фрагментарные образы, которые обычно возникают в голове перед сном?

– Завтра меня отправят в другой санаторий. Приходи в гости. Я там буду один.

Он закашлялся и принял кодеиниту.

– Доктор, насколько я понимаю, то есть как мне дали понять, я читал и слышал – сам-то я не медик, да и не прикидываюсь таковым, – что концепция санаторного лечения практически вытеснена или по крайней мере в значительной степени дополнена химической терапией. Как по-вашему, это правильно? Я хочу сказать, доктор, прошу вас, признайтесь мне со всей откровенностью, просто по-человечески, каково ваше мнение о соперничестве химического и санаторного методов лечения? Вы хоть в один из них верите?

Индийское лицо доктора, выдававшее больную печень, было непроницаемым, как у банкомета.

– Вполне современно, как видите. – Он указывает в сторону комнаты пальцами, лиловыми из-за плохого кровообращения. – Ванна… вода… цветы. Вообще все. – Договорил он с акцентом кокни и победной ухмылкой. – Я напишу для вас письмо.

– То самое письмо? В санаторий?

Доктор говорил из страны черных скал и больших радужно-бурых лагун.

– Мебель… современная и удобная. Это вы признаете, конечно?

Карл не разглядел санатория за декоративным фасадом из зеленой «каменной» штукатурки, увенчанным замысловатой неоновой рекламой, мертвой и зловещей на фоне неба, в ожидании темноты. Санаторий был, очевидно, построен на большом известняковом мысу, где вьющиеся растения обвивали своими усиками цветущие деревья. В воздухе стоял сильный запах цветов.

Команданте сидел за длинными деревянными подмостями, под увитой плющом решеткой. Он абсолютно ничего не делал. Взяв письмо, которое вручил ему Карл, он принялся читать, шевеля губами и водя по строчкам левой рукой. Потом наколол письмо на гвоздь над унитазом и начал что-то переписывать из гроссбуха, полного цифр. Он все писал и писал.

В голове у Карла плавно распустились фрагментарные образы, он неслышно, стремительно покидал свое тело. Совершенно отчетливо увидел он самого себя сидящим в закусочной. Передозировка героина. Его старуха трясет его и держит у него под носом чашку горячего кофе.

На улице старый джанки в костюме Санта-Клауса продает рождественские брелоки. «Боритесь с туберкулезом, братва», – шепчет он своим бесплотным джанковым голосом. Хор Армии Спасения, состоящий из искренних футбольных тренеров-гомосексуалистов, поет «В сладком сне».

Карл снова оказался в своем теле – бескрылый джанковый призрак.

«Можно, конечно, его подкупить».

Команданте постукивает пальцем по столу и мурлычет «Вечером во ржи». Рассеянно и тихо, потом назойливо и громко, как туманный горн за долю секунды до страшного кораблекрушения.

Карл наполовину вытащил из брючного кармана банкноту… Команданте стоял возле огромной панели шкафчиков для одежды и ящиков для хранения ценностей. Он взглянул на Карла, погасли глаза больного зверя, умирающего внутри, и в безысходном страхе отразился лик смерти. В запахе цветов, с банкнотой, наполовину вынутой из кармана, Карл внезапно почувствовал страшную слабость, дыхание сперло, кровь застыла в жилах. Он находился в огромном вращающемся конусе, постепенно превращавшемся в черную точку.

– Химическая терапия?! – Крик вырвался из его плоти и пронесся по безлюдным раздевалкам и казармам, затхлым курортным гостиницам и призрачным, кашляющим коридорам туберкулезных санаториев, брюзжащим, отхаркивающимся, насквозь пропахшим помоями ночлежкам и приютам для престарелых, большим пыльным таможенным ангарам и складам, мимо разрушенных портиков и замызганных арабесок, железных писсуаров, ставших тонкими, как бумага, от мочи миллионов педиков, мимо заброшенных, заросших сорняками сортиров с их застарелым запахом дерьма, вновь превращающегося в почву, мимо вертикального деревянного фаллоса на могиле вымирающих народов, жалких, как листва на ветру, через широкую бурую реку, где плавают целые деревья с зелеными змеями в ветвях, а печальноглазые лемуры настороженно следят за берегом, пытаясь окинуть взглядом необозримую равнину (с хриплым звуком рассекают сухой воздух крылья грифов). Дорога усыпана рваными презервативами, пустыми капсулами из-под героина, тюбиками из-под выдавленной смазки, высохшими, как костяная мука в лучах летнего солнца.

– Моя мебель! – Лицо команданте вспыхнуло, как металл в фотовспышке назойливости. Его глаза погасли. В комнате запахло озоном. «Невеста» глухо заурчала перед своими свечами и алтарями в углу.

– Все это «Трак»… все современное, превосходное. – Он кивает, как идиот, и распускает слюни. Желтый кот тянет Карла за штанину и убегает на бетонный балкон. По небу плывут облака.

– Я мог бы забрать свой вклад. Основать где-нибудь небольшую фирму. – Он кивает и улыбается, как механическая игрушка.

– Хоселито!!! – Мальчишки поднимают головы во время уличных игр с мячом, на аренах для боя быков и на велосипедных гонках, а имя со свистом проносится мимо и постепенно замирает вдали.

– Хоселито!.. Пако!.. Пепе!.. Энрике!.. – Теплый вечер оглашается жалобными криками мальчишек. Реклама с надписью «Трак» начинает шевелиться, как ночной зверь, и вспыхивает голубым пламенем.

ЧЕРНОЕ МЯСО

– Мы ведь дружки, да?

Чистильщик обуви нацепил зазывную улыбку и заглянул в холодные, безжизненные подводные глаза Матроса, глаза без тени сердечного тепла, вожделения или ненависти, да и любого чувства из тех, что мальчишка когда-либо испытывал сам или замечал в других, одновременно спокойные и настороженные, отрешенные и хищные.

Матрос наклонился вперед и приложил палец к руке мальчишки с внутренней стороны, у локтя. Он заговорил своим безжизненным джанковым шепотом:

– С такими венами, малыш, я бы горя не знал!

Он рассмеялся: этот невеселый сдавленный смех, казалось, выполнял некую непонятную ориентационную функцию, подобно писку летучей мыши. Матрос издал три смешка. Потом перестал смеяться и замер, прислушавшись к самому себе. Он уловил безмолвную частоту колебаний джанка. Его скуластое лицо разгладилось, как желтый воск. Он подождал полсигареты. Матрос умел ждать. Но глаза его горели чудовищной, невыносимой жаждой. Медленно, стараясь ничем не выдать крайнего нетерпения, он слегка повернул голову и засек только что вошедшего человека. «Толстяк» Терминал сидел, окидывая кафе взглядом пустых перископических глаз. Когда его взгляд миновал Матроса, он едва заметно кивнул. Подобный жест можно было ощутить только нервами, оголенными во время джанковой болезни.

Матрос дал мальчишке монету. Своей плывущей походкой он подошел к столику Толстяка и сел. Они долго сидели молча. Кафе было вмуровано в боковую стену каменного пандуса на дне глубокого белого каньона каменной кладки. Туда толпами валили немые как рыбы жители Города с лицами, отмеченными печатью мерзких пристрастий и низменных страстей. Освещенное кафе было опущенным в черную пучину водолазным колоколом с оборванным тросом.

Матрос полировал ногти лацканами своего шерстяного клетчатого пиджака. Он насвистывал какой-то мотивчик сквозь блестящие желтые зубы.

Когда он шевелился, его одежда источала миазмы плесени, затхлый запах опустевших раздевалок. С фосфоресцирующей напряженностью во взгляде он изучал свои ногти.

– Хорошие новости, Толстяк. Могу раздобыть двадцать. Само собой, нужен аванс.

– На кой мне рисковать?

– Не в кармане же у меня эти двадцать яиц. Поверь, тут все прозрачно, как студень. Ну что тебе стоит! – Матрос смотрел на свои ногти, словно изучая навигационную карту. – Ты же знаешь, я никогда не подвожу.

– Давай тридцать. И десятичная трубка авансом. Завтра в это же время.

– Трубка нужна сейчас, Толстяк.

– Прогуляйся и получишь.

Матрос спустился на Рыночную площадь. Уличный мальчишка поднес к лицу Матроса газету, скрыв манипуляции, которые проделал с авторучкой Матроса. Матрос пошел дальше. Он достал ручку, расколол ее, как орех, толстыми, фиброзными розовыми пальцами и извлек оттуда свинцовую трубочку. Один конец трубочки он обрезал маленьким кривым ножичком. Оттуда повалила черная дымка, накипью повисшая в воздухе. Лицо Матроса растаяло в тумане. Его губы вытянулись длинной трубочкой, и он всосал черный туман, завибрировавший в сверхзвуковой перистальтике и исчезнувший с бесшумным розовым взрывом. Лицо Матроса вновь очутилось в фокусе, невыносимо резко очерченное, с желтым выжженным клеймом джанка, опалившим серые ляжки миллионов орущих наркотов.

– Месяц продержусь, – решил он, посмотрев в невидимое зеркало.

Все улицы Города отлого спускаются меж углубляющимися каньонами к огромной почкообразной площади, погруженной во тьму. Стены улиц и площади изрыты тесными жилыми ячейками и кафе – одни глубиной в несколько футов, другие простираются вглубь невидимой сетью комнат и коридоров.

На всех уровнях пересекаются мосты, подвесные леса и канатные дороги. К прохожим молча, назойливо прижимаются юные кататоники, одетые женщинами, в платья из дерюги и мерзкие лохмотья, лица густо, грубо размалеваны яркими цветами в попытке скрыть многослойные следы побоев – арабески рваных гноящихся шрамов глубиной до самых костей жемчужного цвета.

Торговцы Черным Мясом, плотью гигантской черной водяной многоножки, – достигающей иногда шести футов в длину, – которая встречается в стране черных скал и радужно-бурых лагун, выставляют на продажу парализованных ракообразных в тайных уголках Рыночной площади, видных только Мясоедам.

Хранители устарелых немыслимых ремесел, лопочущие по-этрусски, наркоманы, пристрастившиеся к еще не синтезированным наркотикам, спекулянты с черного рынка Третьей мировой войны, ампутаторы телепатической восприимчивости, остеопаты духа, следователи по делам о нарушениях правил, предрекаемых вежливыми параноиками-шахматистами, курьеры, вручающие бессвязные, написанные гебефренической стенографией судебные распоряжения об отвратительных увечьях души, чиновники беззаконных полицейских государств, торговцы подержанными изысканными снами и сладостными воспоминаниями, проверенными на клетках, чья чувствительность повышена во время джанковых ломок, и полученными в обмен на сырьевые ресурсы воли, запойные любители Тяжелой Жидкости, запечатанной в полупрозрачный янтарь грез.

Одну сторону Площади занимает кафе «Рандеву» – лабиринт кухонь, ресторанов, тесных спален, опасных железных балконов и подвалов, сообщающихся с подпольными банями.

На обитых белым шелком табуретах сидят голые Отщепенцы, потягивающие цветные сиропы через алебастровые соломинки. У Отщепенцев нет печени, и они питаются исключительно сладостями. Тонкие лилово-синие губы скрывают острый как бритва черный костяной клюв, которым они частенько разрывают друг друга в клочья в драках из-за клиентов. Во время эрекции эти твари выделяют из пенисов вызывающую привыкание жидкость, которая продлевает жизнь, замедляя обмен веществ. (И в самом деле, оказалось, что все вещества, способствующие долголетию, вызывают привыкание в такой же степени, в какой они эффективны при продлении жизни.) Наркоманов, пристрастившихся к жидкости Отщепенцев, называют Рептилиями. Несколько Рептилий с их гибкими костями и черно-розовой плотью развалились в креслах. За ушами у них растут веера из зеленого хряща, покрытого полыми, способными напрягаться волосками, через которые Рептилии впитывают свою жидкость. Веера, которые время от времени шевелятся от прикосновения невидимых потоков, служат также неким средством общения, известным только Рептилиям.

Во время возникающей раз в два года Паники, когда Город с адским шумом штурмует жестокая Полиция Грез, Отщепенцы скрываются в самых глубоких расщелинах стены, герметически закрываясь в глиняных ячейках и целыми неделями пребывая в биостазе. В эти мрачные, страшные дни Рептилии все быстрее и быстрее носятся по улицам, с воплями обгоняя друг друга на сверхзвуковой скорости, и их гибкие черепа колышутся на зловещих ветрах агонии, типичной для ничтожных тварей.

Полиция Грез распадается на катышки гнилой эктоплазмы, выметаемые старым джанки, кашляющим и харкающим на утренних ломках. Появляется Человек Отщепенцев с алебастровыми кувшинами жидкости, и Рептилии приходят в себя.

Воздух вновь неподвижен и прозрачен, как глицерин.

Матрос увидел свою Рептилию. Он переместился поближе и заказал зеленый сироп. У Рептилии были маленький круглый дискообразный рот из бурого хряща и ничего не выражающие зеленые глаза, почти полностью закрытые тонкой пленкой век. Матрос подождал часок, и наконец тварь уловила его присутствие.

– Есть яйца для Толстяка? – спросил он, и от его слов слегка зашевелились волоски на веере Рептилии.

Рептилии потребовалось три часа, чтобы поднять три прозрачных розовых пальца, покрытых черным пухом.

Несколько Мясоедов лежат в блевотине, не в силах пошевелиться. (Черное Мясо, подобно испорченному сыру, невыразимо приятно на вкус и вызывает тошноту, так что едоки едят, блюют и снова едят, пока не упадут в изнеможении.)

Скользящей походкой вошел накрашенный юноша и схватил одну из больших черных клешней, источавших сладкий тошнотворный запах, клубившийся по всему кафе.

БОЛЬНИЦА

Заметки о дезинтоксикации. Паранойя раннего отнятия… Все приводит в уныние… Тело безжизненное, рыхлое, вялое.

Кошмары отнятия. Кафе с зеркальными стенами… Пустое… Чего-то жду… В боковой двери появляется человек… Невысокий тщедушный араб, одетый в коричневую джеллабу, с седой бородой и серым лицом… У меня в руке кувшин с кипящей кислотой… Охваченный пароксизмом неотвратимости, я выплескиваю кислоту ему в лицо…

Все похожи на наркоманов…

Погулял немного в больничном дворике… Кто-то пользовался без меня моими ножницами, они испачканы какой-то липкой рыже-бурой дрянью… Наверняка эта сука-медсестра подстригает свою мочалку.

Жуткого вида европейцы захламляют лестницу, перехватывают сестру, когда мне нужно лекарство, выливают в раковину мочу, когда я умываюсь, целыми часами занимают туалет – вероятно, пытаются вытащить напальчник с бриллиантами, который запрятали в жопе…

И в самом деле, по соседству со мной обосновался целый клан европейцев… Престарелая мамаша легла на операцию, и там же поселилась дочь – проследить, чтобы старую манду обслуживали как следует. Странные посетители, видимо, родственники… Один из них вместо очков носит штуковины вроде тех, что ввинчивают себе в глаза ювелиры, когда рассматривают драгоценные камни… Вероятно, спившийся огранщик алмазов… Человек, который угробил Трокмортонский алмаз и был с позором изгнан из отрасли… Все эти ювелиры в сюртуках стоят вокруг Алмаза в ожидании Человека. Погрешность в одну тысячную дюйма полностью уничтожает камень, и им приходится специально выписывать из Амстердама типа, способного выполнить эту работу. И вот он, мертвецки пьяный, входит, пошатываясь, с огромным отбойным молотком и крошит алмаз в пыль.

Я не пытаюсь выяснить, что это за люди… Продавцы наркотиков из Алеппо?.. Торговцы выпоротками из Буэнос-Айреса? Подпольные скупщики алмазов из Йоханнесбурга?.. Работорговцы из Сомали? Уж коллаборационисты-то – по меньшей мере…

Непрерывные сны о джанке: я ищу маковое поле… Самогонщики в черных стетсонах показывают мне дорогу в ближневосточное кафе… У одного из официантов есть выход на югославский опиум…

Покупаю упаковку героина у малайской лесбиянки в теплой белой полушинели с поясом… Краду завернутый в бумажку дозняк в тибетском зале какого-то музея. Она то и дело норовит выкрасть его обратно… Я ищу место, где можно вмазаться…

Решающий момент отнятия наркотиков – это не ранняя стадия болезни в острой форме, а последний шаг из джанковой среды на свободу… Настает кошмарная интерлюдия паники на клеточном уровне, жизнь замирает между двумя способами существования… В этот момент жажда джанка концентрируется в последней всеохватывающей тяге и, похоже, достигает сказочного могущества: обстоятельства складываются так, что джанк сам плывет вам в руки… Вы встречаете забытого старого шмекера, вороватого больничного санитара, выписывающего рецепты лепилу…

Часовой в форме из человеческой кожи: чернокожая куртка с пуговицами из желтых кариозных зубов, блестящий эластичный пуловер медно-красного индейского цвета, широкие брюки, покрытые северным юношеским загаром, сандалии из мозолистых подошв молодого малайского фермера, пепельно-смуглый шарф, завязанный узлом и заправленный под свитер. (Пепельно-смуглый – это сероватый цвет под смуглой кожей, иногда встречается у людей смешанного черно-белого происхождения, если смеси не получилось и цвета отделились друг от друга, как масло и вода…)

Этот Часовой – настоящий франт; поскольку ему нечем заняться, все жалованье он тратит на наряды и трижды в день переодевается перед громадным увеличивающим зеркалом. У него по-латински красивое гладко выбритое лицо с карандашной линией усиков и маленькими черными глазками, невыразительными и жадными, бессмысленными глазками насекомого.

Когда я добираюсь до границы, Часовой выскакивает из своей каситы, на шее у него висит зеркальце в деревянной рамке. Он пытается стащить зеркальце с шеи… Такого еще никогда не было, никто ни разу не достигал границы. Снимая зеркальце, Часовой повредил рамкой гортань… Он потерял голос… Он открывает рот, и виден дергающийся внутри язык. Невыразительное, гладко выбритое молодое лицо и открытый рот с шевелящимся внутри языком невероятно омерзительны. Часовой поднимает руку. Все его тело подергивается в судорожном отрицании. Я подхожу к цепи, протянутой поперек дороги, и снимаю ее с крюка. Она падает с лязгом металла о камень. Я иду дальше. Часовой стоит там же, в тумане, и смотрит мне вслед. Затем он снова накидывает цепь на крюк, возвращается в каситу и принимается дергать себя за усики.

Только что принесли так называемый завтрак… Без скорлупы яйцо вкрутую являет собой нечто такое, чего мне прежде видеть не доводилось… Очень маленькое яичко желто-бурого цвета… Наверное, снесено утконосом. В апельсине оказался огромный червяк, и было крайне мало всего остального… Он явно обосновался там с самого начала, раз и навсегда… В Египте водится червяк, который забирается человеку в почки и вырастает до громадных размеров. В конце концов от почки остается лишь тонкая оболочка вокруг червя. Неустрашимые гурманы ценят мясо Червя превыше всех прочих деликатесов. Говорят, оно неописуемо приятно на вкус… Интерзонный коронер, известный как Ахмед Аутопсия, сколотил состояние, торгуя Червями.

Напротив моего окна – французская школа, и я разглядываю мальчишек в свой восьмикратный полевой бинокль… Так близко, что я мог бы протянуть руку и дотронуться до них… Они в шортах… Холодным весенним утром видна гусиная кожа у них на ногах… Я мысленно переношусь сквозь бинокль на другую сторону улицы – призрак в лучах утреннего солнца, раздираемый на части бесплотным вожделением.

Я когда-нибудь рассказывал вам о том, как мы с Марвом заплатили шестьдесят центов двоим мальчишкамарабам, чтобы посмотреть, как они будут дрючить друг друга? Я и спрашиваю Марва: «Думаешь, они это сделают?»

А он говорит: «Думаю, да. Они же голодны».

А я: «Как раз такими они мне и нравятся».

Чувствую себя из-за этого грязным похотливым стариком, но «son cosas de la vida», как сказал Соберба де ла Флор, когда легавые упрекнули его в том, что он пришил одну пизду, а труп приволок в мотель «Бар О» и выебал…

«А чего она брыкается, – сказал он… – Да и шума я не перевариваю». (Соберба де ла Флор был мексиканским уголовником, осужденным за несколько довольно бессмысленных убийств.)

Туалет закрыт уже три часа подряд… По-моему, они используют его в качестве операционной…

СЕСТРА: Не могу нащупать ее пульс, доктор.

ДОКТОР БЕНВЕЙ: Может, она сунула его в напальчник и припрятала в своей щели?

СЕСТРА: Адреналин, доктор?

ДОКТОР БЕНВЕЙ: Ночной вахтер вколол его весь себе забавы ради.

Он осматривается и берет одну из тех резиновых вакуумных чашек на палке, которыми прочищают засорившиеся унитазы… Он приближается к пациентке…

– Сделайте разрез, доктор Лимпф, – говорит он своему перепуганному ассистенту… – Я займусь массажем сердца.

Доктор Лимпф пожимает плечами и начинает делать разрез. Доктор Бенвей промывает кровососную чашу, размахивая ею в унитазе…

СЕСТРА: Разве ее не нужно стерилизовать, доктор?

ДОКТОР БЕНВЕЙ: Очень может быть, но нет времени. – Он сидит на кровососной чаше, словно на трости-табурете, наблюдая, как его ассистент делает разрез… – Вы, юные выскочки, даже прыщ не можете вскрыть ланцетом, вам подавай электровибрационный скальпель с автоматическим дренажом и наложением шва… Скоро мы будем оперировать с помощью дистанционного управления и перестанем встречаться с пациентами… Будем только кнопки нажимать. Хирургия утрачивает все мастерство… Весь опыт, все умение… Я когда-нибудь рассказывал вам, как сделал аппендэктомию ржавой банкой из-под сардин? А однажды я остался без единого инструмента и удалил маточную опухоль зубами. Это было в Верхнем Эффенди, а кроме того…

ДОКТОР ЛИМПФ: Разрез готов, доктор.

Доктор Бенвей втискивает чашу в разрез и принимается с силой нажимать на нее. Докторов, сестру и стену струями заливает кровь… Чаша издает противный звук всасывания.

СЕСТРА: Мне кажется, она умерла, доктор.

ДОКТОР БЕНВЕЙ: Ну что ж, это в порядке вещей. – Он подходит к аптечному шкафу, стоящему у противоположной стены. – Какой-то ебучий наркоман разбавил мой кокаин средством для чистки унитазов! Сестра! Немедленно отправьте посыльного отоварить этот рецепт!

Доктор Бенвей оперирует в заполненной студентами аудитории:

– Так вот, мальчики, вам не так уж часто доведется наблюдать за этой операцией, и тому есть причина… Видите ли, она не имеет абсолютно никакой медицинской ценности. Никто не знает, какова была ее первоначальная цель, да и была ли цель вообще. Лично я думаю, что с самого начала это было чистое произведение искусства. Подобно тому, как матадор с его знаниями и опытом выпутывается из опасной ситуации, которую сам и создал, так и хирург во время этой операции умышленно подвергает своего пациента опасности, а потом, в последнюю долю секунды, с невероятной скоростью проворно спасает его от смерти… Кто-нибудь из вас видел, как выступает доктор Тетраццини? Я не случайно говорю «выступает», ведь его операции были настоящими представлениями. Обычно он начинал с того, что через всю операционную метал скальпель в пациента, а потом выходил на сцену в манере артиста балета. Резвостью он обладал необычайной. «У меня они умереть не успевают», – говаривал он. Опухоли приводили его в бешенство. «Ебучие недисциплинированные клетки!» – рычал он, набрасываясь на опухоль, как поножовщик.

В операционный театр спрыгивает молодой человек и, выхватив скальпель, набрасывается на пациента.

ДОКТОР БЕНВЕЙ: Это эспонтанео! Остановите его, пока он не распотрошил моего больного!

(Эспонтанео – термин из боя быков, обозначающий того зрителя, который запрыгивает на арену, вытаскивает припрятанную накидку и пытается сделать несколько выпадов против быка, прежде чем его уволокут с арены.)

Санитары дерутся с эспонтанео, который наконец изгоняется из зала. Воспользовавшись замешательством, анестезиолог извлекает изо рта пациента большую золотую пломбу…

Прохожу мимо палаты 10, из которой меня вчера перевели… Кажется, роженица… Подкладные судна, полные крови, котексов и отвратительных женских субстанций, которых хватит для загрязнения целого континента… Если кто-то придет навестить меня в мою прежнюю палату, он решит, что я родил чудовище, а Государственный Департамент пытается это дело замять…

Музыка из фильма «Я – американец»… На трибуне, задрапированной американским флагом, стоит пожилой человек в полосатых штанах и визитке дипломата. Опустившийся, затянутый в корсет тенор – едва влезший в костюм Дэниела Буна – поет «Звездный флаг» в сопровождении оркестра в полном составе. Тенор слегка шепелявит…

ДИПЛОМАТ (зачитывает текст с огромного свитка телеграфной ленты, которая все удлиняется и спутывается у него в ногах): И мы категорически отрицаем, что какой-либо гражданин Соединенных Штатов Америки мужского пола…

ТЕНОР: Ты шкажи, ты ответь…

Он срывает голос и «дает петуха».

В аппаратной Специалист готовит себе раствор соды и срыгивает в руку.

– Этот треклятый теноришка – просто жулик, – кисло бормочет он. – Майк! гэ-э, – крик переходит в отрыжку. – Убери этого женоподобного пердуна из эфира и выдай ему лиловый листок. Он у меня уже в печенках сидит… Давай-ка лучше сюда того детину, что сменил пол и заделался лесбиянкой… Она-то хоть штатный тенор… Костюм? А меня что, ебет? Я тебе не какой-нибудь там педик-модельер из костюмерной! Что такое? Все проходы в костюмерную перекрыты из соображений безопасности? Что я вам, спрут, что ли? Ладно, посмотрим… Может, подойдет трафаретный индеец? Покахонтас там или Гайавата?.. Нет, не то. Еще, чего доброго, сыщется остряк с шуточками насчет того, что все возвращают индейцам. Форма времен Гражданской войны: китель северян и брюки южан – вроде как они опять заодно? Можно выпустить ее на сцену в роли Буффало Билла, Пола Ривира или того типа, что так и не покинул дерьмоут, то есть дредноут, а то и просто американского военного – пехотинца там или Неизвестного Солдата… Идея!.. Накроем ее каким-нибудь монументом, и тогда никому не придется на нее смотреть…

Лесбиянка, спрятанная в Триумфальной Арке из папье-маше, набирает воздуха в свои огромные легкие и испускает страшный рев.

«Ты скажи, все ль еще вьется звездный наш флаг…»

Триумфальная Арка рвется сверху донизу, в ней возникает огромная дыра. Дипломат прижимает руку ко лбу…

ДИПЛОМАТ: Что какой-либо гражданин Соединенных Штатов мужского пола родил в Интерзоне или каком-либо другом месте…

«Над свободной СТРАНОООООООЙ…»

Дипломат шевелит губами, но никто его не слышит. Специалист зажимает уши руками. «Матерь Божья!» – орет он. Его вставная челюсть начинает вибрировать, как варган, и вдруг вылетает изо рта… Он раздраженно пытается поймать ее, промахивается и прикрывает рот рукой.

Триумфальная Арка с оглушительным треском падает, разваливаясь на части, и появляется Лесбиянка, стоящая на пьедестале и одетая лишь в суспензорий из леопардовой шкуры с громадными накладными гениталиями… Она стоит с идиотской улыбкой, играя гигантскими мускулами… Специалист ползает по аппаратной в поисках своей вставной челюсти и выкрикивает невразумительные распоряжения: «Это што-то шверхжвуковое!! Жаткните же ее!»

ДИПЛОМАТ (вытирая пот со лба): Какое-либо существо какого-либо рода или типа…

«Над землей храбрецов…»

Лицо дипломата становится серым. Он пошатывается, спотыкается о свой свиток, виснет на поручнях, из глаз, носа и рта льется кровь, близка смерть от кровоизлияния в мозг.

ДИПЛОМАТ (еле слышно): Департамент отрицает… антиамериканский… Был уничтожен… То есть никогда и не был… Категор… – Умирает.

В аппаратной резко выключаются приборные панели… повсюду потрескивают столбы электричества… Специалист, голый, весь обгоревший дочерна, бродит по аппаратной, пошатываясь, словно персонаж «Гибели богов», и кричит: «Шверхжвуковое!! Жаткнись же!!!» Последний взрыв превращает Специалиста в пепел.

И во мраке ночном

Флаг останется с нами…

Заметки о наркомании. Каждые два часа ширяюсь юкодолом. У меня есть место, где я могу воткнуть иглу прямо в вену, дыра все время открыта, как красный гноящийся рот, распухший и бесстыжий, после каждого укола образуется неторопливая капля крови, смешанной с гноем…

Юкодол – это химическая разновидность кодеина, дигидрооксикодеин.

Это вещество больше похоже на коку, чем на морфу… Когда вы делаете укол коки в вену, приход – это чистое наслаждение в голове… Десять минут спустя вам хочется ширнуться еще раз… Наслаждение от морфия концентрируется во внутренностях… После укола вы прислушиваетесь к самому себе… А внутривенный кокаин – это электрический ток, пропущенный через мозг и активирующий связи кокаинового наслаждения… Кока не вызывает синдрома отнятия. Это потребность одного только мозга, потребность без тела и чувства. Потребность неупокоенного призрака. Жажда кокаина длится всего несколько часов, пока стимулируются кокаиновые каналы. Потом вы о нем забываете. Юкодол подобен комбинации джанка с кокой. Немцам можно доверять, они стряпают вреднейшее дерьмо. Юкодол, как и морфий, в шесть раз сильнее кодеина. Героин в шесть раз сильнее морфия. Дигидрооксигероин должен быть в шесть раз сильнее героина. Вполне возможно создание наркотика, вызывающего такое привыкание, что после одного укола вы станете наркоманом на всю жизнь.

Заметки о наркомании, продолжение: Взяв шприц, я непроизвольно беру жгут для перетягивания левой рукой. Это воспринимается мной как примета – значит, я смогу попасть в единственную пригодную вену на левой руке. (Движения при перетягивании таковы, что обычно вы перетягиваете руку, которой берете жгут.) Игла легко скользит внутрь у самого края мозоли. Я нащупываю вену. Вдруг в шприц врывается тонкий столбик крови, на мгновение плотный и резко очерченный, как красный шнур.

Тело знает, в какие вены вы можете попасть, и выражает это знание в непроизвольных движениях, которые вы совершаете, готовясь сделать укол… Иногда игла указывает направление, как прутик лозоходца. Порой мне приходится ждать сигнала. Но когда он появляется, я неизменно попадаю в кровь.

На дне пипетки расцвела красная орхидея. Он помешкал целую секунду, потом сжал пузырек, наблюдая, как жидкость врывается в вену, словно всасываемая немой жаждой его крови. В пипетке осталась тонкая радужно-кровавая оболочка, а белая бумажная манжета пропиталась кровью, как бинт. Он протянул руку и наполнил пипетку водой. Когда он выпускал струю воды, доза ударила его в живот – нежный, приятный удар.

Взгляните на мои грязные брюки: не переодеваюсь целыми месяцами… Дни скользят мимо, нанизываясь на шприц с длинной нитью крови… Я забываю о сексе, да и обо всех острых телесных наслаждениях – серый неупокоенный джанковый призрак. Испанские мальчишки называют меня El Hombre Invisible – Человек-невидимка…

Двадцать отжиманий каждое утро. При употреблении джанка исчезает жир, а мышцы остаются почти нетронутыми. Похоже, наркоману требуется меньше ткани… Появится ли возможность выделить молекулу джанка, устраняющую жир?

Все больше в Аптеке нытья, ворчание контроля, как в сорвавшейся с цепи телефонной трубке… Потратил весь день до восьми вечера, чтобы вырулить две коробки юкодола…

Вены и деньги уже на исходе.

То и дело отключаюсь. Вчера ночью проснулся оттого, что кто-то сжал мне руку. Оказалось, это моя другая рука… Заснул, читая, и слова приобрели значение кода… Преследует навязчивая идея кодов… Есть ряд болезней, которые дешифруют кодированное донесение…

Принимаю дозу на глазах у Д. Л. Нащупываю вену на грязной босой ноге… Чувство стыда у наркотов отсутствует… Они невосприимчивы к чужому отвращению. Вряд ли чувство стыда может существовать в отсутствие либидо… Стыд наркомана исчезает вместе с его несексуальной общительностью, которая тоже зависит от полового инстинкта. Наркоман рассматривает свое тело безлично, как некий инструмент для абсорбирования среды, в которой живет, свою ткань он оценивает холодными руками торговца лошадьми. «Нет смысла и пытаться сюда колоть». – Взгляд безжизненных рыбьих глаз устремлен на развороченную вену.

Принимаю снотворные пилюли нового типа, называются «сонерил»… Сонливости не чувствуешь… Погружаешься в сон без всякого перехода, внезапно попадаешь в самый разгар сновидения… Я уже много лет нахожусь в лагере для военнопленных и страдаю от недоедания…

Президент – джанки, но в его положении нельзя употреблять джанк открыто. Поэтому он раскумаривается с моей помощью… Время от времени мы входим в контакт, и я его перезаряжаю. На взгляд случайного наблюдателя, эти контакты напоминают гомосексуальную интрижку, но в действительности возбуждение – не в первую очередь сексуальное, и кульминацией его является расставание по окончании перезарядки. Возбужденные пенисы приводятся в соприкосновение – по крайней мере, поначалу мы применяли этот метод, но точки соприкосновения изнашиваются, как вены. Теперь мне иногда приходится засовывать пенис под его левое веко. Конечно, я всегда могу раскумарить его посредством Осмотической Перезарядки, что соответствует подкожной инъекции, но это значит признать поражение. ОП на много недель приведет Президента в скверное расположение духа и вполне может ускорить атомную бойню. А за Извращенное Пристрастие Президент расплачивается дорогой ценой. Он пожертвовал всей властью и зависит от обстоятельств, как нерожденное дитя. Наркоман-Извращенец страдает от всего спектра субъективного ужаса, от немого протоплазменного бешенства, от отвратительной агонии костей. Напряженные состояния накапливаются, и в конце концов из тела вырывается чистая энергия без эмоционального содержания, бросающая его из стороны в сторону, как человека, дотронувшегося до проводов высокого напряжения. Если прерывается его связь с поставщиком перезарядки, Наркоман-Извращенец бьется в таких страшных электрических судорогах, что его кости пытаются стряхнуть с себя плоть, и он умирает, а скелет из последних сил выбирается из своего невыносимого тела и бежит прямиком к ближайшему кладбищу.

Связь между НИ (Наркоманом-Извращенцем) и ПП (Поставщиком Перезарядки) столь тесна, что они в состоянии выносить друг друга лишь в течение кратких и нечастых промежутков времени – не считая, разумеется, свиданий для перезарядки, когда процесс перезарядки затмевает весь личный контакт.

Читаю газету… Что-то о тройном убийстве на рю де ла Мерд, Париж: «Сведение счетов»… Меня все время куда-то уносит… «Полиция установила личность виновного… Пепе эль Кулито… Маленький Говнюк, уменьшительно-ласкательное слово». Неужели это и впрямь там написано?.. Я пытаюсь сосредоточиться на тексте… он распадается в бессмысленную мозаику…

ЛАЗАРЬ, ИДИ ВОН

Пытаясь на ощупь перебраться через поблекшую пограничную полосу на рубеже наркотского прихода, в серой, безжизненной зоне, испещренной миазматическими зияющими дырами и глубокими следами чумовых уколов, Ли обнаружил, что молодой джанки, стоящий у него в комнате в десять утра, вернулся с двухмесячной подводной охоты на Корсике и спрыгнул с джанка…

«Явился похвастать своим новым телом», – решил Ли, дрожа на утренних ломках. Он вспомнил, что три месяца назад видел, как… ах да, Мигель, спасибо… сидел в «Метрополе», отключившись над черствым желтым эклером, которым два часа спустя отравился кот, и рассудил, что, потратив столько сил на лицезрение Мигеля в десять утра, он уже вряд ли справится с непосильной работой по исправлению ошибки… («я, блядь, батраком на ферму не нанимался»), причем нынешний образ Мигеля еще долго будет помехой в глубоко перепаханных местах, подобно ненужному громоздкому предмету, который не умещается в чемодане.

– Ты изумительно выглядишь, – сказал Ли, стерев наиболее заметные признаки отвращения замызганной салфеткой, случайно попавшейся под руку, увидев, как проступает на лице Мигеля серая липкая печать джанка, и изучив явные признаки такой потасканности, как будто человек и одежда долгие годы блуждали по темным переулкам времени, так и не найдя пространства, где можно остановиться и привести себя в порядок…

«К тому же, когда я смогу исправить ошибку… Лазарь, иди вон… Заплати Человеку и иди вон… К чему мне смотреть на твою поношенную плоть, явно с чужого плеча?»

– Я очень рад, что ты слез… Дело полезное.

Мигель плавал по комнате, пронзая рыб рукой…

– Там, под водой, о героине вообще не думаешь.

– Так тебе гораздо лучше, – сказал Ли, рассеянно поглаживая шрам от уколов на тыльной стороне Мигелевой ладони, неторопливо петляя по завиткам и узорам на гладкой лиловой плоти…

Мигель почесал тыльную сторону руки… Он выглянул в окно… В нем возвращались к жизни джанковые каналы, и он едва заметно подергивался от возбуждения… Ли сидел и ждал.

– Если разок нюхнуть, снова не подсядешь, малыш.

– Я знаю, что делаю.

– Они всегда знают.

Мигель взял пилку для ногтей.

Ли закрыл глаза: «Как это все надоело!»

– Э-э, спасибо, это было здорово. – Штаны Мигеля свалились к лодыжкам. Он стоял в бракованном пальто из плоти, которое из смуглого превратилось в зеленое, а потом побледнело в утреннем свете и упало, шариками раскатившись по полу.

Глаза Ли шевельнулись в веществе лица… резкий взгляд, холодный и мрачный…

– Убери все это, – сказал он. – И без того грязи хватает.

– Э-э, да-да, конечно. – Мигель принялся возиться с совком для мусора.

Ли спрятал пакет с героином.

Каждый третий день Ли не употреблял наркоту, то есть делал перерывы, совершенно… э-э… необходимые для того, чтобы вновь разгорелось пламя в его желто-розово-бурой студенистой субстанции, и при этом не подпускал к себе притаившуюся поблизости плоть. Поначалу его плоть была просто мягкой, такой мягкой, что его едва ли не навылет ранили пылинки, воздушные потоки и ворсинки на подкладке пальто, в то время как непосредственный контакт с дверьми и стульями не причинял, казалось, никакого неудобства. Ни одна рана не заживала на его мягком, ненадежном теле… Вокруг обнаженных костей вились длинные белые усики плесени. От пропахших плесенью атрофированных яиц по всему телу расползался пушистый серый туман…

Во время его первого серьезного заражения ртутная пуля, вылетевшая из закипевшего термометра, угодила прямо в мозг медсестре, и та с душераздирающим воплем упала замертво. Завидев это, доктор захлопнул стальные ставни выживания. Он приказал немедленно убрать загоревшуюся койку и ее обитателя из помещения больницы.

– Сдается мне, он сумеет выработать собственный пенициллин! – прорычал доктор.

Но та инфекция напрочь выжгла всю плесень… Теперь Ли жил, достигая различных степеней прозрачности… Невидимым он, строго говоря, не стал, но, по крайней мере, его было трудно разглядеть. Его присутствие не привлекало особого внимания… Люди, занятые своими делами, не замечали его или старались не замечать, принимая его за отражение, тень: «Это, наверно, оптический обман или неоновая реклама».

Ли уже почувствовал первые сейсмические толчки Доброго Старого Холодного Жара. Одним из усиков он мягко, но решительно вытолкнул дух Мигеля в коридор.

– Господи! – сказал Мигель. – Мне пора!

Он выбежал из комнаты.

Розовое пламя гистамина полыхнуло из раскаленной докрасна сердцевины Ли и охватило его чувствительную периферию. (Комната была жизненепроницаемой, железные стены покрылись пузырями и пятнами лунных кратеров.) Он принял большую дозу, нарушив свой график.

Ли решил навестить коллегу, Непутевого Джо, который подсел на джанк в Гонолулу, во время приступа банг-утота.

(Примечание: Банг-утот, буквально – «пытающийся встать и стонущий»… Смерть наступает во время ночного кошмара… Эта болезнь встречается у мужчин родом из Юго-Восточной Азии… В Маниле ежегодно регистрируется около двенадцати случаев смерти от банг-утота.

Один из тех, кто выздоровел, рассказывал, что у него на груди сидел «маленький человечек» и душил его.

Жертвы нередко знают, что умрут, они испытывают страх перед собственным пенисом, который непременно вонзится им в тело и убьет их. Иногда они сжимают пенис в руках и, истерически хохоча, зовут людей на помощь, зная, что пенис может вырваться и проткнуть тело. Особенно опасной считается эрекция во сне, способная вызвать смертельный приступ… Один человек придумал дурацкое сложное приспособление для предотвращения эрекции во время сна. И все-таки умер от банг-утота.

Тщательное вскрытие жертв банг-утота органических причин смерти не выявило. Часто встречаются признаки удушения (чем они вызваны?); иногда – незначительное кровоизлияние в поджелудочную железу и легкие, слишком слабое, чтобы привести к смерти, и также неизвестного происхождения. Автору пришло в голову, что причиной смерти является смещение точки приложения сексуальной энергии, вызывающее эрекцию легкого, результатом которой становится удушение… [Cм. статью доктора медицины Нильса Ларсена «Мужчины и их смертельные сны» в «Сатердей ивнинг пост» за 3 декабря 1955 г., а также статью Эрла Стенли Гарднера для журнала «Тру».])

Непутевый жил в постоянном страхе перед эрекцией, так что его доза стремительно повышалась. (Примечание: Это хорошо известная скучная истина, истина печальная и давно набившая оскомину. Каждому, кто плотно подсаживается из-за какого-либо физического недостатка, каким бы он ни был, в периоды нехватки или отсутствия наркоты [а это куда как весело, сами знаете] предъявляется непомерно раздутый, растущий в геометрической прогрессии счет.)

Электрод, прикрепленный к одному яйцу, заискрил, Непутевый проснулся от запаха опаленной плоти и взял наполненный шприц. Он свернулся калачиком и вонзил иглу себе в позвоночник. Вытащив иглу с легким вздохом наслаждения, он осознал, что в комнате находится Ли. Из правого глаза Ли, извиваясь, выполз длинный слизень и вывел на стене надпись радужной липкой грязью: «Матрос в Городе, он скупает ВРЕМЯ».

Я жду у аптеки, она должна открыться в девять часов. Двое мальчишек-арабов катят бачки с мусором вверх, к высокой, массивной деревянной двери в побеленной стене. Пыль перед дверью исполосована мочой. Один из мальчишек катит тяжелые бачки, наклонившись, и штаны плотно прилегают к его тощей юной жопе. Он бросает на меня спокойный, бесстрастный взгляд животного. Просыпаюсь потрясенный, как будто мальчишка был наяву и я пропустил назначенное с ним на сегодня свидание.

– Мы ожидаем дополнительных уравниваний, – говорит Инспектор в интервью Вашему Корреспонденту. – А не то начнется, – Инспектор приподнимает ногу – типично нордическое телодвижение, – кессонная болезнь, разве не так? Хотя мы, возможно, сумеем запастись подходящей декомпрессионной камерой.

Инспектор расстегивает ширинку и принимается искать мандавошек, потом намазывается дегтем, взятым из бочки меда. Ясно, что интервью подходит к концу.

– Вы что, не уходите?! – восклицает он. – Ну что ж, как сказал один судья другому, будь справедлив, а не можешь быть справедливым, будь своеволен. Жаль, не могу употреблять привычные ругательства. – Он поднимает правую руку, испачканную вонючим дегтем.

Чей-то Корреспондент бросается вперед и сжимает в ладонях грязную руку Инспектора.

– Было очень приятно, Инспектор, несказанно приятно, – говорит он, стянув перчатки, скатав их в комок и выбросив в корзину для бумаг. – Представительские средства, – улыбается он.

ХАСАНОВА КОМНАТА РАЗВЛЕЧЕНИЙ

Позолота и красный плюш. Бар в стиле рококо, отделанный розовым черепаховым рогом. Воздух перенасыщен ужасной приторной субстанцией, напоминающей испорченный мед. Мужчины и женщины в вечерней одежде потягивают через алебастровые трубочки многослойные напитки из разноцветных ликеров. У стойки, на табурете, обитом розовым шелком, сидит голый Отщепенец с Ближнего Востока. Длинным черным языком он лижет теплый мед из хрустального кубка. У него гениталии идеальной формы: обрезанный член, блестящие черные лобковые волосы. Губы у него тонкие и лилово-синие, как губки пениса, а глазки пусты и равнодушны, как у насекомого. У Отщепенцев нет печени, и для поддержания жизни они питаются только сладостями. Отщепенец заталкивает на диван стройного белокурого юношу и со знанием дела раздевает его.

«Встань и повернись», – приказывает он телепатическими пиктограммами. Он связывает мальчику руки за спиной красной шелковой веревкой. – «Сегодня мы проделаем все до конца».

– Нет, нет! – пронзительно кричит мальчик.

«Да. Да».

Хуи извергают семя в немом «да». Отщепенец раздвигает шелковые занавески, и на фоне освещенного экрана из красного кремня видна виселица из тикового дерева. Виселица стоит на помосте, украшенном ацтекской мозаикой.

