Павел Иванов

ГРАНИ ВЕКОВ

Глава 1

Золотисто-багровый диск солнца, похожий на огромный блин, почти касался поля. Со стороны реки доносилось многоголосое кваканье лягушек. Над цветком ромашки замерла, трепеща прозрачными сверкающими крыльями, стрекоза.

Ярик, затаив дыхание, наблюдал за ней. Получится ли поймать? Он подобрался чуть ближе, и уже начал заносить сложенные в горстку ладоши, когда воздух прорезал звук рожка. Пастух, дядя Митяй обычно играл на нем, когда собирал стадо. Но почему-то сейчас рожок звучал не так, как всегда — звонкими веселыми переливами, а пронзительно-тревожно, словно в него дули и дули, изо всех сил. Рожок оборвался также резко, как и появился.

Стрекоза улетела, солнце наполовину опустилось за кромку поля, а от реки потянуло сыростью и холодом. Небо потемнело и где-то наверху раскатисто громыхнуло. Пора было возвращаться домой. Он вприпрыжку побежал по жнивью, сухие скошенные стебли покалывали босые ступни.

Над крышами изб курился дымок, и Ярик с удовольствием вдыхал его запах, представляя, как сейчас мать вытащит из теплой печи горшок с пареной репой, нальёт парного, только что надоенного молока.

Запах дыма, между тем, ощущался все сильнее, словно что-то горело. Пожар?!

Словно в подтверждение этой догадки, откуда-то из-за домов поднялись густые черные клубы, донесся чей-то вопль, и тут же воздух наполнился шумом: ржали кони, раздавались крики, звенело железо.

Мама! Ярик припустил по дороге, с колотящимся сердцем, не понимая, что происходит, но уже догадываясь, что случилось что-то страшное.

В деревне царила суматоха — сбегались мужики с вилами и топорами, истошно вопили бабы, собирая детей.

— Мужики, сюда! — зычно командовал бородатый дядька Булат. — Остальные — бегите в лес!

— Ярик!

Он впервые видел мать такой испуганной. Волосы, обычно собранные под платок, сейчас были рассыпаны по плечам, и налетавший ветер трепал их. Побелевшими пальцами она сжимала длинный отцовский нож, обычно хранившийся в сундуке под замком.

Все еще ничего не понимая, он отчаянно перепугался, и, издав короткий всхлип, уткнулся лицом в подол матери. Та судорожно обняла его, но тут же оттолкнула.

— Надо бежать, Ярик, слышишь? — в её голосе звучал страх. — Бежим, милый, скорее!

И они побежали, вместе с другими соседями, бабами и ребятами, обратно, в сторону поля и чернеющей за ним полосы леса.

Он что-то спрашивал у матери на бегу, но та не отвечала, лишь крепче стискивая его руку.

Снова громыхнул гром, и как будто сделалось светлее. Ярик обернулся и увидел занимающиеся над деревней языки пламени. На фоне полыхающих крыш вырисовывались черные фигуры всадников. Кажется, их заметили — несколько конных во весь опор поскакали следом за ними.

— Мама, кто эти люди? Почему они гонятся за нами?

— Быстрее! Быстрее! — выдохнула мать.

Но Ярик не мог бежать еще быстрее, он начинал задыхаться, а позади уже раздавались глухие удары копыт и лошадиный храп.

Мать оглянулась, вскрикнула и оттолкнула Ярика от себя.

— Беги! — крикнула она. — Беги, слышишь! Схоронись в лесу, там тебя не найдут!

— Мама! — Ярик вцепился в неё мертвой хваткой. Бежать? Одному? А как же она, мама?

— Беги же! — снова крикнула мать, но в этот миг поравнявшийся с ними всадник взмахнул рукой, что-то свистнуло в воздухе, и мать, издав сдавленный стон, упала на колени, выронив нож.

Всадник резко осадил взмыленного храпящего коня и расхохотался. Лицо его было страшным, он был похож на утопленника, которого Ярик видел прошлым летом.

Раздувшееся лицо, узкие щелки глаз, кривые зубы. В руке он держал длинный кнут, длинный конец которого оплелся вокруг шеи матери.

— Отпусти её! — завопил Ярик. Страх неожиданно растворился, уступив место горячей пульсирующей ненависти. Он подскочил к матери, вцепившейся распухшими пальцами в кожаный ремень, впившийся ей в горло.

Всадник продолжал смеяться. Он дернул рукой и мать упала на землю.

— Якши урус! Быстро бегать, хорошо работать!

— Отпусти! — звенящим от злости голосом снова выкрикнул Ярик.

— Беги… — прохрипела мать, умоляюще глядя на него.

Небеса громыхнули снова, небо прорезала вспышка молнии, и в ее свете блеснул клинок ножа, валявшегося на земле.

Ярик бросился к нему, схватил и полоснул по кнуту. Еще, и еще раз.

Все еще смеясь, всадник снова дернул рукою, но полоска кожи лопнула, и в его руке осталось только бесполезное кнутовище с обрывком плети.

Всадник выругался и, отбросив в сторону палку, резко пришпорил коня, направив его на Ярика.

— Нет! — вскрикнула мать.

Ярик не боялся лошадей. Он отпрыгнул в сторону, когда конь, привстав на дыбы, замолотил по воздуху копытами, и, опьяненный ненавистью, ударил ножом в лошадиный бок. Удар пришелся вскользь по ляжке, но этого хватило, чтобы животное шарахнулось в сторону, едва не скинув всадника.

Тот разразился громкой страшной бранью, спрыгнул с коня и бросился на Ярика, выхватывая на ходу из ножен кривую саблю. Лицо его, и без того безобразное, теперь казалось жутким, словно в него вселился бес.

Мать бросилась наперерез, истошно вопя, но тать отшвырнул ее ударом кулака.

Ярик выставил перед собой отцовский нож, обхватив рукоять обеими руками.

Тать что-то злобно прошипел и замахнулся саблей. Ярик отпрянул, но в этот момент небеса оглушительно громыхнули и яркая молния сверкнула прямо перед ним. Он едва успел заметить, как полыхнуло белым светом лезвие ножа, железо вдруг раскалилось, боль обожгла ладони, а потом резкая корча скрутила все тело, и свет померк.

— Тут, к сожалению, ничего не поделать, — слова донеслись до него словно сквозь плотное стеганое одеяло. — Электрошоковая терапия — его единственный шанс. Двести вольт!

Виски взорвались болью, и он провалился в темноту.

Глава 2

— Тринадцатая бригада, вызов, один-три!

Ярослав с трудом разлепил налившиеся свинцовой тяжестью веки. Голова трещала и раскалывалась; он не сразу сообразил, что неприятный пронзительный писк издает навигатор, лежащий рядом с подушкой. Нащупав кнопку приема вызова, Ярослав оборвал назойливую трель и потряс головой, разгоняя остатки ночного кошмара.

Сон был реалистичен до мельчайших подробностей; обычно, Ярослав смутно помнил сны, но этот все еще стоял у него перед глазами. Более того, он был почти уверен, что видел его раньше, и не раз, вот только почему-то забывал сразу после пробуждения. Странная вещь — сны…

— Тринадцатая, один-три! — снова рявкнул динамик над головой.

Ярослав, морщась (голова болела на самом деле), втиснул ноги в растоптанные кроссовки.

— Да иду я, иду…

Окно диспетчерской светилось в конце коридора, залитого бледным матовым светом люминесцентных ламп. На подстанции царила тишина, электронное табло над дверями показывало пять тридцать.

— Долго спишь, Логинов! — Петровна, ночной диспетчер, неодобрительно уставилась на него поверх очков.

Ярослав готов был огрызнуться, что спал он не более пары часов, вернувшись с последнего вызова, но ограничился тем, что пожал плечами и придвинул к себе распечатанную карту вызова.

— Варшавка? Опять не наш район! — возмутился он.

Петровна развела руками. — Что регион прислал, то и даю!

— У них своих бригад нет, что ли?

Петровна выразительно пожала плечами.

Ярослав вздохнул. Ехать в такой час за другую подстанцию было форменным издевательством со стороны регионального диспетчера, направившего вызов на подстанцию другого района. Понятно, своих бережет, а другие должны отдуваться…

— Варшавка, сорок! — бросил он Богдану, плюхаясь на холодное сиденье непрогретого скоропомощного мерседеса, и запахивая плотнее куртку.

— Тю! Опять за чужую подстанцию? — возмутился Богдан, заводя мотор. — А своих бригад у них нема?

— Спроси у Центра, — буркнул Ярослав, вставляя наушники.

«Ночь коротка, цель далека, ночью так часто хочется пить, ты выходишь на кухню, но вода здесь горька, ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить…»

Под аккомпанемент Цоя, за стеклом мелькали высотные дома, сверкающие огни неоновых рекламных вывесок, павильоны метро. Редкие в этот ранний час прохожие провожали взглядами мигающую проблесковыми маяками машину скорой помощи, проносящуюся мимо них.

Ярослав снова вернулся мыслями к недавнему сну. Теперь ощущение реалистичности несколько поблекло, остались только отдельные фрагменты картины, которые тоже постепенно исчезали из памяти. Вот только виски все еще немного ломило — видимо, давала о себе знать смена, проведенная почти без сна.

А ведь с утра еще пары в институте, а после, вечером — в ночь.

Ярослав вздохнул. Этот месяц выдался напряженным. Зря, все-таки, наверное, он согласился перевестись на полную ставку. Правда, заведующий уверял, что это только на пару месяцев, а к сессии снова будет половина. С другой стороны, платить за квартиру нужно и во время сессии, а после ведь захочется и съездить отдохнуть, тем более, что у Алены как-раз будет отпуск, а ей вечно не сидится в Москве…

Погруженный в размышления, он не сразу понял, что водитель обращается к нему.

— Что?

— Я говорю, не торопись там, на вызове-то, — повторил Богдан. — Посиди, время потяни — как-раз к пересменку вернемся, а то еще вызов впарят. Что там за повод-то?

— Высокое давление, как обычно, — Ярослав развернул карту вызова. — Женщина, семьдесят пять лет, вызывает сама.

Богдан удовлетворенно кивнул. — Ну, вот и полечи бабушку. Главное — не спеши.

Они уже свернули с основной дороги и теперь пробирались по дворам, лавируя между рядами припаркованных автомобилей. Проехав под высокой аркой, они оказались внутри кирпичной коробки домов, с миниатюрной детской площадкой в центре, и редкими клумбами с талыми чернеющими сугробами.

Перебросив через плечо ремень кардиографа, с медицинским ящиком в одной руке и коммуникатором в другой, Ярослав двинулся к подъезду.

Набрав номер квартиры по домофону, он терпеливо выслушивал длинные гудки.

Уснула бабка, что ли?

Он уже решил отзваниваться на подстанцию, чтобы оформлять вызов как безрезультатный, когда домофон вдруг разродился торопливым писком, дверь открылась, и из подъезда вышло двое молодых ребят. Оба были одеты одинаково и явно не по сезону — черные легкие куртки, такого же цвета брюки, аккуратные галстуки, за которым проглядывали белые воротнички.

При виде Ярослава они почти синхронно улыбнулись, и один любезно придержал ему дверь.

Чего, интересно, они тут забыли в такую-то рань? Хотя, возможно, работают в одном из офисов неподалеку, а здесь снимают жильё. Или, наоборот, мотаются на машине через всю Москву, и хотят успеть на работу до утренних пробок…

Дом был старый, сталинской застройки, с высокими этажами и медлительным скрипучим раритетным лифтом.

С лязгом захлопнув за собой тронутые ржавчиной двери, Ярослав вдавил кнопку этажа и кабина, скрежеща, медленно поползла вверх, преодолевая один пролет за другим. Наконец, на последнем этаже лифт с грохотом остановился и, конвульсивно дернувшись, замер.

На лестничной площадке было всего три двери, самая древняя из которых, обитая старомодным дерматином, принадлежала, по-видимому, бабке.

Электрический звонок, судя по всему, давно вышел из строя — из-за двери не доносилось ни звука.

Выждав немного, Ярослав постучал. Тишина. Раздосадованный, он забарабанил кулаком по косяку. Ну, точно — спит! Стоило только мотаться туда-сюда…

Он уже собирался уходить, когда за дверью раздались шаркающие шаги.

Звякнула дверная цепочка, однако хозяйка явно не спешила открывать. Наверняка стоит и разглядывает в глазок, кто там. Как будто в это время может быть кто-то еще, кроме бригады, которую сама же вызвала! Если вообще об этом помнит…

Ярослава охватило усталое раздражение. Какого ляда бабка тянет?!

Он снова постучал.

— Убирайтесь! — неожиданно прозвучало из-за двери.

— Что? — Ярослав опешил.

— Убирайтесь, я вам сказала! — надтреснутый старческий голос срывался на фальцет. — Я сейчас вызову милицию!

Ясно. Ярослав вздохнул. Похоже, у бабки проблемы не только с памятью. Самое досадное, что, если сейчас развернуться и уйти, не факт, что не вызовет снова.

— Вы скорую вызывали? — осведомился он.

— Скорую? — бабка замолчала, словно что-то припоминая.

— Скорую помощь, — нетерпеливо повторил Ярослав. — Вызывали, или нет?

После непродолжительной паузы дверь немного приотворилась. В образовавшейся щели появилось настороженное лицо старухи.

Ярослав помахал рукой.

— Так вы — врач? — осведомилась старуха, окидывая его подозрительным взглядом. — Один?

— Фельдшер, — буркнул Ярослав. — Вам помощь нужна медицинская?

Старуха пристально изучала его лицо. Наконец, приняла решение и, звякнув цепочкой, открыла дверь шире.

— Заходите, молодой человек.

Она посторонилась, пропуская его внутрь, и тут же захлопнув дверь, защелкала замками.

В прихожей царил полумрак. Коридор, в котором они находились, был широким и длинным, но расположенные вдоль стен остатки старинного гарнитура, полки и кресла, заваленные кипами бумаг, старых журналов и еще каким-то древним хламом, делали его настолько узким, что пройти по нему с ящиком в руках можно было лишь боком.

Пробираясь следом за кутающейся в старую шерстяную шаль старухой, он чихнул, подняв облако пыли с вазы с засохшими цветами.

Однако, несмотря на беспорядок и запустение, квартира, по современным меркам, была роскошной — судя по количеству дверей, бабка жила минимум в пяти комнатах — просторных, с высокими потолками и широченными окнами.

В гостиной стоял застарелый въевшийся запах кошачьей мочи, рассохшегося дерева и старости.

Здесь, однако, было светлее и чище — свет падал из огромного, во всю стену окна, частично прикрытого тяжелыми портьерами.

Покосившаяся деревянная тахта с подушками, накрытыми узорчатой салфеткой, деревянный стол овальной формы, уставленный коробками с шитьём и стопками газет и журналов, традиционный сервант в углу с чайным набором и пожелтевшими фотографиями в рамках.

В противоположном углу, из-под линялого полотенца, на Ярослава строго и печально взирал лик какого-то святого.

Старуха опустилась на край тахты и кивнула Ярославу.

— Присаживайтесь, молодой человек. Извините за резкость, я приняла вас за одних из этих… Которые ходят по квартирам.

— Ничего, бывает. — Ярослав взялся за стул с высокой резной спинкой и потрепанной серой подушкой на сиденье, но чуть не выронил его от неожиданности, когда подушка внезапно ожила и с недовольным мявом сиганула на пол, а затем — под тахту.

— Зараза! — вырвалось у него, на что старуха неодобрительно поджала тонкие губы.

— Представьтесь, пожалуйста, — бросил Ярослав, пытаясь скрыть досаду за испуг.

— Беззубцева Лукерья Филипповна, — с достоинством промолвила старуха.

— Год рождения?

По лицу старухи пробежала тень.

— Одна тысяча девятьсот…

Она нахмурилась, шевеля губами.

Забыла, что ли? Определенно, с памятью у неё проблемы. Ладно, потом выясним.

— Сколько полных лет? — уточнил он вслух.

Беззубцева выглядела неуверенной. — Семьдесят… семьдесят пять, — пробормотала она.

— Хорошо выглядите! — подбодрил её Ярослав.

Действительно, для своего возраста, сохранилась неплохо. Осанка прямая, лицо почти без морщин — если бы не строгий пучок седых волос и старомодная шерстяная шаль, в которую она куталась, ей можно было дать и меньше.

— На что жалуетесь? — спросил он, извлекая из ящика тонометр с фонендоскопом.

Беззубцева непонимающе уставилась на него.

— Что беспокоит? — повторил Ярослав. — Скорую из-за чего вызвали?

— Ах да, скорую… — рассеянно проговорила она. — Вы знаете, что-то не так, молодой человек… Я чувствую, что со мной что-то происходит, но не могу объяснить.

На её лице вдруг появилось тревожное выражение.

— Они что-то сделали, молодой человек! Что-то стало не так!

— Разберемся, — успокоил ее Ярослав, накладывая манжетку тонометра на худое плечо.

Очевидно, бабушка — клиент невролога, если не психиатра.

Уровень артериального давления был почти идеальным, что лишь подтверждало его предположение.

На всякий случай можно снять кардиограмму, тем более, что это еще позволит немного протянуть время.

Он велел Беззубцевой раздеться, пока готовил аппарат. Старуха стыдливо прикрылась полотенцем, что несколько затрудняло постановку электродов, но с этим еще можно было смириться, однако, сверху на полотенце лежал массивный нательный крест на цепочке.

— Лукерья Филипповна, крест нужно снять, — сказал он.

— Снять? — переспросила бабка, неожиданно насторожившись.

— Да, он будет создавать помехи. Давайте, я вам помогу…

Он успел только протянуть руку, как старуха, с неожиданной прытью подскочила на тахте и отпрянула от него.

— Нет! Не смейте!

— Да я ведь только хотел… — начал Ярослав.

— Я сказала — не смейте! — яростно выкрикнула старуха, выставив перед собой растопыренную пятерню. — Убирайтесь из моего дома! Вон! Слышите?!

«Все-таки, психиатр» — подумалось Ярославу. Он отступил на шаг от тахты и медленно развел руками, показывая, что не собирается посягать на имущество старухи.

— Хорошо, хорошо, — примирительно сказал он. — Ухожу, только успокойтесь пожалуйста…

— Вы тоже — из них! — Беззубцева не собиралась успокаиваться, напротив — распалялась еще больше. — Только ничего вы не получите, ясно?! Она даже замахнулась на него костлявым кулаком.

В этот момент что-то толкнуло Ярослава в ногу. Опустив глаза, он с удивлением увидел, как серый кот, прятавшийся и шипевший до этого под тахтой, теперь трется головой о его штанину, оставляя клочья серебристо-серой шерсти, и урча, как трактор.

«Валерьянку учуял» — мелькнуло у него в голове.

Он осторожно шагнул к ящику, бросив на старуху опасливый взгляд и замер, в очередной раз опешив от перемены в ее лице.

Лицо Беззубцевой, секунду назад пылавшее гневом, неожиданно преобразилось. Теперь она смотрела на него едва ли не с умилением, губы расплылись в диссонировавшей с ее образом плаксивой улыбке.

— Котик мой, Мурзинька! — запричитала она. — Признал, родимый, ты ж мой хороший!

Она всплеснула руками. — Да что ж это я, дура старая! Вы уж простите меня, молодой человек… Как вас зовут?

— Ярослав, — тупо ответил Ярослав. Похоже, бабку клинит серьезно. Такие перепады настроения, от немотивированной агрессии до сентиментального сюсюканья — это уже не просто старческая деменция, тут более серьезная органика намечается…

— Ярослав… — Беззубцева покачала головой. — Простите меня, — повторила она еще раз.

— Да ничего, — Ярослав помедлил, соображая, не лучше ли воспользоваться передышкой и уйти.

Казалось, Беззубцева хотела сказать что-то еще, но вдруг, побледнев, схватилась за сердце.

— Что с вами, Лукерья Филипповна?

Старуха, не отвечая, лишь помотала головой. Взгляд ее сделался пустым, расфокусированным. Она что-то невнятно пробормотала и осела на подушки.

Да твою ж перемать! Этого только не хватало! Да еще в конце смены!

Подхватив обмякшее тело бабки, Ярослав аккуратно уложил ее на тахту. Проверил пульс — он был ровный, полный. Перемерил давление — те же цифры.

— Лукерья Филипповна, вы меня хорошо слышите?

Кивок.

Быстро проверить рефлексы. Очаговой неврологической симптоматики вроде нет.

Аггравирует бабка, что ли?

Чертыхаясь про себя, Ярослав снова полез доставать уже убранный в сумку кардиограф.

Беззубцева, казалось, не обратила внимания, когда он накладывал электроды.

Крест он осторожно отодвинул в сторону с груди, но и на это старуха никак не отреагировала.

Зажужжал кардиограф, выплевывая розовую ленту с росчерками линий. Ярослав повертел полученную пленку в руках и пожал плечами. Кардиограмма была, можно сказать, образцовой, как по учебнику. Но на всякий случай, хорошо бы сравнить со старыми образцами.

— Лукерья Филипповна, — позвал он, — у вас есть старые кардиограммы?

— Были, — неожиданно четко откликнулась Беззубцева. — Посмотрите в резной шкатулке на столе, там, в документах должны найтись…

Не без труда найдя на столе нужную шкатулку, Ярослав, действительно обнаружил в ней заветные розовые пленки, а вместе с ними — паспорт.

— На кардиограмме изменений нет, — бодро сказал он вслух. — С сердцем все в порядке!

— Хорошо, — тихо проговорила Беззубцева.

Ярослав открыл паспорт. Фотография в нем была довольно старой, Беззубцева на ней выглядела намного моложе.

Так, год рождения… Тысяча девятьсот двадцать седьмой.

Хорошо, это выяснили, теперь снять копию кардиограммы для бабки, оставить актив в поликлинику и можно уезжать.

Какая-то мысль не давала ему покоя. Что-то не сходилось. Стоп! Если бабка двадцать седьмого года, получается, что она участник войны, а в карте этого не было указано… Но тогда получается, что ей…

— Лукерья Филипповна, — снова позвал он, — так сколько лет вам полных?

Беззубцева покачала головой. — Не помню… Кажется, семьдесят…. Или восемьдесят?

— Восемьдесят пять, — уточнил Ярослав, кладя паспорт на стол.

Он снял электроды и снова убрал кардиограф в сумку.

— Вызову вам сегодня врача из поликлиники, покажете ему вот эту пленку, — начал он и осекся.

На отснятой им новой кардиограмме четко виднелись изменения, которых не было минуту назад.

Он торопливо развернул первую, сравнил обе. Сомнений не было — вторая пленка отличалась от первой, но странным образом.

— Что там, доктор? — подала голос Беззубцева.

Она, казалось, окончательно пришла в себя и теперь вопросительно смотрела на него, кутаясь в шаль.

— Все хорошо, — Ярослав сгреб пленки и спрятал их в карман.

С этим лучше разобраться позже. Поколебавшись, выложил первую пленку и взял вместо неё одну из старых, ничем не отличавшуюся.

— В общем, ждите сегодня врача из поликлиники, — повторил он.

Беззубцева покачала головой.

— Не надо врача, — сказала она твердо, — все равно умирать.

— Да что вы, Лукерья Филипповна, — возразил Ярослав, надевая куртку. — Вам еще рано!

Но Беззубцева покачала головой с каким-то отрешенным спокойствием.

— Я сегодня умру. А ты, — тут она устремила на Ярослава тревожный взгляд, — береги себя! Они пока тебя не знают, имени твоего…

— Конечно, конечно.

Ярослав поднял ящик, забросил на плечо сумку и направился к двери.

Кот, запрыгнувший на тахту к хозяйке, провожал его немигающим взглядом желтых глаз.

Выйдя на улицу, Ярослав с наслаждением вдохнул полной грудью прохладный воздух, казавшийся свежим и чистым после затхлой атмосферы квартиры.

Все-таки, по бабке плачет психиатр. Ну да это уже проблема участкового врача, а ему остался час до конца смены.

— Спас бабулю? — осведомился Богдан, когда Ярослав, хлопнув дверцей, плюхнулся на сиденье рядом с ним. Не дожидаясь ответа, он перевернул страницу какого-то глянцевого журнала и протянул ему пакет с печеньем. — Будешь?

— Откуда взял? — полюбопытствовал Ярослав, загребая крекер.

— А, ребята угостили, — махнул рукой Богдан. — Они тут за тебя спрашивали.

— Какие ребята? Что спрашивали? — Ярослав вдруг почувствовал неясный укол тревоги.

Богдан засмеялся. — Да якись баптисты, или кто. Вы, говорят, богоугодное дело делаете, молиться за вас будем. Чудные таки. Одеты як цуцики. Еще и имена в книжечку записали, чтоб не забыть. От ведь людям делать нечего в такую рань…

Он заметил выражение лица Ярослава и удивился. — Ты чего так напрягся?

— Поехали на подстанцию, — мрачно буркнул Ярослав. Есть печенье ему почему-то расхотелось.

Глава 3

На подстанции царила утренняя суета. Обычно пустовавший двор в эти минуты был полон машин. Сновали санитары с ведрами, отмывавшие салоны после рабочей смены. В диспетчерской толклись водители с путевыми листами, тут же в углу заполнялись журналы сдачи и приема учетных препаратов, на столах у аптеки фельдшера пополняли израсходованные за сутки запасы лекарств.

Расписавшись в бумагах, и передав медицинскую укладку сменщику, Ярослав направился на кухню. Там, за кружками кофе, под гудение микроволновок и фырчание чайников, обсуждались новости и случаи на вызовах, травились байки и анекдоты, и здесь же можно было получить консультацию и совет более опытных товарищей.

Народу на кухне было немного, но Ярославу повезло — у окна, над огромной чашкой крепко заваренного чая и внушительных размеров горой бутербродов, восседал Давид Аркадьевич Коган, анестезиолог-реаниматолог, неофициально считавшийся одним из самых светлых умов подстанции.

В данный момент, светлый ум оживленно комментировал утренний выпуск новостей, потрясая при этом бутербродом с колбасой.

Сидевшая рядом с ним Ирина, его постоянный фельдшер, рассеянно кивала в такт взмахам бутерброда, проворно перебирая наманикюренными пальцами по экрану смартфона.

— Привет, Ярик, — бросила она, одарив его мимолетной улыбкой, когда Ярослав приблизился к их столу.

Всякий раз, встречая Ирину, Ярослав невольно задавался вопросом, что она вообще забыла на скорой. С ее данными и внешностью, её куда легче было представить где-нибудь на подиуме, на красной ковровой дорожке в Каннах, или на развороте гламурного журнала. Тем не менее, она работала фельдшером на БИТ бригаде и, что удивительнее всего, казалась вполне довольной этим.

— Доброе утро, Ярослав, — Коган слегка приподнялся, пожимая ему руку.

— Давид Аркадьевич, — сразу перешел к делу Ярослав, — пленку не посмотрите?

— Давай, показывай, что там у тебя, — благодушно откликнулся Коган. Отложив бутерброд, он степенно извлек из нагрудного футляра очки, не спеша взял в руки протянутую Ярославом кардиограмму, развернул и оценивающе сощурился.

— Так, ну ритм правильный, это ты и сам видишь… Нормосистолия, чэ-эс-эс семьдесят пять — восемьдесят… Ага, рубцовые изменения старые, комплекс ку-эр-эс деформирован, возможно, неполная блокада… В общем, ничего криминального, — заключил он, возвращая пленку. — А что тебя тут смутило?

— Да понимаете, — Ярослав кратко рассказал о том, что произошло в квартире у бабки. — Вот старая пленка, — добавил он, кладя ее на стол. Я снял такую же, вообще никаких отличий! А потом вот вылезло это…

— Да, странно, — Коган пробежал глазами пленку, взятую Ярославом из шкатулки. — Говоришь, такая же была? Но здесь вообще ничего. А снята когда? — он посмотрел запись на обороте. — Месяц назад… Хм. Может, ты по ошибке сделал копию из памяти кардиографа, от другого пациента?

Ярослав помотал головой. — Нет, я точно помню, хотел посмотреть динамику. Все-таки, она на сердце жаловалась.

— Но здесь рубцовые изменения старые, однозначно, — Коган пожал плечами. — Это не острая патология, видишь — сегмент ST на изолинии, зубец Т в норме. Деформация комплекса QRS, но явно давняя.

— Может, блокада, все-таки? — заметила Ирина.

— Непохоже… — критически отозвался Коган.

— Тогда точно нажал на копию, вместо записи, — пожала плечами Ирина. — Других вариантов не остается. Чудес не бывает.

— Похоже на то, — согласился Коган. — Да и интервалы на этой пленке другие, и ритм отличается. Я бы сказал, с уверенностью процентов на девяносто, что это кардиограмма другого пациента.

Ярослав пристыженно убрал в карман обе пленки. Получилось, что выставил себя идиотом. Теперь он уже сам не был уверен в том, что снимал запись, а не копию. Скорее всего, Ирина действительно права, и он перепутал кнопки, в такую рань, в конце смены — это более чем вероятно.

— Бывает, — утешил его Коган. — Главное, что у бабули кардиограмма хорошая. Можно сказать — идеальная для её-то возраста. Сколько ей — семьдесят пять?

— Восемьдесят пять, — машинально ответил Ярослав.

— Да? А вроде на пленке было написано семьдесят пять, — удивился Коган.

Ярослав снова полез в карман и неверяще уставился на кардиограмму.

Ручкой на обороте, согласно правилам, были выведены фамилия, инициалы, возраст и диагноз пациента.

Неизвестный коллега добросовестно выполнил все предписания, и сейчас Ярослав тупо смотрел на цифры возраста — семьдесят пять.

— Но… Я же видел паспорт… — пробормотал он неверяще. Дичь какая-то!

— Что ты говоришь? — переспросил Коган.

— Нет, ничего… — Ярослав сунул злосчастную пленку в карман. — Спасибо, Давид Аркадьевич, я пойду.

— Удачи! — напутствовал его Коган, а Ирина, на миг оторвавшаяся от телефона, сочувственно кивнула.

Переодеваясь, Ярослав снова и снова прокручивал в голове последний вызов.

Хорошо, пусть с пленкой он ошибся и действительно нажал не на ту кнопку. Но паспорт — он помнил совершенно четко! Двадцать седьмой год. Или нет? Теперь он уже ни в чем не был уверен. Может, все-таки, тридцать седьмой? В квартире было душно, он невыспавшийся, и голова тогда побаливала… Вполне мог принять тройку за двойку — только так можно было все объяснить. Но где-то внутри его мучили смутные сомнения, что-то не укладывалось во всех этих объяснениях, вообще весь этот вызов был каким-то странным. Так и не придя ни к какому выводу, Ярослав решил выбросить это все пока из головы, по крайней мере, до тех пор, пока не отоспится, как следует.

На улице, около бригадной машины курил Мансур, которому он сдал смену.

— Домой?

— Если бы, — Ярослав вздохнул. — На пару, в институт.

Мансур сочувственно поцокал языком. — Тяжело, брат. А на смену когда?

— Сегодня, в ночь, — мрачно сказал Ярослав.

Мансур покачал головой. — Ого! Ну, удачи, брат! Увидимся.

Ярослав кивнул и зашагал в сторону метро.

Глава 4

Старинное здание клиники психиатрии, окруженное тихим сквериком, располагалось в укромном переулке, в стороне от оживленного проспекта.

Подходя к проходной, Ярослав бросил взгляд на часы — до начала семинара еще оставалось время, чтобы увидеться с Аленой и успеть выпить чашку кофе.

Он снова набрал ее номер, но мобильник по-прежнему выдавал лишь длинные гудки. Наверное, где-то на обходе, или на планерке; правда, странно, что не ответила на прошлые СМС. Ладно, разыщет в отделении.

Сонный охранник на входе равнодушно скользнул по Ярославу взглядом, и, зевнув, отвернулся.

В недрах кафедры царила тишина. Шаги отдавались приглушенным эхом, отражаясь от бледно-зеленых стен. Белые двери с табличками, ведущие в кабинеты, решетка в конце коридора, отделяющая учебную часть от клинических отделений.

Где-то здесь должна быть Алена — Ярославу даже показалось, что учуял витавший в воздухе запах ее духов.

Через приоткрытую дверь ординаторской доносились приглушенные голоса. Постучав, Ярослав осторожно заглянул в кабинет. Полноватый доцент в очках, что-то рассказывавший присутствовавшим в ординаторской коллегам, обернулся, прервавшись на полуслове.

— Вам кого, молодой человек?

— Алену… Алену Васильевну, — ответил Ярослав, сдерживая улыбку, глядя в спину рыжеволосой девушке, сидевшей к нему спиной.

Доцент слегка нахмурился. — Подождите в коридоре!

В коридоре, так в коридоре. В ожидании, Ярослав отправил Алене смайлик с чашкой кофе, потом, не зная, чем занять себя, стал рассматривать портреты маститых неврологов и психиатров прошлого столетия.

Наконец, планерка (или что там у них было) закончилась, и врачи потянулись из кабинета.

Алена появилась одной из последних.

— Ну, наконец-то! — Ярослав шагнул ей навстречу. — Что так долго? Я тут уже заждал…

Он осёкся, наткнувшись на удивленно-непонимающий взгляд.

— Простите, вы что-то хотели, молодой человек? — Алена холодно смотрела на него, приподняв брови, в голосе звучал лед.

— В смысле? — не понял Ярослав.

— У вас ко мне какой-то вопрос?

— Вопрос, успеем ли мы выпить кофе! — он неуверенно улыбнулся.

Тонкие брови поднялись еще выше.

— Извините, но, во-первых, я не пью кофе, а во-вторых, просила бы вас соблюдать субординацию. Не припоминаю, чтобы мы были знакомы настолько близко, чтобы переходить на ты.

— Совсем не припоминаешь? — засмеялся Ярослав. — Ладно, хватит, признаю, здорово у тебя получается. Я на какой-то момент почти поверил!

И он потянулся к ней, чтобы приобнять.

От звона размашистой пощечины у него зазвенело в ушах.

Алена отступила на шаг и смерила его негодующим взглядом. — Вы вообще кто? — возмущенно спросила она. — Студент? Или лежите у нас?

— Что тут происходит? — раздался голос доцента.

— Да вот, какой-то молодой человек, — Алена кивнула в сторону Ярослава, — приглашает меня выпить с ним кофе.

— Ах вот как? Видимо, очень настойчиво приглашает? — усмехнулся доцент, глянув на Ярослава поверх очков. — Вы чей студент, юноша, какая группа?

— Сорок вторая, — буркнул Ярослав, чувствуя, как кровь густой волной приливает к лицу.

— Сорок вторая? Отлично. Пройдете, пожалуйста, в аудиторию, семинар скоро начнется.

Ярослав посмотрел на Алену, но та, отвернулась, сделав вид, что больше не замечает его. Провожаемый насмешливым взглядом доцента, он направился в сторону аудитории.

В висках стучала кровь, Ярослав ничего не понимал. С чего вдруг Алене понадобилось разыгрывать этот дурацкий фарс?! Выставлять его на посмешище перед всей кафедрой… Какая муха ее укусила? Он прокручивал в памяти их последнюю встречу — все было как обычно, ничего не предвещало. И ведь сама же сказала ему про этот чертов кофе!

Вяло приветствовав одногруппников, он плюхнулся за стол.

Его сосед Селезнев, здоровенный блондин, удивленно покосился на него.

— Случилось чего?

— Да так, — Ярославу не хотелось говорить.

— Со смены, — понимающе кивнул Саня.

— Доброе утро, коллеги!

В аудиторию зашел доцент. Тот самый! Ярослав почувствовал, что готов провалиться сквозь землю. Только его не хватало.

Большая часть семинара прошла как в тумане. Доцент что-то говорил и говорил, про различные формы шизофрении, клинические проявления, манифестацию, патогномоничную симптоматику и прочая, но мысли Ярослава упорно возвращались к Алене и ее странному поведению. Он решительно не находил ему объяснений, и от этого внутри закипала злость.

Толчок локтем в бок вывел его из размышлений.

— Кемаришь? — участливо осведомился Селезнев. — Пошли, нам пациента дали.

В руках он держал листок с фамилией и номером палаты.

Ярослав потряс головой. Аудитория опустела.

Теоретическая часть занятия подошла к концу, настало время самостоятельной работы в парах — встретиться с пациентом, пообщаться, собрать анамнез, поставить предварительный диагноз.

— Совсем поспать не дали ночью? — спросил Селезнев, пока они продвигались по коридору в поисках нужной палаты.

— Пару часов подремал, — отозвался Ярослав, и, желая перевести разговор на другую тему, спросил: — А что с нашей Марьей? — имея в виду старшую преподавательницу, проводившую у них семинары.

— С какой Марьей? — удивился Селезнев.

— Ну, с нашей, — Ярослав нахмурился — фамилия, как назло, вылетела у него из головы. — Этот доцент долго ее замещать будет?

— Ты даешь! — хохотнул Селезнев. — Лебединский у нас с начала семестра цикл ведет, ты что, на всех семинарах спишь, что ли?

— Как с начала цикла? — Ярослав остановился.

Селезнев покачал головой. — Отдыхать надо после смен, Ярик! — наставительно сказал он, добродушно обнимая его за плечи. — А то тебя отсюда могут не выпустить. Давай, идем!

Палата, рассчитанная на восемь человек, сейчас была почти пуста. На дальней койке, лицом к стене, лежал человек, по-видимому, спавший. Еще один сидел на кровати у окна, с блокнотом и ручкой в руках. При их появлении он поднял голову, и уставился на них, подслеповато щурясь.

— Хронин? — с порога спросил Селезнев, и человек торопливо закивал.

— Это я.

Он выглядел лет на пятьдесят, с взлохмаченными, тронутыми сединой волосами, высоким лбом и глубоко посаженными синими глазами, казавшимися выпуклыми за толстыми стеклами очков.

— Здравствуйте. Мы — студенты, хотели бы с вами побеседовать, не возражаете? — Селезнев широко улыбнулся.

У Сани вообще был талант общения с людьми — он каким-то образом располагал к себе буквально с первых же секунд общения.

Вот и сейчас Хронин, растерянно заморгав, расплылся в ответной улыбке, и, зачем-то сняв очки, начал суетливо протирать линзы. — Конечно, конечно, — пробормотал он. — Я с удовольствием, если вам интересно…

— Расскажете о себе? — предложил Селезнев, опускаясь на койку напротив, заскрипевшую под его весом.

— Ну… — пациент пожал плечами, — Хронин Эдуард Христофорович, пятьдесят девятого года рождения, по специальности — инженер волоконно-оптических систем. Окончил МГТУ Баумана…

Он умолк, хмуря брови.

— Как оказались здесь? — подсказал Селезнев.

— А, это старая история, — мужчина вздохнул. — Все началось примерно лет восемь назад, когда я занимался исследованием свойств лазера в рамках одного любопытного проекта. Мне приходилось параллельно читать большое количество литературы, и случайно попалась статья одного голландского физика, о теории пространства и времени, которая меня очень зацепила. Я внимательно изучил ее, а потом решил попробовать применить к ней разработанную мною ранее математическую модель для решения некоторых задач в области оптики… Результат оказался крайне любопытным и многообещающим, так что я сосредоточил все свои силы на дальнейшем изучении теории, работать над которой продолжаю по сей день…

Он обвел глазами окружающие их стены и улыбнулся: — В некотором смысле, это — моя лаборатория.

Селезнев едва заметно хмыкнул, покосившись на зарешеченное окно.

— Здесь хорошие условия, — словно оправдываясь, пояснил Хронин. — Есть возможность работать в спокойной обстановке и можно еще трудиться во дворе на свежем воздухе — это очень помогает структурировать мысль.

— А ваша семья? — спросил Ярослав. — У вас есть жена, дети?

По лицу Хронина пробежала тень. — Дети — взрослые, — вздохнул он, — а супруга ненавидит мою работу, точнее — тот проект, над которым я сейчас работаю. Она думает, я свихнулся на нём.

По его лицу промелькнула грустная улыбка.

— Считаете, она неправа? — мягко спросил Селезнев.

— Как вам сказать… — Хронин помедлил. — Все дело в том, что считать нормальностью. Вам, должно быть, известно, что существует грань, за которой свойства изучаемого объекта определяются исключительно восприятием наблюдателя? В то же время, сам наблюдатель меняется в зависимости от свойств объекта наблюдения. Принцип взаимоизменяемости субъекта и объекта. То есть, на каком-то этапе, реальность становится относительной…

Он снова принялся протирать очки.

— Понимаете, — тихо проговорил он, — мои исследования… они… выходят за рамки обычных представлений об организации времени и пространства. И некоторые опыты, хм… выглядят странно в глазах окружающих.

— Например? — заинтересованно спросил Селезнев.

— Это сложно объяснить… — Хронин покачал головой. — Дело в том, что время… оно нелинейно. Мы привыкли представлять его как своего рода континуум, но это не так, совсем не так. Время — это куб! Да-да! Трехмерный куб… Нам кажется, что это прямая линия, но, на самом деле всё иначе — мы существуем одновременно во всех измерениях — прошлом, настоящем и будущем! Можно даже сказать, что настоящее — это параллельная альтернатива прошлому, а будущее — настоящему. И любое наше действие вызывает резонанс во всех измерениях сразу!

Он поглядел на затуманившиеся лица ребят и покачал головой.

— Вот, смотрите, — он начал лихорадочно набрасывать что-то на листке блокнота.

— Это — куб. Наше сознание находится в его центре, как бы вписанная окружность… — карандаш порхал по бумаге, — и точки соприкосновения окружности с гранями куба и есть проявления хроноидентификации. Но центр сознания при этом остается в том же месте, то есть — время относительно! Это-то вы понимаете? — с надеждой спросил он, поднимая на них глаза.

— Понимаем, — утешил его Селезнев.

— Ничего вы не понимаете! — неожиданно рассердился Хронин. — Вы думаете, это — умозрительные выкладки, а я посвятил им более десяти лет и подтвердил экспериментально! Я видел альтернативные реальности различных временных срезов!

— Прошлого, или будущего? — уточнил Селезнев.

Хронин поморщился.

— Зависит от того, что вы под этим подразумеваете. Ведь здесь все упирается субъектно-объектные отношения. То, что вы считаете настоящим может стать в любой момент как прошлым, так и будущим, и наоборот, прошлое, или будущее — внезапно оказаться настоящим.

— Проще говоря, — улыбнулся Селезнев, — вы изобрели машину времени?

— Не говорите глупостей, — отмахнулся Хронин. — Никакой машины времени не существует!

— Но вы сейчас говорили…

— Просто потому, что времени, как такового — тоже, — перебил Хронин. — Оно существует лишь как система координат в нашем сознании. Поэтому, никаких машин для перемещения, в рамках этой системы, не требуется — нужно лишь изменить психологические установки.

— То есть, все дело — в голове! — резюмировал Селезнев, поднимаясь с кровати. — Ну, ладно. Спасибо вам, Эдуард Христофорович, за уделенное время! Нам пора, отдыхайте.

— Вы всё упрощаете, — угрюмо отозвался Хронин, — но наша субъективная реальность находится именно внутри нас. Измените установку — изменится реальность. И это происходит постоянно…

При этих словах Хронина Ярослав замер.

— Яр, ты идешь? — донесся до него голос Селезнева откуда-то издалека.

— Сейчас, — отозвался он, — ты иди, Сань, я догоню.

Селезнев глянул на него с недоумением, и, пожав плечами, вышел из палаты.

Оставшись с Хрониным, Ярослав поймал на себе его пристальный, необычно серьезный взгляд.

— Хотите что-то спросить? — тихо проговорил мужчина.

Ярослав помедлил. — Вы говорили, — начал он неуверенно, — про меняющуюся реальность?

Хронин кивнул.

— Реальность, такая, как мы её себе представляем, существует лишь в нашем воображении, — он понизил голос почти до шепота, — но порой эта реальность дает сбои. Это происходит, когда наше сознание на самом деле настроено на другую, альтернативную реальность, в которой события развиваются по-другому. Но мы не можем одновременно воспринимать обе реальности, и тогда возникает то, что врачи называют кризисом, расщеплением личности, или схизмой!

Он издал сдавленный смешок. — Схизма, она же — шиза, понимаете?

В памяти Ярослава неожиданно всплыли обрывки семинара — кажется, что-то такое на нем говорилось: название шизофрении произошло от двух греческих слов — «шизо» — расщепление, и «френос» — ум.

Хронин продолжал тихо смеяться. — Схизма! — проговорил он. — Они думают, что расщепление сознания — это болезнь, но они заблуждаются! Это лишь предпосылка к изменению реальности! Нужен лишь шаг, толчок — и тогда схизма станет хиазмой! Перекрест, понимаете?

Слово «хиазма» тоже вызвало у Ярослава какие-то ассоциации с анатомией, но он не мог вспомнить, что именно.

Хронин внимательно следил за ним. — Понимаете теперь? — повторил он.

Лицо сделалось очень серьезным, он почти вплотную приблизил его к Ярославу.

— Помогите мне! — внезапно выдохнул он. — Они следят за мной! Я знаю, они доберутся до меня, если вы не поможете мне!

Ярослав отшатнулся. — Кто — они? — спросил он хрипло.

— Они! — повторил Хронин, и оглянулся по сторонам. В глазах его появился возбужденный блеск. — Они следят за всеми, и за вами — тоже! Они хотят изменить реальность!

Ярослав вскочил на ноги, но Хронин, как будто этого не заметил. Он скорчился на кровати, хватаясь за горло и хрипя, выкрикивая отдельные несвязные фразы.

— Душат! Они меня душат! Не дайте им!

Чей-то смех заставил Ярослава вздрогнуть. Обернувшись, он увидел, как второй пациент, до сего времени никак не дававший знать о себе, сейчас сидел на кровати и, указывая на него пальцем, скалился, заливаясь истерическим, пронзительным смехом.

«Дурдом какой-то» — пронеслось в голове Ярослава. Вторая мысль была: «Так это он и есть!»

— Сестра! — крикнул он, распахивая дверь в коридор. — Кто-нибудь!

— Что случилось? — раздался голос сзади.

Алена!

Её глаза удивленно расширились, когда она узнала его, потом гневно сузились.

— Вы! — возмущенно воскликнула она. Потом перевела взгляд на бьющегося на кровати Хронина и, ахнув, бросилась к нему.

— Галоперидол, четыре кубика! — бросила она побежавшей медсестре. — И реланиум!

— Все хорошо, Эдуард Христофорович, все хорошо, — приговаривала она, придерживая его, пока сестра сноровистыми движениями вводила иглу в вену. — Успокойтесь, вы в больнице, вам ничто не угрожает…

Хронин и правда, присмирел, и теперь уже ничего не говорил, только дышал тяжело, постепенно расслабляясь.

Ярослав поймал его взгляд, но теперь он был пустым, словно тот не узнавал его. Секундой спустя веки его опустились, грудная клетка мерно поднималась и опускалась, Хронин спал.

— Что… вы… здесь… делаете?! — Алена задыхалась от гнева. — Кто вам позволил сюда приходить?!

— Вообще-то, нам этого пациента дали на клинический разбор! — огрызнулся Ярослав.

— Вы спровоцировали у него приступ! — яростно прошипела Алена.

— Может, хватит мне выкать?! — взорвался Ярослав. Абсурд происходящего, словно какая-то зараза распространявшийся вокруг него в этот день, уже достал его до печенок. — Если я чем-то обидел тебя, или что-то сделал не так — просто скажи, объясни по-человечески, в конце концов!

Краем глаза он заметил, что медсестра, открыв рот, наблюдает за ними, забыв про пациента.

Видимо, Алена тоже обратила на это внимание.

— Юля, — сказала она сестре, не сводя глаз с Ярослава, — кажется, этому студенту тоже потребуется доза галоперидола. Двойная. У нас ведь есть свободные койки?

— Полно! — с энтузиазмом отозвалась Юля. — Особенно, в женском отделении!

— Идите в аудиторию, молодой человек, — бросила Алена. — А с вашим преподавателем я еще поговорю.

Ярослав посмотрел на её раздувшиеся ноздри, потом на глядевшую с неподдельным интересом медсестру, снова на Алёну, и, кипя от злости, развернулся и зашагал прочь из палаты.

К тому времени, когда он вернулся в учебный класс, половина одногруппников вместе с доцентом еще отсутствовала.

Чувствуя необходимость привести мысли и чувства в порядок, он спустился на первый этаж и вышел на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом, где наткнулся на Селезнева, безмятежно дымящего сигаретой.

— Ну как, пообщался вдоволь? — усмехнулся он при виде Ярослава. — Обрел родственную душу?

— Дай-ка и мне, Сань, — вместо ответа попросил Ярослав.

Тот удивленно хмыкнул, протягивая пачку. — Случилось чего? Ты что-то сам на себя непохож сегодня.

— Случилось… — Ярослав глубоко затянулся и закашлялся от непривычно крепкого дыма. — Видимо, действительно, непохож, если собственная девушка делает вид, что не знает тебя.

Выслушав его сбивчивый и эмоциональный рассказ, Селезнев протянул: — Да, дела.

— Думаешь, со мной что-то не так? — задал Ярослав мучивший его вопрос. — Может, у меня уже действительно крыша едет?

Саня махнул рукой. — Да брось! Обычное переутомление после смены. Со мной похожее бывало — как-то после восьми часов в операционной по пульту телевизионному разговаривать пытался. Долго довольно, причем, пока коллеги ржать не начали.

— Тогда что происходит? Почему она так себя ведет?

Селезнев выпустил струю дыма из ноздрей. — Женщины! — философски сказал он. — Кто их разберет? Может, ты новую стрижку не оценил, или, там, про годовщину отношений забыл. Моя как-то неделю дулась, когда я молоко обезжиренное по ошибке купил. Решила, типа, намек был, что она толстая. И ведь не объясняла ничего!

Ярослав невольно улыбнулся, испытывая некоторое облегчение. Конечно, Селезнев прав — Алена явно на что-то разозлилась, и, видимо, сильно. Понять бы еще на что.

— А может, ей не хочется ваши отношения светить на кафедре, — продолжал рассуждать Селезнев. — Такое тоже бывает.

— Хм. Об этом я не подумал, — признал Ярослав.

— Ну вот! А её это, скорее всего, и бесит, — заключил Селезнев.

— Подожди, — Ярослав нахмурился, — а как же Марья? Я ведь помню, что она вела у нас занятия…

— Вела, — подтвердил Селезнев, снова затягиваясь, — замещала пару занятий Лебединского, когда он на конференции был. Это у тебя все перепуталось с твоими дежурствами и отношениями. Ты на скольких семинарах был-то?

— Не помню, — честно признался Ярослав.

— Вот то-то, — усмехнулся Селезнев. — Ладно, пошли — пора, небось, уже.

К тому времени, когда они вернулись, все были в сборе.

Доцент благосклонно выслушивал доклады, внося замечания и поправки по ходу обсуждения. Когда дошла очередь до них с Селезневым, он слегка нахмурился.

— Так-так, молодые люди, — сказал он, — о ваших успехах мне уже доложили. Что вы там наговорили пациенту? — спросил он, обращаясь к Ярославу.

— Да ничего особенного, — буркнул Ярослав. Теперь, после разговора с Селезневым, попытка найти смысл в словах пациента казалась ему по-настоящему глупой. — Просто пытался понять, что у него за концепция.

Лебединский покивал. — У наших пациентов бывают весьма необычные, яркие идеи, — неожиданно согласился он. — И чем сильнее пациент увлечен ими, тем большей индукцией они обладают. У нас были случаи, когда молодые коллеги, интерны, ординаторы, аспиранты — особенно аспиранты — так увлекались концепциями пациентов, что начинали их частично разделять.

Он сделал паузу, пережидая, пока смолкнут смешки в аудитории.

— В данном же кейсе, — повысил он голос, — образование пациента и научная степень позволяют ему выстраивать очень убедительные псевдонаунчые теории, без сомнения, высокой степени индуктивности. К сожалению, вы имели возможность убедиться воочию, что одержимость этими идеями носит ярко выраженный болезненный характер, приводя к паранойяльным идеям, бреду преследования и сложному галлюцинаторному синдрому. Собственно, это и является причиной его пребывания у нас.

— Таким образом, — добавил он, подводя итог, — если ни у кого больше не осталось вопросов, на сегодня занятия окончены.

Ярослав дождался, пока последние студенты покинут аудиторию и подошел к Лебединскому.

Тот окинул его внимательным взглядом поверх очков.

— Есть еще кое-что, молодой человек, что мне бы хотелось озвучить вам, так сказать, тет-а-тет. Понимаю, что молодость — время романтики и прекрасных порывов, но я бы все же советовал вам решать ваши сердечные дела за пределами кафедры.

Он деликатно кашлянул. — Поверьте, у нас тут хватает своих драм, без шекспировских страстей.

Ярослав смущенно опустил глаза. Все-таки, Селезнев был прав!

— Конечно, — выговорил он. — Этого больше не повторится. И извините за то, что произошло в палате.

— В этом не больше вашей вины, чем моей, — махнул рукой Лебединский. — В конце концов, я несу за вас ответственность, как куратор.

— Просто, — Ярослав чувствовал потребность выговориться, испытывая облегчение от того, что все, наконец, разъяснилось, — он выглядел почти нормальным, а потом вдруг начал кричать, что ему угрожают, да еще другой пациент стал смеяться…

— Да-да, резкая смена фаз, — рассеянно отозвался доцент, поглядывая на часы. Потом недоуменно нахмурившись, переспросил: — Другой?

— Ну, тот, у стены, — пояснил Ярослав. — Его сосед, он спал, когда мы пришли.

Лебединский окинул Ярослава внимательным взглядом.

— Вы, должно быть, что-то путаете, коллега, — сказал он. — Тот пациент, про которого вы говорите, находится в состоянии кататонии, а это означает, что у него полностью отсутствует произвольная двигательная активность. Поэтому он вряд ли мог как-то реагировать на ваш разговор. А что, вам показалось, что он смеялся?

— Наверное, показалось, — выдавил Ярослав.

Доцент еще раз пристально поглядел на него. — Отдыхайте, молодой человек, — сказал он, дружески похлопав Ярослава по плечу, и вышел из комнаты.

Оказавшись на улице, Ярослав немного постоял, глубоко вдыхая свежий весенний воздух.

Ему требовалось время, чтобы еще раз прокрутить в голове все события этого утра. Сомнения, казалось, оставившие его, вспыхнули с новой силой. Ведь он совершено точно помнил, что в палате было два пациента, и тот, второй сидел на кровати, безумно хохоча. Эта сцена так врезалась ему в память, что сомнений в ней не было никаких. Или все-таки были? Но такое не могло померещиться! Однако, Лебединский утверждал, что тот больной не мог не то, чтобы смеяться, но даже шевелиться. С другой стороны, они же его лечат? Может, это был первый сдвиг за много дней в его состоянии? Скорее всего, так оно и было, но Ярославу начинало казаться, что количество странных событий, для объяснения которых ему приходилось себя в чем-то убеждать, становится чрезмерным.

Однако, по крайней мере, в одном доцент был точно прав — ему необходим был отдых.

Ярослав двинулся в сторону проходной, продолжая размышлять на ходу. Как быть с Аленой? Попытаться все-таки вызвать ее на разговор, или оставить все, как есть? Чем бы он там не провинился перед ней, такое поведение выглядело издевательским.

Рядом с ним плавно притормозила машина.

— Садись, подвезу, — пробасил Селезнев, распахивая дверцу. — А то еще уснешь по дороге, или забредешь куда.

Охранник у выезда медлил, и Селезнев нетерпеливо посигналил, призывая его поторопиться. Наконец, тронутые ржавчиной ворота со скрипом отъехали в сторону, выпуская их. Ярослав испытал непонятное облегчение от того, что они покидали территорию больницы, словно оставляя там весь сегодняшний абсурд.

Он провожал взглядом здание клиники, еще недавно вызывавшее у него такое радостное предвкушение встречи, когда увидел двоих парней, стоявших у проходной и что-то обсуждавших между собой. Он сразу узнал их — те же легкие черные куртки, галстуки, белые рубашки. Один из них посмотрел в его сторону и, кажется, кивнул второму. В это время Селезнев свернул за угол и пара скрылась из виду.

Ярослав откинулся на спинку кресла, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Они ли? Мало ли в Москве баптистов, или кто они там? Может, у них сегодня какой-нибудь праздник, или день обходов, или кто-то из их братства находится на лечении в клинике. Да что угодно может быть, в конце концов, и почему это должно непременно иметь к нему какое-то отношение?!

— Чего загрустил опять? — спросил Селезнев, закуривая сигарету. — Давай, может, вечером по пиву?

— Мне на смену в ночь, — Ярослав потер виски. — Отоспаться бы еще.

Селезнев присвистнул. — Да уж. Может, больняк возьмешь? Видок у тебя совсем бледный.

— Ничего, — упрямо сказал Ярослав. — Прорвемся.

Глава 5

Несмотря на вялые протесты Ярослава, Селезнев довез его почти до самого дома, сделав приличный крюк.

Район в котором он снимал квартиру, находился за пределами МКАДа и считался спальным. На скамейке у подъезда привычно расположилась Екатерина Францевна, соседка Ярослава по этажу. Обычно она отличалась словоохотливостью, и Ярославу редко удавалось избежать подробного рассказа о её болячках, внуках и очередных кознях коммунальщиков, присылавших ей завышенные квитанции. Однако, сейчас пожилая женщина была поглощена чтением журнала.

Ярослав уже собирался нырнуть в подъезд незамеченным, когда яркий разворот обложки привлек его внимание.

Он уже видел сегодня эти цветастые глянцевые картинки — точно такой же был в руках Богдана, когда он вернулся с вызова.

Екатерина Францевна перевернула страницу и обратила внимание на Ярослава.

— Ярик, — обрадованно сказала она, — а я вот зачиталась, не вижу ничего вокруг…

— Откуда у вас этот журнал? — спросил Ярослав, уже догадываясь, какой ответ он услышит.

— Да вот, в почтовом ящике был, — охотно объяснила соседка, — обычно-то все подряд суют, рекламу всякую, а тут вроде ничего — интересно так, про единую церковь и все такое…

Она еще продолжала, когда Ярослав, недослушав, бросился в подъезд. Бегом одолев несколько лестничных пролетов он прислонился к стене у двери в квартиру, чтобы перевести дыхание. Он и сам не знал, чего ожидал увидеть. Сектантов, дежурящих у его двери? Прикрепленной записки? Журнала, просунутого под дверь?

Ничего этого не было.

Снова — случайность?

Он нащупал у кармане ключи, открыл квартиру и, не разуваясь, прошел по комнатам. Никого. Все было также, как перед его уходом — незаправленная кровать, чашка с остатками кофе в раковине на кухне, ноутбук на столе.

Бред. Нервы никуда не годятся. Заставив себя успокоиться, Ярослав пошел в ванную, и долго стоял под душем, постепенно расслабляясь, ощущая, как потоки горячей воды смывают вместе с грязью и потом тревогу, беспокойство и неясные страхи.

После того, как он наскоро перекусил на кухне горячими бутербродами с сыром и стаканом молока, в животе возникла приятная тяжесть, все происходившее этим днем, начало казаться чем-то нереальным и далеким. Он добрался до кровати, рухнул на неё и тут же провалился в сон.

… Он сидел у костра, на плечи давила сплетенная из дюралевых колец кольчуга, от натруженных за день ног, вытянутых к огню, валил пар. Рядом лежал меч, тщательно выточенный из старой лыжи.

От булькающего над огнем котелке доносился дразнящий запах тушенки. Бородатый мастер, со знанием дела, помешивал варево веткой. Парень в плаще-дождевике, с длинными волосами, перехваченными кожаным шнурком, под аккомпанемент гитары напевал какую-то песенку про барона, тролля и сгущенку, периодически сопровождаемую взрывами хохота.

Размеренную идиллию прервал внезапный крик дозорного:

— Орки! Ребята, орки идут!

В один миг возникла суматоха, народ в спешке срывался с мест, хватаясь за деревянное, алюминиевое и текстолитовое оружие.

Ярослав, чертыхаясь про себя, в спешке натягивал отсыревшие кроссовки.

Кто-то уже наугад выпустил стрелу в направлении предполагаемого противника, щитоносцы спешно образовывали строй.

— Отставить тревогу, ситуация вне игры! — вышедший на свет мастер замахал руками, отдуваясь от быстрой ходьбы, под возмущенный гул голосов.

Рядом с ним стояло двое бритоголовых «орков» с нанесенными хной татуировками на лицах, придававших им одновременно пугающее и комичное выражение. Вместе они поддерживали третьего, опиравшегося на их плечи.

— Ребята, у вас вроде медик в лагере должен быть с аптечкой?

Кирилл, мастер альянса, кивнул в сторону Ярослава.

— Есть такой. Чего стряслось?

— Да вот, валькирия ногу распорола…

Орочий эскорт приблизился к огню и сопровождаемый «орк» оказался рыжеволосой девушкой, с двумя тугими косами.

Несмотря на бледность лица, при виде Ярослава, девушка выдавила улыбку.

— А ты настоящий медик, или эльфийский знахарь? Если что, целебный подорожник мне уже предложили.

— Настоящий, — буркнул Ярослав, — семь сезонов доктора Хауса за плечами.

— Значит, будем исключать волчанку, — рассмеялась девушка.

Ярослав невольно улыбнулся в ответ.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Ярослав, можно Ярик.

— А меня — Алёна. Ты же не боишься крови, Ярик?

— Вообще-то, я фельдшер скорой помощи, — обычно Ярослав произносил это с гордостью, но сейчас, под пристальным взглядом зеленых глаз почему-то тушевался.

Рана действительно оказалась неприятной. Под пропитанными кровью тряпками, вдоль икроножной мышцы, снизу вверх тянулся глубокий порез с рваными краями.

— Блин, — выругался Ярослав, — у вас там что, вообще никакого нормального перевязочного материала не было? Да еще пешком шла… Как ты вообще так умудрилась?

— На сук в темноте напоролась, — безмятежно отозвалась Алена, склонив голову набок и разглядывая рану.

Ярослав откупорил флакон перекиси, полил порез пенящейся жидкостью, распечатал пачку стерильных салфеток, промокнул, достал йод.

— Пощипет немного, — предупредил он.

— Знаю.

Девушка на удивление стойко перенесла обработку. Ярослав стянул края раны пластырем, сверху приложил сложенную в несколько раз марлю и зафиксировал повязку бинтом.

— Ходить тебе сейчас нельзя, — сказал он, — и вообще, по-хорошему, надо бы в медпункт, укол от столбняка сделать.

— Обойдусь, — отмахнулась Алена. — Это же не ржавый гвоздь какой-нибудь. Спасибо, коллега!

— Теоретически… — начал Ярослав и остановился. Коллега?

Алена рассмеялась.

— Вообще-то — врач-психиатр!

Глядя в её смеющиеся глаза, Ярослав поймал себя на том, что краснеет, а сердце вдруг начало отбивать чечетку.

Где-то на границе сознания раздавались чьи-то крики, но в этот момент он никого и ничего не замечал, кроме этих зеленых глаз — казалось, он погружается и тонет в них…

Лес и окружающие люди куда-то пропали — он обнаружил, что лежит на какой-то кровати, словно в густом тумане. Ярослав хотел встать, но ничего не получилось — руки и ноги налились тяжестью, он не мог оторвать их от постели. Лицо Алены теперь казалось далеким и размытым.

— Ему нужен покой, — сказала она почему-то голосом Когана. — Галоперидол, четыре кубика. И реланиум!

Ярослав заметался, хотел крикнуть, что это — он, почему Алена его не узнаёт, но смог издать лишь хрип; рванулся изо всех сил, разрывая стягивавшие его невидимые путы, и тут же где-то пронзительно заверещала сигнализация…

Тяжело дыша, Ярослав сел на кровати. Сердце отчаянно колотилось. Рядом на столе надрывался смартфон со сработавшим будильником.

Он потряс головой. Воспоминания из сна были совсем реальными, он словно полностью перенесся в тот вечер, когда они познакомились. Тем болезненнее было вернуться в реальность, в которой между ними легла странная размолвка.

Ярослав вздохнул и стал собираться.

Глава 6

— Ярослав Логинов, пройдите в кабинет заведующего! — рявкнул селектор.

Он только закончил переодеваться и рассчитывал немного отдохнуть до возврата своей бригады на подстанцию — Мансур госпитализировал кого-то в дальнюю больницу, а это означало верный час ожидания.

Теперь, торопливо шагая по коридору, он гадал, что могло послужить поводом вызова на ковер в неурочное время. Вроде все карты с утра были отписаны, каких-то особых случаев не было — обычная рутина. Если, конечно, не считать последнего вызова к бабке — но и там он все сделал как надо. Правда, по бабке плачет психиатр, но физически она была в хорошей форме, для своих, скольких бы там ей ни было, лет.

Сарычев, он же Сарыч, встретил его колючим взглядом поверх выпуклых стекол очков в толстой роговой оправе.

— Здрасьте, Алексей Федорыч, вызывали? — выпалил Ярослав, вытягиваясь в стойку.

В общении с Сарычом лучше всего работала стратегия принятия перед начальством вида лихого и придурковатого.

— Вызывал, вызывал. Садись, — заведующий кивнул на стул перед ним.

Откинувшись на спинку кресла, он оглядел Ярослава головы до ног и недовольно хмыкнул.

— За формой не следишь!

— Времени не хватает на качалку, — признался Ярослав.

Заведующий недоуменно воззрился на него.

— Какая качалка? Я говорю — жилетка мятая, невыглаженная, штаны — тоже! Ездите на вызова в таком виде, а встречают ведь по одежке! Вы же врачи, всё-таки, а выглядите, как… не пойми кто!

Он сердито блеснул стеклами очков.

Глядя на сверкающий безупречной белизной белый халат заведующего и накрахмаленную шапочку идеальной формы, Ярославу захотелось ответить, что, после ночной смены и занятий в институте, у него физически не было возможности выстирать и выгладить единственный комплект рабочей одежды, но воздержался. Все равно объяснять и доказывать что-то Сарычу было бесполезно, в любом случае окажешься в дураках.

Удовлетворившись виноватым молчанием, заведующий продолжил.

— Ты сегодня ездил на вызов на Варшавское шоссе к гражданке… — он бросил быстрый взгляд на карту вызова, лежащую перед ним, — Беззубцевой, так?

Ярослав согласно кивнул. Сердце его почему-то сжалось. Ведь чуяло сердце, что с бабкой этой еще будут проблемы. Неужели действительно сердечный приступ?

— На подстанцию поступил запрос из милиции, — сухо сообщил заведующий, буравя Ярослава взглядом.

— Из полиции? — тупо переспросил Ярослав. Сарычев, из каких-то своих ортодоксальных убеждений, продолжал именовать полицию по старинке.

— Именно, — заведующий многозначительно постучал дорогим паркером по полированной столешнице. — Ничего не хочешь рассказать?

Ярослав вздохнул. Ну вот, началось.

— При мне все спокойно было, Алексей Федорыч, — он старался не выдавать внутреннего волнения, — да она толком и не жаловалась ни на что, так, типа, общая слабость. Кардиограмму я снял, там без динамики, никакой очаговости. Давление тоже в норме…

Заведующий, нетерпеливо махнул рукой. — Да-да, это все я уже прочитал в твоей карте. Не старуха, а образец здорового человека. Непонятно даже, что там делал столько времени.

— Так кардиограмму снимал, — объяснил Ярослав, — она раздеваться стеснялась — контакт налаживал.

Сарычев хмыкнул. — Контакт он налаживал! Ну, допустим. И как, удачно?

— Да вроде бы, — недоуменно отозвался Ярослав, гадая, к чему он клонит. — А что, случилось чего?

Заведующий нехорошо прищурился. — Случилось… После твоего ухода бабка в милицию позвонила, — он сделал паузу, — заявить о пропаже!

— О пропаже? — тупо повторил Ярослав, испытывая одновременно облегчение и новую тревогу.

— Ты меня не передразнивай — тоже попугай нашелся! — сердито буркнул Сарыч. — Крест у твоей Беззубцевой пропал, ценный, антикварный. А это, как ты понимаешь, серьезная статья.

— Да вы что, Алексей Федорович! — возмутился Ярослав. — Вы меня что, подозреваете, что ли?!

— Я тебе не следователь, чтобы подозревать, — отрезал заведующий. — Моя задача сейчас — ответить на официальный запрос из органов. А от тебя мне нужно объяснение, для начала — устное, поскольку наша бригада, в твоем лице, у неё была последней перед пропажей, с ее слов, разумеется.

— Да она свой возраст-то толком не помнит! — раздосадованно воскликнул Ярослав. — И мерещится ей всякое, меня даже пускать поначалу не хотела!

— А в карте об этом — ни слова, — заметил заведующий. — Вот так и выясняются, постфактум, некоторые особенности. Теперь давай, рассказывай еще раз, что было на вызове, и будь добр, напряги память, чтобы ничего не упустить.

Пока Ярослав описывал, что происходило на квартире у Беззубцевой, Сарыч хмурился и покачивал головой. Когда Ярослав дошел до реакции бабки на просьбу снять крест, подался вперед. — Так крест, значит, у неё был? И она решила, что ты его хочешь у неё отнять?

— Получается, так, — признал Ярослав.

Заведующий помрачнел. — Дальше! — велел он.

Ярослав продолжил. Заведующий мрачнел все больше, и по завершении рассказа, с досадой хлопнул ладонью по столу.

— Учишь вас, дураков, учишь! — бросил он в сердцах. — Ведь сколько раз говорилось — видите продуктивную психотическую симптоматику — вызывайте специализированную бригаду! Ты видел, что пациентка психически нестабильна?

— Видел, — нехотя признал Ярослав, — но…

— А если видел — почему не вызвал спецов? — обрушился на него Сарыч. — Почему не передал им пациентку?

— Так она не то, чтобы буйная была, — попытался оправдаться Ярослав, — так, когнитивно-мнестические расстройства умеренные…

— Умеренные! — передразнил его Сарыч. — Человек одинокий, дезадаптированный, с бредовыми фабулами и, возможно, даже галлюцинациями, повышенной тревожности, — а ты оставляешь ее на месте!

— Я актив в поликлинику передал, — покаянно сказал Ярослав.

— И что толку с твоего актива? А если бы она следом за тобой из окна выпрыгнула, спасаясь от этих, от кого она там пряталась? Но тебе же некогда было психиатров ждать — смена заканчивалась! Скорее на волю! — продолжал бушевать Сарыч. — А теперь вот Алексей Федорович изволь отдуваться за твою безалаберность!

— Виноват, — вздохнул Ярослав, — не подумал…

— Не подумал он! В том-то и беда, что думать не хотите! А если и пытаетесь, то не тем местом!

Заведующий помолчал, постукивая паркером.

— Объяснительную к утру мне на стол, — сказал он наконец. — Имей в виду, это еще только начало. Возможно, придется показания следователю давать… Зависит от того, что там бабка ему наговорила.

Ярослав кивнул, переводя дух. Кажется, выволочка подошла к концу.

— Свободен, — сухо сказал Сарыч, — пока что. Да, слушаю! — последние слова он произнес в трубку телефона, зазвонившего у него на столе.

— Что? Что значит — Сильвестров не вышел? Опять?! Он же в графике стоит… Нет! Найдите кого-нибудь на замену… Да кого хотите, я не могу реанимационную бригаду в ночь в неполном составе выпускать на линию!

Он кинул взгляд на Ярослава, замешкавшегося у двери. — Вон, Логинова посадите, все равно без дела мается! Ничего, Салимов один отработает, справится. Всё!

Сарычев бросил трубку и уставился на Ярослава. — Вот что, будешь сегодня в ночь работать на БИТах, с Коганом. Сильвестров опять не вышел. Уволю разгильдяя, к чертовой матери… Может, научишься, как работать нужно, хотя это вряд ли. Что застыл? Давай, у них вызов уже!

Ярослав торопливо кивнул и выскочил из кабинета. Сердце его радостно забилось. Ну, хоть в чем-то сегодня повезло!

Глава 7

— Да не бери в голову, вся эта история выеденного яйца не стоит, — уверенно заявил Коган, прихлебывая чай из своей исполинской кружки.

Они медленно продвигались по запруженной машинами полосе Ленинского проспекта. Евстафьев, или попросту — Михалыч, постоянный водитель реанимационной бригады, поторапливал в микрофон недостаточно проворных владельцев авто, вовремя не освобождавших левый ряд.

— Сколько уж этих заявлений было на моей памяти, — продолжал Коган, — и в чем только не обвиняли! Часы, кольца, деньги… И всегда врачи скорой виноваты. Не сотрудники, а друзья Оушена, прямо-таки.

— Так запрос же официальный, — возразил Ярослав.

Коган пренебрежительно отмахнулся. — Формальность! Кто там, думаешь, в полиции будет всерьез заниматься заявлением полоумной старухи? Ну а Федорович, конечно, реагирует — работа у него такая. Ничего, пошумит для острастки и успокоится. Главное, что пациентка жива-здорова, а остальное — тебя не касается. Если каждой бабушке в маразме, как он говорит, психиатров вызывать, то работать некому будет — все будут на вызовах сидеть и психбригады ждать, которых, кстати, на город не так много.

Ярослав благодарно улыбнулся. Все-таки, здорово, что его посадили именно на БИТ бригаду, и именно к Когану. С ним — как за каменной стеной: всегда уверенный, спокойный, грамотный. К своим пятидесяти пяти годам Давид Аркадьевич имел тридцатипятилетний стаж в медицине, включавший, помимо опыта на скорой, работу в стационаре, где он заведовал отделением нейрореанимации, частной клинике, где консультировал как кардиолог, и даже в каком-то военном госпитале, где дослужился до капитана.

Ярослав задумчиво перевел взгляд на Ирину, сидевшую в кресле напротив него, поглощенную событиями ленты соцсетей в своем телефоне. В неярком освещении салона ее профиль напоминал изваяние какой-то греческой богини. Прядь темных волос упала ей на лицо, словно подчеркивая белизну кожи, точеную шею и плавные, безупречные черты лица. Он невольно залюбовался ей, и, вспомнив об Алёне, вздохнул.

Ирина оторвала глаза от экрана смартфона.

— О чем грустим? — поинтересовалась она вкрадчивым голосом, от которого у Ярослава пробежали мурашки по позвоночнику.

— Тобой любуюсь, — неловко отшутился Ярослав, пытаясь скрыть смущение.

Ирина рассмеялась и потянулась, вызвав у него очередную волну мурашек.

— Да ладно тебе, — она убрала прядь с лица, — можно подумать, ты обделен женским вниманием!

Ярослав покачал головой. — Вот скажи, Ир, — попросил он, — что делать, если девушка на что-то рассердилась и не хочет даже говорить за что?

— Послать цветы, — не задумываясь ответила Ирина, — и чем сильнее сердится, тем больше букет. А что ты натворил?

— Да говорю же — не знаю!

— Ничего-то вы никогда не знаете, — покачала головой Ирина, — бедные Джоны Сноу. Только жалуетесь друг-другу на этих взбалмошных баб с их непостижимой логикой, да?

Ярослав хотел возразить, но, вспомнил свой разговор с Селезневым и сконфуженно улыбнулся.

— Большой букет, Ярик, — заключила Ирина. — И лучше — розы.

— А что случилось с Сильвером? — спросил Ярослав, решив сменить тему.

— Заболел, бедолага, — Ирина фыркнула, — небось, лечится где-нибудь с друзьями на рыбалке. Допрыгается когда-нибудь, Сарыч его точно уволит. Чего ему в своей армии не служилось — не знаю. ВДВ, мне кажется — это диагноз.

— А я вот догадываюсь, что его тут держит, — подал голос из-за руля Евстафьев.

Он подмигнул Ярославу в зеркале. — Одна дивчина, по которой он сохнет больно.

— Так сохнет, что на бригаду вместо него кого только не ставят уже, — вздохнула Ирина. — Извини, Ярик, ничего личного.

— Отдыхать иногда тоже надо, Ира, — добродушно прогудел Коган.

— А вы его, конечно, защищаете, Давид Аркадьевич! Только кто укладки пополняет, машину моет, сроки годности проверяет, рецепты пишет? Всё — Ирочка, а Сильвестров пусть на рыбалку съездит — он же мужик, ему отдыхать надо!

— Ну хочешь, я машину завтра помою? — с готовностью предложил Коган. — А Ярослав укладку пополнит.

Ирина махнула рукой. — Вы лучше чашку свою помойте. Она у вас от налета скоро в археологическое ископаемое превратится. А с машиной я как-нибудь сама справлюсь, и с укладкой — тоже, а то ищи потом, куда что положили.

— Вот так и работаем, Ярослав, — заключил Коган. — Все на хрупких женских плечах. Причем, очень симпатичных.

— Вы просто мастер комплиментов, Давид Аркадьевич…

Реанимобиль тем временем подъезжал по Волхонке к высящемуся над ней храму Христа-Спасителя.

Вся правая сторона улицы была заполнена народом — от самых дверей храма, где поблескивали рамки металлодетекторов, и далее, насколько хватало глаз, тянулась, казалось, нескончаемая очередь.

— Ничего себе! — вырвалось у Ярослава.

Коган горестно покачал головой. — Блаженны нищие духом — кажется, так говорится, Василий Михайлович?

— Зря иронизируете, Давид Аркадьевич, — отозвался Евстафьев, выруливая на тротуар, — сегодня большое событие, можно сказать — историческое. Не каждый день в Москву такую святыню привозят.

— Что за святыня? — Ярослав знал из карты вызова только то, что их бригаду посылают на дежурство к храму.

— Копьё святого мученика Лонгина, — с благоговением произнес Михалыч, — слыхал про него?

Ярослав напряг память. Кажется, что-то из разряда легендарных христианских святынь.

— Это которым Христа римский легионер ударил?

— Святой Лонгин, — кивнул Михалыч, — оно самое!

— Которое, только, интересно из них, — хмыкнул Коган.

— Сотни лет оно хранилось в Ватикане, — продолжал Евстафьев, проигнорировав сарказм, — а теперь вот привезли в Россию, целую неделю будет здесь, в Москве, а потом — дальше по всем городам повезут. Великая святыня.

— Ну, слава Богу, что всего неделю, — вздохнул Коган. — Работы и так хватает, чтобы еще здесь часы просиживать.

— А как же католики согласились на это вдруг? — спросил Ярослав. — Вроде, они с православными не очень ладят…

Михалыч кивнул. — Есть такое. Но вот устроил Господь — договорились как-то!

— Еще бы не договориться, — согласился Коган, выразительно кивая в сторону очереди, — столько паломников, такой ажиотаж. Как говорится, во славу Иисуса и ради хлеба куса! Ладно, молчу…

Михалыч припарковал реанимобиль на специально зарезервированном для бригад скорой помощи месте, неподалеку от церковной лавки и мини-пекарни.

Заглушив мотор, он вышел из машины и набросил поверх куртки форменную синюю жилетку с эмблемой скорой помощи.

— Давид Аркадьевич, я схожу пока? Если что — на мобильный наберёте.

Коган махнул рукой. — Бог в помощь, Василий Михайлович, только про нас, грешных, не забудьте. А то везти на вызов, если что, кроме вас некому.

Евстафьев кивнул, и зашагал в сторону входа в храм.

— Куда это он? — полюбопытствовал Ярослав.

— За благодатью, — усмехнулся Коган, — его там, по блату, как сотрудника, к святыне без очереди пропустят. Затем и жилетку нацепил. Отдыхай, Ярик, пока все спокойно. Будем надеяться, целительной силы святого копья хватит на всех богомольцев, без нашего участия.

Сидеть в машине Ярославу вскоре надоело. Коган погрузился в чтение детектива, Ирина по-прежнему не отрывалась от смартфона, и он решил выйти, чтобы немного размяться.

Солнце садилось, отражаясь в бликах золотых куполов собора. По небу плыли кучевые облака, подгоняемые порывами ветра.

Ярослав стал разглядывать очередь, которая, казалось, застыла на месте. Здесь можно было встретить самых разных людей — благочестивых бабушек в платочках и бородатых сурового вида ребят с иконами, офисных клерков в костюмах и молодежь в рваных джинсах. Его внимание привлекла группа паломников, неторопливо продвигающаяся вдоль основного потока.

Процессию возглавлял высокий монах в черной сутане, и наброшенном на голову капюшоне. Рядом с ним шло двое священников, принадлежавших, судя по гладковыбритым щекам и необычному покрою облачений, к какой-то западной конфессии. А следом за ними, сияя улыбками, следовали двое одинаково одетых парней в белых рубашках и галстуках, с пачками ярких буклетов в руках, которые они раздавали окружающим.

Те самые? Ярослав не был в этом уверен, но сердце начало биться чаще. Хотя, если вдуматься, ничего необычного в их присутствии здесь не было. Даже наоборот — церковное событие объясняло в некоторой мере их частые встречи в течение сегодняшнего дня. Скорее всего, это были разные люди, попадавшиеся ему в разных местах, только и всего.

Процессия поравнялась с ним, и монах, повернув голову, на секунду встретился с ним взглядом. У него было худое бледное лицо с высоким лбом и глубоко посаженными глазами. Ярославу показалось, что по тонким губам скользнула улыбка.

— Возьмите, это для вас! — один из белорубашечных близнецов возник прямо перед ним, протягивая брошюру.

На обложке было изображено что-то вроде солнца со змеящимися лучами, скрещенными мечами в центре солнечного диска и латинскими буквами.

Чуть ниже шла надпись по-латыни: «Ad majorem Dei gloriam».

Ярослав машинально протянул руку, но в этот момент пущенный чьей-то рукой ком снега пролетел мимо него, ударился в грудь стоявшего перед ним парня и тот, вздрогнув, выронил буклет.

— Еретики! Обманщики! — раздался крик за его спиной.

В нескольких шагах от них топтался типичный бродяга-бомж, с всклокоченной бородой, драной куртке и, выглядевшей совершенно неуместной, ярко-розовой вязаной шапке с помпоном.

— Схизматики! — заорал он снова, зачерпывая из талого почерневшего сугроба горсть снега, перемешанного с землей. — Убирайтесь, прочь отсюда, псы лукавые!

В отступившего от неожиданности «близнеца» полетел следующий снежок.

Народ в очереди загалдел, оживившись при виде неожиданного развлечения.

Монах что-то сказал, указывая на бомжа, священники качали головами.

— Лгуны, обманщики! — надрывался тот, продолжая обстрел.

— Тихо, тихо, уймись! — Ярослав выставил ладонь. — Ты чего разошелся?

К ним уже спешило двое полицейских.

— Лгут они! — уверенно заявил бомж, яростно тыкая пальцем в сторону католиков, — Всё лгут!

— Люди! — завопил он, обращаясь к очереди. — Православные! Обманывают вас! Пояс Пресвятой Богородицы со святой горы Афон православные монахи привезли, а схизматики его подменили!

— Какой пояс? Копьё привезли, из Рима! — крикнул ему кто-то из толпы.

— Да пьяный он, чего вы слушаете!

— Полицию, полицию позовите!

Подоспели полицейские и подхватили под руки не унимавшегося буяна.

— Схизматики! — продолжал орать он, отчаянно вырываясь, пока его тащили в сторону, — Вы все в схизме, слышите?! В схизме!

Ярослав покачал головой и обернулся, чтобы успокоить парня, подвергшегося неожиданной атаке и подать ему выроненный буклет, и замер.

Очередь, до это стоявшая неподвижно, сейчас двигалась вперед. Над головами людей под нестройное пение колыхались хоругви и иконы, в воздухе стоял колокольный звон.

Люди, шедшие в толпе, были одеты словно участники съемок фильма про средневековье с ограниченным бюджетом.

Исчезла улица, машины и дома, а вместо белокаменного храма стояла бревенчатая церковь с деревянными постройками вокруг.

Ошарашенный, Ярослав крепко зажмурился и потряс головой. Видение исчезло — перед ним снова была та же очередь, шумели машины, проезжающие по Волхонке, а над ним высился Храм Христа Спасителя.

Он перевел дух и на ватных ногах направился к машине. Что это было? У него реально едет крыша? Похоже на самую настоящую галлюцинацию…

Отворив дверь салона, он едва не налетел на Ирину, накладывавшую манжетку на плечо невесть откуда взявшейся старушки, испуганно ойкнувшей при появлении Ярослава.

— Где ты ходишь? — обрушилась на него Ирина. — Я уже звонить хотела! Хоть бы предупредил, что отойдешь!

— В смысле? — он не сразу понял, что она говорит. — Я же на пять минут всего отходил, рядом с машиной стоял!

— Пять минут? Да тебя не меньше получаса не было! — возмутилась Ирина. — Хоть на часы бы поглядывал!

Ярослав открыл было рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его.

— А Михалыч? — спросил он. — Вернулся?

— Давно уже! — Ирина вздохнула. — Подай фонендоскоп.

— Извини, — пробормотал Ярослав, — там просто… ну, один бомж неадекватно себя вёл, полиция помочь попросила…

Ирина хмыкнула. — Тебе своей работы мало, что ты полиции бомжей собирать помогаешь?

— Да это Андрюшка наш блажил, — неожиданно вмешалась старушка, — он тут при храме постоянно крутится, его гоняют все время, а он обратно приходит. Бездомный он, его тут подкармливают иногда. Так-то он безобидный, но пьющий, вот выпимши, бывает, иногда, хулиганит.

— Понятно, — Ирина поджала губы. — Вот эту таблетку под язык, рассосать. Посидите немного, потом давление перемеряем еще раз. Ярослав, запиши данные, я не успела.

Ярослав пробрался на сиденье между кабиной и салоном.

Коган мирно дремал в своем кресле, Михалыч грыз ручку, зависнув над кроссвордом.

— Михалыч, — подал голос Ярослав, — а кто такие схизматики?

— Еретики, — пояснил Евстафьев. — Ну и вообще — раскольники всякие. Схизма — это вроде как раскол по латыни.

— По-гречески, — поправил его Коган, не открывая глаз.

— Расщепление, — пробормотал Ярослав.

Хронин тоже говорил про схизму. И еще про что-то, какое-то похожее слово… Что-то почти из тех же букв…

Схима… Хизма… Хиазма!

— Давид Аркадьевич!

— Мм?

— А хиазма — это не то же самое?

— Нет, — Коган зевнул. — Хиазма — это место пересечения зрительных нервов. По-гречески означает — перекрест.

— Ярослав! — окликнула его Ирина. — К нам еще обращение, начинай оформлять.

Ярослав кивнул, доставая из папки новый лист. В голове у него звучали слова Хронина: «Нужен лишь шаг, толчок — и тогда схизма станет хиазмой!»

Глава 8

В течение следующих полутора часов они приняли еще с десяток обращений, в основном с жалобами на повышенное давление, головокружение, стертые ноги и прочую, по выражению Когана, «амбулаторку».

После того, как очередной пациент покинул салон, Михалыч достал пакет с бутербродами и небольшой термос, в котором оказался горячий ароматный кофе.

Они едва успели разлить его по стаканчикам, когда ожила рация.

— Девятая бригада, примите вызов! — донесся до них искаженный помехами голос диспетчера.

— Пишем! — поспешно откликнулся Ярослав, отставляя чашку в сторону и беря ручку.

— Срочность первая, вызывает на себя тринадцатая бригада, женщина, восемьдесят пять лет, кардиогенный шок. Адрес: Варшавка, сорок. Как поняли?

— Поняли, поехали, — ответил Коган вместо Ярослава. — Ну что, ребята, отдохнули и хватит.

— Вы-то, может и отдыхали, Давид Аркадьевич, — заметила Ирина, — а я бы лучше еще здесь посидела, чем за чужой район ездить. Теперь до ночи оттуда не выберемся. Ближе никого не нашлось, что ли?

— А за наш кто, думаешь, ездит, пока половина бригад с подстанции здесь священную реликвию караулят? — Коган развел руками. — Вот потому и мотаемся. Бригада, кстати, там тоже наша, тринадцатая…

— Мансур! — Ярослава прорвало. — Мы с ним сегодня на ней вместе должны были в ночь работать! Давид Аркадьевич, это та самая бабка, про которую я говорил!

— Та, у которой ты копию чужую снял? — уточнила Ирина. — И которая потом решила, что ты у неё крест украл? Это судьба, Ярик. Вас явно тянет друг у другу. А ты еще жаловался, что тебе внимания не хватает.

— Но ведь кардиограмма чистая была, — повторил Ярослав, пропустив подколку мимо ушей.

— Разберемся, — успокоительно прогудел Коган, — не переживай.

Реанимобиль, сверкая синими проблесковыми маяками, несся по Волхонке. Под надсадные завывания сирены, Михалыч выехал на Большой Каменный Мост и далее — через Большую Полянку и Люсиновскую улицу на Варшавское шоссе. Банки, отели, рестораны сменяли друг друга, словно в калейдоскопе. Рекламные неоновые щиты сливались в сплошную, переливающуюся разноцветными огнями полосу.

Всю дорогу Ярослава не покидало стойкое ощущение дежа вю, усиливавшееся с каждой минутой.

Вот замаячила знакомая коробка пятиэтажек, машина свернула на узкую аллею, а затем — в арку; снова тот же двор, и даже скоропомощной форд стоял на том же самом месте, что и утром, и за рулем дремал все тот же Богдан.

Машина остановилась у подъезда, и, словно сквозь ватное одеяло, до него донесся окрик Ирины: — Ярик, очнись! Приехали!

Он встрепенулся, подхватил медицинский ящик, перебросил через плечо ремень дефибриллятора; Ирина взяла реанимационную укладку и портативный дыхательный аппарат.

Коган уже набирал по домофону номер квартиры — в кои-то веки писк открываемой двери не замедлил себя ждать.

Плотно набившись в тесную кабину лифта, они оказались почти притиснутыми друг к другу. Казалось, подъем длился целую вечность.

Дверь в квартиру старухи была распахнута, по заваленному рухлядью коридору гулял сквозняк.

Беззубцева сидела на той же тахте, откинувшись на подушки.

Ярославу бросились в глаза её босые ноги, распухшие, с налившейся чернотой паутиной вен.

Грудь старухи часто и мелко вздымалась, голова была запрокинута назад, губы приобрели выраженный синюшный оттенок и на них выступила пена. Обе руки были в крови; в левой, наспех приклеенный пластырем, торчал венозный катетер, к которому бледный и встревоженный Мансур прилаживал банку с системой.

— Когда? — бросил Коган, наклоняясь над Беззубцевой.

— Только что! — узбек горестно покачал головой. — Я приехал — совсем почти здоровый была! Голова совсем плохой, но дышала хорошо — Аллах свидетель!

— Давление?

— Когда приехал — хороший был, сейчас совсем низкий, не смог найти, да…

Ирина уже прикладывала к посиневшим губам Беззубцевой кислородную маску. Ярослав сунул в протянутую руку Когана фонендоскоп.

— Помоги-ка, — бросил тот ему.

Вместе они приподняли обмякшую старуху и наклонили вперед.

Коган, хмурясь, быстрыми точными движениями прикладывал фонендоскоп к спине и груди.

— Лазикс?

— Только что ввёл, — Мансур протянул пустую ампулу.

— Ира, восемьдесят!

Очередная порция диуретика устремилась по вене.

— Морфий!

Звук вскрываемых ампул, шорох ленты кардиографа, хрипящее дыхание старухи.

— Перлинганит в банку. Допамин во вторую. Ира, готовь центр, — отрывисто командовал Коган, — Мансур, подними выше систему.

Внезапно, Беззубцева издала клекочущий вздох, закашлялась и открыла глаза.

Встретившись взглядом с обхватившим её за плечи Ярославом, она вцепилась в его руку, поддерживающую маску и, с усилием, отвела её.

— Не дай… — прохрипела она, кашляя, — не дай им…

— Дышите, Лукерья Филипповна! — Коган извлек из набора длинную иглу и нащупывал место вкола для постановки центрального катетера. — Сейчас будет легче! Ярослав, маску!

— Крест… — Беззубцева не сводила с Ярослава расширившихся черных зрачков, — Верни мой крест…

Черная кровь брызнула из проводника, ушедшего под ключицу, Коган сноровисто вводил по нему тонкую металлическую нить.

— Есть… Ира, фиксируй! Допамин готов? Ярослав, держи же маску!

Вторая банка с раствором полилась в установленный центральный катетер.

Ярослав прижал кислородную маску к лицу старухи. Она по-прежнему не отрывала от него взгляда, шевеля губами.

Он невольно наклонился ближе и разобрал обрывистое: — Рукопись… В моём…

Внезапно, она обмякла, и, одновременно с этим, монитор издал тревожный писк.

Краем глаза Ярослав увидел, как по ленте кардиограммы заплясали тревожные широкие уродливые комплексы.

Над ним сквозь зубы выругался Коган.

— На пол!

В три пары рук они уложили ставшее тяжелым и безвольным тело старухи на пол.

— Ира, деф!

Протяжный вой набора заряда дефибриллятора. Коган напротив него склонился над телом, занеся «утюги» электродов над старческой впалой грудью. На его напряженном сосредоточенном лице выступили крупные бисерины пота.

— Всем отойти! Разряд!

Короткий удар тока, глухой стук об пол дернувшихся конечностей. Застывший взгляд Беззубцевой был устремлен прямо на Ярослава. Внезапно, ему показалось, что в нем промелькнула искра.

— Разряд!

Время словно сгустилось — «утюги» опускались на грудь Беззубцевой как в замедленной съемке.

— Верни мой крест… — прозвучало у него в ушах.

— Стойте! — воскликнул он, подавшись вперёд, — Есть контакт!

Яркая вспышка ослепила его, тело свело судорогой, и он провалился в темноту.

* * *

Коган отбросил электроды и бросился к растянувшемуся на полу рядом с бабкой фельдшеру. Как его угораздило попасть под разряд?!

Второй фельдшер, Мансур, кинулся ему на помощь. Вдвоем они перевернули Ярослава на спину.

— Дышит? — испуганно спросил Мансур.

Коган проверил пульс на сонной артерии и облегченно выдохнул.

— Сейчас оклемается…

В этот момент пронзительное пищание монитора сменилось заунывным монотонным сигналом. Пилообразные загогулины на ленте перешли в прямую линию.

— Давид Аркадьевич, остановка! — крикнула Ирина, сменившая его у бабки.

— Атропин, четыре!

— Уже набираю.

