Татьяна Юрьевна Степанова

Циклоп и нимфа

© Степанова Т. Ю., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Он умер скоропостижно. В мрачной боязни ждали мы… Но отпускные, написанные нам, затерялись. А может, их и вовсе не было. Новость эта оглушила нас. Пока мы еще плакали да думали, что делать, нас продали с публичного торга…

А. Герцен. «Сорока-воровка»

Но лозы рук, хрустальные, крепки —

Любовь их вьет и страх неизреченный

Вкруг бедного ствола, что на куски

Топор изрубит, ревностью точенный[1].

Луис де Гонгора. «Поэма о Полифеме и Галатее»

Глава 1

Музыкальный вечер

30 декабря 1860 г. Москва

В домашнем театре особняка Скалинских старая крепостная труппа разыгрывала постановку «Полифем и Галатея». Для зрителей в зале расставили стулья, на рампе укрепили толстые восковые свечи, и в их теплом свете алый бархат кулис и полинявшие от времени краски декораций не оскорбляли взыскательного взора гостей. А вот с актерами и актрисами дело обстояло гораздо хуже.

Театральная труппа досталась богатой московской барыне Меланье Андреевне Скалинской в наследство от ее покойного мужа. Он скончался в возрасте восьмидесяти лет и всю свою сознательную жизнь, как и отец его, слыл заядлым любителем домашних представлений. Актеры и актрисы же постепенно перекочевывали из возраста пожилого в возраст старческой дряхлости.

Они толпились на сцене, изображая юных нимф и пылких сатиров, украдкой кашляя, неловко пританцовывая. С потными напудренными лицами, густо нарумяненные, с подведенными глазами и бровями, в пыльных париках актеры выглядели, словно кучка привидений из прошлого. Когда-то яркие хитоны и туники открывали взору зрителей изуродованные подагрой ноги нимф. А когда нимфы поднимали дряблые руки вверх, славя свою предводительницу Галатею, то становились видны темные впадины подмышек, заросшие седыми волосами, давно уже не знавшими квасцов.

Но лозы рук, хрустальные, крепки – любовь их вьет и страх неизреченный…

Пожилая актриса в обсыпанном золотистой пудрой кудлатом парике декламировала это надтреснутым фальцетом. Актер, изображавший циклопа Полифема, грозно рычал, представляя муки неразделенной любви к красавице-нимфе, и при этом украдкой цеплялся за задник, изображавший пасторальный пейзаж, так как его поставили на ходули и обмотали волчьими шкурами, чтобы добавить влюбленному циклопу роста и устрашающего вида.

– Такие зрелища были в моде лет сорок назад, – шепнул барон Модест Корф сидевшему рядом с ним молодому помещику Клавдию Мамонтову. – А потом ваш батюшка написал «Руслана и Людмилу», и мы все словно прозрели.

Вторая часть фразы была уже адресована к расположившемуся с другой стороны от Мамонтова Александру Пушкину, сыну поэта, статному, высокому, широкоплечему, в мундире лейб-гвардии Конного полка. Тот вежливо улыбнулся. А барон Корф, как и все, кто встречал Александра Пушкина-младшего, пытался понять, бросая украдкой острые взоры, – как сильно похож он на отца… или на красавицу мать? Серо-голубые глаза, высокие острые скулы, в чертах лица твердость и горделивая уверенность.

Барон Модест Корф приходился дальним родственником барыне Меланье Скалинской, урожденной Смирновой. И занимал должность директора Императорской публичной библиотеки. Он любил поговорить о том и о сем – не только о редких изданиях.

– Испанская поэма семнадцатого века, а они ее здесь в театре перевели на французский. Декламируют, конечно, ужасно. Не хватало только, чтобы кто-то от натуги на наших глазах испустил дух. Это, наверное, последний крепостной театр… Остальные все уже приказали долго жить. Я сидел на их репетиции перед представлением, листал оригинал поэмы. Невольно слышал, о чем они говорили, – так вот все разговоры этих актеров были исключительно насчет воли.

– Насчет воли? Освобождения от рабства? – живо откликнулся помещик Мамонтов.

– Насчет того, что за напасть такая грядет – воля, – барон Корф усмехнулся. – Слухи, слухи витают, множатся, что через месяц-два выйдет царский указ. Официально уже объявят то, о чем столько говорят весь последний год. Свобода, свобода… Так эти актеры просто в ужасе неописуемом.

– В ужасе? – переспросил шепотом Клавдий Мамонтов. – Они же крепостные, а станут свободными людьми!

– А они от этого в ужасе, мой друг. Ноют, шепчутся – что с нами будет, куда мы пойдем на старости лет, раз крепостной театр исчезнет.

– Но они актеры, многие из них знают по два-три языка, учились мастерству в Италии и Франции, умеют играть на разных инструментах, декламируют, сведущи в литературе, поэзии. Это же не какая-то темная челядь, это хорошо образованные люди!

– И тем не менее свобода их страшит. Воля – беда новая, неминучая – это я сам слышал здесь от них. Ну, может, конечно, возраст их преклонный… Но дело не только в возрасте. Они привыкли к своей жизни.

– Нельзя привыкнуть к рабству. Противоестественно это.

– Это вы им скажите, дорогой мой друг. Такое впечатление, что свобода нашему богоспасаемому народу не очень-то и нужна. Холопство как привычка, как образ жизни, как состояние ума, души. Я тут слышал в Дворянском комитете, мол, крепостничество – это не что иное, как духовные связи, завещанные нам еще от пращуров. Духовные связи нашей святой Руси. Не только лапти предки наши плели, лыко драли, пеньку сучили, но и скрепы вот такие ковали. Клавдий, душа моя, здесь их кормят досыта, по крайней мере. Меланья не скупится – им и кашу дают, и эти, как их… пироги с требухой. А по праздникам и чарку поднесут. И сечь их давно уже перестали. Раньше-то, конечно, при ее муже пороли на конюшне. Но вот уж сколько лет как не порют. Милуют. А что еще им надо?

– Вы что-то уж говорите совсем какие-то вещи мрачные и унизительные для человеческого состояния, – сухо бросил Клавдий Мамонтов. – Саша, а что ты на это скажешь?

Но Александр Пушкин-младший промолчал, он смотрел в этот миг на сцену.

Циклоп Полифем в любовных муках совсем отвернулся от зрителей, пряча изуродованное гримом лицо свое. А у самой рампы на сцене появились два новых персонажа пьесы – Вакх и Помона.

В отличие от стариков актеров, эти были молоды: Вакх-Дионис белокурый и стройный как тополь, в венке из винограда со шкурой рыси, свисающей с плеча, и с увитым плющом тирсом в руке. Прекрасный голубоглазый бог – высокий, сильный. В роли Помоны выступала Аликс – двоюродная кузина Меланьи Скалинской. Клавдий Мамонтов сразу ее узнал. Она была дружна с женой Пушкина-младшего Софьей. Они в начале вечера и сидели вместе в зале, о чем-то мило шептались – жена Пушкина, снова беременная, усталая, поблекшая, и эта Аликс – девушка двадцати шести лет, так до сих пор и не нашедшая себе жениха на московских балах.

Прекрасными у Аликс были волосы – темно-каштановые, густые и блестящие, украшенные сейчас свежими цветами. В остальном же она красотой не блистала – невысокая, худая, даже слегка костлявая, вся какая-то неловкая и угловатая, с мелкими невзрачными чертами лица, лишенного здорового румянца.

Но глаза ее, устремленные на красавца Вакха, сияли как звезды.

Сицилия – Рог Вакха, сад Помоны щедра на все, что прячет и родит:

Тот множит пышные гроздей короны, а та румяные дары плодит…

Ее голос – теплый, звучный – заставил гостей очнуться от навеянной постановкой дремоты.

Цереры воз здесь летним цепом склоны пшеничные от веку не щадит…

Это глубоким баритоном продекламировал бог Вакх, взмахивая тирсом. А Клавдий Мамонтов подумал – сроду бы не запомнил такой стих наизусть, ну и память у этого Вакха.

Испанская поэма, переведенная на французский и представленная на суд московской избранной публики, производила странное, причудливое впечатление. Словно те тени, что плясали на театральном заднике, когда сквозняк колыхал в зале пламя многочисленных свечей. Но что поделаешь – вот уж сколько лет со времен Крымской войны иностранные драматические и оперные труппы игнорировали и Петербург, и Москву, вычеркивая их из списка своих гастролей. Не было ни итальянской оперы, ни актрис из Комеди Франсез, ни французского балета. Как-то обходились своим, доморощенным. Созерцали представление последнего крепостного театра.

Но вот и представление закончилось. Все в этой жизни когда-нибудь да приходит к своему концу.

Алый бархатный занавес закрылся.

– Меланья, очаровательно, просто прэлэээссстно, – барон Модест Корф первым выразил свое восхищение владелице крепостной труппы. – Такая редкость эта испанская поэма. Где вы ее откопали?

– В архиве мужа.

Меланье Скалинской исполнилось тридцать четыре года. Она была яркая брюнетка с темными глазами, пышной фигурой и безупречным овалом лица, правда, в чертах ее проступала некая монументальность, тяжеловесность. Но все это искупали атласная кожа и губы, подобные спелым вишням. Вдовство пошло ей явно на пользу. Она словно расцвела.

– А мне показалось, вы все благополучно уснули, – усмехнулась она. – Нам с Софи так представилось. Сонное царство.

Она лукаво улыбнулась беременной жене Александра Пушкина-младшего.

– Нет, помилуйте, как можно, – барон Корф всплеснул руками. – Софи, так вы едете в Бронницкий уезд вместе с мужем?

– Мы еще не решили, – пожала плечами Софи, – как все сложится. Конечно, я бы хотела, чтобы мы на этот раз не расставались.

– Ну, он же не в полк возвращается, – заметил барон. – Он уже, считайте, в отставке. Поступит на гражданскую службу – там дела промедления не терпят.

– Он будет скучать по армии, я его знаю, – ответила Софья Пушкина. – А я даже и не знаю, радоваться таким переменам или нет.

– Господа, это еще не все, – Меланья Скалинская захлопала в ладоши и подхватила юбки своего черного атласного платья с кринолином и глубоким декольте. – Наш театрально-музыкальный вечер в самом разгаре. И я предлагаю на ваш суд не стихи, не декламацию, а чудесную музыку. Шуберт. Его трио, которое столь популярно сейчас… опус сотый.

Скалинская очень любила музыку и сама была прекрасной музыкантшей. Вот она махнула рукой, лакеи в ливреях внесли пюпитры с нотами, стулья, виолончель и скрипку в футлярах и разместили все это рядом с роялем, стоявшим в другом конце театрального зала. Меланья подошла к роялю и достала из футляра виолончель.

Рядом с ней как пришитый держался поручик Гордей Дроздовский. Клавдий Мамонтов заметил, что и во время представления он не сидел как все гости, а стоял у стула Меланьи и то и дело наклонялся к ней, сгибая стан свой, затянутый в офицерский мундир, чтобы что-то сказать ей на ухо. Левая рука его покоилась на перевязи. Со слов Александра Пушкина-младшего, Мамонтов знал, что Гордей Дроздовский храбрый офицер, прекрасно показавший себя во время последней кампании, где о его отваге и беспощадности ходили легенды. Клавдий Мамонтов заметил и кое-что еще – Дроздовский просто пожирал Меланью Скалинскую взглядом. Учитывая его репутацию, можно было нарисовать его портрет в облике этакого удалого усача-гусара, которому сам черт не брат. Но Дроздовский был невысок, чуть ли не тщедушен. Несмотря на молодой возраст, волосы его поредели, появились залысины. Нос с горбинкой на худом лице украшало золотое пенсне.

Мамонтов про себя подумал, что бравый офицер с внешностью домашнего репетитора ничего не добьется с блистательной Меланьей Скалинской. Хотя как знать? Вдовы, вдовы, что у вас на уме, что на сердце?

– Аликс, иди сюда, – Меланья царским жестом подозвала к роялю свою родственницу. – Скрипка – это тебе. Сыграем Шуберта.

– Хорошо, как скажете, – кивнула Аликс.

– Я бы хотела, чтобы мсье Дроздовский сел за рояль. Но он повредил руку на скачках, – Меланья глянула на перевязь Дроздовского. – Поэтому в аккомпаниаторы нам с Аликс придется взять…

Она оглядела зал поверх гостей и сделала такой повелительный нетерпеливый жест рукой, словно поманила охотничьего пса.

Из-за спины ливрейных лакеев возник молодой человек. Лицо его еще сохранило следы театрального грима. Мамонтов узнал в нем того самого актера, который играл Вакха в пьесе.

Однако сейчас он уже успел скинуть с себя и венок, и шкуру рыси, надел ливрею. И даже в этом своем рабском одеянии он поражал взор красотой и статью.

Молодой человек вежливо поклонился гостям, сел за рояль. Взял ноту – и Аликс тронула смычком скрипичные струны, настраивая скрипку.

– Как же, повредил руку на скачках, – язвительно шепнул барон Корф, – у него там пуля в руке. Он дрался на дуэли. Из-за нее. Скалинской. Не спрашивайте с кем. Это очень знатная особа, приближенная ко двору. Дроздовского едва не разжаловали. Только боевые заслуги и уберегли. Но его удаляют из столицы и из Москвы, переводят куда-то в глушь. В какой-то полк пехотный.

– А молодой красавец за роялем – это ее крепостной актер? – спросил Александр Пушкин-младший.

– Он ее дворовый человек, – ответил Корф. – Холоп. Что-то вроде лакея. Но видите, на все руки мастер. И декламирует на сцене, и, я слышал, хорошо говорит по-французски и музицирует.

Меланья настроила виолончель. И кивнула – начали!

Франц Шуберт.

Клавдий Мамонтов замер.

Как они играли это трио! Как они играли все втроем – слаженно и вдохновенно. Густая как мед мелодия, где столько силы и огня, страсти, но совсем нет нежности… никакой сентиментальности.

Но вот скрипка вступает, и все мгновенно меняется – нежность и страсть… нежность… и печаль… и еще что-то… Из далей нездешних… И опять словно вопрос-ответ. Но спрашивает уже скрипка, настойчиво, отчаянно, а рояль отвечает. И как-то все тщетно, размыто… И снова мелодия полна печали и страсти… Недомолвок, огня, что сжигает дотла… А затем все три голоса сливаются и ведут мелодию вместе, расходятся, сходятся, виртуозно разыгрывают каждый свою вариацию – рояль, виолончель, скрипка… Чтобы в конце уже окончательно соединиться в одно целое. И, затихая в аккордах, умолкнуть… словно умереть вместе…

Шуберт…

Клавдий Мамонтов ощутил жар в сердце.

Гости аплодировали.

– Говорят, Франц Шуберт написал это трио перед смертью, – сказал Пушкин-младший. – И никакой тьмы. Но и света нет. Словно зимние сумерки. Закат.

Барон Корф усмехнулся, видно, подумал, что для офицера лейб-гвардии Конного полка собеседник выражается чересчур поэтично. Ну да батюшка был какой… Кровь – она всегда о себе заявит.

Гости окружили разрумянившуюся Меланью – восторг, восхищение, триумф.

Ее крепостной куда-то пропал – словно его ветром сдуло. Аликс убрала скрипку в футляр.

– Как вы играли! – сказал ей Клавдий Мамонтов.

– Вам понравилось? – спросила она, оглядывая зал.

– Не то слово. Я никогда ничего подобного не слышал. Ни на одном концерте.

– Это просто все так вышло случайно. Сложилось, – на эти восторженные слова Аликс лишь вежливо ему улыбнулась.

Гостей покорнейше приглашали пройти в столовую – отужинать. Но никто не торопился покидать театральный зал. Старые крепостные актеры и актрисы, как были в обличьях нимф и сатиров, снова явились с флейтами, кларнетами и скрипками. У той, что играла нимфу Галатею, был в руках тамбурин. А у актера, изображавшего циклопа Полифема и соскочившего наконец с ходулей, барабан.

Они заиграли то, что хорошо знали и умели – Рамо Les Indes Galantes[2].

Старомодная мелодия наполнила зал. Это была уже совсем иная музыка – словно из пропахшего канифолью театрального сундука. И Мамонтову, еще полному впечатлений от шубертовского трио, хотелось, чтобы старики актеры немедленно умолкли.

Но крепостные актеры играли как умели на своих флейтах и кларнетах. И барабан отбивал четкий ритм.

Лакеи разносили гостям померанцевый лимонад.

Свечи оплывали.

Мамонтов опять увидел того самого Вакха – на этот раз в ливрее лакея с подносом в руках. Он подошел к Аликс и смотрел на нее с высоты своего роста, чуть наклонившись к ней, улыбаясь и предлагая лимонад.

А она смотрела ему прямо в глаза.

Вообще так не принято.

Кто смотрит так на своих слуг?

На холопов?

Аликс взяла с подноса бокал с лимонадом.

– Макар, ко мне!

Это громко, повелительно произнесла Меланья Скалинская и щелкнула пальцами, словно кастаньетами. И когда бог Вакх в лакейской ливрее подошел к ней, оставив Аликс, она тихо отдала ему какой-то приказ. Как хозяйка своему дворовому человеку.

Галантная музыка Рамо звучала в полную силу, внезапно обретая мощь и страсть, словно крепостные актеры тоже хотели показать в последний раз перед новой напастью – перед этой самой неведомой ВОЛЕЙ, бедой грядущей, неминучей — на что они способны.

И эта ритмичная тревожная отрывистая мелодия не дарила ни покоя, ни умиротворения.

Клавдий Мамонтов внезапно подумал – какие-то события на пороге.

И они не принесут счастья.

Только боль.

Но не тьму.

Глава 2

Сатисфакция

Наши дни. 30 декабря.

Три года назад

Москва. Большой театр

30 декабря по традиции в Большом театре давали «Щелкунчика». На этот спектакль перед Новым годом собираются все, все, все. Свет, полусвет, элита, подполье, андеграунд, дипкорпус, федералы и регионалы, топ-менеджеры госкорпораций, генералитет, сенаторы, консерваторы, патриоты, либералы, славянофилы и западники, постмодернисты и коммунисты, либертарианцы, преторианцы, анархисты, чекисты, сталинисты, бизнесмены, «силовики» и «слабаки», их бабы, их жены, их любовницы, их содержанки, девочки из эскорта и просто граждане, еще способные снять с себя последнюю рубаху и выложить за билет астрономическую сумму. Выползают даже из каких-то потаенных секретных кремлевских щелей на свет божий ФСБ и ФСО.

Всем, всем хочется посмотреть балет «Щелкунчик». Всем приятно, празднично, всем «новогодне». Все же божьи создания (даже ФСБ), наделенные пытливым умом и любопытством.

Теща губернатора Камчатского края – женщина пожилая, простая, из рабочего класса, чья жизнь кардинально изменилась с тех пор, как младшая ее дочь, получив хорошее образование, вдруг вышла замуж за крупного федерального чиновника, сосланного в «камчадалы» представлять закон, государство и право, насаждать порядок и утверждать благочиние, с замиранием сердца созерцала Большой театр. Всю эту новоявленную позолоту и блеск, весь этот имперский шик, бьющий в глаза, словно свет лампы, направленной в лицо во время допроса на Лубянке.

Теща обмирала и не могла поверить глазам своим – вот сидит она одна в ложе (зять и дочка тоже хотели лететь в Москву, но в последний момент зятю подвалило губернаторских хлопот, и они сдали авиабилеты). Сидит одна – губернаторская теща… как эта из сказки Пушкина про корыто… как столбовая дворянка, нет, как владычица морская!

В Москве теща губернатора за всю свою долгую жизнь не была ни разу. А Большой театр видела – что греха таить, – по телику, но давно. Во время ГКЧП. «Лебединое озеро».

А тут бах! «Щелкунчик»!

Губернаторская теща старательно разглядывала партер, ища знаменитостей и «випов», затем обернулась к царской ложе. А потом ее внимание привлекла пара в ложе соседней.

Мужчина – лет пятидесяти, крупный, широкоплечий, атлетически сложенный, в черном дорогом костюме, при галстуке. И его спутница в нарядном платье. Теща губернатора своим внутренним женским чутьем поняла – мужчина много чего отдал бы, чтобы оказаться сейчас лет этак на десять моложе.

Но выглядел он хорошо. Очень сильный, сразу видно, и словно весь на пружинах – подвижный, ловкий. И это несмотря на зрелый возраст. Лицо не слишком примечательное, но мужественное. У него были высокие острые скулы. А когда он обращался к своей спутнице, то становился очень тихим. Нет, он не смущался, не тушевался, но как-то затихал весь… Словно убавлял громкость. И его лицо озарялось улыбкой, и улыбка – мальчишеская – ему шла.

Наблюдательная теща губернатора обратила внимание и еще на пару деталей. Красивые кисти с длинными пальцами у этого незнакомца. Вот только на костяшках пальцев и на суставах фаланг – мозоли. А на его левом запястье красовались часы на потертом кожаном ремешке. Старые часы «Полет». Они представляли собой странный контраст с дорогим костюмом и модным, столь же дорогим галстуком. А здесь, в театре, где в ложах пускали пыль в глаза друг другу золотыми «ролексами» и драгоценными «швейцарцами», эти часы выглядели почти как стеб. Или намеренный вызов.

Спутница что-то говорила ему, указывая на расшитый золотом занавес. А мужчина вдруг сделал такой жест – как фокусник – словно поймал нечто в воздухе. Раскрыл свой кулак и протянул ей.

Конфета на ладони. Грильяж. Зелененький фантик.

Спутница заулыбалась и взяла конфетку. Теща губернатора вздохнула – эх, ясно все как божий день…

И в этот миг в соседнюю ложу вошли четверо мужчин. Похожие друг на друга, как клоны из пробирки – все в синих костюмах, крепкие, высокие, этакие качки, с короткими армейскими стрижками. И каким-то сонным и одновременно алчным выражением лиц – словно стая. Они сгрудились в ложе вокруг мужчины и его спутницы. Один из них что-то ему сказал негромко – теща губернатора не расслышала. Остальные расположились так, что отрезали выход из ложи. У двух к ушам были прицеплены микрофоны, чтобы разговаривать по мобильному или рации дистанционно.

Мужчина в черном костюме поднялся. А они все сразу сунулись к нему. И теще губернатора это все как-то крайне не понравилось. Сравнение пришло на ум – она по телевизору видела в передаче про животных, как стая гиен окружает льва. И когда одни вьются вокруг него, визжа и хихикая, отвлекая, другие норовят впиться ему в подбрюшие, чтобы вырвать кровавый кусок.

Спутница мужчины тоже хотела встать с кресла, но он заслонил ее собой. Предводитель «клонов» наклонился к его уху и опять что-то сказал, ухмыляясь. И в следующий миг мужчина в черном костюме схватил его за грудки, за галстук. Неизвестно, что бы произошло дальше, но в ложу заглянула билетерша. И теща губернатора громко сказала ей: «Тут пьяные какие-то! И когда нализаться успели?» Она ткнула программкой в сторону «клонов», билетерша воззрилась на них. И они сразу ложу покинули. Были – и нет.

Свет в зале погас. Оркестр заиграл увертюру. И все внимание тещи губернатора переключилось на балет. Лишь спустя много времени, когда на сцене танцевал Мышиный король и оркестр тревожно и гулко играл его тему, теща губернатора снова обратила взор свой на соседнюю ложу.

Спутница мужчины в черном костюме была поглощена зрелищем, смотрела на сцену. А он, чуть откинувшись назад, сбоку смотрел на ее лицо.

Когда балет закончился, теща губернатора потеряла их в толпе. И позабыла о них.

А они…

Они вдвоем на блестящем черном «Саабе» по ночному шоссе доехали до Барвихи.

Среди сугробов по расчищенной дороге, мимо соснового бора, монументальных особняков, дворцов…

Остановились у высоченного забора с массивными воротами. Мужчина нажал кнопку на пульте, и ворота открылись. Они въехали в заснеженный парк, где расчистили всего одну аллею.

Мужчина остановился у занесенной снегом круглой клумбы. За клумбой – желтый особняк, все окна которого ярко светились в зимней ночи.

В гостиной ставили елку.

Несмотря на поздний час, в доме не спали.

Спутница выпрыгнула из машины, кутаясь в норковую белую шубку. Мужчина тоже вышел – он был без пальто, в одном костюме.

– Грандиозный спектакль! Мне так понравилось! Спасибо, что пригласил, – звонко, радостно прощебетала спутница.

– Всегда рад.

– Но билеты… Ты же разорился!

– Того стоило.

– Да, стоило… Никогда этот вечер не забуду!

– Я тоже.

– Пойдем, пойдем скорее, расскажем нашим, как было классно, – она ухватила мужчину за рукав пиджака, увлекая к дому.

– Ты иди. Мне надо отъехать ненадолго.

– Отъехать? Куда? Зачем?

– Дело одно незаконченное.

– Какое еще дело? Сейчас почти полночь!

– Я вернусь очень скоро.

Она смотрела на него. Он возвышался над ней.

– Не уезжай. Пожалуйста.

– Я мигом. Ты иди. А то замерзнешь.

– Да я в шубе. Это ты без пальто. Ну ладно, раз надо. Но как же это все было здорово! Фея Драже… Вальс цветов и эти мыши… крысы… такие смешные…

Она пошла по дорожке к особняку. Оглянулась.

Он сел за руль «Сааба», развернулся. Выехал за ворота. Достал мобильный. И набрал номер.

Там сразу ответили, словно ждали.

– Я не стал бы с вами разговаривать, если бы вы были люди с улицы…

В ответ что-то зашипели, заскрежетали, забубнили.

Он слушал.

– Но это, так сказать, начальный этап…

В ответ снова что-то проскрежетали, прошипели с издевкой.

– Нам же никто не мешает вернуть хоть часть тех замечательных традиций… Правда? Я имею в виду сатисфакцию.

И на это снова что-то прошипели.

– И вы, пожалуйста, не расстраивайте меня. Если вы начнете съезжать с этой сатисфакции…

На том конце зашипели, что не съедут.

– До встречи. Всего доброго.

Он убрал мобильный в карман пиджака и вырулил на расчищенную дорогу, потом свернул направо. Ехал недолго. Барвиха не закончилась. Возник сосновый бор.

Он остановился. Глянул на себя в зеркало заднего вида. Наклонился к рулю и снял пиджак. Аккуратно сложил его и оставил на заднем сиденье. Черный костюм был новым. Такие покупают в бутике для торжественных случаев. В таком костюме не стыдно вести под венец любовь всей своей жизни. Но он купил этот костюм специально для похода в Большой театр. Затем он расстегнул пуговицы манжет и засучил рукава белой рубашки до локтей. Глянул на часы – старенькие и неказистые. Он дорожил ими. Они достались ему по наследству. Он хотел было расстегнуть потертый ремешок, но вдруг передумал – оставил часы на запястье, как талисман на удачу.

Снова завел мотор и поехал в лес.

Через триста метров – поляна в лесу. И на ней три черных «Гелендвагена» и «Форд Экспедишн», похожий на грузовик.

Они все разом зажгли фары, ослепив его.

Он сразу вышел из машины. Как был, в одной рубашке. Без оружия.

Снег начал падать с темных небес.

Те четверо, что завалились в его ложу, ждали возле «Гелендвагенов».

Он направился к ним.

И в этот миг из «Форда» вылезли еще пятеро. Он сразу понял, что у этих пятерых под пиджаками бронежилеты. И пробить их даже его натренированным железным кулаком будет проблематично.

Глава 3

Смерть на озере

Наши дни. Октябрь.

Бронницы. Подмосковье

На Бельское озеро давно опустилась ночь, и тьма утопила луну в черных водах. Ни огонька на них. Лишь на дальнем берегу, словно океанский лайнер, сиял неоном Олимпийский комплекс подготовки сборной – на Бельском озере, чистом и бескрайнем, даже в октябре тренировались гребцы.

Савва Стальевич Псалтырников пришел на берег выкурить сигарету. В последние годы он редко курил, но сейчас очень хотелось чем-то заглушить во рту кислый привкус рвоты. Савву Стальевича Псалтырникова дважды за вечер вырвало жирным кремовым тортом, что сделали на заказ в ресторане Олимпийского комплекса на день рождения его сына.

Тридцать четыре года исполнилось сыну. И этот день рождения они отметили вместе.

А потом, уже после именинного обеда сын нанес ему тот смертельный удар – в самое сердце.

И словно бы сам не понял, что только что вонзил отцу в грудь острую сталь.

Пусть кинжала – призрачного – никто из домашних так и не увидел.

Было уже очень поздно – третий час ночи. Савва Стальевич Псалтырников пробовал уснуть, но не вышло. В животе бурлило, то и дело возникали острые спазмы. И тошнило все сильнее и сильнее. Поэтому, поворочавшись на кровати, он встал, надел брюки, свитер, накинул старую куртку, обул кроссовки и тихо, чтобы не разбудить семейство, вышел из дома – благо дом его этот бронницкий, новый – стоял прямо на берегу озера в живописном лесу. Почти два гектара угодий – особняк, гараж на пять машин, конюшня, гостевой коттедж и недостроенная баня с бассейном.

Когда его вырвало во второй раз, Лариса, его прежний верный секретарь-референт, а теперь просто экономка, развела ему «народное средство» – марганцовку в стакане и попросила выпить залпом. Домашним прозвищем Ларисы было Царица Савская – он ее так сам прозвал лет двадцать назад за надменный, неприступный внешний вид (впрочем, обманчивый).

А Циклоп (тоже домашнее прозвище) объявил, что залпом пьют что угодно, но только не этот розовый отстой.

Лариса в ответ объявила, что завтра утром (то есть уже сегодня) она повезет Псалтырникова в Москву в клинику Управделами президента делать полное обследование и анализы – «снова твоя печень, Савва, это реакция на жирный сладкий крем. Не стоило есть торт».

Ехать в клинику на обследование Псалтырников согласился. Ему надо было побыть хоть какое-то время вдали от дома, не встречаясь с сыном, чтобы обдумать сделанное им заявление.

Сейчас он ощущал лишь усталость и тошноту. И отупляющую слабость во всем теле. Он жадно затянулся сигаретой, вдохнул всей грудью ночной сырой воздух – пахло водой, мокрой листвой, илом, грибами… Пахло осенью… дачей…

Он решил дойти до скамейки, вкопанной на берегу, – где мангал, причал для лодки, где летом ставили шезлонги. Хотелось сесть, ноги что-то не держали.

Он сделал шаг и остановился как вкопанный.

Ему показалось… нет, это морок… это все тьма… безлунная ночь.

Ему показалось, что по воде прямо к нему медленно идет… плывет… нет, скользит над озерной гладью фигура.

Но нет, нет… никого там нет на Бельском озере! Гребцы байдарок и каноэ из сборной давно спят.

Он выпрямился и крепко уперся ногами в илистый берег. Ничего, это пройдет. Живот крутит…

Он смотрел на воду и вспоминал, как здесь, на Бельском озере, – давно, очень давно они летом в жару купались – он и его пятилетний сын. Жена сидела на берегу в тени. За ней тогда уже присматривала теща. Сын подрастал здесь, в Бронницах. А жена… она все меньше и меньше реагировала на него, на них, на все внешние раздражители. Словно уходила куда-то или замыкалась в раковину.

Он ясно видел сейчас лицо своей ныне покойной жены.

Он ни в чем перед ней не провинился.

Потом в памяти всплыло другое лицо. Другой женщины.

А вот перед ней он был виноват.

Не прямая вина, пусть косвенная, однако…

Что за мысли лезут в голову?

Жена так и не оправилась после родов. У нее случилась послеродовая горячка. А в Бронницком роддоме все это упустили.

Он тогда работал старшим технологом на Бронницком ювелирном заводе. И лет ему было столько же, сколько сейчас его сыну.

А закончил свою карьеру он в ранге федерального чиновника, главы департамента, имеющего статус федерального министра.

И он не сожалел о «бесславном конце» своей карьеры, как про него писала досужая пресса. Он был рад, что выпал из этой властной обоймы – в общем-то уже пропащей, полусгнившей, потому что обойма эта начинала все чаще и чаще лгать почти теми же пафосными словами, что использовались когда-то при, может, и необъятном по территории, но несчастном и нищем Совке.

И как их всех тогда после смены шмонали хмурые кагэбисты на проходной, словно крепостных, заводских холопов, чтобы никто не вынес с ювелирного завода ни крупинки золота…

И женщин обыскивали тоже.

И его – инженера-технолога.

И Ларису – Царицу Савскую, которая была тогда очень молодой и очень активной по заводской комсомольской линии.

А цепочки золотые, которые они изготовляли, были страх как популярны у мафии, что уже тогда начинала набирать могучую силу. Золотыми цепочками спекулировали, складывали их в жестяные бидоны и закапывали в землю – как капитал на будущее. И только потом, уже в начале девяностых, братки начали открыто демонстративно их носить – чья цепь круче и толще.

Острый спазм внезапно, как молния, пронзил его живот, словно туда впилось пущенное чьей-то безжалостной рукой острое копье.

Он скрипнул зубами, поперхнулся дымом сигареты и прижал руки к животу.

И в этот миг снова увидел во тьме…

На воде…

Он шагнул, пересиливая боль, к самой кромке берега. Вода почти касалась его кроссовок.

Что там?

Кто это в ночи?

Скользит…

Идет по воде, прямо к нему?

Кто ходил по воде, кроме НЕГО?

Кому это под силу?!

Он увидел свою жену. Она выглядела точь-в-точь как в роддоме, когда он впервые увидел ее с сыном на руках – в пестром ситцевом халатике, с распущенными светлыми волосами, изможденную, отрешенную, с каким-то странным уплывающим взглядом, словно она смотрела мимо него. Она крепко прижимала к груди младенца – их сына, которого Савва обожал, ради которого мог уничтожить весь мир.

Жена, едва касаясь босыми ногами воды, шла к нему по Бельскому озеру, держа на руках сына.

Савва Стальевич Псалтырников увидел ее так ясно, так отчетливо, что не сдержался и хрипло заорал. Или это был вопль боли? Потому что новый ужасный спазм пронзил его тело, и он рухнул сначала на колени, хрипя и стеная. А затем могучая судорога скрутила его и бросила в воду ничком. И он в агонии замолотил по воде руками, захлебываясь на мелководье и ощущая, что его живот изнутри словно рвется на части.

Он еще смог приподнять голову над водой.

Его покойная жена с младенцем на руках стояла прямо над ним.

А потом она босой ногой толкнула его дальше в воду.

И наступила ему босой ногой прямо на шею.

И вода залила его рот и глотку.

Что-то в животе словно лопнуло, исходя кровью.

И сердце в груди остановилось.

Глава 4

Бронницы. Ансамбль присутственных мест

Наши дни

В обеденный перерыв Катю – Екатерину Петровскую – криминального обозревателя Пресс-центра ГУВД Московской области срочно вызвал ее шеф, начальник Пресс-службы.

Катя только закончила эпохальный труд – статью об издевательствах над задержанными в ИВС Старогубского отдела полиции. Скандал по этому поводу грянул во всех СМИ, и факты действительно подтвердились и были просто вопиющими – прямо фашистское зверство. Задержанные все были простыми горожанами, выступавшими против мусорных полигонов. Пресс-служба не могла остаться в стороне от таких событий, и шеф сказал, что «подонков мы прикрывать не будем. Пишем все как есть, без купюр».

Это была теперь его любимая фраза: «Пишем все как есть, без купюр». И Катя уважала шефа за это. Вот только боялась порой, что его самого или уволят, или подставят.

– Екатерина, такое дело – как ты смотришь на то, чтобы поехать в Бронницы? – спросил шеф, стоя у окна, когда Катя вошла и расселась как барыня.

– Зачем? – подняла бровь Катя. – Я на это плохо смотрю. Это далеко. И там делать нечего.

– Как раз есть чего. Начальник Бронницкого отдела Денис Скворцов вчера позвонил мне и попросил помощи. Он помнит отлично то дело, которое началось на Патриарших и так страшно закончилось в Бронницах. Вы с полковником Гущиным его распутывали[3]. Жаль, статью нельзя было написать по всем фактам. Скворцов тебя хорошо помнит, – тут шеф Пресс-службы обернулся. – У тебя ведь в том деле был помощник – местный сотрудник.

– Клавдий Мамонтов. Он тогда работал в ГИБДД, а полковник Гущин…

– Хотел перевести его к себе в розыск, но тот отказался наотрез, – шеф помолчал. – Бронницы – тихий район. С тех самых пор там ничего интересного не происходило. Но вот на днях…

– А что случилось в Бронницах? – осторожно спросила Катя.

– Скворцов сам все тебе расскажет. Он обратился к нам, имея в виду конкретно тебя, потому что… он мне сказал: «Никто так сильно вообще не похож на сотрудника полиции, как эта ваша репортерша. А это как раз то, что надо». И ты ведь по-английски свободно говоришь.

– Да, – не стала скромничать Катя. – А там что, иностранцы замешаны?

– Нет. В деле фигурируют некие документы. На английском. Если ты, конечно, дашь согласие на несколько дней поехать в командировку в Бронницы. Дело того стоит, как я понял. И уж об этом деле мы напишем такую статью!

– Хорошо, я завтра поеду в Бронницы.

– Сегодня, – отрезал шеф. – Ехать надо сегодня. Не откладывая. И вот еще что – сначала ты отправляйся домой, соберись. И возьми с собой пару вещей – таких… ну… стильных, модных. Деловые костюмы. Офисный стиль. Все это пригодится.

– Где? В Бронницах?

– Это не деревня, Катя. Не ехидничай. Это маленький, однако весьма гордый уникальный городок. И население там – бронничане – тоже гордое и самобытное.

И вот так просто – с загадочной улыбкой от шефа – Катя и попалась на тот крючок, оказавшись в водовороте невероятных, трагических и странных событий.

Гордые и самобытные…

Она повторяла себе это, пока собиралась дома, – выбирала, что из одежды лучше взять. Пока садилась в свою маленькую машинку «Мерседес Смарт». Пока катила по московским пробкам, вырываясь на простор федеральной трассы, пока въезжала в эти самые Бронницы…

Гордые и самобытные…

Клавдий Мамонтов…

Но он московский, он не оттуда. И, наверное, он давно уже покинул эту заштатную дыру. Он, помнится, вообще не хотел работать в полиции. Был до крайности разочарован.

Отдел полиции располагался на улице Красной в самом центре города. Почти напротив собора Архангела Михаила с его колокольней с часами. Часы как раз пробили половину шестого, когда Катя перешагнула порог ОВД.

– Майора Скворцова нет, – ответил ей дежурный. – Как уехал утром, так пока еще и не вернулся. А вы из Главка? Он предупредил. Просил, чтобы вы его подождали.

Куда уж ждать, день рабочий заканчивается…

– У вас здесь, в ГИБДД, был сотрудник Клавдий Мамонтов, – сказала Катя. – А он… он еще работает?

– Он в отпуске со вчерашнего дня, – дежурный сдвинул очки на нос. – Знаете Мамонтова?

– Мы работали вместе по одному делу. Я хотела повидаться. Где находится ваше ГИБДД?

– В памятнике архитектуры Ансамбль Присутственных мест, – отчеканил дежурный. – Не путайте только с Пожарным сараем девятнадцатого века. Все путают. А там сейчас гараж МЧС. Бардак. Постойте… куда вы?

– В Ансамбль Присутственных мест. Может, там мне скажут, как разыскать Мамонтова.

– Я сейчас ему позвоню, – дежурный достал мобильный и набрал номер. – Здорово, друг… не хило… Ты где? А, хорошее дело. Тут из Москвы… Из Пресс-службы тебя видеть хотят. Ну, я думаю, это она и есть.

Катя воззрилась на дежурного: а это еще что такое?!

– Меня Клавдий каждый раз предупреждает, что к нему, мол, могут приехать. Из Пресс-службы Главка. Так он говорит: «Хоть на дне морском меня отыщи и сообщи». Он ведь у нас часто в отъезде. Типа командировки – его соседнее УВД в аренду берет. Он сейчас на Бельском озере. На этом, как его… каноэ своем… плавает там. Он уже плывет. Идите, идите на озеро. Это рядом – только парк миновать – и набережная. Он у причала вас будет ждать, так он сказал.

Катя оставила свою крохотную машинку на стоянке ОВД и направилась к озеру.

Итак, значит, Бронницы…

Она оглядела центральную площадь. Нечто уютно-плоское, как блин, однако с высоченной колокольней. Тихое до дрожи (и машины-то не ездят, а ведь шесть часов, час пик). Этакое типично подмосковное – без унылой деревенщины, однако и не совсем дачное. Бедное, неказистое, но приятное на ощупь. Вроде как сказочка про Иванушку-дурачка из местных, который, однако, уже успел ощипать ясна сокола для воскресного барбекю и снять с серого волка шкуру на коврик для «Джипа».

Ансамбль Присутственных мест она миновала – его недавно покрасили желтой ядовитой краской. И он сиял. Пожарный сарай пах бензином. Парк оказался приятным, но она держалась центральной аллеи – вечер все же. Вечером в парке – да мало ли…

Над Бельским озером в этот не по погоде теплый октябрьский вечер стелился густой туман. Катя подошла к причалу. Здесь же эллинг для каноэ и лодок.

Тишина. Пустота. Сумерки.

Плеск весел. Сильные мощные гребки.

Из тумана выплыло каноэ.

Мощные плечи гребца. Светлые волосы – короткая стрижка…

Я, Клавдий…

Сколько же они не виделись?

Еще два мощных гребка, и каноэ зарылось носом в берег. Он выпрыгнул. Конечно, Катя его узнала. Как было не узнать? Серая толстовка обвязана вокруг пояса. Ему всегда было не холодно, даже на ледяном ветру. Серая, промокшая от пота футболка. И татуировка на левом предплечье – крылатый грифон.

Я, Клавдий…

– Здравствуйте, Клавдий.

Он смотрел на нее.

– Привет. Вы приехали?

– Я приехала по делу. Меня вызвал ваш начальник Скворцов.

– Ясно. Я рад, что вы приехали, Катя.

– Я-то здесь, а ваш начальник куда-то делся.

– Найдется. А я все ждал, что вы приедете. Но потом… ну, короче, понял – обещанного три года ждут.

Клавдий все смотрел на нее. Катя подумала – лучше бы они повстречались с ним в отделе в деловой обстановке. А не здесь, в этом тумане на берегу бескрайних вод.

– Вы в отпуске?

– Скворцов попросил меня пока в отпуск уйти.

– Мне надо в отдел вернуться, вдруг он приехал?

Клавдий Мамонтов легко поднял свое каноэ вместе с веслами.

– Идемте.

Катя зашагала по дорожке. Мамонтов шел рядом с ней.

– Я, честно говоря, думала, что вы давно уволились из ГИБДД и уехали из Бронниц.

– Нет, я все еще здесь.

– Вы увлеклись греблей?

– А здесь больше делать нечего. Качалка в фитнес-клубе да гребные гонки.

– Городок такой милый. Славный, – Катя решила перевести в светское русло разговор, который по вине Мамонтова то и дело зависал на многозначительные долгие паузы. – Все отреставрировано. Часы на колокольне.

– Могила декабриста Фонвизина – местная достопримечательность, – неожиданно охотно поддержал разговор Мамонтов. – И могила Пущина, друга Пушкина. А еще вам все здесь в Бронницах расскажут, что старший сын Пушкина, Александр Александрович во время отмены крепостного права был здесь, в уезде, мировым посредником – споры улаживал между крестьянами и дворянами по поводу земли. Его жена владела здесь имением и конезаводом. И у Фонвизиных тоже было имение.

– Как вы все тут успели изучить, – похвалила его Катя. – А вы… все там же живете?

– Да, на папиной даче. Родители летом приезжают. А потом бросают меня одного на произвол судьбы.

– Никогда бы не подумала, что вы задержитесь здесь, Клавдий.

– Гены, наверное, – он усмехнулся. – У меня предок здесь ошивался. Еще в девятнадцатом веке, тоже как раз во время отмены крепостного права. Он приехал сюда якобы торговать имение Фонвизиных. Но так его и не купил. Как семейное предание говорит – не потянул цену. Пить надо было меньше и в карты играть.

– Может, он был знаком и с сыном Пушкина? – предположила Катя.

Клавдий посмотрел на нее, не замедляя шага. Каноэ его явно было тяжелым, а Мамонтов нес его точно пушинку.

– Здесь еще вам расскажут про Гордея Дроздовского, отца белого генерала Дроздовского, – тут же продолжил Мамонтов. – Тоже судьба его сюда в Бронницкий уезд забрасывала.

– А это что, Клавдий?

– Где?

– Вон тот особняк за забором, – Катя указала на дом в конце улицы, по которой они в данный момент проходили.

Двухэтажный желтый особняк с двумя колоннами, но облупленный и с очень ржавой крышей. Мрачный дом, если не сказать больше.

– Это дом Крауха, – ответил Клавдий. – Тоже местная достопримечательность. Типа страшного дома с привидениями. Это когда-то была гостиница с трактиром, которую содержал немец Иона Краух. Ну и, конечно, по легенде, там произошло ужасное убийство. Как же без этого.

– А кого убили?

– Клавдий, помочь тебе с твоим Летучим Голландцем? – это их окликнул дежурный по ОВД, вышедший выкурить сигаретку на вольном воздухе.

Клавдий поставил каноэ на асфальт рядом с крыльцом отдела.

– Чтобы пальцем никто до утра не трогал.

– Кому надо-то? Значит, встретил? – дежурный с любопытством созерцал Катю и Клавдия, пуская кольца дыма.

– Скворцов приехал?

– Он звонил. Он задерживается, – дежурный обернулся к Кате. – Я сказал, что вы приехали. Он извиняется – никак не вырваться пока. Он просит вас завтра с утра быть у него в девять.

– Ладно, – вздохнула Катя, – что поделаешь. Мне надо найти гостиницу.

Она заметила, как Клавдий сделал в сторону приятеля-дежурного выразительный жест: все, отвали. Оставь нас. И тот поплелся в отдел, не докурив.

– Катя…

– Что? – она была занята своим смартфоном, разыскивая на booking местную гостиницу.

– Здесь нет гостиниц.

– Нет? То есть как? Ну ладно, найду все равно что-нибудь. Не возвращаться же в Москву в такую даль.

– Моя дача… – произнес Мамонтов, – то есть этот вариант полностью не проходит, да?

– Я лучше поищу гостиницу.

– Здесь сдают гостевые дома. Тем, кто приезжает на озеро. Как раз знаю один такой. И плату они с вас возьмут скромную. Сейчас не сезон. Пойдемте, отведу вас. Там вполне комфортно.

Они двинулись назад, от отдела к дому Крауха.

– Это ваши знакомые сдают?

– Я их знаю. Хорошие люди. Брат – менеджер на «Бронницком ювелире». А у его старшей сестры лавочка ювелирная.

Катя заметила лишь сейчас, что почти весь центр Бронниц – это частный сектор и совсем нет ни многоэтажек, ни хрущевок.

– Мне надо вещи из машины взять. Я ее оставлю на стоянке у отдела, – Катя вернулась и открыла свой «Мерседес Смарт». Забрала обе сумки. Увесистые.

Клавдий сразу подошел и взял ее багаж. А потом повел Катю по улице. Он молчал. Его явно что-то беспокоило, смущало. Он на что-то решался.

Почти напротив дома Крауха – два добротных новых строения под металлочерепицей.

– Сейчас договорюсь насчет вас, – Клавдий позвонил в калитку.

Катя отметила – один дом за высоченным забором, а второй – явно гостевой, фасадом и дверью прямо на улицу.

Калитку открыла женщина лет сорока – пышная такая, сдобная, ну прям как булочка. В розовом, в обтяжку, спортивном костюме, с густыми светлыми волосами, щечками, как яблочки, пышной грудью и крутыми налитыми бедрами. При виде Клавдия Мамонтова она вся так и вспыхнула и заколыхалась. Обрадовалась.

Катя стояла на улице. Ждала. А они о чем-то негромко разговаривали. Пышная блондинка сначала пожала плечами. Потом отрицательно покачала головой. Она долго рассматривала Катю, потом все же вежливо кивнула ей. Катя ответила тем же. Это хозяйка гостевого дома и по совместительству лавочница? Она была гораздо старше Клавдия Мамонтова, который в данный момент явно в чем-то горячо ее убеждал. И вот она кивнула, скрылась на пару минут и вернулась уже с ключами. Вручила их Мамонтову.

Тот подошел к Кате.

– Все, договорился с ней. Она и задатка с вас не возьмет. Оплата по факту – сколько проживете. – Он отдал ей ключи, а сам занес сумки на крыльцо. – Все убрано. Единственное неудобство – дом большой, рассчитан на постояльцев, на семейные пикники. Будете там одна.

– Спасибо, Клавдий, – искренне поблагодарила Катя.

– Всегда пожалуйста, – Мамонтов улыбнулся ей и не стал ждать, пока она откроет дверь пустого гостевого дома. Явно не напрашивался в гости.

Катя отперла дверь, нашарила выключатель. Перед тем как шагнуть за порог, оглянулась.

Клавдий Мамонтов и сдобная блондинка стояли у калитки. Блондинка демонстративно обвила его шею руками, поднявшись на цыпочки, и сейчас сладко и самозабвенно целовала в губы.

Знойный, страстный поцелуй напоказ.

А он… он крепко обнимал ее увесистые телеса.

Вот она потянула его, игриво увлекая за собой. И они скрылись за калиткой.

Катя аккуратно закрыла дверь гостевого дома. Прислонилась к ней спиной, вслушиваясь в тишину пустой мрачной прихожей.

Глава 5

И снова напарники

– Смерть крайне подозрительная. И пока на сто процентов ясно лишь одно – это не смерть от естественных причин, – объявил Кате майор Денис Скворцов, когда она явилась к нему в отдел полиции на следующее утро ровно в девять часов.

Начальника бронницкого отдела полиции Катя, убей бог, не помнила – а ведь они с Гущиным приезжали к нему, беседовали, забирали уголовное дело. Но она Скворцова не помнила совсем. Удивительно, что он ее запомнил – такая яркая неординарная личность, да? Катя тогда сразу же запомнила лишь Клавдия Мамонтова. Ну еще бы!

А майор Скворцов был худ, быстр как горностай, на его носу с горбинкой красовались очки, чем-то похожие на пенсне, ото лба начинались залысины. Левая рука его, закованная в гипс, покоилась на перевязи. Катя подумала, что главный бронницкий полицейский с внешностью домашнего репетитора не слишком подходит этим самым Бронницам, самобытности которых она уже успела подивиться по пути в ОВД.

Она вышла из гостевого дома в половине девятого. Оделась, как и рекомендовал ей шеф Пресс-службы, тщательно, стиль деловой от «Джил Сандер», ее любимой марки – белая хлопковая рубашка, черный брючный костюм, вместо туфель на шпильке – лоферы. Из украшений – только браслет. Стиль – дорогой столичный минимализм. Шик и простота. Она пока не знала, что ее ждет и что предстоит делать, но костюмчик «должен сидеть».

На дом ювелирши, где заночевал на пышных бронницких перинах Мамонтов, она даже не оглянулась.

Проходя по главной улице мимо магазина хозтоваров, она узрела странного аборигена – крепкий мужчина в толстовке и брюках карго таскал коробки и ящики в «Форд»-грузовичок. Он что-то бормотал и активно жестикулировал. Его круглое лицо блестело от пота, а глаза поражали этаким застывшим в них трагическим «византизмом» – почти как на иконах, но еще более истовым и со звериной серьезностью. Все приятное впечатление от его относительной молодости и крепкого сложения сводила на нет бритая налысо голова. И череп его блестел в лучах осеннего робкого солнца, словно позолоченная маковка.

– Россия, нищая Россия… мне избы серые твои… Ах ты… все плохо живем? Это хотел сказать, да? Это? Декадент… все одна Европа на уме, а здесь, значит, избы да расхлябанные колеи, и спицы, блин, вязнут, да? А при ком мы лучше жили? – бритоголовый с силой шарахнул ящик в кузов «Форда». – Нет, ты ответь мне, при ком мы лучше жили, а?

Незнакомец явно дискутировал с поэтом Блоком, применяя к нему нелестные эпитеты из политических телевизионных шоу. В ящиках что-то позвякивало, словно тайно возражало – ехидно и нечленораздельно. И от этого бритоголовый малый разъярялся лишь пуще.

Катя быстро забыла о странном типе. И, как оказалось, зря. Потому что их следующая встреча была не за горами.

А майор Скворцов в своем кабинете после приветствия и обмена дежурными любезностями и извинениями сразу начал с главного: «Смерть крайне подозрительная».

– А кто умер? – спросила Катя.

– Все расскажу вам, – пообещал Скворцов. – Только сначала один вопрос – вы по тому, прошлому делу работали с нашим сотрудником Клавдием Мамонтовым. И весьма плодотворное вышло то сотрудничество. Вы не против снова поработать с ним напарниками?

Возможно, вчера часов этак в шесть вечера, если бы Скворцов не задержался неизвестно где, она бы и ответила – да, конечно, не против. Однако после поцелуя напоказ с ювелиршей она вовсе не была уверена, что вообще хочет видеть Мамонтова снова.

– Я не понимаю, он ведь в ГИБДД, – уклончиво ответила Катя.

– Он с тех самых пор переведен мной в канцелярию, – объяснил майор, – занимается банком данных по машинам – номера, угоны. Компьютерные базы.

– Мамонтов в канцелярии?

– Я его на «землю» не пускаю, сугубо картотека, – Скворцов глянул на часы над дверью. – Что-то он запаздывает. Мы его редко видим. Его у нас соседние УВД то и дело берут в аренду.

– То есть как в аренду?

– Когда какое-то серьезное задержание. С применением оружия. Не кланяться же нацгвардейцам. Мы уходим от сотрудничества с жандармерией, репутация в глазах населения у них швах. Так что мы здесь, в полиции, обходимся своими силами. А Мамонтов, учитывая его прошлое – работа в такой структуре, в «секьюрити» такого крупного бизнесмена… Он же профи, бывший телохранитель. Соседние УВД его приглашают помочь, берут у нас в аренду, и он делает все порой один, сам – раз, и готово. Наши только на подхвате. Цены ему нет! Но надо вот так держать! Строго! – Скворцов стиснул худенький кулак и ткнул им свою руку в гипсе. – Это он мне сломал. Костолом чертов! Приемчик один показывал крутой. Ну и не рассчитал. Ничего, срастется. Я на него не в обиде.

В дверь кабинета постучали. И появился Клавдий Мамонтов – одетый очень тщательно и даже со вкусом. Тоже в черном дорогом костюме бывшего бодигарда и белой рубашке. При галстуке.

«Как клоны мы с ним, прямо гендерное равноправие, – подумала Катя недобро. – Рубашечку, интересно, кто ему утром гладил?»

– Добрый день, – Клавдий кивнул им. – Денис Петрович, я готов.

– Я сейчас принесу документы, – сказал Скворцов. И вышел из кабинета.

– Катя, как спали на новом месте? – спросил Мамонтов после затянувшейся паузы, потому что Катя демонстративно занималась своим смартфоном, пролистывая «Фейсбук».

– Прекрасно, спасибо.

На языке так и вертелось спросить – а вам как спалось в гостях? Но Катя решила вообще это тему не поднимать. Мамонтов словно хотел каких-то выяснений, объяснений. Ну, уж нет, обойдемся без этого.

Скворцов вернулся с папкой документов.

– Это материалы страхового фонда. Фонд выражает крайнюю озабоченность – он же был их клиент. И он застраховал себя на очень солидную сумму.

– Кто? – спросила Катя.

– Наш покойник. Савва Стальевич Псалтырников.

Катя удивленно глянула на Скворцова. Фамилию она слышала – ее порой упоминали в новостях.

– Да, не кто иной, как Псалтырников – тот самый, про которого столько писали и прежде, и сейчас, но сейчас, конечно, реже. В прошлом, как говорится, – «особа приближенная к императору», говорят, входил в самый ближний круг. Занимал такой высокий пост – глава департамента, ранг федерального министра. Один из первых, кто угодил под санкции. А потом вдруг в одночасье уволен со службы с мотивировкой «утрата доверия». И все из-за сына, который проживает в Лондоне и имеет гражданство Великобритании. И который наотрез отказался этого гражданства лишаться, когда его отцу приказали – мол, так надо, политическая ситуация того требует, и ваша должность высокопоставленная. Из-за сына Псалтырников потерял все. Он даже был вынужден уехать из Барвихи – соседи перестали с ним знаться. Как это у нас бывает – пока при должности, все наперегонки кланяются, а как вышел в тираж, и замечать перестают, словно ты место пустое. Три года назад он перебрался сюда к нам, в Бронницы. Он здесь когда-то давно начинал свою карьеру на ювелирном заводе инженером. В места юности его потянуло. У него здесь поместье, на озере нашем Бельском. Там его и нашли мертвым на берегу восемь дней назад.

– Он, помнится, когда при должности состоял, все на Афон летал, как архангел, – заметил Клавдий. – Я читал в интернете – всем департаментом они фрахтовали самолет. Есть дела, нет дел – все бросали и летели на Афон молиться. Такие богомолы! И огонь благодатный он из Иерусалима любил возить – прямо как Прометей. А потом Фанар дал нам пинка, и Афон накрылся. Так что о нем теперь в прессе только в «судебной хронике» – он судился со всеми подряд изданиями, то требовал изъять о себе и семье все упоминания в интернете – типа гражданской смерти, что ли? То чтобы не писали, сколько у него денег и каково состояние его сынка, на которого он в Англию капиталы перевел.

– Доходило до того, что рассматривалось одновременно до десяти исков против средств массовой информации, – кивнул Скворцов. – Мне его экономка-секретарша это поведала с гордостью. Но теперь все в прошлом. Он мертв.

– Вы подозреваете, что его убили? – прямо спросила Катя.

– Сейчас пока мы можем сказать лишь то, что это не естественная смерть. А убийство или самоубийство – это и предстоит нам выяснить.

– А что стало причиной смерти?

– Яд. Отравление.

Мамонтов стукнул кулаком по спинке стула, стоявшего рядом.

– Отравление! Тогда понятно, чего ты, Денис, такой встрепанный. Ну, конечно, отравление!

– Но, как я поняла, Псалтырников вот уже несколько лет не у дел. Он на пенсии официально, – заметила Катя.

– Там бывших не бывает. Государственные секреты, – ответил Мамонтов. – Кто-то решил, что он не нужен.

– Обстоятельства происшедшего несколько иные, – возразил Скворцов. – Мы яд нашли. Яд находился у них в доме. Это не привнесенная кем-то субстанция. Это было там у них. И еще – никого чужих. У него камеры по периметру ограды, я все тщательно сам просмотрел. Ни сбоев, ни отключений. В поместье никто не проникал. Когда все это произошло, там находились только свои. Его родственница, его сын с женой, его обслуга, приживалы и гость. И народа немного. И все эти люди – они не случайные. Он их знал много лет. И со всеми был в хороших отношениях.

– От нас-то что тебе нужно, Денис Петрович? – спросил Мамонтов.

– Я хочу, чтобы вы поработали под прикрытием. В прессу о том, что мы нашли яд и обнаружили признаки отравления у Псалтырникова, информация, к счастью, не утекла. Все прошло как скоропостижная смерть. И ажиотажа эта новость не вызвала. Его похоронили на Троекуровском кладбище. А вчера… вчера я ездил с экспертами-химиками на эксгумацию тела.

– На эксгумацию? – удивилась Катя. – Поэтому вы задержались?

– Поэтому. Возникли некие новые обстоятельства после повторной химико-биологической экспертизы образцов его внутренних тканей. И экспертам потребовалась эксгумация тела.

– И что они обнаружили?

– Пока идут исследования. Это будет ясно через несколько дней.

– Что за яд?

– Арсенит натрия.

– Никогда о таком не слышала.

– Я тоже, – Скворцов кивнул, снял очки-пенсне. – Как мне сказал эксперт, неорганическое соединение, соль щелочного металла натрия и мышьяковой кислоты.

– Мышьяк?

– Не совсем. Это бесцветные кристаллы, которые хорошо растворяются в любой жидкости, в воде и образуют ядовитый кристаллогидрат.

– И все это находилось в доме Псалтырникова?

– Да. На его конюшне. Препарат называется «Мышьяковокислый ортонатрий», – Скворцов сверился с какими-то записями в блокноте. – Это ветеринарный препарат, применяемый для наружной обработки животных. У Псалтырникова в Барвихе имелась большая конюшня. Его лошади брали призы на скачках. Но все в прошлом. Все это распродано. Осталось две лошади для прогулок. И обе запаршивели. Так мне сказали во время обыска – там у них все официально. Этот ортонатрий был приобретен в ветклинике по рецепту от ветеринара сотрудником, который занимается конюшней. Он клещей этим средством уничтожал, когда коней обтирал. И этот самый ортонатрий найден в тканях почек Псалтырникова.

– А это не мог быть несчастный случай? – спросила Катя. – А то ведь люди средство для очистки труб по ошибке пьют.

– Нет, они знали, что это яд, и хранили его как яд. Хотя в конюшне ничего на замок не запиралось. Каждый из находившихся в поместье мог иметь к этому веществу доступ. И сам Псалтырников мог иметь.

– И все же, что нужно от нас? Какая работа под прикрытием имеется в виду? – спросил Мамонтов, слушавший все это очень внимательно.

– Вы оба по прошлому делу работали таким образом. Тогда, насколько я знаю, вы покупали информацию у инсайдеров. А у нас дело об отравлении. Внутрисемейное дело. И все фактически инсайдеры. Мы, полиция, чисто полицейскими нашими обычными методами это дело не раскроем. И прослушку ставить бессмысленно – о таких вещах никто вслух не говорит. Полицейским вообще никто ничего не скажет. Но, возможно, что-то расскажут другим.

– Кому? – Мамонтов глянул на Катю.

– Когда деньги большие на кону. Страховка, которая, заметьте, фигурирует в завещании. Представителям страхового фонда.

– Какого страхового фонда?

Скворцов открыл папку с документами.

– «Ассошиэйтед лимитед» – швейцарский страховой фонд со штаб-квартирой в Сингапуре. Сразу после похорон Псалтырникова нам пришел официальный запрос из фонда – они имеют здесь в Москве свои отделения – о причине смерти. Псалтырников три года назад застраховал себя в этом фонде на пять миллионов долларов с указанием имени наследника – это его сын. Сумма по сравнению с общим его состоянием небольшая. Но эти швейцарские китайцы из Сингапура деньгами разбрасываться не привыкли. Они просят официальное подтверждение у полиции, что это был не суицид. Я им ответил по телефону, что пока мы такого подтверждения дать не можем. Они сказали, что, возможно, это мошенничество и фонд обязан провести собственное расследование с привлечением частных структур.

– То есть как мошенничество? Он же умер, – удивился Клавдий Мамонтов. – Или они сомневаются, что это его труп?

– Они не сомневаются, Псалтырникова официально опознали. Но по правилам страховки самоубийство клиента отнесено к рангу мошеннической схемы с целью передачи денег страховки наследнику. Поэтому они настаивают на собственном независимом расследовании всех обстоятельств происшедшего. Я им сказал, что Псалтырников был чиновником высокого ранга и к такому расследованию никто не позволит привлекать каких-то частников с улицы. Они согласились, предложили мне проконсультировать их в этом вопросе. Я сказал, что есть проверенные сотрудники, лицензированные, опытные, которых я могу рекомендовать. Наши интересы – полиции и фонда – совпадают полностью. И мы, и они хотим установить истину, как все было на самом деле. Поэтому они согласились принять нашу помощь. А я посчитал, что лучших кандидатур на роль детективов страхового фонда, чем вы, мне не найти. Вы ну совсем не похожи на полицейских. Считайте это за комплимент. Ни внешне, ни по состоянию ума. Ты вон, Мамонт, такие речи анархические толкаешь порой, – Скворцов усмехнулся, – что так и тянет кинуться проверить, не напихало ли ФСБ жучки здесь, в кабинете. Екатерина – журналист, а они все вольнодумцы. К тому же она английский знает, а здесь часть документов не переведена. И вы уже успешно работали вместе раньше. Это тоже немаловажно. Ну как, согласны?

– Я что-то мало верю в успех этого предприятия, – честно ответила Катя.

– Попытка не пытка. Я согласен, – ответил Мамонтов.

– Даже не веря в успех? – Катя глядела на него строго.

– А что еще остается? А то будет висяк. Нераскрытое дело. Денису Петровичу минус в отчетности.

– Ладно, чтобы не портить отчетность, постараюсь помочь и я, – без энтузиазма согласилась Катя.

– Вот и славно, – Скворцов обрадовался, сверкнув своими очками-пенсне. – Ознакомьтесь с документами фонда. Вот еще на флешке. А это оперативные данные – список всех, кто находился в доме, и наша съемка с похорон.

Он включил ноутбук, повернул к Мамонтову и Кате.

– А что, они там все эти восемь дней после похорон так и сидят в поместье безвылазно? – спросил Клавдий.

– Пока им деваться некуда – обслуге, приживалам, – развел руками Скворцов. – Еще не очухались. У сына и его жены я забрал паспорта, как только стали известны результаты экспертизы по отравлению. Они не возражали, демонстрируют полное желание сотрудничать со следствием. Забрал загранпаспорт и у его племянницы. Она тоже не возражала. Там только один господин впал в истерику – некто Ярослав Лишаев, бизнес-компаньон Псалтырникова. Он находился у них в поместье, когда Псалтырников умер. Говорит, приехал специально повидаться с ним и его сыном. Лишаев все порывался сделать ноги. Но я и у него паспорт забрал. А он обещал подать на меня жалобу в прокуратуру за самоуправство – у него, мол, дела в Питере, ему срочно надо ехать. Но пока он там. Да, еще вот что – мы во время обыска изъяли в доме чуть ли не целый арсенал – охотничьи ружья, помповые, все это Псалтырникову дарили, он сам не охотник. Изъяли его наградной пистолет, а также пистолет его охранника Дроздова – тоже, кстати, наградной. Кучу холодного оружия – в основном охотничьего. Все очень дорогое. Оружия было в доме полно, а Псалтырников получил не пулю, не удар ножом, а яд. Это так, информация к размышлению.

– Женщин много в доме, – ответил на это Мамонтов, просматривая список подозреваемых.

Катя тоже глянула – пока эти фамилии ей ничего не говорили. Она просмотрела на ноутбуке и фотографии с похорон. Все в трауре. Люди разного возраста. Похороны очень скромные (по количеству пришедших проститься) и одновременно богатые (с точки зрения всего похоронного антуража).

– Они в курсе эксгумации тела? – спросила она.

– Я обязан был поставить в известность его сына. Поставил. Он сказал – делайте, что должно. Ну все, читайте документы, вникайте в материалы. Через два часа поедете туда к ним.

Катя прочла документы фонда, кратко изложила Мамонтову суть перевода тех частей, которые были на английском. Клавдий знал английский в пределах школьной программы, мог в разговоре ввернуть словцо, однако в юридических терминах был несилен. Поэтому сейчас он больше изучал оперативные данные – список подозреваемых, фотографии и видео с похорон. Дважды тихонько удивленно присвистнул. Катя не стала спрашивать, что его так поразило.

Скворцов отдал им свой собственный щегольской портфель для документов. Катя собрала туда бумаги.

Все трое вышли из отдела. Скворцов вызвался проводить Катю и Клавдия до середины пути – он планировал опросить охрану Олимпийского комплекса, которая обычно обходила «свой» берег в ночное время. И Скворцов собирался узнать – не заметили ли охранники чего-либо подозрительного в ночь смерти Псалтырникова, так как его дом и большой участок выходили прямо на Бельское озеро.

– Все же ты спецслужбы со счетов не сбрасываешь, – хмыкнул на это Мамонтов. – Раз – и в ад отправили старика.

– Псалтырникову шестьдесят пять лет, – сказал Скворцов. – Не такой уж и старик. Но да, среди праздновавших он был самый старший. Его секретарше-экономке шестьдесят четыре. Остальные все гораздо моложе его.

Клавдий кивнул и распахнул дверцу черного внедорожника – Катя узнала его машину.

Поехали через Бронницы. Катя узрела пенаты, давшие ей кров минувшей ночью, дом ювелирши. И тот самый дом с привидениями – бывшую гостиницу Крауха. Его пыльные темные окна, казалось, не пропускали внутрь дневной свет.

– Между прочим, этот наш архитектурный памятник – собственность Псалтырникова, – сообщил ей Скворцов. – Городская администрация его Псалтырникову за рубль продала с условием непременной полной реставрации. Памятник истории города – и сломать нельзя, и покупать его никто не хотел. Здесь люди не суеверные, но с этим домом отчего-то не связывались. Псалтырников обещал все отреставрировать. А теперь снова здорово. Сынок его вряд ли всем этим заниматься станет.

Катя смотрела на дом за забором. Такое впечатление, что это лишь часть строения. Трактир, гостиница и постоялый двор не поместились бы под этой крышей. Здесь, видно, прежде было что-то еще – может, пристройки, флигеля.

Там ведь тоже кого-то убили… Кого? За что? И как странно – тот, кто захотел вернуть этому месту прежний облик, теперь тоже мертвец.

Глава 6

«Невидимкою луна освещает снег летучий…»

9 февраля 1861 г. Гостиница-трактир Ионы Крауха

Бронницкий уезд

– Они словно преследуют нас, эти комедианты!

Клавдий Мамонтов приоткрыл окно – навстречу вьюге и снегу. В номере крепко пахло потом. Да и накурено было преизрядно.

А за окном на улице, напротив гостиницы и трактира, горели три больших костра, и в багровом свете пламени под музыку флейт, кларнетов и скрипок (все та же старинная мелодия – Les Indes Galantes) танцевали и декламировали актеры старой крепостной труппы. Выглядели они небывало в теплых тулупах, в своих кудлатых завитых париках и с золотыми масками, закрывающими лица. И поэма была все та же – «Полифем и Галатея».

– Меланья Скалинская забрала их с собой, – ответил Александр Пушкин-младший. – Сказала, что в имении, где она будет жить до весны, создаст что-то вроде богадельни для них. Не выгонять же старых актеров на улицу. Она здесь проездом. Застряла, как и все прочие проезжающие, из-за бурана. Как видишь, у нее доброе сердце. Жалеет стариков. А мне пришлось отказать ей в гостеприимстве. Так вышло невежливо.

В Бронницком уезде и Мамонтов, и Пушкин-младший находились вот уже четыре дня. И все эти дни жили в одном номере в гостинице Ионы Крауха, забитой до отказа постояльцами, путешественниками и проезжающими из-за февральской непогоды: вьюга не стихала, заметая все дороги. Мамонтов приехал, потому что его позвал с собой в Бронницы Пушкин. Он давно хотел осмотреть выставленное на торги имение Фонвизиных, может, удастся купить задешево? Но по такой погоде и до имения было не добраться ни верхом, ни на возке же.

Пушкин-младший, в январе вышедший в отставку и оставивший лейб-гвардию, приехал в Бронницкий уезд по делам государственной службы. Он должен был выступить в роли мирового посредника между дворянами уезда и крестьянством, после того как Высочайший манифест, которого все ждали со дня на день, вступит в силу и начнутся все эти невообразимые сложности и великая страшная бюрократия с воплощением «освобождения крепостных» в жизнь. Он собирался приехать вместе с женой и дочкой и обосноваться в имении жены Ивановском. Однако в самый последний момент беременной жене стало нездоровиться, и он, оставив ее в Москве, отправился в Бронницы один. И это оказалось мудрым решением, потому что…

– Все чертовы печки дымят в доме, угорают, – жаловался он Мамонтову. – Дом большой, и топить сейчас нельзя – сплошной угар. Два лакея угорели и девчонка сенная, еле откачали. Я управляющего спрашиваю – как так? Почему за домом не следили? Почему все дымоходы не прочищены, почему забиты? А дворовые только кланяются, как болванчики, – «ужо, ужо батюшка-барин, это все воронье своих гнезд понавило в трубах. А сейчас и снега набило туда. Вот, даст бог, распогодится, буран утихнет, начнем с божьей помощью прочищать потихоньку». Ведь для этого ж они в имении живут! Чтобы порядок поддерживать. Так нет! «Ужо, ужо». Вот и стесняю я теперь тебя, Клавдий, в твоем номере гостиничном. А там жить пока нельзя – либо замерзнешь, либо угоришь. Как только объявят эту самую «волю» – выгоню всех дворовых к чертям собачьим! Детины ражие, а только в карты режутся и дрыхнут! Выгоню к свиньям! Пусть идут ремеслу обучаются, торгуют, на жизнь зарабатывают, а не на печи в людской бока отлеживают. Оставлю себе одного лакея на жалованье – из старых солдат. А всех этих дармоедов – вон!

Мамонтов был даже рад этому самому «ужо-ужо». Они с Александром Пушкиным-младшим в результате были неразлучны. Вот и в эту ночь только вернулись вместе с заседания Дворянского комитета, собранного для обсуждения всеми ожидаемого Высочайшего Манифеста.