С протяжным «О-О-О-О-ОХ» мальчик падает на колени, обсираясь и обоссываясь в ужасе. Он чувствует теплое говно у себя между ляжками. От мощного прилива горячей крови у него опухают губы и горло. Его тело сжимается, принимая позу эмбриона, и горячая сперма струей бьет ему прямо в лицо. Отщепенец задумчиво моет мальчику жопу и хуй душистой горячей водой из алебастровой миски и вытирает его мягким голубым полотенцем. Теплый ветерок овевает тело мальчика, и его волосы развеваются. Отщепенец подсовывает руку под грудь мальчика и поднимает его на ноги. Потом, схватив его за локти связанных рук, толкает вверх по ступенькам – и под петлю. Он стоит перед мальчиком, держа петлю обеими руками.

Мальчик смотрит Отщепенцу в глаза, бессмысленные, как обсидиановые зеркала, лужи черной крови, «упоительные дыры» в стенах туалетов, грозящие прищемить Последнюю Эрекцию.

Старый мусорщик с лицом тонким и желтым, как китайская слоновая кость, трубит тревогу в свою помятую трубу и будит сутенера-испанца, спавшего с сухостоем. Наступая в пыль, дерьмо и на помет мертворожденных котят, пошатываясь, идет на улицу шлюха с тюками недоношенных эмбрионов, рваных презервативов, окровавленных котексов и говна, завернутыми в яркие цветные комиксы.

Обширная тихая гавань с радужной водой. На дымном горизонте ярким неровным пламенем горит заброшенная газовая скважина. Зловоние нефти и сточных вод. В глубокой воде плавают больные акулы, они отрыгивают серу из гниющей печени и игнорируют окровавленного, сломленного Икара. Голый мистер Америка, обезумевший от страстного себялюбия, громко кричит: «Моя жопа посрамит весь Лувр! Я пержу амброзией, а сру говном из чистого золота! Из моего хуя при свете утреннего солнца струятся мягкие бриллианты!» – Он камнем падает с безглазого маяка, посылая воздушные поцелуи своему отражению в черной зеркальной глади и сдрачивая на него, медленно, наклонно опускается вглубь вместе с таинственными презервативами и мозаикой из тысяч газет, мимо затонувшего города из красного кирпича, чтобы погрузиться в черный ил с консервными банками и пивными бутылками, гангстерами в бетоне и пистолетами, расплющенными, чтобы лишить смысла интимный медосмотр в исполнении похотливых экспертов по баллистике. С окаменелыми чреслами он дожидается неторопливого стриптиза эрозии.

Отщепенец надевает петлю на шею мальчика и ласково затягивает узел под левым ухом. Пенис мальчика съежился, яйца напряжены. Он смотрит прямо перед собой, тяжело дыша. Отщепенец бочком обходит вокруг мальчика, касаясь его заднего прохода и лаская гениталии иероглифами насмешки. Пристроившись к мальчику сзади, он делает ряд толчков и засовывает хуй в жопу мальчика. Он стоит, совершая круговращательные движения.

Гости шикают друг на друга, подталкивают друг друга локтями и хихикают.

Неожиданно Отщепенец толкает мальчика вперед, в пустое пространство, освобождая его от контакта с хуем. Он не дает мальчику раскачиваться, взяв его руками за тазовые кости, потом протягивает свои стилизованные иероглифические руки и ломает мальчику шею. По телу мальчика пробегает дрожь. Его пенис поднимается тремя мощными рывками, тянет за собой таз и тотчас извергает семя.

В его закрытых глазах вспыхивают зеленые искры. Сладкая зубная боль стреляет ему в шею и спускается по позвоночнику к паху, отчего все мышцы тела сокращаются в судорогах наслаждения. Все его тело выдавливается наружу через хуй. Последний спазм метеором выбрасывает через весь красный экран мощную струю спермы.

С негромким звуком мощного всасывания мальчик падает вниз по лабиринту грошовых пассажей с торговыми автоматами и непристойными картинками.

Из его жопы резко вылетает большой кусок говна. Его стройное тело сотрясается от пердежа. За широкой рекой зелеными гроздьями вспыхивают сигнальные ракеты. Он слышит слабое тарахтение моторной лодки в полумраке джунглей… Под бесшумными крыльями малярийных комаров.

Отщепенец снова насаживает мальчика на свой член. Мальчик извивается, как пронзенная острогой рыба. Отщепенец раскачивается у мальчика на спине, его тело начинает плавно сокращаться. По подбородку мальчика течет кровь изо рта, полуоткрытого, пленительного и капризного в миг смерти. Отщепенец падает с жидким хлюпаньем пресыщения.

Одноместная спальня с голубыми стенами, без окна. На двери – грязная розовая занавеска. Рыжие клопы ползают по стене, роятся в углах. Посреди комнаты голый мальчик бренчит на двухструнном уаде и выводит на полу арабеску. Другой мальчик сидит, развалясь на кровати, и курит гашиш, выпуская дым на свой стоячий член. Чтобы выяснить, кто кого будет ебать, они играют на кровати картами таро. Жульничают. Дерутся. Катаются по полу, рыча и фыркая, как молодые звери. Побежденный сидит на полу, уткнувшись подбородком в колени и облизывая сломанный зуб. Победитель свернулся калачиком на кровати, притворившись спящим. Как только второй мальчик подбирается поближе, Али хватает его за ногу и зажимает ногу у себя под мышкой, не давая мальчику вырваться. Мальчик в отчаянии пинает Али в лицо. Другая нога скована мертвой хваткой. Али опрокидывает мальчика на лопатки. Член мальчика, покачиваясь и пульсируя, вытягивается вдоль живота. Али забрасывает руки мальчика ему за голову. Плюет на свой член. Когда Али вводит свой член, второй глубоко вздыхает. Они с силой трутся друг о друга губами, размазывая кровь. Резкий затхлый запах проникновения в прямую кишку. Нимун вбивает свой член внутрь, как клин, выжимая из другого члена длинные горячие струи спермы. (Автор замечал, что хуи у арабов, как правило, широкие и клинообразные.)

Сатир и молодой голый грек в аквалангах изображают балет погони в громадной вазе из прозрачного алебастра. Сатир ловит мальчишку, подобравшись к нему спереди, и принимается его вертеть. Они движутся рывками, как рыбы. Мальчишка пускает изо рта серебристую струйку пузырей. Белая сперма извергается в зеленую воду и лениво плавает вокруг сплетенных тел.

Негр бережно сажает в гамак прелестного юного китайца. Закинув ноги мальчика ему за голову, он садится на гамак верхом. Он вводит член в маленькую худую жопу мальчика и осторожно раскачивает гамак. Мальчик пронзительно кричит – сверхъестественно высокий вопль нестерпимого наслаждения.

Яванский танцор в декоративном вращающемся кресле из тикового дерева, закрепленном в очке промеж известняковых ягодиц, совершая ритуальные телодвижения, насаживает на свой хуй юного американца – рыжие волосы, ярко-зеленые глаза. Мальчишка сидит, пронзенный, лицом к танцору, который приводит себя в круговращательное движение и поливает кресло жидкой субстанцией. «И-и-и-и-и!» – визжит мальчишка, пока его сперма струится на тощую смуглую грудь танцора. Одна вязкая капля попадает танцору в уголок рта. Мальчишка пальцем запихивает ее ему в рот и смеется: «Вот это, старина, я и называю отсосом!»

Две арабские женщины со зверскими рожами стащили трусы с маленького светловолосого француза. Они дрючат его красными резиновыми хуями. Мальчик рычит, кусается, брыкается, а когда его член встает и извергает семя, лишается сил и заливается слезами.

Лицо Хасана распухает, наливаясь кровью. Губы становятся лиловыми. Он срывает с себя костюм из банкнот и швыряет его в открытое хранилище, которое бесшумно закрывается.

– Здесь «Зал свободы», братва! – орет он со своим псевдотехасским акцентом. Не сняв десятигаллоновой шляпы и ковбойских сапог, он отплясывает «Ликвифракционистскую джигу», заканчивая гротескным канканом под мелодию песни «Она вызвала сильную жару».

«Тому и быть! И нет запретных дыр!!!»

В воздухе, на причудливых страховочных ремнях с искусственными крыльями, совокупляются парочки, кричащие, как сороки.

Одним точным касанием помогают друг другу эякулировать в пустом пространстве воздушные гимнасты.

Эквилибристы ловко отсасывают друг у друга, балансируя на шестах и стульях, наклоненных над пустотой. Теплый ветерок приносит из туманных глубин запахи рек и джунглей.

Сотни мальчиков резко падают сквозь крышу, подергиваясь и брыкаясь на концах веревок. Мальчики висят на разных уровнях – одни под самым потолком, другие в нескольких дюймах от пола. Прелестные балийцы и малайцы, мексиканские индейцы с невинными свирепыми лицами и ярко-красными деснами. Негры (зубы, пальцы, ногти на ногах и лобковые волосы позолочены), юные японцы, гладкие и белые, как фарфор, венецианцы с золотисто-каштановыми волосами, американцы со светлыми или темными вьющимися волосами, спадающими на лоб (гости с нежностью откидывают их назад), угрюмые белокурые поляки с карими звериными глазами, арабские и испанские уличные мальчишки, юные австрийцы, розовые и изящные, с едва заметной тенью светлых лобковых волос, усмехающиеся немецкие юноши вопят «Хайль Гитлер!», когда под ними открывается люк. Соллуби хнычут и обсираются.

Гадкий, распутный мистер Богатей-Плебей жует свою гаванскую сигару, развалившись на флоридском пляже в окружении глупо улыбающихся светловолосых катамитов:

– У одного типа есть латах, вывез его из Индокитая. Он это дело так понимает: латаха он повесит, а друзьям пошлет небольшой рождественский фильмец. Короче, у него, значит, две веревки – одна хитроумная, которая растягивается, другая самая что ни на есть настоящая. Только вот латаха-то этого вдруг обуревает жажда мести, он напяливает свой костюм Санта-Клауса и устраивает подмену. Тут тебе и рассвет. Тип надевает одну веревку себе на шею, а латах поступает как все латахи – надевает другую. Люки открываются, тип вешается взаправду, а латах стоит себе со своей балаганной резиновой веревкой на шее. Ах да, латах копирует каждое подергивание, каждый спазм. Три раза кончает. Да, этому продувному юному латаху палец в рот не клади. Я взял его экспедитором на один из своих заводов.

Ацтекские жрецы снимают с Голого Юноши одеяние из голубых птичьих перьев. Они укладывают его спиной на известняковый алтарь и надевают ему на голову хрустальный череп, скрепляя две полусферы, затылочную и лобную, хрустальными винтами. На череп струится водопад, ломающий мальчику шею. В радуге, на фоне восходящего солнца, он извергает семя.

Резкий белковый запах спермы насыщает воздух. Гости лапают подергивающихся мальчиков, сосут их члены, вампирами виснут у них на спинах.

Голые телохранители вносят «железные легкие», полные парализованных юношей.

Из громадных тортов ощупью выбираются слепые мальчики, из резиновой пизды выскакивают выродившиеся шизофреники, мальчишки с жуткими кожными болезнями выходят на берег из черного пруда (ленивые рыбы клюют желтое говно на поверхности).

Человек в белой сорочке с галстуком, голый ниже пояса, если не считать черных подвязок, галантно беседует с Пчелиной Маткой. (Пчелиные Матки – это старухи, которые окружают себя педиками, образующими «пчелиный рой». Это безобразный мексиканский обычай.)

– А где же статуи? – При разговоре у него действует лишь половина лица, вторая перекошена после Пытки Миллионами Зеркал. Он бурно мастурбирует. Пчелиная Матка продолжает беседу, ничего не замечая.

Диваны, кресла, весь пол начинают вибрировать, и гости от сотрясения превращаются в расплывчатых серых призраков, визжащих в хуекрылой агонии.

Под железнодорожным мостом дрочат двое мальчишек. Поезд сотрясает их тела, заставляя извергнуть семя, и его гудок замирает вдали. Квакают лягушки. Мальчишки вытирают сперму с тощих смуглых животов.

Купе поезда: двое больных юных джанки, едущие в Лексингтон, в судорогах похоти срывают с себя штаны. Один из них намыливает хуй и по спирали ввинчивает его в жопу другого. «Бо-о-о-о-оже!» – Оба тут же извергают семя и встают. Они отходят друг от друга и натягивают штаны.

– В Маршалле старый лепила прописывает настойку и оливковое масло.

– У одной престарелой мамаши геморрой аж визжит от боли и прямо кровью обливается из-за Черного Говна… А вдруг это вашей маме, док, лизали жопу кровососы – больничные врачи, и она так мерзко корчилась… Поумерь активность задницы, мамаша, ты просто омерзительна.

– Давай заночуем там и вытрясем из него рецепт.

Поезд мчится сквозь дымную, освещенную неоном июньскую ночь.

Изображения мужчин и женщин, мальчиков и девочек, зверей, рыб, птиц: вселенский ритм совокупления наводняет комнату, великий голубой поток жизни. Вибрирующий беззвучный гул густого леса – неожиданная тишина городов, когда джанки выруливает дозу. Мгновение безмолвия и изумления. Даже Пригородный Житель пытается установить связь по линиям, забитым холестерином.

Хасан пронзительно кричит:

– Это все ты, Эй-Джей! Ты обосрал всю мою вечеринку!

Эй-Джей смотрит на него, лицо его непроницаемо, как известняк:

– Засунь ее себе в жопу, недоумок разжиженный.

Врывается целое полчище обезумевших от похоти американских женщин. Взмокшие пизды с фермы и ранчо для отдыхающих, с фабрики и из борделя, из загородного клуба, пентхауса и пригорода, из мотеля, с яхты и из коктейль-бара – сбрасывают одежду для верховой езды, лыжные костюмы, вечерние платья, джинсы, платья для чаепития, ситцевые платья, широкие брюки, купальники и кимоно. С воплями, стонами и воем они набрасываются на гостей, как бешеные суки в жаркую погоду. Они запускают длинные ногти в повешенных мальчиков и терзают их, визжа: «Ну ты, педик! Ублюдок! Еби меня! Еби меня! Еби меня!» Гости с воплями спасаются бегством, мечутся среди повешенных, опрокидывают железные легкие.

Эй-Джей: «Позовите на помощь моих швейцарцев, черт побери! Оградите меня от этих самок!»

Мистер Хислоп, секретарь Эй-Джея, отрывается от своей книжки комиксов: «Швейцарцы уже превращаются в жидкость».

(Сжижение заключается в расщеплении белка и превращении его в жидкость, которая впитывается в протоплазму другого существа. В данном случае сторону, получающую выгоду, наверняка представляет Хасан, печально известный ликвифракционист.)

Эй-Джей: «Никчемные хуесосы! Куда деваться человеку без его швейцарцев? Положение отчаянное, джентльмены. На карту поставлены наши хуи. Готовьтесь к бою, мистер Хислоп, окажем сопротивление – они идут на абордаж. И призовите мужчин к личному оружию».

Эй-Джей выхватывает абордажную саблю и принимается обезглавливать Американских Девушек. Он страстно поет:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рома,

Пей – и дьявол доведет до конца,

Йо-хо-хо, и бутылка рома.

Мистер Хислоп, унылый и безропотный: «Боже мой! Опять он за свое». Он вяло размахивает «Веселым Роджером».

Эй-Джей, дерущийся в окружении значительно превосходящих сил противника, запрокидывает голову и издает призывный клич для свиней. Тут же, визжа и хрюкая, вваливаются тысячи эскимосов, переживающих период половой охоты. С распухшими лицами, горящими покрасневшими глазами и лиловыми губами они набрасываются на американок.

(Когда у эскимосов наступает сезон охоты, они собираются вместе на короткое лето, дабы порезвиться в оргиях. Лица у них распухают, а губы становятся лиловыми.)

В комнату просовывает голову сквозь стену Штатный Детектив с двухфутовой сигарой во рту:

– У вас тут что, бродячий зверинец?

Хасан ломает руки: «Бойня! Грязная бойня! Клянусь Аллахом, отродясь не видел ничего более мерзкого!»

Он резко поворачивается к Эй-Джею, который с попугаем на плече и повязкой на глазу сидит на матросском сундучке и пьет ром из высокой пивной кружки. Он изучает горизонт, глядя в громадную медную подзорную трубу.

Хасан: «Ах ты, дешевая фактуалистская сука! Убирайся, и чтобы ноги твоей больше не было в моей комнате развлечений!»

УНИВЕРСИТЕТ ИНТЕРЗОНЫ

Ослы, верблюды, гуанако, рикши, тележки с товарами, которые из последних сил толкают мальчики с глазами навыкате, напоминающими языки удушенных, – воспаленными и покрасневшими от звериной ненависти. Между студентами и лекционной кафедрой пасутся стада овец, коз и длиннорогого скота. Студенты бездельничают, рассевшись на ржавых парковых скамейках, известняковых глыбах, сортирных сиденьях, упаковочных ящиках, бочках из-под нефти, пнях, пыльных кожаных подушечках, рваных гимнастических матах. Одетые в джинсы с джеллабами… в облегающие штаны с кружевными камзолами, они пьют кукурузную водку из мейсоновских банок для консервирования, кофе из консервных банок, курят план (марихуану), сворачивая косяки из оберточной бумаги и лотерейных билетов… ширяются джанком при помощи английской булавки и пипетки, изучают программки скачек, книжки комиксов, кодексы майя…

Профессор приезжает на велосипеде и везет с собой связку рыбьих голов. Он взбирается на кафедру, держась за спину (подъемный кран раскачивает у него над головой мычащую корову).

ПРОФ: Сегодня ночью меня отъебало все султаново войско. А ведь я вывихнул спину, обслуживая гомика, который у меня живет… И никак не выселю одну старую манду. Хорошо бы дипломированный специалист по электронике мозга отключил ее синапс за синапсом, а судебный пристав-хирург вышвырнул на улицу ее кишки. Когда Ма без спроса перебирается к какому-нибудь мальчишке со всеми своими пожитками, тот из кожи вон лезет, лишь бы выселить эту наглую приживалку…

Он смотрит на рыбьи головы и мурлычет песенки двадцатых годов.

– У меня начинается приступ ностальгии, ребята, и она выплеснется наружу, хочешь ты или хохочешь… мальчишки гуляют по ярмарочному проспекту и жуют сахарную вату… лапают друг друга, разглядывая грязные картинки в кинетоскоп… дрочат на чертовом колесе и метят спермой в багровую луну, восходящую в дыму над литейным заводом за рекой. На тополе возле Старого Здания Суда висит нигра… хнычущие женщины ловят его сперму влагалищными зубами… (Муж смотрит на явно подмененного младенца прищуренными глазами цвета линялой серой фланелевой рубашки… «Док, сдается мне, это нигра».

Доктор пожимает плечами: «Это старая армейская игра, сынок. Горошина под гильзой… То видишь ее, то нет…»)

А Док Паркер ширяется в подсобке своей аптеки лошадиной дозой героина – сразу три грана… «Тонизирует, – бормочет он. – Вечная весна».

«Ручонки» Бенсон, Городской Извращенец, занял кверенсию в школьной уборной (Кверенсия – это термин из боя быков… Бык непременно отыскивает на арене место, которое ему подходит, и остается там, а матадор должен либо войти туда и сразиться с быком на его бычьих условиях, либо выманить его оттуда – то или другое). Образованный шериф «Недоумок» Ларсен и говорит: «Мы должны как-то выманить его из этой кверенсии»… А Старая Ма Лотти, та, что десять лет спит с мертвой дочерью, законсервированной в домашних условиях, просыпается, дрожа, на рассвете в своем Восточном Техасе… там, где над черной водой болот и кипарисовыми пнями кружат грифы…

А теперь, джентльмены… надеюсь, среди вас нет трансвеститов… хи-хи… и все вы джентльмены согласно постановлению Конгресса, остается лишь убедиться, что все вы – люди мужского пола, ведь Перебежчикам с обеих сторон вход в эту приличную аудиторию категорически запрещен. Джентльмены, предъявите личное оружие. Всех вас уже проинструктировали по поводу того, как важно держать ваше оружие хорошо смазанным и готовым к любому бою – как фланговому, так и арьергардному.

СТУДЕНТЫ: Слыхали! Слыхали! – Они устало расстегивают ширинки. Один из них угрожающе размахивает гигантской эрекцией.

ПРОФ: Итак, джентльмены, на чем я остановился? Ах да, Ма Лотти… Она просыпается, дрожа, на ласковом розовом рассвете, розовом, как свечи на торте в день рождения маленькой девочки, розовом, как сахарная вата, розовом, как морская раковина, розовом, как хуй, пульсирующий в красном свете ебли… Ма Лотти… хм-хм… если не прекратить это бесконечное занудство, ее одолеет старческая немощь, и она составит компанию своей дочери в формальдегиде.

«Поэма о Старом Мореходе» Кольриджа, поэта… Я хотел бы обратить ваше внимание на символичность самого Старого Морехода.

СТУДЕНТЫ: Он говорит, самого.

– В связи с этим обратите внимание на его собственную неаппетитную персону.

– Зря вы это сказали, учитель.

Сотни несовершеннолетних преступников… на него наставлены пружинные ножи, клацающие, словно зубами.

ПРОФ: О, силы земные! – Он отчаянно пытается переодеться старухой в высоких черных башмаках и с зонтом… – Не будь у меня люмбаго – не могу как следует нагнуться, – я бы схитрил, подставив им свою сладкую попочку, как это принято у бабуинов… Если на более слабого бабуина нападает более сильный бабуин, то более слабый бабуин либо (а) предлагает свою, гм, филейную часть, думаю, так это называется, джентльмены, хи-хи, для пассивного совокупления, либо (б) будучи бабуином другого типа, более экстравертным и рассудительным, нападает на еще более слабого бабуина, если сумеет такового найти.

Неопрятная Декламаторша в платье двадцатых годов – похоже, она и спит в нем с тех самых пор, – шатаясь, переходит мрачную, освещенную неоном чикагскую улицу… в воздухе неупокоенным призраком повис мертвый груз Славных Прежних Дней. Декламаторша (проспиртованный тенор): «Найдите самого слабого бабуина».

Пограничный салун: Педрила-Бабуин, наряженный в голубое девчоночье платье, поет смиренным голосом на мотив песни «Лазурно-голубое платье»: «Я слабейший из всех бабуинов».

Профессора и юношей разделяет товарный поезд… Когда поезд проходит, у тех уже толстые животы и ответственные должности…

СТУДЕНТЫ: Мы хотим Лотти!

ПРОФ: Это было в другой стране, джентльмены… Как я уже говорил, мною бесцеремонно завладела одна из моих многочисленных личностей… этих маленьких проказников… рассмотрим образ Старого Морехода без кураре, лассо, балбокапнина и смирительной рубашки, хотя посредством всего этого и удается приковывать к себе внимание публики… В чем состоит его, хм-хм, уловка? Хи-хи-хи-хи… В отличие от так называемых художников современности он не удерживает при себе всех подряд, а значит, не дает повода для скуки и редко причиняет неудобство… Он останавливает тех, у кого нет другого выхода, кроме как слушать, вследствие отношений, уже сложившихся между Мореходом (каким бы старым он ни был) и э-э Брачным Гостем…

Неважно, что говорит Мореход на самом деле… Он может говорить бессвязно, невпопад, даже может производить впечатление неотесанного болвана или старого маразматика. Но что-то происходит с Брачным Гостем, как происходит это в психоанализе, когда это происходит, если происходит. Пожалуй, позволю себе небольшое отступление… один мой знакомый психоаналитик говорит только сам – неважно, терпеливо слушают пациенты или нет… Он делится воспоминаниями… рассказывает неприличные анекдоты (старые) и достигает таких контрапунктов идиотизма, которые и не снились Окружному Управляющему. Таким образом он довольно многословно доказывает, что никогда ничего нельзя добиться на словесном уровне… Этот метод он взял на вооружение после того, как заметил, что Слушатель – Аналитик – не читает мыслей пациента… Пациент – Говорящий – читал его мысли… То есть у пациента появляется экстрасенсорная осведомленность о снах и замыслах аналитика, тогда как аналитик контактирует с пациентом только посредством лобных долей мозга… Такой подход характерен для многих агентов – они печально известны как словоохотливые зануды и плохие слушатели…

Джентльмены, я метну бисер: Вы больше сможете узнать о человеке, говоря, нежели слушая.

Отовсюду сбегаются свиньи, а Профессор мечет во все стороны огромное количество бисера…

– Вот это колосс! Я и ноги-то ему лизать недостоин, – говорит самый жирный из боровов.

– Да они же глиняные.

ЕЖЕГОДНЫЙ ПРИЕМ У ЭЙ-ДЖЕЯ

Эй-Джей обращается к гостям:

– Пизды, хуи, а также те, что и нашим и вашим, сегодня я представляю вам всемирно известного импресарио «голубого» кино и коротковолнового телевидения, единственного и неповторимого Великого Бейсуку!

Он указывает на красный бархатный занавес высотой в шестьдесят футов. Сверкает молния, разрывающая занавес сверху донизу. Появляется Великий Бейсуку. Он стоит с совершенно неподвижным лицом, каменным, как погребальная урна чиму. Одет он во фрак с голубой накидкой и голубым моноклем. Кажется, будто из огромных серых глаз с крошечными черными зрачками вылетают иголки. (Его пристальный взгляд способен выдержать лишь фактуалист столь же высокого ранга.) Когда он злится, сила его гнева такова, что монокль улетает в другой конец комнаты. Многим невезучим актерам довелось почувствовать порыв ледяного ветра, вызванный гневом Бейсуку: «Вон из моей студии, бездарный жуликоватый актеришка! Вздумал устроить фальшивый оргазм и надуть меня! ВЕЛИКОГО БЕЙСУКУ! Да мне достаточно посмотреть на большой палец ноги, чтобы понять, кончил ты или нет. Идиот! Безмозглый подонок!! Наглая кошелка!!! Ступай торговать своей жопой и помни: для того чтобы работать на Бейсуку, нужны искренность, преданность и талант. А вовсе не дешевое мошенничество – фонограмма с учащенным дыханием, резиновое говно, пузырьки с молоком, припрятанные в ухе, и уколы йохимбина, украдкой сделанные перед съемкой». (Йохимбин, который получают из коры дерева, растущего в Центральной Африке, является самым безопасным и весьма эффективным половым стимулятором. Он действует, расширяя кровеносные сосуды на поверхности кожи, главным образом в области половых органов.)

Бейсуку отправляет свой монокль в свободный полет, и тот медленно пропадает из виду, а потом бумерангом возвращается к нему в глаз. Он делает пируэты и исчезает в голубой дымке, холодной, как жидкий воздух… затемнение…

На экране. Рыжеволосый зеленоглазый парнишка – белая кожа с редкими веснушками… целует худую брюнетку в широких брюках. Одежда и прически наводят на мысль о богемных барах всех городов мира. Они сидят на белом шелковом покрывале низкой кровати. Девушка нежными пальчиками расстегивает парнишке штаны и вынимает хуй, маленький и уже вставший. На кончике жемчужиной поблескивает капля смазки. Девушка нежно ласкает залупу: «Разденься, Джонни». Раздевшись быстрыми уверенными движениями, он стоит перед ней нагишом, с пульсирующим членом. Она жестом просит его отвернуться, и он, подбоченясь, делает на полу пируэт, пародируя манекенщика. Она снимает блузку. У нее высокие маленькие груди с напряженными сосками. Она быстро снимает трусы. У нее черные блестящие лобковые волосы. Он садится рядом с ней и протягивает руки к ее груди. Она его останавливает.

– Я хочу полизать тебя, милый, – шепчет она.

– Нет. Не сейчас.

– Ну пожалуйста, я хочу.

– Ладно, так и быть. Пойду вымою жопу.

– Нет. Я сама.

– А, ерунда, она не грязная.

– Нет, грязная. Ну идем, малыш Джонни.

Она приводит его в ванную.

– А теперь присядь.

Он опускается на колени и наклоняется вперед, уткнувшись подбородком в коврик возле ванны. «Аллах», – говорит он. Он оборачивается и улыбается ей. Она моет ему жопу горячей водой с мылом, засовывая палец в задний проход.

– Не больно?

– Нееееееет.

– Идем, детка.

Она первой входит в спальню. Он ложится на спину и закидывает ноги за голову, поддерживая их под коленками. Встав на колени, она гладит его сзади по бедрам, по яйцам, проводя пальцами вниз по вечной разделительной линии. Она раздвигает его ягодицы, наклоняется и начинает лизать анус, медленно двигая головой по кругу. Нажимая на бока заднего прохода, она лижет все глубже и глубже. Он закрывает глаза и корчится. Она лижет разделительную линию. Маленькие, тугие яички… На кончике его обрезанного члена появляется большая жемчужина. Ее губы смыкаются вокруг залупы. Она ритмично сосет снизу доверху, делая паузу при движении вверх и двигая головой по кругу. Нежно погладив его яйца, она опускает руку и засовывает средний палец ему в жопу. Опускаясь вниз, к основанию члена, она сосет и ехидно щекочет простату. Он ухмыляется и пердит. Теперь она сосет ему хуй неистово. Его тело начинает сокращаться, подтягиваясь к подбородку. С каждым разом сокращение мышц длится дольше. «И-и-и-и-и!» – вопит паренек, все его мышцы напряжены, тело изо всех сил пытается опорожниться через член. Она пьет его сперму, которая льется ей в рот мощными горячими струями. Он устало опускает ноги на кровать, потягивается и зевает.

Мэри пристегивает резиновый пенис:

– «Безотказный Мужик III» из Йокогамы, – говорит она, поглаживая резиновый стержень, который через всю комнату пускает струю молока.

– Смотри, чтоб молоко было пастеризованным. Не вздумай наградить меня какой-нибудь жуткой коровьей болезнью, вроде сибирской язвы, сапа или афтоза…

– В Чикаго я была лесбиянкой-трансвеститом и подрабатывала дезинсектором. Заигрывала с хорошенькими мальчиками – страшно нравилось, когда меня избивали как мужчину. Потом я ловлю одного малого и одолеваю его приемами сверхзвукового дзюдо, которым научилась у старого дзенского монаха-лесбиянки. Я его связываю, раздеваю, разрезая одежду бритвой, и ебу «Безотказным Мужиком I». Он был очень рад, что я его не кастрировала, и буквально обкончался от моего клопомора.

– А что стало с «Безотказным Мужиком I»?

– Его разорвала пополам одна дюжая лесбиянка. Никогда больше не встречала влагалища с такой мертвой хваткой. Она могла спрятать там свинцовую трубу. Это была одна из ее салонных шалостей.

– А «Безотказный Мужик II»?

– В клочья изжеван подыхающей с голоду кандиру в верховьях Бабуиновой Жопы. И на этот раз нечего верещать «И-и-и-и-и!».

– Почему? Это же так по-мальчишески.

– Босоногий мальчишка, пусть тупицы твои спросят совета у госпожи.

Положив руки под голову, с пульсирующим хуем, он смотрит в потолок.

– Как же мне быть? Когда во мне эта штуковина, срать я не могу. Интересно, можно ли смеяться и кончать одновременно? Помню, во время войны, в каирском Жокей-клубе, мы с моим любимым засранцем Лу, оба джентльмены согласно постановлению Конгресса… больше нигде ни один из нас не получил бы такого подарка… Короче, мы принялись так неудержимо хохотать, что обоссались с ног до головы, а официант и говорит: «Вон отсюда, гнусные анашисты!» То есть если я сумел смехом выдавить из себя всю мочу, почему бы мне не выдавить сперму? Так что попробуй рассмешить меня перед тем, как я кончу. Это ты сможешь определить по особой предупредительной дрожи в предстательной железе…

Она ставит пластинку – кокаиново-металлический би-боп. Смазав штуковину, она закидывает ноги парня ему за голову и винтообразными движениями своих гибких бедер вводит штуковину ему в жопу. Она медленно совершает круговые движения, вращаясь на оси искусственного члена. Трется о его грудь своими жесткими сосками. Целует его в шею, подбородок и глаза. Он проводит руками по ее спине вниз, к ягодицам, и проталкивает ее себе в жопу. Она вращается все быстрее. Его тело подергивается и корчится в конвульсиях. «Быстрее, пожалуйста, – говорит она. – Молоко стынет». Он не слышит. Она прижимается губами к его губам. Их лица сливаются. Легкие, горячие капли его спермы достигают ее груди.

В дверях стоит Марк. На нем черная водолазка. Холодное красивое лицо самовлюбленного человека. Зеленые глаза и черные волосы. Он смотрит на Джонни с легкой усмешкой, склонив голову набок, руки на карманах куртки – изящный хулиганский балет. Он резко поворачивает голову, и Джонни первым входит в спальню. Следом за ними – Мэри.

– Ладно, мальчики, – говорит она, сев нагишом на обтянутый розовым шелком помост, а не на кровать. – Займитесь делом!

Марк, плавно вихляя бедрами, начинает раздеваться; извиваясь, он стаскивает с себя водолазку, обнажая прекрасный белый торс в шутливом танце живота. Джонни с невозмутимым видом – лицо одеревенелое, дыхание учащенное, губы сухие – снимает одежду и бросает ее на пол. Марк снимает трусы, и они спадают на ногу. Резко подняв ногу, словно девица из кордебалета, он швыряет трусы в другой конец комнаты. И вот он стоит голый, с твердым членом, который поднимается и вытягивается. Неторопливо окинув взглядом тело Джонни, он улыбается и облизывается.

Марк падает на одно колено и одной рукой обхватывает Джонни за спину. Встав, он бросает его на кровать, стоящую в шести футах от них. Джонни падает на спину и подскакивает. Марк запрыгивает на кровать, хватает Джонни за щиколотки и закидывает ему ноги за голову. Губы Марка растянуты в застывшей улыбке. «Хорошо, малыш Джонни». – Все его тело сжимается медленно и равномерно, как хорошо смазанный механизм, и он заталкивает член в жопу Джонни. Джонни глубоко вздыхает, корчась в экстазе. Марк сцепляет руки под лопатками Джонни и насаживает его на свой член, который целиком погружается в жопу Джонни. Он громко свистит сквозь зубы. Джонни кричит птицей. Марк трется лицом о лицо Джонни, улыбка исчезла, лицо невинное, мальчишеское, а вся его жидкость струится в трепещущее тело Джонни.

Сквозь него с грохотом проносится поезд, свистит паровоз… гудит пароход, воет туманный горн, над загрязненными нефтью лагунами вспыхивает сигнальная ракета… дверь грошового пассажа ведет в лабиринт с непристойными картинками… в порту гремят выстрелы церемониальной пушки… белый больничный коридор оглашается пронзительным криком… он доносится до широкой пыльной улицы, обсаженной пальмами, пулей, со свистом, проносится через пустыню (крылья грифов с хриплым звуком рассекают сухой воздух), сразу тысячи мальчиков кончают в садовых сортирах, унылых школьных уборных, на чердаках, в подвалах и домиках на ветвях деревьев, на чертовых колесах и в заброшенных домах, в известняковых пещерах, лодках и гаражах, в амбарах и за глинобитными стенами, среди развалин на продуваемых ветром городских окраинах (запах высохших испражнений) … ветер носит черную пыль над худыми бронзовыми телами… изорванные штаны упали к исцарапанным и кровоточащим босым ногам… (место, где грифы дерутся из-за рыбьих голов) … в джунглях, на берегах лагун, злые рыбы клюют белую сперму, плавающую на поверхности глубокой черной воды, бронзовую задницу кусают москиты, обезьяны-ревуны подобны ветру среди деревьев (страна больших бурых рек, где плавают целые деревья со змеями яркой окраски в ветвях, а задумчивые лемуры смотрят на берег грустными глазами), в голубой субстанции неба выводит арабески красный самолет, нападает гремучая змея, кобра поднимается, распускает капюшон, плюется белым ядом, сквозь прозрачный, как глицерин, воздух медленным бесшумным дождем опускаются вниз осколки жемчуга и опала. Время перескакивает вперед, как сломанная пишущая машинка, мальчики состарились, детские бедра, дрожащие и подергивающиеся в мальчишеских судорогах, становятся дряблыми и отвислыми, под ними теперь сортирное сиденье, скамейка в парке, каменная стенка в лучах испанского солнца, продавленная кровать в меблированной комнате (за окном – трущобы красного кирпича, освещенные ярким зимним солнцем) … старики дрожат и подергиваются в грязном нижнем белье, нащупывают вену на утренних ломках, что-то бормочут, пуская слюни, в арабском кафе… «Меджуб», – шепотом говорят арабы, пытаясь незаметно улизнуть (меджуб – это особо фанатичный приверженец мусульманской религии… нередко страдает эпилепсией и другими расстройствами). «Мусульманам нужны кровь и сперма… Смотрите, смотрите, вот где сперманентно течет кровь Христова», – завывает меджуб… Он встает с пронзительным криком, и от его последней эрекции непрерывно струится черная кровь, потускневшее белое изваяние, стоящее там, словно он перемахнул наконец через Великую Ограду, перелез через нее спокойно, без всякой задней мысли, так же, как перелезает через ограду мальчишка, чтобы половить рыбу в запретном пруду – через несколько секунд он поймает огромного сома, – из маленькой черной лачуги вот-вот выбежит, чертыхаясь, Старик с вилами, и мальчишка, смеясь, бросается бежать через поля Миссури – он находит красивый розовый стрелолист и срывает его на бегу, плавно устремив вниз юные мышцы и кости (его кости сливаются с полем, он лежит мертвый под деревянной оградой, с дробовиком под боком, и кровь, струйкой стекающая с окровавленных губ, сочится в зимнее жнивье Джорджии) … У него за спиной бьется сом… Он подходит к ограде и через нее бросает сома в испещренную кровью траву… рыба лежит, выгибаясь и жалобно открывая рот… Он перепрыгивает через ограду, быстро подбирает сома и уходит вдаль по усыпанной кремневой галькой красной грунтовой дороге меж дубами и персимонами, роняющими на ветреном осеннем закате красно-бурую листву, зеленую и мокрую на летнем рассвете, черную при ясном свете зимнего дня… Старик выкрикивает ему вслед проклятия… его зубы вылетают изо рта и со свистом проносятся над головой мальчишки, он из последних сил устремляется вперед, мышечные складки стягивают ему шею, как стальные обручи, на ограду бьет сплошной струей черная кровь, и он бесплотной мумией падает возле лимонного сорго. Между его ребрами растет терновник, в его лачуге разбиты окна, пыльные осколки стекла в черной замазке – по полу носятся крысы, а в темной, пропахшей плесенью спальне дрочат летними днями мальчики и едят ягоды с кустов, выросших на его останках, губы измазаны лилово-красными соками…

Старый джанки нашел вену… кровь распускается в пипетке, как китайский цветок… он проталкивает героин домой, и тот мальчик, который дрочил пятьдесят лет назад, лучится непорочностью сквозь измученную плоть, наполняя сортир сладким пряным запахом юношеской похоти…

Сколько лет нанизано на окровавленную иглу? Положив дряблые руки на колени, сидит он и смотрит в окно на зимний рассвет потухшими джанковыми глазами. Старый гомик ерзает на известняковой скамейке в парке Чапультепек, когда мимо, обняв друг друга за бока и шеи, идут юные индейцы, и пытается напрячь свою умирающую плоть в попытке овладеть юношескими ягодицами и бедрами, тугими яйцами и хуями, способными пускать мощные струи.

Марк и Джонни сидят лицом к лицу в вибрационном кресле, Джонни насажен на член Марка.

– Все готово, Джонни?

– Включай.

Марк щелкает выключателем, и кресло начинает вибрировать… Марк запрокидывает голову и снизу смотрит на Джонни, лицо его бесстрастно, взгляд, устремленный на лицо Джонни, холоден и насмешлив… Джонни пронзительно кричит и хнычет… Его лицо распадается на отдельные черты, словно расплавленное изнутри… Джонни вопит, как мандрагора, теряет сознание, когда бьет струей его сперма, и падает на тело Марка – отрубившийся ангел. Марк рассеянно похлопывает Джонни по плечу… Помещение, напоминающее спортзал… Пенорезиновый пол покрыт белым шелком… Одна стена сплошь стеклянная… Восходящее солнце заливает помещение розовым светом. Мэри и Марк, идущие по бокам, вводят Джонни со связанными руками. При виде виселицы Джонни обмяк с громким «О-о-о-ох!», едва не достав подбородком до хуя, у него подгибаются коленки. Почти вертикальная струя спермы изгибается дугой перед самым его лицом. Марк и Мэри вдруг возбуждаются и теряют терпение… они заталкивают Джонни на помост виселицы, заваленный заношенными суспензориями и спортивными свитерами. Марк поправляет петлю.

– Ну вот, все готово. – Марк собирается столкнуть Джонни с помоста.

Мэри: «Нет, давай я». Она сплетает пальцы на ягодицах Джонни, прижимается к нему лбом, с улыбкой смотрит ему в глаза и, попятившись, стаскивает его с платформы в пустоту… Его лицо наливается кровью… Марк резко протягивает руки вверх и ломает Джонни шею… звук такой, точно сломалась палка, завернутая в мокрое полотенце. По телу Джонни пробегает дрожь… одна ступня подергивается, как пойманная птица… Марк повис на перекладине турника и, изображая судороги Джонни, закрывает глаза и высовывает язык… Хуй Джонни резко встает, Мэри заправляет его себе в пизду, трется о тело Джонни, извиваясь в плавном танце живота, стонет и визжит от наслаждения… по телу ее течет пот, волосы мокрыми прядями спадают на лицо. «Срежь его, Марк!» – кричит она. Марк берет кусачки, протягивает руку, перерезает веревку и, поймав падающего Джонни, бережно укладывает его на спину вместе со все еще пронзенной и извивающейся Мэри… Она откусывает у Джонни губы и нос, с шумом высасывает его глаза… Отрывает большие куски щеки… Теперь она закусывает его хуем… К ней подходит Марк, и она отрывается от недоеденных гениталий Джонни, лицо ее залито кровью, глаза фосфоресцируют… Марк ставит ногу ей на плечо и пинком переворачивает ее на спину… Он набрасывается на нее и ебет как безумный… они катаются по полу из угла в угол, делают кульбиты и вертушки и подскакивают высоко в воздух, словно огромные рыбы, пойманные на крючок.

– Дай мне тебя повесить, Марк… Дай мне тебя повесить… Ну пожалуйста, Марк, дай мне тебя повесить!

– Ну конечно, детка. – Он грубо поднимает ее на ноги и сжимает ей руки за спиной.

– Нет, Марк!! Нет! Нет! Нет! – вопит она, обсираясь и обоссываясь в ужасе, пока он тащит ее к помосту. Связав ее и бросив на помост в кучу старых использованных презервативов, он закрепляет веревку в другом конце зала… и возвращается с петлей на серебряном подносе. Он рывком поднимает Мэри на ноги и затягивает петлю. Вонзив в нее хуй, он принимается вальсировать на помосте, а прыгнув в пустоту, раскачивается по большой дуге… «И-и-и-и-и!» – верещит он, превращаясь в Джонни. Шея Мэри ломается. Сквозь все ее тело катится мощная жидкая волна. Джонни спрыгивает на пол и замирает, насторожившись, как молодой звереныш.

Он мечется по залу. С отчаянно тоскливым воплем, от которого вдребезги разбивается стеклянная стена, он выпрыгивает в пустоту. Кувыркаясь и мастурбируя – три тысячи футов вниз, рядом с ним летит его сперма, – он непрерывно вопит на фоне убийственной синевы неба, восходящее солнце обжигает так, словно тело облито бензином, он падает мимо больших дубов и персимонов, болотных кипарисов и махагони, чтобы с облегчением выпустить всю жидкость, разбившись среди развалин, на городской площади, вымощенной известняком. Между камнями растут сорняки и ползучие растения, в белый камень вкручены ржавые железные болты в три фута толщиной, и от ржавчины он становится бурым, как дерьмо.

Джонни обливает Мэри бензином из непристойного кувшина Чиму, сделанного из белого нефрита… Намазывается бензином сам… Они обнимаются, падают и катаются по полу под громадным увеличительным стеклом, установленным в крыше… вспыхивают с криком, от которого вдребезги разбивается стеклянная стена, выкатываются в пустоту, с воплями ебутся в воздухе и, обливаясь кровью, объятые пламенем, измазанные сажей, падают на бурые камни, нагретые солнцем пустыни. Джонни в страшных мучениях мечется по залу. С воплем, от которого вдребезги разбивается стеклянная стена, он стоит, широко раскинув руки, лицом к восходящему солнцу, из члена струится кровь… беломраморный бог, он резко падает в припадках эпилепсии и, превратившись в старого меджуба, корчится в дерьме и отбросах под глинобитной стеной, в лучах солнца, которое ранит плоть и покрывает ее гусиной кожей… Он – мальчик, спящий, прижавшись к стене мечети, и во «влажном сне» извергающий семя в тысячи влагалищ, гладких и розовых, как морские раковины, испытывая наслаждение, когда вверх по хую скользят колючие лобковые волосы.

Джон и Мэри в гостиничном номере (звучит «Прощание с Восточным Сент-Луисом»). Теплый весенний ветерок дует в открытое окно и колышет линялые розовые занавески… На пустырях, где растет кукуруза, квакают лягушки, а под разбитыми известняковыми стелами, испачканными дерьмом и оплетенными ржавой колючей проволокой, мальчишки ловят маленьких зеленых подвязочных змей…

Неоновый свет – хлорофиллово-зеленый, фиолетовый, оранжевый – то загорается, то гаснет.

