Татьяна Юрьевна Степанова

Последняя истина, последняя страсть

© Степанова Т. Ю., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Моим читателям!

Дорогие друзья! Ко мне поступают вопросы, я читаю многочисленные комментарии касательно возраста Кати Петровской – любимой мной и вами героини моих романов. Некоторые читатели пытаются его вычислить, их отчего-то крайне беспокоит, почему это Катя не стареет, не меняется с возрастом.

Дело в том, дорогие мои друзья, что магия и сила авторского замысла позволяют сделать в книгах то, что в реальной жизни кажется невозможным. Например – подарить любимому герою вечную молодость и способность не меняться с течением времени. Книги – это литература, и там вроде бы все как в жизни, но не совсем. В романах свой собственный счет времени, отличный от нашего с вами.

Катя всегда будет молодой, прекрасной, желанной и любимой. Она НИКОГДА не состарится. Она навсегда останется тридцатипятилетней и будет существовать в этом возрасте и в этом образе и в будущем. Это мое авторское право и желание. Так что вам, дорогие мои читатели, придется это принять как должное.

Я не пишу сериал из жизни Кати. Каждый роман – это самостоятельная история, отдельное расследование. Да, в чем-то они порой связаны – воспоминаниями и общими героями. Но это всегда рассказ о новых событиях, свидетелем и участницей которых становится Катя. В реальности моих романов, в ее собственном мире и время течет по-другому. Воспринимайте каждую встречу с Катей как свидание со старым другом, которого не видели неделю, месяц, полгода. А здесь, в нашем с вами мире, могло пройти уже и пять, и десять лет. Это ли не волшебство литературы? Это ли не исполнение самого заветного нашего желания – не стареть?

Мой новый роман посвящен памяти Вальтера Бухгольца, который присутствовал в моей жизни, а перед вами, дорогие читатели, во многих моих книгах появлялся в образах сразу двух любимых персонажей – Вадима Кравченко «Драгоценного» – мужа Кати и майора Никиты Колосова. Он остается единственным прототипом этих героев. В жизни он был этнический немец, двуязычный с детства, сначала он служил в правоохранительных органах, а потом стал бодигардом-телохранителем. Он был спутником моей жизни и, возможно, мне удалось в образах Драгоценного и Колосова передать те замечательные качества, которыми он обладал как мужчина, как полицейский, как человек.

На протяжении многих лет я слышу от вас, дорогие мои читатели, просьбы вернуть Драгоценного и Колосова. Я уклонялась от ответов на главные вопросы – отчего они исчезли из романов так внезапно? Почему их сюжетные линии оборвались? Что с ними обоими стало?

Так вот – в этом романе я даю вам полный и честный ответ на этот вопрос. В образах майора Вальтера Ригеля и писательницы Лизы Оболенской выступаем мы с Вальтером Бухгольцем. Я описываю все как есть, все, что произошло между нами.

Я надеюсь, что, прочитав эту книгу, вы поймете, почему же все линии этих героев оборвались. И уже не станете просить меня вернуть Драгоценного и Колосова, прототипом которых являлся Вальтер Бухгольц. Поверьте, я бы все на свете отдала, чтобы вернуть их вам. Но я не могу. Есть вещи, которые уже не исправишь – даже в книгах. О них можно только предельно честно рассказать, искупая собственную вину.

Посвящается памяти Вальтера Бухгольца и Диоскуров-близнецов, сыновей генерала К.

«Сатин, приподнимаясь на нарах:

– Кто это бил меня вчера?»

М. Горький «На дне»

«– А что, Алексашка, заведем когда-нибудь у себя такую жизнь?… Парадиз… Вспомню Москву – так бы и сжег ее…

– Хлев, это верно…

– Сидят на старине, жопа сгнила. Отчего сие? Гляди, – звезды здесь ярче нашего…

– А у нас бы, мин херц, кругом бы все тут обгадили…»

А. Толстой «Петр Первый»

Глава 1

Призрак

– Они его все ненавидели. Не только этот город. Но и они все. Я не верю ни единому их слову. Потому что знаю – они все его ненавидели. Я отдаю себе отчет в том, что говорю. И у меня нет иллюзий на их счет. Пусть и у вас не будет.

Заместитель прокурора области Клара Порфирьевна Кабанова сказала это Кате – Екатерине Петровской – криминальному обозревателю Пресс-центра ГУВД Московской области тихо. Чуть ли не интимно. И со странной гримасой на опухшем от слез лице.

Они все присутствовали на месте преступления. На месте убийства. Труп сына прокурора обнаружил утром водитель мусоровоза, поднял тревогу. Они приехали. И вот уже четвертый час находились здесь, пока шел осмотр.

Лил сильный дождь. Катя сначала пыталась спастись от него под зонтом. Но потом махнула рукой – и на зонт, и на дождевик, и на промокшие ноги в кроссовках, что вязли в липкой жиже, непохожей ни на глину, ни на чернозем.

Почва свалки. Гигантского Подмосковного мусорного полигона Красавино, закрытого полгода назад. Мертвая земля. И мертвец.

Слова прокурора Кабановой относились к группе мужчин, стоявших под зонтами поодаль, рядом с экспертами-криминалистами, осматривавшими тело. Из мужчин лишь один был одет в полицейскую форму – начальник УВД города Староказарменска майор Ригель. Катя его прекрасно знала. Остальные были известны ей лишь по фамилиям. В Староказарменске она планировала познакомиться с ними лично и даже взять у кого-то из них комментарий к происходящему в городе. Но обстоятельства сложились иначе. Едва добравшись по пробкам из Москвы в Староказарменск, Катя в дежурной части узнала об убийстве – весь УВД подняли по тревоге. Она ринулась как криминальный репортер Пресс-службы на мусорный полигон, наткнулась сначала на жесткий отпор патрульных, стоявших в оцеплении: какая пресса, вы с ума сошли? Не понимаете сами, что ли?

Но ее велела пропустить зампрокурора области Кабанова. Хотя она в этот раз и не имела полномочий участвовать в процедуре осмотра, ей сразу же сообщили о случившемся. И она приехала на место убийства.

Не как прокурор. Как мать.

На ее глазах тело ее сына осматривали патологоанатом и эксперты-криминалисты. Переворачивали, фотографировали, обсуждали характер повреждений.

Какая мать это выдержит?

Но Клара Порфирьевна Кабанова не упала в обморок, не забилась в рыданиях, в истерике. Она смотрела на все происходящее очень пристально, внимательно, словно стараясь не упустить ни единой детали, ни одного жеста, взгляда, людей, ее окружавших, – в общем-то своих коллег…

А потом сказала Кате те слова. И Катя впоследствии их неоднократно вспоминала.

– Закрытая черепно-мозговая травма, – констатировал патологоанатом, над которым помощник держал большой черный зонт. Над самим трупом растянули брезент от дождя, прикрепленный к высоким вешкам, но входить под этот хлипкий навес все равно приходилось согнувшись. – Ему нанесли несколько ударов по голове тяжелым предметом. Это не камень. Больше похоже на монтировку, металлический прут. Когда он упал, ему продолжали наносить удары уже по лицу. Все лицо разбито. Клара Порфирьевна… вам лучше на это не смотреть… Хотя я понимаю… Ему сломали нос. Точнее, там уже просто нет носа. Кровавое…

Патологоанатом не договорил, глядя на зампрокурора Кабанову. Та пристально созерцала тело сына. От группы мужчин под зонтами отделился один – высокий, темноволосый, в строгом черном костюме и белой рубашке, быстро подошел к Кабановой – попытался то ли развернуть ее спиной к трупу, то ли вообще увести подальше. Но она резко вырвалась.

– Оставьте. Не трогайте меня. Я в полном порядке.

Мужчина в черном костюме вернулся к патологоанатому и что-то у него спросил негромко. За шумом ливня Катя не расслышала.

– Я затрудняюсь сказать точно, где его убили, следы крови в почве есть, но это ни о чем не говорит, – ответил патологоанатом тихо. – Машине здесь, сами видите, проехать трудно. Хотя внедорожник пройдет. Его машину, как мне сказали, нашли на стоянке. Но ее могли туда пригнать, чтобы создать впечатление, будто он приехал сам. Принести же тело сюда убийце было бы нелегко. В потерпевшем не меньше девяносто пяти килограммов. Тяжелый груз. Хотя если убийц было несколько, то вполне могли убить в другом месте и притащить сюда. И бросить. Здесь, на свалке.

– Как падаль на свалку.

– Что? – это резко спросила прокурор Кабанова.

Ее вопрос относился к человеку под зонтом, произнесшем слово «падаль» – бритоголовому крупному мужчине в дорогом черном плаще от Prada, стоявшему вместе с майором Ригелем и остальными.

– Простите… сорвалось с языка. Я имел в виду, хлам разный на свалках валяется. Хлам сюда свозят и бросают.

Он кивнул через плечо.

Огромный мусорный полигон, на краю которого сейчас стояли они все, словно потерявшись навеки в пелене нескончаемого сентябрьского дождя, отрезанные от мира, освещаемые сполохами полицейских синих мигалок, – полигон доминировал в пространстве и во времени.

До самого горизонта.

Бескрайний.

Мертвый мусорный полигон.

Как пустыня.

Как иная планета, хранящая следы, тени, отбросы сгинувшей цивилизации. Великий Бесконечный Холодный Вонючий Грязный Мусорный Пейзаж на Фоне Дождя.

Эта небольшая площадка, расчищенная тракторами, где под ногами не земля, не глина, а некий вязкий субстант… Жижа.

И горы мусора по краям. И на одной куче под брезентовым навесом экспертов – труп молодого тридцатичетырехлетнего мужчины в дорогом синем костюме, испачканном кровью и грязью. Полного, кудрявого, с модной стрижкой и разбитыми в лепешку затылком и лицом.

– Это что? – спросила вдруг зампрокурора Клара Порфирьевна Кабанова хрипло.

– Где? – Катя поняла, что Кабанова говорит именно с ней.

– Вон там.

Кабанова указала куда-то вдаль.

В этот момент в пелене дождя послышался гул мотора. Где-то за мглистой дождливой завесой заработал трактор, расчищающий новый участок полигона.

Звук мотора вспугнул птиц. И они взмыли в дожде над свалкой.

Тучи белых пронзительно кричащих птиц, которые кружат над волнами морскими в бескрайней вышине…

Чайки кружили над мусорным полигоном. И не было числа этим жадным галдящим птицам, сорвавшимся с куч мусора, где они рылись в смердящей грязи, выхватывая оттуда лакомые сгнившие куски. Воспарившим, как белые ангелы, в небо – высоко, далеко…

– Это, кажется, пианино. – Катя всмотрелась в тот предмет на куче мусора, на который указывала Кабанова. – Старое пианино.

– Старое пианино, – повторила зампрокурора. – Старое… старое пианино. Мы свое тоже выбросили. Никто из моих сыновей не хотел учиться музыке. А Лесик…

Она всхлипнула. И закрыла рот тыльной стороной ладони. Резкий жест.

Лесик… Алексей Кабанов. Жертва. Катя смотрела в сторону брезентового навеса – вот как, значит, его звали дома. Как звала его мать.

– Я его тяжело рожала. Очень тяжело. Чуть не умерла. Кесарево пришлось делать. Думала, никогда не решусь на второго ребенка. Однако решилась. Екатерина… можно я обопрусь на вас? На ваше плечо?

– Конечно, Клара Порфирьевна. – Катя быстро шагнула к ней, хотела поддержать под руку.

– Я не это имела в виду. Я еще крепко стою на ногах. Значит, старое пианино…

Кабанова смотрела в пелену дождя на музыкальный инструмент, выброшенный на свалку.

– Свидетеля нашли!

Сквозь дождь без зонта к ним бежал по свалке один из оперативников.

– Свидетель Мышкин.

– Князь Мышкин? – это спросил у запыхавшегося опера тот темноволосый мужчина в строгом черном костюме.

– Князь? Какой еще князь? Я говорю – свидетель. Только он непригодный. Неадекватный, – опер, видимо, то ли не понял, то ли полностью не одобрял стеб на месте убийства. – Бомж. Алкаш.

– Но он что-то видел? – уточнил майор Ригель.

– Говорит – видел.

– Давайте его сюда.

Майор Ригель подошел к Кабановой. Но остальные четверо из той компании под своими зонтами так и остались на месте. Оперативники привели свидетеля. Бомж в двух натянутых на куртку дождевиках – желтом и зеленом. В шерстяной замызганной шапке, несмотря на теплый сентябрьский день, в ботах. Лицо в прожилках. Возраст определить трудно.

– Что вы видели? – спросил у него майор Ригель. – Вы ведь что-то видели?

– Я мусор сортировал.

– Ночью?

– А то когда же, днем тут гоняют нас.

– Кто?

– Охрана.

– А ночью охраны нет?

– Она только с мусоровозами приезжает. Ну, эти, нанятые. Против демонстрантов которые. А ночью мусоровозы не ездят.

– Ясно. Значит, вы рылись ночью в мусоре.

– Сортировал. Фонарик у меня.

– Сортировали. Во сколько? – Майор Ригель задавал вопросы со своей чуть медлительной немецкой настойчивостью, столь хорошо знакомой Кате.

– Мне время без разницы. Темно было. Луна… Не люблю я ее. Больная планета. В лунные ночи это бывает. Всегда только в лунные.

– Что бывает?

– Пианино заиграло.

– То старое пианино?

– Чертово пианино. Давно я хотел его разбить. В щепки. Чтобы не соблазняло.

– Чем разбить? Кувалдой? Монтировкой?

– Э, не надо… не надо, начальник. Я его не трогал, этого мужика. – Бомж поднял грязные руки ладонями вверх. – Я его вообще ночью не видел. Потом прибежал на крик, когда водила с мусоровоза паниковал тут.

– Вас никто не обвиняет. Что вы видели ночью? – Майор Ригель задал новый вопрос.

– Пианино заиграло. – Бомж смотрел на Кабанову. – Музыка такая… вроде мрачного па-де-де.

– Знаете, что такое па-де-де?

– Знаю. Я бездомный, но не дурак же. Это мать его? Прокурорша? Сама?

– Это его мать. Так что вы видели?

– Он появился оттуда. – Свидетель махнул рукой куда-то вдаль – неопределенно. – Из тьмы. Шел. Скорее плыл.

– Кто?

– Он разный. Когда Серый. Когда Черный. Смотря какое обличье принимает. Какой плащ выбирает. Но всегда – лунной ночью. По лунной дорожке – словно спускается. Здесь ведь тоже своя лунная дорожка. Не бывали ночью на этой свалке?

– Нет.

– И не нужно. Не приходите сюда ночью. – Бомж ощерил в ухмылке остатки зубов. – А то встретитесь с ним ненароком. И он вам этого не забудет.

– Кто?

– Я же говорю – он разный. Когда Серый, когда Черный. Жуткий…

– Призрак, что ли? – не выдержала Катя.

Было в манере этого бомжа что-то выматывающее нервы. Недоброе. Если не сказать зловещее. Неправильное какое-то. Абсолютно неправильное.

– Дьявол. – Бомж смотрел на зампрокурора Кабанову.

– Ладно, спасибо, можете идти. Вы нам очень помогли, – со своей врожденной немецкой бесстрастностью произнес майор Ригель.

– Дьяволу тут самое место. А вы и не знали, ваша честь? – Полоумный бомж опять обращался к Кабановой.

– Теперь буду знать. – Кабанова закрыла зонт. – А какая была музыка? Это ваше па-де-де?

– Такая. – Бомж махнул рукой.

Кабанова тронула Катю за рукав – идемте со мной, повернулась и зашагала прочь. Обернулась на ходу:

– Мы уедем – раздобудьте бензина. Сожгите пианино.

Майор Ригель, свидетель – они все смотрели ей вслед. Катя старалась не отстать от Кабановой.

Странно, ей казалось, что зампрокурора и этот юродивый прекрасно поняли друг друга. Только они. Словно этот разговор происходил на Луне.

С которой темными ночами спускается дьявол.

Бродит по мусорному полигону.

Играет на старом пианино.

Глава 2

Студент кулинарного техникума

1985 г.

Этот день – среду 13 марта 1985 года – он вспоминал слишком часто. Наверное, потому, что именно тогда понял, в чем его истинное призвание в жизни. Нет, не фигурное катание, которым он грезил, посвятив этому детство и юность. А совсем другое занятие.

13 марта они сдавали первый квалификационный экзамен в кулинарном техникуме. А страна – «Союз нерушимый» – хоронила Черненко. Вся Тула, город, где он родился и вырос, чутко внимала репортажам с Красной площади, включив радио и телевизоры. Радио работало и в кулинарном техникуме, чтобы студенты и преподаватели-повара тоже были в курсе скорбных событий даже в ходе экзамена. На телевизионных экранах по Красной площади медленно двигался катафалк с гробом Генсека, которого, по слухам, отравили копченой рыбой, присланной в подарок министром Федорчуком, выходцем из КГБ. И копченой рыбы не числилось в программе квалификационного экзамена. Тема экзамена гласила: «Если к вам неожиданно пришли гости».

– Кляпов, о чем мечтаешь? Все уже давно начали. Готовят.

– Я рецепт подбираю.

Он ответил так преподавателю, стоя у разделочного стола, постукивая поварским ножом по доске. Год 1985-й. Если к вам неожиданно нагрянули гости… Чем же их угостить?

«Молочный суп из брюквы. Брюкву отварите. Всыпьте гречневую крупу. Прибавьте мелко нарезанный картофель. Посолите. Добавьте молока и кипятите до полной готовности. На три брюквы надо взять…»

Тошнит…

«Гости на пороге, а мы в тихой панике. В холодильнике, как обычно, скудный набор съестных припасов».

Тогда, в 1985-м, он прочел это в «Тульском рабочем», а потом уже взрослым думал – как это в то время в позднем Совке пропустили в газете такую крамольную фразу о продуктовом дефиците? Или уже тогда время менялось, открывались иные горизонты?

«Очистите две-три картофелины, натрите на терке, выложите на сковородку с подсолнечным маслом, разровняйте. Не ворошите ножом! Когда картофель зажарится с одной стороны, залейте его двумя взбитыми с солью яйцами. Затем переверните подрумяненный деликатес на другую сторону, смажьте толченым чесноком. Яйца по такому случаю можно одолжить у соседей. Подавайте свой картофельный шедевр на блюде, разрезанный наподобие торта. Такая порция вполне насыщает троих».

«В духовку поставьте ваши жухлые нетоварного вида яблоки. Вырежьте середину и заполните ее своим прошлогодним засахаренным вареньем. Это будет изысканный десерт».

Катафалк с гробом Генсека полз по Красной площади. А за катафалком шествовали безутешные соратники. Народ, прильнувший к экранам телевизоров, все искал среди них старика Молотова, которого незадолго до этого Генсек полностью реабилитировал и восстановил в партии. В народе зубоскалили, что таким образом старый Черненко, лежавший пластом «на сохранении» в ЦКБ, выбрал себе девяносто однолетнего преемника, которого сам Сталин… не баран ведь чихнул, ешкин кот!

Рецепт предстояло тоже выбрать – а то экзамен в кулинарном техникуме завалишь. Парни, когда встречали его на улице, ржали, насмехались, пародируя Хазанова: «Я – студент кулинарного техникума». Он не обижался. В общем-то, он никогда ни на кого не обижался. Он терпел.

До шестнадцати лет он занимался фигурным катанием. Мечтал стать олимпийским чемпионом в одиночном. Выкладывался по полной. Естественно, ни о какой кулинарии и не помышлял. В шестнадцать он проходил отбор в молодежную сборную «олимпийского резерва». Отбор – в Москве, он решил умереть, но выдержать тот экзамен.

Охрипшая от ора баба-тренер в парике, в югославской дубленке, накинутой на плечи, подозвала его после того, как он откатал программу.

– Неровно катаешься, Кляпов. Сбои. Прыжок сделал не чисто.

– Можно, я попробую еще раз?

– А что это даст?

– Я могу лучше.

– Слушай, ты часом не еврей?

– Нет.

– Но ты же Фима.

– Я Тимофей.

– Фима-Тимофей? – Баба-тренер хмыкнула, закинула в рот аскорбинку. – Вот так выучишь вас, включишь в резерв, потом в сборную страну представлять, а ты мотанешь в свой Израиль. Сколько случаев было.

– Я русский. Я не еврей.

Советский Союз, зараженный антисемитизмом, как проказой. Это первое, что спрашивали у него в Большом спорте. Он привык. Тогда он даже не находил это унизительным. Считал само собой разумеющимся. Обычным. Мать назвала его Тимофеем. А вот бабка с детства звала Фимой.

На льду в это время каталась очень красивая пара в костюмах Кая и Герды из сказки. Он загляделся на девушку-фигуристку. Герда…

– Если не возьмете в одиночное, я могу выступать в парном. Вот с ней.

– У тебя руки слабые. Не удержишь.

– Я подкачаюсь. Я сильный. Я сейчас вам покажу.

Он заскользил по льду на коньках. Круто развернулся перед тренершей. Затем описал круг по катку, набирая скорость. Четвертной лутц. Он прыгал его лишь дважды. И прыгнет сейчас. Умрет, а прыгнет…

Прыгнул. Тело развернулось в воздухе и…

Со всего размаха он грохнулся на лед. Ударился головой. Разбил затылок.

Не просто сильное сотрясение мозга, а черепно-мозговая травма. Его не взяли в армию из-за нее. Афган великий и ужасный его миновал. Но с мечтами об Олимпиаде пришлось расстаться. Он бросил фигурное катание. И поступил в кулинарный техникум.

Бабка его надоумила. «Ближе к кухне, Фимочка, надо, ближе к дефициту, ближе к жратве. Слушай меня, я плохого не посоветую. Я пятьдесят лет поварихой в столовой горкома отработала. Как бы я троих вырастила, если бы не эта моя работа? Еще до войны… ты почитай, почитай, что мы жрали тогда. Говорят – все война, лишения. А до войны-то что, а? Устроили нам жизнь после революции каторжники, бандиты, совдепы, вожди наши».

Далее бабка-крамольница всегда вспоминала непечатно Усатого, тоже непечатно Калинина, Кагановича и этого самого девяностолетнего Молотова, которого в 1985-м по народным тульским анекдотам престарелый Генсек выбрал себе «в преемники». Ругаясь, бабка доставала замусоленную поваренную книгу издания 1934 года. И зачитывала рецепты оттуда.

«Приготовление гематогенного омлета для супов и запеканок. Гематоген в таблетках растолочь, превратив в порошок. Развести холодной водой, хорошо вымешать, чтобы не было комков, добавить соли по вкусу, выложить на противень, смазанный маслом, и поставить в духовой шкаф или печь – или варить на пару 20 минут. Когда гематоген свернется и получится плотная лепешка в виде омлета, вынуть из печи, нарезать ломтями и положить в суп».

Он, Фима, Тимофей Кляпов, спрашивал бабку – а что такое гематоген? Что за дрянь? И она отвечала – добавка, содержащая железо и витамины. Позже он прочел, что гематоген в тридцатых активно использовали в кулинарии негласно, потому что необходимо было хоть чем-то восполнить дефицит питания, скудный рацион рабочих, крестьян, детей и особенно бойцов Красной армии.

Но на дворе стоял не тридцать четвертый, а восемьдесят пятый. Год развитого социализма, где от каждого по способностям – каждому по труду. И что же изменилось за эти годы?

«Если к вам неожиданно пришли гости, без мяса все равно не обойтись. Так займемся серой вареной колбасой. С помощью мясорубки превратим полкило вареной колбасы в фарш. Добавим два взбитых яйца. Тонко нарежем черствый батон и нанесем массу на ломтики. Сверху смажем майонезом. Разложим на противень и поставим в духовку на 15 минут. Когда бутерброды подрумянятся, можно подавать гостям ваше фирменное мясное блюдо».

И это в Советском Союзе – «могучем, нерушимом», развитом – 1985 года называлось «мясом».

Вареной колбасы в Туле 1985 года тоже особо не водилось. В магазинах продуктовых – майонез, кислый от уксуса провансаль (сейчас пишут «вкус детства»), молоко в худых бумажных пакетах, кефир с зеленой крышкой, хлеб. В овощных грязные овощи, к которым страшно прикоснуться.

А за колбасой ездили в Москву. Знаменитые субботние «колбасные электрички» Тула – Москва. Такие же ходили из Рязани, Ярославля, Иваново и Владимира.

– Кляпов, ты все мечтаешь. Все уже готовят, а ты что?

– Я выбираю вкусный рецепт, придумываю свой, – так он тогда, 13 марта 1985-го, ответил на экзамене повару-преподавателю.

– Свой придумываешь? Ты научись сначала готовить по заданным к изучению рецептам с доступными ингредиентами. Ишь ты, выдумщик. Вот станешь поваром, в Москву уедешь в «Прагу» или «Арагви» – там и придумывай. Может, даже повезет сказочно – возьмут тебя в комбинат питания Кремлевки. Вот там и… хотя там особо придумать тебе ничего не дадут. У них четкие инструкции.

– Я придумал. – Он, Тимофей Кляпов, взял разделочную доску. – Я назову это «Посольский салат». Мой фирменный рецепт. Надо взять три отварные картофелины, две отварные моркови, яблоко, лук, любой, какой есть, сыр, майонез. Все натереть на терке, кроме лука, его ошпарить и порезать кольцами. И уложить все слоями – картошку, морковь, смазать слой майонезом, потом сыр, потом лук, смазать майонезом, затем снова сыр, яблоко, опять сыр и покрыть сверху майонезом.

Он ловко шинковал лук, шпарил его, тер овощи, сыр и укладывал на блюдо в виде торта.

Выложил. Украсил дольками яблок.

Экзаменаторы подошли. Посмотрели. Покачали головами, сняли пробу.

– Хм… вкусно. Торт овощной – закусочный. Зачет.

– Кляпов, а ты далеко пойдешь, – сказал ему после экзамена повар-преподаватель. – У тебя к нашему кулинарному делу и правда талант.

А он в этот миг, глядя на круг своего слоеного «Посольского салата-торта», вспоминал стадион, лед, фигурное катание, свои несбывшиеся мечты, четвертной лутц и… ту фигуристку. Он забыл ее лицо, а вот имя помнил всю жизнь. Герда… Пусть и был то лишь сценический образ для «проката программы».

Спустя много лет, уже перешагнув свой пятидесятилетний рубеж, имея за плечами весьма пеструю жизнь, здесь, в Староказарменске, он внезапно понял, что некоторые вещи в прошлом случаются неспроста.

Глава 3

Мать

«Ну, до нефти и водки нам не дотянуться, просто плохо знаем предмет… Так будем пробавляться тем, что пожиже, зато поближе».

«Околоноля» – Натан Дубовицкий (псевдониим Владислава Суркова)

– Поезжайте за мной. Мне надо с вами поговорить.

Зампрокурора области Клара Порфирьевна Кабанова объявила это Кате тоном, не терпящим возражений, на автостоянке у полигона, где Кабанову ждало служебное авто с водителем, а Катю ее маленькая, верная машинка – крохотун «Мерседес-Смарт».

Сели и поехали. У поворота на Люберцы машина прокурора Кабановой внезапно свернула в лес – на просеку, Катя снова старалась не отстать. Сосны, ели, маленький островок леса среди сплошной застройки. Отъехав от шоссе, машина Кабановой остановилась. Клара Порфирьевна вышла и сразу закурила. Катя тоже выбралась из «Смарта» и подошла к ней.

– Они, конечно, в Староказарменске начнут расследовать убийство моего сына. И скажут мне, что делают все возможное. Но будет ли это правдой или ложью… В любом случае меня такой оборот дела не устраивает. – Клара Порфирьевна Кабанова глубоко затянулась и выдохнула дым из ноздрей. – Я хочу, чтобы вы мне помогли, Екатерина.

– Помогу, чем смогу. – А что еще Катя могла ответить матери, потерявшей сына?

– Я знакома с вашими статьями и репортажами. Вы стараетесь всегда быть объективной и не делите мир на черное и белое. Вы свободны в своих суждениях и выводах. Я – нет. У прокуроров свои жесткие рамки. И я скована. Я не могу сама принимать участие в расследовании. Я даже не имею права сейчас нанять частного детектива. Потому что я официальное лицо, причем заинтересованное. Вы – журналист. У вас есть опыт в расследованиях, пусть и не профессиональный – вы же помогали полковнику Гущину в делах об убийствах, я слышала об этом и читала ваши статьи. Поэтому я обращаюсь к вам как мать – помогите мне.

– В чем, Клара Порфирьевна?

– Найти убийцу Лесика.

– Но я… вряд ли я справлюсь.

– Я не прошу вас совершить чудо или подвиг. Я просто хочу, чтобы вы… как человек объективный, умный и, самое главное, нездешний вникли в ситуацию, которая сложилась в этом городе и привела к убийству моего сына.

– Мой шеф, начальник Пресс-службы, послал меня сюда освещать происходящее как представителя нашей ведомственной полицейской прессы.

– Одно другому не помешает, Екатерина. И вам, и мне нужна информация. Для статьи вашей нет лучшей концовки, чем поимка убийцы. А для меня это… – Кабанова умолкла и снова глубоко затянулась сигаретой. – Я хочу знать, кто это сделал. Это все, что мне надо от вас. Чтобы вы узнали, докопались. Или как-то получили информацию, когда докопаются эти, здешние. Хотя я в это не верю.

– Почему вы не верите, Клара Порфирьевна?

– Сначала скажите – вы согласны мне помочь?

– Я, как и вы, хочу найти убийцу вашего сына.

– И вы напишете статью – всю правду, без купюр об этом. Я вам разрешу. Они не разрешат, а я разрешу, и вы всегда сможете сослаться на меня как на источник информации.

– Хорошо. Хотя пока до этого далеко.

– Тогда по рукам. – Кабанова выбросила окурок и тут же вытащила новую сигарету, прикурила.

Катя смотрела на нее – мать, сын которой убит так страшно. Ее лицо, опухшее от слез, сейчас как маска. Но она не плачет. И руки ее не дрожат. И голос ровный. И одежда в полном порядке. Только она вся в черном, в глубоком трауре. Черные брюки, черная кашемировая водолазка, черный плащ, туго стянутый на талии. Темные круги под глазами. Черные, черные глаза, в них сейчас лучше не глядеть. Кабановой пятьдесят девять лет. Она красит волосы в пепельный цвет и занимается фитнесом. У нее, по слухам, личный тренер. Она перфекционистка. В прокуратуре ее за глаза называют Порфирий Петрович.

– Вы сказали, что вашего сына в городе все ненавидели, – осторожно произнесла Катя. – Это как-то связано со стройкой?

– Естественно. Как только он объявил, что его компания собирается строить в Староказарменске мусороперерабатывающий завод, все и началось.

– Весь город против строительства, все жители. Вашему сыну следовало прислушаться к общественному мнению и не идти так грубо и демонстративно напролом…

– Да мы… он слушал! Разве мы не слушали их? Не пытались договориться? Разве он не хотел все как-то сгладить, уладить? Два митинга прошли спокойно – относительно, хотя эти уже горлопанили и писали лозунги. А мы… то есть сын… он пытался объяснить, привлекал специалистов, они выступали перед горожанами – на митингах, на собраниях. Объясняли, что это не завод по сжиганию мусора, а высокотехнологичное современное производство по переработке отходов. Черт, они же сорок лет сидели на этой своей свалке Красавино! Они терпели этот полигон сорок лет! Чего ж тогда-то не выступали, не митинговали? Они начали орать и требовать, лишь когда полигон законсервировали и сын объявил о планах строительства завода. А куда мусор девать из Красавино? А куда его девать из соседней Балашихи, с Кучинского полигона, который воняет на всю область? Где самое место заводу по переработке этого их говна, которое они накопили здесь сами за сорок лет? Это же их мусор, их отходы, их свалка! Где, где строить этот завод? В соседней Балашихе? Там тоже все против. В Люберцах? И там против. В Щелково? Или возить в Серебряные Пруды? Там тоже все начнут митинговать. Возить на север под Архангельск? Там бунтуют, все против. Возить в тундру, на Новую Землю? Так этот мусор станет не золотым тогда – алмазным! И там уже тает вечная мерзлота. Там уже не построишь предприятий. Мы опоздали. Чтобы окончательно не утонуть в собственном дерьме, надо что-то предпринимать уже сейчас – надо делать, строить. Технологичное, экологичное, как он и предлагал! Мой сын! Он был новатор, энтузиаст, он был пионер своего дела!

Начав свой монолог тихо, Кабанова сейчас почти кричала. Но вот она смолкла, взяла себя в руки.

– Противники строительства боятся, что сюда будут свозить мусор со всей области и из Москвы, – возразила тихо Катя. – Что этот завод повлияет на экологию, на здоровье людей, потому что будут выбросы, канцероген. Они боятся, что никто не захочет покупать недвижимость в Староказарменске, рядом с мусорозаводом, что их дома и квартиры обесценятся. Что все, что они имеют, чем владеют, обратится в прах. Что будут болеть их дети. Что уроды будут рождаться.

– Со свалкой-то раньше покупали недвижимость, строили. И детей рожали.

– К свалке все привыкли за сорок лет. Видимо, считали ее частью инфраструктуры. Я говорю это все потому, что страхи, опасения людей абсолютно справедливы. И вы, как прокурор, не можете этого отрицать.

– Они убили моего сына. А вы требуете от меня, чтобы я им сочувствовала?

– Они люди, Клара Порфирьевна.

– Я тоже человек. И мой сын Лесик был человек. И он не хотел зла этому городу. Он желал…

– Сделать на строительстве и производстве большие деньги. Капитал.

– Деньги… Конечно, раз вы согласились вникать во все это в моих интересах, речь рано или поздно должна была о них зайти. – Кабанова кивнула. – Деньги… средства… Откуда у моего сына такие средства. Вот о чем орали, писали и болтали все эти последние два месяца. Вы, наверное, сами читали и слышали.

– Я хочу услышать от вас, раз я буду работать на вас в этом деле.

– Когда с моим первым мужем – отцом моих детей произошел трагический несчастный случай, я осталась одна с малолетками на руках. Я работала в районной прокуратуре помощником прокурора, жили мы в Люберцах. Муж мой был дантистом, очень хорошим мастером, он изготавливал зубные коронки. Мой второй муж как раз был его пациентом. Он приехал в зубную клинику, узнал, что доктор Кабанов умер и… пришел на его похороны. Там мы познакомились. Он тоже был врач, очень известный уже тогда. Офтальмолог. Старше меня на двадцать лет. Вдовец. И я вдова с маленькими детьми. Он взял меня с детьми замуж. Он усыновил моих детей, воспитал их, был им настоящим отцом. Он их любил. И он очень любил меня. И я его любила. Он построил свою офтальмологическую клинику, которую знают все, у кого проблемы со зрением. Он сам делал операции. У него были золотые руки. Клиника приносила немалый доход. Он работал всю свою жизнь, зарабатывал деньги. Вкладывал их с умом, получал прибыль. Он умер от рака три года назад. И весь капитал завещал моим сыновьям. Вот откуда у нашей семьи такие большие деньги. Мой младший сын Петя не интересуется бизнесом. И он молод еще. А Лесик был прирожденный коммерсант. Клиника приносит доход до сих пор. Но он бизнесмен, его влекли новые горизонты, новые вложения. И я его только поощряла.

Кабанова снова закурила.

– Да, я гордилась, что мой сын богат и независим. А то послушаешь нынешних диванных крикунов, что пишут гадости в интернете, так у нас, у сотрудников правоохранительных органов, вообще вроде как ничего не должно быть. Чтобы мы были все сплошь нищеброды. И чтобы родственники наши тоже были босые и голодные, и дети сопливые голупузые… Вот тогда, может быть, на нас эти комментаторы в соцсетях глянут благосклонно, и то вряд ли. Чего только про нас не писали – откуда деньги, Клара? Лесик – мажор. Бизнес-прокурорша – это про меня… И коллеги мои в прокуратуре, думаете, не знаю, что говорят за моей спиной? Осуждают. А за что? За то, что я удачно вышла замуж, будучи вдовой с детьми? Что мой муж был знаменитый врач и богатый человек? Что он не пропил свои деньги, а передал их детям, и сын захотел приумножить свое наследство? За это нас так ненавидят все? Почему у нас так ненавидят людей, которые хоть что-то делают полезное? Двигают прогресс?

– Клара Порфирьевна, этот вопрос мне ясен. Спасибо, что сказали. Но там, на месте убийства, вы ведь не только горожан и активистов-экологов имели в виду, но и…

– Коллег? И тех, кто явился сюда якобы помогать моему сыну? Они его тоже ненавидели. Я это знаю.

– Но Клара Порфирьевна…

– Митинги мирные закончились беспорядками и столкновениями с полицией. Задержаниями. Вам это известно. Потом разгромили этот их палаточный лагерь у полигона, арестовали тех, кто там был. Местные сотрудники полиции оказались в ситуации, когда… их винили, их ненавидели. А они… в свою очередь, обвинили и возненавидели моего сына – якобы за то, что он все здесь в городе замутил и разрушил их привычную жизнь. Этот начальник здешнего УВД майор… немец…

– Вальтер Ригель?

– Вам он хорошо знаком, кажется. – Кабанова смотрела на Катю в упор. – Так вот. Он назвал моего сына «жабой». И хотел его ударить по лицу. Его удержали. Это связано с тем происшествием на свадьбе, когда от майора сбежала его невеста.

Кабанова снова выпустила дым из ноздрей, как дракон.

– Он бросился на Лесика с кулаками. А сейчас он во главе следственно-оперативной группы по раскрытию убийства моего сына. И с Кляповым, пиарщиком, тоже какая-то мутная история была. Вам предстоит докопаться. И с его помощником Аристархом Бояриновым тоже что-то темное на уровне слухов. И со вторым помощником, который Эпштейн, он вообще скользкий тип. Но самый худший из них – этот из 66-го отдела. Борщов. Вы им не верьте, Катя. Что бы они вам ни говорили. Не верьте ни единому слову. Они – лгуны. Хотя вроде как они и на нашей, на моей стороне, сейчас. Делают вид, что расследуют, хотят помочь. Но они все ненавидели моего Лесика. Он мне сам говорил об этом. Он был умный мальчик. Чуткий. Он получал угрозы.

– Неужели от них? Своих коллег?

– Нет. Хотя… это же были анонимные угрозы. Угрожали экологи-активисты. Разбить ему голову и лицо могли и они тоже. И какой-то ненормальный осатаневший горожанин. Так что много подозреваемых. Но вы должны отыскать мне настоящего убийцу. Понимаете?

– А если это задание мне не по силам?

– А мне больше не на кого опереться здесь. – Вся суровость в голосе Кабановой пропала, в голосе слышались слезы, она почти умоляла. – Я совсем одна… мой сын, младший, он такой мягкотелый. Он не сможет отомстить за брата. А жена моего сына… Ульяна, она… никогда его не любила. Возможно, она даже рада сейчас, что стала богатой вдовой. Помогите мне! Пожалуйста… я вас прошу как женщина – женщину… Я прошу вас… я очень прошу!

– Я постараюсь, Клара Порфирьевна. Сделаю, что смогу. Я останусь здесь, в Староказарменске. Попрошу у шефа Пресс-центра официальную командировку. Он не откажет.

– И вы будете держать меня в курсе всего?

– Да, конечно. Напоследок я хочу спросить вас – когда вы сами видели в последний раз сына? Чем он был занят? Может быть, приезжал к вам, звонил?

– Он позвонил мне примерно в семь вечера вчера. – Кабанова умолкла, затем собралась с духом. – Сказал, что у него все хорошо, он встречается с Ульяной в ресторане – там, возле Малаховки, где он себе дом построил, есть загородный ресторан.

– Они с женой вечером отправились в ресторан? – уточнила Катя.

– Они там встретились. Дело в том, что они до этого крупно поссорились. И Ульяна уехала из дома. Это случилось примерно за неделю до… смерти Лесика. А вчера вечером они договорились встретиться – вроде как… не знаю, сын уклонился от моих вопросов. То ли они решили помириться, то ли обговорить условия развода. Лесик со мной не делился. Относился к этому болезненно. Он обожал жену, а она… она такая стерва, Катя. Вы и ей не верьте. Прекрасная хищница. Она вышла за него только ради денег. Я знаю, что они встретились в ресторане вчера вечером. И туда заявился мой сын.

– Ваш младший сын?

– Петя. Он мне сам сообщил сегодня, когда стало известно об убийстве. Только не сказал, что он там забыл в ресторане, где третий лишний.

– Как называется ресторан?

– «Сказка». В Малаховке еще с позапрошлого века была известная дача «Сказка», ее сломали. А ресторан решил сохранить историческое название. Это недалеко от синагоги. Вы найдете.

Глава 4

Сказка

Расставшись с Кларой Порфирьевной Кабановой, Катя решила ехать не в Староказарменский УВД, а сначала в эту самую «Сказку». В глубине души она никак не могла определиться – правильно ли сделала, приняв предложение Кабановой. Восемьдесят процентов за то, что это неверное, спонтанное, необдуманное решение. И она с этим делом еще хлебнет. Но потом перед ней возникало лицо Кабановой – измученное, искаженное гримасой страдания и боли, лицо матери… Появлялось острое чувство жалости к ней. И сомнения таяли.

Ладно. Посмотрим, что из всего этого выйдет.

Катя мало верила в то, что она сама сможет отыскать убийцу. Она начинала это дело без веры в себя, без своего обычного репортерского азарта. Она, наверное, просто не смогла ответить «нет», когда мать, потерявшая сына, умоляла ее о помощи. За последнюю соломинку хваталась… Катя так себя и ощущала в этом деле – соломинкой. И репортажа из этой истории тоже не выйдет.

«Сразу за синагогой» – это определение оказалось довольно растяжимым, туманным и неточным. Ресторан «Сказка» располагался рядом с банкетно-банным комплексом «Малаховский очаг» почти на самой трассе – на Быковском шоссе. Катя прикинула расстояние от шоссе до полигона – десять километров.

Внутри «Сказка» поражала помпезным и нелепым убранством – лепнина и позолота, бархатные шторы, банкетные залы на сотню гостей. В одном из таких залов она поймала метрдотеля и, показав удостоверение, сообщила, что хотела бы опросить официантов, работавших вчера вечером.

– Хлопова? – уточнил метрдотель. – К нему утром уже полицейские приезжали. Допрашивали. А вы…

– Я по поручению прокурора. – Катя оглядывала пустой зал.

В дальнем конце – алый балдахин. Под ним стол как на пирах. И два самых настоящих позолоченных трона. Прямо царское место.

– Это для жениха и невесты, – пояснил метрдотель. – Чтобы было парадно. А Хлопов вчера работал в каминном зале. Там приватная атмосфера. – Он указал на дверь и повел туда Катю.

Официант Хлопов хлопотал в каминном зале один, стелил чистые крахмальные скатерти на столы.

– Прямо к открытию сегодня полиция приехала, когда мы приходим на работу и кухня открывается, а для посетителей еще закрыто, – объявил он Кате недовольно. – Я все рассказал, что видел.

– Меня интересует супружеская пара, которая встретилась здесь вчера вечером и…

– Этот тип, строитель заводов, владелец отелей, газет, пароходов, его у нас по кабельному часто раньше показывали, – произнес официант. – Он из Малаховки сам, купил дачу бывшую то ли Глиэра композитора, то ли еврейской детской коммуны – в общем, памятник истории и оставил от него только фасад, такой особняк отгрохал за забором. Если мусорный завод свой воздвиг бы, вообще, наверное, все скупил бы на корню.

– Его убили, – сказала Катя. – Поэтому я хочу расспросить вас – что произошло вчера в ресторане? Так что вы видели?

– Он приехал вечером, в половине восьмого. Занял тот столик. – Официант кивнул на стол у камина. – Сел к огню спиной. Он и раньше этот стол всегда выбирал.

– Он приехал один?

– Один.

– И что было дальше?

– Сделал мне заказ.

– Он пил вчера?

– Чай имбирный с мятой. Он же за рулем. Заказ сделал хороший. Он и до этого всегда ел много, вкусно и сытно. Заказал стейк – сразу на триста грамм, такой кусок мяса солидный, средняя прожарка и острые закуски.

– Он кого-то ждал?

– Сидел, ел. Потом появилась она.

– Кто?

– Я так думаю, что его жена. Красивая, молодая. Брюнетка в красном.

– Вы их раньше здесь вместе видели?

– Нет.

– А почему решили, что она его жена?

– С любовницей так себя не ведут. Он сидел и ел. Глянул на нее. И опять за стейк. Ей даже сесть не предложил, не поднялся навстречу. Она сама села напротив и закурила сигарету, хотя у нас здесь не курят.

– И что потом?

– Они о чем-то начали говорить. Точнее, она ему выговаривала. А он смотрел на нее так… В общем, смотрел, жевал. Затем у них градус начал повышаться.

– Они ссорились?

– Они говорили все тише и тише. И я не слышал, о чем. Но по их лицам – да, можно было понять, что не мирная у них беседа. И гроза. И вдруг в зал этот вошел.

– Кто?

– Я так понял – брат его младший. Они очень похожи. Может, потому что оба кудрявые, как купидоны. И потом, я уже видел его раньше здесь. Он приезжал в бар. Когда на машине, а когда просто на велосипеде. Они встречались.

– Братья? Алексей Кабанов и его брат Петр?

– Младший и эта дамочка… ну, супруга покойного. Я так полагаю, что они и вчера приехали сюда вдвоем, вместе.

– Почему вы так решили? – спросила Катя.

– Вместе уехали, на одной машине, я в окно видел – уже потом, после всего. Значит, и приехали вместе. Только он ей время дал с мужем объясниться, а потом уже к их столу подошел сам.

Тон какой у этого официанта сейчас… многозначительный. Что он хочет всем этим сказать?

– Поясните свою мысль, пожалуйста.

– Ну, я бы на месте покойника за женой лучше следил. Это как в Библии сказано – не возжелай жены ближнего своего.

– Вам показалось, что брат Алексея Кабанова и его жена…

– Я им свечку не держал, но… То, что она небезразлична ему, и ежу ясно было. Достаточно на его лицо глянуть. Такой взволнованный парень. Он брату старшему что-то сказал. А тот с такой ухмылочкой на него уставился. Отложил приборы, губы промокнул салфеткой. И что-то ей, жене, начал говорить, кивнув на него. Я в дверях с подносом замешкался – только увидел, как она встала из-за стола. А этот младший кудрявый… он на него бросился и ударил его.

– Петр Кабанов ударил брата? – Катя слушала очень внимательно. – Куда ударил?

– По лицу.

– Разбил ему лицо, нос?

– Пощечину дал. Нет, нос это братец ему разбил – уже чуть погодя.

– Значит, они подрались?

– Младший дал старшему пощечину. А тот засмеялся так зло и снова тихо что-то стал говорить жене. И его брат снова на него бросился. И тогда он его ударил – кулаком прямо в лицо. Это он ему нос разбил. Кровь ручьем… Дамочка закричала. Младший спиной об стол шмяк и на пол грохнулся. Два прибора разбил обеденных. Кровь у него из носа хлещет. Она, дамочка-то, к нему кинулась. Подняла его. И повела прочь из зала. А старший Кабанов остался. Мне сказал: «Прошу прощения за скандал. Он пьяный в стельку, разве вы не видели?» Я ничего такого за его младшим братом не заметил. Он сказал – я все оплачу, всю разбитую посуду. Я осколки начал собирать. Хорошо, в зале других посетителей не было – у нас не сезон, лето закончилось.

– И что дальше?

– Он сидел и ел свой стейк. Я в окно увидел, как эти двое на стоянке в машину сели. Она, дамочка, его чуть не силой в машину затолкала, платок ему все к носу прикладывала.

– Они уехали вдвоем. А Кабанов остался в ресторане?

– Да. Десерт заказал. Наш фирменный, «Сказочный торт». Кофе эспрессо.

– Когда он покинул ресторан? Во сколько?

– В начале десятого. Я на часы не смотрел. Чаевые мне оставил хорошие. И снова за скандал извинился. Вежливый. И не скажешь, что брата так жестоко избил.

– Но брат его ведь первый начал драку.

– Да, конечно. Видно, не стерпел, когда его мордой об стол при ней… на ее глазах… в общем, оскорбили его.

Катя поблагодарила официанта.

И пока никаких выводов из услышанного решила не делать.

Иначе… сам собой ведь напрашивался очень простой вывод. И не надо ходить куда-то далеко, чтобы найти убийцу.

Глава 5

Муж и жена

Когда Катя вернулась в город и подъехала к отделу полиции, на Староказарменск плотным строем ползли дождевые тучи, сгущая вечерние сумерки. Улицы выглядели на удивление тихими и безлюдными, хотя время приближалось только к шести часам. Город словно замер в ожидании чего-то. Или помнил некие события и не мог их простить.

События…

Их случилось немало в Староказарменске.

Стало ли их кульминацией убийство?

Или это было лишь начало?

С этим предстояло разобраться, но Катя еще никогда не была так не уверена в себе. Так одинока.

Можно просто уехать, позвонить Кабановой, отказаться.

Катя вышла из машины. На стоянке отдела полиции напротив входа молодой парень, пикетчик с самодельным плакатом. На картонке написано черным фломастером аршинными буквами:

СОРОК БОЧЕК АРЕСТАНТОВ, Я ТЕБЯ НЕ БОЮСЬ!

У входа в отдел полиции майор Вальтер Ригель, которого все друзья называли Вилли. С некоторых пор его в родном Староказарменске почти все – и за глаза, а вот теперь и в глаза, судя по плакату, – именуют Сорок Бочек Арестантов.

Обычно аккуратный и слегка даже чопорный Вилли сейчас был без форменного кителя, в одной полицейской рубашке с засученными рукавами, с расстегнутым воротом, съехавшим на бок форменным галстуком и в легком бронежилете. Смотрел на плакат, которым перед ним потрясал юный горожанин – лет семнадцати, не более.

Тридцатичетырехлетнего майора Ригеля – Вилли – Катя знала бог знает сколько времени. Родившись в Староказарменске, он большую часть своей жизни проработал в ГУВД. И в Главке был знаменитой личностью – самым лихим и безбашенным гонщиком на всех полицейских ралли. Гонял и на патрульных машинах, и на полицейских мотоциклах, и даже на катере речной полиции. Он становился маньяком скорости, едва садился за руль. «Наш Шумахер!» – говорили о нем в Главке. Бесстрашный, отважный, велкодушный Вилли Ригель. Катя сама знала о нем немало историй – про ралли и его победы она часто писала восторженные репортажи. Знала, что он преданный друг, из тех, кого разбуди ночью звонком из Владивостока, так он прилетит или пешком придет, если нет билетов на самолет. Как-то он отдал все деньги, скопленные на новый мотоцикл, на похороны застрелившегося из табельного сотрудника, у которого и родни не оказалось, и Главк отказался хоронить за свой счет – не сметь поощрять самоубийц! Вилли – Вальтер Ригель – его сам похоронил. Катя написала об этом статью – шеф Пресс-службы лишь руками замахал: что ты, что ты, сор из избы… На суициды полицейских начальство, чтоб его, реагирует болезненно – гневно… Нет, не станем публиковать, хотя майор этот – молодец, золотое сердце.

И вот «золотое сердце» теперь иначе как Сорок Бочек Арестантов в городе не зовут.

Из дверей отдела полиции выскочил, как черт из табакерки, некто импозантный, суетливый, с родинкой на румяной щечке, верткий и прыткий, в элегантном синем костюме. Катя знала его лишь по имени – Михаил Эпштейн. Не полицейский, а кто – непонятно пока.

– Пикет. Надпись. – Он кивнул на юнца с плакатом. – Оскорбление при исполнении налицо, Вальтер Оттович…

– Пикет разрешенный.

– Кем?

– Слушай, уйди ты отсюда, а?

Голос у майора Ригеля хриплый. Эпштейн пожал плечами, усмехнулся. И исчез за дверью.

Майор Ригель увидел Катю, спустился по ступенькам, обошел пикетчика с плакатом – тот повернулся к нему, плакат чуть ли не в лицо сунул – читай!

У майора Ригеля – Вилли – рост и стать, видный парень, крупных габаритов, длинноногий, спортивный. Атлет. Серые глаза – самые прекрасные на свете – возможно, для кого-то были. Он как две капли воды похож на молодого кайзера Вильгельма, только без нелепых пышных усов. Вилли Ригель всегда гладко выбрит. На его столе в кабинете есть фотография того самого молодого кайзера Вильгельма, и усы на ней замазаны алым фломастером, словно румянец на щеках. А на черном прусском императорском мундире нарисовано слева пылающее сердце, полное любви. Это работа Лизы Оболенской – Лизбет, как зовет ее майор, его обожаемой невесты. Писательницы.

Его бывшей невесты…

Такая печальная любовная история…

Катя в курсе этой драмы. Но о ней чуть позже. А пока…

– Откуда – куда? – спросил ее майор Ригель.

– Вилли, я остаюсь у вас в городе. Меня Кабанова попросила пока не уезжать. Я командировку себе выбью у шефа. Вы не против?

– Лично я не против.

«А Кабанова велела и ему не доверять. Что там за история, когда он бросился на Лесика Кабанова с кулаками? Поверить невозможно». – Катя глянула на майора Ригеля, на пикетчика с плакатом.

– А вы куда, Вилли?

– Я хочу побеседовать с его прислугой. Некая Тамара Шахова, работала у него дома в Малаховке, недавно уволилась по неизвестной причине. Сейчас продавщица в булочной на Первомайской. Мы ее отыскали. А вы ведь ездили в «Сказку», Катя?

– Да. – Что толку лукавить, Вилли парень умный.

– Начало многообещающее, правда? И что, интересно, скажет нам их домработница?

– Можно, я с вами к ней?

Майор Ригель открыл дверь патрульной машины. Катя села. Юный пикетчик с плакатом подошел к самой машине со стороны водителя.

Я Тебя Не Боюсь! Золотое сердце… Жених-неудачник… Гонщик хренов… Сорок Бочек Арестантов… Я тебя не боюсь!

Тамара Шахова – бывшая домработница Алексея Кабанова, а ныне продавщица булочной, завидев крутого полицейского в бронежилете, изменилась в лице.

– Я в протестах не участвую, – с ходу объявила она. – Вы чего это ко мне, а? Вам что надо? Да я ни на одном митинге не была!

– Мы по поводу вашего бывшего работодателя Алексея Кабанова. Хотим поговорить, – сказал майор Ригель. – Вас может кто-то подменить у прилавка? Выйдем на улицу.

– Лучше здесь, я магазин на десять минут закрою. – Бывшая домработница и правда закрыла булочную. – Не хочу я с вами – полицейским – на глазах города разговаривать. Потому что… ну, просто не желаю.

– Сколько вы у них проработали в Малаховке? – спросил Вилли Ригель бесстрастно.

– Два года. Как он женился и особняк этот перестроил. Я прежде у адвоката работала двадцать лет. И не было женщины счастливее меня. Всех его жен пересидела, и ухаживала бы за ним до смерти, потому что человек был прекрасный. Но его родня увезла в Иерусалим, когда его парализовало. Разлучили нас. – Пятидесятилетняя домработница вздохнула так, что ее полные груди, похожие на арбузы, затрепетали. – А эти молодые… молодожены. Я к ним пришла работать сразу, как они с медового месяца вернулись. С райских островов. Думала, ничего, а оказалось – такой мрак.

– Что вы имеете в виду под словом «мрак»? – уточнила Катя.

– Жуть. – Домработница снова вздохнула. – Я их увидела впервые – Лесика этого – так его жена звала, и ее, Ульяну. Подумала, ну, попал парень! И косточек от него не оставит эта пантера. Так и будет подкаблучником всю жизнь. Она-то нравилась ему сильно, видно это было. Кайфовал он, был на седьмом небе. Такую красотку получил в жены. А она… так с иронией к нему, холодно, снисходила, в общем. Видно было, что вышла за него только из-за денег. Сразу претензии ему начала предъявлять – сбавляй вес. Ты такой тюлень, худей… Потом потреплет его по кудряшкам – ах ты мой славненький, мое золотко… Только золотку-то палец в рот не клади, оказалось. Терпел он ее снисхождение и насмешки где-то месяца четыре. Затем начал огрызаться, а потом и сам в наступление на нее пошел.

– То есть? – спросил майор Ригель.

– Ну, например, сидят они за завтраком в воскресенье. Я подаю им. Она ему что-то там капризно начинает выговаривать – чем-то недовольна. А он ей – крем смени, дорогуша. Она ему – что? А он ей – крем смени свой, а то в постели сегодня трогал тебя, жопа шершавая стала. Вы представляете? Такое сказать при мне, чужом человеке, молодой жене! У нее глаза на лоб. Не ожидала от него. Покраснела вся. Но собралась и в ответ ему тоже что-то гадкое. А он ей еще гаже. Про целлюлит. Про грудь отвислую. Мол, когда на пластику запишешься – я тебе денег дам, дорогуша. Она стол перевернула тогда на веранде. Всю посуду в дребезги. А он на нее с ухмылочкой такой. Словно рад, что довел ее наконец. По нему ведь и не скажешь – вроде такой из себя радушный, улыбчивый, вежливый. Когда хочет – прямо очаровашка. Только все это обман. Личина. Он человек жесткий очень. Порой безжалостный. Даже с ней. А у него ведь к ней чувства, как ни крути. Я видела, от меня не скроешь. Но и ее он унижал. Удовольствие от этого получал, когда бил в самое больное ее место.

– Он ее бил? – снова уточнила Катя.

– Первый год не трогал. А на второй… Я однажды пришла после отпуска – неделю отсутствовала. Она в ванной. Вышла, махровый халат на груди у нее разошелся. А грудь вся в синяках. Она сразу запахнулась. Не хотела, чтобы я видела. Потом снова – я пришла к ним после выходных, а у нее ссадина на виске, она ее тоналкой у зеркала мажет, маскирует. В висок ее шарахнул, представляете? Так и убить ведь можно. Но все это без меня. Он умный. Если и бил ее, то без свидетелей. Я ее спрашиваю – Ульяна, как же это? Она мне – Тамара, молчите, не ваше дело. Потом до меня дошло, с чего этот весь сыр-бор с битьем начался.

– С чего? – спросил майор Ригель.

– Любовник у нее появился.

– Любовник? Кто? Когда?

– Кто – не знаю. – Домработница не смотрела на них. – А когда началось все у нас в городе с этим мусорным полигоном, со стройкой. Она, может, думала, что он занят, не до нее ему. И начала роман за его спиной крутить. А он узнал. Разъярился.

– Они хотели развестись?

– Насчет этого не знаю. Он ей как-то сказал при мне – от меня не так просто избавиться, дорогуша. А она ведь приехала в Москву откуда-то с юга. То ли из Краснодара, то ли из Сочи. Здесь у нее в наших местах никого. Туда возвращаться не солоно хлебавши? Денег-то он бы ей никогда не дал при разводе.

– Почему вы ушли от них? – спросила Катя.

– Я не уходила. Это он меня уволил.

– По какой причине?

– Без причины. Я утром прихожу, дверь открываю, а он дома. «Тамара, вы уволены, мы в вас больше не нуждаемся. Вот деньги за начало месяца». И пинком меня буквально. Решил, наверное, что я потворствую ей в шашнях с любовником? Так я ничего такого не делала. Правда, сочувствовала ей, когда он бил ее. Может, ему это неприятно было? А по какой причине все эти расспросы ваши?

– Алексей Кабанов убит, – ответил майор Ригель. – Это часом не вы его?

– Да вы что! – воскликнула домработница. – А как убили-то? Где? Дома?

– Мы разбираемся. – Ригель изучал ее. – Если вы что-то знаете, Тамара…

– Я ничего не знаю!

– По-вашему, жена могла убить его? – спросила Катя.

– Нет. Но…

– Что?

– Если бы мне кто-то сказал сразу после свадьбы про мою «шершавую жопу», я бы прямо там за столом вазой его по башке!

– А любовник мог?

Домработница пожала плечами.

– А брат его младший Петр, он бывал у них? – осторожно спросила Катя.

– Петя? Так они же ненавидели друг друга.

– Ненавидели? За что?

– Не знаю. Лесик-то брата просто презирал, в грош не ставил. А тот молодой, с нервами не справлялся.

– Так он же не бывал у них дома, как вы сказали, или бывал? – не отступала Катя. – Откуда вам все это известно?

– Он бывал, когда старшего дома нет. Заезжал, но это всего раза три было.

– Заезжал к кому? Может, к матери, когда она гостила?

– Мать в их дом в Малаховке не заглядывала, она Ульяну терпеть не могла, – ответила домработница. – А Петя приезжал к Ульяне.

– Так что насчет любовника? – снова спросил майор Ригель. – Так уж ли вы и не знаете, кто это был?

– Понятия не имею. – Бывшая домработница Кабановых подошла к двери и открыла булочную для покупателей, демонстрируя, что больше на вопросы полиции отвечать не намерена.

Глава 6

Сорок бочек арестантов

С некоторых пор, что бы он ни делал, куда бы ни ехал, чем бы ни был занят, что бы ни говорил – его глаза… его душа…

Его глаза видели лишь ее. Хотя ее не было рядом.

Его душа устремлялась к ней.

Его тело…

Там тлел пожар. Не угасал.

Его сердце… Оно болело сильно. Как в старой немецкой балладе Иоганна Гердера[1], которую он переиначил.

Наивный – я от счастья орал,

гостей на свадьбу к себе созывал,

И вдруг увидел в гуще теней —

Ее… принцессу средь книжек и фей…

Сердца она коснулась рукой —

от боли я вздрогнул – Ты – алмаз мой[2].

Он влюбился в нее в четвертом классе. Девочка Лиза с рыжими косичками, в джинсах и розовом пальто, глянула на него и сказала: «Вилли, ты ненормальный, зачем ты вырвал себе зуб?» Он, и правда, выдрал себе молочный зуб из десны – только чтобы привлечь ее внимание. И бросил к ее ногам. Его первый дар ей – девочке с рыжими косичками, в розовом пальто.

Лиза Оболенская. Лизочка… Лизбет.

По-настоящему она обратила на него внимание лишь в девятом классе, когда им обоим было по шестнадцать. В десятом классе он пылко объявил матери, что женится только на Лизе Оболенской, сразу, как станет совершеннолетним. Но ее родители и слышать о таком скоропалительном союзе не хотели. Ему – Вилли Ригелю – приказано было и на пушечный выстрел к их дочери не подходить. Вилли после школы отослали с глаз долой из Староказарменска. Вместо географического факультета МГУ, о котором он мечтал, отправили к омской немецкой родне – в тамошнюю полицейскую школу.

Там и родился на свет настоящий Вилли Ригель.

Среди его немецких предков, переехавших в Россию из Померании еще при Петре Великом, имелись картографы, географы, инженеры-путейцы, один участник экспедиции Пржевальского, один сибирский генерал-губернатор, один полицмейстер, один герой Балканской войны, один павший на дуэли за женщину вертопрах и один «белобандит» из армии барона Унгерна. Пестрая компания!

За унгерновского белого штаб-ротмистра его семья жестоко платила и в двадцать пятом, и в тридцать пятом, и в тридцать седьмом. Из Питера всех предков-дворян распихали по тюрьмам, сослали кого в Тобольск, кого на Колыму. А в сорок первом две трети родни вообще расстреляли. Из всего рода фон Ригелей осталась лишь младшая ветвь. И он – один из последних.

В Питер они так и не вернулись. Отец после аспирантуры попал в закрытый «почтовый ящик» – времена уже переменились. А затем стал ведущим инженером-конструктором НПО, переехал с молодой женой в Староказарменск в Подмосковье. Этот городок после войны почти весь построили пленные немцы. Наверное, в этом было что-то символичное. Как вечное напоминание.

После омской полицейской школы Вилли Ригель еще четыре года пахал старшим группы спецреагирования в Анжеро-Судженске, потому что не мог найти места в полиции Подмосковья. А затем перевелся в ГУВД Московской области.

Как раз вовремя. Лиза Оболенская выходила замуж за его одноклассника. Тот после финансового института двинул на биржу в брокеры и как-то быстро пошел в гору, наколотил бабок. Он пригласил приятеля на свадьбу.

Вилли Ригель выпил шампанского и пожелал молодоженам счастья. Затем они с другом школьным дернули коньяка.

– Рад тебя видеть, братан, – объявил счастливый жених.

– Это ее выбор?

– Да. Что поделаешь? Она выбрала меня, хотя… Я знаю, как у вас с ней все было. Она мне сказала.

– Она тебе сказала?

– У нас нет секретов друг от друга. Но… я все равно рад, что ты пришел.

– Я сейчас уйду, ты не бойся. – Вилли Ригель поднялся из-за стола, глядя на свою Лизу Оболенскую – жену другого. – А ты, братан…

– Я останусь. – Одноклассник улыбался снисходительно.

– Да. Это ее выбор. Но ты не попадайся мне на пути. Потому что… я тебя убью.

Они смотрели все ему вслед, когда он уходил с их свадьбы.

С тех пор прошло семь долгих лет. Их жизни не пересекались. Он дал себе слово, что не увидится с ней больше никогда.

Лиза стала успешным адвокатом. И опубликовала свою первую книгу – детектив. Она мечтала быть известной писательницей. Он гонял на своих тачках на ралли, корпел над бумагами в Главке. Затем его назначили на должность начальника полиции Староказарменска. Их жизни шли параллельно. Но он никогда не терял ее из виду. Знал, что у них с мужем нет детей. И был этому эгоистически рад. Знал, что они купили классный дом. А потом он узнал, что Лиза Оболенская бросила мужа-брокера.

Едва услышав эту новость, он тут же набрал три заветных номера в мобильном – пышной любвеобильной пятидесятилетней Надежды Павловны из финансового управления Главка, Ксюши – стервы, мучительницы, меркантильной, прекрасной, ненасытной в постели, юной девятнадцатилетней Анюты, нежной как незабудка, пылавшей к нему первой романтической неугасимой любовью, и объявил им: все кончено. Он их бросает, потому что…

Он гнал на машине в тот вечер, как на ралли – к ее дому, новой квартире, которую она приобрела после продажи прежнего дома. Стучал, звонил в дверь.

Она открыла, удивленная, сбитая с толку – рыжая, кудрявая, без косметики, в старой футболке, с малярной кистью в руках. На ночь глядя решила перекрасить прихожую в белый цвет. Он шагнул через порог и, ничего ей не говоря…

Глядя в ее глаза…

Словно и не было семи долгих пустых лет…

Взял ее лицо в свои ладони.

Поцеловал в губы.

Два часа поцелуев в прихожей, где пахло краской.

Сначала она вырывалась. Лупила его по плечам, по спине. Испачкала всю его полицейскую форму белой краской.

Он не отпускал ее, целовал в губы, пил ее дыхание…

– У тебя не все дома, Вальтер Ригель.

– Ага, – краткая пауза в поцелуях, чтобы ответить ей.

– У вас не все дома, майор…

– Конечно… конечно… natürlich…

– Прекрати…

– Не могу.

– Мы все в этой краске…

– Отмоемся… позже…

– У меня голова кружится. Ты как ураган. Но я всегда знала…

– Что? Ну, скажи, что ты знала?

– Вилли, все равно из этого ничего не выйдет.

– Выйдет. Wird gelingen.

– Нет…

– Ich liebe dich[3].

Он поднял ее на руки там, в прихожей пустой новой квартиры.

И следующие девять месяцев были самыми счастливыми в его жизни.

Он летал. И на работе, и на ралли. Горы сворачивал. И это при том, что они с ней почти совсем не смыкали глаз ночами.

Среди смятых простыней, разбросанных подушек, сорванной одежды. Кобура пистолета – на ручке шкафа. Наручники, которые она вытащила сама из кармана его куртки, – на прикроватном столике. Оторванный погон… оторванная форменная пуговица…

Аромат ее кожи, ее волос…

Все, все было для него наваждением, наслаждением. Счастьем великим… Невиданным, сказочным счастьем, когда…

Когда она просто закрывала в сладкой неге глаза свои…

Когда он зарывался лицом в ее волосы.

Задыхаясь от страсти, он переходил на немецкий. И шептал что-то про маленьких фрицев, которых он ей подарит – мальчика Гензеля и девочку Гретель, как в сказке, и опять сделает пряничный домик. Миллион пряничных домиков.

– Нет, маленьких фрицев… будут звать… не так.

Она приняла его предложение руки и сердца.

Они назначили день свадьбы.

И на этом внезапно все закончилось.

Счастье и радость.

Кто сказал, что счастье дается нам на веки вечные?

Свадьба стала для него днем, который он хотел вычеркнуть из памяти.

И не мог.

В общем-то никакой свадьбы так и не случилось.

Вместо свадьбы – темнота…

Лиза Оболенская – его сбежавшая невеста.

Сбежавшая от него, как от чумы, как от проказы.

Schlampe!!! Шлюха!! Дрянь!!

Лизочка… Лизбет… жизнь моя… mein liebe…

Она сказала, что никогда не выйдет за него замуж. И чтобы он не появлялся больше в ее жизни. Не приходил, не звонил. Потому что она мечтала о любимом человеке, о муже, а не о бездушном автомате, зацикленном на приказах, у которого в душе ничего человеческого…

Это у него?

Это она про него?

Он в бешенстве поклялся ей, что не придет.

И клятву не сдержал.

Позапрошлой ночью, когда Алексей Кабанов еще был жив, радовался своей маленькой сучьей жизни и строил планы, он, Вилли Ригель, стучал в дверь квартиры своей сбежавшей невесты.

Своей обожаемой…

Проклятой…

Прекрасной…

Безжалостной…

– Пусти меня!! Это я! Пусти! Дверь сломаю!

– Уходи! Что тебе снова надо?!

– Открой!

– Нет! Убирайся прочь.

– Отойди от двери. – Он достал табельный пистолет. – Отойди в комнату, ну?

– Еще чего!

– Я выстрелю, замок отшибу, раз не открываешь!

– Совсем спятил!

Она открыла дверь на цепочку.

Он просунул руку и сорвал, вырвал металлическую цепочку – к черту!

Вошел к ней.

– Я тебе все уже сказала. Между нами все кончено. – Она стояла, выпрямившись, сверкая темными глазами.

– Нет, не кончено.

– Уходи. – Она отвела глаза.

– Всю кровь из меня выпила! Жизнь мне сломала! – Он схватил ее за плечи.

– Ты сам все сломал. Я просила тебя. Я тебя просила, как человека. Ты сам сделал свой выбор. Ты выбрал сам! И такой, как сейчас, ты мне не нужен. Ты мне противен. Уходи отсюда, чего явился? Может, силой меня возьмешь? Ударишь? Руки за спину заломишь, в наручники закуешь, как вы там нас на площади?!

Он отпустил ее. Она плакала.

Его сердце рвалось на части.

– Лиза, это не может, не должно стоять между нами.

– Это уже встало между нами, неужели ты так и не понял?

– Я знаю одно – я люблю тебя.

– А ты ничего не сделал ради меня, ради любви ко мне. Когда я просила тебя.

– Я не могу без тебя жить.

– Тогда возьми меня силой. Посади в свой автозак. Брось в камеру!

– Schlampe!!![4] Сердце мое растоптала!

– Ты сам все растоптал. Все погубил. – Она распахнула дверь. – Уходи. Видеть тебя не хочу, Вилли Ригель.

Он ушел.

Он дал себе слово, что она, его сбежавшая невеста, еще о нем непременно услышит.

Это было позапрошлой ночью.

А через сутки на мусорной свалке нашли тело Алексея Кабанова.

Глава 7

Amour amour

На несостоявшейся свадьбе майора Ригеля Катя присутствовала в качестве гостя вместе с коллегами из Главка. Так что все происходило на ее глазах. В тот солнечный теплый августовский день три недели назад в Малом Харитоньевском переулке, когда ничто вроде не предвещало катастрофы.

В Главке весь июль и август циркулировали слухи: «Наш Вилли» (пусть он и сидит теперь начальником в своем Староказарменске) наконец-то женится на женщине всей своей жизни Лизе Оболенской. Якобы все-таки отбил ее у мужа, с которым хотел даже стреляться на дуэли насмерть. Про дуэль, конечно, врали – в полиции любят этакие романтические байки. И увести Лизу Оболенскую, которую Катя знала лично, от кого-то к кому-то было сложно, потому что она сама обладала харизмой, характером и решительностью почти мужской. Была крайне независима и свободолюбива.

Преуспевающий адвокат и писательница Елизавета Оболенская с самого начала протестов против строительства в Староказарменске мусорного завода активно участвовала в протестном движении, как адвокат оказывала юридическую помощь Экологическому Комитету Спасения, который возглавляла ее подруга Герда Засулич. За три дня до свадьбы в городе произошли известные события – митинг, который на этот раз власти решили «не санкционировать», собрал рекордное число горожан. Почти все вышли протестовать против строительства мусорозавода. Митинг закончился столкновениями с полицией и массовыми задержаниями. Приехали автозаки, росгвардейцы действовали без оглядки и жалости. В маленьком городе, насчитывающем всего несколько десятков тысяч человек, задержали триста митинговавших.

Лиза Обленская в тот день находилась в суде в Москве, где как раз подавала иски к компании, возглавляемой Алексеем Кабановым. Она приехала в Староказарменск уже вечером, когда автозаки переполнились людьми и в камерах УВД яблоку было негде упасть. Оболенская снова отправилась уже в местный суд, как адвокат задержанных, оспаривала административное задержание.

Это было все, что Катя знала о ней в связи с ситуацией. Знала она и то, что Вилли Ригель, получив приказ начальства о силовом разгоне митинга, его исполнил. И сам участвовал во всем – как командир Староказарменских полицейских.

И вот настал день свадьбы. Они все – почти три десятка гостей – собрались в Грибоедовском Дворце бракосочетаний. Вилли хотел жениться только там, при полном параде. Весь Малый Харитоньевский переулок заполонили машины – и личные, и полицейские с мигалками. Приехало из ГИБДД с цветами немало приятелей Ригеля и его поклонников на ралли.

Полицейский женится! Вилли, давай! Вилли, братан, держись! Силен мужик! Счастья жениху и невесте!

Бракосочетание назначили на одиннадцать часов. Гости ждали в знаменитом Красном зале Грибоедовского дворца, толпились на не менее знаменитой его лестнице, отделанной дубом. Вилли Ригель в черном костюме с иголочки с белоснежной гарденией в петлице светился от счастья. Катя была за него очень рада. Она нарядилась на свадьбу и предвкушала веселье и танцы до утра.

Но к одиннадцати часам невеста не явилась. Не явилась она и к половине двенадцатого. Гости начали перешептываться. Вилли Ригель звонил по мобильному – Лиза Оболенская не отвечала. В Красном зале было трудно дышать от букетов, принесенных гостями. Открыли окна. Без четверти двенадцать к ним вышла представитель Дворца и сказала: раз у вас все задерживается, надо уступить место следующим парам. Пройдите все в холл и на лестницу.

В полдень в Малом Харитоньевском взвизгнули тормоза – Лиза Оболенская, прекрасная, как белая роза, в пышном свадебном платье с кринолином и фате невесты, с букетом фрезий, с цветами в рыжих волосах, выпорхнула из своей машины и вошла во Дворец. Одна – без друзей и родителей.

Она появилась среди взволнованных гостей. Вилли устремился к ней навстречу, но она даже не взглянула в его сторону.

– Дорогие друзья, прошу меня извинить, но свадьба отменяется! – громко объявила невеста. – Говорю при свидетелях – я никогда не выйду замуж за Сорок Бочек Арестантов. Кто из вас потратился на подарки нам – вот моя визитка, звоните мне, я лично возмещу расходы. Удержите его, чтобы не вздумал сейчас за мной гнаться. И – прощайте!

Все замерли. Воцарилась гробовая тишина. Вилли стоял, как громом пораженный. Лиза Обленская очень аккуратно положила свой букет невесты на стул, повернулась к выходу.

Катя видела, как она скользит по грибоедовской лестнице, подобрав свои пышные кружевные юбки.

Сбежавшая невеста…

Она уже садилась в машину – в свадебном платье, фата из окна – словно белый флаг, когда Вилли, наконец, опомнился, растолкал приятелей-полицейских и бросился за ней – по лестнице вниз.

Вылетел из Дворца – машина невесты уже скрылась из вида. Он кинулся к первой попавшейся патрульной с мигалкой. К счастью, его удержали гаишники – Вилли, остынь, погоди, не надо, приди в себя, братан.

Теперь, оглядываясь на все эти грустные дела, Катя понимала – ей известно не все. Есть в этой истории свои подводные камни. Их предстоит достать из темной воды.

– Вилли, мне надо номер снять в гостинице. Какая здесь у вас самая близкая к отделу? – спросила Катя, когда они покинули булочную.

– Подруга мамы сдает свою однокомнатную квартиру, сама сейчас живет с дочерью и ее семьей, им помощь нужна. – Вилли Ригель кивнул на машину. – Заедем ко мне домой, мама ей позвонит – вы там лучше устроитесь, чем в гостинице.

Катя согласилась. Они ехали по Староказарменску, который к вечеру вообще словно вымер, будто объявили комендантский час. Фонари на площади, освещенные витрины, торговый центр… А людей на улицах – шаром покати.

Жилые кварталы – старый микрорайон из четырехэтажных послевоенных домов на несколько семей. Возле одного из них майор Ригель остановился.

Они вышли, Вилли открыл подъезд, поднялись на второй этаж. Катя знала по сплетням – Ригель время от времени снимал квартиры, но в свои тридцать четыре все возвращался к матери под крыло (отец его давно умер). Он позвонил в дверь – мама, это я.

Дверь распахнулась.

Катя увидела Марту Морицовну – его мать. Бледная и решительная, в глазах – молнии. В прихожей чемодан и две набитые спортивные сумки.

– Мама, я…

– Убирайся прочь! Вон с глаз моих! – Мать наклонилась и выбросила один за другим чемодан и сумки на лестничную клетку.

– Да что случилось? Ты что? – Вилли опешил.

– Прочь отсюда! Не желаю тебя больше видеть!

– Да что я такого сделал?!

– Что ты сделал? А ты не знаешь? Весь город знает это, а ты нет? – Мать жгла его взглядом. – Ты кем стал? В кого ты превратился? В жандарма? В опричника?! Сорок Бочек Арестантов!

– Мама, я тебе сказал – я не допущу здесь гражданского противостояния, не будет массовых беспорядков в моем городе!

– А их и не было, этих массовых беспорядков! Пока вы все не начали, вы сами все устроили! Это был мирный палаточный лагерь. Что вы сделали с теми, кто там был? Бросили в тюрьму! – Она кричала на него. – Что ты с ними сделал? Мой сын – жандарм!

– Не кричи на меня. Я исполнил свой долг. Я полицейский.

– Ты мерзавец! Бездушный робот – солдафон! – закричала на Вилли мать. – Что ты с Анной Сергеевной сделал?! Я тебя спрашиваю?

– Ее сразу отпустили, мама.

– Ей семьдесят три. Она моя подруга. Она с тобой, мерзавцем, нянчилась в детстве, гланды твои лечила! Она врач! Она к внуку пришла в их палаточный лагерь у свалки, принесла ему обед горячий. А тут вы явились, набросились на них, все там разрушили, всех скрутили. Ее, старуху, швырнули в автозак!

– Ее доставили в отдел, проверили документы и сразу отпустили.

