Эрман Кристина Линн

Колода предзнаменований

Christine Lynn Hermann

The Deck of Omens

© 2020 by Christine Lynn Hermann

© JulianBuijzen, studiovin, trezordia, Prokrida, Roxana Bashyrova,

Michael Mehrhoff, Jan Hendrik / Shutterstock.com

© Харченко А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Моим родителям, которые привили мне любовь к книгам.

Часть 1

Семерка Ветвей

1

Все важные события в жизни Мэй Готорн произошли под деревом в ее саду.

Под ним она появилась на свет шестнадцать лет назад; ее упрямая мать до последнего не признавала, что у нее начались роды, и в итоге, когда ночь сменилась рассветом, жарким летним утром, она родила самостоятельно, после чего поехала с новорожденной дочерью в больницу.

Под ним Мэй впервые коснулась колоды Предзнаменований. Поспорила со старшим братом, кто быстрее залезет на ветки. Шептала тысячу секретов узлу в центре ствола, навеки застывшему в форме полуприкрытого глаза. Когда ей не спалось, она украдкой выходила на улицу и сворачивалась на покрове из мха и упавших со скрюченных веток боярышника листьев. Его глубокое, равномерное сердцебиение неизменно убаюкивало ее.

Это единственное место в мире, где Мэй чувствовала себя в безопасности, где ей не приходилось играть роль сестры или дочери, чтобы привлечь к себе внимание. А теперь, после полутора веков наблюдения за ее семьей, дерева не стало. Его теплая кора превратилась в рыжевато-бурый камень.

Мэй прижала руку к стволу боярышника, в честь которого была названа ее семья, и отчаянно прислушалась к биению его сердца.

– Ничего, – сказала она хриплым от паники голосом. – Оно мертво.

– Мы не знаем этого наверняка.

Августа Готорн, мать Мэй, обошла дерево с другой стороны. Ее гладкие светлые волосы были зачесаны назад. На ней была черная шелковая пижама, такие же перчатки и наспех надетые рабочие сапоги. Позади нее блестели тусклые рассветные лучи, в свете которых темные мешки под ее глазами напоминали глубокие впадины.

Дерево воззвало к ней точно так же, как к Мэй. Его крик о помощи разбудил их на заре. Когда Мэй раздвинула шторы и выглянула в окно, ее сердце бешено заколотилось, горло сдавило от беззвучного крика. Вместо того чтобы легонько покачиваться на утреннем ветру, ветви боярышника полностью застыли.

Что примечательно, дерево не воззвало к Джастину, старшему брату Мэй. Обнаружив мать в саду, Мэй тут же побежала за ним, но он даже не открыл дверь своей спальни. И тогда она поняла, что дерево его не заботило – не могло заботить – в той же мере, что и ее.

А вот ее матери было не все равно. Они вместе стояли на заднем дворике и рассматривали окаменевший труп боярышника. Мэй изо всех сил делала вид, что не замечала слез, блестевших в глазах Августы Готорн.

– Мы сами уладим эту проблему, – сказала она. – Только мы вдвоем. Обременять твоего брата нет смысла.

В кои-то веки Мэй не разозлилась на мать за это, что та позволила Джастину соскочить с крючка.

Когда Готорну исполнялось шестнадцать, он просил дерево наделить его силой, которая принадлежала их семье по праву рождения. Это позволяло им защищать Четверку Дорог от монстра, заточенного в мертвом лесу под названием Серость. Но Джастин провалил свой ритуал. А значит, он никогда не получит силу и не понесет ответственность за нее. Просить его помочь лишь для того, чтобы он бездеятельно наблюдал за их работой, было бы жестоко.

Это также давало Мэй возможность показать матери, почему дерево выбрало ее, а не Джастина. Потому что она могла справиться с любой трудностью, которую подкидывала ей Четверка Дорог. Даже с этой.

– Никто не должен об этом узнать, – продолжила Августа, глядя на ветки. – Если город услышит о подобном нападении на нашу семью, последствия будут катастрофическими.

– Нападении, – повторила Мэй, и во рту появился неприятный кислый привкус.

Верные слова, но тем не менее опасные. Потому что это нападение совершил не монстр, от которого они должны были защищать город, а один из их так называемых союзников. Человек, которого она раньше считала другом.

– Это вина Харпер Карлайл, – прошептала она. Харпер, которая обладала невероятной силой, но доселе об этом не знала. – Она вернула себе память.

Августа мрачно кивнула.

– Это единственное объяснение.

Мэй снова посмотрела на боярышник, который выглядел скорее красным, чем коричневым в свете восходящего солнца, и подумала о последних неделях. О то, как корни, объединявшие Четверку Дорог, разнялись и переплелись заново.

С того дня как она достала карту Вайолет Сондерс месяц назад, в ее разуме открылся проход – корни проделали тоннель, которого она никогда прежде не видела. И он все изменил. Мэй могла остановить их, позволить корням загнить. Вместо этого она решила довериться брату с Айзеком и вернуть стертые Августой воспоминания Вайолет Сондерс. Она верила, что это было верным поступком, чтобы обезопасить город.

И Вайолет действительно спасла Четверку Дорог, но наверняка она догадалась, что Августа способна на гораздо большее. Что она использовала свою силу против других основателей, как Харпер. Судя по всему, Вайолет разобралась, как вернуть ей воспоминания, и Харпер вздумала отомстить семье, которая их забрала. А значит то, что произошло с боярышником, – вина Мэй. По ее животу поднялось густое и пузырящееся чувство стыда, и она задумалась, как скоро мать догадается о ее проступке.

Последние семь лет Мэй была идеальной дочерью. Но у Августы Готорн хорошая память, и вряд ли она забыла, что предшествовало этим семи годам, когда любовь и внимание дочери были предназначены сугубо ее отцу. Неважно, как вела себя Мэй сейчас. Августа никогда не будет полностью доверять ей. И если она узнает, что Мэй натворила, это разрушит их и без того хрупкое перемирие – возможно, навсегда.

– Как, по-твоему, это произошло? – спокойно спросила Мэй.

– Сондерсы, – без промедлений ответила ее мать. По телу Мэй прокатилась волна облегчения. – Глупо было думать, что я смогу внести изменения в древний союз Карлайлов и Сондерсов. Радоваться, что Джун… – Она покачала головой и прижала ладонь в перчатке ко рту.

– Ладно, значит, Сондерсы вернули Харпер память, – спешно продолжила Мэй. Ей самой не нравилось повышенное внимание к своей персоне, когда эмоции брали над ней верх и она могла оказать матери ту же любезность. – Что нам теперь делать?

Лицо Августы сморщилось от злости.

– Если за этим действительно стоит Харпер Карлайл, мы позаботимся о том, чтобы она все исправила и ответила за свой поступок.

Слово «мы» зажгло в Мэй огонек надежды – это прозвучало как обещание.

– Да. Мы позаботимся об этом.

Августа с одобрением посмотрела на дочь.

– Полагаю, ты знаешь, что должна сделать дальше.

Мэй тяжко вздохнула, но кивнула. Дело было не в том, что она не хотела использовать свои способности, – просто Августа никогда не просила о помощи, которая не касалась бы ее сил. Казалось, это единственное, что интересовало ее в дочери.

– Ты хочешь, чтобы я погадала.

– Да, – Августа показала на боярышник. – Но не мне, а самому дереву. Это возможно?

Мэй перевела взгляд на боярышник, и ее сердце подскочило к горлу. Если бы все оставалось как прежде, сейчас маленькие ветки гнулись бы на ветру, а наверху, угнездившись среди медно-желтых листьев, чирикали бы птицы. Но боярышник оставался неподвижным и не подавал признаков жизни, все птицы улетели. Возможно, их спугнули, а возможно, они тоже окаменели. Проведя последние три недели в компании Харпер Карлайл, Мэй выяснила, что та не знала жалости. Впрочем, настоящая жизненная сила дерева крылась не в ветках, не в узле на стволе и даже не в пожелтевших листьях.

А в корнях – вот что было действительно важно.

– Думаю, да, – Мэй потянулась в карман розовой пижамы и, достав колоду Предзнаменований, присела у основания дерева. – Сделаю все, что в моих силах.

Августа поджала губы, и Мэй догадалась, о чем подумала мать: что все ее усилия не гарантировали победу. Что ее сил всегда было недостаточно. Но она все равно села рядом с дочерью.

Колода Предзнаменований была их главной семейной реликвией, созданной основательницей семьи, Хетти Готорн, из коры этого самого дерева. В чужих руках она была бесполезна, но в руках Мэй приобретала силу – возможность заглянуть в прошлое и будущее живого координатора, если, конечно, будут заданы правильные вопросы. Карты постоянно менялись, эволюционируя с каждым поколением, чтобы четче отразить ситуацию в городе и позволить предугадать ее исход. Единственный человек, чью судьбу Мэй не могла прочесть, это она сама.

Мэй дрожащими руками перетасовала колоду и попыталась дотянуться до связи, всегда возникавшей на задворках сознания, когда она прикасалась к картам и открывала путь, по которому больше никто не мог пройти. Жизни людей, сложные, изворотливые, полные мириад возможностей. Ее задача – последовать по наиболее вероятному пути, использовать карты в качестве проводника, который поможет преодолеть любые внутренние беспорядки. Люди, как она узнала, часто жили самообманом касаемо того, откуда они пришли и куда направлялись.

Но в ее работу не входило натолкнуть их на истинный путь. Ее работа – сказать правду, независимо от того, понравится она им или нет.

На секунду проход закрылся перед Мэй, и в ее груди набух пузырек паники, который лопнул, как только по телу прокатилось знакомое чувство. Она ахнула от облегчения. Значит, боярышник не погиб, а просто пострадал, и теперь Мэй сможет найти способ вылечить его. Ведь без дерева их семья будет уничтожена; без дерева она – ничто.

– Как нам исправить то, что с тобой произошло? – спросила Мэй окаменевший ствол, обращаясь напрямую к узловатому, полузакрытому глазу. В ее разуме распростерлась дорога, и она пошла по ней. В мыслях пронеслись сотни образов, и карты в ее руке начали исчезать одна за другой.

Во время первого чтения Мэй чуть не потеряла голову – образы незнакомых людей и непонятных символов появлялись так быстро, что она не успевала их осмыслить. Но она научилась просто пропускать их через себя, становиться сосудом для колоды Предзнаменований и семьи Готорн. Это было все равно что смотреть слайд-шоу. Сейчас она увидела пробку на главной улице, лужу странной переливающейся жидкости, мерцающее озеро Карлайлов. А затем, внезапно, самое четкое из видений: дерево с наполовину расплавленной корой. Что-то неправильное копошилось в обломках поваленного ствола. Сердцебиение Мэй ускорилось, когда от дерева поднялась серая струйка, напоминающая раскрывающуюся ладонь.

Видение поблекло, и в руке Мэй осталось три карты, а во рту – привкус гнили. Пробудилось то, что давно должно было быть похоронено, – трупы и нарушенные обещания, преданные друзья и обесчещенные семьи.

Августа внимательно присмотрелась к картам.

– Маловато для подробного чтения.

– Я не контролирую, сколько их останется. Ты это прекрасно знаешь.

Мэй подавила раздражение от того, что Августа всегда ставила под сомнение ее гадание, ее саму. Скандалы ничего не изменят, поэтому Мэй оставалось довольствоваться тем, что, по крайней мере, никто не знал, о чем она думала.

Мэй порывисто вдохнула, разложила карты на траве и прижала ладони к земле, впиваясь пальцами в глинистую почву. Представила, как хватает пробегающие под городом корни, – корни, которые уже давно обжились в ее душе.

Некоторые потомки основателей только и мечтали о том, чтобы уехать отсюда, но Мэй Готорн ни разу о таком не задумывалась.

Этот город – ее дом. По праву рождения.

А этот момент – на заре, с землей под ладонями и надеждой в сердце – был ее предназначением.

Мэй перевернула первую карту.

Это оказалась ее карта – Семерка Ветвей. На ней изображалась девушка с поднятыми руками и запрокинутой к небу головой. Ветви оплетали ее тело и уходили корнями в землю, пальцы вытягивались в ростки с проклюнувшимися из почек листьями.

Эта карта пугала Джастина. Он множество раз говорил, что его тревожило, как дерево захватило девушку. Но Мэй смотрела на нее иначе: она видела безмятежность на лице девушки, ее поза казалась расслабленной. Она принадлежала лесу, и лес принадлежал ей.

– Любопытно, – тихо сказала Августа.

Мэй попыталась расшифровать послание колоды. Ей редко выпадала собственная карта, если чтение не касалось родственников, – но, возможно, в какой-то степени дерево и было членом их семьи. Наверное, в этом крылась вся причина.

Она перевернула вторую карту, и ее сердце сжалось в груди.

Двойка Камней. Карта Харпер Карлайл. На рисунке было озеро, из которого показывалась рука, сжимающая в кулаке камень.

Чутье не подвело Мэй. Она действительно виновата в произошедшем и должна разобраться с этой проблемой, пока не стало еще хуже.

– Думаю, Харпер может все исправить. Это логично.

Скулы Августы пошли желваками.

– Полагаю, что так.

Мэй снова погрузила пальцы в грязь и, подумав о корнях, ощутила, как дорога в ее разуме немного удлинилась. Их связь с боярышником стала крепче. Еще одно видение: она стояла на том же месте, что и сейчас, и окаменевшее дерево вновь покрывалось корой. Однако она не чувствовала триумфа. Предыдущее видение не давало ей покоя, внушало глубокий страх и представляло собой проблему посерьезнее. Которой ей следовало заняться незамедлительно.

– Я не думаю, что моя карта здесь просто потому, что я провожу гадание, – сказала она, нахмурившись.

Августа вскинула бровь.

– Да?

Мэй сглотнула.

– Дерево просит меня о помощи.

– Ты уверена? – сомнение на лице матери ранило Мэй в самое сердце.

– Ты стала бы спрашивать такое у Джастина?

Мэй не собиралась говорить так откровенно. По поджавшимся губам Августы она догадалась, что позже поплатится за это, – лишением привилегий или неудачным графиком патрулей на следующую неделю. Но это несправедливо! Казалось, никто не верил, что она может сыграть хоть мало-мальски важную роль. И в глубине души Мэй боялась, что они правы.

– Джастина здесь нет, – отрезала Августа. – И у тебя осталась еще одна карта.

Мэй опустила взгляд на всевидящее око. На карту было проще смотреть, чем на родную мать. Ее руки задрожали от раскаленной и дурманящей ярости. Из-за дерева. Из-за матери, отчаянно цеплявшейся за ребенка, который не мог ей помочь, и игнорировавшей того, который мог.

В глубине ее разума дороги закручивались и извивались. Мэй почувствовала, как что-то расплетается, – ее дорога. Тонкая, колючая, скручивающаяся вокруг себя, как спутанный узел возможностей, который пока нельзя распутать.

Она пульсировала, как бьющееся сердце, и девушка впервые протянула к ней руку. Схватив ростки и сосредоточившись на этом пути, она позволила корням пробраться в свой разум.

«Она моя, – прошипела Мэй картам, самой Четверке Дорог. – Что бы ни произошло дальше, она моя».

От нее к картам прошел разряд энергии. Запылав между ее переплетенных пальцев, он прокатился по узору из ее старых ран на ладонях, которые уже давно исчезли. Мэй потребовалось все самообладание, чтобы сдержать крик.

Путь встал на место. Карты завибрировали… и менялись до тех пор, пока жар в ее ладонях не ослаб.

Мэй сделала глубокий вдох и подняла веки. Под ее ноздрями и по краям глаз собиралась кровь, размывая окружающий мир. Когда она моргнула, на штанах пижамы появились алые брызги.

– Что это было? – резко спросила Августа.

Ложь тихо и легко сорвалась с ее губ.

– Карты хотели сказать мне кое-что еще.

Но на самом деле все было совсем наоборот. Это Мэй хотела сказать кое-что картам… и они изменились. Они прислушались к ней.

Готорны на такое не способны. Но у нее получилось.

Мэй молча перевернула последнюю карту, готовясь увидеть свой путь и принять свое будущее.

И ахнула.

Ее взгляд упал на Крестоносца – рыцаря на лошади, вставшей на дыбы перед тем, как кинуться в атаку. Все его тело было скрыто доспехами, помимо двух пламенных глаз за забралом шлема.

Карта ее отца.

Даже не глядя на мать, Мэй знала, что увидит на ее лице только подавляющее, неминуемое разочарование. Августа настоит на том, что это ничего не значит и им не стоит обращать внимание на карту.

Но Мэй знала, что это не так.

Поскольку в таком контексте Крестоносец мог значить лишь одно: она не исцелит боярышник без помощи отца. И если ради этого ей придется пойти против желаний матери, то пусть будет так.

В конце концов, колода Предзнаменований повиновалась не Августе Готорн. А Мэй.

2

Неделю спустя

Харпер Карлайл ждала своей расплаты с клинком в руке и глубоким непроницаемым ужасом в сердце.

– Можешь опустить его, – спокойно сказала Вайолет Сондерс, агрессивно сжимая чашку кофе в руке. Они стояли плечом к плечу на заднем дворике ее внушительного особняка и смотрели на лес. Желтые верхушки деревьев на холме сияли пламенем в свете солнца. – Они не сделают тебе ничего плохого.

Харпер посмотрела в сторону двух людей внизу холма, примерно в двадцати шагах от них, и решила не опускать меч.

– Они – моя семья. Еще как сделают.

Идея встретиться принадлежала не ей, но Харпер согласилась, когда ее брат с сестрой написали Вайолет о своем отчаянном желании ее увидеть. Поскольку после недели изоляции в доме Сондерсов, где было абсолютно нечего делать, кроме как пялиться на жутковатые чучела животных, Харпер надоело прятаться.

Если она хотела когда-нибудь выйти из укрытия дома Вайолет, то должна была разобраться с этой проблемой. И как бы ей ни не хотелось с ними общаться, Сет и Митси Карлайл были не наихудшими из людей, с которыми ее ждала серьезная беседа.

После неловких приветствий брат с сестрой молча прошли через заднюю дверь. Вайолет загнала всех в гостиную, и Сет с Митси сели на широкий кожаный диван. Харпер заняла мягкое кресло и посмотрела на родственников, чувствуя острую боль в культе. Ее левая рука заканчивалась чуть ниже локтя – результат несчастного случая, произошедшего сразу после ритуала. Когда она была напугана или расстроена, то по-прежнему испытывала фантомные боли.

У Карлайлов явно бывали дни и получше. Длинные рыжие волосы Митси были собраны в небрежный пучок на затылке, подводка размазалась в уголках глаз, на подбородке проклюнулся прыщ. На Сете была футболка с надписью: «УГРОЗА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ», что, скорее, факт, нежели плохая шутка.

– Мы кое-что принесли, – тихо сказала Митси, ставя сумку на кофейный столик между ними. – Тут твоя одежда, косметика и все такое.

Харпер вскинула бровь.

– На тебе мой черный свитер.

– Я же не говорила, что вся одежда. – Митси было четырнадцать, и в этот момент ее раздраженное и капризное поведение полностью соответствовало возрасту. – Ты же знаешь, что все это необязательно, верно? Ты могла бы просто вернуться домой.

– Митси… – голос Сета прозвучал низко и хрипло. Потянувшись в карман, он достал мобильный телефон Харпер и кинул его на стол рядом с сумкой. – Она сбежала от нас в такой спешке, что ничего с собой не взяла. Харпер не вернется домой просто потому, что ты ее попросишь.

Харпер с тяжестью на сердце взглянула на вещи на столе. Ей хотелось дать Митси совет по уходу за кожей и отправить Сета помыть голову. Вместо этого она опустила меч на колени. Это единственное, что она взяла с собой, когда явилась сюда семь дней назад… ну, и еще грязную, промокшую насквозь сорочку, которую пришлось выкинуть.

– Сет прав, я не вернусь. Но не потому, что я пытаюсь сбежать от вас.

Митси подалась вперед.

– А поч… – она запнулась и понизила голос: – Ты не возвращаешься потому… что это правда? То, что говорят о тебе Готорны?

Сердце Харпер подскочило и бешено заколотилось. Вайолет, которая до этого момента хранила молчание, прочистила горло.

– Осторожно, – сказала она. Орфей, в прошлом домашний кот и ныне ее бессмертный спутник, запрыгнул на колени хозяйке. – Вы обещали не задавать слишком много вопросов.

Не то чтобы это было угрозой, но сестра и брат Харпер все равно напряглись.

Поэтому Харпер и попросила Вайолет присутствовать на их встрече. Не ради физической защиты – при необходимости она и сама могла прекрасно себя защитить, – а потому что она о многом не хотела говорить. Не была готова раскрыть правду. Но на этот вопрос она могла ответить.

– Все нормально. Ты хочешь увидеть, на что я способна? Хочешь доказательств?

Харпер мимолетно прикоснулась к листьям всеми забытого папоротника рядом со столом. А затем сделала глубокий вдох и толкнула.

В ночь, когда ее сила вернулась, она не пошла к дому Готорнов с осознанной мыслью уничтожить их дерево. Но, увидев длинные ветви боярышника, тянувшиеся на крышу и покачивавшиеся на ветру, она ощутила весь накопленный гнев от того, что с ней сделали: из-за отца, сомкнувшего руки на ее шее, из-за Церкви Четверки Богов в их темно-коричневых мантиях, из-за пялившегося на нее Джастина, из-за меча, прижатого к ее шее, и, разумеется, из-за вернувшихся воспоминаний о ночи ритуала. Ночи, когда Августа Готорн забрала ее силу, прежде чем у Харпер даже появилась возможность ее использовать.

Ясно дело, это Вайолет помогла ей вернуть память. В конце концов, они с мамой и сами прошли через подобное; очевидно, что это она разгадала секрет, как все исправить, очевидно, что это она оставила Харпер записку.

Ей нужно было еще столько всего понять. Разобраться со столькими эмоциями. Теперь Харпер понимала, почему последние несколько недель Джастин Готорн вел себя так странно по отношению к ней, – ведь это не его мать была виновата в том, что Харпер потеряла все.

А он.

Джастин предал ее в ночь ритуала. Продал своей матери даже раньше, чем у Харпер появился шанс использовать новообретенные способности.

Толкнул ее в озеро, что привело к несчастному случаю, стоившему ей руки… и отправил прямиком в Серость.

В тот момент Харпер потерялась в эмоциях; тоска по всему, что забрали у нее Джастин и его семья, вскружила ей голову. Она крепко прижала ладонь к стволу и вытолкнула в него всю свою злость. А, отстранившись, поняла, что боярышник стал неподвижным, и не захотела ничего менять.

На сей раз изменение было не таким радикальным. Листья замерли на месте, их зеленый цвет блекнул до рыжевато-бурого, пока растение не стало каменным. Но затем Харпер почувствовала что-то еще: желание продолжить. Камень распространился к горшку папоротника и пополз к полу. От паники у нее пересохло во рту, когда она осознала, что не может остановиться.

Вайолет взяла ее за плечо и перевела внимание на себя. Харпер резко выдохнула от облегчения – камень прекратил распространяться. Когда она подняла взгляд, Митси с Сетом смотрели на нее с раскрытыми от удивления ртами.

Первым заговорил ее брат:

– Вот черт!

Митси присела на пол, чтобы изучить растение. Когда она посмотрела на Харпер, ее глаза стали круглыми, как блюдца.

– У тебя есть сила?

Харпер горько, немного маниакально рассмеялась.

– Да.

– И ты использовала ее…

– На семье, которая заслуживала отмщения, – закончила она. – Так что да, я ушла, потому что не хотела, чтобы Августа Готорн наказывала вас из-за меня. Вы заслуживаете права принимать собственные решения, а не невольно мириться с моими.

– Решения? – Митси вернулась на диван и нервно дернула за сережку.

Харпер вздохнула. Этой части разговора она боялась больше всего.

– Августа Готорн забрала мои воспоминания о силе. Вы по-прежнему хотите патрулировать город ради нее, зная об этом?

Митси замешкалась.

– Мы патрулируем его ради безопасности.

– Как на его безопасность повлияло лишение меня силы? Будь у меня к ней доступ, возможно, пострадало бы меньше людей.

– Или, возможно, ты превратила бы в камень не только боярышник. – Харпер еще ни разу не слышала, чтобы Сет говорил таким серьезным тоном.

Ее желудок скрутило от тошноты. Она знала, что все этим и кончится… но все равно надеялась на обратное.

– Что ж… я буду здесь, если вы передумаете.

Когда брат с сестрой ушли – Митси спешно вышла за дверь, Сет двигался помедленнее, с подозрением поглядывая на медвежью голову в углу, – Вайолет помогла ей отнести вещи в комнату.

– Знаешь, ты могла бы рассказать им всю правду, – сказала она, когда Харпер спрятала одежду в затхлый старый комод и взяла телефон. – Возможно, это изменило бы их мнение.

Харпер оторвала взгляд от экрана. Она пыталась включить его, но батарейка села. Ее культя снова вздрогнула от фантомной боли.

Она решила остаться с Вайолет и ее матерью не только потому, что превратила боярышник в камень. На самом деле ей не хотелось возвращаться домой, потому что отец пытался убить ее. Благодаря Августе Готорн он этого не помнил, но Харпер никогда не забудет.

– Ты сама видела, как все было, – сказала она, поставив телефон на зарядку. – Они бы все равно мне не поверили. Августе даже не нужно использовать свои способности, чтобы держать их в готорновском кулаке.

Вайолет сжала губы в тонкую ниточку, явно не согласная с Харпер, но, к ее облегчению, подруга не стала развивать тему. Наверное, она догадывалась, что Харпер и так прошла через слишком многое.

– Ладно. Кстати… я собираюсь встретиться с Айзеком, чтобы покопаться в истории основателей. Хочешь присоединиться? Нам не помешает дополнительная пара глаз.

– Я не хочу сейчас видеться с Айзеком Салливаном. – Харпер знала, что ведет себя грубо и жалко, но ей было все равно. Жизнь ее и без того потрепала. – И я не могу выйти из дома, помнишь? Пока Готорны не решат, что не жаждут моей смерти, я застряла здесь.

– Обычно ты не ждешь, пока кто-то даст тебе разрешение, – заметила Вайолет, пронзая ее многозначительным взглядом. – Что изменилось?

Харпер замешкалась.

Правда заключалась в том, что ее долгое время все игнорировали. Легко быть дерзкой, когда на тебя никто не смотрит. Но внимание жителей города заставило ее вести себя осторожнее, так как ее следующий поступок в некотором роде станет основой, из которой они составят свое первое впечатление о ней. И больше всего ее настораживало внимание Готорнов.

– Ты права. Я просто не знаю, как заставить Готорнов увидеть во мне что-либо еще, кроме угрозы. А нам с тобой хорошо известно, как они расправляются с угрозами.

Вайолет задумалась.

– Я не уверена, что Готорны действительно видят в тебе угрозу. По крайней мере, не все.

– Ага, конечно.

– Я серьезно. – Вайолет замешкалась, но затем выдохнула и продолжила: – Помнишь, как Августа забрала мои воспоминания?

Харпер кивнула, и в ее животе возникло неприятное ощущение.

– Само собой.

– Ну, Мэй помогла мне их вернуть.

Харпер изумленно уставилась на нее.

– Да не может быть!

Мэй Готорн была безупречным белокурым роботом, миниатюрной версией своей матери с белоснежными зубами и бесконечным запасом розовых курток. Она – последний человек, который стал бы перечить воле Августы.

Но если Вайолет говорила правду, то именно это Мэй и сделала, да еще как!

– Знаю, звучит невероятно, – кивнула Вайолет. – Но все так и было. Возможно… тут все сложнее, чем тебе кажется.

Мобильный Харпер наконец-то ожил на тумбочке. На экране замигали десятки непрочитанных сообщений. Ей не нужно было смотреть на номер, чтобы узнать, от кого пришло большинство из них.

– Может, ты и права. – Она отвернулась от Вайолет и присмотрелась к телефону. Если подруга говорила правду насчет Мэй, то было бы логично предположить, что Джастин не злился на нее так сильно, как она думала. Наверняка был какой-то способ разобраться в их сложных отношениях. – Мне… мне нужно сделать один звонок.

Вечером, как и было оговорено, Вайолет встретилась с Айзеком Салливаном в зале ратуши. Знакомое эхо шагов по мраморному полу вызвало у нее легкое волнение. Они встречались с единственной целью уже третий раз за неделю, но у Вайолет не было причин полагать, что на этот раз они наконец-то добьются хоть какого-то прогресса.

К сожалению, ее другая идея провалилась ко всем чертям.

– Новая прическа, – заметил Айзек, выходя из затененного угла, подобно долговязому призраку. Уж очень он любил драматичные появления, хотя старался не пугать Вайолет после того, как она осыпала его всеми известными ругательствами, когда Айзек неожиданно вышел из темного коридора. – Решила заранее подготовиться к Хэллоуину? Если это часть твоего костюма, то знай, что в Четверке Дорог его не празднуют.

Прическу она действительно изменила. У Вайолет ушло полдня, чтобы покрасить свои темно-каштановые волосы, которые казались чуть ли не черными, в новый оттенок. Потребовались всего лишь осветлитель, тоник, дешевая краска, фен – и вот дело было сделано.

В результате ее боб-каре приобрело ярко-багряный цвет медальона основателей. Кровоточащей раны. Или розы.

«Я убью монстра», – прошептала Вайолет своему обновленному отражению. Слова эхом отразились от стен ванной, и в тот момент она почти поверила в их правдивость.

Сейчас же, глядя в глаза Айзеку, она чувствовала себя немного нелепо.

– Знаю, – кратко ответила Вайолет. Отмена Хэллоуина была еще одним пережитком Церкви Четверки Богов – никто не наряжался и не ходил по домам за сладостями, так как это считалось небезопасным. – Мне просто… захотелось перемен, ясно?

– Справедливо. – Айзек хмуро всмотрелся во тьму за ее спиной. – Ты пригласила Харпер?

– Попыталась, – с кислой физиономией ответила Вайолет. – Ее мое приглашение не заинтересовало. Для нее сейчас Готорны представляют более серьезную проблему, чем Зверь.

Вайолет не понаслышке знала, как опасен монстр. Борьба с ним была важнее, чем все их мелкие разногласия, но она не могла заставить Харпер увидеть это. Ее подруга и так прошла через слишком многое.

– Нам бы не помешала помощь еще одного основателя, – сказал Айзек.

Вайолет кивнула. Затем они поднялись по лестнице в конце зала к запертой двери, к которой Азек каким-то образом раздобыл ключ. Вела она к архиву основателей – лучшему источнику информации по истории Четверки Дорог, который им удалось найти. С тех пор как Айзек согласился помочь ей убить Зверя, архив стал их регулярным местом встреч.

Вайолет испытывала благодарность за то, что ей не пришлось искать все ответы в одиночку, но ей было сложно ограничить свои чувства к Айзеку одной только признательностью. Ее бесило, что в глубине души она ждала от него какой-нибудь реакции, – на прическу, на что угодно. Когда она только приехала в Четверку Дорог два месяца назад, то перепутала обыкновенную порядочность Айзека с романтическим влечением. Вайолет так изголодалась по эмоциональной связи с другим человеком, что не могла отличить дружбу от влюбленности. Что ж, теперь могла.

Айзек был влюблен, но все его чувства предназначались только Джастину Готорну. И неважно, что тот не отвечал взаимностью, что Джастин с Харпер погрязли в собственной запутанной истории. Это все равно ранило ее. Потому она чувствовала себя жалкой, постоянно ходила угрюмой и злилась на саму себя.

Включив ряд ослепительных флуоресцентных ламп, Вайолет часто заморгала и довольно вздохнула при виде знакомых кип бумаг. На противоположной стене портреты четырех основателей пристально наблюдали за ними с намеком на осуждение в глазах.

– Что ж, – начала она. – Приступим к чтению очередных бесполезных газет.

– Стой. – Айзек показал на столы по центру помещения, за которыми они сосредоточили свои поиски. Вайолет увидела стопку незнакомых материалов – потрепанные и зачитанные до дыр блокноты, напоминавшие дневник Стивена Сондерса. – Я нашел кое-что новое и подумал, что тебя это заинтересует.

– Что это? – спросила Вайолет, подходя к стопке.

– Они принадлежали членам Церкви Четверки Богов. Августа конфисковала их после того, как стерла фанатикам память, – это все, что удалось раздобыть о воскрешении их культа. Время встреч, ритуалы, записи об их делишках и тому подобное.

– И она отдала их тебе?

– Не-а. Я украл их из хранилища улик в участке.

Сердцебиение Вайолет участилось.

– Черт возьми! А это действительно может оказаться полезным.

– Ва-а-ау, – протянул Айзек. – Я на восемьдесят процентов уверен, что это был комплимент.

Вайолет подняла бровь.

– Будешь уверен на сто процентов, если Церковь написала, как схватить Зверя.

– Я нарушил закон ради тебя, и это вся твоя благодарность?

– Ты работаешь на Августу, – возразила Вайолет, открывая первый блокнот. На внутренней стороне обложки был вытеснен до боли знакомый символ: круг с пересекающими его четырьмя линиями, тянущимися к центру. – По сути, ты сам – закон.

– Я не сторожевой пес Готорнов, – голос Айзека прозвучал низко и пылко. – Ты же это понимаешь?

Вайолет подняла на него взгляд. Айзек смотрел на нее слишком пристально, и хоть она пошутила, по его виду было ясно, что ему важно, чтобы она так не думала.

– Да, разумеется.

Его челюсти расслабились, и он коротко кивнул.

– Хорошо.

В последнее время с Айзеком творилось что-то неладное – новый слой поверх других слоев проблем, который, как убеждала себя Вайолет, ее не касался. Кроме того, если не задавать вопросов, то она могла по-прежнему поддерживать иллюзию, что ей не было любопытно, как он получил шрам на шее, – или что на самом деле произошло с его семьей.

– В общем, – слишком быстро сменил тему Айзек, – я уже просмотрел архив Церкви. Можешь сама его изучить, если хочешь, но все самое интересное собрано здесь.

Он достал блокнот из стопки и, открыв его, постучал по имени на титульной странице. Морис Карлайл.

– Он принадлежал отцу Харпер.

Айзек кивнул.

– Честно говоря, я не знал, как Харпер воспримет то, что мы роемся в его вещах. Но ты сказала, что хочешь убить Зверя… и я сомневаюсь, что мы разгадаем тайну, которая мучила этот город полтора века, играя по правилам.

– Знаю, – тихо ответила Вайолет. – Мне все равно. Он испортил жизнь моей семье. Я хочу, чтобы он умер.

– Как и я.

– Ты уже прочел эти записи и наверняка что-то нашел, иначе не стал бы тратить мое время.

Айзек встретился с ней взглядом, и Вайолет поняла, что не ошиблась.

– Вот, – просто сказал он, открывая блокнот на заложенной странице. – Тут описан ритуал Церкви Четверки Богов, который они пытались провернуть с твоей мамой, чтобы сделать ее сосудом для Зверя.

Вайолет посмотрела на страницу. Текст был написан неразборчивым почерком.

«Зверь предупредил нас, что не выживет в Четверке Дорог в материальной форме без носителя. Если он покинет Серость на долгий период времени, то начнет чахнуть и умрет… Мы не можем позволить этому случиться. Нельзя запирать врата до того, как завершится перемещение его души».

У Вайолет пересохло во рту. Именно это они и искали: слабое место.

– Значит, если мы выманим Зверя, – медленно начала она, – так же, как Церковь, но отрежем ему путь в Серость…

– Он умрет, – закончил Айзек.

– Но как нам закрыть проход?

Он поднял руки в воздух.

– Моя сила распространяется на Серость, помнишь? Я могу уничтожить любой портал.

Вайолет сморщилась, вспоминая, чего стоило Айзеку противостоять Серости, но кивнула.

– Ладно. Но это не отвечает на вопрос, как нам его выманить. Нам понадобится кто-то, кто связан с ним. Кто-то… о…

Внезапно она будто вернулась в ночь ритуала и вновь смотрела на безжизненное тело своей матери в круге из костей. Смотрела на Роузи в своей спальне, в Серости, в башне.

Она не могла снова через это пройти. Не добровольно. Не тогда, когда ей потребовались все силы, просто чтобы сбежать оттуда живой.

– Вот уж нет! – Вайолет захлопнула блокнот. – Я отказываюсь быть приманкой для монстра.

– Ты сама согласилась, что мы не можем играть по правилам, – грубовато возразил Айзек. – И однажды тебе уже удалось выкинуть его из своей головы. Я знаю, что ты сможешь сделать это еще раз.

– Тогда все было по-другому, – прошептала Вайолет, думая о том, как Зверь заставил ее смотреть на медленно разлагавшуюся сестру, как с ее лица слезала кожа. – Да, в тот раз я его победила. Но если он вернется, то уже не даст мне так легко уйти. И мы даже не знаем, сработает ли это. Рискнуть всем ради теории… это безрассудно.

– Возможно, – согласился Айзек. – Но если ты действительно желаешь его смерти, то, скорее всего, это наша лучшая возможность.

– Мне нужно все обдумать. – Вайолет спрятала блокнот в сумку. – Просто дай мне немного времени, ладно?

Лицо Айзека смягчилось. Вайолет оценила, что он не попытался забрать у нее блокнот.

– Хорошо. Но знай, в Четверке Дорог еще никто не добивался перемен, действуя вполсилы. Мы платим за каждую победу.

Взгляд Вайолет метнулся к основателям на стене: таким серьезным, прекрасным и мертвым.

– Знаю, – сказала она, а затем развернулась и вышла за дверь.

3

Большинство жителей Четверки Дорог не заходили в чащу леса, особенно ночью. Но именно эта часть города нравилась Мэй больше всего. Откинув назад голову, она подвигала плечами, чтобы избавиться от напряжения, и прислушалась к чириканью птиц среди деревьев. Над ней висел желтый полумесяц – растущая луна, окруженная морем рассеянных звезд.

– Кажется, я подвернул лодыжку, – проворчал голос рядом с ней. – Теперь я точно не смогу участвовать в марафоне на следующей неделе.

Напряжение тут же вернулось. Она перевела взгляд с неба на темный силуэт справа – Джастина Готорна, старшего брата, золотого мальчика Четверки Дорог, терзаемого чувством вины, и бесспорного любимчика их матери.

– Ничего, переживешь, – сухо ответила Мэй. – Хватит ныть. И так повезло, что тебя снова взяли в патруль.

– Ага, на испытательный срок.

Мэй с горечью подумала, что это больше, чем Джастин заслуживал, учитывая, в какое дерьмо вляпалась их семья из-за него. Он предал их мать, а она все равно дала ему то, чего он хотел.

Джастин казался невосприимчивым к любым неприятностям – сколько ни сбивай его с ног, он всегда поднимался. Тем временем Мэй порой чувствовала, что разобьется на крошечные осколки, если ей придется разбираться с еще одной катастрофой.

– Давай просто сосредоточимся на завершении маршрута, – сказала она. Брат портил атмосферу ночного леса и напоминал о том, кем она не могла быть. – Нужно оставаться начеку. Мы не знаем, как или когда вернется отец.

Упоминание отца было дешевым трюком, но он сработал – Джастин тоже напрягся.

– Ты точно уверена, что видела его возвращение? – не в первый раз уточнил он.

В семье Готорн не говорили об Эзре Бишопе. Никто не устанавливал это правило намеренно, но Мэй все равно ему следовала – это негласная правда в море другой негласной правды, и Мэй наловчилась уклоняться от всего, что могло нарушить и без того хлипкий баланс между ней, мамой и Джастином.

Но сейчас этого было не избежать. И в глубине души она чувствовала признательность.

Августа ненавидела отца Мэй, а значит, само собой, его ненавидел и Джастин. Но Мэй скучала по нему. Он был единственным человеком, который всегда предпочитал ее Джастину. Который всегда внушал ей веру в то, что она особенная. Да, он не был идеальным, но то же можно сказать и об Августе.

– Уверена. Мама делает вид, что этого не произойдет, но карты не лгут.

Однако они изменились – ради нее. Но Джастин этого не знал. Никто не знал. И хоть Августа отреагировала на новость о возвращении в город своего бывшего примерно так же, как на возвращение своей бывшей – то есть твердо отказывалась это обсуждать, – Мэй знала, что выбранное ею будущее свершится.

Она доверяла картам. Доверяла себе.

– Знаю, – тихо сказал Джастин. – Но он уехал так давно… Я думал, что, возможно, на этот раз он исчезнет из нашей жизни навсегда.

Мэй помнила последний день отца в этом городе. Все началось с ссоры, как обычно, но в тот раз, когда Августа приказала ему выметаться, он прислушался.

«Я скоро вернусь», – сказал отец Мэй, целуя ее в светлую макушку. Она вцепилась в его талию, уткнулась головой в мягкую кожаную куртку и взвыла, как банши, когда Августа оттащила ее. Это был последний раз, когда она плакала на людях.

«Забери меня с собой», – молила она отца, и за это Августа ее никогда не простит.

Прошло уже семь лет – более чем достаточно времени, – но Мэй по-прежнему лелеяла надежду на его возвращение.

Птицы перестали издавать свои трели, в лесу раздавался только треск кустов под их ногами.

– Он обещал вернуться, – сказала Мэй Джастину.

Тот пожал своими широкими плечами, подсвечиваемыми сзади луной. Даже в темноте Мэй смогла разобрать его хмурую физиономию.

– Ага, вот только он нарушил все остальные свои обещания. С чего бы нам полагать, что он говорил правду в тот раз?

Слова вылетели прежде, чем она успела их проглотить:

– Тебе ли рассуждать о вранье.

Джастин насупился.

– Кто бы говорил, Мэй. Не думай, что я забыл, как ты выдала нас маме.

– Никого я не выдавала. Я беспокоилась о тебе и уже извинилась за то, что перегнула палку.

Она наговорила Джастину ужасных вещей и стыдилась этого. Но Мэй устала плестись за ним, пока он впутывал людей в опасные ситуации, и боялась, что его тяга к геройству закончится только трагедией. Айзек был слишком небезразличен к Джастину, чтобы сказать ему правду в лицо, а Августа слишком потакала сыну, чтобы увидеть эту правду. Мэй единственная, кто призвал Джастина к ответственности за его решения… но в конечном итоге это не имело значения.

Джастин стал героем, который помог спасти город, а боярышник Мэй стал камнем. Это несправедливо.

– Да, ты говорила, что тебе жаль, – продолжил Джастин. – Но мама годами лишала людей воспоминаний, и тебе всегда было наплевать.

– Неправда, – прошептала Мэй. – Меня заботит это больше, чем ты можешь себе представить.

Достаточно, чтобы вернуть память Вайолет. Но Мэй не могла вести себя как Джастин, не могла бесцеремонно пренебрегать правилами матери и ждать, что та примет ее с распростертыми объятиями. Джастину никогда не понять, как тяжело ей приходилось работать, чтобы к ней относились хотя бы вполовину так же хорошо, как к нему в неудачный день. Именно поэтому она не рассказала ему о Вайолет.

Его это попросту не впечатлит. Он не поймет, каким серьезным решением было для нее пойти против воли Августы.

Джастин закашлялся, скривился и, повернув к ней голову, отпрянул от ее нарастающей ярости.

– Черт возьми! Ты чувствуешь этот запах?

Мэй глубоко вдохнула. Она прекрасно знала, чем пах лес Четверки Дорог, – землей и дубами. В это время года в воздухе также нередко чувствовался слабый запах умирающих листьев.

Но Мэй учуяла волну гнили и, нахмурившись, прикрыла рот. Листья так не пахли. Возможно, где-то разлагался труп животного… но нет. Это нечто другое. Запах казался чуть ли не осязаемым, словно он заражал сам воздух вокруг нее.

– Да, – ответила Мэй, доставая фонарик из кармана, чтобы посветить в гущу кустов впереди.

И снова заметила, какая вокруг царит тишина, но в этот раз у нее возникло дурное предчувствие. Ей стоило бы давно обратить внимание на эту странность, но она была слишком увлечена спором с Джастином.

– Что-то не так.

– Думаешь, Серость снова кого-то поймала? – мрачно спросил Джастин, тоже доставая фонарик.

Мэй посветила на поляну вокруг них, пытаясь найти источник вони, но в лесу не было ничего необычного.

Она покачала головой.

– Трупы… пахнут совсем не так.

Тела, которые извергала из себя Серость, вызывали у Мэй глубочайшую тревогу, но, по крайней мере, она знала, как они выглядели. А что это было – нет.

Мэй подняла руку, чтобы понять, откуда дует ветер, и показала на деревья.

– Он исходит оттуда.

– Чудесно. – Джастин поперся через подлесок со всей деликатностью асфальтового катка.

– Эй! – крикнула Мэй ему вслед и неохотно пошла за ним. – Ты сейчас ведешь себя как типичный чувак из первых пяти минут ужастика. Надеюсь, ты в курсе.

– Мы на патруле, – жизнерадостно сообщил он. – Ввязываться в неприятности – наша работа.

Мэй была в корне не согласна. При столкновении с аномалией им следовало нанести ее на карту. Она разблокировала телефон и отметила их местонахождение, после чего отправила его Августе. Но Джастин вел себя по классике – нарушал правила, зная, что его всегда кто-нибудь подхватит в случае падения. Если Зверь его не убьет, то, возможно, она сама это сделает.

Земля резко поднималась вверх на небольшой холм. Мэй сделала перерыв на отдых, а Джастин, будучи в лучшей форме, как обычно, ушел вперед. Она как раз искала бутылку воды в рюкзаке, когда вдруг услышала свое имя.

– Мэй… – донесся голос Джастина из-за деревьев. – Я нашел.

Его тон прозвучал слишком мрачно для надменного: «Я же говорила, что ничего хорошего ждать не стоит!»

– Ладно, иду.

Мэй вскарабкалась на холм и нырнула под низкую ветку, сжимая нос в тщетной попытке перекрыть смрад гнили.

Джастин оцепенело стоял посреди небольшой поляны, направив дрожащий луч фонарика на дерево перед собой.

С ним было что-то жутко неправильное. Часть коричневой коры поблекла до темно-серого цвета, по стволу стекали ручейки странной жидкости, оставляя за собой скользкие, маслянистые следы. Исходящий от него запах был почти невыносимым. У Мэй заслезились глаза; она часто заморгала и закашлялась.

Затем подняла фонарик и, вздрогнув, проследила за распространявшейся серостью к веткам.

– Что, по-твоему, здесь происходит? – спросил Джастин приглушенным голосом, так как прикрывал рукой рот и нос.

– Не знаю, – ответила Мэй.

Она бывала в Серости лишь раз, когда спасала Джастина от Зверя после провального ритуала. Что-то в этом дереве напомнило ей лес из того измерения, пульсирующий и чужеродный, его ветки тянулись к ней, как загребущие руки. Однако оно выглядело иначе – несмотря на повреждения, уцелевшая кора казалась нормальной, по-прежнему частью Четверки Дорог.

Мэй сделала фотографию на мобильный и опустила фонарик к земле.

Внизу собиралась переливающаяся жидкость, впитываясь в почву. Мэй встревоженно наблюдала, как та ползла в их сторону. Она никогда о таком не слышала, но жидкость выглядела до боли знакомо.

– Нам лучше уйти, – сказала она, дергая Джастина за руку. – Вряд ли прикасаться к этой мерзости – хорошая идея.

В кои веки он не возражал, на его лице было написано беспокойство.

– Ага. Стой… что это?

Джастин показал на дерево, и Мэй посветила на него фонариком с жутким ощущением дежавю.

Кто его знает, почему ей потребовалось столько времени, чтобы узнать его. Но сейчас, увидев наполовину расплавленный ствол в ярком свете и поднимающуюся от него серую струйку, Мэй вспомнила, как сидела под боярышником всего несколько дней назад и вздрагивала от точно такой же картины. Прежде чем она успела полностью осознать, что это значит, струйка растворилась в воздухе, как облачко дыма. Мэй перевела луч на переливающиеся дорожки странной жидкости, которая по-прежнему подкрадывалась к ним, но следы серой струйки исчезли.

– Черт, – прошептала она, крепче обхватывая руку Джастина. У нее было видение об этом дереве, но она все равно не знала, что это… или как это остановить.

– Ты тоже это видела, – хрипло произнес Джастин. – Серость. Видела же, правда?

Мэй кивнула и ощутила тошноту.

– Давай выбираться отсюда. Мама должна об этом узнать.

Они спешно пошли обратно через лес, полностью позабыв о споре. Даже когда вонь давно прошла, Мэй все еще чувствовала прикосновение гнили к своей коже, словно та проникла в самые ее поры. Тот дым снова и снова поднимался в ее голове и протягивал к ней крючковатые пальцы.

Айзек Салливан прижал ладонь к склепу в их фамильном мавзолее, в котором должны были похоронить и его, и вздохнул. На мемориальной табличке по-прежнему было выгравировано его полное имя.

Он показал ей средний палец.

Ему не очень-то нравилось навещать свою могилу – это не самый приятный опыт, и если уж приходить к ней, то лучше в компании друга и украденного пива. Но сегодня это казалось необходимым, хотя Айзек был трезв как стеклышко и не общался с единственным другом, которого предпочел бы взять с собой.

– Эта гребаная семья, – пробормотал он, шагая вдоль ряда склепов; его шаги эхом отражались от мраморного пола мавзолея. – Этот гребаный город.

Большинство усопших жителей Четверки Дорог были похоронены глубоко под землей, их прах хранился в забытых коридорах катакомб под ратушей. Но все основатели владели собственным крылом в главном здании мавзолея. Он был построен из красно-коричневого камня и полированного мрамора, в строгих рядах склепов стояли десятки урн.

Взгляд Айзека метнулся к самой большой мемориальной доске в центре помещения, на которой был выгравирован фирменный кинжал Салливанов.

Здесь был похоронен Ричард Салливан. Основатель. Его предок.

Айзек не был знаком с ним лично, но это не имело значения – он ненавидел Ричарда. За то, что тот пошел на сделку, условий которой не понимал, с монстром, которого никогда толком не видел. За то, что запер своих потомков в городе, где люди умирали жуткой смертью, и доверил им положить этому конец. За то, что наделил Айзека силой, которая привела к урнам, аккуратно выставленным рядом с его пустой могилой.

Чувство вины обожгло ему горло и вызвало слезы в глазах, но Айзек заставил себя посмотреть на плиты по бокам от его. Калеба и Исайи. Это меньшее, что он мог сделать, учитывая, что два его старших брата погибли из-за него.

Скорбь по ним была жестоким, странным, двусторонним ножом, который заставал Айзека врасплох всякий раз, когда он думал, что начал исцеляться. Боль ослабла лишь после того, как он перестал пытаться остановить поток своих страданий и смирился с мыслью, что его горе всегда будет, как открытая рана.

Внезапно сзади прозвучал голос и вскрыл ее заново.

– И вправду, гребаная семейка, – сказал Габриэль. – Черт, как же я ненавижу это место.

Айзек повернулся, подавляя устойчивую пульсацию паники в груди, и воззрился на своего единственного оставшегося брата. Четыре года назад, когда Габриэль покинул город, он возвышался над Айзеком, но время поровняло их в росте. Хотя Айзек был долговязым, а Габриэль – широкоплечим и мускулистым. Из-под рукавов брата, заканчивавшихся на предплечьях, выглядывали татуировки, прикрывающие шрамы. Айзек изучил рисунок на одной руке: череп с кинжалом, вонзенным в глазницу.

Его собственный шрам – линия на шее – запульсировал под высоким воротником свитера. Сувенир на память с их прошлой встречи с Габриэлем.

– Ты сам захотел встретиться со мной здесь, – тихо сказал он, и слова отскочили от мраморных стен. – Необязательно делать это перед мертвыми.

– Ошибаешься, – спокойно возразил Габриэль. – Это семейное дело.

– Поэтому ты вернулся? – сердито спросил Айзек. – Чтобы отправить меня к ним?

Брат вздохнул.

– Я не собираюсь убивать тебя.

– Что-то мне с трудом в это верится.

Смотреть на Габриэля было все равно что заглянуть в портал в прошлое. Точно такое же ощущение охватило Айзека неделю назад, когда он встретил брата у развалин дома Салливанов. Тогда Айзек не промолвил ни слова. Острый, настойчивый страх лишил его дара речи. Вместо этого он кинулся бежать, окружавший пейзаж сливался с воспоминанием, от которого он давно пытался избавиться, о его четырнадцатом дне рождения – ночи, когда семья отвела его в лес за домом и попыталась перерезать ему горло.

В тот день он тоже убежал в лес, оставляя позади себя багровый след в виде темных, неровных пятен на пожелтевшей траве.

«Следуй за кровью, – часто слышал он фразу в детстве. – Следуй за кровью и найдешь Салливанов».

И, наконец, когда стало уже слишком поздно, Айзек понял ее значение.

Каким-то образом он выжил и за последние несколько лет убедил себя, что находится в безопасности. Но теперь Айзек осознал, как сильно ошибся. Он согласился встретиться с Габриэлем, потому что устал бежать. Потому что наконец-то мог столкнуться лицом к лицу с братом, но уже не в цепях, а со всем могуществом магии их семьи в своей крови. Но пока что Габриэль не делал попыток напасть на него. Казалось, он искренне хотел поговорить. Что еще хуже, поскольку много лет назад Айзек совершил ужасную ошибку и заслуживал наказания.

– Слушай, – миролюбиво начал Габриэль. – Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Ты мой брат. Я приехал из-за мамы.

Айзек напрягся.

– А что с ней?

Последние три года Майя Салливан лежала в больнице в коме. Айзек единственный из Салливанов, кто навещал ее, поскольку других в городе не осталось.

– Не знаю, в курсе ли ты, но я получал отчеты о ее медицинских записях, пока меня не было…

– Я тоже видел ее медицинские записи, – грубо перебил Айзек. – И видел ее. Ты хоть раз приходил к ней?

Стыд на лице брата послужил ему ответом. Айзек почувствовал прилив самодовольства.

– Суть не в этом, – сдержанно ответил Габриэль. – С недавних пор ее состояние ухудшилось. Врачи рекомендуют нам отключить ее от жизнеобеспечения.

Айзек окинул его испепеляющим взглядом.

– Она не подписывала отказ от реанимации.

– Знаю. Но ты действительно думаешь, что она хотела бы жить подобным образом?

Айзек вздрогнул. Может, Габриэль был прав, но мать – единственная из всей семьи, кто любил его. Было трудно расстаться с надеждой, что, пока она не испустила последний вздох, еще есть шанс на ее возвращение.

Для него любовь всегда сопровождалась болью – она была как оружие у его горла, которое семья и друзья бесстыдно использовали, чтобы контролировать его. Как вопрос без ответа, как нескончаемое ноющее чувство в груди, как далекое эхо воспоминаний, которые лучше забыть. Но даже все это не могло погасить надежду, что однажды он сможет заботиться о близких людях и чувствовать, что это победа, а не поражение. Что с эмоциональными связями станет проще, а не сложнее, быть человеком.

– Ты не знаешь, чего бы она хотела, – сказал он. – Никто из нас не знает.

– И никогда не узнает, – ответил Габриэль. – А значит, нам нужно принять наилучшее решение, исходя из той информации, что у нас есть. Мы оба совершеннолетние – медицинская доверенность дает нам право решать за нее. Врачи ничего не будут делать без согласия нас обоих.

– Вот и хорошо, – Айзек почувствовал, как по его жилам течет сила, нарастая наряду с его гневом. – Потому что я говорю «нет» и не собираюсь менять свое мнение.

– Айзек… – в голосе Габриэля четко слышалось предупреждение. – Ты уже не ребенок. Подобные решения непростые, но они необходимы. Хотя бы пообещай, что подумаешь об этом.

В ответ Айзек поднял руку. Воздух вокруг братьев замерцал, у его ладони собрался фиолетовый и красный свет. Габриэль медленно попятился.

– Ты прав, – прошептал Айзек. – Я уже не ребенок. А теперь оставь меня в покое.

Он сжал кулак и отвернулся от брата, испугавшись, что если будет смотреть на него еще секундой дольше, то на глазах выступят слезы. Когда Айзек оглянулся, Габриэль уже ушел. В кармане Айзека завибрировал телефон.

Нахмурившись, он достал его, ожидая очередных манипуляций со стороны брата. Но сообщение прислал не Габриэль… а Мэй.

– О нет, – пробормотал Айзек, вчитываясь в слова на экране. Затем неохотно напечатал ответ.

Через пару минут в дверях мавзолея появилась Мэй. Ее лицо, как всегда, источало высокомерие, вся одежда была розовой, но в том, как она барабанила ногтями по бедру, осматривая склепы с останками основателей, чувствовалась некая нервозность.

Смотреть на нее тоже было больно, но по другой причине. Она слишком походила на своего старшего брата.

– Ты тут что… просто тусуешься? – недоверчиво спросила Мэй, цокая каблуками по мраморному полу.

Айзек пожал плечами, так как не хотел рассказывать о Габриэле ни ей, ни кому-либо еще.

– Ну, сама понимаешь… отдаю дань уважения.

– Ага. – Мэй села на скамью и жестом показала, чтобы Айзек присоединился к ней. – Ну, тут хотя бы уединенно.

Айзек сел рядом и посмотрел на символ основателей, вырезанный в центре пола: круг с пересекающими его, четырьмя линиями. Случайные посетители могли бы подумать, что это крест, но Айзек знал правду.

Этот город жил в страхе перед совсем другим богом. Кем-то, скорее, чудовищным, нежели святым. Но для основателей это было примерно одно и то же. Могущество есть могущество, и люди всегда будут его жаждать, независимо от того, замаскировано ли оно красивыми словами и осторожными манипуляциями или оголено до клыков и когтей.

– Ну? – немного грубее, чем планировалось, начал он. Айзек все еще думал о Габриэле, но ждать не хотел общаясь с Готорнами, он пришел к выводу, что лучше переходить сразу к делу. – О чем ты хотела поговорить?

– Мне нужна твоя помощь. – Мэй пустилась рассказывать об увиденном больном дереве и его возможной связи с Серостью. – Нам нужно избавиться от этой проблемы, пока о ней не узнал весь город.

Но пока она говорила, в голове Айзека звучали собственные слова, произнесенные хриплым и сломленным голосом Джастину всего пару недель назад. «Я делаю все, что ты захочешь, потому что твое счастье важнее моих страданий».

Ему было невероятно трудно признаться в своих чувствах Джастину, зная, что они невзаимны. Но другого способа порвать их связь он не видел.

Слишком долго Айзек думал, что лучше – безопаснее – следовать за Готорнами, чем прокладывать собственную дорогу. Теперь он понимал, что это была нездоровое решение, и изо всех сил пытался его нарушить. Но это было не так уж легко.

Ответив так быстро на сообщение Мэй, он поддался соблазну. Неважно, что он был занят решением своих проблем. Инстинкт отложить их на потом ради Готорнов был слишком сильным, чтобы его игнорировать.

Но у Айзека появились собственные планы: поиски с Вайолет, разборки с Габриэлем. Все это принадлежало ему, они были его историей. И он не бросит их, просто чтобы защитить другую семью, – семью, которая всегда просила о слишком многом.

– Прости, – сказал он, вставая. – Я не буду спасать ситуацию за тебя. Не в этот раз.

Мэй изумленно уставилась на него.

– Что?! Но, Айзек, это может быть невероятно опасно!

– Тогда твоя семья с этим разберется, – резко парировал он. – Это ведь ваша работа, так?

До чего же приятно было отказать. Просто уйти, распахнуть двери мавзолея, прищуренно взглянуть на полуденное солнце и пойти через городскую площадь домой. Это ли не свобода?

4

Первый вдох свежего лесного воздуха стал для Харпер откровением. Она так долго пряталась в затхлом особняке Сондерсов, что почти забыла, каково в мире снаружи. Шпили дома исчезли за верхушками деревьев, и тяжесть в ее груди ослабла. С купола из веток над ее головой падали оранжевые листья.

Она подготовилась, насколько это вообще возможно. Харпер тщательно подошла к выбору наряда: удобные ботинки, джинсовая куртка с завязанным рукавом под культей и юбка до колен. В ножнах на поясе висел меч. Плюс ко всему, она идеально подвела глаза. Все это служило ей броней.

И все это перестало иметь значение, как только она вышла на беговую площадку за школой Четверки Дорог.

Асфальт укрывал слой сухих листьев, которые еще не успели смести. Уроки уже закончились, и сегодня у команды по бегу был выходной, но Джастин Готорн все равно пришел.

В основном дети предпочитали не сидеть на трибунах, а прятаться под ними, чтобы посплетничать, пообжиматься или покурить. Но сегодня Джастин сидел один с полупустой бутылкой воды рядом. К его лбу прилипли светлые пряди, сгорбленная поза выражала раздражение. Им потребовалось несколько дней, чтобы договориться о встрече: в конце концов, за ними пристально следили. Это единственное время, которое удалось выкроить.

Джастин заметил Харпер, и его глаза расшились от чего-то похожего на смесь страха и надежды. Здороваться не было смысла. Все любезности остались далеко в прошлом.

– Я знаю, что ты со мной сделал, – заявила Харпер, и ее слова раскатились по площадке. Снова подумав о его предательстве в ночь ритуала, она мысленно собрала всю свою злость и вцепилась в нее изо всех сил. – Что ты можешь сказать в свое оправдание?

– Я не хотел, чтобы ты потеряла память. – Джастин поднялся и за пару широких шагов преодолел бо́льшую часть расстояния между ними. Они стояли ровно на границе леса и трека, из-под асфальта выступали корни. – Но ты должна знать, Харпер, что как только появилась такая возможность, я нашел способ вернуть тебе воспоминания. Надеюсь, это чего-то да стоит.

– Я… что?! – Харпер нахмурилась. – Это Вайолет вернула мне воспоминания!

Лицо Джастина омрачилось.

– Я подумал… Когда ты предложила встретиться, я подумал, что ты знаешь…

– Знаю о чем?

– Это был я. – Его голос задрожал, но лицо оставалось непоколебимым. По горлу Харпер поднялась тошнота.

Джастин хороший лжец, но она сомневалась, что он врет. Не в этот раз.

Харпер ни разу не задумывалась, что за этим мог стоять Джастин, ведь ее воспоминания о нем были ужасными. Воспоминания о том, как он разрушил ее жизнь. Он бы ни за что не захотел возвращать ей их; в этом не было смысла! Харпер подумала о его виноватом поведении в последние несколько недель. Как он извинился за то, что причинил ей боль много лет назад. Она считала, что это просто притворство, способ принести ей еще большую боль.

Готорны держали ее в неведении, потому что боялись ее способностей. Заключили ее в клетке собственного разума на три года и воспользовались тем, что она не могла увидеть правду, чтобы посеять свою ложь. Но если Джастин не врал, то он обернулся против собственной семьи, – сделал то, что Харпер считала невозможным, – чтобы помочь ей.

– Тебе стоило рассказать мне, – прошептала она.

Мир словно переродился вокруг нее, такой шаткий и новый. В ней проснулось чувство вины, а затем злость, что Джастину вообще удалось его пробудить. Он спас и обрек ее; ранил и исцелил. Харпер одновременно ощущала тяжесть обоих поступков, и от этого прилива эмоций ей захотелось расплакаться. Это несправедливо, что ее лучший и худший моменты сводились к одному человеку.

– Знаю, – Джастин пнул асфальт носком кроссовки. – Мне жаль, что я был недостаточно храбрым, чтобы помочь тебе раньше. Мне жаль, что я прислушался к Августе. Мне жаль, что тебе пришлось провести годы в одиночестве и верить, что ты бессильна. Ты заслуживала лучшего.

Внезапно слезы подступили опасно близко к глазам.

– Спасибо.

– Я знаю, что ты никогда меня не простишь. И у тебя нет причин верить, что я больше ничего от тебя не скрываю.

Но Харпер верила ему. Потому что теперь она помнила ту ночь. Помнила, что в действительности тогда произошло. Она пришла в ужас, когда Августа Готорн напала на нее, и действовала рефлекторно, не понимая своей силы. Джастин защитил свою мать. И Харпер не простила его, вот уж нет, но она поняла, почему он толкнул ее в озеро, в Серость. Он не знал, к каким ужасным последствиям это приведет. Не знал, что бы она сделала с его матерью.

Харпер тоже этого не знала. Зато теперь она знала, каково чувствовать, как кожа Августы твердеет в ее хватке, видеть страх в глазах шерифа. Это было ужасающе. И необходимо. Такие люди как Августа не прислушивались к голосу разума – они подчинялись только страху.

А в тот момент Августа Готорн боялась ее – четырнадцатилетнюю девочку. Боялась до сих пор. Любопытно, что пугало ее больше: тот факт, что Харпер могущественнее, или то, что несмотря на все попытки этому воспрепятствовать, ее сын не оставлял Харпер в покое. От этой мысли в груди у нее все затрепетало. Последние три года она только и мечтала о силе и теперь стала ее обладательницей.

И пришла сюда, чтобы использовать ее.

Харпер хотела вернуть себе прежнюю жизнь и перестать прятаться в особняке Сондерсов. Джастин мог помочь с этим. Главное правильно разыграть карты.

– Ты сделал мне больно, – спокойно сказала она. – Я не стану притворяться, будто ничего не было, и не обещаю тебе прощение. Но я также знаю, что неправильно поступила с деревом вашей семьи. Я хочу найти способ решить нашу проблему так, чтобы больше никто не пострадал.

– Прекрасно. – Голос принадлежал не Джастину. Звонкий и плавный, он четко произносил каждый слог. – Значит, ты готова сотрудничать.

Мэй Готорн вышла из леса из-за спины брата, сжимая в руке колоду Предзнаменований. В свете солнца ее волосы оттенка пепельный блонд казались почти белыми, на шее, над шелковым блейзером цвета шампанского, светился медальон.

– Мэй? – резко спросил Джастин. – Что ты тут делаешь?

По Харпер поднялось раскаленное и острое чувство предательства. Глупо было полагать, что она сможет договориться о встрече с Готорном. Она посмотрела в сторону деревьев.

– Ты обещал прийти один! – сказала она, сердито поворачиваясь к Джастину.

– Я и пришел. – Он беспомощно переводил взгляд с сестры на Харпер. – Пожалуйста, ты должна мне поверить! Я не знал, что она там прячется.

Харпер замешкалась. Джастин выглядел по-настоящему растерянным. С другой стороны, не далее как пару минут назад она размышляла о том, какой он хороший лжец.

– И ты ждешь, что я поверю, что она шпионила за нами?

– Да! Потому что это правда!

– И, судя по всему, не зря, – Мэй покачала головой и посмотрела на Харпер с нескрываемым недоверием. – Ты напала на наше дерево. Мы не можем просто закрыть глаза на такую наглую провокацию. Тебе повезло, что мы не объявили тебе войну.

– Мэй! – осадил ее Джастин. – Ты не можешь кидаться такими словами, как «война»…

– Она уже это сделала, – процедила Харпер. – Слушай, Мэй, тебе лучше уйти. Мы с Джастином прекрасно улаживали все самостоятельно. Ты только ухудшаешь ситуацию.

– Никуда я не уйду, – Мэй скрестила руки. – Когда дело касается тебя, Джастин не дружит с логикой.

– Эй! – Джастин окинул ее испепеляющим взглядом.

Но Харпер поняла, что она здесь хозяйка положения. Хоть Вайолет и не рассказала ей о Джастине, она все равно знала, что Мэй тоже пошла против воли матери.