Джонни кронциркулем извлекает из пизды Мэри кандиру… Бросает ее в бутылку мескаля, где та превращается в мескального червяка… Он делает Мэри промывание размягчителем костей из джунглей, и вместе с жидкостью вытекают влагалищные зубы, смешанные с кровью и кистами… Пизда сверкает, став свежей и душистой, как весенняя травка… Джонни лижет пизду Мэри – сначала медленно, потом в нарастающем возбуждении раздвигает губки и лижет внутри, ощущая покалывание лобковых волос на своем распухающем языке… Руки отброшены назад, груди торчат, указывая прямо вверх – Мэри лежит, прибитая к полу неоновыми гвоздями… Джонни движется по ее телу вверх, его член с блестящим круглым опалом смазки у открытой щели скользит сквозь ее лобковые волосы и полностью входит в пизду, втянутый внутрь всасывающей силой голодной плоти… Его лицо наливается кровью, в глазах вспыхивают зеленые огоньки, и он мчится вниз по американским горкам мимо вопящих девиц…

Влажные волосы на тыльной стороне его яичек сохнут, превращаясь в траву на теплом весеннем ветру. Высокогорная долина в джунглях, в окно вползают лианы. Хуй Джонни набухает, буйно лопаются большие почки. Из пизды Мэри, нащупывая землю, выползает длинный корневой побег. Тела разлагаются среди быстрорастущей зелени. От лачуги остаются лишь груды щебня. Мальчик стал известняковой статуей, из его хуя пускает побеги какое-то растение, губы растянуты в полуулыбке отрубившегося джанки.

* * *

Гончий Пес заначил дозу героина, завернув ее в лотерейный билет.

Еще один укол – завтра лечиться.

Путь долог. То сухостой, то депрессия.

Долго пришлось добираться по каменистой пустыне до финиковых пальм в оазисе свиданий, где арабские мальчишки срут в колодец, танцуют рок-н-ролл в песках пляжа для культуристов и едят хот-доги, выплевывая самородки золотых зубов.

Беззубые и явно долгое время голодавшие, с рифлеными боками, на которых можно стирать грязную спецодежду, они, дрожа, покидают шлюпку на острове Пасхи и крадучись выходят на берег, с трудом передвигая ноги, одеревенелые и тонкие, как ходули… они клюют носом в окнах клубов… испытывая острую нужду-потребность, заставляющую их торговать своими стройными телами.

Финиковые пальмы погибли из-за отсутствия свиданий, колодец наполнен высохшим дерьмом и мозаикой тысяч газет: «Россия отрицает… Министр внутренних дел с глубокой тревогой оценивает… Люк был открыт в 12:02. В 12:30 доктор вышел поесть устриц, вернулся в 2:00, чтобы весело похлопать повешенного по спине.

– Как, ты еще не умер?! Похоже, придется потянуть тебя за ногу. Ха-ха! Нельзя помирать так долго – меня же Президент уволит. Да и позору не оберешься, если труповозка увезет тебя отсюда живым. У меня от стыда просто яйца отсохнут, а ведь я пошел в ученики к опытному быку-кастрату. Раз, два, три – тяну».

Планер падает, бесшумный, как эрекция, бесшумный, как смазанное стекло, разбитое молодым вором со старушечьими руками и потухшими джанковыми глазами… С беззвучным взрывом он проникает в дом через разбитое окно, стараясь не наступать на осколки смазанного стекла, в кухне громко тикают часы, его волосы ерошит жаркий ветерок, в голове пусто из-за слишком большой дозы… Старик щелчком вынимает красный патрон и делает пируэты вокруг своего дробовика.

– Черт возьми, ничего у вас не выгорит, братва… Рыбы в бочке… Деньги в банке… да это юный потаскун, один точный выстрел, мозги всмятку, и он шмякнется в непотребной позе… Ты меня слышишь оттуда, малыш? Когда-то и я был молод, и у меня в ушах звучал чарующий зов легких деньжат, женщин и худых мальчишеских задниц, только не выводи меня из себя, ради всего святого, я должен кое-что рассказать, чтобы хуй у тебя встал и с песней потянулся к жемчужно-розовой юной пизденке или к смуглой, покрытой слизью трепещущей мальчишеской жопе, слушай свой хуй, как магнитофон… а когда ты доберешься до тех острых, жемчужного цвета, алмазов простаты, что скапливаются в яйцах золотого мальчика, безжалостные, точно камни в почках… Прости, придется тебя убить… Старая серая кобыла не та, что прежде… Публику уже с ног не сбить… Остается сбивать зрителей меткими выстрелами – на лету, на бегу или на месте… Да, старому льву трудно жить с гнилыми зубами, ему нужна зубная паста «Амидент», чтобы кусаться, постоянно сохраняя свежее дыхание… Ясное дело, все эти знаменитые старые львы нынче западают на мальчиков… А кто их упрекнет, раз мальчики так холодны, так сладки, так чисты в Сент-Джеймском лазарете?? Короче, сынок, не вгоняй меня в трупное окоченение. Прояви уважение к стареющему хую… Когда-нибудь и ты превратишься в скучного старого мудозвона… А впрочем, может, и нет… Подобно бесстыжему босоногому хаусмановскому катамиту, этому вечно юному простодушному шропширцу, ты готов к резким переменам… Только вот убить этих шропширских мальчишек просто невозможно… одного так часто вешали, что он сопротивляется, точно наполовину кастрированный гонококк, который каждый раз сызнова делается мерзким и сильным и при этом размножается в геометрической прогрессии… Так что в суде остается лишь проголосовать за приемлемое оправдание и положить конец тем гнусным публичным представлениям, за просмотр которых шериф взимает целый фунт плоти.

Шериф: «За фунт я с него штаны спущу, братва. Спешите видеть! Ценный научный экспонат, связанный с местонахождением Жизненного Центра. Данный экземпляр достигает девяти дюймов в длину, дамы и господа – заходите и измерьте сами. Всего один фунт, такой же сомнительный, как трехдолларовая купюра, и вы увидите, как по меньшей мере три раза кончает мальчишка – а я никогда не поступаю настолько низко, чтобы подвергать этой процедуре кастрата, – причем сам того совсем не желая. Когда у него сломается шея, данный экземпляр, как пить дать, ритмично встанет по стойке «смирно» и всех вас забрызгает».

Мальчишка стоит на крышке люка, переминаясь с ноги на ногу:

– Боже мой, чего только не приходится терпеть на этой работенке! Того и гляди какой-нибудь гнусный старый хрыч возбудится и вспомнит о плотских утехах.

Люк открывается, веревка гудит, как ветер в проводах, шея ломается с громким и отчетливым звуком китайского гонга.

Мальчишка перерезает веревку пружинным ножом, спрыгивает и гонится за каким-то вопящим педиком по ярмарочному проспекту. Педрила бросается вниз сквозь стекло кинетоскопа грошового пассажа и принимается лизать жопу ухмыляющемуся негру. Постепенное затемнение.

(Мэри, Джонни и Марк раскланиваются с веревками на шеях. Они не так молоды, как выглядят в «голубом кино»… Вид у них усталый и недовольный.)

ЗАСЕДАНИЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ ПО ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ ПСИХИАТРИИ

Доктор «Пальчики» Шефер, Малыш Лоботомия, встает и устремляет на делегатов холодный голубой поток своего пристального взгляда:

– Господа, всю нервную систему человека можно разместить в компактном, укороченном позвоночном столбе. Головной мозг – лобный, средний и затылочный – должен разделить участь аденоидов, зуба мудрости, аппендикса… Представляю вам свое выдающееся творение: Полностью Обеззабоченного Среднего Американца…

Звучат фанфары: голого американца вносят двое чернокожих носильщиков, которые с глумливыми усмешками грубо сбрасывают его с носилок на сцену… Человек извивается… Его плоть превращается в вязкое прозрачное желе, которое улетучивается зеленым туманом, открывая громадную черную многоножку. На аудиторию обрушиваются волны неведомого зловония, иссушающего легкие и вызывающего сильную тошноту…

Шефер ломает руки, рыдая:

– Кларенс!! Как ты мог так со мной поступить?? Неблагодарные!! Все до одного неблагодарные!!

Делегаты в смятении отшатываются и бормочут:

– Боюсь, Шефер зашел слишком далеко…

– А между прочим, я предупреждал…

– Шефер, конечно, малый незаурядный… но…

– Чего только не сделаешь ради саморекламы…

– Господа, это омерзительное и во всех отношениях незаконнорожденное дитя извращенного ума доктора Шефера не должно увидеть света… Совершенно ясно, что наш долг перед человечеством…

– Он таки увидел свет, старина, – сказал один из негров-носильщиков.

– Мы должны растоптать эту антиамериканскую тварь, – говорит толстый доктор-южанин с лягушачьей мордой, все время лакавший кукурузную водку из банки для консервирования. Он неверной походкой направляется вперед, но тут же останавливается, напуганный внушительными размерами и угрожающим видом многоножки…

– Принесите бензин! – орет он. – Сожжем сукина сына, как обнаглевшего ниггера!

– Лично я на рожон не лезу, – говорит крутой молодой доктор с понятием, который тащится под ЛСД-25. – А вот ушлый окружной прокурор мог бы…

Затемнение. «Суд идет!»

ОП: «Господа присяжные, эти «ученые джентльмены» утверждают, что человеческое существо, которое они совершенно беспричинно умертвили, вдруг само превратилось в гигантскую черную многоножку и что «их долг перед человечеством» состоял в уничтожении этого чудовища, прежде чем оно любым доступным ему способом сумеет воспроизвести себе подобных…

Должны ли мы принять весь этот бред сивой кобылы за чистую монету? Должны ли мы клюнуть на всю эту беспардонную ложь, как на смазанную безымянную задницу? Где же она, эта удивительная многоножка?

«Мы ее уничтожили», – самодовольно заявляют они… А я хотел бы напомнить вам, Джентльмены и Гермафродиты присяжные, что этой Гнусной Скотине, – он указывает на доктора Шефера, – уже не раз приходилось предстать перед судом по обвинению в таком отвратительном преступлении, как изнасилование мозга… Проще говоря, – он с размаху бьет кулаком по поручню скамьи присяжных, повышая голос до вопля, – проще говоря, джентльмены, принудительная лоботомия…»

Присяжные раскрывают рты от изумления… Один умирает от сердечного приступа… Трое падают на пол и корчатся в оргазме, вызванном чрезмерной похотливостью…

ОП театрально вытягивает руку с указующим перстом:

«Это он… Не кто иной, как он, довел население целых регионов нашей прекрасной страны до состояния, граничащего с запредельным идиотизмом… Вот он, тот, кто ряд за рядом, ярус за ярусом заполнил огромные склады беспомощными существами, каждая прихоть которых должна исполняться… «Трутнями» цинично называет он их, отводя плотоядный взгляд воплощенного высокообразованного зла… Господа, я взываю к вам: бессмысленное убийство Кларенса Кауи не должно остаться неотмщенным. Это подлое преступление, словно раненый педрила, вопиет по меньшей мере о справедливом воздаянии!»

Многоножка в возбуждении мечется по сцене.

– Старина, этот мудозвон проголодался! – кричит один из носильщиков.

– Лично я сматываюсь.

Делегатов захлестывает волна электрического ужаса… Вопя и царапаясь, они бросаются к выходу…

РЫНОК

Панорама Интерзонного Города. Начальные такты «Прощания с Восточным Сент-Луисом»… то громкие и отчетливые, то еле слышные и прерывистые, как музыка в конце продуваемой ветром улицы…

Кажется, будто комната движется, сотрясаясь и вибрируя. Кровь и субстанция многих рас – негров, полинезийцев, горных монголов, кочевников пустыни, уроженцев многоязычного Ближнего Востока, индейцев, рас, еще не зачатых и не рожденных, сочетаний, еще не реализованных, – текут сквозь тело. Миграции, невероятные путешествия через пустыни, джунгли и горы (стаз и смерть в труднодоступных высокогорных долинах, где гениталии пускают побеги растений, а внутри выводятся громадные ракообразные, взламывающие тело, как скорлупу), на катамаране через Тихий океан – к острову Пасхи. Причудливый составной Город, где по огромному безмолвному рынку разбросаны все людские ресурсы.

Минареты, пальмы, горы, джунгли… Ленивая река, вспенивающаяся из-за злых рыб, обширные, заросшие сорняками парки, где в траве лежат мальчики, играющие в таинственные игры. Ни одна дверь в Городе не закрывается. Любой может войти в вашу комнату в любое время. Начальник полиции – китаец, который, ковыряясь в зубах, выслушивает доносы очередного безумца. Время от времени китаец вынимает зубочистку изо рта и разглядывает ее кончик. В дверях, прислонясь к косякам и вертя в руках сушеные головы на золотых цепочках, стоят гладко выбритые хипстеры с медно-красными лицами, на которых отражается лишь слепое бесстрастие насекомого. Позади, за открытыми дверями – столики и кабинки, бары, кухни и бани, совокупляющиеся парочки на стоящих рядами медных кроватях и на тысячах гамаков, висящих крест-накрест, джанки, перетягивающие руки для укола, курильщики опиума, курильщики гашиша, люди едящие, говорящие и вновь окунающиеся в марево дыма и пара.

Игорные столы, где делаются невероятные ставки. Время от времени кто-то из игроков с криком отчаяния вскакивает с места, проиграв свою молодость старику или став латахом противника. Но бывают ставки и более высокие, чем молодость или латах, есть игры, в которых никто на свете, кроме двоих участников, не знает, каковы ставки.

Все дома в Городе стоят вплотную друг к другу. Дома из дерна – в дымных провалах дверей щурятся высокогорные монголы, – дома из бамбука и тика, дома из самана, камня и красного кирпича, дома тихоокеанского юга и дома маори, дома на деревьях и речных пароходах, деревянные дома в сотню футов длиной, где находят приют целые племена, дома из ящиков и рифленого железа, где сидят, растворяя и процеживая сухой спирт, старики в жутких лохмотьях, над болотами и мусорными свалками возвышаются на двести футов огромные ржавые железные каркасы с опасными перегородками, сооруженными на многоуровневых платформах, и над пустотой качаются гамаки.

В неведомые места с неведомыми целями отправляются экспедиции. Чужестранцы приплывают на плотах из старых упаковочных ящиков, связанных гнилой веревкой, они, шатаясь, приходят из джунглей с заплывшими от укусов насекомых глазами, спускаются по горным тропинкам и, с трудом передвигая исцарапанные, кровоточащие ноги, ковыляют через пыльные, открытые ветрам городские окраины, где люди рядами испражняются вдоль глинобитных стен и грифы дерутся из-за рыбьих голов. Они спускаются в парки на залатанных парашютах… В сопровождении пьяного копа они идут регистрироваться в громадную общественную уборную. Записанные данные вешают на крючки, чтобы использовать в качестве туалетной бумаги.

Город окутывают кухонные запахи всех стран, марево опиума и гашиша, красный смолистый дым яхе, запахи джунглей и соленой воды, гниющей реки и высохших испражнений, пота и гениталий.

Высокогорные флейты, джаз и би-боп, монгольские однострунные инструменты, цыганские ксилофоны, арабские волынки…

Город поражают эпидемии насилия, и брошенных на произвол судьбы мертвецов пожирают на улицах грифы. В солнечных лучах мерцают альбиносы. На деревьях, апатично мастурбируя, сидят мальчики. Люди, страдающие неизвестными болезнями, устремляют на прохожего злобные, понимающие взгляды.

На городском Рынке есть кафе «Рандеву». Хранители устарелых немыслимых ремесел, лопочущие по-этрусски, наркоманы, пристрастившиеся к еще не синтезированным наркотикам, барыги, толкающие убойной силы хармалин – джанк, сразу вызывающий привыкание и приводящий в состояние рискованной растительной безмятежности, – жидкости для стимуляции латаха, Титоновы сыворотки долголетия; спекулянты с черного рынка Третьей мировой войны, специалисты по удалению телепатической восприимчивости, остеопаты духа, следователи по делам о нарушениях правил, предрекаемых вежливыми параноиками-шахматистами, курьеры, вручающие бессвязные, написанные гебефренической стенографией судебные распоряжения об отвратительных увечьях души, бюрократы из призрачных министерств, чиновники беззаконных полицейских государств, лесбиянка-карлик, усовершенствовавшая операцию «Банг-утот» – эрекцию легких, из-за которой задыхается спящий враг, продавцы оргонных аккумуляторов и машин для релаксации, торговцы изысканными снами и воспоминаниями, проверенными на клетках, чья чувствительность повышена во время джанковых ломок, и полученными в обмен на сырьевые ресурсы воли, врачи, набившие руку на лечении болезней, дремлющих в черной пыли разрушенных городов и накапливающих смертоносную силу в белой крови безглазых червей, которые медленно, ощупью подбираются к поверхности земли и к человеческому организму-хозяину; болезней, рожденных на дне океана и в стратосфере, в лаборатории и на атомной войне… Место, где в вибрирующем беззвучном рокотании встречаются неведомое прошлое и нежданное будущее… Личиночные существа, подстерегающие Богатого Лоха…

(Раздел, где изображены Город и кафе «Рандеву», написан в состоянии интоксикации яхе… Яхе, аюаюаска, пилде, натима – это индейские названия Bannisteria Caapi, встречающейся только в бассейне Амазонки. Описание яхе см. в «Приложении».)

Заметки, написанные под действием яхе: Образы падают медленно и бесшумно, как снег… Безмятежность… Рушатся все оборонительные сооружения… все может свободно входить и выходить… Страх попросту невозможен… В меня струится прекрасная голубая субстанция… Вижу архаическое ухмыляющееся лицо, напоминающее маску народов южной части Тихого океана… Лицо лилово-синее, покрытое золотистыми пятнами…

Комната принимает вид ближневосточного борделя с голубыми стенами и светильниками, украшенными красной бахромой… Чувствую, что превращаюсь в негритянку, черный цвет неслышно вторгается в мою плоть… Судороги похоти… Мои ноги делаются крепкими и стройными, как у полинезийцев… Все шевелится, наполняясь некой тайной жизнью… Комната – это Ближний Восток, негритянка, юг Тихого океана, в каком-то знакомом, но неузнаваемом месте… Яхе – это путешествие в пространстве-времени… Кажется, будто комната движется, сотрясаясь и вибрируя… Кровь и субстанция многих рас – негров, полинезийцев, горных монголов, кочевников пустыни, уроженцев многоязычного Ближнего Востока, индейцев, рас, еще не зачатых и не рожденных, текут сквозь тело… Миграции, невероятные путешествия через пустыни, джунгли и горы (стаз и смерть в труднодоступных высокогорных долинах, где гениталии пускают побеги растений, а внутри выводятся громадные ракообразные, взламывающие тело, как скорлупу), на катамаране через Тихий океан – к острову Пасхи…

(Мне пришло в голову, что предварительная тошнота от яхе – это морская болезнь, возникающая при перемещении в яхевое состояние…)

«Все шаманы используют его в своей практике, чтобы предсказывать будущее, находить утерянные или украденные предметы, диагностировать и лечить болезни, устанавливать личность виновного в преступлении». Поскольку индейцы (смирительную рубашку герру Боасу – профессиональная шутка, – ничто так не бесит антрополога, как Примитивный Человек) ни одну смерть не считают случайной – а они не знакомы с собственной тенденцией к саморазрушению, с презрением приписываемой им как «нашим голым двоюродным братьям», а то и догадываются, что факты, касающиеся этой тенденции, в основном подтасованы некими чужеродными враждебными силами, – то любая смерть для них есть убийство. Шаман принимает яхе, и ему постепенно открывается личность убийцы. Как нетрудно понять, долгие размышления шамана во время одного из таких дознаний в джунглях вызывают у его избирателей некоторое беспокойство.

– Будем надеяться, что старик Шиуптутоль не очумеет и назовет одного из тех ребят.

– Прими кураре и успокойся. У нас там все схвачено…

– А вдруг он все-таки очумеет? Все время тащится под этой натимой и ни разу за двадцать лет не опустился на грешную землю… Уверяю вас, хозяин, эта дрянь к добру не приводит… От нее сохнут мозги…

– Тогда мы признаем его неправоспособным…

Наконец, Шиуптутоль, пошатываясь, выходит из джунглей и объявляет, что это дело рук ребят с территории Нижнее Цпино, и это никого не удивляет… Поверь старому шаману, дорогуша, они сюрпризов не любят…

По рынку движется похоронная процессия. Черный гроб – арабские надписи серебряной филигранью – несут четверо мужчин. Участники процессии поют похоронную песню… Клем и Джоди догоняют несущих гроб, слишком тесный для трупа борова… Боров одет в джеллабу, во рту гашишная трубка, в одном из копыт зажата пачка блудострастных картинок, на шее висит мезуза… На гробе начертано: «Это был благороднейший из арабов».

Они омерзительно пародируют похоронную песню на псевдоарабском языке. Джоди умеет просто убийственно ораторствовать на псевдокитайском – точно уморительная кукла чревовещателя. Именно он спровоцировал мятеж против иностранцев в Шанхае, где, согласно официальным данным, было три тысячи жертв.

– Встань, Герти, окажи почтение здешним недоумкам.

– Сдается мне, это будет правильно.

– Милый мой, я сейчас работаю над потрясающим изобретением… мальчик, который исчезает, как только ты кончаешь, и при этом остается лишь запах горящих листьев да звуковой эффект – далекий паровозный гудок.

– Занимался когда-нибудь сексом в невесомости? Твоя сперма плавает себе в воздухе, точно живописная эктоплазма, а гости женского пола подвергаются непорочному или, по крайней мере, непрямому зачатию… Есть у меня старый друг, один из самых красивых мужчин, которых я когда-либо знал, один из самых безумных и вконец развращенный богатством. В свое время он всюду ходил с водяным пистолетом и на приемах стрелял спермой, терроризируя деловых женщин. Шутя выиграл все судебные процессы об отцовстве. Сам понимаешь, он никогда не пользовался собственной спермой.

Затемнение… «Суд идет!» Адвокат Эй-Джея: «Согласно окончательным результатам проведенных анализов, мой клиент не имеет… э-э… персонального отношения к… э-э… незначительному несчастному случаю с очаровательной истицей… Возможно, она по примеру Девы Марии готовится зачать непорочно, а моего клиента обвинить, хм-хм, в духовном сводничестве… Мне это напоминает один случай в судебной практике пятнадцатого века в Голландии, где молодая женщина обвинила пожилого респектабельного колдуна в том, что он вызвал суккуба, который затем вступил… э-э… в интимные отношения с вышеупомянутой особой, результатом чего стала нежелательная при данных обстоятельствах беременность. Поэтому колдуну было предъявлено обвинение как соучастнику и сластолюбивому соглядатаю до, во время и после события. Однако, господа присяжные, мы уже давно не верим в подобные… э-э… легенды, и молодая женщина, относящая свое… э-э… интересное положение на счет ухаживаний суккуба, в наше просвещенное время считалась бы романтической натурой, а проще говоря, наглой лгуньей, хи-хи-хи…»

А теперь – «Час Пророка»:

«Миллинз погиб на морской отмели. Легкие выдерживают только один порыв ветра.

– Так точно, капитан, тут нужен глаз да глаз, – сказал он, все глаза выплакав на палубу… Кто же сегодня наденет цепи? Следует соблюдать осторожность при заходе против ветра, а с подветренной стороны некуда слить накопившуюся сперму… В это время года в Аду в моде сеньориты, и мне уже надоело подниматься на пульсирующий Везувий чужих хуев».

Есть одно ничейное золотое место (рождение), хорошо бы туда ходил Восточный Экспресс, ведь приисков там видимо-невидимо… Каждый день немного раскапываю, это отнимает время…

Фантомы суходрочки что-то возбужденно шепчут прямо в среднее ухо…

Стреляй, чтобы прорваться на свободу.

«Христос? – усмехается растленный, с педерастичными замашками, старый Святой, уплетая блинчики из алебастровой миски… – Этот дешевый лицедей! По-вашему, я хоть раз уронил бы свое достоинство, сотворив чудо?.. А этому типу самое место в балагане…

– Спешите видеть, лопухи и лохи, и приводите юных лопушат! Полезно молодым и старым, людям и скотам… Единственный и неповторимый законнорожденный Сын Человеческий одной рукой излечит мальчишку от триппера – только прикоснется, братва, – другой сотворит марихуану, а заодно пройдется по морю аки посуху и пустит из жопы струю вина… Только не подходите близко, братва, а не то схватите дозу облучения, под наркотой этот тип радиоактивен.

А ведь я еще когда его знавал, дорогуша!.. Помню, исполняли мы номер с перевоплощением – первоклассный, кстати, – в Содоме, а это захолустный такой городишко… Сами знаете, на безрыбье… Короче, этот обыватель, этот ебучий филистимлянин забрел к нам по дороге от какого-то заштатного Ваала, а может, и еще откуда, и прямо во время представления обозвал меня гнойным пидором. А я ему и говорю: «Я три тысячи лет в шоу-бизнесе и всегда держусь от греха подальше. Да и ни к чему мне выслушивать собачий бред каждого необрезанного хуесоса»… Потом он зашел ко мне в гримерку и извинился… Оказалось, он знаменитый целитель. И к тому же миловидный паренек…

Будда? Отъявленный метаболический наркот… Ну то есть вырабатывает собственный джанк, ясно? В Индии, где ни у кого нет чувства времени, Человек частенько опаздывает на месяц…

– Ну-ка постойте, нынче второй сезон дождей или третий? У меня вроде как стрелка забита в Кетчупоре или где-то поблизости.

А все эти джанки знай себе сидят в позе лотоса, харкают на землю и ждут Человека.

Тогда Будда и говорит:

– Нет, таких дел я просто не перевариваю. Ей-богу, я буду метаболизировать свой собственный джанк.

– Так нельзя, старина. Тебе же налоговое управление прохода не даст.

– Меня они не тронут. Есть в запасе один трюк, ясно? Прямо с сегодняшнего дня я – злоебучий Праведник.

– Боже, хозяин, вот это выгодное дельце!

– Нынче некоторые обыватели просто дуреют, когда пытаются проповедовать Новую Религию. Эти полоумные даже не умеют выступать перед публикой. Низкого пошиба людишки… К тому же их наверняка линчуют – кому понравится бездельник, возомнивший, будто он лучше других? «Ты что, парень, пытаешься пудрить людям мозги?..» Короче, давайте без эмоций, вот что, без эмоций… Мы можем кое-что предложить, братва, а вы как хотите. Мы ничего не запихиваем вам в душу в отличие от тех жалких чудаков, которые так и останутся безымянными, да и где они теперь? Попрошу очистить пещеру для священнодействия. Я намерен метаболизировать спидбол и сочинить Огненную проповедь.

Мухаммед? Вы что, издеваетесь? Его же выдумали в Торговой палате Мекки. Некий спивающийся египетский рекламный агент сочиняет сценарии.

– Я выпью еще один стаканчик, Гас. А потом, клянусь Аллахом, пойду домой и получу новую суру… Дождись, когда на базарах появится утренний выпуск. Я там разнес «Объединенных идолов» в пух и прах.

Бармен отрывается от программки скачек:

– Ага. И их постигнет мучительная гибель.

– А… э-э… именно. Ну ладно, Гас, я выпишу тебе чек.

– Вы всего лишь самый знаменитый в Большой Мекке изготовитель поддельных чеков, ими уже можно стены оклеивать. А я вам не стена, мистер Мухаммед.

– Ну что ж, Гас, у меня вроде как два вида рекламы – благоприятная и наоборот. Ты что, хочешь наоборот? Наверняка я получу суру относительно барменов, которые не наливают в кредит нуждающимся.

– И их постигнет мучительная гибель. Занудовская Аравия. – Он перепрыгивает через стойку бара. – С меня хватит, Ахмед! Забирай свои суры и топай. Между прочим, тебе же лучше будет. И больше не приходи.

– Да я тебе всю вывеску разукрашу, хуесос неверующий! Ты у меня закроешься накрепко и насухо, как жопа наркота. Клянусь Аллахом, я высушу весь полуостров!

– Это же материк…

Изречениям Конфуция пускай внимают Малышка Одри да любители нелепых баек. Лао-Цзы? Его и вовсе вычеркнули из списка… Надоели уже все эти сентиментальные святые, у которых такой уныло-страдальческий вид, точно их ебут в жопу, а они стараются этого не замечать. Да и с какой стати мы должны позволять каждому занюханному старому актеришке учить нас всяким премудростям? «Три тысячи лет в шоу-бизнесе и всегда держусь от греха подальше…»

Во-первых, каждый Факт отправляется за решетку вместе с проститутками мужского пола и теми, кто оскорбляет богов коммерции, заключая сделки на улицах, и все же какой-нибудь старый седовласый мудозвон, пошатываясь, выходит из дома, чтобы поделиться с нами своим законченным идиотизмом. Неужели мы никогда не избавимся от того седобородого психа, который скрывается в засаде на каждой горной вершине Тибета, выходит, собравшись с силами, из хижины в Амазонии, подстерегает вас в нью-йоркских трущобах? «Я ждал тебя, сын мой, – и он выкладывает полный набор банальностей. – Жизнь – это школа, где каждый ученик должен выучить свой урок. А теперь я открою свою словесную сокровищницу…»

– Мне от этого и впрямь как-то не по себе.

– Да, бороться с этим стихийным бедствием бесполезно.

– Не могу заставить его заткнуться, ребята. Спасайся кто может!

– Уверяю вас, уходя от этого мудреца, я даже не чувствую себя человеком. Мои живительные оргоны он превращает в тухлое бычье дерьмо.

Короче, у меня есть эксклюзивный материал, так почему же я не произнес живого слова? Мысль нельзя выразить словами прямо… Вероятно, ее можно кратко и ясно выразить посредством мозаики сопоставления, подобной вещам, забытым в ящике гостиничного комода, и определяемой отрицанием и отсутствием…

Хочу сделать себе желудочную складку… Может, я и стар, но еще привлекателен».

(«Желудочная складка» – это результат хирургического вмешательства с целью удаления желудочного жира и одновременного создания складки в брюшной стенке; при этом образуется телесный корсет, правда, отнюдь не прочный, и ваши отвратительные старые кишки могут в любую минуту вывалиться на пол… Наиболее опасны, разумеется, худые и стройные модели ТК. И в самом деле, некоторые радикальные модели известны в отрасли как ЕПП – «Единственное Представление Проездом».

Доктор «Каракули» Риндфест заявляет без обиняков: «Самое опасное место для мужчины с ТК – это постель».

В рекламе ТК звучит песня «Поверь, если юности милые чары». Партнер с ТК и вправду может «исчезнуть в объятьях, как зыбкие фей дары».)

В залитом солнцем белом музейном зале – розовые обнаженные фигуры в шестьдесят футов высотой. Повсеместное юношеское бормотание.

Серебряные поручни… ущелье в тысячу футов глубиной в лучах яркого солнца. Маленькие зеленые делянки капусты и салата. За смуглыми юношами с мотыгами с другого берега оросительного канала подглядывает старый гомик.

– Ах, неужели они удобряют человеческими испражнениями… Быть может, они займутся этим прямо сейчас.

Он торопливо подносит к глазам перламутровый театральный бинокль – ацтекская мозаика в солнечных лучах.

Выстроившись в длинную колонну, подходят юные греки с алебастровыми кубками, полными дерьма, и опорожняют кубки в известняковую мергельную яму.

На другой стороне краснокирпичной Пласа де Торос качаются на послеполуденном ветру пыльные тополя.

Деревянные кабинки вокруг горячего источника… обломки разрушенных стен в тополиной роще… скамейки, гладко, как металл, истертые миллионами мастурбирующих мальчиков.

Юные греки, белые, как мрамор, ебутся по-собачьи на портике большого золотистого храма… голый Отщепенец перебирает струны лютни.

Прогуливаясь в своем красном свитере вдоль железной дороги, повстречал Сэмми, сына Портового Сторожа, с двумя мексиканцами.

– Эй, Тощий, – сказал он, – хочешь подрючиться?

– Ну… Да.

На ветхий соломенный тюфяк затащил его мексиканец и поставил на четвереньки – рядом в ритме их движений танцует чернокожий мальчишка… розовый солнечный луч освещает его хуй сквозь отверстие от выпавшего сучка.

Пустыня голого розового стыда до пастельно-голубого горизонта, где громадные железные столовые горы врезаются в расколотое небо.

«Все хорошо!» – Сам Бог велит слить сперму, накопившуюся за три тысячи лет…

Град хрустальных черепов вдребезги разбил теплицу в зимнем лунном свете…

После американской женщины на приеме в пронизывающе сыром сент-луисском саду остался слабый запах яда.

Пруд, затянутый зеленой ряской, в запущенном французском саду. Из воды на глинобитный помост медленно поднимается огромная нелепая лягушка, играющая на клавикордах.

В бар врывается соллаби и принимается чистить башмаки Святого жидкой смазкой со своего носа… Святой раздраженно бьет его ногой по губам. Соллаби вопит, резко поворачивается и срет Святому на брюки. Потом опрометью бросается на улицу. Вслед ему задумчиво смотрит сутенер…

Святой зовет хозяина:

– Боже мой, Эл, что за гадюшник ты тут держишь? Мои новенькие брюки «Дегаже» из рыбьей кожи…

– Извини, Святой. Он незаметно проскользнул мимо меня.

(Соллаби – это каста неприкасаемых в Аравии, известная своей постыдной низостью. В роскошных кафе служат соллаби, которые лижут жопы гостям, пока те едят – для этого предусмотрены специальные отверстия в скамьях. Обыватели, которые хотят стать полностью униженными и оскорбленными – а очень многие желают этого в наши дни, надеясь успеть хоть что-то урвать от жизни, – приезжают в лагерь соллаби ради пассивного гомосексуального совокупления… С этим ничто не сравнится, уверяют они меня… Таким образом, в конце концов соллаби становятся богатыми и высокомерными людьми и утрачивают присущую им низость. Каково происхождение неприкасаемых? Вероятно, каста падших священников. И действительно, беря на себя всю людскую низость, неприкасаемые выполняют функцию, приличествующую духовному лицу.)

Ай-Джей прогуливается по Рынку в черной накидке, с грифом на плече. Он останавливается у прилавка агентов.

– Это вам понравится, слушайте. Мальчонка в Лос-Анжелесе, пятнадцати лет от роду. Отец решает, что пора мальчонке поиметь его первый кусок жопы. Мальчонка валяется на лужайке и читает книжки комиксов, а папаша выходит из дома и говорит: «Сынок, вот двадцать долларов. Я хочу, чтобы ты пошел к хорошей шлюхе и заполучил с нее кусок жопы».

Короче, подъезжают они к одному шикарному бардаку, и папаша говорит: «Ну вот, сынок, теперь дело за тобой. Позвони в дверь, а когда женщина откроет, дай ей эти двадцать долларов и скажи, что хочешь кусок жопы».

«Железно, пап».

Короче, минут через пятнадцать мальчонка выходит:

«Ну что, сынок, получил кусок жопы?»

«Ага. Эта манда открывает дверь, я говорю, хочу, мол, кусок жопы, и сую ей двадцатку. Поднимаемся мы в ее курятник, и она стаскивает с себя все тряпки. Короче, я щелкаю выкидухой и отрезаю большущий жирный кусок ее жопы, а она поднимает дикий скулеж, делать нечего, я снял башмак и отметелил ее до полусмерти. Ну а потом я забавы ради ее натянул.

Остаются лишь смеющиеся кости, плоть за тридевять земель вместе с рассветным ветром и паровозным гудком. Существование данной проблемы не застало нас врасплох, и потребности наших избирателей не выходят у нас из головы, поселившись там навсегда, да и кто может расторгнуть договор об аренде синапсов, заключенный на девяносто девять лет?

Очередной эпизод из приключений Клема Снайда, Частного Засранца:

– Захожу я, значит, в тошниловку, а у стойки сидит одна шлюха женского пола, вот я и думаю: «Боже мой, да ты стала прямо шикарной бабенкой». Я к тому, что вроде бы видел раньше эту манду. Короче, сперва я на нее ноль внимания, потом гляжу, она сводит ноги вместе, задирает их себе за голову, наклоняется и начинает подмываться собственными соплями да козявками, да так, что и у покойника встал бы.

Айрис – наполовину китаянка, наполовину негритянка, пристрастившаяся к дигидрооксигероину, – делает себе укол каждые пятнадцать минут, причем забывает об иглах и пипетках, которые торчат на ее теле повсюду. Иглы ржавеют в ее иссохшей плоти, которая кое-где уже накрепко срослась с суставами, отчего образовались гладкие буро-зеленые жировики. Перед ней на столе стоит самовар с чаем и большая двадцатифунтовая корзина бурого сахара. Никто никогда не видел, чтобы она питалась чем-нибудь другим. Только перед самым уколом она слышит, что ей говорят, или говорит сама. В этом случае она попросту излагает скучные факты, имеющие отношение к ее собственной персоне.

– У меня жопа закупоривается.

– У меня в пизде жуткие зеленые выделения.

Айрис – одна из научных разработок Бенвея.

– Человеческий организм может работать на одном сахаре, черт возьми… Насколько мне известно, кое-кто из моих ученых коллег, которые пытаются преуменьшить значение моего гениального труда, утверждает, что я тайно подмешиваю в сахар Айрис витамины и белки… Я бросаю вызов этим безымянным задницам, пускай выползут из своих сортиров и сделают выборочный анализ сахара Айрис и ее чая. Айрис – здоровая американская пизда. Я категорически отрицаю, что она питается спермой. И позвольте мне воспользоваться случаем и заявить, что я почтенный ученый, не шарлатан, не безумец и отнюдь не разыгрываю из себя чудотворца… Я никогда не утверждал, что Айрис может существовать исключительно за счет фотосинтеза… Я не говорил, что она способна дышать углекислым газом и выдыхать кислород – признаться, было искушение провести эксперимент, но, разумеется, не позволила медицинская этика… Короче говоря, гнусная клевета моих бездарных оппонентов неминуемо обернется против них и заманит их в гиблое болото, как перелетная подсадная утка.

ЗАУРЯДНЫЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

Официальный завтрак Националистической партии на балконе, выходящем на Рынок. Сигары, шотландское виски, деликатная отрыжка… Партийный Лидер в джеллабе мерит шагами балкон, курит сигару и пьет виски. На нем дорогие английские туфли, кричащие носки, подвязки – ни дать ни взять вырядившийся бабой преуспевающий гангстер с мускулистыми волосатыми ногами.

ПЛ (театральный указующий жест): Взгляните туда. Что вы видите?

ЗАМЕСТИТЕЛЬ: А? Я вижу Рынок, а что?

ПЛ: Нет. Вы видите мужчин и женщин. Заурядных мужчин и женщин, занимающихся своими заурядными повседневными делами. Живущих заурядной жизнью. Что нам и требуется…

Через балконные перила перелезает уличный мальчишка.

ЗАМЕСТИТЕЛЬ: Нет, мы не покупаем использованные презервативы! Проваливай!

ПЛ: Подождите!.. Входи, мой мальчик. Садись… Закури сигару… Выпей стаканчик.

Он ходит вокруг мальчишки, точно возбужденный кот.

– Что ты думаешь о французах?

– А?

– О французах. О тех ублюдочных колонизаторах, которые сосут твои жизненные корпускулы.

– Слушайте, мистер, пососать мою корпускулу стоит двести франков. Не снижаю расценок с года чумы рогатого скота, когда перемерли все туристы, даже скандинавы.

ПЛ: Видали? Вот вам нетронутый заурядный мальчик в чистом виде.

– Да у вас просто нюх на них, хозяин.

– Военная разведка не дремлет.

ПЛ: Слушай-ка, малыш, давай подойдем к этому вопросу с другой стороны. Французы лишили тебя права первородства.

– Вы про Кредитную кассу, что ли?.. У них этим занимается один беззубый евнух-египтянин. Они себе думают, будто этот тип вроде как вызывает меньше враждебности – он всякий раз спускает штаны и показывает, в каком он состоянии: «Нынче я всего лишь бедный старый кастрат, но стараюсь не менять привычек. Мадам, я и рад бы продлить срок аренды вашей искусственной почки, но это просто моя работа… Отключайте, ребята. – Он еле слышно рычит, демонстрируя десны. – Не зря я известен как Педрила-Изыматель».

Короче, отключают они мою родную мамашу, святую старую манду, она раздувается и чернеет, а мочой от нее воняет на всю базарную площадь. Соседи жалуются в Отдел здравоохранения, а папаша мой говорит: «Такова воля Аллаха. Больше не придется тратить бабки на то, чтобы она смогла поссать».

Вообще-то я больных людей на дух не переношу. Когда какой-нибудь тип начинает рассказывать мне про свой рак простаты или про гниющую перегородку с гнойными выделениями, я говорю ему: «По-твоему, я так и рвусь выслушивать бредни про твою гнусную застарелую хворь? И вовсе я не рвусь».

ПЛ: Ну ладно. Довольно… Ты ведь ненавидишь французов, верно?

– Мистер, я ненавижу всех. Доктор Бенвей говорит, дело в обмене веществ, у меня какое-то заболевание крови… Чаще всего им страдают арабы и американцы… Доктор Бенвей как раз стряпает одну сыворотку.

ПЛ: Бенвей – это внедрившийся к нам агент Запада.

ЗАМ 1: Бешеный французский еврей…

ЗАМ 2: Свинья с яйцами, коммунист черножопый, еврейский ниггер.

ПЛ: Заткнись, болван!

ЗАМ 2: Простите, шеф. Я недавно служил в Пиджин-Хоуле.

ПЛ: Не связывайтесь с Бенвеем. (В сторону: «Интересно, прокатит ли это? Как знать, насколько они примитивны…») Скажу по секрету, он – черный маг.

ЗАМ 1: На него работает один местный джинн.

– Ага… Ну ладно, у меня свидание с шикарным американским клиентом. Правда, классный малый.

ПЛ: Разве ты не знаешь, что стыдно продавать свою жопу каждому неверному заграничному хую?

– Ну это как посмотреть. Желаю повеселиться.

ПЛ: Опять то же самое. – Мальчишка уходит. – Они безнадежны, уверяю вас. Безнадежны.

Л 1: А что это за сыворотка?

ПЛ: Не знаю, но звучит зловеще. Хорошо бы следить за Бенвеем при помощи телепатического пеленгатора. Этому человеку нельзя доверять. Он на все способен… Резню превращает в сексуальную оргию…

– Или в шутку.

– Вот именно. Типичный эстетствующий дилетант… И беспринципный…

АМЕРИКАНСКАЯ ДОМОХОЗЯЙКА (открывая коробку стирального порошка «Лакс»): Жаль, в коробке нет электрического глаза, а то она открывалась бы сама при виде меня и вручалась Автоматическому Подручному, который должен бросать порошок в воду… Еще в четверг Подручный сделался неуправляемым, его теперь тянет ко мне как к женщине, а такого кода на его кнопках я точно не набирала… К тому же Мусоросборник так и норовит меня укусить, а мерзкий старый Миксер-Универсал пытается залезть мне под юбку… Я очень сильно простужена, и у меня запор – видно, что-то с кишечником… Надо бы ввести в Подручного новый код – пускай поставит мне клизму.

КОММИВОЯЖЕР (нечто среднее между агрессивным латахом и робким сендером): Помню, ездил я с К. Е., величайшим генератором идей в отрасли бытовых приборов.

– Подумать только! – кричит он. – Сепаратор для сливок прямо у тебя на кухне!

– Да у меня голова кругом при одной мысли об этом, К. Е.

– Лет через пять, ну десять, ну, может, двадцать… Но это будет.

– Я буду ждать, К. Е. Сколько потребуется, столько и буду ждать. Когда в очереди начнется перекличка, я буду тут как тут.

Именно К. Е. разработал «Комплект «Спрут» для массажных салонов, парикмахерских и турецких бань», при помощи которого можно поставить клиенту клизму, сделать фривольный массаж, вымыть голову шампунем, а заодно постричь ему ногти на ногах и удалить угри. А вот медицинский комплект «Будет сделано» для загруженных практикой врачей удалит вам аппендикс, вправит грыжу, вырвет зуб мудрости, вырежет геморрой и сделает обрезание. Да, К. Е. такой атомный торговый агент, что при нехватке «Спрутов» он может на одном радиоактивном обаянии навязать парикмахерской комплект «Будет сделано», и когда какой-нибудь обыватель приходит в себя, у него уже вырезан геморрой…

– Боже мой, Гомер, что за гадюшник ты тут держишь? Меня же выебала целая банда.

– Ох, силы земные, Сай, я просто хотел совершенно бесплатно поставить тебе клизму в честь Дня Благодарения. Никак К. Е. опять всучил мне не тот комплект…

ШЛЮХА-САМЕЦ: «Чего только не приходится терпеть на этой работенке! Боже мой! А какие мне делают предложения, вы не поверите… Они хотят играть в латаха, хотят поглощать мою протоплазму, хотят настругать кучу моих копий, хотят отсасывать мои оргоны, хотят отобрать весь накопленный мной опыт и оставить лишь воспоминания о прошлом, которые внушают мне отвращение…

Ебусь я как-то с одним типом и думаю: «Наконец-то клиент без отклонений», – но тут он кончает и превращается в жуткого краба… Я ему и говорю: «Слушай, старина, я твои выкрутасы терпеть не намерен… Вали-ка ты в аптеку Уолгринз». Есть же низкого пошиба людишки! А еще один гнусный старикашка, так тот только сидит, телепатирует да спускает свои сливки прямо в штаны. Просто омерзительно».

Катамиты в полнейшем смятении отходят на край советской системы, где под оглушительный вой волынок казаки вешают партизан, а мальчишки шагают по Пятой авеню, навстречу им – Джимми Победитель с ключами от Царства, это подарок, хоть всю жизнь носи их в кармане…

Отчего так побледнел и осунулся, белокурый педрила? Ржавая жестянка провоняла дохлыми пиявками, которые присосались к той незаживающей ране и высосали тело, кровь и кости Иисууууса, оставив его парализованным ниже пояса.

Отдай программки свои, малыш, сладкому папику своему, он сдал экзамен на три года раньше срока и знает, что во всех учебниках предсказаны результаты Мировой бейсбольной серии, там все куплено.

Торговцы выпоротками выслеживают беременную корову и наблюдают за ее родовыми муками. Фермер провозглашает куваду и с воплями катается в бычьем дерьме. Ветеринар сражается с коровьим скелетом. Торговцы обстреливают друг друга из пулеметов, петляя среди машинного оборудования, силосных ям, закромов, сеновалов и яслей громадного красного коровника. Теленок родился. Силы смерти тают в свете утренней зари. Исполненный благоговения фермерский мальчик преклоняет колена, и его горло пульсирует в лучах восходящего солнца.

