Ирина Лобусова

Дневник призрака

Глава 1

Ночь с 31 октября на 1 ноября 1827 года, Одесса, побережье Большого Фонтана

— Не пристанем здесь, барин, — чумазый моряк в тулупе, подпоясанном веревочкой, перегнулся через шаткий борт рыбачьего баркаса, вглядываясь в ревущее, черное море. Несмотря на пронизывающий холод приближающейся зимы и штормов, был он без шапки, и, взъерошенные ветром длинные волосы его торчали на голове, напоминая средневековый шлем, страшный в ненастной ночи.

— Почему это? — Единственный пассажир рыбачьей посудины прислонился к шаткой дощатой перегородке, изо всех сил стараясь удержаться на ногах. Шторм еще не разыгрался вовсю, но белые гребни черных волн, поднимающиеся из глубины, выглядели тревожно. И над всем этим — над пенными гребнями, над черным морем — стоял гул, не проходящий, пугающий гул, в котором не было никаких человеческих звуков.

Это был рокот моря — страшный звук близкой непогоды, хорошо знакомый всем морякам и пугающе безнадежный для тех, кто никогда не отплывал далеко от суши. Этот звук говорил о силе, самой мощной и свирепой силе на земле, способной сломать человеческую волю, как тоненькую тростинку.

Казалось, в безбрежных недрах кто-то завел громовую, грохочущую машину, готовую вот-вот вырваться на волю и уничтожить всё, живущее на темной, ночной земле.

— Шторм к ночи будет, — объяснил терпеливо моряк, привыкший к ничего не понимающим в море пассажирам. За свой век он перевез их немало. В основном это были контрабандисты, сопровождающие товар иностранные купцы, ступившие на путь контрабанды ради быстрого обогащения и не всегда достигнувшие в том успеха. Были и беглые каторжники, и лихие люди, объявленные в царский розыск. Именно для всех них и существовал тайный морской путь, приносящий гораздо больше прибыли, чем обычная торговля рыбой.

— А сейчас что, не ночь? — удивленно произнес пассажир, с тревогой вглядываясь в черное небо, на котором уже невозможно было разглядеть туч.

— Э, барин… Да какая ж это ночь… — снова вздохнул моряк, изо всех сил пытаясь сохранять терпение, — к зиме темнеет рано. И девяти склянок не пробило. А вот часика за два до полуночи громыхнет. И хорошо бы подальше отойти… Ты покумекай, барин, пошто животом рисковать хочешь. Говорю тебе: не пристанем мы здесь, о мыс собьет. Вот видишь, никак не подойдем.

— Что ты имеешь в виду? — строго спросил пассажир.

— Приливом собьет. А коли шторм разыграется, то кинет прямиком на камни мыса Большой Фонтан. Знаю я, тута не раз ходил. Тут в спокойную погоду подходить надо, тихим днем. А не до тогда, когда море до тебя говорит.

— Море говорит? И что же? — усмехнулся пассажир.

— Говорит, — кивнул моряк, удивляясь про себя непонятливости пассажира, — говорит, что шторм будет. Нельзя к берегу подходить. Волной прилив собьет.

— Мне на берег надо, — сердито отрезал пассажир, оторвавшись от дощатой перегородки. Словно стремясь проверить слова своего перевозчика, он вцепился в самый борт рыбачьего баркаса, и хлипкое дерево застонало под его весом, — мне на берег надо до утра сойти. За что я тебе золото плачу?

— Понимаю, барин, ты щедро платишь, — вздохнул моряк, — да только нет такого золота, шоб морем командовать. Это не я ему говорю, а оно мне. А до утра ты поспеешь. Вот в море как отойдем, так я тебя до утра и доставлю. Попомнишь.

— А если утром шторм разыграется? Что тогда? Как доставишь? — снова усмехнулся пассажир, однако в усмешке этой не было ничего доброго.

— Ну, это как Бог, Господь наш Вседержитель управит, — перекрестился моряк, — не в моей-то власти, барин.

— Вот что, голубчик, ты мне тут шутки не шути! — Пассажир внезапно вытащил из-за пояса револьвер и взвел курок. — Ты не на того нарвался! Сказано тебе: на берег, значит, до берега пойдешь.

— Да ты хоть сто раз из пыркалки своей пуляй, а до берега не пойду! — скривился моряк. — Впрочем, — через минуту сказал он, — есть для тебя выход. Спущу шлюпку на воду, и коли не побоишься-то рискнуть, сам тебя на берег и свезу.

— Вот это другой разговор! — обрадовался пассажир, пряча за пояс револьвер.

— Э… лихой ты человек, смотрю, барин… — Моряк с укором покачал головой.

— Лихой, — уже совсем весело согласился пассажир, — а ты думал, кто по ночам-то под зиму по морю шастает? Оттого и денег много, что лихой. Так что, братец, ты мне зубы не заговаривай, а спускай-ка на воду шлюпку, да поспешим с Божьей помощью. Если пошевелишься, еще до шторма в море уйти успеешь. А я тебе золотишка-то прибавлю, не поскуплюсь.

Моряк бросился быстро готовить шлюпку, искоса поглядывая на пассажира и думая о том, что недаром этот тип с самого начала показался ему странным. И если б не полное безденежье, в котором оказался после того, как с неудачным рейсом его накрыла таможня и отобрала все, ни за что не взял бы его на борт.

Это был еще молодой мужчина, не старше 40 лет. Выглядел он и говорил так, как говорят и выглядят только благородные, а на благородных с деньгами у моряка был тот еще нюх! Одежда у пассажира была высшего сорта — ткань дорогая, а сукно — так из такого сукна только по Парижам и шьют. К тому же, цепочка для часов, брелоки и портсигар были из чистого золота — моряк подсмотрел, когда пассажир прикуривал сигару. И хотя сел он в Румынии, было видно, что прибыл проездом, через много стран.

Просьба отвезти его к одесскому побережью не выглядела странной. Странны были два армейских револьвера да охотничий нож. Этот арсенал моряк разглядел, когда мужчина входил в хлипкую единственную каюту, предназначенную для перевозки пассажиров. Он вошел на борт с одним саквояжем — и моряк подозревал, что в саквояже из оружейного арсенала может быть что-то еще.

Впрочем, и сам моряк, хозяин рыбачьего баркаса, и его малочисленная команда были приучены помалкивать обо всем, что видели, крепко держать язык за зубами. Тем и жили все это время, старательно перевозя контрабанду и людей. А потому странный пассажир попал в подходящее место — несмотря на все свои странности.

«Разбойник с большой дороги, — думал про себя моряк, — или того похуже — лихой убивец, бандит, по которому каторга плачет. Наверняка ждут его в Одессе головорезы, с которыми богачей будет как семечки лущить, на ножи выставлять. Ну да бог с ним, нехай лущит, раз мне золото платит. Только вот держать с ним надо ухо востро».

Моряк и рад был, что пассажир решил покинуть корабль и высадиться на берег. Оно-то и хорошо, если б не шторм. И почему нельзя было послушать разумного совета и переждать шторм в безопасном месте? Часом раньше, часом позже — чего тут вообще спешить? Но делать было нечего. Моряк помнил холодный блеск револьвера — он выглядел гораздо страшнее, чем море перед штормом. Поэтому выхода не было.

Вид черного штормового моря несколько поубавил решимость зловещего пассажира. Старая шлюпка качалась на волнах как яичная скорлупа в ведре с водой. Ужас внушала одна только мысль: лишь шаткие доски станут преградой для пугающей, черной пучины. Пассажир побледнел. Это было видно даже в тусклом свете корабельного фонаря, который матрос из команды держал над головой в то время, когда хозяин баркаса и мужчина по веревочной лестнице спускались в пляшущую на волнах шлюпку.

Привязанная канатом к борту баркаса, шлюпка была закреплена надежно, однако волны все равно перекатывались через борт. Соленые, острые брызги пенных морских барашков, гонимые ветром, накрывали их обоих, и было ощущение, что по лицам хлещут мокрые ветки деревьев, изо всей силы разрезая воздух.

— Отчаянный ты, барин, однако, — с неким подобием уважения произнес моряк, когда странный пассажир спрыгнул в лодку, опасно накренившуюся на правый борт. Веревочную лестницу тут же подняли наверх.

— Ну шутишь, барин? — переспросил он еще раз.

— Отвязывай! — жестко скомандовал пассажир, усаживаясь на скамью.

Моряк быстро отвязал канат и начал грести к берегу. Волны помогали ему, придавая лодке необходимую скорость.

— Видишь, барин, как к берегу несет, — сказал моряк, прерывая наступившую в лодке тишину, — на камнях точно бы разбились! Острые камни у берега. В борт суденышку камень — и поминай как звали. Насмотрелся я здесь такого.

— Как ты знаешь, куда плыть в такой темноте? — спросил пассажир, с тревогой вглядываясь в сплошную, плотную, как покрывало, тьму.

— Так не один год тут плаваю, — улыбнулся моряк, — море, почитай, как дом родной.

— Значит, берег близко? — Мужчина все еще с тщетной надеждой что-либо разглядеть смотрел вперед.

— До берега рукой подать! — уверенно ответил моряк.

— А что ж, тут люди не живут, что ли? — удивился пассажир.

— Как не живут? Барин, ты что? — не понял его моряк, орудуя веслами с такой силой, что на лбу его выступал пот, смешиваясь с солеными брызгами.

— Почему ж тут нет огней на берегу? Маяк или хотя бы костер? Для кораблей?

— Ты что, барин! Не зажигают огни у нас здесь! Плохое место, чтоб зажигать огни! Вот те крест, нельзя!

— Почему же? — в голосе мужчины снова послышалось удивление.

— Сколько душ погубили огни тут, что монастырь даже построили на холме, загубленные души отмаливать, которые огонь на камни приманил…

— Монастырь, вот как? — заинтересовался пассажир. — А ну расскажи!

— Да, монастырь, барин, с 14 года стоит. Свято-Успенский мужской монастырь. Там и странноприимный дом есть. Ты, барин, как пристанем, в город не ходи, лихие люди по ночам здесь бродят. Ты лучше в странноприимном доме у монахов пережди, а как рассветет, по своим делам пойдешь.

— Так я и сделаю, — очень серьезно отозвался пассажир. — Плохая идея — по ночам в непогоду бродить. А что же монахи, всех странников принимают?

— Божьи люди они, — оставив на мгновение весло, моряк быстро перекрестился. — О душах, загубленных в море, молятся. Обо всех душах.

— Так что ж это за место такое, где построили монастырь? Ты начал говорить, так расскажи! — В голосе пассажира зазвучал настоящий интерес.

— Плохое тут место, камни. К берегу просто так не пристанешь. А в ненастную погоду так особенно. Ко дну корабль сразу пойдет. Там, на холме, наверху, было поместье барина одного. Говорили, родом он был из молдавского княжества. Александр Теутул его звали вроде.

— Да, верно, — кивнул пассажир, — я слышал о нем. Ты дальше продолжай.

— Так вот, лихой был барин, — начал моряк, не забывая налегать на весла. — И очень богатый. Поговаривали… А это совсем недавно было, еще живы те, которые за то все помнили. И мне тогда, лет тринадцать назад, говорили, как вот сейчас помню…

— Ты кота за хвост не тяни! — рассердился пассажир. — Дальше давай!

— Я и не тяну, барин. Это присказка такая. Сказка будет впереди, — вздохнул моряк, сдерживаясь явно потому, что вспомнил о двух револьверах. — Так вот. Злой был тот барин, лихие дела делал. И поговаривали, что в ненастные ночи он специально на берегу огни разжигал, большие костры заводил… Ну, чтоб заманивать суда на острые камни. На кораблях-то думали, что это маяк показывает прямо путь к пристани. И шли на острые камни и разбивались. А люди барина этого потом ценные вещи с разбитых судов собирали. И потому был он очень, очень богат. Многих так он погубил. И вот в одну ночь, как всегда, велел он разжечь большой костер на берегу, на холме, высоко, чтоб далеко в море его было видно. А ночь была ненастная, штормовая, к берегу ни за что не пристать. И разглядели этот огонь с греческого судна. Оно-то в чужих водах было, не знало, как в безопасное место спрятаться. А тут — огонь на берегу, значит, порт. Очень люди на судне том обрадовались. И капитан велел взять курс на огни — прямиком на острые камни. В общем, когда поняли они, что это камни, было уже поздно — корабль попал на них на большой скорости и затонул прямо там, у берега. Все греки погибли…

— Да, печальная история, — вздохнул пассажир, — однако мародерство на опасных рифах — не новость. В Средиземноморье на островах большинство местных рыбаков так живут… На Мальте, к примеру, есть целые семьи, которые разбогатели таким способом.

— Да ты дальше слушай, барин, — бесцеремонно перебил его моряк, — что дальше-то было…

— Ну, говори! Хороша побасенка, — насмешливо фыркнул мужчина.

— Погибли, значит, все они на том греческом корабле… — Рассказчик сделал вид, что пропустил колкую реплику мимо ушей, — а среди них парнишка один был… Совсем молоденький. И на груди у него медальон был совсем простой с ликом Пречистой Богородицы, из дерева вырезанный, на веревочке. Тело его на камни выбросило вместе с остальными. Люди барина взялись погибших обыскивать, один глядь — медальон, рванул с шеи. А потом понял, что простой он, дешевый, мертвого и в море выбросил. Ну и парнишку туда же отправил.

И в ту же ночь явилась к лихому барину сама Богородица призвать его к ответу. Да так страшно явилась, что барин всю ночь на коленях стоял и стер их до кости. Плакал кровавыми слезами. А наутро велел отдать свое поместье церкви и на этой земле выстроить монастырь во искупление своих грехов. Землю бесплатно отдал, а через несколько дней и помер… И выстроили в бывшем поместье барина мужской монастырь — Свято-Успенский, в честь Святой Богородицы, Успения Богородицы. И случаются в этом монастыре с тех пор разные чудеса. А Богородица считается покровительницей здешних мест.

— Ты сам-то в эти чудеса веришь? — усмехнулся пассажир.

— Верю, барин, — снова перекрестился моряк. — Человек я верующий. В кого еще верить? А Богородица — она тех, кто в море, всегда спасет.

— Ну-ну, — ухмыльнулся странный пассажир и до самого берега больше не проронил ни единого слова.

К берегу подошли удачно — моряк действительно знал все опасные места и смог избежать их даже в темноте. Вскоре лодка уткнулась носом в песок.

— Ну, слово свое ты сдержал, — развязав кошелек, пассажир высыпал на ладонь моряка несколько золотых монет.

— Благодарю, барин, — закланялся тот до земли, — благодарю, благодетель ты мой…

— Прибавил, как и договаривались. А теперь скажи, куда мне идти, чтобы попасть в монастырь?

— Пойдем, покажу, — моряк повел его по берегу и вскоре вывел к небольшой тропке, вьющейся среди камней.

— Вот, барин, сюда и иди, — моряк указал рукой, — все вверх и вверх, не сворачивая, и дойдешь до места. Прямиком к самим воротам выйдешь. Там и постучишь. Час поздний, но странников они пускают.

— Еще раз благодарю, — мужчина вступил на тропу.

Моряк, развернувшись, быстро заспешил к своей лодке, стремясь быстрее попасть на баркас, чтобы переждать шторм в безопасном месте.

А странный пассажир шлюпки уверенно зашагал вверх. Идти ему было тяжело. Усилившиеся порывы ветра бросали мелкий песок прямо в глаза. Кроме того, тропа поднималась круто, ноги разъезжались в песке, а держаться было не за что — по бокам росли только чахлые кустики.

Однако мужчина уверенно справлялся с трудностями. Стиснув зубы, он стремительно продолжал идти вверх.

Шторм усиливался. Снизу доносился разъяренный рев уже сильных и мощных волн. Кроме того, ветер принес ледяной холод, от которого стыла кожа, как в самые студеные морозы. Когда мужчина поднялся наверх, у него болели и слезились глаза.

Но мужество его было вознаграждено. Перед ним выросли деревянные ворота монастыря, обитые листовым железом. Разглядев у запертой калитки небольшой колокол, мужчина дернул за старенькую, вытертую веревку. Раздался пронзительный звон. Человек стал ждать.

Через время калитка отворилась, и в щель выглянул монах, возраст которого в темноте определить было невозможно.

— Простите, я путник. Сбился с дороги, — заговорил купец. — Вы не могли бы впустить меня переждать непогоду? Я слышал, у вас есть странноприимный дом.

— Как ты добрался сюда? — отозвался монах.

— Морем, на лодке.

— Заходи, сын мой, — монах отворил калитку пошире, и мужчина ступил на вымощенный каменными плитами двор.

Только во дворе монастыря, освещенном тусклыми масляными фонарями, стало видно, что отворивший калитку монах сгорблен и стар. Он провел прибывшего к дощатому двухэтажному дому недалеко от ворот. Завел в комнату на первом этаже с очень скудной обстановкой — кроме простой деревянной кровати, стола, табуретки, там ничего больше не было. На стене висело огромное распятие, вырезанное из дерева. А единственное окно комнаты выходило на запертую церковь. Заведя гостя в жилище, старик-монах удалился.

Дверь отворилась, оторвав купца от созерцания всего этого. На пороге появился высокий монах средних лет с окладистой черной бородой. На черной рясе ярко выделялось серебряное распятие, блеснувшее в свете керосиновой лампы, стоящей на столе.

— Добро пожаловать, сын мой! — Монах остановился в дверях, сурово глядя на ночного гостя. — С какой целью в наших краях?

— Я купец, сопровождаю товары на корабле. Меня ждут деловые партнеры в Одессе. Но начался шторм, и корабль изменил курс в открытое море. Я попросил высадить меня на берег, чтобы не терять время. Меня привезли на шлюпке. А товары мои через несколько дней придут в порт.

— Откуда ты узнал про нас?

— Моряк рассказал. Советовал переждать непогоду.

— У тебя есть документы?

— Вот, — порывшись в саквояже, мужчина протянул монаху бумаги — паспорт и подорожную.

— Стефан Теутулов, — по слогам прочитал монах, — подданный Австро-Венгерской империи. Постоянное место жительства — Вена.

— Все верно. Но я много путешествую, — сказал мужчина.

— Вижу, бывал уже в наших краях.

— Да, несколько раз.

— Прости за предосторожность, но мы хотим знать, кого впускаем в свои стены. Лихих людей вокруг много, — сурово проговорил монах.

— Я понимаю, — кивнул мужчина.

— Что ж, ночь можешь переждать здесь. Ты наверняка голоден. Кухня уже закрыта, но хлеб и воду тебе принесут.

— Сколько я вам должен, святой отец?

— На свое усмотрение. Мы не берем денег с тех, кому оказываем милость.

— Я богатый человек. Я вам заплачу.

— Воля твоя. Но у меня есть одно условие.

— Я внимательно слушаю.

— Ты католик, так?

— Да, я принадлежу к Римской церкви.

— Это не имеет значения, — покачал головой монах. — Мы радушно принимаем у себя всех нуждающихся. Однако условие такое — ты не должен расхаживать по территории монастыря. До рассвета ты обязан находиться в своей комнате. Выйти сможешь только после утренней молитвы.

— Я с радостью лягу в кровать и засну, и никуда не буду выходить! — горячо воскликнул прибывший. — Я пережил штормовую ночь в открытом море, потом опасный переход на лодке в темноте. Все, что я хочу, только лечь в кровать и закрыть глаза. Вам не о чем беспокоиться.

— Хорошо, — кивнул монах, — мы не любим непрошеных гостей там, где мирянам путь запрещен.

— Вам не о чем беспокоиться, — повторил мужчина с убежденностью.

— В твоей вере завтра праздник Всех Святых, — сказал монах, и глаза его недобро блеснули, — эту ночь лучше провести в четырех стенах.

— Я слышал о чем-то подобном, но не интересовался подробно. Я коммерсант, а не теолог. И я не любопытен.

— Спи с миром, сын мой.

Развернувшись, монах ушел. Мужчина подошел к окну, из которого отчетливо просматривался двор перед церковью, думая увидеть фигуру выходящего от него монаха. Однако он не появился. Значит, монах продолжал находиться здесь, в здании.

Дверь снова отворилась. Молодой монашек поставил на стол кувшин с водой и глиняную миску с большим куском хлеба.

— Я хотел спросить, когда утренняя молитва, — обратился к нему мужчина.

Монашек показал жестом, что он немой, и быстро вышел. Чувствуя себя не в своей тарелке, купец сел на кровать.

Глава 2

Ночь с 31 октября на 1 ноября 1827 года, Одесса, Свято-Успенский патриарший мужской монастырь.

За стеной послышались шорохи, еле различимое бормотание, которое, впрочем, быстро стихло. Скрипнула деревянная кровать.

Отпив из кувшина тепловатой, пахнущей болотной тиной воды, мужчина вновь подошел к окну. Вышла полная луна. Яркий серебристый диск выплыл из-за шпиля церкви, заливая пространство ослепительным, блестящим светом. Он был так необычен, что казалось — плиты двора покрыты перламутром. И эти сияющие частицы отражают лунный свет так, что рябило в глазах.

Благодатная тишина и покой заполняли все пространство, словно расширившееся в этом таинственном, мерцающем свете. Купцу вдруг подумалось, что существуют на свете места, одно прикосновение к которым способно очистить душу.

Он был странником. Вел бурную, авантюрную, не всегда правильную жизнь. Его жизненный путь был похож на желтый осенний листок, подхваченный ураганным ветром. В его жизни, на переплетении причудливых нитей его судьбы было много всего… Не было только этого удивительного чувства умиротворения и покоя, который вдруг снизошел на его душу.

Что повинно было в том — спасение от бурного моря, холод этой ночи или атмосфера монастыря, выстроенного над бушующей бездной свирепых, разрушающих все на пути своем волн? Он не знал. И не хотел об этом думать.

Просто подошел к столу и потушил фитиль лампы, чтобы не спугнуть это драгоценное блаженство покоя, каким-то чудом сошедшее на него. Затем лег на кровать прямо в одежде и закрыл глаза.

Сколько времени прошло, купец не знал. Сладкая дрема охватила его, закружила в туманном облаке безразличия ко всему на земле. Сон уже подкрадывался даже к тем мыслям, которые по обыкновению появляются только с наступлением ночи. Блаженное чувство расслабленности охватывало все его тело, вынуждая прекратить сопротивление этому забытью.

Вытянувшись на спине, мужчина наслаждался этим расслабленным состоянием. Дыхание его стало тихим и ровным, почти как у спящего человека. Как вдруг…

Тягучий, пронзительный звук колокола прорезал ночь, вырвал его из сонного забытья. Звук был таким резким, что купец испытал нечто вроде физической боли.

Колокол ночью? Это было так неожиданно, что отключившееся мгновение назад сознание отреагировало немедленно. Сон тут же улетел прочь, человек открыл глаза. И вовремя. Он более отчетливо, с осознанием расслышал второй удар колокола. И что это был за звук…

Колокол зазвучал сначала глухо. Затем звук разлился в воздухе, протянулся по всему небу, приобретая серебристые ноты. Протяженность этого звучания поражала — мужчина никогда не слышал такого звучания колоколов.

Звук тянулся и тянулся в воздухе, затрагивая какие-то настолько странные струны в душе, что по всему телу купца пробежали ледяные мурашки.

Подчиняясь этому звуку, он сел на кровати. Никогда еще не доводилось ему слышать подобного. Он побывал во многих странах, был в разных церквях и монастырях, но никогда еще не слышал такого звучания колокола.

Сознание включилось полностью, и он вдруг понял, что это очень странный колокол. Более того — особенную странность придавало ему то, что он звучал ночью. Разве бьют в колокола по ночам? Было в этом звучании что-то столь зловещее и мистическое, что купец содрогнулся. Чувство умиротворения и покоя тут же исчезло, уступив место настороженности и тревоге. Он хотел было встать с кровати, но вдруг на него упала тяжелая тень. Только теперь мужчина осознал, что он здесь не один. Тень человека двигалась по кровати, приближаясь.

Осенив себя крестным знамением, купец потянулся рукой к саквояжу, который оставил возле кровати, на полу, намереваясь достать пистолет.

— Кто здесь? — преодолевая страх, громко крикнул он в темноту. Тень увеличилась в размерах. На лбу мужчины выступил ледяной пот.

Колокол ударил в третий раз. Сейчас звук был резким, коротким, обрывистым, как приказ. Такими выкриками отдают команды военные. Теперь становилось понятно более отчетливо — это совсем не обычный колокол…

Но если не обычный, то что это? Человек, гостивший в монастыре, несмотря на всю свою авантюрность и сложность характера, был типичным представителем своей эпохи, полной суеверий и страшных рассказов невежественных, темных людей.

Страшные призраки, злые духи, кровавые убийства, леденящие кровь предания об упырях и чудовищах постоянно фигурировали в людских рассказах, особенно в местах, находившихся вдалеке от больших городов. Все это жило и переливалось яркими красками в народной памяти, наводя ужас не только на невежественных крестьян, но и на людей пообразованней.

Все эти жуткие предания, которые слышал не раз, выплыли из памяти купца, охватив его душу таким первобытным ужасом, что у него буквально волосы зашевелились на голове…

— Изыди, Сатана!.. — вскинув дрожащие руки в темноту, он снова попытался осенить себя крестом, но руки повиновались плохо, слишком сильна была дрожь.

Фигура двигалась, словно в замедленном танце, вот она почти вплотную приблизилась к кровати… И тут только купец разглядел, что это не реальный, живой человек, а темная тень! У него вырвался вздох облегчения…

Вскочив с кровати, он бросился к окну. Тот, кто отбрасывал тень, стоял под самым окном, почти вплотную прикасаясь к деревянной раме.

Это был монах в длинной рясе с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Странно было то, что на нем не было креста, даже простого деревянного крестика на веревке. Руки монаха были скрещены на груди тоже странным образом. Огромный диск серебряной, полной луны стоял прямо над ним, поэтому отбрасывалась такая отчетливая, длинная тень.

Монах пошевелил руками, и купец увидел, что они скрещены таким странным образом потому, что он прижимает к груди книгу — большую книгу в простом переплете из темно-коричневой кожи, без каких-либо украшений и золоченых обрезов. Только на мгновение книга показалась на свет — в тот самый момент, когда монах пошевелил рукой, а затем быстро исчезла под полами черной ткани.

— Кто вы? — не выдержав, крикнул постоялец монастыря в темноту. — Что вам нужно от меня?

Монах не ответил. Только снова пошевелил руками, и перед глазами купца во второй раз мелькнули очертания книги.

Внезапно монах поднял голову таким резким движением, что капюшон откинулся ему на спину. Теперь можно было отчетливо разглядеть его лицо. В ночи как будто блеснула белая кожа. Он стоял не шевелясь и держал голову прямо. И тогда купец закричал.

Это был резкий, обрывистый, дикий крик, который неожиданно издают люди, не привыкшие, в общем-то, впадать в панику. Страшный по своей природе, он шел из самой глубины, как происходит тогда, когда уже не думают о приличиях или о том, что нужно сохранить маску.

У монаха, стоящего перед окном, не было глаз. Вместо них на лице его зияли пугающие пустые глазницы, напоминающие черные впадины. И это придавало его лицу настолько пугающее выражение, что купец просто не смог себя сдержать.

Отпрянув от окна, он несколько минут восстанавливал дыхание, сбитое вспышкой этого вселенского ужаса, по сравнению с которым все меркло, все теряло свой смысл…

Монах услышал его крик. Медленно опустил голову вниз, и черная ткань капюшона спала волнами на свое привычное место, скрывая чудовищное лицо. В этом движении было что-то вроде немого укора. Затем он развернулся и быстро пошел прочь.

Он шел через двор монастыря по направлению к церкви с такой скоростью, что сразу становилось понятно: монах с изуродованным лицом — не страшный призрак, не плод воображения, не чудовищная греза из страшного сна, не мифическое порождение разума, ввергнутого в отчаянную бездну страха и забытья. Он был реален, и он шел к закрытой церкви, уверенно двигаясь вперед.

Не отрываясь, постоялец следил за монахом из комнаты через окно. О сне теперь и речи быть не могло. Странное событие этой ночи вдруг вызвало такой его интерес, что сон просто улетучился, несмотря на усталость. Так всегда бывало с ним, когда какое-то событие вызывало жгучий интерес, заставляло развивать кипучую деятельность и проявлять инстинкт охотника. Появление страшного монаха вдруг оказалось настолько важным, что купец больше не мог заниматься ничем другим.

Колокол больше не звонил. Тишина вокруг была настолько пугающей, что воздух вокруг казался плотным покрывалом, накрывшим окружающий мир. Постоялец сквозь темноту разглядел, что монах подошел к закрытым дверям церкви. Опустив одну руку в карман рясы, он достал что-то похожее на ключ и открыл тяжелую дверь, обитую кованым железом. Вошел внутрь и плотно закрыл ее за собой.

Не отрывая глаз, купец смотрел на церковь с таким напряжением, словно от того, что сейчас будет происходить, зависела его жизнь.

Через какое-то время в двух больших окнах церкви появились блуждающие огни. Очевидно, монах зажег одну свечу и теперь зажигал все остальные.

Ночью, в пустой церкви — зачем? Не выдержав, поддев деревянный крюк, постоялец распахнул раму окна, а затем быстро выпрыгнул в пустой двор.

Ледяной холод студеной ночи тут же вонзился в его кожу тысячей игл. Но он этого не заметил.

Снаружи бушевала непогода. Сильные порывы штормового ветра гнали по двору песок, он застревал между каменными плитами. Моряк с рыбачьего баркаса был прав — ночью начался шторм. До купца доносился грохот бушующего моря. Он содрогнулся, подумав не к месту о том, каково приходится сейчас тем, кого стихия застала в этом штормовом море. Но эта страшная мысль тут же уступила место другой: за кого изуродованный, слепой монах будет молиться в запертой церкви ночью? Что вообще он собирается делать там?

Низко пригнувшись, прижимаясь к постройкам, купец принялся быстро продвигаться через двор — ему не терпелось узнать, что происходит в церкви. Обещание, данное встретившему его монаху — не выходить из комнаты, — как-то совершенно выветрилось из его памяти. Сейчас он думал только о безглазом.

Вот и стены церкви. Подтянувшись на руках, купец попытался заглянуть в украшенное резьбой окно, но не тут-то было: деревянные детали мешали рассмотреть, что происходит внутри.

Тогда он аккуратно, осторожно двинулся вдоль церкви, стараясь держаться поближе к огромным окнам. И наконец ему повезло: одно из них оказалось приоткрытым. Больше того — на нем внизу было что-то наподобие форточки, которая была достаточно широка, чтобы в нее пролез человек. Очевидно, на ночь ее оставляли для вентиляции.

Недолго думая, ведомый азартом охотника, купец буквально вцепился в стену, обломал два ногтя, подтянувшись на подоконнике на сильных руках, оперся коленями о деревянную раму и, поднатужившись, спрыгнул на пол. Он старался производить как можно меньше шума, однако понимал, что совсем уж бесшумным не был. Поэтому, попав внутрь, словно пытаясь вжаться в доски, купец распластался на полу, замерев и стараясь не дышать, в ужасе ожидая момента, когда к нему подойдут. Однако никто не подошел.

Так прошло минут пять. Тишину церкви нарушало лишь какое-то глухое бормотание. А на доски пола падал отблеск горящих свечей.

Осторожно поднявшись и осмотревшись, купец двинулся вперед. Прежде всего он увидел ярко освещенный алтарь. Возле него горело множество свечей — было светло как днем.

На полу перед алтарем, словно повторяя позу распятого на кресте, распластался слепой монах. На ступеньках алтаря лежала небольшая книга — в переплете из коричневой кожи, никакой надписи на обложке… И было непонятно, либо монах молится этой книге, либо она просто занимает какое-то очень важное место в его молитвах.

Стараясь двигаться бесшумно, купец стал прокрадываться поближе к монаху, уникая света пламени от свечей. Наконец он придвинулся так близко, что в сплошном бормотании монаха смог различить некоторые слова.

— Господь Вседержитель… души загубленных… Кровавые души… вознесутся над пропастью… кровь… на крестах кровь… — Дальше бормотание становилось абсолютно бессвязным, затем звучала непонятная речь — то ли латынь, то ли церковнославянский язык. Потом снова понятное вперемежку с непонятным: сила… проклятие над тем, что… (какое-то бормотание)… прости, Господи… Прости за сомнения… кровавые стены… прости, Господи… Души загубленных отовсюду… встанут как воинство… загубить души… ангел-губитель… прости, Господи (бессвязное бормотание)… Вседержитель… столько погубить душ…

Страшный грохот, казалось, разорвал все основание церкви, ударив с такой силой, что купец, и так находившийся в страшном напряжении, едва не упал… Это был грохот от тяжелой входной двери, которую распахнули с большой силой.

Придя в себя от жуткого испуга, постоялец заметался, пытаясь спрятаться, и вдруг заметил скамью в самом углу. Быстро упав на пол, он пополз к месту спасения, сжался всем телом в узком пространстве, и вовремя.

В церковь быстро, стремительно вошли три высоких, коренастых монаха. Что же касалось слепого, молящегося перед алтарем, то он даже не отреагировал на грохот открывшейся двери.

Монахи быстро подошли к распростертому на полу собрату. Двое подняли его за руки, и так, крепко держа, поволокли к выходу. Не обращая на них никакого внимания, монах продолжал бормотать свои молитвы, только было видно, как тело его ослабло в руках стражей.

Третий монах поднял с пола книгу. Тут только постоялец разглядел, что на вытянутых руках монаха были кожаные перчатки.

А дальше произошло невообразимое. Монах подошел к одной из икон, взял несколько свечей и… подпалил страницы книги. Затем резко бросил ее на пол.

Книга вспыхнула, как факел. Несколько минут пламя было огромным. Казалось, в этом адском костре может сгореть абсолютно все. Наконец огонь стал стихать, гаснуть. Монах забил его ногами, чтобы погас совсем, и отошел в сторону.

И тут купец едва сдержал крик — в куче черного пепла лежала… неповрежденная книга. Она была абсолютно не тронута огнем, ее переплет даже не был обуглен. Подняв книгу с пола, монах быстро загасил все свечи и пошел к выходу. Вскоре послышался скрежет ключа, запирающего замок входной двери.

Когда постоялец вылез из-под лавки, все его тело сотрясала нервная дрожь. Он чувствовал себя совершенно больным от страха. Быстро найдя открытое окно, купец выпрыгнул в ночь.

Свет луны погас. Теперь во дворе была сплошная темень. К счастью, постоялец отлично запомнил дорогу и смог хорошо сориентироваться в темноте.

Почти бегом он преодолел двор, влез в окно своей комнаты, забрался в кровать и с головой накрылся стареньким одеялом. Даже несмотря на то что оно было достаточно теплым, все его тело содрогалось от нервной дрожи.

Когда купец открыл глаза и вылез из-под одеяла, в комнату упали первые лучи рассвета. Где-то поблизости пропели петухи. День обещал был солнечным и ясным.

Возле кровати стоял монах, с которым постоялец разговаривал накануне ночью, и с укором смотрел на него.

— Вы нарушили наш уговор, — произнес он.

— Простите меня, святой отец… Это произошло случайно, — монах застал купца врасплох, и у того не было сил что-либо отрицать.

— События, свидетелем которых вы стали этой ночью… Надеюсь, вы не будете говорить об этом.

— Но я так и не понял, что видел! — искренне воскликнул купец.

Старик помолчал, потом заговорил:

— Слепой монах — это преступник, переданный нам светскими властями для исправления и покаяния. Когда-то давно за свои грехи он был лишен монашеского сана. Грехи тяготят его, и он норовит молиться по ночам. Наши братья следят за ним. И возвращают из пустой церкви ночью. Это наше бремя.

— Какие же грехи он совершил?

— Смерть. На его совести смерть людей. Он убивец.

— А книга? Книга, которая не горит… Что это?

— Какая книга? Ты ошибся, сын мой. Никакой книги не было.

— Но я видел… Один монах попытался ее сжечь. Она не сгорела.

— Всего лишь ночной кошмар. Вам лучше покинуть нашу обитель, и как можно скорее. — По тону старика-монаха было ясно, что спорить с ним бесполезно.

В трактире было пусто. Заспанная хозяйка протирала столы чистой тряпицей. Во всем зале был только один посетитель — коренастый крепыш с бегающими глазами. Он сидел за дальним столом возле стены, попивая из глиняной кружки местное вино.

Дверь распахнулась, и вошел купец, ночевавший в монастыре.

— Ну наконец-то! — при виде его крепыш подскочил. — Я уж думал, что ты не придешь. Ребята на месте, все готовы.

— Планы изменились! — Купец, сев за столик, резко перебил его. — Перенесем все на конец недели. Ничего не произойдет. Тут другое. Я был в монастыре и кое-что видел. Это намного интереснее.

— Монастырь… — скривился крепыш. — С монахами связываться опасно. Ребята не пойдут.

— Ты не понимаешь, — купец покачал головой, — оно мое по праву. Вот что: возвращайся ко мне сюда через час с Филином. Я должен подумать.

При трактире находилось нечто вроде гостиницы — пара меблированных комнат, которые сдавались тем, кто хорошо знал эти края.

Ровно через час двое — крепыш и Филин — вошли в трактир. В этот раз посетителей в зале было намного больше. Они играли в карты, пили вино.

Подхватив на лету серебряную монету, хозяйка поклонилась:

— У себя он. Вас ждет. Никуда не уходил, как поднялся наверх.

Зайдя на второй этаж, крепыш громко постучал в дверь:

— Стефан, открой! Это мы! Я Филина привел.

— Да открыто здесь… — Филин толкнул дверь.

Они вошли в комнату. В глаза им сразу бросилась перевернутая постель. Окно было распахнуто настежь. Огня в камине не было. На подоконнике виднелись… свежие пятна крови.

— Матерь Божья! — охнул Филин, отшатнувшись к двери.

— Так, валим отсюда, — мрачно насупился крепыш, — сейчас фараоны нагрянут… Эх, я ему говорил…

На совещании следователь по особо важным делам докладывал начальнику полицейского участка:

— Стефан Теутулов, или Стефан Теутул, исчез из запертого номера трактира. По словам хозяйки, к нему никто не входил. Обнаружены следы борьбы и на подоконнике — следы свежей крови…

— Это тот самый Стефан Ворон, бандит? — перебил его начальник участка.

— Он самый, — кивнул следователь. — Прибыл, чтобы подготовить налет на ювелирный магазин купца Розенблюйма. Подельники его задержаны и допрошены.

— Нечего тут расследовать! — Начальник махнул рукой. — Свои его и порешили. Не поделили чего-то. У них часто так бывает.

— Но его не убили. Он исчез. Трупа нет. Пропал, — попытался вмешаться следователь.

— Закопали где-то или в море кинули, — начальство было непреклонным. — Закрывайте это дело. Собаке — собачья смерть…

Глава 3

Одесса, 1939 год

— Крестовская! — злобный оклик, раздавшийся за спиной, буквально пригвоздил Зину к полу. Голос она узнала моментально, просто было странно услышать его в конце дня. Аудитории давно опустели — даже у вечерников закончились лекции. И на кафедре оставалось лишь несколько человек. Поэтому было странно, что библиотекарша, ее заклятый враг, очутилась в стенах института, тем более здесь! Зине не оставалось ничего другого, кроме как смириться со своей судьбой.

И куда только подевалась та милая, доброжелательная старушка, заведующая библиотекой, которая помнила Зину еще с ее студенческих лет? Удивительно тонкий, интеллигентный человек — она обладала редкой способностью понимать людей с полуслова. Никакой грубости, ни одного неуместного замечания! Наоборот — только доброжелательность и стремление помочь. А как радовалась она, когда люди приходили к книгам! Она готова была оказать любую помощь, только чтобы человек оставил свое сердце среди книжных страниц…

— Книги — это самый драгоценный дар, полученный человечеством. Жаль только, что люди не умеют его ценить. Когда среди книжных страниц остается сердце, душа словно поднимается выше, ступая по лестнице, ведущей только вверх, к гармонии с собой и с миром. Злые люди не читают книг, — часто говорила она, и Зина на всю жизнь запомнила ее слова.

Во всяком случае для Крестовской это было правдой. Зина до сих пор испытывала волнительный трепет, когда открывала новую книгу. Да и к самим книгам она относилась с особым благоговением — никогда не смогла бы черкать, рисовать в книге, обрывать обложку, загинать страницы…

Выросшая среди огромного количества книг, она привыкла относиться к ним как к священному предмету. И уже сама для себя вывела истину: как человек относится к книгам, так он относится и к людям.

Если человек рвет, выбрасывает книги — он порвет и отношения, и душу. А если не открывает книг, относится к ним как к бесполезному, ненужному и даже вредному, постороннему предмету — так он относится и к людям, значит, они для него не существуют, и с легким сердцем он пройдет мимо душевных страданий, просьб о помощи, никогда не проявляя ни доброты, ни любви. В его мире никого, кроме него, нет. И в узости своего понимания такой человек не способен понять, что люди — это целая вселенная.

Когда Крестовская перешла работать в институт, старая библиотекарша тоже была еще там. С какой радостью Зина заходила в библиотеку! Сколько полезных и хороших книг перечитала она в свои свободные часы!

Зина прекрасно помнила, какую неоценимую помощь библиотекарша оказала ей во время расследования дела, связанного с оборотнем. Если б не книга о редких психических заболеваниях, которую та нашла для нее, она ни за что не добилась бы успеха в своем расследовании!

Зина была счастлива, что в библиотеке у нее появился такой замечательный друг, и старалась заходить за книгами в каждую свободную минуту.

Но потом что-то произошло. И благородная старая дама исчезла из библиотеки. Зина попыталась выяснить, что с ней. Ей ответили, что она ушла на пенсию по состоянию здоровья. Это могло быть правдой — библиотекарша действительно была весьма преклонных лет.

Однако Зина, привыкшая ничему и никому не доверять, раздобыла в отделе кадров адрес и решилась зайти к библиотекарше домой. Дверь ей открыла довольно приятная женщина, которая объяснила, что семья, проживавшая здесь ранее, переехала на другую квартиру буквально два месяца назад. А нового адреса она не знает.

В отделе кадров института Зине тоже ничего не сказали. След оказался потерян, и она очень сокрушалась по этому поводу.

А на место пожилой интеллигентной дамы пришла другая библиотекарша… И с ее приходом для Зины закончилась целая эпоха.

Это была вульгарная рыжеволосая бабища с деревенским говором и манерами, как у доярки. Она совсем не любила книги, и это было видно сразу.

В первый же день, когда Зина пришла в библиотеку, она застала просто шокирующую картину: эта бабища вырывала из какой-то книги страницы и раскладывала на них… куски селедки, которую тут же чистила! Крестовскую едва не стошнило. Такое отношение к книгам было для нее верхом дикости. Но, к сожалению, кроме Зины этого никто не понимал.

И с первых же дней новая библиотекарша возненавидела ее, разглядев в ней полную себе противоположность. Она сразу же отказалась выдать Зине нужную книгу. А про то, чтобы брать интересующие ее издания и дальше, теперь и речи быть не могло.

Зина просто не понимала, почему эта вульгарная тетка смогла устроиться на такую интеллигентную должность, как должность библиотекаря, а не пошла торговать на рынке, следуя своему прямому жизненному предназначению.

Но, очевидно, у новой заведующей библиотекой были свои, какие-то серьезные мотивы для того, чтобы устроиться именно на это место. И совсем неожиданно для Зины началась неприкрытая война.

Впрочем, Крестовскую не любили и другие сотрудники, но они старались как-то сдерживать свои эмоции. Библиотекарша же начала действовать открыто, не стесняясь ни в выражениях, ни в поступках.

И вот теперь это страшное, неприятное существо возникло в коридоре возле кафедры и, как таран, двинулось на Зину, потрясая кулаками.

— Крестовская! Остановитесь немедленно, я вам говорю! — разлилось эхом.

Инстинктивно Зина еще сделала несколько шагов вперед, словно стараясь избежать этой напасти, но все было бессмысленно.

— Что за манера убегать, когда я к вам обращаюсь!

— Я не расслышала, — ехидно улыбнулась Зина, оборачиваясь, чтобы с честью принять бой. И действительно — под ее спокойной усмешкой библиотекарша принялась багроветь.

— Мне надо немедленно с вами поговорить!

— Я спешу. Давайте завтра, — Зина уже подошла к дверям кафедры, — я думала, ваш рабочий день давно закончен. Впрочем, так же, как и мой.

С этими словами она открыла дверь и вошла внутрь. На кафедре практически уже никого не было. Какой-то сотрудник, растерявшись, тут же подхватил свой портфель и предпочел ретироваться. В углу замешкалась новенькая девушка, преподаватель филологии, которую взяли совсем недавно, и она еще не успела со многими сойтись. Зина, к примеру, видела ее всего пару раз, и ничего не знала о ней. Тем более, что филология в медицинском вузе — специальность явно не главная, и у новой преподавательницы было намного меньше часов, чем у всех остальных.

— Крестовская! Вы брали методички неделю назад! И вы… — каким-то неестественным голосом заговорила библиотекарша, было такое впечатление, словно Зина пошла на нее с кулаками.

— Да. И что? — Крестовская изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— Одну вы не вернули вообще, а вторую изуродовали! Вернули, но в каком виде! Вы за это ответите! Вы украли методичку из библиотеки! — продолжала тетка.

— Выбирайте выражения! — не выдержала Зина, впервые повышая тон. — Что вы себе позволяете?! Вы с преподавателем говорите!

— Вижу я, какой вы преподаватель! Одну украли, а одну испортили! А мне отчет сдавать! — не унималась библиотекарша.

— Что я могла украсть? Методичку про гигиену советского спорта? Вы серьезно? — не сдержавшись, усмехнулась Зина. — Я врач, у меня медицинское образование! Да я про гигиену и спорт знаю больше, чем написано во всех ваших методичках!

— Тогда зачем брали? — уперлась руками в бока тетка.

— Для лабораторной работы! По программе студентов лабораторная работа была именно по этому методическому пособию. И, кстати, я вам ее вернула, так же, как и другую методичку! В целости и сохранности. На следующий день после того, как взяла.

— Ничего вы не возвращали! — завопила библиотекарша.

— Вы просто сумасшедшая старая ведьма! — не выдержала Зина. — И в библиотеке у вас бардак полный! Сам черт ногу сломит! Загубили работу всей библиотеки! Книги рвете, засранка старая! Сама ее потеряла и испортила! Селедку, наверное, почистила!

— Да как ты смеешь, пигалица вшивая! Да я к ректору пойду! В профком заявление напишу! — Библиотекарша, не привыкшая к тому, что Зина может дать ей отпор, кричала во весь голос. — Да я донос на тебя напишу куда следует!

— Только попробуй! — вдруг в общем-то не очень и громко прозвучал какой-то металлический голос. К ним подошла девушка — новая преподавательница, которая до того момента тихо перебирала папки на столе. — У меня брат в НКВД работает, между прочим. И если ты попробуешь тронуть порядочного человека, я позвоню ему и скажу, что ты воруешь книги и продаешь их! А сама ты немецкая шпионка. Хочешь?

— Что?… Ах… Да я… ты… — Библиотекарша схватилась за грудь, и краска моментально схлынула с ее лица.

— А что? — усмехнулась преподавательница. — Сама сперла методичку про советский спорт, а теперь пытаешься на кого-то спихнуть! Чем не шпионка? Все знают, как советский спорт важен для иностранных разведок!

— Да вы… ты… ох! — Тетка вылетела из дверей кафедры с такой скоростью, что и Зина, и девушка рассмеялись одновременно.

— Ох, как вы ее! — успокоившись, уже серьезно произнесла Крестовская. — Теперь у нее будет сердечный приступ!

— Рада была помочь! Надеюсь, теперь она к вам долго не полезет. А то противно было ее слушать!

— Спасибо вам! — искренне проговорила Зина, которую всегда восхищала чужая находчивость.

— Дина Мартынова, — девушка жестко, по-мужски протянула руку, и Крестовская пожала ее сухую ладошку. — Рада с вами познакомиться. Я много слышала о вас.

— Благодарю. Мне тоже приятно познакомиться. Неужели слышали? — усмехнулась Зина.

— Ну конечно! Вы ведь живая легенда. Женщина, которая работала в морге. Я всегда немного завидовала вам.

— Не стоит, — Крестовская покачала головой, — на самом деле в морге работать ужасно.

Девушка искренне улыбнулась в ответ, и Зина вдруг поняла, что у нее зарождается нечто вроде симпатии. А она редко симпатизировала людям.

Через пару минут они уже болтали, как подруги. Дина рассказала, что приехала из Киева. И ее родственник, родной дядя, помог устроиться на работу в институт.

— А брат в НКВД — это правда? — с опаской поинтересовалась Зина.

— Конечно нет! — расхохоталась ее новая подруга. — Это я так, сымпровизировала на ходу. Мне просто стало противно от того, как она на вас нападает, и я подумала, что должно сработать.

— Сработало, еще как! — с восхищением произнесла Зина.

— А знаешь, мне так одиноко в чужом городе, — призналась Дина после того, как они перешли на «ты», — у меня ведь здесь никого нет. Все мои друзья остались в Киеве. Я буду очень рада, если у меня появится такая подруга, как ты.

— И у меня не так много подруг, — с горечью сказала Зина, вспомнив про Машу Игнатенко. — Иногда я чувствую себя такой одинокой. Но стараюсь не думать об этом.

— А знаешь, что у меня есть? — со смехом произнесла новая подруга. — Бутылка отличного вина алиготе! И живу я здесь недалеко, снимаю комнату на Садовой. Давай пойдем ко мне?

— Да ты что, неудобно как-то… — смутилась Зина, не так легко сходящаяся с новыми людьми.

— Ничего подобного! Живу я одна, да и соседям по коммуналке нет никакого дела. Пойдем. Если, конечно, у тебя никаких планов нет. Ну или если кто-то тебя ждет?

Зина вдруг подумала о том, что ждет ее этим вечером. Пустая комната в огромной коммунальной квартире. Холодный ужин. Горячий чай. Слепое окно, за которым только развалины собора как символические развалины всей ее несложившейся жизни. Стройка, которая никогда не будет закончена…

Действительно — кто ее ждет? Было невыносимо оставаться одной каждым вечером. Зина никому не признавалась в этом, даже себе, но правду скрыть было сложно, особенно по ночам. Человеку нужен человек.

А человека рядом с Зиной не было. Рядом с ней вообще было очень мало людей. И с каждым годом становилось все меньше и меньше.

— Пойдем, — решительно кивнула она.

Дина Мартынова жила в огромном четырехэтажном доме, на углу Садовой и бывшей Дворянской, ныне — Петра Великого, испещренном целой сетью бесконечных коммунальных квартир.

Ее комната была на третьем этаже. Окна выходили во двор. И пока они пробирались, Зина с изумлением думала, как длинный коридор этой коммуналки похож на коридор ее собственной квартиры. Как, в общем, все эти коммуналки похожи одна на другую — словно кошмарный сон.

Впрочем, вино оказалось отличным, компания — тоже, и после второго стакана Зина стала слушать печальную историю любви. Ее новая подруга сбежала в Одессу от любимого мужа, который не просто ей изменил, а ушел жить к ее лучшей подруге. И, не в силах оставаться в этом, пусть даже большом, городе со своей болью, Дина приняла предложение дяди, который давно предлагал ей устроиться в Одессе.

— Так я и оказалась здесь, — с горечью вздыхала она, а Зина думала о том, что понимает ее лучше, чем та думает.

Крестовская вышла на улицу, когда было уже около 10 вечера. До Соборной площади было рукой подать. Но идти домой не хотелось.

Зина стала спускаться вниз по Дерибасовской, выпитое вино шумело в ее голове. Ноги сами понесли ее вниз, к Ришельевской. Она и сама не поняла, как оказалась напротив дома Баргов — того самого, в котором пережила самые счастливые минуты своей жизни. И в нем же — самое горькое и позорное из разочарований.

Семейство Барг… Вот уже долгое время Зина ничего не слышала о них. После исчезновения Лоры, о которой она узнала страшную правду, Крестовская вообще старалась не думать об этой семье. Ей было противно и жутко. Мысли о Викторе были в ее душе разверстой, вечно кровоточащей раной. И единственным способом выжить было не прикасаться к этой ране, ничего не вспоминать о ней.

И Зина изо всех сил старалась выжить. Она запретила себе думать о Викторе. Запретила вспоминать его имя. Много месяцев не была на Ришельевской. Однако оказалось, что этого было слишком мало для того, чтобы забыть.

Чаще, чем ей бы хотелось, к ней приходили предательские сны. И она просыпалась от них, задыхаясь от непереносимого разочарования, погребенная под лавиной боли. В этих снах Виктор Барг был рядом с ней. И Зина умирала от счастья. А потом наступало утро.

Утро было безжалостным приговором — открывать глаза в мир, в котором потерянной оказывалась ее единственная любовь. Да и было ли любовью на самом деле это марево?

Но анализировать прошлое и думать о нем было нельзя. Зина запретила себе это. И, открывая глаза, она плелась жить, похожая на свою собственную тень, обреченную обрастать временем как живой плотью, в последней надежде, что этот кокон из времени защитит ее от страданий. И еще ничего не зная о том, что времени не существует. Есть только ступени в памяти, из которых состоит лестница под названием жизнь.

Слушая рассказ своей новой подруги, Крестовская еще не могла говорить о своей любви. Она с трудом раскрывалась людям. Но ничто не могло удержать ее воспоминания, которые вдруг хлынули сплошным потоком, словно для них распахнулась дверь.

Так, наверное, и было на самом деле. Рассказ Дины натолкнул ее на мысли о Викторе. А ноги сами принесли к дому, в котором могли о нем знать.

Подниматься в квартиру к Баргам Зина не собиралась. Она помнила тот ужас, что испытала в прошлый раз. Крестовская просто стояла на противоположной стороне улицы, неотрывно глядя на темные окна квартиры Баргов, в которых почему-то не горел свет.

Впрочем, это могло быть и нормально. Барги были глубокими стариками, а старики рано ложатся спать. И конечно, они ничего не сказали бы ей о Викторе. Даже если знают правду. Ту самую правду, которую скрыла Лора Барг. Зина была твердо уверена, что она лгала.

Думая обо всем этом, Крестовская вдруг оторвалась от своих воспоминаний, неожиданно обратив внимание на черную тень, выросшую под фонарем. Чуть поодаль от нее в подворотне стоял мужчина. И так же, как она, неотрывно смотрел на окна квартиры Баргов, держа руки в карманах кожаного пальто.

Кожаное пальто, фуражка… Зину прошиб холодный пот. Это был соглядатай из НКВД — она почуяла его нюхом. Только вот за кем он следил — за квартирой Баргов или за кем-то другим?

Крестовская осторожно двинулась с центра тротуара в сторону дома и, дойдя до него, заняла узкую нишу — выемку в стене дома напротив. Мужчина даже не повернул к ней головы, продолжая стоять на своем месте — в подворотне.

Может, Барги были вообще ни при чем? Квартир в доме много. Следить этот человек мог за кем угодно! Однако, как все влюбленные женщины, Зина страдала той самой разновидностью паранойи, которая не поддается излечению: всё происходящее в сознании такой женщины неразрывно связано с любимым предметом. Поэтому Крестовская была твердо уверена, что страшный соглядатай наблюдает именно за квартирой Баргов.

Зина принялась украдкой разглядывать мужчину. Он не изменял положения и ни к чему не проявлял интереса. Очевидно, стоял он достаточно долго, потому что время от времени переступал с ноги на ногу.

Крестовская не знала, сколько времени она так простояла. Вдруг до нее донесся шум автомобиля. И действительно из-за угла появилась черная машина. Она быстро проехала по улице и остановилась, ярко сверкнув фарами, как раз рядом с домом, где жили Барги. Двигатель заглушили.

Задняя дверца автомобиля открылась. На мостовую ступил человек, при виде которого Зина едва не потеряла сознание. Это был Виктор Барг.

Он коротко постригся. Похудел, осунулся. Но это был Виктор Барг! На нем было черное модное, явно очень дорогое пальто и блестящие ботинки. Он нагнулся к приоткрытому окошку шофера и что-то ему сказал. Этот человек Зине был не знаком. Затем Виктор пожал просунутую в окошко руку шоферу и вошел в ворота дома. Взревел двигатель, автомобиль быстро проехал улицу и свернул за ближайший угол.

В окнах квартиры Баргов вспыхнул яркий свет. Стоящий под фонарем человек в кожаном плаще достал записную книжку, что-то быстро записал в ней и ушел. Теперь было понятно, за кем он следил — за Виктором Баргом, вернувшемся в город и поселившемся в квартире своих родственников на Ришельевской.

Глава 4

— Ну и дурик ты, Баклан! Дубина стоеросовая… — Чернявый мальчишка лет шестнадцати, жилистый, прыткий, грохнул в осыпающуюся стенку кулаком. Ударом из нее выбило горсть старой штукатурки, которая серой пылью опустилась подросткам на ноги.

— Да чего ты бычишься? — надулся второй мальчишка, полноватый крепыш такого же возраста, чьи взъерошенные вихри морковного цвета вызывали в памяти трогательные воспоминания о солнечном, ярком лете.

— Тому шо ты, Баклан, оглобля, об лед ударенная! Это ж надо за такое дело — цельный дом забыть! За такое Шкет и фингал за глаз тебе поставит, помяни мое слово! Вот завтра как до Шкета придешь…

— Да пошел твой Шкет! Швицер тот задрипанный до меня не указ, — насупился крепыш, принимая бравый до невозможности вид, однако глаза его с тревогой забегали по сторонам, выдавая, как он струхнул.

— Ладно, — вздохнул чернявый, — ты вспоминай лучше. Возьми мозги до кучи, повынимай из тухеса. Де дом? Ну? Или как?

— Да хрен знает, когда тут все они до одного места одинаковые! — раздраженно засопел рыжий, уже явно проявляя чувства страха и тревоги этим сопением. — Говорю до тебя ще раз, слухай, пока ухи не отвалятся! Я в стене зарыл. Дом заброшенный был! Камень внизу, до стены. И лиман.

— Ну? — Чернявый глянул вверх, сквозь разрушенный проем окна. Переливаясь под солнцем, застывшая гладь лимана сверкала как алмаз. Хаджибеевский лиман действительно был прекрасен, однако вся красота заканчивалась, стоило лишь взглянуть вверх — там возвышались в ряд заброшенные дома. Из них давно отселили людей — на этом месте планировалось крупное строительство то ли завода, то ли фабрики, местные жители так толком и не поняли. Вскоре после утверждения в колхозе генплана строительства людей из домиков выселили, и… тем стройка и ограничилась. Местные получили другое жилье — в окрестных селах, а некоторые даже в Одессе, ну а дома стали разрушаться, зарастать бурьяном и мусором. Самые догадливые повынимали из них целые двери и рамы, повытаскивали из кладок прочные кирпичи. И постепенно это место стало пользоваться дурной славой. Кто только не появлялся там по ночам!

То и дело вспыхивали пожары, превращая заброшенные дома в пылающие спичечные коробки. А потом стало известно, что строительство вообще решили перенести в другое место, и земля эта оказалась никому не нужна. И хотя место это было удивительно красивым, но вдруг выяснилось, что существует опасность оползня в лиман, и строить здесь что-то крупное будет опасно. Поэтому заброшенные руины так и остались мрачным воспоминанием о печальных нестыковках социалистического плана, в котором всегда подгонялись цифры, но не учитывались люди.

Руины на окраинах села стали местом встреч всевозможной шпаны. И эти двое парнишек, тайком пробравшиеся внутрь полуразрушенного дома, не были исключением.

Это были представители того уже вымирающего вида уличных беспризорников, которые наводили панику на всех в 1920-е годы. Укрепившись, советская власть принялась бороться с беспризорщиной любыми способами, прилагая к этому невероятные усилия. И эти силы были потрачены не напрасно: подростков и детей с улицы забирали в трудовые коммуны и детдома. Жестокая дисциплина, зверские правила делали эти заведения облегченной копией лагерей и тюрем — организаций, которые так страшно, именно страшно полюбила советская власть.

Количество беспризорников на улицах уменьшалось просто с невероятной скоростью. Но из-за жесткости порядков в детдомах массово случались побеги, особенно среди подростков. Эти беглецы снова сбивались в уличные банды, прятались в лазейках узких дворов Молдаванки, в катакомбах за городом. Милиция боролась с ними, но до конца победить не смогла. Периодически появлялись новости о жестоких разбоях и ограблениях, совершаемых уличными подростками.

В общем, эти двое мальчишек, рыщущих на окраине заброшенного села среди разваленных домов, были как раз такими вот представителями уличных подростковых банд.

В руины одного из домов они умудрились спрятать свои деньги, накопленные воровством на Привозе. Завтра они должны были встретиться с лидером района, контролировавшим банды, которому было необходимо платить каждый месяц. Денег не хватало, поэтому мальчишки решили тронуть свою тайную заначку. И… потеряли дом, заблудившись в руинах, среди стен, которые были похожи одна на другую как две капли воды. Долго и понуро они бродили среди развалин, пытаясь выдавить из памяти хоть какую-то зацепку.

— Да ты вспоминай… Вспоминай, Баклан, — едва не взмолился чернявый после бесполезного тыканья в очередную стену. — До вечера, что ли, будем так ходить? Вот больше делов до нас нету, шоб так зашариться в цей смердячке? Думай, Баклан!

— Да думаю я! — яростно окрысился крепыш. — Не морочь мне мордебэйцелы, ты, швицер задохлый! Все трындишь под ухо и трындишь! Да за шо ты маешь под меня вот так языком балакать? Завспоминаю я!

— Да шо там было? Ты за голос говори, вдвоем-то легче искать!

— Я и говорю. Дом, вроде, второй до краю… Лиман…

— Да тут везде лиман! — Чернявый готов был взвыть.

— И стены как пообгорелые… Ну, до коробка горела. Такое вот запомнил за ту мыслю, когда шкварился за гроши.

— Подожди-ка, — чернявый вдруг остановился, более внимательно, чем обычно, глядя по сторонам. — Коробка горела, говоришь? Так то за третий дом с краю! А мы за вторым.

— Ну? — вытаращился крепыш.

— Шо ну? Шевеляй шкарпетками! Пошли за третий дом!

— Ну… пошли. — Крепыш нехотя двинулся за чернявым, который мгновенно извернулся в разрушенном проеме двери и стремглав понесся по направлению к третьему дому.

— Оно! — вдруг заорал он, почти сразу подбегая к дальней от входа стене. — Вот оно!

И, присев на корточки, принялся рыть нору в стене, почти как собака, если бы только собаки умели рыть так сосредоточенно.

Буквально минут через пять после невероятных усилий из стены выпал расшатанный кирпич, и крепыш извлек на свет грязную тряпицу, всю в пятнах от машинного масла, в которой хранились их жалкие сокровища.

Мальчишки развернули ее, принялись пересчитывать деньги. Всё было на месте.

— Ух… — Чернявый грязной ладонью вытер со лба пот. — Ну наконец-то… Свезло. За теперь можно расслабиться…

— Это да, но… — начал было крепыш.

Странный треск, вдруг раздавшийся в пустой комнате без крыши, не дал ему договорить. Звук был очень громкий. Это было похоже на то, что как будто под весом треснула доска. Если б вокруг были люди, ничего страшного бы не прозвучало, но кроме двух пацанов в доме не было ни одной живой души.

— Матенька Божья… — прошептал крепыш.

— Не каркай, бестолочь! — шепотом, но злобно отозвался чернявый.

Треск повторился, в этот раз более тихий, но оттого не менее страшный. Было похоже, что в доме рядом кто-то ходит. Это было первое, что пришло пацанам в голову, потому что день стоял безветренный и ясный, и списывать эти звуки на дождь или гром они не могли.

— Мы не одни в доме, — прошептал чернявый, настораживаясь, — здесь кто-то есть.

Из потертых штанов крепыш достал самодельный нож. Его лезвие зло сверкнуло на солнце.

— Думаешь, за нами по следу кто шел, за деньгами? — еле слышно прошептал он. — Ничего, сука, не получит.

— Да не вякай ты! Тихо! — резко перебил его чернявый.