– Меланья прислала ко мне своего лакея спросить – со мной ли жена, – продолжил Александр Пушкин-младший. – Я сказал: нет. Встретил ее здесь в гостинице – извинился, что не могу ее в имение пригласить из-за чертовых печек. Такой стыд. А когда ругался там, в доме с дворовыми вдруг неожиданно Аликс – в теплом возке, ямщик на козлах, как сосулька. И тоже спрашивает, со мной ли Софи? У нее здесь в пяти верстах от города имение ее дяди покойного, по наследству ей досталось. Она едет туда счета проверять. Как-то все с мест насиженных вдруг сорвались, как птицы перелетные. Этакая всеобщая нервозность, брожение умов… Словно пласт какой-то сдвинулся.

За окном слышались пьяные крики. И внезапно в темных мутных небесах взорвался фейерверк.

– Распоряжение по уездам сверху – устраивать балы, маскарады, народные гулянья, поддерживать у населения бодрый дух в ожидании реформ, – Пушкин-младший хмыкнул. – Праздновать невесть что. Противостоять общественному унынию. Слышишь, как орут? Это офицеры в трактире гуляют. Теперь до утра. Между прочим, Гордей Дроздовский тоже здесь. Я его видел мельком. Вроде как следует в свой пехотный полк. А на самом-то деле…

– Ну, раз Меланья Скалинская здесь задержалась из-за непогоды со своими крепостными актерами, – усмехнулся Клавдий Мамонтов. – Слышишь, как они стараются? Сами себя перекрикивают.

Но лозы рук, хрустальные, крепки – любовь их вьет…

Актриса в тулупе и маске, изображающая нимфу Галатею, хрипела это надсадно вперемешку со старческим кашлем и била в тамбурин.

– Их водкой напоили допьяна, они и стужи не чувствуют, – Мамонтов уже собирался закрыть окно, но внезапно…

Язык и ум теряя разом, гляжу на Вас единым глазом,

Единый глаз в главе моей, когда б судьбы того хотели,

Когда б имел я сто очей, то все бы сто на Вас глядели…

Это громко проорал актер в вывернутом наизнанку овчинном тулупе и золотой одноглазой маске Циклопа, колотя в барабан под нестройную музыку.

– Стихотворение моего отца, – Пушкин-младший всплеснул руками. – «Циклоп». Отец внучке Кутузова это написал с намеком. И вот, поди ж ты! Ну как такое может быть? Я его месяц назад лишь в архиве отца нашел. И нате – они его уже читают с подмостков! Как ушло в народ? Я удивлюсь порой – его стихи, которые он никогда не читал публично, не издавал, даже те, что были запрещены цензурой, ходят в списках, читаются… Как? Откуда?

– Гомер вообще ничего не публиковал, а все греки его знали наизусть. Саша, это гений поэзии, – Мамонтов улыбался. – Это уже не принадлежит ни тебе, ни архиву, ни издателю. Это все уже в воздухе витает. «Товарищ, верь: взойдет она / Звезда пленительного счастья, / Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут…» А насчет «Циклопа» – твоя жена ведь его тоже прочла. Рассказала Меланье, та запомнила, записала и отдала актерам. Благо это старой испанской поэме созвучно.

– Никто нигде и никуда не воспрянет, Клавдий, – Александр Пушкин-младший налил в их бокалы красного вина из бутылки, что стояла на подносе посреди стола. – Оставь эти мечты. Свобода, равноправие, незыблемость закона, уважение прав, достоинство – это все Европа. А мы здесь в своих снегах, в своем азиатском медвежьем углу. Видел, что сегодня в Дворянском комитете творилось? Чуть не до драки… Фельдъегеря с известием о Манифесте со дня на день из Москвы ждут, а сами готовы друг другу в глотки вцепиться. И это уездное дворянство! Это соль нации. Опора государства. Я, мировой посредник, в растерянности. Что будет, когда мужики свое слово захотят сказать? Отец был идеалист. Поэт. Послужил бы он в полку, как я. Пожил бы, посмотрел бы, что сейчас. Где мы очутились, в какой яме после Крымской войны. Никому это счастья не принесло. Все лишь усугубило. Деградация государства, общества… упадок духа, мысли… черная меланхолия. Даже до жандармов это уже дошло. Шеф корпуса жандармов ратует за безотлагательные реформы – на чем это записать, на каких скрижалях? Как мы жили все эти годы? Мне иногда страшно становится. Но я офицер, я солдат, я присягал государю. Я воевал за него! И вот я вижу, до чего он довел Отечество. И умер! Все, финита ля комедиа. И наследник сейчас пытается хоть что-то сделать, чтобы все совсем не покатилось в пропасть. В тартарары.

– Та страшная катастрофа в Керчи стала логическим завершением Крымской эпопеи. Всем это ясно уже.

– Его величество это тоже понял.

– А говорят, что с государя нашего все было как с гуся вода. Никого он не слушал, никого не жалел. В конце жизни дикая мания величия и полная уверенность в собственной правоте. Бессердечие и ложь. Я вот слышал… слухи упорные, что его отравили. Когда один человек губит все и он как камень на шее у всех…

Пушкин-младший молчал.

– А как он с твоим отцом поступил, – продолжал Клавдий.

– Отец сам шел навстречу своей судьбе. А насчет слухов… я слышал, что это было самоубийство. Именно от безысходности. Государь сам принял яд. Но Клавдий…

– Что, Саша?

– Я все же служил ему честно.

В темном небе над Присутственными местами и казармами конного полка один за другим начали взрываться ослепительные фейерверки. Время было далеко за полночь. Но костры на площади полыхали. И крепостная труппа по-прежнему пела и плясала под звуки скрипок, кларнетов и флейт. Ветер стих, и снег теперь валил крупными хлопьями, укутывая Бронницы плотной завесой, словно отгораживая от остального мира.

Внезапно во всю эту какофонию музыки и грохота петард ворвался новый звук.

То ли визг истошный, то ли вопль ужаса…

И шел он не со стороны входа в гостиницу, а со двора, окруженного флигелями, где располагались самые дорогие номера.

Клавдий пересек просторную комнату и подошел к окну, выходившему во двор.

Он увидел человека в тулупе с фонарем, бежавшего от флигеля, спотыкающегося, размахивающего руками и что-то отчаянно громко кричащего.

– Карррррррраул!!! Убили! Душегубство! Разбойййййййй!

И – топот ног по лестнице, и громкий заполошный стук в двери номера:

– Барин! Ваше высокоблагородие! Беда!

– В чем дело? – Александр Пушкин-младший распахнул дверь.

За ней стояли гостиничный лакей и коридорный.

– За вами послали! Савка в трактир вломился – сам не свой с перепуга.

– Да что случилось-то? Говори толком, – вмешался и Мамонтов.

– Во флигеле, где номера… он говорит, и словами-то не передать, что там такое! Хозяин меня за вами послал. Вы ведь здесь это… око государево!

Пушкин-младший, забыв про сюртук, прямо на рубашку накинул свою старую офицерскую накидку, подбитую мехом. Мамонтов надел шубу, и они пошли за лакеем и коридорным. Спустились по лестнице, прошли черным ходом во двор к флигелям.

Здоровый мужик в тулупе и треухе с фонарем, который и поднял тревогу, стоял у левого флигеля.

– Я, ваше высокоблагородие, я в окно увидал…

Он тыкал в сторону окна одного из номеров.

– Оставайтесь все здесь снаружи, – скомандовал Пушкин-младший. – Потребуется, я вас позову, но самим не соваться.

Они с Мамонтовым зашли во флигель, прошагали по коридору и остановились перед белой дверью просторного номера на первом этаже.

– Эта комната, – сказал Мамонтов и постучал.

Ему никто не ответил.

Тогда он толкнул дверь, и она со скрипом открылась, являя их взору номер с большой кроватью под бархатным балдахином. Свет давали лишь три оплывшие свечи в бронзовом подсвечнике, который стоял на туалетном столике.

Пушкин-младший и Клавдий увидели это…

В нос ударил густой тошнотворный запах – сладкий с примесью железа.

Запах крови.

Александру Пушкину-младшему, как человеку военному, этот запах был знаком.

Глава 7

Ближний круг

– Открываю, открываю, подождите!

Кто-то, точно выпь на болоте, тревожно и страстно выкликал это из-за массивных въездных ворот поместья Псалтырникова.

Катя и Клавдий Мамонтов завезли майора Скворцова в Олимпийский комплекс, переправились через мост и спустя десять минут уже оказались в пункте назначения. Катя весь путь молча просматривала список подозреваемых. Сидела она сзади – и то и дело ловила на себе взгляды Мамонтова, которые он бросал в зеркало.

– Ближний круг, – Клавдий первым нарушил молчание.

– Они нам вряд ли что расскажут, – сказала Катя.

– Будем пытать, – Мамонтов усмехнулся. – Страховая инквизиция. Люди в черном.

– Да уж, оделись мы с вами как-то излишне идентично.

– Я всегда подозревал о нашем внутреннем сходстве, – Мамонтов теперь уже пристально смотрел на Катю в зеркало. – Вам, Катя, идет черный цвет. И белый тоже. Ну и где тот межгалактический таракан, с которым нам предстоит сразиться?

Они сигналили у ворот поместья минут пять, пока не послышались те истошные крики. Ворота распахнулись, машина въехала, и… Маленький суетливый человечек метнулся чуть не под колеса мамонтовского внедорожника.

– Полиция? Вы опять к нам? Госссподи боже, и когда это все кончится!

– Мы из страхового фонда, – сказала Катя вежливо. – У нас дело к…

Суетливый человечек всплеснул руками, кликнул пультом, закрыл ворота и стремглав побежал по дороге к дому, видному за деревьями. Еще явно не старый, но лысый, черноглазый и весь какой-то облезлый, он напомнил Кате мартовского зайца из сказки про Алису. Он и бежал, как тот заяц по кроличьей норе, – что-то бормоча, взмахивая руками, подпрыгивая на ходу.

– Это Тутуев Эдуард Захарович, – Мамонтов повернулся к Кате. – Из списка. Между прочим, он в прошлом губернатор Ахтырской области[4].

– Это бывший губернатор? – Катя смотрела вслед Тутуеву. – А что же это он сейчас… в привратниках здесь?

Они медленно ехали следом за бегущим Тутуевым. Катя оглядывала большой участок, заросший лесом, посыпанные гравием дорожки. И двухэтажный особняк с пристройками, покрытый серой штукатуркой на манер английских домов. Левая пристройка еще в лесах. В правой – стеклянное панорамное окно и стеклянные двери, а за ними угадывался спортзал.

Катя и Клавдий вышли из машины и по ступеням поднялись на открытую террасу. В плетеном кресле сидел мужчина лет за сорок – круглоголовый крепыш в дорогом спортивном костюме и кроссовках. Тоже лысый, с надменным недовольным лицом и полным отсутствием шеи – голову словно прилепили на его покатые плечи.

– Не полиция, не полиция это! Всем отбой! – трещал тревожно Тутуев.

– Что вам угодно? – сухо осведомился лысый крепыш.

– Мы из страхового фонда, – вежливо ответила Катя, – мы приехали по делу к Макару Псалтырникову – сыну нашего клиента, ныне покойного.

– Эдик, сгоняй за Меланьей, – распорядился крепыш, обращаясь к Тутуеву. – Макар без жены никакие вопросы не решает.

– Это… лучше ты сходи, она… Барыня на меня кричала утром. Поругались мы с ней.

Крепыш поднялся из плетеного кресла.

– Барыня? – переспросил Клавдий Мамонтов.

– Домашнее прозвище, – крепыш окинул их оценивающим взглядом. – Подождите здесь, сейчас мы их позовем.

Они скрылись в недрах дома.

– Второй – это Ярослав Лишаев, – шепнул Мамонтов Кате. – Тот компаньон Псалтырникова, про которого майор нам говорил.

Катя пожалела, что невнимательно изучила список и фотографии тех, кто присутствовал на похоронах. Ей было досадно, что Мамонтов узнает обитателей поместья с ходу по снимкам, а она в этом плавает.

Они ждали минут десять. И стало ясно – их специально заставляют ждать на пороге. А затем в дверях появилась очень красивая пара. Катя вынуждена была признать, что сын Псалтырникова Макар и его жена Меланья производят ослепительное впечатление. Она явно старше – ей под сорок, он моложе лет на пять. Она – яркая брюнетка, белокожая, черноглазая, чернобровая. Кудрявые волосы небрежно подколоты, модный свитер открывает одно плечо. Рваные джинсы, бриллиантовое обручальное кольцо Cartier на пальце. А он яркий блондин с голубыми глазами, подбородок украшен ямочкой, стройный, поджарый, сильный. Красавец в стиле французского актера Бенуа Мажимеля. Явно с прекрасными манерами. Одет просто, но стильно и дорого – оксфордская рубашка, серые брюки, мокасины. Катя вспомнила сведения из списка – Меланья не носит фамилию мужа, она в списке подозреваемых значится как Смирнова.

– Добрый день, проходите в гостиную, присаживайтесь, – Макар – само радушие – пригласил их в дом. – Из фонда звонили. Там же у них завещание отца.

Катя и Мамонтов расположились в большой гостиной у камина, на диванах, напротив супружеской пары.

– Приносим вам искренние соболезнования, – начала Катя свою «страховую песнь». – Фонд опечален смертью нашего уважаемого клиента. Фонд выполнит все свои обязательства по страховке. Однако возникли некоторые сложности с началом оформления выплат.

– Какие сложности? – спросил Макар.

– Фонд запросил официальные власти, ведущие расследование гибели вашего отца. Они пока не дали нам никаких объяснений, что же стало причиной смерти. И в фонде этим крайне обеспокоены. Потому что если имеется хоть малейшее подозрение в том, что имел место суицид клиента, то договор теряет…

– Какой еще суицид! Савву Стальевича убили, – мрачно изрекла Меланья. – Макар, помолчи, дай мне сказать… Это огромное горе, что так внезапно обрушилось на нас, не может заставить нас закрыть глаза на вопиющие факты. Полицейские нам объявили – это отравление. Экспертиза нашла в теле свекра яд. Вы понимаете, что это значит?

– Одной из версий полиции является версия самоубийства, – ответила Катя. – Они нам прямо так и заявили. И фонд не может на это не реагировать должным образом.

– И какова реакция фонда? – спросил Макар.

– Мы пришли к выводу, что необходимо независимое детальное расследование происшедшего.

– И они прислали вас все это расследовать?

– Да, – кивнула Катя. – Если вы, как сын и наследник, не имеете на это возражений. Вы, конечно, можете отказаться, но боюсь, что тогда с выплатой страховки возникнут значительные сложности и…

– Расследуйте, – Макар пожал плечами. – Что вам для этого нужно? Обыскать дом? Опросить всех нас?

– Нам потребуется сбор информации, – проговорил Клавдий Мамонтов. – Мы будем вынуждены задержаться в городе, посещать ваш дом и разговаривать с теми, кто…

– Да с кем угодно беседуйте, – Макар глянул на Катю. – Я нашим всем скажу – Ларисе – это помощница и секретарь отца, Дроздову Ивану Аркадьевичу, кузину Галу попрошу. Она ради дяди и меня все сделает. И горничная наша Маша с вами поговорит. И Кузьма, он у нас тоже помощник по хозяйству. Но с гостями отца сами уж договаривайтесь. Я их заставить не могу.

– Спасибо, что вы так быстро решили все эти вопросы, – поблагодарил его Мамонтов.

– Я не ради денег это делаю, – пристально глядя на Клавдия, произнес Макар. – Не ради страховки. Мой отец мертв. И полиция нашла какой-то яд. Я хочу понять, что это такое. Что вообще случилось. Я бы, может, сам детектива нанял, если бы фонд этим не занялся. В этом деле надо разобраться до конца.

– Это хладнокровное убийство, – повторила Меланья. – Мой свекор Савва Стальевич никогда бы не наложил на себя руки. Он был религиозный человек.

– Да, я читал в интернете насчет его визитов со всем своим департаментом на Афон, – не удержался Клавдий Мамонтов.

– Пресса может зубоскалить как угодно, – отрезала Меланья. – Но мы его знали лучше, чем кто-либо. Он верил в Бога. Он был предан своей семье. Он любил нас. Меня, детей… Он обожал Макара. Он никогда бы не ушел вот так… так страшно, позорно…

– Хорошо, мы приняли к сведению ваше мнение, – согласилась Катя. – С кем первым нам лучше поговорить? Кто, кроме вас, столь близко знал его?

Супруги переглянулись. Макар словно спрашивал у жены совета.

– Поговорите сначала с Ларисой. Это его помощница, она у него работала много лет. Лариса Суслова. Мы же последние годы не виделись с Саввой, – Меланья вздохнула. – Мы в Лондоне, он здесь. Общение только по скайпу. А она была с ним все время. Она потом вызовет для вас всех остальных побеседовать.

– Где нам ее найти?

– Идите в кабинет Саввы. Она там бумаги его разбирает.

– Простите, а кто обнаружил вашего отца в то утро на берегу мертвым? – спросил Мамонтов у Макара.

– Эдичка.

– Кто?

– То есть, я хотел сказать, Тутуев Эдик, – Макар отвечал Мамонтову, а смотрел на Катю. – Это так, домашнее прозвище. Не обращайте внимания. У нас у всех здесь есть милые домашние прозвища. Тутуев нашел отца прямо в воде.

– Мы и с ним побеседуем, – объявила Катя.

– Да, конечно, только постарайтесь выбрать его светлый момент.

– То есть?

Макар постучал пальцем по виску. И улыбнулся Кате. А она подумала – он не убит горем. Он не очень-то скорбит по отцу. Он явно оказывает ей знаки внимания. Или хочет очаровать – вот так сразу? И он чертовски красивый парень. Такого красавца даже властной жене трудно держать под каблуком.

Глава 8

«Мутно небо, ночь мутна…»

19 февраля 1861 г. 3 часа ночи

Бронницкий уезд

Кровь – на вытертом ковре, на обоях с виньетками. Кровь на скомканных простынях.

Клавдий Мамонтов и Александр Пушкин-младший на мгновение потеряли дар речи. Застыли на месте как вкопанные. Затем Пушкин-младший резко обернулся к двери, куда уже пыталась пролезть любопытная гостиничная прислуга, слетевшаяся на крик, несмотря на поздний час. Он высунулся в коридор и снова четко по-военному приказал:

– Никому сюда не входить. Сейчас же пошлите человека домой к предводителю дворянства. Разбудите его. Скажите – я послал и прошу его немедленно снарядить нарочного к графу Свиты Его Величества фон Крейнцу. Полицмейстеру. Слышали о таком? Пусть нарочный по пути заедет сюда, в гостиницу, я передам с ним полицмейстеру письмо. А теперь все вон отсюда. Коридор освободить. Сидеть в людской. Не шляться по дворам. Языками не молоть. Сплетен не распускать.

Он плотно закрыл дверь и…

– Ключ-то в двери, Саша, – тихо молвил Клавдий Мамонтов. – Вроде как они заперлись здесь, а дверь-то сейчас открыта.

Он тихонько повернул ключ, замок клацнул, снова повернул, отпирая. Приоткрыл дверь и, наклонившись, начал осматривать замочную скважину снаружи. В свете сальных свечей, что горели в коридоре, видно было плохо, но он все же кое-что разглядел.

– Царапины вокруг скважины. Может, отмычку использовали или какой-то штырь как рычаг.

Затем он снова захлопнул дверь и закрыл ее на ключ.

Они заперлись с ЭТИМ внутри.

С тем, что предстало их взору и внушало ужас.

Рядом с разоренной кроватью на залитом кровью ковре лежала Меланья Скалинская. Обнаженная. Ее темные волосы разметались. В свете чадящих свечей ее тело отливало перламутром – полные руки, совершенная линия бедер. В свои последние мгновения она словно пыталась перевернуться на бок, чтобы доползти до кровати.

Клавдий Мамонтов отвел взгляд от ее искаженного мукой боли лица…

У нее была страшная рана на спине – между лопаток. И еще более ужасная рана спереди, которая начиналась от горла и захватывала верхнюю часть груди. А ладони сильно порезаны.

На кровати лежал крепостной лакей Макар. Тоже полностью обнаженный. Руки закинуты к спинке кровати и привязаны к прутьям черными шелковыми лентами. Он был похож на античную статую – нет, не на прикованного Прометея, а на связанного Вакха. Торс, точно изваянный из мрамора. Глаза закрыты. Выражение лица такое, словно он пытался сдержать свой последний крик. У него была лишь одна рана – в верхней части живота, там, где солнечное сплетение.

– Барыня и ее дворовый человек, крепостной, – тихо сказал Александр Пушкин-младший. – И в таком виде, который не оставляет сомнений о том, чем они занимались. Они убиты во время акта страсти. Она играла роль амазонки-наездницы, а он… Он, как видите, в путах любви. Кто-то вошел и стащил барыню на пол… Рубленые раны, Клавдий. Я такое на войне видел. Ее зарубили саблей. Она пыталась схватиться за клинок, поэтому и порезы на ладонях.

Он, стараясь не наступить на пропитанный кровью ковер, приблизился к кровати.

– Этот актер… или он ее лакей, или все вместе… он ее любовник. Даже смерть не отняла у него красоту. Я еще тогда заметил на музыкальном вечере – парень был слишком уж хорош для холопа. И метил явно выше. У нас бы в полку его оценили, да…

Клавдий Мамонтов вспомнил столичные сплетни о лейб-гвардии Конном полку, где офицеры – по общему признанию самые красивые мужчины двора и армии – одинаково ценили пыл стихов римского поэта Катулла и грезы и пристрастия «Пира Тримальхиона» Гая Петрония Арбитра.

– У него не рубленая рана, а колотая, – Пушкин-младший внимательно осмотрел рану. – Это тоже сабля. Но удар наносился сверху вниз. Вот так.

Он вскинул сомкнутые руки и резко опустил, словно вгоняя невидимый кол.

Мамонтов тоже подошел к кровати. Его внимание привлекли узлы на черных шелковых лентах.

– На его правой руке узел то ли ослаб, то ли… – присмотревшись, проговорил Клавдий. – Нет, он почти развязан. Саша, смотри – он пытался высвободиться. Развязать себя. Чтобы прийти ей на помощь. Но ему освободить даже одну руку не удалось.

– А как он мог это сделать? – разглядывая узел, спросил Пушкин-младший.

– Дергал, пытался вырваться.

– Тогда бы он затянул узел еще крепче. А здесь распутано, но не до конца.

Они переглянулись.

– Может, это Меланья его так небрежно привязала, – предположил Клавдий Мамонтов, – тоже часть любовной игры, чтобы он в какой-то момент мог сам освободиться из пут.

– Чувствуешь, как здесь холодно? – поежился Мамонтов.

– Да.

Пушкин-младший сосредоточенно смотрел на участок паркета возле столика, где стоял подсвечник. Мамонтов увидел это тоже – кровавый отпечаток.

– След сапога, – сказал он и отвернулся. – Саша, а на подоконнике кровь!

– Тот, кто их убил, должен сам весь в крови вымазаться, – Пушкин-младший подошел к окну. – Да, это, несомненно, кровь. А окно…

Он потянул на себя створки, и они легко распахнулись.

– Убийца ушел через окно, отсюда и кровь на подоконнике. Клавдий, мы сейчас оставим дверь запертой изнутри. А сами давай-ка пройдем тем же путем, что и убийца, – он нагнулся, поднял с пола одну из простыней и накрыл ею подоконник, словно хотел сохранить кровавые следы. – Снег все идет, и, возможно, все замело, но мы должны проверить.

Он забрался на подоконник и вылез из окна. Хотя это был и первый этаж, но флигель обладал высоким фундаментом, так что ему пришлось прыгать в снег. Клавдий Мамонтов последовал его примеру. Громоздкая шуба сковывала движения. Мамонтов снял ее и выбросил в окно, затем вылез сам. Напялил шубу снова.

Крепчающий ветер безжалостно ударил в лицо.

– У нас даже фонаря нет. В комнате лишь свечи, они бесполезны при таком ветре, – Мамонтов огляделся по сторонам, увидел над входом в людскую тусклый фонарь, подошел и сорвал его.

Пятно света выхватило цепочку следов на снегу – от окна через двор гостиницы в сугробы и…

– Это могут быть следы того мужика, трактирного слуги, – сказал Мамонтов, размахивая фонарем. – Но проверить все равно стоит.

Они, отворачиваясь от ледяного ветра, побрели по следу. Он вел не к площади, не к какому-то из строений трактира и гостиницы, а туда, где не было ни сараев, ни изб – ничего. Если во дворе цепочка следов еще как-то просматривалась, то чем дальше, тем сильнее снег заметал ее. Сугробы… И впереди сугробы… Но внезапно…

– Черт возьми, овраг! – Пушкин-младший не удержал равновесие и скатился на спине в этот самый овраг. – Клавдий, давай сюда. Здесь какие-то пятна на снегу, посвети мне!

Мамонтов тоже съехал в овраг, встал на ноги, вскинул фонарь, и в его свете они увидели на обледенелой кромке что-то черное.

– Кровь. Убийца дошел до оврага, возможно, упал, как и я. У него одежда в крови, и он здесь катался в снегу, пытаясь очиститься, снегом смыть эту кровь с себя… А где он выбрался? Куда направился?

Они пытались осмотреть склоны оврага. Однако снегу намело столько, что понять что-либо было уже невозможно.

– Когда их убили, как ты думаешь? – спросил Клавдий Мамонтов. – Они же наверняка кричали. Почему ни мы и никто в гостинице и в трактире их криков не слышали?

– Фейерверк. Помнишь, как громыхало, полыхало? Тела еще не успели остыть. Часа не прошло с момента их смерти. И кровь не свернулась еще, – Пушкин-младший выбрался из оврага, наклонился и протянул руку Мамонтову, вытаскивая и его.

Они побрели уже наугад. Никаких следов. Все замело.

Снег, снег, снег…

Мамонтов поднял взор к небесам: мутно небо… ночь мутна… невидимкою луна освещает… страшно, страшно поневоле средь неведомых… в беспредельной вышине… надрывая сердце мне…

Он дотронулся до лица, стирая с него пот и талый снег.

Ничего, кроме снега и тьмы. И вроде как бескрайнее заснеженное поле. Как они здесь очутились в одночасье? Неужели заблудились?

Но, оглянувшись, он увидел на фоне мутного неба темную громаду. Это была колокольня собора Михаила Архангела. Выходит, они отошли совсем недалеко от гостиницы.

– Все, здесь мы больше ничего не найдем, – сказал Пушкин-младший, отворачиваясь от ветра. – Пошли назад – мне надо собрать солдат пожарной команды. Прочесать здесь все с фонарями и факелами.

– А в полковые казармы пойдем?

– С казармами и офицерами мы пока погодим, Клавдий.

И Мамонтов покорно кивнул.

Сабля… те страшные сабельные удары…

Он вспомнил музыкальный вечер в Москве. Меланья с ее виолончелью. Макар – ее крепостной актер в образе Вакха с тирсом, читающий стихи. И другие крепостные актеры в своих париках и масках. Тогда это все казалось нелепым и забавным. А сейчас откровенно пугало.

Глава 9

Его последний день

Макар проявил редкий такт и сопроводил их лично до кабинета покойного отца, где экономка и бывший секретарь Лариса Суслова разбирала архив и бумаги. Макар зашел в кабинет первым, чтобы сообщить ей о приезде «детективов из страхового фонда». Катя и Мамонтов ждали всего минуты три, затем он пригласил их в кабинет, объявив, что немедленно переговорит со всеми домашними, чтобы они старались помочь представителям фонда всем чем могут.

Кате такая открытость показалась вещью странной. Обычно в любом расследовании сталкиваешься с препятствиями и нежеланием людей общаться и что-то рассказывать. А здесь вдруг все как по маслу с первых минут. Она подумала – где-то их ждет грандиозный подвох. Но пока нет возможности даже подготовиться к нему. Еще она заметила то, как именно экономка Лариса Суслова смотрит на Макара. Когда он покидал кабинет, она проводила его долгим взглядом. И что там крылось в этом взгляде – бог весть. Катя пока не могла все скрытое расшифровать.

Почти сразу в дверь буквально ввинтился тот сморщенный суетливый человечек – Тутуев, бывший ахтырский губернатор.

– А чего они? Ларис, чего они? Зачем? – спросил он тревожно. – Имущество приехали описывать?

– Эдик, никто ничего описывать не будет, – мягко проговорила Лариса. – Сотрудники фонда просто побеседуют со всеми нами. И с тобой тоже. Ты поди пока, не мешай нам. До тебя очередь дойдет.

– Про памятник станут спрашивать? А, Лар? Они про памятник опять?

– Нет, нет, успокойся. Это про Савву.

– А чего о нем спрашивать, раз он… У нас ведь таких даже на кладбище не хоронят рядом со всеми. Он мне сам это говорил тогда. Пугал меня этим. А сам взял и… Как ты только попа уломала, чтобы его все же в церкви отпели?

Катя глянула на Мамонтова. Он внимательно слушал этот странный и многозначительный диалог. А Лариса Суслова нетерпеливо махнула Тутуеву – уходи, умолкни.

Лариса Суслова выглядела на свои шестьдесят четыре года и не молодилась – сухощавая, с короткой стрижкой седых волос. Это была энергичная женщина, этакий типичный управленец. Ее можно было представить в строгом костюме в залах и кабинетах департамента, который возглавлял Савва Псалтырников, среди помощников, референтов и секретарей. Но в домашней обстановке все выглядело по-иному – кремовые мятые брюки, синий кардиган крупной вязки. Очки, поднятые на темя. Катя отметила, что Суслова разговаривает с пятидесятилетним бывшим губернатором мягко и терпеливо, словно с малым ребенком.

– Что вас интересует? – спросила она, когда Тутуев ушел.

– Полиция обнаружила яд, – Катя решила сразу идти напролом. – У них несколько версий происшедшего. Наш фонд в первую очередь интересует, имеются ли или нет признаки суицида. Фонд и ваш патрон были связаны на этот счет договором. Страховка такой исход событий не покрывает. Мы сейчас разговаривали с сыном покойного Макаром и его женой. Она прямо сказала нам, что Савва Стальевич был убит.

– Это ее право так говорить. Страховая сумма же к Макару переходит.

– А вы что нам скажете, Лариса…

– Ильинична, – Суслова назвала свое отчество. – Я скажу, что я не знаю. Для меня было шоком заявление полиции о том, что обнаружены следы яда. Правда, Савва Стальевич действительно себя скверно чувствовал в тот вечер. Его даже вырвало. Но мы все решили, что это просто кишечное расстройство. Мы все грешили на торт.

– На какой торт?

– Привезли из ресторана Олимпийского комплекса. Большой именинный торт. Это же был день рождения Макара. Савва Стальевич сам торт заказывал.

– Он его ел?

– Конечно. Я сказала полицейским. Они забрали остатки торта – все, что хранилось в холодильнике.

– Значит, ему стало плохо уже вечером? – уточнил Клавдий Мамонтов.

– Да, и я его хотела повезти утром в нашу клинику, к которой он прикреплен. Это правительственная клиника. Я хотела, чтобы он прошел обследование. И Савва Стальевич согласился, но как-то вяло.

– А в каком он был настроении в тот день? – спросила Катя.

– Сначала очень возбужден, обрадован – это же день рождения сына. А они четыре года не виделись. Макар ведь из Лондона не приезжал. И внучки не приезжали. Савва с ними только по скайпу общался… Он в Лондон не мог ехать, ему же запрещен теперь въезд почти во все европейские страны. Санкции эти… Савва Стальевич очень скучал по внучкам и особенно по сыну. Он был на седьмом небе, когда тот приехал. И этот день рождения для Саввы стал настоящим праздником, ну а потом… потом он очень расстроился.

– Из-за чего? – спросила Катя.

– Я не знаю.

– Он вам не сказал?

– Нет.

– Но вы же работали с ним, и вы жили здесь, в доме, помогали и… он же вдовец? – Катя осторожно закинула первую удочку.

– У нас никогда не было интимных отношений. Если вы на это намекаете, – раздраженно ответила Лариса. – Да, мы были друзья. Да, я всегда считала себя его верным соратником и даже в департаменте работала не на департамент, а на него лично. Но мы не спали.

– Извините, я не имела это в виду. Я просто хотела спросить – не поделился ли он с вами, как со старым другом, причиной своего внезапного расстройства?

– Нет, не поделился. Все, что касалось его и Макара, было очень личным.

– А расстроился Савва Стальевич из-за чего-то, что касалось его сына?

– Да. У них был разговор сразу после именинного обеда. После этого Савва стал сам не свой. Я его никогда таким не видела. Он словно рану получил смертельную. Словно разом все рухнуло. Весь мир. Он так не реагировал, даже когда приказ получил об увольнении. Он тогда держался. А тут разом как-то потух, погас.

– Мы невольно слышали, что сказал вам Тутуев, – вмешался Мамонтов. – Такой недвусмысленный намек на его самоубийство.

Лариса молчала, поджав тонкие губы.

– А Меланья сказала нам, что Савва Стальевич не мог покончить с собой, потому что был очень религиозен, – продолжила Катя.

– Он Богу иногда молился. У него жена тридцать лет была сумасшедшей – последствия родовой горячки. Поживите с безумцем, все молитвы наизусть выучите. И потом это было в тренде общегосударственном – религия как скрепа, он это поддерживал, одобрял как госслужащий. Однако…

– Что?

– Если бы ему пришлось выбирать между Богом и Макаром, то Бога он просто бы отодвинул в сторону. Знаете, как иконы поворачивают лицом к стене. Так и он.

– Вы думаете, что Савва Стальевич мог покончить с собой? Сам принять яд, потому что был чем-то сильно расстроен? – прямо спросила Катя.

– Он был раздавлен. Что попусту говорить – вы сами можете убедиться в том, в каком он был тогда состоянии. У меня видео есть. Мы часто снимали раньше, когда он еще работал. Для личного архива. И до сих пор эта привычка сохранилась даже дома.

– Видео того самого именинного обеда? – Катя не верила в такую удачу.

– Нет. Во время обеда все сидели и ели. Провозглашали тосты. Ну а потом, уже позднее… он захотел, чтобы мы сыграли эту пьесу. Взгляните сами, как это было, – она перевела взгляд на массивный, роскошного красного дерева письменный стол Псалтырникова. – Ох, ноутбука нет… Но я сейчас его принесу, я туда закачала. Видно, Макар забрал. Тоже смотрит ту нашу последнюю запись. Подождите меня здесь.

Она медленно пошла к двери и покинула кабинет.

– Эта дама в убийство не очень-то верит, в отличие от красавчика-сына Псалтырникова и его невестки-барыни, – шепнул Мамонтов Кате. – А нехилый кабинет, помпезный, – Клавдий оглядывал дубовые стеллажи, уставленные книгами в золотых корешках. – И, кстати, икон здесь у него нет.

Катя тоже огляделась, потом подошла к большому окну.

Взору ее предстала лужайка, усыпанная палой октябрьской листвой. Пристройка со стеклянными дверями – спортзал. Дверь распахнута настежь. Две старые липы. А между ними самый обычный турник – из тех, что ставят на дачах. И на этом турнике энергично подтягивался какой-то мужчина, полуобнаженный, несмотря на прохладную осеннюю погоду.

Катя смотрела, как он подтягивается – легко, мощно, без усилий. На двух руках, затем то на левой, то на правой. Его спина бугрилась мышцами, они перекатывались под кожей. Брюки цвета хаки сидели низко на бедрах и открывали взору два хирургических шрама в области позвоночника. Словно белые резкие прочерки на спине. Мужчина подтягивался и подтягивался. Во всех его движениях ощущалась такая неспешность, такая сила и ловкость, что Катя невольно загляделась на этого атлета.

Он спрыгнул, повернулся. Это был крупный зрелый мужчина за пятьдесят – широкоплечий, высокий, стройный, весь такой накачанный и подтянутый. На его лице – черная повязка, закрывавшая левый глаз. Такие в фильмах носят пираты. Через минуту он уже отжимался на земле. Сначала на кулаках, затем на пальцах. И это опять выходило у него так, словно давно вошло в привычку. Встал, выпрямился, потянулся всем телом. Он заметил Катю и то, что она смотрит на него через окно. Нагнулся, поднял с травы черную толстовку. Он не торопился одеваться, так и стоял обдуваемый холодным ветром. Видно, размышлял – что это за новая персона в кабинете Псалтырникова? Откуда? Кто такая?

Суслова вошла с ноутбуком. Тоже глянула в окно. Мужчина увидел ее, надел через голову черную толстовку, натянул капюшон и двинулся в сторону спортзала. И тут Катя поняла, что с этим атлетом не так. Он хромал и сильно приволакивал ногу. И было ясно, что дело не только в травме ноги, но и в травме позвоночника.

– Кто это, Лариса Ильинична? – спросила Катя.

– Это Иван Аркадьевич Дроздов.

Кате ответила не экономка, а Мамонтов. А потом он сам спросил Ларису Суслову:

– Это он после той дуэли такой?

Суслова посмотрела на него.

– Знаете про дуэль?

– В школе карате Оямы слухи разносятся со скоростью света. У него ведь четвертый дан. Он мастер.

– Не дуэль это была, а убийство, садизм, – Лариса Суслова нахмурилась. – Они его убить хотели, какая же это дуэль, когда один против целой банды подонков? Три операции потом перенес. Последнюю на позвоночнике ему в Израиле делали. Савва это оплатил. Мы вообще не знали, останется ли он жив после таких травм. А он через полтора года поднялся. Восстановился. Ну, как уж смог.

– Да, я об этом тоже слышал в школе Оямы, – кивнул Клавдий Мамонтов. – При таких травмах работать телохранителем трудно.

– Здесь, в Бронницах, на пенсии от кого было Савву охранять? От самого себя? – Лариса Суслова вздохнула. – А вы осведомленный молодой человек, как я погляжу.

– Ну, в определенных кругах личность Дроздова очень известна.

– Он на Савву работал здесь, как прежде. И мы на него всегда во всем полагались. Циклоп, он…

– Кто? – спросила Катя.

– Домашнее прозвище такое, – Суслова указала на глаз. – Он не обижается. Он мужик железный. И с юмором у него все в порядке, несмотря на то, что он тот свет успел повидать.

Катя из всего этого разговора поняла пока мало. И решила, что потом уточнит все у Мамонтова.

Суслова включила ноутбук.

Видео. За рояль в гостиной усаживается она, Лариса Суслова. Раскрывает ноты. Рядом с роялем на стуле с виолончелью в руках сидит грузный мужчина, седой, одутловатый. Катя поняла, что это Савва Псалтырников. Она пыталась вспомнить его по телерепортажам. Но нет… Видимо, придется довольствоваться этой последней записью. Мужчина настраивал виолончель, водя смычком по струнам.

– Он играл? – удивилась Катя.

– Очень хорошо. Научился этому еще студентом. Вы думаете, наверное, что все чиновники – болваны, – Суслова усмехнулась, – необразованные, закостенелые тупицы – федералы, так ведь? А он музыку любил. Всегда, когда на душе у него было радостно или плохо, брал виолончель, и я ему аккомпанировала. Ну, вот смотрите, как он играет в этот свой последний день. Какой он.

Они заиграли сарабанду Генделя. Величественная и мрачная мелодия заполнила кабинет. Катя смотрела на экран. Суслова играла по нотам, а Савва Псалтырников – наизусть. Его тусклый взгляд был устремлен в пустоту. А на лице застыла странная гримаса – какое-то мрачное недоумение. Растерянность… опустошенность… боль…

Внезапно к Ларисе там, на записи, подошел Макар. Он не сел за рояль, но подстроился, начал играть с Сусловой в четыре руки, аккомпанируя отцу и одновременно импровизируя – как это делают в джазе. И в звуки торжественной мрачной сарабанды вплетались новые вариации – быстрые, причудливые, искусные и одновременно такие чужеродные для этой простой трагической музыки.

– Макар – пианист? – спросил Мамонтов.

– Когда в Харроу в Англии учился, играл в оркестре. Англичане много внимания уделяют музыкальному образованию, не только крикету и регби. И в Кембридже тоже играл в оркестре и соло, – ответила Суслова. – Он играет джаз в основном, любит модные приколы, как сейчас молодые говорят. Но с отцом они так впервые музицировали.

Видео закончилось.

– Красноречивее любых слов, – Суслова смотрела в ноутбук. – Теперь знаете, в каком он был состоянии перед смертью.

И в этот миг началось новое видео. Замелькали фигуры – вечеринка, смех, говор…

– Вот же они… то есть вы все, домашний банкет, – быстро среагировал Мамонтов.

– Это было три недели назад. Как раз Макар с Меланьей только прилетели из Лондона.

– Можно нам взглянуть?

– Это частная запись, домашняя, – заволновалась Лариса, но под взглядом Клавдия осеклась, – хотя… ладно, смотрите. Макар распорядился показать вам все, что попросите.

Глава 10

Русский Тримальхион, или Это вам не Лондон

Три недели назад. Домашнее видео

– Что ты на меня так смотришь, Филин Ярославич?

– Давно не виделись.

На видеозаписи – терраса-гостиная с панорамными окнами, дубовыми панелями и стенами из красного кирпича, освещенная хрустальной люстрой. За окнами тьма, глубокая ночь. Ясно, что недавно кончилось застолье с обильными возлияниями, и все гости и домашние с бокалами перекочевали сюда, на кожаные диваны и кресла к пылающему камину.

Меланья в золотистом вечернем платье, открывающем спину и плечи, обращалась к сидевшему рядом с ней на диване нахохлившемуся господину (встретившему Катю и Мамонтова столь неласково) – Ярославу Лишаеву, именуя его Филин Ярославич.

(Катя, внимательно следящая за видео, отметила, что это, вероятно, очередное домашнее прозвище, и оно удивительным образом идет Лишаеву. Тот точно походил на филина, разбуженного среди дня – бровки суровые вразлет и голова-шарик.)

Филин Ярославич щеголял мешковатым смокингом, нелепым на его квадратной фигуре. На запястье – дорогие часы. Круглое лицо его под взглядом Меланьи полыхало багровым румянцем. Кроме него смокинг в этой компании носил лишь Макар – и тот сидел идеально на его стройной фигуре. Макар как раз под шумные крики одобрения садился к роялю, стоявшему у панорамного окна.

Заиграл в бешеном залихватском темпе шотландскую застольную Бетховена – «Постой, выпьем в дорогу еще!» И запел – он обладал приличным баритоном – в оригинале на английском «Let us have one bottle more!».

Савва Стальевич Псалтырников – красный от вина, радостный как дитя, взволнованный (Катя поразилась контрасту с первым видео) не сводил с сына глаз. Во взоре – обожание, в улыбке – счастье, восторг. Макар играл и пел страстно, голубые глаза его сверкали, светлые волосы растрепались и упали на лоб. (Именно он в первые минуты полностью приковал к себе Катино внимание. И она поняла, что в доме Псалтырникова музыка – неотъемлемая часть жизни. И более того – почти у каждого действующего лица здесь словно бы своя музыкальная тема.)

На Макара были обращены взоры всех. Лишь один человек не смотрел, как он играет, – тот самый Дроздов Иван Аркадьевич. Он сидел в кресле у камина и вертел в руках кофейную чашку.

«Дуэлянт… – подумала Катя. – Ну, надо же…»

Черная пиратская повязка на глазу.

Дуэлянт…

Он вскинул голову и посмотрел на ту, что сидела напротив него – девушку лет двадцати восьми в «маленьком черном платье» и балетках. Шатенка с волосами до плеч и атласной челкой, что так любят в Париже. Личико миловидное, озорное, юное, яркие губы. Она допила то, что было в ее бокале, и позвенела кубиками льда в такт «Застольной». А потом громко захлопала Макару, подняв тоненькие, как прутики, руки над головой.

– Класс! Просто чудо! – голос ее был словно колокольчик. – Макар, ты в Англии концертами сможешь зарабатывать, если вдруг все счета заморозят, а деньги конфискуют.

– Гала, не вредничай, – усмехнулась Меланья, поправляя в ухе модную моносерьгу с крупной жемчужиной барокко. – В Лондоне мы всегда найдем чем заняться, правда, Макар?

– Да, дорогая, – ответил Макар жене, вставая из-за рояля и кланяясь. – В Лондоне мы дома.

– Да достали уже с этим Лондоном, – сварливо оборвал его Лишаев. – Достала эта твоя Англия. Ну был я там. Ну и что? И что там такого?

В этот момент на террасу вошли еще двое – невзрачная блондинка в форменном платье горничной и крепкий мужчина в толстовке (Катя с удивлением узнала в нем того лысого молодца с византийским пламенным взором, которого видела утром у магазина). Они вкатили два столика на колесах – один с напитками, бутылками и графинами, второй с кофейником, вазами с пирожными и чашками. Лысый мужчина помог горничной и сел с чашкой и тарелкой в кресло в углу.

(– Это помощник по хозяйству Кузьма Поцелуев, – шепнул Мамонтов Кате.)

Горничная осталась хлопотать, угощая всю подвыпившую компанию.

– Ну и что такого в этой твоей Англии, а? – с пьяной настойчивостью допытывался Лишаев у Макара.

– Там воздух чище. Легче дышать, Филин. Здесь уже кислород перекрывают, – ответил тот.

– А это не тебе судить. Ты сам как перекати-поле. Все там, да? И бизнес, и дом в Девоншире. Ну и что? И что ты с этого имеешь, Макар? Ну поешь ты классно, и все по-английски. И манеры у тебя как у денди. Только за песни твои и даже с деньгами твоими не пустят тебя в Букингемский дворец на прием к королеве. Сидите вы в своем Девоншире, и никому-то вы не нужны. Никто вас не любит в этой Англии. Никто не принимает. Не приглашает. В смысле англичан – тех, кто ровня, если по деньгам-то. Не уважают они вас. А все почему? Потому что у папы твоего – санкции. «Пожизненный ЭЦИХ с гвоздями»[5].

– Филин, следи за языком! – громко приказал Псалтырников.

– Ну, «ЭЦИХ без гвоздей», Савва Стальевич, – Лишаев усмехнулся. – Но это же правда святая.

– Так я Макара и прошу, возвращайся сюда, – Псалтырников пристально посмотрел на сына. – Раз все так вышло, что теперь там-то? И внучки родины не знают… Я с ними по скайпу общаюсь, а младшенькая совсем по-русски не разговаривает, только по-английски. Это со мной-то, с дедом! Переводчика, что ли, нанимать? Вы уехали, а они там совсем как англичане растут – нянька английская, дворецкий тоже.

– Дворецкий – филиппинец, Савва Стальевич, – усмехнулась Меланья свекру. – Говорить по-русски мы девочек учим. Насчет дошкольного образования – все превосходно, это система Монтессори. Я рассказывала вам.

– Да я здесь им сто учителей любых найму, – горячо воскликнул Псалтырников. – Только привезите их сюда. И что они… что вы все там забыли в этой Англии? Разве здесь – не наше все? Макар, а? Где родился, там и пригодился. А ведь там нет такого, как здесь, у нас.

– Папа, чего там нет? – Макар налил себе бренди.

– Шири… размаха… души… Видел, какое озеро здесь? Это ведь Родина наша. Ты родился на этом озере.

– Да, папа, озеро очень красиво.

– И это… я говорю, удали, духа такого нет…

– Духа? Духа чего, папа?

– А вот этого самого, – Псалтырников потряс ладонями с растопыренными пальцами. – Как мы можем, ну не могут они! Эти англичане!

– Чего не могут-то, Савва? – спросил тревожно молчавший до сих пор бывший ахтырский губернатор Тутуев, притаившийся в глубине кожаного кресла в стиле «честерфилд».

– А вот взять и послать все к чертям! – Псалтырников вскочил. – Или показать себя мужиком настоящим. Это словами не объяснишь. Господи, Иван, ну что ты молчишь, да покажи ты ему! Покажи ты ему сам, как умеешь – покажи, что это вам не Лондон!

Иван Аркадьевич Дроздов поднялся с кресла.

– Савва, а не будет все выглядеть смешно или неуместно? – спросил он.

– Нет! Мальчишка мой хоть печенкой, может, прочувствует, что значит быть здесь, дома… что мы… Что мы все есть такое! Что мы не они, не эти англичане! – пьяный Псалтырников путался в словах.

– А, как в старые времена, – засмеялся Макар. – Good old days! Иван Аркадьевич, помнишь, как ты меня ножи метать учил? Ладно, покажите мне свои локальные фокусы.

Псалтырников кивнул Тутуеву, и бывший губернатор вывинтился из кресла, суетливо побежал куда-то и через пару минут появился с кожаным футляром в руках.

Кате, следившей за этой сценой на видео, померещилось, что там дуэльные пистолеты! Но в футляре, когда его открыли, оказались охотничьи ножи (видно, из того самого арсенала, что впоследствии изъяла полиция).

– Папа, что там у тебя за мазня? – Макар указал на картину, висевшую на дубовой панели в золотой помпезной раме. – Никас, который Сафронов? В Лондоне он никому на фиг не нужен. Приколите его! Ножичками, прямо по мазкам. Или жалко мазню, деньги уплачены?

– Для тебя ничего не жалко, – Псалтырников совсем разошелся. – Иван, слышал? Жертвуем картиной.

Дроздов, хромая, подошел к ящику с охотничьими финками. Теперь все взоры были устремлены на него. И Макару это явно не пришлось по вкусу.

– Как в старые добрые времена, Иван Аркадьевич? И плевать, что телега жизни проехалась не одним, а всеми четырьмя колесами?

Иван Аркадьевич Дроздов по прозвищу Циклоп кивнул.

– Как в старые добрые, Макар. А ты в Лондоне повзрослел. И похорошел. И стал такой добрый, – он взял одну финку, отошел на большое расстояние от картины.

Макар достал свой мобильный телефон, пролистал плей-лист, выбрал что-то и включил. Марш – гулкая медь фанфар, затем почти вальсовые ноты и снова мощный пряный страстный басовый хор духовых.

– Персональный саундтрек для тебя выбрал – Дроздовский марш, белая гвардия. Если сходить с ума по-русски, так с музыкой.

– Да, Макар. Спасибо, – поблагодарил его Дроздов.

Дроздовский марш…

– Э, так не пойдет! – взвился вдруг Псалтырников. – Ты же трезвый. А кто на трезвую голову такое? Скажут, не русские мы. Сначала надо выпить, а потом уж и на подвиги ратные.

– Только не заставляйте его пить, пожалуйста! – послышался встревоженный женский голос.

Катя узнала голос Ларисы Сусловой – ее не было видно на видео, потому что именно она держала камеру.

– Царица Савская снова всем недовольна, – Псалтырников подбоченился. – Ну что тебе еще?

– Не заставляйте его пить! После таких операций!

– Да он здоровый как медведь опять.

– Лара, все хорошо, – успокоил Суслову Дроздов. – Мне все уже можно.

Хромая и приволакивая ногу, он подошел к столику с бутылками. Взял массивный хрустальный графин с водкой и поставил его на каминную полку. А затем…

Резкий рубящий жест – наискось и сверху вниз. Не потребовалось ни стойки каратиста, ни примерки, ни разминки – быстрый короткий мощный удар ребром ладони и…

Хрустальное горлышко графина отлетело, ударилось об стену. Дроздов отрубил его голой рукой.

Все сначала выдохнули, потом заорали, засвистели от восторга.

– Ну, видел? Могут они так, эти англичане? – громко вопрошал Псалтырников сына.

Дроздов взял обезглавленный графин и налил себе водки – полный фужер для шампанского. Выпил. Налил второй – графин опустел. Он выпил все до капли.

– Вода. Или суррогат.

Он произнес это непередаваемым тоном.

Все захохотали.

На нем такое количество выпитого никак не отразилось. (Кате так показалось. С замиранием сердца она ждала, что будет дальше.)

– Жертвуем картиной, значит? – спросил Дроздов, чуть охрипнув.

– Нет, – со своего места поднялась та девушка в «маленьком черном платье», заскользила, как фея, к дубовой панели и начала снимать картину с гвоздя.

– Не так, – она сняла картину и бросила ее на пол. – А вот так.

Перешагнув через картину, она подошла к панели, вытянула свою тонкую белую руку и приложила ладонь к дубовой поверхности, растопырив пальчики.

– Гала, не надо, – Дроздов покачал головой.

– А я хочу так. Покажем ему класс, а?

Дроздов молчал, глядя на нее. Черная повязка на выбитом глазу, черты лица ничего не выражают…

– Я с тобой ничего не боюсь, – Гала улыбнулась ему. – Ты не промахнешься.

Она стояла, прижав ладонь к дубовой панели. Улыбалась бесстрашно и дерзко.

Дроздов отошел еще дальше. Финка была в его руке, и Катя снова не уловила это движение – как он бросил нож.

Нож с силой вонзился в дубовую панель в зазор между большим и указательным пальцами Галы. Она не дрогнула.

Второй нож, пущенный с такой же силой, поразил зазор между мизинцем и безымянным пальцем. Третий нож, брошенный им, глубоко вошел в дерево между указательным и средним пальцами. Маленькая ручка Галы выглядела словно пришпиленной к дереву, однако ни раны, ни царапины. Дроздов ее не задел.

Остался самый узкий зазор между безымянным и средним пальцами. (Катя подумала – невероятно попасть ножом при метании с такого расстояния в такую узкую щелку!)

Дроздов примерился. Его лицо было сосредоточенным и спокойным.

Бросок!

Нож вонзился точно в цель!

Все заорали как сумасшедшие.

– Да! Это вам не Лондон! – громче всех кричал нервный бывший ахтырский губернатор Тутуев. – Циклоп, радость моя, ну ты даешь!

Гала отняла руку от панели. Ножи так и остались в дереве. Дроздов подошел к ней. Взял ее за руку, осмотрел. Ее тоненькая фигурка выглядела такой хрупкой, воздушной на фоне его мощного торса и широких плеч. Он был в белой рубашке, без пиджака и галстука.

– Не Лондон, не Лондон, – вторил Тутуеву Псалтырников. – Вот, сынок, как мы… а они… ну что там они тебе могут дать, показать?

– У них уже цирки не в моде, папа, – Макар смотрел на Дроздова. – Но, конечно, все это было здорово. Иван Аркадьевич, я впечатлен.

– Рад, что мы тебя позабавили, – ответил Дроздов.

Он сделал шаг, но, видно, выпитая в таком количестве водка и травмы все же дали себя знать. Его сильно повело в сторону.

– Помочь, Иван Аркадьевич? – спросил Макар. – Сам до кресла дойдешь?

– Обойдусь без тебя.

Дроздов выпрямился.

А затем…

Он со всей силы ударил кулаком по кирпичной стене. Стена оказалась в три кирпича толщиной – но его кулак пробил ее насквозь.

Обломки кирпичей посыпались на пол.

Лариса Суслова (невидимка с камерой) испуганно вскрикнула.

Савва Стальевич Псалтырников захохотал:

– Каменщика и маляра звать придется! Иван, зачем же стены крушить?

Дроздов, хромая и приволакивая ногу, направился к дверям. Он покидал арену домашнего Колизея.

Гала догнала его и бережно взяла за руку. Он остановился, а она молча осматривала его широкую кисть – не поранился ли. Как оглядывал он ее хрупкие пальцы всего пять минут назад.

Глава 11

Циклоп

– Довольно опасный трюк они показали, – резюмировал Клавдий Мамонтов, остановив видео.

Катя, захваченная зрелищем, вообще забыла, что Мамонтов смотрит видео вместе с ней. И что в кабинете еще присутствует Лариса Суслова – как выяснилось, по домашнему прозвищу Царица Савская.

– Это была шутка. Савва Стальевич обрадовался приезду Макара. Ну, выпил лишнего, – Суслова среагировала на замечание весьма сухо.

Катя подумала – все это, конечно, подглядывание. Они словно подглядели сцену из жизни обитателей этого дома. Двойственное впечатление от увиденного. У нее крепла уверенность, что в этой яркой безбашенной сцене кроется нечто чрезвычайно важное для последующей интерпретации всех событий и фактов, даже тех, которые они пока не узнали.

– А Лишаев Ярослав, он, выходит, здесь уже давно – три недели? – Мамонтов кивнул на ноутбук.

– У него были дела с Саввой. Бизнес. Точнее, долги, кредиты. Ну и потом…

– Что?

– Она же приехала. Меланья, – Царица Савская поджала тонкие губы. – У каждого свой интерес или магнит. Так с кем хотите побеседовать еще? Кого вызвать?

– Мы пока прогуляемся до конюшни, – произнес Мамонтов. – Поговорим с работником.

– С Кузьмой? Хорошо, – Царица Савская внимательно смотрела на них.

– А затем с вашей помощницей по хозяйству. Она ведь и горничная, и повар здесь у вас?

– Она делает всю работу, справляется. Здесь не Барвиха, нам не нужно много обслуги.

«В общем-то, правильный ход, – думала Катя, не переча плану Мамонтова. – В делах об отравлении всегда начинают с допроса обслуживающего персонала. Только обслуга Псалтырникова – часть этого дома и, кажется, часть семьи, судя по видео».

Они с Клавдием покинули кабинет, прошли через ту самую гостиную-террасу. В кирпичной стене гордо зияла дыра, пробитая железным кулаком дуэлянта, – ее так и не заделали.

Выйдя на веранду, они спустились по ступеням и медленно побрели по дорожке, усыпанной палыми листьями.

Катя оглянулась. На веранду следом за ними вышел Макар. Катя увидела, что он смотрит на нее. Наклонил голову набок, оглядывает ее всю, от макушки до пяток. Словно оценивает…

Макар улыбнулся – и Кате стало совсем неловко.

– Клавдий, – торопливо обратилась она к напарнику, – напишите в мессенджер майору Скворцову, спросите – что там конкретно эксперты сказали по поводу изъятых остатков торта? И нам надо с вами подробно изучить заключение судебно-медицинской экспертизы по Псалтырникову. Пусть майор все это вечером для нас подготовит.

Клавдий Мамонтов достал мобильный, открыл мессенджер и отбил сообщение.

– Расскажите мне про Дроздова, – попросила Катя. – Он вам, оказывается, знаком. Эта школа карате… я забыла название…

– Школа Кекусинкай, школа Оямы, – охотно откликнулся Мамонтов. – Я там лишь скромный ученик, Катя. У Дроздова же четвертый дан. Он великий мастер тамэшивари – искусство разбивания твердых предметов. И не только рукой, но и локтем, ногой. Хотя это ему, наверное, уже трудно сейчас.

– А что с дуэлью? Расскажите, что знаете.

– Лишь слухи из этой школы карате. Ну и так, общая информация. Дроздов профи. Работал в ГУО – Главном управлении охраны, затем в ФСО. У Псалтырникова он много лет – личный телохранитель. Псалтырникову полагалось такое по его должности. Дроздов был легендой в ФСО. Отличался всегда редкой невозмутимостью, абсолютным бесстрашием, фатализмом и черным юмором. Знаменитая фраза: «Клиент прав, пока жив», говорят, ему принадлежит. Даже лекции читал на семинарах для секьюрити частных структур. А потом все резко вдруг изменилось. Когда Псалтырникова с позором выгнали со службы, Дроздов встал перед дилеммой – оставаться ли в системе или продолжать служить опальному патрону. И он выбрал второе. А системе это не понравилось. Там такого не прощают – пошел против правил. И его начали беспощадно травить. Дело дошло до личных оскорблений. Говорят, он был с дамой в Большом театре, когда это произошло. Когда они явились коллективно показывать ему, где раки зимуют.

– Кто явился?

– Его бывшие коллеги. Нет ничего хуже, когда бывшие приятели и соратники предают. Они его оскорбили публично там, в театре. А он потребовал сатисфакции. Он ее получил. Только опять же были некоторые нюансы. С его подготовкой, с его силой он бы справился и с тремя, и с четырьмя, но они просто удвоили число со своей стороны. Там такие волки, Катя. Они проигрывать не любят. И кто вообще сказал, что они согласятся на честную дуэль? Есть предел человеческим возможностям, они его победили не умением, а числом нападавших. Говорят, это был жестокий поединок. И многие из тех поединщиков теперь не у дел, живут на лекарствах. Но и Дроздов поплатился. Могли, конечно, его вообще убить, но за такое бы по головке не погладили, посадили бы даже. Поэтому не убили. Посчитали, что ему и так по гроб жизни хватит – инвалидное кресло и все такое. А он как Феникс из пепла… С его-то волей к жизни.

– Приедем в отдел, напишем рапорт, – зло бросила Катя. – Что нам в ходе операции под прикрытием стали известны факты зверского нападения и причинения тяжких телесных повреждений, которые остались безнаказанными. Дело по нашему рапорту будут вынуждены возбудить уголовное.

– Хотите заступиться за дуэлянта? – прищурился Мамонтов.

– Я лишь хочу справедливости для него.

– Только вот он ее не хочет и не принимает. За все эти годы – с его стороны никаких имен, никаких фамилий. А ведь Дроздов знает, кто они. Вы напишете рапорт, дело возбудят, а он заявит, что разбился на машине, отсюда и травмы.

– Но, Клавдий… – в растерянности проговорила Катя.

– Есть вещи, в которые не следует вмешиваться. Это был его личный выбор. Эта дуэль. Обсмеять можно все что угодно. В наше время в социальных сетях изгаляются даже над тем, что человек попытался защитить свою честь и свое доброе имя. Такие нравы в нашем бедном Отечестве, таково состояние умов. Но если ты, как наш Циклоп, с юности ушиблен кодексом Бусидо, то идешь против течения. Один против всех. Они ведь считают себя закрытым клубом – все внутри, никакой сор не выносится наружу. Даже кровавые разборки. И там не ябеды, которые – «прибежали в избу дети на дебаты». Или в прокуратуру катать жалобу. Они разбираются со всеми вопросами сами. В стороне от любопытных глаз, от прессы. Но молва и их не обходит стороной.

– Его искалечили, а вы так спокойно обо всем этом рассуждаете.

– За честь порой платят жизнью, не только здоровьем.

Катя не нашла что возразить.

– Дама, с которой он был тогда в Большом театре, – сказала она после паузы, – это, наверное, Лариса Суслова. Она так резко отреагировала на мой намек насчет Псалтырникова. Значит, у нее с ним ничего не было. А связь экономка – охранник обычна, что-то вроде традиции в богатых домах. И Суслова явно переживает за него, заботится, судя по видео.

– Дроздов ее моложе лет на двенадцать. Но, возможно, вы правы, хотя…

Катя снова вспомнила видео. Да, там много вопросов возникло сразу.

За деревьями показалось приземистое кирпичное здание конюшни. Падок, небольшой загон. В падоке была привязана гнедая лошадь в попоне. Около нее суетились двое. И Катя этих двоих сразу узнала.

Глава 12

«Вот Вакх! Державный тирс в его руках…»

9 февраля 1861 г. 7 часов вечера

Гостиница-трактир Ионы Крауха

Солдаты пожарной команды с факелами и фонарями по приказу Александра Пушкина-младшего еще раз прошли тем же самым путем – от гостиницы до оврага и, увязая в снегу, обыскали его окрестности. Но помогло это мало. Под утро ветер лишь окреп, вьюга снова превратилась в настоящий буран, и поиски пришлось прекратить. У самого трактира солдаты пожарной команды нашли в сугробе овчинный тулуп и золотую маску сатира. Но так и осталось непонятным – потерял ли свой реквизит кто-то из крепостных актеров либо маской воспользовался неизвестный убийца, чтобы остаться незамеченным.

В пять утра прибыл нарочный от уездного предводителя дворянства. Александр Пушкин-младший написал письмо полицмейстеру с изложением всех фактов происшедшего в гостинице. Но снова было неясно – когда нарочный сможет доставить эту депешу по адресу, потому что снежная буря не утихала.

Пока его друг писал письмо в номере, Клавдий Мамонтов еще раз осмотрел флигель гостиницы снаружи. Во дворе уже намело сугробы, и, глядя в темное утреннее небо, лишенное звезд, Клавдий размышлял о том, как много всего у природы, как она щедра, обильна и одновременно как грозна и беспощадна. И что человек перед всей этой мощью – пылинка, снежинка на бескрайних полях, белых и холодных. Как равнины зимнего Аида, скованного смертными льдами.

Что-то не давало ему покоя… Какая-то деталь… Что никак не укладывалась в общую картину. Но он не мог понять, что это. Тревожился, пытался сосредоточиться, чтобы найти эту самую странную деталь. Однако не получалось.

Солдаты пожарной команды прошли во флигель. Мамонтов последовал за ними. При пожарном сарае имелся еще один, «холодный» сарай – мертвецкая. Там обычно хранили тела погибших на пожарах – упокой господи их душу. Пушкин-младший распорядился забрать тела Меланьи и ее лакея из номера и отнести пока туда до приезда полицмейстера. Он сам лично сначала перерезал шелковые путы, не трогая узлов, затем накрыл оба тела простынями, которые взял в своем номере, – чтобы солдаты не увидели в непристойном виде барыню и ее дворового человека. И лишь после этого пустил в номер солдат. Те запеленали тела, не раскрывая их, и запеленутыми отнесли в мертвецкую. Все остальное Пушкин-младший оставил как было.

В выстуженном номере все еще тошно пахло кровью и было тяжело дышать. Они с Мамонтовым вышли. Пушкин-младший запер номер на ключ. Он предложил пройти в людскую и начать опрос трактирной прислуги и крепостных Меланьи Скалинской, которые приехали вместе с ней, – кучера и горничной, что ютились со всеми вместе в людской. А также актеров.

Увязая в снегу, они шли через двор к людской. Мамонтов оглянулся на окно номера и внезапно остановился. Потом быстро вернулся к флигелю, приблизился к самому окну.

– Саша, он нам солгал.

– Кто? – не понял Пушкин-младший.

– Тот мужик. Что поднял шум. Как его там… Савка… Он ведь что нам сказал – что в окно их увидел, мертвых, снаружи, со двора. То есть отсюда, – Мамонтов обвел рукой двор. – А отсюда ничего не видно! Сейчас света нет в их номере. Но и когда свечи ночью горели, виден был бы лишь потолок да верхняя часть стен. Фундамент здесь высокий. И этот мужик – намного ниже нас. Уж если я ничего не вижу отсюда, снаружи, если ты не видишь, то он и подавно ничего увидеть не мог. Она же на полу лежала. А он на кровати, привязанный.

Пушкин-младший подошел к нему, встал рядом. Вытянулся во весь свой высокий конногвардейский рост.

Они переглянулись и снова почти бегом ринулись во флигель – в тот номер. Отперли его, Мамонтов зажег свечи в подсвечнике.

– Что у нас рядом с номером? – спросил он. – Гостиничные служки тебе что сказали?

– Что номер слева господа офицеры занимают. Они все ночью находились в трактире с приятелями. А сейчас пьяные, еще не проспались. А с другой стороны номера госпожи Скалинской – чулан.

Мамонтов подошел к стене номера, смежной с чуланом. Оглянулся – с этого места кровать под балдахином была как на ладони. Обои на стене желтые с узором в виде павлиньих хвостов и «глаз».

Глаза… хвост павлина…

Он забрал подсвечник и осветил стену. Такая пестрота… Провел рукой по стене на уровне глаз. Затем чуть ниже и… Ладонь нащупала отверстие с неровными краями. Он коснулся его пальцами, так и есть – дыра. Обернулся к Пушкину-младшему, отдал ему подсвечник. А сам вышел из номера и открыл дверь чулана.

Тьма. Пахнет пылью и мышами. Комнатушка узкая, как гроб, и вся забита метлами, лопатами, железным инвентарем для печек, ящиками. Мамонтов начал вслепую ощупывать стену, и снова рука его наткнулась на неровность. Вот она, дырка… Он прильнул к ней – номер Меланьи Скалинской, освещенный свечами. Кровать… кровавые лужи…

– Из чулана, – доложил он приятелю, – Савка их мог видеть из чулана. Он за ними подглядывал.

Они вернулись к солдатам пожарной команды, что толпились у трактира, ожидая дальнейших приказаний. И Пушкин-младший распорядился немедленно найти и доставить к нему в номер трактирного слугу по имени Савка. Было решено устроить допрос с пристрастием не на виду у всего трактира.

– Ты чем занимаешься? Каковы твои обязанности в трактире? – спросил Савку Александр Пушкин-младший.

– Истопник я и дворник. И так, что по всякой тяжелой работе я, ваше сиятельство, – забормотал Савка, терзая в руках клокастый треух.

– Я не сиятельство, – отрезал Пушкин-младший. – А ты лжец, братец.

– Помилуй бог, что вы говорите такое… – вскинулся Савка.

– Говорю, что ты солгал нам.

– Дак я… да лопни мои глаза, ваше высокоблагородие!

– Солгал, солгал, – Клавдий Мамонтов, не церемонясь, взял его железной рукой за горло. – А может, это ты их убил?!

– Пуссстите меня… – захрипел Савка, – задушите…

– Задушу, если станешь и дальше врать!

– Да чего я врал-то?

– Ты их не с улицы в окно увидел. В номере дырка в стене со стороны чулана. А ты истопник. Ты там шляешься день и ночь, печки топишь, дымоходы проверяешь. Это ты дырку в стене провертел? Ну, отвечай, это ты?! – загремел Мамонтов.

– Не я… ой, пуссстите… глотка… – задергался Савка, – не я! Была она там, дырка… я только глянул… Любопытно же!

– И что ты увидел?

– Мертвые они. Голые. В крови. Я крик сразу поднял.

– Но это же не в первый раз ты за ними подглядывал!

– Да я… ваше высокоблагородие… лопни мои глаза… я не нарочно, – Савка из последних сил хрипел и пытался вырваться, но хватка Клавдия Мамонтова не ослабевала.

– Что еще ты видел?

– Да ничего такого!

– Убийцу видел?

– Нет!

– Так, может, ты и есть убийца?

– Богом клянусь… – взвыл Савка, – ваше благородие, не я это… А видел я вот что. Это на второй день, как она, барыня, сюда приехала. Из-за непогоды-то в гостинице осталась. Я печку там, в номере, сразу растопил. А на следующий день…

Савка – слуга трактирный – шел по коридору. Из номера Скалинской доносились голоса. Мужской и женский. Савка скользнул в чулан – он часто подглядывал за гостями. И дырку ту он сам в стене проделал, хоть и до последнего вздоха утверждал бы обратное, стыдясь. Ибо любопытство, а тем более подглядывание, – есть смертный грех…

Так вот прильнул Савка к глазку.

В номере барыни Скалинской – двое. Она – в домашнем желтом платье и теплой накидке, отороченной куницей, закрывающей плечи. А на коленях перед ней поручик Гордей Дроздовский. В мундире. Без своей перевязи, потому что рука его уже зажила, хотя порой еще и доставляла ему неудобства.

Поручик Дроздовский – белый как мел, взволнованный. Видно, только-только окончил свою речь.

– Нет, – Меланья Скалинская покачала головой. – Нет, нет, нет. Я уже сказала это вам однажды. Но вы так настойчивы, мсье Дроздовский. Вы поехали за мной сюда. Вы преследуете меня?

– Я люблю вас, – упрямо проговорил Дроздовский. – Я люблю вас безумно.

– А я вас не люблю. И я не стану вашей женой, как вы просите. Нет, молчите, не надо больше слов. Не теряйте гордости, мсье Дроздовский. Я не объяснила вам мой отказ в прошлый раз. Объясняю сейчас раз и навсегда, чтобы вы оставили меня, наконец, в покое. И не умоляли больше на коленях. Дело в том, что я уже была замужем. Меня выдали за моего мужа, когда он уже был немощным стариком. И я прожила с ним двенадцать лет. Я никому бы не пожелала такой участи. Когда он скончался, я не плакала, мсье Дроздовский. Меня посетило дикое искушение отправиться неузнанной в маскарад или задать бал на радостях. Я ощущала себя узником, стены темницы которого рухнули. И опьяняющая свобода, что я испытала… Это главная ценность из всех, которые у меня есть сейчас. Я больше никогда не войду в эту клетку под названием брак. Я хочу жить так, как хочу. Так как считаю нужным. Как я люблю и с теми, кого я люблю. И вас, мсье Дроздовский, нет в моем списке.

Он стоял на коленях перед Меланьей и смотрел в пол, слушая все это. А Меланья смотрела на него. Странная улыбка змеилась на ее губах.

– И какой вы муж… какой жених. Взгляните на себя. Я вообще не понимаю – мужчины способны взглянуть на самих себя критично?

Невзрачный низенький герой Крымской войны поднялся с колен. Снял с носа золотое пенсне. Сжал его в кулаке так, словно хотел сломать. Но не сломал.

Повернулся и молча вышел вон.

Савка хотел уже отлепиться от дырки в стене и отправиться по своим делам истопника, но в этот момент Меланья Скалинская отстегнула застежку накидки, и та упала к ее ногам. Под накидкой оказалось глубокое декольте, свободно открывающее взору белые плечи и пышную грудь…

В номер зашел Макар. Прислонился спиной к двери. Затем повернул ключ в замке. Он был в одной белой рубашке, сапогах и бархатных штанах. Без жилетки, без сюртука, рубашка на груди распахнута.