На ступенях здания суда сидят в ожидании Человека наркоты. Южане из глубинки в черных стетсонах и линялых джинсах привязывают к старому железному фонарному столбу мальчика-ниггера, обливают его бензином и поджигают… Наркоты торопливо подходят и принимаются вдыхать дым от горящей плоти своими больными легкими… Им и впрямь становится легче…

ОКРУЖНОЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ: Короче, сидел я напротив лавки Джеда в Пизд-Лизе, а доходяга мой под джинсами встал прямо, что твоя сосна, так и бьется пульсом на солнышке… Да-а-а, так вот, мимо идет старый Док Скрэнтон, хороший старикан, между прочим, во всей долине парня лучше, чем Док Скрэнтон, не сыщешь. У него выпадение прямой кишки, и когда он хочет подрючиться, то так и ходит мимо вас с кишкой в трех футах от жопы… Если у него это самое на уме, он может из своего кабинета зашвырнуть кишку прямо к Пивной Роя, а та уж тычется во все стороны, ищет доходягу, ну точно слепой червяк… Короче, видит старый Док Скрэнтон моего доходягу, делает стойку, как пес, и говорит мне: «С такого расстояния, Люк, я твой пульс не нащупаю».

Браубек и Молодой Сьюард дерутся ножами для кастрации боровов среди коровников, клеток и повизгивающей псарни… тихо ржущие лошади обнажают желтые зубы, мычат коровы, воют собаки, кричат, как грудные дети, спаривающиеся коты, загон с огромными боровами, которые ощетинились и издевательски улюлюкают. Браубек Нетвердый пал от меча Молодого Сьюарда и пытается запихнуть обратно синие кишки, вываливающиеся из восьмидюймовой раны. Молодой Сьюард отрезает и сжимает в руке хуй Браубека, пульсирующий на дымной розовой заре…

Браубек пронзительно кричит… Тормоза подземки исторгают озон…

– Отойдите, братва… Отойдите.

– Говорят, его кто-то толкнул.

– Он плелся нетвердым шагом, точно плохо видел.

– Сдается мне, ему дым глаза застилал.

Мэри, Гувернантка-Лесбиянка, упала в пивной, поскользнувшись на окровавленном котексе… С идиотским радостным ржанием ее растаптывает до смерти трехсотфунтовый педрила…

Он поет жутким фальцетом:

Где вино из гроздьев гнева выжимает он ногами,

Меч, как молния, ужасный там расправится с врагами.

Он достает позолоченный деревянный меч и принимается им размахивать. Его корсет со свистом улетает прямо в мишень для дротиков.

Старый матадорский меч гнется, врезавшись в кость, и со свистом отлетает прямо в сердце Эспонтанео, пригвоздив к трибунам его нереализованную доблесть.

«И вот из Пизд-Лиза, штат Техас, приезжает в Нью-Йорк один моднючий педрила, самый щеголеватый из педиков. А содержат его старухи из тех, что помешаны на молодых педиках, беззубые старые хищницы, слишком слабые и медлительные, чтобы гоняться за другой добычей. Дряхлым, изъеденным молью дерьмовым тигрицам только и остается, что охотиться на педиков… Ну а тип этот был себе на уме, к тому же для педрилы довольно мастеровитый, вот он и начинает делать драгоценные украшения и ювелирные гарнитуры. Каждой богатой старой манде в Большом Нью-Йорке хочется, чтобы гарнитур ей смастерил именно он, и он зашибает бабки – «21», «Эль-Марокко», «Сторк», – вот только сексом заниматься некогда, и он все время трясется за свою репутацию… Он начинает играть на скачках, полагая, что в азартных играх есть нечто мужественное, бог знает почему, – по его расчетам, если его увидят на ипподроме, то сразу зауважают. Мало кто из педиков играет на скачках, а те, что играют, проигрывают больше всех прочих, игроки из них паршивые: попав в полосу невезения, они азартно влезают в долги, а когда выигрывают – трусят рисковать… впрочем, такой у них образ жизни… Нынче каждый ребенок знает единственный закон азартной игры: выигрыши и проигрыши идут полосами. Будь азартен, если выигрываешь, и не лезь в игру, если проигрываешь. (Знавал я одного педрилу, так тот запустил руку в кассу и, чтоб не угодить в Синг-Синг, должен был как штык успеть выиграть сразу две тысячи. Не то что наш пидор… Ему и двушник-то за счастье…)

Короче, он проигрывает, проигрывает и снова проигрывает. Как-то раз он уже собирается вставить камень в оправу, но тут происходит то, чего и следовало ожидать. «Конечно, потом я верну его на место». Знаменитые последние слова. Так что той зимой бриллианты, изумруды, жемчуга, рубины и звездчатые сапфиры высшего общества один за другим отправляются под залог и подменяются искусными подделками…

Ну а на премьеру в «Метрополитен» одна старая карга, думая, будто выглядит блистательно, заявляется в бриллиантовой тиаре. Тут подходит к ней другая старая шлюха и говорит:

– Ах, Мигглз, ты так находчива… оставить настоящие дома… Мы и впрямь сошли с ума, нельзя же то и дело испытывать судьбу.

– Ошибаешься, дорогая. Это и есть настоящие.

– Ах, Мигглз, ну что ты, милочка, они поддельные… Можешь спросить у своего ювелира… Да у кого угодно спроси. Ха-а-а-ааа!

И вот наскоро созывается шабаш. (Люси Брэдшинкель, взгляни на свои изумруды.) Все эти старые ведьмы разглядывают свои камушки так, точно обнаружили у себя симптомы проказы.

– Мой рубин цвета цыплячьей крови!

– Мои чегные упалы! – Старая сука так много раз была замужем за всякими узкоглазыми и латиносами, что и сама не может отличить свой акцент от пердежа…

– Мой звездчатый сапфир! – визжит «шикарная бабенка». – Ах, все это так ужасно!

– Да это же все дешевка прямо из «Вулвортса»…

– Остается только одно. Я вызываю полицию, – заявляет прямодушная эмансипированная старушенция; и, тяжело ступая по полу в туфлях на низком каблуке, она идет звонить легавым.

Вот и схлопотал педрила свой двушник. В камере он знакомится с неким котом из породы дешевых шлюх, и вырисовывается любовь или, по крайней мере, факсимиле таковой, к взаимному удовольствию убедительное для обеих сторон. Выпускают их почти одновременно, как по заказу, и они селятся в одной квартирке на Нижнем Ист-Сайде… Они готовят и едят дома, и у каждого из них есть легальная, благопристойная работа. Так Брэд с Джимом впервые узнают, что такое счастье.

Вмешиваются силы тьмы… Люси Брэдшинкель пришла сказать, что все простила. Она верит в Брэда и хочет пристроить его на одну студию. Разумеется, ему придется переехать на Восточные Шестидесятые… «Здесь же невозможно жить, милый. А твой друг…» И верные дружки из банды хотят, чтобы Джим снова начал водить машину. Это ведь шаг наверх, ясно? Предложение от типов, которые вряд ли видели его раньше.

Вернется ли Джим на путь преступления? Поддастся ли Брэд на ласковые уговоры престарелой вампирши, этой ненасытной утробы? Нечего и говорить, что силы тьмы отправлены по определенному маршруту и удаляются, угрожающе ворча и бормоча.

– Хозяину это не понравится.

– Не пойму, зачем я вообще когда-то тратила на тебя время, дешевый вульгарный пидорок.

Мальчики, обнявшись, стоят у окна своего семейного гнездышка и смотрят на Бруклинский мост. Теплый весенний ветерок ерошит черные кудри Джима и тонкие, крашенные хной волосы Брэда.

– Ну, Брэд, что у нас на ужин?

– Иди, подожди в той комнате. – Он игриво выпроваживает Джима из кухни и надевает фартук.

На ужин подана пизда Люси Брэдшинкель с кровью, приготовленная в котексе вместо фольги. Парни с аппетитом едят, глядя друг другу в глаза. По их подбородкам стекает кровь».

Пускай пламенеет над городом голубая заря… На задних дворах нет плодовых деревьев, а зольники выпускают на волю притаившихся в них мертвецов…

«Не покажете дорогу в Типперери, леди?»

За тридевять земель, туда, где растет голубоватый кентуккийский пырей… По костяной муке лужайки к замерзшему пруду, где застывшая золотая рыбка дожидается весеннего Рыбака.

Пронзительно кричащий череп катится вверх по ступенькам черного хода, чтобы откусить хуй у мужа-греховодника, который, не преминув воспользоваться тем, что у жены болят уши, делает то, о чем и говорить-то неловко. Морячок, еще не нюхавший моря, надевает зюйдвестку и до смерти избивает жену под душем…

БЕНВЕЙ: Не принимай этого так близко к сердцу, малыш… Jeder macht eine kleine Dummheit. (От дурацких ошибок никто не застрахован.)

ШЕФЕР: Уверяю вас, не могу отделаться от чувства, что в этом есть нечто… дурное, что ли.

БЕНВЕЙ: Вздор, мой мальчик… Мы же ученые… Чистые ученые. Бескорыстные научные исследования, и да будет проклят тот, кто крикнет: «Стойте, это перебор!» Подобные людишки ничем не лучше тех зануд, что ломают кайф другим.

ШЕФЕР: Да-да, конечно… и все же… не могу продышаться из-за того зловония…

БЕНВЕЙ (раздраженно): Никто из нас не может… Не припомню ничего даже отдаленно напоминающего ту вонь… Так на чем я остановился? Ах да, каким будет результат назначения кураре плюс железное легкое при остром маниакальном синдроме? Вероятно, объект, не способный снять напряжение в процессе двигательной активности, умрет на месте, как крыса джунглей. А что, интересная причина смерти, да?

Шефер не слушает.

– А знаете, – импульсивно говорит он, – я, пожалуй, вернусь к обыкновенной допотопной хирургии. Человеческое тело вопиюще неэффективно. Почему бы вместо рта и заднего прохода, которые то и дело выходят из строя, не оставить одно многоцелевое отверстие, через которое можно и есть, и очищать организм? Мы могли бы закупорить нос и рот, заблокировать желудок и проделать вентиляционное отверстие, ведущее прямо в легкие, куда оно и должно было вести с самого начала…

БЕНВЕЙ: «Одна универсальная дыра? Я не рассказывал тебе о парне, который научил свою жопу говорить? Вся его брюшная полость ходила ходуном и при этом, ты не поверишь, выпердывала слова. Отродясь ничего подобного не слыхал.

Эта жопная болтовня звучала на какой-то кишечной частоте. Прямо там, внизу – такое чувство, будто ты вот-вот опростаешься. Знаешь, бывает, твоя старая толстая кишка вдруг перестает слушаться, чувствуется, что она к тебе охладела, и ты понимаешь, что остается лишь дать ей волю? Вот и болтовня эта звучала прямо там, внизу – низкий, булькающий, застоявшийся звук, звук, который можно понюхать.

Надо сказать, парень этот выступал в балагане, и сперва все это было похоже на новое слово в творчестве чревовещателя. Очень смешное выступление – поначалу. У него был номер, который он назвал «Дражайшая дыра» – просто умора, уверяю тебя. Я уже почти все забыл, но это было остроумно. К примеру: «Эй, послушай, ты еще там, старушка?»

«Неа! Пришлось пойти облегчиться».

Через некоторое время жопа начала говорить сама по себе. Парень выходил на сцену, ничего не подготовив, а жопа порола отсебятину и неизменно парировала все его шуточки.

Потом в жопе появились какие-то зубоподобные абразивные крючки, загнутые внутрь, и она начала есть. Парень решил было, что тут много забавного, и сделал на этом номер, но жопа принялась насквозь проедать штаны и орать на улице, во весь голос требуя равноправия. Вдобавок она напивалась и закатывала пьяные истерики: никто, мол, ее не любит, а она хочет, чтобы ее целовали, как любой другой рот. В конце концов она принялась болтать непрестанно, день и ночь, за несколько кварталов было слышно, как парень громко велит ей заткнуться, он лупил ее кулаком, вставлял в нее свечи, но ничего не помогало, и однажды жопа сказала ему: «Кончится тем, что заткнешься ты. Не я. Потому что нам ты больше не нужен. Я умею и говорить, и есть, и срать».

Вскоре, просыпаясь по утрам, он начал обнаруживать, что рот его залеплен прозрачным, как хвост головастика, желе. Ученые называют это желе не-ДТ, Недифференцированной Тканью, и оно способно врастать в плоть любого вида на человеческом теле. Парень срывал ее со рта, а обрывки прилипали к рукам, как желе из горящего бензина, и росли там, росли на нем всюду, куда попадал хоть катышек. И вот наконец рот его полностью закупорился и самопроизвольно отнялась почти вся голова – (тебе известно, что в некоторых частях Африки и только среди негров встречается заболевание, при котором самопроизвольно отнимается мизинец ноги?) – правда, кроме глаз. То есть единственное, чего не могла жопа, так это видеть. Она нуждалась в глазах. Однако нервные связи были блокированы, повреждены и атрофированы, поэтому мозг больше не мог отдавать приказания. Он был заперт в черепе, полностью изолирован. Страдание немого, беззащитного мозга еще некоторое время отражалось в глазах, и наконец мозг наверняка умер, потому что глаза погасли, и чувствительности в них осталось не больше, чем в глазках краба на ножках.

Именно секс минует цензора, протискивается между разными бюро, потому что всегда есть пространство между — в популярных песенках и второразрядных фильмах, в которых раскрывается гнилая сущность Америки, бьющая наружу, как из лопнувших фурункулов, струями со сгустками все той же не-ДТ, способными попадать куда угодно и перерастать в некие дегенеративные раковые жизненные формы, порождающие омерзительные случайные образы. Одни формы целиком созданы из пенисообразной ткани, склонной к эрекции, другие – внутренности, едва прикрытые кожей, скопления трех или четырех глаз, скрещение ртов и задних проходов – человеческие органы, бессистемно перемешанные и разбросанные повсюду.

Конечным результатом замены всех клеток образами является рак. Демократия больна раком, а бюро – ее опухоли. В государстве бюро повсюду пускает корни, становится злокачественным, как Бюро по борьбе с наркотиками, и растет, растет, непрерывно воспроизводя все больше особей своего вида, пока не задушит питающий его организм, если не контролировать бюро или не удалить его. Как подлинно паразитические организмы, бюро не могут жить без «хозяина». (С другой стороны, кооператив может существовать без государства. Этим путем и надо следовать: создавать независимые объединения, идущие навстречу потребностям людей, которые участвуют в деятельности объединения. Бюро же, дабы оправдать свое существование, действует на противоположной основе – на основе изобретения потребностей.) Бюрократия – такое же зло, как рак, поворот вспять от эволюционного пути развития человека с его неограниченными возможностями, различиями и независимыми спонтанными поступками – к полнейшему паразитизму вируса.

(Принято считать, что вирус образуется при вырождении более сложной жизненной формы. Возможно, когда-то он был способен к самостоятельной жизни. Ныне же оказался на пограничной линии между живой и мертвой материей. Свойства живого существа он может проявлять лишь в организме хозяина, используя другую жизнь – отказ от жизни как таковой, деградация до состояния негибкой неорганической машины, мертвой материи.)

Когда рушится структура государства, бюро погибают. Они так же беспомощны и не приспособлены к независимому существованию, как выгнанный солитер или вирус, который убил хозяина.

Однажды в Тимбукту я видел юного араба, который умел жопой играть на флейте, и тамошние педики уверяли меня, что он совершенно неподражаем в постели. Он мог сыграть мелодию во всем диапазоне органа, воздействуя на самые чувствительные эрогенные зоны, у всех, разумеется, разные. У каждого любовника была своя особая, идеальная для него музыкальная тема, доводившая его до оргазма. Когда дело касалось усовершенствования новых гармоний и неповторимых оргазмов, этот малый становился великим артистом: некоторые ноты где-то в неведомом, сочетания мнимых диссонансов, которые внезапно прорывались один сквозь другой и сталкивались в потрясающем, оглушительном и сладостном контрапункте.

«Толстяк» Терминал пригласил гостей на мотоциклетную охоту на лиловозадых бабуинов.

Охотники собрались на Охотничий Завтрак в баре «Пчелиный рой», постоянном месте сборищ моднючих педиков. Преисполненные имбецильного нарциссизма, Охотники расхаживают в черных кожаных куртках, с ремнями на заклепках, и поигрывают мускулами, предлагая педикам их пощупать. Все они носят громадные накладные гениталии. Время от времени кто-нибудь из них валит педика на пол и ссыт на него.

Они пьют пунш «Победа», смесь опийной настойки, шпанской мушки, крепкого темного рома, бренди «Наполеон» и сухого спирта. Пунш наливают из огромного, пустотелого золотистого бабуина, который, присев на корточки, со страшным оскалом смотрит на копье, пронзившее ему ребра. Если покрутить бабуину яйца, из его члена течет пунш. Время от времени из жопы бабуина с громким звуком пердежа выскакивают горячие закуски. Когда это происходит, Охотники заливаются грубым смехом, а педики визжат и подергиваются.

Охотничьим угодьем владеет капитан Эверхард, которого с позором выгнали из гомик-клуба «69» за то, что во время игры в покер с раздеванием он припрятал в руке суспензорий. Мотоциклы кренятся на сторону, подпрыгивают, опрокидываются. Харкающие, визжащие, срущие бабуины врукопашную дерутся с Охотниками. Мотоциклы, потерявшие мотоциклистов, роются в пыли, точно изувеченные насекомые, и нападают на бабуинов и Охотников…

Сквозь ликующие толпы людей торжественно проезжает Партийный Лидер. Исполненный достоинства старик срет при виде него и пытается пожертвовать собой, бросившись под колеса автомобиля.

ПАРТИЙНЫЙ ЛИДЕР: Нечего жертвовать своей дряхлой, высушенной персоной под колесами моего новенького «Бьюик Роудмастера» с откидным верхом, белобокими покрышками, гидравлическими окнами и всеми прибамбасами декоративной отделки. А это просто дешевый арабский трюк – обрати внимание на свой акцент, Иван, – сохрани это, пригодится как удобрение… Мы направим тебя в отдел переговоров, там тебе помогут осуществить твои благие намерения…

Стиральные доски протерлись, и простыни, отправленные в прачечную-автомат, теряют пятна позора – Иммануил предсказывает Второе Пришествие…

За рекой живет мальчишка с попочкой, как персик; увы, я плавать не умел и Клементину упустил.

Джанки уселся и занес иглу, готовясь выполнить кровавую миссию, а мошенник ощупывает лоха пальцами из гнилой эктоплазмы…

«Час душевного здоровья с доктором Бергером»… Затемнение.

СПЕЦИАЛИСТ: Ну ладно, слушай, повторяю еще раз, повторяю медленно. «Да». – Он кивает. – И попробуй выдавить улыбку… Улыбку. – Он демонстрирует вставные зубы в омерзительной пародии на рекламу зубной пасты. – «Мы любим яблочный пирог, и мы любим друг друга. Это же проще простого», – и пускай это звучит просто, по-деревенски просто… Изобрази-ка бычачий вид. Ты что, опять напрашиваешься на коммутатор? Или на бадью?

ОБЪЕКТ – исцеленный психопат-уголовник: Нет!.. Нет!.. А бычачий – это как?

СПЕЦИАЛИСТ: Будь похож на корову.

ОБЪЕКТ – с коровьей головой: Муууу, Муууу.

СПЕЦИАЛИСТ (отпрянув): Это чересчур!! Нет! Просто прими вид добропорядочного человека, славного деревенского парня…

ОБЪЕКТ: Лоха, что ли?

СПЕЦИАЛИСТ: Ну не то чтобы лоха. У этого типа почти нет тяги к воровству. Он перенес легкую контузию… Ты же знаешь таких. Удалены передатчик и приемник телепатической связи. Изобрази военного… Внимание, мотор!

ОБЪЕКТ: Да, мы любим яблочный пирог. – У него громко и долго урчит в желудке. С подбородка серпантином свисает слюна…

Доктор Бергер отрывает взгляд от каких-то записей. Он похож на сыча-еврея в черных очках – яркий свет вреден для его глаз: «Думаю, это неподходящий объект… Вы же видите – ему место на свалке».

СПЕЦИАЛИСТ: Ну можно вырезать это урчание из фонограммы, вставить ему в рот дренажную трубку и…

ДОКТОР БЕРГЕР: Нет… Он не подходит. – Он смотрит на объекта с таким отвращением, как будто тот совершил непростительную бестактность, вроде поисков у себя мандавошек в гостиной у светской дамы.

СПЕЦИАЛИСТ (покорно и раздраженно): Приведите исцеленного педрилу.

Вводят исцеленного гомосексуалиста… Он идет сквозь незримые контуры раскаленного металла. Сев перед камерой, он по-деревенски неуклюже пытается принять удобную позу. Мышцы движутся на свои места, как автономные части разрезанного насекомого. Черты его лица затуманивает и размягчает полнейшая тупость: «Да, – он кивает и улыбается, – мы любим яблочный пирог, и мы любим друг друга. Это же проще простого». Он кивает и улыбается и кивает и улыбается и…

– Стоп, снято! – орет Специалист. Исцеленного гомосексуалиста, кивающего и улыбающегося, уводят.

– Дайте пленку на экран.

Консультант-искусствовед качает головой:

– Чего-то не хватает. Вернее сказать, не хватает здоровья.

БЕРГЕР (вскакивая): Абсурд! Это же олицетворение здоровья!..

КОНСУЛЬТАНТ-ИСКУССТВОВЕД (натянуто): Ну что ж, если вы можете просветить меня по этому вопросу, буду весьма рад послушать, доктор Бергер… Если вы с вашим блестящим умом способны сами осуществить эту программу, тогда не пойму, зачем вам вообще понадобился консультант-искусствовед. – Он уходит, подбоченясь и вполголоса напевая: «Я буду здесь, когда тебя не будет».

СПЕЦИАЛИСТ: Давайте сюда исцеленного писателя… Что у него? Буддизм?.. Ах, он разучился говорить. С этого и надо было начинать! – Он поворачивается к Бергеру. – Писатель разучился говорить… Сверхсвободен, так сказать. Конечно, можно наложить голос…

Бергер (резко): Нет, это никуда не годится… Пришлите кого-нибудь еще.

СПЕЦИАЛИСТ: Те двое были моими любимчиками. Я потратил на этих ребят сотню часов сверхурочно, за что до сих пор не получил компенсацию…

БЕРГЕР: Напишите заявление в трех экземплярах… Форма 6090.

СПЕЦИАЛИСТ: Вы что, будете учить меня писать заявления? Ладно, слушайте, Док, однажды вы кое-что сказали. «Считать гомосексуалиста здоровым – все равно что считать совершенно здоровым типа с неизлечимым циррозом». Помните?

БЕРГЕР: Ну конечно. Очень хорошо сказано, между прочим. – Он злобно ворчит. – Я же не строю из себя писателя. – Это слово он произносит с такой отталкивающей ненавистью, что Специалист в испуге отшатывается…

СПЕЦИАЛИСТ (в сторону): Не выношу его запаха. Воняет, как старые сгнившие культуры копий… Как пердеж растения-людоеда… Как «хм-хм» Шефера (пародирует профессорскую манеру держаться). – Змей подколодный… Я вот к чему, Док: как вы можете считать здоровым тело, если промыты его мозги?.. Или по-другому. Неужто объект может быть здоровым заочно, по доверенности?

БЕРГЕР (вскакивая): Здоровье у меня!.. Все здоровье! У меня здоровья на весь свет хватит, на весь ебаный свет!! Я всех вылечу!

Специалист неприязненно смотрит на него. Он разводит себе соду, пьет и рыгает, прикрыв рот рукой:

– Уже двадцать лет как я страдаю диспепсией.

Милейшая Лу, твоему папаше промыли мозги, и теперь он говорит: «Я строго за рыбу, я люблю-у-ууууу ее… Скажу по секрету, девочки, я пользуюсь Йокогамой Безотказного Мужика, а вы бы? Мужичок никогда не подводит. Вдобавок это более гигиенично и избавляет от всяких там ужасных контактов, после которых мужчину парализует ниже пояса. У женщин ядовитые выделения…»

– А я ему так прямо и говорю: «Доктор Бергер, даже не пытайтесь спихнуть мне своих занюханных дряхлых красоток с промытыми мозгами. Я самый старый педрила в Верхней Бабуиновой Жопе…»

Меняй резинки в грязной трипперной обираловке, где девицы-обманщицы награждают тебя Бациллой в пользу Заведения 666, в этих шлюхах трипперных ни на грош здоровья, они прогнили насквозь, до самого яблочного ножа – моего небезупречного петушка на яйцах. Кто подстрелил самца Малиновки?.. Малая птица падает к моему доверчивому «Уэбли», и на клюве воробья выступает капля крови…

«Лорд Джим» стал ярко-желтым в поблекшем скорбном свете утренней луны, подобном белому дыму на фоне синевы, а холодный весенний ветер полощет рубахи на известняковых утесах за рекой, Мэри, и рассвет разрывается надвое, как Диллинджер, убегающий от полиции в «Биограф». Запах неона и атрофированных гангстеров, а несостоявшийся преступник собирается с духом и вламывается в платный туалет, чтобы нанюхаться аммиака… «Дельце пустяковое, – говорит он. – Я проверну этого дельца, то есть это дельце».

ПАРТИЙНЫЙ ЛИДЕР (смешав еще одну порцию скотча): Следующий мятеж будет проще футбольного матча. Мы импортировали из Индокитая тысячу отборных призовых латахов… Нам нужен всего один лидер мятежа на всю команду.

Он окидывает взглядом собравшихся за столом.

ЗАМЕСТИТЕЛЬ: Но, шеф, может, попросту заставить их начать? Ведь дальше пойдет цепная реакция: они будут подражать друг другу.

По Рынку, шатаясь, идет Декламаторша: «Что делать латаху, когда он один?»

ПЛ: Это технический аспект. Нам придется проконсультироваться с Бенвеем. Лично я считаю, что кто-то должен контролировать ход всей операции.

– Даже не знаю, – сказал он, будучи не в том положении, чтобы гарантировать условленную встречу.

– Эмоции у них отсутствуют, – сказал доктор Бенвей, разрубая пациента на куски. – Одни рефлексы… Я настоятельно рекомендую развлекаться.

– Совершеннолетними у них считаются те, кто научился говорить.

– Да будут все твои неприятности мелкими, как сказал один растлитель малолетних другому.

– Право же, это что-то зловещее, мой дорогой: они начинают примерять твою одежду и возбуждают тебя, став твоими двойниками…

Обезумевший гомик пытается стащить с уходящего парня спортивную куртку из твида.

– Мой двухсотдолларовый кашемировый пиджак! – визгливо кричит он…

– Короче, крутит он роман с одним латахом, хочет хоть кого-нибудь полностью себе подчинить – совсем из ума выжил, старый хрыч… Латах перенимает все его обороты речи и манеры и, точно злобная кукла чревовещателя, просто-напросто высасывает из него все, что он собой представляет… «Ты научил меня всему, что умеешь… Мне нужен новый амиго». А несчастный хлюпик за себя постоять не может, себя-то и не осталось.

ДЖАНКИ: И вот мы здесь, в этом безлошадном городишке, строго под микстурой от кашля.

ПРОФЕССОР: Копрофилию… джентльмены… можно назвать… хм-хм… излишним пороком…

– Двадцать лет снимаюсь в эротических фильмах и ни разу не опустился до имитации оргазма.

– Никчемная наркоманская пизда никак не решит, что делать со своим не родившимся ребенком… Женщины – никчемные существа, малыш.

– Я имею в виду этот однообразный осмысленный секс… Отнесешь грязное белье в прачечную – и то больше радости…

– И в самый разгар страсти он говорит: «У тебя нет лишней распорки для обуви?»

– Она рассказала мне, как сорок арабов затащили ее в мечеть и изнасиловали – наверно, по очереди… Да, спихнуть их будет трудновато – ну ладно, я последний, Али. Право же, милые мои, ничего более противного я отродясь не слыхал. Незадолго до этого меня самого изнасиловала стая озверевших зануд.

У входа в «Саргассо», глумясь над гомиками и тараторя по-арабски, сидит группа озлобленных националистов… Величавой походкой приближаются Клем и Джоди, разодетые, как Капиталист на коммунистической фреске.

КЛЕМ: Мы приехали питаться вашей отсталостью.

ДЖОДИ: Говоря словами Бессмертного Барда, жиреть на этих маврах.

НАЦИОНАЛИСТ: Свиньи! Мразь! Собачьи дети! Разве вы не видите, что мой народ голодает?

КЛЕМ: Таким я его видеть и хочу.

Отравленный ненавистью, националист падает замертво. Торопливо подходит доктор Бенвей:

– Отойдите все подальше, не мешайте мне. – Он берет кровь на анализ. – Ну что ж, больше ничем помочь не могу. Уходя – уходи.

Фальшивая передвижная рождественская елка ярко горит на мусорных кучах отчего дома, где мальчики дрочат в школьной уборной – сколько юношеских спазмов на том старом дубовом сиденье, истертом гладко, как золото…

Спи долго в долине Красной реки, где опутаны паутиной темные окна и мальчишеские кости…

Двое педиков-негров визгливо орут друг на друга.

ПЕДИК 1: Заткнись, дешевая гранулемная манда… Недаром среди клиентов ты известна как Мерзкая Лу.

ДЕКЛАМАТОРША: А между ног-то у девочки кое-что аппетитное.

ПЕДИК 2: Мяу-мяу.

Он надевает леопардовую шкуру с железными когтями…

ПЕДИК 1: Ого! Светская дама!

Он с воплями бросается бежать по Рынку, и за ним гонится хрюкающий, рычащий трансвестит…

Клем ставит подножку инвалиду, страдающему спастикой, и отбирает у него костыли… Он разыгрывает отвратительную пародию, подергиваясь и пуская слюни…

В отдалении шум мятежа – тысяча истеричных выходцев из Померании.

Жалюзи магазинов падают со стуком, как гильотины. Стаканы с напитками и подносы повисли в воздухе, а покупатели оказались внутри благодаря всасывающей силе паники.

ХОР ПЕДИКОВ: Изнасилуют всех нас. Я знаю это, знаю.

Они вбегают в аптеку и покупают ящик хорошей смазки.

ПАРТИЙНЫЙ ЛИДЕР (театрально вытянув руку): Глас народа!

Став жертвой вымогательства со стороны командующего кармой, принимается пощипывать низкую травку Денежный Кукловод Пирсон; потом он прячется на пустыре с подвязочными змеями, где его находит по запаху постижимый пес…

Рынок опустел, не считая старого пьянчуги неопределенной национальности, засунувшего голову в писсуар и потерявшего сознание. Мятежники с визгом и криками «смерть французам!» врываются на Рынок и разрывают пьянчугу в клочья.

САЛЬВАДОР ХАСАН (извиваясь у замочной скважины): Только посмотрите на эти лица, единое прелестное протоплазменное существо, все в точности на одно лицо!

Он отплясывает Ликвифракционистскую джигу.

Хнычущий гомик падает на пол, испытывая оргазм:

– О боже, как это возбуждает! Будто миллион жарких трепещущих хуев.

БЕНВЕЙ: Хорошо бы сделать этим ребятам анализ крови.

Зловеще неприметный человек – седая борода, серое лицо и поношенная коричневая джеллаба – поет, не разжимая губ, с легким акцентом неведомого происхождения:

«О, куклы, большие красивые куклы».

Рынок занимают выдвинувшиеся со всех прилегающих улиц отряды носатых, тонкогубых полицейских с холодными серыми глазами. Хладнокровно, с методичной жестокостью они избивают мятежников ногами и дубинками.

Мятежников уже увезли на грузовиках. Жалюзи поднимаются, и граждане Интерзоны выходят на скользкую от крови площадь, усеянную зубами и сандалиями.

Матросский сундучок мертвеца находится в Посольстве, и вице-консул сообщает матери дурные вести.

Нет больше… Утра… Рассвета… n’existe plus… Знал бы, сказал бы с радостью. Любой из двух путей ведет в злополучное Восточное Крыло… Он ушел в невидимую дверь… Не здесь… Можете искать где угодно… Бесполезно… No Bueno… Сам еле выкручиваюсь… Плиходи пятниса.

(Примечание: Бывалые старые шмекеры с лицами, обветренными во времена серых джанковых бурь, наверняка помнят… В двадцатых годах многочисленные здешние барыги-китайцы сочли Запад настолько ненадежным, нечестным и безнравственным, что решили завязать, и когда западный джанки приходил за дозой, они говорили:

«Моя нет… Плиходи пятниса…»)

ИСЛАМ ИНКОРПОРЕЙТЕД И ПАРТИИ ИНТЕРЗОНЫ

Я работал на компанию, известную как «Ислам инк.», которую финансирует Эй-Джей, известный Торговец Сексом, шокировавший международную общественность, появившись на балу у герцога де Вентра в образе ходячего пениса, защищенного гигантским презервативом с начертанным на видном месте девизом Эй-Джея: «Они не пройдут».

– Довольно безвкусно, старина, – сказал герцог.

На что Эй-Джей ответил:

– Засунь свой вкус себе в жопу с интерзонной смазкой.

Это намек на скандал со смазкой, который в ту пору только назревал. В остроумных ответах Эй-Джея нередко имеются в виду предстоящие события. Он мастер уничтожающих реплик замедленного действия.

Вовлечен в дела компании и Сальвадор Хасан О’Лири, Магнат Детского Места. Вернее сказать, один из филиалов его фирмы делает вклады неустановленных размеров, а один из филиалов его собственной персоны прикомандирован к организации в качестве советника, не связанного с ней никакими обязательствами и не принимающего участия ни в чем, что касается политики, деятельности или целей «Ислам инк.». Следует также упомянуть Клема и Джоди – братьев Спорынья, которые опустошили Республику Хасан при помощи ядовитой пшеницы, Ахмеда Аутопсию и Хэла Гепатита, торговца подержанными фруктами и овощами.

На собраниях, представляющих собой шумные сборища, присутствуют муллы и муфтии, муссейны и каиды, шейхи и султаны, праведники и представители всевозможных арабских партий, то есть рядовые сотрудники, а крупные воротилы от посещения собраний благоразумно воздерживаются. Несмотря на то, что при входе делегатов тщательно обыскивают, эти сборища неизменно заканчиваются бесчинствами. Ораторов частенько обливают бензином и сжигают, или же какой-нибудь неотесанный шейх из пустыни открывает огонь по своим оппонентам из пулемета, который он припрятал в брюхе ручного барана. Мученики-националисты с гранатами в жопе смешиваются с толпой делегатов и неожиданно взрываются, что приводит к многочисленным жертвам… А как-то раз президент Ра повалил на землю британского премьер-министра и насильно им овладел, причем это зрелище транслировалось по телевидению на весь арабский мир. Дикие вопли наслаждения были слышны в Стокгольме. В Интерзоне вышел указ о запрещении собраний «Ислам инк.» в пределах пяти миль от городских границ.

Эй-Джей – с его неясным ближневосточным происхождением – одно время выдавал себя за английского джентльмена. Его английский акцент ослабел вместе с Британской Империей, и после Второй Мировой войны он, согласно постановлению Конгресса, стал американцем. Эй-Джей, как и я, агент, но никому еще не удалось выяснить, на кого или на что он работает. Ходят слухи, что он представляет трест гигантских насекомых из другой галактики… Полагаю, он на стороне фактуалистов (которых представляю и я); конечно, он может оказаться и агентом ликвифракционистов (программа ликвифракции предусматривает постепенное слияние всех людей в Одного Человека с помощью процесса протоплазменной абсорбции). Никому в отрасли нельзя доверять.

Легенда Эй-Джея? Богатый повеса международного масштаба и любитель безобидных розыгрышей. Именно Эй-Джей запустил пираний в плавательный бассейн леди Саттон-Смит и разбавил пунш смесью яхе, гашиша и йохимбина на приеме в честь Четвертого июля в американском посольстве, спровоцировав оргию. Впоследствии десять видных граждан – американских, конечно, – умерли от стыда. Смерть от стыда – достижение, принадлежащее исключительно индейцам племени квакиутль и американцам, остальные попросту говорят: «Zut alors», «Son cosas de la vida» или «Аллах меня выебал, Всемогущий…»

А когда члены Цинциннатского антифтористского общества встретились, чтобы выпить за свою победу чистой ключевой водицы, у них моментально выпали все зубы.

– И я заверяю вас, братья и сестры, участники антифтористского движения, что в этот день мы нанесли сильнейший удар по противникам чистоты и уже никогда не пойдем на попятный… Долой, повторяю, мерзкие заграничные фториды! Мы снова сделаем нашу прекрасную страну свежей и чистой, как тугая попка маленького мальчика… А теперь я первым затяну нашу любимую песню «Старая дубовая бадья».

Навес колодца освещен флюоресцентными лампочками, которые играют над ним жуткими цветами музыкального автомата. Антифтористы поют, гуськом топая мимо колодца и черпая напиток из дубовой бадьи…

«Старая дубовая бадья, золотистая дубовая бадья

Ста… глаблсаланабеш…»

Эй-Джей тайно испортил воду, бросив в нее южноамериканскую лиану, которая превращает десны в кашу.

(Об этой лиане я слышал от старого немецкого старателя, умиравшего от уремии в Пасто, Колумбия. Растет, как предполагают, на берегах реки Путумайо. Так и не нашел. Не особенно старался… Тот же тип рассказывал мне о насекомом, похожем на большого кузнечика и известном как хиукутиль: «Такой сильный половой возбудитель, что, если хоть один на тебя нападет и ты не сможешь тут же заполучить женщину, тебе смерть. Я видел, как индейцы носятся взад-вперед, отмахиваясь от этого зверя». К сожалению, мне не удалось поймать ни одного хиукутиля…)

На премьере в нью-йоркской «Метрополитен» Эй-Джей, защищенный средством против насекомых, выпустил целый рой хиукутилей.

Миссис Вандерблай пытается прихлопнуть хиукутиля: «Ох!.. Ох!.. ООООООООООХ!!!» – Вопли, бьющиеся стекла, рвущаяся ткань. Нарастающее крещендо хрюканья и визга, стонов, хныканья и учащенного дыхания… Зловоние спермы, пизды и пота, затхлый запах прямой кишки, подвергнутой проникновению… Бриллианты и меха, вечерние платья, орхидеи, костюмы и нижнее белье разбросаны по полу, покрытому бьющейся в корчах, неистовой, вздымающейся массой голых тел.

Однажды Эй-Джей заблаговременно, за год, зарезервировал столик «У Робера», где над самыми изысканными блюдами на свете колдует здоровенный невозмутимый гурман. Многих посетителей он так испепеляет своим губительным и презрительным пристальным взглядом, что они катаются по полу, обоссываясь с ног до головы, в судорожных попытках снискать хозяйскую милость.

И вот прибывает Эй-Джей с шестью боливийскими индейцами, которые между сменами блюд жуют листья коки. А когда Робер во всем своем гурманном величии приближается к их столику, Эй-Джей поднимает голову и орет: «Эй, лакей! Принеси мне какой-нибудь кетчуп!» (Вариант: Эй-Джей выхватывает бутылку кетчупа и обильно поливает изысканные блюда.)

Тут же перестают жевать сразу тридцать гурманов. Слышно, как падает суфле. Что до Робера, то он, точно раненый слон, испускает яростный рев, бежит на кухню и вооружается топориком мясника… Сомелье страшно рычит, его лицо окрашивается в необыкновенный переливчато-багровый цвет… Он делает «розочку» из бутылки «Шампанского брют»… Двадцать шестого года… Пьер, старший официант, хватает нож для снятия мяса с костей… Все трое с нечеловеческими, сдавленными яростными воплями гоняются за Эй-Джеем по всему ресторану… С грохотом падают на пол бутылки марочных вин и несравненные блюда… Повсюду раздаются крики: «Линчевать его!» Престарелый гурман с безумными, налитыми кровью глазами мандрила завязывает палаческим узлом шнур красной бархатной занавески… Поняв, что загнан в угол и надвигается опасность быть по меньшей мере разорванным в клочья, Эй-Джей выкладывает свой последний козырь… Он запрокидывает голову и издает призывный клич для свиней; и в ресторан, хлюпая по изысканным блюдам, врывается сотня голодных боровов, которых он предусмотрительно разместил поблизости. Подобно огромному дереву, разбитый параличом Робер падает на пол, где его и пожирают боровы:

– Бедняги слишком туго соображают, чтобы оценить его по достоинству, – говорит Эй-Джей.

Покончив с уединенной жизнью, выходит из местной психушки брат Робера Поль. Он принимает руководство рестораном, дабы готовить и подавать то, что сам называет «Трансцендентальной кухней»… Качество пищи постепенно снижается, и через некоторое время он начинает подавать форменные отбросы, а посетители слишком запуганы репутацией «У Робера», чтобы протестовать.

Образец меню:

Суп из прозрачной верблюжьей мочи с вареными земляными червями

___

Филе выдержанного на солнце ядовитого ската, политое одеколоном и гарнированное крапивой

___

Рыбно-говяжье филе детского места, приготовленное в отработанном машинном масле, подается с пикантным соусом из желтков тухлых яиц и раздавленных клопов

___

Сахар из лимбургского сыра, засоленный в моче диабетика и погруженный в жестянку с пылающим сухим спиртом…

Короче, посетители тихо умирают от ботулизма… Потом Эй-Джей возвращается в сопровождении арабских беженцев с Ближнего Востока. Он пробует один кусочек и орет:

– Отбросы, черт подери! Сварите этого умника в его собственных помоях!

В общем, легенда об Эй-Джее – забавном, милом чудаке – распространялась и обрастала подробностями… Затемнение… Венеция… Поют гондольеры, а с Сан-Марко и из бара «Харриз» доносятся громкие жалобные крики.

Прелестная старая венецианская история про этот мост: кажется, несколько венецианских моряков предпринимают путешествие вокруг света, все превращаются в гомиков и ебут юнгу, а когда возвращаются в Венецию, женщинам, чтобы пробудить в этих сомнительных типах желание, приходится ходить через этот мост, оголив грудь. Поэтому на Сан-Марко срочно направляется батальон ударных войск.

– Девочки, это операция «МН», «Массированное наступление». Если ваши сиськи их не остановят, пускайте в ход пизду, надо ошеломить этих педрил.

– Ах, дорогуша, это правда. Чистая правда. Вместо штуковины, вызывающей трепет, у них мерзкая глубокая рана.

– Не могу смотреть на это без страха.

– От такого зрелища и окаменеть недолго.

О чем только ни болтал Поль, этот старый греховодник, чего стоят одни его россказни о том, как мужчины лежат с мужчинами и занимаются тем, о чем и говорить-то неловко. Вот именно – неловко. Кому ж охота споткнуться о хуй по дороге к пизде – к примеру, только захочется человеку натянуть какую-нибудь манду, как врывается некий зловредный чужак и проделывает с его жопой то, о чем и говорить-то неловко.

Эй-Джей несется по Сан-Марко и кромсает голубей абордажной саблей. «Ублюдки! Сукины дети!» – орет он… Шатаясь, он поднимается на борт своей барки, в розовом и голубом цветах с позолотой, с парусами из лилового бархата. Он одет в нелепую флотскую форму с галунами, орденскими лентами и медалями, грязную и рваную, китель застегнут наперекосяк… Эй-Джей подходит к огромной копии греческой урны, увенчанной золотой статуей мальчика с эрекцией. Он крутит мальчику яйца, и прямо в рот ему струей бьет шампанское. Он вытирает губы и осматривается.

– Где мои нубийцы, черт побери?! – орет он.

Его секретарь отрывается от книжки комиксов:

– Пьянствуют… Охотятся за пиздятинкой.

– Никчемные хуесосы! Куда деваться человеку без его нубийцев?

– Может, гондолу возьмете, что ли?

– Гондолу?! – кричит Эй-Джей. – Я отчаливать-то собираюсь ради этого хуесоса и при этом должен плыть на гондоле? Взять рифы грота и вставить весла в уключины, мистер Хислоп!.. Попробую отчалить с одним помощником.

Мистер Хислоп смиренно пожимает плечами. Он принимается тыкать пальцем в кнопки щита управления… Парус падает, весла втягиваются в корпус.

– И включите благовоние, что ли? Против ветра канал воняет.

– Гардению? Сандал?

– Нет. Амброзию.

Мистер Хислоп нажимает еще одну кнопку, и барку окутывает густое благоуханное облако. У Эй-Джея начинается приступ кашля…

– Врубайте вентиляторы! – орет он. – Я задыхаюсь!

Мистер Хислоп откашливается в носовой платок. Он нажимает кнопку. Вентиляторы с жужжанием разгоняют амброзию. Эй-Джей поднимается на возвышение и удобно устраивается у штурвала.

– Контакт! – Барка начинает вибрировать. – Аванти, черт побери! – орет Эй-Джей, барка со страшной скоростью отчаливает поперек канала, опрокидывает полные туристов гондолы, проходит в нескольких дюймах от мотоскафи, поворачивает то к одному берегу, то к другому (окатывая тротуары и поливая прохожих кильватерной волной), в щепки разносит флотилию пришвартованных гондол и наконец, врезавшись в пирс, кругами уносится на середину канала… Из пробоины в корпусе бьет столб воды в шесть футов высотой.

– Поставьте людей к помпам, мистер Хислоп! Судно черпнуло воды.

Барка внезапно накреняется, выбрасывая Эй-Джея в канал.

– Покинуть судно, черт побери! Спасайся кто может!

Затемнение под мелодию мамбо.

Торжественное открытие «Эскуэла Амиго», школы для мальчиков-правонарушителей латиноамериканского происхождения, построенной на пожертвования Эй-Джея; присутствуют преподавательский состав и пресса. Эй-Джей, пошатываясь, поднимается на трибуну, задрапированную американскими флагами.