– Я знаю, что ты помогла Вайолет, – тихо произнесла Харпер, наслаждаясь смущением на лице Мэй. – Ты не такая идеальная, как все считают.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – огрызнулась та.

– Я знаю, что твоя семья годами превращала мою жизнь в ад. И все равно я была готова пойти на перемирие. Но раз ты такого плохого обо мне мнения, я передумала.

Мэй рванула в сторону Харпер, смущение на ее лице сменилось яростью. Джастин схватил ее за руку, но она отмахнулась от брата.

– Эй, – бессмысленно попытался успокоить их он. – Вам правда не стоит ссориться друг с другом…

Но для этого было немного поздно.

У Харпер оставались считанные секунды до того, как Мэй набросится на нее. Тяжесть ножен успокаивала; не зря она пришла сюда при оружии. Но, по правде, ей больше не нужен был меч, чтобы заставить своих обидчиков пожалеть о решении напасть на нее.

Она прижала ладонь к ближайшему дереву и вытолкнула в него всю свою злость.

В ту же секунду ствол начать каменеть и приобретать рыжевато-бурый оттенок. Но на этом все не закончилось. Птицы встревоженно разлетелись в разные стороны, камень спустился к лесной подстилке и зашуршал под листьями, распространяясь к деревьям неподалеку. Харпер чувствовала, как от нее распространялась сила – не только из руки; внезапно у нее закружилась голова, живот скрутило от знания, что она это сделала. Она попыталась убрать ладонь со ствола, довольная видом застывшей Мэй, которая с опаской наблюдала за приближением камня. Но ее ладонь будто приросла к дереву.

Могущество продолжало курсировать по ее телу, становясь сильнее, становясь слишком сильным, и в отчаянной попытке вернуть контроль над собой Харпер наконец убрала руку с коры.

Она вздрогнула и покачнулась, но преисполнилась решимостью не показывать слабость.

– Я ухожу, – холодно бросила Харпер, изо всех сил стараясь придать себе грозный вид. – Не подходите ко мне.

Она держалась до последнего, плетясь через лес, а отойдя на достаточно большое расстояние, упала на землю и закашлялась от рвотных позывов. Ее не стошнило, но она все равно плохо себя чувствовала и содрогалась от изнеможения. Застонав, она вытерла рот, обернулась… и, разумеется, увидела последовавшего за ней Джастина Готорна.

– Черт, – выругалась Харпер, поднимаясь на ноги. – Твоя сестра права, у тебя с логикой натянутые отношения. Ты что, не слышишь ни слова из того, что тебе говорят?

Он подошел ближе с грустным выражением лица.

– Ты вся дрожишь. Давай помогу…

– Так я и поверю тебе после того, что только что произошло. – Харпер оглянулась, ожидая увидеть Мэй, но Джастин покачал головой.

– На этот раз она не пойдет за нами, обещаю. Харпер…

Она покачнулась, и Джастин быстро подхватил ее под спину, осторожно опуская на землю и прислоняя к стволу дерева. Даже сквозь ткань джинсовой куртки его прикосновение казалось ласковым, и на секунду он находился достаточно близко, чтобы она могла рассмотреть маленькие веснушки на его носу и нежность в глазах. Но затем он отстранился, оставляя после себя запах мыла и костра, и Харпер разозлилась на то, что ей нравился этот аромат.

Джастин протянул ей бутылку воды, и она сделала глоток, прожигая его взглядом. Как он смел быть таким добрым и любезным после того, как она угрожала превратить его в камень?!

– Ты не знаешь, как ею пользоваться, да? Своей силой.

Харпер поборола желание выплеснуть остатки воды ему в лицо.

– Хочешь еще одной демонстрации?

– Спокойно, – Джастин присел рядом. – Я не пытался тебя оскорбить. Это просто… наблюдение. Большинство основателей проходит обучение после ритуала. У тебя этого не было.

– И ты говоришь это к тому?… – едко спросила Харпер.

– К тому, что, сомневаюсь, что ты знаешь, как оживить боярышник. Поэтому ты хотела запугать Мэй.

– И что, если так? – Харпер насупилась.

– То… ты могла бы научиться? Моя мама с радостью даст тебе пару уроков.

Харпер вскинула бровь.

– Я не буду брать уроки у твоей матери.

– Я проконтролирую ее, – быстро продолжил Джастин. – Может, у меня и нет силы, но мама прислушается ко мне. Если она будет тебя учить, то ты перестанешь считаться угрозой для моей семьи.

Харпер замешкалась. Идея, что она может хоть чему-то научиться у женщины, уничтожившей ее жизнь, звучала абсолютно безумно. Но Джастин был прав: это улучшит ее положение. Однако с Готорнами всегда есть какой-то подвох. Ей не потребовалось много времени, чтобы догадаться, какой.

– Ты хочешь вернуть дерево, – сухо сказала она. – И поэтому предлагаешь помощь своей семьи.

Джастин кивнул.

– Это небольшая плата за контроль.

Но дело было не только в контроле, а в том, что Готорны контролировали ее. Харпер не доверяла им, ничему не доверяла. К сожалению, у нее не было вариантов получше.

И часть нее по-прежнему воспламенялась, когда она думала о Джастине. Глупая, ужасная часть, которую было невозможно игнорировать.

– Я подумаю об этом, – медленно произнесла она и поднялась на ноги.

После встречи с Харпер Мэй побежала прямиком домой, решительно настроившись заставить маму понять, что Карлайлы – потенциальная угроза для них. Мэй заслуживала того, чтобы к ней прислушались.

К сожалению, Джастин умудрился прийти первым. Он позвонил Августе и рассказал ей ту извращенную, мерзкую правду, которая была ему на руку. А значит, Мэй вернулась к разъяренной матери, которая нервно расхаживала перед дверью в комнату для чтения и собиралась с мыслями, прежде чем зайти внутрь и накричать на своих детей.

Мэй хотелось взвыть от досады. Хотелось впиться окровавленными ногтями в землю. Хотелось потянуться через фамильный деревянный стол и расцарапать самодовольную ухмылку на лице брата.

Вместо этого она задушила свои эмоции, пока в ее голосе не остался только лед.

– Ты вернул Харпер ее воспоминания, – сказала она Джастину. Это не был вопрос. – Она превратила наше дерево в камень, а ты все равно приполз к ней на коленях.

Джастин вздрогнул.

– Моя личная жизнь тебя не касается.

– Касается, если она приводит к прямой атаке на всю нашу семью! – Мэй покачала головой.

– Наша мама поступила неправильно, – хрипло ответил он. – Я хотел исправить ее ошибку. Разве ты хотела не того же с Вайолет?

Джастин многозначительно на нее посмотрел, и Мэй охватила паника. Она надеялась, что он пропустил мимо ушей намек Харпер во время их ссоры, но очевидно, что нет.

Прежде чем она успела ответить, дверь скрипнула, и в комнату вошла Августа со своими огромными мастифами. Черные челюсти Брута задрожали, когда он обвинительно гавкнул на нее, и сердце Мэй кольнуло болью. Даже собаки злились на нее.

Она повернулась к Августе и с ужасом заметила разочарование во взгляде матери… направленном не на Джастина, а на нее.

– Ты рассказал ей, – выдохнула Мэй, глядя на брата. – Ты рассказал ей…

– Хватит криков, – спокойно сказала Августа, садясь перед ними. – Да, Мэй, твой брат рассказал, что, судя по всему, по городу ходит слух, будто это ты помогла Вайолет вернуть память. Это правда?

Сидя лицом к лицу с матерью, Мэй ничего не могла сделать, кроме как стыдливо кивнуть.

Скулы Августы пошли желваками.

– Что ж, ясно. Вы снова меня обманули. Джастин, с этой секунды ты под домашним арестом. Никаких марафонов. Никаких вечеринок. И определенно никаких патрулей.

Джастин напрягся, но кивнул.

– А что насчет того, чтобы Харпер присоединилась к нам? – спросил он, выпятив подбородок.

– У меня назначена встреча с Джунипер Сондерс, чтобы обсудить это. Ты тоже можешь пойти, если хочешь. А теперь… – она перевела взгляд на Мэй. – Выйди. Мне нужно поговорить с твоей сестрой.

Это и наказанием толком нельзя назвать, поняла Мэй. Джастина, как обычно, наградили за его проступки, в то время как ее вот-вот выпотрошат за них.

Она посмотрела в глаза матери, ожидая, когда та обрушит на нее топор.

– Ох, Мэй… – Лицо Августы было так похоже на ее собственное, однако Мэй не могла его прочесть; Августа научилась скрывать свои эмоции задолго до рождения дочери. – Будущее этого города очень долго лежало на моих плечах. Скоро оно будет возложено на твои плечи, и я должна знать, что ты способна нести эту ношу.

Мэй услышала нотки сомнения в ее словах. Это недоверие всегда было камнем преткновения между ними, потому что Мэй никогда не становилась первым выбором Августы, и они обе этого не забудут.

– Я способна, – устало ответила она.

– Ты не говорила, что можешь противостоять моей силе. – Фраза прозвучала тихо, опасно. – Почему?

Мэй замешкалась. У нее было столько причин хранить свою способность в секрете, но она боялась произносить их вслух.

– Я сомневалась, что смогу, – наконец выпалила она. – Вайолет была… проверкой. После всего произошедшего я не знала, как ты отреагируешь на новость, что я помогла ей.

Это была наглая ложь. Она знала, что Августа плохо отреагирует на ее поступок, ведь он значил, что Мэй – угроза для нее. А она всю жизнь наблюдала за тем, как мать расправлялась с угрозами. И без того казалось, что любое ее действие будет подвергнуто тщательному изучению и наказанию, и Мэй не хотелось давать Августе еще больше причин присматриваться к ней.

У нее зачесались ладони, и она в который раз подумала, что Августа не должна узнать, что она изменила будущее, – или о секрете, скрывавшемся под морем остальных, в ранах на руках, которые уже давно поблекли.

– Я беспокоюсь о тебе, Мэй. Ты зациклилась на Харпер и гнили, которую, по твоим словам, видела в лесу, а должна сосредоточиться на патруле и минимизации ущерба после Церкви Четверки Богов.

– В смысле «по моим словам»? – живот Мэй скрутило от дурного предчувствия.

– Я отправила помощников на указанное вами с Джастином место. Там не было никаких следов того, что вы якобы видели.

– У меня есть фотографии…

– Довольно. – Голос Августы не терпел возражений. – Мне нужно время, чтобы придумать соответствующее наказание за твой обман. Пока что я хочу, чтобы ты просто следовала приказам. Ходи на патруль. Никаких побочных миссий… и никаких вопросов. Ясно?

Слово камнем застряло в горле Мэй.

– Ясно.

Вернувшись в спальню, она плюхнулась на белоснежное одеяло и испустила сдавленный крик в подушку.

– Ты совсем одна, – прошептала Мэй, сворачиваясь клубком на кровати. Ей претило то, насколько жалко и правдиво звучали эти слова.

Как бы она ни пыталась быть идеальной дочерью для Августы, ничего не получалось. Ей никогда не сделать свою мать счастливой.

А значит, и защищать больше нечего. Нечего терять.

В голове Мэй загорелась идея и, шмыгнув носом, она перевернулась на бок.

Затем встала с кровати, выдвинула нижний ящик комода и убрала потайное дно. После ухода отца Августа избавилась от всех следов его присутствия в доме. В небольшой коробочке, спрятанной в комоде, хранились вещицы, которые Мэй удалось спасти от зачистки матери.

Фотографии – отец не любил фотографироваться, но Мэй сделала пару снимков его светлых волос и очков в тонкой оправе. Тяжелые серебряные часы. Сложенная фланелевая рубашка; залежалая, хотя Мэй казалось, что она по-прежнему немного пахла отцом – то есть виски и дубом.

И выведенный ручкой на пожелтевшем клочке бумаги номер телефона.

Отец вложил его ей в руку в день своего ухода, и Мэй хранила бумажку все эти годы, ожидая, когда же он свяжется с ней.

Но она устала ждать.

Мэй взяла мобильный и набрала номер.

5

За последние несколько месяцев у Вайолет кардинально поменялась жизнь, но одно осталось неизменным: игра на пианино стабильно приносила ей утешение. Она работала над композицией, которая превращалась из экспериментальных гамм и аккордов в поначалу топорную сонату. Независимо от того, получалось ли у нее, ей все равно нравился сам процесс. Сочиняя музыку, она, так сказать, развивала свои мышцы пианиста, и было что-то невероятно самоутверждающее в создании того, что принадлежало только ей.

Отвлечение шло ей на пользу. Вайолет не хотела думать о предложенном Айзеком плане… или о том, как быстро она его отвергла. Она сыграла до-диез минор, наслаждаясь тем, как звук звонко раскатился по комнате, и небрежно добавила к аккорду гармонию левой рукой.

– Все еще работаешь над своей новой композицией? – нерешительно поинтересовалась ее мама. – Звучит… интересно.

Вайолет фыркнула и обернулась. Позади нее стояла Джунипер Сондерс в своих очках для чтения и с выражением легкого замешательства на лице.

– Иными словами, звучит ужасно.

– Ни в коем случае!

– Ты слишком активно возражаешь. – Вайолет вскинула бровь. Сзади матери показался Орфей, дергая ушками. Она могла поклясться, что на морде серого полосатого кота читалось облегчение от того, что ее музыка, наконец, затихла. – Все нормально. Ты не обязана подбадривать меня, когда я лажаю… Я знаю, что мои волосы тоже не вызвали у тебя восторга.

– Во-первых, я твоя мать, так что буду поддерживать все твои покраски и музыкальные начинания. По крайней мере, ты не бегаешь по лесу и не подвергаешь себя смертельной опасности, – сухо ответила Джунипер. – И хочу напомнить, что тебе всего семнадцать, и учиться писать музыку – это немалый подвиг. Само собой, что ты не достигнешь совершенства за одну ночь.

Вайолет медленно, но уверенно привыкала к этой новой версии своей матери, которая хотела проводить время в компании дочери, а не избегала ее, и явно настроилась сделать из них семью из двух человек. В этом тоже не достигнуть совершенства за одну ночь, но зато они старались.

– Наверное, ты права. Просто… меня это бесит. Было бы круто, если бы у меня сразу все получилось.

Джунипер вздохнула и взяла на руки Орфея, поглаживая его между подрагивающими ушками.

– Жизнь так не работает. – Ее брови сошлись на переносице, и она показала на диван. – Присядешь? Нам нужно кое-что обсудить.

Вайолет села лицом к окну и лесу, спускавшемуся вниз по холму за домом. Октябрь подходил Четверке Дорог. Листья на дубах приобрели насыщенные красные и золотые оттенки, которые с удовольствием изобразила бы на холсте ее сестра Роузи, в свежем воздухе чувствовалось обещание скорых заморозков.

– Дай угадаю, – тихо сказала она. – Харпер?

Ее мать замешкалась.

– Ты слышала о случившемся?

– В смысле, помимо дерева?

Джунипер вздохнула.

– Да. Днем я получила любопытный звонок от Августы Готорн.

Она описала, что произошло на трэке у школы, – как Харпер продемонстрировала свою силу. И обратила внимание на то, что, несмотря на сумерки, она до сих пор не вернулась домой.

– Я надеялась, что ты знаешь, где она может быть, – закончила Джунипер.

Вайолет покачала головой, внезапно обеспокоившись.

– Она не отвечает на мои сообщения.

– Ну, она может ответить, если ты напишешь, что Августа Готорн хочет встретиться с ней и обсудить сделку.

Вайолет обескураженно воззрилась на мать.

– Сделку?! Какую еще сделку?

– Харпер нужно учиться, – спокойно ответила Джунипер. – Она могущественная, но непредсказуемая, и Готорны хотят исправить свои прежние ошибки, официально пригласив ее присоединиться к ним и развив ее таланты.

– Они просто хотят, чтобы она решала за них все проблемы, как Айзек, – пробурчала Вайолет.

– Но дело в том, что Готорны не единственные, кто может научить Харпер.

Внезапно Вайолет осенило.

– Ты хочешь, чтобы я убедила ее не соглашаться на сделку Августы. Ты хочешь, чтобы она осталась с нами.

Джунипер кивнула.

– У нашей семьи появился шанс вернуть власть над этим городом, Вайолет. Готорны только и делают, что врут всем и подвергают жителей опасности. Если мы все сделаем правильно, то изменим порядок вещей.

Вайолет замешкалась, ее желудок сжался от неприятного ощущения. Мать права: Готорнам нельзя доверить судьбу Четверки Дорог. Они лишили воспоминаний половину города, включая семью Сондерс. Люди погибли под их надзором. Серость окрепла. Но что-то в этом все равно казалось неправильным.

– Я не стану переубеждать Харпер, – сказала она, складывая руки на коленях. – Она заслуживает права решать самой, что для нее лучше.

– Ты действительно считаешь, что это ее решение? – Джунипер многозначительно на нее посмотрела. – Уверена, что Джастин Готорн всеми силами пытается переманить ее на их сторону.

– Джастин хороший парень, – Вайолет нахмурилась. – Я твоя дочь, а не инструмент. Как и Харпер.

– Разумеется! Я просто волнуюсь, что Августой может руководить желание отомстить, учитывая нашу историю.

– Вашу историю…

Они не говорили об этом, но Вайолет видела, как две женщины смотрели друг на друга, когда Джунипер вернула себе память. Многое начало обретать смысл. С тех пор она ждала, когда мать будет готова это обсудить.

В последнее время Вайолет только и делала, что ждала. Когда Айзек откроется ей. Когда Харпер остынет. Это действовало ей на нервы.

– Да, – кивнула Джунипер. – Мы с Августой встречались в школе.

– Я догадалась. Ты же знаешь, что можешь быть со мной откровенной, да?

На лице матери читалась некая уязвимость, которой Вайолет прежде за ней не замечала. Но она все равно узнала это выражение, так как часто видела его в зеркале.

– Я постоянно уговаривала себя рассказать вам с Роузи о своей ориентации, но… это трудно. В моей юности люди были не таких широких взглядов, как сейчас.

– Да, я понимаю.

Единственный человек, которому Вайолет не побоялась открыться, была Роузи, и то это не в счет. Потому что Роузи открылась ей первой и с радостью показала сестре своих любимых исполнителей, телешоу и книги, которые помогли ей разобраться в своей ориентации.

Вайолет знала, что их разговор с матерью будем другим. Но внезапно она поняла, что у них появилось нечто общее, и что раньше, не отдавая себе в этом отчета, она чувствовала себя очень одинокой. Ей хотелось, чтобы где-то кто-то знал правду о ней.

Она сделала глубокий вдох и посмотрела Джунипер прямо в глаза. Лицо матери подсвечивалось золотисто-оранжевым сиянием и тоже выдавало тревогу. И тогда Вайолет поняла, что, сколько бы тебе ни было лет, сколько бы раз ты этого ни делал, открываться на такую тему всегда страшно. И тот факт, что они обе были напуганы, странным образом успокаивал.

– Спасибо, что поделилась со мной, – тихо произнесла Вайолет. – И, мам? Э-э… я тоже.

Глаза Джунипер округлились.

– Вайолет… ты хочешь сказать…

– Да. В смысле, я никогда ни с кем не встречалась. Но я бисексуалка. И однажды я надеюсь начать отношения с кем-то.

Джунипер подалась вперед и взяла дочь за руки. Ее хватка была твердой и обнадеживающей.

– Я люблю тебя, – хрипло произнесла она. – И безумно рада, что ты доверилась мне. Я знаю, что нам обеим плохо даются подобные разговоры, но обещаю, что ты можешь поговорить со мной о своем избраннике или избраннице, и я всегда поддержу твой выбор.

Вайолет тихо фыркнула и попыталась не думать о темных кудрях Айзека.

– Пока говорить не о ком.

– Ну, если что-то изменится, я рядом. – Джунипер ненадолго замолчала, а затем добавила: – Честно, Вайолет, я рада, что ты завела столько новых друзей. Раньше я не припомню, чтобы ты собирала вокруг себя такой большой круг людей.

– Ты про тех людей, которые сейчас ненавидят друг друга?

Джунипер виновато сморщилась и убрала руки.

– Ты должна знать, что я не хотела вбивать клин между тобой и твоими друзьями. Просто… много лет назад я подвела свою семью, когда сбежала из Четверки Дорог. Это мой второй шанс, и я не могу снова их подвести.

– Я понимаю. Но если ты будешь решать проблемы так же, как Августа, то ты ничем не лучше ее.

– Ты права. – Джунипер помотала головой, слова давались ей нелегко. Они обе не привыкли к откровенным разговорам. Они единственные выжившие в семье… и единственные, кто нес бремя семейной драмы. – С моей стороны было неправильно пытаться использовать тебя, чтобы добраться до Харпер. Мне жаль.

– Спасибо, – искренне ответила Вайолет. – Я сделаю все возможное, чтобы поговорить с ней об этой встрече, но ничего не гарантирую.

Вайолет намотала бордовый локон на палец. Да, ее мать была права: Готорны не заслуживали, чтобы Харпер перешла на их сторону. Но Вайолет сомневалась, что ее семья лучше справится с управлением городом, чем они. Проблема крылась не в этом, а в том, что пока существовал Зверь, семьи основателей ни за что не прекратят ссориться. Но они слишком поглощены своими жалкими разборками и не могут увидеть картину целиком.

Раньше она боялась. Слишком беспокоилась о призраках, которых непременно увидит, если согласится на план Айзека, о цене неудачи, если что-то пойдет не так.

Но теперь Вайолет была готова. Наконец-то она поняла этот безрассудный блеск в глазах Айзека.

Айзек наблюдал за закатом с края до боли знакомой поляны, прищуренно глядя на лес, из которого должна была выйти Вайолет. Начало октября постепенно сказывалось на деревьях. Лес изобиловал жизнью настолько, насколько это возможно, когда знаешь, что умираешь: каждый листочек был пронизан красками, паря в воздухе и вытягиваясь кончиком к небу, чтобы коснуться его в последний раз, прежде чем быть втоптанным в землю. Айзек всегда считал, что осенняя листва прекраснее всего в свои последние дни, будто она пыталась напомнить миру, что ее нужно оплакивать, когда она опадет.

Вайолет вышла из-за деревьев. Серый полосатый кот шел рядом с ней, сверкая желтыми глазами в сумерках. Алая пряжа вокруг его уха совпадала с новым цветом ее волос.

– Уверена, что справишься? – спросил Айзек, когда она подошла ближе.

Ничего удивительного, что поначалу Вайолет была категорически против воссоздавать момент, который, несомненно, стал одним из худших в ее жизни. Но Айзек все равно удивился. Его подруга ворчливая и циничная, но важнее всего – она храбрая. Он не единожды видел это, когда они разбирались с Церковью Четверки Богов, или когда она столкнулась с Августой Готорн и Зверем. Мысль о том, что она достигла своего предела, не на шутку его встревожила.

Поэтому когда Вайолет закатила глаза и ответила: «Разумеется, я справлюсь. Что, теперь ты напуган?», он не смог сдержать улыбки.

– Нет, ни капельки.

Вайолет вскинула темную бровь.

– Странное время для улыбок.

– С таким лицом я убиваю монстров.

– Ага.

Вместе они настороженно вышли на поляну, где всего пару недель назад Церковь Четверки Богов пыталась вызволить Зверя из Серости, позволив ему занять тело Джунипер Сондерс. Последние воспоминания Айзека об этом месте были очень хаотичными. Он помнил, как последователей Церкви уводила полиция Четверки Дорог. Круг из костей, огороженный помощниками шерифа. Мигающие со всех сторон красно-синие огни, которые освещали облегчение в глазах Джастина Готорна.

Но запомнилось ему все это не из-за ритуала, а из-за того, что случилось после: Джастин остановил его на пути к машине Готорнов и сжал плечо. «Спасибо, – сказал он низким и хриплым голосом. – Если бы не ты, мы бы все погибли».

И тогда Айзек понял, что если он не научится говорить Джастину «нет», то всю оставшуюся жизнь будет гнаться за этими крошечными мгновениями признательности. Поэтому он решил положить этому конец раз и навсегда. Даже если это значило, что придется рассказать Джастину о своих чувствах. Даже если это принесет почти столько же боли, сколько его ритуал.

– До чего же странно, что они не помнят ничего, что тут натворили. – Голос Вайолет раскатился по поляне и вернул Айзека в реальность. – Я имею в виду Церковь. Августа обладает ужасающей силой.

Он покачал головой и сосредоточил взгляд на ее ярких волосах.

– Однажды я попросил Августу помочь мне забыть… Она мне отказала.

Вайолет резко повернула голову, но в ее глазах не было обвинения – только понимание.

– Как и моя мама. Поэтому она не помнила, что здесь происходило, и чуть не умерла. Уверяю тебя, что бы ты ни хотел забыть… это бы не помогло.

Айзек шумно и порывисто выдохнул. По поляне пронесся мощный порыв ветра, шелестя листьями на дубах. Вечер выдался прекрасным и достаточно ясным, чтобы видеть сияние месяца в небе, отраженное в темных и серьезных глазах Вайолет.

– Знаю. Я просто хотел облегчить себе жизнь. Хоть и понимал, что это поступок слабака.

– Я не считаю слабостью хотеть пропустить один шаг. Исцелиться быстрее. Стереть что-то ужасное. – Вайолет шагнула к нему и заговорила мягче: – Я так сильно хотела вернуть Роузи, что это чуть не стоило мне жизни. Но теперь я учусь жить без нее, пусть это и трудно.

Айзек кивнул, чувствуя жгучий комок в горле, и отвернулся. Работая с Готорнами, ему всегда казалось, что он ставил на кон все ради них. Рисковал своей жизнью снова и снова ради их репутации, безопасности, уюта.

Но Вайолет рисковала не меньше, чтобы оказаться здесь. Возможно, даже больше. Для Айзека было в новинку, что кто-то подстраивался под него, в то время как его всегда учили подстраиваться под других.

– Э-э… ну что, давай начинать, – хрипло произнес он, становясь коленями на траву и показывая на контур в грязи. Символ основателей – круг с пересекающими его, почти соприкасающимися четырьмя линиями. – Тут они проводили ритуал.

Полиция тщательно убрала кости, но их белые фрагменты по-прежнему блестели в свете фонарика телефона. По спине Айзека пробежали тревожные мурашки, когда Вайолет присела рядом и нахмурилась. Ее кот расхаживал позади них, виляя хвостом.

– Во время ритуала Церковь пела за пределами круга. Но если мы хотим заманить Зверя, я, наверное, должна стоять внутри. Как моя мама.

Айзек с трудом сглотнул.

– Тогда я тоже войду в круг. Я могу открыть тебе портал в Серость.

Вайолет вздохнула и встала у самой черты.

– Когда я предложила работать сообща, то искренне считала, что ты поможешь мне придумать что-то логичное и разумное…

– У тебя есть план получше?

Она закатила глаза и вошла в круг.

– Очевидно, что нет.

Они нервно переглянулись, но ничего не произошло. Спустя еще пару секунд Айзек присоединился к Вайолет. Орфей остался снаружи. Судя по всему, он был единственным вменяемым из них.

Все казалось вполне нормальным. Настолько, что они даже сели на траву. На секунду Айзек задумался, а сработает ли вообще их план.

– Ладно, – пробормотала Вайолет, доставая мобильный. – Заранее предупреждаю, я хреново пою.

Айзек последовал ее примеру. Они раздобыли текст песни из конфискованных записей Церкви, и, взглянув на фотографию, Айзек ощутил тревожную тяжесть в груди.

– Ничего, я умею, – немного застенчиво ответил он.

Вайолет окинула его испепеляющим взглядом.

– Ну, разумеется.

– Это еще что значит?

– Ничего, – она прочистила горло. – На счет три?

Айзек кивнул.

– Раз, два…

«Грешники в лесу блуждали

И домой пути не знали.

Серость стала домом,

Их нет теперь среди живых.

Слушай сказку Четырех,

Зверь не сбросит их оков.

Или в нашу правду верь.

Ветви и камни, кинжалы и кости.

Судный день стучится в гости».

Сперва их голоса звучали настороженно, нестройно и натужно в ночи. Но Вайолет предупреждала, что Церковь повторяла колыбельную снова и снова, поэтому, закончив куплет, они просто начали сначала. Айзек точно не знал, когда появились первые изменения, но почувствовал, что это случилось. Слова перестали срываться с его губ через силу и полились плавным ручьем, сплетаясь с голосом Вайолет, пока им не стало казаться, будто кто-то другой пел через них.

Символ основателей замерцал, и фрагменты костей засочились переливчатой жидкостью. Айзек никогда подобного не видел, и его голос слегка дрогнул, а сердцебиение участилось. Он с опаской наблюдал, как жидкость текла по канавкам в грязи и сильно разила гнилью. Не переставая петь, Айзек понял руки и сосредоточился.

Воздух у его ладоней нагрелся, и он призвал силу, освещая лучами всю поляну. Его способности всегда приносили неприятные ощущения: вызывали тупую боль под кожей, испарину, жар. Если он использовал ее слишком долго, требовал слишком многого, то терял сознание. Но Айзек привык к боли.

Сжав челюсти, он согнул пальцы в воздухе и проделал брешь в мире.

Попытки открыть врата в Серость не всегда заканчивались успехом, но в этот раз все получилось. Айзек развел руки, расширяя брешь, и в круг полился туман. Портал открылся слева, чтобы они с Вайолет могли заглянуть внутрь. Туман сгустился под звуки их пения, и Айзек почувствовал, как Вайолет напряглась.

Весь круг будто задвигался, и у Айзека появилось ощущение, что их кинули через открытый им проход. Четверки Дорог больше не было, только мир в серых оттенках; переливающаяся жидкость подползала все ближе. На периферии кучно выросли деревья, их ветви жутковато колыхались, и статичное небо приобрело белый цвет.

Они переглянулись и прекратили петь. Лицо Вайолет помрачнело. Они не просто призвали Серость, а попали внутрь нее. Айзек ожидал этого после того, как Вайолет описала прошлый ритуал, но происходящее ничуть не облегчало ситуацию. Людям здесь было не место, и забывать об этом нельзя.

– Он здесь, – прошептала Вайолет; ее слова раздались спустя секунду после того, как она пошевелила губами.

Айзек передернулся. Он никогда не проводил в Серости дольше нескольких секунд, и ему уже отчаянно хотелось уйти. Он не должен здесь находиться.

Айзек собрался было спросить, откуда Вайолет знала, что Зверь близко, как вдруг на задворках его сознания прозвучал жестокий и холодный голос. Он тоненько и гулко зашипел, и Айзек стиснул зубы. Туман вокруг него загустел и приобрел до боли знакомую человеческую фигуру.

– Тебе нужно уйти, – прошептала Майя Салливан. На ней был больничный халат, который не до конца скрывал ритуальные шрамы, расползавшиеся по плечам. Раны от капельниц испещряли ее кожу на руках и ногах. – Немедленно.

Айзек морально подготовился к тому, что Зверь может показать ему какое-то видение, чтобы сбить с толку. И все же ему было трудно смотреть на свою мать в таком виде: бодрствующую, но прикованную к медицинским аппаратам, которые поддерживали в ней жизнь, ее лицо было искажено в гримасе страха. От этого по всему его телу прошла дрожь, пробирающий до костей ужас вернул его в тот день, когда ему исполнилось четырнадцать. Он услышал отдаленные крики своих братьев. «Это воспоминание, – сказал он себе. – Просто воспоминание».

Лицо Вайолет вытянулось от недоумения.

– Кто это? Я не понимаю.

– Это уловка, – прошептал Айзек. – Ты же знаешь.

Он заставил себя отвернуться. Монстр попросту не мог показать ему ничего хуже того, что проигрывалось в его разуме каждую ночь, пока он пытался уснуть. Нож. Кровь, капающая на листья. Вонь опаленной плоти, далекие крики.

– Беги! – испуганно прошипела его мать, протягивая руки. А затем по Серости пронесся порыв ветра и сдул ее дымчатый силуэт.

Их снова окатила волна гнилого смрада, настолько сильная, что Айзека чуть не стошнило. Только он вспомнил, что ему рассказывали о Серости, – что там вообще нет никаких запахов, – как что-то обвилось вокруг его ног.

Айзек опустил взгляд, и его глаза расширились. Переливчатая жидкость из символа основателей превратилась в свирепые и маслянистые корни, которые поползли вверх к его бедрам. Он призвал силу и схватил их, вздрагивая от мерзкого ощущения, – они были теплыми и мягкими, как человеческая плоть, будто бы он прикоснулся к чьей-то руке. Айзек сосредоточился, насколько это было возможно, и сжег корни. Но они отрастали быстрее, чем он уничтожал их, покрывая носки его ботинок корой. Он стряхнул их и попятился.

– Айзек! – испуганно взвизгнула Вайолет. Он поднял голову и увидел, что она тоже отбивалась от корней. По ее щекам стекали слезы того же переливчато-серого цвета, что и жидкость вокруг них. – Вытащи нас отсюда!

Прежде Айзек никогда такого не встречал. Никогда о таком не слышал. Но он понимал: если они задержатся, чтобы изучить эту аномалию, то умрут.

Скривившись, он собрал всю свою силу и послал по корням самую мощную ударную волну, на которую был способен, превращая большинство из них в пепел. Затем, тяжело дыша, поднял руку и попытался снова проделать брешь в воздухе… но когда она открылась, вместо облегчения, он ощутил что-то другое.

Ужас.

Мир вокруг потускнел. Туман окутал его, словно вторая кожа, и внезапно Айзек исчез.

Он стал эфемерным и парил в море с помехами, как на экране телевизора. Его тело оцепенело; опустив взгляд, он увидел, что стал дымчатым и полупрозрачным, как видение матери. Корни обвили его руки и ноги и заползали в ноздри, уши, глаза. Закапывались в волосы, как сороконожки, цеплялись за уголки губ и растягивали их, пытаясь проникнуть в рот.

Все, к чему они прикасались, пронзало невероятной болью. Айзек словно гнил изнутри и знал, что, когда он полностью зарастет корнями, от него ничего не останется, кроме костей.

А затем что-то сильно ударило его по щеке, и он распахнул глаза.

Над ним, в знакомом ночном небе Четверки Дорог, висел полумесяц. Через секунду в поле зрения возникла Вайолет, ее маленькое круглое лицо обрамляли алые пряди.

– Надеюсь, это ты, – прошептала она. – А не Зверь.

– У меня глаза намного красивее, чем у Зверя, – ответил Айзек, откашливаясь.

От облегчения девушка расплылась в улыбке, и в его груди вспыхнуло что-то теплое.

– Пришел в себя, наконец.

Айзек приподнялся на руках, одну сторону его лица больно пощипывало. Он чувствовал, как по щеке стекает кровь.

– Ты что… врезала мне?

– Не совсем.

Вайолет подняла руку, чтобы показать извивающиеся, как слизень, остатки корня. От одного вида того, как он разлагался в ее пальцах, Айзека затошнило.

– Он пытался заползти тебе под кожу, – как бы невзначай сообщила она. – Я его выдернула.

– Но Серость… – начал Айзек, слабо показывая на лес позади нее. – Как мы сбежали?

– Ты открыл портал и тут же отключился, – Вайолет пожала плечами. – Хоть ты и высокий, я с легкостью тебя вытащила.

Теперь, когда он не был в смертельной опасности, к Айзеку постепенно приходила боль от новых ушибов и царапин. Скривившись, он осмотрел себя: на джинсах появились обугленные дырки, а та странная переливчатая жидкость засохла и покрыла коркой его руку. Он сцарапал ее и вздрогнул.

Айзек ничего не понимал – ни просьбу Майи бежать, ни то видение, ни новое оружие, которым Зверь так умело воспользовался. Он просто знал, что это не сулит ничего хорошего.

Теперь стало очевидно, что они вели себя слишком глупо и безрассудно. Если они намерены убить Зверя, то им потребуется приложить гораздо больше усилий.

– Кажется, наш план не сработал, – тихо сказал он.

Вайолет скривилась.

– Кажется, нет.

6

В сущности, Харпер сама согласилась на эту встречу. Но она все равно с трудом подавляла желание вскочить из-за стола Сондерсов и сбежать с кухни.

Обсуждать ее судьбу собралась довольно странная компания: в одном углу стояли Джунипер с Вайолет, в другом – Джастин с Августой. Харпер уже утомилась, а никто еще даже не заикался о ее силе. Вместо этого Джунипер с Августой спорили о качестве кофе, в то время как Вайолет с Джастином враждебно переглядывались с разных частей комнаты. Будто Харпер принадлежала им, а не самой себе.

Прошлой ночью Вайолет где-то пропадала. Мучаясь в кровати от бессонницы из-за мыслей о предстоящей встрече, Харпер слышала, как она вернулась под утро, выругалась, хлопнула дверью в ванную и мылась куда дольше, чем необходимо. Вайолет никак не объяснилась, а Харпер не задавала вопросов. Она была слишком занята попытками понять, чего ей ждать от этого собрания. К сожалению, она по-прежнему не знала.

– Ситуация в городе ухудшается, – мрачно заявила Августа Готорн с противоположной части стола. – Мы понимаем, почему тебе трудно нам доверять. Но если ты формально присоединишься к патрулю, то укрепишь наши ряды. Ты сможешь спасти невинные жизни.

– Шериф лжет, – резко вмешалась Джунипер, сидя напротив нее. – Она врала о твоих воспоминаниях как тебе, так и твоей семье. Мы тоже вполне способны тебя обучить, и если ты доверишь свою силу нам, мы навсегда избавимся от проблем, которые не дают покоя Четверке Дорог. Мы можем защитить город намного лучше, чем Августа.

Ноздри Августы раздувались, но она лишь молча сжала чашку рукой в перчатке.

Они подлизывались к ней, поняла Харпер. Какой абсурд! Еще два месяца назад Готорнам было плевать на ее жизнь, а теперь они молили о помощи. Харпер представила Джастина на коленях и почувствовала прилив удовольствия. Она могла бы заставить его ползать перед ней, если бы захотела, могла бы заставить их пресмыкаться… Возможно, так и следовало поступить.

– Что насчет боярышника? – тихо поинтересовалась она. – Кажется, Мэй была очень расстроена из-за него.

Лицо Августы дрогнуло.

– Так и есть. Поэтому я решила, что Мэй лучше не присутствовать при разговоре, ввиду ее… поспешных действий на днях. Но, полагаю, если ты станешь нашей союзницей, то поддержишь нас в стремлении сохранить силу и восстановишь дерево. А мы, разумеется, простим эту оплошность, если ты докажешь свою готовность помочь.

– Ты не можешь им доверять, – сказала Джунипер, прищурив глаза.

Августа перевела на нее взгляд.

– Давай будем цивилизованными, Июнь.

– Я и веду себя цивилизованно, Август.

Харпер не знала, что им сказать. Одно было известно наверняка: она не хотела, чтобы Четверка Дорог испортила ее так же, как, очевидно, испортила их. Этот город превратил ее отца в чудовище, а родителей ее друзей – в мелочных и злобных людей.

Как бы ни хотелось верить в обратное, Харпер боялась, что для этого уже слишком поздно. Она напала на Готорнов. Отдалилась от семьи. А сейчас сидела на распутье и не могла обрести голос, в то время как все остальные говорили все громче и вспыльчивее.

– Мама, – многозначительно обратился Джастин. – Ты обещала сохранять спокойствие.

Августа стрельнула в него сердитым взглядом.

– Не провоцируй меня.

– Ты тоже меня не слушаешь, мам, – тихо сказала Вайолет. – Мы пытаемся предотвратить войну, а не начать ее.

– Мы всегда воевали друг с другом, Вайолет. – Джунипер с грустью смерила Августу взглядом. – Наши силы не предназначены для того, чтобы ими делиться.

Вайолет застонала.

– Вы упускаете суть!

– И в чем же суть? – спросила Августа. – В том, что вы укрывали у себя беглянку?

Вайолет и глазом не моргнула.

– В том, что вы врали всему городу?

– Хватит!

Голос раздался откуда-то глубоко изнутри нее – из того же места, в котором крылась ее сила; из того же места, которое помогало ей просыпаться каждый день до зари, чтобы потренироваться с мечом; из того же места, которое позволило ей провести четыре дня в Серости и выжить.

Все замолкли на полуслове и посмотрели на нее. Харпер отодвинула стул и встала с колотящимся в груди сердцем.

Теперь она знала, чего хочет: того же, что и до возвращения своей силы. До того, как отец впутал ее в свой безрассудный замысел. До того, как Джастин Готорн вновь просочился в ее жизнь.

Она хотела уехать из этого города и никогда не оглядываться.

Но сбежать не так-то просто. Ее родные: Сет и Митси, Бретт и Нора, малыш Олли – все они заслуживали расти в безопасности. Ее долг – обеспечить эту безопасность в городе, сделать так, чтобы он никогда не навредил ее семье, как навредил ей. Если Харпер покинет Четверку Дорог, закончив все начатое, у нее не будет причин возвращаться.

– Я выбираю вас обеих, – спокойно сказала Харпер. – И ни одну из вас. Шериф Готорн, я хочу учиться. Вы забрали мои воспоминания и отправили меня в Серость, потому что знали, что я могущественна. Так научите меня использовать эту силу. Но знайте: я сделаю это ради города, а не вас. И, Джунипер, если вы согласны, я бы хотела продолжить жить в вашем доме и тренироваться с вами. Вам обеим есть чему меня научить, и у вас обеих есть причины меня использовать. А значит, я могу использовать вас в ответ. Я хочу помочь обезопасить Четверку Дорог. Хочу исправить то, что сделала с боярышником. Но бороться я буду не ради вас – а ради себя.

Женщины хмуро переглянулись, но Харпер было плевать на их мнение. Ей было важно, что Вайолет слабо кивнула ей с другой части стола. Ей была важна незаметная улыбка, расплывшаяся на лице Джастина, словно тайна, которую не стоит произносить вслух.

– Я думаю, – начал Джастин, безуспешно пытаясь скрыть свою радость, – Харпер отлично изложила суть.

– Согласна, – кратко добавила Вайолет.

Уголки губ Джунипер дрогнули.

– Полагаю, это твой выбор.

Августа сжала губы в тонкую линию, но Джастин толкнул ее локтем.

– Ладно.

Джастин повел свою мать к выходу из особняка Сондерсов, и по телу Харпер прокатилась волна ликования.

Эзра Бишоп ничуть не изменился за те семь лет, что Мэй его не видела. Все те же седеющие светлые волосы, слегка вьющиеся у ушей. Все та же небольшая щетина на скулах. Все то же вытянутое, угловатое лицо. Он пристально рассматривал ее через очки в тонкой оправе, словно загадку, которую нужно решить.

Они обменялись неловким приветствием у входа в ресторан – пиццерию в тридцати минутах езды от Четверки Дорог, которую выбрала Мэй, чтобы никто их не узнал. С тех пор попытки вести светскую беседу свелись к неловкому молчанию. Мэй помешивала в кофе сахар, который высыпала с излишком, а Эзра просто наблюдал за ней. Она сама не знала, чего они ждали, и с каждой секундой все больше сомневалась, не было ли это глупой затеей.

– Признаться, я не знаю, с чего начать, – наконец сказал Эзра, сидя напротив нее за столом с красно-белой клетчатой скатертью. – Я не был уверен, увидимся ли мы когда-нибудь снова.

Слова были произнесены непринужденно, но Мэй услышала в них нотки отчаяния.

– Забавно. В нашу прошлую встречу ты обещал мне вернуться.

Он скривился.

– Знаю. И заверяю тебя, я планировал сдержать обещание.

– Так что изменилось?

Он обхватил своей крупной ладонью кофейную чашку. Вид у него был смущенным.

– Мне сказали, что мое возвращение нежеланно.

Мэй не нужно было спрашивать, кто ему такое сказал.

– Ну разумеется! – резко воскликнула она. – Только с какой стати ты ей поверил?

Слова прозвучали слишком громко в пустом ресторане. Единственные другие посетители – пожилая пара в одинаковых бейсболках – оглянулись на них.

– Вы с Джастином были маленькими, когда я ушел, – ответил Эзра, понижая голос. – Это решение принесло мне много боли, но когда я был с твоей мамой, мы пробуждали худшее друг в друге. Мне показалось, что наше поведение только вредит вам. Поэтому с годами я убедил себя, что для всех будет лучше, если я оставлю вас троих в покое.

– То есть ты сдался, – сухо сказала Мэй. Не такого отца она помнила – этого грустного, тихого мужчину, который смотрел на нее со стыдом в глазах.

– Да, – он тяжело вздохнул. – Полагаю, что так.

Мэй такого не ожидала, но, как ни странно, в этом был смысл. Эзра уехал из города навсегда, потому что Августа наконец прогнала его. Но она совершила большую ошибку: не задумалась, как к этому отнесется дочь и чего она захочет.

Мэй потянулась в сумочку и достала свою единственную фотографию с отцом, которую хранила в коробке. На ней ей было четыре или пять лет – маленькая девочка в розовом комбинезоне и с беззубой улыбкой. Эзра поднимал ее за талию в воздух, чтобы она могла ухватиться за нижние ветки боярышника.

Мэй положила фотографию на стол и постучала пальцем по улыбающемуся лицу отца.

– Может, ты и сдался. Но я – нет.

На секунду воцарилась тишина. Пока Эзра смотрел на фотографию, Мэй не осмеливалась даже дышать, не осмеливалась надеяться. Затем он сверкнул знакомой улыбкой, которую она уже почти забыла, – широкой, во все зубы, с ямочкой на щеке, как у Джастина.

Эта улыбка дала понять, что мужчина, которого она искала, по-прежнему был где-то там.

– Ты сказала, что тебе нужна моя помощь, – медленно произнес он, и Мэй кивнула, в груди стало тепло от надежды.

Она связалась с Эзрой не просто потому, что хотела воссоединения. Он был аспирантом в Сиракузском университете и занимался исследованиями для диссертации о местных теологических движениях, когда повстречал студентку Августу Готорн. Мэй не знала, как ему удалось выудить из матери правду о Четверке Дорог, – только то, что город захватил его не меньше, чем основателей. Одно из ее самых ярких детских воспоминаний было о том, как Эзра годами пытался каталогизировать архив основателей в ратуше.

– Не знаю, забросил ли ты свое исследование после отъезда, но в Четверке Дорог происходит что-то опасное. И если ты готов принять на себя мамину ярость, думаю, ты можешь помочь мне предотвратить катастрофу.

Эзра подался вперед и внимательно выслушал рассказ о гнили и ее странном виде, как она исчезла, и как Мэй настроилась докопаться до истины. Его глаза загорелись от любопытства.

– Я знаю, что ты боишься возвращаться, – закончила она. – Но мне действительно нужна помощь. Что скажешь?

К столу подошла официантка и поставила перед ними два кусочка пиццы, прежде чем молча отойти. Эзра с недоверием покосился на полузасохший сыр, а затем задумчиво воззрился на Мэй.

– Ладно. Я помогу тебе.

Та довольно кивнула.

– Отлично.

Мэй пыталась не думать о другой причине, по которой хотела его возвращения. О тайне, которую она долго хранила; о том, как много Эзра раскрыл во время своего исследования. Он поможет ей в точности понять, что она сделала под боярышником, и разобраться в этом новом аспекте ее силы.

У Мэй снова зачесались руки, и она подумала о давно заживших шрамах, крови, коре и запахе сырой земли. А затем поднесла чашку к губам и сделала глоток мутного, приторно-сладкого кофе.

Часть 2

Тройка Кинжалов

7

Айзека не покидали мысли о семье. Салливаны всегда не давали ему покоя, но после того, как Зверь показал его мать, юноша окунулся в бездонный колодец воспоминаний. Ее образ напомнил ему, как она защищала его в день ритуала и принесла жертву, чтобы попытаться обезопасить сына. Поэтому Айзека так оскорбило требование Габриэля отпустить ее – она сделала все возможное, чтобы спасти ему жизнь. Он отплатит ей тем же.

Его внимание было сосредоточено на чем угодно, кроме учебы в школе Четверки Дорог, что еще больше отвлекало от кипы домашней работы и тестов, к которым он забыл подготовиться.

Учителя обычно делали поблажки детям основателей – это единственное объяснение тому, что Джастин учился на одни четверки, хотя Айзек ни разу не видел его за учебниками, – но он падал все ниже их и без того низких стандартов.

Еще и этот беспрестанный шепот за спиной… Последние несколько лет люди часто пялились на Айзека из-за сплетен, порожденных его ритуалом, но в последнее время их взгляды казались… многозначительными. Айзек привык, что жители города относились к нему враждебно. Но тут было дело в чем-то другом – он просто пока не понял, в чем именно.

Айзек решительно настроился взять себя в руки и выкинуть семью из головы. И отлично справлялся, пока не вышел пообедать в школьный двор и не увидел Габриэля, листавшего что-то на телефоне, прислонившись к бетонной стене.

Живот Айзека скрутило. Лучше бы это снова был Зверь, ну или порождение его фантазии. Но нет.

– Что ты тут делаешь? – спросил он, преодолевая расстояние между ними.

Его взгляд прошелся по ученикам, прогуливавшимся рядом. Он не хотел привлекать лишнего внимания, но наверняка кто-нибудь да поймет, что за сцена перед ними разворачивается. А если разойдется новость, что в городе еще один Салливан, ну… Айзек не знал, что произойдет, но точно ничего хорошего.

Габриэль, сохраняя безучастное выражение лица, оторвался от телефона.

– Я вообще-то выпускник этой школы.

Айзек насупился.

– И все равно ты не имеешь права заходить на ее территорию.

– Мне дали пропуск посетителя, – равнодушно ответил он, пряча мобильный в карман. Волк-наколка на внутренней части его предплечья осклабился на Айзека. – К тому же в последнее время люди жалуются на подозрительную активность на лесной поляне, где полиция недавно проводила расследование. Вчера постояльцам гостиницы было что сказать об этом. О нас, основателях, нынче ходит много слухов, ты в курсе?

Айзек замер, а его сердце заколотилось в груди. Так вот почему пришел Габриэль: поговорить о ритуале, который они с Вайолет пытались провернуть.

– Я… – начал он, не зная, что и сказать. – Я пытался…

– Я говорил тебе не приходить сюда!

Голос прозвучал так громко, что Айзек подумал, что обращались к нему. Но, обернувшись, он увидел в другом конце дворика Кэла Гонзалеса, одного из друзей Джастина.

И напротив стоял объект его гнева – Джастин Готорн.

За прошлые годы Айзек прошел с Джастином по множеству коридоров. Люди всегда реагировали на него одинаково: со смесью восхищения и дружелюбия, которое никогда не распространялось на Айзека. Но сегодня Кэл смотрел на Джастина с нескрываемым презрением. Айзек обвел взглядом других учеников во дворе – их лица выражали то же самое.

Его охватила тревога. Он знал, что ситуация в школе ухудшилась после того, как распространилась правда, что у Джастина нет сил, но он не понимал, насколько все плохо.

– Эй, – голос Джастина прозвучал сдавленно. Айзек никогда не видел его таким одиноким: без компании друзей, без щита в виде сил, только с рюкзаком и напускной улыбкой. – Чувак, я просто хочу пообедать.

– Не с нами. – Кэл показал на учеников позади себя – членов команды по бегу. Людей, о которых его друг годами отзывался только с уважением и теплотой.

Джастин посмотрел по сторонам, встретился взглядом с Айзеком и округлил глаза, заметив Габриэля. Но ничего не сказал. Выражение его лица пронзило по Айзека, как пуля. Не потому, что он выглядел рассерженным, – скорее, поверженным.

От злости в его ушах загудело. Если бы он захотел, то мог бы заставить всех в этом дворике опуститься на колени и извиниться. Заставить признаться, что они не имели ни малейшего представления о том, как трудно жилось основателям и на какие жертвы шел Джастин, чтобы защитить их. Его сила уже рвалась наружу. Было бы так легко использовать ее…

Но за ним наблюдал Габриэль. Все наблюдали. Поэтому он использовал слова.

– Кэл, – позвал Айзек. Юноша повернулся, и презрение на его лице сменилось чем-то совершенно другим. Это выражение Айзек замечал все чаще и чаще. – Он обедает со мной.

Команда по бегу смутилась и начала тихо переговариваться между собой. Кэл попятился и поднял руки.

– Как скажешь. Я не хочу проблем с тобой.

Джастин неохотно подошел к нему – его плечи были напряжены, челюсти сжаты. Айзек поймал его взгляд, и они втроем вышли со двора.

– Почему… – тихо начал Айзек, но Джастин покачал головой.

– Не надо, – хрипло и низко ответил он. – Раньше они прислушивались ко мне. Теперь – к тебе.

С этими словами он ушел, а Айзек задержался в коридоре, пытаясь вспомнить, как дышать.

Он был бы и рад сказать, что не понял, что подразумевал Джастин, но это не так. Предполагалось, что после новости о его обмане город инстинктивно перестанет доверять всем основателям. Но все сложилось иначе. Они наказывали Джастина, а те взгляды, которые бросали на Айзека… в них читалось уважение.

Это пугало его, потому что он знал, что совсем его не заслужил. Если город обращался за защитой к Салливану, значит, дела были действительно плохи.

– Да уж, тут многое изменилось, – сказал Габриэль, и Айзек вздрогнул. Он уже и забыл о брате. По крайней мере, тот тоже выглядел ошарашенным. – Что тут произошло, пока меня не было? Почему они так суровы к Готорнам?

– У него нет сил. Город прознал, – кратко ответил Айзек. Его дыхание до сих пор оставалось немного учащенным. – Честно говоря, репутация у основателей уже не та, что раньше.

Габриэль нахмурился. А затем сказал нечто совсем неожиданное:

– Так давай я помогу. Я тоже основатель. Мне ясно, что ты как-то замешан в том, что случилось в лесу…

– Нет. – Слово слетело с языка Айзека быстрее, чем он успел его обдумать.

Он не доверял Габриэлю. Ни свои неудачи, ничего.

Потому что каждый раз, когда он смотрел на старшего брата, то видел, как тот стоял над его скованным телом с ножом, прижатым к шее, и неопределенностью в глазах.

Харпер стояла под деревом, которое собственноручно превратила в камень, ее снедало чувство вины. День выдался облачным, но солнце все равно светило достаточно ярко, чтобы было видно твердые, неподвижные ветки. Рыжевато-бурый камень покрыл дерево от скрюченной кроны до места, где ствол погружался в землю.

Она прекрасно понимала, почему Августа Готорн пригласила ее на первую тренировку именно сюда. Это должно было пошатнуть ее уверенность, дать Августе оправдание для всего, через что она заставит ее пройти. Харпер решительно настроилась не позволить ей этого сделать.

– Ты опоздала. – Августа вышла через заднюю дверь дома Готорнов, поджав губы в суровой гримасе. Спустя секунду за ней засеменили мастифы. Они выглядели крупнее, чем помнила Харпер; если бы они поднялись на задние лапы, то наверняка оказались бы выше нее. Очередная демонстрация силы. Очередное напоминание, что, хоть Харпер и проявила характер перед Августой с Джунипер, обе женщины остались недовольными. – Я говорила прийти в половину четвертого.

Харпер достала телефон из кармана и посмотрела на время – она опоздала всего на минуту. Ее горло обожгло от раздражения, но она подавила его. Августе не удастся вывести ее из себя – по крайней мере, внешне.

– Больше этого не произойдет, – спокойно ответила она.

Августа резко кивнула.

– Вот и славно.

Женщина была одета во все черное, ее руки, как обычно, обтягивали кожаные перчатки. Плащ, достававший до лодыжек, легонько развевался на ветру, пока она шла по газону в компании своих псов. Харпер знала Августу Готорн всю свою жизнь, но даже этого было недостаточно, чтобы перестать трепетать в ее присутствии. Всем своим видом она требовала внимания. Харпер много лет думала, что это особенность Готорнов, но заметив ту же черту за своими братом с сестрой после того, как те прошли ритуал, она осознала правду.

Это особенность основателей. Все они привыкли быть в центре внимания, а Харпер только предстояло этому научиться.

– Прежде чем мы начнем, – сказала Августа, поймав ее взгляд, – я хотела бы обсудить несколько деталей. Во-первых, я прекрасно знаю, что ты мне не доверяешь. Пока что я этого и не жду. Чего я жду от тебя, так это уважения. Это возможно?

У девушки сдавило горло, но она кивнула. Августе Готорн никогда не заслужить ее доверия, но Харпер всегда будет ее уважать. Даже несмотря на ненависть к ней.

– Хорошо, – голос Августы был холодным, как осенний ветер. – Во-вторых, я хочу, чтобы ты поняла, с чем мы имеем дело. Сейчас Четверка Дорог переживает не лучшие времена, городу нужда вся наша сила, чтобы восстановиться после инцидента с Церковью Четверки Богов. Мы все еще не оправились от шока. В ночь перед тем, как ты согласилась учиться у нас, произошло кое-что странное, и как раз на том месте, где Церковь пыталась провести свой ритуал.

Она достала телефон и показала Харпер несколько фотографий. Та хмуро изучила переливающуюся жидкость, сочащуюся из линий символа основателей по глубоким канавкам в грязи.

В ночь перед тем, как она согласилась учиться у них… Вайолет пришла домой очень поздно.

– Вы знаете, что это?

Августа помотала головой.

– Что-то новое. Что-то опасное. А значит, мы не можем терять время.

Поначалу Харпер просто разминалась. Делала растяжку, которую Августа немного изменила, учтя тот факт, что у ее подопечной нет руки, затем выпады и быструю пробежку по двору. К концу Харпер вся взмокла от пота и порадовалась, что надела тренировочную форму. После сорока пяти минут физического труда она почти полностью осушила бутылку воды и, тяжело дыша, опустилась на колени под деревом, которое превратила в статую. Ветви над ней сияли в свете закатного солнца.

– Теперь, когда мы закончили с основами, – сапоги Августы появились в нескольких сантиметрах от колен Харпер, давя под собой сухие осенние листья, – давай обсудим твою силу.

Харпер подняла голову. Лицо Августы ничего не выражало, но она гадала, не были ли их мысли наполнены одними и теми же воспоминаниями. О ночи, когда Харпер схватила ее руку и чуть не превратила в камень. О ночи, когда она упала в озеро. О ночи, когда ее жизнь изменилась навсегда.

– Ладно.

Харпер начала вставать, но, как ни странно, Августа покачала головой.

– Нет, я тоже присяду.

Женщина опустилась на листву, скрестила ноги в черных кожаных сапогах и чопорно положила руки на колени. Харпер не помнила, чтобы она хоть раз говорила с Августой Готорн с глазу на глаз. Она ожидала, что ее взгляд станет даже более пронзительным вблизи, но он стал мягким. Закатное солнце углубило морщинки вокруг ее глаз и объяло пламенем короткие светлые волосы. И тогда Харпер пришло в голову, что эта женщина наблюдала, как город рушится в ее хватке, и несла всю тяжесть леса на своих плечах.

– Что происходит, когда ты превращаешь предмет в камень? – поинтересовалась Августа. – Опиши сам процесс.

Харпер замешкалась.

– Я будто… толкаю, – объяснила она, вытягивая руку. – И сила вытекает отсюда.

– Значит, она сосредоточена в ладони, это естественно, – кивнула Августа, нахмурившись. – Похоже, сила отвечает на твой зов, так в чем проблема?

– Я не знаю, когда остановиться.

Слова прозвучали тихо и стыдливо. Харпер всегда считала, что, будь у нее сила, из нее бы вышел отличный основатель. Что тот тщательный самоконтроль, который она вкладывала в тренировки с оружием, с легкостью можно будет применить на ее способностях. Она даже осуждала Айзека за его проблемы с управлением силой. Но теперь Харпер тоже потеряла контроль.

Возможно, она быстро всему научилась бы, если бы Августа дала ей шанс, а не сразу сняла ее со счетов. Возможно, тогда бы меньше людей пострадало от Серости. Негодование от всей этой несправедливости поднялось по груди Харпер. На ее месте Вайолет позволила бы чувствам взять верх, встала бы и ушла, не оглядываясь.

Но Харпер не Вайолет. Да, Готорны предали ее, и с этим уже ничего не попишешь. Но это не значит, что у шерифа нечему учиться. Поэтому она снова промолчала и, к ее удивлению, лицо Августы сморщилось не от ехидства, а от сочувствия.

– У меня были те же проблемы, когда я получила силу, – сказала она чуть ли не ласково.

– Серьезно? – изумилась Харпер.

– Это очень неприятно, – напряженно продолжила Августа, словно ее смущали эти слова, – чувствовать себя просто сосудом для могущества, а не его господином.

Харпер изумилась еще сильнее. Она ненавидела, когда ее использовали. Ненавидела, когда это сделал ее отец, когда это пытались сделать Августа с Джунипер. Но больше всего она ненавидела то, что сила, которой она жаждала всю свою жизнь, казалось, тоже попросту использовала ее.

– Так и есть, – ответила она, пытаясь не выдать, как много для нее значило, что кто-то еще испытывал те же эмоции. – Но как мне ее остановить?

– Ну, трудность в том, что ты действительно сосуд. Как и все мы. В этом суть ритуалов – они делают нас подходящими вместилищами для могущества. А значит, ты должна приручить его, прежде чем оно приручит тебя. Ты хорошо умеешь орудовать мечом, верно?

Харпер кивнула.

– Очень даже хорошо, спасибо.

Уголки губ Августы дрогнули. Не знай Харпер лучше, она бы подумала, что повеселила ее.

– Тогда думай о своей силе как о мече, которым ты должна орудовать мысленно. Отточи ее. Призови с четким намерением. Установи границы и не позволяй ей пересекать их.

Для Харпер все складывалось в логическую картинку и казалось даже слишком просто.

– Ясно, – медленно произнесла она. – Я хочу попробовать.

– Я так и думала. – Августа показала на листья, разбросанные по земле. – Пожалуй, лучше начать с одного из них. Преврати что-нибудь маленькое в камень. И попробуй остановиться.

Харпер подняла засыхающий лист, и ее сердце бешено забилось в груди. Покрутив его так и эдак, она подумала о словах Августы – «призови ее с четким намерением» – и представила, как листик превращается в камень. Только этот листик, не более. Затем выдохнула и втолкнула в него свою силу. В ту же секунду от кончиков ее пальцев начал распространяться камень, поднимаясь по черешку и окрашивая его в рыжевато-бурый цвет.

– Вот, – сказала она, аккуратно опуская плоский камешек на траву.

Августа кивнула с одобрением.

Харпер было улыбнулась, но тут почувствовала, что по ней снова что-то поднимается – еще одна волна силы. Передернувшись, она ударила ладонью по земле, и между ее пальцев засочился камень, покрывая все вокруг. Августа второпях отползла назад.

Когда сила иссякла, Харпер уставилась на полосу каменных листьев и травы перед собой, кончающуюся примерно в пяти шагах от того места, где ее ладонь коснулась земли. У нее снова закружилась голова. Культя заныла от нарастающего раздражения, фантомные боли волнами прошли по левой руке, которой больше не существовало.

Не сработало. Ну разумеется не сработало! Харпер сама на себя злилась, что смела надеяться и теперь разочаровалась. Она осторожно встала на ноги, несмотря на головокружение, и морально приготовилась к залпу оскорблений, которыми вот-вот осыплет ее Августа Готорн.

Вместо этого та с загадочным выражением лица смотрела на ущерб, который нанесла Харпер.

– Гм-м… Наверное, не стоило выбирать это место для тренировок. В следующий раз попробуем у твоего озера.

– Моего озера? – с сомнением переспросила Харпер. – Оно мне не принадлежит.

– Неправда, – Августа показала на дерево за ней. – Может, ритуалы основателей и разнятся, но все они основаны на особенных местах. У Сондерсов это чердак. У вас – озеро. У нас – дерево. У Салливанов… – Она покачала головой и не закончила предложения. – Суть в том, что в Четверке Дорог место имеет значение. Оно напоминает о сделке, которую ты заключила, и дает возможность сосредоточиться. Почему, по-твоему, мы проводим Церемонию основателей на символе?

– Я никогда об этом не задумывалась, – честно ответила Харпер.

– Потому что на этом месте основатели пожертвовали себя Зверю. Это важное место для всех нас.

Харпер об этом не знала. Внезапно она поняла, что вообще многого не знала, и ощутила прилив вины. Возможно, Готорны заслуживали того, что у них забрали дерево, но вряд ли город заслуживал потерять стольких защитников. Прежде чем получить силу, Харпер видела суровую реальность жизни в Четверке Дорог, где жителям приходилось вверять свою безопасность другим людям.

Отомстить семье Джастина было так просто. Но Харпер больше не могла думать только о своих чувствах к Готорнам. В ее хрупкой ладони находилось могущество, о котором она всегда мечтала, и злоупотреблению им нельзя искать оправданий. Иначе она ничем не лучше своего отца. Ничем не лучше Августы.

– Что произойдет, – тихо спросила она, – если все эти места будут уничтожены?

Августа замерла. Ее руки в перчатках едва заметно дрогнули, и она опустила взгляд на груду каменных листьев, сотворенных Харпер.

– Не думаю, что кто-либо из нас захочет это узнать, – наконец ответила она. – Поэтому тебе так важно взять верх над своими способностями. И когда ты это сделаешь, ради блага нас всех, я надеюсь, что ты используешь свою силу с умом.

8

Мэй хмуро рассмотрела листок на ладони, обтянутой перчаткой, а затем подняла его к солнечному свету и прищурилась. Деревья вокруг нее полыхали оранжевыми и багряными красками – идеальное субботнее утро середины осени, – но Мэй знала, что все это ложь. Под корой любое из этих деревьев могло страдать от той же болезни, которую она видела пару недель назад в лесу, и гнить изнутри.

– Ты тоже это видишь? – спросила она, поворачиваясь к отцу.

Эзра угрюмо кивнул, и живот Мэй сжался. Солнце хорошо освещало те места, где естественный ржаво-оранжевый цвет листвы переходил в грязно-серый и маслянистый блеск на их прожилках. Со стеблей капала серая вязкая жидкость, но перчатки защищали от прямого контакта с ней. Увы, не от запаха.

Они стояли на поляне, где Церковь Четверки Богов проводила свой ритуал. После встречи за городом Мэй воспользовалась тем, что прекрасно знала график Августы, и успешно помогла отцу проникнуть в Четверку Дорог.

И не зря – к ее счастью, теперь она была не единственной свидетельницей этой вялотекущей катастрофы.

Переливчатые жилки расходились паутиной и обильно сочились чем-то серым. Слой коры истончился и блестел от слизи. Мэй видела под ней еще больше жилок, направлявшихся к сердцу дерева. Она коснулась коры рукой в перчатке, и та показалась очень странной на ощупь – даже сквозь ткань она была мягкой и теплой, почти как человеческая плоть.

– У него те же симптомы, что я видела в лесу, – сказала девушка, отпуская листок. – И ему все хуже и хуже.

Эзра изучил дерево, обеспокоенно поджав губы, и поправил очки на переносице. Вернувшись в город, он постоянно был на взводе, и Мэй его не винила. Если Августа узнает о его приезде до того, как Мэй докажет, что позвала его не зря, то даже страшно подумать, какая участь их ждет.

– Раньше ты видела, как от дерева поднимался туман, верно?

Мэй кивнула.

– Мне это показалось своеобразным порталом в Серость. Но сейчас я ничего такого не вижу.

– Любопытно. – Эзра обошел дерево, пристально его рассматривая. – Как правило, Серость может открыться только в двух случаях: либо Зверь поблизости, либо Салливан создал портал. Однако тут другие причины. Чтобы найти источник, нужно вернуться к началу всего – к самим основателям.