— Проследи за ним, — велел он Мансуру, поворачиваясь к бабке.

Сцепив руки в замок, он начал заводить сердце старухи, массивные толчки его широких ладоней сотрясали грудную клетку. Ирина с дыхательным мешком в руках, шевеля губами, отсчитывала их про себя. Он поймал ее вопросительный взгляд и отрицательно покачал головой.

… 29…30… Два искусственных вдоха и новый цикл.

Ирина набирала адреналин.

За спиной послышался стон Ярослава — кажется, парень приходит в себя.

Глава 9

Гром. Вспышка молнии. Оскаленное в жуткой гримасе лицо врага. Раскаленный металл обжигает ладони. Жгучая судорога. Темнота.

— К сожалению, у нас нет альтернативы, — произносит вкрадчивый голос откуда-то сверху.

Из темноты выплывает лицо Алены, она смотрит на него, хмуря брови.

«Алена, помоги мне!»

Но из горла вырывается только сдавленный хрип, и она качает головой.

Он порывается встать, но чьи-то сильные руки удерживают его, придавливая плечи к кровати.

Обжигающий лед прикосновения металла к коже сменяется взрывом боли где-то в висках.

— Ярослав!

Он не сразу понял, что хриплый стон, который слышится откуда-то со стороны — его собственный.

Туман в голове постепенно рассеивался, он осознал, что лежит на полу в злополучной гостиной Беззубцевой, а над ним склонились Ирина и Мансур, поддерживающий его за плечи.

— Что… произошло? — язык плохо слушался его, голова кружилась и болела, все тело словно кололи иголками.

— Тебя ударило током, — пояснил Коган. — Видимо, ты зацепил пациентку в момент разряда. Некоторое время ты был без сознания. Сейчас как себя чувствуешь?

— Нормально, — Ярослав отстранил Мансура и присел на полу.

Его взгляд наткнулся на тело старухи, прикрытое простыней.

— Она…?

Коган кивнул. — Обширный циркулярный инфаркт на кардиограмме. Плюс кардиогенный отек легких. Фактически, мы застали уже агонию. Здесь ничего нельзя было сделать.

Ярослав тупо уставился на тело. Мысли путались, в голове вертелись обрывки воспоминаний, и он прилагал усилия, пытаясь собрать их воедино.

— Мне показалось, она завелась после первого разряда, — неуверенно проговорил он, — я слышал голос…

Коган глянул на него с сочувствием. — Это вряд ли, я следил за монитором. Там была крупноволновая фибрилляция, которая перешла в асистолию практически сразу после второго разряда.

Он опустился на стул рядом с заваленным вещами столом и придвинул к себе старый дисковый телефонный аппарат.

— Я отзвонюсь на подстанцию и в полицию. Давайте укладывать вещи.

Ирина начала собирать разбросанные по комнате шприцы и ампулы. Ярослав вознамерился было ей помочь, но та остановила его.

— Тебе лучше прийти в себя. Я сама справлюсь, Мансур поможет.

Коган, прижав трубку к уху плечом, диктовал диспетчеру полиции адрес, одновременно заполняя бланк констатации смерти.

— Возраст? Восемьдесят пять. Да, острая сердечно-сосудистая…

Что-то вспомнив, Ярослав подошел к столу и открыл шкатулку. Паспорт Беззубцевой лежал там же, где он его оставил прошлый раз, вместе со снятой им кардиограммой.

Он открыл его, чтобы выяснить её возраст, наконец, хотя это уже все равно не имело значения.

Несколько секунд он таращился на разворот, потом медленно закрыл паспорт и сделал глубокий вдох. Его охватило странное чувство нереальности происходящего, словно все, что происходило с ним было сном. Вот сейчас он ущипнет себя и проснется.

— Яра, ты в порядке, брат? — коснулся его плеча Мансур.

Вместо ответа Ярослав передал ему паспорт. — Посмотри, пожалуйста, год рождения, — попросил он узбека.

Тот глянул на него с недоумением, открыл паспорт и присвистнул. — Ай, ничего себе! Семнадцатого года, такой возраст почтенный, это же… девяносто пять лет получается, да?

— Как девяносто пять? — Ирина выпрямилась, смахнув выбившуюся на лицо прядь волос.

Коган тоже оторвался от бланка и удивленно поднял брови.

Мансур прищелкнул языком. — С виду не такой старый, да?

— Но ведь… — начал Коган, но чье-то покашливание, донесшееся от дверей, заставило его оборваться на полуслове.

На пороге стоял человек в строгом деловом костюме, черном пальто и с портфелем в руке.

Он обвел присутствующих настороженным взглядом, задержавшись им на секунду на укрытом простыней теле, и скорбно покачал головой.

— Беззубцева Лукерья Филипповна? — осведомился он, слегка кивая в сторону тела.

— А вы, собственно, кто? — неприязненно спросил Коган.

Незнакомец растянул тонкие губы в улыбке.

— Виноват! Я — представитель ритуального агенства «Скорбный ангел». У нас заключен договор с… усопшей, точнее — с её родственниками. По поступившей информации, Лукерья Филипповна… скоропостижно скончалась?

Коган хмыкнул.

— А вы, как всегда, в первых рядах. Не успели сообщить в полицию, как уже здесь. Дежурите, что ли, где-то за углом?

Представитель агентства сдержанно поклонился, чуть разведя при этом руками, как бы говоря: «Что поделать… Работа!».

— Я могу войти? — уточнил он.

«Точно упырь», — подумалось Ярославу. Сотрудники ритуальных контор вызывали у него стойкую неприязнь. Каждый раз, когда бригада сообщала в полицию о факте смерти, буквально, спустя несколько секунд, на родственников обрушивался шквал звонков с предупреждениями о уже выехавших к ним представителях муниципалитета, городской похоронной службы, мэрии и чуть ли не самого президента. Как-то раз ему даже довелось быть свидетелем драки двух таких агентов на лестничной площадке. Похоронный бизнес представлял собой настоящую теневую империю, со своей организацией и законами.

Агент осторожно прошел в комнату и присел на краешек стула, всем своим видом выражая скорбное сочувствие. При этом от Ярослава не укрылось несколько брошенных им быстрых оценивающих взглядов по сторонам.

— Мальчики, выносите сумки, — Ирина закончила собирать вещи и кивнула им. — Мы с Давидом Аркадьевичем подождем полицию.

— Нет нужды, — подал голос агент, — у меня имеется нотариально заверенная доверенность на оформление всех бумаг. Наше бюро является официальным душеприказчиком госпожи Беззубцевой. Можете ознакомиться.

Он щелкнул застежкой портфеля и извлек из него глянцевый файл с ровной стопкой бумаг, пестривших подписями и печатями.

Коган глянул на них мельком и пожал плечами. — Ну, раз так…

— Не беспокойтесь ни о чем, — с лица агента не сходила застывшая улыбка, — у нас большой опыт в ведении такого рода дел. Спасибо за вашу работу.

Ярослав бросил напоследок взгляд на морщинистую руку, выбившуюся из-под простыни.

«Она знала о том, что умрёт», — подумал он. «Это был не бред, а уверенность в том, что наверняка случится. Но тогда, получается, все остальное тоже не было бредом?»

— Оперативно работают, — хмыкнул Коган, когда они вышли на лестничную площадку. — Всё-то у них на мази…

Ярослав и Мансур спускались первыми, нагруженные сумками и оборудованием.

Когда они вышли из подъезда, на улице заметно потемнело. В воздухе кружились густые хлопья снега, так что стоявшая вдалеке машина тринадцатой бригады была еле различима.

— Ох, что творится — опять зима, да! — Мансур поцокал языком. — Плохой весна в Москве, совсем холодный!

Он извлек из пачки сигарету.

— С чем она вызывала? — спросил Ярослав.

— Сердце плохое, — Мансур затянулся и покачал головой, — голова тоже нехороший был. — Меня увидела — ругаться стала, не ты, говорит, меня спасать должен.

Несмотря на уличный холод, Ярослава бросило в жар.

— А еще? — спросил он взволнованно. — Что-нибудь еще она говорила?

— Да так, всякий бред несла, — Мансур пожал плечами. — Про крест какой-то, который то ли пропал, толи украли у неё, да. А потом захрипела, сознание стала терять, я стал вена искать, совсем не было, а там и вы приехали.

Он вдруг нахмурился и хлопнул себя по лбу. — Ай, шайтан! На подстанцию не отзвонился же!

Железная дверь скрипнула, пропуская Когана с Ириной.

— Ого! Ну и метель! — удивленно заметил Коган, оглядываясь по сторонам.

— Ира-апа, дай навигатор позвонить! — притоптывая, попросил Мансур.

— Давид Аркадьевич?

Коган с озадаченным видом похлопал себя по карманам.

— Неужели оставил? Да, точно, у телефона, на столе, когда полицию вызывал, — смущенно признался он.

— Я сбегаю, — Ярослав шагнул в подъезд.

— Ай, ладно, по рации сообщу, — решился Мансур. — Спасибо за помощь, Давид Аркадьевич! Карта на подстанции поможете написать?

Последние слова его донеслись до Ярослава уже у лифта.

Глава 10

Дверь в квартиру была по-прежнему приоткрыта. Ярослав на секунду задержался, раздумывая, позвонить, или нет, но потом быстро зашагал по коридору. Агента в комнате не было, тело Беззубцевой лежало на том же месте.

Подобрав со стола коммуникатор, он уже собирался уходить, когда его внимание привлек шум, доносящийся из соседней комнаты. Движимый смутным тревожным любопытством, Ярослав двинулся по коридору в направлении источника звуков. Агент был в комнате, по-видимому, служившей старухе спальней. Он яростно рылся в выдвинутых ящиках комода, часть содержимого которого уже валялась на полу.

Что он здесь ищет? Ярослав помедлил, колеблясь, стоит ли задать этот вопрос странному агенту; почему-то ему не хотелось привлекать к себе его внимание.

В конце концов, у него могут быть свои причины, плюс пачка документов со всеми доверенностями…

Он тихо отступил назад и направился по коридору к выходу, когда в полумраке перед ним вдруг вспыхнули два зеленых глаза. Старухин кот! Где же он прятался все это время, интересно?

Ярослав подошел к нему, и кот потерся головой о штанину.

— Мурзик, — вполголоса пробормотал Ярослав, — остался теперь без хозяйки, бедолага?

Он нагнулся, чтобы почесать кота за ухом, но тот неожиданно увернулся и потрусил по коридору. Остановившись у одного из шкафов, он оглянулся на Ярослава и выжидающе уставился на него.

— Мя-а!

Приблизившись, Ярослав обнаружил доселе незамеченную им дверь, почти сливавшуюся цветом с линялыми обоями. Если бы не торчащая изогнутая ручка, он и сейчас не догадался бы о ее существовании.

Кот встал на задние лапы и начал царапать дверь.

— Наверное, у тебя там еда? — догадался Ярослав. — Ладно, сейчас…

Он нажал ручку и дверь подалась, издав легкий скрип.

Комната, в которой он оказался, была много меньше чем две предыдущие, скорее, она напоминала чулан. В ней не было окон, свет исходил от огонька лампады перед занимавшим противоположную стену иконостасом. По бокам от него высились полки с книгами, а в центре комнаты стоял деревянный аналой с лежащим на нем молитвословом. Кот проскользнул мимо Ярослава к аналою и снова начал скрести лапами, теперь уже по его резной дверце.

Его странное поведение одновременно интриговало и настораживало Ярослава. Сомнительно, конечно, чтобы бабка хранила кошачью еду в молельной комнате. Может, там валерьянка?

Наверное, правильнее всего было бы поскорее уйти из квартиры, чья покойная хозяйка лежала в соседней комнате, в другой рыскал подозрительный тип из ритуальных услуг, да еще вот-вот должна была появиться полиция, которой придется объяснять, что тут делает фельдшер, фигурирующий в заявлении о краже.

Вместо этого, Ярослав подошел к аналою и открыл дверцу. Внутри на полке обнаружилась пачка листов в кожаном переплете, скрепленных шнурком.

В его памяти всплыли слова Беззубцевой, которые она шептала перед тем, как потерять сознание: «Рукопись… В моем…».

Повинуясь внезапному порыву, он вытащил рукопись и положил ее на аналой.

Почерк был неразборчив и Ярослав быстро пролистал несколько страниц. Пожелтевшие листы, заполненные причудливой вязью, местами слиплись и крошились под пальцами.

Однако, последняя запись была выведена явно недавно и, определенно, шариковой ручкой:

«Лета в седмь тысящ пятьсот двадесятое» — гласила она, — «в стольный град Москву бысть доставлен пояс Госпожи нашея Богородицы и Приснодевы Марии. Поелику же нецыи деяния иньшие сотвориша во времена оны, сие вменишася якоже не суща, и се, святыня иная во граде стольном обретошася, иже схизматицы и присные их принесоша…»

Чья-то тень упала на страницы, и раздавшееся одновременно шипение кота заставило Ярослава вздрогнуть. Он обернулся и встретил устремленный на него пристальный взгляд агента, стоящего в дверях.

— Что вы здесь делаете? — голос служащего ритуальной конторы вибрировал от напряжения.

Минутой назад он мог бы задать ему тот же вопрос!

— Мы оставили здесь наш коммуникатор, я вернулся за ним, — резковато ответил Ярослав.

— Именно здесь, в этой комнате? — поинтересовался агент, сверля его взглядом.

Ярослав испытал прилив раздражения — еще не хватало ему отчитываться перед этим упырем в костюмчике!

— А что, какие-то проблемы?

Агент перевел взгляд на аналой, лежащую на нем рукопись, и слегка изменился в лице.

— Вам не следует тут находиться, — проговорил он тихо, — в соответствии с имеющимися у меня полномочиями, вынужден просить вас немедленно покинуть квартиру усопшей.

Ярослав пожал плечами. В принципе, это совпадало с его планами, и у него не было желания ввязываться в конфликт с этим скользким типом. Однако, почему он так усердно его выгоняет? И что, интересно, ищет — а он явно хочет что-то найти? Повинуясь спонтанному порыву, Ярослав взял рукопись с аналоя и сунул за пазуху.

Реакция агента последовала незамедлительно.

— Вы не должны ничего брать! — взвизгнул он, выставив на него указательный палец. — Немедленно верните на место документ!

— И не подумаю! — огрызнулся Ярослав. — Вам-то какое дело? Сами роетесь по ящикам…

Он осекся, с растущей тревогой наблюдая стремительную перемену выражения лица агента.

Глаза его горели каким-то безумным блеском, губы кривились, казалось, он вот-вот бросится на него.

— Отдай. Рукопись. — свистящим шепотом выдохнул он.

Псих! Ярослав сделал шаг назад, но отступать дальше было попросту некуда — за спиной, в мерцающем огоньке лампады плясали тени на ликах святых.

Агент двинулся к нему, и Ярослав вскинул руку с навигатором. — Я сейчас вызову бригаду, — предупредил он.

Он не ожидал внезапного прыжка и не успел вовремя отреагировать. Агент вцепился в его куртку, рванул на себя, одновременно пытаясь дотянуться до рукописи.

Ярослав отпихнул его, но неловко развернулся при этом и зацепился ногой за аналой, из-за чего с грохотом повалился на пол вместе с ним. Секундой позже на него навалился агент; он попытался спихнуть его с себя, но холодные, неожиданно крепкие пальцы впились ему в горло.

Ярослав вцепился в его руки, стараясь сбросить их с шеи, однако хватка оказалась сильнее, чем он мог предполагать; напрягая мускулы изо всех сил, ему удавалось лишь чуть ослабить давление; ему не хватало воздуха, он начинал задыхаться и слабеть.

Перед глазами уже поплыли черные круги, когда хватка вдруг резко ослабла, и в легкие хлынул воздух. Одновременно раздался громкий вопль боли и яростное кошачье рычание.

Приподнявшись, кашляя и держась за саднящее горло, Ярослав, словно в фантасмагорическом сне наблюдал, как душивший его человек с криками пытается сорвать с головы отчаянно вцепившегося в неё когтями, шипящего и злобно урчащего кота.

Поднявшись на ноги, Ярослав попятился к выходу, выскочил в коридор и бросился прочь из квартиры, и далее — бегом вниз по лестнице, все еще кашляя.

На улице в лицо ему ударил порыв ветра с мокрым снегом.

Скоропомощной мерседес, пофыркивая заведенным мотором, поджидал его в метре от подъезда.

— Куда ты запропастился? — встретила его Ирина, когда он ввалился в салон и рухнул на кресло. — Что с тобой? На тебе лица нет!

— Потом, — прохрипел Ярослав. — Поехали отсюда!

Больше всего сейчас ему хотелось оказаться подальше от этого дома с этой квартирой, умершей бабкой и ритуальными психопатами.

Коган бросил на него настороженный взгляд. — Ярослав, ты хорошо себя чувствуешь?

Он кивнул.

— Вот погода-то, не зги не видать! — Михалыч включил дальние фары, но в лучах их света лишь кружился бурный хоровод снежинок.

Машина медленно тронулась с места, но тут же вдруг резко затормозила.

— Свят, свят, — пробормотал Евстафьев, торопливо крестясь.

— Что там, Василий Михайлович? — Коган подслеповато щурясь, вглядывался сквозь лобовое стекло.

— Старуха! — дрогнувшим голосом ответил водитель и снова перекрестился.

— Я ничего не вижу, — признался Коган.

— И я, — заметила Ирина.

— Говорю вам, — Евстафьев ткнул дрожащим пальцем в стекло, — была она там! В черном балахоне, седая, прямо на дороге стояла!

— Ну, так что же? — Коган нахмурился. — В такую пургу могла и машину не заметить.

— А то, — Евстафьев от волнения не мог завести машину, — что в руке она держала крест!

Коган фыркнул. — Крест? Ну и что? Наверное, богомолка очередная от святого копья возвращалась.

Михалыч упрямо мотнул головой.

— Вы же только что на вызове старуху похоронили, — сказал он, — а Ярослав, вон, рассказывал, что крест у покойницы пропал!

— Ну и что?

— А то, что она это была!

Коган обеспокоенно поглядел на него. — Василий Михайлович, — сказал он задушевно, — поехали-ка лучше на подстанцию. Отдохнем, чайку попьем…

Евстафьев кивнул, трогаясь и бормоча что-то про себя.

Однако, практически сразу, опять ударил по тормозам.

— Ну а сейчас-то что?

— Да вы что, Давид Аркадьевич, не видите дерево?

— Где?

— Да вот же, прямо перед нами!

— Откуда оно взялось? Вы что, на газон какой-то свернули?

— Да бог с вами, Давид Аркадьевич, куда я мог свернуть, если мы и пары метров не проехали?!

— Тогда откуда тут дерево?

— Не знаю!

Евстафьев начал выворачивать руль, по боковому стеклу хлестнули ветки.

— Это что — ёлки? — изумилась Ирина. — Мы вообще где едем?

Машину тряхнуло, она подалась немного назад и остановилась.

Евстафьев дернул ручник и вышел наружу, хлопнув дверцей.

Коган покачал головой. — Ну и метель! Первый раз такую вижу в Москве в апреле месяце!

Ярослав пытался разглядеть за окнами хоть что-то, но там было темно и кружились густые хлопья снега.

Снова хлопнула дверь — Евстафьев плюхнулся на сиденье. В его бороде таяли снежинки.

— Что там, Василий Михайлович? — Коган с тревогой вглядывался в застывшее, словно маска, лицо водителя.

Тот посмотрел на него, будто видел впервые.

— Может, я и вправду чокнулся, — слабым голосом сказал он, — но хотите — верьте, хотите — нет, а мы с вами — в лесу!

Глава 11

В машине воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гудением двигателя.

— Как это — в лесу? — оторопело переспросил Коган.

Вместо ответа Евстафьев уставился на маленькую дорожную иконку, прикрепленную к приборной доске и, крестясь, зашевелил губами.

Коган с Ириной обменялись быстрыми взглядами.

— Я, пожалуй, выйду, посмотрю сам, — осторожно сказал Коган, едва заметно кивнув Ирине на водителя.

Евстафьев лишь тряхнул седоватой головой.

Ярослава охватило странное чувство ирреальности происходящего, словно все это происходило с кем-то другим, или во сне. Он даже сделал усилие, чтобы проснуться, зажмурился, потряс головой, но, открыв глаза, увидел все те же белые стенки салона автомобиля. Из неплотно прикрытого окна сквозило холодом и залетали снежинки.

Он вцепился в ручку двери, и, навалившись, толкнул в сторону. Ветер швырнул ему в лицо пригоршню колючего снега. Снаружи было темно, и только в свете фар виднелись серые кривые голые стволы деревьев, заполнявшие пространство перед бампером. Сугробы у их оснований мерцали золотыми и серебристыми огнями. Коган, похожий на неуклюжего снеговика, неловко топтался рядом, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

До Ярослава донесся приглушенный вскрик из-за спины — Ирина, круглыми от изумления глазами смотрела на лес, поднеся ладонь к губам.

Ярослав сделал шаг. Снег хрустел под ногами, и звук этот казался необычно громким.

— Давид Аркадьевич!

Коган медленно обернулся. На его лице застыла смесь удивления, растерянности и недоумения.

— Ярик… Ты… Что-нибудь понимаешь? Это действительно похоже на лес!

Врач ошарашенно покрутил головой, словно не в состоянии поверить в собственные слова.

Ярослав кивнул.

Оба они посмотрели в сторону, где должен был находиться дом, но и там виднелись все те же стволы, уходящие в темноту.

Сомнений в том, что они находились в чаще леса больше не оставалось.

— Как же так? — неверяще спросил Коган. — Что же это получается?

— Убедились? — хрипло выдохнул Евстафьев, щелкая зажигалкой. — От то-то и оно…

— Но ведь это невозможно! — Коган потер виски. — Это бред какой-то, массовая галлюцинация…

— Гриф один, ответьте тринадцатой бригаде, гриф один! — Ирина пыталась связаться с диспетчерской по рации.

Никакого ответа.

— Да что происходит?! — Ирина лихорадочно тыкала пальцем в экран смартфона. — Сети нет!

Ярослав тоже достал свой — значок связи в верхнем углу экрана отсутствовал.

— Даже экстренный вызов недоступен! — Ирина растеряно взглянула на Когана.

— Я ничего не понимаю, — признался Коган. — Но все четверо не могут одинаково галлюцинировать!

— Это старые дома… — задумчиво произнес Михалыч. — Тут раньше жили сотрудники институтов, научная, так сказать, прослойка.

Все трое уставились на водителя. Тот кашлянул.

— Вот, говорю, — продолжил он, — возможно, мы попали в зону действия каких-то испытаний? Я читал про похожие у американцев…

— Какие испытания? Какие американцы?! — воскликнула Ирина. — Мы же были в Москве, на улице! Господи, это какой-то бред! — неожиданно, она выскочила из машины и решительно направилась в сторону леса.

— Ира, подожди! — крикнул Коган, устремляясь за ней. — Куда ты?

Ярослав и Михалыч переглянулись. — Я машину не оставлю, — покачал головой Евстафьев. — Чего в темноте по лесу шариться? Лучше от нее вообще не отходить, пока не рассветет.

Коган и Ирина уже углублялись в лес, светоотражающие нашивки на их форме сверкали в свете фар.

— Я за ними, — решился Ярослав. — Михалыч, если вдруг заблудимся — врубай сирену!

Он довольно быстро нагнал их, проваливавшихся по колено в глубокий рыхлый снег.

— Ира, это неразумно, — втолковывал Коган, — сейчас ночь, метель, мы рискуем заблудиться и замерзнуть. Нужно переждать в машине хотя бы до утра, а там будет видно! Как говорится — утро вечера мудренее…

Ирина, казалось, прислушивалась к его словам; пройдя еще несколько шагов, она остановилась, словно обессилев, и оперлась на подставленную руку Когана.

— Лес, — проговорила она озираясь по сторонам, — вокруг только лес!

Она подняла взгляд на Ярослава.

— У тебя тоже телефон не ловит?

Ярослав кивнул. Они уже поворачивали обратно к машине, когда ему показалось, что в глубине чащи перед ними мелькнула вспышка.

Вглядевшись, он различил смутные отблески, вспыхивающие и гаснущие где-то вдалеке.

— Давид Аркадьевич! — окликнул Ярослав, — посмотрите…

— Что там? — Коган, щурясь, силился различить в темноте огни, на которых указывал Ярослав.

— Свет! — воскликнула Ирина. — Там кто-то есть!

Коротко посовещавшись, они решили направиться в направлении вспышек, чтобы выяснить их источник.

Ярослав шел первым, освещая дорогу фонариком смартфона.

В голове теснились сотни мыслей, она бредовее другой, но ни одна из них не шла в сравнение с окружавшей его реальностью. Он решил сконцентрироваться на том, что происходит в данный момент, выбросив на время из головы тот факт, что каким-то неведомым образом он и его коллеги оказались в заснеженном лесу вместо Варшавского шоссе. Как ни странно, это помогало.

По мере их продвижения по лесу, слой снега под ногами становился ощутимо тоньше; ветер стих, и в воздухе кружились единичные снежинки. Тянуло гарью.

Ярослав, сбавил шаг, поджидая отставших спутников. Они остановились у высокой разлапистой ели, из-под ветвей которой открывался обзор на поляну в нескольких метрах от них.

В центре её находилось черное выжженное пятно с обугленными дымящимися ветками и тлеющими стволами. Чуть поодаль виднелся шалаш, основой которого служило массивное бревно с уложенными на него ветками.

Ирина приглушенно вскрикнула. В нескольких шагах от них на талом снегу, распростав руки, ничком лежал человек. Переглянувшись, Ярослав и Коган осторожно двинулись к телу.

Человек был худ и мал ростом, черные курчавые волосы обрамляли намечавшуюся лысину. Из-под драного полушубка торчали босые ноги в бесформенных штанах.

Склонившись над ним, Коган осторожно тронул человека за плечо и, убедившись в отсутствии реакции, осторожно перевернул его. Ирина ахнула. На груди человека зияла огромная рана, лохмотья ткани были пропитаны черной кровью, которая успела натечь на землю, образовав лужу, в которой, фактически, плавало тело.

Коган со свистом втянул воздух сквозь зубы, но профессиональные рефлексы уже взяли свое — левая рука уже нащупывала пульс на сонной артерии.

— Жив? — тупо спросил Ярослав, заранее зная ответ.

— Посветите… — Коган вглядывался в перекошенное гримасой, заросшее черной бородой лицо человека, — пульсации не ощущаю, но тело кажется еще теплым… Нужно разрезать одежду.

Ярослав извлек из кармана жилетки кривые ножницы, приобретенные им когда-то специально для таких случаев. В отличие от обычных, идущих в стандартной комплектации, эти справлялись даже с кожаными вставками, и не раз выручали его, когда приходилось иметь дело с пострадавшими мотоциклистами.

Ветхая ткань легко поддалась, под полушубком было еще две рубахи, которые он также без труда рассек.

Ирина присела рядом и молча подала Когану фонендоскоп. Нацепив его, тот, нахмурившись, вслушивался, приставив мембрану к груди лежащего бородача.

— Кажется есть слабая активность. — он покачал головой. — Его надо в машину, тут мы ничего не сумеем сделать…

— Я схожу за волокушами, — Ярослав выпрямился, отряхивая снег с колен.

Наличие пострадавшего словно вернуло их в привычную реальность — был тяжелый пациент, была рабочая ситуация, и это, в каком-то смысле, делало окружающую обстановку будничной и привычной.

— Возьми укладку, — Коган озабоченно рылся по карманам, — вену сможем поставить и здесь, у него на счету каждая секунда…

Ярослав кивнул и торопливо зашагал в обратном направлении по их собственным следам.

Его глаза уже привыкли к полумраку и теперь он четко различал глубокие отпечатки на рыхлом снегу.

Где-то впереди уже угадывались отблески фар, когда ему показалось, что перед ним промелькнула какая-то тень. Неясная тревога кольнула его, и он непроизвольно ускорил шаг. Снова тень, теперь уже сбоку. Сзади хрустнула ветка, и Ярослав, подпрыгнув, обернулся, как ужаленный. Поджарый серый зверь в нескольких шагах внимательно смотрел на него желтыми глазами.

Волки!

С бешено колотящимся сердцем, Ярослав заставил себя медленно сделать шаг назад. И еще один.

Волк пригнул голову, оскалил зубы и бросился к нему бесшумным прыжком.

Ярослав завопил и побежал прочь, проваливаясь в сугробах, давясь собственным криком и холодея от близкого ощущения впивающихся в шею клыков. Он спиной ощущал стремительно приближающегося зверя, и напрягал мышцы, расшвыривая ногами мокрый снег, задыхаясь и потея.

Второпях, он зацепился ногой за невидимый древесный корень и растянулся на снегу, хватанув ртом ледяной кашицы. Перевернувшись на спину, он увидел оскаленную пасть волка, нависшую над ним и зажмурился, когда в следующий миг пространство разорвал оглушительный рёв сирены под аккомпанемент пронзительных крякающих звуков клаксона.

Волк шарахнулся в сторону и опрометью бросился прочь, поджав хвост.

Ярослав перевел дыхание. Сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Ноги были как ватные. Он медленно поднялся и, словно во сне, побрел на яркий свет мигалок реанимобиля, силуэт которого уже виднелся из-за деревьев.

Встревоженный Евстафьев кинулся ему навстречу.

— Ярик! Наконец-то! Куда запропастились-то?! Я уж думал — случилось чего!

— Случилось… — выдохнул Ярослав. Он прислонился к холодному корпусу машины и знаком попросил у Михалыча сигарету. Рубашка, мокрая от пота, липла к спине.

Вьюга стихла окончательно, а вместе с ней рассеялась и часть темноты. Они находились на широкой заснеженной поляне, ночное небо было затянуто тучами, но сквозь их просветы горели яркие крупные звезды.

Михалыч заглушил сирену.

— Где остальные?

— Там, — Ярослав махнул рукой и только сейчас вспомнил, зачем его посылали, — Михалыч, там пострадавший…

Он кратко пересказал водителю о том, что произошло в лесу.

Михалыч покрутил головой и крякнул.

— Дела… — только и мог вымолвить он.

Ярослав уже выгружал из салона сумки. Ящик с укладкой, реанимационный набор, волокуши…

Он лихорадочно соображал, что еще могло понадобиться. На всякий случай, зачем-то снял со стены дефибриллятор.

Михалыч, между тем, заглушил мотор и подошел к Ярославу, держа в одной руке монтировку, в другой — аккумуляторный галогеновый фонарь.

Оглядев сумки, перекинул через плечо ремень дефибриллятора и кивнул.

— С Богом, что ли?

— А как же машина? — Ярославу отнюдь не улыбалась мысль возвращаться по дикой чаще в одиночку, но оставлять машину без присмотра все же не хотелось.

Евстафьев пожал плечами. — А что с ней будет? — неуверенно сказал он. — Но один я уж тут больше тоже не останусь — этак и умом тронуться недолго. Если мы уже не того…

Ярослав с опаской глянул в сторону леса. По идее, шум сирены должен был распугать все зверье в округе, но кто их знает, этих волков?

Словно угадав его мысли, Михалыч включил фонарь. Яркий сноп электрического света вырвался вперед, озарив далекие стволы.

— Пусть только попробуют сунуться, — сплюнул он.

Однако, то ли напуганные поднятым шумом, то ли опасающиеся яркого света, волки, очевидно, предпочли убраться подальше, в поисках более легкой добычи.

Следы были отчетливо видны на снегу и, пока они пробирались по ним вглубь леса, Ярослав вглядывался в просветы между деревьями, тревожась за Когана и Ирину. Что, если волки добрались и до них?

Он пригнулся, чтобы пролезть под низко растущей веткой, когда внезапно над головой раздался короткий пронзительный свист, сзади вскрикнул Михалыч, и в тот же миг что-то обрушилось на Ярослава сверху, повалив на землю. Чьи-то руки вцепились в него, Ярослав рванулся, пытаясь вырваться, но, ощутив холодное прикосновение острого железа к горлу, замер.

Подняв глаза, он увидел ухмыляющуюся бородатую физиономию. Из-под косматой шапки хищно посверкивал единственный глаз, щербатый рот кривился в довольной ухмылке.

— Дёрнисся — прирежу! — беззлобно бросил одноглазый, слегка надавив на шею ножом для убедительности.

От него несло чесноком и перегаром.

Бросив взгляд в сторону, Ярослав увидел, как еще двое таких же бородатых низкорослых мужиков в драных зипунах крутят за спиной веревками локти Евстафьеву, безвольно распластанному на снегу.

— Все, что ль? — спросил чей-то голос из темноты. — Давай в круг их, поглядим, что за гости к нам на огонек пожаловали.

Одноглазый проворно спрыгнул с него и неожиданно сильным для человека его комплекции рывком вздернул Ярослава на ноги. Кто-то сзади грубо схватил его за локти, наматывая на них веревку.

— Шагай! — острие ножа кольнуло его в основание затылка, заставив вздрогнуть.

— Ишь, дёрганый, — усмехнулся голос сзади.

Ярослав послушно зашагал, пытаясь разглядеть боковым зрением, что происходит за его спиной, но ничего не мог разглядеть из-за плясавшего света фонаря.

Впереди за деревьями замаячили отблески огня.

Поляна, на которой несколько минут назад он расстался с Коганом и Ириной, теперь была освещена пламенем костра, разведенного в яме, вырытой между корней старой ели.

Вокруг него, образовывая круг, расположились на земле и бревнах бородатые мужики, выглядевшие так, словно тусовка бомжей с казанского вокзала вдруг решила выбраться на ролёвку.

Их было человек десять, в разномастных тулупах и полушубках, облезлых меховых шапках, мешковатых шароварах и сапогах. У многих имелось оружие в виде ножа, дубины, или рогатины.

В центре круга, спиной к ним, стоял высокий человек, напротив которого, связанные, сидели на земле Коган и Ирина.

При их появлении Ирина издала приглушенный вскрик, а Коган сокрушенно вздохнул.

Человек повернулся и сощурился.

Он был с непокрытой головой, и снег хлопьями лежал на его черных с проседью густых волосах. Черты лица казались грубыми, в глаза бросался перебитый нос, загнутый книзу, словно хищный клюв. В отличие от прочих, его подбородок был выбрит, а долгополая шуба, небрежно накинутая на плечи, выглядела более новой и опрятной.

— А вот и гости, — недобро усмехнулся он, делая знак, чтобы пленников подвели ближе. — Милости просим к нашему огоньку.

Он посмотрел на одноглазого, осклабившегося в довольной ухмылке.

— Это все? Больше никого не приметил?

— Нет, Ворон, — отозвался одноглазый. — Токмо эти двое!

Вожак, которого назвали Вороном, кивнул.

— Добро.

Он окинул пленников внимательным взглядом.

— Кто таковы? И как на наш схрон вышли?

— Мы заблудились, — хрипло сказал Ярослав. — Вообще случайно оказались в этих местах…

Он запнулся, не зная, что говорить. Все происходящее не укладывалось в его голове, казалось каким-то дурным маскарадом. Однако, в реальности присутствующих бородатых бандитов и серьезности их намерений сомневаться не приходилось.

— Случайно? — хохотнул Ворон. — По грибы, что ль, в лес ходили, али по ягоду?

Окружающие заухмылялись.

— Лучше отвечай по добру, — Ворон посуровел, — а то мы ведь и по-иному спросить можем.

— Братцы, — неожиданно вмешался Евстафьев, — мы не местные, ничего не знаем! Хотите — машину заберите — она тут, неподалеку, телефоны возьмите, деньги!

Ворон озадаченно уставился на него, а потом снова глянул на одноглазого.

— Чего он мелет, а, Афонь?

— Да то Бирюк его по башке кистенем огрел маленько, — пояснил тот. — Испужал он его вот энтой диковиной своей.

И он протянул Ворону фонарь. Тот с интересом повертел его в руках. Луч электрического света упал на лица ближайших мужиков и те с испуганными возгласами отпрянули в сторону.

— И впрямь — диковина! — восхитился Ворон, водя фонарем из стороны в сторону. — Это что ж за свеча там такая?

Он попытался заглянуть за стекло и скривился от яркого света.

— Ты бы поостерегся, Ворон, — послышался хриплый голос из темноты за пределами круга. — Не ведаешь ить, с чем играешься!

Ворон усмехнулся и направил фонарь в сторону говорившего.

Худой вислоусый человек недовольно ворча, отступил, загородившись растопыренной ладонью.

— Поостерегся! — насмешливо передразнил главарь. — Нешто я, как вы с Юшкой, должон был бабы да жидовина испугаться? Эва, чуть в штаны не наложили! Упыри, мол, за Фролом пришли!

— Сказываю тебе, — упорствовал тот, которого назвали Хорем, — сам видел, как они на него набросились, да кровь сосали! Жидовин ему сердце вырвать хотел, а ведьма к устам приникла! И пришли они из самого Гиблого Лога!

— Мы всего лишь хотели помочь, — подал голос Коган, — заметили свет вашего костра, вышли на поляну и увидели раненого, пытались оказать помощь… Но уже, к сожалению, было слишком поздно и мы ничего не смогли сделать.

— Помочь? — недоверчиво переспросил Ворон. — Да чем же ты, жид, душе православной помочь мог, когда по нему, почитай, уже и отходную справили? Али впрямь крови христианской отведать решил? А ты что молчишь, ведьма?

Ирина вскинула голову, глаза её сверкнули.

— Пошёл ты!

— Чего? — опешил Ворон.

— Чего слышал! Вас тут целая банда, вооруженная до зубов, а нас, безоружных, связали и еще угрожаете теперь! Трусы!

Ворон усмехнулся. — Ишь, разошлась! Он окинул Ирину уже более внимательным взглядом, и неожиданно приказал: — А ну, ребята, развяжите их!

— Да ты что, атаман! — взвыл Хорь. — Она же тебе глаза отводит!

— Цыц, — бросил Ворон. — Пусть себе отводит. Бежать им все едино некуда, да и обыскать гостей надобно. Ну-тка, скидывайте кафтаны!

Ярослав переглянулся с Коганом, растиравшим руки, потом перевел взгляд на Ирину.

— Ну! — прикрикнул Ворон.

Снимая куртку, Ярослав нащупал рукопись, про которую почти забыл. Стараясь не привлекать внимания, он потихоньку засунул ее под рубашку.

На его маневр никто не обратил внимания, так как глаза всех присутствующих были обращены на Ирину, которая, сняв куртку и жилет, осталась в тонкой синей облегающей рубашке.

— Доволен? — бросила она.

— Покуда хватит, — протянул, ухмыляясь Ворон, жадно разглядывая девушку, — остальным досмотром после займемся!

Он сделал знак, и один из его помощников, подобрав брошенную на землю одежду, подал ее вожаку.

— Дивный пошив, — протянул Ворон, разглядывая с удивлением жилет. — И гляди-ка, мошна подшита прямо к кафтану! Вот это дельно! А это что?

Он с недоумением уставился на эмблему с красным крестом и крыльями.

— Крест латинский? Али герб чей? Вы чьих же будете?

Нахмурившись, он обвел глазами бригаду.

— Крылья на ляшьи похожи, — заметил одноглазый, приглядываясь к жилету.

По лицу Ворона пробежала тень.

— Хорь! — позвал он. — Ну-тка, глянь сюда!

Тощий Хорь опасливо приблизился.

— Знамо дело, — пробормотал он, крестясь, — то руны колдовские, что им силу дают! Оттого и крест, вишь, красный, то есть — кровавый!

— А ну, примерь! — со смехом вдруг велел Ворон.

— Кто — я? — шарахнулся в сторону Хорь. — Да не в жисть! Свят-свят!

— Давай, атаман, я примерю! — вызвался одноглазый.

Напялив жилет, он с довольным видом оглядел себя. — Любо!

— Атаман, решать с ними поскорее надо, — подал голос доселе молчавший коренастый бандит, с заросшим лицом и длинными спутанными волосами.

Он поглядывал по сторонам и хмурился.

— Светает скоро, уходить надо. Чую, те купчишки с большака стрельцов на нас наведут.

— Дело говоришь, Бирюк, — согласился Ворон. Он задумчиво поглядел на пленников. — Решать, значит…

— Может, пока вы думаете, дадите хоть что-то надеть? — поинтересовалась Ирина, зябко поводя плечами. — Или вы нас заморозить хотите?

— Ох, бойкая ты баба, — Ворон прищелкнул языком. — На, погрейся!

С этими словами, сняв свою шубу, накинул ее на плечи Ирины.

— Собираемся, братва! — объявил он. — Пойдем на Путивль, там нынче, говорят, царевич Димитрий всякого принимает, кто за него биться готов. Хватит нам по лесам хорониться, да лихим ремеслом промышлять!

— Вот это правильно, — тихо заметил Коган. Он присел на корточки поближе к огню и обхватил себя руками за плечи. Ярослав и Евстафьев последовали его примеру.

— Тебя, ведьма, с собою заберу — люба ты мне, — сказал Ворон, поворачиваясь к Ирине. — Жида — повесим, а вы двое, — он глянул на Ярослава с Евстафьевым, — выбирайте: либо мне присягнете служить верой и правдой, либо с Фролом ляжете здесь.

— Что ж, я, по крайней мере, избавлен от необходимости выбора, — саркастически пробормотал Коган.

— Эй, православные! — крикнул Хорь. — Слыхали атаманов приказ? Жида на сук!

— Вы с ума сошли! — Ирина встала перед Вороном. — Что он вам сделал?

Тот неожиданно резко сгреб ее за плечи и швырнул одноглазому. — Охолонь, баба! Афоня! Присмотри!

— Агась! — согласился Афоня, прижимая отбивающуюся Ирину к себе, и расплываясь в ухмылке.

— Ну, что решаете? — Ворон навис над ними подобно хищной птице.

— Отпусти нас, атаман, — взмолился Евстафьев. — Христа ради, не бери греха на душу!

— Э, да тебе в монастырь надо, а не в Путивль, — плюнул Ворон. — На кой ляд ты мне — на суку вздернем, с жидом вместе!

— Ну а ты? — он перевел взгляд на Ярослава. — Станешь служить мне?

— Погоди, атаман, — Ярослав лихорадочно соображал, как им выпутаться из этой ситуации.

Кем бы ни были эти бородачи, угроза, исходящая от них была вполне реальна.

— Возьми нас всех с собой! Этот человек — ученый, его знания могут тебе пригодиться! Он… он искусством владеет врачевания! Большой мастер!

Ворон хмыкнул. — Мне его жидовская ворожба без надобности!

— Как знаешь, атаман, — подал голос Коган, — а только я могу ту жабу прогнать, что ночами тебя душит.

Ворон вздрогнул и воззрился на Когана с недоверчивым изумлением.

— Хитёр, жид, — протянул он. — Откель про жабу узнал?

— Вижу её у тебя на персях, — ответствовал Коган, — и, коли не прогнать её, до задушит она тебя вскорости. Ведь, сам знаешь, не раз уж пыталась, мне то ведомо. И про другую хворь, что в костях твоих живет — тоже.

Ярослав уставился на Когана, открыв рот. Ловок, Давид Аркадьевич!

Ворон тоже казался впечатленным, хотя старался не подавать виду.

— Добро, — отрывисто бросил он, нахмурившись, — за то позже потолкуем, вздернуть тебя всегда успеется. С собой жида берем! — распорядился он подоспевшим подручным.

— Побойся Бога, Ворон! — выкрикнул Хорь. — Беду на нас всех накличешь! От ведьмы да жида добра не жди — пропадем ни за грош!

Ворон потемнел лицом и надвинулся на попятившегося Хоря.

— Никак, учить меня вздумал?

Хорь отпрянул.

— Братцы! — завопил он озираясь. — Православные! Рубите ведьму и жида — околдовали они атамана нашего!

С этими словами он выхватил кинжал и бросился к Ирине, которую все еще удерживал одноглазый.

Однако, не успел он сделать и пары шагов, как грянул выстрел, и Хорь, неуклюже взмахнув руками, рухнул на землю.

— Всем стоять! Оружие на землю! — прогремел чей-то властный голос.

— Стрельцы! — крикнул кто-то, и начался хаос.

Часть разбойников бросились в чащу и одновременно раздались новые выстрелы, слившиеся с криками. Некоторые бросили оружие на землю и попадали сами следом.

Ворон отреагировал быстрее всех — пригнулся, схватил охапку еловых ветвей и швырнул их в костер.

Пламя зашипело, из костра повалил густой дым, погрузивший поляну в туман.

— Ярик! — возникшая рядом Ирина вцепилась ему в руку. — Где Давид Аркадьевич?

— Здесь мы, — приглушенно откликнулся Коган.

Они сбились в кучу, пока вокруг раздавались крики, стоны, звон железа и ругань.

Постепенно, дым рассеивался и в предрассветном полумраке стали видны фигуры людей в красных и зеленых кафтанах с саблями в руках, которые окружили поляну. Командовал ими рослый предводитель в высокой меховой шапке.

— Что делать будем? — выдохнул Евстафьев.

— Прежде всего, — торопливо заговорил Коган, — не рассказывайте правду! Здесь нам никто не поверит.

— Где это — здесь? — Ирина прижала ладони к вискам. — Вы хоть что-то понимаете, Давид Аркадьевич?!

— Здесь — значит в прошлом, — мягко ответил Коган. — В семнадцатом, если я правильно понимаю, веке.

Глава 12

Шум боя стих также внезапно, как и начался. Несколько разбойников остались лежать на земле, еще троим крутили веревками руки.

Костер разгорелся с новой силой, и теперь Ярослав мог разглядеть предводителя стрельцов — высокого, с квадратным подбородком и пышными усами. Что-то в его лице казалось ему до боли знакомым, словно он уже видел его раньше, но не мог вспомнить, где именно.

Предводитель остановился перед неподвижно лежащим Хорем, небрежно перевернул его носком сапога на спину, вгляделся в лицо и сплюнул.

— Где Ворон? — зычно обратился он к связанным разбойникам.

— Утёк, — живо откликнулся одноглазый. — Как вы стрельбу подняли, так и дал стрекача!

— Вот курва, — выругался предводитель, рубанув воздух кулаком. — Упустили! Ну да ничего, недолго ему бегать осталось.

Он повернулся к четверке пленников. — А вы кто ж такие будете?

— Из обоза мы, — ответил за всех Коган, — напали на нас лихие люди, купцов перебили, а нас вот в полон взяли. Благодарствуем тебе, воевода, за спасение!

Неплохая импровизация, подумал Ярослав. Он заметил, что Коган тоже пристально вглядывается в лицо воеводы, морща лоб.

— Бога благодари, жид, — усмехнулся воевода.

— Сильвер! — внезапно воскликнула Ирина. Она сделала шаг вперед, указывая на воеводу пальцем. — Это же Сильвестров! — повторила она изумленно.

Теперь и Ярослав понял, кого ему напоминал предводитель — если убрать эти усищи и заменить соболиную шубу на синюю форму, он будет как две капли воды похож на Сильвестрова, второго постоянного фельдшера Когана!

Но это же бред, Сильвера здесь быть не может, как, правда и их самих. На какой-то миг он уцепился за безумную надежду, что все происходящее — лишь чей-то розыгрыш, постановка. Однако, трупы разбойников были настоящими…

Воевода недоумевающе уставился на Ирину, вытаращил глаза, ахнул, и, вдруг, к вящему изумлению Ярослава, опустился на колени.

— Царевна Ксения! — благоговейно выдохнул он.

— Что? — ошарашенно переспросила Ирина, и обвела глазами стрельцов, одного за другим следующих примеру командира.

— Слава Богу, нашлась! — воскликнул воевода, поднимаясь на ноги. — Государя нашего, Бориса Федоровича, великая радость ждет ныне! Вся Москва ликовать будет! Как же ты здесь оказалась царевна? Неужто по своей воле бежать вздумала? Али похитил кто?!

Он метнул подозрительный взгляд в сторону Ярослава.

Ирина беспомощно оглянулась на Когана, но тот лишь озадаченно покачал головой и слегка развел руками.

Михалыч и вовсе, казалось, потерял дар речи, переводя взгляд то на одного, то на другого, и крестясь.

— Дивны дела Твоя, Господи! — провозгласил воевода, также осеняя себя размашистым крестом. — Парни! А ну, готовьте волокуши!

— Здесь недалеко, царевна, — обратился он к Ирине. — Домчим до деревни, как на санях, а к тому времени гонца отправим, чтобы карету из Москвы высылали!

— Спасибо, я как-нибудь сама дойду, — оторопело ответила Ирина, плотнее запахиваясь в шубу. — А где эта деревня ваша?

— Да не боле версты отсель!

— Давид Аркадьевич? — Ирина вопросительно взглянула на Когана.

— А что еще нам остается? — вздохнул тот.

* * *

Путь через лес показался Ярославу неблизким. Уже почти рассвело, а они все шли и шли через нескончаемые ряды деревьев. Их жилеты и куртки в суматохе куда-то успели пропасть, но воевода распорядился, чтобы им подобрали пару зипунов, по всей видимости, снятых с убитых. Ярославу оставалось лишь надеяться, что там не было никаких насекомых. Поначалу их вознамерились связать, как и разбойников, но, благодаря вмешательству Ирины, воевода нехотя разрешил им следовать за ними со свободными руками, под конвоем. Саму Ирину тесно окружили стрельцы, и, несмотря на ее протесты, усадили на что-то вроде наспех сооруженных носилок из стволов деревьев и лапника, на который воевода постелил собственную шубу. Везет, по ходу, Ирке — вторую шубу за день дарят, подумалось ему. Точнее — за ночь.

Как ни странно, чувство абсурдности происходящего, преследовавшее его на протяжении суток, теперь почти пропало. В какой-то момент ему даже казалось, что, напротив — его работа на скорой и жизнь в Москве были чем-то вроде сна. Мерное поскрипывание снега под ногами, запах прелой овчины, исходивший от тулупа, негромкие голоса стрельцов — все это казалось естественным и привычным, так, что Ярославу буквально приходилось напоминать себе удивляться.

— Ярослав, — негромко проговорил Коган, когда они поравнялись с ним, — возможно, в ближайшем будущем нам не представится возможность поговорить. Что ты думаешь обо всем этом?

— Считаете, мы действительно попали в прошлое? — он взглянул в сосредоточенное лицо реаниматолога.

Коган пожал плечами. — Звучит, конечно, дико, понимаю, но это единственное объяснение случившемуся. Мой мозг отказывается верить в это, но массовая галлюцинация, очевидно, исключается.

— Бабка все это устроила, это точно, — присоединился к разговору Евстафьев. — Я, как ее на дороге увидел, так меня словно током ударило!

«Током ударило», — пронеслось в голове Ярослава. А, может, и вправду, что-то произошло после того, как он получил разряд во время дефибрилляции? Но странности начались еще задолго до этого… Определенно, между Беззубцевой и их переносом была связь, однако, Ярослав пока не понимал, какая.

Он кратко пересказал Когану и Евстафьеву свой утренний визит к бабке и то, что произошло после его возвращения за навигатором.

Коган слушал внимательно, не перебивая, Михалыч, вытягивая шею, чтобы лучше расслышать, изредка вставлял комментарии. По его мнению, старуха наверняка была связана с каким-то засекреченным проектом, и Ярослав, а вместе с ним и они оказались его невольными участниками.

— Как бы то ни было, — произнес задумчиво Коган, — нам нужно соблюдать осторожность. Ты что-нибудь помнишь о семнадцатом веке, Ярик?

Ярослав напряг память, пытаясь припомнить хоть что-нибудь из курса школьной истории.

— Судя по всему, мы оказались во времени Смуты, — пришел ему на помощь Коган. — Атаман упоминал царевича Дмитрия, а воевода — царя Бориса, Ирину же они принимают за царевну Ксению — его дочь.

Видя непонимание в глазах Ярослава, он вздохнул.

— Борис Годунов, русский царь, выбранный народом и боярами после смерти сына Ивана Грозного. Его подозревали в убийстве другого сына Грозного — возможного наследника престола, восьмилетнего царевича Дмитрия.

— Так царевич выжил? — уточнил Ярослав. — Раз атаман к нему собирается?

— Убили его, — вмешался Евстафьев. — К лику святых причислен, как мученик!

Коган кивнул. — Тот, про которого говорил атаман — самозванец, — пояснил он. — Так, во всяком случае, считает большинство историков. Хотя были и другие версии. У нас, кажется, есть уникальная возможность узнать точки зрения, так сказать, современников. При условии, конечно, что доживем. Если я ничего не путаю, и Димитрий со своим войском действительно в Путивле, царю Борису осталось недолго, а после начнется длительная и кровопролитная борьба за русский трон.

Ярослав заметил, что один из стрельцов внимательно прислушивается к ним и сделал знак Когану, чтобы тот говорил тише.

— Что же нам сейчас делать? — спросил он.

— Понятия не имею, — признался Коган. — Честно говоря, мне до сих пор не верится, что это не сон, или галлюцинация…

— Зря мы, Давид Аркадьевич, от машины ушли, — посетовал Михалыч. — Там оно как-то надежнее было. Возвращаться нам нужно туда, вот что я думаю!

— Пожалуй, сейчас это будет несколько затруднительно, — покачал головой Коган. — Вряд ли после всего нас просто так отпустят. Особенно Ирину. Бред какой-то…

— Но как Ира может быть здешней царевной? — спросил Ярослав, глядя на мерно движущиеся спины стрельцов, несущих волокуши. — И, потом, этот их главный — он же и правда — вылитый Сильвер!

— Этого я пока тоже не понимаю, — вздохнул Коган. — Какой-то специфичный эффект нашего присутствия в другой временной реальности, может быть.

— Или это всё часть эксперимента, — упорно гнул своё Евстафьев. — А мы попали в зону, где проводились испытания. Вроде как филадельфия у американцев — наши тоже в этом направлении работали.

— Вы, Василий Михайлович, главное, местным про эту теорию не рассказывайте, — посоветовал Коган. — А то начнете опять деньги и машину предлагать — в лучшем случае, в монастырь отправят какой-нибудь, для скорбных рассудком.

«Это точно», — подумал Ярослав.

— Кстати, вы здорово тогда вошли в роль, там, на поляне, — сказал он вслух. — Главарь не на шутку перепугался.

— Ерунда, — усмехнулся Коган. — Что я, сердечника не узнаю? Там еще, к слову и третичный сифилис — ты нос его видел?

— Я думал — перелом, — признался Ярослав.

— Похоже внешне, но, если приглядеться, конфигурация хрящей не совсем типичная. Там больше на сифилитический провал спинки носа похоже… Да и поражение аорты, наверняка есть, судя по пульсации шейных вен, ну да ладно.

Ярослав снова поймал пристальный взгляд одного из стрельцов и негромко кашлянул, предупреждая Когана.

Они замолчали, и только Михалыч продолжал что-то бубнить себе под нос.

Наконец, деревья начали редеть, слой снега под ногами становился все тоньше, а над верхушками деревьев заиграли розовые отблески зари.

Отряд вышел на широкий тракт, тянувшийся в обе стороны вдоль лесных стен. В подмерзшей грязи пролегали глубокие следы колес и копыт. Стрельцы повернули направо и двинулись по дороге. Кроссовки утопали в чавкающем месиве, и Ярослав едва не потерял один, неудачно ступив в покрытую тонким ледком лужу.

Ирина несколько раз оборачивалась к ним, и пыталась подозвать, но дюжие охранники с каменным выражением на бородатых физиономиях преграждали им дорогу, заставляя держать дистанцию.

Она с гневом говорила что-то их высокому предводителю, но тот, хоть и отвечал ей с почтительно, оставался непреклонен.

Миновав поворот, тракт повел их вверх по холму, на вершине которого виднелись несколько столбов. По мере приближения к ним, в животе Ярослава всё сильнее завязывался ком. Стая воронья с шумным карканьем взметнулась вверх. Под унылый протяжный скрип над землей раскачивались на веревках четыре тела. Птицы уже поклевали их, и на людей пялились пустые глазницы.

— Господи… — Евстафьев перекрестился.

Здесь они остановились на несколько минут, один из стрельцов, сопровождавших их, отошел к предводителю, они о чем-то посовещались. Потом до Ярослава донесся отчетливый возглас Ирины «Нет!», стрелец направился обратно к ним, и отряд продолжил движение.

— Что там, Емеля? — спросил стрельца товарищ.

— То воевода думал энтих вон вздернуть зараз, чтобы другой раз не возвращаться, — сплюнув, отозвался тот и кивнул, к облегчению Ярослава, в сторону связанных разбойников. — Да царевна, вишь, всполошилась — невместно ей, мол, на такое смотреть.

— Дай, Господи, многая лета Ксении Борисовне, печальнице нашей, — с чувством умильно откликнулся одноглазый. — Многая лета батюшке её, государю Борису!

— Уймись, песий сын, — буркнул Емеля. — Не сейчас, так после — всё одно болтаться тебе, душегубу окаянному.

— Оно конечно! — тут же согласился разбойник. — Токмо все ж лучше опосля, чем нонеча!

Ярослав с трудом заставил себя отвести глаза от трупов. С вершины холма открывался вид на деревеньку, раскинувшуюся у его подножия. Выглядела она небольшой — несколько деревянных домов, огороженных частоколом, да высящийся над ними крест церквушки, или, скорее, часовни.

Крест… Он снова вспомнил слова бабки и задумался. Что она имела в виду? Теперь, когда в кроссовках хлюпала вода, а за спиной болтались на виселице покойники, все происходящее накануне уже не казалось бредом, и он старался припомнить каждую мелочь, чтобы найти какую-то связь между вчерашними событиями и окружавшей его реальностью.

Он незаметно проверил, на месте ли рукопись.

Почему тот странный тип искал её?

О чем Беззубцева пыталась его предупредить? Откуда знала, что умрёт?

Ни на один вопрос у него не было ответа.

Когда они подошли к деревне, навстречу им высыпали люди.

Навскидку — человек двадцать, такие же низкорослые, как и те, кого они встретили в лесу, угрюмые насупленные бородатые мужики в длинных серых рубахах из мешковины, перепуганные женщины в бесформенных балахонах и платках, чумазая детвора, цеплявшаяся за материнские подолы.

От толпы отделился плотный коренастый мужчина с лисьим хвостом вокруг бычьей шеи.

Он почтительно поклонился воеводе, и расплылся в улыбке так, что его и без того узкие глаза превратились в щелочки.

— Здрав будь, Прокопий Петрович! — неожиданно тонким голосом приветствовал он воеводу. — Никак, поздравить можно с богатым уловом?

— Богатым, да не совсем, — бросил воевода. — Ворон, паскуда, опять упорхнул!

Толстяк поцокал языком. — Эка досада! Не иначе, сам чёрт ему ворожит. Ну да хоть пёрышки пощипали!

— Ты вот что, Мефодий, — оборвал его воевода, — горницу нам приготовь, да попросторней, и снеди собери. Знатную гостью принимать тебе честь выпала великая!

— Так готово уже все, боярин! — засуетился Мефодий. — Человек твой предупредил, вестимо. Изволь пожаловать!

Он поспешил, заметно прихрамывая, мимо бревенчатых изб с покатыми крышами, в сторону частокола, окружавшего высокую деревянную башню. Отряд двинулся за ним, провожаемый взглядами и перешептыванием посадских. Массивные, окованные железом ворота распахнулись, и они оказались во внутреннем дворе небольшой крепости. Вдоль внутренней стороны частокола располагались деревянные сараи, рядом с ними под навесом паслись привязанные лошади, под присмотром пары стрельцов.

У входа в башню, потупив взгляд, застыла женщина в белом сарафане и накинутой поверх меховой жилеткой. В руках она держала полотенце, на котором лежал внушительных размеров каравай.

— Ну, вот и прибыли! — воевода повернулся к стрельцам, несущим волокуши, и почтительно подал руку Ирине. — Прошу, царевна, здесь отдохнём, пока подвода из Москвы прибудет. Уже гонца отправили, ждать недолго!

Ирина, опершись на руку воеводы-Сильвера, соскочила на землю.

— Этих душегубов — в поруб, — распорядился воевода, кивая в сторону понурившихся разбойников, — а этих…

Он окинул взглядом Ярослава, Когана и Евстафьева и нахмурился.

— Со мной! — опередила его Ирина. — Они пойдут со мной!

— Невместно сие, царевна, — начал было воевода, но Ирина мотнула головой, отметая возражения.

— Я — царевна? — поинтересовалась она, уперев руки в бока.

— Вестимо, так, — согласился воевода, — но…

— Вот и никаких «но»! — отрезала Ирина и, оттолкнув в сторону опешившего стрельца, подошла к ним.

— Без своих спутников — никуда не пойду! — объявила она. — Останусь здесь, на улице!

Остолбеневший Мефодий воззрился на неё широко распахнутыми глазами.

— Царевна? — неверяще пробормотал он и бухнулся на колени.

Воевода с досадой крякнул.

— Добро, царевна, будь по-твоему! — нехотя согласился он, с тревогой поглядывая в сторону ворот — Только не горячись, ни к чему нам шум поднимать тут!

Удовлетворенная, Ирина кивнула, и взяла под руки Когана и Ярослава, чем вызвала глухой ропот стрельцов.

— Давид Аркадьевич, Ярик, — шепнула она, — это какой-то сумасшедший дом!

— Тихо, Ирочка, — пробормотал Коган, — ты все делаешь правильно, продолжай в том же духе!

Сопровождаемые Мефодием и воеводой, они направились к женщине с караваем, которая, при их приближении, склонилась так низко, что волосы, выбившиеся из-под платка, метнулись по земле.

— Хлеб-да-соль, — матушка-государыня, — скороговоркой выпалила она, — милости просим, чем Бог послал…

Ирина помедлила, потом уверенно отломила кусок каравая, макнула в углубление с солью и откусила.

— Проходите, проходите, — засуетилась женщина.

Внутри башни в центре просторной залы стоял длинный стол. За ним виднелась лестница, ведущая на верхний ярус. Свет падал косыми лучами из узких стрельчатых окон высоко вверху.

Двое стрельцов застыли у дверей с бердышами в руках, но воевода махнул им, чтобы те вышли.

Ирине выделили место за центром стола, на покрытой мехами скамье. Когана и Ярослава, несмотря на вялые протесты воеводы, она усадила по обе стороны от себя.

Предоставленный самому себе Евстафьев, обиженно посопев, уселся рядом с Ярославом.

Воевода расположился напротив царицы, по правую руку от него занял место Мефодий.

В центре стола возвышался горшок с каким-то дымящимся варевом, на круглых деревянных брусках лежал нарубленный кусками твердый зеленоватый сыр и полоски сала с прожилками мяса. Тарелок не было — только напротив Ирины поставили что-то вроде деревянной миски, воевода же и Мефодий использовали вместо них здоровенные ломти хлеба.

Мефодий подхватил пузатый кувшин и плеснул мутной жидкости с резким хлебным запахом в стоявшую перед Ириной кружку, потом налил воеводе, гостям и, наконец, себе.

Воевода чинно перекрестился, глядя на иконы, висевшие в противоположном углу.

Мефодий и Михалыч последовали его примеру, остальные, помедлив, тоже.

— Ну, будь здрава, царевна! — выдохнул воевода.

На вкус напиток оказался чем-то средним между деревенским квасом и домашней самогонкой.

Михалыч выпил с видимым удовольствием, Коган слегка пригубил, Ирина, поднесла кружку к губам, поморщилась и сделала вид, что отпила.

Варево представляло собой что-то вроде каши из цельных зерен, и пареных овощей. Ему остро не хватало соли, но, Ярослав, неожиданно осознав, что сильно проголодался, ел с жадностью, обжигаясь.

Ирина, ковырнула ложкой кашу, отложила ложку и отщипывая от хлеба маленькие кусочки.

Мефодий заволновался. — Не взыщи, царевна, — извиняющимся тоном произнес он, — нынче год неурожайный, разносолами не можем попотчевать.

— Спасибо, я сыта, — покачала головой Ирина. — А чая у вас нет?

— Чаги? — с удивлением переспросил Мефодий.

— Царевна имеет в виду взвар, — поспешно сказал Коган.

— Дык как не быть! — обрадовался Мефодий. — Зараз жене скажу, чтоб навела!

Он стремительно выкатился из-за стола и бросился к двери.

Воевода обвел глазами оставшихся. Выражением лица он сейчас особенно напоминал Сильвера, столкнувшегося со сложной кардиограммой.

— Оно, конечно, не моего ума дело, — вздохнул он, — а только никак в толк не возьму, царевна, как ты в лесу том у разбойников в логове оказалась? Почто палаты царские покинула? И спутники твои — кто они?

— Долгая история, — выдавила Ирина. — Как-нибудь в другой раз расскажу.

— Мы путешествовали с купцами, — подал голос Коган. — Захватили нас в плен лихие люди, там с царевной и встретились.

— Вона как, — протянул воевода, глядя на Когана с откровенным недоверием. — Откуда ж будете?

— Из Тулы мы, от самозванца бежали, — не моргнув глазом ответил Коган. — Я — Давид Коган, это — ученик мой, Ярослав, и Василий, мастеровой.

— И каким ремеслом владеешь?

— Лекарским.

— Знахарь, али костоправ?

— И то, и другое помаленьку, — ответил Коган и, помявшись, добавил: — тут вот какое дело, воевода…. Нам бы пошептаться с тобой, с глазу на глаз?

Воевода, поглядел на него прищурившись, потом вопросительно глянул на Ирину.

— Ступайте, — махнула та рукой, — меня тут есть кому развлекать.

— Что происходит? — выпалила она, едва за Коганом и воеводой закрылась дверь. — Где мы находимся? Вы хоть что-нибудь понимаете?

Ярослав осторожно накрыл ее ладонь своей. — Ира, в это трудно поверить, — начал он, — но мы, кажется, попали во временную аномалию. И сейчас, похоже, находимся в прошлом, в семнадцатом веке.

Она непонимающе глядела на него.

— В прошлом?

— Ну, ты про эксперимент филадельфия читала? — вмешался Михалыч.

— Ты классно держишься, — торопливо заговорил Ярослав, игнорируя реплику, — продолжай изображать царевну, пока они верят, что ты — это она. А там мы что-нибудь придумаем! Давид Аркадьевич точно придумает!

— Коган — голова, — подтвердил Михалыч.

Ирина извлекла из нагрудного кармана рубашки упаковку бумажных платков, вытащила один, осторожно промокнула уголки глаз.

— Но это всё… это всё… — она мотнула головой, — какой-то бред! Сильвер… Он вообще здесь откуда?

— Мы не знаем, — терпеливо сказал Ярослав. — Возможно, это какой-то его дальний предок. И не называй его, пожалуйста, Сильвером — его это, кажется, немного пугает.

Скрипнула дверь и в зал ввалился Мефодий с дымящейся глиняной посудиной.

Следом зашли Коган и воевода, выглядевший озадаченным.

— Вот и взвар свежий, — приговаривал Мефодий, — изволь, царевна, сделай милость, отведай!

Он зачерпнул резным ковшиком горячий отвар и поставил его перед Ириной. Пахнуло яблоками и какими-то травами.

— Ну, по другой, что ли? — обратился он к воеводе, поднимая сосуд с хлебной брагой.

— Можно, — согласился тот, теребя усы и не отрывая от Ирины задумчивого взгляда.

Михалыч с готовностью подставил свою кружку.

— Добрая бражка! — объявил он, осушив её разом наполовину. — У меня шурин в Ярославле тоже сам гонит. Из яблок, в основном, но потом еще на кедровых орехах настаивает, и на апельсиновых корках.

— На чем настаивает? — переспросил Мефодий?

— Откуда шурин? — насторожился воевода.

Ярослав толкнул Евстафьева ногой под столом.

— Из Ярославля, — охотно пояснил Михалыч, — на моторном заводе работает. А настаивает, говорю, на орехах… Ох!

Он умолк, получив очередной пинок.

Мефодий и воевода переглянулись.

— Его кистенем ударили, — сказал Ярослав. — По голове. Всю дорогу заговаривается.

— Значит, тульские лекари, — проговорил воевода, постукивая пальцами по столу.

Ярослав затаил дыхание. Ну вот, сейчас начнется допрос с пристрастием и придется как-то выкручиваться.

Но в это время в дверь заколотили.

— Прокопий Петрович! — послышалось снаружи. — Из Москвы подъезжают!

Воевода порывисто вскочил, бросился к дверям. Следом тяжело поднялся Мефодий.

— Михалыч, ты чего несешь? — прошипел Ярослав, воспользовавшись моментом. — Какой завод, какие апельсины? Тут же семнадцатый век на дворе.

— В самом деле, Василий Михайлович, — вторил ему Коган.

— Давид Аркадьич, Ярик… — Евстафьев попытался встать, но ноги плохо слушались его. — Всё под контролем! — пробормотал он заплетающимся языком и рухнул обратно на лавку.

— Ну вот, — всплеснула руками Ирина, — только пьяного водителя нам не хватало!

— Я не пьян! — возмутился Евстафьев. — Я в-внорме…

Коган подхватил со стола кружку с остатками взвара, поднес ко рту Евстафьева.

— Пейте, Василий Михайлович!

Тот послушно влил в себя содержимое.

— Надо вынести его на воздух, — озабоченно сказал Коган. — Сюда ведь сейчас придут за Ирой…

Они подхватили водителя под руки и под его вялые протесты потащили к дверям.

К счастью, внимание всех во дворе было приковано к воротам. Стрельцы выстроились у прохода в две шеренги. Воевода и Мефодий стояли поодаль, на выходе из крепости, загораживая собой дорогу и обзор.

С помощью Когана, Ярославу удалось довести Михалыча до навеса и усадить на поленницу.

Поколебавшись, Ярослав взобрался по сложенным вдоль частокола дровам, ухватился за колья и, подтянувшись, выглянул наружу.

По дороге, которой они пришли в деревню, только с другой стороны, к острогу подъезжала раззолоченная карета, запряженная двенадцатью серыми в яблоках конями.

За ней следовала еще одна карета, которую везла четверка вороных скакунов.

По обеим сторонам от карет скакали восемь всадников, в красных кафтанах, высоких шапках с меховыми опушками и бердышами за плечами; еще несколько десятков следовали за ними.

Из остановившейся первой кареты вышел человек в расшитом серебром полушубке, красных сапогах и отделанным мехом плаще. Черноволосый, с квадратным волевым подбородком, чертами лица он чем-то напомнил Ярославу Ворона. В отличие от того, он носил бороду, но аккуратно подстриженную. Остановившись в паре шагов от воеводы, слегка сощурился.

— Ляпунов, — бросил он вместо приветствия.

— Басманов, — в тон ему ответил воевода.

— Где царевна? — по тону прибывшего явственно ощущалось, что этот человек привык раздавать приказы.

— Здесь, — не отводя взгляда, проронил Ляпунов, слегка мотнув головой в сторону башни. Желваки на его лице затвердели и сейчас он напоминал Ярославу Сильвера, когда того вызывали на ковер.

Басманов сделал знак следовавшим за ним конным стрельцам и стремительно двинулся во внутренний двор крепости. Проходя мимо Ляпунова, он задел его плечом.

Ляпунов бросил вслед ему взгляд, который Сильвер обычно приберегал для алконавтов с суицидальными поступками, вроде попытки ущипнуть Ирину.

— Царевна Ксения! — воскликнул Басманов, останавливаясь посреди двора.

Ирина, не захотевшая сидеть в одиночестве, вышла из башни и теперь с тревогой наблюдала за происходящим, кутаясь в шубу.

Басманов отвесил глубокий поясной поклон и приблизился еще на шаг.

— Карета готова, — учтиво проговорил он. — Позволь проводить тебя, царевна. Батюшка Борис Федорович велел не задерживаться нигде — места себе не находит с тех пор, как ты пропала!

Он подал Ирине руку, та, помедлив, оперлась на неё. От Ярослава не укрылся заинтересованный взгляд, которым Ира окинула Басманова.

Он спрыгнул с поленницы, толкнул в бок Евстафьева. — Михалыч, ты как? Идти можешь?

— А то! — Евстафьев поднялся на ноги, слегка пошатываясь. — Ух и крепка, зараза! — с уважением добавил он.

— Идемте, — поторопил их Коган.

Однако, когда они дошли до кареты, всадники направили на них бердыши.

— Они со мной! — заявила Ирина.

— Вестимо, царевна, — согласился Басманов, с любезной улыбкой распахивая перед ней дверцу. Но как только Ирина оказалась в карете, тут же закрыл её.

— Михей! — обратился он к рослому стрельцу со шрамом через всю левую половину лица. — Спутников царевны — в карету к Мухе! Лихих людей, что царевну с ними в полону удерживали, велено также в Москву доставить.

Двое стрельцов подхватили Ярослава под руки, то же проделали с Коганом и Евстафьевым; последнему, впрочем, это было весьма кстати.

— Пр-равославные! — вдруг завопил он. — А как же имущество наше?!

А ведь и верно! Ярослав совершенно забыл про медицинский ящик, реанимационную укладку и дефибриллятор, не говоря уже о мягких носилках и фонаре, которые они с Михалычем забрали из машины. Был момент, когда он видел их на поляне, но потом, за развивавшимися событиями, они вылетели у него из головы.

— Имущество-то на балансе, — душевно пояснял Михалыч державшим его стрельцам, — пропадет чего — скажут, Евстафьев не доглядел!

— О чем это он? — насторожившись, спросил Басманов.

— Наши… инструменты, — после заминки ответил Коган. — И заморские лекарства.

— Так то — ваш скарб? — догадался Ляпунов. — То-то ребята дивились, больно сундуки да сума необычные. Сейчас доставят.

— Только этого и не хватало, — тихонько вздохнул Коган.

После того, как диковинная поклажа была найдена, а странные лекари посажены в карету, поезд царевны, сопровождаемый сотней стрельцов, помчался по тракту в направлении Москвы.

Прокопий Ляпунов, теребя длинный ус, задумчиво смотрел ему вслед.

Глава 13

Карету трясло и подбрасывало, деревянное сиденье, несмотря на подстеленные шкуры, было довольно жестким.

Евстафьев мерно похрапывал, привалившись к плечу Ярослава.

Коган, сосредоточенный и хмурый глядел в зарешетчатое окошко, за которым тянулся все тот же лес и мелькали силуэты всадников.

Человек, сидевший в противоположном углу, казалось, дремал, прислонившись к стенке, мятая шапка сползла на глаза, грязно-серая шуба укутывала от куцей бороденки до загнутых носков сапог.

Он лишь глянул рассеянным мутным глазом, когда они садились в карету и тут же потерял к ним интерес.

— Давид Аркадьевич, — тихо обратился Ярослав, — а о чем вы с воеводой говорили, когда выходили?

— А? — очнулся Коган. Он покосился на их спутника, и, также понизил голос. — Объяснил ему, что царевна находится в состоянии аффекта и оттого несколько дезориентирована. Другими словами, разумеется. Ну и надеялся, что за это время ты сможешь переговорить с Ириной и объяснить ей, где мы.

— Не то, чтобы это мне удалось, — пробормотал Ярослав.

Коган кивнул. — Да, не так просто свыкнуться с мыслью, что находишься в семнадцатом веке.

— А что вы еще знаете про это время? — спросил Ярослав.

— Немногое, — Коган вздохнул. — В основном, школьный курс и кое-что из художественной литературы. Годунов, Лжедмитрий, Смута, польская интервенция, Минин и Пожарский — вот это всё. Пытаюсь припомнить детали.

— Лжедмитрий — это который царевич?

— Официально он считался самозванцем. Однако, ему удалось сесть на трон, и он правил год, или около того. Это произошло вскоре после смерти Годунова, и мы, если я не ошибаюсь, где-то в этом периоде.

— Годунов — это отец Ирины? — уточнил Ярослав. — Значит, он еще жив?

— Царевны Ксении, — поправил его Коган. — Да, похоже на то. А Лжедмитрий стоит с войском в Путивле, это где-то на территории современной Украины, кажется.

Ярослав задумался. Собственно, политические интриги русского средневековья его мало занимали — больше волновал вопрос, как вернуться в свое время.

Однако, учитывая их положение, любая информация была критически важна.

— Ярослав, — подал голос Коган. — Та рукопись, про которую ты говорил, она у тебя?

— Да, здесь, — он полез за пазуху и вытащил кожаный переплет.

Коган раскрыл рукопись и углубился в изучение, бережно листая страницы.

— Интересно, — заметил он, — здесь говорится именно о правлении Годунова, о появлении Лжедмитрия…

Он перелистнул еще страницу и зачитал вслух:

— «…И укрепишася той самозванец во граде Путивле, понеже бысть разбито войско его воеводой Петром Басмановым, еже дажды побиваху его близ Новеграда-Северского и Добрыничей, зане убо бежаша и схоронишася в Путивле, яко мыша…»

— Басманов? — переспросил Ярослав. — Это ведь тот, который за нами приехал?

— Похоже на то, — согласился Коган, — жаль, на этом рукопись обрывается. Не так уж много в ней информации, непонятно, чем она так привлекала агента.

— Как — обрывается? — удивился Ярослав. — Там же было не меньше десятка страниц, и заканчивалось обретением какой-то иконы чудотворной?

— Нет, про это тут ничего не говорится, — покачал головой Коган, возвращая ему рукопись. — Посмотри сам.

Ярослав лихорадочно листал страницы — ведь было же это место, он точно помнил запись, сделанную шариковой ручкой!

Однако, Коган был прав — этой записи в рукописи не было. Может, несколько страниц выпало в суматохе?

Решив, что разберется с этим позже, Ярослав убрал рукопись обратно за пазуху.

При этом он разбудил Михалыча, который продрав глаза, шумно зевнул.

— Ну, ребята, приснится же такое, — начал он, и оборвался, уставившись на дремлющего напротив него человека под шубой.

— Ох, мать… — вырвалось у него. Он повернулся к Когану и Ярославу и лицо его вытянулось.

— Так это был не сон? — жалобно спросил он.

— Ну и напились вы вчера, товарищ Тихонов! — мрачно съязвил Ярослав.

— Да уж, Василий Михайлович, — усмехнулся Коган, — лихо вы начинаете знакомство с древней Русью.

— Ядрена филадельфия, — скорбно прошептал Евстафьев. Неверяще покачав головой, он приник к окошку и вскрикнул: — Кремль!

Карета мчалась по дороге, делающей поворот. Прямо перед ними несла свои воды река, за которой высилась земляная насыпь, а над ней — белокаменные стены с до боли узнаваемыми «ласточкиными хвостами». За остроконечными башнями виднелись золотые купола, увенчанные крестами. К высоким распахнутым воротам через реку вел каменный арочный мост.

Ярослав во все глаза смотрел на знакомую, и в то же время совершенно непривычную панораму.

Карета выехала на мост и теперь перед окном потянулись телеги, груженые мешками, пешие крестьяне, всадники. Стал слышен шум голосов, ржание лошадей, цокот копыт по камню.

Они миновали мост, и карета понеслась дальше. Мелькнул фасад каменной церкви, какие-то деревянные пристройки, баба с корзиной, испуганно жмущаяся к стене, монах в рясе, стайка босоногих оборванцев, пытавшихся бежать за каретой.

— Добро пожаловать в Москву-столицу, — проговорил Коган.

— Хлеб-соль, — хрипло сказал человек, до этого дремавший в углу.

Он поправил съезжавшую на глаза шапку, накинул шубу на плечи и осклабился, показав кривые желтые зубы.

Потянувшись, он неожиданно подмигнул Ярославу.

Карета остановилась, послышались голоса, затем распахнулась дверца.

— Выходи, — буркнул стрелец со шрамом на лице.

Они оказались перед подковообразным каменным зданием высотой в два этажа и узкими стрельчатыми окнами. Позади них раскинулась площадь, с высящейся в центре колокольней и громадами соборов. На её противоположной стороне сверкал белизной каменный двухэтажный дом похожий на крепость, за которым виднелись купола храмов и резные крыши теремов. Раззолоченная карета, в которой ехала Ирина, остановилась напротив дома и ее сразу окружили стрельцы.

— А вы, гости дорогие, пожалуйте сюда, — послышался тот же хриплый голос.

Их безымянный спутник, ухмыляясь, кивнул в сторону распахнувшихся дверей в торце здания, перед которым они стояли. Туда заходили подгоняемые стрельцами разбойники.

Ярослав и Коган переглянулись.

— Приехали, — вздохнул Коган.

* * *

— Приехали, царевна! — чернявый щеголь проворно выпрыгнул из кареты и с прямо-таки голливудской улыбкой протянул ей руку.

Подавив желание плюнуть в сочащуюся самодовольной брутальностью физиономию, Ирина сделала вид, что не заметила его жеста, и, подобрав полы длинной шубы, сошла на мощеную камнем мостовую.

Они стояли у подножия широкой лестницы из белого камня, ведущей на открытую галерею к высоким резным вратам, у которых застыли навытяжку рослые стрельцы с алебардами в руках.

С левой стороны возвышались купола собора, с правой — двухэтажный дом из белого камня, обнесенный зубчатой стеной.

Сопровождавшие карету стрельцы обступили Ирину плотным полукольцом, так что ей оставалось только следовать за своим новым спутником по лестнице.

Он держался с ней почтительно, даже когда она, обнаружив обман, начала скандалить, требуя выпустить ее из кареты. Вежливо, но твердо, объявил ей, что действует по прямому царскому приказу и обязан доставить ее к отцу в целости и сохранности.

Когда же она попыталась оттолкнуть его и выскочить наружу, он лишь с мерзкой усмешкой положил руку на дверь, и несмотря, на все усилия, ей не удалось даже сдвинуть её с места.

Видя, что все её попытки лишь забавляют стража, она сменила тактику и, отвернувшись, стала смотреть в окно.

Пару раз спутник пытался заговаривать с ней, но Ирина предпочла отмолчаться. Правда, спросила, как его зовут, на что он, с некоторым удивлением, представился боярином Петром Федоровичем Басмановым, особо выделив слово «боярин».

Поскольку имя ей ничего не говорило, она равнодушно пожала плечами и снова повернулась к окну, не без удовлетворения отметив, что её безразличие каким-то образом задело «боярина» — довольная ухмылка пропала с его лица.

Теперь же он важно вышагивал впереди неё, выпятив грудь и гордо задрав нос, словно лично уложил дюжину разбойников и спас её из их логова.

Очень вероятно, что именно так он всё и представит — даром, что ли, торопился усадить её в карету, да еще сам лично взялся охранять. Про заслуги Сильвера, то есть, воеводы, вряд ли даже упомянет. Ничего, она дополнит его рассказ недостающими деталями…

Стоп! О чем она думает? Какие детали?! Что она расскажет и кому? Сейчас выяснится, что никакая она не царевна, и тогда разговор будет совсем о другом…

Все эти мысли теснились в ее голове, пока они следовали наверх.

Басманов небрежно махнул караульным и те, отворив створки ворот, замерли, склонив головы.

Они миновали анфиладу залов с лабиринтами колонн, расписными стенами с изображениями библейских сцен, густыми коврами под ногами и канделябрами по углам.

Попадавшиеся на их пути люди, видимо, относящиеся к прислуге, провожали их почтительными поклонами.

На очередном повороте Ирина осознала, что окончательно потеряла чувство направления, а вместе с ним и надежду выбраться отсюда когда-нибудь без посторонней помощи.

Басманов же уверенно шагал, очевидно, по хорошо известному маршруту.

Они вышли на открытую галерею внутреннего дворика, в котором Ирина с изумлением обнаружила настоящую оранжерею, с зелеными деревьями и распустившимися цветами.

Рослые стрельцы в высоких шапках и белых кафтанах с золотым шитьём вытянулись при виде их приближения. Двери, которые они охраняли, тоже выглядели золотыми, украшенные орнаментом из растений и фантастических животных.

За дверями оказалась сводчатая арка с резными колоннами, а за ней — просторная комната, залитая солнечным светом из стрельчатых окон. Свет играл на красках узоров, украшавших стены, отражался в кусочках слюды и камнях, наполняя комнату разноцветными бликами, словно в калейдоскопе. Ноги тонули в густом ковре, покрывавшем каменные плиты. Одна стена была почти полностью занята иконостасом, перед которым висели золотые и серебряные лампады. На противоположной стене красовался гобелен, изображавший всадника на коне, замахивающегося копьём на монстра, выглядевшего, как гибрид змеи и крокодила.

В центре же комнаты находился изящный янтарный столик с вазой, полной фруктов, и два массивных кресла.

В одном из них расположился юноша, лет шестнадцати, который, при появлении Басманова и Ирины, радостно вскочил и бросился ей навстречу.

— Акся! — воскликнул он, сияя, и заключил Ирину в объятья.

Растерявшись от такого проявления чувств, она лихорадочно пыталась соображать.

Так. На колени не бухается — значит ровня по статусу, как минимум. Обнимается — значит рад видеть, соскучился, надо полагать. Мелькнула испуганная мысль — уж не муж ли?! Да нет, слишком молодой… Хотя кто их тут разберет, в семнадцатом, или каком там веке. Но разве она вообще замужем?

Сейчас она искренне жалела, что не потрудилась выяснить эту немаловажную деталь своей биографии у кого-нибудь их местных, хотя бы у того же Басманова.

И почему — Акся? Это что — прозвище, или приветствие?

— Сестрица! — он, наконец, оторвался от неё и, улыбаясь, счастливо повторил: — Акся!

Братец, значит.

Лицо совсем юное, на щеках только начал пробиваться пушок. Пожалуй, симпатичный, особенно выразительные карие глаза с густыми, почти девичьими ресницами. Немного полноват, в жестах и походке проскальзывает некоторая неуклюжесть. Чем-то он напомнил Ирине соседского спаниеля, который со щенячьим восторгом и возбужденным повизгиванием приветствовал любого, кто готов был с ним играть.

— Поведай, что случилось с тобою? Басманов, где ты её нашел?

— В десяти верстах отсель, государь, — с поклоном доложил Басманов, — на Серпуховском тракте.

— Да как же учинилось такое? — юноша глядел на Ирину широко распахнутыми глазами. — Как ты оказалась там, Акся?

Ответ на этот вопрос Ирина хотела бы знать и сама.

— Н-не помню, — выдавила она. — Всё… произошло так неожиданно…

— Мыслю, царевна не в себе от страха пережитого, государь, — вмешался Басманов, и Ирина впервые испытала к нему нечто вроде признательности.

— Ляпунов, сказывают, отбил царевну у лихих людей, — продолжал он, — а уж как она к ним попала — неведомо.

Царевич потемнел лицом. — Взяли тех душегубов?

— Главарь убег, — Басманов развел руками, — упустил его Ляпунов!

— Ксения!

Обернувшись, Ирина увидела женщину в длинном сарафане и белой просторной рубашке, украшенной жемчужными нитями. Тронутые сединой золотистые волосы были заплетены в тугие баранки и покрыты обручем с серебристой кисеёй.

Она стремительно приблизилась к ней и порывисто прижала к себе.

— Все глаза выплакала, ночь не спала! — приговаривала она. — Господь милостив, уберег дочь мою!

Мысли Ирины понеслись вскачь. Дочь — значит, это мать. Значит — царица. Выходит, семья её признала? Но где же тогда настоящая царевна?

— Дочь! — раздался звучный мужской голос.

Судя по тому, что Басманов повалился на колени, а новообретенные мать и брат почтительно склонили головы, появившийся старик не мог быть ни кем, кроме царя и, как следовало из этого — по совместительству, её родителя. За спиной его замерли двое дюжих телохранителей с топорами.

— Отец! — уверенно сказала Ирина и поклонилась по примеру царицы.

— Подойди, — промолвил он.

На самом деле, он был не так стар, как ей сначала показалось — скорее всего, около пятидесяти-пятидесяти пяти. Ровесник Когана, однако, выглядел гораздо старше из-за теней под глазами, морщин, прорезавших высокий лоб и седых прядей в густых пепельно-серых волосах. В слегка прищуренных темных глазах светился живой ум.

Вопреки ожиданиям, он не стал обнимать её, но подал руку, и Ирина недоуменно уставилась на крупные, с перепелиные яйца, камни, украшавшие перстни.

Царь удивленно поднял брови, вглядываясь в её лицо.

— Что с тобой, дочь?

— Батюшка, Акся нездорова! — вмешался братец.

— Помолчи Феодор! — одернула его мать.

— То я и сам зрю, — проговорил царь, и в глазах его промелькнуло странное выражение.

Поддерживаемый под руки телохранителями, он подошел к креслу, и грузно опустился в него.

— Басманов! — позвал он все еще коленопреклоненного боярина.

Тот резво поднялся, приблизился к царю и благоговейно приложился к поданной руке.

А, так вот что от неё ожидалось!

— Поведай нам всё, что тебе известно, — велел царь, откидываясь на спинку кресла.

Ирина машинально обратила внимание, что дышит царь как-то тяжеловато, словно несколько шагов изрядно утомили его.

Басманов начал пространное повествование, суть которого сводилась к тому, что его люди, денно и нощно разыскивающие пропавшую царевну, вышли на её след и доложили о том ему, верному слуге государя Бориса, который тут же снарядил за нею отряд.

По его версии, выходило, что царевну похитили, когда она возвращалась с богомолья из Владычнего серпуховского монастыря лихие разбойники, под предводительством некоего Ивашки Заруцкого, его же Вороном кличут, и он-де, Басманов, ужо почти его изловил, как воевода Ляпунов Прокопий своими действиями неумелыми того спугнул и уйти от царского правосудия позволил, а, может, и не без умысла тайного.

Царь слушал внимательно, темнея лицом.

— Как же вышло, что царевну из охраняемого обоза, из-под самого носа государевых людей умыкнули? — грозно вопросил он.

— За то у князя Телятевского спросить надо бы! — тут же нашелся Басманов. — Кому, как не ему ведать, что в вверенных ему царских стрелецких сотнях делается! Не иначе — измена была, государь!

— Измена… — царь поднялся из кресла, оттолкнул кинувшихся к нему телохранителей и подошел к иконостасу.

— Вскую испытуеши мя, Господи? — горестно вопросил он, истово крестясь. — Обышедше обыдоша мя, и несть праведного ни единого…

Басманов почтительно молчал, потупив взор.

— Ксения, душа моя! — царь порывисто обернулся к ней. — Ты мне поведай, без утайки, что за люди то были и что далее вершить намеревались?

Ирина растерянно пожала плечами. — Ворон… — пробормотала она.

Пожалуй, лучше косить под дурочку.

— Уж я допытывался у неё, — снова встрял Феодор, — а только, сказывает, не помнит ничего!

— Отдохнуть ей надо бы, — вмешалась царица, гладя Ирину по плечу. — Сам видишь, государь — бедная еле на ногах стоит!

— Мне знать сие потребно! — отрубил царь и потряс в воздухе сжатым кулаком. — В бараний рог всех скручу! И Шуйских, и Мстиславских — как Романовых! Казнить зарекся — так в острогах сгною! Всех!

Он побагровел. — Симеона сюда кликните!

— Уже здесь, государь, — вкрадчиво отозвался возникший в дверях полноватый мужчина, с курчавой седоватой бородой, в черном с серебром кафтане.

Он степенно поклонился гневно дышащему царю.

— Есть, государь, у меня для тебя вести, только потолковать нам о них лучше с глазу на глаз. Пусть царевна пока у себя в опочивальне отдохнет.

— И то! — согласился царь и, махнул рукой царице. — Марья, любушка, отведи дочь в ее покои.

— А ты, — обратился он к Басманову, — распорядись, чтобы прислали ей лекаря моего лучшего.

Басманов поклонился и вышел.

— Может, лекаря, а, может, и попа, — загадочно проронил новопришедший, которого назвали Симеоном.

— Типун тебе на язык, Семён! — ахнула царица. — Что такое говоришь-то?!

— Я то сказываю, государыня, что по всему судя, в похищении царевны черное колдовство замешано, — отвечал Симеон. — И простые лекари бессильны тут будут. Здесь молитва и святыня надобны!

Царица побледнела, как полотно, и перекрестилась. — Да неужто…

— Ступай, Марья! — перебил её царь. — Феодор, проводи их!

Глава 14

— Приехали… — пробормотал Коган снова, опускаясь на бесформенную груду прелой соломы, выстилающей каменный пол.

Ярослав ощупал толстые металлические прутья решетки, отделявшей их от погруженного во тьму коридора. Прочные. Единственным источником света служили прикрепленные вдоль стен ржавые масляные светильники, больше коптившие, чем разгонявшие темноту.

Распрямившись, он ударился головой о низкий потолок. Камера, в которой они оказались была тесной и сырой. Воняло гнилью. Гнетущую мертвую тишину прерывал шум падающих капель воды и едва слышное шуршание соломы.

— Это что же получается, Давид Аркадьевич? — Евстафьев полез рукой в карман в поисках сигарет и, не найдя, разочарованно сплюнул. — Выходит, мы и впрямь в старые времена попали?

— А вам все еще мало доказательств, Василий Михайлович? — устало вздохнул Коган. — Мало разбойников, князя и древней Москвы? Или вы ожидали, что нас сейчас привезут в какой-нибудь штаб, поблагодарят за участие в учениях и наградят почетными грамотами?

— Так ведь оно — того… — Михалыч покрутил головой и замялся. — Не верится все-равно как-то! Древняя Москва… Это ж в голове не укладывается!

Коган пожал плечами.

— Однако, реальность — вот она, — напомнил он. — Вот только наслаждаться ею, боюсь, нам осталось недолго.

— Но ведь должен быть способ вернуться! — Ярослав отошел от решетки и опустился на солому рядом с Коганом. — Если мы как-то перенеслись сюда, значит, можем перенестись и обратно!

Коган покачал головой.

— Одно не обязательно следует из другого, — заметил он. — К тому же, мы не имеем ни малейшего представления о том, почему это произошло.

— Бабка! — Ярослав нахмурился, напрягая память.

Что она говорила ему тогда, перед разрядом?

— Она просила вернуть крест! Её крест, который пропал, понимаете? — он заторопился, стараясь не упустить мысль. — Я помню точно, что утром он у неё еще был, я ведь его снять пытался… А потом пропал — она даже в полицию звонила! И возраст — изменился!

— Полагаешь, это как-то связано? — спросил Коган.

— Ну, смотрите, — Ярослав принялся загибать пальцы. — Сначала ей было семьдесят пять — на пленке была запись! Я тогда подумал, что что-то напутал, но все так и было! Потом стало — восемьдесят пять. И, когда она уже умерла — девяносто пять!