– Говоря бессмертными словами отца Фланегана, такого явления, как плохой мальчик, не существует… А где статуи, черт побери?

СПЕЦИАЛИСТ: Вам прямо сейчас?

ЭЙ-ДЖЕЙ: Зачем же я, по-вашему, сюда явился, черт подери? Я что, должен открывать треклятую статую заочно?

СПЕЦИАЛИСТ: Все в порядке… Все в порядке. Уже везут.

Перед трибуной устанавливают статую, которую привез на буксире тягач. Эй-Джей нажимает кнопку. Под трибуной включаются турбины, и их шум нарастает до оглушительного жалобного воя. Ветром сдувает со статуи красную бархатную драпировку. В ней запутываются преподаватели, сидящие в первом ряду… Зрителей окутывают клубы пыли и строительного мусора. Сирены постепенно затихают. Преподаватели освобождаются от драпировки… Все молча, затаив дыхание, смотрят на статую.

ОТЕЦ ГОНСАЛЕС: Матерь Божья!

КОРРЕСПОНДЕНТ «ТАЙМ»: Просто не верится.

«ДЕЙЛИ НЬЮС»: Весьма пикантно.

Хоровой свист мальчиков.

По мере оседания пыли открывается монументальное творение из отполированного розового камня. Обнаженный мальчик склонился над спящим товарищем с явным намерением разбудить его звуками флейты. В одной руке он держит флейту, другой тянется к кусочку ткани, прикрывающему пах спящего. Ткань непристойно топорщится. У мальчиков по цветку за ухом, а на лицах обоих отражаются мечтательность и жестокость, развращенность и невинность. Эти фигуры венчают собой известняковую пирамиду, на которой фарфоровыми мозаичными буквами – розовыми, голубыми и золотыми – начертан школьный девиз: «Посредством этого и ради этого».

Эй-Джей резко наклоняется вперед и разбивает об упругие ягодицы мальчика бутылку шампанского.

– И запомните, мальчики, именно этим местом зарабатывают на шампанское.

Манхэттенская серенада. Эй-Джей и сопровождающие лица пытаются войти в нью-йоркский ночной клуб. Эй-Джей ведет на золотой цепи лиловозадого бабуина. Одет Эй-Джей в льняные клетчатые брюки гольф и кашемировую куртку.

ХОЗЯИН: Одну минуту. Одну минуту. Это еще что такое?

ЭЙ-ДЖЕЙ: Это иллирийский пудель. Редкая тварь, лучше не сыщешь. Он поднимет настроение гостям твоей забегаловки.

ХОЗЯИН: Сдается мне, что это лиловозадый бабуин, и он останется на улице.

ПОДПЕВАЛА: Ты что, не знаешь, кто перед тобой? Это же Эй-Джей, последний щедрый транжира.

ХОЗЯИН: Так пускай забирает своего лиловозадого ублюдка и катится щедро транжирить бабки в другом месте.

Эй-Джей останавливается у входа в другой клуб и заглядывает внутрь.

– Моднючие педики и старые пизды, черт побери! Подходящее заведение. Аванти, рагацци!

Эй-Джей вбивает в пол золотой колышек и привязывает к нему бабуина. Он заводит светскую беседу, его подпевалы подают реплики:

– Невероятно!

– Чудовищно!

– Просто божественно!

Эй-Джей вставляет в рот длинный сигаретный мундштук, сделанный из какого-то эластичного до непристойности материала. Мундштук раскачивается и волнообразно шевелится, словно некая отвратительная живая рептилия.

ЭЙ-ДЖЕЙ: А на высоте тридцать тысяч футов я совсем выбился из сил и встал раком от голода.

Несколько ближайших педиков поднимают головы, словно звери, почуявшие опасность. Что-то невнятно ворча, Эй-Джей вскакивает на ноги.

– Ах ты, хуесос лиловозадый! – орет он. – Я тебя проучу, ты у меня еще посрешь на пол!

Он достает из своего зонтика кнут и принимается хлестать бабуина по заду. Бабуин пронзительно кричит и срывается с колышка. Вскочив на ближайший столик, он влезает на старуху, которая тут же умирает от разрыва сердца.

ЭЙ-ДЖЕЙ: Сожалею, мадам. Сами понимаете – дисциплина.

Он в бешенстве охаживает бабуина кнутом, гоняя его из конца в конец бара. Бабуин, вопя, рыча и обсираясь от страха, перелезает через посетителей, носится взад и вперед по стойке, раскачивается на занавесках и люстрах…

ЭЙ-ДЖЕЙ: Ты у меня образумишься и будешь срать где положено или вообще нигде срать не сможешь.

ПОДПЕВАЛА: Как тебе не стыдно огорчать Эй-Джея после всего, что он для тебя сделал!

ЭЙ-ДЖЕЙ: Неблагодарные! Все до одного неблагодарные! Уж поверьте старому гомику.

Никто, конечно, в эту легенду не верит. По словам Эй-Джея, он «независим», что означает: «Не в свое дело не лезь». Независимых больше не существует… Зона кишит лохами всех мастей, однако нейтралов там нет. Нейтрал же на уровне Эй-Джея и вовсе немыслим…

Хасан – известный ликвифракционист, подозреваемый в том, что он – тайный сендер.

– Бросьте, ребята, – говорит он с обезоруживающей улыбкой, – я всего лишь старая вонючая раковая опухоль, вот и приходится разрастаться.

Переняв техасский акцент у Даттона Сухая Дыра, «дикого» нефтеразведчика из Далласа, он ни в помещении, ни на улице не снимает ковбойских сапог и десятигаллоновой шляпы… Глаза у него скрыты за черными очками, лицо невзрачное и невыразительное, словно восковое, ладно скроенный костюм целиком пошит из недозрелых банкнот высокого достоинства. (Это настоящие деньги, но их нельзя пустить в обращение, пока они не созреют… Среди них даже встречаются банкноты достоинством в миллион зеленых.)

– Они все время рождаются прямо на мне, – застенчиво оправдывается он… – Это похоже, фу-ты, даже не знаю, как и сказать. Ну, я, точно какая-нибудь мама-скорпионша, всюду ношу эти новорожденные деньжата на своем теплом теле и чувствую, как они растут… Черт возьми, надеюсь, вам не наскучили мои россказни.

Сальвадор, известный друзьям как Салли – он всегда держит при себе нескольких «друзей», выплачивая им почасовое жалованье, – подлечился на торговле выпоротками во время Второй мировой войны. (Подлечиться – значит разбогатеть. Выражение, употребляемое техасскими нефтедобытчиками.) В архивах Управления по контролю за чистотой продуктов и лекарств имеется его фотография: мужчина с крупными чертами лица, которое кажется набальзамированным – словно под кожу, гладкую, лоснящуюся и непористую, сделали инъекцию парафина. Один глаз – мертвенно-серый, круглый, как стеклянный шарик для детской игры, весь в трещинках и темных пятнышках. Другой – черный и блестящий, глаз бесчувственного старого насекомого.

Обычно его глаз не видно за черными очками. Вид у него загадочный и зловещий – его жесты и манеры пока не поддаются истолкованию, – как у агента тайной полиции личиночного государства.

Волнуясь, Сальвадор переходит на ломаный английский. В такие минуты его акцент наводит на мысль об итальянском происхождении. Он читает и говорит поэтрусски.

На составление международного досье Сала положила жизнь целая команда бухгалтеров-следователей… Ради своих финансовых операций он опутал весь мир замысловатой, изменчивой сетью подставных фирм, филиалов и вымышленных имен. Он имел двадцать три паспорта, и его сорок девять раз депортировали – судебные решения по поводу депортации еще не вынесены на Кубе, в Пакистане, Гонконге и Йокогаме.

Сальвадор Хасан О’Лири, он же Сапожник, он же Непутевый Марв, он же Лири Детское Место, он же Выпороток Пит, он же Хуан Плацента, он же Ахмед Лубрикант, он же Эль Занудо, он же Эль Жоппо и т. д и т. д. – на пятнадцати страницах досье, исписанных убористым почерком, – впервые имел дело с полицией в Нью-Йорке, куда приехал вместе с типом, известным бруклинским копам как Жирный Уилсон, который выруливал себе чумовые колеса, вытрясая деньги из фетишистов в обувных магазинах. Хасана обвинили в каком-то вымогательстве третьей степени и тайном сговоре с целью выдать себя за полицейского. К тому времени он уже выучил Первое правило вымогателя: СН – скинь наркоту, что соответствует правилу ПСП – поддерживай скорость полета – для летчика… Как говорит Бдительный: «Если уж ввязался в драку, малыш, скинь свою наркоту, в крайнем случае – проглоти». Короче, фальшивую бляху ему не пришили. Хасан дал показания против Уилсона, которому влепили Неопределенный срок (по нью-йоркскому закону, максимальный срок для осужденных за мелкие преступления. Номинально приговор на неопределенный срок означает три года в тюрьме «Райкерз Айленд»). Дело в отношении Хасана было прекращено. «Я бы погорел ни за грош, – сказал Хасан, – не попадись мне порядочный коп». Порядочный коп попадался Хасану всякий раз, как его винтили. На трех страницах из его досье перечисляются клички, свидетельствующие о его склонности к сотрудничеству с полицией, к «игре в мяч», как это называют копы. Остальные называют это как-нибудь по-другому: Эб Любовник Легавых, Марв Наушник, Поющая Геба, Стукач Али, Гнилой Сал, Болтливый Нытик, Фальшивое Сопрано, Бронксовский Оперный Театр, Полицейский Джинн, Справочная Служба, Писклявый Сириец, Сладкоголосый Хуесос, Музыкальный Гомик, Грешная Жопа, Фискальный Педрила, Лири Доносчик, Гном Весельчак… Подпасок Герт.

Он открыл секс-шоп в Йокогаме, толкал джанк в Бейруте, сводничал в Панаме. Во время Второй мировой войны он пошел в гору, приобрел в Голландии маслодельню и стал разбавлять масло тавотом, монополизировал рынок сексуальной смазки в Северной Африке и наконец сорвал большой куш на торговле выпоротками. Он преуспевал и разрастался, наводняя весь мир разбавленными лекарствами и всевозможными дешевыми подделками. Фальшивое средство для отпугивания акул, разбавленные антибиотики, бракованные парашюты, просроченные противоядия, неэффективные сыворотки и вакцины, дырявые спасательные шлюпки.

Клем и Джоди, парочка старомодных водевильных чечеточников, выдают себя за русских агентов, чье единственное задание – представлять США в невыгодном свете. Когда в Индонезии их арестовали за содомию, Клем сказал судебному следователю:

– Да откуда тут взяться педерастии? Разве ж эти узкоглазые до нее додумаются?

В Либерию они заявились в черных стетсонах и красных подтяжках:

– Короче, подстрелил я того старого ниггера, а он возьми да и шлепнись на бок, только нога и дергается.

– Ага, но ты хоть раз ниггера сжигал?

Они то и дело разгуливают по бидонвилям, попыхивая огромными сигарами:

– Хорошо бы пригнать сюда пару-тройку бульдозеров, Джоди. Убрать весь этот хлам.

За ними всюду ходят толпы болезненно впечатлительных обывателей, надеющихся стать свидетелями какого-нибудь непревзойденного американского произвола.

– Тридцать лет в шоу-бизнесе и ни разу не выступал с подобным номером. Я должен выселить всех из бидонвиля, вмазаться героином, обоссать Черный Камень, прокричать с минарета призыв к молитве, надев свой костюм борова, отменить Ленд-лиз, а заодно еще и поебаться в жопу… Что я вам, спрут, что ли? – жалуется Клем.

Они замышляют похитить при помощи вертолета Черный Камень и поставить на его место свинарник с боровами, обученными издевательски улюлюкать при появлении паломников.

– Мы пытаемся научить этих визгливых ублюдков петь «Слава трехцветному флагу», но пока никак не выходит…

– Насчет той пшеницы мы связались в Панаме с Али Вонгом Чапультепеком, он уверяет нас, что это дерьмо высшего сорта, мол, один финский шкипер помирает в местном бардаке и оставляет весь корабельный груз мадам… «Она была мне как мать», – говорит он, и это были его последние слова… Короче, мы честь по чести откупаем товар у этой старой манды. Выложили ей целых десять унций героина.

– Героин, кстати, будь здоров. Вполне приличный алеппский героинчик.

– Да и молочного сахара как раз хватило, чтоб она не окочурилась.

– Ладно уж, дареному коню в жопу не смотрят.

– А правда, что, добравшись до республики Хасан, вы устроили банкет в честь Каида, где подавали кускус, приготовленный из этой пшеницы?

– Чистая правда. И знаете, эти типы так обкурились марихуаной, что в разгар банкета все очумели… Я-то лично употреблял только хлеб с молоком… язва, знаете ли.

– Аналогично.

– Короче, все начинают метаться и орать, что они в огне, а наутро большинство помирают.

– А остальные – на следующее утро.

– А чего им еще ждать, если они губят себя восточными пороками?

– Как ни странно, все эти типы чернеют и у них ноги отваливаются.

– Жуткие последствия пристрастия к марихуане.

– И я того же мнения.

– Короче, насчет товара мы столковались с самим стариком султаном, который к тому же еще и знаменитый латах. После этого, можно сказать, дело уже на мази.

– Но вы не поверите, отдельные недовольные элементы гнались за нами до самого катера.

– Правда, им немного мешало отсутствие ног.

– И помутнение в голове.

(Спорынья – это гриб, паразитирующий на больной пшенице. В Средние века население Европы периодически косили вспышки эрготизма, отравления спорыньей, которое называлось «Антониев огонь». Частым осложнением является гангрена, ноги чернеют и отваливаются.)

Они сбывают партию бракованных парашютов эквадорским военно-воздушным силам. Маневры: С криками «это не парашюты, а рваные презервативы» парни падают на землю, обрызгивая молодой кровью пузатых генералов… оглушительно громкое эхо: Клем и Джоди перелетают через Анды в реактивном бегстве…

Цели «Ислам инк.» не совсем ясны. Нечего и говорить, что каждое из заинтересованных лиц имеет на этот счет свою точку зрения, и все они намерены где-нибудь стать поперек дороги друг другу.

Эй-Джей агитирует за уничтожение Израиля: «При таком настрое против Запада поди добейся прелестей юных арабов… Еще немного, и терпеть такое положение станет невозможно… Израиль явно причиняет нам неудобство». – Типичная легенда Эй-Джея.

Клем и Джоди заявляют, что они заинтересованы в уничтожении ближневосточных нефтяных месторождений, поскольку после этого резко поднимутся в цене их венесуэльские авуары.

Клем пишет вещицу на мотив «Речного рака» (Биг Билл Брунзи):

Что ты будешь делать, когда высохнет нефть?

Арабы будут дохнуть, я – сидеть и смотреть.

Для того чтобы скрыть, по крайней мере от рядовых членов организации, свою ликвифракционистскую деятельность, Сальвадор выпускает плотную завесу из международной валюты… Однако после нескольких доз крепкого яхе он изливает душу в кругу друзей.

– Ислам – это уже застывший студень, – говорит он, отплясывая Ликвифракционистскую джигу… А затем, не в силах сдержаться, затягивает жутким фальцетом:

Дрожит он на краю,

Толчок – и он в Раю.

Эй, бабуля, приготовь мою чадру.

– Ну, в общем, типы эти заручились услугами одного бруклинского еврея, который выдает себя за второе воплощение Мухаммеда… Между прочим, родился он в Мекке, когда доктор Бенвей сделал одному праведнику кесарево сечение…

«Если Ахмед на свет не появится… Мы войдем и сами его вытащим».

Легковерные арабы безропотно принимают эту наглую ложь за чистую монету.

– Славный народец эти арабы… Славный невежественный народец, – говорит Клем.

Короче, этот шарлатан выступает по радио с ежедневными сурами:

– Итак, дорогие радиослушатели, у микрофона Ахмед, дружески расположенный к вам пророк… Сегодня я хотел бы поговорить о том, как важно быть разборчивым и всегда сохранять свежее дыхание при поцелуях… Друзья, пользуйтесь хлорофилловыми таблетками «Джоди» и не сомневайтесь.

Теперь вкратце о партиях Интерзоны…

Нет никакого сомнения в том, что Ликвифракционистская партия, за исключением одного человека, целиком состоит из лохов, правда, до последней абсорбции не станет ясно, кто кого надувает… Ликвифракционисты весьма склонны к всевозможным извращениям, особенно к садомазохизму…

В общем-то, жизнь научила ликвифракционистов понимать, что к чему. Сендеры же, напротив, печально известны своим невежеством в отношении природы и результатов посыла, своими грубыми и бесцеремонными манерами, а также безумным страхом перед любым фактом… Только благодаря вмешательству фактуалистов сендерам не удалось упрятать Эйнштейна в лечебницу и разгромить его теорию. Надо сказать, лишь немногие сендеры понимают, что делают, и эти высокопоставленные сендеры являются самыми опасными и зловредными людьми на свете… Поначалу способы посыла были примитивными. Затемнение… Национальная конференция по электронике в Чикаго.

Делегаты надевают пальто… Докладчик говорит монотонным голосом продавщицы:

– В заключение хочу кое о чем предупредить… Логическим продолжением энцефалографических исследований является биоконтроль, то есть контроль над физическими перемещениями, процессом мышления, эмоциональной реакцией и мнимым сенсорным восприятием посредством биоэлектрических сигналов, подаваемых в нервную систему объекта.

– Громче и веселей! – Делегаты гурьбой удаляются в клубах пыли.

– Через некоторое время после появления человека на свет хирург может вживить в мозг новорожденного средство связи. Можно вставить миниатюрный радиоприемник, и тогда контроль за объектом будет осуществляться при помощи передатчиков, контролируемых государством.

Пыль оседает в безветренном воздухе огромного пустого зала – запах раскаленного железа и пара; вдалеке гудит радиатор… Докладчик роется в своих заметках и сдувает с них пыль…

– Аппарат биоконтроля является прототипом одностороннего телепатического контроля. Объект можно сделать восприимчивым к передатчику при помощи наркотиков или подвергнуть другой обработке, не устанавливая никакого прибора. В конце концов сендеры будут использовать только телепатический посыл… Изучали когда-нибудь кодексы майя? По-моему, дело обстояло таким образом: жрецам – примерно одному проценту населения – удавалось при помощи односторонней телепатической трансляции сообщать работникам, что и когда им следует чувствовать… Телепатический сендер должен постоянно передавать. Он никогда ничего не сможет принять, ведь если он принимает, значит, кто-то другой обладает собственными чувствами, что может нарушить непрерывность его программ. Сендер должен передавать все время, но он никогда не сможет подзарядиться посредством контакта. Рано или поздно у него не останется чувств для посыла. Невозможно обладать чувствами в одиночестве. Никто не одинок так, как сендер, ведь в одном месте-времени сендер может быть только один… Наконец, экран гаснет… Сендер превратился в гигантскую многоножку… Тогда собираются работники, по-прежнему идущие верным курсом, сжигают многоножку и единогласно избирают нового сендера… Майя жили в изоляции, что ограничивало их возможности… В настоящее время один сендер сможет контролировать всю планету… Видите ли, контроль не может быть средством достижения какой-либо практической цели… Он никогда не станет средством достижения ничего иного, кроме как еще большего контроля… Как джанк…

Дивизионисты занимают промежуточную позицию, фактически их можно считать людьми умеренных взглядов… Дивизионистами они называются потому, что в буквальном смысле размножаются делением. Отрезая крошечные кусочки своей плоти, они выращивают точные копии самих себя в эмбриональном желе. Представляется вероятным, что – если не остановить процесс деления – в конечном счете на планете останется лишь одна копия одного пола, то есть один человек на свете с миллионами отдельных тел… Являются ли эти тела и вправду самостоятельными, способны ли они со временем приобретать собственные характерные черты? Сомневаюсь. Копии должны периодически подзаряжаться от Материнской Клетки. Это служит гарантией их преданности дивизионистам, которые живут в страхе перед революцией копий… Некоторые дивизионисты считают, что прежде чем установится окончательная монополия одной копии, процесс можно будет остановить. Они говорят: «Дайте мне вырастить еще несколько копий, чтобы я не чувствовал себя одиноким во время путешествия… И мы должны строго контролировать деление нежелательных лиц…» Любая копия, кроме вашей собственной, в конечном счете – «нежелательное лицо». Разумеется, каждому известно, что происходит, если кто-нибудь начинает наводнять местность Идентичными Копиями. Остальным гражданам приходится объявлять «шлюппит» (массовое истребление всех поддающихся опознанию копий). Чтобы спасти свои копии от уничтожения, граждане перекрашивают, деформируют и переделывают их при помощи форм для лица и тела. Только самые распутные и бесстыжие типы отваживаются штамповать ИК – Идентичные Копии.

Слабоумный альбинос Каид, продукт длинной вереницы рецессивных генов (крошечный беззубый ротик, обрамленный черными волосками, тело огромного краба, клешни вместо рук, глаза выдвинуты вперед на ножках), накопил двадцать тысяч ИК.

– Сколько видит глаз – ничего, кроме копий, – говорит он, ползая по своей террасе и издавая необычное стрекотание насекомого. – Мне не приходится скрываться, точно какой-нибудь безымянной заднице, незачем выращивать копии в выгребной яме, украдкой выпускать их из дома и маскировать под водопроводчиков и курьеров… Моим копиям ни к чему портить свою ослепительную красоту пластическими операциями, варварским перекрашиванием и отбеливанием. Они гордо выходят на солнечный свет нагими, у всех на виду, сверкая красотой тела, лица и души. Я сотворил их по своему образу и подобию и велел им плодиться и размножаться в геометрической прогрессии, ибо они наполнят землю.

Вызвали профессионального колдуна, чтобы навсегда сделать бесплодными копийные культуры шейха Аракнида… Когда колдун готовился пустить струю антиоргонов, Бенвей сказал ему:

– Не стоит так напрягаться. Это гнездо копий опустошит атаксия Фридрейха. Я изучал неврологию в Вене, под руководством профессора Фингерботтома… а он знал каждый нерв в человеческом теле. Изумительный старикашка… Кончил весьма неприятно… Его геморроидальные узлы выпали из «Испано-Сюизы» герцога де Вентра и обмотались вокруг заднего колеса. Старик был полностью выпотрошен, лишь пустая оболочка осталась на обитом жирафьей шкурой сиденье… Даже глаза и мозг вылетели с жутким хлюпаньем. Герцог де Вентр обещает перенести этого ужасного хлюпа в свой мавзолей.

Надежного способа обнаружения замаскированной копии не существует (хотя у каждого дивизиониста есть метод, который он считает безотказным), и поэтому все дивизионисты – истеричные параноики. Стоит кому-то из граждан отважиться открыто отстаивать свои либеральные убеждения, другой обыватель неизменно рычит: «Ты что, отбеленная копия какого-нибудь вонючего ниггера?»

Поражает количество пострадавших во время драк в барах. От страха перед негритянскими копиями – которые могут оказаться голубоглазыми блондинами – обезлюдели целые регионы. Все дивизионисты – латентные или откровенные гомосексуалисты. Злостные старые гомики говорят молодым ребятам: «Если свяжетесь с женщиной, ваши копии перестанут расти». А на культуры копий, принадлежащие кому-нибудь другому, обыватели то и дело напускают порчу. За выкриками типа: «Хочешь сглазить мою культуру, недоносок ощипанный!» – следуют шумовые эффекты погрома, звучащие на весь квартал… Дивизионисты вообще увлекаются черной магией, они знают бесчисленное множество заклинаний различной силы, посредством которых уничтожают Материнскую Клетку – известную также как Протоплазменный Папаша, – подвергая пыткам или убивая пойманную копию… В конце концов власти прекратили попытки контролировать такие преступления дивизионистов, как убийство и нелицензированное производство копий. Тем не менее они устраивают предвыборные облавы и уничтожают многочисленные культуры копий в горных районах Зоны, где скрываются копии-самогонщики.

Секс с копией строго запрещен и почти повсеместно практикуется. Существуют гомик-бары, где бесстыжие обыватели открыто общаются со своими копиями. В гостиничные номера заглядывают штатные детективы: «Нет ли у вас тут копий?»

В барах, подверженных наплыву копий-любовников из простонародья, вывешивают объявления со знаками повтора: «««««Здесь не обслуживаются»… Можно утверждать, что рядовой дивизионист постоянно пребывает в критическом состоянии – то в страхе, то в ярости, – и ему не дано достичь ни фарисейского самодовольства сендеров, ни непринужденной развращенности ликвифракционистов… На практике, однако, эти партии не разделены, а смешаны во всевозможных сочетаниях.

Фактуалисты являются антиликвифракционистами, антидивизионистами и, прежде всего, антисендерами.

Бюллетень Равноправных фактуалистов по вопросу о копиях: «Мы должны отказаться от поспешного решения наводнить планету «желательными копиями». Наличие неких желательных копий в высшей степени сомнительно, ведь создание подобных существ свидетельствовало бы о попытке нарушить и обойти естественный порядок вещей. Даже самые умные и генетически совершенные копии будут, по всей вероятности, представлять собой страшную угрозу жизни на нашей планете…»

ПБ – Предварительный Бюллетень о сжижении: «Мы не должны ни отвергать, ни отрицать нашу протоплазменную сущность, мы неизменно прилагаем усилия к тому, чтобы достичь максимальной гибкости, не впадая в болото разжижения…» Предварительный и Неоконченный Бюллетень: «Подчеркиваем: мы отнюдь не против телепатических исследований. Более того, телепатия, правильно примененная и понятая, может стать надежной защитой от любой формы организованного насилия и тирании со стороны влиятельных кругов или отдельных контроломанов. Мы выступаем как против атомной войны, так и против применения подобных познаний для того, чтобы контролировать, принуждать, унижать достоинство или уничтожать индивидуальность другого живого существа. По своей природе телепатия не является односторонним процессом. Попытка установить одностороннюю телепатическую трансляцию должна считаться абсолютным злом…»

ОБ – Окончательный Бюллетень: «Сендер будет характеризоваться отрицательными величинами. Областью низкого давления, всасывающей пустотой. Он будет зловеще безымянным, безликим, бесцветным. Не исключено, что он родится с гладкими дисками кожи вместо глаз. Подобно вирусу, он всегда находит дорогу к цели. Ему не нужны глаза».

– Неужели не может быть несколько сендеров?

– Ну да, поначалу-то их много. Но это ненадолго. Некоторые наивные обыватели решат, что смогут послать нечто назидательное, не сознавая, что посыл есть зло. Ученые скажут: «Посыл подобен атомной энергии… Надо лишь использовать его должным образом». И тут анальный специалист разводит себе соду и нажимает кнопку, превращая Землю в космическую пыль. («Отрыжка… Этот пердеж и на Юпитере услышат».) … Художники перепутают посыл с творчеством. Они будут выпендриваться и кричать о «новых средствах выражения», пока публика не начнет их забывать… Философы будут до хрипоты спорить о целях и средствах, так и не поняв, что посыл не может быть средством достижения ничего иного, кроме как более мощного посыла, Как Джанк. Попробуйте употребить джанк в качестве средства для чего-то иного… Некоторые обыватели с контролируемым пристрастием к «кока-коле с аспирином» будут болтать о злых чарах посыла. Но никто и ни о чем не будет болтать слишком долго. Сендер – он болтовни не любит.

Сендер – это не человек… Это Человеческий Вирус. (Все вирусы – это выродившиеся клетки, живущие паразитической жизнью… Особое влечение они испытывают к Материнской Клетке; так, выродившиеся клетки печени стремятся найти дорогу в вотчину гепатита – и т. д. Короче, у каждого биологического вида есть свой Главный Вирус: Выродившийся Образ этого вида.)

Искаженный образ Человека вторгается в каждую минуту и в каждую клетку… Нищета, ненависть, война, полиция-преступники, бюрократия, безумие – вот симптомы заражения Человеческим Вирусом.

В настоящее время появилась возможность выделить и искоренить Человеческий Вирус.

ОКРУЖНОЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ

Кабинет Окружного Управляющего находится в громадном здании красного кирпича, известном как Старое Здание Суда. Там действительно слушаются гражданские дела, причем судопроизводство безжалостно затягивается до тех пор, пока противники не умирают или не отказываются от тяжбы. Это происходит из-за несметного количества документов, касающихся абсолютно всего на свете; все они хранятся в полном беспорядке, поэтому никто, кроме Окружного Управляющего и его помощников, не в состоянии их найти, а сам он, бывает, тратит на поиски долгие годы. Между прочим, он до сих пор разыскивает материалы по делу о взыскании убытков, прекращенному производством в 1910 году. Большая часть Старого Здания Суда давно превратилась в руины, а та, что еще сохранилась, из-за частых обрушений крайне опасна. Наиболее рискованные задания Окружной Управляющий поручает своим помощникам, многие из которых лишились жизни на службе. В 1912 году двести семь помощников были погребены под завалами при разрушении северо-северо-восточного крыла.

Когда жителю Зоны предъявляется иск, его адвокаты потворствуют тому, чтобы дело было передано в Старое Здание Суда. Как только это сделано, истец уже проиграл процесс, поэтому в Старом Здании Суда слушаются только дела, возбужденные чудаками и параноиками, которые требуют «публичного разбирательства», чего добиваются редко, поскольку лишь острая нехватка новостей приведет в Старое Здание Суда репортера.

Старое Здание Суда расположено в поселке Пиджин-Хоул, за пределами городской зоны. Обитатели этого поселка и близлежащей местности с ее болотами и густыми лесами – люди столь слабоумные, с такими дикими замашками, что Администрация сочла целесообразным изолировать их в резервации, огороженной радиоактивной стеной из железных блоков. В отместку жители Пиджин-Хоула оклеивают свой поселок плакатами: «Горожанин, смотри, чтобы закат не застал тебя здесь», – предписание бессмысленное, ибо ничто, кроме неотложного дела, не привело бы в Пиджин-Хоул ни одного горожанина.

У Ли дело неотложное. Он должен срочно представить письменное свидетельство о том, что страдает бубонной чумой, и таким образом избежать выселения из дома, в котором живет десять лет, ни разу не заплатив за аренду. Он находится на вечном карантине. Короче, он набивает чемодан письменными показаниями и прошениями, предписаниями и справками – и добирается автобусом до Границы. Городской таможенный инспектор пропускает его одним взмахом руки: «Надеюсь, у вас в чемодане атомная бомба».

Ли проглатывает пригоршню успокаивающих пилюль и входит в таможенный сарай Пиджин-Хоула. Инспектора три часа роются в его бумагах, справляясь в пыльных книгах инструкций и таможенных пошлин и зачитывая оттуда невразумительные и зловещие выдержки с неизменной концовкой: «А посему подвергается штрафу и наказанию согласно постановлению 666». Они многозначительно смотрят на Ли.

Они просматривают его бумаги через лупу.

– Иногда между строк попадаются грязные стишки.

– Может, он задумал распродать все это на туалетную бумагу. Неужто все это дерьмо нужно лично персонально тебе?

– Да.

– Он говорит, да.

– А откуда нам это знать?

– У меня есть письменное свидетельство.

– Ну и хитрец. Раздевайся.

– Ага. Может, у него неприличные наколки.

Они облапывают все его тело, зондируя задницу на предмет контрабанды и обследуя ее в поисках доказательств содомии. Намочив его волосы, они отправляют воду на анализ.

– Может, у него в волосах наркотик.

Наконец они конфискуют его чемодан, и он, шатаясь, выходит из сарая с пятидесятифунтовой кипой документов.

На сгнивших деревянных ступенях Старого Здания Суда сидят около дюжины мировых судей. Они устремляют на приближающегося Ли взгляды тусклых голубых глаз и медленно поворачивают головы на морщинистых шеях (морщины забиты пылью), провожая его взглядами вверх по ступенькам до самой двери. Внутри пыль густым туманом повисла в воздухе, сыплется с потолка, клубами поднимается с пола при каждом его шаге. Он взбирается наверх по шаткой лестнице – признана аварийной в 1929 году. Один раз нога проваливается, и в нее впиваются сухие щепки. Лестница заканчивается малярными лесами, при помощи обтрепанной веревки и шкивов прикрепленными к балке, почти невидимой издалека в пыли. Он осторожно втискивается в кабину чертова колеса. Его вес приводит в движение гидравлический механизм (журчание воды). Колесо плавно, бесшумно движется и останавливается возле ржавого железного балкона, местами протертого насквозь, как подметка старого башмака. Он идет по длинному коридору с множеством дверей, большая часть которых заколочена досками или просто гвоздями. В одном из кабинетов – «Ближневосточная экзотика» на позеленевшей медной табличке – ловит термитов своим длинным черным языком Отщепенец. Дверь кабинета Окружного Управляющего открыта. Окружной Управляющий сидит в окружении шестерых помощников и жует нюхательный табак. Ли стоит в дверях. Окружной Управляющий, не обращая на него внимания, продолжает говорить.

– Столкнулся я на днях с Тедом Спиготом… славный малый, между прочим. Нет лучше парня в Зоне, чем Тед Спигот… Да, вспомнил, это было в пятницу, ведь моя старуха как раз страдала менструальными коликами, и я пошел в аптеку Дока Паркера на Делтон-стрит, что напротив «Высоконравственного массажного салона» Мамы Грин, где раньше была старая платная конюшня Джеда… Ну Джеда, сейчас вспомню его фамилию, он еще слегка косил на левый глаз, а жена у него была откуда-то с Востока, из Алжира, что ли, а как Джед помер, она снова выскочила замуж и нынче замужем за кем-то из Хутов, за Клемом Хутом, если память не изменяет, тоже славный малый, ну а Хуту в то время было года пятьдесят четыре, а то и все пятьдесят пять… Короче, я и говорю Доку Паркеру: «Моя старуха сильно страдает менструальными коликами. Продай-ка мне пару унций опийной настойки».

А Док и говорит: «Ладно, Арч, только ты должен надписать книгу. Фамилия, адрес и дата покупки. Такой порядок».

Тогда я спросил у Дока, какой сегодня день, а он сказал: «Пятница, тринадцатое».

Я и говорю: «Сдается мне, мои плохие деньки уже в прошлом».

«Вот-вот, – говорит Док, – заходил тут с утра один паренек. Явно городской. Одет уж больно цветасто. Ну и выкладывает он мне, значит, рецепт на большую банку морфия… Вроде как не совсем настоящий рецепт, на туалетной бумаге… А я ему так впрямую и говорю: «Мистер, я подозреваю, что вы наркоман».

«У меня ногти на ногах врастают, папаша. Я в агонии», – говорит он.

«Ладно, – говорю, – должен же я проявлять осторожность. Но раз уж у вас легальное заболевание и рецепт от настоящего признанного врача, почту за честь вас обслужить».

«Тот лепила и вправду признанный псих», – говорит он… Ну а мне сдается, одна рука не знала, что делает другая, когда я по ошибке продал ему банку средства для чистки унитазов… Так что у него денек явно не задался».

«Самое оно для прочистки крови».

«А знаешь, и я как раз об этом подумал. Все-таки куда как лучше, чем сера с черной патокой… Слушай-ка, Арч, только не подумай, что я сую нос в чужие дела, но от Бога и аптекаря у человека секретов нет, я всегда так говорю… Ты еще потягиваешь Старую Серую Кобылу?»

«Однако, Док Паркер… Ставлю вас в известность, что я человек семейный и являюсь старостой в Первой Отдельной Несекстарианской Церкви, и я не имел ни кусочка лошадиной жопы с тех пор, как мы с вами были детишками».

«Вот были времена, Арч! Помнишь, я как-то раз взял да и подмешал горчицу в гусиный жир? Еще тогда начал хватать не ту банку, как говорится. Визжал ты так, что наверняка слыхали аж в округе Пизд-Лиз, визжал прямо как горностай с отрезанными камушками».

«Ты не в ту дыру сунул, Док, опять перепутал. Горчицу-то слопал ты, а мне пришлось дожидаться, пока ты не поостынешь».

«Все это твой досужий бредень, Арч. Это выраженьице я вычитал в одном журнальчике, когда сидел в том зеленом сортире за станцией… Ну а недавно я задал вопрос, Арч, а ты меня неправильно понял… Старой Серой Кобылой я назвал твою женушку… Я хочу сказать, она уже не та, что прежде, со всеми этими карбункулами, катарактами, обморожениями, геморроем и афтозом».

«Ага, Док, Лиз и правда не совсем здорова. Сильно изменилась после одиннадцатого выкидыша… В тот раз вообще что-то странное уродилось. Док Феррис мне прямо сказал, говорит: «Ни к чему тебе, Арч, смотреть на это существо». И такой долгий взгляд мне выдал, аж мурашки по коже… Да, Док, ты не ошибся. Она уже не та, что прежде. Да и от лекарств твоих ей вовсе не легче. Она даже день с ночью путает с тех пор, как стала принимать те глазные капли, что ты продал ей месяц назад… Однако, Док, тебе следует знать, что я уже давно не потягиваю Лиз, старую корову, хотя и уважаю ее как мать моих дохлых уродцев. Я ведь подцепил одну пятнадцатилетнюю милашку… Ну знаешь, ту желтую девчонку, что работала у Мэрилу в «Салоне выпрямления волос и отбеливания кожи» там, в Ниггер-тауне».

«Пощипываешь ту черную цыпочку, Арч? Ту сдобную негритяночку?»

«Постоянно пощипываю, Док. Постоянно. Ну ладно, долг, как говорится, что шило в жопе. Пора возвращаться к моей старой шестеренке».

«Бьюсь об заклад, ее надо хорошенько смазать».

«У нее-то уж точно сухая дыра, Док… Ну, благодарю за настойку».

«А тебя, Арч, благодарю за покупку… Хи-хи-хи… Слушай, малыш Арчи, как-нибудь вечерком, когда тебе станет совсем невмоготу от накопившейся спермы, загляни сюда и выпей со мной йохимбинчика».

«Так и сделаю, Док. Можешь не сомневаться. Это будет прямо как в старые времена».

Короче, пришел я, значит, обратно домой, согрел воды, смешал опийную настойку с гвоздикой, корицей и лаврушкой, дал все это Лиз, и, сдается мне, ей немного полегчало. По крайней мере она перестала меня изводить… Ну, а потом я опять зашел к Доку Паркеру – резинку купить… и только вышел, как натолкнулся на Роя Бейна – тоже славный малый. Лучше парня, чем Рой Бейн, во всей Зоне не сыщешь… Короче, он сказал мне, говорит: «Видишь, Арч, того старого ниггера вон там, на том пустыре? Так вот, от него не отделаться, как от дерьма и налогов, он приходит туда каждый вечер в одно и то же время, хоть часы сверяй. Видишь, вон он, за крапивой? Каждый вечер ровно в полдевятого он приходит на одно и то же место и трет себя до дыр стальной стружкой… Говорят, этот ниггер – проповедник».

Короче, так я узнал, который там примерно час стукнул в пятницу, тринадцатого, а минут через двадцать, ну через полчаса, я взял в лавке Дока немного шпанской мушки, и она начала действовать по дороге в Ниггер-таун, возле Греннельского болота… Ну а там, где часть болота пересохла, раньше была лачуга одного ниггера… Того старого ниггера сожгли в Пизд-Лизе. Ниггер подхватил афтоз и от него напрочь ослеп… А одна белая девица из Тексарканы визжит:

«Рой, этот старый ниггер так противно на меня смотрит! Силы земные, мне кажется, я с ног до головы в грязи!»

«Ну что ты, милая, не волнуйся по пустякам. Мы с ребятами его сожжем».

«На медленном огне, радость моя. На медленном. У меня от него страшно болит голова».

Короче, сожгли они ниггера, тот малый забрал жену, укатил назад в Тексаркану, а за бензин так и не заплатил. А старая Сплетница Лу, что держит станцию техобслуживания, всю осень только и твердила: «Эти городские приезжают, сжигают ниггера и даже не расплачиваются за бензин».

Ну а Честер Хут снес лачугу того ниггера и отстроил ее заново прямо у себя за домом в Кровавой долине. Занавесил все окна черной материей, а что внутри творится – об этом лучше помолчим… Больно уж странные у этого Честера привычки… Ну, короче, было это как раз там, где раньше стояла лачуга ниггера, прямо напротив дома Старика Брукса, а он каждую весну бежит оттуда из-за наводнения, только тогда Брукс там еще не жил… дом принадлежал парню по фамилии Скрэнтон. А участок тот размежевали еще в девятнадцатом году… Думаю, вам известно, что я тоже занимался этим делом… В то время парень по имени Горбун Клэренс попутно колдовал и указывал места для колодцев… Тоже славный малый, лучше парня, чем Горбун Клэренс, в Зоне не сыщешь… Вот как раз там-то или где-то поблизости я и натолкнулся на Теда Спигота, он дрючил какого-то черномазого.

Ли откашлялся. Управляющий взглянул на него поверх очков:

– Если вы не против, молодой человек, сперва я договорю, а потом займусь вашим делом.

И он пустился в длинную историю о том, как один ниггер заразился бешенством от коровы.

– Короче, папаша мне говорит: «Брось свои дела, сынок, пойдем глянем на этого бешеного ниггера…» – А ниггера того приковали цепью к кровати, и он голосил, как корова… Мне тот ниггер быстро надоел. Ну все, прошу всех меня извинить, у меня дела в Тайном Совете. Хи-хи-хи.

Ли в ужасе слушал. Окружной Управляющий нередко уединялся и целыми неделями удовлетворял тайную страсть к скорпионам и каталогам универмагов Монтгомери Уорда. Бывало и такое, что помощники взламывали дверь и выносили его на свежий воздух в состоянии крайнего истощения. Ли решил пустить в ход свой последний козырь.

– Мистер Анкер, – сказал он, – я обращаюсь к вам как один Дикий Кабан к другому, – и он достал членский билет Общества Диких Кабанов, напоминание о своих юношеских годах, когда он шарил по карманам пьянчуг.

Управляющий недоверчиво взглянул на билет.

– Что-то не похож ты на настоящего откормленного Дикого Кабана… Что ты думаешь о евре-е-е-е-ях?..

– Сами знаете, мистер Анкер, еврей только и хочет, что отдудонить молодую христианку… В один прекрасный день мы с этим покончим.

– Ну что ж, для городского парня ты рассуждаешь разумно… Узнайте, что ему нужно, и ни в чем ему не отказывайте… Он славный малый.

ИНТЕРЗОНА

Единственный уроженец Интерзоны, который не возбуждает и не испытывает желания, – это шофер Эндрю Кейфа, что отнюдь не жеманство и не извращение со стороны Кейфа, а лишь удобный предлог для разрыва отношений со всеми, кого он не желает видеть: «Вчера вечером вы пытались заигрывать с Аракнидом. В своем доме я вас больше принимать не смогу». Люди в Зоне то и дело отключаются, неважно, пьют они или нет, и ни один не может наверняка сказать, что не приставал к столь малопривлекательной персоне, как Аракнид.

Аракнид – неумелый шофер, едва способный управлять автомобилем. Как-то раз он сбил беременную женщину, ковылявшую с гор с мешком древесного угля за спиной, и у той случился выкидыш – прямо на улице оказался окровавленный мертвый ребенок, – а Кейф вышел, уселся на бордюр и, помешивая палкой кровь, принялся дожидаться, когда полицейские, допросив Аракнида, арестуют наконец женщину за нарушение Санитарного кодекса.

Аракнид – отталкивающе уродливый молодой человек с вытянутым лицом странного синевато-серого цвета. У него крупный нос и огромные желтые лошадиные зубы. Подыскать привлекательного шофера может кто угодно, но только Эндрю Кейф смог бы найти Аракнида. Кейф – блестящий молодой романист-декадент, живущий в перестроенной уборной близ публичных домов Туземного квартала.

Зона – это одно громадное строение. Комнаты со стенами из пластичного цемента вмещают много людей, но если комната переполнена, кто-нибудь почти беззвучно перебирается сквозь стену в соседнее жилище, то есть на соседнюю кровать, поскольку в комнатах нет почти ничего, кроме кроватей, на которых ведутся все дела в Зоне. От гула секса и коммерции Зона ходит ходуном, как огромный растревоженный улей:

– Две трети от процента. От этой цифры я не отступлюсь, даже ради моих послушных мужланов.

– Но где накладные, любимый?

– Не там, где ты ищешь, милый. Это же яснее ясного.

– Партия джинсов в комплекте с накладными гениталиями. Сделано в Голливуде.

– В Голливуде, мущинка.

– Какие еще комиссионные?.. Комиссионные… Комиссионные.

– Да, золотко, судно, груженное отличной смазкой, изготовленной из настоящего китового дрека в южной части Атлантического океана, сейчас содержится Министерством здравоохранения на карантине в Тьерра-дель-Фуэго. Комиссионные, мой дорогой. Если мы сумеем его оттуда вытащить, то заживем припеваючи. (Китовый дрек – это признанное вредным вещество, которое образуется в процессе разделки кита и выдерживания его на солнце. Запах этого отвратного рыбного месива разносится на много миль. Никто еще не нашел этому веществу применения.)

Сделку с этой смазкой прибрала к рукам компания «Интерзона импортс анлимитед», состоящая из Марви и Лейфа Неудачника. Вообще-то они специализируются на медикаментах, а на стороне держат круглосуточный Пункт профилактики на все шесть случаев от носа до кормы. (В настоящее время известно шесть независимых друг от друга венерических заболеваний.)

Они азартно идут на эту сделку и оказывают не совсем приличные услуги представителю греческого торгового флота, страдающему спастическим параличом, а также целой смене таможенных инспекторов. Компаньоны никак не могут поладить и в конце концов разоблачают друг друга в Посольстве, откуда их направляют в Отдел «Слушать-не-хотим-об-этом» и выпускают через черный ход на засранный пустырь, где грифы дерутся из-за рыбьих голов. Они в истерике машут друг на друга руками.

– Ты хочешь съебаться с моими комиссионными!

– С твоими комиссионными! А кто первый учуял выгоду?

– Но накладная-то у меня.

– Изверг! Зато чек будет выписан на мое имя.