Глаза Мэй округлились.

– Ты уже слышал о подобном?

– Возможно, – Эзра нахмурился. – Информации о том, как выглядела Четверка Дорог прежде чем основатели заперли Зверя в Серости, почти нет. Но когда он был на свободе, то, предположительно, сеял такой же хаос.

Он достал планшет из кармана куртки и провел пальцем по экрану.

– После нашего разговора я раскопал свою папку с исследованиями по этому городу, – Эзра передал планшет Мэй. – Это сходится с тем, что происходит у вас.

Мэй с открытым ртом уставилась на экран. На нем был скан очень подробного и точного рисунка дерева с дырой по центру ствола, с краев которой стекала жидкость. Кору исполосовывали такие же жилки, как на дереве перед ней.

Мэй везде бы узнала работу этого художника, пусть рисунок и был выполнен чернилами, а не краской.

– Это нарисовала Хетти Готорн.

Эзра мрачно кивнул.

– На нем изображена своего рода болезнь, которую распространял Зверь до заключения.

Живот Мэй сжался.

– Но он не на свободе. Это невозможно.

– Разумеется, – быстро кивнул Эзра. – Иначе все было бы гораздо хуже. Но судя по тому, что ты мне рассказала, ситуация в Четверке Дорог значительно усугубилась с тех пор, как я покинул город. Граница между Серостью и реальностью истончилась. Возможно, Четверка Дорог вот-вот достигнет своего предела.

– Предела? Ты имеешь в виду, что Зверь освободится?

– Может быть. Это гниющее дерево только начало того, с чем столкнулись основатели по вине монстра. Но если он сбежит, эта зараза поглотит город целиком. Если повезет, то она ограничится Четверкой Дорог… но если нет, то она пойдет дальше.

– Мы должны этому помешать, – прошептала Мэй, возвращая отцу планшет. – Как нам ее остановить?

Эзра спрятал его обратно в карман. Мэй диву давалась, как у него получалось сохранять спокойствие, но, с другой стороны, это ведь не его город. Он здесь потому, что она попросила его приехать. А она здесь потому, что у нее нет другого выбора.

– Ты помнишь, как в более юные годы проходила свой ритуал?

Внезапно лес размылся, все переливающиеся краски слились воедино, и Мэй поняла, что это слезы.

Все было по-настоящему. Те воспоминания… Эзра тоже знал, что это произошло в действительности. Он знал.

Ее голос прозвучал так, будто принадлежал не ей.

– Да.

Когда отец впервые порезал ей ладони и попросил отдать свою кровь дереву, Мэй стошнило. Во второй раз она расплакалась. Но в третий – ушла с чувством неуязвимости.

Линии на ее ладонях давно поблекли, в отличие от воспоминаний, и по какой-то странной причине они продолжали постоянно чесаться. Когда годы спустя боярышник не поклонился Джастину, Мэй мимолетно гадала, не послужило ли причиной этому то, что дерево знало ее кровь, а не его.

– Я всегда говорил тебе, что однажды этот ритуал обретет смысл, – со всей серьезностью сказал Эзра.

Мэй сглотнула, вновь чувствуя жжение в ладонях, лес вокруг нее продолжал расплываться.

– Что ты со мной сделал?

– Серость давно грозила одолеть основателей, Мэй, – ласково произнес он. – Я знал, что, если мы хотим победить Зверя, действительно победить, основатели должны стать сильнее. Я читал о первоначальном ритуале, благодаря которому они обрели свои способности. Мне пришла мысль, что если основатели пройдут его снова, это может склонить чашу весов в их пользу, но Августа воспротивилась. Она считала это слишком рискованным.

– Но ты ее не послушал.

Эзра кивнул.

– Потому что ты меня попросила.

Сердце Мэй заколотилось с такой силой, что начало приносить физическую боль. Она покачнулась, и, поддержав ее рукой, отец осторожно опустил ее на землю. Мэй действительно попросила его об этом. Они говорили о ритуале – о том, как она боялась провалить свой. О том, что Джастин непременно справится, но она тоже хочет показать, что достойна.

«Что, если мы можем обеспечить тебе успешное прохождение ритуала»? – спросил ее отец. И она воспользовалась этим шансом.

Поэтому Мэй не могла ненавидеть Эзру. Ведь это он дал ей силу, о которой она всегда мечтала. Это он увидел в ней то, чего Августа не могла или не хотела. И он был прав.

– Ритуал сработал, – пробормотала она, думая о всех вариациях будущего впереди нее и о том, как схватить нужную. – Я сильнее, чем должна быть.

Эзра присел рядом и расплылся в знакомой широкой и гордой улыбке.

– Это не так. Ты получила столько силы, сколько заслуживаешь.

Мэй охватила признательность к отцу. Она улыбнулась и хотела было поблагодарить его… как вдруг увидела пару кроссовок, выглядывающих из-за ближайшего дерева.

– Пап… – прошептала она, показывая на них дрожащим пальцем.

Мэй не помнила, как встала и начала идти, но стоило ей увидеть лицо человека, лежавшего перед ней, как она сразу же его узнала. Это был мальчик из класса Джастина – Генрик Дуган.

Его лицо приобрело пепельно-серый оттенок, остекленевшие глаза смотрели на облака. Она бы решила, что он мертв, если бы его тело слегка не подрагивало. Все мысли смешались в голове. Рядом с мальчиком лежала пачка сигарет – ученики часто приходили сюда покурить, но его явно прервали.

– Эй, – позвала Мэй, наклоняясь к нему. – Ты в порядке?

Ее слова будто пробудили что-то в Генрике, и от его шеи к спине прошла судорожная волна. Он подпрыгнул, яростно размахивая конечностями, и тогда Мэй увидела их: серые и скользкие корни, извивающиеся вокруг его предплечий, словно слизни. Они пытались зарыться в его кожу.

Девушка отпрянула, борясь с тошнотой.

– Этого я и боялся, – мрачно произнес Эзра. – Она распространяется быстрее, чем я думал.

– Паразит? – Мэй подошла к нему вплотную. – Это паразит?

Эзра кивнул, и она побледнела.

Мэй заметила, как эта болезнь вредила лесу, но у нее и в мыслях не было, что она может навредить людям, живущим в нем, – людям, которых Мэй должна защищать.

В ее животе екнуло, и, повернувшись к отцу, она произнесла слова, которыми никак не ожидала закончить эту встречу:

– Я должна позвонить маме.

В участке шерифа было пусто. Айзек шел по главному коридору, чувствуя как мурашки бегут по спине, его шаги приглушал грязный линолеум. Флуоресцентные лампы на потолке гудели и слабо мигали. За одной из множества металлических дверей раздалась трель телефона, неприятный, жалобный звон рассек тишину. На звонок никто не ответил.

Айзек направлялся в медпункт, но не был готов к тому, что ждало его за дверью. Он знал лишь то, что произошел какой-то несчастный случай. С ним связались Мэй и Вайолет, что само по себе подразумевало, что дело срочное.

Когда он постучал, ему открыла Джунипер Сондерс. Ее волосы были собраны в хвостик, кожа вокруг темных глаз сморщилась от беспокойства.

– Наконец-то ты пришел, – сказала она.

Позади нее стояла Августа Готорн. Айзек думал, что они ненавидят друг друга – или, по крайней мере, не ладят. Раз они собрались здесь, то случилось что-то действительно ужасное.

Он прошел мимо Джунипер и застыл как вкопанный.

Первым Айзек почувствовал знакомый мус кусный запах гнили: тот же, что и во время провального ритуала с Вайолет. В медпункте было темно и тесно, единственное окно было разбито, флуоресцентные лампы почти не светили. Джастин, Мэй, Вайолет и Харпер угрюмо сидели у дальней стены и напряженно смотрели на лежавшего перед ними юношу. Его предплечья и бедра привязали ремнями к койке. Айзек пересек комнату и с ледяным ощущением в животе узнал Генрика. Своего одноклассника – одного из людей, которых он должен был защищать.

Футболка Генрика промокла от пота, его тело ритмично и слабо подрагивало. Запах стал почти невыносимым; Айзек прикрыл рукавом рот и нос в отчаянной попытке перебить его. Глаза Генрика были закрыты, вены на руках ярко выделялись на фоне бледной кожи, переливаясь в тусклом свете. Сама кожа вокруг вен приобрела серый оттенок, который постепенно распространялся и рисовал бугристые узоры от предплечий к запястьям. Они до боли напоминали кору дерева.

Айзек никогда такого не видел. Тела, которые выбрасывала Серость, всегда были мертвыми и наполовину изувеченными. Трупы ничем не пахли, и их глаза были подернуты молочно-белой пленкой. Так было столько, сколько он себя помнил.

– Что с ним произошло? – прошептал Айзек.

– Мэй нашла его во время патруля, – хрипло ответил Джастин. Их отношения по-прежнему были странными, особенно в свете того, что недавно произошло за обедом, но в этот момент Айзеку было плевать. – Мама эвакуировала участок, прежде чем доставить его сюда. Не хотела, чтобы это увидел кто-нибудь еще.

– Но он жив, – медленно произнес Айзек, избегая слова «пока».

– Да, – резко встряла Мэй. – Все выглядит хуже, чем есть на самом деле, – его жизненные показатели в норме. Но он без сознания.

У Айзека скрутило живот.

– Почему Серость оставила его в живых?

Что-то зашевелилось под шеей Генрика, привлекая к себе внимание. Айзек с ужасом наблюдал, как это нечто поползло к челюсти юноши, и спустя секунду дыхание Генрика стало прерывистым и затрудненным. С его губ сорвался тихий стон. Айзек сразу понял, в чем дело, – это корень. Прямо как тот, что пытался зарыться в его щеку.

– Где ты нашла его? – спросил он Мэй, хотя в глубине души уже знал ответ.

– На поляне, где Церковь проводила свой ритуал.

Айзек попятился, по его горлу поднялась тошнота. Джастин тут же подбежал к нему и поддержал.

– Держи, – ласково произнес он, передавая бутылку воды.

Айзек знал ее по полудюжине марафонов, на которые он приходил добровольно, чтобы посмотреть на забег Джастина. Он сделал глоток и спешно вытер рот. Подняв голову, встретился взглядом с Вайолет, в ее глазах читалось то же чувство вины, что испытывал он сам.

Правду не скроешь: это они виноваты в том, что произошло с Генриком. Вайолет не хотела повторять ритуал. Айзеку стоило прислушаться, но он повел себя безрассудно, и из-за этого пострадал невинный человек.

Айзек сглотнул и начал думать над выходом из ситуации. Нужно исправлять ее, пока не стало еще хуже! И у него была идея, как это сделать. Ужасная, но в то же время хорошая.

– Думаю, я знаю, кто может помочь Генрику, – тихо произнес он. Августа с Джунипер недоуменно повернулись к нему. – Уверен, большинство из вас уже в курсе, что мой брат вернулся в город.

Никто не выглядел сильно удивленным.

– Я знаю, – спокойно ответила Августа. – Мы уже связались с ним, чтобы предложить присоединиться к патрулю, но он сказал, что это слишком тебя расстроит.

В ее голос просочились осуждающие нотки, которые не понравились Айзеку. Тем не менее он продолжил:

– Его сила… уникально подходит этому случаю.

Айзек черпал силу из энергетического поля и давал ей выход через ладони. По его воле она могла разрушить что угодно – включая барьер между Четверкой Дорог и Серостью. Сила Габриэля тоже шла от энергетического поля, но, вместо того чтобы разрушать, она помогала всем, к кому он прикасался. Его целебный дар не мог сотворить чудо, но зато ускорял естественную способность организма к восстановлению. Возможно, ему удастся дать иммунной системе Генрика необходимый толчок, чтобы побороть эту заразу.

– Думаешь, он придет сюда? – спросила Августа.

Он кивнул и достал телефон, чтобы написать брату.

Айзек был из тех Салливанов, кто уничтожал. Габриэль же был из тех Салливанов, кто восстанавливал, и юношу это бесило. Но его гордость не стоила еще одной смерти на его совести.

Габриэль приехал меньше чем через полчаса. Во время ожидания все в основном молчали, так как говорить было не о чем. Однако прибытие Габриэля это изменило. Как только он вошел в медпункт, воздух вокруг него слегка накалился. Айзек наблюдал, как брат здоровается со взрослыми и кивает другим основателям. Затем он подошел к койке Генрика, который по-прежнему слабо содрогался, и тщательно его осмотрел.

– Ты сможешь его исцелить?

Айзек даже не осознавал, что это он задал вопрос, пока Габриэль не оторвал взгляд от Генрика. Внезапно они будто вернулись в прошлое, когда Айзек протягивал ему окровавленную руку, которую поцарапал о ветку, и задавал тот же вопрос.

«Ты сможешь меня исцелить?»

Скулы Габриэля пошли желваками.

– Зависит от того, как давно он подхватил эту заразу.

– Мы не знаем. Но его привезли сюда около часа назад.

– И с тех пор его состояние ухудшилось?

Айзек пожал плечами.

– Ничего не поменялось, так что вряд ли.

Габриэль пристально посмотрел на Генрика.

– Я давно не использовал свою силу, но могу попробовать.

Он присел у койки и сжал ладонь Генрика в руках. Затем медленно выдохнул, и вокруг его пальцев возникло знакомое мерцание. Айзек проигнорировал укол зависти.

Генрик застонал, и Айзек вернул свое внимание к нему, встревоженно наблюдая, как глаза юноши распахнулись. Они были стеклянными и безжизненными. Его рот приоткрылся и издал тоненький, гулкий звук. Все в комнате отпрянули.

– Он одержим, – испуганно пробормотал Айзек. Прямо как Вайолет раньше.

На секунду Габриэль растерялся, но потом сделал глубокий вдох, и его лицо сосредоточенно сморщилось. Воздух у койки пошел рябью, и вокруг руки Габриэля заплясали зеленые и золотые пятна света. Татуировки на его шее будто стали извиваться в такт огонькам. Они поднялись по руке Генрика и покрыли всю посеревшую кожу.

Юноша вздрогнул, его рука дернулась в ладонях Габриэля, а затем стала абсолютно неподвижной. Айзек забеспокоился, если бы не видел, что его грудь стабильно опускалась и поднималась. Свет усилился, и комнату окатила волна жара. Айзек прищурился и ахнул.

Кожа Генрика менялась – серость отступала, вены постепенно теряли переливчатый блеск. В его знакомых карих глазах то гасла, то загоралась жизнь, тело билось в конвульсиях. Габриэль подался вперед и надавил на корчащееся нечто под кожей Генрика, и спустя секунду из руки брызнула маслянистая жидкость, наполняя комнату запахом гнили. Габриэль отодвинулся, держа что-то в пальцах.

Айзек был прав.

В ладони брата зловеще извивался корень – прямо как тот, который Вайолет достала из его щеки.

– Какого хрена! – воскликнул Габриэль, глядя на него с неприкрытым ужасом.

Айзек открыл было рот, чтобы предупредить его, но было слишком поздно.

Корень туго обвился вокруг пальцев Габриэля и в мгновение ока погрузился в его кожу. Тот дернулся назад и, запаниковав, вскрикнул.

Айзек не думал, просто действовал. Он обхватил брата за запястье и повернул к себе; его сердце вздрогнуло от страха в глазах Габриэля.

– Я все исправлю, но будет больно.

Габриэль резко выдохнул через нос.

– Поторопись.

Айзек опустил руку брата на тумбочку рядом с койкой, придерживая за запястье. Габриэль буквально источал панику – хоть он и пытался изо всех сил сохранять спокойствие, Айзек видел правду. Все остальные в комнате затаили дыхание.

Айзек набрал побольше воздуха и призвал свою силу. Его правая ладонь засияла фиолетовыми и красными огоньками, которые, пульсируя, закружились вокруг пальцев. Как только они коснулись руки Габриэля, тот начал кричать.

Живот Айзека сковало льдом, пока он наблюдал, как сгорала плоть. Ее запах смешивался с вонью гнили. Габриэль корчился от мук, его лицо озарила сила Айзека. Тот гадал, выглядел ли он так же, когда Габриэль прижал нож к его шее: беспомощно, испуганно.

Теперь Габриэль был в его власти. Он мог отомстить любым способом, каким сочтет нужным: например, бросить его бороться с заразой в одиночку или же продолжить сжигать его силой даже после устранения корня, пока от брата не останется ничего, кроме горстки пепла на полу.

Но что бы о нем ни думал город, Айзек Салливан не был чудовищем.

Он сжал извивающийся корень в ладони и сжег его дотла.

– Готово. – Он отошел, и свет погас. Габриэль упал на колени и молча уставился на кровь, собирающуюся в его ладони. – Ты в норме?

Тот поднял взгляд и передернулся.

– Почему ты помог мне? – хрипло спросил Габриэль, слегка покачиваясь. Алые ручейки стекали по его запястью и капали с пальцев, пятная пол.

Живот Айзека сжался, когда он понял, что по протянутой ладони брата начала распространяться серость. Ничего не вышло, она уже разрасталась, но… нет.

Серость начала убывать, и кожа Габриэля вернула нормальный цвет.

– Она не работает на нас, – выдохнул он, пересекаясь взглядом с Айзеком.

Тот нахмурился.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую.

Габриэль снова взял Генрика за руку. В ту же секунду еще один корень впился в его ладонь. Габриэль тихо выругался, но отмахнулся от Айзека и показал свою дрожащую ладонь всей комнате. Харпер подошла первой, в ее глазах горело любопытство. За ней последовали Мэй с Вайолет.

Они наблюдали в мертвой тишине, как корень бесполезно крутился под плотью. На ладони расцвело маленькое серое пятно, но так же быстро исчезло. Вскоре корень тоже превратился в ничто.

– Я не знаю, причина ли в моей силе или в том, что я основатель.

Но Айзек чувствовал нутром, что дело в крови основателей. Когда корни напали на него, то не причинили такого вреда, как Генрику. Разумеется, на секунду он погрузился в тот странный белый кошмар. Но быстро вернулся.

Айзек отошел, а Джунипер Сондерс достала моток марли и перевязала руку Габриэлю. Он так преисполнился решимостью загладить свою вину, что защитил того, кто в этом не нуждался. Но, очевидно, в данной ситуации его силы бесполезны.

Впрочем, как и Габриэля. Это стало ясно, как только он вернул внимание к Генрику. Маслянистая жидкость, брызнувшая из его руки, уже засыхала, и под кожей запястья извивалось знакомое очертание корня. Серость никуда не исчезла, глаза Генрика снова стали стеклянными и безжизненными, а из горла доносилось странное тихое шипение.

Его издавал Зверь, а не Генрик. Айзек не знал, что произойдет с обычным человеком, но точно ничего хорошего.

– Сколько у нас времени? – спросила Вайолет, обращаясь к Габриэлю.

– Все очень… странно, – ответил тот серьезным голосом. – Похоже, болезнь проходит в несколько этапов. Сначала она буквально проникает в кожу. Паразит закопался настолько глубоко, что Айзеку придется изувечить половину тела Генрика, чтобы достать корни. Но когда я прикоснулся к нему, то почувствовал, что ее распространение остановилось. Поэтому симптомы не менялись. Цель этой заразы – по крайней мере, сейчас – сохранить жизнь своего носителя.

– Думаешь, она просто хочет овладеть им? – спросила Вайолет.

– Возможно, – Габриэль нахмурился. – Его должен обследовать профессионал, прежде чем можно будет делать какие-то выводы.

– У тебя очень практичный подход к делу, – заметила Августа. – Ты учился на медика?

Габриэль удивленно перевел на нее взгляд.

– Да. Сейчас у меня академический отпуск.

– Тогда ты самый компетентный основатель из нас, который сможет следить за прогрессом этой болезни. Как ты относишься к тому, чтобы возглавить медпункт, пока мы со всем не разберемся?

Айзек напрягся. Но он сам позвал сюда Габриэля. Он знал, что тем самым затянет его в самую гущу событий. Это неизбежные последствия.

– Не уверен, что вы оставите мне выбор, мисс Готорн.

– Шериф Готорн, – холодно исправила его Августа. – И ты абсолютно прав.

Габриэль пожал плечами.

– Ну… если это поможет, то я в деле.

– Отлично, – с подозрительным спокойствием ответила Августа. – Нам нужны меры предосторожности. Предупредить людей, чтобы они держались подальше от леса, – ввести комендантский час для всех, кроме патрульных. Мы не можем позволить этому распространиться дальше, пока ищем лекарство.

– Что насчет семьи Генрика? – спросил Джастин.

– Им сообщат о ситуации, разумеется, – ответила Джунипер, с предостережением косясь на Августу. – Если ты хочешь, чтобы мы сотрудничали с тобой, то должна обойтись без своей силы. Пообещай мне.

Августа ощетинилась, но все же кивнула.

– Ладно. Но данная информация не должна покинуть эту комнату. Всем ясно?

– Ясно, – покорно ответили в унисон остальные.

Айзек вышел из медпункта, пытаясь сбежать от смрада смерти и от брата, которого все равно почему-то хотел спасти.

9

Генрик Дуган заболел первым, но в последующие дни поступило сообщение о еще двух случаях – о людях с корнями под посеревшей, переливающейся кожей. Их разумами завладел монстр.

Новость прокатилась по городу подобно цунами, сметая всех основателей. Вайолет не понаслышке знала, каково находиться во власти Зверя, и не ожидала ничего, кроме враждебности от осведомленных жителей. Но все сложилось иначе. Впервые это стало заметно, когда Элина Стори остановила ее в коридоре на следующий день после того, как Генрика доставили в медпункт. Вайолет знала, что она дочь мэра, но они почти не общались.

– Привет, – поздоровалась Элина, слегка запыхавшись. – Это правда, что Салливаны забыли о своей кровной вражде, чтобы помочь заболевшим?

Вайолет смущенно пожала плечами. Школа Четверки Дорог была самой обыкновенной, и подобный вопрос звучал здесь как-то сюрреалистично. Она ожидала страха или даже ненависти, но ученики выражали дерзкое любопытство.

– Почему ты не спросишь самого Айзека?

– Будто он станет с нами это обсуждать, – Элина пренебрежительно махнула рукой. – Все знают, что вы очень скрытные.

– Тогда почему ты спрашиваешь у меня?

– Потому что ты новенькая.

– Это не значит, что я стану болтать, – твердо заявила Вайолет и пошла своей дорогой.

Но в следующие пару дней подобные вопросы сыпались на нее ручьем. Ее одноклассники хотели знать, вернула ли Харпер силу. Действительно ли она помогла победить ту «группу бунтовщиков» – Вайолет быстро поняла, что так Августа нарекла Церковь. И даже когда ученики поняли, что от нее ответов не дождешься, они все равно наблюдали за ней – не с недоверием, скорее, с чем-то похожим на восхищение.

Почему-то город ждал, что она защитит его. Вайолет не знала, как им сказать, что это по ее глупости они вообще попали в беду.

Почти через неделю после того как Генрик заболел, она вернулась на поляну, где они с Айзеком открыли портал в Серость, и безнадежно уставилась на гниющие деревья.

– С каждым днем все хуже и хуже, – хмуро сказала она своим напарницам по патрулю, Харпер и Мэй.

Харпер кивнула. Запах был отвратительным, но это наименьшая из их проблем. Из символа основателей стабильно сочилась переливчатая серая жидкость, подбираясь к деревьям. Те выглядели ужасно, жилки закручивались вокруг коры и ветвей. Карлайлы пытались оградить территорию каменными колокольчиками, но это не принесло никаких результатов.

Поскольку на дворе была середина октября, девушки оделись потеплее: Вайолет в куртку из искусственной кожи, Харпер надела безразмерную зеленую парку и натянула на темные кудри шапочку. Мэй выглядела идеально собранной, как обычно, в стеганой розовой жилетке и пушистых наушниках кремового оттенка.

– Поэтому мы и здесь, – высоким и звонким голоском ответила она. – Мы должны следить за продвижением заразы.

– Я знаю, зачем мы здесь, – немного резко ответила Вайолет. Все дело в чувстве вины, но от понимания причин ее грубости легче не становилось. – Не нужно обращаться с нами как с детьми только потому, что мы новенькие на патруле.

– Не то чтобы вы горели желанием присоединиться к нему, – сухо парировала Мэй. – Без обид.

С тех пор как гниль начала разрастаться, Джунипер с Августой придумали график патрулей, который совмещал опытных и неопытных основателей и должен был минимизировать опасность благодаря большим группам. Так девушки и оказались вместе.

У Вайолет не было веских причин отрицать слова Мэй. Формально она должна была радоваться этому альянсу – у него был потенциал наконец-то решить бесконечную вереницу проблем. Но она уже принесла столько неприятностей с Церковью и Зверем… Ей претила мысль, что всем снова придется собраться, чтобы исправлять ее ошибки.

– Но мы здесь, не так ли? – сказала Харпер, пока они шли по поляне и пристально рассматривали деревья. Ее рука постоянно тянулась к ножнам на поясе. Сумерки сделали мир вокруг них темнее, окрашивая листву в синие и фиолетовые оттенки в последних лучах заката. – Хотя я все равно почти ничего не вижу. Почему твоя мать так настаивает на ночных патрулях?

– В темноте легче убирать бардак, – напряженно ответила Мэй. – Но это нарушает режим сна. Советую в следующий раз взять с собой кофе – это поможет сделать следующий день менее ужасным.

Харпер фыркнула.

– Поэтому Джастин постоянно спит на уроках?

Мэй рассмеялась, и этот звук прозвучал совершенно не к месту среди гниющих деревьев.

– Нет, ему просто скучно. И он знает, что в этом городе нет учителя, который осмелится завалить его. Ну, знал, по крайней мере.

Ее голос дрогнул, и Вайолет подумала о том, как сильно изменилось отношение города – не только к ней, но и к Джастину. Заслуженно или нет, но люди доверяли ей с остальными основателями и намеренно отвернулись от бывшего золотого мальчика. На него бросали косые взгляды, шептались за его спиной, иногда даже глумились над ним. Харпер сообщила, что у него скоро день рождения – в прошлом году его праздновали всем городом, а в этом он стал главным источником позора для Джастина. Вайолет сочувствовала ему… да и всем им.

Судя по всему, быть основателем значило играть любую роль, какую город сочтет нужным, или же от тебя просто все отвернутся.

– Вот черт! – Вайолет повернулась и увидела, что Харпер светит фонариком на ближайший ствол. Из блестящей, мясистой коры что-то росло: слипшиеся серебристые пряди. – Это что, волосы?!

– Похоже на то.

Живот Вайолет скрутило. Она не понимала, как ей удалось выпустить нечто столь извращенное и отвратительное – даже по относительно низким стандартам Четверки Дорог.

– Какой кошмар, – пробормотала Мэй с побледневшим лицом.

– Что-то провоцирует это, – сказала Харпер. – Если Серость продолжает открываться и заражать наш мир, хотя прежде Зверь такого никогда не делал, должна быть исходная точка. Что-то, что положило этому начало.

Вайолет смущенно переминалась с ноги на ногу. Ей претило скрывать правду от Харпер, и преданность Мэй семье была важнее, чем возникшая между ними связь. Харпер всегда была ей хорошим другом, а Мэй вернула Вайолет воспоминания, хотя не была обязана это делать.

Они заслуживали знать, что происходит, пока не стало еще хуже.

– Харпер… – начала она. – Я должна кое-что тебе рассказать. Ай, к черту, вам обеим. Вам нужно это знать.

Стоило ей начать свой рассказ, как слова полились с удивительной легкостью. О ритуале, который они с Айзеком провели примерно полторы недели назад. О том, что он явно повлек за собой гниль, и, очевидно, она снова виновата в проблемах города.

– Так что, думаю, дело в нас, – закончила Вайолет. – Я выпустила эту заразу и теперь чувствую себя бесполезной, потому что в этот раз моя сила ничем не поможет.

И тут Мэй выпалила нечто абсолютно неожиданное:

– Ты не выпускала эту заразу.

Вайолет резко повернула голову и смогла из себя выдавить лишь:

– Что?

– Возможно, из-за тебя она начала распространяться, этого я уже не знаю. Но появилась она не по твоей вине. Мы с Джастином обнаружили гниль примерно две недели назад. Когда помощники Августы пришли посмотреть на нее, то ничего не нашли, и поэтому мама отказалась воспринимать ее всерьез. Теперь гниль вернулась. А значит, ты не можешь быть причиной ее появления.

Ее облегчению не было границ; Вайолет не знала, как отблагодарить Мэй, поэтому просто расплылась в улыбке… которая померкла, стоило ей обдумать новую информацию.

– Ты не рассказывала нам об этом, – медленно произнесла Харпер.

Мэй пожала плечами.

– В то время мы не очень-то ладили. Вайолет тоже многим не делилась.

– Верно. – Вайолет взглянула на лес, чувствуя покалывание тревоги в груди. Хоть она и оказалась невиновна, это все равно ничего не решало.

Она шагнула вперед, недоверчиво рассматривая волосы, растущие из деревьев.

– Назад!

Голос Харпер прозвучал слишком поздно. С дерева упала ветка и больно ударила Вайолет по плечу, выводя ее из равновесия, а также продырявила куртку и впилась в ее кожу.

Спустя секунду ее тело приземлилось на землю, и по травмированному плечу прошли волны дрожи. Рана пульсировала; Вайолет чувствовала, как корень извивается под ее кожей и постепенно испаряется. Это ужасное ощущение: будто в ее руке гас крошечный огненный шар.

– Ты в порядке? – спросила Харпер, присев рядом с ней. Через секунду к ней присоединилась Мэй.

Вайолет попыталась перевести дыхание.

– Да, но она поцарапала мое плечо.

Мэй помогла ей подняться.

– Нужно осмотреть рану.

Вайолет кивнула и, не успев полностью прийти в себя, вытащила руку из рукава куртки. Вряд ли она заразилась, но все равно чувствовала себя иначе.

Это чувство увеличивалось на задворках ее сознания – в том же месте, где обитал Зверь. Словно нить… идущая от нее к деревьям. Неужели так начиналась одержимость? Все было по-другому, когда она разбиралась с видением Роузи, но Вайолет все равно охватила паника.

– Все в порядке, – сказала Харпер, когда Мэй посветила фонариком на рану. – Серость почти ушла.

– Значит, мы действительно невосприимчивы к ней, – пробормотала Вайолет.

– Я все равно продезинфицирую рану, даже если она выглядит нормально. – Мэй порылась в белом рюкзачке, достала аптечку и нанесла перекись на царапины, игнорируя возражения и ругань Вайолет.

– Это было почти так же больно, как само заражение, – угрюмо заявила она, надевая куртку.

– Не ной, – парировала Мэй.

– Эй! – встревоженно воскликнула Харпер. Вайолет посветила фонариком и увидела, что ветки снова пришли в движение, скрючиваясь над их головами. Та нить натянулась в ее разуме – это некая связь. Как у нее с Орфеем. – Нам нужно уходить.

– Подождите, – прошептала Вайолет. У нее возникла идея. Ужасная идея. Она мысленно взялась за эту нить и дернула. Затем вытянула руки и медленно произнесла: – Остановитесь.

Эффект был незамедлительным. Ветки вокруг них замедлились. Вайолет чувствовала их в своем разуме – нити, которые она могла намотать и дернуть в любом направлении.

– Остановитесь, – вновь пробормотала она, натягивая их. В ту же секунду ветки послушались. Она не обладала над ними такой же властью, как над Орфеем, но находясь в такой близости, полностью сосредоточившись, она могла повелевать ими, и они хоть немного прислушивались.

Значит, это не одержимость. Вовсе нет.

– Как ты это сделала? – немного визгливо спросила Харпер.

– Понятия не имею, – с дрожью ответила Вайолет.

– Твоя сила воскрешает мертвых. – Голос Мэй, пронизанный уважением, звонко прокатился по поляне. – Судя по всему, каким-то образом это касается и деревьев – возможно, зараза изменила их в нечто такое, что ты можешь контролировать.

– Все не так просто, – медленно произнесла Вайолет. Нити уже давали слабину, и попытки восстановить связь не срабатывали. – Нам в любом случае нужно уходить. Я не смогу долго их сдерживать.

– Но ты можешь развить эту способность, – заметила Харпер. – И использовать ее, чтобы помочь нам. Теперь мы обе – оружие в этой войне, Вайолет.

Правда, крывшаяся в этих словах, курсировала по телу Вайолет, пока девушки удалялись обратно в ночь.

Возможно, Четверка Дорог умирала. Но Вайолет уже встречалась со смертью, позволила ей поглотить себя и изменить навсегда. Она была готова использовать все свои знания, чтобы помешать этой смерти распространиться дальше.

Вайолет не знала, может ли кто-то из них стать героем, которого теперь так отчаянно желала Четверка Дорог, вычеркнув Джастина Готорна из списка претендентов. Но, по крайней мере, она могла сделать что-то, чтобы замедлить заразу.

По крайней мере, это не ее вина.

Мэй сидела на лавке, ее желудок крутило от нервов. Совсем недавно она посещала медпункт, где неподвижно лежали три жертвы болезни, молча изнывая от мук. Сиделки вернулись и следили за их жизненными показателями при помощи аппаратов, в то время как Габриэль Салливан делал это при помощи своей силы.

Радовало хотя бы то, что им не становилось хуже. После заражения болезнь, похоже, замедлялась, истязая тела своих жертв, но при этом не уничтожая их. Впрочем, лучше им тоже не становилось. Разумы этих людей больше им не принадлежали – они находились во власти Зверя. Их пустые глаза наблюдали за каждым движением Мэй, каждый ее шаг по комнате сопровождался шипением.

Пока что Четверка Дорог доверяла основателям – хотя бы тем, у которых имелись силы. Возвращение Габриэля и его содействие в медпункте помогало пресечь все вопросы, но долго это не продлится. Мэй понимала, что они действовали слишком медленно. Силы Вайолет немного задержали заразу, но первоначальная надежда, что они станут главным оружием в борьбе с ней, почти угасла. Вайолет не могла победить ее, только пересилить инстинкт деревьев атаковать, и то на драгоценные секунды, в то время как Харпер вообще не могла взять верх над своими способностями. Айзек пытался уничтожить корни, но они отрастали быстрее.

Эта зараза – спичка, которая подожжет костер, построенный ее семьей, и если они не остановят ее, то вскоре все сгорят. Поэтому ей так не терпелось обсудить с отцом, как положить этому конец.

Эзра Бишоп уехал на несколько дней, чтобы забрать свои старые материалы из университетского кабинета и привезти их в мотель Четверки Дорог, в котором он снимал номер. Теперь, когда он вернулся в город, они с Мэй договорились снова встретиться.

Она надеялась, что в его исследовательских материалах найдется что-то, что им поможет; сама девушка была в полной растерянности. Обычно ей хватало самостоятельно обдумать все идеи, но эта проблема была ей не по силам. Она начинала понимать, что частично поэтому и связалась с отцом: как бы ей ни претило это признавать, Мэй чувствовала себя одинокой.

В детстве у нее были друзья не из основателей, но с годами они отдалились, когда она осознала, насколько ее жизнь будет отличаться от их. Однако даже среди основателей Мэй была белой вороной. Сет и Митси Карлайл держались особняком, были замкнутыми и настороженными, а Вайолет с Харпер почти сразу же нашли общий язык. Они дружили всего несколько месяцев, но их связь казалась судьбоносной и несокрушимой – у Мэй никогда такого не было. И хоть Джастин с Айзеком какое-то время давали ей чувствовать себя частью команды, вскоре она поняла, что просто увязывалась за ними и всегда была на шаг позади – не в приоритете.

Эзра единственный, для кого она была на первом месте. Кто видел, на что она способна. Кто на самом деле прислушивался к ней. Именно поэтому Мэй ждала его за библиотекой, пока ее мама устраивала собрание с помощниками в участке.

Наконец он появился, прищурив глаза от яркого солнца. Эзра поправил очки и посмотрел на нее. Тревога в груди Мэй уменьшилась до тихого шепота.

– Я кое-что нашел, – непринужденно сообщил Эзра, не тратя время на приветствие. – Это не идеальное решение. Над нами нависла гибель.

– Ты говоришь как древний пророк или типа того, – хмуро заметила Мэй.

Эзра напрягся на секунду, но прежде чем Мэй успела спросить почему, он тихо рассмеялся.

– Я же профессор колледжа. Уж прости за редкую претенциозность.

– Все нормально. Так что ты нашел?

– Это нужно показать, – ответил Эзра, нервно выкручивая руки. – Как насчет прогулки по лесу?

– Ладно.

– Чудесно.

– Куда мы идем? – спросила Мэй, вставая.

– К руинам Салливанов, – беспечно ответил Эзра, когда они направились в лес. Мэй не была там уже много лет – с тех пор, как их дом загадочным образом разрушился посреди ночи. Никто ничего не говорил, но все знали, что это дело рук Айзека. – Я слышал, что их осталось мало, но они могущественные. Особенно младшенький.

– Да, Айзек силен, но это его мучит, – слова прозвучали грубо, но Мэй было все равно. Даже здесь она не могла сбежать от других основателей. – Он ненавидит свои способности.

– Такова плата за силу. Полагаю, требуется недюжинный ум, чтобы справиться с бременем, которое возлагает на тебя Зверь, когда ты берешь его могущество.

– Это не бремя, – резко ответила Мэй. – А честь.

– Можешь быть со мной откровенна, Мэй. Я годами наблюдал, как страдала твоя мать. Я знаю, что ваши силы могут быть и тем, и другим.

Девушка замешкалась.

– Может, иногда сила и кажется бременем. Но я с радостью буду его нести, если это поможет обезопасить Четверку Дорог.

– Конечно, – кивнул Эзра, когда они зашли в чащу. Болезнь пока не коснулась этой части леса, но даже несмотря на отсутствие запаха гнили, Мэй была настороже.

Вскоре они дошли до края руин Салливанов. Людям хватало ума не забредать туда – некоторые приходили поглазеть в первые дни после падения дома, но Айзек позаботился о том, чтобы им было слишком страшно возвращаться. Эзра об этом не знал, разумеется, поэтому, не мешкая, повел их к тому, что некогда было задним двориком.

– Мы на месте, – мрачно сказал он, когда их окатил знакомый смрад гнили. Он достал бандану из пальто и обвязал ею нижнюю часть лица. Мэй обрадовала его предосторожность – она была в безопасности, но зараза могла навредить ему.

– Я узнал об отчетах о странных струйках дыма, поднимающихся над деревьями, и пришел изучить их. Вот что я нашел. – Его голос звучал приглушенно из-за ткани.

Мэй с колотящимся сердцем пыталась понять, что за картина перед ней предстала. Вдали от руин стоял красно-коричневый булыжник, треснувший посредине и по диагонали скошенный. Вокруг него вились десятки переливающихся корней. Она знала, что это: место для ритуала Салливанов. Но алтарь – уродливое напоминание об истории семьи – смутил ее гораздо меньше, чем деревья вокруг него.

С их веток свисали спутанные серые пряди, как у зараженных деревьев, которые она видела на патруле с Харпер и Вайолет. Но у этих появилось нечто новое. Что-то росло из веток – почки из странных серых лепестков, которые сужались в мерцающую и переливающуюся верхушку. Они были крупными и неказистыми – каждая не менее пятнадцати сантиметров в длину, а тонкие и вытянутые лепестки переплетались таким гротескным образом, который почему-то казался знакомым.

Мэй подошла ближе, борясь с тошнотой, и поняла, что они ей напоминали: человеческие руки, удлиненные и сросшиеся пять пальцев. Ее взгляд прошелся по поляне и насчитал около дюжины таких.

– Что это? – прошептала она.

– Какие-то ростки, – ответил Эзра, его голос приглушала бандана. Он показал на ближайшее к алтарю дерево. Мэй с ужасом наблюдала, как из его кончика вытекла струйка серого дыма и растворилась в воздухе, оставляя переливающиеся пылинки, которые кружились в лучах осеннего солнца.

– Они распространяют заразу, – ахнула девушка.

Эзра мрачно кивнул.

– Полагаю, что так. Во время своего исследования я обнаружил новые косвенные упоминания болезни, с которой мы имеем дело. Похоже, основатели заперли в Серости не только Зверя, но и силу, которой он обладал, пока разгуливал по Четверке Дорог. Теперь они вытекают в реальный мир и причиняют людям вред.

– Но не основателям.

– Я тоже это заметил, и у меня есть теория. Вероятно, дело в том, что, по сути, вы уже заражены.

Мэй вскинула бровь.

– Что, прости?

– Подумай об этом как о вакцинации. Вы уже были подвержены действию патогена в замкнутой среде, когда проходили ритуал со Зверем. А вот остальные жители города – нет, и поэтому они остаются уязвимыми.

– Но что насчет основателей, которые провалили свой ритуал? – медленно произнесла она, думая о Джастине.

Эзра замешкался.

– Если они были подвержены ему и выжили… то, теоретически, у них тоже мог развиться иммунитет.

Мэй задумалась. У Джастина был прямой контакт со Зверем, так что у него должен был выработаться иммунитет, но она все равно немного беспокоилась о возможном заражении.

– Как бы там ни было, у тебя иммунитета точно нет, – сказала Мэй. – Так что будь осторожен, ладно?

– Не волнуйся, – Эзра показал на свои перчатки, ботинки со стальными носками и бандану. Еще больше прикрыть кожу он мог только в том случае, если бы надел защитный костюм. – Она распространяется посредством прямого контакта… пока что.

– Пока что?

– Эти ростки меня волнуют, – честно признался Эзра. – Болезнь появилась из Серости в своей первозданной форме, которая, похоже, сама по себе рассеивается довольно быстро. Но, найдя носителя, она цепляется за него, гноится и растет, превращая свою жертву в сосуд для Зверя. Так она и передается: носитель вступает в прямой контакт с другими носителями, что позволяет вам следить за процессом заражения и тормозить его с относительной легкостью, пока мы ищем лекарство. Но эти ростки беспрерывно источают болезнь – как если бы брали ее из Серости и перенаправляли в Четверку Дорог. Она тоже быстро испаряется, но если ростков станет больше, то остановить заразу станет намного сложнее. Люди могут заразиться просто подойдя слишком близко и вдохнув дым.

Мэй с трудом могла оценить всю сложность их положения. Если эти почки распустятся, то помешать распространению заразы станет почти невозможно. Все их попытки сдержать ее будут впустую. От этой мысли ей захотелось голыми руками оторвать все почки и растоптать их, но она не могла поступить так опрометчиво. Возможно, от этого они только быстрее выпустят заразу.

– Тебе известно, какими способностями обладают другие основатели, верно? – спросил Эзра. Мэй кивнула. – Я считаю, что команда из девчонки Сондерс, Карлайл, которая может превращать все в камень, и разрушительной силы Салливана – наша лучшая надежда остановить это. Их силы идеально подходят этой ситуации.

Мэй охватила зависть. Она почти так же бесполезна, как Джастин, в сравнении с такими практичными, легко применимыми способностями.

«Но они не могут того, что можешь ты», – прошептал голос на задворках ее сознания.

Ее сила – ее ответственность. Ее неотъемлемое право. Ее дар. Но какой от него прок, если он не может никого защитить?

– Их способности не единственные, которые могут нам помочь, – медленно произнесла Мэй.

Эзра повернулся к ней.

– Да?

Девушка сделала глубокий вдох.

– Ты многое знаешь о Готорнах. Но… ты когда-нибудь слышал о Готорне, который мог менять будущее?

Выражение его лица изменилось, и он шагнул ближе к дочери.

– Мэй… ты хочешь что-то мне рассказать?

Если она поделится правдой, обратного пути не будет. Эзра станет единственным человеком в мире, который знает, что она сделала. На что она способна.

Но он заслуживал правды. Поэтому Мэй отбросила сомнения, и когда слова полились из ее рта, в голове сложился план. Она изменила будущее, чтобы вернуть отца. Может, она сделает это снова – чтобы удостовериться, что они победят болезнь.

– Думаешь, это возможно? – спросила его Мэй.

– Теоретически. Но ты должна поговорить с кем-то, кто знает больше о силах твоей семьи. – Эзра многозначительно посмотрел на нее.

У Мэй скрутило желудок.

– Это обязательно?

– Я бы и сам это сделал, но, честно говоря, сомневаюсь, что наша встреча будет продуктивной.

– Не надо! – выпалила Мэй. – Все нормально, я сама.

Одна из почек рядом с ней зашевелилась, словно ладонь, которая вот-вот раскроется. Мэй подавила тошноту и ушла с поляны.

10

Символ основателей напоминал полуприкрытый глаз, источая красновато-коричневое сияние в свете рассветного солнца. Живот Харпер сжался, пока она стояла на краю городской площади и смотрела на него. Она думала о том, что сказала Августа Готорн о священных местах в городе. О заразе. И все эти мысли породили идею. Опасную, но что-то подсказывало Харпер, что она сработает.

– Не могу поверить, что ты подняла меня в такую рань. – Красные волосы Вайолет торчали на затылке, глаза были припухшими после сна. Она крепко сжимала термос с кофе, словно тот был сделан из золота.

– Я же говорила, что ты можешь остаться дома.

– Ты прекрасно знала, что я все равно приду.

– Да. – Харпер замешкалась. Между ними оставалась одна нерешенная проблема, которая не давала ей покоя с патруля. – Эта гниль… я не осознавала, что ты винишь в ней себя. Я… мне жаль, что ты не рассказала мне раньше о том, что вы сделали с Айзеком.

Вайолет вздрогнула и слегка съежилась, склоняя голову.

– Я хотела. Но мне казалось, что тебя не интересовало, что мы с ним задумали. Да и после всего, через что ты прошла, я боялась просить о помощи. Я думала, что сама должна во всем разобраться.

– Мы же друзья! Ты можешь говорить со мной о чем угодно и просить о любой помощи. Ты не обязана хранить от меня секреты.

Глаза Вайолет округлились. Харпер не могла прочесть выражение на ее лице.

– Легко сказать, но мы все храним секреты. Я очень боюсь причинить еще больше вреда. Когда я думала, что выпустила эту болезнь, то не могла справиться с чувством вины. Меня до сих пор мучает ощущение, что стоило мне приехать в Четверку Дорог, как все перевернулось с ног на голову.

Харпер не так долго знала Вайолет, но прекрасно понимала ее страх. Она уже видела его, когда подруга говорила о своем отце, тете, сестре. В отличие от нее, Харпер никогда не теряла близкого человека. Но в эту секунду она увидела, как это могло привести к опасениям, что любая ошибка будет стоить ей кого-то еще.

– В Четверке Дорог все шло коту под хвост задолго до твоего приезда. Церковь Четверки Богов не твоя вина. Как и вранье Августы. Ты просто пролила свет на всю эту грязь, и, если честно, мне так больше нравится. Теперь люди не могут прятаться.

– Посмотрим, как тебе это понравится, когда всех нас растерзает Зверь, – хмыкнула Вайолет, но ее голос приободрился.

Харпер попыталась сохранить непринужденность в их беседе.

– Ну и ладно, зато мне не придется разбираться с Джастином самой.

Уголки губ Вайолет приподнялись в улыбке.

– Странный синоним к слову «флиртовать».

У Харпер екнуло в животе.

– Ты знала, что он вернул мне память?

– Да. Знала.

В этом слове чувствовался скрытый смысл, но Харпер его поняла. «Мы все храним секреты».

– Но ты не рассказала мне, – прошептала она.

– Нет, – осторожно ответила Вайолет, и было видно, что она тщательно обдумывает свои следующие слова. – Я предупредила Джастина, что сама верну тебе воспоминания, если он этого не сделает. Он попросил дать ему шанс исправить свою ошибку… и сделал это.

– Ну, разумеется, он хотел сделать все сам! – воскликнула Харпер. – Слушай, ты говоришь, что мы флиртуем… но разве это можно так назвать? Он делает глупые широкие жесты, и из-за всей сложности нашей ситуации мне трудно воспринимать его нормально.

– В наших жизнях вообще нет ничего нормального. Включая потенциальные романтические отношения.

Харпер замешкалась. Джастин был одним из тех, кто держал ее в этом городе, – и она не знала как закончить то, что они начали. Ее родственников можно защитить, но это… это нечто совсем другое.

– Я боюсь, что обязана довести наши романтические отношения до конца из-за всего, что с нами произошло.

– Ты не обязана ничего чувствовать, – резко возразила Вайолет.

– Я знаю. Но я также знаю, что отчасти он открыл городу правду о своих силах из-за меня. Он так пытается повзрослеть… и делает все, что я считала от него невозможным.

– Это хорошо, что Джастин старается быть лучше, но если и начинать встречаться с ним, то только если ты сама этого хочешь. А не потому, что считаешь себя обязанной помочь ему, изменить его или спасти. Ты должна быть на первом месте, понимаешь?

Харпер открыла и закрыла рот.

– Поразительно мудрый совет от человека, который никогда ни с кем не встречался и был вынужден встать в пять утра.

– Я замечательная подруга. Цени меня.

Харпер фыркнула и ткнула ее локтем, из-за чего у Вайолет расплескался кофе в термосе, и она недовольно зарычала.

Спустя минуту на ступеньках ратуши появился Айзек Салливан, глядя на них с легким волнением. Он настоящая причина, почему Харпер позвала Вайолет; она понимала, что Айзек придет с большей вероятностью, если с ней будет кто-то еще. Салливан нужен был для ее ужасного плана.

По сути, он был обманчиво прост: попасть в Серость. Харпер продержалась там гораздо дольше, чем кто-либо другой, а значит, у нее больше шансов выйти оттуда. К тому же, в этот раз у нее будет миссия: найти источник заразы. Она, как и Вайолет, знала, что это может ускорить распространение болезни или привести к ответным действиям от Зверя. Но у них не было зацепок, не было идей, где искать лекарство. Они должны были перепробовать все возможные методы.

Что подразумевало общение с последним человеком в Четверке Дорог, от которого Харпер ждала помощи: с Айзеком Салливаном. В прошлый раз, когда они собирались втроем, они гнались за ее младшей сестрой по лесу в ночь равноденствия. По какой-то причине это собрание вызывало не меньше стресса.

– Уверена, что хочешь этого? – спросил Айзек, пока они стояли перед символом основателей. – Есть вероятность, что ты не вернешься. К тому же кто-то может нас увидеть.

– Я готова пойти на риск, – ответила Харпер. Поэтому она и выбрала столь раннее время. Что касается места встречи – это все дело рук Августы. Харпер услышала о гнили у дома Салливанов, и у нее начала зарождаться идея. О том, что у болезни должны быть исходные точки. Портал в Серость на символе основателей поможет ей в этом разобраться.

– Она сказала, что справится, – подала голос Вайолет. – Я ей доверяю.

Айзек все равно был настроен скептично.

– Это твой последний шанс отказаться от своей затеи, Карлайл. – Он поднял руки и широко развел их в стороны. Воздух вокруг них загудел и пошел рябью, свет отразился от стволов деревьев на краю поляны.

– Нет, – спокойно ответила Харпер.

Через секунду мир преломился, и из бреши, сотворенной Айзеком, просочились серые струйки.

– Нам нужно быть осторожными, – сказал юноша. – Я не могу оставить портал открытым.

Харпер понимала – они создали врата для заразы. Им она не навредит, но может навредить кому-то другому.

– Открой его снова через час. Если я не выйду, не ищите меня.

– Ага, как же! Я пойду тебя искать, даже не сомневайся, – резко оборвала ее Вайолет. – Не говори глупости.

Харпер подавила смешок.

– Тогда я сделаю все возможное, чтобы вернуться.

– Уж постарайся!

Харпер улыбнулась и похлопала по ножнам на поясе.

– Я могу себя защитить.

– Я знаю, – кивнула Вайолет.

Затем она отошла, а Харпер шагнула вперед, и в ту же секунду, как первый завиток тумана коснулся ее кожи, мир вокруг растворился.

Так выглядела Серость для Харпер: завитки белого тумана закручивались перед ней в тоннель или же глотку; тоненький гулкий звук в ее ушах складывался в какие-то слова, которые она почти могла понять; и она чувствовала знакомый запах – смесь древесных опилок из мастерской отца и суглинистой почвы на берегу реки.

Когда спустя секунду туман рассеялся, она оказалась в центре города, каким он был сто пятьдесят лет назад. Хоть Четверка Дорог и выглядела иначе, Харпер быстро определила свое местоположение по ратуше. Не хватало шпиля, но витражные окна были прежними – только в серых оттенках и подсвечиваемые тусклым сиянием.

Больше всего отличался сам символ основателей: его окольцовывали деревья – серые дубы с неподвижными ветками и странными узорами на стволах. В его центре находился древний и корявый пенек, корни пробились через камень и закопались глубоко в землю. Харпер присмотрелась к дубовой роще, но не увидела переливающейся жидкости.

Она медленно пошла по главной улице, где вместо витрин, было всего несколько бревенчатых зданий и грязная дорога. В поле, где в реальном мире стоял мавзолей, теперь было кладбище; тонкие кресты и надгробия кренились вбок. Повсюду вокруг них простирался лес. Харпер всегда казалось, что он выглядит так, будто вот-вот поглотит город, но теперь она видела, что в реальности большую его часть вырубили. Куда ни глянь, росли дубы: посредине улицы, по бокам от ратуши. Их ветви сплетались над могилами, корни извивались по грунтовой дороге.

Маслянистые темные стволы пульсировали, и, вздрогнув, Харпер поняла, что все они двигались в едином ритме, словно огромное, бьющееся сердце.

Из рассказов Вайолет и собственных фрагментов воспоминаний о Серости она думала, что это место источало враждебность. Но на деле оно просто казалось пустым – как кукольный домик, чей хозяин его перерос.

Ну и ладно. Харпер нарывалась на неприятности. И если они не пойдут к ней, то она сама их найдет. Она вытащила меч из ножен и направилась в лесную чащу, многие годы жизни в Четверке Дорог помогали ей ориентироваться на этой странной местности.

Первым признаком того, что что-то не так, был запах. Резкий и тошнотворно сладкий, он напоминал паленые волосы и испорченное мясо – тот же гнилой смрад, что источали зараженные деревья в Четверке Дорог.

Сердцебиение Харпер участилось, земля под ее кроссовками стала мягче. Опустив взгляд, она обнаружила мерцающие, переливающиеся лужи. Девушка шла по ним, пока не вышла за линию деревьев к озеру Карлайлов.

И ахнула.

Вместо воды оно было наполнено до краев той же маслянистой, переливчатой жидкостью. У этого темного озера не было гладкой поверхности; она бурлила и шла рябью, поднимаясь волнами, которые выплескивались за края в сантиметрах от кроссовок Харпер. В такой близости запах стал почти невыносимым. Харпер натянула ворот толстовки на нос и подавила рвотный позыв.

Деревья вокруг озера тоже изменились. Они срослись и переплетались ветками и стволами, создавая огромный забор. И они умирали. Стволы были тонкими, как бумага, и пронизанными переливающимися жилками. На ветках висели почки, напоминавшие сжатые пальцы, с их кончиков бесцельно поднимались струйки дыма. Живот Харпер скрутило от вони – такой мощной, что она казалась почти осязаемой.

Харпер была права. Деревья на территории Салливанов выглядели хуже чем в лесу, как и здесь, на ритуальном месте ее семьи. Ей нужно было проверить поместье Сондерсов и дерево Готорнов.

Истончившаяся кора на ближайшем дереве зашевелилась и на секунду надулась, словно яйцо, которое вот-вот пойдет трещинами. Одна почка – мягкая и нежная, как плоть, – задела ее плечо. Харпер ахнула и попятилась от ветки. А затем увидела очертание рук, давящих на мутировавший ствол изнутри. В ее груди заворошился страх, а вместе с ним и гулкий голос.

«Двойка Камней, – тоненько прошептал он, словно его принес ветер. – Любопытно».

Она отвернулась от дерева.

И там, на краю озера Карлайлов, она увидела Джастина Готорна.

Его не могло там быть. Это не место для него – лишенного способностей, без внутренней силы, которой Харпер всегда обладала. Однако вот он, улыбающийся и светловолосый, одетый в те же джинсы и футболку, в которых она видела его последний раз.

А затем Харпер взглянула на его глаза – пустые и безжизненные – и все поняла. Что-то екнуло в ее груди, что-то пульсировало, как сердце, и ныло, как рана. Она моргнула, пытаясь избавиться от серости перед глазами, и позволила слезе скатиться по щеке. Ей стоило бы испугаться. Но больше всего в жизни она боялась незнания, а теперь она знала. Теперь она видела.

Он не выглядел как монстр. Но, быть может, в этом и суть.

– Ты Зверь, – сказала Харпер, взмахивая мечом, хоть и вряд ли от него будет прок. Слова прозвучали секундой позже и немного пугливее, чем ей позволяла гордость.

Его улыбка стала шире. Она выглядела неправильно на лице Джастина – резкой и грубой. Это улыбка юноши, которого Харпер хотела в нем видеть, потому что так его было бы легче ненавидеть. Но на самом деле Джастин был доброжелательным и покладистым и разрывался между надуманным долгом перед Харпер и своей семьей.

Зверь третировал Вайолет образом Роузи. А теперь третировал Харпер им.

«Очень хорошо, – сказал он. Его губы шевелились, но голос все равно раздавался в голове девушки. – Тебе не стоит здесь находиться, камешек».

– Ты заражаешь этот город, – хрипло произнесла Харпер. Что-то бурлило в ее горле – возможно, кровь, – но она не отводила взгляда от Зверя. Если уж ей суждено умереть здесь, то глядя врагу в лицо. – И мы тебя остановим.

Зверь поднял руки, изображая повиновение, и этот жест был настолько человеческим, что Харпер стало дурно.

«Я так же болен, как и твой город».

Он так яростно швырнул эти слова в ее разум, что Харпер закашлялась, и ее толстовку забрызгали капли крови. Вот только она не выглядела как кровь. А как та серая маслянистая жидкость у ног Зверя.

– Но ты вселяешься в людей! – возразила она, шагнув вперед. – Как ты можешь быть болен? Это твоих рук дело!

«Я пытаюсь найти выход, – прорычал Зверь. – Оглянись. Зачем мне так поступать с единственным местом, которое у меня осталось?»

А затем он исчез, и мир растворился. Харпер покружилась, размахивая мечом, и вокруг нее снова возникла Четверка Дорог.

Ахнув, она увидела, что по-прежнему стоит у озера, только на сей раз оно выглядело как обычно. Харпер осмотрела деревья неподалеку, выискивая блеск гнили, но тщетно. Девушка выдохнула с облегчением и пошла обратно через лес.

Айзек и Вайолет все так же стояли у символа основателей и встревоженно смотрели на то место, где она исчезла. Завидев приближение подруги, Вайолет побежала ей навстречу.

– Ты цела! – с облегчением воскликнула она. – Ты… увидела там что-то, да?

Харпер устало кивнула.

– Ты нашла то, что искала? – поинтересовался Айзек.

Она замешкалась. Харпер думала об этом всю дорогу назад. Возможно, это уловка, но она в это не верила.

– Кажется, болезнь появилась не из-за Зверя, – тихо произнесла она. – Она вредит ему так же, как нам.

Она, как могла, объяснила все друзьям и наблюдала, как их лица бледнеют. По пути к поместью Сондерсов Харпер думала только о чертах Зверя на лице Джастина, пока не перестала различать их улыбки.

11

Сгоревшая оболочка здания, которое Айзек звал домом вплоть до четырнадцати лет, начала возвращаться к природе. Габриэль попросил его встретиться здесь после окончания смены в медпункте – у него появилась идея, как им найти ответы о болезни. Вайолет сказала Айзеку, что гниль – не его вина, но они все равно хотели от нее избавиться, так что он пригласил и ее поприсутствовать при этом разговоре, прежде чем они пойдут на вечеринку в честь дня рождения Джастина. К сожалению, Айзек пришел первым к руинам, сотворенным собственными руками, а значит, у него было время, чтобы погрузиться в прошлое и вспомнить.

Под ногами Айзека трещал подлесок, пока он шел той же дорогой, что и каждый день после школы: через переднюю арку, которая теперь превратилась в две разрушенные каменные колонны, на кухню, где старый холодильник лежал на боку, почернев от грязи и мха. Айзек остановился на пороге гостиной – спальни были давно уничтожены и превратились в пепел и дым, но в комнате, которую его братья присвоили себе, многое уцелело.

Здесь густо росли сорняки, обвиваясь вокруг ножек рваного бордового дивана, из которого вылезла прогнившая набивка, словно кишки. Айзек подошел ближе, теряясь в тысяче воспоминаний. Как его братья смеялись, дрались, гибли, гибли, гибли…

– Должно быть, это было довольно непросто.

Айзек обернулся. Габриэль ждал его на месте, где раньше была арка над входными дверьми.

– Уничтожить наш дом, – продолжил он. – Я удивлен, что это не убило тебя.

– Ты наверняка разочарован, – сухо парировал Айзек. – Тогда ты бы мог спокойно убить нашу мать.

Лицо Габриэля напряглось.

– Я не хочу спорить о маме. Мою точку зрения ты знаешь.

– А ты знаешь мою. Она единственная семья, которая у нас осталась.

– Ее больше нет, – мягко произнес Габриэль. – И ты это знаешь.

– Ты говоришь о ней как об одном из своих пациентов.

– Мои пациенты остаются собой, когда их не мучает Зверь. А наша мама…

Айзеку захотелось ударить его.

– Я больше не собираюсь это обсуждать.

– Ладно. – Прошла минута в напряженном молчании, а затем Габриэль вновь заговорил: – Я хочу, чтобы ты знал, что я не желаю тебе смерти, даже в шутливой форме. Взгляни на это. – Он снял куртку и показал татуировку на плече за тонкой черной майкой: четыре клинка, рукояти которых были оплетены корнями. – Это семейная татуировка.

– Дай угадаю, – начал Айзек, не желая думать о том, что брат предпочел запечатлеть и его, даже несмотря на все произошедшее между ними. Всю четверку, словно они не были уничтожены, как дом, в котором они однажды жили. – Ты попросил татуировщика сделать один клинок подлиннее, чтобы говорить девушкам, что он твой?

Габриэль расплылся в искренней улыбке, и Айзек мимолетно увидел людей, которыми они были раньше, стоящих в этой самой комнате, только целой, а не в руинах.

– А ты все такой же умник, да?

Айзек вскинул бровь.

– Это не «нет».

Габриэль отвернулся, чтобы подавить смешок. Внезапно Айзек осознал, насколько его брат теперь похож на Калеба – такой же коренастый и широкоплечий, с короткими темными кудряшками и щетиной вдоль подбородка (он тоже пытался научиться так бриться).

– Прости за опоздание.

Голос принадлежал Вайолет. Айзек обернулся и увидел ее у края деревьев в компании кота. Выглядела она уставшей. Девушка была одета в свободные джинсы и вельветовую куртку с подкладкой, красные волосы были собраны в хвостик на уровне шеи. Но при виде Габриэля ее усталость как рукой сняло, и ее лицо стало настороженным.

– Кажется, мы не были представлены должным образом, – медленно произнесла она. – Ты Габриэль Салливан.

– А ты дочка той Сондерс, которая сбежала.

Вайолет пожала плечами с сухой усмешкой на губах.

– Похоже, у вас с моей мамой есть кое-что общее: сбежали и приползли обратно.

– Справедливо. – Габриэль кивнул на Орфея. – Это еще что за чертовщина?

– Мой спутник, – хмуро ответила Вайолет. – Куда я, туда и он.

Орфей зевнул, глядя на старшего Салливана, а затем подошел к Айзеку и потерся о его ногу. Юноша наклонился, чтобы погладить его, и улыбнулся, когда Орфей лизнул его своим наждачным язычком.

– Кажется, он притерпелся ко мне, – сказал Айзек, почесывая кота за ушами. Животные его недолюбливали, но этот вел себя иначе. Может, Орфею он пришелся по душе, потому что они оба должны были быть мертвы.

Голос Вайолет прозвучал немного натянуто, словно она смущалась чего-то:

– Э-э, ага. В общем, с гнилью плохи дела. Я знаю, что мы неуязвимы, но все равно лучше быть осторожными.

– Как идут успехи? – спросил Габриэль. – Айзек, твоя сила помогает? Может, тебе стоит что-то сделать с нашим двориком?

– Не так, как хотелось бы, – напряженно ответил он. У него не было настроения для демонстрации, и уж определенно не на заднем дворе. Там находился алтарь. Это единственная часть дома, которую он не разрушил, потому что не был готов туда вернуться. Кроме того, если он уничтожит деревья, корни просто поднимутся из пепла, как тараканы, которых невозможно раздавить.

– Что насчет тебя? – спросил Габриэль у Вайолет. – Половина медпункта говорит о том, что ты можешь управлять деревьями.

– Об этом можно только мечтать, – девушка покачала головой. – Я убираю ветки и корни с пути, но я скорее препятствую им, чем командую.

– Мы делаем все возможное. – Айзек не собирался слушать критику в адрес своей подруги, когда Габриэль сам не мог никого исцелить. – Поэтому мы и работаем вместе, так? Чтобы попытаться найти решение, ведь наших сил недостаточно.

– Верно, – кивнула Вайолет. – Но почему вы захотели встретиться здесь?

– Хороший вопрос. – Габриэль снял рюкзак с плеча и достал лопату, вызывающе кидая ее на землю. – Архив Салливанов находится прямо под нашими ногами. Мы здесь, чтобы буквально докопаться до правды.

– Архив Салливанов? – медленно повторил Айзек. Он никогда о нем не слышал.

– В нем хранится история нашей семьи. Мы держали все записи в погребе. Мама и все наши дядюшки называли его архивом.

– У нас есть погреб?

– Тебе не собирались его показывать. Даже я не должен о нем знать.

Айзек отмахнулся от жалящего чувства обиды и попытался сосредоточиться на хорошем. Архив Салливанов. Одна только мысль об этом вскружила ему голову. Возможно, там крылись ответы, которых не найти в городском архиве. Возможно, они найдут способ справиться со своей невыполнимой задачей.

Или же Айзек разрушил архив вместе с домом, как и все остальное.

Он отбросил эти мысли.

– Почему ты вспомнил об этом только сейчас?

– Честно? Я сомневался, что это поможет. Но вчера в медпункт приходила Мэй Готорн и сказала, что эта болезнь не нова. Она думает, что это что-то старое, с чем имели дело первые основатели.

– И что навело ее на эту мысль? – спросила Вайолет.

– Наверное, ее мать, – ответил Айзек. Августа больше всех знала о Четверке Дорог, но не любила делиться информацией. Может, она все-таки открылась Мэй. – Ты думаешь, если основатели уже сталкивались с этой болезнью, то в архиве может быть что-то об этом?

– Именно. – Габриэль показал на руины перед ними. Они стояли посреди обломков, которые некогда были кухней, рядом с упавшим холодильником. В грязи вокруг них тускло блестела арматура. – Нам нужно быть осторожными. Я понятия не имею, что твоя сила может сделать с землей, Айзек, так что пока обойдемся лопатами.

Прошло двадцать минут, прежде чем их лопаты наткнулись на что-то металлическое. Все втроем принялись копать руками, и там, посреди земли, грязный, но целый, оказался люк.

Он был там все это время, осознал Айзек. Все то время, что он приходил к руинам и мечтал о том, чтобы все сложилось иначе; все то время, что он задавал себе вопросы о семье, на которые не знал ответов. Но в Четверке Дорог всегда так. До ответов нужно докопаться. Главное знать, где искать, и быть готовым к последствиям своих находок.