– Сразу отпустили? Такая у вас инструкция, да? – Мать схватила его за бронежилет. – Она вернулась из этой вашей жандармерии, и ее «Скорая» сразу увезла! Мне позвонила ее дочь только что. Мы надеялись все эти дни, что все обойдется, а у нее инфаркт обширный случился, она сейчас в реанимации! Она умирает… Если она умрет… Ты, ты в этом виноват! Ты, негодяй, бездушный, бесчеловечный! Прочь с моих глаз! Не смей сюда являться! – Она отшвырнула от себя сына. – Явишься, когда изменишься. Когда снова станешь человеком нормальным, а не роботом-полицейским!

– Марта Морицовна, вы не правы! – воскликнула Катя, которая сначала дар речи от этой сцены потеряла. – Как вы можете? Он… да Вилли… что вы такое ему наговорили сейчас?!

– Не смейте его защищать! Знаешь, сын. – Мать смотрела на майора Ригеля. – Я Лизбет осуждала, гневалась на нее за то, что она тебя унизила публично. Так с тобой поступила. А сейчас я скажу – права она. Так тебе и надо. Может быть, хоть она научит тебя смотреть на мир и на нас всех по-другому. Не так безжалостно, бессердечно, как ты смотришь сейчас.

Она захлопнула дверь. Майор Ригель наклонился, забрал чемодан и сумки, начал медленно спускаться с грузом по лестнице…

– Вилли! – Катя бежала за ним следом.

Он швырнул вещи в багажник. Сел в машину. Внешне бесстрастный – только правая щека дергается в нервном тике.

– Немец все делает по инструкции, – сказал он хрипло Кате. – С апартаментами ничего не выйдет. Придется вам пожить в гостинице.

– Вилли, я… о, боже…

Катя и слов не находила. Он отвез ее в местную гостиницу. У него было такое лицо, словно он шел под водой и у него воздух кончался. Катя боялась его отпускать одного назад в отдел.

– У меня вещи в машине, а она на вашей стоянке, я с вами еду. – Она вернула ключ от номера на ресепшен. – Вилли, надо успокоиться.

– Непробиваем, как танк. – Он в машине глянул на себя в зеркало. – Слышали, как она про меня? Робокоп! – И врубил магнитолу.

Грянул Rammstеin – Amour Amour.

Словно кто-то там, на небесах, ехидный, столь не любящий и презирающий нас, специально сидит и подкарауливает момент, чтобы поставить самый убойный саундтрек.

Amour Amour – дикий зверь, он тебя подстерегает, отсиживаясь в логове разбитого сердца… И во время поцелуев при свечах выходит на охоту…

В отделе полиции Вилли Ригель сразу прошел к себе в кабинет, бросил вещи там, расстегнул, сдернул с себя бронежилет, форменную рубашку, оставшись только в серой футболке. Вышел, наматывая на кулаки черные ленты.

И в этот миг произошло одно событие, на которое взволнованная до предела Катя не могла не обратить внимания.

К Ригелю подошел тот самый мужчина, которого она видела на месте убийства в черном стильном плаще. Сейчас он был без плаща, в элегантном синем костюме и дорогом галстуке цвета палевой розы. Этакий восставший из гроба Носферату, разочарованный жизнью вампир. На лице – печать глубокой меланхолии. Голос негромкий, однако мужественный, низкий баритон.

– Она в пикете на площади, задержите ее. Привезите сюда.

– Пикет официально разрешенный, – бросил в ответ Вилли Ригель.

– Плевать. Задержите, привезите… Парень, уж ты-то должен меня понять. Сам такой же, как я, – импозантный Носферату обращался к майору по-свойски, на «ты», может, потому что был старше его лет на двадцать. – Хоть здесь с ней поговорю.

– Улаживайте ваши дела с ней сами. Езжайте туда, на площадь.

– Она отворачивается. И говорить со мной не желает.

– А если мы ее задержим и в отдел доставим, она что, с вами любезничать станет?

– Парень, ну войди в мое положение. Я должен с ней объясниться!

Катя вспомнила имя этого поразительного типа – Тимофей Кляпов. Вилли Ригель молча прошел мимо него, продолжая обматывать свои кулаки черными эластичными лентами.

– В спортзал? – спросил его дежурный Семен Семенович Ухов. – Это… а что случилось?

– С печки азбука свалилась, Семеныч, – ответил ему Ригель и свернул по коридору.

– Что с ним такое? Лица на нем нет, – тихо и тревожно спросил дежурный Ухов у Кати.

Семена Семеновича Ухова Катя тоже отлично знала – он работал в дежурной части и был бессменным и верным механиком Вилли Ригеля на всех полицейских ралли. Его другом – а после смерти Ригеля-старшего сам стал Вилли как отец. Кате они оба всегда чем-то напоминали героев Ремарка.

Шепотом она рассказала Ухову о том, что произошло только что у Ригеля дома.

– Мать его выгнала? – Дежурный схватился за сердце. – Она что, с ума сошла? Не понимает? Он и так со дня свадьбы по краю ходит. А теперь и мать на него ополчилась. Да я сейчас сам к ней поеду! Скажу ей!

– Семен Семеныч, погодите, не порите горячку. – Катя ухватила его за рукав. – Так только хуже сделаете. Надо подождать, пусть оба остынут. Он в спортзале?

– Он всегда, как у него на сердце камень, раз – и в спортзал, бокс, карате. Перчатки специально не надевает, чтобы боль чувствовать. Раньше на машине гонял на полной скорости по бездорожью, пар выпускал, сейчас отлучаться нельзя, мы же тут все как на казарменном.

– Что здесь стряслось у вас? Почему Вилли хотел Алексея Кабанова избить? – Катя решила наконец узнать самое главное на данный момент.

– Когда насчет митинга приказ пришел, – дежурный Ухов наклонился к самому уху Кати, – у нас здесь в отделе смятение возникло. Тогда Вилли сам бронежилет на себя надел, всю амуницию, шлем, щит, дубинку – для него приказ, сами понимаете. Мол, если что, сам первый за все и всех отвечу, как начальник, вас не подставлю. За это и любим его, за честность. Даже в таких делах, до которых мы дожили. – Дежурный скрипнул зубами. – А потом свадьба его через три дня. Вы сами знаете, как там все было. Я в Грибоедовский не смог приехать, у нас Армагедец с утра настал полный – из судов задержанных все привозили, привозили. Я думал – поеду прямо в ресторан на Чистые пруды. И вдруг звонит мне Кукушкин из розыска – в шоке, мол, сбежала от нашего невеста прямо в ЗАГСе! Кричит мне в телефон – наш-то уехал то ли за ней вдогонку, то ли в отдел. Если в отдел, прячь ключи от оружейной комнаты, скажи, что я их забрал с собой, а дубликат ключей хоть проглоти, но чтобы он их не нашел, не добрался до пистолета в таком состоянии. Я все ключи спрятал. Вилли приезжает – в черном костюме своем с цветком в петлице. Мимо меня – в кабинет и заперся там. Сутки не выходил. Я ночью ему стучал, просил – опомнись, сынок, мало ли что в жизни бывает… А он мне – Семеныч, уйди. Оставь меня. А на следующий день в одиннадцать принесла вдруг этого Кабанова нелегкая. Явился и сразу права качать – недостаточно жестко с митингующими! Они не угомонились – палаточный лагерь вон за ночь построили у свалки, технику не пропускают для расчистки стройплощадки. Жесткие меры надо принимать немедленно, а не миндальничать. Где начальник ваш Ригель?

– И что дальше? – спросила Катя.

– Вилли на крик его вышел. А этот хмырь ему – вы потворствуете хулиганам. Мер не принимаете никаких! Вилли ему сначала спокойно – мы меры принимаем, а они не хулиганы, а горожане, земляки. А этот Кабанов ему с такой наглой ухмылочкой – какие они вам земляки? Между прочим, прадед мой Берлин брал, а где ваша-то тевтонская родня тогда была, в каком концлагере, в какой зондеркоманде служила? Вы понимаете, что он ему сказал? В глаза – такое. Сейчас развелось этих гнид – ведут себя, словно сами воевали… Ну, Вилли ему и… Хальт ди фотце! – заорал. И переводить не стану вам, что это, плохое слово, вроде нашего «заткни хлебало», только совсем нецензурно. Он когда волнуется сильно, на немецкий переходит, он же двуязычный. А Кабанов фразу не понял, но смысл уловил и опять подло так – а, значит прав я, судя по вашему возбуждению. Ну, Вилли тут и бросился на него – Шайскерль! Тоже переводить не буду вам, совсем нецензурно… И потом по-русски – ЖАБА! Выкинул бы он его из отдела, дверь бы им вышиб, только мы все его удержали… еле удержали… Кабанов этот ноги в руки. Орет – я этого так не оставлю! Вас уволят!

– Семен Семенович, плохо все это. Слухи об этом уже и до Кабановой дошли. А в таком деле, как убийство…

– К черту слухи. Я за него горой буду, он мне как сын. Пусть эти – невеста и мать – от него отказались, так я за него встану, заступлюсь. – Дежурный Ухов глянул на Катю. – А вы, если по своей журналисткой привычке ради «полной объективности» что-то напишете против него, так, клянусь – на одну ногу вашу наступлю, за другую возьмусь и раздеру пополам, как лягушонка. Даром, что славная вы и мне симпатичны. Но за него, Вилли, я и вас… Поняли меня?

– Поняла, Семен Семеныч., – Катя кивнула. В полиции с некоторых пор весьма черный, мрачный юмор.

Она хотела спросить дежурного еще о том конфликте, но внезапно они услышали это.

Глава 8

В дебрях не тронул прожорливый зверь…

Славное море священный Байкал,

славный корабль омулевая бочка…

В недрах Староказарменского отдела полиции звучал великолепный мощный тенор, грянувший «Славное море» так, что его услышали не только Катя и дежурный Ухов, но и люди во дворе отдела, и на улице.

Эй, баргузин, пошевеливай…

Нестройный хор подхватил песню блистательного запевалы. Сначала тихо, затем все громче.

– В ИВС запели, – объявил дежурный Кате. И она сразу спустилась в изолятор.

Из камер, переполненных задержанными после разгона палаточного лагеря противниками стройки, неслось:

Шилка и Нерчинск не страшны теперь,

горная стража меня не поймала…

Напротив начальника ИВС и его помощника стояли трое – те, кого Катя видела во время осмотра места убийства. Михаил Эпштейн, рядом с ним молодой высокий красавец лет тридцати – брюнет самой благородной и кинематографичной внешности, ну прямо кандидат на роли разведчиков! Кате было известно, что его зовут Аристарх Бояринов. Третий был тот самый высокий шатен в строгом черном костюме, старший из всех. Лет сорока пяти, но выглядящий намного моложе своего возраста. Этакий симпатяга, как две капли похожий на Джерарда Батлера: серые глаза с прищуром, с искорками, обаятельнейшая улыбка, атлетическая фигура, широкие плечи. Такой тип мужчин действует неотразимо на обеспеченных дам бальзаковского возраста и юных нимфеток. Катя знала лишь, что его фамилия Борщов. А из камер гремел арестантский хор:

В дебрях не тронул прожорливый зверь.

Пуля стрелка миновала.

– Прекратите этот балаган немедленно, – процедил Аристарх Бояринов, обращаясь к начальнику ИВС.

– Они поют, – ответил тот. – Не бузят, не хулиганят. Поют.

– Акт неповиновения полиции, – ввернул Михаил Эпштейн.

– Они поют, – отрезал начальник ИВС. – Запевала студент консерватории, лауреат, между прочим, разных конкурсов. Голос какой… в Большой театр с таким голосом, а не в кутузку. Кто в этих камерах? Приличные люди. У одних административный срок кончается, другие из вновь задержанных в палаточном лагере. Врач нашей поликлиники, два актера – оба живут у нас в городе, в сериалах снимаются, я сам видел. Художник с Еремеевских дач, комиксы рисует, айтишник-компьютерщик, два военных пенсионера – летчики оба, работник морга, хозяин булочной, что на Первомайской, студенты. Соседи мои. Наши горожане. Народ!

– Мои бывшие одноклассники там, – ввернул юный помощник начальника ИВС.

– Я не понимаю вашего умонастроения, – снова процедил Аристарх Бояринов. – Это демарш со стороны задержанных на несогласованной противозаконной акции.

– Народ поет, – снова упрямо повторил начальник ИВС. – Раньше мы кого в эти камеры сажали? Воров, насильников, налетчиков, угонщиков, мафию… А теперь вот соседей своих сажаем, родственников, земляков. Дожили до светлого праздничка! Кто устроил нам такую жизнь, а?

– И кто же вам ее устроил? – спросил у полицейского Борщов. – Может, вы нам это сами скажете, а?

Хлебом кормили крестьянки меня…

Хор не сбавлял обороты. Юный помощник дежурного взял со стола свой планшет, быстро открыл трек и…

Славное море священный Байкал…

Словно на помощь арестантскому маленькому хору пришел могучий Краснознаменный хор, грянувший так, что стены задрожали. В камерах оживились, подхватили.

В ИВС зашел Вилли Ригель – прямиком из спортзала, обнаженный по пояс, мокрая футболка на плече, на рельефном торсе – капли пота, на фалангах пальцев – кровавые ссадины. Видно, не только в боксерскую грушу стучал там. Идеальный пробор его в полном беспорядке. В серых глазах лед.

– Что на этот раз прикажут господа из ФСБ? – спросил он холодным спокойным тоном, однако сулящим одни беды. – Яволь! Заткнуть их? Позатыкать всем рты? Чтобы уже и не пели? Не митинговали, не болтали. И не пели? Этого вы хотите? Яволь!

– Вилли, Вилли, – Катя поняла, что назревает очень серьезный конфликт, – Вилли, пожалуйста…

Он рукой задвинул ее себе за спину, словно Кинг-Конг.

– Немец приказ исполнит. Только давайте сначала глянем, кто чего стоит. Там. – Вилли кивнул на спортзал, располагающйся рядом с ИВС. – Чего стоит мент, черная кость, разгребатель вашего дерма. И чего стоите вы, господа «новые дворяне». Ну? Я один против вас троих. Бой без правил в спортзале. Разрешено все. До первой крови. Или до последней. До конца.

– Вилли, вам надо успокоиться. – Катя чувствовала: еще минута – и бой без правил произойдет здесь, если уж Вилли Ригель ринулся в атаку, его не остановишь.

– Вы это чего? Совсем оборзел! – воскликнул Михаил Эпштейн. – Пьяный, что ли?

Вилли Ригель протянул руку и схватил его за галстук, дернул к себе. Эпштейн взвизгнул, как пойманный в силок кролик.

– Отпустите его, – сказал Борщов. – Навесите ему фонарей – под суд пойдете. А у него в кармане справка из дурдома. Он ею как броней от всего прикрывается. Миша, радость моя, покажи майору свою справку из дурдома. А он на вас потом еще в суде наябедничает, в антисемитизме обвинит.

– Пошли в спортзал. – Вилли Ригель отшвырнул от себя Эпштейна и надвинулся на Борщова.

– Я уже такими делами не занимаюсь. Не тренировался давно, увы. – Борщов пожал плечами.

– А я вообще в ФСБ не работаю. Уволился, – ответил Аристарх Бояринов.

– Полоумный фашист! – визгливо выкрикнул Эпштейн и спрятался за спину Бояринова.

– Вилли. – Катя развернула Ригеля к себе. – Все, все. Успокойтесь. Глубоко вдохните. Не надо с ними вообще сейчас ни о чем говорить.

Слыыыыыышатся грооооооооома раскааааааааатыыыыыыы…

Оба хора – арестантский из камер и Краснознаменный из планшета – слились в унисон.

Борщов взял со стояла крышку от бутылки кока-кола и вставил себе в глаз, как монокль, глянул на них – ну прямо Коровьев-Фагот. Катя в этот миг поняла, что этот тип – лицедей, и какой!

– Как у старика Булгакова – «заскулил, просил уважить старого регента-певуна, умоляя грянуть»…

И голос-то как у Фагота! Но вдруг голос резко изменился, став почти женским:

– «Примите меры, доктор, умоляю!»

Борщов выкрикнул эту булгаковскую фразу тоном истеричной девицы.

Однако его пародия, призванная разрядить ситуацию, выглядела какой-то натужной, искусственной, жалкой на фоне мощной прекрасной песни, наполнившей маленький отдел староказарменской полиции. «Славное море» слушали в городе, во многих окнах домов рядом с отделом зажегся свет.

– И отчего это с нами не надо разговаривать? – спросил Борщов у Кати, вытаскивая свой «монокль» из глаза. – Мы не люди, что ли?

– Это вот, между прочим, полковник ФСБ из 66-го отдела, – сообщил Кате Эпштейн тоном ябеды. – Прикомандирован сюда сверху.

– Гектор, – сказал Борщов Кате.

– Какой Гектор?

– Гектор Борщов-Троянский. Но приятели зовут меня Гек. Раз уж мы в глазах представителя пусть и ведомственной, но свободолюбивой прессы все здесь ретрограды и душители демократических свобод, так будем без чинов. Без церемоний. Приватно.

– Пусть ваши приятели вас зовут как угодно. Вы мне не друг, – отрезала Катя.

– Тогда для вас я – Гектор. – Он смотрел на нее. – Это майор для вас – Вилли. Майор, остынь… Иди выпей водки, знаешь, порой надо дернуть стопку. Помогает. А будешь без перчаток из стенки кирпичи вышибать, покалечишь руки, и когда драться надо будет по-настоящему, они тебя подведут. Читали Илиаду? – Он снова обратился к Кате.

– Да, – ответила она зло. – Вилли, пойдемте, вас дежурный срочно ищет. – Она тормошила Ригеля, пытаясь увести его прочь от них, от Борщова и Бояринова (Эпштейн не в счет).

– Меня, в отличие от моего троянского тезки, никто не привязывал за ноги к колеснице и не волок по дороге.

– Ясно. – Катя потащила Вилли за собой из ИВС.

Тот обернулся через плечо.

– Завтра… Завтра вызываю экспертов-криминалистов, обыщут все их паучье гнездо в Малаховке, кабановский дом. С раннего утра. Я тебя… вас обязан ставить в известность. Так вот – ставлю. Не опаздывайте завтра на работу, полковник.

– Встану рано. – Гектор Борщов скорчил печальную мину.

В этот миг Катя поймала себя на мысли, что в этом симпатяге а-ля Джерард Батлер – дамском угоднике – есть что-то неуловимо странное… Голос… Он словно его нарочито понижал. Но изначально голос у него высокий, как тот тенор, что пел в камере. И еще… У Гектора Борщова в его сорок пять была удивительно гладкая кожа на щеках, на лице, почти юношеская, не огрубевшая.

В дежурке Катя с рук на руки передала Вилли Ригеля Семену Семеновичу Ухову.

– Прошу прощения, Катя, – сказал ей Ригель. – Что сделал вас свидетелем неприятной сцены.

– Вы молодец, – шепнула она ему. – Только надо быть осторожным. Пожалуйста.

– Ладно, – он надел на голый торс форменную рубашку, застегнулся, – завтра обыщем дом Кабанова и его жены и дом братца младшего, который он снимает. На предмет обнаружения следов крови. Надо искать место, где его убили. ДНК там его, конечно, полно, но кровь… Если найдем, сами понимаете. Дело раскрыто.

Катя оставила их в отделе и на машине поехала наконец-то в гостиницу. Спать, спать… Она так устала за этот длинный день, полный событий и конфликтов.

Проезжая мимо центральной городской площади, у корявого памятника каким-то «первопроходцам» она вновь стала свидетелем поразительной сцены, на которые оказался столь щедр маленький непокорный городок.

У памятника напротив городской администрации с плакатом стояла в пикете молодая светловолосая женщина. Катя хорошо ее разглядела в свете фонарей. Миниатюрная, как Дюймовочка, в модных очках. На плакате крупными буквами: «Отстоим наш город! Спасем его, себя, детей и природу!»

Рядом с женщиной остановился шикарный черный «Лексус», за рулем которого сидел тот самый разочарованный жизнью вампир – Тимофей Кляпов. Высунувшись из окна, он что-то тихо, но горячо говорил молодой женщине с плакатом. Катя знала ее имя – очень известное в Староказарменске и в интернете, где обсуждали городские протесты, задержания и сочувствовали активистам-экологам. Герда Засулич. Местный гражданский лидер. Эколог.

Лицо у Кляпова, когда он смотрел на Герду Засулич, было странным, если не сказать больше. Его наголо бритый череп блестел в свете фонарей. Катя даже остановила свою машину, пораженная этим зрелищем.

Герда Засулич демонстративно повернулась к нему спиной. Затем сунула свой плакат на палке под мышку и зашагала с площади в сторону тускло освещенной улицы. Шикарный «Лексус» медленно двинулся за ней, словно почетный эскорт. Но она свернула во двор, перегороженный шлагбаумом, явно чтобы только от него отвязаться.

Тимофей Кляпов сразу вышел из машины. Он устремился за молодой женщиной, бросив свою шикарное авто прямо посреди улицы, даже не закрыв дверь, словно плевать ему было на тачку. Но в этот миг к Герде Засулич подошли горожане – мамы, гуляющие с детьми перед сном, дамы с собачками на поводках, пенсионеры в старых куртках, юная парочка в обнимку. Они окружили ее, что-то говоря, явно делясь какими-то новостями.

И Кляпов сразу отошел в тень, словно вернулся «на темную сторону».

Катя дала себе обещание, что и про это тоже все выяснит – ну, насколько возможно. Староказарменск припас немало сюрпризов. Она была лишь в начале долгого тернистого пути.

Глава 9

Ульяна и Петя

В девять утра, когда Катя снова переступила порог Староказарменского отдела полиции, она обнаружила Вилли Ригеля в кабинете. Всюду были разбросаны вещи из сумок, царил хаос, а сам майор в футболке, еще больше похожий в это утро на молодого кайзера Вильгельма в изгнании, методично и аккуратно гладил форменную рубашку, разложенную на столе на банном полотенце. Выходило это у него не очень. Но он старался.

– Квартиру надо снять, – объявил он, поздоровавшись. – Только мы сейчас сутками в отделе прикомандированы. Так что я здесь пока обитаю. Эксперты-криминалисты уехали в Малаховку. Осмотры уже начались. Они мне звонили – Петр Кабанов у своей невестки Ульяны дома. Утром. Открыл им дверь в неглиже. Так что, кажется, все ясно с ними. И с этим любовником дамочки. Кто такой, искать не надо. Я дал экспертам полтора часа, они все в доме обработают реагентом на выявление следов крови. Они забрали ключи от дачи, которую снимает Петр Кабанов. Кстати, он через две улицы от брата поселился, там же, в Малаховке. Это знаменитая бывшая дача Меркадера – убийцы Троцкого. Он там жил… Символично, что Лесику Кабанову, как и Троцкому, тоже башку проломили. Так что кроме следов крови на даче Меркадера у братца Пети наши ищут еще и ледоруб. Шутка.

– Значит, брат убитого сейчас у его жены, то есть вдовы? – уточнила Катя.

– Да. В такой момент не с матерью, а со вдовой. Он ночевал у нее. – Вилли Ригель гладил, кое-как управляясь с утюгом.

Катя смотрела, как он разглаживает складочку на форменной рубашке.

– Вилли, хотите, я поговорю с Лизой Оболенской?

Он застыл с утюгом в руке.

– Мне с ней придется говорить об этом убийстве, о ее подруге Герде Засулич. Об их противостоянии компании Кабанова, о стройке. Она вовлечена в это дело плотно. Хотите, я с ней поговорю и о вас?

– Бесполезно. – Вилли Ригель задвигал утюгом, потом выпрямился, оставив утюг на рубашке. – Но спасибо.

– Спасибо – да или спасибо – нет?

Он не отвечал.

– Знаете, Вилли, когда женщина сбегает с собственной свадьбы, то… не обязательно она бежит от жениха.

– А от кого?

– От собственных химер.

Он и на это ничего не ответил.

– И такой поступок, если до этого были сильные чувства, а они у вас с ней были, говорит уже не о любви.

– А о чем говорит такой поступок?

– О страсти. Вилли, осторожно, вы прожжете рубашку. – Катя сама сняла злополучный утюг и поставила его.

Вилли Ригель выдернул вилку из розетки.

В начале одиннадцатого они отправились в Малаховку. К патрульной машине с мигалкой, которую майор Ригель взял для поездки, подошел Гектор Борщов, подруливший на стоянку на нелепо огромном черном внедорожнике.

– Кто как, а мы скромненько на гелендвагенах по традициям конторы, – объявил он вместо приветствия. – Но я в вашей машине поеду, не возражаете? А то еще заплутаю по дороге.

Катя ничего на это не ответила и устроилась впереди. Борщов вольготно расположился на заднем сиденье. Вилли Ригель надел на выглаженную форменную рубашку кожаную гаишную куртку, в которой всегда ездил на ралли, сдвинул кобуру с бока слегка назад под куртку, чтобы в глаза не бросалась, и пристегнул к поясу наручники. Сел за руль. В этот момент к машине подошел тот красивый парень с внешностью киногероя на роли разведчиков – Аристарх Бояринов.

– Я с вами поеду. – Он хотел сесть в машину.

– С какой стати? – Вилли Ригель окинул его взглядом. – Вы не полицейский, не из ФСБ, как сами сказали, вы седьмая вода на киселе.

– Она тоже, журналистка, а всюду суется. – Красавец, похожий на молодого Штирлица, глянул на Катю с неприязнью.

– Ведомственная пресса, Главком прикомандирована, – отрезал Вилли Ригель.

– Но я ездил на свалку вчера, когда нашли тело! Вы не были против.

– Вы шефа своего Кляпова сопровождали. А сейчас его нет. Ему сейчас не до нас. – Вилли криво усмехнулся. – Так что занимайтесь своей пиаровской белибердой и не путайтесь у меня под ногами.

Красавец Штирлиц-Бояринов остался у отдела несолоно хлебавши.

Они ехали по Староказарменску, выглядящему гораздо более оживленным, чем вчера вечером.

– Городок подпольно ликует, – констатировал Гектор Борщов. – Новость о смерти Кабанова облетела поля, города и веси, в интернете шквал комментов, я утром читал. Кто-то оказал городишке неоценимую услугу. Компания Кабанова обезглавлена, инвесторы скоро разбегутся, никакого мусорного завода здесь уже не построят. Вряд ли найдется охотник связываться. Кабанов был инициатором и вдохновителем всего. Теперь его нет. Интересно, кому достанутся компания и деньги? Его брату, матери или жене? Или всем по куску? В любом случае мусорной стройкой они уже не займутся. Сколько сразу версий выплывает, а? Сколько подозреваемых? Сколько мотивов!

– Будем все проверять, – лаконично ответил Вилли Ригель.

– Все скоро здесь устаканится. Якобинцев палаточного лагеря выпустят из застенков. Страсти улягутся. Городок снова впадет в спячку. Останется лишь это убийство… Раскрытое или не раскрытое, как карты лягут. А вы меня так огорчили вчера, коллеги. – Гектор Борщов вздохнул. – Я прям полночи не спал, горевал. И разговаривать со мной не хотите, и общаться не желаете. Вы, коллега, вчера вечером в отеле мимо меня как мимо пустого места прошли. – Он из зеркала смотрел на Катю. – Я в баре сидел у ресепшен, топил тоску в стакане, а вы меня и не заметили даже. В баре девочки классные, и все такие передовые. Я сейчас замечаю – как красивая девица, так из протестного движения, баррикадница, декабристка. Гламур усох, теперь модно громко заявлять о своей активной гражданской позиции. Прямо наказание – ее в койку завлекаешь, очаровываешь, а она тебе про экологию и реформы бухтит. Я, между прочим, поселился в той же гостинице, что и вы. Ездить в папино генеральское поместье в Серебряный Бор как-то не с руки, далеко. Вижу, вам и этот мой треп глубоко неприятен. Ах, слыхал я, что нигде нашу контору так не любят и так не презирают, как в полиции. Но не верил! – В тоне Борщова появились снова ноты Коровьева-Фагота, и он снова намеренно понизил голос, который был удивительно высок для его крепкой комплекции. – А как же святое братство «силовиков»? Как же общие ценности щита, меча и орала? Вы вчера заявили мне, что я вам не друг. Вы имели в виду, что гусь свинье, Екатерина… не товарищ?

Вилли Ригель, даже не притормозив, крутанул руль и съехал на обочину. Вышел из машины, обошел капот, рванул заднюю дверь и схватил Борщова за пиджак, за грудки.

– Выходи!

– Майор, майор…

– Это кто свинья? Ты кого свиньей назвал? – Вилли был сильнее и почти выволок Борщова наружу.

– Только без рук! – голосом капризного регента Фагота завопил Борщов.

– Я сейчас научу тебя в лесу политесу. – Вилли коротко кивнул на чахлый придорожный сосновый бор. – Извинись перед ней здесь и сейчас, пока я там тебе язык в печень не забил!

– Вилли, пожалуйста! Вилли, не надо!! Оставьте его! – Катя вновь ощутила, что они на волоске от грандиозной межведомственной разборки.

– Да, да, пылко прошу прощения. Припадаю к стопам! – вопил Борщов. – Я, я свинья – такая мерзкая, грубая, наглая свинья… а вы, вы – гусь. Ну, это же поговорка, это как песня – слова не выкинешь!

– Вилли, я вас прошу! – Катя готова была броситься их разнимать.

Но Вилли отпустил Гектора Борщова. Снова обошел капот и плюхнулся за руль.

– Вы все время стремитесь со мной подраться, герр майор. – Борщов покачал головой. – А я старше вас и по званию, и по возрасту. И что, мы бросим наше общее дело – обыск и поиски убийцы – и отправимся в лесополосу калечить друг друга в поединке без правил? Как это прискорбно.

– Прекратите оба. Немедленно! – Катя дала себе слово быть решительной.

Поехали дальше.

– Ваш 66 – это отдел по борьбе с экстремизмом? – Она все же решила нарушить гробовое молчание.

– Гусь проявляет любопытство к свинье? – Гектор Борщов смотрел на нее из зеркала заднего вида.

– Да, гусь любопытен.

– Отдел «Э» – это у вас в полиции, вам и все шишки. А у нас отдел 66. И приказ о формировании вышел шестого июня, зацените дату. Начальство в конторе недавно озаботилось выбором святого покровителя – мода сейчас такая. Патронов небесных привлекать к сотрудничеству. Так всех крутых святых разобрали уже – Следком себе Архистратига заграбастал, Росгвардия – я плакал – вообще Святого Благоверного князя Владимира. Кто-то Илью Пророка завербовал. А нам как у Умберто Эко – «хвост святой Моримунды». Кинулись ребята в интернете святцы шерстить – ничего, кроме Мученика Варвара Луканского не нашли. Но как-то не зацепило – он же бандит, убийца, этакий античный мафиози был, потом, правда, раскаялся, воцерковился. Общественность заклеймит нас, если возьмем такого братка себе в патроны. Прямо хоть к Вельзевулу стучись с отделом 66. Потом отыскали в святцах – вы не поверите – Святителя Люцифера Калабрийского. Ну – это другое дело.

– Есть такой святой?

– Святитель Люцифер. – Гектор Борщов подмигнул им в зеркале. – Прямо тату набить тянет на ягодице, как в Альфе, с такой фирменной фишкой. Был защитником веры истинной от арианства. То есть пламенным борцом с крамолой, экстремизмом, иными словами.

– И вы в своем отделе – борцы с крамолой? – Катя задавала вопросы как журналист.

– Мы созерцатели, философы, наблюдатели состояния умов, общественных тенденций, веяний современности. Мы – аналитики.

– И какие же сейчас веяния? – спросил Вилли Ригель.

– А такие, что чем круче завинчиваются гайки, тем выше градус внутренней личной свободы, майор. И сюрпризы разные преподносят те, от кого и не ждешь. Например – вы, доблестный полицейский.

Приехали в Малаховку к высоченному забору, за которым скрывался очень старый деревянный дом, потемневший от времени и дождей. Катя поняла сразу: это и есть знаменитая дача Меркадера – убийцы Троцкого. К ним вышел один из экспертов-криминалистов.

– Никаких следов крови в доме нет, – объявил он. – Второй этаж вообще необитаем, закрыт на замок, и там столько пыли, что ясно – заперли комнаты давно. Петр Кабанов жил внизу, но вид у комнат такой, словно там нечасто ночевали. Из вещей – два рюкзака, одежда дачная простая, продукты в холодильнике. Газовой колонкой пользовались в ванной. Кухней тоже. Но повторяю – нигде никаких следов крови.

– А его гаджеты? Ноутбук? – спросил Вилли Ригель

– В доме нет, видимо, забрал.

– А его машина?

– Тоже нет. Мы нашли велосипед. Дорогая марка.

– Он вам ключи без возражений отдал?

– Легко. Мол, обыскивайте, раз надо.

– Продолжайте здесь, – распорядился Вилли Ригель. – Мы пешком пройдем до особняка его брата.

Они шли дачной улицей. Катя оглядывалась по сторонам – старая добрая Малаховка.

– А где они всей семьей жили? – спросила она.

– У Кабановых большой дом в Красково. Там сейчас только она, прокурорша наша, живет. Дом построил ее второй муж, знаменитый офтальмолог.

– Вы и там обыск проведете, майор? – усмехнулся Борщов.

– Надо будет – проведу, – отрезал Вилли Ригель. – Вон особняк Алексея Кабанова – великая кирпичная стена вместо забора.

Кирпичный забор – монолит. Рядом с домом полицейские машины. Кованая ажурная калитка открыта, домофон и камера наверху на заборе.

Борщов указал глазами на камеру:

– Я бы на их месте не стал убивать его здесь, в доме. Так что обыск…

– С записью легко химичить. – Вилли Ригель вел их за собой. – Петр Кабанов по образованию айтишник, в качестве хобби занимается разработкой компьютерных игр. Для такого взлом программы видеосторожа – работа на пару минут.

Двухэтажный особняк с новой пристройкой странной архитектуры – старый фасад в стиле кубизма тридцатых и новая пристройка с панорамными окнами, стеклянными раздвижными дверями, террасой и патио, выложенным плиткой, уставленным терракотовыми горшками с маленькими деревьями, зелеными и яркими несмотря на осень. Из пристройки к ним вышел старший экспертно-криминалистической группы.

– Ничего. Ноль. Все обработали внутри. И здесь во дворе все поверхности, что плиткой выложены. Следов крови не выявлено.

– Ванна? – спросил Вилли Ригель.

– В доме четыре ванных комнаты. Ничего нет. Чисто. И следов недавней уборки тоже не видно.

– А машины?

– Потерпевшего – на экспертизе, я пока не знаю результатов. Машину его жены мы обработали и осмотрели. Чисто.

– А тачка его брата?

– А ее здесь нет.

– Нет его машины? – Вилли Ригель глянул на дом. – Интересно, где же она? Так, все, пошли беседовать с безутешной вдовой и братцем. Ее любовником.

Пара вышла им навстречу сама. Весьма любопытная на первый взгляд пара. Жена Алексея Кабанова Ульяна и правда поражала взор редкой породистой красотой – жгучая брюнетка с черными глазами и великолепной фигурой, она действительно напоминала пантеру – движениями, исполненными мягкой вкрадчивой грации, силы и еще чего-то неуловимого, тревожащего сердце. Катя не хотела называть это угрозой. Но в облике Ульяны не было сейчас ни скорби, ни печали и смирения. В шелковой тунике от Этро, в шелковых брюках она походила на героинь немого кино двадцатых – волнистые волосы, брови вразлет, яркие губы. Ей было лет тридцать семь, и Катя поняла, что она старше своего мужа. А младший брат мужа Петя в свои двадцать восемь вообще выглядел рядом с ней до неприличия молодо.

Петр Кабанов – Петя, как его называла мать, полный, рыхлый, кудрявый, как купидон, парень, щеголял лиловыми синяками на лице. Следы «сказочной» драки – сразу решила про себя Катя. Одет в серую толстовку с капюшоном и потертые старые джинсы. Кроссовки тоже старые, замызганные, но дорогой фирмы.

Катя подумала – удивительно, как этот увалень мог настолько понравиться такой красавице, как Ульяна, что она ради него терпела даже побои и оскорбления от мужа. Но ее сомнения разрушил сам Петр Кабанов. Он положил Ульяне руку на плечо и спросил:

– В чем дело? Вы нам объясните наконец, что происходит?

– Обыск у вас проводим, – ответил Вилли Ригель.

– Вижу, что обыск, а не детский утренник, – ядовито отрезал Петр Кабанов. – Нас в чем-то обвиняют?

– Это будет зависеть от результатов обыска.

– Вы что, обвиняете нас в убийстве моего брата?

– Вы сами это только что сказали, – ввернул Гектор Борщов, задумчиво созерцавший и дом, и красавицу Ульяну, и взбешенного парня. – Но вы, конечно, никого не убивали и вообще ничего не знаете, – поспешно заключил он.

– Вы что, издеваться приехали? – Петр Кабанов отчего-то из всех выбрал именно молчавшую Катю и гневно обратился к ней. – Выбрали момент, называется! Вывернули дом наизнанку, когда брат еще даже не похоронен, а она… она в шоке!

– Кто она? Ваша мать или невестка? – спросил Вилли Ригель. – Слушайте, мы ведь не просто так к вам. Вы – последние, кто видел Алексея Кабанова живым.

– Почему мы последние? – хрипло спросила Ульяна.

– Ну как же? А скандал в «Сказке»? С рукоприкладством, с мордобитием? Драка. Вон у вашего Пети, – Вилли выделил имя Кабанова-младшего особо, – побои на лице. Подрались братья в ресторане. И кажется мне, что из-за вас, гражданка Кабанова. И вы там присутствовали – у нас свидетель так показывает. А до этого вы с мужем тоже скандалили, из дома ушли. Все одно к одному. И так логично. А потом вашего мужа убитым нашли.

– Мы уехали тогда из ресторана. А он остался, – ответила Ульяна. – Я не знаю, что потом произошло. Последним моего мужа видел живым его убийца.

– И куда же вы поехали из ресторана? Сюда?

– Нет. Конечно же, нет. Это его дом.

– А куда?

– К Пете. – Ульяна глянула на брата мужа. – Он тоже здесь дом снял. Ваши сотрудники у него сейчас ключи забрали.

– В чем причина ссоры в ресторане?

– Это не Петя начал.

– Как это не Петя, когда он вашему мужу дал пощечину? У нас свидетель есть.

– Они оба погорячились.

– В чем причина ссоры? – холодно повторил Вилли Ригель, обращаясь уже к Петру Кабанову. – Спрашиваю вас.

– Мы погорячились оба, – ответил Петя. – Сейчас я об этом глубоко сожалею.

– Так в чем причина? За что вы ударили брата по лицу, а он вас избил?

– Это не имеет никакого отношения к тому, что произошло с ним.

– К тому, что его убили?

– Мы и раньше с ним дрались, – ответил Петя. – С детства. Но не убивали же друг друга. Просто мы часто ссорились по разным поводам. И сейчас я… глубоко сожалею, скорблю.

– Узнав о его смерти, вы приехали не к матери, которая сейчас как никто нуждается в поддержке. А к вдове вашего брата.

– Вдова нуждается в поддержке больше.

– В тот вечер вы приехали на дачу… ту, что снимаете здесь неподалеку, бывшую дачу Меркадера, вместе с женой вашего брата. И что дальше?

– Я умылся в ванной. Ульяне тоже надо было успокоиться. Прийти в себя.

– И вы не покидали дачу?

– Мы провели ночь вместе, – ответила Ульяна.

Петя Кабанов при этом вспыхнул, как маков цвет, глянул на нее. Катя запомнила этот его взгляд.

– Ясно. – Вилли Ригель хмыкнул.

– Вы состоите в романтической связи? – с любопытством уточнил Гектор Борщов.

Эта «романтическая связь» прозвучала в его устах комично. Он опять изображал Фагота-Коровьева.

– Я на такие вопросы не отвечаю. Без комментариев, – отрезал Петя Кабанов.

– Благородно с вашей стороны. Или это попытка создать друг другу алиби? – усмехнулся Борщов.

– Нам алиби не нужно. Мы ни в чем не виноваты.

– Значит, как я понял, после «Сказки» ни вы, ни ваша невестка больше Алексея Кабанова не видели?

– Я же сказала вам, – Ульяна выступила вперед, словно защищая от них своего любовника. – Мы приехали на дачу. И провели там вместе ночь. Утром Пете позвонила Клара Порфирьевна. Сказала, что Лесик… его больше нет.

– Лесик вас бил, как показывает ваша домработница, – заметил Вилли Ригель. – Из-за него? – кивок в сторону Петра Кабанова.

– Нет. И вообще – мало ли что бывает между мужем и женой. Сейчас это уже не важно.

– Много чего бывает, – мрачно согласился Вилли Ригель. – И между любовниками тоже. И между женихом и невестой… Если это убийством не кончается.

– Я его не убивала. Петя тоже. И вообще, нашу беседу пора закончить. – Ульяна выпрямилась. – Если вы будете настаивать и дальше, придется позвонить нашему адвокату. И все вопросы – только в его присутствии.

– Ладно, без адвоката пока обойдемся, самый обычный вопрос. Петр, где ваша машина? – спросил Вилли Ригель.

– Ее у меня больше нет.

– Как это нет?

– Просто теперь у меня нет машины. Ликвидировал я ее.

– С позавчерашней ночи ликвидировали?

– Нет, майор. – Петя светло улыбнулся Вилли Ригелю. – Когда вы, майор, палаточный лагерь у свалки разгоняли со своей бравой командой, ваши коллеги мою машину дубинками разбили.

– А вы участвовали в несанкционированной акции в лагере, направленной против стройки, затеянной вашим братом? – с живейшим интересом осведомился Гектор Борщов.

– Нет, что вы, какие протесты? Я мимо на своей развалюхе проезжал. Гляжу, бегут два студента, а за ними ваши в броне, в шлемах. Студенты ко мне в машину нырнули – гони, говорят, не дай им нас задержать. Я не так воспитан, чтобы не помочь ближнему в беде. Особенно, когда полиция зверствует. Но мне, увы, не удалось. Ваши орлы налетели. «Стой! – орут – Такой-сякой, глуши мотор!». Пока этих бедолаг из салона выволакивали, стекла мне в машине разбили, капот разгрохали. Так что я свою развалюшку в утиль сдал. У меня квитанция есть. Можете проверить – там дата указана и пункт утилизации старых авто.

При упоминании «зверств полиции» Вилли Ригель превратился в самое чопорное и бесстрастное подобие молодого кайзера Вильгельма – выпрямил стан, выпятил раздвоенный подбородок. На щеках его, как и на памятном фото красавца-кайзера, разрисованном некогда Лизой Оболенской, рдел алый румянец.

– Мы изымем квитанцию и приобщим ее к делу, – пообещал он ледяным тоном. – А вы…

– А я больше не скажу вам ни слова, майор. – Петя снова светло улыбнулся. – И я не только буду ждать нашего адвоката. Если вы и дальше продолжите наезжать на нас и третировать Ульяну, которая в глубоком горе сейчас, я возьму телефон и позвоню мамочке. Маме-прокурору. И пожалуюсь на вас ей.

– Не всегда можно спрятаться маме-прокурору под крыло, юноша, – назидательно изрек Гектор Борщов. – Судьба вашего старшего брата Лесика тому пример. А вы интересный молодой человек.

– Неужели?

– Очень интересный. Вы на жизнь себе чем зарабатываете?

– Я обеспечен, так же, как и вы.

– А вы в курсе?

– Слышал от брата. – Петя Кабанов улыбался уже Гектору Борщову.

– Но я-то работаю. На госслужбе пашу.

– А я бью баклуши. Мне папа наследство оставил.

– Ваш родной отец?

– Второй муж моей матери – Марк, он был моим единственным настоящим отцом. Другого я не знал.

– Надо же, – хмыкнул Гектор Борщов и пожал плечами.

Катя не поняла этого их диалога. Единственное, что стало ясно: Петя Кабанов знает про Гектора Борщова, кажется, больше, чем они с Вилли Ригелем.

Они вернулись к даче Меркадера, где оставили патрульную машину. И ждали еще где-то час, пока эксперты-криминалисты закончат осмотр обоих домов.

Результатов не было. Следов крови Лесика Кабанова нигде не обнаружили.

– Не на чем мне их пока задерживать, – констатировал Вилли Ригель. – Хотя немало улик против жены и братца, но главных доказательств мы так и не нашли.

У него зазвонил мобильный. Объявился патологоанатом с новостями судмедэкспертизы тела Кабанова.

– Причина смерти, как я и раньше сказал, закрытая черепно-мозговая травма. Причем уже самый первый удар оказался смертельным. Но ему нанесли еще четыре удара, уже когда он упал. Все удары большой силы, что прямо свидетельствует о ярости нападавшего. Удары по лицу в область носа носят посмертный характер. Хотя нет признаков того, что его хотели изуродовать до неузнаваемости, чтобы скрыть его личность. Кроме этих повреждений на теле обнаружены еще два шрама.

– Шрамы? – повторил Вилил Ригель.

– Старые, давно зажившие шрамы от порезов – на левом предплечье и на животе слева. Следов алкоголя в крови нет, он был трезв на момент смерти. На наркотики тоже тест отрицательный. Заключение я вам, Вальтер Оттович, по электронке пришлю позже обычным порядком.

Глава 10

Слезы

В машине на обратном пути из Малаховки в Староказарменск у Гектора Борщова то и дело призывно играл мобильный. Трезвонили дамы.

– Алло, Юленька, привет. Где-где, на работе, конечно… Ну, не начинай опять, моя птичка… Конечно, увидимся. Позже я перезвоню.

– Алло? Жанна? Почему это я скотина? Это моя коллега по работе была там… Жанночка, я все тебе потом объясню! Я на работе сейчас.

– Светик? Приветик! А то! Ты что любишь больше – «Стасика» или Большой? Большой престижнее. Нет проблем… Где-где, на работе, конечно, государева служба… да… да… нет… да! И я тебя… да… и я тебя…

Майор Вилли Ригель мрачно поглядывал на говоруна в зеркало. Катя занималась своим смартфоном, читала новости в интернете про убийство Алексея Кабанова.

Когда приехали, она осталась на улице, на стоянке отдела, и позвонила прокурору Кабановой. Та тоже была в курсе новостей в интернете об убийстве сына. Прокурор Кабанова рыдала.

– Читаю… что же они такое пишут в комментариях своих… «Мажора-помоечника прикончили!» «Помоечник на помойке» – это еще самые нейтральные, есть много хуже. Оскорбляют, издеваются… Никакой жалости, никакого сострадания! – Клара Порфирьевна давилась слезами. – Никакого милосердия… злоба, ненависть, злорадство… И за что? За что? За что они так его ненавидят даже после смерти? За что меня ненавидят? Опять в комментах – «откуда у прокурорши столько денег?» А он… Лесик, когда здесь закипало, хотел все уладить, договориться… Деньги пожертвовал – два детских садика отремонтировал… Местной театральной студии денег дал на «Ромео и Джульетту», чтобы ставили… А эти актеришки все поголовно на митинг высыпали, орали лозунги против завода… Что же народ наш такой бессердечный стал… Мне, матери, каково это читать про сына убитого…

Она все рыдала. Если вчера в официальной обстановке следственных действий она держалась, то сегодня у нее явно уже не было сил. Катя просила ее успокоиться. Но как можно убедить мать не оплакивать сына?

Когда она все же утихла немного, Катя сообщила ей про обыск.

– Обыск?! В его доме и у Пети? – Голос прокурора Кабановой мгновенно изменился, отчаяние уступило место металлу. – О! Я так и знала, что они попытаются сразу спихнуть все это на нашу семью. А вы вчера не предупредили меня об обыске!

– Вы юрист, Клара Порфирьевна, вы прекрасно понимаете, что о таких делах никто никого не предупреждает.

– И что, они нашли хоть что-нибудь?

– Нет.

– И не найдут. Потому что нет ничего и быть не может. Это лишь попытка спихнуть все дело на нас – на моего младшего сына, на семью. Увести следствие в сторону. Кто был инициатором этого обыска, а? Кто, кроме этого немца Ригеля, туда ездил, в Малаховку? Ригелю это по должности полагается, допустим. Но кто еще ездил?

– Борщов.

– Конечно, как же без него. – Прокурор Кабанова теперь пребывала в бешенстве. – Вот уж умелец сплетать нитки из разных клубков. Я вам еще тогда сказала – остерегайтесь его, он самый худший. Настоящий подонок. Он и подбросить что-то может туда, к нам в дом… улику… ох, я об этом только сейчас подумала!

– Ничего не подброшено. А Борщов…

– Он мог Лесика сам убить, – Кабанова понизила голос, – приказ получил, задание. Его вроде как отслеживать ситуацию в город направили – типа куратора от спецслужбы. Но все становилось только хуже. Протесты, митинги, этот палаточный лагерь, силовой разгон, общественность на дыбы поднялась. Протестующие сначала политики не касались в лозунгах, но это дело такое… сейчас все в политику упирается, даже экология. Эти протесты могли спровоцировать общую волну недовольства. И там это поняли… сами знаете где… Лесик мне говорил, ему несколько раз негласно намекали – мол, отступись. Но он был связан обязательствами перед инвесторами, он не мог. И вообще, с какой стати потворствовать каким-то нищебродам, крикунам? Он отказался. И тогда… этот Борщов и мог получить приказ свести на нет саму причину недовольства – убрать Лесика. Эта сволочь… он же настоящий киллер!

– Клара Порфирьевна, он какой-то аналитик. 66-й отдел.

– Много вы понимаете! Аналитик! Это потому что сейчас ему на пятый десяток. Они все там аналитики к пенсии, чтоб они сгорели. Он раньше долгое время служил в элитном спецподразделении. Вы понимаете, кто эти люди? Они профи! У них ничего святого. Он мог Лесика убить! Лесик его опасался. Он мне не прямо об этом говорил, он намекал… просил совета… Он на него компромат собирал.

– На Борщова? Какой компромат?

– Я не знаю. Он мне не говорил. Но я узнаю. Я не буду сидеть сложа руки. И там еще что-то было с этим Борщовым. Связанное с деньгами, финансовые проблемы. Лесик психовал из-за этого.

– Клара Порфирьевна, обыск в доме Алексея и у вашего младшего сына Петра проводили потому, что стали известны некие важные для расследования факты – накануне вечером между вашими сыновьями произошла ссора с дракой в ресторане «Сказка». Петр рассказал вам, что был в ресторане, а про драку он сообщил?

– Нет. Какая еще драка?

Катя коротко поведала ей суть.

– Два молодых петуха. – Кабанова снова всхлипнула. – Катя, у них всегда были сложные отношения. Но они родные братья. Это кровные узы.

– И кровные узы трещат по швам, когда в дело вмешивается ревность, женщина. Ваша невестка Ульяна фактически призналась нам, что у нее с Петром роман. Сказала, что они провели вместе ночь на даче Меркадера в Малаховке. И когда мы приехали на обыск, Петр тоже был с ней. Он не к вам приехал в такой момент. А к Ульяне. Они опять провели вместе ночь. Они вели себя как любовники перед нами. Я сама это видела.

– Чушь все это! Какие любовники?

– О том, что у Ульяны, возможно, есть любовник, нам рассказала ее домработница. Так что вы сами видите. Это очень серьезная ситуация для вашего сына Пети.

– Я не знаю, что наплела вам домработница. Может, она и права, с Ульяны станется. У нее никаких моральных принципов нет и не было. Может, у нее и есть какой-то любовник. А насчет Пети вы ошибаетесь.

– Я своими глазами видела их там и…

– Петю женщины не интересуют. Совсем.

Пауза.

– Поясню, чтобы вы не строили домыслов, – продолжила Кабанова. – Его вообще эта сторона жизни – интимные отношения с кем-либо – не интересуют. Он полный, законченный асексуал. В нем всего этого вообще нет. Я не знаю, что они там вам оба наболтали вчера. Это все неправда.

– Даже асексуал может влюбиться, встретив ту, которая…

– Нет, нет. Вы не поняли. Это не Петин случай. Да, у них с Ульяной всегда были хорошие отношения, с тех пор как только она вошла в нашу семью. Теплые, дружеские. Но интим для Пети исключен… в силу особенностей его характера, натуры.

– Я не совсем понимаю вас.

– Я вам дам телефон Горбачевского – это очень известный врач, сексопатолог, он был другом моего покойного мужа. Он пытался Пете помочь, когда мы узнали, что… Мне же как матери не безразлично, будут у меня внуки или нет… Запишите телефон, позвоните ему сами, если мне не верите. Эти, из полиции, вся камарилья начнет версию насчет виновности Пети продавливать, «любовницу» в качестве мотива подсовывать, чтобы утопить истину. Пусть тогда доктор Горбачевский скажет свое слово. Есть медицинские документы, их можно поднять. Петя наблюдался у него несколько лет, Горбачевский пытался ему помочь. Выслушаете его и сами поймете – для Пети такая ситуация абсурдна.

Катя записала телефон в блокноте, сунула его в сумку.

– У меня еще к вам вопрос, Клара Порфирьевна. После смерти вашего сына кому будет принадлежать компания и весь капитал? Это тоже веский мотив для убийства, вы понимаете. Так кто наследник всего? Ульяна или Петя?

– У Пети есть собственные деньги, ему отец оставил, мой второй муж. Хотелось бы мне, конечно, сказать вам – Ульяна корыстная хищница, да, она могла Лесика убить ради денег, но… Это было бы неправдой. Как только они решили пожениться, я настояла, чтобы Лесик составил брачный контракт и завещание. Все, что он имел, получаю я, его мать, и только я одна.

– Вы?

– Да. Я посчитала, что так будет лучше для нашей семьи. Все, что есть у меня, и так достанется Лесику и Пете. А Ульяна… Знаете, Лесик ее встретил в Сочи, она там пела и лабала на рояле в каком-то элитном кабаке, дважды в консерваторию питерскую пыталась поступить до этого. Но не вышло у нее с пением оперным. Остался кабак. Она Лесика сразу подцепила на крючок. Он влюбился в нее. Она, конечно, красивая баба, но… Я сделала все, чтобы в финансовом плане мы себя от всех ее притязаний в случае развода оградили. Повторяю, возможно, она и решила гульнуть на стороне, скандалила с Лесиком, но чтобы бросить его… развестись… Она же в таком случае все теряла. Деньги, статус. У нее даже квартиры своей в Москве нет. Опять в сочинский кабак? И дом в Малаховке ей не принадлежит, он мой теперь по завещанию. Я ее заставлю вскоре оттуда убраться.

– Так после смерти вашего сына Ульяна вообще ничего не получает?

– Ювелирку свою, машину, это Лесик ей подарил. Меха. Тряпки. А все остальное – недвижимость, капитал, бизнес – это мое. Ну, теперь подозревайте меня, мать, что это я убила любимого сына из-за денег.

– Спасибо, что ответили, Клара Порфирьевна. Это очень важная информация.

– Это правда. Я в этом деле – за полную правду.

– У меня к вам еще один вопрос. Про Борщова вы мне рассказали. Но здесь еще трое – Тимофей Кляпов, Эпштейн и Аристарх Бояринов, который объявил нам, что уволился из ФСБ. Кто они вообще такие? Вы их знаете?

– Это Лесик с ними связался на свою голову. – Кабанова вздохнула. – С ними будьте крайне осторожны. Кляпов – пиарщик, его нанимают за большие деньги. А так он владеет разными медиаканалами в интернете – «Царьградский Городовой», «Имперский вестник», «Союз Танка и Сохи» – посмотрите, почитайте в интернете. И поддерживает разные движения типа ОИП – «Ордена Истинных Патриотов», «Медведя Против» и «Грановитой Палаты».

– А Медведь против чего?

– Черт их там разберет. Консервативная имперская направленность. Я Лесика предупреждала – не стоит с ними связываться. Но ему позарез нужна была хоть какая-то поддержка в медиа, когда все СМИ на мусорный завод ополчились. И он обратился к этому Фиме Кляпову. А эти двое – Эпштейн и Бояринов – подручные Кляпова. Интернет-тролли они.

– Тролли?

– Чтоб и они все сгорели! – Прокурорша метала молнии. – У них ничего святого. И со всеми с ними тоже темные подозрительные истории. Но это вы должны сами выяснить. Я не знаю. Так узнайте вы. И держите меня всегда в курсе, – приказала Кабанова тоном, не терпящим возражений. – Вы обещали мне помочь. Вы дали слово. Так держите его!

Катя после разговора с ней хотела поделиться с Вилли Ригелем, услышанным по поводу наследства Кабанова, намеками прокурорши насчет Гектора Борщова и ее версией по поводу него. Однако, зайдя в кабинет, поняла, что момент неудачный.

Вилли стоял у стола и держал в руке прозрачный пластмассовый шарик, в который запаяли когда-то давно фотографию Лизы Оболенской. Четвертый или пятый класс… Рыжая девочка-школьница с насмешливым взглядом. Майор Вилли Ригель держал на ладони шарик, словно волшебный драгоценный Палантир.

Оглянулся на Катю, положил шар на стол. Среди бумаг, неподписанных документов, приказов «под роспись» – та самая фотка молодого кайзера Вилли. И сердце пылающее алое. И румянец на щеках – там, где у щеголя-бретера-кайзера усы.

– Съезжу сейчас в больницу к Анне Сергеевне, она все еще в реанимации, но меня обещали к ней пустить.

Катя поняла, что Вилли Ригель говорит о той старушке, подруге его матери, задержанной в палаточном лагере и схлопотавшей инфаркт после поездки в автозаке.

– Она непременно поправится, Вилли, – сказала Катя, хотя и сама не знала, правда ли это.

Глава 11

Хрустальный башмачок

Когда майор Вилли Ригель уехал в больницу, Катя решила воспользоваться моментом и кое-что прояснить для себя. Она отправилась в дежурную часть к Ухову. В отсутствии заявителей тот за пуленепробиваемым стеклом баловался кофейком. В дежурке приглушенно играл марш «Нормальные герои всегда идут в обход». Ухов скачивал «минусовку» из интернета в смартфон.

– Семен Семенович, вы и домой с суток не ушли, – посетовала Катя.

– Я сменщику объявил, что пока здесь останусь. Сам. А он пусть отгулы использует. Разве я могу нашего Сорок Бочек Арестантов в таком состоянии здесь одного бросить? Ничего, не сахарный, поработаю, часика два покемарю после обеда и нормально. Кофе хотите? Только сварил.

– Хочу. Спасибо. – Катя устроилась на стуле рядом с дежурным. – Семен Семенович, вы человек чрезвычайно наблюдательный и мудрый. Не могли бы вы мне объяснить одну странную сцену?

И она кратко поведала дежурному, что видела вчера вечером у корявого памятника «первопроходчикам»: Тимофей Кляпов пытался вступить в разговор с местным гражданским лидером Гердой Засулич и выглядел при этом… невероятно, необычно как-то!

Ухов усмехнулся, выслушав, и налил Кате кофе из кофеварки.

– И вы заметили, Катя. Не скроешь уже, видно. Сначала мы здесь все это как хохму восприняли, как анекдот. Но… история-то прямо на роман тянет.

– Расскажите мне, Семен Семенович! Пожалуйста! – Катя испытывала редкое любопытство.

– Такие дела на небесах вершатся без нашего ведома, – изрек Ухов философски. – Хотим ли мы того, желаем ли – нас не спрашивают. Ставят перед фактом. Наши в отделе судачили – они раньше-то все судились между собой заочно. Иски друг против друга подавали.

– Кто? Кляпов и Герда Засулич?

– В Европе Грета – командир, а у нас Герда, – Ухов усмехнулся, – девица с характером. Ее в городе поддерживают, слушают. Она возглавляет городской Экологический комитет спасения, активистка-эколог. Против компании покойника Алексея Кабанова подавала иски во все суды – оспаривала разрешение на строительство. А юристом у нее в судах – невеста нашего майора Вилли Лиза Оболенская, но это вам и самой отлично известно. А Тимофей Кляпов – Фима, как они его тут за глаза зовут, и его подручные вели в интернете кампанию против этих исков. Троллили все это. А Герда в интервью журналистам и на троллей наехали, на Кляпова. А он с ней судиться стал – «честь и достоинство». Комедия, в общем. Но суды – судами, а лично-то они до этого не встречались. А тут вдруг встретились.

– Здесь? В Староказарменске?

– Натюрлих, как наш Сорок Бочек Арестантов выражается. – Дежурный Ухов опять усмехнулся. – Дело-то еще до разгона митинга было и до свадьбы злополучной. Вечером это случилось. Погода стояла славная. Я здесь, в отделе, за старшего оставался. Вилли в Главк вызвали, так что без него все это приключилось. А Фима Кляпов со своими троллями примерно за неделю до этих событий в городе объявился. Мелькал тут у нас в отделе. Наши сплетничали – его Алексей Кабанов пригласил. И вот сижу я, пью кофе, хотел футбол вполглаза в интернете глянуть… Звонков-то нет от заявителей. И вдруг нате вам, приезжают на двух машинах министерские из отдела по борьбе с экстремизмом. И вытаскивают из машины трех задержанных – Герду Засулич и двух старух с Еремеевских дач. В поселке на Еремеевских дачах собрался стихийный сход дачников. Они же ближе всех оказываются к стройплощадке завода. Дачные дома в трехстах метрах от этой коптильни. Вы представляете, что это такое для местных? Они депутата позвали, врачей, Герду Засулич пригласили. Шумели там, выступали, протестовали. Министерский отдел «Э» нас в известность не ставил, они сами туда явились. Герду сразу задержали. А с ней и двух старух с плакатами. Одна – вдова профессора университета семидесяти пяти лет, а второй было восемьдесят, у нее сын в МИДе работает. Примчался вызволять сразу. Ведут их от машины через двор эти из отдела министерского под белы руки. Я вышел навстречу – надо же оформлять задержание. Министерские, как хозяева полные, меня игнорируют. И вдруг…

Люди в штатском вели Герду Засулич, схватив под руки. Она шла спокойно. Одетая в джинсы и ветровку защитного цвета, она выглядела как студентка в своих модных очках, с подколотыми сзади густыми светлыми волосами. Миниатюрная женщина в окружении полицейских «шкафов». Внезапно к ней подскочил некто в комуфляже, в шнурованных ботинках – дюжий, проворный. На его лице – черная хлопковая балаклава.

– Ах, ты, сука! – выкрикнул он. – Получай! И это только начало! Запомнишь нас!

Он плеснул Герде Засулич зеленкой из пузырька прямо в лицо. Зеленка потекла по ее щекам, по подбородку. Видимо, обжигающая жидкость попала ей и в глаз, она вскрикнула. Державшие ее полицейские ослабили хватку – они не ожидали нападения. Герда вырвалась и ударила мужика в камуфляже по руке, стремясь выбить у него пузырек. А он двинул ей со всего размаха так, что она упала на асфальт. С ноги ее слетела кроссовка.

– Который с зеленкой, был из этих, проплаченных, – пояснил дежурный Ухов Кате. – Появились эти гниды здесь сразу, как только митинги пошли. Уж не знаю, кто их прислал. Но явно не Кабанов-покойник. Когда Вилли Ригель здесь, в отделе, эта падаль и близко не подходит, но, видно, прознали тогда, что нет его в городе. И напали на нее – прямо у нас на глазах. Внаглую! Я наших сразу из отдела кликнул, чтобы его задержали. Но он попятился и к машине, как заяц, метнулся. Ждали его свои у отдела. Не успели мы чухнуться, их и след простыл. Я патрульным по рации передал приметы машины. Министерские опомнились, подняли Герду с земли, повели ее в отдел.

– Да что же это такое? – закричала задержанная старуха с плакатом. – Что же это за порядки у нас настали в государстве?!

– Хрустальный башмачок…

Дежурный Ухов недоуменно обернулся. Фразу произнес глубокий низкий баритон прямо над его ухом! Позади дежурного стоял Тимофей Кляпов. Элегантный, в летнем синем костюме с искрой. Золотые запонки. Дорогие ботинки. Он вперился взглядом в кроссовку Герды, оставшуюся на асфальте.

– Это какой же размер? Тридцать пятый, что ли… или меньше?

– Это обувь задержанной. – Ухова изумило выражение лица Кляпова.

– Вижу. – Кляпов подошел, нагнулся и поднял маленькую женскую кроссовку. Она была чуть больше его ладони.

– Хрустальный башмачок… Золушка… Герда. – Фима Кляпов застыл на месте с маленькой грязной кроссовкой в руках.

Дежурный Ухов смотрел во все глаза на этого странного типа. Кляпов проследовал мимо него, нес кроссовку.

Возле дежурной части на банкетке сидела Герда, закрыв залитое зеленкой лицо руками. Над ней причитали старухи-«экстремистки» с плакатами. Фима Кляпов подошел к ним, положил кроссовку на подоконник. Он не сводил взгляда с Герды Засулич. Она почувствовала этот взгляд и тоже посмотрела на него. Вся в зеленке, с растрепанными волосами. Она терла маленькой ручкой глаз, который жгло.

– Бутылку минеральной сюда! Быстро! – хрипло приказал Кляпов.

Дежурный Ухов узрел, как выглянувший на шум из кабинета подручный Кляпова Аристарх Бояринов снова нырнул в кабинет и через мгновение появился с бутылкой воды в руках.

Кляпов извлек из кармана пиджака белоснежный платок с монограммой, смочил его водой из бутылки и протянул Герде Засулич.

– Не трите глаз, так только хуже. Надо промыть. Поднимите голову. Я осторожно.

От боли она, видно, плохо соображала в тот момент и не поняла, кто перед ней. Поэтому доверчиво запрокинула голову. А он бережно взял ее за подбородок и плеснул немного воды из бутылки ей на лицо, на глаз. Герда заморгала.

– Теперь приложите платок. Нужно в больницу ехать. Ее надо немедленно в больницу!

Он сказал это министерским, те заворчали, но дежурный Ухов уже позвонил по мобильному сотрудникам Староказарменского отдела. Не хотят эти везти, сами отвезем, пусть и под конвоем – для оказания первой неотложной помощи.

– Ваша кроссовка. – Кляпов, забрал с подоконника маленькую кроссовку. – Герда, это ваш хрустальный башмачок?

– Что? – Она смотрела на него. И внезапно поняла, кто перед ней!

– Позвольте, я вам сам надену. – Держа кроссовку в руках, элегантный, наголо бритый Носферату Фима Кляпов с кроссовкой в руках был готов опуститься перед Гердой на одно колено.

– Вы под кокаином, что ли? Под кайфом?! – гневно и зло воскликнула активистка Герда. – Не смейте меня трогать! Прочь руки! Вы что себе позволяете?

Она вырвала у него свою кроссовку, нагнулась, напяливая ее на свою миниатюрную золушкину ступню.

Фима Кляпов застыл перед ней, как статуя.

– Да что же это такое, Семен Семенович? – с великим любопытством спросила ошеломленная рассказом Катя. – Как, по-вашему, что это?

– А то, что он – фетишист, блин! – шепотом возвестил дежурный Ухов. – Так я это понимаю. Шарахнуло его, как молнией, там, у отдела, в момент единый – как увидел он ее и хрустальный башмачок. Для него ножка миниатюрная – это как сиськи… то есть грудь женская для обычного мужика. Великий магнит! Соблазн и объект желания. Он в нее сразу, с первого взгляда, втрескался по уши, как увидел ножку эту маленькую и личико в зеленке. Прямо эльф лесной, а не женщина из плоти и крови.

– Тимофей Кляпов влюбился в Герду Засулич? – Катя не верила своим ушам. – Но они политические противники, они не переваривали друг друга заочно, они судились – вы сами это сказали!

– Насмешка судьбы. – Ухов вздохнул. – С мужиками так бывает. Это как порох вспыхнул и взорвался. И пропал мужик. А то, что он старше ее на двадцать лет, это лишь масла в огонь подлило. Говорю вам, он в нее втрескался! И случилось это на наших глазах. Кого хотите из ребят спросите, кто там был – все вам подтвердят. А то, что они враждовали и судились – это уже было как знак! Притяжение их взаимное, только они еще оба об этом не знали. Но искры-то уже летели во все стороны. Я ж вам сказал, Катя, – такие дела сердечные на небесах вершатся. И порой без нашего согласия.

– Поверить не могу!

– Вы лучше слушайте, что дальше было. Повезли ее в поликлинику, глаз ей там промыли, обработали. А Кляпов сел в тачку свою шикарную и тоже куда-то отчалил. Вернулись они почти одновременно уже поздно вечером – Герда под конвоем, а он…

В свете фонарей, отпугивающих мрак летней благодатной ночи, наполненной стрекотом неведомо откуда взявшихся в Подмосковье цикад, сотрудники полиции вновь повели Герду к отделу. И в этот миг послышался гул мотора и у здания УВД на полной скорости резко затормозил «Лексус» Кляпова. Следом ехала еще одна машина – внедорожник, однако она остановилась чуть поодаль. Из нее вышли четверо крепких молодцев спортивного вида, двое из них были в камуфляже.

Фима Кляпов и не глянул в их сторону. Он вышел наружу, открыл дверь со стороны пассажирского сиденья.

– Выходи!

– Тимофей Николаевич, вы же сказали, что…

– Выходи быстро!

Из «Лексуса» нехотя вылез тот самый качок в камуфляже, с черной балаклавой на лице.

– Тимофей Николаевич, вы пообещали…

– Ты чего мне весь салон уделал? – громко спросил его Фима Кляпов, железной рукой хватая за грудки и разворачивая к машине, к лобовому стеклу. – Ты чулок-то свой вонючий с морды сними, ну? Сам снимешь или мне это сделать?

– Вы чего, а?! Вы что мне сказали… – Опешивший качок в камуфляже забился в его руках, как в тисках.

– Ты мне весь салон блевотиной уделал, пьяная морда! – гремел Фима Кляпов, сдирая с его головы балаклаву. – Ты мордой сейчас мне все тут своей и вытрешь!

Со всего размаха он шарахнул качка головой о лобовое стекло «Лексуса». Стекло пошло трещинами, а Кляпов, прижимая свою жертву лицом прямо к трещинам, начал возить его туда- сюда. Качок визжал от боли.

Полицейские, Герда, вышедший на крик дежурный Ухов наблюдали эту сцену.

– Он его покалечит! – тревожно крикнул некто в камуфляже, стоявший у машины, что приехала следом за «Лексусом».

– Кто? Кого? – недоуменно осведомился дежурный Ухов.

– Его! И на ваших глазах!

– Я не понимаю, о чем вы. – Ухов пожал плечами. – Да вы кто вообще такие? Ваши фамилии, граждане, паспортные данные, адреса? Вы что-то видите противоправное? Вы свидетели? Так надо все записать в протокол. Все ваши анкетные данные.

Четверо сразу же ретировались в машину, однако не уезжали.

– Где зеленка у тебя? – шипел Фима Кляпов, отрывая свою жертву от лобового стекла. – Где? В кармане? Сам достанешь? Ну?!

Лицо напавшего на Герду было теперь в кровавых ссадинах. Он пытался вырваться, хрипел.

– Доставай пузырь, мажь морду. Мажь зеленкой сейчас здесь! Надо обработать, а то схватишь еще сепсис, – шипел Фима Кляпов. – Мажь морду в зелень! Или могу повторить.

Его противник сунул руку в карман куртки, выхватил пузырек, свинтил пальцами пробку и сам плеснул себе зеленкой в лицо.

Фима Кляпов отшвырнул его от себя.

– Вот это другое дело, – произнес он спокойно своим глубоким баритоном. – Сам себя удовлетворил, что называется. А теперь проваливай отсюда, задрот.

Испачканный в зеленке побежал к внедорожнику. И тот сразу уехал. Фима Кляпов прошел мимо Герды Засулич. Она смотрела на него очень внимательно. Никто из полицейских не стал комментировать инцидент. Все переваривали увиденное. На Герду и старух оформили протоколы и отпустили из полиции.

– Вот так он в ее глазах, – заключил дежурный Ухов, подливая пораженной Кате еще кофе в кружку, – ставки свои повысил сразу по-максимуму.

Глава 12

Свидание

Через неделю после «зеленки и хрустального башмачка»

Тимофей Кляпов вечером в пятницу сидел в каминном зале прославленного ресторана Дома литераторов – за большим круглым столом, накрытым для изысканного ужина на двоих. Уютный и тихий каминный зал он снял накануне, меню и вина выбрал лично. В элегантном черном костюме и белоснежной сорочке с модным галстуком со стороны Фима выглядел вполне уверенным в себе зрелым мужчиной. Но на самом деле дико, словно шестнадцатилетний пацан, волновался. Одеваясь перед походом в ресторан, он придирчиво выбирал и запонки, и галстук, и дорогие часы из своей коллекции. И пристально критически оглядывал себя в зеркале – наградил бог внешностью… что за рожа… разве можно с такой кому-то всерьез понравиться, приглянуться?

Удивительно, но раньше на всем протяжении его пятидесятипятилетней жизни вопросы собственной внешности Фиму волновали мало. Какой есть – такой есть. Рано начал лысеть, обрился наголо, уши оттопыренные, так это чтобы лучше слышать тебя, Красная Шапочка…

Однако в этот вечер все, все было по-другому! И сердце Фимы Кляпова тревожно екало в груди, а затем начинало глухо часто стучать.

Та, которую он ждал в ресторане, опаздывала. Но вот официант распахнул дверь и…

Герда Засулич появилась на пороге. С ее лица за эту неделю так и не сошли пятна. Зелень лишь поблекла, но изумрудная маска пока еще плотно держалась на коже. Официант с немым удивлением разглядывал Герду. Фиме Кляпову этот взгляд очень не понравился.

Герда – в сером деловом костюме и простой хлопковой белой рубашке, светлые волосы снова подколоты сзади. Очки на носу. Фима Кляпов задержал взгляд на ее крошечных изящных алых туфельках на высоком каблуке. Вспыхнул, как факел, и встал из-за стола.

– Добрый вечер. Прошу, проходите, садитесь. – Он сам галантно отодвинул для Герды стул.

– Не ожидала вашего звонка, Тимофей Николаевич.

– Фима. Пожалуйста, зовите меня так.

Герда удивленно подняла светлые брови. Она не садилась за стол. В руках ее – большая дамская сумка-портфель.

– Я только что из Мосгорсуда, – объявила она. – Мы с адвокатом Оболенской удивлены. Вы отозвали все свои иски.

– Я же вам сказал по телефону.

– Но я…

– Вы не поверили мне?

– Я не ожидала. И звонок ваш стал полной неожиданностью. Вы сказали…

– Что снимаю все претензии и обвинения. Может, в таком случае, и вы свои иски отзовете? Это я и хотел с вами здесь обсудить.

– Свою полную капитуляцию в суде? – насмешливо спросила Герда.

– Наш мирный меморандум. – Он смотрел на нее, не отрываясь. – Пожалуйста, присядьте.

Она села напротив него, опустила сумку с документами на подставку. Фима Кляпов кивнул официанту, тот исчез и через мгновение подкатил столик, на котором в серебряном ведерке мерзла во льду бутылка дорогого шампанского «Дом Периньон».

– По бокалу. За встречу, – пояснил Фима Кляпов.

– Нет, спасибо. Я не буду. Перейдем к делу – так вы хотите пойти с нами на мировую?

– А что вы будете? – тихо спросил Фима Кляпов. – Не шампанское, а что?

– Ну, можно кофе.

– Какой?

– Черный, эспрессо.

– Уберите это и принесите черный эспрессо, а мне коньяк.

Принесли заказ.

– Да, я хочу пойти с вами на мировую, Герда.

– Но мой адвокат Лиза Оболенская сказала мне, что это может быть…

– Не слушайте ее. Слово мое вам – никакого подвоха. Я просто хочу закончить всю эту нелепую вражду.

– Но вы же на коне сейчас, вы выиграли у нас три иска. Нам штрафы платить суд приговорил.

– Отдадим детям. Сиротам. Подкидышам. – Фима Кляпов все смотрел на нее. – Скажу откровенно – я не хочу конфликтовать с вами.

– Такая внезапная смена юридической позиции, – хмыкнула Герда Засулич. – Мой адвокат Лиза Оболенская скажет на это…

– Да забудьте вы про своего адвоката.

– Почему вы не хотите больше судиться?

– Потому что не хочу. Скажу больше – станете упрямиться, я эти ваши иски признаю. Проиграю вам.

Герда откинулась на спинку стула.

– Вы не такой человек, чтобы проигрывать… Фима.

– И вы не такой. – Его взгляд скользил по ее лицу, изуродованному – слава богу, лишь на время – зеленкой. – Но кто-то из нас должен ведь проиграть. Пусть это буду я.

– Почему вы?

– А вы подумайте. – Он отпил коньяк. – Вы умная, Герда. Или мне сказать вам самому?

– Нет. – Она отпила свой кофе. – Я не против того, чтобы мы покончили с судами. Эти кляузы отвлекают нас от главного.

– Вот и славно. – Его глубокий баритон звучал как меланхоличный, низкий камертон.

– Я, в свою очередь, хочу выразить вам признательность за… за то, что вы сделали там, у отдела полиции в Староказарменске, когда… А как вы нашли этого типа?

– Из-под земли достал.

– Я, честно, не ожидала.

– Любой нормальный мужчина поступил бы так же на моем месте.

– Нет, не любой. – Она помолчала, а потом объявила: – Я бы съела супа горячего.

Фима поднялся из-за стола. На лице его снова вспыхнул румянец. Он открыл дверь и рявкнул официанту: «Где вас носит? Заказ!»

Официант материализовался.

– Какие у вас супы в меню? – грянул Фима торжественно.

– Супы? Но, Тимофей Николаевич, к меню, что вы сами подобрали, супы как-то не того…

– Какие супы рекомендуете нам?

– Это… уха стерляжья есть и…тыквенный крем-суп, но это не меню ужина, это ведь… разогревать придется.

– Заготовка на завтра из холодильника? – тоном профи осведомился Фима Кляпов.

– Естественно. – Официант развел руками.

– К черту эту дрянь. Сварить прямо сейчас свежий куриный бульон. Только белое мясо. Чтобы через четверть часа был готов.

– Лишние хлопоты им на кухне, – усмехнулась Герда, когда официант улетел. – А вы в этом разбираетесь.

– Я долго поваром работал.

– Я слышала.

– Готовлю хорошо. В семейной жизни это может пригодиться.

– Неужели? – Она снова подняла свои светлые брови, оперлась на стол, положила подбородок на ладонь и трогала пальчиком яркие губы, которым не нужна помада. – Но сейчас, наверное, на Рублевке целый штат поваров вас обслуживает.

– Я не на Рублевке живу. Я трижды был женат, разводился. Женам оставлял недвижимость. У меня квартира на Кудринской в высотке. Мне одному много не надо.

– А в интернете про вас пишут…

– Сами проверьте, как я живу и где. Можем прямо сейчас поехать ко мне. Сами убедитесь.

– Вы забываетесь… вы что себе позволяете?

– Без всякой задней мысли. – Он усмехнулся меланхолично. – Чтобы вы верили глазам своим, а не сплетням про меня в интернете.

– А вы большой оригинал, Фима.

– Я просто стараюсь изо всех сил. Хочу преуспеть.

– В чем?

– В неуклюжих попытках понравиться вам.

Она хотела что-то ответить. И наверное, резко. Но в этот миг официант принес куриный бульон в супнице! Мигом сварили.

Бульон им разлили по тарелкам. Было нечто забавное в том, как они сидят за столом, который ломится от закусок, а едят – вот это, словно скромные студенты в столовке.