– Ублюдок! Без гарантии, что я получу свою долю, ты накладной не увидишь.

– Может, лучше нам поцеловаться и помириться? Ведь не такой уж я мелочный скупердяй.

Они без особого энтузиазма обмениваются рукопожатиями и чмокают друг друга в щеку. Заключение сделки затягивается на много месяцев. Они заручаются услугами Экспедитора. Наконец Марви появляется с чеком на сорок два туркестанских курда, выданным анонимным банком в Южной Америке, что позволит пройти беспошлинную таможенную очистку в Амстердаме, вся процедура займет около одиннадцати месяцев.

Теперь он может расслабиться в любом кафе на Рыночной площади. Он демонстрирует фотокопию чека. Разумеется, оригинал он ни за что не покажет, а не то какой-нибудь завистник того и гляди плеснет на подпись средством для выведения чернильных пятен или испортит чек как-нибудь по-другому.

Все упрашивают его поставить выпивку, чтобы отметить это дело, но он лишь жизнерадостно смеется и говорит:

– Дело в том, что выпивку мне покупать уже не на что. Всех курдов до единого я истратил на пенстреп от триппера для Али. Он опять весь больной, от носа до кормы. Я чуть было не прогнал маленького ублюдка на соседнюю кровать, прямо сквозь стену. Но вам-то всем известно, какой я сентиментальный старикашка.

Марви все-таки покупает себе рюмочку пива, выдавив из своей ширинки на столик почерневшую монетку. «Сдачи не надо». Официант сметает монетку в совок для мусора, сплевывает на столик и уходит.

– Брюзга! Он завидует мне из-за чека.

По словам Марви, в Интерзону он переехал «за год до незапамятных времен». Его отправили в отставку с некоего неопределенного поста в Госдепе с формулировкой «для пользы службы». Очевидно, в студенческие времена он носил короткую стрижку и был очень красив, но потом лицо его обрюзгло, и отвислый двойной подбородок стал напоминать оплывшую свечу. Он становился тяжеловат в бедрах.

Лейф Неудачник – высокий худой норвежец с повязкой на глазу и навсегда застывшей на лице глупой, заискивающей улыбкой. Позади у него эпическая сага о безуспешных предприятиях. Он терпел неудачи с разведением лягушек, шиншиллы, сиамских бойцовых рыб, китайской крапивы и искусственного жемчуга. Разными способами и без успеха он пытался воплотить в жизнь идею Кладбища «Пташка Любви» с гробами на двоих, монополизировать рынок презервативов во время нехватки резины, содержать публичный дом с заказами по почте, выпускать пенициллин в качестве патентованного средства. Он следовал гибельным системам заключения пари в казино Европы и на ипподромах США. Под стать невезению в делах были и невероятные превратности его личной судьбы. В Бруклине озверевшие американские моряки выбили ему ногами передние зубы. Глаз выклевали грифы, когда он выпил пинту опийной настойки и вырубился в одном из парков Панама-Сити. Он пять дней просидел в лифте между этажами, испытывая круглосуточную тягу к джанку, и перенес приступ белой горячки, когда плыл на пароходе без билета, спрятавшись в солдатском сундучке. Мало того, однажды в Каире он свалился с заворотом кишок, прободной язвой и перитонитом, а больница была так переполнена, что его положили в отхожем месте, и хирург-грек, накачавшийся нембуталом, зашил в нем живую обезьяну, после чего его выебала целая толпа санитаров-арабов, а один санитар стащил пенициллин, подменив его на средство для чистки унитазов; в другой раз он заполучил триппер в жопу, и самодовольный английский врач лечил его клизмой с горячей серной кислотой, а немецкий специалист по технологической медицине удалил ему аппендикс ржавым консервным ножом и ножницами для жести (теорию микроорганизмов он считал «какой-то чепухой»). Потом, упоенный успехом, он принялся щелкать ножницами и вырезать все, что попадется на глаза: «В теле человека есть полно ненужный орган. Ты карашо жить с одна почка. Ты иметь два? Да, это есть почка… Внутри органы не должны так тесно вместе толпиться. Им нужно жизненное пространство, как фатерлянду».

Экспедитору еще не заплатили, и Марви предстояло одиннадцать месяцев, пока не будет осуществлен клиринг чека, водить его за нос. Ходили слухи, что Экспедитор родился на Пароме, между Зоной и Островом. Его профессией было ускорение доставки товаров. Никто толком не знал, полезны его услуги или нет, и одно лишь упоминание его имени вызывало споры. Приводились доказательства как его чудодейственной расторопности, так и полнейшей никчемности.

Остров, расположенный неподалеку от Зоны, был британской военно-морской базой. Англия владеет Островом согласно договору о бесплатной аренде сроком на год, и каждый год срок действия договора об аренде и вида на жительство продлевается по всей форме. Все население выходит на улицу и собирается на муниципальной свалке, присутствие обязательно. Президент Острова по традиции должен проползти на брюхе по мусору и вручить Вид на жительство и продленный Договор об аренде, подписанный всеми гражданами Острова, Губернатору-Резиденту, который стоит, блистая парадным мундиром. Губернатор берет документы и запихивает их в карман кителя.

– Ну что ж, – говорит он с натянутой улыбкой, – значит, вы решили позволить нам остаться еще на год, да? Очень мило с вашей стороны. И все этим довольны?.. Может, кто-нибудь недоволен?

Солдаты в джипах медленно, испытующе поворачивают направленные на толпу пулеметы.

– Все довольны. Ну что ж, превосходно. – Повеселев, он поворачивается к лежащему ничком Президенту. – А бумаги ваши я сохраню на тот случай, если припрет. Ха-ха-ха!

Его громкий металлический хохот звенит по всей свалке, и вместе с ним под испытующими дулами пулеметов смеется толпа.

На Острове добросовестно соблюдаются все формальности демократии. Существуют Сенат и Конгресс, устраивающие бесконечные заседания, на которых обсуждаются уборка мусора и инспектирование сортиров – лишь на эти два вопроса распространяется их юрисдикция. В середине девятнадцатого века им было ненадолго разрешено контролировать Департамент охраны бабуинов, но этой привилегии они лишились ввиду абсентеизма в Сенате.

Лиловозадые бабуины из Триполи были завезены на Остров пиратами в семнадцатом столетии. Легенда гласит, что, когда бабуины покинут Остров, он падет. Перед кем и каким образом, не уточняется, а за убийство бабуина полагается смертная казнь, хотя гнусное поведение этих животных выводит граждан из равновесия. Время от времени кто-нибудь, обезумев, в ярости убивает нескольких бабуинов и себя.

Пост Президента неизменно навязывается особенно неприятным и непопулярным гражданам. Избрание Президентом – самые большие несчастье и позор, которые могут постигнуть островитянина. Унижения и бесчестье таковы, что мало кто из Президентов дожил до окончания своих полномочий – как правило, через год-другой они умирают из-за того, что сокрушен их дух. Экспедитор некогда был Президентом и прослужил все пять лет своего срока. Впоследствии он сменил имя и подвергся пластической операции, чтобы как можно глубже упрятать память о своем позоре.

– Да, конечно… мы вам заплатим, – говорил Экспедитору Марви.

– Только не волнуйтесь. Не исключено, что придется немного подождать…

– Не волнуйтесь! Немного подождать!.. Послушайте…

– Да, знаю, знаю. Финансовая компания изымает у вашей жены искусственную почку… А вашу бабушку выселяют из железных легких.

– Это довольно бестактно, старина… Сказать по правде, я жалею, что ввязался в это дело. В этом треклятом жире слишком много карболки. Как-то на прошлой неделе я зашел на таможню. Сунул в бак метловище, и жир тут же отъел конец. А вонь просто с ног сшибает – того и гляди шлепнешься на свою злосчастную задницу. Попробуйте, прогуляйтесь в районе порта.

– Я этого ни за что не сделаю! – проскрипел Марви.

В Зоне, дабы не потерять положение в обществе, ни в коем случае не следует прикасаться и даже близко подходить к тому, что продаешь. Сделать это – значит возбудить подозрения в розничной торговле, то есть в том, что ты – обычный разносчик. Большая часть товаров продается в Зоне через уличных разносчиков.

– Зачем вы мне все это рассказываете? Это же просто омерзительно! Пускай об этом заботятся розничные торговцы.

– Ну у вас-то все в лучшем виде, ребята, вам-то это с рук сойдет. А мне приходится думать о своей репутации… Тут будет отчего поволноваться.

– Вы, часом, не намекаете на то, что в этой операции есть нечто противозаконное?

– Да нет, не то чтобы противозаконное. Но что-то здесь нечисто. Явно нечисто.

– Вали-ка ты обратно на свой Остров, пока он не пал! Мы помним, как в туалетах на Площади ты торговал вразнос своей лиловой жопой по пять песет.

– И охотников тоже было не много, – вставил Лейф. Он произнес «тозе». Этого упоминания о своем островном происхождении Экспедитор вынести уже не смог… Он начал гордо выпрямляться, готовясь перевоплотиться в самого невозмутимого из английских аристократов и ледяным тоном произнести сжатую «сокрушительную речь», но взамен с языка у него сорвалось скулежное, визгливое рычание побитого пса. При свете добела накаленной ненависти стало видным его дооперационное лицо… Он принялся изрыгать проклятия на островном диалекте с его жуткими сдавленными, гортанными звуками.

Все островитяне утверждают, что не знают этого диалекта, а то и наотрез отрицают его существование. «Мы есть брита-анские, – говорят они. – Мы не иметь никакой проклятый дееалект».

В уголках рта у Экспедитора выступила пена. Он выплевывал шарики слюны, напоминавшие кусочки ваты. Зеленым облаком его обволокло зловоние материализовавшейся низости. От страха у Марви с Лейфом задрожали коленки.

– Он спятил, – задыхаясь, просипел Марви. – Пора отсюда валить.

Они дружно удирают, скрываясь в дымке, которая вьется над Зоной в зимние месяцы, как над холодными турецкими банями.

ОБСЛЕДОВАНИЕ

Карл Питерсон обнаружил у себя в ящике повестку с требованием в десять часов явиться к доктору Бенвею в Министерство душевной гигиены и профилактики…

«С чего это вдруг им что-то от меня понадобилось? – раздраженно подумал он… – Скорее всего, ошибка». Но он знал, что они не совершают ошибок… И, конечно, никогда не ошибаются личностью…

Карлу и в голову бы не пришло пренебречь вызовом, даже если бы неявка и не влекла за собой никакого наказания… Свободия была государством всеобщего благоденствия. Если гражданину хотелось чего-нибудь – от мешка костяной муки до партнера для секса, – соответствующее министерство готово было предложить эффективные услуги. Скрытая в таком всеохватывающем человеколюбии угроза подавляла даже мысли о бунте…

Карл пошел через Площадь Ратуши… В мерцающих струях фонтана купались никелированные обнаженные фигуры в шестьдесят футов высотой, с латунными гениталиями… Купол Ратуши, сооруженный из стеклоблоков и меди, врывался в небо.

Карл обернулся и уставился на американского туриста-гомосексуалиста, который тотчас потупил взор и принялся возиться со светофильтрами своей «Лейки»…

Карл вошел в стальной, выкрашенный эмалью лабиринт Министерства, решительно подошел к справочному столу… и предъявил свою повестку.

– Пятый этаж… Кабинет двадцать шесть…

В приемной кабинета двадцать шесть на него холодными подводными глазами взглянула медсестра.

– Доктор Бенвей вас ждет, – сказала она, улыбнувшись. – Входите.

«Будто ему больше делать нечего, кроме как ждать меня», – подумал Карл…

Кабинет был залит молочно-белесым светом, в нем стояла полная тишина. Доктор пожал Карлу руку, не поднимая взгляда выше груди молодого человека…

«Я уже видел этого типа, – подумал Карл… – Но где?»

Он сел – нога на ногу. Взглянув на пепельницу на столе, он закурил… Потом устремил на доктора пристальный вопрошающий взгляд, в котором явно сквозила дерзость.

Доктор казался растерянным… Он беспокойно ерзал и покашливал… и перебирал бумаги…

– Хм-хм, – произнес он наконец… – Ваше имя, полагаю, Карл Питерсон…

Его очки сползли на нос в пародии на профессорскую манеру держаться… Карл молча кивнул… Доктор не смотрел на него и тем не менее, казалось, отметил подтверждение… Он пальцем затолкнул очки на место и открыл папку, лежавшую на крашенном белой эмалью столе.

– Ммммммммммм. Карл Питерсон. – Он ласково повторил имя, поджал губы и несколько раз кивнул. Внезапно он снова заговорил: – Вы, конечно, знаете, что мы стараемся. Мы все стараемся. Иногда, разумеется, безуспешно. – Его голос сделался слабым и тонким. Он приложил ладонь ко лбу. – Делать все для того, чтобы государство – всего лишь инструмент – могло удовлетворять потребности каждого отдельного гражданина. – Голос неожиданно прогремел так низко и громко, что Карл вздрогнул. – В нашем понимании это единственная функция государства. Разумеется, нам известно… далеко не все. – Эти слова он сопроводил едва заметным пренебрежительным жестом… – Например… например… коснемся вопроса… э-э… сексуальных отклонений.

Доктор принялся раскачиваться в кресле. Его очки соскользнули на нос. Карл вдруг почувствовал себя неуютно.

– Мы рассматриваем их как несчастье… болезнь… разумеется, что-либо запрещать или… э-э… разрешать тут можно не в большей степени, чем, допустим… при туберкулезе… – Да, – повторил он так твердо, как будто Карл возразил… – при туберкулезе. С другой стороны, нетрудно понять, что любая болезнь налагает определенные, ну, скажем, обязательства на органы власти, имеющие отношение к здравоохранению, и те вынуждены принимать определенные меры профилактического характера. Нечего и говорить, что подобные меры следует принимать с минимальными неудобствами и трудностями для несчастного индивидуума, который не по своей вине… э-э… заразился… То есть, разумеется, с минимальными трудностями, совместимыми с адекватной защитой других индивидуумов, которые еще не заражены… Мы не считаем обязательную вакцинацию оспы неблагоразумной мерой… Как и изоляцию при определенных заразных болезнях… Я уверен, вы не станете отрицать, что индивидуумов, заразившихся, хм-хм, тем, что французы называют Les Maladies galantes, хи-хи-хи, и не обратившихся к врачу добровольно, следует подвергать принудительному лечению.

Доктор продолжал посмеиваться и раскачиваться в кресле, как заводная игрушка. Карл понял, что от него ждут каких-то слов.

– Это кажется разумным, – сказал он.

Доктор перестал посмеиваться. Он неожиданно замер.

– Теперь вернемся к вопросу… э-э… сексуальных отклонений. Откровенно говоря, мы не делаем вид, будто понимаем – по крайней мере до конца, – почему некоторые мужчины и женщины предпочитают… э-э… однополое сексуальное общение. Тем не менее мы знаем, что это довольно распространенное… э-э… явление, и при определенных обстоятельствах оно вызывает… э-э… озабоченность нашего ведомства.

Впервые доктор бросил взгляд на лицо Карла. В его глазах не отражались ни сердечное тепло, ни ненависть, не отражалось ни одно чувство из тех, что Карл когда-либо испытывал сам или замечал в других, взгляд был одновременно спокойный и настороженный, хищный и бесстрастный. Карлу вдруг показалось, что в этом тихом, как подводная пещера, кабинете он загнан в ловушку, отрезан от всех источников тепла и уверенности. Его представление о самом себе, сидящем там спокойно, слегка насторожившись, с тенью умело скрываемого презрения на лице, сделалось таким смутным, словно жизненные силы покидали его и смешивались с молочно-серой обстановкой кабинета.

– Лечение этих расстройств в настоящее время, хм-хм, симптоматическое. – Доктор вдруг откинулся на спинку кресла и разразился раскатами металлического хохота. Карл испуганно посмотрел на него. «Этот тип – сумасшедший», – подумал он. Лицо доктора стало непроницаемым, как у картежника. В животе у Карла возникло странное ощущение – словно при неожиданной остановке лифта.

Доктор изучал лежавшие перед ним документы. Он заговорил довольным, слегка покровительственным тоном:

– Не стоит так пугаться, молодой человек. Всего лишь профессиональная шутка. Слова «лечение симптоматическое» означают, что нет никакого, разве что больному помогают почувствовать себя как можно уютнее. А именно этого мы и пытаемся добиться в подобных случаях. – И вновь Карл почувствовал на своем лице импульс прежнего холодного интереса. – То есть оказываем поддержку, если поддержка необходима… и, разумеется, способствуем соответствующему выходу эмоций при помощи других индивидов с подобными наклонностями. Изоляции не требуется… при непосредственном контакте это заболевание не передается – так же, как рак. Рак, моя первая любовь. – Голос доктора был едва слышен. Казалось, он вышел в невидимую дверь, оставив за столом свое пустое тело.

Вдруг он вновь заговорил громким, твердым голосом:

– Наверное, вам интересно, с какой стати нас вообще беспокоит этот вопрос? – На лице у него промелькнула улыбка, ослепительная и холодная, как снег на солнце.

Карл пожал плечами:

– Это меня не касается… мне интересно, зачем вы попросили меня прийти и зачем несете всю эту… эту…

– Чушь?

Карл почувствовал досаду, обнаружив, что краснеет.

Доктор откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев.

– Молодежь, – снисходительно произнес он. – Молодые вечно спешат. Возможно, когда-нибудь вы поймете всю важность терпения. Нет, Карл… Могу я называть вас Карлом? Я не уклоняюсь от ответа на ваш вопрос. Если возникает подозрение на туберкулез, мы – то есть соответствующее ведомство – можем попросить, даже потребовать, чтобы тот или иной человек явился на флюороскопическое обследование. Таков порядок, вы же понимаете. Результат большинства таких обследований отрицательный. Так вот, вас попросили явиться сюда на, если можно так выразиться, психическую флюороскопию. Могу добавить: побеседовав с вами, я чувствую относительную уверенность в том, что результат будет фактически отрицательным…

– Но все это просто нелепо. Я всегда интересовался только девушками. Сейчас у меня есть постоянная девушка, и мы собираемся пожениться.

– Да, Карл, я знаю. И поэтому вы здесь. Анализ крови перед свадьбой – это же разумно, разве нет?

– Прошу вас, доктор, говорите прямо.

Казалось, доктор не слышит. Он медленно поднялся с кресла и принялся расхаживать за спиной у Карла, а голос его стал слабым и прерывистым, как музыка в конце продуваемой ветром улицы.

– Могу строго по секрету сказать: имеются определенные доказательства того, что существует фактор наследственности. Давление со стороны общества. К сожалению, многие гомосексуалисты, как латентные, так и откровенные, все-таки женятся. Подобные браки приводят к тому, что… дети начинают реагировать на фактор среды. – Голос доктора все звучал и звучал. Он говорил о шизофрении, раке, наследственном расстройстве гипоталамуса.

Карл погрузился в дремоту. Он открывал зеленую дверь. У него перехватило дыхание от страшного зловония, и он в ужасе очнулся. Голос доктора был на редкость монотонным и безжизненным, шелестящий джанковый голос:

– Флокуляционный анализ семени Клайберга-Станисловски… инструмент диагностики… показателен, по крайней мере в отрицательном смысле. В некоторых случаях полезен – рассматривается как часть общей картины… Как, возможно, и при данных… э-э… обстоятельствах. – Голос доктора вдруг зазвенел жалобным криком. – Сестра возьмет у вас… э-э… образец.

– Сюда, пожалуйста… – Сестра открыла дверь в одноместную палату с голыми белыми стенами. Она вручила ему банку. – Воспользуйтесь, пожалуйста, вот этим. Просто крикните, когда будете готовы.

На стеклянной полке стояла банка со смазкой. Карлу было так стыдно, словно мать приготовила ему носовой платок. А на нем вышито нечто вроде коротенькой скромной записки: «Будь я пиздой, мы могли бы открыть галантерейную лавку».

Не обращая внимания на смазку, он изверг семя в банку, бесстрастно, грубо выебав встояка сестру – прижав ее к стене из стеклоблоков. «Старая остекленевшая пизда», – усмехнувшись, подумал он и представил себе пизду, полную осколков стекла, расцвеченных северным сиянием.

Он вымыл пенис и застегнул брюки.

Что-то с холодной презрительной ненавистью следило за каждой его мыслью и каждым движением, за его напрягшимися яйцами, за сокращениями прямой кишки. Он находился в комнате, залитой зеленым светом. В ней стояли двуспальная кровать из мореного дерева и черный платяной шкаф с зеркалом во всю высоту. Карл не увидел своего отражения. В черном гостиничном кресле кто-то сидел. Человек в крахмальной белой манишке с грязным бумажным галстуком. Лицо одутловатое, мясистое, глаза – как горящий гной.

– Что-нибудь не так? – равнодушно спросила сестра, протянув ему стакан воды. Надменно, с презрением она следила за тем, как он пьет. Потом повернулась и с явным отвращением взяла банку.

Сестра повернулась к нему.

– Вы ждете чего-то особенного? – спросила она грубым тоном. С Карлом никогда так не разговаривали с тех пор, как он повзрослел.

– Да нет…

– Тогда можете идти. – Она снова занялась банкой. Негромко, брезгливо вскрикнув, она смахнула с руки каплю спермы. Карл дошел до двери и остановился:

– Я записан на повторный прием?

Она взглянула на него с неодобрительным удивлением:

– Вас, разумеется, известят.

Стоя в дверях палаты, сестра смотрела, как он идет через приемную и открывает дверь. Он обернулся и попытался беспечно помахать рукой. Сестра не пошевелилась, выражение лица осталось прежним. Когда он спускался по лестнице, кривая, притворная ухмылка обожгла его лицо стыдом. Турист-гомосексуалист посмотрел на него и понимающе вскинул брови:

– Что-нибудь не так?

Карл убежал в парк и нашел свободную скамейку возле бронзового фавна с кимвалами.

– Отведи душу, красавчик. Сразу полегчает. – Турист склонялся над ним, а его фотоаппарат раскачивался перед глазами у Карла, как большая отвисшая сиська.

– Да отъебись ты!

Карл увидел, как что-то подленькое и мерзкое отразилось в глазах гомика, карих глазах стерилизованного животного.

– Ах, на твоем месте, красавчик, я бы не выражался. Ты ведь тоже на крючке. Я видел, как ты выходил из этого учреждения.

– Что ты имеешь в виду? – взволнованно спросил Карл.

– Ах. Ничего. Абсолютно ничего.

– Ну что ж, Карл, – начал доктор, улыбаясь и удерживая взгляд на уровне рта Карла. – У меня для вас хорошие новости. – Он взял со стола синий листок бумаги и проделал сложную пантомиму, сосредоточивая на нем взгляд. – Ваш… э-э… анализ… флокуляционный анализ Робинсона-Клайберга…

– Я думал, это анализ Бломберга-Станловски.

Доктор захихикал.

– Да нет же… Вы забегаете вперед, молодой человек. Наверное, вы неправильно поняли. Анализ Бломберга-Станловски – это, ну, в общем, это совсем другой анализ. Очень надеюсь… необязательный… – Он вновь захихикал. – Однако вернемся к тому, о чем я говорил, прежде чем меня столь очаровательно прервал… мой, хм-хм, юный ученый коллега. Судя по всему, ваш КС… – Он показал листок, держа его на расстоянии вытянутой руки, – абсолютно… э-э… отрицательный. Поэтому мы, возможно, больше не будем вас беспокоить. И поэтому…

Он аккуратно вложил листок в папку. Потом перелистал документы. Покончив с этой процедурой, он нахмурился и поджал губы. Закрыл папку, прижал ее ладонью к столу и наклонился вперед.

– Карл, когда вы служили в армии… вероятно… да и наверняка бывали длительные периоды отсутствия… э-э… утешения и услуг со стороны прекрасного пола. В такие, несомненно, мучительные, тяжелые периоды у вас, вероятно, имелась журнальная фотография красотки?? А то и целый гарем таких фотографий?? Хи-хи-хи…

Карл взглянул на доктора с нескрываемым отвращением.

– Да, конечно, – сказал он. – И не только у меня, у всех.

– А теперь, Карл, я хотел бы показать вам несколько фотографий красоток. – Он достал из ящика стола конверт. – И попросить вас, если нетрудно, выбрать ту, которой вы больше всего хотели бы… э-э… заняться. Хи-хи-хи… – Внезапно он наклонился вперед, веером держа фотографии перед глазами у Карла. – Выбирайте девочку, любую девочку!

Карл протянул руку и коснулся одной из фотографий онемевшими пальцами. Доктор сунул снимок обратно в пачку, перетасовал и снял колоду, положил пачку в досье Карла и быстро захлопнул папку. Потом он разложил фотографии перед Карлом лицевой стороной кверху.

– Она здесь?

Карл молча покачал головой.

– Разумеется, нет. Она тут, внутри, где ей и подобает быть. Там, где женщине и место, а что??? – Он открыл папку и достал фото девушки, прикрепленное к бумажному листу с пятном Роршаха. – Это она?

Карл молча кивнул.

– У вас хороший вкус, мой мальчик. Могу строго по секрету сказать, что некоторые из этих девочек… – он ловко перемешал фотографии на столе, словно профессиональный шулер, предлагающий сыграть в «три листика», – на самом-то деле мальчики. В… э-э… бабском наряде – кажется, так это называется???

Брови его взмыли вверх и опустились с невероятной быстротой. Карл так и не понял, увидел ли доктор нечто необычное. Лицо доктора, сидящего напротив, было абсолютно неподвижно и бесстрастно. И вновь в животе и гениталиях у Карла возникло ощущение невесомости – как при внезапной остановке лифта.

– Да, Карл, похоже, вы блестяще преодолеваете нашу короткую полосу препятствий… По-моему, вы считаете, что все это довольно глупо, да или нет…???

– Ну говоря по правде… Да…

– Вы откровенны, Карл… Это хорошо… А теперь… Карл… – Он ласково растянул имя, точно обходительный коп-мошенник, собирающийся угостить вас сигаретой «Оулд Гоулдз» (и как только копы могут курить эти «Оулд Гоулдз»?) и начинающий играть свою роль…

Коп-мошенник исполняет короткое танцевальное па.

– Почему бы тебе не предложить Человеку сделку? – Проявляется его злобное супер-эго, о котором он говорит только в третьем лице – как о «Человеке» или «Лейтенанте».

– Таков уж Лейтенант – если ты честно играешь с ним, он честно играет с тобой… Нам бы хотелось обращаться с тобой помягче… Если бы ты мог нам как-то помочь. – Его слова хорошо слышны в заброшенной пустыне с кафетериями, темными закоулками и закусочными. Джанки отворачиваются, чавкая сдобным тортом.

– Педрила сгнил.

Ошалевший от чумовых колес Педрила, высунув язык, тяжело опускается в гостиничное кресло.

Он встает в нембутальном трансе и вешается, не изменившись в лице и не втянув язык.

Коп качается, сидя на пуфике.

– Знаешь Марти Стила? – Качается.

– Да.

– Сможешь обдурить его? – Качается? Качается?

– Он никому не верит.

– А ты сможешь. – Качается, качается. – Ты же обдурил его на той неделе, да? – Качается???

– Да.

– Ну тогда сможешь обдурить его и на этой. – Качается… Качается… Качается… – Да и сегодня сможешь. – Перестал качаться.

– Нет! Нет! Только не это!

– Слушай-ка, либо ты будешь сотрудничать, – трижды злобно качается, – либо Человек тебе жопу порвет. – Он вскидывает сросшиеся брови.

– Итак, Карл, будьте добры, скажите мне, сколько раз и при каких обстоятельствах вы… э-э… позволяли себе удовольствие участвовать в гомосексуальных актах??? – Его голос становится все тише. – Если вы никогда этого не делали, я буду склонен считать вас не совсем типичным молодым человеком. – Доктор кокетливо грозит ему пальцем. – Впрочем, как бы то ни было…

Он похлопал ладонью по досье и метнул на Карла гнусный похотливый взгляд. Карл заметил, что папка стала дюймов в шесть толщиной. Казалось, с тех пор, как он вошел в кабинет, досье сильно разбухло.

– Ну когда я служил в армии… Эти педики делали мне грязные предложения, и порой… когда я бывал на мели…

– Да, разумеется, Карл! – пронзительно вскричал доктор. – В вашем положении я поступал бы так же, чего скрывать, хи-хи-хи… Ну что ж, полагаю, этот… э-э… вполне доступный способ пополнения… э-э… казны можно не учитывать, он к делу не относится. И все же, Карл, бывали, вероятно, – он постучал пальцем по досье, которое испустило слабые миазмы заношенных суспензориев и хлорки, – и другие случаи. Когда не затрагивались… э-э… экономические факторы.

В голове у Карла вспыхнула зеленая сигнальная ракета. Он увидел смуглое худое тело Ханса, повернувшегося к нему, и ощутил на своем плече частое дыхание. Ракета погасла. У него в руке корчилось какое-то огромное насекомое.

Он резко отпрянул всем своим существом в электрической судороге отвращения.

Карл вскочил на ноги, дрожа от ярости.

– Что вы там пишете? – спросил он.

– И часто вы дремлете подобным образом??? В разгар беседы?..

– Я вовсе не спал.

– Не спали?

– Просто дело в том, что все это — дурной сон… Я немедленно ухожу. Мне все равно. Вы не заставите меня остаться.

Он шел через весь кабинет к двери. Он шел очень долго. Он с трудом передвигал онемевшие ноги. Казалось, дверь удаляется.

– Куда вы можете уйти, Карл? – Голос доктора настиг его из невообразимой дали.

– На улицу… Прочь… В эту дверь…

– В Зеленую Дверь, Карл?

Голос доктора был едва слышен. Весь кабинет взлетал, направляясь в космос.

ВЫ НЕ ВИДАЛИ РОЗУ ПАНТОПОН?

Держись подальше от Куинз-Плаза, сынок… Гиблое место, кишит сыщиками, изнывающими без любимого наркомана… Слишком много уровней… Из чулана выскакивают легавые, растащившиеся под аммиаком… как разъяренные львы… набрасываются они на бедного старого специалиста по карманам пьянчуг, от страха у него исчезают вены… Он неделю трескается под шкуру, а то и слезает на те пять двадцать девять, что Нью-Йорк щедро и даром дает наркотам-карманникам…

Так что, Гончий Пес, Ирландец, Матрос – берегитесь… Взгляните вперед, взгляните вперед, прежде чем ступить на этот мучительный путь…

Мимо со зловещим железным скрежетом проносится поезд подземки…

Куинз-Плаза – гиблое место для ворюг… Слишком много уровней и потаенных мест для копов подземки, и невозможно оправдаться, если уж протянул руку…

Пять месяцев и двадцать девять дней: приговор, выносящийся за «карман», то есть за прикосновение к лоху с очевидным намерением… Невиновных могут осудить за убийство, но не за карман.

Педрила, Гончий Пес, Ирландец, Матрос – мои знакомые наркоты и карманники прежних времен… Старая шобла Сто третьей улицы… Матрос и Ирландец повесились в «Гробнице»… Гончий Пес умер от передозировки, а Педрила «сгнил»…

– Вы не видали Розу Пантопон? – спросил старый джанки… – Время – дзеньги, – надел черное пальто и пересек площадь… Задворками, к Музею на Маркет-стрит, представлены все виды мастурбации и самобичевания. Очень интересно мальчикам…

Вниз по руслу реки катится гангстер в бетоне… Его заковбоили в парилке… Кто эта Заячья Душа – Шестерка Джио или Мамаша Джиллиг, Старая Тетушка из Вестминстер-плейс??? Лишь мертвые пальцы говорят по Брайлю…

Воды Миссисипи катят по тихому переулку громадные известняковые валуны…

– Вы что, ошлепли?! – вскричал Капитан Киноплавучей Страны…

Далекое урчание в желудках… С северного сияния градом падают отравленные голуби… Резервуары пусты… На голодные площади и переулки изумленного города с грохотом обрушиваются медные статуи…

Нащупывают вену на утренних ломках…

Строго под микстурой от кашля…

Тысячи наркотов штурмуют хрустальные клиники по лечению позвоночника, залечивают сиделок из общества «Седые дамы».

В известняковой пещере встретил человека с головой Медузы в шляпной коробке и сказал таможенному инспектору: «Будьте осторожны»… Окаменел навеки с рукой в дюйме от двойного дна…

Очковтиратели ставят на уши весь вокзал и втирают очки кассиршам, подсовывая им «куклу»… («Кукла» – пачка фальшивых денег или просто бумажек, применяемая при мелком мошенничестве… Известна также как «Вексель»…)

– Множественный перелом, – сказал хвастливый врач… – Я же крупный специалист…

Бросается в глаза чахотка, свирепствующая в портиках, скользких от Коховых плевков…

Многоножка обнюхивает железную дверь, проржавевшую и ставшую тонкой, как бумага, от мочи миллионов педиков…

Это вам не родной чистяк, это никуда не годная пыль, в ватках вторяков хранятся останки дозы…

КОКАИНОВЫЕ КЛОПЫ

Серая фетровая шляпа и черное пальто Матроса скрючились на вешалке в атрофированной тяге-ожидании. Утреннее солнце в общих чертах набросало портрет Матроса в ярком желто-оранжевом джанковом свете. Под его кофейной чашкой лежала бумажная салфетка – непременный атрибут каждого, кто подолгу пьет кофе на площадях, в ресторанах, на вокзалах и в приемных всех стран. Любой джанки, даже такого уровня, как Матрос, работает на джанковом Времени, а совершая внезапное вторжение во Время, принадлежащее другим, он, как и все просители, должен ждать. (Сколько чашек кофе в час?)

Вошел и сел у стойки паренек с приметами долгого, болезненного джанкового ожидания. Матрос встрепенулся. Черты его лица расплылись в дрожащем буром мареве. Он шевелил руками на столике, читая брайлевский шрифт паренька. И пристально, испытующе разглядывал впадинки и бугорки у него на шее, неторопливо следуя взглядом по завитушкам каштановых волос.

Паренек шевельнулся и почесал затылок.

– Кто-то укусил меня, Джо. Что за гадюшник ты тут держишь?

– Кокаиновые клопы, малыш, – сказал Джо, рассматривая на свет яйца. – Ездил я с Айрин Келли, развеселая была бабенка. В Батте, штат Монтания, у нее от коки началась белая горячка, вот она и давай носиться по гостинице и орать, что за ней гонятся китайские легавые с топориками для мяса. Знавал я одного легавого в Чикаго, так тот обычно нюхал коку в виде кристалликов, голубых кристалликов. Короче, одурел он как-то раз и давай орать, что его преследуют федералы, а потом бежит в переулок и сует голову в мусорный бак. Я и говорю: «С чего это ты?» – а он: «Убирайся, а не то пристрелю. Я запрятался лучше некуда!» Когда там начнется перекличка по списку, мы будем тут как тут, верно?

Джо посмотрел на матроса и развел руками в джанковом пожатии плеч.

Матрос заговорил своим проникновенным голосом, который эхом отдается в голове слушателя. Каждое слово он подтверждал движениями своих холодных пальцев:

– Твой поставщик спалился, малыш.

Паренек вздрогнул. На лице этого уличного мальчишки, отмеченном черной печатью джанка, все еще отражалась потерянная невинность дикаря. Сквозь серые арабески ужаса проглядывали пугливые зверьки.

– Чего-то не догоняю, приятель.

Матрос вдруг оказался в джанковом фокусе, стали отчетливыми его черты. Он отвернул лацкан пиджака и показал медную иглу для инъекций, покрытую плесенью и ярь-медянкой.

– Отправлен в отставку с формулировкой «для пользы службы»… Садись, угощайся свежим пирогом с брусникой за счет представительских. Твоя обезьяна его любит… От него ее шкура лоснится.

Через восемь футов утренней закусочной паренек почувствовал прикосновение к своей руке. Внезапно он переместился в кабинку и сел с неслышным хлюпом. Он заглянул Матросу в глаза – зеленую вселенную, испещренную холодными черными струями.

– Вы агент, мистер?

– Предпочитаю слово… «наводчик». – Его громкий смех вызвал вибрацию в субстанции паренька.

– Товар при тебе, старина? Капуста есть…

– Мне не нужны твои деньги, голубчик. Мне нужно твое Время.

– Не догоняю.

– Тебе доза нужна? Поправиться хочешь? Хочешь или нет?

Матроса обволокло что-то розовое, его черты начали вибрировать и оказались не в фокусе.

– Ага.

– Возьмем, к примеру, «Независимых». У них и копы свои, особые – оружия не носят, только дубинки. Помню, как-то раз свинтили нас с Педрилой на Куинз-Плаза. Держись подальше от Куинз-Плаза, сынок… гиблое место… кишит сыщиками. Слишком много уровней. Из чулана выскакивают легавые, растащившиеся под аммиаком, как разъяренные львы… набрасываются они на бедного старого специалиста по карманам пьянчуг, от страха у него исчезают вены. Он неделю трескается под шкуру, а то и слезает на те пять двадцать девять, что Нью-Йорк щедро и даром дает наркотам-карманникам… Так что, Педрила, Гончий Пес, Ирландец, Матрос – берегитесь! Взгляните вперед, взгляните вперед, прежде чем ступить на этот путь…

Мимо со зловещим железным скрежетом проносится поезд подземки.

ДЕЗИНСЕКТОР ДЕЛАЕТ ДОБРОЕ ДЕЛО

Матрос осторожно коснулся двери и неторопливым движением руки воспроизвел узоры крашеного дуба, оставив на нем едва заметные радужные завитки слизи. Его рука по локоть проникла внутрь. Он отодвинул внутренний засов и посторонился, пропустив паренька вперед.

Пустую комнату заполнял тяжелый, бесцветный запах смерти.

– Эта берлога не проветривалась с тех пор, как Дезинсектор морил кокаиновых клопов, – извиняющимся тоном сказал Матрос.

Паренек с его обостренными чувствами стал с бешеной скоростью изучать обстановку. Съемная квартира с проходными комнатами, вибрирующая от бесшумного сотрясения. Прибитый к одной из стен кухни металлический желоб – а может, и не металлический? – соединялся с чем-то вроде аквариума или бака, наполовину заполненного полупрозрачной зеленой жидкостью. По полу были разбросаны обветшалые вещи, износившиеся на неведомой службе: суспензорий, предназначенный для защиты некоего чувствительного, вялого веерообразного органа; грыжевые бандажи разных размеров, суппорты и бинты; большое дугообразное ярмо из пористого розового камня; маленькие свинцовые трубочки, обрезанные с одного конца.

Воздушные потоки, образовавшиеся от движения обоих тел, расшевелили лужи застоявшихся запахов; атрофированный мальчишеский запах пыльных раздевалок, хлорки плавательных бассейнов, высохшей спермы. Другие запахи, клубясь по розовым виткам спирали, добирались до неведомых дверей.

Матрос пошарил под умывальником и извлек оттуда пакет в оберточной бумаге, которая тотчас расползлась у него в руках и рассыпалась желтой пылью. На стол, уставленный грязной посудой, он выложил пипетку, иглу и ложку. Но ни один тараканий усик не учуял тех крошек тьмы.

– Дезинсектор делает доброе дело, – сказал Матрос. – Порой, пожалуй, чересчур доброе.

Он сунул руку в квадратную жестянку с желтым порошком от насекомых и вытащил плоский сверток в красной с золотом китайской бумаге.

«Как пакет с шутихами», – подумал паренек. В четырнадцать лет лишился двух пальцев… Несчастный случай во время фейерверка в честь Четвертого июля… потом, в больнице, – первое неслышное, властное прикосновение джанка.

– Здесь никто искать не будет, малыш. – Матрос приложил руку к затылку. Он принялся непристойно вихлять бедрами, вскрывая пакет – замысловатое устройство с завязками и обертками.

– Чистый стопроцентный героин. Едва ли человек сейчас жив… и это все твое.

– А тебе-то что от меня нужно?

– Время.

– Не догоняю.

– У меня есть то, что нужно тебе, – он дотронулся до свертка. И вдруг удалился в прихожую, его голос стал далеким и слабым… – У тебя есть то, что нужно мне… пять минут здесь… час где-нибудь в другом месте… два… четыре… восемь… Быть может, я опережаю сам себя… Каждый день умираю понемногу… Это отнимает много Времени…

Он вернулся в кухню – голос стал громким и отчетливым:

– Пять лет за унцию. На улице так дешево никто не продает. – Он ткнул пальцем в разделительную ямочку под носом у паренька. – Центряк. Все выгодно и честно.

– Мистер, я никак не пойму, о чем это вы.

– Поймешь, малыш… со временем.

– Ладно. Так что я должен сделать?

– Ты согласен?

– Ну значит… – Он бросил взгляд на пакет. – Что бы там… Я согласен.

Паренек почувствовал, как в его плоть бесшумно проникло что-то зловещее. Матрос приложил руку к глазам паренька и вытащил розовое мошоночное яичко с одним закрытым пульсирующим глазом. В полупрозрачной плоти яйца бурлила черная пена.

Матрос погладил яйцо явно нечеловеческими руками – черно-розовыми, толстыми, жилистыми, с длинными белыми усиками, растущими из сморщенных кончиков пальцев. Смертельный страх и смертельная слабость охватили паренька, дыхание сперло, кровь застыла в жилах. Он прислонился к стене, которая, казалось, слегка подалась. Потом вновь резко сосредоточил мысли на джанке.

Матрос готовил дозу.

– Когда начнется перекличка, мы будем тут как тут, верно? – сказал он, прощупывая вену паренька и растирая гусиную кожу мягким старушечьим пальцем. Он вставил иглу. На дне пипетки расцвела красная орхидея. Матрос сжал пузырек, наблюдая за тем, как врывается в мальчишескую вену раствор, всасываемый немой жаждой крови.

– Боже мой! – сказал паренек. – Так меня еще никогда не двигали!

Он закурил и оглядел кухню, подергиваясь от потребности в сахаре.

– Вы что, не фуфлите? – спросил он.

– Этим дерьмом – молочным сахаром? Джанк – это улица с односторонним движением. Разворот запрещен. Ты уже никогда не сможешь вернуться.

Меня называют Дезинсектором. Какое-то время, в одной точке пересечения, я действительно выполнял эту функцию и видел танец живота в исполнении тараканов, задыхающихся в желтом порошке от насекомых («Нынче трудно достать, мадам… идет война. Вот, осталось немного… Два доллара».) Смыл жирных постельных клопов с розовых обоев в театрально-убогих гостиницах на Норт-Кларк и отравил зловредную Крысу, при случае пожиравшую человеческих младенцев. А вы бы?

Мое нынешнее задание: Находить богатых лохов и истреблять. Не тела, а «формы», вы же понимаете – но я забываю, что вы не можете понять. Нам подвластны все, кроме очень немногих. Но даже в одиночку можно спутать нам все карты. Опасность, как всегда, исходит от продажных агентов: Эй-Джея, Бдительного, Черного Армадильо (носителя паразитов, вызывающих болезнь Шагаса, не принимал ванну после аргентинской эпидемии тридцать пятого года, помните?), Ли, Матроса и Бенвея. И я знаю, что какой-нибудь агент ищет меня там, в темноте. Потому что все Агенты продаются, а все Бойцы Сопротивления предают…

АЛГЕБРА ПОТРЕБНОСТИ

«Толстяк» Терминал – уроженец Городских Водонапорных Резервуаров, где в открытых живительных струях появляются существа миллионов видов, тут же пожираемые, пожирателей же уничтожает черная пена времени…

Лишь немногие добираются до Рыночной Площади, места, где Резервуары опорожняются в приливную реку, вынося туда уцелевшие виды, оснащенные защитными средствами из ядовитой слизи, гниющих черных грибовидных наростов и зеленых испарений, которые опаляют легкие и стягивают желудок тугими узлами…

Обнаженные, чувствительные нервы «Толстяка» были способны реагировать на смертельные судороги миллионов дрожащих от холода наркотов… Поэтому «Толстяк» изучил Алгебру Потребности и выжил…

Как-то в пятницу «Толстяк» выплеснулся на Площадь, пытаясь на ощупь найти узоры шрамов, оставленных джанком: полупрозрачно-серый обезьяний зародыш с присосками на дряблых лилово-серых ручонках и дисковидным ртом миноги из холодного серого хряща, утыканным гнилыми, черными, способными к эрекции зубами…

А мимо шел богач, он уставился на урода, и «Толстяк» плюхнулся в грязь, обоссавшись и обосравшись от страха, и сожрал свое дерьмо, и прохожий, тронутый столь благоговейным отношением к его властному пристальному взгляду, щелчком достал из своей пятничной трости монетку (пятница – это мусульманское воскресенье, когда богатым полагается раздавать милостыню).

Короче, «Толстяк» научился торговать Черным Мясом и вырастил жирный аквариум тела…

И взглядом своих пустых перископических глаз он окидывал поверхность земли… За ним по пятам плелись наркоманы, на джанкового Лоха со скоростью рыбьей остроги налетали полупрозрачно-серые обезьяны и висли на нем, присосавшись, а потом все снова перетекало в «Толстяка», так что его субстанция росла и росла, заполняя площади, рестораны и приемные всех стран серой липкой джанковой грязью.

Бюллетени Партийного Начальства, расшифрованные гебефрениками, латахами и обезьянами, превращаются в непристойные шарады, пердежный кодекс соллаби, негры открывают и закрывают рты, передавая срочные донесения на золотых зубах, арабские мятежники подают дымовые сигналы, бросая жирных сальных евнухов в бензиновые костры из мусорных куч – евнухи горят с лучшим дымом, он застывает в воздухе, черный и густодерьмовый, мозаика мелодий, печальная свирель нищего горбуна, холодный ветер дует с почтовой открытки с вулканом Чимборасо, флейты Рамадана, фортепьянная музыка в конце продуваемой ветром улицы, звонки в полицию измененным голосом, во время уличной драки на рекламном листке проступает сигнал SOS.