Его живот сжался от нервов. Возможно, погреб обвалился. Или же правда, скрытая внутри, заставит Айзека пожалеть, что он не превратил и его в щебень. В любом случае отступать уже поздно.

– Ладно, – сказал Габриэль, изучая замо́к. – По-прежнему в хорошем состоянии. Кто-нибудь из вас умеет взламывать замки?

Вайолет с Айзеком покачали головами.

– Так и думал, – буркнул Габриэль и посмотрел в глаза брату. – Ты сможешь его разрушить?

Тот пожал плечами и с трудом сглотнул.

– Есть только один способ узнать. Отойди.

Он присел и прижал ладони к холодной, грязной металлической двери. И выпустил свою силу.

В первые месяцы после ритуала у Айзека возникали трудности с контролем своих способностей. Он просыпался посреди ночи в холодном поту и обнаруживал, что простыня превратилась в пепел под его ладонями. Теперь он почти совладал с ними, но до идеала было еще далеко. В войне со своей силой невозможно победить. Айзек лишь надеялся, что проиграет как можно меньше битв.

Его могущество с ревом ожило и проело дыру в центре люка, которая тут же начала увеличиваться. Айзек сосредоточился на том, чтобы сделать пузырь вокруг своих ладоней как можно меньше. Сила хотела большего, как всегда; она молила спустить ее с поводка на руины и комнату внизу… но Айзек сдержал ее.

– Готово, – сказал он, тяжело дыша и глядя на дыру. Лучи солнца упали на пыльные каменные ступеньки. – Пойдем.

Зайдя в архив, первым делом Айзек подумал, что уже посещал его прежде. Каменные стены со встроенной чередой ящиков, высокий потолок, пол, отражающий их шаги, – все это ужасно напоминало мавзолей. Он бы не удивился, если бы узнал, что у них один архитектор. Габриэль вручил им фонарики, и, держа его над головой, Айзек медленно обошел комнату, выискивая любые опасности, помимо паутины.

– Айзек, – пробормотала Вайолет. – Взгляни на это.

Тот обернулся. Фонарик девушки светил на фреску на дальней стене. Там, само собой, было нарисовано дерево, густо поросшее зеленой листвой. Вайолет выглядела неземной в сиянии света, скачущего по рисунку, словно это сам лес создал ее и отправил в Четверку Дорог, а не блестящая машина и череда семейных трагедий.

Она всех их хорошенько встряхнула, понял Айзек. Вернула Харпер воспоминания, выбила Мэй из колеи, потребовала, чтобы Джастин наконец стал мужчиной. Айзек пока точно не знал, что она сделала с ним. Но еще пару месяцев назад он бы ни за что не смог установить границы с Готорнами. Он бы ни за что не смог общаться с Габриэлем и не взорваться от переизбытка эмоций.

Вайолет нахмурилась и перевела на него взгляд. Айзек быстро отвернулся и принялся рассматривать дерево пристальнее, чем было необходимо. Его внимание тут же привлек центр ствола, который прокололи настоящим кинжалом, будто он вонзался в дерево.

– Как-то это слишком вычурно для погреба, – мрачно заявил он.

Вайолет кивнула с легкой улыбкой.

– Я тоже так думала, когда нашла тайный чердак своей семьи.

Айзек помотал головой.

– Зачем нам вообще городской архив, если семьи основателей решили спрятать все самое интересное?

– Потому что у Четверки Дорог мания хранить секреты?

– Да-а, мания наша единственная проблема, – протянул Айзек и испытал удовольствие, услышав смех Вайолет.

Габриэль подозвал их с другой части комнаты. Он стоял под самими ящиками. Когда Айзек подошел ближе, то увидел еще один кинжал в стене над ними.

– Надеюсь, их содержимое уцелело, – сказала Вайолет.

В такой близости Айзек увидел, что на ящиках были маленькие таблички, начиная с «1990–2010» и вплоть до «1840». Он потянулся к самому старому ящику и дернул на себя, но тот не сдвинулся, поскольку был закрыт на замок. Юноша раздраженно вздохнул.

Вайолет задумалась.

– Думаешь, ты сможешь его прожечь?

– Попытка не пытка.

Айзек прижал ладонь к камню, но когда его сила, сосредоточенная на дверце, рванула вперед, что-то его остановило – словно удар в грудь. Он согнулся пополам, пыхтя от боли.

– Черт!

– Ты в порядке? – спросила Вайолет.

Айзек кивнул и скривился.

– Да, но… снова пытаться не буду.

– Справедливо, – она пошла вперед. – Попробуем открыть остальные.

Они втроем начали дергать за ящики. С каждым разом Айзек чувствовал себя все глупее и уже собирался сдаться, как вдруг один открылся – ящик с табличкой «1920–1945». Внутри лежала аккуратная стопка папок, набитых книгами и бумагами. Не идеально, но это какое-никакое начало. Каждый взял по папке и сел на пол.

В папке Айзека был альбом с десятком фотографий и подписями к ним. Они рассказывали историю, которую он даже не надеялся узнать.

Фотографии цвета сепии были размытыми и мрачными, с серьезными Салливанами на каждой. Внизу были подписи с датами и именами, а порой и заманчивые крохи информации. Некоторые выглядели как армейские фотографии; по датам смерти Айзек пришел к выводу, что во время Второй мировой войны призыв дошел до Четверки Дорог так же, как и до всех других городов США.

«Отто Салливан, – прочел он, – целитель и военный врач, 1910–1994, пропал во время операции „Нептун“».

– Эй, ты знал, что в нашей семье был целитель, который стал врачом? – тихо обратился он к Габриэлю.

Тот кивнул, не отрывая взгляда от собственной папки.

– Частично поэтому я и хотел учиться. Знаешь, мы ведь не только уничтожаем. Мы можем сделать мир лучше.

– Ты можешь, – исправил его Айзек, глядя на свои ладони.

Он не мог отрицать, что копаться в архиве с Вайолет и искать информацию о Сондерсах было куда легче, чем о своей семье. Гораздо проще, когда это фотографии не твоих родственников, и это не ты узнаешь обо всем, что уничтожил своими руками.

Уголком глаза он заметил, как Вайолет напряглась.

– Что? Ты что-то нашла?

Она посмотрела на пожелтевшее письмо и покачала головой.

– Нет.

Вайолет лгала. Айзек видел, что ей не по себе, по напряженным лопаткам и вызывающе выпяченному подбородку, как у Джунипер Сондерс. Но когда она перевела взгляд с него на Габриэля, он понял. Вайолет лгала не ему.

– Ладно, – медленно произнес он, возвращаясь к папке. Они обсудят это позже, и Айзек узнает, что именно Вайолет хотела скрыть от его брата.

Он перевернул страницу альбома… и нахмурился.

Началось все с черно-белой фотографии ребенка. Очаровательного младенца в кружевном наряде, затем немного повзрослевшей девочки, сидящей на коленях у матери, с бантом в волосах и большим пальцем во рту. Айзек смотрел на снимки ее жизни и гадал, почему их так много. Каждая вторая фотография была либо групповой, либо парадным портретом, но выглядели они подозрительно современно и расточительно, учитывая, что в те времена камеры были по-прежнему редкостью, а не чем-то, что каждый постоянно носил в кармане.

Имя девочки не указывалось, подписи гласили лишь: «Первый День рождения», «Выпускной начальной школы». Она выросла в улыбчивого подростка, со стянутым платком хвостиком и в комбинезоне с закатанными рукавами. «Первый рабочий день на войне».

Он опустил взгляд и обнаружил еще один портрет: девушка смотрела прямо в камеру, уголки ее губ приподнимались в легкой улыбке.

«Сара Салливан. 2 марта 1930-2 марта 1944».

А прямо под этой надписью – одна-единственная алая буква, забрызганная чернилами: «Ж».

«Ж» – значит «жертва».

В ушах Айзека взревела кровь. Его руки задрожали, комната расплылась. Внезапно он закричал и начал сопротивляться, его запястья натирали оковы, весь мир покрылся алой пеленой от паники. В глазах Габриэля, исполненных мрачной решимостью и не знавших пощады, отразился кинжал. И тогда в голове Айзека громко, как сирена, прозвучала мысль.

«Ты умрешь здесь».

Через полторы недели после ритуала Айзека Габриэль уехал из города – последний Салливан, не считая его. В ту ночь Айзек выбрался через окно гостевой спальни и пошел по лесу, повторяя путь, который мог пройти с закрытыми глазами, пока не дошел до имения своей семьи. Его шея по-прежнему была перевязана бинтом после ритуала. Рана пульсировала при каждом шаге, в едином ритме с его сердцем.

Он бродил по комнатам поместья Салливанов – через кухню, по лестнице на второй этаж, по коридору к своей бывшей спальне. Пока, наконец, не вернулся в прихожую и не встал под большой каменной аркой. В его кармане лежал медальон Габриэля. Когда Айзек очнулся после ритуала, то обнаружил его треснувшим пополам на земле рядом с собой. Он сорвал его, когда боролся с братом. И тогда юноша повесил его на запястье. Потому что он прошел свой ритуал. Потому что стал настоящим Салливаном.

И нуждался в напоминании, что именно это значит.

Айзек до сих пор помнил, каково было прижать ладонь к этой каменной арке и призвать свою силу. Стена задрожала, и, заглянув глубоко внутрь себя, Айзек призвал каждую крупицу боли и горя. Он помнил, каково было наблюдать, как его сила выходила из-под контроля. Помнил панику на лицах братьев, как его семья обратилась против друг друга, свою кровь, капавшую на листья.

Звук, с которым арка обрушилась на землю, был самым приятным в его жизни. И пока поместье рушилось вокруг него, превращаясь в пепел, он мечтал сжечь свои воспоминания с той же легкостью, с какой уничтожил родной дом.

Он мечтал об этом тысячи раз, но воспоминания не уходили. Вместо этого они кружили вокруг него, моля о свободе, и ему потребовались все силы, чтобы захлопнуть альбом и вернуть его обратно в ящик. Айзек не мог потерять самообладание на глазах у Габриэля и Вайолет. Это лишь докажет, что он такой же неуправляемый и безответственный, как в ночь, когда уничтожил свою семью.

– Эй, – скзала Вайолет у его уха, и юноша понял, что его руки дрожат. – Ты в порядке?

– Конечно. – Голос Айзека прозвучал странно даже для него. – Все нормально.

Это не так, но он заставил себя просмотреть оставшуюся часть папки, слепо пробегая взглядом по каждой странице. Мир расплывался вокруг него, кровь гудела в ушах. Сердце билось слишком быстро, голова была набита ватой, комната будто просматривалась через грязную линзу.

Он никому не причинил вреда, и это главное.

«Ты вредишь себе», – прозвучал голос в его голове, который подозрительно напоминал Вайолет. Айзек отмахнулся от него.

И так он часами парил на границе реальности, пока руины не остались далеко позади и он не вернулся в свою комнату. Он слепо смотрел в потолок и гадал, почему вдруг забыл, как дышать. Гадал, сможет ли он когда-нибудь вспомнить, как вернуться в себя.

Поймать Августу Готорн в правильный момент было заданием не из легких. Мэй целый день выжидала подходящего момента. Она всю жизнь наблюдала за эмоциональными приливами и отливами Августы и точно знала, когда просить у матери разрешения или прощения, чтобы получить максимальную награду и минимизировать наказание. Но из-за накала страстей в Четверке Дорог ей было значительно сложнее уловить такой момент.

Возможность представилась в День рождения Джастина. Августа пришла пораньше с работы и в подозрительно хорошем настроении – Мэй предположила, что это связано с Джунипер Сондерс и тем, что они теперь сплоченно пытались сдержать распространение заразы. Она настороженно наблюдала за тем, как Августа наливала себе виски со льдом и устраивалась на веранде с псами у ног. Мэй уже давно не видела ее такой расслабленной.

Частично ей было стыдно за то, о чем она собиралась спросить. Это снова станет стрессовой ситуацией для матери. Но вопрос был слишком важным, чтобы его избегать. Мэй нужно было узнать больше о своей новой силе, если она хотела изменить будущее, чтобы избавиться от болезни. Эзра четко дал понять, что Августа единственный человек в городе, который может рассказать ей действительно что-то полезное. Поэтому она вышла на веранду и изобразила лучшее подобие беззаботной улыбки.

– В последнее время ты так много работаешь. Наверное, приятно наконец отдохнуть.

– Я еще не закончила, – ответила Августа, взбалтывая янтарный напиток в бокале. – Вечером я вернусь в участок. Просто хотела сделать перерыв на пару часов.

– О… – Начало уже было не самым многообещающим. – Я тут подумала… может, я могу чем-то еще помочь на патруле?

Августа поставила бокал на перила веранды и раздраженно посмотрела на дочь.

– Хочешь, чтобы я чаще ставила тебя на патрули?

– Нет, – быстро перебила Мэй. – Я имела в виду, э-э, своими силами. Ты же знаешь, если бы я могла лучше присмотреться к тому, что провоцирует заразу…

– Это неточное искусство, – отмахнулась Августа. – Просто сосредоточься на патрулях и отчетах для меня, ладно?

– Но люди по-прежнему заболевают!

Этим утром доложили о еще двух случаях, в сумме их стало пять. Мэй предполагала, что ее мать придет в ярость, но вместо этого она выглядела спокойной. Даже слишком.

Августа сощурилась. Брут – тот мастиф, что покрупнее – поднял голову и сонно приоткрыл свои черные глаза.

– Думаешь, я этого не знаю?

– Я просто говорю, – Мэй нервно покосилась на пса. Она любила их, но они, несомненно, слушались только ее мать. Может, они и не спутники, как Орфей, но зато хорошо чувствовали, когда их хозяйка была расстроена. – Я хочу остановить это. И, кажется, могу.

– Как? – спросила Августа без всякого интереса. Уж лучше бы она кричала.

– Э-э… – Мэй смущенно переминалась с ноги на ногу. Обычно она за словом в карман не лезла, но сейчас не имела ни малейшего представления, что сказать. Скорее всего, мать сразу же поставит крест на ее затее, что лишь докажет Эзре, что их усилиях были бесполезными. – Я тут думала… Многие поколения Готорнов обладали силой гадать по картам. Но был ли среди нас кто-нибудь, кто мог изменить гадание?

Лицо Августы, которое еще секунду назад выражало апатию, мгновенно изменилось. Ее челюсти напряглись, руки в перчатках схватились за подлокотники, когда она наклонилась вперед.

– Изменить гадание? В смысле будущее?

Мэй кивнула.

– Что-то вроде того.

– Тогда да, – тихо ответила Августа. – Наша основательница обладала такими способностями.

– Хетти Готорн могла менять будущее?!

– Предположительно. – Августа поджала губы. – Мэй, только не говори, что это – твоя грандиозная идея.

– Это могло бы сработать. – В ее груди набухла обида.

– Хетти создала карты. Никто и никогда не мог орудовать ими так, как она.

– А они пытались?

– Вообще-то да, – Августа так смотрела на дочь, что Мэй казалось, будто она оценивала ее адекватность. – Серость полностью их поглотила. Ты понимаешь?

Ну, теперь все ясно. Даже если Мэй расскажет ей о том, что сделала, Августа ни за что ей не поверит. Мать видела в ней не более чем ребенка с глупыми затеями.

– Понимаю, – прошептала она.

– Твой отец питал к ней непомерный интерес, – продолжила Августа, потянувшись за виски. Кубики льда стукнулись друг о друга, когда она сделала глоток, не обращая внимания на прохладный октябрьский воздух. – Его вопросам не было конца.

Сердце Мэй подскочило к горлу. Такого она не ожидала. Августа никогда не говорила о ее отце. Возможно, это уже не первый бокал…

– Папа хотел знать… о Хетти? – постаралась она спросить как можно более осторожно. Вряд ли ей еще представится такая возможность.

– Он хотел знать о всех нас, – Августа грустно улыбнулась. – Мы и сошлись-то только из-за его исследования по оккультизму. Мне стоило догадаться, что его интересовало только изучение нас. Он пытался понять, как я работаю, словно я какая-то чертова машина.

Мэй никогда не слышала такой точки зрения на их отношения.

– Почему его это так интересовало?

– Не уверена в этом, – Августа ненадолго замолчала. – Я не знаю, что он искал, только то, что он этого не нашел. Независимо от того, сколько интервью он брал. Но все это давно в прошлом. Нельзя задавать вопросы, когда на них некому ответить.

Она взглянула на Мэй блестящими глазами и покачала головой, словно пыталась что-то стряхнуть.

– Итак, у тебя все еще есть план, как избавиться от заразы?

– Нет, – тихо солгала Мэй, уходя с веранды. – Уже нет.

Она пришла сюда за ответами, а вместо них нашла сомнения и еще больше вопросов. Она закрыла за собой дверь и пошла в свою комнату, пытаясь привести мысли в порядок.

Как у нее могли быть те же способности, что и у Хетти Готорн? И что именно искал ее отец, что так расстроило Августу?

12

Вайолет пришла на вечеринку в честь Дня рождения Джастина, но пока что праздник больше походил на похороны. Они с Харпер стояли на краю лесной поляны за домом Готорнов в гордом одиночестве, не считая бревен, положенных перед небольшим костром, и птичек, щебетавших на ветках. На деревья повесили гирлянды, и из портативной колонки лилась шумная поп-музыка.

– Ты вроде говорила, что здесь будет куча народа, – обратилась она к Харпер.

– Должна быть, – встревоженно ответила та. – Ничего не понимаю… где все?

– Все уже здесь.

Мэй вышла из-за деревьев. На ней была короткая розовая толстовка, джинсы с высокой талией и блестящие кроссовки на платформе цвета сладкой ваты. Выражение ее лица намекало на то, что она бы предпочла быть где угодно, только не здесь. С другой стороны, у нее всегда такое лицо.

– Не может быть, – сухо возразила Харпер. – Он забыл разослать приглашения или что?

– Город знает, что у него нет сил. – Мэй постучала по экрану мобильного, и песня сменилась очередной бодрой мелодией, которая звучала бы более к месту в переполненном клубе, чем на почти пустой поляне. – Отсюда и последствия.

– Но они не злятся на нас, – заметила Вайолет.

– Да, – тихо согласилась Харпер. – Только на него.

Желудок Вайолет скрутило. Она согласилась прийти на вечеринку лишь потому, что этого хотела Харпер, хоть та и отказывалась это признавать. В последнее время у нее было слишком много всего на уме – зараза, охватившая лес, изменившиеся силы, а теперь и Айзек. Во время их расследования с ним что-то случилось, но Вайолет, как всегда, не хотела на него давить. Может, он просто расстроился из-за брата.

Она не знала, что и думать об этом новом Салливане. Айзек говорил, что это он виновник шрама на его шее, и явно в это верил. Однако татуировки и мышцы Габриэля казались таким же защитным механизмом, как свитера с высоким воротником Айзека и его потребность повсюду носить с собой книги, как щит. Каким бы крепким ни был Габриэль, он не выглядел как человек, способный напасть на собственного младшего брата. Но это ничего не значило. В Четверке Дорог полно хороших лжецов.

Она кое-что нашла в архиве Салливанов. Часть письма, порванного посредине. Вайолет хотела обсудить его с Айзеком, но время было неподходящим. Сейчас оригинал лежал на столе в ее доме, но она сфотографировала его на мобильный. Достав телефон, она хмуро воззрилась на экран и прочла слова в десятый раз.

вынуждены отказать.

тайны от детей,

они уже несут как основатели.

тайна должна умереть с нами.

это станет нашим концом. Если ты расскажешь им

здесь не было ничего,

беречь.

до следующего рассвета. Но из тебя выйдет

Она искала и искала, но второй половины письма нигде не было. А та часть, что удалось раздобыть, была мучительно запутанной.

В месте, которое полнится тайнами, что такого ужасного может быть в еще одной?

Вайолет отмахнулась от этих мыслей, когда на краю поляны объявился Джастин, таща в руках кулер с краном.

– Привет. – Улыбка юноши выглядела немного натянутой. Он поставил кулер на пенек и поспешил к друзьям с такой признательностью на лице, что у Вайолет сжалось сердце. Кто бы мог подумать, что однажды она будет жалеть Джастина Готорна. – Я так рад, что вы пришли!

– Как мы могли не прийти после такого заманчивого приглашения? – Вайолет достала мобильный и зачитала сообщение: – «В пятницу у меня дома будет вечеринка в честь восемнадцатилетия. Тема вечеринки: „мои друзья, которые больше не хотят убить друг друга“. Мамы не будет, обещаю».

Джастин улыбнулся, явно раскусив ее план: притвориться, что все нормально, и разрядить обстановку. Притвориться, что город не обернулся против него и не обратился в отчаянии к другим основателям – за героем, которого он не смог им дать.

– Ты действительно отправил ей это? – Мэй покачала головой. – Ну и дурак.

Джастин пожал плечами.

– Я говорил правду.

– Что там? – тихо поинтересовалась Харпер, показывая на кулер.

Мэй сморщила нос.

– Ты не хочешь этого знать.

– «Шот Джастина»! – гордо ответил он. – Мой новый фирменный коктейль.

Вайолет безуспешно пыталась подавить изумленный смешок.

– О нет.

– О да, – Мэй снова помотала головой. – Он целый час рылся в баре Августы, пока она была на встрече, и вылил большую часть напитков в кулер. Мама даже сделала вид, что поверила, когда он сказал, что это просто пунш.

– Хотите попробовать? – спросил Джастин.

Вайолет посмотрела на Харпер. Харпер посмотрела на Вайолет.

– Ладно, – выдохнула Вайолет, хотя чувствовала нутром, что пожалеет об этом.

Спустя минуту они держали одинаковые красные стаканчики со странной мутной жидкостью. Вайолет медленно поднесла свой к губам, сделала глоток и попыталась не подавиться. На вкус напиток был как удар током.

Харпер страшно закашлялась.

– Ты что, пытаешься нас убить?! – пропыхтела она, испепеляя Джастина взглядом. – Что это за фигня?

– Водка, энергетик и… тайный ингредиент. – Юноша расплылся в улыбке. – Для бодрости.

Вайолет закатила глаза.

– Этот тайный ингредиент – крысиный яд?

– Вполне возможно, – ответила Мэй. Вайолет вскинула бровь, когда та выпила залпом весь стаканчик и поставила его под кран.

– Э-э… тяжелый день?

Мэй невесело улыбнулась.

– Ты себе даже не представляешь.

В кустах за бревнами послышался какой-то шум, глухой стук и треск.

– Кто там? – крикнул Джастин, но ответа не последовало, только хруст веток. Настроение на поляне мгновенно изменилось. Все быстро поставили стаканчики на бревна; Харпер достала меч из ножен и наставила его на лес.

– Покажись!

– Ты принесла меч? – Джастин уставился на нее с неприкрытым восхищением и крошечной долей страха. Вайолет даже не сомневалась, что Харпер это понравилось. Она также не сомневалась, что Джастин уже выпил приличную дозу, раз не заметил гигантские ножны на поясе Харпер. – На мою вечеринку?

– Не стоит благодарностей! – огрызнулась та.

– Ты правда удивлен? – спросила Вайолет. – Я почти уверена, что она спит с ним. Как с плюшевым медвежонком.

Харпер сердито покосилась на них.

– Я перестану приносить оружие на наши встречи, когда вы дадите мне основание верить, что оно мне не понадобится.

– Успокойтесь! – строго рявкнула Мэй, показывая на лес. – Это всего лишь Айзек.

При виде знакомых темных кудряшек Вайолет расслабилась. Но затем свет гирлянд озарил его лицо, и ее желудок ухнул в пятки. Его глаза выглядели стеклянными, щеки раскраснелись. Теперь ясно, почему он поднял такой шум: Айзек уже был пьян.

– Что? – спросил он, глядя на них издалека. – Я здесь… Эй, а где все?

Джастин вздрогнул, а Харпер явно смутилась.

– Вижу, ты начал праздновать заранее, – заметила Мэй, ведя его на поляну. – Может, тебе лучше присесть?

– Не рассказывай, что мне делать. – Он стряхнул ее руку и поплелся к кулеру. Его глаза загорелись при виде пеньков с наполовину вбитыми гвоздями в другой части поляны. – О! Давайте сыграем в «Монстра в Серости».

Вайолет чувствовала, что Айзек волнами источал напряжение. Он быстро терял контроль – как машина, с визгом съезжающая с дороги, – но она не знала, как этому помешать. Она считала, что Салливаны опасны, потому что разрушали все вокруг. Но теперь Вайолет понимала, что настоящая опасность крылась в том, как легко они уничтожали самих себя.

– Ай, к черту все, – низко и угрюмо сказал Джастин. – Это вечеринка, не так ли? Мэй, сделай музыку погромче. Я за добавкой. Давайте сыграем.

Харпер Карлайл никогда раньше не напивалась. Пару раз она наливала себе немного виски из родительского бара, просто чтобы попробовать, но на этом все. Когда Вайолет всучила ей красный стаканчик, она решила вылить большую часть на землю и попивать остаток. Она и без того чувствовала себя уязвимой на вечеринке Джастина Готорна. Если она напьется, это лишь увеличит вероятность того, что праздник закончится катастрофой.

Хотя она казалась неминуемой. Все было и без того плохо, когда они с Вайолет оказались единственными гостями, но приход Айзека действовал ей на нервы. Он был не в том состоянии, чтобы играть в игру на выпивание. Черт его знает, о чем думали Джастин с Вайолет, поддержав его идею. Она с тревогой наблюдала, как они вели его по поляне и громко спорили о правилах.

Только Харпер собралась высказать свое мнение обо всем этом, как почувствовала тонкие пальцы Мэй на своем плече.

– Харпер, – ее голос прозвучал строго, но не враждебно. – Нам нужно поговорить.

Девушка повернулась, с грустью думая о том, что оставила меч на ближайшем бревне. Волосы Мэй сияли белизной в свете фонариков, вены на шее ярко выделялись на фоне бледной кожи.

– Ого, это что-то новенькое, – кратко ответила она.

Мэй сжала ладонь с идеальным маникюром в кулак.

– Что, прости?

– Не строй из себя вежливую, – Харпер покачала головой. – Ты игнорировала меня вплоть до того момента, как я превратилась в угрозу. Все то время, что Джастин пытался помочь Вайолет, и даже Айзек был ко мне мил… ты отказывалась встречаться со мной взглядом.

Мэй вспыхнула.

– Я сомневалась, что тебе можно доверять, и не зря. Ты работала на Церковь, о чем все, похоже, очень вовремя забыли.

В эту игру могли играть двое.

– Так же, как забыли, что ты сдала нас своей матери?

– Ты превратила мое дерево в камень.

– Ты позволила Августе угробить этот город.

– У меня не было выбора! – Голос Мэй задрожал, ладони распрямились, и Харпер увидела кое-что совсем неожиданное: слезы в уголках ее глаз. Мэй поднесла стакан ко рту и щедро отпила, после чего покачала головой. Ее следующие слова прозвучали так тихо, что Харпер едва их расслышала: – Думаешь, моя мама строга к Джастину? Я тебя умоляю. Он может плохо себя вести, бунтовать и все равно возвращается домой, потому что всегда был ее любимчиком. У некоторых из нас нет такой роскоши.

– Но это ведь ты обладаешь силами.

– Это неважно, – горько ответила Мэй. – Августа обращает на меня внимание лишь потому, что я ей нужна. Но она следит за мной гораздо пристальнее, чем когда-либо за Джастином, и всегда находит способ спихнуть вину на меня, когда что-то идет не по плану.

– Тогда почему ты вообще ее слушаешь, раз она всегда тобой недовольна?

Взгляд Мэй поднялся над головой девушки и устремился куда-то далеко. Харпер догадалась, что та вспоминает о чем-то таком, о чем не хочет говорить.

– Больше не слушаю, – наконец сказала она.

– О… – Харпер ненадолго замолчала. – Что ты хотела со мной обсудить?

– Серость, – тихо, чуть ли не на выдохе произнесла Мэй. – Это правда, что она тоже заражена?

Харпер кивнула. Она устала повторять эту историю, но, судя по всему, «Шот Джастина» развязал ей язык.

– Я не думаю, что это проделки Зверя. Похоже, болезнь влияет на него не меньше, чем на город.

Мэй нахмурилась.

– Это невозможно.

– Я знаю, что видела, – напряженно ответила девушка. Но прежде чем они успели сказать что-то еще, по поляне раскатился голос Джастина.

– Эй! – Харпер обернулась и увидела его недоуменное лицо. – Вы идете или как? Нас ждет игра.

– Мне нужна добавка. – Мэй покачала головой и пошла к кулеру. Что бы сейчас ни произошло, Харпер знала: между ними что-то изменилось.

Она посмотрела на пенек, на слегка покачивающегося Айзека и на доброе лицо Джастина, ждущего ответа.

Соглашаться – плохая идея. Но она все равно кивнула.

Игра называлась «Монстр в Серости». По краю пенька образовывали неровный круг из едва вбитых в дерево гвоздей. Целью игры, как объяснил Джастин, было подкинуть молоток в воздух, поймать его и вбить гвоздь глубже. Если ты промахиваешься, то пьешь.

– Звучит как отличный способ отправить друзей в больницу, – сказала Вайолет, обеспокоенно глядя на пенек.

– Поверить не могу, что ты поднял такой шум из-за меча, а потом захотел сыграть в это! – воскликнула Харпер.

– Айзек, – театрально прошептала Мэй. – Кажется, они струсили.

Тот широко улыбнулся.

– Как пить дать.

Он взял молоток, подкинул его, поймал и вогнал гвоздь глубоко в расколотое дерево одним быстрым, ловким движением. Мэй с Джастином одобрительно кивнули. Даже Харпер не могла не признать, что это выглядело впечатляюще.

– Видите? – сказал он, передавая молоток Вайолет. – Вы основатели, охраняете границу города, и если вобьете все гвозди…

– Зверь не выберется, да-да, я поняла. – Она со взволнованным видом взвесила инструмент в руке. – Я не знаю, как это сделать…

– Давай покажу. – Айзек поправил пальцы Вайолет, чтобы она поменяла хватку. – Чтобы ты не поранилась.

Его ладонь задержалась на ее, и Харпер задумалась, было ли дело в алкоголе или чем-то совершенно другом, что заставило их неохотно отпрянуть друг от друга.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Вайолет.

Харпер посмотрела на Джастина с Мэй и увидела, что те тоже наблюдали за этой картиной. Мэй по-прежнему была трезвой и смогла изобразить скучающий вид, а вот пьяный Джастин откровенно пялился.

– Ладно. – Вайолет подкинула молоток в воздух. Ей удалось поймать его, но удар пришелся мимо гвоздя, и она рассмеялась.

Так и продолжалась их игра. Харпер попробовала и поняла, что благодаря тренировкам с мечом ее зрительно-моторная координация значительно улучшилась, так что у нее хорошо получалось, в то время как Вайолет была в этом ужасна. Они передавали друг другу молоток, болтали и смеялись, пока от костра не остались только тлеющие угли, а небо не почернело. Харпер придерживалась своего одного стакана, а вот остальные не отказывали себе в выпивке, и это было видно.

Впрочем, ей было гораздо веселее, чем она ожидала. Это ее первая вечеринка, и довольно неплохая – ведь она наконец-то смогла забыть хоть на десять секунд, что родной отец пытался убить ее и весь город мало-помалу заражала непобедимая болезнь. Ее дурное предчувствие ослабло, даже Айзек немного протрезвел. Может, все закончится хорошо.

– Почему это до сих пор так ужасно на вкус? – проворчала Вайолет, недовольно тряся стакан. Они сидели на бревнах перед остатками костра, чтобы согреться от морозного осеннего воздуха.

– Черт его знает, – задумчиво ответила Мэй, сидя рядом с ней. – Кажется, мои вкусовые рецепторы онемели.

– Эй! – позвал Айзек с края поляны. – Кто-нибудь может сказать мне, в какой стороне дом? Мне нужна вода.

– О господи, – Мэй покачала головой. – Как ты мог потеряться? Он буквально перед тобой.

– А я буквально в дрова, спасибо, что поинтересовалась.

– Ладно, ладно, я помогу тебе. – Она встала, и Вайолет пошла следом, спрашивая, как найти туалет.

В итоге Харпер с Джастином остались одни – то, чего она намеренно избегала. Харпер поставила пустой стакан на землю, но когда она снова подняла голову, ее сердце забилось чаще, поскольку Джастин встал со своего места.

– Можно? – спросил он, показывая на бревно рядом с ней.

Она кивнула.

– Мне жаль, что никто не пришел на твою вечеринку.

– Это не так, – тихо и искренне возразил Джастин, присаживаясь. – Ты пришла.

Харпер фыркнула.

– Из чувства долга.

Джастин помотал головой.

– Ты никогда не делаешь того, чего не хочешь. – Он отставил стаканчик на пенек и подался вперед. Харпер совершенно не знала, что думать о выражении его лица: торжественном и серьезном. Это совсем не тот пьяный Джастин, каким она представляла его себе по рассказам другим. – Помнишь, как раньше мы обсуждали, какой станет наша жизнь после ритуалов?

Ее горло обожгло. Алкоголь курсировал по жилам, прохладный осенний воздух приятно холодил лицо.

– Ты обещал погадать мне по картам.

– И ты требовала, чтобы я не лгал тебе, – хрипло ответил Джастин. – Я должен был рассказать тебе твое будущее, даже если оно ужасно.

– А ты говорил… – Девушка запнулась, вспоминая все остальное. Внезапно боль в ее груди стала невыносимой, превратилась в глубокую немую тоску, которая пронзала ее до самого сердца.

– Что это неважно, – его голос дрожал. – Потому что с нами никогда не произойдет ничего плохого.

Харпер понимала, что это не смешно, но из нее все равно вырвался немного горький и грустный смешок.

– Даже в то время ты должен был понимать, что это невозможно, Джастин.

– Я пытался проявлять оптимизм.

– Убеждая себя в красивой лжи?

– Я все понимаю, ладно?! Я был наивным и глупым, и теперь все полетело к гребаным чертям. – Он встретился с ней взглядом, и Харпер осознала, что больше не может притворяться, будто они ведут нормальную беседу. Не тогда, когда ей приходилось тщательно подбирать каждое слово. Не тогда, когда их колени соприкасались и лампочки на деревьях придавали всему мягкое, рассеянное сияние.

– Ну, с гребаным Днем рождения тебя.

Она уже знала, что будет часто вспоминать этот момент, вопреки своей гордости. Вкушать каждое мучительное слово из их разговора, пока они не отпечатаются в ее памяти.

Харпер подняла руку к его щеке. Ее пальцы спутались в шелковистых светлых прядках за ушами, и глаза Джастина расширились.

– Ты, наверное, можешь превратить меня в камень, – прошептал он. – Если сильно захочешь.

– Могу, – Харпер опустила ладонь к его шее, затем к груди и почувствовала быстрое и в то же время хрупкое биение сердца. – Но не стану.

Джастин, такой красивый и робкий, наклонился к ней ближе. Его глаза казались пустыми и неестественными в темноте, и внезапно Харпер вспомнила обо всем – о Звере, Серости, заразе. Она отпрянула, борясь с тошнотой, и вернула руку на колено.

– Прости, – пробормотал Джастин с ужасом на лице. – Я не хотел перегибать палку.

– Дело не в этом, – Харпер передернулась. – Я… просто… Ты знал, что я была в Серости?

Джастин мрачно кивнул.

– Конечно.

– Ну, я увидела там не только гниль, – произнесла она с тяжестью на сердце. – Но и Зверя. И с тех пор он, э-э… не дает мне покоя.

Джастин с долгую минуту смотрел на нее, единственным звуком был шелест листьев и треск костра.

– Как он выглядел?

До чего детский вопрос – они задавали его друг другу десятки раз, когда были юными и Серость считалась кошмаром, в который можно попасть только во сне, а не в реальном мире. Когда монстр казался чем-то любопытным. Потому что чувство собственной важности, мысль, что они единственные, кто может защитить город, дурманила голову. Даже сейчас она крылась на задворках сознания Харпер, но порождала уже не тот вопрос, что в детстве. «Что мы будем делать, если нет никакого монстра, с которым нужно бороться?»

Харпер представляла, что у чудища из Серости тысяча глаз, тонкие паучьи лапы и огромные острые зубы, с которых капала слюна. Но теперь, глядя в лицо Джастину, она гадала, почему вообще когда-либо думала, что Зверь может выглядеть как-то иначе.

– Ты не хочешь этого знать, – прошептала девушка.

Джастин нахмурился.

– Я справлюсь.

Слова застряли у нее в горле.

– Ну, – наконец выдавила она. – Полагаю, Вайолет не случайно увидела Роузи. Зверь показывает человека, который ранил нас больше всего.

Харпер увидела тот момент, когда он понял, – боль пронзила мигающий свет от огня и оставила глубокую рану; ей даже не потребовался меч. И тогда она поняла, что не должна была говорить правду. От этого Джастин начал смотреть на нее как на какую-то сломленную вещицу, которую нужно починить, и ее это рассердило.

– О… – тихо произнес он. – Ясно. Мне… нужно идти.

Джастин встал и поплелся к деревьям. Харпер натянула куртку на плечи и села ближе к огню, чтобы согреться. Она думала, что если не будет пить, то разговор пройдет легче, но дело было не в алкоголе. Проблема крылась в ней и Джастине.

Ей хотелось пробежаться пальцами по его мягким светлым волосам… а затем сжать их в кулаке и опустить его на колени. Ей хотелось прильнуть губами к его шее – к тому же месту, к которому она бы прижала меч. Ей хотелось, чтобы он смотрел на нее как во время их ссоры на фестивале – с восторгом, страхом и желанием, которое соответствовало ее собственному. Ни один из них не знал, что делать с этими чувствами, и все же ни один из них не давал им утихнуть.

Харпер не плакала с тех пор, как ушла из дома, но внезапно все это стало слишком: ее отец, болезнь, брат с сестрой. Она уткнулась лбом в колени, чувствуя боль в культе, и позволила слезам свободно политься из глаз.

13

Айзек не помнил, когда он последний раз так напивался. Вернувшись домой из архива, он достал из-под раковины пыльную бутылку виски, которую они с Джастином попросили купить для них какого-то студента. Он планировал выпить всего один шот, просто чтобы избавиться от дрожи в руках и воспоминаний о лезвии кинжала. Но один шот превратился в три, и вскоре он сидел в обнимку с бутылкой, включив музыку на телефоне в жалкой попытке заглушить свои мысли.

Нож у горла. Двойственный взгляд Габриэля. Кровь, стекавшая по шее, пока он плелся по лесу и не находил в себе сил, чтобы позвать на помощь.

Виски сменилось красным стаканчиком, квартира – лесом, и наконец Айзек достиг своего рода алкогольного забвения. Он по-прежнему парил вне своего тела, но в этом было что-то умиротворяющее; словно он смотрел, как сам играет в «Монстра в Серости» и пьет слишком много «Шотов Джастина», с экрана телевизора. Он был ураганом собственного сотворения.

Айзек зашел в дом Готорнов с Мэй и Вайолет, но потерял их на обратном пути. Поляна находилась где-то неподалеку, вот только найти ее не удавалось. К сожалению, ночью все деревья выглядели одинаково, и мир кружился, то размываясь, то обретая четкость. Айзек знал, что не может потеряться. В конце концов, он прожил в этой дыре всю свою жизнь. Даже когда он пьян в стельку, этот лес знаком ему не хуже собственной спальни.

Вонь обугленной плоти. Раскаленная паника в груди. Глаза Габриэля, горящие в ночи, как темные угли…

Его плечо сжала чья-то рука, и Айзек развернулся, держа мерцающие ладони наготове.

Волосы Джастина казались пепельными в сиянии луны. Айзек часто заморгал, пытаясь сосредоточиться. Его друг что-то говорил, но слова заглушали пронзительные далекие крики.

Он знал, что эти звуки ненастоящие. Знал, потому что это были крики Калеба и Исайи с той ночи, когда они погибли.

– Что? – прохрипел юноша.

Хватка Джастина усилилась.

– Я спросил, в порядке ли ты.

Его ладони остыли. Красный стаканчик наполовину расплавился, и между пальцев засочились пластик и алкоголь. Айзек выпустил его, и тот упал на сухие листья.

– Да. – Слово прозвучало так, будто его произнес кто-то другой. – Просто я пьян.

– Я видел тебя пьяным, – в голосе Джастина слышалась тревога, которую Айзек много лет воспринимал за проявление заботы. – Это что-то другое.

– Ла-а-адно. Я очень пьян.

– Айзек… ты дрожишь.

Рука Джастина опаляла ему плечо. Живот юноши больно скрутило. Больше всего ему хотелось опереться на друга и рассказать ему, что происходит. До чего легко было бы расклеиться и позволить Джастину собрать его заново. Так было всегда – с тех пор, как Айзек очнулся после своего ритуала со скованными руками и ногами. Джастин сидел рядом, с округленным от шока глазами, и прижимал два пальца к его шее.

– Что случилось? – прошептал он. Айзек закрыл глаза и сделал вид, что не услышал вопроса.

После ритуала он притягивал к себе внимание, как маяк, куда бы он ни пошел. Но когда с ним был Джастин, подтекст этого внимания менялся. Город привык видеть их вместе, и Айзек тоже. Джастин всегда был рядом, когда он в этом нуждался, и все было хорошо до того дня, когда Айзек понял, что влюблен в него.

Он всегда знал, что Джастин не испытывает к нему таких чувств. Не мог испытывать. Поэтому он пытался избавиться от них посредством людей, которые считали его плохим парнем и хотели сделать что-то запретное и опасное, чтобы пошептаться об этом с друзьями на следующий день.

Это не сработало, потому что проблема крылась не в физической близости, а в различных видах потребности, переплетенных вместе, в зависимости, от которой Айзек чудом ушел.

Сейчас, будучи пьяным и изнуренным, он хотел вернуться обратно. Но вместо этого он заставил себя смахнуть руку Джастина.

– Я же сказал, что в порядке, – грубо ответил Айзек. – Так что оставь меня в покое.

Его ладони снова нагрелись от силы, и что-то высвободилось в его разуме. Он потерял контроль. Воспоминания давили на него, крики братьев становились громче. Шрам на шее пульсировал. Его ноги дрожали, сердце колотилось, и внезапно ему снова стало четырнадцать. Среди деревьев мигали фонарики, торжественные лица родных расплывались и обретали четкость. Его обнаженная спина терлась о грубый камень алтаря, и он не мог пошевелиться… даже когда увидел блеск кинжала в руке Габриэля и понял, что он предназначен ему.

«Ж» – значит «жертва».

Айзека охватила паника, и он побежал от Джастина, ломая кусты. Его сила с содроганием ожила. И прямо как в ночь своего ритуала, он подчинился ее сокрушительным объятиям.

Все началось как обычно – с прилива непреодолимой боли и ярости, которую нужно было выпустить. И закончилось все как обычно. Он лежал ничком на земле, покрытой сажей и пеплом, в окружении доказательства своей уничтожающей силы.

Когда Айзек обрел ее, подобные срывы случались гораздо чаще. Несколько раз он терял контроль на публике, но с огромным трудом ему удалось побороть жар в ладонях, чтобы люди не смотрели на него так, словно он бомба замедленного действия, а не просто мальчик, отчаянно пытающийся держать себя в руках.

Затем был случай в Закусочной, когда его и без того плохая репутация ухудшилась.

А теперь это: очередная катастрофа. Очередная ошибка.

Айзек перекатился на бок и застонал. Последнее, что он помнил, это как он бежал в лес… подальше от Джастина.

Джастин. «Черт!» Рядом были люди – вдруг он зацепил их? Айзек попытался нащупать телефон. Не найдя его, присел на корточки и прищуренно всмотрелся во тьму, надеясь, что скоро глаза привыкнут. Мало-помалу перед ним начали вырисовываться очертания. Все деревья в радиусе десяти шагов погибли, сгорев до покрытых сажей пней. Повсюду были раскиданы ветки, но ни одного тела. Айзека одновременно охватило облегчение и тошнота, поскольку он знал, что могли сделать с человеком силы Салливанов. Вонь опаленной плоти и волос, клочки одежды и осколки костей… Ничего этого тут не было.

– Черт, – прошептал он, мучаясь от чувства вины. Может, он никого и не убил, но все равно сжег целую поляну. Уничтожил часть леса просто потому, что не смог сдержать воспоминания там, где им место – в своей голове.

На дворе по-прежнему была ночь, но Айзек уже протрезвел, так что прошло какое-то время – может, несколько часов. Живот скрутило. Он никогда прежде не просыпался после срыва в одиночку. Его всегда ждал Джастин.

– Эй! – крикнул он, неуверенно поднимаясь на ноги. – Есть тут кто?

Его слова бесцельно прокатились эхом по поляне. Айзек попытался привести мысли в порядок. Наверняка он не мог отойти далеко от дома Готорнов. Айзек взглянул на луну, чтобы сориентироваться, – если он пойдет на запад, то выйдет либо к дому Джастина с Мэй, либо на главную дорогу.

Он начал было идти, но смог сделать лишь шаг, прежде чем по нему прокатилась столь сильная волна тошноты, что он упал обратно на колени. Его дыхание стало затрудненным, кожа покрылась испариной; мир закружился, ладони впились в пепел на земле. Использование силы всегда истощало, а в паре с еще не выветрившимся алкоголем – это перебор. Айзек застонал и закашлялся, но был слишком обезвожен, чтобы что-то вышло.

Не основатель, а жалкое подобие. Он заслуживал сгнить здесь, как одно из зараженных деревьев.

Айзек не знал, сколько он там сидел, дрожа всем телом, прежде чем через деревья пробился свет. Подняв голову, он осознал, что это луч фонарика, прыгающий из стороны в сторону.

– Эй? – выдавил он. Затем прочистил горло и крикнул еще раз: – Эй! На помощь!

От деревьев послышался шелест, и спустя секунду перед ним показалась Вайолет. Айзек прищурился от света телефонного фонарика. Когда его глаза привыкли, он заметил пятна грязи на бархатном платье. Ее колготки порвались, в алых волосах спутались ветки.

– Айзек. – Ее лицо выражало что-то непонятное, что он видел лишь раз – в тот день в ее спальне, когда она рассказала ему о Роузи. Будто ей было больно смотреть на него, но она не хотела отворачиваться. – Ты ранен?

– Не больше, чем того заслуживаю.

– Хорошо. – Вайолет присела перед ним, беспечно размазывая грязь на колготках, и приподняла его лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Его горло сдавило, живот сжался, но уже от иного жара, иного страха. Она протянула ему бутылку воды. – Вот, выпей.

Айзек никогда не пил ничего слаще. Когда он осушил всю бутылку, Вайолет поднесла телефон к уху.

– Да, – устало произнесла она. – Он цел. Можешь идти домой… я сама разберусь.

– Джастин? – просипел Айзек.

Она кивнула.

– У него выдалась плохая ночь.

– Черт… Простите.

– Думаешь, это единственное, за что тебе нужно извиниться? – недвусмысленным тоном поинтересовалась Вайолет.

И тогда Айзек ощутил что-то новое – ярость. Джастин ни за что бы не стал так разговаривать с ним.

– Я понимаю. Ты злишься на меня, я все испортил, ничего нового.

– Вот что ты говоришь себе? – тихо спросила она. – Что ты просто в очередной раз облажаешься и все испортишь?

– Тут и говорить нечего. Это правда.

– Ты лучше этого, – ее челюсти напряглись. – Самобичевание тебе не к лицу.

– Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы судить об этом.

Слова задели Вайолет сильнее, чем он хотел. Она отпрянула, и ее лицо сморщилось от обиды.

– Я искала тебя, придурка, целых два часа, и сомневалась, что найду тебя живым. Может, я и не так хорошо тебя знаю, но мне знакомо то чувство, когда кажется, что твои силы берут над тобой верх, и мне страшно за тебя, Айзек.

Последние слова были произнесены в спешке и стыдливым шепотом. Вайолет потупила взгляд и вздохнула.

Два часа. Два часа она ходила по лесу, который издевался над ней месяцами, который прожевал ее и выплюнул. Ради него. От этой мысли Айзека затошнило чуть ли не сильнее, чем от алкоголя. Он не заслуживал такой преданности.

– Прости. Мне тоже за себя страшно. – Это самое искреннее утверждение, которое он произнес с тех пор, как признался Джастину в своих чувствах, и правда опалила ему горло. – Просто… мой брат, моя семья… все это слишком. И то, что я сказал, мол, ты плохо меня знаешь… Единственная причина этому то, что я ничего не рассказываю. Но ты заслуживаешь правды. Уже давно заслуживаешь.

Айзек долгое время хотел ей открыться. Еще с ночи равноденствия, когда Вайолет кинулась в опасность, чтобы спасти Харпер, как он кинулся бы спасать Джастина. Но даже тогда он знал, что правда все изменит. То, что Джастин увидел в ночь ритуала Айзека, навсегда изменило их отношения.

Он хотел рассказать Вайолет о произошедшем, но так, чтобы это не обременило их. Она заслуживала лучшего. Айзек понятия не имел, как это сделать, но больше не мог хранить от нее секреты.

Поэтому там, посреди выжженного кратера, который он сотворил своей разрушительной силой, Айзек Салливан поведал Вайолет Сондерс правду о своем ритуале.

– Беда Салливанов в том, – медленно начал он, – что нас с детства учат: наша судьба либо приносить боль, либо избавлять от нее. Я ни за что не хотел приносить ее.

– А кто бы захотел?

Он мрачно улыбнулся.

– Ты была бы удивлена. Это полезное свойство, когда ты хочешь, чтобы люди воспринимали тебя всерьез. А мы этого хотели.

В младшей школе была группа хулиганов постарше него, которая придумала себе игру: они крали его любимую книгу и заставляли Айзека гоняться за ними по площадке.

– Они считали это забавным, – объяснил он, – потому что я Салливан, а мы известные любители подраться, но не я. – Вместо этого Айзек был просто младшим братом – тощим и тихим. Он почти не говорил на уроках, постоянно читал и всегда слушал. – В общем, прежде чем отдать книгу, они оставляли мне пару синяков. В конце концов Исайя догадался, что происходит. Габриэль на пять лет старше меня, а Исайя был на семь, так что он уже прошел свой ритуал. Он пришел в ярость и попросил меня показать ему хулиганов. Однажды после школы он прижал их главаря и пригрозил ему, заставив меня наблюдать.

Айзек замолчал, вспоминая страх на лице мальчика, когда Исайя прижал его коленом к земле и взял рукой за шею. Он еще никогда не видел такого искреннего, беспомощного ужаса, и даже сейчас ему было тошно об этом думать.

– Он не бил его, просто запугивал, пока тот, э-э… не описался. Я молил Исайю остановиться, но он не слушал.

Позже, когда они вернулись домой, Исайя схватил Айзека за плечи и посмотрел на него широкими, одичавшими глазами.

– Он сказал: «Боль – это сила», – продолжил юноша. – «Ты должен показать миру, что можешь причинить ему больше боли, чем он тебе. Это единственный способ выжить».

– Кошмарная философия, – заметила Вайолет.

– Да… Но это довольно трудно понять, когда тебе восемь и семья – это весь твой мир.

– Справедливо. И что было дальше?

Айзек боялся смотреть на нее, поэтому безнадежно уставился на собственные разрушения, тускло освещенные фонариком Вайолет. Обугленные пеньки и груды пепла; запах горелого, запах руин.

– Я вырос. И все изменилось.

Айзек мало что знал о ритуале своей семьи. Они хранили его в тайне так долго, как только могли. Но он видел шрамы: выпуклые линии под рубашкой матери, идущие по плечам. Порезы на руках Габриэля, которые он с большим трудом прикрывал татуировками. Они извивались вдоль голеней и ключиц его дядей и тетей – на разных местах, но шрамы есть шрамы.

– Когда мы проходим ритуал, то отдаем Зверю частичку себя. Ты делаешь это своим разумом. Готорны и Карлайлы делают это посредством озера и дерева. Но мы, Салливаны, отдаем ему свою кровь.

Вайолет передернулась.

– Знаю, – кивнул Айзек. – В общем… я знал, что мой ритуал будет болезненным, но мне казалось, что оно того стоит. Я хотел исцелять людей, как Габриэль – он ходил на патрули и возвращался с громкими рассказами о том, как спас людей, вышедших из Серости. Сейчас я, конечно, понимаю, что все это был бред. Люди не выходят из Серости живыми.

На свой четырнадцатый День рождения, день ритуала, Айзек проснулся рано. Съел свой любимый завтрак, хотя большая его часть осталась размазанной по тарелке, поскольку он был слишком взволнованным. И лишь немного удивился более добродушному, чем обычно, отношению своих родных.

– Теперь я понимаю, что мама пыталась им помешать. За пару недель до этого мы поехали кататься на машине и затормозили на остановке, где нас ждали мои дядья. Все сделали вид, что все нормально, «о, какое совпадение», но нет. Они знали, что она попытается сбежать со мной, и были готовы. Поэтому в день моего рождения маму заперли в комнате и приставили к ней охрану.

– Что насчет твоего отца?

Айзек пожал плечами.

– Никогда его не знал. Как и все остальные. Среди Салливанов много одиноких родителей – мы растем вместе. Теперь я осознаю, что присутствие родителя извне значительно осложнило бы ритуалы. В общем, в тот вечер ужин показался мне немного странным на вкус. И только когда я начал терять сознание, я понял, что мне что-то подсыпали.

Он очнулся ночью в лесу, прикованным к алтарю за домом Салливанов, с кляпом во рту. Его семья что-то пела. Кинжал, лицо Габриэля… его шея невыносимо болела.

Вот как все обстоит на самом деле: ритуалы других Салливанов – это просто подготовка к самому главному. Они дают свою кровь земле, Зверю. Но чтобы продлить сделку с ним, они должны отдать одного из своих.

Жертву.

Айзек не знал, почему они решили, что умереть должен именно он. В последующие годы он истязал себя мыслями об этом, пытаясь найти какую-то логику. Возможно, они считали его слабым. Возможно, они думали, что из всех детей его поколения, Айзека будет легче всего убить.

Но они ошибались.

Когда ему перерезали горло, его разум отправился в Серость. Он услышал голос Зверя, требовавшего найти внутри себя то, что рычало, царапало и грызло его грудную клетку.

И он выпустил это.

Его сила, дикая и наконец-то свободная, с ревом ожила и заискрилась по лесу. Семья запаниковала, потому что он не умер… а затем случилось кое-что еще. Что-то, что полностью перевернуло все с ног на голову. Мама и Калеб выбежали на поляну, чтобы спасти Айзека.

После этого его родственники ополчились друг против друга. Когда они закончили, Исайя и Калеб были мертвы, мама потеряла сознание, а все остальные сбежали. Все, кроме Габриэля, который гнался за ним по лесу, пока Айзек не упал от изнеможения, с полной уверенностью, что больше не очнется. А затем его нашел Джастин Готорн, и один кошмар перетек в следующий.

Он закончил свой рассказ, чувствуя комок в горле. Сквозь деревья уже проглядывались солнечные лучи.

Когда Айзек снова посмотрел на Вайолет, в ее глазах стояли слезы.

– Спасибо, что рассказал мне, – хрипло произнесла она. Айзек не знал, кто из них потянулся первым, но уже спустя секунду его рука обнимала ее за спину. Он весь дрожал, всхлипы сотрясали все тело.

– Прости, – прошептал он в ее бархатный рукав. – Надеюсь, ты не против…

– Все нормально, – ответила Вайолет, легонько поглаживая его между лопаток. В ее голосе было что-то такое, чего он уже давно не слышал от других людей – нежность и ни намека на жалость. – Помнишь, как ты сказал мне, что то, что произошло с тетей Дарьей, – не моя вина?

Айзек уткнулся лбом в ее плечо.

– Помню.

– Ну, это тоже не твоя вина. Поверь мне.

Так они и сидели посреди разрушенного леса, обнимая друг друга, держась за что-то твердое, материальное, пока Айзек наконец не нашел в себе силы встать.

Это снова произошло на рассвете. Первый раз Мэй проснулась и подумала, что алкоголь нарушил ее сон, но нет. Это боярышник взывал к ней. Это был крик боли, крик о помощи. На задворках ее сознания пронзительно визжал голос.

Она не помнила, как натянула свитер и кроссовки на платформе, но уже спустя пару минут Мэй стояла снаружи.

Застывшие каменные ветки тянулись вверх, будто поднимая солнце в небо. Они манили ее вперед – то же ощущение охватило ее в ночь, когда Харпер превратила боярышник в камень. По ее щеке скатилась слеза. Мэй подняла руку к лицу и обнаружила, что это кровь.

– Харпер дала мне обещание, – прошептала она, подбегая к дереву и прижимая ладонь к камню, который некогда был корой. – Потерпи еще немного.

Голос в ее голове окреп и зашипел от паники. Утренний воздух рассек громкий треск, и Мэй посмотрела на то место, где ее ладонь соприкасалась с камнем: он раскалывался. От дерева повеяло знакомой вонью гнили, и девушку охватил глубинный, тошнотворный страх.

«Грядет что-то ужасное», – подумала она, но знала, что это не так. Потому что что-то ужасное уже наступило и сейчас просто готовилось показать себя.

Трещины поползли вверх, камень отслаивался, как кожа. Участки под ним были серыми, маслянистыми и мерцали нездоровым сиянием, которое медленно пульсировало в предрассветном воздухе. Переливчатая жидкость устремилась вверх, сочась сквозь трещины, и закрутилась вокруг дерева, как серебряные вены.

– Нет, – ахнула Мэй, когда ветки с кряхтением ожили и поросли почками, напоминающими руки. – Нет!

Она прижала вторую ладонь к стволу, будто могла вернуть дерево к прежнему состоянию одной силой воли, и мысленно схватилась за корни, за будущее.

«Этого не произойдет. Этого не произойдет!»

Девушка зажмурилась, тяжело дыша, и когда она открыла глаза, Четверка Дорог исчезла.

Вокруг нее парил туман, на волосах и ресницах собиралась влага. Ее руки оставались вытянутыми, но боярышника больше не было. Вместо этого она стояла на символе основателей в Серости.

Туман начал рассеиваться, открывая вид на крону причудливо сплетенных деревьев над ее головой. Что-то обхватило ее за ногу, и Мэй увидела под собой корни: они ползли по символу и сплетались вокруг ее щиколоток. В голове раздался гулкий и высокий голос.

Мэй понимала, что ей стоило бы бояться, однако ее охватило мощное чувство спокойствия. Корни обвивали ее запястья, словно она была частью самого леса, и когда она раскрыла ладони, то обнаружила, что они кровоточат: линии жизни рассекали порезы, кровь смешивалась с переливчатой жидкостью.

Стоило ей увидеть кровь, как голос в ее разуме изменился, стал низким и громогласным, и от него по корням и веткам прошла дрожь.

«Добро пожаловать домой, Семерка Ветвей», – сказал он, а затем мир почернел.

Часть 3

Крестоносец

14

С приезда в Четверку Дорог Вайолет постоянно казалось, будто она постепенно вверяла людям частички себя. Харпер увидела ее давно погребенную тоску по отцу, Джастин – ее одиночество, Джунипер – ее скорбь по Роузи.

Но Айзек видел все, и, наконец, она узнала, почему он так хорошо ее понимал. Вайолет не питала иллюзий насчет трагедии, которая таилась на задворках ее жизни, словно какой-то безымянный призрак. Даже до того, как она прибыла в Четверку Дорог и узнала, что это настоящий монстр, а не просто череда неудач, она понимала, что это ненормально – потерять почти всю семью к семнадцати годам. Но горе Айзека – это нечто совсем другое. Оно было пугающе необъятно – горе не только по тем, кто умер в ту ночь, но и по всему, во что он верил, по всему, кем он был.

Все обвинения и слова утешения были сейчас не к месту. Поэтому Вайолет обнимала его и ждала, когда он будет готов выйти из леса. Они держались за руки всю дорогу домой, но это не было обещанием чего-то большего. Скорее, необходимостью, будто лес поглотит их живьем, если они отпустят друг друга.

Солнце уже встало к тому времени, как они дошли до двери в его комнату в ратуше. Джунипер наверняка придет в ярость из-за того, что дочь не ночевала дома. Вайолет уже развернулась, чтобы отправиться навстречу своей судьбе, как вдруг Айзек издал тихий, испуганный звук и прошептал:

– Можешь остаться?

Она так и сделала.

В тесной спальне царил бардак. На тумбочке и полу валялись книги вперемешку с одеждой, которая выпала из небольшого шкафа в углу. Айзек свернулся на матрасе и направил отсутствующий взгляд в противоположную часть комнаты. Не зная, что делать, Вайолет села на край его мятой синей подстилки.

Почувствовав под собой что-то странное, она переместилась вбок и, нахмурившись, достала «Хоббита».

– Как ты можешь спать с этим?

Айзек убрал подушку, показывая под ней небольшую библиотеку из книг в мягком переплете.

– В детстве я часто прятал их, чтобы читать по ночам. Наверное, это вошло в привычку. Как у тебя – таскать с собой папку с нотами.

Вайолет ошарашенно уставилась на него.

– Ты заметил?

– Первые несколько недель в школе ты постоянно смотрела на нее, вместо того чтобы писать конспект. В нашем классе всего-то пятьдесят человек – было трудно не заметить.

Вайолет фыркнула. Они ненадолго замолчали, и она принялась рассматривать комнату, пытаясь сопоставить знакомый ей образ Айзека с тем, что она видела. К стенам были небрежно прибиты потрепанные постеры инди-групп, которых Роузи шутливо называла «музыкой для грустных мальчиков», рядом с ними висела увеличенная обложка «Великого Гэтсби» – самая знаменитая, с лицом на синем фоне. Глаза женщины были перечеркнуты, и подпись внизу гласила: «СПРАВЕДЛИВОСТЬ ДЛЯ ЗЕЛЬДЫ».

Узнавать кого-то лучше было ей в новинку. Роузи всегда была рядом – она знала ее как свои пять пальцев. Но впустить кого-то в свою жизнь, позволить им увидеть твои слабые и сильные стороны – это сложно. И утомительно. Но и полезно. Потому что у них с Роузи не было выбора. А у этих людей есть, и они выбрали ее.

Взгляд Вайолет наткнулся на фотографии над кроватью, рядом с небольшой настольной лампой, которая определенно была пожароопасной. Они напоминали снимки из фотокабинки – Айзек сидел между Мэй с ее светлыми волосами и Джастином с его широкой улыбкой. С каждой фотографией Айзек выглядел все менее несчастным.

Больше всего ее внимание привлек последний снимок. Ее желудок ухнул в пятки – Айзек смотрел на Джастина, пока тот смотрел в камеру. Тоска на его лице была настолько очевидной, что Вайолет отвернулась.

– Ох… – тихо сказал Айзек. – Нужно снять их.

Вайолет знала об их ссоре с Джастином и что Айзек питал к нему сильные чувства. До нее дошли слухи, что прошлой весной Айзек непринужденно признался в своей бисексуальности прямо в классе, с уверенностью, которой ей так не доставало при обсуждении собственной ориентации.

– Мы уже достаточно обсудили на сегодня, – сказала она. – Нам необязательно говорить о тебе и Джастине.

Айзек фыркнул.

– Тут все равно не о чем говорить. Я просто огромная бисексуальная катастрофа.

– Ага, та же история, – не подумав, кивнула Вайолет.

Глаза Айзека расширились, и Вайолет встала перед выбором: либо закрыть тему, либо продолжить. Она подумала об их недавнем разговоре, до чего приятно было открыть Джунипер правду, и остановилась на втором варианте. От одной мысли, что ей придется так открываться перед всеми в своей жизни, она уже утомилась. Теперь ей было ясно, почему Айзек сделал это на публике.

– Да, я тоже би. И у меня бывало, что я влюблялась в девчонок гетеросексуальной ориентации. Отстойно, когда тебе нравится кто-то, кто не может ответить взаимностью.

– Это так. Но… спасибо, что рассказала мне. Надеюсь, ты знаешь, что я никогда не выдам тебя.

– Знаю, – кивнула Вайолет. – Особенно после того, как ты поведал мне всю свою подноготную. У меня есть на тебя грязь, Салливан.

– Моя жизнь – сущий кошмар, я знаю.

– Как и у всех нас.

Смешок Айзека больше походил на кашель.

– Джастин всегда говорил, что опасно играть с основателями в «Кому живется отстойнее». Нам всегда проигрывают.

– Это хоть менее опасно, чем наша игра на выпивание?

– «Монстр в Серости» не опасна, – возразил он, слегка улыбаясь. – Конечно, в ней нужно размахивать молотком…

– И пить какую-то адскую смесь!

– Для этой игры требуется талант, ясно? – Айзек ненадолго замолчал. – Ты пытаешься меня отвлечь, не так ли?

– Зависит от того, получается ли у меня.

– Может, чуть-чуть.

Айзек лежал на боку, пряди падали ему на лоб. Волосы, выбритые на затылке, отросли и превратились в неряшливую, милую темно-каштановую копну. Он выглядел более уязвим и юным – совсем не как парень, который мог уничтожить половину леса, если бы захотел.

– Думаю, хуже всего в ситуации с Джастином то, – наконец сказал он, – что он отнесся ко всему с пониманием. Ему было больно, но… он не гомофобный придурок. Он уважает мои границы и прислушался ко мне.

Вайолет вскинула бровь.

– Ты бесишься, что парень, в которого ты влюблен, отнесся к тебе с уважением?

– Был влюблен.

Они встретились взглядами, и Вайолет робко произнесла:

– Был? В смысле в прошедшем времени?

– Ну, я всегда буду к нему неравнодушным. Но… все изменилось, когда я решил отстраниться от него. Теперь я вижу то, чего не замечал раньше. Он нашел меня прямо после ритуала, и, наверное, долгое время я пытался возместить ему тот момент. Будто, если я спасу его достаточное количество раз, мы будем квитами.

– Не то чтобы я эксперт по отношениям, но не думаю, что они так работают. Это не вопрос жизни и смерти или сведения счетов.

– Ты права, – кивнул Айзек. – Черт, Вайолет, я не хочу взваливать на тебя все свои проблемы. Мне и так кажется, что я требую от тебя слишком многого.

– Мы друзья. – Вайолет вспомнила, как совсем недавно Харпер говорила ей точно те же слова. – Друзья просят друг друга о помощи. Не нужно за это извиняться.

Уголки его губ приподнялись.

– Ладно.

Она чувствовала, что между ними образовывается связь. Не такая, как ее со Зверем – нет, это другое. Что-то более запутанное. Дружба – это тоже своеобразный ритуал, осознала Вайолет, только люди связывают себя друг с другом словами, а не кровью. И у нее тоже есть своеобразная сила – это чувство принадлежности, непредсказуемая внутренняя химия, которая помогает решить впустить кого-то в свою жизнь.

Вайолет оставалась с Айзеком, пока его глаза не сомкнулись и не начали видеть сны, после чего прокралась к выходу и пошла домой.

Когда Мэй очнулась, то оказалась лицом к лицу с гнилым боярышником, жутким похмельем и разъяренной матерью.

– Ты тоже это почувствовала, – сказала Августа. Мэй устало кивнула.

– А ты отключилась?

Ее мать помотала головой, и ее глаза загорелись от любопытства.

– Это… очень сильно отразилось на тебе. Интересно, почему.

Мэй подумывала рассказать о тумане, голосе, крови, сочившейся из линий на ее ладонях. Но Августа четко дала понять, что не хочет обсуждать вероятность, что Мэй может быть сильнее нее, так что девушка прикусила язык.