– Еще раз придет свататься, спущу с лестницы, – сказал он.

Меланья подошла к нему.

– Ты о ком говоришь? Следи за языком своим.

– Вышибу мозги, не посмотрю, что он офицер при сабле.

– Ах ты дрянь, – Меланья по-прежнему улыбалась. – Ты что себе позволяешь, а? Что за речи?

Она размахнулась, намереваясь влепить Макару звонкую пощечину, но он поймал ее руку, стиснул в своем кулаке.

– Ах ты дрянь, – шипела Меланья, пытаясь замахнуться на него другой рукой.

Но он поймал и другую ее руку. Наклонился к Меланье, к самым ее губам.

– Ты мне что говорила? Что обещала? К черту офицера… к черту того, другого… А сама…

– Да ты с кем разговариваешь? Я хозяйка твоя. Госпожа. Я вот велю выпороть тебя! Выпороть так, что кожа лоскутами! За дерзость.

Макар отшвырнул ее от себя.

– Ну, давай, зови слуг, – приказал он. – Забей меня до смерти. А для начала просто катись. Пошла ты к черту!

Макар отвернулся.

У Савки, слышавшего этот диалог, челюсть отвисла от изумления. И он никак не мог понять…

Он лишь видел, что у барыни глаза горели как у тигрицы. А этот Макар, ее дворовый, был так хорош в гневе… Но что говорил, негодник! Как смел?!

Барыня носком атласной туфельки водила по ковру. Бросала на Макара взгляды. А он на нее не смотрел.

– Макар…

– Что?

– Ну, что ты, право… я же пошутила.

– Давай в шутку, я не против – позови слуг, – не унимался он. – Забей меня до смерти.

– Макар, – Скалинская коснулась его плеча.

Макар не повернулся к ней. Тогда она сама скользнула и оказалась пред ним вплотную. Подняла руки и обвила его за шею.

– Такой злой… такой прекрасный… как бог Вакх.

– Я твой раб. Твой актер. Твой подай-принеси… слуга… холоп.

– Ты мой муж, – шепнула Меланья. – Пусть не перед Богом наши обеты, а в страсти, но они даны друг другу. Ты мой муж… Ну, прости меня. Но ты ведь тоже не безгрешен.

Макар с гневом смотрел на нее.

Рука Меланьи скользнула в его светлые волосы, запуталась в них.

– А то я не заметила… – начала Скалинская, – тогда в Москве, когда в театре пьесу репетировали. Ты там не скучал, мой прекрасный. И после тоже не скучал, не скучал.

– Истинные ведьмы эти твои актерки…

– Да ты и со старухами. Когда такой жар здесь, – ее другая рука прижалась к груди Макара.

Лакей попытался отпрянуть, но Меланья прижалась к нему еще крепче.

– Мой Вакх! – застонала она. – Ты мой, только мой…

Макар высвободился из рук своей госпожи, а затем резким жестом рванул ее платье. Прильнул губами к плечам, осыпал поцелуями шею, грудь, волосы.

– Не как вакханку возьми! Возьми сейчас, но не как вакханку, – лепетала Меланья, закрыв глаза. – Как Ариадну, она же его жена… Вакх и Ариадна… такая любовь, такая страсть… Галантная Индия… как эти мои старые фигляры на сцене поют…

Макар снова рванул на ней платье с неистовой силой. Затрещал корсет…

– Ты все разрушаешь… – стонала барыня. – О мой дорогой, ты все разрушаешь, как он, Вакх… священное безумие… Платье так жаль… Новое совсем… Подожди, подожди, постой… О, боже, ты такой горячий… я сама разденусь, помоги мне…

– Слишком долго… ждать.

Макар приподнял ее и прижал к стене.

Темные кудри Меланьи закрыли дырку. И Савка более ничего не узрел. Лишь слышал – вздохи, стоны, крики… они становились все громче. Эти двое безумствовали. Торжествовали…

– Это все? – сухо спросил Александр Пушкин-младший.

– Все, ваше высокоблагородие. Дальше я не смотрел уж. Не мог. Это и святой угодник бы распалился от того, что он там с ней делал. Выскочил я из чулана пулей. Рукоблудство-то грех, а меня так самого и тянуло, потому что они там… ну такое вытворяли! На кухню я побежал к кухарке. Чтоб чин чинарем… тоже по доброму согласию, потому что когда баба сама дает…

– Дальше не интересно. Пошел вон, – махнул рукой Мамонтов.

– Нет, погоди, – остановил Савку Пушкин-младший. – А что этот поручик Дроздовский? Ты его во флигеле у номера барыни больше не видел?

– Нет, во флигеле не видал, ваше благородие. А вот в людскую он заходил. С ее горничной разговаривал. Спрашивал, чего она в людской, а не при барыне своей.

– И что ему на это горничная ответила?

Савка пожал плечами.

Когда он убрался вон, Клавдий Мамонтов сказал приятелю:

– Итак, значит, горничная. Надеюсь, она не окажется уж слишком-то глупой.

Глава 13

Гала и конюх

– Ты только не обижайся на меня, Кузьма, ладно? Ты же объективную оценку хотел от меня. А я врать не умею. Стихи твои громкие, пафосные, но как коровья жвачка они. Ты бы брал пример с твоего любимого Мариенгофа. Он по крайней мере великий циник. Все прикалывался, стебался. А ты в стихах – уж прости, ни рыба ни мясо. И нашим, и вашим. И потом у тебя столько политики. Зачем? Ты же сам говоришь – с партией своей этих национал-большевиков-девственников давно порвал, идеи их предал. Ты теперь являешь собой пример верноподданнической лояльности, граничащей с полным холопством. Интернет-канал «Царьградский Городовой» тебя похвалил и на эфир пригласил. Ну и двигайся в этом мейнстриме. Бабок заработаешь.

– Ты меня холопом считаешь? Я поэт! Я никому не служу. Я вместе с Гумилевым и Марлинским! А на прочих мне плевать!

Отчаянная озорница с видео по имени Гала (Катя вдруг вспомнила список майора Скворцова и фамилию этой девушки – Рейлих. Она в списке значилась как племянница Псалтырникова. И Катю тогда зацепило имя – как у жены Сальвадора Дали) беседовала с плешивым здоровяком в толстовке. Тот сидел на корточках возле копыт гнедой лошади и протирал их губкой, периодически макая ее в пластиковое ведро с водой.

– Кузьма Поцелуев, здешний помощник по хозяйству и конюх, – шепнул Кате Клавдий Мамонтов.

– Тебе бы все насмехаться, Гала. Злая ты.

– Кто сказал, что я над тобой насмехаюсь?

Перепалка заглохла – беседующие увидели подходивших к ним Катю и Мамонтова. Кузьма Поцелуев поднялся.

– Это вы из страхового фонда? – спросила Гала, разглядывая их с любопытством. – Макар меня предупредил. А что вы хотите?

– У нас к вам есть вопросы, – ответила Катя.

Она тоже разглядывала Галу. После бесшабашного видео девушка вызывала у нее неподдельный интерес. В полосатом свитере, серых потертых джинсах, шнурованных тяжелых ботинках, черной жилетке-дутике и со своей атласной челкой Гала представляла собой сейчас этакую парижскую витрину дома Сони Рикель – простота и шик. Как раз то, что Катя и сама обожала.

– Где стоял препарат для обработки лошадей, который изъяла полиция? – с ходу спросил Мамонтов Кузьму.

Тот медленно пошел к конюшне, распахнул дверь, ткнул пальцем в сторону большого стеллажа, где хранился инвентарь.

– Лошади заболели? – поинтересовался Мамонтов. – Давно?

– Месяца три назад появились первые признаки, – сообщил Поцелуев. – Сначала я не придал значения. Потом мы обратились к ветеринару. Он прописал одно лекарство, затем другое, ничего не помогало. Потом он выписал эти ампулы. Ортонатрий.

– Мышьяковокислый.

– Это вам полиция сказала?

– У нас свои источники в полиции. Мы же не вслепую работаем, – отрезал Мамонтов. – А кто на лошадях ездит?

– Сам ездил, – хмуро проговорил Кузьма. – Но редко. Суслова чаще, она верховые прогулки вдоль озера любит. Дроздов тоже ездит хорошо.

– А Макар с женой?

– Нет, они не ездили, узнали, что лошади в парше, видно, побрезговали. Но на конюшню приходили.

– Гости?

– Эти два чудилы? – хмыкнул Кузьма. – Нет, не наездники. Хотя тоже заходили сюда, если вы это имеете в виду.

– То есть все приходили в конюшню, где хранился препарат?

– Да я сюда каждый день прихожу, – откликнулась Гала. – Я ездить верхом боюсь. Но лошадок люблю гладить, кормить. Что вообще происходит, а?

– Полиция подозревает, что вашего дядю либо убили, либо он совершил самоубийство, – сказала Катя. – Фонд должен для себя этот вопрос расследовать. Если честно, я что-то не заметила здесь у вас особой скорби.

– Это потому что все мы до сих пор в шоке, – Гала отряхнула руки. – Я вообще не знаю, что вам сказать. Сначала – его смерть. Потом полиция приехала. Два дня весь дом обыскивали. Похороны. А затем нам всем это место полиция покидать запретила. Сказала, яд нашли у дяди. Мы все не знали, что и думать.

– А что вы думаете сейчас? Убийство или самоубийство?

– Только не самоубийство, – быстро ответила Гала. – Я понимаю, как можно мои слова истолковать. Но я знала дядю… он такой был человек… надежный. Он бы никогда себя не убил.

– Вы давно здесь живете?

– Дядя взял меня на воспитание, когда мне было пятнадцать, – Гала отвечала, словно тарабанила хорошо выученный урок. – Мама моя умерла скоропостижно. Тромб оторвался. И дядя взял меня к себе. Мы жили тогда в Барвихе. Он занимал такой высокий пост. Но потом я вышла замуж и жила с мужем отдельно. Приезжала, конечно, к дяде, но не часто. После развода, когда мы с моим бывшим имущество делили, я снова приехала жить к дяде. Это ведь мой единственный родной дом. Но вскоре я опять уехала, захотела самостоятельности. В Париж.

«Вот он – «парижский look», – подумала Катя. – Она одевается как истинная француженка, но повадки у нее… судя по видео… это нечто!»

– Вы там учитесь?

– Я в Париже прожила три года. Дядя купил мне квартиру на Елисейских Полях. Я вернулась месяц назад. Дядя меня позвал, потому что Макар с Меланьей собрались наконец приехать домой из Лондона. Семья собралась в кои-то веки под родным кровом.

– Значит, вы долгое время отсутствовали?

– Мы все отсутствовали – и я, и Макар с женой. С дядей были всегда Лариса и Дроздов. Даже когда его уволили со службы, они его не покинули.

– А жена Саввы Стальевича? Она ведь была, как нам сказали, больна?

– С рождения Макара. Я ее помню. Конечно, для дяди это был такой крест. Но он нес этот крест всю жизнь и не жаловался. Он с больной женой не развелся, не сдал ее в дурдом, не предал. Это, кстати, о многом говорит. Вы, наверное, дядю знаете по глупым пошлым статьям в прессе – а он был из другого теста. Это особенно ценишь, когда видишь, как близкие люди сплошь и рядом предают друг друга, бросают, разводятся. Я свой брак сравнивала с браком дяди. Небо и земля.

– Лариса Суслова помогала ему в домашних делах?

– Она его вечный секретарь. А с женой ему помогала другая женщина. Марина Ковалева. Она сначала работала у него референтом. А затем поселилась здесь в доме.

– Простите, вы говорите о любовнице вашего дяди? – прямо спросила Катя. – А где же она сейчас?

– Она умерла, – ответила Гала. – У нее тоже было что-то со здоровьем неладно. Но это мимо меня все прошло – эти потрясения домашние. Я тогда с мужем разводилась. Гнусные времена, вспоминать не хочется.

– Вы планировали вернуться в Париж?

– Ну, конечно, – Гала кивнула. – А что здесь делать? Знаете, я сейчас все думаю о том, что вам сказала, – это не самоубийство. Но тогда получается – убили его… Но кто? Он же всем нам помогал. Дядя Савва – глава и опора, мы все были за ним как за каменной стеной. Как же такое возможно?! У меня в голове не укладывается. Или это правда спецслужбы с ним посчитались? Кто-то ему из «силовиков» отомстил за прошлое? Потому что здесь, у нас дома… мы… Нет, это просто невозможно!

– Вы так уверены в своих домашних? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Ну, конечно! – Гала снова с жаром повторила свою любимую фразу.

– А вы, Кузьма, давно работаете у Псалтырникова? – спросил Мамонтов Поцелуева.

– Год, – сообщил тот. – Я здесь подрабатываю. Мое основное занятие – творчество.

– Книги пишете?

– Стихи.

– Стихи не прокормят, – заметил Мамонтов. – Вы правильно сделали, найдя непыльную работу, за которую вам хорошо платят. И вы здесь, в поместье, живете постоянно?

– Живу. Все лучше, чем в городе. В этом содоме вавилонском, – Кузьма Поцелуев протер ладонью вспотевшую плешь.

А Катя подумала – с чего это вдруг его в жар бросило?

– Давайте осмотрим конюшню, – предложил поэту Мамонтов. – Вы мне подробно расскажете, как вы применяли препарат – ортонатрий.

Поцелуев повел его вдоль пустых стойл.

– Этим ядом дядю отравили, да? – тихо спросила Гала, вместе с Катей двигаясь за ними. – Ну мы так все и подумали, когда полиция коробки забрала. Лариса даже Кузьме претензии высказывала – для чего ты купил? Но это же ветеринар прописал, как лекарство.

– За границей вы виделись с Макаром и его супругой? – вместо ответа спросила Катя.

– Они в Париж приезжали. Макар ко мне всегда хорошо относился. С детства. Я все понимала – что у дяди единственный сын свет в окошке, это Макар. Но я была любимой племянницей и кузиной любимого сына, а это немало. Кстати, я слышала ваш разговор с ними, – Гала искоса глянула на Катю. – Сидела за стеной на террасе у камина, а вы все вчетвером пришли в гостиную, сели. Я вас с вашим коллегой не видела, но слышала все, все, все. Макар такой покладистый вдруг стал. Все вам разрешил, все позволил. Он обычно не такой сговорчивый. Слышали бы вы, как он с полицейскими разговаривал. Чуть ли не до скандала. А с вами как шелковый. Это может означать лишь одно.

– Что?

– Я на вас сейчас глянула и только укрепилась в своих предположениях, – Гала улыбалась. – Все это означает, что вы Макару очень понравились. Сразу. С первого взгляда.

– Ваш двоюродный брат сейчас в глубоком трауре. У него умер отец.

– Мы все в трауре. Но для Макара… одно другому не помеха. Даже наоборот. Одно ушло, другое пришло. Появилось столь неожиданным образом. Я думаю, он сам удивлен.

– Он женатый семейный человек.

– Он человек страстный, – Гала в полумраке конюшни пристально посмотрела на Катю. – Он и в Меланью так в одночасье влюбился. Раз – и готово. Они в Лондоне познакомились. Она дочка Смирнова – а он очень известный юрист. Корпоративное право. Обслуживает интересы самых крупных российских компаний и бизнесменов в Англии. Она и сама классный юрист, работала и в Сити, и в Холлборне. Она вела у Макара какую-то его тяжбу. Они и познакомились. На работе – так это называется. Он как порох вспыхнул. Дядя был очень рад этому браку. Потому что подспорье в бизнесе такой могучий тесть-крючкотвор. И Меланья умная, как черт, молодая, но очень опытная в делах. Они живут уже в браке почти семь лет. Для Макара подвиг – такая супружеская верность.

– Гала, все это меня совершенно не интересует, – проговорила Катя строго. – Мы здесь по вопросам, связанным со страховым фондом.

– Ну, конечно, – Гала опять повторила свою любимую присказку. – Я так просто – болтаю вслух. Вы думаете, почему он вам все позволил? Страховка – да, но учитывая, сколько денег дядя на него перевел, страховочные деньги – это так себе. И в ваши детективные способности, уж простите, он не особо верит. С вашей внешностью… Детективов он бы себе таких нанял… А вы для него птица иного полета. Он просто хочет, чтобы вы приезжали сюда, к нему, когда он под этим дурацким чуть ли не домашним арестом. И сам не может проявлять бурную активность – вы понимаете… Чтобы вы приезжали, были у него на глазах. Чтобы он мог вас видеть. Я знаю Макара. Он само несовершенство, но это к нему и притягивает. И он не только страстный, он привык добиваться того, чего хочет. Точнее, того, что уже решил забрать себе.

Катя молчала. Оглянулась – Клавдий Мамонтов стоял в дверях конюшни. Он слышал болтовню Галы. На лице его было отрешенное, каменное, непроницаемое выражение, столь знакомое Кате по их прошлой совместной работе.

Глава 14

Кайтеринг

– Это же был день рождения, праздник. А по праздникам я мало что сама готовлю. У нас всегда кайтеринг приезжает из московских ресторанов.

Так лаконично ответила на Катин вопрос горничная и повар Псалтырникова Мария Гольцова. Фамилию-имя Кате подсказал Клавдий Мамонтов, пока они шли обратно от конюшни к дому. На огромной кухне, обставленной дубовой итальянской «классикой», царил строгий порядок. Однако в атмосфере витала растерянность и еще что-то… нечто неуловимое, но очень тревожное. Если не сказать страшное.

Катя сразу это ощутила, едва заглянула в тусклые серые глаза Гольцовой. Словно на дне колодца что-то мелькнуло и ушло, спряталось в придонный ил.

– Полиция весь холодильник обшарила, забрали часть продуктов из тех, что по кайтерингу привели – закуски, горячее. Соки забрали, молоко, сметану, все упаковки, что были вскрыты. И соусы, и вообще все.

– Это для исследований, для экспертизы. Это их работа, – сказал Клавдий Мамонтов.

– Я понимаю, но неприятно, – поморщилась Гольцова. – Савву Стальевича так жаль… Вся семья и гости теперь есть боятся. Словно смерть – это зараза какая, – Гольцова покачала головой. – Никто вслух ничего не говорит, а на тарелках, как подам, ничего не тронуто. Не едят. Да я и сама. Чипсы открыла, погрызла. И на этом все…

Мария Гольцова давно перешагнула сорокалетний возраст и за собой не следила, расплылась. Однако форменное платье горничной-кухарки сидело на ее массивной фигуре как влитое – точно сшитое по мерке из ткани цвета бургундского вина.

– То-то. А все, что полиция в холодильнике оставила, – продолжала Гольцова, – мне приказано было выбросить на помойку. А там пропасть продуктов еще!

– Кто вам приказал выбросить продукты? – спросила Катя.

– Царица Сав… то есть Лариса Ильинична.

– Вы ей подчиняетесь в домашних делах?

– Она всем в доме командует. Так Савве Стальевичу было удобно. Чтобы быт его не тревожил. Совсем.

– А вы давно работаете у Псалтырниковых?

– Как сюда переехали из Барвихи. Мне это место Савва Стальевич сам предложил. У меня сестра умерла. А у меня семьи нет.

– А где вы раньше работали?

– В столовой Управделами Администрации Президента. Ну, это «кремлевка» вообще-то.

Мамонтов кивнул – из других мест Псалтырников вряд ли взял бы себе домашнего повара.

– Он мне зарплату положил втрое больше, – вздохнула Гольцова. – И проживание здесь бесплатное. И на проезд не надо тратиться. Можно денег прикопить. Я думала, подзаработаю. А теперь что? Так жаль Савву Стальевича, бедный он, бедный…

– Он был добрый человек? – спросила Катя.

– Добрый. Взбалмошный немного. Но это возраст, седьмой десяток ведь уже. Иногда попросит: «Маша, испеки мне пирожка с курятиной». Я пеку, стараюсь. А он потом: «Да что это такое, я ж у тебя запеканку просил!»

– У него что, было плохо с памятью?

– Это он просто чудил, – засмеялась Гольцова. – Хозяина из себя такого строил – мол, он барин, а я служанка. Но это всего минут на пять. Потом улыбнется и скажет: «Ну и пироги, ай да пироги у тебя, Маша!»

– Самодур?

– Все мужики самодуры. Он ведь раньше такими делами ворочал. Департамент, министерство. Там всем все приказывал – адъютанты, охрана, референты, секретари, шоферы. Все на побегушках. Все под козырек. То к президенту, то к патриарху, то в Совбез. А здесь кому приказывать, на пенсии-то? Лариса Ильинична сама на него покрикивала порой. Сын с семьей далеко, в Лондоне. На Цикло… то есть Дроздова не покричишь. Он лишь глянет глазом своим – сразу, извините, в штаны наделаешь. С племянницы Галы он пылинки сдувал, «ангел мой» – только так и называл ее, когда она из Парижа-то прилетела. Вот и остаемся для приказов и окриков – я да Кузьма. Но он-то больше на конюшне, в саду, с машинами в гараже. Что-то привезти, доставить. И потом ему тоже пальца в рот не клади. Он так порой отвечал, злился. А я на кухне верчусь. Ну, сам-то придет и начнет повелевать – надо то приготовить, хочу этого. Жареного. Надо гриль достать. А Лариса Ильинична услышит – какой такой гриль, ты очумел? Ты на диете, Савва, смотри, какое брюхо отрастил… надо худеть… Он только руками машет, морщится. И назад в кабинет, бегом. Это же дом. Разве посмел бы кто с ним в департаменте так разговаривать? И она, Лариса Ильинична, там не смела, все на «вы» с ним официально. А дома-то совсем другая песня.

– Савва Стальевич соблюдал какую-то особую диету? – уточнила Катя.

– Нет. Жирного пытался избегать, жареного, копченого. Пытался, но не получалось. И выпивал он.

– Но были блюда или продукты, которые ел только он один?

– Кашу утром я ему готовила. Манную, пшенную. Он на молоке любил и с вареньем. И чтобы обязательно размазня. Другие каши-то не ел. Гранолу, мюсли, йогурты.

– И в то утро он тоже ел кашу за завтраком?

– Да. Я приготовила ему, подала. Манную с вишней. Жидкую, как он любил.

– А во время банкета? Кстати, когда праздновать сели день рождения?

– Уже в шестом часу. Официанты не приехали, просто доставили все блюда из ресторана, и я накрыла стол в столовой. Свечи, цветы… Макар, его сын, это любит. Привык там, в Лондоне. Как у лордов. И сервиз я парадный достала.

– На этом обеде Савва Стальевич ел что-то такое, чего другие не ели или ели в ограниченном количестве? Может быть, какое-то особое блюдо?

– Нет. Это же стол – скатерть-самобранка. Все пили, ели. Все так хорошо было, весело, празднично.

– Но потом у Псалтырникова настроение изменилось, вы это заметили? – спросил молчавший до этого момента Клавдий Мамонтов.

– Нет, не заметила. Я сама села поесть. У Саввы Стальевича так было заведено, что мы – обслуга – всегда с ними садились по праздникам, по торжествам. Общий стол парадный. Демократично. Кузьма Поцелуев сразу сел, как его позвали, а я ведь хлопотала весь вечер. А потом сама села перекусить. А они уже из-за стола вставали в тот момент. Переходили в гостиную. Кто куда. Объелись, напились.

– Потом Псалтырникова вырвало.

– Я этого не видела, – покачала головой Гольцова. – Мне только потом Лариса Ильинична сказала – мол, у самого несварение.

– А торт? – спросила Катя.

– Торт?

– Что Макару привезли из ресторана Олимпийского комплекса?

– Да, в большой такой коробке. Здоровенный торт. Как раньше делали, с жирным сливочным кремом. Но его никто есть не стал. Гала с Барыне… с Меланьей о фигуре заботятся, Макар только глянул и поблагодарил, но не попробовал, у Ларисы Ильиничны от жирного поджелудочная пошаливает – она вечно мезим глотает. Циклоп сладкого не ест.

– А гости?

– Какие гости?

– Лишаев и Тутуев.

– Да какие же это гости? – удивилась Гольцова. – Это свои. Филин… то есть Лишаев, он партнер Саввы Стальевича, они и деньги через него в Лондон переводили, потому как у Саввы Стальевича санкции и он сам ничего от своего имени делать по финансам не может, ну если в Европу или в Англию. А Эдичка… то есть Тутуев, он здесь как в клинике пациент. За ним догляд нужен. Савва Стальевич его жалел очень и поэтому к себе в дом забрал. Сказал – иначе пропадет совсем. Они оба отсутствием аппетита не страдают, нет. Эдичка Тутуев порой, когда на него накатывает… это самое, депрессия, психоз, капризничает. А так кушает хорошо. С ложки кормить не нужно. Все сам. Они и торт, по-моему, ели. Они все едят.

Катю поразил этот ответ. Но она пока решила про «своих»-«гостей» тему оставить. Ее интересовало другое.

– Когда вы накрывали на стол, готовились к торжеству и раньше, утром, кто заходил к вам на кухню?

– А зачем вам это? – спросила Гольцова.

– Это важный вопрос. Так кто? Кого точно вы видели?

– Кузьма. Макар. Дроздов. Лишаев. Меланья. Конечно она…

– Кто?

– Лариса Ильинична. Она же все проверяет, контролирует.

– Когда они заходили, вы все время присутствовали на кухне или покидали ее?

– Я хлопотала по хозяйству. Стол накрывала. На сто кусков разрывалась, спешила. Это вы спрашиваете, потому что полиция сказала – отравили Савву Стальевича?

– Да, – Катя кивнула.

– То есть что – мы взяли его и отравили?! – повысила голос Гольцова. – Мы здесь в его доме?

Катя смотрела на нее.

– А вы сами что думаете по этому поводу?

– Я ни в чем не виновата. Я его не травила, – быстро ответила Гольцова.

– Мы вас ни в чем не обвиняем, – мягко проговорила Катя. – Мы не полиция. Мы – страховой фонд. У нас собственное расследование.

– Вы обедать останетесь? – Гольцова глянула на часы на стене. – И так припозднились уже. Не поймешь – то ли обед, то ли ужин. Смешалось все. Мне на вас накрывать?

– Нет, спасибо, – ответила Катя.

А Клавдию Мамонтову она объявила, когда они покинули кухню – все, уезжаем. На сегодня достаточно. Надо обработать и прояснить то, что узнали, хотя узнали пока так мало.

И Мамонтов согласился. Да, продолжим завтра.

Уже давно стемнело. И на участке зажглась подсветка. Они сели в машину – говорить ничего никому не стали. Когда подъехали к воротам, те просто бесшумно открылись – машину или увидели из дома на камере охранного наблюдения, или сработал автомат.

– Позвоните майору Скворцову, – попросила Мамонтова Катя.

Тот позвонил, и начальник отдела полиции объявил, что он уже выезжает – не надо, чтобы встреча проходила в стенах ОВД. Макар Псалтырников вполне мог куда-то позвонить, кого-то нанять, чтобы проверить «детективов фонда», свалившихся на него как с неба. Поэтому прямые контакты с полицией стоит максимально ограничить.

Скворцов назначил им встречу на берегу озера в лесу. Словно шпионам. Когда они подъехали, машина Скворцова уже ждала их. А сам он курил, держа под мышкой ноутбук и папку с документами в здоровой руке.

– Как вы с переломом машиной управляете? – спросила Катя, поздоровавшись.

– Легко, – Скворцов сверкнул своими очками, похожими на пенсне. – Ну, рассказывайте свои впечатления. Сгораю от любопытства.

Удобно устроившись во внедорожнике Мамонтова, они начали рассказывать. Долго и обстоятельно.

– В торте ничего нет, – выслушав, объявил майор Скворцов. – Все его остатки изъяли. Экспертиза ничего не нашла. И в образцах всех остальных продуктов тоже ничего. Яд Псалтырникову дали в чем-то другом. Или же он сам его принял. У него в крови приличная доза алкоголя, средняя степень опьянения. Насчет содержимого желудка эксперты не смогли определиться, потому что его вырвало дважды.

– Вы привезли нам заключение судмедэкспертизы? – спросила Катя.

Он протянул ей документы.

– Причина смерти – отравление. И у него обнаружены частицы речного ила в носоглотке и трахее. Он упал в воду, когда почувствовал себя плохо. Наглотался воды, но в легких чисто. Не утонул. Не успел.

Катя и Мамонтов читали заключение патологоанатома.

– Это все туфта теперь, – объявил Скворцов хмуро. – Будет другое заключение. Потому что эксгумация, повторное исследование. И там что-то непонятное совсем.

– Как это? – спросил Мамонтов.

– Эксперты темнят. Говорят – окончательные выводы сделают позже, после комплексной биохимии.

– А что там может быть еще? – удивилась Катя.

– Уж не знаю. Надо ждать. Такое исследование не один день займет.

– У Псалтырникова имелась любовница Марина Ковалева, – вспомнила Катя. – И она умерла. О смерти ее как-то уклончиво нам сказали. Надо проверить эту информацию. Она работала сначала в департаменте референтом, а затем жила в его доме в Барвихе, помогала ему с больной женой. Но не в качестве сиделки.

– Хорошо, проверим, – Скворцов кивнул. – Любопытные сведения пришли по поводу их работника Кузьмы Поцелуева. Это ведь именно он приобрел ортонатрий. Мы клинику проверили ветеринарную, откуда рецепт, и я беседовал с ветеринаром. Он сказал мне, что это сам Поцелуев попросил у него этот препарат.

– Сам? А откуда он мог знать о таком лекарстве для лошадей? – спросил Мамонтов.

– Он в начале своей бурной карьеры служил в конной полиции в Ярославле. Разгон митингов и демонстраций. Потом уволился или его уволили. Но в лошадях и ветеринарных препаратах он разбирается прилично. А также в действии этих лекарств.

Катя вспомнила «плешивого поэта византийца» – ну кто бы мог подумать!

– И какое же у вас самое первое впечатление от увиденного? – спросил Скворцов.

– Мутно все, – изрек Мамонтов. – Мутное очень дело. Внешне все дружелюбно, интеллигентно, немного чудачеств, немного дурачеств. Это в прошлом. Сейчас вроде как выпали в осадок. Сбиты с толку. Но что под этим кроется…

– Они не слишком опечалены смертью главы дома, – подтвердила Катя. – Даже его сын и племянница.

– Продолжим копать, – Скворцов вздохнул. – Я сегодня статистику просмотрел уголовных дел по отравлениям – раскрытие и сколько до суда дошли. Плачевно все. Кое-что раскрыли, да, но не доказали. По части доказывания конкретной вины конкретного обвиняемого такие дела стоят особняком.

– Назвался груздем, полезай в кузов, – ответил на это Мамонтов. – Денис, мы устали как черти, ужинать сейчас поедем. С утра ничего не ели.

– В «Золотую лошадь»? – Скворцов прищурился. – Жаль, не могу там с тобой шары на бильярде покатать. Ну ладно, завтра жду вестей.

Он распрощался с ними, и они сами, как шары, покатили по берегу Бельского озера под осенними звездами. Дорога привела к какому-то деревянному «парадизу», весьма напоминавшему старинный трактир. Мамонтов провел Катю на открытую веранду. Они сели за грубый деревянный стол, им принесли пледы – Мамонтов сразу отдал свой Кате – и свечи под стеклянными колпаками.

Катя глянула в меню – все жареное, сплошной шашлык да свиные ребра. Такое нельзя есть на ночь. Она вспомнила, как в оные времена они тоже сидели с Мамонтовым в кафе – только на берегу Волги. И он тогда был красноречив. А сейчас в основном молчал, листал меню.

– Хотите пирог «Курник пополам»? – спросил он.

– Хочу.

Он заказал официантке и попросил еще пирогов с яблоками «с собой». Им принесли чай, заваренный с мятой.

Клавдий смотрел на Катю, закутавшуюся в два пледа.

– Прямую выгоду от смерти Псалтырникова получает его сын. Макар.

– Это очевидно, Клавдий.

– А я-то еще удивился, чего он такой сговорчивый с нами. Хорошо эта девица Гала все по полочкам разложила. Причины…

Официантка принесла румяный пирог «Курник». Ели в полном молчании. Катя решила не реагировать, что бы он там ни изрекал.

Напившись чаю, она объявила, что расплатится карточкой. Принесли пакет с яблочными пирогами – «с собой». Катя подумала – подарочек пылкой ювелирше. Но Клавдий Мамонтов поставил пакет перед ней.

– Утром к завтраку. Они здесь хорошие.

И снова по берегу Бельского озера – бескрайнего как море, черного, холодного, бесстрастного, двинулись к «пенатам», давшим кров и приют. По кривым улочкам Бронниц. Мимо того самого дома Крауха, где была когда-то уездная гостиница.

– Клавдий, вы бывали там внутри? – неожиданно для себя спросила Катя.

– Где?

– В старинном доме?

– Нет. Он закрыт.

Остановились у гостевых домов.

Дом Крауха виден с улицы – темный, ни зги не видно в его слепых окнах.

– Кого там убили? Вы сказали – это городская легенда.

– Барыню и ее лакея.

Катя ощутила разочарование – надо же, такая банальность. Барыня и лакей.

– Ее крепостного, – уточнил Клавдий Мамонтов. – И, по преданию, все это случилось чуть ли не за несколько дней до отмены крепостничества.

– А кто их убил?

– Много версий. Вам расскажут здесь с десяток историй, и все с разными концовками.

– Ваш предок, который приехал торговать имение Фонвизиных, в это время был здесь, в городе?

– Может, это и совпало как-то.

– А как его звали?

– Как меня.

Катя кивнула – ну надо же…

В окнах дома ювелирши вспыхнул яркий свет – Клавдия Мамонтова узрели и обрадовались всем любвеобильным сердцем.

– Порой мне кажется, что я в доме Крауха бывал, – Клавдий усмехнулся. – Не сны, нет, а так… Еду мимо, и мурашки по коже. В общем-то, все это чушь.

– До завтра, Клавдий, – Катя попрощалась.

Она открыла ключом дверь гостевого дома. Зажгла свет в прихожей. И прошла через темную комнату к окну. Пакет с яблочными пирожками все еще был в ее руках и благоухал сдобой.

Внедорожник Клавдия Мамонтова мигнул фарами, помедлил и внезапно развернулся, совершив этакий лихой полицейский разворот… Покинул улицу, оставив ювелиршу скучать в светелке у окна.

«Ну надо же, – снова подумала Катя. – Уехал. Домой на папину профессорскую дачу».

Через минуту она уже забыла об этом. Достала мобильный и нашла на «Ютьюбе» «Шотландскую застольную» Бетховена. Ту самую, что пел Макар на видео.

Постой! Выпьем в дорогу еще! Бетси, нам грогу стакан…

Она отметила, что Макар пел бесконечно лучше – с какой-то вакхической страстью… и голос его… баритон…

Достала из пакета сладкий яблочный пирожок. Надкусила.

Затем строго приказала себе держать саму себя в ежовых рукавицах.

Глава 15

«Наперсница ее затей; шьет, моет, вести переносит…»

9 февраля 1861 г. 8 часов вечера

Гостиница-трактир Ионы Крауха

Горничную Меланьи Скалинской Машу солдаты пожарной команды отыскали в чулане рядом с людской. Она сидела на тюфяке, в окружении чемоданов и сундуков, закутавшись в старый барынин салоп, и ревела белугой: убииииииииииииили, барыню нашу убииииииииили!

Ее привели в номер Мамонтова и Пушкина-младшего, где снимался допрос, и Клавдий Мамонтов сразу отметил, что горничная, несмотря на перезрелый возраст и опухшее от слез лицо, – премилое аппетитное создание: пышногрудая, вся как яблочко румяное, налитая, крутобедрая. Одно ее портило – у нее уже выпали два передних зуба, и поэтому изъяснялась она с пришепетыванием. Присела в реверансе, подобрав юбки, зыркнула по сторонам.

– Садись, милая, – Александр Пушкин-младший указал ей на стул: – В ногах правды нет. И расскажи нам всю правду.

– Да я завсегда, барин, – горничная всхлипнула и снова зыркнула на господ сухими глазами без слез.

– О чем с тобой разговаривал поручик Дроздовский намедни? Что спрашивал?

Глаза горничной округлились. Она явно прикидывала, соображала.

– Спросил, почему я в людской, а не при барыне.

– И что ты ему ответила?

– Что барыня меня зовет, лишь когда ей что-то надо. А так при ней постоянно лакей. Макар. Завсегда он при ней.

– Поручик Дроздовский дал тебе денег? – прямо спросил Мамонтов.

– Каких таких денег? Ой, барин, да что вы такое говорите.

– Обещала нам сказать всю правду, – укоризненно проговорил Мамонтов. – Смотри, вот приедет полицмейстер с расследованием, он – не мы, у него разговор короткий – раз врешь, прикажет выпороть на конюшне как сидорову козу. Ну?! – Мамонтов повысил голос. – Правду отвечай!

– Пять целковых подарил.

– За что?

– За то, чтобы я про ванну рассказала. И про все остальное – ну как есть.

– Про какую еще ванну?

– Медную. Барыня Меланья Андреевна ее всюду с собой возила, в дорогу брала. Для нее горячая ванна – первое дело. Я воды нагрею, натаскаю с трактирной кухни, простыночку туда вниз постелю на дно. Она садится и моется. То есть меня-то вон из комнаты сразу, а его зовет.

– Кого?

– Макара. Я ей один раз сказала – как же так, ваша милость? Что же это, грех ведь. А она мне – в старые времена, мол, в Риме – помнишь, мы в Рим-то с тобой ездили, дура, – у римских матрон имелись рабы. И они в банях матронам помогали, мыли их, умащивали маслами. И тех рабов своих… ну холопов римских, хозяйки за людей не считали, поэтому не стеснялись ничего. А потом говорит – будешь болтать об этом, дура, кому постороннему, возьму нитку с иголкой и рот тебе зашью. Шутила она так, конечно.

Клавдий Мамонтов и Пушкин-младший переглянулись.

– И что же поручик Дроздовский? – спросил Пушкин-младший.

– Он, видно, приметил, как ванну в номер принесли ей. И как я воды горячей натаскала, а потом вышла. А он… Макар-то и зашел, когда она там, в ванне… как эта, как девка – богиня римская.

– Еще что ты Дроздовскому за пять целковых рассказала?

– Еще про статую живую золотую.

– Про какую статую? – спросил Мамонтов.

– Дело-то на Святках приключилось, – горничная облизнула губы, словно чего-то сладкого отведала. – Дым коромыслом у нас каждый год на Святках, как старый барин-то помер – балы, маскарады, веселье, гости. Барыня все это любила очень. И приезжает к ней его сиятельство барон Корф и мамзель Аликс с ним.

– Зачем они приехали?

– Представление-то актеры после Рождества играли у нас дома, в Москве… Так барону очень понравилась пьеса, и актеры с актерками, даром что старики. Он и попросил барыню одолжить их ему – тоже хотел представление устроить для гостей на маскараде. И мамзель Аликс просила вместе с ним – мол, что-то невиданное барон затеял, навроде живых картин. И сказала – мол, и сама станет участвовать, как и в пьесе играла в нашем-то театре. Попросила и Макара отпустить к барону, чтобы тоже играл, представлял.

– А ты все это откуда знаешь? – строго спросил Пушкин-младший. – Подглядывала, подслушивала?

– Я приказаний барыниных у дверей ждала. Они громко разговаривали. Отпустила барыня Макара с ними. И все это время… прямо сама не своя, мечется как угорелая по дому. На прислугу кричит, мне прикажет: «Одеваться подавай, еду в маскарад!» Я платье несу, а она потом вдруг: «Пошла прочь, я передумала. Никуда не еду». А ночью глубокой вдруг звонок мне – я спросонья не пойму, что к чему. Прибежала к спальне ее – она не пустила меня, высунулась и приказывает: «Ванну мою дорожную немедленно тащи и горячей воды нагрей. И найди в кладовке бутыль скипидара, тоже неси, и все мигом». Я среди ночи начала хлопотать, кухарку в людской разбудила, нагрели мы воды. Волоку ванну, тяжелая она. Открываю дверь в спальню – так и обомлела. Чуть не упала.

– Что ты увидела?

– Статуя… золотая… и живая. Сначала-то я не поняла. А потом узнаю – да это ж он, Макар! Как он бога Бахуса в театре представлял – с венком на голове. Только он весь краской золотой покрыт с ног до головы, той, что актеры маски свои деревянные красят, и пудрой золотой. И голый он, в чем мать родила… Повернулся ко мне… бесстыдный… И чресла напоказ.

Пушкин-младший смущенно кашлянул. Щеки его покрылись румянцем.

– Я обмерла. Стою – не знаю, что и сказать. Постель барыни вся смята, в пудре золотой. А сама она из-за ширмы приказывает: «Наливай скорей воды горячей в ванну. И открой бутылку со скипидаром». И тут я вижу – Макару-то плохо, дышит он словно конь запаленный. Повернулся спиной ко мне, повело его – чуть не упал. Барыня-то к нему подлетела из-за ширмы – в пеньюаре одном шелковом. Обхватила его. Мне кричит: «Вон, вон пошла. Понадобишься – позову». Я послушала потом под дверью – плеск в ванне. И барыня его уговаривает, успокаивает. Ласково так, нежно. Мыла она его сама, собственноручно, от краски той ядовитой скипидаром оттирала.

Все молчали. Затем Мамонтов спросил:

– И это ты рассказала поручику Дроздовскому?!

– Он, как и вы, всю правду требовал. Он же за барыней как нитка за иголкой. Сватался к ней. На дуэли за нее стрелялся.

– Что было дальше после той ночи? – спросил Пушкин-младший. – Это ведь все случилось перед вашим отъездом из Москвы.

– Макар со двора пропадать начал, из дома. Барыня опять сама не своя. Спросит – где он? Позвать ко мне. Мы ищем – нет его. Потом является как ни в чем не бывало. Она его не спрашивает, где был – только рвет и мечет словно бешеная. Он ей что подаст по ее приказу – накидку, шубу; она все на пол – шварк. И требует, подними! Подай! Он поднимет, подаст ей с поклоном. Тихий такой, смирный. А она снова, шварк на пол! Уж такая гроза, такая гроза в доме… Мы на цыпочках все по стенке крадемся, не знаем, что и ждать. Ночью она дверь спальни на ключ заперла. Закрылась там. И опять посреди ночи – шум, грохот. Я вскочила, испугалась до смерти – бегу к барыне. Навстречу в коридоре лакей наш выездной с топором. Прибегаем…

– И что?

– Дверь спальни с петель долой, – прошептала горничная. – Макар-то выбил ее. Ворвался к ней в спальню среди ночи. Мы – прислуга – кто со свечкой, кто с топором, кто с дубиной. А они там…

– Что они?

– В поцелуе страстном слились. Она его как вьюн всего обвила, руками за шею обнимает, а он целует ее в губы. Никого уже не стесняются, словно и нет нас на пороге. А потом она нам приказывает – пошли все вон, дураки.

Горничная умолкла.

Александр Пушкин-младший снова смущенно кашлянул.

– А наутро барыня призывает меня в будуар. Приказывает – собираемся в одночасье и едем в мое имение. Чтоб к полудню все сборы закончить и выехать засветло. Это в феврале-то, в разгар сезона, когда самые балы! А она в глушь, в имение. Это все потому, что она увезти его решила. Увозила его из Москвы-то.

– Увозила своего крепостного? Макара? – спросил Мамонтов. – А от кого она его увозила?

– А куда он со двора-то все уходил? К барону Корфу в особняк на Солянке. От этого и решила увезти. От соблазна.

– В день накануне убийства здесь, в гостинице, ты когда барыню в последний раз видела? – спросил Пушкин-младший.

– Смеркалось уж. За окном-то буря метет. Барыня из номера не выходила. Чаю я ей принесла горячего с пирогами яблочными из трактира.

– И больше она тебя не вызывала?

– Нет. Барин, а что будет-то теперь со мной, с нами со всеми? Как мы без барыни-то? – спросила горничная жалобно.

– Волю со дня на день объявят, – ответил Мамонтов. – Станешь ты свободным человеком. Гражданкой Отечества нашего полноправной. Не будут уж тобой как рабой помыкать. Сможешь жить как хочешь и где хочешь, устроишься служить на жалованье где-нибудь горничной.

– Чудно все это как-то… воля-то, – изрекла горничная, – боязно. Привыкла я при барыне. Куда идти-то?

– Ты будешь свободным человеком. Куда захочешь, туда и пойдешь.

– А я не знаю куда, – горничная снова всхлипнула. – А вы… вы, барин, может, возьмете меня в услужение? Я шью, глажу, стираю, готовлю хорошо.

Клавдий Мамонтов окинул взглядом ее пышную грудь, крутые бока. За тридцать уже, но не сморщилась еще… а зубы – это обычное дело в ее возрасте.

– Ладно, посмотрим. Я подумаю.

– Ступай сейчас в номер барыни, – распорядился Пушкин-младший. – С тобой двое солдат пойдут из пожарной команды, я ключи им дам. Ты в номере проверишь сама – все ли вещи барыни на месте, ничего не пропало ли.

– Ой, боюсь я туда заходить, барин! Страх-то какой.

– Тебе болтать надо было меньше, болтливой сороке. Делай что приказано. Потом мне скажешь – все ли вещи барыни на месте. Все, ступай прочь.

Когда горничная в сопровождении солдат ушла, Пушкин-младший покачал головой.

– Читал я, что при дворе Медичи такие штуки проделывали – красили золотой краской слуг, чтобы те богов античных изображали. И слуги эти сплошь умирали, потому что краска золотая для тела как отрава. Не думал я, что в наше время такое утонченное варварство возможно. Издевательство над живым человеком.

– Кто же это с Макаром сотворил? – спросил Мамонтов. – Неужели барон Корф?

Они снова переглянулись.

– Но, судя по всему, холоп не был в обиде на того, кто его превратил в золотого бога Вакха, – заметил Пушкин-младший. – Как у отца в стихотворении – Вот Вакх… А Меланья-то, возможно, в ту ночь горячей ванной и скипидаром ему жизнь спасла.

Глава 16

Кофе

Утром в одиннадцать ворота поместья снова открылись бесшумно и пропустили внедорожник Клавдия Мамонтова на территорию. Катя вышла из машины и увидела Макара.

Он как пуля вылетел на дорожку – раскрасневшийся, в облепившей его крепкий торс насквозь промокшей от пота футболке. Видимо, он бегал, несмотря на холодную, пасмурную и ветреную погоду.

– Доброе утро, – проговорила Катя.

Макар не улыбался. Его ноздри раздувались, потому что он пытался сдержать дыхание. Плотно сбитый, спортивный и чем-то сильно взволнованный. На Клавдия Мамонтова он даже не глянул, а Кате сразу преградил путь. Мамонтов обошел их и направился к дому.

– Увидел вашу машину, помчался, – Макар глубоко вздохнул. – Вы вчера уехали так неожиданно. Я подумал – все, работа сделана, и вы больше сюда не вернетесь. Пришлете документы по электронке.

– Работы непочатый край. Все только начинается.

– Вот. Кофе горячий. Вам.

Макар протянул Кате термокружку. Катя обратила внимание на руку, сжимающую термос, – такой кулак мощный, почти как у Циклопа, но тот ведь на рояле Бетховена и Генделя не играет.

Катя взяла термокружку и отпила кофе. Аромат… горечь…

– Здесь коньяк, Макар.

– Бренди.

– Дары Вакха с утра? Спасибо, нет. Мне работать предстоит, – Катя вернула ему кофе.

– Я пить начал с пятнадцати лет, когда в Харроу учился. Бесконечно одинокий русский мальчик в английской школе, в регби играл, – глядя в глаза, сообщил Кате Макар. – И алкоголиком не стал. Я насчет этого крепкий. Насчет всего остального тоже. Если кто пожелает проверить.

Катя не знала, что сказать. А он поднес термокружку ко рту. Отпил там, где только что кружки касались ее губы.

– Сладостный кофе.

Ни крупинки сахара… горечь…

Катя хотела его обойти, потому что Макар так и стоял у нее на пути. Но он внезапно легко коснулся ее локтя.

– Можно поговорить с вами наедине?

– О чем?

– Откровенно, – Макар легонько сжал ее локоть и повел прочь от дома. – Вас, наверное, удивило вчера, что я не скорблю, не оплакиваю отца. Меня всю жизнь с детства учили чувства скрывать. Но это не значит, что я бревно. Здесь… вот здесь, – он коснулся ладонью сердца, – кровь течет. Вы ее не видите. Но я кровью истекаю. Я любил отца. Хотя мы с ним редко встречались, потому что я жил своей жизнью. Путешествовал. Но я его любил.

– Я вам верю, – произнесла Катя.

Он глянул на нее.

– Еще хочу вам сказать, что я рад.

– Чему?

– Что фонд прислал именно вас расследовать то, что произошло с отцом. У меня такое чувство, что вы… вы поможете мне. И не пожелаете мне зла.

– Макар, можно я тоже буду с вами откровенной?

– Нужно, – он чуть сильнее сжал локоть, за который удерживал Катю возле себя.

– Многие в вашем доме, как мы выяснили вчера, считают, что вашего отца убили. Что это не суицид. А хладнокровное, кем-то хорошо подготовленное и совершенное убийство. Это значит, что убийца – здесь, рядом с вами. Под вашим кровом. Вы готовы это принять?

– Да.

– И многие из тех, с кем мы беседовали вчера, как и вы, заверяют: мы любили его, мы были ему обязаны, мы работали с ним многие годы. Мы были всегда рядом.

– Да, я знаю. Именно поэтому я рад, что убийцу отца ищете именно вы.

– Мы страховой фонд. Мы не сыщики, – покачала головой Катя.

– Это делает меня почти счастливым, – Макар впервые улыбнулся ей. – Я вчера подумал, что больше никогда вас не увижу.

Катя остановилась. Все, довольно. Эту прогулку надо прервать. И вернуться. Вроде самое время спросить сейчас Макара – а что ты сказал отцу в тот вечер, из-за чего тот сел играть сарабанду с видом человека, идущего на казнь? Что произошло между вами? И не ты ли после его внезапной смерти получаешь все, все, максимально и по полной?

Но нет, время таким вопросам еще не пришло. Ужасно, если он солжет.

Катя попыталась мягко высвободить свой локоть из его хватки, но Макар удерживал ее, и сам повернул к дому.

На веранде находились Мамонтов и Дроздов. Они смотрели в их сторону. Выражение их лиц было как у статуй. Катя подумала – они чем-то до боли похожи, несмотря на то, что Иван Аркадьевич значительно старше, но все равно – они словно братья. Это выражение – отстраненное, отрешенное, бесстрастное и такое ложное, чисто мужское, напускное. А под ним-то…

– В моем доме вы можете делать все, что нужно, все, что пожелаете, – громко объявил Макар. – Беседуйте. Никаких запретных тем о домашних делах. Если надо, распахнем все сейфы, откроем все файлы, все, что вы потребуете для расследования. Если возникнут вопросы или недопонимание со стороны домашних – обращайтесь лично ко мне. Ну, не смею больше вам мешать делать вашу работу.

Он отпустил Катин локоть, повернулся и зашагал прочь от дома. На ходу сдернул с себя мокрую от пота футболку, подставляя рельефный торс холодному ветру. Футболку королевским жестом швырнул через плечо на дорожку. Запрокинул голову, выпивая дары Вакха из термокружки, словно из амфоры. А затем с места рванул к озеру.

Послышался топот его шагов… вот он побежал…

Катя увидела, что из-за стеклянных дверей спортзала на нее смотрит Меланья. На веранде, проходя мимо Мамонтова и Дроздова – те вежливо, молча посторонились, пропуская ее в дом, – Катя снова оглянулась. Меланья, в желтом спортивном костюме от Гуччи и золотых кроссовках, вышла на улицу, добрела до того места, где валялась скомканная футболка ее мужа. И подняла ее, отряхнув от прилипшего гравия.

Глава 17

Пасынки отечества

Иван Аркадьевич Дроздов, хромая, привел их по коридору в библиотеку – большую сумрачную комнату, сплошь уставленную стеллажами с книгами в помпезных золотых переплетах. У окна столик на колесах с графинами и бокалами – есть что выпить. В углу – большой круглый стол, вокруг него кожаные кресла с подлокотниками. На столе – шахматы. Неоконченная партия. Книги, книги и несколько гравюр.

Катя, проходя мимо стола, обратила внимание на одну гравюру.

– «Чтение Положения 19 февраля 1861 года». Издание Кнебеля», редкость, – сказал ей Дроздов. – Народ слушает про отмену крепостного права. Савва эту гравюру купил недавно. Хотел в багет оформить и сыну подарить на день рождения. Но затем решил сделать ему другой подарок.

Они с Мамонтовым не сели до тех пор, пока не уселась в кресло Катя. Дроздов расположился напротив нее, а Мамонтов поодаль.

– Вы нам на семинаре лекцию читали девять лет назад, – начал Клавдий Мамонтов. – Самой скорбной своей миссией телохранитель считает сопровождение тела шефа до морга.

– Вы свою миссию исполнили, насколько я слышал. Помню вас. И шефа вашего прежнего. На Питерском экономическом форуме все выступал – такой говорун, столько идей, завидный оптимизм. И как все печально закончилось – выстрелом из ружья в голову. Не уберегли шефа, коллега. А теперь, значит, на страховой фонд работаете?

Катя отметила – голос у Дроздова негромкий. Ну, такому нет нужды голос повышать – все и так слушают внимательно. Она старалась не пялиться на его черную повязку на глазу. Дуэлянт… Циклоп…

Дроздовский марш…

Почти вальсовые тихие ноты вначале, а дальше пряная гулкая звучная медь духовых инструментов… мощь, сила, печаль. Доблесть и безысходность, долг и… что еще, кроме долга? Эти белые, дроздовцы, они же все погибли, а часть дроздовского марша стала песней красных «По долинам и по взгорьям».

– Так точно, работаю на страховой фонд, Иван Аркадьевич, – отвечая на вопрос, проговорил Мамонтов.

– Я еще удивлялся, когда ваш табель смотрел послужной: папа – профессор РГГУ, такая семья известная интеллигентная московская, дворянские корни, либеральные взгляды потомственные… и в нашу профессию.

– Я брал пример с вас. Еще в школе Оямы Кекусинкай. Но вы тоже свой печальный долг телохранителя исполнили. И вы не уберегли своего шефа. Я-то на фонд работаю сейчас. А вы… завтра закроют этот дом на озере, продадут с молотка, все разбредутся, куда вы пойдете?

– В бочку, как Диоген, – Циклоп глянул на притихшую Катю. Улыбнулся ей уголком губ. И сделал такой жест рукой – изящный, как у фокусника, словно что-то в воздухе поймал. Раскрыл кулак, предлагая.

На ладони на выбор – леденец в прозрачной обертке и орешки васаби, зелененькие, тоже в прозрачной обертке.

Катя вдруг поняла – ее здесь угощают, это что-то типа ритуала в доме, где отравитель. И Макар с кофе… и Дроздов… если возьмешь подношение, значит, установишь контакт, показывая, что доверяешь и не боишься. Она взяла орешки васаби.

– Спасибо, Иван Аркадьевич, – развернула обертку и сунула все сразу в рот.

Слезы из глаз! Чертов васаби!

Циклоп протянул леденец Мамонтову. И тот принял подношение.

– У всех спрашиваем сначала, – Катя решила прервать их пикировку, – возможно ли такое, что ваш шеф сам покончил с собой?

– Нет. Исключено. Он слишком смерти боялся.

– Значит, убийство. Но вы такой профессионал. Вы просто не можете все это не просчитывать, не обдумывать. У вас ведь наверняка уже есть версии – девять дней прошло с его смерти. Есть подозрения?

Дроздов пожал плечами.

– Поделитесь с нами, – попросила Катя.

– С какой стати?

– Разве вы не хотите, чтобы убийца вашего шефа был пойман?

– Вами? Страховым фондом? И чтобы Макар получил страховку за отца?

– Я думала, что вы с нами захотите сотрудничать, вместе искать убийцу.

– Тот же вопрос – с какой стати?

– Потому что вы здесь особенный, – Катя сказала искренне, что думала. – Вы на других не похожи.

– Не льстите, коллега. Вы красивы и умны, и кое-кто здесь уже взял это на заметку. Но таких, как я, лесть давно уже не берет.

– Он был ваш шеф и ваш друг. Я думала, вы как никто хотите справедливости. Потому что и с вами когда-то поступили несправедливо.

– Против кого я буду вам помогать? Против сына, которого он обожал? Против его невестки, родившей ему любимых внучек? Против его любимой племянницы? Против старой подруги, прошедшей с ним огонь, воду и медные трубы? Против несчастного юродивого, которому он спас жизнь? Против его компаньона, что помогал ему прятать концы в воду и обходить рогатки? Нет, коллега. Исключено.

– А против себя поможете? – спросила Катя. – Вы ведь тоже в списке.

– Ну, против самого себя – так и быть. Давайте.

– Ладно, мы поняли, Иван Аркадьевич, – подытожил Мамонтов. – Не быть нам союзниками в этом деле. Но рассказать нам о ваших домочадцах вы же можете?

– Про кого вам рассказать?

– Про Тутуева, бывшего губернатора Ахтырской области, – выпалила Катя. Ей давно уже не давал покоя этот странный персонаж. – Он что, правда был губернатором?

– А то, – Дроздов кивнул. – Самым настоящим. Из тех, кто был всем и стал ничем. Как, впрочем, и Савва, как и я… Вы же так о нас думаете, вы, молодые. Мы с Саввой обсуждали это не раз. То, как быстро из сынов Отечества превращаются в пасынков. Как мало для этого нужно. Как необратима эта метаморфоза. И сколько их таких, пасынков Отечества, – не счесть. Когда из всесильных, облеченных властью в мгновение ока превращаются в лишних людей. Не нужных уже не только Отечеству, но и своим близким – детям, семье. Превращаются в обузу, балласт, в этакий тормоз, камень на шее, что так хочется скинуть. И никто уже не помнит заслуг, что ты совершил на благо Отечества, чем жертвовал, что сам потерял… И это примета не только нашего времени, так и раньше было, – он обернулся к Мамонтову. – Когда вы еще садились на горшок, коллега, а я, высунув язык, бегал вдоль контрольной следовой полосы новобранцем на границе, уже мололи эти беспощадные мельницы богов – сыны, пасынки, тени и прах. Не помните эпопею с памятником?

– Каким памятником? – спросила Катя с любопытством.

– Царю Ивану Грозному. Был такой бзик патриотический несколько лет назад – ставили всем памятники и возлагали цветы чуть ли не каждые пять минут. Эдичку Тутуева – губернатора – этот мейнстрим тогда не обошел стороной, и он вознамерился прославиться и воздвигнуть в своем Ахтырске волжском памятник Грозному. Слепили они этот памятник, финансирование выбили, но начался вселенский хай – кто за, кто против памятника. Поднялись потомки Ахтырской орды, написали в прокуратуру жалобу – мол, губернатор продавливает геноцид, возвеличивание губителя государственности и славы татарского народа – это из оперы «Казань брал, Астрахань брал». Ахтырск тоже брал. И там, по летописям, всех этих ордынцев бедных войско Грозного вырезало в одну ночь. Эдичку начали нещадно травить в прессе и соцсетях. Он стал отбиваться всеми лапками. У него уже тогда с психикой что-то странное творилось, но никто еще не замечал. А потом он собрал пресс-конференцию и пламенно начал кричать журналистам, что не убивал, ну не убивал царь Иван Грозный сына своего, потому что как раз в то время поехал царь на саночках в Санкт-Петербург, – Дроздов глянул на Катю. – Ну бывает, перепутал исторические факты. Царя Петра с царем Иваном – мало ли их, царей-то, да? И в Академии при Президенте такому не особо учат, это же школьная программа. Что началось! Приехал полпред разбираться лично – потому что такой резонанс на всю страну, такой скандалище – все ржут над губернатором Ахтырской области, моральный ущерб нанесен власти, партии… В Кремле кому-то плохо с сердцем стало. Короче, приехал полпред. И нет бы Эдичке покаяться – я, мол, оговорился, перепутал, уж простите. Нет, он стал упорствовать, отстаивать свои слова, а когда полпред его идиотом обозвал, то он послал далеко и надолго…

– Полпреда? – спросил Мамонтов.

– Если бы, – Дроздов отвечал ему. А Кате подмигнул своим глазом, что искрился сейчас как алмаз, – если бы только его…

Пауза.

– Ну, бунт, форменный бунт. Как водится, сразу в Ахтырск «доктора прислали» лечить без пощады. Даже выводок целый «докторов» – Следком, ФСБ, антикоррупционный комитет. Искать крамолу. Запала Эдички на все это естественно не хватило. Как только к нему постучали в дверь, – Дроздов стукнул по столу, – пробил понос и заикаться начал… Обычная картина, да? Только там было все намного грустнее. Савва в то время как раз в Ахтырск по делам приехал. Прикрыть Эдичку не мог, его самого уже со свету сживали. Я тоже им не помощник – со спиной сломанной лежал в клинике. Так что Савва один там оказался, как чувствовал. Пока кабинет губернатора ФСБ обыскивало, Эдичка наш шмыгнул в комнату отдыха. Закинул веревку на люстру и петлю на шею. Савва вошел, а он висит под потолком, качается. Савва к нему бросился, схватил за ноги, рванул. Люстру эту кабинетную с крюка долой и Эдичку на пол сдернул. А тот уже не дышит. При повешении шея ломается, но Эдичке повезло в этом отношении. Шея целой осталась, а вот сам он уже улетел на тот свет. Сердце у него не билось и пульса не было. Эти «доктора» набились в кабинет, никто палец о палец… «Скорую», правда, вызвали, но она бы уже не помогла ему. Савва один там начал ему делать массаж сердца, хоть и не умеет он этого. Сказал, что в отчаянии так ударил ему по грудной клетке кулаками, чуть ребра не сломал, но… сердце завелось. Начало биться. Откачали губернатора. Однако те минуты, что он был мертвым, не прошли для его мозгов даром. Он когда в себя пришел, пять дней просто рыдал, как ребенок. А после стал заговариваться, путать все. Психиатрам его показали. Те руками развели – а что вы хотите, постсмертная травма мозга. Дело уголовное прекратили, «доктора» из Ахтырска уехали. Эдичку после больницы с должности губернатора по-тихому сняли, никто из родственников его к себе не взял. Жена с ним сразу развелась и все имущество забрала. Он на нее перед назначением на должность все переписал, чтобы быть гол как сокол, как они все любят себя показывать. Она и обобрала его. Савва его пожалел один из всех. Забрал из Ахтырска, поселил у себя дома как приживала. Такая вот сказочка нашего времени. Это чтоб вам было понятно. Вот так у нас обстоят дела.

– Именно Тутуев обнаружил Псалтырникова на берегу в то утро, – заметил Мамонтов. – А во сколько это произошло?

– Где-то в половине седьмого. Они с Ларисой меня разбудили.

– Можно нам с ним поговорить сейчас? – спросила Катя осторожно. Она была под впечатлением от рассказа Дроздова.

– Вам же Макар все разрешил. Беседуйте. Позвать его сюда?

– Если нетрудно. И вы тоже, Иван Аркадьевич, останьтесь, пожалуйста. Вы же его лучше нас знаете, спросите у него то, что мы упустим.

– Вы определенно хотите, чтобы я вам помог, – Циклоп усмехнулся. – Ладно, с Эдичкой я вам помогу. Но это в виде исключения. Учитывая его здоровье.

Он поднялся и пошел к двери своей изломанной походкой.

– В этой партии – шах ферзем, – Мамонтов кивнул на шахматную доску. – Следующий ход – мат.

В дверь просочился взволнованный и встрепанный бывший ахтырский губернатор. Позади него возвышалась мощная фигура Дроздова.

– Эдик, не волнуйся. Все хорошо. Они с тобой просто поговорят.

– Вы нашли Савву Стальевича на озере в то утро, – Катя старалась говорить с бедным бывшим губернатором тоже мягко. – А что вас привело на озеро так рано?

– Встал с кровати и пошел. Проснулся. Разбудило меня.

– Что вас разбудило?

– Как в сердце толкнуло, – Тутуев уселся на краешек кресла. – Вставай и иди.

– Предчувствие?

– Не знаю. Раньше бы проснуться. А то я пока оделся, пока спустился – гляжу, внизу в холле свет, дверь дернул – она не заперта. Я сразу подумал, что он… Савва не в доме это сделает. Ну, чтобы не пугать… его, сынка своего… а где-то там. На воле, – Тутуев проникновенно глянул на Катю своими слегка косящими темными глазами. – Меня ноги сами на озеро привели. Гляжу – он в воде лежит. Я его вытащил и стал… как он мне рассказывал, когда меня спасал. Откачивать. Но я ж не доктор. А потом он уже холодный был весь. Мертвый.

– У вас было предчувствие, что Савва Стальевич покончит с собой?

– Ага.

– А почему? – спросил Мамонтов.

Тутуев покосился на него.

– Потому что он сам мне сказал об этом.

– Он сказал, что убьет себя? – Катя внезапно ощутила сильное волнение. Все, все просматривалось теперь словно под иным углом.

– Ага.

– Он сказал, что примет яд?!

– Нет, про яд речь не шла.

– А что он вам сказал? Пожалуйста, если можно, вспомните дословно. Это очень важно.

– Он сел возле меня на диван, взял меня за руку и спросил: «Ну и как там было? Если всю правду, что ты видел?» А я сразу понял, о чем он. До этого он меня все ругал, клял – как ты мог… зачем… грех такой… а если бы и правда умер? Так я же умер, – Тутуев смотрел на Катю. – Это он меня вернул, воскресил. Как Спаситель наш. И он до этого никогда меня не спрашивал, что я видел… ну, там… А в тот вечер спросил. И я ответил: «Савва, там просто темно. Очень темно. Но бесов нет. И вообще ничего нет. Пусто». А он спросил меня: «Может, ты просто до самого конца не дошел этого самого тоннеля?» А я ему: «Нет никакого тоннеля, Савва. Тьма, ничего не видно. Темная жопа… уж простите за грубое слово». Он сморщился так и говорит: «Жить не хочется. Незачем мне жить, Эдик, стало».

– И все это он вам сказал вечером?

– После застолья. Выпил он. Ну, а теперь давайте про памятник спрашивайте!

– Что? – Катя опешила, потому что до этого Тутуев производил хоть и нервное, но вполне нормальное впечатление.

– Спросят, спросят они тебя, – успокоил его Дроздов. – Ты постарайся сейчас, вспомни еще что-то из того вечера. Ты ведь сидел рядом с ним за столом?

– Да. А ты далеко. Рядом с ней, – Тутуев глянул на Дроздова. – Ты занят был. Не видел ничего, не слышал. Околдовала она тебя.

Дроздов ничего не ответил. А Катя запомнила эти слова.

– Что он ел? – спросил Мамонтов. – Вы видели, что он ел?

– Все ел. Стол богатый, из ресторана привезли. Мне все подкладывал на тарелку, словно я больной, шизанутый, сам не могу взять, – Тутуев вздохнул. – За счастье сына выпил. За внучек. За встречу. За присутствующих. За покойников. За здоровье. Рад был. Куда та радость после ушла? А про памятник я вам всем вот что скажу… пошли вы все со своей критикой знаете куда?!

Пауза.

Дроздов усмехнулся.

– Красивый был памятник? – тихо спросила Катя юродивого бывшего губернатора.

– Солидный.

– И где вы его хотели поставить?

– На берегу Волги. Как у поэта – я памятник воздвиг… к нему не зарастет народная тропа… вознесся выше он главою непокорной…

– С посохом был там Иван Грозный? – еще тише спросила Катя.

– С державой. Сам лично проект памятника я утверждал. Такого говна они сначала наделали, налепили. Гранты все у меня рвали… скульпторы… Но этот был особенный макет, классный. Понравился мне.

– И где он сейчас?

Бывший ахтырский губернатор поник «непокорной главой».

– Думают, я сумасшедший. Сдвиг у меня по фазе.

– Вы просто перенервничали, – Катя улыбнулась ему сочувственно. – Может, вспомните, Псалтырников еще что-то вам говорил в тот вечер?

– Что скажешь после слов: «Жить не хочется»? – философски изрек Тутуев. – Хотите, я вам фотографии памятника покажу? Они у меня в смартфоне, – он извлек из кармана теплой шерстяной кофты мобильный, сунул Кате.

На снимке оказалась статуя греческого бога Вакха с тирсом и виноградной гроздью.

– Замечательный памятник, – похвалила Катя.

Тутуев убрал мобильный.

– Разговор наш Филин Ярославич слышал. Он за спиной Саввы стоял с рюмкой, – объявил он. – В случае чего показания даст в суде о том, что я не вру.

– Где сейчас Лишаев? – спросил Мамонтов Дроздова. – Нам бы и с ним потолковать.

– В гостиной, – ответил юродивый. – Барыня Меланья Андреевна с него заживо кожу сдерет. А он и счастлив этим. Члены ей свои под когти подставляет. Зубами скрипит, но терпит. Чего не стерпишь, когда…

Он вдруг поднялся с кресла. И вышел вон.

– Довольны? – спросил Дроздов Катю.

– Он всегда такой?

– Сейчас, после смерти Саввы, лучше, чем был. Сгруппировался.

– Он высказал противоположную вам точку зрения на происшедшее, Иван Аркадьевич. Самоубийство. Так же и Лариса Суслова считает. И винит во всем Макара, а он…

– Он – тот, кто получает максимальную выгоду от гибели отца, – жестко заявил Клавдий Мамонтов.

Иван Аркадьевич Дроздов глянул на него, на Катю.

– Никакой он выгоды не получает.

– Как никакой? Такое наследство! – Мамонтов снова не сдержался.

– Нечего наследовать. Он и так всем уже давно владеет. Все состояние Савва на него перевел. Все активы, всю недвижимость. Через банки, через фонды, через того же Лишаева. Остались скромные суммы в сравнении с общим капиталом. И по мелочи – на старость здесь у озера – этот дом да расходы на его содержание, на жизнь. Так что не переживайте сильно в душе, коллега, что это он мог отца за деньги убить, – Дроздов-Циклоп смотрел на Катю. – Как раз этот мотив полностью отпадает.

Глава 18

Филин Ярославич

– Это твой муж его довел. Это Макар виноват!

В гостиной, куда направились Катя и Мамонтов, кипели нешуточные страсти. На диване в ленивой расслабленной позе возлежала, опираясь локтем о подушку, Меланья, уже успевшая переодеться из спортивного костюма в длинный свитер с открытыми плечами, тоже желтый, и модные потертые джинсы. Изящные босые ступни ее демонстрировали идеальный педикюр (яркие цветные мюли от Дольче Габбана валялись на полу) и притягивали как магнит взор Ярослава Лишаева, который расхаживал по гостиной, яростно жестикулируя и полыхая багровым румянцем обрюзгших щек.

– Филин, я устала от твоего базара, – Меланья увидела остановившихся в дверях Катю и Мамонтова. – О, фонд, наш благодетель и строгий судья. Заходите, заходите, стильные молодые люди. У нас тут маленький домашний раскарданс. Вот он, – она указала в сторону Лишаева, – обвиняет моего мужа в том, что он скверно вел себя с отцом. Я думаю, вы уже наслушались здесь этих сплетен.

– Да, мы слышали, – коротко ответил Клавдий Мамонтов.

– Обличителей много. Вот, например, Филин… Ярославик, моя прелесть, – Меланья улыбнулась Лишаеву. – Любит учить, как нам жить и что делать. И не только меня, но и всю страну учить хочет. Знаете, Филин ведь слетел к нам с далеких уральских гор читать нотации о том, что нам хорошо, а что вред. Что надо немедленно запретить. Вымарать, придать остракизму. Потому что это непатриотично. Да, Филин? И в институте так было – мы однокурсники с ним по МГИМО. Кстати, с нами учился один известный оппозиционер, имя которого под запретом, – Меланья усмехнулась. – А Филин по простоте душевной не так давно брякнул, что он много чего знает про этого супостата. Ну, всяких бяк. Но не сказал, что именно. А потому что испугался – ведь мы, однокурсники, тоже в этом случае вспомним кое-что интересное из твоей бурной пролетарской биографии, когда тебя буквально из жалости взяли из плебейского уральского вуза и пристроили в «международные отношения» – мол, пусть рабочий паренек разбавит московскую ядовитую тусовку и будет потом предан и лоялен по гроб жизни. Уж таким холопом станет верноподданным, что…

– Меланья! Я не холоп и холопом никогда не был! – загремел багровый Филин Ярославич.