И вовремя: раздался грохот, словно из стены вывалилось несколько камней. Это уже точно не было похоже на шаги человека.

— Крысы или собаки, — с облегчением, уже не скрываясь, не понижая голоса, громко произнес чернявый. — Пойдем-ка посмотрим, шо они тут шарят!

И первым решительно шагнул в дверной проем соседней комнаты, откуда доносился шум. Крепыш поспешил за ним. Мальчишки буквально вломились туда и… застыли на месте. Зрелище, открывшееся их глазам, было настолько необычным, что в первый момент они испытали настоящий шок.

На простом деревянном стуле, прислоненном к стене, сидела старая женщина. Ровно, выпрямив спину и распрямив руки на коленях. Глаза ее были широко раскрыты. Не отрываясь она смотрела на мальчишек.

— Извиняюсь… э… Мы тут случайно зашли… Звук же услышали… — начал бормотать чернявый, растеряв весь свой боевой задор.

Женщина ничего не отвечала. Не отрываясь, не мигая, она смотрела на мальчишек. Она была очень стара, не меньше восьмидесяти, а может, и больше. Совсем не походила на сельскую жительницу — абсолютно седые волосы были собраны в тугой пучок на затылке. На ней был строгий костюм коричневого цвета: юбка до колен и пиджак, застегнутый на все пуговицы. Это придавало ей вид школьной учительницы. На ногах были абсолютно городские туфли с каблуком-рюмочкой. В общем, все показывало, что это не жительница села, и мальчишки это сразу поняли.

— Извините… э… мы, это, случайно сюда зашли… — уже более громко повторил чернявый. И снова они не дождались никакого ответа.

— Чего она молчит? — не выдержал крепыш, на которого это странное видение навевало просто мистический ужас, дрожа всем телом.

— Не знаю… Давай ближе подойдем, глухая, может, — пожал плечами чернявый.

Мальчишки медленно, шаг за шагом двинулись вперед. Несмотря на то что они старались ступать аккуратно, под их ногами все равно скрипели мусор, камни, песок. И было очень странно, что женщина никак не реагирует на эти звуки.

Наконец пацаны подошли вплотную к стулу. Первым был крепыш. Он сбоку обошел сидящую женщину и вдруг… дико закричал и, продолжая кричать, резко дернулся в сторону. Чернявый схватил его за плечи. Крепыш начал рвать.

Левая половина тела женщины, которую не видели вошедшие мальчишки, была обглодана до костей. Сквозь ткань виднелись висящие клочки окровавленного мяса.

Судя по тому, в каком состоянии находилось ее тело, крепко привязанное к стулу, она была мертва довольно давно.

— Собаки обгрызли… — в ужасе, стараясь не смотреть в ее сторону, нервно проговорил чернявый, — шастали сюда грызть ее.

— Что делать-то будем? — отозвался крепыш, вытирая губы, уже начавший приходить в себя.

— Фараонов звать опасно, — вслух соображал чернявый, — нас точно загребут! Лучше убраться отсюду…

— А кто ее пришил? — не удержался от вопроса крепыш.

— Хрен знает… Может, свои, родственнички расправились… Кто теперь поймет.

— Нехорошо как-то, — вдруг, помолчав, произнес крепыш. И вздохнул: — Старая… вот так сидит…

— А мы что можем сделать? — окрысился чернявый. — Похоронить?

— Да ну тебя! — махнул рукой крепыш. — Мне и взглянуть-то страсть! Не то что это в руки брать…

— Ну, тогда валим, — скомандовал чернявый, и мальчишки, пятясь, двинулись в дверной проем, а затем стремглав понеслись вниз по холму к самому лиману.

Передвигаясь словно в полутьме, Зина переступила порог кафедры. Она опоздала на десять минут, и в помещении уже было полно людей. К счастью, первых пар у нее не было, поэтому опоздание не считалось.

В эту ночь она не сомкнула глаз и чувствовала себя совершенно больной. Страшное открытие давило на нее невыносимым грузом. Виктор Барг в городе. Он вернулся в Одессу. И самое ужасное — не дал знать об этом ей. Не сообщил о своем приезде. Он не захотел ее видеть. Зина чувствовала себя уничтоженной. И ни в какие смягчающие обстоятельства она больше не верила.

Если не сообщил, значит, она была не важна. Все просто. И не нужны никакие сложности. Люди страдают из-за того, что очень сильно усложняют себе жизнь. На самом деле в отношениях все просто. Если Виктор не сообщил ей о своем приезде, значит, он попросту не захотел ее видеть, ему было все равно. А раз так — он ее не любит.

Понимание этого словно сжигало Зину на костре, уничтожая мучительной смесью из ревности, боли, обиды. Под утро она впала в такое отчаяние, что просто принялась расхаживать по комнате из угла в угол — лежать в кровати она не могла.

Ее страшно мучила мысль: как она должна поступить? Заявиться к Баргам и снова устроить скандал? Сделать вид, что ничего не знает, и выжидать, когда Виктор сам появится? А если он вообще не появится, как тогда?

Может, просто караулить по ночам под окнами, так, как она сделала это вчера, разделив служебный пост с сотрудником НКВД? Да что это за позор такой — ей, взрослой женщине, вести себя подобным образом! Еще и до Бершадова дойдет!

К счастью, Григорий Бершадов не появлялся в ее жизни уже долгое время, и Зина успела расслабиться. Но кто знает, как будет дальше. С таким ведомством, как НКВД, ничего нельзя знать наверняка.

Она мучительно страдала, не в силах принять правильное решение. А утром, умывшись холодной водой, чтобы хоть как-то привести себя в чувство, даже не позавтракав, Зина поплелась на работу.

— Крестовская, наконец-то! — Заведующая кафедрой подошла к ней со спины.

От неожиданности Зина вздрогнула.

— Ну что, пришли? — продолжала та, недружелюбно глядя. — А вас тут ждут! И уже давно!

— Кто ждет? — не поняла Зина.

— Да вот… — указав рукой в сторону молодого мужчины в форме сотрудника НКВД, заведующая повернулась к шкафу с книгами и стала изображать, что что-то ищет.

В душе у Зины все обмерло. Она испуганно взглянула на незнакомого человека.

— Доброе утро, — уловив ее взгляд, тем не менее приветливо поздоровался он. — Меня зовут Кирилл Матвеев. Я следователь по особо важным делам следственного управления.

— Доброе утро, — пролепетала Крестовская.

— Где мы можем с вами поговорить? — спросил он.

— Да в моем кабинете разговаривайте, — вдруг встряла в разговор заведующая кафедрой, прислушивавшаяся к их разговору.

Она пропустила их внутрь своего кабинета. — А я пойду… Пойду…

— Да не бойтесь вы так! — обратился к Зине следователь, усаживаясь в кресло за стол заведующей. Изо всех сил он старался излучать доброжелательность.

— Да я и не боюсь, — Зина передернула плечами. Весь ее вид показывал, что она ни капли не верит в его благие намерения.

— Вы знакомы с Софьей Николаевной Старыгиной? — начал он.

— Конечно, — в памяти Крестовской тут же всплыло лицо старушки-библиотекарши. — Она работала заведующей научной библиотекой в нашем институте, потом ушла на пенсию.

— Все верно, — кивнул Матвеев. — У нас есть информация, что вы приходили к ней на квартиру. Зачем?

— Ну, скучала, — пожала плечами Зина. — А это запрещено? Мне не хватало общения с ней. Мы дружили. И я хотела узнать, почему она решила уйти с работы. Но мне сказали, что ее семья переехала, и никто не знает адреса.

— Все верно, — снова повторил следователь.

— Можно узнать причину ваших расспросов? — взглянула на него Крестовская.

— Можно, — скупо усмехнулся Матвеев. — Вчера днем в окрестностях села Нерубайское, рядом с Хаджибеевским лиманом, был найден труп Софьи Николаевны Старыгиной.

Зина окаменела.

— Как?! Почему?! За что?! — Она не могла прийти в себя.

Следователь между тем продолжал:

— И это при том, что семья Старыгиной, ее муж и взрослый сын с женой, все вместе переехали на Садовую в Одессе.

— Как на Садовую? — ахнула Зина, начиная приходить в себя. — Это совсем рядом. А что она делала в Нерубайском? В гости приехала?

— Этого мы не знаем. В Нерубайском у нее не было ни родственников, ни знакомых, и ни к кому она не приезжала.

— Как она умерла? — Крестовской хотелось плакать, но она себя сдерживала.

— Первоначально похоже, что смерть наступила от естественных причин — инсульт, кровоизлияние в мозг. Мы ждем подробных результатов вскрытия.

— Но вы же в это не верите, так? — пристально посмотрела на него Зина.

— Нет, не верим, — честно ответил Матвеев. — Понимаете, есть одна очень странная деталь…

— Какая? — Зина насторожилась.

— Ее труп был привязан веревкой к стулу и оставлен в руинах заброшенного дома на самой окраине села.

— Привязан веревкой? — охнула Крестовская. — Но это же неестественная смерть!

— И я так думаю, — кивнул Матвеев.

— Я не понимаю, я не понимаю, зачем ее убивать! Она была такая добрая, культурная… — у Зины не хватало слов. Но тут в ней заговорил профессионализм. — А, кстати, как вы опознали труп?

— Сложностей не возникло, — охотно отозвался Матвеев. — В карман ее пиджака было вложено удостоверение личности. А ее родственники опознали тело.

— Как странно… — Крестовская не могла скрыть печали, охватившей ее при этом жутком известии.

— Я знаю, что вы дружили с убитой, — следователь, помолчав, продолжил: — И я хотел бы узнать, не говорила ли она вам о фактах пропажи книг из библиотеки.

— Что?! — Зина едва не упала со стула. — Какие пропажи книг?

— Ну, есть у нас такие сведения, — уклончиво ответил чекист.

— Я ничего не знаю об этом, — Крестовская задумалась. — Нет, она никогда мне о таком не говорила. Вы думаете, ее могли убить из-за этого?

— Следствие покажет, — покачал головой Матвеев.

— А если ее отравили? — Зина снова задумалась. В ней снова заговорил профессионал. — Признаки отравления нелегко определить на первый взгляд. Тут нужен анализ тканей при вскрытии. Ей могли, к примеру, сделать укол.

— Мы думаем об этом. — Следователь поднялся с места, показывая, что допрос окончен.

Глава 5

Звезды были похожи на погнутые монеты, разбросанные кем-то в небе. Замирая в вечерних звуках большого города, Зина стояла на Ришельевской.

Это был самый глупый, мужественный, стоящий, безрассудный, сильный, тупой, отчаянный, трусливый, смелый… какой там еще?… поступок в ее жизни. Чтобы понять это, она не спала всю ночь — ночь бессонной муки, шагов по комнате и бешеной пляски мыслей, бьющих в ее мозг как породистые скакуны. Они затоптали ее своими копытами. Выжить было сложно. Но она смогла. Жажда жизни оказалась сильней. Потрясения последних двух дней — Виктор в городе и известие о смерти старушки-библиотекаря — пробудили в душе Крестовской простую истину: сдаться, отступить, потерять жажду жизни да и саму жизнь — очень просто. Это не требует ни решимости, ни особого мужества. А вот выжить, не сломаться, не сдаться вопреки всему — на это способен не каждый. Это только единицам под силу. И Крестовская решила стать такой единицей.

Завернувшись в любимую старую шаль, протертую до дыр, она расхаживала по полутемной комнате, едва освещенной светом тусклого ночника, и думала о смерти библиотекарши.

Зина не сомневалась ни секунды, что старушку убили. Как? Скорей всего, с помощью какого-то яда. Если бы она делала вскрытие, то попыталась бы определить точно. Но это не так просто сделать. Каждый яд вызывает определенные химические реакции, и чтобы их выделить, надо их знать. А это не всегда удается даже опытным специалистам-токсикологам. Зина же давала себе отчет, что не была таким уж специалистом. Поэтому вскрытие тоже представляло сложность.

Но во время вскрытия можно было определить другое — путь, по которому яд попал в организм. Если на теле есть следы уколов — пусть даже одна крошечная точка в месте, не подходящем для укола, — царапины, трещины на коже, это значит, что яд попал путем инъекции прямиком в кровь. Тогда эффект сильней.

Яд мог попасть в организм и через нос — тогда оказались бы повреждены слизистые, они сохранили бы следы вещества. И через рот — с едой, таблеткой. Тогда — содержимое желудка, кишечника. И опять-таки — слизистые оболочки. Вот это Зина уж точно смогла бы определить.

Но никто не даст ей сделать вскрытие. Прежние связи потеряны. Даже Бершадов не вспоминал о ней очень долго. Это хорошо, но…

Жаль, что никто не даст ей заниматься делом о смерти старушки. Это могло бы отвлечь ее от дурных мыслей о Викторе Барге. А мысли эти преследовали Зину все время. Как наглые, непрошеные гости, они лезли в распахнутое окно ее души…

Виктор не хотел ее видеть. Значит, она не пойдет к нему стоять под окнами на Ришельевскую. Для взрослой, уважающей себя женщины такое поведение смешно. Если мужчина не сделал попытки ее найти — этого человека стоит забыть. Нельзя унижать себя напрасно. Караулить Виктора возле дома — значит себя не уважать.

И Зина, расхаживая по комнате, уговаривала себя быть порядочной женщиной, сохранять собственное достоинство, играть по правилам, не навязываться тому, кто ее не любит…

И только перед рассветом к ней пришла крошечная, спасительная мысль. А, собственно, быть порядочной женщиной — что это такое? И какая особая порядочность заключается в отказе от своей любви? И если попытаться бороться за свою любовь — сразу можно перестать быть достойным и порядочным человеком?

Кто навесил эти глупые, ничтожные ярлыки? Почему нельзя в голос заговорить о своих чувствах и попытаться выяснить — любит тебя человек или нет? Разве это не лучше, чем, сохраняя мнимое достоинство, таскаться по комнате, выстраивая вокруг себя стены, ограждающие душу черной, застывшей мерзлотой мертвой надежды, которая иногда бывает страшней самого жестокого горя. Недаром говорят: горе можно пережить, а ложную надежду — нет.

Но, собравшись, Зина все же прогнала от себя эту мысль и пошла на работу. Весь день она вела занятия как в полусне. Даже студенты заметили, что с ней происходит что-то не то. Вернувшись домой, поужинала и твердо решила навсегда забыть Виктора Барга. И никогда больше не ходить на Ришельевскую.

Через полчаса она уничтожила в себе слова «навсегда» и «никогда». А еще через 20 минут поступила как женщина, впервые решившая вычеркнуть из своей жизни жесткие рамки правил — оделась и пошла на Ришельевскую. И по дороге, спеша в уже наступившей темноте, поняла, что это решение было самым правильным в ее жизни.

Лучше быть убитой сразу. Можно либо умереть, либо выздороветь. Это гораздо лучше, чем медленно отравлять себя, умирая от угара лживой надежды. Ведь противоядия от такого нет.

В доме на Ришельевской в квартире Баргов светились всего два окна. Зная расположение комнат, Крестовская поняла, что освещена гостиная. Почему-то она сразу поняла, что старики дома, а Виктора, если он по-прежнему жил здесь, нет.

Притаившись напротив ворот, Зина принялась ждать. В этот раз за домом Баргов она наблюдала в полном одиночестве. Улица была довольно оживленной — люди гуляли, разговаривали, смеялись. Проезжали автомобили. Даже в это время вовсю шло строительство домов. Стройки, ярко освещенные мощными электрическими фонарями, работали допоздна.

Но Зину эта суета никак не касалась — она стояла и смотрела на окна дома, стараясь при этом не упустить из виду дорогу и подход к воротам. Мысли ее были полны горечи. Она не могла не думать о том, как было бы прекрасно гулять в такой вечер вдвоем с любимым! Под звездами, которые освещали бы им путь… И шум ветра доносил бы до них запах моря — самый драгоценный из всех запахов, который нельзя сравнить с запахом любых, самых дорогих духов. Этот запах заплетался бы в их волосы, чтобы потом не выветриться… Но Крестовская стояла одна под звездами и видела, как вечер плавно переходит в ночь, и не понимала, чего еще стоит ждать в этом мире, каких ударов или, наоборот, наград…

Шум автомобильного двигателя вырвал ее из этого мрачного круга мыслей. Зина мгновенно узнала знакомую машину. Она быстро перебежала на другую сторону улицы, и вовремя. Автомобиль остановился перед воротами, и из него вышел Виктор. В этот раз он не разговаривал с водителем, а сразу пошел к воротам. Зина, не помня себя, выскочила ему навстречу.

— Виктор… — Ее появление было таким внезапным, что Барг отшатнулся. Он даже отступил на несколько шагов назад и побледнел. Над воротами ярко горела лампочка, прекрасно освещая этот участок улицы, поэтому Зина смогла разглядеть, как меняется выражение его лица. Она видела все. И даже самое страшное: при виде Зины глаза его не зажглись. Похоже, он был совсем не рад ее видеть.

— Здравствуй, — ей было сразу понятно, что Виктор, справившись с растерянностью, взял себя в руки. Он не улыбался.

— Не ждал? — спросила Зина, сохраняя игривый, легкий, жизнерадостный тон.

— Честно говоря, нет, — сухо отрезал Барг.

— Ты давно в городе? — Крестовская проглотила горький комок, поняв, что он не поддерживает ее наигранной легкости.

— Да, давно. Уже несколько месяцев.

— Давай поговорим? — Зина как могла легко произнесла эту фразу, хотя сердце у нее выскакивало из груди.

— Да поздно уже, — Виктор отвел глаза в сторону, — и где? Мои родственники тебя, мягко говоря, недолюбливают и не позволят привести тебя в квартиру. А время сама видишь какое.

— На Дерибасовской есть кафе, которые открыты допоздна. Это же в двух шагах отсюда. И потом, мы можем пойти ко мне… — Зина почти умоляла.

— Нет, — Виктор решительно мотнул головой, — нет.

— Понятно, — вздохнув, Крестовская отбросила в сторону свой жизнерадостный тон. — Значит, ты не хочешь со мной разговаривать? — уже сухо спросила она.

— Не хочу, — твердо произнес Барг. — Нам больше не о чем говорить.

— Ну почему же… — горько усмехнулась Зина и добавила не без ехидства: — Мне, к примеру, было бы очень интересно узнать, почему ты не боишься ареста и НКВД? — Похоже, терять ей было уже нечего.

— Ты угрожать мне вздумала? — вкрадчиво отозвался Виктор. Голос его был полон ненависти.

— Нет, — уже совсем спокойно сказала Зина, — нет, что ты, я не угрожаю близким людям. А ты по-прежнему остаешься моим близким человеком, что бы ни произошло.

— Обстоятельства изменились. Игоря выпустили, — уклончиво ответил Барг, — и я смог вернуться в город. Я теперь работаю на государственном предприятии. На должности.

— Поздравляю, — без тени улыбки произнесла Крестовская.

— Тебе лучше меня забыть, — пытаясь прекратить разговор, сухо и четко сказал Виктор.

— Поэтому ты не искал меня, когда вернулся в Одессу? Даже попытки найти не сделал? Я хочу знать! — допытывалась Зина, чувствуя, что с головой погружается в отчаяние, и очень надеясь, что он этого не видит.

— Да, поэтому, — жестко отрезал Барг. — Ты же умная женщина, все должна понять.

— Когда женщине говорят, что она умная, значит, она ведет себя как полная дура да и выглядит так же, — горько усмехнулась Зина, стараясь спрятать слезы.

— Не начинай, — скривился Виктор. — Ты не та женщина, которую я ждал, — он замялся. — Лучше будет, если мы никогда больше с тобой не встретимся.

— Почему?! Ну почему? — воскликнула Зина, забыв мгновенно о том, что она себя контролирует. — Почему, объясни?!

— У меня есть женщина, — пожал плечами Барг. — Понимаешь? У меня есть другая женщина, Зина. И я счастлив. Я ее нашел и живу с ней. Ты должна понять, что, если бы я хотел видеть тебя, я бы тебя нашел. А я не хотел, — он снова пожал плечами, как бы удивляясь ее глупости.

Зина была готова к подобному. Она понимала, что может услышать что-то подобное, и изо всех сил снова постаралась держать себя в руках. Но она не могла подумать, что боль эта будет такой страшной. Она, эта боль, вонзилась в сердце, в мозг, в горло, в душу с такой силой, что Крестовская едва удержалась на ногах. На какое-то мгновение она даже перестала дышать, вмиг утратив эту способность, и все вокруг накрылось черным облаком.

— У тебя есть женщина… — через силу повторила она в отчаянии, потому что сейчас это был единственный способ спастись: повторить приговор.

— Да, есть, — кивнул Виктор. — Я встретил женщину, и я живу с ней. Я привез ее в Одессу.

— Но ты же любил меня! И все это неправда! — Зина даже не давала себе отчета, что унижается перед ним. Просто эта боль была столь чудовищной, что сознание просто отказывало ей.

— Ну а сейчас не люблю, — тем же сухим, безжизненным тоном произнес Барг. — Если бы любил, я бы появился. Нашел бы тебя. Так что извини. Мне больше нечего тебе сказать.

Развернувшись, он исчез в воротах. А Зина, не понимая, что делает, села на бордюр тротуара и закрыла лицо руками. Так, раскачиваясь, она сидела какое-то время, до тех пор, пока кто-то не тронул ее за плечо.

Она подняла голову. Перед ней, держась за руки, стояла пара — молодой человек и девушка.

— Женщина, вам плохо? — участливо спросил парень. — Почему вы сидите на земле?

— Плохо, — кивнула Зина, уставившись на их соединенные руки.

— Давайте мы вызовем «скорую помощь»! — звонким, счастливым голосом произнесла девушка.

— Нет, — помотала головой Зина, — спасибо, нет. Я… я домой пойду. И вы идите… И руки не разнимайте. Никогда.

Парень с девушкой переглянулись, удивляясь ее словам.

— Идите, — Зина, пошатываясь, поднялась с бордюра. — Я… я тоже пойду домой. — И она сделала несколько неуверенных шагов.

— Пойдем, — девушка потянула парня за рукав.

— Может, все-таки «скорую» вызвать? — все еще сомневался тот.

— Да ну! Пьяная она! Напилась сильно. Разве не видишь? — засмеялась девушка.

— Похоже, и вправду напилась… — задумчиво кивнул парень.

— Фу, какая гадость! Пьяная женщина! Что может быть отвратительней! Видишь, как тебе повезло со мной? — Девушка, бесконечно жестокая в своем счастье, смеялась все громче и громче. Правду говорят, что счастливые люди нечувствительны к горю.

Не слушая их больше, Зина поплелась прочь. Несколько раз она останавливалась, хватаясь за деревья или стены домов. Поздние редкие прохожие шарахались от нее. Зине казалось, что кто-то поднял ее вверх, а потом изо всех сил швырнул на острые камни. Выживет или разобьется — вопрос оставался открытым.

Наконец, добравшись к себе домой, она очень быстро разделась, легла в кровать и закрыла глаза. И, к своему глубокому удивлению, застывшему на краю сознания, почти сразу погрузилась в сон. Плотный. Тяжелый. Без сновидений.

Уже утром Крестовской стало понятно, что она выжила. Очнувшись на рассвете, она сразу подумала, что вот сразу же станет умирать от боли. Но ничего такого не было. Шоковая терапия оказалась целительной. То, что могло убить, заставило ее жить. Но и спать ей больше не хотелось. Одевшись, приведя себя в порядок, Зина пошла на работу.

Первая пара должна была состояться в главном корпусе в большой аудитории с огромными окнами. В этот ранний час в институте находился только сонный вахтер. Привыкнув к тому, что Крестовская часто приходит на работу раньше всех, а уходит позже остальных, он без лишних вопросов впустил ее в здание главного корпуса. А сам пошел досыпать в узенькую комнатушку на вахте, где стояла застланная грубым солдатским одеялом узкая кровать.

Зина быстро поднялась по большой мраморной лестнице и подошла к дверям аудитории. Как правило, они не запирались. Вечером тут хозяйничали уборщицы и оставляли двери открытыми. Поэтому Крестовская абсолютно не удивилась, увидев приоткрытой нужную ей дверь. По коридору гулял сквозняк. В аудиториях топили слабо. Зина в своем тонком пальто поежилась от холода. Толкнув дверь, она вошла внутрь.

Понятно, почему везде гулял сквозняк: огромные окна были нараспашку. Неужели это сделали уборщицы? Крестовская подошла к первому окну, чтобы закрыть его, и остановилась.

В аудитории кто-то был. Столы и скамьи в ней располагались как в амфитеатре — с возвышением. На самом верхнем ряду сидел человек, очень пожилой, почти старик — седые волосы, окладистая борода. На нем было серое пальто. И он совсем не был похож на студента.

— Что вы тут делаете? — крикнула снизу Зина, которой страшно не понравилось появление постороннего человека в институтской аудитории. — Здесь сейчас лекция начнется… Вы кто?

Старик не ответил, он продолжал спокойно сидеть, очень ровно, распрямив руки на коленях. Глаза его были широко раскрыты. Недолго думая, Крестовская решительно стала подниматься наверх. Вот и последний ряд.

— Вы меня слышите? — крикнула она, приближаясь к старику, и… осеклась. Медицинское образование плюс годы работы в морге патологоанатомом не дали ей ошибиться — старик был мертв. Перед ней сидел труп. Более того: все его тело — грудь, колени, лодыжки — опутывала широкая пеньковая веревка, заставлявшая его находиться в таком состоянии.

Веревка! Все было в точности так, как в истории со смертью старой библиотекарши! Ее тело тоже привязали веревкой, чтобы сохранить неподвижность. Вот только зачем?

Крестовская почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Она была слишком хорошим врачом, чтобы при виде трупа терять самообладание и кричать. Да и вообще — после стольких лет работы в морге не кричат. Но тут она ощутила что-то такое жуткое, буквально пропитавшее воздух, настолько зловещее и тревожное, что прямо-таки начало давить на нее… Ей стало страшно. И этот страх сухой, треснувшей коркой буквально сковал ей губы.

Обернув руку платком, Зина прикоснулась к лицу неизвестного, потом к его рукам. Судя по температуре кожного покрова и окостенению, он был мертв не меньше шести часов. Если учитывать, что сейчас семь утра, значит, он умер около полуночи… В такое время здесь нет даже уборщиц. Что же он делал здесь, в главном корпусе института, ночью?

Крестовская принялась внимательно осматривать тело. Никаких ран или признаков насильственной смерти она не заметила, не было и следов крови. Судя по первичному осмотру, этот человек умер естественной смертью. Тогда зачем веревка?

Ему было не меньше семидесяти. В общем-то в таком возрасте естественная смерть могла бы не вызвать никаких подозрений. Зина понюхала губы старика — часто запах яда можно было уловить, например, запах горького миндаля, если бы это был цианистый калий, к примеру. Но она ничего не почувствовала — ни горького миндаля, ни алкоголя, ни запаха лекарств.

Она заглянула в карманы пальто. Пусто. Вдруг ее внимание привлекло то, что пальто оттопыривается на груди старика. Зина расстегнула пуговицы, и извлекла на свет какую-то старинную книгу в переплете из коричневой кожи. На ней не было ни названия, ни имени автора — ничего, кроме каких-то тисненых надписей.

Она как-то сразу поняла, что книга старинная, во всяком случае, переплет выглядел соответствующим образом. Открыла, перевернула страницу.

Похоже, это была кириллица. Но прочитать Зина не смогла ни строчки. Значит, церковнославянский? На первых страницах книги тоже не было ни названия, ни заглавия, ни иллюстраций. Только текст.

Она перевернула несколько страниц, и остановилась — дальше они были склеены. Это было странно и опасно: Зина знала, что в ценных древних книгах страницы смачивали ядом, чтобы любопытный слюнявя палец, пытался их разделить, и через слюну яд попадал в кровь. Тем более, эта книга выглядела такой необычной…

Настолько необычной, что Крестовская вдруг задумалась: а не рукописная ли она? Тогда книга была еще древнее, чем Зина думала.

Какая жуткая и при этом странная история! Древняя книга… Мертвый старик… И надо же, чтобы она нашла труп! Зина хорошо знала, что в милиции подозревают именно тех, кто обнаружил тело. Что ж, придется рискнуть.

Засунув странную книгу обратно, в карман на груди пальто старика, Зина рванула вниз к вахтеру — только в его маленькой каморке был телефон.

Вахтер посмотрел на нее страшными глазами:

— Какой труп, какое тело, какой старик?… Да никто сюда ночью не входил! Я ж здание запираю!

— Ну, на третий этаж как-то он проник! — рассердилась Зина. — Значит, вы просто спали как убитый! Да, а ведь можно было пробраться с черного хода!

Старик задрожал как осиновый лист. Зина подняла трубку телефона и вызвала милицию.

Глава 6

— Вот с чего вдруг я должен вас впустить, — нахмурился следователь Матвеев, — когда работает следственная группа? По-настоящему — я вас арестовать должен!

Зина рассмеялась. Матвеев хмурился очень комично — сдвинув брови, приподняв губу, так, как хмурятся совсем маленькие дети. И она вдруг подумала, что следователь похож на мальчишку. На очень привлекательного мальчишку. И — что только придавало ему привлекательности — на мальчишку, который до конца готов стоять на своем.

Следственная группа прибыла ровно через час после того, как Крестовская подняла трубку телефона. Старик-вахтер бился в истерике, и она едва смогла его успокоить, отпоив сладким чаем и найденной в шкафу на кафедре валерьянкой.

— Арестуют… Вот как пить дать арестуют… — стонал несчастный старик безостановочно. — Как же… На вахте всю ночь… А он… в здание проник… Арестуют…

— А ну-ка спокойней! — в конце концов Зине надоело его утешать, и ей не оставалось ничего другого, кроме как прикрикнуть. — Надо во всем разобраться! Здесь и сейчас. А уж аресты потом.

— Арестуют… — продолжал вахтер. У него тряслись руки, а в глазах дрожали предательские старческие слезы, придававшие ему совсем уж беззащитный вид.

Крестовская прекрасно понимала, что он прав — его арестуют. Проникновение человека в запертое здание — это халатность на рабочем месте. И уголовная статья на этот случай существует. Ведь если проник — мог и украсть. Теоретически. Хотя и не украл, а только умер в аудитории. И неважно, что расплатой за такую халатность просто не может быть человеческая жизнь.

Зине было безумно жаль этого несчастного вахтера. Может, он и выпивал, может, и проспал всю ночь беззаботно, охраняя монолитные, смолкнувшие до утра корпуса института. Но он был старым. Слезы текли из его глаз. И у него тряслись руки — совсем как кроличьи лапы. А Крестовская не могла видеть, когда у человека трясутся руки: в этом была какая-то унизительная беспомощность — и для того, кто трясся так, и для того, кто видел это, но ничем не захотел или не мог помочь.

— Хорошо, — решилась Зина, — я знаю, что сказать: вы тут ни при чем. Была не была! Но только при одном условии.

— На все согласен, благодетельница вы моя! — не помня себя, запричитал старик, пытаясь стать на колени. К счастью, Зина вовремя успела его подхватить, испытывая какое-то странное чувство опустошенности пополам с омерзением.

— Все сделаю… Отработаю… И деньгами… — хрипел вахтер безостановочно.

— А ну хватит! — не выдержав, наконец рявкнула Зина. — Хватит унижаться, а то передумаю! Условие у меня очень простое.

— Какое же? — Старик, по всему было видно, пришел в себя.

— Рассказать мне всю правду! Понятно? Всю, как есть. То, что нельзя сказать в милиции, — Крестовская смотрела прямо ему в глаза.

— Вот те крест… Ой… — Вахтер, перепугавшись даже больше ареста вдруг выплывшего из памяти крестного знамения, которое он успел свершить, замолк.

— В котором часу заступили на дежурство? — наступала Зина.

— В семь… — очнувшись, заморгал старик, — в институте еще люди были. За последним закрыл дверь в 21.10. Вот, у меня в журнале записано…

— Двери на замок запер? Корпус проверял?

— Двери — да, на замок. А вот корпус мы никогда не проверяем.

— А пить когда стал? — строго посмотрела на него Зина.

— Ну… Около половины десятого первые пятьдесят налил… — не посмел соврать вахтер.

— Что пил? Сколько?

— «Столичную». Вот, купил в соседнем магазине, как на работу шел. — Старик, повинуясь, извлек из мусорного ведра бутылочку в 250 грамм.

— Всего-то? — изумилась Крестовская, понимая, что вахтер мог выпить намного больше.

— Мне нельзя, — объяснил он, словно оправдываясь. — Доктор запретил — сердце у меня больное. А это так, пустячок…

— Один пил?

— А с кем же? Никого здесь не было.

— Что произошло потом?

— Потом… — Старик быстро заморгал, преданно глядя в глаза Зине, — потом… не поверите, матушка-благодетельница вы моя… Как отрубился…

— В смысле? — Чего-то подобного она ожидала.

— Как вырубило! Ничего не помню! Даже вот как на койку лег! Лишь около шести утра очнулся! — Вахтер смотрел на Крестовскую как собака — преданно, ожидая ее ответа или решения.

С десяти вечера до шести утра отрубился от 250 грамм водки? Зине стало ясно, что его чем-то опоили. Скорей всего снотворным.

— Где крышка от бутылки? — строго спросила она, и вахтер, снова порывшись в мусорном ведре, отыскал-таки жестяную крышечку.

Зина стала внимательно рассматривать эту крышечку на свет и очень скоро обнаружила достаточно большую дырку — явно от толстой иглы шприца. Все понятно: в водку старику впрыснули снотворное.

— Вы выходили из своей каморки с семи до девяти часов? — обернулась она к вахтеру.

— Да все время! — воскликнул он. — Почитай, меня на месте не было. То поднеси, то на кафедру зайди в журнале распишись… То транспарант прибей…

Картина прояснялась: пока вахтера отвлекали, кто-то из тех, кто находился в институте в этот момент, пробрался к нему в клетушку и шприцем впрыснул снотворное в бутылку водки, зная, что он точно выпьет ее на дежурстве.

Очевидно, то ли сам сотрудник института, то ли от него этот человек хорошо знал о привычках вахтера. Это тоже был след. Зина неожиданно подумала, что уж сколько лет работала в институте, но о привычках этого несчастного старика не знала ровным счетом ничего.

И был ли человек, подливший снотворное, убийцей? Скорей всего да. Ну допустим. И что же произошло дальше?

Так, вахтер отрубился, не проверив корпус — есть кто-то или нет. Человек вышел из укрытия. Отпер входную дверь. Впустил убитого. Вместе они поднялись в аудиторию. Да, убийца, похоже, почти сразу запер входную дверь. И выбрался, скорей всего, через окно первого этажа.

Вместе с убитым стариком он поднялся в аудиторию. Потом что-то произошло. Удостоверившись, что несчастный мертв, убийца привязал его тело веревками к скамье, а сам покинул здание, как Зина и подумала, через открытое окно на первом этаже.

В общем, Крестовской картина убийства была полностью ясна. Но зачем, зачем жертву привели в институт? Что они с убийцей тут делали? Книга?… При чем тут книга? Все эти вопросы были пока без ответа. И Зина понимала, что только она сможет на них ответить.

Завернув в газету пустую бутылку из-под водки, она положила ее в портфель, намереваясь сделать анализ на наличие снотворного. На дне бутылки оставалось немного жидкости, этого было вполне достаточно для анализа. И это означало, что старик начал отрубаться раньше, чем смог допить до конца. А из этого уже можно было сделать два важных вывода.

Первый: концентрация снотворного была достаточно высока. И второе: человек, вливший смесь в водку, имел серьезные знания в медицине, и это были знания врача, а не медсестры, так как только врач смог бы рассчитать правильную дозу препарата, способного вырубить человека с десяти вечера до шести утра, вступив в реакцию с алкоголем. Промежуток времени совсем немалый.

— Вы видели этого человека раньше? — спросила Зина после того, как вахтер поднялся вместе с ней наверх взглянуть на труп. — Мог ли он приходить к кому-нибудь раньше?

— Никогда в жизни не видел! — испуганно тряс головой старый вахтер. — Я бы его запомнил. Странный какой-то… с бородой… Такие бороды сейчас никто не носит…

Зина тоже обратила внимание на это. Борода неизвестного вызывала в ее памяти какие-то ассоциации с историей, с временами царский империи, с благообразными старцами, с уважаемыми, вышедшими на покой купцами. В советской гонке за пятилетками таких бород нельзя было встретить — они ушли в прошлое, как и роскошные женские косы.

Зина и сама совсем недавно сделала модную короткую стрижку и вовсю наслаждалась внезапно полученной свободой, она это очень хорошо почувствовала, прекрасно понимая при этом, что люди старшего поколения совсем не одобрили бы ее прическу. Но ей было все равно.

Глядя на мертвого старика, Крестовская вдруг подумала, что он словно сошел с картинки какой-то старинной иллюстрации. Неожиданно для себя она задумалась о том, как выглядел он при жизни. Пальто его было старым, да, но из хорошей ткани и чистым. Ботинки, хоть и порванные, явно старые, со стоптанными каблуками, но не грязные. И главное — тело его было чистым. От бороды пахло глицериновым мылом и какими-то душистыми травами. И волосы были чистые…

Все это Зина заметила, когда осматривала покойника, понимая, еще по работе в морге, как важны все эти признаки. Старик не был бродягой — он ухаживал за собой. Не был и алкашом — пьяницы выглядят иначе. За время работы в морге Крестовская насмотрелась этого всего.

В общем, все это выглядело очень загадочно и при том так же интересно. Зина буквально загорелась разгадать эту загадку. И главное — она почувствовала, что все остальное уходит на второй план — в том числе и ее собственные переживания.

Отпоив вахтера валерьянкой, Крестовская приготовилась ждать. Но ждать ей пришлось недолго — через час прибыла следственная бригада во главе с уже знакомым ей Кириллом Матвеевым.

— Вы? — иронично усмехнулась Зина, почему-то совсем не удивившись тому, что приехал именно он.

— Надоел мне уже ваш институт! — в сердцах отозвался Матвеев. — Ну, показывайте вашего жмурика!

После осмотра, оставив на месте экспертов (аудиторию, конечно, закрыли для занятий, а лекцию отменили), Матвеев спустился вниз, к вахтеру, где его уже ждала Зина и обезумевший от страха старик.

— А как он оказался ночью в запертом корпусе института? А? — грозно сдвинул брови Матвеев.

— Не ночью, — быстро отреагировала Крестовская, — он часов с шести вечера пришел, во всяком случае, до того, как вахтер на смену заступил. Я сама, лично, его видела.

— Объясните? — не поверил Матвеев.

— Я стояла в холле, здесь, внизу, коллегу ждала, — принялась вдохновенно врать Зина, — а она опаздывала. На смене дневной вахтер был, двери открыты, столько народу входило и выходило! И вдруг смотрю — дедушка этот заходит, сразу ко мне. Спросил, как пройти в эту аудиторию, мол, внук у него на вечернем учится, хочет его повидать…

— Фамилию внука назвал? — прищурился Матвеев, и было непонятно, верит он ей или нет.

— Нет, не назвал, — смело ответила Крестовская. — Я рассказала ему, как пройти. Он поднялся наверх. Потом появилась моя коллега, мы начали общаться, и только потом я сообразила, что в этот день нет лекций вечерников!

— И сколько времени прошло, как сообразили? — съехидничал Матвеев.

— Ну, с полчаса! — пожала плечами Зина. — Я сразу поднялась наверх, но в аудитории никого не было, там уже убирала уборщица. Я решила, что старик ушел, и больше не думала об этом. А сегодня, как вошла в аудиторию, увидела его и узнала.

— Как узнали? — не унимался Матвеев.

— По бороде! — съехидничала в свою очередь она.

— А как вы думаете, что произошло?

— Не знаю, — Зина снова пожала плечами. — Я уверена, что старик где-то прятался. Вокруг ведь полно шкафов, ниш, пустых аудиторий… Никто и не заметит. Тем более, не заметил ночной вахтер, когда осматривал территорию. Не будет же он в каждый шкаф заглядывать! Это не входит в его компетенцию.

— Думаете, он мог его не заметить? — задумался Матвеев, и Зина поняла, что вахтер спасен.

— Уверена! — воскликнула она. — Конечно! Как может прийти в голову, что в институте ночью кто-то прячется? Вам бы пришло? Мне — нет.

— А может, вахтер напился?… — вслух вдруг подумал Матвеев и, бросившись к мусорному ведру, начал в нем рыться.

Зина про себя вздохнула с облегчением: какое счастье, что она забрала оттуда пустую бутылку из-под водки!

Не найдя ничего подозрительного, Матвеев заметно расстроился. Подумав минуту, он стал подниматься наверх. Крестовская двинулась за ним. А затем, набравшись храбрости, решительно постучала в закрытую дверь. Матвеев был явно недоволен, но не удивился. Зина вдруг поняла, что он знает: она связана с НКВД. И обрадовалась, что наговорила с три короба ради спасения старика-вахтера. Стало понятно, что Матвеев ее не тронет.

— Вот с чего вдруг я должен вас туда впустить? — резко сказал он. — Да еще и когда работает следственная группа? По-настоящему я вас арестовать должен!

— А за что? — рассмеялась Зина.

— Ну… за пособничество антисоциальным элементам в проникновении в государственный объект! — выпалил он, и Крестовская вдруг подумала, что Матвеев совсем молод, не старше 27 лет, и от этого у нее почему-то защемило сердце. Наверное, потому, что самой ей в феврале исполнилось уже 37.

— Не смешите мои тапочки! — продолжала резвиться она. — Ничегошеньки вы меня не арестуете!

— Ну, может, и не арестую… — вдруг смутился Матвеев, покраснев, и отвел глаза в сторону.

«Знает, что не отступлюсь, — подумала Зина, — и, похоже, это ему даже нравится». А вслух произнесла:

— Старик — не антисоциальный элемент. Не бродяга и не пьяница.

— С чего это вы взяли?

— Вот впустите — я вам все расскажу.

— Ладно. Заходите, — Матвеев быстро распахнул дверь и проворчал: — Быстро только, а то меня с работы выгонят.

Тело неизвестного старика было уже упаковано в брезент и лежало на полу у преподавательского стола. Наверху, возле скамьи, где раньше находился труп, работали двое экспертов в белых халатах. Скучающий милиционер охранял входные двери. Еще один занял наблюдательный пост у окна.

Зина кратко рассказала о своих выводах. Лицо Матвеева вытянулось:

— И как я сам не додумался! А ведь действительно…

— Просто у меня есть опыт в подобных делах, — мягко перебила его она.

— Я слышал, — нехотя признался Матвеев.

— Так что теперь, думаю, вам моя помощь очень даже понадобится, — улыбнулась Зина.

Матвеев вдруг снова покраснел, и Крестовская с удивлением поняла, что она ему очень даже нравится. Вот это был номер! Зина давным-давно вообще забыла, что она женщина! А тут… Мальчишка, моложе лет на 10… Да еще такой милый… Эти внимательные карие глаза чего только стоят…

Усилием воли Крестовская попыталась выбросить дурные мысли из головы, но они почему-то не выбрасывались. Попытавшись бороться с собой, но явно не добившись успеха в этой борьбе, Зина расстроилась.

— А что, правда, что вы действительно работали в морге? — вдруг прервал поток ее переживательных размышлений Матвеев.

— Да, работала, а что? — удивилась Зина.

— Тогда я хочу, чтобы именно вы сделали вскрытие этого человека. Можете?

— Могу, конечно, — пожала Крестовская плечами. — Но зачем?

— Видите ли… — Матвеев замялся. — Эксперты говорят, что этот человек умер естественной смертью, ведь нет никаких признаков насильственной… Но я, честно говоря, им не верю. Точно так же, как в случае с той библиотекаршей… Кстати, вы не находите, что два этих случая — один в один, как под копирку? В общем, я не верю.

— Правильно не верите, — усмехнулась Зина. — Никакая это не естественная смерть!

— Тогда, значит, завтра с утра? Сможете подойти к моргу часов в девять?

— Хорошо, — кивнула Крестовская. — Да, кстати, а книгу вы нашли? Где она? Можно на нее взглянуть?

— Какая книга? — Матвеев удивленно уставился на нее.

— Ну как же, у старика под пальто была книга! — воскликнула Зина. — Старинная, в переплете из темно-коричневой кожи. Вы что, издеваетесь? Как вы могли ее не найти?

— Это вы издеваетесь! — вспыхнул Матвеев. — Никакой книги не было!

— Как это не было? — оторопела Крестовская. — Я же ее своими глазами видела! Даже раскрыла, текст посмотрела. Там страницы склеены были! И мне еще показалось, что некоторые страницы из нее вырваны!

— Так… А вот с этого момента давайте поподробнее! — Матвеев стал совершенно серьезным. — Расскажите мне все, что вы видели.

Зина стала говорить. По мере ее рассказа лицо его мрачнело все больше и больше, пока в конце концов, не превратилось в грозовую тучу.

— Книгу кто-то забрал, пока вы были внизу с вахтером, — резюмировал Матвеев. — Как же вы не догадались забрать ее с собой?! — воскликнул он, не сдержавшись.

— Я и не собиралась этого делать! — мотнула головой Зина. — Эта книга выглядела очень странно… Я подумала, что лучше ее не трогать.

— Ладно, — вздохнул Матвеев, — что уж теперь говорить. Увидимся на вскрытии.

Тело старика погрузили на носилки и вынесли из аудитории. Эксперты свернули свои чемоданчики и вышли следом.

— Я хочу здесь еще немного побыть, — сказала Зина, после того как стало ясно, что Матвеев собирается уходить вместе со всеми. — Одна. Посмотреть хочу еще.

— Да нечего здесь смотреть, — махнул рукой Матвеев. — Мы здесь все обшарили, что только можно.

— А я все-таки попробую, — настаивала Зина.

Он пожал плечами и вышел. Крестовская осталась одна. Страха не было — наоборот, Зина чувствовала такой прилив эмоций, что сама себе напоминала гончую, идущую по следу. Она поднялась на самый верх, к скамье, где сидел убитый старик.

Смотреть там действительно было нечего. Ни на полу, ни под скамьей, ни под столом ничего не было. Зина спустилась на ряд ниже — снова ничего. Затем, вообще не понимая, что делает, она стала спускаться по всем рядам все ниже, старательно осматривая пространство между сиденьями, пол, всевозможные щели в скамье, заглядывая под столы…

Спустившись к третьему ряду, в узкой щели между скамьей и полом Зина вдруг увидела что-то непонятное: узкую полоску желтоватого цвета. Опустившись на колени, она поняла, что это какая-то бумажка, угодившая прямо в щель. Вытащить ее руками было невозможно. К счастью, Матвеев оставил ей ключ от аудитории, велев запереть, когда все закончит, и принести ключ в морг.

Зина помчалась в лабораторию, взяла там скальпель и тончайший медицинский пинцет. Подрезав доски пола скальпелем, она пинцетом вытащила… обрывок старинной книжной страницы. Каким-то чутьем Крестовская сразу поняла, что это страница из той самой книги…

Рисунок, сохранившийся на обрывке, был выполнен в старинном стиле, в желтых и красных тонах. На нем был изображен веселый чертик, на которого был накинут большой красный халат, напоминающий облачение священника. Одной рукой чертик протягивал скипетр, а другой бил в колокол, держась за веревку. Перед ним на коленях стояла толпа людей и тоже протягивала к нему руки.

Чертик улыбался до ушей. Ниже виднелась надпись, которую было сложно разобрать. В конце концов Зине удалось прочитать: «АНГЕЛ-ГУБИТЕЛЬ». Теперь она прекрасно знала, что следующей ее целью будет поход в библиотеку, чтобы понять, что это может быть за книга.

Спрятав обрывок страницы в сумку, Крестовская вышла из аудитории.

Глава 7

Было странно вновь чувствовать разлитый в воздухе формальдегид. Переступать порог, за которым было похоронено столько прошедших дней. Серые стены, плитки пола… Зина споткнулась, остановилась у порога, побелевшими пальцами вцепилась в косяк двери. Она была похожа на утопающего, хватающегося за спасательный круг. От кого хотела она спастись? Или кого-то спасти?…

— Скучаете? — по-своему истолковал ее нерешительность Матвеев.

И в самом деле — Крестовская сама себе не могла объяснить, что с ней происходит. Что же сказать, чтоб было понятно ему?

— Нет, — решительно мотнула она головой, — не скучаю.

И тут же, боясь, что это может выглядеть слишком резко, поспешила добавить:

— Просто я уже очень давно не проводила вскрытия. Боюсь не справиться.

— Чепуха! — беззлобно хохотнул Матвеев. — Тот, кто однажды вошел в эти стены, запоминает такое на всю жизнь.

Зина поразилась, как точно он сформулировал то, о чем на самом деле не имел ни малейшего представления.

Внутри морга было тихо. Только в комнате для санитаров, как и прежде, слишком громко тикали поломанные часы. Они отставали, всегда показывали неправильное время, и Зина вдруг подумала: успели их починить или нет…

— Скажите, — обернулась она к Матвееву, чтобы отвлечь себя от прошлого, — а этого человека вы опознали? Есть какие-то предположения, кто это?

— К сожалению, нет. Никаких зацепок, — вздохнул Матвеев. — Личность его мы установить не смогли. Пока. Конечно, это вопрос времени. Но сейчас все печально. Документов при нем обнаружено не было. По картотеке без вести пропавших он не проходил. Никто из родственников не подавал заявления о розыске. Отпечатков его пальцев в нашей картотеке нет… Так странно — как будто и не было такого человека. Но это же невозможно. Где-то следы его должны быть! — Похоже, он сам был растерян.

— Может, он сидел в лагерях? И его выпустили? — предположила Зина.

— Тогда бы у нас точно были бы его отпечатки пальцев, — мотнул головой Матвеев. — Все отпечатки тех, кто сидел, есть в нашей картотеке. Вчера мы проверили — никаких следов.

— Действительно странно, — Зина задумалась. — Как такое может быть — человек, которого никто не ищет?

— Может быть и не такое! — снова вздохнул Матвеев. — Я тут уже, несмотря на возраст, такого насмотрелся! Все эти семейные, родственные, любовные отношения — это же просто иллюзия! На самом деле все, что есть у человека, — это одиночество.

— Человек рождается один, и умирает один, — процитировала Зина на память, причем сама она не помнила, откуда эти слова.

— Верно, — кивнул Матвеев, — так что нет ничего странного в том, что мы не можем опознать этого человека.

На самом деле Зине все это было знакомо. Она насмотрелась разного, каждый день проводя в этих стенах. Именно здесь была настоящая правда, та последняя истина, понимание которой приходит слишком поздно. Зину всегда преследовало чувство, что после смерти люди начинают говорить громче, чем когда-либо при жизни. Они рассказывают о себе, обо всех своих ошибках и грехах, которые привели их сюда — на этот оцинкованный стол, как в последнюю гавань этого земного мира, не отказывающую в приюте никому и никогда. И говорят по одной простой причине: иногда молчание бывает громче крика. Нужно только услышать их вовремя. А самым громким голосом бывает тот, который не слышен…

Крестовская и Матвеев вошли в помещение ординаторской, знакомое ей до мелочей. Вот и ее стол… Зина подошла, провела рукой… Он был девственно чист.

— Людей по-прежнему не хватает? — улыбнулась она.

— Хотите вернуться? — без тени улыбки спросил Матвеев.

— Не думала об этом, — качнула Зина головой.

— Неправда! Еще как думали! И сейчас думаете! — воскликнул вдруг Матвеев. — Только вы пока не вернетесь.

— Я знаю, — вздохнула Зина, пожав плечами, отведя глаза в сторону. Ей вдруг почему-то расхотелось говорить.

Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина лет 50-ти. Высокий, в белом халате, очень худой, с большими залысинами на висках. Взгляд приковывали густые, просто какие-то невероятные усы — черные с сединой.

— Доброе утро! — поздоровался он довольно приветливо и обернулся к Зинаиде: — Вы можете готовиться. Жду вас в первой прозекторской через двадцать минут.

— Это главный патологоанатом, — поспешил пояснить Матвеев, — вскрытие вы будете проводить вместе. Знакомьтесь, — запоздало представил: — Кобылянский Валерий Сергеевич. Очень хороший специалист.

— А где Николай Степанович? — опешила Зина.

— Его больше нет, — Кобылянский старательно отвел глаза в сторону. — Меня назначили вместо него. — И тут же затараторил: — Я о вас очень много слышал! Знаю, что вы были любимой ученицей Каца. Я тоже учился у него!..

— Валерий Степанович заведовал моргом одной из городских больниц, — прервал его Матвеев, поясняя.

— Понятно, — сухо произнесла Зина.

— В общем, я… Я жду вас, — Кобылянский вышел из помещения. Зина начала переодеваться.

Уже через пару минут она стояла возле стола в прозекторской, растерянно глядя на скрытое под простыней тело и чувствуя себя так, словно присутствует на своем первом вскрытии. Странное чувство возвращения прошлого испугало ее. Как все сильные, деятельные натуры, Зина прошлого не любила. Она старалась изо всех сил, стремилась жить дальше. Идти вперед, чего бы ей это не стоило… Собравшись, она отогнала все неприятные мысли.

— Скажите… — до предела понизив голос, Крестовская перегнулась через стол, — скажите, Николай Степанович арестован?

— Да, — тихо подтвердил Кобылянский, — сына его расстреляли как врага народа. А потом забрали и Николая Степановича.

— Он так верил, что спасется, — на глаза Зины помимо ее воли навернулись слезы, — все делал для этого… В морг пришел, сотрудничал с НКВД…

— Тихо, умоляю… Ничего больше не говорите, — прошептал Кобылянский, — здесь все прослушивается. Я рад, что мы с вами мыслим одинаково.

— Господи, он так верил в свое спасение! — вздохнула горько Зина.

— Мы все в это верим, — отозвался глухо Кобылянский.

Ровно через два часа Крестовская и новый начальник морга сидели в кабинете. Она с тоской взглянула на стенку, в которой отчетливо виднелась ниша — тайник Каца, где тот хранил запасы коньяка. Кобылянский поймал ее взгляд.

— Да, знаменитый тайник. Я тоже о нем наслышан, — улыбнувшись, он встал, открыл скрытую дверцу, достал бутылку дорогого армянского коньяка и два стакана. Налил в них две щедрые порции. От ароматного напитка воздух наполнился устойчивым запахом. Отпив, Зина отметила:

— А хороший коньяк пьете! Пациенты благодарят?

— Еще как! — улыбнулся Кобылянский. — Вы же знаете: наши пациенты иногда бывают самыми благодарными…

И у Зины потеплело на душе — она вдруг поняла, что с этим человеком сумеет найти общий язык.

Спустя какое-то время оба они склонились над столом — нужно было написать отчет для Матвеева. И оба они не знали, что писать.

— Никогда такого странного вскрытия у меня не было! — в сердцах воскликнула Зина.

— Что вас смущает? — удивился Кобылянский. — Человек в солидном возрасте, лет 75-ти, мы же с вами определили. Почему же ему нельзя умереть естественной смертью?

— Но это не может быть естественная смерть! — настаивала Крестовская.

— Зинаида, вы же сами видели… — попытался остановить ее Кобылянский.

— Да, видела, но… Чистые сосуды! Нормальный кровоток. Ни одного тромба, ни одной закупорки!.. И это в 75 лет! А точка кровоизлияния… Она настолько незначительная, что… Я просто не понимаю! — Зина развела руками.

— Тем не менее, в заключении придется написать правду, — вздохнул Кобылянский.

— Это неправда, — резанула Зина. — Я не знаю пока, что это такое, не могу понять. Но рано или поздно я узнаю…

Матвеев ждал ее во дворе морга. С недовольным выражением лица Зина протянула ему заключение, и он быстро пробежал бумажку глазами.

— А… своими словами можете сказать? — взглянул он робко: было понятно, что потерялся в терминах.

— Могу, — хмыкнула Зина. — Этот старик умер естественной смертью. От инсульта.

— Чудненько… — Матвеев расслабился и покосился на Зину: — Значит, уголовное дело можно закрывать?

— Черта с два! — На Крестовскую начал действовать выпитый коньяк. — Этого человека убили! Его убили, понимаете?

— Вы можете это доказать? — Матвеев весь подобрался.

— Нет, не могу, — покачала головой Зина. — Я даже не знаю, как его убили. Не говоря уже о чем-то другом. Но я чувствую, что он был убит каким-то очень хитрым способом.

— Эмоции, это эмоции! Документы показывают другое, — Матвеев потряс заключением.

— Это был абсолютно здоровый человек! — воскликнула Зина. — Все в норме — сердце, почки… Ему еще жить и жить! С таким организмом мог дотянуть до девяноста! Тем более… — она осеклась.

— Что — тем более? — тут же оживился Матвеев.

— Я обнаружила одну интересную особенность, — помолчав заговорила Крестовская. — У этого человека была анемия. Причем уже на уровне клеточных изменений, в общем, очень давняя анемия…

— Что это значит? — не понял Матвеев.

— Он не ел мяса, — пояснила Зина, — получал только растительную пищу. Ну, каши там, овощи, хлеб… И содержимое кишечника подтверждает это… То есть этот человек был вегетарианцем, и уже очень давно не употреблял мяса. Годами! Но это не вредило его здоровью, наоборот. У него не было холестерина, жировых отложений… Но для человека в нашем мире это достаточно странно — не есть мяса…

— Да, интересная деталь… — задумался Матвеев. — А как вы думаете, почему?

— Ни малейшего представления не имею! — Зина развела руками. — Но причина этому была. Должна была быть…

— Думаю, все станет понятно, когда мы установим его личность, — сказал Матвеев, — тогда будет и причина, и следствие. Все для нас!

— Двусмысленно звучит, — поморщилась Зина.

— Да? Как-то не заметил… — растерялся он.

Крестовская неожиданно для себя рассмеялась, уже не пытаясь скрыть, что кокетничает с ним. Ей было плевать! На душе у нее было легко и спокойно. А все остальное не имело больше никакого значения. В конце концов — кому какое дело? Это была ее жизнь!..

— Я допрашивал родственников старушки-библиотекарши, — Матвеев, закашлявшись, резко перевел тему, — но никакой новой информации от них не получил. Они вообще… ну… придурковатые какие-то… О матери даже не беспокоились. Ну как так можно? Человек пропал, дома долго нет — а им без разницы. Шкуры…

— Вот интересно было бы выяснить… — задумалась вслух Зина, — а этот старик… Мог ли он знать библиотекаршу? Возраст у них почти одинаков. А если они могли быть знакомы, и в этом кроется причина смерти?…

— Да, это возможно, — согласился Матвеев.

— Но опять-таки — рассказать об этом смогут только родственники женщины. И, кстати, я готова сделать тебе подарок, — улыбнулась Зина, переходя на «ты».

— В смысле? — насторожился Матвеев.

— Рассказать кое-что важное. Этот старик, убитый… Ну, предположим, что убитый. Он не занимался тяжелым физическим трудом. Чем бы он ни зарабатывал себе на жизнь, тяжелой физической работой он не занимался. Не работал на стройке, не таскал камни. Это может тебе пригодиться при установлении личности.

— Да, ты права, — серьезно кивнул Матвеев. — Это точно подарок. Знать бы еще, в какую сторону идти.

— Ты иди, это главное. А жизнь сама подскажет тебе направление, — произнесла Зина, сама не веря в свои слова и недовольная тем, что попыталась избавиться от Матвеева такой избитой фразой.

Но он ничего не понял — стал что-то сосредоточенно записывать в блокноте, глядя на оформленный Кобылянским протокол вскрытия. Зина тяжело вздохнула. Даже вот так, сосредоточенный, в рабочей обстановке, он был удивительно хорош собой! Глаза ее просто не могли оторваться от его лица. И она испытывала очень странное чувство — словно сдерживая восторг, заглянула в запертый проем, за которым вдруг обнаружилась выворачивающая душу бездна…

Последняя пара в этот утомительный день подходила к концу. После вскрытия Крестовская вернулась в институт. Заведующая кафедрой не сказала ей ни единого слова. Только после двух пар Зина почувствовала, что очень сильно устала. Проводить вскрытие, возвращаться к прошлому было нелегко. Она просто автоматически начитывала на занятиях плановый материал.

Для интересных лекций тоже необходимо вдохновение. А вдохновения у Зины не было. В конце занятия она дала краткую самостоятельную работу студентам. Это дало возможность присесть за стол и просто отключиться от тупого автоматизма своих действий. Крестовской никогда не нравилась такая сухая начитка, она всегда стремилась рассказывать интересно, старалась привлечь внимание студентов, заинтересовать аудиторию. Но в этот раз у нее не было сил.

Наконец пара подошла к концу. Зина принимала листочки с самостоятельной работой студентов, как вдруг дверь в аудиторию приоткрылась. К своему удивлению, она обнаружила за ней ночного вахтера Михалыча. Он переминался с ноги на ногу и выглядел растерянным.

— Я… э… хотел с вами поговорить, — произнес он.

Студенты начали выходить из аудитории. Двери теперь были нараспашку, но вахтер все равно не входил.

— Что-то случилось? — нахмурилась Зина.

— Нет, ничего… Просто я вспомнил что-то… За ту ночь… Вот, хотел рассказать…

— Хорошо, я слушаю, говорите…

— Зинуля! — почти оттолкнув старика, в аудиторию влетела Дина Мартынова, новая подруга Зины. — Я тебя не видела столько дней! Я только сейчас узнала, какой кошмар ты пережила…

— Ну так я… э… попозже зайду, — старик-вахтер отступил назад.

— Лучше я к вам сама зайду, — сказала Зина, — сейчас вот запру аудиторию, и сразу спущусь.

— Ну, ладно… — все еще не решаясь уйти, мялся старик.

— Зинуля, что-то серьезное? Я могу тебя подождать! — предложила Дина.

— Нет, все в порядке, — Зина пожала плечами. — Я тоже очень рада тебя видеть. Так что оставайся.

Потоптавшись еще мгновение, старик ушел. Какое-то время подруги болтали о всяких пустяках, затем переключились на смерть в соседней аудитории.

— Какой ужас! Кошмар просто! — кудахтала Дина. — Я бы умерла от ужаса, найдя такое…

— Все в порядке, — усмехнулась Зина, — я в морге работала, я привыкла к смерти.

— Как к такому можно привыкнуть? — В глазах Дины читалось искреннее удивление.

— Поверь, можно, — грустно ответила Крестовская, как будто разговаривая сама с собой. — Смерть — это не самое страшное в жизни. Есть вещи гораздо страшней.

Выйдя из аудитории, они распрощались, и Зина заспешила вниз, в каморку вахтера. Но Михалыча на месте не было.

— Вахтера ищешь? — крикнула, пробегая мимо, знакомая сотрудница. — Так ты его не жди, скоро не придет! Он в подвале, попросили полки в книжном хранилище прибить.

По совместительству Михалыч выполнял разные ремонтные работы. Платили ему за них дополнительно, работал он хорошо, и в общем обе стороны были довольны.

Крестовская тяжело вздохнула. На улице было темно. Ей хотелось есть, горячего чая и спать, вдавившись лицом в подушку. Усталость наваливалась на нее с такой силой, что она еле стояла на ногах.

В конце концов, что такого важного увидел вахтер? Обо всем можно поговорить и завтра! И, развернувшись, Зина пошла домой.

Улица была практически пустынна. Крестовская старалась не идти рядом с темными, пустыми подворотнями. Все было настолько тихо, что шаги ее словно отпечатывались от стен. Как вдруг…

Она даже не услышала, а скорее почувствовала, что за ней кто-то идет. Кто-то преследовал ее, пытался идти размеренно, почти в такт ее шагам… По спине потекли липкие капли ледяного пота…

Дойдя до освещенного перекрестка, Зина резко обернулась… Никого не было… Ни души… И тут она испытала такой приступ ужаса, что у нее едва волосы не зашевелились на голове…

Крестовская побежала… И услышала, что человек, преследующий ее, тоже бежит. Но она же видела — за ней не было никого! Зина двинулась в ближайшую открытую парадную, рассчитывая, что преследователь пробежит мимо. Но, постояв там, поняла, что возле подворотни никто не прошел…

Ее била дрожь. С разумной точки зрения объяснить все это было невозможно. Кто ее преследовал — призрак? Что за чертовщина начала с ней происходить?