Августа справлялась со стрессом от боярышника тем, что увеличила количество патрулей и дольше работала в участке. Мэй же справлялась с этим тем, что договорилась о еще одной встрече с отцом. Она хотела рассказать обо всем увиденном и спросить о том, что сказала ей Харпер: что, по ее мнению, зараза – не вина Зверя. Что Серость тоже заражена. Мэй сочла эту теорию почти невероятной. Каждый раз, когда в Четверке Дорог случалось что-то плохое, виноват был Зверь.

Эзра снова уехал в Сиракузы, чтобы просмотреть особую коллекцию университетской библиотеки – вдруг там есть какая-то информация, которая им поможет. Но он вернулся по просьбе дочери. Он хотел собственными глазами увидеть дерево, что было довольно трудно осуществить, но спустя пару дней выдалось утро, когда Джастин пошел на собрание команды по бегу, а Августа сидела в участке.

Ежась от морозного осеннего воздуха, Мэй встретилась с Эзрой у дома Готорнов. Она спрятала руки в карманы пальто и повела его за угол, жалея, что не прихватила перчатки. Эзру, похоже, погодные условия ничуть не смущали – он выглядел невозмутимо, как настоящий профессор, в твидовом пиджаке и клетчатом шарфе. Поправив очки, он присмотрелся к боярышнику у края леса – Мэй опасалась подпускать его ближе к месту заражения. Не хотела, чтобы он заболел.

– Фотографии, которые ты прислала, не показали ситуацию в полной мере, – тихо сказал Эзра. – Боярышник меняется.

Не обращая внимания на чесотку в ладонях, она несчастно смотрела на серебряные жилки, ползущие вдоль дерева, резко впиваясь в широкий ствол.

– Он не меняется, а умирает. Я видела, как это произошло, и все равно ничего не смогла сделать.

– Ты упоминала какую-то странность, видение, – с очевидным любопытством напомнил Эзра. – Расскажи мне о нем.

Мэй пустилась описывать голос в своей голове, туман, кровоточащие ладони. После первоначальной вспышки вены немного замедлились; почки, которые она так же видела на деревьях у ритуального места Салливанов, не открывались, но и не исчезали.

– Интересно, – сказал Эзра. – Думаешь, это видение возникло из-за твоей связи с колодой Предзнаменований?

Мэй замешкалась.

– Я как-то не думала об этом.

– А стоило бы. Ты сильная, Мэй, ритуал позволил тебе обрести такую связь, которая другим основателям даже не снилась.

– Да, насчет этого… – Мэй много думала о своей беседе с Августой перед вечеринкой. – Я говорила с мамой о своей силе, как ты меня и просил. Она сказала, что после Хетти Готорн никому не удавалось менять будущее.

Глаза Эзры пытливо загорелись.

– Значит, этой силой действительно обладала только основательница Готорнов… до тебя.

– Но я не уверена, что обладаю ею… Не знаю. Может, я сама все придумала, когда меняла карты.

– Нет. Не недооценивай себя. – Эзра выглядел так, будто едва сдерживался. – Когда я проводил твой ритуал со Зверем, у меня была надежда, что ты повторишь процесс установления связи первых основателей. Я не был уверен, к какому результату это приведет, но если Августа сказала правду о твоих способностях, то это дало тебе силу первых основателей. А значит, ты можешь преуспеть там, где другие потерпели неудачу, и изменить ход этой борьбы.

По Мэй прошла волна трепета, пока она обдумывала его слова. Мысль, что она может быть так же могущественна, как женщина, запершая Зверя, казалась почти непостижимой.

– Значит ли это, что я могу изменить будущее так, чтобы обеспечить нам победу над заразой?

– Теоретически, – Эзра задумчиво вздохнул. – Это рискованно. Меня пугает то, что ты увидела, когда болезнь поразила боярышник. Это значит, что, с твоей-то связью, ты можешь умереть, если твои старания приведут к обратному результату. Мы не можем безрассудно рисковать твоей жизнью – нужно найти способ обезопасить тебя. Я вернусь в университетскую библиотеку и поищу что-нибудь, что поможет тебе.

– У них нет цифрового архива? – Мэй не хотелось, чтобы он снова уезжал и оставлял ее наедине со всеми тревогами.

– Боюсь, что нет. Но я вернусь, Мэй, обещаю. А тем временем, прошу тебя, не делай ничего опрометчивого.

– Ладно. – Кивнула Мэй, хотя ей отчаянно хотелось сделать хоть что-нибудь. Она не знала, как поднять эту тему по телефону, но теперь, когда они стояли лицом к лицу, она хотела спросить у отца кое-что еще. – Э-э… еще, когда я говорила с мамой… она упомянула кое-что о тебе.

– О, – Эзра поправил очки. – Дай угадаю – ничего хорошего.

– Можно и так сказать.

– Ну, полагаю, этого стоило ожидать. – Он рассеянно постучал костяшками пальцев по стволу ближайшего дерева, словно обдумывал свои следующие слова. – У твоей мамы… сложилось довольно четкое мнение о том, что произошло между нами.

– Она сказала, что ты изучал нас. Это правда?

– Определенно, – он поджал губы. – Это старый спор. Она считала мой интерес к мифологии и порядкам основателей назойливым. Я же просто хотел найти способ помочь семье. Мою гордость ранит это признавать, но я слишком поздно догадался, что ее нежелание сотрудничать было вызвано страхом, что я раскрою правду о ее способностях.

Желудок Мэй скрутило.

– Ты о том, что она лишает жителей воспоминаний?

– Да. Мне это не нравилось, о чем я ей и сообщил. После чего ей перестал нравиться я.

– Поэтому ты ушел?

– Частично. Но то были темные времена, Мэй, и я не очень хочу вспоминать их.

– Понимаю. – Она ненадолго замолчала. – Странно, как это она не пыталась лишить воспоминаний и тебя.

– Я тоже удивлен. Наверное, у нее все еще есть какие-то границы.

– Я просто этого не понимаю. Такое впечатление, будто она абсолютно не хочет признавать даже возможность того, что я могу помочь.

– Это потому, что ты угроза для нее. – Эзра показал на дом, остроконечную крышу, умирающие ветки боярышника. – Она заявляет, что ей нужны сильные основатели, но на самом деле ей нужны только те, кто слабее нее. А поскольку ты способна свести на нет ее силу, способна на то, о чем она только мечтает, Августа пыталась подавить тебя, вместо того чтобы позволить расти.

– Прямо как она поступила с Харпер и Вайолет.

– Именно, – Эзра ласково взял ее за плечо. – Думаю, тут больше не на что смотреть. Я скоро вернусь. А пока что следи за продвижением заразы, хорошо?

– Спасибо, – устало поблагодарила Мэй.

Они попрощались, и она прошла мимо своего умирающего дерева, глядя на дом, который больше таковым не казался.

Обычно люди встречались под трибунами школы Четверки Дорог, чтобы пообжиматься или покурить. У Харпер было на уме нечто совсем другое. Стоило ей появиться, как парочки и дети начали разбегаться, спешно туша сигареты, пока не поняли, что она не учитель.

– Необязательно их запугивать, – сказал Джастин, обеспокоенно наблюдая за группой девятиклассников, которые отползали от них, как перепуганные мыши. – Они просто хотят насладиться переменой.

– Ты бы предпочел, чтобы мы делали это на глазах у половины школы? – сухо поинтересовалась Харпер.

Его губы слегка изогнулись.

– Нет.

– Так и думала.

Честно говоря, она и сама бы предпочла встретиться в другом месте, но кабинеты для репетиций были уже заняты. Лучи солнца пробивались сквозь щели между рядами и освещали граффити в виде сердец и других частей тела, которые были изображены довольно оптимистично по сравнению с реальностью. Тут воняло носками и плесенью, но это единственное место, где они могли хоть как-то уединиться посреди дня, чтобы обсудить, что за чертовщина творилась с боярышником. Идея встретиться принадлежала Джастину, но Харпер гадала, не жалел ли он об этом, пока хмуро и разочарованно смотрел на своих одноклассников.

– Эй! – рявкнула Харпер паре дерзких ребят, которые остались. – На выход! Нам нужно поговорить о делах основателей.

– Чувак, – пробормотал какой-то десятиклассник, который дружил с ее братом. – Лучше прислушаться к ней. Ты же знаешь, что она сделала с тем деревом.

Его друг кивнул, и они, напуганные, ушли.

– Вижу, ты наслаждаешься своей новообретенной силой, – сказал Джастин, как только они, наконец, остались вдвоем. Харпер не сомневалась, что кто-то по-прежнему подслушивал, поэтому говорила шепотом, оглядываясь в поисках любопытных одноклассников и их телефонов. В голосе Джастина слышались нотки зависти, но она его не винила. Еще несколько месяцев назад это перед ним все разбегались, стоило ему прочистить горло.

– Они не знают, что я не могу ее контролировать, – тихо ответила Харпер.

– Это точно. Иначе, уверен, они бы двигались гораздо быстрее.

Он замолчал, и между ними воцарилась неловкая тишина. Харпер понимала, что им важнее сосредоточиться на гнили, чем на произошедшем – вернее на не произошедшем – на вечеринке. Но прошло уже несколько дней, а ее голова была занята только этим. Как близко он сидел, как грустно выглядел. Сколько боли им причинила правда о том, что она видела в Серости.

– Итак, – наконец сказала она. – Боярышник. Значит, зараза полностью свела на нет то, что я с ним сделала?

Джастин с облегчением кивнул.

– У нас возникла мысль, что, в теории, ты можешь снова превратить его в камень, чтобы помешать распространению гнили.

– Ты столько недель просил меня сделать как раз обратное… – Харпер покачала головой. До чего иронично, как быстро все поменялось. – Моя сила слишком ненадежная для этого.

– Я так и сказал, – Джастин вздохнул. – Вы с Вайолет и Айзеком очень могущественны, но даже этого недостаточно, чтобы победить заразу.

– Значит, ты привел меня сюда, чтобы сказать, что я недостаточно хороша?

– Нет. – Юноша потянулся в рюкзак и достал дешевую пару тренировочных мечей. Харпер сразу же узнала облупившуюся краску на старом дереве. Это те же мечи, на которых дрались дети на Фестивале основателей; в тот день они с Джастином поссорились, и Харпер обезоружила его. – Я хотел попробовать кое-что новое, чтобы высвободить твои силы.

Он протянул меч, и Харпер, не задумываясь, взяла его. Оружие, как всегда, успокоило ее, но девушка впервые задумалась, почему. Сила внутри нее была гораздо опаснее любого меча.

– Попробовать что-то новое? – неуверенно переспросила она.

– Я подумал… может, если ты перенаправишь свой гнев, это поможет. – Джастин замешкался, произнося слова медленно и осторожно. Харпер видела, что он тщательно их обдумывал. – Зверь предстал перед тобой в виде меня. Ты пробовала дисциплину, пробовала тренировки. Но когда ты злилась на нас, то превратила дерево в камень. Злость делает тебя сильной, так вперед! Разозлись на меня. Давай драться, как ты того хочешь.

Харпер уставилась на него, чувствуя сухость во рту.

Она годами мечтала об этом моменте: когда они смогут сразиться как равные и она раз и навсегда покажет ему, на что способна. Но Харпер знала, на что она способна, а мир уже наказал Джастина Готорна куда более эффективно, чем она когда-либо сможет. Он был одиноким и напуганным и лишился всего, что так ее злило. Она не могла ненавидеть юношу, который предстал перед ней. Кто его знает, что именно послужит решением ее проблемы с силой, но точно не это.

– Я не хочу драться с тобой, – тихо сказала она, бросая меч на землю. – Уже нет.

К лучшему или худшему, но Джастин не единственный основатель, который зациклился на тренировках Харпер. Вернувшись домой со школы, она обнаружила Джунипер, которая ждала их с Вайолет. Женщина повела их по лестнице на верхний этаж, и они забрались через люк на шпиль, венчавший поместье Сондерсов. По спине Харпер пробежали мурашки, когда она увидела белый круг на полу, тяжелые занавески на окнах и полки с пыльными старыми томами.

– Так вот где ваша семья проводит ритуалы, – сказала она, поворачиваясь к Джунипер Сондерс. Та стояла рядом с бархатной занавеской и прищуренно смотрела на лес, из-за чего в уголках ее глаз собрались морщинки. Казалось, ей было не по себе, что, в принципе, логично. Наверное, это место полнилось странными воспоминаниями.

– Это должно быть тайной. Но в свете последних событий мне кажется, ты должна ее знать.

Харпер не стала уточнять, что, хоть она никогда здесь раньше не была, Вайолет уже рассказывала ей о шпиле.

– Добро пожаловать! – воскликнула Вайолет, широко разводя руками. Орфей заглянул в люк и настороженно запрыгнул в комнату, следуя за хозяйкой, пока та оживленно жестикулировала. – Перед вами место, где вся моя семья добровольно травмировала свою психику на протяжении ста пятидесяти лет. Пожалуйста, обратите внимание на очаровательную атмосферу отчаяния, а также на круг, который по настроению может перенести вас в Серость!

– Вайолет, будь почтительнее, – с легким неодобрением попросила Джунипер. – Харпер первая не из членов семьи Сондерс, кто когда-либо ступал сюда… это важно.

– Ты ни ра-а-азу не приводила сюда Августу? – протянула Вайолет.

Джунипер сердито покосилась на дочь.

– Конечно, нет!

Харпер прочистила горло.

– А меня почему привели?

Сондерсы замолчали на секунду и перевели на нее взгляд. Харпер в тысячный раз удивилась тому, насколько они похожи, хоть обе этого не замечали.

– Потому что, – наконец ответила Вайолет, – я сказала маме, что нам не помешает твоя помощь.

– И я согласилась. – Джунипер подошла к книжной полке и достала пыльный деревянный тубус. – Твое обучение немного застопорилось, Харпер. Наверняка ты тоже это заметила.

Та кивнула. «Заметила» – это мягко сказано. Тренировки с Августой и Джунипер показали, что проблема не в том, чтобы превратить предмет в камень. А в том, чтобы остановиться или вернуть ему прежний вид. Пока что она не добилась результатов ни с тем ни с другим.

– Очевидно, что дело не в самой силе, – продолжила Джунипер. – Это ментальный блок. По какой-то причине ты не готова применять свои способности. Поэтому сегодня я преподам вам небольшой урок истории, который поможет понять, что стоит на кону.

Джунипер достала свернутую бумагу из тубуса, постелила ее на полу и положила книги по углам. Затем присела и показала жестом, чтобы девочки поступили так же. Харпер сразу же поняла, что это: карта Четверки Дорог, почти такая же, как у Готорнов.

Это была прекрасная иллюстрация, зелено-коричневые черточки, обозначавшие деревья, прерывались крошечными рисунками городских достопримечательностей. Но между картами Готорнов и Сондерсов было одно главное различие.

Посреди этой, нарисованный резкими черными штрихами, был символ основателей: круг с пересекающими его, почти соприкасающимися четырьмя линиями. Символ идеально ложился на четыре ориентира, о которых говорила Августа: на востоке – озеро семьи Харпер, на севере – особняк Сондерсов, на юге – боярышник, и на западе – поместье Салливанов.

– Тебе стоит обновить карту, – сказала Вайолет, стуча по поместью. – Теперь это просто руины.

– Не просто, – возразила Джунипер, поднимая на них взгляд. – Они заражены. Как и боярышник.

Харпер передернулась, вспоминая зараженное озеро из Серости. Она никогда не видела ничего более жуткого, неправильного.

– Что-то здесь не так, – продолжила Джунипер. – Я выросла в Четверке Дорог. Раньше Зверь всегда нападал хаотично. Но теперь мне ясно, что в распространении заразы нет ничего произвольного.

Она снова многозначительно постучала по карте, и Харпер осенило.

– Она нацелена на основателей! – Это был не вопрос. – Боярышник, руины Салливанов. Шериф говорила, что эти места важны для нас.

Джунипер кивнула.

– Поэтому мы и привели тебя сюда, – торжественно произнесла она.

– Думаете, шпиль – следующий?

– Я это знаю. Наш шпиль, озеро твоей семьи и…

Она показала на середину карты: место, где четыре линии вот-вот должны были соприкоснуться. Сердце Харпер забилось чаще. Она в точности знала, что там находилось, в центре всего.

– Символ основателей, – медленно произнесла она. – Где они провели ритуал, чтобы запереть Зверя в Четверке Дорог.

– Именно. У нас с Августой есть теория. Видите ли, пока что болезни не удалось распространиться за границы города. Но мы полагаем, что если все наши ритуальные места будут заражены, это полностью разрушит барьер. Серость рухнет, и зараза выйдет за пределы Четверки Дорог. А значит, нам нужно защитить город любой ценой. Мы с шерифом придумали особый график патрулей для остальных основателей. Мы втроем будем отвечать за шпиль. Митси и Сет Карлайлы будут охранять озеро, а Готорны и Айзек будут дежурить у символа. Нам нужно действовать активнее.

– Понимаю. – Харпер обвела взглядом комнату. Она находилась довольно далеко от леса, и теперь девушка несла ответственность за то, чтобы все так и оставалось.

– Если мы правда хотим действовать активнее, то не можем просто патрулировать, – заметила Вайолет. – У этих нападений есть конкретная цель. Кто-то или что-то хочет уничтожить наши ритуальные места.

– Согласна, – Джунипер нахмурилась. – Возможно, кто-то общается со Зверем.

– Я не думаю, что зараза – дело рук Зверя, – Харпер бесило то, что они обе смотрели на нее с нескрываемым сомнением. – Я была в Серости. Я знаю, что видела, – гниль вредит и ему.

Джунипер не то чтобы отмахнулась от ее идеи, но явно была настроена скептически.

– Кому еще есть дело до мест, которые так важны для наших семей?

– У меня есть предположение, – сказала Вайолет. – Церковь Четверки Богов хотела помочь Зверю. Они общались с ним больше, чем кто-либо другой. Быть может, зараза как-то связана с ними.

Харпер замерла. В ее горле пересохло, и ей захотелось взять меч, оружие, что угодно, лишь бы защитить себя от того, что сейчас будет.

– Мой отец ничего не помнит, – хрипло произнесла она. – Как и все остальные. Даже если бы они знали, что происходит, они все равно не смогут нам рассказать.

– Если только кто-то не вернет им память.

Вайолет посмотрела на Харпер, и та поняла, что они думают об одном и том же: Мэй Готорн.

– Она может это сделать. Но станет ли?

– Не знаю, – ответила Вайолет. – Я даже не уверена, что твой отец нам расскажет, если он действительно что-то знает.

– Мне расскажет.

В конце концов, однажды он уже поделился с Харпер правдой о Звере, даже несмотря на то, что тем самым признался в своем предательстве.

– Уверена, что ты с этим справишься? – спросила Вайолет. – После всего…

Это значит, что Харпер придется вернуться в родной дом, которого она избегала, из-за простой догадки. Возможно, это ни к чему не приведет. Но также возможно, что это поможет предотвратить заражение остальных ритуальных мест. От этой мысли ее культю охватила фантомная боль. Но то, что ей страшно, не значит, что это неправильный поступок.

Харпер посмотрела в глаза Вайолет.

– Я справлюсь.

– У вас есть план, – сказала Джунипер, скрещивая руки.

Вайолет кивнула.

– Опасный?

– Без комментариев.

– Это поможет нам?

– Возможно.

– Гм-м… – Джунипер повернулась к ним обеим, и Харпер задумалась, каково жить с родителем, который заботится о тебе, а не просто просит быть либо оружием, либо нянькой. – Вы умные и способные девочки. Но вам всего семнадцать. Я знаю, что не могу оградить вас от происходящего – Четверка Дорог уже требует от вас слишком много. Но я хочу убедиться в вашей безопасности, насколько это возможно.

– Никто из нас не в безопасности, – ответила Вайолет. – И не будет, пока мы не положим этому конец. Город под угрозой… ты должна довериться нам.

И тут Джунипер сделала последнее, чего от нее ожидала Харпер: улыбнулась.

– Много лет назад я позволила этому городу победить меня. Пожалуй, пришло время нам стать теми, кто победит его. Выкладывайте свой план.

15

Айзек тысячи раз стоял на крыльце дома Готорнов, нетерпеливо ожидая, когда Джастин откроет ему дверь. Но сегодня он впервые не мог заставить себя нажать на звонок.

Чем больше он думал о своем поведении в День рождения Джастина, тем больше ему было стыдно. Последние пару дней он позволял позору есть себя живьем, пока наконец чувство вины не подвело его к порогу друга.

Просто написать или позвонить было бы неправильно. Он должен был принести извинения лично. Но когда Айзек наконец-то набрался храбрости, чтобы позвонить в дверь, и Джастин ее открыл, он вдруг растерялся.

– Привет, – буркнул Айзек, глядя на носки Джастина. – Можно зайти?

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем тот кивнул.

– Да.

Они поднялись в его спальню. Пахло там не очень – Джастин любил пользоваться дезодорантом «Акс», который, по мнению Айзека, также можно было использовать в качестве пестицида, – но все же было что-то успокаивающее в ряде потрепанных кроссовок вдоль стены и в выцветших плакатах над незаправленной кроватью. На столе высилась неаккуратная стопка учебников – их явно никогда не открывали – и рядом лежал ноутбук, посредине которого была наклейка «ШКОЛА ЧЕТВЕРКИ ДОРОГ».

Айзек угрюмо уставился на дерево, которое оплетало слова. Это был их талисман, Могучий Дуб, ведь в этом городе абсолютно все должно было напоминать о лесе.

«Деревья не бегают, – как-то раз пожаловался он Джастину. – Какой глупый талисман для спортивной команды».

«Тебе какая разница? – огрызнулся Джастин. – Ты бы предпочел выколоть себе глаза, чем заняться любым видом спорта».

В те времена все было так легко. Разговоры с Джастином не требовали никаких усилий. Но теперь между ними творилось гораздо больше всего, и в этом виноват Айзек. Он признался в своих чувствах, потерял контроль на Дне рождения Джастина. Было трудно не думать, что он испортил то хорошее, что было в его жизни, – вот только в этом никогда не было ничего хорошего. Не для него. Айзек попросту никогда не говорил о своих проблемах, а теперь ни один из них не мог делать вид, что их не существует.

– Прости, – начал он, садясь на стул, в то время как Джастин плюхнулся на кровать. – Что испортил твою вечеринку. И потерял контроль.

– Не льсти себе. Ты не единственная причина, по которой вечеринка была испорчена, – сухо парировал Джастин. – Она накрылась еще тогда, когда меня бортанул весь город.

– Да уж… кстати об этом, ты в порядке?

До чего глупый вопрос. Джастин даже не стал на него отвечать.

– А ты? – поинтересовался он. – Айзек, тогда в лесу… выглядел ты не очень. Вайолет сказала, что ты уничтожил целую поляну.

– Да, не лучший мой момент. – Айзек провел рукой по столу, пытаясь не думать о том, как деревья рассыпались под его ладонью. – Но я пришел поговорить не о себе. Я пытаюсь извиниться перед тобой.

– Мне не нужны извинения. Меня это бесит! Ты ведешь себя так официально: явился ко мне под дверь, смотришь на меня так, будто не знаешь, кто я…

– Разумеется, я знаю, кто ты! – огрызнулся Айзек. – Я просто не знаю, как теперь с тобой говорить.

– Открываешь рот, и из него раздаются слова, все просто.

– Ага, в твоем случае, – Айзек вздохнул. – Слушай, когда я рассказал тебе о своих чувствах… я не знаю, был ли ты расстроен или рассержен, я даже не знаю, почему ты пригласил меня на свою вечеринку.

– Потому что ты по-прежнему мой лучший друг, идиот!

Слова ударили по Айзеку, словно кувалда. Его грудь сжалась от боли в голосе Джастина.

– Ой, да пошел ты, – прошептал он. – Ты знаешь, что ты тоже мой лучший друг.

– Тогда почему между нами не все хорошо? – с дрожью спросил Джастин.

Айзек замешкался. У него было слишком много вариантов ответа. Потому что они так дорожили друг другом и все равно сделали все неправильно. Потому что они совершили огромное количество ошибок, а как можно чувствовать себя равными в дружбе, когда она началась-то с того, что один из них спас другого?

Может, единственный выход из этого – построить все сначала. Найти ей новое основание. Но он понятия не имел, как это сделать.

– Потому что все не может быть как раньше, Джастин, – наконец ответил Айзек. – Потому что я должен знать, что будет по-другому.

– Не будет, – подозрительно хрипло ответил Джастин. – Все уже по-другому, потому что ты изменился.

– В смысле?

– Я больше не нужен тебе, – тихо произнес юноша. – Габриэль вернулся в город, а ты даже ни разу не попросил нас о помощи. Вы с Вайолет постоянно тусуетесь. Черт, да ты помог Харпер открыть Серость и даже не позвал меня!

Айзек понял, что его друг прав. Он годами плелся за Готорнами, словно тень, защитник, и пытался отплатить им за то, что они приняли его, когда он уничтожил дом и семью. Но из-за этой зависимости он постоянно чувствовал, что ему больше некуда идти. В глубине души Айзек боялся оступиться – боялся, что если его никто не поддержит, он рассыплется в прах, как те деревья. Но теперь он наконец-то был готов взглянуть в лицо своему страху. Не Джастину, не его матери, не его брату, не своим силам. А самому себе.

– Не знаю, действительно ли я изменился… Но я пытаюсь.

– Как и я, – кивнул Джастин.

Вдруг Айзек заметил, каким изнеможенным он выглядел. Темные круги под глазами, грязные волосы, прыщи на носу. Джастин превратился из фактического короля будущего выпускного бала в изгоя, потому что решил открыть всему городу свой секрет. Однако он не обратился к Айзеку за помощью и ни разу не ныл. Джастин придерживался установленных Айзеком границ и попытался вернуться в его жизнь лишь тогда, когда увидел, что его друг расклеивается.

Может, эти новые люди, которыми они пытались стать, смогут быть друзьями. Может, единственный способ это узнать – дать их дружбе шанс. Но Айзек не знал, как об этом сказать, поэтому ограничился чем-то попроще.

– Я знаю, почему ты хочешь снова быть друзьями, – заявил он. – Чтобы я делал за тебя домашку.

Джастин устало улыбнулся.

– Ты раскусил меня.

– К несчастью для тебя, я даже свою домашку больше не делаю.

– Идеально. Мы сможем остаться на второй год вместе.

Айзек фыркнул.

– Мы не можем выпуститься вместе с Мэй. Она нам жизни не даст.

– Ты прав. – Джастин спрыгнул с кровати и подошел к комоду. Взяв учебник по истории, открыл его – треск корешка выдал с потрохами тот факт, что раньше с ним такого не делали. – Тогда, думаю, нам лучше начать.

Айзек просидел у Готорнов еще два часа, и хоть все это время перед ними лежал открытый учебник, они не прочли ни единого слова.

Харпер давно не была дома. Она знала, что это будет опыт не из приятных, но когда в поле зрения впервые за много недель появился коттедж Карлайлов, ей все равно стало мучительно больно. Однажды в этих покатых рыже-бурых стенах проходила вся ее жизнь. Теперь же они хранили слишком много плохих воспоминаний. Ее взгляд метнулся к мастерской за домом, где руки отца сомкнулись на ее горле, и девушка застыла. Ее культю снова пронзили фантомные боли.

Может, она не готова. Может, никогда и не будет.

– Спокойно, – ласково пробормотала Вайолет. – Ты справишься.

Этого хватило, чтобы Харпер продолжила идти дальше. Она заставила свои ноги двигаться, и вместе они обошли озеро по краю. Деревья вокруг него гнили, но до воды зараза еще не дошла, в отличие от Серости, и на ветках не было почек, как на боярышнике или деревьях среди руин Салливанов. Харпер обрадовалась этой мелочи. Они подошли к каменному саду перед домом.

– Жуть. – Мэй показала на десятки полуразрушенных животных, которые бдительно за ними наблюдали. Девушка выглядела чрезвычайно не к месту в своей пушистой розовой куртке и блестящих кроссовках на платформе – как фламинго, который забрел в стадо гусей.

– Это семейные реликвии, – ответила Харпер.

Настоящие Карлайлы должны уметь управлять этими животными, но она ничем не могла управлять. Возможно, их уже никто не оживит. Харпер вздохнула и повела подруг к ступенькам, касаясь рукой треснутых деревянных перил. На крыльце были раскиданы игрушки Норы и Бретта.

Стоило ей постучать, как внутри раздался знакомый быстрый топот, и Харпер догадалась, кто ее будет встречать. Не отец, от которого она сбежала, а братья и сестры, которых она покинула.

– Харпер!

Не дожидаясь приветствий, Нора обвила своими тоненькими ручками колени Харпер. Та присела в прихожей и обняла сестру в ответ, подавляя всхлип. Этот запах пластилина и мыла, эти вьющиеся рыжие хвостики, эти веснушки на носу – все было таким родным.

– Привет, малышка, – ласково сказала она. – Я скучала.

– Мама сказала, что ты болеешь, – пропищал Бретт, становясь рядом. Харпер обняла и его. За последние недели он явно вырос. – Тебе уже лучше?

– По большей части. Я… работаю над этим.

– Ты вернешься домой? – с надеждой спросила Нора. – Митси не умеет готовить омлет так, как я люблю. И Сет научил меня новым словам, которые мама запрещает мне говорить…

– Скорее всего, мама права. – Теперь, когда Харпер вернулась, мысль о том, чтобы уйти, разрывала ее на части. Поэтому она и держалась подальше. – Я скоро вернусь, ладно? Обещаю.

Харпер понятия не имела, сможет ли она сдержать это обещание, но, по крайней мере, Бретт и Нора выглядели счастливыми. Они уговаривали ее поиграть с ними, как вдруг в дальнем углу появилась знакомая пара рабочих ботинок.

Харпер медленно, словно во сне, поднялась, и ее тело инстинктивно напряглось. Может, мужчина перед ней и не помнил, что он наделал, но она помнила. Его руки на шее. Синяки на горле. Чистую, необузданную жестокость в его глазах.

– Я рад, что ты пришла, – сказал Морис Карлайл, и его слова звонко раскатились по внезапно затихшему коридору. – Нам нужно многое обсудить.

На кухне Карлайлов обычно теснилось как минимум пять или шесть человек, но когда они сели там вчетвером, она внезапно показалась слишком тесной. Харпер нервно опустилась между Вайолет и Мэй, а отец занял стул прямо напротив нее.

– Мы понимаем, что столь позднее обретение сил стало для тебя шоком, Харпер. Мы дали тебе время, чтобы свыкнуться. Но прошло уже достаточно, тебе так не кажется?

Харпер снова застыла. Он вел себя так нормально. Морис не знал об ужасах, которые он сотворил во имя Зверя. Не знал, почему она ушла. Харпер неописуемо ранило то, что семья верила, будто она невоспитанная эгоистка, что они винили ее неконтролируемую силу в том, что она бросила их.

Харпер ушла ради собственной безопасности, но, сидя на кухне, она вдруг осознала, насколько неправильно то, что ей пришлось покинуть родной дом из-за чужих ошибок. Это не она заслуживала наказания.

– Я пришла не для того, чтобы обсудить свое возвращение домой, – выдавила она. – Пожалуйста, уважай мое решение.

– Ладно, – Морис нахмурился. – Просто знай, что мы любим тебя, Харпер. Несмотря ни на что.

Харпер вздрогнула. Мэй с Вайолет выглядели крайне смущенными. Она поверить не могла, что вынуждена делать это перед другими людьми. Перед Готорн.

– Э-э, мистер Карлайл, – Харпер еще никогда не слышала, чтобы Вайолет общалась так формально. – Не могли бы мы перейти к цели нашего визита?

– Конечно, конечно, – Морис сложил руки на столе. – Вы сказали, что вам нужно поговорить со мной о заразе?

– Да, – Мэй потянулась к кремовой клетчатой сумочке и достала знакомый деревянный коробок со всевидящим оком. – Мы считаем, что вы можете помочь нам прийти к потенциальному решению. Вы не против, если я вам погадаю?

– Не вижу причин, чтобы отказывать, – нерешительно ответил Морис. – Вы действительно думаете, что старик вам поможет?

– О, не сомневайтесь.

Мэй достала колоду Предзнаменований и мгновенно расслабилась. Харпер завидовала спокойствию на ее лице, пока та тасовала карты. Мэй была едина со своей силой. Она понимала ее, даже любила, в то время как Харпер испытывала лишь страх, думая о камне, вытекавшем из ее пальцев.

Карты начали исчезать одна за другой. Морис замешкался.

– Разве ты не должна задать им вопрос?

– Уже, – не моргнув глазом, соврала Мэй.

Осталось всего несколько карт, и Мэй потянулась за руками отца Харпер.

– Давайте.

Он взял ее ладони в свои, и Харпер наблюдала с отвратительным ощущением в животе, как Мэй закрыла глаза и сосредоточенно сморщилась.

Она четко заметила тот момент, когда ее отец вспомнил. Его челюсти сжались, вены на шее взбухли, а затем глаза распахнулись и, округлившись от ужаса, уставились на нее.

– Нет, – ахнул Морис, пытаясь вырваться из хватки Мэй. – Это не может быть правдой!

– Это правда, – Мэй не отпускала. – Все по-настоящему.

Тогда он перестал сопротивляться. Его голова горестно поникла, и Мэй убрала руки. Она не могла отдышаться, на лбу появились капельки пота.

– Я еще никогда этого не делала, – пробормотала она.

– В смысле? – спросила Вайолет. – Ты же вернула мне воспоминания.

– Ты хотела их вернуть. – Девушка кивнула на Мориса. – Он – нет.

В животе Харпер набухло чувство вины и ужаса – адский коктейль из эмоций, которые грозили поглотить ее. Но она не сбежала. Хватит с нее. Вместо этого она наблюдала за отцом, который приподнял голову и встретился с ней взглядом.

– Ты помнишь? – спросила она.

– Помню… Харпер, мне так…

– Не извиняйся, – она едва узнала свой голос. – Ты знаешь, что этого недостаточно.

Морис медленно кивнул. Ужас на его лице пробирал до самых костей.

– Ты ушла из-за меня.

– Да. Я не чувствовала себя здесь в безопасности.

– Ясно.

В этом слове крылось столько всего. Они грозили уничтожить Харпер прямо там, за столом, набрать слезы, которые она держала глубоко в себе, и излить их наружу. Но она не могла сломаться, не сейчас. У них с Мэй и Вайолет была работа. А муки совести ее отца были им на руку.

– Мы вернули тебе воспоминания не для этого, – как можно спокойнее произнесла Харпер. – У нас есть несколько вопросов о Церкви Четверки Богов. Ты готов с нами сотрудничать?

– Да, разумеется.

– Хорошо, – она прочистила горло. – Церковь часто общалась со Зверем, так?

– Да, – Морис пристыженно посмотрел на них. – Мы использовали ритуал, чтобы связаться с ним и позволить углубиться в наши разумы. Это очерненная версия ритуала Сондерсов, которому научил нас Стивен.

– Когда вы говорили со Зверем, он упоминал что-нибудь о болезни?

– Кажется, да.

– Да? – Вайолет подалась вперед, и Харпер строго на нее покосилась. Это ее допрос.

– Он говорил… об угрозе, – Морис замешкался. – О чем-то, что выпустила Серость. О чем-то, что навредит всем.

– Значит, это не Зверь создал заразу, – Харпер не могла скрыть самодовольные нотки.

– Не думаю. Он старше нас всех… его страх берет истоки с основания Четверки Дорог.

– Ну, так почему сейчас? Почему эта зараза внезапно вырвалась на свободу?

– Боюсь, я не знаю.

Харпер нахмурилась и недовольно откинулась на спинку стула.

– Чудесно, – буркнула Мэй. – Это нам очень помогло.

– Может, я и не знаю, – продолжил Морис, – но у Церкви был свой архив. В нем хранилось много информации. Большинство было нам непонятно, но, возможно, вам она будет полезна.

– Моя мать конфисковала все ваши записи, – отмахнулась Мэй. – В них не было ничего ценного.

– Не все, – Морис показал на кухонную дверь. – Самые ценные документы хранились в моей спальне. Я могу показать вам их.

Сердцебиение Харпер участилось. Это действительно могло им помочь.

Она так долго боялась возвращаться домой, потому что это место многого ее лишило. Но теперь она понимала, что это место, где, вопреки всему, она выжила.

Она Харпер Карлайл – предательница, которую предали. Она была в Серости – первый раз случайно, второй намеренно. Она победила Готорнов. Нашла друзей, которые будут рядом, когда она не сможет выстоять в одиночку.

Сейчас, глядя на своего отца, Харпер наконец поняла, почему она боялась силы, к которой так стремилась. Всю свою жизнь она равнялась на Мориса Карлайла, а он использовал свои способности, чтобы запугивать, обманывать, причинять боль другим и поставить под угрозу безопасность города. Ее нападение на боярышник было ничем не лучше.

Но это одна ошибка. Она не определяла и не ограничивала ее, если Харпер сама ей не позволит. Это ничто в сравнении с бременем вины, которое ее отец будет нести всю оставшуюся жизнь из-за собственной глупости и жадности.

Она никогда не будет как он. Ни сейчас, ни в будущем. А значит, в этом доме ей больше нечего бояться.

Харпер отодвинула стул и поднялась.

– Ладно, давайте сделаем это.

16

Так называемый «архив», о котором упомянул Морис Карлайл, оказался коллекцией тетрадей и древних папок-гармошек, спрятанных в тайнике в корпусе его кровати. Вайолет отнесла их в особняк Сондерсов, где они с Мэй разложили документы на обеденном столе. Харпер было присоединилась к ним, но Вайолет видела, что последняя пара часов здорово ее потрепала.

– Я пойду к себе в комнату, – наконец сказала она. – Мне нужен небольшой перерыв от дел основателей. Скажите, если найдете что-нибудь интересное, ладно?

– Конечно, – ответила Вайолет. – Отдыхай.

Харпер кивнула с благодарностью и медленно, с трудом поднялась по лестнице. Вайолет даже не представляла, как ее подруга перенесла разговор с отцом. После того что он пытался с ней сделать, Вайолет потребовались все силы, чтобы не осыпать Мориса проклятиями за его дочь. Но Харпер говорила, что справится, и каким-то чудом это сделала.

– Ладно, – сказала она, возвращаясь к Мэй. – Ну что, будем действовать по схеме «разделяй и властвуй»? Тут не так уж много материала.

– Надеюсь, что-то из этого действительно нам поможет, – Мэй с сомнением взглянула на кипу бумаг перед ними. – Это первый день за многие годы, когда я не на патруле, и я не хочу тратить его впустую.

– Эй, ты сама согласилась помочь нам с отцом Харпер, – Вайолет взяла первую папку и достала лист бумаги. Это оказался план библиотеки. – Ты могла отказать.

– Ты прекрасно знаешь, что не могла, – Мэй вздохнула и открыла пожелтевшую газетную вырезку. – Я согласилась на то, чтобы мама лишила Церковь воспоминаний, потому что так было проще. Но в глубине души я понимала, что это неправильно. Мне не исправить всех ее ошибок, но я не такая уж снежная стерва, какой вы меня считаете. Я пытаюсь.

Мэй говорила максимально равнодушно, но Вайолет знала, что на самом деле все наоборот.

– Я так не думаю, – искренне сказала она. Мэй была более закрытой, чем даже Айзек. Может, поначалу Вайолет и приняла это за безразличие или пренебрежение. Но сейчас она знала, что это защитный механизм против мира, которому Мэй не доверяла.

– Ну конечно, – девушка покосилась на нее. – Я слышала, каким дерьмом люди тайком поливают мою мать. Обо мне говорят то же самое.

– Они – может быть. Я – нет. – Вайолет оторвалась от бумаг со схемами. – Мы с тобой часто оказываемся по разные стороны баррикад. Но, клянусь тебе, мы хотим одного и того же: обезопасить этот город.

– Я знаю. Но я уже сомневаюсь, что мою семью когда-либо заботила его безопасность.

Вайолет уже слышала от нее подобное. Безусловно, у нее были свои сомнения насчет Готорнов, да и всех основателей, но другое дело услышать это от человека, который всегда был таким скованным. Действия Мэй намекали, что она не одобряла поведение своей матери, однако она все равно помогала Августе. По крайней мере, так Вайолет казалось.

– Что ты имеешь в виду? – как можно мягче поинтересовалась она.

– Все сложно. – Губы Мэй, покрытые блеском, слегка приоткрылись, глаза немного остекленели, словно она видела что-то, чего не могли другие. – Как дочь Августы Готорн, я всегда чувствовала, будто должна что-то доказать – что я достойна ее. Джастин был лицом нашей семьи, а она скрывала все наши тайны. Я никогда не понимала, чего она от меня хочет, но одно было ясно: если я хотела, чтобы она начала меня во что-то ставить, я должна была тоже стать полезной.

– Но ты гадаешь по картам. Разве это не делает тебя наиболее полезной?

– Казалось бы, да? – Мэй нахмурилась. – Она все равно защищала Джастина. Врала ради него. Потому что он умеет заставить людей полюбить его, а я… нет.

Вайолет внезапно вспомнила одну черту Роузи, о которой она предпочитала не думать. Роузи с легкостью находила друзей, в то время как Вайолет обедала в одиночестве. Роузи позволяла ей плестись за собой – иногда из жалости. Роузи была ее лучшей подругой, единственной подругой, но сестра расширила свой мир, а для Вайолет в нем места все равно не нашлось.

Она безумно скучала по Роузи. Но она знала, каково чувствовать себя прицепом к человеку, который всегда находился в центре внимания.

– Кстати об этом… Джастин мой друг, но я никогда не понимала, почему Четверка Дорог так им одержима.

Мэй фыркнула.

– Если честно, я тоже. Он даже тосты не может сделать, чтобы не сжечь все вокруг, постоянно пользуется «Аксом», и в его комнате пахнет так, будто там кто-то умер.

– Забудь о заразе. Вот настоящая загадка этого города.

Мэй хихикнула, но затем замерла, и ее лицо исказилось от боли.

– Увы, но она решена. Людям больше не нравится Джастин, а я не знаю, как стать уверенной, как он, или властной, как Августа. Я не могу заполнить пробелы от их ошибок, но все равно буду стараться.

– Так не пытайся быть ими, – просто ответила Вайолет. – Будь собой. Кем бы ты ни была и какой бы силой ни обладала.

– Текст прямо с открытки ко Дню рождения, – Мэй закатила глаза, но Вайолет было ясно по ее тону и легкой улыбке, что ее слова попали в цель.

Между ними воцарилась гораздо более комфортная тишина, чем раньше, и они приступили к изучению документов. Харпер с Джастином считали подобное занятие скучным, но для Вайолет оно было желанным перерывом от бесконечных патрулей. Теперь, когда ее силы использовались в наступательных целях, она гораздо больше времени проводила в лесу, рисуя карту распространения гнили. Это изнурительная и кропотливая работа, которая в физическом плане выжимала все соки, так что было приятно размять мозг для разнообразия.

– Гм-м, – вдруг подала голос Мэй. Вайолет повернулась и увидела, что та изучает фрагмент чего-то – кусок бумаги, оторванной посредине. Она была старой, желтой и такой хрупкой, что могла рассыпаться прямо в руках, если бы кто-то не догадался хранить ее в пластиковом чехле. – А где вторая половина?

Вайолет застыла.

– Можно посмотреть на секунду? – спросила она, пытаясь сохранять спокойствие.

– Конечно, – Мэй аккуратно положила бумажку на стол. – Жаль, что она такая рваная. Смотри… – Постучала по имени и дате в углу. – Наверное, ее сохранили, потому что это письмо Белинды Карлайл. Она была одной из дочек Томаса Карлайла – прапрабабушкой Харпер, кажется. Хотя, полагаю, она так и не отправила это письмо.

Вайолет уставилась на витиеватую дату: «24-е октября 1910».

Ошибки быть не могло. Почерк полностью совпадал с тем фрагментом, что она нашла в архиве Салливанов.

Ее разум вскипел. Теперь Мэй Готорн с ней заодно, да, но могла ли она ей полностью доверять? Всего пару недель назад эта девушка грозила ворваться к ней в дом, чтобы приволочь Харпер к дереву. В Четверке Дорог доверие было очень ценно и столь же мимолетно.

Но Мэй вернула ей воспоминания. И она начала открываться – их беседа служила тому четким доказательством. Вайолет не хотела, чтобы их семьи продолжали традицию делиться на группки, но если она не будет раскрывать все свои карты, ничего не изменится.

– У меня есть вторая половина письма.

Мэй резко подняла голову, и ее глаза округлились.

– Что? Откуда?

– Долгая история.

Вайолет максимально осторожно принесла свою часть письма из спальни. Края совпадали не полностью, но и этого было достаточно, чтобы понять, что это определенно половинки одного письма. Середина частично отсутствовала, из-за чего пропали некоторые слова, но не настолько, чтобы было невозможно разобрать общее значение.

«Дорогой Сайлас!

Я с прискорбием сообщаю, что мы с Милли и Кларком обсудили твое предложение и вынуждены отказать».

– Сайлас? – Вайолет посмотрела на Мэй.

– Салливан, кажется, – девушка нахмурилась. – Милли определенно Готорн, и мы знаем, что это письмо от Карлайл…

– Значит, где-то в доме висит жуткое набитое чучело, посвященное этому Кларку.

– Скорее всего.

«Дорогой Сайлас!

Я с прискорбием сообщаю, что мы с Милли и Кларком обсудили твое предложение и вынуждены отказать. Мы понимаем твои опасения по поводу хранения ____________________ тайны от детей, но подумай о бремени, которое она ____________________ к тому, что они уже несут как основатели.

Мы поклялись защищать ____________________ тайна должна умереть с нами.

Если Четверка Дорог узнает ____________________ это станет нашим концом. Если ты расскажешь им, что, когда основатели пришли в Четверку Дорог, здесь не было ничего, кроме леса, то уничтожишь секрет, который наши родители____________________ беречь.

Если ты в каком-либо виде сохранишь это письмо, то не доживешь до следующего рассвета. Но из тебя выйдет прекрасное украшение к моему саду.

Искренне твоя,

Белинда»

– То, о чем они говорят… – Вайолет не сводила глаз с записки. – О Звере. Об основателях…

– Нет, – прошептала Мэй. – Это не может быть правдой.

– Разве?

Позади их манил к себе лес, вершины деревьев медленно серебрились. Это мир, к которому, предположительно, привязали себя основатели, чтобы защитить его. Но Вайолет внезапно вспомнила насмешливую фразу Зверя. Она уже много недель не давала ей покоя…

«Ты действительно думаешь, что меня заточили сюда из альтруизма?»

– Мы тянем силы из Зверя. Наши семьи заточили его. Использовали его. Почему тебе кажется таким невероятным, что они создали его?

Мэй почти не помнила, как доехала домой. Обычно она водила с особой осторожностью, но сегодня небрежно рулила маминым серебристым пикапом, наплевав на тот факт, что получила права всего несколько месяцев назад. Радио играло так громко, как только возможно, из колонок громогласно лилась поп-музыка, пока Мэй подпрыгивала на ухабистых дорогах.

Ей не хотелось думать ни о письме, которое нашли они с Вайолет, ни о фотографии на телефоне, который лежал в подстаканнике. Но громких битов и визга шин было недостаточно, чтобы заглушить тревогу в ее разуме.

Если Зверя создали основатели, то все, что Мэй знала о предназначении своей семьи, было ложью. Они не герои, защищающие город, – они просто разбираются с собственной проблемой, которая стоила жизни бесчисленному количеству людей.

Мэй кое-как припарковалась у дома и взлетела по ступенькам, мечтая лишь о том, чтобы добраться до спальни без лишних приключений. Но ее планы тут же разрушил Джастин, вышедший с кухни, как только она хлопнула входной дверью.

– Что случилось? – спросил он с округленными глазами. – Опять зараза?

Мэй покачала головой. Готорны, такие суровые и бескомпромиссные, сердито смотрели на нее с фотографий на стенах в коридоре. В детстве ей казалось, что они выглядели могущественными. Теперь же она думала, что они просто выглядели несчастными. И это передавалось из поколения в поколение наряду с ритуалом и силами.

Мэй так устала разбираться со всем в одиночку.

– Мне нужно кое-что тебе показать, – прошептала она, доставая телефон из кармана. – Кое-что ужасное.

Она объяснила, что они с Вайолет и Харпер раздобыли в доме Карлайлов. Джастин прочел письмо на ее мобильном, и его лицо побледнело.

– Думаешь, это правда? – спросил он.

– Не знаю. Это всего лишь письмо, но Вайолет оно убедило.

– Но если это правда, то мы – обманщики.

– Я знаю.

– И вся наша жизнь была бессмысленной.

– Я знаю.

– Черт! – Мэй еще никогда не видела такого опустошения в глазах Джастина. – Мы даже не хорошие лжецы. Мы не можем решить проблему, которую, возможно, создали наши предки!

– Это не так.

Джастин скептически на нее посмотрел.

– Что?

Мэй замешкалась. Возможно, ее кровь основателя – это также кровь на ее руках. Мать ее не послушает. Отец просил не делать ничего опрометчивого, но она не могла забыть слов Вайолет.

Мэй знала, кто она. Знала, на что она способна. Ей хотелось доказать, что эти силы были даны ей неспроста; что эта зараза, захватившая город, не будет ее концом.

– Джастин, – тихо произнесла она. – Что, если я скажу тебе, что мы можем кое-что сделать, чтобы победить болезнь?

Боярышник умирал.

Из места, где раскололась каменная кора, ползли серебристо-серые вены, закручиваясь вокруг ствола и веток. Камень почти полностью отпал, а кора под ним таяла и менялась, серела и пульсировала. Переливчатые жилки впивались глубоко под поверхность дерева и вились к его сердцу. Почки по-прежнему оставались закрытыми – какая-никакая, а радость. От вони слезились глаза.

Мэй было невыносимо смотреть на боярышник. Это гораздо хуже, чем то, что сделала с ним Харпер Карлайл. Что-то значительно более коварное и опасное, что поглотит ее мир целиком, если она позволит.

– Уверена, что мы должны делать это здесь?

Мэй обернулась. Ей было знакомо это выражение лица, этот тон. Джастин боялся. Что-то заворошилось в ее груди – давнее воспоминание, мутное и туманное, как брат стоял перед ней с таким же лицом. Из двери позади них доносились крики.

«Не ходи вниз, Мэй, – сказал он. – Не надо».

– Мэй? – ласково позвал Джастин, и, часто заморгав, она вернулась в реальность. – С тобой все будет хорошо?

– Разумеется. – Мэй села на последний участок земли, который оставался чистым. – Но нужно торопиться. Я не знаю, сколько времени у нас осталось.

Она открыла деревянный коробок и достала колоду Предзнаменований. Это единственное, что казалось здесь правильным – небольшая связь с миром, в котором она хотела жить, вместо реального.

– Мне нужно, чтобы ты задал вопрос, – обратилась она к Джастину. – Насчет того, что ты хочешь изменить. Ты сможешь?

– Конечно, – Джастин нерешительно присел рядом с ней. – Как нам это исправить?

Тяжесть вопроса придавила душу Мэй. Перед ней, как всегда, открылся проход – но не такой, как когда-либо прежде. Эти корни отличались от тех, которые она обычно видела при гадании, обвивавших Четверку Дорог. Они были глубже – Мэй охватило чувство родства, которое натолкнуло на мысль, что они были ее собственными, хотя это и невозможно. Она не могла гадать самой себе.

Колода Предзнаменований тут же нагрелась в ее ладонях, и Мэй ощутила что-то на другом конце связи – что-то похожее на страх. Когда корни начали исчезать один за другим, они будто бежали, а не выбирали, кто направит ее на нужный путь.

Она сосредоточилась так же, как и тогда под каменным деревом. Подумала о заразе, извивающейся вокруг города. Подумала о своем страхе, родителях, мире – ранее понятном, а теперь превратившемся во что-то совершенно незнакомое. И снова почувствовала – на сей раз даже быстрее. Одна дорога закручивалась ярче, чем остальные. Другое будущее.

Мэй схватила его и потянула на себя. Вокруг нее закружился туман – прямо как тот, что она видела, когда коснулась дерева. Но на сей раз что-то было иначе. На земле перед ней лежал человек; он кричал и царапал свое вздутое тело. Под его кожей шевелились корни, расползаясь по рукам и шее, пока глаза не покрылись молочно-белой пленкой, лишаясь красок жизни. Его спина вздрогнула, а затем тело издало жуткий, тошнотворный хруст; торс и ноги выгнулись в противоположные стороны, словно чья-то рука подняла человека и скрутила пополам.

Мэй ахнула и, передернувшись, снова оказалась под деревом. Это просто видение. Это не реально, нет.

– Что произошло? – спросил Джастин с обеспокоенным видом.

Девушка отмахнулась.

– Ничего.

По ее щекам стекали кровавые слезы, в руках осталось три карты. Мэй приходилось прилагать больше усилий, чем обычно, чтобы удержать их. Она упрямо разложила их на земле и протянула руки брату.

– Ладно, – медленно произнесла она. – Давай посмотрим, что произойдет.

Его ладони, вспотевшие от нервного напряжения, дрожали в ее. Мэй отпустила их, чувствуя ужас, курсирующий по телу.

Затем перевернула первую карту. Она оказалась пустой.

– Что? – слово сорвалось с ее языка раньше, чем она успела прикусить его. Притвориться, будто так и должно быть.

– Что это значит? – спросил Джастин.

Желудок Мэй ухнул в пятки.

– Я не знаю.

Она еще не слышала о таком, чтобы колода Предзнаменований ничего не показала своему избраннику.

Девушка перевернула вторую карту, затем третью, но они тоже были пустыми.

– Я не понимаю, – прошептала она, не обращая внимания на кровь, капающую на ее воротник. – Что ты пытаешься мне сказать? Чего ты хочешь?

А затем над ней раздался звук. Ветки боярышника застонали и заскрипели от внезапного порыва ветра, и, ахнув, Мэй задрала голову.

Все почки над ней одновременно раскрылись, как десятки рук. Из них – быстрее, чем она успевала соображать – вырвался туман, омрачая небо.

Болезнь стала распростаняться по воздуху.

Мэй встретилась взглядом с Джастином и выдохнула:

– Беги!

17

Айзек нашел брата в гостинице Четверки Дорог – дешевом старом доме, который в какой-то момент разделили на номера. Держалась она в основном на чистой силе воле.

Лия Рэйнс, чья семья владела этим местом, сидела за стойкой администратора с откровенно скучающим видом и печатала что-то на телефоне. Когда Айзек подошел к ней, она чуть не выронила его из рук.

– Не понимаю, чему ты так удивляешься, – устало сказал Айзек. – Ты знаешь, кто тут живет.

Лия сглотнула.

– Да. Он вернулся, чтобы помочь с болезнью? Остальные члены твоей семьи тоже вернутся?

Все всегда знали, что творилось в его жизни. Это один из худших минусов звания основателя.

– В каком он номере? – проигнорировал ее вопрос Айзек.

– Это неважно, – Лия явно была разочарована, что ей не подкинули новые крупицы информации. – Он во дворе. Любит читать у нас на веранде.

– Культурный человек, стало быть.

Пальцы Лии вспорхнули над экраном мобильного, как только Айзек открыл дверь во двор и спустился на веранду. Через тридцать секунд вся школа Четверки Дорог будет знать о встрече братьев Салливан. Но ему было наплевать.

Примирение с Джастином было не единственной проблемой, которую он решился закрыть. Пора было обсудить с Габриэлем его роль в том злополучном ритуале и услышать, что он может сказать в свою защиту.

Когда Айзек подошел, его брат, сидевший в кресле-качалке, поднял голову и закрыл потрепанную книгу, после чего спрятал ее в рюкзак, прислоненный к перилам. На улице было прохладно, но Габриэль не стал надевать куртку. Его футболка лишь частично прикрывала татуировку на бицепсе – деревья, чьи корни закручивались вокруг рук; они до жути напоминали те, что пытались закопаться ему под кожу.

– Айзек, – Габриэль почесал затылок. – У нас снова какая-то чрезвычайная ситуация, с которой тебе нужна моя помощь?

– Нет, – Айзек пересек веранду в два широких шага. – Мне нужна правда, Габриэль.

– Как драматично, – его губы изогнулись. – Ты знаешь правду. Я здесь из-за мамы.

– Речь не об этом. Я говорю о своем ритуале.

Габриэль замер, и долгие несколько секунд Айзек слышал только легкий шелест листвы в лесу и тихий скрип половиц под ногами. Затем, наконец, его брат заговорил:

– Долго же ты с этим тянул. Хорошо, что я взял подкрепление.

Габриэль поднял рюкзак в воздух и постучал по нему. Айзек узнал звон бутылок.

– Мне не нужна выпивка. – Его живот скрутило от воспоминаний о собственном срыве.

– Так она не для тебя. – В голосе Габриэля слышалось что-то опасное. – А для меня.

Раздался какой-то шум и, повернувшись, Айзек увидел лицо Лии в окне этажа над ними, ее глаза округлились от любопытства. При виде него она быстро закрыла шторы.

– Я не хочу, чтобы это слышал весь город.

– Тогда давай поедем туда, куда даже они не последуют.

Габриэль привез их к краю руин. Никто не упоминал, что это их конечная цель, но Айзек в точности понял, куда они поедут, как только его брат завел машину. День уже близился к вечеру, когда они сели на упавшее дерево неподалеку от заднего двора. Куртка Айзека развевалась на осеннем ветру. Габриэль надел фланелевую рубашку и достал две банки пива из рюкзака.

– Точно не хочешь? Это все равно почти вода. Или, по крайней мере, так думают люди в Потсдаме. Эх, колледж…

Айзек посмотрел на красно-белую этикетку. В другом мире Габриэль бы принес ему пиво для вечеринки, а не предлагал выпить банку на пепелище их родного дома.

– Уверен, – твердо сказал он.

В Четверке Дорог было легко забыть, что за ее пределами существовало что-то еще. Но, в отличие от Джастина и Мэй, Айзек решительно настроился уехать отсюда, когда придет время колледжа – если, конечно, ему удастся найти учебное заведение, после которого он не будет двадцать лет выплачивать задолженность по студенческому кредиту.

– И как тебе колледж? – спросил он, потому что эта тема была легче. – Люди там все время пьют?

– Ну, не все время, – ответил Габриэль. – Зависит от того, где ты учишься. И кто твои друзья.

– Что ты им сказал?

– Кому?

– Своим друзьям… обо всем этом.

Габриэль посмотрел на развалины, и его губы сжались в мрачную линию. Его профиль был острым и худощавым, щетина на подбородке – жесткой и неровной.

– Я солгал. Сказал, что моя семья мертва и я не хочу об этом говорить.

– Это не такая уж и ложь.

– Но не такая уж и правда. – Габриэль замолчал и сделал глоток пива. – Я уехал только потому, что подал документы в колледж еще до того, как все полетело к чертям. Первые пару семестров я просто… злился. Не ходил на занятия. Пил. Принимал любые наркотики, которые мне давали, и нарывался на драки. У меня появилась репутация.

– Я тоже был зол. – Айзек по-прежнему злился и не знал, как с этим справиться. Его гнев теплился в месте, которое казалось слишком чувствительным, чтобы к нему прикасаться. – Но ты, похоже, совладал с собой.

Габриэль взглянул на пепел вокруг.

– Так и есть.

– Что же изменилось?

– Я встретил девушку.

Айзек закатил глаза.

– Ну, пошло-поехало.

Он невольно завидовал, что его брат влюбился в человека, который мог ответить ему взаимностью.

Вот только Габриэль не выглядел счастливее.

– Мы встречались два года. Я ходил на терапию. Вернулся в русло. А затем, потеряв бдительность и, наконец, доверившись ей, я попытался рассказать часть правды. Оставляя все самое странное за кадром, естественно.

– И она поверила тебе?

Габриэль скривился, будто от боли.

– В какой-то я мере я даже жалею об этом. Она сказала, что все это слишком для нее, потому что я явно не смирился со своим прошлым, и ушла.

– Черт… Мне жаль.

– Все нормально. – Его тон намекал на обратное. Габриэль допил пиво, аккуратно поставил пустую банку в рюкзак и достал следующую. – Это дало мне понять, что, если я хочу существовать в том мире, мне нужно вернуться. Маме нужна была помощь, но и мне тоже. Я не могу выбросить из головы твой ритуал.

Его слова распалили в Айзеке глубокую, необузданную ярость.

– Ой, да пошел ты! – горько произнес он.

Габриэль часто заморгал.

– Что, прости? Я просто пытаюсь объяснить тебе свою точку зрения. Мне казалось, ты этого хотел.

– О да, я просто в восторге! Так чудесно слушать о твоей психологической травме от того, что ты пытался хладнокровно убить меня.

Габриэль застыл.

– Вот что, по-твоему, произошло?

Горло Айзека сдавило, и он повернул голову, чтобы посмотреть на брата.

– Это и произошло.

– Позволь мне рассказать, что я помню. О том дне. О случившемся.

У Айзека начали дрожать руки, и он сделал глубокий вдох. Он не был готов услышать правду, но знал, что уходить уже поздно.

– Ладно.

– Нам до последнего не рассказывали, – начал Габриэль, – что кто-то должен умереть. Я прошел свой ритуал; Калеб, Исайя и дядя Саймон приковали меня к алтарю и пустили на него мою кровь. Это было больно. Когда все закончилось, мне сказали, что я хорошо справился и продолжу наследие Салливанов. Я предполагал, что у всех одинаковый ритуал, и не задавал много вопросов, что было им на руку. Меня предупредили, чтобы я ничего тебе не рассказывал, так что, когда ты спрашивал о нем, я просто качал головой. Я гордился этим ощущением принадлежности. Мне всегда хотелось быть как Калеб или Исайя – было бы круто все разрушать, – и поначалу я разочаровался, что мне достался дар целителя. Но вскоре я стал чувствовать себя важным. Все хотели, чтобы я патрулировал с ними, потому что мой дар был полезен на случай травм или если Салливан потеряет контроль. Годами все шло хорошо… пока маме не сказали, что выбор пал на тебя. Не знаю, кто принял это решение. Мы больше… Мы были больше других семей, и, если ты помнишь, всем заведовали дядья.

– Я помню, – ответил Айзек. – Я им никогда не нравился.

Они считали его слабым и странным и постоянно подначивали играть с братьями и Джастином, надеясь, что они окажут на него хорошее влияние. Айзек никогда не хотел стать таким, как они: мужчинами, которые слишком много пили и слишком мало думали. Какое-то время мама ставила их на место, но это утомляло, и, в конце концов, она сдалась.

– Они были придурками, – как бы невзначай сказал Габриэль. – В общем, не знаю, помнишь ли ты, но мама пыталась сбежать с тобой перед тем, как все случилось.

– Помню, – тихо ответил Айзек.

– Я не понимал, что происходит, но знаю, что было после того, как вас поймали. Маму заперли в комнате, словно пленницу, и постоянно за ней следили. В ночь ритуала Калеб выпустил ее, потому что это был единственный раз, когда дядья потеряли бдительность, и затем они попытались освободить тебя. Но Калеб не сказал нам с Исайей, что за ритуал тебя ждет, – наверное, считал нас уже потерянными случаями, – поэтому ни один из нас не осознавал, что тебя собирались убить, пока мне не вручили нож.

Голос Габриэля задрожал, и Айзек попытался воспротивиться, блокировать воспоминания, но они все равно никуда не девались. Они бурлили прямо под поверхностью – потеря, которая слишком велика, чтобы ее избегать; рана, которая слишком сильна, чтобы ее исцелить.

– Они сказали… Они сказали, что я должен не просто пролить твою кровь, а убить тебя. Это сделает нас сильнее. Я послал их ко всем чертям. А затем дядя Саймон выхватил у меня нож и в мгновение ока прижал его к твоему горлу. Повсюду была кровь; я думал, ты умрешь, мы все так думали… все начали кричать… а затем проснулась твоя сила. Тогда прибежали мама с Калебом, а дальше… – Габриэль выдержал паузу. – Все как в тумане. Может, оно и к лучшему.

Шрам Айзека пульсировал, по его горлу поднималась желчь.

– Это был не ты… – прошептал он. – Все эти годы… я думал, что ты гнался за мной, потому что хотел закончить начатое.

Его брат покачал головой.

– Нет. Я побежал за тобой, потому что хотел исцелить тебя.

Все элементы пазла сложились воедино: медальон Габриэля, лежавший рядом с ним, когда он очнулся. Айзек думал, что сорвал его с брата в ходе борьбы, но что-то в этом всегда его смущало. Айзек коснулся линии на своем горле и вспомнил слова Джастина. Что крови было слишком много. Что рана была слишком глубокой. Но он все равно выжил… и доселе ни разу не задавался вопросом, почему.

– Тогда почему ты уехал? Ты исцелил меня… и бросил в лесу.

– Я побежал за помощью, – ответил Габриэль. – Но Готорны нашли тебя раньше. А после этого все произошло слишком быстро. В следующие несколько дней все, кто пережил ту ночь, разделились – не хотели быть поблизости, когда ты выйдешь из больницы. Им было стыдно. Я же не мог смотреть на себя в зеркало и не думать о своей бестолковости – я должен быть целителем, но не смог спасти Калеба, Исайю или маму. Я предпочел оставить тебя на попечении Готорнов, чем ответить за все, что натворил.

– Но ты спас меня, – прошептал Айзек с колотящимся сердцем. Он столько лет бежал и прятался, а вот же она: правда. Габриэль никогда не хотел причинить ему вреда. – Ты спас меня, а я даже не знал.

– Потому что я сбежал. К черту все… я рад, что ты уничтожил дом! Мы были не семьей, а культом. Последние несколько лет я много думал об этом и пытался понять, почему наш ритуал требует жертв, а у других – нет? Почему мы делали это годами? Почему остальные жители города позволяли нам убивать детей на протяжении сотни лет? Какого хрена?! В смысле… как наши дядья вообще могли жить с этим? Как мама могла завести детей, зная, что с нами произойдет?

– Я не понимаю и вряд ли когда-нибудь пойму, – ответил Айзек. – Иногда мне снятся кошмары о том, что они вернулись. Вот что я подумал, когда увидел тебя. Что все это плохой сон.

– Неважно, если они вернутся, – решительно заявил Габриэль. – Все закончится здесь, на нас. Больше никаких жертв. Никаких кровавых обрядов ради силы. Мне плевать, что они могут нам дать, – это того не стоит.

– Согласен, – сказал Айзек, и его слово унес внезапный порыв ветра. Его запястье отяжелело от медальона Габриэля. Юноша поддел пальцами и снял треснутый камень, который засиял в свете солнца. – Наверное, мне стоит его вернуть.

– Не думаю, что заслуживаю его.

– Ты основатель. – Айзек протянул камень, словно бросая вызов. – И заслужил его.

– Ладно. Если ты настаиваешь.

Но Айзек видел, как это важно для него, пока Габриэль осторожно надевал медальон на запястье.

Все это время он ошибался. Он попытался взглянуть своему страху в лицо и обнаружил, что никакого монстра нет – просто человек, который напуган не меньше его. Единственный человек, который может понять всю необъятность предательства, с которым он столкнулся в ту ночь.

Если бы Айзек был храбрее, если бы Габриэль был готов, они бы давным-давно помирились. Он тосковал по упущенному времени, когда они страдали в одиночестве, не имея сил, чтобы исцелиться и забыть о прошлом. Но, вопреки всему, они справились.

Еще не поздно. Не для него и не для Габриэля.