– Ой, ой, не кричи, радость моя. Но ты же так ценишь все это – власть, связи, покровительство свыше, весь этот имперский шик, весь этот чертов уклад. Пусть не холопски, но как истинный плебей. Пролетарий уральский, потомок молотобойцев, – Меланья смотрела на него почти нежно. – И как бы ты ни старался, какие бы крутые тачки себе ни покупал, какие бы костюмы в Лондоне на заказ ни шил, ты все такой же рабочий, уральский кондовый рабочий. Не быть тебе барином, Филин. И часики дорогие не поправят общего впечатления этакого дремучего провинциала с воспаленным самомнением. Кстати, про часики… ты как-то с высокой трибуны хвастался – сколько их у тебя – на сто миллионов или больше? И все в сейфе? Ой, какая жалость, а? Такое богатство, а носишь только одни. Но ведь две руки у тебя, Филин. Можно надеть на каждую руку по двое-трое часов! И, знаешь, папуасы, – Меланья привстала с дивана, – те, которых мы в Меланезии видели, когда на яхте плавали с Саввой Стальевичем, они оказались ушлые и предприимчивые – они такие дырки в ушах проделывают большие и вешают в мочки все свои сокровища. Так и ты – проделай дырки в ушах и повесь там еще парочку своих швейцарских драгоценных «турбийонов». Чтобы мы видели, какой богатый шикарный уральский пацан с нами в Москве базар фильтрует, да?

Меланья жестоко издевалась над Лишаевым. А тот не посылал ее, не убегал, не хлопал дверью. Даже не огрызался на нее. Терпел, лишь все сильнее багровел лицом, словно свекла. Катя отметила это про себя.

– Ты все обо мне, – выдавил он хрипло. – А про мужа ни словечка, выгораживаешь его всегда. А то, что он во всем виноват, что мы оказались в такой ситуации – здесь, чуть ли не под арестом, без паспортов… В качестве чуть ли не подозреваемых! Чуть ли не отравителей! А не было никакого отравления – это твой дражайший довел своего отца до самоубийства! Я что, не помню тот вечер злосчастный? Ты все надо мной насмехаешься, а ты с Макара своего сначала спроси. Как он с отцом повел себя? Савва его без памяти любил – мне ли не знать. А твой муж… Он законченный эгоист. Он алкоголик!

– Не смей говорить о моем муже такие вещи! – прошипела Меланья.

– А с чего это вдруг я не посмею, когда это правда святая? – Филин Ярославич повторил свое любимое изречение. – Пусть и они фонд слушают. Про меня вон прослушали твои оскорбления. Пусть и про него услышат правду. И про Савву тоже пусть слушают – о покойниках, конечно, только хорошее, но вот характер-то у покойника был тот еще. Дерьмо – характер. Он как удав всех душил – кого заботой своей, кого любовью, кого капризами своими, кого приказами, повелениями. Привык в департаменте холопами помыкать! Я что, не помню, что ли, – когда при нас здесь Эдичка взвился, в истерику впал – визжал, что Савва достал его своими нравоучениями, что он возьмет ему и в чай очистителя для труб плеснет? Не было, что ли, этого? Эдичка-губернатор спятил на госслужбе, у него мозги, как плавленый сырок. Но и он не выдержал всех этих Саввиных вывертов!

Катя глянула на Мамонтова – что-то новое, интересное. И юродивый бывший губернатор, оказывается, – ларчик с секретом.

– Еще слово о моем отце, и получишь в морду.

Это произнес Макар.

Катя обернулась.

Макар стоял в дверях, прислонившись к косяку. С мокрыми светлыми волосами после душа. Он сейчас чертовски напоминал актера Бенуа Мажимеля в молодости – времен фильма «Пианистка». Голубые глаза метали молнии, ноздри раздувались. Он оттолкнулся от косяка, прошел к креслу, в котором сидела Катя, и встал у нее за спиной. Близко. Увидел, что она смотрит на него.

– Уважаемому фонду, наверное, неизвестно о том, что господин Лишаев… Филин… был должен моему отцу крупную сумму. Почти такую же, как и сумма страховки, – произнес он. – И весь этот внушительный долг не был оформлен документально, держался на честном слове со стороны заемщика. Да, Филин? А что у нас сейчас?

– Мы уладили это дело с твоим отцом.

– Ты вернул долг? Что-то я не припомню, чтобы отец говорил мне об этом.

– Мы уладили это дело. Взаимное списание. Он ведь мне тоже должен был, и немало, за переводы денег от моего имени в твой лондонский банк. Проценты, Макар. Бизнес, ничего личного.

– Долг в разы больше, чем проценты, Филин. Система взаимных зачетов пробуксовала бы. Но отец мой мертв. Как повезло тебе, Филин, а?

– Не надо обвинять меня в его убийстве из-за денег, долга. И делать это так неуклюже в присутствии этих твоих волков из фонда, – Филин Ярославич бешено глянул на Мамонтова. – Я-то как раз ни в чем не виноват. И с долгом мы все с твоим отцом уладили. А вот ты… ты отца подтолкнул к могиле. Ты его угробил, потому что ты… ты все, все разрушаешь, к чему бы ты ни прикоснулся! Ты и ее, – Филин Ярославич кивнул в сторону Меланьи, – разрушил! Разбил на куски, как хрупкий сосуд. Мне ли не знать, какой она была до тебя? И что с ней стало, когда она вышла за тебя? А сейчас ты разбиваешь, растаптываешь в пыль и те осколки, что остались. Добиваешь ее, уничтожаешь – своим неуемным эгоизмом, своей наглой распущенностью!

– Филин, молчи! Еще одно слово, и я… – Меланья встала с дивана. – Уйди. Лучше сейчас уйди отсюда.

Лишаев пересек гостиную – они все молчали – и громко, как из пушки, хлопнул дверью.

Макар обогнул Катино кресло, подошел к бару у окна и налил себе в бокал бренди – солидную порцию.

Глава 19

«Но, боюсь, среди сражений ты утратишь навсегда…»

9 февраля 1861 г. 9 часов

Казармы Конного полка, затем гостиница-трактир Ионы Крауха

Едва рассвело, когда Клавдий Мамонтов и Александр Пушкин-младший из гостиницы направились в казармы Конного полка – по занесенной снегом главной улице, увязая чуть не по колено, продуваемые ледяным февральским ветром, который и не думал стихать.

Казармы производили удручающее впечатление – облупленные, облезлые, похожие на казематы. После Крымской эпопеи в государстве ни на что не хватало денег, кроме бестолковых празднеств, – ни на ремонт зданий и дорог в провинции, ни на новые мундиры солдат. Упадок, нищета, склоки, воровство да вечные жалобы…

Старые клячи ютились на казарменной конюшне – паршивые и хромые, чахли в стойлах.

Внутри казарм было еще мрачнее. С порога ударила терпкая удушливая вонь, что витает лишь в казармах да тюрьмах – запах влажного сукна солдатской одежды, сырой кожи, прокисших щей, крепкого табака да едкого пота. Пушкин-младший, человек военный, сам живший в казармах, вони словно и не заметил. А Клавдий Мамонтов достал из кармана шубы платок, надушенный опопонаксом, и приложил к носу.

Выясняли долго у караульных, что и как, – послали за старшим офицером. Им оказался майор – пожилой, краснолицый, с похмелья, но сметливый. Начал объяснять с ходу, что офицеры в казармах только по службе, а живут на квартирах, что вчера погуляли крепко и многие еще «не в себе», что полковник с супругой и домочадцами пять дней назад укатил за двадцать верст в имение родителей, да так, видно, и застрял в снегах и буране. Однако дисциплина не упала, избави бог. А что погуляли – так ведь праздник, веселиться приказано всем, а военные что, не люди?!

Пушкин-младший спросил, все ли офицеры, что гуляли в трактире, принадлежат конному полку? Нет, не все, проезжих много – кто в полк следует, кто в Москву возвращается. Вот, например, гусарский корнет вчера отчебучил – поставил господам офицерам две дюжины шампанского из гостиничного погреба. Просто так, за знакомство приятное. Сам-то еще как сосулька, только от материнской юбки оторвался, но уже в полк следует. Голосишко как у зайца, усишки торчком, к тому же одет не по форме – пришлось строгое замечание сделать. Но богатенький – сразу вина выставил всей честной компании, а компания и так уже на бровях. И еще актеры эти, актерки – бедовые, хоть и старухи, старики…

Пушкин-младший спросил про поручика Гордея Дроздовского.

– В гостинице он проживает, – ответил майор. – Но гулял с господами офицерами в трактире, широко гулял.

Клавдий Мамонтов спросил – он все время находился в трактире вечером и ночью? Майор лишь пожал плечами – а кто его знает? Это же дело такое – тост за тостом, чаша за чашей, кто ушел, кто пришел, кто под стол упал…

– Пошлите вестового в Присутственное место и вызовите секретаря для записи допроса поручика Дроздовского, – распорядился Пушкин-младший. – И как старший по званию сопроводите нас в гостиницу и будьте при нашем разговоре в качестве свидетеля. Он не ваш подчиненный, но вы сейчас здесь представляете военную власть. Так что это уместно.

– Будет исполнено, господин мировой посредник, – майор взял под козырек. – Про убийство в гостинице мне денщик сообщил, разбудил меня спозаранку, я его потом послал в трактир узнать все. Дело-то неслыханное, кровавое! Никогда у нас такого здесь, в уезде, не случалось. А вы думаете, что поручик… он причастен?

Пушкин-младший ничего на это не ответил. Мамонтов тоже промолчал, скомкал свой надушенный платок.

В сопровождении майора, четырех солдат и секретаря из Присутствия они вернулись в гостиницу, узнали, что поручик Дроздовский занимает номер как раз над трактиром, поднялись на второй этаж по шаткой лестнице и постучали в дверь номера.

– Кого еще несет? – спросил хриплый женский голос.

– Господин Дроздовский, откройте. У нас к вам важный разговор, – произнес Пушкин-младший громко.

Дверь распахнулась, и поручик Гордей Дроздовский появился на пороге – в татарском расшитом халате. Босой, небритый. Увидел, кто перед ним, выпрямился. Поправил золотое пенсне на носу с горбинкой.

– Чем обязан, господа, в столь ранний час?

Клавдий Мамонтов принялся разглядывать его номер – на столе бутылки, бокалы, остатки снеди, мундир на кресле. В углу – что-то скомканное, какое-то белье на полу. В глубине номера кровать под бархатным пологом. А в кровати, кутаясь в простыню, восседает в подушках странное полуголое существо в золотом кудлатом парике. Седые волосы выбиваются из-под него, лицо словно из гипса, похоже на античную растрескавшуюся маску. Так это же актриса… та старуха, что играла нимфу Галатею. Вон и тулуп ее на полу валяется, и маска золотая.

– Меланья Андреевна Скалинская убита в своем номере во флигеле, и ее дворовый человек Макар тоже убит, – сказал Пушкин-младший. – Вам известно об этом, поручик?

– Да. Слуга гостиничный меня разбудил. Сообщил. В гостинице только об этом, наверное, сейчас и говорят.

– А вы что нам скажете?

– Я глубоко опечален ее смертью.

Мамонтов смотрел на Дроздовского. Бледен, мрачен. И словно весь как пружина на взводе.

– Позвольте взглянуть на вашу саблю, поручик. Она при вас? – спросил Пушкин-младший.

– По какому праву вы задаете мне такие вопросы? – взвился Дроздовский. – Кто вы такой здесь?

– В отсутствие господина полицмейстера, который вскоре прибудет, я взял на себя обязанности по розыску и дознанию, потому что дело об убийстве не терпит отлагательств.

– Вы превышаете свои полномочия. Я офицер. А вы сейчас – гражданское лицо.

– Поручик, я вынужден требовать от вас подчиниться, – подал голос майор. – Видите, мы все пришли к вам. Речь идет об убийстве! Пожалуйста, не заставляйте меня…

– Что? – спросил Дроздовский.

– Просто покажите вашу саблю господину мировому посреднику.

Дроздовский повернулся, подошел к столу и взял с кресла свое оружие. Сам вытащил саблю из ножен. Мамонтов и все остальные увидели, что клинок чистый.

«Ну, а кто в этом сомневался? Не окровавленный же клинок с собой в номер брать, можно почистить сначала», – подумал Мамонтов.

– Когда вы видели госпожу Скалинскую? – спросил Пушкин-младший.

– Третьего дня. Здесь, в гостинице.

– Вы приехали сюда, в Бронницы, следом за ней?

– Я следую в свой полк, господин мировой посредник.

– Ваш полк квартирует в Ахтырске, насколько я слышал, Бронницкий уезд не по пути в Ахтырск.

– Есть много дорог.

– Вы разговаривали с госпожой Скалинской?

– Да, мы светски с ней побеседовали о погоде. Буря, дороги замело. Сейчас все говорят лишь об этом, когда распогодится и можно будет снова в путь пускаться.

Мамонтов вспомнил, что говорил им Савка. Как поручик Дроздовский на коленях просил руки Меланьи. А та ему снова отказала наотрез. Буря, значит…

– Господин поручик, она зверски убита. Зарублена, – не выдержал он. – Вы что, не понимаете, что случилось?! Женщину, к которой вы сватались, из-за которой вы стрелялись на дуэли, убили!

– Я скорблю, господин Мамонтов. Но с некоторых пор я не поддерживал никаких отношений, никакого знакомства с госпожой Скалинской, – отчеканил Дроздовский и покраснел. – Я перевернул эту страницу в своей жизни. Вырвал ее.

«Лжет, – с тоской подумал Мамонтов. – Что же ты лжешь нам прямо в глаза? Герой, дуэлянт?»

– У нас есть показания гостиничных слуг, – объявил Пушкин-младший. – Нам известно, что вы собирали сведения о ней и ее лакее, который…

– Вы меня во лжи обвиняете? – холодно спросил Дроздовский. – А в чем еще?

– У меня есть твердое подозрение, что убить ее и его могли вы, поручик.

– Еще одно слово, господин мировой посредник, и я вызову вас на поединок. И вы закончите так же, как и ваш знаменитый отец. Который всегда мне нравился как поэт, однако вы совсем из другого теста.

– До приезда полицмейстера я прикажу выставить у вашего номера караул, – ответил Пушкин-младший. – Впереди розыск и дознание. А там посмотрим, господин поручик, дойдет ли дело до дуэли. Это вот что?

Он резко шагнул в номер, чуть не оттолкнув Дроздовского с пути. И ткнул рукой в тряпки, валявшиеся в углу на полу. Нагнулся и поднял.

Рубашка. Вся грудь – в бурых потеках.

– Это ваша рубашка? На ней кровь.

– Это моя кровь. У меня рана на руке опять открылась.

– Покажите руку.

Дроздовский засучил широкий рукав халата. Рана на руке была воспаленной.

«Не стал бы он такую улику у себя в комнате держать, – подумал Мамонтов. – Клинок сабли отчистил – да хоть тем же снегом, а рубашку снял и бросил в угол? Или времени не было избавиться? В сугробе под окном мы бы нашли. А печки у него в номере нет, печь в соседнем номере, там топка, а здесь только стенка печки кафелем выложена».

– Господин майор, выведите господина поручика в коридор и будьте с ним и караульными. Нам надо поговорить с ней, – Пушкин-младший кивком указал на кровать, где молча восседала старая актриса – нимфа Галатея. – Наедине. Приватно.

Майор сделал жест – прошу на выход. Дроздовский, как был босой, последовал за ним. Они плотно прикрыли дверь.

– Как тебя зовут? – спросил Пушкин-младший крепостную актрису.

– Лариса я, барин. Чайка по-гречески. А крестили Авдотьей.

– Как давно ты здесь с поручиком в номере?

– Давно, – старая актриса поправила сползающую простыню, прижала к шее. – Часам любви счет потерян.

– Всю ночь?

– Нет. Ночью мы представление давали на площади, потом нас господа офицеры в трактир увлекли. Мы и там им представляли, пили. Часу, наверное, в пятом он появился, подсел ко мне. Пьяный. Сказал, что представление наше видел еще в Москве и что я настоящая актриса. Лесть… но я… давно мне никто таких слов не говорил, барин, никто так жарко не целовал.

– Кровь у него на одежде была, когда он тут перед тобой раздевался? На рубашке, на теле?

– Нет… впрочем, не видела, я за пологом разделась, в кровать сразу легла. Возраст, барин, мне телеса мои скрывать надо, а не напоказ выставлять.

Клавдий Мамонтов, слушая все это, тоже осмотрел рубашку Дроздовского. Явно кровь, и он сам это не отрицает. От его номера до флигеля – только через двор, он в исступлении, в пьяной горячке, ревностью ослепленный, мог и шубу на себя не надеть, так в одной рубашке броситься к ним, туда… А потом не сразу в гостиницу и трактир вернулся, мог в овраге по снегу кататься, кровь с себя снегом смывать…

– Он тебе что-нибудь говорил? – спросил Пушкин-младший актрису Ларису.

– Целовал он меня, лобзал. Давно со мной такого не было, барин, уж лет десять как никто меня не ублажал. А он мужчина пылкий, уж так старался. Il m’a pris comme unejeune mariee![6] Только когда обнимал, плезир мне делал, все другим именем меня называл.

– Чьим именем?

– Ее, – актриса вздохнула. – Меланьей называл. Что же это такое, барин? Что же это делается?

Пушкин-младший промолчал.

– А кровь на рубашке, на которую вы смотрите, и правда из раны его могла брызнуть, когда он по стене кулаком ударил, – объявила актриса Лариса.

– По какой стене? – спросил Мамонтов.

– По этой, – актриса указала глазами. – Я ему из поэмы, что мы играли, прочла: «Аврора в нимфе чистоту Лилеи сплела с кармином розы огневой. Смущен Амур: что впору Галатее снег пурпурный иль пурпур снеговой?» Он слушал, в окно смотрел на вьюгу. А потом как по стенке ударит кулаком! Может, с этого и кровь брызнула.

– Ты это сейчас придумала? Ты его выгораживаешь? – строго спросил Пушкин-младший

– Нет, нет, барин. Все так и было.

Снег пурпурный… Клавдий Мамонтов вспомнил пятна крови на снегу в овраге. Пурпур снеговой… кровь на ковре у кровати, а за окном снег, снег…

– Еще что-то про барыню он тебе говорил? – Пушкин-младший продолжал допрашивать.

– Не до разговоров нам было в постели, прямо скажу. Douceur et chalenr[7].

– Ладно, с этим пока все, если еще что вспомнишь, скажешь мне. И полицмейстеру потом все расскажешь, – Пушкин-младший помолчал секунду. – Теперь вот о чем хочу тебя спросить. Вас приглашали в особняк барона Корфа на Святках играть представление?

– Да, барин. Отыграли мы с большим успехом. Даже сами не ожидали.

– А живые картины представляли? – быстро подключился к допросу Клавдий Мамонтов.

– Картины – нет, – старая актриса усмехнулась. – Забраковали нас. Старые клячи мы, для таких дел уже не годимся. Девиц для этого пригласили отдельно.

– Каких еще девиц?

– Из веселого дома, – актриса снова усмехнулась. – Там же античность надо изображать. Нашли девиц для картин красивых и с телами упругими, не то что у нас, старух из труппы.

– И всех их красили золотой краской?

– Не всех. Краску у нас из реквизита брали. Но красили не всех. Избранных, кто богов представлял олимпийских.

– А Макар, лакей барыни, тоже участвовал в живых картинах?

– Конечно, из-за него их и затеяли. Там есть на что поглядеть, полюбоваться, барин.

– И кто же… кто эти картины живые затеял, кто велел краской мазать? Барон Корф?

– Может, и он, но все действо ставила она.

– Кто она? – нетерпеливо спросил Пушкин-младший, вмешиваясь в допрос.

– Мадемуазель Аликс.

– Аликс?

– У нее талант к постановкам. Она и «Полифема с Галатеей» нам поставила, сама поэму отыскала в библиотеке нашего барина старого.

– Ты видела живые картины? Что там представляли?

– Не видели мы, барин. Нас, актеров, на хоры услали за занавес, за ширмы. Мы лишь представляли «Галантную Индию», на своих инструментах играли. Это зрелище не для всех, как видно. Только для избранных гостей, которых барон в свой особняк в ту ночь пригласил.

– А барыня ваша присутствовала на том представлении? – спросил Мамонтов.

– Нет, не приглашали ее. А Макар-то как был в золоте, в шубу голый завернулся и по снегу ушел домой под утро уже. Видела я его. Ушел, потому что знал – она бесится, по нему с ума дома сходит.

– Кто? Барыня? Меланья Андреевна? – тихо спросил Мамонтов.

– А то кто же, барин.

– Но затем он в особняк Корфа возвращался?

– Этого я не знаю, барин. Нас со двора попросили утром, как карнавал-то святочный угомонился.

– И давно Макар при барыне состоял? – спросил Пушкин-младший.

– Она его увидела в театре нашем, взяла к себе, еще когда барин старый, муж ее, жив был, но уже в параличе лежал. Макар вырос в труппе. И родители его были актеры, знала я их. Анета, мать его… Может, читали вы, господа хорошие, повесть господина писателя Герцена – «Сорока-воровка». Пронзительная вещь, так житье наше актерское описал он точно и со слезой. И все чистая правда. Это ведь про нас он написал. Как-то давно, при барине Скалинском, приезжал в имение, где театр наш играл, знаменитый актер Щепкин. На его глазах вся эта история разыгралась. И поведал он ее через несколько лет господину писателю. Анетой ее так и звали, барин, как в повести. Макара она родила от аманта своего, тоже актера, но барину нашему Скалинскому казалось, что его это сын. Поэтому он его отличал – учил в детстве, учителей ему нанял хороших. А когда Анета забеременела опять, и было ясно уже, что не барин тому виной, но амант ее пылкий, он его в солдаты отдал, разлучил их. А ее запер как холопку свою. И она родами умерла в горячке. И младенчик умер. Макар же остался сиротой при театре. Красотой он своей в нее, в Анету… и в отца, тот красавец, героев играл – Гектора, Ахилла. А она хорошая была актриса, редкая. Не завидовала я ей никогда, нет. Жалела ее всегда…

Она умолкла. Снег за окном валил густой пеленой.

Пушкин-младший открыл дверь и пригласил поручика Дроздовского назад в номер.

– Вынужден просить вас оставаться здесь, в своей комнате, до приезда полицмейстера. И не предпринимать опрометчивых попыток уехать, даже если распогодится, – объявил он сухо. – Рубашку вашу я изымаю как улику. И оружие. А у дверей снаружи оставляю караул.

Поручик Дроздовский снял пенсне.

– Когда все это закончится, господин мировой посредник, я пришлю к вам своих секундантов.

– Если до этого на каторгу не угодите за двойное убийство, – отрезал Пушкин-младший. – Ты, Лариса, забирай вещи свои и уходи отсюда сейчас же. Тебе нельзя здесь больше находиться.

Старуха-актриса заколыхалась, кутаясь в свою простыню, подхватила с пола корсет, юбку, тулуп. Маску золотую забыла.

Ее поднял с пола и вежливо подал ей Клавдий Мамонтов.

И в этот миг в дверь номера заглянул солдат пожарной команды, запыхавшийся и взволнованный, – из тех, кого Пушкин-младший дал в сопровождение горничной.

– Ваше высокоблагородие, пожалуйте сей же час в номер вернуться во флигель!

– Что там еще?

– Обстоятельства, доложу вам, чрезвычайные!

Глава 20

Сватовство

Меланья, вопреки ожиданиям Кати, не осталась в гостиной вместе с мужем, а вышла за Катей и Мамонтовым на террасу с панорамными окнами, подошла к Кате и, как Макар, легонько взяла ее за локоть, отводя к окну.

– Лишаев иногда не сдержан на язык, – сообщила она, наклоняясь к Кате, так что та ощутила аромат ее дорогих духов. – Но насчет характера Саввы Стальевича он прав, у моего свекра был непростой характер. Такой уж человек. Он служил государству. Он привык командовать. И порой допускал категоричность, возможно, даже деспотизм и в домашних делах. Но он был отходчив, он умел находить общий язык с самыми разными людьми. Даже с бедным нашим губернатором Чукотки. С Эдичкой. Тот и впрямь грозился однажды в чай свекру яда плеснуть, но вы сами, наверное, уже поняли, что он психически нездоров. Поэтому даже не знаю, как к этим его угрозам относиться.

– Мы все принимаем к сведению, – заверила Меланью Катя. – Это наша обязанность.

– Имел место еще один конфликт незадолго до смерти моего свекра.

– С кем?

– Помощник по хозяйству – Кузьма. Я, честно говоря, не понимала их отношений с Саввой. С одной стороны, Савва взял его к себе, дал работу, когда тот оказался на мели.

– Кузьма Поцелуев – поэт.

– Вы слышали о таком поэте? – Меланья усмехнулась. – Про Васю Обломова и Орлушу даже в Лондоне идет молва. А кто слышал Кузьму Поцелуева дальше тусовок в богадельне Тверского бульвара – МХАТе? Он порой там читает стихи насчет духовных скреп, когда зовут. Но большей частью побирается по спонсорам. Мне Савва о нем говорил – он на двух войнах успел побывать – на Первой Никчемной и на Второй Проплаченной. И Савва сказал мне: «Знаешь, какой у него позывной был? «Кассир». Потому что везде он умел прилепиться, присосаться к финансовым потокам, к кассе полковой». Ну а сейчас живительные источники иссякли. Кузьма остался не у дел. И Савва по доброте взял его к себе – вроде как «свой». Но он насмехался над ним постоянно.

– Насмехался?

– Савва его не уважал, – Меланья вздохнула. – И не давал себе труда это скрывать. А Кузьма бесился. Но при этом клянчил у моего свекра деньги на театральную постановку по своей поэме. А Савва поэму прочел и объявил, что это не стихи, а бездарная дрянь, хоть и патриотическая, имперская. И это втройне обидно. Поэтому он денег не даст. А Кузьма его мракобесом назвал и чинушей безмозглым. Трагикомедия здешних нравов… Дня за три до смерти Саввы они опять крупно поскандалили на конюшне. Савва начал с придирок по поводу болезни лошадей, а кончил тем, что снова стал высмеивать стихи Кузьмы. И тот взорвался. Пригрозил ему убийством.

– Ядом?

– Нет. Обещал его придушить, если тот вдруг еще посмеет являться на конюшню с оскорблениями. И швырнул в него что-то из сбруи тяжелое. Савва опешил сначала. Но он такой человек – ему порой резкий отпор нравился. Или он до крайности не хотел доводить. Кузьма все же хороший работник. Он же из деревни, так что все, что касается работы по хозяйству и на конюшне, с детства знает. И он здоровый, неприхотливый, работящий. Поэтому Савва тогда просто ушел с конюшни. Возможно, они позже с Кузьмой помирились. А возможно, и нет. Понимаете, о чем я? Кузьма все же воевал. А у этих наемников, у них психика со сдвигом, злопамятность и мстительность… Они же не просто так, они ведь людей убивали, иногда даже своих.

– Примем к сведению, – объявил за Катю Клавдий Мамонтов, который слышал все это, хотя Меланья обращалась напрямую к Кате.

– И еще вот что, – Меланья подумала секунду. – Фонду это тоже необходимо знать. Я утром получила сообщение от наших лондонских юристов. С ними связывался Гурский – это юрист Саввы, его поверенный в делах и нотариус. Он сказал, что Савва позвонил ему в мессенджере и просил приехать в Бронницы с документами на день рождения моего мужа. Но Гурский не смог – он болен, у него случился приступ подагры. Он только сейчас немного отошел. Поэтому он и не приехал.

– А для чего Псалтырников вызывал своего юриста и нотариуса? – спросила Катя.

– Не знаю, – Меланья покачала головой. – Возможно, он мне на этот вопрос и не ответит, потому что он был личным юристом Саввы и умел хранить его тайны. Но мы узнаем это. Мы все равно непременно узнаем. Мы же тоже не дети.

– Да, это необходимо выяснить, – согласилась Катя, а сама подумала – надо передать информацию о нотариусе Гурском майору Скворцову, хотя у того не так уж много шансов выведать у юриста правду, пока дело столь неопределенное – то ли убийство, то ли суицид.

– Мой муж дал вам полный карт-бланш на розыск и дознание, – Меланья отпустила локоть Кати. – Я это полностью одобряю. Надо все же докопаться до истины и положить конец гнусным сплетням и пересудам, что это муж виновен в смерти отца. Так что мы заодно в этом вопросе с мужем, как и во всех остальных вопросах. Имейте это в виду, моя дорогая.

– Учту, – кротко ответила Катя.

Разговор ее озадачил, как и гневные филиппики Лишаева. Что-то было не так во всей той сцене, что разыгралась в гостиной. Филин Ярославич сносил от Меланьи грубые насмешки, и она вела с ним себя… как барыня со слугой, который в силу своего положения не способен на резкий отпор. Но почему? В чем зависимость Филина Ярославича от этой женщины? Денежные интересы? Он же переводил им деньги, был компаньоном Псалтырникова, по сути его «кошельком», получал за это немалые проценты – сам это признает. И в доме это знали все, вплоть до горничной-повара. Никакой не секрет. И все же тайна налицо.

Катя увидела в окно Галу. Та стояла на ступенях веранды, кутаясь в длинный черный кардиган с бахромой, и словно кого-то ждала или высматривала. Брата?

– Клавдий, идемте, нам надо кое-что прояснить, – тихо позвала Катя Мамонтова, устремляясь к дверям на веранду. – Вы только не вмешивайтесь, хорошо?

Гала обернулась, когда Катя ее окликнула.

– Прекрасный фонд? Вы снова у нас? Макар на седьмом небе, наверное, – она улыбалась Кате. – И как успехи в расследовании?

– Никак пока. Гала, можно у вас кое-что спросить?

– Конечно. Про брата? – Гала улыбнулась еще лукавее. – Давно я его таким не видела – скорбь по отцу и половодье чувств. Убойный микс.

– Гала, я хотела вас расспросить про Лишаева и Меланью.

– Про Филина? – Гала разочарованно хмыкнула и тряхнула блестящей каштановой гривой растрепанных волос.

– Расскажите мне о них. Он и Меланья ведь однокурсники?

– Да, учились вместе, хотя он постарше ее. А что конкретно вас интересует?

– Он ведет себя очень странно с ней. И она… она тоже.

– Он в транс впал, когда от дяди узнал, что Меланья приезжает. Увидел ее здесь, глазами заморгал. Обалдел. Филин… – Гала уже веселилась. – Действительно, они старые знакомые. Он ведь ее прежде Макара знал, он их и познакомил на свою голову.

– То есть?

– Я рассказывала – тяжба длилась в Лондоне по поводу недвижимости, а Лишаев – компаньон дяди, и он посоветовал дяде и Макару свою бывшую однокурсницу в качестве юриста. Хотел сделать ей подарок – гешефт с большими деньгами, с хорошей оплатой. А Макар ее у него отбил. И женился на ней.

– Фили… то есть Лишаев состоял с Меланьей в отношениях до ее брака?

– Все отношения сводились к тому, что он делал ей предложения. Первое сделал в конце учебы в МГИМО – она ему, конечно, в лицо рассмеялась. Кто он был тогда для нее – парень с Урала. Но прошли годы, он по службе продвигался, женился, разводился, нажил состояние огромное. И снова к ней посватался. В Лондон тогда специально приехал. И, возможно, Меланья вышла бы за него – он же стал такой богатый, такой крутой. Однако появился Макар. Сравните их, кого бы лично вы выбрали? – Гала вздохнула. – Для Филина все это печально закончилось – он схлопотал жестокий стресс и что-то вроде идеи фикс. Меланья стала для него… не знаю, как и сказать… Если раньше то были только амбиции и привязанности, то превратилось все в зависимость и маниакальную страсть. Он мазохист по натуре – чем больше она его оскорбляет, чем больше гонит от себя, тем крепче он к ней липнет. Он ведь и дела с дядей согласился вести по поводу переводов денег им в Лондон лишь потому, что это деньги и для Меланьи тоже. Ради Макара не стал бы так рисковать – могут за подобные вещи за границей к суду привлечь, дядя-то ведь под санкциями, так что для бизнеса такие связи лишь в ущерб. А Филин согласен рисковать. Потому что это для Меланьи. И брата он всеми фибрами ненавидит. Вы еще наслушаетесь здесь, что он о нем будет говорить, – уши ваши завянут.

– А ваш дядя знал о его отношении к снохе? – осторожно спросила Катя.

– Не слепой же он.

– И как он на все реагировал?

Гала умолкла. Улыбку с ее губ словно стерли.

– Не хотелось бы сплетничать. Но в тот самый день, когда дядя умер… произошло кое-что. Мне Кузьма сказал – он это видел, случайно…

– Что произошло?

– Филин ей снова предложение сделал. Упал на колени. Кузьма это видел, так что можете его спросить. И еще кто-то был у конюшен. Кузьме так показалось. И если то был дядя… Он бы никогда не позволил, чтобы у его сына внаглую отбивали жену. Он бы отреагировал так, что Филин на всю жизнь бы это запомнил. Не посмотрел бы на то, что они компаньоны по бизнесу. Он ради Макара на все был готов. Может, даже и на убийство. Но убили-то его.

– А если это был ваш брат?

– Макар взрывной, горячий, вылетел и сразу бы набил Филину рожу. Он не мастер откладывать разборки, как дядя. Хотя ему в общем-то и все равно. С Меланьей у них уже не так, как прежде. А сейчас и подавно, когда вы так неожиданно возникли на его горизонте. Я на него гляжу – он такой весь мрачный, романтичный, словно погибать собрался, – так запал, так его зацепило! И к бутылке снова его потянуло сильно. Смерть отца, да и вы его не поощряете, дистанцию держите – на пушечный выстрел не подойдешь, – Гала оглянулась на Мамонтова, который хранил гробовое молчание, следуя позади них. – У вашего помощника зуб болит? Эй, вам принести обезболивающее? Хотя вы, наверное, принимать из наших рук таблетки побоитесь – мы же все отравители здесь… Гнусные мерзкие отравители…

Глава 21

Девять лет и Стакан воды

Дроздовский марш

– И еще надо прояснить один вопрос, – шепнула Катя Клавдию Мамонтову, когда они оставили Галу на ступеньках веранды и вернулись в дом.

– Какой? – хмуро спросил Мамонтов.

– Сейчас узнаем. Интересно, Лариса Суслова – Царица Савская – по-прежнему в кабинете патрона с архивом его разбирается? – Катя пыталась вспомнить, где в этом большом доме кабинет хозяина.

– Прозвища домашние, вижу, в ходу. У всех есть, кроме Макара. Он и в этом вопросе на особом положении, – Мамонтов указал Кате направление – сюда по коридору и направо.

Они постучали в дверь кабинета и вошли. Лариса Суслова сидела сбоку от стола Псалтырникова, читала какие-то бумаги. Рядом – включенный ноутбук и блокнот для записей. Обстановка в кабинете была мирной – казалось, его хозяин вот-вот войдет, сядет в свое кожаное кресло за стол и начнет что-то диктовать верной секретарше.

– Лариса Ильинична, у меня к вам вопрос, – с порога начала Катя. – Это вы были тогда, три года назад, в Большом театре с Дроздовым?

Царица Савская подняла очки на лоб, обернулась к ним.

– Страховой фонд интересуют и такие вопросы?

– Нам позволено в этом доме его новым хозяином задавать любые вопросы без ограничений. Так это были вы тогда с ним?

– Нет.

– Так, значит, Меланья? – Катя понизила голос. – Это она находилась с ним в театре, когда он вызвал на дуэль? А как же ее муж на это реагировал?

Лариса – Царица Савская – указала им на кресла.

– Садитесь. Вы же смотрели видео.

– Смотрели! Но там Меланья лишь промелькнула.

– Да при чем тут она, господи?

– Дроздов был не с ней в театре в тот вечер? – Катя чувствовала себя обманутой. – А с кем же?

– С Галой.

– С Галой?! – не удержался и Мамонтов. – Так она же в Париже…

– Она еще не ездила в Париж тогда, это все позже случилось.

– Но она же… она ему годится в дочери, – растерялась Катя. – Поверить невозможно!

– Нам тоже сначала казалось невероятным. Мне, Савве… думали, ну блажь… переклинило мужика… пройдет, – Лариса Суслова вздохнула. – Дроздов у Саввы проработал тринадцать лет. Жили мы тогда в Барвихе. А девять лет назад Дроздов вдруг развелся с женой, с которой прожили они без малого пятнадцать лет. Мы с Саввой спрашивали его – как же так? И женщина хорошая, интеллигентная, и брак вроде крепкий. Детей у них, правда, не было. А Дроздов нам – хочу остаться честным перед ней, не хочу ее обманывать. Все ей оставил при разводе. Абсолютно все. Мы тогда с Саввой решили – наверное, появилась на горизонте какая-то красотка помоложе, детей ему захотелось, возраст самый такой – сорок три. Но нет! Никто не появился. Стал он жить холостяком. Один. А она как раз в это время в университете училась.

– Гала?

– Кое-что мы стали понимать, только когда к свадьбе в доме приготовления пошли. Уже на следующий год. Савва сам эту свадьбу подготовил – нашел Гале жениха видного, постарался. Парень из сенаторской семьи, они тогда жаждали породниться, Савва ведь в силе был, в славе. Жених Гале понравился сразу, влюбилась она в него по уши. Так что брак представлялся счастливым, безоблачным. Парень постарше, мажор по жизни. Клубы, тачки, гулянки, но и бизнес тоже… Они одного круга были с Галой, общие интересы, короче, все прекрасно. Совет да любовь. Только на свадьбе мы с Саввой увидели, как Дроздов на все это реагирует. Внешне вроде спокойно, бесстрастно. Он ведь как скала непрошибаемый в любой ситуации. А на свадьбе, когда ему казалось, что не видит его никто, такое у него было лицо… ох, такое лицо… Словно по живому ему кусок от сердца отрезали.

Лариса встала, прошлась по кабинету, как лектор перед аудиторией.

– Но опять ничего с его стороны. Никаких намеков. А молодые прожили хорошо, дружно всего-то два года. Затем он, муж, Галу заставил сделать аборт – мол, какие дети, еще рано, надо для себя пожить. И стал гулять от нее направо и налево. А она все за него цеплялась. Так еще два года мурыжили они друг друга. Он уже и не стеснялся – изменял ей: модели, актрисы, порой по три дня домой не являлся. Но она его сильно любила, все от него терпела. А потом терпеть стало невозможно – у Саввы неприятности начались на службе из-за Макара, и та семья начала от него дистанцироваться – мол, опальный, кандидат на увольнение. Мажор наш с Галой вообще стал вести себя скотски. Выгнал ее из дома, чуть ли не избил, когда она ему стала претензии насчет измен предъявлять. Здесь уже Савва вмешался – все, сказал, хватит такое непотребство терпеть, уходи от него, подавай на развод. И возвращайся к нам, в свой дом. Она и вернулась. И на развод подала. Савва все оплатил – весь их раздел имущества и квартиры в элитном доме. А в тот самый день, когда она получила официальное свидетельство о разводе, она…

– Что? – тихо спросила Катя.

– Муж-то ее первая любовь, не так просто порвать такую связь. Гала в тот день таблеток наглоталась. И мало того – в ванну легла, чтобы уж наверняка – утонуть, захлебнуться, когда ей плохо станет. Жить ей не хотелось. Мы в тот день каждый своими делами занимались, как обычно. Савва уже в департамент не ездил. Но и он ничего не заметил – что она в ванной, что долго не выходит… И только он… Дроздов ее спас… Он дверь ванной высадил – она уже умирала… Он ее схватил, завернул в одеяло и на руках потащил… У нас в Барвихе при поликлинике боссы для себя реанимационное отделение оборудовали платное – живут все в особняках, много пожилых, «Скорая» пока доедет… Так что организовали все это. Дроздов напрямую бегом через парк с ней на руках – туда, в реанимацию. Откачали ее, повезли в клинику. Он с ней. И после тоже – как нянька. С Саввой от всего этого чуть удар не приключился – у нас уже был некий печальный опыт и с таблетками, и с суицидом, так что все тогда на Савву обрушилось. Печалился и сердился на Галу – мол, как она могла так поступить, такой грех, самоубийство! Я, мол, ее воспитал, холил ее, лелеял, а она так с собой поступила не по-христиански, и в моем доме… Короче, он отстранился тогда от нее. А Дроздов, пока она в больнице лежала и потом дома – был ее и друг, и защитник, и нянька, поддерживал ее, подбадривал. Дух ее укреплял, старался из депрессии ее вытащить, вернуть ей радость жизни. И получилось у него. Она ведь молодая. Молодость всегда свое возьмет. Отошла она, успокоилась. Начала улыбаться. Увидели мы снова прежнюю Галу. Пташка сизокрылая, никогда не унывает, щебечет, порхает…

– И что же дальше?

– Замечать мы стали, что Дроздов на что-то решился. Она уже была ведь не девочка-студентка, а разведенная молодая женщина… Ухаживал он за Галой ненавязчиво и красиво. Пригласит в театр. Пригласит на концерт. Старомодно так, по-рыцарски. Никаких вольностей – ни-ни. Но мы с Саввой со дня на день ждали – сделает Иван ей предложение. По нему это было видно – мужик решился после стольких-то лет ожиданий. Савва с ним это не обсуждал, молчание хранил, но не одобрял. Такая разница в возрасте! И он все еще надеялся выдать Галу замуж снова за какого-нибудь отпрыска богатого семейства, устроить ее жизнь. Богатство, комфорт, круг общения… Ну, чтобы все как у Макара с Меланьей. Перед Новым годом Иван ездил в шикарный ювелирный магазин, купил кольцо… Я не знаю, как Гала на все это реагировала. Она же у нас умненькая и с детства такая – все примечает, все анализирует. Но она позицию тогда занимала выжидательную – мол, ничего у нас с Иваном не происходит. Ну, ходим в театр… мало ли, все развлечение. Не подавала ему надежд. Я не знаю, приняла бы она его предложение или нет… Под Новый год он пригласил Галу в Большой театр на «Щелкунчика». И после случилось это смертоубийство… дуэль… Он ночью уехал и не вернулся. И мы целый день не знали, что с ним и где он. Вечером нам из больницы позвонили, сказали, что он в реанимации.

Лариса умолкла.

– Все время, пока он в реанимации лежал и в больнице, пока операции шли, Гала к нему ни ногой. Не навещала. А затем улетела в Париж. Савва квартиру дорогую приобрел на Елисейских Полях. Она там и поселилась. Савва денег ей на жизнь дал. Так что жила она в Париже. А Дроздов… Она о нем даже ни разу не спросила, когда со мной или с Саввой по телефону или по скайпу разговаривала. Не интересовалась. Циклоп внешне никак не показывал, что убит таким ее поведением. Он ведь закрытый, вещь в себе. Я вот все думаю – не будь она с ним в театре, не было бы этой чертовой дуэли. Он ведь из-за нее так среагировал, потому что на ее глазах его оскорбили. Он и взорвался как вулкан. Три года пролетело. Вернулась наша Гала домой – Савва ее вызвал из Парижа. Я думала – он, Циклоп, и смотреть в ее сторону не станет. Гордый ведь он мужик, сильный. Куда там… Она ему лишь улыбнулась, прощебетала что-то… Он и поплыл опять. Смотрю – пропадает совсем. Ни годы страсть его не охладили, ни ее пренебрежение. Смотрит на нее и словно ничего и никого не видит. И она уже не такая с ним – другая. Вьется вокруг него. На видео – что она вытворяла, заметили? Это она для него все это сделала. Сразила его наповал. Самое-то интересное позже приключилось, когда я снимать на видео уже перестала. Вышел он на кухню – Гала за ним. Озаботилась – не повредил ли он руку. Дроздов свой кулак железный о стекло порезал – она сразу за аптечкой. Йодом его смазывает, пластырь лепит, касается его пальчиками своими. Потом упорхнула с кухни. А он… Видели, какой он на видео? Хоть и калека, хоть и напоили его… А как Гала ушла, он повернулся к стене лицом, оперся на стену рукой. Я смотрю – трепещет мужик как лист от одних ее прикосновений, от одного ощущения, что она близко была… Лица на нем нет. Я ему: «Иван, воды тебе дать?» Налила стакан воды, подала ему. Он повернулся, выпил стакан воды залпом. Выдохнул…

Все молчали. Напольные часы пробили в кабинете.

– Если любовь – это болезнь, – подытожила Лариса Суслова, – то он болен смертельно. Неизлечимо. Имя этой болезни Гала. И сделать ничего нельзя… и помочь ничем нельзя. Ни время, ни расстояние… И надежды нет. Если раньше еще была какая-то надежда, то теперь, когда он такой искалеченный, – что ему светит с ней?书

– Псалтырников заметил его реакцию? – спросила Катя.

– Да. Мы все заметили. Не спрячешь уже.

– И он снова это не одобрил?

– Нет, не одобрил. Может быть, это цинично – но он реалист был. Гале всего двадцать восемь лет. У нее вся жизнь впереди. Она его любимая племянница. И он желал ей счастливой беззаботной жизни. А не проблем.

– Если мужчина в таком возрасте публично требует сатисфакции, – изрек Мамонтов, когда они покинули Царицу Савскую и вышли на воздух, в осенний сад, словно подожженный лучами заката, пылающий багрянцем и золотом. – Если такое происходит вдруг, то становится ясно, что дело не только в вопросах чести. Ясно, что взирают на все это действо со стороны чьи-то прекрасные глаза. Я, кстати, тоже сначала думал, что он был в тот вечер в театре с Меланьей, а оказалось… Ну надо же.

И в этот миг Катя увидела их – Гала и Циклоп медленно брели в сторону озера по дорожке, усыпанной палыми листьями. Гала что-то спрашивала. А Дроздов отвечал ей. Шел, хромая, приволакивая ногу. Большой и сильный, он казался в этот миг совершенно беззащитным. А Гала плыла, парила. Вскинула руки, поднимая вверх полы своего черного кардигана, словно крылья расправила – как галчонок, недавно научившийся летать.

Глава 22

Чай

– А теперь тряхнем Кузьму Поцелуева насчет его конфликтов с Псалтырниковым и насчет Меланьи с Филином, – безапелляционно объявил Клавдий Мамонтов. Ему, видимо, надоело беспрекословно подчиняться Катиным приказам, куда ходить и с кем беседовать. Они направились по дорожке к конюшням – в сгущающихся осенних сумерках. И в этот момент на пороге показался Макар. Снова одетый по-спортивному, снова взмокший от пота – молния олимпийки расстегнута, так что виден накачанный торс.

– Со всеми беседуете, кроме меня, – заявил он Кате. – Со всеми, только не со мной. Это вы специально? Тактика такая?

– Мы воспользовались вашим разрешением на сбор информации о ваших домашних, – Катя остановилась.

– Ну, так и обо мне соберите. Из первых рук, прошу, – Макар сделал приглашающий жест.

Катя направилась к двери спортзала, Мамонтов последовал за ней – словно ледокол среди айсбергов. Но когда Катя уже вошла внутрь, Макар оперся рукой о створку двери, преграждая Мамонтову путь, и глянул на него.

О, сколько всего может выразить мужской взгляд! Молния…

Мамонтов сразу повернул назад.

– Я позже машину сюда подгоню, – объявил он громко через плечо. – Мы уедем. Достаточно на сегодня.

Макар закрыл стеклянную дверь и повел Катю мимо силовых тренажеров в глубь спортзала.

– Утром бегаете, вечером здесь тренируетесь, – заметила притихшая Катя. – Целый день сплошной спорт, спорт…

– Не могу сидеть сложа руки. Загрузить хочется себя по максимуму, чтобы мысли в голову не лезли глупые, – Макар открыл дверь уютной комнаты, где стояли лишь вольтеровские кресла, круглый столик, на котором – чашки тонкого фарфора, сахарница. Маленькая чайная при спортзале – на подоконнике соковыжималка, кофеварка. И большой термос.

– Выпейте со мной чаю, – Макар церемонно усадил Катю в кресло, взял термос. – Я сам чай заварил.

Сам… в доме, где, возможно, отравитель…

Катя уловила исходящий от Макара запах алкоголя. И словно в ответ на это он объявил:

– Никаких добавок, никакого бренди. Только крепкий чай. Вам с сахаром?

– Нет, спасибо. Отличный чай, – Катя сразу попробовала: ритуалу угощения надо следовать без страха – в доме, где отравитель.

– Всех расспрашиваете, только не меня. Я ненавижу, когда меня игнорируют.

– Я вас не игнорирую. Мы с напарником делаем свою работу. Мы и с вашей женой уже побеседовали.

– А теперь поговорите со мной, – Макар сел напротив Кати. – Отвечу на любые ваши вопросы.

«Словно сам напрашивается, чтобы я задала ему тот самый вопрос – что он сказал отцу в последний вечер? Хочет, чтобы я спросила именно об этом? И что он ответит? Нет, пока рано, не время еще для такого вопроса – возможно, самого главного в этом деле», – решила Катя.

– Нам сказали, что ваш отец…

– Да? Что мой отец? – Макар пристально смотрел на Катю, подняв чайную чашку, словно бокал.

– Что у вашего отца была знакомая, некая Марина Ковалева, которая работала вместе с ним, а затем поселилась здесь, в доме.

– Не здесь. В Барвихе. Его любовница Марина.

– Она помогала вашему отцу ухаживать за вашей мамой?

– Помогала, – усмехнулся Макар. – Делала вид. Всю работу выполняли сиделки, медсестра. Это не как в моем раннем детстве, когда отец один крутился, за мамой ухаживал. Бабушка ему помогала, потом умерла. И он сам все делал. С работы прибегал, ей постель менял, перестилал. Стирал сам все. Мы тогда жили скромно. А потом стали жить хорошо, а затем все лучше и лучше. И он нанял маме целый штат сиделок. Мать моя была сумасшедшая. Меня даже не узнавала… Это я – причина ее безумия. У нее родовая горячка случилась – что-то вроде воспаления мозга – и на психику повлияло. Так что это я виноват.

– Ни в чем вы не виноваты.

– Я же родился. И сделал ее такой. Я всегда себя винил за маму. Отец – нет, никогда мне ничего не говорил об этом. Но я и так знал. Это моя вина целиком. Если бы не было меня, она бы здоровой осталась.

– Ваша мама хотела, чтобы вы появились на свет, Макар. Она хотела ребенка. Она родила вас себе на радость. Остальное – судьба. Но все равно, у нее же были светлые минуты, горячка не сразу приключилась. И в эти минуты она испытала такое счастье, что вы есть. Что у нее сын.

Макар накрыл Катину руку своей, сжал и поднес к губам – поцеловал в ладонь и сразу же отпустил. Катя даже сказать ничего не успела ему на это.

– Спасибо вам, что не вините меня. Пейте чай.

Он словно вспомнил что-то и застегнул молнию на своей олимпийке – до самого подбородка.

– А Марина Ковалева…

– Любовница? Что вас интересует?

– Что с ней стало?

– Отец не донжуан. Его женщины мало влекли, больше карьера, служба. Эта женщина… она была его намного моложе. И он позволил себе с ней то, чего раньше избегал – служебный роман. Я в Кембридже учился, когда у них только все начиналось. Еще мама была жива. Обычное дело. И все это продлилось почти восемь лет. Отец ей обещал жениться, когда мамы не станет. Он овдовел, но на Марине так и не женился. Может, опять причина во мне, я виноват – мы в Лондон уехали, а до этого у меня старшая дочка родилась. Отец всем этим был полон до краев. И Марину отдалил от себя. Она жила в нашем доме в Барвихе на положении уже неизвестно кого – то ли брошенной любовницы, то ли служанки. Затем у отца неприятности начались на службе. И он совсем к ней охладел. Я подробностей многих не знаю, потому что я жил в Лондоне. Марина ушла от отца сама. Обиделась на него смертельно. Столько лет ее динамил. У нее на нервной почве стало сердце прихватывать. И потом… короче, она выпила слишком много таблеток от сердца. Дело замяли, потому что она – бывшая сотрудница Администрации, там не любят упоминаний о самоубийствах сотрудников – но факт передоза был налицо. И это не случайность. Она покончила с собой из-за отца. Из-за того, что он так и не сделал ее своей женой, как обещал.

– Кто-то мог отомстить вашему отцу за нее? У нее имелись родственники?

Макар подлил Кате чая.

– Со дня ее смерти прошло почти пять лет.

– Для мести это не срок. Так у нее кто-то остался из близких? Семья?

– Об этом вам лучше нашу помощницу по хозяйству расспросить – Машу. Она ее единокровная сестра.

– Ваша горничная и одновременно повар?

– Да.

– И ваш отец взял ее к себе в дом после смерти… то есть самоубийства ее сестры?

– Взял. Она тоже раньше работала в обслуге кремлевской. В столовой. Она готовит неплохо. Расторопная, аккуратная, как он мне говорил.

– Я бы не пригласила себе такую помощницу по хозяйству. Остереглась, – честно призналась Катя.

Макар залпом выпил остывший чай.

– Вообще непростая ситуация, да? Я про тот груз, о котором вы мне сказали. Готов ли я принять…

– Что в вашем доме, возможно, отравитель?

– А что я должен делать? Мы все обязаны сидеть здесь до особого распоряжения полиции. Отцу эксгумацию провели… Я и этому не смог воспрепятствовать. Хотя как подумаю, что они выкопали его из земли и что-то творят с его бедным телом…

– Мы постараемся узнать в полиции насчет эксгумации и результатов исследований, – пообещала Катя. – У фонда есть свои источники.

– Поделитесь со мной?

– Да. Мы же действуем в ваших интересах.

– Значит, будем еще с вами разговаривать? – Макар улыбнулся ей. – Повторяю, я ненавижу, когда меня игнорируют. А когда вы это делаете, у меня вот тут все переворачивается, – он ударил себя кулаком в сердце.

И этот жест показал Кате ясно то, что она старалась не замечать всю их беседу.

То, что Макар пьян.

Глава 23

«Скорлупки золотые, ядра чистый изумруд…»

9 февраля 1861 г. 10 часов

Гостиница-трактир Ионы Крауха

– Что еще стряслось? – с порога спросил Александр Пушкин-младший, открывая дверь в номер, где они оставили горничную и солдат.

– Пропажа, ваше высокоблагородие! – доложил четко один из солдат пожарной команды. – Ею, служанкой обнаружена. Так что – форменный разбой.

– Шкатулки барыниной нет на месте, – горничная Маша развела полными руками. – Уж я искала, искала здесь. Нет шкатулки.

Клавдий Мамонтов плотно притворил дверь номера и прислонился к ней спиной. В комнате все острее и ужаснее пахло гнилой протухшей кровью. В лице горничной – ни кровинки, солдаты тоже – краше в гроб кладут.

– Что в шкатулке? – спросил Пушкин-младший.

– Все, что она с собой взяла в имение, все ее любимые драгоценности, уборы. Жемчуга – ожерелье, браслеты, перстни с камнями, камеи, что она в Риме покупала, еще браслет алмазный и серьги алмазные. И брошки, барин, – горничная озиралась по сторонам. – Нигде нет шкатулки. А прежде стояла она там, – она указала на туалетный столик с зеркалом.

– Ты хорошо искала? – спросил горничную Мамонтов.

– Хорошо, аккуратно, рыться-то шибко нельзя, я понимаю, но я везде смотрела. Нет ее драгоценностей. Пропали.

– Драгоценности украдены, а хозяйка и ее лакей убиты, – шепнул Мамонтов Пушкину-младшему в коридоре, когда они, снова заперев комнату, направлялись в трактир. – Каким же боком дело сие поворачивается? Разбоем с убийством?

Пушкин-младший только зубы стиснул.

В трактире с его легкой руки быстро организовался целый штаб по розыску пропажи – снова послали в казармы за майором и десятком солдат. Явились на зов мирового посредника и солдаты пожарной команды.

– Наизнанку трактир и гостиницу вывернуть, – скомандовал Пушкин-младший. – Начинать сейчас. Обыскать все при дневном свете – все номера, зал, кухню, людскую, конюшни, постоялый двор. Обыскать слуг, дворню, актеров – для всех без исключения обязательный личный досмотр. Обыскать все закоулки, театральный реквизит, чуланы, вплоть до дровяного сарая и уборной. Постояльцев из благородных в гостинице самих не трогать, но номера обыскать. Сказать, что в связи с убийством розыск. Будут пререкаться – пресечь недовольство и недовольного сразу ко мне. Если обнаружится только шкатулка, пустая, сразу ко мне. Что-то из драгоценностей – сразу ко мне. Если кто хоть что-то утаит из найденного – кольцо или серьгу, дознаюсь все равно. Запорю до бесчувствия. Всем ясно? Выполнять!

Солдаты отправились выполнять приказ. Снова растревоженная гостиница и трактир Ионы Крауха гудели, словно старая фисгармония. Пушкин-младший распорядился привести хозяина – этого самого немца, Иону, которого и в глаза пока никто не видел. Но прибежавший на его зов мужик в шелковой малиновой косоворотке рассыпался в извинениях – привести никак невозможно, ваше высокоблагородие, потому как немец тот помер еще двадцать лет назад, а молва так трактир и гостиницу его именем и зовет, потому что старинные они – еще до нашествия француза построены! А владеет ими ныне моя семья, я – имярек и братья, все мы вольную получили от барина нашего господина Филатова по его завещанию, а прежде на оброке трудились.

– Филатов – это ведь дядя Аликс, – заметил Пушкин-младший. – Его, стало быть, трактир прежде был, оброчный.

Он распорядился подать им с Мамонтовым в номер горячей куриной лапши с потрохами – с вечера ведь ни крошки во рту, и намерзлись они на ветру. Пока идет обыск, хоть поесть, если кусок в горло полезет.

Хозяин трактира улетел исполнять заказ.

– Что ты на меня так смотришь, Клавдий? – спросил Пушкин-младший, когда они шли к себе во флигель, оставив за собой хаос, разоренье, солдатское рвенье и недовольный ропот потревоженных постояльцев.

– Далеко ты пойдешь, Саша, – честно отозвался Мамонтов. – Гляжу на тебя и гадаю – сколь много похож ты на отца своего? Похож и не похож одновременно. У тебя ведь тоже талант. Не в смысле стихов, сочинительства, а в областях иных – все организовать, всех заставить приказы выполнять, результатов добиться. А это дело великое. И дорога у тебя впереди широкая на этом поприще.

– Я разбираю архив отца все последние годы. Ищу хоть стишок, хоть строчку стихотворную о нас – его детях, о сестрах, о брате, обо мне. Нашел пока лишь несколько фраз в письмах – так, вскользь… Мол, есть мы, маленькие, рад он нам. А стихов пока не отыскал. Писал он стихи и Зоилу, и клеветникам, и Булгарину-дураку, и какому-то влюбленному Тадарашке, и еще черт знает кому. Но только не нам, его детям. И я все думаю – так ли уж были мы ему нужны? Не мешали мы ему, а? Не были для него обузой? Камнем на шее? Нашел еще какую-то его сентенцию – вроде буду ли я ладить в будущем с моим тезкой, нынешним нашим государем. Наследником. Пишет – мол, лучше ладить, плетью обуха не перешибешь. Все, что я делаю – это и есть моя служба, считай что лояльность трону. А прежнему нашему государю… Нашему Крымскому… Я говорил тебе – я ему тоже служил. Но я его презирал всем сердцем, так же, как и ты, друг мой Мамонтов.

В номере он велел гостиничному слуге растопить печь пожарче. Сбросил старую свою накидку, подбитую мехом, накинул на плечи сюртук.

…Они ели горячую куриную лапшу, закусывали пирогами. Потом Пушкин-младший налил им обоим красного вина из бутылки. Щедро.

Обыск продолжался два с половиной часа, но ничего так и не нашли. Никаких драгоценностей барыни Меланьи Скалинской.

– Значит, так, – подытожил Пушкин-младший. – Спрятано все надежно… Что и требовалось доказать. Если убийца наш – разбойник, грабитель, то у него было время все спрятать, хотя…

– Что-то не верю я, что это просто грабеж с убийством, – признался Мамонтов.

– А почему? Дело тогда упрощается. Надо лишь разыскать вора. А путь у нас для этого теперь один остался.

Пушкин-младший кликнул солдата и приказал снова привести к ним в номер Савку-истопника.

И на этот раз он уже с ним не церемонился. Едва истопник вошел в комнату, Пушкин-младший сам взял его за горло, как прежде Мамонтов.

– Ты их убил? Отвечай! А драгоценности забрал!

– Барин… ваше высокоблагородие… да что же вы опять-то меня… – Савка хрипел, даже попытался отбиться руками.

– Стой смирно, шею сломаю! – Пушкин-младший приблизил к нему лицо свое. – Надоело твое вранье, братец. Ты за ней все время подглядывал. Ты видел, как она раздевается, как украшения свои снимает, куда кладет, где шкатулка стоит. Ты все это видел, примечал. И ты их убил! А драгоценности украл!

– Не убивал я!! – заорал Савка. – И не брал ничего! Чем хотите поклянусь вам, ваше высокоблагородие!!

– Если не ты, то кто? Кто мог на ее драгоценности позариться? Ну? Ты знаешь! Вы, слуги, все знаете друг про друга и про постояльцев. Ну?! Кто мог позариться?

– Не знаю! Богом клянусь!

– Кому ты говорил про дырку в стене чулана?

– Никому!

Пушкин-младший стиснул его горло.

– Ой… ой… Барин… я… – словно прибитый вдруг посетившей его мыслью, проговорил Савка. – Спьяну я, наверное, сказал…

– Кому?!

– Кузьме!

– Какому Кузьме?!

– При конюшне он, но и на постоялом дворе работает, и здесь при номерах – здоровый бугай, он сундуки таскает, багаж. Выпили мы, он меня все просил словцо замолвить – нельзя ли в гостиничные лакеи ему перейти, с конюшни убраться. Мол, скажи хозяину обо мне. А я ему – велика ли радость в лакеях состоять, видал я, что некоторые со своими лакеями вытворяют. И про дырку… про дырку в стене ему, паскуднику, спьяну проболтался!

Пушкин-младший отпустил его.

Вместе с Мамонтовым они нетерпеливо ждали в номере, когда солдаты приведут к ним конюха Кузьму.

Снег за окном все шел и шел. Падали, кружась, крупные белые хлопья, словно хотели засыпать Бронницкий уезд, чтобы и не было его на белом свете…

– У меня такое чувство, Клавдий, странное, – Пушкин-младший смотрел в окно на стылое безмолвие. – Что это место… оно заставит меня сильно страдать. Может, не сейчас, а потом… после…

– И у меня такое же чувство, – признался Мамонтов. – Принесет мне боль. Обязательно принесет, не пощадит, нет… Может, в другой жизни?

Глава 24

Холоп

Царь, что красно солнышко – то греет, то палит,

Кого хочет – милует, а кого казнит.

Делу – воздаяние, сказочке – конец.

В церкви богу плачется молодой чернец:

Возврати мне милости грозного царя!

Сердце искусала мне зависти змея…

Из стихов Кузьмы Поцелуева

… — Я ли ему службы верной не служил, ни отцом, ни матерью я не дорожил! Спальником и сводником чаши подносил, был палач крамольникам. Смуту изводил!

Негромкий голос бубнил все это, постепенно переходя от низкого тона к высокой, почти истерической декламации.

– Господи, всемилостив, пронеси грозу! Кликнет царь – собакою к трону приползу…

– Браво! – похвалил Клавдий Мамонтов и лениво похлопал в ладоши.

Кузьма Поцелуев резко обернулся. Он стоял в дверях освещенной тусклым фонарем конюшни – в рабочей одежде и резиновых сапогах. В руке – саперная лопата. Клавдий Мамонтов направился к конюшне прямо от спортзала.

– Что здесь случилось на конюшне в день рождения Макара? – в лоб спросил он. – Вы ведь что-то видели, Кузьма, в тот день.

– Кто вам сказал, что я что-то видел? – Поцелуев выпрямился.

– Здесь уже некоторые Кастальские ключи бьют, как фонтаны Петергофа. Стучат друг на друга и домашние, и челядь.

– Гала проболталась? – Поцелуев воткнул лопату в землю.

– Итак?

– Лишаев… Филин с катушек слетел. Приставал к Барыне. Они явились сюда вдвоем, он и Меланья. Сначала все было путем. Вроде как о делах денежных разговаривали. Я особо не прислушивался. Посмотрели лошадей, погладили. Потом зашли за угол. Он ей про какой-то банковский перевод – мол, все ради тебя. И только ради тебя, все тебе. И дальше буду. А она усмехнулась и его по щеке погладила – ласково так. Сказала – ты, мол, всегда был самым моим надежным, самым милым, рыцарь мой бедный… И тут Филин брякнулся перед ней на колени. За руки ее хватает, обнимает. Мелет уже бог знает что – люблю безумно, всегда любил… одну тебя… будь моей… брось его – Макара. Он все равно рано или поздно сам тебя бросит, а я нет, никогда! У него клеймо по жизни, пока папаша жив – никуда его не возьмут, нигде не примут, ни здесь, у нас, ни за границей. Здесь, потому что отец выгнан с треском, с позором, а там – потому что отец под санкциями. Так что он конченый в смысле светской и прочей веселой, крутой жизни. Он алкоголик. А ты разве такой судьбы достойна? Я, мол, все к твоим ногам брошу – деньги, капитал. Уедем во Францию, я поместье присмотрел недалеко от Ниццы. И дочек у Макара заберем, я их воспитаю – только будь моей, выходи за меня.

– А что она на это?

– Слушала его внимательно. Он вскочил, облапил ее и поцеловать попытался в губы. А она отвернулась и так ему: «Тихо, ты все портишь, дурак. Стоять смирно!» Филин и застыл как статуя. Подчинился. А она одна к дому пошла. Он лишь пялился ей вслед.

– Еще кто-то, кроме вас, это видел?

– Сам.

– Псалтырников?

– Да. В кустах бузины стоял, – Кузьма Поцелуев ткнул в сгущающуюся темноту. – Я его лишь потом приметил. Ко мне, видно, шел, нервы мне мотать. А тут такой пассаж – дорогая сноха с ухажером.

– Когда это произошло?

– После полудня. Как раз перед банкетом.

– Лишаев видел Псалтырникова?

– Не могу сказать. Я его, например, заметил. А Филин… наверное, тоже. Если он совсем умом из-за этой чертовой бабы не тронулся.

– И что было потом?

– Не знаю. Я в гараж пошел.

– То есть оставили Лишаева здесь, на конюшне, где этот ядовитый препарат, одного?

– Да, – Кузьма Поцелуев кивнул. – А кто знал, что все так выйдет? Когда вернулся – никого.

– Во время банкета ничего подозрительного не заметили?

– Нет. Я голодный был как волк после работы. А тут такой стол царский. Как на их кремлевских приемах.

– Стихи у вас жалостливые, пафосные, – похвалил Клавдий Мамонтов. – Это вы патрону своему посвятили, выгнанному со службы?

– Не ваше дело, кому я стихи свои посвящаю.

– А Псалтырников не оценил? Кликнет царь – собакою к трону приползу… Ну надо же, какая точность фразы.

– Не твое дело, сказал.

– По мне лучше что-нибудь типа таких виршей, которые сейчас гуляют в народе, – сказал Клавдий и продекламировал: – Когда среди кромешной ночи мне в дверь настойчиво стучат, я сразу думаю о Бывшей. Но, слава богу, – ФСБ.

– А чего ты против ФСБ имеешь?

– Я – ничего. А вот Псалтырников Савва Стальевич… что же он стихи ваши так невзлюбил? И в финансировании постановки вам отказал. Вроде не жлоб он и сам вас на работу к себе взял. Так в чем причина внезапного гнева и пренебрежения? Я вот все спрашиваю себя – а только ли в стихах дело?

– Доспрашиваешься, – Кузьма Поцелуев выдернул саперную лопату из земли.

– Мне кажется, что все дело в поэте. В вас, Кузьма. Патрона вашего мысль осенила внезапно – что за всем этим скрыто? И кто вы такой на самом деле? Он ведь не мальчик, он всю жизнь на госслужбе, на таких постах, в таких верхах. Он знает – даже выгнав, не отпустили ведь его. Назначили смотрящего… Ну, куратора. Чтобы наблюдал и докладывал в соответствующие инстанции: что делает, что болтает, с кем встречается. И как его сынок в Лондоне поживает с его-то двойным гражданством. А, Кузьма Кузьмич? А, Кассир? Я прав?

– Пошел ты к черту!

– Значит, угадал, – Клавдий Мамонтов светло улыбнулся ему в лицо. – И давно ты такой? Наверное, давно, с самого начала. Легендадо – да? А стихи твои прежде в газетке национал-большевиков-девственников печатались. То-то их всех пересажали, этих девственников. Кто-то помог, а, Кассир? А что патрон твой тебя в шею сразу не выгнал, как догадался, говорит лишь о том, что он хотел, чтобы смотрящий за ним был у него на глазах, под контролем. А то ведь завербуют кого-то другого, из родни, из обслуги. Он этого не хотел. Поэтому тебя здесь держал. А ты понял, что он обо всем догадался. И убрал его.

– Знаешь что, Страховой фонд? – тихо спросил Поцелуев.

– Что?

– Есть места… на юге… где таких, как ты, всезнаек лощеных, нацпредателей, к стенке ставят. – Поцелуев провел ребром ладони по шее.

– Так это ты его убрал?

– А ты докажи.

– Докажу.

– Нет, – Кузьма Поцелуев усмехнулся. – Не докажешь. Потому что доказывать нечего. А этот старый дурак… он ведь был уже пустым местом. Нулем. Они от него все хотели избавиться. Все! Потому что он им всем надоел. Он им всем мешал.

Глава 25

Повторный обыск

Клавдий Мамонтов, как и грозился после разговора с Поцелуевым, подогнал внедорожник прямо к двери спортзала, посигналил. Катя вышла, Макар за ней. Катя села на свое обычное место, на заднее сиденье. Возле дома включилась подстветка, изгоняя мрак осеннего вечера. Макар подошел к машине вплотную и нагнулся к окну – хотел что-то сказать Кате.

И в этот момент Клавдий Мамонтов тронул машину с места. Макар пошел рядом, но Мамонтов прибавил газа. Макар не побежал, остановился.

Они подъехали к воротам. А те не открылись перед ними. Мамонтов посигналил. Еще раз посигналил. Никакой реакции, ворота оставались запертыми. Из-за деревьев появился Макар, неторопливо приблизился к машине. Мамонтов следил за ним в зеркало заднего вида.

– До свидания, до завтра, – сказал Макар Кате.

Вытащил из кармана пульт и нажал кнопку, сам, лично открывая ворота. Оставив последнее слово за собой.

Клавдий Мамонтов всю дорогу не проронил ни слова. Катя даже не знала, куда они едут. Где их ждет майор Скворцов? Все диалоги и монологи Мамонтов отложил до момента, когда в их компании появится майор – третейский судья. Замелькали огни, и Катя поняла, что они подъехали к железнодорожной станции Бронниц. Майор Скворцов ждал их в скромном привокзальном кафе.

– Сначала поужинаем, за едой все и расскажете, – распорядился майор.

И сообщил, что уже сделал заказ: всем по горячему куриному супу, большой пирог с капустой. Себе и Мамонтову по бокалу пива.

А Катя попросила вишневый морс. И начала подробно излагать Скворцову события этого долгого дня. В конце сообщила подробности разговора с Макаром.

– А почему не спросили у него самое главное? – зло бросил Мамонтов. – Что этот сиятельный алкоголик сказал своему отцу в тот вечер?

– Мы разговаривали о Марине Ковалевой – любовнице его отца и ее самоубийстве, – ответила Катя.

– Это подождать могло, а нам надо узнать…

– Не могло это ждать, – вмешался майор Скворцов. – Я, например, как ни старался, ничего об этой женщине не узнал. Сделал запрос в Одинцовский УВД и сотрудникам, обслуживающим Барвиху, там никаких сведений ни о Марине Ковалевой, ни о ее единокровной сестре, что у Псалтырникова, как вы сказали, работает поваром. И ни о каком самоубийстве там слыхом не слыхали. А если обратиться с таким запросом в отдел кадров Администрации Президента, меня просто пошлют – кто я такой, чтобы такие справки наводить? Так что это информация крайне важная.

– Об отце я Макара обязательно спрошу, надо только выбрать момент подходящий, – пообещала Катя. – Я не желаю…

– Чего вы не желаете? – Мамонтов пристально глянул на нее, отхлебнув пива.

– Чтобы он нам лгал. Этот ответ может поставить точку в деле – мы убедимся, что это было самоубийство.

– Выберете момент, когда он намертво на крючке зависнет, да? Беспомощно трепыхаясь?

– Я просто не желаю громоздить ложь на лжи.

– На какой еще лжи? – хмыкнул Клавдий.

– Мы в этом доме работаем под прикрытием. Мы сами им лжем.

– А, вот в чем дело! Неловко стало лгать в глаза сиятельному алкоголику, который…

– Клавдий, ты чего это? – недоуменно одернул его майор Скворцов. – Ты чего такой злой? Мне ссоры не нужны, мне нужны профессиональная работа и результат. Для этого я вас вызвал. Катя, что он вдруг на вас так взъелся?

Катя лишь пожала плечами.