– Проговорился. – Он попробовал суп.

– Мне надо идти. Я опаздываю. – Герда глянула на часы.

– Смею спросить, куда вы опаздываете?

– Меня ждет один человек.

Фима Кляпов изменился в лице. Выпрямился.

– Хотите сказать, что вы не свободны?

– Да. Занята.

– Тогда… идите, конечно. Не смею вас задерживать. Но знаете что…

– Что? – Она поднялась, забрала сумку.

– Кто всерьез настроен, для того и препятствия – это лишь повод, чтобы… их преодолевать. Или устранять с пути. Сметать.

– Ну и преодолевайте себе, сметайте. – Она вдруг улыбнулась ему весьма кокетливо. Что тоже было довольно забавно, учитывая ее «зеленый» вид.

– Когда цель вдохновляет, я на многое готов… Этот человек, он кто-то из ваших?

– Какой человек?

– К которому вы от меня убегаете, словно лань от серого волка. Он из вашего экологического комитета спасения? Молодой задира-крикун?

Герда элегантно повесила сумку себе на руку, поправила очки на носу и пошла к двери. Фима Кляпов смотрел на ее точеные ножки, тонкие изящные щиколотки, эти волшебные алые туфельки на шпильке, которые, казалось, и следов не оставляли на земле, и одновременно глубоко, ох как глубоко врезались каблучками в самое его сердце. Страсть… черт, а он ведь до этого и не знал, что это такое – истинная страсть… пламя сердечное… жажда…

– Этот человек – моя четырехлетняя дочка. – Герда обернулась на пороге. – Раз уж вы так хотите знать – это она. Мне надо торопиться, я няню обещала домой отпустить в пятницу.

Фиму Кляпова словно громом опять поразило – как там, возле отдела полиции, когда он увидел ее и кроссовку… хрустальный башмачок. Он вскочил.

– Я на машине. Я вас отвезу.

– Нет, спасибо. Мы с Лизой Оболенской – моим адвокатом – договорились вместе ехать, она меня в машине ждет. И спасибо вам, Фима.

– За суп, который вы не съели?

– За то, что заступились за меня тогда.

В этот момент Фима Кляпов решил, что женится на ней. Весь мир пошлет к черту. Разрушит все. Всех предаст. Всех прикончит. Но сделает Герду Засулич своей женой.

Глава 13

Тролли

– Кляпов публично посчитался с мерзавцем, облившим Герду зеленкой, – подвела итог Катя, выслушав дежурного Ухова. – По сути, рыцарский поступок ради женщины. Но, Семен Семенович, значит, Герда этого не оценила? Я же видела их на площади – она не только разговаривать с ним не желает, она даже смотреть на него не хочет. Она не приняла такое его повышение ставок?

Дежурный Ухов молчал.

– Или это из-за того, что разогнали митинг и палаточный лагерь? – не отступала Катя. – Она Кляпова в этом винит? Да? Его? Но он же… или нет? Было что-то еще здесь у вас?

Ухов допил кофе.

– Было что-то еще, да? Что, Семен Семенович?

В этот момент послышались громкие голоса в коридоре. Ухов поднялся и вышел из дежурки посмотреть, что за базар. Катя выглянула следом.

Из открытого кабинета доносился визгливый, истерический голос:

– Достал меня! Достал ты меня уже своими подколами! Тебя издеваться над людьми сюда прикомандировали?

Катя заглянула в кабинет, оставаясь на пороге. В кабинете – Гектор Борщов, Аристарх Бояринов и Михаил Эпштейн. Борщов сидит боком на подоконнике, выражение лица самое умильное. Аристарх Бояринов у стола за ноутбуком. Красивое лицо портит страдальческая гримаса – боже, как вы мне все надоели! А встрепанный Михаил Эпштейн у другого стола с ноутбуком потрясает руками над головой. Костюм в беспорядке. Галстук с ослабленным узлом а-ля Жириновский. И лужица кофе из опрокинутого картонного стакана на столе рядом с ноутбуком.

Гектор Борщов узрел Катю, и лицо его мигом стало серьезным. Этакая непроницаемая маска «полковника из органов», но в серых глазах – чертики.

– Такие крикуны. Мы вас напугали, Екатерина? А можно, я буду звать вас Катей, как наш безрассудно отважный майор Ригель? Вы ведь, в общем-то, не знакомы с моими визави? Представляю вам сотрудников медийной фирмы Кляпова «Империя наносит ответный удар»: это вот Штирлиц Иваныч. – Гектор Борщов кивнул на Бояринова. – А это Патриот Абрамыч, – кивок на Эпштейна.

Катя поняла, что ей представляют интернет-троллей, о которых упоминала прокурор Кабанова.

– И не я их так прозвал. Это покойника нашего Лесика Кабанова шуточки. А похожи, правда?

– Кабанов шутил, но никогда не переходил границ! – воскликнул Эпштейн.

– Разве? А кто здесь на него орал, Миша, кто в истерике бился? Не ты? Знаете, Катя, у покойника Лесика был, в общем-то, противный характер, упокой господи его душу. – Гектор Борщов словно сказку рассказывал Кате. – И еще у него имелся талант с ходу находить самую больную мозоль и давить на нее. Давить, давить до тех пор, пока… Удовольствие ему, что ли, это по жизни доставляло? Настоящий психологический насильник, садист. И при этом вежливость, виртуозная способность оскорблять, ирония, сарказм, юмор, ум. Но иногда и до грубостей доходил. Но это всегда имело определенную цель. Например, зовет он тебя, Миша, Патриотом Абрамычем – вроде шутка, а потом вдруг раз – и оговорится: «Жид Абрамыч, а как там с той статьей у вас в журнале?» Сразу встрепенется: «Ой-ой, прости, оговорился. Я не хотел. Ну, не злись на меня». Вроде извиняется, а ты весь белый, Миша, зубами скрипишь тайком. И вот нашли Лесика на свалке с пробитой головой. А, Миша? Такие дела.

– Ты на что намекаешь? – спросил Эпштейн, приглаживая волосы и стараясь взять себя в руки.

– Ни на что. Просто вспомнил я, как дня за три до смерти Лесик здесь, в этом кабинете, предъявлял тебе претензии – по работе. Он же вас всех нанял. Платил вам бабки. И был крайне недоволен вашей результативностью. Тебя, Миша, конкретно назвал бездарным, никчемным, а еще полным идиотом. Сказал, что правильно выгнали тебя с телешоу. Все, мол, и так знали, что ты сливной бачок, журчала – тот, кому в рот компромат заливают, а выходит у него все это из зада в виде жидкого пиар-поноса типа петиций «лишить гражданства» и «проверить на экстремизм». Это я вам, Катя, поясняю, чтобы вы представляли себе тяжесть нанесенных Лесиком Патриоту Абрамычу нашему оскорблений. – Гектор Борщов усмехнулся. – Лесик вышел, дверью хлопнул, а ты оплеванным здесь остался, Миша. Взял кружку с кофе и так об стену ее шарахнул, что будь это голова Лесика, то… Это ты-то, при всей твоей осторожности и умении «не обращать внимания на кретинов и их подначки»! И такая взрывная эмоциональная реакция.

– Свои намеки держи при себе, полковник, – сказал Эпштейн. – У Лесика просто шило было в одном месте. Как и у тебя, кстати, Борщов. Вы оба по натуре – эмоциональные вампиры. Я с этим сталкивался по жизни. Я умею держать удар.

– Наверное, умеешь. – Гектор Борщов кивнул. – Кто спорит с этим, Миша. Штирлиц Иваныч, а ты удар держать можешь?

– Какой еще удар? – нехотя откликнулся Аристарх Бояринов, уткнувшись в ноутбук и набирая что-то на клавиатуре.

– А тот, когда Лесик нас всех здесь огорошил новостями про тебя, Аристарх. Знаете, Катя, что раскопал наш покойник про Штирлица Иваныча? Это просто даже неприлично вслух произносить. Якобы не уволился ты сам из конторы, Штирлиц, а поперли тебя оттуда с треском. После чего Фима тебя и подобрал.

Аристарх Бояринов выпрямился. Глянул на Борщова. Катя этот взгляд запомнила.

– И как только узнал наш покойник такое о тебе, а? Якобы есть у тебя семейный фамильный секрет.

Аристарх при этом опять глянул на Борщова и вдруг едва заметно улыбнулся ему – словно заговорщик заговорщику.

– Штирлиц Иваныч с детства мечтал стать разведчиком или контрразведчиком – уж это как карты лягут. И по слухам, уже почти прошел адскую проверку в чистилище, почти завершил переход с Лубянки туда – не скажу куда. Как вдруг… святой Люцифер, не оставь нас в своих молитвах! Гром среди ясного неба. Его младшего брата, тоже служившего в нашей конторе, задержали в составе той самой группы из сотрудников ФСБ и Альфы, которые банду сколотили, чтобы буржуев грабить. Это те, что сейчас сидят в Лефортово, которым трибунал грозит. Так вот брат Штирлица тоже там оказался, причем на первых ролях в этой банде. И за это выкинули тебя, Штирлица-старшего, из конторы в одночасье.

– Вы это знали и без Кабанова, товарищ полковник, – заметил Аристарх Бояринов. – Охота плясать на моих костях – пляшите. Бог вам в помощь. Мне надо отъехать ненадолго. – Он глянул в свой смартфон, потому что тот пискнул – пришло сообщение в мессенджере. – Миша, поработай пока один, я быстро.

– Черта с два. Никуда ты не уедешь, – зло бросил Эпштейн. – Нам черт знает сколько еще файеров в медиа запускать.

– А кому это теперь нужно? – хмыкнул Бояринов. – Со стройкой мусорозавода после смерти клиента финиш. За пиар уже нам не заплатят. Чего париться зря?

– Я не про мусорозавод, у нас куча работы по пятому проекту осталась. Это живые деньги.

– Ох да, проекты, сплошные пиар-проекты у вашей медиа-фирмы, – голосом Фагота-Коровьева подхватил Гектор Борщов. – Вот говорят – тролли все заполонили в интернете, все обгадили, опошлили. Мол, целая фабрика троллей орудует. И я верил сначала, свято верил и в это! Мол, мощь, сила, броня! Но, святой Люцифер, если, и правда, вас целая фабрика, отчего стиль-то такой убогий и словно под копирку все? Вас ведь, Фиминых креативщиков, сразу в интернете видно – по стилю. Прямо как клише единое: «Скандально известный режиссер – имярек – поставил скандальную пьесу – имярек. Будь бдительным! Позор гомосекам!». Или «Боец единоборства Балалайкин назвал внутренними врагами и предателями всех…», или «Великая киноэпопея Бондарчука „Инопланетяне в Зюзино“ бьет рекорды – куряне потянулись в кинотеатры».

– Не писали мы такого, – отрезал Аристарх Бояринов.

– Тогда «Великая киноэпопея Бондарчука „Инопланетяне в Капотне“ – фильм об истинных чувствах, липчане потянулись в кинотеатры».

– И такого тоже не писали, – хмыкнул Аристарх Бояринов. – Это у Феди Бондарчука и про истинные чувства? Я, может, и тролль, но не обманщик. Аудитория лжи нажрется, потом читать перестанет.

– А вас уже не читают. От этого и Лесик бесился. Что ваши посты и статейки в поддержку мусорозавода всем по барабану. Никто не слушает. И массовости у вас никакой – двое вы шарашите свою хрень. – Гектор Борщов говорил это все троллям, а смотрел на Катю, которая молча слушала всю эту гадкую перепалку. – Я Фиме сказал – что ж так бездарно все, а? Убого? Других, что ли, нет у тебя – с пером острым, с талантом, с идеями? А он – какие есть уж. Имел ли он в виду, меланхолик, что все, у кого талант и мозги, на другой, противной стороне?

– Фима к нам претензий не предъявляет. Доволен нами, – отрезал Эпштейн, быстро набирая на клавиатуре текст.

– Это потому, что ему сейчас все по барабану стало. И политику он забросил, и пиар. Как это у Булгакова – любовь выскочила перед ним, словно убийца с ножом. – Гектор Борщов покачал головой. – И не уедет он отсюда. Потому что его как цепью приковало к этой маленькой славной коварной дыре. Ну ладно, долой стеб. Мы все же союзники пока что. Чего там у вас по пятому проекту? Давайте, колитесь, авось, идею вам подброшу. Забесплатно.

– Критика пенсионной реформы. Недовольство. Надо перебить тенденцию положительными новостями. Увести в сторону общественное мнение. А где эти новости положительные? – спросил Аристарх Бояринов.

– Сочините фейк.

– Какой фейк?

– Любой. «Запустили Булаву с космодрома Плисецк, и она успешно поразила цель на Байконуре». Хэштэг #военнаямощь, барабаны-литавры!

– Гектор, Байконур – это в чужом сопредельном государстве, в Казахстане, – мягко насмешливо изрек Эпштейн. – Там нельзя ничего поражать Булавой.

– Да? А я и забыл. Ну, тогда – опять «Великая эпопея Бондарчука „Инопланетяне в Кремле“ бьет рекорды – орляне потянулись в кинотеатры».

– За такое посадят. И потом, в Орле они себя не называют «орляне». Как-то по-другому. Надо справочник смотреть.

– Катя, вы профи в журналистике. Может, подсобите нам с креативными идеями насчет положительных новостей, а? – спросил Гектор Борщов.

Катя хотела закрыть дверь кабинета, оставив его без ответа. Но в этот момент у Борщова зазвонил мобильный.

– Алло? Моя преееееелессссссть… это ты? Конечно, не забыл, как бы я мог забыть… И денежки капнули на карту уже? Чудненько – я же обещал, купи себе что-нибудь красивое. А какой театр ты любишь? Стасика или Большой? Не любишь театр? Хочешь на Мальдивы? Прелесть моя, но я не могу сейчас, я работаю… Солнце еще высоко… Мы обсудим с тобой, насчет отпуска. – Гектор Борщов с телефоном прошел мимо Кати – разговор с очередной дамой его явно увлек.

– Распутник, – буркнул Эпштейн, – Валтасар. Король Фарух в окружении гарема.

– Гарем – гаремом, а кое-что странное наблюдается, – заметил Аристарх Бояринов. – Я еще когда в конторе служил, слыхал про него. Абсолютно морально неустойчив в смысле связей – баб у него и правда всегда вагон, однако… Он с каждой встречается недели две-три. Ухаживает, водит в театр, на подарки не скупится. А потом бросает.

– Я и говорю – одно распутство на уме.

– Нет, ты не понял, Миша. Он вроде как ничего взамен не требует. С одной погулял, поводил в театр и – к другой упорхнул. И опять все сначала. И койка в этих делах не фигурирует – в конторе такие сплетни ходили. По слухам – пару лет назад один мальчишник-корпоратив был на вилле загородной. Телок привезли туда красивых молодых. Ну, все оттянулись по полной, веселье, излишества. А он вроде как весь тот вечер за роялем просидел, разговаривал с девками, которых пацаны не разобрали, смешил их, анекдотами развлекал, шампанским угощал. Но ни с одной за весь тот вечер так в спальни и не поднялся.

– Может, оргии не его стиль. – Эпштейн глянул искоса на Катю, так и не закрывшую дверь. – Может, он чисто индивидуально предпочитает охотиться на бабочек. И хватит болтать – у нас работы непочатый край.

– Мне нужно ненадолго отъехать. – Аристарх Бояринов закрыл свой ноутбук и встал. – Прикрой меня перед патроном, если вдруг его нелегкая принесет.

Глава 14

Асексуал

Катя отыскала свободный кабинет, плотно закрыла дверь и набрала номер доктора Горбачевского, который дала ей Кабанова. Доктор ответил, и Катя представилась.

– Клара Порфирьевна разговаривала со мной. Требовала, чтобы я поделился с вами и, если понадобится, с полицией информацией, которая сугубо конфиденциальна. Я в замешательстве… Петя мой пациент, и я не вправе разглашать… Но Клара… Клара Порфирьевна не просто настаивает, она умоляет. – Интеллигентный пожилой доктор Горбачевский смущенно кашлянул. – Она в слезах умоляет меня быть предельно откровенным насчет состояния Пети.

– Ее старший сын Алексей убит. Младший Петр в числе подозреваемых в убийстве. И на это есть веские причины. Например, предположение, что он мог убить брата из-за его супруги Ульяны, с которой, по всей видимости, состоит в любовных отношениях.

– Нет, это невозможно. Но я теперь понимаю, отчего Клара Порфирьевна так напугана и встревожена. Ну, что же, ради истины надо пойти на откровенность. Спрашивайте, что вас интересует.

– Почему вы сказали «это невозможно»?

– Потому что для Пети такая форма отношений с женщиной недоступна. Я имею в виду интимную, физическую связь.

– Почему?

– В силу особенностей его натуры.

– Клара Порфирьевна мне сказала, что он асексуал.

– Знаете, это такое модное слово сейчас – асексуальность… Что-то вроде новой гендерной фишки. – Доктор Горбачевский вздохнул. – Самоопределение людей, которые не испытывают полового влечения. Вообще ни к кому.

– И это гендерная фишка Петра Кабанова?

– Он необычный молодой человек. Непохожий на других.

– В чем его непохожесть?

– В отсутствии полового влечения.

– То есть он асексуал?

– Спорят до хрипоты, что такое «асексуальность» – четвертая ориентация, патология, половая конституция или все вместе. Я лично считаю, что это очень индивидуально. Бесполезно наклеивать на таких людей ярлыки и записывать их в какую-то социальную группу. Каждый человек уникален. Петя тоже уникален. Отвечу на предположение полиции, будто он и Ульяна – любовники. Это исключено. Петя не способен к физическому контакту с женщиной.

– Он… вы хотите сказать, он импотент?

– Он асексуал.

– Но вы же только что сказали мне, что асексуальность – это спорное не пойми что!

– В таких делах многое «не пойми что». – Горбачевский вздохнул. – Я наблюдал Петю по требованию Клары… его матери с девятнадцати до двадцати шести лет. Клара сама человек наблюдательный, и она мать, страстно любящая своих детей. Она всегда хотела контролировать сыновей. Особенно Петю, младшего… Она заметила за ним некие особенности еще в юности, когда он был подростком и переходил в так называемый возраст вполне осознанных желаний и интересов. Как это бывает у шестнадцатилетних мальчишек… Простите, но вы хотели откровенности: все матери замечают за взрослеющими юнцами – этот пыл, перепады настроения, интерес к противоположному полу, определенного рода пятна на белье… Сайты, которые юнцы прячут от родителей, но смотрят тайком – вы понимаете, какие. Мастурбация. Так вот за Петей никогда ничего подобного его бдительная любящая мать не замечала. Девушками он не интересовался совсем. И тогда в тревоге Клара направила его ко мне. Она подозревала, что он нетрадиционной ориентации. Но выяснилось совсем другое. Петю эта сторона жизни вообще не интересует – секс, отношения с кем-либо, половое влечение. Это выяснилось и из его собственных признаний мне, и ряд тестов это подтвердил. Ему доступны многие другие сферы жизни, но не эта ее сторона.

– А почему? Он сказал вам, почему он такой?

– Вы о себе можете сказать – почему вы такая, как есть, а не другая? – Судя по тону, Горбачевский успехнулся. – Каждый человек – целый мир. Загадка. Я объяснил Кларе – надо принять то, что есть. Она расстраивалась, хотела внуков. Не знаю, как она теперь переживет смерть Лесика… бедная, бедная Клара…

– Значит, Петр Кабанов – полный асексуал?

– Называйте его так, если хотите.

– Но мне кажется, это какие-то фантазии, модные веяния. А если, например, он встретил женщину, которая ему очень сильно понравилась, Ульяну, жену своего брата? Нередко бывает, когда брат влюбляется в жену брата… Разве не могло так случиться, что вся асексуальность сразу полетела к черту?

– И такое происходит, – сказал Горбачевский. – Настоящие асексуалы могут идти навстречу своему партнеру, чтобы доставить ему удовольствие или ради рождения детей. Но это чисто механические физические действия с их стороны, полового влечения там все равно нет. И специалисты все согласны, что асексуальность нельзя приравнивать к физической неспособности к интимным отношениям. Но опять же это не Петин случай.

– А какой случай его?

– Смещение понятий. Полный хаос определений.

– Как это?

– Он не испытывает полового влечения и при этом он так же неспособен и к физическим действиям в постели – скажем так. При этом в его половой конституции нет ничего, что бы указывало на эту его неспособность. Никаких патологий или отклонений. Никаких заболеваний репродуктивных органов.

– А в чем тогда дело?

– В психологическом табу.

– Что за табу?

– Видите ли, все, чем я мог располагать в моих наблюдениях в этом плане – это объяснения самого Пети. Они сводились к кратким фразам: «я не хочу», «мне никогда этого не хочется». Порой он даже грубо огрызался – «не стоит у меня». Мол, что вам еще надо, отстаньте. Причин, чтобы все так было печально со стороны его здоровья, конституции, телосложения нет. В плане здоровья он вполне сильный молодой человек. Крепкий, хотя и слегка рыхлый. Я делаю вывод, что все это для него просто табуировано. Отсюда и асексуальность, и физическая импотенция.

– А что могло стать причиной подобного табу?

– Психологическая травма.

– Травма? А он сказал вам, что это за травма?

– Нет. И не скажет. Возможно, он и сам не знает. Или постарался забыть. Я пытался с ним разговаривать на эту тему. Но я сексопатолог, а здесь нужен психотерапевт. Петя терпел меня и мои расспросы столько лет лишь потому, что я был другом Марка – его приемного отца, которого он бесконечно уважал и любил. А психотерапевтов он ненавидит. Даже Клара не заставила бы его пойти к «мозгоправам». Кстати, в понятие асексуальности табуирование секса тоже не входит. Видите, как все зыбко, запутано? Но это Петин случай.

– Понимаете, доктор, я видела Петра и Ульяну. Они вели себя как пара, как любовники.

– На сцене в театре актеры тоже играют любовников, – заметил Горбачевский. – Поверьте мне – это мираж. Ульяна для Пети – родственница, возможно, друг. Но только не возлюбленная.

Катя поблагодарила Горбачевского. Сидела в кабинете, читала на планшете информацию про асексуалов из интернета.

Майор Вилли Ригель вернулся из больницы. Катя зашла в его кабинет.

– Как ваша старушка-соседка, Вилли?

– В реанимации. Врач мне сказал – состояние тяжелое. – Вилли был мрачен и тих. – Узнала меня, глаза открыла. Я думал, прогонит, как мама… Нет. Говорит: «На улице холодно, осень, а ты в одной форменной рубашке. Всегда был нараспашку. Помнишь, я тебе шарф связала, а ты его в школе посеял… Надо одеваться теплее. Обещай мне». Я обещал.

Катя смотрела на него. Прокурор Кабанова подозревает и Вилли Ригеля в убийстве сына. А Гектор Борщов сказал – кто-то оказал этому городку огромную услугу…

– Вилли, кому помешал палаточный лагерь?

Он молчал.

– Люди имеют право отстаивать свои взгляды. И заявлять о них открыто.

– Палаточный лагерь мешал проезду строительной техники.

– Три дороги ведут к мусорному полигону и месту будущей стройки, я на карте смотрела. Палаточный лагерь возвели у одной из этих дорог. Можно было проехать по двум другим.

Вилли Ригелль снова ничего не ответил.

– Если власть проявляет редкое бессердечие, глупость и тупое, ничем не оправданное насилие, как на это должны реагировать мы?

– Мы? – Он глянул на нее.

– Да, мы. Я, вы.

Он отвернулся к окну.

– Отвага, доблесть, честность – этого у вас в избытке, Вилли. Это мне говорила Лиза Оболенская.

Он сразу обернулся.

– Но упрямства порой через край.

– Это тоже она вам сказала?

– Это мои собственные наблюдения.

Пауза.

– Эксперты звонили с результатами осмотра машины Алексея Кабанова. В салоне следы его крови, – произнес Вилли.

– Его убили в машине?

– Вряд ли. Но перевозили до свалки на ней. Машину оставили на стоянке, где мы и нашли ее утром. У Кабанова внедорожник «Мерседес». И он вполне мог проехать по полигону до того места, где обнаружили труп. Проходимость позволяет. Однако машину бросили, не воспользовались ею на свалке.

– Не вяжется как-то. Легче было бы использовать.

– Убийца не искал легких путей. Это физически очень сильный тип. Петя Кабанов слабоват для таких дел. В его брате было девяносто пять килограммов. Я бы и то такой груз далеко не унес.

– Или же убийц было несколько.

Вилли Риигель покачал головой и показал один указательный палец.

– Почему вы так уверены, что убийца был один? А не двое, не трое?

– Интуиция.

– А следы ДНК в салоне?

– Только самого Лесика. И отпечатки пальцев на руле, приборной доске – везде только его.

– Сам себя привез и выбросил на свалку, – тихо сказала Катя.

– Преступник проявил осторожность, только и всего. Пара перчаток.

Катя снова вспомнила, как зло прокурор Кабанова говорила о Вилли, подозревая его…

Но в этом деле пусть она, Катя, и пытается помочь прокурорше, все равно без помощника не обойтись, они с Вилли фактически уже союзники, поэтому…

Катя рассказала Вилли о том, что узнала от доктора Горбачевского. А затем поделилась с ним и соображениями Кабановой насчет Гектора Борщова, у которого может быть мотив для убийства.

Вилли Ригель выслушал все очень внимательно. Однако и на это ничего не сказал. Никакого трепа – «может, не может». Катя поняла, что делать какие-то выводы, сплетать, приплетать сейчас рано и бесполезно. Пустое сотрясение воздуха.

Глава 15

Пеликан

Заняв свободный кабинет, Катя до восьми вечера смотрела на ноутбуке файлы оперативной видеосъемки с митингов, поначалу санкционированных властями. Мирных. На двух митингах от лица строительной компании выступал Алексей Кабанов. Катя слушала его речи, разглядывала его, пытаясь совместить два образа Лесика: окровавленное бездыханное тело с разбитой головой на куче мусора – и этого энергичного, делового, современного, явно знающего себе цену молодого мужчину в дорогом костюме, который засыпал митингующих горожан цифрами, планами, обещаниями, посулами.

Лесик Кабанов умел отстаивать свои идеи. Он был оратор. Однако слушали его в Староказарменске плохо – перебивали, то и дело кричали из толпы, задавали вопросы. Он отвечал терпеливо. Не грубил, не оскорблял. Никому не угрожал.

Этот образ кардинально отличался от того, который складывался по рассказам дежурного Ухова, Гектора Борщова, домработницы Кабановых и официанта ресторана «Сказка». Все они говорили о человеке, способном оскорбить в лицо, найти самую главную болевую точку и безжалостно в нее ударить, не пожалеть, не проявить сострадания, избить собственного младшего брата на глазах своей жены. А на видео Алексей Кабанов выглядел таким, каким описывала его Клара Порфирьевна, которой материнская любовь застилала глаза.

И Катя пока не знала, какой образ Лесика Кабанова истинный.

Вилли Ригель у себя в кабинете корпел над служебными документами. В начале девятого он зашел к Кате и спросил: «Вы есть не хотите?», предложив прогуляться до бара-ресторана у гостиницы, где поселилась Катя.

В баре-ресторане даже вечером было почти пусто. В маленьких подмосковных городках народ не особо бражничает в будние дни. Они заняли дальнюю кабинку, официант принес меню. Катя глянула и ужаснулась – закуски под выпивку и сплошной гриль. Она заказала себе рис на пару и тушеный шпинат. Вроде как диетическая еда. Вилли взял себе бургер с картошкой.

– Что вам принести выпить? – спросил он, держа курс к барной стойке.

– Спасибо, но я… Вилли, мне лимонад какой-нибудь. Или сок.

Он отошел. И почти сразу в смежной кабинке кто-то поднялся – высокий, в костюме, с бокалом коньяка в руке.

Гектор Борщов.

– Привет. – Он сел за их столик, даже не спросив разрешения.

– Снова топите тоску в стакане? – не удержалась Катя, которую такая бесцеремонность разозлила.

– Ага. Умираю от скуки в этой дыре.

– Надо же. И убийство вас не развлекло.

– Вы считаете меня человеком, способным веселиться при виде мертвецов и крови?

– Кто вас знает, Гектор.

– Может, все же Гек? – спросил он, поднимая свой бокал. – Разве мы не узнали друг друга чуть лучше за этот день? И разве не помирились?

– Никто с вами не ссорился. Но я подумала…

– Что? – Он смотрел на нее сквозь стакан.

– Раз есть Гек, то должен быть и Чук. Мне всегда было интересно, а как звали Чука по-настоящему в той книжке?

– Был и Чук.

– И как же его имя по паспорту?

– Игорь.

– Игорь? – Катя не удержалась, улыбнулась. – Совсем тогда непонятно, почему Чук.

– Мой брат – близнец. Дед с бабкой его любили больше меня. Я просто Гек, а он Игоречек… Игорчик… Игорчук… Чук… Чук…

– Я в детстве думала, что Чук – это Чукча. А вашему брату надо сменить имя на Париса или Эсака, раз вы Гектор и такой фанат Илиады.

– Не может сменить. Умер.

– Ох, простите.

– Ничего, это было давно. – Он залпом выпил весь свой коньяк до дна.

Вилли Ригель вернулся с бокалом сока для Кати и кружкой пива для себя.

– Какие-то проблемы? – спросил он.

– Нет, что вы, герр майор. Я развлекаю в ваше отсутствие коллегу светской беседой. – Гектор сам к стойке не пошел, воззвал к официанту – повторить коньяк.

Он наблюдал, как Вилли Ригель пьет пиво и ест бургер, а Катя ковыряет вилкой тушеный шпинат.

– Я навел справки о вас, коллега, – заявил он Кате.

– Где навели? – спросила она резко.

– Там, там, там. – Он усмехнулся и снова глотнул коньяка. – Вы – само недовольство и плохо сдерживаемая неприязнь. А я ведь ничего плохого вам не сделал. Пока.

– За вами не заржавеет, – мрачно изрек Вилли Ригель.

– Нет, правда, Катя. Мы ведь не только невольные союзники в этом загадочном деле об убийстве, но и… мы одного круга с вами. Я узнал, например… Вы ведь о себе рассказывать не особо любите, так? А я узнал такие интересные вещи о вас, о вашей семье. Дед ваш, оказывается, как и мой батя, был на свадьбе дочки Брежнева Галины, когда он замуж за красавца генерала МВД Чурбанова выходила. Ваш дед был другом жениха. А мой батя присутствовал на той знаменитой исторической свадьбе не как гость, а в силу служебной необходимости.

Вилли Ригель глянул на Катю. Она молчала.

– Наверняка вы слышали, как и я, семейные предания о той свадьбе. Как тьма гостей собралась на брежневской даче солнечным летним днем, когда на воздухе были накрыты столы, мелькали официанты, играл джаз. Невеста Галина Леонидовна в белом брючном костюме, не в платье и фате допотопной, а по-модному, по-западному… Жених Чурбанов – набриолиненный, с пробором в ниточку, лощеный. Этакий наш Джеймс Бонд. Словно другой мир, другая галактика по сравнению с массовкой, что давилась в очередях в «Детский мир» и «Первый Гастроном», скандалила в Союзе Могучем Нерушимом, в стране, «которую мы потеряли». Как там было все на той свадьбе, знаете, наверное, Катя? Гости собрались. Ждали час, два… уморились, есть захотели. А праздновать все не начинают. И шепоток: Сам спит-отдыхает. Нельзя будить. Затем проснулся Генсек. Восстал с кровати, как с одра. Вышел к гостям. Всех благословил. Сел за стол свадебный во главе. Ему принесли внучку маленькую, и он ее прямо на стол посадил перед собой. Умилялся, бубнил что-то, шепелявил. Гости сразу к столам. Ура молодым! Горько! Есть-пить начали, за ушами трещало. А Брежневу… у него же челюсть… есть ничего было нельзя. Сварили старику на кремлевской выездной кухне молочной лапши, принесли. И он ее весь тот свадебный пир хлебал ложкой. Колоритно, а? Ностальгия. Я плакал! И главное – никто, ни одна журналисткая морда про то не знает, не пронюхала, в курсе лишь те, кто присутствовал на той свадьбе. Кто помнит. Закрытый круг посвященных. И их потомки.

– И к чему вы это вспомнили? – спросил Вилли Ригель.

– А к тому, что мы, во-первых, с Екатериной одного круга люди. А во-вторых… Ты вот, майор, намедни мне что-то про «новое дворянство» грубо так бросил. Старое дворянство, из которого твои немецкие предки – бароны Померанские, сдохло все! Нет его больше. К стенке его поставили. И появились мы. Новые. И если дальше так пойдет в нашем Отечестве, то для нас, «новых», это полный конкретный… парадиз. Хрустальная мечта. Потому что мы, «новые», при таком раскладе будем делать что и как хотим, и никто нам не указ будет.

– В каком смысле, что хотим? – спросил Вилли Ригель голосом ледяным и спокойным, однако сулящим беды.

– В таком смысле, майор, что у тебя, кроме твоей разбитой тачки, чести и железных кулаков, нет ничего за душой. А у нас… у меня… Вот мой батя в Серебряном Бору сидит в фамильном генеральском поместье. По документам он владелец двух кладбищ, двух автосалонов, земельных участков, домов, квартир. И мне… понимаешь, майор, мне в этом плане… по гроб жизни всего этого хватит. И прежде чем завидовать нам… новым дворянам… и выливать на нас ушаты грязи, может, стоит подумать – а вдруг мы все это заслужили?

– Чем? – не выдержала и Катя. – Чем же вы все это заслужили?

– Слышали миф о Пеликане, что кормит своих детей, отрывая куски от себя? – спросил Гектор. – А вдруг кто-то из нас тоже так… Кормит наше великое славное голодное Отечество своей плотью, отрывая от себя кровавые куски, заталкивая их в ненасытную глотку – на, ешь меня заживо… жри меня… терзай…

Катя поняла, что Гектор Борщов сильно пьян.

– Вы, Катя, человек нашего круга. В силу своего происхождения, семьи, родственных связей, памяти. Но навел я справки и сам вижу – отбиваетесь вы от нашей маленькой дружной сплоченной корпорации. Пишите не то, не так, неправильно, все наперекор. – Гектор снова отсалютовал Кате стаканом. – Хотите объективности? А вдруг ее нет, а? А вдруг так выйдет, что на двух стульях все равно не усидеть? Хотите испытать это на своей нежной шкуре? Даже не пытайтесь. Мой вам добрый искренний совет.

Катя собралась ответить ему. И слов было столько, что на десять отповедей бы хватило! Но у него опять неожиданно зазвонил мобильный.

– Алло? Это ты? Привет. Почему не рад? Очень рад. Уже в постели? Эротическое белье… Нет… нет, я не приеду. – Гектор Борщов поднялся. – Потому что я на работе. Да, так поздно. Служба у нас такая… И вообще я не люблю, когда крепость так быстро сдается. Я завоеватель по натуре. Гектор. Читала Илиаду? Нет? Ну, почитай, моя прелесть… почитай… и мы потом с тобой обсудим. И читать не любишь? А что ты любишь, детка? О, ты меня с пол-оборота заводишь…

Он пошел к выходу из зала с телефоном. Катя смотрела ему вслед. Снова вспомнила слова домработницы Кабановых о любовнике Ульяны.

– Какой он киллер? – хмыкнул Вилли Ригель презрительно. – Чего прокурорша себе вообразила? Разве у них такие волкодавы в спецподразделениях? Шут. Актер погорелого театра. В нем что-то странное есть. Только я не пойму, что.

– И я это заметила, – согласилась Катя. – И тоже никак не пойму, в чем дело.

Вилли Ригель позвал официанта, и тот принес ему водки.

– Приличные люди водку с пивом не мешают, – изрек Вилли, мрачно вперяясь в скатерть. – А я мешаю все. Катя, вы поели? Идите тогда. Отдыхайте. Я решил напиться.

– Вилли! Ну, пожалуйста!

– Вы не переживайте. Только идите в номер. Не надо вам видеть такое свинство.

В своем номере Катя сразу нашла в мобильном телефон Лизы Оболенской. Она решила, что больше откладывать разговор с ней о Вилле Ригеле нельзя.

Глава 16

Слова, отговорки и грезы

Они встретились в десять утра в маленькой кондитерской на главной площади Староказарменска. Лиза Оболенская пришла вместе с Гердой Засулич.

Катя искала в Лизе Оболенской некие перемены, которые, как ей казалось, должны были произойти со злополучного дня свадьбы и побега невесты из Грибоедовского Дворца бракосочетаний. Но Лиза Оболенская выглядела безмятежной и спокойной.

Невысокого роста, но выше и крупнее миниатюрной Герды, Лиза Оболенская была, на придирчивый взгляд Кати, миловидной, но не красавицей – с рыжими от природы кудрявыми волосами в крупных локонах (она сделала короткую стрижку), с темными глазами, прекрасным цветом лица и нежным румянцем. Плавные линии ее фигуры и ясный взор могли навести на мысль о том, что она мягка и податлива по характеру. Но это было великим заблуждением. Лиза Оболенская обладала характером почти мужским – твердым и решительным, порой до предела категоричным. Она слыла интеллектуалкой и насмешницей, знала себе цену, любила на судебных процессах, где выступала адвокатом, вворачивать по университетской привычке латинские афоризмы, чем повергала в состояние прострации судей и прокуроров в судах маленьких подмосковных городков. Обожала насмехаться и давать прозвища. Была остра на язык, свободно говорила по-английски, в литературе предпочитала смурных античных классиков типа Аммиана Марцеллина и Авсония, была слегка помешана на античной мифологии и даже писала книги! Опубликовала три детективных романа, разошедшихся моментально приличными тиражами и сразу ставшими известными, где густо сплетались саспенс, мистика, секс и кровь, а главными героями выступали лихая адвокатша, телохранитель и майор полиции.

Более разных людей, чем Лиза Оболенская и Вальтер Ригель трудно было себе представить. Но в различии их характеров, видно, и заключалось то, что этот союз был таким страстным и непредсказуемым.

На взгляд Кати, Лизе Оболенской при всех ее достоинствах и талантах не следовало забывать и о своих недостатках, а она легкомысленно отметала их в сторону. Ей не помешало бы еще многому поучиться в жизни, попробовать, например, смотреть на окружающий мир не столь категорично и критично. И просто быть более доброй к людям. Особенно к тем, которые любят ее.

– Привет, – поздоровалась Лиза Оболенская с Катей. – Вот и мы. Это Герда – теперь вы тоже знакомы.

Катя кивнула Герде Засулич. Та выглядела какой-то подавленной, сосредоточенной на своих мыслях. О чем они? А Лиза Оболенская, напротив, была весьма деловита. В кафе она сняла жакет от брючного костюма и осталась в зеленом топе без рукавов. Он шел к ее рыжим кудрявым волосам. На шее золотая цепочка, на губах яркая помада.

– Так в чем дело, Катя, зачем вы нас позвали сюда так срочно? – спросила она. – И вообще, я не понимаю, какая у вас сейчас роль в этом деле об убийстве?

– Меня Кабанова попросила найти убийцу ее сына.

– Вас? – Лиза усмехнулась. – И вы его активно ищете? И получается у вас это?

– Нет. – Катя – сама честность с этой насмешницей. – Но я пытаюсь. Вы профессиональный юрист, Лиза, вы понимаете, что в такой ситуации одной из подозреваемых прямо или косвенно является ваша подопечная Герда. Герда, и вы это понимаете, да?

– Понимаю. Но я ни при чем. И весь гражданский экологический комитет, вся наша организация ни при чем. Мы ненавидели Алексея Кабанова – не скрою, мы против него боролись. Против стройки мусорозавода. Но никто из нас не убийца. Мы экологи, – ответила Герда равнодушно и каким-то тусклым голосом, словно снова думала о чем-то своем.

– Между прочим, для Кабановой вы, Герда, где-то в самом конце списка подозреваемых.

– Любопытно, – отметила Лиза Оболенская. – А кто вверху списка?

– Кабанова своих кандидатов в убийцы постоянно тасует, но вот для официального расследования поначалу первым кандидатом в убийцы стал брат убитого Петр. Вы, кстати, с ним незнакомы?

Герда и Лиза переглянулись.

– Если вам что-то известно, лучше это не скрывать, – дала совет Катя. – Скажите мне сейчас. Потому что когда это выплывет, возможны самые разные толкования – вы понимаете, о чем я.

– Нам ничего неизвестно, – ответила Герда.

– Ну… дай мне минуту подумать. – Лиза подняла руку, сделала изящный жест. – Все равно ведь это выплывет.

– Что? – спросила Катя.

– Насчет Пети Кабанова.

– Лиза! – воскликнула Герда.

– Я только хочу спросить вас, Катя, сначала. Вам-то какой интерес заниматься всем этим? – Лиза проявляла свое известное любопытство. – Вы хотите написать статью об этом деле?

– Возможно, если найду убийцу.

– Желаете написать о мусорном заводе, о митингах, о протестах? – Герда тоже смотрела на Катю удивленно. – Вы? Но вы же из правоохранительной системы. Сейчас даже по телику слово «протесты» не упоминают. Можно со смеху покатиться – страус спрятал свою голову в песок и выставил пышный зад. А вы хотите об этом написать открыто?

– Объективно и с разных сторон. И под разным углом зрения.

– Эту статью не напечатают ваши полицейские медиа.

– Есть другие издания, интернет.

– Вас уволят.

– Герда, вы обо мне не беспокойтесь, – мягко успокоила ее Катя. – Вам в сложившейся ситуации надо подумать о себе. Алексей Кабанов убит. Говорят, он получал угрозы. Да и на митингах его проклинали, желали ему сдохнуть скорее. Но, как ни странно, у его матери Кабановой вы пока в самом конце списка, надо там и остаться. Я вам не враг. Вы сами должны быть заинтересованы – вы и ваш экологический комитет, чтобы настоящего убийцу изобличили. Чтобы с вашего экологического движения были сняты все подозрения. Так что подумайте. Если вы что-то знаете или кого-то подозреваете, то…

– Да они сами его убили, – сказала Герда. – Эти его, с кем он якшался, кого нанял, кто к нему приставлен был сверху.

– Кого вы конкретно подозреваете?

– Никого. Не стану я без доказательств кого-то обвинять.

– Так что насчет его младшего брата Пети? – Катя вернулась к тому, с чего начали.

– Уж его точно можно из списка подозреваемых исключить, – объявила Лиза Оболенская.

– Почему?

– Потому что он брата своего не переваривал. И все это прекрасно знали. Не станет убийца так себя вести – сразу, чтобы его на карандаш взяли.

– А в чем была причина их неприязни?

– Что-то личное, он нам не говорил.

– Вам? Так вы с ним общались?

Лиза и Герда опять переглянулись.

– Выплывет. Они поднимут финансовые документы. Банковские переводы. Это же прямой след к нам, к тебе, к экологическому комитету, – тоном бывалого адвоката заявила Лиза Оболенская. – Лучше самим об этом заявить.

– Петя финансировал наше движение против мусорного завода, – сказала Герда. – Деньги нам перечислял из своих личных средств.

– Он давал деньги против стройки своего брата? – Катя такого не ожидала.

– Да. С самого начала, как митинги пошли. Сам явился к нам в комитет. Сказал – я на вашей стороне. Перевел нам крупные суммы. Чтобы мы начали кампанию в прессе, привлекали сторонников.

– А он объяснил как-то свою позицию?

– Сказал, что… это братцу как серпом по яйцам. Это его слова. Сказал, что хочет, чтобы Лесик мучился, психовал. Пете на наше экологическое движение наплевать. И на мусорозавод тоже. И на стройку, и на город, на его жителей и на все наши тревоги и страхи. Он не поэтому нас поддерживал и финансировал. Он хотел насолить, навредить брату. Между ними была какая-то вендетта. И он не убийца. Он хотел, чтобы все это – протесты, митинги – продолжалось как можно дольше, понимаете? Чтобы Лесик мучился, вертелся, как уж на сковороде. Это тоже его слова. Поэтому Лесик нужен был Пете живым, а не мертвым.

– Когда митинг разогнали, – подхватила Лиза Оболенская, – на следующее утро Петя приехал в комитет. Герду из полиции отпустили – у нее же дочка малолетняя, задерживать нельзя. Петя приехал и сказал – ничего не кончено, вот деньги. Стройте палаточный лагерь у мусорного полигона. Все должно продолжаться.

– Значит, палаточный лагерь был возведен на деньги Кабанова-младшего?

– Да. А потом Сорок Бочек Арестантов… майор Ригель его тоже разогнал и всех, кто там был, бросил в тюрьму. – Герда вздохнула, покосившись на Лизу.

– Это не тюрьма, это камеры ИВС в отделе, административный арест. Они там поют «Славное море священный Байкал». – Катя отвечала Герде, а смотрела тоже на Лизу Оболенскую.

– Мы это так не оставим. Безумный полицейский произвол с арестами, – пообещала Лиза. – Я подготовила ходатайства об освобождении. Они уже назначены к рассмотрению в суде.

– А мы еще до этого шутили, что сказку про Чипполино власти запретили, – печально усмехнулась Герда Засулич. – У нас свой Чипполино, как видите, староказарменский.

– Это все, что вы хотите мне рассказать? – спросила Катя.

– Да. Больше мы ни о ком из них ничего не знаем.

– И о Фиме Кляпове тоже?

Лицо Герды странно изменилось – Катя не смогла понять, что же это за выражение такое. Тревога? Какие-то воспоминания? Или еще что-то?

– Герда, а вы про Фиму Кляпова мне не хотите рассказать сами? – не отступала Катя.

Герда внезапно встала из-за стола, забрала сумку и направилась к выходу.

– Приятно было пообщаться. Лиз, я тебя на улице подожду.

– Не хочет отвечать, надо же. – Катя покачала головой. – Характер у вашей подруги тот еще.

– Мы все люди непростые, Катя, – ответила Лиза. – Вы мне по телефону вчера сказали, что вам необходимо со мной поговорить. Я так поняла – это всего лишь прелюдия была. Так что вы хотели мне сказать?

– Лиза, он в ужасном состоянии. Он погибает. Он пропадает без вас.

Лицо Лизы спокойное. «У нее и бровь не шевельнулась».

– Лиза, пожалуйста, поймите… он… он страдает. Мы все это видим. Мы ему ничем не можем помочь, как ни стараемся. Он никакой помощи не принимает. Он совсем один сейчас. Его выгнала из дома мать.

– За что?

– За разгон палаточного лагеря, где митинговала ее старушка-соседка, ее задержали, а у нее инфаркт случился.

– А он что думал – это так ему с рук сойдет?

– Лиза, он полицейский. Офицер.

– Что вы от меня требуете, Катя?

– Я от вас ничего не требую. Я вам просто рассказываю про вашего Вальтера Ригеля.

– Он не мой. Я поступила так на свадьбе в Грибоедовском специально, чтобы все между нами оборвать. Обрубить! Чтобы он наконец понял, что все кончено. Навсегда. Я поэтому сделала все так публично, в день свадьбы, а не отменила ее накануне. Чтобы сжечь все мосты между нами. Чтобы он понял – это конец.

– Мосты можно снова навести. Было бы желание.

– Нет.

– Лиза, послушайте меня… вы будете об этом жалеть.

– Пусть.

– Вы будете жалеть об этом всю свою жизнь.

– Не надо за меня тревожиться.

– Возможно, вы никогда в жизни уже не встретите человека, который любил бы и боготворил вас так, как Вальтер… Вилли.

– Катя, насколько я знаю, вы тоже ушли от мужа, который вас обожал. Вы несчастны? Вы сожалеете об этом? Вы молчите… Так что же тогда вы мне здесь выговариваете? Учите меня, как мне жить?

Катя умолкла. Она смотрела на Лизу Оболенскую. Спокойная надменная ясность во взоре, а голос капризный…

Интересно, о чем ты сейчас думаешь, Лиза Оболенская?

А Лиза думала…

Память-то наша сама по себе. И диктовать ей мы не вправе. В памяти Лизы Оболенской 8 Марта. Она всегда над этим женским днем насмехалась, считая его окостенелым пережитком прошлого. Но у рыцарски-старомодного Вальтера Ригеля имелись на счет этого дня свои соображения и планы. 8 Марта Вилли заявился к ней в четыре утра – всю ночь в отделе полиции клубился какой-то очередной аврал, и Вилли освободился лишь на рассвете и сразу поехал к своей невесте.

Сонная Лиза открыл дверь на звонок – Вальтер Ригель стоял перед ней с огромным букетом роз.

– Тебе, – он шагнул через порог и сразу заключил ее в объятия, – Лизочка… Лизбет… meine liebe[5]…

– Спасибо. Какие розы.

Он поднял ее на руки, понес в спальню.

– Нет, Вилли Ригель.

– Что нет? – Он опустил ее на постель, расстегнул пуговицы на рубашке. – Лиза, я с ума схожу, хочу тебя…

– А я хочу спать.

– Спать? Naturlich… со мной потом… после… будем спать, ты у меня на груди. – Он наклонялся к ней, улыбаясь.

– Четыре часа утра. – Лиза отвернулась, потом обернулась, выставив из-под одеяла лукавый глаз. – Я должна выспаться. Красота требует сна. Я проваливаюсь в сон, как в омут. А Померания должна себя держать на этот раз не просто в крепкой, а в стальной узде. Обещай мне это, Вилли Ригель.

Он усмехнулся. Вздохнул. А потом жестом римских легионеров ударил себя правой рукой в грудь, слева, где сердце.

Лиза уснула и проснулась. Часы возле их постели показывали полседьмого. Лизе было холодно. Она глянула – одеяло отброшено. Вальтер обнаженный, сидит в ногах на постели, смотрит на нее. Тело как у античного атлета, в серых глазах – такое… такое, ох! А она сама вся сплошь покрыта алыми лепестками роз. Он оторвал бутоны и оборвал лепестки.

– Что ты натворил Вилли Ригель?

– Проснулась… улыбнулась. – Он улыбался ей. Так и просидел все это время, сторожа ее сон.

– Это были мои розы!

– Они бы завяли. А так послужили красоте момента.

– Я замерзла.

Одно мощное движение – и он накрыл ее своим телом.

– Сейчас согрею тебя… Лизочка моя… Лизбет… Mein Diamant[6]…

Он страстно поцеловал ее в губы.

Кто влюбился без надежды – расточителен как бог…

Кто влюбиться может снова без надежды – тот дурак…

Шептал, осыпая поцелуями: Sonne Mond und Stene lachen, und ich lache mit – und sterbe… Я такой дурак… я люблю… без любви… солнце, луна, звезды смеются… И я смеюсь – и умираю…

Гейне…

Как волшебно порой звучит знакомый стих на чужом языке в постели, во тьме. Из грез, из страсти, радости, восторга, нежности, ПЛАМЕНИ…

Когда все – ничто, кроме поцелуев…

Когда возлюбленный обнимает крепко, побуждаемый силой страсти отдавать во сто крат больше, чем берет взамен…

Вальтер…

Вилли…

Mein Diamant…

Глава 17

Курьер

Через две недели после «зеленки и хрустального башмачка»

Герда Засулич тоже, возможно, не хотела вспоминать тот день, но обращалась к нему в мыслях часто, наперекор собственным желаниям. И когда она на улице ждала подругу Лизу Оболенскую, оставшуюся с Катей в кафе, тот день… точнее, вечер субботы всплыл в ее памяти…

Она открыла дверь своей квартиры на звонок и увидела…

Фима Кляпов на пороге – в черном костюме с иголочки, как жених. Поверх костюма – странный прикид: рабочая куртка с надписью «служба доставки». В руках огромная коробка.

– Добрый вечер.

– Вы… что вам нужно? – Герда хлопала глазами. – Вы зачем пришли?!

– Срочная курьерская доставка.

– Курьерская доставка?!

Фима Кляпов был серьезен и деловит. И решителен.

– Посылка. Не вам. Вашей дочке.

– Ирочке? От кого?

– Позвольте мне войти. Вы должны расписаться в получении.

– Ничего я не буду подписывать! Вы что себе позволяете, являясь вечером ко мне домой?

Он очень бережно отстранил ее с пути и направился в комнату. Огляделся: выключенный телевизор, музыка играет негромко – Чаплин, «Огни большого города». На полу среди листов бумаги, акварельных красок и фломастеров девочка четырех лет – крохотный клоп-левша, сосредоточенно рисующий нечто яркое на листе ватмана. Пухлые щечки. Два маленьких хвостика в резинках на голове. И любопытный взор, сразу вперившийся в слегка смутившегося Фиму Кляпова.

– Ты кто? – спросило дитя-клоп по имени Ирочка.

– Привет. Я сам не знаю пока.

– Ты лысый, – сразу вынес вердикт клоп-левша. – На Шрека похож.

– Ага. Тебе видней. Сказку хочешь? – Фима нагнулся, поставил увесистую коробку на пол, потом одним движением широких плеч сбросил куртку и сел на пол перед клопом-левшой, скрестив ноги по-восточному.

– Да. Давай сказку.

Герда Засулич растерялась – великие пираты, такая наглость! С лица ее все еще не сошли следы зеленки, однако изумрудный цвет поблек. Она была одета по-домашнему – в серые фланелевые брюки для йоги и толстовку с капюшоном. Светлые волосы рассыпались по плечам. Герда была босой.

Фима Кляпов глянул на ее маленькие изящные голые ступни – само совершенство и восторг. И ощутил, что у него темнеет в глазах, и сердце проваливается вниз, вниз…

– Говори сказку, – велел клоп-левша.

– Сейчас. Дай с мыслями собраться. – Фима Кляпов кашлянул. – Жил-был Тролль…

– Нет, не так. Жил-был принц.

– Хорошо, принц. Четкий такой правильный пацан. Имелось у него кредо по жизни добиваться всего самому.

– Кредо – это что? – деловито уточнил четырехлетний клоп-левша.

– Девиз. Жил он по-разному, полосато, сначала бедно, потом богато. От жизни хотел все получить. И надоело ему все до чертей, даже жизнь сама. Увидела его злая колдунья и заколдовала. И стал он Троллем, Который Живет на Свалке. И сказала ему колдунья – сидеть тебе здесь на свалке на куче дерьма…

– Фима, ей всего четыре года, – тихо заметила Герда. – Ирочка, с’ect un mauvais mot[7].

– Je sais[8], – ответил клоп-левша. – Это плохое слово.

– Прости. – Фима Кляпов снова откашлялся. – На куче мусора… значит, сидеть на куче мусора, пока прекрасная принцесса не явится и не полюбит, не поцелует Тролля таким как он есть – страшным и… злым на весь мир.

– Тролль не злой. Он в депрессии, – вынес новый вердикт клоп-левша. – А принцесса Тролля, конечно, полюбила и поцеловала. И что было дальше?

– Дальше… А чтобы ты хотела?

– Чтобы Тролль стал опять принцем. Четким правильным пацаном. И женился на принцессе.

– Знаешь, мне такой поворот очень нравится, – признался Фима Кляпов.

– А что у тебя здесь? – Клоп-левша крохотным пальчиком ткнул в загорелую кисть Фимы Кляпова, на тыльной стороне которой белел широкий шрам.

– Это я был на войне.

– На какой войне?

– Далеко в Африке. Осколком поцарапало. В Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке большие злые крокодилы.

– Это животные. Они не бывают злыми. Так мама говорит. Они просто естественные и живут в гармонии с природой. А что там? – Клоп-левша наконец обратил любопытство на большую коробку.

– Это тебе. Игрушки. – Фима Кляпов взял коробку и одним сильным рывком разорвал склеенные скотчем створки.

Ребенок заглянул в коробку и ахнул. Она была полна игрушек – куклы в коробках, интерактивные роботы, планшет.

Первыми были выхвачены из коробки именно планшет и еще интерактивный робот – динозавр. Через две минуты и то, и другое уже включили в сеть. Планшет заряжался, а робот-динозавр, ощутив прилив энергии, завертел головой, заплясал на лапках и зарычал!

– Круто! – Клоп-левша пищал тоненьким голоском. – Он кусается?

– Нет, не кусается. – Фима Кляпов увлеченно настраивал динозавра, нажимая кнопки. – Он стреляет.

На спине динозавра что-то вроде переносного стингера и присоски-стрелы. Динозавр прицелился и выстрелил – угодил присоской прямо в босую ступню Герды Засулич.

– Ой… вот черт…

– Ма, inmauvais mot. – Клоп-левша окоротил собственную мать.

– Ой, да, прости, вырвалось. – Герда прыгала на одной ноге, пытаясь отлепить присоску от ступни.

– Это мы сейчас тихонько… очень аккуратно… снимем, – сказал Фима Кляпов.

Он протянул руку, коснулся ее ноги. Взял ее ступню. Поднял взор свой на Герду. И снял присоску. Провел большим пальцем по нежной коже. Наклонился… хотел поцеловать ступню возле ее миниатюрных пальчиков с ноготками, выкрашенными розовым лаком.

– Вы с ума сошли? – Герда отдернула ногу и плюхнулась на диван.

Фима Кляпов отпустил ее. Поднялся с пола.

– Вы вломились ко мне в дом. – Герда не смотрела на него.

– Должен же я был осуществить курьерскую доставку.

– Откуда вы адрес мой узнали?

– Из судебного определения по иску. Там адресные данные ответчика.

– Вы вообще соображаете, что вы делаете?

– А что такого я делаю? – спросил Фима Кляпов.

– Явились сюда, ко мне домой! А если…

– Что?

– Если нас увидят вместе? Если нас увидят мои соратники из комитета, что они обо мне подумают? Они… да я… И ваши сторонники – что они о вас скажут?

– Плевал я на них. Мне все равно, когда я… когда я вот так с вами… у вас.

– А мне не все равно! – воскликнула Герда. – Есть такое понятие, как репутация! Если только меня увидят в вашей компании, меня растопчут, с грязью смешают в интернете, меня – мои, а вас – ваши!

– Так давайте отправимся туда, где нас никто не найдет и не увидит. Герда… одно ваше слово. – Фима Кляпов, взволнованный до крайности, надвигался на нее. – Сейшелы, например… частный курорт, закрытый остров… лагуна… пляж… Ирочку с собой возьмем. Ирочка, ты хочешь на необитаемый остров? Пальмы, крабы, кокосы?

– Да! – выпалил клоп-левша – крошечный предатель материнских политических амбиций. – Хочу! Вау!

– Ира, иди к себе в комнату, – велела Герда дочери.

– Я играю.

– Оставь игрушки. Они чужие. Иди к себе.

– Но мама…

– Заберите у нее вашу коробку, – сказала Герда Кляпову.

– Чтобы я забрал у ребенка игрушки? За кого вы меня принимаете, Герда?

– За того, кто вы есть. Я всегда людям говорю в глаза то, что о них думаю.

– И что я такое, по-вашему?

– Вы бандит, Фима.

Он усмехнулся меланхолично.

– Звучит как комплимент. Или это упрек?

– У вас немало талантов. Я это признаю. Но вы… вы настоящий головорез! Капер!

– А вы феминистка. Воображаете о себе невесть что. Ах, что будет, если эти ваши ботаны – трепло из комитета нас увидят вместе! А сказать, что будет? Да челюсть у них отвиснет. И позавидуют они нам с вами.

– Есть чему завидовать.

– Есть! – страстно выпалил Фима Кляпов. – Есть, Герда. Я прожил на этом свете дольше вашего. Уж поверьте моему опыту капера и бандита – есть чему завидовать.

– Я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой дом.

– Сейчас уйду. Но помните, что я вам сказал в прошлый раз. Для меня препятствие – это лишь стена, которую надо проломить. Потому что за ней – приз… драгоценный приз, который я заберу себе и ни с кем не поделюсь.

– Я не ваш приз, Фима. Запомните это раз и навсегда.

– Мы это с вами обсудим в следующий раз, – пообещал Фима Кляпов. – При более лояльном душевном настрое с вашей стороны.

Он не хлопнул дверью квартиры. Очень аккуратно закрыл ее.

– Мама, он Тролль, – подвел итог клоп-левша-провидец. – Он милый!

Герда рухнула на диван и в бессилии откинулась на подушки. Лицо ее горело. А сердце в груди… черт… вот ведь черт…

Интерактивный робот-динозавр словно ждал момента – ожил, зашипел торжествующе, заковылял на полусогнутых, отправился на ночную охоту – не зевайте, олухи!

Глава 18

Аудиозапись

Покинув кафе-кондитерскую, Катя прогулялась по Староказарменску до отдела полиции. Солнечный день – пограничье между уходящим за горизонт летом и сентябрьской прозрачностью небес. Городок воистину оживился, потихоньку зализывая свои душевные раны. Катя проходила мимо городского парка, и в этот момент ей позвонила Клара Порфирьевна Кабанова. Катя присела на скамью – разговор предстоял не на бегу, это уж точно.

– Вы узнали хоть что-нибудь? – спросила Кабанова вместо «добрый день».

– Информация есть, и ее довольно много. Но она пока еще не проверена и крайне противоречива. Сначала надо понять, на что следует обратить внимание, а что отмести как сплетни и домыслы.

– Вы не очень-то проворны. Я думала, как журналист вы проявите больше рвения.

Катя слушала и думала: самая главная новость для тебя, Клара, которую я узнала, убийственна. Сказать, что твой младший Петя давал деньги на митинги и палаточный лагерь протестующих против мусорозавода твоего старшего Лесика? Сказать это тебе сейчас? Нанести еще одну глубокую рану твоему материнскому сердцу? Отравить твой ум, смутить душу, вторгнуться в семью? Чтобы ты возненавидела и младшего сына Петю, как ненавидишь всех остальных, кого считаешь причастными к гибели того, кого так любила?

Нет, пусть пока для тебя эти сведения останутся тайной. Быть может, навсегда. Или… Время покажет.

– Я делаю все, что в моих силах, Клара Порфирьевна. Шеф подтвердил мою командировку от Пресс-службы, так что я здесь теперь на законных основаниях.

– Хоть это радует. А я, в отличие от вас, кое-что узнала и намерена с вами поделиться. Это по поводу Борщова.

– Клара Порфирьевна, он на киллера ну никак не похож. Это просто ваши фантазии.

– А я вам снова говорю – много вы понимаете в этом! – Кабанова уже злилась. – Мне Лесик говорил. Да и сама я справки кое-где навела. Он годы служил в элитном подразделении спецопераций. Навыки такой профессии – они вечны. С годами добавляются лишь опыт, осторожность и умение отводить глаза. Он участвовал в секретных миссиях, воевал на Кавказе. Они раньше всегда работали на пару с братом.

– С братом? – Катя вспомнила разговор в ресторане – Гек и Чук.

– Его брат-близнец. – Кабанова на секунду запнулась. – Они были напарники. Два киллера, профи. Борщов очень опасный человек. В этот их 66-й отдел других и не берут. Я вам уже говорила – ничего святого за душой. На уме одно оголтелое стяжательство. Его отец генерал-полковник Борщов, у них поместье в Серебряном Бору. Генерал давно уже не у дел, стар, болен. Владеет большим состоянием, недвижимостью – это по документам. Фактический владелец и приобретатель всего его сын – Гектор Борщов. И ему все мало, мало. Там ничего человеческого, понимаете? Одна голая корысть. Одно стяжательство и шантаж.

– Борщов не скрывает, что он из обеспеченной семьи.

– Еще бы ему это скрывать, когда всем это и так известно. Он мог Лесика убить не только по приказу об устранении, но… из-за того, что Лесик ему в финансах перешел дорогу.

– Но Клара Порфирьевна…

– Я нашла аудиозапись.

– Какую аудиозапись? Где? – Катя насторожилась.

– Дома. Лесик сделал эту запись из предосторожности и спрятал.

– Майор Ригель обыскал дом в Малаховке и ничего не обнаружил. Никакого тайника.

– А Лесик не в Малаховке это спрятал. А у нас дома. У меня, – ответила Кабанова. – Он был умница. Решил подстраховаться.

– И что на этой аудиозаписи?

– Их разговор с Борщовым, когда тот не просто намекает, а в открытую требует у моего сына долю в доходах от будущего производства, от завода, в обмен… ну, как они всегда обещают – крышу, покровительство, избавление от неприятностей.

– Вы должны предъявить эту запись следствию.

– Ну, уж нет. Я прокурор. А это – убойная улика. Такие улики предъявляют, чтобы окончательно припереть убийцу к стенке. Я это сделаю, но только тогда, когда вы найдете на Борщова что-то еще конкретное – свидетеля, инфу, что угодно. Загоните его, как лису в капкан.

– Можно мне послушать эту аудиозапись?

– Нет. Я не считаю это возможным пока. И если ваш немец… майор Ригель вдруг нагрянет с обыском и ко мне в дом… уверяю, записи он не найдет. Она в надежном месте. И я его никогда не назову.

– Сами говорите, что Борщов профи и опасный. И предлагаете его загнать в капкан без такой весомой улики?

– Лесик мне говорил, что не собирается идти навстречу грабежу со стороны этого типа. Он ему отказал – никакой доли в доходах. Лесик понимал, чем это ему может грозить. Я говорила вам – он пытался собрать о Борщове сведения, компромат. Возможно, ему это удалось. Но точно я не знаю. Я вспомнила лишь, что в тот вечер, когда он позвонил мне, он сказал, что встречается в ресторане с Ульяной, а потом у него еще одна встреча, поэтому он вряд ли заедет вечером ко мне.

– И вы только сейчас об этом вспомнили? – изумилась Катя.

– Да… я… может, я это и помнила, но я сначала решила, что это они с Петькой… тот же заявился в ресторан тогда. А что ему там было делать? Но сейчас я подумала – а вдруг это была встреча с Борщовым? Или же с кем-то, у кого Лесик хотел добыть сведения на Борщова? А тот об этом узнал и убил.

– Но убит был бы в таком случае передатчик компромата, а не ваш сын. Это по логике вещей.

– Много вы понимаете в логике! Лесик мог уже что-то узнать. И Борщову это стало известно.

– Клара Порфирьевна, мне известно одно: кроме Борщова, имеются и другие подозреваемые.

– Так и занимайтесь ими! Только возьмите за точку отсчета то, что я вам сейчас сказала. И всегда помните об этом.

Катя шла к отделу полиции, размышляя о словах Кабановой. Возле отдела – ажиотаж. Патрульные машины подъезжают, из них горохом сотрудники – кого-то ведут в отдел, какой-то народ клубится, снует, мельтешит.

На автостоянке отдела Катя увидела Михаила Эпштейна в деловом синем костюме, тот выбирался из машины с пакетом из «Макдоналдса» и картонным стаканом кофе в руках.

– Михаил Абрамович, добрый день, – поздоровалась Катя с Патриотом Абрамычем, уже по-свойски – их ведь представили друг другу. – А что здесь у нас такое?

– Тевтон Ригель вдруг с утра развил бурную деятельность. Видно, с похмелья. Вчера-то ночью в дребадан вернулся.

– А вы откуда знаете? Вы что, тоже ночуете в отделе?

– Я все знаю и про всех. – Эпштейн улыбнулся ей. – С утра прямо кипеж – допрашивают всех, кто имеет отношение к здешнему экологическому комитету, всех городских активистов – а не вы ли, бузотеры, пришибли Лесика Кабанова? Немец Ригель в своем репертуаре – всех гребет. Другие методы работы ему недоступны. Только арест, задержание, камера, допрос. Что вы от него хотите? Варвар, германец, остгот!

– Он обязан проверять на причастность всех, кто вызывает подозрение.

– Да, это как в сериале «Мандалорец – Таков путь». – Эпштейн засмеялся. – Широко шагает, уже самого дорогого на этом пути лишился – собственной невесты. А скоро и вообще всего лишится. Попомните мои слова.

– Михаил Абрамович, а можно я кое-что у вас спрошу? – Катя – сама наивность и нерешительность.

– Смотря что? – Он улыбался ей. В общем-то, симпатичный мужчина лет сорока, этакая изящная субтильная копия Остапа Бендера, и – родинка на щеке бархатная.

– Это правда, что Лесик Кабанов был такой уж дрянью, как его описывают? Вас он оскорблял, других.

– Прокурорше не мешало бы не только строить собственную карьеру, но в детстве следить за сынком и воспитывать его. Он был дурно воспитан. Дело не в образовании и лоске, дело в таинстве духовном. Я бы сказал так: при вскрытии обнаружилось, что покойник просто не имел сердца.

– Зачем же вы тогда на него работали?

– А вы зачем работаете в полиции? По привычке? Или по призванию? – усмехнулся Эпштейн. – А полицейские вон людей дубинками стали лупить.

– Я криминальный журналист.

– В погонах. И я журналист – только без погон, политический пиар. Спрашиваете, почему я работал на человека, который оскорблял меня в глаза и был законченным антисемитом? Да потому, что он платил мне неплохие бабки. У меня четверо детей от двух браков. Их надо вырастить, дать им образование. Программу нашу на телевидении – и канал-то был кабельный, фиговый – прихлопнули. И вообще телевидение – это сейчас клоака. Это как в говне искупаться, понимаете? Причем публично, напоказ. А здесь… у Фимы Кляпова в его фирме… по крайней мере, все это анонимно, в интернете. Тролль – чем не профессия для журналиста по нынешним непростым временам?

– Времена и правда непростые, – согласилась Катя.

– И вы это мне говорите? – Эпштейн взмахнул стаканом с кофе. Пролил. – Третьего дня, когда в ИВС вы с Ригелем нас так невзлюбили, мне тюремщик здешний крикнул – кто довел нас до жизни такой? И это он спрашивает у меня?! Со всех сторон уже в уши дудят – мы какой год живем в состоянии внутренней холодной войны, противостояния гражданского. Кто не замечает этого, тот полный идиот. Если раньше это выплескивалось лишь в драки на телешоу и скандалы в соцсетях, то сейчас уже по живому пошло. Перекинулось на жизнь обычную, на быт, человеческие отношения, семьи. Это пугающее разделение людей на два лагеря. И это очевидно уже везде – в журналистике, в искусстве, в театре, в научном сообществе, в образовании. Это даже в полиции уже есть, у силовиков – такое разделение! Что говорить о прочих? Это влюбленных разделяет, рушит брак. И куда это нас в будущем заведет? А? Вы не задавали себе такого вопроса? Я последнее время задаю его себе слишком часто. И поэтому я не строю планы здесь. Увы, я их больше здесь не строю. Моя задача скромна: найти хорошо оплачиваемую работу – а Лесик Кабанов при всех его недостатках не скупился. Наколотить бабла. Поднять детей на ноги. Забрать их и – найти другое, более подходящее место для жизни. Кипр мне очень подойдет. Про Монако я вообще молчу. В Тель-Авиве у меня куча родни, но я там скучаю по России.

– А почему вы с вашим напарником Аристархом все время сидите в отделе полиции? – спросила Катя. – У вас офиса своего здесь нет в городе?

– Начальник Главка полиции так распорядился. После волнений в городе мы под охраной полиции. К тому же, пока идет расследование, нас просили город не покидать. Да и Фима Кляпов переживает некую метаморфозу сейчас. Ему кажется, что здесь больше шансов встретиться с той, которая его… ну, скажем так… форменно околдовала. – Эпштейн состроил гримасу. – Нашел время влюбиться, дурак. И в кого! Сколько мы сил потратили, чтобы эту Герду угробить как гражданского лидера и политика, чтобы по судам затаскать… Сколько я сам постов обличительных написал, бог мой… И все коту под хвост из-за Фиминого идиотизма. Тестостерон в нем взорвался, и – все, запретил нам вообще о ней что-то писать. Орет, чтоб весь нами запущенный в медиа негатив о ней был стерт из интернета! А как его сотрешь? Это интернет… Ее сюда часто с пикетов неразрешенных доставляют, он ее тут и караулит. Дурак дураком… Лесика Кабанова это просто до белого каления доводило. Он считал, что Фима Кляпов его предал. Он на него орать стал, но на Фиму наезжать никому не советую. Они крупно поссорились.

– Поссорились? Но Кляпов продолжал работать на Кабанова?

– Нам же деньги вперед заплатили. Но это не работа была, видимость уже одна. Фикция. И Лесик это знал и бесился. Кому понравится, что за ваше бабло вас же и разводят?

– А Кляпов бывал у Кабанова дома в Малаховке? Он знаком с его женой Ульяной? – спросила Катя.

– Да, бывал, мы все туда ездили раньше. И я, и Аристарх. Лесик нас приглашал. Он, когда хотел, был самый радушный хозяин.

– А Борщов там бывал? – осторожно спросила Катя.

– И он тоже. У него с Лесиком свои дела были шкурные.

– По поводу чего?

Эпштейн хотел что-то сказать, однако вдруг присвистнул насмешливо.

Катя увидела, как к отделу полиции идет со стороны автобусной остановки Герда Засулич.

– И ее наш тевтон повесткой на допрос выдернул, – констатировал Эпштейн. – Царица здешнего пчелиного улья. Ну, сейчас, будет потеха. Это я вам говорю.

Катя следом за ним поспешила внутрь. Допрос Герды после встречи в кафе она хотела услышать лично.

Глава 19

То, что скрыто

В кабинете, кроме Вальтера Ригеля и Герды Засулич, присутствовал и Гектор Борщов в элегантном деловом костюме – ну прямо не 66-й отдел, а столичный Сити. За Катей в кабинет хотел просочиться и Эпштейн, но Гектор закрыл перед его носом дверь. Вилли после ночной попойки – сама чопорность и невозмутимость. Свежая форменная рубашка. Идеальный пробор в русых волосах и взгляд непроницаемый. Герда глянула на вошедшую Катю, и той показалось, она рада, что в кабинете, кроме этих двоих, и та, которая всего час назад сказала ей в кафе «я вам не враг».

– Мой первый вопрос к вам, Герда Геннадьевна, – официально начал майор Ригель. – Как часто вы общались с Алексеем Кабановым? Сколько раз вы с ним виделись? Когда? Сколько раз он вам звонил? Когда в последний раз звонил и вы с ним встречались?

– Мы сталкивались на двух первых городских митингах, он там выступал. Вам это отлично известно, – ответила Герда спокойно. – Затем мы встречались в городской администрации, когда принесли туда петицию горожан против строительства мусорозавода. Он тоже там был. Затем он приезжал в наш штаб, в офис комитета – это накануне разгона последнего митинга.

– И чего он от вас хотел?

– Чтобы мы отозвали заявку и не проводили митинг.

– То есть даже тогда он все еще пытался с вами договориться?

– Ему не с нами надо было договариваться, а с горожанами, которые категорически не хотят и не хотели мусорозавод.

– Сколько еще было у вас встреч?

– Больше не было.

– А звонков?

– Он мне не звонил никогда. И в комитет тоже не звонил. Было два мейла по почте от его компании – это все.

– Он предлагал деньги? Отступное? – спросил Гектор Борщов.

– Да. Когда приехал в комитет. Предложил создать городской фонд в поддержку экологии, озеленения, рекреации парка.

– Я не об этом. Он вам лично, как лидеру протестов, и членам комитета спасения предлагал деньги – отступное за то, чтобы вы отозвали свою заявку на митинг?

– Да, – ответила Герда и глянула на них с вызовом. – Он всегда считал, что все и всех на свете можно купить.

– И вы отказались?

– Мы отказались. А вы митинг разогнали.

– А вы сразу построили палаточный лагерь у мусорного полигона. И продолжали вести противоправную деятельность.

– Мы отстаивали интересы нашего города. Это строительство мусорозавода было незаконным. У нас тяжба в суде до сих пор.

– Теперь можете отозвать иск и своего адвоката Оболенскую. – Гектор Борщов улыбнулся ей дружески. – Стройка в связи с убытием на тот свет главного застройщика отменяется. Интересно мне, куда отправился Лесик Кабанов – в рай или в ад?

– Вам виднее, – ответила Герда Засулич.

– Мне? Ну, пока на вопросы следствия вы отвечаете, дорогая моя. Я искренне недоумевал все это время, пока здесь в городе шли разборки и митинги. А чего собственно вы хотите добиться?

– Чтобы голос жителей нашего города был услышан. Чтобы с нами не обращались, как с бессловесным стадом, как с пешками. Как с полным ничтожеством.

– Но мусорозавод все равно надо строить. Вы образованный человек, Герда, окончили МГУ, вы прекрасно понимаете – можно кричать об экологии на митингах, но от решения проблемы мусорных полигонов и переработки всей этой дряни все равно никуда не деться. Желаем мы того или нет – за этим будущее. Считайте, оно уже наступило здесь, в Староказарменске. Мусорозавод – это хоть какое-то решение проблемы. Это современная технология. Вы же так горячо выступаете в поддержку всего современного, передового, креативного. Но только не здесь, в городе, где вы живете?

– То, что намеревался построить здесь Кабанов, было далеко от передовых технологий. Упрощенный вариант, экологически вредный. Мы провели три экспертизы по этому поводу. Сейчас четвертая на подходе. Кабанова только деньги интересовали, прибыль. Он не стал бы вкладываться в настоящее производство по переработке. А то, что он предлагал, опасно для здоровья людей. Это провоцирует онкологию и многие другие заболевания – аллергию, астму.

– Но как-то ведь проблему все равно необходимо решать. Вы согласны? А то мусором захлебнемся – и вы здесь, и Москва-матушка.

– Решение есть. И оно несложное, – ответила Герда. – Знаете, сейчас в обществе великий запрос на социальную справедливость.

Гектор Борщов усмехнулся, словно услышал нечто забавное.

– Справедливость – это то, что понятно людям, и то, чего они хотят. И скоро потребуют. Все понимают, что с мусором надо что-то делать, перерабатывать. Вот если бы объявили – ситуация такая, дорогие сограждане, что мы все в одной лодке, надо строить, иначе никак – и мы выбрали сначала для стройки площадки в Барвихе и на Рублевке.

– Где-где? – Гектор Борщов улыбался еще шире.

– И в вашем фешенебельном Серебряном Бору. Мы сначала там построим мусороперерабатывающие заводы и будем там жить рядом с ними. Испытаем это сначала на себе. Потому что от нас – тех, кто живет в Барвихе и Серебряном Бору, – мусора, отходов и дерьма, – Герда повысила голос, – не в пример больше. Потому что мы богаче и питаемся лучше. И барахла у нас больше намного, а значит, больше тары и упаковки, больше всего того, что мы выбрасываем на свалку. Одних банок из-под черной икры, которую у вас в особняках едят ложками…

– Мой батя живет в особняке в поместье. Герда, уверяю вас, все последние годы он ест лишь протертое пюре и кашу. Как Генсек. – Гектор Борщов глянул на Катю, слушавшую этот допрос молча.

– Ваш отец – старик. А есть люди помоложе, – ответила Герда. – И от них мусора и отходов предостаточно. Если бы только объявили о такой справедливой идее, уверяю вас, все митинги и протесты по стране против свалок и мусорозаводов прекратились бы сразу. Потому что люди увидели бы – начинают с себя, с головы, значит, деваться уж некуда. Надо проблему всем миром решать. А не плодить здесь у нас некие зоны – эта вот территория для богатых, с экологией, с чистым воздухом, с инфраструктурой, а эта – резервация для плебса, он и у «факела»-коптильни поживет, а если и подохнет от онкологии, туда ему и дорога.