— То есть, возраст менялся в большую сторону, — подытожил Коган. — И что?

— Значит, что-то изменилось в прошлом!

Ярослав взволнованно взмахнул рукой, забывшись, резко выпрямился и снова ударился головой.

— Она знала, что с ней что-то не так, — продолжил он, потирая ушибленный затылок, — тогда, в первый раз она говорила, что «они что-то сделали»! А потом у неё исчез крест, изменился возраст — то есть, изменилось ее прошлое!

Коган задумчиво почесал подбородок.

— Звучит логично, — признал он. — Но кто эти «они»? И что они сделали? Убили её предка?

— Крест, — уверенно сказал Михалыч. — Дело в нём! Не зря бабка его в руках держала! Нужно разыскать его и вернуть ей.

— Как вернуть, Василий Михайлович? — спросил Коган. — Если вы подзабыли, Беззубцева, во-первых — умерла на наших руках, во-вторых — еще не родилась.

— Значит, надо искать кого-то на неё похожую, — не сдавался Михалыч. — Вон, Сильвестров, тоже еще не родился, а сам тут как тут!

— Осталось дело за малым, — невесело усмехнулся Коган. — Найти крест, найти похожую бабку, и, самое главное, умудриться протянуть до этого момента.

Он заложил руки за голову и уставился в потолок.

— Семнадцатый век… В те, то есть — эти времена и местным-то было непросто выживать. А уж наши шансы… — он махнул рукой.

— Ничего, Давид Аркадьевич, — бодро отозвался Михалыч, — прорвемся! Верно, Ярик?

Ярослав кивнул, поглощенный в свои мысли. Из головы не выходили те служители в белых рубашках, которые попадались ему накануне. Бабка явно опасалась их, и теперь он снова и снова прокручивал в голове встречи с ними, пытаясь понять, какую угрозу они могли представлять.

Раздавшиеся шаги в коридоре вывели его из раздумий.

Судя по звукам, к ним приближалось несколько человек — до Ярослава доносились их голоса. На стенах заплясало пламя факелов и перед решеткой возникли кряжистые фигуры бородатых охранников.

Зазвенели ключи, раздался скрежет замков.

— Выходь по одному! — скомандовал ближайший к ним сторож с испещренными оспинами лицом.

— Куда нас ведут? — спросил Ярослав, когда они направились гуськом по извилистым коридорам.

— Скоро узнаешь, — ухмыльнулся рябой и подтолкнул его в спину. — Шевелись давай!

Они миновали несколько поворотов. В полумраке за пределами освещенного факелами круга угадывались решетки многочисленных камер. Ярослава не покидало чувство, что за ним беззвучно наблюдают десятки пар глаз, он буквально спиной ощущал незримую угрозу, которой, казалось, веяло от стен. Что- пронеслось по полу, задев его ногу, и он едва не споткнулся.

Наконец, они поднялись по земляным осыпающимся ступеням к тяжелой дубовой двери.

Рябой грохнул по ней увесистым кулаком, после чего в ней отворилось оконце, мелькнула чья-то борода и дверь со скрипом отъехала в сторону.

В глаза ударил свет, показавшийся ослепительным после подземной темноты.

Они оказались в просторной комнате с низким потолком.

Ярослав припомнил, что они уже были здесь, когда их вели в казематы. Дверь, ведущая наружу находилась на другой стороне залы. Окон не было, горели масляные светильники и свечи. В левой половине залы виднелись бочки, мешки, столешницы на козлах с ремнями, и несколько кресел с высокими спинками.

Справа от них находился широкий стол, за которым восседал тучный мужчина с окладистой курчавой бородой и массивной золотой цепью на груди. Он отирал пот со лба платком. Напротив него на скамье разместился мышиного вида старик с раскрытой перед ним на низком аналое книгой, похожей на ту рукопись, которую подобрал Ярослав.

Старательно водя пером, он что-то выписывал на странице.

Рядом с вельможей, небрежно прислонившись к стене, замер уже знакомый Ярославу их спавший в карете спутник — тощий мужичонка с козлиной бородкой и одутловатым лицом. Он и сейчас, казалось, дремал, словно все, происходящее вокруг не имело к нему никакого отношения.

Между столом вельможи и писаря возвышалась деревянная конструкция в виде арки с причудливой системой рычагов и барабанов.

Через верхний брус арки были перекинуты канаты, на которых висел обнаженный до пояса человек.

Увидев его, Ярослав вздрогнул. Запястья истязуемого были связаны за спиной и вздернуты с помощью веревок так, что плечи оказались вывернуты под неестественным углом.

Тощая грудная клетка со свистом вздымалась и опадала; казалось, можно было прямо видеть сквозь кожу, как конвульсивно сокращаются межреберные мышцы.

На боках, груди и животе виднелись широкие, сочащиеся кровью багровые полосы.

Вглядевшись в покрытое кровоподтеками лицо, Ярослав узнал этого человека — это был тот самый одноглазый разбойник, напавший на него в лесу.

За дыбой маячили фигуры двух рослых палачей в кожаных фартуках, деловито переговаривающихся вполголоса.

Рябой конвоир почтительно поклонился вельможе.

— Вот они, батюшка Симеон Никитич!

Сидевший за столом толстяк оживился.

— А ну, подойдите ближе! — велел он.

Приблизившись к столу, Коган, подражая рябому, отвесил глубокий поклон. Ярослав и Евстафьев последовали его примеру.

— Так значит, вас, вкупе с царицею, у людей лихих Ляпунов отбил?

Вельможа окинул их быстрым цепким взглядом.

— Кто таковы? Как в полону оказались у разбойников?

Коган кашлянул.

— Многая лета тебе, боярин, — начал он. — Я — лекарь Давид Коган, это — ученик мой Ярослав, путь держали из Тулы в стольный град Москву, вместе с о слугой моим Василием.

Боярин криво ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла.

— Из Тулы, сказываешь? Нешто там дохтурам живется плохо?

По его сощурившимся глазам и играющей на губах усмешке, Ярослав понял, что он не верит ни единому слову Когана, более того — прекрасно знает, что тот врет.

Однако, Коган, казалось, принял интерес Симеона Никитича за чистую монету.

— Бежали мы от войска Самозванца, его же Гришкой Отрепьевым кличут, — бойко продолжал он. — Надежду великую имели, что государь наш истинный Борис Федорович примет под крыло свое и защитит от супостатов верных подданных.

— Так-так, — протянул боярин, поглаживая бороду. Высокий ворот его рубашки блестел от пота. Вглядываясь в его лицо, Ярослав ловил себя на мысли, что он кого-то ему напоминает. Что-то почти неуловимое, но до боли знакомое… Ну конечно!

Сарыч! Он едва не выпалил это вслух. Точно, если убрать бороду и излишнюю полноту, то допрашивающий их боярин будет вылитым заведующим подстанцией!

— Стало быть, вы — верные подданные государя нашего? — уточнил тот и подался вперед. — Как с царевной вместе оказались?

— Ехали мы с купеческим обозом, — начал Коган, — и на тракте напали на нас люди лихие, повязали и полон взяли. Там и царевну встретили, многая лета живота ей…

— Врешь, щучий потрох, жидовье отродье! — вдруг рявкнул Симеон, с размаху треснув кулаком по столу. — Не было вас ни на каком тракте, ни с обозом единым! Сей душегубец, — он кивнул в сторону вытянутого на дыбе тела, — Афонька Петров, свидетельствовал, что царевну они захватили с вами вкупе! Ты же, нехристь лукавая, в колдовской обряд ее вовлечь пытался!

— Подвтерждаеши ли сие? — повернулся боярин к дыбе.

— Истинный крест! — прохрипел разбойник. — Ахти, боярин, Симеон Никитович, смилуйся вмале! Дозволь ослобонить веревки — боюсь, Богу душу отдам!

— Отдашь, вестимо, — согласился тот. — Претерпевый же до конца спасен будет, глаголет Писание.

— Так что, жидовин, скажешь на сие? — обратился он к Когану. — Будешь ли далее отпираться, аще правду поведаеши?

За его спиной раздалось деликатное покашливание.

— Мыслю, боярин, что знаком мне лекарь сей, — промолвил человек, стоящий у стены.

Он задумчиво разглядывал Когана, теребя рыжеватый ус.

— Вспомнил я, где его видывал раньше, — сообщил он. — При дворе шведском в Стекольне, у короля Карла дохтуром он состоял, прозывался Яганом Костериусом.

— Вона как! — усмехнулся боярин. — Стало быть, в Стекольне? Далече от Тулы!

— И мужика этого рожа мне знакома, — продолжал рыжеусый, кивая на Евстафьева. — На конюшнях царских прислуживал, в аккурат перед отъездом царевны на богомолье его там видел.

Ярослав мысленно присвистнул. Получается, не только Ирина, но и все они заняли места каких-то реальных современников. Судя по озадаченному выражению лиц Когана и Михалыча, это известие их также ошарашило.

— Молодец, Муха! — похвалил боярин. — Добрый глаз у тебя! А про этого ученика что скажешь?

Ярослав встретился взглядом с рыжеусым. Очевидно, они недооценили его присутствие тогда, в карете. Что он мог слышать из их разговора? Да практически всё…

— Нет, Симеон Никитич, — качнул головой Муха. — Этого не признаю. Но имею соображения.

— Выкладывай, — усмехнулся боярин. Он явно наслаждался процессом, словно сытый кот игрой с мышью, чья судьба заранее известна.

— Гостей, известно, по одежке принимают, — сообщил Муха, прищурившись. — А сей ученик, по словам разбойника этого, носил зипун зело странный, с гербами незнакомыми. Вот, изволь подивиться.

Ярослав только сейчас увидел, что за столом боярина на полу лежала груда тряпья, а среди него — желтый медицинский ящик, красно-синяя реанимационная сумка и дефибриллятор.

Муха склонился над ней и подал Симеону Никитичу синий скоропомощный жилет.

Тот осторожно принял его, разложил на столе, оглядел и хмыкнул.

— Затейливая одёжка!

С интересом подергал за липучки, ощупал ткань, недоуменно поковырял ногтем молнии на карманах. Нахмурившись, ткнул пальцем в эмблему с изображением красного креста с белыми крыльями и уставился на Ярослава.

— Что сие значит?

Ярослав чуть было не ляпнул в ответ: «Красный крест!».

— Это эмблема нашей гильдии, — сказал он вслух. — Символизирует христианское служение и, это… ангельское покровительство!

— Христианское, говоришь? — боярин сощурился, точь-в-точь, как это делал Сарыч. — А крест-то, как я погляжу, поганый, латинский! И крылья сии больше на ляшьи смахивают, чем на ангельские!

— Точно! — подтвердил Муха. — Любят они, окаянные, такие на спины себе клепать.

— Стало быть, — подвел итог Симеон Никитич, — не от Самозванца вы, щучьи дети, бежали, а по его прямому указу смуту сеяли! Признавайся, что он вам поручил? Царевну выкрасть? А потом колдовством да чародейством заворожить на радость Гришке Отрепьеву, и тако через неё и на государя нашего порчу навести?

Произнося эту гневную тираду, он привстал с кресла, потрясая кулаком.

Окружавшие их стражники истово крестились.

Дело принимало совсем скверный оборот. Обстоятельства складывались против них — легенда, выдуманная Коганом трещала по швам. Нужно было что-то срочно придумать… Или…?!

— Мы не ляхи! — выкрикнул он. — Позволь, боярин, я тебе все объясню! Мы… из другого времени!

На несколько мгновений в зале воцарилась тишина. Коган прикрыл глаза.

— О чем это ты? — нахмурился Симеон Никитич.

— Понимаете, — Ярослав чувствовал, что его несет, но остановиться уже не мог, — мы не из вашего века, мы будем жить только спустя несколько столетий! Так получилось, что мы оказались у вас, случайно. Что-то вроде магии, понимаете? Мы не хотели, но нас закинуло сюда, и мы сами не знаем почему.

— Что он такое несёт, Муха? — боярин повернулся к своему помощнику. — Ты хоть что-то разумеешь?

— Известно что, — отвечал Муха, — небылицами нас потчует, еретическими. Сказывает, будто из времен грядущих нам явлен бысть, аки пророк.

— Блаженный, чтоль? — поднял брови Симеон Никитич.

— Да послушайте, — Ярослав понимал, что каждое его слово еще больше усиливает подозрительность к ним, но не видел другого выхода, — мы можем вам это доказать!

— Докажешь, когда пятки тебе подпалим, — усмехнулся боярин. — Все, что знаешь выложишь, всю подноготную!

— А дозволь, Симеон Никитич, ему поговорить еще малость, — подал голос Муха. — Давненько в нашем приказе занятных сказок выслушивать не доводилось.

— И то! — согласился боярин и махнул рукой. — Ну, поведай нам, лях, что собирался!

— Я понимаю, для вас это звучит дико, — Ярослав старался, чтобы голос его звучал спокойно и ровно, — но мы действительно из времен грядущих. Мы можем рассказать вам, что будет дальше, с Русью. Мы умеем лечить так, как не умеют ваши доктора и знахари. Мы знаем секреты производства разных полезных вещей!

Михалыч одобрительно покивал.

— Посмотрите на наши вещи! — продолжал Ярослав. — Никто во всем мире сейчас не умеет таких делать! Никто даже не знает, для чего они! А я могу вам все объяснить…

— Значит, ведаешь, что с Русью дальше будет? — протянул Симеон Никитич. — И что же?

— Ну… — Ярослав смешался и бросил взгляд на Когана, но тот стоял, потупив глаза.

— Романовых на царство выберут, — брякнул Ярослав, ухватившись за единственную известную ему фамилию царской династии.

Коган издал сдавленный звук.

— Романовых? — переспросил Симеон Никитич, с лица которого мигом слетело выражение уверенного самодовольства. — Уж не инока ли Филарета?

— Не помню, честно говоря, — пробормотал Ярослав. — Но править они будут долго…

Боярин вышел из-за стола и вплотную приблизился к Ярославу.

— Значит, вот каковы твои пророчества, — сквозь зубы процедил он. — Ну что же, пророк, а скажи мне, что с тобой сей же час произойдет? Не ведаешь? Может, кол тебе видится острый, или дыба, или крюк под ребром?

Его маленькие поросячьи глазки налились кровью.

Ярослав обмер.

— Не знаешь? — скривился боярин. — Так я тебе предскажу: и то, и другое, и третье! Эй, ребята! Снимайте кривого! Посмотрим, как у прорицателя сего жилы рваться будут!

— Да блаженный он! — вмешался Коган. — Книжек перечитал много, вот и двинулся рассудком. Оттого за ним и приглядываю…

— А до тебя, дохтур, черед тоже дойдёт, — огрызнулся Симеон Никитич. — Али невтерпеж?

Хлопнула входная дверь и в комнату ввалился человек в лохмотьях, а за ним, пригибаясь, вошло двое рослых стрельцов.

— Это еще что? — грозно вопросил их боярин. — Что за рвань сюда приволокли?

— Извиняй, батюшка, Симеон Никитич, — прогудел один из стрельцов, низко кланяясь. — Уж больно докучлив был, сказывает, дело у него до тебя зело спешное!

— Кто таков? — брезгливо осведомился боярин, глядя на оборванца.

Оборванец был худ, невысок и бос. Из-под мешковатого балахона выглядывали драные штаны с прорехами на коленях. Волосы его, сальные и нечесаные, свисали жидкими космами, и Ярослав готов был поклясться, что даже со своего места он мог разглядеть насекомых, копошившихся на них. Клочковатая борода выглядела неровной, словно была выдрана в разных местах. Под левым ярко-голубым глазом красовался фиолетово-зеленый кровоподтек. Правый глаз был зеленого цвета и немного косил.

— Тьфу, смердит-то как, пёс!

От вони, исходившей от оборванца, действительно, слезились глаза.

— Вы что, дубины стоеросовые, совсем ополоумели?! — обрушился на стражников боярин. — Всякую падаль сюда пускаете?!

— Так это ж Ондрейка, юродивый, — удивился Муха. — Он у паперти покровского собора живёт. Чего тебе, божий человек?

Юродивый расплылся в дебильной улыбке. — Царём хочу быть! — радостно завопил он. — Кто тут, к примеру, в цари крайний? Никого? Так я первым буду!

— Чего мелешь, дурак! — рявкнул боярин.

— Погоди, Симеон Никитич, — тихо проговорил Муха, насторожившись. — Послушаем дале.

Юродивый энергично погрозил ему кулаком. — Я те послухаю! Вот сяду на трон — всем Годуновым по серьге раздам! И Бориске-царю, и Федьке-сынку, и Аксе-бесприданнице, и тебе, Симеон Никитович! Дворец новый себе выстрою, пировать буду!

Годунов? Выходит, царский родственник. Ярослав бросил взгляд на побагровевшего боярина.

— Эва, хватил! — усмехнулся Муха. — Кто ж тебя, дурачка, на трон пустит?

— Пустят, пустят! Сами звать будут, упрашивать! Все бояре челом бить будут!

С этими словами юродивый пустился в пляс, высоко вскидывая колени и хлопая в ладоши.

Муха со значением поглядел на Годунова. — Блаженный-то неспроста про бояр молвит, — заметил он. — Улавливаешь, к чему клонит, Симеон Никитович?

— Да об том вся Москва толкует, — плюнул тот. — Мне имена потребны! А коленца откидывать, да дурковать всякий шут горазд. Взгрейте его батогами, да язык укоротите, чтобы лишку не болтал впредь…

— Нельзя, Симеон Никитич! — возразил Муха. — Божий человек!

— А ты бы, боярин, поторопился! — хитро подмигнул юродивый. — Во дворце заждались тебя ужо!

Он остановился напротив Ярослава и ткнул в него пальцем. — Этого отпусти! Он нездешний!

Годунов и Муха переглянулись.

— Отпусти, боярин, — повторил юродивый, — а мы тебе споём!

И он затянул дребезжащим голосом:

— Три татарских мудреца рекут, рекут ми без конца — металл не израстит плода, игра не стоит свеч, а деланье — труда!

Ярослав в изумлении уставился на оборванца. Краем глаза он заметил, что Коган также наблюдает за ним, раскрыв рот. Юродивый декламировал Цоя!

Юродивый сердито ткнул его кулаком в бок.

— Подпевай! — велел он. — Злое белое колено пытается меня достать…

— Колом колено колет вены? — неуверенно припомнил Ярослав.

«Господи, что за бред происходит!»

— В надежде тайну разгадать! — радостно подхватил юродивый.

И далее нестройно продолжили оба:

— А я сажаю алюминиевые о-гур-цы на брезентовом поо-лее!

Припев юродивый выводил с особым старанием, энергично взмахивая рукой и с чувством подвывая.

— Ну, полно! — раздраженно оборвал их Годунов. — Только скоморохов нам тут недоставало!

Юродивый умолк.

— Вот что, гоните его отсюда, пусть на паперть свою ступает!

— Ухожу, ухожу, — миролюбиво откликнулся юродивый. — Токмо ты, Симеон Никитыч, кума моего не обижай, а то петь мне не с кем будет!

Последние слова он прокричал уже из-за двери.

— Дыба готова, — напомнил один из палачей.

Годунов повернулся к Мухе. — Ну, что мыслишь?

— Никак, и впрямь блаженный, — нерешительно ответил Муха. — Ондрейка, вишь, признал его…

— Грех великий человека божия обижать, — подал голос доселе молчавший старик-писарь. Он укоризненно потряс головой. — Беда будет!

— Тьфу, раскудахтался, ровно баба, — сплюнул Годунов. — Нешто присказкам дурачка с паперти верить?

Очередной скрип двери возвестил о появлении стрельца в ярко-красном кафтане с бердышом в руке.

— Князя Симеона Никитовича великий государь Борис Федорович к нему в палаты звать изволит! — объявил он.

— Верно юродивый-то сказывал, — заметил Муха.

Годунов, казалось, что-то взвешивал про себя.

— Ладно! — наконец выдохнул он. — Отведите их обратно в клети. Там решим!

С этими словами он набросил на плечи шубу и вышел.

Глава 15

— Идём, Акся, идём! — новообретенный брат, приобняв за плечи, подталкивал Ирину вперёд. — Батюшке недосуг сейчас!

— Мне нужны мои спутники! — Ирина сердито сбросила его руку. — Я требую, чтобы их тоже привели в мои… апартаменты, или что там у меня!

Царевич воззрился на неё в изумлении.

— Господь с тобою, Акся! — выговорил он. — Какие еще спутники? Разбойники да тати?

— Они не разбойники! — запальчиво огрызнулась Ирина. — Они были такими же пленниками!

— Батюшка с Семёном разберутся, — успокаивающе произнес Федор. — Тебе надо отдохнуть.

На его круглом пухлом лице была написана искренняя тревога. Он взволнованно сопел и оглядывался на стрельцов, с бесстрастным видом следовавших за ними.

Поняв, что толку от него не добиться, Ирина решила временно смириться и позволить ему вести себя дальше.

Беспокойство за Когана, Ярослава и Евстафьева, тем не менее, усиливалось с каждым шагом. Что может с ними случиться? Мысль о том, что она может остаться здесь совсем одна повергала её в панику.

Их ведь не могут казнить? Или — могут? Где вообще они сейчас?

Теоретически, их судьбу мог решить царь, по какой-то нелепой прихоти судьбы оказавшийся ее отцом, но, похоже, общение с родителями тут несколько усложнено.

— А кто такой этот Семён? — спросила она.

— Симеон Никтич? — удивился царевич. — Дядя наш! Троюродный, вроде. Ты что же, и его не помнишь?

— Смутно, — уклончиво ответила Ирина. — А чем он занимается?

— Ну, много чем, — озадаченно ответил Федор. — Делами всякими приказными, челобитными… Сыском еще ведает. А что тебе до него?

— Вспомнить пытаюсь, — отрезала Ирина. — Значит, спутниками моими тоже он заниматься будет?

— Наверное, — Федор пожал плечами. — Да ты не тревожься, сестрица! Главное — что ты теперь дома, в безопасности!

Он радостно улыбнулся.

Да уж. Вэлкам, как говорится. Хоум, свит хоум. Ладно, по крайней мере, теперь ясно, кто ей нужен. Осталось проработать стратегию.

— А я новую карту нарисовал! — похвастался Федор. — Хочешь, потом покажу? Цесарийский посол даже просил копию для него снять — у них таких карт Московии подробных нету!

— Ага — согласилась Ирина, мимоходом заметив про себя, что интерес чужеземного посла к картам страны должен был бы насторожить будущего правителя.

Они миновали очередной пост стражи и оказались в просторной зале с высокими резными колоннами.

Двое стрельцов с топорами в руках, замерли по обе стороны от золоченых дверей.

Федор распахнул створки и посторонился, пропуская Ирину вперед.

Она оказалась в просторной светлой комнате, устланной коврами.

У дальней стены возвышалась массивная кровать с резным балдахином. Деревянные узорчатые шкафы вдоль стен, лавки, покрытые мехами. В центре — столик из зеленого камня, над ним — клетка с огромным попугаем.

— Ну, вот и ты и у себя! — царевич улыбнулся и обвел комнату рукой. — Отдыхай, почивай до трапезы.

Он еще немного потоптался на пороге, наконец, неловко обнял её и поспешно удалился.

Оставшись одна, Ирина огляделась. Значит, это и есть царские палаты. Обстановка, конечно, уютнее, чем в деревенской крепости, но на пять звезд все же не тянет.

В углу — рукомойник, вроде тех, которые можно встретить иногда на старых дачах. Однако, в отличие от своих алюминиевых собратьев из двадцать первого века, этот был сделан из серебра, а таз, стоявший под ним — по-видимому, из чистого золота.

Рядом с кроватью — фарфоровая ваза характерной формы, с рисунками птиц и цветов.

Номер со всеми удобствами. Хотя она сейчас охотно променяла бы золотой таз на обычную розетку и доступ к вай-фаю.

Ирина достала из нагрудного кармана разрядившийся телефон, повертела его в руках. Верный айфон сейчас стал бесполезным кирпичом, годным разве что для колки орехов.

Раздавшийся шорох за спиной заставил ее вздрогнуть.

Обернувшись, Ирина увидела девицу в красном сарафане, которая незамедлительно бухнулась на колени, уткнувшись лбом в пол.

Приоткрытая дверь за ней была почти неотличима от стены на фоне росписи.

— Эмм… — Ирина осторожно наклонилась к девице. — Ты кто?

— Авдотья, — пискнула та, не отрывая лба от пола.

Дуня, значит. Надо полагать — горничная, или как у них они называются.

— Ты бы встала, Авдотья, — предложила Ирина.

Девица подняла лицо и робко улыбнулась.

Ирина едва сдержала крик ужаса.

На неё глядела жуткая размалеванная бордово-красным цветом рожа, с подведенными углем глазами и бровями. Страшнее всего был жуткий оскал с черными зубами.

— Что с тобой, царевна? — всполошилась ее обладательница, резво поднимаясь на ноги. — Аль занедужила?

— Занедужишь тут с тобою, — выдохнула Ирина, разглядывая девицу.

Сейчас, когда первое впечатление миновало, она не казалась такой уж страшной — даже миловидной. Но эта ужасная кричащая раскраска, а главное — черные зубы… Да они же крашеные!

— Вы что, — Ирина неверяще покачала головой, — зубы черните?!

— Так красиво ж, царица, — робко удивилась Авдотья.

— Больше никогда так не делай, — с чувством сказала Ирина. — И с макияжем твоим тоже нужно что-то решать.

Авдотья непонимающе заморгала и, на всякий случай, низко поклонилась.

— Знаешь что, — Ирина нащупала в кармане губную помаду, — где у вас тут можно умыться?

Комната, из которой появилась служанка, оказалась чем-то вроде небольшой сауны.

Деревянный пол, обитые досками стены. Огромная печь в углу, но, почему-то, без заслонок. Веники на стенах, кадки, кувшины, ковши. В центре огромный медный таз, вмурованный в белый камень с двумя широкими ступенями. Сейчас он был полон воды, от которой поднимался пар.

— Изволь, царевна, — снова поклонилась Авдотья.

— Вообще-то, я имела в виду тебя, — пробормотала Ирина.

Однако, мысль о горячей ванной посещала её уже давно. Попробовать, что ли?

Тяжелую шуба она оставила в горнице и теперь начала расстегивать пуговицы на рубашке.

Авдотья бросилась было ей помогать, но Ирина решительно воспротивилась этому.

— Я как-нибудь сама! К тому же, — добавила она глядя на вытянувшееся лицо Авдотьи при виде бюстгальтера, — сдается мне, ты вряд ли с этим справишься.

Вода оказалась в меру горячей, приятно расслабляющей. Она пахла травами и какими-то маслами. Мыло, к её удивлению, тоже нашлось, правда, мылилось плоховато, зато имело приятный запах миндаля.

Покончив с омовением, она вылезла из ванной, игнорируя суетливые попытки Авдотьи помочь.

Та уже заранее подготовила ей какой-то просторный сарафан, белую рубашку и что-то вроде безрукавки, разукрашенной драгоценными камнями, а также зеркало и гребень.

Ирина заколебалась, не зная, что выбрать. С одной стороны, расставаться привычной и удобной формой не хотелось. С другой — она неизбежно будет привлекать внимание. Да и когда еще представится возможность примерить царские одежки?

В итоге, она решила оставить от формы только жилетку, благо ее почти полностью скрыла безрукавка, оказавшаяся довольно тяжелой. Когда Ирина посмотрела на себя в зеркало, от искрящихся бликами камней слепило глаза.

Авдотья тщательно просушила ей волосы, искусно расправляя их между двумя полотенцами и отжимая.

— Дозволь расчесать тебя царевна!

— Только сначала ты смоешь с лица все свои художества, — твердо сказала Ирина.

Девушка не осмелилась ей возразить, и с сокрушенным видом стала намыливать щеки.

— Ну вот, — улыбнулась Ирина, когда та закончила. — Теперь на человека стала похожа! А теперь немного поработаем над линией губ…

Помада произвела на Авдотью впечатление — она с интересом разглядывала её и даже, осмелев, попыталась попробовать на вкус, но разочарованно скривилась.

— Вот что, Дуня, — попросила Ирина, когда села в кресло, а Авдотья начала осторожно водить гребнем по еще влажным волосам. — Расскажи мне, что тут происходило, пока меня не было? Я словно спала все это время.

— Что же рассказать тебе царевна? — удивилась Авдотья. — Тебя и не было-то всего трое дней. Батюшка государь наш Борис Федорович зело печалился, сказывают, аж почернел от кручины. Царевич, братец твой тоже переживал, все порывался на поиски с дружиной выступить, да царь-батюшка запретил…. Ну а так — все по-старому.

— А что вообще… в мире происходит? — Ирина пыталась нащупать хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы зацепиться.

— Так известно что! — Авдотья зачем-то оглянулась по сторонам и понизила голос. — Самозванец-то окаянный, говорят, аж до Путивля добрался! Уж на что его Басманов да Шуйский со Мстиславским били — ан улизнул от них! Говорят, воинство набрал несметное, беглых казаков, да лихих людей, да татарву набрал и теперь на Москву идти собрался! Страх! Ох, прости, царевна, болтаю всякое…

— Авдотья, — Ирина безнадежно запуталась во всех этих фамилиях, — а кто такой этот … Самозванец?

Та всплеснула руками, выдрав при этом волос.

— Да разве можно про то говорить, царевна!

— А почему нет? — удивилась Ирина.

Авдотья покачала головой. — Ежели Симеон Никитич прознает, что я про окаянного с тобой разговоры вела, живо в Тайный приказ отправит!

— Не отправит! — отрезала Ирина. — Я здесь царевна, все-таки!

Авдотья с сомнением покачала головой. — Страшный он человек, — проговорила она и тут же опасливо зажала себе рот. — Ну вот — опять, прости Господи!

— Авдотья, — с нажимом произнесла Ирина, — кто такой Самозванец?

— Да кто ж его знает! — чуть не плача воскликнула Авдотья. — Иные одно говорят, а иные — обратное… Поговаривают, что монах он беглый, с Чудова монастыря, у патриарха келейником был. А те, что к нему в войско бегут, верят, что царевич он, убиенный!

— Какой царевич? — тут же поинтересовалась Ирина, но Авдотья затрясла головой. — И не проси, царевна! Прознают, как пить дать прознают, что я тут языком молола!

Ирина вздохнула. Час от часу не легче. Самозванцы, убиенные царевичи, беглые монахи.

Она вообще сейчас должна была быть у косметолога, а вместо этого сидит на деревянном неудобном стуле в царских палатах и пытается успокоить служанку, которая чистит зубы углем…

Может, все-таки, это галлюцинация? Или, если сейчас покрепче зажмуриться, потрясти головой — вдруг удастся проснуться?

Осторожный стук в двери вывел ее из размышлений.

— Кто там?

Дверь отворилась и в комнату, почтительно кланяясь, вошел высокий худой человек, в черном бархатном камзоле, с пышным жабо. Над высоким лбом виднелись глубокие залысины; небольшие усы и бородка-эспаньолка были тщательно ухожены.

— Да будет простительна моя дерзость, царевна, — заметно волнуясь и слегка картавя, начал он, — но высочайший приказ великий царь был весьма строг — его величество просить навестить вас для осмотра и беседы.

— Его величество? — переспросила Ирина.

Авдотья фыркнула, а мужчина покраснел.

— Прошу меня извинить — я немного путать русские слова…

— Дуня, — прошептала Ирина. — Кто это?

Но у вошедшего оказался более тонкий слух, чем она предполагала.

— Я есть доктор Кристофер Рихтингер, — произнес он, приосанившись и снова поклонился. — Это не быть повод для смущения, царевна — легкое потрясение вполне естественно для вашего состояния. Вы можете забывать имена, лица, даты — но все это со временем есть восстанавливаться. Могу я подойти ближе к вам, царевна?

— Я не кусаюсь, — заметила Ирина.

— Простить меня — не понял? — доктор вытаращился на неё голубыми глазами.

— Подходите, — Ирина махнула рукой.

Также церемонно испросив дозволения, доктор прощупал у неё пульс на запястье, внимательно исследовал пальцы рук, с удивлением покачал головой при виде маникюра, довольно долго разглядывал язык и, наконец, деликатно поинтересовался, давно ли царевна пользовалась тряпками.

Ирина не сразу поняла, что он имеет в виду, потом едва не рассмеялась, но осознание того факта, что вершиной женской гигиены даже для царственных особ тут служит обычная тряпка, отрезвило её.

Доктор же оставался убийственно серьёзен.

Окончив осмотр, он извлек из кармана пузырек из зеленого стекла и поставил его на стол.

— Я рекомендовать принимать по одной капле перед сном, царевна.

— И что же это? — усмехнулась Ирина.

— О, это лекарство укрепит вашу печень, — ответствовал Рихтингер.

— Печень?

— Именно так, царевна. Нужно разогнать желчные соки, избыток которых приводит к застою и угнетению духа, сиречь, меланхолии.

Ирина осторожно вытащила плотно притертую пробку. Жидкость пахла анисом.

— Только будьте осторожны, царевна, — предупредил Рихтингер, — неумеренное потребление зелья может погрузить вас в очень глубокий сон.

— Спасибо, учту, — кивнула Ирина.

— А теперь должен просить прощения — мне необходимо еще навестить вашего батюшку, — доктор отвесил глубокий поклон.

— А что с ним не так? — насторожилась Ирина.

— О, ничего особенного, царевна, — доктор замялся, бросив быстрый взгляд на горничную. — Небольшое кровопускание, чтобы дать выход флегме.

С этими словами он поспешно удалился.

Ирина проводила коллегу задумчивым взглядом.

Потом посмотрела на кровать. После горячей ванны клонило в сон. Она задумалась, когда вообще спала последний раз. Пожалуй, немного отдыха — это именно то, что ей сейчас нужно.

— Знаешь, Авдотья, — сказала она, — я, наверное, немного вздремну.

На этот раз она не отказалась от помощи, так как выпутаться самостоятельно из напяленного на себя количества ткани с кучей застежек и подвязок было непростым делом.

Под убаюкивающее воркование Авдотьи, она погрузилась в мягкий пух и тут же провалилась в сон.

Глава 16

«Ярик!»

Он не оборачивается. Обернешься — пропадешь, не сможешь уйти.

«Не делай этого!»

Но он лишь ускоряет шаг, подволакивая правую ногу. От осознания того, как, должно быть, нелепо это смотрится со стороны, в сердце закипает злость. Это хорошо, злость дает силы пересиливать себя, продолжать идти, хотя все внутри восстает против.

«Прошу тебя…» — слышит он тихий голос за спиной и замирает.

Она так близко, что он чувствует ее дыхание на затылке, слышит, как колотится ее сердце. Она ждёт.

Тишина вокруг. Он зажмуривается. Если только на миг обернуться, последний раз взглянуть в её зеленые дивные глаза. Коснуться пальцами её щеки. Вдохнуть аромат густых огненно-рыжих волос.

Нет! Он закусывает губу и делает шаг вперёд. И, словно свидетельствуя о сделанном выборе в небесах раздается раскат грома. Он вздрагивает. Он вздрагивает всякий раз, когда слышит гром. По искаженному гримасой боли лицу катятся слёзы, смешивающиеся с каплями дождя. Она не двигается с места. Спиной он ощущает её взгляд, немой зов, угасающую надежду.

«Что ты делаешь?!» — он не сразу понимает, что этот крик в ушах — его собственный. «Ты будешь жалеть об этом всю свою жизнь!»

Под развесистыми лапами елей — темнота. Лес высится стеной, зыбкой границей между светом и тьмой, навью и явью.

От потоков воды с неба все видится как в размытой туманной дымке. Он вступает под своды деревьев и тишина обволакивает его. Он устало опирается на палку. Выбор сделан. Отныне он — один. Знахарь. Бродяга. Калека.

* * *

Ярослав открыл глаза и увидел встревоженное лицо Когана, склонившегося над ним.

— Давид Аркадьевич? У нас вызов?

Голова была тяжелая и мутная, во рту пересохло.

Постепенно до него начало доходить, что он лежит на подванивающей соломе в каменной камере. У противоположной стены похрапывал Евстафьев.

— Ты кричал во сне, — объяснил Коган. Он выглядел осунувшимся, на щеках проступила щетина, под глазами залегли черные круги.

— Сколько я спал?

Врач пожал плечами. — Около часа. А может, два. Здесь трудно определять время.

Ярослав приподнялся на локтях. — А вы совсем не спали?

Коган покачал головой.

— Крысы, — коротко сказал он. — Не могу уснуть, когда эти твари шастают по углам. Почему-то лезет в голову, что они непременно обгрызут лицо во сне. Хотя, по здешним меркам, наверное, это не самая большая неприятность.

Он грустно усмехнулся.

— Думаете, нас будут пытать? — Ярослава передернуло при воспоминании о растянутом на дыбе разбойнике.

— А для чего, по-твоему, мы здесь? — Коган обвел рукой стены. — После того, как нас, так сказать, разоблачили… Очевидно, что иностранный доктор-жид и беглый конюх, подозреваемые в похищении царевны, вряд ли могут надеяться на что-то другое. Тебя я в расчет не беру, поскольку у тебя теперь что-то вроде иммунитета. Кстати, мне не показалось? Тот блаженный действительно пел Цоя?

Ярослав кивнул.

— Интересно… — Коган нахмурился. — А ты обратил внимание, что местный начальник…

— Сарыч, — поспешно сказал Ярослав.

— Именно.

Коган хмыкнул. — Федорович, конечно, бывает крут, но я представить себе не мог, что однажды он будет пытать меня в подвале…

— Странно, — пробормотал Ярослав. — Мы встречаем в прошлом людей, которые выглядят точь-в-точь, как наши современники, и сами оказываемся в чьих-то образах…

— Кроме тебя, — напомнил Коган.

— Тот сумасшедший, — Ярослав наморщил лоб, — он что-то такое говорил… Про схизму, расщепление сознания… И что реальность, на самом деле одна и та же, что времени нет…

— Ты про этого поклонника Цоя?

Ярослав помотал головой. Он рассказал Когану про семинар в клинике психиатрии и теорию Хронина.

— Теперь мне кажется, что он вовсе не был сумасшедшим, — признался он.

— Вполне возможно, — признал Коган. — А ты его здесь, случайно, ни в ком не признал?

— Нет.

— Жаль, — Коган прислонился к стене и прикрыл глаза.

В это время из коридора послышалось лязганье затворов и следом гулкие шаги.

Заплясали отблески факелов на стенах, напротив решетки появился их прежний знакомый — Муха, в сопровождении двух давешних палачей.

— Не спится? — поинтересовался он, вглядываясь сквозь прутья. — Ну да, вы ж голодные, небось.

Лязгнул засов, один из палачей поставил на пол кувшин и положил рядом два ломтя хлеба.

— Нас, вообще-то, трое, — заметил Ярослав. Из всех встреченных местных, Муха казался ему наиболее адекватным.

— Было трое, — согласился тот. — А остается двое.

— Как это? — насторожился Ярослав.

— А так! — Муха развел руками. — На божьих людей нет закона! Посему, давай-ка ты, братец, ступай с богом, на все четыре стороны. Неча казенный харч на тебя переводить.

— То есть как — на все четыре стороны? — Ярослав не верил своим ушам. — А они (он кивнул в сторону Когана и Михалыча) как же?

— То не твоя забота, — отрезал Муха. — Сказано тебя ослобонить — вот и гуляй себе. А то ить боярин и передумать может.

— Я останусь! — набычился Ярослав, но Коган тронул его за плечо.

— Не выдумывай, — быстро сказал он вполголоса. — Если тебя действительно выпустят, постарайся найти Ирину. В любом случае, на свободе у тебя больше шансов что-то предпринять, чем здесь. Иди!

— Так что, человече божий? — усмехнулся Муха. — Идешь, али остаешься?

— Иду, — угрюмо сказал Ярослав.

— Ну, вот и добре, — кивнул Муха.

Всю дорогу Ярослав ожидал подвоха. Когда они вновь оказались в комнате допроса, сердце его предательски екнуло.

Однако, они миновали её, прошли по короткому коридору, вышли в караулку, полную стрельцов, и вот — тяжелые деревянные створки распахнулись и Ярослав оказался на улице.

— И что, это всё? — тупо спросил он.

— А чего ж тебе еще надо? — дьяк ухмыльнулся. — Давай, проваливай! Да смотри, держись подальше отсюда!

С этими словами он захлопнул дверь.

Ошарашенный, Ярослав потоптался на месте, оглядываясь по сторонам. Он узнал соборную площадь, которую видел мельком накануне. Солнце уже клонилось к закату. Над ним звенели колокола Благовещенского и Архангельского соборов, возле которых собирался народ. Помедлив, Ярослав неуверенно зашагал в сторону ближайшего из них.

Глава 17

— Проснись, царевна!

Ирине показалось, что она только сомкнула глаза, как кто-то уже будил её.

— Вставай, Ксения, царь-батюшка к трапезе тебя видеть желает!

С трудом сев в постели, Ирина уставилась на Авдотью, взволнованно тормошившую её за плечо.

Чем бы отбелить ей зубы?

— Поспеши, царевна, — завела та своё.

— Погоди, — Ирина помотала головой, разгоняя сонную одурь. — Что за спешка? Сколько вообще времени?

Авдотья заморгала. — Вечер уже! Ужинать пора.

Ирина вздохнула. Ужинать, так ужинать. Вообще, поесть бы не мешало. Встав с кровати, она воззрилась на целую галерею платьев, сарафанов, кокошников, рубашек и прочей одежды.

— Что это?

— Так, царевна, царь-батюшка за стол свой зовет, нарядиться нужно!

— Я это до ночи перемерить не успею, — пробормотала Ирина.

Она не могла отвести глаз от переливающихся камней, которые украшали платья. Количество драгоценностей на одеждах превышало все разумные границы. Некоторые уборы выглядели доспехами из сверкающих бриллиантов.

Она провела рукой по ярко-зеленым изумрудам, размерами с грецкий орех, украшавших узоры на платье с рисунком павлинов. Золотые перья хвостов заколыхались под ее ладонью, словно живые.

— Да что же тут примерять-то! — вплеснула руками Авдотья.

Оказалось, что большая часть разложенных одеяний предназначены для надевания друг на друга.

Ирина едва успевала поворачиваться, продевая руки в очередные рукава и прорези.

Авдотья что-то подвязывала, скрепляла, поправляла, не переставая нахваливать при этом какую-нибудь ферязь или епанчу.

— Хватит! — взмолилась Ирина, когда она попыталась надеть на её голову очередную шапочку с лентами. — Дуня, честное слово, если ты еще хоть что-то на меня напялишь, я уже с места не сдвинусь! Пошли уже!

— А как же украшения?! — изумилась Авдотья.

При виде массивного жемчужного ожерелья и серебряной диадемы с топазами Ирина застонала. Авдотья тем временем проворно доставала из ларца перстни и серьги.

Остановившись перед высоким в полный рост зеркалом, Ирина затаила дыхание.

«Я похожа на новогоднюю ёлку» — промелькнула мысль в голове.

Вторая была: «Какая жалость, что телефон разряжен и нельзя сделать селфи!»

— Идём! — сказала она вслух.

* * *

У распахнутых дверей собора толпился народ. Ярослав плотнее запахнул тулуп и ссутулился, стараясь не слишком выделяться на фоне местного люда, но на него мало кто обращал внимание. Судя по одежде, здесь собрались люди самых разных сословий. Ближе ко входу стояли, очевидно, люди зажиточные, в добротных шубах с пышными меховыми воротниками. Женщины в высоких кокошниках и лисьими хвостами на плечах.

За ними топтались мужички в поношенных тулупах, перехваченных веревками. Вдоль стен собора сидели нищие в лохмотьях, многие были калеками.

Кое-где мелькали красные кафтаны стрельцов. Стараясь держаться от них подальше, Ярослав оказался перед самым входом. На него дохнуло теплом, запахом ладана и воска.

Внутри собора ярко горели сотни свечей на подсвечниках и огромных паникадилах. Откуда-то сверху раздавалось многоголосое пение, протяжное и переливчатое.

Он обратил внимание, что мужчины и женщины стояли раздельно — по правую и левую сторону от центральной части, которая была пуста. В глубине виднелся аналой с возложенной на него иконой.

— Ми-и-ром Господу помолимся! — провозгласил дьякон раскатистым басом.

Окружающие степенно крестились и кланялись в пол.

— О великом господине и отце нашем, святейшем патриархе Иове, о всем причте и людех, Господу помолимся!

Ярослав вздохнул, закрыл глаза и попытался привести мысли в порядок. Куда теперь идти? Что делать? Где искать Ирину? К дворцу его, понятное дело, не подпустят на пушечный выстрел. Попробовать найти какой-нибудь кабак? Так денег нет. Может, тут, при храме есть какая-то ночлежка для бездомных?

Кто-то тронул его за плечо.

— Братан, свечку к иконе передай!

Коротко стриженый плотного телосложения паренек в кожаной куртке протягивал ему свечу.

Ярослав машинально принял её и уже хотел передать дальше, когда запоздалое осознание вдруг обожгло его.

Обернувшись, он уставился на скалящегося лохматого бородача в полушубке, подмигнувшего ему.

Ярослав перевел взгляд на свечку в своей руке. Ровная, гладкая. Он поднес ее к носу. Парафин!

Что, блин, это было?!

Он снова посмотрел на бородача. Тот, ухмыляясь, опять подмигнул ему и кивнул в сторону выхода.

Ярослав неуверенно двинулся за ним. Они вышли из собора, но бородач не стал останавливаться, а уверенно зашагал дальше. Помедлив, Ярослав двинулся за ним. Они миновали площадь и свернули на улицу, вдоль которой высились высокие терема. Под ногами была раскисшая грязь, тянуло вонью.

Бородач остановился напротив узкого переулка между двумя двухэтажными домами, поджидая Ярослава.

— Кто ты? — спросил его Ярослав.

Он оскалил редкие зубы в улыбке.

— Друг!

Ярослав показал ему свечу. — Откуда ты это взял? Ты… тоже из будущего? — спросил он растерянно.

— Идём! — сказал бородач вместо ответа. — Тут недалеко!

Он повернулся и зашагал в темноту переулка. Ярослав сделал несколько шагов и остановился. Куда он его, в само деле, ведет?

— Идем! — настойчиво повторил бородач, обернувшись.

Ярослав открыл рот, чтобы потребовать объяснений, но затылок вдруг словно обожгло кипятком, перед глазами вспыхнули искры, и он погрузился в темноту.

* * *

Трапезная впечатляла своими размерами. Огромная зала, залитая светом масляных светильников и множества свечей.

Т-образный стол ломился под весом массивных золотых и серебряных блюд, на которых возлежали рыбины исполинских размеров, монументальные караваи, горы пирогов, дымящиеся супницы, судки с горками икры.

Во главе стола, под сенью икон восседал царь, облеченный в расшитые золотом одежды.

Чело царя омрачала тень, он, казалось, не слышал провозглашаемых в его честь здравиц, не сводя глаз со стоявшего перед ним вместительного кубка. Изредка его взгляд сосредотачивался на ком-то из сидящих за столом и тогда царь хмурился еще больше, беззвучно шевеля губами, не то разговаривая сам с собой, не то шепча молитву.

На вместительном золотом блюде перед ним лежал одинокий ломоть серого хлеба.

По правую руку от царя сидел Федор, царевич. Он выглядел более радостным, улыбался, выслушивая застольные речи, и с видимым аппетитом налегал на осетра.

Царица, сидевшая по другую сторону, ела мало, почти не поднимая глаз от тарелки, украдкой бросая тревожные взгляды на супруга.

Ирина осторожно отщипнула кусок пирога. Начинка оказалась тоже рыбной. Поначалу ее шокировало отсутствие вилок — все, что было на столе, за исключением супов, ели с помощью рук. Салфетки также не входили в сервировку — вместо них стояли серебряные чаши с водой и травами.

Кроме царской семьи, занимавшей головной стол, за трапезой присутствовали гости.

Напротив Ирины расположился дородный седоватый мужчина с ухоженной, аккуратно подровненной бородой. Драгоценных камней на его одежде было едва ли не больше, чем у неё. По другую сторону от него вгрызался в пирог уже виденный ею ранее Симеон Никитич. Занимавший место рядом боярин помоложе, с курчавой бородой и озорным лицом, ловко орудовал ножом, расправляясь с рыбиной, лежащей перед ним. Сидевший за незнакомым Ирине боярином Басманов, выглядел мрачным, и то и дело прикладывался к кубку.

— Дозволь поднять чашу сию за твоё здоровье, государь! — обратился к царю старший боярин, подавая знак виночерпию наполнить её. — Многая и благая лета царю нашему Борису Федоровичу Годунову!

Царь безучастно кивнул, казалось, мрачнея еще больше от раздавшегося многоголосья здравиц в его честь.

— Мама, — шепнула Ирина царице, — а кто это?

Та глянула на неё плохо скрываемой тревогой. — Неужто и князя Мстиславского не признаешь? Ох, лишенько…

— Ах, точно! Вспомнила! — невозмутимо соврала Ирина.

Царь поднял руку и крики стихли.

— Благодарствую, Федор Иваныч, за пожелания твои, — глухо произнес он. — Дай Господь и тебе здравия и лет долгих, на благо государству нашему и во славу Божию.

— Что же ты печален, государь? — Мстиславский качнул головой. — Разве повода нет для веселья? Дочь твоя, царевна наша, обрелась в целости, жива-здорова.

— За то еще не раз возблагодарю Господа, — отозвался царь. — Что же до веселья, то до него ли сейчас? Многие яства здесь зрю, а что у простых людей на столах? Сколь от голода полегло за год минувший? Обещался рубаху последнюю с народом моим разделить, а ныне хлеба им вдоволь дать не могу!

— То не твоя вина, государь! — заметил Симеон. — По твоему приказу многие пуды зерна розданы были, да перекупщики, окаянные, обманом да хитростью народ твоих милостей лишили. Мы уж, конечно, поймали некоторых, да за ниточки потянули, кои в терема высокие тянутся…

Ирина заметила, что при этих словах Симеон бросил пристальный взгляд на Мстиславского.

— То мне ведомо, — произнес Годунов. — И слово моё — всякого, кто хлеб скупает и прячет ждет воздаяние правое и нелицеприятное!

— Стольник! — окликнул он юношу, почтительно застывшего в нескольких шагах от него. — Отнеси каравай сей князю Шуйскому, сказывай-де, царь Борис тебе шлет, от царского стола!

— Да уж этот-то сожрет, не задумываясь, — усмехнулся курчавый. — Даром что амбары зерном забиты! Небось, потому и носа ко двору не кажет.

— Грех то на человека наговаривать, — сурово заметил Мстиславский. — Хворает Василий Иваныч, опять подагра разыгралась.

— Эка беда! — посочувствовал Симеон. — Может, дохтура прислать князю? Есть у меня один, в Тайном приказе, из земель швейских.

— Ты шутки свои приберег бы для смутьянов, — огрызнулся Мстиславский. — Мы с Василием за царя Бориса под Кромами свою кровь проливали, пока ты тут блаженных да убогих ловишь!

— Эва, проливали! То-то гляжу, рожа у тебя лоснится, что тот блин! Полторы избы штурмом взять не смогли, Самозванцу утечь позволили, да еще похваляетесь этим перед царём!

Мстиславский вскочил на ноги, побагровев.

— Прошу слова твоего, государь! Невместно мне выслушивать брехню собачью от пса сторожевого!

— Сядь, Федор Иваныч! — властно проговорил царь. — А ты, Семён, не твори распри за столом с тем, кто хлеб с тобой преломляет.

Симеон почтительно склонил голову, однако на губах у него играла усмешка.

— Про то ведомо тебе, великий государь, — заговорил Мстиславский, глядя в упор на Симеона, — что бились мы до последнего под Кромами, и, кабы не предательство людишек служивых, да Юшки Беззубцева, сына боярского, вероломно в спину нашим полкам ударившего, взяли бы мы Кромы, и самого самозванца в цепях в Москву бы привезли. Однако, всюду измена — и те, коих сегодня преданными слугами почитаешь, завтра переметнуться готовы! И за то, государь, спросу надлежит быть с Симеона Никитича, понеже он сыском ведает!

Ирина насторожилась. Беззубцев, Беззубцев… Где-то она слышала эту фамилию!

— Про предательства ты верно молвил, Федор Иваныч, — процедил Симеон, — самая смута сия чьим-то умыслом черным учинена, на подворьях боярских…

— Или же в подземельях приказа Тайного, где только тебе единому ведомо, что творится… А может, и не токмо тебе?

— Хватит! — раздраженно оборвал их Годунов.

Он выпрямился и Ирина обратила внимание на лихорадочный блеск в его глазах.

— Истинно речет псалмопевец, — проговорил он, — Друзи мои и искреннии мои прямо мне приближишася и сташа! Воздающии ми злая возблагая оболгаху мя, зане гонях благостыню…

Он порывисто схватил кубок, сделал глоток.

— Ныне здесь перед глазами моими грызетесь друг с другом, и клянетесь мне в верности, а сами лишь о своей выгоде печетесь! Местничаете, собачитесь, бороды один другому по волоску повыдирать готовы!

Он тяжело дышал, грудь его ходила ходуном. Царица смотрела на него с тревогой.

— Гришку… Отрепьева, расстригу окаянного, на чьем подворье воспитывали? — несвязно продолжил он. — Романовы, иже мне в верности клялись, сию змею на груди моей согревали! И ныне, чую ведь, вашими трудами самозванец этот силу набирает! Чего же вы хотите, лукавые?!

Разговоры разом смолкли, воцарилась звенящая тишина.

Мстиславский кашлянул.

— Не прав ты, Борис, — проговорил он. — Нет в том вины нашей — за появление самозванца сего с польских панов спрос — они его русским царевичем объявили, и войско дали. А за Гришку поговаривают, будто и не он это вроде, будто видели его при дворе царевича… самозванца, то есть.

— Кем же ему быть тогда? — подал голос доселе молчавший Басманов. — Откуда взялся самозванец сей? Иные сказывают, в Угличе не настоящий царевич убит был…

На этот раз тишина была гробовой. Казалось, вокруг Басманова образовалось мертвое пространство.

— Ты соображаешь, что перед лицом государева мелешь?! — наливаясь вишневым цветом прохрипел Симеон.

— Ты за то не меня к ответу призывай, а Ваську Шуйского! — огрызнулся Басманов. — Кто, как не он в Углич ездил?

— Царевич Димитрий мертв, без сомнений, — степенно проговорил Мстиславский, — И в том Василий Иванович поручился перед царем, патриархом и всем советом боярским. Я вот что думаю, государь, — обратился он к Борису, — надобно привезти Марфу Нагую, пусть объявит во всеуслышание, что мертв сын её, нешто против слова матери, а ныне — честной инокини кто возражать осмелится? Государь?

Годунов словно не слышал его. Глаза его, налившиеся кровью, были устремлены куда-то поверх голов бояр, он вытянул руку, не то указывая на что-то, не то закрываясь от неведомой угрозы.

— Димитрий! — прохрипел он. — Димитрий там!

Взоры всех обратились в сторону, которую смотрел царь, но там лишь замер побелевший от страха виночерпий.

Ирина настороженно вглядывалась в лицо царя. Смутные подозрения, посещавшие ее во время пира начали стремительно укрепляться.

— Великий государь… — поднялся с места Симеон.

Мстиславский перекрестился.

— Нет на мне крови твоей! — закричал Годунов. — Нет, слышишь?! Уходи, убирайся!

Он схватил кубок, расплескав вино, замахнулся им, и закашлялся. Ноги его подкосились, он вцепился руками в стол, кубок с грохотом покатился по полу. Ирина бросилась к нему одновременно с Федором, но они не успели подхватить его — словно надломившись, Годунов грузно осел на пол, опрокинув блюдо и распростерся ничком. Изо рта вытекла струйка крови.

Рефлекс сработал раньше, чем Ирина отдала себе отчет в происходящем.

— Всем отойти! — рявкнула она, наклоняясь над телом и нащупывая пульс на сонной артерии. Есть!

Рывком повернула царя на бок.

Один зрачок смотрел на неё, другой сместился к углу глаза. Лицо иссиня-багровое, шейные вены вздулись. ТЭЛА?

Она обмотала длинным рукавом пальцы и, с трудом разжав челюсти, ввела их в ротовую полость. Что-то есть… Кусок хлебной корки выскочил наружу, на рукаве осталась кровянистая слизь.

Царь шумно выдохнул, левая щека трепыхалась, словно парус.

Откуда кровь? Возможно, прикусил язык во время падения. Лицо багровое…

— Нож! — потребовала она.

Подняв голову, Ирина оглядела вытаращившиеся на неё изумленные лица бояр. Федор держал на руках лишившуюся чувств царицу.

Выругавшись про себя, она сама схватила со стола нож, которым пользовался царь. Он был длинным и острым.

Полоснула по запястью царя, из раны густыми толчками потекла кровь.

— Держите царевну! — крикнул кто-то.

— Только попробуйте! — Ирина сама удивилась тому, как властно прозвучал ее голос.

— Царевна больна! — это Мстиславский. — Не ведает, что творит! Рынды! Хватайте ее, пока она не прирезала государя!

Двое высоких охранников в белых кафтанах неуверенно двинулись к ней.

— Лекаря! Лекаря позовите! — наконец пришел в себя Федор. — Акся, отойди от батюшки!

— Я знаю, что делаю! — крикнула ему Ирина. — Ему нужно выпустить кровь, иначе она убьет его. Это не опасно! Доктор Кристофер делал ему кровопускание, он подтвердит!

Федор нахмурился. Рынды колебались, поглядывая то на Мстиславского, то на царевича.

— Пошли за Кристофером, — не давая ему опомниться командовала Ирина. — Дядя Семён, помоги мне раздеть царя. Князь Басманов, выведи всех отсюда! Нужно перенести отца в спальню.

— Не дело тебе, царевна, помыкать боярами! — нахмурился Мстиславский.

— Не дело тебе, боярин, указывать царевне, что ей делать, а что нет! — вмешался Симеон. — Государь, твоя сестра права, нужно поскорее перенести Бориса в спальню.

— Царь-батюшка! — царица пришла в себя и со стоном рухнула на колени рядом с ним.

— Делайте, как царевна велит, — кивнул Федор.

Глава 18

— Давид Аркадьевич!

— А?

Коган встрепенулся и уставился на нависшего над ним Евстафьева. Все-таки, он задремал!

Неудивительно, если учесть, сколько времени прошло с тех пор, как он полноценно спал. Все-таки, страх перед крысами оказался слабее, чем базовая физиологическая потребность.

— Вы бы легли нормально, Давид Аркадьевич, — предложил Евстафьев, — а то сидите носом клюете, того и гляди, упадете.

— Брр, нет, спасибо, — Коган содрогнулся, при мысли о том, чтобы улечься на вонючую солому со шныряющими по ней грызунами.

— Отдохнуть надо, Давид Аркадьевич, — наставительно заметил водитель. — Неизвестно, когда возможность появится.

— Неизвестно, понадобится ли нам сон вообще, — Коган осторожно помассировал затекшую шею. — Или вы, Василий Михайлович, все еще не поняли, что нас ожидает?

— Да чего уж не понять, — отозвался Евстафьев. — Головы отрубят, и всего делов.

— И вас это нисколько не пугает?

Евстафьев пожал плечами. — Все под Богом ходим. Но я вот чего думаю, Давид Аркадьевич: коли мы и впрямь в прошлом, то, может, если нас здесь убьют, мы обратно у себя окажемся?

— С чего вы это взяли? — удивился Коган.

Евстафьев неопределенно помахал рукой. — Ну, должен же во всем этом быть какой-то смысл, — сказал он. — Так просто ничего не бывает! Коли мы тут оказались, значит, так было нужно.

— Кому? — Коган почувствовал, что спокойная уверенность Евстафьева начинает его раздражать. — Кому нужно-то, Василий Михайлович?

Вместо ответа Евстафьев указал пальцем наверх. — Там! — многозначительно сказал он.

— Ну да, конечно, — кисло сказал Коган.

— Вот увидите, Давид Аркадьевич, все выяснится в свое время, — посулил Евстафьев и вздохнул. — Курить охота…

— Там хлеб принесли и воду, — сказал Коган. «Если их еще не сожрали крысы», — подумал он про себя.

— Сухой паёк, — ухмыльнулся Евстафьев, критически разглядывая заплесневелую корку. — Вот у нас, помню, в армии…

Шум в коридоре заставил его оборваться на полуслове.

— Опять идут! — проговорил он.

— Вот сейчас и узнаем, верна ли ваша теория, — вздохнул Коган.

* * *

Сознание постепенно возвращалось к нему. Он лежал на чем-то твердом и холодном. Подземелье? Там, кажется, должна была быть солома… Попытка поднять голову вызвала вспышку боли в затылке. Ощупав затылок, он обнаружил огромную припухлость. Хорошо хоть, кости целы. Наверное.

— Очухался? — спросил его чей-то грубый голос. — Вот и ладно. Нефёд, поди скажи князю!

Князю? Ярослав, наконец, справился с головокружением и повернул голову.

Он лежал на деревянной лавке, в просторной комнате, похожей на какой-то склад. Большую часть её занимали туго набитые мешки и громоздкие лари. На ближайшем сидел его недавний провожатый и с хрустом грыз огурец.

— Что произошло? — Ярослав услышал свой голос словно со стороны. — Кто ты?

— Микиткой меня кличут, — сообщил тот. — Ты лежи, лежи. Нефёд, вишь, перестарался малёхо, бестолочь. Я уж испугался, что ты окочурился.

— Да ну? — Ярослав качнул головой и тут же охнул от боли.

— Точно! — заверил его Микитка. — Хозяин за такое головы бы обоим оторвал, высек батогами, как пить дать.

— А кто твой хозяин? — спросил Ярослав.

— Щас сам увидишь, — подмигнул ему парень. — Огурца хошь?

— Погоди, — Ярослав, превозмогая тошноту, поднялся и сел на лавке. — Откуда у тебя та свеча?

— Какая свеча? — удивился Микитка. — Не было у меня никакой свечи! Это ты зачем-то с ней стоял. Заговор, чтоль, какой творил?

Ярослав закрыл глаза. Мысли вертелись каруселью. Получается, свечу ему дал не Микитка, а кто-то другой? Но он точно видел его, только в своем времени! Это что-то означало, вот только он не мог понять, что именно.

Снаружи послышались шаги, дверь, скрипнув, отворилась и на него упал прямоугольник света.

В проеме возникла мужская фигура.

— Ну, здравствуй, волхв!

На него, сощурившись, смотрел худощавый мужчина, примерно сорока лет.

Рыжеватая козлиная бородка, тонкие губы, вытянутое лицо — в его чертах было что-то лисье.

Убедившись, что Ярослав слышит и понимает его, он спросил: — Идти сможешь?

— Попробую.

Ярославу удалось встать и сделать несколько неуверенных шагов.

— Нефёд, Огурец! Помогите ему! — распорядился мужчина.

Нефёд, имевший выраженное сходство с гориллой, подошел к нему и подставил плечо. Микитка поддержал с другой стороны, и так, с их помощью, он последовал за тем, кто, по-видимому, и был загадочным хозяином.

Они оказались в просторной горнице, с огромным деревянным столом, на котором были выставлены кружки, кувшин и несколько блюд.

— Присядь, волхв, — указал на скамью хозяин. — А вы, ребята, ступайте. После позову.

— Голоден? — спросил он, обращаясь к Ярославу. — Откушай, окажи честь, чем Бог послал.

С этими словами он взял кувшин и наполнил две кружки, подвинув одну Ярославу.

Присел напротив и окинул его цепким пристальным взглядом.

Ярослав пригубил из кружки — вроде пиво, только кисловатое.

— Благодарю.

— Извини, волхв, за увечье, у Нефёда не лапы, а клещи. Сколько раз говорил ему, дубине, чтобы силу соразмерял… А с тобой и вовсе нехорошо получилось — я ведь тебе помочь только хотел, да и сейчас того желаю.

— Кто вы? — проговорил Ярослав. Он разглядывал лицо незнакомца и все больше укреплялся в подозрении, что оно ему хорошо знакомо. Где он его видел в своем времени?

Его собеседник, казалось, несколько опешил, однако тут же усмехнулся.

— Добро! Видать, и впрямь нездешний ты, коли не знаешь. Перед тобой — князь Шуйский. Слыхал про такого?

— Слыхал, — ответил Ярослав, ничуть не кривя душой.

— Это хорошо! — ухмыльнулся князь. — И что же про меня сказывают?

Ярослав снова отхлебнул их кружки, чтобы выиграть время для ответа.

Что он о нем помнит? Практически, ничего! То есть, даже не практически, а совсем ничего.

Вроде, был такой, и всё. Стоп! Что-то такое про Шуйского он слышал, когда был на экскурсии с Аленой в Оружейной палате. Жаль только слушал вполуха… Точно! Царем он был! Кажется, последним, перед Романовыми…

Ярослав поднял глаза на князя.

— Сказывают, могуч ты, князь, и силой, и умом.

Не ахти какая характеристика, конечно, но для затравки — пойдет.

— Про то я и сам знаю, — отмахнулся Шуйский. — Ты мне поведай, что про меня говорят во временах грядущих! Какая судьба меня ждет?

Вон что. Каким-то образом, хитрый лис пронюхал про его откровения и, в отличие от Годунова, поверил им. Что это означает? С одной стороны, это хорошо, так как князь может оказаться полезным, если суметь завоевать его расположение. С другой… Кто его знает, как он намерен с ним поступить?

— Велика судьба твоя, князь, осторожно сказал он вслух. Подумав, добавил: — Быть тебе царем русским!

По алчно вспыхнувшим глазам князя он понял, что тот хотел услышать именно такой вариант.

— Как же сбудется сие? — дрогнувшим голосом спросил Шуйский. — И скоро ли?

Ишь, шустрый. Ярослав не мог понять, какие чувства вызывает у него князь. Была в нем и подкупающая открытость, и, вместе с тем, скрытая угроза.

— Про то в деталях не ведаю, — он старался отвечать в тон. — Подробно, то есть. Но это произойдет непременно. «Должно произойти», — подумал он про себя.

Лицо Шуйского разочарованно вытянулось.

— Не много ж толку с таких пророчеств, — бросил он. — А Муха сказывал, ты многое знать должен!

Ярослав пожал плечами. Муха, значит. Дьяк, оказывается, был не так прост. То-то он выгородил его тогда перед Годуновым…

Шуйский, очевидно, расценил его молчание, как нежелание говорить и заметно заволновался.

— Доверься мне, волхв! — зашептал он, наклонившись к Ярославу. — Если поможешь мне — большим человеком сделаю! Десницей моей будешь, на золоте есть и пить, боярство пожалую! Не пожалеешь! А без меня — пропадешь! Где бы ты сейчас был? На дыбе! А, может, и в колесе, или на колу… Кто тебя от пыток лютых избавил? А у Семёна нрав переменчивый — сегодня помиловал, а завтра и осерчать может. Оком повести не успеешь, как обратно в темнице окажешься, только заступиться некому уже будет…

Ярослав мысленно усмехнулся. Гладко стелет, однако. И про камушки подложить тоже не забыл — намек был вполне прозрачным.

— Чего же ты хочешь знать, князь? — спросил он вслух.

Шуйский облизнул губы.

— Всё! — выпалил он. — Сколько Борис царствовать будет? Что Самозванца ждет? Кто на трон кроме меня воссесть пожелает и в том препоны чинить будет? Про Мстиславского, Шереметьевых, Трубецких, Романовых поведай мне!

— Романовы, — начал Ярослав, ухватившись за знакомую фамилию, и осёкся.

Вряд ли Шуйскому понравится услышать, что они будут царствовать триста с лишним лет…

— Что? — Шуйский подался вперед, жадно ловя каждое слово.

— Ну, в общем, править они будут, — вздохнул Ярослав.

— Значит, недаром Федор Никитич с Сапегой да прочей шляхтой дружбу водил, — проговорил Шуйский, помрачнев. — Когда же случится сие?

— Да не помню я! — рассердился Ярослав. — Вот ты, князь, знаешь, к примеру, когда Рюрик умер? Или там, скажем, Вещий Олег в каком году родился?

Шуйский нахмурился.

— Для того летописцы есть! — сказал он. — А ты — волхв, тебе сие ведомо должно быть.

— Да не волхв я!

Шуйский сощурился. — Думал я, что договорились мы с тобою, а ты вон как…

Разговор прервал стук в дверь.

— Ну? — раздраженно крикнул Шуйский. — Чего надобно?

В приоткрытой щели показалась голова Микитки.

— Гости до тебя, князь, — встревоженно сказал он.

— Кто такие?

— Не ведаю. По виду — иноки. Просили поклон тебе передать от старца Филарета, говорят, что дело спешное.

По лицу князя промелькнула тень. Он закусил губу, побарабанил пальцами по столу.

— Принесла нелегкая, — выругался он тихо. — Ладно! Зови!

— А ты, волхв, — бросил он косой взгляд на Ярослава, — посиди-ка, подумай. Хорошенько подумай! В светелку тайную его! — распорядился он.

* * *

Царская опочивальня впечатляла своими размерами. Под огромным, богато украшенным балдахином, грузное тело Годунова казалось маленьким и жалким.

Лишенный богатых одежд, царь выглядел обычным пациентом неврологического отделения.

Он по-прежнему не приходил в себя, плавающий взгляд не реагировал на попытки привлечь внимание, левая рука и нога свисали безвольными плетьми.

Ирина озабоченно кусала губы. Клиника инсульта была налицо, но оказать какую-либо помощь царю имеющимися средствами было невозможно.

У изголовья бледной тенью замер Федор, вполголоса успокаивающий бьющуюся в рыданиях царицу.

Рядом, молитвенно сложив руки, шептал что-то себе под нос Мстиславский.

Басманов с мрачным выражением лица застыл у дверей, зачем-то обнажив саблю.

Симеон. Ей нужен Симеон!

Но начальник сыска куда-то исчез.

Снаружи поднялся шум, кто-то громко отдавал приказы, послышался топот ног, крики.

В комнату ввалился Симеон Годунов, пунцовый и взмыленный.

— Измена! — прохрипел он.

— Что стряслось? — царевич шагнул к нему.

— Дохтур, государь! Христофер!

— Что?

— Найден с перерезанным горлом!

Симеон отер пот со лба рукавом.

— Чуяло мое сердце, что он тут замешан! Не иначе, он отраву царю подсыпал, а теперь, вишь, кому-то потребно было, чтобы я с ним покалякать не успел.

— Измена… — прошептал Федор. Он нервно сглотнул и оглянулся на мать.

Как ни странно, это известие, казалось, привело ее в чувство.

— Что же делать, Семен? — спросила она.

Тот покачал головой. — Сейчас чего хочешь ожидать можно… Коли уж заговор был, чтоб Бориса извести, то и люди наверняка у них готовы, чтобы под шумок и дворец захватить. Прикажу усилить охрану, да пошлю к патриарху человека — пусть отправит сюда попа, а сам готовится народ к присяге царевичу Федору приводить. А ты что скажешь, Федор Иваныч?

Мстиславский степенно разгладил бороду и кивнул.

— Мыслю, дело говоришь.

— Да послушайте! — не выдержала Ирина. — Царь ваш еще жив, не забыли?

Мстиславский сочувственно поглядел на неё.

— Отцу твоему уже ничем не поможешь, царевна. Тут поп нужен, отходную читать. До утра он едва ли протянет.

— Ну, это мы еще посмотрим! — Ирина сама удивилась той ярости, которая прозвучала в ее голосе. Каким-то парадоксальным образом, этот человек, лежащий на кровати без сознания, был ей сейчас почти настолько же дорог, как родной отец.

— Симеон! — обратилась она к Годунову. — Те лекари, что со мной в плену у разбойников были — у тебя?

— Да до них ли сейчас, царевна, — отмахнулся тот и вдруг осекся. — Лекари!

— Они должны быть здесь! Сейчас же! — с нажимом сказала Ирина. — Это важно! И наши, то есть, их вещи!

Годунов нахмурился. — То опасные люди, царевна… Тебя с помощью ворожбы и магии едва с ума не свели, а ты хочешь, чтобы они царя лечили?

— Вы же все равно его хоронить собрались, — ядовито напомнила Ирина. — Хуже уже они точно не сделают!

Но Годунов продолжал колебаться.

— Федор! — Ирина развернулась к «брату». — Ты царевич, или где?!

— Что? — не понял Федор.

— То! Если ты хочешь видеть отца на престоле, живым и здоровым — немедленно прикажи доставить сюда пленников, о которых я говорю!

— Но дядя говорит…

— Тебе нужен живой отец?! — заорала Ирина так, что Мстиславский испуганно шарахнулся в сторону. — Можешь считать меня помешанной, но я точно знаю, что они могут его спасти!

— Ну, хорошо… Дядя… Может, правда, попробуем? — неуверенно предложил Федор.

— Не попробуем, а идём за ними! — отрубила Ирина, повернувшись к Годунову. — Или я отправлюсь одна!

* * *

— Что-то больно шумно, Давид Аркадьевич, — заметил Евстафьев.

Он прильнул к решетке, вглядываясь в темноту коридора. Оттуда, из глубины, доносились возбужденные голоса, крики. Раздался скрип двери, прогремел топот кованых сапог, заплясали отблески факелов на стенах.

Коган подошел ближе.

К камере направлялась целая процессия, во главе с Годуновым и высокой статной женщиной в раззолоченных одеждах.

— Зря ты, царевна, сюда пошла, невместно тебе сие, — донеслось до него пыхтение Годунова.

Царевна?

— Я сама разберусь, что мне вместно, а что нет, — отрезала женщина. — Где они?

Услышав её голос, Коган ахнул.

— Батюшки, никак, Ирина! — опередил его Михалыч.

— Тс! — одернул его Коган. — Она — Ксения!

Когда Ирина приблизилась к ним, он невольно залюбовался ею. Нужно было отдать должное — царские одеяние подходили ей идеально, словно она была рождена для них.

Поймав на себе его взгляд, Ирина незаметно подмигнула.

— Открыть немедля! — не терпящим возражений тоном распорядилась она.

Рослый стражник кинул вопросительный взгляд на Годунова, получил от него короткий утвердительный кивок, и завозился над замком.

— Выходи, лекарь, — мрачно буркнул Годунов. — Есть для тебя работа во дворце. И уж придется тебе зело постараться, иначе то, что здесь видел покажется дитячьими забавами.

Не очень понимая, что происходит, Коган кивнул.

— А ты куда? — стражник пихнул в грудь Евстафьева, последовавшего было за Коганом.

— Он — тоже! — заявила Ирина и стражник тут же посторонился.

— Этот-то зачем? — раздраженно спросил Годунов. — Али теперь и конюхи царей лечить горазды?

— Он нужен, — отрубила Ирина. — Помогать будет. А где Ярослав?

— Так выпустили его, — сказал Евстафьев. — Он же вроде как человек божий…

— Кто выпустил?! — рявкнул Годунов. — По чьему приказу?!

Стоявший рядом старик-писарь вжался в стенку под его разъяренным взглядом.

— М-муха, — выдавил он. — Сказал-де, ты, боярин распорядился.

— Муха?! — Годунов побагровел. — Где он? Сей же час сыскать и привести!

— Нет его, боярин, — вмешался один из стражников. — Сразу после того, как блаженного выпустил, ушел куда-то и пропал. До сих пор не появлялся.

— Добро, — зловеще проговорил Годунов. — Стало быть, решил переметнуться на другой двор! Ну да, ведомо мне, с чьей руки кормится этот аспид лукавый…

— Ничего не понимаю, — перебила его Ирина. — Где Ярослав?

— Не ведаем, царевна, — развел руками писарь. — Вывели его на площадь, он и сгинул.

— Разберемся опосля, — буркнул Годунов. — Найду я Ярослава сего, царевна. Этих двоих забирать будешь, али, пока не найдем, здесь пусть сидят?

— Нет! — Ирина покачала головой. — Время не ждет. Где их вещи?

Сумки нашлись там же, где и были — в пыточной. Коган взял оранжевый медицинский ящик, а Евстафьев нацепил на плечо ремень дефибриллятора, другой рукой подхватив реанимационную укладку.

В полной боевой выкладке с медицинским оборудованием из двадцать первого века, в равных тулупах и синих форменных штанах они смотрелись сюрреалистично, однако, их вид подействовал на Ирину успокаивающе. Они снова были на вызове, они работали.

И она тоже автоматически включалась в этот процесс.

— Идемте! — повернулась она к Симеону.

Глава 19

Ярослав ожидал, что его снова отведут в комнату со складом, но, вместо этого, всё тот же гориллоподобный Нефёд, нетерпеливо подталкивая в спину, погнал его куда-то вверх по лестнице, провел через просторную комнату, служившую, по-видимому, спальней, и откинув гобелен на стене, втолкнул в маленькое помещение без окон.

Лязгнула задвижка. Ярослав остался один. Единственным источником света служил огонек лампады, висевший перед маленькой иконой в углу.

Ярослав потёр ушибленный затылок. Голова все еще болела, но уже не так сильно.

Где это его заперли? Чем-то комната напоминала молельню в квартире Беззубцевой, только здесь не было ни аналоя, ни иконостаса — вообще ничего. Просто три квадратных метра пола, стены и запертая дверь. Для чего, интересно, она вообще понадобилась Шуйскому?

На всякий случай, он обошел комнату по периметру, простукал стены. Везде одинаковый глухой звук. Можно, конечно, попробовать вышибить дверь, но шум наверняка привлечет внимание. Да и куда бежать, кого искать? Здесь, по крайней мере, было тепло и сухо, да и с Шуйским, по-видимому, можно было договориться. Вот только что ему рассказывать? Князь явно ожидал, что Ярослав введет его в краткий курс истории семнадцатого века, и не желал слышать никаких отговорок. Может, ему фокусы какие-нибудь показать? Кажется, где-то в карманах у него завалялась зажигалка… Да нет, чушь какая-то. Нужно искать старуху и крест! Но отпускать его Шуйский, похоже, не собирается…

Меряя шагами тесную комнатушку, Ярослав заметил, что в одном месте пол проседает под ногой.

Опустившись, он принялся ощупывать деревянный настил и вскоре обнаружил что одна из половиц шатается. Повозившись, он нашел выступающий край и, ломая ногти, сумел подцепить её и вытащить.

Под половицей оказалось углубление, на дне которого виднелась дырка размером с рублевую монету.

Прильнув к ней, Ярослав увидел внизу ту самую горницу, в которой они несколько минут назад разговаривали с Шуйским. Идеальный наблюдательный пункт! Для чего, интересно, он мог понадобиться хозяину?

Князь и сейчас был там, но не один.

Напротив Шуйского сидел высокий монах, при виде которого у Ярослава взволнованно забилось сердце. Вытянутое худое лицо, гладкий, как коленка, череп, бритые впалые щеки. Черная ряса и медальон на груди с изображением черного солнца со змеящимися лучами.

Двое других его спутников стояли чуть поодаль, их лица скрывали капюшоны.

— … не лучшее время! — донеслись до него слова Шуйского.

— Скоро всё изменится, князь, — голос монаха был тих. — Годунов совсем плох. Молодой царевич подает надежды, но не ему суждено править Русью.

— Кому же, как не наследнику? — осторожно протянул Шуйский.

— Ты сам знаешь, — вкрадчиво произнес монах. — Истинный правитель уже близко. Очень близко. И сейчас каждому нужно сделать выбор, на чьей стороне быть. Государь милостив и щедр к тем, кто готов ему служить.

— Слухи ходят, — осторожно сказал Шуйский, — что сомнительно родство его покойному царю. Поговаривают, был на подворье у Романовых некий Гришка Отрепьев, что в бега подался и расстригой стал.

— А другие говорят, что в Угличе пятнадцать лет назад ты, князь, грех на душу взял, и в безвинно убиенном младенце царевича признал, — прошелестел голос монаха.

Шуйский вздрогнул.

— Говорят также, — продолжил монах, — что сама царица, Нагая, тебе в те дни некую грамотку передала, да крест некий, иже наследнику Ивана Васильевича принадлежал.

Шуйский молчал.

— Ныне же настало время явить крест сей и возвратить его истинному государю, — торжественно проговорил монах. — Ибо знак сие будет, по нему же признает она дитя своё, спасенное во дни оны. И она, и другие люди, властью облеченные, кои подтвердить смогут, что истинный государь перед ними, да правду поведать о том, как царевич с помощью людей верных, участи смертной от убийц, Годуновым подосланных, избежать смог. И за подвиг тот велика награда им от истинного государя будет.

Шуйский с сомнением покачал головой. — У Бориса много сторонников. Тот, которого царевичем называют, многократно бит был, да и сейчас дальше Путивля носа не кажет, окопался, словно крот. Патриарх будет стоять за Федора, на Москве стрельцами Басманов заправляет, который Борисом обласкан и сыну его присягнет. Войском Телятевский командует, шурин годуновский. Да и сам Семён сыском ведает, всюду людишки его вынюхивают и обо всем доносят. Нет, езуит, не убедил ты меня.

— Так, может, мне поверишь, боярин? — спросил один из спутников монаха.

Он шагнул вперед и откинул капюшон с головы.

Шуйский вгляделся в его лицо и ахнул.

— Юшка!

— Вижу, узнал, — усмехнулся человек. Он скрестил на груди мускулистые руки. — Помнишь, стало быть.

— Беззубцев! — воскликнул Шуйский и неверяще покачал головой. — Я думал, ты у самозванца в Путивле сидишь.

— А оно вона как, Василий Иваныч, — осклабился тот. — А ты говоришь — у Годунова людишки везде.

Беззубцев! Ярослава словно ударило током. Он жадно вглядывался в лицо человека, стоявшего перед Шуйским.

Твердые черты, широкие скулы, короткая черная борода. Было в нем что-то неуловимо разбойничье, но не свирепо-угрюмое, как у Ворона, и не безысходно-отчаянное, как у его подручных, а, скорее, какая-то бравада и лихая удаль.

— Смел, разбойник, — проговорил Шуйский, — коли дерзнул ко мне в дом явиться!

— Полно, князь! — ухмыльнулся Беззубцев. — То дела давние. Нынче нам с тобою дружить пристало. Не веришь? А коли я тебе скажу, что князь Мстиславский, коего я от Кром отогнал, ныне в переписке с государем Димитрием состоит?

И он небрежно бросил на стол свернутую в трубку грамоту.

Шуйский развернул её, пробежал глазами, мрачнея по мере чтения.

— Князь Рубец-Мосальский, да дьяк Богдаша Сутулов, как тебе ведомо, присягнули истинному государю нашему, — продолжал Беззубцев. — А вот чего ты не знаешь, так про то, что дьяк от Бориса тайно вез деньгу немалую воеводе путивльскому, на нужды военные. А ныне денежки те против самого Бориски обернулись! Со всех сторон под его стяги русские люди собираются — токмо со мной лишь с Дона четыре тысячи отборных казаков прибыло. И еще идут! Нет больше на Руси веры Годунову! Икону чудотворную из Курска привезли, сама Богородица нам помогает. А в войсках борисовых разброд, да шатания, люди мрут, как мухи, болезнь поразила их.

— Сказано ибо: «лядвия их наполнишася поруганий», — подтвердил монах. — Господь сокрушает чресла неправедных.

Шуйский вымученно огляделся.

— Добро, — выдавил он. — Коли на то воля Божия, отдам крест вам. Но покуда жив Борис, не ждите иной подмоги.

— Борис при смерти, — подал голос третий гость, до этого момента хранивший молчание. — Ныне в палатах своих готовится предстать перед судом небесным, уже и отходную по нему читают.

У него был низкий грудной голос.

— Откуда сие знаешь? — насторожился Шуйский. — И кто таков?

Вместо ответа человек сбросил с головы капюшон, и князь не сдержал восклицания.

— Баба!

Резким неуловимым выпадом женщина выбросила вперед руку и у горла Шуйского оказался кинжал.

— Поленица! — прошипела она.

Ярослав во все глаза глядел на неё.

Её можно было бы назвать красивой, если бы не грубые, суровые черты лица. Золотистые волосы, тронутые сединой, были убраны в тугую короткую косу. На обеих щеках виднелись татуировки, в левом ухе сверкала серебряная серьга. Под плащом на ней были кожаная безрукавка и штаны.

Шуйский замер, скосив глаза на лезвие.

— Так, значит… — прохрипел он.

— Убери оружие, сестра, — произнес монах. Выражение его лица ни на миг не изменилось. — Князь не хотел тебя оскорбить.

— Значит, Борис…? — невысказанный вопрос Шуйского повис в воздухе.

Монах едва заметно кивнул головой.

— У нас мало времени, — сказал он. — Прошу, князь, не заставляй ждать. Чем быстрее атаман доставит крест, тем лучше.

— Хорошо, — Шуйский перевел дыхание. — Пойду принесу.

— Господь воздаст тебе за усердие, — промолвил монах. — Сестра проводит тебя.

Шуйский вздрогнул, но ничего не сказал. В сопровождении женщины, он вышел.

— Не нравится мне эта лиса, — подал голос Беззубцев, когда они с монахом остались одни.

Монах пожал плечами. — Он старается держать нос по ветру. Нам от него нужен только крест. По крайней мере — пока…

— Дело не в нем, — Беззубцев подошел к окну, вглядываясь в сумерки. — Нутром чую, что-то творится. Поленица не привела хвост?

— Вряд ли, — качнул головой монах. — Симеону сейчас не до того — Борис при смерти, а поленица позаботилась о лекаре… Ему есть, чем заняться.

— И все-таки, неспокойно… — Беззубцев нахмурился. — Что там за шум?

Снаружи послышались глухие тяжелые удары, будто кто-то колотил по дверям тяжелым кулаком.

— Стрельцы! — воскликнул он.

* * *

Симеон Никитич Годунов едва поспевал за стремительно несущейся царевной. Рядом пыхтел иноземный лекарь, за которым следовал конюх, увешанный диковинными сумками.

— Быстрее! — командовала Ксения.

Да, выросла девка. И когда успела? Обычно тихая, кроткого нрава, не смевшая поднять глаз в присутствии отца, она вела себя так, словно от рождения привыкла повелевать.

Будто подменили Ксению… А, может, и впрямь подменили? Жаль, не успел допросить он этого дохтура — Яган, или как там его Муха называл? Теперь уж не до того. Теперь самого Муху надобно ловить да пытать…

Они уже были у самой опочивальни, когда из-за закрытых дверей раздался громкий истошный женский вопль.

— Не успели! — выдохнул Годунов, и остановился, держась за сердце. В груди покалывало, последнее время его мучила одышка.

Коган тоже замедлил ход, с опаской глядя на высоких стражей с грозно посверкивающими бердышами.

Ирина, напротив, перешла почти на бег.

— Прочь! — скомандовала она, и охранники послушно прянули в стороны.

— Скорее! — бросила она.

С первого взгляда на неподвижное тело, вытянувшееся на постели, Когану было ясно, что они опоздали.

Стоявшая на коленях у царского ложа женщина в раззолоченных одеждах рыдала в голос.

Священник у изголовья с раскрытой книгой в одной руке и свечой в другой, что-то наговаривал ей вполголоса. С другой стороны ее поддерживал юноша, также пытавшийся успокоить. В углу, со скорбным видом замер седоватый полный боярин.

— Федор! — голос Ирины заставил их обернуться. — Уведи мать! Пусть никто сюда не заходит! Всем остальным — выйти! Семен, проследи, чтобы нам не мешали! Ну?!

— Акся, батюшка умер! — со слезами в голосе сказал юноша. — Теперь уже ничего не поделаешь!

Вместо ответа, Ирина бросилась к телу.

— Давид Аркадьевич, помогите!

Вдвоем они стянули тело на пол.

— Ты что! — закричал Федор.

— Вон! — рявкнула Ирина в ответ. — Не мешайте!

Коган уже склонился над телом, проверяя пульс на сонной артерии. Естественно, его не было.

— Ира, деф! — бросил он, наваливаясь ладонями на грудную клетку.

Теоретически, если остановка произошла только что, шанс у них есть. Пусть мизерный, но все же…

Евстафьев уже включил дефибриллятор и пронзительный писк заставил царицу в ужасе отшатнуться.

— Что это?!

— Федор! — снова прикрикнула Ирина. — Делай, что я сказала!

Тот неуверенно отступил, переглянулся с Симеоном.

Коган приложил электроды к волосатой царской груди.

— Изолиния… Качаем! — распорядился он. — Ира, амбушку и набирай адреналин!

Евстафьев с дыхательным мешком наготове выжидательно замер у изголовья. За годы работы ему нередко доводилось помогать им при реанимации.

Тридцать компрессий… — Вдох!

Михалыч дает два вдоха, и снова тридцать компрессий…

— Адреналин! — содержимое шприца уходит в вену. — Атропин!

Снова компрессии, два вдоха.

— Монитор!

— Есть ритм!

Ритм, действительно, есть, но слабый — единичные комплексы на экране.

— Еще адреналин!

Новая ампула уходит следом.

Компрессии, вдохи, монитор…

— Давид Аркадьевич, есть пульс!

Неужели завели?! На экране — синусовый ритм, правда, редкий.

— Продолжаем качать!

Нельзя останавливаться, еще рано.

— Розовеет! — кажется, это кто-то из бояр.

Из груди царя вырывается вдох.

Сзади слышится шум — кто-то, кажется, падает.

— Ира, катетер, систему с глюкозой.

Кажется, теперь можно прекратить массаж сердца — на мониторе устойчивый синусовый ритм.

Коган вытер трясущейся рукою пот со лба.

Евстафьев навис над ним, держа в вытянутой руке пакет с раствором.

Ирина, вставив в уши фонедоскоп, перемеряла давление.

— Сколько? — спросил Коган.

— Сто десять! Давид Аркадьевич, получилось! Мы его завели!

Ирина вскочила на ноги и обернулась к замершим в священном ужасе окружающим.

— Вы слышите? Царь будет жить!

Царица опустилась на колени и, неверяще, покачала головой.

— Он же умер!

— Такое невозможно… — пробормотал Федор.

Священник часто и истово крестился.

— Я же говорила! — Ирина смахнула со лба выбившуюся прядь волос. Она вся взмокла в этих дурацких одеждах, и только сейчас почувствовала, что, буквально, валится с ног.

— Государь! — позвала царица. — Слышишь ли меня, государь?

Веки Годунова дрогнули и приоткрылись. Один глаз царя смотрел в сторону, другой уставился на царицу. Казалось прошла целая вечность, прежде чем царь едва заметно кивнул.

* * *

— Уходить надо! — Беззубцев отошел от окна и проверил, хорошо ли вынимается из ножен кинжал.

— Сначала — крест, — невозмутимо напомнил монах.

Появился Шуйский, бледный и взволнованный.

— Вот! Берите и уходите…

В руках он держал серебряный крест на кожаном шнурке.

— К тебе там еще гости, князь, — перебил его Беззубцев. — Уходить будем другим путем. Выведи нас через задний двор!

— Князь! — в комнате появился запыхавшийся Микитка. — Беда, князь! Люди Годунова во дворе! И сам Семен Никитич, с ним дюжина стрельцов!

— Аспиды! — взвыл Шуйский. — Навели таки сыскарей на мой дом!

— Как навели, так и отведем, — огрызнулся Беззубцев. — Шевелись давай, если хочешь от нас избавиться!

С этими словами он накинул крест на шею и убрал его под кафтан.

— Огурец, выведи их, — простонал Шуйский. Он подхватил со стола кубок и жадно припал к нему, дергая кадыком.

Крест! Беззубцев! Ярослава охватило возбуждение. Если бы каким-то образом перехватить его!

Монах, Беззубцев и их странная спутница исчезли. Шуйский бессильно опустился на лавку.

Неожиданно он поднял голову и встретился взглядом с Ярославом.

— Волхв! — исступленно крикнул он. — Таково-то твоё пророчество?!

В следующий миг в зал ввалились стрельцы с Симеоном Годуновым во главе.

— Князь! — воскликнул Годунов. Глаза его горели яростью. — Никак, хворь твоя прошла?

Шуйский встал. Ярослав подивился разительной перемене — секундой назад, он выглядел совсем сломленным стариком, сейчас же держал себя уверенно и властно.

— По какому праву, Симеон, — процедил он, — ты врываешься в мои палаты, да еще смеешь глумиться?

— Я тебе скажу, по какому праву! — прохрипел Годунов. — Многое имею сказать тебе, но не сейчас! Позже, у меня потолкуем, за дела твои…

— Я — царский воевода и боярин из рода Рюриковичей! — высокомерно бросил Шуйский. — Борис тебе не простит самоуправства!

— Борис отравлен! — перебил его Годунов. — И тебе это лучше меня ведомо!

— Что ты несешь! — Шуйский вздрогнул. — Какая муха тебя укусила?!

— Муха! — прорычал Годунов. — Твой прихвостень! Думаешь, то мне неведомо было, что ты своего доносчика мне подослал? Где пленник, которого Ярославом кличут?!

Ярослав обмер. Значит, Годунов нагрянул к Шуйскому вовсе не по следу гостей, а из-за него!

Его прошиб пот. Мысли стремительно завертелись. Значит, они знают, что он здесь, начнут искать… Долго ли времени у них уйдет, чтобы обнаружить этот тайник? Это при условии, что Шуйский не захочет его выдавать…

Он вскочил на ноги и бросился к двери. Будь что будет, но отправляться снова в застенок он не собирается! Тем более, сейчас, когда появилась хоть какая-то зацепка с крестом и Беззубцевым!

Он толкнул дверь. Заперто снаружи, но, похоже, на простую задвижку. Дверь не очень толстая, очевидно, комнатка изначально не предназначалась для тюрьмы.

Он примерился и двинул что есть силы ногой по замку. Дверь затрещала, но выдержала. Ярослав ударил ногой еще раз, и еще. С каждым разом дерево поддавалось все больше.

Следующий пинок сорвал задвижку, и дверь с треском распахнулась.

Он оказался в спальне, единственный выход из которой находился на другой стороне комнаты.

Снизу послышались возбужденные голоса, загремели шаги кованых сапог по лестнице.

В отчаянии оглядевшись, Ярослав бросился к окну, затянутому полупрозрачной слюдой в решетчатой раме. Рядом, на деревянной подставке висел металлический пластинчатый панцирь, шлем, пояс с ножнами и тяжелый шестопер с украшенной камнями рукоятью. Схватив его, Ярослав выбил в два удара стекло вместе с рамой, перемахнул через подоконник и прыгнул в темноту.