– Всех наших фигурантов связывают сложные отношения, – сказала она после паузы. – Иногда даже страстные отношения, общее прошлое. Однако во всем этом нет ненависти, жадности… вроде мы пока ничего такого не заметили. Но все так зыбко, так обманчиво. Да, страсти кипят. Но убит глава семьи, хозяин дома – человек, мало подверженный страстям, человек пожилой по сравнению с остальными. Мотивы некоторых фигурантов начали вырисовываться. Но все тоже как-то неопределенно пока. Например, трое из подозреваемых категорически утверждают, что это было самоубийство.

– Мне как-то тревожно, – признался майор Скворцов. – Вроде такое тихое дело, тихое расследование – ни погонь, ни перестрелок. Но где одно отравление, жди другого. Не верю я в версию самоубийства, хоть убейте меня.

– В семье Псалтырникова произошло уже два суицида, – ответила Катя. – Любовница его, Ковалева, наглоталась таблеток и умерла. Галу чудом спас Дроздов. Но она ведь тоже хотела покончить с собой. Так что для них это уже некая реальность – страшная, однако чуть ли не привычная. В том и другом случае была передозировка лекарственных веществ. Но это по сути своей и есть отравление.

– Что эксперты? – спросил нетерпеливо Мамонтов.

– Звонил сегодня мне начальник сводной бригады экспертно-криминалистического управления, объявил, что они запрашивали консультации сразу от двух ведущих токсикологов. То есть из разных уважаемых в научном мире источников.

– О чем?

– О результатах эксгумации тела и результатах исследований. Ни в какие подробности опять не вдавался. Но предупредил, чтобы я завтра все время находился на месте, в Бронницах, никуда не уезжал. Что-то грядет с их стороны. Но карт пока они не открывают. Он лишь сказал, что это очень сложное исследование и крайне редкий случай.

– Раз так говорят эксперты, какой же это, к черту, суицид? – хмыкнул Мамонтов. – Но что там может быть, а? Эх, не зря я Поцелуева сегодня разозлил. Кажется, что концы туда ведут, в одну известную сторону, раз так эксперты-токсикологи возбудились.

– Ты все со своими спецслужбами как с писаной торбой носишься, – Скворцов снял очки и протер их салфеткой. – Как паранойя это у тебя, Клавдий.

– Паранойя? – обиделся Мамонтов. – А с чего ж такая реакция у криминалистов?

Скворцов промолчал.

– Ладно, завтра работаем по обычному графику. Они свое дело делают, а мы с вами свое, – подытожил он, когда ужин был окончен.

Они вышли из кафе. Катя прочла в свете фонаря указатель – улица Казарменная.

– Здесь, у станции, на месте кафе когда-то давно был курзал, – сообщил ей майор Скворцов. – Еще до Первой мировой. И в нем застрелился один из Пушкиных.

– Кто? – спросила Катя.

– Самый младший и самый любимый сын Александра Пушкина-младшего от его первого брака, внук поэта. Говорят, застрелился прямо в курзале – от несчастной любви. Александру Пушкину-младшему это много горя в конце жизни принесло, потому что сына он обожал. Как наш Псалтырников своего Макара.

Катя и Мамонтов расстались с майором Скворцовым и проследовали в «пенаты» – к гостевому дому. Мамонтов снова всю дорогу демонстративно молчал. Катя тоже.

Мамонтов высадил ее из машины, она пошла к двери гостевого дома. Услышала звук мотора – Мамонтов с места дал газ, так что тормоза взвизгнули, уехал. Спать на папину дачу.

Катя первым делом приняла горячий душ, надумала пройти по дому – надо хоть посмотреть, что за жилище, что там на втором этаже. Но вместо этого улеглась в кровать и свернулась калачиком под одеялом.

Гул… голоса…

Этот бесконечный день и вечер…

Говорят, говорят, они все говорят, говорят… их лица… их слова… слова…

Они рассказывают о том, что было…

Они лгут…

Кто лжет больше других?

Кто говорит правду?

Она проснулась от звонка мобильного. Время – половина девятого утра.

– Катя, это Скворцов, – послышалось в трубке. – На сегодня – пока отбой. Никуда не едем.

– Что случилось?

– У нас здесь в УВД вся бригада экспертов, плюс приглашенные токсикологи. И они все направляются прямо сейчас в дом Псалтырникова. Повторный обыск. Я тоже еду туда. Вам с Мамонтовым пока там нечего делать. Я вам позвоню в течение дня – как и что. Вы к ним поедете после того, как обыск закончится.

Катя достала из сумки куртку, толстовку и спортивные штаны, кроссовки. Можно прогуляться, побегать по берегу Бельского озера, столь необъятного и колдовского.

Выйдя из гостевого дома, она увидела машину Мамонтова. Сам он, одетый в строгий черный костюм, разговаривал по мобильному. И Катя поняла – это Скворцов его предупреждает о том, что планы их изменились.

Скрипнула калитка, и из нее вышла пылкая ювелирша. Она робко окликнула Мамонтова. Что-то нежное, фамильярное – привет, мой цветик-семицветик, здравствуй, моя радость, мой ненаглядный! Мамонтов махнул ей рукой – привет, моя радость, иду, лечу к тебе как на крыльях. Кате он лишь вежливо кивнул, показал на телефон. И направился к ювелирше. Они скрылись за калиткой.

Катя долго бегала вдоль стылого Бельского озера в полном одиночестве, пока не устала так, что чуть не повалилась на мокрые палые листья.

По пути назад созерцала старый особняк – бывшую гостиницу Ионы Крауха. Купила в магазине бутылку холодного зеленого чая.

Майор Скворцов позвонил ей лишь в пять часов.

– Весь дом наизнанку вывернули. Я так и не понял, что они искали, но забрали много всего. Консервированные продукты, заготовки. Особо интересовались меню кайтеринга из ресторана.

– Меню? – переспросила Катя.

– Да, то, что они заказывали на тот банкет, весь список блюд. Дайте им час прийти в себя после обыска и поезжайте туда. Сами посмотрите, что там и как.

Катя собралась, тщательно оделась. Выбрала свежую белоснежную хлопковую блузу от Джил Сандер под свой черный деловой костюм.

Капелька горьких духов…

Она расчесала волосы перед зеркалом и аккуратно подколола их на затылке.

Вышла, заперла гостевой дом и направилась к внедорожнику. Мамонтов появился из калитки ювелирши спустя пять минут. На ходу поправляя галстук и застегивая свой стильный черный пиджак.

Сел за руль. Повернулся к Кате, хотел что-то ей сказать. Но она его опередила.

– У вас помада на щеке, Клавдий. Сотрите.

Он потер ладонью щеку.

К воротам поместья Псалтырникова они подъехали, когда уже стемнело.

Глава 26

«В моей любви для вас блаженство? Блаженство можно вам купить»

9 февраля 1861 г. 1 час пополудни

Гостиница-трактир Ионы Крауха

– Все равно ты нам все скажешь, братец. Как убивал их, как грабил. Скажешь.

По лицу Кузьмы – бородатого здоровяка, рано облысевшего и строптивого – текла кровь из разбитого Клавдием Мамонтовым носа.

Они допрашивали его с пристрастием, потому что первое, что заявил им Кузьма: «Да кто вы такие, ваши благородия, чтобы чинить суд и дознание надо мной?! Обвиняя меня в душегубстве, разбое и непотребстве?!» – «Я тебе сейчас покажу, кто мы такие», – ответил ему Мамонтов, потому что конюх Кузьма с первого взгляда ему очень не понравился – и въехал ему с размаха в ухо кулаком, как в английском боксе, которым увлекался с юных лет. Кузьма орал, что он служит в трактире и ничьим холопом сроду не был, что в глаза не видел ни барыни, не ее драгоценностей, ни ее красавца-лакея.

– Откуда же ты знаешь, братец, что лакей – красавец? – спросил Александр Пушкин-младший. – Если и в глаза их не видел, как утверждаешь?

Клавдий Мамонтов снова дал конюху по роже – разбил нос. Удивительно, но роль «палача на допросе» в отношении Кузьмы ему даже нравилась!

– Говори всю правду, нет у нас времени на церемонии! Свидетеля приведем сейчас, очную ставку устроим с тобой, и объявит свидетель, что говорил он тебе про чулан и про дырку в стене, из которой номер барыни как на ладони, – продолжал Пушкин-младший. – И не лги нам, что пропустил ты сие высказывание мимо ушей и не воспользовался дыркой, чтобы за ними подглядывать.

– Ты поостерегся бы со мной, барин, – конюх Кузьма вытер кровь, текущую из разбитого носа. Мрачно сверкнул глазами в сторону Мамонтова.

– Что ты сказал? – спросил его тот.

– А что слышал, – Кузьма вдруг замахнулся – эх, плечо молодецкое!

Мамонтов английским приемом послал его в положение, называемое англичанами «нокаут». Кузьма чуть язык себе не прикусил, голова его дернулась назад, когда кулак Мамонтова впечатался в его бороду. Он отлетел в угол и шлепнулся на спину.

– Видишь, форменное насилие над тобой приходится учинять, – грустно посетовал Пушкин-младший. – А мне не хотелось бы этого, братец. Я человек либеральный. Но ты же лжешь нам в глаза, запираешься. А у нас случай невиданный – неслыханный в уезде, душегубство кровавое и с разбоем. Так что уж не обессудь, братец, если сами мы от тебя ничего не добьемся, прикажу я пороть тебя на твоей же конюшне, да так, чтобы ты до самой Пасхи сесть на свою драную задницу не смог. Говори, ну?! Не доводи меня до греха.

Конюх Кузьма скорчился в углу.

– Не убивал я их. И не грабил.

– Неужели?

– Богом клянусь!

– Про Бога вспомнил?

– Не убивал я их и не грабил, – повторил Кузьма.

– Ладно, может, и поверю тебе. А про дырку в стене?

– Знал я про дырку в стене чулана, мне по пьянке Савка Псалтырник сбрехнул.

– И что ты? – Пушкин-младший наклонился к нему и протянул руку. – Давай, вставай, молодец. Ответ держать стоя надо, а не на карачках ползать.

Конюх Кузьма не принял его руки, поднялся сам. Пощупал подбородок, заросший бородой.

– Не видел я их в тот вечер и в дырку не подглядывал. Да я занят был в трактире!

– Чем же ты был занят?

– Господин корнет две дюжины шампанского господам офицерам поставили от щедрот своих. Меня хозяин кликнул ящики таскать из погреба. Я в погреб спустился, поднял ящик, а господин корнет – привередливый такой. Не то шампанское, говорит, найди лучшее. А я почем знаю, какое оно лучшее? Я еще один ящик забрал, поднял по лестнице – снова не то. Он все про вдову какую-то мне толкует. Найди мне там вдову!

– Про вдову?

– Veuve Clicquot, – Мамонтов – знаток в таких делах – усмехнулся.

– Да почем мне знать? – Кузьма шмыгнул носом. – Господин корнет до середины лестницы спустился, сам все обозрел и приказал мне четыре ящика поднять с бутылками наверх, в залу. Я там чуть не надорвался с этими бутылками! Потом на конюшню вернулся и не видал я ничего, не слыхал! Заснул с устатку!

– Мы расспросим господина корнета, – обещал Пушкин-младший. – Если он подтвердит, что ты не лжешь, это отлично. Но у тебя все равно было время вечером убить их и ограбить.

– Не убивал я и не грабил! И в дырку я не глядел. А зашел я в чулан накануне – день был белый. И решил глянуть лишь потому, что…

– Почему?

– Потому что из коридора увидал, как она в номер зашла. Я сундук постояльцу доставил – увидал, как она в коридоре юбками махнула, и туда, за дверь.

– Кто?

– Барышня.

– Какая еще барышня? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Та, что в возке из имения барина нашего прежнего приехала в трактир.

– Барина, который на оброк вас отпустил, господина Филатова? – уточнил Пушкин-младший.

– Да.

– Когда это случилось? Точно скажи нам, постарайся.

– Накануне. Около полудня.

– И что ты видел и слышал, подглядывая в дырку? – спросил Пушкин-младший.

– Они там втроем. Спорили они.

…Кузьма-конюх прильнул к дырке в стене чулана. Его привлекли дамы в номере. А еще он ощутил в коридоре аромат легких восхитительных духов, что, словно шлейф, плыл в воздухе за маленькой женской фигуркой. Именно этот аромат заставил его остановиться, повременить с доставкой пожитков постояльцу и скользнуть в чулан.

Барыня Меланья Скалинская в синем платье, что удивительно шло к ее смоляным волосам и белой коже, стояла у окна, выпрямив спину и сложив руки под грудью. На подоконнике боком сидел ее лакей Макар – белая шелковая рубашка распахнута на груди. Он выглядел взволнованным. Смотрел в основном в пол.

Спиной к стене стояла невысокая худенькая барышня с темными густыми волосами, что растрепались и вымокли от снега. Полы ее куньей шубки, крытой бархатом, распахнулись, открывая серое платье с пышным кринолином.

– Семь тысяч рублей даю за него, – твердо объявила барышня. – Деньги при мне.

Она указала на кожаный саквояж, что держала в руках, не снимая перчаток.

– Аликс, ты сошла с ума, – ответила Меланья.

– Она назвала ее Аликс?! – воскликнул Клавдий Мамонтов, прерывая повествование конюха.

– Ну да, я имя запомнил, – ответил Кузьма.

– Девять тысяч рублей, – Аликс тоже выпрямила спину, словно пытаясь ростом и статью сравниться с Меланьей. – Я хочу его у тебя купить. Сейчас же.

– Ты такая смешная, моя душенька.

– Десять тысяч рублей.

– За моего лакея?

– Двенадцать тысяч рублей.

– И больше дашь?

– Пятнадцать тысяч рублей.

– Да имение твоего дяди столько не стоит, – Меланья глянула на Макара. – Слышишь, сколько за тебя мне денег предлагают?

– Двадцать тысяч рублей. Часть наличными, а частью я векселя подпишу, – объявила Аликс.

– А к чему такая спешка, дорогая моя? Со дня на день волю объявят, – усмехнулась Меланья. – И станет он свободным человеком. А не моим дворовым. Куда захочет – туда и пойдет. Что же ты деньги такие на ветер хочешь выбросить?

– Я куплю его у тебя и сейчас же здесь дам ему вольную, – объявила Аликс. – Вызову стряпчего из Присутственного места, все подпишу, и он заверит печатями. Макар, я тебе свободу дам сейчас. Не когда-то там… когда волю объявят… а сейчас, сию минуту.

Макар встал. Он смотрел на Аликс.

– Да я ему тоже могу дать свободу прямо сейчас, не дожидаясь царского манифеста, – усмехнулась Меланья. – Тоже все подпишу, и печати будут.

– Я ему дам то, чего ему никогда не дашь ты, – ответила Аликс.

– И что же это, душенька?

– Статус. Положение в обществе. Мы с ним сегодня же обвенчаемся здесь, в уезде в соборе. Он станет моим мужем. Я ему дам свою фамилию, – Аликс говорила все это Меланье, но смотрела на Макара. – А потом мы уедем навсегда.

– Куда, смею спросить?

– В Европу. В Женеву, в Баден, в Париж! Туда, где ему никогда не будут колоть глаза его происхождением. Тем, что он был крепостной холоп. Твой актер. Он станет моим мужем и равноправным…

– Аликс, – тихо позвал Макар.

Она запнулась. Сжала в руке саквояж. А другой рукой провела по своим мокрым волосам.

– Аликс, что вы такое говорите? – спросил Макар.

– Разве ты этого не хочешь?

– Вас здесь растопчут, смешают с грязью.

– Мне все равно. Я выйду за тебя замуж. И мы уедем туда, где ты…

– И ты правда с ней уедешь на таких условиях? – спросила Меланья.

Макар ей не ответил.

– И когда же вы успели обо всем сговориться? – Меланья обернулась к нему. – Смотри мне в глаза! Ну? Я сказала – в глаза мне посмотри! Когда ты с ней успел все это, а? Не тогда ли, когда все со двора пропадал? К ней ходил? А не к барону Корфу? Или все вместе совмещал? И ее, распутницу, и эти ваши живые картины?! Представление вживую?! Думаешь, не знаю я, что она тебя… вас заставляла показывать гостям барона? Байки античные, как боги греческие друг друга в мифах любили? Как голыми напоказ гостям совокуплялись там во время представления?! Как ты с этими девками из веселого дома блуд творил под видом бога Вакха? Может, и с ней тоже? Она тоже в живых тех картинах участвовала?

– Нет, – сказал Макар.

– Нет? А, защищаешь ее. Значит, вы где-то тайно… Что же ты, милочка, не жалела его? – Меланья обернулась к Аликс. – Краской его вымазала золотой всего. Голый, золотой… Это нравилось тебе? Отвечай, это тебе нравилось, да?! Что творить с ним можешь все, что захочешь? А он все от тебя стерпит? Да он чуть горячку не схватил от этой чертовой краски! Он бы умер у тебя наутро! Об этом ты, распутница, подумала? Ты об этом подумала, теша свою похоть? Он ко мне пришел, и я его спасла. Он мне жизнью обязан! А ты…

– Макар, я беременна, – сказала Аликс.

Наступила тишина.

Кузьма-конюх, прильнувший за стеной глазом к дырке, аж испариной покрылся-то! Такие у них у всех были лица – у барыни, у Макара.

– Я в тягости, – повторила Аликс. – И это твой ребенок. Он вырастет и получит все, что у меня есть и что я дам тебе, когда выйду за тебя. Когда мы обвенчаемся здесь… в соборе…

– Он пока мой крепостной, – Меланья подошла близко, очень близко к Макару. – Мало ли, что вы там творили тогда… Святки прошли, душенька. И то представление моего театра тоже закончилось. А с ним и все безумства плотские. А ты жалко выглядишь, Аликс. Может, еще на колени упадешь и станешь умолять его? Умолять получить из твоих рук свободу и жениться на тебе? Макар, а ты женишься на ней?

Она протянула руку и притянула Макара к себе, приближая свои яркие жадные губы к его губам.

– Ты на ней женишься? Ну, скажи мне… ответь мне сам… сейчас… – жарко шептала Меланья. – Покинешь меня?

– Нет.

– Тогда возьми ее за шкирку и выкинь вон сейчас же из моей комнаты.

Макар беспомощно оглянулся и потупился.

– Делай, что я приказала, – прошипела Меланья и отпустила его.

Макар шагнул к Аликс. Она уронила свой саквояж с деньгами. Смотрела на него. Он обнял ее и на глазах Меланьи поцеловал в губы.

В комнате повеяло смертью. И даже Кузьма ощутил ее смрадное дыхание в своем чулане.

Макар отпустил Аликс, как Меланья отпустила его. Аликс поднесла руку к губам, словно пытаясь сохранить вкус поцелуя… Макар наклонился и поднял ее саквояж. Подал ей.

– Уходите.

– Макар, ты все, что у меня есть. Я люблю тебя… я бесконечно тебя люблю…

Аликс, забыв обо всем, окончательно потеряв себя, утратив гордость, лепетала это.

– Уходите отсюда, – повторил Макар. – Это все грезы… Это несбыточно, мадемуазель. Это все грезы… они скоро растают как снег.

Аликс прижала к животу саквояж с деньгами. Повернулась и выбежала вон из номера.

Меланья подошла к Макару и с размаха отвесила ему звонкую пощечину. А он поймал ее руку, прижал к той самой щеке – горячей от удара. И поцеловал ее ладонь.

– И что дальше случилось? – спросил Клавдий Мамонтов, ошарашенный услышанным.

– Барыня из номера вышла. Юбки ее прошуршали, шелка… А он… он остался. Повернулся к стене. Не в себе он был, ваше благородие. Как лист трепетал осенний.

Пушкин-младший вызвал солдат и приказал посадить конюха под замок – до выяснения всех обстоятельств.

– Чего-то мы недопоняли во всей этой истории, Саша, – хрипло сказал Клавдий Мамонтов. – Хотя должны были понять, учитывая…

– Давно все к этому шло, – ответил Пушкин-младший. – Что нам горничная говорила, что та актерка Лариса? А мы как глухие и слепые.

– Но это невероятно! – воскликнул Мамонтов. – Этого быть не может!

– Есть много вещей на свете, которых быть не может, а они существуют, – Пушкин-младший что-то сосредоточенно обдумывал. – Нам надо ехать к ней прямо сейчас.

– К Аликс? В имение? По такой погоде?

– Снежная буря утихла. А снег… что мы, снега с тобой не видели?

– Дорогу занесло.

– Сколько-то проедем. Она ведь как-то проехала позавчера! Если надо – пешком пройдем. Здесь недалеко – пять верст.

– По такому снегу это…

– Клавдий, одевайся теплее, – Пушкин-младший забрал с кресла свой сюртук и офицерскую накидку, подбитую мехом. – Я сейчас обо всем распоряжусь.

Глава 27

Сестра самоубийцы

– Вы только посмотрите, что у нас. Что они натворили, – Катю и Мамонтова в холле встретила Меланья. Она зябко куталась в синий кейп и растерянно озиралась по сторонам.

Следы повального обыска сразу бросались в глаза даже здесь, в холле, у входной двери. На открытой веранде вся мебель была в беспорядке. Встроенные шкафы в гардеробной распахнуты, и все вывернуто наружу. В кабинете Псалтырникова на ковре валялись листы бумаги.

– Обыскали дом сверху донизу, как и в прошлый раз, но только хуже. Наверху в спальнях, в гостевых комнатах как Мамай прошел. Из всех ванных косметику забрали, шампуни, из спортзала даже флаконы с массажным маслом! – сообщила Меланья. – Что они ищут? А вы посмотрите, что на кухне творится и в кладовой!

– Вам надо успокоиться, взять себя в руки, – сказал Клавдий Мамонтов. – Нас утром полиция у ворот назад завернула. Но сейчас мы здесь. И нам надо продолжить. Мы бы хотели побеседовать снова с вашей горничной Марией. Выяснить некие вновь открывшиеся обстоятельства.

– Она на кухне плачет, – Меланья указала в сторону кухни.

Клавдий и Катя направились на кухню, а она поднялась по широкой лестнице, покрытой ковром, на второй этаж.

В кухне царил полный разгром – все настежь: шкафы, итальянские комоды из дуба. Горничная-повар Мария Гольцова сидела на табурете у большой кухонной стойки. Лицо ее и правда было мокрым от слез, глаза опухли.

– Как с врагом со мной, – пожаловалась она Кате, едва увидела ее. – Эти, что были, что все здесь шарили – эксперты или кто они там. Полиция. И наши уже косятся. Потому что все, все забрали отсюда!

– Что забрали? – спросила Катя.

– Все мои заготовки, все банки. Соленья… Я сама делала. Савва Стальевич любил домашнее. А я рецепты знаю еще от бабушки классные. Так полиция все забрала, все, что я консервировала летом. Не только соленья, но и грибы, и варенье даже!

– А про меню из ресторана они вас спрашивали?

– Да, настырно так. А я что? Я, что ли, заказывала меню? Это она, Царица Савская… Лариса Ильинична. И с ним они это обсуждали, хотя он не вникал особо.

– А что они конкретно спрашивали о меню?

– Добавляла ли я что-то в то, что привезли из ресторана? Я сказала – нет. С какой стати добавлять? Это же их кухня, их рецепты, готовые уже блюда. Там ресторанный шеф-повар отвечает, а не я. Но я им соврала.

– То есть?

– Сметаны добавила, – всхлипнула Мария. – Когда баклажаны разогревала. И потом еще заправка салата мне показалась резкой из-за бальзамина, и я меда туда налила из бутылочки. Жидкого липового. Они ту бутылочку тоже забрали. Это покупной мед из магазина.

– Мария, – Катя села рядом с ней на свободный табурет у разделочной стойки, – у нас к вам вопрос важный. О вашей сестре. О Марине.

– А при чем тут она? Марина умерла пять лет назад.

– Она ведь покончила с собой?

– Не хочу я об этом говорить, – резко отвернулась Мария.

– Придется, к сожалению, – подал голос Клавдий Мамонтов.

– Вы были близки с сестрой? – спросила Катя.

– В детстве.

– Вы же единокровные сестры?

– Мать моя второй раз замуж вышла, когда мне было семь лет, мой папаша нас бросил. Потом Марина родилась.

– Вы обе работали в кремлевской обслуге, ведь так? – уточнил Мамонтов. – Вы в столовой, а ваша сестра сначала в секретариате Администрации, а затем перешла в департамент, который Псалтырников возглавлял. А как вы устроились на такую работу?

– Через отчима десять лет назад. Он до пенсии старшим смены работал в гараже… ну, который спецназначения. А до этого водителем у шишек разных. Он за нас с Мариной похлопотал. Мы проверку прошли. Знаете, какая там проверка?

– Когда ваша сестра Марина Ковалева перешла на работу в департамент, у нее возник роман с Псалтырниковым? – спросила Катя.

– Приглянулась она ему. Молодая. Младший секретарь- референт. Я ей не завидовала.

– И затем она поселилась в доме Псалтырникова в Барвихе?

– Это он настоял, она сама мне так сказала. У него жена сошла с ума давно еще. И он о ней заботился, в психушку не отправлял. Но он работал. И она тоже…

– Кто?

– Лариса Ильинична, она же при нем всегда состояла в секретариате. Так что дома за сиделками надо было кому-то смотреть. Лариса уходить со службы не планировала, стаж не хотела терять. Поэтому он, Савва Стальевич, Марине такой вариант предложил. Она и согласилась.

– Он ведь пообещал на ней жениться, когда его жена умрет?

– Пообещал. Они все это обещают. Мужики, – горничная хмыкнула. – Я-то ей говорила, конечно, не будь дурой. Но она меня не слушала. Надеялась.

– И когда он не сдержал своего обещания, она… что сделала?

– Представили так, что она ошиблась с дозировкой таблеток, у нее сердце болело. Якобы сердечный приступ. Но она ведь записку оставила предсмертную – мне.

– Вам?

– С тем, чтобы я ему передала. Я передала. И прочла. Она его винила. Писала, что он ее обманул. Забрал ее лучшие годы жизни. Использовал, словно тряпку для домашней уборки, а потом выбросил на помойку.

– И вы эту записку передали Псалтырникову?

– Да, позвонила ему – Марина в записке указала его личный мобильный телефон. Я позвонила, сказала: «Я Маринина сестра, и у меня для вас послание». Он меня принял дома в Барвихе. Прочел записку. Ничего мне не сказал сначала. Я ушла.

– И что потом?

– Он мне денег прислал с шофером – уже после, через неделю. А затем, уже спустя много времени, сам позвонил мне. И сказал – не хочу ли я перейти на работу к нему горничной и поваром. Что он жалованье мне хорошее будет платить, и я ни в чем не буду нуждаться, и смогу мать поддерживать и отчима, они оба хворают у меня уже сильно. Он так откупался от нас, от ее семьи. Хотел вину свою загладить.

– И как вы ко всему этому относились?

– К чему?

– Что ваша сестра покончила с собой из-за него?

– А чего она от него хотела? – Мария глянула на Катю. В глазах ее мелькнуло раздражение. – Чего она, собственно, хотела? Хозяйкой стать в доме в Барвихе? Женой со всеми правами? Я ей сто раз говорила – не будет этого. Даже если он захочет, его сын этого никогда не позволит. И даже если сын согласится – ему плевать, он в Лондоне обретается, то она… она этого не допустит.

– Кто она?

– Лариса Ильинична.

– А у нее все же был роман с Псалтырниковым?

– Нет. Ей мужики по фигу. Не думайте, она не лесбиянка. Она просто из таких, которым вообще это не нужно. Брак, постель… Она власть любит. Только это она и ценит превыше всего. А властью она над Саввой Стальевичем обладала большой, без нее он обходиться не мог, хоть они и не спали вместе никогда. И она бы не позволила, чтобы Марина заняла ее место в доме в этом плане – всем распоряжаться, как законная жена. А то, что она была его любовницей в койке, Царице Савской плевать было. Да и сам он не такой уж был пылкий мачо. Раз в месяц, а то и реже. Все на работе горел. Государственные дела. На койку-то ничего уже не оставалось.

– Нам показалось, – заметила Катя, – что Лариса Суслова неравнодушна к Дроздову.

– Ну, если бы ей это было нужно очень, наверное, это был бы Циклоп, – философски заметила горничная. – Но он на этот счет уже давно непробиваем. Есть такие однолюбы. У него один свет в окошке. Хотя сестру мою он жалел. Утешал ее, когда Савва Стальевич на нее кричал. Урезонивал его. Маринке бы смириться и быть довольной тем, что она уже имела.

– А что она имела? – спросила Катя. – Жила как приживалка.

– А кто они все здесь, как не приживалы? – раздраженно воскликнула горничная. – Они все такие. Вон даже бывший губернатор чокнутый. Это, знаете, как в фильмах показывают – в старину в какой-нибудь «Капитанской дочке» – крепостные, дворовые, челядь, холопы. Так и сейчас. Только названия другие. Помощница по хозяйству – это я… Референт – это сеструха. Жила бы она с ним на его условиях, как сыр бы в масле каталась. В деньгах он ее не ограничивал. Две шубы норковые подарил, ювелирку разную дарил – не жадничал. И потом на всем готовом. И делать особо ничего не надо – не то что я кручусь на кухне и в доме целый день. А она только сиделкам прикажет, понаблюдает – это когда его жена была еще жива. А потом вообще настало полное безделье. Так нет, ей захотелось невесть чего – быть женой и владеть всем – и им самим, и домом в Барвихе. Чтобы Савва Стальевич на приемы ее брал, как жену. А приемы-то медным тазом накрылись. Потому что выгнали его с работы. Нет, она сама во всем виновата.

– В своем самоубийстве? – спросила Катя.

– Да. Пусть замяли это дело. Но это же позор для семьи. И для меня… что я пережила из-за этого. Вон поседела даже.

– А вы переживали? – спросил вдруг Мамонтов. – Правда?

– Ну, конечно. Сестра ведь. А зачем вы все это спрашиваете? К чему?

– Мы хотим составить полную картину, предшествующую отравлению в этом доме, – пояснила Катя.

– То есть вы думаете, что это я его могла отравить из-за сестры? – горничная сползла с табуретки и уставилась на них. – Отомстила, что ли, ему за ее смерть?

Клавдий и Катя молчали.

– По глазам вижу. Меня подозреваете. Что ж… этим нашим в доме удобно найти стрелочника. Мол, я горняшка, плебейка, служанка… такая мерзавка… убила за сестру, – Мария покачала головой. – Да они же все…

– Что они все? – спросил Мамонтов.

– У них у всех рыло в пуху. Вы копните, копните поглубже! Я, например, раз такое дело, раз меня подозревают, тоже молчать не собираюсь, потому что видела кое-что.

– О чем вы?

– Вы Галу поспрашивайте, – усмехнулась горничная. – Милого ангела… так он ее называл всегда. Но только дня за четыре до его смерти кричал он на нее в кабинете, как на девку последнюю. Чем-то рассердила она его сильно. Я по коридору проходила, хотела пылесос из хозяйственной комнаты ручной достать. Так слышно было через дверь, как он на нее орет – неблагодарная! А она вылетела потом из кабинета как пуля – красная вся… не злая, но такая… отчаянная… гневная… Метнулась в гостиную. Я гляжу – она хвать бутылку виски и прямо из горла отхлебнула прилично. Видно, достало ее то, чего он от нее требовал или обвинял в чем-то. По части выпивки-то у нас Макар горазд. Но она тоже бутылку тогда ухватила. И пошла себе гулять – на озеро. Вы спросите, спросите ее – чего это Савва Стальевич на нее так взъелся вдруг?

Глава 28

Водка, или Les Amants Magnifiques

В кухню зашел Дроздов, и они с Мамонтовым заговорили про обыск. А Катя решила немедленно разыскать в доме Галу и спросить ее прямо – что произошло между ней и Псалтырниковым, исходя из информации горничной. Она вышла из кухни и сразу заблудилась в недрах этого большого дома, разоренного полицейским нашествием. Проходя по коридору мимо одной из дверей, услышала аккорды рояля.

Остановилась и приоткрыла дверь.

В гостиной с панорамными окнами царила тьма, лишь горела лампа, поставленная на крышку рояля, освещая клавиши, ноты и Макара, который играл.

Тихие печальные аккорды…

– Dormes… Dormes, beaux yeux…

Он не пропел это, хрипло произнес, сопровождая аккомпанементом аккордов. Мольер… Сон прекрасных глаз…

Сделал какую-то пометку в нотах. На крышке рояля перед ним стоял коктейльный стакан из толстого стекла, полный на две трети.

Макар поднял его, отсалютовав тьме, залпом выпил содержимое.

Вычурный проигрыш – пальцы Макара, казалось, лишь касались клавиш. Набирающие силу мрачные печальные аккорды…

Макар обернулся и увидел ее.

– Добрый вечер, – сказала Катя. – Что вы играете?

Он поднялся из-за рояля и стремительно направился к ней. А Катя тоже пошла навстречу.

– Старик Люлли Les Amants Magnifiques[8]. Люлли и Мольер, – он хотел взять ее за руку, но Катя отстранилась и прошла к роялю.

Les Amants Magnifiques… Блистательные любовники…

– Перекладываю партитуру для фортепьяно, – Макар подошел к ней. – А я вас все ждал.

– Нас полиция утром сюда не пропустила. Машины с мигалками. Сказали, что нельзя, – Катя чувствовала, как ложь дается ей все труднее.

– Я вас ждал. Хотел, чтобы вы были со мной в этом хаосе, – Макар снова попытался взять ее за руку.

И Катя опять отстранилась. Она ощущала сильный запах алкоголя, исходящий от него. Хотя внешне вроде бы никаких признаков того, что он выпил столько водки залпом.

Макар отступил, оглядел себя (белая рубашка, черные брюки), усмехнулся.

– Вот оделся даже, как вы. Что-то вроде талисмана. Значит, такие правила сейчас у нас?

– Какие правила?

– Касаться нельзя… Говорить то, что я хочу вам сказать, нельзя, да? Смотреть можно?

– Можно.

– А петь можно?

– Да.

– А вот так можно?

Макар пружинисто вспрыгнул на стул, мощно оттолкнулся ногами – его тело перевернулось в воздухе, и он сделал стойку на руках на крышке рояля. Легко, без усилий, как гимнаст. Затем Макар начал медленно сгибать руки, опуская ноги. Светлые волосы растрепались, упали на лоб. И вот уже его тело параллельно крышке рояля…

Катя замерла.

Макар вдруг резко распрямил руки, так что его лицо оказалось на уровне Катиного лица, так близко, что его губы…

– Что вы сказали своему отцу в тот вечер? – спросила Катя.

Он напрягся. Его руки дрогнули, но он удержал стойку.

– Отвечать сейчас?

– Да, отвечать прямо сейчас. Что вы сказали отцу? Почему он так расстроился?

– Я ему сказал, что мы больше никогда с ним не увидимся.

Катя похолодела.

– Как же это? Почему?

Он чуть согнул руки в локтях и снова распрямил. Его тело – как струна.

– Я сказал, что я больше никогда к нему не приеду. А он не сможет приехать ко мне. Он сказал: «Сынок, есть много нейтральных стран, увидимся там. Я, если нужно, выхлопочу для себя дипломатический паспорт, костьми лягу, чтобы его получить». А я ему сказал: «Не стоит. Нам вообще не стоит больше встречаться, потому что… Мне и моей семье надо как-то определяться, как-то прибиваться к одному берегу. И тот берег там. И чтобы у дочек тоже не было проблем никаких в будущем. Так что нам лучше не встречаться с тобой. Ну, ты же понимаешь, папа? Ты все понимаешь. Раз уж ты теперь такой одиозный международный изгой, не тащи нас за собой в омут. Это наша последняя с тобой встреча. Но ведь есть же скайп и WhatsApp».

– Но вы же уверяли меня, что любили отца… как же вы могли сказать ему такую вещь?!

– Сказал, – Макар все держал себя в этой чертовой гимнастической стойке. Оторвал правую руку от крышки рояля и остался на одной левой, а правую сжал в кулак. И по-прежнему смотрел Кате в глаза.

– Это вы так решили? Вы сам? Или это было ваше с женой совместное решение? Или она вас заставила?

Макар спрыгнул на пол.

– Все узнали, что хотели?

Катя повернулась и пошла к двери. Но Макар встал у нее на пути.

– Нет. Только не сейчас, – взмолился он. – Не бегите. Не бросайте меня сейчас.

– Нас с напарником ждет работа, – покачала головой Катя.

– Подождет. Не уходите, – Макар протянул руки – нет, не обнял ее, он по-прежнему ее не касался, но словно взял ее в кольцо в этом своем странном объятии без прикосновений.

– Макар…

– Нет, не позволю уйти. Больше не позволю сбежать. Никому бы не рассказал это – только вам. И сбежать после такого не позволю. Посмотрите на меня… ну, посмотрите же на меня!

Катя, все пытавшаяся как-то отстраниться, взглянула на него. Такой отчаянный… что-то болезненное во взгляде… алкоголь, да… или все вместе?

– Вы никуда не уедете сегодня, – Макар наклонился к ней, чуть касаясь губами ее волос. – Вы останетесь со мной. Я вас не отпущу.

– Это невозможно. Макар, вы женатый человек, ваша жена здесь.

– В коттедже гостевом… Не здесь. Черт с ними со всеми, пусть они здесь, а мы там… Камин сам растоплю, ноги тебе вымою, воду эту выпью после… буду слугой… буду рабом твоим, буду всем, чем захочешь, сделаю все, что мне прикажешь. Вели – умру. Вели – дышать я буду лишь для тебя!

– Я приказываю.

– Что? – Макар попытался улыбнуться, но улыбка у него не получилась. Потому что он уже плохо владел собой.

– Отпустите меня!

– Нет, приказ неверный.

Он одной рукой крепко обнял Катю, стиснул так, что она почти задохнулась, а другую руку протянул к лампе и потушил ее.

Тьма…

Его горячие губы…

Поцелуи…

Ураган поцелуев…

Катя попыталась вырваться. А он схватил ее ладонь, притянул к себе и Катиными пальцами зацепил ворот своей рубашки, рванул, так что пуговицы отлетели, открывая его гладкую грудь. Крепко прижал к себе – так что Катю обожгло жаром, что сжигал его в этот миг.

– Я умираю… я умираю без тебя… не хочу жить, – шептал Макар. – Тебя нет и меня нет. Я умирал здесь… я даже ничего не видел, не замечал… ни ментов, ни обыска… я подыхал без тебя… А потом ты вошла… И я… Мне на развод полтора года потребуется… Если тебя не будет все это время со мной, рядом, я просто умру… Неужели ты это допустишь? Неужели я так противен тебе?

– Вы не противны мне, но я…

Поцелуй…

Этот чертов, чертов, чертов его горький поцелуй…

И Катя сделала две совершенно противоположные вещи, о которых никогда потом не жалела. Хотя и понять саму себя не могла.

Обвила его шею руками. А когда им обоим не хватило воздуха в этом поцелуе, и он оторвался от ее губ, сказала:

– Отпустите меня сейчас же!

Яркий свет вспыхнул в гостиной. Такой яркий, что ослепил их. Хрустальная люстра.

– Отпусти ее.

В дверях возникла высокая мощная фигура. Нет, не Клавдий Мамонтов, как Кате померещилось в первый миг.

Иван Аркадьевич Дроздов.

– Я сказал, отпусти ее сию минуту.

– Иван Аркадьевич, уйди, – Макар, не выпуская Катю из своих объятий, обернулся к нему.

– Не веди себя как свинья.

– Циклоп, уйди. Не твое дело.

– Это нас всех касается. Она не кукла твоя.

– Уйди вон! Не то…

– Что? – Циклоп, хромая, медленно шел к ним.

– Вышибу мозги! – Макар, крепко удерживая Катю за руку, повернулся к Дроздову. – Не посмотрю, что ты великий каратист и что позвоночник тебе сломали. Вышибу мозги сейчас, здесь!

– Ты протрезвей сначала. Оставь ее и подойди ко мне.

Макар не двинулся.

– Я кому сказал? Мальчишка! Ну? – Циклоп повысил голос.

Макар отпустил Катю. Взял с рояля стакан и шарахнул его об пол.

– К твоим услугам.

– Уходите отсюда, – почти приказал Циклоп Кате.

– Подождите, постойте, вы что? Макар… Иван Аркадьевич, вы с ума сошли? Прекратите, – Катя, сама не зная как, оказалась впереди Макара, заслоняя его собой от Циклопа.

– Пьяная скотина, – Дроздов шагнул вперед. – Ты что себе позволяешь? В этом доме, в его доме, твоего отца… при жене! Даже если понравилась она тебе, ну, допустим, сильно понравилась, все равно так себя не ведут!

– Я говорю сразу прямо, что чувствую и чего хочу, – заявил Макар. – А ты? Циклоп, а что ты добился за все эти годы? Чего ты добился с моей сестрой? Да Гала плюет на тебя! Чего ты добился с ней, а?

Дроздов ринулся к нему и… Что Катя могла сделать? Когда два смерча, два торнадо… лоб в лоб… Она даже не заметила этот выпад. Нет, не прием карате – Циклоп, видно, пожалел Макара. Удар был как в боксе – в челюсть. И Макар отлетел к роялю. Грохнулся об него спиной. Ноты посыпались, лампа опрокинулась, упала на пол, разбилась.

И на шум побоища появились все! Первой – Гала, за ней юродивый бывший губернатор, Меланья, Филин-Лишаев.

Катя увидела и Мамонтова.

– Боже мой, что здесь такое? – кричала Гала.

– Меланья Андреевна, забери свое сокровище, – скомандовал Циклоп. – Пусть проспится, протрезвеет.

Макар бросился на него. У него все же был неукротимый характер.

– Макар! – закричала Меланья и потом жалобно обратилась к Дроздову: – Только не по лицу, умоляю!

Молниеносный удар в живот. И Макар согнулся, задыхаясь от боли.

– Не бей его больше! – воскликнула Гала и бросилась к брату.

Вдвоем с Меланьей они кружили возле него, причитая. Но он и в этот раз, сделав над собой усилие, разогнулся.

– Макар, идем… держись за меня, давай-давай, обопрись, – Меланья тормошила его.

– Пошла ты к черту! Оставь меня в покое! Все разрушу! Ты поняла? Все разрушу! – закричал он своей жене. – А ты, Гала, заткнись!

Он оттолкнул обеих женщин и повернулся к Кате. И в этот момент Дроздов загремел на Клавдия Мамонтова, не принимавшего участия в этой домашней трагикомедии.

– Что стоишь, как болван? Увези ее отсюда сейчас! Завтра приедете. А сейчас убирайтесь!

Мамонтов, растолкав всех, подошел к Кате. И сзади взял ее за локти, почти приподнимая, потащил из комнаты.

– Пустите меня, я сама! – закричала Катя.

Но Мамонтов не слушал ее.

«Действуют как профессиональные охранники… бодигарды…» – это пронеслось в затуманенной Катиной голове.

Мамонтов буквально выволок ее из гостиной. Протащил по коридору, вывел на улицу. Запихнул в машину на заднее сиденье.

– Да вы что себе позволяете? – взвилась Катя.

Мамонтов плюхнулся за руль, завел мотор.

– Застегните блузку.

Катя схватилась рукой за горло, за ворот.

– На груди, – Мамонтов смотрел на нее в зеркало и сразу рванул машину с места.

Ворота открылись перед ними точно сезам.

Катя попыталась застегнуть блузку на груди. И обнаружила оторванные пуговицы. И когда же это случилось? Он же на себе рубашку рванул… Она подняла лацканы черного пиджака и так и ехала, сжимая плотно их в горсти.

Когда нелегкая, наконец, принесла их в темноте к «пенатам», она решилась:

– Вы можете написать рапорт Скворцову о том, что я не справляюсь со своими служебными обязанностями. И что вы не хотите со мной работать как с напарником.

– Спокойной ночи, – ответил на это Клавдий.

Открывая дверь, Катя оглянулась – он направился прямиком к дому ювелирши. И там сразу же вспыхнул радостно свет в комнатах, и все заколыхалось, закружилось. Суета, любовная суета…

Катя долго, очень долго стояла в ванной перед зеркалом и разглядывала себя. Поворачивала к свету лампы лицо… разглядывала шею, грудь… Там, где впивались его губы. Закрыла лицо руками. Потом отняла их…

Легла в кровать. Через какое-то время уснула…

Если можно назвать сном эту лихорадку.

В темноте в три часа ее разбудил шум-гам.

Она скользнула к окну.

Клавдий Мамонтов в одних брюках, босой стоял у ее дома под уличным фонарем. А в калитке колыхалась ювелирша – растрепанная, в белом шелковом пеньюаре, сдобная, как сахарная пышка, и гневная, как фурия. Она швырнула в сторону Мамонтова ком его одежды.

– Негодяй! – ее пронзительный голос разорвал тишину ночи. – Что ж ты делаешь? Спишь со мной – и при этом меня ее именем называешь?! Да пошел ты… Знать тебя не хочу! Она вон тебя в грош не ставит! Думаешь, я так не могу? Думаешь, я – безотказная?!

Мамонтов подобрал с земли свою одежду. И пошел к машине. Оглянулся на Катины окна.

Она упала на кровать.

Хотелось плакать… хотелось смеяться – над собой… Хотелось еще поцелуев – тех жгучих, пусть и вдохновленных водкой и неутоленным жаром плоти.

Les Amants Magnifiques…

Блистательные… блистательные любовники…

Да пошли они все к черту – и Мольер, и Люлли, и Циклоп… и Мамонт…

Глава 29

Un acte de passion

Персонажи, столь горячо посланные Катей к черту, провели эту ночь каждый по-своему. Люлли и Мольер кротко спали в своих овеянных славой могилах. Изгнанный из любовного гнезда Клавдий Мамонтов спать на папину профессорскую дачу не поехал. Забрал со стоянки отдела полиции каноэ, переоделся на берегу озера в спортивный костюм, что всегда возил с собой в багажнике, и до самого рассвета рассекал холодные воды Бельского озера. На утлом челне – туда, сюда, дробя на капли мираж лунной дороги, что манила мертвенным светом на водной глади, уводя за собой, то исчезая на озере, то появляясь вновь.

Всплески… Мощные гребки весел…

Луна была полной и яркой в эту октябрьскую ночь. Она притягивала взор, она завораживала.

С открытой террасы второго этажа дома Псалтырникова луну созерцал Циклоп. С террасы открывался вид на Бельское озеро, и лунная дорожка на воде мерцала среди древесных крон. Циклоп… Иван Аркадьевич Дроздов сидел боком на перилах веранды, прислонившись к стене.

Гала вышла на террасу, бесшумно отодвинув раздвижную стеклянную дверь. Она зябко куталась в свой черный кардиган, держа в руке сигарету. Затянулась глубоко, а потом бросила ее через перила веранды.

Алый уголек во тьме и вспыхнул, и погас.

– Затихли, наконец, – сообщила она. – Я к двери их спальни подошла – Макар на нее орет, а она только смеется. Хохочет как ненормальная. У Меланьи истерика. А он вышел – дверью хлопнул.

Иван Аркадьевич Дроздов смотрел уже не на луну.

– А ты как? – Гала подошла к нему.

– В порядке.

– Медитация? Как твои самураи? – Гала улыбнулась и скользнула еще ближе. – Лунная дорожка. Я девчонкой мечтала по ней рвануть – сбежать прочь от всего, от всех.

– Ты и сбежала.

– И вернулась.

– Не сама же. Он тебе велел. Вызвал тебя.

Гала носком туфельки-балетки провела по полу, словно нарисовала невидимую черту.

– Я тебя так и не поблагодарила за то, что ты меня спас.

– Благодарностей не принимаю. Милостыни тоже.

– За то, что ты меня спас от смерти, – повторила Гала. – И того, что хуже смерти.

Она протянула руку и коснулась его черной повязки на глазу. Нежно провела по щеке ладонью. Циклоп сжал ее кисть.

– Спокойной ночи, Гала, – сказал он и отпустил руку.

– А я не хочу никакой спокойной ночи. Я хочу беспокойной ночи, – улыбнулась Гала. – Такой, чтобы на всю жизнь запомнилась. Как та в театре…

Дроздов уже не сидел на перилах, а стоял перед ней. Гала поднялась на носочки и очень легко, очень нежно сама поцеловала его. Губы скользнули по его губам. Легкое касание…

Как удар…

Дроздов замер. Так и стоял, опустив руки, еще даже не веря…

И тогда она снова поцеловала его сама – уже по-настоящему.

– Гала…

– Тише, тише…

Дроздов обнял ее. Ее хрупкая фигурка в его крупных руках – словно фарфоровая статуэтка – маленькая, изящная. Но он все не верил. Он даже не осмеливался поцеловать ее сам. Когда Гала затрепыхалась в его объятиях, как пойманная птичка, сразу отпустил ее.

– Пойдем, – Гала взяла его за руку. – Только не к тебе. Эта твоя дурацкая солдатская койка. Ко мне. Хотя здесь у меня гостевая комната, но кровать привезли из Барвихи, – держа Дроздова за руку, она шагнула к раздвижным дверям.

В комнате Гала сбросила балетки, черный кардиган упал на ковер. Под ним – парижская штучка – маленькое черное мини-платьице стрейч, открывающее худенькие плечи, острые ключицы, хрупкую спину, стройные ноги.

Дроздов стоял, прислонившись спиной к двери.

– У тебя сейчас такой вид, словно ты вот-вот умрешь, – насмешливо и ласково произнесла Гала. – Вы, мужчины, такие странные. Ну же, ты первый.

Она подняла ладони вверх и сделала жест пальцами, поманила – давай, давай же.

Он сдернул с себя черную толстовку.

– Mieux vaut tard qui jamais… – по-французски прошептала Гала.

– Лучше поздно, чем никогда, – хрипло повторил за ней Дроздов.

Гала медленно потянула платьице вниз, открывая ему всю себя.

И в следующий миг ей показалось, что она потеряла сознание.

Когда он целовал ее губы. Ее грудь. Ее волосы. Ее колени. Ее шею. Ее плечи.

Каждый пальчик на руке. Каждый пальчик на ноге. А потом рывком притянул ее к себе. Прижал к кровати.

Циклоп…

– Люблю, буду любить всегда… До смерти… До последнего вздоха. Гала… – проговорил он.

Девять лет ожиданий, надежд, неутоленной страсти – в одном поцелуе, после которого не жаль и…

Гала снова коснулась его черной повязки. А затем поддела ее пальчиком и потянула.

– Гала, не надо, – попросил Дроздов. – Не надо сейчас. Прошу тебя.

– А я хочу, – беспечно улыбнулась Гала. – Делаю с тобой что хочу. Я все думала, что это будет… скучно. Как в постели с отцом, что ли… А ты как двадцатилетний мальчишка. Сумасшедший. Ты сумасшедший! И сколько же времени мы потеряли зря… Только не смей… не смей мне возражать!

Она сдернула повязку с его изуродованного выбитого глаза. Иван Дроздов увидел ее реакцию – зрачки Галы расширились, во взгляде промелькнуло то, что она не смогла скрыть. А когда он снова потянулся к ней, Гала непроизвольно отвернула голову. Ничего не могла с собой, видно, поделать.

Циклоп сразу отпустил ее. Перевернулся на спину. Потом сел, опершись об изголовье кровати.

– Ладно. Ничего. Проехали.

– Слушай, я просто… подожди, – Гала приподнялась, опираясь на локоть.

– Не бери в голову, – Дроздов не смотрел на нее. – Я понимаю. Изменить это уже нельзя. Я благодарен и за то, что ты мне подарила. Я сейчас уйду.

Хмурясь, он искал свою повязку на кровати. А Гала смотрела на его торс, на его широкие плечи…

Потом стремительно встала в полный рост. И когда Дроздов сам хотел подняться с кровати, ножкой коснулась его бедра, запрещая двигаться. Он откинулся на подушки.

Гала ногой подцепила черную повязку, подбросила к бедру Дроздова и дотронулась ступней до его груди. Надавила, словно наступая ему на сердце.

– Надень обратно.

– А не пожалеешь потом?

– Я сказала, надень обратно.

Циклоп забрал повязку и надел. Обеими руками накрыл ее маленькую ступню, растаптывающую его сердце.

– Так гораздо лучше, – улыбнулась Гала.

Но сказать что-то еще уже не успела. Дроздов дернул ее за ногу, и она упала на спину.

Циклоп обрушился как лавина, более не сдерживая себя ни в чем.

И когда она снова стонала мучительно сладко, уже сама, сама целуя его, потому что он заставил ее разделить с ним его восторги.

Мужчины творят что хотят.

А женщины бывают не в силах притворяться. Потому что есть такие моменты близости – редкие, ох какие же редкие, ошеломляющие, незабываемые, когда женщина ощущает себя одновременно и госпожой сердца мужчины, и рабой его прихоти, и огненной жар-птицей, и ларцом с сокровищами, который ограбили и опустошили, и богиней на пьедестале, и просверленной насквозь жемчужиной, и перепаханным десятки сладких раз полем, плодородным, обильным, засеянным семенем, готовым родить в срок плоды и злаки, новые травы, новые цветы.

Маки и хризантемы… пурпурные розы… чертополох… тернии… лилии прекрасные, лилии долины. И сорняки.

Глава 30

Яд

Утром Катя осознала, что ей надо сделать огромное усилие над собой, чтобы снова поехать туда, к ним.

Сделала усилие. Собралась. Как смогла. И мысли, разлетевшиеся из бедной легкомысленной женской головки. И свой смятенный дух (все же профи мы, а это наша работа). И сердце, глупое сердце. Трусость – худший порок. А она боялась.

Оделась тщательно. Вместо белой блузки под пиджак – черный кашемировый свитер. Браслет сняла. И никакой косметики вообще, только припудрила лицо. Вот так. Без прикрас. Какая есть.

Ни в десять, ни в половине одиннадцатого, ни в одиннадцать Клавдий Мамонтов за ней не приехал. И она уже правда не знала что думать – может, снял их обоих майор Скворцов с операции «под прикрытием», из которой пока получался один нелепый скандальный фарс.

Скворцов позвонил в одиннадцать пятнадцать. Чем-то крайне встревоженный. Спросил, как все прошло вчера? А то, что сейчас с Мамонтовым разговаривал – ничего не поймешь, рычит как тигр. И вообще – нашел время для гребных гонок! Катя рассказала лишь о том, что узнала от Макара, – о его последней беседе с отцом.

– Мне кажется, это могло стать прямым поводом для самоубийства, – подытожила она. – И сам Макар это подозревает, хотя вслух и отвергает эту версию. Но учитывая то, как к нему относился отец, такие заявления могли подтолкнуть его в тот вечер свести счеты с жизнью, потому что…

– Никакое это не самоубийство, – перебил ее Скворцов. – Пришли результаты повторной комплексной судмедэкспертизы тела после эксгумации и токсилогических исследований. Сейчас только закончилось расширенное совещание с экспертами и следователями. И здесь снова химико-токсилогическая передвижная лаборатория из ЭКУ. Екатерина, вам с Мамонтовым здесь, в отделе, не надо показываться. Вы работаете по своему расписанию. Вы сейчас идите до конца улицы, встаньте на автобусной остановке, я подъеду через десять минут, заберу вас. Надо ввести вас в курс дела. Потому что обстоятельства чрезвычайные.

Скворцов приехал к остановке на своей личной машине и забрал Катю. Они отправились на берег озера, где ждал Клавдий Мамонтов на машине. Снова собрались подобно заговорщикам. Но если в прошлый раз Катю это лишь позабавило, то теперь встревожило.

Что там такое? Что в доме?

– Заключение экспертизы, – Скворцов потряс пухлой папкой. – Это же и в электронном виде на флешке, подробно ознакомитесь позже. А я вам саму суть сейчас передам.

– Доброе утро, – поздоровался Мамонтов с Катей. Она вежливо кивнула.

– Эксперты обнаружили у Псалтырникова яд, – объявил Скворцов

– А что в этом нового? – спросил Мамонтов. – Арсенит натрия…

– Еще один яд. Второй.

– Второй? – Катя не верила ушам своим.

– Обнаружены в тканях и внутренних органах, в печени следы аманитина и фаллоидина, – Скворцов читал заключение экспертизы. – Это принципиально другие соединения, которых нет и не может быть в мышьяковокислом ортонатрии. Эти токсины встречаются, как здесь указано в заключении, у Amanita Phalloloides.

– А что это такое? – спросил Мамонтов.

– Это токсины бледной поганки, одного из самых ядовитых грибов.

– Два яда?!

– Вот именно, – Скворцов листал заключение. – Во время первой экспертизы химики обратили внимание на ортонатрий, потому что была крайне высокая его концентрация. Он присутствовал во всех исследованных образцах тканей. А образцы внутренних органов, в частности печени, исследовали уже потом, когда тело похоронили. И были выявлены следы второго яда. Потребовалась эксгумация. И теперь выводы уже бесспорные. Псалтырников практически одновременно с разницей в несколько часов получил от своего убийцы два разных яда.

– Я все равно не понимаю, зачем все это нужно? – спросил Мамонтов.

– Это многоступенчатое отравление. Так мне объяснили эксперты. Раньше они с подобными вещами никогда не сталкивались. Да и в криминалистике такие случаи уникальны, по пальцам пересчитать. Очень сложно пришлось воссоздавать картину отравления. И она до сих пор под вопросом. Одно ясно экспертам – яд номер два Псалтырников получил первым. Это была первая ступень отравления. Смертельная доза.

– Но он же не умер, – сказала Катя.

– Все дело в том, как говорят эксперты, что действие токсинов бледной поганки замедленное. Первые признаки отравления наступают лишь спустя восемь-двенадцать часов, а порой и через двое суток. У кого какой организм. Но то, что это яд замедленного действия, возможно, убийца и не знал, если вообще это был ядовитый гриб – бледная поганка. Мы к этому еще вернемся, здесь тоже неясности. Не видя признаков смерти, убийца дал Псалтырникову новую дозу, и уже яда номер один – арсенита натрия. И это произошло часов за шесть-семь до момента его смерти. Арсенит натрия тоже не обладает мгновенным действием. Это же мышьяковое соединение. Нужно какое-то время, чтобы оно подействовало. И когда это случилось, произошло непредвиденное – помните, свидетели говорили нам, что Псалтырникова дважды за вечер вырвало? Оба яда, что были в его организме, возможно, и дали такой эффект – взаимоисключающий. Его организм сам попытался очиститься. Поэтому момент смерти снова как бы отложился на какой-то срок. И после этого, видя, что Псалтырников все еще жив, его убийца…

– Что? – спросил Мамонтов.

– Эксперты думают, что яд номер один – арсенит натрия – был применен убийцей повторно. Где-то часа за три- четыре до гибели это произошло. В результате – смерть.

– Я все равно никак концы с концами свести не могу, – признался Мамонтов. – Чего убийца добивался, почему просто не мог подождать?

– Видимо, ждать было нельзя. Псалтырников должен был умереть как можно скорее. Но яды, которые убийца использовал, не давали такого эффекта. Отсюда и наслоение. Два яда – три дозы. И то, что его вырвало, тоже сыграло свою немаловажную роль.

– А от какого все же яда наступила смерть? От первого или второго? – спросила Катя.

– Здесь эксперты в затруднении. Они оба могли дать общий эффект. А могло быть так, что последняя доза арсенита натрия стала причиной смерти.

– А если бы не было этой дозы, Псалтырников бы не умер?

– Если бы он получил лишь начальную дозу арсенита натрия, возможно, он и не умер бы, хотя картина отравления была бы тяжелой. Но его в этом случае могло спасти то, что он изверг яд с пищей из себя. Однако он уже был отравлен токсинами бледной поганки. А это смертельно. Он бы все равно скончался – смерть от аманитинов и фаллоидинов наступает спустя трое-четверо суток. А порой и десять дней для этого надо. Но все равно это билет в один конец.

– То есть сначала убийца применил яд замедленного действия. А затем что-то произошло, и ему потребовался более быстрый яд. Так, что ли? – спросил Мамонтов.

– Эксперты говорят, что, возможно, – повторяю, убийца просто не знал, как действует яд бледной поганки.

– А где он взял этот яд?

– А где грибы берут? – спросил Скворцов. – В лесах наших окрестных. Сейчас первая декада октября. Псалтырников умер 30 сентября. Погода стояла теплая, грибы росли, в том числе и поганки, мухоморы. Но с этим тоже не все так просто.

– Почему? – спросил Мамонтов.

– Дело в том, что от токсина аманитина есть антидот. Эксперты объяснили, раз существует антидот, это означает, что подобный токсин может быть синтезирован и создан искусственно в условиях специальной лаборатории. То есть это яд лабораторный, который замаскирован под яд природный, грибной. И понять его природу эксперты при исследовании образцов и трупа так и не смогли. Если бы было известно содержимое желудка Псалтырникова, тогда было бы проще. Но его желудок очистила рвота. Поэтому этот вопрос так и остается открытым. И отсюда вывод – если бледную поганку в окрестностях дома Псалтырникова мог найти любой из наших фигурантов, то использовать закамуфлированный яд мог только профессионал очень высокого уровня.

– То есть мы приходим к выводу, что…

– Таких профессионалов, которые способны где-то достать подобный яд, в доме лишь двое – это Дроздов, учитывая специфику его прошлой работы, и… Поцелуев, если твоя догадка, Клавдий, о его роли смотрящего за Псалтырниковым верна.

Скворцов умолк. Они тоже молчали. Обдумывали новую информацию.

– Подождите, подождите, – Катя подняла руку. – Дроздов… зачем ему было использовать тогда этот кислый мышьяк из конюшни, раз он такой профи и мог достать…

– Что-то случилось, что потребовало немедленной и быстрой кончины Псалтырникова. То же самое и по поводу Поцелуева.

– А что могло произойти?

– Мы этого пока не знаем.

– Но зачем Дроздову травить шефа? – спросил Мамонтов. – Какая причина? Они были друзья, он его охранял тринадцать лет. Псалтырников его поддержал, когда он вышел из больницы, оплатил ему операции. Сплошные благодеяния. С Поцелуевым мотив может быть ясен, но мотив Дроздова…

– А та дуэль? – вспомнила Катя. – Она у меня не идет из головы. Может, это Псалтырников все подстроил тогда и заказал его в театре? Мы же узнали, что он был против того, чтобы Дроздов женился на Гале. Псалтырников мог нанять отморозков, чтобы они его покалечили. А Дроздов сейчас как-то об этом узнал и отомстил ему.

– Это ерунда, – Мамонтов хмыкнул.

– Почему ерунда?

– Потому что эта версия никакой критики не выдерживает. Псалтырников на этот момент уже был уволенный со службы изгой. А с Дроздовым разбирались свои, из его службы. Они не стали бы этого делать для Псалтырникова. У них были с Дроздовым свои внутренние личные счеты. И вообще это могла быть просто бледная поганка! Гриб такой. А не синтетик.

– Могла быть и поганка. Поэтому во время обыска изъяли столько заготовок из их кладовой, – сказал Скворцов хмуро. – Интересовались меню ресторана-кайтеринга. Кстати, там присутствует грибная позиция – эксперты это отметили. Среди блюд были заказаны соленья, в том числе бочковые грузди – это фишка почтенного столичного ресторана. Русская закуска под водку. Белые грузди, кстати, как указано в меню. И не будь у нас яда номер один – арсенита, можно было так же рассматривать и версию несчастного случая. Отравления грибами, привезенными из ресторана. Однако наша картина происшедшего такую версию полностью исключает. Но эксперты не только ведь продукты изымали – они изъяли все емкости – из ванных, из спален, из кухни – флаконы, пузырьки, бутылки. Они искали емкость, где мог находиться и храниться яд аманитин-синтетик.

– И нашли они его следы в изъятом? – уточнил Мамонтов.

– Пока нет, но исследования еще не закончены. Слишком много предметов надо проверить.

– А почему передвижная химлаборатория снова здесь? – спросила Катя.

– Все по той же причине. Яд-синтетик. Это очень опасно. А здесь озеро. Водный резервуар. Не исключено, что эксперты проведут и третий обыск в этом доме.

Скворцов умолк. А потом сказал:

– Я хочу, чтобы вы поняли, с каким делом мы столкнулись. Мало того, что это очень необычное дело об отравлении – о многоступенчатом отравлении. Мало того, что такого практически никогда не было в нашей практике. Но… теперь все разговоры о самоубийстве нашего потерпевшего уже не состоятельны. И я прошу вас… я очень прошу вас сконцентрироваться и проявить крайнюю осторожность. Мы имеем дело с очень опасным, хладнокровным и жестоким преступником. Так я это себе представляю. И пусть вас не вводит в заблуждение маска, которую он носит – кем бы он… она ни был, ни была. Этот человек опасен, и он готов на все, лишь бы добиться своих целей. Которые для нас пока – загадка.

Глава 31

«…Косматые дружины своих морозов и снегов – навстречу»

9 февраля 1861 г. 5 часов пополудни

Бескрайние поля Бронницкого уезда,

затем имение Филатовка

– Подай воды… тихонько, тихонько… я ее на диван положу.

Клавдий Мамонтов держал на руках лишившуюся чувств Аликс. Александр Пушкин-младший звал горничную, приказывая принести нюхательные соли.

Аликс упала в обморок на их глазах, когда Пушкин-младший объявил ей, что Меланья Скалинская и Макар убиты в гостинице.

– Он убит?! – воскликнула Аликс.

И повалилась на пол, словно скошенный косой сноп ржи.

А до этого они совершили путешествие через снега и льды – быть может, самое значимое в своей жизни, хотя пройти пришлось всего-то три версты, но каких!

На постоялом дворе, когда они только собирались, все ямщики в один голос твердили: «Помилуй бог, не проедем в Филатовку!» На что Пушкин-младший отвечал: «Как это не проедем? Барышня ведь как-то проехала позавчера, значит, и мы проедем!» Лишь один ямщик из бывших уральских каторжников по прозвищу Филин согласился везти их: «Помчу вас по льду, господа хорошие! По льду озера половину пути. Лед-то уже не того, конечно, местами истончал, но коли не боитесь, коли рискнете… Провезу по льду, а там уж как бог даст, как кривая вывезет».

По льду в санном возке они проехали две версты, а затем ямщик остановился, ткнул кнутом в сугробы, громоздившиеся на берегу. «Там Филатовка, господин мировой посредник, в той стороне. А тута должна быть дорога туда, но ее снегом занесло. Коням тяжко, барин. Здесь мой путь окончился».

Пушкин-младший объявил, что оставшиеся три версты до Филатовки они пройдут пешком. И чтобы Филин ждал их здесь, у озера, для обратной дороги.

Клавдий Мамонтов плотнее застегнул шубу, натянул рукавицы и… едва лишь сделав пять шагов, провалился в снег почти по пояс.

– Она проехала… как же она здесь проехала? – Пушкин-младший пробивался через снег, увязая тоже когда по колено, а когда и по пояс. – Барышня сумела… беременная женщина… И мы пройдем, мы должны.

Уже через полчаса Клавдий Мамонтов почти выбился из сил, а был ведь он здоровый, крепкий, косая сажень в плечах. Вокруг, куда ни кинь взгляд – снега, снега, поля, поля. Бескрайние, белые, холодные. Такой чистый снег, такой глубокий! Девственно нетронутая гладь. Упади в снег, и засыплет тебя сверху, и никто не найдет до самой весны твою снежную могилу.

Шуба на плечах казалась свинцовой, в сапоги набился снег, рукавицы промокли. Пушкин-младший тоже промок, вспотел в своей меховой накидке, от него валил пар, он тяжело дышал. Оглядывался назад – за ними в снегу тянулись пропаханные борозды. А впереди – бескрайняя белая целина.

– Хочешь наперегонки? – задыхаясь, спросил Клавдий Мамонтов. – На пари, кто быстрее доберется?

– С ума сошел? – ответил Пушкин-младший, штурмуя высокий сугроб.

– Помнишь, как у твоего отца? «Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит… – Мамонтов еле переводил дух, тоже барахтаясь в сугробе. – Неизъяснимы наслажденья!! Бессмертья может быть залог…»

– И счастлив тот, кто… их обретать и ведать мог… Попробовал бы батюшка сам здесь с нами, – Пушкин-младший остановился. – А то горазд был в теплом кабинете при свечах свои вирши… А мы тут, как Финн[9] с Оссианом[10]…

– И все же это невероятно! – воскликнул Мамонтов. – То, о чем мы с тобой подумали.

– Что это она сотворила? Страсть на любые поступки толкает. Ты же слышал, Клавдий, что конюх рассказывал – как она Макара торговала.

– Но в их номере и на подоконнике кровавые следы сапог. Мужских!

– А разве она не могла надеть мужские сапоги? – спросил Пушкин-младший, огляделся. – Вон деревня на косогоре. Это Филатовка. Давай, еще немного поднажмем. Мы почти у цели.

Когда, все с ног до головы в снегу, словно два призрака Севера, они появились на расчищенном пятачке у серого помещичьего дома с белыми колоннами, дворня, выскочившая из сеней на грозный окрик господина мирового посредника, поначалу приняла их чуть ли не за разбойников с большой дороги!

Но Пушкин-младший загремел как гром, и их тотчас сопроводили в дом к барышне – покорнейше просим, кланяемся нижайше.

Аликс встретила их в зале – большой сумрачной комнате, где царили хаос и пыль, словно с похорон ее дяди здесь даже не прибирались. Но дрова в камине горели жарко и дружно, а потому было тепло и от этого уютно. Аликс в клетчатом домашнем платье куталась в теплый шерстяной платок. На ее голове был белый крахмальный чепец. Выглядела она неважно – на щеках пятнами рдел нездоровый румянец. Все губы обметала лихорадка. Она встала с вольтеровского кресла, когда Пушкин-младший и Мамонтов ввалились в залу.

– Александр Александрович, вы? Здесь? И ваш приятель? Что случилось?

– Соблаговолите называть меня господин мировой посредник, мадемуазель, – отрезал Пушкин-младший. – Мы к вам по официальному делу.

Тут он и объявил: убиты… в номере гостиницы…

И Аликс упала в обморок.

Клавдий Мамонтов, уложив ее на оттоманку, неловко хлопотал, пытаясь привести девушку в чувство. У него ничего не получалось.

– У тебя нет опыта обращения с беременными женщинами. Это по моей части, – Пушкин-младший вздохнул. – Вот женишься, научишься.

Он присел на оттоманку возле Аликс. Мягко потрепал ее по горячей щеке. Его лицо сразу тоже смягчилось, вся напускная суровость с него мигом слетела.

– Ну же, очнитесь… вот соль, – он поднес к носу Аликс флакон, что принесла горничная. – Мадемуазель… мы здесь, с вами…

Аликс вдохнула соли и открыла глаза. Ее сразил сильный приступ кашля. Она кашляла, закрывая обметанный лихорадкой рот рукой. А потом села. Пушкин-младший сразу поднялся.

– Он убит? – прошептала Аликс. Лицо ее исказилось.

– У нас есть основания подозревать в убийстве вас, мадемуазель, – сказал Пушкин-младший без обиняков. – Поэтому мы приехали так срочно… пришли сюда к вам в имение пешком.

– Но я же… Да вы что, господа? Как же я могла его… их убить?!

– Chacun est entraine par sa passion[11]. Не отрицайте, мадемуазель, вас терзали страсти.

– Боже мой…

– У нас есть свидетель вашего позавчерашнего разговора с ними. Вас подслушивали, за вами подглядывали. Это трактирный слуга, тот еще мерзавец. – Пушкин-младший говорил все это ей почти мягко. – Мы бы с моим другом никогда не позволили предать сии сведения огласке, однако это дело о двойном убийстве. Умышленном убийстве. И нам ничего не остается другого. Этот ваш разговор навел нас на подозрение, что убийцей могли стать вы, мадемуазель.

– Как вы можете так говорить? – воскликнула Аликс и сорвалась с места. Ее худенькое тело снова сотряс тяжелый приступ кашля. – Как у вас язык только повернулся, господин мировой посредник? Александр… как вы можете?! Да я же…

– Что, мадемуазель? – тихо спросил Клавдий Мамонтов, чувствовавший себя не в своей тарелке.

– Я его безумно любила, – прошептала Аликс и опустила глаза. – Если этот ваш свидетель сказал вам все, вы знаете, что я… у меня под сердцем его ребенок. Хоть это и постыдно, но я не стыжусь. Нет! Я рада! Я безмерно счастлива этим! А то, что он был ее крепостной, наполняло мое сердце болью и желанием освободить его. Вырвать его из рабства! – она прижала руки к груди. – Невозможно терпеть, когда тот, кого ты любишь всем своим существом – раб, которого могут продать, которого могут взять в аренду… Чтобы он играл и пел, развлекал… чтобы делал такие вещи, которые непристойны. На потеху… публично… напоказ.

– Вы про живые картины у барона Корфа? – спросил Пушкин-младший. – А разве не вы были их вдохновительницей?

– Я не такого желала, когда все это затевала. Поверьте мне! Но есть извращенные умы и извращенные сердца, для которых нет ничего святого. Я не ханжа, господин мировой посредник, но я… поверьте, все было не так, как вы себе представляете. И как она себе все это вообразила, Меланья.

– Вы ревновали его к ней, Аликс, – Клавдий Мамонтов вздохнул. – И вы торговали его у Меланьи.

– А как еще я могла его освободить?! Как? Как это сделать в нашем Отечестве? – воскликнула Аликс страстно. – Ни в одной стране, кроме Трансильвании, этого нет. Я много путешествовала по Европе. И только у нас и там до сих пор это варварство! Словно мы африканские дикари! Надо же – все ждут Манифеста о свободе словно манны небесной! А если его не будет? Если царь передумает? Или ему не дадут это сделать? У нас, в нашей стране, господа, все возможно. Поэтому я хотела сделать это сама, не дожидаясь ничьей милости, – освободить его!

– Забрать у Меланьи Скалинской красавца себе, – сухо поправил Пушкин-младший. – Но он не принял вашего предложения. Крепостной остался при своей барыне. А вы… вы, мадемуазель, возжаждали крови.

– Нет! – закричала им в лицо Аликс. – Нет! Я их не убивала! Я клянусь вам. Он отец моего ребенка. Я его любила. Да я бы сама за него умерла сто раз!

Ее крахмальный чепец сбился, и Мамонтову показалось, что она гневно сорвет его со своей головы, но она лишь аккуратно поправила его. И снова сильно закашлялась.

– Где вы были этой ночью? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Здесь, в имении. Я нездорова.

– Мы спросим ваших слуг.

– Спрашивайте.

– Вы не отрицаете, что приезжали в гостиницу к Меланье Скалинской позавчера?

– Нет. Ваш свидетель правдив.

– Как же вы проехали из имения?

– По льду озера. Обычное дело, так дядя еще делал.

– Но мы тоже по льду добирались, но никак не проедешь!

– Дорогу занесло. Слуги расчистили нашу аллею до самого берега озера, – Аликс указала на окно, за которым сгустились сумерки. – Это намного легче, чем расчищать тракт.

Пушкин-младший покачал головой – вот ведь все как просто. А они-то в снегах погибали!

– Вы поедете с нами, – объявил он. – Одевайтесь, возьмите все необходимое. Вы будете находиться в городе до приезда господина полицмейстера. Под надзором. Я своих подозрений с вас не снимаю.

Пока Аликс собиралась, укладывала дорожный сундук, Пушкин-младший и Мамонтов кратко опросили слуг и дворовых. И все в один голос твердили как заводные, что барышня в город ездила третьего дня – по льду в возке, а вчера никуда не ездила. Пушкин-младший грозил горничной бессрочной каторгой, если она что-нибудь утаит о барышне и тем самым станет сама соучастницей преступления. Но та лишь всхлипывала, но твердила свое: барышня хворает, ушла к себе вчера рано, легла спать. А утром проснулась как обычно, уж когда рассвело, часов этак в десять. Попросила умываться. Нет, ночью она горничную не звала, она такой привычки не имеет. Спит крепко.

Заложили возок. Погрузились все в него. Аликс забрала с собой только горничную. Доехали по аллее до озера и потом по льду до того места, где их самих ждал санный возок с ямщиком на козлах.

Пересаживаясь к себе в возок, Клавдий Мамонтов глянул по привычке на темные небеса. Небо расчистилось. Может, непогода стихает? Большая полная луна светила ярко, лед Бельского озера алмазно сверкал, отражая ее свет.

Добравшись до города, они поместили Аликс в доме настоятеля церкви Иоанна Милостивого. Пришлось стучаться, увещевать, приказывать, просить, умолять. Священник согласился отдать барышне две комнаты в пристройке, где обитали его незамужние дочери-поповны, которым пришлось потесниться. Дом находился почти у самых казарм и недалеко от заведения Крауха. Пушкин-младший вызвал из казарм двух караульных и велел не спускать с дома глаз.

А затем, даже не передохнув после такой дороги, не присев, не раздевшись, он вызвал солдат пожарной команды. И трактир, и гостиницу снова начали трясти сверху донизу – расспрашивать всех о том, кто и когда точно видел филатовскую барышню?

Допросы велись тщательно и долго, но все, кого спрашивали, либо вообще ничего не могли сказать, либо подтверждали, что барышня приезжала в гостиницу именно позавчера – в своем возке, который ждал ее на постоялом дворе. А вчера вечером и днем никто ее ни в гостинице, ни в трактире не видел.

– Не было ее здесь в ночь убийства, Саша, – подытожил Мамонтов. – Эти проныры трактирные, разве они бы не приметили ее, появись она здесь? Дама! Нет. Что-то не то. Не складывается. Мы опять с тобой идем по ложному следу.

Пушкин-младший кликнул трактирного слугу и приказал принести бутылку вина. Им необходимо было оттаять.

Глава 32

Лилии, фрезии…

– Вам не кажется, что, прежде чем мы приедем туда, нам надо поговорить? – спросил Клавдий Мамонтов по дороге к дому Псалтырникова.

– Да, картина преступления кардинально изменилась, многоступенчатое отравление, – согласилась Катя. – Обсуждать можно до вечера, версии…

– Я не отравление имел в виду, – Мамонтов смотрел на нее в зеркало заднего вида. – Не делайте вид, что вы не понимаете.

– Клавдий, сбавьте скорость, пожалуйста, – попросила Мамонтова Катя.

Но он только прибавил скорость. А потом резко сбросил. Они подрулили к воротам, и те снова гостеприимно открылись перед ними. Когда они въехали в поместье, стоявший у ворот синий пикап посигналил им. Они остановились. Из пикапа выскочил мужчина с огромной корзиной цветов в руках и подбежал к их внедорожнику.

– Доставка. Цветы для Екатерины. Вы Екатерина?

Катя вышла из машины. Цветы… белые лилии и белые фрезии. И ни роз, ни шипов.

– Извините, я не могу это принять. Заберите обратно.

Не в машину же Мамонтова складывать лилии…

– Меня заказчик предупредил, что вы, скорее всего, не возьмете. Это не имеет значения, главное, что вы их видели. Я их оставлю здесь. Я вас ждал три часа, мне заплатили за ожидание. Здесь для вас письмо.

Катя забрала конверт из гущи лилий и фрезий.

Макар написал всего три слова: Я Вас Люблю.

Катя положила письмо в карман пиджака и пешком пошла к дому. Клавдий Мамонтов медленно ехал за ней, как эскорт.

На открытой веранде дома она увидела Дроздова и Галу. Они страстно целовались. Ничего и никого не замечая, не обращая внимания на окружающий мир. Гала запустила руки под черную толстовку Дроздова и гладила его спину, шрамы, железный пресс.

Катя застыла на месте.

Мамонтов вышел из машины.

– Море любви выходит из берегов, чувства зашкаливают, – шепнул он зло. – Сплошные амуры и поцелуи. И цветы. А хозяина дома отравили как крысу. И все прямо раскрепостились, ожили, освободились. Что-то мы недопонимаем в этой истории.

Он нарочито громко кашлянул.

Дроздов оторвался от Галы. Катя поняла, что он в эйфории. Обычно непроницаемое каменное лицо его светилось. Смущение, радость, счастье… Он покраснел как мальчишка, застигнутый врасплох. И как мальчишка улыбнулся.

Гала обернулась. На бледном личике – розовый румянец, атласная челка закрывает один глаз.

– Привет, – она, тоже улыбаясь, смотрела на Катю. – Прекрасный фонд? Ну и натворили вы дел вчера! Знаете, что тут было? Братишка Макар с утра собрал всех и объявил, что разводится с Меланьей! И сразу позвонил своему адвокату готовить документы на развод. Это из-за вас, Прекрасный фонд. Ну а вы… мне страх как любопытно. Он-то вам хоть немножко нравится? Он парень взрывной. Взбалмошный, конечно, и эгоист. Но он хороший! А сейчас из-за вас горит как спичка. Все разрушает.

– Гала, вы все обо мне, – Катя подошла к ним. – А у меня к вам встречный вопрос.

Дроздов при этом покраснел еще сильнее. Видимо, подумал, что Катя спросит о них. Но Катю интересовало другое.

– Нам стало известно, что за четыре дня до убийства… а это уже, несомненно, умышленное убийство – наш источник в полиции сегодня сообщил, что все версии насчет суицида признаны несостоятельными… За четыре дня до отравления вы, Гала, крупно поссорились со своим дядей. Он вас даже в неблагодарности обвинил.

– Подслушивали нас, что ли? – Гала скривила губы. – С наших станется. Ох, ну да… Поругались мы. И я сейчас жалею об этом. Правда, он потом отошел, и я отошла. Мы помирились.

– А в чем была причина ссоры?

– Он хотел… точнее, он почти приказал мне вернуться домой, уехать из Парижа, – Гала вздохнула. – Он Макару такого бы никогда не сказал. Такого дикого ультиматума не предъявил. А мне… мне можно. И я взорвалась. Нагрубила ему тогда.

– А почему «вам можно»?

– Да потому что он мне деньги переводил на житье в Париже. У меня же нет своих средств. Где мне взять? Дядечка мне давал. Я от этих денег зависела. А в этот раз сказал – баста, все, возвращайся домой, в Москву, насовсем. Завязывай с Парижем. А мне там так нравилось! О, Пари… Я стала его просить. А он рассердился. Я понимаю – он от одиночества страдал. Хотел, чтобы хоть кто-то из детей был с ним здесь. Если не Макар, то я. Закричал, что денег мне больше не даст ни гроша – иди, мол, работай официанткой в своем Париже, а в модели тебя уже не возьмут, ты старая уже для таких дел. Ну, я вскипела и тоже ему наговорила грубостей. А он заорал, что я неблагодарная, – Гала вздохнула. – Сейчас бы я и возражать не стала, если бы он велел мне там все бросить. – Она оглянулась на Дроздова и сжала его руку: – Как все может в единый миг измениться, правда?

– И сейчас вы уже не хотите в Париж? – мрачно осведомился Мамонтов.

Гала снова глянула на Дроздова. И покачала головой – нет.

– У меня и денег теперь нет, чтобы там жить. Это же дядя мне давал. А теперь, с его смертью, я всего этого лишилась. Но я не жалею. Я приобрела кое-что другое. И я рада.

– И я рад.

Катя вздрогнула, оглянулась – Макар, бесшумно подошедший к ней близко-близко, шепнул ей это на ухо.

– Братишка, – Гала поприветствовала его. – Твой Прекрасный фонд допрашивает меня с адским пристрастием.

– Вы прочли письмо? – спросил Катю Макар.

– Да.

– Тогда я скажу это всем вслух, – он глянул на сестру, на Дроздова, на Мамонтова. – Говорю всем, чтобы знали. Я ее люблю.

Все молча смотрели на него.

– И я не извиняюсь за вчерашнее. Сделал бы то же самое. Потому что я не могу без вас жить. Вот при свидетелях говорю – я подал на развод с женой. И я трезвый сейчас. Пройду любые алкотесты. Я бы немедленно прямо здесь при этих свидетелях попросил бы вашей руки, Катя…

Он замолчал. И снова никто не отреагировал.

– Но я понимаю, что получу отказ. Потому что сначала мне надо разобраться со своими делами. С разводом.

– Да уж, ты уж разберись, парень, – хмыкнул на это Дроздов.

– Разберусь. И завоюю вас, – Макар смотрел на Катю. – Я вас все равно завоюю. Потому что я знаю: вы – моя судьба. А за судьбу свою надо сражаться.

– Разведись, разведись, а потом женись!

Это скрипуче, назидательно изрек Тутуев. Они даже не заметили, как он появился!

– От той беги, эту бери в охапку. Эту не отпускай. Барыня-то наша, владычица сердец, погубит тебя, а эта спасет, – юродивый погрозил пальцем, – добрая она. Я сразу отметил – памятник мой похвалила. Приглянулся он ей. Никакой критики. Жениться на добрых надо.

– Эдик, завянь, – попросил Дроздов.

– А ты мне рот не затыкай. Я правдоруб. Ты сам, Циклоп, радость моя, скоро женишься. Девочка-то красотка. Хоть и хищная птичка.

Гала тряхнула волосами. Макар глянул на Дроздова.

– За что ты мне вчера морду набил, Иван Аркадьевич, а? Когда наутро сам такой же, как я, – он усмехнулся. – Добился, наконец… Катя, только посмотрите, какие они счастливые. И мы станем такие, когда вы…

– Разведись сначала, Барыню свою брось, – велел юродивый губернатор.

– В родственники ко мне, значит, метишь? – Макар обратился к Дроздову. – Что ж, я вас поздравляю. Сестренка, в связи с этим мне надо с тобой поговорить. Давай-ка пройдемся к озеру.

Гала неохотно, но все же пошла с ним. Дроздов смотрел ей вслед.

– А я бы с вами хотела побеседовать, Иван Аркадьевич, – сказала Катя.

Глава 33

И сорняки

Дроздов повел Катю и Мамонтова в дом – в гостиную с панорамными окнами – ту самую с роялем, откуда вчера приказал убираться вон. Катя огляделась: разбитая лампа так и валяется на полу, ноты под роялем, осколки стакана. В кирпичной стене зияет дыра от удара кулаком, того – с памятного видео. Вчера вечером в темноте, что царила здесь, она и не вспомнила про пробитую Циклопом стену.

Тутуев увязался за ними. Дроздов хотел было закрыть перед его носом дверь, но юродивый просочился внутрь и плюхнулся в кресло.

– Я с вами посижу, – объявил он капризно. – Болтайте о своем, я просто рядышком побуду. Скучно мне, тоскливо. Саввы нет, и поговорить не с кем. Дом разорен. Может, подремлю. А то всю ночь такой кавардак. Барыня-то плакала у себя до рассвета. Я через дверь слышал.

– А вы, часом, сами не влюблены в Барыню? – хмуро осведомился Клавдий Мамонтов.

Тутуев вспыхнул и вскочил с кресла.

– Циклоп, выгони его опять отсюда! – проскрипел он. – Молокосос!

– Эдик, сядь, успокойся, – мягко урезонил его Дроздов.

И по его тону, и по лицу юродивого Катя поняла, что Мамонтов попал в яблочко. И новость эта ни для кого в доме не секрет.

– Что хочет узнать многоуважаемый страховой фонд на этот раз? – спросил Дроздов у Кати, садясь напротив нее и складывая руки на груди.

– Ваша уверенность подтвердилась, никакое это не самоубийство, – ответила Катя. – Источник в полиции нас проинформировал. И с точки зрения фонда половина нашей работы выполнена. Никакого мошенничества со стороны Псалтырникова, он погиб не по своей воле. Так что выплата страховки пройдет беспрепятственно. Однако мы лишь на середине пути. Осталось самое главное, Иван Аркадьевич.

– Что для фонда самое главное теперь?

– Найти убийцу.

– А вы, коллега, так же станете его искать, как вы действовали до сих пор? – усмехнулся Дроздов. – Столь пылко, без оглядки на последствия?

Катя залилась румянцем – точно так же, как Дроздов краснел перед ними всего десять минут назад. Издевается… Хотелось ответить ему колкостью про Галу и его собственный глупый счастливый вид. И одновременно с этим она чувствовала – только с ним ей хотелось бы поделиться всеми сведениями о многоступенчатом отравлении. Рассказать все без утайки. Потому что именно его помощь и опыт…

Но в памяти всплыли фразы: «Лишь профессионал высокого уровня способен достать такой яд»… если это и правда синтетик…

– Мне искренне жаль, что вы не сотрудничаете с нами, Иван Аркадьевич.

– Я же сказал, меня страховые вопросы не волнуют.

– Но вы же в таком случае сами в роли одного из подозреваемых.

– А это как угодно.

– Мне кажется, у вас есть подозрения.

– У вас, фонда, они тоже есть. Все мы люди.

– А вы действительно честно и верно служили своему патрону? – спросила Катя.

Дроздов глянул на нее в упор. Черная повязка… Дуэлянт…

– Будь я мужчиной, вы за такой оскорбительный вопрос, наверное, меня бы на дуэль вызвали, да?

– Пользуйтесь преимуществами своего слабого пола.

– А я не хочу пользоваться преимуществами. Я свой вопрос повторю. Вы и правда ему верно и честно служили?

– Старался.

– Когда Псалтырникова выгнали с позором, вы его не покинули. Вы остались у него работать. Это из-за него или из-за Галы?

– Все вместе, – спокойно ответил Циклоп.

– Я навела справки, узнала, что произошло в Большом театре тогда. Мой коллега считает мою версию глупой, – Катя посмотрела на Мамонтова, – но мне кажется, что… Псалтырников мог все это и подстроить. Нанять тех людей за деньги. Тайком. Чтобы помешать вашему браку с Галой. А вы об этом узнали. И отомстили ему.

– Она бы за меня не вышла. Она хотела уехать отсюда. А Савва никого не нанимал и ничего не подстраивал. Он меня любил, девочка моя любознательная и скорая на выводы.

Кате словно в лицо водой плеснули из стакана этой самой «девочкой моей любознательной». Однако она стерпела. Ради дела.

– Здесь, в доме, отравитель, Иван Аркадьевич. И я уверена, что вы с вашим опытом прикидываете и так и этак – кто это такой, кто им может быть. Если это, конечно, не вы сами.

– Я повторяю – считайте как вам угодно. Мне все равно.

– Вам не все равно, – Катя уже злилась. – Вам не все равно, нет! Вам хочется, чтобы вас считали героем. Все! Потому что вы такой… герой по жизни. Что этот ваш вызов на дуэль и доказал лишний раз. Вы желаете выглядеть исключением из правил, без страха и упрека. Дуэлянтом века минувшего. Человеком чести. Всегда этого хотели. Но особенно жаждете сейчас, когда в любви, наконец, повезло. Вся эта ваша бесстрастность и невозмутимость – фикция.

– Чего вы добиваетесь?

– Союзнических отношений. Помощи вашей. Хочу, чтобы вы сказали нам, кого вы сами подозреваете. Потому что вы именно тот, кто может нам максимально эффективно помочь.

Дроздов усмехнулся и хотел что-то ответить. Но его перебили.

– О чем вы здесь спорите? У меня и так голова раскалывается.

Катя, Клавдий и Дроздов обернулись к двери.

Глава 34

«Один выходит, вослед за ним и два других…»

9 февраля 1861 г. 9 часов вечера

Гостиница-трактир Ионы Крауха

Клавдий Мамонтов и Пушкин-младший выпили по стакану вина, согрелись. Скинули промокшую, пропотевшую одежду. Мамонтов кликнул гостиничного слугу и приказал принести два ведра горячей воды. Вода появилась, а с ней фаянсовый таз и кувшин. Они начали мыться и бриться. Стоя пред зеркалом, намылили лица. Александр Пушкин-младший, подправляя свои щегольские усы, подмигнул своему отражению.

– Знаешь, когда я только женился, – сказал он, – выхлопотал в полку двухмесячный отпуск. И была у меня странная жизнь в Петербурге, Клавдий, похожая на сон. Встаешь с постели в третьем часу дня – потому что с бала вернулись поздно, а ночью жена молодая, сам понимаешь. Пока раскачаешься – кофию выпьешь, с женой поговоришь… Пока то-се, завтрак несут или обед – сам черт не разберет. А за окнами уже смеркается. Зима, как сейчас. Сидишь очумелый в шлафроке. А затем на ночь начинаешь бриться – вот как мы сейчас с тобой. Потому что снова на бал – жена обожает танцы. Или в оперу – кастратов итальянских слушать. Сначала, казалось, умом тронусь от таких парадизов – это после нашей-то полковой муштры. А потом привык. И даже понравилась мне праздность. И в полк я возвращался с неохотой, отвыкал от такой жизни с трудом.

– Офицеры в полку в карты по ночам режутся, – заметил Клавдий Мамонтов.

– Я не картежник, меня эта батюшкина страсть миновала. Я музыку люблю. Помнишь тот музыкальный вечер, с которого все и началось?

Клавдий Мамонтов, скребя подбородок опасной бритвой, кивнул. Шуберт… трио… Они играли его втроем – да как играли! И вот двое из игравших мертвы. А третья… Аликс под надзором в доме священника. Трио…

– Саша, я подумал сейчас – поручик Дроздовский под арестом, его возможный мотив нам ясен. Аликс… она здесь, и ее мотив ясен тоже. Но… может, мы с тобой что-то проглядели?

– Что? – спросил Пушкин-младший, ополоснув лицо.

– Может, есть кто-то еще во всей этой истории? Кто-то третий, кого мы до сих пор не видели? Вообще, что мы видели, что знаем? Что след кровавый на подоконнике мужского сапога. Что должна быть сабля, которой их убили, и мы ее не нашли. Следы к оврагу и кровь на снегу. Шкатулка с драгоценностями, что пропала и опять-таки не найдена. Украдена? И еще – криков никто не слышал, потому что убийца подгадал под фейерверк. И брошенные в сугробе тулуп и золотая маска.

– Еще у нас сидит под замком мерзавец конюх-соглядатай. Может, он и есть вор и убийца?

– Я не о нем, – Клавдий Мамонтов тоже смыл мыльную пену с лица и вытерся полотенцем. – Я сейчас, как и ты, тот вечер музыкальный вспомнил. Как мы слушали, как смотрели постановку. И после этого барон Корф… помнишь, что горничная нам сказала – лакей Макар уходил со двора в особняк на Солянке. Меланья считала, что он уходит к Аликс. И оно так и было. Однако… барон Корф… Что там Аликс нам крикнула насчет извращенных умов и сердец? Эти живые картины, как ты выразился, – утонченное варварство. При определенных склонностях подобное зрелище… Кто знает, какие наклонности у барона? Горничная твердит, что Меланья спешно увезла Макара из Москвы в имение. От соблазна. Нам сейчас кажется – это из-за Аликс, которая последовала за ними. Но, может, причина не только в ней? Но и в бароне, воспылавшем нездоровой страстью к красавцу в образе Вакха?

– Это что-то новое, – хмыкнул Пушкин-младший. – В стиле Пира Тримальхиона Петрония?

– Мне покоя не дает одна деталь. Тот узел на руке Макара. Ленту кто-то пытался развязать, а сам он, как ты и сказал, этого сделать никак не мог, только бы туже затянул. Но его пытались освободить, отвязать от кровати. И это сделал убийца. Мне так кажется.

– Не отвязал же. Убил, и как жестоко. Колотая рана в живот.

– Да. Что-то произошло, и убийца сменил намерение.

– И, по-твоему, это барон Корф? И где же он?

– Мы обыскали лишь гостиницу и трактир, а здесь целый городок.

– Ты хочешь сказать, что барон тоже, как Аликс, как поручик Дроздовский, последовал сюда за Меланьей и ее лакеем? Приехал инкогнито?

– Я просто размышляю. Я предполагаю – возможно, есть кто-то третий в этой истории. И он нам неизвестен.

– Такую фигуру, как барон, заметили бы в городишке немедленно. Правда если он приехал инкогнито, переоделся… Кстати, он ведь однокашник моего отца по лицею. Трудно представить, что в своем возрасте он пустился в кровавую авантюру. Хотя все возможно, когда буря страстей бушует в груди. Но есть еще один, о ком мы слышали, но кого не знаем, Клавдий.

– Кто?

– Тот, с кем поручик Дроздовский стрелялся на дуэли из-за Меланьи.

– Точно! А я и забыл об этом.

– Человека этого знает сам Дроздовский. Но нам он ничего не скажет. Дуэль держалась в секрете. А вот барон Корф слышал звон и знает, где он, – упоминал, что это какой-то очень знатный аристократ. Из-за него Дроздовского чуть не разжаловали, видно, прогневались при дворе.

– Пойдем сейчас к Дроздовскому, спросим его, – Мамонтов схватил чистую белую рубашку и поспешно надел ее.

– Он нам не скажет. Пустая трата времени.

– Тебе не скажет – он на тебя в гневе великом. Но мне… слушай, я попытаюсь, а?

Пушкин-младший пожал плечами – что ж, ступай.

Мамонтов надел сюртук и, как был без шубы, вылетел из номера, пересек заснеженный двор, вошел в трактир, поднялся по лестнице к узилищу поручика Дроздовского.

Возле двери номера стоял караул из двух заспанных солдат. А рядом с ними, кутаясь в лисий салоп, переминалась с ноги на ногу та самая старая актриса, что играла Галатею.

– Ты что здесь забыла, Лариса? – спросил ее Мамонтов. – Тебе нельзя тут быть.

– Я мимо проходила, – старая актриса явно лгала. – Господин поручик… Гордей… я просто узнать хотела, как он.

– Если все благополучно закончится и с него снимут обвинение, а потом еще и воля тебе выйдет от царя… если заберет он тебя с собой в полк, сможешь уехать с ним.

– Нужна я ему, старуха, – актриса горько вздохнула. – А насчет воли, барин… это дело, конечно, великое… воля. Только опоздали они с ней… царь опоздал. Эх, эту волю бы мне да лет сорок назад! А теперь-то что? Зачем?

Мамонтов постучал в дверь номера и вошел.

Поручик Гордей Дроздовский в одной рубашке без мундира сидел за столом при свечах и раскладывал пасьянс. Глянул на Мамонтова – золотое пенсне сверкнуло в свете свечей.

– Чем обязан, господин Мамонтов?

– Господин поручик, вы нам окажете великую услугу, если назовете имя вашего противника на дуэли.

– А что вам в его имени?

– Возможно, этот человек и есть убийца… если, конечно, это не вы.

Дроздовский хмыкнул. И вернулся к пасьянсу.

– С этим человеком вы стрелялись из-за нее. Вы были ранены. С вашей стороны это поступок ради любви. Но и с его тоже. Господин поручик, Меланья Андреевна убита – и так жестоко! Я прошу вас, помогите нам, ради нее! Назовите имя вашего противника и соперника.

– А я прошу вас не лезть не в свое дело, – Дроздовский демонстративно продолжал заниматься пасьянсом. – Любопытство, которое вы проявляете, чрезмерно. А вопросы ваши дурацкие.

– Что?

– Дурацкие, – повторил поручик Дроздовский. – За подобные вопросы офицеру – пуля в лоб. Или куда пожелаете.

– Господин поручик, вы забываетесь.

– Цените жизнь, она так коротка, – Дроздовский смотрел на Мамонтова сквозь пенсне, словно сам оценивал. – Доброй ночи. И удачи.

Мамонтов вышел в коридор.

Старая актриса все еще не ушла, смотрела на него вопрошающе – ну что, как он?

– Я кому сказал, пошла вон отсюда! – Клавдий Мамонтов не сдержался. Сорвал на ней всю свою злость.

Лариса ринулась прочь. А Клавдий сразу испытал такой жгучий стыд от того, что накричал. Догнать извиниться? Перед крепостной извиниться? Перед холопкой?

… – И как успехи? – спросил его Пушкин-младший, когда он в смятенных чувствах вернулся к себе.

– Ты был прав, – Мамонтов упал на продавленный гостиничный диван.

– В поисках убийцы инкогнито мы потерпим фиаско, потому что сил и средств обыскать каждый дом, каждую квартиру съемную у нас нет. Ну, когда явится полицмейстер с жандармами… и то вряд ли. Надо исходить, Клавдий, из наших физических возможностей. Я думаю о шкатулке с драгоценностями, о нашей пропаже. Конюх Кузьма тот еще фрукт. Он ловко наше внимание на мадемуазель Аликс перевел своим рассказом. Что-то я ему не верю. Он клянется, что занят был, шампанское из погреба доставал гостям, ящики таскал. По приказу корнета, который решил выставиться. Давай сходим, расспросим этого молодого человека. Подтвердит он нам историю мерзавца или нет? Отсюда и будем выводы дальнейшие строить.

Мамонтов глянул в темное окно. И тяжко вздохнул.

– А что еще нам остается?..

Глава 35

Горячий шоколад

– И все спорят… спорят… покоя нет.

В гостиную вошла Меланья, одетая в шелковую пижаму Дольче Габбана, словно только что покинула спальню, хотя время приближалось к двум часам дня. Она катила перед собой сервировочный столик, на котором чуть позванивали чашки, кофейник и тарелка с нарезанными кусочками фруктами.

Катя внутренне собралась. После вчерашней истории, разыгравшейся здесь, в гостиной с панорамными окнами, с Меланьей ей хотелось общаться меньше всего. Но работа есть работа.

Она искала на лице Меланьи следы ночной бури, слез. Да, ее темные глаза припухли, но в остальном лицо излучало безмятежность, хотя выглядело усталым. Может быть, излишне яркий макияж для дома. Губы как спелые вишни. И волосы – черные, кудрявые, рассыпались по плечам в нарочитом и хорошо продуманном беспорядке.

– О чем спор? – Меланья села на диван рядом с Катей.

– Просто не сошлись во мнениях, – ответил ей Дроздов.

– Какие новости у страхового фонда? – Меланья повернулась к Кате. – Какова утренняя сводка? Какой план действий?

– Полиция что-то нашла, – ответила Катя как можно нейтральнее. – Наш источник пока молчит. Но что-то точно есть. И очень важное.

– Все должны четко выполнять свои служебные обязанности. И полиция, и вы, – Меланья помолчала. – Надеюсь, вы не восприняли вчера всерьез все то, что мой муж наговорил. Это его обычные выходки, когда он пьет. Он становится неуправляем. Я сама приношу вам извинения за вчерашнее. Не принимайте близко к сердцу.

– Хорошо, – Катя не могла понять – издевается ли над ней Меланья или говорит, что думает.

– И раньше такое случалось. И в Англии, и в Италии, – Меланья протянула руку к кофейнику. – С англичанками, с итальянками… Много шума из ничего. А потом все таяло как снег весной. Когда он трезвый, он сам сожалеет о том, что наделал и наболтал. Алкоголизм – тяжкий крест, дорогая моя. И для него самого тоже. А уж для меня и подавно. За семь лет, пока мы в браке, – две наркологические клиники плюс полтора месяца в знаменитом израильском рехабе «Феникс» на реабилитации. А после рехаба он сразу сорвался – это когда его отца выгнали с работы. Когда Савва Стальевич и его окружение чуть ли не тайком сбежали из Барвихи, – Меланья взяла кофейник и налила себе в чашку.

Аромат горячего шоколада.

– Вам молока добавить соевого или обычного? – Меланья налила во вторую чашку шоколад для Кати. – Некоторые не пьют шоколад с молоком, а я себе разбавляю всегда.

– Нет, спасибо, мне без молока.

Катя поняла, что и здесь прежний ритуал угощений в действии – как и раньше, надо принять то, чем угощают в доме, где жил отравленный. Иначе контакта не получится. А ей хотелось услышать как можно больше про Макара из уст его жены.

– Иван Аркадьевич, будете с нами горячий шоколад? – Меланья обернулась к Дроздову, сидевшему в кресле. – Ах да, я забыла, вы сладкого не употребляете. А вы, молодой человек? – она повернулась к Мамонтову, который тоже присутствовал в гостиной, ни во что не вмешиваясь.

– Нет, спасибо, я тоже не любитель сладкого, – ответил он.

– У вас один зеленый чай улун на уме, наверное, как это сейчас модно, – Меланья долила себе и Кате по полной чашке.

Изящный костяной фарфор, белый как снег.

– Так вот про рехаб и про срыв… У меня двое детей. А могло быть трое, – Меланья глянула на Катю долгим взглядом. – Наш средний ребенок родился мертвым. Мальчик. Мертворожденный. А у старшей девочки задержки в развитии. Поэтому она до сих пор не в школе, а на домашнем обучении. Это все из-за алкоголизма Макара. Они были зачаты, когда он напивался. Я от Саввы Стальевича скрывала все это как могла. Но скрывать было все тяжелее и тяжелее. Потребовалось немало мужества, для того чтобы решиться на третью беременность при таких обстоятельствах. Но я рискнула. И девочка наша младшая родилась здоровой. К счастью.

Катя молчала.

Меланья взяла чашку и отпила шоколада. Катя видела, как она глотает его – горячий и ароматный: по ее гладкой красивой шее в районе горла словно клубочек прокатился. Надо же – постаралась запить горечь признаний…

– Муж вам рассказал, наверное, о своем последнем разговоре с отцом. Мне он об этом сказал сразу, в тот самый вечер. Это ведь я заставила его приехать сюда. Повидаться с отцом. Он не хотел приезжать. Несмотря на то что мы в Англии живем сейчас довольно замкнуто из-за известных вам обстоятельств, он не хотел возвращаться даже на короткое время. Это я желала. И я настояла на нашем приезде. Я там скучаю. Правда, правда… Что это такое? Для меня самой загадка. Ностальгия? Или чувство оторванности, ощущение, что мы там все равно на чужбине? Мы все же эмигранты, как бы мы ни хотели влиться в то общество, в тот менталитет, мы все равно эмигранты. Как и те, белые, господа дворяне, которые все потеряли здесь когда-то… Ну, конечно, мы совсем другие. И мир стал маленьким и тесным. Но взгляните на наших за границей – кучкуются в основном в своей тусовке. Знакомых из местных почти нет. В «Фейсбуке» все разговоры только о России, ругань, политика… Словно и не уезжали отсюда. Все интересы здесь, все привязанности.

– Вот и вернулась бы домой, – внезапно подал голос из своего кресла «честерфилд» юродивый бывший губернатор. Он при появлении Барыни мигом очнулся от своей дремы и смотрел на Меланью во все глаза.

– А я и вернулась, Эдик, как видишь, – ответила ему Меланья. – И мужа привезла. Пусть и на какое-то время. Но мы здесь. Дома. Хотя все и сложилось так печально, неожиданно, трагически. Но мы все же дома. Странное чувство… У вас не бывало так, что вам вдруг кажется, что все это уже происходило с вами?

– Что именно происходило? – вежливо спросила Катя.

– Ну, не знаю… такое чувство – общности. Чувство пережитого, уже виденного однажды. Чувство сопричастности. Я здесь, в Бронницах, никогда прежде не бывала. А когда мы приехали в городок… Словно мне все это знакомо. Хотя наши провинциальные города все на одно лицо. В Англии я такого не испытала ни разу. А здесь – пожалуйста. Вы не верите в то, что мы, возможно, проживаем несколько жизней в течение того срока, который нам отпущен?

– Тебе одной жизни, что ли, мало? – спросил юродивый Тутуев.

– Эдик, тише, не базарь. Я о том, что мы… мы, может, и правда проживаем несколько жизней. И наши судьбы порой сходны, порой различны. Но сопричастны. Словно мы уже были здесь когда-то: жили, совершали поступки, любили, страдали, умирали… А потом все начиналось снова. И эти наши прошлые жизни в чем-то соприкасаются с днем сегодняшним, а в чем-то совершенно другие. Дело не в наших генах, нет. Не в родственной генеалогии. В чем-то ином. Сокровенном. Тайном. Порой мы ощущаем легкое… легчайшее прикосновение… дуновение… Наше прошлое, наши корни… Они здесь. Не так-то просто разорвать связь с нашим бедным Отечеством, даже желая его навсегда покинуть. Потому что это где-то в самой глубине. На дне души. Описать словами это невозможно. Но это есть. Интимная, очень личная, чисто индивидуальная связь. Вас никогда не посещало подобное чувство?

– Нет, никогда, – ответила Катя и взяла чашку с блюдца. Горячий шоколад уже достаточно остыл.

– А тебя, Иван Аркадьевич?

– Нет, – ответил Дроздов.

– Значит, я одна такая, мозги набекрень, – Меланья усмехнулась.

– Дай и мне попить, – капризно попросил Тутуев, тыкая пальцем в кофейник с шоколадом. – Я тебе ночью за водой-то бегал, когда ты рыдала… Таблетки запить. Никак ты успокоиться не могла, голубка.

Меланья не смотрела на них. «Правдоруб» выдал ее тайну.

– Дай попить, – снова попросил он.

– Сейчас налью тебе.

Катя заметила, что чистая чашка на сервировочном столике всего одна. И два блюдца костяного белого фарфора. Меланья взяла чашку с блюдцем. Но сделала это неловко – у нее дрогнула рука, она выпустила блюдце. И чашка упала на сервировочный столик, ударилась о сахарницу. Тонкий костяной фарфор лопнул. От чашки отскочила ручка.

– Весь сервиз перебили, надо новый достать, – устало произнесла Меланья. – В доме такой разгром.

Катя поднесла чашку к губам и хотела наконец выпить шоколада.

Удар!

Она даже не поняла, что произошло.

Чашка с блюдцем вылетели из ее рук, выбитые Дроздовым, который сорвался из кресла подобно вихрю – ударил снизу, не задев ни пальцев Кати, ни ее кисти. Лишь вылетела чашка, полная горячего шоколада.

Катя вскочила. Меланья вскочила тоже и…

Она толкнула ногой сервировочный столик, но он не опрокинулся, заскользил по полу, тогда она выбросила руку вперед, пытаясь сбросить с него кофейник. И в этот миг Дроздов схватил ее сзади и заломил руку за спину так, что Меланья болезненно вскрикнула. Дроздов оттащил ее подальше от столика.

– Отпусссссссти меня… Ты сссссспятил… – шипела Меланья.

А Дроздов коротко кивнул Мамонтову, тоже сорвавшемуся с места, но еще не осознавшему случившегося.

Мамонтов схватил Меланью, сковывая ее движения, так как это делают бодигарды в чрезвычайной ситуации.

– Всем сидеть на месте. Тихо, – приказал Дроздов. – Столика, посуды и осколков не касаться.

Он достал из кармана мобильный и позвонил.

– Алло, полиция? Это из дома Псалтырникова. Вы у нас были с обыском. У нас новая попытка отравления. Да… моя фамилия Дроздов… да… приезжайте. Мы сами задержали с поличным… при свидетелях. И доказательства, я думаю, вы теперь найдете с легкостью.

Катя без сил опустилась на диван. Она, как и Мамонтов, еще не осознала всего до конца.

Осколки чашки на паркете. Лужица шоколада…

– Вы все умом тронулись, что ли? – неистово закричала Меланья. – Вы что делаете?! Циклоп… Как ты мог только все это вообразить?!

– Не кричи. Не в твоих интересах сейчас орать на весь дом.

– Макар! Макар! – кричала Меланья. – Макар, не позволяй им этого сделать со мной! Макар, спаси меня!

На ее истошный крик сначала прибежала Лариса Суслова, затем Лишаев-Филин, горничная Маша.

А когда возле дома завыли полицейские сирены – полиция прибыла через десять минут, словно там все сидели в засаде и лишь выжидали – на пороге гостиной появились Гала и Макар.

– Мы с озера прибежали, услышали полицейские сирены, – объявила Гала. – Что? Что еще стряслось?!

Ввалились оперативники под предводительством майора Скворцова и сотрудники в синих комбинезонах экспертов-криминалистов. Целая толпа.

– Твоя жена только что на наших глазах пыталась отравить твою новую даму сердца, – объявил Дроздов Макару. – И думаю, это не первое убийство, которое числится за ней. Ты понял, что я имею в виду? Твой отец…

– Меланья?! – Макар не крикнул, а захрипел, словно ему воздух перекрыли.

Он растолкал полицейских и ринулся… Нет, не к жене. А к Кате. И схватил ее так крепко, словно она могла вот-вот развеяться как дым и исчезнуть навсегда.

Глава 36

Признание

Надо отдать должное майору Скворцову – увидев Катю в объятиях Макара, он, как руководитель «операции под прикрытием», ничем не показал, что изумлен и шокирован. Даже бровью не повел. Приказал двум оперативникам забрать у Мамонтова Меланью и надеть на нее наручники. Затем спросил – кто еще сейчас в поместье? Дроздов ответил – все собрались здесь, кроме помощника по хозяйству Кузьмы Поцелуева, который на конюшне. Майор Скворцов велел оперативникам привести Кузьму. Того привели. И Катя, хотя она еще и плохо соображала в этот момент, поразилась реакции поэта и «смотрящего куратора» по совместительству. На губах Поцелуева промелькнула ухмылка – была, и нет…

Скворцов вывел в коридор Ивана Аркадьевича Дроздова и сам лично расспросил его о том, что конкретно произошло. Затем они вернулись в гостиную.

– Эксперты сейчас изымут образцы и проведут токсикологический анализ, – объявил он. – После этого и решим, как действовать дальше. Всем находиться здесь. Комнату не покидать.

Катя поняла – прибыла передвижная химлаборатория. Криминалисты-токсикологи сейчас займутся кофейником, чашками, осколками и шоколадом.

Это были, наверное, самые долгие сорок пять минут на свете. Все ждали. Скворцов ушел к токсикологам, оставив в гостиной криминалистов и оперативников. Макар отпустил Катю, потому что она тихо попросила его об этом. Но встал так, что загораживал собой ее от Меланьи, сидевшей между оперативниками на диване в другом конце гостиной и неотрывно смотревшей на него. Не на Катю, словно той больше не существовало, на мужа.

Все хранили молчание. Все были встревожены, напуганы, сбиты с толку.

Когда ожидание и гробовая тишина уже стали невыносимыми, снова явился майор Скворцов.

– В изъятых образцах присутствуют следы яда, аналогичные тем, что ранее обнаружены нами у Саввы Псалтырникова, – объявил он так, чтобы слышали все.

И двумя пальцами – жестом «виктори» – поправил очки на носу.

И Катя поняла – яд номер два.

Аманитины и фаллоидины.

Бледная поганка.

Все внутри ее заледенело, руки вспотели, кожа покрылась противными мурашками.

Медленный страшный яд, от которого спасения нет.

Вот что уготовила ей она… его жена…

– Это значит, что убийство и покушение на убийство связаны напрямую, – продолжил Скворцов. – Гражданка Смирнова Меланья Андреевна, я задерживаю вас по подозрению в совершении отравления вашего свекра и покушении на второе убийство, произошедшее на глазах трех свидетелей с применением яда в качестве орудия.

– Это все… неправда, – хрипло ответила Меланья. И поднялась с дивана во весь рост, выпрямилась, держа скованные наручниками руки перед собой.

– Нет, правда. И тест сейчас это подтвердил, эксперты получили неопровержимые доказательства вашей виновности. На кофейнике и чашках ваши отпечатки. Где хранится яд, который вы добавили в шоколад? Где вы его прячете?

– Это все ложь. Макар, слышишь, это все ложь!

– Это правда, – повторил Скворцов. – И ваш муж это понял, хотя, может, еще и не принял. Но он это примет как неопровержимый факт. Вы отравили его отца. Вы пытались отравить его знакомую. Я повторяю свой вопрос – где вы прячете яд?

– А вы ищите! – крикнула Меланья. – Ищите! Собаки! Легавые псы! Ищите! Все, что найдете – ваше!

– Меланья, – Макар шагнул к жене. – Что ты наделала?

Она не ответила.

– Что ты наделала? – тихо повторил Макар. – Зачем? Почему?

– Да потому что ты сам этого хотел, мой милый! – выкрикнула ему в лицо Меланья. – Потому что я ради тебя это сделала. Ради нас с тобой! Чтобы мы жили, а не прозябали, как последние годы – словно изгои, без страны, без нашего круга общения, без друзей, которые все нас перестали замечать и там, и здесь! Без будущего! Чтобы он… твой отец… не мешал нам жить! Не сломал нашу жизнь. Мы должны были освободиться от него. Чтобы он перестал существовать! Чтобы он умер наконец, сдох! И не тащил нас за собой в пропасть, в которой сам же и очутился. Нельзя усидеть на двух стульях, Макар. Нельзя. И ты сам это отлично понимал. Ты сам хотел его смерти.

– Нет. Ты врешь.

– Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Я это видела, читала в твоих глазах. Ты тяготился им. Счастье, когда оба родителя умерли – разве это не твои слова?

– Нет.

– Я пожертвовала собой и сделала для тебя то, в чем ты сам не смел себе признаться. Исполнила твое сокровенное тайное желание. Он умер, Макар… И ты теперь свободен от него. Я пожертвовала собой. Я тебя от него освободила. Рискнула, как и тогда, когда рожала наших детей. Я их тебе родила, не побоялась последствий!

– Я тебе сделал их, наших детей… Это я их тебе сделал, поняла? – Макар рванулся к жене, и оперативники сразу встали между ними. – А ты их не хотела от меня. А вот она, – Макар показал на Катю, – родит мне детей, которые будут желанны и которых я буду бесконечно обожать! Поняла? Ты это поняла, моя прекрасная лживая бессердечная жена?! И за это ты ее возненавидела! И решила отнять ее у меня, как забрала… убила… убила… отравила отца…

– Тихо, все, все, на этом закончили, – прервал их майор Скворцов, видимо, опасающийся последствий. – Уведите ее отсюда.

Оперативники попытались вывести Меланью вон, но она упиралась. Они схватили ее под руки, буквально выволакивая. И тут она крикнула на всю гостиную:

– Макар, я беременна!

Все замерли.

– У нас будет ребенок! – Меланья протянула к мужу руки.

Катя почувствовала, что у нее темнеет в глазах, что ей плохо – от того, что уже случилось, и того, что только грядет.

Макар повернулся и пошел к двери. Его никто не удерживал – ни оперативники, ни Скворцов.

А потом их всех развели по разным комнатам. В доме начался новый тотальный обыск. Который по счету? Майор Скворцов ничего не говорил вслух, но по его взволнованному лицу Катя поняла, что на этот раз удачно – эксперты что-то нашли.

В десятом часу вечера приехал следователь. И пошли допросы, допросы… Допрашивали всех. Следователь зашел в бывший кабинет Псалтырникова, где полицейские велели находиться Кате и Мамонтову, следом за ним появился майор Скворцов. Он что-то шепнул следователю, тот кивнул.

– Напишете рапорты о происшедшем. Я приобщу к делу как документ агентурной разработки.

Следователь дал Кате и Мамонтову по листу бумаги и ушел заниматься другими свидетелями.

– Катя, как вы? – тихо спросил Мамонтов.

– Нормально.

– Дроздов вас спас.

– Да, – кивнула Катя. – Как Дроздов узнал, что это она?

– Он действительно профессионал высочайшего уровня. Этому учат телохранителей – как предотвратить покушение. Как заметить малейшие его признаки. Как спасти жизнь. Что он и сделал блестяще. А я вот не сумел. Простите меня.

– Клавдий, о чем вы. Я сама… я даже не поняла, что случилось. И до сих пор я не могу до конца в это поверить.

– Она это из ревности. Она до края дошла. Решила с вами покончить. Даже наплевала на то, что ее саму заподозрят. А то, что она сказала нам про своих детей, про мертворожденного сына… она нам всем этим просто заговаривала зубы! Отвлекала вас, заставляя довериться ей и выпить яд! И про беременность свою она тоже не просто так, а чтобы мы… чтобы он…

– Клавдий… – перебила вдруг Катя, откинувшись на спинку стула.

– Что?

– Я не могу сейчас писать рапорт.

– Черт с ним. Я за вас напишу.

Катя благодарно кивнула. Ее душу переполняла боль. Боль… жалость к Меланье… жалость, как бритва… Запоздалый, липкий страх. Тошнота.

Клавдий Мамонтов написал оба рапорта. Вместе с Катей вышел из кабинета Псалтырникова, чтобы отдать их. Тем фигурантам, которых уже допросили, разрешили перемещаться по дому, и они бродили словно тени – неприкаянные, тихие, напуганные.

Двери библиотеки были открыты настежь. Катя увидела Макара. Он стоял у сервировочного столика – и пил из горла, запрокинув бутылку. Когда там осталось лишь на дне, швырнул бутылку об стену.

Раздался звон стекла.

– Макар! – окликнула его Катя и вошла в библиотеку.

Он повернулся, увидел Катю, подошел. Нет, не обнял на этот раз, а уткнулся головой ей в плечо. Словно хотел спрятаться. Словно желал, чтобы она его защитила.

И Катя защитила его. Обняла сама.

Но не находила слов, чтобы утешить. Где эти слова? Как их придумать?

А Макар, возможно, ждал от нее именно слов. И так и не услышав ничего, выпрямился и отошел обратно к столику с алкоголем. Взял бутылку бренди и припал к ней.

Как на оргиях… на вакханалиях припадали к чашам и кратерам… Чтобы одурманить себя, забыться… забыть…

Осушил и эту бутылку почти до дна, шарахнул об столик, разбив вдребезги.

Горлышко бутылки с рваными острыми краями в его руке, которым так легко вскрыть себе…

– Макар! – Катя испугалась за него и бросилась отнимать этот чертов осколок.

Макар швырнул его на пол. Рухнул на колени перед Катей. Ноги уже не держали его. Снова уткнулся лицом.

А потом его повело в сторону. И он чуть не упал, уперся ладонью в пол… Пьяный… раненый насмерть…

– Макар, встаньте… – пытаясь поднять его, заговорила Катя. – Я вам помогу… осторожно… держитесь за меня… давайте… надо встать.

Но у Кати ничего не получалось. Слишком он был тяжелый.

– Погодите. Давайте лучше я.

Это сказал Иван Аркадьевич Дроздов, появившийся в библиотеке. Наклонился сам к Макару, крепко взял его за руку.

– Давай, парень, вставай. Ты нужен… очень, очень нужен и той, кого любишь, и той, которую возненавидел. Ты им обеим нужен сейчас. Вставай, ты сильный… ты же мужик!

Макар пытался, но без результата.

Дроздов сам рывком поднял его с пола. А затем взвалил его себе на плечо. Руки Макара безвольно болтались, его светлые волосы – растрепанные, слипшиеся от пота, закрывали лицо…

– Отнесу его наверх, уложу. Пусть спит, вы не беспокойтесь, я за ним прослежу. И Гала поможет, – сказал Дроздов Кате и понес Макара на плече. Шел, хромая, выпрямив стан под своей тяжкой ношей. На глазах оперативников и экспертов поднялся по лестнице.

Катя чувствовала, что в глазах стоят слезы. Только не плакать…

– Сотрудники страхового фонда едут с нами в отдел, сотрудница фонда должна быть признана потерпевшей в деле о покушении на умышленное убийство, – объявил майор Скворцов, провожая взглядом Дроздова с Макаром на плече, поднимавшегося по лестнице…

И Катя поняла, что это акт милосердия со стороны майора, хотя и запоздалый – убрать ее отсюда, пусть и на какое-то время. Дать ей шанс прийти в себя. Зализать собственные раны.

Глава 37

Сопричастность

Ни в какой отдел полиции они, естественно, не поехали. Когда поместье Псалтырникова осталось позади, майор Скворцов велел отдыхать, набираться сил – он внушал это преимущественно Кате: мол, я сам отрабатываю все, что вы накопали, лично допрашиваю Меланью Смирнову. Завтра утром узнаете новости и просмотрите видеозапись допроса, а на сегодня для вас – финита.

В оперативной машине он сразу снял с Меланьи наручники и спросил:

– Какой у вас срок беременности?

– А вам-то что за дело? – Меланья не глядела на майора Скворцова.

– Вас поместят под арест в камеру. На этот счет есть правила.

– Двенадцать недель.

– И вы не сказали мужу?

– Я хотела сначала пройти обследование на предмет обнаружения патологии плода, – Меланья отвечала тихонько, словно стеснялась. – Если что… и говорить бы не пришлось. Он бы и не узнал. А для первого УЗИ на патологию и для биохимии нужен более длительный срок.

В отделе полиции, оставив Меланью в кабинете под конвоем, майор Скворцов позвонил токсикологам в передвижную лабораторию.

– Первоначальный тест подтвержден, – ответили токсикологи. – Яд натурального происхождения, не синтетик. Это настоящая amanita phalloides. В термосе, что мы нашли, грибной отвар. Раствор концентрированный. И там следы земли на крышке. Она его прятала где-то вне дома, закопанным. А потом достала из земли, когда решила снова пустить яд в дело.

Этот термос они обнаружили во время обыска на кухне, он был на виду среди другой использованной посуды. Видимо, вылив яд в кофейник, Меланья решила сначала совершить то, что задумала, а затем уже либо снова спрятать свое зелье, либо смыть его в раковину, а термос поставить в посудомойку. Такая оплошность поражала – видимо, она и правда находилась в состоянии аффекта во время новой попытки отравления. И откладывала сокрытие улик на потом.

Так думал майор Скворцов, созерцая бледное лицо Меланьи с глубокими тенями, появившимися под глазами.

Что-то не складывалось. Картина этого покушения на убийство никак не вписывалась в ту схему, которую Скворцов выстроил для себя. По этой схеме выходило, что их противник – хладнокровный, расчетливый, осторожный…

Скворцов позвонил старшему оперативной группы, которая продолжала обыскивать дом.

– Нашли другой яд, арсенит натрия?

– Нет. Уже практически все обыскали.

Скворцов вернулся в кабинет и отослал оперативников.

– Гражданка Смирнова Меланья Андреевна, вас поймали с поличным, – обратился к Меланье майор, садясь напротив нее за стол. – Вы сами профессиональный юрист, не мне вам объяснять, что значит задержание с поличным в таком деле, как отравление. При подобном раскладе и в вашем положении… надо думать не только о себе. Но и о ребенке. Надо не повышать риски. А снижать их. Вы согласны?

Меланья молчала.

– Вы отравили вашего свекра Псалтырникова. Дали ему яд. Это яд гриба бледной поганки. Вы сами признались в отравлении, и у нас есть образец этого яда. Мы нашли ваш термос с отваром. Где вы взяли ядовитый гриб?

– Нашла на участке. У озера. Иду, а гриб на меня смотрит. Искушает, – Меланья подняла на майора Скворцова глаза. – Я с детства разбираюсь в грибах. Мы их на даче собирали. И эти поганки я ногой давила… Я знаю, что они смертельно ядовиты. А тут такой подарок. Я эту бледную поганку и сорвала.

– Но я так до сих пор и не понимаю, почему вы решили отравить свекра? – сказал Скворцов. – Он же вам… вашему мужу, как мы выяснили, все отдал! Всю собственность, почти все свои деньги. Неужели вы захотели и страховку? Я поверить не могу!

– Не нужна мне была страховка.

– А что? Тогда что? Зачем вы так добивались его смерти?

– Он нам мешал.

– Чем? Он жил здесь в опале. Уединенно. Он вас не трогал. Вы там, в Лондоне. Ваш муж заявил ему, отцу, что и встречаться-то с ним никогда не станет больше!

Меланья зорко глянула на майора Скворцова.

– А откуда вам это известно? Что Макар ему сказал?

И Скворцов понял, что невольно проговорился. Выдал информацию, которую не следовало выдавать.

– Макар сообщил об этом следователю.

– Лжете вы. Макар и под пыткой бы такого следователю не сказал. Он мне в этом признался. И еще… Аааа, я поняла, – Меланья кивнула. – Я знаю, кто ваш источник.

– Это уже не имеет значения. Я просто хочу понять ваш мотив.

– Я же сказала – он нам… ему, моему мужу мешал. Надо было освободиться.

– Я еще раз спрашиваю – чем Псалтырников вам мешал?

– Тем, что жил, – ответила Меланья. – Тем, что коптил небо. Никак не хотел убираться на тот свет. Я все думала – если бы не было его… и всего того, что они все… эти наши старцы уродливые, его соратники натворили за эти годы… как бы сложилась наша жизнь? Как бы мы жили? Я думаю – не так, как сейчас. Мы жили бы счастливо! А они все сломали. Все уничтожили. Повернули назад. Может, и хотели как лучше, но сотворили такую жопу! – Меланья повысила голос. – И сами же в этой жопе по уши увязли. И нас с собой потащили на дно. Мы же все платим, платим, платим по их счетам. А они словно этого не понимают или делают вид. Или боятся признаться сами себе. Но все начинается с их собственных семей. Что я, не знаю, о чем втихаря мечтают их дети? Их собственные дети, внуки? Которые теперь за бортом большой настоящей жизни, за бортом большой мировой тусовки, влиться в которую они так мечтали! Потому что там везде тыкают пальцем – это сын такого-то… С деньгами, которые у них накоплены, здесь, в здешней нищете, делать нечего. А там не принимают. Ни Париж не принимает, ни Лондон, ни Манхэттен… «А я хотела бы жить на Манхэттене и с Деми Мур меняться приветами»… Да? Так пели? Или еще – «А я уеду жить в Лондон!» Это Лепс, кажется, блеял? А они ему хлопали на корпоративах и подпевали хором. И вот теперь и в Киев-то даже не съездишь. Сидите дома. Платите, господа, по счетам до седьмого колена, пока вы живы. Ну, а когда умрете – ваши дети расправят наконец крылья и покажут себя. И они… ваши богатые золотые детки ждут вашей смерти с великим нетерпением! Ну а я лично устала ждать. Я решила помочь свекру освободить нас от себя.

– Когда вы дали ему грибной яд? На обеде в честь дня рождения мужа или раньше? – спросил майор Скворцов.

– Я сделала отвар. Залила его в термос, чтобы настоялся. Савва Стальевич на запор жаловался утром, а я смузи пила за завтраком. Сказала ему – это хорошее средство. Овощной смузи. Он попросил меня сделать и ему – смешать в миксере. Свеклы добавить. А я туда добавила не только свеклу.

– Утром в стакане со смузи? – поразился Скворцов. – Но в меню из ресторана были грибы заказаны, я думал…

– Я в грибы немножко добавила тоже. Капельку. Специально, чтобы ваши эксперты потом нашли это. Такая доза не убьет никого, даже если эта капля кому и попадется, – Меланья усмехнулась. – Был случай недавно из практики – женщина отравилась грибами, обедала в ресторане, в гарнире были сморчки. Они безвредны. А она умерла от грибного яда. Так ничего и не доказали – что это несчастный случай с мутировавшим сморчком или же намеренное отравление, сокрытое под «грибной инцидент». И вы бы ничего не доказали никогда. Я хорошо знаю законы. И судебную практику.

– Где вы прячете второй яд?

Меланья с удивлением глянула на майора.

– Я вас спрашиваю – где второй яд, который вы пустили в дело, потому что хотели со свекром быстрее покончить? Где арсенит натрия? Средство из конюшни?

– Не было никакого второго яда.

Майор Скворцов откинулся на спинку стула.

– Псалтырников умер не от ваших поганых грибов. А от арсенита натрия. Мы этот ветеринарный препарат нашли на конюшне. А вы часть его забрали себе и…

– Я ничего не забирала.

– Не надо лгать. Вы уже сознались в убийстве.

– Я не лгу. Я вам не лгу, – Меланья сжала руки. – Я сама была удивлена, сбита с толку, когда вы объявили, что нашли какой-то яд и что он из конюшни! Потом узнала, что это средство для лечения лошадей. Вы его изъяли. Но я… я не давала его свекру!

– Почему вы меня обманываете?

– Я вам клянусь здоровьем своих дочерей! Я не давала свекру такой яд! Да и зачем?

– Затем, что вы хотели все сделать как можно быстрее.

– Но для чего было спешить? – Меланья даже привстала со стула. – Я хотела, чтобы после дня рождения, дня через два мы с Макаром улетели. Вернулись обратно в Англию. Свекор бы умер дней через семь-десять. Без нас. И диагноз был бы – грибное отравление. И вы бы нашли следы поганки в соленьях из ресторана. И разбирались бы до посинения с рестораном, как в том деле со сморчками. А мы были бы уже далеко. Вам нас было бы не достать. Вот как я планировала. Но вы… вы нашли что-то совсем другое, это чертово средство из конюшни! Оно мне все карты спутало сразу. Макар уперся, уезжать отказался, сказал – надо разобраться, что с отцом случилось. Полиция в дом нагрянула. У нас паспорта отобрали. И вы обыскали дом, но на консервы и соленья вы и внимания тогда не обратили. Дура горничная все выбросила на помойку. Я подумала, что это… Савва сам… что он убил себя сам… я так сначала решила. Но не тот он был человек, чтобы руки на себя наложить, даже если впал в депрессию из-за слов Макара. И тогда я подумала… остается ведь одно-единственное решение этой загадки. Если не я дала этот арсенит Савве и не сам он наглотался его, то… вы понимаете, о чем я?

– Это вы мне как юрист юристу? Или как подозреваемая следователю?

– Как человек – человеку. Поверьте, я не лгу вам.

– Сотрудницу страхового фонда Екатерину за что вы решили убить?

Меланья не ответила. Отвернулась.

– Ваш муж испытывает к ней чувства? Поэтому?

– Не стану об этом говорить. Отказываюсь от показаний. Думайте что хотите.

– Никакой осторожности не проявили. Сделали это при трех свидетелях.

– Свидетели в таких делах полезны.

– Чем же они полезны?

Меланья усмехнулась уголком вишневых полных губ. Глянула на майора Скворцова.

А он вдруг подумал, что прекраснее и ужаснее женщины не видел никогда в своей жизни. И что запомнит ее… ох, надолго, надолго теперь он ее запомнит. Или уже помнит… странное какое чувство…

– Значит, вы отрицаете, что дали своему свекру другой яд – арсенит натрия с целью ускорить его кончину?

– Отрицаю полностью. Поверьте, я этого не делала!

– А кто же тогда это сделал, если не вы, убийца?

– Кто-то другой.

– Звучит фантастично.

– А почему фантастично? – удивилась Меланья. – Значит, не мне одной пришла в голову такая идея. Избавиться от него.

Майор Скворцов молчал. Потом сказал:

– Как юрист – юристу. Вы понимаете, что такое для суда заключение экспертов о том, что ваш свекор умер не от яда бледной поганки, а от другого яда. Это меняет в отношении вас все. Всю картину. Не убийство. А только покушение на убийство. Два покушения – на Псалтырникова и девушку. Срок максимальный лет восемь… и еще есть условно-досрочное… Думайте, Меланья, думайте сейчас. В ваших интересах говорить всю правду. То, что мы знаем, и то, что нам неизвестно, но знаете вы о своем свекре и его делах. Если есть кто-то другой, как вы выразились… то убийца – именно он по формальным процессуальным признакам. И в ваших прямых интересах помочь нам найти его. Чтобы облегчить собственный груз вины и… смягчить себе наказание. Подумайте о детях, о вашем будущем ребенке.

– Хорошо, – устало кивнула Меланья. – Я подумаю. И над вашими словами тоже. А сейчас вы можете меня отправить в камеру? Я очень устала. Еще немного, и я здесь у вас упаду со стула.

Майор Скворцов сам лично повел ее вниз в изолятор временного содержания. Разогнал там всех – приказал освободить от задержанных ханыг камеру, чтобы оставить Меланью в одиночестве. Потом сходил в комнату отдыха при дежурной части и принес ей подушку и теплое одеяло.

– Спасибо, – сказала Меланья.

– Думайте. О себе и своем будущем ребенке.

– Я же сказала вам – подумаю. И что теперь – пожелать вам спокойной ночи?

Долгий темный взгляд ее глаз…

Майор Скворцов отвернулся и приказал запереть камеру. Он поднялся в свой кабинет и углубился в изучение заключения токсикологической, биологической и химической экспертиз.

А в два часа ночи раздался звонок на мобильный.

Это была Катя.

Она заикалась от волнения и страха.

Глава 38

«И не с гусарского корнета возьми пример…»

9 февраля 1861 г. 10 часов вечера

Гостиница-трактир Ионы Крауха

По словам трактирщика, господин корнет квартировал не в гостинице, а в расположенном напротив доме золотых дел мастера.

– Ювелира? – спросил Клавдий Мамонтов.

– У его вдовы, – трактирщик в малиновой косоворотке ткнул в темное окно и добавил задушевно: – Слухи, слухи… Женщина одинокая, скучает, ваше высокоблагородие, вот и пустила на постой.

Мамонтов и Пушкин-младший вышли из трактира, пересекли площадь, где по-прежнему полыхали костры, но, слава богу, было тихо – ни пения, ни плясок, ни представлений крепостного театра. Дом ювелирши – деревянный с резными наличниками – манил желтым светом зажженных во всех комнатах свечей. Они постучали в калитку, и минут через пять, не быстро им отворил денщик господина корнета – он что-то жевал и вытирал жир с обвисших усов.

– Господин корнет дома? – осведомился Пушкин-младший.

– Так точно, ваше высокоблагородие.

– Ступай, доложи ему – к нему мировой посредник Пушкин и господин Мамонтов по важному делу, – Пушкин-младший оглядел денщика и удивленно поднял брови, потом нахмурился. Однако ничего не сказал.

Они миновали двор, поднялись следом за денщиком на крыльцо, в сени, где пахло свежеиспеченным хлебом и почему-то лекарствами. Остались ждать в передней. Ювелирша выглянула из-за двери – в белом крахмальном чепчике, пышных юбках. Клавдий Мамонтов галантно расшаркался перед ней. Вдова…

Денщик пригласил их внутрь. Господин корнет занимал две комнаты. В одной сундуки, географический глобус, книги на полу стопками, книги на столе. На бархатном кресле – расшитый мундир. На столе – шпоры. Пушкин-младший воззрился на мундир.

– Конно-гренадерский полк? – спросил он удивленно.

– Так точно, – отрапортовал денщик.

– Но как же это… ведь нам прежде сказали, что он…

Мамонтов смотрел на мундир. Что-то не так… но что? Он пытался вспомнить слова армейского майора про корнета.

В соседней комнате кто-то тяжело закашлял, и там сразу началась суета.

– Лягте на подушку, на бочок. И оставьте вы книгу! Надо выздороветь сначала, а уж потом науки постигать…

Старческий голос.

– Когда читаю, мне легче, – голос молодой, мягкий баритон.

Они вошли в комнату – кровать, возле нее седой старик в сюртуке со слуховой трубкой в одной руке и склянкой с лекарствами в другой. Явно лекарь здешний. А на кровати в подушках – молодой человек лет двадцати трех, брюнет. Крупный, как все в гренадерском полку. Но по виду больной.

– Господа, добрый вечер, прошу садиться. Извините, что не встаю с кровати.

– Лежите, лежите, – воскликнул Пушкин-младший. – Захворали? Как жаль. Надо лечиться. Зима – это наказание, сплошные хвори, бедный наш климат.

– А вы, господин Пушкин, не родственник ли…

– Он мой отец, – скромно ответил Пушкин-младший. Его спрашивали об этом тысячи раз.

– О, как же я рад познакомиться с сыном нашего прославленного поэта! – воскликнул корнет. – Читаю, перечитываю, восторгаюсь… «Орлу подобно, он летает и, не спросясь ни у кого… как Дездемона избирает… кумир для сердца своего!» О боже, гениально! Но разрешите представиться – Михаил Хитрово, – он протянул им влажную от пота руку.

Они обменялись рукопожатием, и Мамонтов заметил в постели рядом с корнетом Хитрово толстый обтрепанный том со странными знаками на обложке.

– Это на каком же языке?

– Словарь японской грамоты, – Хитрово улыбался. – Я учу потихоньку и хочу составить собственный толковый словарь.

– Как похвально, что гренадеры не только в боях отличны, но и в науках преуспевают, – Пушкин-младший разглядывал корнета Хитрово. – Смею спросить, вы в свой полк следуете?

– Да! Здесь проездом из имения бабушки, а до этого состоял в охране нашего консула в Сиаме. Я, видите ли, выхожу в отставку, везу в полк прошение, перевожусь.

– Куда?

– В Министерство иностранных дел. В Азиатский департамент.

– Ох, это дело хорошее, – уважительно закивал Мамонтов.

– Но задержался здесь – снег-то какой метет, да к тому же лихорадку подцепил, будь она неладна.

– Господин Хитрово, вы, возможно, слышали – вчера в здешней гостинице убили двух человек.

– Да что вы такое говорите? – ахнул корнет. – А кого?

– Госпожу Скалинскую и ее лакея, – ответил Пушкин-младший, внимательно разглядывая корнета. – Нам сообщили, что вы вчера вечером праздновали с господами офицерами. Угощали друзей шампанским. У нас под замком сидит один тип – местный конюх, тот еще разбойник. Мы его в убийстве и грабеже подозреваем. Но он утверждает, что весь вечер был занят – по вашему приказу таскал ящики с шампанским из погреба.

– Господа, я не понимаю, о чем вы, – корнет Хитрово сел в подушках, и сразу же его сразил сильный кашель. Врач сунул ему склянку с микстурой, и он хлебнул прямо из пузырька.

– О «Вдове Клико», – пояснил дружески Мамонтов. – Конюх говорит, что вы его из подвала долго не отпускали, заставляли найти и поднять наверх для господ офицеров ящики с этой маркой шампанского.

– Я ничего не знаю ни о каком шампанском и про конюха в первый раз слышу, – корнет Хитрово смотрел на них с недоумением.

Мамонтов и Пушкин-младший тоже переглянулись – в глазах Пушкина-младшего мелькнуло торжество: а что я говорил? Лжец, вор и убийца конюх Кузьма!

– И про трактир я ничего не знаю, – сказал корнет. – И про пирушку.

– То есть как? – спросил Мамонтов.

– Я никого ничем не угощал в трактире вчера вечером и сам не пил. Меня там вообще не было!

– Господин корнет четвертый день здесь дома, в жару, в горячке, хворый, – сухо сообщил лекарь. – Я при нем все это время безотлучно. Сегодня, к счастью, заметно полегчало. А то метался в жару. Мы компрессы то и дело с его денщиком меняли.

– А кто же тогда угощал вчера вечером офицеров в трактире шампанским? – растерянно спросил Мамонтов.

Корнет-гренадер развел руками.

Глава 39

Перевязь

– Она сама выпила тот шоколад! – кричала Катя майору Скворцову по телефону. – Я видела своими глазами – как она отпила из чашки и проглотила! Я только сейчас это вспомнила! Денис Петрович… Денис, сделайте что-нибудь! Ее надо немедленно к врачу, в реанимацию, в токсикологию. Это же поганка проклятая, медленный яд. Она нарочно выпила его. Она тоже хотела умереть. Не просто убить меня, но и с собой покончить!

Майор Скворцов скатился по лестнице в изолятор временного содержания, приказал открыть камеру Меланьи и включил свет. Меланья лежала на боку под одеялом, которое он принес. Не спала. Спокойно смотрела на майора.

– Вставайте, мы едем в больницу! – закричал майор.

– Зачем? – спросила она тихо.

– Вы сами знаете. Вставайте сейчас же. Как… как вы себя чувствуете?

Меланья села, спустила ноги. Бледная, темноволосая, темноглазая, такая женственная, такая нежная и вместе с тем такая опасная. Майор Скворцов крикнул дежурному по ИВС, чтобы тот нашел сию минуту в интернете – где лучшее отделение токсикологии – в Склифосовском или в Боткинской? И чтобы позвонил туда – срочно везем пациента. Дело о жизни и смерти!

– Я никуда не поеду, – сказала Меланья.

– А я вас силой повезу. В Москву! Вы выпили отравленный шоколад, как утверждает свидетель, который это видел. Я знаю, чего вы добиваетесь. Но я вам этого не позволю.

– А если я хочу? – прищурилась Меланья. – Если я хочу умереть?

– Я вам не дам, – покачал головой Скворцов. – Вставайте. Не пойдете сами, я вас силой в больницу доставлю. Заверну в одеяло сейчас… на руках понесу.

– У вас только одна рука здоровая, – Меланья наклонила голову, разглядывая его. – А что вы так озаботились спасением моей жалкой жизни? Жизни отравительницы и убийцы?

– У меня дело уголовное. Я его до суда хочу довести в надлежащем виде с живой обвиняемой.

– Аааа, понятно.

– У вас будет ребенок, Меланья! – Майор Скворцов заорал дежурному: – Узнал насчет токсикологии?

– Не надо ничего узнавать, – остановила его Меланья. – Никуда не надо звонить, майор. Успокойтесь. Со мной ничего не случится.

– Я вам не верю, – Скворцов шагнул к ней и схватил за руку, с силой поднимая с тюремной койки.

Меланья послушно встала. Майор держал ее за руку. Потом отпустил.

– Говорю вам, со мной ничего не будет. Я не умру.

– Вы приняли антидот?

– Антидот? – Меланья нахмурила темные брови. – Разве от яда бледной поганки есть антидот? Нет… все было проще. Я просто не пила никакого шоколада.

– Но она… свидетельница видела это своими глазами! Вы его проглотили!

– Для этого и были нужны свидетели, помните, что я вам говорила? – Меланья усмехнулась. – Я взяла чашку, сделала вид, что пью из нее, но не выпила ни капли. А проглотила леденец.

– Леденец?!

– Я держала его за щекой, – усмехнулась Меланья. – А что вы так побледнели, майор? Да, леденец… Я хоть как-то пыталась подстраховаться, соломки подстелить даже в пароксизме страсти и гнева… Чтобы свидетели потом на суде показали – она тоже пила шоколад. Если меня поймают за руку и я буду все-все отрицать. Да – что не я положила туда яд. Что я тоже невинная жертва, которая только по счастливой случайности не пострадала.

Майор Скворцов прислонился к стене.

– Что вы наделали, Меланья Андреевна? – спросил он. – Всю свою жизнь под откос… красоту… молодость… Стоило ли это?

– Стоило, – Меланья закрыла глаза и медленно открыла их. – Не дай бог, сами когда-нибудь окажетесь в такой ситуации, как я… Вы женаты?

– Свободен… то есть разведен.

– А там у вас пуля? – спросила вдруг Меланья, указывая на его перевязь и гипс.

– Перелом. Спортивная травма.

Подошедший дежурный по ИВС, встревоженный всем этим внезапным непонятным переполохом, с удивлением взирал на их лица – так ли говорят начальники отдела полиции с пойманной с поличным убийцей?!

– Я вам благодарна за ваше горячее стремление спасти мне жизнь, – с теплотой в голосе сказала Меланья.

– Меланья Андреевна…

– Я подумала над вашими словами. Насчет помощи в розысках настоящего отравителя. Попробуйте потянуть знаете за какой конец?

– За какой? – хрипло спросил майор Скворцов и снял свои очки, столь похожие на пенсне.

– Может быть, вы уже в курсе от ваших источников в нашем доме, что у моего свекра был личный юрист, поверенный в его делах – некто Гурский. И свекор ему звонил накануне. Я хотела узнать, в чем там дело. Зачем ему Гурский понадобился так срочно. Свекор приглашал его на день рождения моего мужа, – Меланья секунду помолчала, – но Гурский не смог приехать тогда. Наверное, вам все это уже известно. Однако вы не знаете главного. Я с самим Гурским по этому поводу не связывалась. Он бы мне ничего не сказал про Савву. Мои поверенные из Лондона нашли человека в его офисе и за плату… за деньги он сообщил, что Савва хотел сделать какой-то важный подарок моему мужу. И для этого он решил встретиться со своим поверенным в делах.

– Подарок Макару?

– Да. Что за подарок, я не сумела узнать. Так узнайте вы.

– А он нам скажет, этот ваш юрист? Раз он даже от вас втайне…

– Макар теперь главный в доме и в делах. А Гурский не привык разбрасываться богатой клиентурой. Он захочет продолжить сотрудничество. Так что… Макару он скажет все, ради того, чтобы тот и дальше держал его здесь, в России, в роли своего поверенного.

– Хорошо, спасибо. Принял ваш совет к сведению. Вам нужно что-нибудь?

– От вас? Нет.

– Я имел в виду… из дома. Вещи? Может быть, какие-то лекарства? Что необходимо во время беременности? – аккуратно спросил Скворцов.

– Я вам потом скажу, – Меланья пристально посмотрела на него. – Вы ведь не раз еще станете меня допрашивать, правда?

Глава 40

«Как мысли черные к тебе придут, откупори шампанского бутылку…»

9 февраля 1861 г. 11 часов вечера

Гостиница-трактир Ионы Крауха

…Иль перережь соперников своих…

Клавдий Мамонтов переиначил про себя стих из «Маленьких трагедий», слушая, как Александр Пушкин-младший беседует с армейским майором, которого они выдернули с позднего ужина, как только вернулись от корнета Хитрово.

– Как выглядел тот корнет? – допытывался Пушкин-младший. – Какой он из себя?

– Молодой. Тощенький и с таким гонором! На меня словно на насекомое какое глянул. Монокль в глазу на шнурочке.

– Монокль?

– И помадой от него несло – волосы напомажены. Такой франт… усишки торчком… фендрик столичный.

– А лицо у него какое было, глаза, нос?

– Лицо… тоже молодое. Глаза… да не рассмотрел я, это же был офицерский ужин, и мы, сами понимаете, того-с… Я-то потом удалился, а господа офицеры еще остались пить.

– Кого из офицеров можно расспросить, кто может описать этого корнета?

– Думаю, никто. Выпимши ведь все… до сих пор с похмелья, орлы. Я с ним сам говорил минуты три, не больше, и он сразу насчет шампанского трактирщику распорядился.

– А вы видели, как он подъехал или подошел к трактиру?

– Нет. Я увидел его уже в зале у двери, попросил подойти ко мне, потому что…

– Как он вам представился?

– Фамилию свою назвал… забыл я. Гусарский корнет такой-то.

– Точно гусарский? Не путаете?

– На нем был мундир Ингерманландского гусарского полка. Они заметные.

«Ингерманландского полка… – подумал Клавдий Мамонтов. – Как эти вояки все запоминают? Язык ведь сломаешь, выговаривая…»

– В Балаклавской битве полк отличился, – Пушкин-младший кивнул. – Что он вам говорил?

– Это я ему выговор сделал – потому что одет он был не по форме, – сказал майор.

– То есть как не по форме?

– Мундир Ингерманландский. А кивер – Нарвских гусар. Я ему: «Это как понимать, господин корнет?» А он мне: «Пардон, майор, в имении друга перепутал, схватил не тот, мы были слегка не в форме». Голосишко наглый, сиплый. А кивер-то старого образца, между тем.

– Что значит «старого»?

– Докрымский, – майор растопырил пятерню и приложил ко лбу.

– Он был при сабле? – спросил Пушкин-младший.

– Да, он же прямо с улицы. Не успел в сенях оставить, как все прочие офицеры от кавалерии.

– А куда он потом делся из трактира? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Понятия не имею. Я же говорю – ужин жесткий оборот начал принимать – еще две дюжины шампанского добавилось, сами понимаете. Офицеры… надо же было дать им расслабить себя, а при начальстве это неловко. Я их покинул. Я отец своим подчиненным, – гордо заявил майор. – Время воевать и время пировать. Так Екклезиаст еще говаривал. Тем более высочайшее распоряжение по всем губерниям – всем праздновать, всем веселиться, не поддаваться общественному унынию и пессимизму. Армия, она… приказы свыше не обсуждает. Выполняет.

– Не говорил такого ваш «Екклезиаст», – передразнил его Мамонтов. – И лучше бы вам тогда в трактире остаться, ей-богу, господин «отец своим подчиненным».

– Саша, Саша, это он и есть, – жарко зашептал он, когда они покинули Конные казармы. – Этот тип – он и есть тот аристократ, с которым Дроздовский стрелялся! Волосы в помаде! Наглый. И монокль! Ты когда-нибудь видел гусара с моноклем? Но это модно у хлыщей при дворе. Какой-нибудь сиятельный… князь или граф… Он не смирился. Он поехал вслед за Меланьей, как и Дроздовский. И это он их убил. Шампанское – это трюк. Хлыщ выставил его в трактире, чтобы напоить всех до положения риз. Господа военные уже и так были хороши, а он им еще добавил. Чтобы все сидели в трактире, никто не шлялся по двору и по гостиничным коридорам. Чтобы из номеров повылазили, услышав, что такая пьянка в трактире идет с «Вдовой Клико», чтобы присоединились! Он себе путь туда расчистил. Зашел тихо, незаметно, открыл их номер отмычкой и убил их там. Зарезал! Саблей своей посек! Возревновал Меланью люто!

– Придворные щеголи, Клавдий, люди без царя в голове, но себя берегут, – хмыкнул Пушкин-младший. – А тут прямо Отелло… Хотя все возможно. Одно ясно – корнет у нас ложный. Это оно самое – наше инкогнито. И оно… инкогнито, все еще здесь, в городе. Теперь это очевидно. Наше предположение оправдалось. В трактире его никто описать толком не может. Но у нас есть человек, который уж точно его разглядел во всех деталях.

– Конюх Кузьма!

– Пошли, навестим его в застенках.

Они отправились к Пожарному сараю, где в подсобном чулане куковал под замком конюх. Однако перед этим дотошно снова допросили трактирщика. Тот лишь испуганно моргал – мол, слышал только сплетни от прислуги, что вдова-ювелирша пустила к себе на постой молодого офицера. Корнета. О чем вам и сообщил. Но постояльца, мол, в глаза не видел. А с корнетом, который шампанское заказывал, разговаривал всего ничего. Тот лишь приказал – шампанского на всех. Щедро заплатил и вместе с конюхом, вызванным ящики таскать, к погребу направился.

В «застенках» они сразу перешли к сути вопроса.

– Корнета, что шампанское тебя заставлял из погреба поднимать, узнать сможешь? – спросил Пушкин-младший.

– Ну да, смогу. А что?

– Каков он собой?

– Соплей перешибить можно, – хмыкнул конюх. – Но дерзкий. Все помыкал мной, покрикивал – стеклышком в глазу сверкал. Да видел я его в гробу, ваше высокоблагородие!

– Но-но, ты потише, – грозно шикнул Клавдий Мамонтов. – Разговорчивый… Ты насчет шкатулки еще нам не ответил внятно. Я вот подозреваю, что все же ты у барыни шкатулку с драгоценностями украл.

– Не брал я ничего, – конюх Кузьма подбоченился. – Сорок раз уж вам ответил, ваше высокоблагородие, а вы… словно пень еловый.

– Что?!

– Тихо, тихо – он нам нужен, – Пушкин-младший плечом оттер Мамонтова от Кузьмы. – Любезный, если ты драгоценности украл, тебе лучше сейчас покаяться. Полицмейстер как приедет с жандармами, это тебе зачтет.

– Господа жандармы, как приедут, перво-наперво меня к себе вызовут, – строптивец глянул на них с ухмылкой. – Потому как интерес у них ко мне.

– Какой интерес?

– Да уж известно какой, жандармский особый. Вы вот, ваше высокоблагородие, господин мировой посредник, здесь вроде как око государево, но и я… я тоже ведь не лыком шит. Только вы на жалованье, а я сдельно.

– Ты хочешь сказать… – опешил Пушкин-младший, – ты доносчик, что ли, здешний?

– Я докладываю господам жандармам, – Кузьма уже открыто ухмылялся. – И вам бы докладывал, коли бы мне приказали. Вроде как дурачок я при конюшне, да? А на постоялом дворе-то разговоры, разговоры… Брожение умов. И в гостиницу я вхож. Все запоминаю, все на ус мотаю. За «просто разговоры» господа жандармы по пять копеек плотят. Если крамола какая – то по целковому плотят сразу. А уж если кто Самого ругнет, оскорбит, так по пять целковых за такой донос! Оскорбление власти! Как повелось еще с нашего государя Крымского, так и до сих пор – плотят. И на черта мне воровать, когда у меня доход тута постоянный?

– Да такие мерзавцы, как ты, на все способны, – брякнул Мамонтов.

– Только и слышу от вас поношение, да «выпорю», да «в морду», – Кузьма покачал головой. – Эх, ваши высокоблагородия, не плюйте в колодец. Если что… если бунты, волнения… как волю-то народ получит, как мужички с господами землю начнут делить… кого вы на помощь-то призовете? Таких, как я. Больше-то некого. А то и сами полетите кверху задницей своей сиятельной! Ваш батюшка, господин мировой посредник, я вона на постоялом дворе слыхал намедни, был знаменитый стихоплет. На гитаре господа офицеры играли-пели: «Наша ветхая лачужка и печальна и темна, выпьем с горя, где же кружка?» Так бы и я смог вирши слагать.

– А ты что, грамотный разве? – спросил Пушкин-младший.

– А то! Чай, не дурее вас. А насчет того, кто на что способен… Вас ведь тоже сюда прислали мало ли что мировым посредником, но не по головке здешних гладить, если что… если недовольство властями или, не дай бог, бунт. Вы солдатами в Крымскую командовали, а у солдат-то ружья, пули. Батюшка-то ваш, говорят, бунтовщикам сочувствовал, которые с сибирскими каторжниками якшались из тех, что декабристы… с нашими здешними господами Фонвизиными, Пущиным. Так он, может, по щекам бы вас отхлестал, мальчишку, узнав, как вы сатрапам-то теперь сами служите в роли мирового посредника!

Клавдий Мамонтов схватил конюха за грудки и замахнулся с намерением расплющить за такие речи о Пушкиных.

– Он нам нужен, – повторил Пушкин-младший, остановил Мамонтова, затем кликнул солдат пожарной команды и приказал отпустить Кузьму из чулана.

– Пошел прочь. На конюшню пошел, живо!

– Ты зачем его отпустил? – удивился Мамонтов. – Это же такая гнида продажная…

– Не о нем думай, а о нашем корнете, которого не было. У меня есть один план, Клавдий. Может, что из этого плана и выйдет путного. Увидим.

Глава 41

Любовный дурдом

Первым вопросом Кати к майору Скворцову, когда они утром с Мамонтовым приехали в отдел полиции (под видом допроса), было – как Меланья? Что сказали врачи?

Майор Скворцов коротко передал суть ночных событий, объяснил, отчего не произошло нового отравления. Правда, опустил целый ряд красноречивых деталей. Пока Клавдий и Катя смотрели и пересматривали видеозапись допроса Меланьи, он стоял спиной, отвернувшись к окну.

– По поводу подарка, о котором она упоминала, надо ехать к юристу Гурскому, – объявил Скворцов, когда они закончили смотреть запись. – И вместе с Макаром. Катя, это уже по вашей части уговорить его.

Катя покраснела. Попрекает, что ли? Заслужила ли она эти попреки после того, что случилось? Да, наверное, заслужила…

Сели и поехали. Клавдий Мамонтов снова хранил молчание. Катя думала – сможет ли переступить порог дома, где могла бы встретить свою смерть? Ворота опять гостеприимно распахнулись перед ними. Кто их открывал в этом хаосе? Робот, наверное, автомат…

Когда они вышли из машины, взору их предстало поразительное зрелище. На открытой веранде – за столом, на котором тарелки и стаканы, полупустые бутылки из-под коньяка, виски и водки, – сидели Тутуев и Кузьма Поцелуев. Кузьма ел жареное мясо прямо с чугунной сковороды. В дверях, пригорюнившись по-бабьи, застыла горничная Маша. А посреди веранды под музыку из «Афони» плясал Филин Ярославич. Музыка играла из смартфона.

Лишаев плясал совершенно по-куравлевски, выкидывая коленца и крутя кулаками над головой. Его круглое багровое лицо заливали слезы. Он был вдребезги пьян. Юродивый губернатор держал в руках фаянсовые кружки и стукал ими в такт друг об дружку, когда в «милом чё» звучали басы.

– Любовь всей моей жизни! – восклицал зареванный Филин Ярославич. – Богиня!

– Умрет родами в застенках, голубка, – памятник ей воздвигнем! – вторил юродивый губернатор.

– Заткнисссссссссссь ты! Лучше повтори!

Тутуев мазнул пальцем по смартфону, лежащему на столе, и «милый чё» зазвучал снова в полную силу.

Юродивый сам не выдержал, сорвался со стула и тоже закружился в пляске, топая ножками и вертя растопыренной пятерней, словно танцевал «Барыню».

– Филин вразнос пошел, – грустно доложила горничная Маша, увидев Катю и Мамонтова.

– Какой я тебе Филин? Я… Ярослав Саныч я тебе, дуррррррра! – взревел Лишаев.

– Сам дурак. Насмотрелась я на них в «Кремлевке»-то, – горничная проигнорировала его. – И пожрать любят, конечно, вкусно… Но горюют! Тоже люди ведь.

Кузьма Поцелуев жевал в такт мелодии, словно аккомпанировал челюстями.

– Тыыыыыыыы! – Филин пальцем ткнул в сторону Кати. – Явилась… Мизинца ее не стоишь! Поняла? И этому твоему алкашу радоваться рано – думает, как ловко все вышло, да? Одним ударом избавился сразу и от папаши, и от Меланьи? Так я вам сейчас объявляю официально – костьми лягу, а вытащу ее! Спасу! Никаких денег не пожалею, адвокатов лучших найму, они от вас… от тебя в суде камня на камне… от всех ваших обвинений… Я сам за нее теперь буду горой, потому что только я один и любил ее по-настоящему и буду любить вечно!

– Вытри сопли, Филин. На кого ты похож?

На веранду, отстранив горничную, вышла Лариса Суслова. Она была бледной, как и все они – призраки Бельского озера. Но держалась. Катя подумала – вечером, когда случилась «потасовка у рояля», на шум сбежались, слетелись все, кроме нее – Царицы Савской. Чем же она была так занята в тот момент, что ее не привлек семейный скандал?

– И ты дурра, цыц! Заткнись! – повернулся к ней Лишаев. – Что вылупилась? Тоже рада небось, что ее в тюрягу закрыли! Я ведь думал, если не сам он, Савва, отравился, то, значит, это ты его на тот свет отправила!

– Ты обознался, дружок, – Царица Савская спустилась по ступенькам и неторопливо зашагала в сторону гостевого коттеджа.

Музыка неслась ей вслед – страдания о том, как кто-то влюбился горячо…

– Урал гуляет. Урал скорбит. Барыня Меланья вам, Ярослав, прошлый раз дырки в ушах велела проделать, – громко объявил Мамонтов. – Чтобы часы по примеру папуасов носить напоказ, если вдруг рук-ног не хватит. Что-то не вижу дырок. Где дырки, а?

– Издеваешься? Над горем моим? Над любовью моей? Часами попрекаешь? Травишь, как эти недоумки в интернете? А ты это видал?

Он сорвал с руки свои часы Jaquet Droz стоимостью в полтора миллиона и с размаху швырнул об пол.

И каблуком их!

А потом погрозил кулаком сначала окнам дома, а затем Кате персонально:

– В гробу я видел твой Лондон, алкаш психованный, слышишь?! И твой швейцарский Сингапур, стерва! Всем, всем покажем кузькину мать!!

Шатаясь, сорвался с места, выписывая кренделя, размашисто зашагал по дорожке и скоро скрылся за кустами. Юродивый бывший губернатор прытко устремился за ним.

– Принеси еще мяса, не наелся я, – попросил Кузьма Поцелуев горничную.

Катя и Мамонтов оставили его пировать в одиночестве и зашли в дом.

У лестницы в холле столкнулись с Галой и Дроздовым.

– Наконец-то вы здесь, – Гала схватила Катю за руку, тряхнула дружески. – Ну как вы? Тут такое у нас… Макар мне: «Никого не хочу видеть». А потом: «Если она больше не приедет – умру».

– Теперь не умрет, – меланхолично буркнул Мамонтов.

– Идите к нему, – Гала кивнула наверх. – Он не в их спальне… он в комнате отца… дяди. Проснулся, наверное. И будьте с ним доброй, ладно? Пусть не любите его, но хотя бы снизойдите. Он… мой братик бедный… такое пережить. Ну, Меланья! Я до сих пор опомниться не могу. И главное, она потом после всего, что натворила – «Макар, я беременна!» – Гала передразнила Меланью. – Это чтобы мы еще ее и пожалели! Вот если бы я забеременела, я бы никогда так публично, напоказ, я бы на ухо шепнула…

При этих ее словах Иван Аркадьевич Дроздов, стоявший рядом, снова вспыхнул как шестнадцатилетний пацан. И Катя поняла – даже от такой малости он опять в эйфории.

– Иван Аркадьевич, я хочу поблагодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь, – сказала Катя. – Спасибо вам!

– Живите счастливо. Не будите лихо.

– Но вы подозревали ее раньше или же… это было… как вспышка, озарение?

Дроздов ничего не ответил. На его лицо легла тень.

– Правда, он потрясающий? – Гала глянула на него. – Никто бы не сумел помочь, никто бы не спас. А он спас. Он может все на свете. Решает любые проблемы.

Она пальчиком коснулась выпуклой накачанной груди Дроздова и нарисовала кружок, точки, черточку – смайлик. А затем пробежала вверх по лестнице, на ходу расстегивая свою пеструю вязаную кофточку от Сони Рикель, освобождая плечи, словно ей вдруг стало жарко. Оставила кофту на перилах, поднимаясь все выше, глядя на Дроздова через плечо из-под своей атласной челки.

Дроздов двинулся за ней. И Кате стало ясно, что все благодарности, все слова, вопросы, версии, тайны, недомолвки, загадки – все, все, все подождет. Весь мир останется за бортом в ожидании, пока она… Гала скользит, парит, манит его за собой.

Наверху, на лестничной площадке, вообразив видно, что они уже незаметны, хотя и были как на ладони, и что приличия соблюдены, Дроздов… Циклоп поднял Галу на руки и понес.

– Какой-то тотальный любовный дурдом, – мрачно изрек Клавдий Мамонтов. – Прямо чума… вирус. А ведь взрослые люди. Все возрасты покорны, ее порывы… смехотворны… Эх, Псалтырникова на них нет!

Выждав минуты три внизу, чтобы не смущать любовников, они сами поднялись наверх. И Мамонтов каким-то чудом сразу определил, где среди множества дверей, выходивших в коридор, – бывшая спальня Саввы Псалтырникова, в которой теперь расположился Макар.

Мамонтов сам решительно постучал в дверь. И открыл ее.

Глава 42

Подарок

В большой спальне Псалтырникова шторы были опущены, постель смята. На тумбочке рассыпаны таблетки. И откуда-то тихо приглушенно льется музыка – Франц Шуберт. Знаменитое трио.

А из ванной доносится звук льющейся воды.

Макар брился в ванной отца. Полуголый, в одних джинсах с намыленной щекой. Увидел Катю в дверях и…

Он плеснул воды в лицо, сдернул полотенце, вытирая мыльную пену, схватил со стула свежую рубашку, надел, застегивая косо не на те пуговицы. Растрепанные волосы цвета спелой ржи. Глаза – голубые молнии.

– Вы здесь… вы приехали… вы вернулись ко мне! Катя!

Подошел, взял за руку крепко, притянул к своей груди. Лишь после глянул на Мамонтова.

– Друг, уйди. Оставь нас. Очень тебя прошу.

В ответ на эту просьбу Клавдий Мамонтов закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Третий лишний, – Макар все крепче сжимал Катину руку. – Она вернулась ко мне. Я минуты считал, мгновения. Ты уйди сейчас отсюда, а?

– У нас с ней к вам разговор очень серьезный, – оповестил его Мамонтов.

И Катя поняла, что ее напарнику надоела роль бессловесного статиста.

– У вас с ней? – четко по буквам повторил Макар. – Это как понимать, приятель? Я думаю, настало время со всем этим разобраться. Мне надоело…

– Что тебе надоело? – спросил Мамонтов.

– Что ты постоянно крутишься возле женщины, которую я люблю. Коллеги по работе, так это называется? Да? А я вот сейчас позвоню в ваш фонд и скажу, что отказываюсь от страховки. И твоя работа здесь сразу будет закончена. Тебя здесь больше нет.

– Ты не проспался еще после вчерашнего?

Макар глянул на Катю. Она решила пока не вмешиваться. Этот разговор остро необходим.

– А лучше вот как поступим. Я позвоню в фонд и своим юристам сейчас, – Макар свободной рукой взял с комода айфон. – Я напишу дарственную на твое имя. Отдам тебе треть страховки с тем, что ты сейчас же уберешься отсюда. И больше нас с ней не побеспокоишь.

– Ты, часом, у себя в Англии в театре не играл? Шекспировские страсти на подмостках Кембриджа? Комедию здесь перед нами ломаешь.

– Комедию? Я говорю, что думаю. Я всегда прямо говорю, что думаю. А делаю, что говорю, – Макар отпустил Катю и надвинулся на Мамонтова. – Отдам тебе половину страховки, если ты исчезнешь с нашего горизонта.

Он был ниже очень высокого Мамонтова, но это лишь придавало ему дерзости. Подбородок с ямкой, грудь колесом. Макар и Клавдий сошлись почти вплотную.

– Амбре как из рюмочной, – Мамонтов с усмешкой смотрел на противника. – Протрезвей сначала.

– Всю страховку получишь. Целиком. Мой тебе выкуп. Таких денег тебе в жизни не заработать. Ну что, по рукам? Я сейчас звоню, пишу, дарю тебе. А ты дверь закрываешь к нам в спальню!

Неизвестно, что произошло бы дальше. Потому что вид у обоих был как у бойцовых петухов.

– Макар, ваш отец умер не от того яда, который дала ему ваша жена, – тихо сказала Катя.

Макар моментально обернулся. Его лицо изменилось.

– Как это?

– Она использовала яд бледной поганки. Гриб нашла здесь, на участке. Это яд замедленного действия, смертельный. Источник нашего фонда в полиции сегодня собрал для нас исчерпывающую информацию, – Катя ощущала себя бессовестной подлой лгуньей (господи, такая боль на его лице, а надо врать ему в глаза). – Но ваш отец умер от арсенита натрия, того препарата, что был у вас на конюшне. И наш источник узнал детали допроса вашей жены – она уверяет, что не давала такого яда вашему отцу, только грибной. А это может означать лишь одно – самоубийство исключено, яд арсенит натрия дал вашему отцу кто-то другой из присутствовавших на тот момент в доме. Отравитель… второй отравитель, Макар. Трудно в это поверить, но, кажется, так оно и есть. И он все еще здесь, не пойман, не разоблачен.

Макар отвернулся.

– Мы можем помочь вашей жене. Облегчить ее участь на суде, если поймаем настоящего отравителя.

– Вы говорите о помощи моей жене, Катя? После того, что она хотела с вами сделать?

– Надо найти второго убийцу.

– Это что… какая-то христианская добродетель? – Макар не смотрел на нее, пытался взять себя в руки.

– Это наш долг. Раз уж мы взялись за это дело, надо идти до конца. И мы можем пройти этот путь вместе.

– Вместе? – он обернулся – голубые молнии сверкнули.

– Да, вместе, – Катя кивнула.

– Я готов. Вместе с вами… куда хотите, куда прикажете мне. Что я должен сделать?

– Источник в полиции сообщил, что юрист вашего отца – некий Гурский…

– Вениамин Борисович? – перебил Катю Макар. – Я его знаю. А при чем он здесь?

– Ваш отец хотел сделать вам на день рождения какой-то подарок. Вы не в курсе?

– Нет.

– Возможно, Гурский знает, – подал голос Клавдий Мамонтов. – Поедешь сейчас с нами к нему. И расспросишь его сам. Нам-то он вряд ли что скажет.

– Минуту дайте мне на сборы, – Макар глядел на Катю. – И поедем. У Гурского особняк в Малаховке. Он там постоянно живет.

И минуты не прошло, как он, на ходу натягивая на себя потертую кожаную косуху в заклепках, сбежал по лестнице – Катя и Мамонтов ждали его в холле.

– Если посадят меня за то, что покинул дом без спроса у ментов, придете ко мне в тюрьму? – спросил Катю Макар и церемонно, как принцессу, повел к машине. Усадил на заднее сиденье, но сам рядом не сел. Демонстративно плюхнулся впереди рядом с Мамонтовым.

– Рули давай. Я покажу, куда ехать.

– Я знаю, где Малаховка, – отрезал Мамонтов. – А дом юриста нам покажешь.

Катя молчала всю долгую дорогу до Малаховки.

Макар сидел вполоборота и не сводил с нее глаз.

Где-то далеко… на дне памяти, на дне сердца звучало шубертовское трио.

Скрипка, рояль, виолончель… Сливаясь, расходясь и снова соединяясь, они вели свою вечную, вечную мелодию. Как сто и еще шестьдесят лет назад…

Юрист Гурский обитал среди сосен и декоративных кустов, среди клумб с осенними астрами и зарослей алой рябины. Когда-то это была обычная малаховская дача, а теперь на ее месте воздвигли особняк с панорамными окнами – в стиле альпийского шале.

Полный пожилой Гурский играл с внуками в прятки. Он как раз прятался от детей в кустах у кирпичного забора, когда услышал крики Макара: «Вениамин Борисович, откройте калитку, это я приехал!»

Гурский впустил их на участок.

– Макар, дорогой! Рад тебя видеть. Ох, самые глубокие, самые искренние мои соболезнования прими! Поверь, только болезнь… подагра проклятая помешала мне на похороны прийти. Скорблю всей душой, оплакиваю Савву. Что в полиции говорят?

Гурский еще не знал об аресте Меланьи. И Катя мысленно обрадовалась этому. Хоть какая-то удача.

– У меня к вам вопрос, Вениамин Борисович, – сразу начал Макар без обиняков.

– Всегда к твоим услугам. Я сам хотел с тобой встретиться. Это необходимо в деловом плане, ты понимаешь. Время скорби, но время и делам.

– Да. Хочу спросить вас. Потому что моего отца намеренно отравили…

– Я так и подумал. Сам бы он никогда такого не сделал. Он слишком любил тебя. Сейчас эта тема… отравления… словно в воздухе витает, – юрист Гурский помолчал. – Дожили, называется. Если это еще не дно – то сколько, сколько, скажите, осталось до этого дна?

– Я хочу понять причину, – Макар посмотрел на Катю. – Это мои друзья. Они тоже хотят знать. Так что можете говорить при них все открыто.

– Что я должен сказать, Макар? – осторожно спросил Гурский.

– Вы сами никого не подозреваете? Нет скрытого повода, причины, чтобы кто-то пожелал смерти моему отцу? Одну причину полиция уже выяснила, так что я теперь хочу знать…

– Макар, – Катя сама взяла его за руку. Лишь бы по простоте душевной не брякнул про Меланью сейчас.

– Я не знаю причины, – ответил Гурский.

– Но вы же строите догадки? – спросил Клавдий Мамонтов.

Гурский глянул на него – все-таки кто это такой-то?!

– Макар, дорогой, это непростой вопрос, – он ответил не Мамонтову.

– Как я узнал, отец хотел мне что-то подарить на день рождения. Вы не знаете, что это?

– Нет.

Катя подумала – все впустую. Эта дальняя поездка в Малаховку… все зря…

– Про догадки спросили, – Гурский помолчал. – Знаешь, Макар, Савва был такой человек, который махнул на себя рукой и думал лишь о тебе. Всегда. Он хотел, чтобы ты жил счастливо, независимо от обстоятельств, которые затронули вашу семью. Он говорил мне – санкции такая вещь, ползучая… сегодня я под ними, а завтра… Их ведь и на семью могут распространить, на детей, на то, чем они владеют. Заморозят активы. Кто запретит? Проснешься завтра и – адье. Банк пришлет уведомление. Савва всего этого страшился. Он хотел подстраховаться.

– Как подстраховаться? – спросил Макар.

– Я знаю, что он почти все тебе отдал. Однако частью денег все же распорядился по-другому. Страховка, например, на нее санкции невозможно распространить. И еще… я знаю, что он положил десять миллионов долларов в швейцарский банк на имя близкого ему человека. Не родственника. Это специально. Они все так сейчас делают – разбрасывают средства по разным счетам – на совсем дальних родственников. На седьмую воду на киселе. И на челядь. На имя тех, кто им служит, в ком они уверены. Так вот Савва поступил как все. Он положил деньги на имя человека, которому полностью всецело доверял.

– На Дроздова?

– Этого вышибалу покалеченного? Нет, что ты. Дроздов для таких шкурных дел не подходит. Гордыня у него зашкаливает. Твой отец положил деньги в банк в Швейцарии на имя Ларисы.

– Сусловой? – переспросил Мамонтов.

– Молодой человек, сбавьте тон свой командирский, – Гурский хмыкнул. – Такие дела не принято вообще вслух обсуждать. Конечно, номинально это деньги Саввы. Но юридически по документам владелица всего вклада – Лариса. Без ее согласия и подписи невозможно провести ни одной банковской операции. Ну, Макар, ты понимаешь…

– Псалтырников пригласил вас на его день рождения, – Мамонтов кивнул на Макара. – Это было как-то связано с банковским вкладом?

– Я был болен и не приехал. О чем сейчас очень сожалею. Я думаю, что ситуация двусмысленная, когда такими деньгами владеет все же человек чужой, пусть и доверенное лицо, Савву в конце концов перестала устраивать. И он захотел переложить деньги на вас, Макар. Как и все остальное, что он вам перевел за границу. Он прямо мне об этом, естественно, не сказал, но я старый лис… я чую такие вещи, – Гурский сделал многозначительную паузу. – Необходимо было со стороны Ларисы составить документы и подписать. О том, что она возвращает все до копейки. Однако Савва неожиданно умер.

Они все молчали.

– Я никого не обвиняю, – старый юрист поднял руки. – Нет. Я просто высказываю свое мнение. Савву отравили. Деньги остались в банке. Ты, Макар, так и не получил подарка на день рождения. А Лариса Ильинична… наша Царица Савская теперь весьма обеспеченная женщина.

Они поблагодарили юриста. Макар пообещал, что вскоре позвонит ему. Катя ощущала в душе тревогу и… странное чувство… след, и какой! Это все очень серьезно. Она оглянулась на Мамонтова и Макара, те шли к машине позади нее. Их, однако, сейчас занимало совсем иное – несмотря на всю важность полученных сведений.

– Прокатишь нас назад с ветерком? – спросил Мамонтов и протянул Макару ключи от машины. – Доехали сюда за час десять, довезешь быстрее?

– Хочешь прокатиться с ветерком, приятель? – Макар изучающе посмотрел на него.

– Проветриться не помешало бы. А то у кого-то слишком много денег, и он хвалится этим при даме как последний плебей. А в настоящем деле пока никак себя не проявил.

– Я права дома оставил, – сказал Макар.

– А, ясно. Я так и знал.

– Пиши доверенность на коленке на тачку, – Макар забрал у него ключи от машины. – И завещание.

– Ты бы тоже свое составил. А то мне надоело…

– Что тебе надоело? – спросил Макар точно так же, как до этого его сам Мамонтов.

– Актерство твое.

Макар усмехнулся и галантно распахнул перед Катей заднюю дверь внедорожника. Сам сел за руль. Мамонтов – рядом с ним впереди.

Макар улыбнулся Кате в зеркале. И они покатили. Помчались как ветер!

Где было ГИБДД? Как их не остановила полиция? Для Кати навсегда это осталось загадкой. Пристегнувшись, она молчала как рыба – бесполезно пищать, когда такие разборки пошли, такой выпендреж, кто круче – Макар или Клавдий.

Клавдий или Макар.

Пару раз… когда уж совсем было швах… ей все же хотелось заорать, чтобы они выкатывались из машины оба к чертовой бабке! И пустили за руль ее.

Но сердце… глупый маленький вещун советовал ей безмолвствовать.

Впереди ждали очень серьезные, возможно, страшные дела.

Катя не хотела сейчас об этом думать.

«Решу все потом, когда вернемся…»

Глава 43

«И он промчался пред полками могущ и радостен…»

9 февраля 1861 г. Почти полночь

Пожарный сарай, затем гостиница-трактир Ионы Крауха

При свете фонарей и факелов Александр Пушкин-младший собрал солдат у Пожарного сарая. Завернувшись в свою старую офицерскую накидку, он выступил вперед, поднял руку и обратился к солдатам – как Цезарь к своим легионам.

Багровые блики огня от факелов плясали на лицах солдат. Клавдий Мамонтов видел – они устали, они обессилены, нескончаемая гонка последних суток подкосила пожарную команду городка. Потные, промокшие, окоченевшие. Некоторые вообще, казалось, еле держались на ногах. Понимал это и Пушкин-младший и поэтому обратился к команде с решительной и горячей речью:

– Солдаты! Соратники! Друзья! Мы прошли с вами весь этот нелегкий путь плечом к плечу. И я этому рад. Я приношу вам свои искренние и глубокие извинения за угрозы, брошенные мною ранее – насчет порки за утайку улик. Извините меня, друзья, я просто не знал, с кем имею дело. Более самоотверженных и добросовестных солдат я еще не встречал на своем пути! Вы выполнили все поручения, и благодаря вам мы значительно продвинулись вперед в этом неслыханном кровавом деле, потрясшем самые основы столпов общественной уездной жизни! Остался последний рывок, последний штурм. Вы храните этот город от огня и дыма на страже порядка и благочиния. Я вижу – среди вас немало ветеранов службы, старых вояк, прошедших бои и баталии. Я горжусь вами и говорю вам – Il nest jamais tard d’etre celui qu’on vent!

– Так точно, ваш высокобродь! – гаркнул усатый ветеран – крайний слева.

– Я еще не перевел, братец. Это крылатое выражение, – Александр Пушкин-младший расправил плечи и глянул на Пожарный сарай, как Помпей на Рим. – Никогда не поздно быть тем, кем хочется. Никогда не поздно быть героем. И я призываю вас – сделайте еще одно героическое усилие! И, быть может, в этом неслыханном деле будет поставлена точка. Эта ночь станет для нас бессонной – да, опять! Но, быть может, и ночью триумфа. Отправляйтесь немедленно на улицы города – не давайте этому городу спать, будите его, будоражьте, тревожьте, стучите в ворота и двери. У нас с вами нет сил обыскать каждый дом, каждый сарай. Но у нас есть возможность произвести как можно больше шума и создать видимость тотального общегородского розыска. Пусть с вашей подачи все в городе знают – мы ищем тайного неизвестного убийцу, который скрывается где-то здесь под покровом мрака. Если вам повезет и вы схватите его во время ночного рейда, то удача на нашей стороне. Я объявляю награду в пятьдесят рублей золотом из собственных средств тому, кто это сделает – на пропой души, братцы, за торжество истины и правосудия!

Солдаты пожарной команды загудели. Апатию и усталость как ветром сдуло.

– Но даже если наш убийца не попадет к вам в руки во время рейда, унывать рано. Я хочу, чтобы вы везде, где будете находиться – в домах, во дворах, на конюшне, даже, как говорится, у попа на именинах – везде ненароком словно невзначай… – Пушкин-младший сделал многозначительную паузу, доводя даже до самых глупых суть своего плана, – говорили бы… болтали словно по секрету – розыски проводятся для опознания неизвестного убийцы свидетелем, который видел его и может легко изобличить. И свидетель этот… друзья, это важный момент, не оплошайте, не перепутайте – скажите всем, кто встретится на вашем пути – свидетель сей на гостиничной конюшне. Это разбойник – конюх, который жаждет получить за поимку убийцы от жандармов награду!

Клавдий Мамонтов про себя хмыкнул – ловушка с приманкой. С Кузьмой-доносчиком. А что еще остается? Да, пожалуй, брат Пушкин прав. Однако рискованно.

– Марш вперед, соратники! – Александр Пушкин-младший, теперь точно Ганнибал на Альпы, указал солдатам на темный, до крыш занесенный снегом городок. – Я целиком полагаюсь на вашу сообразительность, смекалку и бдительность! И пусть нам всем сопутствует удача в эту ночь!

Солдаты как при пожаре разбились на группы, рассредоточились и двинулись в сторону центральной площади. Уже подходя к гостинице, Мамонтов и Пушкин-младший услыхали первые результаты рейда – шум, гам, хлопанье дверей, ворот, кудахтанье куриц в курятниках, гомон поднятых с постелей горожан. Бронницы воспрянули от дремы.

Войдя в номер, Пушкин-младший достал из своего походного сундука ящик с пистолетами, открыл.

– Выбирай любой, Клавдий.

Мамонтов взял кавалерийский офицерский пистолет. Взвесил.

– А это что? Я такого не видел еще, – спросил он, кивая на вторую модель.

– «Кольт», – Пушкин-младший крутанул пистолет в руке. – Всыпали нам жару под Балаклавой и Керчью эти «кольты». Но я теперь предпочитаю только эту марку.

Они вышли на улицу. И Мамонтов по обыкновению глянул в темные небеса. Россыпь звезд. За многие дни небо впервые расчистилось полностью. Снежная буря стихла. И новый день обещал стать ясным.

– Наше место на конюшне, дружище. – Пушкин-младший показал в темноту. – Черт, может, и правда повезет? И у нашего инкогнито нервы сдадут. Явится в ночи обрубать последний конец ниточки. Я думаю – скучно нам уж точно не будет.

Снег скрипел под их сапогами.

На конюшне, куда они тихонько заглянули, царил покой – все стойла заняты, лошади хрустят овсом, но обычной суеты нет, потому что нет и транзитных путешественников-проезжающих.

Конюх Кузьма дрых на куче сена в углу, укрытый попоной. Рядом – пустой штоф, видно, отпраздновал уже в трактире освобождение «из застенков» и в ожидании господ жандармов расслабился.

Мамонтов и Пушкин-младший остались снаружи. Ночь вступала в свои права.

Глава 44

Царица Савская

– Я сам поговорю с ней, с Царицей Савской, – объявил Макар, лихо затормозив у дома своего отца. – Катя, заранее прошу извинить меня за резкость, – с этими словами он выпрыгнул из машины, открыл дверь и подал Кате руку. – Может, увидите меня и с другой стороны. Не только как я пью и на рояле играю.

– Вы многогранная личность, Макар, – Катя смотрела на дом – серый и хмурый, он хранил свою главную тайну.

Небывалая тишина встретила их внутри – никого в холле, никого в гостиной. Макар прошел прямо в кабинет отца. Лариса Суслова сидела за столом Псалтырникова в его кожаном кресле, читала потрепанный блокнот.

– Лариса, разговор к тебе у меня… у нас, – Макар кивнул на притихшую Катю. Клавдий Мамонтов закрыл дверь и повернул в замке ключ – чтобы никто не вломился.

– Да? А в чем дело?

– В деньгах, Лариса. В деньгах.

– Каких деньгах, Макар? – Царица Савская подняла свои очки на темя. – Ты опять напился, детка?

– Я не пил, – Макар подошел к ней. – Мы к Гурскому сейчас ездили.

– Старый враль. Ты прогони его. Я Савве сто раз говорила – этот еврей тебя продаст, как Иуда. Но Савва ему слепо доверял. Он совсем не разбирался в людях, бедняга.

– Наверное, ты права, Лара, отец и правда плохо в людях разбирался. Ведь он держал тебя возле себя столько лет.

– А что ему оставалось? – Царица Савская усмехнулась. – Ты же его бросил. Мотанул в свой Лондонград. Наплевал на него, детка. Так что он выбрал меня. Я служила ему как могла. Заботилась о нем. Берегла.

– Не уберегла ты его.

– И ты его не уберег.

– Знаешь, Лара, я мальчишкой, когда видел тебя с ним – думал: что, если бы ты была моя мать? Или мачеха? – Макар помолчал. – Порой я даже этого очень хотел. Честное слово.

– Ты вечно воображал себе невесть что. И сейчас напридумал, – Лариса Суслова скользнула взглядом по Кате. – Нашел себе новую хозяйку? Новую госпожу? Новую доминанту? Только согласится ли она?

– Заткнись ты, стерва, – Макар внезапно наклонился и железной рукой взял ее за горло. Стиснул так, что у Сусловой разом покраснело лицо и перехватило дыхание.

Катя хотела сразу вмешаться. Но Мамонтов властно удержал ее.

– Вопросы задаю тебе я. А не ты. Поняла? – тихо спросил Макар.

Царица Савская захрипела, всплескивая руками, словно тонула.

– Поняла?!

– Ддд-даааа…

– Отец положил на твое имя деньги в швейцарский банк. Десять лимонов. Да?

– Ммммммммм-макаррррррррр…

– Да или нет?

– Да, да! Пуссссссстииии. Задушишшшшшшшь…

– Задушу. Если будешь мне врать.

– Макар! – Катя не выдержала. – Макар, прекрати!

Да, он был сейчас совсем иной. Не прежний. Катя вспомнила слова Мамонтова – Море любви выходит из берегов… но якорь в этом море несокрушимый… Деньги…

Макар сразу отпустил Суслову. Поднял раскрытые ладони.

– Ваше слово – закон. Не дотронусь до нее больше. Мое слово вам, Катя.

Лариса Суслова сама вцепилась в свое горло.

– С ума ты сошел, что ли? – просипела она.

– Деньги принадлежали отцу.

– А кто с этим спорит?

– Ты, – Макар обошел ее, встал сзади и наклонился, словно хотел что-то сказать на ухо. – Ты, Лара. Ты ведь захотела их себе.

– Я… нет…

– Отец собрался их у тебя забрать, ты должна была подписать документы, для этого отец приглашал Гурского. Отец хотел сделать мне подарок на день рождения.

– Он и так тебе все отдал.

– Он решил отдать и это. Но ты… слушай меня, стерва. Мне эти деньги не нужны. Я их тебе в глотку забью. В глотку… в печенку забью… за то, что ты, стерва, сделала… что ты натворила…

– Что я натворила?

– Отравила отца!

– Это твоя шлюха-жена его отравила! Сама всем нам призналась!

Кате показалось, что Макар сломает Сусловой шею – такой у него был вид. Но слово данное он держал крепко. Не прикоснулся.

– Было два яда. Полиция это установила, наш источник подтвердил, – подал голос Клавдий Мамонтов.

– Вы все травы обкурились, что ли? – взвизгнула Суслова. – Какой еще, к черту, второй яд?!

– Тот самый, арсенит натрия, который вы забрали из конюшни, – не отступал Мамонтов.

– Вы спятили! Я не убивала Савву!

– Где сейчас деньги, Лара? – спросил Макар.

– Что?

– Простой вопрос. Где деньги?

– Они… они там, в банке.

– В швейцарском банке?

– Да, да!

– Вклад на чье имя?

– На мое.

– Значит, это твои деньги сейчас?

– Я… Макар, послушай… я все хотела отдать! Да, Савва сказал мне – надо вернуть. И я сразу же ему ответила – конечно, вызывай Гурского, я все подпишу. Я никогда не претендовала! Он же ради тебя все это затеял! Чтобы обезопасить тебя, если вдруг что там за границей с заморозкой счетов семьи… Я собиралась подписать все бумаги в тот вечер, но Гурский не приехал.

– А мой отец умер от яда, – Макар смотрел на нее.

– Но это же твоя жена! Меланья!

– Она выбрала медленный яд. А ты быстрый. Отец умер от твоего яда.

– Нет! Я его не травила! Я хотела отвезти его в больницу на обследование! Я думала, это кишечник его…

– Он был бы уже мертвый к тому моменту. Ты все рассчитала.

– Я не убивала Савву!

Макар достал из кармана айфон.

– Вот номер моего счета в банке «Барклай». Давай, Ларис.

– Что?

– Как что? Скинь мне лимоны. Переведи на мой счет.

– Но я…

– Ты же утверждаешь, что сказала отцу моему, что все вернешь. Ну же, в один клик. Возвращай.

Лариса Суслова смотрела на айфон. На Макара. Внезапно лицо ее исказила судорога. И дикая злоба.

– Подонок! Алкоголик проклятый! Достал нас… Ты меня достал, понял?! Думаешь, ты принц? Королевич? Думаешь, ты – барин, а я холопка твоя?! При Савве тридцать лет в этом доме я… Да всего бы этого не было, если бы не я! Если бы я не вела Савву по жизни за руку, не помогала ему, не поддерживала его! Всего этого не было бы – ни капиталов, ни должностей, ни чинов, ни денег, ни Лондона твоего! И ты смеешь на меня орать, щенок?! Ты смеешь мне приказывать? Обвинять меня?!

– Макар, вызывай ментов, – объявил Клавдий Мамонтов. – Кажется, все ясно. Теперь это их дело. Не наше.

– Нет, не все ясно, – Катя внезапно кое-что вспомнила. – Клавдий, вы останьтесь с ней, сами позвоните в полицию. Макар, идемте, нам надо разобраться с одним вопросом.

Она направилась к двери. Макар за ней.

– Она его отравила. За деньги. За бабло.

Катя посмотрела на него.

– Надо и это перенести, Макар. И с этим справиться.

– А отец говорил мне – Лариса, самый верный мой друг. Если что со мной, она тебе всегда поможет.

Они прошли по коридору в гостиную. Ни души. Катя подумала – Дроздов бы сейчас очень помог. Он ведь тоже, помнится, что-то говорил про подарок… Возможно, в курсе этих дел с Ларисой. Но Дроздов наверху, в спальне с Галой. Им ни до кого нет дела.

Море любви выходит из берегов… чума… вирус…

Десять миллионов в швейцарском банке…

На веранде Катя увидела юродивого ахтырского губернатора. Он клевал, как воробей с неубранных, оставшихся после пира и плясок тарелок.

– Эдик, – позвала его Катя по-свойски. – Эдик, вы не видели Филина Ярославича?

– На конюшне он, – проговорил юродивый, не переставая жевать. – А чего вам он?

– А что он забыл на конюшне?

– Приперся туда. Он же лыка не вяжет. Кузьма его на сене уложил. Я ему помог, – отрапортовал юродивый беззаботно. – Велел, чтоб проспался, а то полицейские его в таком позорном виде на порог не пустят и с Барыней свиданку не дадут.

– Макар, пойдемте на конюшню. Надо Лишаева кое о чем спросить.

Кузьму Поцелуева где-то носило, а Филин Ярославич спал на куче сена в углу на попоне, свернувшись клубочком, распространяя вокруг себя ядреное амбре.

– Разбудите его, – попросила Катя.

Макар схватил Лишаева за свитер от Версаче, рванул.

– Давай просыпайся!

Лишаев замычал, по-детски зачмокал губами.

– Просыпайся! Ну!

– Что? Ты это… ты кто?

– Конь в пальто. Открой глаза, Филин.

– Ярослав Александрович, – Катя наклонилась к сонному Лишаеву, – вы сказали, что подозревали Ларису Суслову в отравлении Псалтырникова. Почему?

– Что? Ларка… гадина хитрая…

– У вас была причина ее подозревать?

Филин Ярославич открыл глаза. Моргнул.

– Причина… сто пудов…

– Какая?

– Я ж юрист… не идиот…

– Вы опытный юрист. Так какая причина? Почему вы думали, что это она отравительница?

– Потому что его вырвало при мне.

– Да, его вырвало, и что?

– А то, – Филин уставился на них, моргая. – Он же проблевался… яд из него наверняка вышел, если что и было уже. А она… Ларка… она добавила ему.

– Как понять «добавила»?

– Она ж его вроде как марганцовкой напоила! Развела в стакане и дала. На моих глазах. Полный стакан. Это было последнее, что он пил. Самое последнее перед смертью.

Глава 45

«Буря воет, вдруг он внемлет: кто-то там в окно стучит…»

10 февраля 1861 г. 4.15 утра

Конюшня гостиницы-трактира Ионы Крауха

Руки-ноги Клавдия Мамонтова закоченели от долгого бдения. Ногами нельзя было топать, потому что проклятый снег скрипел. Руки в рукавицах он сунул под мышки – а то в случае чего и пистолет не удержишь. Александр Пушкин-младший переносил и холод, и мрак, и неизвестность по-военному стоически. Вглядывался во тьму словно с Севастопольской батареи, прислонившись плечом к обледенелой стене старой конюшни.

Большую часть ночи городок Бронницы шумел. Страшился громкого стука в ворота и двери, вопрошал изумленно, выглядывал из окон, прятался по закоулкам и сусекам, соображал туго, хотел спать, спать… А ему не давали. Солдаты пожарной команды выложились до конца и сделали, что смогли. Суета сует… думал меланхолично Клавдий Мамонтов, снова глядя в темные небеса. Наверное, все напрасно. Эта наша ночная засада ни к чему. Черт побери, ну почему нам так не везет?!

Дважды за ночь они подкрадывались к дверям конюшни – проверяли, на месте ли их приманка. Конюх Кузьма спал как младенец в тепле под попоной. Храпел! И Клавдий Мамонтов ненавидел его за это и завидовал ему.

Еще и петухи первые не пропели по дворам, а суматоха улеглась. Выдохлась, как пузырьки в бокале шампанского. Городок устал. Солдаты пожарной команды «убыли» в свой пожарный сарай. Стало тихо-тихо… И только снег серебрился в свете луны.

– Никто не придет, – шепнул Мамонтов, – Саша, а я себе щеки, кажется, отморозил.

– Слыхал я в Петербурге, что в моду в следующем сезоне вновь вернутся бакенбарды, – светски сообщил шепотом Пушкин-младший. – Вот потеха. Кабы отрастить нам с тобой еще бороды, душа моя, Мамонт…

Он внезапно умолк, вглядываясь во тьму. И мгновенно достал свой «кольт» из-за отворота накидки.

Клавдий Мамонтов глянул тоже, но ничего не увидел. Двери конюшни… Внезапно мимо дверей проскользнула тень. Он созерцал эту тень всего мгновение – в свете фонаря. И вдруг…

Стук в окно конюшни. Достаточно громкий, чтобы услышали внутри.

– Он здесь. У окна, – одними губами прошептал Пушкин-младший. – Я его не вижу. Слышу. Он не хочет входить… там лошади, они испугаются, заржут, если он – чужак – войдет. Будет шум большой, а он… шума избегает. Он хочет выманить конюха на улицу.

– Схватим его!

– Не сейчас. Нам улики нужны железные, – Пушкин-младший вглядывался во тьму. – А то заявит потом – я мимо проходил.

Стук в окно. Громкий. Потом тишина. Мертвая.

Неизвестно, сколько времени прошло, и вот дверь конюшни заскрипела. И конюх Кузьма, пошатываясь, вывалился наружу – в одной ситцевой рубахе враспояску без тулупа, все еще хмельной. Обалделый со сна. В свете фонаря Мамонтов отчетливо видел его. Конюх огляделся, что-то пробурчал, потом сделал два шага от дверей, повернулся спиной, сунул руку в портки, и через минуту зажурчало… полилось…

И внезапно…

Конюх Кузьма не кончил справлять нужду, а тень из тьмы…

Тень из тьмы метнулась к нему – молнией! И Клавдий Мамонтов увидел в свете фонаря невысокую фигуру – военный, в одном синем гусарском доломане, расшитом шнуром, в сапогах, рейтузах и меховом картузе, что носят отставные вояки зимой.

Незнакомец не издал ни звука и с силой вонзил конюху… Клавдий Мамонтов хрипло заорал, словно это его ударили, и бросился вперед.

Нож под левую лопатку!

– Стоять! Стража, хватай его, окружай! – закричал Пушкин-младший.

Незнакомец увидел их – повернулся и с небывалым проворством бросился наутек.

Клавдий Мамонтов выстрелил.

– Не стреляй! Он нам нужен живой! – Пушкин-младший повернулся к конюху, рухнувшему на пороге. Кровь била фонтаном из-под его левой лопатки, заливая снег и руки Пушкина-младшего, который схватил его, пытаясь помочь, облегчить страдания. Конюх Кузьма хрипел. Его ноги сучили по снегу, тело выгибалось. Агония…

Клавдий Мамонтов в горячке погони провалился в снег и понял, что незнакомца – ловкого и стремительного как ветер – он упустит. И тогда он снова выстрелил в удаляющуюся фигуру. Попал!

Незнакомец вскрикнул и ничком повалился в снег. Всплеснул руками. Дернулся, приподнялся, пытаясь встать. И встал – на четвереньки, мотая головой, опять ткнулся лицом в снег. И снова воспрянул, живучий и яростный, пытаясь уползти… Мамонтов титаническим усилием вырвался из сугроба, нагнал незнакомца, сбил его, распластал на снегу всем своим весом, выкручивая руку так, что хрустнул сустав, и незнакомец выронил нож свой… Застонал от боли…

Мамонтов со всего размаха ударил его кулаком по голове, потом еще раз без пощады в скулу и еще раз.

Ощутил, что кулак весь липкий от крови, что текла из-под мехового картуза.

К руке что-то пристало. Надавливая коленом на поясницу незнакомца в синем гусарском доломане, вминая его в снег, Клавдий Мамонтов поднес свой кулак к глазам и… поначалу не понял, что это… клок волос?

Подбежал Пушкин-младший. Осторожно отстранил Мамонтова, наклонился над распростертым в снегу избитым противником. И повернул его на спину – лицом к луне.

Глава 46

Муж своей жены и квартира с видом

Полицейские, вызванные Клавдием Мамонтовым, на этот раз забрали почти всех. Не только Ларису Суслову, но и Макара, и Катю с Мамонтовым, и не протрезвевшего Лишаева, который громко орал: «Позор полицейскому произволу!» и «Да как вы смеете, вы знаете, кто я такой?!» Его кротко увещевал сам майор Скворцов, потому что показания Лишаева «про марганцовку» были крайне важны сейчас. На шум, поднятый полицией, по лестнице из спальни спустился Иван Аркадьевич Дроздов – босой, в одних своих брюках цвета хаки, с обнаженным торсом. Гала, закутанная в простыню, смотрела сверху, но Дроздов увел ее назад в спальню, а сам подошел к Мамонтову. Они что-то обсуждали, и Катя поняла, что Мамонтов рассказал ему и о втором яде и про Ларису – Царицу Савскую. Дроздов ринулся наверх одеваться, но майор Скворцов как раз их с Галой в полицейский отдел не забрал. Зато забрал Кузьму Поцелуева, намереваясь узнать у него – когда именно Лариса Суслова приходила на конюшню, где хранился арсенит натрия. Забрали в полицию и горничную Машу, потому что, как выяснилось прямо на месте – именно она в тот роковой вечер искала для Сусловой по ее просьбе марганцовку и потом мыла тот самый стакан, из которого Псалтырников пил свой последний розовый коктейль под видом лекарства.

Майор Скворцов хотел забрать и юродивого губернатора, но лишь глянул в сморщенное встревоженное личико Эдички Тутуева, заполошно суетившегося в холле, и велел, чтобы его все оставили в покое.

В ОВД их снова сразу всех развели по разным кабинетам. Майор Скворцов коротко выслушал Катю и Мамонтова о результатах поездки к Гурскому и о допросе Макаром Ларисы Сусловой. Сказал – рапорты подождут, надо все выяснять детально. Он сам пошел беседовать с Макаром. И это продолжалось довольно долго. А затем Катя увидела их уже в коридоре, когда допрос закончился, – Скворцов что-то тихо снова говорил Макару, словно просил его о чем-то важном. Макар выслушал, помедлил и кивнул.

Он увидел Катю и сразу подошел.

– Я поговорю с ней. С женой… Майор сейчас сам мне это предложил. Я не просил его. Он сказал, что даст мне увидеться с ней в изоляторе сейчас. Катя, возможно, ей что-то надо – передать, принести. Она ведь беременна. И потом насчет дочек… Мне надо что-то решать с детьми. Они же в Девоне с нянькой и гувернанткой. Мне надо спросить ее, как быть. Я сейчас пойду к ней.

Он словно просил разрешения. И вид у него был сейчас совершенно иной. Другой Макар. Переменчивый, ускользающий, как вода между пальцев.

– Да, конечно, вам необходимо поговорить с женой. Конечно, идите, раз это майор сам вам предложил.

Макар втянул сквозь зубы воздух, глянул на потолок, потом прижал Катю к стене, ограждая руками и не давая ей тоже ускользнуть, уйти, как она пыталась.

– Добить меня хотите? Доконать? Ледяная сдержанность, да? Отрешенность во взгляде. Я вас люблю! Я не могу без тебя! Но я должен… это тоже мое. Пока еще мое.

– Макар, идите к жене.

– На колени, что ли, рухнуть перед тобой прямо здесь у ментов? Этого ты хочешь?

– Ты уже падал на колени, приятель. Намедни. Забыл?

Позади Кати возник Клавдий Мамонтов с безжалостным напоминанием.

Макар повернулся к нему. Но тут, к счастью, появился майор Скворцов и увел его в изолятор. Затем вернулся уже один.

– Допросим Суслову все вместе еще раз, – объявил он, указывая на дверь кабинета, где под конвоем оперативников сидела Царица Савская.

Когда они вошли, Суслова гневно воззрилась на них.

– Страховой фонд теперь работает на полицию, значит?

– Мы тесно сотрудничаем, – ответил Мамонтов. – У нас общий интерес. Изобличить убийцу. Вас, Лариса Ильинична.

– Да как вы смеете? Этот подонок меня обвинил черт знает в чем, и вы ему потакаете?! А вы, полиция, – Суслова обернулась к майору Скворцову. – Вам что, любой подойдет на роль отравителя? Так, что ли? Без всяких доказательств?

– Ну как же без доказательств, Лариса Ильинична?! – резонно возразил Скворцов. – Кое-что есть на вас. И весомое. Деньги-то ваши, вклад миллионный. И вы отказались его вернуть законному владельцу, наследнику.

– Макар от меня ничего не получит. У него все равно все прахом пойдет. Расточит, прогуляет. А я… я сорок лет на госслужбе! Сорок лет отдала государству! Савве посвятила всю себя – из этих сорока лет тридцать на него отпахала! Ничего бы он не достиг без меня. Я его вела, направляла. А он так бездарно всего лишился!! – заорала Суслова. – Из-за своего сынка! Из-за того, что потакал ему во всем. Я не травила Савву! Я его оберегала, поймите вы это наконец. Я его хранила всю жизнь, как самое дорогое. Я его берегла даже здесь, в этой чертовой глуши, когда все уже было для него кончено. Я не покинула его, как Макар, как Гала. Они уехали. Сбежали. А я осталась. И за все мои старания, лишения, я что – не должна хоть что-то получить в награду? После сорока лет безупречной службы Отечеству – грошовая пенсия? А этот мальчишка, этот пьяница будет в роскоши купаться? Не бывать такому!

– Суд учтет ваш мотив, – хмыкнул майор Скворцов.

– Какой суд, что ты городишь? – Царица Савская бешено заорала и на него. – Привыкли здесь со своими полицейскими ухватками! Не на ту напали. Со мной ФСБ не совладало – вербовали меня, дубины, чтобы и я на Савву стучала им, как этот задрот Кузьма-поэт. А я их послала! Так что и вас всех пошлю. Всех! И фонд ваш зарубежный! Я Савву не травила. Я его не у-би-ва-ла!

– Вы дали ему яд арсенит натрия. И это было спланировано вами. Однако план ваш нарушился тем, что появился еще один отравитель. И действовал проворнее вас. Два яда в организме потерпевшего привели к тому, что у него дважды вечером начиналась рвота. И тогда, тревожась, что яд вышел и не подействует, вы дали ему вторую порцию арсенита натрия. В марганцовке под видом лекарства. Это видел свидетель Лишаев. Вторая свидетельница – ваша горничная – тоже это косвенно подтвердила. По результатам экспертизы у Псалтырникова обнаружены следы марганца. Мы на это поначалу не обратили внимания. А улика-то – решающая.

– Да я и не отрицаю, что напоила его марганцовкой. Обычное дело при расстройстве желудка! Я ведь думала, что это несварение у него или пищевое отравление. Всегда марганцовка – первое средство помощи. Я настояла, чтобы он утром поехал со мной в Москву в клинику Управделами на обследование.

– А он умер ночью. Лариса Ильинична, ей-богу, прекратите этот цирк. Вам лучше во всем признаться. Суд это учтет.

– Мне не в чем признаваться, потому что я не травила его!

– Все улики против вас.

– Это не улики. Это называется «шить дело»! И почему вдруг все против меня? Если хотите знать – это не с меня началось.

– Что не с вас началось? – спросила Катя, до этого молчавшая.

– А то, что вас всех так всполошило. Вклад в банке на мое имя.

– Объяснитесь, – потребовал майор Скворцов.

– Савва мне всегда доверял. И он бы этой темы – ну, насчет возвращения вклада – не поднял, не будь одного тревожного обстоятельства.

– Какого обстоятельства?

– Да такого, что он сам забеспокоился не на шутку. Это не сразу выплыло. Сначала просто шли сигналы. И он все сильнее нервничал.

– О чем вы? Говорите яснее.

– Да о ней! – Суслова всплеснула руками. – Наша пташка Гала.

Катя смотрела в искаженное злобой лицо Царицы Савской.

– А что Гала? – спросила она.

– Да то, что все ваши претензии отчего-то ко мне. А не к ней. Хотя мы с ней в равных условиях.

– Говорите все, правду, – потребовал майор Скворцов.

– Она жила в Париже. Весело жила. Савва сам, естественно, не мог ее проконтролировать – ни приехать, ни навестить. Он попросил отца Меланьи, Смирнова, у того и связи, и возможности через юристов собрать информацию. Тот собрал – кроме веселья и мотовства Саввиных денег, тех, что он ей присылал, куча любовников. Двое каких-то прохиндеев вообще взяли ее в плотный оборот – испанец и француз-мотогонщик. Звали замуж. Савва испугался, что она и правда в Париже выскочит замуж за какого-нибудь альфонса, и он ее подчинит, как ее прежний муженек. Станет вить из нее веревки. А потом облапошит, ограбит. И возникнет угроза потери недвижимости. Савва приказал ей немедленно возвращаться из Парижа домой.

– Это нам известно, – сказала Катя. – Это не секрет.

– Не секрет? А вы в курсе, что она отказалась?

– Мало ли, она же приехала.

– Я не это имею в виду. Я говорю вам – она отказалась наотрез. Вернуть Савве то, что ей не принадлежало, но было ее номинально.

– Что? – спросил майор Скворцов.

– Квартиру. Да, да, не смотрите на меня так. Та же история, что и с моим вкладом в банке. Савва купил квартиру на Елисейских Полях на имя Галы. Как инвестицию в недвижимость. Сам-то не мог владеть из-за санкций. Все документы на нее. Она – фактическая хозяйка. Естественно, все взносы, налоги платил он сам. У нее же нет ни гроша своего. А она возомнила себя хозяйкой там. Отказалась вернуть ему квартиру, когда он, испугавшись ее взбалмошности, ее любовных интрижек, что выходили из-под контроля, велел ей переоформить все документы на Макара.

– Квартира – не ваш вклад в швейцарском банке в десять миллионов.

– Да? А вы знаете, что это за квартира? Историческое здание девятнадцатого века, полностью отреставрированное, на Елисейских Полях, в самом престижном районе. Триста пятьдесят квадратных метров апартаментов – целый верхний этаж с выходом на крышу-террасу. Фактически пентхауз. Десять комнат! Великолепный вид из окон. Квартира стоит восемь миллионов евро. Савва вложился по-царски. И Гала прекрасно знала цену этой хате. Поэтому она отказалась вернуть. Можно продать – она же хозяйка по документам, купить себе что-то поскромнее, но тоже классное, за миллион-полтора, а остальные деньги положить в банк и жить припеваючи на ренту там, в Париже, до конца дней. Она так и хотела сделать! Она Савве объявила, что не отдаст квартиру – у Макара, мол, и так всего через край. А ей тоже что-то полагается. Она взывала к чувствам любимого дяди, она требовала! Но Савва не поддался – сказал, чтобы она квартиру переоформила, а он взамен купит ей квартиру здесь, в Москве. Он не хочет, чтобы она его покидала, жила за бугром. Так она начала на него кричать, что он губит ее жизнь, так же, как погубил жизнь Макару. И Савва этого не вынес – они орали в кабинете друг на друга. Он назвал ее неблагодарной мотовкой. Пригрозил, что если она не переоформит документы добром, то его юристы – Смирнов, Меланья – все равно отберут у нее квартиру и она вообще останется ни с чем. Если не примет его условий. Я все это знаю, потому что он сам, сам мне все это рассказал перед тем, как попросить, чтобы и я тоже вернула ему деньги! Он словно извинялся – видишь, Лара, какая у меня ситуация с этой неблагодарной девчонкой, так что надо все снова в одну копилку.

– Так Гала согласилась вернуть квартиру или нет? – тихо спросила Катя.

– Согласилась. На словах, – Суслова глянула на них. – Явилась к дяде – этакая пай-девочка. Попросила прощения. Сказала, что погорячилась и одумалась. И что все вернет и подпишет. Вот для чего Савва вызвал Гурского! Ну, и меня заодно обобрать. Но я бы и так ему все вернула. А она… Гала… Савва ведь умер! От любимой племянницы своей собственной квартиры в Париже так и не дождался.

Глава 47

«Как синица тихо за морем жила…»

– С девчонкой мы сами поговорим, – объявил Клавдий Мамонтов. – И привезем ее сюда. Все равно пока ничего не ясно с ней.

– Поезжайте. Я отлучиться не могу, здесь работы непочатый край, – майор Скворцов сосредоточенно что-то обдумывал. – Даже если Суслова сказала нам про Галу правду, то они действительно обе в равной ситуации по мотиву убийства – у одной вклад, у второй дорогая квартира. Но против Сусловой у нас решающая улика – марганцовка, в которой она, возможно, дала яд Псалтырникову. Лично я в этом уже не сомневаюсь. Токсикологи недаром столько времени механизм отравления пытались воссоздать – многоступенчатое отравление в несколько этапов. Когда последняя главная смертельная доза была дана уже после того, как организм пытался самоочиститься рвотой. Ну, если, конечно, не брать в расчет яд поганки, яд номер два – подарок Меланьи, который все равно бы Псалтырникова доконал только через несколько дней.

Катя с ними не спорила. Думая о Царице Савской и о Гале, она все равно мысленно возвращалась к Макару и Меланье. Как проходит сейчас их встреча внизу в ИВС? Какие слова жене скажет он? Какие выберет она… Муж и жена… Одна… красота…

Ворота поместья, когда они подъехали, оказались распахнуты настежь. Робот-автомат-привратник, наверное, устал. Или его от всего этого хаоса закоротило. На веранде одиноко сидел, нахохлившись, закутавшись в плед, юродивый ахтырский губернатор. Пил морковный сок из бутылочки и что-то бормотал себе под нос.

– Эдик, где Гала и Дроздов? В доме наверху? – спросил его Мамонтов.

Юродивый губернатор указал на спортзал.

– Всех посадили, кроме них, да? – спросил он печально. – А теперь и за ними явились? Я там с ними был, скучно мне, страшно. Гала ему – покажи мне карате. И кулачками его в грудь, в живот лупит – стук, стук. Как по камню это бить, по гранитной плите. Он ей – сильней давай, отрабатывай удар. А она обвила его шею руками. И все. И кончилось все карате сразу. Он мне – Эдик, пойди погуляй. И за дверь меня. Интересно, выйдет она замуж за него? Он-то мечтает. Только ею одной и живет, и дышит. А для нее, шалуньи, он просто игрушка.

Катя подумала, что юродивый Эдичка порой изрекает удивительно мудрые, верные вещи, несмотря на свой детский разум.

Стеклянную дверь спортзала они отодвинули бесшумно. Катя думала – Дроздов совершенно лишний сейчас при таком разговоре. Но, видно, ничего не поделаешь. Надо допрашивать Галу при нем. Однако Гала в спортзале находилась одна. Стояла возле тренажера – в коротком белом топике-бра и надевала спортивные штаны, пританцовывая на месте. Мелькнули черные стринги на упругой попке. Она сунула ноги в кроссовки на липучках, топнула ножкой.

– Гала, – окликнула ее Катя.

Гала обернулась.

– Отпустили вас?

– Да.

– Что вообще происходит? Я в полнейшем шоке! Про второй какой-то яд от Ивана услышала. Что это такое? Неужели это Лариса дядю отравила?! Или Меланья? Или они обе? Обе, что ли? Две убийцы в одном доме?

– Ничего пока точно не известно. А где Иван Аркадьевич?

– В душе, – Гала взяла с тренажера белую толстовку и натянула ее через голову. – А я пренебрегаю традицией. Парижанки никогда не идут в душ после… Знаете, Катя, они считают, что надо оставить весь флер на себе, ну вы понимаете… и носить гордо. Потому что мужика в таком возрасте это потом дико заводит снова. Я наблюдала вас с Макаром. Он от вас без ума. Что же вы не пользуетесь этим, а? У него жажда подчиняться. Я думаю, он такой, потому что вырос без матери. И всегда хотел ее иметь в виде госпожи своего «я». Ну и подчините его себе. Это же так легко сейчас вам. Мой, например, никому не желает подчиняться. Такой характер. Мне пришлось это делать через его гордость, через его «не хочу». Правда, в этом и вся прелесть – сломать, победить, заставить себе беззаветно служить. Такой редкий кайф – власть… Полная власть, когда делаешь с ним что хочешь, а он только…

– Кончай свой бабий треп, у нас к тебе серьезный разговор, – оборвал ее Клавдий Мамонтов.

Взял стул, сбросил с него чехол для тренажера и заблокировал стулом стеклянную дверь спортзала внизу на раме. Прошел в ту самую комнату отдыха, где когда-то Макар угощал Катю чаем – через нее можно попасть в спортзал из дома – и закрыл дверь изнутри на ключ.

– Что все это значит? – спросила Гала.

– Значит то, что вы в прошлый раз сказали нам неправду, – ответила Катя. – О причине, по которой ваш дядя на вас так разгневался. Вы сказали лишь половину правды. И умолчали о самом главном – о том, что он требовал у вас возврата его собственности – квартиры на Елисейских Полях.

– Квартиру он купил мне. Он никогда не требовал меня отдать ее.

– Ложь, – отрезал Мамонтов. – У нас есть свидетельница, которая утверждает обратное.

– У вас, фонда, или у полиции? А, вы теперь заодно, что ли? – взгляд Галы был уже совершенно иной, чем в начале беседы. – Что вы себе навоображали?

– Квартира, которую Псалтырников купил себе как вложение капитала, но оформил на вас, стоит целое состояние. Восемь миллионов евро. Это был тот самый подарок Макару, который он хотел сделать на день рождения, отобрав ее у вас, заставив вас переоформить документы на владение, – ответил Мамонтов. – Но вы отказались делать это. Псалтырников вам пригрозил судебным иском. Совсем не по-родственному. У нас есть свидетель – Суслова. Он ей все рассказал о вас.

– Она сама отравительница! Это же она убийца. Она и Меланья.

– А мне кажется – Меланья и вы, Гала.

– Да пошел ты! – Гала бешено сверкнула темными глазами. – Ты кто такой здесь вообще? Ты полицейский?