Зина пошла по улице… И снова звук шагов… Полумертвая от охватившего ее страха, она добралась наконец до, слава богу, многолюдной улицы Красной армии…

Теперь можно было уже не бояться. Но чувство липкого ужаса, охватившее ее, не поддавалось контролю. Оно вошло в кровь, отравило ее…

То, что испытала Зина, было похоже на настоящую паническую атаку… Но она слышала шаги в реальности, а значит, психическая атака здесь ни при чем.

Выйдя на улицу Красной армии, Крестовская поняла, что значит идти среди живых людей, посреди нормальной жизни… Только вот вернуться к этой нормальной жизни она уже не могла. То, что Зина пережила, не оставляло ее, делало чувства острей, заставляло прислушиваться к любому шороху.

Вот и ее дом. Зина подошла к своему подъезду и вдруг застыла. Напротив подъезда, со стороны забора, которым было огорожено строительство на площади, стоял человек.

Он прятался в тени, и лицо его было просто невозможно разглядеть. Мужчина высокого роста. Несмотря на то, что дождя нет, на нем был плащ-дождевик с капюшоном, надвинутым так низко, что черты лица полностью терялись в этой темноте.

Света вокруг не было, поэтому плащ казался черным. Мужчина не двигался, не прятался. Зина машинально отступила к подъезду.

Не было никаких оснований считать, что он следит за ней. Этот человек мог ждать кого угодно, быть просто случайным прохожим… Но каким-то шестым чувством Крестовская поняла, что это не так. Она метнулась к подъезду, взлетела на второй этаж и припала к окну на лестничной клетке…

Мужчины на месте не было. Очевидно, он ушел в тот момент, когда она скрылась в подъезде. Ей захотелось скулить от страха. Сомнений не оставалось: этот страшный человек следил за ней.

Глава 8

Темнота обнимала. Она стала счастьем, в котором не горел даже ночной фонарь. И можно было спрятать в ней свое лицо, не выворачивая на нем притворную счастливую улыбку. Самый верный способ полюбить темноту — это привыкнуть к правде.

Ночь обнимала как человек. И казалось, в ней полностью растворилось, ушло самое страшное. Навсегда исчезли разочарования и предательства — нельзя было разглядеть. И равнодушие. Самое страшное на свете — это равнодушие. Именно оно было в глазах Виктора Барга, когда он смотрел на нее. Но ночь скрывала и не такое. Темнота — верный друг. В ней глаза отражаются блеском, и кажется, что они живые. Ночь — единственное время, когда стоит жить.

Вытянувшись в кровати и прислушиваясь к звукам в темноте, Крестовская лежала без сна, думая о том, как много теряет человечество от того, что спит ночью… Мысли перескакивали одна через другую, но это не доставляло ей дискомфорта. Напротив. Даже с мыслями ночью можно было жить.

Именно тогда раздался звонок в дверь. Зина не поняла поначалу, что происходит. Просто плавала в вязком мареве без сна, как вдруг…

Резкий, обрывистый, три раза. Она так и вскочила на постели. Три раза — это ей. Теперь оказалось счастьем, что сна не было ни в одном глазу. Зина быстро поднялась с кровати, накинула теплую шаль. Страха не было. Почему-то была полная уверенность в том, что это не арестовывать ее пришли. Почему она так свято верила в это — ни за что не смогла бы сказать.

Мельком проскользнула мысль о том, как боялась она еще год назад такого вот ночного ареста, ночного звонка в дверь. Как собирала вещи и ждала… Куда все это ушло? Зина не понимала. Теперь, решительно набросив шаль на плечи, она просто шагнула вперед.

Коридор был пустым и тихим. Все спали. Наручные часики показывали половину третьего ночи. Зина удивилась тому, что так долго пролежала без сна.

Звонок повторился. Она вздрогнула. Не хватало еще, чтобы проснулся кто-то из соседей! Паника в квартире будет обеспечена. Крестовская быстро пошла к двери.

— Кто здесь? Кто это? — громко произнесла, пригнувшись к замочной скважине.

Ответом ей было молчание. Зина поежилась. Никаких звуков… Учитывая человека в плаще — это было уже слишком! Крестовская начала испытывать злость. Сама не понимая, что делает, она распахнула дверь… и застыла. Там никого не было. Никого. Пустой, темноватый коридор.

— Кто здесь… — дрожащим голосом повторила в тишину Зина. Зубы ее стали выбивать мелкую, противную дрожь.

Ведь ей не послышалось! Она еще не сошла с ума! Отчетливо слышала звонки, причем дважды. Ошибиться было невозможно. И вот…

Зина ступила вперед, вышла за дверь. Выглянула на лестницу. Ни души. Полная тишина. Дом спал. Какой-то мистический ужас, внезапно охвативший ее, когда она разглядела следящего за ней человека, возобновился с новой силой, просто захватил ее с головой.

Оставаться в коридоре дольше было невозможно. Еле живая, Крестовская быстро захлопнула дверь, заперла на все замки и почти бегом вернулась в свою комнату. Сбросила шаль на пол. Забралась под одеяло с головой. Все ее тело содрогалось словно в припадке. Никогда еще ужас не охватывал ее с такой мощью…

Но очень скоро пришел сон — быстрый, душный, как грозовое облако, сон без сновидений, который накрыл ее с головой. Зина провалилась в него будто в бездну, но даже во сне продолжала дрожать.

Проснулась она на рассвете, резко, словно ее ударило током. Села на кровати. Часы показывали 6 утра.

И тут Зина вспомнила. Вахтер. Он же хотел рассказать ей о чем-то. А вдруг это важно… Крестовская стала одеваться.

К ее огромному удивлению, корпус института был не заперт. Неужели кто-то пришел на работу до нее? Зина сразу заглянула в клетушку вахтера. Там никого не было.

Откуда-то издалека раздалось шарканье по полу, звякнула дужка ведра. Из-за угла появилась старуха-уборщица. Крестовская бросилась к ней:

— А где Михалыч?

— А бог его знает… Не видала сегодня.

— Как не видала? А дверь кто открыл?

— Так не заперто было. А шо?

— Что? Дверь была открыта?

— Ну!

— А Михалыч, вахтер?

— Да не явился на работу твой Михалыч! Кому он сдался, алкаш старый! Не пришел, видать, напился, синяк старый, дома. Уж в этот раз не сойдет ему с рук! Я и завхозше сказала, шо нету Михалыча… Получит свое, старый черт!

Зина бросилась искать завхоза и очень скоро обнаружила ту в подвале. Пожилая женщина перекладывала какие-то коробки в подсобке.

— Доброе утро! Вы Михалыча видели, вахтера?

— Доброе… Михалыча? — растерявшись, повторила завхоз. — Так не явился он на работу!

— Как не явился? Он же вечером полки в подвале прибивал! — едва не закричала Зина.

— И точно… Был Михалыч. Вот теперь вспомнила. Так куда же он делся?

— Это я у вас хочу спросить! Почему он ушел, когда?

— Да не знаю я ничего… — совсем растерялась завхоз.

Зина бросилась в отдел кадров и еле умолила молоденькую девчонку, сидевшую там, найти ей адрес вахтера Михалыча. На уговоры ушло долгое время — девчонка только хлопала ресницами и не понимала ничего.

Михалыч жил на Мясоедовской, рядом с Еврейской больницей. Крестовская поспешила на кафедру, где было уже достаточно много людей. К счастью, Матвеев ответил почти сразу — снял телефонную трубку после второго гудка.

— Очень важно! Нужно приехать немедленно… С машиной! — прокричала Зина, не обращая никакого внимания на коллег, которые прислушивались к каждому ее слову.

— Понял, — ответил сообразительный Матвеев.

Потом Крестовская ворвалась в кабинет к заведующей:

— Мне нужна замена на два дня — на сегодня и на завтра!

— Что вы себе позволяете? — заведующая надулась, как индюк.

— То, ради чего я здесь! Вы ведь прекрасно знаете, кто устроил меня на работу! — выпалила Зина.

— На два дня? — заведующая тут же деловито принялась писать в календаре. — Ладно. У вас все?

— Все, — Зину тошнило от всего этого. Но ничего поделать она не могла.

Спустившись вниз, стала ждать Матвеева. По дороге к дому вахтера Зина ругала себя последними словами. Было уже понятно, что с Михалычем произошла беда. Как же она могла это допустить? Как произошло такое? Ведь она должна была понимать, что любое слово, любая мелочь может оказаться жизненно важной! Кто-кто, а она это должна была это знать! И вот теперь… Все только из-за ее глупости. Ну что ей стоило спуститься в подвал и расспросить Михалыча там?! Зина мучительно страдала.

Село Роксоланы, 1939 год

Дорога спускалась под уклон, оминая разросшиеся деревья. Разбитая грунтовка была практически непроездной: тут и там попадались рытвины, ухабы, камни… Ехать было очень тяжело. Именно поэтому автомобиль передвигался крайне медленно, перекатываясь по колдобинам. И скорость меньше 10 километров в час чрезвычайно раздражала всех пассажиров. Однако они понимали ситуацию, да и ничего поделать не могли. Лучше было двигаться вот так, совсем медленно, чем идти пешком.

Несмотря на то что наступила весна, темнело все еще рано. Впрочем, весна значилась только по календарю. Воздух был холодный, ветки деревьев были покрыты изморозью. А изо рта уставших путников шел пар.

Солнце садилось стремительно. Но в этом быстро меняющемся калейдоскопе красок тому, кто был любопытен, все-таки удалось рассмотреть сверкающую в лучах закатного солнца спокойную, зеркальную гладь лимана — на повороте, где дорога шла под уклон, при самом въезде в село, среди редких домов… Лиман никогда не бывает похож на море: его величественная, мощная гладь всегда излучает спокойствие и тишину. На нем не бывает волн. Не бывает и бурь. Именно поэтому к лиману хорошо приезжать с неспокойной, мятущейся душой, похожей на рваное облако посреди калечащих, острых камней сомнений. Если море — это движение, мощь, путь, то лиман — тишина, спокойствие. Мерцающее, застывшее величие природы, дарованное людям, чтобы они помнили о важных и величественных мгновениях вечности…

Но из троих мужчин, сидевших внутри салона автомобиля, за исключением шофера, который вообще не смотрел никуда, кроме расстилавшейся перед ним дороги, на величественную гладь лимана взглянул только один, сидевший рядом с водителем на переднем сиденье. Его осанка, кожаный планшет с документами, лежавший у него на коленях, то, как испуганно и подобострастно застыли за его спиной тревожные спутники — все это свидетельствовало о том, что этот человек здесь главный. Это было начальство, привыкшее к подчинению, привыкшее командовать, и с каждым прожитым годом привыкавшее делать это еще больше.

А между тем начальство было молодо и довольно красиво — с мужественным, уверенным, сильным лицом… Такие лица очень нравятся женщинам. Красивы были и темные, почти черные, очень выразительные глаза и непокорные вихри черных волос, обстриженные по стандартному требованию к военной форме.

Несмотря на то что мужчина был в штатском — обычном сером костюме из дорогой, импортной ткани, и в черном плаще, — в его принадлежности к органам НКВД нельзя было сомневаться. Только представители этой страшной организации могли держаться с такой вызывающей самоуверенностью, выражая спокойствие, граничащее с наглостью, что для всех остальных, как правило, означало смертный приговор.

Двое, жавшиеся на заднем сиденье, были самыми обыкновенными людьми. Одеты они были тоже в штатское. Безликие, невыразительные — они были идеальной картинкой свиты, которая всегда играет короля.

Было видно, что они напуганы, подавлены, ощущают себя не в своей тарелке. А оттого смотрели в пол, и никакой лиман, сверкающий в уходящем вечернем свете, их не интересовал.

— Красиво-то как! — произнес командир, любующийся красотами природы, вполоборота и бросив презрительный взгляд на своих спутников. — Соберитесь, тюлени, подъезжаем.

— Григорий Николаевич, еще два дома, и мы на месте! — не отрываясь от баранки, сказал шофер.

— Отлично, — кивнул Григорий Бершадов. — Это был именно он.

— Григорий Николаевич… Мы по плану действуем? — подал тихий голос один из мужчин с заднего сиденья.

— Запомни, — Бершадов бросил на него проницательный, недружелюбный взгляд, — планы существуют только у вас, военных дуболомов. Оттого вы всегда и проигрываете. В нашем деле только один план — никаких планов! Будем действовать по обстановке.

— Понятно, — вздохнул мужчина.

— И учтите, — снова обернулся Бершадов, — если вы мне все дело провалите, пойдете в расход сразу!

— Ты мы его это… арестуем… или того? — спросил второй мужчина, которого, по всему было видно, не напугали слова начальника. Чувствовалось, что он более опытный, чем его товарищ.

— Посмотрим, — хмыкнул Бершадов, и на его лице появилось выражение, по которому было ясно: больше вопросов не задавать.

Автомобиль завернул на главную улицу поселка и покатил к самому концу села.

— Нужный дом — второй с конца, стоит на отшибе. Поближе к лиману, — сказал шофер. — Где остановиться?

— Проезжай его, остановись в поле, так, чтобы с дороги было не видно, — скомандовал Бершадов. — К дому пойдем пешком.

Машина быстро выехала за пределы села Роксоланы. Мелькнули уже зажженные в домах огоньки. Шофер свернул налево и остановился в небольшой лесополосе за поселком. Кусты и уже наступившая темнота скрыли автомобиль полностью.

— Отлично, — произнес Бершадов, осмотревшись по сторонам, — здесь не разглядеть. Ты, — повернулся он к водителю, — сидишь и ждешь. Двигатель заглушить, но из машины не выходить.

Он вылез первым, подавая пример своим спутникам. Те последовали за ним.

— Приготовиться! — тихо скомандовал Бершадов, доставая пистолет. Оружие появилось и в руках остальных мужчин.

Нужный им дом представлял собой обычный бревенчатый одноэтажный сруб с двумя окнами и крышей, крытой камышом. Окна его были освещены.

Мужчины подошли к ближайшему окну и заглянули внутрь. Сквозь тоненькие ситцевые занавески отлично можно было рассмотреть все, что происходит в комнате.

За дощатым столом, освещенным свисающей с потолка керосиновой лампой, ужинала семья. Во главе стола сидел мужчина лет сорока, с длинной окладистой бородой. Женщина с изможденным лицом чистила вареную в мундире картошку и раздавала детям — мальчику и девочке лет шести, по виду двойняшкам. Мальчик весело болтал под стулом ногами.

— Ой, — как-то по-домашнему, с удовлетворением кивнул Бершадов, внимательно вглядываясь в лицо сидящего за столом хозяина, — это он. Ошибки быть не может.

— Засаду под окнами устраивать будем? — шепотом спросил один из подчиненных.

— А зачем? — усмехнулся Бершадов. — Все равно он уже никуда не уйдет! А в доме, похоже, больше никого нет.

Он неожиданно взбежал на узкое крыльцо и загромыхал кулаком в дверь.

— Кто здесь? — послышался изнутри голос женщины.

— Открывайте! Важное дело к вашему мужу! — грубо произнес Бершадов.

— Уходите… — внезапно попыталась перечить женщина.

— Нам дверь высадить? — уже спокойно поинтересовался Бершадов.

За дверью всхлипнули, звякнула цепочка… Оттолкнув открывавшую ему женщину, Бершадов ввалился в комнату. Подчиненные следовали за ним.

Женщина прижала к себе испуганных детей. Хозяин дома поднялся со стула, сжимая кулаки. Он побледнел, кровь отхлынула от его лица.

— Вы… Опять вы… — трагическим шепотом произнес. На его лице появилось выражение муки.

— Забирай детей и вон из дома! — Бершадов обернулся к женщине. — И чтоб до утра сюда не возвращалась. И учти: второй раз повторять не буду! Я не всегда бываю таким добрым.

Заплакав, женщина принялась лихорадочно одевать детей.

— А что с мужем будет? — дрожащим голосом спросила она.

— Никакой он тебе не муж! — огрызнулся Бершадов. — Скажи спасибо, что я не за детьми пришел. Аморально воспитываются у мамаши с сожителем!

Женщина, замолчав, быстро вывела детей из дома. Хлопнула входная дверь. Бершадов запер ее, потом вернулся в комнату.

— Я же говорил: мы тебя из-под земли достанем! — усаживаясь сверху на стул, усмехнулся он. — Я предупреждал? Предупреждал. Так что пеняй на себя!

— Ничего я вам не скажу! — Хозяин отскочил к стене.

— Дом обыскать, — спокойно скомандовал своим людям Бершадов.

Начался обыск — быстрый и профессиональный. В доме было очень мало вещей. Судя по хмурому лицу Бершадова, результата у этого обыска не было.

— Тебе лучше все сказать, как есть, — он не спускал с лица мужчины злых глаз. — Я же говорил: достану тебя хоть из-под земли! Так что лучше тебе сразу признаться!

— Не в чем, — хмуро произнес тот.

— Ой ли! — задорно рассмеялся Бершадов. — Ты живешь здесь под чужим именем. А председатель колхоза знает, что ты беглый монах? Вернее бывший? Ты детей без закона наплодил. А вам это запрещено, кажется. Как же так — монах и дети? Неувязочка!

— Дети мои чисты перед Богом! — отрезал хозяин. — А я… Греха моего в том нет. Если уничтожен монастырь, монах имеет право жить в миру. Я ничего не нарушил.

— Так ли? Сбежал, как крыса паршивая, с бабой спать, в то время, когда твои товарищи пошли на мученичество в лагерях? Ради бабы своих же товарищей предал! И монах ты был хреновый, и дурак по жизни, — веселился Бершадов. — Так что давай говори, что я хочу от тебя слышать, и не морочь голову! Нет у меня ни времени, ни нервов.

— Я ничего не знаю… — пятясь, хозяин прижался к стене. На его лице не было ни кровинки. — Я ничего не знаю…

— Где книга? — голосом доброго дядюшки произнес Бершадов. — Меня только это интересует. Где книга? Скажи, и будешь жить так, как жил прежде. Здесь ее нет, так?

— Здесь ее нет, — голос хозяина прозвучал глухо.

— Это я и без тебя понял! Где она?

— Ничего ты не найдешь! — выдохнул бывший монах.

— Ясно, — коротко сказал Бершадов и обернулся к своим людям, которые уже закончили с обыском.

— Начинайте, — кивнул он.

Оба подхватили хозяина под руки, потащили к двери. Он попытался сопротивляться, но это было бесполезно: сотрудники Бершадова были намного крепче и сильней бывшего монаха. Один схватил его за волосы, другой — поднял его правую руку, вставил пальцы в дверь. Затем изо всех сил хлопнул ею.

Послышался хруст костей. Монах издал дикий вопль. Рука его распухла и стала багроветь. От боли на его лбу вздулись вены. Он принялся оседать в руках мучителей. Те швырнули его на пол, пару раз ударили ногами в живот. Он упал, его вырвало. Бершадов поднялся со своего места, неторопливо подошел к распростертому на полу человеку.

— Говори, где книга? — спросил лениво.

— Я не знаю… Я ничего не знаю… не знаю… — хрипел бывший монах.

Бершадов изо всех сил наступил каблуком ботинка на его изувеченные пальцы. Несчастный снова издал дикий вопль.

— Говори, — Бершадов, иезуитски улыбаясь, продолжал давить на руку.

Изо рта несчастного текла слюна с хлопьями кровавой пены. Он стал биться в конвульсиях.

— Поднять, — скомандовал Бершадов.

Монаха подняли и кое-как усадили на стул, связав руки за спиной.

— Тебе придется говорить, — сказал мучитель.

— Ничего я тебе не скажу, — через силу прохрипел хозяин.

Ребром ладони Бершадов ударил его по губам. Потекла кровь, заливая подбородок, грудь…

— И все же тебе придется сказать, — спокойно проговорил Бершадов. — Мне нужна эта книга. Все, что тебе нужно сделать, это просто избавить себя от страданий.

— Ее никто не получит, — прохрипел мужчина.

— Никто? Что значит никто? Кто еще интересовался книгой? — мгновенно среагировал Бершадов. — Кто к тебе приходил?

— Я не знаю, кто они… — хрипел бывший монах. — Документы не спрашивал… Двое. Они говорили с акцентом… Деньги предлагали… Я не взял… Сказал, что они ошиблись…

— Отлично! — весело воскликнул Бершадов. — Видишь, книгой уже, похоже, интересуются зарубежные разведки! Что же ты за патриот такой, что своим не хочешь ее отдать?

— Вы… мне… не свои… — с ненавистью прохрипел мужчина.

— Ну, конечно, — вздохнул мучитель. — Что ж, последний способ. Держите его!

Несчастного подхватили с двух сторон. Из внутреннего кармана своего пиджака Бершадов достал маленькую металлическую коробочку, из нее извлек шприц и большую ампулу с маслянистым содержимым. Разбив ампулу, он заполнил щприц, затем разорвал рукав на рубашке бывшего монаха, всадил иголку ему в руку и полностью влил все содержимое под кожу.

На губах несчастного выступила пена, он принялся биться в конвульсиях в руках своих мучителей.

— Да, это, наверное, больно, — хмыкнул Бершадов. — Материал, видишь ли, свежий, еще не доработано. Немного помучаешься — и все пройдет.

И действительно, скоро монах затих.

— Говори! Где книга? — склонился над ним Бершадов.

— Я отдал ее две недели назад. У меня ее нет.

— Кому отдал?

— Церкви.

— Кто к тебе пришел?

— Ангел-губитель. Он потребовал, и я отдал. Ангел-губитель… Ангел-губитель…

Он все время повторял одно и то же, и больше из него нельзя было вытянуть ничего другого.

— Черт, — вздохнул Бершадов, — мы опоздали. Действуем по третьему варианту.

Оставив хозяина сидеть привязанным к стулу, мучители быстро прошли по дому и заперли все окна и двери. Затем в руках одного из них появилась канистра с бензином, у второго — охапка соломы.

Выйдя наружу, они обложили соломой дом и облили его бензином… Чиркнула спичка. Пламя мгновенно взвилось ввысь. Дом занялся со всех сторон. Мгновенно загорелся камыш на крыше. Изнутри послышались жуткие вопли.

Через мгновение дом превратился в сплошной пылающий факел. Крики стихли — несчастный сгорел заживо.

Немного постояв возле страшного пожарища, Бершадов дал команду уходить. Убийцы растворились в ночи, не замеченные никем. А к дому со всех сторон бежали местные жители, тащили уже бесполезные ведра с водой…

Глава 9

— Небо какое красивое! — Как только машина остановилась на Мясоедовской, почти рядом с главным входом в самую знаменитую больницу города, Зина запрокинула голову вверх, к корпусам Еврейской больницы.

— Выглядит это так, словно ты никуда не спешишь! — рассмеялся Матвеев, глядя на Зину с каким-то странным выражением. — Ну или как будто идти тебе не хочется.

— Так и есть, — Зина даже не улыбнулась. — Мне не хочется идти. Потому что ничего хорошего мы не найдем. Вот это я знаю точно.

Шофер заглушил двигатель, аккуратно остановившись у самого бордюра. Зина легко выскользнула на тротуар, радуясь, что в это утро надела новые, очень элегантные ботики на каблуке. В них ее ноги выглядели длиннее и стройнее.

Женщины странно устроены… Зина усмехалась сама себе. Вот, она едет спасать человека, собственно, едет на беду, а думает о ботиках. Ну что уж тут поделаешь! Они, кстати, были куплены всего неделю назад.

Хорошие вещи были дефицитом. Все магазины торговали товарами самого жуткого ширпотребского вида. А хорошую одежду и обувь можно было достать только, из-под полы. Вот и у них в институте вовсю торговали и в женском туалете, и в отдаленных коридорах, и даже в подвале. Была пара-тройка сотрудников, только числившихся при кафедрах. На самом деле весь институт знал, что они торгуют шмотками, снабжают всех сотрудников приличными вещами.

Ботики стоили очень дорого, но выглядели великолепно, и ради этой красоты Крестовская готова была сесть на хлеб и воду. А вот теперь оно того стоило — Зина радовалась, что надела их как раз в то утро и может покрасоваться перед Матвеевым.

И Матвеев на нее смотрел… Гораздо чаще, чем того позволяли приличия. И уж конечно чаще, чем было необходимо для совместного расследования.

— Здесь подождешь, — бросил он шоферу и вылез следом за Зиной. — А красоту вот эту как добыла? — засмеялся, взглянув на ноги Зины. — Начальство хоть в курсе?

— Обижаете, молодой человек! Добыла честно, в Пролетторге! — в тон ему засмеялась Зина, чувствуя такой прилив света в душе, как будто в небе сияло солнце, а не чудили серые ошметки непонятной пены, принимающей периодически форму настоящих сизых облаков.

Вахтер жил на Мясоедовской, за два дома от Еврейской больницы, и Матвеев принял решение оставить машину подальше, чтобы не привлекать внимания соседей. Карман его пальто оттопыривался, и Зина поняла, что там находится пистолет. Матвеев серьезно подготовился к делу.

— Ты знала, что этот человек — бывший врач? — обернулся он к ней.

— Кто, Михалыч? — растерялась Крестовская.

— Ну да! И был хорошим терапевтом. Работал вот как раз здесь, в Еврейской больнице.

— Что же с ним произошло? Почему же… — начала было Зина и вдруг замолчала. Перед ее глазами выплыло лицо Каца, причинив мучительную, нестерпимую боль…

— Поняла? — уловил выражение ее лица Матвеев.

— Лагеря? — выдохнула Зина.

— Да, — кивнул он. — Проходил по делу, получил три года лагерей. Вышел. Жена от него ушла. Поступила, правда, благородно — оставила ему вот эту комнатушку на Мясоедовской в коммунальной квартире. А после лагерей сама знаешь… Врачей не существует. По старой памяти взяли его вахтером в медицинский институт.

Теперь Зине многое становилось ясным. Михалыч не мог повторить судьбу Каца — тот был редким специалистом, такие хирурги на вес золота. Он и в морге был незаменим. А простой Михалыч… Теперь картина сложилась полностью, со всеми недостающими фрагментами головоломки. В ней вполне уместны были и бутылка водки на дежурстве, и затаенное отчаяние в глазах.

— Он один живет? — поинтересовалась Зина.

— Вроде один. Заходит к нему одна дамочка. По двору соседка. Но это так, шуры-муры, а не сожительство.

— Вижу, ты навел справки, — усмехнулась Крестовская.

— Работа такая. Хочешь не хочешь, а приходится.

— Почему о вахтере? Подозревал его?

— Ну… — Матвеев отвел глаза в сторону. Он был не только хорош собой, но и не глуп. Зина почувствовала щемящий укол в сердце.

— Вот и пришли… — пропустив Крестовскую вперед, Матвеев пошел за ней. Они миновали железные ворота, подпиравшиеся щербатыми деревянными палками, быстро прошли пахнущий кошачьей мочой подъезд и оказались в большом дворе. На веревках сушилось разноцветное белье.

Как и во всех дворах Молдаванки, здесь было полно котов — целых пять штук. Разного окраса и размеров. Они тулились возле узенького крыльца, у ног пожилой полной женщины в выцветшем халате, которая чистила в большом медном тазу рыбу. Женщина, рыба в тазу, коты, красочное белье — все это выглядело так живописно, что Зина поневоле залюбовалась открывшейся перед ней картиной.

— А вы шо, до кому? — кинув рыбьи потроха оживившимся котам, тетка с нескрываемым любопытством уставилась на Матвеева и Зину.

— До Михалыча, мадам, — вежливо ответил Матвеев.

— А шо до Михалыча, до чего это вам? — Мадам явно горела желанием вступить в разговор.

— До дела, мадам, — поддерживал разговор Матвеев, — до дела сюдой ходим, бродим…

— Так с ночи он спит, старый алкаш! — радостно прокомментировала мадам. — И не выходил сегодня. Я его не видала за мои глаза.

— Как с ночи? — похолодела Зина, прекрасно помня, что в эту ночь Михалыч должен был быть на дежурстве в институте.

— Так под ночь заявился, шатун, шо твоя селедка до бочки, старый алкаш! Допоздна вже было, часиков 11 ночи стукнуло. Я до кровати поздно ходю. А так до форточки задошлась, горло продышать, а он и через двор, за весь двор шкандыбает до своей веранды. За второй этаж к себе, говорю. И меня не завидел, хоть я до него и поздоровкалась! Пьяный. От совсем як шкарпетка!

— Он один был? — поинтересовалась Зина, усмехаясь тому, что ни один человек на земле, кроме коренных обитателей Молдаванки, ни за что не понял бы связь между пьянством и носками — шкарпетками. Но Зина была коренной одесситкой и прекрасно поняла, что имела в виду мадам. Мадам говорила за запах. Это означает, что от Михалыча пахло спиртным. Или лекарствами?

— Да один, как рог на лбу! — художественно живописала мадам. — До кого за него в такую пору шастать?

Вежливо поблагодарив ценный источник сведений, Зина и Матвеев пошли к веранде, на которой и жил нужный им вахтер Михалыч.

— Плохо, — вполголоса сказал Матвеев. — По какой причине он ушел с работы в 11 ночи? Насколько я понимаю, он должен был сидеть на вахте всю ночь?

— Всю, — подтвердила Зина.

— Совсем хреново! — вздохнул Матвеев.

Они стали подниматься по шаткой скрипучей лестнице, с тревогой глядя себе под ноги.

— Можно ли спутать запах лекарств с водкой? — вдруг произнес Матвеев, и Зина чуть не споткнулась, настолько ее поразил тот факт, что они мыслят совершенно одинаково.

— Можно, — кивнула она. — Если он принимал спиртовую настойку — валериану, боярышник… И принимал достаточно много. Настойка — это спирт, такой же, как и водка.

— Капли от сердца? — нахмурился Матвеев.

— Да, есть и такие, — снова кивнула Зина.

Дверь в квартиру Михалыча была открыта. Из длинного коридора доносился шум, гвалт. Пахло жареной рыбой. Где-то в темноте возились маленькие дети. Запах жареной рыбы плотно заполнял все пространство.

Из глубин коридора возник косматый старик с газетой.

— До кого будете, молодые люди?

— До Михалыча, — коротко ответил Матвеев.

— А… Последняя дверь по коридору, в самом конце, — и старик исчез в рыбьем чаду, словно растворился в воздухе.

Матвеев стукнулся локтем о какое-то ржавое корыто и выругался сквозь зубы. Крестовская рассмеялась. Ей до боли была знакома эта обстановка! Все коммунальные квартиры похожи одна на другую.

Нужная им дверь была старой, хлипкой, какой-то покосившейся, с почти слезшей краской. Она являлась отличной иллюстрацией нищеты и убожества. Зине стало печально, но она подумала, что по сравнению с лагерями, по сравнению с тем, что он прошел, эта дверь для Михалыча должна была являться верхом роскоши!

Матвеев забарабанил в дверь кулаком, и откуда-то сбоку тут же появился мужчина средних лет. Он грустно повел очами и юркнул обратно. Никакого ответа на стук не было.

— Может, его нет дома? — засомневалась Крестовская.

— А мы проверим! — из отворота пальто Матвеев достал несколько странных ключей и принялся бодро, со знанием дела, ковырять ими в замке.

— Это что? — перепугалась Зина.

— Воровские отмычки, — усмехнулся Матвеев, с интересом наблюдая за ее реакцией. — Я все-таки в уголовном розыске работаю!

— Мерзко, — поморщилась Крестовская.

Наконец в замке что-то щелкнуло, и дверь стала отворяться.

— Изнутри заперто было, — сказал, словно констатируя, Матвеев.

Следом за ним Зина шагнула в комнату и сначала и не сообразила, что за темная тень заполняет все пространство, и почему в этой тени так неподвижно застыл Матвеев. Только потом она поняла.

Михалыч висел в петле под потолком на крюке от люстры. Его длинное, темное тело выглядело настолько огромным, что, казалось, заслоняет всю комнату своеобразным, страшным щитом.

— Так я и думал, — мрачно произнес Матвеев.

Оба одновременно бросились к телу. Матвеев забрался на стол и аккуратно снял веревку с крюка, пока Зина поддерживала уже застывшее, начинающее коченеть тело. Затем они аккуратно уложили его на пол. Крестовской было сразу понятно, что Михалыч мертв — на его вздувшейся шее отчетливо проступала черная странгуляционная борозда.

— Что скажешь? — сжав губы, Матвеев смотрел на Зину.

Опустившись вниз, на пол, Крестовская быстро принялась исследовать тело, бормоча по своей профессиональной привычке:

— Мертв давно. Я бы сказала, часов десять, не меньше. По виду похоже на самоубийство. Странгуляционная борозда выделяется отчетливо, значит, он умер от повешения… Перелом шейных позвонков. Плюс асфиксия. Лицо тоже так выглядит, багровый цвет. Совпадает со всеми признаками. А вот запаха алкоголя не чувствуется. Но он мог выветриться. Содержание алкоголя в крови и клетках покажет только анализ в морге.

— Смотри-ка, что это такое? — перебил ее Матвеев, заметив какой-то белый листок на столе. Это был листочек, вырванный из дешевого блокнота.

— «В моей смерти прошу никого не винить. Жить так больше не имеет смысла…» — прочитал он вслух. — Это предсмертная записка. Он покончил с собой. Все ясно.

— Дай-ка мне! — Зина выхватила записку из рук Матвеева, почувствовав внезапно какую-то нервную дрожь. Чтобы тщательно разглядеть, подошла к окну, к свету… И застыла.

— Что не так? — насторожился Матвеев.

— Все не так, — Зина наконец обернулась к нему. — Кирилл, он не писал эту записку!

— Ты знаешь его почерк? Это не его?

— Нет, почерк как раз похож… Только вот… Эта записка написана правой рукой! Посмотри на наклон букв. Правой рукой! А Михалыч был левшой!

— Вот тебе и раз… — удивился Матвеев. — Выходит, убийца об этом не знал?

— Не знал! — убежденно сказала Крестовская. — Его почерк подделали, записку подложили. Но убийца не знал, что Михалыч пишет левой рукой!

— Как же тогда самоубийство?

— Думаю, ему дали какой-то препарат, повышающий внушаемость, и заставили это сделать. Есть такие препараты. А как те две естественные смерти — когда мы с тобой прекрасно понимаем, что оба старика были убиты? Это пока загадка, я ее разгадать не могу. Но это очень не простой убийца!

— Михалыч его видел, так? — соображал вслух Матвеев. — И мог его опознать. За это его и убили.

— Вне всяких сомнений! Михалыч знал, кто убийца! И шел ко мне это рассказать! А я, дура… — Зина схватилась за голову.

— Ладно. Откуда ты могла знать, — попытался успокоить ее Матвеев.

— Должна была знать! — Крестовская готова была избить себя. — Никогда этого не прощу себе…

— Я пойду телефон найду, группу надо вызвать, — перебил ее Матвеев. — Не побоишься остаться тут с трупом наедине? Ой, извини. Я забыл… — смутился он.

— Здорово! — едва не рассмеялась Зина. — Вот так бы и я хотела уметь… забывать.

Матвеев быстро ушел. Накрыв лицо Михалыча снятой с диванной подушки наволочкой, Зина принялась осматривать комнату. Обстановка там была самой убогой. Стол посередине, железная кровать у стены. Старый шкаф, комод. Много книг. За неимением книжного шкафа книги были сложены прямо на пол, возле стены. Количество книг выдавало, что Михалыч был не простым вахтером.

Зина заглянула в шкаф, в комод. Минимум личных вещей. Все вещи старые, явно ношеные. Никаких дневников, личных фотографий, ничего, что могло бы пролить хоть какой-то свет на его личную жизнь. В комоде нашлись документы. Судя по ним, Михалыч был совсем не стар, ему исполнилось всего 53 года. Но от пережитых страданий он выглядел глубоким стариком.

Несмотря на то что в комнате было достаточно места для осмотра, не нашлось ничего интересного. Где-то через час вернулся Матвеев со следственной группой.

— Я решил не говорить соседям, что это самоубийство. Хочу их всех допросить, — вполголоса шепнул он Зине, когда комната наполнилась людьми, и эксперты приступили к работе.

— Я с тобой! — отказать себе в удовольствии присутствовать на этих допросах Зина просто не могла.

В квартире поднялась паника. Дети были заперты по комнатам, рыбу перестали жарить. Автоматически исчезли все звуки. Страх витал в воздухе как реально осязаемое, живое тело, источающее невыносимое для человека зловоние.

В коммунальной квартире жило огромное количество людей, и с первых же минут у Зины разболелась голова. Женщины причитали, кудахтали и несли чушь без всякого смысла. Толку от них не было никакого — одно безумное раздражение.

Стало понятно, что хоронить Михалыча будет бывшая жена. Одна из соседок уже успела связаться с ней по телефону, и та была уже в дороге.

Единственным человеком, сообщившим полезную информацию, стал мужчина лет пятидесяти, который в щель двери наблюдал за их манипуляциями с замком.

— Мы вместе ужинали… по вечерам, — тихо сказал он.

— Выпивали, значит, — резко констатировал Матвеев.

— Совсем немного. У него такая жизнь была… А как тут не пить? — тяжело вздохнул сосед.

— Значит, хорошо его знали? — Матвеев продолжал допрос.

— Ну как, хорошо… Друг у него был, очень близкий, не чета мне, — вдруг вспомнил мужчина, — жил рядышком, на Запорожской, щас, да, Запорожская, 9, квартира 1. Я адрес запомнил, потому что два раза с ним ходил.

— Как звали друга, имя, фамилия? — у Матвеева загорелись глаза.

— Фамилию не знаю. Звали Артемом. И помню еще, что этот Артем на каком-то заводе работал… Они с Михалычем вместе сидели.

— За что сидел этот Артем? — поинтересовался Матвеев.

— Я… не знаю. Михалыч никогда об этом не говорил. И об Артеме такого не упоминал. Квартира эта… на первом этаже. Даже в подвале, скорее. Во дворе деревянный флигель такой.

— Коммунальная?

— Нет, однокомнатная. И там даже своя кухонька есть, и туалет, — мечтательно протянул сосед, завидовавший тому, что кто-то живет в такой немыслимой роскоши — с отдельной кухней и туалетом.

Это были единственные сведения, которые заслуживали внимания. Больше ничего интересного никто не сказал.

— Завтра найдем друга, — сказал Матвеев, — он может что-то знать.

Появилась бывшая жена покойного. К удивлению Зины, женщина выглядела очень интеллигентной, только несколько увядшей. Она искренне горевала об умершем, даже пустила слезу.

— Водка его сгубила, — плакала она на кухне, вытирая лицо стареньким, заштопанным платочком, — выпить он любил. А как выпьет, становился совершенно неуправляемым, не сдерживаемым на язык. Болтал, все болтал лишнее. Он за болтовню и сел. Донесли про его глупости, что болтал…

— Вы не хотели к нему вернуться? — прямо спросила Зина.

— Пока он сидел, я другого человека встретила, — вскинула жена Михалыча заплаканные глаза. — Он не пьет. Так бывает в жизни. Семья у нас… Сын растет…

О друзьях бывшего мужа женщина ничего не знала.

Оставив Матвеева в квартире, Крестовская ушла. У нее было неотложное дело.

Это неотложное дело располагалось совсем рядом, в Еврейской больнице, где сейчас работал ее друг, эксперт Тарас. Зина хотела попросить его сделать анализ содержимого бутылки из-под водки, которую все время носила с собой.

Ей повезло: Тарас был свободен и тайком, через служебный вход, провел ее в лабораторию, где колдовал как единственный бог и царь. Зина слышала, что на новой работе его боялись все лаборантки, бывшие у него в подчинении.

Усадив Зину за стол, Тарас выставил перед ней тарелку с тремя своеобразными бутербродами, где на толстые куски хлеба было намазано сливочное масло, а сверху — густой сливовый джем, поставил термос с горячим чаем. Потом он принялся колдовать над своими пробирками. Выглядело это внушительно. Крестовская поневоле подумала, что в средневековье его бы сожгли на костре как страшного колдуна. Причем не за пробирки… За зверский аппетит.

Зина впилась зубами в бутерброд. От масла с джемом ее чуть не стошнило, но она мужественно попыталась дожевать до конца.

Наконец Тарас снизошел до нее, произнеся одно-единственное слово, которое и объясняло все: — Веронал.

— Веронал, — торжествующе повторил он. — Причем пропорция очень интересная. Недостаточная для того, чтобы убить человека, но вот погрузить в длительный сон — самое то!

— То есть, выпив это, человек мог проспать десять часов? — уточнила Зина.

— Запросто! — кивнул Тарас. — И еще — это медик делал. Разводил на специальном оборудовании, отмерил. Дома на глаз так не сделаешь. Даже я бы не сделал лучше. Точно это был медик.

— Понятно, — вздохнула Крестовская. — Час от часу не легче!

Дав Тарасу деньги, она вышла из Еврейской больницы с четким планом. Завтра, конечно, отгул… С утра — Запорожская с Кириллом Матвеевым. А потом — в библиотеку, захватив с собой прямо с утра фрагмент книги. Пришло самое время приоткрыть тайну книжных страниц.

Глава 10

Зина проснулась на рассвете и, сев в кровати, принялась думать о цепи страшных событий, в которую ей вновь пришлось окунуться с головой. Почему? Почему именно ей? Странно было связывать мысленно смерть старушки-библиотекарши и самоубийство вахтера. Но Зина прекрасно понимала, что эта связь есть.

Вскочив с кровати и накинув на плечи такую родную старую шаль, что давным-давно стала ее второй кожей, Зина села к письменному столу, включила настольную лампу и достала свое единственное сокровище — листок из книги, из-за которой происходили убийства. Никаких сомнений не оставалось — убивали именно из-за нее.

Долго, очень долго Зина смотрела на старинный рисунок. На ощупь бумага была чуть шершавой, как будто сохраняла какое-то непонятное тепло. Бывают такие книжные страницы, особенно в старинных книгах — ты прикасаешься к шершавым листкам и пальцами ощущаешь тепло, как будто под бумагой бьются тысячи живых, горячих сердец. Самое ценное ощущение, которое может быть подарено книгой.

Эта книга была именно такой — с горячим пульсом между строк, с легкой шершавостью, которую едва прощупывали пальцы. С невероятным ощущением таинственности и тревоги, как будто небо послало эту страничку как ответ на самую странную из молитв. Ту молитву, с которой сотни людей обращаются к небесам, и ответа никогда не находят.

А между тем это была очень странная книга, в которой и близко не было ни неба, ни молитв, ни тепла. Будучи человеком не религиозным и достаточно циничным, впрочем, как все врачи, Зина отчетливо видела, что если и присутствовали в этой книге какие-то силы, то явно темные.

Ничего ангельского не было в существе, которое со злобной, саркастичной усмешкой рвалось править миром, не имея никакого понятия о вселенских законах, о том, что за власть над миром нужно платить, и совсем не так, как представлялось в милых книжных сказках.

По всему, это был глупый ангел, который рвался повелевать людьми и не понимал, что в мире не существует более безнадежного существа, чем человек, и сложно даже представить занятие пагубней и бессмысленней, чем повелевать им. Зине казалось, что этот ангел, вкусивший дьявольскую свободу, сорвался в какую-то очень странную пропасть и пока сам не имеет об этом ни малейшего представления.

Да и ангел ли это был, демон ли, поменявший или вернувший свое истинное обличие? Зине вдруг подумалось: а, собственно, какая разница? Разве не бывает в жизни таких обстоятельств, когда и ангел, и демон — это одно и то же?…

Смотреть на рисунок можно было бесконечно, однако Крестовская вдруг ощутила что-то странное, какую-то тревогу. Что было этому причиной — злобное лицо мерзкого ангела, отсутствие лиц у подчиненной толпы, непонятные иероглифы или ехидная надпись под всем этим — она не знала. Но ей вдруг подумалось, что у людей, стоящих на коленях, никогда нет лица. Даже если это лицо выписано очень красочно и четко. Да, у тех, кто стал на колени, лица нет.

Зина чувствовала, как все больше и больше погружается в этот странный мир, где безумие и сверхъестественное переплелось так плотно, так тесно, что эта связь стала прочным мостом. И самым плохим было то, что эта гравюра как будто подчиняла ее себе, подавляла волю, внушая такое безумное чувство тревоги, что с обычной, логической точки зрения этого нельзя было ни понять, ни объяснить.

Отбросив все попытки справиться с этой тревогой, Зина схватила этот листок, вложила его между страницами тетради — для сохранности — и быстро спрятала в сумочку. Она намеревалась взять его с собой на Запорожскую, а уж оттуда как можно скорей наведаться в библиотеку, чтобы получить если не ответы на свои вопросы, то хотя бы четко очертить границы, где ей надо искать.

Почувствовав странное облегчение от того, что убрала со своих глаз листок, Зина потушила лампу и подошла к окну, чтобы встретить первые лучи рассвета. Как вдруг…

Это был тот самый человек — мужчина в плаще, низко надвинутом на лицо. И он стоял напротив ее окна. Крестовская не видела его лица, но могла бы поклясться, что он неотрывно смотрит именно на ее окно.

Сколько он простоял здесь, неужели всю ночь? Или его подманил свет в окне, как вампиров из старинных сказок подманивает запах свежей крови? Зина не знала. К ней вновь вернулось ощущение ужаса, моментально поработив ее.

А дальше… Дальше произошло просто невообразимое! Можно сказать, что Зина совершила самый безумный поступок в своей жизни — как будто старинная гравюра лишила ее разума.

Схватив ключ, прямо так, в шали поверх ночной рубашки, она помчалась на улицу. Коридор коммуналки и подъезд дома были погружены в темноту. Часы показывали начало шестого утра. Как для весны, погода была холодной. Светало поздно, и даже дворники еще не выходили на улицы.

Появиться на улице в такое время было безумием. Могло произойти что угодно… Однако Зина словно потеряла рассудок, полностью лишилась остатков страха и разума. Возможно, ее подкосили подавленные страдания — она все еще не решалась оплакать Виктора Барга как свою потерю. И на фоне этого глубокого, задавленного страдания в душе ее вспыхнуло безумие, которое можно было бы назвать и бесстрашием.

Холодный воздух просто ударил в лицо, охватил все тело. Только выйдя на улицу, Зина вдруг вспомнила, что не надела пальто. Но если бы она стала одеваться, причесываться, решимость ее поубавилась бы. А Крестовская чувствовала, что ей просто необходимо это сделать — выбежать прямо сейчас.

Человек все так же неподвижно стоял на своем месте, и Зина ринулась к нему. Однако, когда до него оставалось лишь несколько шагов, мужчина вдруг развернулся и быстро зашагал в противоположную сторону, да еще с такой скоростью, что она едва поспевала за ним.

— Подождите! — споткнувшись о какой-то булыжник, закричала Крестовская, едва не упав. — Подождите, остановитесь! Нужно поговорить!

Она вовсе не надеялась на то, что следящий за ней человек остановится. Глупо было так кричать, как-то по-детски. Зина все это понимала. Но мужчина вдруг остановился и, не поворачиваясь к ней лицом, застыл.

— Не подходите! — глухо произнес он, когда Крестовская приблизилась к нему вплотную. — Стойте на месте.

В этом голосе было столько силы, что она вдруг застыла. Только теперь, в этот момент, она ощутила ледяной холод, который пронизывал ее тело до костей. Зубы, не подчиняясь ей, стали выбивать мелкую, противную злость. Чтобы скрыть это, Зина выкрикнула:

— Почему вы за мной следите?

— Они здесь, — глухо произнес незнакомец.

— Кто — они?

— Не ищите. Они идут за ней.

— За книгой? — вдруг поняла Зина.

— Не прикасайтесь к ней.

— Но у меня нет книги! — с отчаянием прокричала она.

— Они идут. Они уже здесь. Повсюду. Их глаза обманчивы. Их улыбки фальшивы. Они идут, чтобы вас обмануть. — Голос звучал глухо и монотонно.

— Кто? — Зину охватил леденящий ужас.

— Смотрите, — и незнакомец вдруг обернулся…

Дико закричав, Крестовская отступила на несколько шагов назад…

Нет, нет, она должна была сдержаться!.. Виной, понятно, были расшатанные нервы. На самом деле она ведь привыкла ко всему… Но это чувство тревоги, холод, ледяной рассвет… Мысли Зины метались раненой птицей, и страх этот, опаливший губы в непривычной тишине сонного, мертвого города…

У человека, который к ней повернулся, не было глаз. Поэтому и капюшон его был так низко надвинут на лицо… Сухое лицо, почти череп, и мертвые глазницы…

— Не кричите, — человек поморщился, и его обескровленные губы вытянулись в одну тонкую линию. — Смотрите, что они сделали со мной. Не прикасайтесь к ней… Бегите… Пока не поздно. Я хотел просто вас предупредить…

И, стремительно развернувшись, он зашагал так быстро, что даже при всем своем огромном желании, Зина не поспела бы за ним. Впрочем, догонять страшного слепого желания у нее и не было…

Не раздумывая ни секунды, Крестовская бросилась назад к дому, заскочила в подъезд. Пробежала коридор коммунальной квартиры с такой скоростью, что даже не заметила, как вставила в замочную скважину ключ.

В своей комнате, не зажигая света, на ощупь она достала из буфета бутылку коньяка, выпила залпом две рюмки и рухнула на кровать, забравшись под одеяло с головой и боясь выглянуть наружу. Все ее тело продолжала колотить мучительная, предательская дрожь…

Толстый, невероятных размеров кот, почему-то с куцым хвостом и шрамом на морде, шмыгнул прямо из-под ног Зины. Она споткнулась, чертыхнулась про себя и тут же прикусила язык. К счастью, Матвеев ничего не заметил. Ноги ее болели — ночная прогулка по камням разбитых улиц Молдаванки дала о себе знать. После этой страшной ночи Крестовскую раздражало все, абсолютно все.

Вот уже час подряд они плелись через весь город, картинно держась за руки. Матвеев был в штатском.

— Неужели нельзя было машину взять? — буркнула Зина, когда он подошел к месту встречи.

— Нет, нельзя, — криво хмыкнул Матвеев. — Сама подумай: мы не можем приехать с парадом: пол-улицы сбежится на автомобиль смотреть! Это ж на Молдаванке как слон в посудной лавке… После такого друга Артема и след простынет… Так что давай-ка изображать обычную парочку.

— Влюбленную? — деловито уточнила Зина.

— Почему бы и нет? — рассмеялся Матвеев и тут же обнял ее за талию. — Так сойдет?

— Вполне, — Зина аккуратно высвободилась. — Теперь мы точно похожи на влюбленных! Не хватает только цветов.

— Будут, — коротко бросил Матвеев. Зина не поняла, что он имеет в виду.

Впрочем, она тут же мысленно осадила себя: так тебе и надо, не увлекайся мальчишкой, который на десять лет моложе!..

Но тут же в памяти предательски выплыло лицо взрослого Виктора Барга. Этот укол был таким болезненным, что Зина сосредоточилась на следователе.

Спустя час блужданий по Молдаванке, где Матвеев ориентировался значительно лучшее нее, они уперлись в ржавые ворота дома.

— Ты хорошо знаешь этот район, — призналась Зина, когда он, срезав путь через какой-то переулок, с точностью вывел ее к нужному дому.

— Так я вырос здесь, рядом, на Болгарской, — усмехнулся Матвеев. — У бабушки с дедушкой.

— А… родители?… — вырвалось у Зины.

— Отец был чекистом. Его убили бандиты, — вздохнул он. — Знаешь, война уличных банд, разгул преступности в 20-е годы… Его застрелили во время облавы. Ну а мать умерла от «испанки», когда мне было три года. Так что меня воспитали бабушка с дедушкой.

— Так ты пошел в органы из-за отца? — догадалась Зина.

— Не только, — горько усмехнулся Матвеев. — Не только. Понимаешь, я отношусь к числу тех редких людей, которые заражены иллюзией справедливости и страдают от нее.

— Но справедливости не существует! Особенно в НКВД… — Крестовская сама не поняла, как это у нее вырвалось.

— Знаю. — Матвеев спокойно отреагировал на эти слова. — Потому я туда и пришел.

Зина предпочла промолчать. Развивать эту тему дальше было довольно глупо.

Так они и молчали, пока не уперлись в сломанные ворота. Стало ясно, что они пришли.

— Странный двор, — произнес Матвеев, когда они вошли внутрь.

— Что же в нем странного? — не поняла Зина.

— Здесь нет людей, — он крутился по сторонам. — Понимаешь, это нетипично для Молдаванки, особенно утром. Во дворах всегда полным-полно в любое время! Соседи, ребятня, старики… А здесь никого нет.

— Может, все изменилось… — попыталась успокоить его Зина, тоже настороженная этой неестественной тишиной.

— Нет, — покачал головой Матвеев, — может измениться все, что угодно, но только не Молдаванка.

Они двинулись в глубь двора, довольно узкого, пытаясь разыскать нужную квартиру. На втором этаже вдруг кто-то с треском захлопнул окно.

— Аресты здесь были, что ли? — вслух подумал Матвеев. — Чего это все так зашуганы? И нумерация квартир странная. Первая всегда находится в фасадном доме. А здесь почему-то нет…

В глубине двора виднелся одноэтажный деревянный флигель с подвалом — он в этом флигеле явно был жилой, потому что сквозь окна вровень с землей можно было разглядеть занавески и даже вазоны с цветами. Именно в этом подвале и находилась нужная им квартира № 1, и Матвеев буквально выдохнул, разглядев табличку:

— Подвал… Ну надо же, — как-то по-ребячески удивился он. — Да и вообще все тут странно… И очень плохо. Но подвал…

Зина рассердилась: — Что ж ты все время каркаешь и каркаешь. Не проще ли пойти и посмотреть?

Матвеев передернул плечами и машинально положил руку на карман пальто, в котором явно находилось оружие. Они стали спускаться по лестнице вниз. Матвеев шел первым, Зина за ним. Прогнившие ступеньки очень старой лестницы ходили под ногами. Наконец они дошли. Дверь квартиры была открыта. Внутри была темнота.

— Как-то опасно… — начал было Матвеев, но Зина, не слушая его и без труда отодвинув, вошла внутрь. Следователю не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней.

Ничего не видя, буквально на ощупь, они прошли по очень узкому коридору. Впереди просматривался просвет — очевидно, раскрытая дверь в жилую комнату. Но до нее они не дошли.

Услышав какой-то шум, Зина повернулась, но вдруг почувствовала страшный удар в спину. Потом к ее лицу прижали что-то вонючее, мокрое… Сквозь ускользающее сознание она услышала звуки выстрелов — похоже, Матвеев все-таки успел вытащить оружие… Потом был как бы шум от падения тел… И все стало исчезать, расплываться… Зина погрузилась в сплошную, глубокую темноту…

Она пришла в себя от запаха гари. Открыла глаза. Поняла, что лежит на полу в небольшой темной комнате. Рядом — Матвеев. Он был без сознания. Еще чуть поодаль она увидела свою раскрытую сумку. Зина с трудом подползла к ней. Вырванного из таинственной книги листа не было, он исчез. Очевидно, нападение было совершенно с целью забрать его…

— Кирилл! — Зина потрясла Матвеева за плечи, ударила по щекам. — Кирилл! Ты жив? Ты меня слышишь?

Жив, жив, он был жив! Как врач Зина определила это сразу, лишь прикоснувшись к нему. Жив, но без сознания. Она быстро ощупала и осмотрела все тело. Следов крови не было. Значит, и не ранен. Вдруг страшный треск донесся до нее. Зина вскочила на ноги, бросилась к выходу в коридор, распахнула дверь… Весь коридор был охвачен огнем. Пламя разгорелось уже так, что длинные огненные языки почти полностью охватили стены и потолок. С потолка с треском рухнула доска, буквально оглушив Зину. Комнату заполняли черные клубы дыма.

— Кирилл! Очнись! — закричав, она бросилась к Матвееву. Но тот уже очнулся и сам. Сидя на полу, он держался руками за голову.

— Что это? Мы где? — Кирилл не понимал, где находится и что происходит.

— Мы горим! — Зина бросилась к окну и, обламывая ногти, попыталась открыть раму. Бесполезно — та была вбита намертво, форточка не открывалась. И тут Матвеев, очнулся, вскочил на ноги, бросился к окну. Схватив тяжелый стул, попытался им разбить стекло. Оно не поддавалось. Крестовская поняла, что кто-то запер их в этой огненной ловушке, намеренно устроив пожар, чтобы они сгорели заживо.

Зина начала задыхаться. Клубы гари забивали рот, по щекам ее текли едкие слезы. Грудь разрывало мучительной болью удушья. Матвеев метался по комнате, пытаясь найти выход. Крестовская, практически потеряв сознание, стала оседать на пол.

— Надо идти через коридор! — воскликнул Матвеев, схватил Зину за плечи, резко, рывком, поднял. — Иди! Надо рискнуть! Другого выхода нет!

— Я не могу… — Зина, очнувшись, ужасно закашлялась, хватая, как рыба, ртом воздух.

Матвеев сдернул с кровати какое-то покрывало, завернул Крестовскую в него с головой и толкнул вперед: — Пошли!!..

Крепко держа ее за руки, он вместе с ней бросился к открытому пламени. Этот быстрый рывок был похож на мгновенную смерть. Зине сквозь марево казалось, что она уже вся воспламенилась… Огонь ее охватил… Но вопреки мыслям в действительности следом за Матвеевым она бежала сквозь разгоравшееся пламя… Ступеньки… Сильно толкнув, Матвеев толкнул Зину вперед, и сквозь проем двери парадной она вывалилась во двор, рухнув на землю.

Матвеев, подбежав, сорвал с нее покрывало, охваченное пламенем, и сбил его о землю. Обессилев, он также лег на землю. И услышал, как со страшным грохотом в коридоре посыпались доски с потолка. Путь назад был отрезан полностью. Если бы они помедлили хоть мгновение, то никогда не выбрались бы из этой ужасной ловушки, которая могла бы стать их могилой.

Хватая открытым ртом свежий воздух, Зина впитывала его как воду и не могла напиться-надышаться. Со всех сторон к пылающему флигелю бежали люди. Слышались громкие крики.

— Вставай, — Матвеев снова попытался поднять ее на ноги. — Здесь нельзя оставаться! Надо идти.

— Я не могу… — Вокруг Зины все плыло, из ее обмякшего тела словно разом вынули все кости.

— Пойдешь!.. — И, схватив Зину за плечи, Матвеев решительно повел ее к выходу через двор. А там уже собралась довольно большая толпа. Впрочем, люди были так сильно заняты пожаром, что никто ни на кого не обращал никакого внимания.

— Куда мы идем? — Зина даже говорить могла с трудом.

— Да здесь недалеко… Слушай, мы все в саже. В таком виде по улицам нельзя расхаживать. Нужно привести себя в порядок и отдохнуть, — Матвеев говорил мягко — так разговаривают с детьми.

И тут только Зина заметила, что он тоже весь покрыт сажей. А еще у него обгорели волосы, вся одежда была порвана и покрыта густым слоем черного пепла… Зине было даже страшно представить, как выглядит она сама.

Шли они действительно недолго, вскоре вышли на Болгарскую. Матвеев, держа Зину, как куклу, завел ее в какой-то двор, затем — в подъезд… Они поднялись на второй этаж и оказались в чистенькой, уютной квартире.

— Ну вот, здесь я живу, — сказал, наконец расслабившись, Матвеев.

— Не в коммуне? — искренне удивилась Зина.

— Нет, — покачал головой он. — Я же говорил, что мой отец был чекистом. Ему выделили отдельную однокомнатную квартиру с ванной. В общем, это квартира родителей. Здесь я жил и бабушка с дедушкой. Теперь я один.

Комната с эркером была большой и светлой. В ней было мало мебели и много книг. Большую часть пространства занимала широкая двуспальная кровать.

— Осталась от родителей, — пояснил Матвеев, поймав взгляд Крестовской.

Он достал из шкафа мужской халат и полотенце:

— Идем, — сказал, улыбаясь. — Ты сможешь привести себя в порядок.

Увидев роскошную мраморную ванну, Зина не поверила своим глазам. Матвеев включил горячую воду.

Это было небывалым наслаждением — окунуться в огромную ванну с горячей водой! В ее коммуналке ванна представлена была только подставкой для душа, и не работала уже давно. Ну а душ всегда был со слабым напором, а горячей воды вообще не подавали. Как и все обитатели коммуны, Зина грела воду для мытья в тазике. И вот теперь — такая роскошь… Она просто потеряла счет времени — закрыла глаза и словно растворилась в горячей воде, испытав неземное наслаждение от этой редкой роскоши — увы, недоступной простым смертным.

— С тобой все в порядке? — Крестовская пришла в себя, только когда Матвеев постучал в дверь. Вспомнив, что и ему нужно отмыть гарь, она быстро вышла из ванной, утопив себе в огромном халате.

Ожидая, пока Матвеев отмывается, Зина прилегла на кровать и закрыла глаза. Было так спокойно и хорошо лежать, прислушиваясь к мелодичному тиканью часов на стене. И быть живой. Умеющей чувствовать. Она закрыла глаза…

…Это было так странно — горячие мужские руки на ее теле… В первый момент Зине показалось, что она все еще спит и видит сладкий сон. Эти руки ласкали ее, даря волны горячего наслаждения, пробегающего по телу, напоминающего бурные морские волны на залитом солнечным светом берегу…

Что она делала, почему, зачем? Отдавшись этому чувственному порыву и больше не думая ни о чем, Зина изо всех сил обняла прильнувшее к ней молодое, горячее тело. Раскаленным поцелуем впилась в податливые губы.

Ей было плевать на все. Никаких преград между ними больше не было. И не думая ни о чем, Зина вздымалась к небу на пылающем грозовом облаке, рискуя рухнуть вниз тогда, когда будет пройден именно тот самый грозовой перевал…

— Я люблю тебя, — прошептал Матвеев, прижимаясь к теплой вздымающейся впадинке на ее груди. — Прости… Люблю… Я просто не смог удержаться… Прости… Люблю…

Он что-то еще шептал, а Зине хотелось оттолкнуть его и сказать, что это неправда. Нет, на самом деле никакой любви нет! Есть только животная похоть, вот так толкающая людей в объятия друг к другу… Но… промолчала, не смогла сказать… А просто прижалась изо всех сил к этому горячему телу, смахнув одинокую слезинку, медленно сползающую из уголка ее глаза…

Глава 11

— Сколько тебе ложек сахара? Может, меда? — Кирилл суетился возле плиты на крошечной кухне. А Зина просто сидела за столом, кутаясь в его халат, закинув ногу на ногу и с тоской глядя в окно, где первые солнечные лучи еще не упали на замызганный подоконник. И думая о том, что все-таки не так в этом утре.

Матвеев был так напряжен, словно ему в спину вставили штырь. Он без конца двигался, суетился, готовя яичницу и накрывая на стол. И это означало, что наступил совершенно другой день. Ночь ушла в прошлое. И каким бы ни был этот новый день, эта ночь уже не повторится.

А Зина с тоской думала о том, что время — это вода, она похожа на текущий сквозь пальцы песок. И исчезает навсегда как раз в те самые мгновения, когда в этом нуждаешься больше всего.

Она осталась в квартире с Матвеевым до утра. Всю ночь они любили друг друга на старой огромной кровати в этой странной комнате, где было так мало мебели. Эта ночь словно была отрезана от всей ее жизни, словно все, что происходило раньше и что происходит сейчас, — не с ней. Отделив сознание от реальности, Зина, забыв обо всем, падала в эту сладкую пропасть, прекрасно зная, что завтра будет совершенно другой день. И там будет другая она…

А вот Матвеев нервничал, и это было заметно. Об этом свидетельствовала его спина, когда он стоял, так и не повернувшись к Зине. И Зина прекрасно понимала почему.

Положив яичницу на тарелку, Кирилл наконец обернулся к ней. Поставил рядом на тарелке бутерброды с докторской колбасой.

— Неплохо живешь по советским меркам… — усмехнулась Зина, взглянув на колбасу. — И кофе натуральный пьешь… Роскошествуешь…

— Что ты, никакой роскоши нет, — Матвеев заметно смутился, — это спецпаек.