Глава 20

Капли раствора глюкозы мерно падали из флакона в систему прозрачных трубок.

Два пакета уже опустели, оставался еще один.

Коган снова проверил пульс у лежащего на постели царя. По-прежнему ровный.

— Он сможет восстановиться? — спросила Ирина.

Коган пожал плечами. — Трудно сказать. Я никогда не лечил до этого инсульты в условиях семнадцатого века. Судя по всему, там приличный геморраж в голове — если честно, я до сих пор не понимаю, как нам удалось его завести.

— Но он реагирует на речь, — заметила Ирина. — Это ведь хороший знак?

— Хороший, но от простого узнавания до более-менее связного общения — огромный путь, который может занять недели, а то и месяцы. К тому же, выбор лекарств у нас невелик.

Коган задумчиво потеребил бородку. — Есть немного эуфиллина, это может способствовать улучшению кровотока, но может и усилить кровотечение. Если бы у нас была возможность сделать томографию…

— Значит, будем лечить, чем есть, — вздохнула Ирина.

Коган кивнул.

— Есть витамины, глицин, глюкоза. Пожалуй, можно попробовать еще реамберин, хотя я бы предпочел приберечь его на всякий случай.

— Аккумулятора надолго не хватит, — подал голос Евстафьев. Он отставил в сторону дефибриллятор и вздохнул. Машинку бы нашу сюда — я б его подзарядил.

— А ключи у вас остались? — спросил Коган.

— А как же! — Евстафьев полез за пазуху и продемонстрировал связку. — Тогда, на поляне, успел припрятать. Жаль, сигареты не догадался тоже переложить. Эх… Да что толку.

— Нам нужно поднять его на ноги, — Ирина встревоженно оглянулась на двери. — Бояре уже делят между собой власть, а на моего братца надежды мало. Сомневаюсь, что он долго продержится на троне без отца.

— А вместе с ним — и мы, — подытожил Коган. — Не то, чтобы меня волновал наш социальный статус, но возвращаться в тюрьму не очень хочется.

Он вздохнул. — Хотя, лучше всего было бы вернуться обратно в наше время. Там, по крайней мере, Сарыч не практикует физические пытки сотрудников.

— Есть хоть какие-то идеи, как это сделать? — спросила Ирина.

Коган пожал плечами. — Всё это каким-то образом завязано на Беззубцевой, — сказал он. — Ярослав утверждает, что она просила его вернуть некий крест. Но что за крест, кому возвращать — мы не знаем.

— Вот только Ярослав тоже пропал, — мрачно заметил Евстафьев. — И где его искать теперь — тоже неизвестно.

— Симеон что-то знает, — сказал Коган. — Он обещал найти его, будем надеяться, что у него это получится. В конце концов, кому как не главе тайного сыска заниматься поисками.

— Беззубцев! — воскликнула Ирина, пропустившая мимо ушей последние фразы. — Точно! Вспомнила — про какого-то Юрия Беззубцева говорили на пиру. Что-то про предательский удар в спину и какую-то битву. Мстиславский из-за него проиграл сражение.

— Значит, он в войске Лжедмитрия, — сказал Коган. — Тем хуже для нас.

— Давид Аркадьевич, — взмолилась Ирина, — хоть вы мне объясните — что за царевич Димитрий? Такое чувство, что все тут только о нем и говорят, а стоит спросить кого-то, как тут же пугаются до чертиков!

Коган кивнул. — Неудивительно. Около пятнадцати лет назад, если я не ошибаюсь, в городе Угличе загадочным образом погиб младший сын Ивана Грозного. Что произошло на самом деле — никто до сих, то есть — до наших пор не знает. Принято считать, что это было убийство, за которым стоял Борис. Но есть и другая точка зрения — несчастный случай в результате эпилептического припадка. Якобы, мальчик играл с ножом и поранил себе горло во время приступа.

Ирина с сомнением покачала головой. — Маловероятно.

— Скажем более — случай уникальный, — согласился Коган. — По крайней мере, в истории медицины это — единственный документальный случай такого рода. Все дело в том, что больные во время приступа не могут удерживать предметы — происходит расслабление мышц. Но в те — пардон, в эти времена об этом не знали. Кстати, главой следственной комиссии был Василий Шуйский, который и записал именно эту версию. Правда, позже он от неё отказался, но это было уже при Лжедмитрии.

— Шуйский… Его не было на пиру, сказался больным, — нахмурилась Ирина. — Ладно, разберемся с ним позже. Расскажите про Лжедмитрия.

— С ним тоже история темная, — вздохнул Коган. — По официальной версии, под этим именем скрывался беглый монах-расстрига Григорий Отрепьев. Он объявился в Польше и каким-то образом вошел в доверие тамошней знати, и даже самому королю, выдавая себя за чудом спасшегося в Угличе царевича. Ему удалось убедить короля выделить ему войско для похода на Москву, позже к нему присоединились казаки и беглые холопы.

Коган замолчал.

— И что потом? — спросила Ирина, слушавшая с живым интересом. — Его схватили?

— Нет, царевна, — отозвался Коган, хмуря лоб. — Пока его войска сражались с царскими, в Москве умер твой отец. То есть — Борис Годунов.

Он вымученно улыбнулся. — Прости, Ириша, ты настолько убедительно смотришься в этом образе, что, на каком-то этапе я действительно почувствовал себя иностранным доктором, который говорит с русской царевной.

— Странно, — тихо пробормотала Ирина. — У меня было такое же чувство…

Она поёжилась. — Нужно убираться отсюда!

Взгляд ее упал на капельницу, раствор в которой подошел к концу. Она перекрыла её.

— Что было дальше, после смерти отца… царя, то есть? — спросила она не оборачиваясь.

— Самозванец захватил Москву, — после паузы ответил Коган. — Точнее, ему сдали ее бояре.

— А… его семья? Царица, Федор… и я?

— Ира, — Коган мягко взял ее за плечо и развернул к себе. — Ты — не она! И эта история — не та же самая, то есть — наше присутствие здесь может все изменить!

— Откуда вы знаете? — возразила Ирина. — Раз мы оказались на месте тех самых людей… Так что произошло с семьей царя?

— Их всех убили, — тихо сказал Коган. Он умолчал о том, что дочь царя, Ксения Годунова, уцелела, на протяжении нескольких месяцев была пленницей Лжедмитрия, а потом сослана в монастырь.

— Я так и думала, — кивнула Ирина. В её глазах загорелись злые огоньки. — Ну, мы еще посмотрим, кто будет править!

— Нам бы царя на ноги поставить, — мечтательно произнес Михалыч, — а там бы уж задали жару Самозванцу! Польшу к ногтю прижмем, шведов раскатаем, Крым у татар отобьём!

— Разошёлся, — усмехнулся Коган. — Чего там, всю Европу тогда уж сразу!

— А что! Можем и Европу! — согласился Евстафьев. — И Аляску заодно!

— Теперь понятно, — тихо сказала Ирина, — почему отец бредил… Перед тем, как с ним случился инсульт, он галлюцинировал — видел призраков, или что-то такое.

— Вот как? — задумчиво произнес Коган.

— Симеон считает, что царя отравили, — продолжила Ирина. — Но вино пили все, а больше царь ничего не ел, кроме хлеба. Он весь пир сидел мрачный…

— А что это был за хлеб? — перебил её Коган.

— Хлеб как хлеб, — пожала плечами Ирина. — Самый обычный, серый какой-то.

Коган задумался.

В этот момент стражник возвестил о прибытии князя Симеона Никитича Годунова.

* * *

Прыжок вышел не совсем удачным — Ярослав не успел сгруппироваться и ударился челюстью о колени. Затылок сразу отозвался вспышкой боли. Хорошо еще, приземлился в мягкую грязь. Сжимая в руке шестопер, он огляделся. Окно выходило, по-видимому, на задний двор — чуть поодаль стояли приземистые бревенчатые строения, служившие, по-видимому, складами, или подсобными помещениями, соединявшиеся деревянными мостками. За ними высилась каменная стена, огораживающая владения князя. Ярослав побежал к ней. Стена была довольна высока, кладка — ровной, так что зацепиться было решительно не за что. Со стороны терема раздались крики, в разбитом окне заплясали отблески света. Ярослав опрометью бросился вдоль ограды, рассчитывая, что где-то в ней должен быть проход.

Откуда-то справа от него донеслись приглушенные голоса.

На стрельцов непохоже.

Ярослав, крадучись, обогнул бревенчатый сруб, осторожно выглянул из-за угла.

Нефёд, слуга Шуйского, держал фонарь, стоя у стены рядом с распахнутой дверью, ведущей на улицу. Три фигуры, закутанные в плащи, промелькнули друг за другом мимо него. Нефед поставил фонарь на землю, закрыл дверь и задвинул засов.

Ярослав взвесил шестопер в руке. Если этот амбал останется тут караулить ворота, придется пустить ее в ход. Попробовать подкрасться со спины и оглушить? Заодно вернуть должок!

Однако, Нефёд сразу развернулся и направился к терему. Как только он отошел, Ярослав метнулся к двери, отодвинул засов, навалился на неё плечом и проскользнул в образовавшуюся щель.

Он оказался на улице, напротив такого же забора с высящимся за ним особняком. Слева в конце улицы угадывались очертания соборов. Справа виднелись дома, за ними — тоже какая-то церковь, окна которой были ярко освещены. Фигуры в плащах, почти неразличимые, стремительно двигались в ту сторону. Тем временем, из-за стены за его спиной раздались крики и шум. Стрельцы!

Он бросился бежать за удалявшейся от него троицей. Обернувшись на ходу, увидел, как улицу заполняют огни факелов и красные кафтаны стрельцов. Монах и его спутники, очевидно, тоже заметили погоню — монах что-то сказал им, и направился в сторону храма вместе с женщиной. Беззубцев побежал дальше, Ярослав последовал за ним. Крики за спиной становились всё ближе, теперь к ним добавился цокот копыт и конское ржание.

Впереди появились очертания крепостных стен Кремля. Беззубцев свернул в переулок и нырнул в щель между домами. Поколебавшись, Ярослав полез следом, как раз перед тем, как в переулок ворвался первый всадник.

Протиснувшись в щель, он оказался на небольшой круглой площади, окруженной с трех сторон домами, с четвертой — небольшой каменной часовней, за которой, совсем рядом, возвышался крепостной вал.

Перед церковью находился колодец с покосившимся деревянным срубом. Беззубцев подбежал к нему, ухватился за цепь и, на глазах Ярослава, прыгнул вниз.

Загремел стремительно вращающийся ворот, цепь натянулась и задергалась.

Осторожно приблизившись, Ярослав перегнулся через край, но ничего не мог разглядеть в темноте. Куда же делся Беззубцев?

Звонкий цокот копыт заставил его обернуться. Не меньше десятка всадников, размахивая факелами, выезжали на площадь. Один из них вытянул руку, указывая на него.

Времени на раздумья не оставалось, и Ярослав, бросив на землю шестопер, решительно ухватился за цепь. Звенья были крупными и грубыми, что значительно упрощало спуск. Упираясь ногами в деревянные брусья, он опускался все глубже. Снизу тянуло сыростью, под ногами матово поблескивала вода. Неужели Беззубцев нырнул туда? Неожиданно, правая его нога, вместо того, чтобы упереться в стенку, провалилась в пустоту.

Он закачался на цепи и едва не свалился. Спустившись ниже на пару хватов, он обнаружил проход, зиявший черной дырой в стене колодца. Оттолкнувшись от противоположной стороны, качнулся к проходу, зацепился ногой за выступ и, цепляясь за склизлые доски, перелез внутрь. Проход был узкий и тесный, так что двигаться Ярослав мог только на четвереньках, но, по мере продвижения, лаз делался все шире. Через несколько метров проход оборвался, и Ярослав, сколько не вглядывался, не мог разглядеть ничего. Он стоял на коленях на краю обрыва перед звенящей черной пустотой.

Стараясь унять растущий страх, он попытался рассуждать. Беззубцев, однозначно, прошел этим же путем — не утонул же он, в самом деле! Значит, он был здесь, и, значит, прошел дальше.

Ярослав вытянул руку и ощупал стену под ним. Камень! Это уже хорошо — значит, лаз соединял колодец с каким-то подземельем, следовательно, высота не могла быть слишком большой — можно попробовать слезть. Развернувшись, он улегся на живот и начал медленно сползать, пытаясь нащупать ногами точки опоры. Что-то больно впилось ему под ребра; наконец, повиснув на руках, он затаил дыхание и разжал пальцы.

Оказалось, ему не хватало до пола всего пары десятка сантиметров.

Он уже готов был рассмеяться от облегчения, когда до него явственно донесся скрип цепи.

Значит, неугомонные стрельцы последовали за ним!

Нужно было бежать дальше, но в какую сторону? И как это делать в кромешной тьме?

Ярослав почесал саднящий бок и вдруг замер, похолодев. Лихорадочно ощупал себя и застонал. Рукопись, которую все это время он умудрялся таскать с собой, теперь куда-то пропала! То ли он выронил её во время бегства, то ли ее вытащили люди Шуйского…

С досады он стукнул кулаком по камню, на всякий случай еще раз проверил одежду.

В нагрудном кармане рубашки, как раз над ободранной кожей, обнаружился какой-то мелкий предмет.

Ярослав вытащил его и поднес к глазам. Это был крохотный сувенирный брелок, подаренный ему на одном вызове. Медальон размером с пятирублевую монету, с изображением чаши и змеи. Затаив дыхание, Ярослав сдавил его пальцами, и из-под них брызнул синий неоновый свет.

Он перевел дух. Работает!

Освещение было не слишком ярким, но его хватало для того, чтобы подсветить себе дорогу.

Поднеся брелок к полу, Ярослав увидел отчетливые следы грязи, ведущие направо по каменному коридору. Он двинулся по ним.

Поначалу, коридор вел в одном направлении, с заметным уклоном вниз, потом повернул за угол, и дальше, через несколько шагов, окончился развилкой. Следы здесь были почти незаметны, так что Ярославу пришлось тщательно вглядываться, прежде чем выбрать направление. Мелькнула мысль, что, если он не найдет Беззубцева в ближайшее время, то рискует заблудиться в этих катакомбах. Свернув направо, он почувствовал, что воздух стал свежее. Коридор снова делал крутой поворот, Ярослав свернул за угол и в следующий миг чья-то рука схватила его за горло, а в живот уперся острый конец клинка.

— Тихо, — выдохнул Беззубцев ему в лицо. — Один лишний звук — и этот кинжал проткнет тебе печенку. Усек?

Ярослав осторожно кивнул.

— Ладушки. Ну-ка, зажги свою игрушку.

Ярослав вспотевшими пальцами сжал брелок.

— Ишь ты… — Беззубцев усмехнулся, оскалив зубы. В синем свете он выглядел как киношный вампир.

— Так я и думал, — кивнул он, вглядываясь в Ярослава, — ты за мною бежал от самого двора Шуйского. Выследить хотел?

Ярослав покачал головой.

— Тогда зачем? — Беззубцев нахмурился. — На кого работаешь? Отвечай, если не хочешь гнить тут заживо!

Он провел кинжалом по щеке Ярослава.

— За мной гнались стрельцы, — признался Ярослав.

— За тобой, вот как, — снова усмехнулся Беззубцев. — А я-то подумал, что это ты их на меня навёл.

— Нет! — Ярослав выпалил это громче и быстрее, чем хотел. — Это люди Годунова, они за мной гнались! Шуйский прятал меня, а они узнали об этом.

— Скажи на милость! — протянул Беззубцев. — Что же ты за важная птица такая, что тебя сам Годунов ищет, а князь Шуйский укрывает?

— Долго объяснять, — Ярослав лихорадочно соображал, что может ослабить подозрительность Беззубцева. — Не до того сейчас, атаман. Стрельцы видели, как я лез в колодец, они вот-вот будут здесь!

Словно в подтверждение его словам, раздались отголоски эха голосов.

Беззубцев нахмурился, выглянул за угол и прислушался.

— Верно, — проговорил он, и зло выругался. — Зачем же ты за мной бежал, коли так?!

— Узнал, что ты к Димитрию в Путивль путь держишь, — признался Ярослав. — Хотел с тобою бежать!

Выдумка была такой себе, но другого ничего на ум не приходило.

— В Путивль, значит, со мною, — Беззубцев сплюнул. — Да на кой ты мне нужен, попутчик непрошеный?! Кто тебя звал? По твоей милости теперь, вон стрельцы на хвосте!

Он отпустил Ярослава, и отвел кинжал.

— Ладно! Уходим! — решился он. — Оторвемся от погони, а там решим, как поступим.

Они побежали дальше по коридору.

Крики за их спиной становились все громче.

Ярослав едва поспевал за стремительно нёсшимся Беззубцевым. От фонарика на бегу было мало толку, поэтому Ярослав зажал его в кулаке, молясь про себя, чтобы не споткнуться где-нибудь в темноте. Не успел он подумать об этом, как Беззубцев со всего маху растянулся перед ним на полу, и Ярослав, не успевший затормозить, налетел на него и тоже рухнул сверху.

— Чорт! — донеслось из-под него.

Встав на четвереньки, Ярослав щелкнул брелком. Беззубцев, с искаженным болью лицом, держался за ногу.

— Чорт! — повторял он.

— Подвернул? Покажи ногу! — Ярослав наклонился над ним, но тот оттолкнул его.

— Идти можешь? — Ярослав протянул ему руку.

Тот вцепился в неё, попытался подняться и скривился.

— Чорт!

Он уставился на Ярослава с такой ненавистью, что тот невольно попятился.

— Добегались! — зло выдохнул Беззубцев. — Из-за тебя, шантрапы, ногу повредил!

— Прости, — пробормотал Ярослав.

— Вот что, — Беззубцев прислонился к стене, — не знаю, черт тебя послал мне, или ангел, но такова, видать, воля Божия…

Он запустил руку за пазуху и снял с шеи уже знакомый Ярославу крест.

— Вот, — протянул он его, — возьми и схорони у себя, слышишь? Коли не солгал ты мне, и верой и правдою государю нашему истинному Димитрию служишь — доставь его в Путивль, да передай ему лично. Скажи, мол, Юшка Беззубцев для тебя, государь, свою службу исполнил! Запомнишь?

Ярослав кивнул, оторопело глядя на раскачивающийся перед ним на кожаном шнурке крест.

— Так бери же! Они сейчас здесь будут, я их задержу малость. А ты следуй посолонь, а как начнешь вверх подниматься, никуда не сворачивай. Выйдешь в ров старый, оттуда через посад на Серпуховской тракт выйдешь. Исполнишь, что велено — государь тебя наградит и чином пожалует. Обманешь — навек проклятие моё с тобой будет, с того света за тобой приду! Понял?

Ярослав нетвердой рукой принял протянутый ему крест.

Крики стрельцов раздавались уже совсем рядом.

— Беги теперь! Беги же! — прикрикнул Беззубцев.

И Ярослав побежал.

Глава 21

Симеон Годунов истово перекрестился на образа, степенно поклонился Ирине и подошел к постели царя.

— Как он?

— Пока трудно что-то сказать, — ответил Коган. — Состояние по-прежнему тяжелое, но стабильное.

Симеон потряс головой. — Что ты мне по-басурманьи толкуешь! — раздраженно буркнул он. — Ты мне русским языком молви — жить царь будет?

— Мы делаем для этого все возможное, — уклончиво ответил Коган.

— Добро, — Симеон покосился на капельницу, проследил взглядом направление выглядывающего из-под одеяла уретрального катетера и нахмурился.

— Есть у меня разговор к тебе, лекарь.

Коган устало кивнул.

Симеон опустился в кресло и вздохнул.

— Тот блаженный ваш, которого Муха без моего ведома и согласия из темницы выпустил, сказывал, что явились вы из тех времен, которых якобы еще черед не пришел, — проговорил он.

— Блаженный же, — пожал плечами Коган.

— Ну да, ну да, — покивал Симеон. — Токмо кое-кто к словам его прислушался зело.

Он окинул их цепким взглядом.

— И то мню, что напрасно в свое время сам сего не сделал, — заключил он.

— Не знаю, кто ты на самом деле, — продолжил Годунов, глядя на Ирину, — но ты не Ксения. Ни одна хворь так человека не изменит, чтобы он зараз другим стал. И, когда над Борисом вы свою волшбу творили, ты, Яган, иным именем называл её, я то помню, ибо рядом был. Стало быть, — заключил он, — вы и впрямь не те, за кого себя выдаете. Нет ни на Руси, ни за морями таких лекарей, чтобы мертвое тело оживить могли!

Коган переглянулся с Ириной.

— Чего же ты хочешь, князь? — спросил он. — На дыбу нас отправить? Мы не колдуны, и не чернокнижники. Правде ты не поверишь, а соврать тебе мы уже пытались.

— На дыбу всегда успеется, — рассудительно заметил Симеон. — Но сперва хочу послушать, что скажете.

— Позволь, боярин, я попробую объяснить, — вмешался Евстафьев.

— Конюх? — вздернул бровь Симеон. — Ну, попробуй.

— Ярослав тебе правду говорил, — начал Михалыч, — мы из тех времен, что через многие века только настанут, перед самым концом! Откровение Иоанна Богослова читал? Вот, значит, те самые времена.

Годунов недоверчиво воззрился на него: — Неужто антихристовы?

— Точно! — кивнул Михалыч. — Я тебе, боярин, поведать могу, что землю русскую ждёт!

Он взволнованно прочистил горло.

— Много зла на Руси твориться будет, много крови прольется! Самозванец, который ныне с войском в Коломне стоит, Москву возьмет. Но недолго, правда, царствовать будет, и всю землю русскую в смуту вовлечет. После него царя выберут, из рода Романовых. При них Русь расти и крепнуть будет, но и врагов у нее станет немало. А через триста лет бесы на Русь нападут, царя свергнут, церкви православные разорят, и за веру саму убивать и преследовать будут, как во времена древние…

— Быть того не может! — воскликнул Годунов.

— Может, боярин, может! — заверил его Михалыч. — Будет власть бесовская на Руси, и великая война потом случится: восстанет народ на народ и царство на царство. И звезда огненная, ей же имя полынь — чернобыль, то есть, уничтожит целый город и отравит воды и воздух! Все сбудется! А потом наступят последние времена.

Годунов завороженно слушал Евстафьева, раскрыв рот.

— За океаном город великий будет, — продолжал вещать Евстафьев, — который станет Вавилоном новым. Оттуда всем миром управлять будут!

— Кто? — подался вперед Годунов.

— Мировое правительство! — пояснил Михалыч. — Денег у них много будет — всю Европу купят! Людей телевизором зомбировать будут…

— Чего? — ошарашенно переспросил Годунов.

— Ну, в каждом доме будет ящик стоять такой, — Михалыч задумался, подбирая подходящую аналогию, — словом, в нём смотреть можно будет всякое непотребство — насилие, кровь, убийства…

— А чего их в ящике смотреть? — удивился Симеон. — Эва, в любом кабаке того наглядеться можно!

— Еще разврат гнусный! — сурово припечатал Михалыч.

— Это какой же? — заинтересовался Симеон.

Михалыч махнул рукой и скривился. — Бабы как мужики одеваться будут, а мужики — обратно, как бабы… Гей-парады устраивать будут!

— Тьфу ты! — Симеон плюнул. — А что за гей… как ты их назвал?

— Мужеложники! — буркнул Михалыч. — Собираются в эти свои прайды — стаи, то есть, и ходят по улицам с транспарантами, вроде знамён, только с надписями непотребными.

Ирина, не удержавшись, фыркнула.

Образы стай мужеложников с непотребными знаменами явно впечатлили Годунова.

— Нет! — сказал он решительно. — При государе Иоанне Васильевиче такой похабени бы не было!

— Зато у нас на дыбу никого не вешают, — язвительно заметил Коган.

— Вот потому и порядка нет! — возразил Годунов. — Что же с Русью будет, конюх?

— Выстоит, несмотря ни на что! — твердо пообещал Михалыч. — Для того, мыслю, здесь мы и оказались, боярин, чтобы выстояла!

— Вона как, — протянул Годунов.

— Да уж, — вполголоса пробормотал Коган, — картина маслом…

Симеон о чем-то задумался, хмурясь.

— Дивны речи твои, конюх, — сказал он наконец. — Обдумать их надобно. Но есть еще кое-что.

Он посмотрел в упор на Ирину.

— Коли ты, царевна, вовсе не та, за которую тебя принимают, то на пиру царском запросто, мыслю, могла Бориса отравить. Или чары навести на него. Помнится мне, перед тем, как кондрашка хватила, словно одержимый себя вел он.

— Тогда зачем бы я его стала спасать? — спросила Ирина.

— Не ведаю, — прищурился Симеон. — Может, околдовать царя хотела, или обряд сотворить ведьмовской! Кровь царскую пролила…

— Она тут не при чем, — твердо сказал Коган. — Я знаю, кто отравил царя. Точнее — что.

— Знаешь? — Симеон смерил Когана взглядом. — И до сих пор молчал?

Коган пожал плечами. — Я недавно узнал подробности, — пояснил он. — Но если хочешь узнать, кто виновен в болезни царя, прикажи отправить людей на склад с зерном, из которого муку для царского хлеба выпекали. Пусть переберут его тщательно, и найдут в нем рожки малые. Это и есть та отрава, что царю рассудок помутила и чуть до смерти не довела.

— Рожки? — недоумевающе переспросил Симеон. — Это что же значит?

— То и значит, — устало сказал Коган. — Как рога, только маленькие. Claviceps purpurea. Это ядовитый гриб, который на колосьях растет, и в зерно попадает. От него люди в безумие впадают, а называется хворь сия — эрготизм.

— В зерне, говоришь, — Годунов запустил пятерню в бороду. — Это может быть… А ведь прав ты — царский хлеб никто кроме него не ел, это он себе вроде эпитимии придумал — грубый хлеб на трапезу подавать… Но тогда получается… Зерном-то Васька Шуйский ведает! Ну, Яган, коли подтвердятся слова твои!

Он встал и направился к дверям. Уже у самого выхода обернулся и кивнул в сторону лежащего на кровати Годунова.

— Кто бы вы ни были — вылечите царя, — сказал он. — Если не спасете — всем нам плаха светит.

И с этими словами вышел.

* * *

Каменный коридор казался бесконечным. Спасаясь от погони, Ярослав несколько раз сворачивал в боковые ответвления, пока эхо голосов окончательно не стихло. Теперь он просто бесцельно шел вперёд. Из обрывочных знаний о лабиринтах в голове всплыло правило одной руки — чтобы найти выход, нужно все время касаться рукой стены.

Возможно, это и работало, но время шло, а Ярослав по-прежнему блуждал в потемках. Вместо упоминаемого Беззубцевым подъема, он, казалось, наоборот, спускался все ниже.

Он коснулся креста, висевшего теперь на его груди, испытывая смутные угрызения совести. Атаман доверился ему, вдобавок, попал в западню по его вине. Что теперь делать? Где искать Когана, Ирину и Евстафьева? Или же и впрямь попытаться исполнить волю Беззубцева и отправиться в Путивль, к новоявленному царевичу? В любом случае, прежде всего нужно было выбраться из этих катакомб.

В очередной раз налетев ногой на невидимый камень, он выругался, и бессильно опустился на холодный каменный пол. Ноги ныли, голова гудела, кроме того, он был голоден. Нужно было тогда у Шуйского налегать на еду, а не на пиво.

Внезапно, Ярослав насторожился. Откуда-то издалека доносились неясные отголоски. Он прислушался, и по шее пробежал холодок — это было пение.

В памяти вспыхнули слова Беззубцева: «С того света за тобой приду!».

Сейчас, в темноте, вслушиваясь в жутковатые звуки, это обещание не казалось пустой угрозой.

Он поднялся и снова зашагал вперед — просто потому, что сидеть на месте и слушать было страшнее, чем слушать и идти.

Звуки стали громче, Ярослав уже мог разобрать отдельные слова и напев. Пройдя еще несколько шагов он остановился, не веря своим ушам.

— Ночь коротка, цель далека, ночью так часто хочется пить… — выводил дребезжащий голос. — Ты выходишь на волю, но вода здесь горька, ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить!

Снова он?!

Ярослав двинулся на голос.

— Доброе утро, последний герой! Доброе утро — тебе, и таким, как ты! — голос теперь звучал совсем рядом.

Ярослав повернул и увидел в конце рукава коридора дверь, из-под которой выбивалась полоска света.

— Доброе утро, последний герой! Здравствуй, последний герой!

При последних словах дверь распахнулась, и на пороге появился юродивый.

— Ты! — выговорил Ярослав. — Что ты здесь делаешь? И кто ты вообще?!

Юродивый осклабился. — Тебя поджидаю! Заходи.

И он отступил, поманив Ярослава рукой.

Помедлив, Ярослав последовал за ним.

За дверью оказалась крохотная келья, в которой едва могли разминуться двое человек.

В стене было выдолблено подобие скамьи, с постеленным на ней потрепанным тулупом. Напротив неё, перед иконой в нише горела свеча.

В углу кельи виднелись ступеньки винтообразной лестницы, также высеченные в камне.

Посередине комнаты на полу стояло что-то вроде небольшого круглого мангала, на котором булькал кипящий котелок.

— Садись, — юродивый кивнул на скамью. — Жрать хочешь?

— Кто ты? — повторил свой вопрос Ярослав.

Тот ухмыльнулся, и извлек из-под тулупа цветастую упаковку быстрорастворимой лапши.

— Ондрейкой меня кличут, — весело сказал он, высыпая содержимое пакета в котелок.

— Ты… тоже из моего времени? — сердце Ярослава учащенно забилось. — Ты можешь помочь мне… нам вернуться?

— Моё время, твоё время… — ворчливо сказал Ондрейка. — Суета это всё и блажь! Суп будешь?

— Буду, — признался Ярослав, у которого от запаха заваренной лапши начало подводить желудок.

Юродивый протянул ему деревянную ложку и достал вторую такую же.

Неожиданно, из-под лавки высунулась острая полосатая мордочка, и, сморщив нос, принюхалась. Вслед за ней показалось упитанное тело, покрытое гладкой серой шерстью.

Юродивый зачерпнул ложкой из котла и бросил немного лапши прямо на пол.

— Борька, — любовно сказал он, поглаживая зверька. — Дружок мой!

Барсук довольно сопел и косил на Ярослава любопытным круглым черным глазом.

— Я видел тебя, — сказал Ярослав, безуспешно пытаясь намотать лапшу на ложку. — Тогда, на дежурстве у храма — это ведь ты кидался в монахов снежками! Почему ты это делал?

— Ворьё! — кратко прокомментировал Ондрейка. — Берегись их.

— Почему? Кто они? — Ярослава охватила злость. — Ты можешь хоть что-то объяснить по-человечески?!

Юродивый энергично почесал бороду, в результате чего из неё что-то вывалилось прямо в котелок.

— Найди Меченого, — неожиданно серьезно сказал он. — Тогда сам все поймешь.

— Какого Меченого? Где? — Ярослав схватил юродивого за плечи. — Что я должен понять? Мне нужно в моё время!

Блаженный вздохнул и встал.

— Идем, — сказал он, и направился к лестнице.

После нескольких витков ступеньки привели их к небольшой двери с массивным металлическим кольцом.

Блаженный приложил палец к губам и толкнул дверь, издавшую протяжный скрип.

— … в настоящее время воссоздан оригинальный интерьер храмового подклета, в котором мы с вами сейчас находимся… — донеслось до него.

Ярослав во все глаза глядел на худенькую экскурсоводшу, увлеченно рассказывающую что-то группе туристов напротив обшарпанной кирпичной стены, огороженной красной лентой.

— Они нас не видят? — шепотом спросил он у Ондрейки.

Тот помотал головой.

— А мы можем попасть к ним?

— Попробуй, — буркнул юродивый. — Ключ у тебя есть, хотя он тебе и без надобности.

Ключ? Какой ключ?

— Ну, так я пойду? — уточнил Ярослав. — Ему не верилось, что его привычный мир был совсем рядом.

Ондрейка вздохнул.

Не сводя глаз с экскурсионной группы, Ярослав сделал шаг вперед.

Глава 22

— Колдун! Шишига! Чернокнижник!

Ком мерзлой земли больно бьёт его в висок. Он вскидывает руку, чтобы защититься, но пущенный чьей-то рукой камень попадает в плечо.

— Убирайся!

Откуда-то из глубины в нем поднимается черная отчаянная злость. Он распрямляется, насколько позволяет больная спина.

Искаженные ненавистью и страхом, грубые скотские рожи в отблесках зарева полыхающей крыши избы выглядят еще уродливее.

Они и есть скоты — неблагодарные дремучие крестьяне, немногим отличающиеся от животных. Скотосы, как говорили греки.

Большая часть из них бывала у него тайком, в этой самой хижине, теперь объятой пламенем.

Люди боятся тех, кто не похож на них. Боятся явлений, которых не могут объяснить, и знаний, которых не в силах постичь.

Он знает их страхи, их сокровенные дела, их хвори, тайные и явные.

И именно за это его сейчас ненавидят, после всего, что он сделал для них.

Даже сейчас, сбившись в стаю, они боятся подойти к нему. И этот страх заставляет их кидать в него камни. Толпа пробуждает первобытные инстинкты, превращая человека в зверя.

— Я уйду, — слышит он свой собственный голос. — Оставайтесь, и подыхайте!

* * *

Яркий белый свет бестеневых ламп режет глаза.

В голове затихают отголоски криков толпы, мешаясь с восклицаниями туристов и безумным хохотом юродивого. Виски пульсируют, во рту стоит резкий металлический привкус лекарств. Он пытается пошевелиться, но руки по-прежнему стянуты ремнями на запястьях.

— Успокойтесь, всё хорошо, вы в безопасности!

Голос заставляет его вздрогнуть.

— Ярослав, вы слышите меня?

Лицо, такое знакомое, склоняется над ним.

Он вглядывается в его черты, в эти зеленые глаза, в которых отражается беспокойство и сочувствие, пытается позвать ее по имени, но пересохшие губы и язык плохо слушаются его:

— Алёна…

— Профессор! — она оборачивается к кому-то за ее спиной. — Он узнает меня! У нас есть контакт!

Негромкий голос что-то отвечает ей, но Ярослав не может разобрать ни слова. Голова раскалывается. Кто-нибудь, выключите эти дурацкие лампы!

— Ярослав! — она снова наклоняется к нему, речь её звучит торопливо и сбивчиво. — Вы должны помочь нам! Сконцентрируйтесь! Назовите сегодняшнее число, месяц и год!

Где он? Что происходит?

Ярослав снова напрягает мышцы, стараясь высвободить руки. Почему-то, это кажется сейчас очень важным.

— Пожалуйста, расслабьтесь! — её лицо теперь так близко, что волосы, выбившиеся из-под причудливой серебристой сетки, касаются его щеки. — Вы можете навредить себе, поэтому мы вынуждены были временно вас зафиксировать. Всё хорошо…

Чей-то крик заставляет её отпрянуть, и, секундой спустя, Ярослав понимает, что этот крик — его собственный.

— Крест! — слышит он свой голос. — Верните крест!

Смутные тени мелькают рядом с ним, беспокойный писк мониторов ледяными иглами впивается в мозг.

— Поляки… Кремль…

Перед глазами проносится жуткое видение двух похожих на скелетов жолнеров, вцепившихся друг в друга над отрубленной человеческой головой.

— Он снова галлюцинирует! — сердито произносит чей-то до боли знакомый голос. — Вводите седативные, готовьте к процедуре! К сожалению, боюсь, другого выхода у нас нет.

Глава 23

— Тринадцатая бригада, вызов, один-три!

Ярослав едва разлепил веки и сразу зажмурился от бьющего прямо в глаза сигнального ночника. Навигатор надрывался, мигая попеременно красными и синими огнями. Первая срочность!

Он машинально ткнул пальцем в экран, подтверждая вызов и рывком поднялся с койки. Пронзительный писк стих.

Опять снилась какая-то муть. В памяти остались неясные обрывки воспоминаний, обрывки фраз, но, стоило только сосредоточиться на них, как они ускользали, таяли.

Ярослав потряс головой и втиснул ноги в податливый гель кроссовок. Датчик движения мигнул синим огоньком и легкое жужжание подошв подтвердило готовность к работе. Успели, все-таки, зарядиться за недолгий отдых.

Скользя над переливающимся плексигласом, он, запоздало спохватившись, активировал голосового диспетчера.

Наушники ожили, эфир заполнился металлическим речитативом:

«…массовые жертвы в результате взрыва на площади Ивана Грозного. Подозрение на теракт. Количество пострадавших — уточняется. Срочность — экстренная…»

Массивные створки ангара бесшумно распахнулись перед ним. Аэромобиль уже завис над стартовой площадкой, переливаясь сигнальными огнями. Ярослав подлетел к открытому люку и нырнул в транспортный отсек.

— Где ты ходишь?! — рыкнул на него из-за пульта Сильвер. — У нас задержка на экстренную срочность двенадцать секунд с четвертью!

— Что там стряслось? — Ярослав проигнорировал упрёк.

— Да всё то же, — Сильвер сплюнул, лихо выжимая рычаг, отчего аэромобиль устремился вертикально вверх, а у Ярослава заложило уши. — Очередная черепашка, чтоб им… Клятые шуйцы! — Сильвер присовокупил цветистое ругательство.

Шуйцы… Ярослав нахмурился, силясь понять, о ком идёт речь. Дурацкое чувство, словно забыл что-то хорошо знакомое. Голова была все ещё мутная; кофе бы сейчас…

— Криоген подготовь, — бросил Сильвер озабоченно. — И капсулы проверь, чтобы не как в прошлый раз…

Да, точно. Ярослав тупо уставился на мерцающую плазменную панель перед ним.

Индикаторы зарядки кувезов светились зеленым — больше половины заряда. Должно хватить.

Он поискал глазами рыжий медицинский ящик, но его нигде не было видно.

Ярослав хотел было спросить Сильвера, но в этот миг аэромобиль резко рванул вниз, отчего Ярослава отбросило назад, приложив головой о панель так, что перед глазами заплясали зайчики; он едва не вскрикнул от боли — затылок все еще болел после удара в подворотне.

Стоп! Ярослава прошиб холодный пот. Подворотня! Нефёд! Он вспомнил медведеподобного громилу и его напарника со смешным прозвищем — кажется, Огурец… Двор Шуйского… Коган, Ирина, Евстафьев!

— Готов? — прокричал Сильвер, выводя его из ступора. — Приземляемся! Сейчас начнется!

Ярослав прильнул к матовому стеклу иллюминатора и ахнул. Прямо под ними разворачивалась панорама огромной площади на пересечении четырех проспектов. В центре ее находился покосившийся массивный постамент, где, до недавних, по-видимому, пор, высился исполинских размеров богатырь, от которого сейчас остались лишь ступни и остатки голеней — остальная часть монумента была разбросана вокруг в виде отдельных фрагментов.

Словно гигантские сине-зеленые жуки к площади слетались патрульные стрелецкие экипажи. Серебристые медицинские мобили отдельной стайкой вились над посадочной полосой.

— Эк разворотило, — пробормотал Сильвер, качая головой.

Мобиль описал полукруг и Ярослав увидел глубокую воронку в земле, рядом с наполовину вывороченной из земли тумбой. Вокруг неё суетились люди.

Теракт… Ярослав почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Какой теракт?! Еще несколько минут назад, он воспринимал это событие, как данность, нечто привычное, и не вызывающее вопросов. Теперь же у него было чувство, что он видит сон — он не помнил ни как оказался здесь, ни того, что предшествовало этому. Ярослав зажмурился и крепко потряс головой — ничего не изменилось, только затылок отозвался тупой вспышкой боли. И от этой боли на секунду в голове всплыла какая-то мысль, показавшаяся Ярославу крайне важной, но тут же ускользнула.

— Ярик, ты оглох, что ли? — рык Сильвера вывел его из задумчивости. — Выкатывай модуль!

Оказывается, они уже приземлились. Сильвер успел выскочить наружу и теперь о чем-то оживленно беседовал с высоким стражником в синем комбинезоне.

— … шуйцы, сволочи, их работа, сомнений нет… — донеслись до него обрывки разговора. — Знают, что люди к торжеству готовятся…

Ярослав завис, глядя на панель управления перед ним. Модуль… Нет, ящик! Здесь где-то должен быть оранжевый медицинский ящик…

— Сильвер! — неуверенно позвал он. — Я что-то не вижу ящика…

— Какого ящика? — раздраженно огрызнулся Сильвестров. — Модуль, сказано тебе, выкатывай! Да что с тобой вообще?!

Раздосадованно махнув рукой, Сильвестров выхватил из кармана пульт и направил его на мобиль.

С тихим мелодичным звуком раздвинулись створки хвостового отсека, из которого вынырнула окруженная голубоватым сиянием транспортная капсула, покачиваясь на антигравитационной подушке.

— Тринадцатая-один? — словно из-под земли перед ними вырос капитан Центра Экстренного Реагирования. — Принимайте пострадавшего, состояние после декапитации, состояние стабильное, транспортировка в институт нейротрансплантологии.

— Принято, — буркнул Сильвестров, проворно перебирая пальцами по кнопкам.

Крышка капсулы откинулась, представляя взору Ярослава резервуар, заполненный бурлившей жидкостью, над которой клубилось облачко голубоватого пара.

— Сюда! — скомандовал капитан.

Двое рослых парамедиков подтащили к резервуару пострадавшего, окутанного лентами витапласта и облепленного десятками нанодатчиков.

— Плавнее!

Тело с негромким всплеском погрузилось в раствор, бурление усилилось, облако пара сгустилось и теперь выглядело фиолетовым.

— Сыворотку-то вводили хоть? — ворчливо бросил Сильвер, критически разглядывая монитор.

— Половину дозы, — виновато сказал парамедик. — Много пострадавших, травмы тяжелые…

— Ладно! — пренебрежительно отмахнулся Сильвестров. — Голова где?

— Здесь, — с готовностью откликнулся второй, протягивая доселе незамеченный Ярославом прозрачный пакет, в котором что-то плавало.

Приглядевшись, Ярослав вздрогнул. Молочно-белого цвета голова, словно сюрреалистическая рыба, мерно покачивалась в слегка опалесцирующем бульоне.

— Ярослав! — Сильвер орал прямо в ухо. — Где, мать твою, криоген?!

Точно! Вздрогнув, Ярослав бросился в аэромобиль. Контейнер с криогеном должен быть где-то здесь… Он в отчаянии уставился на панель управления, пытаясь вспомнить, что нужно нажимать. Кажется, должен быть какой-то код доступа… Да что с ним творится, в самом деле?

— Внимание! Загрузка транспортного модуля! Отойдите с зоны шлюза! — объявил приятный женский голос.

Пол под ногами Ярослава завибрировал, вспыхнули ярко-синие линии, обозначивая контур створок. Ярослав едва успел шагнуть в сторону, перед тем как они разошлись и в отсек вплыла капсула. Створки бесшумно сомкнулись, панель загудела.

Через люк в салон ввалился Сильвер, держа в руках пакет с головой.

Ни слова не говоря, он отпихнул Ярослава локтем, сунул ему в руки пакет, щелкнул пультом, и откуда-то сверху покрытый изморозью контейнер.

— Голову-то достать сам сможешь? — рыкнул он, возясь с крышкой.

Ярослав трясущимися руками принялся расстегивать биозамок. Он сам не понял, как ему это удалось, и, от неожиданности, едва не выронил пакет из рук, когда оттуда повалил густой пар. Резко запахло миндалём.

Преодолевая накатившую тошноту, Ярослав протянул руки к плавающей в растворе голове…

— Куда, дура?! — рявкнул Сильвер, выхватывая пакет. — Куда без перчаток лезешь?! Маску почему не одел?

Ярослав бессильно опустился на сиденье. Сильвер, бормоча что-то неразборчиво из-под скрывавшей большую часть его лица маски, выдавил из висевшего на стене флакона ядовито-зеленую гусеницу пасты и размазал ее по рукам, отчего они покрылись тонкой светящейся пленкой.

Затем он с осторожностью извлек голову из пакета и опустил в контейнер.

— Извини, — выдавил Ярослав, уставившись в пол. — Я что-то совсем неважно себя чувствую.

— Оно и видно, — озабочено сказал Сильвер, пинком ноги отправляя пакет в сторону утилизатора. — Сам на себя не похож. Может, проскринить тебя, пока летим?

— Не надо, — помотал головой Ярослав. — Просто… не выспался, наверное. И голова болит, — прибавил он, невольно потирая ушибленный затылок.

— Дай-ка гляну! Ого! Да у тебя тут приличная гематома! Где это ты так приложился?

— Понятия не имею, — честно признался Ярослав. — Кажется, во сне.

Сильвестров коротко хохотнул, садясь за штурвал. — Бурные же грезы у тебя!

— Это точно, — пробормотал Ярослав. Воспоминания снова нахлынули на него, словно отозвавшись на прикосновение к больной голове. Он бежал по какому-то коридору, длинному и темному… Кажется, за ним кто-то гнался… Что случилось потом? Он упал, ударился головой? Нет, что-то произошло, что-то важное. Он нахмурился, силясь вспомнить, что именно ему снилось, но, как и утром, смутные неясные образы исчезали, стоило лишь попытаться сосредоточиться на них.

Запищал монитор, сигнализируя о низком уровне активности антител, и Ярослав машинально увеличил скорость дифференциации стволовых клеток.

Безголовое тело плавно колыхалось в питательном бульоне. Грудная клетка выглядела деформированной, очевидно, перелом нескольких ребер, возможно, грудины.

Ярослав коснулся собственной груди и ощутил под пальцами что-то твердое, какой-то странный предмет. Расстегнув жилет, он с удивлением уставился на металлический крест на кожаном шнурке.

Откуда он у него? Ярослав осторожно снял крест с груди, взвесил в руках. Довольно тяжелый, старинный. Провел пальцем по ребристым граням, перевернул. На обратной стороне шла причудливая вязь полустершихся букв.

«Лета седмь тысящ девянадесятого младенец Димитрий крещен бысть» — прочитал он.

Димитрий… В мозгу снова заворочались воспоминания. Что-то, связанное с этим именем и с крестом. Но ведь это же был сон? Тогда как объяснить крест на его груди?

Стоп! Ярослава вдруг словно обдало кипятком. Какой сейчас год? Он еще раз перечитал надпись.

Седмь тысящ, седмь тысящ…

Спросить Сильвера? Однако он тут же отмел эту мысль — тот и так косится на него странно. Как же узнать? Внезапно, его осенило — навигатор!

Ярослав торопливо вытащил его из кармана. Где тут календарь? Вот!

Он тупо уставился на высветившиеся цифры: 22-4-7520.

Семь тысяч пятьсот двадцатый! Ерунда какая-то… Сейчас должен быть…

Ярослава снова пробрало. С датой было что-то не так, но он не мог понять, что именно. Он попытался вспомнить год своего рождения, и не смог. Ничего! Ни единого дня из своего прошлого, ни одного события. Всё, что он помнил начиналось с момента его пробуждения на подстанции.

Так! Не паниковать. Амнезия может быть связана с полученной им травмой. Да, именно так — он где-то ударился головой, возможно, на предыдущем вызове, и теперь у него временное расстройство памяти. По крайней мере, ему хотелось верить, что это именно так.

Он снова покосился на широкую спину Сильвера. Придется сказать ему? Очевидно, что он не сможет работать в таком состоянии.

Аэромобиль между тем снова пошел на снижение. В иллюминаторе показалось высокое здание, напоминающее причудливой формы кристалл со множеством шарообразных куполов.

Помедлив, Ярослав одел крест обратно на шею и спрятал его под куртку.

Они приземлились на широкой площадке, где уже находилось несколько похожих мобилей.

На этот раз Сильвер не стал отдавать ему приказания, самостоятельно выгрузив транспортный модуль. Ярославу он вручил контейнер с криогеном.

Их уже ждали двое медиков в костюмах биологической защиты.

Один из них держал в руке тонкий серебристый щуп, которым быстро провел сначала по Сильверу, потом — по Ярославу, и, наконец, над крышкой капсулы.

Второй протянул Сильверу идентификационный пульт, к которому тот приложил свою ID карту. Пульт пискнул и загорелся зеленым.

Оба медика синхронно развернулись и направились в сторону входного шлюза, переливающегося радужными цветами, словно гигантский мыльный пузырь на солнце.

Проходя через него следом за Сильвером и транспортным модулем, Ярослав ощутил легкую прохладу, несмотря на термоизоляционную подкладку одежды.

И сразу на него обрушился шум множества голосов — они стояли в огромном зале, залитым светом криптоновых ламп. Вокруг сновали медики в белых комбинезонах, парили в воздухе капсулы, пища, проносились мимо медицинские дроны.

Плазменный терминал выплюнул разовую карту допуска, Сильвер мельком глянул на неё и направил модуль в сторону телепортационных платформ.

Ярослав еле поспевал за ним, крутя головой по сторонам. Ему казалось, что он одновременно узнает это место, и, в то же время, видит его впервые.

Его внимание привлек огромный плазменный экран, висевший в воздухе над ними.

Он увидел уже знакомую ему площадь, с обломками статуи. Корреспондент службы новостей, оживленно жестикулируя, что-то быстро говорил, но из-за шума Ярослав не мог разобрать ни слова, однако, в нижней части экрана бежали строчки текстовой трансляции:

«…подготовка к 425-летию правления династии Годуновых. Взрыв на площади Ивана Грозного: главное к этому часу. Количество пострадавших достигло 56 человек. На месте происшествия работают специалисты антитеррористического центра. По предварительным данным, сработало взрывное дистанционно управляемое устройство типа „черепашка“. Большая часть пострадавших доставлена в институт нейрореанимации и трансплантологии имени Когана…»

Коган! В мозгу словно что-то вспыхнуло. Давид Аркадьевич!

В следующий миг картинка на экране сменилась и Ярослав замер, как вкопанный.

Рыжеволосая девушка в серебристом медицинском комбинезоне что-то устало отвечала пытливому корреспонденту. На какую-то секунду она глянула прямо в камеру и Ярослава обдало жаром. Ему были хорошо знакомы эти зеленые глаза, он видел их совсем недавно.

Прежде, чем надпись на экране сообщила, что комментарии по поводу тяжести пострадавших и прогнозов дает ведущий специалист отделения интенсивной терапии, он уже знал её имя.

Алёна!

Глава 24

Ярослав двигался, как в тумане. Сильвер снова что-то выговаривал ему, но смысл слов ускользал.

Сердце взволнованно колотилось в груди, висевший на шее крест налился тяжестью.

Алёна!

Перед глазами стоял образ рыжеволосой валькирии, запах костра и пальцы, перепачканные зеленкой. Это было… когда? Он не мог вспомнить. Однако, с каждым шагом в нем крепла уверенность в том, что эти воспоминания — крайне важны, они — ключ ко всему!

Ключ… Тот, блаженный, тоже говорил о ключе.

Блаженный?!

В памяти всплыла картинка: подземелье, бродяга, склонившийся над котелком, полосатая мордочка барсука.

А потом… потом… Он чувствовал, что вот-вот вспомнит что-то важное, но в этот момент Сильвер подтолкнул его в спину.

— Ярик, не спи!

Они стояли у платформы, окруженной едва заметно мерцающим полем. Сильвер направил модуль прямо в ее центр. Секунду поколебавшись, Ярослав шагнул следом.

Сильвестров коснулся пульта картой допуска и поле вспыхнуло разноцветными огнями.

— Отделение церебральной хирургии! — объявил женский голос.

Теперь они оказались в просторном коридоре, оканчивающимся раздвижными дверями.

И снова их встречали медики, с уже подготовленной стационарной капсулой и передвижной системой церебральной автономии.

Пока Сильвер переговаривался с ними, Ярослав озирался по сторонам.

Они находились в центральном холле, рядом с постовым пультом управления, вокруг которого располагались палаты интенсивной терапии, с прозрачными перегородками.

Прямо напротив него за одной из них находился пациент, погруженный в контейнер с питательным раствором. Многочисленные проводки и трубки соединяли голову с телом, по ним с мерной периодичностью пробегали искрящиеся всполохи, отчего жидкость в контейнере слегка бурлила.

Ярослав посмотрел на монитор: показатели пульса, артериального давления и сатурации были в норме.

Сознание его словно раздвоилось. Какая-то часть кричала, что этого не может быть, это сон, фантастика. Другая сонно возражала, что ничего особенного в этом нет, обычная процедура, описанная во всех учебниках.

Ярослав балансировал на грани этих восприятий, почти физически ощущая, как его тянет то в одну, то в другую сторону.

Кажется, именно так начинается шизофрения — подумалось ему. Схизис…

При этом слове в мозгу словно полыхнуло. Схизис! Кафедра психиатрии, апрель…

Кто-то осторожно коснулся его плеча.

Вздрогнув, Ярослав обернулся, как ужаленный.

— Извините! — смутившийся медик отступил на шаг, разведя руки в стороны. — Я не хотел вас напугать.

— Ничего, это вы извините, — Ярослав выдавил улыбку. — А где Силь… мой напарник? — спросил он, удивленно оглядываясь. Сильвестров исчез вместе с транспортным модулем.

— Он просил передать, что подождет вас в мобиле, — успокоил его медик. — Интересуетесь церебральной трансплантацией?

— Немного, — уклончиво ответил Ярослав, гадая про себя, почему вдруг Сильвер оставил его, и так быстро смылся.

— Вы выглядите усталым, — сочувственно заметил медик. — Трудная смена?

— Да так, обычная, — пробормотал Ярослав. — Просто… последний вызов был несколько…

Медик понимающе кивнул. — Да, — со вздохом произнес он. — Трудно поверить, что подобное может случаться в шестом веке седьмого тысячелетия. Шуйцы — настоящие варвары, не понимаю, почему наше правительство до сих пор возится с ними.

Снова шуйцы! У Ярослава давно вертелся на языке вопрос, кто они такие, и какая связь между ними и терактами, но он не решился задать его.

— Хотите кофе? — предложил медик. — Он вам сейчас, мне кажется, не помешает.

— Это точно! — с благодарностью согласился Ярослав. — Но у нас может быть срочный вызов…

Медик удивленно вскинул брови. — Разве вам не положены четверть часа на перезарядку оборудования и обработку салона?

— Ээмм… Да, действительно! — сделал вид, что спохватился Ярослав.

— Вот и пойдемте, — улыбнулся его собеседник, приглашая Ярослава следовать за собой.

Они вышли из холла, но направились не к телепортационной платформе, а к двери, которую он поначалу принял за узор на стене. Медик провел по ней своей рукой с браслетом, и та бесшумно отъехала в сторону, пропуская их в такой же коридор. Они направились по нему, миновали развилку, потом еще одну.

Однако, далековато у них ординаторская.

Словно угадав его мысли, спутник Ярослава пояснил:

— Наш кофегенератор сейчас на холодном синтезе, но это даже к лучшему — у соседей аппарат последней модели! Мы уже пришли.

С этими словами он остановился перед раздвижными дверями, над которыми висела табличка «Отделение нейрореабилитации».

— Прошу! — улыбнулся медик, прикладывая браслет к идентификатору.

Здешний холл выглядел куда более уютным — стены были окрашены в приятные глазу бирюзовые тона, при этом, благодаря особому оптическому эффекту преломления света, создавалось впечатление, что они слегка колыхались, так, что Ярослав словно оказался внутри огромного аквариума. Вдоль стен стояли мягкие диваны и столики, некоторые были заняты, по-видимому, пациентами — во всяком случае, эти люди не были одеты в форму.

Некоторые о чем-то негромко беседовали друг с другом, иные со скучающим видом прогуливались вокруг, другие наблюдали за резвящимися на большом плазменном экране щенками.

— Присядьте пока здесь, — попросил медик. — Я сейчас принесу кофе.

Ярослав опустился на ближайший к нему пуфик и облокотился на столик. Неожиданно, матовая поверхность его засветилась, и на ней появилось изображение бородатого доктора в очках, взиравшего на Ярослава с доброжелательной отеческой улыбкой.

Лицо его казалось знакомым. На поверхности стола появился логотип института — стилизованное изображение мозга и сердца, объединенных лентой.

Выплыла надпись: «Московитский Институт Нейрореанимации и Трансплантологии имени Д.А. Когана».

Далее последовала приветственная надпись с приглашением выбора языка меню, но Ярослав во все глаза смотрел на изображение доктора.

Давид Аркадьевич! Но ведь… Он же не может его помнить?! Он ведь жил… в семнадцатом, кажется, веке!

И снова какая-то часть его словно пыталась докричаться откуда-то из глубины разума, стараясь сообщить ему нечто важное.

Ярослав зажмурился, стиснув виски ладонями. Что с ним происходит?!

— Схизис.

Ярослав замер. Это слово прозвучало не в его голове. Он медленно убрал руки от лица и поднял взгляд.

Перед ним стоял взлохмаченный седой мужчина, не сводивший с него взгляда ярко-синих глаз.

Несколько секунд Ярослав вглядывался в его лицо, а потом ахнул. — Вы!

— Шшш! — тут же перебил его человек. Он покосился по сторонам. — Не здесь и не сейчас! Вам нужно срочно уходить отсюда!

— Но что… — начал было Ярослав, однако человек тут же перебил его снова.

— Вы что, не понимаете, где находитесь?

Ярослав покачал головой. Если уж на то пошло, он вообще ничего не понимал. Однако, этого человека он помнил. Та же прическа, тот же взгляд, та же манера говорить. Он видел его на кафедре психиатрии, когда их с Селезневым отправили на самостоятельную курацию.

— Вы — Хронин, — выдохнул он.

Хронин кивнул, огляделся и прошептал:

— Идите за мной!

Они пересекли холл, вышли в коридор на его противоположной стороне, миновали несколько дверей и оказались у платформы, вроде той, которая доставила их с Сильвером в отделение из главного холла.

Хронин буквально втолкнул Ярослава на неё и, оказавшись внутри купола, торопливо приложил к пульту браслет на запястье.

— У меня есть допуск в зону отдыха, — рассеянно пояснил он.

Выйдя наружу, Ярослав сначала решил, что они оказались в каком-то парке. Повсюду росли деревья, солнце играло веселыми зайчиками в листве деревьев, веяло свежестью и прохладой, и даже слышалось пение птиц. Однако, когда Хронин прошел сквозь ближайший к ним куст, эффект живой природы рассеялся.

— Голография, — с тоской в голосе произнес Хронин.

Он повернулся к Ярославу и уставился на него в упор.

— Вам нельзя здесь находиться!

Ярослав в ответ уставился на него. — Где это — здесь? — уточнил он.

— Вы что, ничего не понимаете? — удивился Хронин.

И тут же хлопнул себя по лбу. — Ну, конечно! Эффект псевдоадаптации и ложных воспоминаний…

— Что? — переспросил Ярослав.

— Послушайте, — быстро заговорил Хронин, — у нас мало времени! Понимаю, что вам сейчас все кажется странным и вы, скорее всего, не вполне уверены в собственной нормальности и реальности происходящего?

Он сделал паузу, бросив на Ярослава быстрый взгляд искоса.

Ярослав, помедлив, кивнул.

— Поэтому, — продолжил удовлетворенно Хронин, — просто слушайте меня не перебивая, и постарайтесь запомнить все, что я скажу — от этого будет зависеть ваша, и не только ваша, судьба!

Он взволнованно потер руки.

— Первое — вы должны немедленно уйти отсюда! Ваше поведение привлекло внимание, раз вас доставили в это отделение, и вы не выйдете из него, по крайней мере — в своем уме…

— Так это — отделение для психов? — вырвалось у Ярослава. Он мысленно застонал — ему следовало догадаться раньше! Теперь странное поведение Сильвера и настойчивое внимание медика получили очевидное объяснение. Как он сразу не понял?

Хронин раздраженно дернул плечом.

— Разумеется! Но я смогу выпустить вас отсюда — у меня есть карта допуска помощника врача, её еще не успели хватиться и декодировать. Однако, важнее другое — что вы будете делать потом!

— Потом? — растерянно повторил Ярослав. А, правда, что? Он ведь ничего не помнит!

— Соберитесь! — с нажимом проговорил Хронин. — Сейчас всё зависит от вас! Вы должны сосредоточиться на той части сознания, которая пытается прорваться сквозь барьер ложных воспоминаний! Это непросто, но вы должны это сделать.

— Как? — выдохнул Ярослав. — Я даже не понимаю, какие из моих воспоминаний настоящие! Как определить, какие из них какие?

— Боюсь, тут вам придется найти способ самому, — отрезал Хронин. — Я испытывал эту методику только на себе, и мои методы вам вряд ли помогут. Ищите зацепки, вслушивайтесь в себя, балансируйте на грани схизиса, пока не увидите хиазму — это значит перекрест…

— Знаю, — автоматически сказал Ярослав.

— Вот и замечательно! — обрадовался Хронин. — Далее, вам необходимо будет найти физический эквивалент этой хиазмы — точку бифуркации, понимаете?

Видя недоуменное выражение лица Ярослава, он досадливо вздохнул.

— Инициирующий фактор. То, с чего изменилась ваша реальность! Это может быть событие, место, время, предмет — что угодно! Ваша задача — вычислить его и активировать заново, перезапустить сценарий!

Ярослав помотал головой. — Я ничего не понимаю! — признался он.

Хронин рубанул воздух сухим кулаком. — Так напрягитесь! Иначе остаток дней проведете здесь, играя в тетрис и занимаясь лепкой! И еще вот что…

Внезапно он оборвался и замолчал, напряженно вслушиваясь.

— Телепортатор! Вас уже ищут! Проклятье, я думал, у нас будет хотя бы пара минут… Идемте скорее!

Он торопливо зашагал вглубь парка, увлекая Ярослава за собой.

— Я открою вам запасной выход в служебный отсек, — лихорадочно шептал он на ходу, — там довольно непростая система коридоров, но вы разберетесь. Просто доверьтесь ложным воспоминаниям — они помогут вам выбраться! Только не давайте им полностью захватить вас, иначе все будет напрасно — помните об этом!

Ярослав еле поспевал за ним, кивая невпопад. Ему хотелось задать еще кучу вопросов, но беспокойное возбуждение старика передалось и ему, и теперь он с тревогой оглядывался назад.

Что, если его, действительно, оставят здесь навсегда?

А что, если это, действительно, будет лучше для тебя? — возразил ему внутренний голос. Ты ведь даже не знаешь наверняка, что с тобой происходит, бездумно доверяясь первому попавшемуся психу. Хиазмы, бифуркации, ложные воспоминания — бред сивой кобылы! Тебе ведь даже нечего терять — ты ровным счетом ничего не помнишь!

Он уже был готов остановиться и сказать Хронину, что никуда не пойдет, когда перед глазами вдруг возник недавний образ рыжеволосой девушки с зелеными глазами.

Алена!

Каким-то шестым чувством он знал, что, если останется здесь сейчас, то потеряет ее навсегда. Этого он допустить не мог.

— Ну же! — пробормотал Хронин. Он уже стоял у едва заметного контура дверей между двумя кипарисами и нервно тыкал пластиковой картой в акцептор.

— Проблемы? — встревоженно спросил Ярослав.

Хронин тяжело вздохнул. — Похоже, они все-таки успели ее деактивировать, — сказал он горестно.

— Есть план бэ?

— А что, по-твоему, я сейчас пытаюсь придумать?!

В этот момент контуры створок вспыхнули синим светом и с тихим свистом разъехались в стороны.

— Окружили, — тихо выдохнул Хронин, отступая назад.

Ярослав, напротив, шагнул вперёд, готовый, если понадобится, пробиваться к выходу с боем.

В дверном проеме выросла высокая плечистая фигура медика в серебристом комбинезоне.

Здоровый, гад!

— Ярик?! Ты какими судьбами тут, радёмый?

Опешив от изумления, Ярослав поднял голову.

— Саня?! — неверяще произнес он.

Селезнёв! В памяти промелькнула череда образов: анатомичка, атласы с изображением скелета, пенящиеся кружки в пивной на углу, кафедра психиатрии…

— Саня! — повторил он растерянно. — А я тут…

Ярослав оглянулся на Хронина, но тот, казалось, утратил всякий интерес к происходящему, и с равнодушным видом что-то бормотал, склонившись над виртуальным цветком.

— Заблудился, что ли? — хохотнул Селезнев, хлопая Ярослава по плечу. — Или подлечиться решил?

— Да нет, что ты! — торопливо произнес Ярослав. — Мы тут пострадавшего привезли, в церебральную хирургию, вот зашел к вам кофе попить…

— Так пошли! — обрадовался Селезнев. — У нас как-раз генератор новый — огонь машина!

— Не могу, напарник ждет. — Ярослав подавил позыв оглянуться еще раз. — Мне бы к выходу как-то пробраться…

Селезнев добродушно рассмеялся.

— Вот так всегда! — с легкой укоризной заметил он. — Годами не видишься с другом, встречаешь случайно, и поговорить времени нет! Эх, ладно, пошли, проведу тебя коротким путем.

Он посторонился, пропуская Ярослава. Покидая голографический парк, Ярослав бросил взгляд в сторону Хронина, но на том месте, где только что стоял его недавний спутник, уже никого не было.

Глава 25

— Ну, как сам-то? — спросил Селезнев, на ходу кладя Ярославу на плечо свою могучую лапищу. — Сто лет тебя не видел! Как живешь?

Ярославу и самому хотелось бы знать побольше об этой своей жизни здесь.

— Да так, — невразумительно пробормотал он, — кручусь помаленьку…

— Всё на скоряке трудишься, — понимающе вздохнул Селезнёв. — В клинику переходить не надумал?

— Да кто меня там ждет, — пожал плечами Ярослав. — Мне и на моем месте неплохо.

Селезнев усмехнулся. — Ты не меняешься! Работы много сейчас, небось?

— Хватает, — осторожно сказал Ярослав. — Сам видишь, что творится…

— Да уж, — Саня посерьёзнел. — Шуйцы совсем берега потеряли. Такое им точно не спустят уже.

— Давно пора! — Ярослав рад был сменить тему. — Вообще не понимаю, чего с ними столько тянут, — добавил он наугад, припоминая слова медика.

— Ну, худой мир, как говорится, лучше доброй ссоры, — туманно отозвался Селезнев. — Но теперь уже поздно пить боржоми — покушение на монарха так не оставят.

Ярослав чуть не ляпнул было: «На какого монарха?», однако, вовремя прикусил язык.

— Но зачем им это? — спросил он вслух.

— А чего тут непонятного, — хмыкнул Селезнёв. — Рассчитывают, что Годуновы начнут войну, чтобы был повод затрубить о московитской агрессии. Речь Посполитая за это ухватится, ясное дело, Скандинавии тоже только повод дай, а там и крымский эмир подтянется, ему Киев давно покоя не дает.

— А как же Европа? — пробормотал Ярослав.

— А ей-то что? — удивился Селезнев. — Мусульмане в наши разборки не полезут, будут наблюдать, кто победит, как всегда. Им же пофиг, с кем торговать вообще.

Ярослав промолчал, переваривая услышанное.

Похоже на то, что шуйцы — представители враждебного государства, враждующего с Московией.

Московия… Название казалось непривычным, чужим.

Он нахмурился, пытаясь понять, что именно кажется ему странным, но внезапно раздавшийся пронзительный писк датчика помешал ему.

Селезнев раздраженно ткнул пальцем в пульсировавший красным цветом браслет.

— Вот, блин, — вздохнул он. — Ты извини, Ярик, мне надо бежать. Там какой-то псих вроде как выбрался из отделения, сейчас шумиху поднимут. Сейчас по этому коридору иди, выйдешь прямиком к телепортатору. Рад тебя повидать был, заглядывай почаще!

Он стиснул Ярослава в своих медвежьих объятиях.

— Надо будет как-нибудь посидеть, пива попить, что ли! — крикнул он уже на ходу.

— Ага, точно! — выдавил Ярослав. — Спасибо, Сань!

Сердце колотилось как бешеное. Селезнев не понял, что ищут именно его, Ярослава! А если догадается? Сколько времени у него есть?

Он торопливо шагал по коридору, тревожно озираясь по сторонам. Что, если у них тут всюду камеры? Может, его уже ждут на выходе?!

Мысли стремительно проносились в голове, обгоняя одна другую. Хуже всего было то, что он бежал, толком не зная от кого, почему и куда.

Повернув за угол, он с облегчением увидел знакомое мерцание телепортационного поля.

Шагнув на платформу, он замер перед пультом. Что теперь?! Из приемного холла они попали сюда с помощью пропуска, который остался у Сильвера. Как вернуться?

Ярослав уставился на матовую поверхность панели. Выдохнул, закрыл глаза. Как там говорил Хронин? Довериться ложным воспоминаниям?

Окей, он — Ярослав Логинов, сотрудник станции скорой помощи… Он в институте нейротрансплантологии… Ему нужно попасть в приемный зал…

Мысль всплыла откуда-то из глубины подсознания: «Активировать голосовой помощник!»

Он протянул руку и коснулся панели.

— Пожалуйста, уточните пункт назначения, — вежливо сказал робот.

— Приемный покой! — не задумываясь выпалил Ярослав.

Мерцающее поле вспыхнуло голубым.

— Приемный покой! — эхом отозвался робот, и Ярослав с замиранием сердца шагнул наружу.

На первый взгляд, здесь ничего не изменилось — все также кипела работа, сновали медики, плазменный экран показывал очередную сводку новостей.

Ярослав направился к выходу, стараясь двигаться уверенно и непринужденно. Ему казалось, что вот-вот прозвучит сирена, и его портрет появится прямо на экране.

Уже у самого шлюза он поймал на себе чей-то пристальный взгляд.

Подняв голову, он встретился глазами с охранником, внимательно разглядывавшим его. В черном комбинезоне и куртке, с заостренным носом и кустистыми бровями, он напоминал какую-то хищную птицу. Что-то в его облике показалось ему знакомым. Ярослав с деланной небрежностью кивнул охраннику и шагнул сквозь барьер.

Секундой спустя, он с облегчением вдыхал полной грудью свежий воздух, подставляя лицо лучам солнца.

Оказаться под настоящим небом после коридоров института и виртуальных деревьев было истинным наслаждением.

Однако, нужно было спешить, пока, действительно, не объявили тревогу, и Ярослав торопливо зашагал прочь от клиники.

Знать бы еще, куда идти. Он миновал посадочную площадку для медицинских мобилей, парковку для частных флаеров, терминал торгового центра и детскую площадку, на которой играли малыши.

Где-то здесь должна быть стоянка таксомобилей.

Желтые торпеды с черными полосками покачивались над плексигласовой площадкой.

Ярослав приблизился к ближайшей, и, воровато оглянувшись, нырнул внутрь.

Податливый силикон расплылся под ним, принимая форму его тела, на табло вспыхнула приветственная надпись.

Ярослав перевел дух и вздохнул, собираясь с мыслями. Что теперь?

Он попытался собрать воедино все, что происходило с ним в течение этого утра.

Итак. Он не помнит, кто он, и откуда. Однако, совершенно точно знает, что работает на скорой помощи. Это первое.

Ещё он совершенно точно уверен, что всё, что происходит вокруг — неправильно, хотя не может объяснить, что именно. Это второе.

Третье — он встречает психа, которого откуда-то знает, и который, очевидно, в курсе того, что происходит с ним.

Пожалуй, с него и надо начать. Откуда он его помнит? Ярослав сосредоточился на образе взлохмаченного сумасшедшего старика в очках с толстыми стеклами.

«Хронин Эдуард Христофорович, пятьдесят девятого года рождения, по специальности — инженер волоконно-оптических систем. Окончил МГТУ Баумана…»

Слова всплыли в памяти с такой ясностью, что Ярослав вздрогнул от неожиданности и мотнул головой. Затылок тут же отозвался болью, и от этой вспышки в мозгу словно что-то щелкнуло. Он явственно увидел Хронина, сидящего на больничной койке перед ним и Селезневым, и рассказывающего о себе.

Кафедра психиатрии, апрель, две тысячи двенадцатый год! Им дали на курацию пациента с классической шизофренией, после того, как…

Ярослава будто обдало кипятком. Алёна!

Перед глазами возникло её рассерженное лицо, в ушах стоял звон пощечины, которой она наградила его, после попытки приобнять её.

Что-то пошло не так, тогда, в той реальности. Все началось после того злополучного вызова к бабке… Беззубцевой! Крест!

Ярослав машинально схватился за грудь. Воспоминания, словно прорвав плотину, теперь лились потоком. Храм Христа Спасителя, дежурство, срочный вызов, Коган, Ирина…

Синеющие губы Беззубцевой, шипение кислорода в маске, и шёпот старухи: «Верни мой крест!».

Его пробрал озноб. Он вспомнил похоронного агента, набросившегося на него, странных сектантов.

Волосы на шее вдруг встали дыбом — Ярослав готов был поклясться, что кто-то наблюдает за ним в этот миг.

Он осторожно выглянул из окна и замер: прямо напротив него в двадцати шагах стояла фигура в черном. Охранник!

Ярослав откинулся назад. Неужели выследил? Нужно немедленно убираться отсюда!

Он уставился на табло пульта автоматического управления. Как там управлять этой штуковиной?

Повинуясь интуиции, Ярослав протянул руку и приложил палец к сенсору. Приветственная надпись исчезла, и мелодичный голос, исходящий из динамика сверху, произнес:

— Добро пожаловать, Ярослав! Куда бы вы хотели отправиться?

— Варшавка, двадцать! — слова сорвались с губ быстрее, чем он успел вспомнить адрес.

— Пожалуйста, пристегнитесь. Приятной поездки! — отозвался динамик.

Взлетая, Ярослав снова выглянул в окно. Охранник, задрав голову, наблюдал за ним. При этом он держал руку около уха и что-то быстро говорил.

Его нос торчал будто хищный клюв, и Ярослав вдруг вспомнил, где он видел этого человека — на поляне, в лесу, когда их схватили разбойники. Ворон!

Воспоминание, в свою очередь, повлекло за собой череду других — появление стрельцов, поездка в трясущейся на ухабах карете, подземелья Тайного приказа, допрос Симеоном, ночное бегство из палат князя Шуйского…

Ярослав вытащил из-под куртки крест, и взвесил его на ладони. Юшка Беззубцев, таинственный посетитель Шуйского, передал ему его в катакомбах, когда за ними гнались стрельцы.

Какая связь между ним и бабкой? Был ли он ее предком?

Вполне возможно.

Тогда, получалось, что всё сходится: бабка просила крест — вот он; осталось вернуть его ей!

Если, конечно, она по-прежнему живет там же.

Мысли Ярослава плавно вернулись к текущей реальности. Где же он оказался?

Последнее, что он помнил из прошлого — это подвал, в котором толпились туристы и бомж-юродивый, стоявший рядом. Кажется, тот что-то говорил про ключ.

Он помнил, как шагнул вперед и… проснулся на подстанции, очевидно, утратив память. Однако, он откуда-то знает, как управлять таксомобилем, ориентируется в городе, и умеет обращаться с аппаратурой.

Какая же из реальностей настоящая?

Ярослав повертел крест в руках. Лета седмь тысящь девянадесятого… Он только сейчас обратил внимание, что цифры были обозначены буквами, но при этом чтение даты не вызвало у него никаких трудностей.

Сейчас, по местному календарю, семь тысяч пятьсот двадцатый год. Выходит, он оказался в будущем? Но царевич Димитрий, которому принадлежал крест, жил в семнадцатом, кажется, веке, или даже раньше.

Ладно, с этим разберемся позже. Сейчас главное — найти Беззубцеву и вернуть крест. По-видимому, это — единственный способ вернуться в свое время.

Ярослав бросил взгляд за окно. Внизу раскинулся город, который выглядел и знакомым, и чужим одновременно. Над извилистой лентой Москвы-реки высился белокаменный собор со сверкающими золотом куполами — Храм Христа Спасителя. Казалось, только вчера они с Коганом, Ириной и Михалычем дежурили здесь. Приглядевшись, Ярослав с удивлением отметил, что и сейчас от храма вилась лента народа, стоявшего в очереди. По какому, интересно, поводу на этот раз?

В глаза бросалось изобилие зелени и почти полное отсутствие магистралей. Дома отличались от привычных многоэтажек, имея форму застывших облаков, или мыльных пузырей; впрочем, возможно, это были и не дома вовсе.

Значит, вот она какая, Москва будущего. Или, правильно говорить — Московия?

Впрочем, судя по утренним событиям, здесь небезопасно — мысли его вернулись к шуйцам. Кто бы они ни были, очевидно, представляли собой угрозу. Хорошо бы узнать побольше о реалиях этого времени. Жаль, нет интернета…

Хотя, почему же нет? Ярослав уставился на экран перед ним, транслировавший панораму города. Кажется, тут должно быть меню… Точно! Информация о маршруте, развлечения, новости…

Ярослав ткнул пальцем в раздел новостей и жадно впился глазами в заголовки.

«Подробности взрыва на площади Ивана Грозного».

«Высочайший указ Его Царского Величества Феодора IV о призыве на военную службу дворянского сословия».

«Официальное заявление главы военного министерства в связи с провокацией Шуйского Княжества».

«В подклете собора Покрова Пресвятой Богородицы обнаружен барсук».

Выбрав предпоследний заголовок, Ярослав открыл новость и усмехнулся.

С экрана на него сурово глядел Сарыч, он же — глава Тайного приказа, Симеон Годунов.

Из текста ниже следовало, что генерал от инфантерии, военный министр Московитского Царства, Годунов Никита Семенович, обвинял Шуйское княжество в нарушении Новгородских соглашений, преступной провокации и организации террористической деятельности на территории царства, что автоматически создавало casus belli, тем самым вынуждая Московию принять ответные меры самого радикального характера.

Действуя на автомате, Ярослав выделил пальцем «Шуйское княжество» и активировал поиск.

Так…

Основано в семь тысяч сто двадцатом году, князем Василием Шуйским. Столица — Шуйград, за Уральским хребтом, на реке Исеть. Население — около тридцати миллионов. Религия — римо-католическое вероисповедание.

Действующий правитель: князь (император — самозв.) Шуйский, Василий XII.

Ярослав вгляделся в портрет князя: худые черты лица, слегка раскосые глаза, выступающие скулы и узкая бородка.

Нет, он совсем не был похож на князя Василия. Хотя, за столько веков многое могло измениться.

— Внимание, приготовиться к посадке! — раздался голос из динамика. Экран погас, гель под Ярославом затвердел, плотно фиксируя тело.

Таксомобиль со свистом устремился вниз, так, что у Ярослава заложило уши; однако, приземлился он довольно мягко.

— Поездка завершена. Списание средств будет выполнено с подключенного банковского счета. Приятного дня! — сообщил динамик.

Выскочив из торпеды, Ярослав с наслаждением потянулся, разминая затекшие спину и плечи.

Он находился на зеленой поляне, окруженной с трех сторон аккуратно подстриженными кустами. С четвертой стороны располагался трехэтажный особняк старинного вида с высокими резными деревянными дверями. Очевидно, это и был дом Беззубцевой.

Спрятав крест под куртку, Ярослав направился в сторону здания.

Глава 26

В отличие от виденных ранее здешних домов, этот был сложен из обычного, насколько Ярослав мог судить, кирпича. Подойдя ближе, он обнаружил, что краска на стенах местами облупилась, часть окон затянута плющом, а двери выглядят старыми и рассохшимися.

Над входом висела мраморная табличка, на которой потускневшими золотыми буквами была выведена надпись:

«Дом-музей князя Шереметева. Архитектурный памятник середины четвертого столетия седьмого тысячелетия. Охраняется государством».

Похоже, что музей не пользовался особой популярностью; судя по внешнему виду, он вообще казался заброшенным.

Ярослав огляделся в поисках звонка, и, не найдя его, постучал в дверь. Подождав, повторил, уже громче.

«Всё, как тогда, на первом вызове у бабки» — мелькнуло у него в голове.

Он даже тревожно оглянулся в поисках сектантов, но поляна оставалась пуста.

Скорее всего, здесь, действительно, никого не было. Ярослав на всякий случай дернул позеленевшую медную ручку, и дверь, неожиданно, распахнулась, издав противный скрип давно не смазывавшихся петель.

Поколебавшись, Ярослав переступил порог, и оказался в небольшом, тускло освещенном зале.

Пахло сыростью, плесенью и прелой тканью; судя по царившему в зале запустению, дом был давно заброшен. В пробивающихся сквозь растрескавшиеся деревянные ставни лучах света клубилась поднятая сквозняком пыль. Когда-то, по-видимому, роскошный, ковер грязно-серого цвета местами был протерт до дыр. Покосившаяся вешалка у дверей с единственным предметом гардероба в виде ярко-розовой вязаной шапочки с помпоном, грозила в любой момент опрокинуться на Ярослава. Кресла с резными подлокотниками, стоявшие вдоль стен, были завалены мусором; обивка давным-давно полопалась, из-под неё торчали проржавевшие пружины. Единственным признаком жизни в этом месте был разросшийся фикус в большом эмалированном ведре, стоявшем в углу.

На противоположной стороне залы виднелась широкая лестница полукругом, ведущая на второй этаж.

Ярослав прочистил горло.

— Есть здесь кто?

Ответа не последовало.

Развернуться и уйти? Но что дальше? Каким-то образом, это место было связано со всем, что происходило с Ярославом, и он интуитивно чувствовал, что ответы на вопросы следует искать именно здесь.

Он сделал шаг по направлению к лестнице, и тут же из-под груды мусора на полу метнулась серая тень, подняв облачко пыли.

Крысы! Что же, интересно, они тут жрут?

Его внимание привлекла яркая обертка, отлетевшая к его ногам.

Пачка из-под быстрорастворимой лапши. Выходит, кто-то здесь все-таки бывает? Может, бомжи?

Он начал подниматься по поскрипывающим ступеням, покрытых ковровой дорожкой. Зал на втором этаже выглядел более респектабельным, хотя пыли и мусора здесь также хватало.

Судя по остаткам интерьера, он находился в гостиной — вдоль стен стояли диваны и пуфики, чередующиеся с вазами и канделябрами. С потолка свисала огромная люстра, затянутая паутиной. Рассохшиеся паркетные половицы поскрипывали под кроссовками, когда Ярослав двинулся дальше.

С полотен картин в пышных рамах на него равнодушно взирали портреты людей в старинных одеждах. Ярослав приблизился к одной из них, изображавшей старика с высоким лбом с глубокими залысинами, опиравшегося на посох с массивным набалдашником. Старик взирал на него, неодобрительно поджав тонкие губы. На потускневшей табличке убористым почерком было выгравировано:

«Московитский боярин, Андрей Кобыла»

Со следующего портрета на Ярослава с лукавой усмешкой смотрел худой мужчина в высокой меховой шапке.

Надпись гласила, что это был «Боярин Федор Кошка, сын Андрея Кобылы».

Семейная галерея, значит. Так, а это кто?

Третий портрет изображал сына Федора Кошки — здоровяка с массивной челюстью, сжимавшего в увесистом кулаке булаву.

«Александр Федорович Беззубец»

Ярослав нахмурился. Беззубец? Звучало похоже на Беззубцева, но… при чем тут Шереметевы?

Заинтригованный, он двинулся дальше и, миновав еще два портрета с потомками Беззубца, остановился перед профилем вельможи с кустистыми бровями, которого, согласно подписи, звали Андрей Беззубец-Шеремет.

Вот оно! Получалось, роды Беззубцевых и Шереметевых были связаны между собой.

Выходит, бабка приходилась дальним потомком тем боярам, чьи портреты висели на стенах. Однако, где она? Ярослав нащупал под курткой крест. Её задачу он выполнил — вернул пропавшую реликвию, но что дальше?

Зал оканчивался стрельчатой аркой, обрамляющей альков, в глубине которого виднелся старинный громоздкий рояль. Справа и слева от алькова зал переходил в просторные застекленные террасы. На каждую из них выходило несколько дверей.

Ярослав подошел к роялю. Крышка была откинута, пожелтевшие страницы нот слегка трепыхались на невидимом сквозняке.

Неприятное чувство кольнуло его иголкой, что-то было не так во всем этом царстве запустения.

Ощущение чьего-то незримого присутствия не давало ему покоя.

Неожиданный звук заставил его вздрогнуть — глухой стук, раздавшийся внизу, словно упало что-то тяжелое. Ярослав замер, вслушиваясь. Вроде тихо. Он огляделся в поисках чего-то, что могло сойти за оружие в случае необходимости. Взгляд упал на подсвечник, валявшийся на полу возле рояля.

Взвесив в руке, Ярослав перехватил его поудобнее и осторожно двинулся обратно к лестнице.

Дойдя до неё, снова прислушался. Кажется, ухо уловило какой-то шорох, однако он не был уверен.

Может, крысы? Он начал спускаться, стараясь ступать так, чтобы ступени не скрипели.

На первом этаже ничего на первый взгляд не изменилось. Хотя нет — вешалка у двери валялась на полу.

За спиной раздался шорох. Ярослав резко обернулся, и шарахнулся назад, едва не поскользнувшись на вытертом ковре. Облезлый, тощий кот с порванным ухом таращился на него ярко-желтыми глазами и сердито шипел, выгнув спину.

— Мурзик?! — неверяще прошептал Ярослав.

В этот миг ковер под ногами неожиданно пришел в движение, резким рывком уходя из-под ног; Ярослав взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но не удержался и рухнул, перекатился через несколько ступеней, больно ударившись при этом ребрами.

Затылок отозвался вспышкой боли, в глазах промелькнули цветные круги.

— Что за… — Ярослав осёкся.

Прямо на него смотрел четырехгранный наконечник арбалетного болта, покачиваясь из стороны в сторону.

— Сиди, где сидишь! — прозвучал хрипло дребезжащий голос.

Ярослав уставился на невесть откуда взявшегося старика.

В принципе, мелькнуло у него в голове, он легко мог не заметить его в холле — более всего тот напоминал ожившую кучу мусора, из которого, большей частью, состоял его гардероб.

Сгорбленный, с длинными спутанными патлами и торчавшей вызывающими клоками бородой, он не сводил с Ярослава настороженного взгляда из-под яркой вязаной шапочки.

Сухие жилистые руки, бугрившиеся узлами вен, сжимали рукоять древнего арбалета.

Очевидно, местный бомж, или городской сумасшедший. Угораздило ведь… Однако, оружие выглядело вполне боевым, а с расстояния в метр можно было не сомневаться, что болт прошьёт его насквозь.

— Сижу, — мирно сказал Ярослав, осторожно демонстрируя открытые ладони. — Я вообще случайно сюда зашёл…

Старик фыркнул. — Рассказывай! Я вашу братию давно здесь поджидаю! Будешь вешать лапшу на уши — получишь дырку в пузе! Усёк, шуец?

— Эээ… — выдавил Ярослав, завороженно следя за колебаниями наконечника.

— То-то! — удовлетворенно рявкнул старик и оглушительно чихнул.

С омерзительным гудением, стрела сорвалась с тетивы и отколола от стены кусок штукатурки, в нескольких сантиметрах от головы Ярослава.

— Твою ж! — выругался старик. — Из-за тебя, заразы, интерьер повредил!

— Ты мне чуть полголовы не снёс! — огрызнулся Ярослав, машинально подбирая с пола болт.

Тяжелый, таким деревянную доску пробить с десяти шагов можно.

— Господь отвёл, значит, — глубокомысленно заметил старик. Он опустил арбалет и задумчиво разглядывал Ярослав, склонив голову набок.

— Что-то непохож ты на шуйца-то…

— Может, потому что я и не шуец вовсе? — мрачно поинтересовался Ярослав, прикладывая холодный подсвечник к затылку.

— Чего ж ты ко мне полез тогда? Что тебе тут надобно?

— А разве это не дом-музей? Там, вон, даже табличка висит на дверях, — Ярослав пожал плечами. — Я, между прочим, стучал!

— Стучал он, ишь ты! — старик фыркнул. — Скажи еще, на экскурсию пожаловал!

— А что в этом такого?

— А то! — старик наставительно выставил указательный палец. — Закрыт музей, значит, на реставрацию! Уже лет пятнадцать тому как! И все честные московитяне об том прекрасно знают!

— Что-то не видно, чтобы тут что-то реставрировалось, — усмехнулся Ярослав.

Старик сердито насупился.

— Ишь, знаток выискался! Вот что, давай-ка, топай отсюда! Подобру, как говорится, поздорову.

— Хорошо, — миролюбиво откликнулся Ярослав, осторожно поднимаясь с пола. Несмотря на то, что арбалет у старика был разряжен, провоцировать двинутого деда на новые вспышки агрессии ему совсем не хотелось.

— Стой! — вдруг неожиданно выкрикнул старик, меняясь в лице.

Ярослав замер, напряженно ожидая новой выходки, но старик уставился куда-то ему под ноги.

Проследив за его взглядом, Ярослав перевел дух. На ступеньке, у самых его кроссовок, разлегшись, вылизывал лапу облезлый кот.

— Ты! — воскликнул старик и, подслеповато щурясь, уставился на Ярослава.

Только сейчас Ярослав обратил внимание, что глаза старика были разного цвета.

— Ты! — повторил он следом за стариком.

Блаженный! Как он сразу его не узнал?

— Это ведь ты отправил меня сюда! — сказал он вслух. — Я тебя помню!

— Нашел, значит! — хмыкнул блаженный. — Стало быть, понял, что к чему?

— Если честно — не очень, — признался Ярослав. — Я вообще еле вспомнил, кто я и откуда. Все было как в тумане, да и сейчас тоже.

— Бывает такое, — старик поскреб бороду и вздохнул. — Тебе еще повезло, коль смог добраться досюда.

— Почему? Что вообще происходит? Я думал, мне нужно было вернуть бабке крест — я нашел ее предка, но вместо своего времени попал в будущее, а моя бригада осталась там, в прошлом.

Ярослав вытащил крест из-под рубашки. — Вот, я принес его! Что пошло не так?

Блаженный покачал головой.

— Ты ошибаешься, — возразил он. — Это — не будущее, это — твое настоящее. Точнее — его альтернатива. Крест, который ты нашел — не тот!

— Как — не тот? — опешил Ярослав.

— Вот так! — отрезал старик. — Неужели сам еще не понял? Где, по-твоему, ты находишься?

— Варшавское шоссе, сорок, — растерянно ответил Ярослав, — здесь был дом Беззубцевой…

— Вот именно — был! — сварливо заметил старик. — А сейчас тут что? Табличку, говоришь, видел?

— Дом-музей Шереметевых, — пожал плечами Ярослав.

— Точно! Вот поэтому крест, который ты принес — не тот!

— Откуда же мне это было знать? — Ярослава охватило раздражение. — Где вообще его нужно было искать? И при чем тут вообще я?

Вместо ответа старик начал подниматься по лестнице. — Идем, — бросил он через плечо. — Времени мало.

Они поднялись на второй этаж, сопровождаемые котом, пересекли уже знакомую Ярославу залу и остановились возле рояля.

Старик, оглянувшись по сторонам, осторожно снял с подставки нотную тетрадь, сдул с неё пыль.

— Вот, — проговорил он, подавая её Ярославу.

— Что это? — Ярослав в недоумении повертел тетрадь в руках.

— Загляни в конец, — подсказал старик.

Ярослав перелистнул страницы, испещренные значками нот и обнаружил, что листы с ними были вклейкой — основную часть тетради заполняли строчки текста и даты.

— Рукопись! — вырвалось у него. — Я потерял ее где-то…

— Не потерял, — усмехнулся старик. — У тебя ее украли люди Шуйского.

— Огурец! — растерянно пробормотал Ярослав. — Ну да, точно! Но… как она попала к тебе?

— Долгая история, — отмахнулся старик. — Посмотри лучше последние записи.

Ярослав пролистал несколько страниц.

«В лета седмь тысящ пятьсот дванадесятого, во время царствования Феодора VI Годунова, посланники княжества шуйского учинили взрыв во граде престольном Москве, дабы смутить народ и вселить страх и тревогу в умах людских…»

— Текст изменился, — пробормотал Ярослав. — В прошлый раз тут говорилось что-то про привезенную реликвию и каких-то еретиков…

— Разумеется, — подтвердил старик. — Изменилась реальность, а вместе с ней — и хронология. Думаешь, ты сейчас в будущем? Какой, по-твоему, год?

— Ну… — Ярослав кинул взгляд на страницы рукописи. — Семь тысяч пятьсот двадцатый?

— Правильно! — нетерпеливо кивнул старик. — Только летоисчисление это от сотворения мира. А если считать от рождества Христова, то две тысячи двенадцатый!

— То есть, — до Ярослава начало доходить, — это не будущее, а моё настоящее? Изменившееся настоящее?

Старик снова кивнул.

— Но почему оно изменилось? — Ярослава холодной иглой кольнула догадка. — Из-за нас?

— Там все ответы, — старик показал на рукопись. — Неправильный выбор привел к неправильным последствиям.

— Так что же теперь? — Тревога в груди Ярослава нарастала. — Как всё изменить?!

Старик вздохнул. — Есть только один способ исправить ошибку — исполнить волю хранительницы.

— Какой еще хранительницы?!

— Той, которая дала тебе поручение, — невозмутимо пояснил старик.

— Беззубцевой? — Ярослав потряс головой. — Но почему — я? С какой вообще стати я должен искать что-то в прошлом по заданию какой-то старухи!? Почему бы тебе не заняться этим, раз уж ты в курсе всего?

Старик высморкался в рукав. — Ты задаешь много вопросов, — спокойно сказал он. — У нас нет времени на объяснения — здесь тебе угрожает опасность. Так сложилось, что именно ты оказался связан с судьбой хранительницы, моя же задача — служить проводником. Ты волен отказаться, конечно, но тогда ты останешься здесь, и эта реальность станет для тебя единственной. Правда, скорее всего — ненадолго.

— Кто мне угрожает? — Ярослав подавил желание схватить старика за грудки и встряхнуть как следует. — Где Коган, Ирина и Евстафьев? Почему моя девушка не узнает меня?! Как вернуть всё как было?

— Орден…

Лицо старика вдруг исказила судорога, он оборвался на полуслове, изо рта хлынула кровь.

Ярослав едва успел подхватить его — из-под лопатки торчала стрела с черным оперением.