– Насчет мамы, – сказал Айзек, представляя, как Майя лежит в больнице. – Ты действительно думаешь, что она никогда не проснется?

На лице Габриэля ясно читалось сожаление.

– Сомневаюсь, Айзек…

Тот отодвинулся и впервые позволил себе задуматься о возможности, что все это время он уже скорбел по ней и – как и все остальное, что касалось его семьи – не мог отпустить.

Вдруг он заметил уголком глаза какое-то движение.

– Эй? – Айзек встал на ноги.

Что-то снова заворошилось, и он пошел в ту сторону. Габриэль последовал за ним. Как только они раздвинули кусты, Айзек все понял.

Почки, висевшие над алтарем Салливанов, расцвели жуткими пульсирующими цветами в форме рук.

И тогда новообретенная надежда Айзека ускользнула от него с той же легкостью, с какой струйки дыма из цветков поднимались над деревьями, мерцая и переливаясь в лучах солнца.

Вайолет дежурила на шпиле, когда все произошло. Она нервничала из-за письма, мысленно повторяя его текст снова и снова, пока бессмысленно листала ленту на телефоне. Как вдруг раздался какой-то шум, и она резко выпрямилась, а телефон упал с ее колен на пол чердака. Орфей встал и тревожно замяукал. Алая пряжа на его ухе вздрогнула.

– Да, я знаю, – сказала Вайолет, глядя туда же, куда и он.

Спустя секунду из круга поднялись корни, уничтожая символ основателей внутри.

Она ждала нападения, но не подозревала, что оно будет таким агрессивным. Корни в мгновение ока начали извиваться по половицам. Некоторые искали опору на стенах, стягивая бархатные занавески с окон. Корни в центре круга стремительно увеличивались, а саженцы, прораставшие из них, были полностью покрыты этими отвратительными, похожими на руки почками. От вони у Вайолет заслезились глаза.

– Мерзость, – пробормотала она, когда ее кроссовки коснулась лужа серебристой жидкости, вытекающей из корней.

Она присела и вытянула руки, крепясь духом, когда на задворках ее разума натянулась знакомая связь.

– Даже не пытайся, – сказала она, глядя на деревья, которые пытались захватить ее чердак. Ее дом. Орфей потерся о ее ногу в знак поддержки и зашипел на ростки, извивающиеся у стены.

Нить в ее разуме подрагивала и стонала. Вайолет замечала этот звук прежде, но впервые расслышала за ним что-то еще. Голос, тихо произносящий непонятные слова. Но не так важны были слова, как интонация. Она была безошибочно человеческой.

– Я не понимаю, – прошептала Вайолет.

Ростки корчились, и на долю секунды она увидела человеческие тела в складках их странной коры; руки, шеи и торсы, выгнувшиеся от боли. Вой на задворках ее разума усилился, стал визгливым от паники, и в уголке ее глаза выступила слеза. Вайолет знала, что она будет переливчатой, как гниль.

Почему все происходило так быстро? Что изменилось? Вайолет пыталась подавить панику, пока почки раскрывались и источали дым, который сливался и закручивался в крошечное торнадо в центре шпиля.

Девушка глубоко вдохнула и ощутила прилив силы. Затем дернула за эту связь, о которой никогда не просила, эту способность, которой не понимала полностью, и, собрав волю в кулак, приказала остановиться.

Вот какой нашли ее Джунипер с Харпер: с вытянутыми руками, затрудненным дыханием и капельками пота на лбу, пока она пыталась сдержать заразу.

– Это не сработает, – предупредила Вайолет. Ее мысли сбились в кучу, корни расплывались перед глазами. Голос в ее голове нарастал: сначала один, затем три, а теперь целый хор, напоминавший скулеж умирающих животных. – Когда я остановлюсь…

– Она продолжит распространяться, – ласково закончила Джунипер. – Ты не можешь сдерживать ее вечно, Вайолет. Ты должна отпустить.

– Нет!

– Я могу помочь, – Харпер с воинственным видом присела рядом, выдохнула и, потянувшись к кругу, сомкнула ладонь на корне.

В ту же секунду из ее пальцев начал вытекать камень. Он извивался вдоль корней и вверх к росткам, превращая раскрывшиеся почки в дюжину крошечных, жутких статуй. Когда она отошла, все осталось неподвижным, и крики в голове Вайолет затихли до шепота.

– Спасибо, – хрипло сказала она и с облегчением упала на колени, передергиваясь всем телом. Почки выпустили серый туман в комнату, но он уже рассеивался. Вайолет надеялась, что их иммунитет основателей выдержит под напором этого нового витка болезни.

– Тебе спасибо, – ответила Харпер. – Ты сдержала ее.

– А ты – остановила, – Вайолет улыбнулась. – Ты обрела контроль над своими силами!

Но Харпер оставалась серьезной.

– Ненадолго.

Вайолет уже видела, как из-под слоя рыже-бурого камня начинали появляться серебристые жилки.

– О… – прошептала она, и ее охватил ужас. – О нет.

– Думаю, у нас есть как минимум один день. Но это временное решение. Шпиль…

– Падет.

– Да.

Джунипер помогла дочери спуститься по лестнице. Вайолет не хотела оставлять корни без присмотра, но стоило признать – ей нужен был отдых. Она села в гостиной и накинула плед на плечи, нервно попивая горячий чай, пока Харпер смотрела на экран мобильного. Джунипер осталась наверху, чтобы забаррикадировать люк.

– Беда не только у нас, – мрачно сказала Харпер. – Что-то происходит в доме Готорнов. И на руинах Салливанов.

– Черт! – Вайолет застонала и сильнее укуталась в плед, пытаясь согреться. – Нужно идти. Мы обязаны остановить это…

– Мы не можем быть в трех местах одновременно, – ласково, но твердо урезонила ее Харпер. – Сиди спокойно и пей свой чай.

Вайолет нахмурилась.

– С каких пор ты стала такой строгой?

– У меня четверо младших братьев и сестер, – сухо парировала Харпер. – Я всегда была строгой.

У нее завибрировал телефон, и глаза девушки расширились. Вайолет наклонилась, увидела имя на экране и подавила изумленный смешок.

– Джастин Готорн записан у тебя как «Тьфу»?

– Ну, ты же сразу догадалась, кто это. – Харпер постучала по экрану, и спустя секунду через громкую связь прозвучал его голос – с некоторыми перебоями, но вполне разборчиво.

– Харпер?

– Я тут. Что случилось?

– Я у озера. Я прибежал сюда… ай, неважно. Суть в том, что зараза добралась и до него.

– Что?!

– Она вот-вот… она… – юноша испуганно вскрикнул, и звонок резко оборвался.

– Джастин? – Харпер лихорадочно застучала по экрану. – Джастин! Это что, шутка? Я убью его.

Вайолет снова почувствовала холод паники в груди. Раз гниль охватила еще одно ритуальное место и эти почки начали раскрываться, то случилось что-то ужасное. Если зараза начнет передаваться по воздуху, то любой, кто вдохнет ее, заболеет. Они сдержали ее на чердаке, но если почки расцветут на озере…

– Мне нужно домой. – Харпер говорила спокойно, но ее движения выдавали нервозность, когда она встала и направилась к двери. – Он может быть в опасности.

– Разве там не патрулируют твои брат с сестрой?

– Это не значит, что они справятся, особенно если брать во внимание то, что произошло у тебя на чердаке.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет. Лучше присматривай за шпилем.

Вайолет кивнула. Это ее дом – ее территория, которую она будет защищать, как Харпер – свое озеро.

– Береги себя, – пылко произнесла она.

Острые уголки губ Харпер приподнялись в улыбке.

– И ты, – сказала она, а затем ушла.

В ее отсутствие Вайолет беспокойно расхаживала по гостиной, не находя себе места. Джунипер наблюдала за шпилем и попросила ее отдохнуть, но Вайолет была не в том состоянии. Ее живот сжался от страха, когда она выглянула в окно – над деревьями в той стороне, где находился коттедж Карлайлов, поднимался дым. Орфей обвился вокруг ее ног, и каким-то образом его хладное тельце принесло ей утешение.

А затем кто-то постучал в дверь.

Вайолет ожидала увидеть разве что Айзека, но уж точно не Августу Готорн с ее гигантскими псами по бокам.

– Э-э… я позову маму…

– Я тут. – Через секунду рядом с ней появилась Джунипер, она выглядела абсолютно истощенной. – Августа, я думала, что ты у себя…

– Июнь, – сокрушенно произнесла Августа. – Болезнь начала распространяться по воздуху. Мы должны действовать в рамках чрезвычайного протокола.

Лицо Джунипер сморщилось, и Вайолет недоуменно перевела взгляд с одной женщины на другую.

– В смысле, что за чрезвычайный протокол?

– Она имеет в виду, что пришло время для крайних мер, – ответила Джунипер. – Мы не смогли защитить город. Это значит, что нам нужно эвакуировать Четверку Дорог.

18

Харпер следовала за дымом, поднимавшимся над деревьями, по извилистой тропе, по которой могла пройти с закрытыми глазами: по той, что вела к ее дому и озеру. Она знала, что зараза снова начала распространяться, но все равно была не готова к тому, что там обнаружит. Ужасы, увиденные в Серости, сливались с Четверкой Дорог, прямо как лицо Джастина со Зверем.

Джастин.

Как только телефонный звонок оборвался, в ее груди кристаллизировалось что-то острое и болезненное. Она вспомнила, как кинула деревянный меч к его ногам. Какими были на ощупь его волосы, когда она запустила в них пальцы на вечеринке. Разговор с Вайолет о том, что она не обязана его спасать.

Харпер давно знала о его чувствах к ней. И устала притворяться, что не испытывает того же, устала отталкивать его, когда больше всего на свете хотела прижать к себе. Между ними больше не было никакой лжи; их история тщательно разложена по полочкам: предательства с обеих сторон, обиды, годы дистанции и тихой ярости.

Ей нужно было найти его и сказать об этом. Но, дойдя до деревьев у края озера, Харпер не могла успокоить страх, ей казалось, что она опоздала.

Как Джастин и сказал по телефону, озеро менялось.

Деревья низко нависли над водой, раскрыв свои почки. Они еще больше походили на руки, чем раньше: мясистые и серые пять пальцев дергались в такт пульсирующей коре. Каждая почка источала струйку серого дыма, в котором мерцали переливчатые пылинки. Зараза неуклонно распространялась по озеру, чистую воду загрязнила та же переливчатая жидкость, что и в Серости.

Сердце Харпер забилось чаще. Она шагнула вперед и инстинктивно потянулась за мечом… как вдруг увидела тело.

Он лежал наполовину в озере, вяло раскинув руки, будто пытался выползти на сушу. Его одежда намокла и липла к телу. Светлые волосы потемнели от красно-коричневой грязи, лицо было повернуто в противоположную сторону. Корни ближайшего дерева обвились вокруг его ладони и упорно ползли дальше по руке.

– Джастин!

К огромному облегчению Харпер, он зашевелился. Но ее голос будто заставил деревья ускориться. Ее кровь застыла в жилах, когда одна из ближайших почек повернулась и ветка нагнулась к лицу Джастина. Основатели были невосприимчивы к болезни, но это не значило, что лес не мог им навредить.

Харпер не казалось, что она побежала, каждый шаг был крошечной вечностью. Она поймала ветку на лету.

Она уже помогла Вайолет на шпиле и могла сделать это снова. Из кончиков ее пальцев вытек рыжевато-бурый камень и поглотил ветку, не давая ей сдвинуться с места. Харпер охватила столько коры, сколько могла, но это было физически тяжело – как толкать валун в гору. Гниль была сильной и необъятной; Харпер боролась с ней на пределе своих возможностей. Ей потребовалось все до последней капли, чтобы превратить это дерево в камень, но, по крайней мере, в данный момент оно больше не пыталось навредить Джастину.

Тяжело дыша, Харпер присела рядом с ним и отколупала окаменевший корень от его руки. Он рассыпался в ее пальцах, как пыль, оставляя слизь на коже Джастина. Его взгляд остановился на Харпер, губы слегка приоткрылись. Джастин смотрел на нее с неприкрытым восхищением, и это распалило тепло в ее душе, заставило забыть, что они находились посреди катастрофы и весь их мир разрушался.

– Харпер, – выдохнул Джастин.

– Да, – прошептала она. – Я нашла тебя.

Он поднял ладонь к ее щеке и улыбнулся.

– Это действительно ты. Не Серость.

– Разумеется, это я.

– Я сомневался, будет ли тебе не все равно, – Джастин замешкался. – Сомневался, что ты придешь мне на помощь.

Его слова глубоко ее ранили; она понимала, почему он так думал.

– Ты не безразличен мне, Джастин. Даже слишком. В этом всегда и была моя проблема. Я годами пыталась отпустить тебя и просто… не смогла.

Что-то изменилось в его взгляде, и на секунду Харпер испуганно напряглась. Но затем он тихо заговорил:

– Я тоже не мог тебя отпустить. Я хотел быть с тобой даже тогда, когда пытался забыть. Я знаю, что облажался. Знаю, что не заслуживал второго шанса. Возможно, мы причинили друг другу слишком много боли, чтобы это сработало – ты и я. Но мои чувства все равно никуда не ушли.

Миг после этого тянулся целую вечность. Все вокруг них исчезло – дым, омрачающий воздух, гнилые деревья на краю озера, даже тихий шум волн. Харпер слышала только свое колотящееся сердце и видела только лицо Джастина, выражавшее страх, решимость и желание одновременно.

– Это нормально, если ты не чувствуешь того же, – сказал Джастин, и Харпер поняла, что молчала слишком долго. – Серьезно, Харпер, я просто хотел сказать тебе…

– Я знаю, – перебила она.

И поцеловала его.

Их поцелуй был грубым и нетерпеливым – они откладывали его слишком долго. Удивление Джастина продлилось не дольше секунды, а затем он обвил рукой ее талию и притянул к себе. Его футболка была мокрой и холодной. Харпер скользнула руками под липкую ткань, и ее затопил жар, когда Джастин прижал руку к ее спине, а второй ласково убрал кудрявые пряди с шеи. Его губы спустились к линии ее челюсти, задержались на ключице, а когда он скользнул к плечу, Харпер ахнула и провела ногтями по его спине.

Джастин вздрогнул и отодвинулся на секунду, а она замешкалась, пересекаясь с ним взглядом.

– Все нормально? Я не хотела сделать тебе больно…

Джастин хрипло рассмеялся.

– Черт! Да. Сделай это еще раз.

Харпер расплылась в улыбке и провела ногтями по его спине, испытывая удовольствие от того, что Джастин издал тихий, блаженный звук и прижал ее еще ближе.

Волны врезались в Харпер, промочив ее одежду, но она ничего не замечала. Она потерялась в изгибе его плеча, в его губах на своей шее, и тонула, но по-другому, чувствуя, что любая секунда, потраченная на глоток воздуха, – это секунда, потраченная впустую.

И если это действительно начало конца, подумала она, для Четверки Дорог, для всех них, то, по меньшей мере, они сошлись до того, как все развалится.

Потребовалось меньше двенадцати часов, чтобы эвакуировать всю Четверку Дорог. Формально это предлагалось сделать по желанию, но Айзек пока не слышал ни одного возражения. Хоть семьи основателей сразу же изолировали те точки, где зараза переносилась по воздуху, и новые почки нигде не открылись, кроме как на ритуальных местах, эту очевидную опасность нельзя было игнорировать.

Школу закрыли, в домах заколотили все окна и двери, магазины временно прекратили свою работу. Проснувшись, Айзек увидел непрерывную цепочку машин, ползущих по главной улице и наполненных людьми, которых он знал всю свою жизнь. До чего сюрреалистично было наблюдать за тем, как они уезжают. До чего сюрреалистично было думать, что после стольких лет борьбы Августа Готорн, наконец, признала существование проблемы, которую основатели не могли решить.

По крайней мере, она была не уверена, что основатели могут ее решить. Но они не уйдут. Не уйдут без боя.

Так Айзек и оказался в прихожей поместья Сондерсов, смущенно пялясь на огромную лестницу, которая спиралью поднималась на второй этаж. Прошлой ночью Вайолет с мамой переехали в гостиницу, поскольку их шпиль был охвачен заразой. Утром Вайолет должна была перенести свои вещи в ратушу, но так и не появилась и не ответила на сообщения. Айзек невольно заволновался, что дело в гнили, и пошел искать подругу. Его тревога только усилилась, когда он обнаружил входную дверь открытой.

– Эй, есть тут кто? – крикнул он. Айзеку не нравился особняк Сондерсов. Он слишком напоминал его старый дом – мрачное здание с бесконечными напоминаниями о мертвых. Он покосился на набитую сову рядом с вешалкой, его передернуло.

Тишину потревожил какой-то шум, который прозвучал слишком резко и звонко в пыльном помещении, а за ним последовала череда аккордов. Айзек пошел на звук по коридору и нашел открытую дверь в просторную комнату, из которой открывался вид на лес. Вайолет сидела за пианино в углу и ни на что не обращала внимания: ее веки были опущены, губы слегка приоткрыты, волосы пылали, как осенние листья, в свете солнца.

На секунду Айзек разозлился. Весь город в опасности, а она вот чем занимается?! Но когда он собрался постучать по дверной раме, заиграла музыка и заставила его остановиться, буквально связав по рукам.

Он никогда не слышал ничего подобного. Мелодия пронеслась по углам комнаты и, медленно нарастая, обвилась вокруг него. Пальцы Вайолет парили над клавишами, и было видно, что для нее это так же естественно, как дышать.

Мелодия – жалобная и тоскливая – заволокла его, как туман, и Айзек забыл обо всем, кроме своих воспоминаний, гремящих под этими минорными аккордами. Грубый камень алтаря, царапающий его спину. Дикая и необузданная сила, закручивающаяся вокруг его ладоней. В мелодии чувствовалось острое и свирепое горе, а также надежда, страх и что-то более глубокое, преобладающее над всем и поглощающее его целиком. Вайолет ускорила темп и наклонила голову, ее рыжие волосы упали на лицо. И тогда Айзек понял, что чувствует: в таком виде его воспоминания были подтверждением, а не нападением. Частью истории, а не целой книгой.

Айзек знал, что Вайолет играет на пианино и довольно хорошо. Но не знал, что она способна на такое: взять чувства, которые он никогда не мог выразить, которые она ну никак не могла понять, и придать им форму. Мелодия проникла в его грудь и вывернула его наизнанку. Когда последний аккорд затих, Айзек был на грани слез.

Он прочистил горло и задел рукой дверь, этот звук вывел Вайолет из транса.

Ее глаза распахнулись… и тут же расширились от ужаса.

– Ты! – ахнула она. – Давно ты тут стоишь?

Айзека охватило чувство вины. Теперь, когда музыка перестала играть, он понял, насколько странно это выглядит. Но ему казалось неправильным ее прерывать, а уйти он попросту не смог.

– Не очень, – быстро ответил он, а затем добавил в жалкой попытке сменить тему: – Что это за музыка?

Вайолет помедлила, сжимая руку на нотах в защитном жесте.

– Она… моя. Я работаю над ней.

Неудивительно, что она играла с таким пылом и страстью. Неудивительно, что она разозлилась, что он подслушивал.

– Ты это написала? – Айзек неуверенно шагнул вперед. – Вот черт!

– Да… я начала сочинять. Сейчас у меня готова только первая часть, да и она нуждается в доработке…

– Как по мне, она превосходна.

Вайолет фыркнула.

– Ну, это лишь говорит о том, что ты ничего не понимаешь в классическом фортепиано.

Айзек замешкался. Позади Вайолет, начиная с холма, тянулся лес и исчезал за смутным, расплывчатым горизонтом.

– Она навевает мысли… об этом, – он показал на окно. – О лесе, заразе, ритуалах. Будто ты втиснула весь город в музыку.

Вайолет замерла на скамье, не сводя с него темных глаз. Он не мог прочесть ее взгляд.

– Я называю ее «Серая соната».

– Идеальное название. – Слова прозвучали слишком тихо, но Вайолет улыбнулась, и Айзек почувствовал, что хоть что-то сделал правильно.

– Так я справляюсь со всем происходящим, – сказала она. – Роузи, Дарьей, этим жутким сектантским городком…

– Хотел бы я, чтобы у меня был такой хороший защитный механизм.

– Не уверена, что он так уж хорош, – сухо ответила Вайолет. – Мне все равно очень грустно.

Айзек подавилс мешок.

– Ну, как и мне. Зато когда ты достигаешь дна, тебе некуда стремиться, кроме как вверх.

Вайолет наклонила голову вбок.

– Ты никогда не думал, что, возможно, мы грустные, потому что это легко? Потому что у нас это хорошо получается?

– Ты имеешь в виду, что я хочу так себя чувствовать? – В Айзеке внезапно набухла обида. – С чего бы мне…

– Я говорила не о тебе. – В голосе Вайолет слышался тот же вызов, что и в их первую встречу, когда он увидел ее пламя и подумал, что это лишь вопрос времени, когда Джастин обожжется. – А о себе.

Он сглотнул.

– О, прости.

Айзек ошибался насчет того, почему Джастин так отчаянно пытался подружиться с Вайолет, когда она приехала в город. Ошибался во всем. Но он не хотел ошибиться в этом – что бы это ни было.

– Я не считаю, что мы грустные, потому что это легко, – медленно произнес он. – Скорее, дело в том, что жизнь смешала нас с дерьмом и лишила близких людей, так что было бы странно, если бы мы не грустили время от времени.

– Наверное. Но я чувствую себя виноватой в те моменты, когда счастлива. Будто это непозволительно после всего, что случилось.

– Я тоже испытываю вину, когда счастлив. А затем испытываю вину за то, что испытываю вину.

Вайолет фыркнула и потупила взгляд, ее ресницы отбросили крошечные тени на щеки.

– Хотела бы я отключить свои эмоции. Не принимать все так близко к сердцу.

– А я нет. – К своему удивлению, Айзек понял, что это правда. – Я не могу изменить того, что случилось. Но воспоминания не должны ломать меня. Забыть было бы хуже.

Вайолет подняла голову.

– Иногда я тоже так думаю о Роузи. В смысле… воспоминания о ней не всегда болезненные. Порой они очень даже хорошие.

– Ну, само собой, – Айзек встретился с ней взглядом. – Ты любишь ее.

– Так и есть, – она выдержала паузу. – В некотором роде скорбь – это просто иной вид любви, верно?

Айзек кивнул.

– Думаю, так и чувствовалась твоя музыка. Или, по крайней мере, такие чувства она вызвала у меня.

– Я рада. Мне хотелось сыграть ее последний раз перед прощанием. Видимо, я немного увлеклась.

– Насчет этого… – Айзек замешкался. – Ты давно должна быть в ратуше. Я, э-э…

– Волновался за меня. – Уголки губ Вайолет приподнялись, и он задумался, всегда ли ее улыбка выглядела так, будто они только что поделились тайной. – Поэтому ты здесь, не так ли?

– Возможно, – он смущенно замер у края скамьи. – У тебя все-таки чердак гниет. И ты не отвечала на сообщения…

– Не могу поверить, что люди тебя боятся! – игриво воскликнула Вайолет. – Ты та еще неженка, Салливан.

– Да, слово «неженка» первым приходит в голову при описании человека, который пытается удостоверится, что все вокруг него останутся живыми.

Вайолет хрюкнула от смеха.

– Справедливо. – Она встала из-за пианино и показала на трещащую по швам сумку на диване. – Ну, наверное, мне лучше отнести ее в машину.

– У тебя уйдет вечность, чтобы доехать до центра, – мрачно ответил Айзек. – Дороги забиты.

– О, просто шикарно. – Вайолет замерла, а затем ее лицо озарила улыбка – гораздо более озорная, чем раньше. – Ну, раз уж ты сегодня такой заботливый, как насчет того, чтобы отнести мою сумку в ратушу?

Айзек понятия не имел, чем набила сумку Вайолет, но та была неприлично тяжелой. Несмотря на морозный ноябрьский воздух, он вспотел задолго до того, как впереди замаячила городская площадь. Улицы стали даже более оживленными, повсюду стояли машины. Августа Готорн расхаживала взад-вперед перед символом основателей и что-то рассказывала небольшой армии из помощников и добровольцев. На самом символе не было ни намека на гниль – пока что, по крайней мере. Возможно, это знак, что они еще могут все исправить, если только поймут, что за чертовщина спровоцировала эту болезнь.

Айзеку претило чувство, что они сложили только половину пазла. Они явно что-то упускали, вот только что? А время на решение загадки подходило к концу.

– Ты знал, что Августа объяснила все это опасностью наводнения? – спросила Вайолет, пока Айзек тащил ее сумку через задний ход в ратушу и вверх по лестнице в свою комнату.

От подъема по ступенькам его спина чуть не взвыла, но, в конце концов, он добрался до гостиной и опустил сумку. Айзек сам еще не понял, как он согласился, чтобы Вайолет с Харпер остановились пожить у него на неопределенный срок, но факт в том, что это случилось. Территории Карлайлов и Сондерсов стали опасными. Как и Готорнов, но Айзека ничуть не удивило, что они отказались покидать свой дом. Мэй там родилась и, судя по всему, твердо решила там и умереть, если придется.

– Не за что, – пропыхтел он, показывая на сумку. – Кажется, я превысил свой объем физического труда на неделю. И нет, не знал. А ты откуда знаешь?

– Спасибо, что принес ее, – сказала Вайолет, снимая с плеча рюкзак и ставя его рядом с сумкой. Ее кот запрыгнул на диван и окинул взглядом свой новый дом, топорща усы. – А знаю я потому, что Августа с Джунипер устроили в гостинице стратегическое совещание до пяти утра. Они обсуждали, как доставить зараженных в больницу и какой историей прикрыть то, что происходит на самом деле. Если подытожить, они потратили миллион часов, чтобы придумать, как убедительно соврать штату Нью-Йорк о сверхъестественном аде, в котором мы живем.

– Значит, они все еще хорошо ладят?

По пути в ратушу Айзек мельком видел маму Вайолет. Она стояла рядом с Августой и что-то яростно печатала на планшете.

– Мама будет жить у Готорнов, так что, видимо, да. Знаешь, она пыталась уговорить меня покинуть город. Эвакуироваться вместе с остальными.

Айзек резко повернул голову.

– Серьезно?

– Ага, – она пожала плечами. – «Прожила здесь всего несколько месяцев, ответственный родитель, защита, бла-бла-бла».

– И?

Вайолет изумленно покосилась на него.

– Шутишь, что ли? Я могу помочь бороться с этой заразой и никуда не уеду.

– Хорошо. – Слово прозвучало гораздо эмоциональнее, чем он планировал.

Кто-то постучал в дверь, и Айзек пошел открывать, отчасти ожидая, что Харпер тоже попросит его отнести что-нибудь тяжелое. Но за дверью оказался Габриэль. Выглядел он куда более потрепанным, чем в их прошлую встречу. Его одежда была мятой, словно он спал в ней, а лицо – усталым и истощенным.

– Привет. Можно поговорить с тобой наедине?

Они присели на диван. В целом Айзеку нравилась его квартира, но сейчас он смотрел на нее глазами Габриэля – неаккуратные стопки книг рядом с переполненными полками, грязная посуда в раковине, одежда, вывалившаяся из шкафа, на полу спальни.

– Значит, ты действительно живешь здесь один, – задумчиво произнес Габриэль. Затем достал ветхую книгу, которая застряла между двух подушек на диване, и кинул ее на стол. – Странно, что она тебе по карману.

– Не по карману, – кратко ответил Айзек. – Я живу здесь бесплатно. Шериф и мэр пришли к соглашению.

– В Четверке Дорог все решает кумовство.

– И Августе нравится, что я в долгу перед ее семьей.

– Это все объясняет. – Габриэль помедлил, бегая взглядом по комнате. Айзек гадал, что он ищет. – Слушай, насчет нашего разговора на днях… Я просто пришел сказать, что говорил серьезно. Прости за все, что произошло с нами. Мне жаль, что я не мог быть братом, в котором ты нуждался.

– Мне тоже. – Айзек не мог сообразить, в чем дело, но что-то тут было не так. Они с Габриэлем уже все обсудили, а его брат не из тех, кто любит сдирать струпья со старых ран. – Зато теперь ты здесь.

– Ага. Кстати, об этом, – Габриэль понизил голос. – Ты же знаешь, насколько усугубилась ситуация в Четверке Дорог, верно? Я пробыл здесь десять минут и уже вижу, что все разваливается.

– Тут всегда все разваливается, – Айзек пожал плечами. – Это же Четверка Дорог.

– Дело в другом, – его выражение лица стало смертельно серьезным. – Это не Серость, Айзек. Чем дальше распространяется эта зараза, тем больше я понимаю разницу. Это опасно.

– Ну разумеется, это опасно! Поэтому город и эвакуируют. Чтобы мы смогли бороться, не волнуясь за других.

– Я не останусь, – заявил Габриэль.

Айзек уставился на него.

– Что?

– Я уеду вместе с остальными жителями города, Айзек, и, думаю, тебе стоит уехать со мной.

Он не сразу понял значение этих слов. Они были бессмысленными, глупыми. Салливаны не уходили от боя – вообще-то, как правило, они его начинали. Айзек не собирался бросать своих друзей, свой дом, на милость заразы.

– Я никуда не уеду, – его голос охрип от изумления. – И не могу поверить, что ты собираешься сбежать! А как же твои целительные силы? Наши поиски?

– Все, что мы нашли, это доказательства вранья. Наши поиски привели в тупик. Мы не просили об этой войне, Айзек. Нас вынудили в ней участвовать, но мы можем отказаться. Мы можем уйти.

– Ты трус, – от всей души произнес Айзек. Его брат дернулся, как от пощечины, но он не жалел о своих словах. – Ты прав, мы ни о чем из этого не просили. Но это наша жизнь. Наша семья. Наша ответственность.

– Ты не понимаешь, – Габриэль подался вперед. – Что-то грядет, Айзек. Гниль – это лишь симптом. Мы пока не видели болезнь во всем ее проявлении.

В разум Айзека закралось подозрение. Пару дней назад Габриэль был готов стоять с ним бок о бок. Пару недель назад под его кожу заполз корень.

– Кто тебе это сказал?

Его брат отвел взгляд.

– Никто… Это просто здравый смысл.

Но Айзек знал, что он лжет. Что-то случилось, что напугало Габриэля. И он хотел знать, что именно.

– Я думал, ты всерьез сожалел, что покинул меня после ритуала. Я даже размышлял о причине твоего приезда – о том, чтобы отпустить маму. Но если ты готов сбежать, то ничуть не изменился. Мне вообще не стоило к тебе прислушиваться!

Габриэль виновато поморщился.

– Я не сбегаю, а пытаюсь спасти твою жизнь!

– О, неужели? – Сила Айзека яростно прокатывалась по его телу и рвалась наружу, но он подавил ее. Он отчеканил ледяным тоном: – Убирайся из моего дома! И верни медальон. Ты его не заслуживаешь.

Айзека не удивило, что Габриэль тут же послушался. Дверь за ним захлопнулась; единственным свидетельством его прихода был треснутый медальон на подушке дивана. Айзек сжал его в ладони и, вздрагивая всем телом, выпустил свою силу. За долю секунды медальон превратился в пепел.

И вот он снова один – единственный Салливан, оставшийся бороться с растущей волной катастрофы.

19

В лесу за коттеджем Карлайлов царила мертвая тишина. На ветках не пели птички, среди увядающих кустов не копошились звери. Это тревожное затишье. Харпер боролась с желанием затаить дыхание и идти, крадучись.

Эвакуация почти закончилась, и она не могла избавиться ощущения, что из города вытекала жизненная сила наряду с большей частью его жителей. Завязав потуже бандану на лице, она мрачно воззрилась на озеро. Гнилые цветы, нависшие над водой, сделали свою работу. Озеро стало серебристым и переливчатым, прямо как в Серости.

Несмотря на пугающий вид, оно все равно разожгло тепло в ее душе. Озеро напоминало о поцелуе, который Харпер лелеяла в своей груди, словно горящую свечку. После они с Джастином пошли к коттеджу Карлайлов, и Сет подвез их в центр. Проснувшись, она услышала новость про эвакуацию, и с тех пор их внимание уделялось только Четверке Дорог.

Разумеется, в конечном итоге им придется поговорить, но Харпер пока была не готова. Прошел всего день, и ей хотелось сохранить то единственное хорошее событие неомраченным.

Пока что ей нужно было сосредоточиться. Они с Вайолет пытались сдержать заразу, но их силы могли лишь замедлить ее, а не остановить. Они начали с руин Салливанов, затем перешли к озеру Карлайлов. Харпер прикасалась к каждому стволу, укрепляя рыже-бурый слой камня на деревьях, в то время как подруга защищала ее от падающих веток. К сожалению, сила Харпер уже не работала так, как когда она помогла Джастину. Теперь у нее было больше контроля – это не изменилось, – но она чувствовала, что энергия, затаившаяся в деревьях, постепенно увеличивалась.

Она не знала, сколько времени у них осталось, прежде чем все меры предосторожности рухнут, но явно немного. Они всего лишь наклеили пластырь на кровоточащую рану. Вайолет вернулась в ратушу, чтобы перегруппироваться, а Харпер задержалась у края деревьев.

Вздохнув, она кинула последний взгляд на озеро и направилась к коттеджу. Когда она увидела машины перед домом, ее желудок ухнул в пятки.

Харпер думала, что ее семья уже уехала. Но она перепутала время и услышала детские крики в доме. Только она собралась развернуться и скрыться в лесу, как входная дверь открылась, и на улицу вышли Бретт с Норой, укутанные в зимние куртки. Разумеется, они сразу же ее заметили и побежали через газон, держа в руках рюкзаки с игрушками.

– Ты поедешь с нами? – с надеждой спросила Нора.

Харпер помотала головой, чувствуя тяжесть на сердце.

– Я должна остаться. Но я сделаю так, чтобы вскоре вы смогли вернуться, хорошо?

– Митси с Сетом тоже так сказали, – пискляво заныл Бретт. – А еще они сказали, что я слишком маленький, чтобы помогать защищать город…

– Это неправда, – быстро заверила Харпер, опуская руку на его плечо и глядя ему в глаза. – Вы с мамой будете защищать Нору и малыша Олли, так ведь?

Бретт шмыгнул.

– Да, наверное.

– Харпер. – Услышав знакомый голос отца, она напряглась, и ее сердцебиение ускорилось. Они не общались с тех пор, как ему вернули память; он звонил ей пару раз, но Харпер не отвечала. – Мы можем поговорить?

Харпер помедлила. Бретт с Норой смотрели на них с очевидным недоумением.

– Я… не знаю.

– Пожалуйста.

Слово прозвучало так тихо, что на секунду Харпер подумала, что ей послышалось. Отец умолял ее. Она могла уйти, если захочет. И понимание, что это ее выбор, что она может отказать, придало ей уверенности, чтобы кивнуть.

– Ладно.

Они смущенно встали у края подъездной дороги. Бретта с Норой отправили в дом, чтобы «помочь» маме упаковать вещи. Харпер не чувствовала себя комфортно наедине с отцом, но не хотела, чтобы дети это видели.

– Итак, – начал Морис. – Я много думал о том, что произошло с Церковью… и с нами.

Она видела боль в его глазах, раскаяние на лице. Но не чувствовала ни стыда, ни сожалений. Отец пытался ее убить. Харпер думала, что, быть может, когда он вернет память, у них появится возможность на примирение или хотя бы исцеление. Но теперь она поняла, что не хочет ни того ни другого.

Морис позволил Церкви превратить себя в монстра. И за это Харпер ни за что его не простит.

– Я рассказал обо всем твоей матери, – продолжил он. – Мы согласились, что будет лучше, если я покину город. Не просто на время эвакуации… навсегда. Нам с тобой больше не безопасно находиться рядом друг с другом.

У Харпер пересохло в горле. Такого она никак не ожидала. Может, он хотел, чтобы она молила его остаться? Может, хотел, чтобы она дала ему еще один шанс, пообещала, что они залечат свои раны?

Харпер не собиралась давать ему ложную надежду.

– Вот и хорошо, – тихо произнесла она. – Я рада, что ты понимаешь, что семья – это привилегия, а не право.

– Да. Привилегия, которой я больше не заслуживаю, – голос Мориса дрожал и ломался, но он продолжил: – Ты, наверное, считаешь меня трусом. Но я люблю тебя, Харпер. Мне очень жаль. И остаток жизни я буду искупать свою вину.

С этими словами он развернулся и пошел к машине.

Харпер понимала, что, вероятно, это их последняя встреча. Она не проронила ни звука. Не сдвинулась с места. Машина отъехала, пуская выхлопной газ в морозный осенний воздух, и Харпер охватили одновременно облегчение, горе и вина.

Затем она сделала глубокий вдох, вытерла слезы и открыла дверь в коттедж Карлайлов.

– Мам? – крикнула она, не позволяя последним нескольким минутам сбить ее с толку. – Я помогу собрать вещи.

Потребовалось почти полчаса, чтобы выгнать юных Карлайлов за дверь. Харпер посадила Бретта с Норой в машину, поцеловала малыша Олли в лоб и повернулась к матери.

Обычно ей было нечего сказать Лорел Карлайл, но сегодня одно слово нашлось.

– Спасибо, – прошептала Харпер, и ее мать улыбнулась сквозь боль.

– Ты вернешься домой? Когда мы приедем обратно?

– Да, – кивнула она.

А затем они тоже уехали, и Харпер с Сетом и Митси смущенно застыли на крыльце. Они были слишком могущественными, чтобы покинуть город. Харпер чувствовала, как брат с сестрой прожигали ее взглядами все то время, что она собирала вещи.

И точно как месяц назад у поместья Сондерсов, она морально приготовилась к бою.

– Ну, вперед. Вам явно есть что сказать.

– Почему ты не рассказала нам о папе? – спросила Митси, дергая себя за длинную рыжую прядь.

– Я не знала, что говорить и поверите ли вы мне. Вам вроде было наплевать на то, что я рассказала об Августе.

– Он пытался убить тебя! – сердито произнес Сет. – Это немного другое, чем то, что шериф делает со своей силой.

– Серьезно, Харпер, неужели ты думала, что нам будет все равно?

– Конечно, нет! – Харпер замешкалась. – Просто я не знала, как вам рассказать о таком.

– Но твои друзья знали, не так ли? – спросила Митси. – Им ты доверилась.

Они были правы – Харпер держала их в неведении. Скрывала от них правду, как часто скрывали от нее. Она не собиралась врать и сбегать, но это не имело значения. Она все равно это сделала.

– Простите… Мне стоило рассказать вам правду.

– Спасибо, – кивнул Сет. – И ты нас прости. За то, что чувствовала, что не можешь нам открыться.

– Я просто не понимаю, – тихо сказала Митси. – Почему ты оставила нас с ним, когда знала, что он опасен?

Грудь Харпер сковала боль от обиды в глазах сестры из-за ее предательства.

– Я понимаю, как это звучит, но… наверное, даже после всего, что натворил папа, часть меня по-прежнему хотела его защитить. Мне казалось жестоким наказывать его за преступление, о котором он даже не помнил.

И вместо этого она наказала за его ошибки всех, кроме отца. Позор от всего этого грозил поглотить ее целиком. Но Харпер знала, что должна побороть его, иначе им всем будет только хуже.

– О… – прошептала Митси, и ее круглые карие глаза заслезились.

– Вы заслуживали большего, – продолжила Харпер дрожащим голосом. – Я была не лучшей сестрой, но хочу это изменить.

– Не знаю, готова ли я к этому, – пробормотала Митси. – По крайней мере, сейчас.

Сет кивнул.

– Нам нужно время… Чтобы подумать о папе. Ты знала обо всем месяцами, но для нас это все в новинку.

– Ты согласна? – взволнованно спросила Митси.

– Да, все нормально, – ответила Харпер.

После того как они ушли, она долгое время сидела на ступеньках крыльца. Вечером у нее был патруль. Ей нужно было убедиться, что никто не трогал ее вещи в ратуше. Но Харпер думала лишь о том, как правы были Сет и Митси, что разозлились на нее.

Ее культя заныла от мысли, что она оттолкнула их. Харпер не позволила им быть частью своей истории; не рассказала правду о папе. Она пообещала дать им время, но когда они будут готовы, она надеялась, что они смогут исправить свои отношения.

Харпер жаждала свободы, но теперь понимала, что свобода не значит одиночество, не значит, что нужно избегать ответственности и своих связей. Наоборот, она значила принятие тех людей, которые были ей важны. Признание своих ошибок и сожалений, даже если для этого требуется взглянуть на сложные, запутанные части себя.

Она воззрилась на газон и сад из каменных статуй, которые смотрели в ответ.

Пока что ее сила позволяла только превращать предметы в камень. Но Харпер больше ничего и не пробовала. Прежде всего, самые могущественные Карлайлы славились способностью управлять своими каменными созданиями.

Харпер боялась того, что случится, если она преуспеет, – что ее сила снова выйдет из-под контроля. Но если это сработает, то у них будет больше шансов победить заразу. Попытка не пытка. Так что она подавила свой страх, набрала побольше воздуха в легкие и встала на ноги, оглядывая каменный сад.

В дальнем углу газона стояла лиса, которая как раз годилась для эксперимента: она сохранилась почти в идеальном состоянии, ее круглые глаза выражали настороженность. Харпер с колотящимся сердцем присела и протянула руку. Камень оказался холодным под ее пальцами. Сила загудела внутри нее, моля о том, чтобы ее использовали, моля показать, на что она способна.

На секунду Харпер замешкалась, знакомый страх грозил пересилить все остальное. Она не хотела повторения своих ошибок с боярышником или с Мэй тогда у школы.

Но затем ей вспомнилось кое-что еще. Как она поймала корень, прежде чем тот успел навредить Джастину. Как она поднялась на шпиль, чтобы помочь Вайолет. И, наконец, Харпер поняла. Ее сила выходила из-под контроля лишь тогда, когда она призывала ее из гнева. Но сейчас ею руководила не злость, а желание защитить любимых людей.

Ее пальцы начало пощипывать. Ладонь пронзила энергия и выстрелила в лоб статуи.

– Проснись, – прошептала Харпер и, еще не успев договорить, поняла, что это сработало. Она наблюдала округленными глазами за тем, как у лисы зашевелился хвост, затем уши. Она неуверенно убрала большой палец со лба статуи, и животное грациозно потянулось. Высеченные, немигающие глаза смотрели на нее.

– Получилось, – пробормотала Харпер, осторожно убирая руку со стража. Правда, она не знала, что делать дальше. Эти стражи не похожи на спутников Сондерсов – она не чувствовала связи, которую описывала Вайолет.

Однако каменная лиса смотрела на нее с ожиданием, виляя кончиком хвоста.

– Гм-м… – тихо произнесла девушка. – Ты… сможешь посторожить озеро?

Лиса не сдвинулась.

Харпер прижала пальцы к ее лбу и повторила команду. На этот раз эффект был незамедлительным. Лиса быстро и целенаправленно рванула с места, скача между лабиринтом из других статуй, пока не прибежала к краю озера. Затем свернулась перед деревом, глядя четко перед собой, и снова застыла.

– Ух ты, – выдохнула Харпер.

Повернувшись, она взглянула на море наполовину разрушенных статуй вокруг себя – ее собственную армию, олицетворявшую миллион возможностей. И улыбнулась.

Четверка Дорог опустела. Никто не слонялся возле бакалейной лавки или бара, на витрине магазина висела табличка «Закрыто», двери в библиотеку были прочно заперты на засов. Заколоченные окна на городской площади смотрели на них, как десятки пустых глазниц.

От этого Вайолет чувствовала себя не в своей тарелке. Город не должен так выглядеть. Это доказательство того, что они проиграли битву, в которой их семьи сражались на протяжении ста пятидесяти лет.

Если это вообще можно назвать «битвой», исходя из того, что Вайолет разузнала. Девушка нервно наблюдала за Джунипер, которая смотрела на фотографию письма на экране мобильного. В любой другой ситуации Вайолет предпочла бы скорее умереть, чем добровольно отдать телефон матери, но этот патруль их первая возможность побыть наедине с тех пор, как объявили эвакуацию.

Их поставили дежурить у символа основателей, поскольку теперь было ясно, что дальше зараза ударит именно по нему. Вайолет не собиралась терять возможности объяснить матери, что она нашла что-то потенциально важное.

– Кто еще это видел? – резко спросила Джунипер, как только закончила читать.

– Мэй. Больше никто. На нас и так слишком много всего навалилось… я не хотела подкидывать им новые причины для стресса.

– Что ж, я ценю, что ты поделилась со мной своей находкой, – Джунипер вернула ей телефон и нахмурилась. – Полагаю, тебе интересно, насколько достоверна эта информация?

– А тебе – нет? – хрипло спросила Вайолет. Она не могла избавиться от ощущения, что все связано: загадочные истоки Зверя; гниль, поражающая сакральные места города, человечность, которую она почувствовала, когда наладила связь с деревьями. Вот только как?

– Нет, потому что я и так знаю, – тихо ответила Джунипер. – Все, что сказано в этом письме, правда.

Вайолет похолодела.

– В смысле ты знаешь, что это правда?

– Я надеялась, что мне никогда не придется тебе рассказывать, – Джунипер выглядела абсолютно несчастной. – Но да, Вайолет, все это правда. Наши предки создали Зверя.

Весь мир яростно завращался вокруг своей оси. Ноги Вайолет подкосились, ладони стали липкими от пота. Мавзолей и ратуша закружились и слились воедино перед ее глазами, пока ей не стало дурно.

– Как давно? – прошептала она. – Как давно ты знаешь?

– О, Вайолет… – Джунипер потянулась за ее рукой, но Вайолет отдернула ее.

– Мы договаривались, что между нами больше не будет никаких секретов. Никакой лжи.

Слова, полные обвинений и гнева, звонко раскатились по пустой площади. Джунипер скривилась.

– Прости.

– Мне не нужны твои извинения. – Они столько всего пережили вместе, но ее мать все равно хранила секреты. После того как они столько трудились, чтобы восстановить доверие. После того как Вайолет наконец начала чувствовать, что у нее есть мать. – Я хочу знать, что тебе известно.

Джунипер сдалась и кивнула.

– Все началось, когда мне было семнадцать. Меня готовили стать будущим лидером семьи Сондерс. В то время это значило занять должность мэра, и для этого нужны были определенные знания, которые помогут обеспечить безопасность в городе. Их передавали от одного мэра следующему.

– Знания о том, что вся легенда нашей семьи построена на лжи?

– Это не ложь, – осторожно возразила Джунипер. – Но тема щекотливая. Даже Августа ничего не знает об этом. Когда ко мне вернулась память, я думала, что я единственная из ныне живущих, кто знает правду.

– Да? Что ж, у Готорнов теперь есть половина истории, – тихо сказала Вайолет. – Выкладывай свои секреты, мам. Терять уже нечего, так что можешь рассказать мне все остальное.

Губы Джунипер скривились.

– Это не самая приятная информация. Возможно, ты не хочешь ее знать…

– Конечно, хочу! – Вайолет уставилась на нее. – Я только научилась тебе доверять! Теперь знаю, что зря.

– Я тебя поняла, – кивнула Джунипер. По мнению Вайолет, ее мать не заслужила права выглядеть такой обиженной. Наступили сумерки, укрывая ратушу синеватой пеленой, которая переливчато мерцала в постепенно сгущающемся тумане. – Ты тоже должна понять, что бо́льшая часть из того, что тебе известно, правда. Мы связаны со Зверем. Мы тянем из него силы. Он заперт в Серости, и мы защищаем от него город. У мэра Хирама – моего дяди – была поговорка касаемо истории Зверя, которую мы рассказываем друг другу. Что она так же правдива, как большинство историй, что значит: и да, и нет.

– Звучит просто как удобное оправдание вранью.

– Возможно, – Джунипер пожала плечами. – Тем не менее, правда куда более неприятная. Эта история о том, что по прибытию сюда основатели нашли источник силы, а не монстра. Впрочем, когда они разобрались, как его использовать, у него оказался неприятный побочный эффект.

– Зверь?

– Нет, – Джунипер поджала губы. – Та же болезнь, которую мы зовем гнилью.

– Значит, зараза исходит от нас. – Слова обожгли ей горло, словно яд. Эта болезнь, этот кошмар – во всем происходящем действительно виноваты они.

– Ну, да, – Вайолет услышала шаги Джунипер по мостовой. – Основатели попытались остановить заразу, и у них получилось… но не полностью.

– Что конкретно это значит?

– Они погибли, что, ясное дело, произошло не намеренно. И тогда появились Зверь и Серость. Повторюсь – это правда, что их смерть создала Серость, просто назначение у нее не такое, как тебе представлялось. Это щит, который не дает заразе распространиться, а Зверь – неприятный побочный эффект.

– Неприятный побочный эффект, – сухо повторила Вайолет. – Как попытка создать щит могла привести к созданию монстра?

– Ну-у, – Джунипер вздохнула. – Во время ритуала что-то пошло не так, и основатели… объединились с источником силы. Мы тянем магию из Зверя, потому что он – совокупность основателей, а их силы – те, которые изначально заразили Четверку Дорог – в безопасности в Серости.

Вайолет осознала, что ее мать знала правду еще с подростковых лет, и в какой-то степени ее это не удивило. Все довольно логично. Теперь ясно, почему она сбежала. Ясно, почему боялась и настаивала, что идеально подходит для защиты Четверки Дорог. Джунипер единственная, кто знал, что происходит на самом деле.

– Значит, монстр – это случайность, – Вайолет чуть не стошнило. – И все, за что жители этого города так любят основателей, – просто красивая сказка для прикрытия их ошибки.

– Пожалуй, так обстояла ситуация в былые времена, но тайна умерла вместе с детьми основателей. Нынешние их потомки искренне считают себя героями.

– Не могу поверить, что ты врала насчет всего этого, – прошептала Вайолет. – Как и все мэры.

Она вспомнила, как Зверь прошипел ей на ухо: «Ты действительно думаешь, что меня заточили сюда из альтруизма?»

Теперь она знала, кто такие основатели в действительности: люди, которые снова и снова рассказывали себе сказку, пока не поверили в нее. Они трусы и лжецы с кровью на руках. Вот ее истинное наследие – безобразное и кровоточащее в груди, как рваная рана.

– Благодаря этой лжи нас уважают, – сказала Джунипер. – Она позволяет нам уберечь всех остальных…

– Какой ценой? – Вайолет покачала головой. – Теперь я понимаю. Основатели никогда не пытались уничтожить Зверя, потому что люди, которые были за главных, знали, что он источник нашей силы. Они не хотели лишиться способностей и были готовы заплатить за свой эгоизм чужими жизнями.

– Или же дело в том, Вайолет, что мы не знаем, как от него избавиться, и это лучшее, на что мы способны? Даже если я знаю, что что-то сломано, это не значит, что я знаю, как это починить.

– С чего мне верить тебе? С чего мне вообще верить хоть одному твоему слову?

Вайолет не заметила, как упала на колени. Мир по-прежнему расплывался, и она по-прежнему пылала от ярости. Грубый каменный символ въедался в ее кожу сквозь джинсы, но она не находила в себе сил, чтобы встать.

– Послушай, Вайолет, я понимаю, что это тяжело принять…

Та фыркнула.

– Все это время ты могла помочь нам, но вместо этого молчала.

– Это не так. Я не знаю, почему Серость вдруг дала сбой, почему гниль поедает ее изнутри и вредит нам. Что-то изменилось, но я понятия не имею, что.

– И все равно нам было бы полезно знать правду. – Вайолет лишь единожды приходила в такую ярость: на похоронах Роузи. Это раскаленная злость, которая поддерживала ее и в то же время приковывала к земле. – Я расскажу всем в этом городе о твоем вранье. И навсегда положу конец этому гребаному кошмару.

Джунипер побледнела, и Вайолет ощутила мерзкий прилив удовольствия, потому что, наконец, ранила мать так же глубоко, как и она ее.

Но затем поняла, что Джунипер смотрит не на нее, а ей за спину.

Она обернулась с колотящимся сердцем.

Повсюду вокруг них из символа основателей поднимались корни. А с ними пришел безошибочный смрад смерти.

20

Мэй недовольно смотрела на фасад дома Готорнов. Над остроконечной крышей поднимались завитки дыма, но не из дымохода. А от боярышника.

Раскрывшиеся почки было уже не закрыть. Харпер, Вайолет и Айзек сделали все, что могли, но этого было недостаточно, чтобы остановить загрязнение воздуха. Мэй часто заморгала – ее глаза слезились от тонкой завесы тумана, который повис вокруг ее дома. Такая же проблема возникла на территориях других основателей.

Мэй ненавидела его. Он напоминал о ее неудачах. Она пыталась изменить будущее, и карты обернулись против нее. Она ошиблась насчет своих способностей, и в результате гниль распространилась дальше, что привело к эвакуации города.

А значит, у нее остался лишь один вариант: объединить свои ресурсы.

Эзра рассматривал ее провальную попытку изменить будущее как неудачу, а не катастрофическую ошибку. Он сказал, что у него есть другой план, но он потребует дополнительной помощи. Время жалкой вражды между семьями прошло. Раз Джунипер Сондерс могла жить в их доме, то ничего страшного, если Мэй пригласит отца. Она беспокоилась о его восприимчивости к заразе, но он обещал принять все необходимые меры предосторожности. Ей оставалось лишь надеяться, что этого будет достаточно.

Машина подъехала к дому, и Мэй проводила Эзру к крыльцу, наблюдая за тем, как он изучает поднимающийся дым.

– Мне так жаль, – тихо сказал он. – Должно быть, эвакуация далась тебе тяжело.

– Да, было несладко, но будет еще хуже. Мама взбесится, когда увидит тебя.

– Ты не предупредила ее о моем приезде?

– Она бы запретила тебя приглашать и посадила бы меня под домашний арест до тех пор, пока гниль не сожрет Четверку Дорог живьем.

– Значит, она ничуть не изменилась.

– Не-а. – Мэй открыла входную дверь, сделала глубокий вдох и показала жестом, чтобы отец следовал за ней.

Она знала, что появление Эзры Бишопа станет неприятной неожиданностью для ее семьи. И все равно не ожидала такой бурной реакции, когда он встал за ней на пороге в гостиную.

Августа немедленно вскочила на ноги, ее лицо выражало изумление и гнев. Брут с Кассием поднялись вместе с ней и настороженно осклабились, в то время как Джастин прирос к дивану.

Он уставился на Эзру так, словно увидел самого Зверя. Они будто смотрели в зеркало. Эзра хорошо сохранился – он едва выглядел на тридцать, не говоря уж о своих пятидесяти, а Джастин заметно повзрослел за время его отсутствия. У них был одинаковый цвет волос, одинаковые глаза, одинаковая широкая, добрая улыбка. Но Мэй уже знала, что ни один из них не покажет сейчас свою фирменную ямочку; что их воссоединение пройдет совсем не так, как ее.

– Какого хрена он тут делает? – спросила Августа, и ее слова отскочили от стен, как пули. Мэй редко слышала ругань из уст своей матери. Тот факт, что она произнесла бранное слово так небрежно, заставил Мэй осознать, насколько тяжелый сюрприз она им подкинула.

Но наступили отчаянные времена. У нее не было выбора.

– Помогает нам, – ответила она, встречаясь взглядом с Августой. – Я знаю, что ты не обрадуешься этой идее, но он изучал заразу и придумал план…

– Изучал заразу? – процедила ее мать. – Как давно он здесь?

– Августа, – обратился Эзра.

– Я не с тобой разговариваю! – Ее руки, обтянутые перчатками, задрожали от ярости. – Эзра, присядь. Собаки составят тебе компанию. Мне нужно поговорить с моими детьми.

Эзра нервно опустился на диван. Брут и Кассий встали по бокам от него, не теряя бдительности. Из пасти Брута повисла длинная слюна, пока он пялился на отца Мэй как на закуску. Она лишь надеялась, что он будет в целости и здравости, когда они вернутся.

Августа повела Джастина с Мэй в прихожую. Как только дверь в гостиную закрылась, она накинулась на дочь и тихо зашипела:

– Мэй Элейн Готорн, как давно он здесь?!

Когда Августа злилась, то полностью сосредотачивалась на своей жертве. Мэй много раз видела ее в действии – мать находила цель и сразу же решала, как лучше всего устранить угрозу. Прямо сейчас центром ее свирепого внимания стала Мэй, и выход был лишь один: сказать правду.

– Он приезжал сюда несколько раз за последние две недели.

– И ты не подумала сообщить мне, что твой отец решил вернуться в Четверку Дорог и связаться с тобой?

– Он не связывался со мной. Это я его пригласила.

Джастин изумленно хмыкнул.

Лицо Августы исказилось в гримасе.

– Зачем ты это сделала?!

– Потому что нам нужна была помощь.

Мэй так устала от того, что легкое отклонение от драгоценных правил Готорнов сразу же воспринималось как предательство высшей степени. Они следовали им, и вот к чему это привело: город находился на грани превращения в гниющий ад. По ее мнению, это значило, что пришло время нарушить правила или хотя бы изменить их.

– Он ее и предлагает, и если бы ты просто выслушала…

– Это ты послушай меня, – Августа подалась вперед и опустила голову, пока не оказалась в паре сантиметров от лица дочери. – Ты не можешь доверять этому мужчине. Любой план, который он хочет воплотить в жизнь, принесет пользу только ему. Он не стоит ни твоего времени, ни внимания. Так что позволь мне пояснить, что случится дальше: мы вернемся в гостиную, и я лично выпровожу его из города. Он может эвакуироваться, как все остальные, и позже мы обсудим твое наказание за этот проступок.

– Нет.

Мэй даже не осознала, что произнесла это вслух, пока Августа не отпрянула, словно от удара.

– Нет? – медленно повторила она.

– Ты слышала. – Сердце Мэй забилось с бешеной скоростью, по жилам потек адреналин. Она чувствовала себя на грани обморока, будто парила вне своего тела. Она еще ни разу не позволяла себе так общаться с Августой, но не была готова остановиться. – У папы есть теория о моих силах и заразе. О том, как ее остановить. Я не сдамся лишь потому, что ты так сказала.

– Стой, – подал голос Джастин. Он смотрел на нее с тем же перепуганным выражением, что и когда они стояли у боярышника. И снова в ней заворошилось воспоминание: его лицо, только более юное. «Не ходи вниз, Мэй…» Но оно ускользнуло прежде, чем она успела его схватить. – Поэтому ты сказала, что можешь избавиться от гнили, изменив будущее? Из-за него?

– Что?! – Августа помотала головой. – Ну конечно. Ты приходила ко мне поговорить о своих силах. Мне стоило догадаться, откуда у тебя взялась эта глупая идея.

– Она не глупая! – Горло Мэй сдавило от слез. Ее голос перешел на визг, и она ненавидела это. – Я уже делала это раньше и смогу сделать еще раз, при необходимой поддержке. И правильном обучении.

– Я уже говорила, Мэй, некоторые силы не предназначены для нас.

– То есть для меня. Некоторые силы не предназначены для меня. Себя-то ты не любишь загонять в рамки. – Она вся дрожала и была на грани того, чтобы закричать. – Ты стерла память половине города, но как я смею пытаться вернуть ее! Как я смею пытаться изменить карты!

– Когда я была младше, то не знала своих границ. Я пытаюсь помочь тебе узнать свои, прежде чем ты навредишь кому-то из дорогих тебе людей. Не знаю, почему ты так настроена позволить отцу отравить свой разум, но заверяю тебя, я знаю больше о нашей семье, чем он.

– О, ясно, – Мэй говорила не менее грубо, чем Августа. Она тоже умела использовать свой гнев. Знала, как ранить словами. – Дело совсем не в папе, не так ли? Дело в моем ритуале. Ты до сих пор не можешь смириться с тем фактом, что боярышник выбрал меня, а не Джастина. Все верно, мама, я сильная – сильнее тебя. И это приводит тебя в ужас, потому что ты не можешь лишить меня силы, как Вайолет с Харпер, или контролировать меня, как Айзека.

– Будь осторожна, Мэй, – тихо произнесла Августа. – Слова обратно не возьмешь.

– Может, я и не хочу брать их обратно, – Мэй вызывающе посмотрела на нее. – Может, ты заслуживаешь знать, что я в точности вижу, что ты сделала, чтобы защитить этот город. И я считаю, что ты дерьмово постаралась!

– Вижу, ты уже приняла решение, – процедила Августа ледяным тоном. – Если ты так хочешь верить, что все знаешь, то вперед. Возьми отца с собой. Воплоти его гениальный план и посмотри сама, чем он для тебя обернется. Но раз ты думаешь, что наша семья только вредит этому городу, то наверняка сможешь защитить его без даров, которыми мы так щедро тебя наградили.

Она выжидающе протянула руку. Мэй потребовалось несколько секунд, чтобы оправиться от шока и понять, чего она хочет.

– Колода Предзнаменований тебе не принадлежит, – прошептала она, и ее сердце больно застучало в груди. – Она выбрала меня. Она моя.

– Она принадлежит Готорнам, – ответила Августа с жестокой ухмылкой. И тогда Мэй поняла. Вот козырь ее матери: если Мэй откажется отдавать колоду, то будет лицемеркой. А если согласится, то будет без сил.

Она медленно достала карты из кармана и положила их на ладонь матери. Отрывать от них пальцы было все равно что выдирать жизненно важный орган собственными ногтями.

– Тогда забирай их, – сказала Мэй, гордясь тем, что ее голос не дрогнул.

Затем развернулась, не в силах выдержать больше и секунды ликующего вида Августы, и пошла в гостиную. Но не успела она сделать шаг, как на ее запястье сомкнулась ладонь.

– Если ты уйдешь, то предашь нас. – Глаза Джастина округлились от паники, руки вспотели. Он замолчал, жадно глотая воздух, и Мэй стало не по себе. Он не бежал, так почему тогда так запыхался? – Просто останься еще на пару минут, ладно? Я хочу поговорить с тобой о папе. О твоих силах…

Мэй стряхнула его ладонь. Она устала слушать оправдания своей семьи.

– Ты сотни раз предавал нас ради так называемого общего блага, – парировала она. – Вполне справедливо, что настала моя очередь всех спасти, тебе так не кажется?

В лесу царила пугающая тишина. Все звуки жизни отсутствовали, не считая шороха шагов Мэй по сухим листьям. Вскоре земля под ее ногами стала мягкой и хлюпкой, и вокруг поднялся запах гнили – даже сильнее, чем раньше. Это запах потерянных и древних вещей, запах отчаяния, запах смерти. Но Мэй все равно направилась глубже в лес. Все, чего она хотела, это убраться подальше от своей семьи.

Ну, по крайней мере, от части своей семьи.

– Должен сказать, – задумчиво начал Эзра. – Это было крайне неприятно.

– Не могу поверить, что она угрожала тебе своими псами, – сердито буркнула Мэй. – У нее не было права…

– Это ее выбор – принимать мою помощь или нет. Хотел бы я, чтобы мы могли изменить ее мышление, но, к сожалению, Августа и твой брат живут по своим установкам.

– Да уж, расскажи мне об этом. – Мэй пыталась забыть обо всех гадостях, которые она наговорила, и заткнуть свою совесть. Она устала чувствовать, что ее никогда не будет достаточно. У нее был человек, который ценил ее возможности и верил, что ее силу нужно развивать, а не сдерживать. Сосредоточиться на этом было гораздо мудрее. – Итак, насчет твоего плана…

– Ах да, – Эзра заметно оживился, его глаза загорелись за очками. – Как я уже говорил, их помощь бы нам пригодилась, но и так справимся. Единственный, кто действительно необходим для его осуществления, это ты.

– Но у меня ничего не вышло, – тихо напомнила Мэй. – Когда я пыталась изменить будущее, карты опустели. А гниль ухудшилась.

Тот факт, что Августа забрала колоду, ранил больше всего. Мэй осталась безоружной. С остриженными коготками. Но отказать было бы еще хуже – это была бы уже другая потеря.

– Это потому, что мы недооценили мощь этой заразы, – объяснил Эзра. – Ты тоже могущественная, но чтобы ее уничтожить, от тебя потребуется больше сил, чем есть на данный момент. Этот ритуал наградит тебя необходимой властью.

– Но у меня нет карт. Как я могу…

– Не волнуйся, – успокаивающим тоном сказал Эзра. – Нам они не понадобятся.

Спустя минуту на горизонте возникли руины Салливанов. Мэй едва видела их сквозь сумеречный туман и дым от зараженных деревьев.

– Будь осторожен, – сказала она отцу, вручая ему бандану. – Ты говорил, что болезнь для тебя не опасна, но я не хочу рисковать.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны, Мэй. – Он обвязал ее вокруг нижней части лица и повел дочь вперед, в сгущающийся туман.

– Куда мы идем?

Взгляд Эзры стал более серьезным. Из-за ткани его голос вновь звучал приглушенно.

– Чтобы сделать все правильно, Мэй, мы должны крепче связать тебя со Зверем. А сделать это можно только в Серости.

В Серости. Сердцебиение Мэй участилось от этой мысли, но у них не осталось других вариантов. Ей придется пойти на риск.

Дым, который источали зараженные цветы, до такой степени истончил барьер между Четверкой Дорог и Серостью, что проделать брешь было так же легко, как порвать бумагу. Айзек уже предупреждал, что они могут случайно попасть туда через ритуальные места основателей, но Мэй полагала, что в этом и заключался их план. Она с ужасом наблюдала, как мир менялся между деревьями, показывая то реальность, то тюрьму Зверя. Повсюду вокруг нее цветочные лепестки подрагивали и скрючивались, легкая бледность их кончиков отдаленно напоминала ногти.

– Держись рядом, – сказала она Эзре, нащупывая его руку во мраке, пока они направлялись в центр клубящегося дыма. – Большинство людей плохо переносит Серость.

Мэй изо всех сил пыталась сохранять боевой дух, пока их окутывал туман, но затем дала слабину, когда в ее голове прозвучал знакомый голос.

«Семерка Ветвей, – прошипел он. – Семерка Ветвей…» Мэй отмахнулась от него. Чем дальше они шли, тем гуще становился туман, а затем мир изменился за долю секунды. Мэй пугало то, с какой легкостью они попали в Серость. Дымка рассеялась, и девушка часто заморгала от сюрреалистичной яркости белого неба.

Первым делом она заметила, что ситуация с гнилью обстояла здесь даже хуже, чем в Четверке Дорог. Они находились рядом с поместьем Салливанов, которое выглядело как хижинка, а не та величественная усадьба, которую разрушил Айзек. Мэй осмотрела деревья вокруг и с неприятным ощущением в животе обнаружила серебристые вены в тех местах, где отпала кора. Они будто были покрыты человеческой плотью, только лишенной цвета – серой и вздутой, как у трупа.

«Семерка Ветвей, – прорычал голос на задворках ее разума. – Не…»

Она подавила его.

– Где мы проведем ритуал? – спросила Мэй у Эзры. Ее хриплый голос прозвучал спустя секунду после того, как слова сорвались с губ. Это немного сбивало с толку. – Здесь?

– Нет. – Как ни странно, Серость его ни капельки не пугала. Мэй полагала, что он, наверное, много слышал о ней и знал, чего ожидать. – Есть одно место, которое важнее всех остальных. Оно напрямую связано со Зверем, это позволит тебе быстрее получить доступ к силе.

Мэй сразу же поняла.

– Символ основателей.

– Именно.

– Почему мы просто не открыли портал в Серость там?

– Барьер вокруг него не такой тонкий, как здесь, его еще не проела гниль, – Эзра пожал плечами. – Пойдем.