— Ну да, — с пониманием кивнула Крестовская. Она была рада, что Кирилл проговорился: спецпаек получали все сотрудники НКВД, даже нештатные, только не так часто, а вот уголовный розыск к спецпайкам не имел никакого отношения. Зина поставила себе плюс: она не ошиблась — Матвеев не простой сотрудник уголовного розыска, теперь он явно дал понять, что работает в секретном отделе, может, даже с Бершадовым.

— Еще варенье есть… Из айвы… Если хочешь, я положу. К чаю… — Кирилл все суетился.

— Да успокойся ты наконец! — в сердцах сказала Зина. — Сядь!

Повинуясь ее беспрекословному тону, Матвеев опустился на табуретку.

— Чего ты дергаешься? И меня, и себя извел! — Крестовская смотрела на него сурово.

— Прости меня… — Матвеев начал говорить, потом резко замолчал, плечи его задрожали. — Я не должен был так поступить с тобой… Я виноват…

— За что? — Зина поджала губы. — Ведь не произошло ничего особенного! Можешь считать, вообще ничего не произошло.

— Но это неправда… Я не должен был…

— У тебя есть девушка, так? — спросила Зина.

— Да, есть. Она в селе живет. Скоро ко мне переедет.

— Ну и живи со своей крестьянкой! Я тут при чем?

— Но ты… Я влюбился в тебя, правда… Ты не подумай… Я с самого начала влюбился в тебя, и…

— Прекрати это! — Зине захотелось плакать, и она отвернулась. — Вот это ты прекрати. Мы будем встречаться, если хочешь. Но лгать мне не смей.

— Я не лгу, — Матвеев поднял на нее растерянные, детские глаза, — я люблю тебя… Это правда. И я не хочу тебя потерять.

— Правда… — Зине хотелось закричать, но она сдержалась, — что ты знаешь о правде? Все это глупость какая-то… Бегаешь, дрожишь… Девушка… Как в детском саду. Так нельзя себя вести. Возьми себя в руки. Будешь все время дергаться — ни тебе, ни мне это не поможет. Ты меня понял?

— Понял, — поникшим голосом сказал Матвеев.

— Вот и хорошо. Тогда садись, ешь, и поговорим о том, что произошло.

— Ты о чем? — тут же перепугался Матвеев.

— Ну хуже трусливого кролика! — рассердилась Зина. — Сколько уже можно? Ты серьезно считаешь, что после этой ночи я потащу тебя в загс? Да уймись наконец! О пожаре поговорим, понимаешь? О пожаре!

— А что о нем говорить… — Матвеев заметно успокоился, — нам не повезло, вот и все.

— Нет, так дело не пойдет, — вздохнула Зина. — Во-первых, это был не пожар, а поджог. Квартиру подожгли специально. Возможно даже, нас специально заманили в смертельную ловушку. Дальше во-вторых… Был труп в квартире или не был? Это ты узнаешь, когда сейчас пойдешь на службу. Если труп был — не факт, что это Артем. Если трупа не было — тогда мы совсем в беде, все совсем плохо. Тогда придется по-настоящему искать этого Артема. И не факт, что мы его найдем.

— Я уже думал об этом, — кивнул Матвеев, — тут плохая ситуация. Непонятно, зачем нас навели на этого Артема…

— Очевидно, он важен. И еще я думаю, что мы его не найдем, он исчез. Похоже на то, что поджог устроили исключительно ради нас. А это очень плохо. Это уже прямая угроза. Значит, мы напали на какой-то серьезный след.

— Книга, — сказал Матвеев.

— Она самая, — кивнула Зина, — и вообще… Как ты думаешь, почему вокруг этого происходит такая возня в НКВД?

— Ты о чем? — насторожился Матвеев.

— Не прикидывайся! — засмеялась Зина. — Ты неудачно маскируешься под сотрудника уголовного розыска. Думаю, тебя специально прислал ко мне Бершадов. Ты агент, но агент не очень опытный. И вот мне непонятно, почему так засуетились в НКВД, почему происходит такая активность?

— Международная обстановка, наверное, — пожал плечами Матвеев.

— Ты имеешь в виду Германию? Но разве ее агрессивность как-то угрожает Советскому Союзу?

— Все возможно в этом мире. Скажу тебе только одно. Как ты думаешь, сколько на территории нашей страны агентов иностранных разведок?

— Затрудняюсь ответить, — с неприязнью вспомнила Зина, как ее саму называли румынской шпионкой.

— Их немеряно! Они повсюду! Шпионы хитры, они вербуют самых обычных людей. Разговаривая с человеком, ты даже понятия не имеешь, на кого он работает. Опасность повсюду.

— Это уже попахивает паранойей! Я тебе как врач говорю, — зло сказала Зина.

— Нет. Это правда. Поэтому и происходит такое напряжение. Все настороже. В мире не все спокойно, возможно, скоро забушует пожар. И надо принимать все меры, чтобы мы не сгорели в этом огне.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — встревожилась Зина.

— Я позже тебе расскажу, не сейчас, — сказал Матвеев.

— Что ж… Раз ты признался, тогда сможешь мне помочь кое в чем?

— Все, что ты скажешь, — убежденно ответил Матвеев, — для тебя все, что угодно.

— Очень хорошо. Тогда выясни для меня судьбу одного человека. Он был арестован.

— Это твой любовник? — рассердился Матвеев.

— Никогда не был! Не городи чепухи. Это друг… Друг детства, из знакомой семьи. Семья Барг, ювелиры, может, знаешь таких?

— Никогда в жизни не слышал, — на лице Матвеева не было никаких чувств, и Зине подумалось, что, возможно, он говорит правду.

— Человек, о котором я хочу узнать, — Игорь Барг. Он работал в НКВД, потом был арестован. Я хочу знать его судьбу. Был ли он расстрелян, сослан в лагеря, выпущен на свободу… Все, что с ним произошло.

— Выпущен на свободу? — Матвеев в удивлении поднял брови.

— Бывает и такое… — с горечью усмехнулась Зина, — раз в столетие. Но ты все-таки выясни. Хорошо?

Кирилл взял листок бумаги, старательно записал имя и фамилию.

— Я узнаю, — твердо пообещал.

— И, конечно, Артем… — задумалась Зина. — Мы не знаем его фамилии. Ничего не знаем. Где он был, когда его квартира сгорела дотла? Для человека это трагедия. Если квартира была пустой, почему же тогда он не прибежал на пожарище? Или все-таки прибежал? Трудно было разглядеть.

— Ты думаешь, он убит? — прямо спросил Матвеев.

— Вот этого я не знаю, — Крестовская пожала плечами, — может быть все, что угодно. Убит — это когда есть труп. А если трупа нет?

— Значит, найдем, — хмыкнул Кирилл.

— А если нет? Если он жив и скрывается сам, либо его скрывают?

— Человек не иголка в стогу сена! Найдем, — убежденно повторил он.

— Ой, не скажи! — рассмеялась Зина. — Иногда иголку в стогу найти проще, чем человека. Ты себе даже не представляешь, сколько в мире живет людей, которых никто не будет искать! С одной стороны, это трагедия. А с другой стороны — такие люди и сами поспособствовали тому, что нет желания их найти. Впрочем, чего это я ударилась в философию?… Нам нужна криминалистика. Так что придется хорошо потрудиться, чтобы найти Артема.

Она поднялась из-за стола, сложила грязные тарелки в раковину.

— Не вздумай мыть! Я сам! — вскочил Матвеев.

— И не подумаю даже! — рассмеялась Зина. — Больше всего на свете ненавижу мыть посуду и готовить! Такая мерзость… Ты даже не представляешь себе, как ненавижу я обычные дела, в которых души не чают многие женщины!

— Ты самая необычная женщина из всех, кого я встречал в своей жизни, — убежденно произнес Кирилл.

Крестовская пошла в комнату одеваться, думая, что так никогда в жизни и не привыкнет к комплиментам. Особенно когда точно знает, что под самым изысканным комплиментом скрывается элементарная ложь.

— В институт поедешь? — вырос в дверях Матвеев, когда она была уже одета.

Обгоревшая одежда выглядела ужасно и сильно воняла гарью, но ничего другого у нее не было.

— Нет, — Зина сморщилась, увидев себя в зеркале. — Сначала домой, снять все это. А потом пойду в библиотеку.

— В какую еще библиотеку? — не понял Кирилл.

— В самую старинную и большую библиотеку Одессы. Есть там у меня одна знакомая, бывшая соседка. Хочу расспросить ее об этой книге. Я ведь ее видела. В квартире листок забрали. Но я его хорошо запомнила. Смогу описать.

— Это правильно, — кивнул Матвеев, — что узнаешь, расскажешь. Только ходить по улицам в таком виде ты не будешь. Я вызову машину, отвезут.

— У тебя и телефон есть? Говорю же, ты живешь в роскоши! — засмеялась Зина. Только смех ее почему-то вышел каким-то мрачным.

Дома, приняв душ и избавившись от обгоревшей одежды, она задумалась о том, что ей предстоит. Крестовская с детства любила книги. Они были частью ее мира и остались с ней на долгие годы. И теперь с огромным удовольствием она предвкушала поход в библиотеку.

Стук в дверь раздался в тот самый момент, когда Зина уже стояла в дверях. На пороге возникла тетя Валя.

— А до тебя приходили, пока ты здесь швендяешься! А де ты швендяешься, гамсерка ты мелкая? Гамсеришь, гамсеришь — до квартиры совсем не бываешь! И спрашиваю — до где? Цельную же ночь! — загремела она.

— У друзей ночевала, — со злостью ответила Зина, думая, что не хватало ей еще оправдываться перед соседкой. Она, в конце концов, взрослая женщина, что хочет, то и делает!

— Да? И столько времени ты там швендялась?

— Говорите лучше, кто приходил!

— А ты как думаешь? — прищурилась тетя Валя.

— Мужчина? — с ужасом спросила Зина, сразу почему-то подумав о Бершадове.

— Ха! Размечталась! Девулька приходила.

— Какая девулька? — не поняла Крестовская.

— А от така! Миленькая, шо у зайца уши! Смазливенькая. И записку до тебя оставила.

— Ну давайте уже скорее! — Зина вырвала клочок бумаги из рук соседки.

— Коль за дом все-таки дошла, то и за то хорошо, — грузно развернувшись, тетя Валя направилась к выходу из комнаты.

Зина развернула записку. «Зиночка, волнуюсь за тебя! Ты два дня не была на работе. Ты заболела? Может, нужна какая-то помощь? Очень надеюсь, что у тебя все в порядке! А твой адрес я взяла в отделе кадров. Твоя подруга Дина Мартынова».

Дина! У Крестовской потеплело на душе. Какой милый, приятный человек! Как давно никто не беспокоился о ней, не обращал никакого внимания на ее отсутствие, тем более, не предлагал помощь! С подругой ей явно повезло. Эта Дина очень хорошая.

Крестовская пообещала самой себе, что обязательно зайдет к новой подруге вечером, после визита в библиотеку. И, собравшись с силами, решительно вышла из дома.

По дороге она вспоминала все, что когда-либо слышала или читала о самой знаменитой библиотеке Одессы.

Датой основания Одесской городской публичной библиотеки следует считать 1829 год. Это стало большим культурным событием в жизни еще молодого портового города. Но общественные инициативы по поводу необходимости такой библиотеки в Одессе были уже давно.

Еще в феврале 1829 года редактор газеты «Одесский вестник», действительный статский советник и бывший градоначальник Алексей Левшин подал генерал-губернатору Михаилу Воронцову докладную записку следующего содержания.

«Я употребил бы во зло снисходительное внимание Вашего сиятельства и даже оскорбил бы Вашу особу, если б стал доказывать перед Вами пользу учреждения публичной библиотеки. Если мысль сия заслуживает одобрения Вашего сиятельства, то позвольте употребить составленный газетой капитал в сумме 15 тысяч рублей на покупку книг, кои составят основание здешней городской библиотеки. Полагать должно, что частные приношения деньгами и книгами доставят значительные средства к достижению желанной цели. Щедрость и любовь к просвещению Ваши послужат первым примером. Подражая оному, и я буду покорнейше просить общество городское принять от меня подношение книгами».

В соответствии с прошением графа Воронцова император Николай I 13 сентября 1829 года издал указ об образовании в Одессе городской публичной библиотеки — второй в Российской империи, после Санкт-Петербурга.

Однако открытию библиотеки помешало страшное бедствие: на Одессу обрушилась эпидемия чумы. Строительные работы были приостановлены. Город мужественно сражался с бедой. Но о библиотеке никто не забыл. Уже 15 апреля 1830 года состоялось ее открытие. К этому времени фонд составлял 5000 книг. С первых лет своего существования библиотека рассматривалась как центральная на юге империи.

Большой вклад в библиотеку сделал сам Михаил Воронцов — он подарил 600 томов французских классиков в роскошном издании Фирмена Дидо. Примеру губернатора последовали и другие богатые одесситы. Количество книг в библиотеке стало быстро расти.

В 1831 году во все одесские типографии был отправлен указ предоставлять в библиотеку по два экземпляра всех печатавшихся книг. Особую ценность фонда составляли следующие коллекции: графа Толстого — более 4000 изданий, Григория Маразли — 10 000 томов, коллекция технических книг профессора Тимонова — 1085 книг, коллекция Борзенко — 851 книга по экономическим и юридическим наукам, библиотека археолога Бурачкова — 3176 томов.

Среди иностранных дарителей, фигурирующих в отчетах библиотеки еще с 1850-х годов, были библиотеки Парижа, Британского музея, Конгресса США, Смитсониатский университет Вашингтона и прочие крупнейшие университеты — Пражский, Пекинский, Парижский, Гарвардский.

Более полувека публичная библиотека размещалась в разных местах: в здании «присутственных мест» на Приморском бульваре, в доме Великанова на Греческой улице, в доме Папудова. И в специально построенном здании на Думской площади, где помещение библиотеки соседствовало с экспозицией музея истории и древностей.

Здание по адресу Ланжероновская, 4, по проекту архитектора Гонсиоровского, было построено в 1883 году на средства известнейшего мецената и тогдашнего городского головы Григория Маразли и стало первым самостоятельным зданием для главной библиотеки города. На содержание ее выделялись деньги из городского бюджета. Так, в смете 1890 года значились платежи: заведующему, двум помощникам, писцу, трем служителям, на покупку книг и выписку журналов, на переплет книг, на отопление и освещение, на хозяйственные, мелочные и разные нужды. Всего выделялось 7818 рублей. Город шел на эти расходы, считая, что польза, которую приносит жителям библиотека, с излишком их окупает.

Однако уже к началу XX века стремительный рост книжного фонда библиотеки показал, что для обеспечения ее нормального функционирования на многие десятилетия необходимо отдельное здание. На торжественном собрании, посвященному 50-летнему юбилею библиотеки, городской голова назвал ее «кочующей», а книги фонда «долго уже просящими самостоятельного, более соответствующего их богатству и значению помещения».

В отчете за 1901 год отмечалось следующее: «…теснота помещений, лишающая возможности расширять в желательной мере функции библиотеки, отсутствие необходимейших удобств для посетителей, из которых многие проводят по 5–6 часов в залах за работой, не без вреда, конечно, для себя, вдыхая очень спертый вследствие отсутствия вентиляции воздух, а главное, то обстоятельство, что с каждым днем все резче и резче выступают недостатки здания в пожарном отношении, так как оно сооружено без соблюдения элементарных правил противопожарной безопасности…»

В том же году попечитель библиотеки граф Толстой пишет в городскую управу: «…помещение библиотеки все уже занято книгами, и в настоящее время осталось весьма незначительное количество свободных полок, сооружение которых, ввиду отсутствия свободных мест, должно быть окончательно прекращено, также чувствительно сказывается теснота в читальном зале, в котором весьма часто не могут разместиться все посетители».

В 1903 году Городская дума ассигновала средства на строительство специального здания для библиотеки. В конце этого же года был отведен участок на Херсонской улице, позже переименованной в улицу Луи Пастера. Место выбрали неподалеку от университетского комплекса. Архитектор Нестурх составил несколько проектов постройки и эскизов фасада здания. Одних вариантов фасада насчитывалось шесть! И то, и другое обсуждала специальная комиссия. В нее вошли: городской голова Зеленый, попечители библиотеки Толстой и Новиков, особо приглашенные инженеры Депп и Лишин, а также архитекторы Бернардацци и Дмитренко.

Заседание комиссии состоялось 22 февраля 1904 года, после чего Нестурх получил командировки в Харьков, Москву, Петербург и Варшаву для ознакомления устройства библиотек, которые сооружены по заграничным образцам.

Комиссия, детально рассмотрев эскизные проекты постройки, а также несколько эскизов фасада, приняв к сведению сооружения подобного рода в других городах Европы, с учетом местных условий приняла единственный вариант.

Идея проектируемого сооружения была такой: читальный зал, расположенный внутри двора, с той целью, чтобы избежать уличного шума и пыли, помещенный в центре здания, вблизи книгохранилищ и служебных комнат. Освещение спроектировано с двух сторон. Вход в него — из аванзалы с верхним светом. При проектировании книгохранилища принята система магазинов: корпус его изолирован от других библиотечных помещений глухой брандмауэрной (огнестойкой) стеной и выходит на Софиевский переулок. Книгохранилище предполагалось устроить из отдельных невысоких этажей, разделенных между собой сплошными также огнестойкими потолками. Еще предполагалось устройство подъемников и освещение боковыми окнами.

Глава 12

В июле 1904 года исполнительная комиссия приняла решение строить библиотеку подрядным способом. На строительство выделялось 156 187 рублей 48 копеек. Комиссия объявила конкурс желающих принять участие в возведении здания библиотеки.

Победителем стал архитектор Бернардацци, который пообещал уложиться в 145 тысяч рублей. Исполнительная комиссия также отметила, что основным требованием при строительстве должно являться использование лучших образцов отечественных строительных материалов.

Весь 1904 год ушел на составление проекта, организацию и заготовку материалов. А весной 1905 года приступили непосредственно к строительным работам. Подрядчиком стал тот же архитектор Бернардацци. В результате новое здание Одесской городской публичной библиотеки, заложенное 15 апреля 1905 года, было закончено и открыто для посетителей 20 февраля 1907 года.

Вот что писала об этом выдающемся событии популярная в городе газета «Одесский листок»: «Сооружение действительно заслуживает похвалы — все предусмотрено, все обставлено в высшей степени целесообразно. Интересная подробность: читальный зал совершенно изолирован от служебных помещений, то есть предоставлен публике полностью. Порядок, тишина — все должны придерживаться исключительно этого, без вмешательства служащих».

В историческом очерке «Одесская городская публичная библиотека 1830–1910 годов» директор библиотеки с 1896-го по 1920 год профессор Попруженко писал следующее. «Новое здание для библиотеки может считаться по удобству, обилию помещений и их обширности, мерам, принятым против пожара, — одним из самых лучших. Книгохранилище, состоящее из ряда отдельных этажей, оборудованных передвижными полками, само по себе представляет вполне безопасное на случай пожара сооружение, а кроме того, оно и совершенно изолировано от других помещений, при планировке и расположении которых строителем и составителем проекта Нестурхом соблюдалась общая связь и близость по назначению их».

Торжества по случаю открытия библиотеки начались молебном. Было зачитано приветствие Архиепископа Херсонского и Одесского Дмитрия, в котором он назвал библиотеку «славным просветительным учреждением», а также «добрым светочем, созданным христианской Одессой». На молебне присутствовали одесский градоначальник генерал-майор Григорьев, городской голова Протопопов, гласные думы и представители общественности.

С целью возможного расширения площади библиотеки в 1909 году граф Михаил Толстой приобрел на собственные средства в переулке рядом с библиотекой участок земли размером 281,17 квадратных саженей. Благодаря этому дальновидному поступку библиотека в конце 1960-х годов получила возможность расширения за счет нового книгохранилища.

Советская власть тоже уделяла большое значение библиотекам. 1 августа 1930 года постановлением Совнаркома УССР была образована Одесская научная библиотека (были объединены три научные библиотеки: Государственная публичная, Центральная научная, Украинская государственная).

1 апреля 1931 года библиотеку переименовали в Одесскую государственную научную библиотеку. А в 1933 году разделили с библиотекой Одесского государственного университета.

Но мало кто знал, что в самой знаменитой библиотеке Одессы существовал особый секретный отдел… 8 мая 1930 года по распоряжению НКО № 249 при библиотеке создается Тайный отдел, куда была передана вся вредная, опасная, запрещенная литература, отобранная при обысках. Прикасаться к таким книгам можно было только под особым надзором. А фамилии интересующихся записывались сотрудниками и передавались в органы НКВД. Издания из отдела литературы с ограниченным доступом — именно так назывался Тайный отдел в официальных документах — назывались спецхранами.

О существовании спецхранов знали даже не все сотрудники библиотеки. Крестовская узнала об этом отделе совершенно случайно: проговорилась знакомая. В давние времена учебы в институте Зина много часов проводила в библиотеке на улице Пастера. Каково же было ее удивление, когда в одной из сотрудниц она узнала свою бывшую соседку Маричку Корнийчук, живущую в том же подъезде, что и она, — дверь напротив!

На самом деле ее звали Марией, но Зина, как и все остальные, называла ее Маричкой. Они были ровесницами. Маричка вышла замуж, переехала из дома на Соборной площади в комнату к мужу. Встретив ее в библиотеке, Крестовская с удовольствием возобновила такое приятное знакомство.

Однажды она заинтересовалась книгой про эпидемию чумы в Одессе. Это была старинная, очень редкая книга, в институтской библиотеке ее, конечно же, не было. Зина пошла к Маричке Корнийчук.

Та проверила по каталогу — никаких следов. И вот тогда бывшая соседка проговорилась про отдел спецхранов.

— Книга ведь монахом написана была, так? — нахмурилась тогда она.

— Ну да, — не поняла ее настроения Крестовская. — Монахом-бенедиктинцем из Франции, жившем тогда в Одессе. Он был очевидцем тех событий и помогал бороться с чумой. Мне очень интересно прочитать об этом как медику, — по Зине было видно, что она просто горит интересом к книге.

— Раз автор монах — точно там. В спецхранах. Запрещено, — твердо сказала Маричка.

— В смысле? Почему запрещено? — не поняла Зина. — Это же XIX век! Никакой политики! Тогда много монахов писали книги. А этот монах был доктором…

— Ты что, правил не знаешь? — рассмеялась бывшая соседка. — Монах — враг! Кто будет разбираться, XIX век или сейчас?

Заинтересовавшись, Зина начала приставать к знакомой с расспросами, пытаясь ее разговорить. Но Маричка явно расстроилась:

— Ты что, не понимаешь, что у меня будут неприятности! Нам запрещено говорить об этом!

— Да кто узнает? — не отставала Зина.

— Сейчас везде уши! — Маричка опасливо оглянулась по сторонам. — В такое время живем! И у стен есть уши. Лучше не надо. Не сейчас.

И Зина отстала, чтобы ее не расстраивать. Но кое-что Маричка все же успела ей рассказать.

Первые спецхраны появились в советских библиотеках в конце 1920-х годов, когда возникла необходимость спрятать от общества изданные огромными тиражами книги «врагов народа». Пополняли их по мере развенчания очередного «врага». Так под замком оказались труды Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Рыкова, Тухачевского, других политических противников Сталина. А также вся литература, где упоминались подобные персонажи в любом ключе. В спецхраны попадали и книги религиозных деятелей, литература, отобранная при обысках и конфискованная из церквей, монастырей и прочих культовых заведений других религий. Подобная религиозная литература любой конфессии автоматически отправлялась под замок.

Также с 1930 года в спецхраны отправлялись все зарубежные издания, включая художественные произведения, книги, изданные на иностранных языках, без перевода на русский или украинский.

Спецхраны находились в отдельном, тщательно запираемом помещении, отдельно от других книг. И доступ в это хранилище имели только ограниченное количество сотрудников, проверенных временем, ну и органами НКВД.

Крестовская очень рассчитывала, что старательная и трудолюбивая Маричка Корнийчук, работавшая в библиотеке не один год, наконец-то получит повышение — а значит, и вход в «тайную комнату». Если это произойдет, то, Зина очень на это надеялась, ее приятельница сумеет помочь. Соседская солидарность, идущая с самого детства, — дело очень серьезное. В нужный момент не подведет.

Она быстро шла по Пастера. Вскоре перед ней выросло величественное сооружение библиотеки. Как всегда, от красоты этого здания у Зины перехватило дух!

Как же прекрасны были эти стены, пережившие не один век! Для Крестовской отношение к этой библиотеке тоже было особым… Именно сюда она ходила вдвоем со своей первой любовью, Андреем, в годы учебы, едва они стали встречаться.

В библиотеке всегда было много людей. Они занимали места рядом. Целоваться было нельзя, но можно было держаться за руки, продрогшими на морозе пальцами прикасаться к теплой коже, откладывая в самые потаенные глубины сердца частички этого тепла и добра.

Это были ценные, очень трогательные воспоминания. Раньше от них всегда наворачивались слезы. Но теперь Зина вспоминала о них с благодарностью и теплотой. Какой смысл плакать, если с каждым днем прошлое уходит все дальше и дальше, и Андрея больше нет на свете? А все, что осталось, только эти яркие, цветные мгновения, похожие на остатки драгоценного камня, который уже поддался разрушению, но его все-таки можно спасти.

И вот теперь, когда Зина приближалась к зданию библиотеки, из памяти ее вновь всплыли эти воспоминания… В этот раз — не вызвав слез на глазах…

Маричка выпорхнула из угловой комнаты рядом со входом в общий зал, как всегда, легкая и нарядная, в ярком цветастом платье, словно весна. Порывисто обняла Зину.

— Зинуля, как я рада тебя видеть! Сколько лет, сколько зим! Думала, ты уж совсем забыла дорогу в наши края!

— Как видишь, не забыла, — улыбнулась Крестовская.

— Знаешь что? У меня теперь есть отдельный кабинет. Ну как кабинет — небольшая клетушка, даже без окон. Так вот — посидим у меня и попьем чай!

— Я с удовольствием! — подмигнула Зина. — Неужели повышение?

— Оно самое! — Маричка расплылась в улыбке и увлекла Крестовскую за собой.

В уютной крохотной комнатушке пахло пылью книжных страниц — для Зины самый драгоценный запах на свете! Маричка усадила ее за небольшой, словно игрушечный стол, умчалась куда-то и вскоре вернулась с двумя дымящимися кружками. Пар из них остро пах мятой.

— Ты же любишь чай с мятой? — оживленно воскликнула она. — Видишь, я не ошиблась. У нас дома одна сотрудница мяту на окне выращивает. Так что наслаждаемся круглый год.

Хозяйка принялась колдовать, и вскоре на столе появилась тарелка с печеньем, сладкие пирожки.

— Настоящий пир! — Зина с огромным удовольствием откусила сладкий пирожок. — Живешь-то ты как? — спросила, прожевав.

— Все великолепно! — И Маричка затараторила о своих новостях.

С мужем они уже год жили душа в душу, он работал инженером в порту. Жили они вдвоем в комнате мужа. Никогда не ссорились и уже подумывали о ребенке. Да и выглядела Маричка великолепно — в подтверждение своих слов о том, что все очень хорошо. Зина любовалась этой яркой, светлой, красивой, жизнерадостной девушкой, способной излучать такую энергию и радоваться жизни — эти ценные качества она в себе потеряла давным-давно.

— Да что я все о себе, да о себе… — спохватилась вдруг Маричка. — Тебя ведь дело привело, так?

— Дело, — вздохнула Крестовская и сразу начала говорить.

Маричка слушала ее очень внимательно. Затем задумалась.

— Судя по тому, как ты все это описываешь, книга старинная.

— Верно, — кивнула Зина.

— Может быть, даже рукописная… Таких экземпляров у нас нет. Подобные фолианты могут быть в научной университетской библиотеке. И доступ к таким редкостям строже, чем в спецхраны. Скажу сразу: он полностью закрыт — такие книги стоят целое состояние. Не дай бог кто-то украдет!

— Ты думаешь, настолько редкий вариант? — пришла очередь задуматься Зине.

— Подожди-ка! — Маричка, как ни странно, запорхала по комнатушке, перебирая на книжных полках тома, пока не определилась с одним. Достав, открыла книгу перед Зиной.

— Вот, глянь-ка.

Крестовская принялась внимательно рассматривать иллюстрации, но через время закрыла книгу с неким сожалением:

— Здесь такой нет. Похожа на вот эту немного… И на эту… Но совсем другое…

— Плохо дело, — вздохнула Маричка. — То, что ты видела сейчас, это инкунабула — невероятно ценный и старый экземпляр. Но если есть различия, значит, твоя книга еще старше. И дороже.

— А что это такое? Можешь рассказать? — Зину заинтересовало новое слово.

— Инкунабула — так называют издания, появившиеся на свет в первые 60 лет существования европейского книгопечатания — с 1440-го по 1501 год. В Одессе находится самая старая инкунабула — это трактат средневекового юриста, учителя и друга Франческо Петрарки Джованни Д’Андреа «О древах кровного родства, близости, а также о духовной связи». Этот труд был издан в 1476 году в немецком Нюрнберге. Эта книга хранится в университетской библиотеке, в специальных условиях. У нас ее нет. Невероятно редкий и ценный экземпляр!

— Раз, как ты говоришь, моя книга старинная и ценная, может, ее выкрали из какой-то библиотеки? — предположила Зина. — В университете или у вас?

— Может, — пожала плечами Маричка. — Хочешь, я расскажу тебе, как воруют книги? Экземпляр, который нужно украсть, заменяют подходящим по цвету и размеру и прячут среди других книг. Я знаю много случаев, когда так делают. Только все они попадаются, рано или поздно. Хотя если все заменено удачно и умело, такая книга может стоять вместо ценного экземпляра долгие годы. И никто не заметит ее отсутствия.

Крестовская вспомнила вульгарную бабу из институтской библиотеки, пришедшую на место благородной старушки, и догадалась: так вот чем занималась эта бабища, вот чем она промышляла! Теперь становилось понятно, почему баба с такой отталкивающей, сельской внешностью пошла работать в библиотеку. Она воровала книги. И, раз оставалась на такой работе, подобное сходило ей с рук.

— Знаешь что? — задумчиво произнесла Зина. — Расскажи мне о самых ценных книгах, о которых знаешь. А мы уж вместе решим, подходит ли что-то к моей, или нет.

— Хорошо. Я с удовольствием! — оживилась Маричка. — Я вообще люблю говорить о книгах. Значит так, слушай. Про инкунабулу я тебе уже рассказала…

— Явно не то, — усмехнулась Зина.

— Следующий ценный экземпляр — это Острожская Библия, изданная в 1581 году. Это первое писание на церковнославянском языке. Книга вышла из-под станка русского первопечатника Ивана Федорова, рекордным для того времени тиражом в 1000 экземпляров! Сейчас их всего в мире сохранилось около 130 штук. Свой экземпляр университет приобрел в конце XIX века у одного из староверов за 80 рублей — по тем временам немалая сумма.

— Библия… Это возможно, — задумалась Зина, — особенно если Библия староверов.

— Но это точно не она! — махнула рукой Маричка. — Книга находится в университетском хранилище, под стеклом. Исчезновение наделало бы много шума. Ведь книга эта всего одна. Нет, невозможно.

— Допустим, — разочарованно протянула Зина. — Поехали дальше.

— Есть Библия испанского издания 1512 года. Тоже очень ценная книга, стоит столько же, сколько Острожская, и тоже единственный экземпляр.

— Все эти Библии, евангелия — все это выглядит очень похоже! — вздохнула Зина. — Только вот мне нужно совсем нестандартное издание, с ироническими картинками! Разве в классической Библии уместен сарказм, когда чертик выступает в роли первосвященника и ведет за собой толпу?

— Конечно нет, — покачала головой Маричка. — Это либо художественная, либо оккультная книга. Но точно не Библия и не научная!

— Есть что-то еще?

— Навалом! Например, ценным считается сборник документов времен гетманства Хмельницкого-младшего: «Постановление о вольностях Войска Запорожского». Сборник издан в год смерти наследника создателя казацкого государства в Киево-Печерской лавре. Книга эта содержит так называемые «Переяславские статьи» — договор между Юрием Богдановичем и русским правительством. Этот договор положил конец затеянной Выговским войне с Москвой и существенно ограничил права гетмана. В мире осталось всего пять таких «Постановлений».

— Точно нет. Это не оно, — покачала головой Зина.

— Есть еще экземпляр «Всемирной истории», написанной французским поэтом, писателем, историком кальвинистского вероисповедания Теодором Агриппой Д’Обинье. Так как книгу писал гугенот, она полна ненависти к католицизму. В 1617 году «Всемирную историю» приговорили к казни. Большую часть экземпляров сожгли на Гревской площади Парижа, где обычно казнили преступников из простонародья. С тех пор книга Д’Обинье стала библиографической редкостью.

— Это возможно, — кивнула Зина, — но, опять-таки, вряд ли кто-то позарился на целую книгу! Скорей это какое-то приложение. Ненависть к католицизму… Черт в роли священника, который ведет за собой толпу… Да, похоже! Может, существовало какое-то дополнение, приложение к этой книге?

— А знаешь что? Я завтра узнаю! Мне даже самой будет интересно, — оживилась Маричка. — Выясню с удовольствием. Тут еще вопрос, на каком языке была написана эта книга! Многое можно определить по языку.

— Вот тут ничего не скажу, — Зина развела руками, — никогда не понимала в языках. Для меня все они на один вид и звук.

— У нас есть много книг, написанных глаголицей — тем самым алфавитом, который изобрели Кирилл и Мефодий для славян. Потом, уже после их смерти, буквы заменили эллинизированной кириллицей. Глаголица некоторое время сосуществовала с кириллическим письмом. А в Хорватии использовалась в церковных книгах вплоть до середины XIX века! Так что если б определить…

— Вот чего точно не могу сказать… — повторила Крестовская.

— Есть много рукописей, книг, написанных вручную. Может, кто-то переплел рукопись?

— Это возможно. Я тоже в первый момент подумала, что книга написана вручную, а не напечатана.

— Тогда это особенно редкий экземпляр.

— Такой редкий экземпляр может храниться в спецхранах? — в лоб, прямо, спросила Зина.

— Да, — так же прямо ответила Маричка. — Если книга связана с церковью, религией — тогда точно. Только вот обнаружить пропажу из спецхрана я не смогу. Не мы, библиотекари, курируем этот отдел. Им занимаются сотрудники НКВД, они же ведут учет. И если кто-то из них вынес книгу, мы никогда об этом не узнаем.

— Понимаю… — с горечью вздохнула Зина.

Глава 13

— Мне пора идти, — Маричка тоже вздохнула. — Мы тут новый каталог составляем. Ты себе не представляешь, какая стерва мною командует! Каждый день — сплошная головная боль!

— По тебе не скажешь! — рассмеялась Крестовская. — Выглядишь ты просто отлично! И сразу видно, что любишь свое дело.

— Очень люблю! — Глаза Марички загорелись. — Книги — они лучше людей. В каждой — целый мир. И с ними никогда не бывает скучно. Иногда в жизни так происходит — мучает тебя что-то, сильно мучает… Ночами не спишь, все пытаешься найти ответы. В результате только запутываешься все больше и больше. А потом вдруг — бац, и случайно попадает к тебе в руки какая-то хорошая книга. Ты открываешь ее — и не веришь своим глазам! Вот же оно, решение! И все стало просто и ясно! Как дважды два… Ситуация поворачивается совсем другим боком. И все не так плохо, как думалось. Так что да, я люблю книги. Очень люблю.

— А ведь и правда… — Зина задумалась. — Сколько раз такое в моей жизни уже было… Может, будет и теперь?

— Обязательно будет! — Маричка упорхнула в угол тесной клетушки, к плотно забитому книгами стеллажу, и вернулась с несколькими объемными томами, которые с благоговением положила перед Зинаидой.

— Вот, почитай. Здесь о книгопечатании в целом и о редких книгах в частности. Может, это тебе в чем и поможет.

— Скажи, — задумалась Крестовская, — ты так много знаешь о таких книгах… Может, сможешь ответить мне на один вопрос?

— Попробую, — сразу согласилась Маричка.

— Химикаты, — произнесла Зина, — химикаты для дубления кожи. Той кожи, которая использовалась для обложек редких книг. Плюс окантовка… Ну, украшения, я не знаю, как сказать это правильно… Когда на обложке золото, там, драгоценные камни, серебряное тиснение… Для всего этого ведь использовались в старину химикаты? Для изготовления старинных, очень дорогих книг?

— Разумеется, — кивнула Маричка. — Я поняла тебя. Ну конечно использовались. Точно такие же химикаты, как и в ювелирном деле.

— Что? — опешила Зина.

— Как правило, такие обложки создавали ювелиры. Ювелирные мастера. Они работали с золотыми и серебряными сплавами, с кожей, с камнями. Так что да, это ювелирная работа, и выполнили ее только подготовленные люди.

Вот это был поворот! Крестовская даже несколько растерялась. Почему, но почему все время, в любом разговоре, кто бы с ней ни говорил, всегда тема поворачивает в сторону Виктора Барга? Почему все время всплывает его профессия?

Раньше Зине всегда казалось, что она балансирует на грани сумасшествия, потому что всегда говорит о Викторе. Но теперь этот разговор не имел никакого отношения к шизофрении, потому что непосредственно касался его.

— Я так понимаю, что отравить человека этими химикатами можно запросто? — в лоб спросила Зина.

— Ты врач. Тебе лучше знать! — рассмеялась Маричка. — Думаю, что можно. Работа ювелирного мастера… Это очень опасная работа. Он имеет дело с едкими кислотами, вдыхает ядовитые испарения. Поэтому ювелиры и уходят на пенсию так рано. Думаю, всеми этими растворами человека достаточно легко отравить.

— А сейчас ювелиры делают подделки старинных книг? — не унималась Зина.

— Ну конечно! Если продать хорошо изготовленную подделку старинной книги на Запад, это принесет большие деньги. Думаю, они все страшно прячутся, ты же понимаешь, как это опасно. Но теоретически — думаю, все это есть.

Зина задумалась — да так сильно, что мысли ее потекли сплошным потоком, перескакивая с одной на другую. Маричка с тревогой наблюдала за ней.

— Ты думаешь, книга, которой ты интересуешься, подделка? — она наконец не выдержала молчания, наступившего в комнате.

— Я не знаю… Если бы я умела отличать! — печально вздохнула Крестовская, все еще размышляя о своем. — Думаю, нет. Уж очень натурально она выглядела! Даже запах старой кожи… Разве можно подделать запах старой кожи?

— Все можно, — скривилась Маричка, — но это очень нелегко. Тут уж простыми кислотами не обойдешься. Нужен хороший мастер, знающий в этом толк.

— Понимаю… — Из памяти Зины предательски, словно из-за угла, выплыло лицо Виктора Барга, но она тут же отогнала его прочь. — Не простое это дело, думаю, сделать подделку, продать…

— Да уж конечно. Ну, ты почитай тут, а я пойду, — и Маричка ушла. В комнате сразу стало словно темней.

Крестовская сидела, погруженная в свои размышления, почти не замечая книг, разложенных перед ней.

Ради какого-то фолианта убивали людей. Уже три смерти, эта книга принесла целых три смерти, и Зина прекрасно понимала, что это не предел.

Существовала ли она на самом деле? Ну конечно, ведь Крестовская видела ее своими глазами! А ради того, чтобы вернуть страницу, вырванную или выпавшую из этой книги, устроили целый пожар. Зина не говорила Матвееву о своих подозрениях, а они были самые серьезные: Крестовская полагала, что причиной огненной ловушки была именно страница книги в ее сумке, а не покушение на мифического друга Артема. Если этот Артем вообще был…

Значит, книга была важна настолько, что ради нее не считались ни с человеческой жизнью, ни с законом! Кому нужна, для кого, зачем? И почему именно сейчас? Кому в 1939 году нужен фолиант, явно созданный в XV, XVI или XVII веке? Что должно произойти в этот год, если из-за него разгорелись столь нешуточные страсти?

Вопросы, вопросы… И, как всегда, ответов нет. Зина сидела неподвижно, крепко обхватив голову руками.

Барги. Семейство Баргов снова всплыло в ее памяти, и Зина больше не пыталась запихнуть их обратно.

Барги — знаменитые одесские ювелиры, семейство с древними традициями… Надо полагать, на их совести может быть не одна подделка. Зина и двух секунд не сомневалась в том, что знаменитый, опытный ювелир откажется от хорошего заработка, решив не подделывать старинную вещичку, антикварную древность. Такого просто не существовало в природе, да еще и в Одессе!

Конечно, и Барги на протяжении всей истории своей семьи занимались подделками, как и все знаменитые одесские ювелиры, и не раз. Сколько их было — фальшивых корон скифских царей, бриллиантовых диадем, тиар, чаш, мечей, шедевров Фаберже… По производству подделок Одесса занимала первое место с давних времен. И Барги не одно столетие явно были в центре всего этого.

Второй момент — их квартира на Ришельевской. Квартира, вообще не похожая на обыкновенное жилое помещение. Самый настоящий музей! Зина отчетливо помнила трепет и восторг, который охватил ее в тот момент, когда она разглядела все эти прекрасные вещи.

Антиквариат, причем самый дорогой, стоял на полках так, как в стандартных буфетах стоят советские чашки из самого дешевого фарфора.

Барги имели деньги, любили и покупали дорогие, качественные вещи. Может, в потайных закромах этой невероятной квартиры хранились и старинные книги? А почему бы нет?

Книги — не чашки и не картины. Их не выставишь в буфете и не повесишь на стены. Тем более, что стоить эти книги могут намного больше, чем вся квартира на Ришельевской.

Определенно, Барги заслуживали внимания. А раз так, Зина имеет теперь отличный повод снова заняться Виктором, больше не отвлекаясь на личные мотивы. И выяснить, на какую такую должность поступил бывший ювелир, брата которого очень странно выпустили из цепких щупалец лагерей. Отличный повод…

Невероятным усилием воли заставив себя больше не думать о семействе Баргов и о Викторе, Зина вернулась к книгам.

Книгопечатание являлось столпом знаний и базой для развития образования. Прочитав первые фразы в исторической книге, Зина подумала, что могла бы добавить кое-что от себя… Например, то, что книги — это фундамент, на котором базируется человеческий ум. Нет чтения книг — нет ума. Этот закон отлично работает с древности. Зине вдруг подумалось, что если однажды человечество прекратит читать, люди просто вымрут, как динозавры. Мир не способен развиваться без усилий человеческого мозга. Но, к счастью, ее поколению это не грозит.

Появление книгопечатания стало значительным шагом в развитии культуры любого народа, серьезным фактором в формировании любого национального сознания. Искусство печатания книг поднялось на самый высокий уровень и стало таким же важным видом искусства, как живопись, музыка, театр.

Книга стала также предвестником вечной борьбы за свободу, неким светочем независимости, который, открывая новые горизонты сознания, позволял людям задуматься о своем будущем, о месте своей нации в мире.

И в Украине до появления первых печатных изданий царила рукописная книга, которая первоначально являлась настоящим произведением живописи. Характерным таким примером являлось рукописное Пересопницкое Евангелие, составленное в 1556–1561 годах в городе Заславе при монастыре Святой Троицы, которое долгое время принадлежало Пересопницкому монастырю на Волыни.

В Пересопницком Евангелии широко использовалась тогдашняя церковная терминология и волынский диалект. Одним из самых интересных изображений этого Евангелия было изображение украинской флоры.

Первые книги, напечатанные на кириллице, появились в 1491 году в краковской типографии Швайпольта Фиоля. Это были «Октоих» («Осьмигласник»), «Часослов», «Триодь цветная». Первопечатной книгой считается «Апостол», напечатанный в 1574 году Иваном Федоровым во Львове, — он исторически положил начало развитию книгопечатания в Украине.

Искусство книгопечатания полностью зависело от мастерства рабочих словолитных и переплетных мастерских. Сами словолитные мастерские отдельно появились значительно позже.

Во второй половине XVI века они существовали как часть типографий. В отличие от европейских и южнославянских первопечатников, украинские мастера в издательском деле не использовали пергамент — книги печатались на бумаге. Ее привозили только частично, большую часть изготавливали на отечественных фабриках.

Бумага была особенной, с филигранями — водяными знаками. Для этого использовали гербы основателей бумажных фабрик, изображения монастырей, братских церквей, которым принадлежали типографии, гербы городов, замки и прочее.

Наряду с усвоением и развитием традиций книгопечатания Ивана Федорова в конце XVI — начале XVII века украинские мастера вели поиски новых средств и элементов как в организации печати, так и в отделке книг. Попытка реформировать церковнославянский кириллический шрифт, обогащение книги новыми высокохудожественными украшениями, в которых сочетались элементы искусства Возрождения с творчеством народных мастеров, свидетельствовали о быстром и плодотворном развитии книгопечатания.

Во всей Европе книгопечатание распространилось полностью уже в XV веке. К тому времени было известно уже до 1000 имен печатников. Число же изданий доходило до 30 тысяч.

В основном это были сочинения религиозные и схоластические. Остальные — научные и древняя литература. Самую минимальную часть составляли новая литература и художественные произведения.

Формат напечатанных произведений был in folio, то есть разделенный на два столбца. Или более редкий вариант — in quarto. Шрифт оставался прежний — готический прямоугольный. Только в Италии печатники начали применять употреблявшийся там еще в XIV веке круглый шрифт, так называемый римский, который впоследствии и вытеснил готический.

В XVI веке печатное дело распространялось все больше и больше. Появилось огромное количество религиозных споров, которые давали громадный материал для печати. Иногда печать книг считалась делом опасным, а печатников за издание запрещенной литературы подвергали казни.

Во Франции Сорбонна всеми силами старалась наложить полный запрет на книгопечатание. Франциск I в 1534 году издал приказ полностью закрыть все типографии. Но сопротивление парламента спасло печатников от угрожавшей им опасности.

В Англии число типографий было ограничено. Вообще во всех европейских странах за типографиями был установлен бдительный полицейский надзор. Единственным исключением являлась Германия, где печатники получали даже некоторые свободы.

В этом столетии был наиболее известен венецианский печатник и гуманист Альд Мануций. Он очень много заботился об издании греческих и латинских классиков. При их печати он впервые применил формат in octavo, который прежде использовался только для серьезных богословских книг. Он же ввел новый шрифт, который позже стали называть альдинским.

По примеру знаменитого венецианца печатание классических произведений распространилось по всей Европе. Особенную известность получил Этьенн в Париже. Его издания благодаря красивым буквам, качеству чернил и бумаги, изяществу рисунков, богатству орнамента выдвинули его на первое место в ряду других выдающихся издателей.

В Антверпене жил знаменитый печатник Христофор Плантен, который основал свою типографию в 1555 году. По приказу короля Филиппа II он напечатал многоязычную Библию — Biblia Poliglota. В этом уникальном издании тексты были на латинском, греческом, еврейском, сирийском и халдейском языках. Плантен был монопольным издателем церковных книг для всех испанских владений. Он издал более 60 тысяч молитвенников, 100 тысяч требников, 400 тысяч часословов, став родоначальником знаменитой европейской династии печатников Плантенов-Моретов.

А вот позже печатное дело стало несколько сдавать, причиной чему являлись многолетние гонения. Книги стояли на одном уровне со свободой — возможно, потому, что книги и были самой свободой! А что может быть неугодным больше для властителей всех видов и мастей?

Так в XVIII веке в Германии, вследствие Тринадцатилетней войны, печатное дело почти полностью пришло в упадок. Не спасало даже появление первых газет. В Англии многих печатников стали преследовать как серьезных государственных преступников.

Во Франции издавались только произведения королевской луврской типографии, основанной в 1640 году.

Единственной европейской страной, где развивалось печатное искусство, стали Нидерланды. В Лейдене и Амстердаме выдвинулась фамилия Эльзевиров. Они ввели в книжное дело весьма удобный формат in 12. Этот формат, получивший название эльзевир, отличался ровной и красивой печатью, безошибочным набором, а также дешевизной. Именно в Амстердаме улучшили печатный станок. В то же время увеличилось количество профессиональных шрифтов. Особенно вошли в моду мелкие шрифты — нонпарель и петит.

На рубеже XVII–XVIII веков под влиянием западноевропейских, гуманистических, реформационных идей произошли существенные изменения в образовании. Это коснулось и Украины, где появились новые учебные заведения с собственными библиотеками, которые пополнялись европейскими изданиями.

Так появились Острожский культурно-образовательный центр, Львовская и Киевская братские школы, Киевская коллегия, Киево-Могилянская академия.

Богатый и влиятельный магнат, князь Константин Острожский основал в 1576 году в городе Острог культурно-образовательный центр нового типа. В него входили коллегия, литературно-научный кружок, библиотека и самая знаменитая типография в Украине. Знаменита она была тем, что в течение 1577–1582 годов ее возглавлял известный первопечатник Иван Федоров. Это по сути была первая высшая школа европейского образца в украинских землях. Особенное внимание уделялось книгам, образованию с использованием книг, книгопечатанию. Впоследствии эта школа получила название академии.

Острожская академия оставила значительный след в истории образования и книгопечатания в Украине. Так, по образцу Острожской академии высшие школы были созданы в 1572 году в Турове, в 1577-м — во Владимире-Волынском, в 1580-м — в Слуцке, в 1586-м — во Львове. В каждой из этих школ уделялось особое внимание развитию библиотек.

Обучение в этих школах было доступно для детей любого сословия. Основной задачей было религиозное, нравственное и культурное образование молодежи.

Иностранные путешественники, посещавшие украинские земли в XVIII веке, отмечали высокий уровень грамотности населения. Так, Павел Алеппский, посетивший Украину в 1654 году, показал, что встречал много грамотных людей не только среди мужчин, но и среди женщин.

Хорошо было поставлено обучение в Киево-Могилянской академии, высшей школе общеобразовательного характера. Преподавание проводилось на латинском языке. По содержанию учебных программ и уровню преподавания она отвечала требованиям европейского высшего образования. Это было единственное высшее учебное заведение Восточной Европы, где готовились кадры для всего православного мира. Академия сыграла значительную роль в развитии образования, науки и культуры XVII–XVIII веков во всей Европе. Именно здесь хранилась самая большая в Украине коллекция старинных книг.

В библиотеке Киево-Могилянской академии, как и в Одессе, были инкунабулы — книги, изданные в Европе от начала книгопечатания и до 1 января 1501 года. Издания этого периода были большой редкостью, так как их тиражи составляли 100–300 экземпляров.

Термин «инкунабула», что в буквальном переводе означает «колыбель, начало», впервые был употреблен Бернардом фон Малинкродтом в 1639 году. Именно тогда он написал памфлет «О развитии и прогрессе искусства типографии». А сам термин очень хорошо закрепился в XVIII веке.

Инкунабулы делятся на два типа: ксилографические и типографические. Типографическим способом печати были выполнена знаменитая Библия Гутенберга, и некоторые ученые считали инкунабулами издания, выполненные только типографическим способом. Большинство из них выпускалось на латинском языке, но были книги и на других языках, например, итальянский сборник «Канцоньере» Петрарки, напечатанный в Венеции в 1470 году. Основными покупателями инкунабул были ученые, представители знати, адвокаты, священнослужители. Как правило, инкунабулы печатались готическим шрифтом без абзацев.

Часто инкунабулы сопровождались иллюстрациями — рисунками и гравюрами, при этом не только научной, но и сатирической тематики. Единственным недостатком таких изданий был цвет этих иллюстраций — не всегда удавалось передавать четкость и насыщенность. Поэтому некоторые иллюстрации могли выглядеть как картинки, нарисованные ребенком от руки.

Дочитав до этого момента, Зина задумалась. И было о чем. Во-первых, в Украине огромным кладезем подобных знаний являлась Киево-Могилянская академия. Могло ли одно из изданий попасть из Киева в Одессу? Вполне. Проще простого. В какую-то церковную библиотеку, в частную коллекцию. Книга могла быть привезена священнослужителем, получившим назначение в Одессу, ведь в академии в первую очередь готовили священников.

Да, вполне могла попасть, а это уже серьезный след! И второй момент — качество иллюстраций. Рисунок, который видела Зина, выглядел точно так, как было описано в книге, — нечеткий, корявый, словно созданный от руки.

Значит, эта книга была именно инкунабулой — книгой XIV или XV века. А раз так, то стоимость ее являлась просто баснословной!

Крестовская принялась читать дальше. Прекрасным образцом инкунабулы являлась «Нюрнбергская хроника» Германа Шеделя, изданная Антоном Кобергером. А наиболее известными издателями инкунабул были Альбрехт Пфистер из Бамберга, Гюнтер Цайнер из Аугсбурга, Иоганн Ментелин из Страсбурга, Уильям Кекстон, работавший в Брюгге и Лондоне.

И в Киево-Могилянскую академию инкунабула могла попасть из Европы. А раз так, то это был вполне четкий, очень хороший след. Конечно, это не доказывало стопроцентно, что книга существовала, но поверить в то, что такой путь может быть, было достаточно просто. Успокоившись, Зина испытала слабую надежду.

Глава 14

Крестовская хаотично чертила на бумаге какие-то обрывистые линии, все больше убеждаясь, что догадка ее верна. Странная книга — настолько странная, что на ее пути были человеческие смерти, — скорей всего попала именно в Киево-Могилянскую академию, а затем уже добралась до Одессы. Способ предстояло установить. Но книга явно была религиозного содержания. Значит, Киево-Могилянская академия, в которой делался акцент на религиозное образование, а уже потом…

Зина была так погружена в свои мысли, что даже не заметила, как ее знакомая, Маричка, несколько раз вошла и вышла из комнаты. И пришла в себя, только услышав совсем рядом ее звонкий голос:

— Скучаешь?

— Вовсе нет, — Крестовская с трудом оторвалась от своих мыслей, — узнала много интересного. Тебе уже пора?

— Да, извини… — скривилась Маричка, — старая грымза совсем достала… То ей не так, то это не то. Да еще и неприятность эта в хранилище…

— Какая неприятность? — насторожилась Зина.

— Да кто-то влез туда. То ли кот, то ли вор… Да и с нескольких полок книжки свернул…

— Как свернул? — не поняла Крестовская.

— Да прямо на пол. Может, шарил, искал чего ценного, да все на пол и побросал. Может, действительно кот лазил… А книжки-то старинные, вот и сорвались переплеты, листки повылетали… Кошмар, одним словом…

— Пропало что-то? — Зина сразу подумала о своем — о том, что не может, ну просто никак не может это быть совпадением!

— Нет, к счастью. Но восстановить их на полках надо, причем в хронологическом порядке. Девчонка, которую я поставила, уже три раза напутала, а спрашивают-то с меня…

— А раньше бывало у вас такое? — прямо спросила Крестовская.

— Да ни разу. Ты думаешь, это с твоей книгой как-то связано? — быстро соображала Маричка.

— Думаю, — честно ответила Зина, — очень даже думаю. Хотелось бы узнать что.

— Давай знаешь как сделаем? — задумалась Маричка. — Я постараюсь разузнать обо всем этом как можно больше. Здесь же милиция работает… Наша начальница сразу милицию вызвала. Так я постараюсь к следователю подкатить. Плюс знакомых поспрашиваю, не пропадали ли старинные книги, где, в каких хранилищах… Есть у меня хорошие знакомые — и в научной университетской библиотеке, и в других тоже. С людьми постараюсь поговорить, которые редкими книгами занимаются. Знаю таких. Вдруг услышу что полезное.

— Да, это было бы хорошо! — мечтательно вздохнула Зина.

— А ты приходи ко мне домой через три дня! Вот, — Маричка быстро написала адрес на листке, вырванном из блокнота, — здесь все равно нельзя говорить. Слишком много ушей. А дома в самый раз! Через три дня, часам к пяти вечера. Придешь?

— Приду, конечно, — сказала Зина и добавила: — А муж не будет возражать?

— Да ты что? — удивилась Маричка. — Он же у меня человек, а не чудовище какое! Мои друзья — его друзья. К тому же его вообще дома не будет. Он у меня на дежурство заступает, в порту работает посуточно. Так что никто не помешает нам поговорить!

— Ну хорошо, — успокоилась Зина, — я приду обязательно! Может, тебе и повезет.

— А что с книгой этой? Рассказать можешь?

— Нет, — Крестовская решительно покачала головой, — к сожалению, нет.

И тут же подумала, что, скажи она правду о том, что на счету у этой книги уже несколько человеческих жизней, Маричка вряд ли вызвалась бы так рьяно ей помогать.

Зина пошла к двери, как вдруг та распахнулась перед ней. На пороге возникла высокая, несколько мужеподобная женщина средних лет с решительным и волевым лицом.

— Добрый день! Вы Мария? Я из общества защиты слепых!

— Не я, — Зина отступила на шаг назад, — вот…

— Извините, — женщина обошла Зину, направившись к Маричке, — я из общества защиты слепых! Готовы наши книги?

— Напомните, что у вас было? — взглянула на нее та.

— Всемирная история… Еще собрание классиков XIX века. Все шрифтом Брайля.

— Да, конечно. Но видите ли, в чем дело… Наше руководство приняло решение уменьшить вам количество переданных книг.

— Это невозможно! — Женщина повысила голос. — Что вы себе думаете? Я же из общества защиты слепых!

— Простите, но это не я принимала решение, а мое руководство. Если хотите, вы можете подойти к заведующей библиотекой и поговорить с ней.

— Разумеется, я подойду! А вы просто тупая дура, которая, по-видимому, с первого раза не поняла, что от нее требуется! И все перепутала! — Женщина с яростью продолжала повышать голос.

— Выбирайте выражения! — Маричка тоже повысила тон. — Не на Привозе находитесь! Как вы себя ведете?!

— Да на Привозе законы и порядки лучше, чем у вас! Шкурники! Рожи…

— Покиньте, пожалуйста, мой кабинет!

— Я-то его покину! Но и ты покинешь, очень скоро, пигалица. Запомни мои слова! Ты за это заплатишь!

— Выйдите немедленно! — затряслась Маричка.

Женщина выскочила, яростно хлопнув дверью.

— Ничего ж себе! — Зина развела руками. — И часто такое бывает?

— Довольно часто, — вздохнула Маричка. — У нашей заведующей такой характер. Сначала щедро обещает книги, а потом жалеет и не дает. Людей это бесит. А крайней и виноватой всегда оказываюсь я.

— Ужасно! — с сочувствием сказала Крестовская.

— Да не бери в голову! Я уже привыкла, — махнула рукой Маричка. — Только женщина вот эта… Что-то есть в ней странное. Настолько странное, что я и не пойму. Пугает меня в ней что-то. Я ее второй раз сегодня в жизни видела, а ощущение такое, как в первый. Странновато будет… Не нравятся мне такие люди! Ну, да пусть катится к черту!

Распрощавшись с Маричкой и еще раз пообещав прийти через три дня, Зина поспешила покинуть здание библиотеки.

Город жил своей будничной жизнью. Погода была не по-весеннему теплой, и Крестовская наслаждалась этим ощущением пробуждающегося тепла, вполне способного растопить лед в человеческом сердце. Интересно вот только — а ее растопит?

Так, погруженная в свои мысли, наслаждаясь прогулкой солнечным днем, Зина быстро шла по улице Пастера. Она только перешла на другую сторону от библиотеки — так удобнее было держать курс на Соборную площадь.

На углу Петра Великого и Дворянской вдруг кто-то резко схватил ее за плечо, затормозив на ходу. Обернувшись, Крестовская увидела Дину Мартынову, дом которой был совсем рядом.

— Зина! — Новая подруга едва не бросилась ей на шею. — А я только думала о тебе!

— Я виновата… Обещала зайти и не зашла, — смутилась Зина.

— О чем ты говоришь? Я все понимаю! Ты ж на больничном вроде?

— На больничном, — Крестовская отвела глаза в сторону.

— Вот и замечательно, что я тебя встретила! Ты выглядишь такой задумчивой… С тобой все нормально? Я беспокоюсь.

— Знаешь что? — неожиданно решилась Зина. — Приходи сегодня ко мне в гости! Часов в восемь вечера. Я что-нибудь приготовлю, куплю вина. Посидим. Ты сможешь?

— Я с радостью! — захлопала в ладони Дина. — Как раз свободна сегодня, планов никаких. Думала, чем убить пустой вечер. А тут ты… Какое счастье, что я тебя встретила!

— Вот и здорово! — тоже обрадовалась Зина. — Я так устала за эти дни… Так хочется посидеть спокойно, поговорить…

— Тогда до вечера!

— Конечно, — и, распрощавшись с новой подругой, Крестовская продолжила свой путь, не замечая, что за ней неотступно следует черный автомобиль.

Он опередил Зину на углу Торговой, въехав прямо на тротуар, наперерез, так неожиданно, что она едва успела отпрянуть.

— Что за… — в сердцах выругалась Крестовская и тут же прикусила язык. Вся кровь отхлынула от лица, а сердце страшно завибрировало, с дикой и непонятной силой, с той самой силой, придать которую может только безумное, последнее отчаяние. То отчаяние, которое приходит в момент ясности. То есть в самый последний момент.

Это свершилось, на самом деле, неожиданно, хотя ждала этого Зина достаточно долго. Ведь прекрасно знала, что не оминет ее «чаша сия»… Безумны были молитвы в мире, где от молитв осталось не содержание, а только безудержная агрессия, превращенная в какую-то страшную, изощренную форму… По той причине, что фанатики, живущие молитвами, существовали во все времена. Только у разных фанатиков были свои молитвы. У тех, кто сейчас пришел из самого страшного кошмара, были свои.

Отпрянув назад, с мертвым, белым лицом Зина смотрела, как в реальности оживает, воплощается самый страшный ее кошмар. Ее даже не пугало — ее убивало это повторение прошлого. И в муках страха можно было только молча смотреть, как приговор без права обжалования валится непосильным грузом на ее сведенные плечи.

Дверцы машины хлопнули, с заднего сиденья вылезли двое в штатском, но с той самой печатью на лицах, которая выдавала их принадлежность яснее любой формы. Такая печать горела ярко-выжженным клеймом.

— В машину, быстро, — скомандовал один, и Крестовская поразилась тому, как похожи их лица — лица двух тупых, злобных ничтожеств, облеченных властью.

— Я арестована? — неожиданно твердым голосом спросила она.

— Отставить разговоры! Кому сказано, в машину!

— Вот ты и отставь, идиот! — почти выкрикнула Зина, в приступе отчаяния странно обретя новые силы.

В тот же момент короткий, жесткий удар по ребрам лишил ее дыхания. Она почему-то отчетливо и ярко запомнила этот момент, как кулак ничтожества поднимается вверх, покрытый жесткой, сухой кожей. А потом так же быстро опускается вниз. И время становится растянутым, как тягучая жидкость, льется без остановки, и ничего нельзя сделать. А вслед за этим яркой вспышкой, чем-то похожей на человеческий крик, приходит боль.

Зина согнулась пополам и упала бы на асфальт, если бы второй с силой не подхватил ее и не поставил снова на ноги. Ладонью наотмашь здоровяк ударил Крестовскую во второй раз — по губам. Рот моментально наполнился кровью, щедро засочившейся из разбитых губ.

— В машину, сука, — веско произнес ее палач. Зина выпрямилась. А затем изо всех сил, собрав как можно больше собственной крови, плюнула в его тупую, жестокую, самодовольную рожу… Плюнула, понимая, что подписывает себе смертный приговор.

Опешили оба. Очевидно, полумертвые от отчаяния жертвы никогда не плевали им в лицо. И так же резко с тупой рожи спало выражение самодовольства, уступая место обычной человеческой растерянности.

Густой комок слюны со сгустками крови сполз с носа, со щеки, застрял в щетинках на подбородке… А на растерянной роже палача читалась мучительная внутренняя борьба мыслей: то ли стереть плевок рукой, то ли достать пистолет.

Зине вдруг захотелось, чтобы он достал пистолет. А потом разрядил всю обойму ей в лицо. Тогда, по крайней мере, все будет кончено. И не будет так страшно от того, что ждет ее дальше. Не будет больше страха, не будет обиды и отчаяния, не будет глаз Виктора Барга, которые как могильный камень она вынуждена вечно видеть перед собой.