Кот громко зашипел, выгнув спину, шерсть на ней стояла дыбом.

Подняв глаза, Ярослав увидел у лестницы человека в черном плаще, державшего в руке самострел.

— Беги, — выдохнул блаженный. — Обратно… через тот же вход… в храме…

— Каком?! — выкрикнул Ярослав.

Но старик уже не отвечал.

Человек в плаще улыбнулся и направился к нему. Самострел снова был заряжен и смотрел прямо на Ярослава.

— Стой, где стоишь! — мягко посоветовал он. — Мы не причиним тебе вреда, нам нужна только похищенная рукопись. Старик был вором, у нас с ним старые счеты.

— Вы — шуйцы? — спросил Ярослав. Он медленно отступал назад, за прикрытие рояля.

— Так нас называют здесь. — Человек приближался, не сводя с Ярослава цепкого взгляда глубоко посаженных глаз. На бледных тонких губах блуждала полуулыбка. — Мы — слуги Великого Князя Восточной Империи.

— Зачем вам рукопись?

Человек нахмурился. — В ней — знания и мудрость поколений. Она принадлежит роду Шуйских. Старик украл её, и получил по заслугам. Отдай её, и останешься цел и невредим.

Ярослав заколебался. Может, разумнее, было и в самом деле отдать эту дурацкую рукопись? Какой, в конце концов, от нее прок? Однако, ему очень не нравился огонёк, горевший в глазах человека. Теперь он узнал его — тот самый похоронный агент, пытавшийся свернуть ему шею.

И, если его догадка верна, он знает, что сейчас должно произойти.

— Хорошо, — произнес он вслух. — Вот.

Он положил рукопись на пол и отступил на шаг.

Улыбка агента стала шире.

— Вот и молодец, — вымолвил он свистящим шепотом.

По-прежнему держа самострел направленным на Ярослава и не сводя с него глаз, он присел и вытянул руку к рукописи.

И в этот же миг серый клубок шерсти промелькнул в воздухе и прыгнул на человека, огласив гостиную утробным рычанием и шипением.

Агент вскрикнул, выронил самострел, пытаясь скинуть с себя разъяренного кота.

Ярослав бросился вперед, подхватил с пола брошенный подсвечник, и со всего маху опустил его на голову агента. Тот рухнул, как подкошенный, распростершись на полу.

Ярослав подобрал рукопись и погладил кота, все еще злобно шипевшего на поверженного врага.

— Идем, Мурзик, надо убираться. Этот тип мог быть здесь не один.

Кот дернул хвостом и направился в сторону лестницы.

Ярослав направился было за ним, когда пронзительный писк, доносящийся от агента, заставил его остановиться. Во внутреннем кармане плаща обнаружилась пластиковая карта, размером с игральную, и небольшим плазменным экраном.

«Подтвердить вызов?»

Ну уж нет, спасибо. Ярослав сбросил входящий запрос и торопливо спрятал карту в нагрудный карман.

Он задержался над телом старика, уставившегося широко раскрытыми глазами в потолок. Помедлив, Ярослав прикрыл их ладонью. Тело еще сохраняло тепло. Что он пытался ему сказать? Где находится портал, через который он сможет вернуться? Он сосредоточился, пытаясь вспомнить их прошлую встречу. Котелок с лапшой, полосатая морда барсука — воспоминания нахлынули на него волной. Винтовая лестница, деревянная скрипучая дверь, экскурсовод с туристами в каком-то подвале…

Старик говорил о храме… Что-то шевельнулось в голове, какая-то мысль ускользала от него, он был уверен, что какая-то деталь воспоминаний уже всплывала сегодня, недостающий элемент пазла.

Вздохнув, Ярослав убрал руку и поднялся. Нужно было спешить.

Глава 27

Агент по-прежнему не подавал признаков жизни. Ярослав помедлил, борясь с профессиональной привычкой убедиться, что тот, по крайней мере, дышит. Вроде есть пульсация на шее… Ладно, в конце концов, он сам напросился.

Взгляд его упал на самострел, валяющийся рядом на полу. Пожалуй, от него будет больше прока, чем от подсвечника.

Взяв его в руки, Ярослав не мог сдержать восхищенного вздоха. Легкий, почти невесомый, он идеально ложился в ладонь. Приклад был изготовлен из какого-то темного сплава; сбоку располагалась едва заметная кнопка. Ярослав нажал на неё, и тетива с негромким жужжанием натянулась, обнажив желоб с лежащей в нем черной стрелой.

Оружие придало ему уверенности. Стараясь ступать тихо, Ярослав двинулся к лестнице, попутно обнаружив, что кот снова куда-то исчез.

Он уже начал спускаться по ступеням, когда раздавшийся снизу скрип двери заставил его замереть.

Кто-то проник в дом. Присев, Ярослав выглянул из-за перил. При виде двоих стоявших в холле людей сердце его забилось учащенно, а в животе скрутился тугой узел — они выглядели почти точными копиями лежащего наверху агента, только моложе. Из-под черных плащей выглядывали белые воротнички рубашек.

Судя по напряженным лицам и взведенным самострелам в руках, двойники уже заподозрили что-то неладное. По всей видимости, дожидались своего товарища снаружи, а когда тот не ответил на сигнал, проникли следом.

Ярослав закусил губу. Что теперь? Они, несомненно, двинутся сюда, и тогда столкновение неизбежно. К тому же, с минуты на минуты может прийти в себя оглушенный им ранее агент. Напасть первым? Но противников двое, и они явно обучены стрельбе из этих штуковин лучше, чем он. Даже если он выведет кого-то из строя (Ярославу не хотелось думать, что придется убивать), другой может успеть ранить его самого, или убить, или позвать на помощь — кто знает, сколько их могло остаться снаружи.

Двойники обменялись жестами, один остался стоять у дверей, а другой двинулся по периметру залы, настороженно озираясь. Ярослав, затаив дыхание, следил, за его приближением к лестнице. Пять шагов… Три… Один…

Агент уже занес ногу над первой ступенькой, и Ярослав поднял самострел, когда раздавшийся шорох заставил обоих агентов синхронно повернуться.

Невесть откуда взявшийся в центре зала серый кот невозмутимо вылизывал лапу, не обращая никакого внимания на агентов, взявших его на прицел.

Человек на лестнице издал шипящий звук и вопросительно повел самострелом, указывая на кота, однако второй отрицательно качнул головой, приложив палец к губам.

Кот, между тем, закончил свои процедуры и, чинно ступая, направился к выходу. Остановившись у двери, задрал голову и издал требовательный мяв.

Агент попытался пнуть его ногой, но тот с легкостью увернулся и сердито зашипел.

Раздосадовано пробормотав что-то вполголоса, агент толкнул дверь, и кот тут же выскочил в образовавшуюся щель. Другой агент двинулся было по лестнице, но приглушенный возглас напарника снова заставил его обернуться. Первый подозвал его взмахом руки, и, когда тот приблизился, оба они, чуть слышно переговариваясь, стали наблюдать за чем-то, происходившим снаружи.

Ярослав бросил взгляд на фикус, стоявший рядом с креслом, метрах в трех от лестницы. Если прокрасться туда, есть шанс остаться незамеченным, спрятавшись за ними…

Выждав еще немного, он осторожно сделал шаг, потом другой… Рукоять самострела в руке скользила от пота. Миновав следующую ступень, он перемахнул через перила, бесшумно метнулся в угол и укрылся за спинкой кресла.

Маневр прошел успешно — оба агента о чем-то оживленно спорили.

Ярослав прислушался, пытаясь разобрать слова, но язык на котором они говорили, был ему не знаком — какая-то смесь из шипящих и клекочущих звуков.

Что происходило снаружи?

Со своего места, сквозь щель между неплотно прикрытыми ставнями он мог видеть часть поляны перед домом, и припаркованную на ней черную «торпеду», которую память Ярослава услужливо классифицировала, как скоростную спортивную модель с высокими летными характеристиками. Других шуйцев рядом с ней не наблюдалось.

Объектом же пристального внимания агентов, судя по всему, служил снижающийся с неба медицинский аэромобиль с эмблемой института нейротрансплантологии.

Значит, бегство из клиники не прошло незамеченным — его выследили и отправили следом наряд. Странно, что на розыски отрядили персонал клиники, а не патруль стражей.

Шуйцы, очевидно, не ожидали появления здесь кого-то еще и теперь решали, как поступить.

Тем временем, аэромобиль приземлился рядом с торпедой, и из него появилось трое медиков в белых комбинезонах. Двое мужчин крепкого телосложения с дистанционными инъекторами — такие использовались на психиатрических бригадах, с зарядами транквилизаторов.

Третий медик оказался девушкой, и, когда Ярослав разглядел ее лицо, едва не опрокинул фикус — именно её он видел несколько часов назад на плазменной панели в больнице.

Алёна!

Между тем агенты приняли решение — распахнув дверь, выскочили наружу и, прежде чем медики успели отреагировать, оба синхронно выстрелили. Один из мужчин свалился со стрелой в груди, другой успел увернуться, загородил собой Алену — и выстрелил в ответ из инъектора.

Стрелявший в него агент пошатнулся, сделал неуверенный шаг и рухнул навзничь.

Ярослав бросился к дверям. В этот момент для него было неважно, что произойдет дальше с ним, или со всеми реальностями, вместе взятыми.

Он оказался за спиной агента как раз в тот момент, когда тот выстрелил снова — второй медик упал.

Следующая стрела убьёт Алёну.

Ярослав вскинул самострел и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок.

Отдача была практически незаметной, еле слышно щелкнула тетива и стоявший перед ним агент рухнул, как подкошенный.

Ярослав замер, пытаясь осмыслить случившееся — он в первый раз стрелял в живого человека, и, кажется, убил его.

Подняв глаза, он встретился взглядом с Аленой.

Она смотрела на него, приоткрыв рот.

Узнаёт ли она его?

— Алёна! — собственный голос звучал странно, словно был не его вовсе. — Это — я, Ярослав…

По её лицу промелькнуло странное выражение, она сделала шаг назад.

— Не бойся! — Ярослав бросил самострел на землю и показал ей пустые ладони. — Я не причиню тебе вреда, я не безумен…

Он запнулся, осознав, что будет довольно непросто доказать это ей сейчас, с учетом всех обстоятельств.

Но она покачала головой. — Я и не думаю, что ты безумен, — тихо сказала она.

— Правда?! — Ярослав ощутил, как его захлестывает волна облегчения. — Это… Это замечательно!

Он двинулся к ней. — Ты в порядке?

Она кивнула, настороженно наблюдая за его движениями.

— Эти агенты, то есть, шуйцы — охотятся за мной. Я не очень понимаю, почему, но они пытались завладеть вот этим, — он показал ей рукопись. — Там, наверху, остался еще один — мне удалось его вырубить, перед тем, как эти двое нашли меня.

— Он жив? — быстро спросила Алена.

— Да, — с облегчением выдохнул Ярослав. — А твои коллеги? Нужно осмотреть их… Ты вызвала стражей?

Он склонился над медиком, распростершимся на траве рядом с торпедой. Перевернул его на спину — стрела ушла глубоко в грудную клетку; вокруг оперенного черного древка расплывался маленький, почти безупречной формы алый кружок. Странно, что так мало крови, мелькнуло у него в голове.

Что-то холодное и острое коснулось его шеи.

Обернувшись, Ярослав замер. Алена сжимала в руках инъектор, наставив его в упор. Металлическое жало мелко подрагивало перед глазами.

— Алёна, я…

— Встань! — перебила она.

Ярослав подчинился. — Я не шуец! — выкрикнул он. — И не сумасшедший!

— Конечно, ты не шуец, — Алена усмехнулась. — Ты тот, кто им нужен. Лезь в торпеду!

— Что?! Ярослав уставился на неё в изумлении. До него медленно начало доходить.

— Ты с ними заодно? — неверяще произнес он. — Поэтому ты и прилетела сюда, так?

Алена тряхнула головой, знакомым до боли жестом убирая с лица непослушную рыжую прядь.

— Полезай! — повторила она. — Патруль будет здесь с минуты на минуту, и единственная причина, по которой ты еще не получил дозу тразепама — это возня с твоей бесчувственной тушкой. Быстрее и безболезненней для тебя быть послушным мальчиком и избавить меня от лишних усилий.

— Но почему? — выдохнул Ярослав. — Почему ты помогаешь им?!

В её зеленых глазах сверкнула молния. — Потому, что это нужно Ордену! Лезь!

Острие иглы проткнуло куртку и оцарапало кожу на груди.

Ярослав отступил и уперся спиной в нагретый солнцем корпус торпеды. Стенка откликнулась легкой вибрацией и рядом с ним обозначился контур плазменной двери.

Не сводя глаз с Алены он, пятясь, шагнул через барьер. Переливающаяся радужная пелена окружила его, но он еще различал силуэт девушки, наведшей на него инъектор. Его девушки.

Он понял, что сейчас произойдет, и прикрыл глаза. Какая, в конце концов, разница? Все происходящее с ним было до такой степени абсурдным, что любой исход не мог пугать больше, чем существующая действительность. Может, он очнется в палате, и выяснится, что все это — сон, бред, галлюцинация?

Шум рухнувшего тела заставил его открыть глаза.

Алена лежала у входа в торпеду, инъектор выпал из ее рук.

Ярослав бросился к ней, схватил за плечи. — Что с тобой?!

Девушка с усилием подняла голову, в глазах её стоял ужас. — Ярик, — пробормотала она, — уходи, улетай отсюда, немедленно! Ты… должен успеть.

— Что происходит?! — заорал Ярослав. — Я никуда не улечу без тебя!

Её губы тронула слабая улыбка. — За меня… не волнуйся. Оставь здесь… Так надо. Ты можешь… Всё изменить.

Она стиснула его пальцы в своей ладони. — Улетай, слышишь?!

Это усилие окончательно истощило её, рука дрогнула и разжалась, тело бессильно обмякло в руках Ярослава.

Ярослав неверяще уставился на застывшие губы. Казалось, Алена крепко спит.

— Нет! — вырвалось у него.

И словно ответом с неба пришел пронзительный вой сирены.

Два сине-зеленых патрульных аэромобиля шли на посадку. Стражи!

Какие-то мгновения он колебался.

Мозг отказывался принимать эту раздвоившуюся реальность, он балансировал на грани между ними.

«Ты можешь всё изменить», — голос Алены все еще отдавался в его ушах.

Она что-то знала. Значит, существовал какой-то шанс. Приняв решение, Ярослав коснулся губами еще теплого лба девушки и бережно опустил ее тело на траву.

Патрульные мобили стремительно приближались.

Он шагнул через плазму двери и оказался в рубке управления.

Теперь, когда он сделал выбор, мозг и тело действовали словно автоматически. Усевшись в кресло, он извлек из нагрудного кармана пульт, взятый у агента, активировал панель управления, отозвавшуюся мерцанием разноцветных огней и запустил взлёт.

Вздрогнув, торпеда плавно взметнулась в воздух, мгновенно набирая высоту. Ярослав перевел дух, и направил торпеду прочь от дома-музея, на максимальной скорости.

Перед глазами стояло лицо Алены. Что произошло на поляне? Про какой Орден она упоминала? Почему хотела доставить его шуйцам и что остановило её? И что делать теперь? Куда лететь?

Вопросов много, и ни на один из них он не знал ответа. Ярослав сосредоточился, вызывая в памяти события сегодняшнего дня, анализируя полученную информацию. У него было чувство, что он упускает нечто важное.

Итак. Крест, который он взял у Беззубцева — не тот, а значит, он не выполнил миссию, которую возложила на него бабка. Старик-блаженный говорил о неправильном выборе и последствиях, которые необходимо исправить. Значит, в семнадцатом веке что-то пошло не так, и нужно вернуться обратно, чтобы восстановить нормальный ход событий.

Но как вернуться? Старик упоминал какой-то храм, видимо, именно тот, через который Ярослав сюда и попал. Осталось выяснить — что это был за храм и где он находится сейчас… Интересно, много ли их вообще в этой альтернативной версии Москвы?

В голове вдруг что-то щелкнуло. Ведь сегодня где-то уже мелькала информация, связанная с храмом!

Когда же? В больнице? Нет… Позже, когда он летел на Варшавку, и просматривал новости!

Точно, там упоминался барсук, обнаруженный в подклете какого-то собора…

Барсук! Ну, конечно! Теперь он вспомнил, что не давало ему покоя — когда они с блаженным ели суп в подземной келье, он кормил барсука! Значит, это тот самый собор, в котором находится портал!

Нужен инфонет. Ярослав вытащил из кармана служебный коммуникатор, который отключил раньше, опасаясь слежки — в нем должен быть доступ в сеть.

Он перевел управление в автоматический режим — кажется, погони не было — и торпеда зависла в воздухе, паря над полосой леса.

Набрав в поисковике «собор» «барсук», Ярослав впился взглядом в сводку результатов.

Есть!

«В подклети собора Покрова Пресвятой Богородицы обнаружен барсук.

При проведении реставрационных работ в кафедральном соборе Покрова Пресвятой Богородицы, рабочими, во время ремонта фундамента был обнаружен барсук, проникший, по-видимому, в подклет храма через систему подземных тайных ходов. Зверь передан на содержание в московитский зоопарк. Службы городского Архнадзора планируют провести дополнительные исследования подклета в ближайшее время».

Собор Покрова… Ярослав снова вбил название в поисковик и облегченно выдохнул.

Этот храм было невозможно спутать с любым другим — цветная карамель куполов, пряничные башни и резное крыльцо. Красная Площадь, собор Василия Блаженного!

Тревожно запищал радар и Ярослав бросил взгляд на обзорный экран. Две красные точки, обозначавшие воздушные суда, на восьми и четырех часах. Стражи! Значит, все-таки выследили.

Мысли заполошно понеслись вскачь. Что делать? Есть ли шанс оторваться, если лететь прочь от Москвы? Но тогда он окажется неизвестно где, и вряд ли сможет вернуться. Лететь на Красную Площадь, в самый центр столицы? Безумие. Однако, похоже, это единственная возможность вернуться в семнадцатый век и в свое время. Мозг еще анализировал варианты, а руки уже набирали маршрут в навигационной панели.

«Красная Площадь, подтвердить пункт назначения?»

Да!

«Активация маршрута…3…2…1…»

Торпеда заложила крутой вираж и понеслась в сторону центра Московии.

Красные точки исчезли с радаров, однако, явно ненадолго. Как только они засекут изменение маршрута, смогут срезать угол и будут еще ближе. Оставалось надеяться, что технический прогресс у шуйцев был развит лучше, чем у московитов.

Он вытащил рукопись из кармана куртки. Старик сказал, что в ней все ответы. Вряд ли, конечно, там могло говориться что-то об Алёне.

Он открыл ее наугад и начал читать, поглядывая на радар:

«Лета седмь тысящ сто двунадесятого бысть по всей Руси мор велий, от негоже мнози погибоша. И бысть смута лукавая, учиненная боярами Романовыми, от них же нецыи восхотеша лженаследника посадити на трон яко царевича Димитрия, иже от Углича со младых лет изъят бысть и скрывахуся. И занемогшу в пору ту великому государю Борису Феодоровичу Годунову, случишася при смерти бысть, но искусством лекаря Ягана Костериуса и промыслом Божиим от одра смертного воссташа и сокрушиша всех клеветников и льстецов, егоже сына окружаше».

Выходит, Годунов выжил, очевидно, с помощью Когана и Ирины. Ярослав нахмурился. И что теперь было делать? Не убивать же его, в самом деле… Или?

Он перевернул страницу.

Следующая запись была сделана другой рукой и отличалась по стилю:

«… и было видение мне: во тьме подземной лазутчик Самозванца бежал со мной и уязвлен был в ногу. И передал мне крест наперсный с наказом сохранить его и передать тому. И пойман был лазутчик слугами царскими и предан казни лютой за измену свою. И многих, иже под пытками оговорил, преданы были гневу царскому. И бежал князь Шуйский, опасаясь опалы царской, за горы Уральские, и остатки войска Самозванца присягнули ему. И там основали столицу новую, от которой много бед Годуновым было до сего дня, и до дней последних…»

Ярослав ошалело потряс головой.

Что это было? Неизвестный летописец в точности описал его собственный опыт бегства с Беззубцевым в катакомбах, словно от его имени. Как такое возможно?

Однако, теперь он знал, что пошло не так — Беззубцев был казнен! А, значит, бабка, которая, по всей видимости, являлась его потомком, тоже не могла появиться, и, вместо неё в доме оказался музей и блаженный… Вот почему крест не сработал!

Что ж, теперь, по крайней мере, было ясно, что делать. Дело оставалось за малым — вернуться в прошлое и спасти Беззубцева от смерти.

Радар снова взорвался пронзительным писком. Ярослав бросил взгляд на экран и увидел, что корабли стражи, вопреки прогнозам, оказались гораздо ближе, чем он мог надеяться. Навигатор показывал полторы минуты до прибытия в пункт назначения. Должен успеть!

Он уже видел кресты на куполах собора, когда на радарах появились новые точки — еще два аэромобиля шли ему навстречу, беря в клещи.

Еще немного — и они полностью заблокируют маневры, или возьмут торпеду под электронный контроль, а, возможно — просто-напросто взорвут. С шуйцами здесь разговор короткий.

В этой ситуации существовал лишь единственный выход, и Ярославу ничего не оставалось, как воспользоваться им.

Проверив, плотно ли пристегнуты ремни и надежно ли припрятана рукопись, он включил аварийный режим и активировал режим экстренной эвакуации.

Глава 28

На какой-то миг ему показалось, что торпеда взорвалась — перед глазами мелькнула слепящая белая вспышка; в ушах высокой нотой стоял противный режущий звук, грудь сдавило так, что он не мог вздохнуть.

«Неужели все-таки подбили?», — пронеслась паническая мысль в голове.

Однако, секундой спустя, обруч, стискивающий грудную клетку, лопнул, в легкие хлынул поток свежего воздуха, и вместе с ним накатила волна звуков — голоса людей, чьи-то крики, вой сирен.

Зрение медленно возвращалось к нему, хотя перед глазами еще плыли цветные круги.

Он стоял в центре площади, вымощенной брусчаткой. В сотне метров от него возвышался собор Василия Блаженного, сверкая золотыми крестами на витых куполах.

Повсюду вокруг Ярослава толпились люди, задрав головы к небу, под взволнованный гул голосов.

Подняв взгляд, он увидел расцветающий огненный салют на том месте, где, по-видимому, только что находилась торпеда. Красно-синие капли патрульных мобилей разлетались врассыпную от эпицентра взрыва. Зрелище было одновременно завораживающим и пугающим.

Еще через секунду пришло осознание того, что нужно спешить — стража наверняка зафиксировала катапультирование пилота и будет здесь с минуты на минуту!

Ярослав торопливо зашагал в сторону собора, протискиваясь между группами зевак и туристов, провожаемый недоуменными взглядами — форма парамедика привлекала внимание.

Выбравшись, наконец, на относительно свободное пространство, он вздохнул с облегчением — до крыльца храма оставалось не более пятидесяти метров. Однако, облегчение тут же сменилось тревогой — прямо у храма находился пост стражи. Наверняка, они оснащены связью и уже в курсе, что разыскиваемый парамедик, угнавший торпеду шуйцев, находится где-то здесь.

Была не была! Ярослав решительно двинулся вперед. Сердце колотилось всё сильнее, по мере того, как он приближался к собору.

Двое бородатых стражников в синих шинелях настороженно поглядывали по сторонам. Один из них заметил приближающегося медика и толкнул напарника, указывая на него.

В груди у Ярослава похолодело. Кажется, опасения подтверждались. Однако, теперь уже не оставалось ничего другого, как идти дальше, шаг за шагом сокращая расстояние до цели.

— Эй, парень! — окликнул его один из стражей.

Ярослав притворился, что не слышит. До крыльца оставалось еще пара десятков метров.

— Док! К тебе обращаюсь! — повысил голос стражник.

Ярослав поднял на него взгляд.

— Да?

— Что там стряслось?

— Где? — Ярослав непонимающе уставился на заросшее рыжей бородой лицо стражника.

— Ну, там, на площади, — нетерпеливо пояснил стражник, махнув рукой в сторону толпы. — Что за взрыв?

— А-а, — Ярослав судорожно соображал, что сказать. — Торпеду шуйцев подбили, кажется.

— Ну?! — стражник повернулся к напарнику. — Говорил же тебе, Василь! А ты — ракета, ракета!

— Пострадал кто? — обратился он снова к Ярославу.

— Пока нет, — выдавил Ярослав. — Там… связь плохая. Вот, ищу место, где лучше ловит.

Легенда была так себе, но стражей, кажется, устроила — они переключились на обсуждение новости.

Ярослав сделал еще несколько шагов, и уже перевел дух в очередной раз, когда сзади раздался пронзительный писк рации.

Он вздрогнул, и ускорил шаг.

От входа в собор его отделяли последние метры, когда резкий окрик ударил его в спину: — Стой!

Понимая, что это — его единственный шанс, Ярослав бросился вперед.

Стражи что-то кричали вслед, он слышал топот погони за спиной, и мчался, не разбирая дороги.

Он уже нырнул под сень высокой каменной арки, когда острая боль вдруг пронзила лодыжки — Ярослав не сразу понял, что произошло, по инерции летя вперед, и лишь когда сведенная судорогой нога подвернулась, и он с размаху повалился на острые ребра ступеней, вспомнил, что рамки защитного поля вырубают электронику, которой были напичканы его кроссовки.

Застонав, он попытался приподняться, но в этот миг чья-то сильная рука схватила его шиворот, натянув ворот так, что стало нечем дышать.

— Попался, тать! — прогремел над ним голос стража. — Вяжи его, ребята!

В глазах начинало темнеть; пытаясь освободить горло, Ярослав вцепился в куртку, отчаянно натягивая синтетическую ткань.

Пальцы его нащупали крест.

«Не успел…» — промелькнула в голове мысль, а затем на него обрушилась темнота.

* * *

Ночь. Едва теплящийся огонек свечи перед резным деревянным киотом.

Непослушные крючковатые пальцы перебирают бусины чёток. Он снова и снова кладет земные поклоны. Сколько их было? Он уже сбился со счёта. Сосновый запах свежеструганных досок дразнит ноздри, будит воспоминания. Нельзя вспоминать. Нельзя спать. Сон приносит видения, а видения иссушают разум. Но бессонная ночь и физическое истощение дают о себе знать — в очередной раз коснувшись лбом пола он не находит в себе силы подняться. Забыться, хотя бы ненадолго.

«Доброе утро, последний герой. Здравствуй, последний герой!

Ты хотел быть один, это быстро прошло, ты хотел быть один, но не смог быть один,

твоя ноша легка, но немеет рука, и ты встречаешь рассвет за игрой в дурака…»

Он снова слышит эту странную песню, сидя в удивительной белой колеснице, и видит через прозрачное окно залитый разноцветными огнями Вавилон…

Удар колокола возвещает о начале заутрени, вырывая его из мира грёз. На нем снова черные иноческие одежды, а не диковинный блестящий синий кафтан.

Он медленно встает с колен, тело отдается привычной болью, которой никогда не бывает в снах.

Бесполезно… Всё бесполезно!

Он накидывает на плечи свой старый плащ, нащупывает клюку в углу, и прихрамывая, выходит в предрассветную темень. Из деревянной церквушки доносятся обрывки псалмов, в окнах отражаются редкие огоньки лампад, тянет ладаном.

Дойдя до тяжелых деревянных монастырских ворот, он отпирает калитку. Привратник ушел на службу, во дворе никого. За оградой чернеет лес.

«Ярославе!»

Он вздрагивает, и оборачивается, чтобы встретиться взглядом с игуменом. Они смотрят друг другу в глаза и молчат. Оба понимают друг друга без слов.

Он первым отводит взгляд, и плотнее запахивается в плащ.

«Мир ти…»

Он скорее угадывает, чем слышит эти слова, зная, что игумен осеняет его на прощание крестом.

Калитка захлопывается за ним — он снова остается один.

* * *

Ветер. Соленые брызги прибоя. Крики чаек в небе. Нагретый солнцем песок.

— Ты спишь? Смеющиеся зеленые глаза заглядывают ему в лицо. — Вставай — пошли окунёмся!

Но ему совсем не хочется лезть в воду; слишком хорошо лежать вот так, впитывая всем телом тепло средиземноморского солнца, наблюдать за тем, как она смеётся, любуясь её стройным загорелым телом, пластичными, словно танцевальными, движениями, огненной копной волос.

— Тогда я пошла одна! Смотри, украдут ведь!

Он улыбается.

Она бежит по песку к морю, легкая и грациозная, с шумом и сверкающими брызгами погружается в воду, скрываясь в пенящихся волнах.

Нет, он никому не позволит её украсть!

Солнце скрывается за облаком, налетает невесть откуда взявшийся ветер, взметая песок.

Становится холодно, плечи покрываются гусиной кожей.

Сколько времени прошло? Несколько секунд? Минута? Час?

Его охватывает непонятная смутная тревога. Где Алёна?

Он поднимается и всматривается в море. Её нигде не видно! Теперь уже липкий страх начинает подниматься откуда-то из области пупка, сковывая внутренности.

Алёна?! Он озирается по сторонам и только сейчас замечает, что пляж пуст. Ветер гонит по песку мусорный пакет, вокруг пустые лежаки и напряженная, давящая тишина.

Чей-то взгляд сверлит ему затылок, он резко оборачивается и… вздыхает с облегчением.

— Ты здесь! Я тебя потерял…

Как она оказалась у него за спиной?

Она недоуменно хмурится, глядя на него, выгнув бровь, отжимая руками волосы. На левом предплечье у неё — незнакомая татуировка в виде солнца с лучами из языков пламени.

— Когда ты успела её набить? — удивляется он вслух и протягивает к ней руку.

Она отшатывается в сторону.

— Что с тобой? — он делает шаг к ней и пытается приобнять.

Пощечина обжигает ему лицо. Он изумленно смотрит на неё, и видит холодную ярость в её глазах.

Он пытается что-то сказать, но словно проваливается куда-то; слова застревают в горле, в глазах начинает темнеть, и уже на краю сознания ему слышится чей-то мерзкий холодный смех.

* * *

— Кажись, очухивается! Эй, паря!

От тяжелой оплеухи зазвенело в ушах.

Ярослав открыл глаза и уставился на рыжебородую конопатую физиономию, расплывшуюся в довольной ухмылке.

— Оклемался? Добре! Давай-кось, подымайся!

— Что? — с трудом выдавил Ярослав, еле ворочая языком. Голова буквально раскалывалась.

Он лежал на холодном каменном полу, все тело болело, словно после многочасовой тренировки после длительного перерыва.

Приподнявшись на локтях, Ярослав очумело огляделся.

В пляшущем свете факелов виднелись угрюмые бородатые лица окруживших его стражников в красных кафтанах.

Стрельцы! Значит, он…

Сильные руки подхватили его за подмышки, рывком вздернули на ноги.

Рыжебородый, которому Ярослав был обязан пробуждением, сунул ему факел в лицо.

— Пахом! Глянь — точно он?

— Агась, вроде, — лаконично отозвался другой стрелец.

— Стало быть, возвращаемся! Локти вяжи ему.

— Куда возвращаемся? — Ярослав поморщился, когда ему скручивали руки за спиной. — За что меня арестовывают?

— Там узнаешь!

Его повели по каменным коридорам. Ярослав помнил это место — здесь они с Беззубцевым прятались от стрельцов. Кажется, за этим самым поворотом… Значит, ему все-таки удалось вернуться в семнадцатый век! Вот только почему он оказался лежащим на здесь на полу, а не в келье блаженного?

И почему Симеон решил арестовать его? Ладно, сейчас это было уже неважно, главное — теперь у него был шанс! Шанс всё изменить.

* * *

— Глашка! Неси сбитень, да смотри, чтоб не остыл!

Глава Сыскного приказа, Симеон Никитич Годунов, отодвинул судок со стерляжьей икрой и откинулся на подушки, переводя дух.

Глафира, статная белотелая девка, торопливо поставила перед ним дымящуюся корчагу, невзначай мазнув при этом крепкой наливной грудью по руке.

— Мёд подавать велишь, батюшка? — проворковала она.

Симеон поморщился. Третьего дня в одной из крынок обнаружили мыша, и теперь он брезговал медом даже на царском пиру.

— Лучше принеси изюму и орехов, — велел он.

Проводив взглядом колышащуюся юбку, он вернулся к своим мрачным думам.

Состояние Бориса, по словам лекаря из грядущих времен, было — как, бишь, тот его назвал? Стабильным! Жить, стало быть, будет. Правда, Симеона изрядно заботило то, что царь едва дышал и вообще, немногим отличался от покойника. А как знать — может, на самом деле, помер — кто их ворожбу знахарскую ведает, да еще из неведомых времен, прости Господи… Однако, Борис был нужен ему в прямом смысле до зарезу — хоть живым мертвяком, хоть оборотнем! От внимания Симеона не ускользнули многозначительные переглядывания бояр за столом во время той роковой трапезы.

О, он хорошо знал этих хищников, с лисьими повадками и волчьими нравами!

Чего стоит один Шуйский…

Старому хорьку сегодня повезло — на его складах пораженного порчей зерна не нашли, а сам он, конечно же, будет клясться и божиться, что ни сном ни духом не ведает, как попал царю на стол отравленный хлеб. А то и так повернет, что это его, Симеона, вина, как первейшего блюстителя царевой безопасности. Волхва того, Ярослава, тоже в хоромах его не нашли, а уж лукавого Мухи и подавно. По всему выходило, что не за что зацепиться. Будь, конечно, его, Годунова, воля — уже сейчас бы лукавый Васька на дыбе показания давал, но без доказательств веских никак невозможно сие было! Бояре только и ждут повода, чтобы начать мутить люд — тот же Мстиславский первый голос поднимет, а остальные в одни гусли с ним играть станут.

Даже Басманов, обласканный Борисом — и тот, пёс, в любую минуту вцепится клыками в десницу, которая его кормила…

Да что там, если уж черная измена свила гнездо в самом сердце Кремля, на дворе Романовых!

Ему тогда удалось убедить Бориса в существовании заговора, хоть и не было прямых улик. Федор Никитич — прожженный лис, но в этот раз он его переиграл, вот только не слишком ли поздно. Слухи доходили, что уж очень был весел инок Филарет последнее время в своей далекой обители. Сказывали, прочил перемены скорые и для гонителей его зело неприятные. В аккурат, значит, с появлением Самозванца. Ладно, инок, будет тебе еще повод повеселиться. Русь большая, обителей в ней много, найдется местечко где-нибудь… поуютней.

Сейчас надо со Лжедмитрием решать. Чутьё редко подводило Симеона Никитича, и теперь подсказывало, что не будет земле русской покоя, пока самозванца в неё не положат. А лучше — из пушки прахом выстрелят.

Появление сотника вывело его из размышлений.

— Ну? — бросил он ему вместо приветствия. — Сыскали кого?

— Точно так, Симеон Никитич, боярин, — почтительно ответствовал сотник. — Лазутчика взяли!

Симеон нахмурил брови. — Кто таков?

— Беззубцев Юшка, боярский сын. Перебежчик и слуга самозванцев — Фаддей с Мироном узнали его! Велишь привести?

— Нет, — помедлив, решил Симеон. — Пусть покуда в карцере посидит, позже решу, что с ним делать. Муху нашли?

— Ищут! — отрапортовал сотник, вытягиваясь в струнку. — Не сумлевайся, боярин — никуда не денется, поганец!

Годунов скривился. — Никуда не денется! — передразнил он. — Муха, хоть и поганец, а свое дело добре знает. А ты, Нечай, токмо щи трескать горазд, да баб по сеням тискать! Ну, что еще?

— Так блаженный тот пропавший нашелся, боярин-батюшка! — с некоторой обидой доложил сотник.

— Неужто? — Симеон резко подался вперед, от его вальяжного недовольства не осталось и следа. — Живой?

— Обижаешь, Симеон Никитич! Живехонек!

— Ну, так доставить его сюда ко мне сей же час! — Годунов хищно осклабился и потер руки. — Будет о чем поговорить!

Когда за сотником закрылась дверь, Симеон Никитич обратил взгляд к образам, висевшим в красном углу и истово перекрестился. Господь явно помогал ему!

* * *

Прокопий Ляпунов, царский воевода, единым глотком опорожнил чарку и отер пышные усы.

— Принеси еще, чтоль, Мефодий, — не глядя на старосту буркнул он. — Что-то хмель не берет меня…

Мефодий лукаво сощурился.

— Отчего не принести, Прокопий Петрович, — покладисто согласился он. — Токмо, зрю, тот пожар твой, что брагой затушить пытаешься, от неё не утихнет…

— Какой еще пожар? — вскинулся воевода. — Чего мелешь-то, татарская твоя рожа?

Мефодий беззлобно рассмеялся. — Да ты не кипятись, воевода, — примирительно заметил он. — То дело житейское, у всех случается.

— У всех, да не со всеми, — в сердцах бросил Ляпунов и тут же нахмурился. — Ты на что намекаешь?!

— Да чего ж тут намекать, — покачал головой Мефодий, и, посерьёзнев, добавил: — Выбрось ты её из головы, Прокопий. Не твоего полета птица!

— Ах ты ж щучий потрох, собачий сын! — взвился воевода, вскакивая на ноги и хватаясь за рукоять сабли. — Я тебе твой язык поганый сейчас вырежу и твоим же свиньям скормлю!

— Господь с тобой, воевода, — вздохнул Мефодий, не обращая внимания на воинственный выпад, — какие у нас тут свиньи — последнего хряка еще по осени на мясо забили…

Ляпунов, еще немного постоял, возвышаясь над ним, и слегка пошатываясь, потом разом как-то обмяк и рухнул на лавку.

— Что, так видать? — упавшим голосом спросил он.

Мефодий кивнул, и глаза его снова превратились в щёлки.

— Ты ж с неё, почитай, все время глаз не сводил! Я уж думал — вот-вот дырку просмотришь!

Ляпунов застонал и уткнулся лицом в широкие ладони.

— И как на Басманова зыркал, когда он ее в карету повёл — почитай, вся околица видела, — безжалостно продолжал Мефодий. — Ежели б из того взгляда саблю выковать — всадника бы от шлема до сбруи рассечь можно было.

— С Басмановым у меня свои счеты, давние, — буркнул Ляпунов, наливаясь краской и темнея лицом; на скулах заходили желваки.

— Эх, Прокопий, — снова сокрушенно вздохнул Мефодий. — Тебе бы жениться…

— Мефодя, — задушевным голосом сказал Ляпунов, сгребая старосту за грудки, — сходи принеси браги — как православного прошу. Не дай грех на душу взять…

Когда за Мефодием закрылась дверь, он обхватил голову руками.

Стоило закрыть глаза, как перед ними вставал девичий образ — неземной, ангельской красоты.

Эти соболиные брови вразлёт, алые губы, и очи, черные, бездонные, словно озёра, в которых он, Прокопий Ляпунов, кажется, утонул.

Ладони до сих пор помнили тепло ее тела, когда он поддерживал ее под руку в лесу.

Именно тогда, на заснеженной поляне, когда опустился перед ней на колени, а она удивленно смотрела на него сверху вниз, он вдруг осознал, что…

Ляпунов с досадой хватил по столу кулаком так, что подпрыгнула чарка.

Хватит! Она — царевна! А он — худородный боярский сын, служивый человек. Проще добыть звезду с неба!

Скрипнула дверь и в горницу осторожно просунулась голова десятника.

— Воевода!

— Чего тебе? — прорычал Ляпунов, посасывая костяшки пальцев.

Десятник бочком просочился внутрь.

— Тут эта, тогось, воевода, — зашептал он с таинственным придыханием, распространяя вокруг себя запах сивухи, — слухи из Москвы, воевода!

— Ну, говори, — поморщился Ляпунов.

— Государь, воевода! — вращая глазами выдохнул десятник.

— Что — государь?! Да говори ты толком!

— Болен государь! Говорят даже — при смерти! Сказывают, отравить его хотели, но яд не взял, так потом родная дочь едва не прирезала!

— Что?! — взревел Ляпунов, мигом трезвея. — Да что ты несешь, пустобрёх!

Десятник побледнел, и мелко и часто перекрестился.

— Да чтоб не сойти мне с энтого места! Вот ей-ей, христом-богом! Обоз из Москвы прибыл надысь, торговый люд сказывает — вся Москва об этом ужо говорит! Что ж теперь будет-то, а воевода? Борис-то, царь-батюшка, значит, того! Господь ить не тимошка — видит немножко! Знать, и в самом деле царевичу Димитрию помогает, потому как он законный правитель, а не Борис!

— Побойся Бога! — воевода набычился. — Мы Борису присягали! А ежели чего и впрямь с ним случилось, так будем служить сыну его, Федору! И царевне…

Он оборвался.

— Царевне… — проговорил он, и лицо его сделалось тревожным.

Неожиданно, он сорвался с места и ринулся во двор.

— Прокопий, куда? — окликнул его Мефодий со жбаном в руках.

— Недосуг! — крикнул Ляпунов птицей взлетая в седло. — После потолкуем!

— Ох, Прокопий, — пробормотал староста, глядя, как воевода мчится по тракту во весь опор.

Покачав головой, он поднес жбан к губам и сделал большой глоток.

Глава 29

— Отдохни, Ира, — Коган положил руку на плечо девушки, бессильно поникшей у изголовья царского ложа. — Тебе надо поспать.

— Ничего, Давид Аркадьевич, — отозвалась Ирина, смахивая непослушную прядь волос, выбившуюся из-под расшитого жемчугом головного убора. — Я днем выспалась.

Коган покачал головой. Поведение Ирины вызывало у него смутную необъяснимую тревогу. То ли она так искусно вжилась в роль царевны, то ли у него от недосыпа и всех этих диких событий разыгралось воображение, но ему порой начинало казаться, что она и в самом деле дочь Бориса.

С непререкаемой уверенностью она выставила из опочивальни царя всех, и объявила, что останется здесь на ночь. Царица, её сын и бояре, очевидно, были шокированы этим заявлением, но спорить с ней не решились. Теперь кроме них двоих и Евстафьева, дремавшего на полу, в палате остались только двое телохранителей-рынд, замерших, словно истуканы, у дверей с бердышами в руках.

Коган перевел взгляд на царя. Дыхание было ровным, пульсоксиметр показывал достаточный уровень насыщения крови кислородом. Давление держалось в пределах допустимого, пульс оставался ритмичным. В целом, состояние было стабильным, для человека, несколько часов назад пережившего клиническую смерть.

Давид Аркадьевич рассеянно потер переносицу. В голове до сих пор не укладывалось, что они лечат Бориса Годунова, русского царя, в семнадцатом веке… И довольно успешно.

Он попытался еще раз припомнить, что ему было известно из курса отечественной истории об этом времени. Сейчас для них эта информация была жизненно важной.

Память, к сожалению, смогла предоставить ему довольно ограниченное количество фактов.

Первый русский царь не из династии Рюриковичей. Считался хитроумным интриганом и расчетливым политиком. Подозревался в организации убийства в Угличе младенца Димитрия, последнего сына Ивана Грозного. Спустя годы, некий человек объявил себя чудесно спасшимся царевичем, и начал кампанию против Годунова, заручившись поддержкой польской шляхты. Здоровье Годунова к тому времени сильно пошатнулось, он скоропостижно скончался, оставив сына и дочь, фактически, беззащитными перед боярами и наступавшим на Москву самозванцем.

Коган нахмурился. По всем подсчетам выходило, что до торжества Лжедмитрия оставались считанные дни. Однако же, царь был жив, и это одновременно, и вселяло надежду, и серьезно беспокоило.

С одной стороны, если Борис выживет, шансы Самозванца занять Москву будут существенно ниже. С другой — по спине Когана пробежал неприятный холодок — это означало, что своим вмешательством они с Ириной изменили прошлое, а значит — и будущее. То будущее, в которое им, тем самым, путь стал заказан.

Слабый стон, раздавшийся в полной тишине, вывел его из размышлений о временных парадоксах.

Царь очнулся и пристально глядел на него.

Коган торопливо приблизился к нему, не веря своим глазам. По всем прогнозам, Годунов еще несколько дней должен был находиться в вегетативном состоянии. Он бросил быстрый взгляд на Ирину, и увидел, что девушка уснула, склонив голову на подушку.

— Борис Федорович? — проговорил он вполголоса.

Губы царя шевельнулись. Коган наклонился, стараясь разобрать, что пытается сказать царь.

— Убо прейде… — донеслось до него.

— Что?

— Убо прейде… душа моя… воду непостоянную… — еле слышно выдохнул Годунов. Речь звучала смазанной, и Коган не готов был поручиться, что правильно понял сказанное.

— Борис Федорович, у вас случился инсульт… — Коган помедлил, подбирая правильные слова. — Кондрашка хватила, понимаете?

Годунов медленно моргнул.

— Все будет хорошо, — Коган нащупал пульс на запястье царя, — вам сейчас нужен покой…

— Отче честный… — прошелестел Годунов. — Прими… исповедь…

— Я не священник! — замотал головой Коган.

Не хватало ему еще принимать царскую исповедь!

Но Годунов, казалось, не слышал его; глаза его были устремлены куда-то вдаль, словно он видел что-то недоступное взгляду Когана.

— Димитрий… младенец… Неповинен аз есмь в крови жертвы невинной…

— Конечно, конечно, — пробормотал Коган, поправляя подушки.

— Нагие… жертву Ваалу принесоша… Проклянуша мя… Аз же, грешный, в вере усомнишася… Волхвованиям доверишася и колдунам…

Царь лихорадочно шептал, глаза его блестели, лоб покрылся испариной, из уголка рта стекала слюна.

Коган покачал головой и достал ампулу с диазепамом. Очевидно, царь в бреду.

— Аз же не уберег младенца… — продолжал бормотать Годунов, пока Коган разводил раствор, — Се, по грехам моим ныне призрак его из мертвых восста…

Коган подключил шприц к венозному катетеру и начал медленно вводить препарат.

Неожиданно, Годунов глянул прямо ему в глаза.

— Не подобаше смертным судьбу свою испытати и, паче того, изменити пытатися, — отчетливо проговорил он, — иже Господь начерта, суждено бысть, иные же пути лукавы и конец их — погибель.

Коган вздрогнул. Шприц выскочил из катетера, и Давид Аркадьевич торопливо закрутил заглушку.

Когда он снова посмотрел на царя, тот уже крепко спал, мерно похрапывая.

* * *

Ярослав едва поспевал за рысящей впереди лошадью, поскальзываясь на покрытых грязью брёвнах, которыми была вымощена улица. Стоило чуть замешкаться, как обвязанная вокруг пояса веревка натягивалась и дергала его вперед, сбивая с ног. Другой ее конец был намотан на руку всадника.

Ему так и не сказали, куда его везут, но, насколько он мог ориентироваться в сгустившихся сумерках, кавалькада двигалась в сторону соборной площади.

Стрельцы негромко переговаривались друг с другом, и по обрывкам фраз, он понял, что Беззубцев тоже был где-то здесь. Похоже, что скоро они оба окажутся в уже знакомых ему тюремных казематах.

Однако, его догадка оказалась верна лишь наполовину — достигнув площади, стрельцы разделились; часть направилась в сторону Тайного приказа, его же потащили дальше — к воротам царского дворца.

Здесь, у поста стражи, их уже ждал высокий молодой человек в богато отделанном кафтане и щегольской курчавой бородкой. Судя по тому, как угодливо склонился перед ним предводитель стрельцов, тот явно занимал не последнее место при дворе.

— Ну? — бросил он в ответ на заискивающие приветствия стрельца. — Где он?

— Вот, изволь, князь! — сотник дернул за веревку и Ярослав вынужденно дернулся вперед, выступая на середину освещенного факелами круга.

Князь удивленно вскинул брови, окинув взглядом замызганного с ног до головы грязью Ярослава.

— И это — волхв? — недоверчиво спросил он.

— Он самый, — подтвердил стрелец. — В тайном лазе подо рвом скрывался, вместе с мятежником Юшкой Беззубцевым. А того мы сразу, значит, в карцер сразу…

— Добро, — перебил его князь. — Развяжите его. Благодарствуй за службу, сотник, ступайте, ребята, с богом.

У Ярослава вырвался вздох облегчения, когда веревки, туго стягивающие локти, ослабли, и можно было, наконец, растереть затекшие руки.

— Ну что ж, волхв, — негромко сказал князь, всматриваясь в его лицо. — Великая тебе ныне честь выпала… Следуй за мной.

Он кивнул стражам у ворот, замершим, подобно истуканам со скрещенными алебардами, и те безмолвно расступились, пропуская их.

— Андрей Андреич!

Князь обернулся на голос.

Всадник на взмыленной лошади резко осадил ее перед воротами, и, спрыгнув, бросился навстречу спутнику Ярослава.

Тот настороженно отступил на шаг назад, кладя руку на эфес меча, но тут же убрал её.

— Ляпунов? — вырвалось у него.

— Ну!

Человек приблизился, и Ярослав узнал его — тот воевода, который встретил их в лесу и отбил у разбойников, обликом необычайно схожий с Сильвестровым.

— Ты как здесь? — удивился князь, протягивая ему руку. — Я думал, ты под Путивлем…

— Дела задержали, — Ляпунов замялся. — Пошептаться бы, Андрей Андреич нам с тобой!

Князь нахмурился, потеребив бороду. — Извини, Прокопий, недосуг сейчас! Аль срочное что у тебя?

Ляпунов собрался было ответить, но тут его взгляд упал на Ярослава, и воевода замер с открытым ртом.

— Ты! — воскликнул он, уставившись на него. Ярослав устало пожал плечами.

Князь, вздернув бровь, быстро глянул на каждого по очереди, и прищурился.

— Знаешь его? — негромко спросил он Ляпунова.

— А то! — взволнованно отозвался воевода. — Он ведь с царевной был, когда…

— Ш-ш-ш! — остановил его князь. — Вот что, Прокопий, давай-ка с тобой и правда покалякаем, токмо позже. Он увлек Ляпунова в сторону и что-то тихо проговорил ему.

— Добро! — раскатисто бухнул воевода. — Буду!

— Вот и договорились, — кивнул князь. — Ну, бывай, Прокопий Петрович!

— Куда мы идём? — спросил Ярослав, когда они двинулись дальше вдвоем с князем.

— Потерпи, волхв, — отозвался он. — Тут недалече.

Ярослав вздохнул. Похоже, вытянуть хоть какую-то информацию у кого-то из местных возможно только с помощью клещей, или дыбы.

Они остановились у высокого терема с широким крыльцом и резными столбами.

Спутник Ярослава постучал и дверь тут же распахнулась. Горбатый слуга, державший в руке свечу, словно ждал их.

Он провел их через просторные сени и распахнул дверь, ведущую в ярко освещенную горницу.

За накрытым столом, на подушках, восседал Сарыч. То есть, не Сарыч, конечно, а местный начальник Тайного приказа, он же, вроде бы, царский родственник.

— Волхв! — обрадованно воскликнул он при их появлении.

Проворно выбравшись из-за стола, подошел к нему и пристально оглядел с ног до головы.

— Эк тебя угораздило изгваздаться-то…

— Спасибо вашим людям, — брякнул Ярослав. От стоявшего в горнице запаха выпеченного хлеба у него свело живот. Он только сейчас осознал, что ничего не ел почти сутки, по крайней мере, если считать время, проведенное в другой реальности. — Обязательно было на веревке меня тащить?

Годунов усмехнулся, поглаживая бороду. — Дерзок ты на язык, волхв. Ну да ладно, после обсудим. А пока…

— Глашка! — крикнул он. — Отведи-ка нашего гостя в баньку, да переодень в чистое.

Словно по волшебству в горнице возникла дородная девица в кокошнике, с русой косой, толщиной в руку.

Ярослав и опомниться не успел, как она подхватила его под руку и, что-то напевно приговаривая, увлекла за собой.

Он оказался в комнате с медными тазами, ушатами и вениками, развешенными по стенам.

Печь с изразцами в углу пышала жаром.

Что ж, помыться, действительно, не помешает!

Ярослав сбросил с себя овчинный тулуп, подобранный на разбойничьей поляне, начал расстегивать рубашку и обратил внимание, что служанка все еще здесь.

Он вопросительно уставился на неё.

— Одежку-то постирать надо, — пояснила она и усмехнулась. — Али стесняешься чего?

— Спасибо, я сам как-нибудь, — краснея, пробормотал Ярослав. — Потом…

Служанка смерила его насмешливым взглядом, поклонилась и вышла.

Ярослав перевел дух. Он только сейчас обратил внимание, что одежда на нем снова была той, в которой он попал сюда в первый раз.

Пошарив по карманам, обнаружил брелок-фонарик, бинт, несколько старых кардиограмм и пачку жевательной резинки.

Рукопись снова пропала, и это огорчило его. Хорошо, хоть крест был на месте.

Едва он опрокинул на себя первую шайку воды, как дверь скрипнула и снова появилась Глафира, с кипой белья в руках.

— Стучаться надо! — возмущенно буркнул Ярослав, но служанка лишь рассмеялась и, положив белье на лавку, выскользнула из бани.

Спустя полчаса, он снова был в горнице, чистый и посвежевший, в длиннополой расшитой рубахе и широких шароварах. Местным сапогам он все-таки предпочел собственные кроссовки.

— Вот, теперь дело другое, — удовлетворенно кивнул Годунов. — Садись, волхв, разделим трапезу.

И, повернувшись к иконам в углу, степенно перекрестился.

Ярослав, на всякий случай, последовал его примеру и сел напротив.

При виде румяного каравая, огромных пирогов и расстегаев рот наполнился слюной.

— Ну, будем, стало быть, знакомы, — подмигнул ему Годунов, наполняя чарку вином. — А кто старое, как говорится, помянет…

Ярослав гадал про себя, чем вызвана такая перемена в отношении со стороны сурового царедворца. В памяти еще были свежи воспоминания дыбы в пыточной, да и на руках оставались следы от веревки.

Однако, голод взял верх над размышлениями, и некоторой время он был занят поглощением всего, что находилось на столе в пределах досягаемости.

Годунов же, напротив, почти не притрагивался к пище, лишь пригубляя время от времени кубок, да наблюдая за ним, словно сытый кот за мышью.

— Добрый аппетит у тебя, волхв, — заметил он, когда Ярослав утолил первый голод. — Любо-дорого посмотреть!

— Я не волхв, — голова Ярослава слегка кружилась от съеденного и выпитого. — И у меня имя есть…

— Ярослав, то мне ведомо, — кивнул Годунов.

Он подался вперед, и доверительно прошептал: — Мне многое ведомо! И про царевну, и про то, откуда вы прибыли, и про времена грядущие…

Вон что!

Ярослав напрягся. Выходит, пока его не было, Годунову удалось что-то разнюхать. Чего же он хочет от него сейчас?

— Помощь мне твоя потребна, Ярослав, — словно угадав его мысли, проговорил Годунов. — Времена нынче на Руси неспокойные, смутные… Ведомо ли тебе, что царя нашего Бориса Федоровича днесь на пиру отравить пытались?

Ярослав помотал головой.

— И вмале не преуспели, — вздохнул Годунов, мрачнея. — Кабы не царевна Ксения, да лекарство Ягана, сейчас бы, почитай, панихиды служили.

У Ярослава отлегло от сердца. Значит, Ирина и Коган были во дворце и с ними все было в порядке!

— Если бы не собственными очами видел, как они его из мертвых воскрешали — никогда бы не поверил, что такое возможно, — отхлебнув из кубка продолжил Симеон. — Однако же, теперь верю, что явились вы и впрямь из времен грядущих, как в пыточной сказывали, и великими знаниями владеете.

Он внимательно посмотрел Ярославу в глаза и сейчас особенно напомнил ему Сарыча, перед тем, как тот собирался учинить разнос по поводу грубого косяка в карте вызова.

— Поведай же мне, гость, что нас ждет, — тихо промолвил он и в глазах его сверкнул алчный огонёк. — Неужто и впрямь правду тогда говорил мне, что Романовы править будут?

Ярослав вздохнул. Кажется, предстоял очередной экзамен по истории.

— Будет царь Михаил Романов, — сказал он. — Но не сейчас, а позже. До этого Шуйский будет править, а перед ним — Лжедмитрий…

— Васька?! — ахнув, перебил его Годунов. — Васька Шуйский на трон сядет?! Да как возможно такое?

— Не знаю, — пожал плечами Ярослав. — Он сам удивился, когда узнал…

И тут же осёкся.

Годунов уставился на него, лицо его медленно наливалось темной краской.

— Так ты и ему про то поведал? Ваське?!

— Ну, он меня вроде как похитил, — напомнил Ярослав.

Годунов скрипнул зубами и о чем-то задумался.

— Стало быть, — подвел он черту, — первым делом нужно самозванца извести. А Васька… Ну, это мы еще посмотрим, чей трон будет. Что еще про этого хоря ведаешь? Мне, волхв, любая зацепка нужна — что он замышляет?

— Да не знаю я, — признался с Ярослав. — Думаю, к Дмитрию переметнется, когда тот к Москве подходить будет.

Вдруг его осенило. — Рукопись у Шуйского есть, которую он у меня украл!

— Рукопись, говоришь? — заинтересовался Годунов. — И что в ней?

— Летопись, в которой все события описаны. Она тоже не из этого времени, — пояснил Ярослав.

— Вона как… Что ж, — Симеон хитро прищурился, — добуду я тебе эту рукопись, Ярослав. Коли поможет она Борису на троне удержаться, и врагов победить — вот тебе в том моя рука. Ну, а я уж в долгу не останусь — и тебе, и Ягану-лекарю, и конюху вашему защиту обещаю и при дворе царском почет и положение. По рукам?

— По рукам, — согласился Ярослав, понимая, что особого выбора у него все равно не было.

— Добро! А теперь — почивать, — заключил Годунов. — Завтра рано вставать, день предстоит хлопотный.

Глава 30

Одинокий огонек заплывшей воском свечи подрагивал на сквозняке, освещая лежащую на столе грамоту, придавленную серебряным подсвечником.

Убористая вязь покрывала пергамент, в конце которого стояла оттиснутая в сургуче печать.

Двое бояр, виднейших царедворцев своего времени, склонились над ней, почти соприкасаясь лбами.

— Ну что, Федор Иваныч, — нарушил молчание один из них, с рыжеватой бородкой и лисьими чертами лица, — что мыслишь?

Его визави, степенный крупный мужчина, неторопливо провел по ухоженной бороде унизанными перстнями пальцами.

— Дело тёмное, — туманно высказался он. — Но грамотка, похоже, подлинная.

— А по мне — так яснее ясного! — рыжебородый нервно облизнул губы. — За царевичем люди идут! Верят в него!

— Идти-то идут… — протянул Мстиславский. — Да вопрос лишь — докуда?

— А это, Федор Иваныч, — вкрадчиво проговорил Шуйский, — от нас с тобой зависит сейчас!

— От тебя, Василий Иваныч, сейчас, зрю, мало что зависит, — усмехнулся Мстиславский. — Обыск на дворе у тебя был.

— Как был, так и сплыл, — огрызнулся Шуйский. — Руки у Семена коротки до меня добраться! Он, аспид, опасность чует, вот и суетится. А тебе, Федор Иваныч, о том думать надобно, что, коли уж на меня сей змий пяту поднял, то и тебе ходить с оглядкой надо!

— Симеон в силе, пока жив Борис, — заметил Мстиславский. — Хоть и при смерти, а все ж законный царь…

— Борису, мню, уж недолго осталось, — отмахнулся Шуйский. — Слыхал, он совсем плох.

— Быстро ж до тебя слухи доходят, — Мстиславский сощурился. — Однако ж, того, видать не знаешь, что лекарь при дворе искусный объявился, который то ли волшбой, то ли искусством тайным сумел царя из мертвых воскресить!

Шуйский недоверчиво глянул на Мстиславского. — Шутить изволишь?

— Какие уж тут шутки, — Мстиславский поёжился. — Был бы ты на моем месте в тот час… Борису на пиру худо сделалось, уж и видение было ему смертное — Димитрия убиенного узрел среди пирующих! А затем грянул оземь, и дух вон.

Шуйский слушал, раскрыв рот, не сводя с Мстиславского глаз.

Тот еще более понизил голос и наклонился к собеседнику.

— Тогда царевна Ксения, дочь его пропавшая, и чудесным образом обретенная, на тело бездыханное накинулась и ножом кровь ему пустила!

Шуйский перекрестился. — Брешешь, боярин! — вырвалось у него.

— Вот те крест истинный, — мрачно посулил Мстиславский. — У всех аж волосы дыбом встали! Я пытался остановить её — да где там! Она как зыркнет на царевича — делай, молвит, как я велю!

— Ну? А тот?

— А что тот? Глазами похлопал, как телок, да и подчинился!

— Ведьма! — прошептал неверяще Шуйский.

Мстиславский мрачно кивнул. — Слушай далее! Первым делом царевна после велела некоего лекаря из темницы привести, того, что с нею пойман в лесах был. Токмо пока ходили за ним, царь Борис богу душу и отдал! Поп уже отходную читал, как явилась царевна с лекарем сим, всех из палат выгнали, а после над телом обряды стали темные совершать! И заклинаниями да снадобьями неведомыми обратно в тело душу вернули!

Шуйский побледнел и впился ладонями в столешницу. Мысли лихорадочно крутились в его голове. Кабы не встреча с тем волхвом, и не свидетельства Мухи, он бы решил, что Мстиславский потчует его сказками. Но теперь он знал наверняка, сердцем чуял, что не сказки это. А коли так, то у Бориса появились сильные, страшные союзники. Стало быть, имелось два пути — либо переманить их, либо…

— Если народ узнает, что царевна в черном колдовстве замешана, — проговорил он вслух, — то великое возмущение на Москве быть может… Не потерпит такого люд православный!

— Вот ты и проследи за этим, — усмехнулся Мстиславский. — Негоже, чтобы палаты царские ворожбой да волхвованием осквернялись. — Куда только святейший смотрит…

— Известно куда, — с досадой проронил Шуйский. — Иов за Бориску всегда горой стоял и стоять будет. Клобук патриарший на нем — его ведь заслуга.

— Так-то оно так, — согласился Мстиславский, снимая со свечи оплывший воск и скатывая его пальцами, — да ведь клобук и на другую голову завсегда надеть можно. А спасаться не токмо на первопрестольной кафедре, а и в монастырях дальних. Скажем, северных землях…

Шуйский улыбнулся. — Вижу, мы с тобой друг друга понимаем, Федор Иваныч. Мыслю, вместе сможем великие дела совершить, отечества ради и веры православной.

— То наш долг святой христианский, — в тон ему ответил Мстиславский, — защищать отечество в лихую годину. Особливо сейчас, когда войско царевича в Путивле собирается…

— А стало быть, — подхватил Шуйский, — подобает выслать навстречу ему людей, верных царю Борису, самых преданных слуг его!

— Боюсь, немного таковых осталось, — усмехнулся Мстиславский. — Ну а далее — Господь рассудит, на чьей стороне правда. А до тех пор, Вася, надобно быть настороже. Симеон, конечно, без Бориса ничего не стоит, но пока царь жив, может быть опасен.

— Ничего, — протянул Шуйский, улыбаясь каким-то одному ему ведомым мыслям. — На всякого сторожевого пса найдется ошейник…

* * *

— Акся! Проснись, сестрица!

Ирина с трудом разлепила веки — казалось, она задремала лишь на минуту, однако сквозь окно уже пробивались ранние лучи солнца.

Над нею склонилось встревоженное круглое лицо Федора. Братец нарисовался.

— Который час? — сонно осведомилась она.

На лице отразилось недоумение.

— Первый, сестрица!

— В смысле — первый? — изумилась Ирина. — Я что, полдня проспала?!

— Царевич имеет в виду — первый час дня, — пояснил Коган. Он заснул в кресле у окна и выглядел неважно — под глазами стояли черные круги. — То есть — от восхода солнца. Примерно пять утра по-нашему.

— Сумасшедшие, — пробормотала Ирина.

— Как государь? — спросила царица, которую Ирина не сразу заметила. Она склонилась над спящим супругом и с тревогой всматривалась в его лицо.

— Лучше, — успокоил её Коган. — Но ему все еще нужен покой и присмотр.

— Покой и нам бы не помешал, — буркнула Ирина, подавляя зевок.

Чего они приперлись-то в такую рань?

— Акся, — обратился к ней Федор, — через час — совещание с боярами. Раз уж батюшка не может присутствовать, придется мне его вести. Вы с матушкой тоже должны быть.

Ирина уставилась на него с плохо скрываемой неприязнью. А без батюшки с матушкой и сестрицей, интересно, он никак не может обойтись?

— Приведи себя в порядок, Акся, — чопорно велел Федор, — помолись, поешь, и будь в тронной зале вовремя.

Угу. Зубы еще почистить напомни. Кстати, она сейчас охотно променяла бы любое из своих золотых украшений на тюбик пасты и зубную щетку.

— Пойдем, Ксения, — тронула ее за плечо царица.

— Давид Аркадьевич? — Ирина вопросительно взглянула на Когана.

Тот развел руками. — Все равно сидеть тут всем нет никакого смысла. Царь стабилен, я понаблюдаю.

— Да вы сами то еле на ногах стоите, — покачала головой Ирина. — Нам бы сиделку…

— Будет сиделка, — вмешалась царица, подталкивая Ирину к дверям. — Негоже, в самом деле, царской дочери на мужской половине дворца ночевать, хоть бы и палатах царских!

— Да еще с иностранцем и конюхом! — прибавила она вполголоса, когда они вышли из опочивальни.

Оказавшись на женской половине дворца, Ирина почти пожалела, что провела ночь в другом месте. Конечно, до уровня удобств двадцать первого века апартаментам было далеко, но огромная кровать с балдахином и горой подушек выглядела крайне привлекательно.

Она умылась в золотом тазу водой, в которой плавали лепестки роз, вытерлась поданным Авдотьей белоснежным рушником, потом подвела губы и почувствовала себя намного лучше. Сейчас бы еще чашечку кофе…

К её удивлению, чашечка, действительно, ждала её на серебряном подносе, только вместо кофе в ней оказался бульон.

Ирина сделала пару глотков и нашла его слишком жирным и пресноватым.

Потом ей пришлось минут пятнадцать стоять в отдельной молельне, выслушивая размеренный речитатив священника, читавшего утренние молитвы, по окончанию которых он окропил её водой, и поднес к губам крест.

К тому времени Авдотья приготовила ей очередной набор платьев, расшитых камнями так, что больше напоминали очень дорогие доспехи. С содроганием представив, что ей придется снова надевать всё это друг на друга, Ирина решительно отбраковала большую часть предложенного гардероба, остановив выбор на том, что выглядело наименее тяжелым. От кокошников и лент, невзирая на причитания Авдотьи, категорически отказалась.

Мать поджидала ее в одной из соседних комнат, в сопровождении двух стрельцов в белых кафтанах.

Сопровождаемые эскортом, они долго шли по бесконечным анфиладам дворцовых покоев.

Тронный зал не произвел на Ирину особого впечатления — просторный холл с колоннами и стрельчатыми окнами. Вдоль расписных стен стояли длинные лавки, на которых сидели бояре.

Во главе зала находился трон с высокой спинкой и резными подлокотниками, на котором восседал Федор. По обе руки от него стояло еще два трона, пониже и поскромнее.

При появлении царицы с Ириной бояре начали шумно подниматься и кланяться в пояс.

Когда женщины заняли свои места и все снова расселись, Федор откашлялся, и взволнованным голосом начал говорить о состоянии здоровья царя, молитвах, возносимых за него и уповании на Всевышнего.

Ирина слушала вполуха, разглядывая присутствующих в зале.

Некоторых она уже знала по вчерашнему пиру — ближе всех, как и тогда, расположился грузный Мстиславский, напротив него — незнакомый боярин с лисьим лицом — метавший на него косые взгляды Симеон Годунов о чем-то негромко переговаривался с молодым мужчиной с курчавой бородой (он точно был на пиру); далее — чернявый Басманов, выглядевший мрачнее тучи; остальных она, вроде бы, не припоминала.

После Федора выступил Мстиславский.

Цветисто и витиевато выразив соболезнования правящему дому, он посетовал на поднимающуюся с юга угрозу — армию Лжедмитрия.

— До тех пор покоя не будет земле русской, пока самозванец оный дерзает называть себя наследником Иоанна Васильевича, и смуту великую в умах сеет, — ораторствовал он.

Было решено направить дополнительные войска под Кромы, где располагался основной корпус царской армии, чтобы, усилив его, дать решительный отпор и выбить самозванца из Путивля.

Особые прения вызвал вопрос назначений полководцев. Бояре шумно спорили, рядились, так что на какое-то время Ирине показалось, что тронный зал более напоминает базар, нежели государственный совет.

По мере того, как объявлялись кандидаты, поднимались шумные протесты со стороны других бояр, считавших себя по положению выше, чем те, под чьим началом им предстояло служить.

Наконец, Мстиславский зачитал список, и Федор, казалось, несколько одуревший от длительных споров, одобрил его.

— Осталось решить, — проговорил Мстиславский, — кому быть главным воеводой при войске. Предлагаю воеводу Петра Басманова! Он себя явил полководцем искусным под Новгород-Северском.

— Добрый выбор! — подал голос боярин с лисьим лицом. — Петр Федорович живо покажет самозванцу, почем лихо!

Снова поднялся шум, но Федор поднял руку и заставил бояр умолкнуть.

— Место главного воеводы уже определено, — сказал он в наступившей тишине. — Его займет князь Андрей Андреевич Телятевский.

В зале поднялся глухой ропот. Никто не осмеливался в открытую оспаривать выбор царевича, однако, Ирина видела, какими взглядами обмениваются участники совета.

Довольными выглядели лишь Симеон Годунов, не скрывавший торжествующей ухмылки, да загадочно улыбавшийся в рыжие усы боярин, поддержавший кандидатуру Басманова.

— На сем закончим пока, — подвел итог Федор. — Остальное обсудим вечером.

Бояре начали расходиться, переговариваясь друг с другом на ходу; для царской семьи имелся отдельный выход из залы.

— Федор, — спросила Ирина, когда они шли по переходам, возвращаясь в царскую опочивальню, — а ты уверен, что этот Телятин, или как его там — подходящий вариант на пост главного воеводы?

Царевич глянул на неё с удивлением.

— Так то, Акся, не девичьего ума дело, решать, кто подходящий, а кто — нет.

— Допустим, — Ирина подавила раздраженное желание высказать свое мнение об умственных способностях государя, почти весь совет просидевшего молчком. — Но разве ты не заметил, что бояре не очень-то одобрили твой выбор?

Федор грустно вздохнул. — Ты права, сестрица, — неожиданно легко согласился он. — Только ведь нашим боярам кого не назови — все одно недовольны останутся. А нам при войске надобен человек, на которого положиться можно всецело, особенно, в такое время, как нынешнее. Многие ведь на словах токмо за нас ратовать готовы, а в себе сомнения имеют — что, если самозванец и впрямь законный царевич?

— А в Телятникове, значит, ты уверен? — спросила Ирина.

Федор поморщился. — Акся, золотце, его фамилия — Телятевский. Это во-первых. Во-вторых — он искусный и опытный воин, доказавший свою преданность в боях. В-третьих, — царевич грустно усмехнулся, — он нам, почитай, родственник, как тесть Симеона Никитича.

Вот оно что. Родственник, значит. Ирина фыркнула про себя, решив пропустить на этот раз «золотце» мимо ушей. В общем, блат и коррупция, как и у нас, а она-то думала.

— А вот и он сам, легок на помине! — с улыбкой проговорил Федор.

* * *

— Жизнь-то налаживается, а, Давид Аркадьевич!

Евставьев надломил дышащий жаром пирог, принюхался, и смачно откусил половину.

Коган устало кивнул, дуя на горячий сбитень.

— С голоду, по крайней мере, не помрём, — продолжал рассуждать водитель, отправляя в рот соленый рыжик. — А там — вылечим царя, он нам машину поможет на ход поставить…

— Василий Михайлович, — Коган покачал головой. — Вы что, всерьез полагаете, что мы сможем здесь долго протянуть?

— А чего ж нет? — удивился Евстафьев. — С такими-то связями, и нашими знаниями! Да мы всю Русь-матушку перевернуть сможем!

— Да-да, вам только точку опоры дай, — пробормотал Коган. — Только боюсь вас огорчить, но положение наше крайне шаткое. Борис жив только потому, что мы оказались здесь. А это означает, что кое-кому наше вмешательство может быть крайне неуместно. Нам нужно искать пути возвращения.

— Так ведь все-равно сейчас никаких планов, — резонно возразил Евстафьев. — Вот отыщем Ярослава и крест — тогда и думать будем!

— Если отыщем, — вздохнул Коган.

Дверь отворилась, и в комнату, неслышно ступая, вошли две женщины в черных монашеских одеяниях в сопровождении священника.

Коган с Евстафьевым переглянулись. Вошедшие степенно перекрестились на образа, после чего священник, настороженно косясь на Когана, объявил, что инокини Пелагея и Евфросинья будут ухаживать за государем и помогать лекарю Ягану в его трудах.

Благословив всех на прощание крестом, поп торопливо вышел.

— Доброго здоровья, матушки, — оживился Евстафьев, откладывая в сторону недоеденный пирог. — Перекусить с нами не изволите ли?

— Благодарствуем, отец, — слегка окая, ответила старшая, смерив Евстафьева суровым взглядом. — Потрапезничали уже.

Монахиня уверенно двинулась к царскому ложу. — Ох, Матерь Божия! — врывалось у неё. Качая головой, она разглядывала лежащего Годунова. — Никак, удар?

— Инсульт! — со знанием дела пояснил Евстафьев.

Он обернулся к Когану и недоуменно нахмурился.

Реаниматолог замер неподвижно, не сводя глаз со второй монахини, робко стоявшей поодаль, не смея поднять глаза.

— Давид Аркадьевич? — позвал Евстафьев.

Но Коган, казалось, не слышал его.

— Настасья! — выдохнул он.

Услышав это имя, девушка вскинула голову и уставилась на Когана широко распахнутыми глазами.

— Инокиня Евфросинья, — испуганно пролепетала она. — Но… откуда вам мое мирское имя ведомо?

— И то правда! — Пелагия подозрительно глянула на Когана. — Откуда тебе, лекарю чужеземному это известно? Али встречались раньше?

— Н-нет, — после паузы тихо ответил Коган. — Не встречались… Обознался я.

— Ну, а коли обознался, Яган, или как тебя там кличут, то хватит рабу Божию смущать и пора за дело браться, — отрезала Пелагия.

— Да, конечно… — Коган, моргнув, отвернулся, поставил на столик чашку со взваром и подошел к кровати.

Пелагия настороженно рассматривала венозный катетер в руке царя, пластиковые бутылки с растворами и шприцы.

Пожав плечами, коснулась рукой лба царя, что-то пробормотав про себя.

Годунов застонал и открыл глаза. Взгляд его плавал, левая щека обвисла и слегка трепыхалась на выдохе.

Монахиня покачала головой. — Ох, государь, угораздило же тебя, помилуй Господи…

— Мы вводим ему необходимые лекарства через вену, жилу то есть, — пояснил Коган, указывая на катетер. — Сейчас ему нужен уход, поить и кормить его можно с ложки, маленькими порциями, чтобы не поперхнулся…

— Знаю, лекарь, — кивнула Пелагия. — Случалось мне и таких выхаживать… А это что за диковина? — спросила она, указывая на пульсоксиметр.

Коган пустился в пространные объяснения, которые прервало появление царственной семьи в сопровождении Симеона Годунова и Ирины.

Глава 31

— Вставай, соня!

Ярослав проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечи.

Голова была тяжелая, словно и не ложился вовсе. Кажется, ему опять что-то снилось, но в памяти остались только смутные неясные воспоминания о каком-то пожаре.

Над ним склонилось любопытное круглое лицо Глафиры.

— Что случилось? — пробормотал Ярослав.

— Князь тебя ждёт, давай поторапливайся!

Князь? Какой еще князь? Наскоро ополоснувшись, он заметался по комнате в поисках одежды и обнаружил её выстиранной, и даже отутюженной, на лавке рядом с кроватью.

В зале, где накануне они беседовали с Годуновым, за столом расположился давешний знакомый, встречавший его у ворот.

— А, волхв! — приветствовал он его, усмехаясь. — Любишь ты, погляжу, бока греть в постели! Садись, ешь, нам надобно быть во дворце вскорости.

Завтрак состоял из молока, хлеба, рассыпчатого творога со сметаной и мёда.

— Выглядишь лучше, — заметил князь, разглядывая Ярослава, пока он торопливо поглощал еду. — Вот только одежка у тебя какая-то скоморошья…

— А где Симеон Никитич? — решился спросить Ярослав.

— На службе государевой, где ж ещё, — удивился князь. — Ему столько спать недосуг! Велел тебя в третьем часу во дворец доставить, так что пора бы нам уж отправляться.

По пути во дворец Ярослав пытался привести в порядок мысли. Кажется, в лице Симеона, он приобрел временного союзника. Однако, не стоило, пожалуй, обольщаться, рассчитывая на помощь главы Тайного приказа в поисках креста и, тем более, возвращении в своё время. Очевидно, интерес Годунова был связан, в первую очередь с возможностью усиления его собственных позиций и получении преимущества над политическими противниками. Нет, крест придется искать самому, хотя более всего эти поиски походили на попытку найти иголку в стоге сена. Единственной зацепкой была фамилия Беззубцева, но обладатель её сейчас находился в тюрьме, и, судя по информации, почерпнутой из рукописи, жить ему оставалось недолго.

Конечно, можно попытаться договориться с Годуновым об освобождении узника, но тот наверняка заподозрит неладное и начнет расспрашивать — а правда ему вряд ли понравится.

Между тем Ярослав все больше укреплялся в уверенности, что не может допустить казни Беззубцева — в конце концов, он попал в тюрьму из-за него, а значит, его смерть — следствие появления Ярослава в прошлом, которое изменило будущее, то есть, его, Ярослава, настоящее…

Перед входом во дворец они подверглись обыску — князю пришлось оставить саблю и предъявить пропуск на Ярослава, подписанный, по-видимому, Годуновым.

Следуя за князем по коридорам каменных палат, Ярослав восхищенно крутил головой. Он не подозревал, насколько огромным и запутанным был царский дворец в семнадцатом веке. Застывшими истуканами высились стражники, слуги скользили безмолвными тенями. Толстые ковры на полах приглушали шаги, а огромные ростовые иконы на стенах и росписи на потолках придавали дворцу сходство с каким-то экзотическим храмом в восточном стиле.

За очередным поворотом они едва не наткнулись на двоих бояр, стоявших у окна.

Ярослав узнал того, что постарше — Шуйский!

Боярин, очевидно, тоже узнал его — в глазах промелькнуло изумление, смешанное с тревогой, но тут же исчезло, и Шуйский расплылся в улыбке.

— Андрей Андреич, княже! — воскликнул он, переводя взгляд на спутника Ярослава. — Позволь поздравить от души!

— Благодарствую, Василий Иваныч, — сдержано отвечал князь.

Второй боярин при этих словах повернулся к ним и Ярослав узнал и его — это был тот самый человек, который увез Ирину в Москву.

В отличие от Шуйского, он не обратил на Ярослава никакого внимания, но уставился на князя с плохо скрываемой ненавистью во взгляде.

— Телятевский, — процедил он сквозь зубы.

— Басманов, — слегка поклонился князь.

Шуйский как бы невзначай осторожно тронул Басманова за рукав. Тот резко дернул рукой.

— Главный воевода, значит, — катая желваками произнес он.

— Выходит, так, — пожал плечами Телятевский.

— Ну, стало быть, повоюем, — зловеще выдохнул Басманов, продолжая сверлить его взглядом.

— Отчего ж не повоевать, — усмехнулся Телятевский. — Ты, вижу, в бой так и рвешься.

Басманов вспыхнул и подался было вперед, но Шуйский буквально повис у него на руке.

— Доброго дня тебе, князь, — пропел он, растягивая губы в улыбке, — и доброго здравия государю Борису!

С этими словами он отступил, увлекая за собой злобно сверкавшего глазами Басманова.

— Чего это с ним? — спросил у князя Ярослав, когда они отошли подальше.

Телятевский ухмыльнулся. — Петр Федорович никак не может примириться с тем, что теперь ему мне кланяться придется, хотя отец его при Иоанне Васильевиче покойном выше моего деда был…

— Вон оно что, — пробормотал Ярослав.

Они остановились у высоких дверей, возле которой замер караул из четверых стрельцов.

— Обождем здесь, — сказал Телятевский. — Ребята сейчас доложат.

Ждать пришлось недолго — не прошло и минуты, как дверь отворилась и на пороге появился Симеон Годунов, поманивший их к себе.

— Ярослав! — воскликнула Ирина, когда они вошли в комнату.

Она сидела на постели рядом с лежащим стариком. Рядом замерли две монахини, за ними возвышался Коган. Евстафьев, корпевший в углу над дефибриллятором, при появлении Ярослава поднял голову и расплылся в улыбке.

— Вот, царевна, тот самый Ярослав, егоже ты разыскать велела, — торжественно объявил Симеон. — Обещал я тебе, что из-под земли достану, коли нужда будет — так оно и вышло!

— Спасибо, Симеон Никитич, — Ирина прижала руки к груди. — Вы мой герой!

Она с любопытством взглянула на спутника Ярослава, отвесившего ей почтительный поклон.

— Князь Телятевский? Поздравляю с назначением главнокомандующим, или как это у вас там называется?

— Благодарю, царевна, — промолвил Телятевский, склоняя голову. — Многая лета и доброго здравия батюшке вашему и государю Борису!

— Пользуясь оказанной мне честью, — продолжил он, — хочу замолвить слово за дальнего родича моего и преданного слугу вашего. Коль уж мне, волею Божией и велением царским предстоит покинуть Москву и оставить пост свой, позволь, царевна, предложить вместо меня преданного слугу государева, Прокопия Ляпунова.

Ирина бросила на Симеона недоумевающий взгляд.

— Речь о месте начальника охраны твоей царевна, — пришел на помощь Годунов. — Так как князь Телятевский уезжает, то надобен на его посту человек надежный и верный, и Ляпунов, пожалуй, тот, кто таковым себя проявил уже, когда в лесу от душегубов тебя и всех вас спас.

— А, Силь… — Ирина запнулась. — Сильный тот воевода! — поправилась она.

Глянув на Когана, едва заметно кивнувшего, быстро добавила: — Я не возражаю.

— Вот и замечательно, — просиял Годунов. — Ну, благодарствую за службу, Андрей Андреич! Вы, сестры, тоже отдохните покуда, — добавил он, обращаясь к монахиням.

Выпроводив из спальни всех, включая охрану, которой велено было караулить за дверью, Симеон отер пот со лба и вздохнул. — Наконец-то!

Окинув бригаду посерьёзневшим взглядом, подошел к постели Годунова.

— Как он?

— Пока также, — ответил Коган. — Временами приходит в себя, может принимать пищу, поддерживает контакт, но говорит с трудом.

О ночном диалоге с царем он умолчал.

— Добро, главное — жив, — кивнул Симеон. — Однако, времена сейчас неспокойные, и действовать нужно быстро. Жизни ваши висят на волоске и зависят от меня. Самозванец набирает силу, и на Москве уже многие в его сторону поглядывают с интересом; ежели промедлим — худо всем будет. Посему имею нужду в помощи вашей — и не токмо по части лечения царя. Шуйского Ваську нужно арестовывать, на том, царевна, полагаюсь на тебя. Поговори с Федором, убеди его, чтобы препон от него в этом мне не было.

— Ты же, Яган, — продолжил он, пристально глядя на Когана, — наверняка знаешь, как человека разговорить, чтобы он самые сокровенные тайны свои выдал. Зельем каким, али другим способом, — Симеон кивнул в сторону дефибриллятора, — мне все едино.

— Разве в Тайном приказе этого не умеют? — спокойно спросил Коган.

Годунов нахмурился. — В том можешь не сомневаться, — отрезал он, — да только боярина родовитого так просто на дыбу без веских поводов не вздернешь — сразу другие вой подымут. При Иоанне Васильевиче, конечно, оно можно было бы. Но Борис — не Иоанн, да и я — не Малюта. А посему — придумай что-нибудь, коль иными знаниями не владеешь.

Он перевел взгляд на Евстафьева.

— Холопу вашему, мню, здесь более находиться не следует — и так слухи по дворцу ходят уже, что вы здесь чернокнижием занимаетесь, да волшбой, не хватало еще, чтобы про царскую дочь говорили, что с конюхами в опочивальне ночи проводит.

— Чего? — возмутилась Ирина.

Но Годунов отмахнулся.

— Слушай, что говорю, царевна! Я тебе твоего волхва нашел, теперь пусть они с Яганом царя лечат. А тебе на своей половине дворца находиться подобает, так что после трапезы вернуться туда придется.

Он вздохнул, приглаживая волосы. — Ну, свидимся вскоре. Мне до обеда еще с лазутчиком пойманным потолковать надо.

— А что с ним будет? — выпалил Ярослав мучивший его вопрос.

Симеон пожал плечами. — Времени у меня мало, так что придется за сегодня успеть всю подноготную из него вытрясти. Так бы, конечно, по-хорошему, денька три потомить бы. Ну да у меня заплечных дел мастера опытные, думаю, к завтрему уже все выложит, что знает и отмучается.

Перекрестившись, направился к дверям.

— Не забудь, царевна, — прибавил он, обернувшись, — через час встретимся в трапезной!

— Ярослав! — обрадованно воскликнула Ирина, едва за Годуновым закрылась дверь. — Живой!

— Наконец-то, — облегченно пробормотал Коган.

Евстафьев попросту стиснул его в объятиях. — Нашелся!

Ярослав счастливо улыбнулся. Они снова были вместе, и это вселяло надежду, что им обязательно удастся выбраться из этого века и вернуться к нормальной жизни.

Взгляд его остановился на лежащем на постели пациенте.

— Это…? — неуверенно начал он.

— Да, — кивнул Коган. — Царь Борис Годунов, по совместительству — наш пациент. Лечить, правда, особо нечем…

— Но вам это удалось! — взволнованно проговорил Ярослав. — Годунов выживет и станет основателем новой династии!

Все трое вопросительно уставились на него.

— Давай-ка поподробнее, — предложила Ирина.

Ярослав, вкратце рассказал все, что произошло после его освобождения из тюрьмы, как попал к Шуйскому, бежал из его дома, вышел на след Беззубцева, перенесся в альтернативное будущее и что произошло там.

— Что же получается, — Евстафьев озадаченно почесал затылок, — нашей реальности больше нет? Мы всё тут изменили, или как?

— Не совсем, — Ярослав вздохнул. — На данный момент мы еще не успели все изменить — то есть, пока мы тут, есть возможность все исправить. Но для этого нужно найти тот крест о котором говорила бабка. Я, правда, понятия не имею, где его искать, но уверен, что он как-то связан с Беззубцевым, которого Симеон собирается казнить.

— Да, дела, — протянул Евстафьев. — Может, наша Ириша как-то договорится с ним, по-родственному?

— Вряд-ли, — с сомнением покачала головой Ирина. — Симеон не тот человек, который согласится просто так отпустить опасного преступника. Он непременно заинтересуется причинами, а они ему не понравятся. Ведь он уверен, что мы здесь — насовсем и строит большие планы.

— Вот-вот, — кивнул Ярослав. — Эти его задания — только начало. Наверняка, потом он захочет еще большего, и не успокоится, пока не вытрясет из нас всё. Я уже подумываю, может, зря не согласился помогать Шуйскому.

— Хрен редьки не слаще, — заметил Евстафьев. — Судя по тому, что ты рассказываешь, шуйцы — те еще бандюки. В общем, думаю, уходить нам надо.

— Куда? — спросила Ирина. — Дворец сейчас для нас — самое безопасное место!

— А хотя бы и в лес! — заспорил водитель. — Вернемся к машине, там и жить можно. Еды добудем в лесу, дело к лету.

Ирина покачала головой. — Вы, Василий Михайлович, может и проживете так, но я уж лучше останусь здесь. По крайней мере, тут хоть помыться можно.

— Нужно найти способ освободить Беззубцева, — напомнил Ярослав. — Без него нам точно некуда будет возвращаться. Есть идеи? Давид Аркадьевич?

Ярославу показалось несколько странным, что врач менее других участвовал в обсуждении его рассказа, и вообще, как будто отсутствовал.

Коган рассеянно потер переносицу.

— Честно говоря, я не вижу выхода… По сути, мы — под домашним арестом. Симеон знает, кто мы и откуда, и ни за что не упустит такого козыря в своей политической борьбе. А без его помощи нам не освободить Беззубцева. И даже если допустить, что каким-то образом нам это удастся — что потом? Из твоего рассказа я понял, что он — агент Лжедмитрия, и будет прорываться к нему. Это означает, что и нам придется следовать за ним — не можем же мы его где-то прятать под замком.

— Значит, последуем за ним, — пожал плечами Ярослав. — А что еще остается?

— Государственная измена, — вздохнул Коган. — Погоня и последующее колесование нам обеспечены.

— Понадобятся лошади, — задумчиво сказал Евстафьев. — А может, уговорим его в лесу спрятаться, а?

— Дался вам ваш лес! — не выдержала Ирина.

— Может, и не поймают, — без особой уверенности сказал Ярослав. — Но делать-то ведь что-то надо?

— Возможно, — начал Коган, разглядывая свои руки, — возможно, побег — вообще не лучшее решение?

Он поднял голову и обвел всех взглядом.

— Что вы имеете в виду, Давид Аркадьевич? — не понял Ярослав.

Коган взволнованно провел ладонью по щетинистой щеке.

— Мы уже столько времени провели здесь, что вряд ли можем рассчитывать на то, что события в нашем времени останутся неизменными, — пояснил он. — Ввязываясь в местные интриги мы серьезно рискуем — шансы на выживание вне этих стен, как справедливо заметила Ирина, стремятся к нулю. К тому же, настраивать против себя второго человека в московском царстве — не лучшая затея.

— Так что же вы предлагаете? — Ярослав не мог понять, к чему клонит Коган. — Просто остаться здесь — и всё? И допустить, чтобы Беззубцева казнили?

Коган виновато развел руками. — Боюсь, мы должны выбирать, что называется, из двух зол, — признался он. — Вопрос стоит между нашими жизнями и его. Кроме того, от нашего присутствия во дворце сейчас зависит жизнь царя — слишком многое поставлено на карту…

— Нет, вопрос стоит сможем ли мы вернуться в свое время, или нет! — горячась, возразил Ярослав.

— Боюсь, Ярик, Давид Аркадьевич прав, — тихо сказала вдруг Ирина. — Мы не можем оставить без помощи отца, то есть, царя. Он не выживет, если мы его сейчас бросим…

— Но ведь он и не должен выжить! — Ярослав оглянулся на Евстафьева в поисках поддержки. — Годуновы не должны править!

— Тише, — понизил голос Коган. — Не должны — в нашей реальности. Но мы теперь — в другой, где события уже развиваются по другим правилам. И здесь Борис Годунов — мой пациент, за которого я, все-таки, отвечаю.

— Да, не по-христиански это как-то, — подал голос Евстафьев.

— То есть, мы просто принимаем эти правила — и всё? — Ярослав не верил своим ушам. — Остаемся тут, снимаем жилье, трудоустраиваемся, обзаводимся семьями?

При последних его словах Коган едва заметно вздрогнул.

— Ярослав… — мягко начал он.

— Нет! — Ярослав покачал головой. — Вы можете и дальше сидеть во дворце, но я должен попытаться спасти Беззубцева, даже в одиночку. В конце концов, это из-за меня он оказался в застенках Годунова!

— И как ты собираешься это сделать? — спросил Евстафьев. — Пойдешь штурмовать Тайный приказ? Мы оттуда только выбрались…

— Не нужно ничего штурмовать, — сказала Ирина. — Но Ярослав тоже прав — возможно, этот Беззубцев — наш шанс.

Она задумчиво теребила жемчужную бусину на рукаве.

— Я попробую помочь. Кажется, у меня есть план, но нужно обсудить детали…

Глава 32

Ирина в очередной раз прошлась по комнате, кусая губы. Здоровенный попугай, нахохлившись, наблюдал за нею из клетки. Она невольно сравнила себя с ним — запертая точно также, только клетка попросторней. После разговора у постели Годунова она больше не возвращалась в спальню, и могла лишь гадать, что там сейчас происходило.

День тянулся невыразимо медленно и нудно: сначала долгая трапеза с запредельным количеством блюд, состоящих, казалось, исключительно из жиров и углеводов. Потом послеобеденный отдых, в который ей полагалось спать (что, она, кстати, и сделала), служба в дворцовой церкви, и… Всё.

Остаток вечера, согласно принятому здесь этикету, царевне предполагалось проводить в своих покоях, предаваясь, по выражению её новоявленного братца, «занятиям достопочтенным и любомудрым». Как выяснилось позже, это подразумевало довольно ограниченный круг развлечений — чтение, вышивание, рисование и молитва. Поскольку местные книги с большой натяжкой можно было отнести к развлекательной литературе, а остальные занятия и вовсе не представляли для неё интереса, делать было решительно нечего.

Авдотья, правда, попыталась скрасить досуг, пригласив придворного карлика, который затеял какую-то клоунаду, но Ирина пресекла эту самодеятельность самым решительным образом, выгнав карлика вместе с перепуганной служанкой.

Пожалуй, сейчас она уже готова была признаться себе, что перспектива побега вместе с Ярославом и Беззубцевым выглядела все более привлекательной — от такого времяпровождения и свихнуться недолго! Однако, тут же подумалось ей, в её власти, пожалуй, изменить всё это со временем…

Она еще раз прокрутила в голове разработанный план. В нем хватало дыр и спорных пунктов, но ничего лучшего, к сожалению, придумать не удалось. Ведущая роль в нем отводилась ей, точнее — ее навыкам общения и психологии.

Сумерки за окном, между тем, становились все гуще. Ирина взволнованно сгрызла яблоко, проверила перед зеркалом, как сидит на ней платье, поправила прическу (Авдотья настояла на том, чтобы заплести косу, и она, скрепя сердце, согласилась), придирчиво изучила себя в зеркало и, в целом, осталась довольна.