Двое агентов опознают друг друга по особому набору сексуальных извращений, выводят из строя чужеземные микрофоны и таким сложным кодом ебут во все дыры атомные секреты, что лишь двое физиков в мире напускают на себя понимающий вид, причем каждый категорически не согласен с другим. Потом агента-приемника повесят, признав виновным в незаконном обладании нервной системой, и он в судорогах оргазма воспроизведет донесение прикрепленными к его пенису электродами.

Дыхательные ритмы старого сердечника, призывные вихлянья танца живота, тарахтение моторки по масляной воде. Официант роняет каплю, подавая мартини Человеку в Сером Фланелевом Костюме, и тот сматывается на 6:12, поняв, что его засекли. Джанки вылезают в окно китайской закусочной, а мимо с грохотом проносится поезд надземки. Калека, которого заковбоили в «Уолдорфе», производит на свет целый помет крыс. (Заковбоить: на нью-йоркском бандитском жаргоне значит убить ебучего выродка там, где его найдешь. А крыса, она крыса и есть, крыса – это крыса. Это доносчик.) Взбалмошные девственницы во все глаза глядят на английского полковника, который едет мимо верхом, потрясая визжащей дикой свиньей на наконечнике копья. Моднючий педик постоянно сидит в ближайшем баре, надеясь получить сводку новостей от Покойной Матери, которая продолжает жить в синапсах и непременно вызовет дух неотразимого Убийцы Пидоров. Мальчишки, которые дрочат в школьных уборных и знают друг друга как агентов из Галактики Икс, перебираются во второразрядное ночное заведение, где и сидят, жалкие и напыщенные, пьют виноградный уксус и закусывают лимоном, приводя в смущение тенор-саксофониста, очень крутого араба в синих очках, подозреваемого в том, что он Вражеский Сендер. Всемирная сеть наркотов, подключенных к проводу из протухшей спермы, перетягивающих руки в меблированных комнатах… дрожащих на утренних ломках… (солдаты Старого Пита вдыхают Черный Дым в подсобке китайской прачечной. Грустная Детка умирает на ломках от передозировки времени или отнятия дыхания… в Аравии… Париже… Мехико… Новом Орлеане…) Живые и мертвые… на ломках или в отрубе… подсевшие или соскочившие и снова подсевшие… приходят они, ориентируясь по джанковому лучу, а Поставщик жует Китайское Рагу на улице Долорес… макает в кофе сдобный торт в «Бикфорде», и его с лаем загоняет на Толкучку свора людей. Малярийные больные всех стран кутаются в дрожащую протоплазму. Страх скрепляет донесение говна клинообразной печатью. Хихикающие бунтовщики совокупляются под вопли догорающего ниггера. Одинокие библиотекарши сливаются во французском поцелуе при дурном запахе изо рта. Гриппозное состояние, браток? Боль в горле, назойливая и мерзкая, как обжигающий полуденный ветер? Добро пожаловать в Международную Сифилисную Ложу – «Да благошловит ваш Методишкий Епишкопальный Бог» (фраза, применяемая при проверке нарушения речевой функции, типичного для пареза), – а не то первые же признаки твердого шанкра сделают вас ее уважаемым членом. Вибрирующий беззвучный гул густого леса и оргонных аккумуляторов, неожиданная тишина городов, когда джанки выруливает дозняк, и даже Пригородный Житель пытается установить связь по забитым холестерином проводам. Над миром вспыхивают сигнальные ракеты оргазма. Вскакивает обкурившийся любитель травы и с криком «мне страшно!» убегает во мрак мексиканской ночи, угнетая затылочные доли мозга всех стран. Палач обсирается от страха при виде приговоренного. Мучитель орет что-то на ухо своей неумолимой жертве. Поножовщики обнимаются в адреналине. На пороге раковая опухоль с Поздравительной Телеграммой…

ХАУЗЕР И О’БРАЙЕН

Когда они пришли за мной тем утром, в восемь часов, я знал, что это мой последний шанс, мой единственный шанс. А они не знали. Да и откуда им было знать? Всего лишь обычный арест. И все же не совсем обычный.

Хаузер завтракал, когда позвонил лейтенант:

– Я хочу, чтобы вы с напарником по дороге в контору взяли парня по фамилии Ли, Уильям Ли. Он в отеле «Минога». Дом 103, возле транспортной развязки.

– Да, я знаю, где это. И его помню.

– Отлично. Номер 606. Арестуйте его, и все. Не тратьте время на обыск, не переворачивайте все вверх дном. Только принесите сюда все книги, письма, рукописи. Все, что написано или напечатано в типографии или на машинке. Ясно?

– Ясно. Но зачем все это… Книги…

– Просто выполняйте. – Лейтенант повесил трубку.

Хаузер и О’Брайен. Они двадцать лет прослужили в городском Отделе наркотиков. Ветераны, как и я. Я сижу на джанке шестнадцать лет. По здешним меркам они были не так уж и плохи. По крайней мере, О’Брайен. О’Брайен был мошенником, а Хаузер – непокладистым малым. Водевильная парочка. Для Хаузера было обычным делом как следует врезать вам, прежде чем что-то сказать – просто чтобы растопить лед. Потом О’Брайен угощает вас сигаретой «Оулд Гоулдз» – и как только копы могут курить эти «Оулд Гоулдз»?.. – и прибегает к мошенничеству чистейшего полицейского разлива. Парень неплохой, и я не хотел этого делать. Но у меня оставался единственный шанс.

Я как раз перетягивал руку для утреннего укола, когда они вошли, открыв дверь общим ключом. Это особый ключ, который подходит к любой двери, даже если она заперта изнутри и ключ оставлен в замке. Передо мной на столе были пакетик джанка, игла, машина – в Мексике я приобрел привычку пользоваться обычным шприцем и больше не возвращался к пипетке, – спирт, вата и стакан воды.

– Ну и ну! – говорит О’Брайен. – Давненько не видались, а?

– Надевай пиджак, Ли, – говорит Хаузер. Он уже достал револьвер. Он всегда его достает при аресте – для психологического эффекта и для того, чтобы у человека не возникло мысли скинуть улики в унитаз, раковину или в окно.

– Могу я сначала вмазаться, ребята? – спросил я… – Тут осталось полно улик…

Я соображал, как бы мне добраться до чемодана, если они откажут. Чемодан не был заперт, но в руке у Хаузера был револьвер.

– Он хочет уколоться, – сказал Хаузер.

– Ты же знаешь, Билл, что мы не можем этого позволить, – сказал О’Брайен своим ласковым мошенническим голосом, растягивая имя с елейной, вкрадчивой фамильярностью, отвратительной и непристойной.

Само собой, он говорил серьезно.

– А что ты можешь сделать для нас, Билл? – Он посмотрел на меня и улыбнулся. Улыбка оставалась на лице слишком долго, мерзкая и голая, улыбка старого накрашенного извращенца, отражавшая все запретное зло двусмысленных обязанностей О’Брайена.

– Я мог бы сдать вам Марти Стила, – сказал я.

Я знал, что Марти Стил им страшно нужен. Он барыжничал уже пять лет, а они все никак не могли на нем повиснуть. Марти был ветераном, он очень осторожничал с теми, кого обслуживал. Прежде чем взять у человека деньги, он должен был его узнать, и узнать как следует. Никто не может сказать, что когда-либо мотал срок из-за меня. У меня превосходная репутация, но Марти не стал бы меня обслуживать, потому что познакомился со мной не так давно. Вот таким недоверчивым был Марти.

– Марти! – сказал О’Брайен. – Ты что, сможешь на него выйти?

– Ясное дело.

Они что-то заподозрили. Человек не может всю жизнь оставаться копом, не выработав интуиции особого покроя.

– Идет, – сказал наконец Хаузер. – Но лучше бы тебе сдержать слово, Ли.

– Сдержу как миленький. Поверьте, я такие вещи ценю.

Я перетянул руку для укола, пальцы мои дрожали от нетерпения – архетип наркомана.

– Всего лишь старый джанки, ребята, безобидная, дряхлая и трясущаяся джанковая развалина. – Так я это дело изобразил. Как я и рассчитывал, Хаузер отвернулся, когда я начал нащупывать вену. Зрелище не из приятных.

О’Брайен сидел на подлокотнике кресла, курил «Оулд Гоулдз» и мечтательно смотрел в окно – с таким видом только и думать о том, чем бы заняться на пенсии.

Я сразу попал в вену. В шприц ворвался столбик крови, на миг яркий и густой, похожий на красный шнур. Я надавил большим пальцем на поршень и почувствовал, как джанк с трудом продвигается по венам, питая миллионы жаждущих джанка клеток, чтобы придать каждому нерву и каждой мышце силу и расторопность. Они на меня не смотрели. Я наполнил шприц спиртом.

Хаузер жонглировал своим курносым полицейским кольтом и оглядывал комнату. Он мог почуять опасность, как зверь. Левой рукой он толкнул дверь стенного шкафа и заглянул внутрь. У меня засосало под ложечкой. Я подумал: «Если он еще и в чемодан заглянет, мне крышка».

Хаузер резко повернулся ко мне.

– Все, что ли? – проворчал он. – И не вздумай засрать нам мозги насчет Марти.

Слова прозвучали так угрожающе, что это удивило и потрясло его самого.

Я взял шприц, наполненный спиртом, и, повращав иглу, убедился, что она насажена прочно.

– Еще пару секунд, – сказал я.

Я выпустил тонкую струйку спирта и хлестнул ею по его глазам, проведя шприцем из стороны в сторону. Он взревел от боли. Упав на одно колено и пытаясь дотянуться до чемодана, я успел увидеть, как он трет левой рукой глаза, словно срывая невидимую повязку. Я резко открыл чемодан, и моя левая рука сомкнулась на рукоятке пистолета – я правша, но стреляю левой. Сотрясение от выстрела Хаузера я почувствовал раньше, чем услышал выстрел. Пуля вонзилась в стену у меня за спиной. Не вставая, я дважды быстро выстрелил Хаузеру в живот, туда, где жилет задрался, обнажив дюймовую полоску белой рубахи. Мне показалось, он хрюкнул, после чего наклонился вперед и согнулся пополам. Одеревеневшей в панике рукой О’Брайен потянулся к пистолету в наплечной кобуре. Чтобы хорошенько прицелиться, я одной рукой обхватил запястье другой, той, в которой держал пистолет – у этого самовзводного пистолета подпиленный закругленный боек, и потому он рассчитан только на двойное действие, – и выстрелил ему прямо в середину багрового лба, дюйма на два ниже линии серебристых волос. Когда я видел его в последний раз, он уже был седым. Лет пятнадцать назад. Мой первый арест. Его глаза погасли. Он упал с кресла ничком. Мои руки уже сами хватали то, что мне нужно, сметая записные книжки в портфель с текстами, джанком и коробкой патронов. Я сунул пистолет за пояс и, надев на ходу пиджак, вышел в коридор.

Я услышал, как, пыхтя, бегут вверх по лестнице портье с коридорным. Спустившись на лифте самообслуживания, я вышел на улицу через пустой вестибюль.

Был прекрасный день бабьего лета. Я знал, что шансов у меня немного, но любой шанс лучше никакого, лучше, чем стать объектом экспериментов с СТ (6), что бы там эти буквы ни значили.

Надо было как можно скорее запастись джанком. Вместе с аэропортами, вокзалами и автобусными станциями они наверняка собирались перекрыть все джанковые районы и каналы. Я доехал на такси до Вашингтон-сквер, вышел, прошелся пешком по Четвертой улице и на углу засек Ника. Отыскать барыгу не составляет труда. Ваша потребность вызывает его, как духа.

– Слушай, Ник, – сказал я, – я уезжаю из города. Нужна унция героина. Можешь сделать прямо сейчас?

Мы шли по Четвертой улице. Казалось, голос Ника дрейфует в мое сознание из какого-то неопределенного места. Жутковатый бестелесный голос.

– Да, кажется, могу. Придется слетать на окраину.

– Можно взять такси.

– Ладно, но к этому малому я тебя привести не могу, ты же понимаешь.

– Понимаю. Поехали.

Мы ехали в такси на север. Ник говорил своим монотонным безжизненным голосом.

– Берем тут на днях какую-то странную наркоту. Не то чтобы слабую… Даже не знаю… Какую-то не такую. Может, они фуфлят каким-то синтетическим говном… Карамельками «Долли» или чем-то в этом роде…

– Что?!!! Неужто?

– А?.. Но там, куда я тебя везу, все в лучшем виде. Товар что надо, лучший в городе, насколько я знаю… Останови здесь.

– Быстрее, пожалуйста, – сказал я.

– Минут десять, не больше, если только товар не кончился, а тогда ему придется слетать… лучше посиди вон там и выпей чашку кофе… Район стремный.

Я сел у стойки, заказал кофе и ткнул пальцем в сдобное пирожное в пластиковой упаковке. Обмакнув черствое резиновое пирожное в кофе, я принялся молиться, чтобы хоть на этот раз, пожалуйста, Господи, пусть он принесет сейчас, пусть не скажет, вернувшись, что у человека кончился товар и ему придется слетать в ИстОрандж или Гринпойнт.

Ну вот он вернулся и встал у меня за спиной. Я посмотрел на него, боясь спросить. Странно, подумал я, вот сижу я тут, и у меня, наверно, один шанс из ста прожить ближайшие двадцать четыре часа – я решил не сдаваться и не проводить ближайшие три-четыре месяца в зале ожидания смерти. И все-таки я беспокоился насчет покупки джанка. Но у меня оставалось всего доз на пять, а без джанка я был бы парализован… Ник кивнул.

– Здесь не отдавай, – сказал я. – Возьмем такси.

Мы сели в такси и поехали центр. Я протянул руку, схватил пакет и сунул Нику в ладонь пятидесятидолларовую банкноту. Он взглянул на нее и обнажил десны в беззубой улыбке:

– Благодарю… Я не внакладе…

Я откинулся на спинку сиденья, предоставив голове возможность поработать без напряга. Напрягите свои мозги слишком сильно, и они заебутся, как перегруженный коммутатор, а то и устроят вам диверсию… А у меня был нулевой предел допустимой погрешности. Американцы больше всего боятся потери контроля, того, что происходит независимо от них, без их вмешательства. Они были бы не прочь вскочить в собственные желудки, чтобы самим переваривать пищу и выгребать дерьмо.

Ваш разум ответит на большинство вопросов, если вы научитесь расслабляться и ждать ответа. Вот в электронный мозг вы вводите, к примеру, вопрос, а потом сидите себе и ждете…

Я подбирал имя. Мой разум сортировал имена, сразу отбросив Л. Л. – Любовник Легавых, Р. Г. – Рожденный Гнилым, С. М. Н. П. – Славный Малый Но Педик; откладывал их в строну для пересмотра, сокращал, просеивал, нащупывал имя, ответ.

– Знаешь, иногда он заставляет меня ждать три часа. А бывает, получается сразу, как сегодня. – Ник издал неодобрительный смешок, употребляемый для пунктуации. Своего рода извинение за то, что вообще разговаривает в телепатическом мире наркоманов, где лишь количественный фактор – «Сколько долларов? Сколько джанка?» – требует словесного выражения. Он знал, и я знал об ожидании все. Торговля наркотиками на всех уровнях происходит без расписания. Никто не приносит товар вовремя, разве что случайно. Наркоман работает на джанковом времени. Его тело – это его часы, и джанк в его теле – все равно что песок в песочных часах. Время имеет для него значение только в связи с его потребностью. Тогда он резко вторгается в чужое время и, подобно всем Чужакам, всем Просителям, вынужден ждать, если только случайно не угодит в сети неджанкового времени.

– А что я ему скажу? Он же знает, что я буду ждать. – Ник хохотнул.

Ночь я провел в «Неостывающих Банях» (гомосексуализм – лучшая из легенд, которыми может воспользоваться агент), где злобный служитель-итальянец создает нервозную обстановку, окидывая взглядом общую спальню в полевой бинокль с инфракрасным прибором ночного видения.

(«Эй вы, в северо-восточном углу! Я вас вижу!» – включает прожектора, заглядывает в люки в полу и в отдельные номера, стольких гомиков вывели уже в смирительных рубашках…)

Я лежал там, в своей не перекрытой кабинке, уставившись в потолок… слушал хрюканье, визг и ворчание в кошмарной полутьме беспорядочной, то и дело прерываемой похоти…

– Да отъебись ты!

– Возьми пару биноклей – может, хоть что-то увидишь!

Рано утром я вышел на улицу и купил газету… Ничего… Я позвонил из аптечного телефона-автомата… и попросил Отдел наркотиков:

– Лейтенант Гонсалес… Кто говорит?

– Позовите О’Брайена. – Мгновение помех, висящих проводов, прерванных связей.

– В Отделе человека с такой фамилией нет. А вы кто?

– Тогда позвольте мне поговорить с Хаузером.

– Послушайте, мистер, ни О’Брайена, ни Хаузера в нашем управлении нет. Так чего вы хотите?

– Слушайте, это очень важно… У меня есть информация о крупной партии героина… Я хочу говорить с Хаузером или О’Брайеном… Больше ни с кем я дела не имею…

– Не вешайте трубку… Соединяю вас с Алсибиадесом.

Мне стало интересно, осталась ли в Отделе хоть одна англосаксонская фамилия…

– Я хочу говорить с Хаузером или О’Брайеном.

– Ну сколько можно повторять: ни Хаузера, ни О’Брайена в нашем отделе нет… так кто это говорит?

Я повесил трубку и взял такси, чтобы выбраться из этого района… В машине я понял, что произошло… Меня отключили от пространства-времени, проход закрылся так же, как закрывается жопа угря, когда он перестает есть на пути к Саргассову морю… Вытолкали вон и заперлись изнутри… Больше никогда у меня не будет Ключа, Точки Пересечения… Отныне Копы обо мне больше не вспомнят… я предан забвению вместе с Хаузером и О’Брайеном, отправлен в недоступное джанковое прошлое, где героин всегда по двадцать восемь долларов унция и где можно вырулить сифилис тяги в Китайской Прачечной в Су-Фоллз… В далеком мировом зазеркалье, уходя в прошлое вместе с Хаузером и О’Брайеном… я цепляюсь за «нет-еще-пока» Телепатического Бюрократизма, Монополий Времени, Наркотиков Контроля, Наркоманов, пристрастившихся к Тяжелой Жидкости:

– Я придумал это еще триста лет тому назад.

– Тогда твой проект был неосуществим, а ныне он бесполезен… Как проекты летательных аппаратов да Винчи…

АТРОФИРОВАННОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ: А ВЫ БЫ?

К чему все это бумагомарание, переносящее Людей из одного места в другое? Вероятно, чтобы избавить Читателя от стресса, связанного с резкими перемещениями в пространстве и сохранить его Благосклонность? И вот куплен билет, вызвано такси, закончена посадка в самолет. Нам позволено мельком заглянуть в теплую межперсиковую впадину, когда Она (стюардесса, конечно) склоняется над нами и что-то невнятно бормочет о жевательной резинке, драмамине, даже о нембутале.

– Прими опийную настойку, милочка, и я услышу.

Я не «Американ Экспресс»… Если одного из моих персонажей видят прогуливающимся в городском прикиде по Нью-Йорку, а в следующей фразе развязный парень из Тимбукту рассказывает о юноше с глазами газели, можно предположить, что он (субъект, не живущий в Тимбукту постоянно) добрался туда на обычных транспортных средствах…

Агент Ли (четыре-четыре-восемь-шестнадцать) предпринимает курс лечения от джанка… пространственно-временное путешествие, зловеще знакомое, ведь джанк на каждом шагу ставит наркоману рогатки… курсы лечения, прошлые и будущие, челноком гоняют видения сквозь его призрачную субстанцию, дрожащую на неслышных ветрах ускоренного Времени… Сделайте укол… Любой Укол…

Страдания напоказ, полокружительные уколы в камере участка… «Ну что, Билл, героинчику захотелось? Ха-ха-ха!»

Временные полуобразы, которые тают при свете… карманы, полные гнилой эктоплазмы, выметаемой старым джанки, кашляющим и харкающим на утренних ломках…

Старые буро-фиолетовые фотографии, которые скручиваются и покрываются трещинами, как грязь на солнце: Панама-Сити… Билл Гейнз обрабатывает аптекаря-китайца, пытаясь вырулить опийную настойку.

– Мои собаки участвуют в бегах… породистые борзые… Все больны дизентерией… тропический климат… понос… обдристались, понятно?.. Мои Гончие Помирают! – Он закричал… В его глазах вспыхнул голубой огонь… Пыл иссяк… запах горящего металла… – Пользуюсь глазной пипеткой… А вы бы?.. Менструальные колики… моя жена… «Котекс»… Старушка мать… Геморрой… болит… кровоточит…

Он отключился, навалившись на прилавок… Аптекарь вынул изо рта зубочистку, взглянул на ее кончик и покачал головой…

Гейнз и Ли дочиста обобрали Панамскую Республику от Давида до Дарьена, оставив ее без опийной настойки… С хлюпающим звуком они разбежались в разные стороны… Джанки нередко объединяются, сливаясь в одно тело… Следует проявлять осторожность, особенно в стремных местах… Гейнз вернулся в Мехико… Горькая скелетная ухмылка от хронической нехватки джанка, дурацкая от кодеина с чумовыми колесами… сигаретные дыры в купальном халате… кофейные пятна на полу… дымящая керосинка… ржаво-оранжевое пламя…

В Посольстве отказались сообщить подробности – только место захоронения на Американском Кладбище…

А Ли вернулся к сексу, боли, времени и яхе – горькой Духоподъемной Лозе с Амазонки…

Помню, как-то после передозировки маджуна (это конопля, высушенная, мелко истолченная до консистенции зеленой сахарной пудры и смешанная с какими-нибудь сладостями, по вкусу напоминает рождественский пудинг с примесью песка, но выбор сладостей произволен…) возвращаюсь я из «Лулу», или «Джони», или «Мальчишеской Детской» – короче, из туалета для мальчиков (вонь атрофированного младенчества и сортирного воспитания), оглядываю гостиную той виллы, что близ Танжера, и вдруг не могу понять, где нахожусь. Вероятно, я открыл не ту дверь, и с минуты на минуту Одержимый Держатель, Владелец, Который Добрался Туда Первым, ворвется и закричит:

– Что Вы Здесь Делаете? Кто Вы Такой?

А я не знаю, что я там делаю и кто я такой. Я решаю отбросить эмоции и попытаться сориентироваться, прежде чем появится Владелец… Короче, вместо того чтобы орать «где я?», остыньте, осмотритесь, и тогда вы приблизительно выясните… Вас там не было в Начале. Вас там не будет в Конце… Знание о том, что происходит, может быть лишь поверхностным и относительным… Что я знаю об этом пропащем молодом желтолицем джанки, существующем на неочищенном опиуме? Я пытался ему внушить: «Как-нибудь утром ты проснешься с собственной печенью у тебя на коленях», – и как надо обрабатывать опий-сырец, чтобы он не был обыкновенным ядом. Но глаза его стекленеют, и он ничего не хочет знать. Таковы джанки, большинство их, они не хотят ничего знать… и вы ничего не сможете им доказать… Курильщик ничего не хочет знать, ему бы только курить… И героиновый джанки ничуть не лучше… Строго на игле, а все прочее – от лукавого…

Так что, сдается мне, он до сих пор сидит там, в своей испанской вилле двадцатых годов, что близ Танжера, и пожирает необработанный мак, полный дерьма, камней и соломы… все подряд, из страха что-нибудь упустить…

Писатель может написать только об одном: о том, что непосредственно воздействует на его органы чувств в тот момент, когда он пишет… Я всего лишь записывающий прибор… Я не смею навязывать вам «историю», «фабулу», «сценарий»… Поскольку мне удается напрямую регистрировать определенные стороны психического процесса, то не исключено, что у меня ограниченная функция… В развлекательном жанре я не выступаю…

«Одержимость» – так это называют… Порой тело вдруг оказывается во власти некой сущности – очертания дрожат в желто-оранжевом желе, – и руки так и чешутся распотрошить идущую мимо шлюху или придушить соседского ребенка в надежде справиться с хронической нехваткой жилья. Можно подумать, обычно я в своем уме и лишь изредка бываю не в себе… Неправда! Никогда я не бываю в своем уме… Никогда, то есть я целиком и полностью одержим, но почему-то в состоянии предотвращать опрометчивые поступки… Патрулирование – вот фактически мое основное занятие… Сколь бы надежна ни была Охрана, я всегда отдаю приказания где-то Снаружи и всегда нахожусь Внутри этой желеобразной смирительной рубашки, которая изнашивается и растягивается, но неизменно обновляется, опережая каждый шаг, каждую мысль, каждый порыв, отмеченные печатью пристального наблюдения со стороны…

Писатели толкуют о болезненно-сладком запахе смерти, тогда как любой джанки скажет вам, что у смерти нет запаха… и в то же время есть – запах, от которого перехватывает дыхание и стынет в жилах кровь… бесцветный незапах смерти… невозможно дышать, чувствуя его розовыми извилинами и черными кровяными фильтрами плоти… запах смерти – это, несомненно, и запах, и полнейшее отсутствие запаха… отсутствие запаха сразу же ударяет в нос, потому что вся органическая жизнь имеет запах… исчезновение запаха действует, как тьма на глаза, безмолвие на уши, давление и невесомость – на чувство равновесия и ориентации в пространстве…

Вы неизменно ощущаете этот запах и щедро предлагаете почувствовать его другим во время джанкового отнятия… На ломках джанки своим смертным запахом может сделать непригодной для жилья целую квартиру… однако хорошее проветривание вернет в помещение прежнюю вонь, и тело вновь сможет дышать… Вы чувствуете этот запах и оказавшись во власти одной из тех неодолимых привычек, которые вдруг усугубляются в геометрической прогрессии, как сильный лесной пожар…

Лечение одно: Выбрось из головы! Прыгай!

Один мой друг оказался нагишом в гостиничном номере в Марракеше, второй этаж… (Он был обработан своей техасской мамашей, которая в детстве заставляла его носить девчоночью одежду… Грубовато, но эффективно против младенческой протоплазмы…) Остальные постояльцы – арабы, трое арабов… в руках ножи… смотрят на него… металлический блеск и пятнышки света в темных глазах… медленно, как осколки опала в глицерине, оседают частицы убийства… Благодаря замедленной звериной реакции у него была целая секунда на то, чтобы принять решение: прямиком в окно и вниз, на запруженную народом улицу, как метеор со сверкающим на солнце стеклянным хвостом… потери: сломанная лодыжка и уязвленное самолюбие… завернулся в прозрачную розовую занавеску с куском металлического карниза и, хромая, поковылял в «Комиссариат де Полис»…

Рано или поздно Бдительный, Деревенщина, Агент Ли, Эй-Джей, Клем и Джоди – Близнецы Спорынья, Хасан О’Лири – Магнат Детского Места, Матрос, Дезинсектор, Эндрю Кейф, «Толстяк» Терминал, Док Бенвей, «Пальчики» Шефер будут вынуждены сказать то же самое, теми же словами, чтобы занять – в той точке пересечения – ту же пространственно-временную позицию. Пользоваться обычным голосовым аппаратом со всеми его метаболическими приспособлениями, то есть поступать как все – самый неправильный способ выражать Одобрение: Джанки голый, освещенный солнцем…

Писатель, как всегда, видит, как он читает зеркалу… Время от времени он должен останавливаться и убеждаться в том, что не было, нет и не может быть Преступного Независимого Действия…

Каждый, кто хоть раз смотрел в зеркало, знает, что это за преступление и что оно означает в свете утраченного контроля – когда отражение больше не подчиняется… Поздно звонить в Полицию…

Лично я желаю перестать оказывать услуги, поскольку больше не смогу торговать сырьем смерти… Ваш случай безнадежен, сэр, и отвратителен…

– При нынешнем состоянии наших знаний защита бессмысленна, – сказала «Защита», оторвавшись от электронного микроскопа…

Вали-ка ты в аптеку «Уолгринз»

Мы тут ни при чем

Крадем все, что попадется на глаза

Не знаю, что и возразить белому читателю

Вы можете об этом писать, кричать или негромко напевать… рисовать это… играть это на сцене… срать мобилями про это… До тех пор, пока не возьмете да и не сделаете это сами…

Сенаторы вскакивают и с непреклонной решимостью вирусной тяги истошно вопят, требуя Смертной Казни… Смерть наркоманам, смерть сексогомикам (я хотел сказать, сексоманам), смерть психопату, который оскорбляет затравленную и непривлекательную плоть утраченной звериной невинностью гибких телодвижений…

Черный ветроуказатель смерти вьется над страной, нащупывая, вынюхивая преступно независимую жизнь, под громадной кривой вероятности дрожат манипуляторы скованной страхом плоти…

Народ монолитными группами исчезает во время шашечной партии в геноцид… Число играющих не ограничено…

Либеральная Пресса, Пресса Не Столь Либеральная и Пресса Реакционная горячо одобряют: «Прежде всего следует развеять миф об опыте иного уровня…» – и туманно намекают на некие прискорбные факты… на больных афтозом коров… на профилактику…

Правящие круги всех стран в бешенстве обрывают линии связи…

Планета дрейфует к непредсказуемой участи насекомого…

Первой приползла Термодинамика… Оргон застрял на старте… Христос истек кровью… Время вышло…

Вы можете разделить со мной «Голый завтрак» в любой точке пересечения… Я написал множество предисловий. Они атрофируются и самопроизвольно отваливаются так же, как отваливается мизинец ноги при западноафриканской болезни, характерной только для негритянской расы, а когда идущая мимо блондинка демонстрирует свою бронзовую лодыжку, напедикюренный пальчик, подскакивая, катится прочь по клубной террасе, и ее афганская борзая, принеся его обратно, кладет ей под ноги…

«Голый завтрак» – это план, «Практическое руководство»… Черное насекомое испытывает нескрываемую страсть к инопланетным ландшафтам… Абстрактные понятия, простые, как алгебра, сводятся к черному говну или парочке стареющих яиц…

«Руководство» умножает уровни восприятия, открывая дверь в конце длинного коридора… Двери, которые открываются только в Тишине… «Голый завтрак» требует от читателя тишины. В противном случае читатель попросту нащупывает собственный пульс…

Роберт Кристи был знаком с телефонистками Справочной службы… Убивал старых пизд… лобковые волосы хранил в своем медальоне… а вы бы?

Роберта Кристи, задушившего множество женщин – звучит как чудесная групповуха, – повесили в 1953 году.

Джек Потрошитель, Педант 1890-х годов, прекрасно владевший холодным оружием и так и не пойманный с поличным… написал письмо в Прессу:

«В следующий раз я пришлю вам ухо – так, забавы ради… А вы бы?»

– Ах, осторожней же! Опять та же история! – вскричал старый гомик, когда порвалась его перетяжка и яйца раскатились по полу… – Хватай же их, Джеймс, никчемный старый говнюк! Старые хозяйские яйца катятся в угольный бункер, а он знай себе стоит столбом!

Очковтиратели ставят на уши весь вокзал и втирают очки кассиршам, подсовывая им «куклу».

На этом дилаудиде я просто прогорю (дилаудид – убойной силы обезвоженный морфий).

Шериф в черном жилете печатает распоряжение о приведении в исполнение смертного приговора:

– Надо бы узаконить казни и разгрузить отдел наркотиков…

Нарушение Закона о здравоохранении 334… Достижение оргазма обманным путем…

Джонни на четвереньках, а Мэри сосет у него, проводя пальцами вниз по ягодицам и слегка касаясь дальней части поля для игры яйцами…

Через сломанный стул и прочь, в окно инструментального склада, побелка облупилась от холодного весеннего ветра на известняковом утесе за рекой… в зеленовато-голубом небе застыла струйка лунного дыма… прочь, по длинной линии спермы на пыльном полу…

Мотель… Мотель… Мотель… расколотая неоновая арабеска… одиночество жалобно стонет по всему континенту, как туманные горны над неподвижной масляной водой приливных рек…

Настырный тип, сморщенный, как кожура выжатого насухо лимона, лижет жопу, отрезает ножом кусочек гашиша для кальяна – буль-буль – вот каким раньше был я…

– Реку обслуживают, сэр.

Фонтан наполняется опавшими листьями, а герань зарастает мятой, вытрясай монеты из торговых автоматов, которые стоят на лужайке…

Стареющий повеса надевает свой непромокаемый плащ, сохранившийся с двадцатых годов, и запихивает вопящую жену в мусородробилку… Струя крови, смешанной с волосами и дерьмом, выводит на стене «1963»… «Да, сэр, да, мальчики, в шестьдесят третьем и вправду дерьма не оберешься», – сказал надоедливый старый пророк – может стоять над душой, пока вы не пошлете его во всех пространственно-временных направлениях…

– Да, вспомнил, это было как раз за два года до того, как в боливийской уборной появился штамм человеческого афтоза, потом он выбрался на волю через посредство шиншиллового пальто и уладил дело о подоходном налоге в Канзас-Сити… А та лесбиянка, что претендовала на непорочное зачатие, родила через пупок шестиунцевую паукообразную обезьяну… Говорят, в этом деле замешан один лепила, ему просто житья не было от обезьяны…

Я, Уильям Сьюард, капитан здешней перепившей и обкурившейся подземки, уничтожу ротеноном лохнесское чудовище и заковбою белого кита. Я доведу до состояния бессознательного повиновения Сатану и очищу души второразрядных демонов. Я изгоню кандиру из ваших плавательных бассейнов. Я издам буллу о Контроле за Непорочной Рождаемостью…

– Чем чаще происходит какое-нибудь событие, тем удивительней оно становится, – сказал претенциозный молодой скандинав на трапеции, изучая свое масонское домашнее задание.

– Евреи не верят в Христа, Клем… Они только и хотят, что отдудонить молодую христианку…

На стенах сральников всех стран ликуют юные ангелы.

«Приходи и дрочи…» – 1929.

«Хромой толкает дерьмо с молочным сахаром…» – Новичок с понятием, 1952.

(Опустившийся тенор, затянутый в корсет, поет «Дэнни Дивер» в бабском наряде…)

В этом славном округе не жеребятся мулы, да и в зольниках тихо – не притаились там мертвецы… Нарушение Закона о здравоохранении 334.

Так где же статуи и доля в процентах? Кто может сказать? Я не владею Словом… Отчий дом в моей резиновой спринцовке… Царь вырвался на волю с огнеметом, а цареубийца, замученный в изображении тысяч бродяг, катится по наклонной в районе притонов, чтобы посрать на известняковой площадке для игры в мяч.

Молодой Диллинджер быстро вышел из дома и ни разу не оглянулся…

– Никогда не оглядывайся, малыш, а не то превратишься в соляной лизунец для какой-нибудь старой коровы.

Полицейская пуля в переулке… Сломанные крылья Икара, вопли горящего мальчика, вдыхаемые старым джанки… глаза пустые, как бескрайняя равнина… (в сухом воздухе издают хриплый звук крылья грифов).

Краб, престарелый Декан специалистов по карманам пьянчуг, надевает костюм-панцирь и крадется на свой ночной промысел… стальными клешнями выдергивает золотые зубы и коронки у всех бездомных лохов, спящих с открытым ртом… Если лох вскакивает и набрасывается на него, Краб пятится и щелкает клешнями, предлагая начать бой с неясным исходом на равнинах Куинса.

Юный Грабитель, отъебанный во время длительного тюремного заключения и выселенный с кладбища за неуплату, приходит, что-то тараторя, в педик-бар с просроченной закладной, чтобы заполучить местечко на задворках Палаточного Городка, где кастраты-коммивояжеры распевают гимн Ай-Би-Эм.

В его лесочке резвились мандавошки… всю ночь боролся с ангельским сухостоем, но утратил решимость, признал гомопоражение и отправился назад, в ржавую известняковую пещеру.

Зловещая Тяга эякулирует на соляные болота, где не растет ничего, даже мандрагора…

Теория вероятностей… Несколько юнцов… Единственный способ выжить…

– Привет, Денежки!

– Ты уверен, что здесь они есть?

– Конечно, уверен… Работаем вместе.

Ночной поезд в Чикаго… В коридоре встречаю девицу, вижу, что она торчит, и спрашиваю, где бы раздобыть еще.

– Входи, сынок.

Телка не так уж и молода, но скроена ладно…

– Может, сначала раскумаримся?

– Ну уж нет, тогда ты будешь не в той кондиции.

Три палки подряд… Просыпаюсь на ломках, дрожа на теплом весеннем ветру из окна, вода обжигает глаза, точно кислота…

Она вылезает из постели нагишом… Включает лампу «Кобра»… Готовит дозняк…

– Повернись… Вмажу тебя в задницу.

Она глубоко вонзает иглу, вынимает ее и массирует ягодицу…

Она слизывает с пальца каплю крови.

Он поворачивается на бок, в серой, липкой джанковой грязи тает сухостой.

В долине кокаина и невинности юноши с грустными глазами поют йодлем, призывая заблудившегося «Малыша Дэнни»…

Мы нюхали всю ночь и четыре раза предавались сексу… пальцами вниз по черному телу… исцарапал негритянку до глубины ее белой души. С героином и море дом родной, а мошенник с «Векселем» всюду как дома…

Уличный торговец беспокойно ерзает:

– Присмотри-ка за товаром, ладно, малыш? Надо повидаться с одним парнем по поводу обезьяны.

Слово делится на элементы, которые дальнейшему делению не подлежат, в таком виде их и следует воспринимать, но элементы можно использовать в любом порядке, объединять на все лады, вставлять в любое место от носа до кормы, словно при увлекательной сексуальной аранжировке. Эта книга покидает страницы, рассыпаясь во все стороны калейдоскопом воспоминаний, попурри мелодий и уличных звуков, пердежа и завываний бунта, стука стальных ставней торговых рядов, криков боли, энтузиазма и просто жалобных криков, визга спаривающихся котов и громких протестов уволенных тупиц, пророческих бормотаний шаманов в мускатно-ореховом трансе, треска ломающихся шей, пронзительных воплей мандрагор, вздохов оргазма, героиновой тишины, что настает на рассвете в страждущих тюремных камерах, Каирского Радио, горланящего, точно обезумевший табачный аукцион, и флейт Рамадана, приносящих облегчение больному джанки, словно великодушный специалист по карманам пьянчуг, который на сером рассвете в подземке нащупывает чувствительными пальцами смятые зеленые хрусты…

Это Откровение и Пророчество, и я без всякого транзистора могу ловить их своим детекторным приемником с антенной из спермы… Благосклонный читатель, сквозь наши задние проходы зрим мы Бога в фотовспышке оргазма… При помощи этих отверстий преобразуй свое тело… Лучший ВЫХОД – это ВХОД…

А теперь я, Уильям Сьюард, дам волю своей словесной стае… Мое сердце – сердце викинга – переправляется через широкую бурую реку, где в сумерках джунглей тарахтят моторные лодки и плавают целые деревья с огромными змеями в ветвях, а лемуры с грустными глазами смотрят на берег, оказывается на поле в Миссури (мальчик находит розовый стрелолист), устремляется вслед за паровозными гудками и возвращается ко мне, голодное, как уличный мальчишка, не умеющий торговать вразнос ниспосланной ему Богом задницей… Благосклонный Читатель, Слово набросится на тебя, выпустив железные когти человека-леопарда, оно отсечет тебе пальцы рук и ног, словно не брезгующий ничем сухопутный краб, оно повесит тебя и, подобно постижимому псу, будет ловить твою сперму, оно огромной ядовитой змеей сурукуку обовьется вокруг твоих бедер и впрыснет тебе порцию протухшей эктоплазмы… А почему пес постижимый?

Возвращаюсь я на днях с долгого завтрака, нитью тянущегося от рта до жопы все дни нашей жизни, и вижу мальчика-араба с черно-белой собачкой, умеющей ходить на задних лапах… И тут к мальчику дружелюбно бросается большой желтый пес, а мальчик отталкивает его, тогда желтый пес рычит, скалит зубы на этого малыша и ворчит так, словно вдруг обрел дар человеческой речи: «Это же преступление против природы».

Вот я и даю желтому псу кличку Постижимый… И позвольте заметить мимоходом – а я всегда хожу мимо, как истинный черномазый, – что Непостижимому Востоку надобно слопать еще не один пуд соли… Ваш Корреспондент трескает себе тридцать гран морфия в день и восемь часов сидит, непостижимый, как говно.

– О чем вы думаете? – спрашивает Американский Турист, смущенно поеживаясь…

На что я отвечаю: «Морфий угнетает мой гипоталамус, где локализованы либидо и эмоции, а так как лобные доли мозга работают только при возбуждении затылочных, ведь они сами себе не хозяева, их надо пинками стимулировать, то я должен признаться в фактическом отсутствии мозговой активности. Я сознаю твое присутствие, но поскольку оно не имеет для меня аффективного значения – мой аффект отключен джанковым человеком за неуплату, – мне все твои дела до фени… Можешь сколько угодно приходить и уходить, можешь обосраться или сам себя выебать осиновым колом – а гомику это в самый раз, – Мертвым и Наркотам все равно…» – Они непостижимы.

– Какой проход между рядами ведет в ватерклозет? – спросил я у белокурой билетерши.

– Вот сюда, сэр… Внутри есть еще одно местечко.

– Вы не видали Розу Пантопон? – спросил старый джанки в черном пальто.

Техасский шериф убил своего соучастника – ветеринара Браубека Нетвердого, замешанного в афере с лошадиным героином… Если у лошадки афтоз, ей требуется уйма героина, чтобы унять боль, а часть этого героина ускакала, наверное, через унылые прерии и тихо ржет на Вашингтон-сквер… Джанки сбегаются туда, пронзительно крича: «Эй, но-о-о, Сильвер!»

– Но где же статуи? – Ну как не посочувствовать типичному страдальцу, испустившему визгливый крик в кафе-кондитерской с бамбуковой отделкой, Калле-Хуарес, Мексика… Так и сгинул там по липовому обвинению в изнасиловании… стащит с тебя пизда штаны, а потом тебя же и повяжут за изнасилование, именуемое статутным – вот тебе и статут, браток…

Вызывает Чикаго… входите, пожалуйста… Вызывает Чикаго… входите, пожалуйста… Для чего, по-вашему, я надевал резинку при беспорядочных связях в Пуйо? Очень сыро в этом городишке, читатель…

– Снимай! Снимай!

Старый гомик видит самого себя, идущего навстречу в бурлеске о юности, и получает коленом под зад от своего фантома из театра «Старый-Старый Говард»… задворками к Музею Маркет-стрит, где демонстрируются все виды мастурбации и самопоругания… особенно пригодится мальчикам…

Они созрели для секса и позабыли обратную дорогу из заднего прохода… пропали в крупицах удовольствия и горящих манускриптах…

Читайте метастаз слепыми пальцами.

Окаменелое послание артрита…

– К продаже привыкаешь сильнее, чем к употреблению. – Лола Ла Чата, Мехико.

Детский страх при виде шрамов от иглы, подводный вопль – звуковое предупреждение онемевших нервов о наступлении тяги, пульсирующий след укуса, вызвавшего бешенство…

– Если Бог и сотворил нечто лучшее, он оставил это себе, – говаривал Матрос, когда его трансмиссия притормаживала от двадцати чумовых колес.

(Медленно, как осколки опала в глицерине, оседают частицы убийства.)

Смотрю на тебя и снова мурлычу «Так долго на ярмарке Джонни».

Барыжничаем помаленьку, привычка есть привычка…

– И воспользуйся этим спиртом, – сказал я и швырнул на стол спиртовку.

«Вы, ебучие нетерпеливые и жадные джанки, только и знаете, что коптить мои ложки спичками… Мне же за одно это влепят Неопределенный срок – легавым только закопченная ложка и нужна…

Я-то думал, ты собрался слезать… Заебался бы тебя выхаживать.

Требуется немало мужества, чтобы соскочить с иглы, малыш».

Поиски вен в тающей плоти. Песочные часы джанка роняют свои последние черные песчинки в почки…

– Крепко зараженное место, – пробурчал он, сдвигая жгут.

– У них бытовал культ смерти, – сказала моя Старуха, оторвавшись от «Кодексов майя»… – И огонь, и дар речи, и кукурузу им дарила смерть… Смерть превращается в зерно маиса.

Не за горами Дни Уаба

промозглые ветры ненависти и невезухи

развеяли дозняк.

– Убери отсюда к ебеням эти непристойные картинки, – сказал я ей. Старый шмекер, накачавшийся водкой с чумовыми колесами, опирался о спинку стула… опозорил свою кровь.

– Ты что, тоже из нембутальщиков?

Желтыми запахами дешевой бормотухи и закупоренной печени повеяло от его одежды, когда он сделал джанковый жест, протянув руку ладонью кверху в надежде вырулить дозу…

запах дешевых забегаловок, отсыревших пальто и атрофированных яиц…

Он посмотрел на меня сквозь эктоплазматическую плоть, на время появившуюся после лечения… тридцать фунтов материализуются за месяц, когда вы соскакиваете… мягкая розовая мастика, которая исчезает при первом неслышном прикосновении джанка… я видел, как это происходит… стоит со шприцем в одной руке… другой поддерживает штаны

едкий запах больного металла.