– Вы идеалистка, Герда. Но я представляю себе картину, – Гектор засмеялся, – наши из СерБора, из Барвихи, из Раздоров, из Успенского с Рублевки тоже митинговать против двинут. Чинуши, силовики, кремлевские, их чада и домочадцы – только не с плакатами, а, я думаю, с дубьем. И вы как Жанна Д’Арк на белом скакуне из генеральских конюшен впереди нашего стада мажоров. Это как у Гейне из книжки, что на столе у нашего майора лежит сейчас: «Хоть окончилась война, но остались трибуналы, угодишь ты под расстрел, ведь крамольничал немало. Может быть, в России мне было б лучше, а не хуже, да не вынесу кнута…»

– Вы все превращаете в балаган.

– А вы говорите смешные для политика вещи.

– Я политикой не интересуюсь.

– Где вы находились вечером третьего дня? – вмешался в их разговор Вилли Ригель. – В ночь убийства Алексея Кабанова?

– Вечером до семи я была в комитете. Потом пошла домой.

– Одна?

– Да. Отпустила няню. Была дома с дочерью.

– Во сколько точно вы отпустили няню?

– Не помню, я на часы не смотрела. В начале восьмого.

– И весь вечер и ночь находились дома?

– Да.

– И ваша дочка это подтвердит, если спросим?

– Ей четыре года, вы это прекрасно знаете, Вальтер. – Герда назвала майора Ригеля по имени. – Она спала.

– А в тот день вы разве не встречались с Алексеем Кабановым? – спросил вдруг Вилли Ригель.

– В какой день?

– Тот самый, когда пропала ваша дочь. Ваш ребенок.

Катя вздрогнула. А это еще что такое? О чем он?

– Нет. Я прибежала сюда, к вам, в полицию, сразу из садика. И была здесь. Вы же видели меня сами здесь.

– Видел, но не все время. И вы кому-то звонили. И вам кто-то звонил. Кто?

– Мои из комитета, они все встревожились до крайности, испугались.

– И вы сильно испугались. Но вы разговаривали по телефону – это я видел. Я тогда подумал – вам звонит шантажист. Похититель ребенка.

– Нет, нет, я же сказала вам тогда – никаких требований, пока шел поиск, мне никто не выдвигал!

Катя напряженно слушала. Вот оно… вот что тут было… Это то самое – скрытое от посторонних глаз. И возможно, самое главное… Однако, как это все надо понимать?

Вилли Ригель хотел задать новый вопрос. И Катя еще больше напряглась, как вдруг…

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возникла Лиза Оболенская. Рыжая, решительная, бледная, холодная, как зима. В руках – папка с документами.

– Вы допрашиваете мою подопечную в связи с делом об убийстве, я ее адвокат, я имею право присутствовать. Я опоздала, потому что ездила сейчас в городской суд – забрала решения по изменению сроков административного ареста троим задержанным в палаточном лагере.

Майор Вилли Ригель медленно восстал во весь свой немалый рост. С его стола что-то упало при этом. Он смотрел на свою сбежавшую невесту. Катя подумала – молния сейчас ударит и кого-то убьет. Но Вилли Ригель молчал.

– Мы рады адвокату, тем более такому красивому и сердитому, – светски объявил Гектор Борщов. – Проходите, будьте как дома. У нас интересная беседа с вашей подопечной. И вы непременно поучаствуете. Майор… майор… майор, очнитесь…

Катя подумала – Вилли его даже сейчас не слышит. Он ничего вообще не слышит. У него такое лицо! Он и не видит их никого, только ее – Лизу Оболенскую.

Пауза.

– Так что вы хотели спросить, майор? – снова обратился Гектор Борщов к Вилли Ригелю.

Тишина гробовая.

– Ладно, это было познавательно и полезно. Но из-за форс-мажора допрос временно прерван, – усмехнулся Гектор Борщов и направился к двери.

Катя – за ним. Герда встала со стула и тоже молча вышла.

Катя подумала – все понимают. Здесь все, в общем-то, свои люди. Как ни странно.

В кабинете остались Вилли Ригель и его сбежавшая невеста Лиза Оболенская.

Глава 20

Liebe machen[9]

– Решение суда об изменении сроков административного ареста. – Лиза Оболенская достала из папки документы и протянула Вилли Ригелю.

Он набрал на мобильном номер дежурного Ухова.

– Семеныч, зайди, бумаги из суда для ИВС. Отнеси им освобождение из-под стражи.

Дежурный Ухов явился. Глянул на них обоих, молча забрал документы и сразу ушел.

– Это все, что тебе надо? – спросил Вилли Ригель.

– Пока достаточно.

– Пришла посмотреть, не сдох ли я без тебя здесь?

– Ты похудел, Вилли Ригель. Одни глаза. И скулы.

Она подошла ближе.

– А ты расцвела, как роза.

– Это сладкое чувство свободы, Вилли Ригель.

– Свободы захотела?

Когда Лиза Оболенская только вошла в кабинет, он взял что-то со стола. И сейчас сжимал это в кулаке все сильнее, крепче.

– И ты тоже свободен. Как ветер. – Лиза протянула руку и хотела коснуться его щеки. Но Вилли резко отвернул голову в сторону.

– Я не свободен. И ты это знаешь. Явилась foppen… дразнить, издеваться явилась? Meshugge blо?dser… шизанутый дурак все стерпит, да? Все стерпит от тебя? Meschugge… шизанутый… der Smachter… тряпка… Ты свободы захотела, Mein Diamant? Не будет ее у тебя. Пустота – вот это будет. Пустота вокруг. Это я тебе гарантирую. Потому что… Всех, всех твоих новых… любовников, мужей будущих, ухажеров… всех, кто только глянет на тебя… только посмотрит… убью. В гроб заколочу!

Он говорил это тихо. Его сильное душевное волнение выдавало сейчас лишь то, что он смешивал русские и немецкие слова, переходя на немецкий.

Лиза Оболенская, наклонив голову, смотрела на него.

– Какие мы грозные, Вилли Ригель.

– Я тебя предупредил. – Он все сильнее стискивал что-то в своем кулаке, опустив руку вниз. – Один раз ты мне изменила с этим своим бывшим. Я тогда стерпел от тебя. Но больше такого не жди.

– Я тебе не изменяла.

– Ты мне изменила! Ты вышла замуж.

– Потому что ты уехал. И не появлялся. Тебя годы где-то носило, Вилли Ригель.

– Ты прекрасно знала, где я и что со мной. Не было дня там, в той кемеровской дыре, чтобы я о тебе не думал! Я тебе звонил, мейлы слал! А ты думала обо мне? Ты могла приехать. Но ты не приехала. Ты меня бросила тогда. И бросила сейчас. Нашла предлог. Растоптала все! Свободы захотела? Так ты ее не получишь. Я тебе клянусь в этом.

– Еще на мече поклянись, как крестоносец. – Лиза Оболенская улыбнулась ему.

– Уходи отсюда.

Что-то хрустнуло у него в кулаке. Лиза Оболенская глянула – он все сильнее стискивал кулак, и по запястью у него текла кровь.

– Ты что опять творишь? Что там у тебя? Разожми пальцы… Ты поранился… Да разожми ты пальцы, покажи мне!

Она схватила его за руку, пытаясь разжать кулак. На миг она оказалась так близко, что ее рыжие локоны…

Вилли Ригель окунулся в этот рыжий пожар, вдохнул аромат ее духов.

– И детей ты от меня никогда не хотела. Таблетки свои пила каждый раз…Ты ничего не хотела… ничего… а я… fur dich sterben[10].

Лиза Оболенская наконец разжала его пальцы.

На ладони – шар из толстой пластмассы, тот самый, в который, будто в палантир, запаяна ее школьная фотография. Толстый пластик треснул, словно яичная скорлупа. И осколки – пусть и не стекло, но все же с острыми краями – глубоко впились в его ладонь.

– Не трогай меня! – Он вырвал у нее руку.

Осколки шарика полетели на стол, на документы, пачкая их кровью.

А он схватил ее окровавленной рукой за подбородок, снизу, сжал.

– Уходи… уходи сейчас… пока я дверь на ключ не запер…dich vergewaltigen…

– Что ты несешь? – Она сама резко вырвалась от него.

– Liebe machen Mein Diamant… Лизка, уходи быстро!.. dich vergewaltigen… изнасилую здесь сейчас… Сделаю тебе ребенка – и никуда ты от меня уже не денешься!

Он снова схватил ее окровавленной рукой – за горло. И сразу отпустил.

– Уходи! Убирайся!

Лиза Оболенская вылетела из кабинета. Пошла быстро, очень быстро по коридору. Каблучки – тук-тук, тук-тук…

Герда, Гектор Борщов, Катя – все в отделе слышали крик Вилли Ригеля: «Убирайся!»

Лиза Оболенская не глядела ни на кого. Ее зеленый топ под пиджаком в пятнах крови. И на щеках, на подбородке – кровь. Она бросила через плечо дежурному Ухову, который потрясенно созерцал всю эту картину:

– Семен Семенович, я в порядке. Это он себя поранил. Найдите ему аптечку.

– Что ж вы делаете? – воскликнул Ухов. – Вы зачем пришли, а? Мало вам свадьбы?! Доконать его хотите? Совсем сгубить? Вон отсюда! Явитесь снова – я вас сам под конвоем выдворю!

– Вы только о нем и печетесь все! – крикнула Лиза Оболенская. – А обо мне хоть кто-то из вас подумал?

Кажется, она расплакалась. Но Катя не была тогда в этом уверена. Лиза Оболенская хлопнула дверью отдела полиции.

– А говорят – любовь мир спасет, даже если все кругом полетит к чертям, – хмыкнул Гектор Борщов. – Сказки Венского леса.

Глава 21

Пропавший ребенок

– Интересно, видел ее кто-то такой сейчас? А то сфоткают и на «ютьюб» сразу выложат, – продолжил Гектор Борщов и передразнил писклявым заполошным голосом: – Караул! Полный полицейский беспредел! Адвокат лидера мусорных протестов покидает отдел полиции с окровавленным лицом! Позор сатрапам! Усатый нянь наш побежал, побежал, побежал к своему германскому чаду слезы вытирать, сажать на горшок…

Мимо Борщова и Кати промчался дежурный Ухов – стремглав, с аптечкой в руках.

Катя выждала достаточно времени, а затем сама тихонько постучала в кабинет начальника отдела полиции. Вилли Ригель с перевязанной рукой – за столом. И с маниакальной аккуратностью наводит на столе идеальный порядок, раскладывает бумаги.

– Только хуже сделали, – объявила Катя. – Зачем было так орать? Она же сама к вам пришла, Вилли! Она, как и вы, страдает. И она тоже без вас не может.

– Она без меня прекрасно обходится. И она меня не любит. Никогда не любила. Я после Омской полицейской школы откомандирован был в Анжеро-Судженск… почти Рио-де-Жанейро, да? Все думал… надеялся… ждал все… мечтал… звонил ей, мейлы слал каждый день… Этот Судженск, Кемерово – там шахты уже почти все позакрывались, шахтеры подались в бандиты, в братки… Один чистый спирт, разборки, стволы и Дом физкультурника. Я вечерами в свободное от дежурств время – на ринге… Эти, братва, полны надежд – хоть на ринге, но отметелить мента. Сначала честно один на один, а потом стенка против фрица… Чтобы дух из меня выбить, замочить. Так я там натренировался с ними – на всю жизнь опыт выживания. Ну вот и приехала бы она ко мне туда, в Анжеро-Судженск шахтерский, в этот ад, если бы любила. Как в ее книжках герои, про которых она сейчас пишет: настоящая любовь, верность… Приехала бы ко мне, вышла за меня. Нет, она нашла себе делягу с деньгами и выскочила замуж. За границей путешествовала, зажигала. Я чуть умом не тронулся, бросил все, чудом каким-то перевелся в Главк, прямо на свадьбу ее приехал. Она же от меня сейчас убежала со свадьбы, значит, и тогда могла – с той свадьбы ко мне уйти. Если бы любила… Нет, она ко мне не ушла. Жила с этим своим… спала с ним… Его семь лет не бросала. А меня бросила, отшвырнула, как тряпку. Я ей не нужен. Она хочет лишь успеха, известности и свободы. Писательница! Я ее хотел из сердца вырвать раз и навсегда… Я пытался. Но я не могу. Это значит, надо само сердце из груди вырвать.

– Вилли, вы насчет Лизы не правы, – ответила Катя, хотя снова не была уверена, так ли это. – Надо взять себя в руки. Не поддаваться эмоциям, отчаянию. У нас дело об убийстве, Вилли! Очень непростое дело. И оно все больше запутывается. Вилли, мы без вас сейчас никак. Мы не справимся с этим делом без вас.

– Все. Понял. Конец излияниям. Сказал же вам – непробиваем, как танк. Я чашу страсти осушил всю до последнего глотка… Она несет, как чашка чаю, отраду теплую кишкам.

– У Гейне не так. «Она как пунш из коньяка нас горячит, лишая сил»… Вилли, мы это дело без вас не раскроем, не осилим. Так что вы, пожалуйста, соберитесь. Вы мне ничего не сказали о пропавшем ребенке Герды Засулич. Почему? Мы сейчас поступим так: я вам сообщу, что мне поведала Кабанова насчет Гектора Борщова и что я узнала от Герды и Лизы сегодня утром о Петре Кабанове. Вы за это время придете в себя, успокоитесь и потом расскажете мне все об истории с пропажей ребенка.

И Катя выложила все без утайки, внимательно следя за выражением его лица. Она не торопилась. Закончила.

– Теперь, по крайней мере, ясно, почему братья поссорились и подрались в ресторане. Если Лесику Кабанову стало известно, что его младший брат тайком финансирует митинги и палаточный лагерь против завода, то иной реакции и быть не могло, – подвела итог Катя.

– Да, возможно, причина в этом, – ответил Вилли. – Хотя младший-то сам начал, первый брата ударил, если вы помните. А по поводу клоуна из 66-го отдела я вам так скажу…

– Вилли, что бы нам Кабанова сейчас о Борщове ни говорила и что бы мы сами о нем ни думали, он тоже нам нужен. Необходим. Потому что у него такие возможности, которых нет у нас. Он нам пока полезен. Можно, я его сейчас позову? Обстоятельства похищения ребенка Герды Засулич надо обсуждать с ним вместе.

Вилли Ригель пожал широкими плечами – как хотите. И Катя открыла дверь и позвала Гектора Борщова – тот стоял с Уховым, они о чем-то тихо судачили.

Борщов появился с кружкой черного кофе.

– На, выпей. – Он поставил кружку на стол перед Ригелем. – Усатый нянь тебе сварил.

– Так что насчет похищения ребенка, когда это было? – спросила Катя.

– На третий день после того, как у полигона построили палаточный лагерь, – ответил Вилли Ригель. – Герда прибежала сюда, в отдел, днем, в половине второго. В истерике, в слезах. На соседней улице – частный детский садик, развивающий, как они это называют. Она сказала – дважды в неделю водила свою четырехлетнюю дочку Ирочку туда на занятия с десяти до часу дня. Лепка, рисование, французский язык. Когда она пришла за дочкой, ребятишки из группы малышей гуляли на детской площадке с воспитателем. И девочки среди них не было. Я сразу с нашими рванул в этот садик. Воспитательница в шоке – говорит, Ирочка только что была! Потом, видно, эта клуша-воспитательница отвлеклась. И все – нет ребенка. Пропал.

– И что дальше?

– Я всех наших поднял по тревоге. Весь прилегающий к садику район прочесали, всех опросили – прохожих, торговцев из окрестных магазинов, водителей. Ноль информации. Никто ничего не видел, не слышал. Герда плакала, все звонила кому-то. Сейчас говорит – якобы соратникам. Потом сюда в отдел приехал Фима Кляпов. Она на него начала кричать. Просто орала в истерике. Я не понял сначала, что там между ними – она ему: «Так вы лояльности от меня добиваетесь? Таким способом решили приз себе забрать? Бандит! Негодяй! Мерзавец! Где мой ребенок? Что вы сделали с моей дочкой? Отдайте мне моего ребенка!» – и по лицу его ударила. Он побелел весь. Кричит ей: «Да что вы такое говорите, Герда?» Она ему опять: «Что вы сделали с моим ребенком? Где моя дочь?!» Я Фиму в сторону отвел – говорю ему: «Слушай, я не знаю, что там у вас с ней, какие страсти между вами, какие отношения. Но ребенок – это очень серьезно. Ты чего делаешь, а?» А он мне: «Майор, ты за кого меня принимаешь? Типа, я за нее на куски любого порву, а ты меня в похищении ее ребенка обвиняешь?»

– А откуда Кляпов узнал о пропаже девочки? – спросила Катя.

– Я думаю, ему его тролли позвонили сразу – Эпштейн с Аристархом. Они в отделе крутились, как всегда. Он и примчался.

– Вы так считаете? Они ему сказали, или ему уже это было как-то и так известно?

На это Катино замечание Гектор Борщов усмехнулся краем губ, но промолчал. Слушал.

– Кляпов уехал из отдела. Я его задержать не мог, оснований никаких. Мы стали улицу за улицей прочесывать. У экологического комитета начали собираться сторонники Герды. Обстановка постепенно накалялась. Не знаю, во что бы это вылилось, в какие беспорядки. Но внезапно… Патрульные мне позвонили – проезжали мимо автобусной остановки на улице Келдыша, это на окраине, почти у федеральной трассы. Девочка сидела на скамейке на автобусной остановке. Жива-здорова, цела-невредима. Это было в половине седьмого вечера. Она отсутствовала пять с половиной часов. Когда ее сюда привезли, я ее на руки взял. – Вилли Ригель помолчал. – Она не плакала и напуганной не была. Сонная такая, все глазки терла, зевала. Я ее спрашиваю: «Ирочка, что случилось? Где ты была?» Она мне: «На машинке каталась». Я ее – «На какой машинке?» Она – «Не знаю». Я ее спрашиваю: «Кто тебя увел из садика?» Она – «Дядя в форме». «В какой форме?» Она – «В пятнышках такая». «В камуфляже?» – «Ну да, в пятнышках…» Четыре года – какой из нее свидетель? Ее высадили из машины на той остановке. Мы с Гердой ее повезли в больницу. Там девочку осмотрели. Никаких травм, никаких повреждений. Сделали ей анализ. В крови обнаружен наркотик. Ей его дали или вкололи, и это вызвало сон или забытье. А при ней был мишка плюшевый. Герда мне сказала, что это не Ирочки игрушка. Так вот… этот чертов мишка…

– Что? – напряженно спросила Катя.

– У него брюшко было распорото ножом. И там внутри, в поролоне, записка, на принтере отпечатанная: «Скажи маме, чтобы сговорчивой была, а то в следующий раз ты домой не вернешься».

– Герда Засулич решила, что ребенка похитил Фима Кляпов? – спросила Катя, помолчав.

– Да. В тот момент – да.

– А вы, Вилли? Что вы подумали о том, кто это сделал?

– Я ничего не думал, я пытался найти похитителя. Мне факты нужны, а не домыслы. Мы всю ночь тот район у остановки прочесывали снова и снова, хоть каких-то свидетелей пытались отыскать. Там нет камер наблюдения. Так специально место и выбирали. Мы ничего не нашли. Я подумал, все это предупреждение ей. А уж насчет чего – личных отношений или палаточного лагеря и протестов – это надо копать дальше.

– Но вы особо-то не копали, майор, – усмехнулся Гектор Борщов. – Вы тогда решили не будоражить этот городишко, который и так уже превращался в кипящий котел. Ребенок нашелся. Вроде само по себе все устаканилось.

– Мы продолжали розыски, мы занимались этим делом о похищении.

– Вы допрашивали Кляпова по этому поводу? – спросила Катя.

– Нет.

– Вы что, ему на слово поверили?

Вилли Ригель молчал.

– Поверил, он ему поверил, – усмехнулся Гектор Борщов. – Потому что с некоторых пор, как наш майор считает, они с Фимой в схожей ситуации по части амуров. И разбитого сердца.

– Если ты сейчас не заткнешься, я…

– Вилли, тихо, тихо. – Катя готовилась вмешаться. – И сейчас во время допроса вы Герду спрашивали о Лесике Кабанове, а не о Кляпове.

– Убили Кабанова, а не Кляпова, Катя, – ответил Вилли Ригель и глянул при этом на Борщова.

– Где Лиза была в тот день?

– В Мосгорсуде. На процессе против стройки. Она до самого вечера там сидела. – Вилли Ригель поражал осведомленностью о делах своей сбежавшей невесты. – Я проверил – все так. Судебное заседание. Она вечером только смогла вырваться, уже когда Герда дочку из больницы забирала домой. По поводу похищения ребенка было возбуждено уголовное дело, и мы им занимались. Я лично им занимался.

– Занимался, пахал, кто спорит. Только ведь было кое-что еще. Вы опять не договариваете, герр майор, – произнес Гектор Борщов своим высоким юношеским тенором.

– О чем вы? – Катя обернулась к нему.

– О нашем повешенном.

– О каком повешенном? – Катя похолодела. Это дело, оно как лабиринт… Чудовища за каждым углом, только их пока не видно… лишь шорох… скрежет когтей по камню…

– Майор сейчас вам расскажет.

– Это произошло на третий день после пропажи ребенка, – Вилли Ригель провел рукой по лицу, – в пять утра у железнодорожной платформы Лужки, это в километре от полигона и палаточного лагеря. Платформой пользовались протестующие из лагеря, кто из Люберец на электричках приезжал митинговать. Пассажиры сошли с электрички, шли дорогой к остановке – услышали крики из леса. На березе он висел. Этот повешенный. Вниз головой.

– Вниз головой?!

– Ну да, ноги в петле. Его так вздернули на дерево. Он орал благим матом. Сколько так провисел – один бог знает. Хорошо электричка пришла в пять утра, пассажиры его увидели. А то бы скончался. Они сняли его. Нас вызвали туда. Мы его в больницу.

– И кто он такой?

– Нездешний. Не из Староказарменска он оказался. Официально вроде как тренер по лыжам. Сказал мне в больнице, что на него напали – мол, ограбили, по башке чем-то ударили. Он, мол, ничего не помнит. Очнулся уже вниз головой на дереве. У него и правда была голова разбита. На спине – синяки. Его по почкам лупили. На лице все чисто, никаких следов побоев.

– И что, он вам больше так ничего и не сказал?

– Нет. Стоял на своем – меня оглушили и ограбили. Кто – не знаю. Через пару дней его из больницы забрали. Свинтил он оттуда.

– Кто его забрал?

– Те, что сюда с начала митингов на тачках приезжают, которые с зеленкой, а иногда и с кастетами, – ответил Вилли Ригель. – Эй, Борщов-Троянский, ты нам не объяснишь популярно, кто эти люди и что им надо в нашем городе? И самое главное – кто их посылает? Я думаю, твоему 66-му отделу это известно.

– Понятия не имею, о чем ты, – ответил Гектор. – Но мне по сердцу, как ты меня сейчас назвал. И знаешь, что скажу тебе – из личного опыта. Да, я Гектор Троянский. А ты – если читал Илиаду, ты не Ахиллес Богоравный в ней. Ты – Большой Аякс. Созвездие комплексов и рефлексий.

Вилли Ригель поднялся.

– У меня рефлексия насчет тебя только одна.

– Ага, я уж давно понял. Не начинай все сначала. И при даме.

– Так этот тип, повешенный вниз головой, он как-то был связан с похищением дочки Герды или нет? – Катя возвысила голос против назревающего на ровном месте нового межведомственного конфликта.

– Возможно да, возможно нет, – ответил ей Вилли Ригель. – Мне и по поводу этого эпизода факты нужны были, а не предположения. Я видел лишь одно: все усугубляется. Заходит уже слишком далеко. В смысле гражданского противостояния. И поэтому я решил…

– Снести этот палаточный лагерь к чертовой бабушке, – закончил за него Гектор Борщов. – С чем успешно и справился. И навлек на свою голову столько либеральных проклятий.

– Я тогда посчитал, что это хоть как-то снизит накал. Я не мог допустить, чтобы… Одно дело митинги, лозунги. Другое дело, когда крадут детей и вешают людей на березе. Пусть пока и за ноги.

– Надо допросить снова этого повешенного, – сказала Катя. – Сегодня. Найти его и допросить. Как его фамилия?

– Горбатько.

– Адрес его у вас ведь имеется, Вилли? Пошлите прямо сейчас патрульных. Где он живет? Надо с ним поговорить снова. – Катя решила, что нашла, наконец, хоть что-то в этом деле, чтобы зацепиться.

Вилли Ригель открыл файл на планшете.

– Он из Балашихи. Сейчас пошлем к нему наряд, выдернем.

– Какой у него точный адрес? – спросил Гектор Борщов.

Ригель нехотя продиктовал ему. Гектор набрал на мобильном в поисковике, открыл просмотр улиц.

– Облом, майор. – Он показал им мобильный. – Адрес, который он тебе дал, липа. Это адрес пожарной части МЧС. Что же ты такой наивный, а? Сразу все с этим повешенным не проверил? Или так не терпелось тебе дубинкой в палаточном лагере помахать? Силу свою испробовать? Мускулами поиграть?

Глава 22

Диоскуры

Катя решила действовать самостоятельно, потому что Вилли Ригель снова погряз в бюрократии допросов доставленных в отдел участников и активистов митингов и экологического комитета.

Она перебрала в уме возможные варианты собственных действий – скудно все. Похищенный и возвращенный ребенок Герды, тип, повешенный за ноги вблизи мусорного полигона, – все это очень важно, но пока обрывочно и смутно. Некоторая ясность наступила лишь по поводу драки между братьями Кабановыми в ресторане. И то не все гладко, потому что… Финансирование Петей Кабановым палаточного лагеря, по сути строительство лагеря митингующих на его средства – это лишь следствие какой-то «вендетты» между братьями. Старой глубокой вражды. В чем ее причина?

Она решила попытаться выяснить это сама – съездить в Малаховку снова, раз в делах такой застой, и Вилли Ригель, чтобы он там ни говорил сейчас, до сих пор медленно, как яд, пьет свой «кубок страсти», целиком поглощенный мыслями о невесте Лизе Оболенской.

Катя отправилась на стоянку отдела к своей машине, рылась в сумке, искала ключи.

– И куда вы собрались?

Она обернулась. Гектор Борщов.

– В Малаховку. К Кабановым.

– Хотите поговорить с младшим по душам? Без полицейского официоза?

– Попробую.

– А меня опять терзает скука. Можно мне с вами? Вижу, вы не против. Только в Малаховке такие снобы… Если в этой своей коробочке явитесь, как царевна-лягушенция, вас там за свою не примут. – Гектор кивнул на крохотный Катин «Мерседес-Смарт». – Лучше на гелендвагенах. – Он кивнул на свой внедорожник. – Престиж фирмы.

Катя хотела ответить, что она категорически против! И вообще не желает… Но что-то ее удержало. Сама же убеждала Ригеля, что этот лицедей из 66-го отдела им может быть полезен. Как знать?

Она убрала ключи в сумку и, когда Гектор открыл свою машину, уселась назад.

– Пару-тройку мейлов только отправлю и двинем. – Он за рулем писал кому-то в мессенджере.

Катя подумала – дамам своим наверняка. Она тоже достала смартфон и занялась фейсбуком. Увлеклась. Ловила на себе взгляды Гектора Борщова в зеркало. В салоне «Гелендвагена» витал запах цитрусовых. На коврике валялись сдутые воздушные шарики.

– И опять я навел дополнительные справки о вас. – Машина тронулась, и он прервал затянувшееся молчание. – Похороны генерала Смирнова, основателя Главного информационного центра МВД. И вы там, юная барышня среди безутешного клана родственников и друзей покойного. И я – надо же, какое совпадение! Мой батя тогда болел уже, меня принести соболезнования родственникам генерала откомандировал. Могли ведь там встретиться с вами еще тогда. Правда, я в те времена пропадал в жестокой хандре, не обращал внимания на красивых барышень. Видите, сколько в нас общего, оказывается? Как пересекались наши пути? – Он свернул на указатель. – Приехали. Малаховка. Куда сначала хотите?

– На дачу Меркадера.

На ловца и зверь бежит. Петя Кабанов стоял в распахнутой калитке дачи Меркадера с дорогим горным велосипедом.

– Петр, здравствуйте, есть важный разговор. – Катя сразу начала с главного. – По нашим сведениям, вы давали деньги на организацию митингов против мусорозавода вашего брата, поддерживали протестующих. Фактически палаточный лагерь у полигона – это тоже ваше детище, вы дали денег и настояли на его постройке.

– И что с того? – спросил Петя Кабанов. Кудрявый, плотный, немного бледный, но очень спокойный. – Все-таки у нас пока еще свободная страна. Можно иметь свое мнение и выражать несогласие.

Гектор Борщов тихонько присвистнул – словно удивился услышанному, а там как знать?

– Но это же в ущерб вашей семье, – сказала Катя. – Не только вашему брату. Но и вашей матери. И ей тоже.

– Кому?

– Ульяне. Она ведь жена вашего брата, так что лишалась доходов от строительства, производства.

– Ульяна выше всего этого.

– А она знала об этом? Что вы финансируете митинги и лагерь?

– Нет. Но, думаю, если бы узнала, поняла бы меня.

– Причину, по которой вы это делали? А в чем причина?

– В том, что у меня такая гражданская позиция, отличная от позиции моей семьи.

– Или причина в вашей неприязни к брату, во вражде с ним? А на какой почве вы враждовали?

– Просто не переваривали друг друга.

– Почему не переваривали? – Катя не отступала.

– Химия такая. – Петя Кабанов усмехнулся. – Есть химия взаимного притяжения. А есть химия взаимного отторжения.

– В семьях чего только нет, – согласился Гектор Борщов. – Вы ведь близнец? Сразу узнаю людей нашего племени Диоскуров.

Катя умолкла – о чем это он? Какой еще близнец?

– Вы так с ходу угадали, это по мне видно, что я близнец? – спросил Петя.

– Я тоже близнец. И я тоже потерял брата. Диоскуры чувствуют друг друга. Вы ведь своего Диоскура потеряли.

– Это вам Лесик сказал? – спросил Петя Кабанов.

– Нет, юноша. В личном деле вашей матери в отделе кадров прокуратуры имеются сведения – семейное положение и наличие детей. Там фигурируют не двое детей, а трое, причем двое младших одной даты рождения. Значит – близнецы. И написано, что один из них умер в возрасте четырех лет.

Катя слушала очень внимательно. Умерший близнец… четыре годика малышу… а дочке Герды, похищенной и возвращенной, тоже четыре годика… Что вообще все это значит? Есть ли между этими фактами связь? И почему Борщов об этом спрашивает Петю?

– Вы имели доступ к личному делу моей матери? – спросил Петя Кабанов.

– Если требуется, мы ко всему имеем доступ.

– Это было в детстве. – Петя пожал плечами. – Я ничего этого просто не помню. Как вы сказали – мы Диоскуры? Я ни силен в античных мифах.

– Вы подрались с братом в ресторане из-за того, что ему стало известно о деньгах, которые вы отдали протестующим? – спросила Катя.

– Да. Он как-то узнал. Его это взбесило.

– Только это было причиной драки?

– Да.

– Не ваш роман с Ульяной?

Петя глянул на Катю.

– Там все вместе сплелось. И наши с ней отношения, и моя поддержка протестов.

– А ваша мать говорит, что…

– Что?

Катя не стала поднимать тему «асексуала». При Борщове это невозможно. Очень личные сведения.

– Петя, скажу честно – есть много поводов подозревать именно вас в убийстве брата. И они все множатся, плодятся новые.

– Я его не убивал.

– Я узнала, что дом Алексея по завещанию будет принадлежать вашей матери, и она намерена заставить Ульяну съехать. А у вашей невестки нет в Москве даже квартиры.

– Станет жить у меня, – ответил Петя твердо и кивнул на темную старую дачу убийцы Меркадера. – Переедет ко мне. Вызову клининговую компанию, сделаем генеральную уборку в этом музее истории. И заживем счастливо.

Парень – настоящий рыцарь, – подумала Катя. – Сколь несхожи братья по характеру. Или это тоже все иллюзия? Он пытается представить себя таким вот. А на самом деле он… как Лесик? Или нет?

– Простите, мне надо ехать. – Петя сел на велосипед. – Я и так уже опаздываю.

– Куда? – с интересом осведомился Гектор Борщов.

– В экологический комитет спасения. К Герде Засулич. – Петя улыбался им с вызовом. – В полиции у безжалостного майора Сорок Бочек Арестантов, который в прошлый раз задолбал меня своими вопросами, сидят пламенные борцы-антимусорщики. Брата нет, строительство завода заморожено, но эти бедняги все еще в тюрьме. Мы запускаем хэштэг, начинаем компанию в их поддержку – свободу нашим друзьям! Свободу героям Староказарменска!

– Вы поторапливайтесь со своей кампанией поддержки, – хмыкнул Гектор. – А то сроки административного ареста у кого-то через три дня истекают, а у кого-то уже и завтра. С утречка. Явитесь с плакатами, ба! – а застенки опустели.

– И теперь куда? – спросил он у Кати, когда Пети Кабанова на его модном дорогом велосипеде и след простыл.

– К Ульяне. – Катя была раздосадована. Толку никакого особо ни от поездки, ни от разговора с младшим Кабановым.

Гектор кивнул – как скажете. В машине у него пискнул смартфон, пришли сообщения в мессенджер, он снова начал кому-то писать. Катя отметила, что дамы сегодня ему не звонят. Но активно телеграфируют.

Они свернули на соседнюю улицу Малаховки, остановились у особняка Лесика Кабанова за гигантским забором. Катя, выйдя из машины, нажала кнопку домофона.

– Открыто, открыто, заходи, мой хороший, там все открыто! – раздался радостный голос Ульяны.

Она кого-то ждала! И, судя по тону, явно не Катю.

Они зашли в открытую калитку. Все вроде как в прошлый раз. Но гараж открыт. На веранде – никого. Входная дверь отперта. В холле тоже пусто. Возле гардеробной – чемоданы, сумки, снятые с вешалок вещи.

Ульяна выпорхнула в холл – в джинсах и полупрозрачном белом свитере из кашемира, таком, что не скрывает грудь без бра… темные тени сосков под тонкой шерстью, нежная округлость линий. Черные волосы рассыпались по плечам. Катя отметила про себя: вдова Лесика Кабанова и правда чудо как хороша. И она вся – ожидание и… радость?

– Добрый день… вы? – Выражение лица Ульяны изменилось, она смотрела на Катю удивленно и настороженно. – Что вам опять надо?

– Ваш муж знал, что покупал, – объявил Гектор Борщов. – Пусть историческим остался лишь фасад, но суть в том, что ваш дом – это бывший особняк Мосдачтреста. Как и у нас в Серебряном Бору. Перед войной здесь находилась секретная разведшкола чекистов. Умели места выбирать. По вашим комнатам, Ульяна, разведчик Кузнецов бродил, легенду заучивал, и Паулюса сюда привозили. Но жил он не здесь, а в Новогорске на спецдаче под охраной.

– Раньше вы этого не говорили.

– Раньше ваш муж был жив. Призраки не беспокоят?

– Нет. Я не суеверна.

Во время их негромкого диалога Катя ощутила себя бесконечно лишней. Но она помнила, зачем явилась к вдове Лесика Кабанова.

– Гектор, извините, не могли бы вы нас оставить. – Она обернулась к Борщову. – Это чисто женский разговор.

Он кивнул и вышел на террасу, спустился по ступенькам на лужайку. Катя отметила, что он на удивление серьезен.

– Ульяна, вы в прошлый раз уклонились от ответа о причине, по которой ваш муж вас избивал. А это происходило не единожды, – сказала Катя. – Ваша домработница поведала нам, что он вас однажды виском ударил обо что-то. Так и убить ведь можно.

– Когда он выходил из себя, мог быть жестоким.

– Домработница уверена, что причина его ярости – ваши измены. Да вы и сами это нам в прошлый раз фактически подтвердили. Сказали, что с Петей вы близки.

– Что вам нужно от меня?

– Кабанова говорит, что с Петей ничего такого быть не может. Потому что его женщины не интересуют как любовницы. Он асексуален.

– Вы это у Пети спросите, а не у его безумной матери-прокурора.

– Разве прокурор Кабанова безумна?

Ульяна усмехнулась. И не ответила ничего.

– Ульяна, когда убит муж, в девяносто пяти случаях из ста подозревают его жену. И в девяноста случаях это подтверждается. Такова уголовная статистика. Корыстный мотив убийства в вашем случае не причина. Мне Кабанова сказала про завещание. Вы все потеряли в материальном плане.

– Ну, вот видите, а вы меня обвиняете.

– Я не обвиняю вас ни в чем. Но, знаете, если вы не убийца, то честная вдова. А разве честная верная вдова не должна быть больше всех заинтересована в том, чтобы убийца ее мужа был найден?

– А если я рада его смерти? – спросила Ульяна.

– Почему? Так все далеко между вами зашло?

– Мне просто не следовало выходить за него.

– Вы за него ради денег вышли. Разве нет?

– Конечно, ради денег. – Ульяна усмехнулась. – И в Москву мне хотелось. Вы-то москвичка. Вон вы какая стильная. И я того же желала. Столичного лоска. Хотела стать шикарной. Сколько можно по барам на курортах как дешевка петь, когда тебя мажоры в койку тащат после выступления?

– Но ваш муж вас любил.

– Он любил только себя. И еще возможность надевать другим на шею ярмо, подчинять себе. У меня это его ярмо на шее до сих пор. Вы разве его не видите?

– Нет, не вижу, – сказала Катя. – На мой взгляд, вы крайне свободолюбивы. И если не Петя ваш возлюбленный, то… это кто-то другой. И он сразу становится первым кандидатом в убийцы вашего мужа. Чисто автоматически. По традиции.

Ульяна опять не ответила.

– Но у него может оказаться неоспоримое алиби на тот роковой вечер. Ульяна, вы не хотите мне сказать, кто этот человек?

– Это Петя. И насчет его алиби я вам уже говорила. Мы провели ночь вместе. Мы спали. Волшебная ночь любви.

– В чем причина ненависти между Петей и Лесиком? Если Петя ваш любовник, он вам это обязательно бы сказал.

– Я не знаю. Их мужские дела. Трещина в отношениях. Да вы мою свекровь спросите.

– Кабанова считает это несущественным.

– Ей видней, она прокурор. Умеет увидеть самое главное. Не то что я, провинциальная дурочка.

– Вы покидаете этот дом? – Катя кивнула на вещи, чемоданы. – Это свекровь вас выгоняет?

– Я сама уезжаю. Здесь ничего моего нет.

– А кого вы ждали вместо меня, а? – Катя задала последний и главный вопрос.

– Ждала?

– Конечно. Калитку оставили открытой. Прощебетали, как птичка: «Мой хороший, заходи». Это по-прежнему Петя, да?

– Это Петя. – Ульяна безмятежно улыбнулась.

– Но Петя нам только что объявил, мол, еду в Староказарменск в экологический комитет, с которым у него очень интересные отношения. Почти такие же интересные, как и с вами, Ульяна. Неужели ваш пылкий любовник мог вот так вас кинуть, когда вы нетерпеливо его ждете, распахнув калитку, наплевав на воров?

– Я воров не боюсь. Я с ворами в законе в Сочи гуляла. В Сочи на три ночи… Знаете, приезжают такие расписные братки оторваться. Они все сплошь меломаны, музыкой себя ублажать любят. Аллегрову слушать надоело, теперь опера в моде – Беллини… Норма…

Покидая бывшую дачу – разведшколу Мосдачтреста со всеми ее призраками и загадками, Катя думала – ну, нет, а вот эта беседа как раз и не бесполезна. Кое-что интересное мы все же узнали.

И дальнейшие события лишь подкрепили ее уверенность.

В машине Гектор Борщов снова отправил мейл в мессенджер. И Катю о результатах «женского разговора» тактично не расспрашивал. Опять был на удивление тих и серьезен!

На выезде из Малаховки он остановился возле автобусной остановки.

– Автобус на Староказарменск. Они здесь часто ходят. Доедете. Извините, что так грубо. Но у меня обстоятельства внезапно изменились. Я должен срочно уехать по делу.

Катя молча вылезла из «Гелендвагена». Смотрела, как тот разворачивается, направляясь в сторону, противоположную от Староказарменска. В сторону старой доброй Малаховки. Назад.

По крайней мере, искать долго не пришлось, – в душе Катя почти ликовала. – Ясно как день, кто любовник прекрасной Ульяны. Поэтому чье-то эротическое белье его больше не интересует. Здесь у него все намного круче и куда серьезнее.

Глава 23

Mein Diamant. Побратимы

Ночь после разгона митинга. За два дня до несостоявшейся свадьбы

Лиза Оболенская глядела на себя в зеркало в ванной, медленно стирая кровь Вальтера Ригеля со своего лица. Провела языком по губам – этот привкус. Только не плакать. Они все там, в отделе полиции, наверное, ждали от нее истерики, слез. Не дождутся.

А кровь – это не впервые…

Та ночь, почти накануне их свадьбы, когда Вилли Ригель приехал к ней после разгона митинга… Поздно, уже после полуночи.

Из-за того, что она весь день провела в Мосгорсуде, Лиза Оболенская на общегородской митинг против мусорозавода не ходила. Только поэтому. А так бы пошла непременно. Вернувшись в Староказарменск, она сразу подключилась как адвокат к попыткам освобождения задержанных. Привезла домой Герду, которую полицейские одной из первых задержали на митинге, но посадить под арест не имели права, так как та имела малолетнего ребенка на иждивении.

Звонок в дверь. Лиза открыла – Вилли Ригель на пороге. В черной форме, в бронежилете, в щитках. Как воевал, так и явился к невесте, даже не переоделся. Только шлем снял.

– Лизочка. – Он как всегда сразу хотел ее обнять.

Лиза повернулась к нему спиной, пошла на кухню, где готовила ему ужин. Резала овощи на доске острым ножом. Смотрела, как он снимает с себя полицейскую амуницию, стягивает через голову пропотевшую форменную рубашку.

– Доволен собой, Вилли Ригель?

– Лизбет, Лизочка. – Он стоял перед ней такой большой и сильный. Весь накачанный. Виноватый? Нет. Но и не довольный собой. Печальный.

– Славно вы сегодня потрудились на городской площади. – Лиза усмехнулась. – Великолепные результаты работы, отличные служебные показатели. Полные автозаки студентов, женщин, пенсионеров. Набитые битком жителями нашего славного города.

– Лиза, не надо так говорить.

– А как мне еще про это говорить? Может, как в комментах в интернете про митинг пишут? Знаешь, как тебя теперь в городе называют все?

– Пусть зовут как угодно. Я делал, что должен. Я не допущу здесь столкновений, гражданского противостояния.

– Нет никакого противостояния, Вилли Ригель. Весь город против завода. Хотят, чтобы воздух не отравляли, чтобы дети не болели. Ты так детей жаждешь, а ведь им здесь жить.

– Я наших с тобой детей хочу… наших, Mein Diamant.

Он назвал ее, как звал лишь в постели на пике страсти – Мой Алмаз, Моя Драгоценность.

– Марш в душ, – велела Лиза сухо. – От тебя так и разит полицейской казармой, служебным рвением и тестостероном.

Он ушел в душ. Лиза резала овощи, стучала ножом по доске. Слушала, как шумит вода в ванной. Отложила нож, овощи – в салатник, полила оливковым маслом. Вилли Ригель вышел из ванной голый, в одном полотенце низко на бедрах.

– Иди ужинать.

– Лиза, иди ко мне.

– Иди ужинать, – повторила она.

– Спасибо, я не голоден.

Он взял нож со стола. Сжал в руке – жест профессиональный – и нанес себе порез на груди. Кровь потекла.

– Прекрати! – закричала Лиза. – Положи нож!

Но он полоснул себя снова по груди.

– Безумный Вилли Ригель. – Она бросилась к нему и сама отняла у него нож. – Ой, кровь! Где перекись, где йод, пластырь?!

– Ты не хочешь меня. Отвергаешь. Гонишь. Я разум от этого теряю. Когда здесь болит… – Он коснулся сердца.

– Безумный, безумный… дурак несчастный. – Лиза тащила его за собой в спальню.

Отодвинула дверь встроенного шкафа-купе. Аптечка – на полке в плетеной корзиночке. Лиза выхватила пластырь, перекись водорода, ватные диски. Повернулась к нему.

Полотенце его упало на пол.

– И в школе себя постоянно лезвием полосовал. – Лиза заставила его сесть на кровать. Смочила ватный диск перекисью, начала останавливать кровь. – Полоумный Вилли Ригель.

– Помнишь, как меня в школе звали? Фриц недорезанный. Фашист. Гестапо.

– А ты из-за этого постоянно дрался. И лезвием себя резал.

– А ты меня жалела… всегда была на моей стороне… моя разбитая рожа в синяках… И ты как добрый ангел.

В следующее мгновение она уже в кольце его рук.

– Пусти! Надо раны промыть.

Она обработала порезы, заклеила пластырем. Вилли Ригель поцеловал ее плечо сквозь белую домашнюю рубашку. Поцеловал ее в шею. Забрал ее руку в свою и положил себе на бедро.

На мгновение они замерли.

– Знаешь сказку про Тристана и Изольду, – шепнул он, весь отдаваясь ее ласке. – Влюбились, но ей честь и гордость ему дать не позволяли. Меч клали между собой в постель… В Померании по-другому об этом рассказывали. Они не спали, они кровью побратались.

Он отпустил ее.

– А ты, Mein Diamant…

– Что, Вилли Ригель?

– Ты бы хотела так, как они?

– Что?

– Чтобы и мы с тобой побратались кровью. Это мощно, это до смерти. Чтобы уже никто и ничто между нами не стояло.

Она смотрела на него.

– А как это делается?

– Просто. Хочешь прямо сейчас?

– Вилли, я…

– Высшая степень доверия… надо ранить друг друга. – Он резким рывком отодрал пластырь с порезов, но кровь не пошла. – Ударь меня сюда.

– С ума сошел?

Он поймал ее руку, сжал, притянул к себе.

– Это не страшно, Лизбет. – Ее рукой в своем кулаке сильно ударил себя по ране. И опять потекла кровь.

– Надо острое найти, – прошептала Лиза. Повернулась к шкафу.

В углу на вешалке – свадебное платье в чехле. Рядом нарядные коктейльные платья из бутика Bosco, чтобы менять наряды на свадьбе, зажигать в ночном клубе. Этикетки приколоты изящными булавками. Лиза отстегнула одну булавку и протянула Вилли Ригелю. Рубашка ее упала на пол.

Он взял булавку, обнял Лизу одной рукой, поцеловал в губы так, что она сразу забыла обо всем, очень осторожно уколол булавкой под левую грудь. Маленькая ранка, капельки крови. В следующий миг он прижал ее к себе так, что у нее перехватило дыхание, притиснул к груди, целуя в губы, смешивая с ней свою кровь. Опрокинул на кровать, целуя ее всю. И грудь – маленькую кровоточащую ранку, пробуя ее кровь на вкус.

– А теперь ты, Лизбет… ну же, давай… немного вампирства…

Она приникла губами к порезу на его груди. Он тяжело дышал.

– До смерти теперь мы… до самого auf Wiedersehen… – Он все прижимал ее голову к своей груди. – Мы с тобой побратались, Mein Diamant… Это даже не спать вместе… это вместе умереть и воскреснуть…

– Может, и свадьба теперь ни к чему, Вилли Ригель?

– Послезавтра ты станешь моей женой, мой Побратим. Все к твоим ногам брошу. Все сделаю, что пожелаешь.

– У меня как раз есть одно желание, мой Побратим. – Лиза приподнялась на локте, заглядывая ему в глаза.

– Все, что угодно.

– Я хочу, чтобы ты их отпустил.

– Кого? – спросил он.

– Всех задержанных сегодня на митинге.

Он тоже приподнялся на постели.

– Лиза, о чем ты?

– Я хочу, чтобы ты всех отпустил, – повторила Лиза. – Этого я желаю. И требую.

– Нет.

– Нет?

– Лиза, я не могу.

– Почему?

– Потому что есть такие вещи, как присяга, приказ.

– Есть еще человечность и сердце… сердце в груди, Вилли Ригель. Вот здесь, под порезом.

– Мое сердце принадлежит тебе. Там нет места ничему другому.

– Даже состраданию и справедливости? – спросила Лиза. – Так ты их выпустишь из-под ареста?

– Я не могу этого сделать.

– Жест свободы, Вилли Ригель. Бунт. Этот твой жест запомнят надолго! Ну?

– Нет.

– Боишься, что тебя уволят? Выгонят из полиции? А может, я именно этого и хочу? Чтобы ты бросил все это к черту. Сделай это ради меня. Перед нашей свадьбой. Такой прекрасный великий жест! Отпусти их всех. Сам.

– Я не могу, Лизбет.

– Значит, ты трус, Вилли Ригель? Так боишься окрика начальства?

– Нет, не боюсь. Этого я не боюсь.

– А чего ты боишься, Вилли Ригель?

– Бесчестья.

– А тебя и так уже в городе позорят – прозвище дали вон: Сорок Бочек Арестантов.

– Мне на прозвища плевать.

– А мне не плевать, Вилли Ригель. Значит, ты не исполнишь мое желание, Побратим, как обещал?

– Любое другое, Лиза, но не это.

– Тогда к чему вся эта твоя трагикомедия, Вилли Ригель?

– Трагикомедия?!

– Братание по крови, такой пафос, весь этот языческий обряд. – Лиза высвободилась из его объятий, потому что он снова хотел привлечь ее к себе. – Встань и приклей себе новый пластырь. Сам сделай, потрудись. Мне что-то обрыдла роль сестры милосердия. Мы и так с этим переборщили сегодня, Mein Diamant!

Оно так сильно кровоточит… Наказывает меня любовью, что не проходит… Я оставляю тебе мое сердце… Mein Diamant[11].

Глава 24

«Филиал Кащенко»

Когда Катя добралась на автобусе из Малаховки до Староказарменска, уже стемнело. Она так вымоталась за последние двое суток, что решила идти в отель – что бы ни происходило в отделе полиции, завтра узнаем. А сейчас надо отдохнуть. От всего.

Она выпила чаю с пирожным в той самой кондитерской, где утром встречалась с Лизой и Гердой, добрела до отеля, забрала ключи на ресепшен и поднялась к себе в номер. Часы показывали всего половину девятого вечера. Однако после душа она сразу легла. Тело ныло, в голове гудело. Всплыл в памяти образ рыжей Лизы, стремительно шествующей по коридору с окровавленным лицом и гордо поднятой головой. Чем она гордилась? Затем возникло отчаянное лицо Вилли Ригеля – в кабинете, когда он повествовал о «чаше страсти». Появился образ Фимы Кляпова, пытающегося что-то горячо и сбивчиво объяснить маленькой Золушке с железным характером – Герде, которая не желала его слушать. Похититель ребенка? Этот в чем-то бесконечно забавный, однако весьма харизматичный и крутой тип с голосом Ефима Копеляна? Само ходячее противоречие. Любовь, любовь, она бушевала в Староказарменске, словно весенняя гроза, вместе с митинговыми страстями и противостоянием. Любовь порой вмешивалась в то, что казалось привычным, незыблемым. Любовь, словно алый мак, цвела и в середине разлома, великой трещины, что разделяла жизнь городка.

Возник и Гектор Троянский… Гек… Как он сказал: «Я не оборотень». Но Катя услышала и голос прокурора Кабановой: «Ничего святого, одно голое стяжательство на уме». Та ее аудиозапись, где Гектор требует у покойного Лесика долю в доходах от производства. Кто вас поймет… Что вы есть такое на самом деле? Одно о вас, Гек, ясно точно: тот самый тайный любовник Ульяны – это вы.

Катя крепко уснула. А проснулась от громкого стука в дверь номера. Кто-то колотил в ее дверь, будил ее! Она схватила смартфон – начало второго! Она спала четыре часа. Что еще стряслось в Староказарменске?!

Распахнула дверь – как была со сна, в футболке, растрепанная и сонная, с голыми босыми ногами.

Гектор Борщов на пороге. В своем дорогом, но основательно помятом костюме, галстук приспущен. Сам – порыв и шторм.

– Что за фокусы? – зло спросила Катя. – Вы соображаете, который час? Что вам надо?

– Фокус в том, что я его нашел.

– Кого?

– Нашего повешенного. Горбатько! Мигом собирайтесь, мы едем прямо сейчас. Майор Ригель уже на подходе, я ему позвонил.

– А куда мы едем? – Катя сразу как-то растерялась, засуетилась. – Где вы его отыскали?

– Я нашел тех, кто нам точно укажет, где он. Одевайтесь теплее, на улице стало прохладно. Я внизу у машины.

Он закрыл дверь. Катя заметалась по номеру.

На улице у «Гелендвагена» ее ждали Гектор Борщов и Вилли Ригель – он только что подошел от отдела. Без своей полицейской формы, одет в черные джинсы и черную толстовку с капюшоном. Когда он садился в машину, Катя увидела у него сзади под толстовкой кобуру.

– Это на МКАДе, – объявил Гектор, садясь за руль. – Прилично ехать.

Вилли Ригель, устроившийся с ним рядом впереди, наклонился и поднял с коврика сдутый воздушный шарик.

– У кого-то был день рождения?

– Я свой вычеркнул из календаря, – ответил Гектор. – Майор, слушай, что бы там ни случилось, ствол не доставай. Обойдемся так, лады?

– Все так запущено?

– Это больные, нервные люди. Почти что филиал Кащенко. Надо проявить чуткость. Собственно, от них нам нужен только настоящий адрес Горбатько. И потом, у них кураторы… Им как раз сегодня привезли бабло, финансирование поступило. Откроешь стрельбу, они потом кляузу накатают, что, мол, был вооруженный налет, разбойное нападение. Нам с тобой это нужно?

Катя сидела сзади ни жива ни мертва. Что они еще затеяли? Куда мы едем среди ночи?

На полной скорости ехали, мчались – Горьковское шоссе, потом МКАД. Сколько машин – грузовики, фуры, огни. Поток и ночью. Свернули в сторону старой промзоны. Склады, пакгаузы. Возле кирпичного монолита Гектор Борщов остановился. Вышли и направились в свете тусклого фонаря к железной узкой двери. Гектор позвонил.

– Кто? – спросили из-за двери.

– Сам в камеру не видишь – кто? – ответил Гектор и посмотрел вверх. – Катя, мы входим, держитесь за нами.

Естественно, Катя сразу же спряталась за их широкие спины!

Вошли – коридор, пахнет как в солдатской казарме: потом, сукном мокрым, хлоркой. На входе здоровенный охранник в камуфляже, татуированный до лысины.

– Атаман здесь? – спросил его Гектор Борщов.

– В апартаментах.

Шли по коридору, Катя позади. Гектор Борщов без стука распахнул дверь в «апартаменты». Небольшая комната с окошком, забранным решеткой, как в тюряге. И флаги, флаги, самых аляпистых и причудливых расцветок. Портрет Государя рядом с портретом Сталина. Лозунг – «Единая Неделимая Имперская Евразийская Новороссийская Великая Всесоюзная. Пятый Рим». В комнате за столом с антикварной чернильницей – одутловатый тип в странной опереточной форме, с усами и бородой. Перед ним картонная коробка из под «киндерсюрпризов», полная засаленных денежных купюр, которые он считает и раскладывает по кучкам, а также машинка для счета денег. В углу развалился в кресле бритоголовый пьяный богатырь – ну прямо былинный персонаж с клочкастой бородой и прыщами на лице. На полу – ополовиненная бутылка дорого французского коньяка, в руках – граненый стакан. Брутально так, никаких вам бокалов-фужеров.

– Вы все налом, по старинке, смотрю, бабло гребете, – с порога вместо приветствия бросил Гектор удивленно вытаращившемуся на них бородачу в опереточной форме, кивая на коробку с деньгами. – И много на руки выходит чистыми без налогов?

– Ты?! А я слышал, что тебя в Сирии убили. А ты это… с того света? – воскликнул бородач.

– Мифы, мифы… Не ездил я в Сирию. Я с войной завязал. – Гектор обернулся к Ригелю и Кате: – Представлю вам атамана НКВД – Незнамо Какого Войска. Литера «Д» это не Дон, а Дебилы, так надо читать правильно.

– Ты кому это гонишь? – в кресле зашевелился богатырь. – Ты че вообще здесь? Ты знаешь, с кем разговариваешь?

– Атаман Пельмень-Чардынец, – светски представил Гектор бородача Кате и Вилли Ригелю. – Ба, кого мы видим! Тот самый боец смешанных единоборств Балалайкин, недавно объявивший СМИ, что к предателям и внутренним врагам он относит всех… Как там дальше у тебя, Колян? Напомни. Всех что ли, правда?

– Чего тебе здесь надо? – спросил атаман Пельмень-Чардынец. – Ты как вообще сюда вошел?

– Мне нужен адрес Горбатько. Настоящий, не липовый.

– Какого еще Горбатько?

– Которого на березе у свалки подвесили, как Буратино на Поле чудес. А вы его из больницы забрали и спрятали от… него. – Гектор кивнул на Вилли Ригеля.

– А, и ты здесь, фриц недобитый из Староказарменска, – хмыкнул атаман. – И девку свою с собой привезли.

– Знаете меня? Бывали в Староказарменске? – ледяным тоном осведомился Вилли Риигель. – Меня зовут Вальтер Оттович, а не Фриц. Что за дела привели вас в наш город? Причина?

– Заткни мента. – Атаман вяло махнул рукой «смешанному единоборцу» Балайкину. Тот пытался подняться из мягкого кресла.

– Диктуй адрес Горбатько, – потребовал Гектор.

– Да пошел ты… Чего ты вяжешься? Это твое дело – Староказарменск? – Атаман Пельмень-Чардынец побагровел от гнева. – Там нашего мордой об машину шарахнули, я слышал. Это твоя работа, полковник? Про тебя слухи ходят, что с головой у тебя того… Руку, что кормит, кусаешь. Странно, что тебя до сих пор из конторы твоей не поперли.

– Катя, видите шкафы? – Гектор указал сначала на встроенные шкафы, а потом на холодильник в углу. – В шкафах – у них здесь сплошь пузыри с зеленкой. А в холодильнике не водка с икрой, а дерьмо в баночках. Боевой неприкосновенный запас. Это не Горбатько твой писательницу Улицкую облил зеленкой? А ей ведь под восемьдесят. Атаман, а ты как говно свое для рейда в банку собираешь? Прямо рукой берешь или ложкой серебряной из толчка черпаешь?

– А так же, как говно из твоего братца-близнеца выбили, – прошипел атаман злобно. – Еще когда он допрыгался. По слухам-то там вообще того-с… До ампутации полной дошло, когда его…

Все дальнейшее произошло в какие-то доли секунды. Гектор Борщов ударил ногой по ножке стола. Она сломалась, как спичка! Затем подломилась и вторая нога, а тяжелая дубовая столешница опрокинулась, увлекая за собой стул, на котором восседал атаман. Он грохнулся на спину, столешница придавила его. Коробка с деньгами свалилась на пол, и деньги разлетелись по всей комнате.

Из кресла наконец выпростался боец Балалайкин, заоравший матом.

Гектор Борщов будто пружиной подбросил свое тело в воздух в мощном прыжке с полным разворотом и ногой в начищенном до блеска щегольском ботинке ударил Балалайкина в челюсть. Тот отлетел к противоположной стене, рухнул как сноп. И не встал уже, лишь стонал. Гектор подошел к нему.

– Учет ведешь, сколько тебя раз били по ушам на ринге? Это будет восемьсот шестнадцатый раз. Майор, придержи атамана. Мы с ним еще не закончили.

Вилли Ригель наступил ногой в кроссовке на дубовую столешницу, под которой сучил ногами Пельмень-Чардынец.

– Адрес Горбатько? – повторил Гектор.

– Пошел ты… ссссссволочь!

– Разрушение – моя стихия. – Гектор ударил ногой по плазменной панели на стене. Та грохнулась вниз, треснула.

Подошел к витрине, где стояли какие-то «призы». Взял один и… уронил. Вдребезги!

– Ссссволочь! Ты знаешь, кто мне это подарил?! – орал атаман.

– Кто – не так важно, главное – за что. – Гектор усмехнулся. – Диктуй адрес.

– Ничего я тебе не скажу!!

Гектор ногой сгреб в кучку денежные купюры. Достал из кармана дорогого пиджака зажигалку. Чирк – огонек загорелся. Он наклонился к куче денег на полу, поднес зажигалку.

– Адрес Горбатько, – повторил почти мягко. – Или останетесь без финансовых вливаний.

– Подонок… ты что творишь… прекрати… На черта он вам нужен? Зачем?!

– Это наши дела с ним. Адрес.

– Погаси огонь! – Атаман сучил ногами, как таракан на булавке, но Вилли Ригель все сильнее придавливал столешницу. – Сука, гаси огонь, я сказал! Это не мои деньги! Меня на куски разрежут, если я не расплачусь!

– Адрес. – Гектор поднес зажигалку к грязной купюре на верху кучки.

– Сходня! – завопил атаман. – На Сходне он ховается. Я не знаю, чего он боится. Залег там на дно. Уже несколько дней не звонит, как пришили этого мажора-строителя! Нас вообще это не касается. Мы понятия не имеем, чего он там натворил и за что его за ноги повесили! Мы к этому отношения никакого не имеем. Это его самодеятельность была. У него дом от родителей остался – тупик Советский, 17!

– Спасибо за сотрудничество, – похвалил Гектор Борщов. – Давно бы так.

В дверях, встревоженный шумом, возник тот самый бритоголовый охранник, здоровый, как бык. Гектор глянул на него, затем на деньги на полу. И… уронил зажженную зажигалку прямо на купюры. Вспыхнуло!

Атаман взвыл волком. Охранник двинулся на Вилли Ригеля, стремясь освободить своего босса. Но атаман заорал «Огнетушитель тащи сюда! Что вылупился!»

Охранник бросился назад в коридор за огнетушителем, освобождая путь, Вилли Ригель, Катя и Гектор быстро направились к двери. Собственно помчалась стрелой одна Катя – эти двое хоть и торопились, однако с достоинством покидали поле битвы.

Деньги полыхали. Атаман Пельмень-Чардынец истерически орал, что надо тушить.

В «Гелендвагене», когда уже отъехали от этой дыры прилично, Вилли Ригель изрек лаконично:

– Да, впечатляюще.

– Силы у меня уже не те, что раньше. – Гектор глянул в зеркало на притихшую Катю. – В следующий раз, майор, потренируешь меня сам в спортзале, а?

Вилли Ригель кивнул.

– Курс на Сходню, – объявил Гектор, прибавляя скорость. – Ну там-то проще пареной репы. Нам этого висельника надо выдернуть ночью тихо из дома.

Боже, как же он ошибался!

Глава 25

Повешенный

Двухэтажный старый деревянный дом за кривым забором прятался в стороне от знаменитой сходненской петляющей – «пьяной» проселочной дороги вдалеке от микрорайонов новой сплошной застройки и старой части Сходни. Еле нашли этот номер 17 по навигатору. Подъехали к калитке. Окна дома темны. У калитки – дорожный фонарь, пятно его света окутало «Гелендваген».

– Дома спит. – Гектор Борщов глянул на часы. – Если залег на дно, значит, один, может, баба при нем его. Заходим, забираем, уезжаем.

Он не успел договорить…

Выстрел!

Он прогремел в ночной тьме, разбавленной желтком электрического света. Катя даже не поняла сразу, что это был именно выстрел – ей показалось, что-то лопнуло над самым ухом. Боковое зеркало «Гелендвагена» – вдребезги!

Вилли Ригель мгновенно толкнул Катю на землю. Она неловко упала на бок на жухлую траву.

– Тихо, лежите тихо, не поднимайтесь, – прошептал он, очутившись на земле рядом с ней. Достал свой табельный пистолет и…

Выстрелил не в сторону дома с темными окнами, а в дорожный фонарь наверху. Свет погас.

Выстрел!

Еще один! Еще!

По ним палили из дома уже вслепую!

– Он там один. И у него самозарядный карабин, – во тьме прозвучал шепот Гектора. – Ни с чем не спутаешь карабин, по звуку слышно. Он увидел, как мы подъехали. Он не по полиции сейчас палит, нас же не опознаешь. Он кого-то ждал. Боялся, решил встретить вот так – пальбой из засады.

– Я ему сейчас крикну, что мы из полиции. – Вилли Ригель выглянул из-за «Гелендвагена».

– Нет, он нам не поверит. И не надо ему знать, где мы и сколько нас.

– Что, спецгрупу из Химкинского отдела вызывать? Так они явятся через час, пока проснутся. И заберут у нас его. А мне он нужен не в Химках, а в нашем отделении. И живой. Он важный свидетель.

– Обойдемся без спецов, – прошептал Гектор. – И без Химок. Ты, майор, сам спец по таким делам.

– Ладно, я все сделаю. Один, – сказал Вилли Ригель.

– Нет, мы вместе это сделаем, дай только подумать, как.

Выстрел!

– Не отвечай. Он на звук будет палить. Машину нашу он все равно видит. Луна светит. – Гектор Борщов глянул на луну, что как назло вышла из-за туч.

– Окно фиговое. – Вилли Ригель пистолетом указал в сторону окна маленькой терраски с решетчатой рамой. – Гниль. Я через это окно попробую.

– А я его отвлеку с той стороны дома.

– Катя, вы оставайтесь здесь, и что бы ни случилось, что бы ни услышали, не вставайте. – Вилли Ригель почти приказывал.

– Нет. Отсидеться не получится. Все нужны. – Катя почувствовала, как Гектор в темноте взял ее за руку. – Слушайте, Катя, внимательно. Майор будет у окна террасы. Я на той стороне дома. Вам надо подстраховать его, когда он ворвется внутрь. Сядете за руль машины.

– Нет, я не допущу такого, – заявил Вилли Ригель. – Я отвечаю за это задержание полностью. Я один.

– Он тебя пристрелит. Его надо вырубить хоть на мгновение. Подстраховаться. Катя, мы сейчас с майором идем к дому. Вы сядете за руль. У вас зрение хорошее?

– Не жалуюсь. – Катя ощутила, что душа ее в пятках, но она… не желала им показать, насколько напугана!

– Отлично. Тогда майора у окна сумеете увидеть. Он вам покажет жестом, что готов. И вы сразу включите дальний свет. Повернете руль так, чтобы свет бил прямо в окно террасы. Эту гниду надо ослепить. И как только майор ворвется, сразу… запомните это четко! – сразу свет дальний погасите, а сами прочь из машины. И вот после этого уже никуда. Вам все ясно?

– Да. – Катя и сама не знала, ясно ли ей. Но внезапно ощутила прилив какой-то почти дикой, первобытной энергии. И страх пропал. Они – эти два профи – просили ее помощи в таком деле!

– Все, пошли. – Вилли Ригель кивнул на дом.

– Нет, так ты в хлам о стекла порежешься, на тебе ничего, кроме толстовки. На, бери мой пиджак, надевай сверху. Хоть что-то. Катя, дайте свой шарф ему, пусть лицо обвяжет.

Катя отдала Вилли свой модный шарф. Вилли во тьме возился на земле, облачался.

– Отлично… Асассин Крид. – Гектор и в такой ситуации ерничал. – Ну, готовы? Тогда начали. Помоги нам святой Люцифер!

Они вскочили и бегом – к дому. Две тени. Словно два вихря. Сиганули через забор – легко, как в беге с препятствиями.

Катя ползком добралась до двери со стороны водителя и просочилась в «Гелендваген». Села за руль. Ее все тянуло пригнуться, но этого делать нельзя – надо пытаться разглядеть Вилли Ригеля во тьме возле дома.

Грохот стекла – с противоположной стороны. Гектор!

Выстрелы!

Они прозвучали в ночи. И было ясно – кто-то перемещался по дому, удаляясь от террасы.

Катя напрягла зрение. Луна, ну давай же, свети…

Луна снова выплыла из-за тучи, словно Люцифер Калабрийский пнул ее там, на небе, как футбольный мяч. Катя увидела Вилли Ригеля у окна террасы – он стоял, прислонившись к стене дома. Поднял руку: я готов и…

Катя повернула ключ зажигания, врубила мощный дальний свет и крутанула руль так, что «Гелендваген» запустил свой ослепительный световой файер прямо в окно.

Вилли Ригель сделал в снопе света акробатическое, почти цирковое сальто – мощный прыжок. И ногами выбил хлипкое окно террасы. На мгновение Катя увидела его силуэт в окне. Он влетает! Он внутри!

Она выключила дальний свет.

Выстрел!

Еще один – пистолетный!

Хриплый вопль!

Выстрел!

Грохот стекла – это Гектор со своей стороны высаживал окно, тоже врываясь внутрь.

Катя вывалилась из «Гелендвагена». Она не спряталась за машину, нет, она стремглав побежала к дому!

Выстрел в доме!

Забор чертов… это они прыгают, как тигры, а она… она с усилием перелезла. Шмякнулась на землю. Поднялась. Побежала.

Выстрел!

Вопль!

Она похолодела.

Но была уже возле высаженного окна террасы, что зияло. Натянула на ладони рукава тренча, спасаясь от острых осколков, схватилась за раму, подтянулась, заползла и…

Вот она уже внутри.

– Все, все! Я его держу. Взял. Включи свет.

Голос Вилли Ригеля откуда-то из недр дома.

В комнате вспыхнула настольная лампа. В ее тусклом свете Катя увидела дикий разгром – опрокинутая мебель, стулья, осколки стекла на полу, гнилые щепки. Упавший шкаф-шифоньер.

В комнате ничком, уткнувшись лицом в пол, лежал мужчина в спортивном костюме – здоровый лоб. Над ним Вилли Ригель – пиджак с чужого плеча весь раскромсан, от шарфа тоже клочья. Он коленом прижимал задержанного к полу, выворачивая ему руку в болевом приеме. Рядом – Гектор Борщов, в его руках карабин. Белая рубашка в пятнах крови – он тоже порезался о стекло.

– Катя, знакомьтесь. Это наш Горбатько, повешенный на свалке, – объявил он, проверяя обойму карабина. И поправляя галстук.

– Вы кто, блин, такие? – прохрипел Горбатько.

– Майор полиции Ригель, Староказарменск, не узнаете меня? Я вас допрашивал в больнице, – ответил Вилли. – А вы кого ждали?

– Полиция?! – Горбатько пытался повернуть голову. – Менты?!

– А ты кого ждал? – спросил Гектор. – Ну-ка, майор, уступи теперь мне место, здесь официальным путем ни хрена не добьешься… здесь по-другому надо.

Вилли поднялся, отпустил заломленную назад руку Горбатько. И в этот миг Гектор ударом ноги повернул задержанного на спину. А сам встал ему ногами прямо на грудь и ткнул стволом карабина в подбородок.

– Слушай меня, Горбатько. Ты оказал вооруженное сопротивление сотрудникам силовых органов. Я тебя сейчас только за одно это могу пристрелить. И мне ничего не будет, потому что это вооруженное задержание. – Гектор нажимал дулом карабина все сильнее под подбородок здоровяка. – Выбирай – или говоришь все нам, или пуля. И до трех даже не считаю. Три-четыре…

– Я все скажу! Убери ствол!

– Кто тебя повесил в лесу за ноги у свалки?

– Не знаю! Я его не видел!

– Как это не видел? Когда он тебя вешал там?

– Меня сзади ударили. Я не знаю, что было дальше. Очнулся в лесу – темно. Фонарь светит. И он мордой меня в землю, как вы. Он даже не разговаривал со мной!

– Как это?

– Сунул под нод нос лист бумаги, а там вопрос написан. Я даже голоса его не слышал! Бил меня по спине ногами. Потом опять звезданул по затылку. Я очнулся уже вниз головой. Закричал.

– О чем были те вопросы?

– Я… я не хотел… черт меня дернул… я не хотел!

– Что ты сделал? – спросил Гектор, надавливая ему ногой на грудь, а стволом карабина под подбородок. – Что? Это касается ребенка Герды Засулич?

– Да! Но я клянусь… я не хотел… я сам не знаю, как… на деньги польстился. И потом он мне сказал – с девчонкой ничего не случится плохого, просто мамашу ее до икоты испугаем! Заставим подчиниться.

– Кто это тебе сказал?

– Он!

– Кто он? – спросил Вилли Ригель. – Назови, кто.

– Кабанов… его за это убили! А я… я решил, что и мне не жить. Что все равно добьют, поэтому я уехал сюда… Я не вас, полицию, ждал! Я свою жизнь защищал!

– Алексей Кабанов и ты вместе похитили ребенка? – Гектор чуть отвел дуло карабина от его лица.

– Он меня склонял, денег обещал. Хотел, чтобы я кого-то нашел, напарника. Я намекнул кой-кому из наших… Но все отказались. Такое дело – ребенок, похищение. Я ему сказал – никто не хочет в такое ввязываться. А он – нужны двое. Тогда я сам с тобой это сделаю. Он мне велел найти машину – у нас есть такие… вроде как из угона. Я нашел. Мы к садику детскому приехали. Он остался в машине, а я…

– Ты забрал девочку из садика?

– Да… сказал – мама задерживается, ждет ее. Она пошла со мной. Доверчивая, как кролик… Никто не видел нас, воспитательница по мобиле чатилась.

– И что дальше?

– Я посадил девчонку в машину, Кабанов сказал – уезжаем. Он девчонке что-то наврал, а потом ей что-то вколол. И она уснула сразу. Сказал – накрой ее одеялом в салоне, не класть же в багажник, еще задохнется там. Мы уехали из города, мотались по проселкам. Потом он сказал – достаточно. И мы выкинули девчонку на остановке автобусной. Он ей мишку плюшевого сунул в руки.

– Дальше.

– Он мне заплатил. А потом, уже через два дня… я выходил из машины… вечером – и меня сзади по башке! А дальше – как я вам уже сказал.

– Тот, кто тебя в лес к помойке увез, он был один?

– Я не знаю.

– Или двое?

– Я не знаю!

– Это могла быть женщина?

– Нннет… впрочем, не знаю.

– А две женщины?

Катя глянула на Вилли Ригеля – э, куда нас допрос заводит…

– Не знаю я! Я ничего не видел! Как увидишь, если морда в землю впечатана? Видел эти листы бумаги с вопросами про ребенка. Он точно знал, что это я. Но он хотел узнать, кто еще был со мной. Имя требовал, как вы.

– И ты раскололся, сказал? – продолжал Гектор.

– Да, да! Он написал – твои похороны! И потом он про меня все равно уже все знал, ему про меня было известно. Он имя сообщника требовал. Я сказал, что это Кабанов. Мажор-помоечник.

– А откуда ему про тебя было известно?

– Наши продали. – Горбатько стиснул зубы. – Я ж намекал кое-кому из наших… они меня и продали… он, видно, заплатил, чтобы узнать.

Гектор убрал карабин и сошел с поверженного, словно с пьедестала.

– Доставай наручники, – сказал он Вилли Ригелю. – Остальное в отделе дожмем с ним. Катя, вы наша муза жесткого дознания! А не хилую ночь мы провели вместе с вами? Будет что вспомнить, правда?

– Вовек, Гек, не забуду. – Катя прислонилась к стене.

В боевиках героини обычно сползают по стенке вниз на пол, заливаясь слезами облегчения, умиления… Но она, как ни странно, держалась сейчас на ногах крепко.

Глава 26

Любовник

Вернулись со знатным трофеем – Горбатько в Староказарменск уже в шестом часу утра. Весь путь обратно Вилли Ригель вел сложные переговоры по телефону с Химкинским УВД – те под вой сирен опоздали к месту стрельбы на Сходню. Ригель объяснял: так и так, задерживали вооруженного фигуранта на вашей территории. Тысяча извинений за причиненное беспокойство. Катя попросила Гектора Борщова высадить ее у отеля – надо отмыться и привести себя в порядок после «жестких дознаний». Они уехали в отдел, а она пошла к гостинице, но внезапно вспомнила, что сумка с запасными вещами (она всегда теперь возила с собой небольшой баул, когда отправлялась в командировку в районы Подмосковья) у нее не в номере, а в багажнике «Смарта». Пришлось плестись самой к отделу, забирать сумку и возвращаться назад.

Когда она уже возвращалась к гостинице (там все еще спали, даже дежурный на ресепшен), ее обогнала черная иномарка, остановившаяся у отеля. Катя не обратила на нее внимания. Пересекла стоянку отеля, как вдруг…

Визг тормозов где-то сзади. Катя оглянулась – еще одна машина резко затормозила на углу отеля. Из нее выскочила женщина – брюнетка с распущенными волосами, закутанная в шерстяной пестрый кардиган от Этро. Она устремилась к отелю, полы кардигана распахнулись – под ним лишь синяя шелковая комбинация, на ногах мюли из бархата, которые почти слетали при беге.

Катя узнала Ульяну!

И сразу остановилась, скользнула за внедорожник, припаркованый на гостиничной стоянке.

Ничего себе мизансцена! Покинутая ради «государевой службы» своим ветреным любовником из Трои пылкая вдова – полураздетая, неудовлетворенная, пышущая страстью – рано утром разыскивает его с фонарями в отеле! А Гектор уехал вместе с Вилли Ригелем и задержанным в отдел. Наверное, и на звонки ее заполошные там не отвечает. И на мейлы призывные. А она бесится. Может, думает, он ей лжет? И с кем-то резвится в утренние рассветные часы?

Катя понимала, что грех подглядывать, но в данной ситуации ничего не могла с собой поделать – ее душил смех. Хотя, в общем-то, все это очень серьезно… Потому что пылкий любовник Ульяны – тоже один из первых кандидатов в подозреваемые в убийстве ее мужа. Хотя теперь, после признаний Горбатько, здесь много всяких самых разных вариантов. Однако…

Ульяна добежала до отеля. Катю в ее укрытии она не заметила.

– Ты не можешь так просто уехать! – воскликнула она и…

Что есть силы стукнула по стеклу кулаком ту самую черную иномарку, которая остановилась у отеля.

Катя замерла. А это что еще такое?

– Оставь тачку в покое, стекло мне разобьешь, – из машины вылез высокий статный парень в джинсах и белом свитере.

Катя узнала Аристарха Бояринова!

– Ты не можешь, не можешь вот так уехать, сбежать… бросить меня сейчас. – Ульяна придвинулась к нему, прижимая его всем телом – бедрами, грудью к борту машины. – Зачем ты так со мной?

– Не делай мне сцен на улице. Теперь гонки за мной будешь устраивать на авто? Я тебе все сказал. Все объяснил. Чего ты приперлась? Преследуешь меня? – Голос у Аристарха был усталый, снисходительный, слегка презрительный.

– Потому что я тебя люблю! И я не могу понять причину… Ты меня бросаешь?

– Я тебе уже все сказал.

– Ты меня бросаешь сейчас? После того, что случилось? После всего, что мы прошли с тобой вместе?

– Я тебе не навязывался. – Он смотрел на нее с высоты своего роста. – Ты сама этого желала.

– И ты желал! Ты меня добивался. Ты меня хотел. Ты всего добился. Я тебе все отдала! Всю себя без остатка. Такое ради тебя терпела, а ты…

– Не кричи, нас могу услышать, – процедил он.

– Объясни мне, почему! Почему ты вышвыриваешь меня сейчас, как собаку?

– Не унижайся. Будешь потом жалеть.

– Уже жалею! Что связалась с таким подонком!

– Все, хватит с меня. – Он оттолкнул ее от себя и направился к отелю.