«Все-таки», — подумала она, любуясь сверканием камней в ожерелье, — «быть царевной не так уж и плохо…»

Наконец, на улице стемнело достаточно, пришла пора действовать.

Кликнув Авдотью, Ирина велела ей привести назначенного сегодня начальника охраны.

Он был важной, и, одновременно, самой рискованной частью плана — для перемещения по дворцу необходим проводник. Но как отреагирует воевода на экстравагантное желание царевны выйти на ночную прогулку? Был риск (и немалый), что он откажет, или того хуже — поставит в известность царицу с царевичем. Однако, Ириной владело стойкое убеждение, что ей удастся убедить воеводу послушаться.

Ляпунов не замедлил себя ждать и вскоре возник на пороге, заполнив собой весь дверной проём.

От внимательного взгляда Ирины не укрылась некоторая нервозность предводителя стрельцов. Он как-то исступленно перекрестился на иконы, зачем-то поправил эфес сабли и теперь неловко топтался, не зная, куда деть руки.

Сейчас он мало напоминал Сильвестрова, по крайней мере, того Ирина ни разу не видела таким смущенным.

— Прокопий Петрович, — вкрадчиво произнесла она вполголоса, удовлетворенно отметив, что воевода вздрогнул при звуках ее голоса, — для меня большая честь видеть вас начальником моей личной охраны.

На покрасневшем лице Ляпунова отразилось недоумение.

— Не сердись, царевна, — глухо произнес он, склоняясь в поясном поклоне, — не пойму я речи твоей: вроде одни мы тут с тобой, а молвишь, будто ко многим речь ведешь…

Тьфу ты, у них же тут нет формы обращения на «вы»!

— Я собираюсь немного прогуляться перед сном, — заявила она вслух. — Ты, воевода, будешь сопровождать меня.

Ляпунов поднял голову и, наконец, встретился с нею взглядом.

— Прогуляться? — изумленно повторил он.

— Да, а что такого? — невинно осведомилась Ирина, взмахивая ресницами.

— Так оно… Не того… Невместно сие как-то… — Ляпунов помотал головой. — На ночь глядя? Одной, без бояр?

— Ну, вы, то есть, ты же будешь со мной, — усмехнулась Ирина. Сделав шаг, она приблизилась к Ляпунову вплотную и понизила голос. — С таким защитником мне нечего опасаться.

— Что ж за надобность тебе, царевна, в неурочный час гулять? Что это тебе вздумалось? — выдавил Ляпунов, не в силах отвести взгляда от лица Ирины.

— То моя печаль, прихоть девичья, — лукаво улыбнулась Ирина. — Тошно в заточении весь день сидеть, да невеселые думы свои думать. Так ты согласен мне компанию составить, или другого кого мне искать?

И, видя, что Ляпунов все еще колебался, томно вздохнула полной грудью.

— Будь по-твоему, царевна, — сдался воевода, — но охрану возьму с собой, стрельцов отряд.

— Не нужно отряда, — отмахнулась Ирина, — вон, тем двоим, что весь день за мной хвостом ходят, у дверей стоять, небось, наскучило — их довольно будет.

И, не давая воеводе опомниться, распахнула двери. — Идём!

* * *

— Не передумал? — тихо спросил Коган Ярослава.

За окном стемнело, монахини, неслышно сновали по комнате, зажигая свечи в высоких канделябрах.

— Нет, — покачал головой Ярослав и переставил ладью.

Они сыграли уже десяток партий, и пока ему не удалось выиграть ни одной.

— Рискованная затея, — вздохнул Коган. — Ты ведь даже не знаешь, какой крест тебе нужен и где его искать.

— Но что-то ведь делать нужно, — возразил Ярослав. — Беззубцев явно неспроста передал мне крест. Это словно знак, который нужно расшифровать.

— Да, знак, — рассеянно проговорил Коган, не глядя делая ход пешкой. — Хорошо бы понимать, кто его подает. Всё происходящее кажется какой-то бессмыслицей. Сначала ты приезжаешь на вызов к бабке, потом она говорит о том, что умрет — значит, знала о своей смерти. Какие-то сектанты, пытающиеся похитить рукопись — кто они вообще? У тебя есть какие-то соображения?

— Не знаю, — честно признался Ярослав. — Но они появляются, вроде бы только в нашем времени, или его альтернативной реальности, тут я их вроде не замечал.

Коган задумчиво теребил бороду. — Похоже, что кто-то очень не хочет, чтобы реальность была такой, какой мы ее знаем, — проговорил он. — Измененное прошлое, альтернативное настоящее… И каким-то образом, ты оказываешься замешан во все это. Тут есть о чем подумать.

— Я уже голову сломал, — пожал плечами Ярослав. — Идей — никаких.

— Значит, институт нейрореанимации? — спросил вдруг Коган, меняя тему.

Ярослав кивнул. — И ваши портреты на логотипе. Вы там — историческая личность, Давид Аркадьевич.

— Интересно, — пробормотал Коган. — Значит, в этом времени у нас все-таки существует шанс выжить, и даже изменить будущее к лучшему…

Ярослав нахмурился. Ему казалось, они уже закрыли с Коганом эту тему, но временами возникало ощущение, что перспектива карьеры в семнадцатом веке все больше занимала мысли реаниматолога. Он вспомнил, как в альтернативном будущем его сознание словно переключалось между двумя режимами, борясь друг с другом. Что, если здесь есть такой же эффект, и Коган, вместе с остальными постепенно начнет думать, что его место — здесь, а то и вовсе забудут о жизни в двадцать первом веке?

Появление Ирины в сопровождении Ляпунова отвлекло его от этих мыслей.

— Готов? — спросила она, входя в палату, и жестом останавливая склонившихся в поклоне монахинь.

Ярослав кивнул.

— Тогда идем!

Ирина повернулась к Ляпунову. — Воевода, пошли человека на конюшни, да вели подать карету для прогулок. Тот конюх, что со мной в лесу был, пусть ею правит, других людей не надо.

— Не нравится мне, что ты затеваешь, царевна, — проговорил Ляпунов настороженно. — К чему все это?

— Так нужно, Прокопий, — Ирина махнула рукой. — Не волнуйся ни о чем, через час вернемся обратно. Просто хочу потолковать вот с этим лекарем, — она кивнула на Ярослава.

Ляпунов покачал головой, но распоряжение отдал.

— Удачи, Ярослав, — негромко сказал на прощание Коган. — Вот, возьми, на всякий случай.

Он протянул пакет. — Тут кое-какие лекарства, шприцы, бинты, пара систем… Наверняка пригодится.

— Спасибо, Давид Аркадьевич, — Ярослав с чувством пожал врачу руку. — Увидимся!

Коган лишь вздохнул.

Они направились по коридорам дворца в сопровождении Ляпунова и двоих стрельцов.

Воевода был мрачнее тучи и настороженно косился на Ярослава.

— Зачем карету велела подать, царевна? — заговорил он, когда они отошли от спальни. — Если побег затеваешь, то не выйдет — лучше сразу из головы выбрось…

— Эх, Прокопий, — безмятежно улыбнулась Ирина. — Куда же я от тебя…

И она слегка приобняла Ляпунова за плечи, отчего тот переменился в лице и, опасливо глянув на невозмутимых стражей, торопливо отодвинулся от Ирины.

Им удалось покинуть дворец беспрепятственно — стражи расступались перед ними, склоняя головы.

Ляпунов вывел их на площадь через малые ворота, использовавшиеся, преимущественно, слугами для хозяйственных нужд.

Здесь уже дожидалась карета, запряженная тройкой лошадей; на козлах с заправским видом восседал Евстафьев.

— Знаешь дорогу к Тайном приказу? — повернулась Ирина к Ляпунову.

— Известное дело, царевна, — отвечал тот. — Тут и пешим ходом идти недалече. Но зачем тебе туда?

— Дело у меня там, — отрезала Ирина. — Поехали!

Когда карета остановилась у тяжелых обитых железом ворот, у Ярослава ёкнуло сердце.

В памяти были совсем свежи воспоминания о часах, проведенных в подземелье.

— Ира, — прошептал он, наклонившись к ней, — а если Симеон сейчас там?

— Вряд-ли, — шепнула в ответ Ирина. — За обедом я добавила ему в вино микстуры для сна, которую мне выписал местный лекарь. После обеда у них принято спать, так что надеюсь, он будет почивать до самого утра.

При виде царевны в сопровождении Ляпунова, стражники у ворот оторопело переглянулись.

— Открывайте! — не давая им опомниться, скомандовала Ирина.

Ярослав шагнул в знакомую караулку, где их появление также произвело переполох.

Не обращая внимания на повскакавших с мест солдат, Ирина уверенно направилась в зал допросов.

Также, как и во время допроса Ярослава с Коганом и Евстафьевым, здесь горели свечи.

Старик-писарь вытаращил на них глаза, и выронил перо.

Еще двое рослых мужиков в фартуках склонились в поклонах.

— Где… начала Ирина и осеклась, уставившись на дыбу.

Человек, висевший на ней был, казалось, без сознания. На шее вздулись вены, руки были покрыты ожогами, на впалых боках темнели кровоточащие полосы.

Несмотря на освещение и наготу, Ярослав сразу узнал человека. — Это он! — негромко произнес он.

Ирина, словно завороженная, смотрела на растянутое ремнями тело.

— Освободить, немедля! — выговорила она, опомнившись.

— Да как же так, царевна Ксения, — проблеял старик. — Симеон Никитич…

— Ты что, оглох?! — обрушилась на него Ирина. — Царевна приказывает освободить узника, сей же час!

Старик нервно сглотнул и едва заметно кивнул замершим подручным.

Беззубцева бросили на лавку, окатили водой из ведра.

Он застонал и разлепил глаза. — Снова ты, зараза… — пробормотал он, увидев лицо склонившегося над ним Ярослава.

— Погрузите его в мою карету, осторожно! — продолжала командовать Ирина.

Палачи в замешательстве посмотрели на писаря. Тот заметно разволновался.

— Царевна Ксения, не погуби, Христа ради, — завопил тот фальцетом. — Симеон Никитич с нас шкуры спустит, коли узнает, что без его ведома лазутчика отдали, да еще не допросив толком!

— Так пусть и не узнает, — отрезала Ирина. — Скажите, мол, пыток не перенес, помер, тело закопали.

— Так прознает ведь! — в ужасе прошептал писарь.

— Если не разболтаете, то и я не скажу, — пообещала Ирина.

Она сняла с руки перстень с крупным камнем. — Вот вам за конфиденциальность!

— Давайте, ребята, что стали! — она обернулась к сопровождавшим ее телохранителям. — Помогите им!

Общими усилиями, Беззубцева выволокли из комнаты.

— Уходим? — спросила Ирина.

Ярослав кивнул. Ему не терпелось покинуть это место.

— Царевна Ксения! Не погуби, матушка! — донеслось до них неожиданно из угла.

Ирина вздрогнула. — Кто это?

— Да, разбойник, егоже Афонькой кличут, — пояснил писарь, ставший намного разговорчивей после того, как получил перстень. — Нечего горлопанить! — строго прикрикнул он. — Али язык тебе укоротить, лешачий сын?

— Не погуби, матушка! — продолжал надрываться узник. — Яви милость, заступись, деток ради сиротинушек!

— Что его ждет? — голос Ирины дрогнул.

— Известно чего, — писарь ухмыльнулся, — завтра вздернут за разбой и твое, царевна, похищение.

По лицу Ирины Ярослав увидел, что последние слова ее сломили.

— Ира, — предупреждающе сказал он, — не надо…

— Этого тоже освободить! — твердо сказала Ирина.

— Ты что, — прошипел Ярослав, хватая её за рукав, — всю тюрьму решила разом выпустить?

— А почему и нет? — яростно огрызнулась она. — Тебе жалко, что ли? И человека из-за меня повесят!

— Да при чем тут ты-то!

Но Ирина уже не слушала его.

Приведенный разбойник оказался уже знакомым одноглазым, которого Ярослав ранее видел здесь на дыбе, а до того — на поляне, в шайке Ворона.

— Отпустите его, пусть идет на все четыре стороны, — велела Ирина, кладя в руку писцу еще один перстень.

— Век за тебя Бога буду молить, царевна, храни-тебя-Господь, — скороговоркой выпалил одноглазый, тряся головой и кланяясь, когда прислужники поволокли его следом за Беззубцевым.

Они снова оказались на улице возле кареты.

Ирина повернулась к Ярославу. — Будь осторожен, — тихо сказала она.

— Ты не передумала? — спросил Ярослав. — Остаешься?

Ирина кивнула. — Здесь я, по крайней мере, царевна, — грустно усмехнулась она. — И Давида Аркадьевича одного оставлять нельзя.

— Ладно, — Ярослав вздохнул. — Тогда — берегите друг друга. Надеюсь, у меня получится все исправить.

— Удачи, — промолвила она.

Ярослав взобрался в карету, где, обмякнув на подушках, лежал Беззубцев.

— Поехали! — бросил он Евстафьеву.

— Пошла! Пошла! — Евстафьев тряхнул поводьями, и кони устремились вскачь по деревянным мосткам.

Ирина немного постояла, глядя им вслед.

— Что это было, царевна? — мрачно спросил подошедший Ляпунов. — Ты что же — вражеского лазутчика из тюрьмы выпустила, да еще и карету ему подарила? Ты хоть понимаешь, что и себя под монастырь подводишь, и меня — под плаху?

Ирина вздохнула. — Всё сложно, Прокопий. С Симеоном я договорюсь, за себя не беспокойся.

— Так я не о себе пекусь, царевна, — тихо сказал Ляпунов.

Ирина улыбнулась. — Пора возвращаться.

Они шли по пустой площади, освещаемой редкими факелами на стенах древних величественных соборов. Сзади размеренно топали стрельцы. Ночь была беззвездной и прохладной, Ирина пожалела, что не надела предлагаемой Авдотьей шубы.

— Скажи, воевода, — обратилась она к Ляпунову, — почему именно тебя назначили начальником охраны царской?

Тот открыл было рот, но вдруг нахмурился, резко оттолкнул Ирину, выхватил из ножен саблю и загородил ее собой.

— К оружию! — выкрикнул он.

Сопровождавшие их стрельцы схватились за бердыши, но из темноты прогремели выстрелы, и оба телохранителя осели на землю.

Словно из-под земли перед Ляпуновым выросла фигура в капюшоне с обнаженным клинком в руке.

Зазвенела сталь, воевода с силой рубил наотмашь, не давай противнику возможности перейти в контратаку, однако, тот успешно парировал удары.

Неожиданно, Ляпунов прыгнул вперед, перехватил руку врага с зажатым в ней мечом, и нанес сокрушительный удар рукоятью сабли в лицо.

Противник в последний момент успел отвести голову, так что удар пришелся вскользь, капюшон, скрывавший лицо отлетел, и Ляпунов в изумлении ахнул.

— Баба!

Зеленые глаза полыхнули яростью.

Удар сапога пришелся точно в промежность, Ляпунов скривился от боли и, пропустив тяжелый удар в висок, рухнул, как сноп.

— Поленица! — зло бросила женщина, стоя над поверженным воеводой.

Ирина огляделась по сторонам. Все произошло настолько стремительно, что она только начала осознавать, что осталась совершенно одна ночью, на улице, ее охрана перебита, а перед ней — вооруженный грабитель. Грабительница…

— Не подходи! — предупредила она, отступая. — Я закричу. Тут повсюду стража!

Грабительница презрительно усмехнулась. — Если закричишь, мне придется тебя убить, — просто сказала она.

— Кто вы? Что вам нужно? — Ирину начала бить крупная дрожь. — Я отдам вам драгоценности и одежду, берите и уходите.

Она начала снимать с себя ожерелье.

Но грабительница покачала головой. — Нет, — сказала она. — Не трудись, я пришла не за твоими погремушками.

— Тогда за чем? — холодея, спросила Ирина.

— За тобой, царевна, — улыбнулась грабительница.

Из темноты вынырнули еще две фигуры.

Ирина слабо вскрикнула, когда холодное острое железо прижалось к ее горлу.

— Тихо царевна, не шуми, — ухмыляющаяся одноглазая рожа приблизилась к ней вплотную.

Прежде, чем она успела опомниться, одноглазый с силой затолкал ей в рот кляп.

Кто-то сзади набросил ей на голову мешок, локти стянули ремнем. Сильные руки подхватили её и перебросили через плечо.

— Уходим! — скомандовал женский голос.

Глава 33

Захлопнув дверцу кареты, Ярослав оказался в полной темноте. Он щелкнул кнопкой фонарика и синий луч светодиода выхватил бледное лицо Беззубцева; блестящие глаза пристально смотрели на него.

— Ты! Опять! — проговорил он и закашлялся.

— Всё в порядке, — Ярослав осторожно похлопал его по плечу. — Я — друг.

— С такими дружками врагов не надо, — Беззубцев поморщился и выплюнул кровянистый сгусток. — Кто ты такой вообще?! Откуда взялся на мою голову? Ногу из-за тебя повредил, стрельцам попался, на дыбу угодил! Сказывал, к Димитрию собираешься, а сам с царскими воеводами дружбу водишь! Иуда!

— Тихо, тихо! — Ярослав с тревогой прислушивался.

Карета замедлила ход — видимо, они подъезжали к воротам Кремля. Выпустит ли их стража? Что, если будет какой-нибудь досмотр?

Было слышно, как Евстафьев переговаривается к с кем-то, потом заскрипели петли ворот, и карета снова двинулась в путь.

— Куда ты везешь меня? — зло прохрипел Беззубцев.

Ярослав вздохнул.

— В Путивль, к Димитрию.

Беззубцев разразился булькающим смехом.

— В карете царской с отрядом стрельцов? За дурака держишь?

— Да нет же, я серьёзно! Сейчас отъедем от города, остановимся где-нибудь в лесу, убедишься, что я тебя не обманываю. Тут только мы с тобой, и конюх — никаких стрельцов.

— А хоть бы и так, — Беззубцев приподнялся на локтях и вгляделся Ярославу в глаза. — Думаешь, я поверю, что вот так просто ты пришел в Тайный приказ, вытащил меня оттуда и увез? Да тебя же Годунов послал, чтобы шпионить! Понял, что пыткой меня не взять, решил хитростью одолеть? Не тут-то было!

Он со стоном снова повалился на подушки.

Да уж. Придется найти какие-то чрезвычайно убедительные доказательства, чтобы Беззубцев ему поверил. Пока что картина, действительно, складывалась не в его пользу.

Ярослав выглянул через переднее окошко. Евстафьев лихо управлялся с вожжами, словно всю жизнь правил лошадьми. Карета, запряженная тройкой вороных скакунов, разбрызгивая грязь, мчалась по широкой улице, вдоль деревянных домов и построек; редкие прохожие провожали их настороженными взглядами. Впереди виднелась река, за ней — зеленой стеной стоял лес.

— Михалыч, как проедем мост, ищи где бы припарковаться! — крикнул Ярослав.

Евстафьев кивнул, не оборачиваясь, и, привстав, щелкнул вожжами.

— Крест верни, — подал голос Беззубцев. — Коли при тебе еще.

Ярослав, помедлив, снял с шеи кожаную ленту с крестом и протянул ее Беззубцеву.

— Вот. Слушай, я все могу объяснить…

— Пошел ты! — перебил его Беззубцев. — Зря я тебя тогда не прирезал…

Карета с грохотом промчалась по мосту и теперь пошла мягче, в воздухе потянуло лесной свежестью.

Проехав еще около километра, они остановились на опушке. Евстафьев суетился вокруг лошадей, поглаживая их и что-то приговаривая.

Ярослав распахнул дверцу. Эта ночь выдалась ясной, и луна, стоявшая в небе, освещала карету и поляну.

— Выйти сможешь? — спросил он Беззубцева.

Тот, глянув на него исподлобья, кряхтя, поднялся, оттолкнул протянутую руку и спустился на землю.

— Ну? — спросил Ярослав. — Видишь — тут только мы! Я тебя не обманываю — мне нужно к Димитрию, в Путивль.

— Карета царская, — пробормотал Беззубцев, оглядывая кузов. — И там, на дыбе, я как будто слышал про царевну…

— Она помогла тебя вытащить, — сказал Ярослав. — У нас с ней… Давнее знакомство.

Беззубцев недоверчиво уставился на него. — У тебя? С царевной? Да кто ты, к лешему, такой?!

— Лекарь, — сказал Ярослав. — Давай, осмотрю твои раны. Воды бы нам… Дай и костёр не помешает.

— Тут ручей неподалеку быть должен, — вмешался Евстафьев. — Река, вон, рядом, найти несложно, только вот как с упряжкой быть? Оставлять здесь — небезопасно, в лесу с ней не развернуться.

— Да, — Ярослав задумался. — От кареты, наверное, придется избавляться. Слишком заметная, а нас наверняка скоро хватятся и вышлют погоню, если Ирине не удастся это как-то замять. Вот что, Михалыч, распрягай лошадей — дальше поедем верхом. А мы пока попробуем подлечиться.

Он повернулся к Беззубцеву. — Меня Ярославом зовут. А ты, вроде, Юрий?

— Так крестили, — буркнул Беззубцев. Он опустился на траву, настороженно глядя на него.

— Давай посмотрим тебя, Юра, — сказал Ярослав, доставая сумку.

Прежде всего он обработал еще кровоточащие раны перекисью — Беззубцев вздрогнул, когда пропитанная раствором марля вспенилась, впитав кровь.

На обоих предплечьях пузырились ожоги второй, а то и третьей степени.

Их Ярослав также обработал перекисью, затем, мысленно поблагодарив Когана, достал из сумки несколько противоожоговых салфеток, вскрыл, и наложил компрессы, аккуратно забинтовав обожженные руки.

Беззубцев наблюдал за ним с неподдельным интересом. — Дивные у тебя, лекарь, снадобья, — заметил он. — Отродясь таких не видывал, а уж вашего брата на войнах повидал немало.

Ярослав усмехнулся. — Погоди еще!

Он перешел к осмотру ноги.

Голеностопный сустав сильно распух, но кости, судя по всему, были целы.

— Сильное растяжение, — сказал Ярослав. — Опухоль и боль так сразу не убрать, но можно сделать перевязку — хоть наступать сможешь.

— Валяй! — согласился Беззубцев.

Ярослав протер ногу спиртовыми салфетками. Лучше, конечно, мазь от ушибов, но где ее взять? Внезапно, его осенило. Отойдя в сторону, он внимательно исследовал землю, и вскоре нашел то, что искал — несколько листьев подорожника. Сорвав их, и добавив еще лопух, он вернулся к Беззубцеву.

Растерев листья ладонями, натер смесью отечный сустав и начал накладывать «восьмерку» — тугие витки вокруг стопы и голени.

— Остался последний штрих, — сказал он, когда работа была выполнена. — Уколов не боишься?

— Чего? — переспросил Беззубцев.

Вместо ответа Ярослав вытащил шприц и вскрыл ампулу диклофенака.

— Будет немного неприятно, — предупредил он, всаживая иглу в бедро Беззубцева.

Тот лишь изумленно крякнул.

— Теперь попробуй встать.

Беззубцев медленно поднялся, осторожно ступил на ногу.

— Куда легче, — признал он. — Ковылять могу, но далеко не убегу.

— На, держи, — подошедший Евстафьев протянул ему палку. — Все сподручней будет.

— И вот, — добавил Ярослав, снимая кафтан, — накинь пока, что ли.

— Стало быть, дальше — верхом? — спросил Евстафьев.

Ярослав кивнул.

— Нужно торопиться, чтобы к утру быть от Москвы как можно дальше. А там посмотрим — думаю, заночуем где-нибудь в лесу.

— Знаю я одно такое местечко, — подал голос Беззубцев. — Верстах в двадцати отсель по Серпуховскому тракту будет.

Он ухватился за шею коня и рывком забросил себя на спину лошади.

Евстафьев последовал его примеру, проявив не меньшую сноровку.

Ярослав ездил верхом лишь дважды в жизни, и оба раза оставили не самые приятные воспоминания. Однако, делать было нечего — он с опаской приблизился к коню, и неуклюже взобрался на него. Вцепившись в гриву, стиснул коленями бока. Главное — не свалиться!

Конь недовольно всхрапнул, помотав головой.

— Ну, с Богом! — произнес Михалыч.

* * *

Ярослав всеми силами пытался удержаться на скользкой от пота и дождя лошадиной спине.

Жилет и рубашка промокли насквозь, и теперь он втайне жалел, что отдал кафтан Беззубцеву. Последний, казалось, наслаждался погодой и скачкой.

Они миновали пару деревень, если можно было назвать таковыми несколько домишек, ютившихся вдоль дороги. Ни одного светящегося окошка, ни дымящей трубы. Словно вымерли все.

Чем дольше они ехали, тем гуще выглядели леса вокруг; луна скрылась за тучами и Ярослав почти ничего не видел в окружавшей его кромешной тьме, ориентируясь больше по стуку копыт коней его спутников.

Он затруднялся определить, сколько времени уже длилась эта изматывающая скачка — час, или всю ночь.

Кажется, начинало уже светать, а может, глаза стали привыкать к темноте, когда Беззубцев перевел своего коня с рыси на шаг.

— Здесь, — проговорил он, сплюнув, когда Ярослав и Евстафьев поравнялись с ним.

Они спешились и направились в лес, ведя лошадей под уздцы.

Ярославу казалось что они ломятся в самый бурелом, но Беззубцев уверенно шагал, время от времени приглядываясь к стволам деревьев.

— Сюда, — бормотал он. — Почти пришли…

Окончательно продрогший и закоченевший, Ярослав мечтал сейчас об огне и горячем чае, но где его было взять в лесу? Хорошо, если смогут развести костер.

На открывшейся перед ними поляне притаилась покосившаяся изба. Судя по поросшим мхом бревнам и наглухо закрытыми ставнями окнам, жилище выглядело давно заброшенным, однако, Беззубцев насторожился.

— Что-то не то… Схожу-ка погляжу, вы ждите здесь покуда.

С этими словами он растворился в тенях между деревьями.

— Лучше бы, все-таки, к нашей машине пошли, — пробормотал Евстафьев, поглаживая холку лошади. — Там хоть в тепле сидели бы.

— Ничего, Михалыч, — пробормотал Ярослав. — Еще вернемся.

Чьё-то покашливание сзади заставило их обоих резко повернуться.

На них смотрели два пистолетных дула.

— Покорнейше прошу извинить, но должен предупредить, что стреляю я метко, — хрипло произнес человек в надвинутой на глаза меховой шапке. — Извольте привязать лошадей вон к тем деревьям…

Опешившие от неожиданности, Ярослав и Евстафьев молча повиновались.

— Хорошо… А теперь соблаговолите проследовать в хату. Прошу, не смущайтесь.

«Прав был Беззубцев!» — пронеслось в голове у Ярослава. — «Кстати, куда он запропастился?!»

Войдя следом за Евстафьевым в избу, он зажмурился, когда, в полной темноте внезапно вспыхнули искры.

На столе в центре комнаты загорелась свеча, следом — другая. Лохматый кривой бородач, в тулупе на голое тело, сквернул щербатой улыбкой и зажег третью.

В их разгорающемся свете Ярослав с изумлением увидел Ирину, сидящую на лавке с кляпом во рту и связанными руками.

— Ира! — воскликнул он.

Кулаки его сжались, забыв об осторожности, он обернулся к человеку с пистолетами, сопровождавшего их.

— Вы за это ответите! — выдохнул он.

Человек усмехнулся и убрал пистолеты за пояс.

— На том свете все ответим, — равнодушно бросил он. — Присаживайтесь, гости дорогие. Афоня, развяжи девицу.

Ярослав узнал его — бывший подручный Годунова, работавший на Шуйского, кажется, его называли Мухой.

— Что все это значит?! — вмешался Евстафьев. — Кто вы?

— А вот это, — сказал Беззубцев, появляясь в дверях, — лучше сначала объясните вы.

Следом за ним в комнату вошла женщина, при виде которой Ярослав вспомнил ночных визитеров Шуйского — она была одной из них!

— Чего вы хотите? — выкрикнула Ирина. — Зачем меня похитили?!

— А зачем ты, царевна, полезла в тюрьму меня спасать? — прищурился Беззубцев. — Виданное ли дело!

— Видимо, напрасно! — огрызнулась Ирина, растирая затекшие руки. — А ты! — она перевела взгляд на одноглазого. — Я тебя пожалела!

— И за то, царевна, премного благодарен тебе! — осклабился кривой.

— Буде, царевна, — усмехнулся Беззубцев. — За свой полон еще спасибо скажешь со временем — считай, что за услугу тебе отплатили.

— Это чем же, интересно? — взвилась Ирина. — Напали из-за угла, перебили охрану, мешок вонючий на голову накинули…

— Насчет мешка — это ты зря, царевна, — заметил одноглазый. — Чистый мешок-то был…

— Себе на башку его напяль! — огрызнулась Ирина. Она выпрямилась во весь рост, глаза её гневно сверкали. — Вы что, совсем ополоумели?! Вас поймают и колесуют всех! Я — царская дочь! Немедленно отпустите нас!

Беззубцев хохотнул. — Поймают, говоришь? Ну-ну. Поумерь пыл, девица — ты не в царских палатах ныне.

Он посерьёзнел. — А теперь знать хочу — за каким лядом вы меня вытащить из острога вздумали? Ты, например, — он кивнул на Ярослава, — откуда вообще взялся? Сначала в подземный ход за мной увязался, из-за тебя, опять же, стрельцы меня схватили, а теперь, вот, спасать пришел? Как ты вместо тюрьмы в царские палаты попал? Зачем в Путивль рвешься? Времени у меня в обрез, так что ежели начистоту все сейчас выложишь, про то, как Годунов тебя нанял да следить за мной приставил, то порешим тебя быстро и без мучений. А иначе — поверь, я не хуже симеоновых умельцев пытать умею.

Ярослав лихорадочно соображал. Сказать правду? Все равно не поверит. Любой легенде — тоже.

Муха кашлянул.

— Ты, Юшка, погоди грех на душу брать. Не из Симеоновых людей попутчик твой непрошеный, это я тебе точно скажу. И вообще — не из местных…

Он метнул на Ярослава странный взгляд.

— Блаженный он, вроде как. Андрейка, юродивый, его за своего признал, и тем от дыбы избавил. Оттого и царевна к нему расположение имеет, потому как благочестива и сердцем чиста. Третьего дня его у разбойников Ляпунов отбил, вместе с царевной и дохтуром свейским, у него же он в услужении был. Вон, Афоня тебе подтвердит.

— То правда чистая, — закивал одноглазый. — Истинный крест!

— Ну, положим, — Беззубцев нахмурился. — А от меня-то чего ему надобно?

— Так он же у Шуйского в аккурат в то время был, когда стрельцы нагрянули, — пояснил Муха. — Вот вместе с тобой и убёг.

— Убёг, — проворчал Беззубцев. — Как же… Ну и зачем тебе в Путивль, блаженный?

— К Димитрию на службу поступить хочу, — сказал Ярослав. — Говорят, он подлинный царевич.

— Говорят? А сам-то как думаешь?

— Не знаю, — искренне признался Ярослав. — Вот, посмотрю, тогда и пойму.

— А уверен, что посмотришь-то? — опять сощурился Беззубцев. — Блаженный ты, иль нет, а все одно мне покамест милее тебя тут в овражке оставить.

— Попробуй только! — с вызовом произнесла Ирина.

— Решать, конечно, тебе, — осторожно сказал Ярослав. — Только пока вреда тебе от нас не было — в подземелье, правда, стрельцов на тебя навел, признаю. Но то нечаянно получилось. Крест твой я сохранил, и вину перед тобой загладил. И, кстати, как нога?

Беззубцев хмыкнул. — Для блаженного уж больно ты складно рассуждаешь, — заметил он. — Не скажу, что убедил ты меня, но, пожалуй, дам тебе возможность доказать свою верность. Поедете покуда с нами, там видно будет. Но ежели хоть малейший повод ты, или кто другой дадите заподозрить в чем — считай, покойники оба с конюхом твоим. Уразумел?

Ярослав кивнул. — А что с царевной? — спросил он. — Ей в Москву к отцу нужно — отпусти её.

Беззубцев осклабился. — Ты свою шкуру, считай, взаймы пока носишь, а уже торговаться вздумал?

Он глянул на Ирину.

— А тебе, девица, скажу так: либо едешь с нами и делаешь, что велят, либо хоть сей же час гуляй на все четыре стороны.

— То есть как? — опешила Ирина.

— А так, — Беззубцев зевнул. — Я ведь не солгал, царевна, когда говорил, что услугу тебе оказали. Беспокойно в Москве со дня на день будет, очень беспокойно. И лучше бы тебе в такое время от нее подальше оказаться. Про отца — забудь. Не жилец он — его не спасешь, и себя погубишь.

Ирина, побледнев, переглянулась с Ярославом. Оба подумали про оставшегося при царе Когана.

Ярослав искренне молился про себя, чтобы слова Беззубцева были блефом, но тот выглядел серьезным.

— В любом случае, — продолжил он, — возиться с тобой мне нынче недосуг, так что либо на Путивль с нами поедешь, либо сама пешком до Москвы топай. Если дойдешь, конечно — места-то глухие, а времена — смутные.

Видя отразившееся на лице Ирины смятение, он довольно усмехнулся.

— То-то. А сейчас — собираться, рассиживаться нам некогда — по твоим следам, царевна, скоро много желающих будет прогуляться. Так что, на коней — и в дорогу.

Ярослав едва не застонал, представив очередные часы тряски верхом.

Однако, прежде чем кто-либо успел что-то вымолвить, женщина у дверей, за все время не проронившая ни звука, стремительно шагнула в центр избы, перегородив дорогу Ирине.

— Так не пойдет, — процедила она сквозь зубы, выхватывая из-за пояса нож с широким лезвием.

Далее события для Ярослава происходили словно в замедленной съемке — вот взметнулась рука с ножом, женщина хватает Ирину за косу, та кричит…

Нож сверкнул в темноте. Женщина отошла от Ирины, сжимая в руке отрезанную черную косу.

Ирина растерянно коснулась обрубленных волос и с бессильной яростью уставилась на называвшую себя поленицей.

— Она что, сумасшедшая?!

— Права поленица, — вздохнул Беззубцев. — В таких нарядах, да с этакой косищей тебя враз признать могут — народ нынче ушлый, а на постоялых дворах — каждую мелочь подмечают. Так что быть тебе, скажем…

— Ириной? — ухмыльнулся Муха.

— Можно, — согласился Беззубцев.

— Побрякушки твои сюда клади, — он бросил на стол сумку. — И переодеться тебе нужно попроще…

Он подошел к ларю, стоявшему у стены и откинул крышку. — Присмотри себе что-нибудь.

Глава 34

— Боярин! Слышь, боярин!

Прокопий Ляпунов застонал, приходя в себя. В глазах мутнело, голова трещала, словно после попойки. Он резко рванулся, порываясь сесть и сразу накатила тошнота.

Крепко же его приложила чертова баба!

Над ним склонился встревоженный стрелец. — Прокопий Петрович! Эва тебя угораздило!

Ляпунов выругался сквозь зубы так, что стрелец в испуге отшатнулся и перекрестился.

Подавляя тошноту, воевода поднялся на ноги.

Еще двое стрельцов хлопотали возле лежащих на земле тел рынд.

Мельком кинув на них взгляд, Ляпунов убедился, что оба были убиты наповал, сразу.

Стрелявший, кто бы он ни был, имел верный глаз и добрые пистолеты, коль смог уложить за считанные секунды двоих, точно рассчитав выстрелы.

Стало быть, ему еще повезло…

Его словно обухом ударило по голове — Ксения!

Он огляделся и вздохнул с облегчением — тела царевны нигде не было видно. Успела убежать? Или откупилась от грабителей? Или… От страшной догадки сердце пронзило ледяной иглой — похитили? Его внимание привлекло алое пятно на земле, которое он сначала принял за кровь. Наклонившись, он подобрал ленту, из тех, что были вплетены в волосы Ксении…

Не разбирая дороги, Ляпунов ринулся к малым воротам.

— Ксения! — прохрипел он, схватив за грудки вытянувшегося перед ним стражника. — Вернулась?!

— Так, воевода, с тобой недавно из дворца вышла, — еле выдавил тот.

Ляпунов отшвырнул стрельца в сторону, со всей мочи ударил кулаком по каменной стене.

Упустил! Чем он вообще думал?! Позволил девке уговорить себя, ровно телок!

В груди еще теплилась безумная надежда, что, может быть, царевне удалось попасть во дворец через главный вход. Он помчался туда, но и там его ждало разочарование.

Стражники опасливо косились на Ляпунова, когда он вынырнул перед ними с саблей наперевес, спрашивая, не проходила ли во дворец царевна.

Он уже седлал коня, когда появился взволнованный Телятевский.

— Прокопий! Что за слухи народ сказывает?! Будто тебя чуть не убили, а царевна опять пропала?

— То не слухи, — выдохнул Ляпунов. Он заставил себя взглянуть Телятевскому в глаза.

— Подвел я тебя, Андрей. Упустил Ксению…

— Что?! — Телятевский ошеломленно уставился на него. — Как так?

Выслушав краткий, сбивчивый рассказ Ляпунова он покачал головой.

— Да, брат… Такого не ожидал от тебя.

— Знаю, виноват, — сквозь зубы выдавил Ляпунов. — Сей же час в погоню отправлюсь, землю грызть буду, найду Ксению!

— От тебя одного толку не будет! — рассудительно заметил Телятевский. — Надобно отряды выслать по всем дорогам, да егерей послать, чтобы лес прочесали. Далеко уйти не могли они… А может, в городе где схоронились. Надобно псов привести — след возьмут!

Ляпунов вынул из-за пазухи подобранную с земли ленту. — Вот, — пробормотал он.

Телятевский глянул на него и покачал головой.

— Ох, Прокопий… Вот что, поедешь с егерями. Там ты нужнее всего будешь, а здесь тебе сейчас оставаться не с руки, покуда царевну не сыщешь — Симеон тебе этого не простит. Я с ним потолкую, попробую уговорить сменить гнев на милость, но сам понимаешь, поста тебе не видать теперь — дай Бог голову на плечах сохранить…

Ляпунов кивнул. Сейчас это для него казалось абсолютно неважным. Главное было — найти Ксению. И ее похитителей.

* * *

— Нет, она точно сумасшедшая, — пробормотала Ирина, глядя, как её похитительница прячет отрезанную косу в сумку. — А это еще что значит?

Женщина растянулась на земле, приникнув к ней ухом.

— Поленица свое дело знает, — с благоговением в голосе произнес одноглазый. — У ней своя ворожба, особая.

— Что вообще за поленицы такие? — раздраженно огрызнулась Ирина. — Какие-то местные припадочные?!

— Ворожеи, ведуньи, — пробормотал одноглазый, быстро осеняя себя крестом. — Большой силой обладают.

— Воительницы, — хрипло сказал Муха. Он держал в руке кожаную флягу, к которой не замедлил приложиться. — Я раньше думал — басни это, вроде кикимор. Ан нет.

— Кикиморы — не басни, — возразил одноглазый. — Видать, в лесах ты мало бывал…

— Тихо! — оборвал их подошедший Беззубцев. Он вел в поводу двух оседланных коней. — Пора уходить.

— Нет, — сказала поленица, поднимаясь с земли.

— Что слышно?

Вместо ответа женщина забрала у него поводья, вынула из сумки косу и привязала ее к уздечке.

Затем молча скрылась в избе и, спустя минуту появилась с пучком горящей соломы в руках.

Из дверей повалил густой дым.

— Что задумала? — нахмурился Беззубцев.

Поленица подошла к лошади и сунула дымящуюся солому под седло.

Лошадь заржала, встав на дыбы, рванулась, и галопом поскакала в лес.

— Пешими пойдем, — у поленицы был грубый, почти мужской голос.

— Нагонят ведь, — покачал головой Беззубцев. — Да и я хромаю…

— Уже нагоняют. Егеря по следу идут, — женщина скупо роняла короткие рубленые фразы. — Тропами пройдем, в посаде новых коней добудем.

— Как знаешь, — пожал плечами Беззубцев.

— Ненормальная, — пробормотала Ирина.

Одноглазый отвязал начинающих беспокойно топтаться лошадей — запах дыма тревожил их. Как только животные получили свободу, они устремились в лес, прочь от горящей избы.

— Ну, в добрый час, — бросил Беззубцев, и направился, следом за поленицей, в противоположную сторону. Остальные потянулись за ним.

* * *

Этот ночной марш-бросок дался Ярославу едва ли не тяжелее, чем скачка. Идти приходилось почти в темноте, буквально на ощупь. Поленица возглавляла отряд, следом, наваливаясь на палку, шагал Беззубцев. То ли подействовало лекарство, то ли его средневековый организм был двужильным, но Ярослав едва поспевал за ним. Позади слышалось дыхание Ирины и приглушенные голоса Евстафьева и одноглазого, о чем-то беседовавших по дороге. Замыкал процессию Муха.

— Ярик, — тихо сказала Ирина. — Ты уверен, что нам все еще нужен Путивль?

— Не знаю, — признался Ярослав. — Но какие еще есть варианты? Сидеть во дворце? Ты же слышала, что сказал Безубцев.

— А по-моему, он просто берет на понт. — Ирина выругалась, споткнувшись о корень. — В Кремле полно стрельцов, там в любом случае безопаснее, чем в лесу с этой… поленутой.

Ярослав с сомнением покачал головой. — В Москве явно что-то затевается, — сказал он. — Беззубцев с поленицей не просто так приходили к Шуйскому. В любом случае, у нас сейчас нет другого выхода — без них мы не выберемся из леса.

— Бесит меня эта баба, — пробормотала Ирина. — Представь, она Сильвера вырубила!

— Сильвера?

— Ой, ну этого, Ляпунова, — Ирина вздохнула. — У меня уже все в голове перемешалось. Знаешь, мне иногда кажется, что я и в самом деле Ксения, а вся моя жизнь до того, как попали сюда мне приснилась… Странно, да?

— Нет, — Ярослав поёжился. — У меня такое тоже было, когда проснулся там, в нашем времени, только измененном. Тот сумасшедший, Хронин, называл это схизисом.

— Шиза, то есть, — мрачно резюмировала Ирина. — Да, тут свихнуться недолго.

Уже начинало светать, когда они вышли к речушке, протекавшей по дну глубокого оврага. Вода в нем казалась черной.

— Надеюсь, мы же не полезем вниз, — простонала Ирина, глядя, как поленица внимательно осматривает склон. — Нет, даже она не может быть настолько отмороженной!

Тем не менее, им действительно пришлось спускаться по скользкому, почти отвесному склону, цепляясь за кусты и траву.

Потом, к еще большему негодованию Ирины, поленица настояла, чтобы они перешли речку вброд, и еще шли вдоль берега по воде. Наконец, когда Ярослав уже не чувствовал уже под собою ног, наконец, они остановились в небольшой лощине, укрытой ветвями деревьев.

Ирина со стоном опустилась на покрытую прошлогодней листвой землю. Кое-где еще виднелись чернеющие островки талого снега. Поленица ножом копала землю, Беззубцев сбросил с плеч сумку и уселся сверху.

— Стало быть, привал, — сказал подошедший Евстафьев.

Муха и одноглазый отправились собирать хворост.

— Что она там роет? — ядовито спросила Ирина. — Клад надеется найти?

Евстафьев глянул на неё озадаченно. — Так для костра ж!

Ирина махнула рукой. — Забей, Михалыч…

Ярослав сосредоточил внимание на поленице. За все время у него не было возможности толком разглядеть её — она всегда держалась особняком, поодаль, пряча лицо под капюшоном. Правда, он видел ее у Шуйского, но издалека и сверху.

Сейчас капюшон был откинут и короткая тугая коса отливала золотом и серебристыми нитями седины в лучах восходящего солнца.

Прядь волос выбилась на покрытую татуировкой щеку, и женщина мотнула головой, смахивая её в сторону.

При этом она встретилась — впервые за все время — взглядом с Ярославом, и он вздрогнул.

Поленица замерла, на лице ее на секунду возникло странное выражение, которое тут же исчезло, она резко отвернулась.

Ярослав не сразу понял, что Ирина обращается к нему с каким-то вопросом. Он ответил что-то невпопад, медленно приходя в себя. Сердце колотилось, в голове билась мысль о том, что это невозможно. Однако, в памяти стояло выражение испуга и ненависти в знакомых до боли зеленых глазах.

— Ярик, ты в порядке? — Ирина толкнула его локтем в бок. — Спишь, что ли?

Он растерянно уставился на неё, потом на костёр, весело плясавший в яме.

— Да, задремал что-то, — пробормотал он.

— Идите, погрейтесь, — бросил Беззубцев. Он вытащил из мешка половину каравая, несколько луковиц и подернутый плесенью кусок сыра.

— До вечера здесь заляжем, после двинемся на Подол. Там лошадьми новыми разживемся, и по старому тракту на Серпухов.

Говоря это, он бросил взгляд на поленицу, но та, казалось, была погружена в свои мысли, сидя чуть поодаль от всех, уставившись в огонь.

— По большаку-то быстрей будет, — заметил одноглазый, насаживая луковицу на прут.

— Быстрей поедем — быстрей словят, — отозвался Муха. Он взболтал флягу, прислушиваясь к звуку и поднес ее к губам. — Спешка нам ни к чему. Опять же, по большаку войско пойдет к Кромам.

Беззубцев кивнул. — Да, на большак, мыслю, до самой Тулы соваться не след. А далее — поглядим.

— Мясца бы пожрать, — вздохнул одноглазый. — Можа, поохотиться пока стоим, а, Юшка?

Он вынул подрумянившуюся луковицу из огня и с хрустом раскусил.

— Успеешь брюхо набить, Афоня, — буркнул Беззубцев. — Неровен час, самого подстрелят.

Он, морщась, растирал больную ногу. — Лекарь! У тебя еще твои снадобья остались, которыми ты жалишь? Полегче было вроде, а сейчас, вона, обратно распухла и ноет.

Ярослав сделал ему еще одну инъекцию диклофенака, заменил повязку.

Ирина к еде не притронулась и всю трапезу просидела молча, обхватив колени руками.

Для отдыха вокруг костра навалили лапника, от прогретой земли шел пар. В костер сунули комель лежавшего неподалеку березового ствола, береста шипела и стреляла искрами.

Солнце уже поднялось высоко, и, растянувшись на пахнувших смолой ветках, Ярослав незаметно задремал.

* * *

Огонь пожирал стены, гудящее пламя с треском взвивалось жадными языками, лизало потолок, вырывалось наружу из окон. Он нестерпимого жара трескалась кожа, одежда на нем начала дымиться и тлеть. Он задыхался, несмотря на пропитанную водой тряпку, через которую старался дышать. В кромешном дыму он двигался наобум, едва не попав под обрушившуюся балку.

Раскаленные угли под ногами прожигали худые лапти. Еще немного, и он потеряет сознание от жара и удушья. Где же эта тварь?

До него донесится слабый, едва различимый среди завывания огненного шквала писк. Ризница!

Он вваливается туда, опускается на четвереньки — так легче дышать. Где же ты?

Маленький серый комочек под лавкой отчаянно пищит, забившись в угол. Котка обезумел от страха и пытается укусить руку, схватившую его за шкирку.

Он прячет его за пазухой, и тот немедленно впивается когтями в грудь.

Это придает ему сил — зажмурившись, он бросается сквозь пылающий огонь к распахнутому окну.

Переваливается через подоконник и падает, падает в темноту…

* * *

Ярослав открыл глаза и уставился на костёр, пылавший перед ним. Порыв ветра раздул пламя, и дым шел ему прямо в лицо.

Он отодвинулся и перевел дух. Сон был, пожалуй, слишком реалистичен. Да и сон ли это? Сейчас ему казалось, что он только что пережил очередное дежа вю.

Горящий монастырь, котенок… Чувство, что это все происходило с ним в реальности, только в другой, забытой…

Он поднялся и сел. Солнце уже клонилось к горизонту — получалось, он проспал почти весь день.

Рядом с ним свернулась калачиком Ирина, натянув подобранный в избе кафтан на голову.

С другой стороны наперебой храпели Евстафьев и одноглазый. Муха дремал сидя, прислонившись к стволу дерева; на коленях у него лежали пистолеты.

Ни Беззубцева, ни поленицы видно не было.

Организм намекал, что неплохо было бы уединиться где-нибудь, и Ярослав направился к деревьям.

Дойдя до них, он услышал приглушенные голоса. Помедлив, Ярослав двинулся на в их сторону, стараясь не выдавать своего присутствия.

Беззубцев и поленица стояли у зарослей орешника.

— На кой ляд ты ее приволокла! Тут самим не до жиру, и Тайный приказ на хвосте, а теперь еще за царевишной этой половина московского гарнизона погонится!

— Пригодится царевна. — Поленица чистила кинжалом ногти. — А за хвосты не переживай — собьются.

Беззубцев покачал головой.

— До Путивля, почитай, пятьсот верст с гаком, с таким обозом и за две седмицы не доберемся. На что тебе она? Еще этот… блаженный навязался. Не лежит у меня к нему душа — порешил бы, и дело с концом…

— Блаженного не трогай — береги как зеницу ока. — Поленица подняла голову и посмотрела на Беззубцева в упор. — Магистру он нужен живым. И царевна тоже.

Беззубцев вздохнул.

— Стало быть, уходишь?

— Позже свидимся, — сказала поленица, убирая кинжал в ножны. — Ступайте к Подолу, там коней добудете. Если в Серпухове не увидимся, поезжайте в Тулу.

— Ну, бывай, коли так, — проговорил Беззубцев.

Поленица кивнула и, бесшумно ступая, исчезла в зарослях.

Ярослав перевел дыхание и попятился; отойдя на безопасное расстояние, торопливо зашагал обратно к лагерю.

— Проветрился? — негромко окликнул его Муха. — Поди, присядь.

— Знаешь, — продолжил он, не спеша заряжая пистолет, — любознательность бывает опасна. Я знавал людей, которые лишились головы просто за то, что услышали лишнее.

Ярослав напрягся. Конечно, ушлый дьяк заметил его отсутствие, возможно, даже выследил.

Муха усмехнулся в рыжие усы. — Да не дергайся, я тебя по доброте учу уму-разуму. У тебя сейчас одна дорога — в Путивль, вот и будь благоразумным. Юшка — человек незлобивый, но вспыльчивый, так что ты его лишний раз не горячи.

— А ты-то почему с ним идешь? — спросил Ярослав. — Ты ведь на Шуйского работал, так?

— Я много на кого работал. — Муха потянулся. — Времена нынче смутные, сегодня — один хозяин, завтра — другой. Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше.

— Спасибо, что замолвил за меня слово перед Беззубцевым, — сказал Ярослав, внимательно глядя на Муху.

Тот небрежно махнул рукой. — Сочтемся, Ярославе. Вон и он сам, легок на помине.

И, действительно, Беззубцев уже подходил к ним.

— Подъем, православные! Пора нам в путь-дорогу.

— А где эта ненормальная? — спросила Ирина, кутаясь в кафтан.

— То не твоего ума дело, царевна, — буркнул Беззубцев. — Выдвигаемся, к утру должны быть в Подоле.

* * *

— Ну что там твои псы?

Ляпунов подъехал к старшему егерю, в нерешительности топтавшемуся на опушке.

— Взяли след собачки, не сумлевайся, воевода, — отдуваясь, отрапортовал тот.

— Так чего стоим?

— Дык принюхаться им нужно, вишь, следы-то не одни, — пояснил егерь. — Они, значит, животины с понятием…

Поджарые псы, заливаясь лаем, сновали между деревьев, увлекая за собой рослых егерей.

— Время, егерь! — прорычал Ляпунов. — Каждый миг на счету!

— Сей же час, воевода, будь уверен, — бормотал ловчий. — Во! Почуяли!

Собаки бросились в лес, натягивая поводки.

— Ату, ату, родимые! — ловчий лихо засвистел.

Ляпунов понукал коня, едва успевая уворачиваться от веток, норовивших хлестнуть по лицу. Ехать верхом по лесу было небезопасно — он рисковал не только глазами, но и конем, с легкостью способным подвернуть ногу на скользких древесных корнях, однако, ставки были слишком высоки.

Звуки охотничьих рожков не умолкали ни на минуту, тут и там мелькали факелы, от грузного ловчего разило потом, псы надрывались — казалось весь лес вокруг участвует в погоне.

Так прошло около часа, Ляпунову все-таки пришлось спешиться, когда ловчий, поведя носом, настороженно пробормотал: — Кажись, дымом тянет…

— Костер? — нетерпеливо спросил Ляпунов. Сердце его радостно трепыхнулось. Неужели повезло?!

Но ловчий с сомнением покачал головой. — Сильно тянет… Уж не пожар ли…

— Пожар? — Ляпунов нахмурился. — Но не могли же они поджечь лес!

Однако, спустя несколько минут он и сам явственно ощущал запах даже не дыма — гари.

К ним бежал один из егерей, совсем молодой, с легким пушком на щеках.

— Дядька Ефим, пожар там! — выдохнул он.

— Да чую уж, — скривившись, бросил ловчий. — Нешто лес горит?

— Да нет вроде, — егерь перевел дух. — Зверя не видать.

Когда они выехали на поляну, изба уже догорала. Обугленный остов с рухнувшей крышей еще дымился, кое-где из-под почерневших бревен пробивались язычки пламени.

— От татарва! — ловчий от души выругался. — Нехристи! Повезло еще нам, воевода, что дождик прошел, да ночь безветреная, а то в аккурат под пал угодили бы…

— Повезло?! — прорычал Ляпунов, в ярости пиная тлеющую головешку. — Как теперь псы след возьмут?!

— Есть след! — раздался крик с другого конца поляны. — Сюда!

— Вот видишь, воевода, — довольно подмигнул ловчий. — Я же говорю, собачки — они с понятиями…

Прокопий лишь сплюнул. По мере того, как они углублялись дальше в лес, его убеждение в провале поисков крепло все сильней.

— К большаку двинули, — подал голос один из егерей. — Видать, решили, что пожар со следа собьёт. Хитрые, черти окаянные…

Ляпунов подумал про себя, что большак — это последнее место, куда бы он подался, будь на месте похитителей, но бодрый лай собак и уверенность ловчего давали ему шанс уцепиться за крохотную надежду.

Однако, эта надежда рассеялась, когда он увидел, как верховые скачут им навстречу, ведя под уздцы взмыленного коня.

— Мать честна! — ахнул ловчий.

Неверяще качая головой, он подслеповато щурился, разглядывая привязанную к уздечке черную косу.

— Изверги, душегубы, прости Господи… — бормотал он.

Ляпунов закусил губу.

— Там ребята еще лошадей видели, — виновато доложил молодой егерь. Он нервно сглотнул под тяжелым взглядом Прокопия. — Можа, на Серпухов подались?

— Пешими? Ляпунов покачал головой. — Едва ли.

Он мрачно уставился на расстилавшийся перед ними тракт.

Где теперь ловить похитителей? Шерстить по лесам, потеряв след — все одно, что искать иголку в стоге сена.

Однако, сердце подсказывало ему, что малой был отчасти прав — царевну наверняка повезут туда, где за неё можно было получить награду, а это означало дорогу в лагерь Самозванца. Стало быть, Серпухова им не миновать…

— Возвращайтесь во дворец, — бросил он ловчему.

— Дык как же, воевода, — засуетился тот, но умолк, встретившись взглядом с Ляпуновым.

— Добро!

Свистнув, ловчий отдал команды, и отряд егерей, рассыпавшись по дороге, двинулся в сторону Москвы.

Прокопий Ляпунов глядел им вслед, сжав в кулаке отрезанную косу царевны.

Глава 35

Подол оказался небольшой деревенькой на два десятка дворов, с прилепившейся к ним церквушкой и покосившейся корчмой у дороги.

— Стоило тащиться за семь верст киселя хлебать, — пробормотал Евстафьев, прикрывая козырьком ладони глаза от солнца.

Они стояли на холме, с которого открывался вид на раскинувшееся перед ними поселение. За покатыми крышами изб виднелся изгиб реки, сверкавшей в солнечных лучах.

— И что мы здесь забыли? — в голосе Ирины звучало плохо скрываемое раздражение. — Я все ноги сбила, таскаясь ночью по бурелому, по милости той размалеванной мартышки, чтобы любоваться пасторальными пейзажами? Мне нужна горячая ванна, и нормальная еда, не говоря уже о комфортном способе передвижения, в светлое время суток!

— А по мне, царевна, — Беззубцев словно выплюнул последнее слово, — тебе потребен кляп добрый, чтобы заткнуть тебя, да плеть, чтоб дурь выбить из головушки твоей распрекрасной.

— Прибереги свои садомазохистские фантазии для своей подружки, — яростно огрызнулась Ирина. — Я, между прочим, меня похищать не просила!

— А я тебе прежде говорил и паки повторю, что можешь хоть сей же час ступать на все четыре стороны, — ощетинился Беззубцев. — Осточертела ты мне, хуже горькой редьки!

— Уймитесь уже, — подал голос Муха. Он взболтал флягу, и разочарованно вздохнул. — Бранитесь, ровно суженые.

— Что?! — хором воскликнули Ирина с Беззубцевым, и тут же обменялись испепеляющими взглядами.

— Разведать бы надобно, что в посаде творится, прежде чем всем туда идти, — не обращая внимания на возмущенные реплики, продолжил Муха. — Большак недалече, коли царевну все еще ищут, могут и сюда заехать…

Беззубцев, еще не успевший остыть, снова взбеленился при упоминании царевны:

— Я эту стерву проклятую здесь караулить не намерен! Оставайся сам с нею, коли так о ее сохранности печешься!

— А оружие, коней, харч — ты покупать будешь? — невозмутимо поинтересовался Муха.

— Стерву?!

— А хоть бы и так! Вона, хахаряшки ейные продам — хоть какую пользу с неё поимеем!

— Это вообще-то мои драгоценности, алё!

Муха вздохнул.

— И кому ж ты их тут продавать собрался? Пастухам, иль бабам местным? Может, жемчуг на яйца сменяешь?

Беззубцев катнул желваками.

— Значит, вместе пойдем! — распорядился он. — Нечего тень на плетень наводить! Места тут глухие, стрельцов царских отродясь не бывало. А ежели и нагрянет кто — разве признает в этаком пугале царевну?

Ярослав предусмотрительно потянул Ирину за рукав, увлекая за собой, прежде чем та успела разразиться очередной гневной тирадой.

— Ира! — прошипел он. — Уймись!

— Он назвал меня пугалом!

— Слушай, — Ярослав заглянул ей в глаза, — ты понимаешь, что ты не настоящая царевна? И здесь не дворец?

Ирина глянула на него с вызовом.

— Ты так обо мне, или о себе беспокоишься?

— В смысле? — Ярослав опешил.

— В прямом! — Ирина высвободила рукав. — Ты со своей зацикленностью на этой бабке и её кресте, по ходу, сам уже кукухой едешь! Смотришь этому Беззубцеву своему в рот и готов на цирлах перед ним скакать! Зачем я только, дура, согласилась его из тюрьмы вытаскивать! Сидела бы сейчас во дворце, по крайней мере, в нормальном обществе!

— Ира, — начал ошеломленный Ярослав, но девушка, не дослушав его, резко отвернулась и направилась к Евстафьеву, неловко топтавшемуся в стороне.

— Всё, хватит лясы точить! — Беззубцев повысил голос. — Идем в посад!

* * *

Деревенька казалась безлюдной — на всем пути к ней им не встретилось ни души, за исключением пастушка на пригорке, присматривавшего за двумя тощими коровенками, пощипывающих редкую зеленую поросль вместе с пожухшими пучками прошлогодней травы.

Паренек вытаращил на них светлые глаза, а когда Муха окликнул его, пытаясь завязать разговор, дал стрекача.

— Дикий какой-то, — пробормотал Ярослав.

— Одичаешь тут, — вздохнул Евстафьев, оглядывая окрестности. — Скотина, вон, совсем ледащая… Да и хозяевам, небось, тоже жрать нечего, особенно сейчас.

— Голодный год был, много народу померло, — согласился подошедший Афоня. Он сощурил единственный глаз, выглядывая что-то вдали. — Никак, пасека…

Действительно, поодаль от домов виднелось несколько десятков грубо сколоченных ульев, среди которых бродил одинокий старик, разбрасывая пучки соломы вокруг.

— Эй, дед! — обратился к нему Беззубцев. — Где тут у вас лошадей купить можно?

Старик поднял взгляд и бессмысленно уставился на него.

— Лошадей, говорю! — Беззубцев приставил ладонь ко рту рупором.

— Пчела, она уход ценит… — пробормотал дед, отворачиваясь и любовно поглаживая стенку улья. — Перезимовали, вот, и слава Богу…

— Э, да они все тут малахольные! — с досадой сплюнул Беззубцев.

— Не рано, дед, ульи на улицу вынес? — вмешался Евстафьев. — Ночи-то холодные еще!

Старик растерянно заморгал, потом стащил с головы драную шапку и прижал её к груди.

— Пчела — она ить уход любит, — пролепетал он, потупившись.

— Оставьте его, Василий Михайлович, — вздохнула Ирина. — Видите — он и так запуган…

— Неладное тут что-то творится, — проговорил Муха, когда они двинулись дальше.

— А ведь раньше народа здесь поболе жило, — заметил Афоня. — Доводилось мне бывать в здешних краях — борть тут знатная была…

— Михалыч, — негромко сказал Ярослав Евстафьеву. — Как думаешь, где мы примерно сейчас находимся?

— А чего тут думать, — отозвался тот. — Из Москвы мы по той же дороге ехали, которой нас туда везли, значит, по Серпуховскому тракту. По лесу шли тоже на юг — считай, километров сорок отмахали. Вот и выходит, что должны быть сейчас где-то в районе Щербинки, а может, и Подольска…

— Подол! — пробормотал Ярослав. — То есть, мы — в Подольске?

— Вполне может быть, — согласился Михалыч. — А что?

— Да так, — Ярослав усмехнулся и покачал головой. — Родной, можно сказать, город… Мать у меня там живет.

— Ну, значит, у тебя есть возможность увидеть родные пенаты в семнадцатом веке, — бросила Ирина.

Ярослав промолчал. У него было странное чувство, словно он действительно вернулся в родные места, вот только ощущения эти были не связаны с жизнью в двадцать первом веке.

Что-то накатывало на него, какие-то разрозненные обрывки воспоминаний крутились в голове, но стоило сосредоточить на них внимание, как они ускользали.

— Кузня! — подал голос шедший впереди Муха.

Приземистая бревенчатая постройка, казалось, вросла в землю давным-давно. Из трубы на крыше валил густой дым, дверь в кузню была распахнута настежь, оттуда доносились звуки ударов молота по железу.

Кузнец, обнаженный до пояса, стоял у наковальни, спиной к дверям. Под мокрой от пота спине с каждым взмахом руки перекатывались мускулы; длинные седые волосы, перехваченные кожаной лентой рассыпались по плечам.

— Отец! — окликнул его Беззубцев. — Бог в помощь!

Кузнец опустил молот и обернулся. Ярослав с удивлением понял, что он был стар, возможно — очень стар.

— Кто здесь? — голос, глухой и слегка надтреснутый, гулко отдавался под закопченным сводом кузни.

— Свои, отец, — ухмыльнулся Афоня. Он крутил головой, разглядывая развешенные на стенах подковы, топоры и лезвия кос.

— Путники мы, — Беззубцев вглядывался в покрытое морщинами лицо старика. — Вот, ищем, у кого бы коней купить можно.

— Точно не у меня, — кузнец повернул голову в сторону Беззубцева, и Ярослав увидел, что он слепой — глаза были затянуты мутными белесыми пленками. — Подковать — могу, а продать — не обессудь.

— А знаешь кого, кто продает? — спросил Муха.

Кузнец пожал плечами и снова взялся за молот. — Какие уж нынче кони, — промолвил он. — Последнюю, почитай, скотину, под нож извели — собак, и тех не осталось. Вон, в Добрятино, разве что…

Он осёкся.

— Добрятино? — переспросил Беззубцев. — Далеко это отсель?

— Версты три по Пахре будет, — неохотно отвечал кузнец. — Посад там.

— А посадник кто? — поинтересовался Муха.

Кузнец насупился. — Дьяк царский. Вы уж извиняйте, люди добрые, у меня железо стынет…

— Погоди, отец! — Беззубцев снял со стены кованый нож и крутил в руках. — Нам бы прикупить кой-чего у тебя…

Кузнец насторожился.

— Саблю бы добрую, — продолжал Беззубцев, — да ножей крепких.

Старик затряс головой. — Нет у меня оружия! И на продажу — ничего!

— Да ты что, дед? — удивился Беззубцев. — Сам же говоришь — жрать нечего, а от деньги отказываешься?

— Уж не обессудь, служивый, — промолвил кузнец, — а токмо ничем тебя выручить не могу.

— Да что за деревня у вас тут! — раздраженно воскликнул Беззубцев. — Ни людей, ни коней, ни торга!

— Деда! — звонкий голос, раздавшийся с порога, заставил Ярослава обернуться.

В дверях застыла девушка, уставившись на гостей широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас. В руках она держала глиняный кувшин.

— Марья! — голос кузнеца дрогнул. — Ты зачем здесь?

— Воды… принесла, — едва слышно пролепетала девушка, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Беззубцев криво усмехнулся и положил нож на место. — Не бойся, девка, — сказал он. — Мы тебе зла не сотворим.

Девушка заморгала. Взгляд ее остановился на Ирине и глаза удивленно расширились.

— Я и не боюсь, — робко промолвила она. — Я то напугалась, что подумала — псы…

— Марья! — на этот раз в голосе кузнеца отчетливо прозвучали нотки страха. — Ступай к себе!

— Псы? — настороженно переспросил Муха. — Что за псы такие?

— Да то собаки у нас бродячие стаями бегают, — торопливо сказал кузнец. — Боится она их дюже.

— А говорил — даже псов не осталось, — напомнил Беззубцев.

— Знаете что, — не выдержала Ирина, — пойдемте уже отсюда, а? Что вы пристали к человеку?

Беззубцев кинул на неё тяжелый взгляд, но Муха, кашлянув, подхватил его под руку. — И то верно, Юшка, — сказал он негромко. — Пошли, что нам здесь время терять.

— Ярик! — окликнул его Евстафьев. — Ты чего там застрял?

Ярослав вздрогнул. — Иду! — отозвался он.

При звуке его голоса, кузнец повернул голову и уставился на Ярослава незрячими глазами.

— Ярик? — пробормотал он.

У Ярослава перехватило дыхание.

— Дядька Булат? — вырвалось у него неожиданно для самого себя.

Теперь уже явственно вздрогнул кузнец. — Свят, свят, свят! — проговорил он, осеняя себя размашистым крестом. — Свят, свят…

Лицо старика побледнело, он отступил к наковальне и выронил молот из руки.

За спиной Ярослава испуганно вскрикнула Марья.

Ярослав попятился, волоски на его шее встали дыбом, на секунду у него перехватило дыхание, в висках вспыхнула боль.

Развернувшись, он бросился к выходу, и выскочил во двор, налетев на Евстафьева и чуть не сбив того с ног.

— Что с тобой? — удивился тот.

Ярослав помотал головой. На воздухе он почувствовал себя намного лучше — тошнота отступила, боль в висках угасала. Но в голове билась мысль, заставлявшая сердце взволнованно колотиться — откуда он мог помнить имя кузнеца?

* * *

Беззубцев и Муха о чем-то вполголоса совещались. Казалось, Беззубцев с чем-то спорил, наконец, они ударили по рукам, Муха полез за пазуху, вытащил кошель, и отсчитал Беззубцеву несколько монет.

— Конюх, — обратился Муха к Евстафьеву, — пойдешь со мной. И ты, Афоня, пожалуй. Ежели и впрямь во всей деревни лошадей не сыщем, наведаемся в посад. А вы ждите нас в корчме, да сидите тихо; коли удастся, то снеди в дорогу какой прикупите.

На лице одноглазого было написано, что он гораздо охотнее наведался бы в корчму, но он лишь пожал плечами и кивнул.

Евстафьев, напротив, казался довольным тем, что его воспринимают, как специалиста.

Беззубцев тоже явно повеселел и на лице его, пожалуй, впервые, появилась довольная улыбка.

— Ну, блаженный, давай, шевелись! — благодушно скомандовал он. — Корчму брать штурмом будем! Царевишна, вишь, по разносолам истосковалась!

— Идиот! — прошипела Ирина.

— Потише, Юшка! — одернул его Муха. — Смотри, не сболтни там лишнего!

— Не суетись, чернильная душа, — беззаботно отмахнулся Беззубцев. — Да не забудь оружие мне какое-никакое найти!

Корчма находилась на самом отшибе, приземистая постройка, к которой примыкали подсобки и конюшня.

— Тут, глядишь, и лошадей сторгуем! — обрадовался Беззубцев.

Однако, двор пустовал и из конюшни также не доносилось ни звука.

Внутри корчмы стояло несколько столов и лавок вдоль них. На скрип двери откуда-то из недр залы вынырнула женщина, лет сорока, окинувшая их недоверчивым хмурым взглядом.

— Чего вам? — нелюбезно осведомилась она, вытирая руки о замызганный передник.

— Гости к тебе, хозяюшка, — подмигнул ей Беззубцев. Он перекинул ноги через лавку и, усевшись, махнул ей рукой.

— Неси, что у тебя пожрать есть! И выпить тоже! Накрывай по-царски!

Он хохотнул.

Хозяйка смерила его презрительным взглядом.

— Платить-то чем будешь? — поинтересовалась она.

— Хошь — деньгой, — Беззубцев вытащил монету и бросил ее на стол. — А хошь — натурой! — он недвусмысленно ухмыльнулся, скользнув сальным взглядом по выдающемуся бюсту хозяйки.

Ирина громко фыркнула, но хозяйка лишь усмехнулась. — Годится, — бросила она, сгребая монету со стола.

Через несколько минут она поставила перед ними дымящийся чугунок с кашей, положила на стол половину черствого каравая, несколько луковиц и пару желтых репок.

В завершение, на столе появился кувшин медовухи с резким запахом.

Беззубцев яростно набросился на кашу. Ирина, глядя на то, как тот остервенело работает ложкой, поджала губы, отломила кусок от краюхи и попробовала грызть репу.

— Извините, — обратился к хозяйке Ярослав. — Извини, — поправился он, наткнувшись на её удивленный взгляд, — а почему у вас тут так мало людей?

Ирина подняла голову, и даже Беззубцев ненадолго оторвался от чугунка.

Женщина махнула рукой. — А откуда же ему, народу, взяться-то? — певуче сказала она. — Кто не помер, те разбежались… Времена-то нынче какие!

— Ты же не убежала вот, — заметил Беззубцев.

— А куда мне бежать-то? — вздохнула женщина. — Тут хоть какой-то угол… Боярин не обижает, и ладно.

— А мужик-то где твой? — поинтересовался Беззубцев, прикладываясь к кувшину.

Ирина закатила глаза.

— Похоронила два года тому как, — отозвалась женщина. — В Пахре утонул.

— Земля пухом, — кивнул Беззубцев.

— Значит, боярин, — торопливо напомнил Ярослав. — А что за боярин-то?

— Шерефединов Андрей Васильевич, дай Бог ему здоровьичка, — отвечала женщина. — Бывший дьяк царский.

— Видать, в опалу царю попал, коли в глухомани такой сидит, — усмехнулся Беззубцев. Он отставил чугунок в сторону и сыто рыгнул.

— То не моего ума дело, — пожала плечами женщина. Она взяла со стола опустевший кувшин.

— Еще, чтоль?

— Неси, хозяюшка! — кивнул Беззубцев.

Однако, стоило хозяйке скрыться, он пружинисто поднялся на ноги, потянулся и потер руки.

— Какова вдовушка, а? — он подмигнул Ярославу. — Что скажешь, блаженный?

Ярослав покачал головой.

— Куда это ты намылился? — поинтересовалась Ирина.

— То, царевна, тебе знать невместно, — ухмыльнулся Беззубцев. — Аль ревновать удумала?

— Да пошел ты! — вспыхнула Ирина.

— Вот и пойду, — Беззубцев пригладил ладонью усы. — А вы сидите здесь — кашу можете доесть — и чтобы тише воды, ниже травы! Уяснили?

Не дожидаясь ответа, он, вихляющей походкой направился следом за хозяйкой.

— Ну, знаешь, с меня хватит! — Ирина хлопнула ладонью по столу. — Я ухожу, немедленно!

— Куда? — опешил Ярослав. — Слушай, Ир, да оставь ты уже его в покое!

— Я?! Я должна оставить его в покое? Да этот альфач всю дорогу ко мне цепляется, я его мерзкую рожу уже видеть не могу! — Ирина почти кричала в голос. — Куда мы с ними идем, зачем нам это вообще? Что нас там ждет в этом Путивле? Ты не забыл, часом, что я в этой реальности — царская дочь, а там — Самозванец, который воюет против моего отца!

— Ир, ну перестань! — взмолился Ярослав. — Ты же знаешь, нам нужно найти крест… Может, он именно в этом самом Путивле — тогда мы завладеем им и перенесемся в свое время…

— Может — там, а может — не там! — Ирина пожала плечами. — Знаешь, Ярик, я не готова играть в рулетку! Я вообще не собиралась никуда идти — меня всё устраивало во дворце, рядом с Давидом Аркадьевичем!

— Но ты же слышала, что они говорили, — Ярослав покачал головой. — В Москве сейчас небезопасно…

— Чушь! — решительно отозвалась Ирина. — А здесь, по-твоему, безопаснее, что ли? В лесу, с этими уголовниками? Короче, Ярик, я ухожу — ты со мной?

— Но куда мы пойдем? — возразил Ярослав. — У нас ни лошадей, ни еды, ни денег… Мы ведь даже не знаем, в какой стороне Москва…

— А нам и не надо! — объявила Ирина. — Ты разве не слышал — тут совсем рядом посад, там — бывший царский дьяк! Да он за счастье почтет меня вернуть царю-батюшке…

Из подсобки донесся заливистый женский смех. Ирина, поморщившись, дернула плечом и уставилась на Ярослава гневным взглядом.

— Ну же, Ярик!

— Ира, — Ярослав предпринял последнюю попытку, — мы ничего не знаем об этом боярине, и где находится посад — тоже. Я уверен, чувствую просто, что в Путивле мы найдем способ вернуться. Я…

Он замялся, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы выразить ту странную интуитивную убежденность в ключевом значении Беззубцева и Путивля.

Ирина, однако, истолковала его замешательство по-своему.

— Ясно с тобой всё, — бросила она, тряхнув волосами. — Ладно, доберусь как-нибудь сама! Ты можешь хотя бы подыграть мне, и сказать этому гоблину, когда он вернется, что я вышла на минутку? Просто потяни время, и всё!

С этими словами девушка выскользнула из-за стола и решительно направилась к выходу.

— Да блин, Ира! — Ярослав бросился за ней.

Хлопнула дверь и, одновременно с этим, Ярослав налетел лбом на поперечную балку стропил.

В глазах вспыхнули искры.

Глава 36

Солнечные блики отражаются в лужах, оставшихся после недавно прошедшего дождя. Пахнет свежескошенной травой и свежестью. В воздухе разливается перезвон колоколов — это старый пономарь Архип созывает сельчан к вечерней службе. По голубому небу плывут облака, белые, пушистые. Мать, откинув тугие косы за спину, доит телушку, молочные струи с дребезжанием бьют в деревянное ведро. Остановившись посередине улицы, степенно крестится на купола дядька Булат. Замечает Ярика на крыше и шутливо грозит ему пудовым кулачищем. Ярик совсем не боится угрозы — вся деревенская детвора знает, что кузнец — первый добряк на селе.

— Ярик! — Над крышей появляется копна огненно-рыжих волос. — Айда на Пахру!

Зелёные смеющиеся глаза лукаво смотрят на него.

— Отстань, Алёнка! — говорит он.

Но она карабкается на скат, ветер раздувает рубашку.

— Айда ловить жуков!

У неё недавно выпал передний зуб, и «жуков» она произносит, как «зуков».

Ярик передразнивает её, она сердится, и хочет толкнуть его, но сама поскальзывается на покатом склоне, и он едва успевает подхватить её…

Ярослав вздрогнул, потирая ушибленный лоб. Странные образы, промелькнувшие перед ним, были почти осязаемо реальны. Он помотал головой и распахнул дверь. Солнечный свет ударил ему в глаза, заставив сощуриться. Двор был пуст, Ирины нигде не было видно.

Ярослав заколебался. Бежать разыскивать Иру? Но, даже если удастся догнать, она наверняка откажется возвращаться, и тогда они упустят Беззубцева — единственную ниточку, дающую шанс на возвращение! Может, действительно будет лучше, если она найдет этого царского дьяка, который проводит её Москву, где она будет в безопасности?

Он опустился на лавку и сжал ладонями виски. Голова буквально распухала от мыслей и эмоций.

Получалось, его двойник из прошлого когда-то жил здесь?!

Но почему тогда кузнец так странно отреагировал на него?

Было что-то еще, какая-то деталь, из сна, не дававшая ему покоя, но какая именно — он не мог вспомнить.

За спиной скрипнула дверь, и Ярослав, обрадовавшись, что Ирина, все-таки, передумала, обернулся ей навстречу.

Однако, вместо Ирины, в корчму, пригнувшись, вошел высокий стрелец в зеленом кафтане, с саблей на боку.

Голубые, холодные как лед глаза, остановились на Ярославе. Следом за ним вошло еще четверо солдат, при бердышах и пищалях.

— Холоп! — окрик предводителя прозвучал как щелчок кнута — Где хозяин корчмы?

Ярослав растерянно переводил взгляд с одного стрельца на другого.

«Они принимают меня за местного!» — пронеслось у него в голове.

— Ну, чего уставился? — нахмурился стрелец.

— Да они все тут, Авдей, баламошные, — вмешался другой, рыская взглядом по зале. — Пшел вон, дурень! — бросил он Ярославу.

«Беззубцев! Нужно бы предупредить его!»

Под насупленным взглядом стрельца, Ярослав выбрался из-за стола и попятился к подсобке, где скрылись раньше Беззубцев и хозяйка корчмы.

Та уже спешила навстречу, на ходу оправляя передник.

Неожиданно, из-за двери, ведущей в подсобку, высунулась рука, ухватила Ярослава за кафтан и втащила внутрь.

— Ш-шш! — в полумраке комнаты, служившей, по видимому, кладовой, возникло лицо Беззубцева.

— Что там за люд пожаловал?

— Стрельцы! — шепотом отозвался Ярослав.

— Заразы! — выругался Беззубцев. — Принесла нелегкая! А царевишна-то где?

— Вышла, — дипломатично ответил Ярослав.

— От дура! — Беззубцев скривился. — Ежели на глаза им попадется — считай, пропали! Давай, блаженный, ходу отсюда, пока не поздно!

Он подтолкнул Ярослава к еще одной незаметной двери. За ней оказалась просторная кухня, с длинным столом, печью, и окном, выходившим на задний двор. На полках вдоль стен стояли кули, мешки и коробы; в углу — несколько бочонков, под потолком висели связки лука.

— Обождь-ка! — Беззубцев схватил пустой мешок и забросил туда несколько связок, капустный кочан, и каравай хлеба. Подскочив к окну, перекинул улов через подоконник.

В это время, за дверью, ведущей в зал, послышались торопливые шаги, и Беззубцев, бесшумно, как кошка, прянул к столу, цапнул нож, и быстро спрятал его за спину.

На пороге появилась хозяйка. Увидев Ярослава с Беззубцевым, она всплеснула руками. — Вы еще здесь?! Уходите, быстро!

— Уходим уже! — ухмыльнулся Беззубцев. — А чего служивым-то в ваших краях понадобилось вдруг?

— Сказывают, разбойников беглых ищут, — женщина прошла к бочонку, выдернула затычку, и стала цедить брагу в деревянную корчагу вместительных размеров.

— И девицу какую-то с ними выспрашивают, — добавила она, кинув искоса взгляд на Беззубцева.

Тот понимающе кивнул. — Смотри, лишнего не болтай! Ты нас не видела, и мы тебя — тоже!

— Что ж я, сама себе враг, что ли, — женщина выпрямилась, с усилием подняв корчагу. — Сами не мешкайте!

Она вышла, а Беззубцев тут же подхватил с полки пустой бурдюк и припал к бочонку.

— Вылазь через окно, — скомандовал он Ярославу. — Я — следом. Мешок прихвати!

Лавируя среди огородов, они пересекли задний двор, Беззубцев перебросил через забор мешок и бурдюк. — Подсади-ка, — морщась, — пробормотал он. Оказавшись на заборе, он протянул руку, Ярослав ухватился за нее и, парой секунд спустя, оба оказались на деревенской улице.

— Неплохо! — довольно пропыхтел Беззубцев. — Ну-тка, поглядим теперь, что за отряд в деревню пожаловал!

— Юшка! Ярик!

Оглянувшись, Ярослав увидел Евстафьева, высунувшегося из-за угла дома напротив и машущего им рукой. За его плечом маячила физиономия одноглазого.

— Мы уж думали — взяли вас, — проговорил Евстафьев, радостно хлопая Ярослава по спине. — Как увидели отряд, Муха нас в сразу в корчму послал, да не успели — кони у них резвые!

— А сам-то он где? — Беззубцев огляделся по сторонам.

— Там, — махнул рукой Афоня, — за воротами наблюдает.

— И много стрельцов в отряде?

— Шестеро, не считая десятника.

— Вона как! — глаза Беззубцева загорелись азартом. — Сказываете, кони у них добрые?

Афоня кивнул, и расплылся в кривой улыбке.

— Айда к Мухе! — потер руки Беззубцев.

* * *

Ирина торопливо шагала по старой, едва заметной дороге. Справа от неё вилась лента реки, укрываемая склонившимися к воде ивами. Слева, поодаль, тянулись ряды деревянных домиков-ульев, напоминавших гигантские скворечники, а за ними — простирались поля.

Сколько там, кузнец говорил, до посада? Версты три? Еще бы понимать, что это будет в километрах…

Она беспокойно оглянулась назад, проверяя, нет ли погони, но дорога оставалась чистой — то ли Беззубцев так сильно увлекся трактирщицей, то ли Ярослав сумел-таки придумать подходящую легенду.

На всякий случай, она еще прибавила шаг. Главное — успеть добраться до местного начальника, а там она сумеет с ним договориться.

На какой-то краткий миг она все же колебалась, не лучше ли было остаться с Ярославом, однако, мысль о дальнейшем пребывании в обществе Беззубцева, представлялась совершенно невыносимой. Скорее она придушит его ночью на привале, чем будет терпеть дальше!

Зачем им вообще понадобилось ее похищать? Объяснения Беззубцева про безопасность ни разу ее не убедили. С чего вдруг Мухе и той безумной бабе заботиться о ней? Ясно, как день, что в Путивле за неё хорошо заплатят, а значит, она — пленница, хуже того — рабыня!

Ирина со злостью наподдала ногой камень. А всё из-за Ярика, с его идеей-фикс поиска креста и спасении Беззубцева!

Про то, что именно она была автором плана по его освобождению, она уже забыла.

Через несколько шагов дорога, вслед за рекой, делала поворот, и Ирина мысленно порадовалась тому, что ее уже не будет видно со стороны деревни.

Однако, открывшийся за поворотом вид, заставил её резко остановиться.

Дорога вела в сторону видневшегося вдалеке холма, на котором раскинулся частокол, огораживающий деревянные башенки и остроконечные крыши.

Справа и слева вдоль дороги, в нескольких десятках метров от неё, высились массивные, вколоченные в землю столбы и колья, со свисающими с них изуродованными человеческими телами.

Одни были подвешены за ноги, вниз головами, посиневшие и раздутые. Другие висели, словно мясные туши, подвешенные на вбитых в столбы железных крючьях, за ребра. Самыми жуткими выглядели тела, насаженные на колья, застывшие в мучительных, агонирующих позах.

Словно окаменев, Ирина не могла ни сдвинуться с места, ни отвести взгляд от открывшегося ей страшного зрелища.

Из оцепенения ее вывел вид троих всадников, скачущих навстречу по дороге.

Ирина попятилась, но было уже поздно — один из них заметил её, и привстал в стременах, указал на неё товарищам.

Развернувшись, она бросилась бежать. За спиной раздавались крики и топот копыт; в панике, она свернула к реке, надеясь, что деревья помогут ей укрыться от преследователей, а река сможет задержать их.

Спасительные заросли и поблескивающая между ними речная гладь были уже совсем рядом, когда что-то просвистело в воздухе, и, одновременно, голени обожгло болью; она споткнулась и повалилась на землю, обдирая колени и локти.

Подняв голову, она в ужасе уставилась на окруживших её преследователей.

Трое всадников на вороных конях, в черных кафтанах и высоких шапках, отороченных мехом чернобурок, возвышались над ней, покачиваясь в седлах.

Ближайший из них сжимал в руке длинный кнут.

Лица его она не могла разглядеть из-за густой бороды и нависшей на глаза шапки.

— Кто такова? — у него был скрипучий и резкий голос.

От испуга Ирина не могла вымолвить не слова.

Всадник сделал едва уловимое движение рукой, и кнут щелкнул в воздухе у самого носа Ирины. — Отвечай, когда спрашивают!

— Ир… Ксения! — выпалила Ирина.

— Откуда будешь?

— Из М-москвы…

«Главное — не показывать им свой страх!»

— Далеко же забралась! — усмехнулся всадник. — Зачем в посад шла?

— К боярину, — Ирина старалась, чтобы голос не дрожал, — царскому дьяку…

— Ишь ты! — протянул всадник. — И чего ж тебе потребно от него, захухля деревенская? Боярин побирушек не жалует…

Второй всадник, здоровенный бровастый детина с покрытым оспинами лицом, при этих словах ухмыльнулся.

Неожиданно для себя, Ирина вспыхнула.

— Я не побирушка! Я — царевна Ксения, дочь царя Бориса Годунова!

— Вона что, — бородач нахмурился. — Кликуша…

Он тронул поводья, и конь двинулся на Ирину, заставив ее отступить.

— Ступай себе с Богом! — велел он. — Еще раз увижу в наших краях — на столбе окажешься!

— Но я говорю правду! — отчаянно выкрикнула Ирина, пятясь. — Я — царевна, меня похитили разбойники!

— Дай-ка, дядька Ферапонт, я из ней блажь повыбиваю, — вмешался рябой, доставая странного вида плеть с кистью в виде метлы на рукояти.

— Погодите-ка, — подал голос молчавший до сих пор третий всадник.

Он соскочил с коня и направился к Ирине.

— Разбойники, говоришь похитили? — протянул он, всматриваясь в ее лицо.

Смуглый, с кучерявыми волосами и гладко выбритым подбородком, этот человек напоминал цыгана. На левой щеке у него росла огромная бородавка с пучком черных жестких волос.

— Полно мешкать, Михайла Андреич, — бросил первый всадник. — На что тебе эта кликуша сдалась?

— Обожди, Ферапонт, — пробормотал тот, качая головой и почесывая подбородок. — Что-то есть в ней… Кабы волос подлиньше, да наряд побогаче…

— И ты туда же? — Ферапонт подъехал ближе. — Совсем со своей ворожбой головой тронулся? Виданое ли дело, чтобы царевны по деревням в лохмотьях, да со стрижеными волосами, как лярвы, бегали?

— А я мню, надобно ее все ж Андрею Василичу показать, — отвечал чернявый. — У него глаз наметаный. Заодно послушаем, что за дело у неё к нему. А коли выяснится, что девка — блаженная, — он ухмыльнулся, скользнув по Ирине оценивающим взглядом, — тогда и выбьем из неё, блажь-то.

Ферапонт покачал головой.

— Охота тебе на посмешище перед боярином выставляться?

Но чернявый лишь оскалил зубы в ухмылке. — Залазь, царевна, — сказал он, подводя к Ирине коня. — Поедем к боярину.

Ирина занесла ногу над стременем и замерла, скривившись от смеси омерзения и брезгливости.

На боку коня, привязанная к луке седла, висела отрубленная собачья голова, ощерившаяся мертвым оскалом.

* * *

— То есть как — ушла?!

Муха уставился на Ярослава немигающим взором и только подрагивающие усы выдавали скрытый гнев. — Куда ушла?

— В посад. — Ярослав пожал плечами. — Вы же сами говорили, что может идти на все четыре стороны — вот она и решилась.

Муха перевел взгляд на Беззубцева, с невозмутимым видом скрестившего руки на груди.

— Ну ладно, этот — блаженный, но ты-то Юшка, куда смотрел? Очередной бабе под юбку?! Я же говорил, чтобы были настороже!

— Знаешь что, — вызверился Беззубцев, — ты, дьяк, мною не больно-то командуй! Я — свободный атаман, и девок ваших краденых, будь они хоть трижды царевны, пасти не собираюсь!

— Свободный, говоришь? — сощурился Муха. — Давно ли на дыбе висел?

— Никак, грозить вздумал? — прошипел в ответ Беззубцев.

— Напомнить хочу! — огрызнулся Муха. — А то у тебя, гляжу, память совсем отшибло! Аль забыл, что поленица наказывала?

Беззубцев потемнел лицом. — Ты в наши с ней дела не лезь…

— Ладно, паны-атаманы, будет вам, — неожиданно вмешался Афанасий.

Он вглядывался в сторону корчмы, щуря единственный глаз. — Сначала дело, а за царевну опосля решить можно будет!

— И то верно! — процедил Беззубцев, не сводя с дьяка набыченного взгляда.

Муха, помедлив, кивнул.

— Стало быть, семеро их всего? — Беззубцев хищно ухмыльнулся. — Это ж даже делом назвать совестно! Значит, так: охранников я на себя беру, Афоня — вы с конюхом тишком лошадок выводите. Муха — в засаде, если что не так пойдёт — прикроешь! Ну а ты, блаженный…

Он скептически глянул на Ярослава.

— Главное — под ногами не путайся. Ежели до драки дойдет — сховайся где-нибудь, авось, пронесет!

Он довольно хохотнул и хлопнул Ярослава по спине. — Ну, с Богом!

Ярославу не очень-то понравилось, что Беззубцев определил его в запасные, с другой стороны — был рад, что ему не придется участвовать в налете.

Они с Мухой расположились за углом избы напротив корчмы, где был удобный наблюдательный пункт. Дьяк невозмутимо забивал в пистолеты пыжи.

Двое стрельцов присели под навесом; негромко переговариваясь, они с завистью поглядывали в сторону дверей корчмы. Рядом, привязанные к столбам стойл, топтались лошади.

Беззубцев, заломив шапку набекрень, в кафтане нараспашку, направился к ним нетвердой походкой, держа в руке флягу Мухи, наполненную содержимым бочонка..

Стрельцы насторожились при его появлении, первый потянул к себе пищаль, второй взялся за бердыш. Однако, Беззубцев, ничуть не смущаясь, приветственно замахал рукой.

— Здорово, служивые! — заорал он. — Почем нынче фунт лиха?

Муха поморщился. — Чего глотку дерет, дура, — проворчал он. — Услышат в кабаке ведь!

Стрельцы что-то ответили атаману, тот сделал пару шагов и неуклюже завалился, выронив флягу и расплескав её содержимое.

Когда же он попытался подняться, из-за пазухи на землю посыпались монеты.

Беззубцев, словно не замечая этого, снова упал, разочарованно покрутил головой и приложился к фляге долгим глотком.

Стрельцы уже перестали хвататься за оружие и охотно скалились над деревенским дурнем. Кое как достигнув, на карачках, столба конюшни, Беззубцев начал медленно подниматься.

Один из стрельцов подмигнул напарнику и кивнул в сторону рассыпанных на дороге монет.

Беззубцев между тем полез целоваться с лошадью. Второй стрелец наклонился, подбирая рассыпанные в пыли деньги.

Первый подошел к Беззубцеву, который теперь пытался попасть ногой в стремя, но всякий раз промахивался.

— Ступай-ка, братец отсюда, — промолвил он, хватая Беззубцева за шиворот.

В ту же секунду, атаман стремительно извернулся ужом — Ярослав даже не успел заметить, что именно произошло, но стрелец согнулся пополам; Беззубцев обрушил следом ему на голову сцепленные в замок руки, и солдат повалился, как сноп. Все это произошло в какие-то доли секунды, так что второй стрелец все еще, наклонившись, подбирал монеты. Беззубцев метнулся к нему, выхватывая на ходу нож, и, прежде чем стрелец успел повернуться, нанес сокрушительный удар рукоятью в висок. Солдат рухнул, как подкошенный.

Беззубцев огляделся, махнул рукой и склонился над поверженным стрельцом, шаря по карманам.

Из-за угла выскочили Афанасий с Евстафьевым и кинулись к лошадям.

— Идём, — отрывисто бросил Муха, и сунув пистолеты за пояс, побежал к стойлам.

Ярослав последовал за ним.

— Добрые кони! — сверкнул кривой улыбкой Беззубцев. Глаза его горели безумным восторгом, он завладел саблей стрельца и наскоро крепил на бедрах пояс с ножнами. — Налетай, братва!

Он первым взлетел на самого высокого гнедого скакуна, по-видимому, принадлежавшего предводителю отряда.

Евстафьев, крестясь, неуклюже карабкался на серого в яблоках коня. Муха и одноглазый уже были в седлах.

Ярослав помедлил над телом лежащего без чувств стрельца.

— Чего ждешь, блаженный? — крикнул Беззубцев. — Пока хозяева явятся?!

Ярослав склонился над телом и, по примеру атамана, вытащил ножны с саблей. Давно пора было обзавестись оружием, и жаль было упускать случай.

Когда он карабкался в седло, дверь корчмы распахнулась, и на пороге показался стрелец.

Ступив во двор, он растерянно уставился на лежащие на земле тела, поднял голову и, увидев всадников, заорал:

— Воры!

— Пошла! — гаркнул Беззубцев, и конь под ним рванулся вперед.

Следом поскакали остальные. Ярослав ударил коня пятками по бокам и еле удержался в седле, когда скакун понесся вскачь.

Вслед им неслись крики, а еще спустя несколько секунд, загремели выстрелы. Однако, расстояние между ними и стрельцами стремительно увеличивалось, и ни одна пуля не достигла цели.