Ситуацию разрядил второй. Схватив Крестовскую под мышки, он с силой толкнул ее в сторону автомобиля, а потом с той же силой запихнул внутрь, на заднее сиденье. Затем сел сам. Оплеванный палач уселся рядом с водителем. Кроме водителя и их троих, в машине больше никого не было.

Зина бросила беглый взгляд на дверцу машины, рядом с которой сидела. Мелькнула мысль быстро выпрыгнуть на ходу. Но на гладкой внутренней поверхности дверцы не было никакой ручки. Машина была заблокирована изнутри. Зина горько усмехнулась. Конечно, уж такую возможность они должны были предусмотреть…

В тот же самый момент мужчина, сидящий рядом с Зиной, резко схватил ее руки и, толкнув в спину так сильно, что она стукнулась больно виском о дверцу, сковал за спиной наручниками. Затем, вытащив из кармана повязку, завязал ей глаза. Она пыталась сопротивляться как бешеная, даже укусила его за руку. Но силы были не равны. Ругаясь сквозь зубы, он все-таки добился своего. Глаза ее были завязаны. Вокруг разлилась темнота.

Взревел двигатель. Развернувшись, машина покатила вниз. Зина поняла, что они едут в сторону Пересыпи. Что ж, ее везут не в тюрьму НКВД на Энгельса. Уже хорошо.

Ехали долго. От неудобной позы руки затекли. Под наручниками саднила кожа. Из разбитой губы сочилась кровь. Зину стало тошнить. Она стала дышать глубже — не хватало еще, чтобы ее вырвало прямо здесь, в этом кошмаре. За все время поездки никто из сидящих в автомобиле людей не проронил ни единого слова.

Молчала и Крестовская. Она прекрасно понимала, что любые разговоры в этой ситуации абсолютно бесполезны. Во время ареста никто разговаривать не будет. Людей, способных на разговоры и эмоции, не посылают на аресты. Это бездушные машины, посаженные в машины НКВД именно для смерти и пыток, живущие спецпайком. Разговоры приведут к тому, что ей заткнут рот кляпом. А Зине очень этого не хотелось. Несмотря на все, внутри бушевали какие-то остатки гордости.

Она почувствовала, что автомобиль выехал на плохую дорогу — возможно, на грунтовку за городом: он начал подпрыгивать на ухабах. Потом замедлил ход. Несколько раз резко завернул. Остановился. Послышался громкий скрежет металлических ворот, приглушенные мужские голоса, собачий лай вдалеке.

Медленно проехав еще совсем немного, машина остановилась окончательно. Шофер заглушил двигатель. Собачий лай приблизился. По спине Зины потекли капли ледяного пота.

Это не тюрьма. Тогда что? Ответ был так страшен, что исчезал даже в мыслях. Это — спецлагерь. Неужели ее сразу решили пустить в расход? Зубы Крестовской стали выбивать предательскую, мелкую дрожь. Невероятным усилием воли она попыталась взять себя в руки.

Дверца машины открылась. Зину выволокли наружу.

— Пошла вперед! — Болезненный толчок в спину. Она пошла, всей грудью вдыхая свежий воздух. Очевидно, они шли через двор. Крестовская услышала, как стукнула дверь. Запах изменился. Теперь это был затхлый запах помещения. Снова — звук отворяемой двери. Ее с силой толкнули в спину. Дверь захлопнулась.

Чьи-то руки сняли с нее наручники, развязали глаза. Зина увидела женщину в форме сотрудницы НКВД. Все повторялось — Крестовская снова попала в тот же самый круг ада.

— Раздевайся, — безразлично бросила женщина.

Зина стала раздеваться. Из одежды на ней оставили только нижнее белье и комбинацию. Чулки, обувь — все это отобрали. В помещении было жутко холодно. И в тело Крестовской тут же вонзились иглы этого холода, проникнув глубоко под кожу.

Оставив одежду на полу — в этой лишенной окон каморке не было ни стульев, ни стола, вообще ничего, — женщина скомандовала:

— Иди вперед.

И Зина пошла. Женщина вывела ее в коридор, где было множество одинаковых металлических дверей, из-за которых не доносилось ни звука. Освещение было довольно тусклым, и Крестовской вдруг показалось, что они находятся глубоко под землей, хотя, конечно же, это было невозможно. Этот тускло освещенный коридор с металлическими дверями одного размера и цвета ее просто подавлял. Было понятно, что это сделано специально — глубокий психологический эффект был рассчитан на уничтожение любого сопротивления в самом зародыше.

Шли недолго. Наконец свернули в коридор направо, дошли до последней двери.

— Лицом к стене! — все так же безразлично прозвучала команда. Зина повернулась, как было приказано. Женщина отперла ключом дверь.

— Туда! — толкнула в спину.

Крестовская повиновалась. Дверь захлопнулась. Глазам Зины открылось довольно страшное зрелище. Она оказалась в камере настолько узкой, что в ней можно было только стоять. Откуда-то с потолка шел неприятный красноватый свет, который позволял видеть все довольно отчетливо.

Стены этой странной камеры были обиты листовым железом. Места в ней было так мало, что действительно можно было лишь стоять спиной, касаясь металлической двери. Руки Зины — их можно было только вытянуть по швам, невозможно было даже согнуть — касались двух стенок, так плотно, что она почувствовала холод металла. Зина поняла, что еще чуть-чуть — и она впадет в какую-то безумную панику. Но ей необходимо было держать себя в руках. Паника — это как раз то, чего от нее ждут. Крики, сумасшествие… Нет, она не собиралась доставлять им такого удовольствия.

Сколько ее собираются здесь держать? Само по себе такое стояние в полный рост было настоящей пыткой! Крестовская поняла, что надолго ее не хватит.

Ужас, непередаваемый ужас охватил ее с новой силой… Ей безумно хотелось кричать. Чтобы подавить это желание, Зина попыталась повернуться боком. Это удалось с трудом. Но стоять спиной к двери, а лицом к стене было еще хуже… Дверь была хоть какой-то иллюзией свободы, хотя в ней не было даже глазка.

Внезапно свет в камере усилился — теперь освещение под потолком стало более ярким. Крестовская насторожилась — что это? Пытка лишения сном? Она слышала о подобном… Да и видела… Но почему ее сразу засунули в камеру пыток, чего от нее хотят? Кто за этим стоит? Бершадов? Она не могла понять.

Теперь свет буквально резал глаза… Зина отчетливо вспомнила свой первый арест. Тогда с ней пытались делать то же самое. Лампа вспыхивала в тот самый момент, когда она пыталась закрыть глаза. Это были страшные муки. Но она выдержала их тогда, выдержит и сейчас. Сможет быть сильной.

Думая обо всем этом, проворачивая в голове воспоминания, Крестовская внезапно почувствовала, что вспотела. И пот на ее теле стал другим — это была уже не ледяная корка ужаса, сковавшая ее дыхание как панцирем, теперь ей было жарко. Температура в камере явно повышалась. Зина прислонилась к стене, плотно прижалась к ней… И почувствовала, что стенка нагрелась…

Что это такое? Стены из металла нагреваются, температура в камере повышается… Она застонала, догадавшись: правда, острая правда предстала перед ней во всей красе!

Это было не лишение сна… Это была попытка сжечь ее заживо! Раскаленный металл, духота… Крестовская слышала о таких жутких камерах, в которых человек испытывал ужасные мучения, когда его жгли каленым железом… И он умирал в страшных муках… В народе такие камеры называли «салотопка». И из них не выходили живыми. Теперь ей все стало ясно.

Температура, между тем, повышалась все больше. Металлические стены стали горячими на ощупь. Зина попыталась отстраниться от них, отодвинув этот кошмар… Но это было бесполезно — узкое пространство полностью лишало ее свободы движений, смерти было не избежать…

И тут Зину охватил дикий ужас. Полностью потеряв над собой контроль, она заорала, заколотила кулаками в дверь:

— Выпустите меня отсюда! Выпустите! Это ошибка! Позовите Бершадова, он знает!.. Помогите!.. Выпустите меня отсюда! Выпустите!..

Ее страшные крики эхом отражались от стен. Зине казалось, что наружу не доносится ни звука. Она была словно заперта в горящей духовке, где ее ждала самая мучительная из всех казней…

Металлические стены нагрелись так, что она уже не могла к ним прикоснуться, ей все причиняло боль.

Крики, страшные крики, пульсирующая, жгучая боль… Крестовская билась в сжигающем ее капкане и кричала, кричала — так, как не кричала никогда в жизни, да и не думала, что так сможет кричать…

Как в кино, кожа на правом предплечье зашипела и лопнула, из раны потекла кровь… Но боль была реальной и просто невыносимой! Зина билась изо всех сил, но это было бесполезно.

Единственное, что ей удалось, это оторваться от стены и повернуться спиной к двери камеры. Та была холодной. Какое блаженство она ощутила, прислонившись обожженной спиной к холодному металлу! Но руки… Руки от плеч до локтей были сплошным, мучительным источником боли…

На них уже не было целой кожи… Зина плакала и кричала… От стен камеры шел красноватый отблеск раскаленного металла… Боль была настолько мучительной, что Зина потеряла человеческий облик. Глаза ее заволокло… Боль, только боль, ничего кроме боли… Она ослепительными вспышками взрывала мозг…

Внезапно дверь под спиной поддалась, и Зина полетела куда-то вниз, не понимая, что происходит. Рассудок словно покинул ее, и не было больше ничего… Кто-то ее подхватил… Зина почувствовала легкий укол в шею. Глаза ее заволокла пелена. И все исчезло, провалилось в бездонную пропасть…

Глава 15

Очень медленно она приоткрыла веки. Причиной тому был порыв свежего ветра, вдруг коснувшийся ее щеки. Однако он не стал спасением, возрождающим ее к жизни. Вслед за ветром пришла боль… Застонав, Зина полностью открыла глаза.

Она поняла, что лежит на каменном полу в небольшом помещении с окном, через которое льется дневной свет. Окно было достаточно большим, почти во всю стенку, но густо забранным решетками. Через секунду догадалась: это камера. Но не типичная.

Пол ее был вымощен серыми плитами, которые Зина первоначально приняла за камень. Нет, это был не камень, просто плитка — такая же, как в морге, как в больницах, с той только разницей, что в больницах всегда она была светлая, а здесь — темная.

Крестовская попыталась пошевелить руками, но ее тут же пронзила такая боль, что она закричала. Она лежала на животе, руки были раскинуты по сторонам. С трудом попытавшись приподняться, Зина увидела на них страшные ожоги.

Кожа, почерневшая и лопнувшая, с кровью… Все это выглядело страшно. От боли у нее из глаз покатились слезы. Спина ее тоже болела, но не так сильно, как руки. Похоже, на них теперь до конца ее жизни останутся уродливые, пугающие шрамы… Но вот когда он наступит, этот конец ее жизни?…

Взяв себя в руки невероятным усилием воли, Зина попыталась сесть. Хоть и не с первой попытки, это ей удалось. Теперь она сидела на полу, безвольно опустив руки вниз… По щекам, помимо ее воли, катились горькие слезы…

И тут дверь вдруг отворилась. На пороге возник… Григорий Бершадов. Он медленно, как-то артистично вошел внутрь камеры, аккуратно прикрыл за собой дверь. Форма офицера НКВД сидела на нем как влитая. Остановившись напротив Крестовской, он картинно заложил пальцы за форменный ремень и посмотрел на нее… И молча, долго рассматривал, словно раздавленное насекомое.

— Ну, не переживай, вовремя остановил, — фамильярно, вальяжно и так, словно Зина задала ему какой-то вопрос, вдруг произнес он. — Ожоги, конечно, остались. Ну это тебе по заслугам. Ничего, заживут.

— За что… — прохрипела Зина. Голос отказывался ей повиноваться.

— Ты серьезно? — Бершадов, не сдержав себя, хохотнул. И от этой фразы Зина задрожала, как в лихорадке.

— Не понимаю… — снова попыталась заговорить она, не узнавая саму себя в этом жутко униженном, раздавленном болью существе.

Внезапно Бершадов опустился на корточки и двумя пальцами поднял ее подбородок вверх.

— Ты серьезно? — повторил он с тем же странным выражением самодовольства и фамильярности. — Так я же все о твоих делишках знаю! Кто сестричку своего тухлого любовника спас? Кто мне не признался в том, что Лора Барг работает на немцев? Может, ты тоже завербована разведкой вермахта? Говорят, нацисты своим агентам очень щедро платят…

— Нет… нет… — Крестовскую била дрожь, только теперь она начала осознавать, в какую историю попала, — нет… клянусь…

— А кто в чужие дела постоянно нос сует? — продолжал Бершадов. — Как ты смеешь делать что-то без моего ведома? Как у тебя получилось сорвать работу двух моих лучших агентов?

— Кого… каких агентов… я не понимаю… — Зине казалось, что она умирает.

— За книгой охотятся люди из моего отдела! Мои люди! Ты что творишь? Как ты посмела самовольно влезть в это дело и мне не доложить?

— Я не знала, что это важно…

— Лжешь! — Бершадов резко опустил ее голову вниз, поднялся во весь рост и продолжил: — Все лжешь! Ты не могла не знать, что если мальчишка следователь допускает тебя к делу и вообще ведет с тобой разговоры, то это только по моему приказу!

— Я виновата… — не в силах больше сидеть, Зина снова ссунулась на пол, — я… виновата… наверное должна была сказать… вам…

— Да, должна. Ты чуть не сорвала мне всю операцию! Теперь из-за того, что ты как дура вляпалась в дурацкий пожар на Запорожской, человек, за которым мы следили два месяца, ушел!

— Артем? Вы следили за Артемом? — догадалась Зина.

— Соображаешь! Видишь, не сильно тебе и повредила «салотопка»! Мозг не обожжен.

— Я должна была… доложить…

— Да, должна, — неожиданно мягко согласился Бершадов, — я расстреливал моих людей и за меньшее. Тех, кто меня ослушался. Так что получила ты по заслугам. Ты работаешь на меня, и посмела вести себя так!

— Я не знала… — Голос Зины стал совсем слабым, она чувствовала, что стремительно теряет силы и куда-то плывет…

— Теперь знаешь, — добродушно согласился Бершадов, — но это еще не всё!

— Что еще… — Зина умирала от бесконечной тяжести своих проступков, из-за которых ее попытались сжечь заживо и жгли каленым железом.

— Ты кувыркалась с мальчишкой на десять лет тебя моложе! С мальчишкой! Это моральный облик советского человека, сотрудницы НКВД?

— Я не сотрудница…

— Ты работаешь на меня, — веско произнес Бершадов, — я твоя власть. И я решаю, кто ты есть и кем ты будешь. Уже за одно это тебя стоило поставить к стенке!

— Не трогайте его…

— Ты сумасшедшая? — удивился Бершадов. — Ты лежишь передо мной полумертвая и ты за него просишь? За сопляка, который развлекался с тобой, имея, между прочим, невесту? Ты в своем уме?

— Это мое дело, — злость придала Зине сил настолько, что даже голос ее зазвучал более отчетливо, — я не замужем. Делаю, что хочу. Пока на моем пальце нет обручального кольца, я могу делать все, что мне угодно! Ясно вам? И это никого не касается!

Эта вспышка ярости отобрала ее последние силы. Боль вспыхнула чудовищным пламенем, и на какое-то мгновение Зина потеряла сознание. Когда же она очнулась, все еще лежа на полу, Бершадов стоял и по-прежнему смотрел на нее. Теперь лицо его было абсолютно невозмутимым.

— А знаешь что? — У него было какие-то очень странное выражение, которое она не могла объяснить, наверное, потому, что ясность сознания давно уже ее покинула. — Говори мне «ты»! Мы с тобой столько пережили, что это будет вполне справедливо.

Зина застонала и упала лицом в пол. После страха, отчаяния, ран, мучительной боли, терзающей ее тело, этот страшный черный человек предлагает говорить ему «ты»? Зина засмеялась бы, если б смогла, и хохотала бы долго, во весь голос… Если бы у нее были целые руки и ничего не сломалось в душе. Она бы попыталась бороться… С целой кожей.

Но теперь она не могла. Все, что оставалось, только лежать на полу и делать вид, что готова лизать хозяйский сапог, скрывая свое намерение вцепиться в него зубами…

Бершадов между тем совершенно правильно истолковал ее молчание. Зине вдруг подумалось, что этот страшный человек обладает умением читать ее мысли. Резко, стремительно сдвинувшись с места, Бершадов совсем близко подошел к ней. А затем…

Затем произошло невообразимое. Изо всех сил сапогом Бершадов наступил прямо на кровоточащий ожог на ее левой руке. Боль была настолько невыносимой, что из Зины вырвался бешеный, чудовищный крик… А он все давил и давил. Хлынула кровь. Перед глазами Зины плясали раскаленные, ослепительные вспышки, выворачивая тело и душу страданиями, равных которым она не испытывала никогда в жизни…

— Запомни, тварь, — веско произнес Бершадов, продолжая наступать сапогом на кровоточащий ожог, — без моего ведома — ни шага, ни звука! Это тебе плата на будущее. На всякий случай.

Это были последние слова, которые донеслись до Зины в этой вспышке боли. Потом она потеряла сознание. Очнулась от порыва свежего ветра на лице… Знакомое ощущение заставило дрогнуть веки. С трудом Зина разлепила глаза — и не поверила сама себе. Она лежала в кровати в своей собственной комнате. На животе. Руки были перемотаны бинтами и почти не болели.

Форточка на окне была открыта, именно оттуда вливался животворящий воздух, который привел ее в чувство.

Крестовская попыталась сесть, и, к ее огромному удивлению, это удалось ей с первой же попытки. Взгляд упал на часы на стене. Семь часов вечера. Тут только Зина обратила внимание, что в комнате светло потому, что под потолком горит люстра. Очевидно, ее зажгли те же люди, которые принесли ее домой.

Семь вечера. Неужели прошло лишь несколько часов? Ей казалось, что весь этот ужас длится половину жизни! На Крестовской по-прежнему была та самая комбинация, в которой она оказалась в камере пыток, но холода теперь Зина не чувствовала. А между тем в комнате было совсем не жарко.

Она попыталась спустить ноги с кровати. Тут же увидела свою одежду, которая была аккуратно сложена на стуле. Как всегда.

Но на тумбочке, стоящей рядом с кроватью, под лампой, было что-то необычное. Зина с удивлением увидела небольшую стеклянную баночку с мазью, без всяких надписей, с завинчивающейся крышкой, 10 ампул без опознавательных знаков, в металлической коробочке два шприца… Сверху лежала записка. Незнакомым почерком было написано: «Два укола утром и вечером по одной ампуле под кожу, под место ожога, 5 дней. Повязку менять 2 раза в день, утром и на ночь — смазывать мазью. 5 дней».

Крестовская сразу поняла, что это препараты из секретной лаборатории НКВД. А писал, очевидно, врач из лаборатории по просьбе Бершадова. Как мило… Бершадов искалечил ее, а теперь будет лечить секретными средствами, которые наверняка поставят ее на ноги.

Только теперь Зина обратила внимание, что рядом с ампулами лежал бинт, а в записке была приписка: «Начать с завтрашнего дня». Смех сквозь слезы…

Кое-как поднявшись на ноги, она попыталась нормально одеться. К ее огромному удивлению, чувствовала она себя вполне сносно. Боль значительно уменьшилась, а голова обрела прежнюю ясность.

В этот самый момент раздались три звонка — к ней. Дина! Мысль вспыхнула с невероятной силой. Она же пригласила подругу, хотела приготовить ужин. Что делать? Не открывать?

В дверь барабанила одна из соседок:

— Зинуля, до тебе прийшлы… Откроешь, или как?

Зина прошла коридор, медленно приоткрыла дверь:

— Прив… Ох! Зина! Что случилось?

На пороге стояла Дина. Глаза ее расширились от ужаса.

— Пойдем, не здесь, — Зина кое-как поковыляла обратно в комнату.

Проходя рядом с зеркалом, бросила на него взгляд. Понятно, почему Дина так перепугалась: на нее смотрело избитое, распухшее лицо с дикой мукой в глазах.

— Кто это сделал? Что у тебя с руками? — всполошилась Дина. — Может, милицию позвать?

— Я только оттуда, — горько усмехнулась Зина, — арестовали… И вот выпустили… час назад…

— Но за что?

— По ошибке. У НКВД тоже бывают ошибки. Они меня выпустили. Что же ты стоишь? — вдруг вскрикнула она, не помня себя. — Беги! Теперь самое время бежать! С такой, как я, опасно связываться! Вдруг и тебя арестуют… — Из глаз ее хлынули долго сдерживаемые слезы, и она почти рухнула на кровать. — Беги! Я даю тебе шанс! Спасайся! Все ведь бегут!

— Я — не все, я никуда не уйду, — сжав губы, Дина решительно подошла к подруге и помогла ей лечь на кровать. — Я останусь здесь и буду ухаживать за тобой. Столько, сколько нужно. И не спорь! Ты только скажешь, что делать. Успокойся. Я никуда не уйду. Я не оставлю тебя!..

Ну вот этого выдержать Зина уже точно не смогла. Она как могла пыталась сдерживать слезы перед Бершадовым, но это неожиданное проявление участия выбило почву из-под ее ног. Зарыдав, Крестовская обхватила голову обожженными руками, и все рыдала, рыдала, пока подруга гладила ее по голове, совсем как в детстве, как когда-то гладила ее мама…

Что именно находилось в этих ампулах, и каким был состав мази, Зина не знала. Но через три дня она стала совершенно другим человеком.

Самыми незначительными оказались ожоги на спине. Можно сказать, что к концу первых суток они исчезли — зажили настолько, что Зина смогла даже лежать на спине. Она просто не понимала, как такое возможно…

И когда к концу вторых суток, меняя повязки, она увидела свои руки, тоже просто не поверила своим глазам! Раны затянулись — настолько, что в обожженных местах появилась нежная розоватая кожа… Ни с какой — ни с человеческой, ни с медицинской точки зрения это было необъяснимо!

Ей стало понятно, что мазь и ампулы производились в каких-то секретных лабораториях, она как медик о них слышала и знала, что этим секретным, тайным исследованиям в области фармацевтики спецслужбы придают очень большое значение. И теперь она увидела этот результат.

Крестовская задумалась. Если удалось сделать лекарства, которые могут спасти, значит, можно создать и противоположное — яд, который убивает, не оставляя следов, имитировав все симптомы естественной смерти, которые невозможно будет определить при медицинском вскрытии. А раз так, то расследование этого страшного дела может приобрести совсем другой оборот…

Зина не собиралась отказываться от этого расследования. Теперь это стало ее личным делом. И Крестовская заплатила за него, как в том дурном каламбуре, «собственной шкурой». А раз так случилось, то она пойдет до конца.

На этом фоне очень странной и совершенно непонятной представала личность Григория Бершадова. Человек, похитивший ее посреди улицы, подвергший просто ужасающим пыткам, чтобы наказать за самоуправство, а затем давший ей секретные лекарства, которые быстро поставили ее на ноги? Что же это за жуткий, необъяснимый человек?

Крестовская хорошо помнила: он был невероятно притягателен, когда хотел понравиться. Обаятельный, умный собеседник, проявляющий искренний интерес… Но, с другой стороны, было сразу ясно, что в этом человеке таятся такие пугающие бездны, в которые лучше не заглядывать. Никогда.

Впервые Зина задумалась, что ничего не знает о нем. Была ли у него семья, дети? Был ли он когда-нибудь влюблен? Где родился, как вырос? Почему-то Бершадов не производил впечатление семейного человека, и было просто невозможно представить его в обстановке тихих семейных вечеров, с женой в халате и малышом на коленях.

Зина была твердо убеждена, что семьи, в обычном, человеческом понимании этого явления, у него нет. Но ведь он был человеком, мужчиной, ему требовалось женское внимание, да и вообще хоть какая-нибудь человеческая теплота! И все равно она не могла представить, что такой человек станет ухаживать за женщиной — как все нормальные, обыкновенные мужчины.

Зина не была психиатром, но даже она понимала, что в душе его хранится какая-то пугающая, чудовищная тайна, которой лучше не знать. Это не просто было опасно — для собственного здоровья… Это было способно разрушить — до основания. Было понятно, что этот страшный человек уничтожает всех, кто с ним соприкасается. И Зина уже на самой себе испытала чудовищные последствия этого разрушения.

Ей было страшно. Она понимала, что чем больше видит этого человека, тем сильнее меняется. Он словно заразил ее своей изощренной жестокостью, прикусив окровавленной пастью зверя. Оставалось только одно — постараться принять себя новую. И идти вперед, несмотря ни на что…

На третий день ожоги зажили настолько, что повязки почти не понадобились. Однако Зина все не решалась их снять. Все эти три дня Дина Мартынова жила в ее комнате, ухаживая за ней с такой преданностью, которую сложно было бы даже представить. Присутствие Дины просто исцелило Зину — именно благодаря этому она не сошла с ума, набралась сил, не затосковала от того ужаса, через который ей довелось пройти и, задавив память, постараться жить дальше. Если бы не Дина с ее теплотой и преданностью, Крестовская не знала, смогла бы она хотя бы встать с кровати.

Самым страшным побочным эффектом от пыток была не физическая боль, не раны на теле — страшным был психологический эффект, когда Зина практически лишилась воли, силы к сопротивлению, а унижение от пережитого словно парализовывало ее.

Испытав все это на себе, Крестовская просто почувствовала, что спасло ее только присутствие человека, другого человека, обычного, живого, рядом. Дина просто разговаривала с ней, и тягостные мысли уходили. С трудом, но уходили. Зина возвращалась к жизни. Постепенно, тяжело…

На третий день она почувствовала себя так хорошо, что Дина решилась вернуться к себе. Сама же Зина быстро оделась и вышла из дома.

Путь ей предстоял неблизкий, но необходимый — Зина собиралась пойти домой к Маричке Корнийчук. Ведь прошло уже три дня, а она обещала, что придет. Сегодня обещанный ею срок истекал.

Крестовская очень надеялась, что за это время хоть какая-то информация появилась. Для нее теперь это было особенно важно, если уж выяснилось, что за таинственной книгой охотится Бершадов и его люди.

Маричка жила в небольшом переулке, недалеко от моря. Когда-то он был Купальным, как теперь назывался, Зина не знала. Жила Маричка в изящном, словно кружевном двухэтажном особняке, созданном как будто очень легко, во всяком случае, любая его даже малейшая деталь радовала глаз.

Раньше этот особняк был дачей кого-то из местных богачей. Но потом, после революции, его национализировали. Огромные комнаты просто распяли тощими и хрупкими перегородками, превратив в коммунальные комнатушки, даже без элементарных удобств.

Вот в такой коммунальной комнате обитали и Маричка с мужем — он получил это жилье на работе, выйдя замуж, она сразу переехала к нему. И это было настоящим счастьем — возможность начать семейную жизнь, отдельно, пусть даже и в такой комнате. Ведь в том доме, где Маричка жила, в одной комнате обитали семь человек: она, отец, мама, бабушка, дедушка и два ее маленьких брата. Все они жили в комнате размером в десять квадратных метров, в квартире, где, кроме них, проживало еще девять семей. И Маричка была твердо уверена, что в жизни ей повезло: мужу выдали комнату, целую настоящую комнату на них двоих. А потому она просто светилась от счастья, заражая своей яркой радостью всех окружающих.

Вот обо всем этом и думала Зина, входя в резные чудные ворота особняка — с рюшечками, завитушками и цветочками — и по скрипучей деревянной лестнице поднимаясь вверх, на второй этаж.

На двери было восемь замков. Зина не поленилась их пересчитать. Почти сразу нашла фамилию Марички. Нажала два раза, как было указано. Никакой реакции не последовало.

Это было довольно странно, ведь они договорились как раз на сегодняшний день… Зина снова позвонила. Тишина…

И тут внезапно дверь распахнулась. На пороге возник моложавый представительный с благородной сединой на висках мужчина лет пятидесяти.

— Не отвечает? — улыбнулся он.

— Да, — несколько смешалась Зина, — я тут звоню, звоню… Может, вышла куда. — Она растерянно пожала плечами. — Ну в магазин, может…

— Нет, она дома, — мужчина продолжал улыбаться. — Я только час назад ее видел. Да и дверь у них приоткрыта…

— Что?… — В душе Зины все обмерло. Голос дрогнул.

— Дверь в комнату открыта, говорю, — мужчина наконец перестал улыбаться. — Мне самому это странным показалось, но я не решился посмотреть, — теперь он выглядел совсем серьезным. Куда и делась дурацкая улыбка. — Вы заходите, — посторонился он. — Давайте вместе посмотрим, если что… — Он распахнул двери.

Глава 16

Зина почти побежала по темному бесконечному коридору огромной коммунальной квартиры, который как две капли воды был похож на ее собственный. Ей вдруг подумалось, что все эти длинные коридоры советских коммунальных квартир вечно будут сниться ей в кошмарных снах.

Вот и нужная дверь. Действительно, она была приоткрыта. А в образовавшуюся щель сквозняк выдувал край тяжелой шелковой занавески из плотного темно-синего шелка.

— И давно вот так? — Зина остановилась перед открытой дверью, не решаясь войти.

— Да я с час назад заметил, когда на работу стал собираться, — сосед пожал плечами.

— Что ж не вошли? — вспыхнула Зина.

— Ну как вам сказать… — смутился сосед. — Не в моих это правилах. Да и они не любили, чтоб к ним лезли. Конфликтовали с нашей сельской семьей — они ко всем вламывались без спроса. Я, в общем, не хотел портить отношения.

— Понимаю, — кивнула Зина, прекрасно знающая, что такое конфликты в коммунальной квартире.

— А вы входите, вы же ее подруга, так? — сосед испытующе смотрел на Зину.

Ей снова предстояло совершить такой страшный, даже в чем-то трагический шаг — войти в неизвестность… Ей было страшно. Сколько еще этого ужаса? Но выхода не было, пришлось решиться. И Зина, схватившись за дверь так, как утопающий хватается за соломинку, решительно шагнула вперед.

В комнате было темно — в первый миг она ничего и не разглядела. Единственное окно было плотно закрыто шторой из темно-синего шелка, из точно такой же ткани, как штора на входе, загораживающая дверь. Из-за этого мало что можно было разглядеть.

Сосед нерешительно топтался в дверях. Зина прошла через всю комнату и решительно распахнула штору на окне. В комнату хлынул яркий солнечный свет. Зина обернулась.

Маричка лежала на большой двуспальной кровати, на боку, повернувшись лицом к стене. Ноги ее были чуть согнуты в коленях. Одна рука была просто по-детски подложена под щеку. Другая безвольно свесилась вниз… Увидев, насколько неестественна эта поза, Зина все поняла.

— Гляди-ка! Она спит, — ухмыльнулся сосед, все-таки решившийся войти в комнату и теперь стоявший рядом с Зиной, — да еще так крепко…

Крестовская, не отвечая, сжав зубы, медленно подошла к кровати, ощущая терпкий, колючий ком в горле. Глаза Марички были открыты. Зина, надавив, прикрыла их пальцами. Тело девушки было еще теплым.

— Она не спит, — Крестовская обернулась к мужчине, изо всех сил стараясь не зарыдать, до крови прикусив губу. — Здесь есть телефон? Идите и вызывайте милицию! — Голос ее был спокойным, и говорила она четко.

— Что значит не спит? — сосед растерянно смотрел на нее.

— Умерла она! Мертвая… — все так же спокойно сказала Зина. — Вы поняли? Умерла. Идите и вызывайте милицию.

Соседа уговаривать не пришлось. Он умчался. Зина осталась наедине с телом Марички.

«Возьми себя в руки! — скомандовала она себе. — Ты, только ты можешь это сделать».

Она начала осматривать тело. Было 4 часа дня. Учитывая температуру тела, смерть наступила, самое позднее, час назад. Значит, около трех.

На тумбочке рядом с кроватью Крестовская разглядела пустой стеклянный пузырек из-под таблеток. Надписи на нем не было. Судя по характерному запаху, едва уловимому, там было снотворное — люминал или веронал. Да и Маричка выглядела так, как может выглядеть труп в подобной ситуации: все симптомы передозировки снотворного, в горле застыли рвотные массы… Словом, это действительно было похоже на отравление снотворным.

Рядом с бутылочкой лежал свернутый бумажный лист. Зина аккуратно взяла его в руки, развернула. Это была предсмертная записка. Крестовская не поверила своим глазам! Там было написано: «Сил нет больше жить. Ухожу туда, где нужна. Прошу никого не винить в моей смерти».

Это была обычная записка самоубийцы, но Зину поразило не это. Почерк! Крестовская не знала почерка Марички, она никогда не видела ничего, написанного ею. Но она прекрасно знала, кто написал эта записку. Это был почерк… Григория Бершадова…

Голова закружилась…

Маричку убил Бершадов. Каким-то образом он заставил ее проглотить таблетки, а потом написал эту записку. Это было издевательство — он прекрасно знал, что Зина придет сюда. И убил Маричку. Зачем?

Кроме того, Крестовская как профессионал не совсем понимала способа убийства. На теле Марички не было ни ссадин, ни синяков, ни следа от укола. Ни малейшего повреждения на коже! Значит можно заставить человека принять смертельную дозу таблеток? Значит можно заставить выпить снотворное добровольно?

Зина не понимала, ничего не понимала. Возможно, Бершадов воспользовался какой-то инъекцией, которая подавляет волю и делает человека невероятно внушаемым, и при этом следа от укола не видно. Даже если б не было дурацкой записки, все равно было понятно, что смерть Марички — дело спецслужб.

Зина знала, что самоубийство с помощью снотворного — любимый способ расправы именно над женщинами еще со времен самого начала возникновения НКВД. Спецслужбы всегда достаточно аккуратно заметали следы. И самоубийство научились инсценировать просто идеально. Никто бы не подкопался. Собственно, никто и не подкапывался, зная, что в подобных случаях расследования быть не может.

Почему Бершадов убрал Маричку? Зачем оставил издевательскую записку? Зина изо всех сил старалась не заплакать. Что за дикий мир, в котором разменной монетой может стать чужая жизнь? За что заплатила эта девушка — такая красивая, счастливая, живущая полной жизнью? За что с такой невероятной жестокостью у нее отобрали это счастье, эту жизнь? Нет, плакать было нельзя, ведь Крестовская уже включилась в борьбу. А значит, она должна держаться — до последнего.

Пока Зина ожидала следственную группу, она начала осматривать комнату. В ней не было ничего необычного. Никакого беспорядка или следов борьбы. Никаких драгоценностей или денег. Обычные носильные вещи, похоже, двух человек. Какая-то мелочь, чтобы протянуть до зарплаты. Книги, да, много книг, но среди них — ни одной какой-нибудь редкой. В общем, обыкновенная комната, где счастливо и радостно жили два человека.

Зина также обратила внимание на почти полное отсутствие лекарств. Маричка явно не была завсегдатаем аптек. Из всех препаратов у нее был только пирамидон и йод. Да и зачем молодой, здоровой паре нужны были лекарства? Снотворного у Марички точно быть не могло! Значит, Бершадов принес его с собой.

Буквально через час комната наполнилась людьми. И Зина совершенно не удивилась, когда на пороге появился Кирилл Матвеев. Он тут же решительно направился к ней.

— Ты меня избегаешь, — в голосе его был укор. — Ты явно меня избегаешь!

— Давай не здесь и не сейчас, — Зина машинально отстранилась от него.

— Тогда приходи сегодня вечером! Нам надо поговорить, — Кирилл был настойчив.

— О чем? — Ее действительно начала раздражать эта его настойчивость.

— О нас! — Матвеев уставился на нее.

— Нас — нет, — Крестовская как могла четко разделила слова. Поэтому еще раз повторила: — Нас нет.

— Прекрати это, — поморщился Матвеев. — Я понимаю, ты расстроена из-за смерти твоей знакомой. Но это не повод говорить так о нас с тобой.

— Не знаю… Может, — Зине действительно не хотелось выяснять отношения, поэтому она предпочла не перечить Матвееву.

— Ты сегодня придешь? — наступал он.

— Сегодня? Нет. Конечно нет. Может, через пару дней. Вообще-то я болею. Я с трудом встала с постели.

— Чем болеешь? — не отставал Матвеев.

— Тебе лучше этого и не знать! — Зина говорила резко, всем своим видом показывая, что не хочет продолжать разговор.

— Ладно, — вздохнул Кирилл. — Не избегай ме-ня, прошу, пожалуйста! Ты очень нужна мне. Это правда.

— Правд очень много. И у каждого она своя, — хмыкнула Зина, не сдержавшись, и отошла от него, не в силах больше продолжать этот бессмысленный разговор. Сама она не понимала, чего хочет больше — дать ему по морде или броситься на шею.

И все-таки она подошла к Матвееву еще один раз — вместе с экспертом, собравшимся доложить про обстоятельства смерти. Крестовская ни в чем не ошиблась: эксперт сказал, что смерть наступила приблизительно между тремя и четырьмя часами дня. Причина — критическая доза веронала, передозировка снотворного. Веронал он опознал по запаху — у судмедэксперта был огромный опыт в этом вопросе.

Ни следов взлома дверного замка, ни следов борьбы… Никаких следов на теле. Эксперт заявил, что это — ну что, классическое самоубийство.

— Классическое убийство! — со злостью повторила Зина, обращаясь к Матвееву, когда эксперт отошел. — Классическое! — не могла она успокоиться.

— А с чего ты это взяла? — удивился Матвеев.

— А того! От первоначальных причин! Вот ты мне скажи: почему вдруг такой счастливой, здоровой и молодой девушке пришло в голову, вот пришло: кончу-ка я с собой, напившись снотворного, которое, между прочим, не так-то просто достать? Вот почему?!

— Ну, не знаю. Поссорилась с мужем. Любовные неприятности. Да и любые другие бабские неприятности и истерики. У многих женщин совершенно неуравновешенная психика.

— Бред! — не выдержала Зина. — Ну это полный бред! Из-за ссоры с мужем веронал не глотают!

— Ой, не скажи! Смотря из-за чего ссора, — улыбнулся Матвеев. — Может, попугать хотела и не рассчитала…

— Она знала, что я приду, и решила отравиться именно перед моим приходом? Так попугать?

— Да. А может, была в истерике и забыла про тебя.

— Хорошо. А где она взяла веронал? — Зина смотрела на него в упор. — Как ты думаешь, есть веронал в домашней аптечке человека, который пользуется только пирамидоном и йодом?

— Ну… — растерялся Матвеев, к такому вопросу он явно был не готов.

— Могу поспорить на что угодно, что эта бедная девочка никогда в жизни не принимала снотворное! Она даже не знала, что это такое и как оно выглядит! — агрессивно сказала Зина.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, но сделать ничего не могу. Дело придется закрывать. Это типичное самоубийство.

Зине захотелось съехидничать о том, узнает ли муж Марички в записке почерк жены, но сдержалась. И так было понятно, что у Матвеева приказ сверху спустить это дело на тормозах. К тому же она не хотела выдавать все свои козыри. Поэтому Зина молча отошла в сторону, наблюдая, как пакуют тело Марички в брезент и как пусто и безнадежно становится в комнате.

Зина хотела проскользнуть незаметно мимо Матвеева, но у нее ничего не получилось. А возможно, и в этом тоже была своя правда, не сильно она и старалась. Как только Зина приблизилась к двери, Матвеев вырос прямо перед ней.

— Я все-таки хочу тебя убедить… Нам надо поговорить! И это важно, — в голосе его зазвучал металл, и Зина удивленно вскинула глаза — она еще не видела его таким.

— Ладно, — пожала плечами, спорить сил не осталось.

— Я буду ждать, когда ты придешь.

— Через несколько дней, — Зина отвела глаза в сторону.

— Я должен рассказать тебе что-то очень важное.

— Никогда больше так не говори! — Зине захотелось расхохотаться в голос, но она с трудом сдержалась.

— Почему? — Матвеев был удивлен, он явно не ожидал это услышать.

— Все беды, все неприятности начинаются именно с этой фразы: нам надо серьезно поговорить.

— Я понимаю твою иронию, — лицо Матвеева стало каменным, — но ты зря стараешься. Нам действительно следует серьезно поговорить. Это важно.

— Для кого? Для тебя или для меня?

— Для нас обоих.

— Я приду, — Зина решительно отошла в сторону, даже не думая, солгала она или нет. Душу, мысли заполняла какая-то странная пустота… И Зина чувствовала, что избавится от нее с трудом. А потому постаралась как можно быстрей выйти из квартиры и пройтись по городу.

Когда она вернулась к себе, верная подруга была уже там.

— У тебя расстроенное лицо, — протянула Дина, не спуская с нее глаз.

— Так, пустяки… Устала, наверное, — Зине не хотелось ничего говорить. — Ты можешь возвращаться к себе. Я больше не могу тебя задерживать. Ты и так столько сделала для меня… Никто столько не делал.

— Это пустое, благодарить. Я твой друг, помни это! — Дина порывисто ее обняла, и у Зины немного потеплело на душе, словно в заснеженные, покрытые льдом окна ее памяти глянуло ослепительное, жаркое солнце.

Когда Дина ушла, быстро собрав свои немногочисленные вещи, Зина легла на кровать и принялась думать. Ее мучила одна очень тревожная догадка. Дело в том, что в комнате Марички и ее мужа было достаточно много книг. Зина рассмотрела некоторые из них. Это были книги из фондов библиотеки. На некоторых был даже совсем новенький штамп.

Почему Маричка брала домой книги из хранилища библиотеки, хотя это было запрещено? Она делала это незаконно, рисковала хорошим местом работы и прекрасно знала, что нарушает правила. Почему же она поступала так?

Ответ был только один, и, как Зина ни пыталась отогнать от себя эту страшную мысль, он все отчетливей и отчетливей возвращался в ее сознание. Маричка брала книги ради выгоды, и эта выгода могла быть только в двух вариантах. Либо — личная выгода. Либо — нет. И вот как раз это «нет» и наталкивало на страшный ответ, который в душе Зины звучал все более четко. Зине не нравилось направление собственных мыслей. Но записка, написанная Бершадовым, наталкивала именно на это. Бершадов оставил для Зины подсказку. И, кажется, она ее поняла.

Из памяти Зины выплыло недавнее прошлое. Полузабытое лицо Дмитрия, вместе с которым она занималась расследованием, связанным с подземной сектой. Дмитрий… Странные сектанты… Недалекое прошлое… Связь с убийством Марички была столь очевидной, что Зина просто поразилась тому, как не додумалась до этого раньше. Да, теперь она, кажется, точно знала, за что убили Маричку. Неприглядная правда представала во всей красе.

Записка Бершадова. Книги из фондов библиотеки. Доскональное знание книжных раритетов. Отсутствие дома мужа. Снова — записка Бершадова. Покойный Дмитрий. Далекая подземная секта…

Когда стемнело, Зина не выдержала. Быстро одевшись, она выбежала на улицу и помчалась к телефонному автомату.

Номер, который набирала сейчас трясущимися пальцами, она изо всех сил хотела бы забыть. Однако он был выжжен в ее памяти каленым железом. Трубку сняли после третьего гудка.

— Добрый день, — тихо сказала Зина, несмотря на то, что на улице стояла почти ночь, и было очень темно, — это номер 24-19-30?

— Нет, вы ошиблись, — сказал мужской голос, — 19–30? Нет, последние цифры 20–10.

— Я поняла. Извините, пожалуйста.

Трубку повесили. Это был кодовый шрифт. Означал он, что Зина договорилась о встрече завтра, 24 числа, в 19–30. А человек, которого она хотела увидеть, ответил, что будет ждать ее ровно в 20–10. Этим человеком был Григорий Бершадов. Он и разговаривал с ней по телефону. Подобные звонки могли существовать только в экстренных, крайних случаях. Случай Зины был именно такой. И Зина понимала, что если уж решилась на эту встречу, значит, обрекает саму себя на очень печальное будущее. Впрочем, обратной дороги у нее не было.

Для экстренных встреч существовала квартира на Итальянском бульваре. Зина была в ней несколько раз, однажды даже с покойным напарником Михаилом, которого Бершадов обрек на смерть ради ее собственной безопасности.

Ровно в 20.10 Зина на дрожащих ногах стояла перед дверью квартиры, с замирающим сердцем глядя на отколовшийся кусок штукатурки на стенке, рядом с дверным звонком. Но звонить не пришлось. Дверь была полуоткрыта. Ее ждали. Вздохнув, она решительно шагнула внутрь.

Квартира была открыта, но Бершадова еще не было. Зину действительно ждали. Два стула были аккуратно придвинуты к стоящему посередине комнаты столу. Форточка открыта, чтобы проветрить нежилое помещение.

В квартире было чисто, минимум мебели. Но сразу становилось ясно, что здесь никто не жил. В комнате не было даже кровати. А роскошное кресло, в котором когда-то развалился Михаил, убрали. Очевидно, роскошная мебель тайным сотрудникам Бершадова не полагалась.

Зина подошла к окну. На ветке дерева напротив сидели два взъерошенных, нахохлившихся воробья. Зина подумала о том, что отдала бы все на свете, чтобы поменяться с ними местами. Но это было невозможно. Она — человек. А значит, ноша ее будет потяжелей той бесприютной, голой ветки, на которую уселись пережившие зиму птицы.

— Я ждал твоего звонка раньше, — голос, раздавшийся за спиной, заставил Зину вздрогнуть и обернуться. В проеме двери стоял Бершадов, на нем была форма офицера НКВД, уже знакомая ей. В руках он сжимал свой неизменный, уже немного потертый кожаный планшет.

— Садись, — Бершадов невозмутимо сел к столу, заставляя Зину последовать его примеру. Она опустилась напротив него и, прямо глядя ему в глаза, четко произнесла:

— На кого работала Маричка, чьим агентом она была, что вы избавились от нее таким жутким образом, да еще оставили мне подсказку?

— Молодец! — Губы Бершадова тронула легкая улыбка. — Я в тебе не ошибся. Рад. А вообще мы договорились говорить друг другу «ты», кажется.

— Ты оставил… — процедила сквозь зубы Зина.

— Как догадалась, — полюбопытствовал Бершадов, — если оставить в стороне мою записку, с которой все и так было четко и понятно?

— Книги, — прямо сказала Зина, — из запасников, из фондов. Рассказ одного человека… Уже покойного человека о том, что иностранные агенты вербуют ценных специалистов, которые как раз и работают в таких местах, как институты, библиотеки, научные лаборатории… К тому же одежда. Она… очень хорошо была одета. Значит, были деньги. Все это плюс опыт… Я поняла.

— А как ты сама думаешь? — прищурился Бершадов. — Ну, не подведи меня!

— Румыны или немцы, — прямо сказала Зина.

— Браво! — Бершадов насмешливо зааплодировал. — Не подвела. Второе будет верней.

— Немцы… — выдохнула Зина, — но зачем?

— Вот ты у нее и спросишь… потом, — съехидничал Бершадов, — когда встретитесь.

— Я не спешу, — в тон ему парировала Зина.

— Ну, кто знает… Кто знает… У нас такая работа… Загадывать — грех! — продолжал ерничать Бершадов.

— Грех? — ухмыльнулась Зина.

— Смертный! А вообще, если без шуток… Агент вермахта под номером 78 был успешно ликвидирован нашими бравыми спецслужбами.

— Номер 78? — не поняла Зина.

— И кодовым позывным Берта Пастер, — отозвался Бершадов. — Пастер — от библиотеки на Пастера.

— А почему передо мной была устроена такая демонстрация, чем я сподобилась?

— Наглядное пособие! В воспитательных целях, так сказать.

— Ну, понятно, — кивнула Зина, которой на самом деле было непонятно.

— Ладно, раз уж я так глубоко в этом деле, расскажи мне о книге, — продолжила она, — как я теперь понимаю, это и мое дело тоже.

— Верно понимаешь, — кивнул Бершадов без тени улыбки, — книга… Вернее, это не совсем книга. А то, чем очень интересуются немецкие спецслужбы. И это было почти у нас в руках! И твой дурацкий визит к этой девчонке — библиотекарше — все испортил. Книга лежала в самом нижнем ящике ее письменного стола, завернутая в обычную советскую газету. Лежала все то время, что ты сидела у нее. Своими расспросами ты ее предупредила. Каким-то образом ей удалось избавиться от книги буквально за час, у нас на глазах! Мы ее упустили из виду за считаные секунды. И все это в пределах библиотеки! Она даже никуда не выходила и носа не показывала на улицу! Конечно, мы все три дня следили за ее контактами, но она снова обвела нас вокруг пальца. И когда я понял, что своим визитом ты снова ее предупредишь, наболтав какой-то лишней чепухи, я принял решение от нее избавиться.

— Это глупо, — Зина пожала плечами, — она же могла вывести к книге.

— Нет, не могла, — пояснил Бершадов, — миссия ее была уже закончена. К тому же она слишком много знала о том, что мы ищем. А нам лишние разговоры ни к чему.

— Я хочу знать… Что такого в этой книге, если за нее платят человеческими жизнями? — Зина прямо подалась вперед, так сильно интересовал ее ответ на этот вопрос.

— Это не книга, — сказал Бершадов. — Ты же видела, какой у нее необычный вид. Сама держала ее в руках. Нет ни названия, ни имени автора. Да и переплет кожаный самодельный. Ну? Разве не натолкнуло на определенные мысли?

— Нет, — честно призналась Зина.

— Это рукописная книга. Рукопись. Дневник. Я называю ее про себя «Дневник призрака».

— Дневник призрака? — завдумчиво повторила Зина. — Кто же ее написал? И почему призрак?

— Ну, ясное дело, что автор книги уже привидение. Какой век! Я думаю, книга относится веку к XV. Тогда было много рукописей — в монастырях. Книги писали вручную, а потом переплетали, вот так. Получалось красиво и убедительно. И наш призрак выполнил свою работу очень хорошо. Особенно рисунки.

— О чем же идет речь? — Зине именно это было интереснее всего. — Что написал в своем дневнике призрак?

— Личные мысли, что ж еще! — съехидничал Бершадов.

— За личные мысли не убивают людей, — Зина смело встретила его взгляд.

— Еще как убивают! Но не буду тебя томить. О чем идет речь в этой книге, мы не знаем. Я не знаю. Но я очень хочу узнать, почему этим самодельным дневником так интересуются немецкие спецслужбы. Настолько сильно, что подняли на уши всех своих агентов в городе. А их очень много, этих агентов. Кстати, запомни самое главное правило нашей работы: никому нельзя доверять. Люди совсем не такие, как кажутся. И на самом деле совсем не те, за кого себя выдают.

— Совсем никому нельзя доверять? И тебе? — съехидничала Зина.

— Мне — в первую очередь! Меньше, чем кому бы то ни было! — улыбнулся Бершадов. — Меня нужно бояться, а не доверять.

— Это я уже поняла, — сказала Зина.

— Так вот. Немцы очень сильно интересуются этой книгой. Поэтому ты участвуешь в двух важных заданиях: найти книгу, выйти на ее след и понять содержание.

— Найти и понять… — вздохнула Зина.

— Запомни еще одно важное правило: никогда и ни с кем не разговаривать о том, что ты делаешь! Даже со мной. Для тебя важна цель. Средства могут быть любые.

— Но Маричка все-таки нашла книгу?

— Да, наша Берта Пастер под номером 78 была отличным агентом. Лучше моих. Не просто нашла книгу, но и сделала так, что мы ее упустили.

Глава 17

— Но это же неправда, то, что ты не знаешь содержания книги, — сказала Зина, внимательно наблюдая за лицом Бершадова.

— Ну, может, — рассмеялся он. — Только вот тебе я должен объяснить отдельно. Без подсказок. Не забывай, это тоже часть твоего задания. — Он уже не улыбался, а просто спокойно смотрел на нее.

— Если Маричка была немецким агентом… если вы все это знали… Не проще ли было ее арестовать? Зачем убивать? — Зина даже говорить не могла.

— Мы не в песочнице играем, — резко прервал ее Бершадов. — И здесь не детский сад! При арестах так много болтают языком. Остановиться не могут! Ну а мы умеем языки развязывать! Ну хорошо, если бы она стала болтать о том, о чем знают лишь несколько человек в стране? И даже если бы ее арестовали — какая участь ее ждала, по-твоему? Считай, что просто мы облегчили ее судьбу. Так сказать, уменьшили страдания.

— Как вы узнали, что она работает на немцев? А если это ошибка? — вырвалось у Зины.

— Все не можешь успокоиться? — рассмеялся Бершадов. — У меня нет ошибок. Я вообще никогда не ошибаюсь, потому что все просчитываю наперед.

— Это… бездушно, — не удержалась Крестовская, — все просчитывать. А как же человеческие чувства? Отношения с женой?

— Как ты понимаешь, жены у меня нет. Понимаю, что ты очень хотела это услышать, — ехидно усмехнулся Бершадов. — Правда, я чуть не женился один раз. Было дело. Но эта дамочка даже не явилась на вокзал. Чем выбрала свою судьбу.

— Свою судьбу? Что это значит? — Зина внутренне содрогнулась.

— Я ее убил, — продолжал улыбаться Бершадов, — ее, а заодно ее приятелей. Очистил, так сказать, город.

— Ты чудовище! Это чудовищно! — выпалила Зина, позабыв о том, что решила себя контролировать.

— Ну да. А я и не отрицаю, — с губ Бершадова не сходила ехидная усмешка. — В нашем деле не нужны человеческие чувства. Это только помеха, преграда. Эмоции лишают человека рассудка и делают из него обезьяну. Так что ты либо делаешь свое дело, причем очищаешь общество, либо просто отходишь в сторону и не мешаешь тем, кто сильнее тебя. Таков закон.

— Закон джунглей, — вздохнула Зина.

— Возможно, — кивнул Бершадов, — но это не самый плохой закон. Так что теперь ты понимаешь, что со мной надо поосторожнее.

— Да… Понимаю, — упавшим голосом сказала Зина.

— Вот и хорошо. Сделаешь правильные выводы. А насчет того, как я вышел на ее след… Всему виной было убийство инженера.

— Убийство инженера? — в недоумении повторила Зина.

— Очень интересное убийство, — губы Бершадова тронула легкая, совсем не ироничная улыбка, и в этот момент он как никогда раньше был похож на человека. От вида этой улыбки у Зины сжалось сердце. В ней отчетливо было видно, каким человеком он мог стать… И каким стал.

— Одной из важных частей работы моего отдела является сбор информации, — продолжил Бершадов, улыбка исчезла, а голос его снова стал четким и жестким, — я должен быть информирован обо всем, и не только о том, что происходит в стране. Надо ли говорить, что когда случаются убийства или другие тяжелые преступления, я получаю информацию об этом из самых первых рук.

— Я понимаю, — кивнула Зина, твердо знающая теперь, на кого работал Кирилл Матвеев.

— Так вот. Ровно год назад я получил информацию о том, что в доках порта, вернее, в одном из далеких бывших деревянных складов, расположенных на самом берегу, найдено тело человека. Это мужчина лет 30–35. И на его теле не было найдено признаков насильственной смерти. Он просто лежал на земляном полу. Мертвый.

— Не было признаков насильственной смерти, — нахмурилась Зина.

— Да, именно. Вижу, ты соображаешь кое-что. Хорошо, — улыбнулся Бершадов, в этот раз — командной, торжествующей улыбкой, Зина уже научилась классифицировать их для себя.

— В мужчине опознали инженера, который работал в одном из технических отделов порта по обслуживанию доков. Название отдела тебе ни к чему… — Бершадов сделал театральную паузу, а затем продолжил: — Мужчину звали Матвей Корнийчук. Уроженец села Жовтое Балтской губернии. В Одессе жил 11 лет. И выслужился по служебной лестнице очень неплохо.

— Матвей Корнийчук? — Кровь отхлынула от лица Зины. — Но это же невозможно! Так звали мужа Марички! Она же носила фамилию мужа! Мария Корнийчук. Девичья была другая. И он умер?

— Не спеши, — Бершадов предостерегающе поднял ладонь.

— Это невозможно! Информация была ложная! — Зина все не могла успокоиться. — Муж Марички был в порядке, она мне сама говорила, что с ним все хорошо, и он работает в порту.

— До конца дослушай, — снова улыбнулся Бершадов, как будто ребенку, который требует конфету. Но Зина не была ребенком, не любила конфеты, и в этой улыбке было для нее что-то жуткое.

— Ладно, — она постаралась взять себя в руки, — говори.

— В первую очередь меня заинтересовала причина смерти. Очень заинтересовала, — спокойно продолжил Бершадов. — Дело в том, что смерть от естественных причин, так, чтобы не было никаких признаков насильственных действий и при вскрытии невозможно было определить ничего другого, кроме природного заболевания, была одной из разработок секретного медицинского отдела, с которым мы сотрудничаем. У них есть много интересных штук. Самая старая — самоубийство по принуждению, с помощью некоего химического вещества. Название тебе не надо. Но самоубийство всегда вызывает вопросы — все же это насилие. А вот естественная смерть — совсем другое дело.

— Естественную смерть сымитировать невозможно, — встряла Зина, — при вскрытии все равно можно определить наличие любого химического вещества. Надо только сделать правильный анализ.

— А кто будет делать анализ, если внешне все выглядит идеально и гладко — к примеру, кровоизлияние в мозг или оторвался тромб? Кому же придет в голову? — рассмеялся Бершадов. — Отдел работал над внешним наличием, так сказать, серьезных причин. И были очень хорошие результаты. Поэтому убийство инженера меня поразило.

— Чем? — не поняла Крестовская.

— Тем, что это убийство, — Бершадов пожал плечами. — Молодой мужчина в возрасте от 30 до 35 лет не может умереть естественной смертью без какого-то заболевания! Судя по документам, Матвею Корнийчуку было 34 года, и он был абсолютно здоров.

— Бывают разные случаи, — как врач Зина не могла с ним согласиться.

— Мне стало ясно, что его убили. Но зачем? Кому был нужен инженер из порта? Это было не наших рук дело, — продолжал пояснять Бершадов, — мы даже не следили за ним. Даже о существовании его не знали! Нам он был не нужен. И вдруг такое… Поэтому первое, что я сделал, это прямо на место, в ангар, привез своих специалистов-медиков и заставил провести тщательный анализ. Химическое вещество из разработок этого отдела в крови у него нашли сразу.

— Ну, это было понятно, — хмыкнула Крестовская.

— Опять появилось два варианта — либо в отделе крыса, и у нас утечка, либо это параллельные разработки иностранных спецслужб, которые ведут такие же исследования. Тут оставалось только выжидать. У этого инженера была жена, Мария. Как она убивалась, как убивалась! — Бершадов скривился. — Это показалось мне очень театральным. Я приказал следить за ней. А через день в отделе кадров порта случился пожар — загорелась электропроводка. И большинство личных дел сотрудников было уничтожено. В том числе документы Матвея Корнийчука.

— Как это? — не поняла Зина. — Разве органы не забрали его личное дело? Почему оно осталось в порту?

— Это я приказал. Я понял, что за документами убитого парня станут охотиться, кто-то попытается их либо уничтожить, либо выкрасть. Я дал им такую возможность! — радостно похвастался Бершадов. — Так все и произошло. Документы уничтожили. А ровно через неделю в порту появился новый инженер, по имени Матвей Корнийчук.

— Быть не может! — вздохнула Крестовская.

— Еще как может, — Бершадов явно был доволен впечатлением, которое произвел на Зину его рассказ. — Это был молодой мужчина, внешне чем-то очень похожий на убитого. И почти сразу ему была выделена комната в коммунальной квартире в городе, куда он вселился. Теперь мои люди не спускали с него глаз.

— Ясно, догадываюсь, — кивнула Крестовская, — Маричка, да?

— Ровно через день после вселения его в новую квартиру Мария Корнийчук ушла с прежней своей квартиры. Сдала ключи в домоуправление: сказала, что уезжает к родителям в деревню.

— В деревню… — Зина подавила возглас: Маричка была коренной одесситкой, родилась и выросла в одном доме с ней, с Зиной…

— …И переехала к нашему, вот этому… в его комнату, где стала жить с ним как жена, — улыбнулся Бершадов, в этот раз абсолютно равнодушно. — То есть муж остался в наличии, даже с тем же именем и фамилией. Никто ничего и не узнал. Ну а на работе смену адреса Мария объяснила тем, что мужу дали новую комнату, и она переехала к нему. Кто станет выяснять подробности?

— Да, действительно, — вздохнула Зина.

— С первых же дней совместного проживания парочка принялась активно заниматься книгой. Новоиспеченный супруг заодно собирал и сведения в порту.

— А вы ему не мешали?

— Зачем? Что такого ценного в порту? Меня интересовало другое. Книга. И они вывели меня на ее след.

— Как это ужасно, — Зина действительно не могла понять, — неужели Маричка совсем не тосковала о том, первом муже? Как же можно так сразу, с другим, как будто ничего не произошло?

— Ну, положим, это был не муж, — спокойно пояснил Бершадов, — а тоже агент. Такой же, как и этот. Подозреваю, что у Марии вообще никогда не было мужа. Все это являлось маскировкой.

— Но зачем? — слушать все это Крестовской было тяжело.

— Кто теперь знает? — Бершадов пожал плечами. — Острые ощущения… Деньги… Адреналин… Может, и идейные убеждения. Слишком многие ненавидят советскую власть. Все это печально до крайней степени. Словом, Мария сломала свою жизнь с легкостью. Причем о том, что ломает себе жизнь, она явно не подозревала.

— Вы арестовали его? — задала Зина риторический вопрос.

— Сразу же, как мною было принято решение о ликвидации Марии Корнийчук, — спокойно ответил Бершадов. — Мария думала, что муж на смене, а он был уже у нас.

— И что же, он заговорил? — Крестовская поневоле увлеклась рассказом Бершадова.

— Заговорил, — кивнул тот. — У нас все говорят, да еще как. Полностью поведал о том, на кого работал и зачем.

— Ну и на кого же?

— Что ж, вопрос правильный, — Бершадов пристально, без тени улыбки, посмотрел Зине в глаза, — своих противников надо знать в лицо. Тем более, что тебе все равно придется с ними столкнуться. Ведь уже сталкивалась.

— Аненербе, — догадалась она.

— Да, — кивнул Бершадов, — эта страшная организация имеет агентов по всему миру, и особенно они шарят у нас.

— Зачем? — вырвалось у нее. — Но зачем?

— Гитлер готовится к войне в Европе, — спокойно пояснил Григорий, — ему нужно любое оружие. А нет более серьезной силы, чем тайная сила знания.

— Война в Европе? Это же безумие, — опешила Зина. Ей вдруг стало очень страшно.

— Не такое уж и безумие, — Бершадов был настроен очень серьезно, — Германия уже стала милитаризированной державой. Гитлер бряцает оружием перед лицом таких сильных стран, как Англия и Франция. СССР будет достаточно выгодно, если агрессия Гитлера падет на эти страны и ослабит их влияние в мире.

— Поэтому СССР займет позицию нейтралитета? — догадалась Зина.

— Именно. Война Гитлера с Европой выгодна СССР. Поэтому мы действуем не так агрессивно, как могли бы, обладай другими полномочиями и другой информацией. Мы отпустили задержанного. Вышвырнули его на границе с Польшей.

— Но зачем? Это же враг! Его надо было расстрелять! — воскликнула Зина, сама не понимая, как так быстро и убедительно оказалась во власти рассказа Бершадова.

— Нет. Он больше не опасен. Ему все равно уже подписан смертный приговор, — в голосе Бершадова звучало спокойствие, — его свои убьют, как расколовшегося агента. Они ведь знают, что его пытали, и он все сказал. Поэтому с ним покончено. В СССР он больше не сунется. А нам очень полезно знать как можно больше об Аненербе.

— Значит, Аненербе очень интересует книга… Так же, как и вас… — задумалась Зина. — Эта книга связана с подготовкой к войне?

— У Германии сейчас все связано с подготовкой к войне, — спокойно пояснил Бершадов, — и книга… Она важна. Дневник призрака.

— Значит, речь идет об оккультных знаниях, если за ней охотится не контрразведка, а Аненербе?

— Соображаешь правильно. Разведка тоже включена, но Аненербе — приоритет. Ведущая роль.

— Я хочу узнать о них побольше, — вздохнула Зина.