Катя подумала – он жил не в гостинице, как Гектор. А где же он жил все это время? Из Москвы приезжал в Староказарменск, как многодетный многосемейный Эпштейн? Или же эти дни после убийства Лесика он жил у нее… Так вот кто настоящий любовник Ульяны… А я-то ворона… Эх, права прокурор Кабанова, когда говорит «много вы понимаете!»

– Постой, не уходи! Ну, давай поговорим, а? – Ульяна забежала вперед – и точно, как собачка. Схватила его за руку. – Ты сердишься на меня… Ох, какой же ты красивый, когда вот так гневаешься… Хочешь ударить меня? Ну, ударь… Скажи, что я тупая сука… курва сочинская…

– Я не твой муж. – Он пытался высвободиться. – Это он тебе комплименты отвешивал. За что, в общем-то, и схлопотал.

– Поцелуй меня! – Ульяна обвила его шею руками. – Возьми меня прямо в тачке своей, как раньше.

– Ты спятила, что ли? – Аристарх снова оттолкнул ее от себя. – Слушай, мне надо в отель заселиться, а потом на работу. В отличие от тебя я работаю, понимаешь? За кусок хлеба пашу в поте лица.

– Это потому что у меня теперь денег нет? – спросила Ульяна, размыкая руки у него на шее. – Поэтому ты меня бросаешь?

– Ульяна, я тебе уже все сказал.

– Поэтому… по глазам вижу. Думал – богатая дура. И унаследует после все. И вдруг такой облом. Аристрах, но у меня… у меня есть драгоценности! Есть бриллианты… Лесик мне дарил. Дорогие вещи!

– Это оставь себе на шпильки. Мне мелочовка не нужна.

– Тебе компания была нужна, недвижимость. – Ульяна кивнула головой. – Думал, все мне достанется, когда… когда муж на тот свет… А без денег я тебе, выходит, не интересна.

– А какое будущее нас ждет? – бросил Аристарх зло. – Ты к шикарной жизни привыкла, в Монте-Карло ездить. Я тебя обеспечить так не могу. Раньше мог, когда… У меня братан в тюрьме лет на двадцать завис, деньги, что в семье были, конфисковали, из конторы меня выгнали, карьеру сломали. Какое будущее нас с тобой ждет? И у тебя нет ни гроша. Чем ты займешься? Что ты умеешь? Опять начнешь петь в ночных клубах? Или в отеле на пианино бренчать? А в стриптиз тебя уже не возьмут – возрастной ценз!

– Подонок!

– Только и умеешь, что оскорблять.

– Подонок, я тебе все отдала! Мужу изменяла ради тебя! Постой… погоди… куда ты уходишь… Аристарх, подожди!

– Начерти пока парочку формул, – тоном записного фон Штирлица бросил через плечо Аристарх Бояринов.

Он легко взбежал по ступенькам на крыльцо отеля. Начал звонить, стучать. И скрылся за дверью. Ульяна осталась одна посреди пустой улицы – фигура в серых сумерках. Вдова, покинутая любовником.

Потом она села в свою машину и умчалась.

Катя в номере, пока приводила себя в порядок, принимала душ, причесывалась, переодевалась, все размышляла об увиденной сцене. Значит, это Аристарх… Штирлиц… Он все это время держался в тени. Не высовывался. А оказывается, именно он играет во всей этой истории, возможно, самую главную роль.

Явившись со стаканом кофе, купленным по дороге в кафе, в половине девятого в отдел, Катя, как ни удивительно, именно с ним первым и столкнулась в коридоре. Штирлиц Иваныч, переодетый в синий деловой костюм, при галстуке, шествовал с ноутбуком в кабинет «троллей».

– Что за типа привезли? – спросил он у Кати. – Не знаете?

– Задержанного.

– Носятся с ним. Кстати… можно вас на пару слов?

– Да, слушаю вас, Аристарх.

Она подумала – он впервые к ней обращается. Возможно, он заметил ее у отеля, когда она подслушивала? Он – не Ульяна, он в разведку готовился поступать, такие все подмечают, все видят.

– Вы ведь здесь человек Кабановой? – спросил Аристарх Бояринов.

– В каком смысле – человек Кабановой?

– Работаете на нее.

– Я работаю на Главк. Я криминальный журналист. Клавдия Порфирьевна просила меня помочь ей в розысках убийцы ее сына.

– Это так у нас теперь называется, да? – Он смотрел на нее холодно, оценивающе.

А она подумала – красив, как бог. Недаром Ульяна все из-за него забыла. Лицо породистое, но столько презрения и превосходства. Несмотря на всю красоту, он напоминает рептилию. Может, именно таких и берут в разведчики и контрразведчики?

– Называйте как угодно, Аристарх. А прокурору Кабановой интересно будет узнать о вас. Вы ведь любовник ее невестки.

– Ну, она-то, если бы захотела, и без вас это узнала. – Он усмехнулся. – Я бы сам ей признался. Но это все уже в прошлом. Это не важно.

– Неужели? Любовники порой убивают мужей и соблазняют вдов в расчете на богатое наследство. Прокурор Кабанова все версии учитывает.

– На фиг мне было Лесика кончать? – снова холодно усмехнулся Аристарх – Штирлиц Иваныч. – И без меня охотников хватало. Не записывайте меня в убийцы. Зря время потеряете.

– А вдруг нет?

– Зря, зря. Мы с вами профи. Зачем лгать друг другу? Вы здесь человек Кабановой. Я хотел спросить у вас. Как она вообще?

– То есть?

– Она договороспособная?

– Насчет чего?

– Насчет всего, что интерес представляет и оперативный, и семейный.

– Наверное. Я не знаю. – Катя не понимала, к чему он ведет, боялась ошибиться.

– Она вас на коротком поводке держит.

– Что вы этим хотите сказать?

– А то, что у нее и для вас тоже все строго дозировано. – Аристарх Бояринов смотрел на Катю уже презрительно. – Вы о ней вообще хоть что-то знаете, кроме того, что она вам сама рассказывает?

– Я… конечно, знаю!

– Ну, например, то, что ее муж повесился?

– Ее муж? Врач-офтальмолог?! Она говорила – он болел и умер…

– Ее первый муж, врач-дантист. Отец Лесика и Петьки. Она всем говорит, что это был несчастный случай. А это был суицид. В архиве даже есть уголовное дело.

Катя не знала, что ему сказать. А он снова усмехнулся и почти дружески, снисходительно потрепал ее по плечу – эх ты, святая простота.

– Я так понимаю, что это было очень давно. – Катя наконец собралась. – А вы-то откуда это знаете, Аристарх?

– А где я раньше работал, по-вашему? В нашей конторе чего только не узнаешь, даже оставаясь за бортом ее. Связи-то не рвутся. И если насчет оплаты договоритесь, еще и не такое можно узнать. Так вы передадите ей?

– Что я должна передать прокурору Кабановой?

– Чтобы оставалась договороспособной. Или стала ею, сломав собственные стереотипы.

Глава 27

Шрам

Катя размышляла – что это было? Попытка Аристарха шантажировать прокурора Кабанову? Или что-то другое? Некое предложение ей. Но только вот о чем?

Ее отвлек шум у дежурной части. Герда Засулич с Петей Кабановым с утра пораньше явились в отдел с петицией об освобождении задержанных в палаточном лагере. Катя отметила – Петя впервые с момента смерти брата так открыто выступает на стороне экологического комитета спасения. Герда, поправляя на носу модные стильные очки, пыталась вручить петицию дежурному Ухову и требовала майора Ригеля – сюда, ну прямо немедленно, сей же час. За всем этим действом наблюдал Гектор Борщов. Костюмчик от Армани после жесткого задержания угодил в утиль – Вилли Ригель ссудил Гектора на время вещами из своего гардероба: черными спортивными брюками, серой футболкой и затертой черной косухой в заклепках, в которой гонял на своем старом мотоцикле. Байкерский прикид Гектору шел.

Двери отдела распахнулись: явился Фима Кляпов – как всегда, элегантный, одетый с иголочки, однако бледный и угрюмый. Катя заметила, что под глазами у него залегли тени. Узрев его, Герда сразу демонстративно повернулась спиной. Он к ней не подошел. Достал из кармана пиджака мобильный и стал что-то писать. Отправил. У Герды мелодично зазвенел мобильный в сумке. Она достала, глянула и… вернула мобильный в сумку.

Катю вдруг осенило – он ведь ей пишет! До чего дошло, а? Стоят в трех шагах друг от друга, и он ей шлет сообщение в мессенджере!

– Вы обязаны принять петицию! – громко заявила Герда. – Смотрите, сколько народу подписало. По крайней мере, майор Ригель, творящий произвол, должен узнать, на чьей стороне общественное мнение!

– Петиция – это не вредно, – пробормотал Гектор Борщов примирительно. – Могли бы почтой направить.

– Я подумала – может, и у вас здесь, в полиции, кто-то тоже захочет подписать. Совершить благородный поступок в защиту незаконно арестованных. Выразить свой гражданский протест. Может, вы сами подпишите?

– Легко. Давайте завизирую, – ответил Гектор тоном «настоящего полковника ФСБ». – Семен Семеныч, ручка найдется? – Он забрал у дежурного ручку, черкнул, обратился к Пете Кабанову: – Между прочим, из-за вас они сидят. Палаточный лагерь – ваша идея. Вы-то на свободе гуляете, а они, бедолаги, по десять – пятнадцать суток схлопотали.

– Мы делаем все возможное, чтобы всех наших вытащить, – ответил Петя.

– И мы все знали, на что идем! – гордо заявила Герда. – Мы не боимся. Если кто-то думает, что нас можно запугать или остановить…

– Между прочим, насчет благородных поступков, – прервал ее Гектор, – сегодня ночью майор Ригель по-крупному жизнью рискнул, чтобы задержать похитителя вашей дочки. Так что будьте в курсе, дорогая. И непременно подруге своей Лизе об этом скажите.

Герда вспыхнула и сразу как-то смешалась вся. Словно слова растеряла.

– Давай я подпишу, – глубокий низкий баритон.

Фима Кляпов, не глядя на Герду, забрал у Гектора Борщова и ручку, и петицию.

В этот момент из коридора появились Вилли Ригель в форме и двое полицейских, которые вели в кабинет экспертов Горбатько в наручниках, чтобы сфотографировать его и откатать пальцы. Горбатько глядел в пол. Однако, проходя мимо Фимы Кляпова, который «визировал» петицию Герды, он внезапно вскинул голову, остановился. Застыл на месте, уставившись на широкую загорелую кисть Кляпова.

– Шрам у него! – выпалил он хрипло, словно квакнул. – Гляньте – на руке! Я ж этот шрам видел тогда, в лесу, ночью, когда мне под нос бумаги с вопросами… Это ж он! Он меня там… Это ж шрам такой, примета… Он меня бил, спрашивал, потом за ноги повесил. Он и мажора-помоечника прикончил!

Фима Кляпов медленно повернулся. Герда… она оперлась рукой на барьер у окна дежурки.

– Это он меня повесил, а до этого выбил все про Кабанова! Насчет похищения вон ее девчонки! – выкрикнул Горбатько. – Вот же он – его убийца!

– А ты, гляжу, в ящик там у помойки не сыграл, – произнес Фима Кляпов хладнокровно. – Надо было петлю на шею тебе, мрази… Оплошал я с тобой.

– Так, значит, это правда? – спросил Вилли Ригель Кляпова.

– Да.

– А по поводу убийства Алексея Кабанова?

– Я его замочил, – просто ответил Фима Кляпов. – Он на ее ребенка посмел покуситься. За такое и смерти мало. Я его сам. Потому что, – он повернулся всем своим массивным корпусом к Герде, – потому что он причинил вам боль, Герда. Заставил вас страдать. Потому что девочку украл, как последний подонок, чтобы вы больше не протестовали против его стройки. Чтобы согласились на его условия. Вот за это я его и замочил. А вам я скажу сейчас: мне от вас ничего не нужно. Если нет взаимности, нет ответного чувства – мне от вас вообще ничего не надо! И тюрьмы я не боюсь. Я вам желаю счастья, Герда, в жизни. Авось сыщете его с каким-нибудь ботаником-экологом, а не с таким, как я – бандитом и капером. А то, что вы меня прилюдно по морде отхлестали и обвинили в такой подлости, как похищение дочки, бог вам судья.

Он шагнул к майору Ригелю.

– Идем, парень, в твои застенки. Сажай меня к этой ботве палаточной. Я чистосердечное признание тебе напишу.

Немая сцена.

«Повешенного» Горбатько полицейские повели в кабинет экспертов.

Задержанного Фиму Кляпова Вилли Ригель сам повел в свой кабинет. На допрос.

Катя устремилась было следом. Однако почувствовала, как кто-то настойчиво дергает ее за рукав.

– На пару слов, секретно, – над ее ухом прошелестел голос Патриота Абрамыча – Михаила Эпштейна.

Глава 28

Игрушки

Эпштейн лихорадочно искал свободный кабинет, но все были заняты. Катя же вспомнила слова Кабановой о том, что Лесик якобы в тот вечер должен был встретиться еще с кем-то, кроме жены. Выходит, с Кляповым, которому и доверял, и нет. Вспомнился и мусорный полигон, осмотр тела, когда Кляпов бросил эту свою циничную фразу: «Как падаль на свалку»…

И что же это, финита ля комедиа? Конец расследованию?

Михаил Эпштейн рвал и метал. Катя кивнула на женский туалет – давайте поговорим там. Все равно женщин-сотрудниц в отделе нет, а посетительницы не зайдут. Они зашли в туалет. Эпштейн сразу осмотрел кабины – не затаился ли кто там.

– Послушайте меня, у меня есть что сказать вам! Фима спятил! – Эпштейн потряс руками с растопыренными пальцами перед носом Кати. – Он себя угробит. И из-за кого? Из-за этой пигалицы очкастой! Его ведь посадят! Кто будет разбираться, раз он сам признался?

– Потерпевший Горбатько его опознал по шраму на руке, Михаил Абрамович.

– Плевать на этого идиота повешенного! Я про Кабанова. Фима его не убивал. Он просто не мог этого сделать. Я вам говорю!

Катя украдкой в сумке сразу включила диктофон. Под запись такая беседа.

– Скажете, я выгораживаю своего патрона? Лгу, создаю ему алиби? – Эпштейн кивнул головой. – Да! Я хочу его спасти, раз он сам из-за этой пигалицы утратил даже инстинкт самосохранения. Где я еще такого босса себе найду? Чтобы и деньги платил, и все по фигу ему было – что мы там «постим» и пишем в комментах. И я не лгу. Это чистая правда. Я доказать могу.

– Тогда расскажите мне правду.

– В тот вечер Фима Лесика убить не мог. Он находился совсем в другом месте в то время.

– Где?

– В Москве, в ресторане Дома литераторов. Восемь часов вечера. Я сам там был при этом и видел все своими глазами.

– Кабанова убили значительно позже, Михаил Абрамович.

– Слушайте, а не перебивайте. Он снял зал, стол накрыл – одни торты и пирожные. До этого на кухне ресторанной сам – сам! – кулинарил! Приготовил два десерта. И все ей, этой мерзавке! Он после того, как она ему пощечину влепила и обвинила его в похищении дочки, все искал возможность объясниться с ней, оправдаться. Я его просто не узнаю, честное слово. Будь на месте этой пигалицы другой кто-то, он за такие вещи точно бы замочил. А ей простил такое и даже был готов унижаться. Он ее позвал в ресторан в тот вечер. Они и до этого там с ней встречались.

– С Гердой?

– А про кого я вам говорю, чем вы слушаете? – вспылил Эпштейн. – Почему я знаю – да потому, что счет к нам пришел из ресторана, оплата за прошлую аренду каминного зала не прошла по банку. Поэтому в тот вечер я туда поехал и повез им деньги налом. И все видел. Фима ее ждал, ждал. Она не явилась. Зато около девяти вечера приехал от них из экологического комитета какой-то парень. Привез коробку.

– Какую еще коробку? – удивленно спросила Катя.

– Картонную. А в ней игрушки детские.

– Игрушки?

– Ну да, роботы всякие, куклы, короче, для детей. Их посыльный прямо на пол эту коробку перед Фимой швырнул – вот, заберите назад, не надо от вас подарков. Фима как это увидел – я думал, у него инфаркт будет. Он коньяк пил, пока ее ждал. Бокал держал в руке. Он его хлопнул залпом. И официанту – повторить! Тот принес, а Фима ему – бутылку мне. И на моих глазах бутылку коньяка из горла! А потом опять – повторить. И ему вторую бутылку коньяка официант принес. Вы подумайте, разве мог он после двух бутылок в Староказарменск доехать? Это даже для Фимы жестко, не по силам!

– Он был сильно пьян в тот вечер?

– Да, да! Он мне – проваливай, Миша, оставь меня. Я уехал из ресторана, а он там завис. Я насчет коробки с игрушками не понял. Но видно было, до печенок его это проняло. Он с алкоголем аккуратен, а тут вдруг две бутылки!

– Он выпил обе на ваших глазах?

– Первую – да. Вторую – врать не буду, не видел, я уже уходил. Но это же Фима! У него душа, как Черное море. Широкая…

– Вы это сейчас нарочно придумали? – прямо спросила Катя.

– Скажите этим своим волкодавам – они вас послушают. Скажите им – не убивал Фима Лесика Кабанова. Физически не мог этого сделать. А доказать я могу легко – счет можно поднять в ресторане за тот вечер. И официантов допросить. Они вспомнят, как коньяк ему приносили. И какой он был с двух бутылок.

Катя выключила диктофон в сумке и покинула туалет. В кабинете майора Ригеля, куда она зашла, сидели сам Вилли Ригель, Гектор Борщов и мрачный, как демон, Фима Кляпов.

– Ударили Горбатько по голове, запихнули в багажник, привезли в лес к мусорной свалке, – перечислял бесстрастно майор Ригель. – И дальше что?

– Поговорили мы с ним по душам. Я не хотел голос засветить. Он у меня заметный… мой голос… мне не раз говорили это. Написал вопросы, бумагу с собой в лес привез специально. – Фима Кляпов мрачно усмехнулся. – Двинул его пару раз ногой по почкам. Он особо не запирался. Быстро Кабанова сдал. Я его оглушил. И повесил за ноги. Дал ему шанс. О чем сейчас сожалею.

Вилли и Гектор переглянулись – все сходится. Все детали нападения на Горбатько.

– Теперь про Кабанова расскажите нам, – попросил Вилли Ригель.

– Тимофей Николаевич. – Катя впервые за все это время лично обратилась к Фиме Кляпову. – Прежде чем вы начнете говорить, прослушайте это, пожалуйста.

Она выложила диктофон на стол. Включила запись.

Прослушали. У Гектора Борщова при этом была такая мина на лице!

– Он что хочет сказать – я так ужрался, что не смог посчитаться с подонком за любимую женщину и ее ребенка? – грозно осведомился Фима Кляпов.

– Эпштейн говорит, что после двух бутылок вы бы не доехали в Староказарменск. И потом много чего надо было делать с Кабановым. В состоянии сильного алкогольного опьянения это невозможно.

– Я выпил и сел за руль. Я туда доехал. Я его убил. – Фима Кляпов сверкнул глазами в сторону Кати. Он прямо ненавидел ее за то, что она нашла ему алиби! До чего люди порой свински неблагодарны! Особенно влюбленные.

– Алкоголь – отягчающее обстоятельство, – напомнил Вилли Ригель, слушавший запись с великим вниманием. – Фима, я проведу следственный эксперимент. Две бутылки коньяка – и вы за руль. И проверим.

– Проверяй. – Фима Кляпов расправил широкие плечи. – Спорим, доеду.

– Ладно. Это на будущее. Сейчас поведайте нам, как вы его убивали. Все в деталях.

– Я его встретил у ресторана «Сказка». Он был сам в дугу. Я ему – есть разговор к тебе, Лесик. Дал ему в морду сразу. Он вырубился. Я его запихнул в багажник.

– В багажник? Своей машины? – бесстрастно уточнил Вилли Ригель.

– А то чьей же? Своей. У моего «Лексуса» проходимость что надо. Поэтому решил на свалке его кончить. Падаль к падали. За то, что он ее обидел, напугал, за то, что на ребенка покусился. Я мужик. Я такие дела сам до конца довожу. Он очнулся. Я его… сначала отметелил там. И убил. Голову ему расплющил.

– Чем расплющили?

– Железка попалась. Я ее выбросил потом куда-то. Не помню. Затем положил его в багажник уже мертвого.

– Опять в багажник своей машины?

– А то чьей же? Заехал на полигон и выбросил его на мусорную кучу.

Катя тяжко вздохнула. Если до этого момента «чистосердечных признаний» она еще не доверяла Эпштейну, то сейчас убедилась, что тот говорил чистую правду. Повесть Фимы Кляпова полностью противоречила картине убийства, установленной и фактически подтвержденной первыми результатами розыска и экспертиз. Вилли Ригель и сам это знал. И Гектор Борщов тоже.

– Фима, не дури, – сказал Гектор.

– Не понял?

– Кому ты это лепишь? Нам? Или себя убеждаешь, какой ты крутой?

– Что ты хочешь этим сказать, полковник?

– А то, что это десять лет тюрьмы, а то и двенадцать, – задушевно сообщил Гектор. – То, что ты сейчас плетешь нам. То, что ты затеял. Ты ради Герды это делаешь? Героем-мстителем хочешь перед ней выглядеть? Защитником? Хоть так ее уязвить, заставить думать о себе? Так она этого не оценит. Ты ее еще больше оттолкнешь. Сам сядешь – это я тебе гарантирую, если будешь так юродствовать. Суд послушает, послушает и решит – он же сам признается, что вы хотите? Сколько тебе лет стукнет, когда ты выйдешь? Ты подумай. Она замуж сто раз выскочит – найдутся кандидаты. Перед ней дорога открывается широкая. Она о тебе и думать забудет. А ты, болван, пропадешь.

– Ты за меня не переживай, полковник. – Фима Кляпов скрестил на груди мощные руки. – Я себе полностью отдаю отчет в том, что делаю. Тебе-то какой резон меня отмазывать?

– А такой, что ты нам еще сгодишься. Ты человек-оркестр, Фима. Столько всего своротить можешь. Такие, как ты, по нынешним временам большая редкость. Где наш 66-й отдел еще найдет такого, как ты? Поэтому я не позволю вот так бездарно тебе самому себя погубить.

– То, что вы сейчас рассказали об убийстве Кабанова, кардинально расходится с установленными фактами, – заметил Вилли Ригель. – Я настоятельно прошу вас сначала подумать, прежде чем дальше мы продолжим допрос.

– Нечего мне думать. Неси бумагу, я напишу чистосердечное признание. – Фима Кляпов был непоколебим. – А то, что путаю, это потому, что я был пьян тогда. Плохо помню. Полуамнезия, майор. Я хочу чтобы она… она знала, это я за нее Кабанова прикончил. За девочку. За ее слезы. Хочу, чтобы она меня таким видела, а не каким-то треплом, дешевкой. Хочу, чтобы запомнила меня вот таким навсегда. Ты-то сам знаешь по собственному опыту, парень, что это такое. Когда за сердце так зацепит, что все остальное уже не важно.

– Дурак набитый. – Гектор Борщов хмыкнул.

– Тебе этого все равно не понять, Геша… Тебе этого не дано.

– Ты так считаешь? – спросил Гектор и глянул на Катю.

Вилли Ригель кивнул Кате – выйдем.

– Он уперся, – сказал он, закрыв плотно дверь. – С Горбатько это он, конечно. С Кабановым – девяносто девять процентов нет. Если он напишет признание, я буду вынужден вызвать следователя. И все тогда само покатится по процессуальным рельсам. Поезд уже не остановишь. Катя, у меня к вам просьба. Сходите сейчас к Герде Засулич. Она вроде как в садик за дочкой пошла отсюда. Потолкуйте с ней сами о Кляпове. Только она его может уговорить, понимаете? Нам всей этой лжи в деле об убийстве не надо. А если он будет и дальше упорствовать, то… Мы с вами и не узнаем правды.

– Прямо сейчас пойду, – заверила его Катя. – Только послушает ли меня Герда?

Глава 29

Финансы и романсы

– Мне надо отвести Ирочку домой.

Это все, что ответила Герда Засулич Кате, когда та дошла до «развивающего» детского садика и встретила Герду с дочкой, выходивших из его ворот.

Катя начала свою речь горячо: все факты свидетельствуют о том, что Кляпов не убивал Алексея Кабанова. Он берет на себя убийство, потому что отчаялся иным способом оправдаться в ваших, Герда, глазах за похищение дочки. Это не признание, а намеренный самооговор. Все разумные доводы опомниться он отвергает. Когда напишет чистосердечное признание – явится следователь, тогда этот процесс уже не остановить до самого суда. И только вы, Герда можете вразумить его не делать непоправимых глупостей, потому что…

Вот такая речь.

– Но если вы найдете настоящего убийцу, его ведь отпустят, – заметила Герда, выслушав.

– Да. А вдруг так и не найдем? Он сядет в тюрьму на много лет.

– Он выкрутится. Он всегда выкручивался. Он же Кляпов. У него такие покровители. Читали, как его в интернете называют?

– А как вы его называете? – спросила Катя. – Простите, я не хочу вмешиваться в ваши с ним отношения. Но его безрассудный поступок свидетельствует о сильном чувстве к вам.

Герда шла молча, держала за руку дочку – четырехлетний карапуз в розовой курточке и джинсах внимательно слушал их, задрав светлую головку в бантиках. Катя поймала на себе взгляд девочки. Такую кроху похитил Алексей Кабанов, наркотиками-снотворным наколол… что же ты за сволочь такая был, Лесик Кабанов?

– Я прошу вас пойти в полицию и поговорить с Кляповым, – сказала Катя. – Я прошу не только от лица майора Ригеля, но и от своего. Мне не нужен мираж в деле об убийстве, Герда. Не забывайте – у меня шкурный интерес. Я хочу обо всем этом написать. И прославиться. Но я должна предупредить вас. Если вы все-таки придете и убедите его не делать того, что он вытворяет сейчас, то… из конца списка подозреваемых вы сами автоматически передвинетесь на первую его строку. Как мать, у которой Кабанов украл с целью шантажа дочь. И Лиза Оболенская будет в этом списке на втором месте. Потому что вы, Герда физически не смогли бы осуществить убийство Кабанова из мести одна. А кто еще поможет покарать негодяя, как не самая близкая подруга?

После этого Герда и заявила, что ей надо отвести дочку домой.

И ушла. Даже не оглянулась.

Наверное, зря я ляпнула про список подозреваемых и про их место в нем? – подумала Катя. – Хотя это же честно.

Расставшись с Гердой, она добрела до городского парка, села на скамейку и позвонила прокурору Кабановой.

– Есть новости, Клара Порфирьевна. И их немало. Только это не телефонный разговор. Нам надо с вами встретиться.

– Вы можете приехать ко мне в Малаховку сейчас. Я в доме Лесика… Собираю его вещи для похорон.

Катя сказала, что будет через сорок минут в Малаховке. За машиной на стоянку отдела не вернулась, поймала такси.

У калитки бывшей спецдачи – разведшколы, перестроенной в виллу, служебная машина прокурора Кабановой. Шофер дремлет, откинувшись на сиденье. Катя позвонила в домофон, и Кабанова открыла ей калитку. Встретила в холле.

– Ваша невестка дома?

– Ульяна уехала рано утром. Забрала все свои вещи. Написала мне в почту, что ключи от дома оставила в цветочном горшке. – Клара Порфирьевна Кабанова оглядывала холл хозяйским взглядом. – Вот и все. Вся эта их жизнь… целая глава – и тоже на свалку теперь… Даже внука мне не оставили. Все прахом.

– Ульяна все это время встречалась со своим любовником. Это Аристарх Бояринов – сотрудник Кляпова. А раньше он работал в ФСБ. Его оттуда выгнали.

– Пойдемте в гостиную, сядем. – Прокурор повела Катю по модно и дорого обставленным комнатам особняка. – Значит, этот тип… Красавчик… Лесик его упоминал, но вскользь. Он вроде как обычный клерк.

– Вы тогда сказали – интернет-тролль, он и правда тролль. Он считал, что после смерти мужа Ульяна унаследует приличный капитал. Не знал про завещание вашего сына. Он мог его убить – корыстный мотив. Но он это категорически отрицает.

– Конечно, отрицает. Они все отрицают. – Кабанова взяла с низкого столика у кресла сигареты и закурила. – Еще какие новости?

– Ваш сын Петя с самого начала протестов в городе из неприязни к брату финансировал митинги, экологов, комитет спасения. Постройка палаточного лагеря у полигона – целиком его идея. Он дал на это свои деньги.

Кабанова сильно затянулась дымом. Рука ее дрожала.

– Это мальчишеская бравада.

– Это война насмерть, Клара Порфирьевна. Ненависть брата к брату.

– Хорошо, я приму к сведению. Я сама поговорю с Петей. Я вправлю ему мозги. Еще что?

– И самое главное. Ваш Лесик, исчерпав все доводы, обещания, посулы и угрозы, сам лично в компании некоего Горбатько, которого мы задержали этой ночью, совершил похищение малолетней дочери Герды Засулич с целью напугать ее и принудить выполнять собственные требования. Отказаться от противостояния и митингов.

– Это ложь. Кто это говорит?

– Задержанный Горбатько, которого ваш сын Лесик нанял за деньги. Дочку Герды Горбатько лично похитил из детского сада. Ее искали почти шесть часов! А все это время ваш сын и его подельник возили ее в украденной машине. Ваш сын вколол ей наркотик. Четырехлетнему ребенку! Он мог ее убить, если бы дозу не рассчитал. Потом он высадил девочку на автобусной остановке на окраине города у дороги. Бросил ее там без помощи, наколотую наркотиком!

– Вы хотите сказать, что Герда Засулич за это могла его убить?

– Я хочу сказать – кого вы вырастили, Клара Порфирьевна? Кого? – Катя повысила голос. – Вы кто сами? Вы прокурор. Вы что, не слышите, о чем я вам говорю? Ваш сын украл ребенка! Подверг ее жизнь опасности. Шантажировал мать.

– Не орите на меня!

– Взгляните на своего старшего сына объективно.

– Мой сын мертв! – Кабанова стукнула кулаком по столику из ореха. – Он убит! Они все живы. И этот несчастный ребенок тоже жив. А мой сын в гробу! А вы… вы что же это… вы теперь тоже его ненавидите, да? Как все они? Вы его осуждаете, ну конечно… Вам он противен стал. Но вы обещали мне найти его убийцу. И что теперь? Вы отказываетесь?

Катя молчала.

– Вы отказываетесь? Вы бросаете меня – мать, потерявшую сына, у которой отнято все… все, что было дорого, все, ради чего я жила?

– Я не брошу вас, Клара Порфирьевна. Это дело уже слишком далеко зашло, чтобы я его бросила. Вы мне тогда на мусорной свалке сказали – у вас не должно быть иллюзий никаких насчет них – тех, кого вы подозреваете и обвиняете. Так вот – сами теперь не стройте иллюзий по поводу вашего старшего сына. Взгляните в лицо правде. А вдруг выйдет так, что он заслужил смерть?

– Не смейте мне это говорить.

– А вы сами за полную правду ратовали, Клара Порфирьевна.

– Кто нашел этого Горбатько? – спросила Кабанова, снова глубоко затягиваясь сигаретой. – Кто его вам подсунул?

– Его нашел Гектор Борщов.

– Так я и знала. – Кабанова криво усмехнулась. – Снова он. И такая версия, такой след… Мой сын – похититель ребенка. Чудовище. Минотавр. Он, этот киллер, знанием мифов любит щеголять, насколько я знаю. Обаяния себе добавляет, интеллекта. Он не называл моего Лесика Минотавром?

– Нет. Он просто рискнул жизнью вместе с майором Ригелем и задержал Горбатько.

– Слыхала я байки, что он жизнь свою в грош не ставит. Но это у него поза такая, Катя. Выпендреж. Когда в банке такой счет и недвижимость элитная семейная в Серебряном Бору, хочется жить до ста лет. Наслаждаться и при этом грести и грести. Все больше и больше… Знаете, у меня тоже ведь новость для вас – мне утром сегодня звонили из одной уважаемой юридической фирмы. Она как раз курирует финансовые интересы свихнувшегося старика – генерала Борщова. И мне, как наследнице Лесика, поступило от них недвусмысленное предложение продать по-быстрому нашу семейную компанию. Цену мне предложили – заметьте – половину от настоящей стоимости. Это что? Вы на это не желаете тоже взглянуть объективно? Генерал двадцать лет уже паралитик безумный. От кого мне такое предложение поступает? От генерала? Или от его сынка – героя задержаний, рискнувшего жизнью, по вашим словам?

Катя не нашлась что ответить. Кабанова и в этой ситуации взяла верх.

– Так вы на моей стороне или как? – спросила Кабанова.

– Я буду продолжать поиски убийцы вашего сына, насколько смогу. Стороны – это не ко мне. Я ни на чьей стороне, Клара Порфирьевна. Я сама по себе.

– О похищении дочери этой активистки я глубоко сожалею. К счастью, все обошлось. Но ее мамаша сама виновата. Она моего сына достала, довела! Можно же было договориться! Всем можно было договориться. Не брать грех на душу. Но Герда Засулич все отвергала. Любые разумные предложения моего сына. Она не просто эколог, Катя. Может, она сначала им была. Но сейчас на такой волне она стала известной на всю страну. Это уже почти политический капитал. А Засулич – не дура, она умница. Она прекрасно понимает, как таким капиталом можно распорядиться в будущем. И поэтому… я думаю…

– Что?

– Как прокурор и юрист. Она не стала бы рисковать таким бэкграундом и сводить счеты с моим сыном. – Кабанова усмехнулась. – Слишком опасно. Роль мстительницы? Когда светит роль национального гражданского лидера? Нет, она не убийца. Это все чересчур на поверхности, понимаете? Мы же не идиотки с вами, Катя, чтобы заглотнуть такую наживку Гектора Борщова.

– Вот и обменялись новостями с вами, как вы и хотели. – Катя поднялась из кресла.

– Насчет «сторон» больше не станем спорить. Но вы обещайте мне, что будете осмотрительны и осторожны. И критичны. И объективны. Даже если некто… так красиво геройски рискует собой.

– Хорошо, Клара Порфирьевна, последний вопрос можно?

– О чем? – Кабанова погасила сигарету в пепельнице и тоже поднялась из кресла.

– Вы сказали, что ваш первый муж погиб в результате несчастного случая. Оказывается, это был суицид. Он повесился. Есть материалы в архиве.

– Гектор Борщов и здесь постарался?

– Нет. Не он. Но это правда?

– Правда.

– А что стало причиной?

– Алкоголизм. – Кабанова тяжко вздохнула. – Я скрывала. Мне было стыдно. Он сильно пил. Это был припадок, Катя. Что-то вроде белой горячки. Лесику было тогда десять лет… Он его и нашел в петле в нашей спальне. В нашей старой квартире в Люберцах.

Всю дорогу обратно в Староказарменск – а ехала она долго на рейсовом автобусе – Катя по полкам в памяти раскладывала все, что узнала – не только сейчас от Кабановой, но и вообще – все в этом деле.

Хаос…

Хаос, который пока невозможно упорядочить.

Она и не подозревала, что еще больший хаос впереди. И ждать осталось совсем недолго.

В отделе полиции ее встретил Вилли Ригель.

– Поговорили с Гердой?

– Да. Она приходила?

– Нет. Кляпов в ИВС пишет чистосердечное признание в убийстве. Сейчас уже рабочий день в следственном комитете заканчивается. Я оформлю его признание, зарегистрирую и завтра позвоню следователю.

Катя ощутила, как же скверно у нее на душе, кошки скребут. Вилли Ригель ушел в дежурку. Катя не знала, что делать – идти в отель?

И в этот миг она увидела через окно Герду Засулич. Запыхавшись, та открыла дверь отдела полиции.

– Я ждала, пока Лиза вернется из суда, она в процессе сидела. Я ее оставила с Ирочкой дома. У меня нянька заболела. Где Кляпов?

– Пойдемте в ИВС. – Катя на радостях совсем забылась и завопила на весь коридор: – Майор Ригель! Ура!

Они втроем спустились. Фима Кляпов – без галстука (его у него забрали), без пиджака (он его снял), в рубашке с засученными рукавами сидел за столом и писал «повинную». Из соседней камеры вышел Гектор Борщов.

– Дверь не могу закрыть. Инструкция. – Вилли Ригель обратился к Герде: – Говорите так. Мы отойдем в конец коридора.

Фима Кляпов поставил число и подпись. Герда вошла. Он увидел ее и…

Встал из-за стола.

– Фима, пожалуйста, не надо.

– Что не надо? – Он смотрел на нее так, что будь на месте Герды Снегурочка, она бы в миг превратилась в лужицу талой воды под его пламенным взглядом.

– Я вас прошу не брать такую ношу на себя.

– Я хотел взять другую ношу. Видно, не судьба.

– Фима, пожалуйста… я вас очень прошу. Я вам благодарна и признательна. Хотя можно ли быть признательным за убийство… Но вы этого не делали! Я благодарна вам. Я… я прошу меня простить за то, как несправедливо я поступила с вами.

– Извинения приняты, – хладнокровно ответил своим глубоким баритоном Фима Кляпов.

– Тогда разорвите то, что вы сейчас написали. – Герда шагнула к нему.

– Я не могу. Слово – не воробей. Тем более, мое.

– Я вас очень прошу, Фима.

Он смотрел на нее.

– Ради меня. – Герда подошла к нему близко.

Он сам шагнул к ней.

– Если вас не будет рядом, – тихо сказала Герда. – Кто заступится за меня? Кто защитит нас с Ирочкой?

– Значит, такое ваше желание?

– Да, да! Пожалуйста, не делайте этого. Пожалуйста, останьтесь с нами.

– Хорошо. Понял. – Фима Кляпов наклонился к ней с высоты своего роста: маленькая Герда едва доходила ему до плеча. – Тогда у меня тоже к вам просьба.

– Какая? – Герда сразу смутилась.

– Снимите очки.

– Что?

– Очки снимите. Я вас сейчас поцелую.

– Фима, Фима… что вы себе позволяете?

Он протянул руку и сам снял ее модные стильные очки.

– Я же кто? Бандит… капер…

– Фима, это шантаж…

Он поцеловал ее в губы страстно. И отпустил.

– Давно собирался это сделать, Герда.

Она забрала со стола исписанные листы бумаги и сама разорвала их в клочки. Взяла Фиму Кляпова за руку и вывела в коридор.

– Летали амуры, как пули… Братан мой написал в двадцать лет, – объявил Гектор Борщов. – Как в воду глядел. Ну, а теперь давайте все вместе покинем эту юдоль печали.

И они все поднимались наверх из ИВС.

– И как же было все на самом деле? Расскажи нам, – попросил Гектор Борщов. – Мы же все здесь свои. Одна семья.

– Мне надо протокол оформить. Рассказывайте, – поддержал Вилли Ригель.

– Я был в тот вечер в ресторане. Мишка Эпштейн не врет. Я ждал вас. – Фима глянула на притихшую Герду Засулич. – Я вам мейл днем послал. Вы не ответили. Но я все равно вас ждал. Я хотел про Горбатько вам рассказать. И вместе с вами к Кабанову поехать. Хотел отметелить его там у вас на глазах. Об убийстве речь не шла. Просто покалечил бы подонка. А тут привезли от вас коробку… вы мне ее вернули. И я надрался как сапожник. Официант мне такси вызвал. Как доехал до дома, как до квартиры добрался, не помню. Проснулся утром на кровати. С перепоя. Вот так было дело. Не вышло из меня в тот вечер заступника, Герда.

– Вот и чудненько, – подытожил голосом Фагота-Коровьева Гектор Борщов. – А сейчас на радостях… раз все так славно обернулось… предлагаю совсем, ну окончательно покинуть эту юдоль печали и слез и завершить рабочий день в местном баре. Отметить наши скромные успехи.

– Мы сутки с вами, Кляпов, потеряли, – упрекнул Фиму Вилли Ригель.

– А как же показания Горбатько? – спросила Катя. – Это ведь тоже уголовная статья – хулиганство, телесные повреждения.

– А повешенный уже в сомнениях, Катя, – ответил ей Гектор. – Я сейчас с ним в камере беседовал. Он колеблется – а был ли то шрам? Может, татуировка? Не уверен. Сказал, что с опознанием Фимы он вроде как погорячился. А может, и вообще обознался. Так айда в бар при нашем отеле? Всей компанией?

К удивлению Кати, от Герды не последовало никаких возражений. Фима Кляпов спросил ее:

– Вы больше не боитесь, что вас со мной увидят ваши ботаны из комитета?

– Какое им, собственно, дело? – ответила Герда. – Только давайте лучше поедем туда на машине. А не пешком, ладно?

Через минуту они уже грузились в «Гелендваген» Борщова. А еще через семь минут оккупировали в баре при отеле маленький уютный «зал для семейного банкета».

Глава 30

Троя. Снега Тебулосмты

– Ваш брат Чук писал стихи? – спросила Катя Гектора Борщова, заказавшего две бутылки итальянского красного на всех, пока остальные листали меню.

– В двадцать пять кто не поэт? Кто не Лермонтов? Ну, вот такое его творчество, например… Вдали от ваших губ и глаз…

Гектор в упор глянул на Катю и сразу опустил свой взор.

Среди душистых роз и хвои

Лежит Блистательный Кавказ

В неискушенности покоя.

Играли мальчики в войну,

И вот – растерзанные ризы,

В горячке стрелянные гильзы,

И Демон мертвый на полу…

Все примолкли. А Гектор Борщов продолжил как ни в чем не бывало:

– Кого-то явно не хватает за нашим дружным столом? Майор Ригель, как считаешь? А не попросить ли вас, Герда, прямо сейчас позвонить подруге Лизе и пригласить ее сюда к нам? Майор ее в мгновение ока примчит. А с малышкой вашей отрядим сидеть доброго усатого няня – дежурного Ухова. Он вооружится пистолетом. Как вам идея, а?

На скулах Вилли Ригеля зардел слабый румянец. Он глянул на Герду – доставай телефон, звони.

– Лиза не придет. – Герда отрицательно покачала головой.

– Ладно, нет так нет. – Гектор глянул в свой мобильный, – Ба, Фима, твои тролли резко оживились. Патриот Абрамыч прознал о Triomphe de L’Amour[12] в застенках и отреагировал в сети. Фимино Агентство Новостей срочно постит текущий позитив – зачитываю: «Сколько секса надо для здоровья обычному человеку? Считается, что интимный контакт нужен два-три раза в неделю, это минимум. Но все зависит от темперамента и чувств». Фима, зацени, как твои тролли стараются. Это лучше, чем круглые сутки долбать мозг про Сирию.

Теперь вспыхнул сосредоточенный и слегка потерянный, как все влюбленные, Фима Кляпов, тихонько советующий Герде, что лучше выбрать из меню, а что ни в коем случае не брать.

– И вообще, Фима, завязывал бы ты с пиаром. Ну не твое это, совсем не твое дело. Не смеши людей, – голосом Фагота-Коровьева продолжал Гектор Борщов. – Прогони троллей. Оставь это тем, кто умеет писать, у кого талант, полет мысли, кто рожден для творчества. А у тебя иная стезя.

– Какая же? – поинтересовалась Герда.

– Маленькая, такая ну совсем незаметная частная военная компания – ЧВК. Под названием «Кулинарный техникум имени Фимы Кляпова». – Гектор веселился. – Где-то далеко к югу, а может, к северу от Килиманджаро. Будь мужчиной среди мужчин – чем не кредо? Полевой лагерь у подножия дерева венге, камуфляж-сафари, алмазы… кимберлиты… кофе с ромом… и виски… Какой-нибудь диктатор-гамадрил, возжелавший победы в племенной войне. И ты, Фима, со своим «кулинарным техникумом» наемников у него на службе. И я, по выходу в отставку, у тебя менеджером по персоналу в роли полковника Тангейзера. А потом мы найдем другого диктатора-гамадрила и продадим ему нашего с потрохами – переметнемся. И запустим руку в дырявый карман экваториальной державы Кот д’Ивуар… Или на худой конец купим плантации какао-бобов на Золотом Берегу. А наша талантливая адвокат-писательница Лиза Оболенская потом все это красочно изобразит в своем новом детективном романе. И мы прославимся как прототипы и действующие лица.

– Выходит, как на пиарщике ваш отдел уже поставил на нем крест? – спросила Герда.

– Не понял вас.

– Все вы отлично поняли. Не прикидывайтесь. Новое направление деятельности для него подобрали? Новое задание – вы и ваш отдел? Что сами не можете, замараться боитесь, поручите ему. Ему все дерьмо, а вы в стороне. Фима, молчите… Я скажу за вас. А вы сейчас просто молчите. Я тоже теперь за вас буду заступаться. Он же рыцарь по натуре! У него большой талант ко многим делам – это очевидно. Если бы он его направил на что-то по-настоящему нужное, доброе, полезное, как бы это пригодилось нам всем. И он сам этого в душе желает. Но вы, Гектор, разве позволите ему это сделать? Нет, его одаренность, его способность к организации, его талант в самых разных сферах жизни нужны вам, вашей конторе, чтобы он служил только вашим интересам. Тролли, пишущие гнусности… вся эта ложь, фейки… Фима, молчите, я ему все скажу! Я это ради вас делаю, ради вашей свободы и душевного равновесия. Я всегда говорю правду в лицо.

– И в чем же правда? – спросил Гектор.

– В том, что вы и вам подобные губите все, к чему прикасаетесь. Ваш отдел, контора все уродует, низводит до самой крайней низости. А потом использует. Затем выбрасывает, как тряпку на свалку. Запредельный цинизм – вот ваша правда, Гектор. Люди для вас и вашей конторы – либо перспективный материал, либо отработанный шлак. Где бы вы ни появились – примером тому наш город – везде разобщенность, ненависть, взаимные оскорбления, весь этот мрак, в котором мы живем последние годы. Вы считаете, что таким способом, натравливая нас друг на друга, вы охраняете устои государства, да? Вы хотите, чтобы мрак, который всех окутал и пожирает нас уже изнутри, разрушает нашу жизнь, стал нормой нашего дальнейшего существования? Вы сердечными делами майора Ригеля сейчас озаботились, а ведь это ваша вина в том, что он и моя дорогая Лиза переживают такую драму в отношениях! Это вы руку приложили, чтобы развести их по разные стороны, инспирировав все это противостояние здесь, в нашем городе. Да что наш город – повсеместно! Этот мрак уже везде! Он не только на телевидении и в интернете. Он уже в головах, в отупевших от пропаганды ненависти и шовинизма мозгах! А вы служите этому мраку, как пес цепной, и вам это нравится, да? То, что мы все ваши марионетки, которых вы за веревочку дергаете. А когда веревочка оборвется, сломаете и выбросите на мусорную кучу! Как выбросили Кабанова, который перестал ваш отдел устраивать и подчиняться вам!

– Вы мрака настоящего не видели, Герда. – Гектор произнес это тихо. Выражение лица его изменилось. Видно было, что она своей злой обличительной речью задела его очень глубоко.

– Я достаточно уже навидалась! Меня каждую неделю в полицию таскают, как какую-то преступницу, хотя я всего лишь высказываю свое мнение о том, что вижу здесь, у нас в городе! И не желаю с этим мириться!

– Я служу, да. – Гектор поднялся. – Служил и буду служить, пока сил моих на это хватит. И не пропаганде я служу и не устоям. Я служу своей личной идее.

– И в чем же ваша идея?

– В том, что я должен. Я на это подписался… кровью подписался, Герда. Такой пакт. Может, для кого-то наше дражайшее Отечество – это свалка, куча нечистот, где все надо окультуривать, разгребать. А для меня это Троя. Да, та самая Троя… может, обреченная на упадок… но все еще живая за своими стенами. И пока эти стены стоят, я буду их защищать. Потому что если наша с вами Троя… весь этот миропорядок, наш привычный жизненный уклад рухнет под натиском радикальных идей, которые вы исповедуете, то изо всех щелей снова полезет такое… такое полезет, Герда… Вы что, сами не помните, что было? Вы это забыли? Словно мы и не жили прежде, когда все рушилось – война, междоусобица, развал…

– Мы сейчас не те, что прежде. Мы изменились. Повзрослели. Не надо нас пугать развалом, междоусобицей и войной.

– Я не пугаю. Я хочу, чтобы вы сами вспомнили, хоть это и было давно… и словно не с нами, да? Короткая память такая? – Гектор смотрел на них. – А вот я не забыл. До конца дней своих не забуду. Вы считаете мраком, Герда, то, что сейчас вокруг вас? Я вам сейчас расскажу о настоящем мраке…

Он умолк на секунду.

Зеленые склоны гор…

Снега Тебулосмты – вершины Восточных Кавказских гор в сиянии солнца. Небесная синева… Птица в небе над головой…

Разбитая дорога до заброшенной метеостанции… Когда-то в оные времена с метеостанции запускали шары-зонды… По дороге высоко в горах в аул ползли «газики» и «москвичи». Потом все это сгинуло…

Только выщербленная кирпичная кладка с отметинами от пуль…

Слепые оконные проемы метеостанции…

Запах пороха…

Разбитая горная дорога, где каждый камень впивается, как…

– У меня был брат-близнец, – произнес Гектор. – Вторая Чеченская… о которой вы, наверное, уже и не помните, и последующие годы… Мы с ним служили в одном подразделении. Он был нашим командиром, моим командиром. Он был всем для меня. Ночью в селе Старые Атаги напали на комендатуру… Там всех наших положили, забрали в плен полковника… У нас была база в ущелье – нам тут же сообщили о нападении. Эта группа… боевики, они сразу ушли в горы. Высоко. На БТРах туда не проедешь. Мы пошли за ними пешком, наше подразделение. Приказ был на их ликвидацию. Преследовали их три дня… Мы с братом альпинизмом с шестнадцати лет занимались, батя нас приобщал, он сам альпинист. Мы решили вдвоем подняться по склону – так быстрее. Поднялись… И он, мой близнец, ушел на разведку. Один. Без меня. Мне приказал связь наладить для вертушки, чтобы прилетели – угрохали их там с воздуха. Брат попал в засаду. Они его взяли. Когда потом мы туда пришли с отрядом к этой метеостанции заброшенной…

Он закрыл глаза на миг.

Кирпичная стена с отметинами от пуль…

Черные потеки крови…

Лужа крови в пыли…

Растерзанные ризы…

Стреляные гильзы…

Блистательный Кавказ…

Вечные снега горы Тебулосмты…

Птица над головой…

– Моего брата прибили к стене. Ему распороли живот. Он был еще жив, когда из него живого вытягивали кишки, намотав их на штык… Я это увидел там… увидел, какого цвета его печень… как все это выглядит… пахнет… и сколько крови выливается при этом…

– Гек! – окликнул его майор Ригель. – Остановись!

– Нет. Тут про мрак речь зашла. – Гектор поднял руку. – У меня есть, что сказать по поводу мрака. Но всего этого им оказалось мало. Мы как-то забыли, что творили в Чеченскую войну наши маленькие кавказские друзья… Они отрезали моему брату-близнецу гениталии. Член ему отрезали. Они превратили его в евнуха, прежде чем он умер, прибитый к той стене… Я не спас его. Я не сумел. Я вернулся в нашу Трою один, без брата. Я хочу сказать вам всем, чтоб вы знали – да, я служу, как пес цепной, и буду служить. До последнего моего вздоха буду служить, буду оберегать. Буду охранять. Буду давить всех, кто только замахнется! Чтобы это все так и осталось в прошлом. Не повторилось. Чтобы вы… девочки, мальчики, дяди, тети, полицейские, якобинцы, консерваторы, либералы, журналисты, адвокаты, писатели, пиарщики, политики, дебилы… суки… не перегрызли друг другу глотки. Чтобы жили-поживали, счастья себе наживали… пили свой кьянти в ресторане… ходили на фитнес… в перерывах между гражданскими протестами и трепотней на шоу ездили в спа-отели и на лыжах покататься в Альпы. Пили свой мятный капучино! Надо будет – только за одно это… я умру.

Он достал из кармана косухи в заклепках две скомканные купюры и бросил на стол. Расплатился за вино. Повернулся и вышел вон из уютного банкетного зала, оставив их в тягостном молчании.

Его нарушили слова Герды:

– Фима, не надо меня провожать до дома, ладно? Вызовите мне, пожалуйста, такси.

Глава 31

Азот

У себя в номере Катя не могла уснуть. Сидела на кровати в подушках, опершись на изголовье.

Ночная звенящая пустота…

Тьма…

Растерзанный близнец-спецназовец…

Лесик Кабанов, в свои десять лет нашедший отца, висящим в петле под потолком…

В половине двенадцатого ей неожиданно позвонил Вилли Ригель.

– Катя, вы его не видели в отеле? Он не возвращался? – спросил он тревожно.

– Не видела. Я у себя в номере.

– Посмотрите из окна на стоянку – его машина там или нет?

Катя слезла с кровати, подошла к окну. Стоянка отеля, освещенная фонарями.

– Машины нет. А что случилось? Вилли, что-то опять, да?

– Нет. Но у меня сердце не на месте. Если хотите – снова интуиция, предчувствие. Я ему звонил уже трижды. Он не отвечает. И сообщение послал, тоже глухо.

– Ему просто сейчас надо побыть одному. Вилли, не беспокойте его! Ему ни до кого.

– Вы не поняли. Его сейчас одного оставлять никак нельзя. Вы в тот вечер, когда мы ездили на задержание, ничего странного в его авто не заметили?

– Нет… а что? О чем вы? – Катя внезапно тоже встревожилась.

– Послушайте, сделайте, пожалуйста, как я вас попрошу. Напишите ему сейчас сами. Возможно, вас он не проигнорирует, потому что… Короче, узнайте у него, где он конкретно находится. И сразу сообщите мне.

– У меня нет его номера.

– Запишите. Добавьте его в Whats App. – Вилли Ригель быстро продиктовал цифры.

Катя сделала, как он просил: добавила номер Гектора в контакты. Тревога Ригеля передалась ей. О чем он? Почему так нервничает? Почему не хочет категорически оставить Гектора в покое, после всего, что тот рассказал?

Она написала сообщение: «Гектор, вы в порядке?» Отправила.

Получено. Галочки – просмотрено. И ответ:

Сейчас приеду к тебе. Сожгу в пепел. Зацелую. За… Нецензурное слово, означающее многократное совершение полового акта.

Катя едва телефон не уронила. Она покраснела как рак. Да что же это такое?!

Позвонила Ригелю:

– Он сейчас ответил, что приедет ко мне. Вилли, во что вы меня втравили?! Он пьян! Это он вас попросил, да? Это вы вдвоем придумали? Специально?!

– Не кричите. Вы не понимаете. Он не пьян. Спускайтесь в холл на ресепшен. Я сейчас из отдела подойду. Мы его вместе встретим, если приедет.

Катя оделась, спустилась. В холле гостиницы по случаю позднего часа приглушили верхний свет. Через пять минут подошел майор Ригель – в штатском, опять в черной толстовке с капюшоном. Они прождали полчаса. Катя уж подумала – все, отбой. Но внезапно за окном – резкий визг тормозов. Черный «Гелендваген» Гектора Борщова, совершив полицейский разворот на полной скорости, остановился, не заезжая на стоянку. Они вышли. Подождали минуту. Но из «Гелендвагена» никто не появился. Тогда Вилли Ригель ринулся к машине сам. Катя за ним.

Гектор сидел за рулем. Через лобовое стекло Катя сначала даже не поняла – что у него на лице – очки горнолыжные… нет, маска… кислородная маска и…

– Так я и знал! – Вилли Ригель рванул дверцу «Гелендвагена».

Гектор в кислородной маске обернул к ним свое бледное лицо – взгляд остекленевший и одновременно уплывающий – эйфория, восторг, почти экстаз! Рядом на сиденье внушительный баллон, от него к маске – резиновый шланг. Вилли Ригель сунулся в машину и сорвал кислородную маску с его лица. Гектор попытался вернуть ее назад и вдруг громко… расхохотался.

Из «Гелендвагена» ударил густой сладкий аромат, похожий на запах газировки.

– Закись азота, – Вилли Ригель тащил баллон на себя. – Это веселящий газ… медицинский… Я такое уже видел раньше. Его дилеры продают – в шарики воздушные закачивают. А он где-то целый баллон достал… Катя, помогите его вытащить сейчас же из салона. Неизвестно, какая концентрация газа… что у него в легких, чем он надышался…

Гектор тяжело вперился в Катю, внезапно сам схватил ее за руку, затягивая в салон.

– Иди… ну, иди ко мне… это классно… давай вместе, а? Если по-другому невозможно, давай хоть так вместе сейчас… Вдохнем счастья… Будем как одно целое с тобой… Майор, третий лишний… отвали… Я сказал, пошел вон! Не трогай меня!

Вилли Ригель отнял у него баллон, выбросил на асфальт и потащил Гектора из машины.

– Катя, помогите мне! Он надышался до чертей!

Гектор снова громко расхохотался.

– Это такое зрелище тогда было, блин… мухи… целая туча мух налетела… на его кишки, которые из него вырвали… А он это видел… как они облепили его… Он был еще живой… И я… я это тоже видел! Сдохнуть со смеха можно… И там столько крови натекло… Я и не думал, что в нем столько крови… Я сам был весь в крови… А ты, умница прекрасная, сама меня к себе позвала… Сама… Катеныш… – Он резким захватом притянул Катю за шею к себе. – Ты не сдашься мне, да? Не сдашься Гектору-завоевателю… Ну, улыбнись мне… Что ж ты не смеешься? Хочу, чтобы ты тоже смеялась, как я…

Катя вдвоем с Ригелем кое-как, наконец, выволокли его, ослабевшего, бредящего, из салона. Ригель закинул его руку себе на шею и потащил в отель.

– Ключ от его номера мне, быстро! – рявкнул он на вытаращившуюся на них сонную хостес.

В номере Гектора они сгрузили его на кровать. Он то и дело неудержимо хохотал. И смех его переходил в вой, напоминая до боли смех Джокера. Рванулся с кровати, снова схватил Катю за руку.

– Несмеяна… Прекрасная… Катенька моя… Умру за твой счастливый смех! А такие вирши от моего Диоскура тебе нравятся? Я позову, но ответишь ли ты? Подашь мне какой-то знак? Осенний ветер срывает листы и гонит клубком в овраг… Мне ветер этот… нет, не так… Мне смех твой хочется пить, вином разбавив едва. Но я его не могу разлить по чашам из серебра… Вилли, что смотришь? Скажи, как в вашей песне немецкой – был у меня товарищ… майн гютер камарад… его путь вдруг оборвался, мой же дальше путь остался… Как там дальше? Скажи, скажи мне, Вилли!

– Bleib du im ewgen Leben… И когда меня не станет, наша встреча там настанет. – Вилли наклонился к нему.

Гектор закрыл глаза. Белый как мел.

– Не сметь засыпать! – Вилли Ригель тормошил его. – Гек, только не засыпай… Катя, бегите на ресепшен, у них там чайник, попросите кофе растворимого! Сделайте очень крепкий. Он не должен сейчас уснуть. Это адская доза, которую он вдохнул, чертова закись азота…

Катя побежала. Сделала. Вернулась с кофе в кружке. Ее всю трясло.

Вилли Ригель, приподняв Гектора, чуть ли не насильно начал вливать ему в глотку черный кофе. Тот закашлялся. Внезапно у него хлынула носом кровь. Вилли Ригель потащил его в ванну.

Катя слышала, как там, над раковиной Гектора рвет. Потом загудела вода.

Она глянула на себя в зеркало. Дикий какой вид у самой-то…

Оглядела номер. Ожидала, что кровать в номере – кинг-сайз. Но нет, узкая односпальная. На столике – походный электронный будильник. И две фотографии в скромных рамках. Катя взяла обе в руки.

На первой – близнецы Чук и Гек. Игорь и Гектор Борщовы. Оба лет двадцати пяти, не больше, с автоматами в камуфляже времен чеченской войны, когда у спецназа еще не было ни щитков, ни бронежилетов «Гоплит», ни тепловизоров, ни лазеров, ни других особых прибамбасов. Крутизна заключалась не в стильной экипировке, а совершенно в ином. Диоскуры… словно один раздвоился. И стало их двое. Улыбаются в камеру. Лица в черно-зеленых полосах армейского грима. И не различить, кто Гек, кто Чук… Кто жив, кто растерзан, замучен до смерти.

На второй парадной фотографии Гектор был в черном костюме, при галстуке, на каком-то приеме, где вокруг сплошь позолота. Он стоял рядом с инвалидным креслом, в котором сидел крупный худой старик – седой и явно психически больной. Это было видно по его отрешенному выражению лица, по застывшему бессмысленному взгляду в никуда. На пиджаке Гектора – награды. Четыре ордена. Четыре креста.

Вилли Ригель вытащил Гектора из ванной. Уложил на кровать. Тот уже больше не смеялся. И не впадал в забытье. Лежал с закрытыми глазами.

– Скоро выветрится эта дрянь из него. Подождем здесь. Его одного нельзя оставлять сейчас. – Ригель тоже увидел фотографии. – Четыре Ордена Мужества… Вот это да! Полный орденский кавалер. За просто так такие ордена не дают.

Он сел на кровать рядом с Гектором. Катя устроилась на стуле подальше у двери.

– Вилли, я про веселящий газ слышала, конечно. Но не знала, что это такое безумие.

– Анестетик. Отпускает все тормоза сразу. Психику расслабляет. Кто ржет от счастья, кто матом ругается. Кто грезит. Болтает открыто – что на уме, то и на языке. Все желания, все мечты наружу, все скрытое… Я эти его шары воздушные еще тогда заметил в машине. Не стал говорить ничего ни ему, ни вам. А сегодня мы с вами, к счастью, успели вовремя.

Они прождали где-то час. Затем Гектор зашевелился, приподнялся и сел на постели. Глянул на них.

– Что я наболтал? – спросил он тихо.

– Да так, забудем, – ответил Вилли Ригель.

– Нет, скажи мне честно – что я наболтал вам?

– К ней приставал, как последний подонок. Мелкое хулиганство, полковник.

– Катя, я прошу у вас прощения. – Гектор глянул на Катю. – Никогда такое больше не повторится. Скотина я… Но я не наркоман. И не истерик. Это не наркотик. Не крэк!

– Веселящий газ. Не надо ничего говорить сейчас. Вам надо успокоиться. – Катя сидела в углу на своем стуле и не подходила к нему.

Он встал с кровати.

– Я должен ехать. Спасибо, что так трогательно позаботились обо мне.

– Вы не можете сейчас никуда ехать! В таком состоянии. Это же отравление газом! Вам надо лечь и отдохнуть.

– Мне няньки не нужны. И это не отравление. Я в полном порядке. Все уже прошло. Действие у азота недолгое. Я поеду домой, в Серебряный Бор. Мне отца надо проведать. Он все эти дни один с сиделкой. О нем некому позаботиться, кроме меня.

И, не став слушать их возражений, он был таков.

Глава 32

Пропавший

Катя после всего пережитого все же легла спать. Что сделаешь, если тело свинцом налилось и дрожь внутри не проходит? Но спала она мало. В шесть утра проснулась, оделась, добрела до стоянки отдела полиции, села в свою машину и поехала в Москву. Дома привела себя в порядок, собрала новую сумку с чистыми вещами, выпила кофе. Оделась очень тщательно. Подколола волосы. К девяти была в Главке. Разобралась с текучкой в Пресс-центре и в десять уже докладывала шефу Пресс-службы обстоятельства командировки в Староказарменск. Тот подчеркнул, что убийство сына прокурора Кабановой – дело архиважное и резонансное. И это просто счастье, что Пресс-служба в эпицентре событий и может получать самую свежую информацию из первых рук. Но надо быть очень, очень, очень аккуратной. Екатерина, вы и сами это отлично понимаете, да?

Катя разбиралась с накопившимися делами в Пресс-центре до самого обеда. Потом отправилась обедать, сидела в любимой привычной «Кофемании» – кафе располагалось на Большой Никитской напротив Главка. Она отдавала себе отчет – делает все, лишь бы оттянуть возвращение в Староказарменск. Оттянуть момент встречи с Гектором Борщовым.

Она ощущала дикий дискомфорт в душе после этой безумной ночи. Смятение и глухое раздражение. Убеждала себя, что нельзя копить гнев на человека, пережившего такую трагедию. Человека, раненного душевно так глубоко и непоправимо… Однако не могла с собой сладить.

Какого черта он все это рассказал? Чтобы осадить в идеологической перепалке Герду Засулич? О таких вещах молчат хотя бы ради памяти того, кто погиб. А он предал все огласке. Публично. Захотел объясниться? Неужели не нашел иного способа? Лишил их… лишил ее покоя… преумножил окружающий хаос… Полный кавалер своих орденов… герой… разве такие герои?

А кругом посетители кафе пили тот самый «трахнутый мятный капучино» и раф-кофе, и флэт уайт…

В Староказарменск она вернулась только к пяти часам. И первого, кого увидела в отделе – Фиму Кляпова. В сногсшибательном костюме, при галстуке цвета пепельной розы, не угрюмый, не мрачный, не расстроенный, как прежде, а наполненный неким скрытым внутренним светом (вот что такое любовь!), словно ночник или маяк, он орал кому-то по мобиле, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на нецензурную брань.

– Их обоих с утра не было, – сообщил ему дежурный Ухов. – Ни Патриота, ни Штирлица. Не приезжали они сегодня.

– Здравствуйте. Кого вы потеряли, Фима? – Катя впервые обратилась к нему вот так – все же он ей должен за приход Герды в ИВС.

– Добрый вечер, – он убрал мобильный в карман, – Эпштейна ищу с самого утра. Презентация завтра у «православников» на канале, они телефон мне оборвали – пресс-релиз требуют и все матом кроют. Эпштейн это сам готовил. И как в воду сегодня канул. На звонки не отвечает.

– Надо у его коллеги узнать.

– Аристарх отпросился на сегодня, вчера прислал мне сообщение. По семейным обстоятельствам. У него же брат в Лефортово сидит. Слушайте, я вам сказать хотел еще вчера…

– Что, Фима?

– Спасибо вам, – Фима Кляпов понизил голос, столь похожий на знаменитый голос Ефима Копеляна, и приложил руку к сердцу, – и за алиби, хоть и опозорился я с ним. Никогда этого вам не забуду. Если что надо – только скажите. Всегда к вашим услугам.

– Хорошо. Спасибо. – Катя улыбнулась. Несмотря на всю одиозность Фимы Кляпова и те ужасные сплетни в интернете, которые она уже успела прочесть, он ей безотчетно нравился. Может, потому, что и правда был очень талантлив? – А с Гердой вам нужно терпение. Она редкая женщина, Фима. Она не как другие. К ней нужен особый подход.

Катя отправилась в кабинет Вилли Ригеля, но вдруг услышала за собой в коридоре шаги. Кто-то догнал ее, положил руку на плечо.

– Нет, нет, так у нас дело с вами не пойдет, Катя.

Оглянулась. Гектор. В другом костюме с иголочки – тоже черном. При галстуке. Дорогой одеколон. И не скажешь, что вчера… Лишь тени под глазами. И взгляд…

– На пару слов можно вас? – Он кивнул на дверь свободного кабинета.

Зашли. Гектор поправил галстук.

– Если вы и дальше будете прятаться, избегать меня, то так дело не пойдет. Мы все же в одной лодке – расследуем убийство… если вам, конечно, не надоело… если интерес не иссяк.

– Нет, интерес зашкаливает.

– Я снова прошу у вас прощения за вчерашнее. Больше такого не повторится. Никогда.

– Это радует.

– Даже если я что-то наболтал дерзкое, то… у меня и в мыслях не было обидеть или оскорбить вас, Катя.

– Вы можете посмотреть в мессенджере, что вы говорили. Там же есть текст.

– Я прочел. – Гектор помолчал. – Я в третий раз прошу у вас прощения. Не заставляйте меня унижаться.

– Унижаться не нужно.

– Так все будет как раньше? – спросил он тихо. – Или по-другому?

– Что вы имеете в виду?

Он сунул руки в карманы брюк, приподняв полы пиджака.

– Вы и так меня едва терпели. А теперь вообще игнорируете. А нам работать вместе еще немало.

– Гектор, мы будем работать. И на работе это никак не отразится. Я хочу сказать, что я глубоко вам сочувствую в вашей невосполнимой утрате. Я понимаю, что вы пережили и что переживаете сейчас…

– Вы не понимаете… нет, нет. – На его лице появилась какая-то странная слабая улыбка, словно азот… веселящий газ все еще туманил его сознание. – Замечательно. И самое главное – все сразу ясно. Но знаете, Катя, как говорит наш Фима – слово не воробей. Я же сказал… написал вам то, что написал.

Она хотела ответить ему, но дверь в кабинет распахнулась. На пороге появился майор Ригель.

– Труп в Люберцах, – сообщил он лаконично. – В роще на развилке недалеко от ресторана «Сказка». Прошло по сводке. Я начальнику Люберецкого УВД сейчас звонил – они уже выехали туда. Труп нашел тот самый официант из «Сказки». Сообщил полиции, что знает убитого. Что тот бывал в ресторане в компании Алексея Кабанова. Мы сейчас прямо туда едем.

Катя мимо него ринулась к дежурной части. Кляпов все еще был там.

– Фима, вы нашли Эпштейна?

– Нет. А что?

– Когда вы с ним последний раз разговаривали?

– Вчера. Ну, когда мы здесь были… еще до бара…

– Фима, это его убили! – воскликнула Катя.

Втроем они сели в полицейскую патрульную машину и помчались к развилке. Катя видела в зеркало, что «Лексус» Кляпова следует за ними.

В ста метрах от развилки дорогу перекрыло Люберецкое ГИБДД: нет проезда, работает полиция.

Вилли Ригель предъявил удостоверение, его пропускали, но насчет Кати и даже Борщова гаишники непоколебимо заявляли о необходимости разрешения от вышестоящего начальства – собственного. Пока майор Ригель снова дозванивался начальнику Люберецкого УВД, они терпеливо ждали. Подъехал Фима Кляпов.

– Что за дела? – спросил он.

– Это я у тебя должен спросить, что за дела? – ответил Гектор.

– Все, идемте, есть разрешение присутствовать на осмотре места происшествия. – Ригель кивнул. – Фима, а вам туда нельзя.

Оставив его на обочине, они пошли от дороги в сторону чахлой рощи, где мелькали яркие полицейские жилеты патрульных. Катя оглянулась через плечо. Черная иномарка остановилась возле их машины. Из нее выскочил человек в синем деловом костюме и начал что-то горячо объяснять подошедшим гаишникам.

Катя замерла на месте.

– Вот же он! Эпштейн!

Они сразу вернулись.

– Ты откуда? – Фима Кляпов, ошарашенный всем случившимся, утратил обычное хладнокровие. – Ты где был?!

– Как где? Фима, я же предупредил тебя! У меня у сына прослушивание в центральной музыкальной школе! Я же тебе вчера послал мейл. Ты представляешь – это же ЦМШ! Восторг! Он будет играть, как скрипач Ойстрах! А что у вас такие лица? Что случилось?

– Мы тебя уже похоронили, Миша, – ответил Гектор.

– А почему ты на звонки мне сегодня не отвечал? – грозно осведомился Кляпов.

– Это же музыкальное прослушивание! Мы все – родители учеников – там, в зале мобильные выключили. Я же тебе вчера написал.

– Ничего ты мне не писал!

– Как это ничего – проверь сам!

Кляпов достал свой дорогой мобильник, открыл мессенджер.

– Черт… точно… это ты мне послал, а я думал – Аристарх. Я все перепутал.

– Это потому что ты не в себе, ни о чем думать не можешь, кроме своей декабристки! Фима, я тебе серьезно говорю, опомнись, она тебя погуби…

– Как ты здесь-то оказался? – строго оборвал Эпштейна Вилли Ригель.

– Мне дежурный Ухов сказал, когда я сейчас приехал в отдел – мол, все на происшествии, на 29-м километре. Я сюда за вами. – Эпштейн развел руками. – А что… да что здесь?

Майор Ригель направился в сторону рощи. Катя и Гектор шли рядом.

Полицейские из Люберецкого УВД. Криминалисты-эксперты. Патологоанатом – тот же самый, что и на свалку выезжал. Все мимо, мимо… Катя ощущала гул в ушах… Этот гул все нарастал, нарастал…

Тело на жухлой траве под деревом. Крупный мужчина в белых модных кроссовках, джинсах и бомбере из тонкой лайки. Он лежал навзничь, выбросив правую руку вперед.

Катя сразу его узнала.

Это был Штирлиц Иваныч – Аристарх Бояринов.

Глава 33

Штирлиц и дамы

– Удар в висок большой силы тупым твердым предметом, – сообщил патологоанатом. – Это единственное повреждение, оно и стало причиной смерти. Височная кость сломана. Других ран и травм нет. Из вещей при нем бумажник с кредитками, ключи от машины. А мобильного его нет.

– Давность смерти? – спросил Вилли Ригель.

– Шесть-семь часов, судя по состоянию тела. Его убили где-то между половиной одиннадцатого и полуднем. И судя по травме – он знал своего убийцу. Он не предпринял никаких действий по предупреждению нападения, а парень он явно спортивный, подготовленный, судя по телосложению. Возможно, он не то чтобы доверял убийце, но не боялся его, считая его слабее себя.

– Это могла быть женщина? – спросила Катя.

– Исходя из того, что я сказал – да. Но удар очень мощный. Либо это женщина со свинцовой дубинкой в руках, либо с каким-то другим тяжелым предметом, но в состоянии ярости, утроившей ее силы.

Подошли оперативники Люберецкого УВД, осматривавшие прилегающую территорию. Машина Аристарха Бояринова была обнаружена за поворотом дороги.

– Он с кем-то здесь встретился. И не хотел светиться на машине. Оставил ее и прошел пешком. – Вилли Ригель оглядывал рощу. – Место неприметное и добраться удобно. Все произошло белым днем. Сегодня. Понятно, что он ничего не опасался. Откуда он приехал, интересно? Из нашего отеля или из Москвы?

Люберецкие полицейские и эксперты начали детальный осмотр тела. Вилли Ригель переговорил коротко с начальником УВД – сказал, что они заберут все материалы на соединение с уголовным делом по убийству Кабанова. Люберецкие были этому только рады – гора с плеч.

В сторонке ждал очевидец, нашедший труп. Катя узнала того самого официанта из ресторана «Сказка».

– Вы снова в гуще событий, – хмыкнул Вилли Ригель, подходя к нему. – Как вас сюда занесло?

– Я ехал на работу в ресторан, у меня вечерняя смена с пяти. – Официант нервно кивнул на прислоненный к липе велосипед.

– Вы живете поблизости?

– В Горянках. Пять километров всего от ресторана. Счастлив был, когда эту работу нашел. На велике можно катать, бензин экономить. Здесь самый короткий путь напрямик до Быковского шоссе, где «Малаховский очаг» и наша «Сказка». Я сначала машину увидел, подумал – кого-то прихватило, в лес побежал. А потом еду – смотрю, человек лежит на земле.

– Вы его трогали?

– Я… я подумал, плохо ему… может, приступ сердечный или диабетик… я сам диабетик. Да, я его трогал, хотел помощь оказать. Потом понял, что он мертв.

– И вы узнали в нем человека, которого видели вместе с Алексеем Кабановым в ресторане?

– Да! Пару раз они ужинали – этот парень, Кабанов, еще такой суетливый мужичок – брюнет с родинкой на щеке и плотный бритоголовый, у него еще голос очень необычный, низкий, как у Воланда!

Катя поняла, что официант говорит о Фиме и компании.

– А с женщиной вы его не видели в ресторане? – спросила она.

– Нет.

– Он его касался, возможно, его ДНК на трупе, нам только этого не хватало, – хмыкнул Вилли Ригель, когда они шли назад к шоссе. – Этого официанта надо проверить, что-то он часто мелькает. Насколько я в курсе, это не самый прямой и короткий путь из Горянок.

– А что с женщинами, о которых вы так настойчиво спрашивали? – Гектор, молчавший почти весь осмотр, глянул на Катю.

– Аристрах Бояринов – тот самый тайный любовник Ульяны. Я в суматохе забыла сказать – я утром, когда мы вернулись с задержания Горбатько, видела и слышала их разговор возле гостиницы.

И Катя коротко описала им сцену расставания любовников. Затем она рассказала и о беседе с Аристархом Бояриновым по поводу прокурора Кабановой.

– Все интереснее и интереснее, – заметил Вилли Ригель. – Ну тогда прямо сейчас давайте навестим Ульяну в Малаховке, десять минут езды отсюда. Но сначала Фима нам должен кое-что объяснить.

– Покажи его мейл, – коротко попросил Фиму Кляпова Гектор, когда они вернулись за кордон ГИБДД, где ждали их с великим нетерпением Фима и Патриот Абрамыч.

– На, смотри, если не веришь. – Кляпов достал свой дорогущий айфон, открыл мессенджер. – Пишет мне вчера: на работу не приеду до вечера по семейным обстоятельствам. А я все перепутал.

– В Телеграмме чатитесь, – хмыкнул Гектор. – Он шифру не поддается. Молодцы вы. А что он вообще из себя представлял?

– Темная лошадка. И ты это у меня спрашиваешь? Он же из вашей конторы. Кто его лучше должен знать – я или ты? У меня он работал всего полгода. А это… как его убили-то? – Фима Кляпов волновался.

– Башку размозжили, как Кабанову.

– Земля ему стекловатой! Сволочной был, такой тихоня, себе на уме. Писал-то он хреново, ты сам над ним ржал. – Фима Кляпов пожал широкими плечами. – Однако в остальном был профи. У него вся семья вроде из органов, да? Он говорил. Брат так широко прославился – с Альфой с пацанами и в бандиты-экспроприаторы. Почитайте в интернете – это песня, а не преступление. Конечно, после такого карьеру ему сразу обрубили. Я таких пропащих люблю, я их подбираю, как птенцов. С ними вопросов меньше и требования у них ниже. Но ты сказал, его вроде как в разведку брали, он все горнило проверочное прошел. Выходит, соответствовал тому, что им нужно от кандидатов.

Гектор Борщов лишь усмехнулся на это. Погрозил пальцем:

– Фима, если ты снова брякнешь, что это ты его кончил за то, что он о твоей даме сердца писал гадости в интернете, то…

– На хрен он мне сдался! – Кляпов взмахнул руками. – Я сотрудника лишился.

Оставив Кляпова и Эпштейна горевать о потере тролля, Вилли Ригель, Катя и Гектор сели снова в патрульную машину и отправились в Малаховку (в который уже раз) на дачу Меркадера.

– Я думаю, Ульяна там обосновалась, – сказала Катя. – Раз она съехала из кабановского дома, то… По крайней мере, Петя точно знает, где она, если ее там даже нет.

Но Ульяна оказалась на старой даче знаменитого убийцы Троцкого. И Петя был с ней. И ветхая пыльная дача сияла чистотой недавней уборки – ее приготовили для совместного проживания.

– Катя, вы разговор начинайте, – шепнул Вилли Ригель, – раз вы в курсе ее отношений со Штирлицем Иванычем, а мы подключимся.

И Катя начала с главного.

– Ульяна, Аристарх убит сегодня днем.

– Какой Аристарх? – Голос Ульяны предательски дрогнул.

Она встретила их вместе с Петей на светлой террасе, старой, как из фильмов 50-х годов. Одетая в белые джогеры и толстовку, с распущенными смоляными волосами – бледная, словно вампир недавно выпил из нее всю кровь.

– Ваш любовник. – Катя разглядывала ее. – Не отрицайте, бесполезно. Я слышала ваш разговор с ним у отеля на заре, он вас бросил, а вы примчались за ним на авто. Возникает вопрос – это ваш второй любовник, кроме него? – Катя кивнула на молчаливого Петю, прислонившегося к косяку. – Или все же единственный и настоящий?

– Я… я сейчас упаду… как… когда… как его убили… где? – Ульяна плакала.

– Уже второй мужчина, имевший с вами роман и отправившийся на тот свет. Вы роковая женщина.

– Я… о боже… убили… где его тело? Я должна его увидеть… я не могу без него… я его люблю. – Ульяна рыдала в голос, закрыв лицо руками. Она рухнула на диван.

– Что скажете по этому поводу, Петя? – спросил Вили Ригель Кабанова-младшего. – Муж ее убит, любовник тоже. А вы молчите?

– А что я должен сказать? – тихо спросил Петя.

– Но вы же в один голос твердили: спали, ночь вместе провели. Это ревность? Это все убийства из ревности? Вы такой ревнивый, что мочите всех, кто только на нее…

– Нет, нет, Петя мне как брат! – сквозь слезы пламенно воскликнула Ульяна. – Мы соврали вам в прошлый раз. Это я во всем виновата. Подумала, так будет лучше… Петя мой самый близкий друг, он мне как брат! Между нами ничего нет! Ничего – кроме моей великой признательности и благодарности ему.

– Благодарности в чем? – спросил Катя.

– В том, что он моя единственная опора на этом свете. Я любила Аристарха безумно. Я из-за него нарушила супружеский долг. Но он никогда не был моей опорой в жизни. А Петя… Не смейте его трогать! Он святой!

– Хорошо. Тогда вопрос к вам, – Катя продолжила: – Аристарх вас бросил. И вышло это довольно грубо и жестоко, насколько я слышала там, у отеля.

– Стыдно быть соглядатаем! – выпалила Ульяна.

– А я в полиции работаю. У нас хлеб такой – черствый, непрезентабельный. Не для чистоплюев. Аристарх над вами посмеялся там, Ульяна. Унизил вас. Это ли не повод для убийства? Убийства по страсти?

– Я его не убивала! Всем, чем хотите, клянусь.

– Где вы были утром и днем сегодня?

– Здесь.

– Вдвоем?

– Да. Это теперь единственный мой дом.

– Снова алиби друг другу создаете?

– Да нет же, правда. Мы находились здесь. Петя работал – у него удаленка. А я тоже работу в интернете искала. Не могу же я теперь так просто сидеть без денег на его шее.

– На это что скажете? – спросил Вилли Ригель Петю.

– Так и есть. – Тот пожал плечами. – Аристарх мне, в общем-то, никогда не нравился. Я не считал его кандидатом, достойным стать ее мужем. Такой же, как мой брат – полное дерьмо.

– Их отношения мне не совсем понятны, – заметила Катя, когда они покинули дачу. – Хотя теперь ясно, что прокурор Кабанова нам о Пете правду сказала.

– Какую правду? – спросил Гектор Борщов (он и в допрос на даче не вмешивался, лишь слушал).

– В том, что Петя полный законченный асексуал. – Катя досадовала, что пришлось Гектору выдать эту тайну.

Гектор присвистнул.

– Их отношения совсем не понятны, – констатировал Вилли Ригель. – Но задерживать веселую вдову у меня нет пока никаких оснований. Как и этого ботана кудрявого. А теперь еще раз, Катя, скажите нам точно, что вам говорил Штирлиц Иваныч вчера про нашу прокуроршу.

– Спросил, ее ли я человек. Спросил, все ли она мне говорит. Ухмылялся, когда понял, что мне мало что известно о Кабановой, кроме ее собственных слов, – перечисляла Катя честно. – Спросил, знаю ли я, что ее первый муж – отец Лесика и Пети – покончил с собой, повесился.

– Ничего себе! – не удержался майор Ригель. – Никогда об этом не слышал.

– Ты не слышал, а Штирлиц просек. Наша контора веников не вяжет. – Гектор о чем-то думал. – И что еще он вам сказал, Катя?

– Спросил, договороспособный ли человек прокурор Кабанова.

– Как это понимать?

– Я не знаю. Я в тот момент сама не совсем это поняла. Я подумала – не собирается ли он шантажировать Кабанову чем-то. Это было первое мое впечатление. Сейчас я не знаю… не уверена.

– Мы доедем до Красково, – решил Вили Ригель. – Рабочий день в прокуратуре закончился. Хотя она всегда задерживается. Подождем ее в Красково и дома допросим.

– Вы ей позвоните сейчас, уточните, может, она не у себя дома в Красково, а приедет в дом сына – на соседнюю улицу, – заметила Катя.

Вилли Ригель позвонил прокурору Кабановой. Очень лаконичный разговор.

– Она не на работе сегодня. Сказала, взяла выходные. Завтра похороны Лесика. Нет, она не у него дома здесь, в Малаховке. Она в Красково. Поедем туда прямо сейчас, я ее попросил о встрече, она ждет. – Ригель убрал мобильный.

– Да, только мы вдвоем. – Катя повернулась к Гектору: – Теперь вам придется дойти до автобусной остановки и добраться из Малаховки на общественном транспорте.

– Как это понимать? Гоните в шею? – Он смотрел на Катю с высоты своего роста.

– Кабанова ничего не расскажет, если вы заявитесь к ней с нами вместе.

– Что так?

– Она вас на дух не переносит.

– Интересно, почему?

– Догадайтесь, Гектор. Один звонок от юристов, обслуживающих финансовые интересы вашего отца-генерала, того, кто без сиделок, по вашим словам, обходиться не может, насчет продажи по сниженной цене компании Лесика Кабанова. Не хотите пояснить нам с Вилли этот факт?

– Просто бабло. – Гектор сунул по привычке руки в карманы брюк. – Бизнес. На компанию Кабановых уже немало охотников. Обидно упускать такой шанс.

– И что, капитала хватит купить? – спросил Вилли Ригель. – Ты серьезно?

– У меня только доля, там есть и другие желающие.

– А это называется – корпоративное приобретение, вложение. Это ваша контора под себя гребет?

– То, что упало, то не пропало, Вилли. Надо поднять.

– А это весомый повод для убийства.

– Тот, кто убил Лесика, тот убил и Аристарха.

– Именно это я имею в виду, Гек.

– Ладно, хватит, – оборвала их раздраженно Катя. – Правды все равно так не добьешься. Вы снова подеретесь. Вилли, поехали к Кабановой.

Они сели в патрульную машину, развернулись. Гектор остался на улице возле дачи Меркадера. Он помахал им вполне дружески – удачи. И показал два больших пальца.

– Чем больше узнаю его, тем больше ему удивляюсь, – заметил Вилли Ригель, выруливая на шоссе.

Катя помалкивала.

В особняке в Красково, построенном знаменитым и богатым, как Крез, врачом-офтальмологом, владельцем известной глазной клиники, она не бывала ни разу. И удивилась, в какой роскоши может жить обычный прокурор. В трехэтажном особняке имелся лифт, небольшой крытый бассейн, зимний сад-оранжерея, зал для банкета и танцев в виде крытой ротонды в китайском стиле. Были там и библиотека, гостиная, тренажерный зал, гостевые комнаты с собственными ваннами. И по всему этому великолепию, словно призрак, в черных траурных одеждах бродила в сумерках осеннего вечера Клара Порфирьевна Кабанова.

– Чем обязана, майор? Что-то срочное? – осведомилась она, лично открывая им дверь особняка.

Увидела вместе с Вилли Ригелем Катю. Глянула на нее. Указала на гостиную. И, проходя мимо столика, взяла свои сигареты и зажигалку, закурила.

– У нас еще одно убийство, Клара Порфирьевна. Если бы вы сегодня были в прокуратуре, сами бы узнали. В Малаховке убили некоего Аристарха Бояринова. Он вам знаком?

– Слышала о нем от сына. Он сотрудник Кляпова, пиарщик. Где его убили, за что?

– Недалеко от ресторана, где ваш сын провел свой последний вечер в компании жены и брата. Ну и, возможно, потом был кто-то еще. А вот за что он убит – это я хотел бы с вами обсудить.

– Со мной? – Кабанова затянулась дымом. – Вы, Вальтер Оттович, полагаете, что это убийство связано с делом моего сына?

– Уверен.

– Мой сын мертв. С заводом покончено. Какие могут быть причины еще кого-то убивать в связи с этим?

– Аристарх Бояринов с вами встречался?

– Нет. Я его знаю лишь со слов сына. Он мелкая сошка, подручный Кляпова. Интернет-тролль.

– У нас есть данные, что Бояринов, возможно, пытался выйти с вами на контакт.

– А почему вы так решили?

– Возможно, он хотел с вами о чем-то поговорить.

– О чем? – Кабанова недоуменно подняла светлые брови. – Он знал, кто убил моего сына?

Катя подумала – вот же простейшая версия, а они ее даже не разглядели в этой горячке с осмотром тела!

– Не исключено. – Вилли Ригель кивнул. – А может, он хотел вас чем-то шантажировать.

– Меня? Шантажировать? Этот тролль?

– Клара Порфирьевна, Бояринов в прошлом работал в ФСБ и был оттуда уволен. Он не мальчик с улицы, он профессионал. А ваш сын Лесик… говоря откровенно, если бы он не погиб, то сейчас сидел бы в камере по обвинению в похищении ребенка Герды Засулич. И пошел бы под суд, и сел бы лет на восемь.

– Мой сын зверски убит.

– Да, и наказания за похищение ребенка избежал. Это была его тайна. Я подумал – может, у него или у вас в семье были еще тайны, о которых как-то узнал Аристарх Бояринов?

– Вы что? – Кабанова выдернула сигарету изо рта. – Майор, вы отдаете себе отчет в том, что говорите сейчас? Вы подозреваете меня, мать, в убийстве сына и этого поганого тролля? Вы забыли, кто перед вами?

– Так Аристарх Бояринов не пытался вас шантажировать?

– Нет.

– Где вы находились сегодня днем до двух часов?

– Здесь, у меня завтра похороны сына.

– Ваша прислуга может это подтвердить?

– Я всех уволила третьего дня. Я хочу быть одна, мне не надо, чтобы кто-то мелькал в доме, когда я в глубоком трауре.

– Клара Порфирьевна, вы юрист, вы понимаете ситуацию.

– Да, черт возьми, майор! Какая ситуация? Вы белены объелись? Вместо того чтобы искать убийцу моего сына, вы являетесь ко мне с какими-то глупыми ни на чем не основанными подозрениями.

– Вас никто не подозревает. Я рассказываю вам обстоятельства дела, как полицейский прокурору.

– Бояринов со мной не контактировал. И не шантажировал меня. Мы не встречались, он мне не звонил, не слал мейлов. Это все, что я могу вам сказать, майор.

– Хорошо, спасибо. Извините, что побеспокоили вас в такой момент, накануне похорон.

Ригель направился на выход. Катя за ним.

– Майор, подождите в машине, мне надо поговорить с вашей коллегой, – заявила Кабанова приказным тоном.

Катя осталась в гостиной.

– В тридцать лет нельзя быть начальниками полиции в городе, который прославился на всю страну. Это ему в голову ударяет, вашему немцу. Такая самонадеянность и наглость, – хмыкнула Кабанова. – Что произошло с этим кляповским троллем?

– Его убили сегодня днем, – сказала Катя. – Действительно, есть информация, что он пытался… не знаю, не шантажировать вас, но о чем-то договориться с вами.

– Он знал, кто убил моего сына. – Кабанова сделала жест рукой. – Если и есть какая-то связь – то она только в этом и ни в чем другом. Обратите на это внимание, когда станете разбираться в деталях.

– Хорошо.

– Я хотела вас спросить – что там за история с Кляповым?

Катя поняла – в УВД Староказарменска прокурор Кабанова имеет собственные источники информации.

– Кляпов неожиданно взял на себя убийство вашего сына. Но это был чистый воды блеф. Он это сделал, чтобы снять с себя обвинения в похищении ребенка – Герда Засулич его обвиняла в этом публично. А у него к ней сильные чувства.

– У Кляпова? Чувства?

– Он смесь самых разных противоположностей, Клара Порфирьевна, насколько я успела заметить. Его реальный портрет во многом отличается от сплетен про него в интернете.

– Много вы понимаете в жизни. – Кабанова изрекла свою любимую поговорку.

– Его показания абсолютно не соответствовали картине убийства, доказанной фактами. И потом у него обнаружилось алиби.

– Какое?

Катя коротко рассказала эпопею с Фиминым признанием.

– Слухи и до меня дошли о нем и этой активистке-шизофреничке. Я не поверила сначала. Кляпов влюбился! – Прокурор Кабанова коротко хохотнула. – Но, видно, правда. Тогда совсем другой расклад насчет него и смерти моего Лесика. Да и этот тролль тоже укладывается в пасьянс.

– Кляпов вашего сына не убивал. Это был самооговор. Он ни одной точной детали убийства не мог назвать.

– Не мог назвать? Или не хотел? Пудрил вам мозги? Вы не в курсе, что из следственного комитета уплыла информация по осмотру тела Лесика? Сделали негласную копию и протокола осмотра, и результатов экспертизы. И все уплыло на сторону. Не Кляпов ли это проплатил, постарался?

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Слухами земля полнится. Кляпов не дурак. Он тертый калач. Получил сведения и понял, как надо запутать вашего немца, если за задницу все же прихватят. А насчет алиби Кляпова – это же его сотрудник говорит, Эпштейн. И обслуга в ресторане, а ресторан Кляпову в доле принадлежит. Там они все с его руки едят, что угодно покажут – и что напился он, и что на такси домой уехал никакущий… Так что, Катя, не слушайте вы их… Дорогая вы моя… девочка вы моя… Не слушайте вы их, слушайте меня.

Катя молчала. Вот и Кабанова внесла свою долю – приумножила царящий вокруг хаос…

– А вы мне не сказали про Кляпова, – упрекнула Кабанова.

– Потому что я подумала, что это полный блеф. Я и сейчас так думаю, но…

– Пораскиньте мозгами над тем, что я вам сказала. Вы, Катя, уж давайте начистоту… вы не наивная, нет… вы законченная идеалистка. Вам хочется видеть лишь хорошее сначала. А потом вы разочаровываетесь, и вам больно. Но вы все равно на это падки, словно колибри на нектар. Но хорошего в том, что нас с вами сейчас окружает, мало. Если вообще что-то есть, понимаете? Меня раньше раздражал этот ваш недостаток. Это минус для журналиста. Тем более для детектива. Но вы даже в таком качестве приносите мне реальную пользу. Честно. И поэтому я на ваш идеализм просто забила. Хотя… В отношении моего Лесика вы редкой стервой оказались. Идеализм для всех, только не для моего сына.

– Мне гораздо больше нравится ваш младший сын Петя, Клара Порфирьевна. Можно спросить вас о том, что я еще не спрашивала?

– О чем?

– У вас ведь был еще один ребенок? Маленький? Близнец Пети?

Кабанова посмотрела на нее. Долгий, темный взгляд…

– У меня завтра похороны сына. Давайте на этом сегодня с вами закончим, ладно?

Клара Порфирьевна так и осталась одна в пустой гостиной среди сумерек, потому что не включила свет, когда они разговаривали.

Катя сама закрыла дверь дома Кабановой за собой. Очень аккуратно.

Глава 34

Ритм-н-блюз

На обратном пути в Староказарменск Катя и Вилли Ригель поужинали в придорожном «Макдоналдсе». Катя жевала противные яблочные пирожки, запивая их крепким чаем, Ригель взял себе два чизбургера и картошку. Сидели у окна, смотрели на темное шоссе, освещенное фонарями.

– Ульяна о муже ни слезинки не пролила, – заметил Вилли Ригель. – А Штирлица Иваныча оплакивала, как вдова. Что там было любить, интересно?

– Мы Аристарха Бояринова совсем не знали, Вилли. Может, что-то было все-таки. Или это ее самообман. Мы с вами уже никогда не узнаем. Еще одна иллюзия. Их что-то много в этом деле, не замечали?

Вилли Ригель тяжко вздохнул. Катя видела по его лицу, где он сейчас и о ком думает.

В отделе полиции – вечернее затишье. Катя заметила: после месяцев противостояния, митингов, задержаний, когда жизнь бурлила в Староказарменске, как в котле, наступил такой вот странный застой, даже обычных бытовых происшествий мало – дебошей, краж, угонов, драк… Словно все безмерно, бесконечно устали. Выдохлись. Гектор Борщов отсутствовал. И «Гелендвагена» его не было на стоянке – видимо, вернулся из Малаховки и куда-то укатил. Катя, улучив момент, тихонько спросила дежурного Ухова:

– Семен Семенович, кто сегодня утром до обеда находился в отделе? Кого вы видели?

– А зачем вам это? – Ухов глянул на нее. – А, понятно. Тролллей не было, я говорил уже. Фима приехал за полчаса до вас. Крутой из спецотдела заявился где-то в обед, около двух.

– А Вилли?

– Что Вилли? Вас саму где-то носило!

– Вилли тоже уезжал, да?

– Он утром провел развод патрулей, оперативку, документы подписал из финчасти. Потом отъехал ненадолго.

– Куда?

– Квартиру смотреть. Нашел объявление о сдаче однушки. Не век же ему здесь жить, как в казарме. Он отсутствовал всего час!

– С одиннадцати до двенадцати?

– Вы мне это прекратите. – Ухов разозлился. – Свои подходцы. Вы же друзья. Чего ж вы так, простите за грубость, по-сволочному-то, а?

Катя не стала его дальше злить. Чувствовала себя, и правда, такой сволочью…

Они сидели с Вилли Ригелем в его кабинете и слушали аудиозапись, пересланную столь оперативно из прозекторской судмедэксперта, где тот сразу, не откладывая, взялся за вскрытие трупа Аристарха Бояринова. Судмедэксперт обладал черным юмором и то и дело между сеансами визга пилы грозился включить «прямую трансляцию» по скайпу. Вилли Ригель параллельно с этим еще и проверял ноутбук Штирлица-Бояринова, оставленный им в кабинете троллей. Ригель достаточно хорошо разбирался в компьютерных фишках. Но, как объявил он Кате, все, что хранилось в компьютере, относилось к работе Бояринова на пиаркомпанию Кляпова. Файлы, разложенные по папкам, черновики постов, список интернет-сообществ и групп по интересам, а также масс-медиа, где троллились и цепко держали сферы влияния. Ничего личного в своем рабочем ноутбуке осторожный Бояринов не хранил.

– Личное в мобиле было, а ее и нет, – подытожил Вилли Ригель. – Кто забрал, тот убил. И звонки его отслеживать через компанию бессмысленно. Он в ватцапе общался, как и все сейчас, и в мессенджерах.

В начале десятого нарисовался Гектор, вошел с картонной коробкой в руках – в гнездышках стаканы с кофе.

– От нашего стола – вашему. – Он протянул Кате стакан. – Мятный капучино.

– Спасибо, я на ночь кофе не пью.

– Тогда пойдемте в отель. Хватит здесь корпеть. Все равно муть голубая. Серьезно, коллега, вам надо выспаться. А то вы как бледная моль. Вилли, закрывай свою лавочку. И тоже на боковую.

Катя подумала и решила – да, пора закругляться. Она надела тренч, затянула потуже пояс на талии и взяла сумку.

Они с Гектором шли по улице до гостиницы.

– И что Кабанова? – спросил Гектор.

– Утверждает, что Бояринов с ней не встречался и ничем ее не шантажировал. Она склонна думать, что он узнал, кто убил ее сына. И поэтому преступник с ним расправился.

– Логично. – Гектор по привычке сунул руки в карманы брюк. Даже куртку не накинул – шел в одном костюме. Галстук чуть приспущен.

– Еще она сказала, что материалы осмотра трупа Лесика и места происшествия утекли из следственного комитета на сторону. И предположила, что за этим стоит Кляпов. Не верит она в непричастность Фимы к убийству и в его алиби.

– Прокурорша баба не промах. Насчет Фимы скажу – он мужик умный. Но сейчас он не такой, как прежде. Он кардинально изменился. И мы должны это учитывать. – Гектор усмехнулся. – Смягчающие обстоятельства. Как они жить-то будут с этой декабристкой, если и правда сладится у них? Именины сердца. Чем не тема для романа нашей талантливой Лизы Оболенской? Он – такой людоед. – Гектор сжал кулаки, потряс ими. – Повар, наемник, тролль… кто там еще… гадкий я, да? И она – светоч свободы и инакомыслия. Феминистка, суфражистка, патронесса зеленых ботаников. Царевна Горох. Наверняка веган. Точно – идейная, упертая. В холодильнике дома одни суши с огурцом и лапша удон. А Фима без стейка стриплойн жизни не представляет себе. В Хартум на самолете на войну, как на праздник… оторваться… Но знаете, что я скажу вам, Катя?

– Что?

– Если такой союз все же возможен, не все потеряно в нашей бедной, раздираемой распрями и склоками, пропитанной ненавистью и вселенским размежеванием Трое. Хоть какие-то ростки надежды… как трава сквозь асфальт…

Они подошли к отелю. Возле него – два черных внедорожника. Из них медленно выбрались семь человек.

Катя узнала атамана Пельмень-Чардынца, его охранника-громилу. «Смешанный единоборец» Балалайкин, явившийся с ними, выступил вперед. Остальные четверо – в камуфляже – чуть позади атамана, но так, что преграждают путь в отель.

– О, кого мы видим, – сказал Гектор. – Филиал Кащенко на ночной познавательной экскурсии. Ночь в кино или ночь в музее?

– Заткнись, – потребовал атаман Пельмень-Чардынец – Ты думал – не найдем тебя, не приедем? После того, что ты сделал, подонок?

– Тридцать сребреников ваших все сгорели, или что-то осталось в заначке на пропой? – Гектор расстегнул пиджак, потом сунул руки в карманы брюк.

– Ты еще издеваешься, сволочь? – Атаман негодовал. – Кровью сейчас здесь у меня умоешься, сблюешь. Похороним тебя. И контора твоя на это глаза закроет. Скажет – частное дело.

– Да, без конторы решим, без вмешательств извне. Вы и я. Только она уйдет сейчас. – Гектор кивнул на Катю. – К даме у вас ведь нет претензий, господа из Незнамо Какого Войска… Дебилов?

– Кишки тебе вырву, как духи твоему братцу в Чечне!

– Так дама уходит? Или мне ей путь расчистить?

– Вали отсюда. – Атаман кивнул Кате.

– Гек, я… да ни за что! – Катя, хотя она испугалась до смерти, решила, что умрет, но не опозорит себя. Не уйдет. Она искала глазами – палку бы какую-нибудь… или камень.

– Не пререкаться. – Он кивнул на отель. – Уходите. Мы их возьмем. Всех.

И он приложил руку к уху, словно у него был мобильный. Катя поняла, что ей делать. Быстро пошла, побежала, обогнула негодяев, влетела в отель. Сразу выхватила мобильный и позвонил Ригелю.

– Вилли, скорей, к гостинице! Поднимайте всех по тревоге. Эти явились, которых вы отдубасили… Филиал Кащенко здесь! Семеро. Оружия огнестрельного нет, хотя не уверена. Кастеты у троих. Вилли, скорее! Они его убьют. Он один там против них.

Она повернулась к окну. Бледная обмершая от страха хостес отеля подошла тоже. «Будете свидетелем», – шепнула ей Катя.

– Ну, а теперь убейте меня! – громко сказал Гектор. И стремительно двинулся им навстречу. Движением плеч сбросил пиджак и…

Достигнув в два прыжка атамана Пельмень-Чардынца, набросил ему пиджак на голову, ослепляя и одновременно с силой ударяя его коленом в пах. Атаман хрипло вскрикнул, согнулся. А Гектор в высоком прыжке подбросил свое тело – прямо на месте, без разворота, почти садясь в воздухе на шпагат, выпрямляя свои сильные ноги, и ударил носком ботинка охранника – в лицо. Удар такой силы, что сломал ему нос – кровь хлынула.

На него бросился один из камуфляжников – здоровенный, высокий. Замахнулся… Дальше все напоминало смертоносный балет! Не карате, нет, гораздо более высокого класса действо, отшлифованное до совершенства, как в тибетских монастырях боевых искусств. Гектор пригнулся, затем молниеносно сел, опустился на землю на шпагат и буквально пролетел, проскользнул между ног неповоротливого противника. Выбросил вперед правую руку – не кулак, а всю ладонь с плотно сжатыми пальцами, превратившимися в лезвие. И ткнул нападавшего, нависшего над ним, в живот.

Вопль боли!

Гектор перевернулся на земле – этакое сальто-кульбит на спине, когда ноги как ножницы и… Его удар ногами был нацелен на «смешанного единоборца» – самого опасного противника. Но Балалайкин на этот раз был готов. Он сам нанес Гектору сокрушительный удар ногой в грудь. И тот отлетел на два метра. Вскочил. На секунду лишь схватился за грудь, задыхаясь от боли, затем сразу сгруппировался. И они сошлись вплотную в беспощадном жестоком спарринге, нанося удары друг другу руками и ногами – метя в горло, в солнечное сплетение, в пах. Блокируя, отбивая, снова идя в атаку.

Балайкин ударил Гектора в челюсть. Тот устоял. Но в этот момент на него сбоку налетели еще двое – с кастетами. Град ударов. Гектор свалил одного. И снова ринулся на «смешанного единоборца». Подпрыгнул – не ударяя, но упираясь, наступая ему левой ногой в колено, а правой – словно он по стене забирался, а не по живому орущему противнику – в живот, почти обнимая его, свиваясь с ним, как удав, повалил всей тяжестью своей на землю, оказавшись сверху и…

Он схватил руку единоборца и одним резким движением рванул его кисть вбок и назад, не выкручивая ее, а почти отрывая. Кожа лопнула и выскочила сломанная кость – открытый перелом.

Единоборец Балалайкин взвыл сначала, а потом завизжал от дикой боли. И в этот миг…

Оставшийся целым камуфляжник нанес Гектору удар кулаком с кастетом в челюсть.

А во тьме прогремел пистолетный выстрел!

Катя выскочила из отеля.

Увидела вдалеке Ригеля – тот мчался по улице. Остановился – из боевой стойки с двух рук выстрелил – попал в колено камуфляжнику с кастетом. Выстрелил снова – попал в колено и охраннику со сломанным носом, который, чуть очухавшись, шел напролом – убивать избитого в кровь Гектора Борщова.

Крики боли! Проклятия!

Вой полицейской сирены – от отдела мчались две патрульные машины и автозак, набитые полицейскими. Но майор Ригель обогнал коллег. Он добежал до места побоища первым.

– Стоять всем! Стреляю на поражение!

Через две минуты все было закончено. Полиция окружила «филиал Кащенко». Гектор тяжело дышал. Нагнулся, поднял свой пиджак. Поправил галстук. Вилли Ригель и полицейские, вооруженные автоматами, обыскивали задержанных, заковывали в наручники и запихивали в машины. Раненым и Балалайкину вызвали «Скорую».

– И ты здесь опять! – Дежурный Ухов, приехавший со всеми на подмогу, внезапно схватил за грудки здоровяка в камуфляже. – Зеленка-то с морды облезла, и ты снова за свое? Мало тебя Фима учил. Так и мы еще добавим. – Он резко нагнул его, запихивая его в машину, и саданул ногой по почкам. – Это ты о бордюр, сам, бедолога!

Катя поняла, что перед ней тип, который облил Герду Засулич зеленкой. Мир тесен.

– Давно такой момент ждали с тобой, правда, Вилли? – Дежурный Ухов плотоядно ухмылялся. – Вся эта падаль теперь сядет – нападение на сотрудников правоохранительных органов в открытую! При свидетелях! Организованной группой! Сядут кретины на десять лет!

– Стреляешь ты, Вилли, метко, – похвалил Гектор.

– Где ты драться так научился?

– Везде. – Гектор отряхнул пиджак. – Черт, снова в чистку. Я на одном прикиде по миру пойду. Хорошо, привез сегодня из дома два костюма запасных, как чувствовал. Катя… Катя, ну что вы… все нормально… все путем, все под контролем…

Катя прижала руки к груди. У нее не было слов.

Гектор подошел к автозаку и наполовину вытащил из него скованного наручниками атамана Пельмень-Чардынца.

– Кроме показаний, напишешь пост покаянный – опубликуешь в сети: твое извинение писательнице Улицкой за то обливание ее зеленкой. Может, она и простит тебя. Я лично проверю – извинился ты или нет. Я ее читатель и поклонник большой, усек? Последняя ее книга меня особенно зацепила.

Вилли Ригель забрал всех задержанных, и полиция уехала – оформлять, сажать в застенки. Катя на этот раз ничего против не имела. Раненых и увечных сначала под конвоем повезли в больницу.

Они с Гектором зашли в отлеь, поднялись по лестнице на этаж. Катя молчала. Она напрочь растеряла все слова и до сих пор не могла их собрать.

Гектор достал мобильный, пролистал и… полилась негромкая музыка: знаменитый Back to Black – блюз-соул Брайна Ферри. Он надел пиджак и сунул играющий мобильный за пояс брюк. Затем подошел к Кате – взял ее за руку, как в танце, положил ее руку себе на плечо, обнял за талию.

– Гектор, вы… Гек…

– Один танец до «спокойной ночи», подарите. – Он держал ее очень церемонно, не прижимая к себе. И вот уже настойчиво вел в ритме Back to Black.

– Гек… вам врача надо… вы в крови весь…

– Тихо, тихо, тихо… я уже сказал – в няньках не нуждаюсь. И на мне все как на собаке заживает… не переживайте из-за этого. Приятно ощутить себя снова живым, а не трупом… Потанцуйте со мной, Катя. Прошу.

Наверное, что-то ненормальное было в том, что они делали в этом пустом коридоре подмосковного отеля ночью – блюз-соул… они кружили под него на месте.

Вот музыка закончилась.

– Спасибо за прекрасный вечер. – Он отпустил ее. – Все. Я поехал.

– Куда? Вы бы хоть умылись! Ссадины надо обработать!

– Служба государева. – Он стер с губ кровь. – Славная охота, как вам?

И прежде чем сбежать по ступенькам вниз, он коснулся окровавленной ладонью Катиной щеки, мазнул по ее коже своей кровью, как это делают на охоте с новичками.

Глава 35

Хаос

Утром… все же утро наступило, как ни странно, хотя Катя отчего-то в этом сомневалась, заново вспоминая, переживая события ночи… Утром она увидела Гектора Борщова в кабинете Вилли Ригеля.

– Давай еще свое, что накопилось, грязное, все давай, я потом вместе с костюмом в чистку закину.

На столе – огромный набитый баул военного образца, как в спецназе для амуниции. В нем костюм от Армани, рубашка и… форменные полицейские рубашки – все комом, кое-как. Майор Ригель вытряхивает в сумку черный мешок для белья. А Гектор тычет пальцем в вещи и назидательно вещает:

– Гладить шмотки ты не умеешь, Вилли. Оставь это профи в чистке. У меня дома даже горничная ни черта в глажке не понимает. Я сам себе, когда надо, глажу брюки. А тебя мама гладила, да? А Лиза гладить не станет. Учти. Она писатель. А писатели к быту не приспособлены. Когда помиритесь с ней…

– Слушай, давай сменим тему, Гек.

– Сам должен все уметь, усек? И готовить, и гладить. И роды принять… Катя, доброе утро. Нас с Вилли быт заел. А мы еще и крестиком вышивать можем…

Тон, как у Кота Матроскина, почти мурлыканье…

В коридоре гомон, громкие голоса, суета сует.

– Адвокатов целый выводок к атаману и «филиалу Кащенко» нагрянул, – пояснил причину шума Ригель. – Я велел, чтобы ждали.

– До вечера пусть кантуются. Надо им показать, кто здесь главный, – Гектор вещал уже голосом Бармалея, но неожиданно сорвался на фальцет и откашлялся, понижая голос: – Катя, а у нас куча новостей.

Она смотрела на него. Губа разбита, на скуле багровая ссадина. Новый костюм – темно-коричневый, что очень необычно, потому что этот цвет редко кто выбирает. А ему идет. Рубашка синяя в клетку. И коричневый галстук. Лондонский стиль. Как в фильме «Типа крутые легавые».

– Доброе утро, что за новости?

Гектор сел за стол, сдвинул баул на край, по хозяйски забрал рабочий ноутбук Ригеля, достал из кармана флешку и подключил. Затем развернул ноутбук к Кате.

Видеозапись. Дорога… оживленная трасса. Маркером выделена машина – серебристая иномарка. Новый кадр – и снова маркером выделена машина, едущая среди других.

– Что это, Гектор?

– Обратите внимание на дату и время. Вчера – это вот 11.02, дальше 11.15 и здесь на кадрах 11.19. Это пленка с дорожных камер. Красково и Горьковское шоссе. А машина прокурора Клары Кабановой, и она сама за рулем.

– Она нам солгала, Катя, – сказал Вилли Ригель. – Она вчера уезжала из дома, и было это в одиннадцать часов дня. Это ее личная тачка, не служебная.

Катя села на стул, начала сама внимательно разглядывать записи с дорожных камер.

– Как вам удалось все это так быстро достать, Гектор? Ночью?

– Меня бы в отделе моем не держали, если бы я не мог быстро достать то, что нужно. Врунья ваша прокурорша, Катя. Но это еще не все. Есть новости и о других.

– О ком?

– Любопытная информация о Викторе Хлопове.

– А кто это? – Катя смотрела на них с Вилли с недоумением.

– Как кто? Это наш официант из ресторана «Сказка», который уже дважды успел побывать в поле зрения следствия. – Гектор хмыкнул. – Он действительно сейчас живет в Горянках вместе с семьей своей жены. Но до этого с самого рождения он жил по адресу Люберцы, улица Строителей, дом 22 А.

– И что в этом такого?

– Тот же самый адрес проживания указан в личном деле прокурора Кабановой – в те времена, когда она еще работала помощником прокурора Люберец. У нее с первым мужем была в доме на улице Строителей трехкомнатная квартира, они жили там с детьми. А наш официант Хлопов проживал с родителями в том же доме, только в соседнем подъезде. И еще – они с Лесиком Кабановым ровесники, с одного года.

– Третью новость огласи, – попросил Вилли Ригель, застегивая молнию на набитом военном бауле спецназа, снимая его со стола и ставя в угол у двери.

– Миша Эпштейн… примерный отец четырех детей от двух браков. – Гектор состроил непередаваемую словами мину на разбитом лице. – Он и правда вчера посетил Центральную музыкальную школу в Москве, где проходил прослушивание его средний сын-вундеркинд. Вот только… прослушивание началось в девять часов и закончилось в десять. А затем Миша Эпштейн покинул школу и куда-то отчалил.

– Откуда вы узнали? – спросила Катя.

– В семь утра сегодня разбудил преподавателя музыки Эпштейна-младшего: Але! Вас приветствует Федеральная служба безопасности, давай колись… Старичок меня с КГБ перепутал по старой памяти и все мне выложил сразу. Миша Эпштейн даже не остался на оглашение результатов прослушивания ребенка. Он куда-то дьявольски спешил. Куда?

– Вот мы сейчас и узнаем. – Вилли Ригель двинулся к двери. – Сам его приведу.

Он вышел.

– Вы вчера себя вели как… храбрый оловянный солдатик. – Гектор смотрел на Катю, улыбался. – Защитить меня хотели. Спасибо. Запомню это.

– Я ничего не сделала. Просто позвонила Вилли. Вы сами сделали то, что мало кто смог бы.

– Ну, намерение-то у вас имелось встать со мной плечом к плечу в битве. Я по вашим глазам видел. Порыв дорогого стоит…

– Что за тон? Ты очумел? Ты в своем уме, майор? Куда ты меня тащишь?!

В дверь буквально влетел, пущенный, как камень из пращи, сильной рукой Вилли Ригеля, Патриот Абрамыч – Михаил Эпштейн.

– Гестапо чертово! – орал он. – Вчера порезвились с этими кретинами – атаманцами? Пар выпустили? Мало вам? Теперь за меня взялись с утра? Что ты ко мне привязался?

– А то, что лгать не надо мне в глаза. – Вилли Ригель надвигался на Патриота Абрамыча. – Гестапо свое в задницу засунь или я сам тебе сейчас…

– Уберите от меня сумасшедшего немца! – Эпштейн кинулся к Кате и спрятался за нее. – Урод! Фашист! Опять ко мне привязался с какими-то бреднями!

– Михаил Абрамович, вы нам солгали. – Катя заслонила его собой. – Вилли, прекратите! Я серьезно! Прекратить базар!!

Она и сама от себя не ожидала такого тона. Вилли Ригель поперхнулся ругательством, готовым слететь с его языка в адрес лжеца. Гектор удивленно-восторженно присвистнул.

– Всем молчать. – Катя повернулась к ним спиной, лицом к Эпштейну: – Ответьте мне, я вам не враг. Вы были вчера на прослушивании сына в музыкальной школе всего час – с девяти утра до десяти. Затем уехали. А Фиме и нам сказали, что пробыли там до возвращения сюда, в город. Не отрицайте, учитель музыки вашего сына сообщил, что вы покинули школу сразу, как ваш мальчик прошел прослушивание. Где вы были потом? Куда вы поехали? С кем вы встретились?

– Старикан из школы все перепутал. – Михаил Эпштейн выпрямился.

– Он не перепутал. А вы нам и Фиме солгали. Он огорчится, когда узнает. Скажите лучше нам сейчас, здесь – где вы были, что делали. Это останется между нами. Обещаю.

– Ничего я вам говорить не стану. Мое личное дело. Я взял отгул на полдня.

– Вы приехали в Малаховку и встретились с Бояриновым?

– Какого черта мне куда-то пилить, когда мы сидели с ним в одном кабинете?!

– Мало ли, конспирация. – Катя пожала плечами. – Может, вы выступали в роли посредника?

– Посредника в чем?

– Вы нам скажите.

– Я не встречался с Аристархом! На черта он мне сдался? И я не приезжал в чертову Малаховку. Я был в другом месте.

– В каком?

– Не ваше дело.

– С кем?

– Не ваше дело. – Эпштейн гордо скрестил руки на груди.

– Вы работали с Аристархом Бояриновым достаточно долго. Сидели здесь в одном кабинете. Вы человек умный и наблюдательный. Вы могли что-то заметить, разузнать. То, что представляло… ну скажем, опасность для вас или же для того, в чьих интересах вы действуете как посредник. И вы решили, что… Эксперт говорил нам, что Аристарх в роще не боялся человека, с которым встретился. Возможно, потому что знал его хорошо и считал слабее себя. Не чувствовал угрозы.

– Что вы плетете? – Эпштейн сунул в рот большой палец и впился зубами в ноготь – жест непроизвольный, свидетельствующий о волнении, о смятении.

– Так я права? – спросила Катя.

– Нет. Нет! Что вы себе все напридумали обо мне? Какой из меня убийца?

– Тогда скажите правду – где вы находились после десяти часов?

– Я… я поехал… я поехал к своей любовнице.

Гектор расхохотался.

– Ты чего ржешь, урод? – Эпштейн вспыхнул. – Ты сам как король Фарух! Бабник! А я… Катя, можно я вас так буду называть? Катя, послушайте меня, вы одна здесь человек адекватный и непредвзятый в этом логове негодяев – войдите в мое положение! Она замужем, понимаете… у нее муж, дети… я женат, у меня тоже семья. Мы встречаемся украдкой, выкраиваем часы. Я так счастлив с ней! – Патриот Абрамыч неожиданно всхлипнул. – Я понимаю, ничего не возможно изменить – ни она мужа не оставит, ни я уже не разведусь, не решусь на третий брак, но… Это сильнее нас. Я сбежал из школы. Да, я даже не стал ждать оглашения результатов своего дорогого мальчика, потому что она… у нее было окно свободное. И я помчался на крыльях любви. Катя, поймите меня!

– Вы Фиму оговариваете постоянно за его чувства к Герде.

– А, что вы меня слушаете. – Патриот Абрамыч махнул рукой.

– Фамилия и адрес любовницы, – потребовал Вилли Ригель.

– Черта с два тебе скажу, немец, – Патриот Абрамыч подбоченился.

– Посажу в камеру до тех пор, пока не скажешь.

– Сажай. Ты только на это и способен.

– Потому что все снова вранье!

Гектор встал и вышел из кабинета. Вернулся через минуту с ноутбуком.

– Все твое здесь, да, Миша? Можно, мы глянем? – спросил он.

– А тебе разве надо мое разрешение? – усмехнулся Эпштейн и затем резким жестом протянул руки Вилли. – Ну, закуй меня в кандалы, немецкий хам.

– Ругань не поможет, – тихо заметила Катя. – Можете хранить в тайне имя своей дамы. Все равно ее показания – алиби, которому веры нет.

– Не вздумай куда-то свалить, – предупредил его Вилли Ригель. – Не я, так Фима тебя из-под земли достанет, если что.

– А если ничего? – спросил Эпштейн и показал ему средний палец.

Глава 36

Прототип героя романа

Лиза Оболенская приехала в издательство за авторскими экземплярами. Забрала книги – все пойдут на автографы. Одна останется ей на память. Герои, персонажи, прототип…

Этой ночью она проснулась в темноте в своей постели, время – четыре утра. По окну ее спальни метнулся луч света от полицейского фонаря. Лиза встала и подошла к окну. Вилли Ригель стоял на детской площадке. Погасил фонарик. Смотрел на ее окно. Сел на детскую качалку, вытянул ноги, скрестил руки на груди. Пост принял. Пост сдал. (В отделе полиции только закончилась ночная эпопея с задержанием «филиала Кащенко» и водворением его в камеры. А после, когда все затихло, ноги сами принесли бессонного майора Ригеля к дому его сбежавшей невесты.)

Лиза неотрывно смотрела на него из окна. И вспоминала день в июне – субботу, за два месяца до их несостоявшейся свадьбы. День такой счастливый, наполненный солнцем, незабываемый, хотя вроде самый обычный.

Они в тот день проснулись в половине двенадцатого. Лиза села в постели и глянула на часы.

– Наконец-то выспались! И у тебя, Вилли Ригель, два выходных. На чем это записать? А у меня планы.

– У меня тоже планы. – Он приподнялся на локтях и хотел ее поцеловать.

– Меня бесит твой идеальный пробор. – Лиза ловко уклонилась от поцелуев. – Это просто невозможно, что после всего, что ты вытворял ночью…

– А что я сделал? Ну-ка, напомни.

– После всего – пробор идеальный! Нет, я этого не вынесу. Я сейчас разрушу всю эту гармонию! – Лиза сама протянула руки к нему и взлохматила его русые волосы. Челка упала на глаза Вилли Ригеля. – Вот так. Теперь слушай – наши планы на эти выходные.

– Яволь.

– Завтра, в воскресенье, мы едем к моим родителям на дачу. Мама сказала про тебя: он и в школе был мальчик решительный, готовый на крайности. Он просто так от тебя не отступится.

– Твоя мама – мудрая женщина, Лизбет.

– А папа на это сказал – кстати, ему звонил ваш начальник ГУВД, он папин ученик – так вот, мой папа сказал, что ты самый молодой и самый перспективный начальник полиции в области. И в следующем году тебе через звание присвоят полковника, согласно должности. И что ты, возможно, станешь генералом в сорок. Мой папа стал генералом в сорок шесть. А ты его, по его же словам, обойдешь.

– Какой из меня генерал? – Вилли Ригель усмехнулся. – Значит, в воскресенье к твоим. А сегодня тогда мы с тобой не вылезаем из постели, потому что я хочу…

– Сегодня мы по магазинам, Вилли Ригель. – Лиза снова хищно взлохматила его русые волосы, добиваясь художественного беспорядка, ибо немецкий идеальный пробор как-то сам собой начал укладываться вновь. – Я на этих бесконечных процессах в суде заработала кучу денег. И за книгу мне заплатили. Так что все будем проматывать красиво и бездарно. Я хочу постельное белье египетского хлопка. В Zara home есть такое стильное…

– Мне все равно, какое постельное белье. Лизочка, меня интересует не это.

– Я знаю, что тебя интересует. А я хочу красивый стильный дом для нас. Я так привыкла, Вилли Ригель.

– Яволь. Покорный раб своей госпожи. Только сначала покажу, кто в нашем доме настоящий хозяин…

Лиза вывернулась из его объятий. Вскочила, накинула коротенький синий шелковый халатик и ринулась к комоду. Начала лихорадочно искать что-то в ящике среди кружевных трусиков и бра.

– У меня задержка пять дней. Да где же они были… черт… А, вот!

Она схватила коробку тестов на беременность и метнулась в туалет.

Через три минуты аккуратный стук в дверь.

– Кто тамммммммм? Маленькие фрицы? – Голос Вилли Ригеля. – Кто на подходе? Мальчик Гензель или девочка Гретель?

– Только попробуй сюда вломиться! – Лиза смотрела на тест-полоску. – Мы четко условились – это сакральное место для медитаций.

– Мне не терпится знать, кто… кто же там из маленьких фрицев уже… здесь, у нас? Лизочка, да? Да?

Она вышла. Вилли Ригель прислонился спиной к встроенному шкафу. В чем мать родила, он всегда любил показывать ей свое атлетическое тело. Это было его маленькой слабостью и хвастовством.

– Какая у тебя физиономия сейчас довольная, Вилли Ригель.

– Натюрлих! Гензель или Гретель? – Он улыбался. – Дай мне свою бумажку. Буду здесь у сердца носить.

– На, на! – Она помахала ему перед носом тестером и показала язык. – Одна полоска. Маленькие фрицы пока обойдутся.

– Значит, не в этот раз, оба-на. – Он вздохнул. – Померания не отступает и не сдается, Лизбет.

– Мы уже это с тобой обсуждали. Сейчас не время заводить ребенка, Вилли Ригель. Мои родители оба больны, у меня с ними то и дело сплошные больницы, клиники. У меня адвокатская практика. Такие дела, которые я бросить не могу, это дело чести. И потом, я хочу спокойно писать книги. Ты себе не можешь представить – что это такое, какой это кайф. – Лиза покачала головой. – Я не могу отодвинуть книги в сторону ради ребенка. Нет, только не сейчас. Может, позже… Но сейчас – нет. Книги, где ты прототип, имели такой успех у читателей. Ты как персонаж безумно нравишься дамам!

Про книги они заговорили вновь уже в торговом центре, обойдя по велению и хотению Лизы более десятка магазинов. Лиза подвела его к витрине книжного, где разглядела через стекло на столе «на выкладке» бестселлеров свой детективный роман.

– Супер! И во многом благодаря тебе, Вилли Ригель.

– Я все читал. – Он улыбался. – Я там такой у тебя бодигард, телохранитель этой твоей адвокатши. Кстати, там я ее законный муж. Но мне нравится другой – который начальник убойного отдела, майор. Он на меня все же больше похож.

– Они оба – ты. – Лиза смотрела на него на этот раз серьезно, не насмешничала. – Сказал же мне – не потерплю, что ты по три часа в день будешь сочинять про каких-то чужих парней. Вот я и сочиняю про тебя. Эти двое персонажей – они ты.

– Ты меня таким видишь?

– Да. – Она наклонила голову. – Ты бесконечно сложный. Но в книгах ты такой. Знаешь, я хотела телохранителя сделать, как ты – этническим немцем. И дать ему имя… ты Вальтер Ригель, а он Вальтер Бухгольц. Но моя редактор сказала – что вы, нельзя, немца читатели наши никогда не полюбят. Дайте ему обязательно русскую фамилию. Ты представляешь? Нет, ты представляешь?! Знаешь, у меня насчет власти нет уже никаких иллюзий давно, но у меня сейчас большие претензии не к власти, а к нашему доброму, милосердному и великодушному народу. Что он вообще о себе вообразил?

– Лиза, не надо. Не терзайся из-за этого. Я такое давно уже проходил, начиная с детства. Научился с этим жить. А это твои читатели. Какие уж есть. Они тебя любят. Ты должна быть снисходительна к их слабостям и предрассудкам. Ну, пусть у меня там будет русская фамилия. Две русские фамилии. – Вилли Ригель улыбался. – Какая разница? Главное, чтоб читали.

– Следующий мой роман про Лесного Царя, чудовище из картины. Помнишь, ты мне рассказывал, как маленьким пугался Лесного Царя Гете, боялся, что он тебя украдет? А другой детектив я напишу про Кенигсберг, ту вашу легенду о водяном, которую ты мне рассказал.

– Видишь, я уже и соавтор, а не только прототип. – Он обнял ее за плечи. – Ну, все – капут с покупками?

– Ты что? Какой капут! Еще и одной трети не обошли! Но сейчас я в салон красоты на сорок минут. – Лиза кивнула на бутик напротив книжного. – Перышки почистить.

– А мне что прикажешь делать? – Вилли Ригель разочарованно присвистнул.

– Ждать. Надеяться. Верить. – Она помахала ему рукой. – Я скоро.

Лиза вернулась через час. Показала маникюр – ноготки.

– Это чтобы когтить ваше любящее рыцарское сердце, Вилли Ригель.

– А я тебе тоже что-то покажу сейчас. – Он улыбался.

– С ума сошел? Безумный! – Лиза вспыхнула.

Он расхохотался так громко, что на них обратили внимание другие покупатели торгового центра. Затем задрал рукав своей черной футболки – на предплечье на бицепсе багровое пятно и свежая татуировка. Буквы WRWOLD.

– Что это еще за вервольд? Оборотень? Ааааа, оборотень в погонах. – Лиза противно захихикала.

– Это наша с тобой фишка теперь, я здесь в тату-салоне набил сейчас, пока ждал тебя. Знаешь, как шифруется? Вальтер Ригель Влюблен Оболенскую Лизу Детективщицу.

– Больно было татуироваться?

– Нет. Мне все время хочется как-то выразить, что ты моя… что ты со мной, принадлежишь мне, а не ускользаешь от меня.

– Вилли, я не ускользаю никуда. Я здесь, с тобой. И мы сейчас… пойдем покупать тебе классное пальто!

Она схватила его, нагруженного пакетами с ее покупками, за руку и потащила по торговой галерее. Остановилась перед бутиком мужской одежды «Милан – Лондон».

– Супер, Вилли Ригель! Смотри, вон то пальто на манекене. Черное.

– Нет.

– Что нет?

– Лиза, мне это не по карману.

– Я же сказала, деньги в данный момент для нас не проблема.

– Лиза, это ты заработала. Я не зарабатываю столько, сколько ты. Хотел бы, конечно. Но нет. У меня только мое полицейское жалованье. Это в три раза меньше, чем твои доходы.

– Да это все наше общее!

– Нет, я так не могу.

– Мужской маразм!

– Это правда.

– Да плевать мне на такую правду. – Лиза своевольно тряхнула рыжими кудрями. – Слушать я этот бред, Вилли Ригель, не хочу. И потом ты все, что у тебя есть, все деньги раздаешь.

– У Семеныча Ухова семья – двое детей, то одно надо, то другое. Ребята иногда обращаются с ралли – не хватает на запчасти. – Вилли Ригель пожал плечами. – Мне ничего не надо особо. Пиво да колбасу жареную… Могу кашу есть пшенную. Я когда учился в Омской вышке, там вообще ни черта не было, кроме гречки с тушенкой. Так я на этой гречке так накачался в спортзале…

– Ты добрый, Вилли Ригель. Великодушный. – Лиза смотрела на него, снова склонив голову набок. – Но ты дико упрямый и безбашенный. Сорвиголова… горячее сердце… Твоя напускная немецкая бесстрастность… Твой идеальный пробор… И такой вулкан под всем этим немецким льдом… За это за все я люблю тебя.

– Что ты сказала?

– Что слышал.

– Ты в первый раз… Лизбет. – Он взял ее за руку. – Лиза, ты в первый раз мне сказала, что любишь. Я тебе столько раз это говорил, а ты… Слушай, мне нужны доказательства! Сейчас же! Едем домой!

– Идем в магазин за пальто. – Лиза свободной рукой указала, как полководец, на шикарный бутик.

В магазине он примерил черное пальто. Манерный продавец поднял брови.

– Как на вас шили. Можете на подиум выходить. С вашей фигурой.

Лиза восторженно ахала, любовалась.

– Мы берем пальто.

– Как клерк из Сити. – Вилли Ригель усмехнулся, глядя на себя в зеркало. – И шарфик еще хипстерский, да? Модным узлом? Да в Анжеро-Судженске, где я пахал в спецназе, меня бы работяги и братва сразу бы на таком шарфике удавили.

– Мы не в диком Анжере. – Лиза расплачивалась своей картой. – Как жаль, что сейчас лето. И ты не можешь прямо в этом пальто со мной прогуляться.

Нагруженные покупками, они спустились в паркинг торгового центра. Вилли Ригель загрузил пакеты в багажник своего старого разбитого внедорожника.

– Едем в ту немецкую пивную на Таганке, – снова повелела голосом Владычицы Морской Лиза. – Закажем ваш асбайн – целую свиную рульку с капустой. Что не съедим, домой заберем. И мясной хлеб!

– Leberkase?

– Да, обожжаю. И ты там обопьешься своего дункеля и паулайнера. А машину поведу потом я – трезвая как стеклышко. И после пьянки – в джазовый клуб, танцевать будем с тобой всю ночь.

Он открыл дверь и галантно усадил ее. Сам сел за руль.

В салоне они посмотрели друг на друга.

– Пивная, потом джаз и танцы? – спросил он тихо. И наклонившись, поцеловал ее в губы.

– Да… ох… Вилли…

Она коснулась его плеча, отогнула рукав его черной футболки. Вальтер Ригель Влюблен Оболенскую Лизу Детективщицу…

Лиза нежно поцеловала его татуировку.

– Ich liebe dich… – Он снова нашел ее губы, целуя. – Так пивная… потом джаз…

– Домой, – еле слышно прошептала Лиза. – Доказательства требуют… чтобы их… предъявили… как можно скорее…

– Пристегнись. – Он завел мотор. – Я на ралли так не ездил, как рвану сейчас.

Глава 37

Одноклассник

– «Сказка» сегодня открывается с двух, – объявил Гектор, заглядывая в мобильный на страничку ресторана. – Дадим официанту повкалывать – и поедем, расспросим его.

– О чем? – Катя вновь ощутила свое обычное неуемное любопытство. Этот официант и правда как-то слишком уж «мелькает». И оказывается, он бывший сосед Кабановой по Люберцам! Но это когда было? Четверть века назад. Что можно вспомнить из своих детских лет?

Решили ехать на этот раз не на патрульной машине, а на «Гелендвагене».

– Хоть пообедаем потом по-человечески в ресторане. – Гектор улыбался. – Вилли, переоденься в штатское. А то своим полицейским прикидом всех сказочников распугаешь.

– Нам отдельный зал. Каминный. – в ресторане он продолжил распоряжаться, как барин, объявляя метрдотелю свою волю. – И чтобы обслужил нас ваш официант Хлопов. Он работает сегодня в дневную смену? Вот и чудненько.

Они заняли втроем стол у незажженного камина. И Катя подумала – именно здесь сидел Лесик Кабанов в свой последний вечер. И Петя с Ульяной тоже были здесь.

Официант Хлопов возник с меню. Увидел майора Ригеля и Катю и нельзя сказать, чтобы очень обрадовался.

– Мы в частном порядке, – успокоил его Вилли Ригель. – Неофициально.

– Присядьте, Хлопов. – Гектор кивнул на свободный стул.

– Нам запрещено с гостями запанибрата. – Официант Хлопов выпрямился. – Уволят.

– Почему вы нам не сообщили весьма интересные факты, Хлопов?

– Какие еще факты?

– А такие, что вы, возможно, знали семью Кабановых и Алексея… Лесика задолго до того, как он начал посещать это богоугодное заведение. – Гектор сделал широкий жест. – Вы ведь знали Лесика, а, Хлопов?

– Я его не забыл. В отличие от него.

– Много лет назад вы жили с родителями в Люберцах на улице Строителей. А в соседнем подъезде проживал Лесик с мамой, папой и маленькими близнецами. Я глянул улицу Строителей в Гугле. Совсем рядом с вашим домом есть школа. Вы ведь там учились?

– Да. – Официант Хлопов кивнул. – И даже в одном классе с ним.

– Вы одноклассники с Кабановым? – не удержалась Катя.

– Учились с первого по четвертый класс.

– Почему вы это мне не сказали сразу?

– Вы не спрашивали. – Официант смотрел на нее. – И какое это может иметь значение сейчас?

Катя не нашлась, что ответить.

– Вы дружили с Лесиком? – спросил Гектор.

– Нет. Мы просто бывшие одноклассники. И это было очень давно. В другой жизни.

– Но что-то вы все же помните из другой жизни?

Официант пожал плечами.

– Отец Лесика покончил жизнь самоубийством дома, в квартире, – продолжил Гектор.

– Повесился на люстре.

– Так вы в курсе.

– Весь дом судачил, весь двор. Я видел, как «Скорая» приезжала, и эти… с носилками, с мешком черным за телом… Меня мать потом домой загнала. Но я помню.

– А что произошло? Что говорили в доме?

– Я слышала, что муж Кабановой, отец Лесика был алкоголиком! – снова перебила Катя.

– Нет, что вы. – Официант Хлопов покачал головой. – Он был зубной врач. Такой тихий мужик, небольшого роста, интеллигентный. Очкарик. Моя мама у него зубы лечила. Я его помню. Он не пил. Это был какой-то душевный припадок. Что-то в мозгах его закоротило тогда.

– Когда? На момент суицида?

– Когда он убил одного из близнецов. Одного из мелких.

Катя похолодела. А это еще что такое? Что опять выплыло в этом деле?!

– Первый муж Кабановой? Отец убил своего ребенка? – Гектор напрягся.

Напрягся и Вилли Ригель, доселе молчавший. Слушавший очень внимательно.

– Так в доме говорили. Мелкие… младшие… им было по четыре года. Я их не помню совсем. Я и тогда здесь, в ресторане, этого младшего не узнал. Потом лишь понял, кто это.

– Что вы еще знаете про убийство? Что помните? Когда это произошло? – Гектор кидал вопросы.

– Мы начали учиться… первое сентября… четвертый класс. А потом это случилось. Но я ничего не знаю. Мать с соседкой шепталась по этому поводу. Меня всегда вон выставляла.

– А почему их отца не арестовали за убийство?

– Потому что он повесился. – Хлопов словно пытался что-то вспомнить. – Они… точнее, она, прокурорша, еще жила в той квартире месяца три, потом она эту квартиру разменяла, и они уехали.

– Вспомните все, что можете, – настойчиво попросил Вилли Ригель.

– Да мне было десять тогда. Это все, что я помню. Да, еще… папаша-шизик, он и Лесика ведь поранил тогда. Порезал его бритвой.

– Порезал бритвой? – Катя чувствовала дрожь.

– Лесик с рукой забинтованной в школу пришел. Вот здесь. – Официант показал. – И в школе пацаны болтали, что у него еще порезы под одеждой. Но он отучился лишь первую четверть. Они переехали, и он в какую-то другую школу пошел. И больше я его не видел.

– Но когда началась эпопея со строительством мусорозавода, вы его, конечно, вспомнили? – спросил Гектор.

– Естественно.

– А в тот вечер в ресторане? Он вас узнал?

На лице официанта появилось какое-то странное выражение – замкнутое, отчужденное.

– По нему не поймешь. Он ведь и раньше сюда приезжал. Я сначала хотел ему сказать – привет, помнишь меня, мы же учились в одном классе, но… не сказал.

– Почему?

– Потому что социальное неравенство, кастовость. – Официант словно кого-то передразнивал. – По нему было не понять – в какие-то моменты мне казалось, что он меня прекрасно узнал. И поэтому с таким наслаждением мной помыкает, как своей прислугой здесь – подай, принеси, убери… Чаевые мне всегда оставлял специально скомканными купюрами. Правда, не жадничал.

– Это все, что вы помните?

– Все. Не могу сказать, что я рад, что наши пути с этим типом снова пересеклись. Так что вы будете заказывать?

– Все самое вкусное. – Гектор обратился к Ригелю и Кате. – Я могу угостить вас дружеским обедом в благодарность за ту заботу, которой вы окружили, меня, кретина, в ночь веселого газа?

– Натюрлих, – ответил Вилли Ригель. – Ты же нам по гроб жизни обязан, Гек.

И они так славно пообедали в этой «Сказке»! Несмотря ни на что! Катя все пыталась сначала как-то обсудить услышанное, но Гектор лишь руку поднимал – молчите! И Вилли Ригель мотал головой – не сейчас. Невозможно обсуждать такие вещи… убийство ребенка родным отцом под домашний холодец с рюмкой померанцевой водки.

Катя смотрела, как они уплетают свой холодец и лопают борщ. Мужчины дорвались до первого… а там еще и компот впереди…

– Обалдел на сухомятке. – Гектор набивал рот. – Вилли, попробуй, шпик какой с прожилками… Под стопарик… Катя, вы будете шпик?

– Нет. Чистый жир, спасибо.

– Мечта поэта. Вилли, вздрогнули! – Гектор чокнулся с Ригелем рюмкой водки. – За нас и за спецназ! Норму знаю, потому как за рулем… Катя, вы как на именинах, ей-богу, что вам положить? Рыбку красную будете?

– Нет. Мне салат с помидорами и баклажаны с орехами фаршированные, пожалуйста.

– Понял. – Он накладывал ей на тарелку, заглядывая в глаза. – Вилли, а мне борщ просто сниться начал в этой дыре. Я домой в СерБор наш приезжаю, дома одно пюре овощное протертое для бати моего. Я в крик! Голодом меня уморить хотите, вредители? Горничная бежит, со страху мне сразу целую кастрюльку кааааааак наварит борща! И в холодильник. Я ночью холодильник открываю, а он холодненький, свекольный, с жирком, пальчики оближешь… А тебе мама немецкий суп варила?

– С клецками. Куриный. – Вилли Ригель жевал.

– Люблю! А из бузины у вас такой есть супчик?

– С крыжовником? Тоже. Но это летом. Типа нашей русской окрошки.

– Ба! Катя, вы борщ тоже не хотите? Ну, ничего не хочет она! А окрошку будете?

– Нет, спасибо. – Катя, как всегда, нацелилась на самое вкусное. – Я хочу салат с крабами.

Ели-пили…

В отдел вернулись сытые и слегка осовелые уже к концу рабочего дня. Дежурный Ухов потянул носом – учуял стойкое водочное померанцевое амбре. Но ничего не сказал. Ему привезли из ресторана гостинец – пакет с пирожками, курником, бутербродами и бутылкой водки.

Гектор плотно занялся кофеваркой. Кому эспрессо? Кому капучино?

– Вилли, я не знаю, как относиться к тому, что мы узнали про семью Кабановой. – Катя высказала Ригелю наконец то, что ее мучило, тревожило весь этот ресторанный банкет.

Вилли Ригель сосредоточенно искал что-то среди своих файлов в ноутбуке.

– Не надо пока никаких выводов. Мы должны сначала узнать у нее, куда она ездила вчера утром. И почему солгала. Это события дня сегодняшнего. А то далекое прошлое. Хотя, возможно, и важное.

– Я понимаю, но…

– Вот, нашел наконец. В заключении судмедэкспертизы… Те шрамы на теле Кабанова на руке и на животе. Патологоанатом сказал, что они старого происхождения. Значит, это правда все, отец и Лесика хотел убить. Что же там стряслось у них тогда? Сегодня с Кабановой поговорить не удастся, – Вилли Ригель покачал головой, – сегодня похороны. Я позвоню ей завтра утром и вызову официально на допрос. Пока как свидетеля по делу и… Ну, она же признана официальным представителем интересов потерпевшего. Чуть позже мне наши ребята скинут по почте видео с похорон. Я отправил их глянуть – кто будет на кладбище и на поминках. Поснимать негласно.

Видео с похорон они смотрели уже поздним вечером на ноутбуке.

Лесика Кабанова похоронили на Люберецком кладбище. Гроб его поражал взор дороговизной, помпезностью, этаким кладбищенским шиком. Кроме Клары Порфирьевна Кабановой, на похоронах были Петя и Ульяна – оба в глубоком трауре. Ульяна в модной шляпке с вуалью. Еще – коллеги прокурора Кабановой по работе. Еще – менеджмент фирмы Лесика Кабанова. И больше никого. Ни друзей, ни приятелей…

– А это кто, интересно? – спросил вдруг Гектор, сделав глоток кофе и указывая на экран.

Катя увидела чуть в стороне от основной группы скорбящих невысокую женщину в черном – с русыми волосами с проседью, просто и небогато одетую. Ей было около шестидесяти лет. Она не подходила к Кабановой и остальным.

Петя сам подошел к ней. Она протянула к нему руки. И внезапно обняла его, крепко прижав к груди.

Глава 38

Лабутены

Так уж вышло, что в этот день пировали не только в загородном ресторане «Сказка» в Малаховке. Но и в Москве.

Он ждал Герду Засулич у дверей фешенебельного кафе «Sweets», что на Петровке. Герда опаздывала. Но вот он увидел ее среди прохожих – в брючном костюме модного в этом сезоне песочного цвета, в расстегнутом тренче. Она стремительно направлялась к нему. Казалось – летела, и ножки ее словно не касались земли. Ножки, обутые в маленькие замшевые лоферы. Так грезилось Фиме Кляпову, когда он смотрел на нее.

– Фима, простите, опоздала. Перерыв задержали на семинаре. – Герда запыхалась. Она прижимала к груди увесистую сумку, набитую папками. – Экологический семинар в Берлинском доме. Полдня слушали про изменения климата. Никакой конкретики, чистый треп. Вторая часть посвящена спасению Арктики от загрязнения. А потом наш вопрос – насчет строительства мусорозаводов. Так что я буквально на полчаса вырвалась к вам.

Фима Кляпов открыл дверь кафе и пропустил Герду внутрь. Модный дизайн, шикарное пафосное место на Петровке. И ни души. Пусто.

– Все на перерыв. Вон, – скомандовал Фима Кляпов официантам, хостес и бармену. Те вмиг испарились.

Фима Кляпов снял свой дорогой пиджак и надел крахмальную белоснежную куртку шеф-повара.

– Герда, прошу. – Он гостеприимно усадил ее за стол.

А на столе… Клубничный торт со взбитыми сливками. Трехъярусная ваза с пирожными. Апельсиновый флан. Черничный сорбет. Маленькие фруктовые птифуры и еще столько всего сладкого!

– Фима… вы сами все это приготовили? – Герда в немом восхищении созерцала пиршество.

– Да. Сегодня. Встал в пять утра. И сюда к плите. Снял все кафе, а повара их отправил в отгул. Попробуйте это. Я этим особенно горжусь. – Фима Кляпов в своей крахмальной куртке вооружился двумя лопаточками и положил Герде на тарелку апельсиновый флан.

– Боже, как же вкусно! – Герда отправила ложку в рот, затем еще, еще, еще. – Фантастика.

Фима Кляпов, словно официант, налил ей в чашку крепкого душистого чая с бергамотом.

– Чудо… вы волшебник… как же вкусно. – Герда уплетала флан, забыв обо всем. – А вы? Почему вы не садитесь?

– Я хочу так. – Он смотрел на нее. – Кто готовит – тот и подает. Тот и саночки возит, Герда.

– А это что? А это? – Герда уже сама тянулась и к клубничному торту со взбитыми сливками, и к птифурам. Фима Кляпов накладывал ей. – Это позорно так объедаться… но я удержаться не могу. Я просто не могу удержаться. Это божественно! Откуда вы узнали, что я обожаю сладкое?

– Интуиция. – Низкий баритон Фимы Кляпова слегка охрип. Но он держал себя в руках.

– Эти маленькие пирожные…

– Птифуры.

– Они просто во рту тают, Фима!

Он смотрел, как она облизывает свои полные губы со следами взбитых сливок. Наступал на горло собственной мечте – стереть весь этот сладкий крем поцелуем… Терпел…

– Я сейчас лопну, – призналась Герда. – Это минимум три кило. И на весы не надо вставать.

– Не надо вам никаких весов.

– Фима, спасибо. Я не ожидала… Вы все время меня чем-то удивляете. Поражаете. – Она подняла взор свой на него. Смотрела через очки. – Надо же… повар… и такой кудесник.

– Это еще не все. – Фима снял поварскую куртку и надел пиджак. – Идемте.

– Куда? Фима, у меня буквально несколько минут. Я не могу опаздывать на этот чертов семинар. Они хотят, чтобы я выступила и рассказала про наш город и…

– Не опоздаете. – Он распахнул перед ней дверь кафе и кивнул на двери роскошного бутика «Кристиан Лабутен», что как раз напротив.

Они зашли. Там все уже было готово. Менеджер торгового зала встретил их, рассыпаясь в комплиментах. Продавец закрыл бутик, повесив табличку «Технический перерыв».

Витрины, а на них знаменитые туфли – лабутены. Лодочки на шпильках, босоножки на каблуках. Известные всему свету туфли с красной подошвой.

Фима Кляпов усадил Герду на бархатный пуф. Продавец подал ему коробку. А в ней…

– Ой! – воскликнула потрясенно Герда.

В коробке маленькие лабутены – серебряные, усыпанные стразами. Воистину – золушкины хрустальные сияющие туфельки.

Фима Кляпов опустился на одно колено. Достал туфельки. Взял ногу Герды. Сам снял лофер и собственноручно надел ей золушкин башмачок.

– Вам велики, – прошептал он.

Надвинулся всей грудью, и согнутая нога Герды, обутая в сияющую туфельку, уперлась ему каблучком прямо в сердце. Фима Кляпов чувствовал, как в нем закипает кровь.

Герда смотрела на него молча. Она сняла очки. Держала их в руке.

Фима Кляпов очень бережно разул ее вторую ногу и надел туфельку. Затем он сунул руку в карман пиджака. Там лежала заветная коробка – футляр с кольцом от Тиффани с крупным бриллиантом. Он хотел было достать ее, чтобы сделать ей предложение – вот так, на коленях. С ее сводящим с ума золушкиным башмачком, достающим до самого его сердца.

– Фима…

– Что?

– Фима, нет.

– Почему нет?

Она убрала ногу с его груди.

– Фима, это не мое. Не для меня. Я не принимаю все это. Я все это от себя отринула. Как лишнее. Ненужное. Гламур… весь этот гламур. – Герда мягко ему улыбалась, кивнула на роскошные полки. – Это правда не мое. Я вам снова признательна. Но я не могу это принять. Вы только не обижайтесь, хорошо? Это все очень романтично. И очень красиво. Богато. Но это не для меня, понимаете? Это слишком. Это чересчур. Это так напоказ. Есть женщины, которым все это нравится. Которые об этом лишь мечтают. Чтобы все было вот так. Но не я.

– Не вы. – Фима Кляпов поднялся.

Футляр с бриллиантовым помолвочным кольцом от Тиффани так и остался в его кармане.

– Не вы, Герда, – повторил он.

Она вынула ножки из хрустальных башмачков, которые и точно были ей велики. Обула снова свои замшевые лоферы. Взяла сумку, набитую папками. И опять надела очки на нос.

– Мне пора.

– Да, конечно.

– Фима, я так признательно вам за потрясающе вкусный обед.

– Это называется сладкий комплимент от шеф-повара. – Он смотрел на нее. – Герда, а вечером мы увидимся? Билеты в Большой на балет, я…

– Ненавижу балет. Фима, вряд ли получится – я иду с Лизой и друзьями из комитета в Гоголь-центр.

– Понял.

Он проводил Герду на улицу. Смотрел, как она стремительно удаляется от него по Петровке в направлении Берлинского дома с его трижды проклятым экологическим семинаром…

Он втянул воздух сквозь зубы. Но его жизненное кредо было – никогда не сдаваться.

Он вернулся в бутик.

– Беру эти. – Он кивнул на «золушкины башмачки». – А так же эти, те, вон те и еще вон те.

Он показывал на туфельки на полках.

– Они все есть тридцать пятого размера, – интимно шепнул модный вертопрах менеджер. – А у вашей подруги ножка тридцать четвертого. У нас таких размеров в наличии нет.

– Так позвоните в Париж. – Фима Кляпов сверкнул глазами. – Предзаказ. Пусть самолетом послезавтра доставят.

Глава 39

Вендетта

– Я сама хотела сегодня к вам приехать. Так что ваш звонок, майор Ригель, весьма кстати, – объявила прокурор Клара Порфирьевна Кабанова, переступая порог кабинета, где они все ждали ее на следующий день в одиннадцатом часу.

План, о котором они втроем договорились накануне, был прост: сначала допрос Кабановой на тему ее лжи и отсутствия дома в день убийства Аристарха Бояринова. А затем – вопросы о семье, о прошлом, о ее первом муже и убийстве ребенка, о пораненном отцом Лесике Кабанове и суициде, когда он же, Лесик, нашел мертвого отца в петле.

Однако все планы пошли прахом.

Потому что внезапно воцарился беспредельный хаос.

Кабанова оглядела кабинет. По Кате, сидевшей в стороне, лишь взглядом скользнула, по Вилли Ригелю за его столом с открытым ноутбуком и папками с документами – тоже. Ее взгляд уперся в Гектора Борщова, устроившегося по привычке боком на подоконнике. Катя тоже глянула на него – четкий профиль на фоне окна.

– Клара Порфирьевна, в деле возникли новые данные, – сказал майор Вилли Ригель. – И они касаются вас и вашей семьи. Поэтому я и вызвал вас. Это официальный допрос под запись, под видеорегистратор. Предупреждаю вас.

– Отлично. – На лице Кабановой возникла холодная довольная улыбка. – Это как раз то, что нужно.

– Начну с главного. В прошлую нашу беседу вы сказали нам, что не покидали дом в Красково днем… – Вилли Ригель назвал дату. – В это время недалеко от Малаховки был убит Аристарх Бояринов. С которым вы, по вашим словам, никогда не встречались.

– Да. И что, майор?

– А то, что вы нам солгали. У нас есть доказательства – вы уехали из своего дома в Красково в одиннадцать с минутами. До Малаховки ехать не больше десяти минут.

– И кто же вам представил эти доказательства? – усмехнулась Кабанова. – И что это? Вы организовали за мной наружку? Или он, – она вдруг резко выбросила руку вперед и ткнула в сторону молчавшего Гектора, – установил в моей машине жучок-маяк? Майор, я права? Этот человек предоставил вам все эти доказательства?

– Я, Клара Порфирьевна, – ответил Гектор.

– Я и не сомневалась. Значит, нас пишет видеорегистратор сейчас? – Кабанова глянула на потолок – где камеры? Она достала из своей большой дорогой сумки от Prada, смахивающей на министерский портфель, пухлую папку, положила ее на стол. Достала флешку и тоже положила на стол. – Да, я вам сказала неправду тогда, майор. Я покидала дом перед похоронами моего сына. Я ездила за цветами для похорон. А так же за этим.

– Что это, Клара Порфирьевна? – спросил Вилли Ригель.

– На флешке – аудиозапись. Копия, которую я сделала с оригинала. Он в надежном месте, и вам до него не добраться. А это копия. Аудиозапись, которую тайно сделал мой сын при разговоре с Гектором Борщовым незадолго до своей гибели.

Катя поняла, что аудиозапись наконец-то всплыла.

– Послушайте на досуге, майор, как этот человек, Гектор Борщов, запугивает моего сына, требуя у него… Половину доли доходов, которые мог бы принести так и не построенный в вашем городе мусорозавод. Голоса, я думаю, вы узнаете. У него очень приметный запоминающийся голос, не правда ли? – Кабанова глянула на Гектора. – Ну, оччччччень запоминающийся голос.

Катя увидела, что при этих словах Гектор напрягся. Она не могла взять в толк, что его так встревожило? И голос… да, конечно, она сама обращала внимание на это. Не такой «актерский», как у Фимы Кляпова, конечно, однако необычный…

– Хорошо, я послушаю. – Майор Ригель забрал флешку. – Так куда именно, в какое место вы ездили?

– В надежное место. Туда, где мой покойный сын хранил это. – Клара Порфирьевна положила руку в кольцах на папку.

Она открыла ее. Катя увидела множество бумаг.

– Ксерокопии, – пояснила Кабанова. – Оригиналы у меня. И опять же до них вам не добраться. Я их предъявлю только в суде. Дело в том, что мой сын Лесик был очень умный… смелый. Борщов, а он тебя тогда не испугался. – Кабанова повернула к Гектору свое сильно накрашенное, заметно постаревшее лицо. В глазах ее зажегся огонь. – Он решил – на войне как на войне. Он не собирался тебе уступать – тебе и твоему отделу – скопищу хапуг и вымогателей. Он решил подстраховаться. Найти на тебя компромат. Что-то, чего ты боишься. И он подстраховался. Я думаю, ему это стоило немалых денег. Но в наше время все ведь имеет свою цену. Все продается и покупается. Даже старые тайны. Мой сын нашел каналы и купил твою тайну. Она вся здесь, в этих документах.

– О чем вы говорите, Клара Порфирьевна? – спросил Вилли Ригель.

– Сейчас расскажу вам подробно. Этот человек, Гектор Борщов, он не совсем то, чем кажется. Чем так старается казаться. Из кожи вон лезет. Вы его хорошо знаете? Катя, – Кабанова внезапно повернулась к молчавшей Кате, – а вы его хорошо знаете? Вы всегда почему-то защищали его в разговорах со мной. Так что вы знаете о нем? Что все, весь мир знает о нем? Крутой – да? Безбашенный. Рисковый. Таким хочет казаться. Настоящий полковник. Мужик… Ты ведь мужик, Борщов, а? – Кабанова улыбалась… нет, уже скалилась – странная помесь львицы и гиены. – О тебе ходят легенды в органах? О том, что ты такой герой. Воин… профи из элитного подразделения. И еще, что ты бабник. Заметили, наверное, как он старательно поддерживает этот свой имидж? Брутального любовника. Эту свою рабочую легенду?

Катя увидела, как Гектор вдруг сильно побледнел. Стал белым, как мел, как и тогда, в ночь веселого газа…

– Но все это иллюзия. Катя, я предупреждала вас сразу – пусть у вас в этом деле не останется иллюзий. – Кабанова снова обращалась именно к Кате. – И я рада, что вы сейчас услышите то, что я скажу. И что здесь работает видеорегистратор. Пусть все узнают самую главную тайну Гектора Борщова, которую он годы охранял как зеницу ока. Из-за которой он и убил моего сына… моего прекрасного храброго великолепного сына Алешу… моего Лесика.

Гектор встал. Он стоял напротив Кабановой. А она смотрела ему прямо в глаза.

– Опять же слухи о событиях давних, последовавших за Второй Чеченской войной. И по слухам, что витают о тебе в определенных кругах, близких к силовым структурам, как раз тогда твой отец генерал-лейтенант Борщов захотел новую звезду на погонах, чин генерал-полковника и должность начальника какого-то там вашего управления спецопераций. И ради этого он лично послал в самое пекло вас с братом – тебя с твоим близнецом Игорем, молодых офицеров. Вы должны были покрыть себя неувядаемой славой и стать трамплином вашему отцу для еще более блистательного витка его карьеры. Вы с братом в то время служили в самом элитном подразделении. Этакий секретный спецотряд ликвидаторов самых опасных и жестоких террористов. Благородные киллеры. По слухам, во время одного рейда высокого в горах твоего брата-близнеца Игоря боевики захватили в плен. И его не просто убили. Его зверски пытали перед смертью. И над ним жестоко надругались. Его изнасиловали. А потом его кастрировали. Так говорят… такая вот легенда о братьях-близнецах… О Диоскурах. Ты же фанат античных мифов, Гектор Борщов. Античная трагедия жизни, для которой есть повод – Кабанова взяла в руки одну из ксерокопий. – Но обратимся, как юристы, к документам. Здесь рапорты твоему руководству. Здесь показания других членов спецотряда, твоих сослуживцев. Ведь проводилось тщательное внутреннее расследование всех событий. Здесь, наконец, все медицинские документы из госпиталя. Там, в Моздоке… и Центрального военного госпиталя… и еще одной – уже частной клиники. Катя, хотите сами почитать нам это вслух? – Кабанова протянула руку с документами Кате. – Мне хочется, чтобы он, убийца моего сына, услышал это из ваших уст. Здесь гриф «секретно». Все это хранилось многие годы. Об этом знали лишь его непосредственный начальник, его зам, сослуживцы из отряда, которые почти все погибли потом, и медики. Они не провели тогда комиссование, увольнение вследствие… Впрочем, здесь все написано очень подробно. Фактически это было нарушение. Но руководство в тот момент закрыло глаза. Тебя пожалели, Гектор Борщов, с прицелом на то, как тебя впоследствии можно использовать. И на кого тебя можно было натравить. Это был акт великого милосердия и такого же цинизма со стороны системы, которой ты служил.

Пауза. Они все молчали. Катя ощущала, как тьма сгущается перед ее глазами. Тьма заполняет кабинет.

– Из документов становится ясно, что события в те дни развивались совсем не так, как гласят слухи. Не один Игорь Борщов попал тогда в плен к боевикам в том высокогорном ауле, когда вы преследовали группу, напавшую на комендатуру. Вы ушли вдвоем в разведку с братом. Ты был командиром этого отряда. А вовсе не твой близнец. Вы как альпинисты совершили восхождение в горы. И те, кто стерег вас в засаде в горах, те террористы, они прекрасно это знали. Им нужен был ты. У них именно с тобой были давние жестокие счеты. И они захватили тебя в плен. И твоего брата тоже. Да, твоего брата убили у тебя на глазах. А до этого жестоко пытали. Но ему ничего не отрезали. Потому что на очереди был ты… Тебя тоже пытали. Но не убили. Тебя оставили в живых. А перед этим тебя изнасиловали. Это было групповое изнасилование. Это длилось долго. Несколько часов. В процессе насилия тебя опять пытали. Это ведь тебя кастрировали там, в том высокогорном ауле возле метеостанции. Приняли все доступные меры, чтобы ты не истек кровью. Чтобы ты жил. И еще долго служил им утехой уже в другом своем качестве – евнуха. А потом там, в том ауле, командование высадило десант с вертолетов. И твоих мучителей убили. А тебя – полуживого, изуродованного – доставили в госпиталь. Но это уже был не тот Гектор Борщов, что раньше. Правда?

Нет ответа.

– Правда? – очень тихо, почти шепотом повторила прокурор Клара Порфирьевна Кабанова.

Глава 40

Блистательный Кавказ

Из прошлой жизни. Вторая Чеченская. Кто помнит ее?

Птица над головой… Высоко… Далеко…

Голубые чистые прозрачные небеса, наполненные солнечным светом.

Он увидел их. И понял, что все еще жив.

– А ты крепкий, – сказал ему Абдель Азиз, подходя и дергая за веревку, которой его привязали за ноги к старому грузовику с выбитым пулями лобовым стеклом. – Ты ведь Гектор. Такое тебе дали имя при рождении. Я знаю эту историю. Я учился в университете в Волгограде на философском три курса. У нас там была до войны целая диаспора. Ну и как тебе в реале роль Гектора Троянского? Каково оно, когда тебя тащат привязанным за колесницей победителей?

Абделю Азизу тоже двадцать пять, как и братьям-близнецам, один из которых уже мертв. Но возраста Абделю добавляют важность и окладистая черная борода, благоухающая мускусом. А также дедовская каракулевая папаха, которую он не снимает даже во время боя. Носит с камуфляжем гордо, напоказ.

– Вставай. – Абдель Азиз достал из чехла нож и перерезал петлю, захлестнувшую ноги Гектора у щиколоток.

Птица все кружит над головой… Это стервятник, привлеченный видом черной крови, лужей растекшейся у кирпичной стены бывшей метеостанции, к которой прибито выпотрошенное окровавленное тело.

– Ты крепче брата. Слышал, как он орал в конце? Это как музыка сфер. И горы откликнулись ему эхом. – Абдель Азиз повел рукой, словно приглашая к новому невиданному зрелищу зеленые склоны вокруг, поросшие лесом, и опустевший аул с заброшенными домами, и снежные вершины далеких гор, среди которых ледяная сияющая Тебулосмта – царица цариц.

Гектор пошевелился. Ноги… они не сломаны. Сломаны ребра и правая рука. На теле нет живого места. Все тело – сплошная рана. Они тащили его на полной скорости по этой горной дороге, где каждый камень сдирал с него кожу. Он медленно согнул ноги в коленях, повернулся на бок. Голова… Она разбита… Но он все еще жив.

– Мы тебя гоняли кругами за твоей колесницей, – насмешливо сообщил Абдель Азиз. – Жаль, развернуться здесь особо негде. Путь короток. Дальше дорога заминирована. Это чтобы ваши федералы не прошли. Ну, поделись с нами, как это, Гектор, когда тебя волокут за колесницей победителей?

– Ты, что ли, победитель? – прошептал Гектор. Он перевернулся, оперся на здоровую руку. И встал. Медленно. Выпрямился.

– В данном конкретном случае получается, что я. Я твой Ахилл. – Абдель Азиз улыбался. – Видишь, я знаю. Я читал. Я не тупой черножопый хачик. Я даже знаю, что сказали по этому поводу Гегель и Аристотель. Но я закрыл свой слух для всей этой вашей ерунды. Для всего этого вашего словесного блуда. Мне нет надобности во всем этом – чуждом и лживом. Я оставил в своей памяти и сердце только одни слова. Одну книгу.

Их окружили боевики. Бородачи с оружием. Целая толпа. Четверо сразу встали позади и по бокам Гектора, как только он с усилием поднялся из дорожной пыли.

– Мы давно хотели на тебя посмотреть. – Абдель Азиз разглядывал его, словно оценивал. – На тебя и твоего брата. Сколько наших вы убили? Сколько наших убил ты? Я посчитал – двенадцать. Заурбек, Ваха… Мовсед… Джарах аль Валид… этих я знал лично. Умар Кутейб – я перед ним преклонялся. Он резал вашим глотки, как овцам. Он рубил ваши головы. Иса, Хамзат… Сулейман, Хаттаб… Он был мне как брат, мы учились в Волгограде вместе с ним. Он взорвал тот троллейбус, нажал на кнопку, когда вышел из него. Саид Эмин… Хункар – Паша… Он учил меня минному делу. Всех их я знал. А ты их всех убил.

– И тебя бы убил.

– Нет. Ты до сих пор не понял. Мы тебя не убьем.

Гектор глянул на него. Глаза его залила кровь. Голова кружилась. Он еле стоял на ногах. Сломанные ребра и рука болели. Он был один против сорока боевиков. Его брат Игорь… Чук умер у него на глазах. Его выпотрошенное растерзанное тело уже облепили черные мухи.

– Брат твой отделался слишком легко и быстро. А он не совершил и половины того, что сделал ты. Все те, кого я сейчас назвал, мои братья по оружию, они не одобрили бы твоей смерти даже в пытках. – Азиз Абдель вздохнул. – Есть ли кара на земле, которой ты достоин за то, что убил тех, кого я любил, с кем я воевал против вас, федералов… собак недорезанных… против всего этого вашего порядка… уклада, образа жизни, который я ненавижу.

Он приблизился к Гектору вплотную и схватил его рукой за подбородок.

– Ненавижу… ненавижу вас всех… ненавижу тебя… ненавижу эту твою долбанную Трою, которую ты…

Гектор левой здоровой рукой ударил его в челюсть. Никто из стоявших рядом с ним боевиков не смог предотвратить этот мощный молниеносный удар.

Азиз Абдель упал в пыль на глазах у всего отряда.

Боевики вскинули автоматы.

– Нет! – крикнул властно Абдель Азиз и вскочил на ноги, как барс. – Не стрелять! Факел. Запалите факел.

Кто-то побежал в здание заброшенной метеостанции за бензином. Намотали на палку старый бушлат, облили бензином, запалили зажигалкой. Боевик держал факел в руках, словно знамя. Четверо боевиков схватили Гектора сзади за руки и за шею.

– Кроме Гектора Троянского, я знаю историю знаменитого полковника Лоуренса Аравийского. Читал его книгу в Каире, купил в книжной лавке – перевод на арабский. – Абдель Азиз снова был спокоен или хотел таковым казаться. Даже пыль не стряхнул с камуфляжа. – Среди прочих вещей, о которых он там пишет – его исповедь о плене у турок. Он опустился в подробностях и самоуничижении до того, что признался, что турки изнасиловали его в тюрьме. Всю последующую жизнь он жил словно в тени своих признаний. Отказался от блестящей военной и дипломатической карьеры… уединялся… Ну, ты, наверное, тоже про него читал… Но на Востоке мы знаем о нем и кое-что еще. Его самоизоляция, его аскеза… это было все потому, что в тюрьме после утех, а может, и перед ними, его оскопили. Превратили в евнуха. Это так принято у нас на востоке. Старая древняя традиция: не просто убить своего злейшего врага. Но отнять у него душу… отнять, уничтожить его «Я».

Абдель Азиз кивнул своим людям:

– Я уважаю старые добрые традиции, Гектор. Ты послужишь нам тем, что ты имеешь, когда мы сейчас все поимеем тебя.

Боевики нагнули Гектора, пригибая его, а он… Он собрал все силы, чтобы… Но подошли еще и еще. Его окружило уже двенадцать боевиков.

Абдель Азиз смотрел. На губах его в надушенной бороде блуждала улыбка. Ноздри раздувались.

…

Потом через какое-то время он кивнул подручному. И тот достал старинный кинжал – бичак из еще дедовских ножен у пояса.

– Можешь терпеть или орать, если будет больно, – разрешил Абдель Азиз Гектору – поверженному в прах у его ног, уже голому. Окровавленному. Закусившему кулак свой так, что зубы…

…

– Переверните его. – Абдель Азиз показал на факел. – Мы сразу, как проведем эту маленькую ампутацию, вставим катетер из походной аптечки, а затем прижжем тебя огнем. Старый дедовский способ. Огонь лучше бинта остановит кровь. Она запечется коркой, словно в мангале. Евнухи, они потом обитали в гаремах… Шары им оставляли. Это делало их гиперстрастными. Они сходили с ума, разбивали себе головы о стены. Здесь нет женщин. Придется нам в продолжении нашей маленькой вечеринки использовать гаремного евнуха. Так что уж ты потерпи, мой хороший, и, пожалуйста, не сдыхай.

Птица над головой…

Уже не стервятник.

Тот улетел, так и не дождавшись падали.

Белый голубь.

Из тех, что гнездятся среди роз и хвои у подножия снеговой Тебулосмты.

Глава 41

Евнухи Империи

– Правда? – очень тихо повторила прокурор Клавдия Порфирьевна Кабанова.

– Да.

Они не узнали голоса Гектора, когда он ответил. Хриплый, искусственно заниженный до глухих, животных нот.

– Рычи, рычи громче, Шерхан бесхвостый. – Кабанова в этот миг и точно походила на волчицу из той старой сказки джунглей. – Ты не представляешь, на что способна мать, потерявшая сына. Твой отец-генерал, когда узнал, что случилось с тобой и братом, заработал инсульт и спятил. Его горе и утраты компенсировали ему особняком в Серебряном Бору и участком. А кто компенсировал мое горе мне?! Ты все приумножил за эти годы. Ты купил и присоединил соседние участки, и теперь у тебя там целое поместье. Когда ничего другого не остается в жизни, на уме лишь стяжательство и жадность. Посмотрите на него. – Кабанова обернулась к Кате. – Он ведь даже не мужик. Он никто. Пустое место. Евнух. В Византии евнухи занимались накоплением богатств империи, но и себя не забывали. Евнухи – скопидомы, которым все мало, мало… мало… У них одна страсть – алчность. Они на все готовы ради денег. Вот и он тоже – евнух нашей новоявленной Империи. И он не единственный, такие, как он, есть еще. А если наши дела на Ближнем Востоке пойдут так, как сейчас, их будет еще больше. Евнухи империи. – Она усмехнулась. – Слыхала я, что в твоей конторе все сплошь гомофобы. Так по мне сто раз лучше быть геем, чем таким, как ты, нулем. У геев, по крайней мере, все на месте.

– Клара Порфирьевна! – Вилли Ригель повысил голос.

– Не сметь меня перебивать, майор. Я здесь обвинитель. А ты, евнух, возненавидел все и всех. Ты возненавидел моего сына. Моего Лесика, потому что у него было все то, чем не обладаешь ты. И это ты его убил. Сначала хотел ограбить, шантажировал его, пытался отнять его имущество. А когда понял, что мой сын, чтобы защититься от твоих вымогательств, раскопал факты из твоего прошлого, которые ты хранил как свою главную тайну, ты его убил. Я сначала думала – за деньги или по приказу твоих командиров в отделе. Но нет. Ты убил моего Лесика, потому что он узнал о тебе все. Все это! – Кабанова стукнула кулаком по папке с документами. – Я обвиняю тебя, Гектор Борщов, в убийстве моего сына. Клянусь, я тебя уничтожу. Ты сядешь в тюрьму за убийство. И пусть даже тебе дадут всего десять – двенадцать лет, но ты каждый день там, за решеткой, будешь проклинать ночь и час, когда убил моего сына, служа проституткой, подстилкой своим сокамерникам-мужикам. Моя бы воля – матери, сына которой ты убил – не тюрьма, не смертная казнь тебе в качестве наказания. Я бы сама тебя снова кастрировала! Рука бы не дрогнула, подонок!

– Клара Порфирьевна, покиньте мой кабинет. – Майор Ригель тоже поднялся.

– Что?!

– Вон отсюда.

– Значит, вот как, майор? Что ж, я сказала все, что хотела. Копии документов оставляю вам. Изучите подробно. Катя, идемте. Нам здесь больше нечего делать. У нас есть темы, которые нам с вами надо обсудить. – Кабанова забрала сумку и повернулась к Кате.

Та осталась сидеть.

– Что же вы? Идемте со мной.

– Клара Порфирьевна, то, что вы сейчас сделали, бесчеловечно, – сказала Катя. – Уходите. Уходите с глаз долой.

– Значит, вы предпочитаете остаться в компании евнуха и дурака-полицейского? – Кабанова усмехнулась. – Вольному воля. Я так понимаю, что наше с вами сотрудничество потерпело крах. Вы все еще в плену иллюзий… Предупреждаю вас обоих, если вы встанете у меня на пути и начнете помогать этому подонку, попытаетесь его отмазать, я и вас уничтожу. Я сотру вас в порошок.

Когда она ушла, Гектор повернулся лицом к стене. Сжал кулаки. С губ его сорвалось что-то подобное вою… стон хриплый, как у раненного насмерть… и голос вновь предательски сорвался на фальцет.

– Катя, оставьте нас тоже, пожалуйста. – Вилли Ригель подошел к нему.

Катя сразу вышла.

– Гек… Гек… обернись… посмотри на меня… я твой друг, Вилли… я здесь с тобой. Я рядом. Поговори со мной.

Вилли Ригель осторожно попытался развернуть его к себе.

– Тихонько… вот так…

Гектор повернулся и сразу резко вскинул к лицу скрещенные руки, как в блокировке при медитации, словно отгораживаясь от мира, закрывая себя наглухо.

– Тихо… тихо, – шептал Вилли Ригель. – Я с тобой… ну взгляни на меня, Гек. Поговори со мной. Если хочешь знать… я не то, чтобы догадался, но…

– Когда? – прошептал Гектор.

– После того как ты о брате сказал, в ночь с этим газом…

– Голос, да? Он всегда меня выдает.

– Голос… и ты не бреешься. Ты шатен темноволосый, а не бреешься. Я тогда в твоем номере в ванной заметил – ничего для бритья у тебя нет.

Гектор опустил руки. В серых глазах – тьма.

– Гормоны вразнос. Я был взрослый парень, когда это случилось, поживший… Внешне я не особо изменился. Но голос не огрубел с годами, остался, как в двадцать пять, даже порой выше. А в остальном… Нет никакой апатии, равнодушия, безразличия, понимаешь? Все мое осталось при мне – желание, сны, фантазии, жажда, память… Нет лишь одного – прибора… Чувства так обострились… Мне два года потребовалось, чтобы восстановить хотя бы форму прежнюю. А затем я… пошел воевать. Насмерть. До конца. Мне еще двенадцать лет понадобилось, чтобы всех их найти. Всех, кто участвовал, и некоторых, которые просто смотрели… Я их убил, Вилли. И куда бы меня ни посылали, куда бы я ни ездил потом, я хотел лишь одного – чтобы убили и меня тоже. Но я выходил сухим из воды. Меня награждали, Вилли! А я хотел лишь пули в сердце!

– Теперь слушай, Гек, что я тебе скажу. – Вилли Ригель приблизил к нему свое лицо, взял его за плечи. – Забудь все, что наболтала эта стерва. Я не встречал никогда в жизни такого сильного, смелого, отважного человека, как ты, такого безбашенного мужика. Настоящего мужика. Кто мужчина из нас, если не ты? Да, конечно, травма… Но не это делает мужчину настоящим мужчиной. Делает дух, стержень, взгляд на мир, доблесть, жертвенность… У тебя все это в избытке. Ты с другими можешь поделиться. А на войне как на войне, ты сам знаешь. Воин не выбирает, куда его ранят… Раны наносит война.

Гектор выпрямился.

– Позови ее, Вилли. Ты ведь хочешь теперь спросить меня про убийства. Я хочу говорить при ней.

– Точно, Гек? Позвать ее?

– Я ее люблю, Вилли.

– Да я понял, братан.

– Я ей никогда, конечно, об этом не скажу. И ты не смей.

– Не скажу. Только ведь она не слепая, Гек…

– Порой мне кажется, что я взорвусь…

Вилли Ригель отпустил его, открыл дверь кабинета. Катя – в коридоре. Он позвал ее назад.

Катя зашла молча, глянула на Гектора. Тьма… тьма в глазах его.

– Ты убил Кабанова? – спросил Вилли Ригель. – Скажи правду. Я пойму.

– Нет. Я его не убивал. Я не убивал Кабанова! Я не встречался с ним тогда, я даже не знал, что он раздобыл все эти бумаги. Надо же… продали меня… наши из отдела продали. – Гектор покачал головой. – Я понимаю, что против обвинений только одно мое слово, что я его не убивал. Если вы мне не верите… Доказать я могу только одним способом… Вилли, дай свой табельный. Один патрон. Я все разом здесь закончу сам, докажу вам. Вы уйдите только.

– Рехнулся!

– Мы верим, Гек!

Вилли Ригель и Катя воскликнули в один голос. Несмотря на драматизм момента, получилось это почти смешно – в горячности и пыле.

– Так, ладно. Ты его не убивал. – Вилли Ригель кивнул. – С этим ясно. Но как быть с аудиозаписью?

– Там все правда. Послушайте сами.

– Ты его шантажируешь? Требуешь долю от доходов мусорозавода?

– Да. – Гектор кивнул.

– На черта тебе все это сдалось? Или снова корпоративное вложение? Дело фирмы?

– Дело фирмы, Вилли. Фирмы, которая меня же и продала с потрохами. – Гектор покачал головой. – А зачем я это делал? Надо же чем-то заняться в жизни? Здесь прокурорша права. Когда нет ничего… никаких перспектив, планов, ни семьи, ни друзей, ни женщины любимой. – Он глянул на тихую Катю. – Ни детей, ни будущего? Когда нет вообще ничего, остается бабло. Как азарт… как спорт, что ли… Я ж не бизмесмен, не предприниматель, я обычный вышибала денег, Вилли.

– И с этим ясно, – подытожил Вилли Ригель. – Теперь о главном. Прокуроша вознамерилась тебя уничтожить.

Гектор молчал.

– Но я ей этого не позволю, Гек, – Вилли Ригель подошел к ноутбуку, выключил видеорегистратор и удалил всю запись. – Катя?

– И я не позволю.

– Значит, теперь мы втроем остались. Минус твой долбанный 66-й отдел и минус прокурорша, – Вилли Ригель протянул Геку руку. – Нам надо найти настоящего убийцу. Нам троим. Ты будешь наш командир.

Гектор крепко сжал его руку. Катя… она глянула на них и протянула Гектору свою руку. Он взял ее, сжал тоже крепко.

– Нет, Вилли, командир наш в этом деле ты, – сказал он. – Лучшего бы я себе и на войне не выбрал.

– Нам надо поднажать, – Вилли Ригель кивнул. – Но сегодня мы все на эмоциях. Надо успокоиться сначала. Знаете что, команда моя… а поехали сейчас в лес на озеро, купим мяса, запалим костер в лесу. Посидим. К черту работу на сегодня. Айда?

– Поехали ко мне домой. В Серебряный Бор, – сказал Гектор. – Все эти годы никаких гостей. Я туда, кроме сиделки и горничной, никого не пускал. Я вас прошу… моих друзей… оказать мне великую честь…

– Ладно. Катя? – Вилли Ригель снова коротко обратился к Кате.

– И я… я тоже поеду с вами.

– Дайте мне пятнадцать минут, я все здесь раскидаю, оставлю за себя начальника кадров за старшего. И Ухова… И в гражданку переоденусь. Сбежим все с работы, поедем к тебе в гости, Гек.

Через четверть часа они садились в «Гелендваген».

– Я сегодня поведу твою крутую немецкую тачку, дай мне порулить. – Вилли улыбнулся и сам сел за руль, Гектор отдал ему ключи. – А ты расслабься, братан. Я тебе покажу, что такое настоящее ралли. Только нам по пути надо за едой заехать в супермаркет, раз у тебя дома одно овощное пюре для отца.

– Я вас с ним познакомлю, – ответил Гектор.

Он посадил Катю сзади. А сам сел на пассажирское рядом с Ригелем. И они отправились в разгар рабочего дня в Серебряный Бор.

Глава 42

Серебряный бор. «Новые дворяне»

По дороге в Серебряный Бор остановились у оптового супермаркета. В торговом зале Гектор сразу загрузил в тележку упаковки немецкого пива, бутылки французского вина и очень дорогого коньяка. Вилли Ригель и Катя набрали еды. Расплатились в складчину.

«Поместье» генерал-полковника Борщова располагалось в лесу недалеко от знаменитого Серебряноборского пляжа, скрываясь за высоченным зеленым забором с массивными воротами. По дороге Гектор позвонил домой и отпустил горничную – «чтобы не мелькала». Особняк оказался приземистым кирпичным строением в два этажа, чем-то похожим на фабричный корпус. Участок, соединенный из трех, и правда был очень большим, но целиком зарос – лес, кустарник. Сюда не приглашали садовников, не заботились о ландшафтном дизайне. В гараже – еще два черных внедорожника и гоночная машина «Порше». Гектор сразу отдал от нее ключи Вилли – покатаешься, братан, потом вернешь.

В холле с высоким потолком их встретила пожилая сиделка. Гектор сказал: «Мы к отцу». И повел их по первому этажу – мимо гостиной с зашторенными окнами и грандиозного генеральского кабинета со стеллажами – в комнату, больше напоминающую больничную палату. Здесь крепко пахло дезинфекцией и старческой мочой. Возле больничной кровати с кронштейнами в инвалидном кресле сидел крупный костистый старик в белесой шерстяной старушечьей кофте, как две капли воды похожей на знаменитый «итальянский вязаный кардиган». На столике рядом с ним – поильник и баночка детского яблочного пюре. Сиделка кормила генерала с ложки.

– Папа, это мои друзья, – сказал Гектор. – Катя и Вилли.

Старик в кресле не шелохнулся, не отреагировал ни на них, ни на сына.

– Он хочет еще пюре, Гектор Игоревич, – сообщила сиделка. – Он любит тертое яблочко.

– Ну, а теперь наверх, в мою берлогу. – Гектор повел их к себе на второй этаж. Продукты они пока оставили внизу в огромной кухне.

«Берлога» представляла из себя пустое пространство, лишенное перегородок. Практически весь второй этаж как лофт. Из мебели – два кожаных дивана и кресла вокруг низкого столика. Большая плазменная панель на стене. А дальше все как в спортзале. Маты, четыре грандиозных силовых тренажера, беговая дорожка. Железный шкаф. Две боксерские груши свисают с потолка. На стене на разной высоте укреплены кожаные подушки – это для отработки ударов ногой в прыжке. Дальше к окну – татами-ринг. Здесь же душевая кабина с эффектом парной бани. И у стены – железная узкая койка с аккуратно свернутым солдатским одеялом. На полу у стен – стопки книг. Катя посмотрела: «Иллиада», «Одиссея», «Семь столпов мудрости» Лоуренса Аравийского.

– Располагайтесь. Будьте как дома, – пригласил Гектор.

– Мы сначала посмотрим фотографии, – ответил на это Вилли Ригель. – Твои с братом. Все. И школьные, и где вы мелкие, и где взрослые… Я часто Лизины фото так смотрю. На душе сразу лучше делается.

Гектор молча достал два затрепанных альбома. Катя и Вилли сели на диван. Катя сняла пиджак от брючного костюма, осталась в черном кашемировом топе без рукавов. Гектор тоже снял пиджак и галстук, расстегнул ворот рубашки. Пододвинул кресло, и они голова к голове начали смотреть фотоснимки. Чук и Гек…

Они все спрашивали его – а это вы где? А это что? Он отвечал сначала очень тихо и скованно, затем как-то расслабился. Много фотографий… какие прекрасные лица близнецов.

Вилли Ригель взял пульт и включил стереосистему. Брайн Ферри, Reason or Rhyme…

Соул – блюз – фокстрот… Вилли Ригель встал, закружил вокруг них в медляке фокстрота – Катя отметила про себя, что Лиза прекрасно научила его танцевать в ночных джаз-клубах.

– Катя? – Он протянул к ней руку.

– Нет, я посижу.

– Гек, тогда ты со мной – на пару.

Гектор медленно встал. И вот они уже вдвоем танцевали этот темный разбойничий пряный фокстрот. Саксофон… ударник… рояль…

– И танго станцуем, Гек.

– Танго давай лучше там, Вилли. – Гектор кивнул в сторону татами. – Кто у нас в спортзал все рвался?

– О! Точно! – воскликнул Вилли Ригель. – Только кроме дедушкиного джаз-оркестра у тебя что-то круче для фона найдется?

Гектор нажал на пульт.

MEIN HERZ BRENNET!

Катя вздрогнула и едва не уронила альбом с фото – Rammstein грянул из стерео.

– Гладиаторы хреновы! – Вилли через голову стащил с себя черную толстовку, обнажаясь, направляясь под «майн херц» к тататами. – Катя, делайте ставки!

Гектор расстегнул рубашку и снял ее. Катя увидела на его теле – накаченном теле атлета – множество шрамов.

И что началось на татами! Такое началось! Катя пару раз за сердце хваталась. Rammstеin гремел!

– Гек, тот приемчик…

– Здесь все дело в прыжке, Вилли…

– Я толстый для такого.

– Ты худой, и мы одного роста, тебе надо больше на гибкость нажимать в тренировках на растяжки. – Гектор показал тот свой знаменитый прием, когда он поверг в прах «смешанного единоборца Балалайкина». Он повалил легко и могучего Вилли Ригеля и вывернул ему руку. И тот сразу застучал по матам татами – все, кранты!

– А теперь ты давай, Вилли. Вот сюда в прыжке мне ногу на бедро и сразу в грудь коленом – и ты меня свалишь…

В следующую секунду Гектор уже лежал, прижатый спиной к матам. Вилли Ригель на нем, однако… Гектор вместе с ним сделал умопомрачительное сальто, выворачиваясь. Сам обвиваясь вкруг него, как удав, сдавливая его руками.

– Шаолинь, да? – Вилли Ригель тяжко дышал.

– Лхаса.

– Гонишь? Нет, серьезно, Гек?

– Есть курсы, тренинги в монастырях. В частном порядке.

– Вот это да!

– Хочешь, поедем вместе. Если твоя Лиза тебя со мной отпустит.

– А вот этому финту меня научишь, Гек?

– Я тебя всему научу, что сам знаю. У тебя фора – возраст, насколько ты меня моложе. – Гектор встал, он контролировал свое дыхание. – Но тебе надо научиться правильно дышать сначала, Вилли.

В следующий миг он сам растянулся на татами – Вилли Ригель дернул его за ногу, словно клещами схватив за щиколотку. И вот он уже на нем и тоже руки выворачивает.

– Коварство какое! Ну все, все… победил меня, германец…

– Нет, это ты весь раунд выиграл. Катя, вы только взгляните на него! Да так, как он, никто не может вообще!

Катя посмотрела в их сторону. Встретилась взглядом с Гектором. Он сразу, как обычно, опустил глаза долу.

– Ну, оттаял немного? – спросил у него Вилли Ригель, – А теперь пора и подзаправиться.

Он снова натянул через голову свою толстовку. Гектор тоже взял со стула серую толстовку с капюшоном. Надел. Они спустились на кухню. Гектор достал гриль. Он неплохо готовил. Вилли Ригель лишь под ногами путался, но всех поучал со своим чисто немецким педантизмом. Катя резала фрукты, делала салат. Они забрали на трех подносах угощение, захватили упаковки с пивом, вино и коньяк и снова вернулись на второй этаж в «берлогу», чтобы не тревожить больного старика-генерала.

Катя с бокалом вина подошла к окну. Сумерки уже, день к закату… Окно берлоги смотрело на лес и какие-то развалины. Катя разглядела старый деревянный дом – дачу в стиле тридцатых с проваленной крышей и разбитыми окнами.

– Гек, что это у вас на участке?

– Бывшая дача Тухачевского. – Он подошел к ней. В руках бокал и бутылка вина. Он ничего не ел. Только пил.

– Серьезно?

– Дача Мосдачтреста, как в Малаховке. Когда присоединил этот участок, не стал ломать ее. – Гектор смотрел на развалины маршальской дачи, потом подлил Кате вина в бокал. – Пусть гниет на моих глазах. Вилли?

– Да, Гек? – Вилли Ригель пил свой «дункель паулайнер» прямо из бутылки, из горла.

– А ты был прав. Не выйдет из нас «нового дворянства». И это все тоже иллюзия… Наследовать фамильное некому. Я как-нибудь потом здесь все подожгу…

– Гек, – тихонько сказала ему Катя.

– Что? – Он смотрел на нее. И не было тьмы в его серых глазах, только печаль.

– Гек, здесь так красиво. Даже страшная дача Мосдачтреста. И сосновый лес…

А потом они снова смотрели фотографии. Слушали дедовский оркестрик. Блюзы, фокстроты… А Вилли Ригель рассказывал им о своем немецком детстве. И о Лизе Оболенской. Про ее книжки – детективы. И рот его при этом не закрывался!

В десять вечера Катя объявила, что ей пора домой – сейчас вызову такси по Яндексу.

– Катя, пожалуйста… останьтесь. – Гек смотрел на нее. – Здесь две комнаты гостевых, вам самая лучшая. Завтра все вместе втроем отсюда вернемся на работу.

Катя заметила, что Вилли Ригель украдкой моргает ей – да, останьтесь!

– Хорошо. Только я пойду спать. А вы допивайте здесь без меня.

– Я вам комнату покажу. – Гектор сорвался с места.

– Когда вернешься, смешаем по-немецки варварски пиво с коньяком, – пообещал ему Вилли Ригель, вертя в руках откупоренную бутылку. – И ты мне расскажешь, если не очень секретно, как ты их всех нашел. И замочил.

И Катя поняла, что речь у них без нее пойдет о мести.

Да, и об убийствах тоже…

О таких, что знать не надо никому, кроме самых близких друзей.

В гостевой комнате – просторной – кровать, комод, все очень стильное.

– У меня дома никогда гостей не водилось. – Гектор распахнул шторы. – Тем более женщин. Но горничная здесь все всегда держит в порядке и убирается. Вид будет лучше из окна – завтра, когда проснетесь, здесь солнце и лес…

Он достал из комода комплект постельного белья – серое, мужское, но отличного качества.

– Спасибо, я сама справлюсь, Гек.

– Да, конечно… я хотел вам сказать, Катя… Одна мысль, что вы у меня дома… наполняет меня счастьем. Спите спокойно.

Он ушел. Катя села на кровать и вскрыла комплект с бельем. Застелила. Затем пошла в ванную – черный мрамор. И грандиозная ванная утоплена в пол. Она включила воду.

В «берлоге» тихонько украдкой завели снова свой любимый Rammstеin.

Катя после ванны забралась в кровать и думала о том, что они с Вилли Ригелем совершили своим побегом с работы и приездом сюда к нему великое доброе дело.

Спасли растоптанную гордость…

Спасли раненое сердце…

Спасли, быть может, пусть и сломанную, однако все же не оборванную жизнь…

И это им где-то когда-то зачтется.

Под глухое уханье басов Rammstеin «Reise, Reise» она крепко уснула.

В четвертом часу утра, когда они переговорили обо всем и выпили почти все, что было, когда Вилли Ригель уснул на диване, Гектор бесшумно прошел по темному коридору. В руках у него был Катин пиджак, который она забыла на диване.

Он сел на пол у ее двери, прислонившись к стене. Зарылся лицом в шелковую подкладку пиджака, вдыхая ее аромат, ее запах…

Потом сидел, запрокинув голову, закрыв глаза. Оберегал ее сон.

В половине седьмого он встал и столь же бесшумно, как тень, вернулся туда, где спал Вилли Ригель, которому снилась его Лиза Оболенская.

А в семь они встали. Быстро позавтракали остатками пиршества, выпили кофе из навороченной кофеварки на кухне.

И двинули на работу.

Глава 43

Учительница

Первое, что сделал Вилли Ригель в отделе – забрал папку Кабановой, взял в гараже канистру с бензином, вышел вместе с друзьями во внутренний двор, швырнул папку в мусорный контейнер, плеснул бензина и поджег.

Катя и Гектор молча наблюдали.

– С этим покончено, – объявил Вилли Ригель. – У Кабановой, правда, оригиналы остались. Не забудем об этом. Но возможно будет что-то сделать, лишь когда мы найдем настоящего убийцу.

– А я вот сейчас подумала, – сказала Катя. – Эти документы появились у Кабановой совсем недавно. Когда она впервые упомянула при мне про аудиозапись, ни о чем таком и речи не шло. А было это всего несколько дней назад. И аудиозапись она не собиралась тогда предавать огласке. Она хотела оставить ее для суда. Однако внезапно пришла и предъявила ее вместе с документами. Аудиозапись она, по ее словам, обнаружила дома в Красково в каком-то тайнике – Лесик туда ее спрятал. Сейф, возможно. Однако о документах тогда точно речи не было. Что же – два тайника дома? Маловероятно. И потом, она же куда-то ездила! Она сама нам призналась – ездила «за этим». Получается, Лесик прятал эту папку не дома? И она как-то о ней узнала? Или же… ей кто-то сообщил – вот, мол, есть место и в нем документы, можете все там забрать?

– Катя, развивайте свою идею, – как добрый командир поощрил Вилли Ригель.

– Я вновь вспоминаю разговор с Аристархом… Он меня тогда спросил – договороспособная ли Кабанова и ее ли я человек? Он даже намекал мне – мол, скажите ей, чтобы стала договороспособной. Гек, на вашем конторском слэнге что может означать такое понятие?

– Кабанова – прокурор. Прокурорам многие вещи делать якобы нельзя. – Гектор усмехнулся. – Договороспособная – это значит согласная заплатить. Или прогнуться под шантаж, или же купить то, что ее интересует.

– В разговоре с нами она не о себе говорила, а о сыне. Якобы это он все купил и достал. Но если так, где все это время были эти бумаги? Или же они все-таки появились у Кабановой совсем недавно? Уже после того, как Аристарх намекал мне, что хорошо бы она была договороспособной и согласилась платить?

– Вы хотите сказать, что эти документы продал Кабановой Аристрах Бояринов? А не Лесик их где-то раздобыл раньше? – спросил Вилли Ригель.

– Я просто рассуждаю. – Катя хмурилась. – Документы секретные, известно о них лишь тайному 66-му отделу в конторе – причем ограниченному кругу лиц. Как Лесик или даже Кабанова могли к этому кругу лиц подобраться? Только через посредника. А кто из наших подозреваемых подходит на эту роль? Только Штрилиц Иваныч. Да он и сам мне говорил – в нашей конторе чего только не узнаешь. И связи не обрываются. Мол, за деньги возможно все.

– Гек, что скажешь? – спросил Вилли Ригель.

– Логично. Я проверю ее счета в банке.

Когда они вернулись в кабинет, он послал несколько мейлов. Затем забрал ноутбук Вилли Ригеля. И стал что-то в нем искать, писать.

– И хакер, да? – усмехнулся Вилли Ригель и покачал головой. – Это не Фима, это ты у нас человек-оркестр.

– Ее счета отдел проверял еще раньше, когда митинги пошли, – пояснил Гектор. – Как и счета Лесика Кабанова. Она его деньги унаследует по закону лишь через полгода. Значит, если что – расплачиваться должна была из своих средств. Через какое-то время пароли придут, шифр, и глянем, что там и как. Есть ли что новое.

– Гек, вы же смотрели ее личное дело, – вспомнила Катя. – Про детей тогда говорили, про трех. А там ничего не было о самоубийстве мужа и убийстве им ребенка?

– Нет. Ничего. Послужной список. Квалификационный. Документы о высшем образовании. Диплом. Все, как обычно. И справка о семейном положении.

– Я сразу, как мы из «Сказки» вернулись, позвонил в Люберцы начальнику УВД. Он ничего не знает об убийстве маленького близнеца Кабановой. И когда это было – почти четверть века назад! А он там всего семь лет работает, из Озер переведен – Вилли Ригель развел руками. – И дела у них нет никакого в архиве. Он спрашивал у тех, кто дольше работал, те тоже не в курсе. И что самое интересное – он в совет ветеранов позвонил, но и там тоже никто ничего не помнит.

– Дело уголовное есть, – сказала Катя. – Аристарх мне сам сказал об этом. Правда, это касается лишь суицида мужа Кабановой.

– Есть и дело об убийстве, – тихо произнес Гектор, глядя в свой навороченный мобильник. – Мне вот ответ пришел на запрос. Вилли, я тоже запросил по своим каналам, как мы из «Сказки» вернулись. Уголовное дело в архиве Генпрокуратуры. И доступ к нему с личного письменного разрешения Генерального прокурора. Нам до него никогда не добраться. А ваши из Люберецкого УВД ничего об этом не знают потому, что их в те времена от расследования сразу отсекли, отстранили. Делом этим занималась Генеральная прокуратура, оно же касалось их сотрудника, причем не рядового следователя, а помощника районного прокурора.

– Против правил, нарушение инструкции – раз Кабанова их сотрудник, должны были расследовать не они, прокурорские, а вы – ФСБ, – возразил Вилли Ригель.

– Это когда дело коррупции касается или служебных полномочий. А здесь домашний случай. Посчитали, видно, что конторе тут делать нечего. И отдали все Генпрокуратуре. Кончилось-то ничем. Убийца, ее муж, повесился. Поэтому отдали прокурорским, а не конторе.

– Двадцать пять лет назад! – воскликнула Катя. – Кто что может помнить сейчас об этом?

– Хлопов, официант, помнит. А он был пацаном. Можно съездить в тот дом на улицу Строителей, опросить соседей, жильцов дома. Но это долго и муторно. Там наверняка многие уже переехали, умерли. Можно это оставить как запасной вариант на худой конец. Есть более постоянная константа.

– Какая, Гек?

– Школа. – Он глянул на Катю. – Та школа, где Лесик и официант были одноклассниками. Если знали об этом дети, школьники, то знали и учителя. И возможно, гораздо больше. В районных школах коллектив учителей обычно стабилен долгие годы. Многие работают по четверть века и дольше. По крайней мере, можно попытаться узнать что-то в школе прямо сейчас.

– Тогда чего мы сидим? Чего ждем? – резонно спросил Вилли Ригель.

И на патрульной машине с мигалкой, чин чинарем, как настоящие полицейские, они отправились в Люберцы на улицу Строителей.

Как говорится – снова в школу… опять двойка…

– Нет, я так долго здесь не работаю, – известила их директор школы – дама с укладкой в стиле Помпадур и в романтичной блузке «в горох» с рюшами. Они направились прямо в директорский кабинет, сообщив секретарю – «мы из полиции по делу об убийстве».

– Конечно, вы сами тогда еще, наверное, в школу ходили. – Гектор обаятельно улыбался пятидесятипятилетней училке, скидывая ей безбожно возраст в комплименте.

Директриса после этого обращалась только к нему, буквально поедая заживо его своим взглядом.

– Я перешла сюда из второй городской гимназии. Но у нас есть педагоги, которые работают дольше меня. Сейчас закончится урок, и я спрошу в учительской. Подождите недолго.

– Со всем нашим удовольствием, – согласился Гектор с нотками разбойника Фагота-Коровьева в своем столь изменчивом голосе. – А вы химию преподаете?

– Как вы догадались? И биологию тоже. А это сложно – раскрывать убийства?

– Чертовски занимательно. Вы, наверное, и детективы читаете?

– Да!

– Очень советую две последние книги писательницы Лизы Оболенской. Такой потрясающий реализм! Столь точное описание нашей нелегкой полицейской работы.

Катя и Вилли Ригель при этом переглянулись. Майор Ригель, как всегда при упоминании Лизы, вспыхнул и зарделся. Но был доволен – потому что Гектор явно шел на поправку. Уже начинал, как прежде, прикалываться.

Они ждали в коридоре, когда прозвенит звонок. Гектор то и дело листал свой навороченный мобильник – ждал пароли и шифры для проверки банковских счетов. Урок закончился, учителя потянулись в учительскую. Там загудели голоса. И вот директор школы вывела к ним седую полную учительницу в сером костюме. Она опиралась на палку, ноги ее распухли.

– Вам надо поговорить с Антониной Петровной Курочкиной, с Тонечкой, – заявила она. – Я помню, конечно, этот беспрецедентный случай, однако… Я могу что-то перепутать, столько лет ведь прошло. И я в те времена была классным руководителем параллельного класса. А Тоня… Антонина Петровна, она была классной руководительницей четвертого «Б». Этот несчастный мальчик учился у нее. И она общалась с его матерью. Она тоже, кажется, работала в полиции или в суде… я не помню точно, но где-то в ваших сферах. Тонечка сама все это очень переживала. Такой ужас… такой кошмар.

– Где нам найти Антонину Петровну? – спросил майор Вилли Ригель.

– Она давно уже не преподает. Она оглохла. Дома вы ее найдете, конечно. Запишите адрес. Звонить ей по телефону бесполезно. Она не отвечает. А в дверь стучите и дергайте ручку. Может, она увидит и откроет. А если не откроет – то надо к соседям, они позвонят ее сыну. Он один умеет поддерживать с ней контакт.

– Обнадеживающий свидетель, – хмыкнул Вилли Ригель, когда они ехали по полученному адресу старой классной руководительницы Лесика Кабанова.

Серая хрущоба. Третий этаж. Они сначала все же позвонили. Нет ответа. Затем Вилли Ригель начал громко стучать. Нет ответа.

Гектор смотрел на все это действо, сунув руки в карманы.

Глухо, как в танке.

– Старушка дома, – сказал Гектор. – Форточки во всех комнатах открыты, я еще с улицы заметил. Вилли, ты меня не повяжешь за взлом? Катя, у вас в сумочке случайно не найдется пилочки для ногтей?

Катя поискала в сумке. Нашла пилочку. Гектор сунул ее в хлипкий замок и… крак. Входная дверь открылась.

– Очумел? – ахнул майор Вилли Ригель.

– Тихо… тихо… а вдруг бабке плохо? Мы как «Скорая помощь». Алло, Антонина Петровна! – Гектор гаркнул, как болельщик на стадионе. – Антонина Петровна, вы дома? Вы в порядке?

В комнате грохотал телевизор. Маленькая, сморщенная, словно гном, старушка в папильотках и тапках в виде пушистых зайцев сосредоточенно вертела в руках какую-то белую коробочку, вперяясь в нее сквозь толстые очки и что-то сердито шепча. Она воззрилась на них в немом удивлении.

– Здравствуйте. Мы из полиции! – заорал Вилли Ригель. – У вас дверь была открыта. Соседи нас вызвали! Беспокоятся!

Учительница глядела на его полицейскую форму. Катя взяла пульт и выключила телевизор.

– Мы из полиции! – снова крикнул майор Ригель. – Вот мое удостоверение!

Старушка через очки глянула в «корочку». Затем развела руками, приложила руку к уху. И протянула им ту самую белую коробочку. Катя не поняла что это. А Гектор понял.

– Электронный? – Он кивнул головой. – Они сбоят часто. Программа глючит. Сейчас я гляну, что там. Эй, лучше как встарь – трубку слуховую в ухо вставлять! Рожок!

– Что, молодой человек?

– Сейчас попробую настроить ваш слуховой аппарат!

Он включил коробочку, и дисплей засветился. Затем что-то начал набирать на кнопках. Катя и Вилли Ригель снова переглянулись – и точно, человек-оркестр. Цены ему нет.

– Вот, держите. Вы все кнопки сразу нажали, его и законтачило. – Гектор протянул старушке коробочку. Затем взял со стола маленький беспроводной микрофон и тоже подал ей. Она нацепила его на ухо.

– Вы кто такие? – спросила она строго. – Как вы вошли?

– Мы из полиции к вам по очень важном делу! Нас из школы к вам послали, Антонина Петровна! – орал Вилли Ригель. – Вы дверь входную не закрыли!

– Не надо так шуметь, молодой человек. Я прекрасно вас слышу с этим аппаратом теперь, – еще строже осадила его старуха. – Садитесь, что вы стоите? Молодой человек, спасибо большое, что починили эту штуку. Мне сын подарил. Швейцарская. Но я к ней никак еще не привыкну.

– Шпионская вещь, Антонина Петровна. – Гектор показал большой палец. – Сила!

– Антонина Петровна, нам в школе сказали, что вы у них долго работали и двадцать пять лет назад были классным руководителем четвертого класса, где в то время учился один мальчик – Кабанов его фамилия. Алеша Кабанов, – начала Катя, поняв, что допрос учительницы негласно делегирован ей.

– Лесик. – Старуха кивнула.

– Да, Лесик. У нас дело об убийстве, и речь зашла о тех далеких событиях. Там ведь тоже было убийство – в семье этого мальчика?

– Невозможно словами описать, что тогда мы все пережили. Бедный ребенок.

– Расскажите нам, пожалуйста, подробно все, что вам об этом известно. Это очень важно.

– Мальчик был, конечно, сложный. Своенравный. Взбалмошный. И со сверстниками плохо сходился. Такой надменный насмешливый мальчик. Но учился он прекрасно. Я им гордилась. И что бы там о нем не говорили, он не заслужил тех страданий, что выпали на его долю.

– У него покончил самоубийством отец.

– Да, к несчастью.

– И у него были братья-близнецы.

– Малыши… Их звали Петя и Женя. Но они еще не учились в нашей школе. Учился только Лесик, старший.

– Что произошло в их семье? Вы знаете? Почему отец убил?

– Отец? – Старуха-учительница глянула на них через очки.

– Ну да. Одного из близнецов… Женю ведь убили? И совершил убийство отец.

– Да кто вам сказал такую нелепость?

– То есть? Убийства не было?

– Малыша убили в ванной. Они там мылись, купались вдвоем… маленькие… Как мне говорил следователь, вся вода в ванной была красной от крови. Горло ведь перерезали бритвой. И Лесику… Лесику тоже досталось жестоко. Он тоже находился в ванной с ними. Он потом в школу приходил весь в бинтах. Он пытался помешать, понимаете? Остановить его.

– Кого? – тихо спросила Катя, чувствуя, что по спине ее снова бегут мурашки. – Вы говорите не об их отце. А о ком?

– Да отец мухи бы не обидел! Он был такой интеллигент. Врач. Я его помню. Он был и мать, и отец им. И нянька. Он занимался детьми. Ходил в школу на все родительские собрания. А она – мать – работала в органах ваших, строила карьеру. Но она очень любила Лесика. Я помню, когда мы с ней разговаривали о его успехах в школе и я его хвалила за оценки, она вся так и светилась.

– Кто убил ребенка? – спросил Вилли Ригель. – Если не отец, так кто?

– То есть как кто? Вы же полиция. А это вопиющий, неслыханный был случай. Мы все находились в шоке тогда. Но что мы могли сделать? Что ваши коллеги могли сделать, когда это… это малолетний ребенок! Дитя!

– Малолетний ребенок?

– Второй близнец, – прошептала учительница. – Петя… им было-то всего четыре года… Отец оставил в ванной свою опасную бритву, забыл о ней, видно. А малыш схватил и… Мне следователь сказал – тот, другой малыш из-за порезов захлебнулся в ванной. А Лесик выскочил оттуда. Успел. Это же опасная бритва… Вы «Кладбище домашних животных» читали, смотрели Стивена Кинга? Это почти один в один. Только намного страшнее было.

Покинув ее квартиру, они молча сидели в машине. Переваривали услышанное.

Внезапно у Гектора пискнул мобильный. Он глянул.

– Пароли пришли. Я вскрою сейчас банк. Что там с ее счетами?

Катя в этот момент даже не отреагировала на новость. Рассказ старой учительницы ее буквально оглушил.

– Счет Кабановой. – Гектор орудовал как заправский хакер, набирая шифр и коды. – Снято со счета два миллиона рублей.

Катя сделала усилие – вникай, слушай, это тоже сейчас важно.

– Перевода нет. Видимо, сумма была снята наличными.

– Дата какая? – спросил Вилли Ригель.

Гектор показал ему мобильный с данными.

– Накануне убийства Аристарха Бояринова. – Вилли Ригель покачал головой. – У нашей прокурорши свои такие семейные тайны в шкафу, а гонялась она за чужими… И так настойчиво, так оголтело… Что же это за деньги такие? За медицинские справки и рапорты двадцатипятилетней давности времен Чеченской войны? Такая сумма? И вся Аристарху? Штирлицу Иванычу? Так, что ли, получается? А, Гек?

– Кажется, что так, Вилли. – Гектор был снова сосредоточен и бледен. – Только не вся сумма ему причиталась. Я, например, всегда работал из двадцати процентов. А Штирлицу наши в отделе и двенадцати не дали бы. Это его гонорар как посреднику. Передаточному звену к прокурорше. Все остальное тому из нашего отдела, кто меня сдал с потрохами.

Глава 44

Одиночный пикет

На главной площади Староказарменска у корявого памятника Первопроходцам стоял в одиночном пикете с самодельным плакатом семнадцатилетний студент колледжа. Зорко всматривался вдаль – не грядет ли полиция, крепко держа в руках палку с приклеенным скотчем куском картона, где было написано… Ну, сами знаете, что и про кого.

Возле пикетчика остановился шикарный «Лексус», из него вышел Фима Кляпов в самом лучшем своем костюме, в ботинках из кожи крокодила, с галстуком от Гуччи.

– Уступи место старшим, пацан. – Он поманил пальцем и забрал у опешившего мальчишки его плакат, глянул на содержание. – Ого! Ну, ты даешь! Ладно. Теперь я за тебя постою здесь.

– Заметут. Сейчас приедут менты, заметут вас!

– Ничего, справимся. – Фима Кляпов перехватил плакат одной рукой, другой вытащил из кармана визитку и загнул два угла. – Где учишься?

– В колледже кулинарном. На повара.

– Ишь ты. Девчонка есть? На, возьми. – Он сунул парню визитку. – Пойдете с ней в любое удобное время в ресторан в Москве на Поварской. Отдашь метрдотелю, скажешь – от меня. Они вам с твоей голубкой сделают все по высшему разряду – ужин на двоих и сладкое на десерт. Устрой ей День святого Валентина, пацан.

Студент кулинарного колледжа был таков, а Фима Кляпов высоко воздел над головой плакат. На импозантного пикетчика обращали внимание. Хотя Староказарменск и этого уже наелся досыта.

Через двадцать минут протеста возле Фимы Кляпова остановилась патрульная машина, и майор Вилли Ригель, Катя и Гектор вышли из нее. Они как раз были на пути из Люберец в отдел, когда Вилли Ригелю позвонил дежурный Ухов: Фима Кляпов опять номер отколол! На главной площади города!

– И как это понимать? – спросил Вилли Ригель. – Фима, вы чего опять добиваетесь?

– Ареста административного. Забери меня, парень, посади.

– Фима, один раз с Гердой это сработало. Не надейтесь, что она поведется второй раз.

– Я с ней и так, и этак. – Фима Кляпов, потрясая плакатом, обращался к ним – в основном к Кате, как к самой сердобольной. – Она вроде и не отвергает меня. Но ничего не принимает. Того, что я пытаюсь ей… Она и правда иная. Инопланетянка. Я не знаю, что делать. Я измучился совсем. Решил вот так. Раз она во всем этом – то и я тоже могу. И пусть она узнает! Помогите мне, а?

– Вилли, надо помочь, – сказала Катя.

– Пикет – это не арест, а штраф. – Вилли Ригель покачал головой. – И как вы… как ты мне надоел! У нас дело серьезное, такое расследование! А я вместо того, чтобы убийства раскрывать, должен твои амурные дела с ней улаживать? Ступай в отдел, скажи Ухову, он тебя в суд отвезет – оштрафуют тебя.

– Штрафа мало, – тревожно возразил Фима Кляпов. – Я сесть должен реально.

– Вилли. – Гектор кивнул и как-то мягко меланхолично улыбнулся при этом.

– На, оторви мне погон. – Вилли Ригель надвинулся на Кляпова. – Пикет плюс злостное неповиновение сотруднику при исполнении, потянет на семь суток. – Он отдал свой мобильный Кате. – Снимите, как он мне «не повинуется злостно».

Дальше была непередаваемая сцена «отрывания погона». Катя, хотя ей всего пять минут назад было совершенно не до смеха, еле-еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться, снимала на мобильный.

– Черт… никак…

– Дергай сильнее, я потом пришью погон…

Вилли Ригель на патрульной машине прямо с площади повез Кляпова в суд в наручниках, чтобы впечатлить и напугать судью. Катя и Гектор дошли пешком до отдела.

– Фима меня просто поражает, – призналась Катя, улыбаясь.

– Чего не сделаешь ради любимой.

– Гек…

– Что? – Он смотрел на нее. Не опускал больше глаз. А во взгляде – словно жажда… Мне ветер… нет, мне смех твой хочется пить, вином разбавив едва. Но я его не могу разлить по чашам из серебра…

– Ради друзей тоже можно многое совершить.

Спустя час Фима Кляпов водворился в Староказарменский ИВС (суд приговорил – десять суток ареста). Прибежал из кабинета наверху встрепанный Патриот Абрамыч – Эпштейн, снова причитая: что за дела опять? Кляпов хладнокровно приказал ему немедленно запустить в массмедиа новость о своем аресте за участие в одиночном пикете. И вот уже неутомимое Фимино Агентство Новостей обалдело тиражировало информационную бомбу. Комментаторы-тролли впали в прострацию – не сон ли это? Не кошмар ли ночной? Уж не провокация ли? А может, у Кляпова завелся двойник?

Пока конспирологи судачили в сетях, Эпштейн лично позвонил в экологический комитет спасения и попросил к телефону Герду Засулич.

– Она сказала – бегу со всех ног, – оповестил он Фиму Кляпова и без сил опустился на стул. – Я умом тронусь. Нет, надо увольняться. К черту все, к черту…

Они с нетерпением, позабыв даже о срочных делах, ждали развязки. Кляпова обыскал конвойный, забрал шнурки от ботинок крокодиловой кожи. Посадили его не в камеру, а в старый открытый «обезьянник», который больше не использовали по назначению, сделав из него нечто вроде кладовки для разного полицейского барахла и амуниции.

Герда Засулич ворвалась в эту юдоль печали и слез, как вихрь, как весенний ветер!

– Фима, это правда? Вас задержали за пикет?

Он стоял у решетки, взявшись за прутья, смотрел на нее, не отрываясь.

– Но как же это? Почему? Зачем? – Она шагнула к нему, к решетке.

– Затем, что я… я весь ваш, Герда. Как вы, так и я. И сердцем, и душой, и телом. Знаю точно – никогда я не встречал такой женщины, как вы. И уж точно не встречу. И я не могу ни потерять вас, ни уступить, ни отдать. Если такая ваша жизнь, то и я хочу ее делить с вами. Арест – это частности, Герда… Я просто бесконечно, безумно вас люблю. Я вас обожаю.

– Фима… Боже мой… я тоже не встречала таких, как вы… никогда…

– Я нарочно это при свидетелях делаю, Герда. Они люди славные. – Фима кивнул на Катю, Вилли Ригеля, Гектора, дежурного Ухова, Патриота Абрамыча, горестно внимавшего пылкой речи патрона. – Они поймут.

Он достал из кармана пиджака заветную коробочку с кольцом от Тиффани. У него отобрали при аресте шнурки, галстук, запонки. Но коробочку оставили.

– Я у ваших ног, – сказал Фима Кляпов хрипло. – При свидетелях я прошу вас, Герда, стать моей женой. – Он достал кольцо с бриллиантом. – Вы выйдете за меня?

Она смотрела на него. Потом медленно сняла очки. Протянула свои тонкие руки сквозь прутья решетки, положила ему на плечи. Обвила его шею руками и притянула к себе, к решетке.

Поцеловала его.

А потом сама – как истая феминистка – взяла помолвочное кольцо от Тиффани и надела на палец.

– Тебе велико, – прошептал Фима Кляпов.

Поцелуй. Долгий… сладкий…

Катя, Гектор, Вилли, Ухов, тащивший за собой упиравшегося Патриота Абрамыча (тому было любопытно посмотреть), покинули ИВС.

– Откройте камеру, – шепнул Вилли Ригель конвойным.

– Ключи у начальника ИВС, он на обед пошел на угол за пирожками. – Те развели руками. – Как только вернется, отопрем.

– Желаю вам обоим счастья! – Гектор с порога ИВС отсалютовал им. – Когда свадьба?

– Через час, как освобожусь. – Фима Кляпов попробовал – крепка ли решетка. – Герда, а Ирочке как скажем?

– Скажем, что все как в сказке. Принцесса поцеловала тролля.

Поцелуй…

Глава 45

Ситуационная модель

– Это был трагический несчастный случай, бытовой, – произнес Вилли Ригель, когда они втроем вновь собрались в его кабинете. – То, что произошло тогда у них дома. Учительница про «Кладбище домашних животных» Кинга упомянула, но она не права. То, что случилось – даже по ее описанию – трагический несчастный случай. Отец оставил опасную бритву в ванной. Ребенок четырех лет схватил ее и…

– Петя убил своего близнеца! Женю! – Катя встала. Она не могла сидеть. Она поражалась их спокойствию и хладнокровию! Они оба говорили о таком деле, словно о какой-то бытовой краже или потасовке!

– Ребенок в четыре года не может совершить преднамеренное убийство.

– Он и старшего брата поранил, Вилли, – возразил Гектор. – Интересно, сам-то Петя Кабанов помнит все это? Или амнезия у него, память отшибло? Лесик точно помнил.

– Кабанова тоже все это помнит и знает. Такая трагедия! – Катя села, затем снова встала, заходила по кабинету. – Она… она мне ничего не сказала! Я ее спрашивала о причинах вражды между ее сыновьями. Она каждый раз уходила от ответа. Да, теперь с этой враждой все ясно. Лесик не мог простить брату убийства. Он его ненавидел! А Петя… Нет, Гек, Петя просто не может не помнить того, что сотворил. Ему ведь старший брат постоянно напоминал об этом своей ненавистью. А Петя брата ненавидел именно за напоминание, за память о чудовищном поступке. Пусть ему было всего четыре года, но это убийство!

– Поэтому дело и спрятали в архив Генеральной прокуратуры. Убийство ребенка, а никого не привлечешь. Решили похоронить всю эту историю. Предать забвению. И Кабанову не уволили из прокуратуры. Посчитали, видно, что ее вины в произошедшем нет, – сказал Вилли Ригель.

– Как они все там жили, в их семье, столько лет с таким грузом? – Катя волновалась все сильнее и сильнее. – Я представить себе не могу… Она же мать. И убили ее ребенка. А другой ребенок – убийца – рос на ее глазах. И брат его ненавидел и винил… А их отец…

– Повесился. – Гектор все смотрел в свой мобильный. – Только вот я не могу понять, почему?

– То есть как – почему? – воскликнула Катя. – Причина ясна. Бритва, оставленная им в ванной.

– Вы так считаете? Этого достаточно? – Гектор смотрел на нее.

– Да. Все случилось лишь потому, что отец по халатности оставил свою бритву в ванной, когда там были дети.

Гектор ничего на это не ответил.

– А Лесик словно с другой стороны перед нами предстает. С неожиданной для меня, – заметил Вилли Ригель. – Бросился защищать одного брата от другого. Был ранен. Терпел. В школе все это переносил… когда слухи, пересуды, сплетни… Я-то это хорошо знаю, каково, когда ты полный изгой в школе и сам толком не знаешь, за что. А потом он в один прекрасный день вошел в спальню родителей и увидел своего отца в петле… И этот мальчишка спустя годы, в свои тридцать четыре, по моему личному впечатлению и по рассказам всех свидетелей, которых мы с вами опросили, стал почти законченным подонком. Ребенка похитил, над другими издевался…

– Люди сложные создания, Вилли, – сказала Катя. – Я теперь лучше и Кабанову понимаю – ее фанатичную любовь к Лесику. Получается, что она единственная знала его таким, какой он был на самом деле. И любила его таким. И теперь понятна ее ледяная холодность к Пете… Она же мать. Другая просто отказалась бы от такого ребенка, сдала бы его в детский дом, а она…

– Если бы она сдала его в детский дом, рухнула бы вся ее служебная карьера, – заметил Гектор. – В прокуратуре простили ей трагический несчастный случай, но отказ от родного ребенка ей бы не спустили. Поэтому Петя рос в семье. А не в детдоме.

– И с асексуальностью его теперь все ясно, – продолжала Катя. – Доктор мне сказал – психологическая травма тому причиной. Убийство маленького брата! Шок… чувство вины… Но все-таки…

– Что все-таки? – спросил ее Вилли Ригель.

– Что-то здесь не сходится. – Катя и сама не знала, как это вырвалось у нее. Ведь всего пять секунд назад ей было все ясно!

– И мне так кажется. Гектор?

– Я пока помолчу. Катя, лучше вы расскажите нам о своих сомнениях.

– Это даже не сомнения, а… Что-то просто не сходится. – Катя снова заходила, как маятник, по кабинету. – Все словно всколыхнулось… и я сейчас вспоминаю… И что Кабанова говорила… И что мне говорил официант Хлопов в «Сказке» в самый первый приезд туда. Как развивались там события между ними…

– Все по порядку, а то я не врубаюсь, – попросил Вилли Ригель.

– Сначала про Кабанову. Она заявила мне: Лесик после встречи в ресторане с женой якобы должен был встретиться еще с кем-то. Она считала, что это были вы, Гек. Но это были не вы. Значит – либо Кабанова врала нам, либо говорила правду, и это был кто-то другой. Кто? Я все думаю об этом человеке. И что же я вижу? Лесика в последние дни перед смертью занимали две вещи – распри с женой Ульяной и… Гек, ваш наезд на него, шантаж с требованием доходов от компании.

Гектор мрачно усмехнулся.

– В сторону эмоции. – Катя подняла руку. – Не о моральной стороне этого наезда сейчас речь, о самом факте. Лесик вас очень боялся, Гек. Поэтому хотел вас нейтрализовать. Эти документы… что Кабанова заполучила, это же не сразу произошло. Так сразу их ведь не добудешь, не договоришься, даже через посредника. Я думаю, всю эту эпопею с документами начал Лесик. А мы уже пришли к выводу, что документы мог достать по своим каналам лишь Аристарх Бояринов. Тогда, возможно, именно с ним в тот вечер и должен был встретиться Лесик после ресторана.

– Получается, что Штирлиц Иваныч его прикончил? Так, что ли? – спросил Вилли Ригель. – Но зачем ему было убивать того, кто согласился платить за компромат?

– Вот именно. Убивать Лесика в тот вечер Аристарх причины не имел. – Катя помолчала. – Больше того – они в тот вечер так и не встретились. Доказательства тому – слова самого Аристарха, когда он искал подход к Кабановой, контакт с ней. Ведь документы уже были у него на руках, у посредника. А с Лесиком он в тот вечер не смог встретиться, потому что…

– Кабанов был уже к этому времени убит – это хотите сказать? – Гектор снова глянул на Катю.

– Да. И кто же у нас остается? Кто мог это сделать в тот вечер в столь краткий промежуток времени?

– Петя. – Вилли Ригель стукнул кулаком по столу. – Братец… С чего начали, к тому и пришли.

– Я вспоминаю сейчас все, что сказал мне о них официант Хлопов в «Сказке», – продолжала Катя. И очень подробно изложила им тот свой разговор с официантом про братьев. – Вот что там было, вот как они себя вели, – добавила она в конце.

– Есть такая штука – ситуационная модель, – заметил Гектор. – Применима в этом случае. Итак, по словам официанта: Лесик приехал в ресторан ужинать. Ждал жену, с которой на время расстался. Ульяна явилась. Они начали объясняться, затем вспыхнула ссора. О чем они говорили?

– Об измене Ульяны, о ее любовнике. Хотя Лесик мог и не знать, что это Аристарх, – подсказала Катя.

– Лесик начал оскорблять жену, и в этот момент появился его младший брат Петя и стал по неизвестной нам пока причине за Ульяну заступаться. – Гектор, опираясь на Катин рассказ, выстраивал свою «ситуационную модель». – И дальше что, Катя?

– Официант Хлопов мне сказал… – Петя начал что-то говорить брату, а тот отложил салфетку, усмехнулся и… обратился к Ульяне, кивая при этом на брата.

– Мол, он за тебя горой, а ты, вообще, знаешь, что это за тип? Что он в детстве сотворил? Он убил своего близнеца! Ну типа того мог состояться у них разговор в ресторане.

– Да, Гек! И Петя бросился на брата и ударил его, дал пощечину. А Лесик его избил жестоко. Он же его ненавидел и винил!

– И опять не сходится, – заметил Вилли Ригель невозмутимо.

– Что не сходится? – удивилась Катя.

– Ну, вы нам только что сказали – со слов официанта. Когда Лесик начал брата бить, то Ульяна бросилась защищать именно Петю. Это что же она так после рассказа мужа об убийстве близнеца, совершенном Петей в детстве? Она ему кровь стала вытирать, и уехали они вместе, вдвоем из ресторана. Совсем не логично. Не моделируется это.

– Пока все как мираж, да, но… – Катя искала слова. – Я уверена, мы с вами на верном пути сейчас. Но мы все же мало знаем. И возможности наши ограничены. Кабанова, конечно, могла бы все нам рассказать, всю правду. Но она никогда этого не сделает. Петя тоже. Ульяна… я не думаю, что она много знает об этом. Учительницу мы уже расспрашивали. Официанта-одноклассника тоже. Отец их мертв. Приемный отец, врач-офтальмолог, который, возможно, знал правду со слов жены, тоже мертв. Так что…

– Есть кое-кто, с кем мы до сих пор не встречались, – заметила Гектор.

– С кем? – в один голос воскликнули Катя и Вилли Ригель.

– Помните видео с кладбища? Кто был на похоронах? Я послал запрос по своим каналам. Детализация и авторизация… Женщина, которая пришла на похороны, разговаривала с Петей.

– Которая его обняла? – вспомнила Катя.

– Это младшая сестра его отца. Его родная тетка. – Гектор показал им мобильный. – Ориентировка на нее пришла. Я ее пробил – Евгения Александровна Орлова. Она преподаватель в Бауманском училище, не замужем, шестидесяти двух лет. Живет одна в квартире на Павелецкой в Москве. Три административных протокола составлено на нее по жалобам соседей, согласно ориентировке.

– За что? – спросил Вилли Ригель.

– За содержание в квартире пятнадцати кошек, соседям это не нравится. Она страстная кошатница, Вилли. И она единственная родственница Кабановых.

Майор Вилли Ригель глянула на часы.

– Так едем сейчас в Москву, на Павелецкую, – известил он их командирским тоном. – Старые девы обычно в сумерках дома обитают. Как гении места. Вспоминая о прошлом.

Глава 46

Женя

В двухкомнатной квартире кирпичного дома, похожего на гранитный утес, смотрящего окнами и на Садовое кольцо, и на Павелецкий вокзал, терпко, как в зверинце, пахло кошками. И штук восемь этих созданий, толстых, как бочонки, мяукая, выскочили в прихожую на звонок.

Звонил в дверь Евгении Орловой – тетки Лесика и Пети – лично Гектор. Еще по пути на Павелецкую они решили, что допрашивать Орлову будет именно он: «Ты ее отыскал, Гек, тебе и карты в руки, – заявил Вилли Ригель. – И кто из нас лучше тебя сможет очаровать одинокую трепетную кошкофилку».

– Кошколюбку, – поправил Гектор, а возле двери подтянул галстук, застегнул пиджак, пригладил волосы. – Вы мне только не мешайте и не паникуйте, лады?

– Кто там? – приглушенный женский голос. И дверь сразу открылась доверчиво и широко.

На пороге – та самая женщина с видео, но только в домашнем антураже. Очки на носу. Теплая кофта. Растянутые спортивные брюки. Жидкие седые волосы с облезлой краской блонд собраны сзади в хвостик.

Кошки. Аромат…

Катя видела, что Вилли Ригель, могучий и отважный, близок к обмороку из-за кошачьей вони.

– Евгения Александровна Орлова? – деликатно осведомился Гектор.

– Да, а вы кто? Снова соседи на меня донос написали из-за кошек? – Она узрела полицейскую форму майора Ригеля – едва сдерживающегося, чтобы не зажать нос.

– Я адвокат вашего племянника Петра Кабанова, моя фамилия Борщов. Это моя помощница. А это начальник полиции майор Ригель. Мы к вам, профессор… Евгения Александровна, и вот по какому делу. Ваш племянник Петя признался в убийстве старшего брата Лесика.

Катя замерла. ДА ЧТО ЖЕ ЭТО ОН ДЕЛАЕТ? КАК МОЖНО ВОТ ТАК?!

– Ох… я… я знала… Сразу, как услышала новости по телевизору, что Алексей… Лесик убит. Я знала с самого начала. – Орлова без сил опустилась на банкетку. – Так он сам признался? Я как увидела его на кладбище, сразу решила – он так и сделает. Он не сможет это скрывать. Жить с тяжким грузом на сердце. Он и так настрадался сверх меры с малых лет.

– Пройдем, сядем, поговорим? – Гектор наклонился к ней. – Обопритесь на мою руку. Давайте не здесь, а в комнате. Надо обсудить, как ему помочь. Как сделать, чтобы суд и присяжные… ведь будут присяжные… а они люди, простые обыватели… они непременно захотят понять мотивы. И, поняв, возможно, смягчатся сердцем.

Он повел ее в комнату, уговаривая, неся весь этот бред. Катя и Вилли шли следом, конвоируемые батальоном кошек, соскочивших с полок на стенах, поднявшихся с лежанок, выползших из своих домиков. Все это урчало, мяукало, терлось об ноги близкого к обмороку майора Вилли Ригеля…

– Петя признался в убийстве брата по мотиву неприязни, ненависти, Евгения Александровна, – Гектор усадил женщину на диван и сам сел рядом, – я его адвокат. Я в курсе трагедии, произошедшей у них дома почти четверть века назад, когда имел место тот ужасный несчастный случай.

– Какой несчастный случай? – Орлова посмотрела на него.

– Убийство малолетним ребенком другого малолетнего ребенка в ванной. Опасная бритва, оставленная там их отцом, впоследствии покончившим с собой. Раны, нанесенные четырехлетним Петей своему старшему брату, десятилетнему Лесику, когда тот попытался защитить маленького мальчика, близнеца Пети по имени Женя.

– Это все Петя вам рассказал?

– Да.

– Вы обманщик! – заявила Орлова ледяным тоном. – Вы все лжецы. Зачем вы явились ко мне? Кто вы такие?!

Катя видела – Гектор этого не ожидал. Но он быстро собрался. Вытащил из кармана удостоверение и предъявил ей.

– Полковник ФСБ? – Она глянула на него. – Это потому, что Клара прокурор и во всем этом замешана? Поэтому ФСБ расследует?

– Да.

– А зачем соврали мне?

– Мы всегда лжем. Профессия такая, Евгения Александровна. Ничего святого. Но весь вопрос в том, что ваш племянник Петя, и правда, сознался в убийстве брата. Хотя подробностей и причин не открыл. За этим мы к вам и приехали.

– Зачем?

– За правдой в этом деле. Вы же знаете правду?

– Я знаю. Это она… Клара хотела, чтобы никто правды никогда не узнал. И чтобы я молчала. А я ведь его сестра, я любила его… Он был моим единственным родным человеком. И он повесился…

– Вы говорите сейчас о первом муже Кабановой? О своем брате?

– Он тоже хотел, чтобы все узнали правду. Но она… Клара сказала – нет, я не позволю. И он этого не снес. Он не смог с этим жить. А мне она пригрозила: будешь распускать язык – я тебя уничтожу. Это ее любимое выражение. Она готова весь мир уничтожить ради…

– Ради кого?

– Ради него. Лесика. Будь он трижды проклят!

Кошки испугались ее истерического крика. Пестрой волной хлынули на кухню – прочь.

– Но он же пытался защитить младшего брата, близнеца.

– Да не было никогда никакого брата!

Они снова все замерли. Катя уже привыкла, что в этом деле – сплошные углы и повороты… Тени прошлого… Призраки… Однако и она сейчас растерялась. Что же это? Куда мы пришли?

– Не было брата? – Гектор и сам опешил. – Но как же тогда Женя…

– Она была девочкой. Его сестрой. Однояйцевые близнецы. Ближе их никого никогда не было в мире. Даже в том их ангельском возрасте.

– У Пети была сестра-близнец? – не выдержала Катя. – И это ее он убил бритвой в ванной в четыре года?

– Он никого не убивал. – Орлова сморщилась, став похожа в единый миг на старуху, и заплакала.

Кошки, услышав рыдания хозяйки, тут же вернулись. Окружили их.

– Евгения Александровна, милая, помогите нам разобраться. – Гектор придвинулся к ней, обнял ее за плечи. – Пожалуйста. Дело крайне запутанное. Племянник ваш в очень сложной ситуации. Пожалуйста, расскажите нам правду.

– Ради брата – его отца – расскажу все, столько лет молчала, пора. – Она всхлипывала, а сама прижималась к мощному плечу Гектора все плотнее, словно ища у него поддержки и защиты. – Только надо рассказывать с самого начала.

– Обязательно с начала. – Гектор заглядывал ей в глаза, кивал, подбадривал.

Катя, хоть и находилась в растерянности, отметила его чисто профессиональный очень высокий класс в умении «расположить, разговорить свидетеля».

– Клара боготворила Лесика с рождения. Это был ее сын – и только ее. Даже карьера, которой она дорожит и гордится, никогда не соперничала с ним в ее сердце. Лесик любил мать тоже очень сильно. У них была глубокая эмоциональная связь. Это я должна отметить. Потому что это правда. Он не любил отца… Он его не уважал. Он не был добрым и послушным ребенком. Порой он был злым и своевольным, как дьявол. Но мать он любил и слушал всегда. Даже взрослым. А когда был мальчишкой, не хотел ее делить ни с кем. И когда появились на свет близнецы… Это мой брат настоял на втором ребенке. Клара не хотела заводить еще детей. Но он все-таки уговорил жену. А вместо одного родились близнецы. Мальчик и девочка. Теперь я расскажу о близнецах вам.

– О Пете и Жене? Но они были малыши…

– Мне брат тогда позвонил из клиники – на восьмом месяце Кларе делали обследование. УЗИ это называется, да? Смотрели плод. Увидели, что близнецы… что один близнец-мальчик обнимает второго близнеца-девочку. В материнской утробе! Любовь… Любовь и нежность – они не имеют возраста. Это врожденные качества.

Они молчали. Слушали.

– И когда близнецы родились, то с самых первых месяцев они были как одно целое. Потом подросли к двум годам – всегда вместе, в обнимку. И позже тоже. Петя ее, девочку, нашу Женечку, всегда обнимал… Всегда ей отдавал все игрушки, улыбался ей, уступал. Клара к дочке относилась лучше, чем к нему. Ведь у нее имелся Лесик, так что другой мальчишка ей не был нужен. Но девочка сразу завоевала ее сердце. Клара с ней нянчилась. Она ею забавлялась, как куклой. Но она много работала. Это ведь прокуратура. Там день-деньской они на работе. Поэтому, как только близнецы чуть подросли, детьми начал заниматься отец, мой брат. Он был дантист, имел щадящий график, он сам выбирал себе время приема больных – работал в коммерческой клинике и славился. Ему шли навстречу, как многодетному отцу. Няньку они тогда не могли себе позволить нанять, денег не хватало. Он сам был их нянькой. А Лесик… он все эти четыре года дико переживал, что внимание матери переключилось на дочку. Он возненавидел Женю. И чем старше она становилась, тем крепче была его ненависть. Он дико ревновал ее к матери. Вы понимаете, о чем я?

– Да. – Катя позабыла просьбу Гектора не вмешиваться. Все, все вставало на свои места, вот только…

– Но никто не думал, что до такого дойдет. Что он ослепнет от злобы, этот наш мальчик, первенец… В тот день Клара дежурила на работе. А они все вчетвером собирались в парк Горького на аттракционы – был выходной. Мой брат сказал мне, что не оставлял бритвы в ванной. Он всегда очень за этим следил, даже когда спешил. Он побрился, убрал бритву в футляр, вот только не успел положить в шкаф, накрыл полотенцем на комоде – у него каша подгорела, он ее варил для детей. И он бросился на кухню. В ванной плескались в воде близнецы. Они всегда играли в ванной вместе… утенок плавал… Мой брат попросил Лесика за ними приглядеть, пока он на кухне. Он отсутствовал всего пять минут. А потом он сказал мне, что услышал крики из ванной. Плач.

Орлова умолкла. Вытерла слезы ладонью.

– Когда он распахнул дверь ванной, то увидел, что Женя в крови и плавает лицом вниз. Лесик тоже весь в крови – у него были порезы на руке и на животе. А бритва – в его руках. Он уронил ее в воду. Он крикнул отцу: «Петька ее убил, схватил бритву – и по горлу… И меня тоже, меня тоже, папа, вот смотри! Я хотел отнять ее у него, но он меня порезал, смотри, папа…» Петя сидел в ванной в воде. Он все пытался перевернуть сестру Женю, но там было мало места, узкая ванная… Он кричал, плакал… Вода покраснела от крови. А Лесик все верещал: папа, смотри, он и меня порезал бритвой, это он ее убил!

– Was fur ein Horror![13] – прошептал майор Вилли Ригель. Он всегда, когда сильно волновался, переходил на родной немецкий.

– Мой брат поклялся мне жизнью, что не оставлял опасную бритву в ванной. И Петя ее взять не мог. Они в это время уже купались с сестрой. Взять бритву из-под полотенца мог только Лесик. Это он убил сестру. А потом специально поранил себя. Он сделал это намеренно и сознательно из ненависти и злобы в свои десять лет. И он обвинил в убийстве четырехлетнего Петю. Тоже осознанно, чтобы не отвечать самому.

Пауза.

– Женя, как нам потом сказали, умерла не от раны. А от того, что захлебнулась водой. Мой брат не сразу вызвал полицию. Сначала он позвонил жене, и та примчалась… прокурорша… Она выслушала мужа. А потом она выслушала Лесика. Сына. Она решала, понимаете? Она делала свой выбор, как быть. И она его сделала. Она сама вызвала полицию. Она велела мужу, моему брату, сказать, что он оставил бритву в ванной. Это она его заставила соврать! Она объяснила: если обвинят в убийстве четырехлетнего малыша, дело скоро закроют, потому что это несчастный случай. А если обвинят Лесика, то… дело будет расследовано в полном объеме и со всеми последствиями для него. И все узнают – и в школе, и в доме… Его жизнь будет сломана навсегда. Понимаете, она в такой ситуации вела себя не как мать, потерявшая маленькую дочь, а как прокурор… Мой брат… он не вынес всего этого. Всей этой лжи. Он не мог жить под одной крышей с Лесиком, с убийцей, который ни в чем не раскаивался, ни о чем не сожалел. Воспринимал все это словно игру… Да, детскую игру… Мой брат убил себя потому, что она, Клара, заставила его врать о том, что было выше его сил. Он – их отец, и он сделал свой выбор. Он оставил ее один на один и с Лесиком, и с Петей. Да, он был слаб и сломлен. Он был уничтожен. Он самоустранился.

– И как они жили потом?

– Так и жили. Петя все помнил. И он не забыл Женю. Он и сейчас ее помнит и любит. Она же его близнец. Близнецы никогда не могут забыть друг друга. Это же часть их самих. Словно половину отсекли от вас мечом, осталась другая половина и кровоточит…

– Я знаю, что это такое, Евгения Александровна, – тихо произнес Гектор.

– А Лесик наглел с годами. Он говорил брату – это ты ее убил. Разве ты забыл? Ты меня обвиняешь? А кто тебе поверит? И мать тебе не верит. И полиция не верила. И никто тебе не поверит… Они дрались в детстве из-за этого ужасно. Петя, как подрос, начал на брата нападать. Но разница в возрасте какая! Поэтому Петя всегда ходил в синяках. Лесик его бил жестоко. И чем старше они становились, тем страшнее были эти драки. Это противостояние. Когда Пете исполнилось пятнадцать… они подрались так, что Лесик сломал Пете руку… ударил его ногой в пах… Я сказала Кларе – смотри, что творится. Когда-нибудь один из них другого убьет. Она мне – не смей больше появляться в моем доме. Твои прогнозы здесь никому не нужны. Это моя семья. Она прогнала меня, и я долгое время не видела их. Потом уже, когда Петя учился в университете, он меня тайком от матери навещал.

– Когда вы узнали об убийстве Лесика, вы подумали, что Петя в конце концов расплатился с ним? Наказал его?

– Да, – просто ответила Орлова. – Преступление и наказание. За сестру. За нашу маленькую Женю. Это было лишь делом времени. Я всегда знала, что это произойдет.

Катя выключила в сумке диктофон, который украдкой включила, как только они переступили порог этого печального дома.

Кошки окружили свою хозяйку. Они словно чувствовали – случилась беда.

Глава 47

Обморок

От тетки они поехали прямо к племяннику – в Малаховку на дачу убийцы Меркадера. Кате все казалось, что Петя недаром избрал для себя подобное жилище – словно в воду глядел.

Дача ярко освещена в сгущающихся осенних сумерках. Катя услышала звуки рояля – кто-то играл, импровизировал: Игги Поп, «Катафалк». Она не могла припомнить – видела ли рояль на даче Меркадера раньше? Может, он и скрывался где-то в недрах дачи…

Петя открыл им калитку по домофону и входную дверь.

– Разговор к тебе, парень, – объявил ему с порога майор Вилли Ригель.

Петя послушно кивнул и повел их вглубь дачи. На террасе, что окнами в запущенный, заглушенный тернием сад и заросший лесом участок, той самой, из фильмов пятидесятых годов, сверкающий лаком рояль «Беккер» и Ульяна в черном бархатном платье. Похожая уже не на див эпохи фокстрота и джаза, а на Диту фон Тиз.

– Домашний концерт? – осведомился Гектор.

– Я играю для Пети. – Ульяна улыбнулась брату своего покойного мужа. – Вы зачем к нам опять?

– Тетя твоя Евгения Александровна все нам сейчас рассказала, Петя. Про близнецов, про твою сестричку Женю. Про тот день… Про бритву, про ванну. Про то, что случилось там на самом деле. Про брата твоего Лесика – подонка. Про тебя… – майор Вилли Ригель говорил, обращаясь исключительно к Пете Кабанову.

– Я знал, что вы все это рано или поздно раскопаете. – Петя отреагировал совершенно спокойно. Скрестил на груди руки.

Ульяна медленно встала. Затем снова села за рояль. Закрыла крышку. Она побледнела.

– Про то, как ты жил потом. Как с братом воевал… Это ведь ты его убил, парень.

– Я…

Ульяна протянула к Пете руки, словно умоляя его молчать, но…

– Я рад, что вы узнали. – Петя говорил спокойно. – Самое главное, вы узнали правду о том, что случилось тогда. С моей сестрой. А все остальное… ну да, конечно… Это я его убил. Я всегда хотел отправить его в ад.

– Как мужчина я тебя понимаю, – сказал майор Вилли Ригель. – Но это убийство. Это тюрьма.

– Все равно этим бы все закончилось. Я, когда был мелким, поклялся его убить. Как только смогу. Ну вот… клятву сдержал.

– Петя! – Ульяна бросилась к нему.

Он ее остановил жестом.

– Она ни при чем. И она ничего не знала. Наверное, подозревала… поэтому меня защищала.

– Ты признался. Это уже половина дела. Но мне нужны подробности. Факты.

– Спрашивайте.

– Ты зачем поехал в ресторан в тот вечер?

– Ульяна меня попросила. Ей так было спокойнее выяснять с ним отношения.

– Почему?

– Он ее опять мог избить. Он ее постоянно бил.

– Поехал как ее защитник?

– Да.

– И вмешался в ссору супругов?

– Счел своим долгом. Он ее оскорблял.

– И ты ему заявил – прекрати, мерзавец. Так, что ли?

– Типа того.

– А он? Он усмехнулся и – ба, кто бы говорил? Тот, кто в детстве убил свою сестру-близнеца? Зарезал бритвой?

– Вы там словно незримо присутствовали, майор.

– И что дальше?

– Я его ударил по лицу.

– А он тебя начал бить?

– Да.

– Как в детстве?

– Да.

– И обвинял тебя в убийстве сестры, которое совершил сам, при ней, при жене?

– Так все и было. Я сказал – это ты ее убил. Мне было четыре года, я не смог ее защитить от тебя. А он – ты никогда никого не сможешь от меня защитить, потому что ты размазня и дрянь, ты слабак… полное ничтожество… Ты и ее не сможешь защитить… Ульяну… Я вот ее изнасилую у тебя на глазах, а ты только соплями изойдешь, как в детстве…

– И что произошло дальше?

– Я, возможно, убил бы его прямо в ресторане. Но Ульяна меня схватила и увезла оттуда. Мы приехали домой. Я ей все рассказал. Все, как было. Правду. – Петя глянул на Ульяну. – Она все поняла, приняла. Поверила мне. В ванную повела – умойся… Она бинт искала… А я… я не мог все это так просто оставить. Я забрал ключи от ее машины. Тихо вышел из дома и поехал.

– Куда?

– Назад в ресторан.

– Заканчивать дело?

– Когда я туда приехал, Лесик как раз вышел и садился в машину. У ресторана на стоянке невозможно было что-то предпринять. Там камеры. Поэтому я последовал за ним. Свернули на шоссе. Там есть такое место чуть в стороне. Я покажу… Он остановился и вышел из машины. Он, кажется, кого-то ждал. И сначала в темноте принял мою машину за ту… Но потом увидел меня. А у меня в руках была монтировка из багажника. Я его сразу ударил по голове. Он упал. Я его ударил еще… и еще… все лицо ему разбил. Наклонился… Он был мертв.

Пауза.

– Что дальше? – тихо спросил майор Вилли Ригель.

– Я не хотел запачкать машину Ульяны, поэтому отогнал ее в лес. А брата запихнул в его машину. Сел за руль. Взял его перчатки автомобильные из бардачка… такие крутые… он всегда их с собой возил. Пригодились мне. Я приехал на полигон, на свалку. Оставил машину на стоянке. Вытащил брата… И понес его туда… На то самое место. Где он и должен был сгнить.

– Бросил тело брата на свалке среди мусора?

– Давно мечтал.

– Лесик тяжелый, здоровый. Ты бы его один не снес, парень.

– Я сумел. Я его взвалил на плечи. Было тяжело идти. Но я смог. Силы мои утроились. Потому что я давно представлял себе, как это будет. Луна… ночь… и вонючая мусорная куча…

Катя глянула на Вилли Ригеля. Все, что Петя рассказал сейчас, целиком ложилось на картину убийства, нарисованную экспертами и подтвержденную фактами. Убийца Лесика Кабанова стоял перед ними.

– До конца рассказывай, – потребовал майор Вилли Ригель.

– Я бросил его машину на стоянке у свалки. Перчатки и монтировку закопал в мусор. Место я лишь примерно могу показать… И пошел домой пешком, сюда, на дачу. Машину Ульяны из леса забрал уже рано утром.

– И ты хочешь нам сказать, что она, – Вилли Ригель кивнул на Ульяну, – ничего не знала?

– Она меня не спрашивала. Я ей не рассказывал. Она… может, и подозревала, но не знала.

– А вы на это что скажете, Ульяна? Вы же ему сами алиби создали на тот вечер!

Но она молчала, снова плакала. Горько, навзрыд.

– А что с Аристархом? Ее любовником? – спросил Вилли Ригель. – Его тоже ты убил?

Пауза.

Катю в этот момент поразило лицо Пети. Он вдруг стал такой юный… Словно десять, двенадцать лет обратились в ничто… не двадцативосьмилетний парень, а шестнадцатилетний подросток… Тонкие черты… Точно светлая печать проступила на них…

– Да, его я тоже убил.

– За что?

– Он догадался обо всем. Он был хитрый и жестокий. Он Ульяну никогда не любил… Возможно, он все просчитал… Он понял, что это я Лесика прикончил.

– Мне нужны снова подробности, – холодно заявил майор Вилли Ригель. – Как, где, каким способом. Ты что, предложил ему встретиться?

– Да… я… я сейчас расскажу… я все вспомню… я…

Они ничего не сумели предпринять.

Петя внезапно упал на пол – не осел медленно, а грохнулся с высоты своего роста, ударившись затылком о доски.

Гектор ринулся к нему. Нащупал пульс. Проверил зрачки.

– Обморок, – сказал он, обернувшись.

Глава 48

Па-де-де

В пять утра Катя послала прокурору Клавдии Порфирьевне Кабановой мейл о том, что Петя арестован по обвинению в убийстве брата и Аристарха Бояринова, в которых сознался. Она должна была это сделать. Сообщить ей сама. Известить мать, со слезами на глазах когда-то просившую отыскать убийцу ее любимого сына.

Ночью Катя не сомкнула глаз. Но упорно оставалась в номере отеля, не ездила в отдел полиции, в котором тоже в связи с раскрытием убийств никто не спал.

Чувства, что она испытывала в тот момент, было трудно описать. Но она и не хотела раскладывать сейчас все по полкам. Она постоянно видела перед собой лицо Пети Кабанова. И думала о том, какой бы стала его сестра-близнец Женя в свои двадцать восемь, если бы осталась тогда жива.

Утром из отеля она написала шефу Пресс-службы: дело об убийствах раскрыто и преступник пойман. Но она пока еще задержится в Староказарменске, потому что нужны подробности для репортажа. В отдел полиции она явилась лишь к полудню. Гектор, по словам дежурного Ухова, утром уехал в Москву – в свой 66-й отдел. Майора Вилли Ригеля осаждали адвокаты – сразу трое, спешно нанятые прокурором Кабановой для сына. Но майор ничем не мог их обрадовать – Катя слышала их разговор. Вилли потом сообщил ей, что Петя отказался от адвокатов матери. И не захотел, чтобы она представляла его интересы в процессе. Он сказал, что все вопросы, в том числе и по поводу защиты, будет решать только Ульяна. Однако пока он никаких адвокатов не хочет. А с государственным защитником по назначению даже разговаривать не станет.

– Он не только от адвокатов отказывается. Он в принципе отказывается от показаний по убийству Аристарха, – тихо сообщил Кате Вилли Ригель. – Написал мне в камере чистосердечное признание – всех убил я. Но по второму эпизоду никаких подробностей. А по первому все излагает очень четко и… нет никаких сомнений, что это он убил брата. Но все равно – вы понимаете, что это значит?

Во второй половине дня приехал следователь, всю опергруппу вызвали в Москву – сначала в ГУВД области на совещание, затем в прокуратуру.

Катя осталась одна.

Она села в машину и отправилась на мусорный полигон.

Туда, где все это и началось.

Оставила свою маленькую машину на стоянке и пешком побрела по свалке – вглубь, туда, где нашли тело Лесика Кабанова.

Закатное сентябрьское солнце освещало свалку, делая ее похожей на поля Аида, землю мертвых… Но Кате хотелось избежать громкого ненужного пафоса. И красивых сравнений.

Она и сама не могла себе точно сказать, что привело ее сегодня именно сюда. Где все и началось. Или закончилось?

Закат… а та ночь была лунной… перед дождем…

В небе над свалкой на фоне багрового солнца кружили стаи чаек. И было очень тихо среди всего этого мусора, мертвой ненужной шелухи. Ни мусоровозов, ни протестующих в палаточном лагере, ни бездомных, роющихся в смердящих кучах. Катя не замечала сейчас ни смрада, ни всей этой гнили, распада, тлена…

Па-де-де…

Она слышала это слово тогда. Его произнес бомж.

А вон и пианино на куче мусора. Его так никто и не сжег, облив бензином.

Катя медленно направилась к нему. Грязное… в потеках… однако не гнилое. Инструмент, видно, совсем недавно выбросили на свалку.

Старое пианино… Мы свое тоже выбросили. Никто из моих сыновей не хотел учиться музыке…

Так Кабанова сказала тогда здесь. Катя обеими руками открыла крышку. Под нее набились сор и грязь. Но клавиатура выглядела нормальной. Катя наклонилась и сыграла гамму – до, ре, ми, фа, соль…

Музыка над свалкой. Закатное солнце – красный, как кровь, шар, тонущий в мусоре…

Что-то не складывается опять.

Во всем этом деле что-то не складывается.

Самое главное. Сама суть.

Тот бомж, что увидел дьявола на свалке в ту ночь… Он обращался именно к Кабановой, говоря это.

А что он сказал еще? Пианино заиграло… Что-то вроде мрачного па-де-де…

Никто из моих сыновей не хотел учиться музыке…

Бомж действительно слышал, как заиграло в ту ночь это никому больше не нужное пианино. А дьявол…

Дьявол касался этих клавиш своими пальцами.

Но дьявол все время меняет обличье…

Он разный… когда серый… когда черный…

Черный, немыслимо дорогой, недавно приобретенный аникварный рояль «Беккер» на террасе дачи убийцы Меркадера.

Мелодия «Dearth car» – «Катафалк» Игги Попа, столь похожая на мрачное па-де-де…

Погребальная песнь…

Катя нажала черную клавишу – си бемоль. Затем ля бемоль.

Чайки резко кричали, кружили над головой, высматривая падаль.

Катя развернулась и пошла назад к стоянке, к своей машине.

Что-то не складывалось…

Но в этот миг ей показалось – она точно знает, где, в каком месте подвох в этом непредсказуемом деле.

Через четверть часа она звонила в домофон калитки дачи Меркадера в Малаховке.

Ульяна открыла ей сразу. Встретила ее в дверях, молча пропустила внутрь. Она была одна на пустой даче, вновь погружавшейся в сумерки. Во мрак.

– Он вас защищает, Ульяна, – объявила Катя прямо с порога. – Он переносит на вас свои эмоции, ту любовь, которую питал к сестре-близнецу все эти страшные годы. Он казнил себя с детства за то, что не смог тогда защитить, спасти сестру. А сейчас он спасает вас. Ценой… вы знаете, какую цену он собирается заплатить, чтобы вы…

– Я знаю. – Ульяна дошла до плетеного дивана и без сил опустилась на него. – Я так устала. Я не могу больше все это выносить. Я говорила ему десятки раз. Но он… он ничего не хочет слушать. Мой мальчик… мой отчаянный… мой бесценный бесстрашный мальчик… Он сказал мне – все будет так, потому что это мой долг, который я сам плачу… даже не сестре. А саму себе.

– Ульяна, это ведь не он убил брата.

Ульяна молчала. Смотрела в пол.

– Как вы догадались?

– Зачем вы играли на том пианино на свалке в ту ночь? Вас слышал свидетель. Бездомный. К чему такой жест? Безумный стеб над человеком, который все же был вашим мужем, был вам близок и дорог когда-то?

– Я его ненавидела, – прошептала Ульяна. – Люто! Вы сами кого-нибудь ненавидели?

– Возможно.

– Вы не уверены. А у вас есть брат или сестра?

– Нет.

– У меня тоже не было никого. Отца я вообще не знала. Матери я никогда не была нужна. Мужчины, с которыми я спала, содержали меня. Муж… я сначала думала, что мы с ним… Но я уже сказала вам – я пошла за Лесика только ради его денег. Поэтому не стану вам врать. Я и его не любила. А он… это нельзя назвать любовью. Это скотство, понимаете? Он с самого детства был скотом. Он таким родился. К сожалению, я поняла это слишком поздно – в тот самый вечер в ресторане. Но когда я вошла в их семью, где муж воспринимал меня как свою вещь, свою собственность, а свекровь меня не замечала в упор, появился он.

– Петя?

– Да. Никогда я не встречала парня, подобного ему. Доброго. Он добрый, понимаете? – Ульяна всхлипнула. – Он не из нашего скотского мира. Возможно, пережитое в детстве на него так воздействовало… Но я была поражена. Мы сразу подружились. Мы сблизились. Стали как брат и сестра. Никакой грязи. Я никогда ничего подобного не испытывала к мужчине, к парню. Я была ему и как старшая сестра, и как мать. Он не сразу рассказал мне о том, что в детстве имел сестру-близнеца. Но потом сказал. Но он берег меня от всего этого ужаса. Я не знала, понимаете? До самого того вечера в ресторане я ни о чем не подозревала.

– У вас был бойфренд Аристарх, которого вы страстно любили.

– Это другое. Это тело. Я не могу без мужчины, который нравился бы мне самой в постели. Лесик был ужасен. Я просто искала замену. Знаете, и правда, существуют на свете две любви – плотская и платоническая. Я раньше над этим всегда потешалась. Но это факт. Петя и Аристарх – они никогда не соперничали друг с другом, и я их никогда не сравнивала. У меня просто были брат, которого я любила всем сердцем, и любовник, которого я всегда хотела как женщина. И муж… которого я ненавидела. Он меня бил, оскорблял, он втаптывал меня в грязь… Он меня уродовал как личность… низводил до уровня животного. И получал от этого удовольствие. Он был скрытый садист. Как и его мамаша-прокурорша. Вы разве не заметили, что она тоже скрытый садист по натуре? Она наслаждается чужой болью.

Катя молчала. Она вспомнила сцену в кабинете Вилли Ригеля, когда Кабанова в присутствии Гектора предлагала ей – именно ей – прочесть, огласить те документы, что свидетельствовали о его страшном увечье и пережитом им насилии.

– Нет более разных братьев, чем они, – продолжала Ульяна. – Я всегда думала, если Лесик пошел в мать, то, значит, Петя в своего отца. Но я говорю вам – Петя меня оберегал от всего этого кошмара. Я узнала все только в тот вечер.

– Расскажите правду, вы же сами этого хотите. – Катя села рядом и… выложила на журнальный стол свой диктофон. Включила его. Вот так – с открытым забралом. Не украдкой записывать такой разговор. Ульяна глянула на диктофон. И кивнула.

– В тот вечер в ресторане все так и было, как сказал Петя. Это я попросила его поехать со мной. Я боялась, что Лесик меня изобьет насмерть. Изуродует мне лицо. Но не обо мне там потом шла речь. О ней… об этой маленькой девочке, зарезанной бритвой. Я… я испытала шок. Лесик обвинил Петю. А Петя сказал правду, как все было тогда на самом деле. И Лесик набросился на него, как зверь. А я сразу Пете поверила. Я его увела оттуда, из ресторана. Но дальше все было совсем не так.

– А как?

– Мы не уехали с Петей домой. Мы просто отъехали немного и остановились. Мы сидели в машине. Он мне все рассказал. Все без утайки. Он рыдал… он был снова тем четырехлетним мальчиком… А я испытала такой гнев в тот момент, такую ярость в отношении мужа. Петя рассказывал мне и заново переживал все. Он все помнил. Не верьте ему! Это не он убил брата. Он просто не мог этого сделать – ни тогда, ни сейчас. Никогда. Он сказал мне – это бы разбило ее сердце, понимаете? Сердце его матери. А ведь он ее тоже любил. Мы сидели, и через какое-то время вышел Лесик из ресторана, сел в свою машину. Нас он не заметил.

Пауза. Диктофон записывал.

– Я была за рулем сама. Я сказал Пете – этот кошмар никогда не закончится, если сейчас, прямо сейчас не выяснить все до конца. Между ними. И я тому буду свидетель. Не судья, нет… Я была на стороне Пети, потому что я поверила ему. Это ведь правда! Возможно, уже в тот момент я отринула от себя роль судьи. Я выбрала роль палача в этом деле. Петя плакал, он мягкий… он интеллигентный… А я… я сочинская баба-стерва… Я поехала за мужем следом. И мы опять отъехали недалеко. Петя вам не соврал – там такое место укромное. Лесик остановился, он кого-то ждал. Но явно не нас. Мы вышли из машины…

– И что дальше?

– Он увидел нас в темноте. Меня, Петю… Да, еще – самое важное. Я, когда вышла, взяла из-под сиденья дубинку со свинчаткой.

– Дубинку? – переспросила Катя.

– На меня в Сочи и в Анапе дважды нападали. Один раз хотели ограбить, второй изнасиловать. С тех пор я вожу с собой короткую дубинку со свинцом. Это лучше биты, практичнее. – Ульяна говорила сейчас почти по-деловому. – Когда мы вышли из машины, я ее захватила. Я не могла позволить, чтобы Лесик снова бил моего брата… моего мальчика… моего Петю. Я хотела его защитить сама. Лесик бросил нам – вы еще не угомонились? Чего приперлись? Что вам нужно еще? Петя… он в этот миг растерялся как-то. А Лесик ухмыльнулся – а, размазня явилась права качать, а сказать ничего не может. Снова тебе двинуть по яйцам, чтобы голос у тебя прорезался, малыш? И он двинулся, чтобы избить его. А я…

– Что вы, Ульяна?

– Я шарахнула его дубинкой по башке. Вот так! – Ульяна сделал резкий мощный жест. – И потом еще. И еще. Я даже не помню всего в тот момент. Я ослепла от злобы, от ярости. Я и ребенка того несчастного убитого, зарезанного жалела, и Петьку… и себя. Вспомнила, как он и надо мной издевался. Он упал, даже не вскрикнул. Но я продолжала его молотить дубинкой уже по лицу. Я разбила ему голову, как гнилой орех! И я не сожалею об этом. Я этим горжусь!

Они молчали.

– Потом я остановилась. Петя подошел ко мне. Обнял меня. Мы стояли с ним, обнявшись, над телом Лесика. С ним было покончено навсегда. Я чувствовала, что Петя мне благодарен. Потом мы начали думать, как быть дальше. Петя забрал дубинку у меня и закопал ее в роще в дерн. Мы втиснули Лесика в его машину. Петя сел за руль. А я села в свою машину. И мы поехали прямо на свалку. Петя сказал вам – это было его желанием с детства, чтобы братец оказался где-то среди говна… Мне он сказал то же самое. И мы отправились на свалку. Приехали. Достали Лесика и понесли его вдвоем туда… на мусорную кучу. Светила луна. Мы его бросили – говно к говну. А затем я увидела то пианино. Не знаю, что на меня нашло. Я открыла его крышку и сыграла мелодию, что показалась мне самой подходящей и для похорон, и для нашего с Петей окончательного освобождения от этого чудовища.

– А что с Аристархом? – тихо спросила Катя. – Неужели это вы его убили?

– Нет, нет! – Ульяна прижала руки к груди. – Как вы не понимаете… я же не убийца… я просто защищала своего брата от чудовища! Аристарха я не убивала, клянусь вам! И Петя его тоже не убивал! Разве вы не поняли ничего – он в принципе не способен никого убить. Он как принц Гамлет.

– Он взял на себя оба убийства.

– Он меня защищает. Он думает, что Аристарха я убила, потому что он бросил меня. Использовал меня. Как и Лесик.

Катя выключила диктофон. Остальное не под запись.

– Пете за два убийства грозит пятнадцать лет, Ульяна. Это минимум.

– Я просила его! Я его умоляла. Но он стоял на своем – он был уверен, что вы, полиция, все рано или поздно узнаете, раскопаете. И ту старую историю тоже, убийство сестренки… Он сказал, что должен все вынести и вытерпеть ради ее памяти. Что это его долг как мужчины и ее брата. Что я буду жить счастливо и свободно… Потому что я это заслужила и он этого хочет. Потому что теперь я его сестра… Он все документы финансовые на меня переоформил. Отдал мне все. Я сказала ему – если что, если полиция тебя арестует, я займусь твоей защитой, найму лучших адвокатов. Но он сказал мне – это потом, не сразу. Сначала не надо никаких адвокатов. Пусть все узнают правду о том, кем был брат и кого он убил в детстве. Он и отца ведь фактически убил… Довел его до самоубийства. А мать… Петя хотел, чтобы и о ней узнали. Поэтому он против всех адвокатских уловок. А я теперь просто не знаю. Меня ведь теперь арестуют, как и его?

– Ульяна, есть такое понятие в судебном процессе – встречное признание. – Катя осторожно подбирала слова. – Когда два человека признаются в убийстве сами, добровольно. А улики, факты свидетельствуют, что и тот, и другой мог совершить убийство. Но не указывают, кто конкретно. Это ваш случай. В суде такие вещи практически недоказуемы. Сговора нет. Встречные признания противоречат друг другу. И установить вину конкретного лица в убийстве невозможно. А нужна именно конкретная вина для вынесения приговора. Вы понимаете, о чем я?

– Да, – прошептала Ульяна.

– Если вы уж вступили на этот путь – не сходите с тропы. – Катя смотрела на нее. – Ничего не меняйте в своих показаниях, кто бы вас ни уговаривал. Как бы на вас ни давили, как бы вас ни запугивали. Что бы вам ни обещали, чем бы ни грозили. Не отказывайтесь от своих слов. Стойте на своем. Только так вы спасете Петю, понимаете? Только так вы его защитите. Но при этом вы сильно пострадаете сама. Вы готовы?

– Готова. И будь что будет. Вы пленку своим отдадите? Полицейским? И этому фээсбэшнику?

– Я криминальный журналист. Я сама распоряжаюсь полученной информацией, по своему усмотрению. Но я дам вам один совет, Ульяна.

– Какой?

– Наймите сейчас охрану. Сами понимаете, прокурор Кабанова всего этого так не оставит.

Глава 49

Гектор

– Гектор!

Он услышал ее. Он поднимается, он встает. Львиные шкуры летят на пол. Делает шаг навстречу. Грудь его – бронзовый щит. Руки его – миртовые ветви. Губы его… Кровь его… Стоп. Диоскуры снова грозят пальцем – О Гекторе сказано достаточно. Зачем нам знать, на что похожа его кровь?

Т. Степанова «Жертвоприношение», 1998 г.

Стемнело, когда Катя приехала из Малаховки в Красково и позвонила в домофон у ворот особняка Кабановых.

– Кто? – Клара Порфирьевна Кабанова и в этот день не ездила на работу в прокуратуру.

– Я, Клара Порфирьевна.

– Убирайтесь.

– У меня есть то, что вас, возможно, заинтересует, – сказала Катя.

И Кабанова впустила ее. Дверь особняка оказалась тоже открытой. Катя вошла в сумрачный холл, освещенный лишь напольным светильником. Но в стильно и богато обставленной гостиной свет горел ярко. На низком столике открытая бутылка красного вина, наполовину пустая. Кабанова стояла у окна, куталась в длинный черный вязаный кардиган. Она смотрела на Катю в упор и недобро.

– Что тебе надо?

– Я нашла убийцу вашего сына, Клара Порфирьевна. Как и обещала.

– Ты… ты приписываешь себе эту заслугу? – Кабанова поставила на подоконник бокал с вином, что держала в руке. – Хвалишься этим? Тем, что погубила меня – уничтожила мою жизнь, мою семью, мою карьеру? Ты не боишься таких заслуг, милая моя девочка?

– Вы желали, чтобы убийца вашего сына был найден. И я сделала, что смогла. Вот. – Катя достала из сумки диктофон и положила на стол рядом с бутылкой вина.

– Это еще что?

– То, что вас, возможно заинтересует. Кроме Лесика, у вас есть еще один сын. Им, кстати, вы можете гордиться.

– Что ты несешь?!

– Послушайте запись. – И Катя включила диктофон с признанием Ульяны.

Кабанова сначала слушала словно нехотя. Но внезапно… ее лицо исказилось. Она издала даже глухой хриплый возглас.

Мать может пойти на многое ради своего ребенка, порой слишком на многое… но ненавидеть Кабанову она все равно не могла…

Запись закончилась.

– Вот так все было на самом деле, Клара Порфирьевна. А не так, как вы подозревали с самого начала – не отрицайте, только сами боялись себе в этом признаться. Поэтому делали все возможное, чтобы подозрения пали на кого угодно другого. Тот страшный день, когда была убита ваша маленькая дочка, а вы повели себя столь по-матерински пристрастно и столь по-прокурорски профессионально, однако бесчеловечно и подло, он принес свои плоды.

– Эта сочинская стерва… – прошипела Кабанова. – Она убила его… сука подзаборная… проститутка…

– Ульяна теперь сестра вашего сына Пети. Он выбрал ее в память о своем близнеце. Ваш Петя сильный, он хороший, он настоящий, несмотря на его молодость. Вы с вашим Лесиком сделали все, чтобы, как вы выражаетесь, уничтожить его, сломать. Но он не сломался за столько лет всего этого вашего домашнего ада. Его поступок это доказывает. Я обращаюсь к вам – вспомните, что вы и его мать тоже. Спасите его. Эта запись… вы прокурор и юрист. Вы прекрасно знаете, что это такое в уголовном процессе. Используйте ее, когда настанет самый важный момент.

– Ты хочешь отдать это мне?

– Да. За этим я приехала. Но не безвозмездно, Клара Порфирьевна.

– А, ясно. – Кабанова криво усмехнулась. – Деньги. И тебе тоже нужны деньги? Сколько? Сколько ты сдерешь с меня за эту запись?

– Я хочу обменять эту запись на оригиналы документов, полученные вами от Аристарха Бояринова, те, которые еще Лесик ваш пытался от него получить, только вот не успел. Оригиналы документов, их копии вы отдали майору Ригелю.

– Евнуху оригиналы потребовались? – Кабанова осклабилась. Взяла бокал и допила вино.

– Лесик в тот вечер так с Аристархом и не встретился, не успел. А вы? Вы с ним встречались?

– Нет. Кто он вообще такой, чтобы мне с ним встречаться? Он написал мне в мессенджер и поставил в известность насчет прежней договоренности с моим сыном. Сказал, что документы у него, он посредник. Я согласилась их купить. Он назвал мне банк в Люберцах и номер ячейки. Сказал, будто доверяет мне – потому что за ним стоят такие люди, которых надувать себе дороже. Сами понимаете. Я должна была поехать в банк, забрать документы и оставить деньги в ячейке. Я так и сделала в тот самый день. Насчет этого молодого алчного кретина, я думаю, что его убрали как раз свои. Посредник сделал дело, больше он никому не нужен. А на таких показаниях, как у Петьки, путаных, ему никто никогда этого убийства не вменит в вину.

Катя поняла, что прокурор Кабанова и правда имеет в Староказарменском отделе полиции свои тайные негласные источники информации, неведомые майору Ригелю.

Кабанова вышла из гостиной. Катя слышала ее шаги в пустом огромном доме. Когда она вернулась, в руках ее была картонная папка с бумагами и грифом «секретно». Катя подумала – если даже такое может пропасть из тайных архивов, что уж тогда об остальном говорить?

– На! – Кабанова с размаха швырнула папку на пол к ногам Кати. – Подавись.

Катя достала из сумки флешку и порт, подключила к диктофону, проверила на глазах Кабановой. Отдала флешку с записью признания Ульяны. А на диктофоне на глазах Кабановой все удалила. Затем нагнулась и подняла папку с документами, убрала в сумку.

– Предала меня… и ради кого? – Кабанова глядела на нее с презрением. – Ради этого нуля. Ради этого шершня без жала. Который ни черта не смог – даже брата своего спасти, даже себя…

– В отличие от вашего сына Лесика, Гектор хотя бы пытался. Он воин, Клара Порфирьевна. А ваш Лесик был полным дерьмом.

– НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ О МОЕМ СЫНЕ! ЯЗЫК ТЕБЕ ВЫРВУ! – заорала Кабанова, теряя контроль над собой. – Когда родишь сама своих детей, вот тогда станешь мне ровней и сможешь судить меня! Только ничего этого не будет, поняла? Этот твой Гектор, он тебе детей не сделает. Может, он все на свете и отдал бы за это, только… уж извините… от пустоты и кошки не родятся! А этой своей шлюхе Ульяне, которую ты одобряешь в душе за то, что она мужа убила, передай, что я… я ее…

Кабанова схватила с итальянского комода дорогую дизайнерскую вазу и швырнула в стену. Затем схватила подсвечник и бросила на пол.

Катя повернулась и пошла к двери. Из гостиной слышался грохот и звон стекла. Прокурор Кабанова в полном одиночестве разрушала свой прекрасный богатый дом.

В Староказарменске Катя собрала в своем номере вещи, загрузила их в машину и расплатилась на ресепшен отеля. Было уже очень поздно, когда она подъехала к отделу полиции. В дежурной части – бессменный Ухов за пультом.

– Семен Семенович, у вас не найдется плотного конверта для документов?

Ухов нагнулся и достал из нижнего ящика пульта дежурного большой крафтовый конверт.

В машине Катя положила в этот конверт папку с оригиналами и заклеила его.

Ехала по ночному Горьковскому шоссе домой – в Москву, оставляя Староказарменск и его тайны позади. Однако…

Она смотрела на конверт, что лежал рядом на сиденье. Оригиналы… А Кабанова отдала тогда Вилли копии… Но ведь копий можно сделать не одну. А две? И больше?

На следующий день она разбиралась с накопившимися делами в Пресс-центре, писала заметки. Рассылала мейлы. Крафтовый запечатанный конверт лежал в ящике ее стола. В пять вечера она открыла Whats App – тот их короткий разговор с НИМ… Написала новое сообщение: «Сегодня в 20.30 у клуба Б.Б. Кинг».

Гектор ответил сразу: «Не опоздаю ни на минуту».

Катя не стала даже домой заезжать, чтобы переодеться, продолжала тихо работать. К старому клубу, знававшему лучшие времена, но все еще державшемуся на плаву, она приехала на такси чуть раньше. И увидела Гектора. Он стоял у дверей – в своем черном костюме, привычно сунув руки в карманы брюк. Было заметно даже издали, что он сильно волнуется. Ждет ее.

Катя расплатилась с таксистом, забрала сумку, где лежал крафтовый конверт с документами, и пошла ему на встречу.

– Привет. – Он увидел ее.

– Добрый вечер, Гек.

Вторник – мертвый день клубной жизни. Они были практически одни в сумрачном зале, исписанном граффити знаменитых музыкантов. Сели за столик.

– Мятный капучино, два. – Гектор заказал это официанту, не сводя с Кати глаз.

Оба они представляли собой, наверное, странное зрелище для бесшабашного клуба в своих офисных строгих костюмах, Катя тоже ведь была одета в черный брючный костюм и белую рубашку…

– Я не ожидал… я так рад! – признался он. – Катя, я хочу вам сказать…

– Я позвала вас сюда, чтобы отдать вам это. – Катя достала из сумки крафтовый запечатанный конверт, протянула ему. – Это оригиналы документов. Я забрала их у Кабановой вчера.

Выражение его лица сразу изменилось. Если прежде он чуть ли не светился от счастья, то теперь словно погас. Скулы обозначились очень резко.

– Спасибо. А что дали ей взамен?

Катя рассказала ему все. Про Ульяну и ее признание в убийстве. И про аудиозапись.

– Это дело никак не закончится, – сказал Гектор. – Встречные признания… Им обоим надо быть стойкими. А что с убийством Аристарха Бояринова?

– Ни Ульяна, ни Петя его точно не совершали. Кабанова считает, что его убрали свои… то есть ваши из отдела, как ненужного более посредника.

– А у вас есть какие-то версии, Катя?

– Не хотелось бы об этом говорить сейчас, Гек.

Он смотрел на нее. Теперь она опустила глаза. И спросила:

– Вы сюда с работы?

– Да. Рапорт написал на увольнение.

– Вы уволились? Чем же вы теперь займетесь? И как же Троя?

В этот момент клубный джаз-оркестр на танцполе очнулся от спячки и начал программу. Заиграл блюз.

– Есть лишь одна вещь, которую я умею делать хорошо, не считая игры в покер. – Он улыбнулся. – Посмотрим. Трою можно оберегать по-разному. Есть другие способы. Может, наш незабываемый Фима Кляпов, закончив свой полугодовой медовый месяц, соберет под свои знамена кулинарный техникум имени себя и двинет куда-нибудь в Африку «заниматься аудитом нефтепроводов, морских платформ и алмазных шахт». И возьмет меня в качестве менеджера по наемному персоналу под ником полковника Тангейзера.

– Вы не Тангейзер, вы – Гектор. Он был всегда самым любимым моим героем в «Илиаде» с детства. Я всегда хотела, чтобы он остался жив. Убила бы всех, и богов, и смертных, кто издевался и мучил его… тащил его за колесницей…

Гектор встал из-за стола. В этот миг клубный оркестрик заиграл тот самый блюз-соул Back to black.

Гектор снял пиджак, оставшись в одной белой рубашке, взял Катю за руку.

– Еще один танец подарите мне, Катя. Уже зная, что я вот такой… Покалеченный. Никчемный.

– Гек!

На пустом танцполе, где они были единственной парой в сумраке приглушенных огней, он сразу обнял ее. Катя оказалась в кольце его рук. Он словно защищал ее от всего, прижимал к груди, так, что она слышала стук его сердца.

– Музыка та же самая…

– Да… Катя… Катенька…

Он был горячий, словно его сжигала температура под сорок. Хотелось приложить ладонь к его лбу. Он смотрел на Катю, не отрываясь. Словно впитывал ее по капле. Его глаза… все можно было в них прочесть, все…

Среди душистых роз и хвои…

В неискушенности покоя…

Я позову, но ответишь ли ты?

Растерзанные ризы…

В горячке стрелянные гильзы…

Вдали от ваших губ и глаз…

Подашь ли какой-то знак?

Ресницы его затрепетали… Тело его как скала. Как несокрушимый гордый утес. Он наклонился к самым губам Кати…

Мне смех твой хочется пить…

И резко выпрямился. Отпустил ее.

– Мы с танцами сейчас закончим, ладно?

– Да, конечно. И мне домой пора, Гек.

В его «Гелендвагене» они молчали. Катя отметила – он не спросил адреса, просто повез ее домой. Он многое про нее знает. Как, впрочем, и она теперь про него. И правда, они – одного круга. Одного поля ягоды.

У Катиного дома на Фрунзенской набережной они вышли из машины.

– Спокойной ночи, Катя.

– Гек, берегите себя. Всегда. Везде. Берегите себя!

– А зачем? – Он пытался усмехнуться, но у него не получалось.

– Потому что… если мои слова для вас что-то значат, это мое желание. Я так хочу, Гек!

– Тогда буду стараться. Я тоже хочу вас попросить, Катя. Если вдруг произойдет что-то серьезное… помощь понадобиться… не обращайтесь к тому, кто будет с вами рядом и кого вы сами полюбите… Обратитесь ко мне. Я сделаю все лучше и быстрее. Договорились?

– Да, Гек.

– Ваш номер у меня. И мой – у вас. Я могу сменить десяток номеров, но этот наш канал связи с вами останется неизменным. До тех пор, пока я дышу.

Он взял ее за руку.

– А мой последний вздох – тебе.

Поцеловал в запястье. Прижал ее руку ко лбу. И отпустил.

У подъезда Катя оглянулась – он стоял у машины и смотрел, как она уходит от него.

В подъезде, закрыв дверь, Катя разрыдалась.

Не могла показать ему там, как она жалеет его.

Как жалеет… Но ничем не может ему помочь.

Глава 50

Полу-хеппи-энд

Ветер с океана принес запах соли и аромат цветов тропического сада, окружавшего самую знаменитую виллу Мадагаскара Гибискус. Фима Кляпов повернул голову и взглянул на свою жену.

Герда сидела в подушках их пышной брачной постели в колониальном стиле – с пологом из москитной сетки. Ее согнутые ноги упирались в мужественно волосатый обнаженный торс Фимы Кляпова, лежавшего рядом, переполненного блаженством и умиротворением.

– Все равно не смогу это носить. Хотя прикольно.

На левой лодыжке Герды – бриллиантовый браслет. Фима Кляпов только что надел его и застегнул на ножке своей строптивой обожаемой жены.

– Как это носить? Под брюками? Но ты брюки ненавидишь, хочешь, чтобы я платья носила и юбки.

– Я тебе ногу забинтую, когда к своим пойдешь в комитет или к журналистам. Скажешь – травма. И только мы с тобой знать будем. – Фима Кляпов взял в ладони крохотную ступню жены и поцеловал возле пальцев.

Славное море священный Байкал! Славный корабль омулевая бочка!!!

Из парка, окружающего виллу «Гибискус», грянул «Байкал», как некогда из камер маленького отдела полиции Староказарменска. Пели в этот раз не арестанты, а упившиеся шампанским и объевшиеся барбекю члены выездной комиссии столичного ЗАГСа, коих в полном составе привез на далекий солнечный африканский Мадагаскар на зафрахтованном бизнес-джете Фима Кляпов, чтобы сыграть с Гердой на острове свадьбу после своего освобождения из староказарменских «застенков».

Горная стража меня не поймала! В дебрях не тронул прожорливый зверь!

Члены выездной комиссии ЗАГСа пели нестройно, но самозабвенно.

Фима Кляпов с Гердой, с Ирочкой и ее новой няней-гувернанткой, с выездным ЗАГСом, с охранниками прилетели на Мадагаскар в полной тайне в пятом часу утра. Герда лишь успела переодеться в свадебное платье, и в семь утра по местному времени они официально расписались, став мужем и женой. За свадебным столом вместе со всеми посидели не более получаса. А затем Фима Кляпов забрал свою жену – как тот самый приз, о котором грезил. И закрыл двери колониальной спальни.

И вот – закат. Прекрасный нежный алый тропический закат над океаном, над частным пляжем виллы «Гибискус», занимающим лучшую часть знаменитого берега Амбатолоака.

– Я никогда раньше ничего подобного не испытывала, – сказала Герда. – Спасибо тебе.

Фима Кляпов взял ее руку в свою и прижал хрупкую ладонь к губам.

– И как у нас все будет? – Герда смотрела на него.

– Как ни у кого до нас, – пообещал ей Фима Кляпов.

Он был влюблен в свою жену, он был наполнен ею до краев.

– Хочу тебе сказать то, о чем ты думаешь, но не говоришь. – она наклонилась к нему близко-близко. – О том, чего ты так хочешь… о ребенке… так вот – я не буду предохраняться. У нас не так много времени в запасе. Мне уже тридцать четыре, и ты не мальчик… так что… все будет сейчас, а не потом. Ну, если звезды сойдутся.

Он рывком повернулся, хотел ее обнять. Он не мог говорить, мог лишь целовать ее. Подумал – за одно это намерение «не предохраняться» осыплет ее алмазами с ног до головы, вот дай только отбить у исламистов в Конго ту алмазную шахту…

– Фима, ванна горячая готова, остынет. – Она выскользнула из его рук. – Я и не думала, что столько времени уже, мы счет потеряли и… Будь умницей, держи себя в руках.

Она встала, накинула белую льняную тунику. Фима Кляпов тоже поднялся с брачного ложа.

– Пойду, посмотрю, как там Солнышко с новой гувернанткой, – объявил он Герде.

Надев по старой привычке коммандос армейские штаны карго без белья, натянув футболку хаки, он вышел на большую колониальную веранду. На плетеном кресле трезвонил спутниковый телефон. Фима Кляпов глянул на количество звонков на дисплее и решил ответить.

– Фима! Наконец-то! Где ты? Что с тобой! Тут тебя вторые сутки с собаками все ищут! Журналисты, мы – все твои сотрудники, сверху звонят сам знаешь кто! – в телефон кричал испуганный, взволнованный Эпштейн. – Сказали, что ты на Реюньоне на самолете разбился! Фима, ты где?!

– Я в раю, Эпштейн.

Патриот Абрамыч придушенно ахнул.

– Я счастлив, Эпштейн. Я женился.

– На ней? – Патриот Абрамыч снова ахнул. – Ой, Фима… Фима…

– Моя обожаемая жена. Моя жизнь. Мое все, Эпштейн.

– Оххх! А как же теперь все? Как же это самое – бизнес? А мы как?

– Я тебе премию выписал за ударный труд, за словесность. Но ищу другую работу, друг.

– Ты что, все закрываешь? Хоть мне скажи – где ты?

– Ну, райское место – хром, золото, ваниль. И сапфировые шахты.

– А, понял. – Эпштейн был озадачен. – И не вернешься?

– У меня медовый месяц. Долгий. Может, год, может, два.

Выключив спутниковый телефон, Фима Кляпов прошел через сад прямо к пляжу виллы. Четырехлетняя Ирочка и ее няня-гувернантка коротали время каждый по-своему. Ирочка сидела на песке и копала совком ямку. Гувернантка – старая дева, в прошлом учительница французского в знаменитой гимназии на Старом Арбате, ныне семидесятилетняя пенсионерка, не бывавшая ни разу в жизни не только на Мадагаскаре в Африке, но и вообще нигде за границей, распластавшись в шезлонге, то и дело украдкой щипала себя за запястье – уж не сон ли это все вокруг нее? И пляж с песком медового цвета? И закатное солнце, садящееся в океан, и маленькие волны, накатывающее на берег? И гнутые стволы пальм, нависающие так низко, словно вот-вот упадут? И эти тропические бабочки Мадагаскара? И лемуры в парке, что орали все утро и лишь теперь угомонились? И эта вилла «Гибискус», утопающая в зелени, словно сошедшая со страниц романов Луи Буссенара?

– Не скучала, Солнышко? – Фима Кляпов, кивнув гувернантке-старухе, опустился на песок рядом с Ирочкой.

– Скучала. Чего вы так долго с мамой?

– Ну, я просто маму очень люблю. И хочу быть с ней сам, один, как можно дольше.

– Расскажи опять сказку, как в самолете.

– Хорошо, я только хотел с тобой, Солнышко, посоветоваться.

– Советуйся, – разрешил четырехлетний клопик в сарафанчике и с косичками.

– Ты всегда останешься для нас с мамой и для меня самой-амой, понимаешь? Самой главной. Но ты не будешь возражать, если вдруг у нас появиться еще малыш – мальчик или девочка? Братик твой или сестренка? Ты не будешь против, Солнышко?

– Рожайте, – снисходительно разрешила Ирочка. – Что я, не понимаю, что ли? Только братика. Ну и девчонку тоже можно… Только ты старый.

– Я не старый. – Фима Кляпов расправил плечи. – Я обещаю – в спортзале буду заниматься до упаду! Подкачаюсь. И пить брошу. Совсем. И мы с тобой, Солнышко, утром бегать будем здесь, в парке.

Он поймал на себе взгляд старухи-гувернантки. Она таращилась на него сквозь очки. Фима Кляпов подмигнул ей по-свойски. Затем встал и поднял Ирочку на руки.

– Солнышко, айда глянем, как там тунец замариновался. – с девочкой на руках он направился по пальмовой аллее к навесу, где были организованы барбекю и гриль. На льду в переносных сумках-холодильниках мариновались куски свежего тунца с ночного улова. Фима Кляпов хотел приготовить рыбу на всю компанию сам.

С площадки для барбекю видны задние ворота виллы Гибискус. И то, что за ними. Как это и бывает в Африке – разительный контраст. По одну сторону ограды с колючей проволокой наверху роскошь, парк, вилла. А по другую – пыльная дорога, исписанные граффити ржавые бочки в кювете и мусорные баки виллы с отходами. В мусорных баках рылись местные дети – босые, с большими головами, одетые, несмотря на жару, в рваные шерстяные кофты и свитера, худенькие, темноглазые, голодные, как воробьи. Они ворошили мусор в баках, пытаясь найти что-то из съестного, еще пригодного, не сгнившего. Было их немало – человек пятнадцать. Они не шумели, шуровали по-тихому. Боялись, что охрана виллы их прогонит.

Фима Кляпов поманил пальцем охранника в хаки, сидевшего в кресла возле гриля.

– Это что такое? – он указал на детей возле мусора.

– Их тут каждый день полно. Гоняем, а толку. Рвань мелкая. Местная нищета. – абитуриент фиминого кулинарного техникума наемников не стеснялся в выражениях.

– Рот закрой. – Фима Кляпов пересадил притихшую Ирочку на левую руку. – Слушай команду. Ворота открыть, мелких всех до единого впустить. Забрать в кухне все, что осталось от свадебного банкета. Накормить детей.

– Да их сейчас сорок человек сразу набежит, как узнают!

– Набежит сорок, впустить сорок и всех до единого накормить. Рыбу тоже забери с барбекю для них. Это что у нас там? – Фима Кляпов указал на ангар возле ворот. – Это бывший склад для сахара и ванили, что ли? Привести все там в порядок к утру. Отмыть, убрать. Поставить столы. Завтра к восьми в супермаркет на грузовике – закупить рис, овощи, фрукты, сахар, сорго, специи, из мяса что здесь в этой дыре? Куры? Рыбы купить в порту. Сладкого чего-нибудь для детей. Нанять двух поваров из местных. Если не найдете к завтрашнем утру, я сам все приготовлю к обеду. Написать на воротах виллы объявление – время ланча с часу до трех. Поднимай задницу, шевелись, доведи команду до сведения всех. За дело!

Охранник по рации начал передавать приказ. И вот уже часть охраны побежала на кухню за едой. Двое открыли ворота и впустили маленьких чумазых мадагаскарцев на территорию виллы «Гибискус».

– С рыбкой в другой раз, ладно, Солнышко? – спросил Фима Кляпов. – Надо этим помочь. Маленьким, здешним. Как считаешь?

– Надо. – Ирочка кивнула с одобрением. – Так принц бы сделал из сказки. Давай, расскажи мне опять про него.

Фима Кляпов вернулся с девочкой на пляж. В парке галдели дети, которым «кулинарный техникум» накрывал походную скатерть-самобранку.

– Ладно, Солнышко, слушай, это сказка, но в общем-то и не сказка, а быль. – Фима Кляпов опустился на песок в лучах закатного солнца с Ирочкой на руках. – Квасил я как-то в баре в Момбасе. И заходит в бар один задрот местный…

Кто-то снова придушенно ахнул. Старуха-гувернантка, у которой свалились сноса ее очки!

– Миль пардон, мадемуазель, – хрипло, совсем по-каперски сказал Фима Кляпов. – Надеюсь, вы понимаете всю конфиденциальность услышанных сведений. Все умирает здесь, вам ясно? И чтобы потом никаких мемуаров типа «Я и солдаты удачи». Так вот, Солнышко, – он продолжил, обращаясь к Ирочке, слушавшей его с восторгом, – и заходит в бар один очень-очень нехороший, но нужный тип!

– Почему нужный?

– Да потому что он в свое время служил еще одному экваториальному задро… то есть очень-очень плохому дядьке… тот был император и людоед…

– Людоед? Настоящий?

– Самый настоящий! Гурман, черт бы его побрал!

– И принц его убил?

– Нет. – Фима Кляпов мотнул головой. – Он давно в ящик сам сыграл. Его самолет ракетой повстанцы сбили, и он грохнулся где-то в джунглях… Но там с ним в самолете летела его казна. Сейф с золотом и алмазами, которые он награбил у собственного народа. И вот этот очень-очень плохой парень, он был нужен мне… то есть принцу, потому что только он знал место, где ракета сбила ту чертову…

Все дальнейшее Ирочка слушала, открыв рот, словно завороженная.

Гувернантка помалкивала, мысленно переводя идиомы на французский по старой гимназической привычке.

Алый закатный шар тонул в водах Индийского океана. Дети наелись до отвала и убежали играть, пообещав снова явиться завтра. Легкий вечерний бриз шуршал листьями пальм. На клумбах распускались ночные орхидеи.

В парке дурными голосами орали лемуры. У них наступал брачный сезон.

Фима Кляпов был абсолютно, тотально счастлив.

В это же самое время в Староказарменске майор Вилли Ригель на «Порше», отданном ему в бессрочную аренду для ралли его другом Гектором, подъехал к дому Лизы Оболенской.

В городке «Порше» майора полиции моментально заметили и сразу заполыхали, забились в истериках в соцсетях – мол, откуда это вдруг у Сорок Бочек Арестантов такая роскошная тачка? На премии, что ли, себе купил за разгоны митингов и палаточного лагеря борцов за экологию?

Вилли Ригель был в штатском. Снял с себя потертую косуху в заклепках, остался в одной белой рубашке и черных джинсах, забрал из машины роскошный букет лилий и пешком стал подниматься на этаж, где жила Лиза Оболенская.

На его звонок Лиза ему дверь квартиры открыла. Рыжая, кудрявая, без косметики, босая, в одном сером мужском кимоно – настоящем, самурайском. Из комнаты доносилась негромкая музыка. На полу на натертом до блеска паркете разбросаны исписанные листки бумаги для заметок. Ноутбук открыт, на нем набранный текст. Так всегда, когда Лиза пишет свои книги, погружаясь в ею же созданный хаос с головой.

Вилли Ригель протянул ей букет лилий. Она букет не взяла, но и дверь не захлопнула. Он шагнул через порог и сам закрыл дверь квартиры.

– Зачем ты пришел? Ты же меня сам выгнал в прошлый раз. Наорал на меня. А теперь сам явился, Вилли Ригель?

– Да. – Он бросил лилии ей под ноги и наступил на них, сминая, давя хрупкие бутоны, шагнул к ней.

– Я слышала, вы все раскрыли, всех поймали. Ну, гордись теперь.

– Твоя гордость против моей, Лизбет. Только нет у меня больше гордости. Ты все забрала. Ты меня всего забрала и гордость мою. – Он попытался ее обнять.

– Не трогай меня. Чего ты хочешь?

– Давай с чистого листа, Mein Diamant!

– Как это – с чистого листа? – она смотрела на него.

– Все, что было плохого – в костер, Побратим. И с чистого листа.

– Ты бредишь, Вилли Ригель.

– Да. – Он забрал ее руку в свою и сунул ее пальцы в рот, целуя и одновременно прикусывая. – Мы писали… мы читали… наши пальчики устали… Лизбет… mein liebe… жить без тебя не могу… дышать без тебя не могу.

Лиза отняла руку. В темных глазах ее зажглись искры. Она торжествовала. Какую победу она праздновала в тот момент? Над ним?

– С чистого листа не получится, Вилли Ригель.

– Тогда просто начнем все заново, Побратим.

– Нет.

– Нет?

– Это, наконец, невыносимо! – Лиза вырвала у него руку. – Ты все никак не можешь понять, Вилли Ригель. Все кончено. Думаешь, достаточно просто прийти и сказать – давай сначала? А что сначала? Ты разве изменишься, Вилли Ригель? Ты всегда будешь таким – вот таким…

– Каким, Побратим?

– А таким – несвободным. Что тебе прикажут, то и сделаешь. И не задумаешься, хорошо ли это, плохо ли. Что велят – то исполнишь. Приказ – и вперед, да? Ты несвободный, Вилли Ригель. И самое главное – ты никакой свободы для себя и не хочешь. Я сначала все понять пыталась – почему? Почему ты такой? А сейчас мне стало все равно.

– Все равно? – Он смотрел на нее.

– Да! Свобода – это самая ценная вещь на свете, Вилли Ригель. Не семья, не работа, не любовь, не дети. А это состояние ума и души. Для писателя… для того, кто вообще хоть чего-то хочет добиться в этом деле – непременное главное условие. Я это осознала, Вилли Ригель. Я не могу пожертвовать своей свободой. А если ты в принципе не желаешь стать свободным человеком, то… мы просто не можем быть вместе.

– Лиза, я тебя люблю.

– Прекрати повторять это! Я говорю с тобой о серьезных вещах. Я выбрала себе путь в жизни, Вилли Ригель. Я тебе предлагала его. Но ты просто не можешь на него вступить и идти рядом со мной. На моих условиях. А я не хочу твоих условий. Маленькие фрицы? – Лиза заглянула ему в глаза. – Да их все равно никогда бы не было! Я бы сделала аборт. Один. Второй. Потому что я их не хочу. Я не хочу детей. Они мне не нужны. Я хочу писать книги. Да, я хочу стать известной. Я хочу стать настоящим писателем, Вилли Ригель. Мне свобода потребна для этого, как воздух. Как кислород.

– Значит, ты со мной… – Он охрип даже. – Ты всерьез о нас никогда не думала, что ли? И детей не хотела… А свадьба…

– Это была целиком твоя идея. Я говорила тебе. А сейчас я повторю тебе на полном серьезе. Все. Ты понял? ВСЕ. Не надо больше мучить друг друга. Ты должен понять. Ты должен отступиться, Вилли Ригель. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Не приходил. Не звонил по ночам, вздыхая в мобильник. Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни.

– Я тебе только для постели, что ли, был нужен?

– Считай, что да. – Лиза смотрела на него. Словно безумная, она сама не знала, что говорила!

– Ясно, – у него на лице резко обозначились скулы. – Хорошо. Я исчезну из твоей жизни. Обещаю тебе.

И вместо того, чтобы повернуть к двери, он шагнул к ней вплотную.

– Но сначала… давай в последний раз… хочу запомнить тебя…

– Не трогай меня!

Он поднял руки – открытые ладони.

– Гордость моя здесь, у твоих ног. – Он кивнул на пол, на смятые растоптанные лилии. – Я без гордости… mein Diamant… я так… В последний раз… и не увидишь меня больше никогда.

Она смотрела на него. Он дернул на себе рубашку, открывая грудь.

– Обещаешь, Вилли Ригель?

– Даю слово. – Он потянул пояс ее самурайского кимоно. Оно скользнуло на пол. А потом ударил кулаками в стену, прижимая ее к этой стене, и впился поцелуем ей в губы.

Выходит на охоту в поцелуях при свечах…

Nistet auf gebrohenen Herzen…

Вьет гнезда в разбитом сердце…

– Вилли…

– Побратим… Mein Diamant…

– Вальтер…

– Лизбет… лишь бы тебе было хорошо… лишь бы ты наслаждалась…

In die Augen starr sie die…

Она смотрит пристально тебе в глаза…

Околдовывает…

Ее взгляд поражает тебя насмерть…

Am Ende tut es Weh

В конце причиняя боль…

Amour… Amour…

Она сама обняла его за шею…

– Вальтер…

И он обнял ее, приподнимая, прижимая ее к себе, как единственную свою драгоценность…

Так они потом и замерли.

Надолго…

Но вот отпустили друг друга…

Он нагнулся, поднял с пола ее серое кимоно и укутал ее в него. Затем открыл входную дверь.

Лиза с порога квартиры смотрела, как он спускается вниз по лестнице.

– Вилли!

Он обернулся и… рванул вверх по лестнице к ней. Назад.

Десятки, сотни раз она, Лиза Оболенская, детективщица, писательница, потом вспоминала этот миг. Как он бросился к ней… Его глаза… его лицо в тот момент…

– Ну что, Вилли Ригель. – Она выпрямилась, собрав всю свою гордость в кулак. – Помни, что ты мне обещал. Держи свое слово.

– Клянусь честью.

И опять – его лицо в тот момент, когда он это произнес…

Вальтер…

Майор Вальтер Ригель сел в «Порше» и уехал от дома своей невесты, писательницы, адвоката Лизы Оболенской.

Доехал до частного гаража. И оставил «Порше» там в боксе. Написал Гектору записку, поблагодарил его сердечно.

До отдела полиции он шел пешком. Шел по родному Староказарменску, темному, освещенному фонарями.

Увидел в витрине свое отражение.

Немец… Порой он ощущал себя бесконечно одиноким в этой русской тусовке…

В отделе полиции царила сонная тишина. Бессменный дежурный Ухов смотрел футбол на планшете. Он окинул взглядом Вилли Ригеля – без куртки, рубашка на груди распахнута, пуговицы отлетели.

– Вилли, сынок, ты что такой?

– Ничего, Семеныч. – Вилли Ригель зашел в дежурку, осмотрел стены. – Ремонт надо делать весной. С нового года фонды будут в хозуправлении на краску и отделочные материалы. Заберешь накладные потом.

– До нового года еще далеко. Сделаем ремонт. Натюрлих! – Дежурный Ухов смотрел на него – Все хорошо, сынок?

– Все прекрасно. – Вилли Ригель улыбнулся, пригладил обеими руками свой растрепавшийся идеальный пробор.

Он зашел в свой кабинет. Включил свет. Огляделся. Достал из шкафа чистую рубашку. Снял ту, что была на нем – с оторванными пуговицами. Аккуратно свернул ее и сунул в мешок для белья. Переоделся в чистое. Проверил все ящики стола. Навел на столе идеальный порядок.

Открыл сейф.

Достал табельный пистолет.

Проверил обойму.

Выключил свет.

А затем в кабинете грохнул выстрел.

Глава 51

И на посошок – мятный капучино

Когда сокровище в руках, рубины словно сор,

Сердечный страх повергнут в прах. Что сердце?

Сладкий вор

В груди, в пути – куда идти? Бежать за кем вослед?

Она – Зима. Ее – Весна. И Лета знойный бред.

На кладбище в годовщину смерти Вилли Ригеля Катя пришла вместе с дежурным Уховым. Он словно постарел на десять лет.

Они положили цветы к скромному памятнику, где были лишь ЕГО имя, фамилия и годы жизни. На земле рядом лежала охапка цветов. И стояла стопка водки, накрытая кусочком черного хлеба. Катя поняла, что Гектор побывал на могиле своего друга раньше них.

Ухов долго смотрел на памятник. Потом взял Катю под руку и тяжело оперся на нее. Как старик, хотя был крепкий мужик и не так давно разменял свой шестой десяток. Катя повела его с кладбища. Они хотели провести этот день вместе в разговорах о НЕМ. Им никто не был нужен. И Катя знала – даже если бы Ухов к вечеру вдребезги напился, она сама бы отвезла его на такси домой. В такой день дежурного из Староказарменска, потерявшего своего названного сына, нельзя было оставлять одного. Никак.

Писательница-детективщица Лиза Оболенская, получившая свою свободу, с которой она, правда, порой теперь не знала, что делать, в годовщину ЕГО смерти на кладбище не поехала.

Ей из издательства привезли «авторские» экземпляры ее новой книги «Умру вместе с тобой». Она брала книгу за книгой в руки и разглядывала стильную обложку.

Посмотрела рейтинги. «Лучшая проза сентября на Литрес»… На ее официальной странице в интернете читатели накидали вопросов. И все они касались двух прежних героев ее книг – бравого телохранителя и майора полиции, которые столь полюбились читателям. Вопросы сводились к одному: отчего они исчезли из романов так внезапно? Почему их сюжетные линии оборвались? Что с ними обоими стало? И – «пожалуйста, верните нам их!»

Лиза Оболенская читала эти вопросы на своем мобильном. Взяла книгу… Раскрыла. Страницы веером.

Умру вместе с тобой…

Какое название…

Она медленно выдрала из своей новой книги страницу, затем еще одну, еще одну… смяла…

Ну, что ты, Mein Diamant… Моя Драгоценность, зачем ты опять лжешь сама себе, а? Никто ни с кем не умер. И никто ни с кем не умрет. Это все для красного словца, да? Чистый писательский вымысел. И ЭТО тоже – в горнило, в печку неуемной творческой фантазии. Все ради писательского ремесла. Чтобы читали… чтобы тебя читали…

ЕГО лицо…

Она видела ЕГО сейчас так ясно, словно ОН был жив. И стоял рядом.

Вальтер…

Но нет.

Даже писатели, в книгах своих всесильные, как боги-творцы, не могут воскресить тех, кто погиб в реальной жизни, а не на страницах сказок. А без прототипа – если он был яркий, как звезда, все эти персонажи – просто пустая мертвая оболочка. В которую уже не вдохнешь новую жизнь.

Яркий, как звезда… Великодушный. Отважный.

И как звезда, так быстро сгорел – в той темной осенней ночи.

Вечером того же дня – годовщины смерти Вилли… Вальтера Ригеля его друг Гектор сидел в своем «Гелендвагене» на темной набережной Москва-реки среди заброшенных пакгаузов столичного Южного порта.

Рядом на сиденье – небольшой баллон с закисью азота. В этот раз Гектор решился обойтись без кислородной маски – просто открыл вентиль, и пьянящий газ с запахом газировки распространился по салону машины, словно пузырьки… проникая в кровь…

Окончательно все потерявший в этой жизни Гектор видел лицо своего друга Вилли, которого он обрел и так быстро потерял. Не смог спасти… снова не смог спасти, не смог помочь, уберечь… Как и тогда своего брата-близнеца – там, среди душистых роз и хвои, обрамленных, словно оправой, горными блистательными снегами Кавказа…

Вилли смотрел на него пристально. А затем поднял руку – сделал запрещающий жест. Нет, не сейчас… mein camerade… да, в той старой немецкой песне поется – и когда меня не станет, наша встреча с ним настанет… Но не сейчас, не сейчас, Гек…

И Гектор внял его запрету. Прикрутил вентиль баллона с веселящим газом.

Перед его глазами теперь была ОНА…

Катя…

Тот вечер после веселящего газа… Ее лицо – встревоженное, испуганное, растерянное, когда она смотрела на него и… Он поклялся себе тогда, что никогда больше… Никогда…

Но слово-то не воробей, да?

В тот вечер он вернулся домой в Серебряный Бор к отцу. Отправил усталую сиделку спать, а сам сделал для отца все, что нужно. Искупал его в ванной, сменил белье, накормил с ложки и уложил спать.

Сидел у себя наверху и читал «Илиаду». Все время ощущая, что Катя… вот она рядом, протяни руку, коснись ее волос, загляни ей в глаза… скажи… ну, скажи ей то, что уже больше не можешь скрывать…

Звонок на мобильный. В мессенджере.

– Я слушаю.

Молчание.

– Кто говорит?

На какой-то счастливый сумасшедший миг ему показалось, что это ОНА… она ему звонит, не пишет, как вечером, а звонит сама, потому что снова беспокоится о нем и…

– Катя, это вы?!

– Добрый вечер, полковник.

Гектор узнал голос Аристарха Бояринова – Штирлица Иваныча – насмешливый и холодный.

– Как тебя зацепило, полковник. Надо же. А я заметил. Так ты запал на нее… Так запал.

– У тебя возражения? – спросил Гектор. – На пушечный выстрел к ней подходить не смей. Понял?

Штирлиц Иваныч засмеялся с неприкрытой издевкой.

– Ну точно, запал ты жестоко на эту красотку-журналистку. Нет, полковник, нет, Гек… она мне на фиг не нужна. Хотя…

– Что?

– Есть вещи, которые ей вроде как и знать не положено, да?

– Какие вещи?

– Те, что ты так тщательно скрываешь от всех, заслоняясь своим покойным братцем, словно щитом, от сплетен и пересудов.

Гектор ощутил, как у него пересохло во рту.

– Ты меня при ней дураком выставил, помнишь? Насчет тайны моей – братца моего арестанта. Но мы же по части тайн с тобой, полковник, тоже почти как близнецы, а? Вдруг красавица узнает твою тайну? Разочаруется она в тебе. И смотреть в твою сторону не станет, потому что такие, как ты, полковник, бабам не просто не нужны, они им противны.

– Ты чего хочешь? – Гектор охрип.

– Я хочу тебе помочь окончательно не опозориться в глазах твоей обожаемой Кати. Ты можешь купить свой позор. Есть цена.

– Говори конкретно.

– Лесик-покойник это все затеял. Не я, а он. Ты слегка его прижал, а он… он кинулся по сусекам мести, собирать на тебя всякую всячину. И нашел это. Рапорты, медицинские справки. Мне вслух сказать, насчет чего они, или сам догадаешься?

– Документы у тебя?

– У меня. – Штирлиц Иваныч усмехнулся. – Лесик купить не успел, в ящик сыграл. Ты сам понимаешь – не я его убил. У меня с ним был неплохой бизнес. Так вот я тебе теперь предлагаю все это купить.

– Сумма?

– Деловой подход. Вот это я люблю! Бумажки того стоят, конечно.

– Сколько хочешь, Аристарх?

– Два миллиона. Налом.

– Понятно. Когда? Где?

– Ты прямо вперед паровоза, полковник. – Аристарх Бояринов снова заржал с издевкой. – Завтра. В двенадцать. И не в отделе полицейском, естественно. У меня дела с утра, буду в городок возвращаться – на трассе одно место есть. Я тебе сейчас кину схему. Найти легко. Там развилка дороги. Ты привезешь деньги. Я бумаги. Совершим обмен. В лучших традициях нашей с тобой общей конторы, которая нас же и поимела.

Через две минуты на мобильный Гектора пришла схема места встречи.

Он смотрел на дисплей. На томик «Илиады».

Встал, подошел к металлическому шкафу в углу за тренажерами. Открыл его, набрав код.

В шкафу – оружейный склад. Пистолеты, автоматы, винтовки с оптическим прицелом. Он имел лицензию и разрешение на весь «сводный оркестр». Достал пистолет «Глок».

Но затем вернул его на место. И закрыл оружейный сейф.

Обойдемся без пальбы…

Штирлиц Иваныч в разведку готовился, насчет пальбы он и сам мастер на все руки… А потом еще возня с пулей, с гильзой…

На следующий день он приехал в ту самую рощу на развилку неподалеку от ресторана «Сказка» в Малаховке минута в минуту. Держал в руках туго набитую купюрами барсетку.

Аристарх Бояринов – Штирлиц Иваныч на встречу опоздал.

Гектор не знал, что за два часа до ночного звонка ему Аристарх позвонил прокурору Кабановой, рассказал ей о документах и тоже предложил их приобрести. И Кабанова сразу согласилась – в этом она не солгала Кате. Аристарх собрался отдать оригиналы именно ей – как и было уговорено с теми, чьим посредником он являлся, работая в этой афере за десять процентов. Он так же собрался отдать прокурорше и копию – она сама потребовала этого. Но Аристарх не желал подбирать лишь жалкие крохи в этом деле. Он просто сделал еще одну – вторую копию со всех документов. И решил уже от себя лично продать ее Гектору, который был кровно заинтересован, как представлялось Аристарху, в том, чтобы такая информация не утекла на сторону.

О последствиях Аристарх в тот момент не думал. Он просто желал получить не жалкие десять процентов от сделки, а свои собственные два миллиона. Он был уверен, что Гектор ему заплатит. Расхлебывать последствия сделки с двумя покупателями предстояло потом – так он считал. Можно просто уехать, бросить работу… исчезнуть на время, пока все не уляжется…

В рощу на встречу с Гектором он явился прямо из банка, где забрал для своих компаньонов деньги, оставленные там в ячейке прокурором Кабановой. Оформил там же в банке перевод «нала» на нужный счет. Аристарх следил за Кабановой от самого дома и видел, что она утром направилась прямо в банк, детально выполняя все условия, о которых они договорились накануне.

Увидев Гектора в зарослях, он помахал ему рукой.

– Где документы? – спросил Гектор.

– В машине. Я ее на шоссе оставил. Копия, сам понимаешь. Оригиналы в больших сейфах под большими замками. А деньги?

– Бери. – Гектор протянул ему барсетку.

Он видел – Аристарх смотрит на него с презрением. Видимо, прочтя в документах о его увечье, он перестал его воспринимать так, как раньше. Он больше не считал его ни авторитетным, ни крутым, ни опасным. Не мужик, а… Такие не представляют угрозы. Такие просто ничто… полные нули…

Аристарх забрал барсетку, открыл ее, проверяя, все его внимание переключилось на купюры и…

И в этот момент Гектор в прыжке без разворота подбросил свое тело вверх – почти демонстрируя шпагат, как это делают в тибетских монастырях боевых искусств. И ногой, носком ботинка ударил высокого Аристарха прямо в висок.

Тот без звука повалился, как сноп, на землю.

Гектор забрал барсетку, накрыл ею его висок. И наступил ногой, уже каблуком, нажимая, проламывая ему височную кость до конца.

Агония Штирлица Иваныча была недолгой.

Барсетку, на которой осталось ДНК, Гектор завернул аккуратно в два сорванных лопуха.

Надел прихваченные с собой резиновые перчатки. Забрал у покойного мобильный телефон и ключи от машины. Пошел к шоссе. Открыл иномарку. Взял из салона документы – просмотрел. Копии.

Он не знал, что как раз в этот самый миг прокурорша Кабанова у себя дома жадно изучает оригиналы документов.

Документы и завернутую барсетку он положил в багажник «Гелендвагена». Вернулся на место убийства и засунул ключи от его машины Аристарху в карман джинсов.

Глянул на труп.

На шоссе остановился у придорожной кофейни. Вскрыл мобильный телефон, уничтожил сим-карту, решив, что выбросит все по дороге. Снял резиновые перчатки, швырнул их в урну. Купил себе мятный капучино. Выпил залпом. Осмотрел себя – свой костюм. Поправил галстук. Забрал из аптечки антисептик, который всегда возил с собой по военной привычке. Достал из багажника барсетку, выбросил лопухи и тщательно обработал всю кожаную поверхность.

Вот так. Теперь никакой ДНК.

Он приехал в отдел полиции Староказарменска.

Он был снова самим собой.

В тот момент ему казалось, что он на верном пути. И колесница… та, с вороными конями из ада, который греки и троянцы в «Илиаде» звали Аидом, минует его… Что в его собственной Трое его, Гектора, больше уже не привяжут к колеснице за ноги и не поволокут в пыли среди острых камней…

Он увидел Катю в коридоре отдела.

После всего, что случилось… после ночи веселящего газа и этого утра, о котором она даже не подозревала, он должен был… обязан был объясниться с ней. Сказать, что он…

Догнал ее в коридоре. Положил руку ей на плечо. Прикосновение к ней… как удар током… На миг он даже задохнулся.

– На пару слов можно вас?

Она оглянулась…

– Нет, нет, так у нас с вами дело не пойдет, Катя…

Он чувствовал – если она сейчас оттолкнет его, он… сам запалит свою Трою со всех концов – гори все… полыхай, сгорай дотла в пепел, в дым…

Но Катя не оттолкнула его от себя.

Пусть и не из любви, а по доброте душевной…

Сидя сейчас в своем «Гелендвагене», паря, словно дух, среди морока и пузырьков веселящего газа, Гектор опять грезил о НЕЙ.

И о том, как они разговаривали тогда… И как Вилли зашел в кабинет, сообщив – в Люберцах труп…

Нет, сейчас он, Гектор, не просил у НИХ прощения за свой обман, свой поступок.

Доведись снова – он бы все повторил.

И ему сейчас казалось… и не газ пьянящий, выворачивающий наизнанку мозг, сердце, душу, был тому виной… ему казалось, что они оба – женщина, которую он любил больше жизни, и друг, которого он любил, как брата, знали… догадывались о том, что случилось там, в роще на развилке дороги.

И они не осуждали его. Не винили ни в чем.

Молча, тайно, без слов, они были заодно с ним.

На его стороне.

Примечания

1

Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) – немецкий философ, культуролог, поэт и переводчик, автор антологии «Народные песни».

2

Вольный перевод с нем. Вальтера Бухгольца.

3

Я тебя люблю (нем.).

4

Шлюха (нем.).

5

Любимая моя (нем.).

6

Мой алмаз, моя драгоценность (нем.).

7

Это плохое слово (фр.).

8

Я знаю (фр.).

9

Liebe machen – займемся любовью (нем.).

10

Умру ради тебя (нем.).

11

Песня «Mein Diamant» Йохима Витта.

12

Триумф любви (фр.).

13

Какой ужас! (нем.)

Content

Татьяна Юрьевна Степанова
Последняя истина, последняя страсть

Моим читателям!

Глава 1 Призрак

Глава 2 Студент кулинарного техникума

Глава 3 Мать

Глава 4 Сказка

Глава 5 Муж и жена

Глава 6 Сорок бочек арестантов

Глава 7 Amour amour

Глава 8 В дебрях не тронул прожорливый зверь…

Глава 9 Ульяна и Петя

Глава 10 Слезы

Глава 11 Хрустальный башмачок

Глава 12 Свидание

Глава 13 Тролли

Глава 14 Асексуал

Глава 15 Пеликан

Глава 16 Слова, отговорки и грезы

Глава 17 Курьер

Глава 18 Аудиозапись

Глава 19 То, что скрыто

Глава 20 Liebe machen

Глава 21 Пропавший ребенок

Глава 22 Диоскуры

Глава 23 Mein Diamant. Побратимы

Глава 24 «Филиал Кащенко»

Глава 25 Повешенный

Глава 26 Любовник

Глава 27 Шрам

Глава 28 Игрушки

Глава 29 Финансы и романсы

Глава 30 Троя. Снега Тебулосмты

Глава 31 Азот

Глава 32 Пропавший

Глава 33 Штирлиц и дамы

Глава 34 Ритм-н-блюз

Глава 35 Хаос

Глава 36 Прототип героя романа

Глава 37 Одноклассник

Глава 38 Лабутены

Глава 39 Вендетта

Глава 40 Блистательный Кавказ

Глава 41 Евнухи Империи

Глава 42 Серебряный бор. «Новые дворяне»

Глава 43 Учительница

Глава 44 Одиночный пикет

Глава 45 Ситуационная модель

Глава 46 Женя

Глава 47 Обморок

Глава 48 Па-де-де

Глава 49 Гектор

Глава 50 Полу-хеппи-энд

Глава 51 И на посошок – мятный капучино

Примечания