Деревня промелькнула мимо них и осталась позади.

Глава 37

Ирина старалась не дышать, и не смотреть вниз, где под мелькающими копытами коня тряслась земля, то куда-то проваливаясь, то стремительно приближаясь к ней. Отрубленная собачья голова била ее по ноге, и Ирина вздрагивала, каждый раз, когда мертвая пасть цеплялась за ее штанину.

Её мутило от скачки и запаха изо рта сидящего позади неё всадника.

Ладно, зубную пасту здесь еще не изобрели, но ведь хотя бы элементарная гигиена полости рта должна соблюдаться!

Однако, её спутник явно никогда не слышал о такой концепции.

Кроме того, он норовил прижаться к ней поплотней, и даже пытался разок как бы невзначай ухватить за грудь, но тут же получил локтем под дых. Больше попыток он не предпринимал, однако, она затылком ощущала его липкий взгляд и горячее дыхание.

Когда они проезжали мимо места казни, Ирина помимо воли, бросила взгляд в ту сторону.

Над столбами с карканьем кружило вороньё. Тела казались манекенами, застывшими в странных, неестественных позах.

Даже сквозь не дававшую ей дышать вонь, доносился запах разложения.

Ирина отвернулась, и до самого посада не отрывала глаз от гривы коня.

Тяжелые деревянные ворота распахнулись почти бесшумно; она заметила нескольких стражников, вжавшихся в частокол по сторонам створок.

За частоколом находилось небольшое поселение, в общем-то, мало отличавшееся от Подола — разве что дома тут стояли реже, да в самом центре высился высокий двухэтажный терем, чем-то напоминавший Кремль.

Всадники спешились, Ирина соскочила с коня, проигнорировав протянутую руку своего спутника.

На высоком крыльце их встречал рослый мужик, в долгополом черном кафтане и лихо заломленной набекрень шапке.

Бросив на неё удивленный взгляд, он вопросительно уставился на предводителя.

— Это еще что за чучелу привезли?

— Андрей Василич у себя? — вместо ответа спросил чернявый, передавая поводья подбежавшему холопу.

— В палатах, — кивнул мужик, провожая их недоуменным взглядом.

Они прошли через просторную залу, на стенах которой висели яркие пестрые ковры, поднялись по лестнице, миновали еще одну комнату, с узкими стрельчатыми окнами, и вышли в наружный крытый переход, соединявший две части терема.

С высоты Ирина видела слуг, снующих по внутреннему двору, конюшни, загоны для скота. Вдоль деревянной внешней стены располагались укрепленные башни, на некоторых из них поблескивали стволы пушек.

Больше она ничего не успела разглядеть, поскольку они снова оказались во внутренней части замка.

После яркого солнечного света, зал, в который они попали, показался Ирине темным. Дневной свет попадал сюда лишь через узкое окно, затянутое мутной слюдой. По углам комнаты стояли канделябры с горящими, отчаянно чадившими свечами. Воздух в комнате был спертый и душный.

На полу лежали свалявшиеся медвежьи шкуры, от которых исходил прелый запах.

В дальнем конце комнаты стоял стол, на котором располагалась жаровня с пузатым котелком, деревянная миска с медом и каравай белого хлеба.

За столом, в кресле с высокой резной спинкой, держа в руках глиняную чашку, сидел длиннобородый старик в высокой шапке и пышной шубе.

— Ангела за трапезой, Андрей Василич! — спутник Ирины перекрестился на покрытые рушником образа в углу над стариком.

— И ты здрав будь, — буркнул тот, отставляя чашку.

Он настороженно зыркнул на Ирину из-под клочковатых бровей, и нахмурился.

— Что еще за бабу ко мне привел?

— То, Андрей Василич, не простая баба, — усмехнулся чернявый, подталкивая Ирину в спину. — Приглядись-ка!

Старик уставился на Ирину водянистыми глазами. Красные прожилки на веках и дряблая морщинистая кожа на тощей шее придавали ему сходство с какой-то рептилией.

— Что ты мне, Мишка, голову морочишь? — раздраженно бросил он. — Приволок какую-то чернавку, и чего мне на неё пялиться?

— Так она, Андрей Василич, сама к тебе в гости шла! — чернявый взял с канделябра горящую свечу и поднес ее к лицу Ирины, так близко, что та отшатнулась. — Сказывает, царевна Ксения Годунова она, беглая!

— Чего-о? — старик подался вперед, привстав с кресла. — Царевна Ксения?

— Это я! — Ирина отвела в сторону свечу и шагнула вперед. — Меня похитили из Москвы лихие люди, хотели везти в этот, как его… — Она запнулась. — Путивль! Чтобы продать Самозванцу! Я сбежала от них, и теперь прошу помощи у тебя, Андрей Василич, чтобы добраться до Москвы.

— За то отец мой премного благодарен тебе будет, — добавила она, решив, что это будет нелишне озвучить.

По бледному лицу старика скользнуло странное выражение.

— Да уж, — проскрипел он, — цена благодарности Бориса мне хорошо ведома…

Кряхтя, он поднялся и, прихрамывая, приблизился к Ирине. На этот раз в глазах его светился интерес; он пристально вглядывался в её лицо.

— Что с косами твоими, царевна? — спросил он.

Ирина уже была готова к этому вопросу.

— Обрезали лиходеи, — сказала она. — Чтобы погоню по ложному следу пустить! И одежду мою царскую снять заставили, чтобы внимания на дворах постоялых не привлекать. Но вот что у меня осталось!

С этими словами она извлекла из внутреннего кармана жилета перстень с голубым камнем, припрятанный ею до того, как Беззубцев забрал себе остальные драгоценности.

Михайла присвистнул.

Старик осторожно взял в руки перстень, покрутил его, поднес к глазам и покачал головой.

— Добрый топаз, — проговорил он.

Потом перевел взгляд снова на Ирину. — Стало быть, ты и впрямь Ксения?

— Да, — устало кивнула Ирина. — Так вы мне поможете?

— Как же не помочь, — пробормотал старик, все еще держа в руках перстень. — Слово царской дочери — закон… Вона, старый дьяк Шерефединов и пригодился в кои веки…

Он как-то странно закашлялся, и Ирина не сразу поняла, что это был смех.

— Знать, чутьё меня не подвело! — осклабился Михайла.

— Что ж, царевна, — старик пожевал губами. — Прости, великодушно, что не кланяюсь земно — годы уже не те, боюсь не встану. Тебе, должно, помыться с дороги потребно, да отдохнуть. Михайла, кликни Фёклу, пусть сводит царевну в баньку, да из одежки что ни есть подберет. А там и потрапезничаем.

— Спасибо вам, Андрей Васильевич, — с чувством сказала Ирина. — Отец будет очень рад!

— Не сомневаюсь, — прошелестел старик и снова зашелся кашлем.

На зов Михайлы явилась высокая баба с густыми черными бровями и размалеванными щеками.

Выслушав указания, молча поклонилась и повела Ирину за собой.

Баня располагалась здесь же, в тереме, и представляла собой небольшую клетушку с массивным чаном посередине и печью у стены. Пока Ирина раздевалась, Фекла наполнила чан водой, поклонилась в пояс и ушла.

Погрузившись в теплую воду, Ирина вздохнула. Как же приятно было, наконец, смыть с себя грязь!

И какая она, все-таки, молодец, что успела спрятать перстень. Без него, пожалуй, доказать свое царское происхождение было бы сложнее — уж очень недоверчиво косился на неё старик. Да и вообще, все они тут странноватые. Она вспомнила столбы вдоль дороги и ее передернуло. Скорее бы вернуться в Москву! Как-то там Давид Аркадьевич? И в каком состоянии царь? Только бы ему не стало хуже… Хотя самый опасный период был, судя по всему, позади, прогноз все равно оставался тяжелым. В общем, задерживаться тут, в любом случае, не стоило, и она твердо решила, что будет настаивать, чтобы выехать в Москву сегодня же, в самое ближайшее время.

* * *

— Кажись, оторвались! — Афанасий, приложив ладонь козырьком к единственному глазу, всматривался вдаль. Сплюнув на землю, он злорадно ухмыльнулся. — С тремя конями не больно-то угонишься ввосьмером!

— Погоди радоваться, Афоня. — Беззубцев жадно припал к фляге, дергая кадыком. — То, мню, разъезд был для разведки токмо, не ожидали они здесь на след царевны напасть. Сей же час гонца верхового отправят на большак, а оттуда уже за нами погоню отправят немалую. Так что надо бы поторопиться на Серпухов — отсюда по старому тракту как раз к ночи управимся…

— Ты бы брагу поменьше глушил, Юшка, — вмешался Муха.

Он выхватил флягу из рук Беззубцева.

— Пить хочется! — огрызнулся тот. — А тебе что за дело, дьяк?

— Решать с царевной надобно, — промолвил Муха, убирая флягу в свой заплечный мешок.

— А чего с ней решать? — Беззубцев вскинул подбородок. — Дала деру — и черт с ней! Баба с возу — кобыле легче!

— Поленица велела в Путивль ее доставить, — с нажимом проговорил Муха. — Лично государю Димитрию!

Беззубцев сделал грубый жест. — Накось-выкусь! Мне велено крест доставить, а не бабу! А что вы там с поленицей мутите — то ваши дела, я за них не в ответе! Охота тебе — ступай, лови свою девку! А я другой раз в лапы стрельцам не дамся!

— Слушайте, — вмешался Ярослав, — может, правда, оставить Ир… Ксению, то есть, в покое? Она все-равно уже до дьяка этого царского, наверняка, добралась…

Беззубцев одобрительно кивнул, но Муха внезапно насторожился.

— Дьяка? — переспросил он. — Какого дьяка?

Ярослав пожал плечами. — Какой-то татарин вроде…

Он нахмурился, силясь припомнить фамилию. — Шара… Шуру…

— Шерефетдинов?! — ахнул Муха. — Андрей Васильевич?

— Точно! — обрадовался Ярослав. И осекся, глянув на помрачневшее лицо Мухи. — А… что не так?

— Все не так! — с досадой проронил дьяк и покачал головой. — Да уж, выбрала царевна себе помощничка…

* * *

Ирина придирчиво перебирала одежду, принесенную Феклой. Платье было ей явно великовато — рукава болтались так, что пришлось их закатать. Сверху она надела свою скоропомощную жилетку, а поверх неё — накидку, отороченную мехом.

Тулуп, подобранный в разбойничьей избе, она оставила на полу.

Служанка дожидалась ее за дверью, и также, не говоря ни слова, знаками пригласила ее следовать за собой.

Подходя к дверям залы, Ирина услышала доносящиеся оттуда голоса.

Кроме старика и Михаила, в ней появился новый гость — стоящий посреди комнаты высокий плечистый мужчина в запыленном зеленом стрелецком кафтане.

При появлении Ирины, он обернулся и издал возглас удивления.

— Царевна! — воскликнул он. — Ксения!

Ирина вздохнула с облегчением. Кажется, жизнь стала окончательно налаживаться.

— Ну, что ж, десятник, — проговорил старик, не сводя с Ирины пристального взгляда, — верный ты выбрал путь, Божиим промыслом, пропажа твоя удачей обернулась!

Он снова разразился серией кашляющих смешков.

— Как, говоришь, звать-величать тебя?

— Авдеем Прохоровым, — отвечал стрелец. Он шагнул к Ирине, поклонился в пояс и стрельнул радостной улыбкой из-под густых пшеничных усов.

— Велика радость, царевна, обрести тебя живой и невредимой! По всем дорогам и окрестностям Симеон Никитич погоню за твоими похитителями выслал! Уж, почитай, третий день ищем, не чаяли тех супостатов догнать! Как же вышло, что ты сама здесь оказалась?

— Долго рассказывать, — пробормотала Ирина. — А… когда мы сможем выехать?

— Да хоть сей же час! — с готовностью отозвался стрелец. — Вот только боярин Андрей Васильевич коней ребятам моим снарядит, да карету для тебя, царевна!

— А где же ваши кони? — удивилась Ирина.

Стрелец замялся. — Да то дело такое, царевна, — с неохотой проговорил он. — Свежие нужны, чтобы до Москвы тебя быстрее домчать!

— Увели коней у них лихие люди, пока в корчме прохлаждались, — усмехнулся Михаил, чем заслужил неприязненный взгляд стрельца. — Хороши спасатели…

Стрелец потемнел лицом, голубые глаза гневно сверкнули.

— Ну, полно! — оборвал начинающийся конфликт старик. — Коней дам, и карета найдется. Но сначала — трапеза. Присядь, Авдей, раздели с нами угощение, что Бог послал… И ты, царевна, подкрепись на дорогу-то, и нам милость окажи — чай, не каждый день в царском присутствии трапезничаем.

В глубине души Ирина охотнее отказалась бы от сомнительной трапезы в этом душном и темном зале, но отказываться было явно неприличным, тем более, что без лошадей и кареты ехать было бы все-равно не на чем.

Она присела за стол, с неудовольствием отметив, что пронырливый Михаил оказался рядом с ней.

Тот, однако, ничуть не смутившись, тут же подлил в кубок, стоявший перед нею, золотистый напиток.

— Отведай, царевна, медовухи нашей, — промолвил старик, крестясь, и поднимая свой. — Лучшая борть здесь, в Добрятино, во всем царстве Московском, да…

Ирина из вежливости пригубила кубок. У медовухи оказался, действительно, приятный вкус с легкой горчинкой. От глотка по телу разлилось тепло.

Стрелец с видимым удовольствием приложился к своей чаше и довольно крякнул, отирая усы. — Хороша!

Старик благосклонно покивал.

Михаил, подцепив ножом кусок мяса с блюда, впился в него зубами. По выбритому подбородку потек сок, смешанный с кровью.

Ирину передернуло, и она постаралась незаметно отодвинуться подальше от своего соседа.

— Так, говоришь, Симеон Никитич погоню отправил? — неожиданно задал старик вопрос стрельцу.

Тот утвердительно кивнул. — Он самый! Уж так, говорят, лютовал, так лютовал… Ляпунова-то, Прокопия, что за охраной дворца царского смотреть был поставлен, говорят, чуть на дыбу тот же час не отправил — да тот раньше ускакал, тоже царевну искать.

— Ляпунов? — переспросил старик и усмехнулся, покачав головой. — Из тех самых худородных Ляпуновых?

— Он, — подтвердил стрелец. — Сказывают, сам Телятевский за него ходатайствовал.

— Вишь ты, — удивился старик. — М-да… А что же сам тезка мой, Андрей Андреич?

— Дак он ведь — того, главным воеводой назначен, — пояснил стрелец. — Нынче войска на Путивль ведет, самозванца оттудова выбить!

— Самозванца… — тихо прошелестел старик. — Видать, немалую тот силу набрал?

Стрелец глянул на него с опаской. — То, Андрей Васильевич, не моего ума дело… Слухи разные ходят, люди всякое сказывают…

— Ну да ты-то, Авдей, человек служивый, знаешь, небось, кому верить, — усмехнулся Михаил, снова подливая медовуху в кубки.

Ирина покачала головой и накрыла свой ладонью.

— Да где там, — махнул рукой десятник. — Но, — не утерпев, продолжил он, — поговаривают, что под Кромами самозванец самого князя Мстиславского разбил, с помощью Юшки Беззубцева!

При упоминании этого имени Ирина вздрогнула.

— А ныне вот, — продолжал стрелец, — засел в Путивле, и оттуда манифесты шлет по всем городам, под свою руку склоняет, значит. А наше войско так под Кромами и завязло — одна надежда теперь, что Телятевский с Басмановым, да Голицыным смогут выбить оттуда бунтовщиков, и самого самозванца в Путивле взять!

От внимания Ирины не ускользнул быстрый обмен взглядами старика и Михаила.

— Ну а что ж царь-батюшка, дай Бог ему доброго здравия, Борис Федорович? — спросил Шерефединов, поглаживая бороду.

— Дык, известно, не до того ему сейчас, — отозвался десятник, поднося кубок к губам. — Как на пиру кондрат хватил его, так с тех пор и лежит, сказывают, ровно покойник… Ох! Прости, царевна!

Брови старика шевельнулись. Михаил замер с ножом в руке, не донеся до рта очередной кусок мяса.

— Вона, значит, как, — протянул старик. — Ох, какое несчастье… Ну, подай Господь ему здравия и крепости.

Десятник кивнул и перекрестился.

— Михайла, — обратился старик к чернявому, — сходи, соколик, на конюшни, распорядись, чтобы ребята приготовили… коней. Сколько, говоришь, людей с тобою, десятник? — обратился он к стрельцу.

— Семеро, боярин, — отвечал тот. — Неполный у меня десяток-то… Двоих, вишь, схоронили недавно.

— Ну, ничего, — по бледному лицу старика мелькнула тень улыбки. — Еще восполнишь его, не сомневайся.

— Благодарствую, Андрей Васильевич, за добрые слова твои, и за помощь всемерную! — стрелец прижал кулак к груди. — Бог мне тебя послал!

— Все по воле Его, — прошептал старик.

— Ну, будь здрав, боярин! — десятник встал, перекрестился на образа, и поклонился Шерефединову в пояс. — Пора выдвигаться нам, чтобы до темноты в Москве быть!

— Поезжайте с Богом, — отвечал старик. — Кланяйся от меня царю-батюшке, царевна!

Ирина, поспешно вставшая следом за десятником, замешкалась, не зная, как правильно следовало бы выразить благодарность дьяку. Поклонилась, однако, не так низко, как десятник.

— Спасибо, — выдохнула она.

Старик кивнул и прикрыл глаза, губы его безмолвно шевелились, будто в молитве.

Когда они подошли к дверям, те распахнулись, и на пороге появился Михайла. За его спиной маячил один из всадников, подобравших Ирину — кажется, его звали Ферапонтом.

— Лошади готовы, боярин! — весело сказал Михайла.

Старик, не открывая глаз, снова кивнул.

Десятник улыбнулся Михайле и шагнул вперед, Ирина последовала за ним, но Михайла ухватил ее за руку.

— А со мной что ж, не попрощаешься, царевна? — поинтересовался он, ухмыляясь.

Ирина вспыхнула, и открыла рот, чтобы отшить наглеца; десятник обернулся и недоуменно нахмурился, и в этот же миг, стоявший позади него Ферапонт быстрым движением накинул стрельцу на шею кушак и стянул его.

Стрелец захрипел, глаза его налились кровью, он вцепился руками в пояс, но ткань впивалась в горло все туже.

Крик Ирины замер у неё в горле, инстинктивно, она рванулась вперед, но Михайла вывернул ей руку и прижал к стене.

— Охолонь, царевна, — прошипел он ей в ухо, касаясь его губами. — Спешка ни к чему нынче!

Страх и ярость захлестнули Ирину, она рванулась, выворачиваясь из объятий Михаила — просторная рубашка помогла ей в этом. Чернявый скривил глаза в улыбке, и тут же взвыл, получив удар коленом в промежность. Ирина с силой боднула его головой в мерзкую физиономию, и отскочила, споткнувшись при этом обо что-то на полу.

Голубые глаза десятника смотрели на неё остекленевшим взглядом.

Ирина подняла голову и в ужасе уставилась на оскалившегося Ферапонта, неторопливо повязывавшего кушак на поясе.

Не помня себя, она пихнула его, бросилась вон из залы, и оказалась на крепостном парапете.

Внизу, во дворе на земле лежали семь трупов в зеленых стрелецких кафтанах. Прохаживавшиеся среди них мужики в черном, деловито стаскивали с них одежду; один из них присел на корточки перед стрельцом, пытаясь перевернуть тело. Неожиданно, стрелец зашевелился, и у мужика в руке блеснула сталь — он коротко замахнулся, Ирина вздрогнула и зажмурилась, впившись руками в перила. Ее замутило. Она понимала, что нужно бежать, но, в тоже время, осознавала, что это бессмысленно.

Чья-то рука легла ей на плечо.

Она вздрогнула и обернулась. Ферапонт с усмешкой глядел на неё. — Что, воздухом захотела свежим подышать, царевна? — как ни в чем не бывало спросил он.

— Пусть подышит, дело молодое, — послышался надтреснутый старческий голос.

Шерефединов вышел на парапет и щурясь на солнце, вздохнул полной грудью.

— Вы! — у Ирины перехватило дыхание. — Вы! Вы лгали мне! Но зачем?! Зачем вам понадобилось… убивать их?!

— Как же — зачем? — удивился старик. — Известно, из-за тебя, царевна. Но за их души не волнуйся — они теперь все вместе, как мученицы пред Господом предстоят, как я стрельцу и предсказывал…

— Вы… Вы сумасшедший! — прошептала Ирина. — Вы убили их ради меня?!

— Ради общего блага и славы Божией, — назидательно произнес старик. — Ныне нет тебе, царевна, пути в Москву, ибо правлению годуновскому богомерзкому ныне конец наступает… Верно говорю, Мишка?

— Истинно так, Андрей Василич, — ухмыльнулся тот, появляясь из-за спины старика. — Звезды правду глаголют — быть на Руси новому правителю, истинному, из рода рюриковичей!

— Но… при чем тут я? — ослабевшим голосом произнесла Ирина.

Ее охватило безнадежное отчаяние. Эти полоумные маньяки с самого начала не собирались никуда ее отправлять! Ей следовало догадаться об этом, еще когда она увидела те столбы… Впрочем, тогда было уже поздно.

— При чем? — переспросил старик. — То мне не ведомо. Знаю токмо, что нет на то воли Божией, чтобы ваш род поганый царский престол осквернял. А значит, и тебе там делать нечего. А вот когда истинный царевич на царство сядет — тогда и предстанешь пред ним, он и решит, какой участи ты достойна.

Ирина снова бросила взгляд вниз. На секунду в голове мелькнула шальная мысль — перемахнуть через перила и попробовать спрыгнуть вниз. Словно разгадав ее намерения, Ферапонт придвинулся к ней вплотную и цепко ухватил за плечо.

— Подышала — и будет, — проскрипел старик. — Уведи ее, Ферапонт, в старую горницу. Да заприте там окна, и стерегите в оба — вишь, какая прыткая дочка борискина!

И он снова зашелся противным кашляющим смехом.

Глава 38

— А я говорю — нет мне никакого дела до вашей царевны! Умотала девка — и ну её к бесу! Ищи ее сам, коли охота, а мне в Путивле давно уж должно быть!

Беззубцев, с раскрасневшимся злым лицом, сверлил взглядом насупившегося дьяка.

— А я тебе другой раз повторяю, — повысил голос Муха, — без царевны далее не поедем!

— Да и черт с тобой! — Беззубцев рванул поводья коня, заставив его встать на дыбы. — Оставайся, коли охота, а я мешкать не собираюсь! Кто со мной, ребята?!

Он обвел горящим взглядом остальных.

Ярослав вздохнул. Весь его план шел наперекосяк — Беззубцев точно не станет задерживаться, а это означало, что в Путивль потом придется добираться самим, и искать его там. Однако, обеспокоенность Мухи передалась и ему, и сейчас он испытывал угрызения совести, что все-таки отпустил Ирину одну.

— Нет, — сказал он вслух. — Мы остаемся. Михалыч?

— Ясное дело, — кивнул Евстафьев. — Неправильно это — Ир… Ксению одну тут бросать, тем более, раз дьяк говорит, что боярину тому доверять нельзя.

— Тьфу, бабы! — скривился Беззубцев. — Афоня! Ну, ты-то хоть дураком не будь!

Одноглазый смущенно кашлянул. — А я что? Я — как скажешь, атаман… Токмо вот… — Он замялся. — Кабы не царевна, меня, почитай, уж дважды бы вздернули…

— Так теперь на третий раз уж точно без головы останешься! — мрачно посулил Беззубцев. — Всё, шабаш!

С этими словами он ударил пятками коня по бокам, и поскакал прочь.

Афанасий, вздохнув, пробормотал что-то, виновато глянул на Муху, и поехал следом.

Дьяк проводил их мрачным взглядом, и, когда всадники скрылись за поворотом, тоже вздохнул.

— Что ж, коль Юшка так решил, будем без него дело делать.

— Ты действительно думаешь, что Ирине угрожает опасность? — спросил Ярослав.

Муха покачал головой. — Шерефединов — старый хорь, — сказал он. — От него можно ждать чего угодно. На Бориса у него давний зуб, с тех пор, как тот его из Москвы выжил, а он не из тех, кто забывает обиды. Места здесь глухие, до Москвы — далеко, и кто знает, что ему взбредет в голову, когда Ирина окажется у него.

— Если еще окажется, — подал голос Евстафьев.

— Боюсь, так оно и есть, — проронил Муха.

* * *

Тяжелая дверь захлопнулась за ней, следом лязгнул засов.

Ирина огляделась. Перед этим ее вели на второй этаж, потом — по какой-то винтовой лестнице, и вот теперь она оказалась в тесной клетушке, метра два на четыре, с узким стрельчатым окном в противоположной стене, затянутым резной решеткой.

Кроме деревянной лавки вдоль стены, другой мебели не было — видимо, комната использовалась в качестве камеры заточения уже довольно давно.

Ирина подошла к окну. Она находилась на самой вершине терема, на третьем этаже. До земли, навскидку, было метров десять. Подергав решетку, она убедилась, что прутья, несмотря на обманчиво-тонкую форму цветочных стеблей, были прочными, и ввернуты в деревянные брусья на совесть.

Вздохнув, она опустилась на лавку.

Надо же было быть такой дурой! Она-то решила, что Шерефединов примет ее с распростертыми объятиями и отправит домой с почестями. С другой стороны, кто же мог знать, что он окажется выжившим из ума стариканом с наклонностями маньяка?

Перед глазами у неё все еще стояло багровеющее лицо десятника, пытающегося сбросить с шеи удавку.

Сволочи…

Кусая губы, она напряженно размышляла, каким образом можно было бы выбраться отсюда. Окно — не вариант. Дверь — заперта, и, кажется, за нею еще находится охранник. Заманить его внутрь под каким-нибудь предлогом? А потом — что? Тут даже нет ничего, что могло бы сойти за оружие… Она снова подошла к окну. Может, удастся расшатать прутья и вытащить их?

Спустя несколько минут усердных попыток, на ладонях появились мозоли, однако, проклятая решетка не поддалась ни на миллиметр.

Выбившись из сил, Ирина легла на скамью. Бесполезно. Но ведь должен же быть какой-то способ!

Пытаясь его придумать, она незаметно задремала.

Когда Ирина открыла глаза, на полу камеры залегли глубокие черные тени. Солнце клонилось к закату — выходит, она проспала несколько часов?

Тряхнув головой, разгоняя сонную одурь, Ирина поднялась и направилась к двери.

— Эй, там! — крикнула она, и замолотила кулаком по обитому железом дереву. — Кто-нибудь!

Поначалу за дверью стояла тишина; когда Ирина уже отчаялась дозваться кого бы то ни было, послышался скрежет отодвигаемого засова.

На пороге возник коренастый мужик, с неровным ежиком волос, маленькими, глубоко посаженными поросячьими глазками и раздвоенной верхней губой.

От неожиданности, Ирина отступила на шаг назад.

Мужик уставился на нее исподлобья и замычал.

Немой! — догадалась она.

— Послушай, — обратилась она к нему, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужно… выйти, понимаешь? По нужде! Да блин…

Она беспомощно уставилась в почти квадратное лицо стража, не выражавшее ровным счетом ничего. Она даже не была уверена, что тот ее слышит, не говоря у же о понимании.

Мужик помедлил еще немного, потом, всё с тем же выражением лица, захлопнул дверь.

Ирина вздохнула. Что теперь? Задрав голову, она исследовала потолок, в надежде, что, быть может, там обнаружится какой-нибудь тайный люк. Ничего — бревенчатый свод, покрытый копотью и паутиной.

В комнате стало ощутимо темней, потянуло холодом. Ирина зябко повела плечами и укуталась в накидку.

Неожиданно, снова раздалось громыхание засова.

Дверь отворилась, немой шагнул внутрь, сжимая в руках деревянное ведро. Поставив его на пол, он ткнул пальцем в сторону Ирины, потом, для пущей, видимо, наглядности, в ведро и что-то промычал.

— Ясно, — кисло сказала Ирина. — Принцип понятен.

Однако, немой, казалось, не спешил уходить, он топтался на пороге и сопел.

— Ну, что еще? — устало спросила Ирина. — Даже не думай, я не собираюсь делать это при тебе.

Ей показалось, что по уродливому лицу промелькнуло что-то вроде смущения. Немой, пятясь, вышел, дверь снова захлопнулась.

Да уж, все они здесь какие-то ненормальные.

Ирина подняла ведро и задумчиво взвесила его в руках. Пожалуй, при определенной сноровке им можно было бы треснуть по голове, чтобы оглушить кого-нибудь. Но, судя по виду этого кабана, для него потребуется что-то потяжелее.

Она попробовала встать у двери так, чтобы ее не было видно, когда откроется дверь. Если прижаться к стене, и держать ведро на вытянутых руках…

Засов снова загремел, послышались голоса.

Да чтоб вас!

Ирина отпрянула от стены, бросилась к лавке и задвинула ведро под неё.

Пригнувшись, в камеру вошел чернявый, держа в руке масляный светильник, и в этот момент Ирина от души пожалела, что не решилась рискнуть — уж очень удобная была у него поза. За спиной его маячил гориллоподобный силуэт охранника.

Чернявый захлопнул за собой дверь и скривил губы в мерзкой ухмылке.

— Вечера доброго, царевна, — проговорил он, растягивая слова. — Заскучала, поди? А я вот решил тебя проведать…

* * *

— Куда тянешься! — сердито прошипел Муха, дергая Ярослава за рукав.

Ярослав вздохнул. Они расположились на поросшим прошлогодней травой и редкими зелеными кустиками пригорке, с которого открывался вид на холм и укрепленный кремль.

Прошел уже почти час, как они торчали здесь, вжавшись в землю. Муха щурил глаза, всматриваясь вдаль, хотя Ярослав сомневался, что на таком расстоянии он мог разглядеть что-либо.

Лежать на мерзлой земле было холодно и неудобно, но Муха рычал, словно пёс, всякий раз, когда Ярослав начинал шевелиться, или пробовал подняться.

Евстафьев, пытаясь согреться, кряхтя, растирал руки.

— Видать чего? — спросил он Муху в очередной раз.

— Тихо, — бросил дьяк. — Кажись, стрельцы…

Ярослав вгляделся в тянувшуюся на расстоянии километра от них ленту дороги. По ней, действительно, двигались точки, которые можно было принять за всадников… Или пеших?

— Так и есть… — бормотал меж тем Муха. — Наши раззявы… Трое конных, остальные пешие. Никак, в посад подались за лошадьми. Так я и думал.

— А Юшка говорил, что за подмогой пошлют, — заметил Евстафьев.

Муха тихо хмыкнул. — За подмогой ехать — перед начальством отчитываться за пропажу коней придется. Десятника взгреют, а то и в холопы разжалуют. Нет, куда проще в посаде новыми разжиться, а уж потом в погоню бросаться, а там, если повезет, победителей не судят…

Он вздохнул.

— Погоди, — вмешался Ярослав, — но ведь, если Ирина там, то они об этом узнают? Тогда, может, нам и не придется ее спасать?

Муха с сомнением покачал головой. — Если она у Шерефединова, не думаю, что он позволит стрельцам вот так просто забрать её. Наверняка затеет какую-нибудь интригу, чтобы заиметь с неё наибольшую выгоду.

— Тогда каков план? — спросил Ярослав. — Сколько мы еще будем торчать здесь?

— Пока не стемнеет, — отвечал дьяк, доставая из мешка флягу. Приложившись к ней долгим глотком, протянул Ярославу. — Будешь?

Ярослав отказался, зато Евстафьев не заставил себя упрашивать.

— Ух, хороша, — довольно крякнул он. — Сразу тепло пошло!

Дьяк сделал еще глоток и убрал флягу обратно.

Ярослав задумчиво разглядывал его. Что он вообще за человек? Сначала служил Симеону, потом выяснилось, что работал на Шуйского, потом похитил Ирину вместе с поленицей, а теперь вот готовится её спасать.

Словно почувствовав его взгляд, Муха обернулся, и, неожиданно, подмигнул ему.

— Не переживай, Ярославе, — сказал он. — Вернем мы Ксению. И Юшку нагоним. Будем в Путивле в срок!

Ярослав нахмурился. У него давно складывалось впечатление, что дьяк знал о нем и вообще о всех них больше, чем говорил.

Он вспомнил странный разговор поленицы и Беззубцева в лесу. Они тогда упоминали какого-то магистра. Что вообще это означало? Кто такая поленица, и почему ей так важно, чтобы Ирина оказалась в Путивле? Может, магистр — это тот монах, который приходил с ней и Беззубцевым к Шуйскому? И как всё это связано с крестом, который нужно было доставить Самозванцу?

Ярослав потер виски. Он не сразу понял, что Евстафьев обращается к нему.

— Что?

— Таблетки, говорю, нет обезболивающей? — повторил Михалыч. — Спина, зараза, что-то опять постреливает…

— Должна быть, — Ярослав порылся в сумке. — Может, лучше уколем?

— Да не! — испугался Евстафьев. — Ты мне таблетку лучше какую дай…

— Тогда только парацетамол, — Ярослав протянул Евстафьеву блистер.

— Что это? — заинтересовался Муха. Он взял у Евстафьева блестящую пластинку, повертел в пальцах, хмыкнул. — Ишь ты! Ловко, как погляжу, в Стекольне лекарства делать умеют!

— Слушай, — устало сказал Ярослав. — Тебе ведь прекрасно известно, что мы не из какой не из Стекольны. Ты же слышал, что я говорил в Тайном Приказе, и знаешь, что это правда. И Симеон в неё поверил, и Шуйский. А ты явно не глупее их. Так для чего тогда притворяешься? И вообще — что тебе нужно от нас? Зачем вы с поленицей похитили Ирину?

Муха усмехнулся. — Всему свое время, парень, — сказал он. — Не о том думаешь. Тебе ведь Юшка тоже зачем-то нужен, коли рвешься с ним в Путивль — вот об этом сейчас и мозгой шевели. К Шерефединову так запроста в гости не наведаешься.

— И что ты предлагаешь? — спросил Ярослав. — Как нам проникнуть в посад и узнать, где Ирина?

— Я уже сказал — дождемся темноты, — дьяк отвернулся. — А там решим. Жаль, не видать отсюда, что внутри посада делается…

Евстафьев кашлянул. — Пойду, посмотрю, как там лошади…

— Ага, — кивнул дьяк, и сосредоточенно уставился на холм.

* * *

— Ну же, давай, Ярик! У тебя получится!

Он снова подбирает суковатую палку, негнущиеся скрюченные пальцы плохо слушаются его.

— Готов? Обороняйся!

Он неловко отбивает первый удар, потом второй.

— Хорошо! — хвалит Алёнка. Её развевающиеся рыжие волосы кажутся огненно-золотыми в лучах заходящего солнца. Он невольно засматривается на них, и пропускает следующий удар. Палка снова вылетает из его рук.

— Ну что же ты! — она улыбается, и в ее зеленых глазах прыгают лукавые искорки.

Он тоже улыбается в ответ и растерянно разводит руками.

— Ха! Гляньте, криворучка воином хочет стать! — раздается у него за спиной.

Рябой Пров, Ванька-Жердяй, братья-поповичи, и вся их ватага здесь. Лыбятся, предвкушая потеху.

— Не обращай внимания! — шепчет Алёнка.

Пров насмешливо цыкает, метко сплевывая ему под ноги.

— Ярослав — не пришей инде рукав! — говорит он.

Ярик вспыхивает, кровь приливает к щекам. Он нагибается за палкой, но Пров проворно наступает на неё.

— Опа! Не успел!

— Чего вы привязались, недоумки? — Алёнка яростно сверкает глазами.

Пров насмешливо скалится. — А ты рыжая, смотри, не обожги его! Вишь, он и так меченый!

— Дурак! — бросает Алёнка. — Его молнией ударило!

— Ага, Бог шельму метит! — подает голос Жердяй.

Ватага дружно хохочет.

— Идём, — говорит Алёнка, взмахивая волосами и беря его за руку. — Ну их!

— Мамочка за ручку дитятко ведёт! — летит ехидное в спину.

Ярик вздрагивает и оборачивается. Упоминание о матери ранит его. Он с закипающей ненавистью глядит на смеющуюся щербатую рожу, непослушные пальцы пытаются сжаться в кулаки…

Пров сгибается от хохота, хлопая себя ладонями по коленям.

— Криворучка!

Ярослав делает шаг вперёд, но Алёнка опережает его — она подскакивает к Прову и с силой тычет палкой ему в зубы.

Тот вскрикивает, хватаясь за лицо, а Алёнка с размаху бьет его снова: по голове, по подставленной руке, по ребрам.

— Дура! Бешеная! — орёт Пров. Он отскакивает от неё, из порванной губы хлещет кровь, заливая рубаху.

— Пошёл! — Алёнка снова замахивается палкой, и ватага шарахается от неё врассыпную.

— Бесноватая!

Алёнка тяжело дышит, смахивает с лица прядь волос.

— Нехристи!

Ярик робко трогает её за плечо. — Не надо было…

— Пусть знают! — запальчиво отзывается она.

Они встречаются взглядами и оба одновременно улыбаются.

— Знаешь, — говорит Ярик, — ты совсем как те девы-воительницы, про которых дядька Булат рассказывал. Помнишь?

Она смеётся и кивает.

— Да! Поленицы!

* * *

— Ярослав! Эй, парень!

Ярослав поперхнулся и закашлялся, приходя в себя.

Над ним склонилось встревоженное лицо Мухи.

— Что… что случилось? — заплетающимся языком выговорил Ярослав.

— Задрых ты, вот чего случилось! — сердито буркнул Муха. — А потом трястись начал, ровно припадочный. Я уж думал — худо тебе! Морок, чтоль, какой привиделся?

— Да уж, — пробормотал Ярослав, поднимаясь на локтях. Голова снова гудела, мысли роились, обрывки видения все еще стояли перед глазами.

— Уходить пора, — Муха кивнул в сторону солнца, нависшего над линией горизонта. — Скоро стемнеет.

Его лицо, с обвислыми усами, выглядело еще более хмурым, чем обычно.

— Что-то не так? — осторожно спросил Ярослав.

Муха вздохнул. — Стрельцы те, что в посад пришли, обратно так и не выехали, — мрачно сказал он.

— Так, может, заночевать решили?

Муха качнул головой. — Вряд ли… Чего им там ночевать — до Москвы на хороших конях несколько часов езды! Нет, нутром чую, дело скверное. Ладно, пошли, проведаем нашего конюха.

Евстафьев, как оказалось, вполне свыкся со своей ролью — когда они вернулись к бивуаку в перелеске, он кормил коня хлебом с солью.

— Харч переводишь! — сердито сказал Муха.

— Так ведь скотина — она тоже внимания требует, — отозвался Михалыч, любовно поглаживая коня по шее. — Сами-то, вон, чего-ничего поели, а им тут даже попастись толком негде.

Дьяк махнул рукой. — Успеется!

Он обвел сумрачным взглядом Ярослава и Евстафьева.

— А теперь слушайте сюда…

* * *

Ирина медленно отступала назад, настороженно наблюдая за чернявым.

По его лоснящемуся лицу блуждала гаденькая улыбочка; липкий взгляд жучиных глазок неотступно следовал за ней.

— Я тебя не приглашала, — бросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Чернявый мелко расхохотался.

— Не приглаша-ала, — протянул он. — Скажи-ка! Ты не у себя в палатах, царевна!

— Чего тебе нужно? — огрызнулась Ирина, прикидывая, как бы потянуть время.

Улыбка чернявого сделалась еще гаже.

— Проведать тебя пришел, царевна. Скучаешь, небось, одна-одинешенька. Тут ведь только крысы тебя навещать будут…

— Ага, — Ирина отступила еще на шаг и уперлась спиной в стену. — Одна, вижу, уже пожаловала.

Чернявый сверкнул глазами.

— За эти слова отдельно мне ответишь, — вкрадчиво проговорил он. — И за удар по ядрам моим — тоже!

— Ядрам? — переспросила Ирина, и, сообразив, фыркнула. — Что, болят до сих пор?

— Узнаешь сейчас! — почти прошипел чернявый. — Царская дочка! Я ведь тебя сразу признал — еще там, на дороге. Помню, как ты на меня, будто на вошь какую глядела, еще девчонкой совсем, когда батюшка твой меня в награду за службу верную взашеем наградил!

— Раз выгнал — значит было за что, — усмехнулась Ирина, удивляясь про себя собственному спокойствию. Возможно, дело было в том, что этот тип был настолько мерзок, что отвращение к нему перебивало страх.

Чернявый злобно ощерился.

— Когда я ему нужен был, шагу без меня ступить не мог! Молчанов — погадай! Михайла, что звезды говорят? Молчанов, сделай на силу мужскую!

Ирина покачала головой.

— Так ты еще и шарлатан!

Чернявый не понял её.

— Я — волхв и астролог! — гордо бросил он. — Кабы твой отец меня слушал, может и жив был бы до сих пор! Но он послушал Иова, этого святошу в золотых ризах, вот теперь и пусть подыхает!

Последние слова он произнес с такой страстной ненавистью, что Ирина содрогнулась. Было в этом человеке что-то инфернальное, вызывавшее непреодолимое желание набрать номер психиатрической бригады.

Эх, если бы Сильвер сейчас был рядом! Но бывшего десантника здесь, к сожалению, не было, а его местного двойника вырубила какая-то сумасшедшая наемница, так что рассчитывать приходилось только на себя.

— Звезды! — продолжал между тем чернявый. — Они предрекли твое появление здесь, царевна! И знаешь, что еще? — Из уголка его рта потянулась ниточка слюны. — Что в эту ночь ты будешь моей!

С этими словами он двинулся на неё, растопырив руки, норовя заключить в объятия.

Ирина ждала этого.

Оттолкнувшись от стены, она бросилась ему навстречу, буквально, врезавшись в него, и крепко ухватив его за ворот платья.

От неожиданности, чернявый на секунду опешил, на лице его появилось глуповато-растерянное выражение.

В следующий миг Ирина с силой рванула его на себя, одновременно нанося удар головой в лицо.

Этому приёму ее когда-то научил Сильвер, и пару раз ей доводилось применять его на практике.

Не ожидавший нападения, чернявый глухо вскрикнул и выпустил ее, схватившись за разбитый нос.

Секундой спустя, он согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Ирина метнулась к лавке, выхватила из-под неё ведро, и с размаху обрушила его на голову чернявого. Она била снова и снова, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся в ней ненависть и весь страх.

Остановилась она только тогда, когда чернявый распростерся на полу с окровавленной головой.

Глубоко дыша, Ирина еще немного постояла над телом, прикидывая, не добавить ли еще один, контрольный удар. Нет, кажется, ему хватило.

Ирина отбросила ведро в сторону и машинально сунула в рот палец с содранным ногтем.

— Ничему вас, козлов, опыт не учит, — пробормотала она.

Однако, нужно было что-то решать дальше. Склонившись над телом, Ирина развязала кушак и сняла с пояса кинжал в узорчатых ножнах.

Подавляя брезгливость, прощупала пульс на шее — жив.

Она невольно вздохнула с облегчением. Какой бы сволочью ни был этот тип, не хотелось бы пачкать руки его убийством, пусть даже в альтернативной реальности.

На всякий случай, придвинув поближе ведро, она связала чернявому руки за спиной его же кушаком.

Так. Теперь, когда он придет в чувство, она приставит ему к горлу кинжал, и ему придется постараться придумать, как вывести её отсюда.

Возможно, не самый лучший вариант, но других все равно не было.

Её внимание привлекли отголоски шума, раздававшиеся за дверью.

Ирина подошла к ней и прислушалась. Кажется, где-то внизу раздавались крики, доносился топот ног.

Что там происходит? Пытаясь разобрать звуки, она сильнее прижалась к двери, и та, неожиданно, поддалась.

Она была не заперта!

Видимо, охранник не стал закрывать засов, когда Молчанов зашел к ней.

С колотящимся сердцем, Ирина приоткрыла дверь. Круглая площадка, размером немногим больше её камеры, была пуста. На другом краю её виднелись ступени винтовой лестницы, ведущей вниз.

Сжимая в руке кинжал, она двинулась вперед. Деревянный пол поскрипывал под ее ногами, ступеньки скрывались в темноте.

Принюхавшись, она ощутила запах дыма в воздухе. Словно в подтверждение её догадки, откуда-то снизу донесся возглас: — Горим!

* * *

— Здесь, — сказал Муха.

Они стояли у юго-западной части подножия холма, на котором располагался посад.

Метрах в ста от них проходила дорога, ведущая к воротам.

— Будешь ждать нас здесь, — повторил Муха, обращаясь к Евстафьеву. Лошадей держи в поводу, гляди в оба. Если до рассвета не вернемся, поезжай на Серпухов. Там остановишься на подворье Успенского монастыря. Понял?

— А если заметит кто? — нерешительно спросил Евстафьев, которому явно не улыбалось оставаться одному.

— Придумай что-нить, — пожал плечами дьяк. — Потяни время, а там ужо не до тебя будет. Всё, пошли Ярослав, время дорого.

Вопреки ожиданиям Ярослава, они двинулись не в сторону дороги, а в противоположную, обходя холм с запада.

— Небо в тучах — это хорошо, это нам на руку, — бормотал Муха, разговаривая сам с собой.

Достигнув северо-восточной части окружности холма, они остановились. Слева от них блестела река, прямо перед ним — возвышался склон, по которому вверх вела едва заметная тропка.

— Так и есть! — усмехнулся в усы Муха. — Ну, с Богом!

Спустя четверть часа, тропа вывела их к частоколу. Ярослав прикинул высоту — навскидку было метра два — два с половиной.

В принципе, если одному встать на плечи другого, можно и дотянуться…

Однако, Муха, казалось, был озабочен чем-то иным — он сосредоточенно ощупывал бревна в самом низу ограды.

— Есть! — проговорил он. — Ну-ка, Ярик, подсоби…

Дьяк уперся плечом в одно из бревен, и, неожиданно, оно подалось, образуя узкую щель.

Муха ухмыльнулся видя удивление на лице Ярослава.

— Там вверху поперечина скрозь колья проходит, — пояснил он, в ответ на невысказанный вопрос. — Бревно подпилили снизу, вот оно и крутится туда-сюда. Почти в каждом посаде такое есть, только знать места надо. Идём!

Он скользнул в щель, Ярослав последовал за ним.

Место для тайного лаза в частоколе было выбрано удачно — практически, вплотную к нему, с внутренней стороны примыкали деревянные приземистые постройки с плоскими крышами, укрывая его от лишних глаз.

Обогнув их, они оказались во внутреннем дворе. Прямо перед ними впереди возвышался терем, состоящий из пары двухэтажных домов, соединенных крытым переходом. Дальний дом венчала башня с узким стрельчатым окном.

Справа тянулись постройки, по-видимому, служившие подсобками и амбарами, слева, судя по запаху, находились конюшни, за которыми виднелся купол часовенки.

— Сюда, — шепнул Муха, и осторожно двинулся к конюшне.

Сквозь неплотно прикрытые двери пробивался свет и доносились голоса.

— Конюхи, — пробормотал Муха и нахмурился, прислушиваясь к голосам.

— Стой здесь, — бросил он Ярославу, доставая из-за пояса пистолеты. — Если кто выскочит — руби! Замешкаешься — поднимут тревогу и пиши пропало… Усёк?

Ярослав кивнул и вытащил саблю. Ему было не по себе от того, что, возможно, придется «рубить» незнакомого ему, и, в общем, ни в чем неповинного человека, и, в глубине души, он не был уверен, что сможет, но Муха уже толкнул дверь и скользнул внутрь.

— Вечера доброго, мужички, — послышался его голос.

Голоса конюхов смолкли, а потом в наступившей тишине глухо прогремели два хлопка.

— Заходи! — позвал Муха.

В конюшне пахло сеном, лошадиным навозом и порохом. Дьяк невозмутимо перезаряжал пистолеты.

Двое конюхов распростерлись на полу, на зеленых кафтанах расплывались темно-вишневые пятна.

— Узнаешь одежку? — спросил Муха. — А ты говоришь — заночевали… А вон и лошадки знакомые!

Лошади вели себя беспокойно, топчась и пофыркивая, раздувая ноздри — запах пороха и крови тревожил их.

Муха убрал пистолеты за пояс и подошел к куче сена у дальней стены.

Вытащил из сумки флягу, полил. Затем извлек трут, чиркнул кресалом, и подул.

Вскоре на стоге заплясали язычки пламени, повалил дым.

— Вот и добре, — проговорил Муха. — Теперь, — продолжил он, оборачиваясь к Ярославу, — пойдет самая потеха!

Пламя стремительно разгоралось, через приоткрытую дверь сквозило холодом.

— Лошадей, — бросил Муха, открывая ближайший к нему загон. Обезумевшие лошади одна за другой устремлялись к дверям.

— Бежим!

Они выскочили из конюшни, над крышей которой уже поднимался столб дыма и, пригнувшись, побежали к часовне, стоявшей неподалеку. Едва они успели заскочить в неё, ночную тишину прорезал первый крик: — Пожар!

* * *

Ирина осторожно спускалась по лестнице, держась рукой за стену. В другой она сжимала кинжал, на всякий случай выставив его перед собой.

На втором этаже тоже никого не было. Она прошла через залу, устланную коврами, мимо сундуков и лавок, под взглядами ликов святых, взиравших на неё с огромного, во всю стену иконостаса.

Здесь было немного светлее от огня лампад, горящих перед иконами.

Лестница, ведущая на первый этаж казалась пустой, она сбежала по ней и оказалась в столовой зале.

Запах дыма ощущался тут уже гораздо сильнее; на противоположном конце комнаты виднелась открытая дверь — судя по всему, пожар был где-то снаружи, во дворе.

Ирина направилась к ней, но, внезапно, откуда-то из угла, отделилась тень и двинулась ей навстречу.

Её сторож, немой охранник, перегородил ей дорогу, растопырив руки.

Ирина вздохнула и сжала крепче рукоять кинжала.

Немой замычал, размахивая руками, словно отгоняя её прочь. Он не спешил кидаться на неё, лишь неловко топтался, не давая ей пройти, и издавая невнятные звуки.

— Отойди! — потребовала Ирина, выставляя перед собой кинжал. — Я вооружена, видишь?

На лице сторожа отразился испуг, он замычал еще сильнее, замотал головой, маша на неё руками.

Ирина вздохнула. Ситуация была дурацкая — на счету каждая минута, а этот идиот не давал ей пройти, и она знала, что не сможет ударить его первой. Или, все-таки, должна? Если сейчас сюда нагрянут Ферапонт со своими помощниками, ей несдобровать.

Она сделала шаг вперед и замахнулась. — Пошел прочь!

— Ира!

В дверях стоял Ярослав с саблей в руке.

— Ярик!

— Шевелитесь, живо! — из-за спины Ярослава появился дьяк с пистолетами в руках.

При виде их охранник испуганно присел на корточки и закрыл голову руками.

Муха, навел на него пистолет.

— Нет! — воскликнула Ирина, сама не зная, почему. — Не надо! Он немой…

Муха пожал плечами, но пистолет опустил.

— Уходим не мешкая, царевна, — сказал он. — Нам еще надобно из посада вырваться…

Они выскочили из дома, сбежали по крыльцу и оказались во дворе. Впереди, метрах в тридцати, виднелись ворота — они были распахнуты, через них сновали люди, тащившие ведра с водой.

Конюшня, часть амбаров и бараки полыхали гигантским костром, даже здесь ощущался жар, исходящий от него. Густой черный дым валил клубами, ел глаза и забивал носы.

Они побежали к воротам, когда вслед им, откуда-то сверху, раздался крик: — Держите поджигателей! Держите девку и её дружков!

Обернувшись, Ирина увидела фигуру старика, вырисовывавшуюся на фоне ночного неба в свете багровых отблесков пожара, на галерее, соединяющей две половины терема.

Он исступленно вытянул руку с указующим перстом, и надсадно кричал: — Держите! Держите поджигателей!

— Старый петух! — выругался Муха. — Пристрелить бы тебя, да пули жаль! Ходу!

Последние слова относились уже к ним.

Но крики старика были услышаны, и со стороны горящих построек, наперерез им уже бежали люди.

— Ярик, место, где конюх ждет помнишь? — выдохнул Муха. — Бегите туда! Я попробую отвлечь на себя их, а там — как Бог даст.

Ярослав молча кивнул.

Дьяк метнулся навстречу стражам.

— Бежим! — крикнул Ярослав Ирине, и они помчались к воротам.

За их спинами прогремели выстрелы, сливаясь с криками. Обернувшись на бегу, Ярослав успел заметить, как дьяк взмахом сабли валит накинувшегося на него мужика с топором, и тут же наносит удар другому.

Стражи у ворот не было; мужики и бабы с ведрами шарахнулись в стороны, увидев оружие в руках Ярослава и Ирины.

Они пронеслись под балкой ворот и оказались за пределами посада.

Еще немного — и они будут на конях!

Они успели пробежать всего несколько метров, когда позади раздался топот копыт.

Трое всадников нагоняли их.

— Ира, беги! — задыхаясь, прохрипел Ярослав.

Он повернулся к преследователям, выставив саблю.

Первый налетел на него, хлестнул кнутом — и плечо ожгло болью — сабля выпала из руки, которая повисла, как плеть.

Всадник осадил коня, спрыгнул на землю, выхватил меч и двинулся к нему.

Краем глаза Ярослав заметил, как другой взмахом кнута повалил на землю Ирину, ударив ее по ногам.

Третий всадник остановился напротив них, оскалившись хищной улыбкой.

— Что, царевна! — крикнул он. — Опять подышать свежим воздухом захотелось?

Стиснув зубы, Ярослав бросился на землю, подхватил упавшую саблю левой рукой и перекатился на ноги.

Бровастый рябой детина в черном кафтане, ухмыльнувшись двинулся на него, поигрывая клинком.

Ярослав едва успел отбить внезапный удар, уклонился от второго, отскочив и едва не споткнувшись при этом.

— Смотри, Пров, насмерть не заруби, — проскрипел голос всадника. — Ему умирать еще долго предстоит, очень долго…

До Ярослава донесся крик Ирины.

Ярость, дремавшая в нем где-то глубоко, неожиданно прорвалась, словно лопнул пузырь, и теперь весь его страх, боль, досада на всё происходящее с ним, внезапно выплеснулись наружу — он взмахнул саблей и нанёс удар.

Рябой, по-видимому, не ожидал внезапной и яростной атаки, и чуть замешкался — клинки со звоном скрестились, но последовавший за ударом выпад он отбить уже не успел, и острие сабли вонзилось ему между ребер.

Рябой издал булькающий звук, и осел на землю.

— Ах ты, курва поганая! — второй всадник, державший Ирину, оттолкнул её и бросился к нему.

Предводитель всадников направил коня к девушке.

Противник Ярослава щелкнул кнутом, и вторую руку резануло болью; на этот раз Ярославу удалось удержать саблю, однако, в следующий миг сильный удар кулака сбил его с ног. Бородатый воин навис над ним, занося кнут для нового удара, когда за спиной его вдруг выросла фигура, замахнулась, и бородач повалился на землю, как сноп.

Ирина вскрикнула, когда предводитель всадников схватил ее за руку и рывком перебросил через седло.

Собачья голова болталась прямо напротив ее лица.

— Стой! — донесся до неё крик Ярослава.

Ферапонт засмеялся, выкрикнув что-то, и вздыбил коня.

Словно в ответ, из темноты послышалось ржание, нарастающий стремительный топот, свист, звон, короткий вскрик.

Что-то навалилось на Ирину сверху, и сползло вниз.

Чьи-то сильные руки подхватили её и поставили на землю.

— Ну что, царевна, нагулялась? — насмешливо спросил знакомый голос.

Ирина подняла глаза на возвышающегося над ней Беззубцева на коне, с окровавленной саблей в руке.

Переведя взгляд, она увидела Афанасия, с ухмылкой помогающего Ярославу подняться на ноги; два тела, в черных кафтанах распростерлись на земле.

Тело Ферапонта, волочилось по земле вслед за стремительно уносящимся прочь конем — сапоги всадника застряли в стременах.

Ирина почувствовала, как к горлу подкатывает комок, она отвернулась и ее вырвало.

Беззубцев подхватил её и усадил в седло перед собой.

* * *

— Ярик! — Евстафьев заключил Ярослава в объятия. — Живой! Я знал, я знал, что вы вернетесь! И Ира тоже!

— После, после намилуетесь! — рявкнул Беззубцев, натягивая узду храпящего под ним коня. — Живо по коням и дёру!

— Нужно дождаться Муху, — сказал Ярослав.

— Был бы жив — уже здесь был бы! Замешкаемся — и ему не поможем, и сами пропадем! Ну!

Ярослав вздохнул, признавая справедливость доводов Беззубцева.

— Погодь, Юшка! — вмешался Афоня, вглядываясь в ночную темноту. — Кажись, погоня!

— Тьфу-ты! — выругался Беззубцев. — Дотискались!

Он перехватил саблю поудобнее.

— Вроде один всадник… — пробормотал Афоня.

— Да? Ну, это он зря! — Беззубцев зловеще ухмыльнулся.

Всадник, действительно, был один, и сидел в седле как-то странно, привалившись к шее лошади.

— Муха! — воскликнул Афоня.

— Никак, ты, Афонь? — донеслось до них из темноты. Дьяк подъехал ближе, и стало видно его бледное, почти белое лицо и пропитанный кровью рукав.

— Он же весь в крови! — ахнула Ирина. — Нужно осмотреть и перевязать…

— Не сейчас, царевна, — Муха поморщился. — Сначала убраться отсюда нужно подальше.

Он заметил Беззубцева и слабо усмехнулся. — Что, Юшка, скучно без нас стало?

— Тебе, вона, гляжу, весело! — буркнул Беззубцев. — Хорош лясы точить — едем!

Вопреки опасениям Юшки, погони за ними не было. Спустя полчаса скачки, они решили сделать привал. Съехав с тракта, остановились в небольшой лощине; разводить костёр Беззубцев категорически запретил.

— Береженого Бог бережет, — сказал он.

Дьяк практически сполз с лошади и, с едва слышным стоном, опустился на землю.

С помощью Евстафьева, Ярослав стянул с него кафтан и достал свой фонарик-брелок.

В области левого плеча и ключицы тянулась глубокая рубленая рана, сочащаяся темно-вишневой кровью.

Евстафьев со свистом втянул сквозь зубы воздух.

— Эк тебя! Чем это?

— Опричник, сволочь… Достал саблей-таки, — выдохнул Муха.

Ярослав вывалил содержимое сумки на землю. Ирина, присев рядом, разрывала пачку бинта.

— Промыть надо, — сказала она. — Вода есть?

— Брага, — прохрипел Муха. — Там, в сумке…

Афанасий услужливо подал флягу Ярославу.

Резкий запах сивухи ударил в нос, когда Ярослав полил её содержимым рану.

— Погоди-ка… — Муха поморщился. — Дай-ка, глотну хоть…

Он жадно припал к фляге, дергая острым небритым кадыком.

— Порядок… Теперь валяй…

Он бессильно опустился на землю. Лицо его было совсем белым.

— Ярик, — тихо сказала Ирина, — пульс слабый…

Ярослав кивнул, тампонируя рану марлевым бинтом. Судя по всему, сабля задела плечевую вену, что означало значительный объем кровопотери. Удивительно, как он вообще смог держаться в седле столько времени.

Когда Ярослав коснулся ключицы, дьяк поморщился. Так и есть — перелом!

Это серьезно усложняло дело. Чтобы зафиксировать ключицу, понадобится целая куча бинтов, которой у них не было…

— Набирай анальгин, — бросил он Ирине.

Осушив, насколько смог, рану, он стянул края пластырем, положив сверху сложенный в несколько слоев бинт. Остатки пошли на то, чтобы закрепить ее на теле.

Рубаху Мухи пришлось пустить на лоскуты — получились вполне приличные длинные ленты, которыми Ярослав примотал согнутую в локте руку к груди, вдобавок, соорудив некое подобие бандажа.

Ирина, тем временем, улучив момент, всадила шприц в плечо дьяка. Тот никак не отреагировал.

Ярослав проверил пульс — он был едва ощутим. Ирина, угадав его мысли, достала флакон с физраствором, предусмотрительно положенный в сумку Давидом Аркадьевичем, вместе с внутривенной системой и катетером.

Ярослав кивнул. Конечно, пол-литра раствора — это мизер для такой кровопотери, но все же лучше, чем ничего.

Беззубцев и Афанасий наблюдали за их действиями, переговариваясь вполголоса между собой.

Ирина быстро ввела катетер в вену, прикрепила систему с физраствором и передала ее Евстафьеву, чтобы тот поднял ее выше.

Раствор бодро полился по системе, Ярослав перевел дух.

— Жить-то будет? — негромко спросил Беззубцев.

— Должен, — устало сказал Ярослав. — Но в седле он сейчас сидеть не сможет.

— Зараза! — выругался Беззубцев. — Понесла ж его нелегкая… Одни беды от вас, баламошных! Что ж ему теперь — карету искать?!

— Зачем карету? Телегу можно в селе каком раздобыть, — подал голос Афанасий. — Я могу хоть сейчас съездить, разузнать!

— Тогда уж сразу обоз! — Беззубцев с досадой сплюнул. — Всё из-за тебя, царевна! Кой черт тебя дернул из корчмы бежать?!

— Сам сказал — можешь идти на все четыре стороны! — отпарировала Ирина, смахивая с лица прядь волос. — Откуда я знала, что там настоящий дурдом?

— Дурдом… — протянул Беззубцев, словно пробуя на вкус незнакомое слово.

И фыркнул. — Точно, дурдом и есть!

— Можно носилки сделать, — подал голос Евстафьев. — Пару жердин, веревка и что-нибудь из одежды — двух коней друг за другом запряжем… Или спинку седлу приделать можно.

Беззубцев почесал затылок. — Добро! — сказал он. — Действуй, конюх. Мешкать нам нельзя — завтра к вечеру должны быть у Серпухова!

Глава 39

За окном ординаторской — предрассветная тишина. Из открытого окна начинают доноситься первые робкие трели птиц, предваряющие наступление нового дня.

Коган устало трет воспаленные глаза, отхлебывает остывший кофе из покрытой густым слоем налета кружки. Перед ним пачка историй, которые нужно проверить, отписать дневники, сделать новые назначения… Но мысли заняты совсем другим. Он открывает верхнюю историю, кладет перед собой, и снова застывает, уставившись на мерцающий монитор старого рабочего компьютера. Из коридора доносятся монотонный писк мониторов, сигналы дыхательных аппаратов.

Каждый такой сигнал словно отмеряет еще одну секунду чьей-то жизни.

Сколько еще их, этих секунд, отпущено ей?

— Давид Аркадьевич!

Он вздрагивает, и уже знает, что сейчас услышит.

Ксюша, новая медсестра, недавно закончившая колледж, глядит на него с порога глазами испуганного олененка.

— Там… сатурация падает… И давление…

Он молча поднимается, словно деревянный, передвигает ноги. Кажется, ночная тьма сгустилась сейчас над ним, давя на плечи, забивая глаза, уши, наполняя сердце отчаянием.

Останавливается около реанимационной койки, на которой лежит исхудавшее, бледное тельце, с тянущимися нему щупальцами зондов, катетеров, дыхательных контуров.

Монитор надрывается, показывая критический уровень кислорода в крови и стремительно падающие цифры артериального давления.

Прозрачные пластиковые пакеты с растворами кардиотоников, симпатомиметиков и гормонов наполовину пусты, на инфузоматах выставлены максимальные скорости и объемы.

Пылающим огнем вспыхивает сигнальный индикатор, и плавные росчерки электрокардиограммы переходят в бешеную пляску кривых размашистых загогулин.

— Деф! — бросает он, и Ксюша уже подкатывает столик с реанимационным набором.

Гудение дефибриллятора, набор заряда, «блины» на торчащие под кожей ребра.

— Разряд! Еще!

Писк монитора, кривые загогулины сменяются ровной прямой линией…

— Давид Аркадьевич! Адреналин!

Он качает головой.

— Нет… Отключайте.

Пока Ксюша, с тревогой поглядывая на него, возится с аппаратурой и трубками, он молча стоит рядом.

Потом садится на кровать, вглядываясь в черты родного лица, измененного болезнью до неузнаваемости.

Тонкая, исхудалая ладонь словно тает в его руках.

Кажется, кто-то что-то говорит ему, он безучастно кивает. И снова — тишина. За окнами палаты пробиваются первые лучи восходящего солнца. Его первого дня без неё. Без Настасьи.

* * *

— Яган!

Коган вздрогнул, выныривая из омута воспоминаний.

Разъяренный Симеон Годунов навис над ним, словно грозовая туча. Глаза, налитые кровью, сверкали молниями, всклокоченная борода мелко тряслась.

— Симеон Никитич… — пробормотал Коган, в недоумении переводя взгляд на высящихся за начальником Тайного приказа стрельцов с каменными физиономиями.

— Ты! — Симеон, казалось, захлебывался гневом. — Вы! Я вас, приблуд окаянных, от пыток избавил, добром и лаской окружил, к царским покоям допустил — и вот чем вы мне отплатили?! Змеиный клубок на груди пригрел!

— Что случилось? — Коган еще ничего не понимал, но сердце кольнуло страхом. — Где царевна?

— Царевна где?! Это ты мне скажи, лукавый знахарь! Где Ксения, и твой волхв, и конюх?!

Коган побледнел. Что могло пойти не так?

Симеон еще несколько секунд буравил его взглядом, потом покосился на испуганно уставившихся на него монахинь, на царя, лежавшего на кровати, и замерших рынд.

— Взять его! — бросил он своим спутникам. — Продолжим беседу в приказе.

Стрельцы шагнули к нему, подхватили под руки, заломили их за спину, и поволокли по коридорам.

Случайные слуги, попадавшиеся им на пути, робко жались к стенам, провожая их испуганными взглядами.

На улице, у дворцовых ворот царило оживление, повсюду сновали стрельцы в черных кафтанах; на площади между соборами выстроилось несколько отрядов стражников.

Знакомые двери, ведущие в Тайный приказ, распахнулись при появлении Симеона, и с глухим стуком захлопнулись за Коганом.

Они снова оказались в подвале, где когда-то (казалось, это было так давно) их впервые допрашивали.

Только сейчас на дыбе, вместо одноглазого, висел натужно хрипящий старик.

Двое заплечных дел мастеров, в кожаных фартуках, почтительно склонились перед Симеоном Никитичем.

Тот подошел к дыбе, и, прищурившись, ткнул указательным пальцем в старика.

— Этого снять! Пока в камеру — пусть в себя придет малость, а опосля еще потолкуем.

Он повернулся к Когану и хищно ухмыльнулся. — Ну что, Яган-жид, сейчас ты мне все расскажешь! И про то, из каких времён, и про волхва своего, и про царевну, и про Юшку Беззубцева и Афоньку Кривого, коих они освободили, и с ними же сбежали!

— Как — сбежали? — растерянно переспросил Коган. — И… Ксения?

Ухмылка Симеона стала еще шире и злее. — Стало быть, знал, что волхв твой с конюхом побег измышляли, а царевна в том помогала им?! Куда они собирались?!

Коган вздохнул. — Я не знаю, — тихо сказал он.

Признаваться в том, что Ярослав собирался освободить Беззубцева, чтобы помочь тому добраться до Путивля, к мятежному самозванцу, означало, практически, подписать себе приговор.

— Не знаешь, — тихо протянул Симеон. — Что ж, мы тебе сейчас поможем вспомнить!

Он сделал знак рукою, и палачи, приступив к Когану, стали стаскивать с него одежду.

Покончив с этим, продели его запястья через кожаные петли, туго затянув их. Один из палачей налег на колесо, которое, со скрипом провернувшись, натянуло ремни так, что руки оказались вздернутыми; плечевые суставы пронзила боль.

— Итак, — вкрадчиво произнес Симеон, — поведай мне еще раз, Яган, для чего царевна с волхвом, егоже Ярославом кличут, беглого разбойника, боярского сына Юшку из моего приказа подкупом и обманом вызволить решили?

Колесо совершило еще пол-оборота, и боль в сухожилиях стала почти нестерпимой — ремни натянулись еще выше, и Коган вытянулся на цыпочках, одновременно пытаясь напрячь мышцы, чтобы хоть немного ослабить нагрузку на суставы.

Симеон внимательно наблюдал за ним; сняв со стены факел, он поднес его к лицу Когана так близко, что жар опалил волосы на бороде.

— Поверь, Яган, — проговорил он, — дальше хуже будет. Все-равно расскажешь всё, что знаешь, и чего не знаешь — тоже.

И Коган сдался.

— В Путивль они идти хотели, — кривясь от боли, выдохнул он, — Ярославу нужен был Юшка, чтобы назад, в свое время вернуться…

Симеон нахмурился. — Это как же? — недоверчиво переспросил он. — Как ему Юшка в том поможет?

— Не ведаю, Симеон Никитич, — Коган потряс головой. — Крест какой-то у Юшки должен быть, с помощью которого во времена наши обратно вернуться можно будет…

— Хм, — Симеон убрал факел. — А Ксения что же? Зачем она с ними бежала? Или, может, и не бежала вовсе?

— Не ведаю, — снова повторил Коган. — Не было такого уговора. Она просто Юшку должна была из тюрьмы спасти…

— Не ведаешь! — со злостью передразнил Симеон Когана, и вдруг ткнул факелом ему в бороду.

Коган вскрикнул, отшатнувшись, ремни со скрипом натянулись, от боли в рвущихся связках потемнело в глазах, в нос ударил запах паленых волос.

— За измену подлую казнить тебя надобно смертью лютою, — донесся до него голос Симеона. — Но пока поживешь, пожалуй. Повисишь немного, может, чего полезного вспомнишь, такого, что поможет тебе шкуру твою паленую спасти, если к тому времени от неё еще что-нибудь останется…

Колесо снова заскрипело, и из груди Когана вырвался надсадный истошный вопль.

* * *

Он пришел в себя от того, что ледяная вода стекала по его лицу и груди, кожа горела, словно в неё впивались сотни ледяных игл.

— Очухался, кажись, — прогудел стрелец, оттесняя палача с ведром в руках.

Проморгавшись, Коган хотел протереть глаза, но плечи и позвоночник тут же отозвались пронзительной болью.

Второй палач за его спиной положил руки ему на плечи — Коган вскрикнул, когда в суставах что-то щелкнуло.

— Поднимите его! — не глядя бросил Симеон. Он, набычившись, уставился на рослого стрельца, с каменным лицом скрестившего руки на груди.

Двое палачей, подхватив Когана, поставили его на ноги.

— Идти можешь? — спросил его стрелец.

Коган неуверенно кивнул.

— Тогда поторапливайся, — бросил тот, и, кинув на Симеона косой взгляд, двинулся к выходу.

Ему пришлось задержаться у дверей, ожидая, пока Когану помогут одеться.

— Что случилось? — спросил Коган, когда они шли по площади, заполненной отрядами солдат. — Почему меня выпустили?

— Приказ государя, — коротко отвечал стрелец.

Они снова оказались во дворце, Коган едва поспевал за неразговорчивым провожатым, еще двое стрельцов следовали за ними.

У дверей в царскую опочивальню им встретился боярин — кажется, это был Мстиславский. Он метнул на Когана неприязненный взгляд и торопливо зашагал прочь.

У царского ложа, кроме двух монахинь, находился царевич. Завидя Когана, он бросился к нему; лицо его было красным, опухшим от слёз.

— Яган! — воскликнул он. — Батюшке стало хуже!

Взволнованный, Коган склонился над Годуновым. — Кто вытащил катетер и убрал капельницу? — ахнул он.

Царевич глянул на монахинь; старшая с достоинством поклонилась.

— По приказу боярина Мстиславского, государь — он сказал-де, пуповина эта кровь из него сосёт! Да я и сама видела то, — прибавила она, метнув на Когана суровый взгляд.

— Это же просто был обратный ток, — устало выдохнул Коган. — Я не успел перекрыть систему, флакон упал на пол и кровь пошла обратно, но это неопасно…

Он оборвался, и покачал головой.

Сатурация стремительно падала, давление было совсем низким.

Что произошло, пока его не было? Почему царь ухудшился?

Он заглянул в зрачки — один закатился вверх, другой, «плавая», смотрел вниз.

Повторное кровоизлияние? Но почему?!

— Царь приходил в себя? — спросил он, осененный внезапной догадкой.

— Приходил, — монахиня поджала губы. — Когда Евфросинья эти трубки вынимала, изволил глаза открыть.

Коган усилием воли заставил себя посмотреть на девушку, чей образ одновременно пугал его и манил.

— Он говорил что-нибудь?

— Нет, — тихо отозвалась та. — Только слушал, что говорил князь Мстиславский…

Она осеклась, бросив испуганный взгляд на старшую.

— Мстиславский? — переспросил царевич. — Что он говорил батюшке? Отвечай же!

— Я… Я не помню! — пискнула та, не смея поднять глаз на стоявшего перед ней Федора. — Только про то, что царевна опять пропала… И что-то про Кромы…

Коган устало покачал головой. — Что-то взволновало царя, — сказал он. — И, судя по всему, это спровоцировало новый приступ — давление резко поднялось, что привело к рецидиву внутримозгового кровоизлияния…

Заметив, что все смотрят на него, раскрыв рты, он поправился: — Царя снова хватил удар.

— Ты можешь ему помочь, Яган? — взволнованно спросил Федор. — Я все сделаю, чего ни попросишь!

Коган секунду колебался.

То, что у Бориса не было шансов пережить даже этот день, было для него очевидно. Не с таким диагнозом, и не в таких условиях. Однако, озвучивать это царю и возвращаться в казематы…

Он кашлянул. — Я постараюсь, ваше ве… государь. Но я не могу сейчас ничего делать руками после дыбы, мне понадобится помощница….

— Инокини будут помогать тебе, — кивнул царевич. — А с Симеоном я еще поговорю.

— Нет нужды откладывать разговор, — Симеон стоял в дверях, отдуваясь и промакивая платком лоб.

— Напрасно ты, Федор, доверяешь этому лекарю — с его ведома, и при его участии, твоя сестра помогла спастись из тюрьмы разбойнику Юшке, и сама вместе с ним и волхвом бежала из Москвы!

— Это так? — царевич, нахмурившись, посмотрел на Когана.

— Отчасти, государь, — Коган поклонился. — То правда, что Ксения хотела помочь Ярославу, которому Юшка был надобен, чтобы вернуть то, что для него вопрос жизни и смерти. Это было ее решение, и я ничего не мог поделать.

Федор покачал головой. — Сестрица моя бывает своенравной, — заметил он. — Коли она решит чего, никто не может ее переиначить… С этим опосля разберемся. Ныне же об одном прошу — спаси отца. А ты, Симеон, боле препон в том лекарю чинить не смей.

С этими словами он вышел из спальни. Симеон, бросив на Когана многообещающий взгляд, последовал за ним.

Коган вздохнул и перевел дух. Он смог выиграть немного времени. Однако, что будет с ним, когда Годунов умрет?

* * *

Начальник Тайного приказа Симеон Никитич Годунов стремительно шагал по дворцовым покоям.

Гнев переполнял его, он отшвырнул ударом кулака зазевашегося слугу, не успевшего вовремя убраться с дороги.

Идиот Федор не захотел его даже слушать — мальчишка совсем потерял голову от страха.

Что же будет дальше, когда ему придется взять в руки царский скипетр?

В том, что этот миг настанет со дня на день, Симеон практически не сомневался.

На какое-то время он почти поверил безумным россказням этих лекарей про грядущие времена, но теперь он понимал, что его попросту обвели вокруг пальца — волхв был явно связан с разбойником Юшкой, а Яган им помогал.

Оставалась не до конца ясной роль в этом всем Ксении, но девка и впрямь вела себя странно после того, как ее изловили в лесу. Не иначе как тот же Яган навел на неё волшбу, заставив действовать против своей воли. Затем они все сбежали к самозванцу, сбив со следа егерей, а теперь вот и Яган, хитроумный жид, ускользнул из его рук. Но ничего, он еще доберется до него.

Сейчас его больше беспокоил Шуйский — старый лис непременно прознает о состоянии царя одним из первых. А это означало, что трон под будущим царем окажется весьма шатким, а вместе с ним — и его, Симеона, положение. Он буквально сердцем чуял интригу, затеваемую Шуйским — да и визит Мстиславского к царю был откровенно подозрителен. Все, все они, словно стая волков только того и ждут, чтобы впиться в него клыками!

Но ничего, он еще успеет всех их переиграть; все, что ему сейчас было нужно — это немного времени. Отослать из Москвы войска под Кромы, включив в них людей бояр. Стянуть отряды к Кремлю. Под благовидным предлогом арестовать Шуйского.

Ненадолго он задумался, не взять ли, заодно, и Мстиславского, но, поразмыслив, все же отмел эту мысль — слишком велик был риск того, что поднимется шум среди других бояр, и они заставят Федора отпустить обоих.

Обуреваемый тревожными помыслами, Симеон дошел до своих хором.

— Глашка! Подавай сбитень! — крикнул он, зайдя в трапезную.

Усевшись на лавку, вытянул ноги, позволяя подбежавшему холопу снять сапоги. Сразу стало намного легче.

Шлепая босыми ногами, из кухни появилась Глафира, неся на вытянутых руках дымящуюся ендову, поставила на стол, опасливо глянула в лицо боярина и тишком отступила в сторонку.

Другая девка принесла на подносе ковш, чарку, чаши с медом, орехами и сушеными фруктами, и тут же удалилась.

— Устал, батюшка Симеон Никитич? — робко подала голос Глафира. — Совсем измаялся, лица на тебе нет…

— Измаешься тут… — вздохнул Симеон, разламывая душистую баранку и обмакивая ее в горячий сбитень. — Смутные времена нынче, Глаша, большая беда может быть, бесам на потеху…

Он пожевал, задумчиво устремив взор на икону Богородицы, висящую над входом.

— Да… — проговорил он. — Но мы еще посмотрим, кто кого. Вот что, Глаша, пошли-ка человека за Фролом!

* * *

— Аз рех, Господи, помилуй мя, исцели душу мою, яко согреших Ти… Врази мои реша мне злая: когда умрет и погибнет имя его?

Князь Шуйский пытался вслушиваться в монотонную скороговорку дьячка, читавшего Псалтырь, но смысл слов ускользал от него; мысли были заняты другим.

Он сидел в золоченом дубовом кресле, обитом бархатом, в маленькой домовой церкви, куда его доставили слуги, чтобы он мог послушать вечернюю службу.

Проклятый палец на правой ноге опять распух и не давал ступить шагу.

Шуйский поморщился. Злая хворь, терзавшая его на протяжение последних лет, сейчас была некстати, как никогда! Положение его было крайне щекотливым. Давешний обыск означал ни больше, ни меньше, ближайшую перспективу ареста. Верные люди донесли, что Борису стало хуже, а окаянный аспид Симеон лютует сильнее, чем когда-либо. А тут еще опять пропала царевна, и теперь он, пожалуй, решит, что у него развязаны руки.

События развивались чересчур быстро, и князь чувствовал, что не поспевает за ними. Им с Мстиславским нужно было еще хотя бы несколько дней… И так некстати куда-то запропастился Муха!

Скрипнула дверь, и Шуйский вздрогнул, но это был Микитка Огурец.

— Боярин, — зашептал он, наклоняясь к его уху, — там, эта — монах тот опять пришел!

— Какой монах? — нахмурился Шуйский.

— Дык, тот, что намедни приходил вечером, — пояснил Огурец. — Ну, лысый такой!

— Ах, вона что. — Шуйского кольнула неясная тревога. — Ну… хорошо, пусть ожидает в светелке.

Он знаком подозвал слуг и велел им вынести его из часовни.

Монах уже ждал его, застыв неподвижной черной тенью посередине комнаты.

Шуйский, кряхтя, пересел с кресла на лавку, дождался, пока слуги унесут кресло и оставят их одних, и знаком пригласил монаха сесть рядом.

— Зачем опять пожаловал? — спросил он, вглядываясь в бесстрастное лицо гостя. — У нас, вроде, был уговор?

Монах в ответ уставился на него светлыми, холодными как сталь глазами.

— Обстоятельства изменились, князь, — голос его был тих, едва слышим.

Он улыбнулся краешками тонких бесцветных губ. — Как и твоё положение…

Шуйский нахмурился, скрывая тревогу. Монах вызывал у него смутное, неясное беспокойство; его присутствие вызывало ощущение покалывания в затылке и бегания мурашек по спине.

— Моё положение — моя печаль, — сказал он грубее, чем собирался. — Ты хотел крест? Ты получил его. Чего тебе еще от меня надо?

— Есть еще одна вещь, которая попала к тебе в руки… случайно, — прошелестел монах. — Она нужна мне.

— Какая вещь? — насторожился Шуйский.

Монах наклонился к нему, и Шуйский подавил желание отшатнуться — казалось, от капюшона монаха веяло могильной сыростью.

— Рукопись… Которую твои люди нашли у человека, которого ты хотел использовать.

Шуйский сглотнул слюну.

— Рукопись?

Монах кивнул.

— Тебе она, поверь, ни к чему. Там нет ничего такого, что могло бы принести тебе пользу… В сложившихся обстоятельствах.

Шуйский поймал себя на том, что, как завороженный, смотрит на покачивающийся на шее монаха медальон с изображением солнца со змеящимися лучами.

— Кто ты? — неожиданно для себя спросил он.

Монах издал звук, похожий на смешок.

— Я — смиренный служитель… церкви.

Шуйский хотел уточнить какой, но что-то в выражении лица монаха заставило его прикусить язык.

Наверняка из этих, как их там, езуитов, или прочих латинян. Избавиться бы от него поскорее…

Однако, кем бы ни был этот монах, не ему диктовать свои условия князю из рода рюриковичей!

Он нахмурил брови.

— У нас был уговор! — сказал он. — Услуга за услугу: вам — крест, мне — защиту от Бориски. Помнится, ты сказывал, что он уже при смерти лежит, третьего дня. А вона, поди ж ты — живехонек! Еще и стрельцов на дом мой навели! Нет, чернец, я тебе боле ничего не должен! Так что…

— Обстоятельства… — тихо напомнил монах.

— Да-да — изменились, я понял! — раздраженно отмахнулся Шуйский. — Мне-то что с того? Теперь каждый сам за себя!

— Не торопись, князь, — монах снова улыбнулся своей странной, безжизненной улыбкой. — Я не сказал, что обстоятельства изменились против тебя.

— Что значит… То есть как? — Шуйский с подозрением уставился на иезуита, пытаясь понять, что скрывается за этой бесстрастной маской. С тем же успехом можно было пытаться сверлить взглядом каменный идол.

— Борис жив, — кивнул монах. — Но обречен. Его родич, Симеон, затевает большую охоту. Ты в числе избранных. Однако… — он сделал паузу. — Длань Господня простерта над служащими Ему и помазаннику Его.

Шуйский насторожился.

— Помазанник… — протянул он и покачал головой. — До неба — высоко, до помазанника — далеко.

— Может статься — ближе, чем ты думаешь, — усмехнулся монах.

Он поднялся, шурша одеяниями.

— Ты хочешь доказательств, князь? Принеси рукопись, и я покажу тебе, так, что ты узришь своими очами.

Какое-то время Шуйский смотрел монаху в глаза, потом отвел взгляд. — Нефёд! — хрипло крикнул он.

В дверь просунулась лохматая голова.

— Да, боярин? — пробасил он.

— Поднимись ко мне в опочивальню, — приказал Шуйский. — Да принеси рукопись, что лежит на аналое, под псалтырью…

В ожидании слуги он барабанил пальцами по столу. — Если этот… помазанник, действительно, таков… — нерешительно начал он. — Какова будет его милость и награда за верное служение?

— Безмерны, — прошептал монах. — На недосягаемую высоту вознесет верных слуг своих…

Шуйский досадливо дернул плечом. Этими обещаниями он мог и сам кормить кого угодно!

— Ты сомневаешься, — монах, казалось, читал его мысли, — но очень скоро убедишься в этом.

Вошел Нефёд, настороженно косясь на гостя, неся в руках рукопись в кожаном переплете.

— Ступай, — махнул рукой Шуйский.

— Ну? — требовательно спросил он, когда они остались одни. — И что ты мне хотел показать?

Вместо ответа, монах осторожно взял рукопись в руки и открыл её. Перелистнул несколько страниц, шевеля губами. Наконец, найдя, по-видимому, нужное место, удовлетворенно кивнул.

— Вот, — прошептал он, подавая рукопись князю. — Прочти это…

Шуйский недоверчиво принял рукопись, и уставился на затейливую вязь строчек.

— Лета седмь тысящ ста тринадесятого, в неделю третию по Пасхе, преставися государь московский и всея Руси, Борис… — прочитал он. — Хм…

— Того же дня бысть ят под стражу болярин лукавый изменник, егоже Васькой Шуйским кличут, — прочитал он, и ошеломленно воззрился на монаха.

— Читай далее, — прошелестел тот.

Шуйский, не веря своим глазам, снова уставился в летопись.

— … и бысть умерщвлен на другой день, после пыток многих, от них же и преставися в день оный, и во всех лукавых деяниих своих сознашася… — дрогнувшим голосом закончил он.

Князь бросил рукопись на стол. — Что это? — прохрипел он. — Шутить со мной вздумал, чернец?!

Он был почти готов броситься на монаха, но тот, казалось, не замечал его гнева.

— Это — то, чему суждено сбыться, князь, — также тихо проговорил он. — В том случае, если не отдашь мне рукопись…

— Что?! — Шуйский не мог понять, шутит тот, или говорит всерьез. — Да как такое вообще возможно?! Признайся, ты сам это написал, чтобы меня задурить?!

Монах качнул головой. — Рукопись была у тебя, князь, — напомнил он. — И то, что в ней сказано — твоя судьба. Если не отдашь мне рукопись — я уйду. И вернусь за ней, когда тебя уже не будет…

Шуйский перекрестился. — Сгинь! — прохрипел он. — Забирай эту дрянную книжонку и пропади пропадом вместе с ней!

— Благодарствую, князь, — монах поклонился. — Ты принял мудрое решение… Тебя ждет большое будущее у престола помазанника.

Он взял со стола рукопись, и та исчезла в складках его одеяний.

— Перед днем воскресным к тебе приедут гости, — проговорил он. — Поможешь им — и будешь избранным в очах его…

С этими словами он еще раз поклонился, и бесшумно направился к двери.

Шуйский, впившись ногтями в столешницу провожал его тревожным взглядом. У него было такое чувство, будто он только что заключил сделку с дьяволом.

* * *

От стоявшей перед ним на подносе миски с варевом шел ароматный, дразнящий ноздри запах.

Коган еще раз попытался поднять ложку и донести ее до рта, но острая боль в плече заставила руку дрогнуть, и горячая каша упала ему на колени.

Он заморгал, стараясь смахнуть с ресниц выступившие от боли слезы.

Проклятье! Порванные сухожилия будут восстанавливаться еще долго, не говоря уже о микрокровоизлияния в мышцах…

Коган беспомощно уставился на стоящую перед ним такую близкую и, вместе с тем, совершенно недосягаемую еду. Может, попробовать отхлебнуть прямо из миски? Желательно, чтобы ее содержимое не оказалось у него на бороде…

— Дозволь помочь тебе, лекарь, — прозвенел над его головой тихий девичий голос.

Коган поднял глаза, и уставился в лицо юной инокини, сочувственно смотревшей на него большими серыми глазами.

На секунду у него перехватило дыхание. Еще ни разу, за все время ухода ее пребывания здесь, она не оказывалась так близко от него. И сейчас, когда эти глаза смотрели на него в упор, он на какой-то миг потерял ощущение реальности.

Где-то глубоко в подсознании билась мысль: «Это — не она! Это — другое время, другие люди!»

— «Мы все здесь — другие!» — возражал ей иной голос. — «И ты — не Коган, а Яган, и Ирина — царевна Ксения, и даже Сарыч — Симеон Годунов. Так почему не принять эту реальность, раз в ней дается новый шанс?!»

Его взгляд и буря чувств, отразившихся на лице, кажется, испугали её.

— Прости, лекарь, — едва слышно проговорила она, опуская глаза. — Я только хотела…

— Да! — выпалил Коган, не дав ей договорить. — Да, помоги, пожалуйста…

Старшая монахиня, сестра Пелагия, поджала губы, глядя, как Евфросинья кормит с ложки иностранного лекаря-иудея, послушно раскрывающего рот, будто огромный кукушонок, но ничего не сказала.

Сейчас её внимания требовал царь, состояние которого становилось тяжелее с каждой минутой.

Она с тревогой промокнула платком крупные холодные бисерины пота, выступивших на бледном челе царя.

Черты лица его изменились до неузнаваемости — нос заострился, щеки запали, губы, несмотря на частое смачивание, покрылись сухими корками.

Она потрогала безжизненную руку — в ней почти не осталось тепла.

Вдохи, едва заметно вздымавшие грудь, становились все реже.

— Послать надо за священником, — сказал она, выпрямляясь. — Пора читать отходную…

Коган устало кивнул, проглатывая очередную порцию каши. Здесь он не мог сделать уже ничего.

Однако, во взглядах обеих монахинь читался немой невысказанный укор, словно они чего-то ждали от него.

Вздохнув, он глазами поблагодарил Евфросинью и приблизился к постели.

Пульсоксиметр выдавал ошибку замера уровня кислорода в крови — периферическое кровообращение почти отсутствовало.

Монитор показывал выраженную брадикардию с неполной блокадой, давление медленно, но верно снижалось, достигая уже критических цифр.

Окинув взглядом оставшиеся запасы, Коган, скрепя сердце, поставил последний флакон с раствором, добавив туда ампулу с преднизолоном.

Появился один из дворцовых священников, кажется — монах. Перекрестившись на иконы, он занял место у изголовья, и, откашлявшись, начал читать молитвы.

— Борис! — в дверях стояла царица, поддерживаемая под руку Федором.

Коган встретился взглядом с царевичем и едва заметно покачал головой.

Царица, тяжело опираясь на руку сына, подошла к ложу царя.

— Борис, — повторила она и покачнулась. Рынды, сопровождавшие их, кинулись к ней, но она остановила их властным жестом и опустилась на колени перед лежащим на постели мужем.

— Уходишь, оставляешь меня, — проговорила она, и в голосе прозвенели надрывные нотки. — Ты же обещал… На кого покидаешь нас? Ты нужен Федору! Ты нужен земле русской!

— Мама… — Федор коснулся ее плеча, но царица не слышала его.

— Враги повсюду, словно звери лютые, — причитала она, — аки львы рыкающие, ищут, как чад твоих поглотить! Не смей! Не смей оставлять нас, слышишь?!

И случилось то, отчего Коган едва не ахнул — веки царя дрогнули, Борис открыл глаза.

— Борис! — царица упала на его грудь, заливаясь слезами. — Отец! — дрожащим голосом пролепетал Федор.

— Марья… Федор… — едва слышно выдохнул Годунов. Рука, безвольно лежавшая на кровати, шевельнулась. Федор стиснул ее в своих ладонях.

— Слушайте… Симеона… — прошептал он.

Взор его скользнул вверх, встретился с Коганом, и по лицу царя промелькнула слабая улыбка.

— И ты здесь, старый друг, — прошептал он так тихо, что Коган, скорее, угадал слова по движениям губ. — Отче честный… Молись за мя… В руце Твои, Господи…

Когану показалось, что в глазах Годунова вспыхнул свет, хотя, возможно, это был лишь отблеск солнца; секундой спустя, он погас, голова царя, дрогнув, склонилась набок, и, на мгновение, в комнате воцарилась тишина.

— Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно… — нарушил ее священник.

Монахини тихо подпевали ему, пока царица заходилась в рыданиях, а бледный и перепуганный Федор пытался ее успокоить.

Телохранители замерли каменными изваяниями по обе стороны от дверей, и Коган чувствовал себя здесь совершенно лишним в этот момент.

Вместе с тем, он с некоторым удивлением осознал, что переживает уход царя, как личную утрату — словно и в самом деле, Борис был его старым другом.

— Блажени непорочнии в путь… — на два голоса выводили монахини, и Коган поймал себя на том, что про себя подпевает им, хотя никогда не слышал раньше этот псалом.

— Мама! — воскликнул царевич и беспомощно оглянулся на Когана.

Царица, тонко подвывая, запустила пальцы в распущенные волосы и выдрала целый клок.

— Яган! Ты можешь сделать что-то?

— Конечно, сейчас, — Коган тряхнул головой и бросился к ящику с остатками медикаментов.

Пузырьки с валерьянкой, корвалолом, пустырником…

Он накапал из каждого в чашу, добавив воды и подал Федору. — Вот, пусть выпьет.

Поколебавшись, достал ампулу с дормикумом, набрал в шприц и приблизился к царице, которую теперь удерживали монахини.

— Если не возражаете, государь… — начал он, глядя на Федора.

Тот кивнул, завороженно глядя на иглу в его руках.

Коган наложил жгут на предплечье царицы. Вены были тонкие, голубоватые, подсвечивавшие под белой кожей. Голубая кровь…

Он ввел иглу, снял жгут, и медленно надавил на поршень, считая про себя.

Где-то на десятой секунде, царица смолкла, мышцы ее обмякли, она повисла на руках монахинь, голова ее склонилась на грудь, дыхание стало размеренным.

Коган перевел дух, убирая шприц. — Ей понадобится отдых, — сказал он. — Лучше всего сейчас уложить ее, и чтобы за ней приглядывали.

— Можно пока перенести ее в нашу келью, — вмешалась старшая монахиня.

Федор кивнул. — Пусть будет так, — сказал он. — А ты, Яган, пожалуйста, пригляди за ней.

Коган поклонился.

— Нужно известить Симеона, — прошептал Федор. — И подготовить отца…

Он отвернулся и направился к выходу из опочивальни.

Коган проводил его тревожным взглядом.

* * *

— Глаша! Одеваться!

Симеон Годунов спустил отечные ноги с кровати, пошарил рукой на столике, нащупал кувшин, и c сожалением обнаружил, что тот почти пуст.