— Знаю, — кивнул Бершадов, — теперь это просто необходимо. Поэтому я захватил кое-какие бумаги. Для тебя полезно будет ознакомиться с ними.

Он раскрыл планшет и положил перед Зиной желтоватые листки, отпечатанные на машинке.

— Читай вдумчиво. Когда закончишь, оставь бумаги здесь, на столе. С собой не бери. Просто оставь их и уходи. Квартиру закроют.

— Это все, что от меня требуется? — Крестовская не смогла удержаться от сарказма.

— Нет, — Бершадов по-прежнему сохранял серьезность и спокойствие, — теперь тебе придется очень тщательно обдумать свой следующий шаг. С чего ты начнешь.

— Но я уже начала, — не поняла Зина.

— Нет. Ты двигалась на ощупь, в темноте. Теперь ты пойдешь прямо. Это необходимо делать с пониманием дела — думать, куда ты идешь и зачем.

— Кажется, я поняла… — Крестовская вздохнула.

— Если не знаешь, куда идти, иди вперед. Иди прямо, — сказал Бершадов, — и помни: никому теперь нельзя доверять. Все носят маску. Все. Даже я.

С этими словами, оставив бумаги на столе, он вышел. Пытаясь собраться с мыслями, Зина несколько минут просидела, глядя в окно. Воробьев больше не было. Поднявшийся ветер трепал голые ветки. Везде главенствовал серый цвет. Выбора не было. «Если не знаешь, куда идти, иди вперед. Иди прямо». И Зина пошла. Взяв в руки желтоватые листки, она углубилась в чтение.

В дословном переводе слово «Аненербе» означало «Наследие предков». Полное название организации звучало как «Немецкое общество по изучению древних сил и мистики». Официально Аненербе считалась организацией, созданной для изучения традиций, истории и наследия германской расы. На самом деле целью были оккультные исследования — для обеспечения и поддержки функционирования государственного аппарата Третьего рейха.

В 1928 году Герман Вирт издал книгу «Происхождение человечества», в которой утверждал, что у истоков человечества стоят две проторасы. Первой была «нордическая», являющаяся духовной расой с Севера. Второй были пришельцы с южного континента Гондвана, охваченные низменными инстинктами, раса Юга. Южная раса имела признаки вырождения и была не так развита интеллектуально и духовно, как северная.

Представителей Юга Вирт назвал «зверями». В книге сообщалось, что звери — это особый вид существ, которые хоть и выглядят внешне как человек, но в принципе отличаются от него. Высокодуховный человек является полной противоположностью человеко-зверя. Зверь же является не только не человеком, как обычное животное, но является и античеловеком.

Причиной деструктивных процессов в обществе нордической расы гиперборейцев Вирт назвал расовое смешение гиперборейцев с бессловесными, то есть не владеющими интеллектуальным смыслом слов и примитивными звероподобными существами, населявшими другой континент — Гондвану.

Существа с Юга просто пародировали язык, а их язык по сути являлся антиязыком, мысль людей-зверей искажала интеллектуальные пропорции. По причине своего умственного недуга эти антилюди, эти человекоподобные существа поклонялись предмету — фетишу. Таким образом полное интеллектуальное вырождение могло привести к материализму — миру объектов, поставив под угрозы интеллектуальную и духовную целостность мира.

Книга Вирта стала настольной не только для Гитлера, но и для других лидеров нацистского движения. Впоследствии на работах и идеях Вирта Гиммлер разработал и стал внедрять в жизнь свою теорию о «чистоте расы»: именно он, с полного одобрения Гитлера, разработал целые способы «мероприятий» для проведения так называемой «расовой гигиены», или «расовой санитарии», самым «мягким» из которых стали концентрационные лагеря.

Книга Германа Вирта стала духовной основой деятельности эзотерического масонского общества «Туле» — предвестника Аненербе.

Можно сказать, что корни Аненербе возникли в результате деятельности общества «Туле», созданного на гипотезах и идеях ученого Германа Вирта и оккультиста Фридриха Хильшера, который, в свою очередь, был наставником будущего генерального секретаря Аненербе Зиверса.

Хильшер общался со шведским исследователем Свеном Гедином, специалистом по Востоку, а также с профессором Мюнхенского университета Хаусхофером. Личным ассистентом Хаусхофера был молодой Рудольф Гесс.

Именно он, Рудольф Гесс, познакомил профессора Хаусхофера с Адольфом Гитлером. Гитлера сразу увлекла идея завоевания жизненного пространства, различные оккультно-мистические построения и гипотезы, он стал действующим оккультистом и вступил в масонскую ложу.

Последователем теории жизненного пространства Хаусхофера был и друг Альфреда Розенберга Александр Никурадзе, который стал идеологом созданного в Польше в 1925 году оккультного общества «Прометей». Особое влияние на направленную на поиск союзников в Европе, на Среднем Востоке, в Индии и СССР теорию германской расы, помимо трудов Хьюстона Чемберлена, оказали именно идеи Никурадзе, который считал, что для окончательного решения вопроса о господстве нордической расы необходима мировая война. А Розенберг курировал национальную и расовую политику Третьего рейха.

В 1935 году в Мюнхене прошла историческая выставка под названием «Наследие немецких предков», которую организовал Герман Вирт. К тому времени он уже был профессором, защитил диссертацию, посвященную голландским песням, под названием «Деградация голландских фольклорных песен». В этой диссертации Вирт открыто говорил о своей гиперборейской концепции высшей расы.

Эта концепция существования антилюдей с антиязыком и антимыслями очень заинтересовала Генриха Гиммлера, ярого антисемита и оккультиста, посетившего эту выставку. Ему, как уже говорилось, и принадлежала идея создания Аненербе.

В 1935 году Гиммлер становится президентом и уполномоченным организации «Наследия предков», а в 1936-м эта организация становится частью СС.

Интерес к выставке проявил и расист Рихард Дарре, и оккультист-язычник Фридрих Хильшер. Таким образом, с самого начала своего возникновения общество Аненербе было связано с будущими нацистскими лидерами.

Однако во время крупного митинга национал-социалистической партии в сентябре 1936 года Адольф Гитлер резко раскритиковал первого руководителя Аненербе Германа Вирта. Он сказал следующее: «Мы не имеем ничего общего с теми людьми, которые понимают национализм лишь как набор легенд и мифов и в результате слишком легко подменяют его расплывчатыми фразами нордического содержания. Сейчас они начинают проводить исследования, основываясь на мифической культуре атлантов».

Гиммлер же думал иначе — он очень хотел освободить нацистскую Германию от католицизма. Для достижения этой цели он всячески старался поддерживать тесные дружеские отношения с неким Карлом-Марией Вилигутом, бывшим полковником австрийской императорской армии, бывшим пациентом психиатрической больницы, который в свои 67 лет заявлял, что он является потомком божества северных народов Тора и обладает тайными знаниями древних германских племен.

В 1936 году Вилигут вместе с Гюнтером Кирхоффом в рамках института Аненербе начал раскопки на холме Мург в Черном лесу близ Баден-Бадена. Там, по его мнению, находились руины древнего поселения ирминистов — последователей древнегерманской религии. И древний алтарь был найден.

Глава 18

После успеха этой экспедиции отношение к оккультной организации изменилось. Как уже упоминалось, Гиммлер принял официально впавшее в опалу Аненербе в состав СС. Первоначально Аненербе входило в состав Главного управления расы и поселений. В 1937 году Гиммлер отправил Германа Вирта, занимавшего пост президента организации, в отставку и передал Аненербе в Инспекцию концентрационных лагерей. Это, с одной стороны, было связано с критикой Вирта как ученого, а с другой — с несостоятельностью его идеи происхождения ариев от атлантов в глазах фюрера.

Рейхсфюрер СС Гиммлер удачно использовал этот благоприятный момент для подчинения организации «Наследия предков» структуре СС и увеличения своего влияния.

Зиверс, как человек с университетским образованием, должен был играть роль связующего звена между учеными и рейхсфюрером СС Гиммлером. Руководителем всех медицинских программ был назначен Август Хирт. Пост президента занял Вальтер Вюст.

Однако в 1939 году посты Вюста и Гиммлера поменялись местами — президентом Аненербе стал Гиммлер, а Вюст — куратором.

1939 год стал переломным для всей организации Аненербе. 1 января Аненербе получило статус самостоятельной организации с расширением прав и предоставлением дополнительного финансирования. Первоначальной целью общества «Наследие предков» было доказательство теории расового превосходства германцев.

Во всех официальных документах партии Гитлера и законах нацистской Германии существовал только термин «германская раса», или «индогерманская раса». Термины «арийская раса», «арийцы» были только в устной речи и они не были распространены так широко. Также эти термины встречались и в печатном виде — в трудах предшественников нацистов и в исторических, антропологических и археологических исследованиях.

Еще в программе 1935 года было сказано следующее: «…изыскания в области локализации духа, деяний, наследства индогерманской расы. Популяризация результатов исследований в доступной и интересной для широких масс народа форме. Работы производятся с полным соблюдением научных методов и научной точности». Это были важные цели Аненербе. Однако вскоре они изменились.

Именно в 1939 году Аненербе получило четкую структуризацию. Были созданы отделы, которые потом больше не изменялись за все время существования организации. Их структура была довольно четкой.

Президент — Генрих Гиммлер. Директор, научный куратор — Вальтер Вюст. Административное управление — Вольфрам Зиверс. Финансовый фонд «Наследие предков» — Бруно Гальке. Издательство фонда «Наследие предков», руководитель — Фридхельм Кайзер.

Главное управление Аненербе находилось в берлинском районе Далем. По разным источникам, количество отделов «Наследия предков» колебалось от 13 до 50, что было связано с постепенным разрастанием организации и увеличением финансирования. На содержание Аненербе нацистская Германия тратила в три раза больше денег, чем в США было потрачено на изобретение ядерной бомбы! Это свидетельствовало о том, какое значение функционированию этого общества придавали Гиммлер и Гитлер.

В Аненербе было 35 научных отделов, которые находились под личным руководством профессора Фюста из Мюнхена. Оборудованы они были так, что позавидовать их базе могли любые университетские лаборатории и больницы.

Самым важным в Аненербе считался учебно-исследовательский отдел, посвященный письмам и символам древних рукописей, в том числе по оккультизму и славянскому чернокнижию. Этот отдел появился в организации в 1935 году, одним из первых, и возглавлял его лично Герман Вирт. С 1935 года именно этот отдел находился под личным курированием Гиммлера, а позже — Гитлера, который очень увлекся поиском старинных военных артефактов и рукописей.

Поиск артефактов и таинственных реликвий — такой была цель отдела, работа которого содержалась в глубоком секрете. А все записи подвергались особой шифровке. Ключ этого шифра приравнивался к государственной тайне, и в стране его знали лишь несколько человек. Особый же ключ, без которого расшифровка считалась невозможной даже при знании самого шифра, знали всего четыре человека: Герман Вирт, Гиммлер, Адольф Гитлер и безымянный сотрудник шифровального отдела, разработавший абсолютно новый способ шифрования.

После того, как шифр был с успехом применен в работе отдела, а первые лица Третьего рейха освоили полностью все ключи, жизнь безымянного сотрудника отдела была закончена. Он был убит в своей собственной квартире сотрудниками гестапо. Смерть замаскировали под самоубийство. Многие считали, что этот способ — избавление от неугодных людей с помощью «самоубийства» — немецкие спецслужбы позаимствовали у советского НКВД. Ведь именно там этот способ был доведен до совершенства.

В 1938 году в этом отделе появился специальный подраздел — сектор исследования символов. Руководителем его стал Карл Теодор Вайгель — известный оккультист и специалист по рунам. Впоследствии он открыл еще один отдел — рунологии. Рунам придавалось огромное значение, не случайно именно они были изображены на форме СС. Разработкой применения рун к военной форме как раз и занимался отдел рунологии организации Аненербе.

Руководителем отдела рунологии стал Вольфганг Краузе. Впоследствии, в силу своей важности, этот отдел разросся в отдельную структуру, заняв самостоятельную нишу в Аненербе.

Вторым по важности, после отдела древних рукописей, символов и рунологии, стал отдел исследований оккультных наук.

После прихода к власти нацистов все науки, имеющие отношение к сверхъестественному, были запрещены. Все гадалки, знахари, прорицатели оказались в концлагерях и тюрьмах. Гитлер запретил все практики по парапсихологии, спиритизму и оккультизму, все это попало под официальный запрет.

Однако это не помешало Аненербе заниматься именно этим. В Германии же началась «охота на ведьм». Людей, обладающих особыми знаниями и сверхъестественными способностями, просто уничтожали. Интересным же, с точки зрения Аненербе, предлагали сотрудничество. И, чтобы спасти свою жизнь, многие соглашались.

Отдел исследований оккультных наук был укомплектован просто огромным количеством специалистов по всевозможным практикам. Если в Германии не было таких, к примеру, по религии вуду или же сибирских шаманов, то поиск таких людей проводился по другим странам. Сотрудники спецслужб их похищали и привозили в Германию. А дальше у них был выбор — либо смерть, либо работа на Аненербе.

Такое преследование людей, способных приоткрыть завесу над тайнами будущего, объяснялось личной заинтересованностью Гитлера.

Однако такие знания не должны были просачиваться в широкие массы. Простым людям не надо было допускать сомнительных мыслей и задаваться вопросами: прав ли Гитлер, нужна ли война? И, тем более, перед ними нельзя было приоткрывать завесу над будущим.

Поэтому работа этого отдела находилась под строжайшей охраной. Все записи шифровались, а за всеми сотрудниками велось круглосуточное наблюдение. Некоторые даже были изолированы от своих семей.

Еще одним особым отделом, третьим по значимости в Аненербе, был отдел «Зондеркоманда Н», который занимался созданием картотеки ведьм и сбором исторических данных о всех ведовских процессах. Руководил им Рудольф Левин.

Сотрудники отдела изучали женщин, которых подозревали в ведовстве. Ведьмам вообще уделялось огромное значение в германской мифологии. Кроме того, инквизиция особо жестоко свирепствовала на территории средневековой Германии.

Самое большое количество костров инквизиция зажгла именно на германских землях. Католическая церковь издавна подозревала жителей Германии в язычестве, поэтому особо мощные силы были брошены именно в эту страну. Известно, что во времена инквизиции в Германии существовали целые деревни, в которых были уничтожены все жители женского пола в возрасте от 1 года до 80 лет.

Книги, написанные в тот период, наделяли женщин особыми способностями, позволяющими им становиться ведьмами. Жуткий труд «Молот ведьм», созданный двумя монахами — Шпренгером и Инститорсом, — стал практическим руководством к действию. А потому на территории Германии инквизиция разошлась вовсю.

Кроме изучения всех процессов над ведьмами во времена инквизиции отдел исследования оккультных наук занимался поиском потомков знаменитых ведьм, о которых шла речь в древних рукописях. Ведь известно, что дар колдовства передается по наследству по женской линии.

У нацистов вообще было особое отношение к женщинам. За ними признавали ряд магических свойств. Шпионки женского пола очень ценились в спецслужбах. Однако к руководству, к получению высших чинов Третьего рейха, женщины допущены не были. Кроме того, Гитлер издал специальный запрет о призыве женщин на военную службу — в немецкую армию призывать их было запрещено, даже в санчасть. Сталин при этом позволял женщинам служить в армии и даже получать высокие воинские должности.

Отложив в сторону описание отделов Аненербе, Зина задумалась. Насколько же страшный и серьезный враг существовал в самом сердце Европы! С какой тщательностью и скрупулезностью немцы охотились за запретными знаниями по всему миру!

Она не могла отбросить свои мысли: пугает ли это только ее одну, или испугано и руководство НКВД, советские спецслужбы, которые так же тщательно следят за Аненербе, как и немцы за всеми остальными? Видит ли Бершадов в деятельности страшной организации что-то пугающее? Похоже, видит.

Поражала четкая методичность этой опасности. С какой организованной структурой изучалось все мировое зло!

После знакомства с этими документами Зина была просто потрясена. Сколько ненависти, зла, отчаянной ярости ко всему живому чувствовалось в работе этих четких и опасных структур! Бершадов был прав. Не побороть с легкостью такого противника. За пару дней она не справится с ним.

Беда нависла над миром. Зина почти физически ощущала ее черную тень. Страшная, непоправимая беда.

Крестовская открыла следующую папку. Здесь речь шла о том, что отделы Аненербе были тесно связаны со спецслужбами. Агенты Аненербе, профессиональные сотрудники спецслужб, охотились за учеными во всех странах, в том числе и в СССР. Они имели возможность перекупать ученых, ценных исследователей, действуя либо деньгами, либо шантажом.

Дальше — Зина не поверила своим глазам. Речь шла… о 9 отделе НКВД, о так называемом шифровальном отделе Глеба Бокия, который являлся чем-то вроде советского аналога Аненербе. С той только разницей, что немецкая Аненербе была огромной организацией, а в СССР изучением паранормальных и оккультных явлений занимался всего один отдел.

Зина слышала о 9 отделе, когда столкнулась с поисками оборотня Лугару. Насколько она знала, этот отдел был расформирован.

И вот из документов, которые лежали прямо перед ней, следовало, что расформирование и уничтожение отдела могло было быть вызвано несколько другими причинами.

В 1935 году, сразу же после создания немецкой Аненербе, ее генеральный секретарь Вольфрам Зиверс подписал странный приказ о тщательном изучении всех секретных разработок и экспедиций, проведенных ведомством Глеба Бокия, то есть деятельность секретного 9 отдела НКВД.

Но откуда немцы вообще узнали, что Советский Союз проводит подобные эзотерические исследования? Как планировали они получить доступ к результатам этих исследований? Каким образом думали познакомиться с разработками, проведенными 9 отделом?

Понятно, что существовала утечка информации, и этим серьезно обеспокоились советские спецслужбы. И очень скоро эту утечку нашли.

Выяснилось, что руководители 9 отдела, Бокий и Барченко, были очень хорошо знакомы с Карлом Хаусхофером — одним из создателей Аненербе. Они встречались в 1920-х годах в Европе и вели довольно активную переписку.

Барченко и Хаусхофер состояли в одной масонской ложе. Бокий же был основателем другой масонской ложи, которая действовала на территории Советского Союза.

Спецотдел Бокия опережал Аненербе на множество шагов, владея многими секретами. То ли от Барченко, то ли по другим каналам к немцам попало много секретных материалов.

Когда отдел был разгромлен, немцы развернули за выжившими сотрудниками настоящую охоту, за сотрудничество и за переезд в Германию им предлагали баснословные деньги — 50 тысяч рейхсмарок, что соответствовало полмиллиону долларов США.

Бокий и Барченко были арестованы в 1937 году — не исключено, что за слишком тесные контакты с немецкими спецслужбами. Бокий был расстрелян в 1937 году, а Барченко расстреляли только через год, в 1938-м.

За этот год Барченко составил подробное описание проделанной 9 спецотделом работы. Из 189 сотрудников «шифровального» 9 отдела к началу 1939 года в живых осталось 47 человек.

Сколько из них согласились бежать в Германию и начать сотрудничество с Аненербе, статистики не было.

Глава 19

Терпкий запах жасмина ударил в ноздри, закружил голову. И в первые минуты Зина растерялась настолько, что потеряла даже свою привычную способность смотреть. Что уж тут было говорить о каком-то анализе! Запах жасмина вызывал у нее устойчивую ассоциацию с прошлым.

Это были любимые духи Лоры Барг, очень дорогие, недоступные простым смертным. Они словно подчеркивали особое положение и статус. Было очень мало советских женщин, способных позволить себе такие… Большинство пользовались стандартными духами советского производства. Крестовская страшно невзлюбила популярный аромат «Красная Москва». А вот более скромные духи — «Серебристый ландыш» — ей нравились. Но это все были дешевые духи, ширпотреб. Они никак не могли сравниться с пьянящими роскошью и ценой духами с ароматом жасмина…

Однажды в институте Зине выписали премию, да еще ей удалось подработать по старой памяти, продав лекарства из морга. И тогда она поставила себе за цель купить дорогие духи.

Сделать это было непросто: импортная дорогая косметика продавалась в закрытых спецмагазинах. Доступ туда имели советские бонзы и их жены. И еще сотрудники НКВД. Но Зина, хотя и имела отношение к страшному ведомству, была тайным сотрудником. Тайные же агенты не получали официальных бумаг и пропусков. А потому доступа в спецмагазины у нее не было.

Не просить же Бершадова поспособствовать! Крестовская содрогалась от одной только мысли об этом. Она боялась Бершадова с самого первого момента, инстинктивно, словно заранее… А ведь тогда она еще не пострадала от его рук. Поэтому, чтобы исполнить свою мечту, приходилось искать пути самостоятельно.

Но кто хочет — тот всегда найдет. Вот и Зина нашла, перекупив за баснословную цену у спекулянтки из института одноразовый пропуск в спецмагазин. Крестовская привыкла не останавливаться на полпути. Когда у нее была цель, ее никто не мог остановить или сломить.

И вот в один прекрасный день она оказалась в святая святых, в спецмагазине. Внутри были роскошные витрины со стеклом и бархатом, а на этих витринах было всё.

Быстро миновав продуктовый отдел, откуда неслись просто невероятно соблазнительные запахи, Крестовская оказалась в отделе парфюмерии, в мире духов… Глаза разбегались! И Зина моментально, почти с ходу, выбрала тот самый аромат с жасмином, который любила Лора Барг и который так запомнился ей.

Вокруг было целое море других духов — более волнительных, пьянящих, прекрасных, подходящих лично ей. Но Крестовская уперлась в этот один аромат. Она ничего не могла с собой поделать. И купила несколько миллилитров роскоши. Крошечная хрустальная бутылочка с легкостью помещалась в маленькой сумочке. А стоила больше ее зарплаты за целый месяц. Весьма довольная собой, она отправилась домой.

И в самую первую ночь, когда вся комната Зины благоухала чувственным и терпким ароматом жасмина, ей приснился ужасающий сон. Снился ей убитый Анатолий Маринов с огромной кровавой дырой в груди, из которой все хлестала кровь. Он ругался, кричал, проклинал ее, протягивал к ней окровавленные руки, пальцы на которых вытягивались, как птичьи когти, и все пытался дотянуться до ее горла. Он проклинал ее, Зину, за то, что она отняла его жизнь…

Крестовская проснулась посреди ночи в холодном поту от такого ужаса, что ноги и руки ее тряслись так, словно ее мучил приступ тропической лихорадки. И больше не сомкнула глаз до самого утра.

Зина сразу поняла, что кошмар приснился ей из-за духов. Знакомый аромат вызвал устойчивую ассоциацию с тем, что она пыталась забыть. Духи Лоры Барг ассоциировались для нее с убийством Анатолия Маринова. Они напоминали о самом страшном событии в ее жизни — о том, что она, Зина, убила человека. Поэтому и пришел жуткий призрак убитого к ней во сне.

С тех пор она не могла больше прикоснуться к духам. Стоило ей открыть их, дать распространиться в комнате аромату жасминовых лепестков — и каждую ночь к ней стали приходить кошмары. От этих снов Зине казалось, что она сходит с ума, просыпалась то в слезах, то в холодном поту, и ее нервная система не выдерживала такой перегрузки.

Когда Крестовская заболела, она приняла решение избавиться от этих духов. По возвращении на работу после выздоровления Зина подарила почти полный флакон симпатичной сотруднице. Та с восторгом приняла подарок.

Но уже через пару дней Крестовская поняла, что совершила ошибку. По всему институту пошли жуткие сплетни. Снедаемая завистью сотрудница, прекрасно зная стоимость духов, распускала о Зине грязные сплетни. Она утверждала, что та либо берет взятки от студентов, либо ее содержит старый, богатый и женатый любовник. Вот и покупает себе такие дорогие духи.

Лавину грязных сплетен пришлось перетерпеть. Крестовская страшно сожалела, что не выбросила духи в мусорное ведро. И зареклась на будущее делать дорогие подарки — вообще всем, но особенно тем, с кем связана по работе.

Впрочем, исчезновение духов пошло ей на пользу. Кошмары прекратились, и Зина почти забыла о страшном эпизоде. И вот теперь, стоя в комнате своей подруги Дины Мартыновой, она вновь чувствовала тот ужасающий аромат.

Запах этих духов нельзя было спутать ни с чем. Зина узнала бы их из тысячи. Да что из тысячи — из миллиона! Никаких сомнений не было — Дина пользовалась этими духами. Слишком дорогими для простой преподавательницы.

Уже в коридоре, когда Дина открыла дверь и впустила ее в квартиру, Зинаида обратила внимание, что и платье на Дине слишком шикарное для простого ужина с подругой.

Это было настоящее вечернее платье из черного шелка, с лавиной из гипюра и кружев, с обнаженными плечами и прозрачной юбкой, не скрывающей стройные ноги.

— Прости меня, пожалуйста… — Дина виновато потупила глаза, как-то по-детски отведя их в сторону, — но наше мероприятие отменяется. Ради бога, прости!

— Да уж вижу… — сказала Крестовская, не в силах скрыть разочарование. Значит, ей опять предстоял пустой вечер и возвращение в квартиру в одиночестве.

— Я хотела тебя предупредить, но и сама узнала всего час назад.

— И куда ты отправляешься такой красоткой? — поморщилась Зина, отметив про себя, что подруга действительно выглядит очень красивой в этом вечернем платье.

— К своей любви, — просто ответила Дина, с таким достоинством, что Зинаида вдруг почувствовала горький комок в горле.

— Вот тебе и раз! — она развела руками и продолжила неприязненным тоном: — Я чего-то не знаю?

— Да. Я солгала тебе, прости. Понимаешь, сюда, в Одессу, я приехала из-за мужчины. Он перевез меня сюда. Но счастье — такая хрупкая вещь. Я боялась лишний раз говорить об этом, чтобы не спугнуть. Я столько страдала в жизни… А этот мужчина… Я буквально схожу по нему с ума!

— Я не глазлива, — пожала плечами Крестовская, — как здорово, что ты рассказала, наконец, правду! А то я так бы и думала до конца жизни, что ты приехала в Одессу к дяде и из-за страданий!

— Страдания, развод, дядя — все это правда. Но не вся… — засмеялась Дина, и этот смех резанул Зинаиду. — Правда в мужчине. Мы познакомились, стали встречаться. Он уговорил меня переехать и добыл для меня эту комнату.

— Почему же вы не живете вместе, если так любите друг друга? — удивилась Зина. — Или он женат?

— Нет, он вдовец. Его жена умерла много лет назад, он больше не женился. Была, конечно, в его жизни одна женщина. Стерва, как он говорит. Поэтому он и боится пока жить вместе, чтобы не обжечься в очередной раз.

— Почему же стерва? — скептично нахмурилась Зина. — Помнишь народную истину? Бывшая женщина — это всегда подлая, корыстная, пьющая и гулящая баба несчастного святого мужчины!

— Нет, у него все было серьезно, — вздохнула Дина. — Эта подлая баба сдала его в органы НКВД, и он прошел лагеря…

— Прошел лагеря? И его освободили, значит? — всю доброжелательность Крестовская сняло как рукой.

— Ну да. А что не так? — удивилась Дина.

— А ты знаешь, как освобождают из лагерей? — жестко отозвалась Зина. — Только если он сдал кучу своих и согласился стучать дальше. Такого могут и освободить.

— Зря ты так! — Дина нахмурилась. — Ты же ничего не знаешь! Может, просто выяснилось, что он невиновен.

— Выяснилось… что он… невиновен? — повторила Крестовская, так, словно слова Дины прозвучали на непонятном языке. — Ты даже не представляешь, что ты говоришь! Выпустили из лагерей!

— Ну, не знаю я… — смутилась Дина. — Мне он так сказал.

— Сукой, как таких называют, скорей всего, оказался, — уперто повторила Зина, но больше не продолжала — ей все-таки не хотелось расстраивать подругу, которая так много сделала для нее. — И сегодня ты встречаешься с ним?

— Да, — оживилась Дина, поправляя перед зеркалом прическу. — Ему дали премию на работе, и он пригласил меня в ресторан, представляешь?

— Ах-ах, — снова не смогла сдержаться Зина. — А где же он работает?

— В какой-то лаборатории. Они занимаются химикатами.

— Он химик?

— Да. Он не особо много говорит о своей работе. Сказал только, что лаборатория секретная. Ну, я его и не спрашиваю, чтоб не расстраивать.

— Как благородно, — пробормотала Зина, вдруг ощутив в душе укол такой дикой ненависти, что даже сжала кулаки.

Счастье подруги напомнило ее собственное несчастье. Это было так несправедливо, так подло! Почему эта курица, не представляющая из себя ничего, купается в любви мужчины, и он еще водит ее в ресторан? Почему никто не приглашает в ресторан ее, Зину? Чем она хуже?

Крестовская завидовала со страшной силой. Все ее добрые чувства, вся благодарность к выхаживающей ее подруге мгновенно испарились перед лицом этой всепоглощающей зависти, не оставившей в ее душе живого места. Зина осознавала, что поступает плохо, но ничего не могла с собой поделать. Слишком уж много горя встречалось на ее пути. А любовь… В раскаленном облаке сразу выплыло лицо Виктора Барга. И от этого воспоминания она почувствовала себя как кошка, которую ошпарили кипятком.

— У тебя очень хорошие духи, — сказала Зина только для того, чтобы что-то сказать.

— Да, — отозвалась Дина, — дорогие. Это он подарил.

— Ах, он… — Крестовская даже не смогла договорить — зависть, разгоревшаяся в ней с новой силой, буквально душила ее за горло.

А Дина со счастливым видом крутилась перед зеркалом, поправляя то платье, то прическу, даже не видя, что происходит с подругой. А она ничего не могла с собой поделать — возненавидела Дину от этой несправедливости.

Вот сейчас она пойдет в ресторан, потом будет наслаждаться любовью… А Зина отправится в одиночестве домой, в пустую темную комнату, к стопке свежих газет, которые обязательно должна прочитать. За что?

Решение пришло исподволь с такой остротой, что Крестовская аж вздрогнула! «Хорошо, покрутишься ты у меня с этим сукой, которого выпустили из лагерей, — зло думала она. — Узнаю, кто такой, и сдам Бершадову. Пусть опять убирается в лагеря!»

Мысль о том, что она собирается совершить подлость и разрушить счастье подруги, нисколько не тревожило ее душу. Наоборот, Крестовская почувствовала небывалый прилив сил. Что-то умерло в ней, навсегда умерло, безвозвратно, какие-то теплые, душевные струны. Она давно понимала, что превращается в чудовище. Впрочем, в этом было одно преимущество: чудовище имеет право вести себя как угодно! И плевать на всех!

От этой мысли она повеселела и даже улыбнулась, когда Дина с виноватым видом повернулась к ней.

— Ты извини, он скоро придет. Тебе надо уйти. Еще раз прости, что так получилось.

— Ничего страшного, я все понимаю, — продолжала улыбаться Зина, — не беспокойся, я пойду домой. Хорошего тебе и счастливого вечера!

— Спасибо, спасибо!.. — По глазам Дины было видно, что ей не терпится выставить Зинаиду из комнаты.

Крестовская развернулась и пошла прочь. Горько было спускаться по ступенькам, горько выходить на пустую темную улицу. Она утешала себя одним: если уж ей не суждено стать счастливой, что ж, она может ломать чужие судьбы, чтобы перед ней не сильно бахвалились своим счастьем! Тут только впервые Зина обрадовалась, что связалась с НКВД. А пусть боятся! Пусть даже и не узнают, но ведь это могущество — делать то, что ты хочешь, отомстить. Она шла по улице и улыбалась, сама прекрасно понимая, что улыбка эта с привкусом крови и слез.

Дома ее действительно ждала толстая пачка газет. Зина и сама понимала, без ехидных высказываний Бершадова, то, что так же тщательно, как она знакомилась со структурой немецкой организации Аненербе, ей нужно изучить международное положение Советского Союза и хотя бы немного ориентироваться в том, что происходит в мире.

Поэтому, прежде чем идти к Бершадову, необходимо было знать, что и как. Завернувшись в плед, включив уютную лампу возле кровати, захватив с собой большую кружку горячего и сладкого чая, Зина принялась читать.

В 1939 году события в Европе приобрели еще более угрожающий и страшный характер. 15 марта германские войска, в нарушение Мюнхенского соглашения, вступили в Прагу. За день до этого по указанию, исходившему непосредственно из Берлина, была провозглашена «независимость» Словакии. Соучастниками раздела Чехословакии стали Венгрия и Польша.

Польша оккупировала Тешинскую Силезию, Венгрия — Закарпатскую Украину. Чехословакия как государство перестала существовать.

22 марта Германия ввела войска в Клайпеду (Мемель) — ранее немецкий город и порт, который был передан Лигой Наций в 1923 году Литве. 7 апреля Италия оккупировала Албанию. А двумя месяцами раньше Германия «услуга за услугу» потребовала от Польши возвратить город и порт Гданьск, который до переговоров в Версале являлся германской территорией, и также предъявила Польше другие территориальные требования.

На самом деле Данциг (Гданьск) был очередным звеном в агрессивных планах Германии и поводом для нападения на Польшу. Выступая на совещании с командованием вермахта 23 мая 1939 года, Адольф Гитлер сказал следующее: «Данциг — отнюдь не объект, из-за которого предпринимается все. Для нас речь идет о расширении жизненного пространства на Востоке».

11 марта Англия, а затем и Франция объявили о предоставлении Польше гарантий независимости. 11 апреля Гитлер, используя отказ Польши выполнить германские требования и оказанную ей Англией и Францией демонстративную поддержку, утвердил план войны с Польшей — «Вайс». Была установлена предполагаемая дата начала войны — 1 сентября 1939 года. Армию нужно было подготовить к войне в короткие сроки.

К этому времени уже была достигнута предварительная договоренность о заключении военного союза между Германией, Италией и Японией. Дальнейшие события в Азии не заставили себя ждать.

Несмотря на неудачу своей военной провокации у озера Хасан, японские милитаристы развернули в мае 1939 года войну против дружественной СССР Монгольской Народной Республики. Боевые действия группы советско-монгольских войск, которыми командовал комкор Г. Жуков, завершились разгромом 6-й японской армии. Но стала очевидной реальная военная угроза СССР как на Западе, так и не Востоке.

С марта 1939 года весь мир был занят поиском союзников и разобщением противников. Многосторонние и двусторонние переговоры велись между Англией и Германией, Англией и Францией, Англией, Францией и Германией с Советским Союзом. Всеми вместе и по отдельности с малыми и средними странами Европы. Между Германией, Италией и Японией. Между Японией и Советским Союзом. И так далее. Были самые невероятные и часто совсем не успешные комбинации. Результаты этих бесконечных переговоров все-таки немного определили расстановку сил.

СССР был очень заинтересован в заключении политического военного союза с западными странами. И в апреле 1939 года вступил с ними в политические переговоры. Инициативу проявила Великобритания, которая, как и Франция, после захвата Германией Чехословакии очень опасалась, что нацистская Германия изменит свои планы и следующий удар направит не на Восток, а на Запад. Начались англо-франко-советские переговоры, важнейшей частью которых стали переговоры военные.

Очень многие историки и политики, наблюдая за ходом этих переговоров, считали их последним шансом предотвратить большую войну в Европе.

Британскую делегацию возглавлял адъютант короля адмирал Р. Дракс, французскую — член Военного Совета генерал Ж. Думенк, советскую — нарком обороны маршал К. Ворошилов.

В инструкции советской делегации, записанной маршалом Ворошиловым под личную диктовку Сталина, указывалось вести переговоры с целью заключения военной конвенции, но при условии практического согласования конкретных и действенных мер, направленных на обеспечение взаимной безопасности в случае германской агрессии на любую из стран, участвующих в переговорах. Так как армия Германии могла беспрепятственно выйти к советским границам, то принципиальным в инструкции был вопрос о пропуске Красной армии через территорию Польши и Румынии. Сталин считал, что иначе оборона против агрессии в любом ее варианте обречена на провал.

Московским переговорам было посвящено невероятное количество переписки. В Москве было известно, что в сентябре Германия собирается начать войну с Польшей и разгромить ее в течение 2–3 недель. Разведка сообщала, что Чемберлен выступает ярым противником какого-либо официального обязывающего договора с СССР.

Было известно и то, что в Великобритании активизируются очень влиятельные антинацистские силы в лице Уильяма Черчилля и его ближайшего окружения. Советская дипломатия также рассчитывала на косвенную поддержку своей позиции президентом США Рузвельтом, который не всегда быстро и последовательно, но все-таки выступал с осуждением действий агрессоров. На одном из секретных совещаний Рузвельт положительно оценил советскую политику в период Гражданской войны в Испании и высказался за помощь советской стороне в случае нападения Германии на СССР. Но Черчилль все еще был вне правительства, а политика США на европейском направлении после аннексии Гитлером Австрии и захвата Чехословакии была не совсем четкой и только прояснялась.

Московские переговоры буксовали. Тем временем инициативу вновь проявила Германия, предложив вступить в переговоры с СССР. В результате в СССР стали серьезно рассматривать возможность заключения с Германией пакта о ненападении, который ограничил бы продвижение вермахта на Восток.

Сталин знал о директиве Гитлера о подготовке Вооруженных сил Германии к войне в сентябре 1939 года. «Вопрос о том, чтобы пощадить Польшу, отпадает, и остается решение: при первом же подходящем случае напасть на Польшу», — открыто заявил Гитлер командованию вермахта.

Знал Сталин и о том, что во время переговоров в Москве британские дипломаты осуществляли тайные контакты с Германией с целью убедить Гитлера двигаться дальше на Восток. В условиях политической изоляции на международной арене Сталин склонялся к тому, чтобы принять предложение Гитлера и заключить договор о ненападении.

Глава 20

Где-то здесь… Зина остановилась неподалеку от железнодорожной насыпи, с сожалением глядя на свои новые туфли. Туфли явно были хороши, и совсем не подходили для прогулки по таким местам.

Почему-то каждый раз встречи с Бершадовым напоминали какой-то цирк! И вот теперь ее высадили почти в чистом поле, где неподалеку проходило железнодорожное полотно.

Было тепло. Деревья украсились свежей, еще не обгоревшей листвой. Но Зина совершенно не замечала эти красоты природы. Ей было не до этого. Каждый раз ее охватывало тревожное напряжение перед встречей с Бершадовым, и она ничего не могла с этим поделать.

А между тем звонок ему, и причины, по которым она ему позвонила, были продуманы ею очень хорошо. Весь смысл этой встречи Крестовская вложила в одно-единственное слово — «шаги», и Бершадов прекрасно понял весь смысл.

Но назначать встречу в привычном месте не поспешил. Он велел Зине на трамвае ехать в одну из самых дальних частей города, далекий район Второй Заставы, и ждать там.

В этом районе города Крестовская не была никогда, хотя и прожила в Одессе всю свою жизнь. С Молдаванки туда шел трамвай, и она с трудом втиснулась в переполненный вагон. Как Зина поняла, там жили рабочие окрестных предприятий, было достаточно много фабрик, артелей, мастерских. Район активно застраивался жилыми двухэтажками и частными домами.

Крестовская не любила новые промышленные районы. В них не было лица города, тех черт, которые делали Одессу неповторимой. Обезличенные, они были словно вылеплены по одному расхожему шаблону. А по плоским, безразличным лицам сельских рабочих словно прошлись катком, разгладив все черты характера и души. Одинаковые дома, одинаковые люди, одинаковые души, если они есть… Зина не понимала, зачем Бершадов потащил ее в это неприглядное место.

Тем не менее, старательно придерживаясь полученных инструкций, она вышла на конечной остановке трамвая и с тоской подошла к большой круглой тумбе для афиш и объявлений. Эта тумба была единственным, что хоть как-то напоминало город. Все остальное было совсем как в селе.

Редкие прохожие с подозрением косились на ее летнее, слишком нарядное платье и обувь, явно не подходящую для походов по немощеной грунтовке. Слышался крик петухов, собачий лай. Скрипели колодезные дуги. Бродячие собаки с обвисшими хвостами рылись в грудах мусорных объедков.

Зина ждала минут пять, когда к ней, выкатившись из ближайшего переулка, подъехала старая телега, запряженная рыжей клячей, и старик-возница, придержав поводья, скомандовал садиться, назвав пароль.

Скрипя зубами, Крестовская уселась на деревянную доску, заменявшую сиденье. Бершадов явно издевался над ней.

Тащились долго, постоянно заворачивали то вправо, то влево, и Зина взмолилась всем существующим в мире богам, чтоб наконец-то закончилось дикое, бесконечное путешествие.

Но в конце концов телега подвезла ее к железнодорожному полотну возле насыпи, почти в поле, и возница скомандовал ей слазить. Крестовская подчинилась, на ходу вспоминая дальнейшие инструкции. Громыхая досками, телега покатилась прочь.

Зине велено было перейти через насыпь и идти через поле к видневшемуся впереди пролеску. Там, между двух белых берез, ее ждут. Она остановилась возле насыпи, всматриваясь вдаль. Действительно, впереди виднелся пролесок и даже две белые березы, стоявшие несколько особняком от других деревьев. Вздохнув, Крестовская принялась карабкаться на насыпь.

Путь к пролеску был сплошным мученьем! Она влезла в какой-то мазут на рельсах, затем ее каблуки увязли в мягкой земле. Ветер поднимал широкую юбку и трепал волосы, глаза слезились… Воздух между тем был таким чистым и свежим, что от усиленного его поглощения у Зины разболелась грудь! Конечно, в городе не было такого воздуха. И, если б не раздражение и нелепость ее городского наряда, такая прогулка вполне могла бы доставить Крестовской удовольствие.

Вот и пролесок. Зина приблизилась к деревьям и застыла. На траве было расстелено клетчатое одеяло. Оно было заставлено тарелками со всевозможной едой, а на краю сидел Бершадов. На нем была форма красноармейца, не имеющая никакого отношения к НКВД. И нельзя было не признать, что в этой форме он смотрелся отлично, даже намного моложе.

Когда Зина приблизилась, он доброжелательно кивнул и сказал:

— Садись и ешь.

— Что это за цирк? — вспылила Крестовская.

— Пикник. Это всего лишь пикник за городом, — улыбнулся Григорий.

— Пикник? — Зина не верила своим ушам.

— Разумеется. А ты что подумала? Погода прекрасная. Самое начало лета — благое время, когда нет жары и свежая листва. К тому же, это место далеко за городом. А значит, здесь нет лишних ушей.

Она начала понимать. Действительно, местность просматривалась отлично. Незамеченным подкрасться к ним не смог бы ни зверь, ни человек. Выходит, Бершадов серьезно предполагал, что за конспиративными квартирами следят, и в них могут установить прослушку. На этом фоне идея встречаться на природе выглядела не такой уж плохой.

Поэтому Зина без лишних приглашений опустилась на одеяло и, не церемонясь, впилась зубами в бутерброд с копченой колбасой — просто немыслимой роскошью!

— Вот и хорошо, — одобрительно кивнул Бершадов, — начинаешь понимать в конспиративной работе. Никто и не догадается, что мы будем говорить о делах. Со стороны мы всего лишь любезничающая парочка на пикнике.

— Солдат и доярочка… — съехидничала Крестовская с набитым ртом.

— На доярку ты не похожа, — строго отрезал Бершадов, — и учти, это комплимент. В следующий раз одевайся на пикник попроще, а не в платья от твоих институтских спекулянтов.

Зина вспыхнула — все знал, как же. В том числе и это. Одного не знал — платье Зина надела не для него, для себя. Когда с едой было закончено — Крестовская уж постаралась впихнуть в себя столько деликатесов, сколько смогла, — Бершадов скомандовал:

— Шаги.

Зина принялась говорить. Свою речь она репетировала очень тщательно, на протяжении нескольких дней. И теперь слова лились из нее без запинки.

Григорий слушал ее очень внимательно, не перебивая. Когда она закончила говорить, наступило молчание. Этого Зина перепугалась — она всего теперь боялась с этим человеком. После пыток Бершадов вызывал у нее панический ужас, и она все не могла его преодолеть.

Казалось, пауза длится вечность. Но наконец Бершадов произнес:

— Придумано разумно. Особенно по поводу первого шага. А вот второй…

— А что второй? — сразу ощетинилась Зина.

— Выглядит как личная месть твоему любовнику, — отрезал он.

— Я давно уже забыла о существовании Виктора Барга, — парировала Зина, — но я серьезно считаю, что Барги могут быть причастны к изготовлению книги.

— Мотивируй, — Бершадов с любопытством смотрел на нее.

— Я считаю, что книга — подделка, и Барги могут быть в этом замешаны. Они — известные одесские ювелиры. Сколько подделок на их совести?

— Как ты догадалась, что книга может быть поддельной? — полюбопытствовал Бершадов.

— По твоим словам, — сказала Крестовская, — немцам вы всучили фальшивку. Но есть и настоящая книга. Вот именно ее вы и пытаетесь найти. К тому же Маричка Корнийчук явно знала, что вы состряпали вторую книгу, подделку. Не знаю, как она догадалась, но она знала это. Думаю, именно это было основной причиной, по которой ты ее убил.

— Да, ты умна, — с усмешкой Бершадов смотрел на нее, не отрывая взгляда, — рад, что не ошибся в тебе.

Она промолчала. Бершадов думал, что это комплимент. Но Зина знала, что это оскорбление. Бершадов давал понять, что сразу сообразил: она — чудовище.

— Хорошо, — кивнул Григорий, — действуй по первому шагу и пробуй второй. И помни: самое главное — это поиск настоящей книги. Ее необходимо найти раньше немцев во что бы то ни стало.

— А если немцы не враги? — Крестовская покривила душой, сама она не думала так. — Если пакт о ненападении будет подписан, и немцы станут нам союзниками?

— Нет, — Бершадов покачал головой, — ты слышала пословицу: сколько волка ни корми, он все в лес смотрит? Так вот, Гитлер — это волк. И он не остановится на половине дороги.

— Значит, эта книга нужна ему для войны, — вырвалось у Зины, — значит, в этой книге есть что-то, что очень полезно в войне. Гитлер хочет, чтобы война охватила всю Европу. И вот для этого ему нужна книга.

— Верно, — кивнул Бершадов.

— Мотивы Гитлера я понимаю, — прищурилась Крестовская, — но для чего эта книга нужна СССР?

— Это наша реликвия, — серьезно ответил Бершадов, — ее нельзя отдавать в чужие руки. Пригодится нам самим.

— Значит, СССР тоже собирается развязывать войну? — Зина озвучила свою догадку.

— Крестовская… — тяжело вздохнул Бершадов, — ты умная женщина. Но, как и все умные женщины, ты слишком много говоришь!

Зине вдруг стало страшно. Этот яркий солнечный день с зелеными деревьями, свежим воздухом вдруг накрыла безграничная черная тень. Тень черной смерти, покрывающей все живое… Зина внутренне содрогнулась.

Аненербе, НКВД… Чем-то эти организации были очень похожи одна на другую. С той только разницей, что в Аненербе не лгали о своих мотивах и целях. Почему же политикой СССР была сплошная ложь? К счастью, она не высказала вслух страшную мысль. Игры с Бершадовым были опасны. Но от того, о чем Зина догадалась, у нее вдруг похолодели руки и пропал аппетит.

— Обратно к трамваю тебя та же телега отвезет, — неожиданно произнес Бершадов. — Действуй.

Крестовская кивнула. Этот день стал черным. И она подозревала, что и в следующие дни не скоро появится цвет.

Дождь пошел около девяти вечера. Пророкотал над городом короткой, но мощной грозой, осветил вспышками ярких молний чернеющее небо и хлынул сплошной стеной, прибив во дворах Молдаванки густую летнюю пыль. Несмотря на раннее, по календарю, лето, вот уже несколько дней город погибал от жары, и густая, темная, почти каменная пыль от сухости воздуха покрыла Одессу так, как бывает только в раскаленном июле.

Поэтому большинство одесситов как благословение восприняли ночную грозу.

Двор на Запорожской оживился в тот самый момент, когда на землю упали тяжелые дождевые капли. Обитательницы дома, развесившие белье во дворе, повыскакивали, чтобы, сняв деревянные палки-подпорки, опустить веревки и быстро стащить с них влажное, пахнущее дневной пылью белье. Засуетились коты. Затрещали оконные рамы, раскрываемые в грозу ради потоков свежего воздуха. Жители дома переговаривались друг с другом через распахнутые окна.

Через полчаса, изрядно намочив двор и даже оставив кое-где глубокие лужи, дождь сошел на нет. И тогда стал слышен рокот автомобильного двигателя, подъехавшего прямиком к дому.

Тучная соседка с первого этажа дома, стоявшего как раз напротив сгоревшего флигеля, высунувшись из окна до половины, крикнула в соседнее окно:

— Манька, слышь? Таксомотор! Жиличка твоя приехала! Профурсетка та защипанная, рыжий курий хвост!

— Шо ты собачишься? — Из окна высунулась Манька — худая, сутулая, в цветастом халате, с вульгарными золотыми серьгами, золотым зубом, хищно блеснувшим в сумерках, и уже сильно пьяная. — Завидки взяли под шкуру? Сама ты профурсетка! Может, до хвоста вона вже и крутит, да зато при деньгах!

Соседка, что-то фыркнув, тут же исчезла, а Манька, победоносно качнув серьгами, пьяно икнула и оперлась о подоконник, чтобы не упасть.

Манька сдавала жилье. Ухитрившись разжиться четырьмя комнатами в огромной, девятикомнатной коммунальной квартире, она хитро устроилась в жизни: три из четырех комнат сдавала, в четвертой проживала сама с молодым сожителем, который не работал, а ел и пил за ее счет, и четырьмя котами. Поговаривали, что Манька сидела в тюрьме, и у нее сохранились очень хорошие связи в криминальном мире.

Она была известной в районе скупщицей краденого. Скупка вещей у воров и сдача комнат внаем позволяли ей жить богато, то есть содержать молодого хахаля, пить вдоволь, кормить котов и время от времени ругаться с соседками, вовсю завидовавшими веселой и состоятельной Манькиной жизни.

Новая жиличка появилась два дня назад. Была она яркая, вульгарная, шумная. Сказала, что ее выгнал муж, а вот на вопрос, где работает, ничего не ответила. Но была она при деньгах. Щедро заплатив Маньке за неделю вперед, она накупила коньяка, пригласила хозяйку к столу, и вечер обе провели довольно-таки весело.

— А что за бревна черные напротив мозолят глаз? — полюбопытствовала жиличка в разгар веселья.

— Да так пожар был, флигель и погорел. В подвале квартира загорелась, — простодушно сказала Манька.

— Погиб кто? — перепугалась жиличка.

— Да вроде нет. Хозяина дома не было.

— А жил там кто, этот хозяин?

— Да я и сама плохо его знала. Чудной какой-то. Пришлый. Артемом звали. Сидел по политической. А как вернулся из лагерей, запил. Ну, оно такое дело… А вот за пару дней до пожара… Ну, не знаю, как оно там было, а люди говорят…

— Шо? — Глаза жилички загорелись любопытством.

— Пропал он. Исчез. Ушел из дома и не вернулся. Так Федька-сектант сказал.

— Федька-сектант? — не поняла жиличка.

— У нас в подвале живет, шлимазл. Он сумасшедший. Все молится, молится, свечи горят, иконы во все стены развешаны. Сектант, короче. Кореш этого Артема был. До него за всегда приходил. И вот Федька и сказал, шо пропал он. Вышел из дома, да не вернулся.

— Может, арестовали его? — нахмурилась жиличка.

— Не… До него эти, из спецорганов, мусора приходили. Несколько раз. Пытали до всех, де Артем, до куда поделся. Если б закрыли его, стали бы до него приходить?

— Да, история путаная… Ну, выпьем! — Жиличке явно наскучил страшный рассказ. С того самого вечера с Манькой у них наладились самые теплые отношения…

К воротам дома по Запорожской, 9 действительно подкатил автомобиль. Из него вышла высокая худая девица с ярко-рыжими волосами в вульгарном, ярко-красном с блестками платье. Девицу сопровождали два иностранных моряка. Все трое были изрядно пьяны, громко хохотали, орали. Девица визжала. Наконец они распрощались. Моряки уселись обратно в такси и укатили прочь, а девица вошла во двор. Шла она пошатываясь, размахивая сумочкой, периодически матерясь сквозь зубы, когда попадала в лужи. Эта рыжая девица и была жиличкой Маньки.

Две соседки злобно зашипели за ее спиной, мол, явилась, прости господи… Но девица не обращала на них никакого внимания. Еще в первый вечер своего появления на Запорожской она щедро покрыла матом этих соседок, посмевших сделать ей какое-то пустяковое замечание, и пригрозила пожаловаться знакомым бандитам. Теперь все соседи дома, кроме Маньки, боялись ее без памяти, а Манька даже испытывала гордость от этого.

Поравнявшись с домом, в котором жила, девица споткнулась и едва не влетела в раскрытое окно подвала. Уцепившись за стену, она с трудом удержалась на ногах.

— Нехорошо так, девонька, жизнь прожигать, — высунулся из окна бородатый старик. Это был Федька-сектант.

— Да пошел ты… — грубо отозвалась девица.

— Помолюсь, девонька, я за твою душу. Хорошо помолюсь, — вздохнул старик, — и Господь все управит.

— Нет никакого Бога, — зло отозвалась девица и, порывшись в сумочке, вытащила крупную купюру, сунула старику. — Вот тебе, дед, лучше выпей за мое здоровье!

— Не пью я. А деньги возьму. На храм Божий пожертвую. Храму ой как нужны деньги.

— Ты мне вот что скажи… — Девица пьяно рыгнула. — Это твой господь тоже управил? — она махнула в сторону сгоревшего флигеля.

— Где ж ты так нагрузилась? — нахмурился старик.

— В гостинице «Красная»! — нагло ответила девица. — Судно пришло с иностранными моряками! Угощали щедро. Так что, кто управил?

— Господь друга моего спас, — вздохнул старик, — не было его, как загорелся дом. Значит, он и управил.

— Добрый ты, — тяжело вздохнула девица, — хороший человек. А вот я пропащая.

И, неожиданно усевшись на землю, она залилась пьяными горючими слезами. Старик вышел из дома, подошел к ней, поднял за плечи.

— Плохо тебе, девонька?

— Ой, плохо… — рыдала пьяная девица.

— Пойдем-ка ко мне. Я чай с травками заварю, он хмель из тебя-то и выгонит, душу успокоит.

Как послушный ребенок она пошла за ним. Минут через 15 уже сидела в чистенькой, но бедно обставленной комнатке в подвале, потягивая горячий травяной чай, и трезвела на глазах.

Отличительной чертой этой скромной, но уютной комнаты было то, что все стены ее были увешаны иконами. Некоторые из них были довольно дорогими, оправленными в серебро, а некоторые — простыми, в деревянных рамах.

— Давно в Бога веришь? — спросила девица, как-то разом растеряв всю свою наглость.

— Всю жизнь. Я же много лет в монастыре жил. Как монастырь закрыли — теперь здесь.

— Монахом был? — Глаза девицы округлились.

— Священником.

— Да ты что! А чего ж не постреляли-то тебя?

— Да вот не постреляли. Господь защитил. Даже не арестовали. Господь видит, что слово его на земле несу, вот и защищает по мере возможности.

— А я думала, ты в лагере с этим другом своим, который не сгорел, познакомился. Манька сказала, что мужик этот, Антон, в лагере сидел.

— Артем, — поправил ее старик, — звали его Артем. Нет, мы много лет знакомы. Еще когда я при монастыре жил, Артем часто до нас приходил.

— Тоже верующий?

— Нет, — старик покачал головой, — не верил он, к сожалению. Литейщиком он был и кузнецом. Колокола делал. Нам колокола отливал. И были они живые. Дар у него божий.

— Как это — живые колокола? — не поняла девица.

— Да вот так. Колокола имеют живую душу, сходную с душой человеческой. Спасти человека могут, а могут и погубить, если большой грех совершил. Не каждому дано колокола отливать. У Артема дар божий. Он всегда этим занимался. А как вернулся из лагерей, вспомнил давнее мастерство.

— Где же теперь твой друг?

— Исчез. Вот как раз перед пожаром. Я все ждал его, а его нет.

— Уехал, может, к родственникам, — девица передернула плечами.

— Никого в живых у него не осталось. Ни одной близкой души на свете. Чую, беда приключилась с ним, да ничем помочь не могу. Только молиться.

— Интересный ты человек! — засмеялась девица. — За других переживаешь, а за себя как?

— А за меня Господь печется и в обиду не даст. Все предопределено Господом свыше. И гонения на веру мою, и страдания за свою праведность — за все воздаст Господь по заслугам. Каждому свое.

Поблагодарив старика за чай, девица ушла из уютной комнаты. Поднявшись к себе, тщательно заперлась на замок.

Зина (а это была именно она) сняла тяжелый рыжий парик, вытерла взмокший лоб. Вот уже третий день она жила на Запорожской, снимая комнату у Маньки и пытаясь нащупать след исчезнувшего Артема. Она с увлечением изображала вечно пьяную проститутку. И даже вошла во вкус, чувствуя себя настоящей актрисой.

И вот теперь перед нею впервые забрезжил некий свет. Она узнала не только профессию Артема, но и то, что когда-то он был связан с монастырем, отливал там колокола. Решив выяснить у Федьки-сектанта название монастыря, Зина легла на неудобную, жесткую постель.

Снять комнату на Запорожской и разузнать как можно больше об исчезнувшем друге покойного Михалыча было ее первым шагом. И шаг этот очень понравился Бершадову. Теперь ей предстояло сделать второй.

Глава 21

Было около шести утра, когда Зина, надев парик, вышла на крыльцо дома. От вчерашнего ливня не осталось и следа. Небо было ясным, как лазурь. Сквозь редкие облака пробивались уже яркие и слепящие полоски солнца. Крестовская с наслаждением вдыхала чистый после дождя воздух.

Без грамма ночной косметики она чувствовала себя неуютно. Одно утешало — мало кто встает в этом доме так рано.

Зина была здесь всего ничего, но уже успела поразиться тому, как люди, живущие здесь, отличались от людей в ее районе. Здесь поселялись в основном выходцы из села, приехавшие в большой город на заработки и оставшиеся жить до конца жизни.

Полное отсутствие культуры, безграмотная речь, абсолютное отсутствие каких-либо манер, пьянство, лживость, хитрость, стремление урвать — все это было отличительными чертами таких людей, и Зина видела их насквозь.

Примечательно было то, что никто из жильцов нигде не работал, никто не вставал рано на фабрику, в контору, на завод. Обитатели дома спали допоздна, затем выползали из своих нор, чтобы до самого вечера бегать по делам, демонстрируя невероятную занятость. Что за дела, никто не уточнял. Впрочем, Крестовская уже привыкла к этому и отлично знала такую одесскую особенность. Только в Одессе можно было нигде не работать, зато «по делам» бегать и крутиться весь день!

И жители этого дома не бедствовали. Здесь много пили — все, что попадалось под руку, хорошо ели, громко общались трехэтажным матом из раскрытых окон. И Зина понимала, почему так невзлюбили благообразного старика, живущего в подвале, — за культуру, непохожесть на всех остальных, интеллект.

Пусть его интеллект, его отдушина была в непонятном, мифологическом Боге — все равно это было намного ценней, чем хитрость, лживость, пьянство, бездушность и горлопанство с самого утра. Здесь он был как кость в горле — обличитель людских пороков. И Зину страшно тянуло к общению с этим стариком. Она чувствовала, что в нем — важный ключ. А потому, встав пораньше, поспешила к подвалу, надеясь, что он не спит, ведь молитва — это труд, а ради духовного труда можно и всю ночь не спать, и проснуться рано.

И действительно старик не спал. Окна его были открыты, и горел свет. А спустившись по узкой лесенке вниз и проникнув в коммуналку подвала, Зина услышала из-за двери довольно громкое бормотание. Он читал свои молитвы.

Она легонько постучала костяшками пальцев, чтобы не разбудить других обитателей подвала. Старик открыл сразу.

— Извините, что так рано… Открыто было у вас.

— Заходи, девонька, — он посторонился в дверях, пропуская Зину внутрь. И Крестовская снова оказалась в знакомой обстановке, среди икон, которые произвели на нее накануне такое жутковатое впечатление.

— Не спится чего? Сейчас чаю попьем. Расскажи, что тебя мучает. — Старик загрохотал чашками в углу, ставя на керосинку старинный латунный чайник.

— Сон мне плохой приснился, дедушка, — вздохнула Зина, — вот как вчера говорили мы с вами.

Федька-сектант разлил по кружкам горячий чай, поставил на стол мед, одну чашку протянул Зине.

— Говори, девонька. Не держи в себе все.

— Все? — Крестовская поперхнулась чаем.

— Ты другая на самом деле. Душа у тебя чистая и сильная. Только вот покоя она тебе не дает. Мятежная душа. Живет в тебе дух воина. И хоть знаешь, что смысла нет, все равно в схватку бросаешься. Тяжело тебе жить приходится с такой душой.

— Откуда вы знаете? — Зина чуть не подавилась несладким, но вкусным чаем. Сахара не было, старик жил в нищете.

— Знаю, девонька, — Федька-сектант улыбнулся какой-то светлой улыбкой, Крестовская и не видела таких, — все знаю. Много жил, много видел. Научился читать в людских сердцах. А вот твое сердце почему-то болит. Боль его гложет…

— Много боли, дедушка, — вымученно улыбнулась Зина.

— Так ты живешь, девонька! Как без нее?

— Мудрые слова говорите, дедушка. Только как их понять, уяснить? — вздохнула она.

— А оно само придет, девонька. Ты не тревожь свою душу. Не для того тебе душа дана, чтобы страдать. Господь, он все видит, все понимает. И грехи твои — вольные или невольные, обязательно тебе простит.

— Господь, может, и простит, — Крестовская отвела глаза в сторону, — а вот люди…

— А о людях ты не тревожься. У каждого своя печаль. Не людям судить дела наши и дела Божьи. Так что не та это боль, о которой надо печалиться.

— Понимаю, — Зине вдруг показалось, что душу ее обволакивает свет — но в этом свете было больше печали, чем солнечного пространства.

— Так что тебе снилось? Зачем так рано ко мне пришла?

— Кресты мне снились. Перевернутые. И падали колокола. Большой колокол. Он падал вниз и разрушал церковь. А потом, после него, кресты падали. Вниз… — Увлекшись, Зина описала почти в подробностях, как разрушали собор, возле которого она жила. Эти воспоминания всегда причиняли ей боль. Почему же извлекла их из памяти с такой легкостью?

— Понимаю, девонька, — глаза старика стали очень серьезными, — было во сне твоем что-то еще?

— Да, было, — она смело выдержала его взгляд, — там был черт в рясе. И он бил в колокол. И смеялся над толпой. А толпа стояла на коленях и протягивала к нему руки, поклоняясь, как новому богу. А этот черт выглядел так, словно хотел завоевать мир.

Зина в подробностях описала гравюру из старинной книги, которая буквально врезалась в ее память. Она так старалась запомнить этот рисунок, что описала бы его, даже если б ее разбудили посреди ночи.

Старик выслушал ее очень внимательно. За все время ее рассказа даже не прикоснулся к чаю. Когда Зина закончила говорить, наступила пауза. Да такая долгая, что она перепугалась.

— Что это, дедушка? — взволнованно произнесла Крестовская, внимательно наблюдая за его реакцией. — Почему такой сон приснился именно мне?

— Плохой сон, девонька, — Федька-сектант покачал головой. — Почему тебе — и сам не знаю. Но плохой сон. Быть беде. Люди слушают ложного пророка. Как говорилось в Писании: «и придут к вам волки в овечьей шкуре»… Черт в рясе священника. Ложный пророк.

— Ложный пророк? Что это значит? — насторожилась Зина.

— Не знаю я, девонька. Только я чувствую, что сулит твой сон какую-то страшную беду.

— Мне, дедушка? — Против воли у Зины мурашки побежали по коже.

— Не знаю… Ты береги себя сама, и Господь тебя сбережет. Темная тень нависла над миром. Кресты падают. Колокола предвещают беду. Колокола звонят… Но не благовест это, а погребальный звон. А вот по кому они звонят… Молиться надо, девонька. Молиться и тебе, и мне, чтобы Господь от беды уберег.