– Гала, вы отказались возвращать квартиру. Я вас могу понять, – сказала Катя. – Ваш брат… Макар и так богатый человек. А вы… вы тоже росли в этом доме, в этой семье. Конечно, вы рассчитывали на что-то. Не просто на роль бедной родственницы, приживалки. Тот ваш брак, который устроил вам дядя… Первое время это ведь был золотой брак, насколько мы слышали. А потом все рухнуло. Обидно оставаться у разбитого корыта и жить на подачки дяди, когда у Макара и его жены столько всего…

– Да, да, да! А если и так – то что? А ты сама? – Гала обернулась к ней. – Ты сама что, не такая, как я? Явилась сюда, глазом повела, улыбнулась и сразу подцепила самое ценное, что здесь есть. Его! Моего брата! Скажешь – нет? Скажешь, все само собой вышло, а ты ни при чем? Ты не соблазняла его? Не влюбляла в себя? Да кто тебе поверит? Только не я. Знаешь, цыпочка, я сразу поняла – мы с тобой похожи. Мы одного поля ягоды.

– Нет. Не одного поля ягоды. Я никого не травила, Гала. А вот ты, кажется…

– Я не травила дядю!

– Ты постоянно крутилась на конюшне. И ты взяла там яд, – Клавдий Мамонтов повысил голос. – За восемь миллионов евро ты решила отравить своего дядю-благодетеля, который решил тебя обобрать ради сына. Я допускаю, что все это случилось спонтанно – ты была в ярости, считала, что с тобой поступили несправедливо…

В этот момент со стороны комнаты отдыха послышался какой-то шум из-за запертой двери. Словно кто-то хотел попасть в спортзал, но обнаружил дверь на замке.

– Да, ты посчитала себя ограбленной, – подхватила Катя лейтмотив допроса с пристрастием, – униженной близким человеком. В твоей жизни уже такое случалось, когда муж тебя бросил. И ты решила тогда, что лучше умереть, ты заглянула смерти в лицо. О, это неизгладимый след, это как рубикон… ценность жизни своей и чужой. Все границы стираются, все моральные принципы. И когда можно заплатить чужой жизнью за собственную жизнь в комфорте, в тех условиях, к которым ты привыкла, которых всегда для себя желала! Когда можно навсегда остаться в Париже, когда весь мир снова к твоим услугам… И сделать-то всего для этого надо сущую малость – бросить кристаллики какой-то лошадиной химии в стакан и дать выпить, угостить… Не ударить ножом, не задушить руками, не выстрелить из пистолета в сердце, а просто… Дать дяде стакан воды… или молока… или чашку кофе… Или это был чай, Гала?

– Коньяк! – закричала Гала. – И это не я, не я, не я убила его! Я просто… О боже, я была в панике! Но не я дала ему тот чертов коньяк!!

Страшный удар потряс стеклянную дверь спортзала.

Катя еще успела подумать – их же всех троих видно снаружи, с улицы. Они как на ладони.

А затем в дверь снова ударили – ногой. Стул вылетел, дверь соскочила с металлической рамы. Пластик треснул и обрушился на пол.

Глава 48

«Как девица… поутру…»

10 февраля 1861 г. 5 часов утра

Заснеженная окраина Бронниц

Сильный приступ кашля сотряс тело, распростертое на снегу под бледной утренней луной. Незнакомец, кашляя, повернулся на бок, выплевывая на снег кровь и комки мокрой от слюны корпии, что держал, оказывается, положенными за щеки. Пушкин-младший зажег серную спичку и осветил лицо, искаженное судорогой кашля и боли.

В свете огонька Клавдий Мамонтов разглядел то, прилипшее к его кулаку – клок волос, оторванная часть бутафорских усов из актерского реквизита. Вторая часть все еще обрамляла обметанные лихорадкой губы кашлявшего, словно темная метка на бледном избитом лице.

Следы театрального грима… измененная линия бровей… Меховой картуз свалился с головы – Мамонтов увидел кровавую ссадину на лбу под волосами сбоку – след от его пули. В горячке погони он попал прямо в голову, прострелив меховую шапку. Еще бы чуть-чуть и…

Коротко и неровно остриженные каштановые волосы торчали вихрами. Некогда густые и длинные, украшенные цветами – теперь слипшиеся от крови и пота со следами жирной помады, при помощи которой их укладывали.

Мамонтов вспомнил, как она в имении встретила их в белом крахмальном чепце. Под ним уже не было густых каштановых локонов, принесенных в жертву безумию, а лишь эти мальчишеские вихры.

– Аликс, – позвал тихо Александр Пушкин-младший.

Корнет в мундире Ингерманландского полка – в синем доломане, расшитом шнурами, продуваемом насквозь февральским ветром, уперся ладонями в снег, встал сначала на колени, а затем поднялся, шатаясь. Выпрямился и глянул на них, рукавом вытирая кровь с разбитого лица.

– Аликс, я… мы… – Пушкин-младший не находил слов.

«Вот мы и отыскали убийцу, – подумал Клавдий Мамонтов, – отчего же, отчего хочется волком выть на эту лютую февральскую луну?»

– Лучше бы вы меня пристрелили, – Аликс обернулась к нему. – Как бы это было хорошо и правильно, господа.

Ее снова сотряс страшный приступ кашля. И она согнулась пополам. Но сразу выпрямилась, глядя на них бесстрашно и с вызовом.

– Значит, все-таки это вы их убили, – Пушкин-младший покачал головой. – Почти провели нас. Но это все-таки вы. Столько усилий, столько страданий, столько крови… Стоило ли это того?

– Стоило, – ответила Аликс. – Начнись все сначала, я поступила бы точно так же.

– Вы же сказали, что любили его. Макара. И что носите его ребенка.

– Я это ему повторила вновь – там, в номере гостиницы. Когда с ней уже было покончено, и она валялась как падаль, – Аликс захрипела, но удержала приступ кашля. – Я убила ее ради него. Я освободила его. Я ему так и сказала, когда он лежал передо мной – бесстыдный, голый, привязанный ею как раб, как пес привязанный к их кровати, полной блуда! Весь еще горячий от ее… – она поднесла к разбитым губам кулак и прикусила его. – Я бы ему и это простила. Мы же были уже свободны. С ней… с Меланьей было покончено навсегда. Я не собиралась его убивать. Я пришла освободить его – до конца его дней, наших дней – освободить. От нее и, может, от самого себя. Я хотела его отвязать. Потянула за узел, за эти чертовы путы… А он… он смотрел на меня… он так ужасно на меня смотрел. Сказал, что я чудовище. Что я вся в крови. Что я ему противна… отвратительна! И что он никуда со мной не пойдет. И никогда не станет моим, потому что… он никогда меня не любил.

– И вы всадили ему саблю в живот? – Пушкин-младший покачал головой. – Это называется у вас – дать свободу?

– Мне все равно, что вы думаете обо мне и что говорите.

– Нет, мадемуазель, вам не все равно. Если было все равно, вы бы не прибежали убивать свидетеля, который мог вас опознать в мужском костюме. Кстати, зря. Все это напрасно. Конюх Кузьма, которого вы зарезали на наших глазах, не опознал бы вас. Он был тот самый соглядатай, который вас видел в номере Меланьи – когда вы торговали себе нового холопа. И потом видел вас в образе корнета в погребе с шампанским. Но он так и не понял, что вы это вы, что корнет – это женщина в мужском платье. Вы изобличили себя, мадемуазель, еще одним кровавым злодеянием.

– После того как я убила отца своего ребенка, что может значить жизнь какого-то конюха?

– Вот так и слетает вся эта шелуха, мадемуазель, все эти пламенные речи про освобождение от рабства. Кстати, я же оставил караул у дома священника… Вы солдат что – тоже?

– Один ушел за щами на казарменную кухню, второго я оглушила поленом. Он жив. А вы, значит, расставили мне ловушку?

– И вы в нее попались, – сказал Клавдий Мамонтов. – Но я не понимаю – как вы очутились в ту ночь в гостинице? В трактире? Пусть и под видом корнета. Как вы приехали? Вашего экипажа никто не видел. И ваши дворовые… не все же они лгут, они же не могли не заметить, как вы едете в город вечером!

– Я пришла пешком.

– Что?

– Я шла пешком от имения до города по льду озера.

– При таком ветре? Пять верст? В такую погоду?!

– Да. Дошла. И обратно шла пешком тоже. Мои слуги в имении не заметили моего отсутствия ночью. Так что не пытайте их на дыбе. Они ни при чем.

– Вы прекрасно знаете, что пытки давно отменены, – сказал Пушкин-младший.

– Правда? У нас в Отечестве? – Аликс усмехнулась уголком губ. – Кому вы это рассказываете, господин мировой посредник?

– Откуда у вас гусарский мундир?

– Мой кузен, сын дяди, служил в полку, его убили на Крымской. Под Керчью. Дядя так это и не сумел пережить. Форма осталась. Я ее ушила немножко, подогнала.

– Должен быть еще ментик гусарский с мехом.

– Он был весь в крови, – ответила Аликс. – Я его бросила на озере в сугроб. И саблю тоже. Хотела в полынье утопить, но полыньи не нашла. А кивер гусарский мне пришлось дядин взять – он тоже ведь служил когда-то в гусарах. Когда ваш отец, мой любимый поэт, был еще молодой.

– Нарвский полк, – вспомнил Пушкин-младший. – Корнет, одетый не по форме… Сабля тоже дяди или кузена?

Аликс кивнула.

– Я хотела взять пистолеты. Стрелять чище, чем рубить, правда? Дуэльные. Но они такие допотопные оказались, старинные. И порох весь, к черту, отсырел. Так что пришлось измазаться в крови.

– А тулуп и маска? – спросил Мамонтов. – Вы их украли у актеров?

– Дядина шуба для меня тяжела, я не взяла ее. Чтобы идти пешком по льду, надела свою старую шубу. Но она дамская. Мне ее пришлось бросить, когда я в город вошла. Но в мундире холодно, поэтому я пьяницу раздела – прямо на улице у площади, он валялся в сугробе. Забрала тулуп, а маску случайно нашла на ступеньках. Все пригодилось, пока я ждала, когда попойка в трактире достигнет своего апогея и можно будет предстать перед этой армейской пьянью в образе чертова корнета.

– На вашей совести три жизни, Аликс, – сказал Пушкин-младший.

– Я скорблю только о нем. Я ведь и правда не могу без него жить. Вы, наверное, никогда не любили, господа, – Аликс обвела их взором, в котором было все – и печаль, и вызов, и безумие. Все, кроме раскаяния. – Вы, наверное, просто никогда не сходили с ума от любви.

– А что теперь станет с ребенком? – воскликнул Клавдий Мамонтов. – Вашим ребенком и его, Макара?

Аликс глянула на него. Слезы…

Они блеснули в ее глазах, но не пролились. Нет. Она удержала их в себе.

Медленно, шатаясь и увязая в снегу, побрела назад к гостинице – словно это она вела их за собой. А не они конвоировали ее – убийцу и дрянь.

Глава 49

Le truomphe de l’amour

– Какой шум, – в проеме высаженной двери появился Иван Аркадьевич Дроздов.

– Они догадались! – крикнула Гала истерически. – Значит, и полиция знает. И Макар тоже узнает все! Но я же… я не хотела этого! Это словно была не я! Это как затмение!

– Ключи от машины, – Дроздов бросил ей ключи. – Подгони «крузер» из гаража и подожди меня там.

– Никуда я с тобой не поеду! – Гала бешено швырнула ключи на пол. – Ты что, не понял – им все известно! И полиции тоже. Куда, куда мы поедем? Куда ты отправишься? В какую дыру забьешься? Если бы не ты…

– Помолчи. Успокойся, – чуть ли не умоляя, проговорил Дроздов. – С тобой ничего не случится.

– Уже, уже случилось! – заорала Гала. – Да, я взяла тот чертов яд на конюшне! Я была не в себе, я не сознавала, что творила тогда! Дядя меня предал – и он тоже, как и муж. Ради Макара дядя захотел отнять у меня единственное, что я получила от этой чертовой жизни, – ту квартиру! Единственное, что давало мне хоть какую-то уверенность в будущем, чтобы не зависеть ни от кого и жить, где я хочу и как хочу! Дядя меня ограбил! Он ничего не хотел слушать, он хотел все у меня отнять. Вернуть меня сюда, чтобы я гнила здесь вместе с ним – без надежд, без будущего, без цели, без любви! Я его любила как отца, а он… Он даже не попросил по-человечески – просто приказал мне, как своим холопам в департаменте, что раньше пресмыкались, а теперь плюют на него. Приказал – переоформи документы, квартира будет принадлежать Макару. А я… а мне… а мне по губе!! – Гала топнула ногой. – Я испытала такую ненависть к нему в тот миг, я решила, что он умрет… я взяла тот яд на конюшне. И дала ему.

Гала замолчала. И тут же раздалось:

– Мобильные на пол.

Дроздов произнес это совершенно бесстрастно. В руке у него был пистолет. Словно возник ниоткуда. Как он его достал? Катя не увидела – как.

– Дважды не повторяю.

Они с Мамонтовым вытащили мобильные и бросили на пол.

– Парень, сними пиджак, повернись.

Мамонтов выполнил приказ. Катя поняла – Дроздов хочет быть уверен, что у «фонда» нет ни кобуры под пиджаком, ни ствола.

– Но это не я его убила! – снова истерически выкрикнула Гала.

– Когда ты дала яд, в чем? – спросила Катя, глядя в дуло пистолета.

– Когда пришла просить прощения… – всхлипнула Гала. – В тот самый день… принесла ему в кабинет кофе в термокружке. Он выпил. Мы помирились. Я сказала, что согласна все подписать, все вернуть.

Термокружка… кофе… дары Вакха…

– Гала, молчи, – тихо попросил Дроздов.

– Нет. Я все скажу. Потому что это не я его отправила на тот свет. Его же вытошнило! И там был еще какой-то яд, что Меланья дала! Его вытошнило! Он бы не умер, – Гала прижала руки к груди. У нее была истерика – от страха, от того, что ее поймали, но только не от раскаяния, нет. – Он бы не умер! Я видела, как его тошнило в ванной. Я все видела. Его наизнанку дважды вывернуло. И мой яд из него вышел! Но Лариса сказала, что надо ехать утром в клинику, провести полное обследование, сдать анализы. Я испугалась, что они в клинике обнаружат следы яда, и я… я все рассказала ему! – она ткнула в сторону Дроздова. – Я все, все рассказала ему! Я ему призналась, потому что я смертельно струсила… Но я не просила его убивать дядю! Он сам, сам меня расспрашивал обо всем и сам забрал у меня остатки яда. Я даже дозы точной не знаю! А он все знает о таких вещах. Он же профи. Дяде вроде как легче стало, и они… Вы сидели в библиотеке вдвоем. Я видела из-за двери. Вы пили коньяк… Это ты ему в коньяке дал яд! Ты отравил его!

Библиотека… шахматы… гравюра «Чтение Положения 19 февраля 1861 года»… столик на колесах, где так много всего – пей не хочу…

– Я сделал это ради тебя.

– А я с тобой расплатилась. Ты же получил то, что хотел больше всего на свете – меня. Я спала с тобой. Мы в расчете. Но теперь, когда все это выплыло наружу, – каждый сам за себя.

Ни один мускул не дрогнул на лице Дроздова при этих ее словах.

– Ладно. Так и будет. Теперь уходи отсюда. Проваливай, – он кивнул на дверь. – Подождешь снаружи. Потом, когда я выйду, пойдешь на озеро. Сядешь в лодку. Переплывешь на ту сторону и вызовешь полицию. Скажешь, что спаслась, что я хотел и тебя убить. А о том, что рассказала сейчас им, больше никогда никому не проболтаешься.

Гала выслушала его, боком прошмыгнула к двери. Глянула на Катю, на Мамонтова. На пистолет в руке Дроздова. Выскочила вон. Дроздов ударом кулака загнал высаженную дверь назад, заблокировав выход из спортзала. А потом… сунул пистолет за пояс.

– Иван Аркадьевич! – у Кати как гора с плеч свалилась.

Однако…

– «Кольт»-травматик. Убить из такого нельзя, – просто сказал Циклоп. – А я вас убью. Живыми отсюда не выйдете.

– В полиции все знают. Они будут здесь с минуты на минуту, – объявил Клавдий Мамонтов.

– Отлично. Только вас уже не будет на свете. Ни вас, ни ваших показаний, ни того, что услышали от нее. Останутся только мои показания. А девочка промолчит. Я один за все отвечу. Сам.

– Хочешь все на себя взять? – спросил Мамонтов.

– Плохо слушал меня на семинаре, парень. В критической ситуации, когда обстоятельства против, охрана погибает, защищая клиента, – произнес Дроздов. – Главное правило работы. Я волосу не дам упасть с ее головы, поняли? С нами со всеми – со мной, с Саввой и с другими, такими как мы, давно уже покончено. Кто этого еще не понял из нас, тот поймет в ближайшие три-четыре года. Мы – уже ничто. Балласт. А она… она должна жить. И жить счастливо. Так, как она хочет – в достатке, в комфорте до конца своих дней.

– Гала только что на наших глазах отказалась от вас! – воскликнула Катя. – Предала вас! Из трусости! Из подлости предала! Вы собой готовы пожертвовать, вы убили человека ради нее – своего друга, своего работодателя, а она бросила вас! Она никогда, никогда вас не любила!

– Савва сам бы собой пожертвовал, коснись это Макара. А я пожертвовал им ради нее. Выбор был невелик – либо она, либо он. Если бы в клинике сделали анализы и нашли следы яда, Савва все понял бы. Он же был умный человек, опытный, столько работал в госструктурах. Он бы все понял сразу. И он бы никогда не подумал, что это Макар сделал или Меланья, – Дроздов печально усмехнулся. – Он бы никогда не подумал на меня. Не подумал бы на Ларису. Остальные не в счет. Он бы сразу связал все нитки: оставалась только она – Гала. Он бы уничтожил ее. Не простил бы ей. После того как его предали самого, он все мог простить, только не предательство близкого, любимого человека. Он не просто бы все у нее отобрал, он бы ее убил… я знал его лучше других. Мне пришлось сделать свой выбор. Поверьте, это было непросто. Но я отвечу.

Повисла горестная пауза.

– А что до нее… – вздохнув, произнес наконец Дроздов. – Я от нее все приму. Даже это. Трусость. Безразличие. Она молодая. У нее вся жизнь впереди. А я… если я люблю – какое тебе дело?

По тому, как он это произнес, Катя поняла, что пощады им не будет. Но она все же попыталась достучаться – напоследок.

– Вы возьмете все на себя, вы пожертвуете собой. Но и без вашей жертвы она и так отделалась бы сравнительно легко – потому что главной фигуранткой на суде будет Меланья! Не ухудшайте ситуации, не трогайте нас! Это же дело об отравлении. Нужны либо железные доказательства, либо признание, а она…

– На суде? – Дроздов словно бы задумался. – Я лично против вас ничего не имею. Вы оба мне даже симпатичны. Но есть железное правило – охрана зачищает все до конца. Я не могу позволить вам жить и что-то болтать. Даже если вы промолчите сейчас в полиции и не расскажете Макару о ней, потом, в будущем, может возникнуть соблазн шантажировать ее. Допустить этого я не могу. А суд? Вы хотите суда надо мной? Может, и наручники на меня сейчас наденете?

Он протянул руки вперед. И Катя шагнула к нему. Но в этот миг Мамонтов оказался впереди нее, заслоняя собой от Дроздова.

Все дальнейшее заняло минуты две – не больше. Это только в боевиках ведут сражения по полчаса, вышибая друг другом окна и двери. А здесь все были профи. И знали, как убивать быстро.

Они сошлись почти вплотную в кумитэ-спарринге. Дроздов нанес Мамонтову два молниеносных удара кулаками в грудь, и тот заблокировал их, но пропустил самый страшный, неожиданный удар – Дроздов в прыжке повернулся вокруг своей оси и ударил – коротко и страшно Мамонтова ногой в печень. Мамонтов сшиб плечом Катю с ног. Отлетел к стене. Катя упала, ударившись об тренажер спиной и затылком.

Один его удар, и мы как кегли… повалились как кегли…

Она беспомощно всплескивала руками, пытаясь за что-то уцепиться и встать, хватала ртом воздух. Из глаз летели искры…

Мамонтов, держась за бок, поднялся на ноги.

– Ты воин, будешь сражаться, – сказал Циклоп. – Только все это напрасно. Лишние мучения тебе. Не сопротивлялись бы, убил бы быстро. И постарался б без боли.

Мамонтов бросился на него. Удар – ребром ладони в горло – Дроздов парировал его и ударил в горло Мамонтова сам – снова два молниеносных удара ребром ладони и локтем. Тот заблокировал. И через секунду получил еще один страшный удар – на этот раз в солнечное сплетение. Он подставил руку для блокировки. Но удар Дроздова был такой силы, что кость хрустнула – Катя с содроганием слышала этот хруст.

Когда ломают кости… когда убивают…

Левая рука Мамонтова повисла как плеть. От дикой боли он не смог сгруппироваться. Он открылся противнику, и тот моментально воспользовался этой оплошностью

В прыжке подбросил себя высоко в воздух как пружиной – могучее тело, словно снаряд – высокий боковой удар в прыжке с полного разворота – стопой в область виска. Смертельный…

Уширо Маваши Гери…

Он бы раздробил Мамонтову висок ногой, а может, снес бы ему голову с плеч, но внезапно…

Лицо Дроздова исказила судорога. Его тело в прыжке как-то неестественно дернулось – нога согнулась. Удара не последовало. Его смертоносный кульбит с разворотом вокруг своей оси оборвался.

Со всего размаха он грохнулся на спину! Попытался сразу перевернуться и встать, но у него ничего не вышло. Повернулась лишь верхняя часть его туловища, а ноги, бедра так и остались в прежнем положении.

Словно сломанный пополам, он попытался снова перевернуться и встать. Уперся руками в пол, оттолкнулся с силой и…

Его ноги…

Мамонтов застыл на месте. Катя кое-как поднялась, цепляясь за тренажер. Она ничего не могла понять.

Выпрямленные длинные ноги Дроздова, тренированные ноги каратиста были словно стволы мертвых деревьев. Его лицо – бело как мел. От боли? Он глянул на них. Черная повязка сдвинулась. Вместо глаза – темный провал. Растерянность… боль… удивление… ужас…

– Что? Что случилось? – хрипло спросила Катя, все еще не веря, что они с Мамонтовым спаслись.

– Не знаю, – Мамонтов к распростертому на полу Дроздову не приближался.

Дроздов приподнялся на руках. Нижняя половина туловища и ноги остались неподвижными. Он стиснул зубы и…

– Иван Аркадьевич! – Катя бросилась к нему. – Что с вами?!

– Осторожнее, он тебя одним ударом… рукой… не подходи к нему! – крикнул Мамонтов.

Но Катя не послушалась дельного совета. Она была уже возле Дроздова – заглядывала ему в лицо.

– Что? Что с вами?

– Ноги… я их не чувствую… совсем… спина…

– Он же себе позвоночник опять сломал! – Мамонтов подошел к Дроздову.

Тот смотрел на них – снизу вверх. Беспомощный. Раздавленный. Наполовину обездвиженный.

– Надо срочно в больницу, – Катя опустилась рядом с ним на колени. – Встать сами не можете? Нет? А если на мое плечо опереться?

Он оторвал одну руку от пола и положил ей на плечо. Тяжела десница… Еще минуту назад эта рука несла гибель, а сейчас…

Катя старалась об этом не думать. Но и забыть нельзя. Разве такое забудешь?

– Мы отвезем вас в больницу, – повторила она. – Мы… Клавдий, сделайте же что-нибудь!

А Мамонтов сам стоял перед ней со сломанной рукой. И тоже весь белый от боли.

– Сядете за руль вы, – сказал он. – Подгоните машину к дверям.

Он ногой вышиб многострадальную стеклянную дверь спортзала, расчищая путь на улицу.

Катя выбежала и… увидела Галу. Та стояла возле клумбы. Ждала. Она ждала, когда Циклоп покончит с ними!

– Иди сюда, мерзавка! – загремел Мамонтов за Катиным плечом. – Поможешь нам поднять его и положить в машину. Он себе спину сломал!

Гала не двинулась с места. Ее лицо…

Но некогда было все это сейчас оценивать, вынося свой вердикт. Катя ринулась к внедорожнику Мамонтова. Села за руль, подъехала почти вплотную к дверям спортзала, чуть не врезалась в них с перепугу!

– Помоги нам его вынести! – крикнула она Гале.

Но та застыла как соляной столб в пустыне.

Вдвоем они пытались его поднять. Мамонтов одной правой рукой, Катя двумя – да что толку?

При травмах позвоночника надо перемещать травмированного на чем-то твердом – это правило, не ворочать, не тормошить. Но у них не было ничего под рукой. И он сам старался подняться. Катя чувствовала – еще минута, и она надорвется. Килограммов девяносто было в Дроздове – не меньше.

И все же они кое-как вытащили его. Положили на заднее сиденье. Мамонтов забрал у него «кольт»-травматик.

У Дроздова был болевой шок. Он так закусил губу, что по подбородку его текла кровь. Но он не издал ни стона, ни крика.

– Сядь с ним, положи его голову себе на колени, будь с ним сейчас, ты ему нужна, – Катя в последний раз обратилась к Гале. – Он же ради тебя все это. Даже убийство… даже смерть… Что же ты, Гала?!

Гала медленно подошла к машине. Смотрела на Дроздова – искалеченного, беспомощного. Тот глянул на нее и опустил взор. Ничего не попросил. Ничего ей не сказал.

Она повернулась к нему спиной. Зашагала прочь.

Клавдий Мамонтов догнал ее. Со всего размаха отвесил пощечину – как выстрел.

– Дерьмо, – прошипел и повторил громко по-французски: – MERDE!!

Глава 50

«Капли… Право, чудно, как действуют они…»

10 февраля 1861 г. 7 часов

Пожарный сарай

«Ингерманландского корнета» сотрясал дикий кашель, который лишь усилился во время, что они провели с ним в Пожарном сарае, куда добрели по снегу. Пока ждали поднятого с постели коллежского секретаря из Присутственного места, чтобы тот официально задокументировал допрос, пока допрашивали, задавали вопросы. Пока солдаты пожарной команды переносили тело конюха Кузьмы в мертвецкую, пока Пушкин-младший осматривал его там. Пока корнета… ее, Аликс, обыскивали солдаты.

Оружия при ней не нашли. Нож откопали при свете фонарей в сугробе, где она его бросила. За обшлагом рукава доломана обнаружили маленькую бутылочку темного стекла.

– Это мое лекарство, микстура от кашля, – пояснила Аликс хрипло.

Пушкин-младший вернул ей микстуру. Она вытащила пробку и отпила пару глотков. Аликс сотряс новый приступ кашля. Ее била дрожь, она совсем замерзла в своем гусарском мундире. Клавдий Мамонтов видел – она больна. На щеках ее пятна румянца, на лице засохшая кровь. У девушки явно жар. Он снял с себя шубу и набросил ей на плечи.

– Спасибо, – Аликс благодарно глянула на него.

– Я сожалею.

– О чем?

– Что все так случилось. Мы подозревали вас. Но я старался гнать эти мысли прочь. Я думал, это Дроздовский.

– Как он, наш дуэлянт? – Аликс выпрямилась. – Кстати, как его рука?

Усмешка появилась на ее разбитых губах, и она снова лихим мальчишеским жестом хлебнула из бутылочки микстуру. Пушкин-младший смотрел на нее, и вдруг…

– Так это тоже были вы?!

Клавдий Мамонтов сначала ничего не понял – о чем он? Что с ним? Отчего у него такое лицо сейчас?

– Дуэль! Так это были вы? – снова воскликнул Пушкин-младший, словно его осенило свыше. Он смотрел на Аликс так, словно видел ее впервые. – Тот незнакомец, которого мы… Но как же это… это невозможно! Это не по правилам. Как вы решились? Как осмелились?!

– Мсье Дроздовский недалекого ума, – ответила Аликс презрительно. – И он был ослеплен ею… но и он в конце концов начал прозревать. Когда мы репетировали ту пьесу про циклопа и нимфу в Москве. Я видела – он наблюдает за Макаром. Если бы он только догадался, что Макар и Меланья – любовники, он бы застрелил его. Просто застрелил бы, и все – как раба, как дворового холопа. Я решила, что такому не бывать, я хотела спасти его и отвлечь Дроздовского – пусть думает, что у Меланьи другой поклонник, который готов стреляться из-за нее на дуэли.

– Значит, вот когда вы стали гусарским корнетом, но вы же сказали…

– Не корнетом, лицеистом Пажеского корпуса, маленьким хлыщом с моноклем, – Аликс снова усмехнулась. – Я переоделась в мужское платье, благо у актеров можно кое-что приличное найти в гардеробе. Изменила с помощью грима внешность. Стричь волосы не потребовалось тогда. Я убрала их под цилиндр. Я грассировала, когда говорила, я кривлялась. Встретила поручика Дроздовского вечером у офицерского клуба. Он меня не узнал, хотя мы часто встречались у Меланьи. Я его оскорбила, унизила его мужское достоинство. Сказала, чтобы он не смел на Меланью даже смотреть. Хоть все это и было без свидетелей, он сразу потребовал от меня сатисфакции. Сказал, что я мальчишка, щенок, и он убьет меня. Мы стрелялись в ту же ночь на Яузе. У меня не было ни секунданта, ни пистолетов дуэльных. Я сказала, что в Москве у меня нет знакомых. А пистолетам Дроздовского я вполне доверяю, полагаюсь на его порядочность. Мы стрелялись на шести шагах.

Клавдий Мамонтов смотрел в ее опаленное жаром простуды, распухшее от побоев лицо. Она снова глотнула из бутылочки микстуру, запивая свой страшный кашель.

– Он прострелил мне цилиндр. К счастью, тот не свалился с моей головы. А я попала ему в руку. У нас оставалось еще по выстрелу. И, возможно, я даже убила бы его… как знать, но этот дурак вдруг рухнул в снег – от боли он потерял сознание и упал в обморок. Настоящий обморок, не тот, что я показала вам в прошлый наш раз.

– Поручик Дроздовский в обморок? – воскликнул Пушкин-младший. – Неудивительно, что он не распространяется о своем противнике и о той дуэли! Но постойте, его же чуть не разжаловали… его перевели из гвардии в захудалый армейский Ахтырский полк.

– Это потому что я написала тайный анонимный донос жандармам. О том, что такого числа состоялась дуэль – они же запрещены сейчас – на Яузе между Дроздовским и… великим князем Николаем Николаевичем. Он как раз был в Москве в то время, я в газетах читала об этом. Дроздовский воевал вместе с ним под Инкерманом в Крыму – он сам нам рассказывал об этом.

– Это невероятно!

– Я написала донос жандармам, что это была дуэль без чинов и званий ради женщины, – повторила Аликс и осушила свою бутылку с микстурой до дна, бросила ее на пол Пожарного сарая. – Конечно, кто из подлых жандармов осмелится расспрашивать героя войны, великого князя, младшего брата государя? А у поручика Дроздовского – рана. Доказательство налицо. Поэтому его выслали из Москвы. Что мне было и надо: удалить его от Макара. Дело не стали придавать огласке. Но поручик такой настойчивый, он отправился за ней сюда, в эту глушь. Он ведь тоже сходил с ума от любви. Я не удивилась, я понимала его как никто, – она поднесла руку к горлу и расстегнула тугой воротник расшитого доломана.

– Меня вы удивляете, Аликс, – тихо произнес Пушкин-младший, который не сводил с Аликс своего взора. – Я, наверное, буду думать о вас весь остаток моей жизни, потому что такая женщина, как вы… Ах, если бы силу вашего духа и вашу отвагу, храбрость направить на что-то другое, кроме ненависти и крови…

– Вы удивитесь скоро еще больше, Александр.

– А шкатулка с драгоценностями? – спросил Клавдий Мамонтов. – Кто же ее все-таки украл? Мертвый конюх?

– Я, – Аликс встала с лавки, на которой сидела, положила руку себе на горло, словно кашель мешал ей дышать. Но она сейчас не кашляла. – Я взяла ее в номере, когда… ну уже после… после всего. Подумала, что если придется бежать, скрываться, то бриллианты и жемчуг пригодятся. Я ее спрятала надежно и не скажу вам где. Все это доказывает, что я действовала хладнокровно, расчетливо и не была ни в исступлении ума, ни в нервном расстройстве, коими у нас любят в судах объяснять и оправдывать преступления по…

Она вдруг тихо осела на пол.

– Снова в обморок упала! – Пушкин-младший бросился к ней.

Ее губы шевелились. Глаза были закрыты, ресницы трепетали.

– По страссссти, – прошептала она. – Ах, господа, право, это такое… merde…

– Аликс! – Пушкин-младший подхватил ее на руки с мерзлого пола.

Но ее рука безвольно повисла, голова запрокинулась назад. Он схватил ее за запястье, проверяя пульс, и…

Мамонтов поднял бутылочку от микстуры, понюхал.

– Лауданум. Это не микстура, это настойка опия, Саша… Она мертва. Отравилась лауданумом на наших глазах.

Они стояли над ней. Затем Пушкин-младший снял с себя накидку и укрыл это бедное истерзанное страстями тело, опустил его на пол.

В Пожарный сарай вошли солдаты и с ними обсыпанный снегом фельдъегерь в мундире.

– Его сиятельство граф фон Крейнц, господин полицмейстер с жандармами только что прибыли, – доложил фельдъегерь. – Они в Присутствии, просят вас, господин мировой посредник, сей же час пожаловать с докладом о событиях, здесь происшедших!

Они последовали за ним через городскую площадь к Присутственным местам. Костры на площади уже погасли. Серый зимний рассвет брезжил в подслеповатых окнах городка. Возле постоялого двора стояли сани и возок: крепостная труппа, осиротевшая без своей хозяйки, суетливо грузила в них весь свой актерский скарб. Старые комедианты возвращались в Москву, чтобы там ждать решения своей судьбы.

Клавдий Мамонтов, глядя на них, вдруг подумал, что пьеса о циклопе Полифеме и нимфе Галатее закончилась. И уже не будет никогда сыграна впредь.

Глава 51

«Он, правда, в туз из пистолета с пяти саженей попадал»

Катя целиком сосредоточилась на дороге – нечасто ей доводилось водить внедорожник. Смотрела в зеркало на них – Клавдий Мамонтов придерживал Дроздова здоровой рукой. А мимо проплывали Бронницы: Ансамбль Присутственных мест, где располагалось ГИБДД, Пожарный сарай во всем своем тайном великолепии, дом ювелирши и старый особняк за забором – дом Ионы Крауха, дом с привидениями, городская легенда – гостиница, трактир, постоялый двор, место убийства, театральные подмостки для старой пьесы, чья-то могила…

Но всего этого Катя не знала. Она просто старалась довезти Циклопа… Дроздова до больницы.

В приемном покое дежурный фельдшер помог им вытащить Дроздова из машины и уложить на каталку.

– Что с ним произошло? – спросил врач.

– Спортивная травма, – ответил Мамонтов. – Занятия карате.

– А у вас что? – врач кивнул на руку Мамонтова.

– То же самое, доктор.

– Сначала на рентген его, потом вас.

Они все вместе переместили Дроздова в кабинете рентгена на смотровой стол, врач осторожно снял с него через голову толстовку, отдал Кате. Затем они перевернули его на живот. Его лицо покрылось испариной. Но он молчал.

Врач закрыл дверь, подошел к компьютеру и включил систему. Катя и Мамонтов ждали результатов в коридоре.

И внезапно дежурный врач пулей вылетел из кабинета. Помчался по приемному покою. Он кому-то звонил на ходу.

– Анна Николаевна, срочно два укола обезболивающего пациенту, которого только что привезли. Быстрее! Сделайте блокаду! Мы представить не можем, какую боль он сейчас терпит.

В кабинет рентгена прибежала медсестра. Катя через распахнутую дверь видела, как она сделала Дроздову два укола в бедро и в поясницу, потом позвала их. И они снова уложили его на каталку, перевернув, выкатили в коридор.

Дежурный врач вернулся с двумя коллегами – все сильно взволнованы.

– Сознание потерял, у него болевой шок, – врач глянул на Дроздова. Черная повязка, здоровый глаз закрыт. – Какое карате после таких операций, как у него?! У него титановый имплант вместо двух раздробленных позвонков. Рентген показал, что имплант сильно сместился и, мало того, – при смещении он повредил еще три позвонка. Два с одной стороны и один с другой. Это уже неоперабельно! Такие повреждения! Можно сказать, у него больше нет позвоночника!

– Сделайте хоть что-то, вы же врачи!

– Катя, тихо, не кричи, – Клавдий Мамонтов удержал Катю, готовую к взрыву. – И что дальше? Какова у него перспектива?

– Нет перспективы никакой, – еще тише прошипел врач. – Перспектива – полное обездвиживание, паралич всего тела. Потеря речи. И это дело не дней, а нескольких часов, может, сутки…

Врач умолк. Они обернулись – Дроздов смотрел на них. В сознании. И он все слышал.

Врач позвал коллег в кабинет смотреть рентгеновские снимки.

– Вызови полицию, – сказал Дроздов Мамонтову. – Вызови сейчас сюда. Я должен дать показания им. Пока… еще могу.

Катя набрала на мобильном номер майора Скворцова, но сама она не могла с ним говорить, протянула телефон Мамонтову (к счастью, мобильный не разбился, когда она бросала его на пол по приказу того, кого сейчас так хотела спасти).

Мамонтов забрал телефон здоровой рукой, отошел, разговаривая, сообщая.

– Не принято просто так прощать… да? – Дроздов смотрел на Катю. – Я прошу не о прощении.

– Сейчас это уже не важно, Иван Аркадьевич.

– Верните мне «кольт»-травматик. После того как я дам показания, принесите мне его… пожалуйста.

– Нет, – это сказал вернувшийся Клавдий Мамонтов.

– Один патрон, там резиновая пуля. Застрелиться можно, если с умом.

– Нет.

– Попросите вашего напарника вернуть, – Дроздов смотрел на Катю. – Он вам не откажет, потому что… вы сами знаете почему… А вы у меня в долгу… прояви милосердие… пожалуйста… я хочу все закончить сам.

– Иван Аркадьевич, я не могу! Нет! И потом, мало ли что врач сказал… это маленькая больница, вас в госпиталь перевезут. – Катя лепетала бог знает что, чувствуя, что плачет и не может удержаться. – Вам снова операцию сделают и… А я не могу!

Дроздов с усилием оторвал руку от каталки, пальцы дрожали, и он сжал кулак, поднес к Катиному лицу…

Кулак железный, прошибающий насквозь стену в три кирпича, один удар такого кулака, и ваша голова как…

Он стер кулаком слезы с мокрой Катиной щеки.

– Ладно. Нет так нет. А я думал… никто уже обо мне не заплачет.

Врачи вышли из кабинета и сами повезли каталку с Дроздовым в хирургию. Клавдия Мамонтова пригласили на рентген, а затем сразу к травматологу накладывать гипс.

Катя сидела на банкетке в коридоре. Сжимала в руках черный пиджак Мамонтова и толстовку Дроздова. Вещи, столь подходящие для траура.

Она ощущала внутри себя гулкую звенящую пустоту.

Ничего, кроме этой безграничной пустоты. Думала о том, что все чаще все эти расследования оборачиваются слезами и хватит ли у нее сил…

А потом в больницу приехала полиция.

Глава 52

Симфонион

Клавдия Мамонтова заковали в гипс, а майора Скворцова из гипса расковали – словно один передал другому эстафету. Катя провела в Бронницах еще два дня, однако в дом на озере они с Мамонтовым больше не ездили – там работали следователи, снова группа экспертов-токсикологов.

Перед отъездом в кабинете Скворцова, где они сидели, состоялся следующий разговор.

– Дело об отравлении закончено, однако до суда в полном своем объеме оно не дойдет, – объявил майор Скворцов. – Он… Дроздов дал показания, признание, явку с повинной – то есть все взял на себя. Сказал, что это он дважды дал яд арсенит натрия Псалтырникову из личных неприязненных отношений. И больше он уже ничего не скажет. Его дела совсем плохи. Его перевезли в Склифософского. Насчет операций никто ничего не говорит. Врачи молчат. Его почти полностью парализовало. Потеря речи… В отношении его как обвиняемого дело будет прекращено. А девица, ради которой он все это сделал, усвоила урок. Гала на допросе у следователя показала, что вообще ничего не знает. Каких-либо доказательств прямых против нее нет вообще. Остаются лишь ваши показания. Ваши слова против признания Дроздова. И… Катя, ваши показания весьма неоднозначны. Путаные какие-то. Отличаются от показаний Клавдия.

– Я ударилась головой о тренажер, – ответила Катя. – Я плохо помню происшедшее.

– Она считает, что у Дроздова в долгу, – Клавдий Мамонтов глянул на Скворцова. – За спасение от отравления. Хочет так расплатиться – потому что его последнее желание было, чтобы эта мерзавка Гала вышла сухой из воды. Но лично я ей этого не позволю. Надо – до Генеральной прокуратуры дойду и буду орать на всех углах, что она тоже убийца. А насчет вашего долга Циклопу, Катя, – все долги обнулились, когда он вознамерился нас убить.

– Не убил же.

Гордый сумрачный дух, закованный как в темницу в некогда могучее тело…

Майор Скворцов встал и отошел к окну.

– Я никакой не судья. Я полицейский. Работаю с тем, что есть. Я все это время думал, что мы имеем дело с расчетливым хладнокровным убийцей, имевшим план. А что на самом деле? Не один отравитель, а трое. И плана никакого. Все действовали спонтанно, под влиянием момента, под влиянием страстей, эмоций. Меланья случайно нашла чертову поганку, внушила себе, что действует из любви к мужу. Гала впала в ярость, боясь потерять собственность. Дроздов сделал все, чтобы ее защитить. Пошел на крайности тоже из-за любви. И оглядываясь сейчас на все это, я… я, полицейский, не рад ни раскрытию, ни грядущему суду. По мне – лучше вообще бы всего этого не было. Дроздов рискнул головой, пожертвовал собой. Ну, казните его за это. А девчонка выпутается и уедет в Париж, и будет жить как ни в чем не бывало, владея квартирой на Елисейских Полях. И через пару недель о нем забудет.

– Я Макару о ней расскажу, – пообещал мрачно Клавдий Мамонтов. – У нас с ним немало тем для обсуждения накопилось. И эта тема тоже всплывет.

– Но убийство есть убийство. Человек погиб. В суде же за все это ответит только она, – майор Скворцов смотрел в окно на осень солнечную, золотую осень, – Меланья. И я, если честно… что-то тоже не могу ликовать по поводу этого, друзья мои.

Он тепло попрощался с Катей, глянул на Мамонтова и провожать ее до машины не пошел, остался в кабинете.

Катя и Мамонтов шли к машине на стоянку возле отдела полиции. Остановились.

– Хочу, чтобы рука ваша быстрее зажила, Клавдий.

– Срастется. А еще что вы хотите, Катя?

Она молчала.

– А я все хотел в эти дни поговорить с вами об одном деле. Важном. Но нам вечно что-то мешало – то грозные отравители, то влюбленные идиоты.

– И пылкие ювелирши.

– Вот именно. Я так понял, что разговор наш откладывается и сейчас.

– Да, так будет лучше.

– Ясно. Вы великий мастер подвешенных состояний, – Клавдий усмехнулся. – Чтобы каждый трепыхался на своем крючке, увязая все глубже. И чтоб нас было сразу много. Потому что есть из кого выбирать. Да? А это значит, что вы намерены выбирать сама.

– Клавдий, я…

– В результате – жесткая конкуренция между трепыхающимися, чье спасение и счастье – дело рук самих трепыхающихся. Вплоть до дуэли, – он снова усмехнулся. – Они случались в нашем роду. Отсюда делаю вывод – надо завязывать с этим городишкой. Здесь ничего не высидишь, только все потеряешь. Надо возвращаться в Москву. Переводиться.

– Вы хотите перевестись в Главк?

– Попытаюсь. И мы с вами еще поработаем напарниками. Это уж я вам обещаю железно.

– Буду рада.

– У меня только к вам одна просьба, Катя.

– Какая?

– Пока я буду место искать и переводиться, чтобы иметь счастье видеть вас каждый день, не выходите замуж за него. Даже если он и правда разведется. И несмотря на все его деньги. Все равно из этого ничего не выйдет. Он разрушил ее… Меланью. Он разрушит и вас. И это не потому что он такой плохой или злой. Или хочет этого. Просто он… он как стихия. Как снежный шторм.

Конечно, Катя запомнила этот совет.

Спрятала на самом донышке сердца.

Однако решила, что с выводами торопиться не стоит. Всегда надо выслушать и противоположную сторону.

И случай вскоре представился.

Она сидела в кабинете Пресс-службы, в котором ничего не менялось и все сохраняло стабильность, скучный привычный порядок вещей. Просматривала в ноутбуке старые публикации. Позвонил дежурный с КПП-проходной.

– Екатерина, тут к вам посетитель. Настойчиво требует, чтобы мы его пропустили к вам в Пресс-центр. Я проверил по списку – пропуск на него не заказан. А он прямо рвется. Дерзкий. Пререкается. Я дал ему форму заполнить на пропуск. Так он написал в графе «цель посещения», – дежурный кашлянул: – «Страстная, всепобеждающая любовь».

– Я сейчас спущусь!

Катя схватила сумку, свой бежевый короткий тренч и побежала вниз.

Макар… Он что-то горячо втолковывал удивленному дежурному на проходной, пламенно жестикулируя. Обернулся, увидел Катю. Лицо его просветлело. Голубые молнии сверкнули…

– Макар, идемте, – Катя ухватила его за руку и потащила из фойе Главка, где он привлекал столько ненужного внимания, на улицу. У мраморного подъезда, у строгой вывески, сияющей золотом с надписью «ГУВД Московской области», они остановились.

– Я не успела вам сказать там, в Бронницах, – Катя показала на вывеску. – Как вы меня нашли?

– Как звезду на небе, как золотую рыбку на дне морском, – Макар пожирал ее взглядом.

В коричневом костюме и синей рубашке в полоску с отложным воротником – по лондонской моде, столь непривычной для московских улиц.

– Я хотела вам сказать насчет моего настоящего места работы. Признаться. Ваш страховой фонд обратился к нам в полицию с просьбой о помощи – подыскать детективов для расследования. У нас были общие цели с фондом, поэтому…

– Меня не волнует ваше место работы. Будь вы хоть космонавт…

– Макар, пойдемте в кафе, – Катя поспешно потянула его за рукав. – Здесь рядом есть очень уютное.

В кафе Катя прошла сразу внутрь, проигнорировав летнюю веранду, которую сейчас, в октябре, все еще не разобрали. У витрины с пирожными они остановились. Катя хотела выбрать столик, но Макар взял ее за руку.

– Есть еще, чего я не знаю о вас?

– Есть.

– Что?

– Я несвободна, как и вы.

– То есть? – он изменился в лице. Черная туча. Бездна меланхолии.

– Я замужем, Макар. Мы с мужем вот уже несколько лет живем раздельно. Но официально не разведены. Он мне поклялся, что сам никогда на развод не подаст. А я… у меня не было повода подавать самой.

– Теперь есть повод, – Макар снова просветлел – солнышко выглянуло из-за тучи, голубые глаза заискрились. – Подашь на развод в тот день, когда я получу официальное свидетельство о разводе. Напишешь под мою диктовку. Я не потерплю никаких бывших. А то ведь оставлю вдовой.

Пауза.

– Ну что ты улыбаешься? Ну, улыбнись мне еще!

– Все-таки как вы меня нашли?

– Мне майор сказал, – Макар улыбнулся. – Памятник поставить этому нашему майору.

– И как там дела?

Макар стал серьезным. Катя отметила – абсолютно трезвый. И сейчас печальный.

– Я с ней виделся лишь тогда… ну в тот день… мне надо было с тобой поехать домой, а я… короче – тогда. Больше я ее не видел. И разговаривать не хочу. Адвокатов ей нанял ее отец. И Лишаев. С документами на развод мои юристы работают, но пока отложили…

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, слушай меня, – Макар сжал Катину руку. – Я с ней жить все равно не буду. Я ее видеть не могу после того, что она сделала с отцом и хотела сделать с тобой. Но мы все отложили до того, как она родит. Чтобы не добавлять ей стресса… Я о ребенке беспокоюсь. Жду его, – Макар помолчал. – Может сын родиться… Поэтому я дал ей время.

– Конечно, – кивнула Катя, – это правильно, Макар.

– А завтра я улетаю в Лондон.

– Хорошо провести там время.

– Вернусь в субботу. Заберу дочек. Мы будем жить здесь, – Макар смотрел на Катю, не отрываясь. – Дом в Бронницах выставлю на продажу. Надо квартиру купить здесь, в Москве. Сначала, конечно, снять, потом купить, так чтобы нам всем разместиться – дочкам, Маша – отцова горничная, согласилась мне с ними помогать, будет работать у меня как прежде. И надо найти еще им гувернантку – какую-нибудь старуху – училку английского. И малышу, когда родится, когда я заберу его – няньку.

Катя хотела спросить у него про Галу.

Однако не спросила. «Нет… даже если Клавдий Мамонтов и успел ему все рассказать… нет… не надо об этом с ним говорить…»

Спросила о том, о ком тревожилась больше остальных.

– А как там юродивый бывший губернатор?

– Эдик? – Макар улыбнулся. – Надо же, вспомнила… Я его отвез в клинику. Буду платить, пусть о нем там заботятся. Отец бы это одобрил.

– Да, Макар, твой отец бы сказал, что это правильно.

– А ты что мне скажешь?

– Сядем за столик, выпьем кофе.

Макар крепко взял Катю за обе руки, придвинулся вплотную, наклоняясь.

– Нет. Пойдем на улицу.

– Почему? Мы же хотели кофе…

– От греха. А то не сдержусь. Уволоку тебя прямо сейчас туда, – Макар кивнул на двери туалетов кафе за дубовой ширмой. – Чтобы ты была моя… Моя… самая прекрасная, самая желанная, любимая моя…

– Макар, Макар, Макар… все, на улицу!

На улице у памятника Чайковскому у Консерватории, флигель которой и занимало кафе «Кофемания», Макар перевел дух.

– Вот так вот. Так и знай. Мало того, что многодетный. С проблемами семейными, домашними. Мало того, что зависимый алкоголик, который никак не может бросить. Мало того, что о чем думает, то и болтает – душа нараспашку. Скрыть ничего не может. Так еще и грубиян… хулиган… насильник… Ну, что ты опять улыбаешься? Мало всего этого, так еще и клоун. Актер. Но при деньгах. И, если положить то и это на весы, что перевесит, а?

– И что, по-твоему, перевесит?

– Да я понял с первой нашей встречи, – Макар снова крепко взял Катю за обе руки, сжал, перебирая ее пальцы в своих. – Что насчет денег с тобой – пустой номер. А какой был бы легкий привычный путь… Но ты все так дико усложняешь. С тобой – надо показывать себя. Представлять собой что-то в реале. Ладно. Принято. Ради тебя надо совершать поступки. Значит, буду совершать поступки. Только у меня к тебе одна большая просьба.

– Какая просьба?

В этот момент Катя, ранее слышавшая лишь его и смотревшая только на Макара, услышала вдруг шум, их окружавший – уличный и консерваторский. Тот, что был присущ лишь этому месту – пятачку у памятника Чайковскому. Потому что здание Консерватории напоминало некий огромный симфонион, в котором из каждого класса, из каждой аудитории доносились обрывки музыки – звучало шубертовское трио, из другого окна – галантный проигрыш Рамо Les Indes Galantes. Им вторили мрачные аккорды генделевской сарабанды и залихватская мелодия Шотландской застольной Бетховена, из актового зала доносилась пряная мрачная медь Дроздовского марша – там репетировал духовой оркестр, а из консерваторской гостиной неслись голоса певцов, репетировавших Les Amants Magnificuеs – «Сон прекрасных глаз» – «Блистательных любовников Люлли»…

– Пока я буду разгребать наши семейные авгиевы конюшни, ты, пожалуйста, не выходи замуж за этого… своего напарника-верзилу, – попросил Макар. – Не выходи за него. Потому что он никогда не сможет дать тебе того, что дам тебе я.

– И что это, Макар?

– Абсолютную власть над собой, которую я от тебя жажду, о которой мечтаю, – он был серьезен, даже как-то слишком серьезен, почти потерян. – Он никогда не станет твоим рабом. А я… я твой верный покорный раб навсегда.

С этими словами он отпустил Катины руки.

– Ну все, я пошел. Меня ждут великие дела.

И зашагал прочь. Катя смотрела ему вслед. Макар не прошел и десяти шагов. Круто повернул назад.

Подошел к Кате. Взял ее крепко за плечи. Обнял. И поцеловал так, что у нее подкосились ноги.

– Вот так вот. Теперь все правильно.

Он уходил прочь, вверх по Большой Никитской. В симфонионе музыка боролась сама с собой. В хаос и гармонию мелодий вплелась еще одна – Пятый венгерский танец Брамса. Жизнеутверждающий проигрыш на аккордеоне, полный радости, полный страсти, полный огня.

Макар на ходу вскинул руки и сделал танцевальное па – боковое опереточное антраша в прыжке. И еще одно. Замученный жизнью яппи в синем костюме – абориген Большой Никитской, шедший ему навстречу, шарахнулся от него в сторону.

Неисправим…

Катя смотрела Макару вслед. Поживем – увидим, что будет дальше со всем этим… с ними…

Глава 53

«Язык и ум теряя разом, гляжу на вас…»

29 декабря 1877 г., деревня Чекалы у

Бебровского перевала. Балканы.

Балканская война

– Господин полковник, разведка вернулась. Докладывают – перевал наглухо закрыт. Снегу намело по пояс. Конная атака в таких условиях захлебнется. В это время года перевал непроходим. И турки это отлично знают. Разведка доносит – регулярных частей на перевале нет. Но все гораздо хуже. Позиции занимают два отряда башибузуков, и численностью они превосходят нас. На высоте, которую здесь в горах называют Девичья могила, стоят две турецкие батареи – артиллерийская и телеграфная.

– Телеграфисты – это чума, Александр Александрович. Ключевая высота – перевал и горы у них как на ладони. Они видят все, наблюдают передвижение наших войск и передают по телеграфу в турецкий штаб. Мы открыты для них. Эта телеграфная батарея может нанести нам непоправимый урон в будущем. Но штурм в таких погодных условиях это самоубийство. Три дня бушевала метель, да вы сами видели, что творилось с погодой. Снег такой, что мы не пройдем Бебровский перевал. Турецкая артиллерия просто расстреляет нас прямой наводкой.

Полковник Александр Пушкин-младший повернулся к докладывавшим – своему адъютанту, двадцатилетнему графу фон Крейнцу, – внуку того самого полицмейстера, и гусарскому поручику Нелидову, командиру рейда полковой разведки.

Нарвский гусарский полк, которым вот уже семь лет командовал сорокачетырехлетний полковник Пушкин-младший, поднимал свой простреленный пулями штандарт во славу Отечества и Престола в снегах, метелях, дождях и туманах Балканских гор.

После череды лет, проведенных на гражданской службе на разных постах в разных местах, Александр Пушкин-младший вновь вернулся туда, куда влекло его сердце, где он чувствовал себя своим, нужным, полезным – в действующую армию, став командиром знаменитого полка Нарвских гусар, о котором ходили легенды. «Нарвских» посылали всегда вперед туда, где дело пахло порохом и керосином, где не было почти никакой надежды на победу и удачу, где из десяти возможных имелись отличные девять шансов сложить свою голову в таких местах, которые сам черт не опишет в депеше. Но Нарвские гусары под командованием своего невозмутимого, хладнокровного полковника, о котором в армии говорили – что он абсолютно бесстрашен, что он фаталист по жизни, обладающий весьма специфическим черным юмором, делали невозможное. Одерживали победы, выбивали врага из самых что ни на есть дъявольски укрепленных щелей, крепостей, сел, а потом в дни затишья широко гуляли в тавернах и корчмах маленьких болгарских городишек, освобожденных от турок, щеголяя своими знаменитыми голубыми мундирами, расшитыми по венгерской моде серебряными шнурами.

Однако все это было почти курортом, почти Баден-Баденом по сравнению с тем, что ждало Нарвских гусар на Бебровском перевале, если бы только они решились на штурм.

– Снег, Александр Александрович. Сама природа здешняя против нас, – констатировал с каменным лицом поручик Нелидов. – Потери при штурме могут быть большие. Очень большие. Может, и не будет уже после этого штурма нашего полка.

– Хочешь наперегонки? На пари – кто быстрее доберется? Помнишь, как у твоего отца:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит…

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья может быть залог!

Клавдий Мамонтов обернул к нему разгоряченное, раскрасневшееся лицо свое, плавая в глубоком снегу, как в воде, по пояс.

Сорокачетырехлетний полковник Александр Пушкин-младший видел друга своего – молодого, такого чертовски молодого, так ясно сейчас, словно Клавдий Мамонтов и правда воскрес.

С той памятной зимы – февраля в Бронницком уезде – они больше не виделись. Так и не купив имение Фонвизиных, Клавдий Мамонтов вернулся в Москву, а Пушкин-младший остался в Бронницком уезде в своей должности мирового посредника.

А тут случился наконец и царский Манифест, то самое Положение об освобождении от 19 февраля, и все закрутилось сразу в таком адском бюрократическом вихре, что он порой сутками просиживал в Присутствии, в Дворянском комитете, погибая, захлебываясь в этой бесконечной сутяжной русской трясине, когда жалобы, кляузы, доносы сыпались с разных сторон как из рога изобилия, когда делили, пропахивали сохой на козе межи по земле, спорили, хватали друг друга за грудки, кричали, скандалили… Когда все стали вдруг свободны и сами этого испугались, вспоминая дни холопства и рабства почти с ностальгией, почти со слезами умиления…

О, есть ли в мире что-то комичнее и трагичнее нашего русского характера, нашей «русской души», что вечно недовольна текущим положением вещей, недовольна настоящим, даже если это настоящее и несет в себе хоть какие-то крохотные зачатки прогресса, равенства, свободы. Души мятежной и ленивой, что вечно недовольна тем, что надо оторвать задницу от теплой русской печки, где так сладко спать, и надо что-то делать, что-то собой представлять, чем-то заниматься, решать все самостоятельно? Ах, как же было славно и покойно при барине-то или при барыне, когда все решалось за тебя, дворового и раба, когда хоть и помыкали тобой, но кормили кашей да щами. А что задницу пороли до мяса, так это на Руси всегда было, со времен Юрьева дня. Эх, Маруся, нам ли жить в печали по поводу поротой жопы?..

С Клавдием Мамонтовым они писали друг другу письма. И делали это нечасто. А потом пришел февраль 1863 года, и Пушкин-младший в своем имении Ивановском получил письмо, отправленное со срочным нарочным давним знакомым еще его отца – однокашником по Царскосельскому лицею.

Тот писал, что его сын присутствовал в качестве секунданта на тайной дуэли, что произошла пять дней назад на Яузе. Стрелялись поручик Гордей Дроздовский и Клавдий Мамонтов. Однокашник отца писал о том, что он узнал от сына подоплеку этой дуэли – поручик Гордей Дроздовский следовал из Петербурга, из отпуска через Москву в свой Ахтырский полк. В клубе за вином и картами он расспрашивал о Пушкине-младшем, сидит ли тот все еще в своем Бронницком уезде? И говорил в подпитии, что за Пушкиным-младшим у него серьезный должок в смысле «сатисфакции» за нанесенное некогда оскорбление. Мол, что по пути в полк он непременно навестит Бронницкий уезд и встретится с Пушкиным-младшим, которого при этом ждет печальный конец.

«Бретер и дуэлянт был в своем репертуаре, – писал однокашник отца. – Он имел намерение вызвать вас на дуэль и не скрывал этого. Но ваш друг Клавдий Мамонтов присутствовал при этом разговоре. Он в гостиной придрался к какому-то пустяку и сам вызвал Дроздовского на поединок».

Далее из письма следовало, что дуэль шла по правилам, но скрытно, что было сделано по одному выстрелу, и оба попали в цель – поручик Гордей Дроздовский был контужен в голову – пуля скользнула по его черепу, а выстрел самого Дроздовского поразил Мамонтова в живот. Клавдий Мамонтов умер через два дня. Врачи не сумели его спасти. А поручик Гордей Дроздовский из-за контузии заработал что-то вроде нервной болезни – «трясучки». У него сильно тряслись руки, и с концентрацией внимания было совсем плохо. «Я думаю, дуэлянт наш более уже не способен удержать в руках пистолета и целиться. И слава богу! – писал однокашник отца. – А друга вашего мне безмерно жаль. Редкий был человек, замечательный!»

Четырнадцать лет прошло, а Пушкин-младший все не мог простить себе, что это из-за него его друг и товарищ пал на дуэли во цвете лет, пожертвовав собой.

И сейчас здесь, в замызганной, жарко натопленной болгарской хате, крытой дранкой, с земляным полом, полной тараканов и блох, где был устроен их полковой штаб, Клавдий Мамонтов словно незримо присутствовал и спрашивал – ну что, душа моя? Как решишь ты, так и будет – штурм или…

– Срочное сообщение по телеграфу! Из штаба – с нарочным! – доложил юный адъютант граф фон Крейнц.

– Прочтите, – полковник Пушкин-младший повернулся к кривому осколку зеркала, вмазанному в белую стену хаты.

– Из ставки Главнокомандующего действующей армией на Балканах Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича – телеграмма: «Уповаем на храбрость и отвагу Нарвских орлов! Бебровский перевал перед вами. За вами армия, судьба всей Балканской кампании в ваших руках. Приказывать не могу – прошу. И желаю удачи. Да сохранит вас Бог!»

Адъютант читал все это звонким мальчишеским голосом, вставив в глаз монокль.

Полковник Пушкин-младший смотрел на себя в зеркало. Голубой доломан, ментик, опушенный мехом на одном плече, расшитый серебряными шнурами. Лицо усталое. Высокие выдающиеся скулы словно стали еще острее… И – черная повязка на глазу. Глаз продуло в этих чертовых Балканских горах, и он болел и слезился, красный и воспаленный. И пришлось завязать его вот так – на пиратский манер черным шелковым платком.

Он достал из кармана рейтуз старые часы в медном корпусе, открыл крышку.

Они перешли к нему по наследству как к старшему сыну в семье, и он дорожил ими и не расставался. На внутренней поверхности крышки – инициалы. Он хотел было положить их в походную шкатулку, но передумал и оставил – талисман на удачу.

Снова глянул на себя.

Язык и ум теряя разом, гляжу на вас единым глазом… когда б судьбы того хотели… то все бы сто на вас глядели…

В этот миг он думал не о жене, родившей ему детей.

Не об отце.

Не о Мамонтове.

А о ней…

Отечество, за которое он был готов умереть и которое любил… Да, любил! И при этом порой страстно ненавидел за весь тот кромешный мрак, отравлявший его подобно яду, что оно в себе так рабски хранило, цепляясь за него фанатично, холопски, не изживая его, не расставаясь с ним, не гоня прочь, а словно лелея и пестуя в себе, как гнойный нарыв – годы, столетия, века… Отечество предстало вдруг перед ним в образе НЕЕ – маленькой неистовой, храброй, опаленной страстями, яростной, беременной, влюбленной, неумолимой, опасной, ужасной и такой неповторимой… незабываемой… убийцы… убийцы из Бронниц…

А куда денешься? Отечество вмещает в себя ВСЕ.

И то, как ОНА, подгоняемая ревностью, бежала пять верст по льду Бельского озера в снег, в метель… И как возвращалась снова по льду и снова сквозь кромешный буран и снег – окровавленная, отчаянная, потерявшая и любовь, и надежду, даже саму себя…

– Штурм на рассвете, – коротко отдал приказ полковник Пушкин-младший. – Я сам обращусь сейчас к гусарам.

Он надел свою подбитую мехом офицерскую накидку и как был – с черной повязкой на глазу, вышел к полку.

– Мы штурмуем Бебровский перевал, как только рассветет, – объявил он солдатам и офицерам. – Две турецкие батареи и орда башибузуков – там наверху. Но это, так сказать, начальный этап… Мы пройдем перевал. Захватим Девичью могилу – ключевую высоту. Сбросим их, перешагнем и вытрем о них ноги и пройдем дальше – выбьем башибузуков из села Ахметли. Закрепимся на позициях до прихода армии. Все вы видели, какие страшные зверства творят здесь, на Балканах, башибузуки. Я дал слово, что не буду брать их в плен. А слово я держать умею. Поэтому башибузуков пленных не брать. Телеграфистов с телеграфной батареи взять живыми – их сведения нам нужны. Да, еще… снег там, на перевале… глубокий. Сугробы по пояс. Но мы, братцы, где родились с вами? Что мы, снега, что ли, не видели?

Нарвские гусары загудели. И то правда – что мы, снега не видели? К черту эти Балканы! Даешь!

– Это будет короткий бой. Штурм, – полковник Пушкин-младший поднял руку, призывая полк к тишине. – И я не стану тратить слов, говоря, что вам делать и как. Вы – Нарвские гусары. И этим сказано все. Бородачей башибузуков мы всегда в ботвинью крошили, братцы! Со времен Очакова и покоренья Крыма. Нам же никто не мешает вернуть хотя бы часть тех замечательных традиций, правда? Всыплем им и сейчас на Бебровском перевале по первое число! Да так, чтобы они печччччччченкой это прочччччувствовали!!

Полк заорал нестройно: «Так точно, вашбродь!»

– А можно, полковые музыканты марш сыграют при выступлении? – спросил юный граф фон Крейнц – полковой адъютант. – Мне распорядиться? Умирать – так с музыкой.

– Жить, – ответил полковник Пушкин-младший. – Николя, я вашему деду обещал на вашей свадьбе с моей дочерью вальс станцевать. Ну, если, конечно, вы все же уговорите ее… Это который был отказ по счету с ее стороны?

– Третий, – юный фон Крейнц меланхолично вздохнул.

– Легкомысленная девчонка. Вернемся с Балкан, мой дорогой, я с ней поговорю как отец. Не робейте с ней, Николя, – он подмигнул здоровым глазом.

ОНИ ВСЕ ТАК ЖДАЛИ ЭТОГО РАССВЕТА У БЕБРОВСКОГО ПЕРЕВАЛА.

И – БОЙ.

Горит восток зарею новой…

Грохочут пушки. Дым багровый

Кругами всходит к небесам

Навстречу утренним лучам…

И битвы поле роковое – гремит, пылает здесь и там.

Но явно счастье боевое служить уж начинает нам.

В деревне Ахметли, куда они ворвались на плечах башибузуков, горели хаты, а жители попрятались в подвалы и винные погреба. Снег стал черным на Бебровском перевале от разрывов снарядов и картечи. Под полковником Пушкиным-младшим, лично возглавлявшим атаку, убило осколком коня.

Вид на перевал с вершины Девичьей могилы теперь, после штурма, представлял месиво из снега, земли, камней, крови, человеческих останков, порохового дыма, пепла… Пропаханные борозды в глубоком снегу, тела, тела…

О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями? Чей борзый конь тебя топтал в последний час кровавой битвы? Кто на тебе со славой пал?

Гусарскому поручику Нелидову взрывом снаряда с турецкой батареи оторвало ноги. Юного адъютанта графа фон Крейнца визжащий остервенелый башибузук пронзил насквозь пикой. Полковник Пушкин-младший распластал этого башибузука саблей до самого седла. И убил еще многих в этом бою…

Стоя на окраине взятого штурмом села Ахметли, он смотрел на высоту – на Девичью могилу. На отбитой у турок телеграфной батарее хозяйничали Нарвские гусары, и уже стучал трофейный телеграф, отбивая в ставку главнокомандующего русской армией на Балканах сообщение о взятии Бебровского перевала.

Из башибузуков не ушел никто. Тех, кого не успели прикончить в бою, местное население – выползшие из своих погребов болгары, ненавидевшие башибузуков, – кинулись ловить и вешать в горах, благо их следы на снегу указывали путь.

Полковник Пушкин-младший нагнулся, зачерпнул пригоршню снега и вытер свое разгоряченное боем лицо. Черная повязка на глазу намокла. Он вогнал в сугроб свою саблю по самую рукоятку, очищая ее от крови.

Чистый незапятнанный клинок…

А ту, другую саблю они так и не нашли тогда…

Ингерманландский корнет смотрел на него и улыбался печально сквозь гарь и пороховой дым своими разбитыми губами, не стирая с лица кровь, пот…

Аликс…

Полковник Пушкин-младший впервые за многие годы повторил ее имя. И повторил еще раз.

Аликс…

Ах, если бы нам встретиться раньше…

Если бы все изменить…

Поставить другие декорации в той старой театральной постановке и переписать заново весь текст…

Не было бы тогда людей в целом мире счастливее нас с вами. Не было бы любви, крепче нашей…

Может, все-таки встретимся мы? Нет, не на небесах. Потому что обоим нам путь на небеса заказан.

Может, в другой жизни?

Вот так у нас обстоят дела. Это чтоб вам было понятно.

Вот так складывалась судьба…

Примечания

1

Перевод Павла Грушко, 1966 г.

2

Имеется в виду «Галантная Индия» – опера-балет французского композитора эпохи барокко Жана-Филиппа Рамо, написанная на текст либретто французского драматурга Луи Фюзелье.

3

Подробно об этом деле рассказано в романе Т. Степановой «Грехи и мифы Патриарших прудов».

4

Ахтырская область – название целиком и полностью – фантазия автора. Любые совпадения случайны (прим. ред.).

5

«Пожизненный ЭЦИХ с гвоздями» – цитата из художественного фильма Г. Данелии «Кин-дза-дза».

6

Он взял меня как новобрачную (фр.).

7

Сладость и пыл (фр.).

8

Имеется в виду Жан-Бати́ст Люлли́ – французский композитор, скрипач, дирижер XVII века. Создатель французской национальной оперы; Жан-Батист Поклен (псевд. Мольер) – французский комедиограф того же периода. «Блистательные любовники» – их совместное произведение, балет-комедия, написанный для дивертисмента при дворе короля Людовика XIV.

9

Старик Финн – персонаж поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила», 1820 г. (Прим. авт.)

10

Оссиан – легендарный кельтский бард III века, вымышленный автор кельтских поэм, настоящим автором которых являлся шотландский поэт XVIII века Джеймс Макферсон. Образ Оссиана был популярен у поэтов XIX века, в том числе и у А. С. Пушкина. (Прим. авт.)

11

Каждого влечет своя страсть (фр.).

Content

Татьяна Юрьевна Степанова
Циклоп и нимфа

Глава 1 Музыкальный вечер

Глава 2 Сатисфакция

Глава 3 Смерть на озере

Глава 4 Бронницы. Ансамбль присутственных мест

Глава 5 И снова напарники

Глава 6 «Невидимкою луна освещает снег летучий…»

Глава 7 Ближний круг

Глава 8 «Мутно небо, ночь мутна…»

Глава 9 Его последний день

Глава 10 Русский Тримальхион, или Это вам не Лондон

Глава 11 Циклоп

Глава 12 «Вот Вакх! Державный тирс в его руках…»

Глава 13 Гала и конюх

Глава 14 Кайтеринг

Глава 15 «Наперсница ее затей; шьет, моет, вести переносит…»

Глава 16 Кофе

Глава 17 Пасынки отечества

Глава 18 Филин Ярославич

Глава 19 «Но, боюсь, среди сражений ты утратишь навсегда…»

Глава 20 Сватовство

Глава 21 Девять лет и Стакан воды

Глава 22 Чай

Глава 23 «Скорлупки золотые, ядра чистый изумруд…»

Глава 24 Холоп

Глава 25 Повторный обыск

Глава 26 «В моей любви для вас блаженство? Блаженство можно вам купить»

Глава 27 Сестра самоубийцы

Глава 28 Водка, или Les Amants Magnifiques

Глава 29 Un acte de passion

Глава 30 Яд

Глава 31 «…Косматые дружины своих морозов и снегов – навстречу»

Глава 32 Лилии, фрезии…

Глава 33 И сорняки

Глава 34 «Один выходит, вослед за ним и два других…»

Глава 35 Горячий шоколад

Глава 36 Признание

Глава 37 Сопричастность

Глава 38 «И не с гусарского корнета возьми пример…»

Глава 39 Перевязь

Глава 40 «Как мысли черные к тебе придут, откупори шампанского бутылку…»

Глава 41 Любовный дурдом

Глава 42 Подарок

Глава 43 «И он промчался пред полками могущ и радостен…»

Глава 44 Царица Савская

Глава 45 «Буря воет, вдруг он внемлет: кто-то там в окно стучит…»

Глава 46 Муж своей жены и квартира с видом

Глава 47 «Как синица тихо за морем жила…»

Глава 48 «Как девица… поутру…»

Глава 49 Le truomphe de l’amour

Глава 50 «Капли… Право, чудно, как действуют они…»

Глава 51 «Он, правда, в туз из пистолета с пяти саженей попадал»

Глава 52 Симфонион

Глава 53 «Язык и ум теряя разом, гляжу на вас…»

Примечания