Символ основателей окружала роща деревьев. Они сгнили гораздо сильнее, чем в реальном мире. С веток свисали спутанные пучки человеческих волос. Зараженные цветы покачивались в жуткой пародии на человеческие руки. А под серебристыми жилками на каждом дереве слабо пульсировало тонкое, сияющее очертание человеческого сердца.

– Вот черт! – прошептала Мэй, и слова прозвучали с секундным опозданием.

Ее охватила тошнота, когда она вспомнила, сколько раз за эти годы чувствовала глубокое, стабильное сердцебиение боярышника. От гулкого стука по ней прокатывались странные, медленные вибрации. Все это было неправильно до такой степени, что не укладывалось в голове: лес плоти, словно деревья изо всех сил пытались стать людьми, но не знали, как собрать все части воедино.

Ей нужно было положить этому конец и немедленно.

По центру символа основателей находился пенек. От него исходили серебристые вены, расползаясь в разные стороны. Внутри коры бурлил котел с переливчатой серой жидкостью, выплескивающейся за края. От нее поднимался едкий дым – тот же, что и от цветов.

– Что это? – ахнула Мэй, поворачиваясь к отцу.

«Ты знаешь, – прошипел знакомый, слишком знакомый голос. – Ты знаешь, ты знаешь, ты знаешь…»

– Это центр города, – Эзра встал рядом с ней. Мэй ощутила легкое головокружение, когда посмотрела на него. – В этом пеньке находится своего рода клей, за счет которого держится Четверка Дорог. На этом месте основатели провели ритуал, чтобы создать Серость и привязать к себе Зверя. Он позволит укрепить вашу связь.

– Как?

– Ты должна выпить из него.

– Ты, должно быть, шутишь, – желудок Мэй скрутило. – Я не стану это пить.

– Это укрепит твою связь, – спокойно повторил Эзра. – Отчаянные времена требуют…

– Нет, – Мэй уставилась на него. Он вел себя уж слишком естественно. Голос в ее голове снова взвыл, уже громче, и она не могла различить, принадлежал ли он ей или чему-то другому. Мэй знала лишь то, что ее здравый смысл и голос твердили одно и то же: «Беги». – Чего ты хочешь, папа? Чего ты хочешь на самом деле?

– Ты действительно хочешь это знать?

Мэй кивнула, охваченная дурным предчувствием. Что-то не так. Очень не так.

Эзра взял ее за руку, и внезапно они оказались в другом месте.

Мэй сразу же поняла, что это воспоминание. Каким-то образом она проникла в разум Эзры – так же, как Августа копалась в воспоминаниях людей и стирала те, что были ей неугодными. Но откуда у него сила основателя? Это попросту невозможно.

Эзра повернул голову, и сердце Мэй замерло.

Она сидела в центре Четверки Дорог, но это был совсем не тот город, в котором она выросла. И не тот, что она видела в Серости – по крайней мере, не совсем. Здания – если их можно так назвать – были старыми, на месте главной улицы оказалась грязная дорога, на месте мавзолея росли деревья. Но все было цветным: начиная от насыщенно-зеленой листвы на дубах и заканчивая голубым небом. Мэй опустила голову – голову Эзры – и увидела, что он сидит на каменном символе основателей. Это единственное, что осталось неизменным.

– Время пришло, – послышался высокий и до боли знакомый голос. – Эта сила нам не принадлежит – мы должны ее вернуть.

Мэй повернулась и увидела женщину с острыми, угловатыми чертами лица, мудрыми, немного дикими глазами и светлыми волосами, разделенными прямым пробором и заплетенными в замысловатые косы. Мэй догадалась, что этому воспоминанию очень много лет. Женщина была одета в платье с плотно обтягивающими рукавами и рядом пуговиц от высокого выреза до юбки, собранной на талии, – оно было прямо как из учебника по истории. А еще Мэй узнала ее лицо.

Хетти Готорн.

Она смотрела на свою основательницу.

Изумление Мэй лишь увеличилось, когда она повернула голову и поняла, что Хетти не одна.

Она всю жизнь пыталась быть достойной наследия этих людей, и вот перед ней предстали Хетти, Томас Карлайл и Лидия Сондерс. Они сидели на символе – на тех же местах, что сидели их потомки на ежегодной церемонии в День основателей.

Как Эзра мог показать ей это? Бессмыслица какая-то…

– Ты права, мы должны положить этому конец, – прозвучал голос Эзры в воспоминании. Мэй почувствовала, как он достал кинжал из кармана пальто. – Но не так, как ты думаешь.

Он рванул в сторону женщины, та закричала, и внезапно время скакнуло вперед. У ног Мэй – ног Эзры – лежали обмякшие тела основателей. Крови было так много, что она растекалась по четырем линиям, пересекающим символ. Мэй никогда столько не видела. И никогда не видела, чтобы кровь так менялась: она пенилась и дымилась, постепенно приобретая серый окрас.

Из центра символа начали расти серебристые вены, прорезая землю. А затем тела основателей тоже изменились. Мэй наблюдала, как они корчились и извивались, их глаза покрывались молочно-белой пленкой, кожа вздувалась и серела. Они растаяли в переливчатую жидкость, и тогда серость омыла весь мир, лишая его красок.

«Она никогда не будет принадлежать тебе», – прошипел тоненький и исполненный ярости голос.

– Нет, – прорычал Эзра, протягивая окровавленную руку. – Где вы? Куда вы ушли?

Сцена поблекла, и Мэй вернулась в Серость.

Она уставилась на отца, чувствуя как мурашки бегут по спине, и произнесла три невообразимых слова.

– Ты Ричард Салливан.

Он взмахнул рукой и насмешливо поклонился.

– Во плоти.

– Но… как?

– Я убил их и забрал все силы себе, – он пожал плечами. – Бессмертие Сондерсов мне к лицу, тебе так не кажется?

Это многое объясняло. Даже слишком многое. Мэй знала, что если она выживет, то ей потребуется много, много времени, чтобы разобраться в невозможности и безобразности самого своего существования. Но сейчас ей нужно было подумать. Разговорить его – ведь эта информация может пригодиться в будущем. Расклеиться она сможет и позже.

– Значит, у тебя есть сила, – Мэй нахмурилась. – И даже не одна. Зачем ты привел меня сюда? Зачем все рассказываешь?

– Стойте!

Голос прокатился по Серости, извиваясь между деревьями. Мэй развернулась, с трудом пытаясь осмыслить картину перед собой. Джастин – потрепанный и взмокший от пота – смотрел на них с нескрываемым ужасом. Мэй хотелось верить, что все это происки Зверя, но она знала, что это не так. Ее брат последовал за ними в лес, а затем и в Серость.

– Джастин, что ты тут делаешь?

– Забираю тебя домой, – его лицо было преисполнено решимости.

– Что ж, – Эзра – нет, Ричард – медленно расплылся в улыбке. – Это неожиданно.

– Уходи отсюда! – воскликнула Мэй. – Он не тот, за кого себя выдает! Джастин, я не знаю, сколько ты слышал…

– Достаточно, – мрачно произнес он. – Ричард.

– Бедный мальчик. – Голос ее отца прозвучал так тихо, что Мэй едва его расслышала. – Тебе не стоило идти за нами.

– Джастин, – повторила Мэй. – Беги…

Но было слишком поздно.

Корни вокруг нее ожили и разметались в разные стороны. Они сковали Джастина по рукам и ногам и опустили на колени. Его глаза расширились от паники. Он даже не успел закричать, прежде чем они заползли ему в рот.

Мэй накинулась на отца.

– Отпусти его!

– Нет, – хрипло ответил Ричард. – Только если ты выпьешь.

Мэй не могла думать, не могла дышать. Ее брат был в жуткой опасности – они вдвоем, – и все это ее вина.

Все, что она могла сделать, это отвлечь Ричарда разговорами.

– Пожалуйста, – она протянула к нему дрожащую руку. – Просто объясни, зачем я тебе нужна. Разве ты не обладаешь всеми силами, о которых мечтал?

– Нет! – Слово прорвалось сквозь его маску спокойствия, но затем Ричард сделал глубокий вдох и усмирил свой гнев. Мэй тревожило то, как хорошо он управлял своими эмоциями. – Их силы – наши силы – лишь слабое отражение настоящей магии. Но остальные основатели ее боялись. Она спровоцировала заразу, и они захотели все исправить, даже если это значило, что мы потеряем свои способности. Я не мог позволить этому произойти.

– И ты убил их, – отрешенно произнесла Мэй.

– Я сделал то, что было необходимо. Но я не знал, что их смерть отрежет меня от источника силы. Прошло много лет, прежде чем я осознал, что не смогу преодолеть их жертву и вернуть себе силу самостоятельно. Это должен сделать кто-то другой.

– Кто-то другой. В смысле я.

Эзра – Ричард – кивнул.

– Ты мост между Серостью и Четверкой Дорог, Мэй. Ты связующая нить, посредник, и вместо того чтобы разделять их… – он улыбнулся, – ты соединишь их и дашь мне награду, за которой я гнался сто пятьдесят лет.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – в горле Мэй возник жгучий комок слез. – Я не способна на то, чего ты хочешь.

– Еще как способна, – Ричард задумчиво коснулся пальцами подбородка. – Когда ты используешь колоду Предзнаменований, то задаешь ей вопрос. Кто, по-твоему, на него отвечает?

Голос. Он весь год шептал на задворках ее сознания, а она пыталась оттолкнуть его, выкинуть из головы. Но он лишь становился громче. Мэй подумала о словах, которыми она нарекала то, что находилось по ту сторону связи. Корни. Дерево. Город. Они всегда были неправильными. Но они были безопаснее того, чего она в тайне боялась. Это правда, которую она смогла признать только сейчас, когда вся остальная, более ужасающая правда, всплыла на поверхность.

– Зверь, – с трудом выдавила она. Ричард кивнул, и ее мир рухнул.

Ее сила заключалась совсем не в предсказании будущего… а в общении с монстром.

– Но он не просто отвечает тебе, – продолжил Ричард. – Он слушает, как когда ты изменила карты. Он взывает к тебе, даже в то время как ты его уничтожаешь.

Мужчина поднял руку.

Мэй с криком упала – корни обвили ее ноги и приковали к мягкой, суглинистой почве. Что-то выползло из уголка ее глаза и спустилось по щеке – корень, извивающийся по лицу. Он поддел ее губу. Мэй зарычала и прикусила его, выплевывая кусочки, прежде чем они смогли заползли в ее горло. Ее рот наполнился соком, который отдавал гнилью.

Девушка пыталась сопротивляться, но тщетно. Корни схватили ее за запястья и дернули вперед, чтобы она прижала ладонь к ближайшему дереву.

Ее желудок затопил страх. Она отдернула руку от дерева – корни позволили ей это сделать – и молча уставилась на него. В стволе был выжжен отпечаток ее ладони. От него расходились серебряные корни и заражали гнилое дерево сильнее прежнего.

И внезапно она пришла к тошнотворному осознанию. Мэй долго пыталась понять, что же изменилось в городе, что положило начало всему этому, когда на самом деле это она все изменила. А значит…

– Это я, – едва слышно вымолвила девушка. – Ты сказал, что наши силы лишь слабое отражение силы основателей, но это они спровоцировали болезнь, не так ли? И если я обладаю способностями Хетти… то это я положила начало болезни, когда решила изменить будущее.

Джастин издал исполненный ужаса звук. Она встретилась с ним взглядом и поняла, что брат больше не смотрел на нее как на человека, которого нужно спасти. Он смотрел на нее как на человека, которого нужно одолеть.

Этот взгляд разбил ей сердце, потому что она знала, что заслуживает его.

– Так и есть, – голос Ричарда прозвучал слишком мягко, как перышко, когда должен был быть острым, как лезвие. – И тебе стоит гордиться собой. Но тебе нужно стать сильнее, прежде чем ты сможешь использовать заразу, чтобы уничтожить Зверя. Перед тобой, – он показал на котел, – сущность леса, могущество самой Четверки Дорог, сила, которая течет в твоих жилах. Я не врал. Она действительно поможет тебе контролировать твои способности.

– И поможет тебе навредить всем, кого я люблю.

– Но они не любят тебя. – На последнем слове голос Ричарда сломался, превращаясь в свирепый рык. На секунду выражение его лица изменилось, и Мэй увидела глубокую, бесконечную ярость под его маской.

– Это неправда…

– Твой брат уже тебя боится, – снова ласково произнес он. – Почему ты сопротивляешься, когда знаешь, что у тебя больше нет дома? Ведь теперь они знают, что это ты стоишь за заразой. Что твои руки в крови.

Ричард присел и заправил светлую прядь ей за ухо. Стер грязь с лица, словно она ребенок, который упал.

– У тебя есть дар, Мэй. Дар, который они не могут оценить. Дар, который я дал тебе. Так используй его.

Мэй росла с тяжестью всего мира на своих плечах – странные ожидания отца, бесконечное разочарование матери, презрение жителей города, не зависевшее от того, насколько хорошо она выполняла работу, для которой была рождена.

Может, ее отец прав. Может, уже поздно что-то делать, кроме как принять судьбу, к которой она добровольно себя подвела.

– Я теряю терпение, – поторопил ее Ричард.

Он взмахнул рукой, и шею Джастина обвил корень, постепенно сжимаясь. Юноша сдавленно вскрикнул от боли.

Мэй потребовалась вся сила воли, чтобы не вздрогнуть. Не передернуться. Единственный способ остановить его – это сделать вид, что ей все равно.

– По-твоему, это поможет меня убедить? – холодно поинтересовалась она. – Угрозы Джастину? Ты не убьешь собственного сына.

В свете от котла его улыбка выглядела омерзительно.

– Ты понятия не имеешь, на что я способен.

– Неправда, – тихо произнесла Мэй, и за ее спиной послышался хрип Джастина. – Ты убил своих друзей. Ты завел детей, потому что считал нас своими инструментами. Но еще ты научил меня быть такой же жестокой, такой же беспощадной, как ты.

– Ты слабее, чем притворяешься, – ответил Ричард. Корень продолжал сжиматься вокруг шеи Джастина. – Тебе меня не обдурить, маленькая Готорн. Я позволю ему умереть… но ты – нет.

Из горла Джастина раздавались невообразимые звуки, его лицо синело и опухало. Мэй видела, как вздулись его вены, как глаза округлились от паники.

Что-то раскрылось на задворках ее разума – та же дверь, что открывалась всякий раз, когда она гадала по картам. Голос звучал слабо и сипло – тише, чем когда-либо, – но она все равно его услышала.

«Пей, – сказал он. – Я помогу тебе».

Мэй было нечего терять. Возможно, это убьет ее. Возможно, сделает марионеткой Ричарда. Но, возможно, – всего лишь возможно, – Зверь сказал правду.

Она подняла голову и встретилась взглядом с отцом.

– Ты победил. Отпусти его, и я выпью.

Он ухмыльнулся, и корни тут же отпустили шею Джастина. С секунду он так и стоял с опущенной головой, но затем сделал глубокий вдох и вновь посмотрел на сестру. Мэй осела от облегчения, когда Джастин закашлялся и встал.

– Хорошо, – сказала она, пытаясь побороть дрожь. – Теперь пообещай мне, что отпустишь его целым и невредимым.

Ричард нахмурился.

– Я на это не соглашался.

– Пожалуйста, – взмолилась Мэй. – Он твой сын. Я знаю, что он небезразличен тебе, пусть и в малой степени.

– Ошибаешься. Мне плевать на него. – Сердце Мэй ушло в пятки. – Но… мне небезразлична ты.

Ричард повернулся к Джастину.

– Беги, пока я не передумал.

Джастин замешкался, и Мэй поняла, в чем дело.

– Не пытайся освободить меня.

– Мэй…

– Не надо, – повторила она. – Он убьет тебя. Уходи.

Джастин окинул ее прощальным взглядом… и убежал. Мэй выдохнула с облегчением, когда он исчез из поля зрения. Оставалось надеяться, что он сможет самостоятельно выбраться из Серости.

– А теперь, – медленно произнес Ричард. – Твоя очередь выполнить условия сделки. Или я догоню его и убью.

– В этом нет необходимости. Можешь отпустить меня. Я не сбегу… даю слово.

– Ты не можешь сбежать, – лениво парировал он, но послушался и взмахнул рукой. Мэй встала и подошла к бурлящему котлу.

Вблизи запах становился невыносимым. Мэй подавилась и передернулась, пристально рассматривая узоры на переливчатой жидкости. Она могла поклясться, что в этом котле посреди гниющих останков ее дома можно было увидеть всю историю города; людей, живущих и умирающих в бесконечном цикле. Он так захватил ее внимание, что Мэй с трудом оторвалась.

– Пей, – приказал Ричард. От дыма у нее заслезились глаза, перед которыми кружились одни и те же узоры. Ее отец окунул руки в жидкость и с улыбкой набрал ее в ладони. – Давай же.

Мэй тоже набрала в ладонь горячую жижу и неохотно поднесла ее к губам. Та полилась ей в горло, такая густая и вязкая. Девушка закашлялась, но было слишком поздно. Она чувствовала, как эта странная жидкость курсирует по ней.

Ее тело содрогнулось, и дверь на задворках сознания широко распахнулась. Из нее донесся голос, нет – три голоса, нет – один, и она увидела черепа, кинжалы и танцующие деревья – тающие, мутные и переливчатые.

«Иди домой, – прошептали голоса. – Иди домой, Семерка Ветвей».

А потом все исчезло.

Часть 4

Зверь

21

Меч Харпер выглядел превосходно – лучше не бывало. Она тщательно зачистила и отполировала его, и теперь он ярко сверкал в свете настольной лампы в гостиной Айзека.

– А ты и вправду всегда готова к бою.

Харпер подняла голову и увидела, что Айзек вышел из спальни. Его руки были скрещены, губы поджались в тонкую линию.

– А что? – она улыбнулась. – Боишься?

Он закатил глаза.

– Просто держи свое оружие подальше от моих книг.

Харпер прекрасно знала, что его пугал тот факт, что она шлифовала свое оружие в его квартире. Именно поэтому она и не планировала останавливаться.

Ее не очень-то радовала перспектива жить у него, но она была эмоционально не готова переехать к брату с сестрой в коттедж Карлайлов… или к Джастину в дом Готорнов. Поэтому Харпер решила присоединиться к Вайолет в ратуше, даже несмотря на то, что это территория Айзека.

Она потерялась в знакомом ритме подготовки к бою, как вдруг в дверь постучали.

– Ты тут? – послышался хриплый и расстроенный голос Джастина. – Айзек, открой…

Харпер с Айзеком одновременно побежали к двери. Удивление на лице Джастина быстро затмила тревога. Выглядел он ужасно: с красными опухшими глазами, сбитым дыханием и испариной от пробежки к ратуше.

Каким-то образом Айзек с Харпер в точности знали, что делать. Айзек закрыл дверь и побежал за аптечкой, в то время как Харпер повела Джастина к дивану.

– Что произошло? – спросила она, когда Салливан вернулся с полотенцем.

Джастин молча забрал его и вытер капли пота со лба. Он был жутко бледным, и на его волосах мерцала переливчатая слизь.

– Воды? – просипел он.

– Уже несу! – крикнул Айзек с кухни. – А пока расскажи, что за чертовщина с тобой случилась.

– Мэй, – испуганный взгляд юноши остановился на Харпер. – Она в ужасной опасности! Нужно позвонить Августе…

– Успокойся. – Теперь, когда они единожды преодолели расстояние между друг другом, сделать это снова было неимоверно легко. Харпер инстинктивно потянулась к его ладони, и Джастин почти до боли сжал ее пальцы. – Мы со всем разберемся. Айзек?

– Мой телефон не работает. А твой?

Харпер покосилась на экран.

– Гм-м… Нет сигнала. Даже вай-фая.

Не велика потеря. Айзек назвал свою сеть «Святилищем», от чего Харпер так сильно закатила глаза, что ей было даже немного больно.

– То же самое, – ответил юноша, возвращаясь в гостиную со стаканом в форме банки, полным ледяной воды. Его взгляд прошелся по их переплетенным пальцам, но он ничего не сказал. – Думаешь, это зараза мешает сигналу?

– Не знаю, – ответила Харпер, в то время как Джастин полностью осушил стакан за пару быстрых глотков. – Джастин, что с Мэй?

Тот нахмурился. Прежде чем он успел произнести хоть слово, лампа рядом с ними мигнула. Через секунду в гостиной выключился свет, погружая их в кромешную темноту.

– Черт! – выругался Айзек, споткнувшись обо что-то и врезавшись в стену.

Харпер сидела неподвижно, нетерпеливо ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Она видела, как что-то двигалось за окном, извиваясь в воздухе. Дым. Зараза распространилась еще дальше.

– Вайолет с мамой патрулируют на площади, – выдохнула Харпер. – Джастин, ты их видел? Заметил что-нибудь странное?

– Я зашел через заднюю дверь, – хрипло ответил он. – И не особо смотрел по сторонам.

– Ну, что-то не так, – пробормотал Айзек у окна. Харпер встала рядом с ним.

В сумерках снаружи что-то шевелилось: ростки, серебряные вены которых сияли в ночи и сплетались перед символом основателей в центре городской площади. От их веток поднялось облако темно-серого дыма. Вайолет стояла с вытянутыми руками, ее рыжие волосы разметал порыв ветра. Джунипер нигде не было.

– Она пытается сдержать их. – В голосе Айзека послышалось что-то похожее на восхищение.

В небе раздался громкий треск. Облака разверзлись, сумерки поблекли, и из бреши начала вытекать Серость. Харпер с ужасом наблюдала, как та падала гигантской волной, омывая деревья на краю площади, которые начали менять окрас с коричневого на серый прямо на ее глазах. Мир трансформировался гораздо быстрее, чем было возможно; с каждой секундой туман приближался к ним, крадясь по верхушкам деревьев и напоминая вытягивающиеся руки.

Символ основателей пал, но Вайолет не двигалась с места. В ее позе читалась решимость, даже когда Орфей сердито обвился вокруг ее щиколоток.

– Она не собирается бежать, – с трудом произнесла Харпер, поворачиваясь к парням.

– Я знаю, – сказал Джастин.

– Пойдем, – добавил Айзек. Что-то сверкнуло, и Харпер осознала, что он держит ее меч. – Нужно отвести ее внутрь.

Харпер забрала у него оружие и кивнула. Джастин начал было вставать, но Харпер с Айзеком одновременно сердито посмотрели на него.

– Нет, – отрезала девушка. – Ты плохо себя чувствуешь. Отдыхай.

Все это время она думала, что они с Айзеком полные противоположности. Он был претенциозным страдальцем, который не мог справиться силой, ниспосланной ему свыше, в то время как ей приходилось выгрызать себе все самой. Сейчас, спускаясь с ним по лестнице в ратушу, она поняла, что ошибалась.

У них были проблемы с доверием. Они предпочитали не показывать свои эмоции, потому что принимали все близко к сердцу. А если уж кто-то был им небезразличен, они без промедления кидались на линию огня, чтобы спасти их.

Харпер помнила, как в ночь равноденствия размылись границы между Серостью и Четверкой Дорог. Но такого она никогда не видела. С трещины в небе падал и кружился на ветру переливающийся пепел, подобно каплям дождя. Деревья, выросшие вокруг символа основателей, выглядели кошмарно: они пульсировали, их корни крючились и переплетались, как сросшиеся пальцы. Она чувствовала, как зараза охватывала город, как подкрадывалась смерть. Оставалось надеяться, что Митси с Сетом были в безопасности. Оставалось надеяться, что все жители действительно покинули Четверку Дорог.

Мир перестал быть реальным, но и на Серость он не был похож. Он стал чем-то вне времени и пространства.

Вайолет стояла всего в нескольких метрах от ратуши, но казалось, что прошла целая вечность, прежде чем они добежали до нее. Корни обвивали ее щиколотки; она крепко прижимала Орфея, а тот уткнулся головой в грудь хозяйки.

– Что вы тут делаете? – ахнула Вайолет, завидев друзей.

– Помогаем тебе сбежать.

Руки Айзека замерцали. Он присел и начал уничтожать корни, сдерживающие Вайолет, пока Харпер рассекала мечом остатки дерева. Но они быстро отрастали – быстрее, чем раньше. Один корень скользнул под ботинок Айзека и толкнул его, другой обвился вокруг левой ноги Харпер и попытался повалить ее. Она пнула его.

– Держи, – Вайолет всучила кота Айзеку. – Забери его.

Орфей начал было вырываться, но почти сразу успокоился. Вайолет повернулась со свирепым выражением лица и снова вытянула руки.

– Тебе их не победить! – в отчаянии крикнул Айзек.

– Я просто пытаюсь сдержать их. – Из уголков глаз Вайолет потекли слезы. Харпер ощутила прилив облегчения, когда корни замедлились, а потом и вовсе замерли. – У нас всего несколько секунд. Бежим!

Они помчали обратно через туман. Харпер понятия не имела, как Айзек знал, куда направляться. Она еще никогда так не радовалась виду ступенек ратуши. Через секунду они распахнули дверь и упали на холодный мраморный пол, пытаясь отдышаться.

– Э-э, ладно, – пробормотал Айзек. Харпер повернула голову и чуть не рассмеялась, когда поняла, что Орфей не хотел его отпускать. Кот полностью залез под куртку Айзека и весь дрожал. Снаружи виднелись только кончики ушей – одно, как всегда, было обвязано алой пряжей – и серый хвост в полоску. – Вайолет? Не заберешь его?

Но Вайолет не обращала на них внимания. Она уже встала и копалась в карманах.

– Мама побежала за шерифом, как только гниль добралась до символа, – сказала она Харпер. – Тут что, нет связи? Мы не сможем никому позвонить!

– Да, все телефоны не работают.

Девушка нахмурилась.

– Надеюсь, она в порядке.

– Значит, твоя мама побежала за Августой? – спросил Айзек. – С ней все будет хорошо, наверняка она уже у Готорнов.

– Хорошо бы, – пробормотала Вайолет. – Мне стоит попытаться найти ее.

– Снаружи небезопасно, – мягко заметила Харпер. – Твоя мама может себя защитить. И она бы не хотела, чтобы ты подвергала себя риску.

Вайолет нахмурилась, но явно прислушалась к ее словам.

– Ладно. Я рада, что вы здесь, мне нужно рассказать вам кое-что ужасное…

– Как и Джастину, судя по всему, – ответила Харпер, открывая дверь в квартиру Айзека. В их отсутствие Джастин зажег свечи, откидывавшие тусклое сияние. При виде них троих он улыбнулся от облегчения.

– Вы целы, – хрипло произнес он, а затем повернулся к Айзеку. – Гм-м… Похоже, у тебя новый друг.

– Он не хочет отцепляться. – Айзек снова попытался снять с себя Орфея, но кот возмущенно зашипел. – Вайолет, можешь сделать что-нибудь?

– Я им не управляю, – ее губы дрогнули. – Не волнуйся. Он сам отцепится, когда успокоится.

– Его когти впиваются мне в живот.

– Ничего, переживешь. Попробуй почесать его за ушками, ему это нравится.

– Хватит. – Харпер повернулась ко всем троим. – Выкладывайте.

История Вайолет была сама по себе ужасающей. Она рассказала отвратительную правду о тайнах, которые основатели скрывали от собственной плоти и крови. Но ужас Харпер увеличился вдвойне, когда Джастин рассказал, кто Эзра на самом деле, о настоящей природе сил Мэй и о том, как отец заставил ее принять кошмарное решение, пригрозив убить Джастина. Когда он договорил, в комнате на долгую, неприятную минуту воцарилась тишина. В конце концов Айзек нарушил ее:

– Так вы действительно верите, что он Ричард Салливан?

– Я да, – мрачно ответил Джастин. – Я никогда не видел, чтобы кто-то использовал свою силу подобным образом.

– Но что это значит для вас с Мэй? – спросила Вайолет.

Джастин пожал плечами.

– Я всегда знал, что мой отец подонок. Теперь я еще больше в этом убедился.

– Думаешь, Августа… – начал Айзек.

– Нет, – перебил Джастин с отрешенным видом. – Вряд ли. От союза основателей получаются пустышки, помните? – Он показал на себя. – Мэй получила силы лишь потому, что он что-то сделал… привязал ее к Зверю, как когда-то себя.

– Черт, – выдохнул Айзек.

Харпер передернулась, думая об Эзре Бишопе… Салливане. Том самом Салливане. Мэй крепкий орешек, это все знали, но Харпер даже представить себе не могла, как на нее повлияет то, что она выпустила столь мощную волну болезни в город. Харпер в точности знала, каковы ощущения от подобного предательства. Оно выворачивало тебя наизнанку и превращало в кого-то нового, кого-то хуже.

– Значит, мы в безопасности до тех пор, пока Мэй сопротивляется ему, – сказала она. – Он не может закончить начатое без нее.

– Мэй сильная, – заметил Айзек.

– Как и все мы, но суть не в этом. Мы не должны быть такими.

Харпер хотела жить в мире, где девушкам не нужен стальной характер, чтобы выжить. Где они могут быть нежными и наивными, если того хотят. Где они могут зайти в комнату с новыми людьми и увидеть в них бесконечные возможности вместо потенциальных угроз.

– Не должны, – кивнула Вайолет. – Но мы отрезаны от всех остальных, и только у нас есть хоть какое-то представление о происходящем. А значит, мы единственные, у кого есть реальный шанс остановить Ричарда Салливана, прежде чем он станет даже более могущественным.

– И как нам это сделать? – поинтересовался Айзек.

Вайолет намотала алую прядь на палец; свет от свечи откидывал тени на ее лицо.

– В истории Джунипер отсутствует одна деталь. Ритуал основателей, который должен был остановить заразу, провалился не из-за ошибки, а потому, что Ричард их убил. То есть, если мы завершим ритуал, то сможем все исправить.

– Но как нам узнать, что сделали основатели?

И тут подал голос последний человек, от которого Харпер ожидала ответа.

– У меня есть идея, – тихо сказал Джастин.

Мэй проснулась с привкусом вины и желчи во рту. Все тело ныло; боль пронзала ее руки, ноги и торс до самых костей. Ее словно разорвали на кусочки, а затем неаккуратно сшили.

Ей не хотелось открывать глаза. Она слишком боялась того, что увидит: гнилые деревья в Серости, набухшие вены на шее Джастина, бурлящий котел, из которого ее заставили выпить, или – что хуже всего – мерзкую улыбку отца.

Но когда Мэй наконец заставила себя распахнуть глаза, то обнаружила, что она уже не в Серости.

Вместо этого она лежала на том же месте, что привиделось ей в День рождения Джастина: вокруг лежал туман, над головой переплетались ветки. Корни извивались под ее телом, образуя подобие кровати, и со всех сторон слышалось медленное и стабильное биение сердца, которое Мэй знала так же хорошо, как свое собственное. Она перекатилась и оперлась на корни, чтобы сесть. И сразу же узнала, где находится. Под корнями прятался гладкий серый камень – символ основателей, – но поблизости не было ни ее отца, ни того отвратительного котла внутри пня. Вместо этого она была одна в центре очередного видения.

Ей стоило бы испугаться. Однако Мэй чувствовала нутром, что в безопасности. Это место ей не навредит. Единственный, кого ей стоило бояться, это Эзра… нет, Ричард.

– Что происходит? – пробормотала она, и ее слова эхом раскатились по туману. И тут прозвучало последнее, чего она ожидала: ответ.

«Ты просила о помощи, – сказал голос в ее разуме – немного неразборчивый, как радио с плохим сигналом. – Боюсь, я не мог защитить тебя от Ричарда, но…»

Речь оборвалась, и она услышала шипение и помехи.

– Прости, – девушка нахмурилась. – Я тебя не слышу.

«Карты! – воскликнул голос. – Используй карты…»

И снова замолчал.

Мэй пришлось оставить колоду Предзнаменований дома. Однако когда она посмотрела влево, то увидела на корнях небольшой коробок со всевидящим оком.

По ее спине пробежали мурашки.

Она открыла коробочку и достала карты. Они казались такими же реальными, как всегда, и когда Мэй начала их тасовать, они принесли ей утешение.

– Что ты пытаешься мне сказать? – спросила она вслух и, к огромному облегчению, ощутила знакомую нить силы. Через секунду карты начали исчезать в ее руках, пока не осталось всего пять.

Она положила первую – Семерку Ветвей, свою карту – и почувствовала, как связь наладилась в ее разуме.

«Вот и ты, – прошептал голос. – Здравствуй, Семерка Ветвей».

– Здравствуй, – тихо ответила Мэй, испытывая бурю эмоций. – Зверь.

«Значит, ты наконец-то все поняла».

– Да. – В глубине души она знала это даже до того, как отец рассказал ей, но теперь это было невозможно отрицать. Мэй со стыдом подумала обо всем, что Зверь знал о ней. Все ее самые безобразные, самые жалкие желания; в каком-то смысле он понимал ее лучше, чем родная семья. – Это правда? Что все это время моя сила заключалась в… общении с тобой?

«И да, и нет, – низко и с прискорбием ответил Зверь. Теперь, когда один голос превратился в хор, она слышала его четче. – Ричард не солгал. Он создал тебя, чтобы уничтожить меня».

– Уничтожить тебя? – Мэй поборола истерический смех. Вот это определенно решило бы большинство проблем Четверки Дорог. – Я не понимаю.

«Поймешь, раз ты наконец-то слушаешь. Продолжай, Семерка Ветвей».

Мэй перевернула вторую карту. Ею оказалась Шестерка Ветвей, карта ее матери – и через секунду перед ней возникло видение Августы Готорн, которая задумчиво сидела в позе лотоса.

Мэй ахнула и отползла назад.

– Мама?

«Приношу извинения, – Августа подняла голову и встретилась с ней взглядом. В этот момент девушка поняла, что ее глаза безжизненные, а не ясно-голубые; эта Августа была немного плоской и нечеткой по краям, словно ее образ не собрали до конца. – Я не был уверен, в каком виде предстану перед тобой, но, полагаю, в этом есть смысл».

– Это ненормально, – Мэй пыталась побороть дрожь. – Что ты говоришь со мной через нее.

«Твой разум сам ее выбрал, – ответил Зверь. – Не стану притворяться, что понимаю все тонкости, присущие сознанию каждого из основателей. Я понимаю только то, что все вы ужасно уникальны и утомительны, и, честно говоря, разобраться в путанице в вашей голове невозможно».

– Мне тоже часто так кажется. – Мэй вздохнула. А затем вспомнила, с кем в действительности разговаривает, и снова встретилась с безжизненным взглядом матери. – Как ты выглядишь на самом деле? Что ты?

«Это довольно сложно».

– Сейчас не время для невнятных фраз, – она перевернула третью карту. – Мне нужно понять.

На ней был нарисован Крестоносец. От вида карты отца у Мэй задрожали руки и скрутило желудок.

Лицо Августы скривилось.

«Когда основатели пришли в Четверку Дорог, то нашли там не монстра, а лес, полный магии, которую они забрали себе. Тогда они не понимали, что не предназначены для этой силы. Они не были готовы к тому, как их человечность изменит лес, или к тому, как лес изменит их человечность. Это создало ужасную проблему – своего рода чуму, которая распространялась посредством города и деревьев».

– Значит то, что показал мне Ричард, не ложь, – медленно произнесла Мэй. – Основатели знали о болезни. Она берет истоки еще с тех времен.

«Да. И чем больше они использовали свои силы, тем хуже становилось. Поддавшись отчаянию, они решили попробовать вернуть магию, чтобы все исправить».

– Но Ричард предал их?

«Да. Он полагал, что может принести остальных в жертву лесу и украсть их силы. Но, находясь при смерти, основатели отказались отдавать их и создали щит – что-то, что перекроет Ричарду доступ. Мир, в который он не сможет попасть. Силы, которые он не сможет заполучить».

– Серость.

«Не просто Серость. Они создали меня. Я лес, в котором ты живешь, Семерка Ветвей. Я город, который ты так любишь. Я твой дом. И я люди, которые много лет назад отдали свою жизнь, боги, которым ты поклонялась, а теперь и демон, которого ты хочешь убить».

Мэй внезапно явилось видение. Тела трех основателей таяли, сливаясь с землей, и переплетались. Лес всегда казался ей единым гигантским организмом, не просто живым, как вся природа, а чем-то бо́льшим. Волосы и плоть на деревьях… Корни, закапывающиеся в кожу людей… Все это обретало омерзительный смысл.

Вайолет была права. Основатели создали монстра, и их потомки до сих пор расплачивались за это. Она до сих пор расплачивалась за это.

Из-за ритуала, который она проходила в детстве, Мэй получила свой дар от Зверя, как первые основатели – от леса. Ее сила вернула сотворенную ими болезнь, начала весь этот кошмар заново.

Все это время она думала, что отец видел в ней что-то особенное. Но теперь Мэй знала, что он видел в ней лишь обещание смерти и разрушений ради собственной выгоды.

– Тогда почему ты убиваешь людей? – спросила Мэй, думая о бесчисленном количестве трупов, оставленных Зверем. – Если тебя создали защищать Серость от Ричарда…

«Чтобы подпитывать меня и не дать болезни распространяться, нужна кровь. Мы сдерживали заразу, забирая людей из города. Но большинство из них не могут надолго утолить нашу жажду. Нам нужна кровь основателей».

Мэй перевернула четвертую карту, и ее живот сжался.

Посередине поляны стоял мальчик с тремя мечами над головой. Он стоял на коленях и вытягивал руки, но не в жесте мольбы. Он выглядел непокорно. Яростно.

– Айзек, – озарило ее. – Поэтому Салливаны убивают друг друга? Потому что Ричард не умер, в отличие от других основателей?

«Да», – прошипел голос.

– Это так неправильно… Поэтому ты пытался овладеть Вайолет – ты хотел большего?

«Да». Это слово было пронизано такой потребностью, что Мэй чуть не согласилась с ним… а затем пришла в себя. Может, Зверь и пытался ей помочь, но он все равно был опасен. Это монстр, который не просил создавать его таким, и Мэй не знала, что делать, как все исправить. У нее осталась последняя карта.

– Должен же быть какой-то способ остановить эту заразу! Способ, который не включает в себя убийство.

«Когда-то давно мы тоже так думали, – пропели голоса ей на ухо. Теперь она знала, кому они принадлежат: Томасу Карлайлу, Лидии Сондерс и Хетти Готорн. – Но Ричард убил нас до того, как мы успели что-либо изменить».

– Так как мне остановить его?

«Теперь ты сильнее, – задумчиво произнесли голоса. – А мы умираем. Если хочешь, ты можешь уничтожить нас и забрать себе силу, которой он так жаждет. Но это не остановит болезнь».

– Значит, если ты умрешь, болезнь продолжит распространяться. А если я найду способ замедлить заразу и одолею отца, то ты продолжишь существовать. Ты все равно будешь убивать людей, потому что тебе нужна наша кровь.

«Это… не идеальное решение». – Августа показала на последнюю карту.

Мэй перевернула ее и воззрилась в жестокие желтые глаза Зверя, а затем с ужасом наблюдала, как окровавленные шпили короны начали трансформироваться. Колода менялась под стать кошмару, в котором она жила. Это угроза… нет, предупреждение. На каждый шпиль были нанизаны люди – знакомые ей люди. Джастин, Айзек, Харпер и Вайолет – все они были мертвы. От этого вида ее затошнило. Ей захотелось расплакаться.

– Нет, – прошептала Мэй. – Я не позволю этому случиться.

«Возможно, у тебя нет выбора».

Корни под ней сморщились и сократились, открывая вид на символ основателей. Мэй увидела дырку в центре круга; сквозь нее лился свет – замочная скважина, идея. А затем ветки окружили ее, и все снова почернело.

Когда Мэй открыла глаза, она была уже не в видении и не в Серости. Вместо этого каким-то образом ее перенесло обратно в Четверку Дорог. Она сидела на главной улице, в центре настоящего символа основателей, выложенного на городской площади. Деревья сомкнули ее в пульсирующем круге, переплетаясь ветками. Небо разверзло пасть в крике и излило Серость. Повсюду вокруг нее землю укрывали переливчатые хлопья пепла.

22

Идея Джастина была совершенно идиотской, посему Айзек подозревал, что она может сработать.

– Все это уже какой-то перебор, – сказала Вайолет.

Они опускали защитные рольставни на окнах в зале ратуши. Харпер с Джастином занимались тем же в квартире. Прежде чем перейти к делу, Айзек хотел убедиться, что они будут в безопасности, насколько это возможно. Но ратуша большая, и на проверку потребовалось больше времени, чем ожидалось.

– Как ты? Если Джастин говорит правду о своем отце…

– То он мой предок. Да, я знаю. – Айзек с силой опустил рольставни, вспоминая могилу Ричарда Салливана в мавзолее. Портрет, висящий в архиве. Все это ложь, и он сам не понимал, почему это до сих пор его удивляло. – В смысле, он определенно основатель. И в моей семье всегда было полно придурков. Вполне логично, что чувак, ответственный за все проблемы, один из нас.

Единственный луч надежды во всем этом, с горечью подумал Айзек, был в том, что род Салливанов просто гигантский. Все те пропажи привели к обширной, разобщенной семейной сети, а значит, они с Джастином состояли в таком же дальнем родстве, как, в общем-то, все жители Четверки Дорог. Хватит с него неприятностей на сегодня; если он узнает, что долгое время был влюблен в собственного кузена, это станет последней каплей.

– Мне кажется, ты не очень-то справедлив к своей семье, – мягко заметила Вайолет. – Есть же ты, есть Габриэль…

– Габриэль уехал.

Вайолет уставилась на него круглыми глазами.

– Что?

– Он сбежал от битвы. Как и в прошлый раз.

Айзек не осознавал, насколько ему больно, пока не произнес эти слова вслух.

– Черт! Ты прав. Большинство членов твоей семьи действительно придурки.

Айзек невольно рассмеялся, и через секунду Вайолет присоединилась к нему; их смех звучал немного истерично на фоне завываний ветра снаружи.

– Мне трудно поверить в происходящее, – признался он, закрывая окно на защелку. – Не могу поверить, что Четверка Дорог превратилась в это. Не могу поверить, что мы застряли здесь. Не могу поверить, что единственная стоящая идея, как выйти из положения, пришла в голову тому из нас, у кого нет сил.

– Ох уж эта Четверка Дорог, – вздохнула Вайолет. – Всегда находит новый способ испортить нам жизнь.

– Будто мы сами плохо справляемся.

Вайолет покачала головой, по-прежнему улыбаясь. Ее свитер сполз с плеча. Айзек невольно обратил внимание на гладкий изгиб ее ключицы, как свет от свечи, которую она держала в руках, играл на ее обнаженной коже. В нем нарастало странное и пьянящее чувство.

– Что? – спросила она.

О пожал плечами.

– Мне просто не верится, что с твоего приезда сюда прошло всего несколько месяцев.

– Мне тоже. – Вайолет опустила следующие ставни и защелкнула их. – Год назад моей самой большой проблемой было улучшить программу для прослушиваний в консерваториях. А теперь мы можем обречь целый город на смерть, потому что наши предки приняли катастрофически неверные решения.

– Тут действительно так плохо?

Она встретилась с его взглядом. Слегка улыбнулась.

– Могло быть и хуже.

Айзека до сих пор изумляло, что Вайолет знала обо всем, через что он прошел, и не жалела его. Все его надежды, страхи, мечты – она выслушала их, не моргнув глазом, и он поступил так же в отношении нее. Не потому, что им было что-то нужно друг от друга, а потому, что они хотели поделиться друг с другом. После стольких лет, когда на него смотрели как на прокаженного, было неописуемым облегчением найти человека, который тоже понимал: исцеление не подразумевает возвращение к прежнему себе. Оно значит, что ты должен превратиться в нового человека и принять его – со всеми острыми углами.

Внезапно он понял, что хочет поцеловать ее. Айзек даже не подозревал, что может испытывать к кому-то романтические чувства без грусти, тоски, без боли. Он не знал, как сказать ей об этом, но сам факт горел внутри него, как вновь зажженное пламя, дикое и неизбежное.

Пока он пытался подобрать слова, чтобы сделать все правильно, Вайолет снова заговорила:

– Харпер с Джастином уже закончили, – сказала она, глядя ему за спину.

Айзек повернулся и увидел в конце коридора ее кота, вилявшего хвостом.

– Он сказал тебе об этом?!

– Не он, а наша связь, – ответила Вайолет, преодолев уже половину коридора. – Это трудно объяснить.

Айзек с секунду наблюдал за ее удаляющимся силуэтом. Затем вздохнул и пошел следом.

Они уселись вчетвером на полу гостиной и смотрели на карты перед скрещенными ногами Джастина. Харпер не могла подавить легкий укол тревоги, глядя на всевидящее око на рубашке. Способности Карлайлов были прямолинейными и стабильными, а Готорнов – абстрактными: они имели дело с воспоминаниями, судьбами, будущим. Ни один человек не имел права обладать такой силой. С другой стороны, так они и влипли в эту передрягу: потому что их предки были слишком алчными, чтобы знать свое место.

– Ладно, – медленно произнесла Вайолет. – Как именно это работает? – Она протянула руку, но как только ее пальцы коснулись карт, Вайолет ахнула и отдернула ее. – Черт! Больно.

– Наверное, стоило вас предупредить, – сказал Джастин с противоположной части круга. – Только Готорны могут прикасаться к колоде. Поэтому она обычно хранится в коробке.

Он наклонился и подобрал карты. Ему они явно не причиняли никакого вреда, хотя Харпер видела, что он взволнован. Джастин выглядел бледным и усталым; очевидно, все происходящее выжало из него все соки. Он не держал карты как Мэй – словно они продолжение него. Скорее, как оружие, которым он не умел пользоваться.

– Нет никакой гарантии, что это сработает, – продолжил Джастин. – Но я слышал большую часть разговора Мэй с нашим отцом. Колода Предзнаменований общается со Зверем. А он наверняка знает, как победить Ричарда и вернуть наши силы в источник. Так что мы спросим его.

Звучало это крайне абсурдно – добровольно говорить с монстром. Но стоило признать, что у них не было других идей.

– Разве ты не должен задать вопрос, чтобы начать гадание? – спросила Вайолет.

– Его должен задать кто-то другой. Так делает Мэй.

– Ты обещал мне погадать, – тихо напомнила Харпер.

– Было такое. Задавай свой вопрос.

Харпер улыбнулась.

– Как победить Ричарда?

Джастин начал тасовать колоду.

Несколько секунд все молчали. За ставнями завывал ветер, свечи откидывали мерцающие тени, лицо Джастина скривилось от сосредоточенности. Затем он заговорил:

– Ладно, я что-то чувствую… Мэй всегда говорила, что на задворках ее разума открывается путь, будто она видит дорогу ко всем корням города…

Скоро Харпер тоже это почувствовала. В комнату будто кто-то прокрался, из-за кого огонек свечи задрожал. А затем карты начали исчезать одна за другой, как когда к ним прикасалась Мэй.

Это сделал Джастин. Он использовал силу, о которой всегда мечтал. Харпер гадала, каково ему знать, что спустя столько времени он наконец смог себя проявить. Его щеки слегка раскраснелись, на лбу выступили капельки пота. Но он не сдавался, пока не осталось всего несколько карт. Чужое присутствие в комнате стало еще более ощутимым.

Джастин дрожащими руками разложил карты на полу. Харпер попыталась вспомнить, что делать дальше, – Мэй определенно нужен был контакт с человеком, чтобы ее сила сработала. Она протянула руку, и Джастин взял ее с признательностью на лице. Их пальцы переплелись; его ладонь была теплой и нежной.

А затем Харпер заметила боковым зрением, как в углу комнаты что-то зашевелилось, и тоненькие струйки дыма приняли человеческое очертание.

Ее сердце забилось чаще, и она приготовилась к очередной встрече со Зверем-Джастином. Но он так и не показался.

«Восьмерка… Ветвей…» – раздался хриплый голос в ее разуме, и Харпер ахнула. Айзек схватился за голову и выругался.

«Я уже говорил тебе, Двойка Камней… Я тебя предупреждал…»

– Вы это слышите? – прошептала Харпер.

Остальные кивнули.

– Это Зверь, – просипел Джастин. – Не так ли?

Силуэт слабо замерцал в воздухе.

«Вам не стоило… этого делать… – Слова прозвучали так натужно, будто каждое из них требовало неимоверных усилий. – Я… слаб… и ваши карты вместе… это слишком… запутанно… Мой контроль… слабеет…»

– Пожалуйста, помоги нам, – обратился Джастин. – Расскажи, как все исправить.

Очертание Зверя снова мигнуло в воздухе, и Харпер начала подозревать, что он слишком выдохся, чтобы материализоваться перед ними. Она еще никогда не слышала, чтобы его голос звучал так тихо и изнеможенно.

«Я могу рассказать о ритуале… основателей… Они… мы… Они… встретились в сердце всего… и отказались от титула богов… Они вернули свою силу лесу…»

Харпер с трудом улавливала суть.

– Ты можешь рассказать, как нам это сделать?

Очертание Зверя снова исчезло, и на ужасную секунду она подумала, что их сеанс оборвался. Но затем в комнату проник звук, будто из древнего радио. Это была песня Четверки Богов, но текст изменился. Харпер никогда не слышала этих странных слов, однако ей казалось, что в глубине души она всегда их знала. Точно так же, как и сами голоса, которые их пели, – они были новыми и в то же время хорошо знакомыми.

– Ну, разумеется, – осенило ее.

Затем в уголке глаза Джастина заблестела серая и переливчатая слеза. Харпер наблюдала, как та скатывается по его щеке… и тут ее горло сдавило от ужаса. Под его кожей, чуть ниже челюсти, что-то шевелилось. Корень.

– Кажется… – начал Джастин, поднимая руку к щеке. – Кажется, мне…

А затем он содрогнулся и дернулся назад, а ощущение чужого присутствия в комнате исчезло.

Харпер бросилась в противоположную часть круга, и карты полетели в разные стороны. Она схватила Джастина за плечо, не скрывая паники, и прошептала:

– Джастин… Ох, Джастин, что ты наделал?

– Не беспокойся за меня, – он покачал головой. – Вы узнали то, что было необходимо.

Что-то просачивалось сквозь его свитер в районе живота. Харпер отпустила его плечо и задрала ткань. Под кожей пульсировали серые вены.

– Как? Зараза не может причинить тебе вреда. Ты же основатель!

– Но у меня нет сил, – слабо возразил Джастин, и по его щеке скатилась еще одна переливчатая слеза. Теперь Харпер видела, что под его кожей собирались корни. И как они не заметили раньше? – Я заразился еще на озере, но узнал об этом, только когда мы ушли. Она прогрессирует медленнее, чем у остальных жителей, но все же. – Он вздохнул. – Поэтому я решил дать вам возможность бороться, вместо того чтобы просто быть обузой.

Он встретился с ней взглядом, и Харпер удивилась решимости в его глазах: в них не было ни паники, ни намека на сожаление, только смирение.

– Тебе стоило рассказать нам, – взволнованно сказал Айзек. – Если ты был заражен все это время…

– Я знаю, – Джастин пристыженно посмотрел на них. – Просто… я хотел сделать что-то полезное, ясно? Хотел хотя бы раз сделать что-то значимое.

Сердце Харпер заныло в груди. Она прекрасно понимала, каково чувствовать себя бессильным среди людей, которые способны на гораздо большее, чем ты. Джастин не просил об этой болезни. Но это не меняло того факта, что он только что превратился из союзника в потенциальную угрозу.

– Сними одежду, – тихо попросила она.

Джастин расплылся в улыбке.

– Ладно…

– Не в том смысле! – Харпер окинула его испепеляющим взглядом. – Нам нужно знать, насколько все плохо.

Охваченная страхом, она наблюдала, как он снимает свитер. Джастин повернулся спиной, и сердце Харпер ухнуло в пятки.

От его талии до плеч извивались серебристые вены, кожа вокруг них была серой и переливчатой. Корни уже заняли все пространство и не двигались, лишь слегка подрагивали; они объединились в своего рода спираль, как будто под кожей его спины росло растение. Корней было слишком много, чтобы пытаться их вырезать. Слишком много, чтобы пытаться их уничтожить.

– Харпер, – позвала Вайолет. Девушка обернулась и увидела, что подруга сидит рядом и смотрит на Джастина с явным опасением. – Отойди.

– Он наш друг! – возразила Харпер. – И мы не можем заразиться…

Вайолет взяла ее за плечо и отвела с сторону.

– Он все равно опасен.

По Джастину прошла судорожная волна, его плечи дернулись, а глаза стали стеклянными. Упав на колени, он закашлялся и вытер серую слизь. Когда он поднял голову, Харпер отпрянула.

И вот она снова смотрела на Зверя с лицом Джастина, а тот смотрел в ответ своими безжизненными темными глазами.

Мэй не помнила, как она вернулась в свою кровать, но ей было тепло и уютно. В комнате царил мрак. Она перекатилась, зевнула, села и потянулась, кривясь от боли в мышцах.

А затем ахнула.

Под ее ногтями была запекшаяся темная кровь, и она чувствовала что-то на щеках – словно намазалась специальной маской перед сном и забыла смыть. При виде дорожек от слез на лице – крови, которая давно засохла, – Мэй сразу все вспомнила.

Ричард. Ее сила. Котел. Зверь.

Она подошла с колотящимся в груди сердцем к окну и открыла ставни. Снаружи ее спальни весь мир посерел. Лес скрылся за пеленой тумана, землю покрывал пепел, переливчатые кусочки коры смешались с мертвой листвой. Боярышник выглядел хуже, чем когда-либо: вены, вздутые и мясистые, ярко выделялись на фоне тонкого ствола. От этого зрелища Мэй затошнило.

Четверка Дорог умирала, и это ее вина.

Кто-то постучал в дверь, и она подпрыгнула. Развернувшись, начала искать взглядом что-нибудь, что сойдет за оружие.

– Мэй? – позвала ее мама. – Ты проснулась?

Мэй сглотнула, подавляя панику, и открыла дверь.

– Мама?

Отчасти она ожидала снова увидеть Зверя, но сразу же поняла, что это настоящая Августа. Не только из-за ясно-голубых глаз, но и из-за манеры поведения и выражения лица.

– Значит, ты уже видела, – сказала ее мать, показывая на окно.

Мэй кивнула.

– Мы… в Серости?

Что-то в этом казалось неправильным, но, с другой стороны, весь мир снаружи казался неправильным.

– Нет, – мрачно ответила Августа. – Похоже, это Серость постепенно просачивается в Четверку Дорог.

– Хорошо, что всех эвакуировали, – отрешенно произнесла Мэй.

– Да, хорошо… – Августа села на кровать и выжидающе посмотрела на дочь. – Может, теперь ты объяснишь мне, почему пару часов назад я нашла тебя на крыльце, без сознания и покрытой слизью?

Мэй уставилась на свои руки.

– Тебе это не понравится.

Августа невесело рассмеялась.

– А ты рискни.

У Мэй голова шла кругом от всего, что она узнала. Она даже думать боялась о том, сколько из всего этого вытерпит Августа, прежде чем скажет ей проваливать навсегда.

Ей было нечего терять. Так что Мэй объяснила все, начиная с ритуалов, которые она проходила в детстве, и закачивая последними минутами в Серости. И тем самым будто выкачала яд, которым отравил ее Ричард.

– Я ничего из этого не хотела, – закончила Мэй, понимая, насколько лживыми были эти слова. В конце концов, она хотела стать кем-то важным. Она сама напросилась на все произошедшее, закрывала глаза на все тревожные знаки, обманула всех, просто чтобы почувствовать себя особенной. – Я облажалась и все испортила. Мне очень жаль.

Она опустила взгляд на свои руки, которые немного дрожали, и морально приготовилась к ответу матери.

– Ты ничего не испортила. – Августа не рассердилась, как боялась того Мэй. Она говорила чуть ли не… ласково.

– Я спровоцировала болезнь, – прошептала Мэй, поднимая на нее взгляд. – Из-за меня погибли люди.

– Это не твоя вина, – отрешенно возразила Августа. – А моя.

– Что? – Мэй еще ни разу не слышала таких слов от своей матери.

– Ты слышала. – Та вздохнула, выглядя крайне смущенной. – Я просчиталась насчет того, насколько влиятельным может быть твой отец. Насколько талантливо он оскверняет чужие разумы и сердца.

– Он не манипулировал мной. Я его пригласила. – Мэй запылала от стыда при мысли о том, с какой легкостью он уговорил ее вмешаться в будущее и тем самым ускорить распространение заразы. Отчаянное желание получить чье-то одобрение и любовь затмило ее разум и привело к глупым попыткам спасти весь город. Она злилась на Джастина, потому что тот вечно играл в героя, хотя сама была не лучше – вот только ее игры привели к куда более катастрофическим результатам. – Я работала с ним. Доверяла ему.

– Да, ты пригласила его, – кивнула Августа. – Но только потому, что я не знала, как рассказать тебе правду. Я надеялась, что тебе никогда не придется нести это бремя… Но теперь я вижу, что все эти тайны только навредили нам обеим. – Она помедлила. – Помнишь, что я говорила тебе? О том, что твой отец питал нездоровый интерес к Четверке Дорог? Как только вы родились, его интерес был сосредоточен только на вас с Джастином. У Эзры была теория насчет того, как повторить первоначальный ритуал основателей, который запер Зверя, только на этот раз он должен был убить его. Но есть подвох: для этого требуется связь иного рода. И, по сути, вы стали его первым экспериментом.

– Так ты знала о ритуале? – у Мэй закружилась голова. – Ты знала, что я его прошла?

– Нет. Эта идея привела меня в такой ужас, что я выставила твоего отца за дверь. Но каким-то образом он всегда находил путь обратно. Присылал вам подарки, делал нелепые широкие жесты, и, в конце концов, я прощала его.

У Мэй скрутило желудок. Она помнила, что Эзра постоянно то пропадал, то появлялся в их жизни, помнила игрушки, которые он им покупал. Она всегда считала свою мать жестокой из-за того, что она продолжала его прогонять.

– Ты никогда мне этого не рассказывала. Почему?

– Потому что ты любила его, – просто ответила Августа. – Он твой отец, и даже если наши с ним отношения не сложились, я считала несправедливым лишать их и тебя. Но до того дня, как ты пришла ко мне с вопросами о способности менять будущее, я думала, что он пренебрег ими.

– Но последние семь лет ты не позволяла ему вернуться, – медленно произнесла Мэй. – Что изменилось?

Лицо Августы побледнело.

– Кое-что произошло в день, когда он уехал. Мы поссорились… и ссора зашла слишком далеко.

И тогда в голове Мэй вновь возникло то старое воспоминание. Крики. «Не ходи вниз, Мэй!» Джастин стоял перед ней, словно щит, и когда она выбежала в коридор…

На щеке ее матери была красная отметина.

Мэй затошнило.

– Он ударил тебя, – прошептала она.

Августа ошарашенно подняла взгляд.

– Я думала, ты не видела этого.

– Не видела. – Постепенно разум Мэй сложил картинку целиком. Она слышала их ссору. Джастин поднялся на второй этаж и просил ее не спускаться, а когда она ослушалась, то как раз застала момент, когда Эзра быстро вышел за дверь с сумкой в руке. Мэй даже представить не могла, до чего больно было ее матери смотреть, как дочь бежит за отцом и молит забрать ее с собой. – Но мне стоило догадаться. Само собой, что после этого ты не хотела, чтобы он возвращался. Мне так жаль. Мне так жаль…

Ее голос сорвался, и затем в ней ничего не осталось, кроме слез.

Мэй чувствовала, как ломалась, ускользала в забвение, пытаясь примириться с семьей, которую не связывало ничего, кроме взаимных обид. Неудивительно, что Джастин помчался за ней в лес. Он долгие годы хранил этот секрет вместе с матерью.

– Ты не знала, – прошептала Августа, и Мэй упала в ее объятия. Мать прижала ее к себе, словно ребенка, и гладила по волосам, пока она плакала.

– Это неважно, – выдавила Мэй, изо всех сил цепляясь за нее. – Он победил.

– Нет, – Августа отстранилась, и Мэй уставилась на мать круглыми глазами. – Он совершил большую ошибку. Твой отец думал, что может сломить тебя, и ты последуешь за ним куда угодно. Но этого не произошло, не так ли?

Впервые за долгое время Мэй видела в матери не препятствие и не врага. А ее настоящую. Эгоистичную, напуганную, злую. И все же Августа боролась до последнего, чтобы защитить своих близких.

Отец Мэй ошибался насчет них с Джастином. Может, он ошибался и насчет дочери.

– Не произошло, – прошептала она.

– У меня есть план, как положить этому конец, – ласково произнесла Августа. – От тебя требуется только слушать меня.

В груди Мэй заворошилась тревога. Отчасти ей хотелось вернуться в объятия матери и кивнуть. Но это приведет лишь к тому, что она снова станет инструментом, только в руках другого родителя. Может, ее мать и не чудовище, но ей нельзя полностью доверять.

– Я единственная, кто видел папу в действии. И единственная, у кого хватит сил с ним бороться. Мне нужно, чтобы ты послушала меня, если мы хотим его одолеть, ладно?

Всю свою жизнь Мэй искала одобрения у других – будь то Августа или Ричард, или жители Четверки Дорог. Но на самом деле важно было только то, чтобы она сама понимала, на что способна.

У нее была сила, чтобы навсегда прервать этот порочный круг. Она знала об этом, но только сейчас позволила себе по-настоящему поверить, что ее собственного голоса достаточно, и ей не нужно признание других.

Мэй с Августой встретились взглядами, не моргая и отказываясь давать слабину.

– Ладно, – наконец сказала Августа, и уважение в голосе матери было усладой для ее ушей. – Что ты задумала?

23

Джастина заперли в спальне Айзека. Сделать это было сложно – он кричал и корчился в такт корням, пульсирующим на его спине.

Джастин не нападал на них, как боялась того Вайолет, но она все равно волновалась за его душевное состояние и убрала из комнаты все, что он теоретически мог использовать во вред себе или другим. Когда они закончили, там почти ничего не осталось, кроме матраса, на котором он лежал, уставившись в потолок.

– Дела… плохи, – пробормотал он.

Он часто выпадал из реальности – иногда в его глазах виделся Зверь, иногда Джастин. Вайолет было это слишком хорошо знакомо.

– Ты должен бороться, – сказала она другу. – Это по-прежнему ты. Это по-прежнему твой разум. Клянусь тебе.

– Мне… жаль, – прохрипел он. – Хотел… изменить положение. Но не так.

– Я знаю, – искренне ответила Вайолет. – Ты спас меня, когда Церковь взяла меня в плен. А теперь мы спасем тебя, ясно?

Выйдя из спальни, она начала расхаживать взад-вперед по кухне, умирая от усталости. Орфей потерся о ее ногу, пытаясь утешить хозяйку, но тщетно.

Все менялось слишком быстро; у Вайолет почти не было времени переварить то, что рассказала ей Джунипер… или побеспокоиться о ней. Теперь же, когда она позволила себе задуматься об этом, то чуть не свалилась с ног от тяжести всего происходящего. Девушка понятия не имела, где ее мать, в порядке ли она. Свои последние секунды вместе – перед тем, как их разделили корни – они провели за ссорой.

Вайолет было грустно от того, что Джунипер не рассказала ей правду раньше, но она также понимала, почему та врала. Ради собственного блага она убеждала себя, что вскоре у них появится шанс обговорить все лично.

А пока что ей нужно было сосредоточиться. Джастин болел, Ричард заполучил Мэй в свои лапы. Они должны спасти их, но эта битва будет не из легких.

Что-то ей подсказывало, что, так или иначе, это битва станет для нее последней.

Харпер не знала, как попрощаться. Она попросила о нескольких минутах наедине с Джастином и тратила их на то, что самым жалким образом сжимала меч и пыталась подавить слезы рядом со своим недопарнем. Но вид того, как он кривился от боли на матрасе Айзека, был невыносимым. Ей часто приходило в голову, что их жизни в опасности. Но эта опасность еще ни разу не подкрадывалась так близко. Они были такими хрупкими, и Харпер ненавидела то, что ее радостному мгновению у озера так быстро пришел конец. Что в конечном итоге ей не удалось его спасти.

Светлые волосы Джастина липли ко лбу, влажная кожа посерела от заразы. Никто не потрудился одеть на него свитер, так что Харпер видела каждый корень, извивающийся под его руками и закапывающийся глубже в живот.

– Придурок! – прошептала она, глядя на его приоткрытые губы. – Ты должен был рассказать нам, что болен! Мы бы хоть попытались тебе помочь…

– Харпер. – Его глаза с трепетом открылись. Голос был слабым, но определенно принадлежал ему. – Мне послышалось, что ты меня оскорбляла.

Харпер шла в спальню с таким настроением, будто направлялась в морг, и морально готовилась увидеть здесь только тело, пустую оболочку. Вместо этого она нашла Джастина – содрогающегося от боли, но все же в своем уме – и это было чуть ли не хуже.

– Зато сработало, – мягко произнесла она. – Ты очнулся.

– Это было… нелегко, – его глаза то сосредотачивались на ней, то смотрели мимо. – Но стало немного легче… когда ты пришла.

– Мы остановим заразу, – пылко сказала она. – И поможем тебе.

– Не… – Джастин закашлялся и поднял дрожащую руку ко рту. На ней заблестело что-то серое. – Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.

Харпер мимолетно осознала, что проиграла битву своим слезам – не переливчатым или алым, а самым обычным, – и от этого ей стало только больнее.

– Тебе станет лучше, – Харпер повысила голос. – С тобой все будет хорошо.

– Ты такая красивая, когда упрямишься, – пробормотал Джастин. – Я когда-нибудь говорил тебе об этом?

Харпер шмыгнула.

– Кажется, гниль добралась до твоего мозга.

– Не-а, – уголки его губ приподнялись в легкой улыбке. – Я считал так… годами.

Прежде чем она успела ответить, его глаза подернулись пленкой, а тело забилось в конвульсиях. Когда все прошло, перед ней лежал уже не Джастин. Он рывками поднялся в сидячее положение и посмотрел на нее безжизненными глазами.

«Двойка Камней, – прошипел голос Зверя в голове Харпер. – У вас кончается время».

– Убирайся из его тела! – рявкнула она, доставая меч.

«Тут… намного безопаснее… чем в Серости…»

– Проваливай!

Кипя от ярости, Харпер выставила меч перед собой, пока кончик не коснулся шеи Джастина. Корни быстро уползли от того места, где сталь соприкасалась с кожей. Ей хотелось вырезать их, но она знала, что тем самым убьет Джастина.

Зверь недовольно взвыл, но когда его тоненький голос затих, в глаза Джастина вернулся блеск. Его лицо вытянулось от удивления, и он поднял взгляд на Харпер.

– Что, – слабо произнес он, – пытаешься… прикончить меня?

Харпер спешно спрятала меч в ножны.

– Не смешно, Джастин! Ты знаешь, что я не хочу причинять тебе боль.

– Забавно… – его губы дрогнули. – Ты отказалась драться со мной под трибунами, но принесла оружие к моему смертному одру.

– Я думала, что оно может пригодиться.

– Ты что-то с чем-то, Карлайл. – Джастин слегка покачнулся и снова закашлялся. Харпер инстинктивно взяла его за плечо и помогла прислониться к изголовью кровати.

– Спасибо. А теперь… разве… тебе не пора?

– Пора, – тихо ответила девушка. – Но сперва я хочу попрощаться.

Харпер думала, что их следующий поцелуй уже не будет таким торопливым и грубым, как у озера. И оказалась права – он был даже более страстным. Губы Джастина беспечно прижались к ее, руки крепко обхватили за талию, маня ее на кровать, пока она не оказалась у него на коленях. Харпер знала, что это ужасная идея, но ей было наплевать. Она прильнула к Джастину, провела губами по его щеке, шее, уху. Ее ногти впились в его плечо, и Харпер вздрогнула, почувствовав под ними шевелящиеся корни.

От него пахло Джастином и чем-то еще – чем-то затхлым и древним; вонь гнили сочилась из самих его пор. Харпер поцеловала его еще один, последний раз – уже нежнее – и отстранилась. Его волосы были взъерошены, безупречное лицо исполосовывали переливчатые дорожки от слез.

– Я понимаю, почему ты скрыл от нас свою болезнь, – сказала она, убирая руки Джастина и свешивая ноги с кровати. – Но если ты умрешь, я никогда тебя не прощу.

И с этими словами она вышла из комнаты, наконец готовая к войне.

Прогулка по городу вышла напряженной и тихой. Все выглядело заброшенным, большинство окон были наглухо закрыты, двери были заперты и заколочены, нигде не стояли машины. Землю покрывал пепел, мерцая в тусклом, неестественном свете белого неба.

Айзек пытался выкинуть из головы Джастина, которого они оставили позади, и настроиться на грядущую битву. Бросать его одного было опасно – его не покидал страх, что они вернутся и обнаружат лишь тело. Но выбора не было. Если бы Габриэль не уехал из города, упрямо думал он, то, возможно, они смогли бы что-то сделать. Даже несмотря на то, что в прошлом его целительный дар не помог. Но Габриэль сбежал. Айзека невольно беспокоило то, что, как только он перестал защищать Джастина, тот полностью наплевал на свою безопасность.

Разумеется, это не его промах, но было трудно игнорировать старое доброе чувство вины. Харпер не единственная, кто воспринял болезнь Джастина близко к сердцу.

Тот факт, что они находились не в Серости, не то что не радовал, а даже наоборот – ведь это доказывало, что она вышла за свои границы и поглотила их дом целиком. Никто не осмеливался нарушить странную, пугающую тишину – будто стоит им сказать что-то слишком громко, как на них начнется охота, – пока они не дошли до коттеджа Карлайлов.

Озеро выглядело ужасно. Живот Айзека затопило льдом, когда он увидел беспокойную переливчатую воду, над которой низко нависли пульсирующие деревья. А вот Харпер оставалась абсолютно невозмутимой.

– Ладно, – тихо сказала она, глядя на красно-коричневые статуи у берега, припорошенные бело-серым пеплом. – Отойдите.

Харпер вышла вперед и, присев, прижала руку к голове ближайшей статуи. Сердце Айзека забилось чаще, когда он увидел, как лиса зашевелилась, стряхнула с себя остатки пепла и подошла к ним. Несмотря на то, что она была сделана из камня, двигалась она как живая.

Орфей настороженно подошел к статуе и понюхал ее. Они начали кружить вокруг друг друга, пока Харпер медленно продвигалась по саду, пробуждая стражей и бормоча каждому приказ. Закончив, она выглядела утомленной, но довольной. За ней следовало по меньшей мере двадцать каменных созданий.

– Это потрясающе! – улыбнулась Вайолет.

Айзек кивнул. Он слышал истории о Карлайлах, но никогда еще не видел подобной силы.

Это невероятно, но что важнее – это даст им шанс на победу.

– Спасибо. – Харпер немного покраснела. Она повернулась к стражам, и ее сильный и уверенный голос прокатился по озеру: – Помните: следуйте за мной. И когда я назову ваши цели, нападайте безо всякой пощады.

Они пошли в лес, направляясь к символу основателей; единственным звуком был тихий шорох каменной армии Харпер.

У них более-менее был готов план, хоть и не самый хороший, по мнению Айзека. Их первоочередной задачей было спасти Мэй. Джастин рассказал, где искать Ричарда в Серости – пожалуй, немного наивно полагать, что он по-прежнему там, но это их лучшая зацепка. Мэй несомненно будет с ним, а дальше они узнают, хватит ли их сплоченных сил, чтобы одолеть его.

Ладони Айзека запылали в предвкушении, когда ребята достигли края городской площади. Роща деревьев, пульсирующих и корчащихся, разрослась во все стороны, став непроходимой. Открыть портал в Серость будет легко. Из-за гнили барьер совсем истончился, и Айзек чувствовал десятки потенциальных проходов вокруг них. Все, что от него требовалось, это найти нужный и открыть его.

Он сделал глубокий вдох. Его руки замерцали, и он широко распростер их, проделывая брешь в мире.

По приказу Харпер стражи прошли через портал в Серость. Она последовала за ними, свирепая и бесстрастная со своим мечом. Дальше пошла Вайолет, на мгновение задержавшись у входа в другой мир.

– Эй, – ласково позвал Айзек. – На этот раз ты не одна.

Она сверкнула улыбкой.

– Я знаю.

И исчезла.

Через пару секунд Айзек пошел следом. Это было пугающе легко – его мышцы не испытывали напряжения, как раньше, будто в этот раз ему требовалось просто открыть дверь, вместо того чтобы самому создать ее.

Когда он приземлился в Серости, то попал сразу в гущу событий.

Ричард Салливан стоял с поднятыми руками на краю площади, за его спиной сворачивались корни и простирался лес. Над его головой нависало неправильное серо-белое небо, облака клубились и врезались в друг друга, как во время грозы.

– Что ж, – сказал он. – Вы не такие, как я ожидал. Сломанная кость, ржавый кинжал и камень с мечом, кто бы мог подумать.

Айзек с ужасом осознал, что его слова прозвучали вовремя, что их топот не раздался с задержкой. Если посмотреть на горизонт, то можно было увидеть, как мир рушился и четкие силуэты деревьев исчезали в тумане. Это место разваливалось и трещало по швам, и они находились в самом его центре.

– Где Мэй? – крикнул Айзек, пытаясь сосредоточиться.

– О, так это не она вас отправила? – спросил Ричард. – Я разочарован.

Айзек ему не верил. Он не мог просто отпустить ее.

– Не притворяйся, – огрызнулась Вайолет. – Мы знаем, что она у тебя.

– Вы так спешите умереть, – Ричард вздохнул. – Что ж, тогда приступим к делу.

И битва началась.

Харпер подняла руки, и ее армия каменных зверей помчалась к Ричарду. Он парировал самой землей. Гнилые корни взмыли из грязи и обвили рыже-бурый камень. Айзек уставился на их вихрь, пытаясь привести голову в порядок.

Этот мужчина – источник всех их проблем. Его эгоизм положил начало жестокому циклу событий, который превратил жизнь Айзека в ад. Он причина, по которой Калеб с Исайей погибли, по которой его мать умирала, по которой они с Габриэлем поссорились. И все это ради силы.

Это его шанс нарушить цикл раз и навсегда.

Айзек заставит Ричарда Салливана пожалеть о том дне, когда он обернулся против других основателей. Покажет ему юношу, который пережил зверский ритуал своих родственников. Охваченный жаром, Айзек сосредоточился на деревьях. Его гнев излился наружу, и он превратил ближайший ствол в пепел. Корни пытались обвить его ноги, но рассыпались, стоило им коснуться нагой плоти. Айзек горел синим пламенем – он был Салливаном во всех отношениях, и если его сила годилась только для уничтожений… что ж, тогда он уничтожит это.

– Неплохо, – сказал Ричард с другой части площади, поймав его взгляд. Харпер, стоявшая рядом с Айзеком, отрубила кончик корня, который пытался обхватить ее культю. Стоило им коснуться ее кожи, как они тоже застывали, превращаясь в рыже-бурый камень. – Любопытно, что наши родственники выбрали тебя в качестве жертвы. Должно быть, они не рассмотрели твоего потенциала.

– Никто не заслуживает того, чтобы его приносили в жертву, – сухо ответил Айзек.

Он скорее услышал, чем увидел то, что произошло дальше. Земля содрогнулась, выбивая каменных животных из равновесия, и позади него раздался громкий рев. Что-то пробуждалось.

Корни, которыми орудовал Ричард, обмякли, и из грязи вокруг них поднялись высохшие остатки леса. Корни высвободились и помчались к Ричарду, таща за собой целое дерево, ветки царапали воздух, пытаясь достать его. В центре всего этого стояла Вайолет, ее руки были вытянуты, рыжие волосы разметал ветер.

Она сияла и внушала страх; от нее было невозможно отвести взгляд. Сердце Айзека бешено заколотилось, когда Вайолет медленно пошла к Ричарду.

– Ты не единственный, кто может управлять мертвыми, – сказала девушка, и Айзек снова ощутил, что его сердце сдавливает, будто она оплела корнями и его.

– Все вы сильные, – задумчиво произнес Ричард. – С этим не поспоришь.

Вайолет крутанула запястьем, и ветки замахнулись в сторону торса Ричарда. Он выставил руки, и они замерли за секунду до того, как смогли коснуться его.

– Но, – продолжил он со злобной ухмылкой на лице, – я сильнее.

Ричард широко развел руки, и корни у его ног в мгновение ока взмыли вверх. Они рванули вперед, рассекая воздух, и пронзили Вайолет. Ее Тело выгнулось, а крик расколол мир Айзека пополам.

Внезапно Айзек снова оказался прикованным к алтарю и слушал крики Калеба с Исайей. Он пытался сжечь свои оковы, содрогаясь всем телом. Реальность то появлялась, то пропадала: он увидел, как двигаются его ноги, услышал свой рев, уголком глаза заметил Харпер и ее армию, несущуюся на Ричарда рыже-бурой волной.

Айзек с трудом пошел вперед, жадно глотая воздух, пока не добрался до Вайолет. Корни отпустили ее и небрежно бросили на земле. Она неподвижно лежала на боку, на ее рубашке расцветало багряное пятно. Орфей испуганно мяукал, уткнувшись головой в ее щеку.

– Вайолет, – выдохнул Айзек, опустившись перед ней на колени. – Вайолет, пожалуйста…

Ее веки с трепетом приоткрылись, руки слабо зацарапали грязь, и она поднялась в сидячее положение. Айзек с облегчением выдохнул… а затем увидел кровь, стекающую по ее подбородку.

– Айзек, – прохрипела она. – Мне больно.

– Я знаю. – Позади них Харпер отправила очередную волну стражей в сторону Ричарда, но она не могла сдерживать его вечно. Ни один из них не был достаточно силен, чтобы справиться с ним в одиночку. – Мы поможем тебе, ясно?

Вайолет издала сдавленный звук. С ее губ начало стекать еще больше крови, и Айзек понял, что она пыталась рассмеяться.

– Я знаю, как выглядит смерть. Но я не единственная Сондерс. Вы все равно можете завершить ритуал…

Она передернулась и начала заваливаться. Айзек инстинктивно подхватил ее за спину и притянул к себе. Крови было так много; запах меди и железа смешивался с вонью гнили от мира вокруг них. Живот Айзека скрутило, когда глаза Вайолет остекленели, и она часто заморгала.

– Роузи? – прошептала Вайолет, и он понял, что она уже где-то в другом месте. Орфей свернулся на земле рядом с ней, и его тело обмякло.

Айзек ошарашенно смотрел на них, пытаясь осознать, что происходит. Затем взял Вайолет на руки, не находя в себе сил, чтобы сделать вдох, чтобы что-то сказать. Он не смог спасти ее – точно так же, как не смог спасти маму и братьев. Она умрет здесь, и он никак не может этому помешать.

Тут он услышал чьи-то шаги и поднял голову, ожидая увидеть Ричарда. По крайней мере, его страданиям скоро положат конец.

Но перед ним стоял не Ричард… а Габриэль. Точно так же, как в ночь ритуала.

Но на этот раз брат не прижимал нож к его горлу. Вместо этого он опустился на колени и положил руку на плечо Айзека.

– Ты вернулся.

– Да, – кивнул Габриэль. – Я не мог бросить тебя сражаться в одиночку.

– Не надо сражаться, – выдавил Айзек. – Помоги ей.

Габриэль перевел взгляд на Вайолет. Кровь по-прежнему сочилась из ран на ее животе, стекала по подбородку. Она слегка повернула голову и ахнула от боли.

– Она сильно ранена. Я не уверен, что смогу…

– Пожалуйста. Я не могу потерять и ее.

Слова шли откуда-то глубоко изнутри него – той части Айзека, которая последние несколько лет кричала до хрипа. Судя по всему, это пробудило что-то в Габриэле: заострило его внимание, дало цель.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы она выжила. – Он осторожно забрал ее из рук Айзека. – Но тебе нужно отвлечь этого ублюдка.

Юноша кивнул и, покачиваясь, поднялся на ноги. Прошло от силы пять минут, но мир успел измениться. Кровь Вайолет пятнала его предплечья и рубашку, но он ничем не мог ей помочь, кроме как сдержать Ричарда и надеяться, что Габриэль даст ей возможность выкарабкаться.

Он сразу же понял, что силы Харпер на исходе. Повсюду валялись останки каменных животных – некоторые еще пытались ползти, но большинство лежало неподвижно. Сама Харпер была бледной и запыхавшейся.

– Эй! – крикнул Айзек. Харпер обернулась и вздохнула с облегчением, когда Ричард перевел внимание на него.

– Что, тебе все мало?

Айзек даже не потрудился ответить. Сейчас ему было наплевать на остроты. Его волновало только то, что Ричард попытался лишить его еще одного человека, который был для него важен, а значит, он не заслуживал пощады.

Айзек присел, позволяя своей ярости расцвести, и прижал ладонь к земле.

Площадь ослепила яркая вспышка света, создавая ударную волну, которая сбила с ног всех, кроме Айзека. Харпер покачнулась, Габриэль недовольно вскрикнул, но Айзеку было все равно. Корни деревьев вокруг него рассыпались в пыль. Он дрожал от прилагаемых усилий, но прежде, чем он смог достать до Ричарда, его магия врезалась во что-то невидимое. Будто в кирпичную стену. Он уже встречался с таким, когда имел дело с Церковью Четверки Богов.

– Ты не можешь мне навредить, – мягко произнес Ричард.

Айзек зарычал и попробовал снова, его ладони пылали от силы, но Ричард вытянул руки и блокировал его. Харпер ахнула от боли – корни обвили ее ноги и приковали к месту.

– Ты проиграл, – заявил Ричард, переходя в атаку. – Просто признай это.

Айзек посмотрел на самодовольную улыбку на лице своего предка. И только он начал паниковать, как позади него раздался знакомый голос.

– Это еще не конец, – холодно произнесла Мэй Готорн. Рядом с ней стояли Джунипер, Августа и брат с сестрой Харпер. Все они выглядели готовыми к войне.

24

Мэй еще никогда не чувствовала себя такой могущественной и растерянной. Она смотрела на отца с другой части городской площади и пыталась вспомнить, как дышать. Она сама просила об этой ответственности, об этой битве. И теперь должна была довести ее до конца.

В кои веки мама прислушалась к ней. Как и Джунипер Сондерс. Вместе они нашли Сета с Митси в коттедже Карлайлов и отправились за остальными в ратушу, поскольку телефоны по-прежнему не работали. Обнаружили они там только больного Джастина. Он ввел их в курс дела и рассказал, где искать остальную троицу.

Теперь Мэй наблюдала, как собранная ею небольшая армия взялась за дело. Митси с Сетом побежали помогать сестре, Джунипер поспешила к Вайолет, которая выглядела раненой. Что касается самой Мэй, она стояла рядом с матерью, и они мрачно взирали на Ричарда.

– Что ж, – сказал ее отец. – Вот так сюрприз.

Судя по его голосу, он не был напуган. Мэй пыталась не дать этому факту запугать ее. Она осмотрелась, принимая во внимание их окружение. Они стояли посредине того, что должно было быть городской площадью. Вокруг символа выросла роща вздутых серых деревьев, полностью перекрывая к нему доступ.

– Иди, – тихо сказала Августа. – Собери остальных.

– Уверена, что сможешь отвлечь его?

Августа свирепо улыбнулась.

– С превеликим удовольствием.

Ее мать пошла к Ричарду, а Мэй побежала к Харпер. Та выглядела полностью истощенной, сидя в окружении оставшихся стражей.

– Ты их контролируешь?

Харпер гордо кивнула.

– Я думала, что Ричард схватил тебя. Мы пришли тебя спасать.

– Так и было, – Мэй подавила бурю эмоций, вызванную ее словами. Сейчас было не время для розовых соплей. – Но недолго. Вы планируете провести ритуал, верно? Чтобы вернуть наши силы лесу?

Глаза Харпер округлились.

– Откуда ты знаешь?

– Долгая история. Давай просто отведем остальных к символу и покончим с этим.

Они побежали к Вайолет, которая лежала на мостовой. Джунипер Сондерс сидела подле дочери и сжимала ее руку, лицо женщины лишилось всех красок. Орфей свернулся у нее на коленях, а Габриэль прижимал руки к торсу Вайолет, сморщившись от сосредоточенности. Вокруг них сияли зелено-золотые огоньки.

– Ну что? – спросила Харпер.

Габриэль поднял лицо, покрытое испариной.

– Она выживет. – Мэй чуть не осела на землю от облегчения. – Но бороться определенно не сможет. Нужно вывести ее отсюда.

Губы Вайолет зашевелились, но слова прозвучали невнятно.

– Тс-с, – шикнула на них Джунипер, и все замолчали, взволнованно наблюдая за происходящим.

Позади Мэй разразилась битва – Митси, Сет, Августа и Айзек отвлекали Ричарда. Она пыталась не думать о том, насколько же он силен, раз даже вчетвером они едва поспевали за ним.

– Я хочу положить этому конец, – прохрипела Вайолет, открывая глаза. – Дайте мне… пройти ритуал.

– Нет, – отрезала Джунипер. – Ты не можешь.

– Но нам нужно по одному члену от каждой семьи, – вмешалась Мэй. – Раз она не может бороться, то там ей будет безопаснее.

– Видишь? – Вайолет оттолкнула руки Габриэля, проигнорировала его возражения и с трудом села. – Я буду в порядке.

Мэй в этом сомневалась, но у них не было времени на споры.

– Ты можешь использовать свою силу? – спросила она.

Вайолет помедлила, а затем покачала головой с паникой на лице.

– Нет, если не хочу навредить себе еще больше, – ответила она, побледнев еще сильнее.

– Все нормально. – Мэй мысленно внесла поправки в свой план. Они справятся и без способностей Сондерсов, но это будет сложнее. – Тебе они не понадобятся, но будет лучше, если ты оставишь своего спутника здесь.

Вайолет кивнула с пониманием и многозначительно посмотрела на Орфея.

– Сторожи маму, ладно? – сказала она коту, почесывая его за ушками. – И, мам… я обещаю, что вернусь.

В этом Мэй тоже сомневалась – возможно, никто из них не вернется, – но промолчала. Она протянула руку Вайолет и помогла ей встать.

Харпер подошла к роще деревьев вокруг символа, ее сердце бешено колотилось в груди. Позади них продолжалась битва; она слышала, как Ричард кричал и проклинал ее брата с сестрой. Мэй объяснила, что их цель – увести ее отца как можно дальше от символа, чтобы их четверка смогла найти проход через деревья и провести ритуал. Препятствий у них было предостаточно, даже если закрыть глаза на могущество Ричарда. Пока что все шло по плану, но Харпер понятия не имела, сколько у них времени, прежде чем их подкрепление начнет слабеть.

Она обернулась напоследок и поймала взгляд Митси. Сестра выглядела свирепой и решительной, и Харпер ощутила смесь сожаления и гордости за все, что они пережили. Ее брат с сестрой такие же бойцы, как она. И если она справится со своей задачей, то позже они обязательно помирятся.

Мэй с Айзеком поддерживали Вайолет, а Харпер подошла к ближайшему стволу. Все деревья набухли и вибрировали, в их груди билось четкое очертание переливчатого сердца. На ветках, которые крючились и сгибались, как манящие к себе пальцы, висели пучки волос. По стволам изнутри стучали человеческие руки. Это был сад из плоти, и Харпер знала, что его вид навсегда отпечатается в ее памяти.

– Это место источает проклятую энергию, – пробормотала Вайолет немного безумным голосом.

– Это потому, что его буквально прокляли, – Мэй вздохнула. – Соберись, Сондерс!

– Нельзя так разговаривать с девушкой, которая чуть не умерла…

– Прекратите, – тихо урезонила их Харпер, доставая меч. – Идем.

Как только она замахнулась клинком, ветки выстрелили вперед и попытались схватить их. Мэй отскочила и дернула Вайолет за собой. Поддавшись инстинкту, Харпер с разворота отрубила их концы. Те упали и начали извиваться по земле, и тогда Айзек присел и прижал руки к грязи.

– Отойдите, – прорычал он за секунду до того, как создал еще одну ударную волну, которой уже атаковал Ричарда раньше. Эффект был незамедлительным: деревья, корчась, упали в линию, их стволы начали жутким образом пузыриться, а затем они растаяли. Харпер побежала вперед, держа меч наготове. Она рассекала лезущие к ней ветки, отказываясь терять бдительность. Все ее тренировки были для этого: чтобы сражаться против армии, которой она никак не ожидала, однако знала, как ее победить.

Вместе они помчались через крошечный проход, сотворенный Айзеком, но он уже закрывался позади них. Харпер увидела гигантскую массу извивающихся корней на городском символе, которые вырастали в пенек. Внутри него бурлила странная жидкость. Переливчатые лужи, оставленные ими позади, уже начали пениться, из пепла поднимались новые ростки.

Светлые волосы Мэй потемнели от грязи, она подошла к котлу и широко развела руки.

– Здесь, – прошептала она. – Здесь мы положим этому конец.

Символ основателей значительно прогнил с тех пор, как Ричард заставил Мэй выпить переливчатую жидкость. Над ее головой плотно сплетались ветви, почти не пропуская свет, землю также густо укрывали корни.

Сердца, светившиеся в стволах, бились в тандеме, их стук был достаточно громким, чтобы заглушить биение сердца Мэй. Ей стоило бы бояться, но вместо этого она чувствовала себя сильной. В воздухе ощущалось присутствие Зверя – того, что от него осталось, по крайней мере. Его паника и тоненький вой отдавались эхом на задворках ее сознания. Он умирал, но остатки его силы были сосредоточены здесь.

Остальные выглядели не менее встревоженными. Мэй понятия не имела, как Вайолет до сих пор держалась на ногах – ее рубашка намокла от крови, лицо покраснело от усилий, которые она прилагала при каждом шаге. Вайолет покачнулась и, тяжело дыша, упала на колени. Айзек присел рядом, ласково поддерживая ее, и жестом показал Мэй, чтобы она продолжала.

Под мембранной кожей деревьев шевелились отдаленно человеческие силуэты. Они вжимались в ствол, протягивая к ним руки, но не могли прорваться. Мэй вскрикнула и попятилась, когда на ближайшем дубе возник выпуклый отпечаток ладони. Спустя секунду появились и два знакомых лица, оскалившие переливчатые зубы.

Желудок Мэй ухнул пятки, когда она узнала Калеба и Исайю Салливанов.

– Нет, – пробормотал Айзек. – Нет…

Вайолет, опиравшаяся на его руку, внезапно ойкнула. Мэй повернула голову и увидела морщинистое лицо Дарьи Сондерс в другой части площади.

Девушка покружилась, глядя на знакомые по некрологам лица и множество незнакомых. Каждого из этих людей забрала Серость, чтобы сдержать болезнь и удовлетворить свои аппетиты. Неважно, что они были просто эхом былых себя, что их души давно покинули этот мир. Они все равно потрясли Мэй до самой глубины души.

Она упала на колени, часто дыша, мир закружился перед глазами. Спустя секунду перед ней кто-то встал – не призрак или жуткое видение мертвеца, а Харпер Карлайл. Ее щеки исполосовывали переливчатые и грязные полосы, губы решительно поджались в тонкую линию.

Мэй сглотнула, чувствуя, что слезы собираются в уголках глаз.

– Это все наша вина, – прошептала она. – Все это… все они…

– Не смей сейчас расклеиваться, Готорн, – тихо и непреклонно сказала Харпер. – Ты знаешь, что все это его вина, а не твоя.

Она протянула руку. Мэй взяла ее, и вместе они поднялись на ноги. Айзек и Вайолет по-прежнему ошеломленно стояли на коленях, дрожа всем телом. Девушки молча подошли к ним, и те так же молча повернулись.

– Мы не можем позволить ему победить, – сказала Харпер.

Вайолет пришла в себя первой. Она положила руку на плечо Айзека, и тот, слегка прильнув к ней, кивнул. Его глаза закрылись на одну болезненную секунду, а затем вновь открылись, пылая решимостью.

– Тогда давайте начинать ритуал. Сейчас же.

Корни необузданно оплетали символ основателей. Мэй присела в его центре и выдернула их, прямо как в своем видении.

– Мы делали то же самое в День основателей, – тихо произнесла Вайолет. – Когда нас короновали.

– Ты права, – Мэй подняла взгляд на обеспокоенное лицо Вайолет. Они разыгрывали этот ритуал каждый год, прославляя то, чего не понимали. Но теперь они знали.

Каждый из них занял отведенное ему место: Мэй села на юге, Айзек на западе, Вайолет на севере, по-прежнему дрожа, и Харпер на востоке. Это место, где умерли их предки. Где они завершат ритуал, который те начали много лет назад.

Джинсы Мэй намокли от переливчатой жидкости; котел бурлил и дымился по центру между ними. Мэй прижала ладони к холодному камню и выдохнула. В воздухе что-то пронеслось со свистом, и она ощутила чужое присутствие, а также услышала тихий и гулкий голос.

«Хорошая работа, Семерка Ветвей».

Теперь Мэй слышала в нем целое переплетение голосов и знала, кому они принадлежат. Это голоса трех людей, которые обнаружили магию в мире и использовали ее, чтобы стать сильнее. Они оскверняли ее, ломали, пока не остались только кровь, их наследие и безобразная, мутировавшая жертва.

Пришло время монстру, которым они стали, наконец обрести покой.

– Если это сработает, мы лишимся способностей, – предупредила Мэй, глядя на остальных. – Уверены, что хотите этого?

– Конечно! – сразу же ответил Айзек.

– До недавнего времени я даже не знала, что у меня есть эти способности, – Вайолет пожала плечами. – Думаю, я справлюсь.

А вот Харпер замешкалась.

– Это мой единственный шанс освободиться от этого места, – наконец, сказала она, глядя в глаза Мэй. – Что насчет тебя? Ты готова?

Та кивнула.

– Ладно. Мы знаем текст. Думаю, ты разберешься по ходу… присоединяйся.

И Харпер запела песню, которая была знакома Мэй так же хорошо, как собственное сердцебиение. Это была «Колыбельная основателей», только такая, какой она никогда не слышала прежде, но после всего пары строк Мэй ощутила присутствие леса внутри себя. Их голоса слились, повторяя строки снова и снова. Это были и песня, и обещание, и история одновременно.

Однажды заблудившись в чаще,

Четверо нашли лес странный.

Силу Серости узрели —

И ею завладели.

Ее хотим мы возвратить —

Та сила нам не принадлежит.

Услышьте, внемлите нашей мольбе:

Ветви и камни, кинжалы и кости —

Возьмите ее себе.

Пока они пели, Мэй копнула внутрь себя и отдала свою магию дереву. Энергия полилась через нее в символ. Посмотрев по сторонам, она увидела, что остальные делают то же самое.

«Сработало!» – подумала она. Земля под ними содрогнулась, переливчатые деревья затрепетали, их рукоподобные ветви будто хлестал ветер.

А затем воздух пронзил громкий звук – крик, которые кромсал ткань самой реальности. У края деревьев возник человек, его руки упирались в два рассыпающихся ствола.

– Хорошая попытка, – сплюнул Ричард Салливан, подходя ближе. Его пальто было порвано, волосы растрепал ветер, лицо исполосовывали кровь и грязь. Но он был по-прежнему на ногах, и от одного этого руки Мэй покрылись гусиной кожей. – Но пора заканчивать.

Прежде чем кто-либо из них успел пошевелиться, он развел руки. Корни снова поднялись от земли и с легкостью схватили Айзека, Харпер и Вайолет. Их отбросило назад, и их руки и ноги сковали ветви. Они сопротивлялись и кричали, но Салливан был слишком силен. Битва закончилась за долю секунды, и против Ричарда осталась только Мэй.

Она медленно встала, отец следил за каждым ее движением.

Но он не мог следить за ее мыслями.

«Ты тут?» – спросила она.

«Да, – тихо, но четко прозвучал голос. – Ты почти завершила его. Нужен последний рывок… еще один раз…»

«Я сделаю это», – Мэй сжала челюсти.

– Папа.

Она не могла думать о том, оставил ли он после себя трупы на площади, однако не могла представить такую ситуацию, в которой другие основатели позволили бы ему пройти. Но об этом она побеспокоится позже; сейчас важно другое. Мужчина перед ней и ритуал, который она поклялась завершить.

Ричард посмотрел на нее, и Мэй ни на секунду не поверила сожалению на его лице.

– Необязательно было доводить до этого, Мэй. Если бы ты просто прислушалась…

– Вот что ты сказал другим основателям? – огрызнулась она. – Своим друзьям?

– Я здесь не для того, чтобы спорить о нравственности. Я здесь, чтобы забрать силу, которая была мне обещана, когда я принес свою жертву. Ее хватит и на тебя, Мэй. Ты понимаешь, что если продолжишь, то все, ради чего ты трудилась, просто… исчезнет? Ты обладаешь таким талантом, Мэй. Жаль его уничтожать.

Мэй сделала глубокий вдох и попыталась сосредоточиться. Ричард с детства внушал ей, что ей суждено быть полезной, а не любимой. Что никто не обратит на нее внимание и не станет о ней заботиться, если она будет обычной.

Но теперь Мэй знала правду.

Она больше, чем ее сила. Больше, чем колода Предзнаменований, больше, чем Серость. Она достаточно могущественная, чтобы приструнить монстра, но при этом понимать, что управлять им неправильно. Пришло время покончить с этим, сделать так, чтобы больше ни одному ребенку не пришлось через это проходить. Она не позволит Четверке Дорог поступить так с кем-либо еще.

Мэй пришла сюда, чтобы принести жертву, и не позволит отцу остановить себя.

– Но это не твоя сила, – сказала она, мысленно потянувшись к корням. – Она никогда нам не принадлежала.

Выдохнув, она позволила бесконечным дорогам боярышника раскрыться перед ней. Ее голова закружилась, перед глазами заплясали видения, и в этот момент Мэй будто держала внутри себя целый лес, будто она была в сердце самого города. Мэй ощутила боль всех тех людей, которые погибли здесь, их ужас, их грусть и страх в последние мгновения жизни.

Она осела на землю, обхватила руками корни и сделала последний рывок.

Эффект был незамедлительным. Корни отпустили ее друзей, и те упали в грязь, жадно глотая воздух. Символ основателей задрожал.

– Отдайте ему свою силу! – крикнула Мэй. – Закончите это!

Они молча прижали руки к корням, повторяя за ней; Мэй ощутила гул их сил, когда они присоединились к ее.

– Что это еще такое? – прорычал Ричард, вновь вытягивая руки. Но ничего не произошло.

– Ты опоздал. Ритуал уже не остановить, – сказала Мэй, поднимая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – Я не твоя марионетка. И ты больше никогда не принесешь кого-либо в жертву.

Пока она говорила, из трещин в символе основателей вылился серый туман. Он заклубился в воздухе, и из него показались три силуэта.

При виде них Ричард отпрянул, а Мэй ахнула.

– Ты предал нас, – прошептала Лидия Сондерс. Она выглядела неземной, облаченной в серость, кончик ее косы растворялся в дыме.

– Ты уничтожил нас, – сказал Томас Карлайл, его темные глаза напоминали колодцы отчаяния.

– Ты слишком долго от нас бегал, – процедила Хетти Готорн. – Но пора положить этому конец, Ричард. Все закончится здесь и сейчас.

Основатели набросились на него, и он побежал обратно к краю деревьев. Но они были быстрее любого живого существа, и как только их руки вцепились в его плоть, Ричард закричал.

Он упал на колени, корчась и извиваясь. Мэй ахнула, осознав, что его светлые волосы редели, теряли цвет и становились белоснежными. Кожа морщилась и менялась, пока его магия вытекала наружу.

Тело Ричарда приобрело пепельный оттенок, его позвоночник выгнулся и содрогался, прямо как у основателей в воспоминании, которое он показал Мэй. Прямо как тело в видении, которое показал ей Зверь.

Остальные склонили головы, не желая на это смотреть. Но Мэй не отводила взгляда от разлагающейся плоти своего отца. Корни обвили его руки и ноги, глаза побелели. Вскоре от него ничего не осталось, кроме переливчатого праха на краю символа основателей.

Мэй встала и вздрогнула – но не от жалости, а от облегчения.

Ричард Салливан был настоящим монстром Четверки Дорог. И эта смерть – от рук тех, кого он предал – была именно тем, чего он заслуживал.

Она моргнула, и основатели исчезли, их тела растворились в тумане, который серыми веревками опоясывал символ. Зверь бормотал что-то неразборчивое ей на ухо, его голос то затихал, то становился громче. Внезапно ветер взъерошил ей волосы; туман закружился, и Мэй откинула голову, изумленно глядя на огромную трещину по центру белого неба Серости.

Ее охватило головокружение, и она подозвала остальных. Они сели на краю дрожащего символа, держась друг за друга, пока весь мир разваливался.

Голос Зверя запел в разуме Мэй, и каким-то образом она поняла, что слышит его последний раз.

«Спасибо», – прошептал он, а затем ветер с ревом, криком, завыванием унес его прочь.

Мэй открыла глаза. Их четверка сидела в центре городской площади и прижималась друг к другу, защищаясь от бури, которая, наконец-то, прошла.

Они отстранились и круглыми глазами посмотрели на мир.

Пенек исчез. Небо над их головами было облачным и прекрасным, воздух – морозным и свежим, без всякой вони гнили.

Мэй встала и воззрилась на деревья, которые по-прежнему окольцовывали символ, их серебристые вены уже начинали пропадать.

Что-то падало сверху – белые хлопья. Мэй инстинктивно вытянула руку, чтобы поймать их, и ахнула, когда те растаяли на ее ладони, мокрые и холодные. И тогда ее охватило облегчение, понимание, что все действительно закончилось.

Потому что с неба падал не пепел. А снег.

25

Больше всего Вайолет удивило то, как быстро вернулись жители. Она боялась, что после эвакуации Четверка Дорог навеки превратится в город-призрак, но нет. Люди были упрямыми, когда дело касалось дома, даже если дом – это место, где кора деревьев по-прежнему напоминала плоть, если смотреть под нужным углом, и иногда на городской площади загадочным образом веяло гнилью.

Ее также удивило, как сильно она скучала по своим силам. Они были частью ее жизни всего несколько месяцев, и хоть Вайолет никогда о них не просила, она привыкла к ним и до сих пор остро чувствовала их отсутствие. Как и многое другое в Четверке Дорог, они сжились с ней.

В течение недели школа и магазины на главной улице снова открылись. Зараженным, включая Джастина, стало лучше. Вайолет знала об их успехах, поскольку сама продолжительное время лежала в окружной больнице, где все врачи не уставали удивляться, что столь суровые колотые раны почти не принесли вреда ее жизненно важным органам. Вайолет просто улыбалась и кивала.

К ней приходили посетители – Джастин, который тоже лежал в больнице и умирал от скуки, Харпер, Мэй и Айзек. Перебивая друг дружку, они посвящали ее в происходящее в городе.

Но самыми ценными для нее были визиты Джунипер. Когда Вайолет впервые очнулась в больнице, вид матери, сидящей у койки со сморщенным от беспокойства лицом, принес ей невероятное облегчение.

– Прости за нашу ссору, – сказала Джунипер после того, как ввела ее в курс дела; во время битвы Джунипер, Августа, Габриэль и Сет с Митси были схвачены Ричардом, но он не причинил им серьезного вреда. Теперь Вайолет понимала едва скрытую панику в голосе матери. Они лишь недавно помирились, и ей было трудно ссориться с Джунипер и не волноваться, что это вернет их отношения к тому, что было раньше. – Я так рада, что ты цела! Придя к дому Готорнов, я чуть не побежала тебя искать, когда поняла, насколько опасно снаружи.

– А я – тебя, – ответила Вайолет, вспоминая, как Харпер с Айзеком не дали ей пойти на такой риск. – Ты тоже прости меня за мою реакцию. Просто мне было трудно принять то, что ты скрыла от меня столь важное о Четверке Дорог.

– Я сожалею, что мне не хватило храбрости рассказать тебе правду раньше. Но теперь все в прошлом.

Вайолет замешкалась.

– Не совсем.

Отдых в больнице дал ей время все обдумать. Зверя и Ричарда не стало. Правда, которую Джунипер так долго скрывала, могла предаться забвению, если они ей позволят рассыпаться с той же легкостью, как переливчатый пепел.

Но к этому времени Вайолет поняла: самую большую опасность для Четверки представлял не Зверь и не Серость. А их бесчисленные секреты.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Джунипер.

– Я хочу, чтобы мы открыли жителям правду, которой они всегда заслуживали. О том, что на самом деле произошло с основателями.

– Вайолет, – Джунипер поджала губы. – Ты знаешь, что мы не можем этого сделать.

– Почему?

– Потому что кто-то другой может повторить ошибку наших предков. Вам вчетвером хватило доблести отказаться от силы. Но мир не такой.

– Я знаю, – ответила Вайолет. – Но к этому нужно стремиться. Нашим предназначением всегда было охранять лес, верно? Я не вижу причин для перемен в этом отношении. Но мы не можем оберегать его при помощи вранья. Мы должны быть честными, рассказать, как облажались наши предки. Даже если это выставит нас в плохом свете. Даже если люди не смогут нас простить.

Джунипер была права: в мире полно людей, таких же как Ричард. Таких же, как Церковь Четверки Богов. Но Вайолет надеялась, что в нем также много людей, как она, Айзек, Мэй, Харпер и Джастин. Если они правильно подадут эту историю.

– Будет нелегко, – продолжила Вайолет, сжимая руку матери. – Нас могут возненавидеть. Но если это поможет предотвратить повторение нашей истории, то оно того стоит.

– Ох, Вайолет, даже не знаю, от кого тебе досталась эта храбрость.

– А я знаю, – тихо произнесла она, глядя на женщину, которая прошла сквозь ад и каким-то чудом вышла с другой стороны.

Вайолет три дня залечивала свои раны и еще одну ночь провела под наблюдением врачей, прежде чем ее отпустили домой. Как ни странно, Августа Готорн отнеслась к ее предложению благосклоннее, чем Джунипер. К тому времени, как Вайолет вернулась в школу, Августа выступила с публичным заявлением и описала факты произошедшего, после чего быстро ушла с поста шерифа Четверки Дорог.

Это объявление вызвало нежелательный интерес – косые взгляды, слухи, странные сообщения. Вайолет изо всех сил старалась их игнорировать. Ей стоило сосредоточиться на делах поважнее – например, на собственном восстановлении. Но от ее внимания не ускользнуло, что Августа стала проводить гораздо больше времени в поместье Сондерсов.

Поэтому ее ничуть не удивило, что через неделю после возвращения из больницы мать села с ней и толкнула неловкую речь об изменениях.

– Я понимаю, что год выдался трудным, – начала Джунипер, – и я обещала быть с тобой честной, так что, чтобы между нами все было полностью прозрачно…

– Я знаю, что вы с Августой снова вместе, – перебила Вайолет, чем заслужила тяжкий вздох и довольно унылый взгляд со стороны Джунипер. – Что? Ты думала, я не замечу, что она практически переехала к нам?

– Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неудобно, – сказала Джунипер, смущенно выкручивая руки. – Я понимаю, что у нас сложная история, и вы с ней не всегда ладили…

Вайолет много об этом думала в последнее время. Мэй открыла им всю правду о прошлом Августы, и пусть это не оправдание, но она позволила взглянуть на женщину с другой стороны. Джунипер с Августой многое потеряли. В глубине души Вайолет радовалась, что они нашли друг друга. Через несколько месяцев она все равно уедет в колледж и не будет мешать счастью, ради которого они обе так отчаянно боролись. По крайней мере, до тех пор, пока Августа будет следить за своим поведением.

– Мама, все нормально, – ласково произнесла Вайолет. – Просто скажи ей, чтобы она перестала для нас готовить, потому что она в этом ужасна.

И на этом тема была закрыта.

Впрочем, было кое-что еще, чего Вайолет старательно избегала. Кое-что, что она хорошо наловчилась отодвигать на задворки сознания. Но так не могло продолжаться вечно, и это «кое-что» настигло ее вскоре после разговора с Джунипер об Августе. Она сидела за пианино и подбирала последние ноты для «Серой сонаты». Изначально Вайолет планировала, что ее последняя часть будет громкой и яростной, с акцентом на миноре, прежде чем мелодия перейдет в тревожную тишину. Но теперь, узнав историю целиком, она решила изменить тональность. Вернуть аккорды в мажор, всего на секунду, а затем снова сыграть в миноре.

Она не хотела, чтобы все это забылось. Но она надеялась, что все это будет прощено.

Орфей дремал на диване рядом со скамьей. Вайолет беспокоилась о нем, но хоть связь между ними и исчезла, он был в полном порядке. Той магии, что они отдали лесу, было определенно достаточно, чтобы поддерживать в нем силы – он принадлежал Четверке Дорог и явно наслаждался своей второй жизнью, в которой стал постоянным господином и повелителем поместья Сондерсов.

Вайолет игралась с последовательностью аккордов, думая о последних секундах в Серости, когда мир разрушился вокруг нее, как вдруг в музыкальную комнату зашел Айзек. Раны на ее боку заболели, пока она смотрела, как ноябрьское солнце лилось через окно и подчеркивало остроту его носа, изгиб скул, то, как его волосы отрасли в спутанное гнездо кудряшек за ушами.

– Привет, – тихо сказал Айзек. – Думаю, нам нужно поговорить.

Сердце Вайолет пропустило удар.

За последние месяцы они с Айзеком многим поделились друг с другом. Но прежде она уже путала его порядочность с романтическими чувствами и не собиралась повторять эту ошибку.

Поэтому Вайолет решила отдалиться от него. Забыть о нем. Разумеется, она сердечно поблагодарила его брата за спасение ее жизни и была вежливой с Айзеком. Но еще отстраненной. Только таким образом можно было избежать позора в конце всего этого.

– Ты мог и позвонить, – ответила она.

– Ты игнорируешь мои звонки и сообщения. Я был вынужден прийти лично – Айзек подошел к скамье и заглянул Вайолет за плечо. – Ты закончила сонату?

– Вроде того, – Вайолет нахмурилась. – Она по-прежнему нуждается в тщательной доработке.

– Это все равно лучше, чем что-либо, что я смог бы написать. – Он стоял так близко, что край его фланелевой рубашки задевал ее плечо. – Как проходит твое восстановление? Тебе уже лучше?

– Врачи говорят, что, вероятно, от ран останутся шрамы, – Вайолет отодвинулась от него и поправила папку с нотами. – Но я буду в порядке.

– Шрамы – это не так уж плохо, – сказал Айзек, присаживаясь рядом с ней. Вайолет заметила, что он перестал прикрывать свой шрам на шее, но пыталась не подавать виду. Не то чтобы он демонстрировал его, но уже и не скрывал. – По крайней мере, это лучше, чем альтернатива.

– Ты имеешь в виду смерть, – сухо ответила она. – Говори прямо, Айзек. Думаю, к этому времени мы вместе с ней хорошо знакомы.

Он грустно улыбнулся.

– Вообще-то, поэтому я и пришел.

– Чтобы поговорить о смерти?

– Нет. Чтобы поблагодарить тебя. За последние несколько месяцев ты заставила меня переосмыслить то, как я справлялся со своей травмой. Думаю, это изменило меня к лучшему. И еще я хотел сказать, что понимаю… почему ты меня избегаешь.

Вайолет с ужасом повернула к нему голову. Ее щеки залились румянцем.

– Правда?

– Да. Я столько всего взвалил на тебя… Ты прекрасно отреагировала, но, само собой, тебе нужно время, чтобы все осмыслить. То, что со мной произошло… людям нелегко с таким справиться. В смысле даже я еще не понял, как с этим справиться. Я нашел психотерапевта и уговариваю Габриэля пойти со мной. Но впереди меня ждет длинная дорога. В общем, – он пожал плечами. – Что-то я увлекся. Суть в том, что я понимаю, почему ты отстранилась.

Он был так очарователен и глуп в своем заблуждении, что Вайолет не сдержалась. У нее вырвался смешок.

– Черт возьми, Айзек! Ты думаешь, я избегаю тебя из-за твоего тяжелого прошлого? Ты ведь помнишь, какое у меня прошлое? Я рада, что ты осознаешь, насколько ужасно то, что ты мне рассказал, и ищешь помощи. Но я также понимаю, насколько большим шагом для тебя было вообще мне открыться.

– О… Просто я думал… В смысле, я не хотел быть для тебя обузой.

– Ты не обуза, – Вайолет села к нему лицом. Она не хотела ранить его своим поведением, но теперь видела, что просчиталась. – Нет абсолютно ничего, чем ты мог бы меня отпугнуть. Клянусь тебе.

– Ничего? – тихо произнес он и внезапно посмотрел на нее с неким напряжением, которое очень напоминало нервозность.

– Ничего.

– Ладно, – кивнул Айзек, и следующие слова полились из него потоком, словно дамбу прорвало. – Потому что я хочу пригласить тебя на свидание, но не знаю как. Я хочу сделать все правильно, но меня пугает до чертиков мысль, что я с легкостью могу все испортить.

Боль в груди Вайолет преобразилась в теплый, изумленный прилив симпатии. Она тут же вспомнила последние несколько месяцев и впервые увидела другую историю. Ту, в которой два человека мало-помалу открываются друг другу, несмотря на то, что пережили достаточно страданий, чтобы их хватило на всю жизнь. Ту, в которой они узнают, как залечить свои раны. Ту, в которой они напуганы, но это значит лишь то, что они важны друг для друга.

– У меня есть идея, – прошептала она, – как тебе сделать это правильно.

– Да?

– Ага. – Может, кто-то на ее месте притворился бы скромным, но Вайолет никогда не разбиралась в этих тонкостях. И если Айзек намерен с ней встречаться, ему придется смириться с этим, так что нет смысла притворяться кем-либо другим. – Ты можешь перестать нервничать и просто поцеловать меня.

Его губы расплылись в удивленной улыбке.

– Ну, если ты настаиваешь.

Айзек подался вперед. Поначалу поцелуй был медленным и нежным; Вайолет чувствовала их напряжение, страх сделать что-то не так.

Последние месяцы в Четверке Дорог были отведены завершениям историй, попыткам отпустить прошлое. И в свете всего этого Вайолет решила, что устала бояться. Устала оберегать себя от счастья.

Поэтому она позволила себе погрузиться в этот момент. Его руки обнимали ее за спину, ее – обхватывали его за шею, комната вокруг них была наполнена теплым золотистым сиянием солнца, опускающегося за деревья.

Пришло время наконец-то строить что-то новое.

Они решили встретиться у озера – вполне подходящее место, по мнению Харпер, даже несмотря на то, что на дворе был декабрь и погода не собиралась под них подстраиваться. Вода начинала замерзать, края берега покрылись тонкой коркой льда, который не растает до весны. Но лучше уж встретиться снаружи, чем в коттедже Карлайлов. Мало-помалу ее отношения с семьей налаживались, и в целом она была рада, что вернулась. Однако, по чему Харпер не скучала, так это по необходимости делить с кем-то комнату. Такое понятие, как личное пространство, полностью отсутствовало в доме Карлайлов, и она не хотела говорить с Джастином перед своими родичами, у которых появилась жуткая привычка причмокивать в их присутствии.

– Случилось что-то слишком важное, чтобы написать об этом в сообщении? – кончик носа Джастина уже покраснел от холода, вокруг его подбородка был обмотан огромный серый шарф. Каждый раз, когда Харпер смотрела на него, она по-прежнему испытывала облегчение за то, что серебряные вены и переливчатые слезы исчезли.

Но сегодня его вид не вызывал у нее радости, а наоборот, наполнял ужасом.

Харпер сделала глубокий вдох и выпалила:

– Я поступила.

Она не ожидала, что это получится так рано, но когда она вернулась днем из школы, то обнаружила дома письмо. Досрочное поступление в Университет штата Нью-Йорк – в который она и хотела попасть – и увесистый пакет финансовой помощи в качестве поощрения в придачу.

Джастин тут же расплылся в улыбке и заключил ее в объятия.

– Это же превосходно!

– Да, – Харпер отстранилась. – Но я собираюсь принять их приглашение. А значит…

Его лицо изменилось.

– Значит, ты уедешь этим летом.

Она кивнула.

Последние несколько недель выдались странными. После уничтожения Серости они с Джастином сошлись на том, что сейчас им важно сосредоточиться на своих семьях. Это было необходимо, чтобы выдержать пристальное внимание города, и Харпер намеревалась исполнить свое обещание Сету с Митси и по-настоящему стать частью их жизни.

Теперь жители знали, что произошло. Харпер снова морально приготовилась к их презрению, но они скорее испытывали шок, чем что-либо еще. Тот факт, что первые основатели солгали, вызвал потрясение у всей Четверки Дорог, и Харпер заметила изменения не по тому, как жители стали относиться к ней и ее друзьям, а по тому, как они стали относиться к самому городу.

Портреты основателей вынесли из городского архива и спрятали глубоко на складе, а ратушу начали ремонтировать. Им назначили нового шерифа, который не имел никакой связи с основателями. Мэр Стори профинансировал уборку города: люди помогли убрать мусор из леса, раз уж он теперь не заразен. Вокруг символа основателей по-прежнему росла роща деревьев, их корни медленно пробивались сквозь камень. Но все были слишком напуганы, чтобы пытаться их выдернуть.

Харпер наблюдала за всем этим с полным осознанием, что позволяет жизни идти своим чередом и не стремится к свободе, за которую так отчаянно боролась. А затем Вайолет с Айзеком начали встречаться, решение о колледже было принято, и она поняла, что не может больше откладывать этот разговор.

– Дело в том, – начала она, – я понимаю, что до этого еще не далеко. Но еще я понимаю, что ты останешься.

Джастин кивнул.

– Я не могу бросить Мэй и маму.

– Я знаю, – кивнула Харпер. А затем замешкалась.

Она хотела его, а он хотел ее. Это было ясно, и уже довольно давно. Но Харпер очень устала от Четверки Дорог. Последние недели она думала о том, как хорошо было бы оставить все позади, ведь теперь у нее имелась такая возможность. Все закончилось, и она была готова уехать. Чтобы узнать, кто она в мире без основателей, монстров и крови.

Но Харпер не могла этого сделать, встречаясь с Джастином Готорном. Он всегда будет такой же частью города, как дерево, в честь которого названа его семья, и Харпер никогда не попросит его стать кем-то другим. Но и она не собиралась становиться кем-то другим ради него.

И хоть Харпер понимала, что у их отношений истекает срок годности, что если она поцелует его сейчас, это лишь вынудит их повторить этот же разговор в не столь далеком будущем, часть ее все равно хотела это сделать.

Она снова подумала о том, сколько всего они пережили. Лучше они покончат с этим сейчас – чем дольше тянуть, тем больнее им будет.

– Из нас не выйдет пара, – прошептала Харпер дрожащим голосом. – Не при таких обстоятельствах.

Она всмотрелась в лицо Джастина, отчаянно ожидая его реакции, но оно не изменилось.

– Я люблю тебя. – Слова звонко прозвучали в морозном зимнем воздухе и раскатились между высокими, темными скелетами деревьев. – И, думаю, мы вдвоем знаем, что ты заслуживаешь выбраться отсюда безо всяких сдерживающих обстоятельств.

На ресницах Харпер начали подмерзать слезы.

– Прости. Мне жаль…

– Неправда.

Его улыбка сломала что-то внутри нее, вызвала мощные волны фантомной боли. И тогда она поняла, что на подсознательном уровне Джастин этого ждал. Что он был готов с этим смириться. Харпер обняла его, плача на его груди, и Джастин прижимал ее к себе до тех пор, пока она не была готова отпустить его.

Однажды эти чувства пройдут. Они вырастут, двинутся дальше, и он превратится в далекое воспоминание или, быть может, даже друга.

Но это не спасало ее от невыносимой грусти сейчас. Поэтому, когда Джастин ушел, Харпер не пошла домой – вместо этого она направилась по знакомой тропе через лес к припорошенному снегом крыльцу Сондерсов. Когда Вайолет открыла дверь и увидела слезы на ее лице, то молча обняла подругу.

– Мальчишки, – выдавила Харпер, и Вайолет отвела ее в гостевую комнату, в которой Харпер жила несколько недель; комнату, в которой, как твердо заявила Вайолет, ей всегда будут рады.

– Плачь, сколько хочешь, – сказала она, когда они сели на полу. Орфей расхаживал по краям шерстяного ковра, его полосатая шерстка блестела в свете свечей, которые зажгла Вайолет. Они служили напоминанием о тех отчаянных минутах, которые они провели у Айзека в ночь, когда Харпер думала, что ее миру действительно пришел конец. – Здесь тебя не осудят.

– Меня просто это бесит! – выпалила Харпер. – Я знаю, что поступила правильно, но мне все равно больно.

– Разумеется, сейчас тебе больно, – ответила Вайолет. От мигающих огоньков свечей на стенах выплясывали тени. – Но так не будет вечно.

– Ты действительно так думаешь?

Вайолет улыбнулась.

– Я это знаю. Ты была достаточно сильной, чтобы расстаться с ним. Это значит, что ты достаточно сильная, чтобы также забыть о нем.

Харпер положила голову на плечо подруги, борясь со слезами. Но теперь они лились по другой причине.

Вайолет была права. Она – Харпер Карлайл. Девушка, которая подняла каменную армию. Девушка, которая помогла всех спасти. Девушка, которая наконец могла вернуться домой; мягкая, сильная и более мудрая, чем была несколько месяцев назад.

И впереди нее простиралось будущее, наполненное до краев бесконечными возможностями.

В мавзолее было тихо. Айзек стоял в тени праха своей семьи, смотрел на таблички, тянущиеся до потолка, и чувствовал тяжесть последних нескольких лет на своих плечах.

– Я считаю, что это должен сделать ты, – сказал Габриэль.

Айзек повернулся. Они оба приоделись в галстуки и пиджаки, которые на них не сидели, и было трудно не думать, что они нарядились в костюмы. Словно дети, играющие во взрослых, цепляющиеся за то, к чему никогда не будут готовы. Он намеренно не застегивал воротник, не то чтобы гордо, но честно демонстрируя свой шрам.

– Уверен? – спросил Айзек, и слово отразилось от стен.

Его ладони больше не мерцали от силы, и, несмотря на то, что он ожидал почувствовать облегчение, избавившись от нее, по правде, он немного скучал. Но расставание с силой стоило этого покоя. Единственная достойная жертва, которую когда-либо приносила его семья.

– Да, – кивнула Габриэль, передавая ему небольшую урну, в которой хранился прах их матери. – Уверен.

Решение отключить Майю Салливан от системы жизнеобеспечения было нелегким. Но после всего случившегося оно далось ему легче, поскольку теперь Айзек знал, что больше никому не придется страдать так, как ей. Правда заключалась в том, что его мать умерла в день ритуала, но Айзек смог это признать только сейчас. На той больничной койке лежала не она, как и в этой урне хранилась не она, однако Айзек все равно чувствовал скорбь.

Еще одна потеря, которую ему придется вынести. Но, по крайней мере, ему не придется делать это в одиночку.

Он с трудом сглотнул и поставил урну Майи в нишу рядом со своими братьями, а затем осторожно закрыл ее. Рядом с табличками Калеба и Исайи блестела новая.

МАЙЯ САЛЛИВАН

Он гадал, правильно ли хоронить ее здесь, но было приятно знать, что в какой-то мере они всегда будут рядом друг с другом. Его взгляд скользнул к той части мавзолея, откуда убрали мемориальную доску Ричарда Салливана.

– Какой же подонок, – пробормотал Айзек.

– Расскажи мне об этом, – мрачно согласился Габриэль.

Когда все немного успокоилось, Айзек узнал, что за внезапным побегом Габриэля стоял Ричард Салливан. Он загнал его в угол в гостинице и сказал, что Августа с Джунипер лгали о Четверке Дорог, что от болезни никак не избавиться. Габриэль запаниковал и прислушался – он узнал в Ричарде отца Джастина с Мэй и подумал, что тот знает правду. Айзек понимал, почему Габриэль дал деру. Взрослеть трудно. Но важно лишь то, что он вернулся.

Кровожадность Ричарда положила всему начало. Теперь Айзек это знал. Но, вопреки всему, они положили этому конец.

– Я скучаю по ней, – это единственная надгробная речь, на которую он был способен. – По всем ним.

– И я, – ответил Габриэль. – Но я думаю, что они бы нами гордились.

Брат приобнял его за плечи, и пока они стояли там, внутри мемориала ложным богам и воображаемым монстрам, Айзек ощутил глубокое облегчение.

Вся четверка ждала Габриэля с Айзеком в его квартире. Харпер рассматривала книги, Мэй убиралась на кухне, Джастин с Вайолет сидели на диване и явно о чем-то спорили, когда он распахнул дверь.

– Я же говорил, что это необязательно, – слабо возразил Айзек, не зная, к кому конкретно он обращался.

Они отнеслись с пониманием, когда он объяснил, что хочет, чтобы на похоронах присутствовали только они с Габриэлем, но остальные настояли на том, чтобы помочь ему после. Они слишком хорошо знали Айзека и понимали, что он не сможет не согласиться. Это жутко бесило.

– Мы твои друзья, – едко сказала Мэй, выглянув с кухни. – А теперь к делу. Мы вас похищаем.

– Вряд ли это можно назвать похищением, если ты предупреждаешь о нем, – заметила Харпер. – Или если они заранее на него согласились.

– К тому же, – сказала Вайолет, тыча пальцем в Габриэля, – я уверена, что он бы всех нас завалил, если бы захотел.

– Эй! – воскликнул Джастин в ту же секунду, как Габриэль ответил: «Совершенно верно».

– Это все детали, – отмахнулась Мэй, а затем промаршировала мимо них и открыла дверь.

Снаружи стоял дубак – в декабре погода в северной части штата Нью-Йорк была определенно не пляжной, – но они нашли способ согреться. Возможно, это немного перебор – уничтожать алтарь, который стоял на заднем дворике его семьи. Но Айзеку было плевать. Они по очереди били его отбойным молотком, пока остальные подбадривали криками, и в конечном итоге от алтаря ничего не осталось, кроме щебня. Чтобы отпраздновать, они принесли полено из некогда зараженных деревьев и разожгли костер посреди пепла от дома его семьи. Бесспорно, это было опасно, но Айзек не находил в себе сил для тревоги.

Наблюдая за трещащим пламенем, он медленно выдохнул, и пар от его дыхания на секунду поднялся в воздух, прежде чем слиться со столбом дыма, тянущегося к небу.

– Теперь я тебя понимаю, – задумчиво сказала Вайолет. – Уничтожение имущества очень очищает.

Айзек не смог сдержать смех.

– К сожалению, я больше не могу делать это просто руками.

– Думаю, ты переживешь, – Вайолет легонько толкнула его плечом.

Айзек приобнял ее за спину, и она прильнула к нему, положив голову ему на плечо.

– Думаю, да.

– Я чувствую, как ты улыбаешься, – приглушенно сказала она. – Ты точно неженка.

– Это нельзя почувствовать.

– Но ты ведь улыбаешься?

Айзек рассмеялся, и через секунду Вайолет к нему присоединилась.

Четверка Дорог сделала все возможное, чтобы сломать его, но вот он здесь. И Айзек выжмет максимум из возможности, которую ему подарили. К нему вернулся брат, у него были преданные друзья и девушка, которая грела и утешала его не меньше, чем костер, который пылал на прахе его прошлого.

Он никогда не забудет, что здесь произошло. Но эти события больше не имели над ним власти.

Он залечит раны, вырастет и будет жить.

Эпилог

В лесу что-то есть.

Оно было там на протяжении всей жизни Мэй Готорн, но многое изменилось. Ее семья охраняет его. В прошлом, настоящем и будущем. Но теперь они охраняют его от людей, как Ричард Салливан. От людей, как их предки.

От людей, которые захотят забрать силу леса и подчинить его своей воле.

История, которую рассказывают основатели, довольно проста. Однажды был монстр, а теперь его нет. Все целы. Все в безопасности.

Она так же правдива, как большинство историй, что значит: и да, и нет.

Это правда, что Серости не стало. Больше не будет никаких трупов. Никаких зараженных деревьев, помимо тех, что порой являются ей в кошмарах.

Магия вернулась туда, где ей всегда и было место: в шорох листвы, падающей с деревьев. В полузакрытый глаз боярышника. В краткие мгновения, когда Мэй поворачивает голову и чувствует, что за ней кто-то наблюдает, чувствует его признательность… а затем это чувство проходит.

Она таится в бессмертном коте, который живет в черте города и по-прежнему ходит за Вайолет; в руинах, которые Айзек с братом решили уничтожить, чтобы похоронить свое прошлое.

Мэй знает, что потребуется много времени, прежде чем деревья вырастут, но иногда она ходит в лес и все равно им помогает. Порой приятно покопаться в грязи. А еще приятно, когда их пятерка приходит на вечеринки, и город воспринимает их как единое целое – эти детишки основателей всегда вместе, потому что от старых привычек трудно избавиться.

Августа нашла их семье психотерапевта. Поначалу Мэй отнеслась к этому скептически, но разговоры с незнакомцем об отце помогают, даже несмотря на то, что они обходят некоторые подробности стороной. Это позволяет им троим найти необходимые слова, чтобы начать исцеляться.

Она наблюдает, как ее друзья поступают в колледжи, и гадает, сдержат ли они обещание помнить обо всем, когда уедут. А затем, поздней весной, они вчетвером делают ей сюрприз.

– Это все, что мы смогли найти об основателях, – говорит Вайолет, доставая огромную папку из сумки, и вручает ее Мэй.

Они впятером сидят в лесу; читают книги или листают ленты на телефонах – это неважно, им просто нравится проводить здесь время. Тут они чувствуют себя в безопасности.

Мэй открывает папку и смотрит на первую страницу. Там сложены документы от каждой семьи; внутри поведана правда или, по крайней мере, столько правды, сколько они смогли раздобыть посредством фотографий, писем, ежедневников и песен. Прижимая папку к груди, Мэй понимает, почему они отдали ее ей: потому что кто-то должен рассказать эту историю. Об основателях, которые стали монстром, и о потомках основателей, которые помогли ему наконец обрести покой.

Той ночью она села под боярышником, держа в руках колоду Предзнаменований. Само дерево зажило, но на нем остались шрамы – глубокие рубцы в стволе от вен, которые некогда обвивали его. Он уже никогда не будет прежним, но он жив, и это все, о чем могла мечтать Мэй.

Она не осмеливалась прикасаться к картам с тех пор, как прошла ритуал много месяцев назад, потому что не хотела думать, что их связь с лесом оборвалась.

Но наконец-то она готова их отпустить.

Мэй делает глубокий вдох и начинает тасовать карты под покачивающимися ветками боярышника. В воздухе пахнет весной, надеждой и новым началом.

А затем она чувствует: дверь со скрипом открывается в ее разуме, и через нее просачивается что-то бессловесное. Оно звучит не так, как голос, к которому она привыкла, но Мэй все равно сразу же его узнает.

Это лес, который она так любит. Это ее неотъемлемое право. Это ее дом.

Медленное сердцебиение боярышника посылает вибрации по ее телу. А затем одна за другой карты начинают исчезать.

Благодарности

«Колода Предзнаменований» – это непростая и личная для меня книга. Я безумно благодарна всем, кто поддерживал меня на этом пути.

Келли Соннак – спасибо, что неустанно отстаивала дилогию «Пожирающая Серость» и мою карьеру в целом. Ты суперзвезда среди агентов. Также спасибо всей команде Andrea Brown Lit, особенно Море Бакли и Тарин Фагернесс за то, что занимались зарубежными продажами.

Ханна Алламан – спасибо, спасибо, тысячу раз СПАСИБО. Ты редактор мечты. Благодаря тебе я становлюсь лучше как писатель. Ты всегда в точности знаешь, что нужно моим книгам, чтобы поднять их на новый уровень. Для меня честь работать с тобой.

Спасибо Эмили Михан, Кристине Сондерс, Сил Балленджер, Даниэль Димартино, Элке Виллу, Дине Шерман, Джеки Де Лео, Тайлеру Невинсу, Мелиссе Ли, Гаю Каннингему, Мередит Джонс, Саре Либлинг и всем остальным в команде Hyperion. Особая благодарность Майку Хиту за волшебную обложку и Шие Центоре за иллюстрации. Мне было очень приятно работать с вами.

Переходим к моему британскому издательству: огромное спасибо всей команде Titan Books, особенно Лидии Гиттинс, Сэму Мэтьюсу, Джорджи Сэндисон, Наташе Маккензи и Саре Мазерс.

Аманда Фуди: ты всегда оказывала мне поддержку – начиная с бесконечных переписок и телефонных звонков, продолжая посиделками в гостиных друг у друга и заканчивая «мозговыми штурмами» в аэропорту, и ты ни разу не колебалась. Спасибо, что помогла мне произвести на свет эту дилогию, и за подарок в виде твоей невероятной дружбы.

Рори Пауэр: любые благодарности будут ничтожны на фоне того, как ты помогала мне разделать эту книгу и соединить ее заново, но все равно спасибо. Ты гениальная, добрая и заботливая, и мне очень повезло, что ты есть в моей жизни.

Моему культу: спасибо за вашу бесконечную любовь и поддержку. Хорошего партнера по критике трудно найти, не говоря уж о девятнадцати! Мне так повезло, что на моей стороне целая команда замечательных людей.

Моим друзьям-авторам: спасибо, что сочувствовали мне, держали за руку и присылали подходящие мэмы в нужный момент. Эта индустрия стала куда живее после вашего прихода.

Кэти Гарднер: спасибо за помощь с первой и второй книгами – она была неоценимой, и я очень благодарна за нее.

Андреа, Луис и Джоанна: с вами тремя я готова в любой день заключить опрометчивую сделку в лесу. (Кто сказал, что мы этого не сделали?)

Читателям, которые нашли моих лесных детей «на воле»: огромное спасибо за вашу поддержку.

Нове: пожалуйста, спи почаще. Ты вдохновляющее создание. А еще ты кошка, так что, пожалуйста, перестань прыгать по моей клавиатуре, пока я делаю важные дела. (Я знаю, что не перестанешь).

И Тревору, который много раз приходил с работы и обнаруживал меня на полу, пока я бормотала что-то о дырах в сюжете и арках персонажей: ты был прав. Я дописала книгу и люблю ее. Думаю, это значит, что ты можешь смело заявить: «А я говорил!»

Content

Эрман Кристина Линн
Колода предзнаменований

Часть 1 Семерка Ветвей

1

2

3

4

5

6

Часть 2 Тройка Кинжалов

7

8

9

10

11

12

13

Часть 3 Крестоносец

14

15

16

17

18

19

20

Часть 4 Зверь

21

22

23

24

25

Эпилог

Благодарности