— Как молиться? Кто теперь помнит молитвы? — не выдержала Зина. — Да и кто будет теперь слушать их?

— Господь и услышит. Для молитвы особенные слова не нужны. Главное, чтобы шла она от самого сердца. Ты просто с чистым сердцем Богу говори, и он услышит.

— Вам легко говорить, — улыбнулась Крестовская, — вы священником были… Все молитвы знаете. А мне как быть, живой, на земле?

— Захочешь — сердце научит. Подскажет тебе твое сердце. Видишь, и ко мне ты пришла. Ведет тебя Господь.

— А в каком монастыре вы жили, дедушка? Где теперь этот монастырь? — задала Зина главный вопрос, ради которого пришла сюда.

— Свято-Успенский патриарший монастырь был, девонька, — на лице старика отразилась глубокая печаль, — здесь, в Одессе, на 16 станции Большого Фонтана. Святые люди жили в нем. Молились обо всех страждущих. Почитай, как приехал я из Киева, так всю жизнь в нем и прожил.

— Из Киева? — В голове Крестовской красной точкой загорелось воспоминание о книге.

— Из Киево-Могилянской академии, там я учился, в духовной семинарии. А потом приехал сюда. Вернее, назначен был в монастырь, в Одессу. И всю жизнь в нем. А сам я родом из Чернигова. Слышала, есть такой город?

— Конечно, слышала. Интересная у вас судьба.

— Да. Когда монастырь закрыли, я был один из немногих, кто выжил. Господь уберег.

— И книг, наверное, в монастыре много было. Старинные, редкие, — сказала Зина.

— Очень много, — кивнул Федька-сектант, — теперь нет их. Развеяли по свету. Кто теперь разберет.

— А вы никогда в книгах не видели таких рисунков, как в моем сне? — напрямую спросила Крестовская.

— Честно говоря, видел что-то подобное, — кивнул старик, — но это очень распространенный образ. Когда хотят изобразить лжепророка, всегда рисуют черта в рясе священника. Так что наверняка подобное в монастыре было.

— А я слышала, бывают и рукописные книги, книги, написанные от руки, — забросила Зина удочку.

— Да, были в монастыре и такие. Дневники называются.

— Дневники?

— Да. Монахи древние писали — святые отцы при монастырях. Да и лихие люди, искупающие в монастырях свои грехи… — задумался Федька-сектант.

— Что за лихие люди? — ухватилась Зина за слово.

— Преступники. Раньше ведь как было? Не всех отправляли в тюрьму. На некоторых суд накладывал епитимью и отправлял на исправление в монастырь. Такой преступник жил при монастыре, с братьями, и монахи за него молились. Иногда такие люди скорей раскаивались в прежней жизни и начинали жизнь новую, чем те, кто был отправлен в тюрьму. В монастыре у человека просыпалась совесть, ему становилось стыдно за свои поступки. И он возвращался в мир совсем другим.

— Понимаю, — кивнула Зина, согласная со словами старика.

— И у нас в Одессе такие преступники были. Давным-давно.

— Что ж, спасибо вам, дедушка! Вот поговорила с вами, и на душе легче стало! И за чай благодарю. Еще нигде такого вкусного не пила.

— Так чай завсегда вкуснее, чем водка! Запомни это, девонька, — сказал Федька-сектант.

— Я б запомнила, да жизнь такая… — Зина махнула рукой, сохраняя образ, думая, почему у людей существует такое странное устойчивое желание жалеть тех, кто совсем не достоин жалости! И почему с моральными уродами — как с тем существом, которое изображала Зина, говорят охотнее, чем с добрыми и порядочными?

Несмотря на благость в сердце, Крестовская не могла удержаться от злых мыслей. Старик, со всей своей святостью, был такой же, как и все остальные мужчины, которые с удовольствием общаются с падшей сельской пьяной хабалкой, а от порядочной женщины отвернутся при первой же возможности. Зина никогда не понимала этого парадокса.

Откуда у мужчин вот эта странная, бредовая идея о том, что все женщины хорошие и достойны уважения? Рождаются без одной извилины, что ли? Зина для себя точно их классифицировала и знала, что есть — люди, а есть — человекообразные существа. И не каждая женщина, которая так выглядит, является женщиной на самом деле.

И вот этот бывший священник пытался спасти падшую пьяную проститутку, которую с удовольствием играла Зина. А зачем такую тварь спасать? Что хорошего она принесет в жизни? Кому?

Еще раз поблагодарив старика, Крестовская вышла из его комнаты. Что ж, маскарад был не напрасен, она получила довольно интересную и важную информацию о Свято-Успенском монастыре на Фонтане. Да, монастыря уже не существует, но вряд ли взорвали все здание, так, как сделали со Свято-Преображенским собором. А значит, надо наведаться туда.

Зину очень заинтересовали слова старика о рукописных дневниках, которые писали бывшие преступники. А что, если книга — как раз такой дневник? Автор гравюры явно не обладал религиозностью и благочестием. Его рисунок жег, он язвил. Значит, это вполне мог быть человек, которого светские власти приговорили к покаянию.

Зина была образованной, любила книги и знала много. Она вдруг вспомнила историю знаменитого поэта Лермонтова. Ведь его убийцу, Мартынова, светские власти не приговорили к тюремному заключению, а отправили на покаяние в монастырь. Как раз в Киево-Печерскую лавру. А что, если тот, кого она ищет, был таким же убийцей, то есть человеком, которого не осудили светские власти, а отправили в монастырь?

Мартынов, убийца Лермонтова, раскаялся в монастыре. Может, так поступил и автор книги? Интересно, если догадки о книге верны, то почему этой книгой, этим дневником так сильно интересуются две разведки — немецкая, связанная с Аненербе, и советская в лице Бершадова? Что такое написано там? Какая страшная тайна внутри?

С Германией понятно. Германия собирается вступать в войну. А с кем готовится воевать Советский Союз? Таких сведений в газетах не было. Зина понимала, что ступает на очень зыбкую почву, но остановиться уже не могла.

На следующие сутки она рассчиталась с Манькой и вернулась домой. Больше смысла в ее пребывании на Запорожской не было. След Артема еле теплился в рассказе старика-священника, которого сельские пьяные полудурки обозвали Федькой-сектантом. Сектант… Убогие, одноклеточные животные, за которых не стоило молиться.

Розыск на Запорожской был первым шагом, о котором Зина рассказала Бершадову. Вторым шагом была слежка за семейством Баргов и конкретно за Виктором. Точно так же, как и с Запорожской, Зина чувствовала, что это важно, это может привести ее к цели. Ну не освобождают просто так из лагерей НКВД! Ну не назначают на должности родственников тех, кто был осужден страшной системой!

А Игоря Барга выпустили. Виктора Барга назначили на должность — машину с шофером и его чванство Зина видела своими глазами. Сама. Что здесь не так?

Крестовская чувствовала, что за всем этим что-то кроется. Значит, она правильно продумала свой второй шаг.

В окнах знакомой квартиры горел свет. Было около девяти вечера. Зина постояла напротив дома, выкурив две сигареты. В последнее время ей все время хотелось курить. Сигареты успокаивали. Крестовской думалось: какая жестокая ирония судьбы! Почему она вынуждена все время вот так стоять под чужими окнами? Что она, бешеная собака, которую надо гнать ото всех? И эта квартира — была НЕ ТА квартира.

Та была на Ришельевской, где можно было увидеть Виктора. А эта — на Болгарской. Квартира человека, которого при других обстоятельствах Зина ни за что не хотела бы увидеть, Кирилла Матвеева — человека, имя которого вызывало у нее неприятную ассоциацию. Ведь сумасшедшего убийцу по имени Кирилл она отправила на тот свет… Печальное совпадение. Печальная жизнь — вечно стоять под окнами не тех людей. Печальная участь — не получать то, что она хочет, оставаясь в глубоком и беспощадном неведении от того, что ждет ее впереди.

Докурив сигарету так, что окурок обжег пальцы, Зина решительно раздавила его ногой на утоптанной грунтовке и двинулась вперед.

Увидев ее на пороге, Матвеев отпрянул и побледнел как смерть.

— Что не так? — Зине захотелось захохотать в голос. — Ты же сам настойчиво приглашал меня прийти! Или сельская невеста приехала?

— Нет, — Матвеев посторонился в дверях, — заходи. Я один.

— Как мило, — Зина скорчила подходящее случаю выражение лица. — Что невеста — до сих пор убирает навоз? Вилами, надеюсь, не руками? Хотя, может, тебе нравится, когда тебя обнимают руки, пахнущие навозом?

— Зачем ты пришла — язвить? — Матвеев нахмурился.

— А что не так? Ты меня использовал как бесплатное одноразовое развлечение, а теперь боишься услышать правду-матку в глаза? — насмехалась Крестовская.

— Неправда. Ты и сама этого хотела. Я ничем тебя не обидел.

— Правда! И откуда у вас, мужчин, это идиотское глупое оправдание — сама хотела? Полный бред! Женщина хочет, чтобы за ней ухаживали! Ухаживали и заботились, понимаешь, а не сразу тащили в постель!

— Тогда извини, — Матвеев продолжал хмуриться.

— Да уж… Вижу, как ты рад мне!

— Я слышал, тебя арестовали. Я ходил к тебе домой. Там было заперто. Соседи сказали, что давно тебя не видели. Я переживал, думал, что никогда тебя не увижу. И вдруг — ты не пороге. Как привидение.

— Призрак, — усмехнулась Зина, — так красивее звучит. А откуда слышал про мой арест?

— Так это правда? — Матвеев отступил на шаг.

— Правда. Вот, смотри, — Зина закатала рукав блузки и показала на руке оставшиеся следы от ожога, — такое делали со мной.

— Тебя пытали? — Матвеев был белый как мел.

— Разумеется. Всех пытают в доблестных органах НКВД! Меня пытали. И какая жалость — у меня ведь нет сельского жениха, который приехал бы и обнял меня вонючими от навоза руками. Все одна да одна…

— Зачем? Зачем они это сделали с тобой? Что ты сказала?

— Сказала, что ты немецкий шпион!

Матвеев задохнулся. Зина громко засмеялась.

— Успокойся! Я про тебя и слова не произнесла. Как думаешь, после такого я бы посмела прийти к тебе? Пошутила! А ты…

Зина все смеялась и смеялась над его испуганным лицом, до тех пор, пока из ее глаз не потекли слезы. Он шагнул вперед, обнял ее обеими руками, притянул к себе, прижал. Целовал ее слезы… Холодную соль на мертвых губах. Губы его были солеными. Зина не поняла, почему это. Только потом, запрокинув голову вверх, она увидела, что Матвеев плачет. Из глаз его текли такие же человеческие слезы.

Потом они лежали обнявшись, как в тот, первый раз, и Зина все думала — для чего ей нужна эта мука, засыпать в чужих постелях, а потом из них исчезать. Самое жуткое в жизни женщины — это чужие постели. Именно они оставляют незаживающие раны, жестоко калечащие душу. А потом непролитой солью слез долго и беспощадно саднят на губах. В чужих постелях не знаешь — смеяться или плакать. И то, и другое — не в счет.

— Я узнал то, о чем ты просила. О твоем друге детства, — сказал Матвеев, первым отстранившись от нее. — Игорь Барг. Бывший чекист.

— Да, — Зина резко села, прикрывая обнаженное тело одеялом, потянулась к сумочке… Закурила. Может, Матвеев и не любил, когда в его квартире курят. Ей было на это плевать.

Но вместо резких замечаний Кирилл Матвеев просто встал и принес ей пепельницу. Затем так же спокойно лег рядом.

— Игорь Барг действительно был арестован и осужден на 15 лет лагерей за контрреволюционную деятельность. Смягчили приговор за его былые заслуги. Обычно по такой статье один приговор. Только расстрел. Но, как я понял, за Барга заступились сверху, на самом высоком уровне. Его бывший начальник.

— Григорий Бершадов! — хмыкнула Зина.

— Я бы не хотел произносить фамилии… — смутился Матвеев.

— А я хочу! Дальше.

— Словом, Барга отправили в лагерь. Но просидел он меньше года. Неожиданно для всех его выпустили. Все были твердо уверены, что он сдал кого-то важного для НКВД.

— Конечно сдал. И сомнений нет, — фыркнула Зина, подумав про себя, что Барги все предатели. Клан предателей.

— Да, так думали… — Матвеев выдержал паузу, — но это неправда. Игоря Барга поставили заведовать секретной лабораторией и официально, по штату, перевели в 1 отдел.

— Разведка, — сказала Зина.

— Именно. Так что лагеря, похоже, были просто показательной экзекуцией. Нужен был начальник лаборатории — смертник, которого не жалко расстрелять и можно уничтожить в любой момент.

— Что за лаборатория? Ты узнал? — Зина чувствовала, что напала на след.

— Да, узнал. Но если я расскажу, я рискую собственной жизнью. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — кивнула Зина.

— Я все-таки расскажу тебе. И мне плевать.

— Лаборатория… — Зина словно не слышала его слов.

Глава 22

Лаборатория ядов… Секретная лаборатория НКВД! Зина забыла обо всем на свете. С глаз ее спала пелена. Так вот что означает «естественная смерть»! Старушка-библиотекарша… Старик, найденный в институтской аудитории… Вскрытие, не показавшее никаких результатов!

Эти люди были убиты по технологии, разработанной как раз в такой лаборатории! Вопрос о том, кто их убил, так же важен, как и способ убийства. Зина теперь только поняла, что на самом деле ищет Бершадов. Эти люди были убиты не агентами НКВД, но по разработкам этой советской лаборатории. Значит, Бершадов ищет утечку информации.

В лаборатории завелась крыса, и эта крыса крадет разработки. Поэтому и вмешался Бершадов в расследование. Потому и вмешал в него Зину — потому, что это касалось лично ее, непосредственно, ведь обе смерти были связаны с институтом.

Зина задумалась так серьезно, что даже не заметила, что наступило гнетущее молчание, во время которого Кирилл Матвеев испытующе смотрел на нее.

— Что ты молчишь? — спохватилась она.

— Скажи, только честно… Все это, о чем я рассказываю… Это для тебя гораздо интереснее, чем я? — спросил Матвеев в лоб.

— Нет, конечно. О чем ты… — смутилась Зина. — Разве это можно сравнивать?…

А внутри все кричало правду: да, да, да! Но Крестовская по собственному опыту знала, что на правде далеко не уедешь. А потому предпочла промолчать. Однако Матвеев прочитал эту правду по ее глазам. Лирическая атмосфера закончилась, исчезла, растворилась, как туман за окном. Перемену почувствовали оба. Зина встала с кровати и начала одеваться.

— Ты уходишь? — встревожился Кирилл.

— Нет. Но у нас получается серьезный разговор. И ты явно мне не все сказал. А как можно разговаривать с человеком, который валяется в постели? Идем пить чай! — и Зина решительно направилась на кухню. Матвеев потащился следом за ней.

У него нашелся не только чай, но и отличный кофе — лишнее подтверждение тому, что Матвеев был действительно сотрудником НКВД. С огромным удовольствием Зина сделала себе целую чашку ароматного, драгоценного напитка, подумав, что приходить к Матвееву стоило хотя бы ради этой роскоши! Но тут же откинула эту мысль, как что-то постыдное. Не хватало еще так опускаться.

Кирилл сел напротив, он молчал. С раздражением Крестовская подумала, что пауза уж слишком затянулась. Ведь на самом деле рассказ о секретной лаборатории — единственное, что держит Зину возле него. Она могла бы просто встать и уйти, если бы не ждала рассказа.

— Эта лаборатория находится в Москве, Киеве или Одессе? — спросила Зина.

— Центр в Москве, но в Одессе есть филиал. И в Киеве тоже. В Одессе очень хорошая база медицинского университета, много опытных врачей, — ответил Кирилл.

— Ты утверждаешь, что многие специалисты тайком работают в этой секретной лаборатории? — нахмурилась Зина.

— Ну да. У них нет другого выхода, — пожал плечами Матвеев.

— Понимаю, — вздохнула Крестовская, вспомнив Евгения Замлынского — такая же лаборатория погубила и его жизнь.

— Кто возглавляет эту лабораторию в Одессе? — напрямую спросила Зина. — Игорь Барг, конечно?

— Нет, — покачал головой Кирилл. — Игорь Барг уехал в Москву. Вернее, его перевели туда. Он работает в московской лаборатории. А здесь, в Одессе, лабораторию возглавляет его брат.

— Брат? — Сердце Зины замерло, потом с жуткой болью рухнуло вниз.

— Да. Кажется, его зовут Виктор. Да, точно. Виктор Барг. Насколько я понял, он пошел на это, чтобы спасти Игоря.

— Подожди… — Зина попыталась сосредоточиться и соображать спокойно, — но брат Игоря — ювелир! Что может делать ювелир в медицинской лаборатории?

— Насколько я понял, брат Игоря химик. Кажется, у него химическое образование, а ювелиром он стал ради заработка. Так что там он вполне уместен. Как я понял, Виктор Барг курирует отделы, управляет работой лаборатории.

— Просто невероятно, — вырвалось у Зины. Она сразу же подумала о двух вещах. Во-первых, о том, что не знала, что по образованию Виктор химик. Выходит, она так мало знала о нем… Это вызвало у Зины глубокую, затаенную печаль. И второе… Как мог Бершадов поручить двум Баргам работу на таких секретных объектах, если их сестра Лора — немецкая шпионка, агент вермахта! И Бершадов это отлично знает. Что за игра?

Зина уже не сомневалась, что здесь идет действительно какая-то коварная, изощренная игра, выстроенная Бершадовым. Но пока она не могла проследить за ходом его мыслей.

Ясно было только одно: вряд ли утечка информации шла через Виктора Барга к Лоре, это было бы слишком примитивно и просто. Подходящим кажется другой вариант: через Виктора сам Бершадов мог следить за Лорой.

Зина тяжело вздохнула — как же все сложно! Ну просто невероятно разобраться во всех этих хитросплетениях, созданных изворотливым умом Бершадова! Для нее это слишком сложно. Лучше переключиться на Виктора Барга. Теперь Зина имела полное право следить за ним.

Виктор Барг… Так вот на какую должность он поступил! Он стал подручным убийц, которые изготавливали яды и медицинские снадобья, чтобы отбирать людские жизни. Невозможно даже представить, сколько людей погибло при медицинских опытах НКВД! И Виктор Барг теперь был частью этого ужасающего организма по истреблению живых людей. Зине стало страшно.

Но еще больше ей стало страшно, когда она вспомнила, что и сама является частью этой структуры. А значит, она в чем-то похожа на него. Недаром ее сердце так тянулось к нему. Видать, чувствовало заранее, какие они одинаковые чудовища…

— Ты выглядишь расстроенной, — Кирилл прервал поток ее мыслей. — Почему тебя так сильно расстроил мой рассказ?

— Потому, что мне страшно, что на свете существуют такие лаборатории для убийства людей, — покривила душой Зина.

— Но ведь там не только яды изучают, — пожал плечами Матвеев, — а и лекарства тоже. Солдат спасать. Раненых…

— Раненых солдат? Значит, СССР готовится к войне? — Зина быстро взглянула на него. — С кем? С Германией?

— Этого я не сказал. Не выдумывай, — Матвеев сразу отвел глаза.

— Ну да, готовится, — сама ответила на свой вопрос Крестовская, тут же вспомнив о книге.

— Нам лучше не обсуждать эту тему, — голос Матвеева дрогнул, — и у стен есть уши.

— Тебе-то чего бояться? — натянуто улыбнулась Зина. — Ты же не попадал в застенки НКВД!

— Перестань, — Кирилл избегал на нее смотреть.

И Зине вдруг подумалось, что в этом отражена вся его сущность! Трусливо отводить глаза, избегать ее взгляда. В глубине души Матвеев был трусом, потому и встречался с двумя женщинами одновременно. А больше всего на свете Зина ненавидела именно таких людей… Что ж, хорошо, что она ясно видит его нутро! Не будет пребывать в розовых иллюзиях. Но все равно это ясное видение в чем-то причиняет сильную боль. Иначе и не скажешь.

— Где находится эта лаборатория в Одессе? — сухо спросила Зина.

— Тебе зачем? — снова перепугался Матвеев.

— Хочу знать. — Она не собиралась уточнять.

— В новых корпусах Селекционного института, за Ивановским мостом, — покорно ответил Кирилл, — это место тщательно прячут. Там отдельный флигель. Даже сотрудники института не знают, что там находится. Флигель стоит в поле, чтобы не доносилось ни звука, — Матвеев запнулся.

— Ни звука, ни крика тех, кого там пускают на опыты, — зло произнесла Зина, и Матвеев ничего не сказал.

— Только, пожалуйста, не вздумай туда лезть! — вдруг взмолился он. — Любую мысль выброси туда поехать. Территория на поле рядом с флигелем заминирована. А охрана такая, что и мышь не проскочит. Расстреляют на месте.

— Я и не собиралась, — сухо ответила Зина, думая, что теперь понятно, почему Виктора Барга возят на машине. На самом деле это не роскошь, не комфорт. Просто он находится под круглосуточным наблюдением. Его стерегут.

Тут же в голову влезла коварная мысль: интересно, как же он с такой охраной встречается с женщиной? Но эта мысль причинила такой приступ боли, что Зина даже болезненно сжалась, словно ее ударили ножом.

— Прежде чем рассказать тебе все это, — продолжал Кирилл, — я и сам навел кое-какие справки. Поинтересовался более глубоко, что это за лаборатория, почему, зачем. Могу рассказать тебе, если хочешь.

— Хочу, — сухо сказала Зина, продолжая думать о чудовищном круговороте судьбы, которая продолжает сталкивать ее с Виктором Баргом. Интересно, зачем?

— Скажи, а Бершадов знает, во что ты суешь свой нос? — неожиданно спросил он.

— А о том, куда ты суешь свой? — в тон ему, по-одесски, отозвалась Крестовская.

— Ну… — смутился Матвеев.

— Конечно знает, — усмехнулась Зина, — он и велел тебе дать мне эту информацию, чтобы у меня было больше фактов по поводу странных смертей, которые я расследую. Какой же все-таки ты трус!

— Ты о чем? — насторожился Кирилл.

— Ты не поймешь, — вздохнула Зина. — Все, проехали. Говори.

Ей не хотелось портить с ним отношения, даже несмотря на явную двойную игру. А почему — и сама не могла объяснить.

Рассказ Кирилла Матвеева не уместился в двух словах. Начал он с того, что как только стал сотрудничать с Бершадовым и с НКВД, о токсикологической лаборатории услышал много различных слухов. В ее недрах еще с 1930-х годов по распоряжению спецслужб велись разработки наиболее смертоносных и неопознаваемых ядов. И очень успешно.

В борьбе за любую власть яды использовались с самых древних времен. И советская страна не стала исключением. Лаборатория по изучению и производству ядов появилась в 1921 году. Создана она была по личному распоряжению Ленина, а курировал работу председатель ОГПУ Менжинский.

До конца тридцатых годов лаборатория и ее многочисленные филиалы не были напрямую связаны со спецслужбами. Формально они находились в ведомстве Всесоюзного института биохимии. Идея создать лабораторию по изучению ядов пришла к Ленину после покушения на него Фанни Каплан. Ему сообщили, что пули были отравлены рицином. Тогда Ленин заинтересовался ядами, а потом решил создать специальные места, где проводилось бы изучение и практические опыты по использованию токсинов и наркотических веществ.

Новые лаборатории ядов появились в 1938 году. Они сразу были включены в состав 4 спецотдела НКВД. Лаврентий Берия не стеснялся в формулировках и изначально поставил вполне конкретную задачу — создать такие яды, которые имитировали бы смерть по естественным причинам. При этом особое внимание уделялось тому, чтобы такой яд невозможно было обнаружить при вскрытии.

За дело взялись очень активно. Было создано сразу два лабораторных центра: один — бактериологический, второй — по работе с ядами. У каждого сразу же появилось множество филиалов в разных крупных городах.

Возглавил оба центра доктор Григорий Майрановский. Токсикологическая лаборатория в официальных документах именовалась «Лабораторией Х» (икс).

Начальник лабораторий, полковник медицинской службы профессор Майрановский занимался исследованиями о влиянии смертоносных ядов и газов на злокачественные опухоли. Профессора очень ценили в медицинских кругах. Майрановским заинтересовался еще прежний нарком Генрих Ягода, который по образованию был фармацевтом и потому подошел к вопросу ядов профессионально. В 1936 году по приказу Сталина Ягода был смещен с поста наркома безопасности, в 1937 году арестован, осужден во время суда над Николаем Бухариным за организацию убийств, совершавшихся врачами, и расстрелян в 1938 году.

При новом наркоме Николае Ежове методы убийств с помощью «естественной смерти» стали использоваться очень широко.

17 февраля 1938 года начальник иностранного отдела НКВД Абрам Слуцкий был найден мертвым в кабинете Михаила Фриновского, заместителя нового наркома. Рядом с телом Слуцкого стоял пустой стакан из-под чая. Фриновский сообщил сотрудникам НКВД, что врач установил причину смерти: разрыв сердца. Никаких внешних признаков насильственной смерти на теле Слуцкого не было.

Короткое правление Ежова закончилось в 1938 году, когда он был осужден за «политическую ненадежность» и расстрелян. При следующем наркоме, Лаврентии Берии, секретная лаборатория получила новую жизнь. Подчинялись все лаборатории непосредственно ему и его заместителю Всеволоду Меркулову.

Главными подопытными во всех лабораториях страны стали заключенные, приговоренные к высшей мере наказания. А таких в советской стране в 1939 году появилось очень много.

Каждый день в лаборатории из внутренней тюрьмы доставлялась новая партия заключенных. Все было сделано с повышенной секретностью — так, чтобы точное число людей, проходящих через эти лаборатории смерти, было невозможно установить.

Работа была чрезвычайно напряженной. Даже проверенные люди не выдерживали стрессовой обстановки. Поэтому лаборатории постоянно нуждались в новых кадрах.

В центральной московской лаборатории уже после участия в 10 экспериментах от алкогольной интоксикации умер опытный сотрудник НКВД Филимонов, еще несколько чекистов и медиков сошли с ума. Щеглов и Щеголев, сотрудники лаборатории, покончили жизнь самоубийством.

Процедура эксперимента внешне походила на обычный медицинский осмотр. В кабинет заводили заключенного. «Доктор» участливо расспрашивал о самочувствии. Давал советы. А потом предлагал принять «лекарство».

Через специальное окошко в стене из соседнего помещения за «пациентом» наблюдали другие сотрудники лаборатории.

Людей приводили разных — дряхлых и молодых, худых и полных, мужчин и женщин, абсолютно здоровых и с хроническими заболеваниями, разного веса, разных национальностей. Одни умирали за три — четыре дня, другие — мучились с неделю. А некоторые несчастные испытывали муки дней 10. Основной целью было составить яд, который нельзя было бы идентифицировать при вскрытии.

Сначала пробовали безвкусовые производные иприта. Советский Союз начал экспериментировать с ядовитыми веществами раньше, чем медики в нацистской Германии. Там первые эксперименты с ипритом были проведены на заключенных Заксенхаузена в 1939 году. Однако все эксперименты советских «медиков» оканчивались неудачно. Иприт обнаруживался в трупах жертв.

В Советском Союзе эксперименты с ипритом были закончены. А вот в нацистской Германии пошли дальше, и на основе иприта было создано его производное: ядовитый газ «Циклон Б», который для уничтожения людей начали применять в газовых камерах концлагерей.

Потом в лабораториях стали работать с рицином — растительным белком, содержащимся в семенах клещевины. Поскольку использовались разные дозы рицина, оставалось только гадать, сколько жертв погибло при этих экспериментах.

Действие остальных ядов — дигитоксина, таллия, колхицина — пробовалось на 10 подопытных. За мучениями жертв экспериментаторы наблюдали до 14 дней. Если жертва не умирала, человека добивали выстрелом в затылок.

Эксперименты с рицином были достаточно успешны. Он был мощнее яда гремучей змеи в 12 тысяч раз, смертельная доза для человека составляла всего 70 микрограмм.

В процессе экспериментов было сделано очень интересное открытие. Было обнаружено, что при определенной дозировке рицин вызывал в подопытных повышенную откровенность. Человек начинал говорить очень откровенно и выбалтывал абсолютно все, даже самые интимные секреты, в которых ни за что нельзя признаться в обычном состоянии. Свойства рицина пытались усилить хлоралом-скополамином и фенамином-бензедрином. Однако большой откровенности не получалось, и вернулись снова к рицину. Именно он стал основой «сыворотки правды». Применение этой сыворотки было сверхсекретно, и о ней не знали рядовые сотрудники НКВД.

Наконец, в лаборатории было сделано настоящее открытие. Им стал яд карбиламинхолинхлорид — К-2. После введения этого яда в организм человек словно уменьшался ростом, становился все тише, заметно слабел. Через 15 минут наступала смерть. В организме К-2 обнаружить было невозможно. Именно он стал «венцом» работы лаборатории. После отравления К-2 человек выглядел так, словно смерть наступила полностью от естественных причин. Ни одного признака насильственной смерти обнаружить было невозможно.

Однако в лабораториях занимались не только вопросами изучения самих ядов, но и разрабатывали способы их незаметного применения. Решали, как лучше ввести дозу яда в организм.

Кроме традиционных инъекций, порошков, таблеток, добавления в пищу и в жидкости, также изучали воздействие ядов на кожу и слизистые оболочки. Изучался вопрос об отравлении человека пылеобразными ядовитыми веществами через вдыхаемый воздух. Почти все эксперименты приводили к нужному результату. Кроме того, проверялась возможность использования колющей трости и стреляющей авторучки. Экспериментировали с отравленными пулями: применялись облегченные пули, внутри которых был яд аконитин. Человека заводили в подвал. Выстрел проводился в «неубойные» места разрывными пулями. Смерть наступала в промежуток от 15 минут до часа, в зависимости от того, куда попала пуля. От аконитина была наиболее мучительная смерть.

— Значит, яд К-2, — задумчиво сказала Зина, когда Матвеев закончил свой рассказ.

— Я слышал, что когда впервые были обнаружены такие свойства, для К-2 была проведена независимая экспертиза, — добавил Кирилл. — Труп одного из подопытных, отравленных этим ядом, был доставлен в морг, где ничего не подозревающие врачи произвели обычное вскрытие.

— И что же определили? — спросила Зина, уже догадывающаяся об ответе на этот вопрос.

— Постановили, что человек умер от острой сердечной недостаточности, — пояснил Матвеев, — ничего не определили. Яд не обнаружили.

— Так я и думала, — вздохнула Крестовская.

Теперь многое становилось на свои места.

Глава 23

Виктор Барг вышел из ворот дома на Ришельевской, остановился и закурил сигарету. В темных прядях его волос отчетливо была видна седина, блестевшая в лучах закатного солнца, более яркого, чем в обычные дни.

Август давно уже вступил в свои права, и раскаленное солнце обдавало землю нестерпимым зноем, даря только к вечеру небольшой отдых от этого пекла, душащего, как включенная на всю мощь духовка.

В августе темнеть стало раньше, и скоро солнце должны были сменить сумерки, прохладные сумерки близкой осени с отчетливой нотой печали. Пока никто не различал эту печаль, но она была уже рядом, витала в воздухе. И Зина очень хорошо чувствовала ее.

Она видела автомобиль, который привез Виктора с работы, из Селекционного института. Барг выглядел уставшим. Зина засмотрелась на его лицо, похожее на древний профиль, выбитый на старинной медали. Как же все-таки он был красив!

Она знала наизусть каждую черту этого гордого лица, каждую морщинку, впадинку, точку. Целовала не раз — во сне и наяву. Как же не хватало ей Виктора!

Его рук, заключающих в цепкое, не размыкаемое кольцо, его лица, склонявшегося над ней… Шуток в темноте… Приглушенного голоса на рассвете… Блеска глаз… И одна только мысль о том, что все это безвозвратно утеряно, сводила ее с ума.

Что было в той, другой, чего не могла дать ему она, Зина? Ей было бесконечно больно жить, ходить, говорить, вспоминая выражение его глаз. Крестовская знала теперь точно: раны не заживают. Время облекает их в не пропускающую воздух повязку, под которой так же болит воспаленная, кровавая плоть.

Виктор выглядел уставшим. Зина видела, как он вошел в ворота дома, как отъехал привезший его автомобиль. Она почему-то не уходила, все стояла на своем месте. А почему — и сама бы не смогла объяснить.

Но очень скоро интуиция ее была вознаграждена. Минут через 20 после того, как Барг поднялся в квартиру, он снова вышел из дома.

В этот раз Виктор был по-другому одет. Вместо будничной рубашки в темную клетку на нем была белая, очень нарядная, выглаженная, с иголочки. Он заметно принарядился. Зина почувствовала болезненный укол в сердце. Для кого он старался выглядеть так хорошо?

Виктор снова закурил и остановился, посмотрев на часы. Выражение его лица было расслаблено-спокойным. Именно в этот момент Зина выскочила прямо ему наперерез.

— Привет! — Она улыбнулась как ни в чем не бывало, словно эта встреча была абсолютно случайной, вот просто так она прогуливалась по улице и вдруг даже не заметила Барга, думая о своем.

Зина могла соврать кому угодно, но только не себе самой. Себе она всегда четко и ясно говорила правду. А правда заключалась в том, что Крестовская знала — в случайность их встречи Виктор Барг ни за что не поверит, потому что отлично знает ее… Так и произошло.

— Что ты здесь делаешь? — Виктор нахмурился, сделал шаг в сторону, но потом все же остановился, с какой-то странной тоской глядя на нее.

— Да вот проходила случайно, тебя увидела, и… — начала было Зина.

— Не ври, — перебил ее он. — Ты ждала меня, так?

— Да, — не в манере Зины было уклоняться от схватки, хоть силы были и не равны, — да, ждала.

— Зачем? — Виктор продолжал хмуриться.

— Хотела поговорить.

— Я уже в прошлый раз тебе все сказал. Ты что, не помнишь?

— Я хотела дать тебе еще один шанс.

— Мне не нужны твои шансы! Нам не о чем говорить!

— Нет, нужны, — Зина уже не могла остановиться. — Ты делаешь очень большую ошибку. Нельзя так поступать! Как ты можешь потерять меня? Ты же никогда такую не встретишь! Как ты можешь делать ошибку и терять?

— Прекрати унижаться! — резко сказал Виктор. — Все это ни к чему не приведет. Я сказал тебе ясно и четко: между нами все кончено. У меня есть женщина. Оставь меня в покое! Прекрати за мной ходить.

— Что, нашел какую-то дешевую сельскую прошмандовку и радуешься? Ты хоть сам понимаешь, на какой мусор ты меня променял? — выкрикнула Зина. Ей хотелось плакать. Но Барга, казалось, только позабавили ее слова.

— Да ты и рядом с ней не стояла! — ухмыльнулся он. — Все, с меня хватит. Сыпь свои пьяные истерики на голову кому-нибудь другому!

— Пьяные истерики? — Зина задохнулась от оскорбления.

— Разумеется! Я не намерен слушать весь этот бред.

— Ты, ничтожество… — грязное ругательное слово вырвалось у Зины, она сама не ожидала, что сможет выразиться так.

— Прекрати. Это тебе не идет, — Барг обогнул ее и отошел в сторону. Было ясно, что он намерен уйти.

— Подожди, пожалуйста! — взмолилась Крестовская, теряя последние остатки гордости. — Давай дадим нашим отношениям еще один шанс!

Но Виктор, словно ее не слыша, продолжил идти в сторону, больше не глядя на нее. Зина испытывала такую страшную боль, словно ее ударили ножом.

Из глаз закапали слезы, делая все вокруг мутным и серым. Но Крестовская сердито стерла их рукой. Ну уж нет, она не даст своим страданиям отвернуть ее от дела. Виктор сам нарвался! Она еще думала, что говорить Бершадову. Теперь она скажет все! Виктор Барг сам выбрал свою судьбу. Она не виновата… А он заплатит за подлость. По заслугам!

И Зина решительно пошла вперед, думая о том, что теперь самым главным делом ее жизни является не упустить Виктора Барга.

Виктор шел по Дерибасовской, нисколько не заботясь тем, что за ним может кто-то идти. Шагал он довольно беспечно, разглядывая витрины магазинов. На Дерибасовской, как всегда, было много людей, поэтому Зине без труда удавалось скрываться в толпе. Первый раз в жизни она участвовала в самой настоящей слежке и понимала теперь, какое тяжелое это занятие. Как же не просто идти следом за кем-то и очень стараться, чтобы тебя не увидели!

Но ей как будто это удалось. Барг дошел почти до самого Горсада и там свернул в знаменитое кафе-мороженое на углу, с которым у Зины было связано столько воспоминаний!

Он сел за столик. К нему подошла официантка. Виктор сделал заказ и стал ждать. Официантка вынесла бутылку сельтерской и два стакана. Зина поняла, что заказ сделан на двоих. По Дерибасовской, как всегда, гуляла толпа. И Крестовская от всей души позавидовала людям, которые могут просто гулять, наслаждаясь прекрасным летним вечером, без всяких задних мыслей! Ей самой давно уже было отказано в этом простом счастье.

Внезапно внимание Зины привлек знакомый силуэт. Со стороны Горсада в ярком платье с крупными набивными розами к кафе приближалась… Дина Мартынова! Зина ни с кем бы не спутала свою подругу.

Она выглядела великолепно. Платье очень ей шло. Волосы ее свободно развевались по ветру. Она выглядела красивой, яркой и свободной. С уколом зависти Зина отметила, что ей вслед оборачивались мужчины… Все это Крестовской было неприятно. Она завидовала. Ей давно уже никто не оборачивался вслед.

Но что это? Дина бежала к кафе на углу! Дальше Зина просто не поверила своим глазам. Мартынова подбежала к столику, за которым сидел Виктор. Тот вскочил при ее появлении. Они обнялись, поцеловались. Дина положила голову на плечо Виктора. Затем они сели за столик, продолжая держаться за руки и смотря друг на друга влюбленными глазами.

Крестовская изо всех сил старалась не упасть. Женщиной, на которую променял ее Виктор, была Дина Мартынова. Зина задыхалась, словно в горло ее насыпали раскаленный песок. Все жгло изнутри. И по сравнению с этой мукой каленое железо, которым ее пытал Бершадов, показалось просто удовольствием. Зина вся буквально корчилась от боли, сходила с ума… Дина и Виктор продолжали сидеть за столиком.

Появилась официантка, принесла мороженое. Они ели и смеялись. Зина не знала, сколько прошло времени. Мука терзала и терзала ее, не отпуская сердце.

Наконец они вышли из кафе и направились вверх по Дерибасовской, минуя Горсад. Прошли квартал, перешли на Садовую. Еще квартал по Садовой вверх… Следить за ними было легко, они никого не видели, только друг друга. И впервые за все время слежки Зина могла идти, не таясь.

Они вошли в дом Дины, явно направляясь к ней. Зина вошла за ними в подъезд в тот самый момент, когда еще были слышны их шаги, ведущие по лестнице вверх.

Крестовская прислонилась пылающим лбом к холодной штукатурке стены. Все ее тело била дрожь. Она возненавидела бывшую подругу до такой степени, что, если бы увидела ее перед собой в этот момент, то просто разорвала бы голыми руками. Зина представила лицо Виктора. Каким бы было его лицо в тот момент, когда она вцепилась бы в горло Дины?

Это показалось ей страшно забавным. Зина хохотнула… Смех тут же перешел в рыдание. Зина давилась этими страшными, беззвучными рыданиями, в которых почему-то не было слез… Когда она вышла на улицу, уже стемнело. В окне комнаты Дины, во дворе-колодце, куда зашла Зина, чтобы усилить свою муку, горел приглушенный свет. Настольная лампа возле кровати. Крестовская знала об этом. Мука впилась в горло кровавыми клещами. Умирая от боли, Зина все смотрела на этот свет.

Целовал ли Виктор Дину так, как целовал ее? Говорил ли те же слова? И это выражение его глаз… Когда они засыпали на рассвете, насытившись теплом от друг друга и любовью… Таким же было выражение глаз?

Она плелась по улицам, не разбирая дороги. И звезды светили ей сверху, словно подписывая смертный приговор.

Через какое-то время Зина с удивлением обнаружила себя на Болгарской, стоящей под дверью Матвеева. Он был дома в такой поздний час.

— Ты? Я рад, — сказал Кирилл, но она тут же закрыла ему рот рукой.

— Молчи. Просто молчи.

Затем повела за собой в комнату…

На рассвете Зина растолкала его и включила возле кровати свет. Сама она не сомкнула глаз, все обдумывая и обдумывая ситуацию, свидетельницей которой оказалась.

Утром к ней пришла ясность. Это было настолько четко, что поразила ее саму. Теперь Зина представляла себе всю картину. Она знала, как все произошло. И зачем.

Это было так просто, что Зина недоумевала, как можно было не догадаться раньше! Связующим звеном была всего одна мысль, как озарение случайно пришедшая к Зине. Мысль о том, что книга была покрыта ядом, а ведь именно яды изучали в лаборатории, где работал Виктор Барг.

Яды! Всего лишь такая простая мысль. Но следом за ней все стало выстраиваться в четкую логическую схему. И наконец Зина поняла. Это понимание было настоящей разгадкой. С глаз ее спала пелена, ей даже захотелось кричать, в такой восторг ее привело открытие того, что она точно знает разгадку.

Четко все обдумав и перепроверив не один раз, Зина растолкала Матвеева.

— Мне нужны отмычки! — заявила она.

— Чего? — не понял он.

— Отмычки! Те самые, воровские, которыми ты открыл тогда двери в комнату… Помнишь? — терпеливо объясняла Зина.

— Зачем? — все не понимал Кирилл.

— Надо забраться в одну квартиру.

— Ты хоть понимаешь, что собираешься натворить? Это кража со взломом! — уставился он на нее, окончательно проснувшись.

— Плевать! — Зина передернула плечами. — Неужели ты считаешь, что такая ерунда может меня остановить?

— Ну, я не знаю… — даже опешил Матвеев, не привыкший видеть ее такой.

Зина заметила, что его перепугала произошедшая в ней перемена. Но ей и на это было плевать!

Матвеев встал с кровати, порылся в ящике письменного стола и наконец протянул Зине связку отмычек — нестандартных ключей.

— Вот. Смотри не потеряй.

— Верну в целости и сохранности, — усмехнулась она.

На следующее утро Крестовская пришла в институт раньше всех остальных преподавателей не просто так. Ей требовалось изучить расписание и узнать, когда Дина будет на парах и точно занята в институте.

Она планировала тщательно обыскать квартиру, вернее комнату Дины Мартыновой. Сделать это было необходимо. Зина чувствовала, что на верном пути.

Все добрые чувства, которые Крестовская испытывала к бывшей подруге, теперь были забыты. Сейчас это была только огненная ненависть — тем более страшная, что ее было необходимо скрыть. Теперь Зина понимала, что в мотивах бывшей подруги, настойчиво предлагающей ей свою дружбу, всегда присутствовала корысть. Для того, чтобы все четко стало на полочки, требовалось обыскать жилище Дины.

На кафедре никого не было, и ничто не мешало изучить расписание. У Дины были третья и четвертая пара подряд. Получилось идеально, так как сама Зина была занята только первую и вторую пару. Судьба словно благоприятствовала ей.

После первой пары всех преподавателей собрали на политинформацию, обязательную каждую неделю. Скрипя зубами, Зина села рядом с бывшей подругой, стараясь, чтобы ничто не выдавало ее чувств.

Слушая вполуха политинформацию, излагаемую сухими, казенными фразами, Зина вспоминала то, что ей рассказывал Кирилл Матвеев, знающий намного больше о событиях, происходящих в стране, чем лектор, доклад которого был одобрен советской цензурой.

Переговоры СССР с англичанами и французами зашли в тупик из-за отказа Польши пропустить советские войска через свою территорию навстречу германской армии в случае агрессии.

17 августа 1939 года глава французской военной миссии генерал Думенк сообщил из Москвы в Париж следующее: «Не подлежит сомнению, что СССР желает заключить военный пакт и не хочет, чтобы мы превращали этот пакт в пустую бумажку, не имеющую конкретного значения».

20 августа он сообщил своему руководству, что провал переговоров неизбежен, если Польша не изменит позицию. В тот же день министр иностранных дел Польши Ю. Бек, доверившись гарантиям англичан, телеграфировал своему послу во Францию следующее. «Польшу с СССР не связывают никакие военные договоры, и польское правительство такого договора заключать не собирается».

Развязка приближалась. Агрессия Германии в Европе в первую очередь угрожала Франции, и вечером 21 августа Думенк получил в Москве телеграмму следующего содержания: «По распоряжению Председателя Совета Министров генерал Думенк уполномачивается подписать в общих интересах и с согласия посла военную конвенцию. Гамелен». 22 августа Думенк сообщил об этой телеграмме Ворошилову. Но в Лондоне хранили молчание.

Газеты сообщили, что Чемберлен ловил рыбу, а Галифакс охотился на уток. Позже из британских источников стало известно, что на 23 августа готовился прилет Геринга в Великобританию и его встреча с Чемберленом для урегулирования разногласий на англо-германских переговорах.

Англия и Франция в последнюю минуту могли еще одуматься. Польша — понять реальность. А германское предложение — рухнуть. Сталин оставлял обе двери открытыми. Однако постепенно приоритеты изменились в пользу Германии, союзникам была отведена вторая позиция.

Все решилось в последний час. Получив от Сталина согласие на подписание договора о ненападении, Гитлер направил в Москву в указанный ему срок 23 августа министра иностранных дел Германии. В ночь на 24 августа в Кремле договор, пакт Молотова-Риббентропа, был подписан СССР и Германией.

Это вынужденное политическое решение на какое-то время гарантировало стране отсрочку от войны с Германией и ее реальными и потенциальными союзниками. Одновременно Германия при нападении на Польшу избавлялась от угрозы войны на два фронта и рассчитывала на нейтралитет Англии и Франции.

Секретный протокол и последующие договоренности с Германией предусматривали раздел сфер интересов между Германией и СССР и являлись важной составной частью подписанных документов.

К сферам интересов СССР относились Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, восточная часть Польши — Западная Белоруссия и Западная Украина, Бессарабия и Северная Буковина. Это были государства и территории, за исключением Северной Буковины, входившие в состав России, но отторгнутые у нее после Первой мировой войны решениями в Версале или путем прямых аннексий. Граница сферы советских интересов неформально признавалась Германией максимальным рубежом продвижения своих войск на Восток.

Достигнутое соглашение имело для каждой из сторон немаловажное, но разнонаправленное значение в сфере экономических интересов. Третий рейх остро нуждался в сырье, а СССР — в современной технике и технологиях.

Вот как писал Уинстон Черчилль о советско-германском договоре о ненападении: «Невозможно сказать — кому он внушал большее отвращение, Гитлеру или Сталину. Оба осознавали, что это могло быть только временной мерой, продиктованной обстоятельствами. Антагонизм между двумя империями и системами был смертельным. Тот факт, что такое соглашение оказалось возможным, знаменует всю глубину провала английской и французской политики и дипломатии за несколько лет. В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий».

Германия по договору отказывалась от претензий на Украину, на господство в Прибалтике, от планов экспансии в те районы Восточной и Юго-Восточной Европы, где это могло представлять опасность для СССР. В случае войны между Германией и Польшей немецкие войска обязались: не вторгаться в Латвию, Эстонию, Финляндию, Бессарабию. А вступив в Польшу, не продвигаться дальше рек Нарев, Висла, Тиса, Сан.

На дальневосточной границе СССР шли военные действия. Япония дважды вторгалась на территорию СССР в районе реки Халкин-Гол. Захватчики получили достойный отпор. Но очевидными стали низкая боевая подготовка советских войск, слабая выучка офицеров и несогласованность в действиях командного состава. Заключив пакт о ненападении с Германией, когда на Дальнем Востоке шли военные действия, СССР избежал войны на два фронта.

Глава 24

Ситуация в мире складывалась страшной. И Зина категорически не понимала одного: если Германия не собирается нападать на СССР, почему тогда так активно на территории СССР действуют немецкие агенты? Почему их такое количество? Значит, это обязательство о ненападении было ложным? Страшно было думать об этом. И Зина никому не осмеливалась высказать такие мысли вслух.

Было около часу дня, она решительно взяла сумочку и шагнула в отчаянную неизвестность — на обыск в комнате Дины. План был достаточно прост. Люди не замечают как раз того, что явно бросается в глаза. Хочешь спрятать какую-то вещь — положи ее перед самым носом. А потому лучше всего действовать открыто и нагло.

Выбрав платье попроще, какой-то клетчатый кошмар из советского ширпотреба, который не надевала уже года два, Зина решительно направилась к дому бывшей подруги — на углу Дворянской и Садовой. Ненависть была лучше любой маскировки и любой косметики. Ненависть придавала ей сил. И, вооружившись ненавистью как защитой, Зина твердо верила в то, что совершит невозможное. Другого выхода у нее попросту не было.

Зина отчетливо помнила то утро в квартире Матвеева, когда он дал ей отмычки.

— Ты хоть умеешь ими пользоваться? — ухмыльнулся он, когда Зина сунула их в сумочку.

— Разберусь, — Крестовская пожала плечами, ей море было по колено.

— Нет, так дело не пойдет, — нахмурился Кирилл, — и у тебя, и у меня будут неприятности. Придется учиться.

— В каком смысле? — не поняла Зина.

— В самом прямом! А ну-ка пошли, — и Матвеев вытолкал Зину в коридор, заставив взять отмычки с собой.

Было их пять штук, разных по виду и размеру. Кирилл захлопнул дверь.

— Ну? — повернулся к ней. — Или что?

— Или как? — поморщилась Зина. — Возьму первую попавшуюся и…

— Так дело совсем не пойдет, — Матвеев повторил любимую фразу: — Смотри и учись, пока я жив. Вот она, самая маленькая — к немецким фирменным замкам. Таких очень много ставили в свое время. Вот эта, латунная, — к старым советским дверям. Третья, с серебристым напылением, откроет финские замки, их тоже много ставили, новых советских фирм, несгорающих шкафов и сейфов, утопленных в стене. Очень ценная отмычка! Не у всех она есть. Подарил мне один вор. Ценный экспонат, короче. Четвертая для висячих замков — амбарных и всех прочих. Больше висячие замки — это частные дома, сараи, ну, тебе понятно. А вот эту, самую длинную из всех, пятую, хорошо запомни! Это отмычка-универсал. Она подойдет абсолютно к любому замку. Поэтому, если ты не знаешь, какой замок, лучше всего пользоваться этой.

Зина внимательно слушала пояснения Матвеева, запоминая и перебирая отмычки в руке.

— Итак, твой выбор. Какую ты выберешь? Давай рассуждать вслух! — Матвеев испытующе смотрел на нее.

— Я не знаю, какой замок в двери, я ничего не понимаю в замках, — Зина смело встретила его взгляд, — поэтому я выберу отмычку-универсал. Вот эту, самую длинную.

— Молодец! — Матвеев одобрил ее слова кивком. — Приступай.

Зина с легкостью вставила отмычку в замок, повернула как обыкновенный ключ… Замок щелкнул и открылся.

— Получилось! — обрадовалась она.

— Не спеши радоваться, — остановил ее Матвеев. — Тебе надо знать, какой замок ты собираешься открыть, какую дверь.

— Я не буду рисковать, — сказала Зина, — дверь там явно старая. Я открою ее вот этой, универсалом. Думаю, к любой подойдет.

Они вошли в квартиру и вернулись обратно на кухню, как будто спасались в убежище.

— Я пойду с тобой, — вздохнул Матвеев, — прикрою тебя, если что.

— Нет, — Зина твердо посмотрела на него, — это мое личное дело. И ты не должен рисковать. Нет.

— Я не сильно и рискую. Мое удостоверение сотрудника уголовного розыска спасет ситуацию.

— Может, и спасет. Но я должна сделать это одна. Спасибо, что предложил.

— Как знаешь, — Матвеев заметно обиделся. Но Зине было все равно. Это дело давно уже стало ее личным делом, и она не собиралась делить его с кем-то другим.

— Отмычки сразу верну, не беспокойся, — она как-то попыталась сгладить ситуацию, но Матвеев все еще выглядел обиженным. Его вытянутая физиономия портила боевой задор Зины. Ей все думалось: почему, ведь обижаться должна она! Это он все время крутил что-то свое и никогда не говорил правду, играя в какие-то странные поддавки сам с собой.

Двор дома был пуст. Зина быстро вошла в парадную и стала подниматься на нужный этаж. Сердце мучительно замерло — она вспомнила, как по этой лестнице поднимались Виктор и Дина, обнимая друг друга. Это воспоминание было как кровавая заноза, которую повернули в ране. Зина горько усмехнулась — ну ничего, она выведет эту лицемерку на чистую воду! И пусть бережется тот, кто попробует ей помешать. Пусть даже это будет Виктор Барг!

Вот и знакомая дверь со множеством звонков. Старая, расшатанная, замок явно советский. Зина остановилась, с трудом дыша. Сердце билось от страха как зверь, запертый в клетке. Никогда в жизни ей еще не было так страшно.

Дрожащими руками вставила отмычку в замок. Повернула… Дверь щелкнула, открываясь. С бьющимся сердцем Зина вступила в длинный коммунальный коридор. Дверь Дины… Она достала отмычку, вставила в замок.

— А шо это вы за тут делаете? — Скрипучий голос сзади раздался так неожиданно, что Зина от страха выронила отмычки, и те со звоном упали на ковер.

— Добрый день, — бодро обернулась она, смело встретив взгляд толстой старухи лет семидесяти, огромный живот которой поверх халата был перевязан большим цветастым платком. — Да вот у подруги жить буду. Временно. Она мне и ключи дала.

— А… а шо, Оленька уехала? — Старуха с интересом изучала Зину. Взгляд потерял настороженность — очевидно, та не показалась ей опасной.

— Да. С мужчиной своим, — наугад ответила Зина, сразу запомнив имя Оленька — очевидно, в коммуне эта аферистка жила под другим именем.

— То-то я смотрю, что взад-вперед больше не ходют, а то шастали за тудой-сюдой, — разговорилась старуха. — А тебя звать-то как?

— Дина, — ответила Крестовская.

— Не наша, шо ли? Шо за имя такое?

— Наше, — Зина вздохнула.

— Ну, давай, два часа вже болтаем, пора и прилечь, сына с работы жду, — на одном дыхании выпалила старуха и ушла к себе.

Трясущимися руками Зина быстро открыла дверь отмычкой и вошла в комнату. Вся спина ее взмокла, и мокрая сорочка неприятно прилипла к коже.

В комнате было полутемно, шторы задвинуты. Зина их распахнула и даже включила свет. Везде было очень аккуратно убрано. Все вещи разложены по полочкам, ни следа пыли. Зине подумалось, что здесь совсем не так, как у нее. В глаза просто бросалась педантичность Дины! В том, как она тщательно разглаживала салфетки, расставляла статуэтки на полочке над кожаным диваном, в том, что на столе посередине комнаты не было ни одного лишнего предмета. Только вот запах был плохой.

В комнате пахло вином, табаком, застоявшимся кофе, дешевым одеколоном. Пахло так, словно комнату не проветривали множество дней. Зина, очень чувствительная к запахам, поморщилась. И, чтобы не терять времени, быстро приступила к обыску.

В шкафу были личные вещи — одежда, постельные принадлежности. Белье было переложено мешочками с душистыми травами. Одежды у Дины было много. Вся она была заграничная, хорошего качества. Внизу шкафа была коробка с пачками фильдеперсовых чулок и духами. Очевидно, Дина приторговывала контрабандой.

Вообще одевалась она явно не на зарплату преподавателя! Зина сразу отметила, что гардероб Дины чем-то похож на содержимое шкафа Марички Корнийчук, только был еще роскошнее. Это наталкивало на нехорошие мысли.

Когда со шкафом было покончено, Зина перешла к комоду. В глаза бросилась еще одна деталь, и Крестовская с интересом отметила ее про себя. Мартынова работала преподавательницей, была филологом, то есть грамотной, образованной. А в ее комнате не было ни одной книги! Вообще ни одной. Дина не читала. Похоже, и не готовилась к лекциям. Это никак не вязалось с обликом интеллигентной, начитанной женщины. Зина мгновенно отметила это странное несоответствие про себя.

В комоде было нижнее белье — тонкое, качественное, кружевное белье, которого никак не могло быть у советской женщины! За всю жизнь Зина не видела такого белья, и теперь смотрела во все глаза. Тонкие, как паутинка, кружева умещались в кулаке. Как же такое носить? Зине было обидно, что у нее в жизни никогда не было такой роскоши. А мысль о том, что вся эта красота надевалась для Виктора Барга, вызывала просто страшную ярость. Хотелось разорвать, растоптать все эти изящные вещи! Зина с трудом уговорила себя этого не делать.

Когда с комодом было покончено, Зина остановилась в недоумении. Ничего. Но это невозможно! Она твердо теперь верила, что аферистка, окрутившая Барга, — иностранная шпионка. Об этом свидетельствовали иностранные вещи, отсутствие книг.

Зина стала рыться в кровати — ничего. Остановилась посередине комнаты. А если попробовать пол и плинтус возле окна? Она перешла к окну, но там все было в порядке. Доски не поднимались. Вернулась к тумбочке возле кровати, которую уже осматривала… Ничего.

Случайно Зина резко поправила на кровати матрас, и в этот момент что-то звякнуло. Она быстро заглянула в щель между кроватью и стеной и достала маленький колокольчик желтого цвета. Он был очень необычный — широкий, как чашка. Зина никогда не видела таких.

Колокольчик был весь покрыт иероглифами, похоже, японскими или китайскими. И звон он издавал очень необычный. Позвонив в него несколько раз, Зина едва не забыла, зачем сюда пришла.

Отложила колокольчик в сторону и тут же решила проверить мгновенно озарившую ее догадку: а что, если этот нужный ей тайник находится не возле окна, а со стороны кровати? Сказано — сделано. Крестовская с легкостью отодвинула в сторону кровать и занялась исследованием.

Плинтус был в порядке, а вот доска… Одна из досок пола держалась слабее остальных. Зина принялась надавливать на нее во всех местах. Наконец раздался треск — и доска отошла от пола, поднялась вверх. Это и был тайник.

Крестовская извлекла на свет большую, широкую коробку из-под обуви. С замирающим сердцем открыла — и сразу поняла, что выиграла, да еще как! Сверху лежали три паспорта.

Первый был советский, на имя Екатерины Мартыновой. С фото смотрела Дина. Второй, тоже советский, был на имя Ольги Кибрик. И там было лицо Дины, только чуть изменившей прическу. Третий паспорт был румынский, на имя Анджелы Сириуцы. Для фото на этот паспорт Дина надула щеки, поджала губы, воспользовалась румянами, изменила цвет волос и обрезала челку.

По паспорту Анджела Сириуца была на 10 лет старше двух остальных. И у Дины действительно получилось изобразить более зрелую женщину.

Зине стало все ясно. С глаз упала пелена. Ей было понятно даже то, почему эта аферистка назвалась не существующим ни в одном паспорте именем Дина. Она просто воспользовалась психологическим приемом и отзеркаливала ее, Зину. Дина — Зина. Чувствуешь доверие к человеку, когда так созвучны имена. Фальшивая Дина втиралась к ней в доверие.

О дружбе Зины со старушкой-библиотекаршей в институте знали все. Поэтому Дина и заинтересовалась Крестовской. Зина вспомнила, как быстро Дина появилась на пороге в тот день, когда Зина вернулась к себе после пыток. Она знала, что Зина была арестована, и пыталась вытянуть информацию. Вспомнила, как интересовалась, что произошло с Маричкой, почему Зина вернулась расстроенной. И наконец, как появление Дины прервало разговор с вахтером Михалычем. Увидев ее, тот мгновенно стушевался и передумал говорить. Возможно, и смерть старушки-библиотекарши была на руках Дины. А про Михалыча и неизвестного старика и думать нечего — ее дело!

Что уж тут говорить о Викторе Барге, работавшем в секретной лаборатории. Он просто попался, как дурак! Подумав об этом, Зина ощутила страшную горечь. Значит, она стала ему неинтересной из-за этой прошмандовки? Из-за шпионки, работавшей на иностранную разведку? На такую он ее променял? Глупость Виктора ранила ее так, словно она была в чем-то повинна. Но раскисать было не время. И Зина решительно отложила паспорта в сторону.

Под паспортами обнаружились документы на иностранном языке. Теперь уже было понятно, что это немецкий, так как на многих из бумаг стояли печати с символикой Третьего рейха. В бумагах Бершадова по Аненербе Зина уже видела такую.

Значит, Дина работала на немцев. Крестовская быстро забрала все эти бумаги, присоединила к ним паспорта и положила в свою сумку. Тщательно закрыла тайник, расправила покрывало на кровати, уничтожила все следы беспорядка. Затем, подумав, забрала и таинственный колокольчик. Мало ли для чего он был нужен. Но он явно был важным, так как лежал в тайнике.

Затем она быстро вышла из комнаты, занавесив шторы, как было. Заперла отмычкой двери.

Улица была залита ослепительным солнечный светом! Прошло меньше часа, но Зине казалось, что минула целая вечность. Она не видела солнца — все закрыла сплошная темная тень.

Очень быстро Зина добежала до своей Соборной площади, поднялась к себе, открыла двери… И застыла. Прямо в ее комнате, развалившись на стуле по самому центру, восседал… Григорий Бершадов, собственной персоной! Он был в штатском, но, как всегда, выглядел аккуратно, элегантно и привлекательно.

— Долго ходишь, — произнес он. — Дверь-то закрой! Ни к чему соседям концерт.

Машинально Зина закрыла дверь и тоже присела к столу, чуть в стороне от Бершадова.

— Как вы… как ты… собственно… — Она вдруг стала заикаться и жутко разозлилась на себя за это.

— Тоже мне сложность, — Бершадов пренебрежительно передернул плечами, — обижаешь прямо! Ну, показывай, что принесла.

— В каком смысле? — не поняла Зина.

— Женская ревность — страшная вещь! Правильно я посвятил тебя в это дело. Сразу кинулась следить за бывшим любовником — и какие результаты! — добродушно улыбался Бершадов. — И что ты в этом Барге нашла? Он же вообще тебя не стоит! Такая женщина — и разменивает себя на ничтожество.

Тут Зина совсем растерялась. «Такая женщина» звучало как комплимент. Но с чего вдруг Бершадову делать ей комплименты? В какую жуткую игру он играл?

— Значит, так, — решительно начала она, не собираясь тянуть кота за хвост. — Дина Мартынова — немецкая шпионка. Ее надо немедленно арестовать! — и выложила на стол перед Бершадовым три паспорта и бумаги на немецком языке.

— Интересно, — он внимательно рассматривал паспорта, — про второй, советский, на Ольгу Кибрик, я не знал. Он новый.

— Ольгой она себя в коммуне называет, — ни к селу ни к городу сказала Зина.

— Да, молодец! — кивнул Бершадов. — А ты не боялась?

— При чем тут это? — рассердилась Зина. — Ее надо немедленно арестовать! Уйдет!

— Уже. Забрали прямо из института, — сказал Бершадов. — Я приказал взять ее в тот самый момент, когда ты пошла к ней в квартиру. Хотел, чтобы обыск ты сама произвела. Но я ее еще не допрашивал. Эта честь предстоит тебе.

— Что? — растерялась Зина, да так сильно, что у нее похолодели руки.

— Разве ты не хочешь поучаствовать в допросе? Никогда не мечтала об этом? Не хочешь увидеть, как она будет страдать? — вкрадчивым тоном пел Бершадов. — Не хочешь увидеть окровавленным и измученным тело, которым так восхищался твой любовник?

— Прекрати! — Зине хотелось закрыть уши руками. — Это чудовищно! Прекрати!

— И не подумаю, — не теряя спокойствия, отозвался Бершадов. — Я решил, что ее допросишь ты.

— Нет. Я не смогу.

— Сможешь. Ты ведь смогла влезть к ней в квартиру. Убить двух человек. Выдержать пытки. Так что все ты сможешь. К тому же есть в твоем характере кое-что… — Бершадов усмехнулся.