Пока Глафира помогала ему надеть атласную ферязь, затягивала кушак и втискивала опухшие ступни в сапоги, Симеон прокручивал в голове план, который они обсудили с Фролом пару часов назад. Собственно, план готов был уже давно, с тех пор, как его надоумил этот лекарь-жидовин, определивший, что царь отравился хлебом из порченого зерна.

Еще тогда Симеону пришла в голову мысль, что Шуйский, ведающий поставками хлеба во дворец, мог иметь к тому прямое отношение. Доказать же это было просто — Яган описал, как выглядит порченое зерно, и таковое, действительно, нашлось на царской мельнице, так что достаточно было послать нужного человечка на двор к князю, чтобы оно нашлось и в его закромах; а этого уже хватит с лихвой, чтобы убедить царевича в виновности князя.

Так что в самом скором времени, старому лису прищемят хвост.

Симеон потянулся, с хрустом разминая суставы, подошел к окну.

— Принеси, чтоль, квасу, — бросил он Глафире. — Что-то осетрина сегодня солоновата была…

Мстиславский, конечно, поймёт, что Шуйского убрали неспроста. Но Федор Иваныч не дурак — поймет, откуда ветер дует, с ним можно будет договориться. Тем паче, что уж он-то только выиграет, если на престол сядет малолетний монарх. Нет, с Мстиславским проблем не будет.

За его спиной скрипнула дверь — вернулась Глафира с квасом.

— Что так мешкотно, — пробормотал он недовольно, поворачиваясь к ней.

Однако, это была не Глафира, а одна из дворовых девок, чьих имен он никогда не запоминал.

Почтительно уставившись в пол, она протягивала ему корчагу на вытянутых руках.

— Тебе кто, чучело, сюда разрешил входить?! — обрушился на неё Годунов. — Что там Глашка — совсем ополоумела, чтоль?

Девка испуганно втянула голову в плечи.

— Пошла вон! — скомандовал Годунов, вырывая у неё корчагу.

Девка, не поднимая глаз, попятилась к двери, кланяясь на ходу.

— Бестолочи, — раздраженно выдохнул Симеон и поднес корчагу к губам.

Лишь только сделав несколько глотков, он ощутил привкус горечи в квасе.

Скривишись, он отёр губы, выругался, поставил корчагу на столик, и только теперь заметил, что девка все еще была в комнате.

— Ты еще здесь? — рявкнул Симеон. — Ты что, плетей захотела?! Аль блаженная?

Девка подняла голову, и Симеон с удивлением обнаружил, что она была не так уж молода — скорее, стара. В рыжей косе виднелись седые пряди. Лицо покрыто какими-то странными росписями, вроде тех, которые наносят себе крымчаки. В ухе — золотая серьга.

Симеон нахмурился. Решительно, он не припоминал, чтобы видел ее здесь раньше.

— Кто… — начал он и охнул, от страшной рези, полоснувшей желудок.

Он скривился, скорчившись в три погибели, в коленях возникла резкая слабость, ладони покрылись потом, во рту стоял мерзкий привкус железа.

Симеон бросил взгляд на корчагу, и страшная догадка пронзила его.

— Ты… — прохрипел он, глядя на размалеванную бабу. — Ты!..

Он попытался было вытащить кинжал из-за пояса, но руки плохо слушались его, в глазах стремительно темнело, в ушах раздавался звон.

Баба приблизилась к нему, заглянула в глаза. По лицу ее промелькнула кривая улыбка.

— Ты… — бессильно выдохнул Годунов, хватаясь за столб, поддерживающий балдахин.

Баба кивнула. — Поленица! — проговорила она и засмеялась.

Потная ладонь скользнула по резному дереву, начальник Тайного приказа медленно осел на колени, и грузно рухнул на пол. Поленица склонилась над ним, и в руке ее блеснул нож. Выпрямившись, она спрятала в складках одежды клок волос с головы Годунова.

Переступив через бездыханное тело, она шагнула к окну, перемахнула через подоконник, и бесшумно спрыгнула в сгущающиеся сумерки.

Глава 40

— Тришка, щучий потрох!

Кривоносый седой десятник коршуном навис над позеленевшим стрельцом, уставившимся на него бессмысленным взглядом.

— Я тебя, шалапута, запорю! Семь шкур с тебя спущу, сгною в остроге!

— Мм-мм… — Тришка трясся, издавая нечленораздельные звуки, шаря по земле руками и тщетно пытаясь подняться.

Побагровевший от ярости десятник с размаху пнул его сапогом. Тришка икнул и завалился набок.

Десятник сморщил нос. — Тьфу, зараза!

— Да оставь ты его, Митрич, — подал голос другой стрелец, наблюдавший за происходящем, сидя у костра. — У парня гузку, вишь, пробило, хлещет, как из ведра — ну, принял на грудь — чем еще-то с хворью энтой бороться?

— Поучи жену шти варить! — огрызнулся десятник. — У нас, вона, почитай, из кажного третьего хлещет — так что теперь, всем бражничать теперь?! А воевать кто будет?!

— Воевать… — стрелец вздохнул и поскреб свалявшуюся колтунами бороду. — Воевать, оно, конечно, можно, так ить уже какой месяц сидим тут, ровно кулики на болоте… Хочь бы на штурм уже, али в поле, а то — как татарва бездомная под городишкой этим мыкаемся.

— Ты поговори мне, Пахом! — десятник развернулся к стрельцу и погрозил ему кулаком. — Много мудрствуешь, смотрю!

Стрелец махнул рукой. — Я-то помолчу… Да только тебе, Митрич, это все не хуже моего известно.

— Мне много чего известно! — огрызнулся десятник. — Вы тут сидите, харч казенный жрёте, жалованье подсчитываете, еще и рожи недовольные корчите! А в лагерь ныне, вон, большое начальство из Москвы пожаловало! С новым воеводой!

Пахом вытаращил глаза. — Ну?! А Шереметев что же?

Десятник пожал плечами. — То не нашего с тобой ума дело, — сказал он. — А токмо слух пошел, что завтра штурм объявят, а опосля, как новые отряды из Москвы подтянутся, Самозванца бить пойдём! Понял? А вы тут в дерьме сидите по уши, пьяные, как…

Он сплюнул.

Пахом покачал головой. — У Димитрия-то, говорят, войско поболе нашего будет, — с сомнением сказал он. — Вона, князь Мстиславский его уже пытался бить, да только сам после того еле ноги унёс. А у нас — чего? Половина народу дрищет, иные уж и разбегаются вовсе, да под его знамена идут…

— Ты чего мелешь, дурень! — понизив голос, цыкнул десятник. — Какой он тебе Димитрий?! На дыбу захотел? Смотри, в Тайном приказе тебе за такие слова быстро язык укоротят! Ишь, стратег, едрена выхухоль! Чтоб к утру все в боевом строю были — понял? Иначе — как на духу клянусь, велю выдрать всех!

Сплюнув еще раз и погрозив кулаком для острастки, десятник двинулся к следующему костру.

Пахом задумчиво проводил его взглядом и покачал головой. — Люди, — пробормотал он, — зря болтать не будут…

* * *

Князь Телятевский обвел взглядом расположившихся в шатре военачальников.

Лица большинства из них были сумрачны. Братья Голицыны о чем-то перешептывались в углу.

Воевода Федор Иваныч Шереметев, хмурясь, теребил бороду. Михаил Салтыков, щуря единственный глаз, зябко кутался в роскошную соболью шубу. Басманов, мрачный, как туча, вертел в руках кинжал.

— Государь недоволен! — повторил Телятевский. — Уже второй месяц вы, бояре, сидите здесь, а не можете взять какого-то, смешно сказать, городишки! Сколько под твоим началом людей, Федор Иваныч?

Шереметев глянул исподлобья. — Семьдесят тысящ, — угрюмо проговорил он.

— Семьдесят! — воскликнул Телятевский. — А защитников крепости той? Едва ли и одна тысяча наберется?!

— Поболе будет, — неспешно проговорил Салтыков. — Юшка Беззубцев, стервец, месяц назад провел обоз с отрядом в город, сотен пять казаков с ним было.

— Юшка! — раздраженно воскликнул Телятевский. — А кто его пропустил туда?! У всей царской армии под носом мятежные казаки целый обоз в город провезли! Это же курам на смех!

— Корела, чорт проклятый, — подал голос Катырев-Ростовский. Он кашлянул смущенно потирая перебитый нос. — Сказывают, он не иначе как заговорен — ни пули не берут, ни ядра… Он своих казаков в таком страхе держит, что они его как сатану боятся…

— Ах, в страхе держит?! — Телятевский уже не мог сдерживать рвущийся наружу гнев. — А вас, бояр царских, значит не боятся?! Развели тут ярмарку какую-то! Ни караулов, ни конных разъездов, солдаты — пьяные, бабы гулящие по лагерю шляются, смрад стоит — хоть святых выноси! Да тут не то, что обоз — армия пройдет, а вы и ухом не поведете! Защитнички трона государева!

Он остановился, переводя дух. В шатре стояла тяжелая, давящая тишина.

— Ты бы, Андрей Андреич, отдохнул с дороги, — кашлянув, сказал князь Голицын, обменявшись с братом взглядами. — С устатку, оно, знаешь, все хужее кажется. А утро, как говорится, вечера мудренее…

— Ты мне, Вася, в уши не лей, — огрызнулся Телятевский. — Без тебя разберусь, когда мне что делать.

Он глубоко вдохнул, готовясь к следующим своим словам.

— Именем государя, и властию, им мне данной, — громко сказал он, — воевода Шереметев Федор Иваныч отныне отстраняется от командования и назначается воеводой в Орёл. Время на сборы — до утра.

Лицо Шереметева налилось краской. Казалось, он собирался что-то сказать, но лишь отрывисто кивнул, повернулся, и вышел из шатра, звеня кольчугой.

— Остальным, — повысил голос Телятевский, — дам новые назначения и полки.

* * *

— Выпей, Пётр, — Василий Голицын протянул Басманову золоченый кубок с янтарной брагой.

Басманов какое-то время словно не слышал его. Потом поднял голову, уставившись на князя мутным тяжелым взором, взял кубок и припал к нему. Рывком осушил его до дна, отставил пустую посудину на стоявший рябом бочонок и покачал головой.

— Не могу!

Василий переглянулся с братом.

— Чего не можешь, Петр? — осторожно спросил он.

— Ущерба и позора перенести! — Басманов замычал, раскачиваясь из стороны в сторону, обхватив голову руками.

— Не могу! — повторял он на разные лады, то скрипя зубами, то рыча. — Не могу!

— Будет тебе, — осторожно сказал Иван. — Он, вона, Шереметева, будто пса какого пинком под зад вышвырнул. Тебе то что — подумаешь, Сторожевой полк! Оно даже и спокойнее…

Басманов поднял на него тяжелый взгляд налившихся кровью глаз.

— Я Новгород-Северский от всей армии Самозванца держал! Благодаря мне он дальше не продвинулся — половина войска разбежалась! Кабы не тупость Мстиславского с Шуйским, тогда и его самого схватить можно было — только руку протяни! А теперь Семен надо мною своего родича ставит — и кого! Выходца без роду, без племени! Только потому, что он зятем ему приходится, мне по его дудку плясать?! Не для того я Борису присягал!

— Да, — сочувственно проговорил после паузы Василий. — Не для того. Всем нам, чего уж там, невместно под Андрюшкой быти!

— Отсиделся в стольном граде-то, — кивнул брат. — А мы здесь с начала весны сидим… Я уж забуду скоро, как жена выглядит. А ему, вишь, штурм теперь подавай! Да на кой она вообще им сдалась, эта крепостенка! Тьфу…

— Тс! — перебил его Василий. Он склонил голову набок и внимательно прислушивался к чему-то.

Полог шатра приподнялся, пропуская человека в собольей шубе. Войдя, он чинно перекрестился на походные образа, пригладил жидкие волосы к темени, и уставился единственным глазом на Басманова.

— Доброго здравия, Петр Федорович, — произнес он, отдуваясь. — С прибытием!

— И тебе вечер добрый, Михайла Глебыч, — отозвался Басманов хмуро. — Пожаловал поздравить с почетным назначением?

Боярин покачал головой. — Зря ты так, Петр Федорыч, — укоризненно промолвил он. — Я ведь не глумиться пришел, а новостями поделиться.

— Это какими же? — настороженно спросил старший из братьев. — Нынче на хорошие новости спрос невелик…

Боярин усмехнулся, обнажив редкие кривые зубы. — А это, Вася, как посмотреть. Я тут краем уха услыхал, о чем толкуете… Поведаю, как на духу — больно мне, царскому окольничему, и потомку Салтыковых, видеть, как уважаемых родовитых князей ставят ниже выскочек безродных.

Басманов лишь с досадой махнул рукой. — Времена нынче такие, — с горечью сказал он. — Царю милее родичи его, чем верные слуги. Кто с Годуновыми породнился — тот и знатен!

Иван Голицын бросил на Салтыкова быстрый взгляд. — Это, Петь, в тебе обида говорит, — торопливо сказал он.

— Нет, Ваня! — Басманов поднялся на ноги, и лицо его выражало мрачную решимость. — Это во мне разум заговорил! Зря я сюда приехал… Ну да, пусть — нынче же с Шереметевым в Орел отправлюсь — пускай Телятевский других дураков себе на побегушки ищет! Сторожевой полк!

— Он-то, может, и найдет, — неторопливо проговорил Салтыков. — А вот тебе потом этого Годуновы не простят — изменником в их глазах будешь навеки! А на этот счет они на расправу скоры!

— Так что ты предлагаешь, Михайла Глебыч? — подал голос Василий Голицын. — И что ты там про новости-то сказывал?

Салтыков кивнул. — Правильные вопросы задаешь, Вася. А новость такая, что, пока наш новый воевода в стратега играет, войско Димитрия из Путивля третьего дня выдвинулось, и на рассвете здесь будет.

Василий присвистнул. Его брат вытаращил глаза на боярина. — Быть не может!

Даже Басманов, казалось, на мгновение отвлекся от своих бед.

— Можете не сомневаться, — заверил Салтыков. — Весточка от надежного человека. Телятевский о том тоже скоро узнает, но пока что мы — одни во всем лагере, кому это известно.

Василий прищурился. — Значит, — медленно проговорил он, — надежный человек…

Салтыков многозначительно постучал себя по носу. — Проверенный!

— И что еще твой проверенный человек передал? — поинтересовался Василий.

— Что у Димитрий, коего Годуновы Самозванцем кличут, войска под началом казаков пятнадцать тысяч, да польских рыцарей десять тысяч, да татар пять тысяч, да еще беглого люда и холопов боевых тысяч двадцать, а то и поболе, — отвечал Салтыков. — И что с каждым днем к нему все больше и больше людей под хоругви приходит, и он всех одаривает щедро, а тех бояр и воевод, кто ему присягает, возносит высоко, и жалует по-царски.

Братья переглянулись, Басманов не сводил с Салтыкова настороженного взгляда.

— Так что же, — проговорил он, — стало быть, меньше у него войска-то… И порядка в нем нет. А к Телятевскому со дня на день еще подмога в пятнадцать тыщ подойдет. Этак он быстро с этим Димитрием управится!

— С опытными воеводами — может и быстро управился бы, — осторожно сказал Салтыков. — А без них — тяжковато будет!

Басманов потемнел лицом. — Измену предлагаешь? — негромко спросил он.

Салтыков пожал плечами. — Кому измена-то? Борис, сказывают, при смерти лежит, сыну его мы еще не присягали. А Симеону, прыщу этому на месте срамном, ни я, ни ты, князь, слова служить не давали, тем паче — родичам его! А с другой стороны — ежели Димитрий этот и впрямь законный царевич и сын царя Иоанна, то, получается, мы и есть клятвопреступники, коли против него воюем!

Басманов закусил губу. — А ты что думаешь, Вася? — обратился он к старшему Голицыну.

Тот пожал плечами. — По поводу подлинности — не знаю, но скажу тебе как есть, Петр — не хотят наши ребята воевать. Одно дело — татар бить, или шведов, а тут — со своими же, с православными! Многие сказывают, что крепость мы потому взять и не можем, что Бог на стороне Димитрия…

— Точно, — согласился младший брат. — И голод лютый — за грехи годуновские, так, слышал, монахи странствующие сказывали.

Басманов, казалось, еще какое-то время колебался. — Может, тебе и впрямь в Орел с Шереметевым податься, — вздохнул Салтыков. — Пересидишь там, а дальше — видно будет…

— Нет, — глухо сказал Басманов и поднял взгляд, в котором светилась мрачная решимость. — Я остаюсь.

Глава 41

К Серпухову подъехали в глубоких сумерках.

Несмотря на поздний час, городские ворота были открыты, и в обе стороны по тракту двигались груженые подводы.

Стражник с помятым лицом мазнул ленивым взглядом по едва державшемуся в седле Мухе, на секунду задержавшись на Ирине, и небрежным кивком пропустил их в город, ссыпав в мошну полученную от Беззубцева горсть монет.

Копыта лошадей с чавканьем увязали в жидкой грязи, накрапывал мелкий дождик.

Ярослав с тревогой поглядывал на дьяка — по тракту того везли в сооруженных Евстафьевым носилках, но Беззубцев посчитал, что они привлекут излишнее внимание на въезде, и настоял, чтобы Муху пересадили в седло.

Дьяк почти не разговаривал; большую часть пути он лежал с закрытыми глазами, со страдальческой гримасой на бледном осунувшемся лице.

Сейчас он так накренился в седле, что Ярослав старался держаться ближе, чтобы подхватить его в случае необходимости.

Подворье Успенского монастыря оказалось на окраине городка, и представляло собой гостевой дом с конюшнями, деревянный храм, да несколько корпусов, где, очевидно, проживали монахи.

Рыжий привратник поначалу заартачился и не хотел их пускать, но дьяк, поманив его к себе прошептал ему что-то на ухо, и монах, сразу переменившись в лице, проворно засеменил по двору, приглашая следовать за собой.

Их разместили в просторной комнате, где почти не было мебели — деревянные лавки вдоль стен, да матрацы, набитые соломой, на полу.

Первым делом Ярослав послал Евстафьева за водой, а сам, тем временем, снял с дьяка повязку.

Рана выглядела хуже — усилился отёк, края разошлись, гиперемия распространилась на окружающие ткани.

Промыв рану сначала теплой водой, потом стерильным раствором из шприца, Ярослав вскрыл несколько спиртовых салфеток и продезинфицировал её. Еще один стерильный бинт ушел на перевязку. Завершив манипуляции уколом анальгина в плечо, Ярослав припрятал использованный шприц — их тоже оставалось немного. В крайнем случае, иголки можно было прокалить на огне.

После укола Муха заснул. Ярослав уже хотел накрыть дьяка его же кафтаном, когда Ирина, подтолкнув его локтем, указала глазами на татуировку на правом плече дьяка — полустершийся черный крест, с какими-то цифрами под ним.

Ярослав хотел разглядеть их внимательнее, но в этот момент скрипнула дверь, возвещая о появлении гостя.

Высокий худой монах обвел взглядом собравшихся в комнате людей.

Светлые волосы и голубые глаза разительным образом контрастировали с его черной мантией, создавая странное впечатление.

— Мир всем, — проговорил он звучно, и направился к ложу дьяка.

При виде раны, монах нахмурился и покачал головой. Коснулся пальцами повязки, что-то шепча себе под нос — Муха слабо застонал и открыл глаза.

— Виссарион… — выдохнул он, глядя в глаза монаха.

— Отдыхай, Федор, — еле слышно прошептал монах, кладя ладонь на лоб дьяка. — Тебе нужен отдых.

Подождав, пока дьяк снова уснет, он поднялся и обратился к остальным:

— Ему нужен отдых и лечение, это займет время. Но вы можете оставаться в обители столько, сколько потребуется. А сейчас приглашаю разделить с братией вечернюю трапезу.

— Благодарствуем за приглашение и гостеприимство, — Беззубцев откашлялся. — Времени у нас нынче в обрез — дела ждут, так что дольше чем на ночь задержаться у вас не сможем. Только вот как с дьяком быть…

— О нем позаботятся, — кивнул монах. — Ухаживать за больными — наш христианский долг.

Он поморгал, улыбнулся, и в мозгу Ярослава вспыхнула догадка. Он не был уверен на сто процентов, но чувствовал, что прав — сходство казалось ему почти очевидным.

Выскользнув из комнаты следом за монахом, он догнал его в коридоре и схватил за рукав.

— Постой!

Монах, казалось, ничуть не удивившись, приложил палец к губам, и кивком пригласил Ярослава следовать за собой.

Оказавшись в небольшой келье, монах зажег от лампады заплывшую воском свечу, и сел на узкую деревянную лавку, служившую, по-видимому, ему ложем.

— Здесь немного тесновато, — извиняющимся тоном сказал он. — У тебя есть вопросы ко мне? Я готов ответить.

Ярослава на секунду охватило сомнение — что, если он ошибается? Но он был готов поклясться, что уже видел эти голубые глаза, сквозь толстые стела очков — в другом времени.

— Ты — Хронин? — осторожно произнес он.

Монах улыбнулся. — Здесь меня зовут отцом Виссарионом, — ответил он. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Тогда… — Ярослав помедлил. — Тогда объясни мне, наконец — что происходит? Почему мы здесь, и как вернуть всё, как было?

Монах покачал головой. — Как было — уже не будет никогда, — мягко сказал он. — Реальность — относительна. Тебе кажется, что ты хочешь вернуться в привычное окружение, но, в действительности, его никогда не существовало — это лишь иллюзия… Подлинную реальность мы творим сами! Наш мозг, — он коснулся головы согнутым указательным пальцем, — способен генерировать реальность, и люди, которые осознают эту возможность, могут управлять ею.

— То есть, — хрипло проговорил Ярослав, — ты хочешь создать какую-то свою, другую реальность? Зачем?

Хронин задумчиво снимал со свечи оплывший воск. — Зачем? — переспросил он. — Странный вопрос! Разве может считаться нормальной реальность, в которой человек, сделавший величайшее, может быть, в истории человечества, открытие, вынужден находиться в приюте для умалишенных? Разве мир, в котором существуют войны, голод, социальное неравенство — достоин того, чтобы принять его, как единственно возможный, и не пытаться изменить?

— Но ведь… — Ярослав провел по лицу рукой; ему было не по себе, — но ведь нельзя взять и изменить все, переписать историю, вычеркнуть из неё людей…

— Нет никакой переписанной истории! — перебил его Хронин. — Та реальность, которую ты знаешь — не единственная! Я уже модифицировал её много раз — тебе лишь кажется, что она — подлинная, потому что ты не мыслишь себя вне её. Но, поверь, существуют и другие, гораздо более привлекательные варианты. Как и куда менее… — прибавил он, нахмурившись.

Ярослав покачал головой. — Я не знаю, про какие варианты ты говоришь, — сказал он. — Мне нужна моя, привычная, нормальная реальность, там, где я — фельдшер на скорой, и в которой у меня есть любимая девушка. И мне нужно знать, как вернуться туда.

— Ты вернешься, — пообещал Хронин. — Как только освободишь свое сознание от привязке к этой грани.

— Какой еще привязке?

Хронин вздохнул. — Полагаю, ты помнишь, как оказался здесь? — спросил он. — Твое сознание было открыто после того, как ты осознал искривление реальности. Что-то должно было послужить триггером, с помощью которого ты смог перегрузить его…

— Меня ударило током во время дефибрилляции, — хмурясь, сказал Ярослав.

Хронин щелкнул пальцами. — Вот оно! После этого ты мог с легкостью настроиться на любую грань, понимаешь? Но ты оказался здесь — потому что подсознательно, это место и время что-то значат для тебя! Ты должен совершить здесь то, что освободит твой разум от привязки к нему — и тогда ты с легкостью вернешься в подлинную реальность, в которой все будет на своих местах! И ты поймешь, что именно она — единственно подлинная!

Ярослав посмотрел на монаха с сомнением. — Но ведь я уже переносился обратно. И та реальность, в которой я оказался — она была чужой! Я осознавал, что происходит что-то неправильное.

— Но не до конца! — заметил Хронин. — Какая-то часть твоего разума воспринимала все происходящее, как норму. Однако, та реальность тоже была неправильной, потому что ты не сделал того, что от тебя требовалось! И потому тебя снова забросило сюда. Все просто!

— И что же я должен сделать? — спросил Ярослав, которому рассуждения монаха вовсе не показались простыми. — Бабка, с которой все началось, говорила про какой-то крест…

Хронин махнул рукой. — Забудь про бабку! — сердито сказал он. — Она — лишь погрешность расчетов! Ее в принципе не должно быть в настоящей реальности — это лишь продукт твоего подсознания, отражение граней в нем. Своего рода — ключ, подсказка! Как, говоришь ее фамилия?

— Беззубцева, — ответил Ярослав, — также, как и…

— Атамана, который идет в Путивль! — подхватил Хронин. — Понимаешь? Дело не в какой-то там бабке, а в атамане! Тебе нужно идти с ним — там, в Путивле, история должна пойти по правильному руслу! И тогда твоя реальность — подлинная — станет совсем другой! И никакой бабки в ней уже не будет!

— Это сложно понять, я знаю, — быстро заговорил он, глядя на Ярослава. — Просто попытайся хоть на минуту допустить, что твои знания о реальности — ложны. Примерно также, как были те, когда ты оказался в альтернативной Московии. Все, что тебе нужно сейчас — сопровождать атамана в Путивль. И там ты все поймешь.

— Но… как же остальные? — спросил Ярослав. — Давид Аркадьевич, Ирина… Михалыч? Почему они оказались здесь?

— На самом деле — их здесь и нет, — мягко сказал Хронин. — Если ты не заметил, все они — реальные участники событий этой грани реальности. Тот факт, что они сами этого не осознают, говорит лишь о том, что твой потенциал настолько силен, что ты экранируешь их, подменяя их воспоминания из этой реальности воспоминаниями из другой.

— Тогда почему я — не являюсь одним из участников этих событий? Почему я выгляжу здесь чужаком, пришельцем?

Хронин пожал плечами. — У меня нет ответов на все вопросы, — признался он. — Думаю, это потому, что твое сознание слишком сильно привязано к другой грани, то есть — времени. Но это лишь одна из гипотез.

Он вздохнул и поднялся. — Твои спутники могут потерять тебя, — сказал он. — Уже время трапезы. Возможно, у нас будет еще случай побеседовать здесь, в этой реальности, а, возможно, и нет. В любом случае, ты знаешь, что надо делать.

— Отправиться в Путивль — и это всё? — спросил Ярослав. — А потом — что? Как я пойму, что реальность — исправлена?

— Увидишь, — пообещал Хронин. — Пока просто продолжай делать то, что делал.

С этими словами, он улыбнулся и вышел из кельи.

Ярослав направился обратно к своим. Он получил ответы на некоторые вопросы, но ясности от этого не прибавилось.

* * *

— Великий государь, — взволнованно заговорил Коган, — прошу тебя, прислушайся ко мне!

Он нервно теребил бороду.

Феодор, застывший над гробом с телом Симеона Годунова, устало покачал головой.

— Мы уже обсудили это, Яган, — тихо сказал он. — Отец мой этого бы не одобрил, и я не буду начинать царствование с арестов и казней. Ты говоришь, что Симеона, скорее всего, отравили, но не можешь поведать, кто именно. Что же — мне хватать всех подряд и бросать в карцеры, без суда и следствия?

Коган вздохнул.

— Я уже говорил тебе, государь, — начал он снова, — называл тех, кто скорее всего стоит за этим — Шуйские, Мстиславский. Они замышляют заговор, государь, и, если ты не прислушаешься ко мне, это может плохо закончиться для твоей династии.

Ну как еще объяснить это мальчишке? — мысленно взмолился он.

Но молодой царь оставался непреклонен.

— Я не могу восставить против себя представителей древнейших боярских родов, — сказал он. — Этого не позволял себе даже отец…

— Отец расправился с Романовыми, — неожиданно для себя перебил его Коган. — И был, по-своему, прав. Тебе надлежит проявить силу сейчас, если хочешь сохранить престол… и жизнь.

— Я благодарен тебе за заботу и твои труды, Яган, — серьезно сказал Федор. — Ты доволен этой своей, как ты ее назвал…. Работарией?

— Лабораторией, — автоматически ответил Коган. — Да, государь, благодарю.

— По поводу академии я тоже подумаю, но сейчас важнее всего — похороны. Потом — венчание на царство и присяга народа. Ты увидишь, что Москва, несмотря ни на что, останется с Годуновыми.

Федор кивнул, давая понять, что аудиенция закончена, и Когану ничего не оставалось, как выйти из зала.

В свои апартаменты он возвращался с тяжелым чувством.

Смерть Симеона Годунова свершилась как гром среди ясного неба.

Несмотря на имевшиеся у них с Симеоном разногласия, и до сих пор болевшие от дыбы плечи, Коган был ошеломлен и раздавлен этим известием.

У него, практически, не было сомнений в том, что смерть главы Тайного приказа была насильственной — старика, безусловно, отравили, а это, в свою очередь, означало, что следующими в списке жертв наверняка окажутся вдовствующая царица и ее сын.

Со своей стороны, Коган чувствовал себя обязанным сделать все, для того, чтобы этого не произошло. Его не оставляло странное чувство, что именно здесь и сейчас, в этом времени и месте, он может совершить что-то, что, возможно, изменит всю дальнейшую историю России, возможно — приведет ее к новому будущему.

Кроме того — здесь была Настасья.

Он снова вздохнул.

Пока что все его попытки как-то поговорить с ней разбивались о вежливое отчуждение — девушка отвечала на вопросы, не поднимая глаз, словно трепетная лань.

К тому же, ее наставница, как назло, сразу оказывалась где-нибудь неподалеку, прислушиваясь к разговору, и незамедлительно встревая в него, с каким-нибудь поручением для послушницы.

Что оставалось ему делать?

Он предложил Федору свои услуги врача, и ему выделили целое крыло во дворце, где он мог заниматься врачеванием, а также научными экспериментами.

И сейчас Коган обдумывал вариант, который позволил бы укрепить власть Федора, а вместе с ней — и его безопасность.

У него был на примете один план, для реализации которого он попросил царя предоставить в его распоряжение нескольких алхимиков из немецкой слободы.

Иоганн Шварц, сухонький маленький старичок, с венчиком торчащих белых волос вокруг розовой лысины, ждал его в специально оборудованной для работы комнате. Столы были заполнены причудливыми сосудами, стеклянными трубками, вычурными коваными штативами, и многочисленными пузырьками с цветными жидкостями.

— Доктор Яган, — поклонился Шварц. — Всё готово к работе!

Коган кивнул и потер виски.

— Отлично, — сказал он. — Тогда начнем с перегонки. Где у вас тут селитра?

* * *

Князь Андрей Телятевский, загородив ладонью глаза от восходящего солнца, наблюдал за выстроившейся по ту сторону реки армией.

— Холопы, — пробормотал он сквозь зубы. — Стали стеной, ровно овцы — первым же залпом мы положим половину, как только они начнут переправу!

— А ежели не начнут? — спросил стоявший рядом Катырев-Ростовский. — Ежели они, наоборот, ждут, когда мы на них двинемся?

— Начнут, — усмехнулся Телятевский. — Зря, что ли, они сюда, под Кромы, из Путивля шли? Нет, Самозванцу кураж нужен — показать хочет, что за него и в огонь, и в воду люди идти готовы… К тому же, Миша, — он понизил голос, — мыслю, нехитрый маневр у них на уме — обойти, стало быть, хотят, с тылу. Егеря доложили — ночью несколько отрядов казаков подалась к югу — смекаешь? Ну да, там их Басманов встретит.

Катырев-Ростовский покачал головой. — Не нравится мне все это, Андрей, — проговорил он. — Уж больно мрачен Басманов был давеча. Как бы твои меры к шатости не привели.

— Авось! — отмахнулся Телятевский. — Куда он денется? Хотел бы — ехал на все четыре стороны, хочь с тем же Шереметевым в Орел. Без него нашел бы кого поставить. А коли остался — будет слушать, что я скажу. Как-никак, почти осьмдесят тыщ под началом у меня тут.

И он засмеялся, обнажив белые ровные зубы.

Михаил Катырев-Ростовский, однако же, не разделял бодрого настроя военачальника.

«Слишком уж он весел» — подумалось ему. Он с тревогой поглядывал на растянувшиеся по обе стороны от холма полки. Полком правой руки командовал князь Василий Голицын, левой — боярин Михаил Салтыков, Сторожевой полк возглавлял Петр Басманов.

Ближе всех к реке находился Передовой полк, находившийся под командованием младшего брата Голицына — Ивана.

Тем временем из-за реки послышались звуки труб, барабанная дробь, ряды вражеских войск раздвинулись, и вперед двинулась польская кавалерия — облаченный в сверкающие латы шляхтичи с развивающимися за спинами белыми крыльями, ринулись в реку.

— Брод вызнали, — с досадой сплюнул Телятевский. — Ну да ладно, сейчас вас встретят огоньком.

Однако, стрельцы передового полка не спешили разряжать пищали — полк медленно, но верно отступал. Следом за поляками в воду вошли казаки, выше и ниже по течению холопы сталкивали на воду плоты.

— Что ж он медлит? — нахмурился князь. — Сейчас самое время было бы!

Не выдержав, он выхватил у хоругвеносца трубу и поднес к губам.

Пронзительный сигнал разнесся над главным полком — ряды пришли в движение и двинулись вперед и вниз — на врага.

— Что-то неладно, Андрей — подал голос Катырев-Ростовский. — Почему боковые полки молчат?

Словно в ответ ему со стороны армии Самозванца пришел боевой клич, прокатывающийся волной по полкам: — Димитрий! Димитрий! Царевич Димитрий!

— Измена, князь! — крикнул Катырев-Ростовский, запрыгивая в седло.

— Ничего! — прорычал Телятевский. — И с изменниками разберемся!

Катырев-Ростовский с сомнением покачал головой — полки правой и левой руки приветствовали войска Самозванца, сливаясь с ними на глазах.

В главном полку на призыв Телятевского откликнулись несколько сотников, но основная масса не двигалась с места — ряды стрельцов пришли в замешательство.

— Ко мне, верные слуги государевы! — крикнул Телятевский, гарцуя на вороном скакуне, размахивая саблей.

— Государь — за рекой! — выкрикнул кто-то из-за спин, и сразу поднялся согласный гул.

— Айда к своим, православные!

— Димитрий! Димитрий!

— Уходить надо, Андрей! — бросил Катырев-Ростовский, оказавшись рядом с Телятевским.

Тот неверяще вертел по сторонам головой. — Это что же… — пробормотал он. — Это — все?!

Вокруг них собралось от силы полторы сотни стрельцов.

— Уходим! На Москву — предупредить государя! — втолковывал князю Катырев-Ростовский.

— Иуды! — внезапно тонким, сорвавшимся голосом выкрикнул Телятевский, воздев клинок к небу. — Будьте прокляты, иуды!

— Поехали, поехали, Андрей, пока не поздно, — торопил друга Михаил.

Они уже выезжали на тракт, когда наперерез им с гиканьем и свистом выехали казаки.

Завидя численность отряда, они разразились смехом и улюлюканьем, держась на расстоянии выстрела, но не предпринимая попыток напасть.

— Проваливайте, годуновские прихвостни! — неслось им вслед.

У самого тракта их ждал еще один отряд.

При виде его предводителя, Телятевский побагровел от ярости.

— Басманов! — крикнул он. — Клятвопреступник! Иуда!

Петр Басманов ответил кривой ухмылкой. — Я служу истинному государю! — крикнул он в ответ. — А ты, годуновский зять, убирайся, откель пожаловал!

Разъяренный, Телятевский, оттолкнув пытавшегося удержать его Катырева-Ростовского понесся во весь опор на Басманова.

— Трус! — кричал он. — Выходи на поединок!

Басманов выехал вперёд, как будто принимая вызов, однако, когда Телятевский был в нескольких метрах от него, достал пистолет из-за спины, неспешно прицелился и выстрелил.

Конь пронзительно заржал и повалился на землю, увлекая за собой всадника. Тот вылетел из седла, перекатился через спину и распластался на земле ничком.

Басманов подъехал к нему, не торопясь, спешился, и перевернул тело носком сапога.

Лицо его искривилось злой улыбкой.

— Передайте Симеону — пусть подыскивает своей дочке-вдовушке другого зятька! — под смех казаков крикнул он. — Этот, кажется, свернул себе шею!

Михаил Катырев-Ростовский скрипнул зубами и пришпорил коня.

— Куда теперь, князь? — спросил его один из примкнувших к ним сотников.

— В Москву, — глухо ответил тот.

Глава 42

— И бысть во дни оны, приидоша инок нецый к старцу и вопросиша его…

Молодой дьячок, уткнувшись в книгу, гнусаво бубнил житие какого-то святого.

Длинный трапезный зал был полон людей — за составленными в ряды столами сидели монахи и постояльцы подворья.

К вечерней трапезе подали варево из овощей и каких-то круп; рядом с дымящимися горшками на столах лежали огромные караваи серого хлеба, стояли корчаги со взваром.

Индивидуальной посуды не было — кашу накладывали на нарезанные ломти, вместо тарелок.

Ирина едва прикоснулась к еде, в отличие от Михалыча, с аппетитом уминавшего уже третий ломоть.

— Значит, выдвигаемся на рассвете, атаман? — спросил Афанасий, облизывая деревянную ложку. — На Тулу?

Беззубцев сердито зыркнул на него. — Ты погромче еще поори тут!

Одноглазый испуганно втянул голову в плечи.

— А что, это такая тайна? — ядовито поинтересовалась Ирина. — Можно подумать, кому-то до нас тут вообще есть дело!

— Меньше языком трепать — тише ехать, — отрезал Беззубцев, мрачно поглядывая по сторонам. — Люд здесь разный, у иных — уши на макуше, так что лучше помалкивать. Путь неблизкий…

Внимание Ярослава привлек человек, сидящий в самом конце стола через ряд от них, вместе с монахами.

Судя по одежде, он также был в числе монастырской братии, правда, ряса его была изрядно потрепанной и местами рваной; поверх неё он носил вывернутый наизнанку тулуп, с оторванным рукавом, нечесаные сальные волосы свалявшимися прядями закрывали его лицо.

Остальные монахи, казалось, избегали соседства с ним, что, по-видимому, ничуть его не смущало.

Он вгрызался в горбушку, время от времени прикладываясь к деревянной кружке и что-то бормотал себе под нос.

Проходивший мимо монах погрозил ему пальцем; в ответ человек спрятал горбушку за пазуху, допил взвар и направился к выходу.

Поравнявшись со столом Ярослава, он поднял голову и незаметно подмигнул ему.

Ярослав вздрогнул. Глаза монаха были разного цвета.

— Я сейчас, — торопливо сказал он, поднимаясь, недоуменно уставившимся на него спутникам. — На минутку!

Он выбежал во двор. Блаженный сидел у забора, на поленнице, бросая бродившим вокруг курам хлебные крошки.

— Здрав буди, — кивнул он Ярославу, словно старому знакомому.

— Что ты здесь делаешь? — Ярослав покачал головой. — Я ведь видел, как тебя убили!

— Аще зерно, пад на земли, не умрет, то едино бывает, — загадочно ответил блаженный. — Аз же, паки и паки восстав, жив обретаюся!

— Ладно, окей, — Ярослав кивнул. — Тебя убили в другом времени, но в этом ты жив — правильно?

Блаженный усмехнулся. — Все времена едины есть суть, — сказал он. — Дух дышит, идеже хощет.

— Слушай, — не выдержал Ярослав, — ты можешь изъясняться как-то более понятно? И так голова кругом! Кто ты такой вообще?

Блаженный вздохнул. — Кто я — неважно, — сказал он. — Андрейка, юродивый — не все ли равно? Главное — кто ты!

— В смысле? — не понял Ярослав.

— Я тебе уже говорил — найди Меченого, — напомнил блаженный. — Тогда все поймешь.

— Какого Меченого? — Ярослав начинал закипать. — Почему ты все время говоришь загадками?! Зачем мне его искать?

— Поймешь, когда найдешь, — серьезно сказал блаженный. — Он и ты — вы друг с другом связаны. А в Путивле тебе делать нечего, не ходи туда.

— Мне нужно вернуть крест, — упрямо сказал Ярослав. — Это все, что я знаю. Беззубцев едет в Путивль — значит, и я с ним. Вот и Хронин… Виссарион, то есть, говорит то же самое.

Блаженный нахмурился. — Виссарион сам не знает, что говорит, — сердито сказал он. — Его мысли — лукавы, он не отличает правду от лжи.

— Может и так, — не стал спорить Ярослав. — Но что ты предлагаешь? Где мне искать твоего Меченого? И зачем?

Блаженный снова тяжело вздохнул. Лицо его приняло странное выражение, он словно колебался.

— Ты сам знаешь, зачем, — тихо сказал он. — Его судьба — твоя судьба. Хочешь изменить мир — измени себя. Иначе — быть беде. Я не могу сказать тебе большего — ты сам должен делать свой выбор и принимать решения. Могу лишь предостеречь тебя.

— Но ведь я понятия не имею, где его искать, и кто он вообще такой!

— Иди на север, — прошептал блаженный. — На север, не на юг. Оставь мертвым погребать своих мертвецов.

— Замечательно! — Ярослав начал злиться. — Пойди туда — не знаю куда! Найди того — не знаю кого! Это, по-твоему, мне должно как-то помочь? Если ты знаешь, где искать этого Меченого — почему не сказать мне об этом прямо?!

Блаженный прикрыл глаза и по щеке его скатилась слеза.

— Я не знаю, — едва слышно выдохнул он. — Только ты можешь его найти…

Черты лица его вдруг исказились, он захрипел, затрясся и повалился на землю.

— Эй! — Ярослав склонился над ним.

Блаженный бился в конвульсиях, изо рта выступила пена.

Припадок!

Ярослав присел на корточки, убрал подальше валявшиеся рядом полена, и обхватил ладонями голову блаженного. Тот быстро затих и обмяк.

Из трапезной стали выходить монахи.

— Сюда! — крикнул Ярослав.

Блаженный закашлялся и открыл глаза.

— Злое белое колено пытается меня достать… — прошептал он.

Двое монахов приблизилось к ним.

— Опять Андрейка блажит, — вздохнул один. — Ну что, болезный? Все юродствуешь?

Они подняли блаженного, который, казалось, не совсем понимал, что происходит, таращась на них с глуповатой улыбкой.

— Пойдем, уложим тебя…

— Ярослав! — Ирина и остальные спутники стояли у входа в трапезную.

— Куда ты все время бегаешь? — с подозрением спросил Беззубцев, когда Ярослав приблизился к ним.

— Ярик! — в голосе Ирины звучал страх. — Отец… Годунов, то есть — умер.

Михалыч перекрестился. — К тому и шло, — вздохнул он.

Ирина мотнула головой. — И Симеон — тоже!

— Симеон? — Ярослав на миг забыл о блаженном и их разговоре. — Но он-то здоров был, как бык!

— То-то и оно, — со значением сказал Беззубцев. — Говорил я вам — опасно в Москве нынче оставаться. Особенно тебе, царевна. Если вернешься — считай, покойница!

Он огляделся по сторонам. — Нутром чую, невместно нам тут засиживаться… Уедем затемно, в полночь. Сидите пока с Мухой и носа наружу не высовывайте! Я пока попробую в дорогу собрать кой-чего…

— Силён Юшка, — сказал Афанасий, когда они шли к гостевому корпусу. — Чутье у него прям звериное — враз опасность чует! Не иначе, как хвост за нами… Ба!

Он остановился и вытянул руку, указывая в сторону ворот.

Привратник о чем-то переговаривался с высоким крепким всадником в отделанном мехом кафтане, под которым виднелась кольчуга.

Ирина ахнула. — Ляпунов!

— Выследил-таки… — сквозь зубы пробормотал Афанасий. — Ладно, давайте-как быстро в хату, а я предупрежу атамана!

В комнате было темно — не горели даже лампады перед иконами.

Ярослав зажег свечу, поставил ее на лавку. Дьяк спал, из груди его вырывалось шумное дыхание. Пульс был ровный, жара не ощущалось.

— Значит, Тула? — спросил Евстафьев.

Ярослав пожал плечами. — Похоже на то.

— Не нравится мне это, — вздохнул Евстафьев. — Получается, мы на сторону Лжедмитрия переходим, врагу отечества помогаем. Неправильно это…

— Василий Михайлович, какие враги, какое отечество? — Ирина закатила глаза. — Нам о своих жизнях надо думать! В Москву я теперь точно не вернусь — уже пробовала, спасибо, хватит! Если Ярослав говорит, что наш шанс вернуться — это Беззубцев и какой-то там крест — значит, едем с ним!

Ярослав задумался, не рассказать ли остальным о разговоре с блаженным, но решил, что не стоит усложнять и без того запутанную ситуацию.

— Нужно ехать с Беззубцевым, — сказал он.

— А как же Давид Аркадьевич? — гнул свое Евстафьев. — Его что же, оставим в самой гуще?

— Он — взрослый человек, — отрезала Ирина. — К тому же, у него лучшие условия — лекарь, во дворце, при царе. Что-нибудь придумает! А если мы найдем способ возвратиться в свое время, то всегда можем вернуться за ним. Так ведь, Ярик?

Ярослав, поколебавшись, кивнул.

— Значит — Тула, — подытожила Ирина.

Евстафьев снова вздохнул.

— Неправильно это как-то, — повторил он. — Царю Борису нам надобно было помогать, а не расстриге Гришке Отрепьеву…

— Царю мы уже пытались помочь, — возразила Ирина. — И сделали, что могли! Только это не помогло ни ему, ни нам — вон, Ярик видел, что в итоге получилось из этого — будущее изменилось!

— Так неизвестно, что еще будет, если мы отправимся к Самозванцу, — Евстафьев упрямо стоял на своем. — Кто знает, к чему это приведет?

— Вот и увидим!

Появление Беззубцева оборвало спор.

Атаман окинул всех настороженным взглядом. — Уходить пора! — с порога сказал он. — Собираемся сей же час! Ляпунова, воеводу, каким-то лихим ветром сюда занесло. Если прознает, что ты здесь, царевна, лиха не оберемся.

— А где Афоня? — спросил Евстафьев, когда они вышли во двор.

— Он нас нагонит, — кратко отвечал Беззубцев.

Привратник, зевая, и сердито ворча, отворил им ворота.

Они вышли, ведя лошадей в поводу. Было ветрено, лохматые тучи набегали на молодой месяц.

— Ну, по коням, — проговорил Беззубцев, когда они отошли от ворот.

Прошло совсем немного времени, после того, как они выехали из южных ворот города, когда позади до них донесся стук копыт.

Беззубцев прислушался, натянув поводья, и по лицу его промелькнула злорадная улыбка.

— Добре! — проговорил он и развернул коня.

— Афоня? — спросил Евстафьев, вглядываясь в скрывавшуюся в сумерках дорогу.

— Увидим, — проронил Беззубцев, доставая саблю.

Перестук копыт все нарастал и усиливался — и вот из темноты вынырнул всадник, которого недавно они видели у ворот подворья. При виде их, он резко осадил коня.

— Ляпунов! — с преувеличенной радостью в голосе воскликнул Беззубцев. — Прокопий!

— Юшка! — в тон ему усмехнулся Ляпунов и перевел взгляд на Ярослава, а потом — на Ирину. — Царевна!

— Уж не с нами ли решил к царевичу Димитрию на службу податься? — язвительно поинтересовался Беззубцев.

Ляпунов сплюнул на землю. — Вот где твой самозванец! Отпусти царевну и разойдемся мирно!

— Да неужто? — удивился Беззубцев. — Ну, коли так — то конечно! Токмо ты у неё спроси сначала — охота ли ей с тобой в Москву возвращаться?

Ляпунов посмотрел на Ирину. Та покачала головой.

— Извини, Прокопий, — сказала она. — Но мне нечего больше делать в Москве. Один раз меня уже оттуда похитили, второй раз был под Подолом, третьего мне не надо. Я сама решаю, куда ехать и с кем.

Ляпунов потемнел лицом. — Никак околдовали тебя, царевна, — проговорил он. — Или коварством и лестью разум твой отуманили! Нечего тебе делать в лагере самозванца! Поедешь со мной. С дороги, Юшка!

Беззубцев пришпорил коня и выехал вперед с обнаженным клинком в руке.

— Ступай лучше своей дорогой, Прокопий, — посоветовал он. — Не хочу с тобой воевать.

— И правильно делаешь! — усмехнулся Ляпунов, извлекая из ножен меч.

Клинки со звоном скрестились, выбив искры.

Ярослав, как зачарованный, наблюдал за поединком — оба были хороши в своем деле.

Беззубцев вертелся в седле, юркий, как угорь, нанося серии хлестких рубящих ударов и стремительно отбивая выпады Ляпунова.

Воевода, в свою очередь, казалось, без усилий отражал натиск атамана, успевая при этом проводить встречные атаки, постепенно тесня его.

Беззубцев пытался маневрировать, но Ляпунов каждый раз оказывался на шаг впереди, искусно управляя конем и не давая противнику перехватить инициативу.

Очередной раз отбив двойной удар он так стремительно перешел в контратаку, что Ярославу показалось, что Беззубцев уже не успеет увернуться из-под рубящего удара, но тот каким-то чудом перехватил его — клинки, скрестившись, замерли на секунду, однако, этого мига хватило воеводе, чтобы нанести удар кулаком в висок Беззубцеву.

Тот вылетел из седла и распростерся на земле.

Ляпунов спешился, подошел к нему и склонился.

— Жив, — бросил он коротко, выпрямляясь. — Возвращаемся в Москву, царевна.

Ирина раскрыла было рот, чтобы возразить, но в этот момент за спиной воеводы выросла коренастая фигура и взмахнула рукой.

Ляпунов пошатнулся, взгляд его поплыл, он рухнул на колени.

Афанасий снова взмахнул рукой и обрушил на голову воеводы новый удар. Тот упал ничком.

— Так-то! — подмигнул одноглазый, доставая из рукава завернутый в тряпицу металлический брусок. — Саблями махать — оно красивше, конечно, да только супротив гасила нет приему, ежели с умом его пользовать!

— Что ты… — Ирина ахнула и бросилась к лежащему без сознания Ляпунову. — Ты убил его!

— Пульс есть, — вмешался Ярослав. — Но голова вся в крови, похоже — череп пробит.

— Не везет твоему защитничку, царевна, — ухмыльнулся Беззубцев, подходя к ним. — Сам дурак — нечего было за нами в одного гнаться, витязя из себя изображать! Ничо с ним не будет — оклемается, глядишь, маленько дури из башки выйдет.

— Его нужно доставить обратно в монастырь! — с беспокойством сказала Ирина.

— Ага, сей же час! — осклабился Беззубцев. — Еще и подождать, пока в себя придет? Ничо с ним не случится! Поехали — время дорого!

— Я его отвезу, — подал голос Евстафьев.

Беззубцев воззрился на него.

— Ты? Ну, как хочешь — дело твое. Только ждать тебя мы не станем — учти!

— Ничего, — кивнул Евстафьев. — Как-нибудь нагоню.

— Василий Михайлович, вы уверены? — прошептала Ирина.

Водитель кивнул. — Не оставлять же человека посреди дороги с пробитой головой, — сказал он. — А вы — езжайте. Даст Бог — свидимся!

Ярослав помог Михалычу погрузить бесчувственное тело воеводы на коня, попутно наспех замотав голову одним из остававшихся бинтов.

— Удачи, — тихо сказал Евстафьев и сжал руку Ярослава. Кивнул Ирине, и направился по дороге в сторону Серпухова.

— Он давно так решил, — пробормотал Афоня, когда Евстафьев скрылся в темноте, а они возобновили путь. — Еще в монастыре поглядывал, примеривался — не хотел уходить.

Ярослав лишь вздохнул. Сначала — Коган, теперь — Евстафьев. Что ждет их в Туле, и потом — в Путивле? Правильный ли он сделал выбор, решив сопровождать Беззубцева?

Теперь он уже не был в это так уверен.

Четверо всадников ехали по тракту в сторону Тулы.

Глава 43

Князь Шуйский в очередной раз подошел к окну, вглядываясь сквозь мутную слюду в наступающие сумерки.

С тех пор, как у него побывал тот странный монах, его не оставляло ощущение нависшей над ним смертельной угрозы.

Он, прихрамывая, направился к столу, присел, и уставился на шахматную доску с фигурками из оникса и малахита.

Когда-то к этой забаве пристрастился ныне покойный царь Иоанн, потом — Борис, опять-таки — покойный, а теперь вот — и он…

Князь передернул плечами. Последнее время он постоянно мерз, где бы он ни находился — казалось, откуда-то тянуло холодом.

Он нерешительно занес руку над ферзем, и вздрогнул, когда в дверь постучали.

— Что там? — спросил он.

— Гости к тебе, княже, — сообщил появившийся на пороге Огурец. — Трое, по виду — бояре.

— Зови, — скрепя сердце, махнул рукой Шуйский. — Да скажи печнику, чтобы топил жарче — так и сквозит из всех щелей!

Он закутался в беличью шубу, пытаясь скрыть охватившую его тревогу.

Гости… Монах упоминал о них, но не сказал, зачем они придут. Впрочем, он отчасти догадывался и сам. Известие о смерти Симеона одновременно и обрадовало, и напугало его.

С одной стороны, с души свалился пудовый камень, когда нависшая над ним опасность ареста миновала, с другой — если силам, стоящим за езуитом, было под силу убрать Годуновых, то его судьба тем более была в их руках, и осознавать это было крайне неприятно.

Гостей было трое — к облегчению Шуйского, это были не монахи, а знакомые ему бояре.

Старшего из них, опального дьяка Шерефединова, он хорошо помнил по Посольскому и Судному приказам еще со времен государя Иоанна. Позже, во время царствования сына Иоанна, Феодора, дьяк был уличен в подлоге бумаг и махинациях, и был подвергнут опале, не без годуновского, как подозревал Шуйский, участия. Последнее, что он слышал о нем — будто бы тот получил в управление добрятинскую борть и поставлял в Москву мед.

Второй гость имел на Москве худую славу чернокнижника и колдуна — чернявый Михалко Молчанов, одно время бывший в фаворе у Годунова, но потом изгнанный, по настоянию патриарха.

Третьего он помнил смутно — какой-то захудалый род, из тех бояр, что получали воеводства на далеких заставах и редко бывали в Москве.

— Здрав буди, Василий Иваныч, — степенно проговорил Шерефединов, чинно крестясь на образа, и оглаживая бороду.

— И тебе, Андрей Василич, — отозвался Шуйский, пытаясь по выражениям лиц посетителей понять, с чем те пожаловали.

— Молчанова, ты, поди помнишь, — продолжал дьяк. — А вот и тезка твой — Василий Михайлович, князь Рубец-Мосальский, воевода путивльский, и верный слуга государев.

По тому, как старик выделил последние слова, Шуйский понял, о ком идет речь.

— Стало быть, — проговорил он, — слухи правдивы? И впрямь чудесным образом спасенный царевич Димитрий ныне законный трон себе вернуть желает?

— Истинно так, — ответил Мосальский.

У него был низкий грубый голос, а в облике сквозило что-то звериное — низкий покатый лоб, густые сросшиеся брови, выдающаяся вперед нижняя челюсть.

— Кому же, как не тебе, князь, знать это, — вмешался Молчанов, едва заметно ухмыляясь. — Ты же, в свое время, в Углич ездил и своими глазами все видел.

Вон оно что! Шуйский усмехнулся про себя. Стало быть — Углич!

— Я на своем веку много чего видел, — осторожно сказал он. — Всего, иной раз, и не упомнить.

— А ты уж постарайся, — понимающе усмехнулся в ответ Шерефединов. — От слов уважаемого человека порой многое зависеть может.

Он опустился на лавку напротив князя, кивнул на доску.

— Тоже балуешься?

Шуйский пожал плечами. — А какой тут грех? Мозгами пошевелить полезно бывает. Но ты, Андрей Василич, ко мне ведь не за бирюльки разговоры вести пожаловал?

Шерефединов оскалил в улыбке желтые зубы. — Это, Василий Иваныч, как посмотреть. Может, и партейку с тобой сыграем — нынче ведь вся Москва, почитай, одна большая доска. И у кого фигур больше — тот и в выигрыше!

— Фигуры — они, конечно, много значат, — согласился Шуйский. — Токмо без пешек особо тоже не повоюешь… А пешек у московского царя поболе будет.

Дьяк наклонился к Шуйскому, сощурив и без того раскосые глаза.

— Стареешь, Василий Иваныч. Раньше, помню, до тебя первого на Москве вести доходили.

— Ты о чем? — насторожился Шуйский.

— О том, что третьего дня под Кромами войско борисово присягнуло на верность царевичу Димитрию, и теперь все города на его пути перед ним открывают врата! Ныне он на Тулу путь держит, а затем — на Москву.

Шуйский недоверчиво покачал головой. — Быть не может! А что же Телятевский?

Шерефединов перекрестился. — Зашибся насмерть, когда с коня упал.

— А Голицыны, Басманов, Ростовский?

— Братья с Петром теперь первейшие помощники царевича, — подал голос Мосальский. — А Мишаня Катырев-Ростовский с перепугу такого дера дал, что пятки сверкали.

— Тебе теперь решать, Василий Иваныч, — с нажимом сказал Шерефединов. — За чьей стороной доски быть.

Князь давно для себя уже все решил.

— Чего хотите? — спросил он дьяка.

Шерефединов кивнул. — Деловой разговор! Князь Мосальский привез слово к народу московскому от царевича Димитрия. Стало быть, завтра на Соборной площади и объявим его. Ты же, Василий Иваныч, не подведи — поведай, как на духу, что в Угличе пятнадцать лет тому назад произошло, да узнают люди правду о царевиче спасенном. Да, и позаботься о том, чтобы люди твои были поблизости при оружии. Мало ли, что может случиться, когда народ узнает правду…

При этих словах дьяка по лицу Молчанова расплылась довольная ухмылка, а Мосальский хищно раздул ноздри и в глазах его вспыхнул алчный огонек.

Шуйский, внутренне содрогнувшись, обвел глазами гостей. Ему вдруг снова стало зябко — несмотря на шубу, по спине сквозил холодок. Он встретился взглядом с Шерефединовым.

— Ладно, — хрипло сказал он. — Будь по-вашему!

* * *

Успенский собор Кремля был полон народа.

От обилия золота на иконостасах, одеждах священников и свисавших паникадил слепило глаза.

Солнечные блики сверкающими россыпями играли на усыпанной драгоценными камнями шапке Мономаха в руках высокого худого старца в белом патриаршем клобуке, стоявшем на солее напротив юного царя.

Федор выглядел сосредоточенным и взволнованным — он не сводил глаз с патриарха, внимая его речи.

Коган вздохнул и отер пот со лба, украдкой бросив взгляд на Настасью, стоявшую вместе с Пелагией и другими женщинами на другой стороне храма.

Приглашение на торжественное богослужение и церемонию коронации было знаком особого царского расположения, однако, Коган чувствовал себя неуютно. От него не укрылись косые взгляды бояр и перешептывание за его спиной. Жидовин… Басурманин…

Ладно, пусть их думают и говорят, что хотят. Скорее бы уже это все закончилось и можно будет вернуться к делам. А дел было много — у Когана были обширные планы на модернизацию жизни семнадцатого века. Повысить среднюю продолжительность жизни. Наладить промышленное производство лекарств. Создать научные школы, внедрить программы обучения, дать импульс развитию наук — химии, физики, биологии, медицины. Укрепить военную мощь государства.

Все эти начинания сейчас зависели от молодого царя, вступавшего сегодня в полноправное владение великой державой. Когану нравился Федор. Несмотря на юный возраст и статус царевича, юноша был открыт и любознателен, обладал пытливым умом и искренней тягой к знаниям — он с гордостью продемонстрировал Когану составленную им самим карту Московии, трактаты по движению небесных светил и даже свои стихи. Определенно, в нем был потенциал, и Коган верил, что вместе они смогут превратить средневековую Русь в развивающуюся державу, перепрыгнув через два, а, возможно — и три столетия за какой-нибудь десяток лет.

Из размышлений о судьбах страны его вывел шум, возникший в притворе храма.

Патриарх оборвался на полуслове, и, нахмурив брови, устремил возмущенный взгляд в глубину храма.

Обернувшись, Коган увидел, как группа людей прокладывает себе дорогу через толпу.

Он узнал среди них рыжебородого Шуйского в беличьей шубе; рядом с ним был какой-то старик важного вида, и смазливый тип, смахивавший на цыгана; за их спинами маячил коренастый мужик с угрюмым выражением лица. За ними теснился набивающийся с улицы народ. Кое-где в толпе мелькали кафтаны стрельцов, но было непохоже, чтобы они пытались наводить порядок.

Федор также повернулся в сторону появившейся делегации, и уставился на вошедших с удивлением и настороженностью.

— Князь Шуйский! Что это значит? — гневно вопросил он.

— Сие значит, что пришло время поведать народу правду! — ответил вместо Шуйского старик, гордо вскидывая подбородок.

— А ты кто таков? — Федор вгляделся в лицо боярина. — И как посмели вы ворваться в храм божий с оружием?!

— Мы — посланники истинного государя! — надменно произнес старик. — И ныне поведаем всему народу православному, что настоящий царь Димитрий Иоаннович к Москве грядет, чтобы занять законный трон и покарать изменников, обманом и лихостью его захвативших!

Федор потемнел лицом. — Измена! — осипшим голосом проговорил он.

Патриарх шагнул вперед, отстраняя его.

— Безумные словеса глаголешь ты, Шерефединов, — тихо, но отчетливо произнес он, и во внезапно наступившей тишине его голос неожиданно обрел звучность и был слышен по всему храму. — Федор Борисович есть единый законный государь и правитель, а самозванец расстрига Гришка Отрепьев — тать и разбойник!

— Лжешь! — выкрикнул тип, похожий на цыгана. Его лицо перекосилось от злобы, когда он выступил вперед, глядя на патриарха. — Ты, Иов, потому Годуновых прикрываешь, что тебе они патриарший клобук пожаловали!

Патриарх смерил его взглядом.

— А ты, Михалко Молчанов, известный плут и чернокнижник — по царю, стало быть, и свита!

— Православные! — возвысил он голос, поднимая над головой шапку Мономаха. — Сей венец я возлагаю на главу истинного государя — сына Бориса Годунова, Федора! Не слушайте волков сих хищных в овечьих шкурах — лжи и клеветы исполнены уста их! Аз, грешный, свидетельствую, что Божиим судом царевич Димитрий в Угличе пятнадцать лет тому назад от падучей скончался! И князю Шуйскому о том лучше прочих известно — кого, как не его царь Борис в Углич посылал, дабы расследовать все случившееся по совести и по закону! А теперь, князь, ты вместе со смутьянами и изменниками народ мутить вздумал?

Шуйский нервно сглотнул.

— Я… Меня заставили! — хрипло сказал он. — Борис, лукавый душегубец, угрозами и лестью уговорил меня прибегнуть к обману! Ныне в том каюсь перед всем православным людом, и свидетельствую, как на духу — царевич Димитрий жив! Он спасся от убийц годуновских и скрывался до срока в землях ляшьих! Ныне же время пришло ему вернуться по предсказанному — воссесть на трон отца своего! Покайтесь, православные! За грехи годуновские земля наша расплачивается гладом и неурожаем!

— Стража! — выкрикнул Федор. — Хватайте бунтовщиков! В темницу их всех!

Несколько стрельцов двинулись по направлению к группе, но остановились, когда в руках окружавших ее толпы появились кистени, ножи и даже пистолеты.

— Оружие в доме господнем! Одумайтесь! — голос патриарха теперь гремел под сводами собора. — Аще кровь прольете здесь — на главы ляжет каждого из вас и всех родов ваших, до седьмого колена! Не прикасайтесь к помазанным моим — глаголет Господь! Се — ныне я объявляю Федора Борисовича законным царем вашим и помазанником Божиим, а тем, кто посмеет присягнуть самозванцу и пойти против законного государя — анафема!

Коган затаил дыхание. В словах этого тщедушного старика звучала такая сила, что, на какое-то мгновение, ему показалось, что толпа сейчас отпрянет, падет на колени и единодушно покается.

По лицу Шуйского и Шерефединова было видно, что на них также подействовала речь патриарха — они переглянулись.

Внезапно, вперед выступил Молчанов — он выхватил из рук патриарха шапку Мономаха, которую тот уже опускал на голову Федора.

— Не бывать годуновскому щенку царем! — крикнул он. — Хотим царя Димитрия Иоанновича!

С этими словами он бросил шапку Шерефединову, который подхватил ее и поднял на вытянутых руках. — Димитрия Иоанновича! — срывающимся фальцетом крикнул он.

— Димитрия! — подхватили в толпе. — Хотим Димитрия!

Коган с нарастающим страхом, понимал, что Федор утрачивает контроль за ситуацией. По сути, единственной преградой между ним и бунтовщиками оставался патриарх.

Похоже, Иов также понимал это. Он что-то сказал Федору, и тот, вместе с царицей, в плотном окружении стрельцов, двинулся к выходу из собора, потеснив Шерефединова с Шуйским.

Это было похоже на стремительное бегство — вслед ним неслось улюлюканье и свист.

Коган, протиснувшись сквозь толпу к Настасье, ухватил ее за рукав. — Уходим! Скорее! — выдохнул он. Та кинула на него испуганный взгляд, но кивнула и последовала за ним.

— Пусть уходят! — крикнул, перекрывая шум, Шерефединов. — Мы не тати — не прольем крови христианской в храме божием! Василий, — обратился он к своему угрюмому спутнику, — дуй на колокольню — бей в набат! Сейчас всю Москву подымем!

— Анафема! — прогремел голос Иова. — Всем вам, ворам и святотатцам — анафема!

Молчанов вцепился в клобук и сорвал его с патриарха. — Ты не патриарх больше! — торжествующе крикнул он. — За то, что служил обманщику Годунову — разжалуем тебя! Отныне на Москве будет другой патриарх — честный!

— Тебе ли говорить о чести, — отвечал старик.

— Проводите монаха Иова в его покои, — распорядился Шерефединов, кивая двоим рослым мужикам рядом с ним. — А теперь, — голос его дрогнул, — во дворец!

Глава 44

Мелкий холодный дождь поливал вторые сутки.

Ярославу казалось, что на нем не осталось ни одной сухой нитки, тело болело от непрерывной тряски на коне, живот сводило от прелых яблок и размякших корок хлеба.

Настроение тоже было подмоченным, впору затянутым тучами небу и раскисшей грязи на дороге.

Михалыч так и не объявился — не то решил остаться в Серпухове, не то отстал от них и потерял след. С Ириной они почти не разговаривали — та была не в духе, и постоянно огрызалась.

Они остановились на очередной привал (последний перед Тулой, со слов Беззубцева) в придорожной корчме, где, к величайшей радости, в зале был огромный, пышущий жаром каменный очаг.

Пока они ждали еду, Ярослав присел на корточки перед огнем, вытянув руки, наслаждаясь теплом. От мокрой одежды валил пар.

Беззубцев о чем-то переговаривался с Афоней; Ирина, сбросив тулуп, прислонилась спиной к бревенчатой стене и прикрыла глаза.

Трактирщик принес поднос с двумя дымящимися куриными тушками и запотевшую глиняную корчагу, к которой сразу с жадностью припал Беззубцев.

— Эй, Яр! — позвал он, оторвавшись. — Хватит там бока поджаривать — иди к нам, выпей!

Глаза его довольно блестели. — Добрые вести! — сообщил он, понизив голос, когда Ярослав сел рядом. — Сказывают, под Кромами Димитрий третьего дня разбил царское войско, и сейчас движется к Москве!

— Значит, нам не нужно будет ехать в Путивль? — с облегчением спросил Ярослав.

Беззубцев хохотнул. — Если слухи верны, то в аккурат под Тулой с ним встретимся! Он довольно огладил усы. — Скоро, брат, будем на месте!

Ярослав кивнул и потянулся к ароматно пахнущей курице.

— Юшка! — раздался голос за его спиной. — Ты?!

Беззубцев сощурился, и рука его потянулась к эфесу сабли, однако, секунду спустя, он вытаращив глаза, вскочил на ноги.

— Ваня?!

Ярослав с удивлением наблюдал, как Беззубцев и какой-то рослый казак стискивают друг друга в объятиях.

Ирина толкнула его локтем в бок. — Это же Ворон! — прошептала она.

— Точно! — выдохнул Ярослав.

Человеком, узнавшим Беззубцева оказался тот самый предводитель разбойников, которого они встретили тогда, в лесу, на поляне.

— Атаман! — ахнул Афоня. — Живой!

— Садись с нами, выпьем! — Беззубцев от души хлопнул атамана по спине.

Тот, ухмыляясь, собирался было что-то сказать, но бросил взгляд на Ирину и замер с открытым ртом.

— Ты! — неверяще воскликнул он.

Беззубцев растерянно переводил взгляд с одного на другого. — А ты откуда ее знаешь? — удивился он.

— Да уж, встречались, — криво усмехнулся атаман. — И ты здесь! — прибавил он, глядя на Ярослава. — Знаешь ли ты, Юшка, кто они?!

— Шш-ш! — оборвал его Беззубцев, быстро оглядываясь по сторонам. — Не шуми на весь трактир! Знаю! Они со мной в Путивль к государю Димитрию едут.

— К государю? — переспросил Ворон, недоверчиво косясь на Ирину. — Ну-ну… Только зачем же вам его в Путивле искать, когда он еще днем в Тулу пожаловал?

— Ну? — изумился Беззубцев, и в восторге хватил себя кулаками по бокам. — Вот удача! Стало быть, сегодня засветло у него будем!

Ворон усмехнулся. — К нему нынче так легко не попасть, — сказал он. — После Кром много народу к нам пришло, теперь у него своя свита, и охрана. Но я к нему вхож, так что могу проводить.

— Ничего, меня в любое время пустят, — хитро подмигнул Беззубцев. — Но, коли составишь компанию — будем рады!

Судя по выражению лица Ирины, лично она особой радости по этому поводу не испытывала.

— Добро! — кивнул Ворон. — Стало быть, заканчивайте трапезу — и выдвигаемся!

* * *

— Вот это сила! — восхищенно выдохнул Беззубцев, глядя с высоты холма на расстилающуюся перед ними панораму.

Вокруг погруженного в темноту города, причудливыми созвездиями, горели сотни походных костров, раскинулись тысячи шатров. Десятки тысяч людей, казалось, сливались в единый огромный муравейник, в котором кипела жизнь — до них доносился запах дым, лязг металла, отзвуки голосов, и ржание лошадей.

— Со всех концов к Димитрию люди идут, — хвастливо отозвался Ворон. — Москва сама перед ним ворота откроет и челом бить будет!

Несмотря на поздний час, городские ворота были открыты, никто не препятствовал движению людей в город и обратно.

На улицах было шумно и многолюдно — здесь были и царские стрельцы, и шумные казаки, и напыщенные польские солдаты в сверкающих доспехах.

Отовсюду доносились взрывы хохота, крики, хмельные песни и визги, словно в городе царил какой-то безумный праздник.

Резиденция Димитрия располагалась в самом центре Тулы, в высоком тереме, служившим, по словам Ворона, ранее домом местного воеводы.

Перед крыльцом, за сдвинутыми бочками расположились несколько поляков и казаков. Судя по их раскрасневшимся лицам и массивным деревянным кружкам в руках, они тоже принимали живейшее участие во всеобщем ликовании. Рядом с ними, прямо на улице, горел огромный костер; двое холопов крутили вертел со свиной тушей.

Один из казаков, при их приближении, поднялся на ноги и, пошатывающейся походкой, направился к ним.

— Кто идёт? — заплетающимся языком вопросил он, кладя руку на эфес сабли.

— Свои, Сивый! — ответил Беззубцев, ухмыляясь.

Казак старательно нахмурил брови, вглядываясь в гостей.

— Атаман? — неуверенно вопросил он.

— Ну!

— Юшка! — ахнул казак. — Братва! — завопил он, поворачиваясь, и взмахивая рукой. — Юшка Беззубцев вернулся!

Казаки отозвались нестройным гулом.

— После, после, ребята! — отмахнулся Беззубцев в ответ на приглашения выпить по случаю возвращения. — Не до того сейчас! Дело у меня срочное к государю!

Оставив Афанасия снаружи, они миновали широкие сени, потом большую горницу, где их шумно встретили очередные казаки; поднялись по деревянной лестнице, и оказались в горнице, где за широким столом сидела довольно пёстрая компания.

Ярослав во все глаза смотрел на человека, сидевшего во главе стола.

Очевидно, это и был тот самый царевич-самозванец, ради которого они проделали весь этот долгий путь. Невысокого роста, гладко выбритый, с рыжеватыми волосами и двумя крупными родинками на лбу и щеке, в небрежно накинутой собольей шубе, он широко улыбался, держа в унизанной перстнями руке золотой кубок.

При виде Беззубцева на его лице появилось изумление, тут же сменившееся радостным восторгом.

— Юшка! — воскликнул он, поднимаясь. — Беззубцев! Живой!

Беззубцев довольно осклабился. — Меня так просто не похоронишь! Здравствуй, государь!

Димитрий вышел из-за стола, стремительно подошел к нему и порывисто обнял.

— Вернулся, стало быть, — проговорил он. — Как все прошло?

— Удачно, государь, — подмигнул Беззубцев и, склонив голову, снял с шеи крест, переданный ему Шуйским.

— Прими, государь, — произнес он, с поклоном передавая крест Димитрию. — Се, крест твой крестильный, который мать твоя у себя хранила, а после передала князю Шуйскому, как залог твоего возвращения!

Димитрий замер. С благоговением приняв крест из рук Беззубцева, поднес его к губам, и торжественно надел на шею.

— Благодарю тебя, Юшка, — с чувством прошептал он.

— Многая лета государю! — крикнул в ответ Беззубцев.

Сидящие за столом поддержали его нестройными возгласами.

— А это кто с тобой? — спросил Димитрий, поворачиваясь к Ярославу и Ирине.

Беззубцев ухмыльнулся.

— Это — Ярослав, лекарь, искусством волхвования владеющий! Спутник мой и товарищ — изрядно помогал мне крест сей тебе доставить.

Димитрий благосклонно кивнул.

— А это, государь, — Беззубцев выдержал паузу, — дочь Бориса Годунова, царевна Ксения!

Гул в зале стих, взоры всех устремились на Ирину.

Димитрий отступил на шаг, воззрившись на Ирину в изумлении.

— Прибегла к тебе, как законному государю и наследнику трона, в поисках защиты и покровительства, — продолжал Беззубцев. — Неспокойно ныне на Москве, государь! Народ ждет настоящего царя, и не хочет Годуновых на троне!

Ярослав бросил тревожный взгляд на Ирину, ожидая вспышки гнева, но та смотрела на Димитрия, казалось, с не меньшим изумлением, чем он на неё.

— Царевна Ксения! — Димитрий опомнился первым. — Хотя этот титул не принадлежит тебе по праву, я все-равно почитаю визит твой за честь, и готов оказать тебе всемерную поддержку и покровительство! Обещаю, ты ни в чем не будешь иметь стеснения, или недостатка!

Он поклонился Ирине и добавил, обращаясь к слугам: — Отведите царевну в баню, и принесите лучшие одежды — пусть займет достойное место на моем пиру!

Казалось, Ирина собиралась что-то сказать в ответ, но (редкий случай!) промолчала, и лишь кивнула, не сводя с Димитрия глаз.

Ярослав проводил ее задумчивым взглядом. Реакция Ирины его озадачила.

— Ну, а теперь — за стол! — распорядился Димитрий. — Будем пировать!

* * *

— Государь! — Коган поклонился Федору, стоявшему у окна, прижавшись лбом к слюдяному стеклу. — Нужно укрепиться во дворце, перекрыть все доступы и вооружить всех верных людей! Мятежники скоро будут здесь!

Федор устало покачал головой. — Я не собираюсь позволить им загнать себя в нору, словно барсука! — бросил он. — Они сомневаются в праве моей крови на престол — что ж, пусть приходят и убедятся лично!

— Они убедятся лишь в том, что кровь Годуновых можно пустить точно также, как любую другую, — тихо сказал Коган. — Прошу, государь… Не нужно рисковать! Мы сможем изменить ситуацию в свою пользу — у меня есть… мощное оружие, которое образумит их. Но нам нужно время…

— Я — законный царь! — отчеканил Федор. — Патриарх благословил меня на царство, совершил священный обряд. Если эти безумцы посмеют обратить против меня оружие — их всех ждет анафема! Они не дерзнут.

Коган вздохнул. — Позволь хотя бы вооружить верных стрельцов, — проговорил он. — И поставить их охранять твои покои…

Федор вздохнул. — Будь по-твоему.

— Приведи ко мне начальника охраны, — обратился он к стрельцу, стоявшему у дверей залы с бердышом в руке.

Тот кивнул и удалился.

— Федор! — в зал торопливо вошла царица. Она тяжело дышала, в глазах ее плескался страх. — Они идут сюда! Толпа, которую ведут Шерефединов и Шуйский!

Лицо царя помрачнело. — Значит, все-таки, решились, — глухо вымолвил он. — Что ж… — он проверил, как вынимается из ножен меч.

— Нужно уходить, — скороговоркой заговорила царица, — пока есть время — бежать отсюда, в Лавру! Там монахи и святой Сергий, там мы будем в безопасности и сможем собрать верный народ…

— Какой верный народ? — с тоской в голосе ответил Федор. — Все ненавидят нас! Самозванец уже под Тулой, наше войско почти полностью переметнулось к нему, люди винят отца в голоде, смерти сына Годунова и бог весть в чем еще… Нет, мать, никто не заступится за нас. Или ты забыла, кто мой дед и твой отец?

Царица побледнела и перекрестилась. — Что же делать? — прошептала она.

— Выход есть! — вмешался Коган. — Мы сможем дать отпор бунтовщикам, я обещаю! Мне нужен только десяток стрельцов — и мы сможем отразить любой натиск!

— Будут тебе стрельцы, Яган, — грустно улыбнулся Федор. — Вот и они!

Действительно, в залу, в сопровождении солдат, уже входил воевода, имени которого Коган не помнил — его назначили совсем недавно.

— Вот, Яган, — сказал Федор. — Это — воевода Василий Голицын…

Воевода ухмыльнулся и сделал шаг навстречу царю.

— Здрав будь, государь! — сказал он.

В ту же секунду Коган насторожился — он услышал шум, доносящийся из коридора.

— Государь! — позвал он, но, в следующий миг, удар кулака отшвырнул его от двери.

— Вот они! — прокричал над ним чей-то голос.

Приподнявшись на локтях, Коган увидел, как в залу врываются вооруженные люди, среди которых был старик, виденный им сегодня в соборе, и двое его спутников — цыган и бандит.

— Измена?! — воскликнул Федор, выхватывая из ножен меч. — Ко мне, верные слуги!

Рынды шагнули вперед, с бердышами наперевес, заслоняя собой царя, но прогремели выстрелы, и они рухнули, распластавшись на полу. Темно багровые пятна расплывались на белых с золотом одеждах.

Федор зарычал и бросился с мечом на Шерефединова.

С неожиданным для своего возраста проворством, старик отскочил, вместо него на царя накинулись Молчанов и Рубец-Мосальский.

Истошно завопила царица, но вопль тут же оборвался, перейдя в надсадный хрип.

— Мама! — Федор обернулся, и в этот миг Молчанов бросился на него, и обхватил, прижимая руки к телу.

Выросший за спиной Федора Шерефединов накинул на шею царя кушак и затянул его.

Федор захрипел, хватаясь за кушак, пытаясь сбросить с горла удавку, но ему мешал Молчанов.

Лицо его побагровело, глаза вылезали из орбит.

Коган, парализованный ужасом, словно в кошмарном сне смотрел, как руки Федора бессильно поникли, колени подкосились, и юный монарх, проносивший царский венец всего лишь день, рухнул на пол. Его застывший взор, казалось, немым укором уставился на Когана.

Шерефединов переступил через тело царя, поддел его ногой. По лицу его промелькнула довольная злая улыбка. — Вот и поквитались, Борис, — пробормотал он.

Затем склонился над все еще хрипевшей царицей, покачал головой, и, выхватив из ножен кинжал, всадил его с размаху в неё.

Выпрямился, обвел взглядом распростертые на полу трупы и ухмыльнулся.

— Наша взяла! — сказал он.

Молчанов, Мосальский, Голицын и стрельцы разразились торжествующими воплями.

Коган, воспользовавшись всеобщим ликованием, начал медленно, ползком продвигаться к дверям. Сердце его лихорадочно колотилось. Медленно выпрямившись по стенке, он сделал шаг, и уже был на пороге, когда сзади раздался окрик: — Стой, жидовин!

Коган бросился бежать, не разбирая дороги. Следом раздался топот сапог.

Он знал эту часть дворца, и сейчас молился про себя, чтобы на пути ему не встретились захватчики. Но, видимо, дворец подвергся разграблению — там, где обычно стояли посты стражи, сейчас никого не было.

Он промчался по коридору, свернул на лестницу и оказался на своем этаже, где располагались выделенные ему комнаты, включая кельи для монахинь и «лабораторию».

На какую-то секунду он заколебался. Настасья…

Нет, слишком рискованно, на счету каждая секунда. Он бросился в лабораторию.

…и застыл на пороге.

Столы с реактивам были опрокинуты, инструменты и посуда разбросаны по полу.

Тело Иоганна Шварца, словно сломанная кукла, в неестественной позе лежало в луже крови посреди комнаты, по которой сновали стрельцы, переворачивая вверх дном все то, что еще не было перевернуто.

Один из них обернулся и хищно осклабился при виде Когана.

— Эва! Главный жид пожаловал! — гоготнул он. — А ну, подь сюда! Да не боись — не будешь мучаться, коли сразу расскажешь, где золото прячешь!

Коган затряс головой, отступая, и тут до него донесся пронзительный женский крик.

Настасья! Он застонал. Не успел! — билась мысль в висках.

Стрелец направился к нему, скаля кривые зубы.

Коган бросился к келье, распахнул дверь и едва не споткнулся о распростертое тело старой монахини. Пелагия…

Рослый стрелец обернулся к нему, лицо его было расцарапано, по рыжей бороде текла кровь.

Настасья, в разодранной одежде, пыталась вырваться из его хватки.

— Ты еще кто? — прорычал стрелец.

— Жид он, — хохотнул другой, появляясь за спиной Когана, и хватая его за шиворот. — Вишь, Мить, ты на его зазнобу, видать, глаз положил!

— Отпустите её, — хрипло сказал Коган. — Я… я покажу вам, где золото, много золота. Только отпустите!

— Ишь, как заговорил, — протянул тот, что держал его. — Слышал, Мить? Ну как, поверим жиду?

— Пусть сначала золото покажет! — отозвался другой, в глазах которого загорелся алчный блеск. — Тогда и с девкой решим! — он встряхнул Настасью и щелкнул языком. — Показывай!

Подталкиваемый в спину ножом, Коган направился в лабораторию.

Нужный ему ящик стоял у окна — он был раскрыт, пропитанные составом болванки были разбросаны по полу.

Он едва сдержал стон. Даже если успеть подобрать, нужно где-то добыть огонь…

Секунду спустя, его взгляд остановился на небольшой металлической колбе с привинченной крышкой, чудом уцелевшей среди погрома. Она была в двух шагах от него — в ней они со Шварцем проводили первые опыты, и, по идее, там должно было оставаться некоторое количество нитроглицерина… По крайней мере, достаточное для того, чтобы запустить реакцию.

— Ну?! — сердито рявкнул стрелец. — Где золото-то?

— Оно… оно спрятано… там… — Коган кивнул в сторону окна.

— Где — там? — подозрительно переспросил стрелец. Мы с ребятами там все обыскали!

— Вон те чурбачки, — Коган показал на сделанные им со Шварцем шашки. — Золото внутри них, мы специально его спрятали…

— Да? — стрелец сощурился. — Щас проверим! Смотри, жид, лучше бы ему там быть!

— Держи бабу! — велел он рыжему и направился к окну. Остальные стрельцы наперебой бросились собирать шашки.

Коган затаил дыхание. Он считал шаги. Один, два, три… Пора!

Он бросился в комнату, подхватил металлическую колбу, и метнулся назад. Стрельцы, кажется, что-то кричали, но он ничего не слышал, из-за стучащей в висках крови. Размахнувшись, он бросил колбу в стену у окна и тут же с силой налег на дверь.

Секунду спустя, его швырнуло на пол вместе с дверью. Дворец содрогнулся до основания, от грохота заложило уши.

Что-то упало на него сверху, он закашлялся и приподнялся, задыхаясь от кружащейся в воздухе пыли.

Взрывом снесло половину комнаты — стены с окном больше не было, вместо них высилась груда обломков, за которой виднелось небо.

Рядом с ним на полу валялась треснувшая дверь с вывороченными петлями, а чуть поодаль — рыжий стрелец и Настасья. Стрелец ошалело тряс головой, взгляд его был расфокусированным.

Коган, прихрамывая, подошел к нему и подобрал валяющийся нож.

Стрелец поднял голову, встретился с ним взглядом, и на лице его отразился дикий животный ужас; пятясь задом на карачках, он начал отползать, непрерывно крестясь при этом.

Коган сделал еще один неуверенный шаг, стрелец заорал, вскочил и бросился бежать.

Коган склонился над Настасьей. Девушка была без сознания. Он бегло осмотрел голову — вроде цела, видимых повреждений не было. Пульс ровный. Он попытался поднять ее — Настасья застонала и открыла глаза.

При виде склонившегося над ней Когана глаза ее изумленно расширились.

— Что… — начала она слабым голосом.

— Шшш! — перебил ее Коган. — Нам надо бежать! Срочно!

Настасья замолчала и кивнула.

Он помог ей подняться. Спускаться во двор по развалинам было небезопасно, но о том, чтобы пытаться покинуть дворец обычным путем не могло быть и речи.

Осторожно, балансируя на шатающихся бревнах, они выбрались наружу.

— Куда мы идем? — подала голос Настасья, когда они смешавшись с толпой, оказались на соборной площади.

Коган вздохнул, глядя на пламенеющие багровыми отблесками кресты на куполах соборов в лучах солнца.

Ему вспомнились последние слова царицы, обращенные к Федору.

— В Лавру, — сказал он.

Глава 45

— За государя Димитрия!

Ярослав почти оглох от непрерывно провозглашаемых здравиц, гогота казаков и грохота литавр — пиршество сопровождалось почти непрерывным музыкальным аккомпанементом.

Раскрасневшийся Димитрий принимал поздравления, громко смеялся, шутил и был в прекрасном расположении духа.

Ему вторили чубатые казаки, опрокидывавшие в себя кружки браги одну за другой; польские офицеры держались особняком, но то тоже не отставали в выпивке.

Внимание Ярослава привлекли двое монахов, в черных сутанах, сидевших возле Димитрия. Они мало ели, едва пригубляли кубки и лишь изредка обменивались друг с другом скупыми фразами.

Пару раз он ловил на себе их заинтересованные взгляды, и это отчего-то тревожило его.

— Юшка! Поди сюда, друг!

Димитрий поднялся из-за стола и обнял подошедшего Беззубцева. Оба уже с трудом стояли на ногах и слегка покачивались.

— Ты для меня… Не пожалел! — бессвязно выкрикивал Димитрий. — Крест крестильный… От матушки!

Он всхлипнул. Монахи обменялись быстрыми взглядами.

— Я для тебя! Государь! — мычал Беззубцев, глядя на Димитрия преданными хмельными глазами.

— Ты же как брат мне теперь! — проникновенно сказал Димитрий. Он притянул атамана за голову и уткнулся лбом в его лоб.

— Вот! — объявил он, расстегивая ворот рубахи. — Ты мне мой старый крест вернул — а я тебе свой новый отдам! Махнемся крестами, брат!

И он, действительно, снял с шеи золотую цепь, на которой висел массивных размеров крест, усыпанный драгоценными камнями.

— Великая честь, государь! — взревел Беззубцев и схватил со стола ближайший кубок. — За государя Димитрия!

— За государя! — дружно заорали остальные.

Ярослав поморщился. Голова уже начинала реально болеть.

— Преклони к-колена! — Димитрий нахмурил брови, словно пытаясь что-то вспомнить. — П-посвящаю тебя в побратимы! Нет, то есть — в рыцари… А, неважно!

Он махнул рукой и собственноручно надел Беззубцеву на шею цепочку с крестом.

Ярослав вздрогнул, и, как завороженный, уставился на крест, висевший на груди атамана. Мысли стремительно завертелись.

Значит, крест, который он доставил Димитрию был, со слов блаженного, не тот…

Но Беззубцев получил взамен него новый крест! Значит… У него перехватило дыхание. Значит — вот тот крест, ради которого он шел в Путивль!

Именно его и нужно вернуть! Но как?

Он лихорадочно думал. Завладеть крестом — полдела, но что потом? Как перенестись обратно, в свое время? Хронин говорил что-то о гранях… Как произошел перенос в прошлый раз? Он был в келье блаженного и потом просто шагнул… куда? В собор! И обратно он тоже перенесся из собора. Значит, нужно найти храм — возможно, они как-то связаны с крестами…

Разгоряченный Беззубцев плюхнулся на лавку рядом с ним.

— Чего грустишь, волхв? — гоготнул он, хлопая Ярослава по спине. — Гони тоску — сегодня гуляем! Эй, ты! — бросил он подбежавшему слуге. — Почему моя чарка пустая?!

— Юшка, — осторожно сказал Ярослав. — Покажи крест, который тебе государь подарил?

— А? — Беззубцев оторвался от чаши. — Нравится? Царский подарок! Одних самоцветов тут — пол-Москвы купить можно! Но не продам — никогда не продам! На, смотри!

Он снял с шеи крест и сунул его под нос Ярославу.

Ярослав осторожно взял его в руки. Тяжелый, из серебра, с инкрустацией из камней — похоже, бриллианты, и еще, кажется, изумруды и сапфиры.

Такой, действительно, стоил целое состояние, и Ярослав засомневался, что этот крест мог быть тем самым, о котором говорила старуха. Все-таки, насколько он помнил, у неё был обычный металлический крест, хоть и древний. Но других все-равно не было, к тому же, может быть, его позже переплавили, или еще что.

— За государя!

Ярослав поднялся вместе со всеми, и, пока Беззубцев опрокидывал кубок под очередную здравицу, осторожно перешагнул через лавку, выбираясь из-за стола.

На него никто не обращал внимания — брага лилась рекой. Ярослав убрал крест за пазуху и начал потихоньку пятиться к дверям. Достигнув их, выскользнул из зала и перевел дух. Получилось!

Он торопливо спустился по лестнице, миновал пустую залу и вышел на крыльцо.

Стража по-прежнему пировала за бочками; Ворона нигде не было видно.

Ярослав незамеченным спустился с крыльца и направился по улице прочь от терема.

Где-то здесь неподалеку определенно должна быть церковь…

Храм, действительно, нашелся быстро — его купол, увенчанный крестом, возвышался в конце улицы.

Ярослав прибавил шаг и, одновременно, услышал шаги за спиной.

Обернувшись, он увидел две фигуры в сутанах, приближающихся к нему. Монахи, которые были на пиру! Значит, они и в самом деле следили за ним!

Ярослав двинулся дальше, постепенно ускоряясь. Монахи следовали за ним. Он побежал, слыша их топот позади себя.

Высокий каменный собор навис над ним величавым монументом. Ярослав ухватился за деревянную скобу, служившую ручкой двери.

— Стой! — донеслось до него. Он с усилием потянул на себя дверь и обернулся на пороге.

Монахи стояли в нескольких шагах от него.

— Не делай этого! — предупредил один из них. В его голосе звучал странный акцент.

— Почему это? — спросил Ярослав. — Кто вы вообще, и какое вам дело до меня?

— Какое дело тебе до чужого креста, — сказал второй. — Верни его, мы отнесем его владельцу, и сделаем вид, что ничего не было.

Ярослав усмехнулся. — Может, это я отнесу его настоящему владельцу? Почему вы преследуете меня?

— Верни крест, — повторил первый. — Ты все-равно не сможешь ничего изменить! Будет только хуже. Мы все-равно получим своё.

— Кто это — мы? — спросил Ярослав.

— Мы — Орден, — прошелестел голос монаха. — Мы — те, кто следит за порядком и законом. Верни крест!

Ярослав покачал головой. — Я вам не верю, — сказал он. И креста вы не получите!

С этими словами, он шагнул в храм, сжимая крест в кулаке.

В следующий миг он ощутил, как темнота сгустилась вокруг него, виски сдавило, словно тисками, голова закружилась. Он как будто проваливался в пустоту, и, на всякий случай, сильнее сжал крест в руках. Яркая вспышка возникла перед его глазами, а затем все стихло.

* * *

Ночь. Звездное небо над головой. Молодой месяц. Новолуние.

Он стоит на берегу реки, опираясь на палку. Где-то далеко на востоке первые лучи солнца начинают подсвечивать горизонт алым.

Он уже ощущает знакомые предвестники приступа: покалывание в пальцах, сжимающих деревянную клюку, пока еще тупая, пульсирующая боль в висках, накатывающая тошнота.

Он вглядывается в свое отражение в воде — на него смотрит седой старик с обезображенным ожогом лицом, губы его кривятся в горькой ухмылке.

Снова и снова — видения из прошлого, боль, беспамятство, и мир, в котором все изменилось.

Мир, в котором он по-прежнему остается чужаком, безумцем, калекой. Он вздыхает, продолжая глядеть на темные воды реки. Говорят, нельзя войти в неё дважды. Он знает это, как никто другой.

Край солнечного диска показывается над горизонтом, и на фоне багрово-кровавых небес, кажется черным.

В следующий миг боль охватывает его, судорога сводит руки и ноги, он падает, задыхаясь, мир темнеет.

— Это для его же блага, — раздается мягкий бархатный голос. — К сожалению, других вариантов у нас не осталось. Давайте разряд!

В ушах стоит собственный крик, рвущийся из легких, нестерпимая боль пронзает виски, он проваливается в темноту, под знакомый бессмысленный возглас:

— Тринадцатая, вызов, один-три!

Content

Павел Иванов
ГРАНИ ВЕКОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45