Иду по мусорной куче высотой до самого неба… разбросанные бензиновые костры… в неподвижном воздухе, черный и густой, как испражнения, застыл дым, отгоняющий белое марево полуденной жары… рядом идет Д. Л… Отражение моих беззубых десен и безволосого черепа… плоть размазана по гниющим фосфоресцирующим костям, охваченным неторопливым холодным огнем… Он несет открытую канистру бензина, и запах бензина окутывает его… Переходя через груду ржавого железа, мы встречаем группу туземцев… плоские двухмерные морды рыб, питающихся падалью…

– Облей их бензином и подожги…

НА СКОРУЮ РУКУ…

белая вспышка… сдавленный писк насекомых…

Я восстал из мертвых с металлическим привкусом во рту

прихватив с собой бесцветный запах смерти

детское место полудохлой серой обезьяны

приступы фантомной боли после ампутации…

– Мальчики-проститутки поджидают клиента, – сказал Эдуардо и умер от передозировки в Мадриде…

В розовых извилинах распухшей плоти вновь полыхают бикфордовы шнуры… воспламеняющие

фотовспышки оргазма… четкие фотоснимки прерванных телодвижений… гладкое смуглое тело,

изогнувшееся в попытке закурить…

Он стоял там в соломенной шляпе двадцатых годов, которую кто-то ему отдал… на темной улице еле слышно, как мертвые голуби с карниза, срывались с уст просьбы о подаянии…

«Нет… Больше нет… No mas…»

Бушующее море отбойных молотков в лилово-буром сумраке, насыщенном гнилостным металлическим запахом канализационного газа… юные лица рабочих, вибрируя, сливаются с желтыми ореолами карбидных фонарей… вырыты лопнувшие трубы…

– Они перестраивают Город.

Ли рассеянно кивнул…

– Да… Постоянно…

Любой из двух путей ведет в злополучное Восточное Крыло…

Знал бы, сказал бы с радостью…

«Бесполезно… no bueno… сам еле выкручиваюсь…»

«Моя нет… Плиходи пятниса»

Танжер, 1959.

ПРИЛОЖЕНИЕ

The British Journal of Addiction Vol. 53, No. 2

Письмо от опытного наркомана, питавшего пристрастие к опасным препаратам

3 августа 1956 г.

Венеция.

Уважаемый доктор!

Благодарю за письмо. Прилагаю статью о действии различных наркотиков, которые я употреблял. Не знаю, подходит ли она для публикации в вашем издании. Если вы сошлетесь на меня, возражать не стану.

Никаких затруднений с выпивкой. Никакой тяги к наркотикам. Общее состояние здоровья отличное. Передайте, пожалуйста, привет мистеру… Я ежедневно выполняю его комплекс упражнений с прекрасными результатами.

Я намереваюсь написать книгу о наркотических средствах – если удастся подыскать подходящего соавтора, который сможет справиться с технической стороной вопроса.

Ваш

Уильям Берроуз.

Употребление опиума и его производных приводит к состоянию, которое укладывается в определенные рамки и описывается как «пагубное пристрастие». (Этот термин нередко употребляют для обозначения всего, к чему привыкают или чего хотят. Мы говорим о пристрастии к сладостям, кофе, табаку, теплой погоде, телевидению, детективным романам, кроссвордам.) От столь неправильного применения этого термина его значение становится расплывчатым. Употребление морфия приводит к метаболической зависимости от него. Морфий становится биологически необходимым, как вода, и если наркомана неожиданно лишить этого наркотика, он может умереть. Диабетик умрет без инсулина, однако он не приобретает пагубного пристрастия к инсулину. Его потребность в инсулине не связана с употреблением инсулина. Он нуждается в инсулине для поддержания нормального обмена веществ. Морфий нужен наркоману, чтобы поддерживать морфинный обмен веществ и таком образом избежать мучительной боли при возвращении к нормальному обмену веществ.

Я употреблял некоторые «наркотические» препараты в течение двадцати лет. Кое-какие из этих препаратов вызывают привыкание в вышеупомянутом смысле. Большинство же – нет:

Опиаты. – Более двенадцати лет я употреблял опиум – курил и принимал орально (подкожная инъекция приводит к абсцессу, внутривенная инъекция неприятна и, возможно, опасна), героин – посредством подкожных, внутривенных и внутримышечных инъекций, а также вдыхания через нос (если под рукой не было шприца), морфий, дилаудид, пантопон, юкодол, паракодин, дионин, кодеин, демерол, метадон. Все они в разной степени вызывают привыкание. Вне зависимости от того, каким способом употреблять наркотик – курить, нюхать, делать инъекции, принимать орально, вставлять свечи в прямую кишку, – результат один: привыкание. И побороть привычку курить так же трудно, как привычку к внутривенным инъекциям. Идея о том, что привычка к инъекциям особенно вредна, возникает от неоправданного страха перед уколами («инъекции отравляют кровь», – как будто кровь в меньшей степени отравляют вещества, абсорбируемые из желудка, легких или слизистой оболочки). Вероятно, демерол вызывает не такое сильное привыкание, как морфий. Он и меньше удовлетворяет наркоманов, и менее эффективен как болеутоляющее. Хотя привычку к демеролу легче побороть, чем привычку к морфию, демерол определенно более вреден для здоровья, особенно для нервной системы. Когда-то я три месяца употреблял демерол, и у меня появилось несколько неприятных симптомов: трясущиеся руки (с морфием руки у меня не дрожат), прогрессирующая потеря координации, мышечные сокращения, параноидальные навязчивые идеи, страх сумасшествия. В конце концов у меня весьма своевременно возникла непереносимость демерола – несомненно, как мера самосохранения, – и я переключился на метадон. Все мои симптомы как рукой сняло. Могу добавить, что демерол точно так же, как морфий, вызывает запор, что он оказывает даже более угнетающее воздействие на аппетит и половые функции, однако не сужает зрачки. За много лет я сделал себе тысячи инъекций нестерилизованными, даже грязными иглами и ни разу не перенес заражения, пока не начал употреблять демерол. Тогда я переболел серией абсцессов, один из которых пришлось вскрывать и дренировать. Короче говоря, демерол, по-моему, более опасный препарат, чем морфий. Метадон полностью удовлетворяет наркомана, является отличным болеутоляющим и вызывает не менее сильное привыкание, чем морфий.

Я употреблял морфий при острой боли. Любой опиат, который эффективно утоляет боль, в той же степени ослабляет «симптомы отнятия» наркотика. Вывод очевиден: любой опиат, утоляющий боль, вызывает привыкание, и чем эффективнее он утоляет боль, тем сильнее это привыкание. Молекула, вызывающая привыкание, и молекула, утоляющая боль, у морфия, вероятно, идентичны, и процесс, благодаря которому морфий утоляет боль, – это тот же самый процесс, который ведет к толерантности и пагубному пристрастию. Морфий, не вызывающий привыкания, – это современный философский камень. С другой стороны, разновидности апоморфина могут оказаться весьма эффективными при контролировании синдрома отнятия. Однако не приходится рассчитывать на то, что это лекарство будет заодно утолять боль.

Феномен пристрастия к морфию хорошо известен, и здесь нет нужды подробно его касаться. Однако на некоторые моменты обращалось, как мне кажется, недостаточное внимание: метаболическая несовместимость морфия и алкоголя замечена, но никто, насколько я знаю, не дал ей объяснения. Если морфинист употребляет алкоголь, он не испытывает ни приятных, ни эйфорических ощущений. Напротив, постепенно растет ощущение дискомфорта и возникает потребность в очередной инъекции. Возможно, печень быстро сводит действие алкоголя на нет. Однажды я попробовал выпить, еще не совсем оправившись от гепатита (морфий я в то время не употреблял). Метаболическое ощущение было идентичным. В одном случае печень была частично выведена из строя желтухой, в другом – целиком поглощена морфинным обменом веществ. Ни в одном из этих случаев она не могла включить в обмен веществ алкоголь. Я знаю нескольких алкоголиков, которые начали употреблять морфий. Они были в состоянии воспринимать большие дозы морфия (один гран за укол) без болезненных последствий и через несколько дней прекращали употреблять алкоголь. Обратного никогда не происходит. Морфинист не может воспринимать алкоголь, когда он употребляет морфий или страдает от морфинного отнятия. Способность воспринимать алкоголь является верным признаком дезинтоксикации. Поэтому сразу заменить морфий алкоголем нельзя. Разумеется, наркоман, достигший дезинтоксикации, может начать пить и стать алкоголиком.

Во время отнятия наркоман болезненно воспринимает окружающую действительность. Чувства обострены до галлюцинаций. Кажется, будто знакомые предметы шевелятся, потому что в них вселились неведомые живые существа. Наркоману не дают покоя ощущения, вызванные как внешними причинами, так и состоянием его организма. Очень короткое время он может воспринимать красоту и испытывать ностальгию, но общая картина крайне болезненная. (Возможно, болезненность ощущений является следствием их интенсивности. Приятное ощущение может сделаться невыносимым, если достигнута определенная степень его интенсивности.)

В начальный период отнятия я обратил внимание на два вида реакции: (1) все выглядит угрожающе; (2) умеренная паранойя. Врачи и сестры кажутся злыми чудовищами. В процессе нескольких курсов лечения я чувствовал, что оказался среди опасных безумцев. Я разговаривал с одним из пациентов доктора Дента, только что прошедшим курс дезинтоксикации после пристрастия к петидину. Он рассказал о таких же переживаниях, о том, что в течение суток сестры и доктор «казались жестокими и отвратительными». И все представлялось беспросветным. Разговаривал я и с другими наркоманами, испытавшими такие же ощущения. Теперь психологическая основа параноидальных идей в период отнятия ясна. Специфическое сходство этих ощущений указывает на общее для них метаболическое происхождение. Поражает сходство между феноменами отнятия и состоянием интоксикации некоторыми веществами. Гашиш, Bannisteria Caapi (хармалин), пейотль (мескалин) вызывают состояние обостренной чувствительности при параноидальном взгляде на вещи. Все кажется ожившим. Нередки параноидальные идеи. При интоксикации Bannisteria Caapi возникает точно такое же состояние, как при отнятии. Все выглядит угрожающе. Отмечаются параноидальные идеи, в особенности при передозировке. Приняв Bannisteria Caapi, я пришел к убеждению, что шаман и его ученик сговорились меня убить. Похоже, метаболическое состояние организма способно воспроизводить результат воздействия различных наркотиков.

В США наркоманы, употребляющие героин, невольно проходят курс снижения дозы благодаря барыгам, которые постепенно все в большей пропорции разбавляют свой товар молочным сахаром и барбитуратами. В результате многие наркоманы, желающие пройти курс лечения, имеют слабое привыкание, и полная дезинтоксикация может наступить у них очень быстро (через 7–8 дней). Они быстро поправляются без лекарственной терапии. В то же время некоторое облегчение приносит успокаивающее, антиаллергенное или седативное средство, особенно при введении посредством инъекции. Наркоман чувствует себя лучше, если знает, что в систему кровообращения попало некое чужеродное вещество. Толсерол, торазин и родственные им транквилизаторы, все виды барбитуратов, хлорал и паральдегид, антигистамины, кортизон, резерпин, даже шок (не подходит ли очередь лоботомии?) применялись с результатами, которые описываются как «обнадеживающие». Мой личный опыт подсказывает, что эти результаты следует воспринимать с некоторыми оговорками. Несомненно, отмечено лечение симптоматики, и все эти лекарства (за исключением, возможно, наиболее часто применяемых – барбитуратов) играют свою роль при лечении синдрома отнятия. Однако ни одно из этих лекарств само по себе не помогает решить проблему отнятия. Симптомы отнятия варьируются в зависимости от индивидуального обмена веществ и физического типа. Индивидуумы с «куриной грудью», а также подверженные сенной лихорадке и астме, при отнятии сильно страдают от аллергических симптомов: у них бывают насморк, чихание, жгучие боли, слезятся глаза, затрудняется дыхание. В таких случаях некоторого облегчения можно добиться при помощи кортизона и антигистаминов. Тошноту, очевидно, можно контролировать с помощью противорвотных лекарств, таких как торазин.

Я прошел десять «курсов», в процессе которых применялись все эти лекарства. Я пробовал резкое снижение дозы, постепенное снижение дозы, продолжительный сон, апоморфин, антигистамины, французскую систему с применением некоего бесполезного продукта, известного как «аморфин», – все, кроме шока. (Было бы интересно ознакомиться с результатами дальнейших экспериментов с лечением шоком, проведенных над кем-нибудь другим.) Успех любого курса лечения зависит от степени и продолжительности наркомании, стадии отнятия (лекарства, эффективные при позднем, или легком отнятии, могут оказаться губительными в острой фазе), индивидуальных симптомов, состояния здоровья, возраста и т. д. Один и тот же метод лечения может быть абсолютно неэффективным в одно время и давать отличные результаты в другое. Или же лечение, которое не приносит никакой пользы мне, может помочь кому-то другому. Не осмеливаясь выносить окончательных решений, я лишь хочу описать свою собственную реакцию на различные лекарства и методы лечения.

Курсы снижения дозы. – Это наиболее распространенная форма лечения, и ни одним из ныне известных методов нельзя заменить ее в тяжелых случаях. Пациент должен получать немного морфия. Если и есть некое правило, применимое во всех случаях наркомании, это именно оно. Однако отнимать морфий следует как можно быстрее. Я проходил курсы постепенного снижения дозы, и результатом во всех случаях было разочарование, а в конце концов – рецидив. Незначительное снижение дозы может длиться бесконечно долго. Если наркоман хочет вылечиться, он в большинстве случаев уже много раз испытывал симптомы отнятия. Он ждет неприятного испытания и готов терпеть. Но если муки отнятия вместо десяти дней длятся более двух месяцев, он может их не выдержать. Именно длительность боли, а не ее интенсивность, ломает волю к сопротивлению. Если наркоман по привычке примет любое, даже самое незначительное количество любого опиата, чтобы облегчить страдания от слабости, бессонницы, тоски, тревоги на поздней стадии отнятия, симптомы отнятия не исчезнут практически никогда, и рецидив почти неизбежен.

Продолжительный сон. – В теории звучит неплохо. Вы засыпаете, а потом просыпаетесь здоровым. Прием хлоралгидрата, барбитуратов, торазина в промышленных количествах приводил лишь к кошмарному полубессознательному состоянию. Отнятие снотворных через пять дней вызывало тяжелый шок. После этого появлялись симптомы острой формы морфинного отнятия. В конечном счете все это вместе выливалось в ужасный синдром, который даже не с чем сравнить. Ни один из курсов лечения, когда-либо предпринятых мной, не был таким болезненным, как этот якобы безболезненный метод. Цикл сна и бодрствования во время отнятия всегда нарушен. Дополнительное нарушение его при помощи сильнодействующих снотворных, мягко говоря, противопоказано. Отнятие морфия достаточно травмирует и без дополнительного отнятия барбитуратов. После двухнедельного пребывания в больнице (пять дней под воздействием снотворных, десять дней «отдыха») я был еще настолько слаб, что потерял сознание, попытавшись подняться вверх по слегка наклонному полу. Я считаю продолжительный сон худшим из всех возможных методов лечения.

Антигистамины. – Применение антигистаминов основано на аллергической теории отнятия. Резкое отнятие морфия ускоряет перепроизводство гистамина с соответствующими аллергическими симптомами. (При шоке в результате травмы с острой болью в крови выделяется много гистамина. При острой боли, как и при наркомании, легко усваиваются токсичные дозы морфия. Кролики с повышенным содержанием гистамина в крови обладают весьма высокой устойчивостью к морфию.) Из моего личного опыта лечения антигистаминами определенных выводов не сделаешь. Однажды я предпринял курс, при котором применялись только антигистамины, и результаты оказались неплохими. Но в тот раз привыкание было легким, и к началу лечения я уже семьдесят два часа обходился без морфия. После этого я частенько пользовался антигистаминами для лечения симптомов отнятия, и результаты разочаровывали. Казалось, эти препараты даже усиливают депрессию и раздражительность (типичными симптомами аллергии я не страдаю).

Апоморфин. – Несомненно, лечение отнятия апоморфином – лучший метод из испытанных мною. Апоморфин не уничтожает симптомы отнятия, а снижает их до терпимого уровня. Острые симптомы, такие как судороги в желудке и ногах, конвульсивное или маниакальное состояние, полностью под контролем. Лечение апоморфином приносит даже меньший дискомфорт, чем курс снижения дозы. Выздоровление более быстрое и более полное. Я уверен, что не избавился от тяги к морфию окончательно, пока не предпринял курс лечения апоморфином. Возможно, «психологическая» тяга к морфию, остающаяся после лечения, вовсе не является психологической, а зависит от обмена веществ. Более действенные вариации формулы апоморфина могут оказаться еще эффективнее при лечении всех видов наркомании.

Кортизон. – Кортизон, по-моему, приносит некоторое облегчение, особенно при внутривенной инъекции.

Торазин. – Приносит некоторое облегчение при симптомах отнятия, правда, небольшое. Сомнительную пользу сводят на нет побочные эффекты в виде депрессии, расстройств зрения и пищеварения.

Резерпин. – Не замечал от этого лекарства никакого эффекта, кроме легкой депрессии.

Толсерол. – Результаты ничтожные.

Барбитураты. – Как правило, барбитураты прописывают от бессонницы при отнятии. А на самом деле употребление барбитуратов отдаляет возвращение нормального сна, продлевает весь период отнятия и может привести к рецидиву. (Наркоман испытывает соблазн принять вместе со своим нембуталом немного кодеина или настойки опия. Весьма незначительные количества опиатов, вполне безвредные для нормального человека, моментально восстанавливают привыкание у проходящего курс лечения наркомана.) Мой опыт лишь подтверждает слова доктора Дента о том, что барбитураты противопоказаны.

Хлорал и паральдегид. – Возможно, предпочтительнее барбитуратов, если необходимо седативное средство, но многих наркоманов от паральдегида тут же вырвет. Кроме того, в период отнятия я по собственной инициативе пробовал следующие средства:

Алкоголь. – Абсолютно противопоказан на всех стадиях отнятия. Употребление алкоголя неизменно обостряет симптомы отнятия и ведет к рецидиву. Алкоголь начинает усваиваться лишь после того, как придет в норму обмен веществ. В тяжелых случаях наркомании для этого требуется месяц.

Бензедрин. – Может на время ослабить депрессию позднего отнятия, гибелен на острой стадии отнятия, противопоказан на любой стадии, так как вызывает состояние нервозности, психологическим ответом на которое является морфий.

Кокаин. – Сказанное выше вдвойне верно для кокаина.

Cannabis indica (марихуана). – При позднем, то есть легком отнятии ослабляет депрессию и улучшает аппетит, на острой стадии отнятия – абсолютная гибель. (Однажды я покурил марихуану на ранней стадии отнятия с кошмарными результатами.) Если вам уже плохо, от нее вам станет еще хуже. Противопоказана.

Пейотль, Bannisteria caapi. – Я не отважился на эксперимент. При одной мысли об интоксикации Bannisteria на острой стадии отнятия голова идет кругом. Я слышал о человеке, который лечился пейотлем на поздней стадии отнятия и утверждал, что избавился от тяги к морфию, а в конце концов умер от отравления пейотлем.

В случаях тяжелой наркомании определенные физические симптомы отнятия сохраняются по крайней мере в течение месяца.

Я никогда не видел психически больного морфиниста, да и никогда не слышал о человеке с психотическими симптомами, пристрастном к какому-либо опиату. И в самом деле, наркоманы настолько нормальны, что просто тоска берет. Вероятно, это объясняется метаболической несовместимостью шизофрении и опиомании. С другой стороны, отнятие морфия нередко вызывает психическую реакцию – как правило, легкую паранойю. Интересно, что лекарства и методы лечения, дающие результаты при шизофрении, иногда применяются при отнятии наркотиков: антигистамины, транквилизаторы, апоморфин, шок.

Сэр Чарльз Шерингтон называет боль «психическим помощником императивного защитного рефлекса». Вегетативная нервная система расширяется и сжимается в ответ на действие внутренних ритмов и внешних раздражителей, расширяясь от действия раздражителей, которые воспринимаются как радостные – секс, пища, общение с приятными людьми и т. д., – и сжимаясь от боли, тревоги, страха, дискомфорта, тоски. Морфий изменяет весь цикл расширения и сжатия, расслабления и напряжения. Половая функция ослаблена, перистальтика заторможена, зрачки не реагируют на свет и темноту. Организм не сжимается от боли и не расширяется в ответ на действие обычных источников удовольствия. Он приспосабливается к морфинному циклу. Наркоман не подвержен скуке. Он может целыми часами разглядывать свой башмак или попросту не вылезать из постели. Ему не нужны ни сексуальная отдушина, ни общение с людьми, ни работа, ни развлечения, ни прогулки – не нужно ничего, кроме морфия. Морфий способен облегчать боль, придавая организму некоторые свойства растения. (На растения функции боли, возможно, не распространяются, так как растения большей частью неподвижны, неспособны на защитные рефлексы.)

Ученые надеются получить морфий, не вызывающий привыкания, который будет утолять боль, не доставляя удовольствия; наркоманы хотят – или думают, что хотят – эйфории без привыкания. Я не понимаю, каким образом можно разделить функции морфия, и считаю, что любое эффективное болеутоляющее средство будет подавлять половую функцию, вызывать эйфорию и вести к привыканию. Вероятно, идеальное болеутоляющее будет вызывать привыкание моментально. (Если кто-нибудь заинтересован в создании такого наркотика, за основу стоит взять дигидрооксигероин.)

Наркоман пребывает в безболезненном, бесполом, безвременном состоянии. Обратный переход к ритмам животной жизни происходит через синдром отнятия. Сомневаюсь, что когда-нибудь можно будет совершать этот переход в комфорте. К безболезненному отнятию можно только приблизиться.

Кокаин. – Из всех наркотиков, которые я когда-либо употреблял, самое приятное возбуждение вызывает кокаин. Эйфория концентрируется в голове. Возможно, этот наркотик активирует связи, отвечающие за удовольствие, непосредственно в мозге. Я полагаю, что такой же эффект произвел бы электрический ток, пропущенный через соответствующее место. Всю эйфорию от кокаина можно ощутить только при внутривенной инъекции. Приятное состояние длится не более пяти-десяти минут. При подкожной инъекции весь эффект сводится на нет из-за быстрого уничтожения наркотика в организме. Это вдвойне верно в том случае, если вдыхать его носом.

Для кокаинистов обычное дело – не спать всю ночь и ежеминутно делать себе инъекции кокаина, перемежая их уколами героина или кокаина и героина, смешанных в одной инъекции для получения «спидбола». (Я не знаю ни одного заядлого кокаиниста, который не был бы морфинистом.)

Тяга к кокаину может быть очень сильной. Я целыми днями ходил от одной аптеки к другой, надеясь отоварить рецепт на кокаин. Вы можете очень захотеть принять кокаин, но метаболической потребности в нем у вас не возникнет. Если не удается раздобыть кокаин, вы едите, ложитесь спать и забываете о нем. Я разговаривал с людьми, которые годами употребляли кокаин, а затем неожиданно лишались его источника. Никто из них не страдал от симптомов отнятия. И в самом деле, трудно представить себе, каким образом стимулятор лобных долей мозга может вызывать наркоманию. Похоже, пагубное пристрастие – это монополия седативных средств.

Продолжительное употребление кокаина приводит к нервозности, депрессии, иногда – к наркотическому психозу с параноидальными галлюцинациями. При дополнительном приеме кокаина нервозность и депрессия не исчезают. Они эффективно снимаются при помощи морфия. Употребление кокаина морфинистом всегда приводит к увеличению дозы и более частым инъекциям морфия.

Cannabis Indica (гашиш, марихуана). – Действие этого наркотика описывалось часто и ярко: нарушение восприятия пространства и времени, обостренная впечатлительность, полет мысли, дурацкий смех, отупение. Марихуана повышает чувствительность, и результаты не всегда приятны. Плохую ситуацию она только усугубляет. Уныние превращается в отчаяние, тревогу, панику. Я уже упоминал о своем ужасном опыте с марихуаной на острой стадии отнятия морфия. Однажды я дал покурить марихуану гостю, которого что-то слегка беспокоило («пинки под зад», как он объяснил). Выкурив полсигареты, он внезапно вскочил и с криком «мне страшно!» выбежал из дома. В особенности лишает присутствия духа такое свойство интоксикации марихуаной, как нарушение эмоциональной ориентации. Вы не понимаете, нравится вам что-то или нет, приятно испытываемое вами чувство или неприятно.

Каждый употребляет марихуану по-своему. Одни курят ее постоянно, другие – время от времени, а многие и вовсе терпеть не могут. Похоже, она особенно непопулярна среди убежденных морфинистов, многие из которых смотрят на курение марихуаны с пуританской точки зрения.

В США чрезвычайно преувеличивают вредное воздействие марихуаны. Нашим национальным наркотиком является алкоголь. К употреблению любого другого наркотика мы склонны относиться с отвращением. Каждый, кто предается этим чуждым порокам, губит душу и тело – и заслуживает такой участи. Люди верят в то, во что хотят верить, невзирая на факты. Марихуана не вызывает привыкания. Я никогда не видел доказательств вредных эффектов умеренного употребления. Лишь от продолжительного или чрезмерного употребления может возникнуть наркотический психоз.

Барбитураты. – Барбитураты, несомненно, вызывают привыкание при употреблении в больших количествах за определенный промежуток времени (к привыканию приведет употребление примерно одного грамма в день). Синдром отнятия опаснее морфинного синдрома, для него характерны галлюцинации с конвульсиями эпилептического типа. Наркоманы нередко получают травмы, падая на бетонный пол (появление бетонных полов – естественное следствие внезапного отнятия). Морфинисты часто принимают барбитураты, чтобы придать силу недостаточным дозам морфия. Некоторые из них заодно приобретают пристрастие к барбитуратам.

Одно время я четыре месяца ежедневно принимал две капсулы нембутала (по полтора грана каждая) и не страдал никакими симптомами отнятия. Привыкание к барбитуратам – это вопрос количества. Возможно, это не метаболическая наркомания наподобие морфинизма, а механическая реакция на чрезмерное подавление лобных долей седативными средствами.

Наркоман-барбитуратчик являет собою жуткое зрелище. Он теряет координацию движений, шатается, падает с табурета у стойки бара, засыпает, не договорив фразу, роняет пищу изо рта. Сознание его помрачено, он глуп и сварлив. И почти всегда он употребляет другие наркотики, все, что под руку попадется: алкоголь, бензедрин, опиаты, марихуану. В обществе наркоманов на барбитуратчиков смотрят свысока: «Никчемные любители чумовых колес. Низкого пошиба людишки». Опуститься ниже можно, лишь перейдя на угольный газ с молоком или начав ведрами нюхать аммиак: «Кайф для уборщиц».

Мне кажется, что барбитураты образуют худшую из возможных форм наркомании – неприглядную, ведущую к деградации, трудно поддающуюся лечению.

Бензедрин. – Это мозговой стимулятор, подобный кокаину. Большие дозы вызывают длительную бессонницу с ощущением приятного возбуждения. За периодом эйфории следует ужасная депрессия. Этот наркотик обычно усиливает тревогу. Вызывает нарушение пищеварения и потерю аппетита.

Мне известен только один случай, когда отнятие бензедрина привело к определенным симптомам. Речь об одной моей знакомой, которая шесть месяцев употребляла бензедрин в невероятных количествах. В течение этого периода у нее обнаружился наркотический психоз, и она была госпитализирована на десять дней. Она продолжала употреблять бензедрин, но неожиданно была его лишена. Она перенесла приступ астматического типа – не могла дышать и посинела. Я дал ей дозу антигистамина (теферин), которая принесла быстрое облегчение. Больше эти симптомы не повторялись.

Пейотль (мескалин). – Это, несомненно, стимулятор. Он расширяет зрачки, лишает сна. Пейотль вызывает сильную тошноту. Ее очень трудно подавлять достаточно долго для того, чтобы прочувствовать эффект, который в некотором отношении напоминает действие марихуаны. Вырабатывается повышенная впечатлительность, особенно чувствительность к цвету. При интоксикации пейотлем возникают странные растительные мысли, то есть начинаешь отождествлять себя с этим растением. Все похоже на растение пейотль. Нетрудно понять, почему индейцы верят, что в кактус-пейотль вселился некий дух.

Передозировка пейотля может привести к респираторному параличу и смерти. Мне известен один такой случай. Нет оснований полагать, что пейотль вызывает привыкание.

Bannisteria caapi (хармалин, банистерин, телепатин). – Bannisteria caapi – это быстрорастущее вьющееся растение. Активный элемент, судя по всему, находится в древесине свежесрезанной лианы. Наиболее активной считается внутренняя часть коры, листья же никогда не используются. Для достижения полного эффекта от наркотика требуется немалое количество растения. Одному человеку нужно примерно пять кусков лианы по восемь футов длиной. Лиана измельчается и варится не менее двух часов с листьями кустарника, называемого Palicourea sp. rubiaceae.

Яхе, или аюаюаска (наиболее употребительные индейские названия Bannisterna caapi) – это галлюциногенный наркотик, вызывающий глубокое расстройство органов чувств. При передозировке превращается в яд, вызывающий конвульсии. Противоядием может служить любой барбитурат или другое сильное противосудорожное седативное средство. Каждый, кто принимает яхе впервые, должен иметь под рукой седативный препарат на случай передозировки.

Галлюциногенные свойства яхе привели к тому, что шаманы стали использовать его для придания себе большей силы. Они пользуются им и как панацеей при лечении различных болезней. Яхе понижает температуру тела и поэтому иногда применяется при лечении от лихорадки. Это сильное глистогонное средство, полезное при лечении от желудочных и кишечных глистов. Яхе вызывает состояние анестезии без потери сознания и применяется в обрядах, при которых новообращенные подвергаются болезненным испытаниям – к примеру, порке сучковатой лианой или укусам муравьев.

Насколько я смог установить, действенной является только свежесрезанная лоза. Я не нашел способа сушить, выделять или хранить основное активное вещество. Ни одна из настоек не действовала. Высушенная лоза абсолютно инертна. Фармакология яхе нуждается в лабораторных исследованиях. Поскольку сырой экстракт является столь сильным галлюциногенным наркотиком, еще более впечатляющих результатов можно, вероятно, добиться при помощи его синтетических разновидностей. Безусловно, дело стоит того, чтобы продолжить исследования[3].

Я не заметил никаких вредных эффектов, приписываемых яхе. Шаманы, которые по роду своей деятельности должны употреблять его постоянно, похоже, отличаются крепким здоровьем. Быстро достигается толерантность, при которой человек способен пить этот экстракт без тошноты и прочих неприятных эффектов.

Яхе – уникальный наркотик. Интоксикация яхе в некоторых отношениях напоминает интоксикацию гашишем. В обоих случаях наблюдаются смещение точки зрения и расширение сознания за пределы обычного опыта. Однако яхе вызывает более глубокое расстройство органов чувств, сопровождающееся подлинными галлюцинациями. Характерной чертой интоксикации яхе являются синие вспышки перед глазами.

К яхе относятся по-разному. Многие индейцы и большинство белых, употребляющих яхе, считают его всего лишь средством для опьянения наподобие выпивки. В других группах он применяется с ритуальными целями. Молодые люди племени хиваро употребляют яхе, чтобы входить в контакт с духами предков и получать краткую сводку своего будущего. Во время болезненных обрядов инициации яхе применяется как обезболивающее. Все шаманы используют его в своей практике, чтобы предсказывать будущее, находить утерянные или украденные предметы, диагностировать и лечить болезни, устанавливать личность виновного в преступлении.

Алкалоид Bannisteria caapi был выделен Фишером Карденасом в 1923 году. Он назвал этот алкалоид телепатином, или иначе – банистерином. Румф доказал идентичность телепатина и хармина, алкалоида Perganum Harmala.

Bannisteria caapi определенно не вызывает привыкания.

Мускатный орех. – Заключенные и матросы иногда прибегают к помощи мускатного ореха. Проглатывается примерно столовая ложка и запивается водой. Результаты смутно напоминают марихуану с побочными эффектами в виде головной боли и тошноты. Смерть наступает еще до привыкания, если привыкание вообще возможно. Мускатный орех я принял лишь однажды.

Среди индейцев Южной Америки в ходу некоторые наркотики семейства мускатных орехов. Обычно их употребляют, вдыхая через нос высушенный порошок растения. Шаманы принимают эти ядовитые вещества и впадают в конвульсивное состояние. Считается, что их судороги и бормотания имеют пророческий смысл. Один мой друг тяжело проболел три дня после того, как поэкспериментировал с наркотиком семейства мускатных орехов в Южной Америке.

Дурман-скополамин. – Морфинисты нередко отравляются, принимая морфий в сочетании со скополамином. Однажды я раздобыл несколько ампул, каждая из которых содержала 1/6 грана морфия и 1/100 грана скополамина. Решив, что 1/100 – это количество, которое можно не принимать в расчет, я сделал себе инъекцию содержимым всех шести ампул. Результатом было психотическое состояние, длившееся несколько часов, на которые я был своевременно изолирован своим многострадальным домовладельцем. На следующий день я ничего не помнил.

Наркотики группы дурманов употребляют индейцы Южной Америки и Мексики. Говорят, нередко бывают смертельные случаи.

Русские использовали скополамин в качестве наркотика признания – с сомнительными результатами. Объект может очень захотеть выдать свои секреты, но он совершенно не в состоянии их вспомнить. «Легенда» и секретная информация зачастую перепутаны и искажены. Насколько мне известно, для выуживания сведений из подозреваемых с большим успехом применяется мескалин.

Морфинизм – это болезнь обмена веществ, вызванная употреблением морфия. На мой взгляд, психологическое лечение не только бесполезно, но и противопоказано. Согласно статистическим данным, пристрастие к морфию приобретают те, кто имеют доступ к нему: врачи, сестры, любой человек, у которого есть связи на черном рынке. В Персии, где опиум бесконтрольно продается в опиумных лавках, наркоманы составляют семьдесят процентов взрослого населения. Так что же, выходит, мы должны подвергнуть психоанализу миллионы персов и выяснить, что за глубокие противоречия и тревоги довели их до употребления опиума? Думаю, что нет. Согласно моему опыту, у большинства наркоманов нет неврозов, и в психотерапии они не нуждаются. Лечение апоморфином и доступ к апоморфину в случае рецидива, несомненно, дадут возможность вылечиться большему количеству больных, чем любая программа «психологической реабилитации».

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА

Джон Чиарди (1916–1986) – американский поэт, переводчик, критик.

Джон Дьюи (1859–1952) – американский философ, один из ведущих представителей прагматизма.

«Обезьяна» (жарг.) – наркомания, пристрастие к наркотикам.

Mutatis mutandis – с соответствующими изменениями (лат.).

Оккам Уильям (ок. 1300–1349) – английский философ-схоластик. Развил критику схоластического реализма, получившую название «бритвы Оккама» или «принципа бережливости», выраженного им в словах: «Сущности не должны быть умножаемы сверх необходимости», или «Бесполезно делать посредством многого то, что может быть сделано посредством меньшего».

Витгенштейн Людвиг (1889–1951) – австрийский философ, основатель лингвистической философии. «Логико-философский трактат» – одна из двух его основных работ.

«Доджеры» — бейсбольная команда.

Бдительный – имеется в виду организация «Бдительные», поддерживающая общественный порядок с помощью самосуда.

«Голубой мальчик» – персонаж детских стишков американского писателя Ю. Филда (1850–1895).

«Старый Пит» — Джеймс Лонгстрит, генерал армии конфедератов во время Гражданской войны в США. Это прозвище ему дал генерал Роберт Ли.

«Грустная детка» — персонаж знаменитой песни, сочиненной в 1912 году.

Джозеф Фердинанд Гулд (1889–1957) – эксцентричный тип, также известный как «профессор Чайка». Считается автором «Устной истории современности», самой толстой из неизданных книг. Танцевал в питейных заведениях Нью-Йорка, размахивая руками, как крыльями, и подражая крикам чайки, за что его угощали джином.

Пеория – городок в штате Иллинойс на Среднем Западе. Его название стало именем нарицательным для обозначения провинциального застоя.

Ливенворт – федеральная тюрьма в штате Канзас.

Человек (жарг.) – торговец наркотиками.

Декортикация – полное или частичное удаление в опытах на животных коры больших полушарий головного мозга.

Лошадка (жарг.) – героин; по совпадению первых букв английских слов.

«Уолдорф» — кафетерий при гостинице «Уолдорф Астория».

Хай-лай – игра типа гандбола.

Мид Маргарет (р. 1901) – американский антрополог. В системе наук англоязычных стран антропология часто объединяет всю совокупность наук, изучающих человека и его культуру, особенно культуру народов, находящихся на низком уровне развития.

Клиника Майо – клиника, основанная в 1889 году американскими хирургами, братьями Чарльзом Хорасом и Уильямом Джеймсом Майо.

«Иншаллах» — с божьей помощью.

Квакиутль – индейцы, проживающие на северо-западе Канады.

Филариазис (у автора «филиаризис») – тропическая инфекционная болезнь, передаваемая через укусы насекомых.

Гомогенная культура – то есть замкнутая, без заимствований из других культур.

Архипелаг Бисмарка – острова в западной части Тихого океана, к северу от восточной оконечности Новой Гвинеи.

Агути – южноамериканский золотистый заяц.

Старый Мореход – герой одноименной поэмы (1797–1798) английского поэта-романтика Сэмюэля Тэйлора Кольриджа (1772–1834).

«Мужчину и женщину – совратил их» — перефразированная цитата из Библии: «Мужчину и женщину сотворил их» (Книга Бытия, 1:27).

«Дэнни Дивер» — песня на стихи Киплинга, направленные против смертной казни.

«Джерси Баунс» — песня, впервые записанная Бенни Гудманом в 1942 году, в честь которой были названы американские бомбардировщики времен Второй мировой войны.

Уотсон Джон Броудс (1878–1958) – американский психолог.

«Цыпленок» — детская игра; дети ложатся на мостовую, железнодорожное полотно перед проходящим транспортом. Победит тот, кто встанет последним.

«В сладком сне» — христианский гимн, сочиненный в XIX веке. Первым его спародировал Марк Твен в книге «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».

Джеллаба – просторная африканская одежда.

Трокмортонс – сеть ювелирных магазинов в Англии.

«Вечером во ржи» — песенка на стихи Роберта Бернса.

Шмекер – наркоман.

Дэниел Бун – американский пионер, покоритель Дикого Запада.

«Звездный флаг» — гимн США, написанный юристом Фрэнсисом Скоттом Ки (1779–1843).

Лиловый листок – намек на «розовый листок», уведомление об увольнении.

Покахонтас (1595–1617) – дочь индейского вождя Паухатана, жена английского колониста Джона Ролфа.

Гайавата – легендарный индеец, герой поэмы Генри Уордсворта Лонгфелло (1807–1882).

Буффало Билл – прозвище Уильяма Фредерика Коди (1846–1917), ковбоя, покорителя Дикого Запада, впоследствии владельца ковбойского цирка.

Пол Ривир – американский патриот, серебряных дел мастер.

«Лазарь, иди вон» — Евангелие от Иоанна (11:43).

Фридом-холл, или «Зал свободы» — спортивно-концертный зал в Луисвиле, Кентукки, построенный в 1956 году.

Катамит – юный пассивный партнер.

«Она вызвала сильную жару» — песня Ирвинга Берлина.

Брачный Гость – персонаж «Поэмы о Старом Мореходе» Кольриджа.

«Босоногий мальчишка» — стихотворение Джона Уитьера (1855).

«Прощание с Восточным Сент-Луисом» — композиция Дюка Эллингтона (1926).

«Старая серая кобыла» — детская песенка (1843).

«…так сладки… в Сент-Джеймском лазарете» — «Сент-Джеймский лазарет», блюз, ставший популярным в исполнении Луиса Армстронга (1928).

Хаусмен Альфред Эдвард (1859–1936) – английский филолог и поэт, автор стихотворного сборника «Шропширский парень».

Титоновы сыворотки долголетия – Титону, сыну Лаомедона, было богами даровано бессмертие, но не вечная юность. Затем он был превращен в кузнечика.

Оргоны – согласно Вильгельму Райху, вибрирующие жизнетворные атомы, находящиеся в атмосфере.

Боас Франц (1858–1942) – немецкий антрополог и этнограф, живший в Америке. Написал трактат о языках и культуре индейцев и эскимосов.

Мезуза – небольшой пергаментный свиток, помещаемый в специальный ящик у входа в еврейские дома как знак благонадежности и набожности семьи.

Малышка Одри – беззаботная и доверчивая героиня комедии Шекспира «Как вам это понравится?».

«Верь мне и люби…», «…исчезнуть в объятьях, как зыбкие фей дары» – строки из песни ирландского поэта Томаса Мура «Поверь, если юности милые чары».

Кувада – обрядовая симуляция отцом родового акта при рождении ребенка. Известна у многих народов.

«Где вино из гроздьев гнева…» — «Боевой гимн республики», сочиненный Джулией Уорд Хау (декабрь 1861 г.), поется на мотив песни «Тело Джона Брауна».

«Эль-Марокко», «Сторк», «21» — фешенебельные клубы в Нью-Йорке.

Синг-Синг – нью-йоркская окружная тюрьма.

«Вулворт» — американская фирма галантерейных магазинов, продающая дешевые товары.

«Долог путь до Типперери» — маршевая песня британской армии.

«Копье, пронзившее ему ребра» — Евангелие от Иоанна, 19:34.

«Уэбли» — револьвер.

«Биограф» — кинотеатр, где был убит Диллинджер.

«Уолгринз» — крупнейшая аптечная сеть в США.

«…и Клементину упустил» — «Клементина, дорогая», фолк-баллада (1884).

«Кто подстрелил Самца Малиновки?» — «Кто убил Малиновку?», детские стишки из цикла «Песни Матушки Гусыни».

«Я буду здесь, когда тебя не будет» — перефразированная строка из песни «Я буду здесь (когда ее не будет)»; исполняла Билли Холидей.

«Лорд Джим» — роман Джозефа Конрада (1900).

«О, ты красивая кукла» — популярная песня (1911).

«Старая дубовая бадья» — песня на стихи Сэмюеля Вудворта, написанные в 1817 г. В 1941 г. ее записал Бинг Кросби.

«Харриз» — бар в Венеции, который посещали многие знаменитости.

Фланеган Эдвард Джозеф (1886–1948) – американский католический священник, выходец из Ирландии. Основатель «Городка Мальчиков».

Справочная служба – служба секретарей-телефонисток, отвечающих на звонки в отсутствие хозяев.

Бидонвиль – поселок городской бедноты с самодельными домами из жести, фанеры и т. д.

Черный Камень – святыня, хранящаяся в храме Кааба в Мекке; объект паломничества.

Биг Билл Брунзи (1893–1958) – американский блюзовый певец, гитарист, автор-исполнитель.

«Дрожит он на краю…» — пародия на песню «My Man Is On the Make» («О, папа, приготовь мне свадебную вуаль»).

Атаксия Фридрейха – наследственное заболевание, характеризующееся дегенеративным повреждением нервной системы.

Эндрю Кейф – по мнению некоторых критиков, этот образ срисован с писателя Пола Боулза, проживавшего в Танжере в одно время с Берроузом.

«Гробница» — нью-йоркская городская тюрьма.

Шестерка Джио или Мамаша Джиллиг… – по мнению критиков, речь идет о гангстерских разборках тех времен.

Норт-Кларк – улица в Чикаго.

«Куинз-Плаза» — станция метро в Нью-Йорке.

Болезнь Шагаса (Карлос Шагас (ум. 1934), бразильский врач) – американский трипаносомоз, тропическая паразитарная болезнь, передается с укусами насекомых. Протекает в тяжелой форме – например, сонная болезнь.

Чимборасо – вулкан и провинция в Эквадоре.

Неотразимый Убийца Пидоров – возможно, намек на рассказ Джека Керуака о том, как он угрожал одному гомику пистолетом.

Ист-Орандж – район в Нью-Джерси.

Гринпойнт – район на севере Бруклина.

Драмамин – средство против морской болезни.

От Давида до Дарьена — города соответственно на западе и востоке Панамы.

Ротенон — средство от насекомых.

«Малыш Дэнни» — персонаж ирландской баллады (1910).

Сильвер – конь главного героя комиксов, книг и фильмов под названием «Одинокий рейнджер».

«Старый Говард» (Говард Атенеум) – бостонский театр (1845–1953); большой популярностью пользовались варьете и бурлеск; закрыт за непристойность.

«Так долго на ярмарке Джонни» — английская народная детская песенка.

Статутное изнасилование – половая связь с несовершеннолетней.

Дни Уаба – в календаре майя – последняя пятидневка тропического года, считавшаяся крайне неудачной.

В. Коган

Примечания

1

Все ссылки на номера страниц даются по изданию: William S. Burroughs. Naked Lunch. Grove Press, Inc. New York.

2

Невмешательства (фр.).

3

После публикации этого материала я узнал, что Bannisteria является аналогом ЛСД-6, при помощи которого вызывают экспериментальный психоз. Думаю, в скором времени синтезируют и ЛСД-25.

Content

Уильям Берроуз
Голый завтрак

«Голый завтрак» под судом

Министр юстиции против книги под названием «Голый завтрак»

Выдержки из стенограммы бостонского процесса «Голого завтрака»

Введение Письменное показание: заявление по поводу Болезни

БЕНВЕЙ

ХОСЕЛИТО

ЧЕРНОЕ МЯСО

БОЛЬНИЦА

ЛАЗАРЬ, ИДИ ВОН

ХАСАНОВА КОМНАТА РАЗВЛЕЧЕНИЙ

УНИВЕРСИТЕТ ИНТЕРЗОНЫ

ЕЖЕГОДНЫЙ ПРИЕМ У ЭЙ-ДЖЕЯ

ЗАСЕДАНИЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ ПО ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ ПСИХИАТРИИ

РЫНОК

ЗАУРЯДНЫЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

ИСЛАМ ИНКОРПОРЕЙТЕД И ПАРТИИ ИНТЕРЗОНЫ

ОКРУЖНОЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ

ИНТЕРЗОНА

ОБСЛЕДОВАНИЕ

ВЫ НЕ ВИДАЛИ РОЗУ ПАНТОПОН?

КОКАИНОВЫЕ КЛОПЫ

ДЕЗИНСЕКТОР ДЕЛАЕТ ДОБРОЕ ДЕЛО

АЛГЕБРА ПОТРЕБНОСТИ

ХАУЗЕР И О’БРАЙЕН

АТРОФИРОВАННОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ: А ВЫ БЫ?

НА СКОРУЮ РУКУ…

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА

Примечания