— Нет, — Зине было страшно его слушать, но не слушать она уже не могла.

— Отчаянная храбрость. Она у тебя есть. А отчаянная храбрость — это горе в жизни. И тебе придется с этим жить.

Зина молчала. Слова Бершадова давили на нее каменной плитой, но… Почему-то уже не внушали ей отвращение.

— Я забираю бумаги для перевода, должен сам посмотреть. Завтра увидимся, — с этими словами Бершадов встал из-за стола и вышел из комнаты. А Зина все продолжала сидеть и молча смотреть в одну точку.

В этот раз в квартиру на Итальянском бульваре Бершадов пришел раньше нее и спокойно ждал, сидя за столом и перебирая бумаги в планшете.

— Тебе удалось обнаружить очень интересную вещь, — сказал он, — я сам об этом даже не знал.

— Что же? — спросила Зина, подсаживаясь к столу и чувствуя страшную пустоту внутри — Бершадов медленно, но уверенно превращал ее в настоящее чудовище. Больше всего Зина боялась, что станет такой же, как он.

— Отчет об экспедиции Аненербе в Тибет, — ответил он. — Об экспедиции начала 1939 года. Очень интересные материалы. Непонятно только одно — почему она держала их здесь? Она перешла границу через Румынию, это понятно. Но зачем она привезла эти бумаги с собой?

— Может, какая-то связь с книгой, с дневником призрака? — предположила Зина.

— Вообще никакой! Это и странно. Аненербе, их экспедиция в Тибет, — все это вообще не имеет никакого отношения к нашему делу! — В голосе Бершадова послышалось раздражение. Зина уже знала, что таким он становился всегда, когда не мог сразу получить ответ.

— Что они искали в Тибете? — спросила Зина.

— Садись и слушай внимательно, — резко сказал Бершадов, — попробуем разобраться вместе. Сейчас я кратко перескажу тебе содержание документов.

Еще в 1926 году в Мюнхене и Берлине появились колонии тибетцев, и было учреждено Тибетское общество. Оккультист Карл Хаусхофер был в нем частым гостем. Одну из легенд, особенно заинтересовавших его, он услышал именно там.

По легенде, после катастрофы учителя высокой цивилизации, обладатели знания, поселились в огромной системе пещер под Гималаями. В сердце этих пещер они разделились на два пути: правой и левой руки.

Первый путь назвал свой центр Агартхи (Скрытое место добра). И никогда не вмешивался в мирские дела. А второй основал Шамбалу — центр могущества, способный управлять стихиями и людскими массами. И по легенде, маги — воители Земли могут заключить договор с Шамбалой, принеся клятвы и жертвы.

Хаусхофер, а впоследствии и Гитлер хотели не просто заключить союз с тайными повелителями мира, но и пользоваться их советами при решении стратегических вопросов. Для этого было решено организовать экспедицию в Тибет. Это было поручено офицеру СС Эрнсту Шефферу.

Шеффер работал над организацией чисто немецкой экспедиции. 10 сентября 1938 года Гиммлер пригласил к себе ее участников. О чем они совещались, осталось глубокой тайной. Ни записей, ни протоколов не велось.

В конце 1938 года экспедиция в полном составе прибыла в Калькутту. Здесь Шеффер получил дополнительное финансирование от американцев. Интересно то, что в Калькутте число участников экспедиции увеличилось с 5 до 12. Имена новых участников сохранялись в глубокой тайне и были никому не известны. Все участники экспедиции оформлялись не через Аненербе, а через отдел гестапо, который заведовал странами Севера, Запада, Юга и Востока. Все люди, проходящие через этот отдел, были профессиональными агентами разведки.

В начале 1939 года экспедиция добралась до Лхасы, где была встречена с распростертыми объятиями тибетскими властями. Шеффер организовал так называемую «Встречу Западной и Восточной свастики». Регент Тибета даже написал Гитлеру письмо.

«Глубокоуважаемый король Гитлер, правитель Германии, господствующий над обширными странами. Да пребудут с вами здоровье, радость покоя и добродетели! Сейчас вы трудитесь над созданием обширного государства на расовой основе. Поэтому прибывший ныне руководитель немецкой экспедиции сахиб Шеффер не имел ни малейших трудностей в пути по Тибету, ни в осуществлении своей цели установления личных дружественных отношений. Более того, мы надеемся на дальнейшее расширение дружественных отношений между нашими правительствами. Примите, Ваша светлость, король Гитлер, наши заверения в дальнейшей дружбе в соответствии со словами, сказанными Вашей стороной. Это я подтверждаю вам! Написано 18 числа первого тибетского месяца года Земляного зайца, 1939 года».

Глава 25

Гитлеру были посланы подарки: серебряная чашечка с крышкой, украшенная драгоценными камнями, собака особой тибетской породы терьеров, шелковый платок и тибетские колокола-чаши.

Официально деятельность экспедиции включала в себя изучение климата, географии и культуры Тибета. Вместе с тем сотрудниками Шеффера осуществлялись исследования в области расологии и евгеники. В частности, краниологические и антропометрические измерения среди тибетцев для доказательства их принадлежности к древним арийцам.

Представители экспедиции посетили древние священные города Лхасу и Шигадзе, где получили полное собрание буддийского религиозного свода Канжур, образцы мандал и другие древние тексты. Был установлен радиомост Лхаса — Берлин.

4 августа 1939 года экспедиция через Багдад вернулась в Германию. Шеффер и его сотрудники были встречены как национальные герои. Гиммлер вручил Шефферу кольцо «Мертвая голова» и почетный кинжал СС.

Успех был очевидным, хотя Шамбалу так и не удалось обнаружить. Более того — Шеффер в некоторых документах открыто признавался в том, что не верил в ее существование. Очевидно, поиск Шамбалы был прикрытием, и у экспедиции существовала совсем другая цель. Какая? Это было покрыто глубокой тайной.

Однако почти сразу после возвращения Шеффера Гиммлер дал ему новое задание: отправить в Лхасу группу из 30 эсэсовцев. Якобы они должны были передать оружие тибетским повстанцам, которые собирались атаковать блокпосты англичан. Но все понимали, что это неправда.

Между Гиммлером и Шеффером состоялся тайный разговор, содержание которого не знал никто из окружающих. Однако просочились слухи, что Шеффер показывал Гиммлеру какие-то документы.

Также, по свидетельству очевидцев, Шеффер привез из Тибета изображение «железного человека». Это была тяжелая, почти тридцатикилограммовая статуя буддийского божества Вайшравана со свастикой на груди. Она была выточена в XIX веке из куска метеорита Чинге. Скульптуру сразу отправили в спецхранилище, где находились различные артефакты.

«Железный человек» считался одним из главных ключей ко входу в Агартху, повелителем света и слуха. Было поверье, что избранным «железный человек» позволяет услышать особые голоса высших духов.

По легенде, скульптуру со свастикой требовалось установить возле подножия одной из буддийских гор. Расстелить под ней древнюю карту — манускрипт и повесить на грудь священные колокольчики. Как только колокольчики начнут звенеть, из груди статуи вырвется луч света и укажет, куда надо идти. А уже в указанном месте статуя Вайшравана откроет портал в мифическую страну.

Однако у легенды было и продолжение: тибетцы свято верили в то, что в Агартху можно войти, но нельзя вернуться. Для простых смертных это билет в один конец. И даже тот, кто затевает такие поиски, все равно обречен на смерть…

Зина выслушала этот рассказ в полном молчании. Замолчал и Бершадов.

— Что же все-таки искали немцы в Тибете на самом деле? — наконец не выдержала она тишины, которая наступила в комнате.

— Никто этого не знает, — вздохнул Григорий. — Ясно, что поиск мифической Шамбалы, это, так сказать, была лапша, которую немцы повесили на уши агентам иностранных разведок по всему миру. А все настоящие документы, связанные с экспедицией Шеффера, очень строго засекречены. Никто не может их достать.

— Но цель была… — продолжала Зина думать вслух, — и цель, явно связанная с подготовкой к войне.

— К большой войне, — нахмурился Бершадов, — на территории Европы. Только с этим. Потому и активизировались немецкие агенты в нашей стране.

— Странно, что в легенде фигурировали колокола, — нахмурилась Зина. — Я вообще не понимаю почему. И колокольчик был в квартире этой шпионки… Ты выяснил, что это, зачем?

— Выяснил, — кивнул Бершадов. — Колокола очень важны в Тибете. Они — неотъемлемая часть тибетских ритуалов, без них не обходится ни один храм.

— Смотри-ка, — Зина сразу уловила параллель, — совсем как у нас… в православии! В смысле у славян.

— Да. В религиозных ритуалах Тибета колокола играют важную роль. В Тибете они не подвешиваются и не крепятся на ручке. Звук рождается от вибрации стенок чаши и ее края. Но есть интересная особенность: этот звук равен по свойствам звуку наших церковных колоколов. В Азии такой звук — часть религиозных традиций бон и тантрического буддизма. Основное производство таких колоколов находится в Тибете, в Гималаях. Их так и называют — тибетские поющие чаши.

— Из чего же их делают? — Зина смотрела на Бершадова во все глаза.

— Традиционно они делались из сплава пяти металлов, известного как панчалоха и имеющего для Тибета сакральное значение. Основой была медь с добавлением олова, цинка, железа и других металлов — чаще всего золота, серебра или никеля. Фактически получалась литая бронза или латунь, облагороженная драгоценным металлом.

— Прямо ювелирная работа, — усмехнулась Крестовская.

— Да, — кивнул Бершадов, — в нашей секретной лаборатории тоже изучают сплавы разных металлов.

— Виктор Барг… — вырвалось вдруг у Зины.

— Именно, — Григорий бросил на нее злой взгляд, — это было частью его работы. Он и сказал мне, что чаще всего колокола делают из нестандартных сплавов, в которых используется от трех до двенадцати компонентов различных металлов. И каждый металл позволяет колоколам звучать на своей волне — одновременно звучат несколько гармонических обертонов.

Зина уже почти не слушала. Упоминание о Викторе снова выбило ее из колеи и она стала пропускать рассказ Бершадова мимо ушей. А он продолжал:

— Техника изготовления тибетских поющих колоколов считается утерянной. Но есть один момент. Процесс старения облагораживает звук, делает его более теплым и мягким. Поэтому и в Тибете, и в православных колоколах чем старше колокол, тем он ценней. Ценность им придает не только возраст, но и некие мистические качества.

— Все это за пределами нашего понимания, — вздохнула Зина, — зачем же эта… хранила у себя бумаги об экспедиции в Тибет?

— Об этом тебе и предстоит спросить! — усмехнулся Бершадов. — Если не растеряешься и не забудешь…

— Нет! — Зина вскочила и нервно заходила по комнате. — Нет, мы же договаривались об этом! Я не пойду в тюрьму! Мы же говорили: ни допросов, ни убивать людей.

— Но ты уже убила двоих, — спокойно снова напомнил ей Бершадов, — а в тюрьму ты не пойдешь. Ее привезут на одну из тайных квартир. А стенографировать допрос буду я сам.

Машина остановилась возле самых ворот дома на Слободке. С глаз Зина сняли повязку. Это было условием Бершадова — она должна была позволить завязать себе глаза, чтобы не видеть, куда ее везут. Ей было мучительно страшно, у нее тряслись руки. Но дороги назад не было. Как бы Крестовская не хотела, она уже ничего не могла изменить. Оставалось с этим смириться.

В комнате за столом, отодвинутым к стене, сидел Бершадов, на столе перед ним лежал толстый блокнот. Стул поставили посередине комнаты. Теперь это полностью напоминало кабинет для допросов. Никогда еще комната на Слободке не казалась Зине такой мерзкой. И никогда еще не казалась Зине более мерзкой ее собственная жизнь.

Скрипнула дверь. В комнату втолкнули Дину — во всяком случае, Зина называла ее про себя этим именем. На ней была лишь разорванная комбинация, ноги были босы. Увидев ее, Зина едва сдержала крик.

Комбинация была насквозь пропитана кровью, а все тело представляло собой сплошную кровавую рану. Ее били, и били со звериной, чудовищной яростью. Волосы были клочьями вырваны из головы и запеклись от крови. Один глаз затек из-за огромного, фиолетово-бордового синяка и не открывался, другой был налит кровью. Зина с ужасом увидела, что на пальцах Дины не было ногтей…

Дина пошатнулась и упала бы, если б не Крестовская, которая подскочила и посадила ее на стул. От несчастной исходил страшный кисловатый запах запекшейся крови.

Несмотря на то что Зина помогла ей, Дина с брезгливостью отмахнулась от нее и процедила какое-то немецкое ругательство. Затем с ненавистью бросила по-русски: — Не прикасайся ко мне.

Зина отошла в сторону. Она знала, что в застенках НКВД шпионке придется несладко, но то, что она видела сейчас… Все в ее душе перевернулось. Крестовская прекрасно понимала, что больше никогда не будет прежней. Она уже не сможет жить так, как жила раньше. Никогда. Только теперь она видела воочию последствия той игры, в которую ввязалась не по своей воле. Теперь она видела, как это — допрос, как калечить, уничтожать человека… Это что-то сломало в ее душе.

Как странно, вдруг подумалось ей. Она ненавидела эту женщину, желала ей смерти. Но после того, как увидела, что с ней сделали… Что-то в душе ее лопнуло, трансформировалось, исчезло. Пытали ту, которую она ненавидела. А умерла почему-то она, Зина…

— Как тебя зовут? — спросила Крестовская, просто чтобы что-то произнести. Молчать и смотреть на все это было невыносимо.

— Ее зовут Карола фон Цвайнтер, — неожиданно подал голос Бершадов, — специалист СС по Восточной Европе. С детства изучала русский, так как ее папаша, друг детства одного перца из верхушки рейха, как иностранный инженер был приглашен в СССР. Они и жила в Москве с отцом. Но с детства воспитывалась в ненависти к нам.

Раздался странный звук. Зина сначала не поняла, что это. Затем с удивлением увидела, что женщина запрокинула голову. И поняла, что немка… смеется.

— Что смотришь, сука? — неожиданно ясно и четко произнесла ее бывшая подруга Дина. — Думаешь, я из-за дружбы за тобой бегала, подстилка ты дешевая? Думаешь, мне твой мужик нужен был… Рада… Вот правда рада. Жаль только… — и тут из нее полились грязные ругательства.

— Видишь, как замечательно фрау владеет русским матом! — засмеялся Бершадов. — От коренной одесситки и не отличишь.

— Где книга? — спросила Зина, не собираясь продолжать бессмысленный разговор.

— У меня ее нет. Хотя жаль, — шпионка оборвала смех.

— Ты убила библиотекаршу? — продолжала Крестовская, решив придерживаться хронологического порядка.

— Да, мои люди, — хмыкнула немка, — был у меня помощник… Друг и связной агент.

— Муж Марички Корнийчук, — перебив ее, пояснил Бершадов.

— Старуха обнаружила в библиотеке редкую рукопись и решила посоветоваться. Проконсультироваться в научной библиотеке. И попала к Марии. Ну, пришлось убрать…

— А человек в аудитории? Он кто? — Зина продолжала.

— Один из тех, кто пытался спрятать книгу. Есть те, кто ее прячет. Мне удалось выйти на его след. Я заманила его ночью в институт, сделала укол. И только один урод вспомнил, что я была последней, кто выходил из института поздно вечером. И что я заходила в его каморку подлить снотворное в водку, тоже догадался. И что потом я влезла в институт через окно и открыла дверь…

— Как ты убила старика? — уточнила Крестовская.

— Я же сказала. Инъекция. Укол сделала. В лаборатории твоего бывшего мужика стащила образец. Ты даже не представляешь, как он глуп. Я из него веревки вила. А он ни о чем не подозревал.

— А Михалыч?

— Вахтер? Мой человек его повесил. Я обманула его, кое-что пообещала, и он ушел с вахты домой той ночью. Мой человек пошел за ним. Один укол — и он повесился.

— Почему на теле библиотекарши и неизвестного человека были веревки?

— Это связано с содержанием книги.

— Как именно, что за содержание? О чем книга?

— Я не знаю. Мне сверху велели так сделать. Выслали четкий приказ.

— Это ее начальство со мной играет, — снова перебил Бершадов, — у нас что-то вроде тайной шахматной партии.

— И он выигрывает, а ты… — мат снова полился из разбитых губ немки.

— Кто устроил пожар в квартире Артема? — продолжала Зина.

— Мой человек, чтобы забрать листок из твоей сумки. Мы хотели и Артема убрать, но в квартире его не было. Сбежал. Как мы выяснили, он сбежал еще до того, как мы убрали этого вахтера, Михалыча.

— Ты знаешь имя старика, которого ты убила в аудитории?

— Понятия не имею! Зачем оно мне?

— Но как же ты знаешь, что убила того человека? — не поняла Зина.

— Книга была в селе Роксоланы у бывшего монаха, — пояснила немка, — мы следили за домом. Он приехал, забрал у него книгу и увез с собой. Я обманом вынудила его прийти ночью в институт и принести книгу. Он пришел. Я убила и забрала книгу.

— Каким обманом?

— Сказала, что помогу перепрятать, вывезти из страны. Он поверил.

— Ты забрала книгу и дальше куда ее отнесла?

— К Марии в библиотеку. Она должна была ее прятать, а потом отдать. Она и отдала нашему человеку.

— Значит, книга уже в Германии? — нахмурилась Зина.

— Нет, к сожалению. У нашего человека, который должен был книгу передать через границу, ее выкрали.

— Кто выкрал?

— Я не знаю. И не знаю, где книга находится сейчас.

— Она врет, — вмешался Бершадов, — прекрасно знает. Думаю, мы теряем время на болтовню. Тут нужны другие меры, — и решительно поднялся из-за стола.

— Нет! — Зина выросла перед ним, сама не понимая, что делает. — Не трогайте ее! Не здесь! Не при мне!

— Ты напоминаешь мне любителя жареной говядины, который и часа не может перенести на бойне! — жестко усмехнулся Бершадов. — Не хочешь видеть кровь?

— Не хочу, — почти кричала Зина, — посмотри, что с ней сделали! Она женщина! Так нельзя!

— Она немецкая шпионка, приехала в нашу страну и убивала наших людей. А для тебя лично — спала с твоим любовником, по которому ты до сих пор сохнешь!

— Это не важно! — Зине хотелось кричать.

— Хорошо. Пусть так, — Бершадов порылся в кармане и вытащил оттуда ампулу без надписи и шприц, — тогда вот это. Сыворотка правды. Колешь своей рукой. Она говорит, что знает, и больше никто ее до расстрела и пальцем не тронет. Это я тебе обещаю.

— До расстрела? — отшатнулась Зина.

— А ты думала, ее в санаторий, на усиленное питание? Она сама прекрасно знала, что ее ждет. Надеюсь, ты не собираешься ее спасать?

Дрожащими руками Зина взяла ампулу, раздавила кончик в пальцах, наполнила шприц.

— Прости меня, — подошла совсем близко.

— Будь ты проклята, сука, — раздалось в ответ.

Зина оттянула кожу предплечья и решительно всадила иглу. Ровно через минуту после укола на губах женщины выступила пена, глаза закатились, и она упала на пол в жутких судорогах… Тело извивалось, из горла вырывался хриплый рык.

— Что это? — закричала Зина, роняя шприц на пол.

— Состав недоработан, вначале всегда испытывают жуткие муки, — ухмыльнулся Бершадов. — Но ничего, скоро пройдет.

— Где книга? — он подошел вплотную к извивающемуся на бетонном полу телу. — У кого? Говори!

— Я не знаю. Ее потеряли. Я не знаю… — Женщина вдруг затихла.

Зина бросилась к ней. Глаза Дины закатились, тело выгнулось в дугу и вдруг застыло. Она была мертва. На бетонном полу лежал труп.

— Это убило ее! — закричала Зина, отшатываясь к стене. — Ты знал…

— Ну разумеется, знал, — последовал холодный ответ. — Разве ты не помнишь, что я говорил тебе про расстрел? Тело было ослаблено пытками, а дозу специально подобрали большую. Потому я и хотел, чтобы укол сделала ты.

Зина вжалась в стену, ей не хватало воздуха. Так и сползла вниз, погружаясь в спасительную темноту.

Очнулась она в своей комнате, лежа в кровати. Рядом с ней на стуле сидел Бершадов.

— Такая мягкотелость — позор! — сурово сказал он. — Когда ты приучишься к главному правилу чекиста — никакой жалости к врагам! Просто позорище.

— Не трогай его… — из глаз Зины хлынули слезы, — со мной делай все, что угодно… Но только не трогай его… Меня убей…

— Как мерзко, — лицо Бершадова было бесстрастным, — я и не думал даже. Этот твой Барг еще нам пригодится, такое он слабохарактерное, инфантильное ничтожество. А вот ты…

— Меня убей, — из глаз Зины все катились и катились слезы, она понимала, что это истерика, но ничего не могла с собой сделать, — убей…

— Я подумаю, — серьезно отозвался Бершадов и пошел к двери. В дверях обернулся: — Ты хоть понимаешь, что это тупик?

Зина приходила в себя два дня, и все это время ее мучило страшное слово, сказанное Бершадовым. Тупик — для кого? Для истории, лично для нее?

И только к концу второго дня озарение пришло, как посыл свыше. Как могла исчезнуть книга из библиотеки, пока в кабинете Марички сидела она, Зина? Ответ пришел яркой вспышкой! Женщина из общества по защите слепых!

Единственный человек, который заходил в кабинет. Она хамила, но это могло быть игрой. И Маричка собиралась отдать ей книги! Мгновение — и Зина уже мчалась в библиотеку за адресом.

Общество по защите слепых находилось на Пересыпи и представляло собой нечто вроде приюта, дома инвалидов. В нем жили слепые люди, там же они делали скромные поделки.

Зину встретила приятная женщина лет тридцати.

— Простите, — растерялась Крестовская, — но я видела другую заведующую.

— Да, я временно исполняю обязанности, — печально сказала женщина. — Прежняя заведующая умерла, и меня назначили только неделю назад.

— Умерла? — отшатнулась Зина.

— Да. Нас пытались ограбить. Вломились в ее кабинет ночью и ударили тяжелым предметом по голове.

— И что забрали?

— В том-то и дело, что ничего! Не смогли взломать сейф.

— Как это — вломились ограбить и не смогли открыть сейф? — не поняла Зина.

— В милиции подозревают, что это сделал один из наших постояльцев, бывший монах.

— Бывший монах? — переспросила Крестовская.

— Да. Свято-Успенского патриаршего мужского монастыря, здесь, в Одессе. Он был на 16 станции Большого Фонтана. Сейчас монастырь закрыт. Монах инвалид, и его отправили к нам. А вы, собственно, по какому вопросу?

— Да так, ради книг из библиотеки, хотела уточнить. Я еще к вам зайду, — Зина наплела еще какую-то чушь и сбежала. Женщина подозрительно смотрела ей вслед.

Матвеев не поверил своим глазам, когда на пороге кабинета увидел Зину. Она, не дав ему опомниться, буквально вывалила на него все об убийстве заведующей из приюта для слепых.

— Есть портрет этого бывшего монаха, фото, он в розыске? — Крестовская буквально хватала Кирилла за горло. Тот пошел искать. Отсутствовал долго. Все это время Зина буквально не находила себе места. Наконец Матвеев вернулся, держа в руках бумажный листок.

— Вот портрет. Наш художник нарисовал.

Это был карандашный набросок, но выполненный четко и достаточно хорошо. Зина ждала нечто подобное, но все равно, увидеть это воочию было страшно. На нее смотрело лицо слепого, того самого, что караулил ее под домом и пытался предостеречь. Теперь Зина знала, что этот слепой — бывший монах.

Глава 26

Монастырь… Времени на сон больше не было. Рассвет. Раннее утро. Путь в институт. Монастырь… Это слово преследовало Зину, было выжжено каленым железом в мозгу. Слепой монах. Федька-сектант. Пропавший Артем, изготавливающий колокола…

Раннее утро застало ее в библиотеке института. Быстро отыскав нужную книгу, она тихонько уселась в уголке, тоскуя о старушке-библиотекарше, чья душа незримо витала под высокими сводами. Зина знала, что душа ее всегда будет здесь. Так было справедливо: эта история началась с книг, и закончиться должна была тоже книгами.

— Какого черта ты приперлась в такую рань? Делать, шо ли, нехрен? — Злобный, скрипучий голос раздался совсем рядом, вынудил Зину оторваться от книги. На нее смотрела новая заведующая библиотеки. Крестовская не выдержала: резко встав — так, что даже стул упал на пол, — толкнула ее к стене, взяла за горло.

— Молчать! Знаю, что книжки тайком продаешь. А кто я, ты знаешь? Вякнешь мне еще раз, и… Знаешь, что с тобой будет?

— Я… Я… ничего… пусти… — прохрипела заведующая, растеряв весь свой боевой задор.

— Пошла вон! И помни — я слежу за тобой.

Заведующая унеслась со скоростью, неожиданной для ее веса и возраста. Зина вернулась к книге.

История возникновения монастыря была связана с трагической легендой о помещике Александре Теутуле. Однажды вечером на скале в его имении разожгли большой костер. Небольшое греческое судно пошло на огонь и разбилось о рифы. Почти все моряки погибли. После этого Александр Теутул, тяжело раскаиваясь в трагедии, в 1813 году решил передать свое имение на Фонтане, два участка по 25 десятин, церкви. Вскоре на месте имения появился монастырь во имя Успения Пресвятой Богородицы и маяк.

В 1814 году митрополит Гавриил с разрешения Святейшего синода основал архиерейское подворье. Монастырь появился в 1824 году. 1 июня 1824 года он был утвержден в разряде второклассных.

Вначале был устроен небольшой деревянный храм, а позже, в 1825 году, на его месте воздвигли каменный двухпрестольный собор.

В 1922 году монастырское имущество, все ценности и святыни были полностью конфискованы государством. Монастырь был закрыт, монахи разогнаны.

Однако на месте монастыря тайком остались жить обновленцы. Они появились как раз в 1922 году. Обновленчество — это было движение в православии, возникшее официально после Февральской революции 1917 года. Обновленцы были лояльны к новой власти, передали большевикам часть реликвий. Они заявляли о полной поддержке нового режима и проводимых преобразований. С 1922-го по 1926 год они были единственной церковью, официально признаваемой властями.

В 1936 году была взорвана главная святыня монастыря — храм в честь Успения Пресвятой Богородицы. Официально монастырь все-таки прекратил свое существование.

Зина стояла возле дощатых ворот. К ее удивлению, они были открыты. Крестовская толкнула вросшую в землю калитку и вошла на подворье монастыря. В глаза ей сразу бросилось царящее здесь запустение. Она медленно пошла по двору. Впереди виднелись руины, почерневшие от снега и дождей. Там гнездилось воронье. Было удивительно тихо. Напротив руин виднелся целый двухэтажный каменный корпус.

— Не велено бродить здесь, гражданочка, — откуда-то сбоку появился сгорбленный старик в рубахе, по-крестьянски перевязанной веревкой, — закрыто. Ходить не велено.

— Вы сторож? Здесь никого нет? — спросила Зина.

— А кому тут быть, окромя воронья. Днем я тут сторожу, а вечером ворота запирают. Ничего в господнем месте уже нет.

— В святом месте? — чуть поправила его Зина. — Чем же оно свято?

— Э, не понимаешь ты, гражданочка. Ты лучше домой ступай. От греха подальше.

Крестовская всматривалась в морщинистое лицо старика, похожее на печеное яблоко, и вдруг решилась. Это было вдохновением, озарением свыше!

— Меня Федор прислал, — тихо сказала она, — к Артему. Да пожертвование велел тебе передать. Вот.

Старик отшатнулся, но при виде денег, протянутых Зиной, подался назад.

— Прошу тебя… — тихо сказала она, — не будет ему от меня вреда. Но мне это очень важно.

— Что ж… Если врешь мне, страшный грех берешь на свою душу. Накажет тебя Господь.

— Нет греха, Христом Богом клянусь, — твердо сказала Зина.

Тяжело вздохнув, старик повел ее к каменному корпусу. Крестовская молча следовала за ним. В небольшой комнатушке сидел пожилой мужчина с длинной бородой. На столе перед ним возвышался небольшой медный колокол. Вооружившись инструментами, мужчина наносил на колокол резьбу. Время от времени раздавался мелодичный звон, пронизывающий всю душу.

— Чем обязан? — увидев Зину, он прервал работу и нахмурился. Старик поспешил ретироваться.

— Здравствуйте, Артем. Я услышала о вас от Федора и хотела с вами поговорить.

— Я знаю, кто вы. Федор предупредил. Прикинулись другим человеком, и расспрашивали. Уходите. Я ничего вам не скажу.

— Я помогу спасти вашего друга и книгу, — твердо сказала Зина. — Я знаю, что вы прячете его здесь. Слепого.

— Зачем вам это? — усмехнулся Артем.

— Я не знаю. Не хочу больше смертей. Я не знаю, что в книге, но из-за нее гибнут люди. Я понимаю, есть кто-то, кто охраняет эту книгу, так?

— Так, — сказал Артем, пристально глядя на нее, — но почему я должен вам верить?

— Я пришла одна. И я не причиню вам вред. Я даже не спрошу, где находится книга. И дам денег на отъезд вашего друга. Вы ведь собрались переправить его из страны. Я знаю о двух книгах — о фальшивке и о настоящей. Фальшивку слепой забрал у немцев, когда убил ту женщину, заведующую в приюте. А настоящая… Она всегда была здесь, правда? Поэтому Федор вас здесь и спрятал. Чтобы вы не навели на след настоящей книги. И если бы я лгала вам, я не пришла бы сюда одна.

— Вы работаете на чекистов.

— Не по своей воле. Я такая же жертва, такая же заложница, как и все в этом монастыре. Именно поэтому я хочу вам помочь.

— Мой друг, Михалыч, знал, что вы хороший человек. Он узнал одного из наших братьев в старике, погибшем в институте, потому что часто приходил ко мне сюда.

— Убитый был бывшим монахом? — ахнула Зина.

— Как и слепой, и я сам. Михалыч бывал здесь и все знал о книге. И он увидел убийцу старика. Поэтому его убили.

— Как большевики узнали о книге? — Зина действительно не понимала этого.

— Переплетную рукопись в Одессу привез новый священник из Киева. Он учился в Киево-Могилянской академии и забрал эту книгу с собой. Он хотел провести эксперимент — спасать с помощью рукописи старого монаха заблудшие души. А большевики узнали о книге из старого полицейского архива, где фигурировала странная книга из монастыря, ставшая источником галлюцинаций, иллюзий. Так человеку, который увидел ее здесь, в монастыре, казалось, что книга не горит в огне. Конечно, это было галлюцинацией. На самом деле с ним произошло нечто другое. Но иллюзию он описал красочно в своем дневнике. Его записи попали в полицейский архив.

— Я не понимаю. Можно подробнее? — нахмурилась Зина.

— Вы знаете историю о том, как попали эти земли в ведение монастыря? Их передал молдавский помещик Александр Теутул. По легенде, его снедали угрызения совести. Но мало кто знал, что был наследник. У Александра был родной племянник, Стефан Теутул, или Теутулов, который тоже претендовал на эти земли. В 1827 году, когда монастырь был уже построен и функционировал, он прибыл тайком из Румынии, чтобы начать серьезный процесс. На ночь он попал в монастырь и там стал свидетелем того, как один из монахов-хранителей молился над этой книгой. Более того — ритуал, проводимый монахом, стал причиной очень сильных галлюцинаций. Стефан раскопал историю о чудотворце священнике, который творил чудеса с помощью таинственной книги, и понял, что книга стоит дороже земель монастыря. Он начал охотиться за ней. Но пропал без вести.

— Его убили хранители книги, — догадалась Зина.

— Да, его убили хранители книги, чтобы не предавать всю историю огласке. Но Стефан Теутулов оставил записи, которые и попали в полицейский архив. Следователь оказался уж больно дотошным. В 1922 году, когда большевики заняли монастырь, они услышали историю пропавшего наследника — бандита Стефана — и подняли полицейские архивы. С тех пор книгой очень сильно интересуются те, кто мечтает о господстве над миром.

— Немцы… — поняла Зина.

— И большевики, — в тон ей добавил Артем.

— Но что в ней? Это можно хоть как-то узнать? — в сердцах выкрикнула Крестовская.

— Нет, — спокойно ответил Артем, — этого я не скажу. Никогда.

— Хорошо. И не нужно, — неожиданно согласилась Зина. — Монастырь закрыт. Зачем здесь колокола, у вас? Почему вы работаете над колоколом?

— Потому, что колокола живые, — просто ответил Артем.

— Расскажите мне о них, — попросила Зина, в тот самый момент, когда из ее памяти выплыла фраза, сказанная Бершадовым: «Техника изготовления тибетских поющих чаш считается утерянной». Утерянной… Тибетские колокола…

Артем, совершенно сбитый неожиданным поворотом в разговоре, начал говорить. Зина старалась не упустить ни одного слова. И с ее глаз медленно, слой за слоем, исчезала закрывающая их пелена.

…Изготовление и применение колоколов относилось к глубокой древности. Когда колокола стали использовать при христианском богослужении — в точности неизвестно. В Риме, во времена гонений на первых христиан, колоколов еще не существовало, они появились значительно позже. Есть версия, что колокола были привезены из Китая и Тибета.

Исторические источники упоминали о колоколах в христианстве лишь с VIII века. Однако уже во времена Карла Великого колокола в церквях были широко распространены. Изготовляли их из сплава разных металлов, чтобы получались различные звуки.

В XVII–XVIII веках колокола стали важной частью богослужения в православии и получили свое распространение больше, чем в Европе. И сразу же стали магическим предметом. Так, люди были убеждены, что звук колокола прогоняет вредоносные болезни, прекращает громы, молнии. А главное — звук колоколов умел управлять толпой, внушая верующим чувство смирения, благочестия. Слыша звук колокола, собирающий на молитву, люди становились благостными и покорными, послушными. Усмирялись бунтарские страсти. Благодатный звон имел еще одно абсолютно необъяснимое свойство: он распространялся в воздухе крестообразно, то есть звуковые волны расходились крестом на все четыре стороны. Именно поэтому во времена тяжелых бедствий колокола звонили беспрерывно.

Сам колокол представлял собой чашу, из которой лились звуки, очень сильно воздействующие на людей. Звоны менялись в зависимости от характера служб. Одни — в праздник, другие — в будни, особые звоны были к заупокойным службам.

После революции 1917 года колокольный звон посчитали вредным, и в 1930-е годы все колокола окончательно замолчали. Все церковные здания и колокола перешли в распоряжение местных советов согласно инструкции «О ликвидации церковного имущества». Наиболее ценные колокола продавались за границу. Другую их часть переплавили для технических нужд — к примеру, из них изготавливали котлы для столовых.

В 1933 году на секретном заседании ВЦИК был установлен план по заготовке колокольной бронзы. Каждая республика и область получала ежеквартальную разверстку на ее заготовку.

Однако совершенно неожиданно в 1938 году этот план был прекращен — колокола без всяких объяснений оставили в покое. Ходили слухи, что так произошло по личному секретному распоряжению Сталина.

Что бы там ни считали большевики, но в народе было доподлинно известно, что колокола являются предметом не только древним, но и магическим. Их свойства было очень сложно объяснить. Так, было множество свидетельств, что колокольный звон обладает очень мощной энергией. А звон способен излечить.

Колокольный звон помогал при лечении многих заболеваний, вызванных тяжелыми инфекциями, к примеру, тифа, гриппа, желтухи, язвы. Звук колокола мог быть анестезией, уменьшая боли после операции, уменьшал нервозность, навязчивые страхи и беспричинное беспокойство, усмирял буйных душевнобольных…

Свойства звона колокола также зависели от материала, из которого он изготавливался. Серебряные колокольчики несли дух невинности и чистоты; медные — очищали пространство от всего лишнего; бронзовые — обладали приземленной энергией, их звон возвращал мечтателей на землю и заставлял реализовывать свои задумки; латунные — помогали стеснительным и замкнутым, глиняные служили охранниками жилища; хрустальные привлекали радость.

Колокол повсеместно почитали как могущественный талисман. Он символизировал ход времени. Его звон знаменовал добрые события, такие, как свадьба или победа. Также он мог быть символом предупреждения об опасности и знаком смерти, так как звонил на похоронах.

Работа над колоколом считалась делом сложным. Чуть что — и колокол получался с неверным, дребезжащим звоном.

Тот, кто занимался литьем колоколов, почитал свою работу на уровне колдовства и придумывал всевозможные ритуалы и обычаи, без которых колокол не мог получиться таким, как его задумывали.

А еще люди верили, что колокольный звон вынуждает раскаиваться клятвопреступников. Если во время какого-нибудь разговора звонил колокол, все сказанное в это время считалось непреложной истиной. По поверью, колокольный звон останавливал вора, убегающего с места преступления, и вынуждал его вернуться назад.

Также считалось, что звон имеет самое тесное отношение к урожаю. Если кому-то удавалось взойти на колокольню и позвонить, значит, у того будет хороший урожай. В колокола звонили во время грозы. Чтобы отвести гром и молнию, звонили беспрерывно. А в различных уголках Европы звонили в колокола во время града, стараясь защитить посевы.

Как уже упоминалось, в церковные колокола всегда звонили во времена эпидемий. С появлением чумы в XVI и XVII веке в колокола звонили медленно и размеренно. А когда количество жертв было слишком большим — часто и с перезвонами. Это делалось по предписанию тогдашних врачей, которые полагали, что громкий звук разгоняет тяжелый, зараженный воздух, считавшийся одной из причин болезни.

Под звон колоколов люди умывались у источников, чтобы быть здоровыми. Болезни в магических заговорах всегда отправлялись туда, где не звонит колокол.

Тесную связь колокольный звон имел и в народных верованиях с умершими. Люди верили, что как только в полночь ударят в колокол, мертвецы встают из своих могил и идут пить на реку.

Ночью колокольни считались местом, где находили прибежище разные духи, исчезающие с первым криком петуха. И если в полночь смельчак забирался туда, то мог увидеть колокольного духа, сидящего в углу в белом колпаке. Если бы кто сорвал с него колпак, то обрек бы себя маяться всю жизнь: каждую ночь колокольный мертвец станет ходить под окнами, прося надеть колпак, а наденешь — тут же и придушит.

Считалось, что колокол — существо одушевленное. Многие колокола живут и мыслят. В присутствии святого или когда совершается жуткое преступление, колокола могут звонить сами собой.

Во времена мореплавания корабельный колокол считался воплощением души судна. Моряки верили, что он звонит сам по себе в тот момент, когда тонет потерпевший крушение корабль.

Странный гул колокола, когда до него никто не дотрагивался, считался верным знаком того, что до конца недели в приходе кто-то умрет. Самоубийцам и людям, умершим без отпущения грехов и покаяния, колокольный звон заменял церковный обряд.

Важное значение в мистических ритуалах уделялось и веревке, на которой висел колокол. Считалось, что если отрезать кусок ее, заплести на ней четное количество узлов, то колдун может навести порчу на того человека, под порог которого положат кусок этой веревки.

Колокольный звон изучали и ученые. Так, было доказано, что колокол излучает огромное количество резонансной ультразвуковой радиации, которая духовно и физически очищает пространство.

Каждый человек имеет скелет, который представляет собой особым образом настроенную антенну. Причем мужской скелет звучит в тональности «до-диез», а женский «соль-бемоль». И если колокол настроить в этих тональностях, то человек получает заряд радости и счастья, который он называет Божьей благодатью.

Кроме того, есть набор определенных звуков, образующих так называемый доминантсептаккорд. Если настроить на него колокол, то звук начинает питать человека так, что потребность в еде просто отпадает или ее требуется очень мало. Также при этом резонансе у человека очень сильно повышается внушаемость.

Ученые доказали то, что звуковой диапазон действительно также способен убивать вирусы. Интересно то, что каждый вид вируса погибает только в определенном звуковом диапазоне.

Этот необычный рассказ увлек Зину, она слушала его с воодушевлением.

— Вы считаете это правдой? — спросила она, когда Артем наконец устал и закончил говорить.

— Да. Колокол — одно из самых таинственных и мистических предметов в мире. Многие отдали бы несметные сокровища, чтобы овладеть тайнами колоколов.

— Тайнами колоколов здесь, в православной стране, где колоколов больше всего, — произнесла Зина, широко раскрытыми глазами глядя в одну точку.

Но Артем не успел ответить. Все пространство вдруг пронизал долгий, тягучий, словно бы надсадный звук, в котором все же можно было различить звук колокола.

— Что это? — побледнел Артем. — Я еще никогда не слышал таких колоколов.

— И не услышите. Это тибетские поющие чаши, — ответила Зина.

Звук повторился, словно вибрируя по нарастающей.

— Быстрей! — сорвавшись с места, Крестовская заметалась по комнате, схватила Артема за руку. — Надо бежать! Ваш друг в беде! Слепой монах!

— В какой беде? — ничего не понимал Артем.

— Это проигрыватель! — почти кричала Зина. — За ним идут! Быстрее! Надо увезти его отсюда!

— Я не понимаю… Вы можете объяснить? — попытался что-то выяснить Артем.

— Да, могу! — почти кричала Зина. — Это как раз то, что немцы искали в Тибете, но не нашли! Поэтому они явились сюда. Потому, что здесь колокола, одинаковые с теми — вы понимаете? Колокола! И ваш друг в беде! Слышите этот звук?

Колокол ударил в третий раз. Тут только до Артема начал доходить смысл сказанных Зиной слов.

— Боже мой… Он здесь. Надо по тропинке спуститься вниз, под склон…

Но Зина не дала ему договорить. Схватив Артема за руку, она буквально выволокла его из корпуса. И вовремя. Посередине двора, мощенного каменными плитами, лежал старик сторож. Он был застрелен прямо в лоб. Глаза его выражали безграничное удивление, а руки были раскинуты, как на кресте. Из раны на лбу вытекала еще свежая струя крови.

— Они здесь, — прошептала Зина, прекрасно понимая, что пришли следом за ней, что это она привела их.

Тибетский колокол все продолжал звонить.

Глава 27

Тропинка начиналась с высокой точки холма. Они обогнули монастырское кладбище. Но едва Артем увлек ее за собой, на узкую тропку, вьющуюся среди желтых камней, как они услышали самое страшное — выстрелы. Сначала раздались они, затем — крики. Артем стал бледен как мел.

— Это пещера или дом? — Зина буквально впилась ногтями ему в руку, отбросив все церемонии.

— Хижина. Рыбачья хижина внизу. Из бревен, — голос Артема задрожал.

Тропинка шла круто вниз, огибая камни. Опускались они достаточно быстро, как вдруг… Зина остановилась первой. Сзади на нее буквально налетел Артем.

В небольшом углублении от основной тропы, там, где было ровное место среди камней, нечто вроде площадки, лежали два трупа. Это были два молоденьких красноармейца. Оба были застрелены. Один из парней держал в руке пистолет. Так и умер с пистолетом, зажатым в руке. Винтовка второго лежала рядом. Зина оторопела. С яростью обернулась к Артему:

— Немцы? Значит, там, в этой хижине, были немцы? С этими сумасшедшими, которые убивали людей ради бреда какого-то монаха?

— Я ничего не знаю! — Артем отшатнулся от нее.

— Они все-таки собирались отдать книгу немцам! — Зина буквально наступала на него, сжав кулаки.

— Это лучше, чем отдать ее большевикам! — нервно выкрикнул Артем.

— Каким большевикам? — Крестовская не могла поверить в такую подлость. — Это же их земля! Твоя земля! Власть приходит и уходит, а история остается! Это же наша история, реликвия! И отдать ее вот так?

Уловив перемены в ее тоне, Артем стал пятиться назад. Зина повернулась к красноармейцам. Оба они были убиты совсем недавно — тела были еще теплые.

Недолго думая, Зина вынула из руки парня пистолет. Увидев это, Артем развернулся и бросился бежать по камням. Зина плюнула в сердцах и продолжила спуск дальше.

Рыбачья хижина стояла на камнях и отчетливо просматривалась с места, на которое вышла Зина. Но только если основные действия разворачивались на берегу, на песке, то Крестовская зашла как бы с тыла.

Хижину окружили красноармейцы. Шла перестрелка. Прижавшись к большому желтому валуну, Зина затаилась, не зная, что делать. Она была уязвимой мишенью для тех, кто находился в хижине. Да и со стороны песка просматривалась отчетливо. Зина знала, что ее не пощадят.

С этой позиции было достаточно хорошо видно происходящее. На песке появился Артем. Он что-то кричал, размахивая руками, и бежал по песку. Один из красноармейцев резко развернулся к нему с винтовкой. Выстрел, другой, третий. Нелепо раскинув руки, Артем упал на берег. Его ноги попали в воду, в которой сразу стали расплываться красные круги. С Артемом было покончено.

Вдруг раздался взрыв. Зина поняла, что в хижине взорвали гранату. Из ближайшего окна взметнулся сноп искр, поднялись языки пламени. Неестественно быстро всю хижину охватил огонь. Из пламени вдруг вывалились две человеческие фигуры.

Зина узнала их сразу. Это были Бершадов и слепой монах. Они сцепились в схватке, покатились по склону. Прозвучал выстрел. Бершадов пошатнулся и упал на колени. В тот же самый момент слепой монах резко схватил его за волосы. Блеснула светлая полоса ножа. Монах приставил Бершадову нож к горлу.

Рывком заставив его подняться на ноги, он потащил Григория обратно, к пылающей хижине. Тут только Зина заметила, что в другой руке монах сжимает книгу — вернее, крепко прижимает ее к себе.

— Опустить оружие! — Голос монаха перекрыл стрельбу, ударной волной разнесся над морем. — Не стрелять! Убью эту тварь!

Мгновение — и красноармейцы опустили винтовки. Бершадов был их начальником, и они не знали, как вести себя в этой ситуации. Монах продолжал пятиться к хижине, таща за собой раненого Бершадова. Мгновение — и они оба спинами оказались прямо напротив Зины. Никто из них ее не видел.

Крестовская медленно поднялась, сжав пистолет в руке. Монах тащил Бершадова к хижине. Еще пару шагов — и оба окажутся в пылающем жерле, из которого нет возврата. Вместе с книгой. Книга… Сердце Зины колотилось, выскакивая из груди. Ей предстояло сделать выбор. Может быть, самый мучительный выбор во всей своей жизни. Перед глазами мелькали круги — обрывки воспоминаний, острые и незабываемые, как осколки разноцветной вазы. Мелькали изо всех сил, впутывая в круг вечных противоречий. Зина стала поднимать руку с пистолетом. Время словно остановилось. Она перестала замечать, что происходит вокруг. Прицелилась… И разрядила пистолет в спину монаха.

После первого же выстрела тот выпустил Бершадова. Григорий резко оттолкнул его от себя. Не удержав равновесие на камнях, монах пошатнулся и, не выпуская из рук крепко прижатую к груди книгу, рухнул в пылающие недра хижины. С громким звуком обвалились доски. Было видно, как пламя охватило сгорбленную фигуру — сразу со всех сторон. А затем и сам монах, и книга полностью исчезли, захваченные этим огненным вихрем. И слепой фанатик, и рукописная книга перестали существовать на этой земле…

Зина бросилась к Бершадову. Он был ранен в предплечье, из раны хлестала кровь. Оторвав полосу от своей летней юбки, Крестовская быстро перетянула руку. Крови стало меньше. Бершадов открыл мутные глаза. На мгновение они стали осознанными.

— Ты… ты спасла… — прошептал он. Глаза его снова стали мутными, и на руках у Зины он потерял сознание.

В больничной палате было прохладно от сквозняка, устроенного благодаря распахнутой двери. Поэтому больничного запаха совсем не было. Чисто выбритый и даже нарядный в белой больничной рубахе, Бершадов восседал на кровати. Рука его была на перевязи.

После того, как Григория доставили в больницу (Зина поехала с ним), ему сделали операцию, извлекли пулю и зашили внутренние повреждения. Состояние его стабилизировалось. Он пришел в сознание и смог принимать посетителей, первой из которых была Зина.

Но при первом ее посещении Бершадов был еще слишком слаб и не мог говорить. Зина принесла ему фрукты, немного посидела рядом, болтая о всяких пустяках, — только и всего. Она отчетливо видела, что Бершадов очень рад ее видеть.

Крестовская сама не понимала, зачем его спасла. Она боялась и ненавидела этого человека. Но в тот момент, когда его жизнь буквально оказалась в ее руках, Зина не смогла выстрелить. Эту перемену она не понимала и сама. Но точно знала одно: ее больше не пугало это превращение.

Крестовская прошла в палату, закрыла двери — ее раздражал сквозняк. Бершадов не сводил с нее глаз. Зина осторожно опустилась на краешек стула.

— Почему ты меня спасла? — спросил он сразу. — Ты же меня ненавидишь.

— Сама не знаю, — Крестовская покачала головой. — Я долго думала об этом, но так и не поняла. Очевидно, не так уж сильно я тебя ненавижу.

— Когда ты поняла, что за тобой следят?

— Как только сторож беспрекословно согласился отвести меня к Артему, — улыбнулась Зина, — я поняла, что ты его обработал. Запись колокола была гениальной идеей, Артем очень сильно перепугался. А вот то, что там немцы, я не догадалась.

— А кто, по-твоему, должен был переправить их за рубеж? Не мои же люди, правильно? Немцы, которым они согласились отдать книгу. О лжепророке, — улыбнулся Бершадов.

— Нет, — Зина покачала головой, — о том, чего немцы не нашли в Тибете и решили отыскать в нашей истории. Православие, колокола… Тайна, хранимая на протяжении веков.

— Которая теперь сгорела…

— Бандит Стефан Теутулов был уверен, что она не горит, — улыбнулась Зина, — но это была лишь иллюзия, галлюцинация, вызванная у него колокольным звоном в особой тональности.

— Ты хорошо продвинулась, — Бершадов стал очень серьезным. — Когда ты поняла, что речь идет о колоколах?

— Не сразу. Но веревка на трупах, намек на веревку колокола — все это уже тогда вызывало у меня подозрения. Я думала: почему трупы обмотали веревкой?

— Что еще ты знаешь?

— Все. В книге описывалась частота вибраций колокола — звуковые волны, способные влиять на сознание, на толпу, зомбировать и вести за собой. Это знание всегда считалось опасным. И очень запретным. Ангел-губитель — это тот, кто станет его использовать. Он совершит не благодеяние для человечества, а наоборот — его погубит. Погубит всех, если дьявол будет рваться к власти над миром. Способ влиять на людей всегда искали те, кто готовится развязать войну. Особенно ту войну, которая не нужна никому. Не нужна людям. Но сознание людей можно изменить. Внушаемость — страшное свойство человеческой психики. А колокола обладают свойством зомбировать, запускать определенную психическую программу. Но для этого нужно знать особый волновой код. Он и был в книге, так?

— Все верно, — кивнул Бершадов.

— В 1939 году Аненербе отправили экспедицию в Тибет, — продолжала Зина, — об этом говорилось очень широко. О поисках мифической Шамбалы. На самом деле они отправились туда за другим. Искали секрет, как с помощью колокольного звона влиять на психику человека, зомбировать его, оказывать влияние на внушаемость. Но эту тайну они не нашли. И тогда появилась идея искать то же самое знание в православных монастырях. И очень скоро они узнали о существовании древней рукописи, в которой и были описаны все эти секреты! Неизвестный художник изобразил даже черта, в котором увидели Бога.

— Экспедиция в Тибет была фальшивкой, ты права, — сказал Бершадов.

— А еще я думаю, что Гитлер хочет напасть на СССР, именно поэтому здесь искали тайну колоколов, — неожиданно для самой себя сказала Зина.

— Нет, ты ошибаешься, — Бершадов решительно покачал головой, — Гитлер никогда этого не сделает. Он понимает, что это будет страшной ошибкой. Гитлера интересует Англия и Франция, а не мы. Вот увидишь.

— Может быть, — ответила Зина, — но я думаю по-другому.

— Ты ошибаешься, — настойчиво повторил Бершадов.

— Как ты думаешь, кем был автор книги? — Крестовская перевела тему разговора, ей не хотелось спорить сейчас.

— Призрак? А я знаю об этом, — улыбнулся Бершадов. — Это был безымянный бандит.

— Бандит? — не поняла Зина.

— Да. Бандит из банды помещика Александра Теутула, который занимался мародерством, зажигая на скалах фальшивые огни и заманивая корабли. Именно из-за этого, кстати, его и замучила совесть. Так вот: перед очередным мародерством помещик собирал своих людей… звоном колоколов. И все они были уверены, что делают праведное дело. Этот бандит был с большими способностями. Стал изучать колокола. Наткнулся на древнюю рукопись… И описал магические свойства колоколов. После появления в поместье монастыря эту книгу отправили в Киево-Могилянскую академию. Там ее увидел один молодой священник и вернул обратно, проводить эксперименты.

— То есть книга не старинная, не XV–XVI века, не инкунамбула?

— Конечно нет. Просто была так оформлена. На самом деле — XIX век.

— Хорошо, немцев я понимаю, зачем им эта книга, — Зина уставилась на Бершадова в упор, — а зачем она нам, зачем она НКВД, Советскому Союзу?

— А шо — отдавать такие знания в руки врага? — по-одесски ответил Бершадов.

— То есть в СССР тоже готовятся к войне? К той войне, за которой не пойдет народ? Неправедной, несправедливой войне? — Зина уже не могла остановиться.

— Ты затрагиваешь очень опасную тему, — нахмурился Бершадов, — я не советую тебе это делать.

— Понятно. Значит, я права.

— Это ничего не значит, — Бершадов чуть улыбнулся, — не ступай на тонкий лед. Хоть я и твой должник, но здесь даже я не смогу тебя спасти.

— Должник? — не поняла Зина.

— Ты ведь спасла мою жизнь. А за это я тоже подарю тебе жизнь другого человека, — Бершадов глянул на большие часы, висевшие на стене палаты. — Половина четвертого, так? Ты еще успеешь кое-что увидеть. Если поспешишь.

— Виктор? Ты собираешься арестовать Виктора? — Зина задохнулась от ужаса.

— Я ведь, кажется, тебе пообещал, что и волос не упадет с головы твоего драгоценного ничтожества Барга! — В голосе Бершадова зазвучало непонятное раздражение. — Нет, в другом месте. Поспеши на Болгарскую.

Матвеев! Беда должна была произойти с ним. Бершадов подарил ей жизнь Виктора. Но он ничего не говорил о Матвееве.

Зина стремительно выбежала из палаты, даже забыв снять халат. Швырнула его где-то в приемном отделении больницы. К счастью, Бершадов лежал в Еврейской больнице, а отсюда до Болгарской было рукой подать.

Она мчалась так, что сердце выскакивало из груди и обжигало раскаленным огнем легкие. Она не даст арестовать Матвеева! Еще не знает, что сделает, но она помешает аресту!

Уже подбегая к воротам дома, Зина вдруг услышала странный шум. Звуки музыки — патефон, крики…

Вошла во двор. Во дворе были накрыты большие столы. Веселье было в самом разгаре.

— Что здесь происходит? — обратилась Зина к старушке, сидящей за столом.

— Так свадьба, девонька! Хлопец женится, сосед наш. Родители его с мальца до здеся жили!

Зина обошла стол, прошла чуть вперед. Во главе стола сидели двое — жених Кирилл Матвеев, и невеста — полноватая кареглазая девица с кислым выражением лица и хитрыми, бегающими глазами. Девице было лет двадцать, но выглядела она ушлой, не по годам. Матвеев же выглядел печальным.

За столом раздались пьяные вопли:

— Горько! Горько!

Очень скоро их подхватил весь стол. Это была пьяная, быдляцкая свадьба с тем дешевым шиком, который всегда отличает пустых изнутри людей, не впитавших с молоком матери ни интеллигентности, ни утонченности, ни культуры, ни вкуса.

Молодожены поднялись. Девица смачно, по-крестьянски, поцеловала Матвеева в губы, придерживая его щеки обеими руками. Было ясно, что перебравшаяся в город новоиспеченная дамочка своего не упустит.

Вот что подарил ей Бершадов. Только теперь, стоя посередине всего этого ужаса, Зина поняла, что Бершадов действительно подарил ей жизнь человека, сделал самый ценный подарок из всех. Он подарил ей правду.

Кто-то врубил на полную мощь патефон. Зина развернулась и пошла прочь. Сзади с топаньем, гиканьем и воплями плясала настоящая одесская свадьба. Зина пошла прямиком по Болгарской, вспоминая наиболее краткий путь к своему дому, на ходу закуривая папиросу. Вкус этой папиросы почему-то показался ей сладким, как никогда.

Эпилог

1 сентября 1939 года, в 5 часов 30 минут утра, без предварительного ультиматума или формального объявления войны гитлеровская Германия напала на Польшу. В 5 часов 40 минут утра Гитлер выступил по радио с обращением к народу, в котором заявил, что польское правительство отклонило мирное урегулирование спорных вопросов, поэтому он вынужден прибегнуть к силе оружия.

Одновременно, в момент трансляции обращения, дивизии вермахта перешли границы Польши из Восточной Пруссии, Познани и Словакии. Германская авиация принялась бомбить польские города. Часом позже, нацистский лидер Данцига Ферстер объявил о воссоединении этого польского города с Третьим рейхом.

Гитлер никогда не делал тайны из своих захватнических планов. Он вел подготовку к большой войне с момента своего прихода к власти в 1933 году. Все его действия были направлены на пересмотр Версальского договора, идеи создания «Великой Германии» в Европе, развитие и увеличение промышленного потенциала, который позволил бы стране вести долгую войну.

Но большинство немцев видели в Гитлере спасителя нации. Многим диктатура Третьего рейха улучшила материальное положение. Безработица пошла на убыль. Выросло производство, повысился уровень потребления. Гитлер был достаточно хитрым политиком. Он прекрасно понимал, что в первую очередь народу нужно масло, а уже потом — пушки. Экономика должна была стать такой, чтобы ее хотелось защищать с оружием в руках.

И Гитлеру это удалось. Поэтому вторжение в Польшу рядовые немцы не восприняли как катастрофу. Скорее, наоборот.

В засекреченном документе под названием «Инструкция к четырехлетнему плану» содержались конкретные указания на то, что за четыре года Германия должна подготовиться к полномасштабной войне на Востоке.

Одним из главных пунктов этого плана было создание автаркии — замкнутой, не зависящей от мировых процессов немецкой экономики, нацеленной на производство вооружения. Для Германии вторжение в Польшу началось победоносно. Но это было только начало.

Мало кто знал, что один из главных мировых оппонентов Гитлера, Сталин, с которым был подписан пакт Молотова-Риббентропа о ненападении, тоже собирается развязать свою войну.

В глубокой тайне хранилась информация о том, что с середины 1939 года в СССР начались военные приготовления.

В марте 1939 года СССР официально заявил, что желает арендовать на 20 лет острова, принадлежащие Финляндии. Финская сторона не приняла эти условия. Переговоры были сорваны.

26 ноября войска Финляндии обстреляли населенный пункт Майнила на территории СССР. Руководством СССР вина за этот инцидент была возложена на Финляндию. 28 ноября 1939 года было объявлено о денонсации всех договоров с Финляндией. А уже 30 ноября советским войскам был дан приказ перейти в наступление. Советы вторглись на территорию Финляндии.

Началась секретная советско-финская война, которую даже в официальных документах называли «Зимней войной».

Начало военных действий привело к тому, что 14 декабря 1939 года СССР как агрессор был исключен из Лиги Наций. «Зимней войне» суждено было длиться всего 105 дней.

Несмотря на полную победу СССР, на то, что стратегические позиции усилились на северо-запад, а от Ленинграда удалось значительно отодвинуть границу, эта война нанесла СССР сильный политический и моральный ущерб. Престиж СССР заметно упал, а мировое общественное мнение было целиком на стороне Финляндии. Особенно опасно такое положение для СССР было потому, что Гитлер, оккупировав Польшу, собирался продвигаться дальше. И на фоне такой серьезной угрозы СССР остался в полной политической изоляции.

А на территории Европы уже шла страшная война. Мир неминуемо приближался к величайшей катастрофе в истории человечества.

Декабрь 1939 года

Было около 10 часов вечера, когда Зина вышла из института. Занятия вечерней группы сильно задержались, и она очень устала, к тому же была голодна.

Целых два месяца, ноябрь и декабрь, Крестовская вела совершенно спокойный, размеренный образ жизни. Работала в институте, очень много читала. Иногда консультировала на вскрытиях в морге, куда ее приглашал новый заведующий, с которым у нее сложились очень хорошие отношения.

Бершадов исчез из ее жизни, никак не давал о себе знать, и Зина подозревала, что он вернулся в Москву. Словом, все было тихо, размеренно, спокойно и… скучно. Как же чудовищно скучно!

К ночи мороз усилился. Вот уже два дня подряд город засыпало снегом, и белое, хрустящее от мороза покрывало сверкало ледяным хрусталем в тусклом свете ночных фонарей.

Было страшно холодно. Поднялся небольшой ветер, он делал мороз совсем нестерпимым и задувал снежную пыль с веток деревьев за воротник пальто.

Подняв воротник из искусственного меха, Зина спешила домой. Она старалась идти осторожно, чтобы не поскользнуться и не упасть, но иногда ноги все же разъезжались на скользком снегу.

Внезапно сзади послышался тяжелый хруст — звук мужских шагов. Кто-то догонял ее, шел следом. Зина ускорила шаг — час был слишком поздний, да и вокруг не было ни души.

— Зина! Да постой же ты! Зина… — Обернувшись, она столкнулась с Виктором Баргом, который просто бежал следом за ней.

— Я от самого института за тобой шел… — Он запыхался, его красивое лицо раскраснелось, и, несмотря на сильный мороз, он был без шапки, а в волосах его появилось еще больше седины, — не думал, что ты будешь идти так быстро. Я почти бежал.

— Зачем? — спокойно, без всякого выражения, Зина смотрела на него в упор.

Два месяца она мучительно страдала, а потом страдания превратились в пепел. И вместо них пришла черная, выжженная пустота.

— Я поговорить хотел, — Виктор неловко переминался с ноги на ногу, — о нас.

— Нас больше нет, — Зина улыбнулась.

— Да, я понимаю. Но все же… Ты прости меня. Я… я вел себя как подлец, правда. Но я исправлюсь. Я понимаю, что очень сильно обидел тебя. Но, может, ты попробуешь меня простить? Ведь жаль терять то, что было между нами. Ты сама говорила, что у нас есть шанс!

Зина не отрываясь смотрела на красивое лицо Виктора. Он волновался, жестикулировал, и Зина понимала, что он говорит искренне. Но перед ней стоял совсем другой человек.

Мертвое, окровавленное, изуродованное лицо Дины Мартыновой. То самое лицо, которое когда-то он целовал. Мертвое лицо на бетонном полу.

— Скажи, ты хоть сам понимаешь, ЧТО ты сделал? — в сердцах бросила Зина, просто поражаясь размерам людской глупости. — Ты хоть знаешь, ЧТО ты сделал?

Ей хотелось добавить: «И от чего я тебя спасла», но это произнести она не могла.

— Я понимаю, ты имеешь все основания на меня злиться… — вздохнул Виктор.

— Основания? — Зине вдруг показалось, что он говорит на другом языке.

— Все люди совершают ошибки. Прости! Но я теперь это понял, что совершил чудовищную ошибку, — нервничал Виктор. А Зина молча продолжала смотреть на него.

— Я хочу исправить ее. Дай мне шанс. Мы ведь можем продолжать общаться.

Ей захотелось смеяться — сколько горя, смертей, слез, а теперь — вот так. Но она сдержалась.

— Я подумаю, — усмехнулась.

— Зина, пожалуйста, — Виктор хотел взять ее за руку, но взгляд Зины его остановил.

— Не ходи за мной больше, — развернувшись, Крестовская пошла прочь, но на ходу обернулась: — Я подумаю.

Она быстро шла по направлению к Соборной площади, с трудом стараясь прикурить на холодном ветру.

Content

Ирина Лобусова
Дневник призрака

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог