Найо Марш

Мертвая вода

Смерть в театре «Дельфин»

© Ngaio Marsh Ltd., 1964, 1967

© Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Мертвая вода

Алистеру и Дорис Макинтош – с любовью

Глава 1

Начало

I

Мальчик карабкался вверх по склону, полуослепнув от слез. Упал, всхлипывая и задыхаясь от рыданий, затем поднялся и на ощупь полез дальше. С неба светило солнце и заливался жаворонок. Где-то на вершине холма журчал источник. Снизу, от пристани, в спину все еще летели слова дразнилки:

Бородавочник Уолтер,

Сунь ты ручки-ножки в воду.

Бородавки ты свои

В грязной луже помочи.

Родник был почти на самом верху – бил ключом, перетекал через край заполненного углубления маленьким водопадом, потом нырял в камни и заросли орляка и наконец, хлопотливо бурля, закручивался воронкой и уходил куда-то под землю. Там, где он начинался, стоял большой валун, окруженный колючками и папоротником, а выше виднелась только кромка холма и над ней яркое солнце в голубом небе.

Мальчик опустился на корточки, хватая ртом воздух. Ноги гудели, в груди кололо. В бешенстве ударив ладонями о землю, он взглянул на них. И впрямь «бородавочник». Наросты гроздьями облепляли его пальцы, как те черные штуки на подпорках деревянных мостков. Два кровоточили – задел обо что-то. Из-за бородавок остальным детям велели держаться от него подальше…

Уолтер сунул ладони под каскад струй. Холод обжигал и кусал; вскоре руки онемели, но мальчик продолжал держать их в воде, решительно сощурив припухшие от слез глаза. Ледяная влага текла по предплечьям и выше, попадая в лицо.

– Не плачь.

Мальчик открыл глаза: перед ним, заслонив солнце, стояла она – высокая, выше валуна, окруженная каким-то зеленоватым сиянием, из-за чего ее нельзя было толком разглядеть.

– Почему ты плачешь?

Уолтер набычился, глядя исподлобья, словно зверек, готовый сорваться с места и броситься прочь. Затем передумал и громко и протяжно всхлипнул, продолжая держать ладони в воде.

– Что случилось? Тебе больно?

– ‘уки…

– Что с ними? Покажи мне.

Он помотал головой, не поднимая глаз.

– Они г’язные.

– Вода смоет грязь.

– Не-е, не смое-ет.

– Покажи.

Он наконец повиновался. Кожа на пальцах сморщилась и побелела, как брюхо дохлой рыбины, но гроздья бородавок никуда не делись. Мальчик заревел в голос, глотая соленую влагу, текущую из глаз и носа. Снизу все еще чуть слышно доносилось: «Бородавки ты свои / В грязной луже помочи», но уже без прежнего задора. Потом кто-то крикнул: «Ой, да пошли уже», и голоса стихли. Уолтер вытянул свои позорные ладони, показывая их женщине.

– Подставь их снова под воду. – Ее голос смешивался с журчанием родника. – Если будешь верить, они очистятся.

– А?

– Станут чистыми. Скажи это вслух: «Прошу, забери мои бородавки». Закрой глаза и повтори за мной. И сделай это еще раз, когда будешь ложиться спать. Только не забудь. Ну же!

Шум воды вдруг сделался очень громким, перед зажмуренными глазами мальчика поплыли разноцветные пятна. Его собственный голос звучал как будто издалека. Потом все прекратилось, только ледяные брызги от падающей на камни воды летели в лицо. Когда Уолтер поднял голову, никто уже не стоял перед ним, заслоняя солнце.

Он так и сидел там, обсыхая и ни о чем не думая, пока сияющий диск не скрылся за холмом. Стало холодно, и мальчик спустился обратно к своему дому на берегу.

II

Настал следующий день, а происшествие с Уолли Трехерном не произвело на острове практически никакого эффекта. Родители мальчика были не из жаворонков, и если отца извиняло то обстоятельство, что ночью он рыбачил, то все оправдания матери скрывались на дне бутылки джина. Словом, семья не принадлежала к числу респектабельных.

Уолли, спавший не раздеваясь, поднялся как обычно и вышел к колонке умыться. Новой учительнице каким-то образом удалось внушить ему необходимость этой процедуры, и он следовал ей машинально, как хорошо выдрессированное животное. Еще не совсем проснувшись, он вдруг увидел, что произошло с его руками.

Никто не знает, как работает мозг ребенка, особенно такого, как Уолли Трехерн, мыслительные процессы которого текли так вяло, что были скорее отражением простейших эмоций – удовольствия, страха или гордости. Кажется, он испытывал последнее чувство, когда перед всей школой несмело приблизился к учительнице и продемонстрировал ей свои ладони.

– Боже мой! Боже мой, Уолли!

Она взяла его руки в свои и ощупала, не веря своим глазам.

– Этого просто не может быть! Невозможно!

– Больше не г’язные. Все п’ошло! – И мальчик залился счастливым смехом.

Школа находилась на материке, но новость о пропавших бородавках Уолли Трехерна вместе с ним самим и его учительницей добралась и до острова. Впрочем, «остров» – это громко сказано. На деле он представлял собой просто каменистый клочок суши на конце короткой, узкой и низкой дамбы, полностью исчезавшей под водой во время прилива или волнения на море. Тем не менее, поселившиеся там люди считались совершенно отдельным сообществом, как будто столетия приливов и отливов размыли всякую связь между частями рыбацкой деревушки Порткарроу. Между «островитянами» и «деревенскими» пролегала четкая грань, хотя, в сущности, никаких различий между ними не было.

Учительницу Уолли звали мисс Дженни Уильямс. Молодая новозеландка, она училась в магистратуре и согласилась на эту временную работу ради опыта и прибавки к стипендии. Девушка квартировала на острове, в маленьком пабе, построенном три с половиной века назад, и в письмах домой восторженно отзывалась обо всех проистекающих из этого обстоятельства неудобствах.

С сияющим лицом, каштаново-рыжая она выглядела сейчас, стремительно шагая по дамбе, просто потрясающе. Эффекта добавлял ветер – волосы девушки развевались, а летнее платье облепляло фигуру с откровенной безыскусностью сорочки. Позади бежал, спотыкаясь и пытаясь не отстать, бедняга Уолли, время от времени издававший жалобный крик, очень похожий на чаячий.

На острове учительница сказала мальчику, что хотела бы поговорить с его матерью. Свернув у пристани направо, они обогнули косу и вышли к Рыбачьей бухте. Семейство Трехерн обитало в наименее приглядном из стоявших там домишек. Дженни неприятно поразило амбре, что источала миссис Трехерн, сидевшая на крылечке и невнятно мычавшая.

– Наклюкалась, – пояснил мальчик, хотя это было и так очевидно.

– Уолли, будь добр, найди мне какую-нибудь красивую ракушку, – откликнулась Дженни. – Розовую.

Просьбу пришлось повторить, медленно и терпеливо. Мать внезапно заорала, чтобы мальчишка тут же взялся за дело, а не то она с него шкуру спустит. В конце концов, втянув голову, Уолли побрел к берегу и вскоре исчез за лодкой.

– Миссис Трехерн, – заговорила Дженни, волнуясь, – надеюсь, вы не против моего визита? Я просто ужасно обрадовалась за Уолли и… и очень хотела бы узнать, как все случилось. В смысле – словно по волшебству, буквально за одну ночь. То есть, ну… это же… ведь так, правда?

Мать Уолли, широко улыбаясь, энергично кивнула и спросила, не желает ли учительница «глоток чего-нибудь».

– Нет, благодарю вас. – Дженни подождала, потом осторожно спросила: – Миссис Трехерн, вы заметили? Руки вашего сына? Вы их видели?

– А то. С ним бывает, с нашим Уолли. – С трудом и не сразу поднявшись, миссис Трехерн повернулась к двери. – Пшли, – не терпящим возражений тоном пригласила она. – Давай, заходь.

По счастью, чаша сия миновала Дженни – появился мистер Трехерн. Он тяжело шел вверх от берега, где, видимо, сидел за лодкой. Следом в нескольких шагах плелся Уолли.

Мистер Трехерн был темноволосым, полным человеком с выцветшими глазами и вялым ртом. Держался всегда недоверчиво, но на рожон не лез. Занимался он тем, что предлагал внаем лодку и собственные услуги приезжим, рыбачил и подрабатывал по мелочам в деревне и на острове.

Выдавив неопределенную улыбочку, мистер Трехерн выразил надежду, что гостья находится в добром здравии в этот «необыкновенно чудесный денек». Дженни сразу свернула разговор на исчезнувшие бородавки Уолли. Выяснилось, что отец узнал о произошедшем только что, когда мальчик показал ему свои руки.

– Разве не здорово, мистер Трехерн?

– Потрясающе, – согласился тот без особого энтузиазма.

– Вы не знаете, когда именно это случилось? Вчера вечером, после школы? Или позже? И так внезапно! Я хочу сказать, его ладони – они были в таком состоянии… Я его спрашивала, конечно, – он говорит о какой-то… какой-то женщине. И что вымыл руки в источнике на холме. Простите, что докучаю вам, но я просто обязана все разузнать!

Мистер Трехерн явно считал, что она поднимает слишком много шума из-за пустяка, однако в его взгляде читалось и затаенное внимание к девушке самого неприятного свойства. Налетевший некстати порыв ветра вцепился в ее платье, которое она попыталась зажать между коленями, и мужчина распялил губы в ухмылке. Из дома меж тем неверной походкой направлялась к ним миссис Трехерн.

– Хотя, впрочем, и ладно, – быстро проговорила Дженни. – Главное, что их больше нет, правда? Не буду вас задерживать. Доброго вечера.

Миссис Трехерн, издав неопределенный звук, протянула вперед сжатую руку.

– П’кеда, – пробормотала она и раскрыла ладонь. Каскад мягких черных чешуек осыпался на ступеньку. – Эт’ вот нашего Уолли. В койке у его были.

– Все до одной отвалились, – добавил мальчик, вернувшийся от кромки берега.

И протянул учительнице ракушку, с отколотым краем и поблекшую, но несомненно розовую. Девушка присела, принимая подарок.

– Спасибо большое. Как раз такую я и хотела.

Дженни ужасно себя чувствовала из-за того, что уходит и бросает Уолли в этом месте… Когда она оглянулась, мальчик махал ей вслед.

III

Исчезнувшие бородавки Уолли Трехерна тем вечером были главной темой обсуждения в отдельном пивном зале паба. Погода стояла чудесная, в восемь наступил отлив, и компанию завсегдатаев-островитян пополнили клиенты из деревни: доктор Мэйн из местного санатория, преподобный Эдриан Карстерс, любивший продемонстрировать при случае, что ничто человеческое ему не чуждо, и никому не известный высокий бледный молодой человек, который сидел словно на иголках. Компанию ему составлял Патрик Феррир, пасынок владельца заведения, приехавший из Оксфорда на каникулы, – обаятельный юноша с чувственным ртом, приятными манерами и острым взглядом, который то и дело останавливался на Дженни Уильямс. Кроме последней в зале находилась еще только одна женщина – мисс Элспет Кост, тоже постоялица паба. Ее отличали бесформенная пушистая прическа и неуверенная улыбка. Мисс Кост держала магазин, любила рукоделие и мелодраматические сюжеты.

Владелец паба, майор Кит Бэрримор, занимал стратегическую позицию между двумя стойками – для общего зала, где собирались исключительно местные рыбаки, и для отдельного. Румяный громогласный здоровяк, в полной мере наделенный профессиональным дружелюбием, он как нельзя лучше смотрелся на фоне начищенной до блеска конской сбруи, бутылок, стаканов, оловянных кружек и газетных вырезок со спортивными репортажами. Клетчатый пиджак, желтый жилет, кольцо с печаткой и прилизанные волосы завершали его портрет.

– Как ни посмотрите, – заявила мисс Кост, – а событие совершенно поразительное. Бедный мальчик! Подумать только!

– Весьма драматичный поворот, – согласился Патрик Феррир, улыбаясь Дженни.

– Еще бы, – подтвердила та. – Раз – и все.

– Ну, о таком постоянно болтают, – заметил беспокойный молодой человек. – Цыганки, чары и прочее.

– Слухи – одно, – возразила Дженни, – а вот увидеть собственными глазами – совсем другое. Но кто была эта «зеленая дама», хотела бы я знать!..

Повисла короткая пауза.

– Да-да, – подхватила мисс Кост. – Она – самое удивительное во всем рассказе! «Зеленая дама»! М-м? – слегка склонив голову набок, она выжидающе взглянула на священника.

– Наш бедный Уолли! – откликнулся мистер Карстерс. – Полагаю, все это сказочка от начала до конца. Прискорбно, весьма прискорбно.

– Но он и в самом деле исцелился, – напомнила Дженни.

– Да, да, конечно, – поспешно откликнулся священник.

– Сказочка? По-вашему, стал быть, в ентих краях еще водятся феи, преподобный? – поинтересовалась мисс Кост, неуклюже имитируя местный говорок.

Всем стало неловко.

– Как по мне, бедный мальчуган навоображал себе всякого, – заметил майор Бэрримор. – Хотя выдумка неплоха, надо отдать ему должное.

– А что по этому поводу говорит медицина? – поинтересовался Патрик, обращаясь к доктору Мэйну.

– Не спрашивайте! – откликнулся тот, воздев вверх ухоженные руки. – Насколько я знаю, медицине здесь сказать нечего.

Видя, что такой ответ не удовлетворил аудиторию, он добавил с некоторым нетерпением:

– Такие случаи, конечно, известны, хорошо известны. Я слышал даже, что один из признанных специалистов в лечении кожных болезней выучил некое заклинание, магическую формулу или что-то вроде и успешно использует на своих пациентах.

– Вот видите?! – воскликнула мисс Кост, слегка хлопнув в ладоши и принимая таинственный вид. – Постойте – то ли еще будет, говорю вам!

Доктор Мэйн бросил на нее неприязненный взгляд.

– Причина появления бородавок пока не установлена. Предположительно, вирусная инфекция. Мальчик, кстати, склонен к эпилептическим припадкам в легкой форме, – добавил он.

– Это делает его восприимчивым к такого рода исцелениям? – полюбопытствовал Патрик.

– Возможно, – коротко кивнул доктор. – Эпилептики более внушаемы. – И, не глядя на священника, добавил: – В так называемых чудесных исцелениях, описанных в литературе, есть кое-что общее. Все подтвержденные случаи основаны на эмоциональном, нервном воздействии.

– Думаю, все же не все, – возразил священник.

Доктор бросил на него короткий взгляд.

– Тут мне лучше промолчать. В таких вещах я некомпетентен. Дадим слово другим.

Дженни отметила, что священник чувствует себя обязанным высказаться в поддержку чудес, но в то же время боится впасть в пасторский тон. С доктором Мэйном то же самое – не хочет показаться рисующимся своей ученостью. Британская сдержанность! Ни в коем случае не демонстрировать собственную значимость!.. Нужно будет упомянуть об этом в следующем письме домой.

– Следующий круг выпивки за мой счет, – заявил вдруг беспокойный молодой человек, всех удивив.

– Щедрое предложение! – откликнулся майор Бэрримор. – Благодарю вас, сэр.

– Скажите, – продолжил молодой человек как бы между прочим, ни к кому конкретно не обращаясь, – где же находится этот источник, ключ или как его там?

– Вверх от пристани, на склоне холма, – объяснил Патрик.

– Мальчик утверждает, что некая дама в зеленом велела ему омыть там руки, и бородавки в ту же ночь отпали? Верно?

– Насколько я смогла понять – да, – откликнулась Дженни. – Бедный Уолли не особо красноречив.

– Уолли Трехерн, так вы сказали? Он местный?

– Да, все так.

– А бородавок было много?

– Не то слово.

– Может быть, они сами по себе вот-вот отвалились бы? Просто совпадение?

– Очень сомневаюсь.

– Поня-ятно, – оценивающе протянул молодой человек. – Что ж, всем того же, что и раньше?

Послышалось общее согласное бормотание, и владелец паба принялся разливать напитки.

– Я могу показать вам его фотографию, – возвращаясь к разговору, сказала Дженни.

– Правда? У вас есть? Было бы здорово, с удовольствием посмотрю. Если вас не затруднит…

Дженни сбегала к себе за снимком учеников начального класса, где Уолли стоял на первом плане, не зная, куда девать болтающиеся руки. Вставив цветной слайд в диаскоп, она вернулась в зал. Молодой человек приник к окуляру и тихонько присвистнул.

– Да уж, – проговорил он. – Это что-то. Хороший снимок, кстати. Четкий.

Остальные тоже захотели посмотреть. Диаскоп переходил из рук в руки, когда отворилась дверь, и в паб зашла красивая изящная женщина – миссис Бэрримор. Изысканные черты лица – тонко очерченные скулы, спокойные глаза – завершал неожиданно сочный рот. Как будто художник, начав рисовать натуру аскетичную, вдруг передумал и добавил ей губы сластолюбца.

С несколько принужденной, стеснительной грацией женщина вошла в зал, мимолетно улыбнувшись всем присутствующим. Доктор Мэйн, метнув на нее быстрый взгляд, привстал, священник пожелал ей доброго вечера, а беспокойный молодой человек предложил для нее что-нибудь заказать. Муж, не спрашивая, нацедил бокал светлого пива.

– Привет, мам. Мы тут обсуждаем бородавки Уолли, – сказал Патрик.

Миссис Бэрримор присела рядом с мисс Кост.

– В самом деле? – переспросила она. – Странно, не правда ли?

Голос у нее был чарующий – мелодичный и очень чистый. Она говорила с едва различимой запинкой и имела привычку сплетать при этом пальцы. Патрик принес матери ее пиво, и она неловко поблагодарила беспокойного молодого человека за щедрость. Дженни, испытывавшая к ней большую симпатию, уже не в первый раз подумала, что женщине совсем не по душе этот паб – так чужеродно она здесь выглядела.

После прихода миссис Бэрримор на время воцарилась тишина. Доктор Мэйн вертел стакан в ладонях, не сводя глаз с его содержимого. Наконец, молчание нарушила мисс Кост, на которую накатил новый порыв энтузиазма.

– Можете надо мной смеяться, – воскликнула она бесшабашно, – мне все равно! Пусть этому есть какое-то научное объяснение или считайте случившееся совпадением, а я скажу, как думаю.

Она резко подняла свой бокал с портвейном, так что все взгляды волей-неволей обратились к ней.

– У меня астма! – не без тщеславия проговорила она. – Каждый вечер, ровно в половине девятого, точно по часам, начинается приступ. Вы, наверное, слышали сопенье и сипенье из моего угла. Так вот! Сегодня, узнав про Уолли, я поднялась к источнику. Я сидела возле него, и вдруг мне пришло в голову… как озарение. Я окунула пальцы в поток…

Она прикрыла глаза и подняла брови, улыбаясь. Вино пролилось ей на руку, и мисс Кост отставила бокал.

– …и загадала желание. И почувствовала необычайную легкость, у меня как будто камень с души свалился. Потом я спустилась… Посмотрите на время! – ликующе провозгласила она, театральным жестом указывая на часы. – Пять минут одиннадцатого! – Она слегка ударила себя в грудь. – Мои бронхи чисты как стеклышко! И я знаю, наверняка знаю, что случилось чудо!

Повисла мертвая тишина – все нервно прислушивались к дыханию говорившей. В самом деле, никаких астматических звуков.

– Мисс Кост, – проговорил наконец Патрик, – какая замечательная новость!

Послышались общие поздравления. Майор Бэрримор провозгласил:

– Лишь бы не вернулось!

– Аминь! – с горячностью, от которой всем, особенно священнику, стало неловко, выпалила в ответ мисс Кост. – Истинно так! Аминь!

Доктор Мэйн поинтересовался, не видела ли она возле источника зеленых дам.

– Н-нет, – проговорила она.

– Вы как будто не уверены, мисс Кост?

– У меня глаза были закрыты, – быстро ответила она.

– Понятно…

Беспокойный молодой человек, грызший ногти, вдруг воскликнул: «Послушайте!», завладев общим вниманием.

– Послушайте! – повторил он. – Мне, наверное, лучше объясниться начистоту. У меня в этом есть… ну, в общем, профессиональный интерес. Я в отпуске, однако репортер ведь всегда на посту, правда? По-моему, история достойна внимания, и моя газета захочет познакомить с ней своих читателей. Лондонская «Сан», а я – Кеннет Джойс, слышали? У меня там своя колонка, «Правильный ответ». Так что скажете? Просто новостная заметка, никаких раздутых сенсаций.

– О нет! – воскликнула миссис Бэрримор и добавила: – Простите, подобное мне очень не по душе.

– Полностью согласен, – поддержал доктор Мэйн, поднимая глаза. На секунду их взгляды встретились.

– И я думаю так же, – произнес преподобный. – Боюсь, мне это тоже не по душе, мистер Джойс.

– И мне, – добавила Дженни.

– В самом деле? – переспросил Джойс. – Очень жаль. Я хотел попросить вас одолжить мне этот снимок. Его можно увеличить, моя газета заплатит…

– Нет, – оборвала его Дженни.

– Ого, какая экспрессия! – Джойс огляделся вокруг. – Почему же нет?

– Я тоже не понимаю, – откликнулся майор Бэрримор. – Не вижу здесь ничего такого. Это ведь на самом деле было, так ведь? Событие чертовски интересное. Почему бы не поведать людям?

– О, я согласна, – горячо поддержала мисс Кост. – Извините, но я согласна с майором. Газеты полны всякими ужасными вещами, так чем же вам не угодила милая правдивая история нашего Уолли? Разве я не права?

Патрик широко улыбнулся Джойсу.

– Ну, по крайней мере, вы раскрыли карты.

– Он хотел получить фотографию Дженни, – негромко заметила миссис Бэрримор. – У него не было другого выхода.

Оба посмотрели на нее с изумлением.

– Мама! Зачем же так резко?!

– По-моему, это совершенно оправданно, – заметил доктор Мэйн.

– А мне так не кажется, – громко откликнулся майор Бэрримор. Дженни ощутила в его голосе враждебность, не имеющую ничего общего с предметом обсуждения.

– Ну да, конечно, не было, – искренне признал Джойс, сопровождая свои слова широким жестом. – Вы чертовски правы. Я действительно очень хотел получить снимок. Но тут все равно профессиональный этикет, знаете ли. Моя газета всегда ведет честную игру, такая политика. И в доказательство я благородно удаляюсь от сего разделенного дома.

Он пересел к мисс Кост. Миссис Бэрримор поднялась и отошла. Доктор Мэйн взял ее пустой бокал и поставил на стойку.

Повисло неловкое молчание – кажется, все вдруг припомнили, что мистер Джойс только что угощал остальных за свой счет и, видимо, не совсем бескорыстно.

– Спокойной ночи, – проговорила миссис Бэрримор и вышла.

Патрик придвинулся к Дженни.

– Я завтра собирался порыбачить, если погода будет хорошей. Вы ведь не работаете в субботу – может быть, присоединитесь? Лодка, правда, маленькая и дрянная, и вряд ли мы поймаем хоть что-нибудь…

– Во сколько?

– На рассвете или чуть попозже. Скажем, в половине пятого.

– Ого! Что ж, если удастся проснуться так рано…

– Я поскребусь в вашу дверь, как было принято при дворе Короля-Солнца. Которая ваша? Не хотелось бы угодить к мисс Кост!

Дженни объяснила и добавила:

– Кстати, она, кажется, чудесно проводит время в обществе мистера Джойса.

– Он выпытывает у нее историю.

– О нет!

– О да! А завтра с утра отправится к Уолли и его кошмарным родителям. С фотоаппаратом.

– Не может быть!

– Еще как может. И очарует их, если найдет трезвыми. Следите за его колонкой.

– Ваша бульварная пресса пала так низко?

– А ваша нет?

– Не настолько.

– Что ж, рад за вас. И я тоже не понимаю, что здесь такого ужасного. Ни секса, ни наркотиков, ни криминала. Все чистенько, как ладошки Уолли. – Патрик испытующе взглянул на девушку. – Извините, вижу, вам действительно это не по душе.

– Просто – не знаю почему… Хотя нет, знаю. Уолли – мальчик уязвимый. В смысле, его ведь все дразнили, обзывали. Он был совсем один – маленький, потерянный… А сейчас он практически счастлив. В чем-то даже герой. Его не назовешь симпатичным, как и других вроде него, но я к нему привязалась. Пусть это останется его личным делом.

– Разве ему повредит газетная шумиха, если она вообще поднимется? Может, отчасти ему даже понравится.

– Мне бы этого не хотелось. Ну хорошо, – сердито добавила Дженни, – наверное, я зря упрямлюсь. Забыли. Наверное, ничего и не будет.

– Ох, вряд ли, – откликнулся Патрик. – Шумиха все же поднимется.

И он оказался прав.

IV

ПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ

Вы верите в волшебство?

Уолли Трехерн – да. У мальчугана с острова Порткарроу все руки были буквально усеяны бородавками. Другие дети обходили его стороной. Но Уолли омыл ладони в чудодейственном источнике, и угадайте, что случилось?

Вот как они выглядели.

А вот какими они стали.

Уолли снят здесь вместе с родителями у того самого Ключа Фей. По словам мальчика, очиститься в нем ему велела некая таинственная «зеленая дама». Родители уверяют, что никакого другого лечения он не получал.

Мисс Элспет Кост (на врезке) исцелилась от хронической астмы. Местный врач воздерживается от комментариев.

(Статья полностью на с. 9)

Прочитав статью полностью, доктор Мэйн громко хмыкнул и отправился на утренний обход. Санаторий был совсем маленьким – шесть одиночных палат для пациентов плюс квартиры двух сестер и самого доктора-вдовца. Веранда в задней части здания выходила в большой сад, дальше за соседним полем виднелось море и остров.

Пациентов на данный момент было четверо, все выздоравливающие. Одна из них, пожилая леди, уже поднялась и дышала воздухом на веранде. В руках у нее, как и у других, доктор заметил свежую «Сан».

– Миссис Торп, – проговорил он, наклоняясь к ней, – это уже шаг вперед, не так ли? Если все так пойдет и дальше, скоро мы с вами поедем кататься.

Миссис Торп кивнула с тенью улыбки на лице.

– Здесь все такое нетронутое, – проговорила она, указывая на открывающийся вид. – Подобных мест почти не осталось. Везде снуют кошмарные туристы.

Доктор сел, взял ее за руку и, глядя на часы, измерил пульс.

– Ну, – сказал он бодрым тоном, – это уже фактически чистая формальность.

Миссис Торп явно хотелось обсудить еще кое-что. Едва дождавшись, пока он захлопнет крышку часов, она выпалила:

– Доктор, что вы думаете по этому поводу?

– Как я и сказал, вы идете на поправку.

Она слегка шлепнула его по руке.

– Не притворяйтесь! Вы знаете, о чем я. Про наши края написали в газете. Про наш остров!

– Да, я видел.

– Так что вы об этом думаете? Только откровенно! Скажите мне.

Он ответил ей так же, как раньше Патрику Ферриру. Такие случаи известны. С позиций медицины ничего определенного здесь сказать нельзя.

– Но вы не считаете это чушью?

– Нет, не считаю. Извините, мне действительно пора…

Он поднялся.

– У моего племянника просто ужасные бородавки, – проговорила задумчиво миссис Торп. – И они ведь, кажется, заразны. Может быть, стоит…

Других пациентов тоже переполняло желание обсудить новости. У одного из них нашлась двоюродная сестра с тяжелым случаем хронической астмы.

Мисс Кост перечитывала статью снова и снова, особенно ту часть на странице девять, где рассказывалось о ее страданиях и избавлении от них, обретенном в водах Ключа Фей. Его, правда, никто так никогда не называл, но если подумать, это довольно мило. Стоило бы, конечно, поправить прическу, прежде чем приятель мистера Джойса сделал фото, да и рот лучше бы смотрелся закрытым. Впрочем, неважно. Во время отлива мисс Кост отправилась в деревню и заглянула в киоск. Увы, все номера «Сан» были уже проданы. Сегодня газета пользовалась небывалым спросом. Мисс Кост обвела киоск пренебрежительным взглядом профессионала. Никаких тебе сувениров, да и открыток всего ничего. Она все же купила три с видом на остров и заполнила все доступное пространство своим бисерным почерком. Ее подругу, страдающую артритом, это наверняка заинтересует.

V

Майор Бэрримор допил утренний кофе и отставил чашку слегка дрожащей рукой. Его свежевыбритые щеки горели багрянцем, зато глаза глядели тускло.

– Быстро они, – скривился он, кивнув на свежий номер «Сан». – Газетчики времени даром не теряют. Всего пара дней прошла. – Он бросил взгляд на жену. – Ты что, не читала?

– Так, просмотрела по диагонали.

– Не знаю, что на тебя нашло. Почему ты так взъелась на этого Джойса? Для репортера он вполне приличный парень.

– Да, наверное.

– Мы станем известны, станет приезжать больше народу. Да люди сюда валом повалят, к гадалке не ходи. И нам что-нибудь перепадет.

Она промолчала, и он вдруг сорвался на крик:

– Черт побери, Маргарет, дохлая рыба веселее тебя! Можно подумать, на острове кто-то умер, а не исцелился. Видит бог, лишние клиенты нам не помешают!

– Да, я знаю. Извини, Кит.

Майор перелистнул газету на страницу с результатами скачек.

– Где этот твой сынок? – поинтересовался он некоторое время спустя.

– Хотел отправиться на лодке с Дженни Уильямс в южную бухту, как обычно.

– Они здорово сблизились, да?

– Тревожиться не о чем. Она хорошая девушка.

– Если бы еще не ее акцент…

– Не такой уж он сильный, тебе не кажется?

– Ну, может, и нет. Вообще, кобылка она что надо. Ноги просто загляденье. А ему разве не следует заниматься?

– Про учебу он не забывает.

– Вечно ты его выгораживаешь.

Майор зажег сигарету и вернулся к скачкам. Зазвонил телефон.

– Я возьму, – сказала жена.

Она подняла трубку.

– «Мальчик с омаром». Да. Да.

В трубке громко трещало.

– Из Лондона, – повернулась к мужу миссис Бэрримор.

– Если это миссис Уинтерботтом, – откликнулся тот, подразумевая арендодательницу, – то меня нет дома.

Через секунду-другую связь установилась.

– Да? – проговорила миссис Бэрримор. – Разумеется. Да, можно. Номер на одного? Как ваше имя?

В тот день ей пришлось ответить еще на два междугородних звонка. К концу недели все пять комнат в «Мальчике с омаром» были заняты.

В редакцию «Сан» посыпались письма о чудесных исцелениях и лечении силой веры. К пятнице ситуацией заинтересовались на телевидении.

В школе тем временем начались каникулы, и учительство Дженни Уильямс на Порткарроу подошло к концу.

VI

Пока за завтраком статью обсуждала чета Бэрриморов, та же тема занимала и священника с женой. Тон их разговора, правда, был иным.

– Вот оно! – произнес мистер Карстерс, хлопнув по газете, лежавшей рядом с его тарелкой. – Все-таки тиснул! Бессовестный писака!

– Да, я видала. Так насчет мясника… – Миссис Карстерс больше волновали ежемесячные счета.

– Нет, Далси, каково? Я просто слов не нахожу. Я в бешенстве. – Тон священника, однако, стал неуверенным.

– Правда? Почему? Конечно, вульгарность… Но вот что имел в виду Нанкивелл под «двумя фунтами[1] лучшей вырезки»? – вернулась миссис Карстерс к более насущным проблемам. – С ума он сошел? Мы в жизни не брали у него вырезку, да еще лучшую. Максимум мясо для тушения.

– Дело не только в вульгарности, Далси, но и в том, как это повлияет на деревню.

– Повлияет? И цифры у него не сходятся. Вообще ничего не понимаю.

– Конечно, я рад за мальчика. Искренне рад и не устаю возносить благодарственные молитвы Господу.

– Разумеется, – поддакнула жена.

– Вот о чем я говорю. Нужно быть благодарными, а не делать скоропалительные выводы.

– Непременно выясню у Нанкивелла. Каких выводов?

– Какой-то осел, – сердито проговорил преподобный, – вбил Трехернам в голову, что это было… О Боже! Что это было…

– Чудо?

– Нельзя разбрасываться такими словами! А ведь они сейчас именно этим и заняты.

– Просто ужас, сколько мы платим Нанкивеллу за его дрянной товар, – вздохнула миссис Карстерс, переходя к следующему счету. – Да, дорогой, ты совершенно прав. И все же случай правда поразительный.

– Как и другие исцеления. Все они – свидетельства милости Божьей, любовь моя.

– Трехерны, надо думать, были пьяны?

– О да. В стельку. Католики лучше нас разбираются в таких вещах, не зря они придумали «адвоката дьявола». Еще немного, и нам он понадобится.

– Не стоит так переживать, – проговорила миссис Карстерс. – Думаю, все скоро успокоится.

– Что-то мне сомнительно, – мрачно возразил ей муж. – Да, Далси, именно так – что-то мне сомнительно.

VII

– А остров большой? – спросила Дженни, перевернувшись на живот и подставив солнцу спину.

– Нет, крохотный. Не больше четырнадцати акров.

– У него есть владелец?

– Одна пожилая леди – миссис Фэнни Уинтерботтом. Ее муж сделал состояние на шпильках для волос. В нужный момент переключился на заколки и стал миллионером. Купить остров – это, можно сказать, была его причуда.

– А паб и прочее?

– Тоже все ее. У мамы, правда, в пабе есть доля. Она взялась за это дело, когда отчима уволили из армии.

– Здесь хорошо. Красиво, но не слишком. Бухта прямо как у нас в Новой Зеландии. Жаль будет отсюда уезжать.

– Скучаешь по дому, Дженни?

– Иногда. По горам, по образу мыслей. Хотя настроиться на чужую жизнь тоже было интересно. Сперва, конечно, я ко всему относилась с предубеждением, как бы смотрела со своей колокольни. Меня буквально выворачивало от того, как некоторые, вроде Трехернов, здесь живут, от их косности и ограниченности и так далее. Но теперь… – Она покосилась на Патрика. – Забавно, что эта дрянная статейка трогает меня куда больше, чем тебя, и не только из-за Уолли. Мне она кажется каким-то оскорблением острова.

– Ну, мне она тоже не очень по душе.

– Британская сдержанность в выражениях. Типичный пример.

Он слегка шлепнул ее пониже спины.

– Стоит мне вспомнить, – голос Дженни зазвенел от ярости, – как гнусный репортер вытянул из Трехернов то школьное фото, а до этого нагло пытался обвести вокруг пальца меня саму…

– «Дженнифер Уильямс заявила, что бородавки выглядели просто ужасно», – процитировал статью Патрик.

– Как он вообще посмел!

– Кстати, зря он назвал твои волосы «огненно-рыжими». На солнце они отливают медью. Скорее, даже золотом.

– Не трожь мои волосы.

– Надо говорить «не трогай».

– Ох, да отстань ты.

– Ты сама просила поправлять тебя.

– Ладно, ладно. Патрик…

– Что?

– Ты не думаешь, что остров ждет кошмарное нашествие страждущих, покрытых бородавками и задыхающихся от астмы?

– Экскурсии…

– Магазины сувениров…

– Проволочная ограда вокруг источника…

– Вход – шиллинг.

– Да, пугающая перспектива, – признал Патрик. Он поднял камешек и швырнул в пролив. – Зато выгодная, – пробормотал он себе под нос.

Дженни повернулась к нему и села.

– Само собой. Само собой. Если дело в этом…

– Моя дорогая невинная Дженни, ну разумеется, и в этом тоже. Не знаю, может быть, у вас в благословенной Антиподии не сталкиваются с постоянной нехваткой денег… Могу сказать по собственному опыту, что это довольно неприятно.

– Ну, мне сталкиваться приходилось. Прости, Патрик, я не знала.

– Прощаю. Я пойду даже дальше и скажу тебе, что если дела в пабе не пойдут хоть немного лучше или если отчим не перестанет играть на бегах и прикладываться к бутылке, нам придется покинуть остров даже раньше твоего.

– Не может быть!

– Боюсь, что может. А господа из адвокатской корпорации будут угощать обедом какого-нибудь другого, более достойного кандидата на место. Я же останусь на бобах, закончу Оксфорд и пойду торговать расческами вразнос. Купишь одну для своих роскошных волос?

Патрик схватил камешек и швырнул в воду, за ним другой, третий…

– И это еще не все. Дело и в маме. У нее, конечно, и так не радужная ситуация, но здесь, по крайней мере, она… – Он вдруг поднялся. – Ладно, Дженни. Вот тебе еще один пример британской склонности к недомолвкам, которую ты считаешь такой комичной.

Молодой человек отошел к лодке и без всякой нужды вытянул ее из воды еще на пару дюймов[2]. Дженни беспомощно смотрела на его привлекательную фигуру в позе сдержанной силы, выгодно выделяющуюся на фоне моря. Что тут скажешь?

Патрик вернулся, прихватив из лодки корзину с едой.

– Извини. Искупаемся, пока нет сильных волн, а потом поедим? Пошли.

Дженни последовала за ним к морю. В борьбе против подступающего прилива чувство беспомощности сошло на нет. Наплававшись до устали, они вернулись на берег и принялись за еду. Патрик, как благовоспитанный и внимательный джентльмен, расспрашивал девушку о Новой Зеландии и о работе, которую Дженни надеялась получить – преподавать английский в Париже. Только когда пришло время отправляться обратно на ту сторону острова и они сели в лодку, Патрик вернулся к теме, которая все это время, конечно, не покидала умы обоих.

– Вон вершина того самого холма, – заметил он. – Прямо над нашим пляжем. На той стороне, чуть ниже, источник. Ты заметила, что в интервью мисс Кост назвала его Ключом Фей?

– Еще бы. Приторно до тошноты.

Лодка обогнула мыс и вошла в Рыбачью бухту.

– Сантименты и целесообразность – не лучшие компаньоны, – заметил Патрик. – Можно сколько угодно вставать в позу и объявлять, что лучше я буду торговать расческами, только бы место, которое я люблю, сохранилось неоскверненным. Не опрокинется над островом никакой рог изобилия, все здесь останется, как прежде – таким, как мы любим. Правда, нас тут уже не будет. Через каких-нибудь пару лет никто и не вспомнит о бородавках Уолли Трехерна.

На деле все случилось с точностью до наоборот. Не прошел еще указанный им срок, как каждый житель Великобритании, кто в состоянии был читать газеты, знал о бородавках Уолли и о том, как благодаря им остров совершенно преобразился.

Глава 2

Мисс Эмили

I

– Беда моей семьи в том, – промолвила мисс Эмили Прайд на изысканном французском, переводя взгляд с Аллейна куда-то вдаль, – что мы всегда заходим слишком далеко.

Ее голос звучал на высокой наставительной ноте, как обычно, когда рассказ предстоял длинный. Волны ностальгии уносили Аллейна далеко в прошлое, когда он вот так же сидел в этой самой комнате, изменившейся куда меньше, чем он сам или пожилая леди. Здесь, будучи еще кандидатом в дипломатический корпус, он сражался с неправильными французскими глаголами и внимал очаровательным сплетням тех времен, когда папа` мисс Эмили был капелланом при посольстве в Париже. Сколько ей сейчас, интересно? Лет восемьдесят?.. Аллейн постарался собраться и принялся слушать внимательнее.

– Моя сестра, Фэнни Уинтерботтом, тоже не избежала этого недуга. Помню, на одном неофициальном вечере в нашем посольстве ее пригласили выступить. Чистый гротеск – Фэнни появилась в каком-то невообразимом наряде, с букетом из овощей. Она обладала определенным талантом своеобразного, дикарского сорта и была в ударе (ключевое слово здесь, как вы увидите). Воспламененная успехом у публики, она сочинила экспромтом некий двусмысленный спич, в конце которого швырнула свой букет в посла. Удар пришелся прямо в диафрагму и едва не кончился плачевно.

Взгляд мисс Эмили вернулся из неведомых далей и вновь сфокусировался на Аллейне.

– Никто из нас не свободен от склонности к сумасбродствам, – добавила она, – но у моей сестры она проявилась в самой крайней степени. Я не могу не усмотреть здесь связи со случившимся.

– Боюсь, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, мисс Эмили.

– Тогда вы далеко не так проницательны, каким обещали стать в юности. Что ж, я объясню. – В устах мисс Эмили эта фраза всегда звучала зловещей угрозой. – Моя сестра Фэнни, – вернулась она к прежнему повествовательному тону, – вышла замуж. За некоего мистера Джорджа Уинтерботтома, весьма выгодно занимавшегося торговлей. Это все, что о нем нужно знать. Он умер, оставив ее бездетной вдовой с более чем солидным состоянием. В числе прочего она унаследовала так называемый остров, который я упомянула в своем письме.

– Порткарроу?

– Именно. Вы не могли не слышать о недавних событиях на этом безликом во всех прочих отношениях клочке суши.

– Да, разумеется.

– В таком случае, объяснять не надо. Напомню лишь, что за последние два года там зародился и пышно расцвел некий культ, который я всецело не одобряю. Он и является причиной моего беспокойства, побудившего меня прибегнуть к вашей помощи.

Она сделала паузу.

– Да, конечно, все, что в моих силах… – поспешно откликнулся Аллейн.

– Благодарю. Кстати, произношение у вас ухудшилось. Так вот. Фэнни только поощрила своих арендаторов во всей этой истории с бородавками. Моя сестра приехала на остров и расспросила ребенка. У нее самой как раз был какой-то нарыв на пальце ноги, она погрузила его в воду, и тот, очевидно, от ледяной воды, прорвался. Наверняка он и так уже созрел, и это вот-вот случилось бы само по себе, но Фэнни тут же принялась твердить о чуде. Были и другие подобные случаи «исцелений», столь же истерического характера. Поднялась шумиха, и сестра не преминула ей воспользоваться – расширила гостиницу, огородила источник, в газетах появились рекламные объявления, на острове открыли магазин. Местные жители, насколько я понимаю, тоже неплохо наживаются.

– Надо думать.

– Итак, далее. Моя сестра Фэнни умерла в возрасте восьмидесяти семи лет. Я унаследовала все ее имущество. Думаю, не нужно говорить, что я не намерена поддерживать этот недостойный балаган и тем более извлекать из него выгоду.

– Вы хотите продать остров?

– Разумеется, нет. Соберитесь, Родерик, – резко скомандовала мисс Эмили. – Я ждала от вас другого.

– Прошу прощения.

Она только отмахнулась.

– Продать его значило бы нажиться на нынешней фальшивой славе и позволить этому вздору продолжаться и дальше. Нет, я хочу вернуть остров к его прежнему состоянию и уже дала поручение адвокатам ознакомить с моим решением всех заинтересованных лиц.

– Понятно.

Аллейн встал, глядя сверху вниз на свою бывшую наставницу. Мисс Эмили совершенно вжилась в роль пожилой француженки определенного типа. Черная ткань ее одежд полностью отвергала всякий намек на нарядность. Лицо казалось серым. Из драгоценностей – только гагат и золото. Весь облик пожилой леди дышал отстраненной, вневременной старомодностью и абсолютным самообладанием. Обстановка в комнате полностью ему соответствовала – инкрустированная мебель, чопорные стулья с выцветшей мягкой обивкой, пожелтевшие фотографии, с одной из которых на Аллейна смотрело его собственное юное лицо. В искусной работы вазе торчал неизменный пучок сухих метелок целозии. Одним словом, все было комильфо – по вкусу хозяйки. Да, ей никак не меньше…

– Мне восемьдесят три, – проговорила мисс Эмили, словно подслушав его мысли, – и вам не переубедить меня, если вы собирались, Родерик.

– Я слишком трепещу перед вами, мисс Эмили, чтобы даже подумать об этом.

– Ох, нет! – проговорила она по-английски. – Надеюсь, вы не всерьез.

Аллейн поцеловал ее маленькую высохшую руку, как она учила его когда-то.

– Итак, поведайте мне, каков ваш план?

Мисс Эмили снова перешла на французский.

– В общем и целом, как я уже сказала, восстановить статус-кво. То есть, в конечном счете, убрать ограду, закрыть магазин и разоблачить всю эту историю.

– Признаться честно, – сказал Аллейн, – я никогда не был так настроен против подобных вещей. Бородавки могут проходить в силу каких-то иррациональных причин – такие случаи слишком хорошо известны, чтобы сомневаться в них. Конечно, это скорее исключение из правил, но все же исцеления силой веры вполне реальны, насколько я понимаю. Не знаю, почему вы занимаете такую жесткую позицию, мисс Эмили. Конечно, если вас отвращает неизбежная вульгаризация…

– Разумеется. Еще больше мне не нравится использование источника в коммерческих целях. Однако в первую очередь это личное – я столкнулась однажды как раз с таким случаем, когда «исцеление верой» не сработало. У моей очень близкой подруги был рак, и ей вбили в голову – буквально вбили, уверяю вас, – что она сможет излечиться подобным способом. Ее ждало жестокое разочарование. Она до последнего отказывалась верить, что средство не сработало, и тем мучительнее было крушение последних надежд. Все это повлияло на меня самым тягостным образом. Я готова скорее умереть, – с неожиданной силой завершила она, – чем хоть в малой степени нажиться на другой подобной трагедии.

Повисла короткая пауза.

– Да, – проговорил Аллейн. – Теперь я понимаю ваше отношение к этой истории.

– Но я пока не объяснила, почему решила просить о помощи именно вас, Родерик. Должна сказать, что я написала майору Бэрримору, арендатору паба и гостиницы, и проинформировала его о моем решении. Я уведомила его, что намерена сама посетить остров и проследить за выполнением своих распоряжений. Также, поскольку это непосредственно ее коснется, я известила хозяйку магазина, некую мисс Элспет Кост. Я дала ей три месяца, в течение которых она должна либо закрыть его, либо превратить в нормальное заведение, никак не связанное с источником. Также она должна воздержаться от нелепого ежегодного фестиваля, за устройство которого, как мне известно, она сейчас принялась и который широко разрекламировала в прессе.

– Полагаю, обоих ваши письма крайне поразили…

– Видимо, настолько, что они до сих пор не могут прийти в себя. Это было неделю назад, и я до сих пор не получила никакого официального отклика.

Мисс Эмили так подчеркнула предпоследнее слово, что Аллейн почувствовал, что от него ждут уточняющего вопроса.

– А неофициального? – позволил он себе поинтересоваться.

– Судите сами. – Отойдя к столу, она вернулась с несколькими листками бумаги и протянула своему бывшему воспитаннику.

Аллейн взглянул на один из них, подумал и разложил в ряд на ближайшем столике. Всего листков было пять. «Черт! Вот это поворот!» Знакомая картина – газетные вырезки, приклеенные на вырванные из тетради линованные страницы. На первой – заметка о нескольких случаях исцеления, озаглавленная «Снова Ключ Фей». Лондонская «Сан», легко узнать. Ниже – беспорядочно собранное из отдельных слов, тоже вырезанных из газет, предложение: «УГРОЗА закрытия Не пройдет ПРЕДУПРЕЖДАЕМ». Надпись на втором листке гласила просто: «ОПАСНО вмешиваться». На третьем – «Предотвратим осквернение любой ценой». На четвертом – «Местные готовы вмешательство будет ФАТАЛЬНО» и на пятом, последнем, целая строчка газетного заголовка – «ПОЖИЛАЯ ЖЕНЩИНА НАЙДЕНА МЕРТВОЙ» с дополнением из кусочков «можете оказаться на ее месте».

– Что ж, – заметил Аллейн, – милая подборка, должен сказать. Когда они пришли?

– В последние пять дней, один за другим. Первое, видимо, отправили сразу после получения моих писем.

– Вы сохранили конверты?

– Да. На них почтовый штемпель Порткарроу.

– Можно взглянуть?

Мисс Эмили принесла пять дешевых конвертов. Адрес на них также был составлен из газетных строчек.

– Я могу их забрать? И письма?

– Разумеется.

– Вы подозреваете кого-нибудь? – спросил Аллейн.

– Нет.

– У кого был ваш адрес?

– У владельца паба, майора Бэрримора.

– Фокаст-стрит, 37 – несложно подобрать из любой газеты. Хотя постойте-ка – он не составлен из отдельных слов, тут целая строчка. И шрифт я не узнаю.

– Вероятно, это из местной газеты. Извещение о вступлении в права наследства.

– Да, скорее всего.

Аллейн попросил у мисс Эмили конверт побольше и сложил в него все материалы.

– Когда вы планируете отправиться в Порткарроу?

– В понедельник, – невозмутимо ответила та. – Что бы ни случилось.

Поразмыслив немного, Аллейн присел и взял ее руку в свои.

– Так вот, моя дорогая мисс Эмили. Пожалуйста, выслушайте, что я вам скажу – если не возражаете, по-английски.

– Само собой – я ведь и пригласила вас, чтобы выслушать ваше профессиональное мнение. Что касается того, чтобы говорить по-английски – хорошо, как вам будет угодно. Enfin, en ce moment, on ne donne pas une leçon de français[3].

– Нет. Скорее, урок здравого смысла, если позволите. Конечно, я ни на минуту не допускаю, что эти угрозы стоит воспринимать буквально. Наверняка они должны просто заставить вас держаться подальше от острова, а в случае неудачи больше вы о них и не услышите. С другой стороны, они явно показывают, что в Порткарроу у вас есть враг, и если вы отправитесь туда, реакция может последовать самая неприятная.

– Вполне очевидно, и я полностью готова к этому. Однако, – голос мисс Эмили зазвучал громче, – если они думают, что меня можно запугать…

– Подождите. Вам совершенно необязательно ехать туда самой, верно? Ваши адвокаты справятся и без вас – прекрасно справятся. И это будет… самый достойный и разумный способ все уладить.

– Пока я не увижу своими глазами, что там происходит, я не могу дать исчерпывающих распоряжений.

– Нет, можете. Пусть вам предоставят подробный отчет о состоянии дел на острове.

– Этого недостаточно.

Нужно было ее поколебать.

– Вы показывали эти послания вашим адвокатам? – поинтересовался Аллейн.

– Нет.

– Думаю, они дали бы вам тот же совет.

– Я бы его не приняла.

– Что, если этот человек все же готов исполнить свои угрозы? Прибегнуть к насилию? Знаете, это не так уж невероятно.

– Поэтому я и обратилась к вам за советом. Очевидно, мне нужно принять меры, чтобы защитить себя. Какие именно? Конечно, я не умею обращаться с оружием и знаю, что на него в любом случае нужно разрешение. Полагаю, при вашей должности вы сможете снабдить меня чем-то подходящим и будете столь любезны, чтобы дать мне небольшой урок по его использованию.

– Я не стану добывать вам разрешение в обход закона, а тем более учить беглой стрельбе. Это просто смешно.

– Ну, есть же и другие меры предосторожности, – отступилась дама. – Ходить посередине дороги, не покидать дом после наступления темноты, не назначать встреч в безлюдных местах…

Аллейн внимательно посмотрел на свою старую наставницу. Показалось ему, или в ее невозмутимом взоре мелькнул лукавый огонек?

– По-моему, вы делаете из меня дурака.

– Ну и кто из нас теперь смешон? – саркастично спросила мисс Эмили.

Он поднялся.

– Хорошо. Как офицер полиции, я считаю крайне неразумным для вас отправиться в Порткарроу. А как ваш давний благодарный ученик заверяю вас, что встревожусь, если вы будете упорствовать в своем решении. Моя дорогая мисс Эмили, – уже другим тоном добавил он, – ради бога, прошу вас, останьтесь дома.

– Вы добились бы большого успеха, – заметила мисс Эмили, – если бы продолжили карьеру в дипломатическом корпусе. Никогда не понимала, почему вы решили сменить род деятельности.

– Похоже, в данном случае я не добился ничего.

– Нет. Я должна ехать. Но я бесконечно вам обязана, Родерик.

– Полагаю, это объясняется тем семейным сумасбродством, которое вы упомянули.

– Возможно. – Показывая, что аудиенция окончена, она встала и вновь перешла на французский. – Передайте мои самые добрые пожелания вашей жене и сыну.

– Спасибо. Трой тоже желает вам всего наилучшего.

– Вы выглядите усталым. Когда у вас отпуск?

– Как выдастся такая возможность. Надеюсь, скоро. – Лукавый вид мисс Эмили вновь его встревожил. – Пожалуйста, не надо туда ехать! – умоляюще попросил он.

Она с безукоризненным изяществом протянула ему руку для поцелуя.

– Au revoir et mille remerciements[4].

– Mes hommages, madame, – откликнулся Аллейн сердито.

С самыми дурными предчувствиями он покинул свою старую наставницу.

II

В девять часов вечера поезд из Лондона прибыл в Данлоумэн, где была пересадка на автобус до Порткарроу. Сойдя на станции, Дженни сразу же наткнулась на несколько плакатов, изображающих причудливую Зеленую Даму. Большие надписи поперек каждого рекламировали «Фестиваль Ключа Фей». Еще не оправившись от первого потрясения, девушка тут же испытала новое, увидев Патрика Феррира. Он протискивался через толпу к турникету – крупный, почти не изменившийся за эти два года

– Дженни! – окликнул он. – Привет! Решил тебя встретить.

– Но это ведь такая даль! – упрекнула она, хотя ей было приятно.

– Ерунда! Подожди, я сейчас.

Добравшись, наконец, он взял у нее из рук чемоданы.

– Молодец, что приехала! Страшно рад тебя видеть.

Под табличкой «Автобус до Порткарроу» собралась целая толпа. Пока Патрик подгонял машину, Дженни рассматривала собравшихся людей. Толпа была на удивление разношерстной, но в то же время всех объединяло нечто неуловимое, словно они были членами какой-то странной секты. Подошел автобус, началась посадка. У одной девушки Дженни заметила на ноге стальной браслет. Дальше спокойно ждал своей очереди мужчина с изнуренным лицом и затравленным взглядом. Скромный полный юноша с перевязанным ухом. Женщина, то и дело начинавшая смеяться без видимой причины и малейшего отклика от сопровождающей пожилой леди, державшей ее под руку и смотревшей прямо перед собой. Других проявлений цели, объединяющей прибывших, заметно не было, хотя догадаться о ней не составляло труда. Один за другим все они скрылись в автобусе.

Патрик подъехал на двухместном автомобиле, с трудом запихнул чемоданы в багажник, и через секунду они уже мчались по улице.

– Очень мило с твоей стороны, Патрик, – поблагодарила Дженни. – А какая машина!

– Нравится?

– Новая, наверное?

– Да. Был повод – как-никак, я все же поступил в адвокатуру, Дженни, помнишь?

– Конечно. Мои поздравления.

– Не знаю, не испарится ли твоя вежливость, когда ты увидишь, как я этого достиг. Ты вряд ли могла представить в самых бурных фантазиях то, во что превратился остров.

– Я читала английские газеты в Париже, да и твои письма были достаточно подробны.

– И все же тебя ждет потрясение, обещаю. Я даже сомневался, стоило ли тебя приглашать.

– Со стороны твоей мамы это было очень мило, и мне очень приятно вернуться. Патрик, как же здорово снова оказаться в Англии! Когда показалась электростанция в Баттерси, я буквально плакала от счастья.

– Похоже, твоя сентиментальная привязанность к местам осталась прежней. Тогда от вида острова ты, наверное, будешь рыдать, и это точно не будут слезы радости. Кстати, – добавил Патрик после паузы, – ты приехала как раз к переломному моменту.

– Какому?

– В лице очень старой и сердитой дамы по имени мисс Эмили Прайд, которая унаследовала остров от своей сестры, покойной леди Уинтерботтом. Новая владелица полностью разделяет твои взгляды на эксплуатацию источника. Вы с ней должны поладить.

– Что она собирается сделать?

– Прикрыть лавочку, если только объединенные усилия заинтересованных сторон не вынудят ее изменить решение. Все заранее трясутся от страха. Она прибывает в понедельник, дыша яростью и стремлением восстановить статус-кво.

– Как фея-крестная наоборот?

– Да, вроде того. Явится, потрясая черным зонтом и испуская искры. Конечно, – добавил вдруг Патрик, – и вся эта история случилась словно по волшебству. У газетчиков как раз был мертвый сезон, вот они и ухватились за нее, как ты помнишь. Раздули из бородавок Уолли целую сенсацию. Сюда потянулись паломники. Советники миссис Уинтерботтом тоже заинтересовались, засуетились, и, как говорится, на нас пролился золотой дождь. Который до сих пор не прекращался.

Они миновали предместья Данлоумэна и выехали на дорогу, ведущую вдоль берега.

– Было приятно время от времени получать твои письма, – сказал Патрик после паузы. – Ключевое выражение здесь – «время от времени».

– Мне от тебя тоже.

– Рад, что тебя миновало искушение затянуться в черный атлас и нацепить кучу побрякушек, в отличие от многих девушек, поработавших во Франции. И все же ты изменилась.

– Надеюсь, ты не скажешь, что я обзавелась фальшивым французским акцентом?

– Нет, ни в коем случае. У тебя вообще ни малейшего акцента.

– Видимо, в этом и есть перемена.

– Тебе нужно побеседовать с мисс Прайд. Прежде чем унаследовать богатства Уинтерботтомов, она была какой-то жутко крутой наставницей в языке для тех, кто поступает на дипломатическую службу. У нее вокруг рта морщинки от произнесения трудных звуков.

– Так ты ее видел?

– Видел разок. Около года назад она приезжала с сестрой и была в ярости от происходящего.

– Похоже, – заметила Дженни после паузы, – сейчас все и впрямь серьезно?

– Не то слово, – отозвался Патрик с неожиданным ожесточением.

Дженни спросила про Уолли Трехерна. Тот, как выяснилось, совсем отбился от рук.

– Он толком не понимает, что к чему, но чувствует себя гвоздем программы. К его жилищу целые экскурсии устраивают. Домик украшен под такой китчевый пасторальный стиль – чуть ли не водоросли вокруг двери, кораблики в бутылках. Миссис Трехерн по-прежнему верна себе и джину, зато мистер Трехерн совершенно преобразился, так и сочится елейным благочестием и торгует мальчишкой направо и налево.

– Ты меня пугаешь.

– Думаю, лучше тебе заранее узнать все самое худшее. Еще в следующую субботу намечен ежегодный фестиваль, который организует мисс Кост. Шествие к источнику под пение хора, а Уолли, одетый маленьким рыбаком, будет читать вирши – если конечно, сможет их выучить, бедняга.

– Нет! Не может быть!

– Боюсь, что очень даже может.

– Патрик, а что же на самом деле с исцелениями? Со всеми этими паломниками? Что с ними происходит?

Патрик немного помолчал, затем ответил без тени иронии в голосе:

– Думаю, то же, что и обычно в таких случаях. Осечка следует за осечкой, все уже считают это бессовестным надувательством и стыдятся своего участия, как вдруг, без всякой видимой причины, кто-то – иногда и двое или больше – после тех же манипуляций вдруг избавляется от бородавок, мигрени, астмы или хронической диареи. И их благодарный энтузиазм не знает границ. Такие случаи перекрывают остальные, неудачные, и обеспечивают всю эту шумиху, и деньги, и эту машину, и сувенирный магазин мисс Кост. Если ты не в курсе, она продала свой прежний бизнес и развернула на острове новый. Продает маленькие пластмассовые фигурки Зеленой Дамы, брошюрки и буклеты собственного сочинения, вязаные жилеты и прочую ерунду, которую стыдно даже перечислять. Ну что, уже жалеешь, что приехала?

– Да нет. А твоя матушка, что она думает по этому поводу?

– Кто ее знает. У мамы дар не принимать вещи близко к сердцу.

– А доктор Мэйн?

– При чем здесь он? – резко спросил Патрик. – Извини. Да, Боба Мэйна это тоже коснулось – его заведение расширилось, и все места неизменно заполнены.

Дженни почувствовала, что дала маху, и поспешно спросила:

– Ну а священник? Он-то как отреагировал?

– С ловкостью, достойной иезуита. Никакого официального одобрения, но в нужных случаях – как будто так и надо. Весьма разумно с его стороны.

Тем временем они поднялись на прибрежные холмы, откуда открылся вид на Порткарроу.

Первым, что заметила Дженни, была красная неоновая вывеска «Мальчика с омаром», ярко горевшая в спустившихся сумерках. Прилив почти достиг максимума, и неверный, колеблющийся отсвет отражался в темной воде. Следующей бросалась в глаза цепочка разноцветных огоньков, связывавших остров с деревней, которая, кажется, занимала больше места вдоль берега, чем раньше. Линии фонарей и светящихся окон, повторяя извивы мыса и бухты, походили на ожерелье, небрежно брошенное на иссиня-черную ткань. Пожалуй, это было даже красиво. Под утесами стояли машины – там, наверное, парочки занимались любовью или просто смотрели на море. У дороги торчали большой сборный многоместный гараж и кафе.

– Ну вот, – сказал Патрик. – Готова к погружению в пучину?

Для узкого и крутого спуска сравнение было в самый раз. Он сам, по крайней мере, остался прежним, да и деревня, на первый взгляд, тоже. Здание почты стояло на своем месте, дальше за ним – все тот же герб у въезда, только свежепокрашенный.

– Это теперь «старая деревня», – пояснил Патрик. – В новой части сплошные гостиницы и магазины. Трехерн, кстати, у нас теперь еще и паромщик. Я высажу тебя с чемоданами у пристани, вытащу этого пьяницу из паба и тогда отгоню машину, идет?

У пристани никого не было. Набегающие волны негромко шлепали о сырые подпорки и с легким шипением выкатывались на берег. Знакомо и приятно пахло морем. Дженни бросила взгляд на остров. Там, за узкой полоской воды, на площадке у берега теперь стоял фонарь. Вокруг собралась группа людей. Их голоса звучали ясно и спокойно. Вдоль дамбы, чуть притопленной приливом, тянулись провода с разноцветными лампочками, натянутые между металлическими столбами. Вокруг их забетонированных оснований закручивались с тихим плеском водовороты.

Вернулся Патрик, ведя с собой Трехерна. Тот, в фуражке с эмблемой «Мальчика с омаром», рассыпался в преувеличенно радушных приветствиях.

– Вон там катер, – объяснил Патрик, указывая пальцем. – Специально для переправы во время прилива. Но мы и на веслах доберемся, не против?

Они подошли к элегантной шлюпке – называвшейся, разумеется, «Фея».

– Автобусом приехало много народу, – вспомнила Дженни.

– Ну, – откликнулся он, помогая девушке забраться в шлюпку. – Это все на фестиваль.

– Бедняги! – провозгласил Трехерн. – Да исцелят их силы небесные от недугов!

– Избавьте нас, – поморщился Патрик.

Журчание воды и равномерный скрип весел в уключинах напомнили Дженни те дни, когда они с Патриком наведывались в их маленькую бухточку.

– Сегодня такой теплый, тихий вечер, – проговорила она.

Патрик, сидевший рядом с ней на корме, кивнул и приобнял девушку.

– Ты не представляешь, – прошептал он ей на ухо, – как приятно снова тебя увидеть.

Дженни ощутила запах твида от его пальто. Она искоса взглянула на своего спутника – тот смотрел прямо перед собой. Несмотря на темноту, она почувствовала, что он улыбается.

Надо было спросить Трехерна про Уолли, что Дженни и сделала.

– Он у нас молодца, спасибочки, мисс. Вот увидите, как изменился наш парнишка, невинно доставляющий радость и благодарение взыскующим оных.

Дженни не нашла ничего лучше, как сказать:

– В самом деле?

– И нисколько не кичится притом своим исключительным положением, – добавил Трехерн. – Кроток как мышонок, но осиян благодатью изнутри. Вот какой он, наш Уолли.

Патрик, едва сдерживаясь, изо всех сил стиснул ей руку.

На берегу Трехерн, пригласив Дженни заглядывать к бывшему ученику, тем же елейным голосом пожелал им доброй ночи и ушел.

Девушка огляделась. В круге света, отбрасываемом фонарем у причала, виднелась большая витрина, вставленная в фасадную стену старого дома. За стеклом угадывались силуэты множества мелких предметов.

– Да, – кивнул Патрик. – Это и есть магазин мисс Кост. Давай не будем здесь задерживаться.

Полностью осознать масштаб изменений Дженни смогла, только когда они поднялись по расширенной и переделанной лестнице к дверям «Мальчика с омаром». Старый паб, хоть и подновленный, остался тем же, зато по обеим сторонам пристроили два огромных двухэтажных крыла, совершенно подавивших основное здание. Добавился новый, солидный вход, а за отдернутыми шторами открывался холл, где собралось множество постояльцев – читавших, игравших в карты, писавших письма. На заднем плане виднелся стол для пинг-понга, а еще дальше – бар.

– Ну вот, – сказал Патрик.

Они собирались двинуться дальше, когда из главного входа показалась чья-то фигура и неуверенно двинулась в их направлении. В глаза бросался странный наряд – длинная блуза поверх брюк, на голове нечто вроде остроконечного колпака со свешивающимся концом. Мальчик сильно вырос, и Дженни сперва не узнала его, но когда он, неуклюже шаркая, добрался до пятна света, увидела знакомое лицо.

– Костюм от модного дома мисс Кост, – прокомментировал Патрик.

– Уолли! – воскликнула Дженни. – Неужели это ты?

Тот лукаво взглянул на нее и постучал костяшками пальцев себе по лбу в качестве приветствия.

– Добрвечер, добрвечер, – проговорил он (голос у него еще не сломался) и протянул руки. – Я Уолли – вот, смотрите, все прошло.

– Уолли, ты не помнишь меня? Мисс Уильямс? Нет?

Мальчик растянул рот в ухмылке.

– Не-а.

– Твоя учительница.

– Мне одна леди пять шиллингов дала, во как. Целых пять.

– Нельзя выпрашивать подачки, – нахмурился Патрик.

Уолли рассмеялся.

– Не-е, я никогда. – Он повернулся к Дженни. – Приходите на меня посмотреть. Ага, приходите к Уолли.

– Ты ходишь в школу?

– Ага, в школу. Я на фостиваль иду.

Он снова выставил напоказ свои руки и вдруг был таков.

– Ничего, Дженни, не обращай внимания. Пошли дальше.

Патрик провел гостью через старую дверь, где теперь висела табличка «Вход воспрещен».

– Постояльцы сюда не заглядывают, – пояснил Патрик. – Контора и стойка администратора в новом здании. Тут, можно сказать, по-семейному, Дженни. Будешь жить в моей комнате – надеюсь, не возражаешь?

– А ты как же?

– Все нормально. У меня есть берлога на такой случай.

– Дженни! – В маленький холл вошла миссис Бэрримор. – Как я рада тебя видеть!

Она была одета куда элегантней, чем раньше, и выглядела просто замечательно. Женщины расцеловались с большой теплотой.

– Я так рада! – повторяла миссис Бэрримор. – Так рада!

Ее рука на плече девушки слегка подрагивала, в глазах стояли непонятно чем вызванные слезы, изумившие Дженни.

– Патрик покажет тебе комнату. Ужин в нашей старой столовой. Я… немного занята сейчас. У нас тут кое-какое собрание – Патрик объяснит, – поспешно сказала она. – Надеюсь, это ненадолго. Ты не представляешь, как приятно тебя снова увидеть, правда, Патрик?

– Совершенно не представляет, – откликнулся тот. – Я и забыл про срочное собрание. Это касается мисс Прайд и нашей стратегии, Дженни. Как там дела, мама?

– Не знаю. Не очень. Не могу сказать.

Она заколебалась, знакомым жестом сплетая пальцы от волнения. Патрик поцеловал ее.

– Поменьше об этом задумывайся. Как там говорят у вас в Антиподии, Дженни, – «все будет путем»? Все будет путем. Не бойся, мама.

Однако когда та вышла, Дженни на секунду заметила в его глазах серьезную озабоченность.

III

Майор Бэрримор, стоя в старом баре на коврике перед камином, с письмом мисс Прайд в руке и двойным скотчем на каминной полке, обозревал созванное им экстренное собрание. Присутствовали священник, доктор Мэйн, мисс Кост и мистер Айвз Нанкивелл, новоиспеченный мэр Порткарроу, а по совместительству хозяин лучшей мясной лавки. Это был низкорослый человечек с выражением неизменного изумления на лице.

– Нет, – продолжил майор, – никому кроме вас я пока не говорил. Чем меньше людей знает, тем лучше. Надеюсь, вы согласны?

– Судя по письму, – откликнулся доктор Мэйн, – через неделю это все равно будет знать вся деревня.

– Злобная старуха! – воскликнула мисс Кост дрожащим голосом. – Вот кто она такая! Или сумасшедшая! А скорее всего, и то, и другое!

Послышалось тревожное бормотание.

– Позвольте узнать, майор, как вы сформулировали ваш ответ? – спросил мэр.

– Взял несколько дней на размышление и послал телеграмму: «Номер забронирован будем рады обсудить означенный вопрос».

– Весьма достойно.

– Тут все дело в том, как я вам уже говорил, чтобы нам прийти к соглашению между собой. Она назвала вас как людей, с которыми хотела бы встретиться. У нас была неделя на то, чтобы все обдумать. Какую линию мы изберем? Ведь лучше действовать слаженно, не так ли?

– Однако возможно ли между нами согласие? – заговорил священник. – Думаю, мои взгляды всем известны. Я всегда заявлял о них открыто – с кафедры или в любом другом месте.

– И все же, – вмешалась мисс Кост, единственная, кто ходил на проповеди, – вы не станете отрицать, что исцеления были истинными?

– Не стану. Я благодарю за них Господа, однако осуждаю некоторую… некоторую излишнюю публичность.

– Ну-ну-ну! – воскликнул мэр. – Надо смотреть на вещи шире. Надо думать о всех членах нашего сообщества. По моему мнению, сэр, исключительные свойства нашего источника не принесли Порткарроу ничего кроме блага. Ничего кроме блага. И разве широкая общественность не имела права знать о той пользе, которую может получить здесь? Я думаю, имела, имеет и должна иметь в будущем!

– Прекрасно, господин мэр! – подхватил Бэрримор. – Именно так!

– Правильно! – выкрикнула мисс Кост.

– Может быть, она продаст остров? – спросил вдруг доктор Мэйн.

– Вряд ли, Боб.

– Стало быть, та-ак, – протянул мэр. – Та-ак… Допустим – имейте в виду, джентльмены, я говорю неофициально, в частном, так сказать, порядке – допустим, она все же решится на это. Тогда, думаю, в покупке будет заинтересован непосредственно муниципалитет. Это наш общ… – Он осекся, покосившись на священника. – Наш гражданский долг. Либо, возможно, группа благонамеренных местных жителей…

– Полагаю, они окажутся не одиноки в своем желании, – сухо заметил доктор Мэйн. – Если торги будут открытыми.

– Не будет никаких торгов, – сказал майор Бэрримор. – Насколько я могу судить, она одержима желанием положить конец всему этому.

Мистер Нанкивелл позволил себе недоверчивую ухмылку.

– Видимо, она не представляет себе цены вопроса.

– Скорее, ее волнуют другие ценности, – пробормотал священник.

В этот момент и вернулась миссис Бэрримор.

– Сидите-сидите, – проговорила она и сама опустилась на стул у двери. – Вы не против?..

Мистер Нанкивелл пустился было в галантные излияния, однако Бэрримор быстро их пресек.

– Да, тебе лучше послушать, Маргарет, – сказал он, бросив беспокойный взгляд на жену. – Возможно, она захочет поговорить с тобой.

– Разумеется, разумеется! – подхватил мэр. – Настоящие леди понимают друг друга так, как нам, грубым мужчинам, не дано, верно я говорю, мисс Кост?

– Ничего не могу сказать по этому поводу, – ответила та, одарив миссис Бэрримор тяжелым взглядом.

– Мы пока так никуда и не продвинулись, – напомнил доктор Мэйн.

Мэр откашлялся.

– У нас тут, конечно, не официальное заседание, так сказать, – начал он, – однако, будь это так и будь я его председателем, я бы предложил перейти, наконец, к сути.

– Очень хорошо, – поддержал Бэрримор. – Я согласен. Предлагаю избрать господина мэра председателем нашего собрания. Все за?

Послышалось нестройное согласное бормотание, и Нанкивелл тут же взял дело в свои руки. Он предложил, чтобы каждый по очереди высказался – как нужно реагировать на демарш мисс Прайд. Начали со священника, который повторил, что всем известны его взгляды и он будет по-прежнему им следовать.

– Значит ли это, – требовательным тоном спросил майор Бэрримор, – что если она решит отказаться от эксплуатации источника, убрать изгородь и отменить фестиваль, вы встанете на ее сторону?

– Во всяком случае, не стану разубеждать.

Мэр громко фыркнул.

– Простите мою прямоту, мистер Карстерс, но будьте добры, скажите нам, что, по-вашему, было бы с вашим церковным фондом, если бы не средства от источника? Откуда бы вы взяли деньги, чтобы восстановить башню? Ниоткуда – вы и близко на такое не могли бы рассчитывать.

Священник, чье лицо обычно носило несколько землистый оттенок, мучительно покраснел.

– Пожалуй, – подтвердил он.

– Ха! – воскликнула мисс Кост. – Вот вы и попались!

– Недаром я методист, – торжествующе провозгласил мэр.

– Да, это чувствуется, – согласился мистер Карстерс.

– Давайте так. Станете ли вы, сэр, поощрять эту женщину в ее глупых намерениях? Станете или нет?

– Нет. Пусть решает сама.

– По-моему, достаточно, – с плохо скрываемым нетерпением сказал доктор Мэйн.

– Согласна, – неожиданно поддержала его миссис Бэрримор.

Мисс Кост, ядовито улыбаясь, перевела многозначительный взгляд с нее на Мэйна, а потом на майора Бэрримора.

– Кстати, а как насчет вас, доктор? – поинтересовался мистер Нанкивелл.

С неприязнью глядя на собственные руки, тот ответил:

– Как ни странно, я в чем-то согласен с преподобным. Я тоже никогда не скрывал своих взглядов, хотя научного объяснения случаям исцеления у меня нет. Я не поощрял, но и не отговаривал пациентов от использования источника. Когда от этого была очевидная польза, я не пытался хоть словом подорвать их веру в его силы. Моя позиция – нейтралитет.

– Что не помешало вам, – заметил майор Бэрримор, – добавить добрую дюжину мест к своему задрипанному санаторию. Прошу прощения, преподобный.

– Кит!

Майор обернулся к жене.

– Что, Маргарет? Что тебя так взволновало?

Мисс Кост пронзительно рассмеялась.

– Вы совершенно правы, – опередив миссис Бэрримор, с ледяным холодом ответил доктор Мэйн. – Я тоже получил от этого выгоду, как и остальные. Но что касается моей практики, думаю, действия мисс Прайд окажут на нее мало влияния в дальнейшем. Как и на популярность источника. Больные, предрасположенные к таким идеям, по-прежнему будут думать, что он им поможет. Или надеяться на это – что, в принципе, одно и то же.

– Однако для общины в целом – совсем не одно и то же, – сердито заметил Бэрримор. – В прессе нас просто выставят на посмешище. – Он осушил свой бокал одним глотком.

– А фестиваль?! – запричитала мисс Кост. – Фестиваль! Столько сил! Столько ожиданий! И такое разочарование!

Она всплеснула руками, пораженная новой мыслью.

– А Уолли?! Ведь он выучил! Несколько недель корпел над этими строчками! Сегодня, наконец, смог повторить! Всего одна малюсенькая ошибка! И хор полностью готов!

– Поистине так! – с чувством проговорил мистер Нанкивелл. – Но мы по-прежнему ждем ответа доктора. Так что надумали? Что вы скажете старой леди?

– Ровно то же, что две минуты назад сказал вам, – отрезал доктор Мэйн. – Если она захочет узнать мое мнение – что бы она ни сделала, все может и дальше пойти тем же чередом, пока увлечение источником не иссякнет. Так я ей и отвечу.

– Ну, это уже что-то, – хмуро пробормотал мэр. – Хотя вряд ли достаточно для женщины ее возраста, твердо вознамерившейся все разрушить.

– Лично я, – горячо вмешалась мисс Кост, – не буду миндальничать! Я скажу ей!.. Нет, – поправилась она, беря себя в руки, – я буду умолять ее! Буду взывать к ее лучшей стороне – надеюсь, она у нее есть. Очень надеюсь!

– Я, как председатель, поддерживаю, – важно кивнул мистер Нанкивелл. – Хотя и с оговорками не в пользу оптимистичного взгляда на вещи. Вы, майор?

– А что я могу? Постараюсь, конечно, ее урезонить. Обрисую ситуацию как есть, со всеми бесспорными случаями исцелений. Если наш ученый друг, – он бросил сердитый взгляд на доктора Мэйна, – перестанет становиться в позу и соблаговолит поддержать меня, может быть, и удастся переубедить старуху. В общем, – добавил он, пригладив ладонью волосы и выдавив полуулыбку, – сделаю, что смогу. Надо еще выпить. Кто-нибудь присоединится?

Мэр и, после некоторых уговоров, мисс Кост согласились составить ему компанию. Бэрримор направился к старой барной стойке. Когда он открыл дверь, послышались звуки голосов и шагов со стороны главного входа. К ним заглянул Патрик.

– Извините, что прерываю, – проговорил он и повернулся к матери. – Автобус прибыл.

Та вскочила.

– Надо идти. Прошу прощения.

– Черт! Ну хорошо, – смирился Бэрримор и добавил для остальных: – Я недолго. Пат, запиши напитки, ладно? Два двойных виски и сладкий порто.

Он вышел в сопровождении жены и пасынка. Вскоре послышался его голос, приветствующий гостей:

– Добрый вечер, добрый вечер! Проходите! Наверное, устали с дороги. Мы очень рады вас видеть!..

Голос постепенно удалился и стих.

– Да… – неопределенно промолвил мэр после непродолжительного молчания. – Да… Кстати, мы ведь так и не услыхали, что думает наша леди? Миссис Бэрримор?

Воцарилась неловкая тишина. Мисс Кост иронично усмехнулась.

IV

– «…И вы крайне меня обяжете, – диктовал Аллейн, – если сможете выделить кого-нибудь, кто приглядывал бы за островом, когда туда прибудет мисс Прайд. Скорее всего, за угрозами ничего не последует, однако, как мы знаем, порой они оказываются вполне реальными. Должен предупредить, что, хотя мисс Прайд восемьдесят три, она находится в полном здравии и, узнав о наблюдении, может очень рассердиться. Без сомнения, как и везде в полиции, у вас не хватает штатов, и вы не обрадуетесь моей просьбе, но если ваш человек заметит хоть что-то, пусть даст мне знать. Если только на работе не случится ничего экстраординарного, я прямо завтра беру недельный отпуск, который мне давно положен, и выезжаю по указанному адресу. Еще раз прошу прощения за неудобство, искренне ваш…» Отлично. Суперинтенданту А. Ф. Кумбу. Отправьте сразу, хорошо?

Покончив с этим, он взглянул на часы. Пять минут после полуночи. Стол пуст, все папки закрыты. На листке календаря был еще понедельник, и Аллейн перевернул его. Следовало написать раньше, теперь письмо прибудет не раньше самой мисс Эмили… Вдруг накатила усталость, даже двигаться не хотелось. Помедлив секунду-другую, Аллейн закурил трубку, обвел взглядом свой кабинет и, наконец, вышел в длинный коридор.

Спустившись по ступенькам, он пожелал доброй ночи констеблю у дверей. По рукам так и бежали мурашки, хотя, наверное, это все просто глупое предчувствие. Проезжая по набережной, суперинтендант думал, что ни за что не станет с утра звонить своему коллеге на Порткарроу. Еще не хватало!

Глава 3

Угрозы

I

Мисс Эмили приехала в понедельник около полудня, переночевав в Дорсете. Весьма приятно оказалось иметь в своем распоряжении машину с шофером, к тому же довольно неглупым. Когда они добрались до пристани Порткарроу, пожилая леди дала парню приличные чаевые и сказала, что хотела бы и на обратном пути воспользоваться его услугами. Под взглядами небольшого числа праздных зевак она выбралась из автомобиля, и навстречу ей тут же поспешил привлекательный юноша.

– Мисс Прайд? Я – Патрик Феррир. Надеюсь, вы добрались благополучно?

Мисс Эмили всегда благосклонно относилась к молодым людям и не без основания считала, что хорошо в них разбирается. Окинув Патрика оценивающим взглядом, она сдержанно ответила на приветствие. Он представил ей высокую румяную спутницу, которая застенчиво вышла вперед и протянула руку. С девушками мисс Эмили реже приходилось иметь дело, но эта ей понравилась, и они обменялись любезностями.

– По дамбе сейчас не пройти, – сказал Патрик, – и мы подумали, что вы предпочтете переправиться на катере.

– Неважно, – отозвалась мисс Прайд. – Катер так катер.

Патрик и шофер помогли ей спуститься по ступенькам. Трехерн перенес багаж, то и дело козыряя пожилой леди, и они оттолкнулись от пристани, по-прежнему провожаемые взглядами гуляющих. Среди них выделялся своей униформой полицейский сержант.

– Доброе утро, Пендер! – бодро окликнул заметивший его Патрик.

На катере путешествие вышло до смешного коротким, однако мисс Эмили, прямо и неподвижно сидящая на корме, придавала поездке величественности. Раскрытый зонт под палящим солнцем выглядел церемониальным опахалом. Затянутые в черные лайковые перчатки ладони держали ручку точно посередине, огромная сумочка была крепко зажата между ступнями. Как Патрик описывал позднее, пожилая леди походила на статую какого-то восточного божества: «Ей бы больше подошел открытый паланкин, чтобы ее несли через дамбу на плечах».

Майор Бэрримор с носильщиком ожидал на пристани. Дженни пришло в голову, что хозяин паба сильно смахивает на иллюстрацию из спортивного журнала начала века. «Полнокровный джентльмен», как тогда говорили. В выпученных глазах виднелись красные прожилки. За краткое время между отправлением и прибытием лодки он, казалось, все никак не мог решить, когда начать улыбаться и совершать подходящие случаю телодвижения. Мисс Эмили ничем не облегчила эту задачу, и Дженни с Патриком посматривали на него с возрастающим опасением.

– Утро доброе! – провозгласил наконец Бэрримор с радостным поклоном, когда они подошли к берегу. Мисс Эмили привстала и опустила зонтик. – Да, вот так, Трехерн. Полегче, полегче. Осторожнее! Бросай мне вон тот конец. Отлично!

Не умолкая ни на минуту и бестолково суетясь, майор закрепил петлю на швартовой тумбе и заботливо протянул руку прибывшей леди.

– Прошу! Прошу!

– Доброе утро, майор Бэрримор, – проговорила мисс Эмили. – Благодарю вас, я и сама прекрасно справлюсь.

Не обращая внимания на выставленную ладонь, она пристально посмотрела на Трехерна.

– Так вы и есть отец мальчика?

Тот сдернул кепку и растянул губы в широчайшей улыбке.

– Я самый, мэм. Ежели вы про нашего Уолли, мэм, то я самый, и уж так горжусь, как он есть мой сын, что и сказать нельзя.

– Я загляну к вам, если это будет удобно, – кивнула леди. – Позже.

На секунду-другую повисло неловкое замешательство, затем она протянула руку майору.

– Разумеется, это будет удобно, – заверил тот. – Какой денек сегодня, не правда ли? Будто нарочно к вашему прибытию. Осторожнее, здесь ступеньки. Боюсь, немного неудобные. Позвольте мне…

– Спасибо, я поднимусь сама, – откликнулась мисс Эмили, пристально оглядывая магазин мисс Кост и фасад гостиницы. – Вид меня вдохновит.

И она зашагала впереди всех.

– Черт побери! – воскликнул майор, когда они были уже наверху. – Да вы меня за пояс заткнете, мисс Прайд. Великолепно! Просто великолепно!

Она бросила на него короткий взгляд.

– Все благодаря воздержанности. Капельку вина или коньяку изредка, не более. И никакого курения.

– Восхищен! Восхищен! – шумно одобрил тот, и Дженни испытала за него почти физическую неловкость.

У главного входа ожидала Маргарет Бэрримор.

– Надеюсь, вы хорошо добрались. Подать обед наверх? Там специально для вас есть небольшая гостиная. Или можете воспользоваться общей столовой.

Мисс Эмили выбрала последнее, но пожелала сперва посмотреть свой номер. Миссис Бэрримор взялась ее проводить, а майор, Патрик и Дженни остались внизу, в холле, не зная, что сказать друг другу. Бэрримор в забывчивости продолжал отчаянно улыбаться. Только поймав взгляд пасынка, он вполголоса ругнулся и без дальнейших слов поспешил к бару.

Мисс Эмили после еды расположилась на отдых. Сняла платье и туфли, ослабила корсет, накинула зеленый хлопчатобумажный пеньюар и прилегла. У кровати она нашла несколько иллюстрированных брошюрок и взяла их в руки. В одной содержалось весьма подробное описание самого первого исцеления, которое сопровождали рисунок Зеленой Дамы, а также фотографии источника, Уолли Трехерна и множества людей, проходящих через что-то вроде турникета. В другой перечислялся длинный список последующих чудес, с именами и персональными отзывами. Мисс Эмили подсчитала: у девяти человек прошли бородавки, у пяти (включая мисс Кост) – астма, у троих артрит, у двоих мигрень и еще у двоих хроническая диарея (эти пожелали остаться неизвестными). «И куда большее число страждущих испытали облегчение и почувствовали значительное улучшение», добавляла брошюра. Небольшой буклет рекламировал грядущий фестиваль и, на вкладыше, сувенирный магазин Элспет Кост. Была еще фантазийная карта острова с пририсованными лодками, рыбами, сетями, феями и, разумеется, Зеленой Дамой. При более пристальном изучении здесь обнаружился и маршрут от «Мальчика с омаром» прямиком к источнику.

Внимание мисс Эмили привлекла еще одна листовка, менее легкомысленного вида.

ПРИЛИВЫ И ОТЛИВЫ В ПОРТКАРРОУ

Уровень воды между деревней и островом меняется отнюдь не со строгой периодичностью. Максимальный достигается примерно дважды в сутки, минимальный – приблизительно посередине между этими периодами. Конкретное время может отличаться на час – час сорок пять минут. Так, если в воскресенье высокий прилив был в полдень, в понедельник он может прийтись на время между часом дня и тремя без четверти.

Проход по дамбе обычно доступен в течение двух часов до и после минимального уровня воды. В распоряжении наших гостей всегда имеется переправа с катерами и гребными лодками. Глубина у пристаней достаточная даже в отлив.

Ожидаемое время максимального и минимального уровня воды вывешивается ежедневно на стойке администратора у главного входа.

Мисс Эмили некоторое время изучала эту информацию, сверяясь с картой. В пять часов она заказала чай в номер, еще через полчаса оделась и вышла в вестибюль с зонтиком в руке. Дежуривший за стойкой портье, увидев ее, нажал кнопку звонка и поднялся с услужливой улыбкой.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, мадам?

– Полагаю, да. Я хочу попасть к источнику. Как я понимаю, вход оплачивается какими-то жетонами?

Портье, выдвинув ящик стола, достал металлический диск.

– Мне потребуется семь штук.

Мисс Эмили выложила на стойку две полукроны и флорин, и портье отсчитал нужное количество жетонов.

– Нет-нет-нет! – протестующе выкрикнул майор Бэрримор, выскакивая из помещения позади стойки. – Не могу этого допустить! Абсурд!

Он махнул рукой портье.

– Проследите, чтобы в номер мисс Прайд доставили целую дюжину! – приказал он и склонился перед пожилой леди в любезном поклоне. – Прошу извинить! Недоразумение!

– Вы очень добры, – откликнулась та, – но я предпочитаю заплатить.

Она раскрыла сумочку, смахнула туда жетоны и резко щелкнула застежкой. Поблагодарив портье, мисс Эмили повернулась к выходу.

– Не могу… не могу одобрить, – начал майор Бэрримор. – Я… это довольно некрасиво с вашей стороны. Позвольте мне хотя бы… вы ведь первый раз туда идете… позвольте хотя бы указать вам самый удобный маршрут.

– Полагаю, он мне уже известен – из предоставленной вами литературы. Не вижу необходимости злоупотреблять вашим временем, майор Бэрримор. Весьма обязана.

То ли ее тон, то ли пойманный украдкой взгляд хозяина заставили портье ретироваться.

– Что касается ранее изложенного мною в письме, – продолжила мисс Эмили, пристально глядя на майора, – предлагаю отложить дальнейшее обсуждение, пока я сама не получу полное представление о состоянии своей собственности. Надеюсь, вы не возражаете?

– Разумеется! – поспешно откликнулся тот. – Конечно, как вам будет угодно! Надеюсь…

– Благодарю вас, – оборвала его мисс Эмили и вышла.

Дорожка от паба к источнику шла вверх, следуя очертаниям склона. Широкая и ровная, она, как отмечалось в одной из брошюр, обеспечивала доступ посетителям в инвалидном кресле. Мисс Эмили размеренно шагала, оглядывая с высоты Рыбачью бухту, домишки, узкую полосу пролива и видневшуюся невдалеке деревню. Холм озарял мягкий свет солнца, пахло морем и папоротниками. В небе заливался жаворонок. Почти в такой же день два года назад Уолли Трехерн ощупью карабкался здесь к роднику.

Источник с его скромным струящимся каскадом, чашей и валуном над ними был теперь обнесен высокой проволочной изгородью. Снаружи стояла пара скамей, вход закрывало подобие турникета с сетчатыми створками. Чтобы попасть внутрь, следовало кинуть в прорезь один из жетонов, которыми снабдили мисс Эмили.

Она не воспользовалась ими немедленно – у источника уже были посетители: изнуренный мужчина, чье страдающее лицо привлекло внимание Дженни Уильямс на автобусной остановке, и молодая женщина с младенцем. Мужчина стоял на коленях, склонив голову, и, казалось, с трудом удерживал свои исхудавшие руки под падающей водой. Он поднялся и, не глядя на мать с ребенком, прошел мимо них к выходу. Встретившись глазами с мисс Эмили, мужчина попытался улыбнуться, и оба одновременно пожелали друг другу доброго вечера.

– Я очень надеюсь, что поможет, – слабым голосом добавил он, приподнял шляпу и побрел вниз по склону.

К источнику тем временем опустилась молодая мать. Она сняла с ребенка шапочку. Струйка воды коротко сверкнула на солнце.

Мисс Эмили вдруг резко опустилась на скамью и закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, молодая женщина с младенцем уже спешила к ней.

– С вами все хорошо? Вам нужна помощь? Вы хотели пройти внутрь?

– Я не больна, – покачала головой мисс Эмили. – Благодарю вас, моя дорогая.

– Ох, простите. Извините меня. Значит, все в порядке.

– Ваш малыш, он…

– Доктор сказал, организму чего-то не хватает, и он отстает в развитии. Об этом месте было столько потрясающих отзывов – не зря ведь, правда? Так что я очень надеюсь.

Помешкав еще секунду, женщина улыбнулась, кивнула на прощание и пошла.

– «Очень надеюсь»! – пробормотала мисс Эмили. – Ah, Mon Dieu! «Очень надеюсь»!

Взяв себя в руки, она достала из сумочки никелированный жетон. У входа красовалась табличка, что транспортировку больных на носилках нужно согласовывать с администрацией гостиницы. Мисс Эмили прошла внутрь. Вода, журча, вливалась в чашу и выливалась из нее шумливым каскадом струй. Пожилая леди подняла взгляд к пику холма – солнце светило прямо в глаза. Обойдя источник, она поднялась на уступ и села на плоский камень. За спиной у нее оказалась насыпь, а еще выше – булыжник и папоротники, откуда якобы и появилась Зеленая Дама. Мисс Эмили раскрыла зонтик и устроилась поудобнее.

Она представляла собой любопытную фигуру – неподвижный черный силуэт под балдахином. Сейчас она действительно походила на некое экзотическое председящее божество – сложно сказать, благосклонное или враждебное. За время ее бдения источник посетили семь человек, и на всех вид мисс Эмили определенно произвел впечатление.

Она оставалась на своем посту, пока солнце не скрылось за холмом. Паломников больше не было, и она спустилась к Рыбачьей бухте, а оттуда, обогнув мыс, пошла к магазину мисс Кост. По дороге она встретила деревенского сержанта полиции, который, видимо, просто прогуливался, и пожелала ему доброго вечера.

II

Часы показывали четверть седьмого. Магазин еще был открыт. Внутри, когда мисс Эмили зашла туда, никого не оказалось. На стойке стоял колокольчик, но она не стала звонить, а принялась изучать беспорядочный ассортимент товаров. Они были именно таковы, как Патрик описывал Дженни: причудливо воспроизведенные в пластмассе фигурки источника, водяного каскада и «домика Уолли»; листки с какими-то дурно напечатанными стишками; буклетики, календарики и открытки – все примерно на одну и ту же тему. Зеленая Дама, возникая там и сям, на картинках, в виде кукол и фигурок из пластика и картона, кое-где даже улыбающаяся во весь рот, царила надо всем. Изображалась она традиционно – яркое зелено-голубое платье, длинные золотистые волосы, поднятая рука и звезда во лбу. Было что-то почти безумное в настойчивом тиражировании этого лубочного образа. В углу громоздилось рукоделие самой мисс Кост – вязаные шарфы, жилеты и накидки, в основном тускло-голубого и розовато-лилового цвета. Мисс Эмили, которую слегка передернуло от этого, отвернулась.

Открылась дверь из внутреннего помещения, пахнуло картофельной запеканкой с мясом, и вошла мисс Кост – в одной из жилеток собственного изготовления.

– Наверное, вы слышали… – начала было владелица магазина, но тут увидела, кто к ней пожаловал. – Ой!.. Добрый вечер. Кхм!

– Мисс Кост, я полагаю? Дюжину трехпенсовых марок, пожалуйста.

Получив желаемое, мисс Эмили добавила:

– Думаю, мне нет нужды представляться. Моя фамилия Прайд. Я владелица этого острова.

– Да, разумеется, – пробормотала мисс Кост. – Это вы.

– Хотя вам, без сомнения, известна цель моего прибытия, будет лучше, если я еще раз проясню свою позицию.

Что и было сделано незамедлительно. Мисс Кост предлагалось, если она хочет продлить договор аренды, в трехмесячный срок убрать из продажи все, что прямо или косвенно связано с источником. Та выслушала условия с застывшим взглядом и натянутой улыбкой, затем выразила надежду, что мисс Прайд не сочтет неуместным следующее замечание: этот скромный ассортимент сувениров весьма ценится заинтересованной публикой и уже многим подарил радость. Особенно деткам, добавила мисс Кост.

Мисс Эмили ответила, что охотно верит, однако речь не о том. Мисс Кост добавила, что каждая из этих мелочей создавалась с благоговением перед чудом. Мисс Эмили не стала спорить, однако заметила, что их продажа, тем не менее, явно ведется в целях получения прибыли.

В этот момент вошла женщина и приобрела пластиковую фигурку Зеленой Дамы. После ухода покупательницы мисс Кост выразила надежду, что мисс Прайд не питает сомнений в реальности случаев исцеления.

– Если и так, – ответила мисс Эмили, – это не имеет отношения к делу. Налицо коммерческая эксплуатация, чего я не могу потерпеть.

Секунду-другую пристально посмотрев на мисс Кост, она заговорила немного другим тоном:

– Я не сомневаюсь в вашей вере в целительные силы источника. И я не считаю, что вы сознательно и цинично пользуетесь доверчивостью публики.

– Надеюсь! Моя астма!.. Я сама – живое свидетельство!..

– Именно так. Более того, когда все здесь возвратится к своему прежнему состоянию, я точно так же не собираюсь закрывать доступ к источнику, как не собираюсь обсуждать чьи-либо притязания на него. Как раз напротив – он будет открыт для всех.

– От него ничего не останется! Его разрушат! Осквернят! Даже сейчас, при всех предосторожностях, столько возмутительных случаев!

– Об этом я позабочусь.

– Земля фей – священная земля, – провозгласила внезапно мисс Кост.

– Даже не знаю, чего в этом больше – языческого или христианского, – покачала головой мисс Эмили и указала на листок со стишками, висевший на бечевке над прилавком и прихваченный бельевой прищепкой.

О, стары мудры времена!

(Вода и сталь, земля и камень)

Народец древний жил тогда.

Зеленый Орден писцов рун

Их Магию творил.

И тайну их родник хранит

(Вода и сталь, земля и камень)

Для нас, как и для древних.

Дарует исцеленье он

И чудеса творит.

О, длани под струи простри!

(Вода и сталь, земля и камень).

И хвори смоются твои!

И тело вспрянет, ободрит

Сей древней Истины тайник.

– Кто, – спросила мисс Эмили, пристально глядя на мисс Кост, – автор этих виршей?

– Он неизвестен, – громче чем следовало начала та. – Эти древние стихи…

– Это подделка под древность и довольно неуклюжая. Они отражают ваши взгляды, мисс Кост?

– Да, – ответила та, прикрывая глаза. – Тысячу раз да!

– Что ж, – резко добавила мисс Эмили, – мои теперь вам также известны. У вас есть время подумать. И еще…

Ее затянутый в черную лайку палец указал на буклет, рекламирующий фестиваль.

Мисс Кост вспыхнула неистовым гневом. Глядя куда-то поверх левого плеча мисс Эмили, она заверещала:

– Вы не можете нас остановить! Не можете, не можете! Нельзя запретить людям подниматься на холм и петь! Я узнавала! Мы не нарушаем общественного порядка, и есть разрешение мэра! Он сам участвует! Спросите его, спросите мэра! Сотни людей придут, и вы не сможете нас остановить! Не сможете, не сможете!!!

У нее сорвался голос. В повисшей тишине отчетливо послышался странный слабый писк, исходивший из горла. Мисс Эмили, помедлив, с сочувствием сказала:

– Извините, мне лучше уйти. Я не стану вам препятствовать. Этот фестиваль должен стать последним, но я не буду ему мешать.

Она двинулась к двери.

– Вы злобная женщина! – просипела мисс Кост ей в спину, ударяя себя в грудь. – Это все из-за вас! Вы еще поплатитесь! Вы будете страдать сильнее меня! Попомните мои слова! Вы поплатитесь!

Мисс Эмили обернулась. Хозяйка магазина опустилась на стул позади прилавка, голова ее двигалась взад и вперед с каждым трудным вдохом.

– Вам помочь? У вас приступ…

– Нет! Нет у меня приступа! Уходите! Злобная женщина! Убирайтесь!

Мисс Эмили покинула магазин крайне расстроенная. Когда она повернула от пристани вверх, откуда-то из сумрака шаркающей походкой появился мальчишка. Секунду он пялился на незнакомку, потом громко ухнул и побежал вверх по ступенькам. Это был Уолли Трехерн.

Стычка с мисс Кост утомила пожилую леди и выбила из колеи. И вообще день был долгим, а еще оставалось преодолеть ступеньки, и мисс Эмили решила передохнуть перед финальным восхождением. Наверное, нужно будет заказать ранний ужин в номер и потом сразу лечь. Не стоит переутомляться. Она стала медленно подниматься, опираясь на зонтик, добралась до скамейки и присела, обозревая полосу берега, дамбу и деревню.

Внизу, у конца пристани, переговаривались несколько рыбаков. К ним присоединился полицейский сержант. Взгляды то и дело устремлялись вверх. «Наверное, обсуждают, кто я такая и все прочее», – с неудовольствием подумала мисс Эмили.

Она оставалась на месте, пока окончательно не пришла в себя. Опускался вечер, и с моря потянуло прохладой. Мисс Эмили потихоньку – годы брали свое – начала подниматься…

Внезапно сзади на нее обрушился град ударов – между лопатками, по шее, голове, плечу… Камни с грохотом падали у ног. Откуда-то сверху послышалось удаляющееся шарканье ног и смех.

Мисс Эмили поднялась, едва понимая, что происходит. Наверное, она закричала – следующим, что она увидела, был полицейский, тяжело бежавший к ней по склону холма.

– Сейчас, сейчас, мэм, – крикнул он на бегу. – Вам плохо?

– Нет… Камни… Сверху… Найдите его.

Он непонимающе уставился на нее, потом полез по крутой осыпи над скамейкой, оступаясь и соскальзывая. Вниз посыпалась земля. Мисс Эмили снова опустилась на скамейку, стянула перчатку и трясущейся рукой ощупала шею. Под пальцами было что-то мокрое.

Перед ней вдруг появились двое рыбаков и, еще более неожиданно, та высокая загорелая девушка – как же ее звали? Она присела перед пожилой леди и взяла ее за руки.

– Мисс Прайд, вы ранены! Что случилось?

Мужчины взволнованно переговаривались. Вернулся сержант, хватая ртом воздух и ругаясь на чем свет стоит.

– Ушел! Не смог догнать!

У мисс Эмили немного прояснилось в голове.

– Я в полном порядке, – слабым голосом проговорила она – больше для себя, чем для других. – Ничего страшного.

– У вас кровь на шее! – ответила Дженни, тоже по-французски. – Позвольте я посмотрю.

– Вы очень добры, – пробормотала мисс Эмили, предоставляя себя заботам девушки, и добавила более твердым тоном: – У вас довольно сносное произношение, хотя и не полностью приличествующее d’une femme du monde[5]. Где вы учились?

– В Париже, – ответила Дженни. – Здесь небольшая рана, мисс Прайд, не очень глубокая, но нужно перевязать. Мистер Пендер, не одолжите ваш носовой платок? А свой я наложу вместо тампона. Он у меня как раз чистый.

Пока мисс Эмили оказывали первую помощь, мужчины что-то обсуждали между собой вполголоса. Тем временем сверху послышался скрип ботинок, и по ступенькам спустился еще один рыбак. Это был Трехерн. Достигнув скамейки, он остановился как вкопанный.

– Эй! Что это здесь творится?

– Леди пострадала, бедняжка, – откликнулся один из стоявших на площадке.

– Пострадала? От чего? Да никак это мисс Прайд! Что ж стряслось?

– А ты откуда это, Джим? – вместо ответа поинтересовался сержант Пендер.

– Из паба, как обычно, Джордж. Откуда же еще? – Из кармана его куртки красноречиво торчал характерный пакет. – Она, наверное, оступилась? Эти ступеньки с незапамятных времен для женского полу были сущим наказанием.

– Ты прямо только что вышел из паба?

– Ну да. А что?

– Никого не видал по дороге? В стороне от лестницы, на склоне?

– Что, опять за парочками охотишься, Джордж Пендер?

– Нет, – недовольно отрезал тот. – Ничего подобного.

– Я не падала, – громко сказала мисс Эмили. Она поднялась со скамейки и остановилась прямо напротив Трехерна. – На меня напали.

– Господи упаси, мэм! Кому бы пришло в голову этакое бесчинство?

– Думаю, нужно отвести мисс Прайд к ней в номер, – обратилась Дженни к Пендеру.

– Да, само собой. Вот что, мэм, – проговорил тот тоном представителя власти, – по ступенькам вам сейчас карабкаться ни к чему, если позволите заметить. Так что коли вы не против, мы с ребятами вас доставим тем же манером, как с судна на берег в шторм.

– Уверяю вас, сержант…

– Охотно верю, мэм, и все мы видим, что мужества вам не занимать, но сейчас разумнее будет по-другому. Ну, парни, взяли!

Прежде чем она поняла, что происходит, мисс Эмили уже сидела на скрещенных предплечьях двух рыбаков. Мистер Пендер заботливо уложил ее руки им на плечи, и она оказалась со своими носильщиками практически голова к голове. Запах шерстяной материи выдавал профессию их владельцев.

– Вот так лучше, – удовлетворенно отметил Пендер. – Двинулись, ребята. А ты, Джим, будь добр, в сторону.

– Мой зонтик…

– Я захвачу, – сказала Дженни. – И сумочку тоже.

Когда они достигли вершины лестницы, мисс Эмили сказала:

– Я вам крайне обязана. Если позволите, сержант, я бы все-таки предпочла по возможности войти внутрь обычным образом. Мне это совершенно по силам и не так привлечет внимание. Пожалуйста, попросите их меня опустить, – добавила она, обращаясь к Дженни.

– Думаю, с ней уже все в порядке, – кивнула та полицейскому.

– Очень хорошо, – откликнулся Пендер. – Опустите ее, парни. Вот это дело, мэм. Похвальная кротость.

Рыбаки обступили мисс Эмили с робкими улыбками.

– Вы очень добры, – поблагодарила она их. – Надеюсь, я могу вас угостить? Для меня самой будет разумнее, пожалуй, отказаться от удовольствия составить вам компанию, но я отдам все распоряжения. Весьма вам обязана.

Забрав у Дженни сумочку и зонтик, пожилая леди кивнула своим сопровождающим и довольно быстро зашагала ко входу. Девушка последовала за ней. По дороге им встретился все тот же Уолли Трехерн.

В вестибюле они наткнулись на Патрика. Мисс Эмили наклонила голову в виде приветствия и пошла дальше к ступенькам. Ему бросились в глаза пятна крови на ее сумочке. Дженни тем временем взяла со стойки ключ.

– Что, черт побери?.. – спросил Патрик, подходя к девушке.

– Можешь вызвать доктора Мэйна к ней в номер? И, Патрик, там на улице два рыбака и мистер Пендер – она просила угостить их за ее счет. Займешься этим? Потом объясню.

– Боже правый! Да, конечно, сейчас все сделаю.

Дженни догнала мисс Эмили на площадке. Та без возражений оперлась на предложенную руку – ее собственная слегка дрожала. Когда они добрались до номера, пожилая леди опустилась на кровать и посмотрела на девушку с выражением триумфа на лице.

– Я не удивлена. Этого следовало ожидать, моя дорогая, – сказала она и потеряла сознание.

III

– Ну, – проговорил доктор Мэйн, улыбаясь мисс Эмили, – ничего особо серьезного. Думаю, вы быстро оправитесь.

– Я уже оправилась.

– Полагаю, можно и так сказать, но день-два вам лучше немного последить за собой. У вас легкое нервное потрясение. Сколько вам лет?

– Восемьдесят три года и четыре месяца.

– Боже правый!

– У нас в семье все отличались крепким здоровьем, доктор Мэйн. Моя сестра, Фэнни Уинтерботтом, – по-моему, вы встречались, – была бы жива и по сей день, не реши она в один из своих приступов сумасбродства предпринять экскурсию на катере.

– Он перевернулся? – спросила Дженни.

– Нет, ничего подобного. Но перевозбуждение и последовавший за ним упадок сил сделали Фэнни восприимчивой к эпидемии азиатского гриппа, от которого она и скончалась. Этого можно было избежать, и я не попала бы сегодня в такую неприятную ситуацию.

Повисла пауза. Доктор Мэйн поднял брови.

– Вот как? Ну, на сегодня разговоров достаточно. Выпейте горячего молока – можно с капелькой виски или бренди – и примите пару таблеток аспирина. Я загляну к вам завтра.

– Значит, предлагать омыть мои раны в источнике не будете?

– Нет, – ответил тот, и они обменялись улыбками.

– Я хотела завтра нанести вам визит в связи со своими планами на остров. Вам они известны?

– Да. Но сейчас я не стану их обсуждать.

– Вы против? Моих планов, я имею в виду?

– Нет. Доброй ночи, мисс Прайд. Пожалуйста, не вставайте завтра до моего прихода.

– И все же – как я понимаю, вам они вряд ли будут на руку?

В дверь постучали. Вошла миссис Бэрримор.

– Мисс Прайд, мне очень жаль. Мне только что сказали, и я зашла узнать, могу ли… – Она оглянулась на доктора.

– Мисс Прайд ни в чем не нуждается, – заверил тот. – Дженни ей поможет. Нам лучше их оставить.

Подождав, пока миссис Бэрримор попрощается, он вышел вслед за ней из номера и закрыл дверь. Они двинулись по коридору.

– Боб, что это такое? Что случилось? Кто на нее напал?

– Какой-нибудь обормот из деревни.

– Но ты не думаешь?..

– Нет. – Он взглянул на нее. – Не стоит так беспокоиться, Маргарет.

– Как я могу не беспокоиться? Ты видел Кита?

– Да. Он перебрал. Отключился прямо в старом баре. Я дотащу его до кровати.

– А Патрик знает?

– Не имею понятия.

– Час назад он был еще на ногах, хотя вел себя ужасно. Он… говорил такие вещи. Про то, что он с ней сделает – с мисс Прайд, понимаешь?

– Дорогая, он просто напился. Все это глупости, не бери в голову. Хорошо? Обещаешь мне?

– Хорошо, – откликнулась она, по-прежнему прижимая пальцы ко рту. – Да. Обещаю.

– Спокойной ночи.

IV

На следующий день, во вторник, мисс Эмили оставалась в номере, где ее посетили после обеда мэр Порткарроу мистер Нанкивелл, доктор Мэйн и преподобный мистер Карстерс. В среду она навестила дом семьи Уолли. В четверг снова отправилась к источнику, заняла прежний наблюдательный пост и долго оставалась там, сидя под своим зонтиком. За ней следило множество глаз: сержант Пендер, к которому она теперь питала симпатию, многочисленные паломники и несколько местных жителей, включая мисс Кост, Уолли Трехерна и его отца.

В пятницу мисс Эмили последовала тем же маршрутом и едва избегла натянутой поперек дорожки проволоки, которую мистер Пендер успел убрать буквально за пару минут до появления пожилой леди. Через час извещенный об этом происшествии суперинтендант Альфред Кумб позвонил Родерику Аллейну по оставленному тем телефону.

V

Аллейн подстригал лужайку у снятого им на отпуск коттеджа, когда услышал голос жены с террасы. Пришлось остановить газонокосилку.

– Телефон! – крикнула она. – Межгород!

– Проклятье! – ругнулся сыщик в сердцах и пошел к дому. – Откуда звонят, дорогая?

– Порткарроу, местное управление полиции. Наверное, по поводу мисс Эмили?

– Боюсь, других вариантов нет.

– Может, хотят просто сказать, что беспокоиться не о чем? – неуверенно предположила Трой.

– Очень сомневаюсь.

Взяв трубку, Аллейн выслушал рассказ Кумба о камнях и на немой вопрос жены повернул большой палец вниз в знак того, что она была неправа.

– Конечно, – заметил Кумб, – не исключена проделка какого-нибудь местного хулигана. Правда, раньше у нас здесь такого не случалось, но из-за нее тут все бурлит. Вы нас предупреждали, так что я решил дать вам знать.

– Да, все правильно. Вы говорили с самой мисс Прайд?

– Говорил, – с ударением ответил Кумб. – Но она твердый орешек, не так ли?

– Крепость Гибралтар по сравнению с ней – воздушное пирожное.

– Что?

– Я говорю, да, она такая.

– Просил ее извещать меня о планах на день, только ничего толком не добился. Доктор заставил ее оставаться в постели весь вторник, но потом она встала, и все пошло еще хуже. Взяла в привычку сидеть над источником и смотреть на посетителей. Некоторым это очень не нравится.

– Еще бы.

– Загвоздка в том, что в связи с завтрашним фестивалем тут будет огромное количество народа, и нам потребуются все силы. Я имею в виду – для наблюдения за пожилой леди нужен сотрудник на весь день.

– Да, конечно. Как насчет подкреплений?

– Вряд ли получится добиться. Да и оснований особых не вижу. Надеюсь, она будет осмотрительнее после случившегося. Тем не менее, за ней нужен глаз да глаз, согласитесь.

– Простите, что так вас нагрузил, Кумб.

– Я рад, что вы нас предупредили. В конце концов, она в моем районе, и если бы что-то случилось…

– Кстати, а было что-то еще?

– Да, я поэтому и звоню. Мой человек, Пендер, обнаружил ловушку поперек дорожки к наблюдательной позиции мисс Эмили. Серьезная работа – забили пару железных колышков и натянули тонкую проволоку. Дело могло кончиться плохо – там высота пять футов[6], а внизу чаша родника и камни.

– Вы ей сказали?

– Да. Она ответила, что заметила бы и сама.

– Когда это было?

– Сегодня утром, около часа назад.

– Черт!

– Вот-вот.

– Она кого-нибудь подозревает?

– В общем, да, одну леди. Да, господин мэр. Доброе утро, сэр. Одну секунду.

– К вам что, зашел мэр?

– Именно так.

– Одну леди – вы, наверное, имеете в виду хозяйку магазина? Мисс Кост, если не ошибаюсь?

– Да, верно.

– Я позвоню мисс Прайд. Думаю, на обед она спускается со своего наблюдательного поста?

– Само собой.

– Какой номер у паба?

– Порткарроу двенадцать-двенадцать.

– Вы ведь будете и дальше держать меня в курсе?

– Разумеется, сэр. Рады будем помочь.

– Спасибо. Что бы ни говорили, я всегда верю в нашу полицию. До свидания.

Кумб на другом конце провода хмыкнул и положил трубку.

– О, Рори! – вздохнула Трой. – Неужели опять? Нам было так хорошо в отпуске.

– Сперва я с ней поговорю. Подойди сюда, скрести за меня пальцы. Она сущий дьявол, когда злится.

Дожидаясь соединения, он приобнял жену. Когда послышался голос мисс Эмили, взявшей трубку в своем гостиничном номере, Трой могла различить каждое слово, хотя и не все понимала – та говорила по-французски, как и Аллейн.

– Мисс Эмили, как у вас дела?

– В полном порядке. Благодарю вас, Родерик.

– Какие-нибудь неприятности, которые можно приписать угрозам из тех писем?

– Ничего серьезного. Не волнуйтесь из-за меня.

– Но на вас напали.

– Пустяки.

– Это может повториться.

– Вряд ли.

– Мисс Эмили, я должен просить вас покинуть остров.

– Как я понимаю, вы разговаривали с милейшим суперинтендантом Кумбом. Весьма заботливо с вашей стороны, хотя и совершенно излишне. Я не уеду.

– Боюсь, я не могу назвать ваше поведение иначе как глупым и неосмотрительным.

– Вот как? Потрудитесь объясниться.

– Вы доставляете другим людям множество забот и тревог. Это просто нелепо, мисс Эмили.

– Совершенно, – отчеканила мисс Эмили, – совершенно неверное утверждение.

– К несчастью, нет. Если вы будете упорствовать, мне придется вмешаться.

– Вы хотите сказать, мой друг, – спросила мисс Эмили с нескрываемым изумлением, – что меня арестуют?

– Было бы здорово… Для вашей же безопасности.

– Мою безопасность обеспечивает местный полицейский – весьма разумный человек, кстати. Его фамилия Пендер.

– Мисс Эмили, если вы не отступитесь, вы вынудите меня покинуть собственную жену.

– Какая ерунда.

– Вы можете дать мне, по крайней мере, честное слово, что не будете выходить из гостиницы в одиночку?

– Хорошо, – проговорила мисс Эмили после паузы. – Договорились.

– И что не будете оставаться одна на уступе над источником или где-либо еще? Ни на секунду.

– Там нет места для еще одного человека.

– Надо найти. На каком-нибудь соседнем уступе. Где-то рядом.

– Это неудобно.

– А мне будет неудобно бросить жену и тащиться на ваш проклятый остров.

– Заверяю вас…

Ее голос прервался, и не из-за проблем со связью – Аллейн слышал, как мисс Эмили вдруг резко втянула воздух. Потом послышался шум падения.

– Мисс Эмили! – крикнул он в трубку. – Алло! Алло! Мисс Эмили!

– Да, да, – отозвалась она. – Я вас прекрасно слышу.

– Что случилось?

– Я отвлеклась.

– Что там? Опять какое-то происшествие?

– Нет-нет, ничего. Я уронила книгу. Родерик, я прошу вас не нарушать свой отпуск. Это будет просто смехотворно и расстроит меня, слышите? Обещаю вам, я не натворю никаких глупостей. До свидания, мой дорогой мальчик.

Она положила трубку. Аллейн остался сидеть, по-прежнему обнимая жену одной рукой.

– Что-то произошло, – сказал он. – Она чего-то испугалась. Могу поклясться, я слышал страх в ее голосе. Черт бы побрал мисс Эмили с ее глупым упрямством! Какого дьявола она себе думает!

– Милый, она обещала вести себя разумно. И не хочет, чтобы ты приезжал, так ведь?

– Она чего-то испугалась, – повторил он. – И не призналась, чего именно.

В этот самый момент мисс Эмили, держась за сердце, смотрела на то, что обнаружила, случайно смахнув в сторону телефонный справочник. Это была грубая пластиковая фигурка Зеленой Дамы. Под головой был закреплен клочок линованной бумаги с единственным словом, вырезанным из газеты: «Смерть».

VI

Мисс Эмили оглядела собравшееся общество. На всех в ее гостиной не хватило стульев. Маргарет Бэрримор, преподобный и мэр сидели. Дженни и Патрик примостились на подлокотниках кресла миссис Бэрримор. Майор, суперинтендант Кумб и доктор Мэйн сформировали разнородную группу стоячих слушателей.

– Итак, вот ситуация в общих чертах, – сказала мисс Эмили. – Я объявила свои планы. После этого мне угрожали, затем предприняли две попытки нападения. И наконец, вот… – Она указала на фигурку Зеленой Дамы, которая, все с той же зловещей надписью на шее, ухмылялась собранию. – Кто-то, очевидно, завладев ключом, подложил ее в мой номер.

– Моя дорогая мисс Прайд! – начал Бэрримор. – Я заверяю вас, что проведу самое тщательное расследование. Кто бы ни совершил эту нелепую…

Мисс Эмили подняла руку, показывая, что не закончила, и он, выпучив глаза и пригладив усы, замолчал.

– Я пригласила вас к себе, – продолжила пожилая леди так, будто ее и не прерывали, – чтобы поставить в известность о следующем. Во-первых, никакие угрозы, разумеется, не заставят меня отступить. Я все равно сделаю то, что наметила. К вам, господин мэр, к вам, преподобный, и к вам, доктор Мэйн, я обратилась, поскольку вы обладаете здесь авторитетом, а также потому, что мое решение в определенной мере не может не сказаться на вас. Как и на майоре Бэрриморе и его семье – возможно, даже в большей степени. Мне жаль, что мисс Кост не сочла возможным прийти. Со всеми вами я уже встречалась по отдельности с момента моего приезда и, надеюсь, смогла убедить, что не изменю своих намерений.

Мистер Нанкивелл что-то буркнул.

– Вторая цель, почему я отрываю вас от дел, следующая. Я хочу с помощью суперинтенданта Кумба выяснить личность того, кто оставил на моем столе эту фигурку с подобной надписью. Предположительно, это тот же, кто дважды пытался причинить мне физический вред. Фигурку – думаю, правильно будет сказать «подложили» – мне, пока я обедала. Дверь была заперта, и мой ключ висел на крючке над стойкой. Наверное, его можно снять, не привлекая внимания и не потревожив портье. Если и так, то злоумышленник должен был знать номер моей комнаты. Либо этот возмутительный поступок совершил кто-то, у кого имелся дубликат или мастер-ключ.

С великолепным самодовольством она повернулась к суперинтенданту.

– Таковы мои выводы. Надеюсь, вы, мистер Кумб, достаточно квалифицированы, чтобы продолжить расследование.

Учитывая обстоятельства, суперинтендант постарался сохранить спокойствие и здравомыслие.

– Что ж, – проговорил он. – Мисс Прайд, господин мэр, дамы и господа, уверен, все согласны, что дальше так продолжаться не может. С какой стороны ни посмотри, это не делает чести ни деревне, ни острову.

– Ну-ну, – откликнулся мэр, явно недовольный тем, что он здесь не на первых ролях. – Продолжайте, Альфред. Говорите, что у вас на уме.

– Да, с вашего позволения. Значит, что касается закидывания камнями и инцидента с проволокой. Ведется расследование; пока полученная информация не позволяет сообщить что-то конкретное о результатах. Последнее происшествие. При обычных обстоятельствах, получи мы заявление о подобном, были бы предприняты стандартные меры – опрос свидетелей, кто где находился и так далее…

– О происшествии было заявлено, – прервала его мисс Эмили. – И я пригласила вас для дальнейшего.

– Простите, мисс Прайд, но выбранный вами способ вряд ли назовешь обычным. В таких случаях, как правило, не созывают общий совет.

– Видимо, я не совсем ясно выразилась. Я собрала всех здесь, чтобы те, кто мог попасть в мой номер указанным мною способом, имели возможность оправдаться.

Это заявление произвело весьма заметный, хотя и разнородный эффект на аудиторию. Патрик Феррир вскинул брови и переглянулся с Дженни, которая состроила изумленную гримаску. Миссис Бэрримор подалась вперед в своем кресле и с видимым страхом посмотрела на мужа. Выражение удивления на лице мэра было почти карикатурным. Доктор Мэйн взирал на мисс Эмили с любопытством исследователя. Преподобный, запустив руки в волосы, произнес: «Однако!»

Суперинтендант Кумб, машинально достав записную книжку, с отсутствующим видом смотрел прямо перед собой.

– Так, минуточку! – проговорил он наконец.

– Должна добавить, – продолжила как ни в чем не бывало мисс Эмили, – что мисс Дженни Уильямс можно сразу же исключить из числа подозреваемых. Она была так добра, что зашла за мной, помогла спуститься по лестнице и, насколько мне известно, оставалась в столовой на протяжении всего обеда, вернувшись затем ко мне, чтобы снова предложить свои услуги. Полагаю, вы хотите это записать?

Кумб открыл рот, потом закрыл и действительно сделал какую-то пометку.

– Вероятно, следствию поможет также, если я укажу, что майор Бэрримор вовсе не появлялся в столовой, миссис Бэрримор вышла оттуда всего пятью минутами раньше меня, а мистер Патрик Феррир несколько опоздал к началу обеда. Без сомнения, они смогут дополнить эту информацию.

– Проклятье! – взорвался майор. – Да чтоб меня разорвало! Черт побери, я!..

– Не надо, Кит! Пожалуйста!

– Заткнись, Маргарет!

– Может быть, – вмешался его пасынок, – лучше вам самому это сделать?

– Патрик! – одернул преподобный. – Не надо, друг мой.

Суперинтендант Кумб принял решение.

– Прошу вашего внимания! – объявил он, тут же получил требуемое и продолжил: – Не скажу, что сам стал бы действовать так в данной ситуации. Однако мне такого выбора не оставили. Мисс Прайд устроила все в соответствии со своими представлениями и поставила меня перед необходимостью вести расследование по ее правилам. Не назову это самым удачным вариантом разобраться в произошедшем и предпочел бы, конечно, чтобы она заранее обсудила все со мной. Однако вышло по-другому, так что делать нечего. Думаю, для всех заинтересованных лиц будет лучше, если мы сейчас все проясним. Пусть каждый расскажет, где был и что делал. Надеюсь, вы согласны?

– Разумеется, – встал Патрик. – Я опоздал к обеду, поскольку пропустил стаканчик с Джорджем Пендером в баре. Оттуда я прямиком направился в столовую. К стойке даже близко не подходил. А ты, мама?

Миссис Бэрримор, сплетя пальцы, подняла на него взгляд и ответила так, словно никого больше в комнате не было:

– Ты имеешь в виду – что я делала, выйдя из столовой? Да-да. Я… я отправилась в холл. Как раз прибыл автобус, многие приехавшие спрашивали… ну, в общем, как обычно. Одна женщина… выглядела совсем плохо, и я отвела ее в комнату для отдыха, чтобы она могла присесть. Потом пошла в старое здание. И…

– Я как раз там был и встретил миссис Бэрримор, – подхватил доктор Мэйн. – Я хотел переговорить с ней по поводу мисс Прайд. Узнать… – Он бросил на пожилую леди косой взгляд и сухо закончил: – Узнать, как она себя ведет. Прошел в старый пивной зал, там был майор Бэрримор, мы с ним пару минут поболтали, потом я наскоро перекусил в новом баре. Затем я навещал пациента – одного из постояльцев гостиницы. В два тридцать заглянул к мисс Прайд, она как раз созывала всех по телефону. Я по ее просьбе также остался.

Все это он произнес довольно быстро, и мистер Кумб попросил:

– Пожалуйста, минуточку…

Все молча ждали, пока он закончит делать записи.

– Так, – сказал он наконец. – Остается его честь. И…

– Должен заявить, – прервал его мистер Нанкивелл, – я никак не ожидал, будучи призван в рабочее и неудобное мне время, что придется оправдываться. Также прошу отметить, что рассматриваю подобный запрос как неподобающий должности, кою я имею честь занимать. Заранее благодарен вам, Альф Кумб, за внесение вышесказанного в протокол. Заявляю далее, что в первую часть обсуждаемого периода я находился в ратуше при исполнении служебных обязанностей, после чего отправился в кабинет при моей бойне по делам, связанным с бизнесом. Полагаю, конкретные имена называть в рамках данного обсуждения излишне.

Мистер Кумб сделал в блокноте короткую пометку «был на бойне» и повернулся к священнику.

– Пытаюсь вспомнить, – начал тот. – Боюсь, у меня совсем плохо с памятью на места и время, а день был хлопотливый. Дайте подумать… Да, вот оно. С утра я ходил по домам прихожан. В первую очередь я собирался посетить несчастную миссис Трехерн. Там все оказалось довольно печально. Тяжелый случай, можно сказать. Потом я зашел еще к некоторым. Не скажу наверняка, когда я вернулся, но к обеду, кажется, опоздал. Думаю, жена сможет сказать вам точнее.

– Заходили ли вы в «Мальчик с омаром», сэр?

– Заходил ли?.. Да, верно. По правде, мисс Прайд, я собирался навестить вас и узнать, совсем ли вы оправились, однако у главного входа было столпотворение, и я увидел, что уже обед… В общем, так и не зашел.

– Вы отправились домой, сэр? – уточнил суперинтендант.

– Да. И пришел с опозданием.

Мистер Кумб закрыл блокнот.

– Хорошо, пока достаточно. В обычном случае утверждения подверглись бы проверке, и именно этим я собираюсь заняться. Так что если никому больше нечего добавить… Да, мисс Прайд?

– Я хочу лишь отметить, суперинтендант, что буду рада оказать вам поддержку в вашем расследовании. И с этой целью, – добавила она при полном отсутствии энтузиазма со стороны полицейского, – сообщаю, что уже пришла к собственным выводам. По моему мнению, только один человек может быть ответственен за все безобразия. Я твердо уверена, что это…

Зазвонил телефон, стоявший у ее локтя. Она недовольно цокнула языком и взяла трубку.

– Да? Кто говорит?

Высокий голос, который услышали все в комнате, спросил:

– Мисс Эмили Прайд?

– Я слушаю.

– Не трожьте нас, мисс Эмили Прайд, или Дама придет за вами. Вы протянете ноги, мисс Эмили Прайд.

– Кто говорит?

В телефоне щелкнуло, и послышались гудки.

– Звонил ребенок, – заметил Патрик. – Вероятно, это…

– Нет, – ответила мисс Эмили. – Я так не думаю. У меня профессиональный слух. Звонивший нарочно подделывался под местный говор. И это был не ребенок. Голос принадлежал мисс Элспет Кост.

Глава 4

Фиаско

I

Участники фестиваля собирались в четыре часа в субботу у подножия холма над Рыбачьей бухтой. По задумке, торжественную процессию украшали малышки в платьях из зеленой марли, со звездами в волосах, дюжина девочек постарше, одетых так же, и несколько мальчиков в зеленых мантиях. Позади этого сборища торчал Уолли Трехерн, тоже в мантии, с прилизанными волосами, непривычно чистыми руками и сконфуженным видом. Мэр, члены муниципалитета и прочие местные сановники ожидались с минуты на минуту.

Мисс Кост все тасовала и перетасовывала участников шествия. На ней самой было что-то вроде чепца, вытканная вручную накидка преобладающе зеленого цвета, юбка в пол и бархатный корсаж изумрудного оттенка. День стоял жаркий, и на носу и бровях устроительницы празднества блестели капельки пота. В руках она сжимала фотоаппарат и пачку листов, прикрепленных к картонке, и всем своим видом демонстрировала состояние эмоционального стресса.

На северо-западе клубились грозовые облака – все то и дело с подозрением поглядывали в ту сторону. В воздухе разлилась зловещая неподвижность.

В огороженном пространстве у источника было не протолкнуться. Те, кому не хватило места, взобрались на холм и сидели или лежали там на обжигающем солнцепеке. Вдоль подъема от берега к роднику – программа фестиваля именовала это «Путь Уолли» – тоже стояла цепочка зрителей. Сидячие места внутри изгороди предназначались только для совсем больных, официальных лиц и прочих заметных персон. В число последних попали чета Бэрриморов, Дженни, доктор Мэйн и Карстерсы. Преподобный, сохраняя нейтралитет, отклонил предложение участвовать в шествии.

– Хотя, должен сказать, – заметил он супруге, – совершенно безобидное мероприятие. Вот только стихи бедной мисс Кост просто ужасны.

– Не забудь сказать мне, если увидишь мисс Прайд.

– Я искренне надеюсь, что она не появится.

– По-моему, стул рядом с миссис Бэрримор оставлен специально для нее.

– Пусть хотя бы спокойно займет его, а не поступит, как планировала изначально. На своем обычном наблюдательном посту она будет смотреться крайне неуместно.

– Да, Уолли тогда точно собьется, – согласилась супруга.

– Дело не только в этом. Насколько я понимаю, то место используется в ходе представления… то есть фестиваля.

– Тогда, конечно, с ее стороны не стоило настаивать.

– Вообще, Далси, я считаю, что в принципе она права.

– Да, дорогой, разумеется. – Миссис Карстерс негромко вздохнула, вероятно, думая, что в прошедшие два года все было куда как проще.

Патрик в это время разговаривал с Дженни.

– Ты видела ее перед выходом?

– Да. Она согласилась не усаживаться на уступе над родником.

– Как это тебе удалось, умница ты моя?

– Я сказала ей, что это неприлично – мужчинам будут видны ее ноги, а детишки станут хихикать.

– Думаешь, она сможет держать себя в руках?

– Понятия не имею. Что это, слышишь?

– Где?

– Как будто гром вдалеке.

– Я бы не удивился грозе. Смотри, вон Кумб идет. Кто это с ним, интересно? Такой высокий?

– И довольно привлекательный, – заметила Дженни.

– Ну, во всяком случае, портной у него хороший.

– Наверное, один из высокопоставленных приятелей мисс Прайд. У нее их масса, как оказалось. Почти все – дипломаты высшего ранга. Так она мне рассказывала.

– А вот и оркестр. Ты, наверное, слышала барабан, а не раскат грома.

– Нет, гром, – не согласилась Дженни.

Оркестр показался из деревни и подошел к пристани. Инструментов было немного, и барабан занимал центральное место. Позади шествовал мистер Нанкивелл при полном параде, сопровождаемый членами муниципального совета. Все они погрузились на большой моторный катер, управляемый Трехерном с важностью бывалого капитана. Оркестр расселся по шлюпкам, составившим маленькую сопровождающую флагман флотилию, и продолжал истово, пусть даже и немного чересчур, играть на всем протяжении недолгого пути. Мисс Кост металась вдоль всей процессии, делая снимки.

Наконец, две части процессии соединились и двинулись вверх по холму. Оркестр наяривал, дети пели.

Услышав «Сквозь ночь сомнений и скорбей» [7], преподобный возмутился:

– Нет, ну его-то зачем? Это уже чересчур, согласись, Далси.

– Смотри, дорогой! Смотри! Вон она.

Мисс Эмили приблизилась со стороны паба, вставила жетон, миновала турникет и оказалась у своего места как раз к прибытию процессии. Майор Бэрримор учтиво поднялся, хотя и с рассерженным видом.

Двойные ворота, обычно запертые и служащие для транспортировки носилок, сейчас были открыты. Участники шествия промаршировали внутрь и расположились в заранее установленном порядке.

Кажется, приветственную речь мэра почти никто не слушал – все присутствующие тайком следили за мисс Эмили. Та сидела совершенно прямо, сложив ладони на ручке сложенного зонтика, и пристально смотрела на мистера Нанкивелла.

– …Итак, леди и джентльмены, я с большим удовольствием объявляю фестиваль – первый фестиваль источника на острове Порткарроу – ОТ-КРЫ-ТЫМ!

Мэр уселся под скороговорку аплодисментов, во время которых мисс Кост заняла свое место у водяного каскада. Уолли стоял сзади. Когда мисс Кост говорила в микрофон, репродукторы немилосердно разносили ее слова в тяжелом спертом воздухе. Однако, поворачиваясь в сторону, она превращалась в безголосую марионетку, которая только открывала и закрывала рот да всплескивала руками. Мэр, кивая и улыбаясь, постоянно указывал ей на микрофон, но мисс Кост не видела его жестов.

– В один прекрасный день… маленький мальчик… такой несчастный… кто знает?.. древняя мудрость… бегущая вода…

Она, видимо, приближалась к финалу истории, но ничего не было слышно, пока она резко не повернулась к микрофону, и репродукторы проревели:

– Все пропало!

Эти слова раскатились от вершины к подножию холма, звуча на редкость безрадостно: «…все пропало… все пропало». Мисс Кост кланялась, сияя непередаваемой улыбкой. Она добавила что-то еще, совершенно не различимое, и, бросив лукавый взгляд на аудиторию, повернулась к Уолли. Однако тот исчез. Не сразу удалось извлечь его из задних рядов хора, где он умудрился присесть над какой-то протокой ручья.

Мисс Кост вывела его вперед, с подолом мантии, заляпанным зеленой тиной. К несчастью, вместо того, чтобы поставить мальчика перед микрофоном, она наконец оказалась перед ним сама.

– Ну же, Уолли, ну же, – проревели громкоговорители. – «Однажды летним жарким днем…» Давай, милый.

Поначалу в декламации Уолли почти не было пробелов, но только потому, что мисс Кост постоянно ему подсказывала – делая это, непреднамеренно, в самый микрофон. Ко второй строфе, однако, вмешался мэр и сам попал в эфир.

– Поменяйтесь! – прошипели репродукторы. – Встань сюда, глупый мальчишка!

Мэр тут же понял свою ошибку и ретировался.

– О боже! – на весь остров воскликнула мисс Кост и наконец встала как надо.

– Слава тебе, Господи, дошло! – фыркнув, довольно громко сказал майор Бэрримор.

Мисс Кост, явно услышав, бросила на него гневный взгляд.

– «Не пужайся, молвит Дама», – продолжал Уолли.

– Меня коробит, – пожаловалась Дженни.

– Тихо, не перебивай. Вот черт! – пробормотал Патрик. – Что он сказал?

– Да ну тебя.

Миссис Карстерс обернулась и осуждающе покачала головой. Оба закатили глаза в притворной агонии. Уолли тем временем как-то вдруг закончил свое выступление и отошел в сторону. Аудитория с облегчением разразилась длительными аплодисментами, только мисс Эмили осталась неподвижна.

Сопровождаемый неуверенными звуками оркестра, вступил хор. Уолли, вновь выдернутый на передний план, присел у водного каскада и, обведя зрителей радостным взглядом, подставил руки под струи.

– Невыразимо идиотское представление, – проговорил Патрик.

– Смотри! Смотри!

Из-за валуна над источником появилась крупная девушка в зеленом марлевом наряде. Ее светлым волосам постарались придать наилучший вид, голову венчала блестящая звезда. С левой ладони ниспадала длинная нить из переливчатых бусин, очевидно, символизирующая целительную воду. Правая рука поднялась в воздух, однако жест довольно неуместно сопроводил устрашающий раскат грома. Солнце вдруг затянуло тучами, все вокруг почернело.

Уолли, уставившись на показавшуюся девушку, вскрикнул, показал на нее пальцем и громко расхохотался.

Хор пел:

– Так заклятье совершилось / Так был мальчик исцелен…

«Зеленая Дама» сделала несколько пассов левой рукой, но, напуганная новым внезапным ударом грома, выпустила бусы, и они упали на выступ ниже. Беспомощно взглянув туда, она продолжила пантомиму уже без них. Хор, не переставая петь, пришел в движение – дети выстроились вдоль ручья, разделились на группы и, преклонив колени, указали на девушку в зеленом. Мисс Кост подтолкнула Уолли вперед, к выступу. Действо приближалось к финалу.

Едва смолкли аплодисменты, как мисс Эмили поднялась и направилась к микрофону.

– Господин мэр, – начала она, – леди и джентльмены. Я хочу заявить протест…

Майор Бэрримор с проклятьем вскочил на ноги. В тот же самый момент ослепительно сверкнула молния, вслед за ней со страшной силой ударил гром, и на землю обрушился ливень. Доктор Мэйн, не в силах сдержаться, громко расхохотался.

II

Немедленно поднялась паника. Толпа хлынула из ограды вниз по склону. Катер мгновенно наполнился, все громко требовали шлюпок. Те, что помоложе, бросились бежать через выступающий мыс бухты к дамбе и зашлепали вброд, рискуя оступиться. Постояльцы «Мальчика с омаром» ринулись по дорожке к гостинице. Словом, разверзся ад. Мисс Кост, оставшись одна со своей вмиг промокшей до нитки и дезорганизованной труппой, кричала: «Это кара свыше!» На нее не обращали внимания. Зеленая краска с корсажа растекалась, впитываясь в блузку, цветные ручейки текли по предплечьям. Волосы, словно водоросли, прилипли к лицу. Сценарий фестиваля, выпав из рук, валялся, никому уже не нужный, в грязи.

Миссис Бэрримор о чем-то спросила мисс Эмили, которая, раскрыв зонтик, пристально следила из-под него за спутником суперинтенданта Кумба и только отмахнулась от хозяйки паба. Наконец та бросилась бежать, сопровождаемая мужем и доктором Мэйном, не перестававшим смеяться. Опередив их, она миновала изгородь, с легкостью газели промчалась по дорожке к гостинице и исчезла.

Меж тем у ворот мужчины наткнулись на мисс Кост. Последовала безобразная сцена. Повернув к ним мокрое лицо с прыгающей словно в ознобе челюстью, она завопила, стуча зубами:

– Вы! Вы оба! Животные! Ну погодите! Вы увидите!

– Послушайте, Элспет… – начал майор.

– Моя дорогая мисс Кост! – воскликнул доктор Мэйн.

Она зашлась неопределенным смехом, потом беззвучно зашевелила губами.

– Да чтоб меня! – проговорил Бэрримор.

Она наконец что-то прошептала. Побагровев, он повернулся и бросился прочь.

– Мисс Кост, – сказал Мэйн, – вам лучше пойти домой. Вы переутомились. Мне очень жаль, если я…

– Да, вы пожалеете! Вы все пожалеете! Попомните мои слова!

Доктор еще мешкал, но после смехотворно грубого жеста с ее стороны тоже пошел прочь. Оскальзываясь в грязи, она двинулась по склону к мисс Эмили, по-прежнему неподвижно сидевшей под зонтом.

– Злая, злая женщина! Вы поплатитесь!

– Мое бедное дитя… – начала та, но мисс Кост только прокричала в ответ что-то нечленораздельное, повернулась и, спотыкаясь, поковыляла вниз. Миновав ворота, она вышла на «Путь Уолли» и затерялась среди своих приверженцев, столпившихся у пристани.

Дженни и Патрик бросились было за остальными, однако, оглянувшись, девушка увидела одиноко сидевшую под дождем пожилую леди, и они вернулись.

– Мисс Прайд, нужно уходить. Идемте с нами. Вы промокнете.

– Благодарю, моя милая, у меня есть зонтик, – ответила та. По-прежнему глядя на ту сторону ручья, откуда к ней приближался спутник суперинтенданта Кумба, она добавила: – Пожалуйста, не ждите. Меня есть кому проводить.

Дженни заколебалась.

– Я настаиваю, – нетерпеливо бросила мисс Эмили.

Патрик схватил девушку за руку.

– Бежим! Здесь обойдутся без нас!

Пригнув головы, они бросились наутек как зайцы.

– Добрый вечер, мисс Эмили, – проговорил Аллейн, подходя. – Пойдемте?

По пути к гостинице он поднял над ней зонтик, но она возразила:

– На мне непромокаемая накидка и галоши. Я подготовилась – обещали дождь. Прошу, прикройтесь тоже.

Она взяла его под руку. На дорожке не осталось ни души. Оба молчали. Дождь барабанил по зонтику так, словно вновь начался всемирный потоп. Суша и море стонали под натиском воды, пахло землей и травой, которые перемалывал беспощадный ливень. Мисс Эмили в своих галошах с трудом удерживалась на ногах. Аллейн, одновременно злясь и жалея ее, покрепче ухватил пожилую леди под локоть.

В холле никого не было, кроме портье, который с любопытством на них уставился. Мисс Эмили извлекла из сумочки ключ.

– Вы подниметесь ко мне, мой мальчик? – сказала она. – У меня многокомнатный номер.

Пожилая леди оставила Аллейна в гостиной с указанием включить отопление и просушиться, пока она переодевается. Он огляделся – пластиковая фигурка Зеленой Дамы, все с той же зловещей надписью на шее, вызывающе красовалась в застекленном серванте у стены. Аллейн тщательно осмотрел статуэтку, стараясь не притрагиваться к ней. На письменном столе он заметил толстый лондонский телефонный справочник у аппарата.

– Коньяк и содовая в маленьком шкафчике, – громко проговорила из спальни мисс Эмили. – Налейте себе, прошу вас. И мне тоже, simplement[8].

Голос у нее был довольно бодрый. Аллейн плеснул две двойных порции.

– Не ждите меня, пейте сразу, – добавила мисс Эмили. – И снимите обувь, поставьте сушиться. Вы включили обогреватель?

Он послушно все исполнил, чувствуя, что попадает тем самым в подчиненное положение.

Наконец, мисс Эмили вышла, сменив юбку, обувь и чулки, вполне довольная собой и воодушевленная. Аллейну показалось, что ей доставило невинное удовольствие вот так стремительно притащить его в свой номер. Дама уселась в кресло и с небрежным изяществом приняла бокал.

– Прежде всего, хочу, чтобы вы знали: я очень на вас рассержена, – проговорила она почти кокетливо и погрозила ему пальцем. – Ай-ай-ай! И не надо изображать смущение.

– Вид у меня, может, и робкий, – откликнулся Аллейн, – но уверяю вас, на самом деле я зол как черт. Вы просто невыносимы.

– Когда вы уехали, и как поживает наша дорогая Трой?

– В семь утра, и дорогая Трой была в ярости.

– Вам не стоило приезжать, друг мой! – Мисс Эмили нагнулась и похлопала его по руке. – Я полностью в состоянии сама о себе позаботиться. Это весьма мило с вашей стороны, но совершенно необязательно

– Что вы собирались сказать толпе, если бы вас не прервал ливень? Нет, не говорите, я и так знаю. Вы просто сошли с ума.

– Напротив, уверяю вас. Вы напрасно приехали, Родерик. Как видите, со мной ничего не случилось.

– Помимо прочего, я хочу услышать полную историю о той вещи в серванте. Об этой кошмарной женщине с ярлыком.

Мисс Эмили выразительно пересказала ему, что произошло.

– И где конкретно она была?

– За одним из телефонных справочников. Он стоял, прислоненный к другим.

– Вы случайно уронили его, когда разговаривали со мной?

– Именно так. Тогда я увидела фигурку.

Аллейн некоторое время молчал.

– И вы испугались, – сказал он наконец.

– Пожалуй, я была слегка ошеломлена. Однако подобная ребяческая проделка не могла встревожить меня больше чем на мгновение.

– Вы не против, если я ее заберу?

– Нисколько.

– Кто-нибудь кроме вас ее трогал?

– Думаю, нет. Только я и тот, кто ее подложил, разумеется.

Аллейн аккуратно завернул фигурку сначала в лист бумаги, взятый со стола, потом в свой носовой платок и положил в карман.

По его просьбе пожилая леди пересказала события последних пяти дней. Ее рассказ полностью совпал с тем, что он уже слышал от суперинтенданта Кумба. Когда она закончила, Аллейн поднялся и встал перед ней.

– А теперь послушайте меня. Все это отнюдь не ребяческие выходки. Вы могли серьезно пострадать от камней. От натянутой проволоки – почти наверняка. Угрозы, полученные вами в Лондоне, получили продолжение. Вас предупреждали еще дважды – с помощью статуэтки и по телефону. Наверняка и это будет иметь последствия. Кумб сказал, что вы подозреваете мисс Кост. Почему?

– Я узнала ее голос. Вам ведь известно, как натренирован у меня слух.

– О да.

– В понедельник я беседовала с ней в ее магазине. Она была вне себя от гнева, что привело к приступу астмы, который ее еще больше разозлил.

Аллейн поинтересовался, уж не считает ли она, что именно мисс Кост, невзирая на свою астму, последовала за ней к лестнице, взобралась по косогору и закидала камнями.

– Нет, – холодно ответила мисс Эмили. – Я думаю, это был тот бедный мальчик. Он встретился мне на выходе из магазина и потом у гостиницы. Его рук дело, не сомневаюсь. Возможно, по наущению отца, которого, в свою очередь, подстрекала, как мне кажется, эта ослица Кост. Она глупа и фанатична, да еще и слегка не в себе, по-моему. Вы видели, как она вела себя после нынешнего фиаско.

– Да. Хорошо, теперь я хочу, чтобы вы торжественно пообещали мне ни в коем случае не выходить из номера сегодня вечером. Ужин и завтрак закажите сюда. Я зайду за вами завтра в десять и отвезу в Лондон на машине или, если хотите, посажу вас на поезд. И никаких возражений, мисс Эмили. Вы поступите именно так.

– Меня не запугают угрозы. Ни за что.

– Тогда я буду вынужден взять вас под арест для обеспечения вашей безопасности. Вам это не понравится, уверяю вас. – Аллейн надеялся, что его слова прозвучали убедительно.

Глаза мисс Эмили наполнились сердитыми слезами.

– Как, Родерик, меня? Вашу старую institutrice[9]?

– Да, мисс Эмили. – Он наклонился и впервые в жизни отважился ее поцеловать. – Мою старую institutrice. Я приставлю к вам самую крепкую и сильную женщину-полицейского, какую только смогу найти, а если и это не поможет, посажу вас под замок.

Мисс Эмили промокнула глаза.

– Хорошо. Хотя я, разумеется, не верю, что вы на это пойдете.

Аллейн натянул ботинки.

– Где вы остановились? – поинтересовалась пожилая леди.

– Кумб предоставит мне постель – в гостиницах мест нет. Я должен идти, уже семь часов.

– Может быть, поужинаете со мной?

– Не думаю… – Он осекся. – Хотя, с другой стороны, буду рад. Большое спасибо.

– Не боитесь, что подсыплю чего-нибудь? – с иронией спросила она.

– Я буду начеку.

III

Он ушел от нее в девять. Мисс Эмили согласилась уехать одиннадцатичасовым утренним поездом из Данлоумэна. Они договорились, что Аллейн закажет билет и отвезет ее на станцию. Он также позвонил ее bonne-à-tout-faire[10], сварливой уроженке Ист-Энда, которую мисс Эмили, несмотря на новоприобретенное богатство, не сменила на целый штат слуг. Убедился, что внешняя дверь в номер запирается, пожелал доброй ночи и удостоверился, что ключ повернулся в замке. Спускаясь по лестнице, Аллейн подумал, что, вероятно, все же зря принимает суровые меры из-за подобной ерунды.

За стойкой был сам хозяин паба, от которого сильно пахло виски. Он курил большую сигару и рассеянно просматривал газетное приложение с результатами скачек.

– Майор Бэрримор? Мисс Прайд попросила меня предупредить вас, что она уезжает завтра в десять часов утра и хотела бы заказать кофе с тостами в номер к восьми.

– Господи, да неужели?! – хрипло пробурчал майор. – Прошу прощения. Да, разумеется, я распоряжусь.

– Благодарю вас.

Аллейн повернулся, когда майор, изо всех сил следя, чтобы язык не слишком заплетался, добавил:

– Боюсь, леди не очень довольна своим пребыванием здесь.

– Вот как?

– Да, увы. Но если бы она была… – Он слегка покачнулся и оперся о стойку. – Надеюсь, она не очень дурно о нас отзывалась. Кстати, с кем имею честь? Вам мое имя известно.

– Я из полиции. Суперинтендант Аллейн, Управление уголовных расследований.

– Боже правый! Она пожаловалась в Скотленд-Ярд!

– Нет, я просто ее старый друг. Здесь неофициально.

Майор еще больше навалился на стойку, с какой-то злобой глядя исподлобья.

– Послушайте, что это еще за шутки? Ни черта вы не фараон, дружище. Не верю – и все! У меня глаз наметан. По мне, так какой-то хлыщ из гвардии, вот вы кто!

В это время в холл из старого здания вошли Патрик и Дженни.

– Я пойду первым делом забегу к мисс Прайд, посмотрю, как она, – проговорила девушка.

– Это обязательно?

– Она в порядке, – громче нужного заявил майор Бэрримор. – Под защитой полиции – спросите вот его. Позвольте представить: мисс Дженни Уильямс и мой пасынок. И суперинтендант, как он утверждает… Извините, сэр, забыл, как вас там?

– Аллейн.

Обе стороны пробормотали приветствия. Обращаясь к отчиму, Патрик добавил:

– Давайте я вас подменю – по-моему, вам надо отдохнуть.

– Портье будет через десять минут. О чем вообще речь? Я в полном порядке.

– Ну да, конечно.

Аллейн повернулся к Дженни:

– Когда я уходил, мисс Прайд собиралась принять ванну и лечь.

– Она уезжает. Утром, – пояснил майор и рассмеялся.

– Уезжает? Мисс Прайд? – хором воскликнули Дженни и Патрик.

– Да, – подтвердил Аллейн. – Так будет разумнее всего. Не подскажете, можно ли сейчас пройти по дамбе, а если нет, то взять лодку?

– Пройти можно, – откликнулся Патрик, – однако момент не самый лучший. Мы с Дженни как раз собирались отчалить, так что охотно перевезем вас, сэр. Это не займет и десяти минут.

– Очень любезно с вашей стороны. Вы уверены?..

– Конечно. Мы в любом случае собирались прогуляться по воде.

– В таком случае… – Аллейн обернулся к майору Бэрримору. – Доброй ночи, сэр.

– Доброй, – откликнулся тот и уже в спину уходящим добавил: – Если это вы ее надоумили, то сделали для нас доброе дело. Выпьете за счет заведения?

– Я вам крайне благодарен, но мне в самом деле нужно идти. Доброй ночи.

Они вышли. Небо прояснилось и сияло звездами. Воздух после дождя дышал свежестью.

– Боюсь, мой отчим предстал перед вами не в лучшем виде, – сказал вдруг Патрик, когда они спускались по ступенькам.

– Вне всякого сомнения, он старался как мог.

– Да, – кивнул молодой человек.

– Вы ведь были на фестивале? – спросила Дженни. – С мистером Кумбом?

– Да, я там был.

– Можете не стесняться в оценках, – заметил Патрик. – Самый насущный вопрос – было ли это настолько же смешно, насколько неловко. Я вот никак не могу решить.

– Думаю, все зависит от того, на чьей стороне ваши симпатии.

Они дошли до скамейки на середине лестницы. Аллейн, на секунду остановившись, бросил взгляд на темный склон холма.

– Да, – кивнула Дженни. – Это случилось здесь.

– Вы ведь почти сразу оказались рядом, не так ли? Мисс Эмили говорила, что вы очень ей помогли. Как именно все произошло?

Дженни рассказала, как, спустившись по ступенькам, услышала стук падающих камней, крик пожилой леди и чей-то высокий смех; как нашла ее с раной на шее.

– Хотя она пережила шок, настрой у нее был боевой.

– Значит, смех был высоким? – повторил Аллейн.

– Да, такой полусмех-полувскрик, как… – Она запнулась. – В общем, странный.

– Как у Уолли Трехерна, вы хотели сказать?

– С чего вы взяли?

– Он издал нечто подобное сегодня, когда появилась эта бедная девушка в зеленом.

– Неужели?

– Вы были его учительницей, не так ли?

– А вы неплохо осведомлены, мистер Аллейн, – с наигранной беспечностью заметил Патрик.

– Я слышал об этом от Кумба.

– Послушайте, – сказала Дженни, – вы ведь здесь не совсем неофициально?

– Честно говоря, – признался Аллейн, – я и сам не могу сказать. Пойдемте?

Во время переправы Дженни предположила, что Аллейн, вероятно, очень волновался за мисс Прайд. Тот бодро ответил, что переживал просто чертовски. Как он выразился, никому бы не понравилось, если бы дорогую ему старушку использовали в качестве мишени. Патрик поневоле заметил, что она отчасти и сама выставила себя в таком качестве.

– Понимаете, когда она сидела на том уступе под своим зонтиком и всех предостерегала… Это действовало на нервы.

– Предостерегала?

– Да, как я понимаю, что-то вроде того – мол, она надеется, что им поможет, но не стоит рассчитывать на чудо. Посетителям такое не нравилось.

– Вы найдете того, кто все это сделал? – спросила Дженни.

– Расследование полностью в руках суперинтенданта Кумба.

– Вопрос профессиональной этики? – предположил Патрик.

– Именно.

Лодка мягко стукнулась о причал.

– Что ж, – проговорил Аллейн. – Весьма признателен вам обоим. Доброй ночи.

– Не знаю почему, – задумчиво проговорила Дженни, – но мисс Прайд за это время стала и моей «дорогой старушкой».

– Действительно, не странно ли? Она не обладает никакими классическими чертами типажа. Она не милая, не увядшая и не пахнет лавандой, насколько я мог заметить. Ее никак не назовешь мягкой или доброй, и у нее нет мудрого изречения на все случаи жизни. Вне всякого сомнения, она упряма и раздражающе самонадеянна. – Аллейн поднялся в лодке, придерживаясь рукой за причальную лестницу. – Кстати, вы согласны с теорией, что Уолли могла подстрекать мисс Кост?

– Версия не хуже других, я полагаю, – пожал плечами Патрик.

– Против нее только одно, – сказала Дженни. – Я не верю, чтобы Уолли сознательно мог навредить кому-то. К тому же у него очень плохо с меткостью.

Аллейн ступил на пристань.

– Думаю, – негромко заметил Патрик из скрытой темнотой лодки, – для вас будет облегчением увезти ее отсюда.

– Да, – ответил тот. – Большим облегчением. Доброй ночи.

Шагая вдоль причала, он услышал позади всплеск весел и удаляющийся звук голосов.

Аллейн разыскал жилище суперинтенданта Кумба – хозяин уже ждал. Выпив по бокалу пива и немного поболтав, они разошлись по кроватям. Аллейн подумал, что утром надо будет позвонить жене, и крепко уснул.

IV

В семь его разбудил стук дождевых капель. Аллейн встал и принял ванну. Завтрак уже готовился – Кумб, будучи вдовцом, управлялся по хозяйству сам.

– Опять тучка налетела – заметил он, – но быстро проясняется. Доедете нормально.

Он отправился на кухню, откуда доносился потрясающий запах жарящегося бекона. Аллейн остановился перед окном гостиной, глядя на пустынную набережную, мокро поблескивающую полосу прилива и обнажившийся гребень дамбы.

– Снаружи ни души.

– Скоро будет ясно, – донесся голос Кумба сквозь шипенье бекона. – Местные считают, что при отливе погода обычно меняется. Ничего страшного.

– Сейчас как раз самый низкий уровень, – заметил Аллейн.

– Да. «Мертвая вода», как здесь говорят.

Действительно, к концу завтрака дождь прекратился. Аллейн позвонил жене, сказал, что приедет к ужину, и отнес вещи в машину. Было еще рано, и он решил, пока отлив, перейти через дамбу, подняться по «Пути Уолли» к источнику и потом вернуться по дорожке в гостиницу. Кумб собирался порыбачить. Аллейн отвез его к пристани и оставил там вместе с машиной. Переправляться обратно, с мисс Эмили и ее багажом, придется уже по воде.

Колокол на церкви преподобного Карстерса там, на материке, пробил к девятичасовой службе. «Путь Уолли» усеивали свидетельства вчерашнего столпотворения – обертки от мороженого, сигаретные пачки, какая-то бутылка… Интересно, кто здесь убирается?

Подъем был крутым, но Аллейн шагал так быстро, что, когда он достиг вершины, колокол еще звонил. Сыщик подошел к изгороди и заглянул сквозь проволоку. На уступе над источником лежал раскрытый большой черный зонтик.

Это был один из тех моментов, когда время перестает существовать, когда удар обрушивается разом на душу и тело. Взгляд Аллейна переместился на чашу воды под уступом. Темный силуэт слегка колыхался на волнующейся поверхности. Мокрая, вздувшаяся пузырем одежда блестела под солнцем.

Колокол смолк, в вышине яростно залился жаворонок.

Как туда попасть без жетона? Автомат стоял внутри отдельной изгороди. Может, попробовать камнем, который еще надо найти? Или просто навалиться всем телом на проволочную створку? Лихорадочно осмотрев механизм, Аллейн ледяными, непослушными пальцами ощупал карманы. Полкроны? Не подойдет. Флорин? Пропихивая его в щель, сыщик увидел на сетке табличку «ВНИМАНИЕ» с подписью внизу «Эмили Прайд». Монета застряла; подобрав камень, он с силой вбил ее в приемник и рванул ручку. Что-то щелкнуло, створка открылась, и Аллейн бросился к источнику.

Женщина лежала в воде лицом вниз, погрузившись всего на несколько дюймов. Голова почти касалась ниспадающих сверху струй. Расплывшееся облако волос шевелилось и клубилось от течения. Зияющая в черепе рана уже не кровоточила.

Еще не перевернув тело на спину, Аллейн знал, чье лицо окажется перед ним. Это была Элспет Кост.

Глава 5

Прерванный отпуск

I

Когда Аллейн убедился, что ничего сделать нельзя, он выбежал за ограждение. Внизу, по ту сторону дамбы, рыбачил у конца причала Кумб с трубкой во рту. Подняв взгляд, он увидел Аллейна, помахал рукой, но, почувствовав неладное, выпрямился. Аллейн жестом позвал его, указывая на идущие от гостиницы ступеньки, и бегом бросился навстречу. Кумб поспешил туда же через дамбу, оставив пристань позади. Он взбежал по лестнице, тяжело дыша. Рассказ об увиденном у источника поневоле заставил его выругаться.

– Я в отель, за чертовыми жетонами, – бросил Аллейн. – Ворота, конечно, пришлось закрыть. И надо будет сказать мисс Прайд. Увидимся наверху. Кто у вас здесь полицейский врач?

– Мэйн.

– Понятно.

За стойкой никого не оказалось. Аллейн, зайдя внутрь, выдвинул несколько ящиков и набрал с полдюжины жетонов. Бросил взгляд на коммутатор, нашел нужный номер и поднял трубку, с некоторым удивлением заметив, что рука слегка дрожит. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем вызываемый абонент ответил.

– Мисс Эмили? Это Родерик. Кое-что случилось, и я пока нужен здесь. Дело серьезное. Надеюсь, вы не очень расстроитесь, что ваш отъезд откладывается? Я объясню все позже.

– Ну разумеется, – решительно ответила та. – Ничего страшного. Пусть это вас не беспокоит.

– Вы чудо, – ответил он и повесил трубку.

Едва он успел переместиться по законную сторону стойки, как появился портье, на ходу вытирая рот.

– Пожалуйста, как можно скорее пригласите доктора Мэйна, – обратился к нему Аллейн. – Произошел несчастный случай. Вы знаете номер?

Портье посмотрел в списке телефонов и, не сводя глаз с сыщика, несколько раз крутанул диск.

– А что стряслось? – спросил он. – Несчастный случай? Боже мой!

Дожидаясь соединения, Аллейн заметил на полке для писем такую же табличку, как на изгороди вокруг источника – «ВНИМАНИЕ» с подписью «Эмили Прайд». В тот же момент в телефоне послышался треск. Портье убедился, что на том конце ответили, и протянул трубку.

– Доктор Мэйн? Вы слышите? Полицейский вызов. Я звоню по поручению суперинтенданта Кумба. Суперинтендант Аллейн. У источника серьезное происшествие. Вы срочно нужны здесь.

– У источника, вы сказали?

– Да. Понадобится санитарный транспорт.

– Что именно случилось?

– Асфиксия, последовавшая за краниальной травмой.

– Летальный исход?

– Да.

– Сейчас буду.

– Спасибо.

Он повесил трубку. Портье сгорал от любопытства. Аллейн достал купюру в десять шиллингов.

– Послушайте, вы сможете держать язык за зубами? Не хочу, чтобы собралась толпа. И будьте добры, пожалуйста, вызовите по телефону сержанта Пендера. Пусть приходит прямо к источнику – скажите, что так велел мистер Кумб. Сделаете? И, главное, не болтайте.

Он подтолкнул банкноту через стойку и вышел. Возвращаясь к источнику, Аллейн увидел подъезжающую к дамбе машину, из которой вылез мужчина с черным чемоданчиком в руке.

Кумб, дожидавшийся у ограды, вглядывался сквозь проволочную сетку.

– Я, наверное, сломал механизм, – сказал Аллейн.

Впрочем, оказалось, что все работает, и они вошли.

Тело он еще тогда вытащил из воды и, насколько мог, замаскировал раскрытым зонтиком.

– Черт меня побери, – сказал Кумб. – Когда я только это увидел, то подумал, что ослышался и вы имели в виду другую леди – мисс Прайд.

– Понимаю.

– Сколько прошло, как вы считаете?

– Я бы сказал, около часа. Послушаем доктора, он сейчас подойдет. Посмотрите, Кумб.

Из-за окоченевших мышц шеи пришлось приподнять тело за плечи, чтобы показать разбитый затылок.

– Так-так, – сказал Кумб. – Первое, что приходит на ум, – ударили по голове, упала в воду и захлебнулась. Согласны?

– Похоже на то. Вот еще кое-что.

Аллейн убрал складку мокрой насквозь юбки, освободив правую руку мисс Кост, сморщенную и бледную. В застывших пальцах та сжимала длинную нить блестящих бус.

– Господи! – удивленно воскликнул Кумб.

– Здесь, конечно, все невероятно затоптано, но, думаю, ее следы удастся выделить, и приведут они прямо к уступу над источником. Хорошо помню, как девушка уронила это вчера. Они зацепились и повисли, наполовину уйдя в воду. В общей суматохе никто о них не вспомнил.

– А она, значит, вернулась, чтобы их забрать?

– Вполне вероятно. На уступе была ее сумочка.

Кумб открыл ее.

– Молитвенник и кошелек.

– Когда начинается первая служба?

– В семь.

– А следующая в девять… Она либо собиралась в церковь, либо шла уже оттуда. Значит, все случилось либо до семи, либо примерно в восемь сорок пять, если она успела побывать на ранней службе или еще только отправлялась к поздней. Когда кончился дождь, около половины девятого? В следы, если они ее, попала вода, да и зонт был раскрыт. Взгляните.

В мокрой ткани старого, потрепанного зонта зияла дыра с разлохмаченными краями. Аллейн продемонстрировал изнанку – вокруг прорехи были темные пятна, но не от дождя.

– В воде был камень – непохоже, чтобы он долго там пролежал. Я выудил его и оставил на краю чаши. Думаю, это и есть орудие убийства.

Булыжник лег рядом с телом.

– На нем никаких видимых следов, все смыло, – добавил Аллейн. – Наверное, вы захотите сохранить вещественные доказательства нетронутыми?

– Еще бы, – откликнулся Кумб.

Послышался звук шагов и металлический лязг – через турникет проходил доктор Мэйн. Кумб двинулся ему навстречу.

– Что случилось? – спросил врач. – Доброе утро, Кумб.

– Смотрите сами, доктор.

Подведя его к своему коллеге и представив их друг другу, он пояснил:

– Мистер Аллейн обнаружил тело. Совершенно случайно.

– Да, очевидно, – пробормотал пораженный доктор.

– Я здесь с частным визитом, – заверил Аллейн. – Дело ведет Кумб.

– Однако возникли вы как кролик из шляпы фокусника, – заметил доктор Мэйн. Он посмотрел в сторону источника, где зонтик, по-прежнему раскрытый, скрывал верхнюю часть неподвижного тела, и воскликнул: – Боже правый! Это все-таки произошло!

Кумб, поймав взгляд Аллейна, быстро подошел к телу и открыл лицо жертвы. Доктор Мэйн застыл на месте.

– Кост?! Не может быть!

– Именно она, доктор.

Не тратя больше слов, тот приступил к осмотру. Глаза мисс Кост были полуоткрыты, как и рот. На губах застыли хлопья пены, язык прикушен. Аллейн так и не смог привыкнуть к виду убитых. Искаженная пустая оболочка за какие-то мгновения до непоправимого была живой, настоящей женщиной. В чудовищной мясорубке поля боя, уничтоженные в один миг ядерным взрывом или болтающиеся в петле под скрывающим посиневшее лицо и вывалившийся язык белым мешком, человеческие существа, убитые себе подобными, оставались свидетельствами худшего преступления из возможных.

Опустив твердое как доска тело на спину, доктор Мэйн поднял взгляд на Аллейна.

– Где вы ее нашли?

– Наполовину погруженной в воду, лицом вниз. Я вытащил ее, надеясь, что шанс еще есть, но сразу увидел, что ничего сделать нельзя.

– Признаки окоченения уже были?

– Да.

– Сейчас оно явно выражено.

– Посмотрите на затылок, доктор, – сказал Кумб.

Тот перевернул тело и тщательно осмотрел разбитый череп.

– А орудие? Вы нашли его?

– Думаю, да, – ответил Аллейн.

Доктор Мэйн перевел взгляд на него.

– Можно взглянуть?

Аллейн передал булыжник – неправильной формы кусок скальной породы размером с ананас. Мэйн повертел его в руках и склонился над головой жертвы.

– Подходит.

– Так каков ваш вердикт, доктор? – спросил Кумб.

– Конечно, понадобится еще вскрытие… Предварительный вывод – оглушена ударом по голове и захлебнулась. – Он посмотрел на Аллейна. – Или, как вы выразились, «асфиксия, последовавшая за краниальной травмой».

– Я пытался сбить с толку портье.

– Понятно. Неплохая идея.

– Когда все-таки это могло произойти? – продолжал настаивать Кумб.

– Опять же, более точного ответа придется подождать, но я полагаю, не менее часа назад. Возможно, гораздо раньше.

Он поднялся и вытер руки носовым платком.

– Знаете, я ведь ее видел. Сегодня – должно быть, где-то около семи. У церкви, с миссис Карстерс. Они собирались на раннюю службу. Меня вызвали принимать роды на острове, и я шел к берегу. Боже правый! Совсем недавно!

– Ваше свидетельство нам на руку, доктор, – заметил Кумб. – Мы как раз раздумывали про церковь. Получается, она могла попасть сюда никак не раньше восьми, так ведь?

– Пожалуй. Да, именно так. Скорее даже позже.

– А мистер Аллейн обнаружил ее в девять. Полагаю, доктор, вы никого не видели рядом с домами? Или вообще что-нибудь примечательное?

– Ни души. В это время лило как из ведра. Хотя подождите-ка…

– Да?

Мэйн повернулся к Аллейну.

– У меня собственный катер и причал. Напротив, у рыбацких домиков тоже есть пристань, и я отправился прямиком туда. Роды прошли благополучно, возвращался я тем же манером и точно помню, что, когда заводил мотор и отплывал, то увидел этого странного паренька – Уолли Трехерна. Он пробирался по дороге к источнику.

– Вы за ним не проследили? – спросил Кумб.

– Господи, нет, конечно! Я запустил мотор, повернулся спиной к острову и отправился восвояси.

– А когда это было, доктор?

– Ребенок появился на свет в семь тридцать, так что вскоре после.

– Ага, понятно. Спасибо. – Кумб искоса поглядел на Аллейна, словно ища поддержки. – Какие-нибудь соображения, как это произошло?

– Судя по тому, что я вижу, – откликнулся доктор, – если булыжник действительно орудие убийства, то удар был откуда-то сверху. Минуту.

Он забрался по склону повыше уступа. Кумб последовал за ним.

Аллейн старался держать себя в руках. Это не его расследование, он вообще здесь случайно. «Вопрос профессиональной этики», как иронично заметил Патрик Феррир. Так что оставалось лишь молча наблюдать, как двое мужчин карабкаются через заросли папоротника к вершине холма.

– Здесь есть подходящие камни, – сообщил доктор Мэйн. – А вот и… Впрочем, это уже по вашей части, Кумб. Взгляните-ка.

Кумб поравнялся с ним.

– Булыжник отсюда, – показал Мэйн. – Видите, его отломали от куска породы.

– Лучше пока нам держаться подальше, доктор, – спохватился наконец Кумб. Посмотрев вниз, на Аллейна, он добавил: – Да, все вполне ясно.

– Какие-нибудь следы?

– Здесь вся земля истоптана. Видимо, когда пошел дождь, люди бросились бежать сверху. Жаль…

– Да, жаль, – согласился Аллейн.

Доктор и полицейский спустились.

– Ну, – сказал Мэйн, – вот пока и все. Санитарная машина сейчас прибудет – спасибо, что предупредили заранее. Перевезем тело на материк. Что там с отли- вом?

Он вышел за ворота туда, откуда была видна дамба.

– Я попросил портье вызвать Пендера от вашего имени, – обратился Аллейн к Кумбу. – Надеюсь, вы не против?

– Конечно, большое спасибо.

– Наверно, от меня потребуется дать показания?

Кумб поскреб щеку.

– Странно звучит, да? – заметил он. – Видимо, придется.

Он все поглядывал на Аллейна, как будто не решаясь на что-то.

– Послушайте, – сказал он вдруг. – С делом ясно одно – первым на месте оказался первоклассный сыщик из Скотленд-Ярда и, в общем и целом, начал расследование. Как ни погляди, с моей стороны было бы довольно глупо сказать: «Спасибо, приятель» и все тут. Ведь так? Не могу отделаться от этого чувства, хоть вы тактично оставляете дело мне.

– Да ну, что за чепуха, – ответил Аллейн. – Перестаньте.

– Нет, я серьезно. И потом, – добавил Кумб уже другим, хорошо знакомым Аллейну тоном, – у нас так туго со штатами…

– Послушайте, дружище, я ведь вроде как в отпуске. Ради бога, снимите с меня показания и отпустите. Я увезу мисс Прайд, а расследование останется только вашим. Вы справитесь. «Кумб раскрывает крупное дело» – как вам, а?

Он заранее знал, что это не сработает.

– Увезете мисс Прайд? – переспросил Кумб. – Разве не она ключевая фигура? Это же видно невооруженным глазом. Допустим, я прячусь за этим валуном. Слышу кого-то внизу и выглядываю посмотреть. Вижу раскрытый зонт, из-под которого торчат только женские ноги в туфлях. «Ее-то я и ждал», – думаю я, имея в виду уж конечно не мисс Элспет Кост. Нет-нет, уж точно не ее! Мне кажется, что дело в шляпе, и я швыряю этот чертов камень. Но подбиваю не ту птичку. Тогда я…

– Хорошо, хорошо. – Аллейна порядком утомило длинное предисловие Кумба. – Вы говорите: «Какая глупая ошибка! Ах я старый дурак! Я-то думал, что это мисс Эмили Прайд!»

II

Кончилось все ожидаемо – стало понятно, что Кумб собирается связаться со своим начальством, а затем и со Скотленд-Ярдом, чтобы дело передали Аллейну. Санитары прибыли вместе с Пендером, и мисс Кост второй раз за последние двадцать четыре часа оказалась в процессии, движущейся по «Пути Уолли».

Аллейн и Кумб задержались, чтобы еще раз исследовать территорию. У полицейского оказалась с собой рулетка, так что они провели предварительные измерения и решили прикрыть место преступления на случай дождя. Кумб показал Аллейну, где была натянута проволока-ловушка – в густых зарослях папоротника по пути к уступу. Пендер заметил тогда, как она блеснула на солнце, и догадался проверить, что к чему.

Наконец, со всеми приготовлениями покончили. Сумочку, бусы и зонтик Пендер повез в полицейский участок, откуда должен был вернуться с подкреплением, если сможет кого-то привлечь. Камень вместе с телом отослали в ближайший морг, который находился в Данлоумэне.

Когда они уже выходили, Аллейн показал Кумбу свежую табличку с логотипом лондонской фирмы, прикрепленную к проволочной сетке.

– Вы это видели?

ВНИМАНИЕ

Настоящим извещаем, что землевладелец не имеет отношения к любым заявлениям о якобы целительных свойствах источника. Предупреждаем также, что данная изгородь подлежит демонтажу. Дальнейшие попытки оглашения вышеописанных заявлений будут прекращены. Собственность возвратится, насколько возможно, к состоянию двухгодичной давности и станет поддерживаться в достойном и аккуратном виде.

(Подписано) Эмили Прайд

– Когда, черт побери, это здесь появилось?! – воскликнул Кумб. – Еще вчера ничего не было!

– Повесили, похоже, утром – табличка мокрая. Даже больше того, она в грязи, как будто лежала на земле. И посмотрите – следы перчаток. Отпечатков пальцев, однако, нет.

– Наверное, она ее уронила.

– Наверное. Еще одну такую же я видел на полках для писем в гостинице. Ее тоже не было вчера вечером.

– Видимо, она сама их прикрепила? Мисс Прайд, я имею в виду?

– Боюсь, что так.

– Вот вам и разгадка! – возбужденно выпалил Кумб. – Пожилая леди поднялась по пешеходной дорожке. Кто-то ее заметил, рванул вверх по «Пути Уолли», забежал вперед и спрятался за валуном. Она повесила табличку и вернулась в паб. В это время с другой стороны появляется мисс Кост, заходит внутрь, подбирает бусы и… Все складывается!

– Правда? – пробормотал Аллейн больше для себя самого. – Она обещала мне, что не станет выходить. Надо будет поговорить с мисс Эмили.

Он поднял взгляд на Кумба.

– Дело совсем не простое. Если ваша теория верна, а пока она выглядит достаточно здравой, должны ли мы сделать вывод, что один и тот же человек швырял камни, натягивал проволоку, посылал письма с угрозами, подложил фигурку в номер и телефонировал туда же и что он же убил мисс Кост?

– По-моему, да. Я знаю, что не стоит цепляться за какую-нибудь теорию, хорошо знаю. Но пока что-то не перечеркнет ее…

– Уже перечеркнуло. Мисс Прайд, как вы помните, убеждена, что ей звонила именно мисс Кост.

Кумб подумал и сказал – да, он это помнит, однако мисс Прайд могла ошибиться. Аллейн возразил, что слух у нее натренирован как ни у кого другого.

– Она профессионал. Если бы мне нужен был эксперт в этой области, я бы обратился именно к ней.

– Ну хорошо, раз вы так считаете… Однако что из этого следует? Она уверена, что за всеми инцидентами стояла мисс Кост?

– Полагаю, да.

Кумб пару секунд постоял, глядя в никуда.

– Однако что из этого следует? – повторил он.

– Как мне представляется, ниточка довольно быстро – быстрее чем хотелось бы – приводит нас к Уолли Трехерну и его папочке.

Кумб удовлетворенно отметил, что, как ни крути, это имеет смысл. Если именно Уолли подстрекали к нападениям, он в то же время был тем, кто мог принять мисс Кост за мисс Прайд и сбросить камень на раскрытый зонтик.

– А проволоку он смог бы так натянуть? Вы говорили, что там все было сделано основательно.

– Его старик смог бы, – откликнулся Кумб.

– Да, тут не поспоришь. А что насчет проволочного ограждения под замком вокруг автомата для жетонов? Его когда-нибудь запирают?

Кумб раздраженно фыркнул.

– Это все она, мисс Кост. Вечно поднимала шум из-за парочек, которые приходили к источнику по ночам. Постоянно строчила жалобы, что мы должны что-то предпринять. Мол, отвратительно, осквернение и так далее. А что я мог? Отправить Пендера в засаду на весь день и полночи? Я так и сказал – ничего тут не поделаешь. Ну, чтобы как-то ее утихомирить, поставил эту клетку.

– И замок, по сути, висит просто так?

– Подразумевалось, что персонал гостиницы будет отпирать его и запирать каждое утро и вечер, в восемь часов. Летом, я имею в виду. Но многие постояльцы любят прогуляться к источнику как раз по вечерам. Соответственно, особо строго никто за этим никогда не следил.

– Надо бы раздобыть ключ. Пока сделаем так. – Аллейн защелкнул замок, висевший на цепи – достаточно короткой, чтобы в щель между створками нельзя было просунуть руку.

На обратном пути распланировали дальнейшие действия. Кумб из участка позвонит в Скотленд-Ярд, Аллейн тем временем начнет опрос в гостинице. Стрелки показывали уже половину одиннадцатого. Встречу назначили через час.

Они обогнули первый выступ на пути и подошли к обнажению скальной породы, когда Аллейн вдруг остановился.

– Секунду…

– Что там?

Аллейн подошел к краю дороги, нагнулся и, подняв что-то, осторожно двинулся вокруг выступающей скалы.

– Идите сюда, – позвал он. – Только держитесь подальше от следов.

Кумб, глядя под ноги, поравнялся с ним.

– Скала создает здесь естественную защиту, – пояснил Аллейн. – Смотрите.

На мягкой земле хорошо были видны отпечатки ног, почти не размытые дождем под прикрытием выступа.

– Ботинки не из дешевых, хорошего качества. И, похоже, их владелец побывал здесь не так давно. Он стоял тут, чего-то дожидаясь… А вот и настоящий подарок для прилежного детектива, Кумб: сигарный пепел. – Аллейн раскрыл ладонь, на которой лежало алое бумажное колечко, сигарная этикетка. – Такие курит майор. И продает их в пабе, так что… Ну, идемте дальше.

И они снова зашагали по дороге.

Едва войдя в «Мальчик с омаром», Аллейн понял, что слухи о трагедии уже разнеслись. Люди стояли группками, их лица выражали затаенную тревогу. Портье, заметив детектива, сделал шаг навстречу.

– Мне очень жаль, сэр, только я тут ни при чем. Я-то рот держал на замке, просто люди заметили машину и носилки, ну и вот. Я сказал, что, наверное, в рыбацком поселке кто-нибудь заболел, но с ними был сержант Пендер, сэр, а с чего бы полиции тогда вмешиваться?

Аллейн, не до конца веря в его искренность, сказал, что понимает.

– Было бы неплохо, – предложил он, – если бы вы повесили объявление, что сегодня источник будет закрыт.

– Это надо утрясти с майором, сэр.

– Хорошо, где он?

– Должно быть, в старом здании, сэр. Тут он сегодня не показывался.

– Ладно, я его отыщу. Не могли бы вы позвонить в номер мисс Прайд и сказать, что мистер Аллейн зайдет к ней в ближайшие полчаса?

Он вышел и вошел снова через старую дверь. Внутри никого не оказалось, но из бывшего пивного зала слышались голоса, и Аллейн постучался. Ему открыл Патрик Феррир.

– Доброе утро, сэр. Что-то стряслось?

– Еще как. Могу я видеть вашего отчима?

– Да, конечно. Входите.

В комнате сидели миссис Бэрримор, Дженни Уильямс и сам майор. Тот выглядел куда хуже вчерашнего, показывая явные признаки утомления, однако довольно убедительно изобразил деловой вид и спросил, чем может служить.

Аллейн в нескольких словах описал произошедшее. Маргарет Бэрримор побелела, но ничего не сказала. Дженни и Патрик воскликнули в унисон:

– Мисс Кост?! Не может быть!

– Утонула после удара по голове? – недоверчиво переспросил майор. – Чем ее ударило?

– Мы считаем, камнем. Куском скальной породы сверху.

– То есть несчастный случай? Его вымыло дождем?

– Я так не думаю.

– Мистер Аллейн хочет сказать, что ее убили, Кит, – сказала его жена, заговорив впервые за все время.

– Что за чертовщина! – сердито буркнул майор. – Убили?! Старушку Кост?! Из-за чего?

Патрик резко фыркнул.

– Что это значит? – рявкнул Бэрримор. – Что с тобой?

– Вы сказали, сэр, что она шла под зонтом?

– Да, – подтвердил Аллейн.

Про себя он подумал: «Теперь у всех и каждого будет озарение по этому поводу». Действительно, пришлось выслушивать теорию Патрика о том, что мисс Кост просто приняли за другую.

– А мисс Прайд знает? – спросила Дженни.

– Пока нет.

– Для нее это будет потрясением. Когда вы собираетесь ей сказать?

– Как только уйду от вас. – Он обвел всех четверых взглядом. – Кстати, для проформы я должен спросить вас, где вы были сегодня между половиной восьмого и девятью утра. Как вы понимаете…

– …обычная рутина, – продолжил за него Патрик. – Извините, не смог удержаться. Конечно, мы все понимаем.

Все трое, кроме майора, встали около восьми и по очереди приняли ванну. Миссис Бэрримор не пошла в общую столовую, а выпила кофе и съела тост в старой кухне. Дженни позавтракала около девяти, Патрик чуть позже. Затем они выглянули на улицу, посмотрели на погоду и решили поразгадывать кроссворд в доме. Майор, как выяснилось, встал поздно, только в половине десятого. Он не завтракал, только выпил две чашки кофе.

Все это еще предстояло проверить, но пока имелось более неотложное дело. Аллейн попросил вывесить объявление, что источник закрыт для посещения. Майор немедленно возразил: неужели детектив не понимает, что люди приехали со всех концов страны – и даже из-за границы – специально ради этого? Да просто не может быть и речи – взять и вот так оставить их ни с чем, притом что некоторые, между прочим, очень плохи.

Аллейн ответил, что источник, скорее всего, можно будет снова открыть через каких-нибудь два дня.

– Два дня, дорогой мой, два дня?! Вы не понимаете, о чем говорите. У меня один набор уезжает сегодня вечером, а уже завтра прибывает новый. И что мне, черт побери, с ними делать?

Аллейн согласился, что это, безусловно, будет крайне неудобно.

– Неудобно?! Да это просто возмутительно!

– Как и убийство, – заметил Аллейн.

– У меня вообще нет никакого подтверждения ваших полномочий. Имейте в виду – без него я пальцем не пошевельну. Словом, отказываюсь – и точка! – рявкнул майор. – Категорически! – добавил он, как будто это окончательно решало исход дела.

– Мои полномочия даны Скотленд-Ярдом. Мне очень жаль, но отказаться вы просто не можете. Либо вы сами подберете более удобную формулировку и вывесите извещение, причем немедленно, либо я буду вынужден наложить полицейский запрет. И его текст окажется уже только на самом источнике. Согласитесь, куда лучше остановить посетителей здесь, чем напрасно отправлять их к воротам.

– Само собой, – теряя терпение, бросил Патрик.

– Да. Пожалуйста, Кит, – попросила миссис Бэрримор.

– Если мне понадобится твой совет, Маргарет, я его спрошу.

Патрик бросил на отчима неприязненный взгляд и обратился к Аллейну:

– Со всем уважением, сэр, полагаю, моей матери и Дженни лучше выйти, чтобы мы могли тут договориться.

Миссис Бэрримор поднялась.

– Вы не против? – спросила она.

– Да, отпустите нас, пожалуйста, – поддержала ее Дженни.

– Ну разумеется, – ответил Аллейн и добавил шутливо, обращаясь к Патрику: – Освободить зал суда от женщин. Будьте любезны, мистер Феррир, распорядитесь.

Патрик, недовольно посмотрев на него, слегка покраснел. Все же в нем и теперь чувствовалась некая властность. Адвокатский парик уже начал прирастать – он наверняка пойдет этому молодому человеку.

– Ладно, подождите, – проговорил майор, разведя руки. – Хорошо, хорошо. Пусть будет по-вашему.

Он повернулся к жене.

– Ты ведь в таких вещах разбираешься, Маргарет. Составь объявление потактичней. Скажем, «из-за несчастного случая возле источника»… Нет, звучит кошмарно. «В силу непредвиденных обстоятельств»… В общем, я не знаю. Придумай что-нибудь, объясни.

Аллейн с удовольствием бы ему врезал. Миссис Бэрримор и Дженни наконец вышли. Патрик, весь побледнев, сказал:

– Думаю, с нашей стороны будет куда лучше помочь мистеру Аллейну чем только возможно. Полагаю, он хочет разобраться как можно быстрее. Рано или поздно факты все равно всплывут на поверхность – ни к чему пытаться оттягивать этот момент.

Майор Бэрримор одарил своего пасынка деланой улыбкой.

– Прекрасно! А то я прямо и не знал, что делать!

Вслед за этим сразу же последовала резкая перемена настроения, и майор, махнув рукой, уткнулся лицом в ладони.

– Простите! – проговорил он задушенным голосом. – Дайте мне секунду.

Патрик, отвернувшись, шагнул к окну. Майор поднял глаза, налитые кровью и выражающие страдание.

– Прошу прощения. Я сегодня сам не свой. По чести сказать, вчера я слегка перебрал, и эта новость меня просто добила.

Он поднялся, с натугой расправил плечи и громко высморкался.

– Ну, вернемся на исходные, – молодцевато предложил он. – Жду вашей команды. Какие будут распоряжения?

– Пока особенно никаких, – с готовностью ответил Аллейн. – Но мы были бы очень благодарны, если бы вы убедили постояльцев не собираться вокруг изгороди и не пользоваться пока дорожкой к ней. Мы выставим полицейский кордон, как только сможем, тогда эта проблема будет окончательно решена. А теперь, если вы меня извините…

Аллейн повернулся, чтобы уйти.

– Да, понимаю, – проговорил майор. – Поговорить с личным составом, так? Что ж – чем раньше, тем лучше. Извините, старина, – хрипло добавил он, тронув детектива за плечо. – Уверен, вы меня понимаете.

Нахмурившись, он выпрямился по стойке «смирно» и почти строевым шагом скрылся за дверью.

– Сплошное притворство, – процедил Патрик, не поворачиваясь. – Ничего больше.

– Ничего, – откликнулся Аллейн и вышел.

Вновь оказавшись в главном здании, он увидел майора в центре группы постояльцев, недовольство которых смягчалось жадным любопытством. Бэрримор явно был в ударе.

– Я верю, что вы воспримете все, как подобает, – вещал он. – Да, это ужасное разочарование для всех нас, но оно взывает к старому доброму британскому духу терпимости и понимания. Выше нос, надо держаться как ни в чем не бывало. Берите пример с меня…

Он все еще разорялся, когда Аллейн поднялся по лестнице и зашагал к номеру мисс Эмили.

III

Пожилая леди, разумеется, была уже одета по-дорожному и даже в шляпке. Через открытую дверь Аллейн увидел приготовленные чемоданы. Он рассказал, что случилось. Желтоватое лицо мисс Эмили побледнело; тем не менее, она не произнесла ни слова во время всего рассказа и только не сводила с детектива глаз.

– Родерик, – промолвила она, когда тот закончил, – это случилось из-за меня.

– Право же, моя дорогая мисс Эмили…

– Нет, пожалуйста, не надо. Давайте смотреть правде в глаза. Эту глупую женщину приняли за меня – тут нет ни малейших сомнений. Факт налицо. Если бы я придерживалась не только буквы, но и духа данного вам обещания, ничего подобного не случилось бы.

– Вы ходили к источнику, чтобы повесить уведомление?

– Да. Если помните, я обещала вам никуда не выходить тем вечером и заказать завтрак в номер. Как видите, здесь имеется определенная лазейка.

Несмотря на душевные страдания, она искоса бросила на детектива взгляд, в котором читалось лукавство.

– Я вышла и прикрепила свой манифест. Потом вернулась и заказала petit déjeuner[11] в номер.

– В котором часу вы выходили?

– В половине восьмого.

– Как раз, когда шел дождь?

– И очень сильный.

– Вы кого-нибудь встретили по дороге? Или, может быть, видели?

– Я никого не повстречала, – ответила мисс Эмили, – но действительно видела этого несчастного ребенка, Уолтера Трехерна. Я заметила его на дороге от рыбацкого поселка к источнику. Если не ошибаюсь, ее теперь называют… – Она прикрыла глаза. – «Путь Уолли». Мальчик уже наполовину поднялся на холм.

– А он вас заметил?

– Да. Он что-то пробормотал, странно вскрикнул и взмахнул руками.

– Он видел, как вы уходили?

– Думаю, нет. Когда я прикрепила табличку и обернулась, его нигде не было. Возможно, он спрятался.

– И вы, разумеется, не видели мисс Кост?

– Нет!

– Не заметили ее зонтик на уступе над источником, когда прикрепляли уведомление?

– Точно нет. Я смотрела в ту сторону. Там ничего не было.

– И происходило все где-то без двадцати восемь. Вам ведь вряд ли понадобилось бы больше десяти минут, чтобы подняться?

– Именно так. Когда я вернулась в гостиницу, было без пяти.

– Вы роняли табличку в грязь?

– Определенно нет. А что?

– Неважно. Мисс Эмили, пожалуйста, постарайтесь припомнить – видели ли вы кого-нибудь у дамбы со стороны деревни? Или вообще хоть где-то? Происходило что-нибудь у пристани, например, или рядом с бухтой, или возле рыбацкого поселка? В любой момент вашей вылазки?

– Нет.

– А когда вы возвращались обратно?

– Дождь был с ветром и как раз со стороны деревни, так что я наклонила зонт, чтобы не намокнуть.

– Понятно.

Повисло молчание. Аллейн отошел к окну, выходившему в маленький садик позади старого паба. Внизу появилась фигура человека – это была миссис Бэрримор, с секатором и неглубокой корзинкой на сгибе локтя. Подойдя к зарослям астр, женщина принялась срезать их, но руки, казалось, ее не слушались – она кромсала кое-как, словно наобум, цветы падали… Потянувшись поднять их, она уронила сначала секатор, а потом и корзинку. Миссис Бэрримор спрятала лицо в ладонях и застыла, сгорбившись. Поднявшись, она лихорадочно заходила по саду взад-вперед без всякой цели, словно заключенный по тюремному двору. Пальцы ее терлись друг о друга, будто безуспешно избавляясь от усеивавших их воображаемых колец.

– Несчастная женщина, – проговорила мисс Эмили, тоже незаметно подошедшая к окну.

– Почему? – спросил Аллейн. – Что с ней?

– Вне всякого сомнения, это животное, ее муж, дурно с ней обращается.

– Она настоящая красавица, – заметил Аллейн. – Что она все время делает? Зачем трет ладони одна о другую?

– Ее привычный жест, – тут же ответила мисс Эмили. – Как будто умывает руки.

– Боже правый! О чем мы только говорим!

Маргарет Бэрримор подняла голову, и оба инстинктивно отпрянули назад. Аллейн сделал несколько шагов в сторону, но, бросив взгляд на мисс Эмили, вернулся обратно.

– Она успокоилась, – заметила пожилая леди. – Подбирает цветы. Все же она сильная натура.

Миссис Бэрримор скоро наполнила корзину и вернулась в дом.

– Они были дружны с мисс Кост? – спросил Аллейн.

– Нет. Скорее даже наоборот. Мне кажется, там была определенная враждебность. Со стороны Кост, я имею в виду. В поведении миссис Бэрримор я подобного не замечала. Насколько я могу судить, Кост вообще была сварливой особой – ничего необычного для старой девы ее лет и положения. Я в ее возрасте, по счастью, не испытывала похожих эмоций. Моя сестра Фэнни, в своей обычной экстравагантной манере, всегда говорила, что я лишена инстинкта размножения. Возможно, так оно и есть.

– Вы никогда не любили, мисс Эмили?

– Это совершенно другое.

– Вот как?

– В любом случае, к делу это не относится. Что вы мне скажете делать, Родерик? Остаться здесь? – Она изучающе посмотрела на него. – По-моему, вопрос вас беспокоит.

Аллейн подумал: «То, что я волнуюсь за нее, она распознать способна, но почему – нет. Или все-таки да?»

– Трудный выбор, – ответил он вслух. – Если вы вернетесь в Лондон, боюсь, мне придется постоянно связываться с вами и досаждать вопросами. Возможно, даже приглашать вас вернуться. Будет коронерское дознание, разумеется. Не знаю, вызовут ли вас как свидетельницу, но это вполне вероятно.

– От кого зависит решение?

– В основном, от полиции.

– То есть от вас?

– Да. Смотря как будет составлен рапорт. Обычно к дознанию привлекают нашедшего тело, то есть в данном случае меня, а также полицейских, которые вели расследование, патологоанатома и тех, кто видел погибшего или говорил с ним незадолго до смерти. Ну и всех, кто, по мнению следствия, способен пролить свет на обстоятельства. Как, по-вашему, вы могли бы это сделать?

Мисс Эмили была в замешательстве – кажется, впервые на памяти Аллейна.

– Нет, – сказала она. – Не думаю.

– Как вы считаете, мог Уолли Трехерн, когда вы уже ушли от изгороди, вернуться к источнику, увидеть мисс Кост под зонтом, незаметно пробраться к валуну (там нетрудно спрятаться в зарослях) и сбросить на нее камень, полагая, что это вы?

– Но каким образом? Как он мог пройти внутрь? Ворота были заперты.

– У него мог быть жетон.

– Что ему за это будет?

– Ничего особенно ужасного. Скорее всего, отправится в психиатрическую лечебницу.

Мисс Эмили беспокойно зашагала по комнате, чем неприятно напомнила Аллейну миссис Бэрримор.

– Я могу только повторить, – сказала она наконец, – то, что знаю наверняка. Я увидела его, он вскрикнул и скрылся. Это все.

– Думаю, мы попросим вас сказать то же на дознании.

– А пока?..

– А пока стоит пойти на компромисс. Я слышал, на возвышенностях возле Данлоумэна есть вполне неплохая гостиница. Если я устрою вас туда, вы согласитесь? Дознание, возможно, пройдет там же, в городе. Для вас это будет менее хлопотно, чем приезжать туда из Лондона.

– Здесь мне, по-вашему, оставаться неразумно?

– Крайне неразумно.

– Что ж, пусть будет так, – согласилась мисс Эмили к облегчению Аллейна. В то же время он почувствовал и тревогу – раньше она никогда не была такой послушной.

– Я позвоню в гостиницу. И Трой… – добавил он со вздохом.

– Послушайся я вашего совета и останься в Лондоне, ничего бы не случилось.

– Это, – ответил Аллейн, отыскивая номер в телефонной книге, – отличный пример совершенно бесплодного и умозрительного построения. Вы меня удивляете, мисс Эмили.

Он покрутил диск. Им повезло – кто-то отказался от заказа, и многокомнатный номер в гостинице под Данлоумэном освобождался завтра в пять. Предлагали также и маленькую комнату на одного человека. Аллейн забронировал первый вариант.

– Поезжайте туда утром и пообедайте там. Это наилучший вариант. Вы ведь не станете больше сегодня выходить? Прошу вас.

– Но я уже отказалась от номера.

– Не думаю, что здесь нас ждут какие-то трудности.

– Люди разъезжаются?

– Некоторые – да, полагаю.

– О боже, боже… Одно расстройство…

Это было так на нее не похоже, что Аллейн растрогался, хотя и встревожился. Усадив ее, он осторожно снял с пожилой леди дорожную шляпку, в которой та выглядела готовой сорваться с места незнакомкой.

– Теперь вы куда больше похожи на мою дорогую старушку.

– Не смейте меня так называть, – вспыхнула мисс Эмили. – Вы забываетесь, Родерик.

Он расстегнул и снял ее перчатки.

– Подуть в них, чтобы расправить? – спросил он. – Или это будет du dernier bourgeois[12]?

К его смятению, такая заботливость вызвала слезы у нее на глазах.

Раздался стук в дверь, и вошла Дженни Уильямс.

– К вам можно, мисс Прайд? – спросила она, однако, заметив Аллейна, извинилась и сказала, что зайдет позже.

– Нет-нет, прошу вас, – возразил детектив. – Вы не против, мисс Эмили?

– Разумеется. Входите, Дженнифер.

Отвечая на вопросительный взгляд девушки, Аллейн пояснил:

– Мы обсуждали, как мисс Эмили сейчас лучше поступить.

Он рассказал, к какому решению они пришли.

– А в гостинице не смогут принять ее прямо сегодня? – спросила Дженни и торопливо добавила: – Разве вы не хотели бы убраться с острова как можно скорее, мисс Прайд? Это же просто ужас, что здесь творится!

– Боюсь, сейчас там нет свободных номеров, – покачал головой Аллейн.

– Тогда, может быть, лучше все-таки в Лондон? Всегда так неприятно собраться куда-то и в итоге остаться на месте. Мисс Прайд, скажите только, и я с радостью составлю вам компанию и поеду с вами на поезде.

– Вы очень добры, мое дорогое дитя. Извините меня – я, кажется, забыла носовой платок в спальне.

Дженни готова была уже бежать за ним, но, поймав взгляд Аллейна, остановилась. Детектив открыл для мисс Эмили дверь и затворил ее за ней.

– Что случилось? – быстро спросил он девушку. – Вы что-то слышали?

– Неужели нельзя увезти ее сейчас? Чего только не болтают! Ужасные вещи, просто отвратительные. Ей не надо знать. Господи, ненавижу людей!

– Она останется в номере до завтра.

– Ей известно, что происходит? О чем говорят у нее за спиной?

– Понятия не имею. Но она сама не своя. Послушайте, вы не могли бы поехать с ней в Данлоумэн? Всего на несколько дней. Не бесплатно, разумеется.

– Конечно. Только о деньгах не может быть и речи.

– Ну, по крайней мере, за ее счет. На другое она не согласится.

– Ладно. Если она захочет, само собой. А вдруг нет?

– Я все устрою. Вам сейчас лучше выйти – скажу, что отослал вас с поручением. Возвращайтесь через пять минут.

– Хорошо.

– Вы прелесть, мисс Уильямс.

Она состроила гримаску и скрылась за дверью.

Мисс Эмили вернулась из спальни, уже полностью владея собой. Аллейн сказал, что попросил Дженни отнести записку на стойку администрации, и добавил, что у него появилась идея. Девушка, как он понял со слов мисс Эмили, нуждается в деньгах и подрабатывает на каникулах, чтобы остаться в Англии. Почему бы не предложить ей место компаньонки на время пребывания в Данлоумэне?

– Она не захочет. Здесь она в гостях у Бэрриморов. И молодой человек, кажется, весьма к ней привязан.

– А у меня из ее слов сложилось впечатление, что она как раз хотела бы уехать, – соврал Аллейн.

Мисс Эмили заколебалась.

– Что ж, тогда… тогда я… я предложу ей. Как можно тактичнее, разумеется. Признаться, для меня это стало бы большим подспорьем. Годы берут свое, – добавила она.

Аллейн впервые услышал от нее подобное и был буквально оглушен.

Глава 6

Зеленая дама

I

Внизу Бэрримор и один из служащих разбирались с недовольными постояльцами. Те уезжали, раньше срока освобождая номера. Майор с трудом сохранял профессиональное спокойствие. Дожидаясь, пока они закончат, Аллейн ознакомился с выставленным на видном месте уведомлением. В нем извещалось о временном закрытии источника в связи с непредвиденными обстоятельствами.

Майор Бэрримор в последний раз поклонился и злобно уставился в спину уходящим. Увидев Аллейна, он развел руками.

– Поверьте, мне очень жаль.

– Чертовы людишки. Ненавижу их, – выдохнул майор.

– Не сомневаюсь.

– Все разъезжаются! Все! Шепчутся между собой, требуют вернуть деньги, потом начинают сомневаться, передумывают, несут всякую чушь и, в конце концов, проваливают, черт их побери! Всей проклятой оравой! И новый заезд туда же. Да чтоб их!.. – все более бессвязно разорялся он, потный и побагровевший.

Из холла быстрыми шагами вышла женщина с недовольным лицом и двинулась вверх по ступенькам. Майор рассеянно ей поклонился.

– Давайте-давайте, мадам, – пробормотал он вслед. – Правильно, идите посовещайтесь с мужем и вперед – паковать чемоданы. Проваливайте отсюда вместе со своей чертовой экземой. А чем могу служить вам? – обернулся он к Аллейну с ядовитой улыбкой.

– Едва решаюсь просить… Мне нужен номер.

– Да хоть паб целиком. Можете заселить сюда весь Скотленд-Ярд.

Аллейн постарался выдавить из себя несколько слов утешения. Майор принял их с кривой ухмылкой, но все же несколько успокоился.

– Я вас не виню, – сказал он. – Вы выполняете свою работу. Полицейская служба – занятие что надо, сам подумывал о ней, когда вышел в отставку. А выбрал в итоге эту чертову лакейскую должность. Ладно, вот ваш номер.

Он записал Аллейна в регистрационный журнал и с угрюмой покорностью принял известие, что мисс Эмили откладывает свой отъезд до следующего дня.

Аллейн, уже собираясь уходить, напоследок спросил:

– Не могли бы вы снабдить меня хорошей сигарой? Не могу обойтись трубкой…

– Разумеется. Какие вы курите?

– «Лас-Касас», если у вас есть.

– Чего нет, того нет. Впрочем… Если честно, есть, старина, но только для себя и не особо много. Давайте так – я могу пожертвовать вам три штуки, если хотите. Без обид. И прочему личному составу ни слова. А вообще вот эти тоже вполне ничего.

– Вы очень добры, но мне неудобно забирать у вас последние. Давайте я возьму одну «Лас-Касас» и коробку других.

Он заплатил за сигары, и майор отошел к другому концу стойки с откидной доской. Сделав вид, что уронил сдачу, Аллейн наклонился. Ботинки у Бэрримора оказались вполне подходящими. Они были еще сырые вдоль рантиков и заляпаны грязью.

Попрощавшись с майором, детектив вышел. Снаружи он сравнил бумажное кольцо на сигаре с недавно подобранным. Они были идентичными.

– Нужно как можно быстрее перекрыть дорогу, – сказал ему Аллейн. – Где Пендер?

– У источника. Ваши уже выехали, как раз успели на удобный поезд. Будут к пяти. Я обеспечил машины от Данлоумэна и привлек еще пару человек, скоро явятся. А что за спешка с оцеплением?

– Из-за того места, которое я вам показывал, – пояснил Аллейн и рассказал о сигарах майора. – Конечно, кому-то из постояльцев с собственными «Лас-Касас» могло взбрести в голову выйти покурить с утра пораньше под проливным дождем, прячась за камнем на полпути к вершине холма, но это все же маловероятно. Полагаю, нам надо сделать слепки следов и как-то раздобыть ботинки Бэрримора.

– Значит, майор?! Вот оно что!

– Или еще одно дурацкое совпадение. Однако он сказал, что встал сегодня поздно.

– А ведь все сходится!

– На данном этапе, – весомо сказал Аллейн, – мы не строим теорий. Мы собираем улики. Ничего больше.

– Да, да, конечно, – кивнул Кумб, уличенный в самоочевидном пороке сыщика – делать выводы прежде времени. – А вот и мои ребята, – добавил он.

По дамбе шли два полисмена.

– Вот что, Кумб, теперь пора взяться за мальчика. Его видели и доктор Мэйн, и мисс Прайд. Если вы не против, оставьте ваших людей охранять дорогу, а сами присоединяйтесь ко мне – я буду у Трехернов.

– Там, наверное, куча народу. Всех туда так и тянет.

– Черт! Подождите-ка… Я на секунду.

Аллейн заметил выходящую из старого паба Дженни Уильямс. На ней был оранжевый купальник и короткая белая накидка. Солнце, казалось, одаривало ее своими лучами вдвое щедрее всех прочих людей.

Детектив подошел к ней.

– С мисс Эмили все улажено, – сообщила девушка. – С завтрашнего утра я ее компаньонка. А пока мы с Патриком решили искупаться.

– Не знаю, что бы мы без вас делали. И как ни претит мне вставать между вами и Ла-Маншем, есть еще одна просьба.

– Просьба? Какая?

– Вы хорошо знаете мальчика Трехернов, не так ли? Вы были его учительницей. У вас сохранились хорошие отношения?

– Сперва он меня даже не вспомнил. Над ним изрядно поработали, чтобы превратить в ходячий кошмар, и все же я… я поневоле чувствую к нему… ну, наверное, сочувствие.

– Полагаю, что так, – кивнул Аллейн.

Он объяснил ей, что хочет поговорить с Уолли, а Дженни, как он слышал, хорошо понимает мальчика, и тот тоже к ней тянется. Не могла бы она пойти к нему с Аллейном и помочь с расспросами?

Пристально посмотрев на него, она ответила:

– Только если вы не собираетесь с моей помощью выудить из него что-то, что ему повредит.

– Я не знаю, что он скажет, – ответил Аллейн. – И понятия не имею, причастен ли он как-то к смерти мисс Кост. Предположим, что да, что он убил ее, приняв за мисс Эмили. Вы предпочли бы, чтобы у него была возможность напасть на следующую пожилую даму, которая ему не понравится? Подумайте сами.

Дженни спросила, как ранее мисс Эмили, что будет с Уолли, если он окажется виновен. Аллейн дал тот же ответ – ничего особо ужасного. Скорее всего, мальчик попадет в специализированную больницу, и им займутся психиатры соответствующего профиля.

– Сейчас они нередко добиваются успеха. С другой стороны, Уолли может оказаться и вовсе не причастным к делу. Но я должен это выяснить. Убийство, – добавил он резко, – это всегда гнусно, отвратительно и бесчеловечно. Даже когда убийцу можно понять, когда у него есть сильный мотив, его преступление все равно остается ужасным. Да, действующее законодательство в этом отношении, я считаю, достойно самой жесткой критики. И тем не менее физическое уничтожение человеческого существа было и остается высшей формой насилия.

Когда расследование закончится, Аллейн еще долго будет недоумевать, что подвигло его на такую пространную речь.

Дженни застыла на месте, глядя в никуда.

– Вы какой-то очень необычный полицейский, – проговорила она наконец. – Хорошо. Я пойду скажу Патрику и приоденусь.

Кумб тем временем вводил в курс дела прибывших констеблей. Им предстояло охранять дорогу и останавливать тех, кто попытается влезть на холм над источником. Одного из полицейских поставили непосредственно возле скального выступа.

Вернулась Дженни – она надела белую юбку прямо поверх купальника.

– Патрик слегка обиделся, – сообщила девушка. – Я сказала ему, чтобы он ждал меня у дома Трехернов.

– Простите.

– Ничего, подуется и перестанет, – бодро откликнулась Дженни.

Мимо магазина мисс Кост она прошла как можно быстрее, не глядя в ту сторону. У витрины стояла кучка людей. Дверь была открыта, внутри толклись покупатели.

– Там девушка, которая ей помогала, – пояснил Кумб.

– Да, понятно. Ее предупредили, что все должно остаться в неприкосновенности – бумаги, мусор и так далее?

– Ну… да. То есть, я сказал, чтобы она просто обслуживала покупателей и переводила звонки – там внутри телефонная подстанция-коммутатор для острова, одна из последних в стране.

– Думаю, магазин лучше закрыть, Кумб. Пока еще ничего не понятно. Нужно будет просмотреть все документы. Я так полагаю, с центральной станции звонки переводить не получится?

– Нет, никак.

– А что там за помощница?

– Сисси Поллок – та девушка в зеленом на представлении. Весьма недалекая особа.

– Они с мисс Кост приятельствовали?

– Водой не разольешь. Обе были повернуты на этом фестивале.

– Послушайте, нельзя ли дождаться, пока покупатели разойдутся, и прикрыть лавочку? А на коммутатор посадить кого-нибудь из наших людей – или просто сообщить абонентам, что телефонная связь на острове временно не будет работать.

– Майор на стену полезет… Может, магазин закрыть, а на коммутаторе оставить Сисси?

– Честно говоря, не думаю, что стоит. Возможно, это совершенно излишняя предосторожность, но на этом этапе расследования…

– «Непозволительно заранее выстраивать скоропалительные теории в ущерб правильному ходу расследования», – процитировал Кумб. – Да, понимаю. И все же я готов биться об заклад, что мисс Кост не имеет никакого отношения к этому делу.

– Кроме того, что оказалась жертвой?

– Вы знаете, о чем я. Хорошо, допустим, что она устроила все предыдущие нападения. Допустим, она задурила голову мальчишке и натравила его на мисс Прайд. Тогда можно сказать, что она в каком-то смысле подготовила собственное убийство.

– Да, – кивнул Аллейн. – Вполне вероятно. Не исключено, что именно так оно и было.

Он бросил взгляд на коллегу.

– Послушайте, сейчас должен подойти Пендер, так? Предлагаю отправить его в магазин, чтобы присмотреть за мисс Сисси Как-ее-там, чтобы она в чем-нибудь не переусердствовала. Пусть ведет оттуда общее наблюдение, а вы освободитесь и поможете мне по линии Уолли. Я буду чертовски рад вашей компании.

– Ладно, – пожал плечами Кумб. – Как пожелаете.

– Ну же, дружище, – проговорил Аллейн, кладя руку ему на плечо. – Все это, конечно, довольно нудно и скучно, но, как сказал бы наш служака майор, порядок есть порядок.

– Конечно, – ответил Кумб. – Что ж, тогда увидимся позже.

Они расстались у дверей магазина. Дженни уже ждала Аллейна у моря. Повернув налево, они обогнули вдающийся в сушу залив и оказались у рыбацкого поселка. Перед ними предстала вполне ожидаемая картина – вытащенные на берег лодки, ветхая пристань и лепящиеся по склону холма домишки.

– Сейчас увидим жилище Уолли, – сказала Дженни. – Правда, я его помню совсем не таким. Раньше это была грязная, запущенная лачуга, от которой невыносимо воняло. Миссис Трехерн так и пьет, ее мужа вы, наверное, видели… Но из дома все же получилась картинка для выставки – во многом усилиями мисс Кост, которую надоумили…

– Кто? Майор Бэрримор?

– Не только, – поспешно ответила Дженни. – И мэр, мистер Нанкивелл, и муниципальные советники, и вообще все в Порткарроу, кого якобы заботит общественное благо. Ну и главным образом, боюсь, миссис Фэнни Уинтерботтом и ее финансовые консультанты. Во всяком случае, Патрик так говорит. И ваша мисс Эмили, конечно, тоже. Все поддерживается за счет землевладельца. Там целая бригада или что-то вроде, которая следит за садом и внутренней обстановкой. Мисс Эмили называет это complètement en toc[13]. А вот и он, «Домик Уолли», – добавила девушка, подойдя ко входу.

Дом и впрямь был как с картинки, почти устрашающий в своей пасторальной прелести. Штокрозы, маргаритки, наперстянки и львиный зев обрамляли выложенные галькой дорожки, вокруг двери вилась жимолость. На ограде висели до невероятия чистые рыбацкие сети. У входа красовалась табличка, выполненная готическим шрифтом: «Домик Уолли. Вход 1 шиллинг. Чай с традиционной выпечкой, мороженое».

– Там сзади пристройка с кафе-кондитерской, – пояснила Дженни. – Им занимается соседка, миссис Трехерн не до того. В гостиной висит «Золотой список», вместе с другими экспонатами.

– «Золотой список»?

– Исцелений, – коротко бросила девушка.

– Мы застанем Уолли?

– Думаю, да. И его папашу, если только тот не перевозит людей через пролив. Странно, людей гораздо меньше, чем я ожидала… – Дженни вдруг застыла. – О, это, наверное, из-за того, что случилось? Ну да, конечно.

– Давайте войдем, – сказал Аллейн, доставая деньги.

За кассой у входа сидел Трехерн. Он заискивающе-плотоядно уставился на Дженни, потом его взгляд перешел на Аллейна, выражая неприятную смесь раболепия, страха и скрытой агрессии. За спиной у отца стоял Уолли. Когда детектив посмотрел на него, мальчик ухмыльнулся и вытянул вперед руки.

– Доброе утро, мистер Трехерн, – сказала Дженни. – Вот, хочу показать мистеру Аллейну, что здесь у вас. Привет, Уолли.

Мальчик тут же шагнул к ней.

– Вы пришли меня проведать! И в школу приходите. Ага, заглядывайте как-нибудь.

Кивая, он взял ее за руку.

– Только посмотрите! – воскликнул Трехерн. – Вы всегда ему нравились! Мисс Уильямс на первом месте для нашего бедного мальчугана, верно, Уол?

Трое посетителей, переходивших от одного экспоната к другому, навострили уши и украдкой поглядывали на девушку. Аллейн спросил Уолли, рыбачил ли он когда-нибудь. Тот покачал головой и привычным, хорошо отрепетированным жестом вновь продемонстрировал свои ладони. «Как дрессированная обезьянка», – с отвращением подумал Аллейн. Он отошел и принялся изучать «Золотой список», который оказался именно таким, как можно было ожидать, – вроде книги благодарностей в ресторане, где удовлетворенных клиентов просят оставлять отзывы. Детектив отметил даты, когда якобы происходили исцеления, и двинулся дальше.

Наконец, туристы вышли с видом людей, чьи затраты едва окупились, и Аллейн обратился к отцу мальчика:

– Мистер Трехерн, я из полиции. Меня назначили вести расследование смерти мисс Элспет Кост. Я хотел бы переговорить с Уолли, если вы не против. Ничего такого, что могло бы его взволновать.

Трехерн сжал и разжал ладони, словно ища опоры.

– Я так прямо и не знаю. Парнишка-то мой – он прочим не чета, мистер. Его расстроить – раз плюнуть. Живет, значит, в своем мире и с настоящим вроде как не дружит, так что чего верного от него не добьешься. Да, Уол, тут от тебя толку мало, правда? По чести сказать, он и про это жуткое дело с мисс Кост не знаю, понял ли, нет ли…

– Померла она! – выкрикнул Уолли. – Камнем ей по кумполу врезали.

Он издал один из своих странных вскриков. Лицо Трехерна перекосилось.

– Бедная мисс Кост, – мягко проговорила Дженни.

– Ага, бедная мисс Кост, – без малейшей грусти повторил Уолли и по какой-то странной ассоциации вдруг добавил, цитируя заученную строчку: – «Не пужайся, молвит Дама, горестям твоим конец»…

– А, это то стихотворение, которое ты рассказывал вчера, да? – проговорил Аллейн, кладя руку ему на плечо. – Э, приятель, да ты весь мокрый! Под дождем гулял? Так и ревматизм подхватить недолго.

Трехерн нахмурился.

– Где это ты был? – спросил он сына.

– Нигде.

– Опять возле лодок околачивался? Его от них прямо не оттащишь, – с заискивающей улыбкой пояснил он. – Простой рыбацкий парнишка. Так ведь, Уол?

– Не знаю, – нервно буркнул тот.

– Пойдем, покажешь мне тут все, – предложил Аллейн.

Уолли без промедления повел гостя по комнате. Сложно было понять, насколько все-таки он отстает в развитии. О каждом жалком «экспонате» ему было что сказать, причем по существу, хотя и крайне неуклюжим языком. Аллейн подумал, что, пусть даже мальчик и затвердил все это как попугай, по крайней мере, он способен связать конкретную вещь и подходящее к ней описание.

Дженни задержалась на минуту-другую возле Трехерна, о чем-то с ним заговорила. Не слыша слов, Аллейн, однако, уловил тон последней реплики мужчины. Тот явно сказал какую-то гнусность. Детектив быстро обернулся, увидел сердитое замешательство девушки и окликнул ее:

– Как насчет булочки с чаем? Уолли, а ты любишь мороженое?

Тот мгновенно ухватил бывшую учительницу за руку и потянул к двери кафе в конце комнаты. Пожилая женщина, к которой Дженни обратилась по имени, приняла их заказ.

– Этот тип сказал вам что-то оскорбительное? – спросил Аллейн по-французски.

– Да.

– Мне очень жаль, извините.

– Меня это совершенно не трогает. Какой чай вы пьете? Покрепче?

– Наоборот, некрепкий и без молока.

Аллейн взглянул на уже перемазанного мороженым мальчишку, который страстно поглощал лакомство, едва не трясясь от возбуждения.

– Утром шел дождь, да, Уолли?

Тот слегка кивнул.

– А ты выходил под дождь?

Мальчик рассмеялся, и мороженое полетело на стол изо рта.

– Не надо так, Уолли, – сказала Дженни. – Ешь как следует, дружок. Так ты гулял под дождем? У тебя ботинки в грязи.

– Гулял, ага. Мне дождик нипочем, чего его бояться?

– Да, наверное, нечего, – кивнула Дженни и добавила грустно: – Ты ведь уже большой мальчик.

– Кого-то еще там, наверное, не было? – предположил Аллейн. – В такую-то непогоду. Наверняка тебе ни души не встретилось.

– Не было, Уолли? Никого больше? Под дождем?

– Еще как было! Еще как! – выкрикнул он и ударил по столу.

– Хорошо, хорошо. Кого ты видел?

Уолли засунул язык в рожок, вылизывая остатки.

– Видел, – пробурчал он.

– Это непросто, – спокойно заметил Аллейн.

Дженни повторила вопрос.

– Ее видал, – бросил вдруг мальчик. – Старуху… Ха!

– О ком ты говоришь? Какую старуху?

Уолли вдруг вскинул правую руку. Жест был неуклюжим и угловатым, как у марионетки, но не оставлял сомнений – мальчик показывал, будто швыряет что-то. Дженни едва сдержала невольный вскрик.

– Кого ты видел? Мисс… – Дженни посмотрела на Аллейна, и тот кивнул. – Мисс Прайд?

– «Прайди-Прайди, по кумполу хлоп, камнем в макушку и прямо в гроб».

– Уолли! Где ты этого набрался?!

– От ребят, – быстро сказал тот и начал снова: – «Прайди-Прайди…»

– Прекрати. Остановись, Уолли. Тихо. – Она повернулась к Аллейну. – Да, я сама вчера вечером слышала, как они это распевают.

Уолли запихал остатки рожка в рот.

– Еще хочу, – промычал он невнятно.

В это время из гостиной вошел Кумб. Уолли сидел к нему спиной. Аллейн сделал предупреждающий знак, и полицейский остановился на месте. Сзади маячил ухмылявшийся Трехерн, на его лице читалось любопытство. Кумб, обернувшись к нему, дернул большим пальцем по направлению к выходу. Когда тот заколебался, Кумб просто закрыл дверь у него перед лицом.

– Еще, – повторил Уолли.

– Ты получишь еще, – пообещал Аллейн, прежде чем Дженни успела запротестовать, – только скажи мне, что случилось сегодня утром, когда ты гулял под дождем.

Мальчик сердито набычился.

– Хочу еще. Еще одно.

– Где ты видел мисс Прайд?

– Там, наверху.

– У ворот?

– У ворот, – эхом повторил Уолли.

– Ты видел, как она ушла?

– Она вернулася.

Дженни невольно приложила руку к губам.

– Так мисс Прайд вернулась? – повторил Аллейн.

Мальчик кивнул.

– По дорожке? Когда?

– Вернулася, и все тут! – раздраженно выкрикнул Уолли. – Вернулася она!

– Это было не сразу?

– Не сразу.

– И она прошла к источнику? Через ворота, внутрь изгороди? Так?

– Источник мой! Нечего ей тама делать!

Он повторил свой устрашающий замах.

– Пошла! – крикнул он.

– Ты бросил камень в мисс Прайд? Так, как показываешь?

Уолли повел головой из стороны в сторону.

– Вы не знаете, что я сделал. Я вам не скажу.

– Можешь сказать мисс Уильямс.

– Не, не буду.

– Ты бросал камни раньше, Уолли? – спросила Дженни. – Тогда, вечером? Это был ты?

Он с сомнением посмотрел на нее.

– А где папка?

– Там, за дверью. Уолли, скажи правду.

Он потянул к ней перемазанную мордашку. Девушка наклонилась к нему.

– Секрет, – прошептал мальчик.

– Какой секрет?

– Про камни. Так папка сказал.

– А сегодняшний булыжник тоже секрет?

Мальчик отстранился от нее.

– Не знаю никакой булыжник, – сказал он с отсутствующим выражением. – Хочу еще мороженое.

– А мисс Кост была у источника? – спросил Аллейн.

Мальчик посмотрел на него, насупившись.

– Уолли, – проговорила Дженни, беря его за руку, – ты видел мисс Кост? Под дождем, сегодня утром? Она была у источника?

– На фостивале.

– Да, на фестивале она была. А утром, у источника? Когда шел дождь?

– Сказка про белого бычка, – пробормотал Аллейн.

– Сегодня утром? – повторила Дженни.

– Не, утром не. На фостивале, – упорствовал Уолли. – Еще мороженое хочу.

– Сейчас, – пообещал Аллейн. – Скоро получишь. А человека на катере ты видел утром? Под дождем? – добавил он принужденно.

– У моего папки самая большая моторка.

– Нет, я про другую моторную лодку. Про другого человека. Доктора Мэйна. Ты его знаешь?

– Доктора, – бездумно повторил Уолли.

– Да. Ты его видел?

– Не знаю.

– Мэйн заметил мальчика в половине седьмого, – пояснил Аллейн Дженни и, выждав секунду, продолжил: – Уолли, а где был ты сам, когда увидел ту леди у источника? Где ты был?

Мальчик начал с усилием и в то же время рассеянно тереть по кругу указательным пальцем о столешницу, оставляя грязный след на пластиковой поверхности.

– Ты ведь не мог попасть внутрь, правда? – предположил Аллейн. – Не мог пройти через ворота?

Уолли залез левой рукой куда-то под одежду и вытащил стопку входных жетонов. Бросив их на стол, он начал отшвыривать их один за другим тем же пальцем, так что они с грохотом полетели на пол.

– Так ты подходил к источнику сегодня утром?

Уолли принялся громко хныкать.

– Это не к добру, – встревожилась Дженни. – Когда он так начинает, хорошего не жди. Может кончиться приступом ярости или припадком. Не надо, прошу вас. Прошу. Правда, не надо.

– Хорошо, – откликнулся Аллейн. – Я пойду возьму ему еще мороженого.

– Ничего, Уолли, ничего. Все хорошо, – заворковала Дженни. – Все в порядке, правда?

Он с сомнением поглядел на нее, потом уже знакомым – слишком знакомым – жестом протянул ей свои ладони.

– О нет, – прошептала Дженни. – Вот только этого не надо, Уолли. Не надо показывать мне свои руки.

II

Когда Уолли поглотил и второе мороженое, они вышли из кафе через заднюю дверь и оказались в саду.

– Мы не туда идем, – заметил Кумб.

Аллейна, однако, чем-то заинтересовало вывешенное для просушки нижнее белье грязновато-серого цвета. Неряшливого вида женщина во дворе уставилась на посторонних. В ее мутном взгляде читалась неприязнь.

– Тута частное владение, – проговорила она, указывая на изгородь.

– Извините, миссис Трехерн, – ответила Дженни, – мы не нарочно.

Из задней двери появился хозяин дома.

– Иди внутрь. Иди, говорю.

Трехерн взял женщину под руку и втолкнул за порог.

– Вон там выход, – показал он Аллейну. – Аккурат позади вас.

Тот, однако, подошел еще ближе к белью. Свободный конец натянутой проволоки свисал со столба – видно было, что ее недавно отрезали.

– Я хотел попросить у вас, – сказал он, указывая на нее, – примерно ярд[14]. Мне бы бампер у машины закрепить.

– Нету у нас лишней. Самим нужна. Да и гнилая она, вам не пойдет. Вон там выход.

– Благодарю вас, – ответил Аллейн.

Они вышли.

– Для ловушки натянули такую же? – спросил он Кумба.

– Да, определенно. Но такая здесь, по-моему, у всех есть.

– Обрез выглядит свежим. Та у вас сохранилась?

– Конечно.

– Как ее закрепили?

– Железными колышками. Местные их используют, чтобы растягивать сети для просушки.

– Что ж, тогда двигаемся дальше?

Патрик сидел в лодке у пристани. Когда они подошли, он даже не повернулся в их сторону, изображая равнодушие. Уолли уже докучал парочке новых посетителей, обозревавших окрестности.

– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарил Аллейн Дженни. – Я крайне вам признателен.

– А я чувствовала себя ужасно. Мистер Аллейн, мальчик не может быть к этому причастен. Вы же видели, какой он.

– Но вы считаете, это он швырял камни в мисс Эмили тогда вечером?

– Да, – с несчастным видом ответила Дженни.

– Вот и я тоже.

– Однако ничего больше он не делал, я уверена.

– Возможно, вы правы. Кстати, я был бы вам очень благодарен, если бы вы пока никому не рассказывали о нашем разговоре. Хорошо?

– Ладно, – кивнула она.

– Большое спасибо. И еще. У вас есть какие-нибудь соображения, кем бы могла оказаться Зеленая Дама?

Дженни пришла в замешательство.

– Нет… Я как-то даже и не думала об этом. Ее ведь могло и вовсе не существовать.

– Что Уолли вообще о ней рассказывал?

– Только что она была очень красивой, и ее волосы сияли на солнце. И она сказала, что все его бородавки исчезнут.

– Больше ничего?

– Нет, ничего.

– А у него хватило бы воображения, чтобы придумать ее?

– Вряд ли, – медленно проговорила Дженни.

– Вот и мне так кажется.

– И кроме того, он очень правдивый мальчик. Он никогда не лжет – вообще.

– Очень ценная информация, – заметил Аллейн. – Ну, ступайте утешать своего молодого человека.

– Еще чего не хватало. Было бы из-за чего дуться, – ответила девушка, хотя Аллейн не сказал бы, что она так уж недовольна Патриком.

Дженни спустилась в лодку, и та, подпрыгивая на волнах, двинулась к дальнему краю бухты. Подняв голову, девушка помахала Аллейну. Ее рыжевато-каштановые волосы сияли на солнце.

– Приятная молодая особа, – заметил Кумб. – Что думаете о словах парнишки?

– Похоже, мы не очень продвинулись…

– Разве? Он ведь практически признался, что бросал камни тогда вечером. Больше того, сказал, что папаша велел ему держать язык за зубами.

– Да. Выглядело все именно так, верно?

– Ну и что же?

– Однако он ничего не сказал про булыжник, сброшенный сегодня утром. По словам мальчика, мисс Прайд ушла, но потом вернулась. Возможно, он принял за нее мисс Кост.

– Ага! – удовлетворенно воскликнул Кумб.

– Доктор Мэйн, как вы помните, видел, что Уолли крался вдоль дороги к источнику вскоре после половины седьмого. Мисс Прайд видела мальчика примерно тогда же. Она вернулась в паб без пяти восемь и мисс Кост по дороге не встретила. Допустим, утренняя служба закончилась где-то без десяти (надо будет выяснить точнее). Тогда мисс Кост оказалась бы у дамбы… во сколько?

– Около восьми.

– То есть, когда мисс Прайд уже зашла в паб. А у источника?

– Примерно еще четверть часа спустя.

– А я обнаружил тело в десять минут десятого.

– То есть у мальчишки было время войти внутрь и укрыться за валуном. От семи тридцати до восьми пятнадцати. Прежде чем появилась жертва.

– Только зачем ему там прятаться? Он думал, что мисс Прайд ушла. Он видел это. С чего бы ему ждать, что она вернется?

– Да кто знает, что могло прийти в его глупую голову?

– Вот именно. Глупую. Но если он будет давать показания в суде, дураками будем выглядеть мы. Кумб, мы не можем полагаться на то, что бедняга скажет. Только на вещественные доказательства. Например, следы его ботинок за валуном.

– Вы же видели, что там. Все истоптано. – Кумб покраснел. – Боюсь, и я там поскользнулся. Мы полезли туда, не подумав.

– Такое случается сплошь и рядом, – утешающе махнул рукой Аллейн. – Даже с лучшими из нас.

– Там все было буквально перепахано. Можно подумать…

– Да?

– Как будто кто-то сделал это специально, прежде чем мы с доктором оказались на месте.

– Именно так. За валуном и у того места, откуда взяли камень. Если вы заметили, возле уступа лежал такой плоский камень. По краю он был испачкан грязью. Возможно, его использовали, чтобы уничтожить следы.

– Похоже, – протянул Кумб, – в таком спокойном месте, как наше, слегка тупеешь. А ведь я еще не старик! Так бы и пнул себя!

– Ничего страшного. В конце концов, отделить ваши следы и доктора Мэйна от остальных вполне реально.

– Да, наверное. И все равно!..

Аллейн взглянул на часы – было почти двенадцать. Он предложил вернуться на материк и навестить священника. Вода поднималась, так что пролив они пересекли на лодке. У пристани детектива все еще ждала его машина с погруженным багажом. Если бы все шло по плану, Аллейн был бы уже на полпути к жене.

Автомобиль они пока оставили на месте – до дома священника было пять минут пешком вдоль побережья. Он стоял между небольшой, чарующей церковкой в норманнском стиле и санаторием доктора Мэйна. Симпатичная постройка позднего георгианского периода выглядела куда старше своего возраста – обычное дело для домов, содержащихся за счет общины.

– Приход здесь был бедный, – пояснил Кумб, – но за последние два года все стало куда лучше. И денежное содержание выросло, и многие, кому источник якобы помог, жертвуют. Вы бы удивились, какие взносы делают в фонд восстановления церкви. Я сам церковный староста, – добавил он, – и должен был быть здесь в десять тридцать на семейной службе. Священнику уже пора вернуться. День у него сегодня, конечно, беспокойный.

У дома они увидели миссис Карстерс, энергично выпалывавшую сорняки. На ней было зеленое льняное платье, блеклые желтоватые волосы одуванчиком обрамляли голову. Выходная шляпка, полиэтиленовый дождевик, перчатки и молитвенник беспорядочно лежали у края огорода, составляя несколько сюрреалистическую картину.

Аллейн представился. Жена священника энергично тряхнула его руку и сказала, что они с мужем – тот, разумеется, потрясен – ждали его в связи с этим ужасным происшествием.

– Он в кабинете. Опять полная путаница со счетами – торговцы вконец потеряли совесть, мистер Кумб. Мэр предложил объединенную поминальную службу…

– Вообще-то, я хотел бы поговорить с вами, если позволите, – вставил Аллейн. – Мы пытаемся отследить, где была мисс Кост сегодня рано утром.

– О боже! Да. Да, конечно.

Миссис Карстерс подтвердила слова доктора Мэйна – мисс Кост пришла на первую службу в семь утра. Они встретились у дверей.

– Она так переживала, бедняжка. Из-за моих бус.

– Ваших бус?

– Да. Они старинные и очень красивые. Камни, конечно, ненастоящие, зато бусы длинные и вообще довольно красивые. Я не хотела их одалживать, но ей так нравилось, как они блестят и переливаются… Ну и конечно эта ее Сисси умудрилась выронить их при первом раскате грома, а в общей панике никто о них и не вспомнил. Я сказала – давайте пойдем за ними после службы. Или еще лучше – почему бы самой Сисси за ними не сходить? Но нет, мисс Кост все никак не могла успокоиться, бедняжка, и настаивала, что пойдет сама. Ей бы прислушаться к голосу разума, а она все говорила, и говорила, и говорила… Ее вообще было не остановить, а я хотела пойти помолиться, да и дождь лил как из ведра. Вот тогда она как раз и заметила доктора Мэйна и спросила, уж не двойняшек ли миссис Третэвей он отправляется принимать – хотя в итоге это оказались вовсе и не близнецы, и непонятно, откуда она взяла такую чепуху. Словом, боюсь, я оставила доктора ей на растерзание – она прямо сгорала от любопытства. А после службы никто и глазом моргнуть не успел, как она умчалась под дождь. Ужасно, правда? – с придыханием выпалила миссис Карстерс. – Правда же? Эдриан! Можно тебя на минутку, дорогой?

– Иду.

Священник, все еще в сутане, вышел через застекленную дверь. Он выразил радость, что Аллейн оказался здесь, в Порткарроу, потом как-то утратил запал и помрачнел.

– Трудно поверить… – проговорил он. – Ужасно, ужасно.

Аллейн спросил его, когда окончилась первая служба. Священник ответил, что примерно без четверти восемь.

– Я ожидал, что народа соберется куда больше – сейчас такой наплыв приезжих. Очевидно, всех испугал ливень, к причастию подошло всего шестеро. Зато во время девятичасовой службы зал был полон.

Аллейн рассеянно подумал: почему священники предпочитают говорить «народ», а не «люди»? Вслух он спросил мистера Карстерса, хорошо ли он знал мисс Кост. Тот в некотором замешательстве ответил: да, насколько хорошо можно знать кого-то из своей паствы. Переглянувшись с женой, он добавил:

– Наша дружба с мисс Кост была до известной степени стеснена разными взглядами на источник. Я не мог симпатизировать и вообще одобрять ее, на мой взгляд, довольно экстравагантные заявления по этому поводу. Я считал их сумасбродными. Сумасбродными и вульгарными.

Мистер Карстерс аккуратно изложил собственное видение, которое показалось Аллейну, несмотря на всю осторожную компромиссность, вполне ортодоксальным.

– А вы видели мисс Кост после службы? – спросил он.

Оба супруга одновременно ответили, что да.

– Я из тех священников, кто выходит на крыльцо и провожает расходящийся народ, – пояснил преподобный. – Однако мисс Кост меня не дождалась. Когда я появился там, она уже уходила. Что-то там с бусами моей жены, верно, Далси?

– Да, дорогой. Я уже рассказала мистеру Аллейну.

– Они у нас, миссис Карстерс, и в должное время вернутся к вам, – заверил Кумб.

– О Боже! Правда? Я… я не думаю…

– Ничего, ничего, дорогая, – постарался успокоить ее муж.

Аллейн спросил, был ли на утренней службе кто-то из островитян. Ответ оказался отрицательным. На девятичасовой – да, пришло несколько.

– Бэрриморы, например?

Нет, их не было. По повисшему молчанию стало ясно, что отсутствие этой четы являлось скорее нормой.

– Одно время Маргарет посещала церковь регулярно, помнишь, Эдриан? – добавила миссис Карстерс, как бы смягчая невысказанный упрек. – До случая с бородавками Уолли.

– Вряд ли здесь есть какая-то связь, Далси.

– Нет, конечно, нет, дорогой. И не будем забывать, что Патрик и милая Дженни Уильямс были на вечерне.

– Да, я помню, – согласился ее муж.

– Их можно только пожалеть. Такое потрясение, – заметила миссис Карстерс. – Да и вообще для всех.

– Ужасно, – осторожно согласился Аллейн. – А для Бэрримора и вовсе удар – можно представить, какой урон это происшествие нанесет его бизнесу.

Священнику с женой явно стало слегка не по себе от такого прагматизма.

– Ну… – проговорили оба одновременно и так же резко замолчали.

– Насколько я понимаю, – заметил Аллейн мимоходом, – «Мальчик с омаром» – это ведь его коммерческое предприятие?

– Нет, он только арендатор, – ответил Кумб. – Владелица – мисс Прайд. Но, как я слышал, они вложили в паб все свои средства.

– Все ее средства, – с ударением произнесла миссис Карстерс. – Это были деньги Маргарет Бэрримор, так ведь, Эдриан?

– Не знаю, дорогая. В любом случае…

– Конечно, дорогой, – поспешно согласилась миссис Карстерс, слегка порозовев. Она бросила рассеянный взгляд на подол своего платья. – Ох, посмотрите только! Мне нужно переодеться. Все белена. Стыд и позор, сегодня ведь воскресенье.

– Ты растворяешься в природе, дорогая. Как лесная нимфа, – проговорил муж. В неловкой шутке чувствовалась истинная любовь.

– Что ты такое говоришь, Эдриан, – машинально откликнулась смущенная миссис Карстерс.

– Значит, между первой и второй службами был промежуток в час с четвертью? – прервал их Аллейн.

– В это утро – да, – ответил священник. – Понимаете, из-за дождя и малого числа присутствующих.

– Когда же вы успеваете приготовить завтрак? – поинтересовался Аллейн у миссис Карстерс.

– Ну, чтобы сварить яйцо перед девятичасовой службой, времени обычно хватает. Сегодня, как видите, в нашем распоряжении и вовсе было больше часа. В моем, по крайней мере, – поправилась она, – в отличие от тебя, дорогой. Эдриану еще пришлось навестить бедного старого мистера Томаса, – пояснила она Кумбу. – Боюсь, скоро он нас покинет.

– То есть вы были здесь одна. А когда вы услышали о трагедии, миссис Карстерс?

– Перед заутреней. Около половины одиннадцатого. Несколько человек видели… ну, в общем, санитарную машину и носилки. Еще Эдриану встретился сержант Пендер и… Словом, так все и выяснилось.

– Правда ли то, что я слышал? – спросил священник внезапно. – Что это было… умышленно? В смысле, Пендер сказал…

– Боюсь, что так.

– Какой кошмар. Просто ужасно!

– Да, я знаю, – согласился Аллейн. – И, казалось бы, у погибшей не было врагов… Непостижимо.

Кумб кашлянул. Карстерсы переглянулись и тут же отвели глаза.

– Если только вы не считаете таковой мисс Прайд? – предположил Аллейн.

– Боюсь, что там, – проговорил священник, и Аллейну почудилась нотка облегчения в его голосе, – вражда была полностью со стороны бедной мисс Кост.

– К тому же, можно сказать, – добавила его жена, – они были в совершенно разных весовых категориях.

– Далси!

– Ты понимаешь, о чем я, Эдриан.

– Это совершенно не относится к делу, – значительно проговорил священник.

В доме раздался телефонный звонок, и преподобный, извинившись, пошел ответить.

– Как я понимаю, вряд ли кто-то ее недолюбливал, – предположил Аллейн. – Насколько я могу судить, в обычной жизни она была совершенно безвредной, хотя и несколько зацикленной на источнике.

Миссис Карстерс принялась подбирать свои разбросанные вещи – скорее, чтобы дать себе время подумать над ответом. Когда она выпрямилась с полными руками, лицо ее было красным.

– Она… не во всем была образцом добродетели, – проговорила жена священника.

– Ну, кто из нас безупречен?..

– Да, конечно. Вы абсолютно правы. Разумеется, – поспешно согласилась она.

– Она сделала что-то дурное? – мягко спросил Аллейн.

– Пыталась. Мой муж… Мы, разумеется, не стали обращать внимание, но мой муж очень строго относится к таким вещам. Он считает это смертным грехом и всегда резко выступает против в своих проповедях. Всегда. – Миссис Карстерс посмотрела прямо на Аллейна. – Нет, я не должна вам рассказывать. Сама не знаю, что на меня нашло. Вы… у вас, должно быть, талант – вытягивать из людей всю подноготную.

– В ваших устах это звучит весьма непривлекательно, миссис Карстерс, – сухо заметил Аллейн. – Не стану вам больше докучать. Еще один вопрос, и мы закончим. Есть ли у вас какие-то предположения, кто мог сыграть все эти злые шутки с мисс Прайд? Если есть, надеюсь, вы со мной поделитесь.

С видимым облегчением она сразу же ответила:

– Я всегда считала, что за этим стояла она – мисс Кост.

– Стояла за этим? Вы думаете, она подстрекала кого- то другого к активным действиям?

– Да.

– Уолли Трехерна?

– Возможно.

– Вы это имели в виду, когда сказали, что она не во всем была образцом добродетели?

– О нет! – воскликнула она, но тут же осеклась. – Пожалуйста, не спрашивайте меня больше ни о чем, мистер Аллейн. Я все равно не стану отвечать.

– Что ж, хорошо.

Аллейн поблагодарил ее за беседу и удалился, сопровождаемый Кумбом, который явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Они пообедали в деревенском пабе. Повсюду были толпы приезжих. С неба палило солнце, воздух полнился музыкой из транзисторов, землю усеивал мусор. Группы туристов в выходных нарядах толпились вдоль берега, ели, пили и указывали пальцами на остров, переговариваясь друг с другом. Вода была на максимальном уровне, моторный катер гостиницы и шлюпки сновали туда-сюда. Сидевшие в них не отрывали глаз от ограды, за которой скрывался источник. Очевидно, известие об убийстве мисс Кост стало уже общим достоянием.

Часть ограды со стороны деревни скрывал один из заливов Рыбачьей бухты, однако два констебля у подхода наверху были отлично видны. Возвращавшиеся с острова сообщали друг другу и всем, кто только слушал, что к источнику подойти нельзя и ничего там не рассмотришь – полиция все перекрыла.

Покончив с едой, оставлявшей желать лучшего, Аллейн и Кумб отправились к мировому судье и получили ордер на обыск «Домика Уолли». Затем они пошли в полицейский участок, откуда Аллейн захватил короткий отрезок проволоки, натянутой для мисс Прайд. Было решено, что детектив возвратится в паб на острове, а Кумб сменит здесь единственного еще не задействованного констебля, пока не прибудет подкрепление из Скотленд-Ярда, и тогда позвонит. Пендер по-прежнему оставался на своем посту в магазине мисс Кост.

– Необычная ситуация, да? – заметил Кумб. – Вы оказались на месте куда раньше других ребят из Ярда, приходится их теперь ждать.

– Да. Я, конечно, надеюсь на ваше содействие, хотя и понимаю, что приходится злоупотреблять вашим временем.

– Ну, вы же знаете, что к чему. – Кумб помедлил немного. – Я ценю ваше нежелание переходить к преждевременным выводам. Конечно, каждому известно, что этого делать нельзя. Но я, как ни крути, не могу отрицать, что для меня все тут ясно. Есть мальчишка-дурачок, который практически признался, что швырял камни. Почти наверняка за этим стоял его папаша, который, судя по всему, и проволоку-ловушку натянул. Парень говорит, что мисс Прайд ушла и вернулась – ясно как день, что он принял за нее мисс Кост. Я считаю, он вошел в ограду и забрался к валуну, потом посмотрел вниз, увидел зонтик и сбросил на него булыжник. Все ведь сходится, разве нет?

– Кто, по-вашему, подложил фигурку в номер мисс Прайд, а также отправлял ей анонимные послания и звонил с угрозами?

– Ну, она подозревает мисс Кост.

– И конечным итогом всего этого стала смерть той? Можно сказать, она сама себя подставила под удар?

– В каком-то смысле. Да, получается так.

– Вам не кажется странным, – спросил Аллейн, – что одна из деталей этой истории ни у кого не вызывает ни малейшего интереса?

– Даже не представляю, о чем вы.

Аллейн достал из кармана фигурку, завернутую в лист бумаги и носовой платок. Освободив от обертки, он осторожно поставил ее на стол Кумба. Наклеенная строчка из газеты с единственным словом «Смерть» была по-прежнему на месте.

– Насколько мне известно, – проговорил детектив, – никто так и не задался вопросом, кем же была Зеленая Дама.

III

– Этот клочок бумаги, – продолжил Аллейн, – совсем не того сорта, какой использовался для первоначальных писем с угрозами. Зато того же самого, что и листок, в который я завернул фигурку, – листок писчей бумаги из «Мальчика с омаром». Шрифт тоже совсем другой, строчка взята не из местной газетенки. Не уверен на сто процентов, но, думаю, ее вырезали из спортивного приложения лондонской газеты с результатами скачек. Видите, типографская краска с синеватым отливом, да и начертание букв вполне узнаваемо. Мисс Кост играла на бегах?

– Кто, она? Не смешите меня! – откликнулся Кумб.

– А вот майор играет. И выписывает это приложение.

– Черт побери!

– Вот именно. У вас есть набор для снятия отпечатков пальцев?

– Ну, не первоклассный, конечно, но кое-какой найдется.

Аллейн достал коробку с сигарами и открыл ее.

– Внутри крышки должны быть неплохие. Бэйли потом займется ими всерьез, если будет нужно, но почему бы и нам не попробовать?

Кумб достал резиновую грушу с порошком и лупу. На крышке действительно обнаружился неплохой набор отпечатков, затем оба сыщика перешли к клочку бумаги на фигурке…

Через пару минут Аллейн удовлетворенно хмыкнул.

– Вполне достаточно. Указательный и большой пальцы как на заказ. Пора навестить нашего галантного майора.

Оставив Кумба любоваться плодами своих трудов, он вышел к машине, забрал чемоданы и переправился через залив на гостиничном катере. Управлял им тот же Трехерн, в манерах которого неприятно сочетались раболепие и скрытая агрессия.

Было уже два часа, а майор, как выяснилось, после обеда обычно отправлялся вздремнуть.

– В Индии привык, – пояснила миссис Бэрримор. – Там все так делают.

Аллейн повстречал ее у входа в старое здание паба. Хозяйка паба держалась совершенно спокойно и немного отстраненно, как красивая женщина, которая не может не знать о производимом ей впечатлении. Ей приходилось снова и снова видеть его отражение в глазах мужчин.

– Тогда, возможно, я мог бы пока переговорить с вами? – спросил Аллейн.

– Пожалуйста. Пройдемте в гостиную, если вы не против. Детей сейчас как раз нет дома.

– Детей?

– Дженни и Патрика. Наверное, правильнее было бы сказать «молодежи». Входите, прошу вас.

Аллейн видел перед собой совсем не ту женщину, которая бесцельно металась в саду, как потерявший управление корабль, и беспомощно заламывала руки. Она сидела перед детективом совершенно неподвижно, спокойно опустив взгляд на свои переплетенные пальцы.

Надо думать, миссис Бэрримор принимала участие в преобразовании бывшего пивного зала в гостиную – но если и так, процесс, видимо, мало ее занимал. За исключением добавления к обстановке нескольких безупречных мягких кресел, пары фотографий, пестрого набора книг и вазы с цветами, комната осталась такой же безликой, что и два года назад.

Аллейн пошел по проторенной дорожке, начав с вопросов о том, где была миссис Бэрримор в то или иное время. Не высказывая этого прямо, он искал подтверждения ее алиби на период от визита мисс Эмили к источнику до вероятного времени смерти мисс Кост. Однако такового не нашлось. Никто не входил в маленькую столовую, пока хозяйка паба пила свой кофе с тостом. Обслуге хватало дел в главном здании, Дженни и Патрик к тому времени уже позавтракали в общем зале, муж якобы еще не вставал – как понял Аллейн, спальни у них были разные. Миссис Бэрримор не смогла сказать, как долго она сидела одна. Покончив с едой, она похлопотала по хозяйству, зашла на кухню обсудить некоторые моменты, затем поднялась к себе переодеться из домашнего. Спустившись в гостиную, застала там «молодежь», а вскоре появился и Аллейн.

– И позже утром, – как бы между прочим спросил тот, – вы так и не выходили?

– Только в сад, – ответила женщина, помедлив долю секунды. – Ненадолго.

– За цветами? – предположил Аллейн, указав глазами на вазу.

Миссис Бэрримор на секунду подняла глаза.

– Да, срезала цветы. Обычно я занимаюсь ими по воскресеньям – это требует времени. Мне помогала Дженни, – добавила она, немного подумав.

– В саду?

Снова короткий взгляд в глаза – чуть менее уверенный на этот раз, пожалуй.

– Нет, в доме. После.

– То есть в саду вы были одна?

– Да, одна, – ответила она с той едва заметной запинкой, которую Аллейн и раньше слышал в ее речи. – П-почему вас это так интересует? Это было позже… гораздо позже.

– Да, разумеется. Известие вас, наверное, очень расстроило, миссис Бэрримор?

Пухлые губы, так контрастировавшие с прочими чертами лица, задвигались, однако звука не последовало, как в фильме с рассинхронизированной озвучкой. Наконец, женщине удалось овладеть собой.

– Конечно. Это ведь просто ужасно.

– Вы были дружны с мисс Кост?

Ее глаза подернулись какой-то странной пеленой, как у птицы.

– Не особенно. У нас не было ничего…

– Ничего общего?

Миссис Бэрримор кивнула. Ее руки на коленях неконтролируемо двигались, словно живя собственной жизнью.

– У нее были враги?

– Мне о них ничего не известно, – тут же откликнулась она, будто ждала вопроса. – Я вообще мало что о ней знала.

Аллейн спросил, согласна ли она, что мисс Кост приняли за другого человека. Миссис Бэрримор горячо и даже с каким-то облегчением поддержала эту теорию и сказала, что вынуждена подозревать Уолли.

– Которого изначально подстрекала сама мисс Кост?

– Думаю, это не исключено. Она была… Неважно.

– Мстительной?

Миссис Бэрримор промолчала.

– Боюсь, – заметил Аллейн, – в таких случаях говорить о покойных только хорошее не получится. Как я понял по тону миссис Карстерс…

– Далси Карстерс?! – воскликнула миссис Бэрримор с внезапным воодушевлением. – Она никогда слова дурного ни о ком не скажет!

– Да, я так и понял. Однако… мне показалось, что в данном случае она изо всех сил боролась с таким желанием.

Слабая улыбка, появившаяся на губах миссис Бэрримор, совершенно преобразила ее лицо.

– Милая Далси, – пробормотала она.

– Они с мужем, разумеется, просто в шоке. На мой взгляд, и преподобный, и его супруга люди возвышенные, не от мира сего.

– Вот как? Вы правы, это про них.

– Я сейчас говорю вообще обо всей этой ситуации с источником, чудотворность которого теперь поставлена под вопрос. Последние два года принесли большие изменения, не так ли?

– Огромные.

– До этого супруги Карстерс весьма нуждались?

– О да. Приход был чудовищно беден, содержание выплачивалось самое скудное, насколько я понимаю, а личных доходов у них никаких нет. Мы все крайне сожалели об этом. В чем они ходили! Далси хорошенькая, но ей нужно тщательно следить, что она носит, – заметила миссис Бэрримор с невольным высокомерием женщины, которая будет прекрасна и в дерюге. – Конечно, все делали что только возможно, но, по-моему, она ни разу не покупала себе обновок.

– Сегодня она выглядела вполне элегантно.

– Правда? – Впервые голос Маргарет Бэрримор прозвучал так, как будто это просто дружеская беседа. – Я думала, мужчины не замечают, во что одеты женщины.

– Готовы биться об заклад, что я не скажу, в чем вы были вчера у источника?

– В чем же?

– Белое льняное платье с квадратным вырезом и кожаным поясом. Коричневые итальянские туфли с большими пряжками. Замшевые перчатки в тон. Широкополая соломенная шляпа с коричневой бархатной лентой. Того же цвета кожаная сумочка. Никаких драгоценностей.

– Победа за вами, – признала миссис Бэрримор. – Видимо, это часть вашей профессиональной подготовки, так что вряд ли мне стоит чувствовать себя польщенной. Или нет?

– Я был бы не против. Но сейчас развенчаю свое достижение – могу вам сказать, что миссис Карстерс тоже была в красивом льняном платье сегодня утром.

Он описал наряд жены священника. Миссис Бэрримор выслушала с серьезным видом.

– Платье было белым? – спросила она.

– Нет, зеленым.

– Ах, вот как. Понятно.

– Оно раньше принадлежало вам?

– Да, если это то, о котором я думаю.

– Когда вы отдали его ей?

– Теперь и не вспомню.

– Видимо, два года назад или больше?

– Не могу сказать.

– Попытайтесь.

– Я действительно не помню. Время от времени я отдавала ей что-то лишнее. Мы слишком много об этом говорим – я чувствую себя так, будто выставляю напоказ свою щедрость. Никакой благотворительности, ничего такого. Просто женщины иногда обмениваются нарядами, вот и все.

– Я не стал бы настаивать на ответе, если бы не считал его важным.

– В чем же здесь может быть для вас интерес?

– В том, было ли у нее это платье два года назад. Почему? Подумайте.

Она быстро и легко поднялась на ноги.

– Полная чушь! Вы хотите сказать… Уолли?..

– Именно так. Зеленая Дама.

– Но… все считали, что она ему привиделась. А если и нет – летом много кто носит зеленые платья.

– Разумеется. Я лишь пытаюсь установить, когда вы все-таки отдали его ей? Неужели ничего не приходит на ум?

Миссис Бэрримор подумала минуту, опустив глаза и глядя на свои руки.

– Ничего. Точно больше года назад. – Она отвернулась в сторону. – И даже если бы я могла припомнить, не уверена, что захотела бы вам сказать. Здесь нет и не может быть никакой связи с сегодняшним кошмарным происшествием. Если же вы правы относительно другого, то это касается только Далси Карстерс.

– Возможно, она сама вспомнит.

– Ни на секунду не могу себе представить, чтобы ей пришло в голову разыграть подобную… подобную фантастическую сцену. Совершенно на нее не похоже. Она не могла быть Зеленой Дамой.

– Вообще-то я и не думал, что это она. – Аллейн подошел к миссис Бэрримор вплотную. Она подняла голову, глядя ему прямо в глаза. Ее лицо побелело. – Ну же, давайте прекратим играть. Зеленой Дамой были вы, так ведь?

Глава 7

Скотленд-Ярд

I

Будет ли она отрицать, и что тогда можно сделать? Почти ничего, надо сказать. Предположение Аллейна основывалось большей частью на чистой интуиции – а он предпочитал считать, что не верит в нее. Стало ясно, однако, что миссис Бэрримор глубоко потрясена его словами. Побелевшее лицо и беспорядочно двигавшиеся руки полностью ее выдали. Однако она все же была, как заметила мисс Эмили, сильной натурой.

– Похоже, я попалась. Очень глупо с моей стороны. Полагаю, вы можете себя поздравить. Что натолкнуло вас на эту мысль?

– Я случайно заметил, с каким раздражением вы смотрели вчера на эту дебелую девицу, появившуюся из-за валуна. Ну и кроме того, как мне сказали, Уолли твердил, что Зеленая Дама была высокой и очень красивой. Разумеется, в первую очередь я подумал о вас.

Наверху хлопнула дверь. Послышался хриплый мужской кашель. Миссис Бэрримор с выражением ужаса на лице схватила детектива за руки.

– Мистер Аллейн, ради бога, обещайте мне, что не будете говорить об этом с мужем. Клянусь, это нисколько не поможет вам в расследовании. Вы не представляете, что будет, если вы меня не послушаете.

– Он что, не знает?

Она попыталась что-то сказать, но не могла вымолвить ни слова. В глазах ее плескался страх.

– Или наоборот?

– Неважно. Он… он будет в бешенстве. Этого достаточно.

– Но почему? Что было, то было. Полагаю, вы действовали под влиянием импульса. Случайно это сработало, и на следующее утро мальчик проснулся с чистыми ладонями. Отменить свое маленькое чудо вы уже не могли.

– Нет, нет, вы не понимаете! Дело не в этом. Тут… О Господи, он уже спускается. Как мне вас убедить?! Что мне делать?! Прошу вас, умоляю!

– Я постараюсь не упоминать об этом. – Аллейн крепко сжал ее ладони, пока они не перестали дрожать. Тогда он отпустил ее. – Вам лучше не показываться ему в таком виде. Куда ведет эта дверь, на кухню? Прошу вас. Быстрее.

Миссис Бэрримор исчезла. Майор тяжело спустился вниз, зевнул, пересек небольшой холл и зашел в старый пивной зал, который по-прежнему отделяла от гостиной отодвигающаяся створка. Послышался звон стекла. Рановато майор начинает с выпивкой – интересно, давно ли у него такая привычка? Аллейн поднял свой чемодан, тихонько вышел в холл и проскользнул наружу, а затем, уже не таясь, вернулся обратно.

– Есть здесь кто-нибудь? – окликнул он.

Через некоторое время дверь пивного зала открылась. На пороге появился Бэрримор, промокая губы свежим платком, зажатым в слегка дрожащей руке. К безупречному, как всегда, наряду прилагалось опухшее багровое лицо с хмурым выражением.

– А, это вы, – проговорил майор.

– Вот, собираюсь заселиться, – бодро ответил Аллейн. – Не уделите мне несколько минут? Эти расспросы – кто где был – никогда не заканчиваются.

Майор тупо уставился на него, потом открыл дверь в гостиную.

– Давайте сюда.

В комнате еще сохранялся легчайший намек на запах парфюма миссис Бэрримор, однако скоро он потонул в смешанном запахе скотча, сигар и лосьона для волос ее мужа.

– Ну, – проговорил тот, – что на этот раз? Кого-нибудь уже арестовали?

– Пока нет.

– Все наверняка валят на мальчишку. И что остальные так на него взъелись?

– А вы с ними не согласны?

– Ни в коем разе. Во-первых, Уолли чересчур прост для этого. И вообще безвредный. В армии быстро учишься видеть каждого как на ладони. Там плохих парней хватает. Он не из таких.

– Может быть, у вас есть своя теория?

– Не называй имен, чтобы не назвали твое, – ожидаемо откликнулся майор.

– Разумно. И все же я был бы признателен, если бы вы высказались.

– Вряд ли, старина. Вам это не понравится.

«Похоже, я знаю, к чему он ведет», – подумал Аллейн.

– Не понравится? – переспросил он. – Почему?

– Вы слышали, о чем болтают в деревне?

– Нет. О чем же?

– Не то чтобы я был с этим согласен, знаете ли… В общем, одно ясно как день – эти двое друг друга на дух не переносили.

– Какие двое?

– Эти две бабы, то есть, пардон, дамы. Мисс Пэ и мисс Ка. И ведь она там была, старина, ничего не попишешь. Была на месте преступления. Вывешивала там свое чертово предупреждение.

– А откуда вам это известно?! Подход к источнику был перекрыт. К изгороди никого не пускали. Откуда вы знаете, что мисс Прайд там побывала? Что она вывесила предупреждение?

– Ей-богу, сэр!..

– Я скажу вам откуда. Вы сами там были!

Майор пошел пятнами.

– Что за безумие!

– Были, были. Вы прятались за скальным выступом у последнего поворота. Когда мисс Прайд прошла мимо, возвращаясь в гостиницу, вы выскользнули из своего убежища и пошли к изгороди.

Аллейн снова действовал наудачу, но при взгляде на оторопело моргающего майора понял, что попал в точку.

– Вы прочитали предупреждение, вышли из себя и бросили его в грязь. Но главное то, что вы были там. Хотите отрицать – ваше право, конечно.

Бэрримор, пытаясь собраться с мыслями, сдвинул брови и попытался сделать вид, что расчесывает усы.

– Не против, если я выпью? – проговорил он наконец.

– Лучше не стоит, но останавливать вас я не могу.

– Вот и отлично.

Он вышел. Со стороны бывшего пивного зала послышались какие-то звуки. Аллейн отодвинул створку – майор наливал себе скотч.

– Вам предлагать не стану – все равно ведь не согласитесь, так?

– Пожалуйста, вернитесь, – сказал Аллейн.

Тот одним глотком выпил неразбавленный виски и возвратился в гостиную.

– Так-то лучше. Мне это было необходимо. – Он сел, добавив: – Я могу все объяснить.

– Очень хорошо. Слушаю.

– Я следил за ней.

– За мисс Прайд?

– Именно. В общем, смотрите сами. Утром проснулся. Еще от вчерашнего не отошел. Пить охота. Ладно. Встал. На улице потоп. Отлично. Выглянул в окно – льет как из ведра. И вдруг она со своим чертовым огромным зонтом – намылилась куда-то, готовность номер один. Правое плечо вперед, марш. Что делать? Пару таблеток аспирина и сборы по тревоге – плащ, шляпа, ботинки. Словом, поняли, к чему я? Ей доверять никак нельзя, да. На чем я остановился?

– Вы последовали за мисс Прайд по дорожке к источнику.

– Точно. Скрытное и постепенное сближение с противником. В общем, все было, как вы сказали, старина. Тютелька в тютельку. Не стрелять, пока не увидите белки их глаз. – Он с ухмылкой покосился на Аллейна.

– То есть вы все-таки вышли к ней?

– Я?! Ну уж нет, спасибо!

– Значит, вы прятались там, пока она не прошла мимо вас обратно в гостиницу?

– Я так и сказал. Или не говорил?

– А потом пошли к изгороди?

– Т-точно так.

– Прочитали табличку и бросили ее на землю?

– Ага.

– Что было после? Что вы делали?

– Вернулся.

– Вы видели Уолли Трехерна?

Майор уставился на него.

– Нет.

– А кого-нибудь еще встретили?

На лбу майора забилась жилка.

– Ни души, – с неожиданной злостью громко ответил он.

– И никого не видели?

– Нет.

– Вы должны были наткнуться на мисс Кост. Неминуемо. Она появилась там всего через несколько минут после того, как вернулась мисс Прайд. Вы встретились либо у самой изгороди, либо на дороге. Где именно?

– Я не встречал ее и не видел.

– Готовы подтвердить это письменно?

– Черта с два. – То ли от потрясения, то ли невероятным усилием воли майор взял себя в руки. – Иди- те вы!

– Это ваше последнее слово?

– Не совсем. – Он поднялся и встал перед Аллейном во весь рост. – Будете продолжать в том же духе, я позвоню в Скотленд-Ярд и сообщу вашему начальству, что вы предвзяты и веры вам нет. Да я вас под трибунал отдам, черт возьми, или что там в вашей конторе!

– Я бы на вашем месте не стал этого делать, – мягко ответил Аллейн.

– Да неужели?! Я им скажу, что вы вытворяете – замалчиваете улики против вашей старой подруги. Ну и вкус у вас, однако!

– Майор Бэрримор, – отчеканил Аллейн, – вы не заставите меня заколотить эти слова обратно вам в глотку, но ради вашего собственного блага вам лучше прикусить язык.

– Я знаю, что говорю, вам не отвертеться. Она, как заявилась сюда, так и набросилась на бедную мисс Кост. В чем только ее ни обвиняла – и письма-де та писала, и камни швыряла, и по телефону ей звонила, и пакость всякую подкидывала.

– Да, – кивнул Аллейн, – здесь мисс Прайд ошиблась. Мисс Кост не оставляла фигурку Зеленой Дамы у нее в комнате. Это сделали вы.

У Бэрримора отвалилась челюсть.

– Что, станете отрицать? Не советую. Статуэтка вся в ваших отпечатках, как и клочок бумаги у нее на шее.

– Ложь. Вы блефуете.

– Как угодно. Вы с мисс Кост и Трехернами на заднем плане составили заговор против мисс Прайд. Планировали запугать ее. Начала мисс Кост – она посылала угрожающие письма со строчками из местной газеты. Вам идея понравилась, и вы вырезали слово «Смерть» из своего приложения с результатами скачек и нацепили на шею фигурки. Вам даже не пришлось просить статуэтку у сообщницы – такие же продаются здесь, в пабе.

– Убирайтесь отсюда к чертям собачьим! Вон!!!

Аллейн поднял свой чемодан.

– На сегодня достаточно, но я еще попрошу вас повторить нашу беседу при свидетелях. А пока рекомендую не увлекаться выпивкой и поразмыслить, насколько вы успели себе навредить. Если передумаете, всегда готов вас выслушать. И будьте добры проследить, чтобы с мисс Прайд обращались со всей возможной любезностью в те оставшиеся несколько часов, которые, к сожалению, ей еще придется провести здесь.

Он дошел до двери, когда майор его окликнул:

– Стойте. Подождите секунду.

– Да?

– Полагаю, я перегнул палку. Я был не в себе. Мне следовало держать себя в руках.

– Напротив, – ответил Аллейн, – это было весьма поучительно.

И вышел.

II

«Видимо, теперь я должен благородно отказаться от комнаты и вновь положиться на гостеприимство Кумба? – подумал Аллейн. – Да черта с два. Слишком просто, к тому же Бэрримор наверняка именно на это и надеется».

Забрав ключ на стойке, он поднялся в свой номер. Было уже пятнадцать минут четвертого. У мисс Эмили еще продолжалась послеобеденная сиеста. Детектив-инспектор Фокс, детектив-сержант Бэйли и детектив-сержант Томпсон прибудут через час с четвертью. Кертис, патологоанатом, отправится в Данлоумэн, где находится ближайший морг. Кумб договорился с доктором Мэйном, что тот встретит коллегу.

Распаковав вещи, Аллейн принялся делать записи на гостиничной бумаге. Ему впервые довелось начинать работу над делом без своего чемоданчика, и он чувствовал себя неуютно, как-то по-любительски. Даже начинал подумывать, не стоит ли передать все Фоксу или кому-нибудь еще. Храбрый майор будет торжествовать.

Минуту-другую Аллейн размышлял над тем, что, как он знал, было чистой воды фантазией. Можно ли хоть на мгновение предположить, что мисс Эмили, раздраженная действиями мисс Кост, увидев ее, бросилась к источнику, спряталась за валуном, а затем во внезапном припадке гнева сбросила булыжник ей на голову? Нет, невозможно. И даже если допустить это – что бы пожилая леди стала делать потом? Спокойно смотрела бы, как мисс Кост падает, как ее волосы распускаются по воде, а платье вздувается и опадает от течения? Потом взяла бы другой камень, разгладила свои следы и вернулась обратно в гостиницу? А где все это время был майор? И как же его признание, что он сорвал и бросил наземь табличку? Что, если дойдет до ареста и суда, и защитник возьмется за мисс Эмили как альтернативную подозреваемую? Можно ли доказать ее невиновность? Пока, в нынешних обстоятельствах, только если правильно преподнести показания майора. А тот считает – или притворяется, что считает, – ее виновной. А также, помимо всего прочего, является хроническим алкого- ликом.

Аллейн встал и нервно принялся мерить комнату шагами. Над кроватью висела гравюра с дурацкими анемонами в глиняной кружке. Ему вдруг захотелось сорвать безобидную картинку и швырнуть ее в мусорное ведро. Наверное, такую же внезапную ярость испытал и майор. Он не мог не встретить мисс Кост. Мисс Эмили прошла к изгороди, потом вернулась. Тогда он покинул свое укрытие и отправился туда же. Мисс Кост в это время уже подходила. Зачем ему, увидев ее, снова прятаться? И где? Нет, они должны были встретиться. Что за разговор мог состояться у них под проливным дождем? Она сказала ему, что пришла за бусами? Или все же майор, заметив ее, прошел к источнику и притаился за валуном? Но почему? И где все это время был Уолли? Доктор Мэйн и мисс Эмили видели его вскоре после половины восьмого. Мальчик вскрикнул при виде пожилой леди и скрылся из виду. Во всем этом чертовом деле люди постоянно куда-то пропадают и появляются снова. Что с Трехерном? Тоже рыскал где-то поблизости? Может, это он подговорил сына сбросить булыжник на предполагаемую мисс Эмили? Доктор Мэйн, правда, видел одного мальчишку, но это еще ничего не доказывает.

Далее – к этой загадке Аллейн перешел с неудовольствием – миссис Бэрримор, она же Зеленая Дама. Замешана ли она в чем-то еще, или это странное происшествие не имеет никакого отношения к делу? Почему она была так напугана из-за того, что он может сообщить мужу? Ее маскарад не принес Бэрримору ничего, кроме выгоды. Он бы скорее приказал жене держать рот на замке, а сам пожинал бы плоды. Однако, судя по ее словам, известие о том, что Аллейну все известно, привело бы его в бешенство. И почему она была сама не своя там, в саду? Тогда еще и близко не обнаружилось, что именно она сыграла Зеленую Даму.

И, конечно, главный вопрос: убийца сознательно выбрал жертвой мисс Кост или же принял ее за мисс Эмили? Ответ должен зависеть прежде всего от мотива, а мотив в полицейском расследовании – вещь второстепенная. Старая строчка рефреном запрыгала в голове: «Quis? Quid? Ubi? Quibus auxilis? Cur? Quomodo? Quando?», то есть «Кто это сделал? Что именно произошло? Где? Каким образом? Почему? Как? Когда?». Целая куча вопросов!

Покончив с записями, Аллейн перечитал их от начала до конца. Хронология была установлена достаточно четко. Орудие и способ убийства – тоже. Состояние тела. Место преступления – пока без обмеров, не считая приблизительных, которые произвели они с Кумбом. Об этом позаботится Бэйли. Валун? Между ним и склоном холма есть небольшая впадина с мягкой травой, прикрытая зарослями папоротника. «Удобное местечко для парочек, когда нет дождя», как заметил Кумб. Выступ…

Аллейн все еще корпел над записями, когда зазвонил телефон. Детектива желал видеть мистер Нанкивелл, мэр Порткарроу.

– Попросите его подняться, – ответил Аллейн и убрал бумаги в ящик стола.

Мистер Нанкивелл находился в своей наилучшей форме. В том, как он держался, преобладала гремучая смесь гражданского достоинства, пиетета к репутации собеседника и скрытого любопытства. Было и еще кое-что – чем дольше длился разговор, тем больше чувствовалось, что у него есть какая-то информация, которой он хочет поделиться, но никак не решается. При всей внешней опереточности мэр оставил у Аллейна впечатление субъекта себе на уме.

– Это ужасное происшествие, – заявил он, – случилось как нельзя более некстати, суперинтендант. Сейчас, сэр, как раз пик сезона. Порткарроу, ставший в последнее время модным местом отдыха, находится под пристальным вниманием. Ожидается пресса, и то, что они напишут, отнюдь не будет способствовать нашей общей выгоде.

– А когда выходит местная газета?

– По вторникам, – уныло ответил мэр, – но на нее надежды нет. Они с лондонскими коллегами по перу – водой не разольешь. Их эмиссары здесь, можно сказать. Выдадут им все как на блюдечке.

– Ясно. Да, этого следует ожидать.

– Как я и говорил. – Мистер Нанкивелл безнадежно махнул рукой. – Извольте! Сплошные несчастья со всех сторон.

– У вас сложилось какое-либо мнение по этому делу, господин мэр? – спросил Аллейн.

– Сложилось, и не одно, а множество. И каждое еще более спорное, чем предыдущее. Чего только не наслушаешься от разных сторон, которым вроде бы что-то должно быть известно. Кстати, как я понимаю, сэр, вы хорошо знакомы с мисс Прайд?..

– Да, мы старые друзья, – ответил Аллейн, порядком утомленный тем, как часто всплывала эта тема. Прежде чем мистер Нанкивелл мог бы ее развить, он добавил: – Я в курсе того, что о ней говорят. Могу заверить вас, что в ходе расследования стало абсолютно ясно, что она не могла иметь к убийству никакого отношения.

– Вот как? В самом деле? Рад слышать, – произнес мистер Нанкивелл, хотя в его голосе не слышалось настоящего облегчения. – Однако же есть и другой момент. Некоторые считают, что одну даму приняли за другую! Весьма тревожная фантазия, должен заметить, если учесть бытовавшие настроения и тех, кто их разделял.

– Вы ведь тоже принадлежали к их числу? – беспечно заметил Аллейн. – Это просто смешно, согласитесь.

– Надеюсь, что так, черт возьми, – с ожесточением ответил мэр и сердито добавил, незамедлительно обозначив собственное алиби: – Никогда бы не подумал, что вынужден буду делать столь унизительные заявления, однако… Поскольку было воскресенье, мы с миссис Нанкивелл не вставали до девяти. В восемь девушка, которая помогает нам по дому, принесла чай. Об ужасном происшествии я впервые услышал в половине одиннадцатого, когда мы посетили церковь. Все разговоры сводились к досужим домыслам, а Джордж Пендер, напустив на себя важный вид, только повторял, что ему нечего добавить. Когда мы вышли, слухи уже разошлись по всей деревне. Казалось бы, меня должны были уведомить в первую очередь… Увы, не уведомили, что весьма прискорбно.

Аллейн как мог постарался его успокоить.

– Весьма благодарен вам за визит, – сказал он. – Я сам собирался позвонить и узнать, не сможете ли вы уделить мне несколько минут сегодня после обеда. Даже не думал, что вы возьмете на себя труд зайти лично. Приношу свои искренние извинения.

– О, в них нет нужды, – ответил несколько смягченный мистер Нанкивелл.

– Итак, господин мэр, не могли бы вы мне, по секрету, кое в чем помочь? Видите ли, я практически ничего не знаю о мисс Кост, а сведения о жертве всегда крайне полезны. Скажем, что за человек она была? Ну, с возрастом понятно, лет сорока – сорока пяти. Разумеется, не замужем. Можете вы что-то добавить к этому? Человек вашего положения, как я не раз убеждался, обычно превосходно умеет определять характер.

– О да! – проговорил мэр, приглаживая волосы на затылке. – Что есть, то есть. Приходит с опытом, можно сказать.

– Именно. Управление людьми дает знание их природы. Так как бы вы описали мисс Элспет Кост в двух словах? Без экивоков, по-простому?

Мистер Нанкивелл наморщил лоб и уставился в пустоту. Постепенно его губы сложились в торжествующую улыбку, которую он постарался убрать.

– Старая дева до мозга костей, – сказал он наконец.

– Вот как?

– Ее, конечно, не назовешь древней старухой: ей было сорок пять, как вы верно предположили. Коварный возраст для женщин.

– В самом деле. И неизвестно, чем он может обернуться в каждом случае, – осторожно заметил Аллейн.

– Истинная правда, как бог свят! – с неожиданной горячностью подтвердил мистер Нанкивелл. Поймав взгляд Аллейна, он откинулся на спинку стула и усмехнулся. – Вы не представляете, чего я только не перенес из-за капризов этой леди.

Аллейн недоверчиво цокнул языком.

– Да-да! У некоторых это принимает форму религиозности. Другие всю энергию направляют на дурацких животных. Миссис Нанкивелл, скажем, хотя и будучи особой весьма уравновешенной, увлеклась котами. По счастью, в силу естественных причин их число постепенно снизилось до двух экземпляров, причем оба кастрированы. У мисс Кост… будем называть вещи своими именами… у мисс Кост все было связано с порывами пола.

– Вы имеете в виду секс?

– Он мерещился ей повсюду, – энергично кивнул мистер Нанкивелл. – Буквально повсюду. А знаю ли я, что происходит на берегу вечером? А не нужно ли установить там больше фонарей? А известно ли мне, какой соблазн таит свободный доступ к шлюпкам? Но когда доходило до холмов вокруг источника, тут она становилась настоящей тигрицей. Изводила и Кумба, и священника, и доктора, и меня, да еще как. Просто что-то с чем-то.

Аллейн отважился на сочувствующий смешок.

– Вам весело, а нам было не до шуток. И это еще не все. Правда в том – сообщаю вам под строжайшим секретом, – что глупая женщина… Боже, как бы получше выразиться?.. В общем, ее снедала та самая страсть, на которую она так ополчилась. Факт, известный всем и каждому – бедная Элспет Кост охотилась за мужчинами. По-своему, тихо и исподтишка, она только и выискивала жертву себе по зубам. Таких, конечно, было немного…

– И все же ей улыбнулась удача?

К великому сожалению Аллейна, тут мэр вдруг остановился в своих откровениях.

– Однако же… – проговорил он. – Полагаю, я сказал достаточно. Более будет слишком, сэр.

– Могу заверить вас, что если это окажется никак не связано с делом, я все позабуду. Уверен, господин мэр, было бы предпочтительнее обсудить темы, скорее всего не относящиеся к расследованию, между нами двоими, чем задавать подобные вопросы всем жителям деревни. Мы оба знаем, какими катастрофически ненадежными могут оказаться сплетни и слухи, не так ли?

Мистер Нанкивелл погрузился в раздумье.

– Вы чертовски правы, – изрек он наконец. – Однако я и сам не владею, так сказать, твердыми фактами и не хотел бы навести вас на ложный след. О нет, сэр, этого я желал бы меньше всего.

Кажется, его сомнения и впрямь были искренними.

– Могу вам обещать, что не стану спешить с выводами, – заверил Аллейн.

Мэр оценивающе посмотрел на него.

– Что ж, очень хорошо. – Ему в голову как будто пришла какая-то внезапная мысль, и он продолжил, коротко усмехнувшись: – Полагаю, я могу вам рассказать следующее. Преподобный справился с ней без труда, будучи искушен в общении со старыми девами ее возраста. То же было и со мной, и с доктором. За ним она буквально бегала, что всем было видно, и над ней, бедняжкой, уже просто насмехались со всех сторон. Но нам удавалось держать ее на расстоянии, и в конце концов ее страсть обратилась в злобу и обернулась против нас. И с майором повторилась та же история.

– Как? – удивленно воскликнул Аллейн. – И майор Бэрримор?

Мистер Нанкивелл смешался.

– Прошу прощения, случайно выскользнуло. Лучше забудьте мои слова, это все только слухи. Так говорили в дамском клубе, членом коего является миссис Нанкивелл, и, как она сама отмечала, доверять им не стоит.

– Однако что же там все-таки утверждали? Что мисс Кост расставляла сети для майора, а тот отверг ее притязания?

– Не совсем так… – протянул мистер Нанкивелл. Казалось, он изо всех сил старался сдерживаться, но в то же время желание поразить собеседника брало верх.

– Ну же, господин мэр. Лучше меня просветить, иначе я буду делать самые фантастические выводы.

– Что ж, делайте, – с отчаянной решимостью бросил тот.

– Не хотите ли вы сказать, что у мисс Кост якобы в самом деле был роман с майором Бэрримором?

– Отчего же? Именно это я и хочу сказать. И притом сопровождавшийся нешуточными ссорами и сценами. Страсти между ними кипели еще те!

III

Преодолев последний барьер, дальше мистер Нанкивелл понесся по прямой. Источником информации служила мисс Сисси Поллок, вчерашняя «Зеленая Дама», помощница и наперсница мисс Кост. Якобы та открылась ей, а она, в свою очередь, под строжайшим секретом поделилась с закадычной подругой, чья мать являлась близкой приятельницей миссис Нанкивелл и неудержимой сплетницей. По словам мэра, с тем же успехом можно было вручить эту информацию городскому глашатаю. По-видимому, связь длилась недолго и произошла во время первого визита мисс Кост на остров. Ходили также смутные и сомнительные слухи, что, кроме того, майор Бэрримор (человек весьма полнокровный, как отметил мистер Нанкивелл) посещал некую ее соперницу в Данлоумэне.

Аллейну вспомнилось обезображенное смертью лицо мисс Кост, виденное им сегодня утром, и вся эта непривлекательная история приобрела еще более гротескный и отталкивающий характер. Мистер Нанкивелл и сам, похоже, почувствовал что-то не то. Он смутился и встревожился, и Аллейну пришлось снова заверять его, что вряд ли это вообще имеет отношение к делу. В любом случае, мистер Нанкивелл лишь пересказывал услышанное с чужих слов, поэтому никто не будет вызывать его для дачи показаний, и его имя нигде не всплывет. Наконец, господин мэр успокоился и покинул номер с видом человека, выполнившего свой долг, каким бы неприятным тот ни был. А Аллейн достал свои записи и добавил к ним еще один довольно длинный абзац, затем раскурил трубку и подошел к окну.

Оно выходило на дамбу, пристань и крышу магазина мисс Кост. На другом берегу пролива, в деревне, еще прогуливались туристы. На гладкой поверхности воды виднелось несколько лодок, среди которых Аллейн заметил шлюпку Патрика с Дженни на корме. Девушка сидела очень прямо и, казалось, избегала смотреть на своего спутника, который греб с преувеличенной энергией, согнувшись и не поднимая головы. Даже с такого расстояния было заметно, что он не в настроении. Когда они приблизились к пристани, Дженни повернулась к нему и, по-видимому, что-то сказала. Молодой человек распрямился, уставился на нее, затем выгреб обратно на открытую воду и поднял весла над водой. Пока отлив медленно сносил их к мысу Рыбачьей бухты, они о чем-то говорили, потом Дженни сделала быстрый жест, оборвав его на половине, и покачала головой.

«Милые бранятся, – подумал Аллейн. – В лодке это чертовски неудобно. Безвыходное положение, я бы сказал».

– Это не выход, – произнесла тем временем Дженни, повысив голос, – все время дуться.

– Я не дуюсь.

– Значит, отлично делаешь вид. Может, мы наконец причалим? Весь день прошел хуже некуда, не пора ли поставить точку?

– Хорошо, – проговорил тот, однако не шевельнул даже пальцем.

– Патрик…

– Что?

– Все-таки объясни, что так испортило тебе настроение! Это будет лучше, чем сопеть и пыхтеть с недовольным видом.

– Ты и сама сегодня не очень-то любезна.

– Что я, по-твоему, должна сделать? Упасть на колени на дне лодки и молить о прощении сама не знаю за что?

– Ты знаешь за что.

– О Господи! – Дженни запустила руки в свои ослепительные волосы, потом посмотрела на него и рассмеялась. – Ну подумай сам, разве это не глупо?

По губам Патрика скользнула тень улыбки, но он тут же ее согнал.

– Конечно, ужасно глупо. Ну извини, что я так смешон.

– Послушай, – в отчаянии вздохнула Дженни. – В чем дело? В том, что я пошла с мистером Аллейном к Уолли? Что я опоздала на нашу встречу? Или то, что завтра я еду с мисс Эмили в Данлоумэн? Или все вместе? Ну же!

– Ты можешь сколько угодно принимать приглашения на противный чай и мерзкие булки от кого захочешь. Кто он такой… в смысле, кто я такой, чтобы вторгаться в столь личное и конфиденциальное дело?

– Я же все тебе рассказала! Хотя он просил меня молчать.

– Ну, в общем, да, – ворчливо согласился молодой человек.

– Извини меня, Патрик, но мистер Аллейн в самом деле вызывает у меня уважение. Ты можешь говорить о нем что угодно – что он якобы осколок прошлого и все прочее, – я с этим не согласна. Напротив, я уверена, что он… ну, в общем, не такой.

– Конечно, на самом деле он человек самых передовых взглядов.

Дженни подумала, что будет, если сказать ему: «Признайся честно – ты просто ревнуешь», и мудро отказалась от такого шага. Вместо этого она оглядела своего спутника – грива черных волос, сильные руки, раскрытый ворот рубашки, где белела незагоревшая кожа, и умное, но такое упрямое лицо. Они не так уж хорошо знают друг друга – почему же он кажется ей близким и родным? Девушка подалась вперед и положила руку на его твердое колено.

– Ну улыбнись! Что с тобой?

– Боже правый! Как ты можешь так легко выкинуть все из головы? Что со мной? Мисс Кост, с раскроенным черепом, плавает лицом вниз в нашем расчудесном источнике. Вот что! А твой замечательный детектив в это время подбирается к нам все ближе. Думаешь, я в восторге от перспективы… – Он осекся. – Видишь ли, я очень привязан к своей матери.

– Разумеется. А как…

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Вряд ли мистер Аллейн хотя бы подумает…

– Ты так считаешь? Она была отвратительной, эта женщина.

Повисло молчание. Дженни вдруг передернула плечами – ее как будто встряхнула чья-то невидимая рука.

– В чем дело? – раздраженно спросил Патрик. – Тебе холодно?

«Нет, я совсем не знаю его, – подумала Дженни. – Я запуталась». Тут ее вдруг захватила волна сочувствия.

– Хватит нам огрызаться друг на друга. Давай вернемся домой и придем в себя. И я правда замерзла – солнце скрылось.

– Я не виню тебя за то, что ты хочешь выбраться из всей этой кутерьмы, – проговорил он. – Конечно, ты сейчас попала не в самую лучшую компанию! Как удачно, что тебе надо уезжать в Данлоумэн!

– Я совершенно не заслужила таких слов, милый.

Он одарил ее сердитым взглядом.

– «Милый»? Обычно ты меня так не называешь. Другие часто говорят подобное, но не ты.

– Да, а теперь буду, для разнообразия. Милый.

Он накрыл ее ладонь своей.

– Прости меня. Мне правда очень жаль… милая Дженни.

Аллейн, наблюдавший из окна, подумал: «Сейчас он упустит весло», и оно в самом деле выскользнуло из уключины. Патрик лихорадочно заработал вторым; шлюпка, подпрыгивая на волнах, развернулась. Молодые люди опасно перегнулись через борт. Через открытое окно едва слышно донесся их смех. «Ну вот, дело в шляпе», – подумал Аллейн.

Зазвонил телефон. Детектив поднял трубку.

– Это Фокс, сэр, – раздался знакомый негромкий голос. – Я в участке Порткарроу.

– Ваш голос звучит как весенний ручей.

– Простите, не расслышал?..

– Неважно. Привезли мой набор для расследования?

– Да.

– Тогда спеши, мой друг, спеши.

Положив трубку, мистер Фокс обернулся к суперинтенданту Кумбу и прибывшим из Скотленд-Ярда.

– Надо приступать. Он очень обеспокоен.

– Больше похоже было, что он дурачится, – заметил Кумб.

– У него это как раз и значит, что он волнуется, – ответил Фокс. – Вперед, ребята.

Детективы-сержанты Бэйли и Томпсон со своим оборудованием последовали за ним на остров. Кумб, показав дорогу, проследил, что они идут верно, и вернулся к себе.

Увидев в окно двигающихся цепочкой по дамбе коллег, Аллейн взял плащ и спустился им навстречу. Такое количество полицейских из столицы привлекло немалое внимание.

– Весьма живописное местечко, – заметил мистер Фокс. – И популярное у туристов, судя по всему. Так что здесь случилось, мистер Аллейн?

– Расскажу по дороге, мой дорогой Фокс-терьер.

У полицейских были с собой дорожные чемоданы, и Аллейн дал на вид надежному мальчишке пять шиллингов, чтобы тот отнес их в гостиницу. Тем временем вокруг собралась стайка ребят помладше, очевидно, вознамерившихся следовать за служителями закона.

– Ну-ка, расступись, – величественно скомандовал мистер Фокс. – Давайте, давайте, расходитесь. Быстренько, очистили дорогу.

Те попятились.

– Это вы из Ярда будете, мистер? – спросил самый старший.

– Именно так, – ответил Аллейн. – Бегите отсюда, а то примемся за вас.

Под взрывы довольного хохота ребятня бросилась врассыпную. Один из мальчишек затянул какую-то песенку-дразнилку, но остальные велели ему заткнуться.

Аллейн взял у Фокса свой набор инструментов и предложил, обогнув залив Рыбачьей бухты, подняться к изгороди по «Пути Уолли». Дорогой он вкратце обрисовал обстоятельства дела.

– Довольно запутанно, – заметил мистер Фокс, когда он закончил. – Настоящая загадка.

– Мягко сказано!

– Какой из вариантов предпочитаете вы, мистер Аллейн? Что жертву приняли за другого человека, или изначально охотились именно за ней?

– Не хотелось бы влиять на ваше восприятие с самого начала. Сперва рассмотрим популярную теорию Кумба. В ее поддержку говорят слова несчастного мальчишки, что он видел, как мисс Прайд пришла, потом ушла и снова вернулась. При этом она и сама заметила его внизу на дороге, где мы будем через минуту. Как и доктор Мэйн. Второй женщиной, очевидно, была мисс Кост, а не мисс Прайд. Однако между уходом одной и появлением другой к воротам подходил Бэрримор, сорвавший табличку. Кто вернул ее на место? Убийца? Вероятно, да. Когда же попал внутрь Уолли – если он там был? Надо думать, до прибытия мисс Кост, иначе бы она его увидела. Тогда нужно предположить, что он зачем-то действительно заходил туда и спрятался за валуном – после того, как место покинула мисс Прайд, и каким-то образом не встретившись с майором, который мальчика не заметил. Мне не нравится такой вариант. В принципе, наверное, он возможен, однако меня совершенно не устраивает. И я уверен, что Уолли не стал бы возвращать табличку на место, ему такое просто в голову не пришло бы.

– И как ни мало у него ума, он вряд ли бы принял убитую за мисс Прайд, если бы имел возможность хоть немного ее рассмотреть.

– Именно. В то же время наш стремительный майор постоянно пребывает в некоем алкогольном трансе – не совершенно пьян, но и трезвым его никто не видел. К тому же, как ни странно, он предположительно имел короткую интрижку с мисс Кост примерно в то же время, когда исчезли бородавки Уолли. Причем якобы оказался весьма ветреным любовником и возбудил в ней вполне ожидаемый гнев. Она также – по-видимому, безуспешно – расставляла сети на доктора, священника и мэра. У Бэрримора невероятно красивая и привлекательная жена, которую он, по слухам, тиранит. Она же была той самой «Зеленой Дамой». Все это есть в моих записях – можете изучить их, когда пожелаете.

– Благодарю.

– Это дом Уолли. Мы сейчас поднимемся по дороге его имени, а вон нас разглядывает из-за забора его матушка, еще одна жертва зеленого змия, кстати. Отец – перевозчик на время прилива и главный антрепренер своего сына в промежутках. Вся эта компания – Бэрриморы, священник, доктор, мэр, Трехерны, убитая да и практически любой местный житель – могла многое потерять из-за действий мисс Прайд. Для устранения же самой мисс Кост трудно найти какой-либо мотив кроме разве что внезапно вскипевшего гнева у кого-то из мужчин, которых она преследовала… Добрый вечер, миссис Трехерн! – крикнул Аллейн, приподнимая шляпу.

– Эгей! – громко откликнулась та, цепляясь за изгородь. – Засадите ее, эту чертову убийцу!

– О ком это она? – спросил Фокс.

– О мисс Прайд.

– Господи помилуй! Quelle galère![15] – воскликнул полицейский, тщательно выговаривая иностранные слова.

– Вас нужно познакомить с мисс Прайд, – заметил Аллейн, – она непререкаемый авторитет во французском, мой милый Фокс.

– А! – махнул рукой тот. – Правильное обучение с самого начала – вот что нужно. Кстати, какого она мнения об аудиозаписях в качестве пособий?

– Не слишком высокого.

– Этого я и боялся, – вздохнул Фокс.

Миссис Трехерн со вскриком, весьма напоминающим сыновний, направилась в дом. Аллейн подошел к забору и заглянул во двор. Проволока для сушки белья исчезла.

Они поднялись по «Пути Уолли» к изгороди. Один из людей Кумба стоял неподалеку, на дорожке к гостинице.

– Здесь все затоптали, когда полил дождь, – пояснил Аллейн, обращаясь к Бэйли. – Помяли и заросли папоротника вверх по склону вплоть до валуна, так что, боюсь, тут вы ничего не добьетесь. На выступе над чашей, откуда жертва наклонилась, подавшись вперед, вы найдете ее отпечатки поверх других. Выше, за валуном, предположительно прятался тот, кто нам нужен, – мужчина, женщина или ребенок. Также там четко видно место, откуда отломали булыжник и где пытались избавиться от следов. Все это на фоне хаоса, оставленного толпой. И в довершение там еще потоптались сегодня утром суперинтендант Кумб и доктор Мэйн. Правда, их отпечатки несложно исключить – первый был в форменных ботинках, у второго подошвы ребристые. Томпсон, составьте общую картину места преступления, хорошо? Бэйли, нам понадобятся слепки со следов и чем быстрее, тем лучше. – Он поднял голову к небу – тяжелые тучи надвигались с северо-запада, поднялся свежий ветер. Море было неспокойно. – Кто-нибудь в курсе прогноза погоды?

– Да, – откликнулся Фокс. – Буря и сильный дождь вечером-ночью.

– Черт!

Аллейн достал ключ Кумба от проволочного ограждения вокруг жетоноприемника.

– Обратите внимание, Фокс, – ограждение было установлено по требованию мисс Кост для борьбы с парочками, пытающимися пробраться к источнику ночью. Ключи были только у Кумба и в гостинице. Выход за ограду через другие ворота – они на пружине и запираются сами. Вход здесь, через турникет, и с помощью веревки можно подтянуть к себе замок и закрыться изнутри.

– Есть основания полагать, что все было именно так?

– Только одно: вон там в сетке ограждения застрял потрепанный отрезок веревки. Томпсон, сделайте снимок, прежде чем мы его вытащим.

Томпсон настроил камеру. Аллейн отпер ограждение и раздал каждому по жетону. Все по очереди прошли внутрь. Уступ над источником и весь прилегающий склон вокруг валуна были накрыты брезентом.

– Ребята Кумба постарались, – пояснил Аллейн. – Он проделал отличную работу, так что забудем про его гигантские ботинки.

На минуту Аллейн остановился у источника, глядя, как вода бьет из-под земли, переливается через край и падает вниз стеклянным каскадом. Ручей шумел на голоса, наполняя все вокруг своей неумолчной беседой.

– Ну, в общем, все. Бэйли, действуйте. Я, пожалуй, пойду побеседую с местными констеблями. Фокс, вот мои записи.

Тот вытащил футляр с очками и уселся возле склона, укрывшись от ветра. Бэйли, как всегда немногословный, сразу принялся за дело. Через пару минут к нему присоединился Томпсон.

Аллейн вернулся к воротам и вышел наружу. Встав спиной к изгороди с табличкой мисс Эмили, он посмотрел вниз, вдоль «Пути Уолли», на место, откуда мальчик крикнул ей и махнул рукой. Дальше виднелся задний фасад дома Трехернов и пристань у Рыбачьей бухты. Детектив замер на мгновение, потом позвал Фокса, который немедленно подошел.

– Вы видите то же, что и я?

Фокс ровным голосом перечислил все, что он видит.

– Спасибо, – кивнул Аллейн. – Не забудьте об этом, когда будете просматривать записи, мистер Фокс. Я пойду к осыпи.

Там его встретил стоявший на посту констебль. Ветер к тому времени стал куда крепче и холоднее. Тучи, чернильно-черные, растрепанные ветром, стремительно наплывали с серо-стального моря, покрытого неровными бурунами. Прогулочные лодки, спеша к берегу, плясали на волнах и черпали воду бортами. Набережная опустела, вереница машин взбиралась по дороге на холм. С гостиничного катера высаживались туристы, которых у деревенской пристани уже поджидал автобус. «Доходы уплывают у майора прямо из рук», – подумал Аллейн.

– Вечер добрый, – поздоровался он с констеблем. – Погода не очень приятная, да? Как думаете, чего ждать?

– По всем приметам – беды, сэр. Когда налетают такие порывы с северо-запада, жди одного – ливня со штормом. Берег затопит.

– По крайней мере, буря разогнала туристов. Были проблемы с ними?

– Замучили глупыми расспросами, сэр. Да еще ребятишки всюду лезут.

– А где ваш напарник? За поворотом?

– Так точно, сэр. Мимо нас никто не проскользнет, хотя многие пытались. Болящие всякие и прочие.

– Были какие-нибудь знакомые лица?

– Пара девушек из гостиницы, сэр, – все хихикали да взвизгивали по своему глупому обыкновению. Майор тоже приходил – один постоялец обронил кольцо, вроде как за этим камнем. Хотел поискать. Мы вдвоем посмотрели, но ничего такого не увидели. К самому месту мы не совались, сэр, и майора не пустили.

– Правильно. Сейчас сюда придет сержант Бэйли и всем займется. Сделаем несколько фотографий. Майор Бэрримор не оставил следов, не заметили?

– Оставил, а как же. Мы между собой порешили, что они один в один как те, что уже там были.

– Вижу, вы здесь не зря хлеб едите. Как ваше имя?

– Кэрри, сэр.

– Пойдемте к вашему напарнику.

Они отправились туда, где мерз на посту второй констебль, Поумрой. Аллейну показали следы майора там, где тот наступил на мягкий грунт. Детектив измерил их и сравнил детали с другими, за выступом.

– Очень хорошо, – проговорил он. – Сделаем слепки. Вы оба отлично поработали.

– Спасибо, сэр, – ответили констебли в один голос и переглянулись.

Аллейн попросил укрыть и это место. Поумрой сказал, что спустится к бухте и одолжит у кого-нибудь брезент.

Втроем они прошли к изгороди, где Фокс спорил с Джеймсом Трехерном. Тот, в непромокаемой штормовке, походил на спасшегося от кораблекрушения, который пустился во все тяжкие. Лицо побагровело, тон был одновременно агрессивным и заискивающим.

– Я бросил катер на напарника, – разорялся он, – чтобы, значит, подняться сюда и получить прямой ответ на прямой вопрос – какого черта тута происходит? Я свое доброе имя никому порочить не дозволю, мистер, а здесь в нем, стало быть, сумлеваются.

– Будьте добры, назовите ваше доброе имя и адрес, – вежливо ответил Фокс с блокнотом в руке. – Мы разберемся, в чем дело.

– Да, мистер Трехерн, – поддержал Аллейн, – что вас не устраивает?

Поумрой, бросив на рыбака неприязненный взгляд, без слов направился вниз по дороге. Трехерн, растерянно потянув свою кепку за козырек, сменил поведение.

– Сказать не могу, сэр, – заныл он, – уж как я только ни стараюсь держаться в стороне от неумолимых сил закона. Мы тута люди порядочные, никогда ничего против нас власти не имели, ни боже мой. Скажи мне в лицо, что это не так, Билл Кэрри! – добавил он, поворачиваясь ко второму констеблю.

– Обращайся к тому, кто тебя спрашивает, – официальным тоном ответил тот. – Мне вернуться на свой пост, сэр?

– Да, благодарю вас, Кэрри.

Тот отдал честь, четко, по-военному повернулся и тяжелым шагом двинулся прочь.

– Итак, – сказал Аллейн Трехерну, – сообщите инспектору Фоксу ваше имя и адрес, и мы готовы вас выслушать.

Тот нехотя повиновался.

– Не особо-то желательно в протокол попадать…

– Мне казалось, вы хотите подать жалобу. Так ведь, мистер Фокс?

– Насколько я понял, сэр. Хотите или нет? – переспросил полицейский Трехерна, спокойно глядя на него поверх очков. – Полагаю, мы так или иначе это выясним, когда перейдем к делу.

– Да, вопрос чисто формальный, – согласился Аллейн.

– Ну, не то чтобы жалобу, – заюлил Трехерн. – Я такого не говорил, не надо мне приписывать.

– И в мыслях подобного не было! – заверил Фокс. – Не торопитесь, подумайте как следует.

После неловкого молчания Трехерн наконец разразился длинным и путаным монологом. Мол, люди всякое болтают, сетовал он. Уолли без него, да соблазненный мороженым, чего только не мог наговорить, а всякий знает, что на слова бедного парнишки полагаться нельзя. Он же невинен, как нерожденное дитя, все готов сказать, лишь бы угодить, такая уж его бесхитростная натура.

Фокс аккуратно все записывал. Наконец, стенания иссякли.

– Мистер Трехерн, – проговорил Аллейн, – мы как раз собирались заглянуть к вам вечером, вы нас упредили. Нужно обыскать ваш дом, у нас есть на это соответствующий ордер. Предлагаю пойти туда вместе с вами прямо сейчас.

Трехерн с испуганным видом обвел губы кончиком языка.

– Зачем это? У нас ничего такого нет, все по закону и по порядку. Нам от людей скрывать нечего.

– Раз нечего, значит, вы не будете возражать?

– Тут дело принципа, понятно?

– Разумеется.

Взгляд Трехерна вдруг упал на источник, где за проволочным ограждением Бэйли и Томпсон начали собирать свои принадлежности.

– Эй! Чего это? Чего эти парни там делают? Следы, что ли, ищут?

– Да.

– Зря стараются! Отпечатков нашего Уола им не найти. И не говорите мне, что они там есть, мистер. Я-то лучше знаю.

– Он был там вчера.

– Да только не на том уступе. И на верхушке его тоже не было.

– Откуда вы знаете, что это важно? Значит, вам известно, как именно убили мисс Кост?

Глаза рыбака широко раскрылись.

– Вы ничего не хотите нам сказать, мистер Трехерн? – продолжал настаивать Аллейн.

Тот растерянно промямлил – мол, все говорят, что бросали камни…

– А, вы, должно быть, припомнили тот вечер, когда подстрекали Уолли закидать камнями мисс Прайд?

Трехерн втянул голову в плечи, будто сам стал мишенью.

– Что вам наговорил мой парнишка? Он ведь дурачок, что угодно скажет!

– Давайте пока оставим это и спустимся к вашему дому, – ответил Аллейн.

Окликнув Бэйли и Томпсона, чтобы они шли следом, детектив двинулся по дороге. Трехерн, глядя ему в спину, в нерешительности сжимал и разжимал руки.

– Прошу, мистер Трехерн, – с приглашающим жестом проговорил Фокс. – После вас.

Тому ничего не оставалось, как зашагать за Аллейном.

Посетителей на этот раз не было. Сети наполовину сдуло с забора, штокрозы вдоль дорожки сгибались под ветром, табличка дребезжала.

В воротах Трехерн остановился.

– Я хочу посмотреть бумаги. Покажьте, что там у вас есть.

Аллейн предъявил ордер. Трехерн изучил его с преувеличенным вниманием, затем повернулся к двери.

– Один момент, – остановил его Аллейн.

– Ну? Чего еще?

– Будет куда быстрее и проще, если вы сами покажете нам то, что нас больше всего интересует. Куда вы убрали проволоку для просушки белья?

– Ничего я вам не должен показывать, – проворчал Трехерн, закатывая глаза. – Не заставите.

– Разумеется. Дело ваше. – Аллейн оглянулся на Фокса. – Займетесь подсобными помещениями? Пойдемте вон туда.

Они прошли на задний двор.

– Это, видимо, сарай, где вы храните разные принадлежности? – вежливо поинтересовался Фокс. – Я осмотрюсь здесь, если вы не против.

Внутри валялись в беспорядке старые сети, сломанные весла, мешковина, коробки, инструменты и множество пустых бутылок из-под джина. Аллейн, заглянув, оставил это Фоксу. В дальнем конце двора был еще курятник с мусорной кучей возле, которую, судя по всему, недавно потревожили.

– Не передадите мне вон те вилы, Фокс?

Получив их, Аллейн зашагал к курятнику. Трехерн рванулся было следом, но застыл на месте. В этот момент с неба обрушился ливень.

Проволока, аккуратно свернутая кольцами, нашлась в куче буквально через несколько секунд.

– Вернемся под крышу? – предложил Аллейн.

Он прошел мимо Трехерна к сараю, ожидая нападения сзади. Однако рыбак остался на месте, теребя свой непромокаемый плащ.

– Порядок, Фокс. Удача с первого раза. Вот.

Аллейн передал свернутую проволоку и достал из кармана отрезок, который забрал у Кумба. Они совместили концы.

– Она, – кивнул Фокс.

Аллейн оглянулся на Трехерна.

– Не подойдете ли на минутку?

Сперва тот, казалось, не собирался откликаться на просьбу, продолжая стоять с опущенной головой. Потом все же медленно двинулся вперед. Его темная фигура мокро блестела под хлещущим дождем.

– В данный момент я не собираюсь брать вас под арест, – сообщил ему Аллейн, – но считаю необходимым предупредить, что положение ваше очень серьезно. Вполне очевидно, что проволока, натянутая два дня назад на подъеме к уступу над источником, была отрезана от вашей. Фотографирование и точный обмер мест обреза это докажут. Вы ничего не хотите нам сказать?

Челюсть Трехерна конвульсивно задвигалась, в горле послышалось какое-то хриплое ворчание, словно у взбудораженного пса.

– Кто бы там ни сыграл эту шутку, – проговорил наконец он, – ничего эдакого не хотел. Просто мальчишеские проказы. Никакого вреда.

– Вы так считаете?

– Ежели это окажется мой Уол, я с него шкуру спущу.

– На вашем месте я бы воздержался от дальнейшего насилия, мистер Трехерн. К тому же Уолли не устанавливал ловушку – это сделал человек, который умеет работать руками. И изготовлена она была из отрезка вашей проволоки, которую вы затем попытались спрятать. Не желаете сделать по этому поводу заявление? Мы не принуждаем вас, вы вольны действовать по собственному разумению.

– Заявление?! Чтобы, значит, в протокол попасть? Держите карман шире, нашли дурака! Смотри-ка! Да при чем тут разные глупые шутки и Элспет Кост? Это ведь она окочурилась, а не та старая кошелка!

– Да, разумеется, – согласился Аллейн, пропустив последний эпитет мимо ушей – в конце концов, он и сам мысленно отпустил пару похожих в адрес мисс Эмили. – Значит, вы не считаете, что мисс Кост приняли за мисс Прайд?

– Нет, мистер, не считаю. Совсем даже наоборот. По мне, так это одна из них укокошила другую.

– А что вы делали сегодня утром, в половине восьмого?

– Спал в своей кровати.

– Когда вы проснулись?

– Почем мне знать? Хотя постойте-ка…

– Да?

– Сейчас, сейчас, – пробормотал Трехерн. – Дайте человеку подумать, черт побери! Я тута запамятовал, а теперь как в голову стукнуло – проснулся я, когда парнишка мой шуметь начал, кричал и стучал, значит. Точно, Уол меня с постели поднял. Я на него еще рявкнул, чтоб он заткнулся. На него иногда как найдет – верещит не своим голосом, бедняга, – добавил Трехерн с запоздалой отцовской заботой. – Бог его знает отчего. Я на часы смотрю – пять минут девятого. Растолкал свою старуху, да только она спит как бревно, из пушки не подымешь. Велел ей чаю согреть – какое там, и ухом не ведет, задрыхла крепче прежнего. Пришлось самому вставать, ставить чайник. На улицу выглянул – погода мерзкая…

– А Уолли был еще в доме?

– Да, сидел себе в уголке, напевал чего-то под нос по своему обнаковению.

– Вы видели кого-нибудь, когда выглядывали на улицу?

Трехерн секунду помедлил.

– Да, доктора видал, на его катере. Он, значит, переправлялся через залив, а до того был у Бэсси Третэвей, помог явиться еще одной душе в нашу грешную юдоль скорбей.

– Ваши часы идут точно?

– Как в аптеке. Точнее не бывает.

– Позволите взглянуть?

Трехерн заколебался, но в конце концов нехотя побрел к дому в сопровождении Фокса и вернулся со старым будильником. Аллейн сверил время со своими наручными часами.

– Отстает на шесть минут, – констатировал он.

– Мне часы вообще ни к чему! – взорвался Трехерн. – Я морская душа, время мне природа подсказывает! По небу да по воде его узнаю, как и другие парни из бухты. Шесть минут туда, шесть минут сюда по чертовым часам – для меня все едино. Я из окна увидал мертвую воду – стало быть, тогда это и было. И ежели бедная женщина отправилась к своему Создателю об это самое время, значит, отправили ее туда аккурат в самый что ни на есть отлив. Вот вам и весь мой сказ.

– В чем вы пытаетесь нас убедить, Трехерн? – поинтересовался Аллейн. – Ребенок миссис Третэвей родился в семь тридцать, доктор Мэйн отплыл на своем катере примерно десятью минутами позже. Вы ошиблись во времени на добрых полчаса.

Повисла долгая пауза.

– Ну же? Есть вам что сказать?

Трехерн разразился потоком божбы и несвязных заверений. Они думают, что он врет? Еще никому не сходило с рук назвать Джима Трехерна лжецом! Если ему все равно не верят, зачем было спрашивать? Да, болтают о нем невесть что – из зависти, не иначе… Гнев постепенно перешел в обиду и страх, сменившись в итоге привычным нытьем. В конце концов, Трехерн сказал, что каждый может ошибиться, ведь так? Все представление выглядело весьма неубедительным. Ненадолго на сцене возникла вторая половина Трехерна, которая появилась из задней двери и застыла, моргая, на пороге, но муж скомандовал ей убираться. Изнутри доносились голоса актеров: «Вперед! По коням!» и топот копыт. Очевидно, Уолли смотрел телевизор.

– Эй, парень! – рявкнул вдруг Трехерн. – Уол! Подь сюда! Иди, когда тебя зовут!

Мальчик, шаркая, вышел на заднее крыльцо. Увидев Аллейна, он расплылся в широкой улыбке.

– Ну же! – нетерпеливо бросил отец, схватив его за руку. Уолли захныкал. – Давай, выкладывай все как на духу. Ты швырял булыжники?

– Не. Не швырял, нет.

– Вот правильно. Повтори-ка это джентльменам, да погромче. Поклянись, что ты никогда ни в кого не кидался булыжниками, если не хочешь, чтобы с тебя шкуру спустили за враки.

– Не кидался я булыжниками, – весь дрожа, пролепетал мальчик. – Только камнями, как ты мне сказал.

– Заткнись! – яростно проревел отец. – Иди в дом!

Уолли пулей бросился внутрь.

– Советую вам вести себя осмотрительнее с мальчиком, – предупредил Аллейн. – Вы бьете его?

– Пальцем ни разу в жизни не тронул, мистер. Просто по-другому он не понимает. Матерней любви не знал, бедный парнишка. Я ему за обоих – нелегкое, скажу вам, дело.

– Это вы будете служащим органов опеки рассказывать.

– Чтоб им пусто было, паразитам!

– Давайте к делу, Трехерн. Напоминаю слова мальчика: «Не кидался булыжниками, только камнями, как ты сказал». Может быть, для вас все же будет лучше признать, что он бросал камни в мисс Прайд, причем с вашего ведома? Подумайте как следует.

Трехерн полуобернулся, задел ногой старую консервную банку и пнул ее с такой злостью, что она отлетела в дальний конец двора.

– Ежели сказать, что он сделал это по дурости и ничего плохого не хотел, просто проказил – тогда ладно, пускай так. Я его не оправдываю. Но булыжников на Элспет Кост он не скидывал, тут вы меня хоть режьте – не признаю никогда. На Библии готов присягнуть, не сойти мне с этого места, коли я лгу.

– Откуда такая уверенность? Мисс Прайд видела мальчика на тропинке примерно без двадцати восемь, как и доктор Мэйн. Вас ведь там не было? Или как?

– Не было меня там, Богом клянусь, и никому не спущу, кто будет говорить против! Откуда мне знать, что Уол этого не делал?! – Трехерн шагнул к Аллейну, оказавшись с ним лицом к лицу. Небритые щеки блестели от дождевых капель. – Я вам скажу откуда! Парнишка мой в жизни не врал, мистер. Слишком простой он. Кого хотите спросите – училку его, священника, приятелей. Всегда говорит одну правду, бедный малый. К добру или к худу, а ничего, кроме правды, вы от нашего Уола не добьетесь!

Аллейн вспомнил слова Дженни: «И кроме того, он очень правдивый мальчик. Он никогда не лжет – вообще».

– Хорошо, – кивнул детектив. – На сегодня пока достаточно. Доброго вечера.

Когда они уже шли вдоль боковой стены дома, хозяин прокричал им вслед:

– Что будет с речистой леди? С Прайд? Ее надо арестовать, так ведь?

Раздался визгливый хохот миссис Трехерн, и дверь захлопнулась.

– Ну, начало положено, – бросил Аллейн Фоксу и, повторяя за героями сериала, добавил: – «Вперед! По коням!»

Глава 8

Магазин

I

Бэйли и Томпсон ждали снаружи, привычно завернувшись в макинтоши. Со шляп текло, на чемоданчики с инструментами натянули водонепроницаемые чехлы.

– Сейчас вернемся в паб, – пообещал Аллейн. – Подождите еще минуту.

Дом Третэвеев был прямо напротив. Детектив постучал в заднюю дверь. Гордый отец, огромный улыбающийся парень, пригласил его внутрь, извинившись за помеху разговору – из спальни доносился здоровый крик нового прибавления в семействе.

– Мала́я, девчушка наша, значит, пробует свою глотку, – сообщил он.

Они стояли у кухонного окна, выходившего как раз на дорожку к источнику. Аллейн спросил, не заметил ли молодой отец на ней Уолли примерно в то время, когда родился ребенок. И получил вполне справедливый ответ, что у мистера Третэвея на тот момент были несколько иные заботы. В остальном он подтвердил слова Мэйна – малышка действительно появилась на свет в семь тридцать, и доктор ушел вскоре после этого.

Поздравив Третэвея и пожав ему руку, Аллейн вернулся к коллегам и рассказал, что удалось узнать.

– Почему же Трехерн заявил, что видел доктора около пяти минут девятого? – спросил Фокс. – Для подобных манипуляций со временем обычно есть только одна причина – представить дело так, как будто тебя там не было. Обычный прием.

– Выходит, так оно и есть, – согласился Аллейн, сносно копируя местный говорок. – Но кое-что не сходится, правда?

– Ну да, – кивнул Фокс. – В некотором смысле.

– Бэйли, что у вас? Нашли какие-нибудь отпечатки рыбацких сапог или детской обуви поверх общей мешанины следов? Мне ничего похожего заметить не удалось.

– Мне тоже, мистер Аллейн. Как вы и говорили, более свежие отпечатки стерли тем плоским камнем. Мы установили только это, – ворчливо добавил он, – ничего больше. Единственные хорошие оставлены уже после утреннего дождя форменными ботинками десятого размера и башмаками девятого с половиной, с рифлеными подошвами, после приличного ремонта.

– Да, знаю. Суперинтендант и доктор.

– Именно так, сэр, как вы и упоминали.

– Что насчет других, у выступа и за ним?

– Опять же, все согласно вашим предположениям, мистер Аллейн. Полное совпадение. Сделаны на заказ, вроде офицерских. Размер десять с половиной. Поношенные, но в хорошем состоянии.

– В каком-то смысле похоже на описание их владельца. Вы сказали Кэрри, что он может быть свободен?

– Да, сэр. Он и не горел желанием остаться на посту. Мы сняли слепки и сфотографировали все, что хотели. Я добавил в гипс соли, учитывая погоду. Результаты вышли хорошими, полный порядок.

– Отлично. Кстати, погода ухудшается – взгляните на море.

В проливе между островом и деревней на берег накатывал прибой, разбиваясь пеной и водяными брызгами. Поверхность моря усеивали белые барашки. Горизонт чернел рваными очертаниями туч. Дамбу захлестывали волны – они натыкались на нее, вздымались ввысь, обрушивались и потом отступали, обнажая черное основание, поблескивавшее под тем, что еще оставалось от дневного света. Гостиничный катер у пристани качало так, что он едва не черпал воду. Кто-то в штормовке устанавливал на бортах дополнительные кранцы. В реве бури и волн отчетливо слышался стук правого борта об опоры причала. Окна сувенирной лавки мисс Кост горели тусклым светом.

– Там сержант Пендер с мисс Сисси Поллок. Она сидит на коммутаторе, – пробормотал Аллейн. – Надо переговорить с ними.

Он постучал в дверь, и через секунду ту приоткрыли.

– Нечего тут настырничать… – недовольно начал Пендер, но потом увидел Аллейна. – Прошу прощения, сэр. Думал, опять эти чертовы ребятишки вернулись.

Он распахнул дверь, Аллейн позвал остальных, и они вошли внутрь.

В магазине затхло пахло картоном, пряжей и клеем. В почтовом отделении нависала над коммутатором мисс Сисси Поллок. При виде посетителей она выпучила глаза и оскалила зубы в улыбке.

Пендер сообщил, что был звонок для Аллейна из Данлоумэна.

– Сэр Джеймс Кертис, – произнес он с почтением. Кертис был патологоанатомом из Скотленд-Ярда. – Желал с вами переговорить. Я принял вызов, сэр, и сообщил в участок и в паб.

– Откуда он звонил?

– Из морга, сэр, они там с доктором и с телом. Я записал номер.

– О Боже! – воскликнула мисс Поллок, снявшая свои наушники. – Какой кошмар!

Аллейн спросил, не может ли она соединить его с моргом. Исполнив просьбу, та указала на аппарат в кабинке. Трубку взял служитель, ответивший, что сэр Джеймс уже уходит, но он постарается его перехватить. Послышался топот ног по бетонному полу. Через пару минут раздался голос выдающегося специалиста в своей области.

– Алло, Рори, где вы были, черт возьми? Я здесь все закончил. Желаете отчет?

– Прошу вас.

Все было достаточно предсказуемо – смерть в результате утопления после потери сознания из-за удара по голове. Орудием преступления, несомненно, стал именно тот булыжник. Содержимое желудка показало, что жертва выпила чашку чаю с печеньем примерно за два часа без четверти до смерти. Сэр Джеймс согласен с выводами доктора Мэйна, что женщина была мертва уже около часа, когда Аллейн ее обнаружил. По дороге в Лондон патологоанатома ждет еще одно тело, так что он предпочел бы отбыть немедленно, пока сам здесь не утонул. О следствии Аллейн его известит, так ведь? Все остальное, что только может заинтересовать детектива, расскажет доктор Мэйн, который уже выехал в Порткарроу.

– Мне сказали, вы на острове? – весело спросил сэр Джеймс. – Похоже, там и останетесь, если верить прогнозам погоды. Какую бы книгу вы выбрали, если бы могли взять с собой только одну?

– «Изящное искусство создавать себе врагов»[16], – ответил Аллейн и повесил трубку.

Он предупредил Пендера, что они с Фоксом вернутся после ужина, и спросил, есть ли у него самого чем перекусить. Тот ответил, что в холодильнике мисс Кост лежит нарезанный батон, немного масла и ветчины – нельзя ли им с Сисси сделать сэндвичи? Еще там сыр и пикули. Продукты потом можно купить другие.

– Нет ничего лучше сэндвича с сыром и пикулями, – заметил Фокс, – если, конечно, сыр хороший.

Аллейн сказал, что при данных обстоятельствах у него возражений нет, и они оставили сержанта вполне успокоенным.

Борясь с ветром, полицейские поднялись по ступенькам к «Мальчику с омаром» и вошли в гостиницу. Было уже пять минут восьмого. Аллейн спросил у портье за стойкой, найдутся ли номера для трех его коллег, и узнал, что в гостинице осталось всего тридцать постояльцев. Всем прибывающим в Данлоумэн поездами и автобусами объясняют ситуацию и размещают по другим местам, разбросанным на пятнадцать миль друг от друга. Многие, учитывая прогноз и закрытие источника, предпочли, по словам портье, воздержаться от поездки. Оставшиеся постояльцы прибыли на автомобилях и сейчас ужинают.

– Нас здесь может вообще отрезать от материка. Такое случается нечасто, но если и дальше так пойдет, это вполне вероятно.

Аллейн оставил других разбирать вещи, договорившись встретиться в столовой, а сам отправился к себе, быстро переоделся и заглянул к мисс Эмили – их номера были через четыре двери друг от друга.

Пожилая леди как раз заканчивала ужин. Сидя очень прямо, совершенно невозмутимая, она очищала виноградины. Перед ней стоял графин с красным вином, у локтя лежала книга с ножом поперек страниц, чтобы не закрывалась.

– Я только на секунду, – сообщил Аллейн. – Мы с коллегами припозднились. Как вы, мисс Эмили? Полагаю, умираете со скуки?

– Добрый вечер, Родерик. Нет, мне не слишком скучно, хотя не хватает прогулки.

– Погода не располагает к прогулкам, уверяю вас. Как с вами обращаются?

– Горничная утром вела себя как-то двусмысленно, а официант за обедом был просто дерзок. К вечеру, однако, произошла кардинальная перемена. Кажется, меня подозревают – или подозревали – в убийстве, – ответила мисс Эмили.

– Почему вы так решили?

– Перед послеобеденным отдыхом я отважилась выйти на балкон. Внизу, на лестнице, ведущей к гостинице, была группа детей. Увидев меня, они принялись распевать… Не буду утомлять вас текстом, но содержание не оставляло сомнений.

– Маленькие бесенята.

– О, право же, пустяки.

Постучав в дверь, вошел официант.

– Благодарю вас, – кивнула мисс Эмили. – Можете все забрать.

Аллейн молча смотрел, как тот делает свою работу, потом произнес:

– Я хотел бы вам кое-что сказать.

– Мне, сэр?

– Да. Я суперинтендант полиции, из Скотленд-Ярда. Расследую смерть мисс Элспет Кост. Думаю, персонал гостиницы должен быть извещен, что эта леди работает вместе со мной – в качестве эксперта. Вы меня поняли?

– Да, сэр. Разумеется, сэр. Надеюсь, у мадам нет жалоб, сэр?

– Я тоже надеюсь. Если будут распространяться какие-либо глупые слухи, я не замедлю принять меры. Можете передать это всем заинтересованным лицам.

– Благодарю вас, сэр, – произнес официант и удалился.

– Chose remarquable! [17]– проговорила мисс Эмили. – Значит, теперь я сыщица?

– Через пять минут об этом будет знать вся гостиница, а к утру дойдет и до Порткарроу. Что касается вашей отправки в Данлоумэн…

– Не беспокойтесь, тот молодой человек – Патрик – предложил нас отвезти, – откликнулась мисс Эмили.

– Вы не будете против, если мы пройдемся по одному эпизоду? Несколько минут, когда вы вешали ту табличку у источника, примерно без двадцати восемь.

– Конечно.

Мисс Эмили повторила свой рассказ. Она увидела внизу на подъеме Уолли, тот крикнул, что-то пропел, помахал руками и исчез. Больше никто ей не встретился, к тому же она возвращалась в гостиницу, отгородившись от окружающего мира зонтиком.

– Да, – кивнул Аллейн. – Я помню. Просто хотел услышать все еще раз. Благодарю вас, мисс Эмили. Вижу, вы не спрашиваете, как продвигается расследование?

– Наверняка вы бы сами сказали, если бы хотели.

– Ну, я всегда боюсь спугнуть удачу на этом этапе, тем не менее, дело движется.

– Хорошо. Ступайте ужинать. Если вы не слишком утомлены, я буду рада, если вы позже еще зайдете.

– Когда вы ложитесь?

– Не очень рано. Боюсь, сегодня я слишком неспокойна.

Повисла пауза. Внезапный порыв ветра обрушился на окна.

– Видимо, снаружи и правда буря, – заметила пожилая леди.

– Я посмотрю – если под вашей дверью будет свет, то зайду. Что ж, аu revoir, мисс Эмили.

– Au revoir, мой дорогой Родерик. Наслаждайтесь ужином, если можно так выразиться. Фаршированный краб неплох, хотя филе-миньон, с другой стороны, достоин сожаления.

Она махнула рукой на прощанье, и Аллейн вышел.

Фокс, Бэйли и Томпсон уже ужинали. За их столом не осталось места, и для Аллейна накрыли отдельный, однако на пару минут он все же присоединился к коллегам.

Все остальные к тому времени разошлись, только Дженни и Патрик еще сидели за семейным столом с пузатыми бокалами для бренди в руках. Молодые люди как будто что-то втайне праздновали. Каждый раз, когда их взгляды встречались, они начинали улыбаться. При виде Аллейна Дженни сделала ему ручкой.

– Боюсь, нам придется поднажать, ребята, – сказал детектив коллегам. – Встретимся после в холле и вновь отправимся в магазин. Напитки заказали?

– Пока нет, мистер Аллейн.

– Давайте тогда вместе. Что возьмем? Официант!

Сошлись на пиве. Аллейн вернулся за свой столик. Официант – тот же, что обслуживал мисс Эмили, – был сама любезность. Мимо прошли Патрик и Дженни. Девушка слегка задержалась:

– Мы хотим попробовать вдохнуть немного joie de vivre[18] в нашу гостиную – знаете, как на корабле в кают-компании. Патрик придумал сыграть в вопросы и ответы. Приходите, поможете.

– Я бы с удовольствием, – ответил Аллейн, – но у меня здесь собственная игра, к сожалению. – Он перевел взгляд на Патрика. – Слышал, вы предложили свои услуги по перевозке. Очень любезно с вашей стороны. Мисс Эмили ждет с нетерпением.

– Если погода останется та же, переправа будет непростой.

– Да, я знаю.

– Мисс Прайд не против?

– В шестьдесят она принимала живейшее участие во французском Сопротивлении, и с тех пор мало что изменилось. Попросите ее рассказать, как она однажды переодела пару заброшенных на парашютах новозеландцев монашками.

– Серьезно?! – воскликнула Дженни.

– О, это целая история.

Подошедший официант сказал, что Аллейна спрашивает доктор Мэйн.

– Хорошо, сейчас иду.

– Он в кабинете, сэр.

Когда Аллейн вошел, доктор Мэйн уже снял макинтош и, повесив его на спинку стула, отряхивал шляпу.

– Ну и ночка! – проговорил он. – Я уж думал, что не доберусь.

– Как вы переправились?

– На своем катере. Даже не знаю, выдержит ли он обратный путь. По дамбе перейти вообще невозможно. Но сэр Джеймс счел, что вы захотите со мной поговорить, и, кроме того, мне все равно нужно к пациенту.

– Рад, что вы приехали, – ответил Аллейн. – Не из-за результатов вскрытия – Кертис обрисовал все довольно ясно. Я хотел уточнить еще пару моментов. Выпьете чего-нибудь?

– С удовольствием.

Аллейн отыскал звонок.

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я к вам не присоединюсь. Мне еще всю ночь работать.

– Здесь мы с вами похожи.

– Думаю, да, во многом. Что вы будете?

Доктор Мэйн заказал виски с содовой.

– Хочу заглянуть к мисс Прайд, раз я здесь, – добавил он. – Она уже оправилась, конечно, но рана у нее на шее достаточно серьезная. Наверное, мне не стоит спрашивать, как полиция смотрит на этот эпизод? Или он не рассматривался?

– Не вижу никаких препятствий для вашего вопроса. Рассматривался – как второстепенный, чтобы по крайней мере исключить одну из версий. А что вы о нем думаете?

– На первый взгляд, здесь все довольно очевидно. Виновник – Уолли Трехерн, подстрекаемый отцом, осмелюсь предположить. Так считает мисс Прайд, и, по-моему, она вполне может оказаться права.

– Я тоже так думаю. Это согласуется с общим характером поведения мальчика, как по-вашему?

– О да. Очень на него похоже. Он легко перевозбуждается. Иногда за этим следует легкий эпилептический припадок. Типичный рисунок именно таков.

– И ничего нельзя сделать?

– Увы. Когда такое начинается уже в раннем детстве, шансы на излечение довольны слабые. Ему нужна спокойная, размеренная жизнь. Напротив, семейная обстановка и вся эта идиотская ситуация, где его выставляют напоказ, вредят мальчику. Возможно, стоило обратиться в органы опеки, однако значительного ухудшения не было, и я колебался. Теперь же… Теперь даже не знаю.

– Чего?

– Во-первых, не нужно ли его в любом случае поместить в соответствующее лечебное учреждение, а во-вторых, не он ли сбросил тот булыжник на мисс Кост.

– Если так, то должно было пройти примерно полчаса после того, как вы видели его на склоне.

– Да. Сэр Джеймс определил время смерти около восьми, плюс-минус двадцать минут. Жаль, что я не проследил за мальчиком повнимательнее. Тогда для этого не было никаких причин. А я как раз разворачивал катер.

– Это было примерно в семь сорок, так ведь?

– Да, около того.

– Мисс Прайд вы не заметили? Она тоже там была и видела Уолли.

– Вот как?! Нет, она мне на глаза не попалась. Наверное, не разглядел за рубкой катера.

– А что именно делал Уолли? Извините мою назойливость, но мисс Прайд могла упустить какую-то мелкую подсказку, а нам она, видит Бог, совсем не помешала бы.

– Он подпрыгивал на месте, спиной ко мне, размахивал руками и изображал, как будто швыряет что-то. Если, как вы говорите, наверху у ворот стояла мисс Прайд, видимо, пантомима предназначалась ей. Кажется, напоследок я заметил, как он взбегает по склону. Но это все были какие-то секунды, как вы понимаете.

– Отец утверждает, что в пять минут девятого Уолли был дома.

– Вполне возможно, – заметил доктор Мэйн. – Он бы еще успел вернуться, не так ли?

– На первый взгляд – да. Трехерн заявил также, что в то же самое время или вскоре после видел, как вы отплываете на катере.

– Однако! Вот тут он врет как сивый мерин. – Доктор пытливо посмотрел на Аллейна. – Интересно только зачем?

– Меня этот вопрос тоже занимает, уверяю вас.

Некоторое время они задумчиво смотрели друг на друга.

– Как вы считаете, кто сыграл роль Зеленой Дамы? – спросил вдруг Аллейн.

Худое лицо доктора, обычно желтоватое, пошло красными пятнами, болезненно изменившись.

– Понятия не имею. Всегда считалось, что она просто плод его воображения.

– Это была миссис Бэрримор.

– Не представляю, как у вас могла возникнуть подобная идея, – сердито заявил доктор.

– Поверьте, у меня есть основания.

– Хотите сказать, она сама вам призналась?

– Практически. Если быть точным, я спросил ее об этом, и она ответила, что я могу себя поздравить.

Доктор Мэйн отставил стакан и прошелся по комнате, держа руки в карманах. Похоже, ему нужно было время, чтобы подумать.

– Хоть убейте, не могу понять, почему вас занимает то, – проговорил он наконец, – что никак не связано с делом.

– Потому что мне это непонятно. По крайней мере, не до конца. Если выяснится, что здесь нет никакой связи с расследованием, я не стану допытываться. Конкретно же я не понимаю, почему миссис Бэрримор так волнует перспектива того, что все раскроется.

– Боже правый, ну конечно, ее это волнует! Я объясню вам. Предположим – я не говорю, что это так, но предположим – она случайно столкнулась с этим несчастным мальчишкой. Он рыдает, потому что его задразнили из-за бородавок. Допустим, она увидела, как он пытается смыть их, и под влиянием момента, припомнив истории о чудесных исцелениях, внушила ему, что они исчезнут – надо лишь поверить. Мальчик спешит домой, и все сбывается. И не успеваем мы – то есть она – ничего понять, как из этого раздувают сенсацию. Ни вывести из заблуждения мальчика, ни рассеять иллюзии тех, кто за ним последовал, духа не хватает. Ситуация выходит из-под контроля, и чем дольше колебания, тем хуже.

– Да, – кивнул Аллейн, – понимаю. Все это вполне ясно и логично.

– Так в чем же дело? – нетерпеливо спросил доктор.

– Больше всего миссис Бэрримор беспокоило, что я могу сказать об этом ее мужу.

– Боюсь, – коротко бросил Мэйн, – он не самый подходящий человек, чтобы признаваться ему в подобном.

– Тем не менее, вам она сказала? Хорошо-хорошо, – поспешно добавил Аллейн в ответ на взгляд доктора. – Я понимаю, что перехожу границу, но это моя работа.

– Я ее врач. Она советовалась со мной. Я посоветовал ничего не говорить.

– Вот как?

– Внушение работало – время от времени, как и обычно в таких случаях эмоционального характера или, если хотите, исцеления верой. Тем, чьи болезни имеют нервную подоплеку, раскрытие невинного обмана принесло бы только вред.

– Такие болезни, как астма, например?

– Да, возможно.

– Мисс Кост?

– Если угодно.

– Она была вашей пациенткой?

– Да. У нее было несколько родинок, требовавших внимания. Она обратилась ко мне, и я их удалил. Примерно около года назад.

– Не могли бы вы рассказать, что она была за человек?

– Послушайте, Аллейн, хотя меня вызвали осмотреть тело, мой профессиональный долг никто не отменял. Я не обсуждаю своих пациентов, живых или мертвых, с неспециалистами.

– Его честь господин мэр, – проговорил Аллейн спокойно, – считает ее практически нимфоманкой.

Доктор Мэйн фыркнул.

– Так как же?

– Хорошо, хорошо! Она была просто невыносима, как многие неудовлетворенные старые девы. Довольны?

– Да, прекрасно, благодарю вас. Как вы думаете, она могла подозревать, кто был Зеленой Дамой?

– Очень сомневаюсь. Она, изо всех прочих! Вспомните хотя бы этот чертов вчерашний фарс, который она именовала фестивалем. А ее магазин? «Зеленые Дамы» оптом и в розницу. Если хотите знать мое мнение, что, впрочем, вряд ли…

– Напротив, я сам собирался вас спросить.

– Тогда я считаю, что это сделал Уолли. И искренне надеюсь, что его освободят от ответственности, так как он не имел намерения нанести вред или, по крайней мере, не осознавал последствий своих действий. Тогда мальчика заберут от родителей, что будет только к лучшему, и он получит надлежащее внимание и уход. Если на дознании запросят мое мнение, я повторю то же самое.

– Версия прямая, исчерпывающая и довольно очевидная.

– Но вы в нее не верите?

– Я бы очень желал этого, – ответил Аллейн.

– Хотелось бы услышать ваши возражения.

– Вы сочтете их более или менее формальными… Нет, – поправился Аллейн, – дело даже не в этом. Просто нужно продолжать работать – посмотрим, к чему мы в итоге придем. И поэтому мне пора. Коллеги уже ждут.

– Намереваетесь покинуть гостиницу?

– Да. Все та же рутина. Опрос свидетелей и прочее.

– Вы там просто утонете.

– Здесь недалеко, только до магазина. Кстати, вы знаете, что утром мы перевозим мисс Прайд? Она отправляется в отель в окрестностях Данлоумэна.

– Почему? Разве здесь ей некомфортно?

– Какой комфорт, когда тебя подозревают в убийстве.

– Боже правый! – с негодованием воскликнул доктор.

– Деревенские мальчишки распевают глупые песенки ей вслед, прислуга ведет себя неподобающе… Я не хочу, чтобы мисс Эмили ощутила на себе какую-нибудь разновидность местного юмора еще более агрессивного плана.

– Уверен, до этого не дойдет. Наверняка прежние нападения были инспирированы мисс Кост.

– Согласен, однако и без нее они вполне могут продолжиться. Это уже вошло в обыкновение, а непопулярность мисс Прайд сейчас только возросла.

– Вот ведь идиотизм! – сердито воскликнул доктор.

– На самом деле, мне, надеюсь, удалось это остановить, но ей все же лучше будет уехать.

– Знаете, я очень сомневаюсь, что утром получится переправиться на материк. Такого шторма не было несколько лет. В любом случае, будет дьявольски сложно посадить мисс Прайд на катер – мы ведь не хотим, чтобы она переломала ноги.

– Разумеется. Подождем, что принесет нам новый день, ничего другого не остается. Если вы собираетесь зайти к ней, не предупредите, что, возможно, поездку придется отменить?

– Да, конечно.

Они немного помолчали. Внезапный порыв ветра обрушился на гостиницу, завывая в дымоходе.

– Что ж, доброй ночи, – произнес Аллейн.

Он уже дошел до двери, когда сзади раздался голос доктора Мэйна:

– Пожалуй, кое-что вам все-таки следует знать о состоянии Элспет Кост.

– Да?

– Она жила в мире своих фантазий. Опять же, для женщины ее возраста, характера и положения это не сказать, чтобы необычно, но у нее проявлялось в крайней степени.

– Как следствие, ее словам нельзя доверять?

– О да. Связь здесь самая прямая.

– Благодарю вас за информацию, – проговорил Аллейн.

– Возможно, она еще и не пригодится.

– Кто знает. Что ж, доброй ночи, Мэйн.

II

Едва закрылись двери паба, как детективов поглотила неистовая буря. Сгибаясь против ветра, коллеги двинулись вперед. Несколько раз поскользнувшись на бетонных ступеньках и столкнувшись друг с другом, они наконец уцепились за железный поручень и боком, по-крабьи, принялись спускаться к морю. Внизу мигали в темноте, вздымаясь и опускаясь, ходовые огни гостиничного катера. Одинокий фонарь у пристани едва был виден за косыми струями сплошного ливня. Вдоль противоположной стороны набережной громоздились силуэты домов: тускло мерцали, то и дело пропадая, окна, над мокро поблескивающими фасадами темнели коньки крыш. Доносимая ветром с моря водяная пыль, казалось, насквозь пропитала троих мужчин, с трудом добравшихся до подножия лестницы.

За завесой дождя слабо мерцал свет в магазине мисс Кост. Пришлось долго кричать и барабанить в дверь, прежде чем Пендер услышал.

– Осторожнее, парни, – крикнул сержант, приоткрывая совсем чуть-чуть, – не то сорвет с петель.

Держа дверь плечом, он впустил их, одного за другим, внутрь. Воздух в магазине стал еще более спертым – в углу работал керосиновый обогреватель, а от Пендера несло маринованным луком. Мисс Поллок – ее взгляд затуманился от усталости, но на губах играла неизменная улыбка – по-прежнему сидела за коммутатором.

– Ну и ночка, – проговорил Пендер, запирая дверь на засов.

– Вы оба, должно быть, утомились, – заметил Аллейн.

– Нет, сэр, нисколько, не беспокойтесь. Нам тут хватило ума кое-как приспособиться. Сисси показала мне, как работает коммутатор – для мужских мозгов дело совсем не трудное, и я ее подменил, а она пока вздремнула. Потом, так сказать, воспрянула с новой силой, а я передохнул. По правде сказать, сэр, я и проснулся, когда вы начали стучать, верно, Сисс? Она с этими штуками на ушах ничего не слышит. Девушка простая, сэр, – вы и сами поймете, если решите ее допросить, – но справ- ная.

Он улыбнулся мисс Поллок, захихикавшей в ответ. Фокс посмотрел на них с неодобрением – он был приверженцем строго формальных отношений на работе.

Аллейн представил Пендера коллегам. Прибывшие сняли плащи и шляпы, и детектив изложил план действий. Требовалось произвести систематический осмотр всех помещений.

– Мы не ищем что-то конкретное. Меня интересует, в каком состоянии находились финансовые дела жертвы. Письма, если найдутся. Дневник, возможно. Особенно тщательно просмотрите все старые газеты, которые попадутся, на предмет вырезанных строчек. Бэйли, хорошо бы отыскать отпечатки пальцев. На коробке для мелочи или стакане для вставной челюсти – где угодно. Томпсон, займетесь полками в этой комнате? Фокс, возьмите себе задние помещения и спальню. Я начну с гостиной.

Он подошел к Сисси Поллок, которая сняла наушники и жеманно улыбнулась.

– Вы наверняка хорошо знали мисс Кост. Как долго вы работали здесь вместе с ней, мисс Поллок?

Как выяснилось, около года, даже больше – с того времени, как тут открылось почтовое отделение. Мисс Кост продала свой прежний магазин в Данлоумэне и привела этот домик на острове к его нынешнему состоянию. Договорилась с оптовой фирмой о поставке фигурок Зеленой Дамы, которые сама раскрашивала, и с местной типографией о печати листовок со стихами. Сисси с готовностью рассказывала обо всем, и мисс Кост, в соответствии с ее словами, представала опытной бизнес- леди.

– У нее все было схвачено, – с почтением отметила девушка.

Когда Аллейн заговорил о вчерашнем фестивале, Сисси вновь глупо захихикала. Видимо, это было некое ритуальное проявление чувств со стороны исполнительницы главной роли. Оказывается, мисс Кост учредила драматический кружок, где Сисси была примой, и фестиваль стал лишь первой пробой сил.

Аллейн осторожно затронул менее публичные аспекты жизни и натуры мисс Кост. Были ли у нее близкие подруги? Сисси о таких не знала, хотя рождественские открытки убитая отправляла. У самой девушки друзей за пределами острова и деревни тоже практически не имелось.

– Получается, самым близким для нее человеком были вы?

– Ну, наверное, – проговорила Сисси, смущенно шаркая ногами.

– А как насчет друзей среди мужчин?

Снова хихиканье. С большим трудом Аллейну удалось вытянуть из нее уже знакомую историю о безуспешных попытках, результатом которых было одно разочарование. Мисс Кост постоянно предупреждала подругу насчет мужчин и, очевидно, нередко роняла туманные намеки об их непристойных предложениях. Сисси была не слишком красива и далеко не юна; вероятно, обе они существовали в своеобразном мире фантазий. Аллейна эта мысль покоробила.

Иносказательный намек на майора Бэрримора вызвал у девушки неловкость. Под нажимом она все же рассказала, что мисс Кост была враждебно к нему настроена, потому что он дурно с ней обращался. Про визит к доктору Мэйну Сисси вспомнила – оказалось, что первоначально мисс Кост пыталась решить проблему с родинками при помощи источника, но безуспешно. Аллейн рискнул спросить, как та относилась к доктору. Девушка во внезапном порыве откровенности заявила, что мисс Кост была от него без ума.

– Ха! – произнес сержант Пендер, слушавший с живейшим вниманием. – Значит, она и впрямь охотилась за беднягой, так, Сисс?

– О, вы ужасный человек, Джордж Пендер! – с чувством воскликнула девушка.

– Ну, всяко бывает, не мне ее судить, – пошел тот на попятную.

Аллейн еще раз спросил, не общалась ли мисс Кост близко с кем-то из местных женщин. С миссис Карстерс, например, или с миссис Бэрримор.

Сисси чопорно поджала губы. В то же время в ее лице проглядывала какая-то хитринка.

– Она миссис Бэрримор не особо-то жаловала. Не одобряла ее.

– Вот как? Отчего же, как по-вашему?

– Больно себе на уме, – коротко ответила девушка.

– Вы не знаете, мисс Кост вела дневник? – спросил Аллейн и, встретив недоумевающий взгляд Сисси, пояснил: – Такую книгу, куда заносят, что случилось за день?

Да, мисс Кост всегда что-то писала по вечерам, однако блокнот прятала, берегла от чужих глаз. На вопрос, не случилось ли какой-то перемены в ее поведении за последние три недели, Сисси пару секунд глупо таращилась на Аллейна, потом сказала, что мисс Кост была «какая-то чудная».

– В каком смысле?

– Смех ее то и дело разбирал, – пояснила девушка. – Как закатится вдруг ни с того ни с сего, а ничего смешного вроде бы и нет.

– Словно ее что-то развеселило – или от радости?

– От радости. Прямо вдруг довольная такая становилась. И с хитрецой.

– Вы не обратили внимания, она отсылала какие-нибудь письма в Лондон?

Мисс Кост несколько раз подкладывала что-то в сумку для почты, но Сисси не видела, что именно. Это как раз совпадало по времени с внезапными приступами смеха. Помощница была очевидно заинтригована поведением хозяйки магазина.

Сисси пришлось отвлечься на коммутатор. Аллейн пригласил Пендера в заднюю комнату и, прикрыв дверь, сказал, что мисс Поллок, наверное, пора отпустить. Как выяснилось, она жила на острове, у Рыбачьей бухты. Аллейн предположил, что в такой ужасный шторм стоило бы проводить девушку домой. За коммутатором, пока Пендер не вернется, подежурят они, надо только показать, что к чему.

Когда сержант с Сисси ушли, Аллейн отправился в гостиную и занялся рабочим столом мисс Кост. Беглый осмотр показал, что это настоящий памятник беспорядку наихудшего сорта. Счета, накладные, квитанции, деловая переписка – все было свалено вперемешку в заедающие выдвижные ящики и переполненные отделения секретера. Пришлось рассортировать бумаги, перехватив каждую стопку резинкой.

Затем Аллейн зашел к Фоксу, занимавшемуся кухней.

– Насколько я понял, дела у нее и впрямь шли неплохо. Гроссбух, конечно, совершенно невразумительный, но никаких особых долгов, состояние банковского счета прекрасное. Подробнее о ее финансовом положении мы узнаем в налоговой, конечно. Что у вас?

– Похвастаться нечем, – ответил Фокс.

– Газеты?

– Пока не нашел. Здесь кухонная плита на угле.

– Черт!

Осмотр продолжили в молчании. Бэйли доложил, что обнаружил хороший набор отпечатков на стакане у кровати, и Томпсон, которого сменили у коммутатора, сфотографировал их. Фокс накинул плащ и, впустив на секунду внутрь холод и рев непогоды, с фонарем отправился исследовать надворные постройки. Хотя по лицу вскоре вернувшегося инспектора понять это было сложно, ему сопутствовала удача – в руке он держал испачканный в угле, влажный, смятый и слегка опаленный клочок бумаги.

– Может оказаться полезным, – проговорил Фокс, выкладывая его перед Аллейном.

Это был обрывок местной газеты с аккуратно вырезанной узкой строчкой. Остаток заголовка гласил «…хорошо известной достопримечательности» и ниже: «Общество любителей природы. На встрече, состоявшейся в среду в Данлоумэне, было решено подать протест по поводу предполагаемой застройки…»

– Да, это оно, я уверен, – кивнул Аллейн. – Тот же шрифт. Послания лежат у меня в столе – черт, почему я их не взял!.. В одном из них точно были слова «Угроза (заглавными буквами) закрытия» и «не пройдет». Вполне достаточное подтверждение того, что письма отправляла мисс Кост. Больше ничего не нашли?

– Нет. Это было в ящике для золы. Видимо, клочок упал через решетку, когда она жгла газеты. Вряд ли сохранилось что-то еще, но на всякий случай проверю еще раз завтра днем, при свете. Кстати, у нее там оборудована настоящая фотолаборатория, и довольно неплохая, насколько я могу судить.

– Вот как? Томпсон, не взглянете?

Тот вышел и вскоре вернулся, подтвердив, что подобрано и сделано все с умом, и он сам не прочь ей воспользоваться.

– У меня есть несколько пленок, отснятых возле источника. Вы не будете возражать, сэр?

– Не вижу препятствий, ступайте. Фокс, займитесь, пожалуйста, спальней. Не могу найти этот чертов дневник.

Тем временем вернулся Пендер. По его словам, такой непогоды он еще не видел и не представляет, как доберется до деревни. Нельзя ли ему провести остаток ночи на кровати мисс Кост?

– Когда она освободится, так сказать, – добавил он, видя, что в спальне орудует Фокс. Тот вылез из платяного шкафа, очевидно скандализованный подобным предложением, однако Аллейн сказал, что не имеет ничего против, а пока отослал Пендера дежурить на коммутаторе и помогать Томпсону.

Затем детектив вернулся к своей работе. Гостиная представляла собой незаконченное отражение торгового зала. С полок бездумно улыбались ряды пластиковых фигурок, ожидающих покраски в зеленый, желтый и розовый цвета, повсюду громоздились стопки листовок со стихами и груды недошитых жилеток. В приоткрытую дверь был виден кухонный стол с графином, сахарницей и невымытой чашкой. На блюдце темнели какие-то разводы. Без сомнения, мисс Кост собиралась вымыть посуду, вернувшись с утренней службы в церкви, но вместо этого отправилась через дождь по пути к своей смерти.

В большом конверте обнаружилось множество фотографий. Группа деревенских девушек, среди которых выделялась Сисси, с поднятыми в некоем якобы экстатическом восторге руками. Уолли, демонстрирующий свои ладони. Уолли с открытым ртом. Сама мисс Кост – вернее, ее отражение в зеркале – большой палец на кнопке фотоаппарата, губы растянуты в жутковатой улыбке. Несколько снимков, сделанных, очевидно, на территории санатория, где с неохотой позировал доктор Мэйн. Виды источника и какая-то смуглая женщина – похоже, иностранка – с напряженным выражением на лице.

Из спальни донесся звук, как будто что-то тяжелое передвинули по полу, и затем довольное восклицание.

– Нашли что-нибудь? – спросил Аллейн.

– Кажется, да, – ответил Фокс. – За изголовьем кровати запертый шкафчик в стене. Очень крепкая дверца, с врезным замком. Интересно, где может храниться ключ?

– Точно не в сумочке. Куда старая дева скорее спрячет такую вещь?

– Посмотрю для начала в комоде, среди белья.

– Да, попробуйте. Это излюбленный тайник. Интересные ассоциации. Фрейд нашел бы, что сказать по этому поводу.

Послышался скрип выдвигаемых ящиков.

– Есть! – вскоре воскликнул Фокс. – Вы были правы, мистер Аллейн. Два ключа тут как тут.

– Где именно?

– Завернуты в ее комбинацию.

– За отсутствием пояса верности, очевидно…

– Что вы сказали, мистер Аллейн?

– Неважно. Какой-нибудь подходит к дверце?

– Секунду. Она тут в самом низу, у плинтуса… Да. Да, этот определенно от нее.

Раздался щелчок замка.

– Ну и что там?

– Пока вижу только две металлических коробки, – сообщил приглушенный голос Фокса.

Войдя в спальню, Аллейн увидел коллегу, обращенного к нему кормой, под надписью с виньетками и завитушками:

«Вперед, вперед живее.

Шагай через плетень.

В печали – час длиннее,

Чем с песней целый день!»[19]

Лист с надписью красовался на книжной полке, где преобладали произведения Алджернона Блэквуда и Денниса Уитли[20].

Фокс, стоя на коленях и пригнув голову к полу, запустил руку в шкафчик. Вытащив две покрытые черным лаком коробочки, он положил их на незастеленную кровать, рядом со скомканной ночной сорочкой, вышитой цветочным узором.

– Маленький ключ подходит для обеих. Вот, держите, сэр.

В первой оказались свернутые в рулон банкноты и тяжелый мешочек с монетами. Во второй были разные бумаги. Аллейн взялся за их изучение. Верхний лист с перфорацией вдоль края представлял собой отпечатанный через копирку перечень дат со временем за истекшие двенадцать месяцев:

Источник 15 августа 20.15

21 ″ 20.20

29 ″ 20.30

Всего двадцать строк. Две, помещенные отдельно от других и датированные годом ранее, были жирно подчеркнуты: «22 июля, 17 ч.» и «30 сентября, 20.45».

– Отпечатано на машинке, – заметил Фокс.

– В гостиной стоит древняя пишущая машинка. Проверим, конечно, но скорее всего на ней.

– Даты вам о чем-нибудь говорят, мистер Аллейн?

– Одна из подчеркнутых – да. Позапрошлый год, двадцать второе июля, пять вечера – именно тогда все и произошло с Уолли и его бородавками. Вчера как раз была вторая годовщина.

– Тогда остальные – даты последующих исцелений? Об этом велись какие-нибудь записи?

– Ведутся, только не с самого начала. Список выставлен на всеобщее обозрение в «Доме Уолли». Можем проверить, хотя мне не верится – даты сгруппированы слишком близко. Давайте-ка посмотрим… Три в августе прошлого года, одна в сентябре и далее ничего до двадцать седьмого апреля уже этого года. Затем более или менее равномерная последовательность в течение трех месяцев вплоть до… Надо же! Всего две недели назад. Что вы думаете об этом, мой дорогой Фокс? Есть какие-нибудь мысли?

– Только то, что время всегда совпадает с часами продажи спиртного[21]. Кстати, в «Мальчике с омаром» отличный биттер. Сейчас бы не помешал глоток-другой. Жарковато здесь, не правда ли?

Аллейн задумчиво посмотрел на него.

– А ведь вы чертовски правы… Сержант Пендер, кто стоит за барной стойкой по вечерам в «Мальчике с омаром»?

– В прежнее время, сэр, всегда сам майор разливал. Но после всех этих роскошеств, расширения и прочего в главном зале теперь барменша, а хозяин подает в маленьком модном буфете позади холла.

– Каждый день?

– Когда в состоянии, – без обиняков ответил Пендер, – то есть почти всегда. На выпивку он крепкий.

Сержант вернулся в магазин.

– Есть еще кое-что, – отметил Аллейн. – Чем длиннее дни, тем позднее указанное время, и наоборот.

– Именно так, – подтвердил Фокс.

– Ладно, пока оставим. Что у нас дальше? Улика номер два?

Следующим в коробке был конверт с фрагментом проявленной пленки и единственным отпечатанным снимком. Аллейн хотел положить его на подушку мисс Кост, но, увидев сохранившийся на ней отпечаток головы жертвы и седой волос, отодвинул в сторону. Фотография легла на туалетный столик. Фокс придвинулся ближе.

Снимок выглядел скучным и неинтересным – заросли папоротника, откос холма и верхушка огромного валуна. На первом плане, не в фокусе, виднелась проволока решетчатого ограждения.

– Это над источником, – сказал Аллейн. – Снято с холма. Посмотрите вот сюда, Фокс.

Тот поправил очки.

– Ноги. Две пары. Влюбленные.

– Очевидно. Проклятие мисс Кост. Боюсь, она предстает все менее и менее привлекательным человеком.

– Нечасто встречаются женщины, исподтишка снимающие парочки.

Аллейн перевернул снимок. На обратной стороне аккуратным почерком было выведено: «17 июня, 19.30» и текущий год.

– В прошлом месяце, – заметил Аллейн. – Бэйли! – окликнул он. – На минуточку!

Тот вошел.

– Взгляните-ка. Используйте лупу. Я хочу знать, не совпадают ли подошвы мужских ботинок с какими-нибудь у источника. Постарайтесь определить.

Бэйли поместил снимок под лампу и склонился над ним.

– Разрешите посоветоваться с Томпсоном, сэр? – спросил он через некоторое время.

Тот был призван из внешней тьмы.

– Можно будет напечатать форматом побольше? – спросил его Бэйли. – Вот негатив.

– Кошмарный, надо сказать, – заметил Томпсон и добавил ворчливо: – Ну, фотоувеличитель у нее есть.

– По первому впечатлению, Бэйли, – спросил Аллейн, – есть какая-нибудь надежда на совпадение?

– Не могу сказать, сэр, – ответил тот, по-прежнему глядя в лупу. – Слепки остались в моем номере в гостинице.

– А что насчет вас, Томпсон? Снимки следов готовы?

– Проявляются, сэр.

– Что ж, забирайте пленку и попробуйте что-нибудь с ней сделать. Фотоаппарат жертвы вы нашли?

– Да. Отличная машинка. Даже не ожидал.

Он с уважением назвал марку камеры.

– Пендер, – позвал Аллейн, выглядывая в магазин, – вам что-нибудь известно о фотоаппарате мисс Кост?

Тот покачал головой, но тут же спохватился.

– На самом деле, кое-что знаю, – сказал он. – Это, значит, подарок от одной иностранной леди, которая исцелилась от ужасной сыпи. Она лечилась у доктора Мэйна, а мисс Кост уговорила ее сходить к источнику.

– Понятно. Томпсон, получилось бы этой камерой снять что-то летним вечером около половины вось- мого?

– Конечно. И весьма неплохо, ежели умеючи.

– Хорошо. Ждем от вас результатов.

Бэйли и Томпсон вышли, а Аллейн вернулся в спальню.

– Не знаю, чьими могут оказаться мужские ноги, – произнес он с неудовольствием, – но я чертовски уверен, что узнал женские.

– Правда, мистер Аллейн? – удивился Фокс.

– Да. Отличные замшевые туфли с такого же качества пряжками. Она была в них на фестивале. Боюсь, это миссис Бэрримор.

– Однако! – проговорил Фокс после паузы и добавил с присущим ему простодушием: – Ну, надеюсь, тогда вторые окажутся ее мужа.

III

Ни других бумаг, ни дневника ни в одной из коробок не оказалось.

– Вы все обыскали там, в шкафчике? – спросил Аллейн.

– Нет. Он необычно глубокий. Уходит через стену под магазинную стойку, – проворчал Фокс.

– Давайте я попробую.

Аллейн лег на пол и запустил внутрь свою длинную руку. Пальцы коснулись чего-то похожего на книгу.

– Мисс Кост, наверное, пользовалась для этого зонтиком, – пробормотал он. – Сейчас. Там их даже два… нет, три. Еще немножко… Есть! Да, мой дорогой Фокс, вот они!

Ежедневники большого формата, скрепленные вместе резинкой, Аллейн отнес в гостиную и разложил на столе. Страницу за страницей покрывал убористый скупой почерк. Детектив начал читать с выбранного наугад места:

«…чудесное, такое старомодное и неиспорченное. Уверена, мне здесь понравится. Чувствуется притяжение земли и моря. «Паб»(!) самый настоящий, восходит еще к временам контрабандистов. Хозяин – джентльмен, майор Б. Я выпиваю свою «вечернюю» порцию в пивном зале, прислушиваясь к прелестному местному говорку рыбаков. Все оч. дружелюбны…Майор Б. не сводит с меня глаз. Знаю я таких. Не то чтобы я на самом деле против. Просто надо быть начеку. Жена – странная особа, мне она не по душе. «Истинная женщина» – в мужском понимании. Он к ней безразличен».

Аллейн почитал еще пару минут.

– Да тут на все и дня не хватит, – заметил он. – Речь о ее первом приезде на остров, два года назад.

– Интересно?

– Скорее невыносимо. Где тот лист с датами?

Фокс положил его на стол. Аллейн перевернул несколько страниц. Новые упоминания «майора Б.», а позднее «К.», хотя и обернутые в невероятные иносказания, становились все более и более откровенными. Уже одно это поднимало массу вопросов к хозяину паба. Аллейн перешел к записи, датированной следующим днем после исцеления Уолли. Мисс Кост писала в явном экстазе:

«Я всегда верила в фей и волшебство. Древняя магия воды и рун! Зеленая Дама! Он видел ее, этот мальчик, и исполнил ее повеление! О, я не случайно оказалась здесь, на острове!»

В том же духе была выдержана вся запись. Аллейн читал ее со смешанным чувством раздражения и жалости. Сама по себе она ничего ему не дала, зато поперек нее уже позже мисс Кост поставила жирно выведенный вопросительный знак и приписку: «30 сентября, 20.45». Это была вторая из подчеркнутых дат в общем перечне.

«То, что я увидела сегодня вечером, привело меня в ужас и содрогание. Отвратительно до тошноты! Мои руки трясутся, я едва могу писать о случившемся. Я знала, с самого начала, с первого взгляда, что она не стоит его! Такое всегда понимаешь сразу. Не стоит говорить К., хотя он и заслуживает, мог бы хоть раз обратить внимание. Сейчас не скажу. Пока не… Но нужно все записать, только так я смогу избавиться от кошмара. Я сидела на склоне холма ниже источника, счастливо размышляя о своих планах и радуясь, как все устроила с магазином и замечательными фигурками. Я буквально ощущала магию воды (благословенной, благословенной воды! Никакой астмы, вот уже четыре недели!). И вдруг я услышал их – они смеялись там, за валуном. Я шмыгнула в заросли папоротника. В этот момент из-за валуна появилась она в своем зеленом платье, встала над чашей воды и подняла руки. Мужчина продолжал смеяться, хотя я не видела его. Я знала, знала! Какое чудовищное кощунство! Надо навсегда выбросить это из головы. Она насмехалась, изображала то, о чем слышала. Мне вдруг стало невыносимо ждать, и я вернулась…»

Аллейн, все больше мрачнея, просмотрел другие даты по списку. На протяжении всего лета и еще одного, последующего, мисс Кост выслеживала по вечерам свою добычу с маниакальной настойчивостью и заносила результаты преследования – время, место и обстоятельства, – словно вела охотничий дневник. Всякий раз, шпионя за своими жертвами, она находила ограду запертой и занимала удобный наблюдательный пост на склоне холма. Имена любовников женщина так и не назвала, однако вычислить их не составляло труда.

– Миссис Бэрримор и доктор Мэйн, – промолвил Аллейн. – Вот ведь чертово дело!

– Да, положение затруднительное, – согласился Фокс.

– Сущая пороховая бочка, мой дорогой Фокс. И, главное, все сходится, – с несчастным видом добавил Аллейн.

Он принялся читать записи за прошлый месяц. Мисс Кост пришла к довольно странному выводу – доктор Мэйн ни в чем не виноват. Он жертва, пойманная в сети и неспособная освободиться. Только поэтому он не может следовать своим более возвышенным чувствам к самой мисс Кост. Далее шли заметки о фестивале вперемешку с яростными нападками в адрес мисс Эмили и скрытыми намеками на анонимные письма к ней, пышущий злобой рассказ о ее визите в магазин и смятенное упоминание о последовавшем приступе астмы. Ответственными за него объявлялись «темные силы, исходившие от этой женщины». Далее следовало несколько таинственных ремарок: «Трехерн согласен. Так будет правильно, я знаю».

– «Таков мой долг. Таков мой долг»[22], – грустно пробормотал Аллейн. – Все тот же старый ложный довод.

– Занятно будет, – заметил Фокс, читавший у него через плечо, – если окажется, что она подговорила Трехерна проделать всю грязную работу и сама по ошибке стала его жертвой.

– Версия выглядит изящной, мой дорогой Фокс, но на поверку полна нестыковок. Я не могу ее принять. Давайте-ка дочитаем до конца.

Так они и сделали.

– Видимо, вы правы, – вздохнул Фокс. – Конечно, хочется, чтобы все было логично, но на деле это бывает так редко…

– В душе вы приверженец классических стандартов, – сказал Аллейн. – Вернемся к чертову дневнику. Читаем дальше.

Они дошли до последней недели. Репетиции перед фестивалем. Нападки на мисс Эмили. Инцидент с фигуркой Зеленой Дамы на ее столе. «Это он, К. Я уверена. И очень, очень рада. Она, без сомнения, подозревает меня. Я отказалась прийти. Пусть знает, что не может приказывать мне. Чтобы я сидела в одной комнате с ней и теми двумя, чью жизнь она разрушила? Ни за что!»

Аллейн перевернул страницу – перед ними была последняя запись, которую мисс Кост было суждено занести в дневник.

– Вчерашний вечер, – отметил Аллейн. – После фиаско у источника.

Ливень, как он и предполагал, объявлялся карой свыше. Возмездие в лице одного из неясных божеств из пантеона мисс Кост решило наставить скептиков на путь истинный, обрушив на них удар стихии. В число этих грешников, очевидно, входила и мисс Эмили, однако, как выяснилось, не она была главным объектом гнева автора дневника. «Бойтесь смеяться над Великими», – зловеще предупреждала мисс Кост и, словно подстегнутая собственными словами, начинала бессвязно брызгать ядом, угрожая неким неназванным противникам. «Теперь! После месяцев мук, жестокости и последнего страшного оскорбления, теперь я заговорю. Я предъявлю доказательства им обоим. Я скажу ей, что было между нами. И покажу тому, другому, откуда я узнала. Они оба будут страдать. Я раструблю об этом в газетах. Теперь. Сегодня. Я решилась. И конец».

– Действительно, конец, – покачал головой Фокс, глядя поверх очков. – Бедняжка. Поистине, печальный случай. Вы видите, к чему это все ведет, мистер Аллейн?

– Думаю, да, Фокс. Точнее, боюсь, что так. И я скажу вам почему.

Он едва начал рассказ, когда из магазина торопливо вышел Бэйли.

– Вас спрашивают по телефону, сэр. Некая мисс Уильямс. Говорит, дело срочное.

Аллейн вышел и взял трубку. Голос у Дженни и впрямь был встревоженным.

– Мистер Аллейн? Слава Богу! Пожалуйста, приходите скорее, умоляю! Номер мисс Эмили. Больше ничего не могу сказать. – На другом конце провода послышалось приглушенное восклицание, отдаленный мужской крик, взвизгнула женщина. Донесся отчетливо различимый звук бьющегося стекла. – Пожалуйста! – повторила Дженни.

– Сейчас буду, – ответил Аллейн и бросил Фоксу: – Оставьте Пендера на коммутаторе и срочно следуйте за мной. Комната тридцать пять, второй этаж, направо от лестницы.

Не дожидаясь ответа, он выбежал из магазина и, пригнув голову, бросился в бушевавший снаружи шторм.

Глава 9

Буря

I

Дождь перестал, но буря так ревела, что для прочих чувств, кроме слуха, места уже не оставалось. Ночь полнилась завыванием ветра и грохотом обрушивающихся на берег чудовищных волн, достававших с хищным шипением до подножия лестницы. Аллейн, согнувшись вдвое и двигаясь на ощупь, кое-как, полубегом-полушагом, взобрался по ступенькам. Когда он достиг последнего пролета и увидел окна гостиницы, в горле у него пересохло, а сердце колотилось как молот. С трудом преодолев оставшееся расстояние, он прошел через главный вход. Ночной портье, читавший за стойкой, в изумлении взглянул на детектива, который в спешке не накинул даже плащ.

– Непогода застала вас снаружи, сэр?

– Нет, у меня было где укрыться, – ответил Аллейн. – Доброй ночи.

Уже на лестнице, вне поля зрения портье, он остановился отдышаться на пару секунд, затем побежал на второй этаж. Коридор был пустынным, как все гостиничные коридоры ночью. Где-то надрывалось радио. Двинувшись вперед, Аллейн понял, что шум доносится из номера мисс Эмили – духовой оркестр исполнял «Марш полковника Боуги».

Детектив постучал, а когда никто не ответил, распахнул дверь и вошел. Перед ним открылась немая сцена, как будто поставленная специально для него. Мисс Эмили, очень бледная и величественная, застыла перед камином, поддерживаемая Дженни. Маргарет Бэрримор, прижав ладони ко рту, стояла слева – Аллейн едва не ударил ее дверью, входя. Главное место в композиции занимали трое мужчин: майор Бэрримор, прямо по центру, с широко расставленными ногами и раскрытым ртом, куда стекала кровь из разбитого носа; доктор Мэйн перед ним, хмуро глядевший на свою ухоженную руку с разбитыми костяшками; и между ними взъерошенный Патрик, словно рефери, только что остановивший схватку. В камине блестело разбитое стекло, гремевшая музыка немилосердно терзала уши.

Все повернулись к вошедшему, словно приглашая его разгадать задуманное ими слово.

– Можно это выключить? – спросил Аллейн.

Дженни повернула ручку. Воцарилась оглушающая тишина.

– Я включила, чтобы заглушить крики, – объяснила девушка.

– Мисс Эмили, не хотите ли присесть? – предложил Аллейн.

Та послушно опустилась в кресло.

– Возможно, остальные тоже сядут?

Доктор Мэйн нетерпеливо хмыкнул и отошел к окну. Бэрримор обсосал свой ус, ощутил кровь и достал носовой платок. Аллейн придвинул стул, и майор, едва державшийся на ногах, буквально упал на него. Виски от него несло сильнее обычного. Миссис Бэрримор перешла поближе к доктору Мэйну. Дженни присела на подлокотник кресла мисс Эмили, а Патрик – на край стола.

– Итак, – проговорил Аллейн, – что здесь произошло?

Секунду-другую все молчали, потом Дженни сказала:

– Я попросила вас прийти – наверное, лучше мне и объяснить.

– Вам лучше придержать язык, – пробурчал Бэрримор сквозь окровавленный платок.

– Довольно, – угрожающе повысил голос Патрик.

– Прошу вас, – обратился Аллейн к Дженни.

– Попробую. Итак… Я зашла пожелать мисс Эмили доброй ночи. Патрик ждал внизу, если не ошибаюсь. Да?

Юноша кивнул.

– Мы с мисс Эмили немного поговорили. Я уже собиралась попрощаться, когда… когда вошла миссис Бэрримор.

– Дженни, нет! Не надо! – прошептала та.

– Пусть говорит, – спокойно промолвила мисс Эмили, – так будет лучше.

– Патрик? – вопросительно произнесла девушка.

Тот поглядел на мать и все же решился:

– Думаю, надо все рассказать. Только факты, Дженни.

– Хорошо. Миссис Бэрримор была взволнована и – мне так показалось – напугана. Вид у нее был больной. Она попросила разрешения посидеть с нами немного, и мисс Эмили, конечно, ей не отказала. Мы почти не разговаривали – во всяком случае, не обсуждали ничего важного.

– Мисс Прайд была очень добра, – поспешно вставила Маргарет Бэрримор. – В последнее время я неважно себя чувствую. Я была около ее номера, когда у меня вдруг закружилась голова, поэтому и вошла.

– Как врач миссис Бэрримор, – вмешался доктор Мэйн, – я настаиваю, чтобы ее не беспокоили расспросами. Она действительно нездорова.

Он подвинул стул и тронул ее за руку.

– Присядьте, Маргарет.

– «Как врач миссис Бэрримор», – повторил ее муж с усмешкой. – Потрясающе! Просто великолепно!

– Вы не продолжите, мисс Уильямс?

– Да. Хорошо. В общем, мы сидели втроем. Потом пришел доктор Мэйн проведать мисс Прайд. Он осмотрел порез у нее на шее и сказал нам, что завтра, скорее всего, погода вряд ли будет подходящей, чтобы пересечь пролив. Он и миссис Бэрримор уже собирались уходить, когда появился майор Бэрримор.

До этого момента Дженни говорила ровным тоном, но теперь осеклась и перевела взгляд на мисс Эмили.

– Вот тогда… тогда… все и началось. Я…

Мисс Эмили совершенно хладнокровно закончила за нее:

– В общем и целом, мой дорогой Родерик, произошел скандал. Майор Бэрримор высказал некоторые обвинения. Доктор Мэйн вмешался. Накал чувств достиг предела, и стороны обменялись ударами. Я посоветовала Дженни обратиться к вам за помощью. Ссора продолжалась. Миссис Бэрримор закричала, и на сцене появился мистер Патрик. Ему, однако, не удалось остановить происходящее, и после возобновления боевых действий майор Бэрримор оказался на полу. Собственно, схватка на этом прекратилась, хотя шуму все еще было много. Тогда и пришлось задействовать радио. Потом вошли вы.

– Все случилось именно так? Возражений нет?

Ответом ему было молчание.

– Думаю, вам стоит понять еще кое-что, – заметил доктор Мэйн. – То, что здесь произошло, ни малейшим образом не связано с вашим расследованием. Это в высшей степени личное дело и таким должно остаться. Полагаю, вы согласны? – добавил он, переведя взгляд на Патрика и затем, с отвращением, на майора.

– Разумеется, – коротко ответил юноша.

Аллейн повторил свой стандартный ответ на подобные аргументы:

– Уверяю вас, если так, я буду рад забыть обо всем увиденном. Однако сначала, боюсь, мне нужно удостовериться.

В дверь постучали, и он открыл. Прибыли Фокс, Бэйли и Томпсон. Аллейн пригласил первого войти, а остальных попросил подождать снаружи.

– Инспектор Фокс, – пояснил он, – работает со мной по этому делу.

– Добрый вечер, леди и джентльмены, – поздоровался полицейский, получив в ответ настороженные взгляды.

– Добрый вечер, мистер Фокс, – ответила мисс Эмили. – Много о вас наслышана.

– Вот как, мэм? Надеюсь, только хорошее? Прошу прощения, что прервали вас, сэр, – добавил он, обращаясь к Аллейну.

Тот кратко обрисовал ситуацию и вернулся к делу.

– Боюсь, я должен спросить, что послужило толчком к ссоре. В чем заключались обвинения майора Бэрримора?

Все молчали.

– Может быть, вы, мисс Эмили?

– Я не могу, простите. Я… мне нечего добавить к уже сказанному. – В глазах старой леди читалось замешательство. – Не спрашивайте меня.

– Хорошо.

Аллейн обвел взглядом остальных.

– Кто-нибудь ответит? Что ж, – добавил он через секунду, – давайте попробуем иначе. Я сам вам кое-что расскажу. Мы осмотрели магазин мисс Кост и ее квартиру. Полагаю, вам стоит знать, что мы нашли дневник. Это длинное, утомительное, но во многом полезное чтение и вполне может рассматриваться как улика.

Маргарет Бэрримор негромко ахнула.

– Последняя запись была сделана вчера вечером. В ней подразумевается, что, в ответ на некое нанесенное мисс Кост оскорбление, она намерена предать огласке некоторые сведения. Они не изложены конкретно в этой части дневника, однако, думаю, станут ясны при изучении всего документа целиком. Возможно, сразу вслед за этим мисс Кост написала письмо в газету. Если так, оно должно быть в сумке для почты.

– Письмо уже отправили? – резко спросил Патрик.

– Я не проверял, – холодно ответил Аллейн.

– Его нужно остановить.

– Обычно мы не перехватываем почту.

– А это перехватить можете, черт побери, – невнятно пробурчал Бэрримор.

– Не говорите ерунды, – бросил доктор Мэйн.

– Клянусь Богом, сэр, от вас я не потерплю подобного! – взорвался майор и хотел встать.

– Сидите, – предостерег его Аллейн. – Или хотите, чтобы вас арестовали за нападение? Держите себя в руках.

Бэрримор повалился обратно на стул и взглянул на свой платок, весь пропитавшийся кровью. Из носа по-прежнему текло, лицо было в пятнах.

– Дайте мне другой, – проворчал майор.

– Думаю, лучше полотенце, – предложила мисс Эмили, и Дженни принесла его из ванной.

– Вам бы лечь, – раздраженно произнес доктор Мэйн.

– Черта с два, – ответил майор.

– Продолжим, – сказал Аллейн. – Изучение дневника и расследование вообще показало следующее. Нам стала известна личность «Зеленой Дамы». Сама мисс Кост выяснила ее тридцатого сентября прошлого года – она увидела ту, что сыграла эту роль, повторяющей представление для скрытой аудитории из одного человека. Впоследствии обнаружилось и кем он был. Пожалуйста, оставайтесь на месте, майор Бэрримор. Мисс Кост не хотела верить очевидному, однако начала шпионить за этими двумя. Семнадцатого июня сего года она сделала фотографию у источника.

– Я не позволю… – проговорил доктор Мэйн.

– Боже, нет! – воскликнул Патрик.

– Я был бы рад избежать этого, если бы мог, – заверил Аллейн. – Миссис Бэрримор, думаю, вам лучше подождать в соседней комнате. Мисс Уильямс, уверен, составит вам компанию.

– Да, идемте, дорогая, – поспешно откликнулась девушка.

– О нет. Не теперь. Не сейчас.

– Так будет лучше, – проговорил Патрик.

– Так будет лучше, Маргарет, – повторил доктор Мэйн.

– Нет.

Повисла короткая пауза. Сильный порыв ветра ударил в окно. Свет замигал, потускнел, потом загорелся вновь.

– Из записей в дневнике ясно, что незадолго до того она начала испытывать неприязнь к майору Бэрримору. Можно предположить, что это была обычная реакция отвергнутой женщины.

Маргарет Бэрримор повернула голову и впервые за все время взглянула на мужа. Выражение полного изумления отразилось как в зеркале на лицах ее сына и доктора Мэйна.

– Похоже, нет никакого сомнения, – продолжал Аллейн, – что их отношения во время ее первого приезда на остров, как ни скоротечны они были, носили тот характер, который мог дать подобную реакцию.

– Это правда? – требовательно спросил доктор Мэйн у майора.

Тот по-прежнему прижимал к лицу полотенце. Выпуклые и слегка остекленевшие глаза немного сузились, как будто он улыбался.

– Мисс Кост, как я уже сказал, ни с кем не делилась открытой ею тайной. Позднее она, очевидно, переключила внимание на доктора Мэйна, но безуспешно. Это тягостная и печальная история, и я не буду на ней задерживаться. Опишу ситуацию вкратце. Вплоть до вчерашней трагедии мы имели картину эмоционально неуравновешенной женщины, предмет фантазий которой, как оказалось, глубоко привязан к жене того, с кем у нее прежде была скоротечная интрижка, закончившаяся пренебрежением с его стороны. Счастливая соперница также выступала в роли Зеленой Дамы в том первом эпизоде исцеления. Все так переплетено между собой, что если попытаться ей навредить, как искушает внутренний голос, то правда всплывет на поверхность, а это будет настоящая катастрофа. Добавьте перспективу прекращения всякой шумихи вокруг источника и его официального признания, и вы получите представление, в каком беспорядке пребывали чувства мисс Кост, которые она отразила в своем безрадостном дневнике.

– Да, действительно, – проговорила вдруг мисс Эмили и добавила: – И это на чьей-то совести, я полагаю. На моей в том числе. Продолжайте.

– Часть напряжения, видимо, мисс Кост удалось сбросить, противостоя новым планам на источник. Она посылала анонимные письма мисс Прайд и объединилась с другими противниками ее намерений. Думаю, практически нет сомнений в сговоре с Трехерном и распространении враждебных слухов в деревне. У мисс Кост имелось многое – известность, приближающийся фестиваль… Она представляла собой заметную фигуру. Полагаю, это доставляло ей удовольствие и приятно возбуждало, как вы считаете? – обратился он к доктору Мэйну.

– Я не психиатр, – пожал тот плечами. – Хотя думаю, вы правы.

– Итак, такой была картина перед фестивалем. Однако когда мисс Кост вчера вечером оставила последнюю запись в своем дневнике, что-то произошло – что-то, что вновь пробудило чувство боли и досады и заставило написать: «Они оба будут страдать. Я раструблю об этом в газетах. Теперь. Сегодня. Я решилась. И конец».

Новый устрашающий порыв ветра обрушился на гостиницу. Свет опять помигал и загорелся.

– Она не объяснила, что послужило толчком для такого решения. Сложно сказать наверняка; полагаю, это можно отнести на счет унижения ее как художника.

– Что?! – воскликнул Патрик.

– Да. Не стоит забывать, что терзания в день премьеры донимают не только профессиональных режиссеров, но и самого негодного любителя. Мисс Кост создала постановку и представила ее публике. Каким бы дурным ни было шоу, его творец испытывал то же, что и все другие с начала времен. И реакция со стороны некоторых зрителей не избегла его внимания.

– О Боже! – воскликнула Дженни. – Боже!

– Но это все домыслы, а полицейскому не стоит к ним прибегать. Вернемся, по возможности, к точным фактам. Вот некоторые из них. Мисс Кост посетила сегодня утром раннюю церковную службу и затем пошла к источнику, чтобы достать бусы. Они были в руке у жертвы, когда ее нашли. Мы знаем наверняка, что она встречалась и разговаривала с тремя людьми: с миссис Карстерс и доктором Мэйном до посещения церкви и с майором Бэрримором после.

– А если я скажу, что нет? – невнятно буркнул последний.

– Я, конечно, не могу заставить вас признаться ни убеждением, ни угрозами. Однако, думаю, вы и сами по зрелом размышлении сочтете более мудрым подтвердить это и поведать, что` между вами произошло. Майор Бэрримор, – пояснил Аллейн другим слушателям, – уже рассказал мне, как следил за мисс Прайд. Та утром ходила к изгороди, чтобы вывесить предупреждение, которое он потом сорвал.

Мисс Эмили возмущенно вскрикнула.

– Табличку позже вернули на место. – Аллейн повернулся к Бэрримору, встав над ним. – Сказать вам, что случилось? Думаю, вы наговорили друг другу резкостей, и мисс Кост, уязвленная, выдала вам узнанную ей тайну. Вы пришли в ярость, бросились обратно в гостиницу и накинулись на жену. Ну и кроме того, полагаю, мисс Кост могла также угрожать предать огласке вашу прежнюю с ней связь. Из ее дневника понятно, что у нее было подобное намерение. Итак, есть вам что сказать?

– Лучше бы вы оставили все при себе, – проговорил Патрик, подходя к матери и приобнимая ее за плечи.

– Я ничего не сделал, – ответил Бэрримор. – Я не убивал ее.

– Это все?

– Да.

– Хорошо. Пойдем дальше. – Аллейн вновь обернулся ко всем. – Среди бумаг мы нашли отпечатанный на машинке перечень дат – точнее, его копию. Оригинал отсутствует. У мисс Кост уже вошло в привычку посылать анонимные письма – как хорошо известно, если ей потакать, рано или поздно это становится второй натурой. Возможно, учитывая характер дат, документ был отправлен тому, кого он непосредственно касался. И, вероятно, вместе с фотографией. Этот человек дал ложные показания о времени и обстоятельствах, играющих ключевую роль, и потому…

В дверь постучали. Фокс открыл. Из коридора донесся чей-то громкий голос:

– Не могу я спокойно ждать, мистер. Мне надобно с ним повидаться.

Это был Трехерн.

– Что там такое? – проговорил Фокс, делая шаг через порог.

В тот же момент Трехерн попытался прорваться, наклонив голову и врезавшись в инспектора, но был захвачен в полунельсон[23]. В дверях появился Бэйли.

– Пустите меня, – заныл Трехерн. – Я ничего не сделал.

– На выход, – отрезал Фокс.

Рыбак, продолжая сопротивляться, с отчаянием обежал глазами присутствующих и остановился на Ал- лейне.

– Дайте мне сказать словцо, мистер! Я перед всеми могу кой-чего поведать. Только разрешите.

– Все в порядке, Фокс, – сказал Аллейн и кивнул Бэйли.

Тот вышел, закрыв за собой дверь. Фокс ослабил хватку.

– Ну, Трехерн, что у вас?

Тот вытер рот тыльной стороной ладони и моргнул.

– Я, значит, поразмыслил…

– Да?

– Обо всем, значит. С тех пор, как вы ко мне в дом заявились и всякого там наговорили и вообще… Ну, да дело не в этом. Я соображаю не быстро, мистер, но потом у меня как глаза открылись. Дайте мне только слово, перед всеми, значит.

– Очень хорошо. Что вы хотите нам сказать?

– Вы меня не подгоняйте, мистер. Тута дело серьезное, и спешить ни к чему.

– Никто вас не торопит.

– Да, вот и не надо, – угодливо и в то же время агрессивно откликнулся Трехерн. – Это, значит, про те полчаса, из-за которых весь сыр-бор. Вот, значит… В общем, энта леди, – он мотнул головой в сторону мисс Эмили, – говорит, что видала моего парнишку на дороге без двадцати восемь или около того. Так?

– Именно, – кивнула мисс Прайд.

– Благодарствую. Может, так оно и было – я сам спал, ничего не могу сказать. И я, значит, говорю, что встал в пять минут девятого. Верно?

– Да, так вы утверждали.

– И от слов своих не отступаюсь, видит Бог. А парнишка мой тогда уже был дома. Так, стало быть… Потом, значит, вы говорите, доктор видал его об энто же самое чертово время, без двадцати восемь, как и леди.

– Да.

– Да. И еще, мол, доктор – вы меня не торопите только – доктор тогда будто бы был на своем катере.

Аллейн взглянул на Мэйна.

– Верно? – спросил он.

– Да. Я видел Уолли со своего катера.

Трехерн подался к нему.

– А вот и брешете, док, извините за выражение. В лицо вам говорю, как, значит, мужчина мужчине. Я видал вас вот как сейчас, черти б меня взяли, как вы отплывали в пять не то десять минут девятого. И провалиться мне на месте, если врете вы просто так, за здорово живешь. Энти полчаса на вашей совести, доктор Мэйн, и ежели по закону вас за них привлечь нельзя, так я вас сам привлеку, Богом клянусь.

– Мы уже обсуждали это с суперинтендантом Аллейном, – проговорил Мэйн, глядя на Трехерна с отвращением. – Ваш рассказ ничем не подтверждается.

– Да неужто? Так таки и ничем? Вот тута вы и ошиблись. Послушайте-ка, что я скажу, и вы все тоже, леди и джентельмены, и вы, мистер. – Он повернулся к Аллейну. – Когда вы, значит, ушли сегодня, я начал думать. И вспомнил – вспомнил, как Уол подошел, когда я в окошко выглядывал, и говорит по-своему, по-простому: «Классный у доктора катер, да, пап?». Спросите его сами, мистер. Спросите его, и он вам скажет.

– Еще бы! – хмыкнул доктор Мэйн и добавил, обращаясь к Аллейну: – Полагаю, вы не сомневаетесь в моих словах?

– Я не говорил этого, – ответил тот. – Если вы помните, я не сказал, что принимаю их на веру.

– Черт побери, Аллейн! – воскликнул доктор, но тут же взял себя в руки. – Этот парень изворотлив как я не знаю что. Неужели вы не видите? А мальчишка?! Чего будут стоить его показания, если он даст их? Да ему наверняка вбили все, что он должен сказать.

– Во всю жизнь я не подымал руку… – начал Трехерн, однако Аллейн остановил его.

– Я как раз подходил к этому, когда нас прервали. Разные нити ведут к одному и тому же выводу. Есть и другие факты, помимо уже упомянутых, о которых Трехерну ничего не известно, но их можно привести в поддержку его версии событий. – Аллейн взглянул на мисс Эмили. – Уверяю вас, они неоспоримы. Я готов представить их на ваш суд, но сначала, возможно, доктор Мэйн мог бы чем-то подтвердить хронологию своих перемещений? Должен, однако, предупредить…

– Остановитесь!

В комнату вошла Маргарет Бэрримор. Хотя ее пальцы были нервно переплетены, как тогда, в саду, вид она имела решительный и, кажется, полностью владела собой.

– Прошу вас, не продолжайте, мистер Аллейн. Я вижу, что должна вам кое-что рассказать.

– Маргарет! – воскликнул доктор Мэйн.

– Нет-нет, не пытайтесь остановить меня, или я вынуждена буду настаивать на беседе с суперинтендантом тет-а-тет. Лучше все же будет, если я скажу это здесь, перед всеми. В конце концов, теперь уже все известно. Нет необходимости притворяться и дальше. Позвольте мне продолжить.

– Прошу вас, миссис Бэрримор, – кивнул Аллейн.

– Это правда, он не отплыл на катере в половине восьмого или около того. Он заходил в гостиницу, чтобы увидеть меня. Я сказала, что завтракала одна… Нет, я была не одна. Мы были вдвоем. Мисс Кост сказала ему у церкви, что собирается предать все огласке, и он пришел, чтобы просить меня уехать вместе с ним. Он предлагал сбежать отсюда, прежде чем все откроется. Просил меня приехать вечером в деревню. Мы должны были отправиться в Лондон, а потом за границу. Говорили в спешке, буквально несколько минут – мы услышали, как кто-то идет. Я сказала, что мне надо подумать, собраться с мыслями, и он ушел. Видимо, только тогда он и отплыл из бухты.

Она подошла к Мэйну и положила руку ему на плечо.

– Я не могла позволить тебе продолжать. Теперь все равно. Это уже неважно, Боб. Неважно. Мы будем вместе.

– Маргарет, дорогая… – произнес доктор Мэйн.

Воцарилось долгое молчание. Фокс откашлялся. Аллейн повернулся к Трехерну.

– Что вы можете сказать по этому поводу?

Тот, однако, все таращился на миссис Бэрримор, словно в каком-то трансе.

– Я лучше пойду, – пробормотал он наконец. – Надо возвращаться.

Фокс заступил ему дорогу.

Бэрримор поднялся на ноги. Его лицо, все в крови, было страшным.

– Значит, это правда, – произнес он очень спокойно. – Она сказала мне. Стояла там передо мной и издевалась с ухмылкой. Говорила, что выставит меня на посмешище. А когда я послал ее к черту – знаете, что она сделала? Плюнула мне в лицо. И я… я…

Его голос утонул в новом ударе стихии, более сильном, чем все предыдущие. Снаружи беспорядочно загромыхало – что-то металлическое, вероятно, ящик для мусора, пронесло мимо здания. Грохот, постепенно затихая, удалялся. Судя по звуку, урна прыгала вниз по лестнице. Следом налетел еще один чудовищный порыв ветра. Кто-то – кажется, Маргарет Бэрримор – вскрикнул, и в тот же миг во всей гостинице погас свет.

В кромешной тьме слышен был только рев бури, перекрывающий все звуки. Аллейна вдруг что-то с силой толкнуло, отбросив на другого человека – судя по сырой одежде, Фокса. Не успел суперинтендант прийти в себя, как последовал новый удар. Он едва успел выбросить руку, поймав дверь.

Ухватившись за нее и крикнув Фоксу: «За мной!», Аллейн нырнул в коридор. Здесь тоже была полная темнота, но меньше шума. Впереди слышался звук ног, бегущих по ковру. Фокс выскочил следом, по стенам зашарил луч фонарика.

– Дайте мне! – Аллейн схватил фонарик, и на мгновение луч уперся в лицо сержанта Бэйли. – С дороги! Вы двое, за мной. Фокс, вызовите Кумба!

Добежав до лестницы, он направил фонарик вниз. На долю секунды в луче мелькнула чья-то макушка. Аллейн ринулся по ступенькам огромными прыжками и достиг холла в тот момент, когда хлопнула входная дверь.

– Эй, в чем дело?.. – начал ошарашенный ночной портье, чье лицо с открытым ртом на секунду высветилось.

Аллейн выскочил на улицу. Дождь опять лил как из ведра. Ветер дул с такой силой, что пришлось согнуться едва ли не вдвое и бороться за каждый шаг. Позади за косой завесой ливня причудливо заколыхались еще два луча света – видимо, фонари Бэйли и Томпсона. Аллейн тут же потерял их из виду, добравшись до ступенек и вцепившись в железный поручень. Однако где-то внизу темноту разрезал, время от времени прерываясь, третий. Аллейн двинулся за ним. Вокруг с безумной жестокостью ревела и неистовствовала буря. Он то и дело оскальзывался, падал и поднимался вновь. В какой-то момент его с силой бросило на поручень. «Чертова лестница! – только и мог думать он. – Чертова лестница!»

Достигнув нижнего пролета, Аллейн увидел преследуемого – темная фигура с искаженными очертаниями мелькнула в тусклом отсвете из окна магазина мисс Кост. Видимо, Пендер тоже зажег фонарик или свечу.

Тот, что впереди, по-прежнему двигался, пронзая темноту тонким неверным лучом. «К пристани, – подумал Аллейн. – Он бежит к пристани». Там плясали на воде ходовые огни гостиничного катера.

Ступеньки наконец-то кончились. Теперь у ног плескалась морская вода, иногда захлестывая их до щиколоток. Прибой ревел, поглощая все прочие звуки. От ветра перехватывало дыхание, слезились глаза. Добравшись до пристани, Аллейн согнулся пополам и двинулся вперед. Дорогу он нащупывал левой рукой, держа в правой фонарик Фокса. С моря то и дело обрушивались удары стихии, но Аллейн не останавливался. Тот, другой, пробирался тем же манером. Между ними было уже не больше десятка шагов. Ходовые огни катера плясали совсем рядом, рукой подать, и сотрясались, когда судно билось о причал.

Человек впереди изготовился, выжидая подходящего момента. Луч фонарика вдруг метнулся сквозь дождь и ударил Аллейну прямо в глаза. Детектив согнулся и двинулся дальше, полуослепленный, но успел заметить, как катер поднялся на волне, и фигура впереди прыгнула на борт. Аллейн бросился туда же, выбрал время и вскочил на палубу.

Он приземлился на корме, среди скамей для пассажиров, упал через одну из них и ударился головой о другую. Лежа на вздымающейся палубе, Аллейн беспомощно хватал ртом воздух. Фонарик погас, воцарилась кромешная тьма. Между тучами в небе на краткий миг возник разрыв, в котором проглянули звезды, раскачиваясь и кружась перед глазами. Палуба вновь накренилась, и Аллейн увидел горящие окна гостиницы. Они прыгали вверх-вниз и из стороны в сторону. «Электричество включили», – отметил он и вдруг словно провалился куда-то. Все вокруг исчезло. Когда он открыл глаза, то понял с удивлением, что на время потерял сознание. Потом он услышал шум мотора и ощутил вибрацию винта, не погруженного в воду. Ухватившись за скамью, Аллейн приподнялся. Теперь он стоял на коленях. Его противник, стоя к нему спиной в слабом ореоле света из рубки, пытался справиться со штурвалом. Накатила огромная волна, огни вдоль набережной Порткарроу взмыли вверх и затем вновь нырнули, скрывшись из вида.

Аллейн пошел по проходу, цепляясь за спинки сидений. Поскользнувшись, повалился на бок, затем встал, стащил с себя ботинки и носки. Голова прояснилась, но болела невыносимо. Катер шел уже посередине пролива, с огромным трудом переваливая через катившиеся поперек курса чудовищные волны. Аллейн подумал, что шансов у них нет, и попытался вспомнить, где должны быть спасательные жилеты.

Знает ли тот, другой, который борется сейчас со штурвалом, что он не один на борту? И как удалось отойти от пристани? Швартовы сняли с кнехтов, и судно теперь осталось без них? Или отцепили от тумбы на берегу, пока Аллейн был без сознания? И что теперь делать?.. Резкая боль, вспыхнув где-то в мозгу, пронзила глазные яблоки.

Катер вдруг почти лег на борт, и его захлестнуло волной. Ну вот и все. Аллейна накрыло, железная спинка сиденья врезалась в ладони. Он повис почти вертикально, и вода потянула его вниз, словно присосавшийся осьминог. Ощущение было отвратительным. Палуба встала дыбом. Какой-то миг катер безвольно качался на волнах, потом, сотрясаясь всем корпусом, выправился. Первым, что увидел Аллейн, была спина человека у штурвала. Что-то перекатилось по груди. Фонарик.

Огни вдоль набережной вновь зажглись – казалось, они так близко, что их можно потрогать. В этот самый момент заглох мотор. Аллейн, с трудом поднявшись на ноги, двинулся вперед. Он был уже совсем рядом с фигурой у штурвала. Идущий к пристани катер вдруг изменил курс и угрожающе накренился. Суперинтендант задел рукой спинку сиденья, и внезапно зажегшийся фонарик осветил человека впереди. Тот обернулся.

Перед Аллейном стоял доктор Мэйн. В следующую секунду он бросился, с трудом удерживая равновесие, прочь из рубки. Нос катера неестественно задрался, затем качнулся и нырнул вниз. Аллейна ослепила обрушившаяся на него соленая волна. Когда он смог открыть глаза, Мэйн был уже на планшире левого борта. Долю секунды темная фигура, казавшаяся в свете фонарей огромной, балансировала на краю. Потом доктор согнул колени и прыгнул в воду.

Катер развернуло и бросило на пристань. Последним, что услышал Аллейн, был чей-то громкий крик далеко в вышине.

II

Он спускался куда-то по бесконечной лестнице. Ступеньки были невероятно, невозможно крутыми, едва ли не отвесными, и все же ему требовалось добраться до конца. Он падал и летел вниз, глядя в бездну, перечеркнутую лучами фонарей. Хватался, снова оступался и падал в никуда, и опять, и опять…

Послышался чей-то успокаивающий голос, и Аллейн открыл глаза.

– Фокс, – проговорил он, с невероятным облегчением увидев знакомое лицо.

– Ну наконец-то! – воскликнул тот, и Аллейн заснул.

Когда он проснулся, рядом была Трой. Ее рука лежала у него на щеке.

– И ты здесь, – сказал он.

– Привет, – ответила Трой и поцеловала его.

Стена позади нее была испещрена пятнами солнечного света и казалась смутно знакомой. Аллейн некоторое время пытался разгадать эту загадку, затем повернулся, чтобы плотнее прижаться щекой к ладони жены. Боль пронзила виски.

– Не двигайся, – велела Трой. – Ты сильно ударился головой.

– Ясно.

– Сотрясение мозга и прочие прелести.

– Долго я здесь?

– Почти тридцать четыре часа.

– Это дом Кумба?

– Верно, но тебе пока нельзя разговаривать.

– Ерунда, – ответил он и снова задремал.

Трой осторожно вытянула руку из-под щетинистой щеки мужа и на цыпочках вышла из комнаты. В гостиной ждали суперинтендант Кумб, сэр Джеймс Кертис и Фокс.

– Снова проснулся, – сказала Трой Кертису, – совсем ненадолго.

– Что-нибудь говорил?

– Да. Он… – Ее голос дрогнул. – С ним все в порядке.

– Иначе и быть не могло. Я пойду взгляну на него.

Трой прошла с ним в спальню и, пока Кертис склонился над пациентом, встала у окна. Утро выдалось чудесным. В проливе ярко отражалось солнце. Вода была низкой, и через дамбу переходили трое – пожилая женщина, юноша и девушка. В Рыбачьей бухте покачивались на волнах пять лодок. Гостиничный катер, выхваченный из своей естественной стихии, смотрелся совершенно неуместно. Восстановлению он, как сочли, не подлежал.

– Вы идете на поправку, – проговорил Кертис.

– Где Трой?

– Я здесь, милый.

– Хорошо. Так что случилось?

– Вы отключились, – сказал Кертис, – но Кумб и еще двое парней вас выудили.

– Кумб?

– Фокс позвонил ему из гостиницы, когда вы только бросились в погоню за этим вашим призраком. Они были на пристани.

– А, так вот кто кричал… Где Фокс?

– Вам лучше пока лежать спокойно, Рори. Все в порядке. У вас еще будет время.

– Я хочу видеть Фокса, Кертис.

– Хорошо. Только на минуту.

Трой привела инспектора.

– Вот, теперь вы больше на себя похожи, – одобрил Фокс.

– Вы нашли его?

– Да, нашли. Вчера, во время отлива.

– Где?

– Примерно в четырех милях[24] по берегу.

– Он сделал это сознательно, Фокс.

– Я тоже так думаю. Кумб все видел.

– На сегодня достаточно, – сказал Кертис.

Фокс шагнул к двери.

– Еще минуту, – попросил Аллейн. – У него было с собой что-нибудь? Фокс, нашли при нем что-то?

– Ладно, скажите ему.

– Да, мистер Аллейн, было. Размокло почти в кашу, но понять все же можно. Оригинал того списка и фотография.

– А! Значит, она отдала их ему. Я так и думал.

Он перевел дыхание и прикрыл глаза.

– Вот и правильно, – одобрил Кертис. – Вам лучше еще поспать.

III

– Моя сестра, Фэнни Уинтерботтом, – сказала мисс Эмили (это было два дня спустя), – заметила однажды с присущей ей экстравагантностью, переходящей иногда в вульгарность, что я, куда бы ни шла, поднимаю пыли не меньше танцующего дервиша. Сравнение, конечно, интересное скорее своей неожиданностью, чем точностью. Однако будь она жива по сей день, теперь бы она, без сомнения, сочла его вполне оправданным. Я принесла в Порткарроу чудовищное несчастье.

– Моя дорогая мисс Эмили, не кажется ли вам, что теперь вы сами склонны преувеличивать? Убийство мисс Кост было никак не связано с вашим решением по поводу источника.

– Еще как было связано, – возразила пожилая дама, хлопнув рукой в перчатке по ручке незатейливого стула суперинтенданта Кумба. – Логика простая. Не настаивай я на своем, ее нервы, не говоря уже об эмоциональном настрое, и без того нестабильном, не были бы настолько взвинчены, и она не повела бы себя так, как повела.

– Не скажите. Ее могло спровоцировать что-то другое. Она располагала компрометирующими фактами, а владение опасным инструментом уже само по себе опасно. Даже если бы вы не поехали на остров, Бэрримор и Мэйн все равно посмеялись бы над ее фестивалем, например.

– Но это задело бы ее куда меньше. – Мисс Эмили пристально посмотрела на Аллейна. – Я, вероятно, утомляю вас. Мне нужно идти. Эти дети, которые были так добры ко мне, ждут в авто. Я зашла только попрощаться, мой дорогой Родерик.

– Вы ни в малейшей степени не утомили меня, а ваши сопровождающие могут немного потерпеть. Думаю, они будут счастливы остаться наедине. Я ведь вижу, что дело худо, мисс Эмили. Вас снедает любопытство.

– Скорее естественная неприязнь к необъясненным деталям.

– Прекрасно понимаю. К каким именно?

– Без сомнения, вас всегда спрашивают об этом… когда вы начали подозревать доктора Мэйна?

– После ваших слов, что примерно без двадцати восемь не видели никого, кроме Уолли, на дороге к Рыбачьей бухте.

– А я должна была заметить доктора?

– Да, отплывавшим из бухты на своем катере. И затем Трехерн безо всяких понуканий сообщил, что видел его где-то в пять минут девятого. Зачем Мэйну врать? И что, как верно отметил Трехерн, он мог делать в те полчаса?

– Вы не поверили тому, что сказала эта бедная женщина?

– Ни на секунду. Если бы он заходил к ней, она упомянула бы о его визите с самого начала. У него был пациент в отеле, и она легко могла назвать это в качестве причины и тем составить доктору алиби. Вы заметили, как он удивился, когда она вмешалась? А то, что она остановила его, прежде чем он успел что-либо сказать? Нет, я ей не поверил, и, думаю, он это понял.

– Поэтому, вы считаете, он бросился бежать?

– Отчасти да. Возможно, он вдруг почувствовал также, что не сможет этого вынести. Своеобразный момент истины. Представьте, мисс Эмили, то ослепляющее осознание, которое посещает однажды убийцу и вынуждает так многих из них сдаваться, бежать или кончать с собой. Допустим, мы бы поверили миссис Бэрримор, и они уехали бы вдвоем. До конца жизни Мэйн был бы связан с любимой женщиной самым страшным обязательством, какое только можно вообразить.

– Да, – кивнула мисс Эмили. – Вы правы. На меня он произвел впечатление человека гордого. Продолжайте, прошу вас.

– Мэйн говорил у церкви с мисс Кост. Та сказала миссис Карстерс, что после службы собирается к источнику за бусами, которые остались на уступе. Потом миссис Карстерс пошла в церковь, а мисс Кост осталась с Мэйном. Мы не знаем, что произошло, но я думаю, что бедняжка предприняла последнюю попытку и была отвергнута. Должно быть, она заранее вооружилась тем ужасным снимком и списком дат, захватив их с собой. Вероятно, хотела зайти к доктору, устроить сцену и в конце концов предъявить ему улики. Так или иначе, она сунула их ему под нос и, скорее всего, заявила, что сделает все достоянием прессы.

– И она?..

– Да. Письмо оказалось в почтовой сумке.

– Вы сказали, что обычно не перехватываете почту.

– Да, сказал, – без выражения подтвердил Аллейн. – Не перехватываем. Обычно.

– Продолжайте.

– Мэйн знал, что мисс Кост отправится к источнику. Наверняка поглядывал в окно, пока мыл руки в доме Третэвеев. Увидел Уолли. Вероятно, заметил и вас, когда вы прикрепляли табличку. Увидел, как Бэрримор срывает ее и уходит. После этого доктор поднялся к изгороди сам и прошел внутрь. У него имелись с собой жетоны, – он использовал жетон, когда мы его туда вызвали. Укрывшись за валуном, он дождался мисс Кост. Ему было хорошо известно, какой булыжник шатается – место он изучил досконально.

– Ах да…

– Когда все было кончено, он стер свои следы. Позже, когда мы оказались там втроем, он весьма проворно взобрался наверх и еще раз прошелся по ним – таким образом, «нейтрализуя» любые оставленные по недосмотру отпечатки. А в десять минут девятого вернулся на своем катере к себе и стал ждать, пока его позовут осмотреть тело.

– Он и меня осматривал, – невольно вздрогнула мисс Эмили. – Хладнокровный, изобретательный преступник. А ведь мне он нравился.

– Мне тоже, – ответил Аллейн. – И даже очень. Конечно, он хотел пустить нас по ложному следу – убедить, что убитую приняли за другую. Но, как человек умный, не стал пережимать. Он надеялся, что виновным сочтут Уолли, после чего дал бы заключение, что тот не отвечал за свои действия, и проследил бы, чтобы мальчика поместили в подходящее учреждение. Причем, скорее всего, это было бы наилучшим вариантом.

– Я постараюсь что-нибудь предпринять, – сказала мисс Эмили. – Есть разные специальные школы… А что бы вы сделали, если бы не погас свет, или если бы догнали преступника? – спросила она, с любопытством глядя на Аллейна.

– Следовал бы обычной процедуре. Предложил бы прийти в офис Кумба с повинной. Без этого нам вряд ли удалось бы возбудить дело против Мэйна. Слишком многое строилось на догадках. Рассказывая о событиях, я надеялся на признание. И полагал, что когда версия с Уолли была исключена, Мэйн не позволит арестовать Бэрримора или другого невиновного. Но я рад, что все закончилось именно так.

В сад через калитку вошел Фокс.

– Bon jour, Mademoiselle, – с напряжением произнес он. – J’espère que vous êtes en bonne santé ce matin?[25].

Мисс Эмили моргнула.

– Мистер Фокс, – проговорила она на чистейшем французском, – я уверена, вы очень занятой человек, но если бы вы смогли уделить два часа в неделю, я могла бы помочь вам с разговорной речью. Мне это будет только в радость.

Фокс попросил ее повторить еще раз и, поняв смысл, покраснел до корней волос.

– Mademoiselle, c’est bonne, то есть, черт… pardon… bien aimable de vous… в смысле de votre part[26]. Лучшего я и желать не мог.

– Alors, c’est entendu[27], – сказала мисс Эмили.

IV

Патрик и Дженни сидели в машине, припаркованной на набережной. Багаж мисс Эмили и их собственные чемоданы были закреплены на верхнем багажнике. Пожилая леди решила провести несколько дней в Данлоумэне и пригласила молодых людей составить ей компанию. Патрик хотел остаться с матерью, но та настояла, чтобы он поехал.

– И все же мне это кажется ужасно неправильным, – сказал он. – Как будто я ее подвел. А ведь я очень люблю свою маму.

– Ну разумеется, и она в тебе души не чает. Думаю, она сейчас просто хочет побыть одна – пока не пройдет первое потрясение.

– Одна? Но ведь он будет рядом?

– Он в последнее время неплохо себя ведет, Патрик. Так ведь?

– Да, на удивление. – Взгляд юноши стал задумчивым. – Я знал о Мэйне, конечно. И мне всегда это не нравилось, сам не знаю почему. Не из-за обычных условностей, а… Предупреждаю, если ты скажешь про эдипов комплекс, я разозлюсь.

– Тогда промолчу.

– Наверное, дело в том, что никому не нравится, когда его мама – femme fatale[28]. А она немного такая, знаешь ли. Мне так жаль ее, – с ожесточением добавил Патрик, – что я просто из себя выхожу. Почему так? Не понимаю.

– Нам сложно представить, что люди старшего поколения тоже способны влюбляться. Надменность юности…

– Вероятно, ты права. Дженни, я люблю тебя всем сердцем. Как по-твоему, можем мы пожениться?

– Не вижу ничего, что бы нам помешало, – ответила девушка. Они надолго замолчали, потом она заметила: – Мисс Эмили не торопится. Может, прогуляться к дому и тоже попрощаться с замечательным суперинтендантом?

– Ну, если ты хочешь…

– Идем.

Они зашагали по набережной, держась за руки. Сидевший на берегу мальчик лениво швырял камешки в пролив. Когда молодые люди приблизились, он обернулся и, увидев их, протянул к ним ладони.

– Все прошло, – сказал Уолли.

Смерть в театре «Дельфин»

Эдмунду Корку с благодарностью и любовью

Глава 1

Мистер Кондусис

I

– «Дельфин»? – переспросил клерк. – «Дельфин»… Ну, да. Ключи у нас. Хотели поглядеть?

– Хотел, если возможно, – пробормотал Перегрин Джей, недоумевая, почему подобные беседы всегда ведутся в прошедшем времени. – То есть хотел, – продолжил он более солидно, – и все еще хочу. Да, хочу посмотреть, если позволите.

Лицо клерка исказилось то ли усмешкой, то ли тиком. Перегрин почувствовал, что его внешность не внушает должного почтения.

– Театр ведь выставлен на продажу?

– Да, он продается, все верно, – презрительно подтвердил клерк, сверившись с каким-то документом на столе.

– Могу я поглядеть?

– Сейчас?

– Если возможно.

– Ну, даже не знаю, есть ли сейчас кто свободный… – Клерк задумался, хмурясь на грязные потоки дождя, стекающие по окнам кабинета.

– Послушайте, «Дельфин» – старый театр. Я – театральный деятель. Вот моя карточка. Если пожелаете позвонить моим агентам или руководству моего нынешнего театра «Единорог», они подтвердят, что я честный, непьющий, усердный, чертовски хороший режиссер и драматург и обладаю всеми прочими атрибутами, которые могут подвигнуть вас одолжить мне ключи от театра «Дельфин» на час. Я хотел бы, – повторил Перегрин, – посмотреть театр.

Лицо клерка стало непроницаемым.

– Конечно, – пробормотал он и, искоса глядя на карточку, словно она могла сбежать, пододвинул ее к себе. Клерк погрузился в себя и, похоже, принял решение. – Ну, хорошо, мистер… э-э… Обычно так не делается, но мы постараемся пойти вам навстречу.

Он повернулся к грязно-белой доске, где висели ключи – черные хвостики на потрепанной горностаевой мантии.

– «Дельфин»… – повторил клерк. – Угу, есть. Вот. – Он снял с доски связку ключей и положил ее на стол. – Возможно, будет трудно повернуть. Мы редко смазываем замки. Не так часто спрашивают. И немало времени прошло.

– Четверть века, – подтвердил Перегрин, принимая ключи.

– Точно. Я тогда был ребенком. Дорогу найдете, мистер… э-э… Джей?

– Спасибо, доберусь.

– Это вам спасибо, сэр! – отозвался клерк с неожиданным почтением, хотя и выражая всем своим видом полное неверие в то, что Перегрин станет их клиентом. – Ужасная погода. Не забудете вернуть ключи?

– Не сомневайтесь, – ответил Перегрин почему-то голосом комика Робертсона Хэа.

Уже у двери он услышал голос клерка:

– Кстати, мистер… э-э… Джей. Будьте поаккуратнее. Под ноги глядите. Особенно на сцене. Там значительные повреждения.

– Благодарю. Я буду осторожен.

– Дыру прикрыли, но уже давно. Прямо колодец, – добавил клерк, пристально изучая свой палец. – Как-то так. Будьте аккуратнее.

– Буду.

– И я… э-э… не отвечаю за то, что вы там найдете. Туда ведь бродяги забираются. То и дело. Один там умер с год назад.

– Ох…

– Вряд ли это повторится.

– Надеюсь.

– Ну, тут уж мы ничего не могли поделать, – строго сказал клерк. – И как они вошли? Наверное, окно выбили. За всем ведь не уследишь.

– Это верно, – согласился Перегрин и вышел вон.

Дождь лил стеной. Брызги от асфальта стучали в окна и двери; дождь лупил по зонтику так, что казалось, сейчас его сломает. Под гребенчатым в капельках краем зонта виднелась Темза, в оспинах и рябая. Народу на улице было немного. Мимо натужно ползли фургоны на низкой передаче. Здания вокруг стояли непонятные: были ли это склады или конторы владельцев пристаней? Синий фонарь вдали освещал вход в Управление речной полиции. Перегрин миновал дверь с аккуратной вывеской «Управление лондонского порта», потом еще одну со старинной надписью: «Компания речного флота. Неустойки за простой. Причальный сбор. Справки».

Улица резко повернула вправо и пошла параллельно реке. Перегрин поднял зонтик, и перед ним, словно за поднятым занавесом, возникло строение. Дождь внезапно прекратился, тучи разошлись. Подсвеченный солнечными лучами, между пабом «Приятель речника» и расчищенным после бомбежки участком стоял высокий, квадратный и нелепый театр «Дельфин».

Перегрин представил, как сотню лет назад, при свете дня лодочники и барочники, судовые торговцы, деловые господа, моряки дальнего плавания и приречная чернь смотрели на «Дельфин». Разглядывали хлопающие флаги, восхищались кариатидами с деликатно позолоченными локонами и сосками. Мистер Адольф Руби, тот самый Адольф Руби, стоял здесь, на Уорфингерс-лейн, заложив большие пальцы в проймы жилетки, – сигара в одну сторону, шляпа в другую – и не сводил восхищенных глаз со своего дворца незамутненного развлечения. «Ох, ох, – подумал Перегрин, – и теперь я стою здесь, только, увы, не в лакированных ботах мистера Руби. И кариатиды смотрят на меня совершенно равнодушным взглядом».

Они действительно смотрели – по две с каждой стороны портика, ниже талии благопристойно прикрывшись завитушками. На закопченных головах и руках покоился милый балкон с коваными перилами; хотя гипсовая листва отделки местами пострадала, кариатиды оставались в хорошей форме. Безудержная фантазия Перегрина счистила слой сажи и восстановила элегантную вывеску: два игривых морских млекопитающих поддерживают над портиком сияющие позолотой буквы «Театр “Дельфин”».

Минуты две Перегрин разглядывал здание с противоположной стороны улицы. Солнце теперь сияло вовсю, отражаясь от речных волн, судов и мокрых крыш; от булыжной мостовой перед театром поднимался легкий пар. В шум дня вплелись крики чаек и гудки барж.

Перегрин пересек сырой переулок и вошел в портик. Его окружили старые афиши, включая извещение агента, провисевшее здесь явно очень долго – порванное и выцветшее. Там было написано: «коммерчески ценный участок».

«В таком случае, – задумался Перегрин, – почему же он не продан? Почему ни одно дальновидное коммерческое предприятие не ухватилось за ценный участок и не отправило театр «Дельфин» в тартарары?»

Были там и другие документы прошлого. «Сенсация!» – вопил один плакат, но продолжение было оторвано, и оставалось только гадать, что обещал плакат. «Проваливай…» – было начертано мелом на одной из дверей; кто-то стер остаток надписи, заменив его более-менее предсказуемыми граффити.

Подойдя ближе, Перегрин обнаружил на фронтоне – высоко, вне досягаемости – истрепанную афишу. Такие древности ценятся знатоками, а кенсингтонские театральные лавочки мастерят из них абажуры.

«СВАДЬБА НИЩЕНКИ

По многочисленным просьбам!

Мистер Адольф Руби

представляет

возобновленное представ…»

Продолжения не было.

И когда же, задумался Перегрин, эти многочисленные просьбы тронули сердце мистера Руби? В восьмидесятых? Он знал, что тот дожил до последнего десятилетия века, а в лучшие годы купил, перестроил и восстановил «Дельфин», украсил кариатидами, гирляндами, морскими млекопитающими и рогами изобилия, добавив позолоты и розовой карамельности к скромной элегантности кованого железа и гладких стен. Когда он внес все эти изменения? Правда ли, что на склоне лет он продал «Дельфин»? Если да, то кому? По слухам, в начале Второй мировой здание служило складом старьевщику.

А кто хозяин теперь?

Перегрин остановился перед главным входом с замочной скважиной, к которой не составило труда подобрать нужный ключ – такой большой, что мог бы висеть на поясе тюремщика в постановках мистера Руби. Ключ легко проник в скважину, однако поворачиваться не желал. Ну вот что бы попросить у клерка масленку?.. Перегрин боролся с ключом, когда из-за спины донесся голос:

– Что, приятель, никак?

Обернувшись, Перегрин обнаружил человека в фуражке лодочника и в залоснившемся синем костюме. Голубые глаза румяного мужчины средних лет глядели с нахальным спокойствием.

– Вам надо немного старого доброго суперсредства, – произнес незнакомец с хрипотцой. Перегрин удивленно уставился на него. – Масло, говорю. Смазать.

– Да, конечно.

– А в чем вообще дело?

– Хочу осмотреться, – хмыкнул Перегрин. – К черту. Лучше через служебный вход.

– Ну-кась, позвольте.

Перегрин шагнул в сторону, и к замку встал незнакомец. Попробовал повернуть ключ, сначала деликатно, потом с усилием.

– Бесполезняк! Момент…

Он пошел прочь, пересек улицу и исчез между двумя приземистыми строениями в узком проходе, ведущем, похоже, к реке.

«Проклятье! – спохватился Перегрин. – Ключ унес!»

Два громадных грузовика с укрытыми брезентом кузовами прогрохотали по Уорфингерс-лейн мимо театра. Большие запертые двери затряслись и застучали, и на руку Перегрину посыпались куски штукатурки. «Он медленно умирает, – мелькнула страшная мысль. – “Дельфин” содрогается в агонии».

Когда проехал второй грузовик, вернулся человек в фуражке; в одной руке он держал масленку и птичье перо, в другой – ключ. Снова перейдя улицу, он вошел в портик.

– Очень вам признателен, – сказал Перегрин.

– Нет проблем, ваш-сочество. – Незнакомец смазал замок и после недолгих манипуляций повернул ключ. – Наше вам, – сказал он и повернул дверную ручку.

Язычок замка громко щелкнул.

– Нормалек, – сказал человек и шагнул в сторону. – Ну что ж, долх зовет, как сказал раб, отправляясь на галеры.

– Погодите-ка… – произнес Перегрин. – Выпейте за мое здоровье. Держите. – И положил в руку помощника три полкроны.

– Тут уж не откажусь, мистер. Шпашибо. Удачи вам.

Перегрину не терпелось открыть дверь, но незнакомец, явно любопытный малый, не отходил. А Перегрину хотелось побыть в «Дельфине» одному.

– Работаете где-то поблизости? – спросил он.

– «Дан Карбой. Фиппс-Броз». Лекарства и прочее. Звать меня Джоббинс. Смотритель. Был матросом на лихтере[29], но нутро слабое. Ладно, пока, сэр. Надеюсь, справитесь с этими, с привидениями которые. Ни пуха вам!

– Прощайте, и спасибо.

С протяжным стоном дверь распахнулась, и Перегрин вступил в «Дельфин».

II

Ставни не были закрыты, и окна, хоть и грязные, давали достаточно света, чтобы можно было разглядеть фойе – на удивление просторное. Два лестничных пролета с очаровательными коваными перилами уходили справа и слева во тьму. В глубине в сумраке терялись два прохода, несомненно ведущие к ложам и первым рядам партера. Вход в оркестровую яму должен быть где-то дальше.

Справа от Перегрина находилась очень вычурная билетная касса, установленная еще при мистере Руби. Пара важничающих гипсовых купидончиков висела вниз головами с щекастой безмятежностью; похоже, в лучшие времена малыши явно подсчитывали выручку. В тени на резном постаменте притаился бюст Шекспира. Грязные стены, обшитые панелями, отсвечивали стародавними розовым и золотым. Лестничная площадка на уровне балкона, тоже с коваными перилами, почти наполовину нависала над нижним фойе. Вглядываясь в темноту, Перегрин угадывал люстру. Запах стоял ужасный: крысы, гниль и неописуемая вонь от бездомных, о которых говорил клерк. И все же как, наверное, был прекрасен театр в ранневикторианской изысканности даже с нелепыми добавлениями мистера Руби.

Перегрин двинулся к правой лестнице и обнаружил два указателя: «Бельэтаж» и «К бару “Париж”». На знаках художник изобразил руки с кружевными манжетами. Куда сначала – наверх или в партер? Наверх.

Проходя мимо грязных, шелушащихся панелей, Перегрин обратил внимание на разделяющий их гипсовый орнамент. Провел пальцем по чугунным перилам – и сразу отдернул руку, ощутив слой мистической пыли. А вот и верхнее фойе. Две лестницы выходили с двух сторон на площадку на уровне балконов, образующую крышу галереи-портика над нижним фойе. Три невысокие ступеньки вели с трех сторон этой площадки наверх. Всю структуру поддерживали элегантные чугунные колонны.

Здесь было темнее, и Перегрин смог добраться только до бара «Париж». Стойка пропала – видимо, красное дерево стоило того, чтобы украсть его и продать. Ковер под ногами зиял проплешинами, на окнах висели остатки штор. Стекла остались целы, судя по тому, что звуки внешнего мира доносились едва-едва; возможно, снаружи окна прикрывали щиты. Было необычайно тихо, душно, мертво.

«Все, как мышь, притихло»[30], – припомнил Перегрин. И в тот же миг услышал торопливый топот. Что-то пробежало по его ступне. Охваченный дрожью, Перегрин затопал ногами – и чуть не задохнулся от поднявшейся пыли.

Он сделал несколько шагов вперед. Из сумрака возник человек без лица и двинулся навстречу.

– Ух! – сдавленно булькнул Перегрин и замер.

Замер и черный человек.

У стены бара стояло большое зеркало.

Не так давно Перегрин бросил курить; сейчас затянулся бы сигаретой с наслаждением. Вместо этого он засвистел; в глухом месте унылый свист тонул, не оставляя эха. Перегрин прошел по фойе к ближайшей из двух дверей в зрительный зал и попал на балкон.

Он и забыл про последствия бомбардировок. Из дыры в крыше зала бил яркий солнечный луч, который упирался в сцену. В пятне мягкого солнечного света стоял сломанный трон, будто поджидающий одного из актеров мистера Руби. За троном притаилась черная клякса – Перегрин не сразу сообразил, что это, должно быть, та самая дыра, о которой упомянул клерк.

По сравнению с ярким пятном солнечного света остальное здание выглядело черным. Зал имел классическую форму подковы и вмещал, по прикидкам Перегрина, примерно пятьсот зрителей. На плюшевых спинках кресел кое-где поблескивали стальные элементы отделки, с просцениума свисала петля бахромы – все, что осталось от занавеса.

Перегрин прошел по балкону до передней ложи, где ужасно воняло. Выйдя прочь и открыв следующую дверь, Перегрин обнаружил стальную лестницу на сцену.

Ступени, покрытые толстым слоем пыли, отзывались приглушенным звоном, словно он прижал левую педаль рояля.

На сцене, как и положено театральному человеку, Перегрин сразу почувствовал облегчение и даже радость. Он вошел в столб света – плотный от пылинок, кружащих, танцующих и вихрящихся в ответ на движения пришельца, – встал у сломанного трона и повернулся к зрительному залу. Причудливо освещенный, зал казался наполненным зрителями мистера Руби. Бобровые шапки, дамские шляпки, пальто, шали, шелест программок, ряды бледных овалов – лиц… «Просто волшебно!» – подумал Перегрин и, чтобы охватить взглядом все целиком, сделал шаг назад.

III

Упасть без предупреждения, даже с высоты одной ступеньки, неприятно. Упасть с высоты собственного роста в холодную вонючую воду – чудовищно, кошмарно, подобно маленькой смерти. В первый момент Перегрин ощутил только физическое оскорбление. Вглядываясь в луч света, в бешеную пляску пылинок, он почувствовал, что пальцы в перчатках скользят по дереву, и вцепился крепче. По горло погруженный в ледяную воду, он висел на вытянутых руках.

«Господи, – подумал Перегрин, – ну почему я не чертов Бонд? Почему я не могу подтянуться на чертовых руках? Боже, не дай мне утонуть в этой немыслимой мерзости».

Хорошо хоть рукам не приходится удерживать его вес целиком. Семьдесят кило. Он плавает в том, во что упал. И во что? В сточные воды?.. Лучше не размышлять, а просто исследовать. Перегрин пошевелил ногами, и ужасные сомнительные волны поднялись до подбородка. Нащупать ногами твердь не удалось. В голове у него мелькнула мысль: «И сколько я смогу так висеть»? В памяти всплыла строка: «Много ли пролежит человек в земле, пока не сгниет?»[31]

Что делать? Бултыхаться по-лягушачьи – вдруг получится хотя бы ухватиться покрепче? Перегрин замолотил ногами в воде, попытался подтянуться. На мгновение показалось, что стало лучше, но ладони скользнули по краю, промокшие перчатки хлюпнули, и он остался висеть в том же положении. А клерк? Если держаться, пошлет ли клерк кого-нибудь выяснить, почему Перегрин не возвращает ключи? И когда? Когда? Зачем, ради всего святого, он прогнал человека с масленкой из «Фиппс Броз», Джоббинса? Может, покричать? Там же где-то есть разбитое окно, через которое забирались бродяги?.. Перегрин набрал в легкие воздуха и, раздувшись, чуть-чуть всплыл. И закричал:

– Эй! Э-эй! Джоббинс!

Голос звучал глупо и неестественно сдавленно. Прозвучал и затих.

Своей вспышкой активности он потревожил не только воду. Неопознанный мягкий объект тыкался в подбородок. Вонь накатывала отвратительная. «Не могу, – подумал Перегрин, – не могу так». Пальцы уже замерзли, руки затекли. В конце концов – и очень скоро – пальцы соскользнут. И что тогда? Плавать на спине в этой неописуемой жиже и постепенно замерзать? Он провисел по своим представлениям уже неисчислимые века и понимал, что неминуемо подступает час, когда тело перестанет повиноваться. Что-то необходимо делать. Немедленно. Снова попытаться вылезти? Если бы было, от чего оттолкнуться. А вдруг ноги всего в нескольких дюймах от дна? Но что это за дно? Пол гримерной? Проход под сценой? Перегрин вытянул ступню – и ничего не нащупал. Вода дошла до губ. Он согнул колени и, вцепившись в доски, подтянулся наверх. Увидел зал. Если бы локти поставить на край… Не вышло.

Но в тот момент, когда перед глазами неясно мелькнули балкон и партер, Перегрин расслышал звук – протяжный стон, и в предпоследнюю секунду… что? Мелькнул свет? Раздался чей-то кашель?

– Эй! – закричал Перегрин. – Сюда! Быстрее! Помогите!

Он снова ушел в воду и повис на кончиках пальцев.

По залу кто-то шел. Слышались приглушенные шаги по остаткам ковра.

– Сюда! Сюда! На сцену!

Шаги затихли.

– Послушайте! Ради бога, поднимитесь. Я провалился сквозь сцену. Я утону. Почему вы не отвечаете?!

Снова шаги. Поблизости открылась дверь. Наверное, в будку суфлера, подумал Перегрин. Шаги по сцене.

– Вы кто? – спросил Перегрин. – Осторожнее. Там дыра. Не наступите мне на руки. Они в перчатках. Не наступите! Пожалуйста, помогите выбраться. И ответьте что-нибудь.

Перегрин задрал голову и уставился в луч света. Над его ладонями появились руки и вцепились ему в запястья. В тот же момент могучие плечи и голова в шляпе темным силуэтом заслонили свет. Лица было не разглядеть.

– Помогите немного, – Перегрин стучал зубами. – Только подтяните чуть-чуть, и я выберусь.

Голова исчезла. Руки изменили хватку. Наконец, человек заговорил:

– Хорошо. Давайте.

Перегрин в последний раз дрыгнул ногами по-лягушачьи, его перетащили через край. Рухнув на сцену к ногам спасителя, он увидел прекрасные туфли, края отутюженных брюк и полы изящного пальто.

– Спасибо, – дрожа всем телом, пробормотал Перегрин. – Не могу выразить вам свою благодарность. Боже, как же я воняю!

Он поднялся на ноги.

Незнакомцу было лет шестьдесят. Безукоризненно одет, в котелке. Теперь удалось разглядеть его лицо – крайне бледное.

– Вы, наверное, мистер Перегрин Джей, – произнес человек ровным, строгим голосом.

– Да, я… я…

– Мне сказали в агентстве. Вам стоит принять ванну и переодеться. Моя машина снаружи.

– Как же я сяду в машину в таком состоянии? Прошу прощения, сэр, – ответил Перегрин. Зубы продолжали стучать, как кастаньеты. – Вы очень любезны, но…

– Подождите здесь. Впрочем, нет, ступайте ко входу в театр.

Повинуясь жесту, Перегрин прошел через боковую дверь со сцены в зал; незнакомец следовал сзади. В ботинках хлюпала и чавкала вонючая вода. Они миновали ложу и попали в фойе.

– Пожалуйста, подождите тут. Я быстро, – сказал спаситель.

Он вышел в портик, оставив дверь открытой. На Уорфингерс-лейн стоял «даймлер» с водителем. Пытаясь согреться, Перегрин начал подпрыгивать и размахивать руками. Вода брызнула во все стороны, над промокшей одеждой поднялись тучи пыли.

Спаситель вернулся, шофер нес за ним меховой коврик и тяжелый макинтош.

– Я предлагаю вам раздеться, надеть вот это и завернуться в коврик. – Незнакомец расставил руки, словно собрался обнять Перегрина. Он явно разрывался между отвращением и желанием помочь. И при этом чувствовал себя виноватым. – Позвольте мне…

– Сэр, я отвратителен.

– Прошу вас…

– Нет, нет. В самом деле.

Незнакомец отошел, сцепив руки за спиной. И руки эти, как с мутным изумлением понял Перегрин, дрожали. «Боже мой! А ведь уже утро вовсю. Надо поскорее из этого выпутываться, только вот как, черт…»

– Давайте, помогу, сэр, – обратился к Перегрину шофер. – Вам холодно?

– Справлюсь. Мне бы помыться…

– Именно так. Бросьте вещи тут, сэр. Я ими займусь. Ботинки лучше наденьте, да? Пальто поможет, и коврик согреет. Готовы, сэр?

– Если бы поймать такси, я избавил бы вас от этого адского беспокойства.

Его спаситель вполоборота произнес через плечо:

– Умоляю вас, садитесь в машину.

Пораженный нелепой фразой, Перегрин замолчал.

Шофер подошел к автомобилю и открыл дверцу. Перегрин увидел, что на полу и заднем сиденье разложены газеты.

– Прошу, – сказал спаситель. – Я за вами.

Перегрин прошаркал через портик и прыгнул на заднее сиденье. Подкладка макинтоша липла к телу. Он обернулся ковриком и старался сжать дрожащие челюсти.

Над улицей пронесся мальчишеский голос:

– Эй, гляньте! Гляньте на этого парня!

Из переулка вышел сторож «Фиппс Броз» и уставился на машину. Двое прохожих остановились и принялись указывать на Перегрина.

Шофер запер двери театра, отнес промокшие вещи Перегрина на вытянутой руке в багажник авто и сел на шоферское сиденье. Через мгновение они уже ехали по Уорфингерс-лейн.

Спаситель не оборачивался и ничего не говорил. Перегрин чуть подождал и потом почти ровным голосом сказал:

– Я доставляю вам слишком много хлопот.

– Нет.

– Если… если бы вы были столь любезны высадить меня у театра «Единорог», я мог бы, полагаю…

Не поворачивая головы, человек произнес очень официально:

– Я действительно умоляю вас, позвольте мне… – он необъяснимо надолго замолчал и наконец громко продолжил: —…спасти вас. А именно – доставить вас ко мне домой и оказать всю необходимую помощь. В противном случае я буду очень огорчен. Чрезвычайно огорчен.

Тут он обернулся – Перегрин никогда прежде не видел такого странного выражения лица. А ведь это, подумал он, почти отчаяние.

– Я несу ответственность, – продолжал его странный спаситель. – Если вы не позволите мне компенсировать ущерб, я буду… буду чувствовать вину…

– Несете ответственность? Но…

– Не беспокойтесь, я живу недалеко. На Друри-плейс.

«Боже! – подумал Перегрин. – Место шикарное». Ему внезапно пришло в голову, что очевидное объяснение может оказаться ложным; а вдруг его спаситель – тихий сумасшедший, а шофер – его санитар?

– Честное слово, сэр, нет необходимости… – начал Перегрин.

Впереди произошел неслышный разговор.

– Разумеется, сэр. – Шофер остановился у агентства по недвижимости и нажал на клаксон. В окне появилось сердитое лицо клерка. Через мгновение он выскочил в дверь и подбежал к автомобилю со стороны пассажирского сиденья.

– Сэр, сэр, – подобострастно забормотал клерк. – Мне безмерно жаль, что такое случилось. Крайне прискорбно. Но я уже говорил вашему шоферу, сэр, я предупреждал клиента. – Только теперь он посмотрел на Перегрина. – Я вас предупреждал.

– Да, да, – согласился он. – Предупреждали.

– Благодарю. Я предупреждал…

– Довольно. Допущена вопиющая небрежность. Доброго утра. – Голос незнакомца так изменился, от него веяло таким жутким холодом, что Перегрин замер, а клерк отшатнулся, словно ужаленный.

Автомобиль тронулся. Заработала система отопления. К тому времени как они переехали через реку, Перегрин согрелся и начал дремать. Спаситель больше не говорил ничего. Бросив взгляд в боковое зеркальце со стороны пассажирского сиденья, Перегрин заметил, что его рассматривают – и, похоже, с крайним отвращением. Нет. Почти со страхом. Перегрин быстро отвел взгляд, но краем глаза заметил, как рука в перчатке поправила зеркальце.

«Ну что же, – смущенно подумал Перегрин, – я моложе и крупнее его. Полагаю, я в силах постоять за себя. Но как же все это хитро! Забери у человека одежду, и выставишь его на посмешище. Хорош я буду, если побегу по Парк-лейн в макинтоше и меховом коврике!

Они уже ехали по Парк-лейн и вскоре свернули к Друри-плейс. Автомобиль остановился. Шофер вышел и позвонил в дверь номера 7. Пока он возвращался к машине, дверь открылась, и появился лакей.

Спаситель Перегрина сказал довольно весело:

– Здесь совсем рядом. По ступенькам – и заходите.

Шофер открыл дверцу.

– Ну что, сэр? Готовы?

И действительно, ничего другого не оставалось. По тротуару шли трое безупречно одетых прохожих, мальчик-посыльный и затянутая в корсет дама с маленькой собачкой на руках.

Перегрин выбрался наружу, но не юркнул в дом, а вошел торжественно, как на сцене. Он степенно поднялся по ступенькам, оставляя грязные следы и держа меховой коврик, как мантию. Лакей отступил в сторону.

– Благодарю, – церемонно произнес Перегрин. – Я упал, как вы можете понять, в грязную воду.

– Именно так, сэр.

– По шею.

– Крайне неудачно, сэр.

Появился хозяин.

– Моусон, прежде всего, разумеется, ванна, – сказал он, – и что-нибудь, чтобы унять дрожь.

– Безусловно, сэр.

– А потом зайдите ко мне.

– Слушаюсь, сэр.

Слуга пошел наверх. Хозяин дома теперь вел себя совершенно нормально, так что Перегрин заподозрил, что был сбит с толку отвратительным происшествием. Разговор пошел о том, как полезны английская соль в горячей ванне и кофе с ромом. Перегрин слушал, словно загипнотизированный.

– Простите, что я так раскомандовался. Вы наверняка ужасно чувствуете себя, а я действительно виню себя.

– Но почему?

– Слушаю, Моусон.

– Джентльмен может подняться наверх, сэр.

– Верно. Верно. Хорошо.

Перегрин поднялся по лестнице, и его проводили в наполненную ароматным паром ванную.

– Я подумал, сэр, что хвойный аромат будет кстати, – сказал Моусон. – Надеюсь, температура вам подойдет. Позвольте, я заберу коврик и пальто. И ботинки. – Его голос непроизвольно дрогнул. – Вы найдете банное полотенце на поручне; горячий ром с лимоном – под рукой. Когда будете готовы, сэр, позвоните.

– Готов к чему?

– Одеваться, сэр.

Решив не спрашивать «во что?», Перегрин просто сказал:

– Спасибо.

– Вам спасибо, – ответил Моусон и удалился.

Ванна оказалась выше всяких похвал. Аромат хвои. Отличная щетка с длинной ручкой. Хвойное мыло. И горячий ром с лимоном. Дрожь унялась, Перегрин тщательно намылился с ног до головы, растер себя так, что кожа порозовела, погрузился в воду – розовый и пьяный – и попытался трезво оценить ситуацию. И не смог. Слишком многое случилось. Придя к выводу, что чересчур расслабился, он, хоть и без восторга, принял холодный душ. Это помогло. Вытершись насухо и завернувшись в махровый халат, Перегрин позвонил. Чувствовал он себя прекрасно.

Вошел Моусон, и Перегрин сказал, что хотел бы позвонить по телефону насчет какой-нибудь одежды, хотя так и не решил, куда звонить. Джереми Джонса, с которым они делили квартиру, точно нет дома; у помощницы по хозяйству сегодня свободный день. Театр «Единорог»? Там, конечно, кто-нибудь есть, но вот кто?

Моусон проводил его в спальню, где стоял телефон. На кровати была разложена одежда.

– Полагаю, размер ваш, сэр. Хозяин надеется, что вы не откажетесь принять одежду во временное пользование, – сказал Моусон.

– Послушайте…

– Вы сделаете одолжение, если согласитесь ее надеть. Что-нибудь еще, сэр?

– Честно говоря…

– Мистер Кондусис выражает вам свое почтение, сэр, и надеется, что вы присоединитесь к нему в библиотеке.

У Перегрина отвисла челюсть.

– Благодарю вас, сэр, – четко произнес Моусон и вышел.

Кондусис? Кондусис! Все равно что услышать «мистер Онассис». Неужели это мистер Василий Кондусис? Чем больше думал Перегрин, тем невероятнее это казалось. Ради всего святого, что могло понадобиться мистеру Василию Кондусису в развалинах театра в Саут-Банке в половине одиннадцатого утра, когда ему положено ленно плавать на своей яхте в Эгейском море? И что сам Перегрин делает у мистера Кондусиса – в доме (вдруг осознал Перегрин) такой высоты по шкале тихого величия, какого Перегрин и не надеялся увидеть – если не на страницах книг, каких, впрочем, и не читал.

Одежда на кровати была под стать тому, что Перегрин, человек театра, про себя называл декорациями. Он рассеянно поднял веселенький галстук, лежавший рядом с плотной шелковой рубашкой. На этикетке значилось «Шарве». Где он читал про Шарве?

Перегрин присел на кровать и набрал несколько номеров – безуспешно. В театре никто не отвечал. В конце концов он оделся и понял, что, несмотря на консервативность стиля, выглядит весьма презентабельно. Даже туфли были впору.

Подготовив небольшую речь, Перегрин сошел вниз, где обнаружил поджидающего его Моусона.

– Вы сказали «мистер Кондусис»?

– Да, сэр, мистер Василий Кондусис. Прошу сюда, сэр.

Мистер Кондусис стоял в библиотеке перед камином, и Перегрин поразился, что не сумел узнать лицо, опубликованное в прессе повсюду – и как поговаривали, вопреки пожеланиям владельца. На фоне оливковой кожи глаза мистера Кондусиса оказались неожиданно бледными. А вот рот был одновременно беспощадный и ранимый. Тяжелый подбородок. Курчавые черные волосы начинали седеть на висках.

– Входите, – пригласил хозяин. – Да, входите.

Тенор, с определенным акцентом и легким пришепетыванием.

– Вы в порядке? – спросил мистер Кондусис. – Пришли в себя?

– Да, вполне. Не могу выразить свою благодарность, сэр. А что касается… насчет вещей, которые вы мне одолжили… я в самом деле…

– Размер подошел?

– Точно впору.

– Это все, что нужно.

– Не считая того, что они все-таки ваши… – Перегрин рассмеялся, чтобы не показаться напыщенным.

– Повторяю, я несу ответственность. Вы могли… – Голос мистера Кондусиса совсем затих, но губы беззвучно закончили предложение: – Утонуть.

– В самом деле, сэр! – Перегрин начал заготовленную речь. – Вы спасли мне жизнь. Я так и висел бы там, пока руки не отказали бы, а тогда… тогда… тогда я утонул бы, как вы и сказали.

Еле слышно мистер Кондусис произнес:

– Я не простил бы себе.

– С какой же стати! Из-за дыры на сцене «Дельфина»?

– Это моя собственность.

– А! – не удержался Перегрин. – Вот и замечательно!

– Что вы имеете в виду?

– То есть замечательно владеть театром. Восхитительный маленький театр.

Мистер Кондусис бесстрастно посмотрел на гостя.

– В самом деле? Восхитительный? Возможно, вы изучали театры?

– Не совсем. Ну, то есть я не эксперт. Но я зарабатываю на жизнь в театре.

– Ясно. Не откажетесь выпить со мной? – спросил мистер Кондусис. – Уверен, не откажетесь. – Он двинулся к подносу на столике.

– Ваш слуга уже подал мне очень крепкий и замечательно бодрящий горячий ром с лимоном.

– Наверняка вы можете позволить себе еще. Вот ингредиенты.

– Только совсем немного, пожалуйста, – ответил Перегрин. Он ощущал легкое гудение в жилах и постукивание в ушах, однако по-прежнему чувствовал себя прекрасно.

Мистер Кондусис поднес гостю ароматный парящий бокал, а себе налил что-то из кувшина. Что это – простая вода?

– Присядем, – предложил хозяин и бросил на Перегрина торопливый взгляд. – Вы, наверное, удивляетесь, что я оказался в театре. Речь идет о сносе здания и постройке на его месте нового. Эту идею я давно обдумываю и хотел освежить память. В агентстве моему человеку сказали, что в здании находитесь вы. – Мистер Кондусис сунул пальцы в карман жилетки, и Перегрин увидел свою собственную карточку. Она выглядела крайне убогой.

– Вы… вы собираетесь снести театр? – спросил Перегрин, поразившись фальшивой бодрости собственного голоса. Он сделал глоток рома – очень крепкого.

– И вас это не устраивает, – заметил мистер Кондусис – не вопросительным, а утвердительным тоном. – Есть у вас какие-то соображения, помимо общего интереса к подобным зданиям?

Если бы Перегрин был трезв и одет в собственную одежду, он, возможно, пробормотал бы что-то невнятное и поспешил покинуть дом мистера Кондусиса, прервав всяческие контакты с владельцем. Однако сейчас Перегрин был выдернут из привычной среды и привычной одежды. Он возбужденно заговорил. Говорил о «Дельфине», о том, как он выглядел после того как мистер Адольф Руби славно его украсил. Описал, каким он представлял театр до падения в колодец: чистый, сияющий светом люстр, полный, теплый, жужжащий и ожидающий. Заявил, что этот театр – последний в своем роде, с такой большой сценой, что там можно осуществлять крупные постановки.

Перегрин уже забыл и о мистере Кондусисе, и о том, что не стоит пить много рома. Он говорил увлеченно и самозабвенно.

– Только представьте себе! Сезон шекспировских комедий! Представьте «Бесплодные усилия» на этой сцене. Может, получится достать баржу – да, «Серый дельфин», – и люди будут добираться на спектакль по воде. А перед началом представления мы поднимем флаг с ужасно умным дельфином. И все будем делать быстро и легко, элегантно и… О! – воскликнул Перегрин. – И чтобы дух захватывало, да так, как не бывает ни с одним другим драматургом.

Перегрин расхаживал по библиотеке мистера Кондусиса. Смотрел, не видя, на ручной выделки корешки коллекционных изданий, на картину, которую с изумлением вспоминал впоследствии. Размахивал руками. Возбужденно кричал.

– Ничего подобного не было в Лондоне с тех пор, как Бербедж перенес первый театр из Шордича в Саутворк. – Перегрин заметил свой бокал и залпом осушил его. – И это не пустые фантазии, учтите. Не завираки. Господи, нет! Но и не пародия. Просто хороший театр, делающий то, что ему положено. Причем делающий не по каким-то чертовым методам, системам и тенденциям – или что там еще. Учтите.

– Вы снова про Шекспира? – раздался голос мистера Кондусиса. – Я правильно понимаю?

– Ну разумеется, про него! – Перегрин вдруг вспомнил о присутствии мистера Кондусиса. – О боже! – сказал он.

– Что-то случилось?

– Боюсь, я немного перебрал, сэр. Не то чтобы перебрал, но чересчур раскрепостился. Мне ужасно жаль. Наверное, пора уходить, а все, что вы мне так любезно одолжили, я обязательно верну. Верну, как можно быстрее, само собой. Так что прошу…

– Чем вы занимаетесь в театре?

– Я ставлю спектакли. И написал две пьесы.

– Ничего не знаю о театре, – пожал плечами мистер Кондусис. – Вы достаточно успешны?

– Ну, пожалуй, сэр. Думаю, да. За последние три месяца у меня столько работы, сколько я в силах сделать, и, хочется верить, мой авторитет растет. Прощайте, сэр.

Перегрин протянул руку. Мистер Кондусис, на лице которого, похоже, мелькнул ужас, отшатнулся.

– Прежде чем вы уйдете… Хотел вам показать кое-что, вдруг заинтересует. Уделите мне минутку?

– Разумеется.

– Это здесь, – тихо произнес мистер Кондусис и подошел к великолепному изящному бюро.

Перегрин последовал за хозяином и увидел, как тот выдвигает блестящий, изящно инкрустированный ящичек.

– Какое милое, – заметил Перегрин.

– Милое? – опять переспросил мистер Кондусис. – Вы про бюро? Да, его для меня специально разыскали. Я сам в этом совсем не разбираюсь. Я вовсе не его хотел показать. Вот, посмотрите. Пойдемте к столу.

Он вынул из ящика небольшую деревянную коробочку, очень старую, в пятнах и, по мнению Перегрина, ничем не примечательную. Коробочку мистер Кондусис положил на стол у окна и указал на кресло рядом. Перегрину показалось, что он исполняет роль в чужом сне. «Я вовсе не пьян, – подумал он. – Просто в некоем достойном сожаления и зависти состоянии, когда все кажется к лучшему».

Он сел у стола, и мистер Кондусис, стоявший в стороне, нажал на коробочку белым плоским пальцем. Открылось двойное дно. Необычного в этом ничего не было, и Перегрин не мог решить, ждут ли от него удивленного восклицания. Он увидел, что в открывшемся отделении лежит сверток, размером – да и формой – напоминающий половину селедки, обернутый в выцветший желто-бурый шелк и перевязанный куском блеклой ленты. Мистер Кондусис уже держал в руке нож для бумаг. «Все, что его окружает, – подумал Перегрин, – сплошь музейные экспонаты». Ножом, как сервировочной лопаткой, хозяин поднял шелковый сверток и подал его, словно блюдо, гостю.

Сверток соскользнул с лезвия, а с ним и выцветшая карточка, на которой он лежал. Перегрин чуть мутным взглядом разглядел, что это – меню; на нем стояла дата шестилетней давности. Поперек мелькнувшего перед глазами заголовка «Паровая яхта “Каллиопа”. У Вильфранша. Праздничный ужин» красовалась над десятком прочих витиеватая неразборчивая подпись.

– Извините, – сказал мистер Кондусис, быстро накрывая ладонью карточку и убирая ее прочь. – Это тут совсем ни при чем. Интересен сам сверток. Откроете?

Перегрин осторожно потянул за концы ленты и развернул шелк.

На свет явилась перчатка. Детская, цвета старого пергамента, в пятнах, похоже, от воды и сморщенная, как лицо древнего старика. Перчатку покрывала изящная вышивка – крохотные золотые и алые розы. Золотая бахрома на конических манжетах потемнела и растрепалась. Ничего столь же душераздирающего Перегрин в жизни не видел.

Под перчаткой лежали две сложенные бумаги, давно выцветшие.

– Прочитаете? – пригласил мистер Кондусис и отошел к камину.

Перегрин необычайно деликатно прикоснулся к перчатке. «Лайка, – подумал он. – Лайковая перчатка. От времени, наверное, стала хрупкой?» Нет. Кожа под кончиками пальцев была необъяснимо мягкая, словно только что выделанная. Перегрин вытащил из-под перчатки бумаги – порванные на сгибах, грязные и блеклые. Очень аккуратно развернув ту, что побольше – она легла перед ним порванная, – и напрягшись, Перегрин прочел:

«Эту маленькую перчатку и прилагаемое письмо моя прапрабабушка получила от лучшей подруги, миссис – или мисс – Дж. Харт. Моя милая бабушка уверяла, что это принадлежало Барду. NB. Смотри отметку внутри манжеты.

М. Е. 23 апреля 1830 года»

«Прилагаемое письмо» было всего лишь клочком бумаги. Надпись сильно поблекла; Перегрин даже сначала принял корявые извилистые буквы за иероглифы и решил, что ничего не удастся прочесть. Потом начал узнавать буквы, которые постепенно складывались в слова.

Воцарилась тишина. Огонь в камине утих. Кто-то прошел по комнате над библиотекой. Перегрин слышал биение собственного сердца. Он прочитал:

«Сделаны моим отцом для моего сына на XI день рождения и ношены только раз»

Перегрин застыл, глядя на маленькую перчатку и документы. Мистер Кондусис оставил нож для бумаг на столе. Перегрин вставил кончик ножа из слоновой кости в раструб перчатки, очень медленно поднял и повернул. Внутри стояла пометка, теми же корявыми буквами. «Х. Ш.»

– Но откуда… – Перегрин не узнал собственный голос. – Откуда она у вас? Чья она?

– Моя, – ответил мистер Кондусис издалека. – Разумеется.

– Но… где вы ее нашли?

Долгая пауза.

– В море.

– В море?

– Во время круиза шесть лет назад. Купил.

Перегрин посмотрел на хозяина. Как бледен мистер Кондусис и как странно ведет себя!

– Ящик – своего рода дорожный письменный прибор – передавался по наследству. Бывший владелец узнал о существовании двойного дна только… – Мистер Кондусис замолк.

– Только? – повторил Перегрин.

– Только незадолго до смерти.

– Специалистам показывали? – спросил Перегрин.

– Нет. Конечно, стоило проконсультироваться в музее или у «Сотбис».

Мистер Кондусис говорил так спокойно и безмятежно, что Перегрин заподозрил: хозяин каким-то непостижимым образом не понимает значимости вещи. Как бы уточнить… но тут мистер Кондусис продолжил:

– Я не проводил полной проверки, однако понимаю, что возраст мальчика в момент смерти совпадает со свидетельствами и что его дед был перчаточником.

– Да.

– И что инициалы внутри перчатки совпадают с инициалами мальчика.

– Да. Хемнет Шекспир.

– Именно, – сказал мистер Кондусис.

Глава 2

Мистер Гринслейд

I

– Знаю, – сказал Перегрин. – И не нужно повторять, Джер. Я знаю, что вокруг имени Барда всегда существовала нездоровая шумиха, а к четырехсотлетнему юбилею она выросла еще. Я знаю о кутерьме вокруг старых портретов с выпуклым лбом, о поддельных автографах, «украденных и обретенных списках», фальшивых «открытиях» – обо всем. Я знаю, что, вероятнее всего, эта перчатка – всего лишь подделка. Я только прошу тебя понять, что, увидев все это перед собой, я просто с катушек съехал.

– И не только от перчатки, как я понимаю. Чуть не утонул, напился, щеголял в шмотках миллионера и еще опасался, что хозяин к тебе подкатывает.

– Да точно нет!

– Ты сам говорил, что он вел себя по меньшей мере странно.

– Чертовски странно, но я уверен, что не по-гейски.

– Ну, тебе виднее. – Джереми Джонс склонился над рабочим столом и сделал аккуратный разрез в куске тонкого картона – готовил модель декорации к клубной постановке «Спасенной Венеции». Потом отложил бритву и посмотрел на Перегрина. – Можешь нарисовать ее?

– Попробую.

Перегрин помнил перчатку совершенно отчетливо и нарисовал приличный эскиз.

– На вид похоже, – кивнул Джереми. – Конец шестнадцатого века. Крой соответствует. Петелька. Вышивка. Сужается к запястью. А кожа?

– О, мягкая, словно сама нежность. Желтая, сморщенная и – очень-очень старая.

– Допустим, перчатка елизаветинской эпохи или яковианской, но письмо может оказаться подделкой.

– Зачем? Никто не пытался на нем заработать.

– Тебе это не известно. Ничего вообще не известно. У какого приятеля Кондусис купил это все?

– Он не сказал.

– Кто такая «М. Е.», чья дражайшая бабушка настаивала, что перчатка принадлежала Барду?

– Ну что ты меня спрашиваешь? Сам ведь помнишь, что прапрабабушке она досталась от миссис Дж. Харт. И что Джоан Харт…

– Урожденная Шекспир, которой брат завещал носильную одежду. Да. Этакие подтверждающие подробности, которые добавляет любой мошенник. Разумеется, все это нужно отдать экспертам.

– Повторяю, я так и сказал ему. Сказал, что стоит обратиться в музей Виктории и Альберта. А он снова посмотрел на меня странным взглядом – хитрым, испуганным, пустым, не знаю, как описать, – и я заткнулся.

– Само по себе подозрительно! – Джереми улыбнулся другу и сказал: – Жаль, не видал я!

– Ну, в таком случае… Вас бы дрожь взяла.

– Все может быть[32]. Что мы знаем про Кондусиса?

– Ну, точно я не припомню, – ответил Перегрин. – Неслыханный богач, это понятно. Однажды в воскресном приложении про него была статья. О том, как он терпеть не может публичности, бежит ее, как Грета Гарбо, и заставляет мистера Гульбенкяна с завистью смотреть ему вслед. И как он отказывается от увеселений, и что он, возможно, и есть сказочный анонимный филантроп. Мама, говорят, русская, отец – англо-румын.

– А откуда все его деньги?

– Не помню. Нефть, как всегда? Называлась статья «Мистический Мидас», и там была его фотография – как злится и пытается сбежать от камер на ступеньках своего банка. Я читал в приемной у стоматолога.

– Не женат?

– Думаю, нет.

– Как вы расстались?

– Он просто вышел из комнаты. А лакей сказал, что подана машина, которая доставит меня домой. Отдал мне мою ужасную вонючую записную книжку и сообщил, что одежду отправили в чистку, а там признали не подлежащей восстановлению. Я спросил насчет мистера Кондусиса, и слуга ответил, что мистеру Кондусису звонят из Нью-Йорка и он «вполне поймет». Я уловил намек и убрался. Наверное, нужно послать письмо с благодарностью, да?

– Пожалуй. И еще он владелец «Дельфина» и намерен театр снести, а на его месте построить, наверное, новое чудище в Саут-Банке?

– Он «обдумывает» эту идею.

– Пусть этой идеей и подавится.

– Джер, – сказал Перегрин, – ты должен поехать и посмотреть. С ума сойдешь. Кованое железо. Херувимчики. Кариатиды. Замечательное попурри начала и середины Викторианской эпохи, собранное ангелом. Боже, боже, только подумать, что можно там сделать!

– И этот жуткий старый Крез…

– Знаю. Знаю.

Они уставились друг на друга с единодушным возмущением и отчаянием молодых людей, охваченных общим, не находящим выхода энтузиазмом.

Оба учились в одной театральной школе, и оба решили, что по темпераменту, интересам и способностям склонны скорее к постановке, нежели к игре на сцене. Джереми в результате выбрал дизайн, а Перегрин – режиссуру. Они работали вместе и порознь в репертуарных театрах; потом перебрались в более престижные провинциальные театры и дальше – на удачу – в Лондон. Оба теперь были достаточно известны в качестве «подающих надежды»; обоим порой приходилось терпеть нервотрепку периодов безработицы. У Перегрина только что состоялась успешная режиссерская премьера в «Единороге», а собственная пьеса шла в пробных прогонах за пределами Лондона. Джереми продумывал оформление для театра масок, которое собирался отправить на международный конкурс театральных художников. Недавно он стал партнером в маленьком магазинчике на Уолтон-стрит – там продавалось «старье высшей категории, кошельки, корсеты и чудные гульфики яковианской эпохи».

Почти весь заработок Джереми и Перегрина ушел на аренду и обстановку квартиры-студии; перед носом неприятно маячил финансовый кризис. Джереми совсем недавно распрощался с непредсказуемой блондинкой; их разрыв принес облегчение Перегрину, которому приходилось терпеть неожиданные набеги блондинки на их квартиру.

Сам Перегрин без происшествий завершил роман с актрисой, очень кстати почувствовавшей ту же скуку, в какой он, со своей стороны, не решался признаться. Они расстались почти без переживаний с обеих сторон, и в настоящее время сердце Перегрина было свободно.

Темноволосый высокий Перегрин напоминал озорника; среднего роста, румянолицый и довольно язвительный Джереми за чопорными манерами прятал влюбчивость. Обоим было по двадцать семь лет.

Квартира находилась на верхнем этаже дома, перестроенного из пакгауза на берегу Темзы к востоку от Блэкфрайарс. Именно из окна студии примерно неделю назад Перегрин, разглядывая Саут-Банк в полевой бинокль, заметил здание «Дельфина», узнал, что это такое, и нацелился на него.

Он подошел к окну.

– До сих пор перед глазами… В этом театре я провел самые страшные полчаса жизни. Я должен ненавидеть один его вид, но, боже мой, я хочу его, как ничего в жизни не хотел. Знаешь, если Кондусис действительно решит снести его, я, право слово, вряд ли смогу стоять здесь и смотреть в окно.

– Тогда нужно подкараулить его, рухнуть перед ним на колени и зарыдать: «О, сэр, просим вас, сэр, пощадите “Дельфин”, умоляем вас, сэр».

– Я точно могу сказать, как он отреагирует. Отшатнется, как будто мы воняем, и безучастно заявит, что понятия не имеет, о чем я говорю.

– Интересно, во сколько это обойдется.

– Восстановить его? Сотни тысяч, вне всяких сомнений, – мрачно сказал Перегрин. – Интересно, есть ли столько у «Национального театра». Или вообще у кого-нибудь. Должно же быть общество, которое охраняет памятники старины?

– «Понятия не имею, о чем ты говоришь», – передразнил Джереми.

С некоторой долей сожаления, в котором не признался бы и под пыткой, Перегрин начал упаковывать вещи мистера Кондусиса. Костюм из темного твида пошил, несомненно, непревзойденный портной. Перегрин постирал и погладил носки, белье и рубашку, которые носил минут сорок, и взял коробку из запасов Джереми, чтобы сложить все в нее.

– Отправлю посыльного, чтобы доставил.

– С какой стати?

– Не знаю. Самому идти чертовски стыдно.

– Ты только передашь посылку раззолоченному лакею.

– Буду чувствовать себя ослом.

– Псих, – буркнул Джереми.

– Не хочу возвращаться туда. Там все чудное. Великолепное, конечно, но какое-то зловещее. Как в романе про исполнение желаний.

– Зачарованный молодой драматург и добрый затворник.

– Вряд ли Кондусис добрый, хотя перчатка меня, честно сознаюсь, очаровала. Знаешь что?

– Что?

– Она подала мне идею.

– Даже так? Идею чего?

– Пьесы. Не хочу пока обсуждать.

– Конечно, раньше времени обсуждать ни к чему, – согласился Джереми. – Но это путь к отказу[33].

В наступившем молчании они услышали металлический хлопок почтового ящика внизу.

– Почта, – сказал Джереми.

– Для нас ничего.

– Счета.

– Я их не читаю. Боюсь, – сказал Перегрин.

– А вдруг письмо от Кондусиса – с предложением усыновить тебя.

– Ха-ха-ха.

– Иди посмотри, – сказал Джереми. – Не терплю, когда ты начинаешь кудахтать. Пробежка по лестнице пойдет тебе на пользу.

Перегрин дважды обошел комнату, медленно спустился по дряхлой лестнице и открыл почтовый ящик. Там лежали три счета (два, заметил Перегрин, для него), рекламный проспект и напечатанное на машинке письмо.

«Перегрину Джею, эсквайру. Лично в руки».

По какой-то причине – он сам не понимал по какой – Перегрин не открыл письмо, а вышел из дверей и направился по тихой улочке к месту, где в просвет между домами можно было увидеть Саутворк за рекой. Впоследствии он припоминал, как зашевелилась его сука-муза (собственное любимое выражение). Перегрин уставился невидящим взором на склад, который частично закрывал вид на «Дельфин»: возможно, «Фиппс Броз», где работал человек с масленкой – Джоббинс. Где-то на реке раздались гудки. Интересно, подумал лениво Перегрин, все речные суда разом запустили сирены? Пальцы правой руки играли с конвертом в кармане.

Со странным чувством, что совершает нечто судьбоносное, он вдруг достал письмо и вскрыл его.

Пять минут спустя Джереми услышал, как грохнула входная дверь, и по лестнице промчался Перегрин. Он появился на пороге бледный и, похоже, потерявший дар речи.

– Я тебя умоляю, теперь-то что? – спросил Джереми. – Кондусис пытался тебя похитить?

Перегрин всунул ему листок бумаги.

– Давай. Читай, черт побери!

«Уважаемый сэр, – прочитал Джереми. – Я получил указание от мистера В. М. Г. Кондусиса поставить Вас в известность, что он рассмотрел вопрос о театре «Дельфин» на Уорфингерс-лейн, который он обсуждал с Вами сегодня утром. Мистер Кондусис заинтересован изучить данный вопрос во всех подробностях. Он предлагает Вам с этой целью обратиться в офис «Консолидейтед ойлз, лимитед» и побеседовать с мистером С. Гринслейдом, который обладает всей информацией по данному вопросу. Для Вашего удобства прилагаю карточку с адресом и сопроводительное письмо.

Я взял на себя смелость назначить Вашу встречу с мистером Гринслейдом на 11.30 завтра (среда). Если время Вам не подходит, будьте любезны сообщить об этом по телефону секретарю мистера Гринслейда до 17.30 сегодня.

Мистер Кондусис просит меня передать, чтобы Вы не беспокоились о возврате вещей, которые он имел удовольствие предложить Вам после ужасного происшествия, ибо за него он считает себя полностью ответственным. Он понимает, что Ваша собственная одежда безнадежно пострадала, и надеется, что Вы позволите ему этот скромный жест в качестве компенсации. Одежда, кстати сказать, совсем не ношенная. Если Вы пожелаете, он надеется, что Вы позволите ему компенсировать Ваши потери иным способом.

Мистер Кондусис не будет принимать личного непосредственного участия в мероприятиях, связанных с «Дельфином» и не желает впредь упоминания своего имени в связи с этим делом. Полномочиями вести любые переговоры от его имени на всех уровнях обладает мистер Гринслейд.

С уважением,

искренне Ваш,

М. Смитимен (личный секретарь мистера Кондусиса)»

– Невероятно, – пробормотал Джереми, глядя поверх очков.

– Вероятно. Очевидно.

Джереми еще раз перечитал письмо.

– Ну что ж, по крайней мере, он не хочет, чтобы ты к нему лез. Тут мы были к нему несправедливы.

– Он меня и видеть не желает, слава богу.

– Ты был страстно красноречив, мой бедный Перегрин?

– Да, я надрался.

– Мне вспоминается, – ни с того ни с сего произнес Джереми, – что он потерпел кораблекрушение на море.

– Кто?

– Кондусис, балбес. Кто же еще? На яхте.

– А его яхта называлась «Каллиопа»?

– Вроде бы да. Я уверен, что она потонула.

– Возможно, мое затруднительное положение напомнило ему о том неприятном происшествии.

– Знаешь, – сказал Джереми, – представить не могу, с чего мы так переполошились. В конце концов, ну что произошло? Ты осматриваешь допотопный театр. Падаешь в грязный колодец, из которого тебя вытаскивает владелец – мультимиллионер. Ты в своей манере увлеченно расписываешь грацию и совершенство театра. Он задумывается: прежде чем сносить, может, попробовать другой вариант? И отправляет тебя к своему клеврету. С чего тут распаляться?

– Интересно, понравится ли мне Смитимен, когда мы встретимся, и не почувствую ли я к Гринслейду неприязнь с первого взгляда. Или, конечно, он ко мне.

– Да какая разница? Ты придаешь слишком большое значение личным отношениям. Посмотри, как нелепо ты обращаешься со своими женщинами. Подозреваешь несчастного мистера Кондусиса в непристойных намерениях – а он на тебя и глядеть больше не хочет!

– Предлагаешь мне принять эту роскошную одежду? – недоверчиво спросил Перегрин.

– Разумеется! Грубо и неблагородно, да просто вульгарно отправлять обратно одежду с наглой запиской. Старичок хочет подарить тебе новую с иголочки одежду, потому что ты сгубил свою в его грязном колодце. Ты просто обязан ее принять!

– Если бы ты его видел, то не называл бы старичком. Неприятнее людей я не встречал.

– Ну и пусть, а тебе лучше привести себя в порядок, чтобы предстать перед Гринслейдом ровно в 11.30.

Перегрин помолчал.

– Пойду, конечно. Ты заметил: ничего о письме и перчатке.

– Ни слова.

– Я заставлю Гринслейда отправить их в музей Виктории и Альберта.

– Попробуй.

– Заставлю. Ну да, Джер, ты прав: к чему раздувать сыр-бор? Если по какому-то дикому капризу судьбы я смогу сделать хоть что-то, чтобы спасти жизнь театру «Дельфин», я буду считать себя щедро вознагражденным. Но все это, конечно, будет лишь маленькой странной интерлюдией; а тем временем перед нами новая пачка счетов.

– По крайней мере, – сказал Джереми, – какое-то время тебе не придет счет от портного.

II

Мистер С. Гринслейд оказался лысым, хорошо одетым и ничем не примечательным человеком. В строгом шикарном кабинете ему удавалось придерживаться консервативного и впечатляющего стиля. Он сидел за столом, положив руку на папку, за спиной висела изысканная картина, а перед ним стоял напряженный Перегрин.

– Мистер Джей, вы, конечно, понимаете, что причиной нашей встречи стал ваш вчерашний разговор с мистером Кондусисом.

– Полагаю, да.

– Именно. У меня здесь изложено… скажем так, предложение, которое вы сделали мистеру Кондусису – насколько он его запомнил. Вот. – Мистер Гринслейд надел очки и начал читать документ: – «Мистер Джей предложил, чтобы театр «Дельфин» был восстановлен до прежнего состояния и чтобы была набрана труппа для постановки Шекспира и других пьес, имеющих высокую культурную ценность. Мистер Джей предположил, что здание «Дельфина» обладает высокой культурной ценностью и представляет значительный интерес с исторической точки зрения».

Мистер Гринслейд посмотрел на Перегрина.

– Именно таково было ваше предположение?

– Да. Да. Таково. Хотя я терпеть не могу слово «культура».

– Мистер Джей, не знаю, насколько вы осведомлены об интересах мистера Кондусиса…

– Я… нет… я только знаю, что он… он…

– Крайне богат и своего рода затворник? – подсказал мистер Гринслейд с легкой заученной улыбкой.

– Да.

– Именно. – Мистер Гринслейд снял очки и аккуратно положил их на стопку писчей бумаги.

Перегрин подумал, что мистер Гринслейд готовит откровенное признание о своем патроне. Но тот просто повторил:

– Именно. – И после солидного молчания спросил Перегрина, не соблаговолит ли тот рассказать немного о себе. Об обучении, например, о дальнейшей карьере. Говорил мистер Гринслейд совершенно невозмутимо.

Перегрин поведал, что родился и учился в Новой Зеландии, затем приехал в Англию по стипендии – учиться театральному мастерству, тут и остался.

– Я, разумеется, осведомлен о ваших успехах на театральном поприще, – сказал мистер Гринслейд, и Перегрин догадался, что было проведено своего рода конфиденциальное расследование. – Мистер Джей, – продолжил он, – я уполномочен сделать вам предложение. Возможно, вы сочтете его скоропалительным. Мистер Кондусис готов обсудить восстановление театра, разумеется, после одобрения со стороны архитектора и строителей и после получения необходимых разрешений. Он готов финансировать данное мероприятие. Если… – Мистер Гринслейд сделал паузу.

– Если? – повторил Перегрин, треснувшим, как у подростка, голосом.

– Если вы лично примете на себя руководство «Дельфином». Мистер Кондусис предлагает вам на условиях, которые будут оговорены, осуществлять руководство театром, формировать художественную политику, набирать труппу и режиссировать постановки. Вы получите полную свободу действий – конечно, в рамках финансовых ограничений, которые будут указаны в контракте. С удовольствием выслушаю вашу реакцию на это пока еще предварительное предложение.

Перегрин подавил порыв разразиться безумным смехом и, глядя в умное бесстрастное лицо мистера Гринслейда, сказал:

– Было бы глупо делать вид, что я могу испытывать хоть что-то кроме изумления и восторга.

– В самом деле? – обрадовался мистер Гринслейд. – Хорошо. В таком случае я продолжу предварительные исследования. Я, кстати, являюсь поверенным в некоторых делах мистера Кондусиса. Что касается подписания контрактов, полагаю, мне нужно переговорить с вашими агентами?

– Да. Это…

– Благодарю, – сказал мистер Гринслейд. – Господа Слейд и Опингер, насколько мне известно?

– Да… – Перегрин попытался вспомнить, в какой момент пьяного восторженного выступления он назвал эти фамилии мистеру Кондусису; похоже, вообще не называл.

– И еще один вопрос. – Мистер Гринслейд открыл ящик стола и – точно таким же жестом, что его патрон вчерашним утром – достал маленький викторианский письменный прибор. – Насколько я понимаю, вы уже ознакомились с его содержимым и высказали некоторые сомнения по поводу аутентичности предметов.

– Я сказал, что их хорошо бы показать экспертам.

– Именно. Мистер Кондусис понял вас, мистер Джей, и хочет знать, не будете ли вы любезны оказать ему услугу и в этом вопросе.

Перегрин, немного ошалевший, спросил:

– Перчатка и документы застрахованы?

– Они включены в генеральный полис, но отдельной страховки нет, поскольку неизвестна их стоимость.

– Полагаю, моя ответственность…

– Понимаю ваши колебания и могу сказать, что указывал на это мистеру Кондусису. Все равно он настоял, чтобы я просил вас принять эту миссию.

Наступило короткое молчание.

– Сэр, – промолвил наконец Перегрин, – зачем мистер Кондусис делает все это? Зачем дает мне возможность взять на себя фантастически ответственную работу? Что может им двигать? Надеюсь, – продолжил Перегрин со свойственной ему прямотой, – я не такой осел, чтобы полагать, что по виду хоть в малейшей степени обладаю качествами, соответствующими тем предложениям, которые вы мне сделали, и я… я…

Перегрин почувствовал, что краснеет и не знает, как продолжать. Мистер Гринслейд смотрел на него, похоже, с новым интересом. Он двумя руками поднял очки и, изящно держа их над бумагами, обратился, похоже, к ним:

– Разумный вопрос.

– Ну, полагаю.

– И ответить на него я не в состоянии.

– А?

– Да, – кивнул мистер Гринслейд. – Буду с вами откровенен, мистер Джей. Я сам теряюсь в догадках, почему мистер Кондусис делает то, что он делает. Впрочем, если я правильно понял ваши опасения, могу заверить вас, что они неуместны. Кондусис не по этому делу, – добавил он весело и грубовато и положил очки на место.

– Очень рад слышать.

– Вы примете поручение?

– Да, приму.

– Великолепно.

III

Эксперт сложил руки и откинулся на спинку кресла.

– Ну что ж, есть все основания сделать вывод, что перчатка пошита в конце шестнадцатого – начале семнадцатого века. Какое-то время – не слишком долго – она подвергалась воздействию соленой воды. Можно предположить, что она была защищена. Письменный прибор сильно протравлен. По поводу букв «Х» и «Ш» внутри манжеты я не вправе высказать авторитетного мнения, хотя, конечно, соображения есть. А что касается этих двух, несомненно, поразительных документов, их можно исследовать с помощью разнообразных методов – инфракрасные лучи, спектрография и так далее, – но это, знаете ли, не моя область. И любая подделка, безусловно, обнаружится.

– Не подскажете, как мне получить полное обследование?

– Это нетрудно организовать. Хотя потребуется письменное разрешение от владельца, полная страховка и так далее. Вы ведь пока ничего не рассказали мне об их истории…

– Не рассказал, – подтвердил Перегрин. – Но расскажу. С одним условием, если позволите: владелец, точнее поверенный, дал мне разрешение назвать вам имя, только если согласитесь держать его в тайне, пока не придете к окончательному выводу по поводу этих предметов. У него… почти патологическая боязнь публичности, и вы, думаю, поймете, когда узнаете, кто он.

Эксперт пристально посмотрел на Перегрина.

– Хорошо. Я готов хранить конфиденциальность относительно имени вашего патрона.

– Это мистер Василий Кондусис.

– Боже милостивый!

– Именно, – сказал Перегрин в стиле Гринслейда. – А теперь я открою вам всю известную предысторию. Итак…

И он рассказал все в подробностях.

Эксперт зачарованно слушал.

– Очень необычно, – покачал он головой, когда Перегрин договорил.

– Уверяю вас, я ничего не выдумывал.

– Нет, нет, я верю. Конечно, я слышал о Кондусисе. Да и кто не слышал? Вы представляете, какая будет сенсация, если все это подлинное?

– Я ни о чем больше думать не могу. Здесь лежат детская перчатка и письмо, которое заставляет предположить, что летним утром в 1596 году искусный ремесленник из Стратфорда сшил пару перчаток и подарил внуку, который носил их всего день, а потом…

– Горе заступило место сына[34]?

– Да. По прошествии времени – через двадцать лет – отец написал завещание. И оставил носильную одежду своей сестре Джоан Харт, для ее сведения написав вот эту записку. То есть это его рука водила пером по этому листку бумаги. А потом прошли еще два века, и некая М. Е. убирает перчатку и записку в викторианский письменный прибор с сообщением, что ее прапрабабушка получила их от Дж. Харт и это вещи Барда. Это действительно могла бы быть Джоан Харт. Умерла она в 1664-м.

– Я бы особо не рассчитывал, – сухо сказал эксперт.

– Согласен.

– А мистер Кондусис говорил что-нибудь об их стоимости? Если существует хоть малейшая возможность, что они подлинные, невозможно представить, сколько они могут стоить.

Перегрин и эксперт уставились друг на друга.

– По-моему, – произнес Перегрин, – мистер Кондусис размышлял об этом, но должен заметить, что он ко всему относился спокойно.

– Ну, у нас-то так не получится, – сказал эксперт. – Подготовлю вам расписку – и попрошу задержаться, посмотрите, как вещи уберут.

Он на мгновение склонился над маленькой сморщенной перчаткой.

– Если бы она была настоящей! – пробормотал он.

– Понимаю, понимаю. Страшно представить, что тогда начнется.

– Люди убивали и за меньшее, – беззаботно сказал эксперт.

IV

Пять недель спустя Перегрин, бледный, с мешками под глазами, дописал последние реплики своей пьесы, а ниже добавил: «Занавес». Вечером он прочитал пьесу Джереми, и тот ее одобрил.

От мистера Гринслейда вестей не было. Корпус «Дельфина» по-прежнему виднелся в окне. Джереми обратился в агентство недвижимости за разрешением осмотреть здание, но ему ответили, что театр больше не в их распоряжении и, похоже, снят с продажи.

В предварительном отчете музея о перчатке и документах было сказано, что первые исследования не выявили наличия поддельных чернил или бумаги, так что пока нет никаких опровержений возраста документов. Эксперт-графолог сейчас в Америке и подключится после возвращения. Если его отчет будет благоприятным, понял Перегрин, соберется совещание специалистов.

– Что ж, – повел плечами Джереми, – очевидно, они не высмеяли идею с ходу.

– Очевидно.

– Отправишь отчет этому своему Гринслейду?

– Да, конечно.

Джереми положил веснушчатую руку на рукопись Перегрина.

– А что, если открыть «Дельфин» ровно через год «Перчаткой» – новой пьесой Перегрина Джея?

– Ну да!

– Давай набросаем примерный состав.

– Я уже.

– Покажи.

Перегрин достал потрепанный листок бумаги, исписанный неровным почерком.

– Послушай, – сказал он, – я знаю, что начнут говорить. Что все это уже было. Например, Клеменс Дейн. И больше того: я стану объектом травли и обвинений в фальшивом «шекспирстве». Взять хоть действующие лица. Энн Хэтэуэй и все-все-все. Боюсь, меня ждет провал. Все рухнет, еще не начавшись.

– Я, например, не нашел белиберды в диалогах.

– Да, но выводить на сцену Шекспира… Какая наглость!

– Он и сам так делал. Так что можешь причитать: «Ой-ой! Выводить на сцену Генриха VIII!» Давай: кого бы ты взял на роль Шекспира?

– Ну, это же очевидно, разве нет?

– Елизаветинский сердитый юноша. Одинокий. Удачливый. Хитрый. Яркий, как солнце. Пегас в стойле Хэтэуэй. Суперсексуальный и чтобы прямо с графтонского портрета. Который я считаю настоящим.

– И я. И? Кто так выглядит и играет?

– Боже! – сказал Джереми, читая список исполнителей.

– Да, – поддакнул Перегрин. – Как я и говорил. Все очевидно.

– Маркус Найт, господи.

– Разумеется. Точно с графтонского портрета, и сколько огня! Вспомни его Хотспура. И Генриха V. И Меркуцио. И, конечно же, его Гамлета. А помнишь Пера Гюнта?

– Сколько ему лет?

– Сколько бы ни было, он их умело скрывает. И может выглядеть, как подросток.

– Он будет стоить целое состояние.

– В любом случае, это только прикидки.

– Случалось ему хоть раз участвовать в постановке и не затеять целую череду скандалов?

– Никогда.

– И он способен довести до нервного срыва любую труппу?

– Да, это Марко.

– А помнишь, как он прервал реплику, чтобы велеть зрителю, опоздавшему с антракта, сесть или проваливать к чертям?

– Помню, как сейчас.

– А как целая труппа единогласно отказалась от ролей?

– Я был режиссером на этом провале.

– Говорят, что сейчас он еще взрывоопаснее – из-за того, что не получил рыцарства на последней церемонии.

– Буквально рвет и мечет.

– Ну что ж, – сказал Джереми, – пьеса твоя. Как я вижу, ты решил объединить Юного друга, Соблазненного светловолосого друга и господина У. Г. в одном персонаже.

– Именно так.

– Да как ты посмел!

– За века рождались идеи и побезумнее.

– Согласен. И получилась чертовски хорошая роль. Каким ты его представляешь?

– Очень светлый. Очень мужественный. Очень дерзкий.

– У. Хартли Гроув?

– Возможно. По типу подходит.

– А его не считают плохим гражданином?

– Заноза в заднице.

– А кто Смуглая леди – Розалин? Я смотрю, тут у тебя Дестини Мид.

– Хотелось бы. Дестини совершенно бесчувственная, однако производит сильнейшее впечатление невероятной глубины и неистощимой сексуальности. Она может показывать, что потребуется, если только ей разъяснить очень простыми словами и медленно. И, кстати, она живет с Марко.

– Может, это будет кстати, может, нет… А Анна Х.?

– Любая крепкая несимпатичная актриса с хорошей подачей, – сказал Перегрин.

– Вроде Герти Брейси?

– Да.

– Джоан Харт – тоже лакомая роль. Я тебе скажу, кто станет хорошей Джоан: Эмили Данн. Знаешь? Она помогала в нашем магазинчике. И понравилась тебе в телешоу. И в Стратфорде очень неплохо делала вторые роли: всяких Селий, Нерисс и Гермий.

– Запишу. «Что заклеймит тебя пятном позора»[35].

– С остальными, похоже, трудностей не возникнет, но дрожь пробирает, как подумаешь про ребенка.

– Он умирает до конца первого действия.

– И очень кстати. Как представлю какое-нибудь юное дарование, которое пыжится изо всех сил…

– И звать его, конечно, Гэри.

– Или Тревор.

– Неважно.

– Декорации для своего спектакля доверишь мне?

– Не прибедняйся.

– Будет весело, – с улыбкой сказал Джереми. – Согласись: будет весело.

– А-а, ничего не будет. У меня чутье, и я знаю. Не будет ни перчатки, ни театра, ни пьесы. Все – наваждение.

Стукнул почтовый ящик.

– Ну вот. Судьба стучит в дверь, – сказал Джереми.

– Даже и думать неохота, – ответил Перегрин. – Впрочем, просто из любезности принесу письма.

Он спустился, забрал почту – для него ничего не было. Обратно он поднимался по лестнице не спеша.

– Я прав. Ничего хорошего. Конец. И как от этих бестелесных масок, от них не сохранится и следа[36]. В почте – только мусор, и только для тебя. Ой, прости!

Джереми говорил по телефону.

– Да, он как раз вошел. Одну секундочку.

Джереми прикрыл трубку ладонью и сказал:

– Мистер Гринслейд приглашает тебя к себе. Вот и началось, лапочка.

Глава 3

Вечеринка

I

«Год назад, февральским утром, – думал Перегрин, – я стоял на этом самом месте. Вышло солнце и золотило башню израненного “Дельфина”. Я думал об Адольфе Руби и мечтал обладать его одержимостью. И вот я снова здесь, господь мне судья, выскочка-золушка в лакированных туфельках мистера Руби».

Он смотрел на отреставрированных кариатид, на играющих китообразных, украшенных позолоченной надписью, на безупречно белый фасад, на элегантное кованое железо и восхищался. «Что бы ни случилось дальше, все это – лучшие дни моей жизни. Что бы ни случилось дальше, я буду вспоминать этот день и говорить: “Да, в то самое утро я понял, что такое блаженство”».

И тут к нему из проулка вышел тот самый человек из «Фиппс Броз».

– Утречко, начальник.

– Доброе утро, Джоббинс.

– Шикарно смотрится, ага?

– Мило.

– Ага. По-новому. Не так, как когда вы нырнули.

– Это уж точно.

– Да. Вам ведь нужен будет ночной сторож, а? Раз уж все, похоже, почти готово? Ночной, дневной… все равно.

– Думаю, понадобится. А что? Есть на примете кто-то подходящий?

– Себя не хвалят.

– Вы готовы взяться?

– Чего врать, начальник, есть такая мысль. У нас, в проулке, слишком сыро – для моего нутра. Хроническое чего-то. У меня хорошие отзывы, начальник. Многие поручатся. Как вам? Глухо или прокатит?

– А что, – сказал Перегрин. – Думаю, прокатит.

– Тогда будете меня держать на примете?

– Обязательно.

– Господь вас благослови, начальник, – сказал Джоббинс и направился обратно в проулок.

Перегрин перешел дорогу, вошел в портик театра и посмотрел на объявление:

«Скоро! Новое открытие театра “Дельфин”, под новым руководством».

Объявление висело сразу под изодранной викторианской афишей, которую Перегрин видел во время памятного первого визита.

«СВАДЬБА НИЩЕНКИ

По многочисленным просьбам!

Мистер Адольф Руби…»

Когда маляры чистили и заново покрывали краской фасад, Перегрин поручил им работать вокруг этого сомнительного фрагмента и не трогать его.

– Он будет здесь, – сказал Перегрин Джереми, – пока здесь буду я.

Фойе ожило. Его покрасили, позолотили, отполировали и отлакировали. Рабочие были повсюду: на лесах, длинных лестницах, козлах. Громадная люстра ждала своего часа сверкающей грудой на полу. Два толстых херувимчика, отмытых и украшенных, сияли вверх ногами над воскресшей кассой.

Перегрин поздоровался с рабочими и пошел вверх по изящно изогнутой лестнице.

В баре снова стояло зеркало с гравировкой, но на сей раз Перегрин шагал навстречу себе по блестящему красному дереву, обрамленному латунью. Преобладали цвета меда и патоки.

– Незамысловато и практично, – пробормотал Перегрин.

Наверху обновления были завершены; скоро уложат ковер. Джереми и молодой декоратор сошлись в конце концов на классическом малиновом, белом и позолоте; Перегрин пересек фойе и вошел в дверь с надписью «Администрация».

Театром «Дельфин» управляла фирма «Театр “Дельфин” инкорпорейтед» – филиал «Консолидейтед ойлз». Фирму основал, коротко говоря, мистер Гринслейд для продвижения проекта «Дельфин». В кабинете за новым столом сидел мистер Уинтер Моррис, крайне успешный театральный коммерческий директор. Мистер Гринслейд принял его на службу по предложению Перегрина после нескольких собеседований и тщательного (Перегрин нисколько в этом не сомневался) наведения справок. Во время всех приготовлений сам мистер Кондусис оставался закулисным духом: вовсе не злобным и таким могучим, что даже малейшую деталь возрождения «Дельфина» пронизывала шикарная уверенность. Мистер Моррис теперь держал в руках всю систему рекламы, презентации и управления, заключая контракты с актерами, декораторами, костюмерами, персоналом зрительного зала, рабочими сцены, пресс-агентами, и деликатно управлял всеми элементами, необходимыми для создания общей ауры предприятия. Бледный и неугомонный, с курчавой шевелюрой, в свободное время он собирал старинные безделушки.

– Доброе утро, Уинти.

– Перри… – каким-то извиняющимся тоном произнес мистер Моррис вместо приветствия.

– Все путем?

Моррис неопределенно покачал головой.

– Пока не забыл: нам в театре нужен смотритель, сторож – ночной или дневной, – привратник или еще какой подручный?

– Через пару дней понадобится.

Перегрин рассказал про мистера Джоббинса.

– Ладно, – сказал мистер Моррис. – Если рекомендации хорошие. Теперь спрошу я: у нас полная труппа?

– Не совсем.

– Что думаешь о Гарри Гроуве?

– Как об актере?

– Да.

– Как об актере я много чего думаю.

– Вот и хорошо. Ты его получишь.

– Уинти, ты вообще о чем?

– Поступила директива, малыш, или что-то вроде того. Из главного офиса.

– Насчет У. Хартли Гроува?

– Смотри в своей почте.

Перегрин пошел к своему столу. Он уже узнавал письма от мистера Гринслейда и быстро схватил верхнее в стопке.

«Уважаемый Перегрин Джей!

Ваши приготовления, похоже, движутся вперед согласно плану. Мы все рады видеть, как оригинальный проект обретает плоть и развивается, и удовлетворены решением открыть театр Вашей пьесой, особенно принимая во внимание Ваш нынешний успех в «Единороге». В этом неофициальном письме хотелось бы привлечь Ваше внимание к мистеру У. Хартли Гроуву, актеру, как Вам, несомненно, известно, знаменитому и опытному. Мистер Кондусис лично будет очень рад, если Вы примете положительное решение в отношении мистера Гроува, формируя труппу.

С наилучшими пожеланиями,

искренне Ваш,

Стенли Гринслейд».

Перегрин читал, и его охватывало дурное предчувствие – странно острое по сравнению с ничтожным поводом. Ни в одной профессии личные рекомендации и панибратские отношения не работают чаще, чем в театре. Для актера подкатить к человеку, набирающему труппу, через знакомого режиссера или администратора – обычный маневр. Пару секунд Перегрин смятенно пытался понять – не охватила ли его зависть, не пустила ли власть, необъяснимо попавшая в его руки, отвратительный росток развращения. Нет, решил он, поразмыслив, и повернулся к Моррису, который смотрел на него с легкой улыбкой.

– Мне это не нравится, – сказал Перегрин.

– Вижу, малыш. А можно узнать почему?

– Разумеется. Мне не нравится репутация У. Хартли Гроува. Я изо всех сил стараюсь оградиться от театральных сплетен и стараюсь не верить тому, что говорят о Гарри Гроуве.

– А что говорят?

– Ну, вообще, о его сомнительном поведении. Я как-то ставил спектакль с его участием, да и раньше встречал. Он преподавал сценическую речь в моей театральной школе и однажды пропал после выходных. Скандал вышел неописуемый. Многие женщины, думаю, находят его привлекательным. Не могу сказать, – добавил Перегрин, взъерошив волосы, – чтобы он творил что-нибудь неподобающее в последних постановках, и чисто по-человечески нахожу его забавным. Однако кроме двух женщин в труппе, его никто не любит. Они не признаются, но достаточно взглянуть, как они на него смотрят и как он смотрит на них.

– У меня практически приказ, – сказал Моррис, дотронувшись до письма на своем столе. – Полагаю, что у тебя тоже.

– Да, черт возьми.

– До сих пор руки у тебя были фантастически развязаны, Перри. Конечно, не мое дело, малыш, но, честно говоря, я такого прежде не видел. Руководитель, режиссер, автор – все ты. Потрясающе.

– Надеюсь, – сказал Перегрин, в упор глядя на администратора, – я заслужил репутацию и как режиссер, и как драматург. Другого вероятного объяснения нет, Уинти.

– Конечно, конечно, старик, – поспешно согласился тот.

– А что касается У. Хартли Гроува, полагаю, мне не отвертеться. На самом деле он вполне пойдет на господина У. Г. Его роль. И все же мне это не нравится. Господи, я и без того уже подставился по самое некуда с Маркусом Найтом в главной роли и готов терпеть три нестерпимых темперамента на каждой репетиции. Чем я заслужил бонус в виде Гарри Гроува?

– Кстати, великая звезда настроен на неприятности. Он звонит мне дважды в день – скандалить по поводу своего контракта.

– И кто побеждает?

– Я. Пока.

– Молодец.

– Меня уже тошнит от этого, – скривился Моррис. – Да вот он, контракт, лежит у меня на столе. – Он пролистал страницы отпечатанного документа. – Чуть не пришлось еще лист добавлять. Вот взгляни.

Громадная и совершенно неразборчивая подпись в самом деле занимала огромное пространство. Перегрин бросил беглый взгляд, а потом присмотрелся.

– Я ее видел раньше. Напоминает циклон.

– Увидишь – не забудешь.

– Я ее видел, – повторил Перегрин. – Причем недавно. Вспомнить бы где.

– В тетрадке для автографов? – ехидно спросил Уинтер Моррис.

– Где-то в неожиданном месте… Ладно, неважно. Веселуха начнется с первой репетиции. Он, конечно, захочет, чтобы я переписал его роль, добавив лакомые кусочки. Строго говоря, драматург не должен ставить собственную пьесу. Он слишком трепетно к ней относится. Но так случалось прежде, и видит бог, я буду делать это еще. Хоть с Марко, хоть без него. Он – вылитый Шекспир с портрета Графтона. У него ангельский голос и колоссальный престиж. Он блестящий актер и готов к этой роли. Будем долго разбираться, кто кого, но если он меня – видит небо, мне конец.

– Это верно, – сказал Моррис. – Сто лет живи, малыш. Сто лет живи.

Они разошлись по своим столам. Зазвонил телефон Перегрина, и нанятая администрацией девушка, спрятанная в отдельной нише, произнесла:

– Вас, мистер Джей. «Виктория и Альберт».

Перегрин удержался от шутки «Для Ее Величества и принца-консорта я всегда свободен». Его одолевали предчувствия.

– Хорошо. Давайте.

Его соединили с экспертом.

– Мистер Джей, вам сейчас удобно разговаривать?

– Вполне.

– Я подумал, что нужно позвонить. Разумеется, мы пришлем полный официальный отчет для передачи вашему заказчику, но я почувствовал… в самом деле… – Перегрин с волнением отметил, что голос эксперта дрожит. – В самом деле, это нечто замечательное. Я… в общем, рассматриваемое письмо было тщательно исследовано. Три специалиста сравнили его с известными автографами и нашли достаточное количество совпадений, чтобы прийти к четкому мнению об авторстве письма. Экспертов полностью удовлетворяет возраст лайки и материалов для письма, а также отсутствие следов вмешательства, не считая пятен от соленой воды. По сути, уважаемый мистер Джей, как бы невероятно это ни звучало, перчатка и документ, видимо, являются тем, чем должны.

Перегрин промолвил:

– Я всегда чувствовал, что это случится… А теперь поверить не могу.

– Возникает вопрос: что с ними делать?

– Вы их придержите у себя на время?

– Да, с удовольствием, – сказал эксперт, и до Перегрина донесся из трубки легкий смех. – Однако! Думаю, мое руководство после консультации обратится к… э-э… владельцу. Разумеется, при вашем посредничестве, а также посредничестве мистера Гринслейда.

– Да. И… никакой огласки?

– Боже милостивый! – Эксперт даже взвизгнул. – Надеюсь, что нет. Только представить! – Эксперт помолчал. – А вам известно, не подумывает ли он о продаже?

– Знаю не больше вашего.

– Ясно. Ладно, вы получите от нас все отчеты на следующей неделе. Если честно… я звоню вам потому, что я, как, видимо, и вы сами, фанатик.

– Я написал пьесу об этой перчатке, – не удержался Перегрин. – Мы дадим ее на открытии театра.

– Серьезно? Пьесу… – Голос эксперта затих.

– Я не шучу! – закричал в трубку Перегрин. – Это своего рода подношение. Пьеса! Да, пьеса.

– О, простите! Конечно. Конечно.

– Ну, спасибо, что сообщили.

– Что вы, что вы.

– До свидания.

– Что? А, да. Конечно. До свидания.

Перегрин положил трубку и увидел, что Уинтер Моррис не сводит с него взгляда.

– Наверное, тебе надо это знать, Уинти… – промолвил Перегрин. – Но учти, никакой огласки. Дело касается важной персоны, так что все серьезно.

– Хорошо. Как скажешь: ни словечка.

– Совершенно секретно?

– Совершенно секретно. Слово чести.

И Перегрин все рассказал. Дослушав, Моррис провел белыми пальцами по черным кудрям и простонал:

– Только послушай, послушай! Какой материал! Какая тема! Пьеса о ней. Слушай: она называется «Перчатка». И перчатка у нас. Величайшая шекспировская реликвия всех времен. Перчатка «Дельфина». Предложения из Америки. Письма в газеты: «Оставьте перчатку “Дельфина” в Англии Шекспира». «Новое сказочное предложение по перчатке “Дельфина”!». Ах, Перри, херувимчик Перри. Какая лакомая реклама, – а мы будем хранить секрет!

– Лучше не продолжай.

– Как же мне не продолжать? Важную персону нужно направлять. Он должен быть на виду. Слушай: он финансовый гений, он поймет. Он с ходу узнает выгоду. Слушай: если правильно раскрутить и подать эту историю в психологически точный момент… понимаешь, с оглаской; с правильной классической оглаской… слушай…

– Притормози, – попросил Перегрин.

– Ох!

– Вот что я думаю, Уинти. Он заберет все железной рукой и снова запрет в свое бюро Луи какого-то-там. И больше никто из нас не увидит лайковую перчатку Хемнета Шекспира.

Однако Перегрин ошибался.

II

– Все равно, – читал Маркус Найт прекрасно поставленным голосом, – спрячьте ее куда-нибудь. Я больше не взгляну на нее. Спрячьте.

Он опустил свой экземпляр пьесы Перегрина; остальные шесть актеров труппы поступили так же. Раздались легкие шлепки стопок бумаги по столу.

– Спасибо, – сказал Перегрин. – Блестящая читка.

Он оглядел сидящих у стола. Дестини Мид громадными черными глазами смотрела на Перегрина с неколебимым обожанием запутавшейся сексуальной средневековой святой. Впрочем, Перегрин знал, что это не значит ровным счетом ничего. Поймав его взгляд, Дестини приложила пальцы к губам и медленным движением протянула в его сторону.

– Милый Перри, – пробормотала она знаменитым голосом с хрипотцой, – ну что тут скажешь? Это просто чересчур. Чересчур. – Дестини беспомощным трогательным жестом призвала на подмогу присутствующих. Они ответили уместным невнятным шумом.

– Мой дорогой Перегрин, – произнес Маркус Найт (ни у кого такого голоса нет, подумал Перегрин). – Мне понравилось. Я вижу море возможностей. Увидел сразу, как прочитал пьесу. Разумеется, поэтому я и согласился на роль. И своего мнения не изменю, обещаю. Жду не дождусь, когда начну творить роль. – Принц крови не выразился бы более милостиво.

– Я очень рад, Марко, – сказал Перегрин.

Тревор Вер, назначенный на роль одиннадцатилетнего мальчика, развязно подмигнул через стол в сторону мисс Эмили Данн, которая его игнорировала. Она не искала взгляда Перегрина и словно не замечала коллег. Перегрин подумал, что она по-настоящему тронута.

У. Хартли Гроув элегантно откинулся на спинку кресла и постукивал пальцами по своему экземпляру пьесы. Перегрин рассеянно отметил, что костяшки пальцев у него, как у боксера времен Регентства. Брови подняты, на устах легкая улыбка. Гроув был миловидным блондином; широко посаженные голубые глаза никогда не теряли выражения неопределенной дерзости.

– По-моему, изумительно, – сказал он. – И мне нравится мой господин У. Г.

Гертруда Брейси, приглаживая волосы и расправив плечи, сказала:

– Я ведь не ошибаюсь, Перри? Энн Хэтэуэй нельзя играть с осуждением. То есть точно не как сучку?

Перегрин подумал: «Тут будут неприятности; я чую неприятности». Вслух он осторожно ответил:

– С ней, конечно, обошлись несправедливо.

– Вот интересно, что Джоан Харт сделала с перчатками? – спросил Чарльз Рэндом.

Перегрин вздрогнул.

– Так ведь на самом деле не было никаких перчаток, – сказала Дестини Мид. – Правда, милый? Или были? Это исторически достоверно?

– Нет, нет, дорогая, – поспешил с ответом Рэндом. – Я говорил изнутри пьесы. Просто выдал желаемое за действительное. Извини.

Маркус Найт бросил на Рэндома красноречивый взгляд: мол, негоже актерам второго плана высказывать замечания за круглым столом. Рэндом, очень бледный молодой человек, покраснел. Он играл доктора Холла в первом акте.

– Ясно, – кивнула Дестини. – Значит, на деле не было никаких перчаток? В Стратфорде или где-то еще?

Перегрин посмотрел на нее и залюбовался. Дестини была мила и незамысловата, как овца. Черты ее лица вырезал, должно быть, ангел. Глаза – бездна красоты. Губы, изогнутые в улыбке, могли бы свести мужчину с ума. И хотя Дестини обладала значительной долей здравого смысла, профессиональной выучки и инстинктивной техники, ее мозг мог удерживать только одну мысль в каждый момент, да и то по-детски простую. На любой сцене – пусть даже в самом невыгодном месте, без ярких софитов и без единой реплики – она приковывала к себе взгляды. И даже сейчас, прекрасно зная о ее глупости, Маркус Найт, У. Хартли Гроув и, к неудовольствию Перегрина, Джереми Джонс – все глядели на нее с привычным торжественным пониманием, а Гертруда Брейси взирала в бессильной ярости.

Настал момент для Перегрина выступить с традиционной вдохновляющей речью, которой труппа придает особое значение. Впрочем, теперь от него требовалось больше, чем обычная накачка типа «Нам всем понравится, так давайте впряжемся». Сейчас он чувствовал огромное значение собственных слов и, положив сложенные ладони на пьесу, заговорил:

– Это большое событие для меня. – Он замер на секунду и, отбросив тщательно заготовленную речь, продолжил: – Большое событие для меня, поскольку означает возрождение очаровательного театра; я жаждал этого, мечтал об этом, хоть и не верил, что дождусь. И еще: получив работу, которую я получил – по формированию политики и постановке спектаклей, – и в качестве финальной невероятной конфетки – предложение поставить на открытие собственную пьесу, – надеюсь, вы поверите, что я исполнился не только громадной гордостью, но и крайним удивлением, а еще чувством, необычным и, пожалуй, неприемлемым для режиссера-драматурга – робостью.

Наверное, правильно было бы делать вид, что я принимаю все, как само собой разумеющееся, как должное. Но я, возможно, в последний раз скажу, что понимаю, как невероятно мне везет. Я не первый драматург, замахнувшийся на человека из Уорикшира, и, несомненно, не последний. В своей пьесе я… ну, надеюсь, вы поняли, чего я хотел. Хотел показать своего рода пожар, пылающий внутри этого уникального гения. Его единственным утешением, если позволите так выразиться, была любовь к сыну Хемнету. Именно смерть сына привела к ужасному краху личности художника, и миг, когда Розалин (а я всегда считал, что Смуглая леди и есть Розалин) натягивает на руку перчатку Хемнета, становится кульминацией всего действия. Его иссушает отвращение к себе. Я попробовал представить, что для такого человека единственное возможное спасение – в его работе. Он хотел бы стать Антонием для Розалин-Клеопатры, но сдаться безоговорочно мешает его гений. И – заодно – практичность буржуа из Стратфорда.

Перегрин задумался. Удалось ли ему объяснить свой замысел?

– Не буду развивать. Надеюсь, мы разберемся, о чем все это, работая вместе. – Он вдруг почувствовал ответную волну тепла, необычную в театральной среде. – И еще очень сильно надеюсь, что вы все согласитесь: замечательно открывать театр таким образом. Говорят, дельфин – разумное и общительное создание. Давайте будем добрыми и дружными «дельфинами». Удачи вам всем.

Актеры отозвались пожеланиями в его адрес, ощутив подъем, радость и собственную значимость.

– А теперь, – сказал Перегрин, – давайте взглянем на декорации Джереми Джонса – и настанет время выпить за успех нашего предприятия.

III

Вслед за читкой состоялся маленький банкет, организованный администрацией со скромным блеском. Все проходило в верхнем фойе. Бармен в белоснежно-белой рубашке, с золотой цепочкой в кармане расписного жилета встречал гостей в полной боевой готовности. Его помощник закатал рукава до плеч, как Боб в «Нашем общем друге» Диккенса. Официанты были одеты в викторианском стиле. На стойке красного дерева выстроились бутылки шампанского в ведерках со льдом; повсюду красовались цветы – исключительно алые розы с листьями папоротника.

В роли хозяина выступал мистер Гринслейд. Помимо актеров труппы, Джереми, Уинтера Морриса, пресс-агентов и постановщика с ассистентом, присутствовали шесть чрезвычайно важных персон из мира театральных финансов, пресса и некто, о ком мистер Моррис, широко раскрыв глаза, сказал: «В социальном смысле выше некуда». Из реплики мистера Гринслейда Перегрин заключил, что за присутствием важных персон прячется фигура мистера Кондусиса, который, естественно, не приехал. Из разговоров наиболее благородных гостей можно было понять, что мистер Кондусис широко известен, как добрый гений «Дельфина».

– Очередной заскок для В. М. К., – сказал самый важный некто. – Мы в изумлении. – (Интересно, кого он называл «мы»?) – С другой стороны, у него, как и у любого из нас, должны быть свои игрушки.

Перегрин задумался, доведется ли ему когда-нибудь услышать нечто, столь же невинно оскорбительное.

– Для нас это вопрос жизни и смерти, – сказал он.

Важный гость посмотрел на него с удивлением.

– Неужели? Ну, может быть. Понимаю. Надеюсь, все идет хорошо. Тем не менее, меня поражает выверт фантазии В. М. К.

– Я его толком не знаю, – промолвил Перегрин.

– А кто из нас знает? Он стал легендой при жизни, и самое замечательное в том, что легенда совершенно правдива. – Довольный собственной шуткой, гость негромко рассмеялся и прошествовал прочь, оставив аромат сигары, шампанского и самого лучшего крема для мужчин.

«Вот стань я таким же сказочно богатым, – подумал Перегрин, – превращусь ли в одного из них? А можно этого избежать?»

Он оказался рядом с Эмили Данн, которая помогала в магазине Джереми и должна была играть Джоан Харт в «Перчатке». Роль девушка получила после прослушивания и после того, как Перегрин посмотрел ее Гермию из «Сна в летнюю ночь». У Эмили было бледное лицо с темными глазами и приветливая улыбка. Перегрин считал, что она выглядит очень разумной; ему нравился ее глубокий голос.

– У тебя есть шампанское? – спросил Перегрин. – Хочешь чего-нибудь поесть?

– Да и нет, спасибо, – сказала Эмили. – Замечательная пьеса. Я не верю своему счастью, что попала в нее. И восхищаюсь «Дельфином».

– Ты читала Джоан совершенно точно. Остается пожалеть, что она сестра Уильяма: ведь только она могла бы подойти ему в качестве жены.

– Думаю, до того, как оба обзавелись семьями, наверняка она впускала его через боковое окошко на Хенли-стрит, когда он возвращался после бурной ночи под утро.

– Конечно, ты совершенно права. Любишь коктейльные вечеринки?

– Не очень, но надеюсь, что полюблю.

– А я уже оставил надежду.

– Знаешь, когда я год назад играла в театре «Сирена», часто смотрела через реку на «Дельфин»; однажды перешла по мосту Блэкфрайарс и, стоя на Уорфингерс-лейн, просто глазела на театр. А потом один знакомый старый рабочий сцены рассказал мне, что его отец открывал там занавес во времена Адольфа Руби. Я даже купила книгу на дешевой распродаже: «Котурны и подмостки». Напечатана в 1860-м и посвящена тогдашнему театру и актерам. Отвратительно написано, но иллюстрации хороши, и «Дельфин» – одна из лучших.

– Дай посмотреть, пожалуйста.

– Обязательно.

– У меня тоже какая-то связь с «Дельфином». Жаль, что мы не встретились на Уорфингерс-лейн, – сказал Перегрин. – Тебе нравятся модели Джереми? Пойдем, поглядим.

Модели были расставлены по фойе и со вкусом освещены. Перегрин и Эмили изучали декорации довольно долго, пока Перегрин вдруг не сообразил, что ему положено общаться с гостями. Эмили, похоже, посетила та же мысль.

– По-моему, Маркус Найт ищет твоего взгляда. И вид у него какой-то зловещий.

– Боже! Такой он и есть. Спасибо.

Двигаясь среди гостей в направлении Найта, Перегрин думал: «Какая приятная девушка!»

Найт встретил его с видом милостивым, однако слегка раздраженным. Он стоял в центре группы: Уинтер Моррис; миссис Гринслейд, выступающая в роли хозяйки, в очаровательном наряде и бесконечно уравновешенная; Дестини Мид и один из важных гостей, который стоял с видом ее владельца.

– Ах, Перри, малыш! – воскликнул Маркус Найт, воздев бокал. – Я все думаю: удастся ли с тобой словцом перекинуться. Умоляю простить, – радостно обратился он к группе. – Если я сейчас же не вцеплюсь в него когтями, он от меня улизнет.

Найт поцеловал руку миссис Гринслейд, похоже, этим озадаченную. «Мы ее забавляем», – горько подумал Перегрин.

– Перри, – сказал Найт, взяв Перегрина за локоток, – мы можем обстоятельно, обстоятельно поговорить о твоей замечательной пьесе? Я серьезно, малыш. О твоей замечательной пьесе.

– Спасибо, Марко.

– Не здесь, конечно, – повел Найт свободной рукой, – не сейчас. Скоро. А пока – одно соображение.

«Ох, – подумал Перегрин. – Понеслось».

– Одно соображение. Просто вскользь. Не кажется ли тебе – говорю это без всякой задней мысли, – не кажется ли тебе, что во втором действии, дорогой Перри, ты держишь Уилла Шекспира за сценой слишком долго? Я имею в виду, создав такое громадное напряжение…

Перегрин слушал прославленный голос и вглядывался в действительно красивое лицо с благородным лбом и деликатными скулами. Смотрел на его рот и думал, как невероятно изгиб верхней губы напоминает гравюру Дрюшо и так называемый графтонский портрет. «Надо терпеть. У него престиж, у него экстерьер и голос, какого нет ни у кого. Господи, дай мне силы».

– Я очень тщательно об этом подумаю, Марко, – сказал Перегрин, давая Найту понять: ничего сделано не будет.

Найт величественным жестом феодала похлопал Перегрина по плечу.

– Мы придем к согласию, – воскликнул он, – как птицы в тесном гнездышке!

– Не сомневаюсь.

– И еще одно, малыш, на сей раз – тебе на ушко. – Он потащил Перегрина за локоть в коридор, ведущий к ложам. – С некоторым удивлением я обнаружил, – сказал он, чуть приглушив выдающийся голос, – что нам придется терпеть в труппе У. Хартли Гроува.

– По-моему, он читал господина У. Г. очень хорошо, разве нет?

– Я с трудом заставлял себя слушать.

– Вот как? – удивился Перегрин. – Почему?

– Дружище, ты хоть что-нибудь знаешь о мистере Гарри Гроуве?

– Только то, что он довольно хороший актер, Марко. Давай не будем затевать антигроувских акций. К твоему сведению, и буду ужасно благодарен, если это останется строго – очень строго между нами: в этой части формирования труппы я вовсе не принимал участия. Все решала администрация. В остальных вопросах они были невероятно щедры, и я, даже если бы захотел, не мог с ними спорить.

– То есть этого человека тебе навязали?

– Если угодно.

– Следовало отказаться.

– У меня не было достаточных причин. Состав труппы хорош. Прошу тебя, Марко, не затевай суматоху с самого начала. Подожди хотя бы, не появится ли повод.

На мгновение Перегрин испугался – не намерен ли Найт не сходя с места включить темперамент. Но он во что бы то ни стало хочет играть Шекспира; и хотя в сумрачном коридоре уже можно было заметить опасные багровые знаки на овальном лице, привычного взрыва не последовало.

Вместо этого Найт сказал:

– Слушай, ты считаешь, что я наговариваю. Так позволь мне рассказать…

– Я не желаю слушать сплетни, Марко.

– Сплетни! Господи! Обвинять меня в сплетнях значит наносить невыносимое оскорбление. Сплетни! Позволь рассказать совершенно достоверный факт о Гарри Гроуве… – Толстый ковер заглушал шаги, и могло бы случиться непоправимое, если бы Перегрин не заметил движение тени на золоченых панелях. Он взял Найта за руку, заставив замолчать.

– И что это вы тут делаете, позвольте поинтересоваться? – спросил Гарри Гроув. – Сплетничаете?

Он произнес это легко и добродушно.

– Прелестный театр, Перри! Я хочу его исследовать, хочу увидеть все. Почему бы не закатить вакханалию и не пройтись древнегреческой процессией по всему зданию, опрокидывая громадные бокалы шампанского и распевая непристойные гимны? А во главе, конечно, наша великая, великая звезда. Или мистер и миссис Гринсливс?

Свое абсурдное предложение он изложил так затейливо, что Перегрин, несмотря на натянутые нервы, не выдержал и захохотал. Найт очень вежливо произнес:

– Прошу извинить… – и пошел прочь.

– Он оскорбился, – процитировал Гроув. – И уходит прочь[37]. Знаешь, он меня не любит. Совсем.

– В таком случае не нагнетай, Гарри.

– Думаешь, не надо? А так заманчиво, признаюсь. Ладно, ты прав, конечно. Да я и не могу себе позволить. А то мистер Гриндеж меня уволит, – сказал Гроув, бросив на Перегрина гордый взгляд.

– А не он, так я. Веди себя хорошо, Гарри. Извини, мне пора снова в бой.

– Буду делать все, что полагается, Перри. Как почти и всегда.

Перегрин задумался: не послышались ли ему угрожающие нотки в таком вроде бы честном обещании?

Тем временем вечеринка достигла апогея. Почти все участники добрались до точки, максимально далекой от нормы. Теперь, чтобы тебя услышали, приходилось кричать. Важные персоны собрались вместе в сиятельную галактику, а театральные горячо обсуждали свои дела. Миссис Гринслейд что-то говорила мужу, и Перегрин был уверен: речь о том, что, по ее мнению, гостям пора расходиться. Хорошо бы Дестини Мид и Маркус Найт подали пример. Они стояли в стороне, и Перегрин совершенно не сомневался: сейчас Найт сердито высказывает Дестини, что он думает об У. Хартли Гроуве. Дестини глядела на Найта с выражением полного сочувствия и сексуального понимания, однако то и дело бросала взгляд в одну и ту же сторону. Там, в начале коридора, стоял Гарри Гроув и глядел на нее, не отрывая глаз.

Эмили Данн, Чарльз Рэндом и Герти Брейси разговаривали с Джереми Джонсом. Рыжий хохолок на голове Джереми вздымался и опадал, а сам он беззаботно размахивал бокалом. Раскаты его хохота перекрывали общий шум. Поскольку Джереми много смеялся в периоды, когда готов был влюбиться, Перегрин задумался, не нацелился ли его друг на Эмили. Или на Герти.

Но нет. Взгляд ярких зеленых глаз был устремлен над головами собеседников – несомненно, на Дестини Мид.

«Не может же он быть такой задницей! – встревожился Перегрин. – Или может?»

Перегрин почувствовал себя словно в перекрестии ярких лучей прожекторов. Взгляды блуждали, переплетались, выискивали и вонзались. Например, Герти пронзила взглядом Гарри Гроува. Кто-то рассказывал, что эти двое были любовниками, а сейчас расстаются. Если это правда, не возникнет ли личных проблем?

«Или у меня начинается режиссерский невроз? И мне просто чудится, что Джереми пожирает глазами Дестини, Дестини и Гарри – друг друга, Герти смотрит на Гарри с бешенством, а Маркус положил лапу на Дестини и именно поэтому ненавидит Гарри? Или все это неожиданное действие шампанского мистера Кондусиса?»

Перегрин подошел к Дестини и сообщил, что пора сделать перерыв и что люди явно ждут, пока Дестини и Маркус покажут пример. Оба приняли предложение с удовольствием. Собравшись, как за кулисами перед ударным выходом, они с мастерством регбистов-полузащитников нашли разрыв между гостями и ринулись в него к миссис Гринслейд.

Перегрин двинулся к юному актеру Тревору Веру и его маме, внушающей страх миссис Блюитт. Слава богу, она была относительно трезва. Почтенная леди была в черном атласном глухом платье с изумрудной отделкой и странной зеленой шляпке на бледно-соломенных волосах. Тревор, в классических традициях вундеркинда, был одет в некий современный эквивалент костюма Фаунтлероя[38] с нотками стиляги. Перегрин знал, что Тревор моложе, чем можно было предположить по его манерам и лицу; парень подпадал под юридические ограничения для детей-исполнителей. Какое счастье, что он умирает в первом акте.

Миссис Блюитт улыбалась Перегрину улыбкой всезнающей профессиональной мамаши; Тревор держал ее под руку и тоже улыбался. В театре можно найти много очень милых детей, их вырастили прекрасные родители, но ни один не был способен сыграть Хемнета Шекспира, а Тревор, приходилось признать, был необычайно одарен. Он с блеском снялся в кино – в библейской эпопее, в роли юного Самуила.

– Миссис Блюитт… – начал Перегрин.

– Я как раз искала возможность выразить вам нашу благодарность, – перебила его миссис Блюитт заговорщическим тоном. – Роль, конечно, небольшая, не то, к чему привык Трев. Для него привычны ведущие детские роли, мистер Джей. Нам предлагали…

Как и следовало ожидать, разговор затянулся на довольно длительное время. Выяснилось, что у Тревора проблемы с сердцем. Но миссис Блюитт тут же торопливо уверила режиссера, что беспокоиться не о чем, потому что Тревор ни за что, ни за что не подведет. Просто доктор, наблюдающий Тревора и ее саму – перед глазами неизбежно возникла ужасающая картинка, – не рекомендовал крупные и эмоционально выматывающие роли…

– Ну зачем ты, мамуля? – пропищал Тревор и подмигнул Перегрину – как всегда отвратительно.

Перегрин извинился, пожелав им всех благ, и сказал, что хочет поймать мисс Данн, пока она не ушла. Это была правда. Эмили хорошо было бы пригласить в их студию – поужинать с ним и Джереми. Но он не успел до нее добраться – его перехватила Гертруда Брейси.

– Ты видел Гарри?

– Был тут минуту-другую назад. Думаю, уже ушел.

– Похоже, ты прав, – сказала она так едко, что Перегрин заморгал. Губы Гертруды дрожали. Невидящие глаза блестели от близких слез.

– Может, пойти поискать его? – предложил Перегрин.

– Господи, нет! Надеюсь, я не настолько глупа, спасибо большое. Дело выеденного яйца не стоит, милый. Ерунда. Замечательная пьеса. Жду не дождусь, когда начнем работать. Я вижу большие возможности для Энн.

Чуть покачиваясь, она подошла к балюстраде и посмотрела на нижнее фойе, полное прощающихся гостей. Последняя пара важных персон спускалась по лестнице, и из труппы остались только Чарльз Рэндом и Гертруда. Она обеими руками вцепилась в балюстраду. Если искала Гарри Гроува, подумал Перегрин, то не нашла. Слегка качнувшись, она повернулась, хлопнула длинной черной перчаткой Перегрина по плечу и пошла к лестнице. Почти наверняка она забыла попрощаться с хозяином и хозяйкой, но, может, это и к лучшему. Перегрин подумал, не стоит ли посадить ее в такси, когда услышал крик Чарльза Рэндома:

– Эй, Гертруда, милая. Подвезти тебя?

Джереми ждал Перегрина, но Эмили Данн уже ушла. Настроение резко упало. Непонятная печаль охватила Перегрина.

Напоследок он подошел к миссис Гринслейд и протянул ей руку.

– Все прошло восхитительно. Не знаю, как вас и благодарить.

Глава 4

Репетиция

I

– Кто там идет вприпрыжку по тропе?

– Вприпрыжку? Где? Ах, вижу. Дама в костюме для верховой езды. Она хромает, мастер Уилл. Повредила ногу. Не может ступать на землю.

– Она грациозна и в неуклюжести, мастер Холл. На лице ее грязь. И на груди. Перо ворона в заснеженной долине.

– Земля. Грязь. И на одежде. Должно быть, она упала.

– Я бы сказал, не раз.

– Она входит в калитку.

– Уилл! Где ты, Уилл!

– Боюсь, нам снова придется прерваться, – объявил Перегрин. – Герти! Пожалуйста, Чарльз, позови ее!

Чарльз Рэндом открыл дверь на сцене слева.

– Герти! Выходи, милая!

Гертруда Брейси появилась, выпятив подбородок и сверкая глазами. Перегрин прошел по центральному проходу и оперся на барьер оркестровой ямы.

– Герти, милая, – начал он, – все сначала, да? Миленько и сладенько – непонятно почему; и ни намека на злость. А она должна скрежетать от ярости. Она должна повелевать. Шекспир смотрит на тропинку, на смуглое существо, которое вприпрыжку появляется в его жизни, неся гибельное искушение. И, пока он дрожит, прямо в центре водоворота его… его души… возникает твой голос: голос жены, сварливый, требовательный, властный, всегда чересчур громкий. Понимаешь, Герти? Ты должна дребезжать.

Герти молчала.

– Я не могу объяснить по-другому, – сказал Перегрин.

Молчание.

– Хорошо. Давайте заново, ладно? Марко, пожалуйста, с «кто это». Герти, выходи, пожалуйста.

Она вышла.

Маркус Найт закатил глаза с деланым смирением, воздел руки и резко опустил их.

– Хорошо, малыш, – сказал он. – Сколько захочешь, разумеется. Это утомляет, но ты не обращай внимания.

Утомился не один только Марко, подумал Перегрин. Герти кого угодно могла привести в отчаяние. Из короткого тура по Америке она вернулась преданной поклонницей «метода». То есть она без конца цеплялась к любому, кто соглашался слушать, и принималась беспощадно копаться в собственном эмоциональном прошлом, выискивая фрагменты, которые могли привести к ошеломительным ассоциациям в ее роли.

– Как в отделе уцененных товаров, – говорил Гроув Перегрину. – Все, что Герти выкапывает и пробует, правда же, очень древнее и вычурное. И каждый день что-нибудь еще!..

Процесс шел медленно, а неожиданные паузы, с помощью которых Герти пыталась донести правду, совершенно разрушали совместную игру. Маркус Найт уже подавал опасные сигналы бурного темперамента. Некое затишье перед бурей Перегрин старался не замечать.

В самом деле, думал он, к нему-то самому Марко вполне благосклонен, так что лучше не обращать внимания на желваки, играющие на скулах Марко.

– Кто там идет…

Снова они подвели к реплике Герти. За сценой раздался неохотный крик.

– Господи Иисусе! – неожиданно взревел Маркус Найт. – Сколько это будет продолжаться?! И что, во имя святых мучеников, прикажете делать мне? Я женат на ведьме или на чертовой голубке? Мой автор, мой продюсер, мое искусство диктуют мне, что здесь настал решительный момент. Мне нужна подача, бога ради, подача; нужна подводка. Я должен прийти к своей реплике. Все мое существо должно взорваться. От чего?!

Маркус Найт прошагал к двери и рывком распахнул ее. Все увидели Гертруду Брейси, одновременно и напуганную, и непреклонную.

– Слюнявая писклявая пава! – заорал Найт прямо ей в лицо. – Какая ты актриса? Ты вообще – женщина, дорогая? Тебя что – никто не презирал, не обманывал, не бросал? Ты понятия не имеешь о грызущей змее, опустошающей отвергнутую женщину?

Где-то в глубине зрительного зала засмеялся Гарри Гроув. У него был легкий, издевательский, ироничный смех, очень заразительный – только не для того, над кем он смеялся. К несчастью, и Найт, и Гертруда Брейси, хоть и по абсолютно противоположным причинам, приняли смех на свой счет. Найт развернулся на каблуках, подошел к краю сцены и проревел в темноту зала:

– Это кто там? Кто? Я требую ответа.

Смех завершился на высокой ноте, и где-то в сумраке Гарри Гроув весело воскликнул:

– О, боже мой, боже, как забавно. Король-Дельфин в гневе.

– Гарри, – сказал Перегрин, повернувшись спиной к сцене и тщетно пытаясь разглядеть обидчика. – Ты профессиональный актер. И прекрасно понимаешь, что твое поведение непростительно. Я должен попросить тебя извиниться перед труппой.

– Перед всей труппой, Перри, милый? Или только перед Герти, раз меня насмешило, что она не отвергнутая женщина?

Прежде чем Перегрин успел ответить, Гертруда снова вышла на сцену, диким взором оглядывая зал. Наконец, обнаружив Гроува на задних рядах, она ткнула в него пальцем и завизжала с виртуозностью, которую до сих пор скрывала:

– Это намеренное оскорбление! – И залилась слезами.

Дальше случилось событие, совершенно необъяснимое для любого незнакомого тесно с миром профессионального театра. Найт и мисс Брейси внезапно превратились в союзников. Недавних обид как не бывало. Они прониклись сочувствием друг к другу: Гертруда сделала красноречивый жалобный жест, и Маркус ответил полным пониманием. Она всхлипнула. Он поцеловал ей руку. Они синхронно, как эстрадные артисты, повернулись к партеру и одновременно прикрыли глаза ладонью, словно опереточные моряки.

Гроув весело двинулся по центральному проходу.

– Приношу извинения. Маркусу и Герти. И всем. Правда, приношу извинения. В семнадцати пластичных и совершенно разных позах. Отправлюсь за кулисы, и пусть меня гложет червь раскаяния. Что еще могу я сделать? Я не в силах сказать – хоть сколько-нибудь серьезно, – что ошибся и вы вовсе не смешны. Но остальное – что угодно.

– Молчать! – Перегрин старался говорить совершенно чуждым ему тоном непререкаемой властности. – Ты действительно пойдешь за кулисы, так как сейчас будешь нужен. Поговорим в перерыве. А пока не желаю ни видеть, ни слышать тебя – до твоего выхода. Ясно?

– Прошу прощения, – тихо ответил Гроув. – Правда.

Он прошел через боковую дверь – через которую мистер Кондусис вел Перегрина, вытащив из колодца.

– Марко и Герти, – сказал Перегрин, и они угрюмо повернулись к нему. – Надеюсь, вы великодушно сделаете то, чего никто не вправе у вас просить: забудете прискорбный инцидент, словно его и не было.

– Или я, или этот человек! Никогда еще за всю мою карьеру…

Гнев Найта не утихал. Гертруда слушала с мрачным одобрением и поправляла грим. Остальные актеры затаили дыхание. В конце концов Перегрину все же удалось добиться перемирия, и сцену начали снова.

– Кто там идет вприпрыжку по тропе?

Скандал привел к неожиданному, но желанному результату. Гертруда, видимо, по каким-то законам эмоционального переноса теперь выдала закулисную реплику с пылом рыночной торговки.

– Но, милый, – принялась спорить Дестини Мид через несколько минут, поедая Перегрина громадными черными очами. – Вприпрыжку? Я? На первом выходе? Какой же это выход? Это выпрыг!

– Дестини, дорогая, все так, как я сказал. У него был пунктик.

– У кого?

– У Шекспира, дорогая. По поводу запыхавшейся, задыхающейся, трясущейся, прыгающей женщины с бледным лицом и громадными глазами.

– Какой странный.

– Дело в том, что в этом он видел выражение сексуальной привлекательности.

– Не понимаю, как можно выглядеть сексуальной, если играть в классики, пыхтеть и сопеть, как кит. Правда.

– Дестини, послушай, что он написал. Слушай:

«Раз на моих глазах шагов полсотни

По улице пришлось ей пробежать.

Перехватило у нее дыханье

И, говоря, она ловила воздух;

Но что всех портит, то ей шло: она,

И задыхаясь, прелестью дышала»[39].

– Поэтому я и заставил ее упасть с лошади и скакать по тропе.

– Он был извращенец?

– Ни в коем случае, – вмешался Маркус.

– Да я только спросила. Перчатки и все прочее.

– Послушай, дорогая. Ты смеешься, ты запыхалась…

– И прыгаю. Ну честно!..

– Правильно, – сказал Маркус. – Мы все понимаем, но послушай. Ты великолепна. Твой румянец появляется и исчезает, грудь вздымается. У него вполне нормальная реакция, милая Дестини. Ты его заводишь. Ты заводишь меня.

– Своими прыжками?

– Да, – сердито отрезал Маркус. – И этим, и всем прочим. Давай, милая, сделай. Покажи мне свой выход.

– Да, Дестини, – подхватил Перегрин. – Послушай. Ты в бархатном костюме с приоткрытой грудью, в шляпке с пером, в мягких туфельках, и ты прекрасна, прекрасна, прекрасна. Молодой доктор Холл вышел помочь тебе и поддерживает тебя. Чарльз, выйди и поддержи ее. Да, так. Дай ей как можно больше свободы. И теперь: дверь открывается, и мы видим вас. Сказочно. Ты в луче света. И он видит тебя. Шекспир. И ты говоришь. Хорошо? Да, Дестини? И ты говоришь – давай, милая…

– Простите, что нарушила ваше уединение, мастер Шекспир, и впрыгнула через порог, как скворец.

– Да, и в тот же миг понимаешь, что осалила его.

– Осалила?

– Поймала.

– Меня к нему тянет?

– Да. Ты довольна. Ты знаешь, что он знаменит, и хочешь похвастаться им перед господином У. Г. Марко, ты подходишь, повинуясь порыву, и предлагаешь помощь. Смотри на нее. Дестини, идешь к нему, подскакиваешь, чуть не падаешь и наконец со смехом цепляешься за него. А он ужасно, ужасно скован. Да, Марко, так. В точку. Восхитительно. Дестини, милая, ты все делаешь правильно. Знаете что? Получилось. Этого мы и хотели.

– Я могу сесть, или так и буду неопределенно пыхтеть ему в грудь?

– Посмотри ему в лицо. Выдай на всю катушку. Смейся. Нет-нет, не так, милая. Негромко. Грудным смехом!

– Еще сексуальнее?

– Да, – сказал Перегрин и провел рукой по волосам. – Именно. Сексуальнее.

– А потом я сажусь?

– Да. Он помогает тебе. В центре. Холл двигает кресло вперед. Чарльз?

– А можно, – прервал Маркус, – левее центра, малыш? Я просто к тому, что так и для Десси легче, и картинка, на мой взгляд, получится лучше. И я ее посажу. Вот так. – Он проделал все с бесконечной грацией, а сам оказался в центре сцены.

– А мне кажется, по-другому лучше, милый Марко. Можно по-другому попробовать, Перри? Так, по-моему, немного фальшиво.

Они поспорили по поводу выигрышной позиции. Перегрин вынес окончательное решение в пользу Найта. Так и вправду было лучше. На сцене появилась Гертруда, за ней Эмили, очень милая в роли Джоан Харт, и наконец – Гарри Гроув, взявший себя в руки и ярко обозначивший господина У. Г. Перегрину начинало казаться, что он написал неплохую пьесу и что, если повезет, удастся удержать труппу в руках.

Краем сознания он отметил, что кто-то появился в партере. Все актеры были на сцене; значит, это или Уинтер Моррис, или, например, Джереми, который заглядывал частенько, особенно когда репетировала Дестини.

Прогнали всю сцену, не прерываясь, потом взяли более раннюю, с Эмили, Маркусом и Тревором: маленький Хемнет на одиннадцатый день рождения получает от деда в подарок и надевает пару расшитых лайковых перчаток.

Маркусу и Перегрину удалось усмирить обидную экстравагантность Тревора, и сцена прошла вполне удачно. Объявили перерыв на обед. Перегрин отозвал в сторонку Гарри Гроува и устроил нагоняй, принятый с такой готовностью, что пропал впустую. Потом Гарри пошел прочь, и озабоченный Перегрин увидел, что его поджидает Дестини. А где тогда Маркус Найт, и куда девался его хозяйский интерес к исполнительнице главной роли?

Донеслись слова Дестини:

– Дорогой, Король-Дельфин приглашен на пышный банкет. А мы куда пойдем?

Новый занавес наполовину опустился, рабочие огни погасли, помощник режиссера ушел, вдалеке хлопнула служебная дверь.

Перегрин повернулся, чтобы выйти через партер.

И оказался лицом к лицу с мистером Кондусисом.

II

Время словно откатилось на год и три недели вспять. Грязная вода снова капала с Перегрина, бредущего по центральному проходу партера разбомбленного театра. И мистер Кондусис, похоже, был в тех же безупречных одеждах и так же охвачен нерешительностью, как будто ждал от Перегрина обвинений.

– Я наблюдал за вашей репетицией, – сообщил мистер Кондусис. – Найдется ли у вас минутка? Желательно кое-что обсудить. Может, в вашем офисе?

– Разумеется, сэр, – ответил Перегрин. – Извините, я не видел, как вы пришли.

Мистер Кондусис пропустил слова Перегрина мимо ушей. С бесстрастным видом он оглядывал великолепный зрительный зал: малиновый занавес, люстры, свежепозолоченные завитки, спящие под чехлами кресла партера.

– Реставрация прошла успешно?

– Совершенно верно. Мы будем готовы вовремя, сэр.

– Дорогу покажете?

В их прошлую встречу мистер Кондусис тоже не хотел, чтобы кто-то шел у него за спиной. Перегрин повел гостя наверх, к офису, открыл дверь – и увидел Уинтера Морриса, надиктовывавшего письма. Перегрин состроил красноречивую гримасу, и Моррис торопливо поднялся.

Мистер Кондусис вошел, не глядя ни на кого и ни на что.

– Это наш администратор, сэр. Мистер Уинтер Моррис. Мистер Кондусис.

– А, ну да. Доброго утра, – сказал мистер Кондусис и отвернулся.

«Ну, правда старичок, – впоследствии вспоминал мистер Моррис. – Он мог бы дать мне возможность самому ретироваться, а не выпихивать из моего же кабинета».

В мгновение ока мистер Моррис и его секретарша отправились на обед.

– Присядете, сэр?

– Нет, спасибо. Я ненадолго. По поводу перчатки и документов: мне сообщили, что их подлинность установлена.

– Да.

– И вы построили свою пьесу вокруг этих предметов?

– Да.

– Я обсудил вопросы раскрутки с Гринслейдом и двумя моими знакомыми, которым подобные предприятия не в диковинку. – Мистер Кондусис назвал фамилии двух колоссов мира театра. – И сам немного предварительно поразмыслил. Мне представляется, что с должной подачей перчатка и ее история могли бы стать главной темой рекламной кампании.

– Разумеется, – с жаром подхватил Перегрин.

– Вы согласны со мной? Наверное, следует увязать объявление о перчатке с открытием театра – и с демонстрацией перчатки и документов, должным образом защищенных, в фойе.

Надеясь, что говорит спокойно и рассудительно, Перегрин сказал, что, вне всякого сомнения, в качестве предварительной рекламы такой жест будет уникальным. Мистер Кондусис бросил на собеседника быстрый взгляд и снова отвернулся. Перегрин поинтересовался, уверен ли мистер Кондусис в сохранности сокровищ. Мистер Кондусис ответил кратким экскурсом в теорию стенных сейфов некой фирмы, где, как смущенно осознал Перегрин, держал контрольный пакет.

– Ваш агент по связям с общественностью и прессой, – сообщил мистер Кондусис голосом снулой рыбы, – мистер Конвей Бум.

– Да. Именно так.

Перегрин вроде бы заметил проблеск саркастической улыбки, однако мистер Кондусис строго продолжил:

– Конечно, этот человек опытен в театральной рекламе, но я предложил Гринслейду, чтобы с учетом необычности находящихся у нас предметов мистер Бум связался с рекламной компанией Мэйтланда – это один из моих филиалов. Он согласится.

«Ну, еще бы», – подумал Перегрин.

– По вопросу обеспечения безопасности я советовался с одним знакомым из Скотленд-Ярда, суперинтендантом Аллейном.

– Ого.

– Да. Есть еще вопрос страхования, причем коммерческую ценность предметов определить невозможно. Мне сообщили, что как только станет известно об их существовании, последует беспрецедентная реакция. В частности, из Америки.

Наступило недолгое молчание.

– Мистер Кондусис, – решился Перегрин. – Не могу не спросить. Знаю, что это не мое дело, но не в силах удержаться. Вы думали… вы собирались… то есть важно ли для вас, чтобы письма и перчатка остались в стране владельца?

– В моей стране? – спросил мистер Кондусис, как будто сомневался, что таковая существует.

– Извините, нет. Я имел в виду оригинального владельца.

Перегрин помедлил и вдруг, неожиданно для себя, разразился страстной речью: умолял оставить документы и перчатку в стране. При этом чувствовал, что не производит нужного впечатления, а остановиться не мог. Ситуация складывалась неприятная.

С каменным лицом мистер Кондусис дождался, когда Перегрин замолчит.

– Это сентиментальный подход к вопросу, который на данный момент должен рассматриваться только под финансовым углом. И я не могу обсуждать его с любой другой точки зрения: исторической, романтической, национальной или сентиментальной. Об этом, – ожидаемо добавил мистер Кондусис, – я ничего не знаю.

А затем поразил Перегрина, сказав странно изменившимся голосом:

– Ненавижу светлые перчатки. Ненавижу.

На мгновение Перегрину показалось, что он видит тень страдания на лице этого необычайного человека.

Мистер Кондусис небрежным жестом положил конец разговору. Перегрин открыл дверь, затем передумал и снова закрыл.

– Сэр, – сказал он. – Еще один вопрос. Могу ли я рассказать труппе о письмах и перчатке? Перчатки для спектакля будет делать художник Джереми Джонс – прекрасный специалист. Если мы собираемся выставить оригинал в фойе, Джереми сможет скопировать перчатку со всем возможным тщанием. Он отправится в музей и изучит ее. Но придет в такой восторг от всей истории, что вряд ли сумеет хранить молчание. В любом случае, сэр, я уже говорил с ним о перчатке – в тот самый день, когда вы мне ее показали. Вы же помните, что не настаивали на соблюдении тайны. А после получения отчета я не говорил о перчатке ни с кем, кроме Морриса и Джонса.

Мистер Кондусис кивнул.

– На нынешней стадии некоторая утечка неизбежна и, при должном контроле, не повредит. Можете рассказать труппе обо всех обстоятельствах. Только строго предупредите, что информация пока что является конфиденциальной. И еще одно условие: меня это дело совершенно не должно касаться. Я понимаю: о том, что владелец – я, может стать известно, и уже известно определенному кругу людей. Но ни в каких обстоятельствах я не буду делать заявлений и давать интервью. И я запрещаю на меня ссылаться. За этим будут следить мои поверенные. Надеюсь, вы предпримете соответствующие шаги. Мистер Бум получит инструкции. Доброго утра. Будьте добры…

Коротким жестом он предложил Перегрину пройти вперед. Перегрин повиновался.

Он вышел в верхнее фойе и сразу наткнулся на Гарри Гроува.

– Привет, малыш, – воскликнул Гарри, просияв. – Я только хотел позвонить по телефону. Мы с Дестини…

Он резко замолчал, кивнул через плечо Перегрина на мистера Кондусиса и сказал:

– Ну вот, гляди, что я наделал! Мастер влипать в неловкости. Это мой единственный талант.

Мистер Кондусис произнес:

– Доброе утро, Гроув. – Он стоял в дверях, глядя прямо перед собой.

– И вам, волшебный фей-крестный, патрон, светоч и все прочее, – сказал Гарри. – Пришли взглянуть на новое детище, на собственный живой «Дельфин»?

– Да, – ответил мистер Кондусис.

– Взгляните-ка на милого Перри! – воскликнул Гарри. – Он остолбенел от моей неуместной фамильярности. Правда, Перри?

– И не в первый раз, – сказал Перегрин и почувствовал, что стал жертвой, хотя должен был бы владеть ситуацией.

– Ну что ж, – сказал Гарри, с наслаждением переводя взгляд с одного собеседника на другого. – Не стоит дальше гробить свою репутацию? Не нужно и заставлять милых дам ждать! – Он повернулся к мистеру Кондусису со смиренным почтением. – Правда, я надеюсь, мы вам понравимся, сэр. Наверное, замечательно быть человеком, который использует свою мощь, чтобы спасти тонущий театр, вместо того чтобы утопить. Это еще удивительнее, поскольку у вас ведь нет личного интереса в нашем презренном ремесле. Правда?

– Я в этом ничего не понимаю.

– Да. Как уксус, который не смешивается с маслом, – сказал Гарри. – Или с нефтью? Все время забываю. Ходили на яхте в последнее время? Впрочем, я вам докучаю. До свидания, сэр. Напомните обо мне миссис Г. Увидимся, Перри.

Он сбежал по лестнице и вышел в парадную дверь. Мистер Кондусис сказал:

– Я опаздываю.

Они спустились по лестнице и прошли по фойе к портику. У двери стоял «даймлер», а рядом ожидал знакомый шофер. Перегрин испытал шок: на секунду показалось, что его снова повезут на Друри-плейс.

– Доброго утра, – повторил мистер Кондусис.

Он уехал, а Перегрин присоединился к Джереми в их любимом ресторанчике в Суррей-сайд.

III

Он рассказал труппе о перчатке перед вечерней репетицией. Все заинтересованно зашумели. Дестини Мид пришла в необычайное волнение и поразилась, узнав, что перчатка и вправду «историческая»; по мнению актрисы, ее следовало использовать, как реквизит, на сцене. Маркус Найт явно был еще слишком разгневан, чтобы слушать внимательно. Он видел, как вернулась Дестини – с опозданием на пять минут и весело болтая с У. Хартли Гроувом. Гертруда Брейси тоже была не в духе – по той же причине.

Гарри Гроув, услышав про перчатку, проявил живейший интерес и воскликнул, как всегда, легкомысленно:

– Надо рассказать об этом миссис Констанции Гузман!

– А кто такая, – спросил Перегрин, – эта миссис Констанция Гузман?

– Спроси у Короля-Дельфина, – ответил Гарри. Таким нелепым прозвищем он упорно называл Маркуса Найта, к явному неудовольствию последнего. Перегрин заметил, как Найт покраснел до корней волос.

Из всей труппы двое особенно живо восприняли рассказ Перегрина: Эмили Данн и Чарльз Рэндом. Тот без устали повторял:

– Не может быть! Ну, теперь-то мы знаем, что тебя вдохновило. Нет, невероятно!

Щеки Эмили порозовели, глаза блестели – и на это тоже было приятно смотреть.

Уинтер Моррис, которого тоже позвали на встречу, пришел в восторг.

– Такая история заставит газеты пожалеть, что у них первая полоса размером не с лист ватмана!

Тревора Вера на репетиции не было.

Перегрин пообещал Джереми, что договорится в музее и тот сможет изучать перчатку столько, сколько пожелает. Моррис должен был общаться с мистером Гринслейдом по поводу установки сейфа в театре, а актерам еще раз напомнили о секретности, хотя подспудно подразумевалось, что небольшая утечка не повлечет за собой катастрофы, если не побеспокоит мистера Кондусиса.

Видимо, воодушевленная историей с перчаткой, труппа работала этим вечером замечательно. Перегрин начал выстраивать непростой второй акт и восторгался тем, как справляется с ролью Маркус Найт.

У таких актеров, как Маркус, невозможно сказать, где кончается тонкий расчет и технические приемы и начинается искренность, которую называют звездным профессионализмом. На первых репетициях он вытворял черте-что: кричал, выделял случайно выбранные слова, делал странные, почти мистические жесты и смущал партнеров – произносил реплики, зажмурившись и молитвенно сложив ладони у подбородка. Из всей этой нелепицы порой выскакивали искорки действительно потрясающих находок, благодаря которым Найт, еще молодой человек, так высоко ценился в своей рискованной профессии. А затем, выйдя из инкубационного периода, его роль разворачивалась в полный рост.

Второй акт строился вокруг того, что перчатку умершего юного Хемнета отдают, по ее требованию, Смуглой леди: черное отражение подобных историй в пьесах Шекспира и рассуждений Бирона о белесой бровастой бабенке[40]. Далее поэт в восхищении от нелепой леди в перчатке избавляется от «издержек духа и стыда растраты»[41]. В конце акта он свирепо читает ей и господину У. Г. 129-й сонет – тут Маркус Найт был бесподобен.

У. Хартли Гроув развалился в кресле у окна в образе господина У. Г. и, обмениваясь взглядами с Розалин, тайком гладил руку в перчатке. Занавес пополз вниз в самый разгар его хохота. Получалось, что пьеса, как нередко случается в театре, в кривом зеркале отражает отношения между самими актерами. Вопреки распространенным фантазиям, Перегрин считал, что подобное смешение реальности со сценическими отношениями актерам только мешает. Актера, полагал Перегрин, не раскрепощает, а давит неподъемный груз прямых ассоциаций. Если Маркуса Найта разъяряли успешные ухаживания Гарри Гроува за Дестини Мид, эта реакция могла вывести его из равновесия и помешать играть Шекспира, которого Розалин обманывала с господином У. Г.

По счастью, такого не случилось. Все играли мощно, и Дестини, хоть и понимала в сцене лишь малую толику, выдавала такой эротический импульс, который мог бы стянуть перчатки с рук мертвого ребенка, а не только вырвать их у сверхчувствительного отца.

«Она и впрямь, – говорил Джереми Джонс, – роковая женщина крепчайшей выдержки. Вот и все. И неважно – глупа она или гениальна. Есть что-то торжественное в ее привлекательности».

Перегрин тогда ответил: «А ты постарайся представить ее через двадцать лет: фарфоровые зубы, щеки подтянуты до ушей, а мозг усох до размеров горошины».

«Ругайся, – сказал Джереми. – Мне нипочем».

«Думаешь, у тебя никаких шансов?»

«Именно. Никаких. Она старательно пытается порвать с величайшей звездой и мутит с беспринципным Гроувом. Мне не остается ни уголка, ни закоулка».

«Боже, боже, боже», – пробормотал Перегрин. На том и завершилась беседа.

В вечер репетиции Перегрину, наконец, улыбнулась удача: после нескольких довольно обидных отказов Эмили Данн согласилась приехать на ужин в студию. Джереми, который руководил изготовлением и покраской декораций на складе неподалеку, должен был заглянуть в «Дельфин» и отправиться вместе с ними домой через мост Блэкфрайарс. Именно это обстоятельство, как понял Перегрин, стало причиной согласия Эмили. В самом деле, он слышал, как она ответила Чарльзу Рэндому на какой-то вопрос: «Я пойду домой к Джереми». Перегрин ужасно расстроился.

Джереми появился за пять минут до конца репетиции и сел в первых рядах партера. Когда репетиция закончилась, Дестини помахала ему, и Джереми поднялся на сцену через боковую дверь. Перегрин увидел, как она положила руки на пальто Джереми и что-то проговорила, глядя ему прямо в глаза. Джереми покраснел до корней рыжих волос и бросил быстрый взгляд на Перегрина. Затем Дестини взяла Джереми под руку и повела вглубь сцены, не переставая говорить. Через пару мгновений они расцепились, и Джереми вернулся к Перегрину.

– Слушай, – сказал он, – будь другом. Сделай одолжение.

– Что случилось?

– У Дестини внезапно образовалась вечеринка, и она приглашает меня. Слушай, Перри, ты ведь не против, чтобы я пошел? Еда в студии есть. Ты и Эмили прекрасно посидите и без меня; да черт, даже лучше, чем со мной!

– Она решит, что ты чертов грубиян, – сердито сказал Перегрин. – И будет недалека от истины.

– Вовсе нет. Она будет в восторге. Она ведь придет к тебе.

– Что-то я не уверен.

– Собственно говоря, ты должен быть благодарен.

– Эмили решит, что все подстроено.

– Ну и что? Она только обрадуется. Слушай, Перри, я… мне пора. Дестини нас всех повезет, и она уже готова. Ладно, я поговорю с Эмили.

– Конечно, поговори, хотя не представляю, что ты можешь сказать!

– Все будет, как в аптеке. Обещаю.

– Ну-ну… – Перегрин рассматривал веснушчатое лицо друга – покрасневшее, возбужденное и ужасно беззащитное. – Ладно. Извинись перед Эмили. Отправляйся на свою вечеринку. Боюсь, тебя ждут неприятности, но дело твое.

– Надеюсь, меня ждет хоть что-то, – сказал Джереми. – Спасибо, приятель.

Из партера Перегрин наблюдал, как на сцене Джереми разговаривает с Эмили. Она стояла к Перегрину спиной, и ее реакции он не видел, зато Джереми просто лучился улыбкой. Перегрин и представить не мог, как ему теперь говорить с Эмили, и вдруг на него снизошло: будь что будет, главное – не юлить.

Дестини на сцене устроила представление перед аудиторией: Маркусом, Гарри Гроувом, а теперь и Джереми. Маркус стоял с хозяйским видом, и Дестини вела себя, как понятливая наложница, решил Перегрин. Потом он заметил, что ей удается то и дело бросить взгляд на Гарри, чуть распахнув глаза и с благовоспитанностью, более провокационной, чем если бы она повисла у него на шее и прошептала: «давай». И еще она поглядывала на бедного Джереми. Все они оживленно болтали, обсуждая будущую вечеринку. И вскоре ушли через служебный выход.

Эмили по-прежнему стояла на сцене.

«Ну что ж, – подумал Перегрин, – начинается».

Он прошел по центральному проходу к боковой двери в правой ложе. Каждый раз, проходя этим путем на сцену, он не мог отделаться от воспоминаний о первом визите в «Дельфин». И за звуком собственных шагов по лестнице без ковра ловил эхо шагов мистера Кондусиса, невидимкой спешащего на выручку.

Поэтому сейчас он поразился, когда, захлопнув за собой дверь, услышал шаги за поворотом темной винтовой лестницы.

– Эй! – сказал он. – Кто там?

Звук стих.

– Я иду, – предупредил Перегрин, чтобы избежать столкновения.

Он поднялся еще на несколько ступеней и повернул за угол.

Дверь на сцену приоткрылась, впустив лезвие света. Перегрин увидел, как кто-то мнется в дверях, словно не в силах решить – спускаться или нет. У Перегрина вообще появилось чувство, что некто прячется в тени за дверью.

Голос Гертруды Брейси произнес:

– А я вот вниз спускаюсь.

Она открыла дверь пошире и отступила на сцену, пропуская Перегрина. Когда он поравнялся с Гертрудой, она взяла его за локоть.

– А ты не идешь на мрачную маленькую вечеринку Дестини?

– Я – нет.

– Не позвали? Как меня?

– Точно, – весело сказал Перегрин, мечтая, чтобы она не смотрела на него так.

– Знаешь, что я думаю о мистере У. Хартли Гроуве?

Перегрин покачал головой, и тогда она рассказала. Перегрин привык к несдержанности выражений в театральной среде, но от восьми слов Гертруды Брейси про Гарри Гроува заморгал.

– Герти, дорогая!

– О да, – сказала она. – Герти дорогая. И будьте покойны, дорогая Герти знает, о чем говорит.

Она повернулась к Перегрину спиной и пошла прочь.

IV

– Эмили, – начал Перегрин, когда они шли по Уорфингерс-лейн, – надеюсь, ты не против, что с тобой только я. И надеюсь, ты не думаешь, что тут какой-то обман. Что я избавился от Джера, чтобы свободно к тебе подкатить. То есть не то чтобы я не хотел, но я не настолько нахален, чтобы пойти на такую примитивную уловку.

– Надеюсь, что нет, – спокойно сказала Эмили.

– Точно. Полагаю, ты видела, что там с Джереми?

– Да, такое трудно не заметить.

– Ну да, трудно, конечно, – вежливо согласился Перегрин.

Внезапно, без всякой видимой причины, они расхохотались, и Перегрин взял Эмили под руку.

– Только представить! Мы в двух шагах от «Лебедя», «Розы» и «Глобуса». Шекспир наверняка ходил этой дорогой тысячу раз, когда завершалась репетиция. Мы делаем точно, что делал он, и я очень хотел бы, Эмили, чтобы мы могли доплыть до Блэкфрайарс по реке.

– Приятно, – сказала Эмили, – оказаться в компании человека, не робеющего перед ним и не путающего преданность с идолопоклонством.

– Ты обращала внимание, что талант колеблется у своего среднего уровня, а гений почти всегда совершает великие проступки?

– Вроде Агнес Уикфилд, указывающей на небо, и некоторых мест из «Цимбелина»?

– Да. Мне кажется, гению почти всегда чуть-чуть не хватает вкуса.

– В любом случае, у него нет интеллектуального снобизма.

– Ну это точно.

– Тебе нравятся репетиции?

– В целом, да.

– Полагаю, всегда тяжело отдавать то, что написал, в горнило – если можно так выразиться о театре. Особенно если в качестве продюсера ты и есть горнило.

– Это да. Видишь, как твое любимое дитя обрабатывают, фильтруют через личности актеров и попутно превращают во что-то иное. И ты должен соглашаться, потому что многие изменения идут на пользу. У меня порой возникает странное чувство: как продюсер я выхожу за рамки себя как драматурга. Начинаю задумываться, понимал ли я сам, о чем пьеса.

Они шли рядышком – два мыслящих муравья ползли на восток, навстречу вечернему рою из Сити. Когда Эмили и Перегрин добрались до Блэкфрайарс, людской поток уже схлынул, и улица, где жили Джереми и Перегрин, была совершенно пуста. Они поднялись в студию и сели у окна – пили сухой мартини и пытались разглядеть «Дельфин» на другом берегу реки.

– Мы так и не поговорили о письме и перчатке, – сказала Эмили. – Интересно, почему – ведь это потрясающе. Наверное, чувствуешь себя бурлящим котлом, когда все это заперто внутри.

– Ну, это Джереми готов был взорваться. И, конечно, эксперт.

– Как странно… – пробормотала Эмили. Она стояла на коленях на кушетке у окна, упершись локтями в подоконник и положив подбородок на ладони. Ее сердцевидное лицо казалось совсем юным. Перегрин понимал, что нужно разузнать о ней все: о чем она думает, что ей нравится, а что не нравится, откуда она родом, любила ли кого-нибудь, и если да, то как это было.

– Странно, – повторила она. – Только представить, как Джон Шекспир на Хенли-стрит шьет их для внука. Он шил их сам или был мастером цеха перчаточников?

– Сам. В записке сказано «Сделаны моим отцом».

– А почерк такой же кривой и неровный, как в его автографах?

– Да. Но не такой же точно. Эксперты-почерковеды дружно сошлись на «определенных маркерах».

– Что с ними будет, Перри? Владелец продаст их тому, кто предложит самую высокую цену, или постарается оставить здесь? Ох! – воскликнула Эмили. – Их нужно сохранить!

– Я пытался заговорить об этом, но он ушел от ответа.

– Джереми, наверное, разъярится, если вещи уйдут из страны.

– Джереми?

– Да. Он с ума сходит, когда национальные сокровища утекают из страны. Я бы нисколько не удивилась, если бы выяснилось, что это Джереми украл «Веллингтона» Гойи. Просто для того, чтобы картина осталась в Англии.

Эмили засмеялась и продолжила говорить о Джереми, о его магазинчике с сокровищами, о том, как его тронуло и встревожило новое открытие.

– Интересно, он способен заявиться к мистеру Кондусису, чтобы уговорить не отдавать сокровища?

– Надеюсь, ты преувеличиваешь.

– Он ведь фанатик.

– Ты хорошо его знаешь?

– Более или менее. Иногда я помогаю ему в магазине. Разумеется, Джереми приходится полагаться на партнеров – слишком много работы в театре, – но между постановками он вкалывает без сна и отдыха. Я многому у него учусь: как корректировать старые гравюры, как чинить переплет. У него есть потрясающие гравюры и книги!

– Знаю, – довольно сухо ответил Перегрин. – Видел.

Эмили обернулась и задумчиво посмотрела на него.

– Он с безумным воодушевлением взялся за изготовление перчаток к спектаклю. У него как раз есть пара яковианских перчаток, достаточно маленьких, и они подойдут, надо только отпороть бисер и скопировать на них вышивку перчатки Хемнета.

– Знаю, он мне говорил.

– Джереми очень хороший. Искренне надеюсь, у него выгорит с Дестини – он ее безумно любит. К сожалению, боюсь, не выйдет.

– Почему?

– Он милый, но у него нет того, что нужно. По крайней мере, мне так кажется.

– Правда? – выпалил с облегчением Перегрин и торопливо заговорил о перчатке, о спектакле, о том, что будет на обед. Он действовал с размахом и накупил всего, что любил сам: икру, завернутую в ломтики копченого лосося, холодную куропатку и ингредиенты для двух салатов. К счастью, его выбор совпал со вкусами Эмили. Под копченого лосося они пили немецкое вино «Бернкастельский доктор»; впрочем, оно же замечательно пошло и под куропатку. Из-за отсутствия Джереми еды было вдоволь, и они съели и выпили все.

Убрав со стола, они вернулись на кушетку у окна – смотреть, как темнеет Темза, как загораются огни за рекой. Перегрин во все глаза смотрел на Эмили и говорил все меньше и меньше. В конце концов он накрыл своей ладонью ее ладонь. Она чуть пожала пальцы Перегрина и отпустила.

– Все очень приятно, – сказала она, – но я не хочу оставаться допоздна. Возвращаться в Хэмпстед – целая вечность.

– Я тебя довезу. Джереми не взял машину. Она тут, в садике за углом.

– Ой, здорово. Но все равно я не останусь надолго.

– Я бы хотел, чтоб ты осталась навсегда – и еще на день.

– Звучит, как заглавная песня шикарного мюзикла.

– Эмили, у тебя есть молодой человек?

– Нет.

– А из кого выбирать есть?

– Нет, Перегрин.

– Никаких запасных вариантов?

– Боюсь, что нет.

– Вот такая прям нераспутная?

– Вот такая.

– Ну, оригинально, конечно.

– Я не хочу распалять и сводить с ума.

– Этого я и боялся. Ну, ладно, включу свет и покажу фотографии.

– Да уж, лучше покажи, – сказала Эмили.

Листая альбомы, они без умолку болтали о театральных делах. Наконец Эмили поднялась и сказала: теперь пора.

Перегрин с каменным лицом помог ей надеть пальто и прошелся по квартире – подобрал собственное пальто и задвинул ящики.

Вернувшись к Эмили – она стояла, сунув руки в карманы, и смотрела в окно, – он громко сказал:

– И все равно, вряд ли справедливо – иметь пышные волосы, крепкий голос, твое лицо, тело и разум и даже не задуматься, что провоцируешь.

– Я прошу прощения.

– Полагаю, мне остается «лишь поцелуй безвкусный»[42]?

– Ладно, – ответила Эмили. – Только если не совсем безвкусный.

– Эмили! – пробормотал Перегрин, неожиданно чувствуя, как перехватило дыхание.

Когда они добрались до квартиры Эмили в Хэмпстеде, она снова поблагодарила его за чудесный вечер, и он снова поцеловал ее, на сей раз мимолетно.

– Чтобы не свихнуться. Милая Эмили, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, милый Перегрин.

– Знаешь, что?

– Что?

– Через две недели открываемся.

V

ПОКЛОННИКИ БАРДА СЧАСТЛИВЫ

ПОТРЯСАЮЩЕЕ ОТКРЫТИЕ

ПРОСТО БЕСЦЕННО – ГОВОРЯТ ЭКСПЕРТЫ

ТАИНСТВЕННАЯ ПЕРЧАТКА

КТО ЕЕ ОБНАРУЖИЛ?

НАХОДКА «ДЕЛЬФИНА»

ЕГО ПОЧЕРК

НЕСОМНЕННО, ЕГО РУКА ВДОХНОВИЛА

ДРАМАТУРГА ДЖЕЯ

Важное открытие

Исчерпывающие проверки убедили самых солидных ученых и экспертов в аутентичности…

Перчатка… Письмо… Сенсация!

«Ничего более странного со мной не происходило», – заявляет нескладный драматург Перегрин Джей.

КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ ПЕРЧАТКА «ДЕЛЬФИНА»?

ОДИН НАМЕК: «БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ», —

ЗАЯВЛЯЕТ КОНДУСИС

СКАЗОЧНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ИЗ США

ОШЕЛОМЛЯЮЩИЕ СОБЫТИЯ

ТАЙНА ПЕРЧАТКИ «ДЕЛЬФИНА»

Представитель Кондусиса утверждает, что решения о продаже нет. Сокровище может уйти в Штаты.

Ближайшие события

Восстановленный театр «Дельфин» в Бэнксайде откроется во вторник новой пьесой «Перчатка». Автор и режиссер Перегрин Джей вдохновлялся, как всем понятно, небывалым открытием…

Открытие завтра

В театре «Дельфин». Бэнксайд. Под королевским покровительством. Перчатка «Дельфина» и документы будут выставлены в фойе. Билеты на ближайшие четыре недели проданы. Заявки принимаются.

VI

– Спасибо, вы были очень любезны, – поблагодарил Джереми Джонс молодого ассистента в музее. – Предоставили доступ к перчатке и потратили столько своего времени, что мисс Данн предложила показать вам готовые копии.

– Очень мило с вашей стороны. Мне в самом деле интересно.

– Конечно, это только сценический реквизит, – сказал Джереми, открывая картонную коробку, – но я работал усерднее, чем обычно, потому что зрители из первых рядов будут сравнивать их с оригиналом.

– И еще потому, что ты трудился ради любви, – добавила Эмили. – Это ведь главное, да, Джереми?

– Ну, может быть. Вот, глядите.

Он отвернул кусок старого шелка и открыл аккуратно уложенные рядышком перчатки.

– Думаю, первые ряды партера будут полностью удовлетворены, – сказал ассистент. – В самом деле, восхитительные копии. С точными подробностями и великолепно пошитые. А где вы взяли материалы – шелковые нити, мелкий жемчуг?

– Из своих запасов. По большей части фальшивка. Блестки, как видите, викторианские.

– Однако они отлично подходят!.. Надеюсь, мистер Джонс, – сказал ассистент с наивной строгостью, – вы никогда не собирались заняться подделкой антиквариата? Вас ждал бы успех.

– Для меня, – ответил Джереми, – это самая отвратительная форма мошенничества.

– Хорошо. Я так понимаю, что завтра должны прислать машину – за перчаткой. Я должен доставить ее в театр и проследить за ее безопасным размещением. Может, заедете сюда, и мы отправимся вместе? Наверное, излишняя предосторожность, но подняли такую шумиху…

– С удовольствием составлю вам компанию, – кивнул Джереми.

– Полагаю, в театре должен присутствовать наблюдатель – следить за процедурой и проверить параметры безопасности. Думаю, кто-нибудь из полиции.

– Вроде бы да, – сказал Джереми. – Приятно знать, что все предусмотрено.

VII

Перегрина охватила премьерная лихорадка – и не трагически, за горло, а по своей позорной привычке – за кишки.

В половине седьмого утра во вторник он взглянул на себя в зеркало ванной. Ему совершенно не понравилось вытянутое багровое лицо, преждевременные морщины и какие-то бурые мешки под глазами. Обвисшая челюсть заросла щетиной, губы побледнели. В целом лицо оставляло впечатление омерзительной тупости и полного отсутствия обаяния.

Генеральная репетиция в костюмах закончилась пять часов назад. Через четырнадцать часов занавес поднимется, а через двадцать четыре – Перегрин будет извиваться под плетьми утренних критиков.

«Боже, зачем, ну зачем я затеял этот ужас?»

Картины наступающего дня и надвигающегося вечера напоминали прогулку с Торквемадой; часы безделья грозили напряжением худшим, чем самоотверженная работа. Он будет заказывать цветы, отправлять телеграммы, получать телеграммы, отвечать на телефонные звонки. Рыскать туда-сюда, изнывать от одиночества в любимом театре, не в силах присесть, не в силах связно рассуждать; а если встретит хоть кого-то – Уинти Морриса, режиссера-постановщика, ассистента режиссера или чертова любителя сплетен – поведет себя натянуто и замкнуто. И то и дело будет делать с отвращением глоток из бутылочки с вязким белым лекарством.

Перегрин попытался снова лечь в постель. Недолго помаявшись, встал, побрил ужасное лицо, помылся, оделся – и внезапно, подавленный полной инертностью и сонливостью, лег. А через минуту его подбросил порыв идти.

Перегрин поднялся, постоял у двери в комнату Джереми, услышал храп и тихо пошел к выходу.

Утренний Лондон, картины и звуки реки, переулков, лестниц и улиц… День, свежий и солнечный, обещал стать теплым. Перегрин нашел просвет между зданиями, где можно было смотреть через реку на Саутворк. Свежеокрашенные корпус и купол «Дельфина» были видны отчетливо, а позолоченный флагшток сиял так, как будто его подсвечивали прожекторами.

По флагштоку взлетел и развернулся новый флаг: черный дельфин на золотом поле. Биг-Бен и все часы в Сити пробили восемь. Перегрина охватила какая-то утонченная радость, зыбкое предвкушение удачи, которое не хотелось вспугнуть; в ушах застучала кровь. Накатила волна мучительного счастья. Он любил все человечество, всех без разбора, а особенно – Эмили Данн. В квартиру Перегрин вернулся, напевая на лестнице «Риголетто».

– Весь расфуфырился, – заметил Джереми, – а поешь вообще бесподобно. Неужели ты можешь веселиться?

– Могу и веселюсь.

– Ну, пусть так и продолжается.

– Аминь.

Завтракать не хотелось, даже черный кофе вызывал отвращение. В театре Перегрин появился в девять часов. Джереми должен был подъехать в десять с Эмили и сотрудниками музея – наблюдать за размещением перчатки и документов. Джереми и сам от премьерной лихорадки брызгал искрами, как кот.

В «Дельфине» вовсю трудились уборщики и флористы. Поднимаясь наверх, Перегрин слышал, как зазвонил телефон, замолк, а потом зазвонил снова. В баре было не протолкнуться от ящиков, коробок и людей без пиджаков, а на верхней площадке стояли два раскрытых упаковочных ящика. На двух кованых постаментах красовались два бронзовых дельфина. Их преподнес в дар мистер Кондусис, который, несомненно, поручил мистеру Гринслейду обратиться к «лучшему мастеру». Хотя дельфины совершенно не вписывались в стиль театра, сами по себе они были вполне хороши и не вызывали ощущения нелепости. Перегрин предложил поставить их в верхнем фойе – с двух сторон от ступенек, ведущих с заглубленной площадки.

Он пересек фойе и вошел в офис.

За столом сидел Уинтер Моррис, однако в офисе он был не один. Очень высокий человек, элегантный и солидный, поднялся при появлении Перегрина.

«О, господи! Очередная шишка от Кондусиса?»

– Доброе утро, Перри, старичок, – сказал Моррис. – Хорошо, что ты пришел. Мистер Перегрин Джей. Суперинтендант Аллейн.

Глава 5

Кульминация

I

Аллейн вовсе не был профаном в том, что касалось подмостков и людей театра. Он участвовал в четырех полицейских расследованиях, в которых главные роли – в юридическом смысле – играли актеры. С тех пор в Скотленд-Ярде его язвительно называли экспертом по этой породе.

Лет пять назад дом мистера Василия Кондусиса на Друри-плейс ограбили. Аллейн мастерски произвел арест и вернул награбленное за двадцать четыре часа. Мистер Кондусис в то время отсутствовал, но по возвращении попросил Аллейна связаться с ним, видимо, для материального вознаграждения. Вероятно, манеры Аллейна заставили его ограничиться короткими благодарностями.

Их следующая встреча произошла в результате письма от мистера Кондусиса Большому Начальнику Аллейна с просьбой о консультации и охране писем Шекспира и перчатки.

– Он хочет вас, Рори, – сказал Аллейну Большой Начальник. – Ни одного уважительного слова о вашем звании и репутации!.. Скажите ему, пусть закажет охрану в солидной фирме, а нас оставит в покое.

– С радостью.

– А вот и нет. Зная ваши прошлые дела с театром и вашу любовь к Барду, я уверен, что вы чертовски хотите взглянуть на эти предметы.

– Зато я чертовски не хочу снова смотреть на Кондусиса.

– А что с ним не так, помимо того, что от него разит деньгами?

– Пожалуй, ничего.

– Ну, тогда узнайте, когда эти вещи будут перевозить, и проверьте меры безопасности. Нам не нужно повторение истории с чертовым Гойей.

Так Аллейн оказался в «Дельфине» в девять утра дня премьеры.

Хранилище для перчаток и писем устроили в нише в стене зрительного зала, над заглубленной площадкой, которая была на три ступени ниже уровня верхнего фойе. В стене укрепили большой сейф, внешняя стенка которого представляла собой выпуклое зеркальное стекло. Дверца сейфа, с противоположной стороны, была доступна с балкона и закрывалась панелью в стене. Между окном и внешней поверхностью стены были встроены скользящие стальные дверцы с электроприводом, управлявшиеся выключателем в глубине ниши. При раздвижении дверей включались скрытые лампы. Таким образом перчатка и письма были видны зрителям с лестницы, с площадки и из фойе.

Модель сейфа была знакома Аллейну. Код замка состоял из пяти цифр, комбинацию устанавливал покупатель. Или выбирал пятибуквенное слово. Система была очень проста. Если расположить цифры от единицы до нуля под буквами алфавита – от A до J, еще раз от K до T и, наконец, от U до Z, – то в результате каждой цифре соответствовали две или, для цифр от 1 до 6, три буквы. Тогда ключевому слову, например «NIGHT», соответствует комбинация 49780.

Изнутри стальной сейф Джереми задрапировал набивным желтым шелком. На днище сейфа стояла подставка, похожая на раскрытую книгу, покрытая черным бархатом. Подставка могла наклоняться и была достаточно велика для перчатки и двух документов. Джереми подготовил напечатанное тиснеными буквами объяснение-легенду в рамке; его подвесят под нишей. В дни спектаклей дверцы будут раздвигаться, открывая стеклянное окно.

Аллейн провел очень тщательную инспекцию и нашел меры предосторожности даже более эффективными, чем можно было ожидать. На свободе в данный момент было не так много криминальных виртуозов, кому этот замок был бы по зубам. Тут потребовался бы опытный медвежатник. Установленная охранная сигнализация должна была сработать при первой попытке пробраться в театр. После того, как перчатка и документы займут свое место, сейф открываться не будет; внутреннее освещение и раздвигающиеся дверцы перед стеклянной панелью управлялись выключателем в нише. Аллейн отметил, что если один грабитель залезет другому на плечи, то сможет разбить стекло и забрать сокровища, и спросил насчет сторожа. Ему ответили, что пока сокровища в театре, на площадке будет нести вахту дежурный. Джоббинс, бывший работник «Фиппс Броз», появился в новехонькой униформе. Ему предстояло дежурить с четырех до полуночи, когда его сменит специально обученный человек из охранной фирмы. Спать Джоббинс будет здесь же, в незанятой гримерке, и в случае необходимости его можно разбудить. Второй человек, уже нанятый, придет в восемь утра и будет в фойе, пока в четыре не вернется Джоббинс. Охранную сигнализацию Джоббинс будет включать после спектакля, когда все помещения запрет на ночь.

Аллейн уже выяснил все эти подробности, когда в офис пришел Перегрин. Пожимая ему руку, Аллейн отметил бледные щеки и синяки под глазами и подумал: «Премьера… переживает, бедняжка».

– Мистер Аллейн изучил наши меры безопасности, – сказал Моррис, – и нашел их удовлетворительными. Он хочет подождать и присутствовать при размещении сокровищ… Прошу прощения, телефон.

Аллейн обратился к Перегрину:

– У вас сейчас забот полон рот. Не обращайте на меня внимания. Если позволите, пока мы ждем, я осмотрю ваш великолепный театр. Вы проделали потрясающую работу.

Такого Перегрин не ждал от полицейского в штатском. Аллейн уже дошел до двери, когда Перегрин спохватился:

– Я вам все покажу, сэр.

– Ни к чему. Я лучше сам поброжу. Наверняка у вас дел выше крыши.

– Наоборот. Вот у Морриса – да, а мне-то, увы, – сказал Перегрин, – на самом деле нечего делать. С удовольствием повожу вас по «Дельфину».

– Что ж, в таком случае…

Экскурсия получилась исчерпывающая. Аллейн проявил такую искреннюю заинтересованность и такие неожиданные познания, что Перегрин остался доволен сам собой. Он говорил о пьесе, о том, что он старался выразить, и как она родилась при первом взгляде на перчатку Хемнета Шекспира. Причем выяснилось, что Аллейну известно и о завещании, и о том, что Джоан Харт получила носильные вещи. Перегрин мог поклясться, что суперинтендант разбирается в шекспироведении не хуже самого Перегрина и так же хорошо знаком с пьесами.

А Аллейну понравился взволнованный, умный и скромный молодой человек; оставалось надеяться, что он написал и поставил хорошую пьесу. Аллейн задал пару вопросов, а поскольку был опытным следователем и проявил неподдельный интерес, Перегрин неожиданно понял, что говорит о своей работе на удивление легко – с человеком, с которым знаком всего десяток минут.

– Пойдемте за кулисы?.. Нет, погодите. Я подниму занавес, и вы увидите декорации Джереми Джонса для первого акта.

Оставив Аллейна в партере, Перегрин прошел через боковую дверь и подтянул наверх противопожарный занавес. Затем вышел на сцену и повернулся лицом к залу. Видимо, он слишком торопился – закружилась голова.

Уборщики наверху открыли ставни окна, и в сцену ударил луч света, в котором плясали пылинки.

– Что случилось? – спросил необычно глубокий голос совсем рядом. Аллейн подошел по центральному проходу. Ослепленный Перегрин с трудом разглядел, что суперинтендант опирается о барьер оркестровой ямы.

– Нет… то есть… нет, ничего. Просто вспомнил о своем первом визите в «Дельфин».

Возможно, от этого воспоминания, а может потому, что Перегрин в последнюю неделю ел очень мало, а спал и того меньше, его охватила ужасная неуверенность в себе. Аллейн и представить не мог, что молодой человек мог бы стать еще бледнее, чем был, но Перегрину это как-то удалось. Он сел на елизаветинский сундук Джереми и вытер ладонью губы. А подняв глаза, увидел перед собой Аллейна.

– Знаете, прямо под вашими ногами – маленький каменный колодец с дверцей. Там был люк. Чтобы поднимать и опускать призрака отца Гамлета. Или других. О боже.

– Посидите спокойно. Вы перетрудились.

– Думаете? Не знаю. Все эти годы после бомбежки колодец постепенно наполнялся вонючей водой, и однажды утром я в нем чуть не утонул.

Год и три месяца назад довольно страшная мысль о мистере Кондусисе была задвинута в дальний уголок души. Смутная и до сих пор неопределенная, из-за усталости и опустошительной тревоги она проявилась сейчас. И Перегрин поведал необычному полицейскому обо всем, что случилось в то утро.

– Кроме Джереми Джонса, никто ничего не знал. Теперь я, наверное, нарушил слово и вот нисколечки не переживаю. Более того, мне стало легче, – громко сказал Перегрин.

– Ну, у вас даже цвет лица капельку поздоровел. Чуть не угробили себя с этой постановкой, да?

– Так бывает.

– Извините, что из-за меня мотались вверх-вниз по лестницам. Откуда управляется пожарный занавес? Справа? Да, вижу. Не вставайте, я сам.

Пожарный занавес двинулся вниз. Аллейн взглянул на часы. Вот-вот должна была появиться группа из музея.

– Да, странная у вас была встреча. Но в результате появилось все это: театр, ваша пьеса. И вот – премьера.

– И вот – премьера. Господи!

– А не лучше ли вам отправиться домой и поспать часок-другой?

– Нет, спасибо, я в полном порядке, – сказал Перегрин, почесав затылок. – Сам не пойму, зачем я утомлял вас своей сагой. Надеюсь, вы не сообщите мистеру Кондусису.

– Я буду хранить полное молчание.

– Не хочу рассказывать, какой он странный человек.

– Я встречал мистера Кондусиса.

– Как по-вашему, он нелепый? Или зловещий? Или просто плутократ?

– Не возьмусь его классифицировать.

– Когда я спросил его, где он нашел свои сокровища, он ответил: в море. Просто в море. Звучало странно.

– Случайно, не на яхте «Каллиопа»?

– Яхта «Каллиопа», погодите… Что-то было про яхту «Каллиопа»? – Перегрин чувствовал себя почему-то умиротворенным, но не был уверен, что если встанет, у него не закружится голова. – Яхта «Каллиопа»…

– Его яхта; она утонула – разломилась пополам в тумане у мыса Сент-Винсент.

– Теперь вспомнил. Боже милостивый…

У входа послышались голоса.

– Наверное, прибыли сокровища, – сказал Аллейн. – Посидите, отдышитесь? Или пойдете встречать?

– Пойду.

Когда они вышли в фойе, там уже были Эмили, Джереми Джонс и ассистент из музея. Ассистент держал в руках металлический ящик. Уинтер Моррис сбежал по лестнице к ним навстречу. Все вместе прошли в офис, и процедура приобрела формальный характер. Ассистента представили присутствующим. Он поставил металлический ящик на стол Перегрина, отпер, открыл и отошел в сторону.

– Полагаю, – произнес он, обведя всех взглядом и выбрав Перегрина, – следует совершить формальную передачу. Проверьте содержимое и убедитесь, что все в полном порядке.

– Специалист у нас Джереми, – сказал Перегрин. – Думаю, он теперь знает каждый стежок и каждое пятнышко на перчатке.

– Да, конечно, – улыбнулся ассистент. – Мистер Джонс, тогда вы?

– С удовольствием.

Джереми вынул письменный прибор из ящика и положил на стол.

Перегрин поймал взгляд Аллейна.

– Пятна, как видите, – пробормотал он, – от воды. Как говорят, морская вода.

Деликатными пальцами с пятнами от никотина Джереми развернул салфетки и открыл маленькую сморщенную перчатку и два документа.

– Ну вот, – сказал он. – Можно?

– Будьте любезны.

С величайшей осторожностью Джереми достал вещи и положил на стол.

– И на этом, – весело произнес ассистент, – позвольте откланяться. Вот официальная расписка, мистер Моррис, окажите любезность, подпишите.

Пока Моррис ставил роспись, Перегрин сказал Аллейну:

– Подойдите, поглядите.

Аллейн подошел. При этом он заметил, как Перегрин шагнул ближе к мисс Эмили Данн, как сверкнули фанатичным блеском глаза Джереми Джонса, склонившегося над перчаткой, как по-хозяйски насторожился Уинтер Моррис, как Эмили Данн словно чуть приоткрылась навстречу Перегрину. Аллейн нагнулся над записками и перчаткой, жалея, что в комнате не один. Такие моменты порождают слишком большие ожидания, слишком нагнетают. Реликвиям положено вызывать чувства деликатные, тонкие. Не стоит думать: «Перо гения скользило по бумаге, и четыре века назад больная рука маленького мальчика втиснулась в перчатку, а потом некая леди М. Е. написала аккуратный маленький меморандум для потомков». Аллейн вдруг понял: он всей душой надеется, что пьеса Перегрина явит чудо познания и сорвет вуаль смерти с записки Шекспира и перчатки юного Хемнета.

Аллейн посмотрел на Перегрина.

– Спасибо, что допустили меня так близко.

– Вам нужно проследить, как их разместят.

– Если можно.

Джереми с тоскливым взглядом положил сокровище на папку Перегрина. Они поговорили с музейным работником о температуре и опасности возгорания; наконец, образовалась своего рода процессия: все вышли в верхнее фойе, Джереми нес папку.

– Направо, – подсказал Моррис без всякой нужды.

Панель на балконе была открыта, как и дверца сейфа. Джереми достал подставку из черного бархата в форме мольберта и нежно положил на покатую поверхность перчатку, а по бокам разместил два документа.

– Надеюсь, ворс бархата не даст им соскользнуть. Я наклонил подставку, чтобы дать лучший обзор. Вот так.

Он аккуратно вдвинул подставку в сейф.

– Как открыть передние дверцы?

– Слева от тебя, – подсказал Моррис. – В нише. Давай я?

– Да, Уинти, пожалуйста.

Моррис сунул руку между сейфом и стеной. Включились скрытые лампы, и стальные панели с другой стороны раздвинулись с очень легким шипением.

– Ну вот! – воскликнул Моррис. – Разве не чудо?

– Только отсюда не видно, Уинти, – заметил Перегрин. – Давайте выйдем и посмотрим.

– Да, – подтвердил Джереми. – Слушайте, давайте выходите и скажите – так хорошо или еще наклонить? И разойдитесь.

– «Кто убивать червей в мускатных розах»[43]… – невинно произнес Аллейн.

Джереми ошеломленно взглянул на него, а потом улыбнулся.

– Суперинтендант над нами смеется. Эмили, милая, встань, пожалуйста, в дверях, будешь связной между мной и теми, кто снаружи.

– Хорошо.

Мужчины вышли. Моррис пересек верхнее фойе. Перегрин стоял на площадке, а музейный работник – на лестнице немного ниже. Аллейн прошагал к двери, но остался на балконе. Он понимал, что все эти люди, исключая, конечно, музейного работника, ведут себя как обычно, хотя каждого снедает внутреннее напряжение, на которое накладывается жесткая самодисциплина. «Издержки профессии, – подумал Аллейн. – Это опытные бойцы, и они готовы к действию».

– Нужно еще наклонить, Джер, – раздался голос Перегрина, – и все подвинуть выше по мольберту.

Музейный ассистент, стоявший на первом пролете лестницы, промычал что-то неразборчивое.

– Что он говорит? – крикнул Джереми.

– Говорит, что снизу не очень смотрится, – ответила Эмили.

– Погодите-ка… – Джереми залез в сейф. – Еще наклоню. Ах, ты… свалилась.

– Помочь? – спросила Эмили.

– Не надо. Пусть все остаются, где стоят.

Аллейн подошел к сейфу. Джереми Джонс стоял на коленях, осторожно обдувая перчатку и документы на бархате.

– Придется накрыть дурацким полиэтиленом, а я так не хотел, – сердито сказал он. Затем положил прозрачный лист на сокровища и закрепил чертежными кнопками с бархатным покрытием. И установил подставку почти вертикально. Наблюдатели ответили дружным хором одобрения.

– Говорят: полный восторг, – сообщила Эмили.

– Просто захлопнуть дверцу – и все?

– Да.

– И просто повернуть?

– Уинти говорит – да.

Джереми захлопнул стальную дверь и повернул замок.

– Ну, давайте взглянем.

Они с Эмили появились в дверях.

Аллейн вышел из тени, открыл стенную панель и посмотрел на сейф. Дверца была надежно заперта. Закрыв панель, Аллейн повернулся и обнаружил, что примерно в тридцати футах[44] по коридору, ведущему в ложи, стоит мальчик, сунув руки в карманы, и смотрит на него; мальчик лет двенадцати, как сначала решил Аллейн, в очень изящном костюме.

– Привет, – сказал Аллейн. – Ты откуда выскочил?

– А вот это не ваше дело, – ответил мальчик. – Если не возражаете.

Аллейн подошел ближе. Да, милый мальчик с большими глазами и дерзкими, довольно порочными губами.

– Если не возражаете! – повторил он. – На кого это вы смотрите? Если позволено будет спросить?

Он тщательно выговаривал слова.

– На тебя, – ответил Аллейн.

Снаружи, с площадки, послышался голос Перегрина:

– Где суперинтендант?

– Здесь! – крикнул Аллейн и повернулся уходить.

– Ох, прошу прощения, – сказал Тревор. – Вы, должно быть, шишка из Скотленд-Ярда. О чем я только думал? Где мои манеры?

Аллейн вышел в фойе. Оказалось, что пришли Маркус Найт и Дестини Мид и присоединились к компании.

Над заглубленной площадкой, от которой расходились два лестничных пролета, сияло световое шоу. Желто-черное – геральдические цвета джентльмена из Уорикшира, два увядших исписанных листа и перчатка маленького мальчика.

Джереми принес из офиса описание в рамке и закрепил на нужном месте.

– Замечательно! – кивнул музейный работник. – Мои поздравления, мистер Джонс. Лучше и придумать нельзя.

Он убрал расписку в нагрудный карман и попрощался.

– Идеально, Джер, – сказал Перегрин.

По площадке прошел Тревор Вер и изящно оперся о перила.

– А по-моему, – заметил он вслух, – любой опытный вор мог бы вскрыть этот ящик с закрытыми глазами. Детская забава.

Перегрин спросил:

– Что ты здесь делаешь, Тревор? Тебя не звали.

– Я просто проверял почту, мистер Джей.

– А почему ты не в школе?

– В школе относятся с пониманием.

– Ты здесь не нужен. Лучше ступай домой и отдохни.

– Да, мистер Джей. – Победная улыбка еще озаряла фотогеничное лицо Тревора. – Я хотел пожелать вам, и пьесе, и вообще всем самой волшебной удачи. И мама тоже.

– Спасибо. Еще успеешь. Ступай.

Тревор, продолжая улыбаться, двинулся по лестнице.

– Дорогая куколка, – ядовито процедил Джереми.

Эмили сказала:

– Уинти, на улице люди и камеры.

– Пресса, милая, – кивнул Моррис. – Сейчас фотографируются Дестини и Маркус.

– Между прочим, сделать фотографию будет непросто, – покачал головой Найт. – Раз вещи так высоко.

– Что, спустить их обратно?

– Я верю, – неожиданно сказал Джереми, – что кто-нибудь знает, как работает сейф. Помните, я ведь его запер.

– Не беспокойся, – заявил Моррис, у которого премьерная лихорадка выливалась в форму легкого самодовольства. – Я знаю. Все продумано, и Гринслейд, конечно, сообщил мне комбинацию. Собственно, сам великий человек предложил такой код. Все основано на слове. Ясно? Нужно придумать слово из пяти букв…

Внизу парадная дверь открылась, впустив несколько журналистов и двух фотографов.

– …и каждая буква означает цифру. Мистер Кондусис сказал, что считает самым подходящим словом…

– Мистер Моррис…

Уинтер Моррис замолк и повернулся. На площадку вышел Аллейн.

– Скажите, – произнес он. – Как давно установили сейф?

– Несколько дней назад. Три или четыре. А что?

– Вы обсуждали с коллегами запорный механизм?

– Ну… я… ну, только в общих чертах, так сказать… в общих чертах.

– Не кажется ли вам, что было бы разумно держать ваше пятибуквенное слово при себе?

– Ну, я… мы все…

– Ведь обычная практика такова.

– Да, но мы не такие, как все. То есть… мы…

– Просто чтобы убедить вас, – сказал Аллейн и написал что-то на конверте. – Ключевое слово – одно из этих?

Моррис взглянул на конверт.

– Господи… – прошептал он.

– На вашем месте я выбрал бы менее очевидное кодовое слово и новую комбинацию; и хранил их надежно. Я серьезно рекомендую поступить именно так. – Аллейн забрал конверт, замарал то, что написал, и убрал в нагрудный карман.

– К вам гости, – дружелюбно добавил он.

Фотографы стали делать снимки, и Аллейн нисколько не был удивлен, когда вернулся Тревор Вер и принялся оживленно болтать с журналистом, которого интуитивно признал главным; потом мальчик многозначительно созерцал перчатку, а Дестини Мид его обнимала – они стояли щека к щеке, сверкали вспышки и щелкали камеры.

Фото, лучшее из сделанных этим утром, появилось с подписью «Юный исполнитель Тревор Вер, с Дестини Мид и шекспировской перчаткой. “У меня такое странное чувство, что плакать охота”, – говорит юный Тревор».

II

Перегрин ответил на полдесятка очень умных вопросов – и потом до конца жизни не мог вспомнить, что именно говорил. Поклонившись, он отошел в сторону и увидел себя в зеркале: высокий испуганный молодой человек во фраке. Распахнулись двери, и по театру пронесся странный многоголосый шепоток.

К Перегрину подошел мистер Кондусис с несколькими орденами на груди.

– Хочу пожелать вам удачи, – сказал он.

– Сэр… я не в силах выразить благодарность…

– Ерунда. Мне нужно идти.

Мистеру Кондусису было приготовлено место в королевской ложе.

Перегрин двинулся к левым дверям на балкон.

– Удачи от всей души! – произнес глубокий голос. Мимо прошел суперинтендант Аллейн – во фраке и под ручку с очаровательной дамой.

Перегрин слушал гимн за закрытыми дверями. В полном одиночестве.

Когда зал утих, Перегрин проскользнул по коридору в правую ложу. Джереми был уже там.

– Начинаем, – сказал он.

– Начинаем.

III

«Мистер Перегрин уверенно идет по канату, не впадая ни в сентиментальный вздор эпохи Тюдоров, ни в сомнительный модерн. Его диалоги звучат честно и поражают проникновенностью. Автор мастерски уходит от сентиментальности. Злобу оскорбленного сластолюбца никогда не показывали так ярко со времен написания 129-го сонета».

«После неимоверной шумихи и очень подозрительных рекламных кампаний я, честно говоря, опасался выставки в новом «Дельфине». Тем не менее, получилось удачно. Приятно. И даже вдохновляюще. Кто бы мог подумать…»

«Маркус Найт бесподобен. Он создает достоверный портрет Барда».

«Нужно сказать, феноменальная предварительная реклама не всучила нам залежалый продукт. Пьеса великолепна сама по себе».

«Без мата? Без наркоты? Без извращений? Да. Но держись, приятель…»

«Перегрин Джей нежно, свободно и почти клинически исследует Шекспира – и результат сокрушителен в своей драматической мощи. Волнует и восторгает».

«Пьеса вносит значительный вклад в обличение нравов среднего класса Британии».

«…встреченная в фойе мистером Василием Кондусисом и препровожденная в ложу, ошеломительно украшенную ландышами, она была одета в…»

«Пьесу ждет долгая жизнь».

IV

Полгода спустя, за завтраком, Перегрин отложил письмо и посмотрел на Джереми, сидящего напротив.

– Ну все, – сказал он.

– Что?

– Кондусис принял решение продавать. Американскому коллекционеру.

– Боже мой!

– Как всегда, Гринслейд сообщил. Переговоры продвинулись настолько, что он почти уверен: договоренность не за горами.

Лиловатый румянец, как у всех рыжих и конопатых, пополз по щекам и лбу Джереми.

– Не может быть, – сказал он. – Невероятно. Этот человек – чудовище.

– Похоже, Британский музей и «Виктория и Альберт» сделали, что могли. И специально созданный Британский синдикат.

Джереми разразился воплем страстного художника, противостоящего бездушному миру.

– Но почему?! У него денег куры не клюют. Их у него столько, что они вообще перестали что-нибудь значить. Зачем ему эти сокровища? Слушай, а может, он просто отдаст их? А что? Пусть подарит Стратфорду или музею Виктории и Альберта. Пусть отдаст стране. Прекрасно. Его сделают чертовым пэром.

– Пусть сделает то, пусть сделает это… Он сам решит, что ему делать.

– Ты должен отправиться к нему, Перри. Он ведь получает прибыль от тебя и от «Дельфина». Полгода аншлагов, и билеты распроданы на несколько недель вперед. Расходы маленькие, престиж огромный. Что еще?

– И компания смертельных врагов, если говорить о добрых отношениях.

– Это ты о чем?

– Прекрасно знаешь. Дестини подкатывает к Гарри Гроуву. Гертруда и Марко взбешены… – Перегрин помолчал. – И так далее.

– Ты про то, что я возжаждал Дестини и остался ни с чем? Не заморачивайся. Уверяю тебя, я не соперник колоссам.

– Извини, Джер.

– Ерунда, забудь. Просто отправляйся к Кондусису.

– Не могу.

– Бога ради! Почему?

– Джер, я уже говорил. У меня от него мурашки. Я ничего ему не должен – и не хочу быть должен. Меньше всего мне улыбается ломать перед ним шапку и о чем-то просить. О чем угодно.

– Ну почему же?

– Потому что он может дать.

– Если он не старый гомик – а ты утверждаешь, что не веришь в это, – так какого черта? Тебе так же, как и мне, небезразличны перчатка и письма. Ты так говорил. Они должны быть здесь, среди соотечественников Шекспира, в его городе. Ну?

– Я пытался – помнишь? – когда он явился в «Дельфин». Я устроил песни и пляски и получил по сусалам. Больше не хочу.

Джереми рассердился.

– Ну тогда я сам!

– Ты к нему не пробьешься.

– Буду сидеть у него на крыльце.

– С транспарантом?

– Если понадобится, принесу кувалду.

Это все так удивительно совпадало с полушутливыми предсказаниями Эмили, что Перегрин не удержался:

– Ради бога, остынь. Так говорить – безумие, ты и сам знаешь.

Они оба разгорячились и принялись кричать друг на друга. Утихли, только когда пришла их новая помощница по хозяйству – очень опытная и усердная дама. Перегрин и Джереми ходили по заново обставленной и замечательно декорированной студии, дымя трубками и не глядя друг на друга. Перегрина начала грызть совесть. Он был влюблен в Эмили Данн и встретил понимание, поэтому сочувствовал порабощенному Джереми и считал катастрофой, что тот попал в зависимость от Дестини. Друзья, как и большинство людей их возраста, серьезно относились к делам сердечным и были не столь опытны на деле, как на словах.

Наконец Джереми притормозил.

– Ну…

– Ну…

– Слушай. Я немного погорячился.

– Ерунда, Джер.

– Да. Я не собирался на самом деле устраивать сидячую забастовку.

– Хорошо.

– В общем-то, – продолжил Джереми странным голосом, – вряд ли это необходимо.

– Честно говоря, я тебя не понимаю.

– Забудь.

– Ладно, – кивнул озадаченный Перегрин. – Могу еще сказать, что вещи заберут из сейфа ровно через неделю и заменят увеличенной фотографией. Гринслейд пришлет двух человек.

– И куда их отправят?

– Говорит, первое время будут храниться в его конторе. Вероятно, их продадут приватно, но если даже выставят на «Сотбис», результат будет тот же. Покупатель во что бы то ни стало намерен их приобрести.

Джереми разразился хохотом.

– По-моему, ты свихнулся, – пожал плечами Перегрин.

V

Вечер накануне дня, когда шекспировские реликвии должны были увезти из театра «Дельфин», выдался теплым и очень тихим; в воздухе копилось предчувствие грозы. Во время третьего акта по необъяснимому совпадению в самый нужный момент страшный грохот раскатился по небесам и по театру.

– Там явно перестарались с железным листом и литаврами, – хмыкнул Моррис Перегрину, который зашел в офис выпить.

После еще нескольких грозных раскатов хлынул ливень. Перегрин вышел в верхнее фойе и постоял у дверей в зал. Странно слышать, как написанные тобой диалоги произносят чужие голоса.

Джоббинс бодрствовал на посту – на площадке под сокровищами.

Перегрин взглянул на часы. Половина одиннадцатого.

– Доброй ночи, Джоббинс, – сказал он и спустился по лестнице. Машины, уже ожидающие на Уорфингерс-лейн, блестели под струями ливня. Слышно было, как падают капли в черные волны ночного прилива. Служитель готовился открывать двери.

Перегрин проскользнул в зал. Склонившись над сонетом, на сцене сидел человек из Стратфорда, у окна дома в Уорикшире. Под скрип пера по пергаменту занавес пошел вниз.

На бис выходили семь раз – и могли бы еще. Две женщины на последнем ряду утирали слезы. Потом, высморкавшись, убрали носовые платки и зааплодировали.

Дождь прекратился, пока Перегрин бежал по боковому переулку к служебному входу. Пропустили короткую реплику, и следовало поговорить с помощником режиссера.

После разговора Перегрин просто стоял и рассеянно слушал знакомые голоса и шаги в гримерках и в зрительном зале. В партере и ложах переговаривались служители, укрывая кресла. Помощник режиссера руководил работами за сценой; после окончания он и работники разошлись. Потек своим путем ручеек гостей закулисья; они всегда выглядели чужеродными пришельцами.

Из гримерки Дестини доносился нахальный смех Гарри Гроува и восклицания гостей. Появилась Гертруда Брейси, чуть позже – Маркус Найт, оба в ярости. Перегрин посоветовал им выйти через парадную дверь, чтобы не идти по лужам под переполненными водосточными желобами в переулке у служебного выхода.

Чарльз Рэндом, тихий и отстраненный, как обычно, ушел через служебный вход, а затем появилась Эмили.

– Привет, – сказала она, – застигнут тьмой?

– Тебя жду. Давай поужинаем в новом бистро в конце Уорфингерс-лейн? Назвали с претензией – «Младший Дельфин». У них лицензия до двенадцати, и меня приглашали заглянуть. Пойдем, Эмили?

– Спасибо, – сказала она. – С удовольствием.

– Замечательно! – воскликнул Перегрин. – И дождь, думаю, кончился. Подожди секундочку, я посмотрю.

Он подбежал к служебному выходу. Вода еще капала с водосточных желобов, но над головой сияли звезды. С шумом вывалилась толпа – Дестини со своими щеголеватыми друзьями. Увидев Перегрина, она остановила всех и представила драматурга. Те заговорили наперебой:

– Захватывающе!

– Очень понравилось!

– Божественно!

Потом они ушли, указывая друг другу на лужи.

– Ладно, поеду и привезу, если ты действительно хочешь, – донесся голос Гарри Гроува. – До встречи, ангел.

– Давай быстрее, – ответила ему Дестини. Вскоре взревел мотор спортивной машины Гарри.

Перегрин сказал сторожу у служебного входа, что тот может запирать двери, и вернулся к Эмили. Идя по темной сцене, он почувствовал легкое движение – видимо, кто-то вышел в фойе и тихонько закрыл за собой дверь. За кулисами, несомненно, не осталось никого.

Эмили ждала у декораций. Пожарный занавес был опущен, и сцену освещал только мягкий свет от рабочей лампы за кулисами; было темно, тепло и тихо.

– Мне всегда казалось, что после того, как мы уходим, здесь начинается нечто странное, – проговорила Эмили. – Как будто сцена живет своей жизнью. И ждет нас.

– Другая реальность?

– Да. Более впечатляющая. Можно даже представить ее дыхание.

Легкое движение воздуха в решетке наверху немедленно подтвердило фантазии Эмили.

– Идем. Ночь тихая и звездная, приятно прогуляться. – Перегрин взял девушку под руку и повел в боковую дверь.

И тут раздался глухой стук.

Они замерли и одновременно произнесли:

– Что это было?

– В фойе? – спросила Эмили.

– Да. Может, Уинти? Или еще кто?

– Разве не все ушли?

– Я думал, все.

– И что это было? Что за звук?

– Как будто хлопнуло, поднявшись, сиденье кресла.

– Да. Действительно, похоже.

– Погоди.

– Куда ты? – встревожилась Эмили.

– Да здесь я. Только взгляну.

– Ладно.

Перегрин открыл боковую дверь. Маленькая винтовая лестница терялась в темноте, но в кармане лежал фонарик. Вниз лесенка вела к ложам партера, а вверх – к ложам балкона. Перегрин спустился и вышел в темный партер. Там он опустил сиденье и убрал руку; пружина подняла сиденье. Тот самый звук.

Перегрин спросил:

– Эй, кто тут?

Голос утонул в мягкой тишине.

Он провел лучом по стенам и укрытым креслам. Прошел по новому центральному проходу и вышел в фойе. Здесь царила тьма, двери на улицу были закрыты. Перегрин повернулся к лестнице и крикнул:

– Джоббинс!

– А? – раздался голос сторожа. – Это вы, начальник? Случилось что?

– Сиденье хлопнуло. В партере.

– Точно, начальник?

Джоббинс появился на ступеньках. На нем были очень вульгарное пальто в буро-черно-белую клетку, шерстяная шапка и мягкие тапочки.

– Боже милостивый! – воскликнул Перегрин. – Ты собрался на собачьи бега? Где твой коричневый котелок?

– Вы опять, начальник? – прохрипел Джоббинс. – Кабы знал, я бы переоделся. Пардону прошу, что красуюсь. Подарок от джетмена, это вот пальто. И очень кстати, а то холодает, – объяснял он, спускаясь по лестнице. – Так чего там про сиденье?

Перегрин объяснил. К его удивлению, Джоббинс распахнул двери, прошагал в зрительный зал и издал какой-то хриплый рев…

– А ну! На выход. Давай, слыхал?

Тишина.

Раздался тревожный одинокий голос Эмили:

– Что происходит? – Она на ощупь пробиралась по залу.

– Все в порядке, – крикнул Перегрин. – Я сейчас. – И повернулся к Джоббинсу. – В самом деле, что происходит? Тебе как будто не впервой.

– Ну да, – кисло подтвердил Джоббинс. – Это все мелкий вундеркинд ваш. Он и раньше так делал и еще будет…

– Делал что?

– Шатается тут. Мамаша его бренчит на гавайской гитаре в кафешке – за рекой. Шабашит в одиннадцать, и ее кровиночка должон поджидать ее в конце переулка. А до тех пор шастает по театру и прикидывается – то грабителем, то привидением. Знает, что мне пост бросать нельзя, так прячется по темным местам. И орет «руки в гору». Ухает «ограбление!» – и ползает под креслами, хрипя, как удавленный; а то и удавлю, когда доберусь до него.

Из-за сцены донесся одинокий заунывный звук – и стих. Затем раздался жуткий смех, посвист и грохот двери.

– Ну вот, – сказал Джоббинс и запустил в зал ужасно непечатное восклицание.

– Достану звереныша, – покачал головой Перегрин и рванул к накрепко запертой двери в портик.

– Не поймаете, начальник. – Голос Джоббинса после чрезмерного вокального усилия почти совсем пропал. – Он уж полдороги пролетел. Мамаша встречает его в конце переулка, коли трезвая.

– Завтра шкуру спущу, – пообещал Перегрин. – Ладно, Джоббинс. Я прослежу, чтобы тебя больше не беспокоили. И что касается сокровищ – это твое последнее дежурство.

– Точно, сэр. Самый последний выход в этой судьбоносной роли.

– Еще раз – спокойной ночи.

– Спокойной, начальник. Ни пуха вам!

Перегрин прошел по партеру.

– Эмили! Где ты?

– Тут, – отозвалась идущая по проходу Эмили.

– Видела свинтуса?

– Нет. Я была в фойе. А он спустился с балкона. Я только шаги слышала.

Перегрин посмотрел на часы. Пять минут двенадцатого.

– Забудем про него, – сказал он. – И так потеряли целую вечность. Идем.

Они захлопнули за собой служебную дверь. Ночь по-прежнему была ясной и довольно теплой. Пара прошла по Уорфингерс-лейн и нырнула под горящую вывеску над новым бистро – «Младший Дельфин».

Там было тесно, шумно и темно. Два официанта были одеты, как рыбаки – в тесных джинсах, полосатых кофтах. На стене красовался подсвеченный снизу барельеф – дельфин в академической шапочке.

Когда глаза привыкли к полумраку, Перегрин и Эмили разглядели, что за столиком под дельфином устроились Дестини и трое ее друзей-зрителей; они как будто пришли с экскурсией в трущобы. Дестини помахала вошедшим рукой и состроила такое лицо, словно не понимает, как сюда попала.

Перегрин и Эмили ели жареную камбалу, пили пиво, танцевали на маленьком пятачке, и им было очень хорошо. Наконец Дестини с приятелями ушли, обсуждая, что будут ужинать в квартире Дестини в Челси. За десять минут до полуночи Перегрин сказал:

– Эмили, почему ты холодна в старшем «Дельфине» и приветлива в младшем?

– Отчасти из-за твоего авторитета, и потом я вовсе не такая приветливая, даже здесь.

– Такая, такая. Когда мы танцевали. Сначала нет, а потом, минут десять назад – да.

– Мне очень весело, и я тебе благодарна.

– Я хотя бы нравлюсь тебе?

– Очень-очень.

– Не говори так легкомысленно: это невыносимо.

– Извини.

– О каком авторитете ты говоришь? Боишься, что такие, как, например, Герти, скажут, что ты завела полезную интрижку с автором-продюсером?

– Боюсь.

– Ну и глупо. На чужой роток не накинешь платок.

– Так говорят все, кому есть что скрывать.

– И что? Эмили, ты для меня привлекательнее всех моих бывших. Только не красней и не возмущайся. Я знаю, что ты не моя девушка. Эмили… – Перегрину приходилось повышать голос, чтобы перекрикивать крещендо саксофона. – Эмили, послушай. Мне кажется, я люблю тебя!

Маленький оркестр, дойдя до кульминации, смолк. И заявление Перегрина прозвучало, как громкое соло.

– После такого, – сказала Эмили, – не лучше ли попросить счет, как считаешь?

Совсем смущенный, Перегрин так и сделал. Они покинули «Младший Дельфин», заверив встревоженного хозяина, что обязательно заглянут еще.

Они решили дойти пешком до Блэкфрайарс, подобрать машину Перегрина и Джереми – и поехать в Хэмпстед.

И вышли из «Младшего Дельфина» в потоп.

Теперь стоял вопрос, удастся ли поймать такси. Перегрин вернулся в зал и набрал телефон радиотакси; ему ответили, что машины не будет как минимум минут двадцать. Вернувшись к Эмили, Перегрин обнаружил, что дождь чуть приутих.

– Вот что. У меня в офисе есть большой зонт и плащ. Давай добежим до театра, растолкаем Джоббинса и заберем. Смотри, уже почти не льет.

– Тогда побежали.

– Смотри не поскользнись.

Взявшись за руки, они помчались по Уорфингерс-лейн. Добежали до поворота, свернули за угол и затормозили у дверей «Дельфина». Им было весело, они хохотали.

– Слушай! – воскликнула Эмили. – Еще кто-то бежит под дождем.

– Кто-то в переулке у служебного выхода.

– Точно.

Из переулка, разинув рот, как горгулья, возник мужчина. Увидев Перегрина и Эмили, он бросился к ним, ухватился за лацканы пальто Перегрина и забормотал ему в лицо. Это был ночной сторож, сменявший Джоббинса.

– Бога ради! Боже, мистер Джей!

– Черт возьми, что случилось? Что? В чем дело?

– Убийство, – прошептал человек, и его губы скривились. – Вот в чем дело, мистер Джей. Убийство.

Глава 6

Катастрофа

I

Открывая служебный вход, сторож – его звали Хокинс – снова и снова пронзительным голосом повторял, что не нарочно опоздал на дежурство. Его нельзя винить. Все знают, что он не выносит вида крови. Перегрин только и смог выудить из него имя жертвы. Сторож расклеился окончательно.

Через служебный вход они вошли в темный театр и двинулись по проходу партера в фойе, словно и не уходили никуда.

Перегрин обратился к Эмили:

– Жди здесь, у кассы. Дальше не ходи.

– Я хочу с тобой.

– Ой, ради бога! Ой, не надо, мисс! – взвыл сторож.

– Останься тут. А лучше подожди в зале. Да. В зале. – Перегрин открыл двери в партер. Эмили зашла. – Ну, Хокинс…

– Идите сами, мистер Джей. Наверх. Мне лучше не ходить. Меня вырвет. Честно.

Перегрин взбежал по лестнице к заглубленной площадке под сокровищами, на которой встречались две лестницы. Здесь было темно, пришлось включить фонарик.

На спине, в кричащем пальто и мягких тапочках, лежало то, что осталось от Джоббинса. Шерстяная шапка не свалилась с черепа, а прилипла к нему. С разбитого лица, блестящего красной коркой, единственный глаз таращился в никуда.

Рядом лежал бронзовый дельфин, с улыбкой на невероятно мокрой маске.

Все вокруг Перегрина расплылось и задрожало. Будто отстраненно, ничего не сознавая, он видел квадрат отраженного света на дальней стене, видел источник света над площадкой, а внизу – макушку Хокинса.

Перегрин подошел к балюстраде и вцепился в нее, с трудом подавив тошноту. Слова давались с трудом.

– Вы позвонили в полицию?

– Наверное, надо было, да? Лучше было доложить, да? – бормотал Хокинс, не двигаясь с места.

– Стойте, где стоите. Я сам.

В нижнем фойе, у кассы, был общий телефон. Перегрин добежал до него и, пытаясь унять дрожь в руках, набрал известный номер. Последовал ответ – быстрый и спокойный.

– Он точно не мог выжить, сэр?

– Господи, нет. Я же сказал вам…

– Пожалуйста, ничего не трогайте. Мы приедем через несколько минут. В какую дверь можно войти?..

Перегрин повесил трубку.

– Хокинс, идите к служебному входу и впустите полицейских. Ступайте.

– Да. Хорошо. Да, мистер Джей.

– Да идите же, черт побери!

Есть где-нибудь отдельный выключатель для освещения в фойе, или все управляется из-за кулис? Перегрин не мог вспомнить. Смешно. Зато вспомнил, что где-то в темном партере Эмили.

Он заглянул в зал и нашел ее у самых дверей.

– Эмили?

– Все в порядке. Я здесь.

Перегрин нащупал ее руку.

– Плохо дело, – торопливо сказал он. – Очень плохо, Эмили.

– Я слышала, как ты говорил по телефону.

– Они уже сейчас приедут.

– Ясно. Убийство, – произнесла Эмили, словно пробуя слово на вкус.

– Точно неизвестно.

Они говорили еще о чем-то. Перегрин слышал в собственной голове тоненький визг и ощущал болезненный холод. Испугавшись, что грохнется в обморок, он потянулся к Эмили. Они обнялись.

– Нужно вести себя, как полагается. А как это? Спокойно? Собранно? Такого не могут люди вроде нас.

Молчание нарушил странный звук: словно короткое прерывистое дыхание или невнятный голос. Оба одновременно выпалили:

– Слушай!

Охваченный неприятным предчувствием чего-то неизбежного, Перегрин отстранился от Эмили.

Потом зажег фонарик и пошел за его лучом по центральному проходу. Над головой нависал бельэтаж. И вдруг луч фонарика уткнулся в маленькое, чуть слышно дышащее тело; встав рядом на колени, Перегрин рассмотрел бесчувственного мальчика.

– Тревор, – позвал Перегрин. – Тревор…

За спиной Эмили спросила:

– Его убили? Он умирает?

– Не знаю. Что нам делать? Звонить в «Скорую»? Или снова в Скотленд-Ярд? Куда?

– Не трогай его. Я позвоню в «Скорую».

– Да.

– Слышишь? Сирена.

– Полиция.

– Я все равно позвоню. – И Эмили ушла.

Казалось, «Дельфин» мигом наполнился полицейскими в форме – с крепкими шеями и широкими плечами. Перегрин встретил сержанта.

– Вы старший? После моего звонка выяснилось еще кое-что. Мальчик. Ранен, но жив. Посмотрите?

Сержант посмотрел и сказал:

– Видимо, дело серьезное. Вы не трогали его, сэр?

– Нет. Эмили – мисс Данн, она со мной – звонит в «Скорую».

– Можно здесь зажечь свет?

Перегрин, наконец вспомнив, где выключатели, зажег лампы. В служебную дверь входили новые полицейские. Констебля поставили дежурить рядом с мальчиком и приказали сообщать о любых изменениях.

– Я хотел бы взглянуть на тело, если позволите, – сказал сержант.

В фойе Эмили говорила в трубку:

– Очень срочно. Действительно срочно. Пожалуйста.

– Позвольте, мисс, – сказал сержант и взял трубку. – Говорит полиция… – начал он безапелляционным тоном. – Будут через пять минут.

– Слава богу.

– Итак, мистер Джей… – Имя Перегрина сержант выяснил, как только появился.

– Я могу вернуться к мальчику? – спросила Эмили. – Вдруг он придет в себя и испугается? Я его знаю.

– Хорошая мысль, – сказал сержант с дежурной сердечностью. – Оставайтесь с мальчиком, мисс…

– Данн.

– Мисс Данн. Вы из театра, видимо?

– Да, – ответил Перегрин. – Мы были в новом ресторанчике на Уорфингерс-лейн и вернулись, чтобы укрыться от дождя.

– Вот как? Ясно. Хорошо, мисс Данн, оставайтесь с мальчиком и расскажите врачам все, что вам известно. Идемте, мистер Джей.

Возвращаться на заглубленную площадку было совершенно невыносимо.

– Да. Я вам покажу. Если не возражаете, я сам не…

– Наверх? – спокойно спросил сержант, словно спрашивал дорогу в туалет. – Вам необязательно подниматься снова, мистер Джей. Чем меньше топчут, тем нам больше нравится.

– Да. Конечно. Я и забыл.

– Может, просто подождете тут?

– Да. Спасибо.

Сержант пробыл на площадке недолго. Перегрин не удержался и, подняв глаза, увидел: полицейский, как и он сам, остановился на верхней ступеньке, затем вернулся и пошел к телефону. Проходя мимо Перегрина, он озабоченно сказал:

– Да, сэр, отвратительное дело.

Из разговора сержанта по телефону Перегрин услышал мало.

– Некий смотритель – Джоббинс, – и мальчишка, похоже, так. Хорошо, сэр. Да. Да. Хорошо…

Из дальнейшего бормотания Перегрин четко разобрал только одно слово.

«Ограбление».

Перегрин прежде и представить не мог, что шок, сколь угодно острый, или зрелище, хоть какое отвратительное, могут так его оглушить. Вот же, вот, на стене напротив той, где хранилось сокровище, сиял предательский квадрат отраженного света, а над головой Перегрина, стоящего на ступеньках, раскрытая шкатулка – ярко освещенная, хотя ей полагалось быть запертой и…

Перегрин приглушенно вскрикнул и пошел вверх по ступенькам.

– Извините, сэр. Погодите.

– Перчатка, – сказал Перегрин. – Письма и перчатка. Я должен их видеть. Мне надо посмотреть.

Сержант стоял рядом. Большая ладонь без излишнего нажима легла на плечо Перегрина.

– Хорошо, сэр. Хорошо. Только вам пока нельзя наверх. Ступайте к юной леди и больному ребенку. Что касается содержимого того застекленного ящика… Его открыли, и экспонаты, похоже, пропали.

Перегрин издал невнятный вопль и побрел в партер.

Следующие полчаса для Перегрина и Эмили были наполнены смятением и отчаянием. Пришлось напрячься и отвечать сержанту, который неторопливо записывал их ответы в блокнот. Перегрин говорил о рабочих часах и обязанностях, о том, что необходимо известить мистера Гринслейда и мистера Кондусиса; все это время он не сводил глаз с громадного указательного пальца, который сержант прижимал к гербу на синей обложке.

Родственников Джоббинса Перегрин не знал. Он только сказал, как будто это могло помочь:

– Хороший был человек. Довольно своеобразный. Но хороший.

В театре постепенно появлялись новые полицейские: неторопливые люди в штатском, самого важного из которых сержант назвал суперинтендантом и обращался к нему «мистер Гибсон». Перегрин и Эмили слышали, как он допросил Хокинса, который много плакал и причитал.

Приехала «Скорая». Перегрин и Эмили стояли рядом, пока тяжко дышащего Тревора, у которого из-под густых ресниц поблескивали белки глаз, тщательно осматривали. Мистер Гибсон спросил, есть ли шанс, что пострадавший придет в сознание, и врач сказал, что у Тревора тяжелая контузия.

– У него сломаны ребра и правая нога, на скуле серьезный синяк. Просто чудо, что мальчик жив. О степени внутренних повреждений мы сможем судить только после тщательного обследования. Немедленно отправляйте его в больницу Святого Теренса.

Врач повернулся к Перегрину.

– Вы знаете кого-нибудь из его родных?

Перегрин чуть не ответил «больше, чем хотелось бы», однако сдержался и сказал:

– Да. Мать.

– У вас есть адрес? – спросил мистер Гибсон. – И номер телефона.

– В офисе. Наверху. Нет, погодите, у меня в записной книжке список актеров… Вот, миссис Блюитт.

– Сделайте одолжение, позвоните ей, мистер Джей. Нужно немедленно ее известить.

– Она обычно его встречает. В конце улицы. Так мне сказал бедный Джоббинс. Не представляю, что она думала, когда Тревор не пришел. Она должна была торопиться в театр.

– Мы можем забирать мальчика? – поинтересовался врач.

– Да, док. А вы отправляйтесь с ними, – велел мистер Гибсон констеблю, который дежурил рядом с Тревором. – Ушки на макушке. Слушайте все. Любой шепот. И не позволяйте медсестрам вас выгонять. Нам нужно срочно выяснить, отчего он пострадал. Так что не отходите от него.

Мистер Гибсон достал кусок мела и провел линию на ковре вокруг тельца Тревора.

– Все, – сказал он, и мальчика унесли.

Полицейский врач заявил, что ему надо осмотреть тело, и ушел с сержантом. Суперинтендант Гибсон хотел последовать за ними, когда Перегрин, посоветовавшись с Эмили, произнес:

– Э-э…

Гибсон вернулся.

– Да, мистер Джей? Мисс Данн? Что-то еще?

– Просто мы хотели спросить, – сказала Эмили, – известно ли вам, что мистер Родерик Аллейн – то есть суперинтендант Аллейн – наблюдал за размещением экспонатов в сейфе? Экспонатов, которые теперь украдены.

– Рори Аллейн! – воскликнул суперинтендант. – В самом деле? Интересно, с какой стати?

Перегрин пустился в объяснения.

– Полагаю, – завершил он, – что мистер Василий Кондусис, владелец предметов…

– Понятно.

– …попросил мистера Аллейна об этом в качестве особого одолжения. И мистер Аллейн весьма заинтересовался этими предметами.

– Ну, еще бы. Что ж, благодарю вас, – сказал мистер Гибсон довольно хмуро. – А теперь будьте добры, позвоните этой миссис. Как вижу, она живет на моем участке. И рядом с отделением. Если она не сможет доехать до больницы, скажите ей, что мы поможем. Нет, погодите-ка. Пожалуй, я отправлю к ней женщину-полицейского из отделения. Если найду.

– Так нам звонить ей – просто сказать, что к ней придут? – спросила Эмили. – Или мне самой поехать?

Мистер Гибсон пристально взглянул на нее и ответил, что Перегрину и Эмили лучше всего пока остаться в театре, и что да, они могут позвонить миссис Блюитт, только сначала он сам сделает пару звонков.

Через несколько минут в главный вход вошел кто-то еще – суперинтендант Гибсон приветствовал вновь прибывших.

– Это все нереально, – тихо сказала Эмили.

– Вымоталась?

– Вроде бы нет.

– Надо же Гринслейду сообщить! – воскликнул Перегрин. – Он должен знать, боже милостивый!

– А мистер Кондусис? В конце концов, это его дело.

– Ему Гринслейд сообщит. Эмили, я ничего не понимаю, а ты? Джоббинс. Несносный мальчишка. Письмо Шекспира и перчатка. Все разбито, разрушено или украдено. Безумие! Что же такое – человек? Что превращает нас всех в чудовищ?

– Просто мы с этим миром не сталкивались. Придется играть с листа.

– Мы уже это играем, это наш исходный материал – убийство, насилие, воровство, сексуальные преступления. Они нам привычны. Мы их исследуем по системе Станиславского. Изучаем мотивы и схожее поведение. Мы пытаемся вжиться в Макбета или Отелло, в охотника на ведьм, инквизитора или доктора-убийцу из Аушвица, и порой нам кажется, что мы преуспели. Однако столкнуться с ними вживую!.. Словно тебя трактор переехал. А суперинтендант Гибсон будет искать решение на основе фактов и здравомыслия.

– И удачи ему, – сказала Эмили с каким-то отчаянием. – Наверное, я уже могу позвонить миссис Блюитт.

– Я с тобой.

Фойе было залито светом; наверху, где лежал Джоббинс, слышались голоса и чьи-то шаги. Сверкали вспышки фотографов – Перегрин невольно вспомнил вечер премьеры. Отчетливо доносились голоса суперинтенданта Гибсона и полицейского врача. Внизу перед парадным входом стоял констебль. Перегрин сказал ему, что суперинтендант Гибсон разрешил им воспользоваться телефоном, и констебль вежливо подтвердил, что все в порядке.

Прижимая трубку к уху, Эмили набрала номер. Девушка была очень бледна, волосы после дождя начали чуточку завиваться, а уголки губ опустились, как у ребенка. После длительного ожидания она уже покачала головой, когда телефон сердито крякнул. Эмили поговорила какое-то время, видимо, без всякого результата, и повесила трубку.

– Мужчина, – объяснила она. – Наверное, владелец дома. Злой как собака. Говорит, миссис Блюитт отправилась на вечеринку и Тревора встречать не ходила. Заявил, что она лежит в стельку и поднять ее невозможно. И повесил трубку.

– Ладно, полицейские разберутся. Думаю, надо разбудить Гринслейда. Он живет в каком-то квартале маклеров. Ага, вот.

Очевидно, у Гринслейдов телефон стоял у кровати. Голос жены, ворчливый и сонный, был слышен в трубке. Мистер Гринслейд произнес:

– Помолчи, дорогая. Ясно, Джей, я еду. Аллейн знает?

– Я… вряд ли. Я объяснил суперинтенданту, что нами занимался Аллейн.

– Ему должны сообщить. Уточните, хорошо? Я немедленно буду.

– «Уточните»! – сердито повторил Перегрин для Эмили. – Я не могу диктовать полицейским, кому звонить, черт побери. Как мне уточнить, сообщили Аллейну или нет?

– Очень просто, – ответила Эмили со слабой улыбкой. – Посмотри.

Констебль открыл боковую дверь главного входа и впустил суперинтенданта Аллейна – в самом скверном расположении духа.

II

Аллейн без всякого результата проработал допоздна в здании Скотленд-Ярда в компании инспектора Фокса. Первое, что он услышал, добравшись домой, был телефонный звонок. Громко выругавшись, Аллейн подскочил к телефону как раз в тот момент, когда его жена, Трой, подняла трубку в спальне.

Звонил непосредственный начальник Аллейна в Скотленд-Ярде. Аллейн раздраженно слушал:

– …и Фред Гибсон подумал, что раз вы знакомы с Кондусисом и присутствовали при укладке экспонатов, то лучше обратиться к нам. Вы разминулись с ним в Скотленд-Ярде. С учетом обстоятельств, думаю, вам лучше взяться, Рори. Дело крупное. Убийство. Двойное, если мальчик не выживет. Плюс похищение чертовых музейных ценностей.

– Хорошо, – ответил Аллейн. – Ясно. Да.

– Машина у дома или в гараже?

– Спасибо. У дома.

Привычное дело – развернуться кругом и после одного утомительного рабочего дня тут же начать следующий. Пять минут Аллейн потратил на переговоры с Трой и на быстрое бритье; и вот, спустя всего полчаса, как покинул Скотленд-Ярд, туда же возвращался. Дождь, наконец, стих, пустые улицы блестели в свете фонарей.

Аллейн безостановочно ел себя поедом. Ну почему, почему, почему он не упорствовал по поводу сейфа с дурацким окном и чертовой тупой комбинацией для замка? Почему не сказал, что категорически возражает? Аллейн напомнил сам себе, что предупреждал, но сам себе возразил, что нужно было настаивать. Следовало позвонить Кондусису и посоветовать не выставлять на всеобщее обозрение шекспировские сокровища. Следовало нажать на тупого администратора с его имбецильным кодовым словом, которое и патентованный тупица разгадает за пять минут, и потребовать заменить комбинацию. И неважно, что у него не было полномочий, следовало дожать.

Теперь погиб, черт побери, бедный швейцар. Возможно, умрет и жутко противный мальчишка, дерзивший в «Дельфине». А перчатка Хемнета Шекспира и записки его отца – причина этих зверств – пропали. Действительно, подумал Аллейн, останавливая машину у портика театра «Дельфин», такого недовольства он не испытывал со времен поездки в Кейптаун с убийцей-извращенцем.

Аллейн вошел в театр и сразу увидел Перегрина и Эмили. На их бледных лицах читались отчаяние и странное опустошение, которое часто охватывает людей, неожиданно столкнувшихся с жестоким преступлением. Забыв о недовольстве, Аллейн призвал на помощь профессионализм, который когда-то горько определил как бесконечную способность замечать все меньше и меньше со все большей и большей точностью.

– Паршивое дело, да? – произнес Аллейн. – А вы тут что делаете?

– Мы пришли, – ответил Перегрин, – сразу после.

– Вам бы лучше присесть где-нибудь. А, Фред, доброе утро, – сказал Аллейн, увидев у подножия лестницы суперинтенданта Гибсона. – С чего начинать? – Он посмотрел на площадку и, не дожидаясь ответа, двинулся вверх по лестнице. Гибсон отправился следом.

Среди полицейских и фотографов стоял немолодой мужчина с седыми усами и яркими глазами.

– Привет, – сказал Аллейн. – Снова вы.

– Точно, мистер Аллейн, – ответил инспектор Фокс. – Опередил вас. Я был еще в Скотленд-Ярде, когда позвонили, так что шеф велел ехать. Не знаю зачем, да и Фред вряд ли знает.

– Вместе веселее, – мрачно бросил мистер Гибсон. – Похоже, все очень запутано.

– Тогда, – вздохнул Аллейн, – я лучше взгляну.

– Мы накрыли тело, – сказал Гибсон, – покрывалом для кресел. Жуть ужасная. Ничего хуже не видел. Давайте!

– Отвратительно, – подтвердил Фокс и кивнул полицейскому. – Бэйли, давайте.

Детектив-сержант Бэйли, дактилоскопист, открыл тело Джоббинса.

Оно лежало на спине; на красной маске одиноко поблескивал глаз. Полы распахнутого пальто в кричащую клетку скатались в ком под поясницей. Между пальто и грязным белым свитером был стильный желтый шарф с вышитой буквой «Г», весь в пятнах. Свитер, пропитанный красным, задрался на груди. Очень мирно и по-домашнему смотрелась клетчатая рубашка, заправленная в штаны.

Аллейн посмотрел, выждал положенное время и спросил:

– Все сфотографировали? Отпечатки сняли?

– Целую кучу.

– Я хочу провести кое-какие измерения. Потом его можно забирать. Я видел снаружи фургон из морга. Зовите их. – Сержант двинулся по лестнице. – Только эту парочку уберите с дороги, – добавил Аллейн.

Он протянул руку, и Фокс подал ему стальную рулетку. Они измерили расстояние от искалеченной головы до трех невысоких ступенек, ведущих в верхнее фойе балконов, и отметили положение тела. Когда Джоббинса унесли, Аллен обратил внимание на бронзового дельфина, блестящего на ковре.

– А вот вам и орудие, – сказал Гибсон без всякой необходимости.

Постамент был повален и лежал на невысоких ступеньках у левого угла. Ниже, на площадке, лежал дельфин – рядом с темным пятном на малиновом ковре, где был Джоббинс. Второй дельфин по-прежнему изогнулся элегантной дугой на своем постаменте у стены. Скульптуры располагались справа в конце лестницы в верхнем фойе. На четыре ступеньки ниже в лужице лежала толстая чашка, а ниже еще одна и жестяной подносик.

– Его пост, – сказал Аллейн, – был на этой заглубленной площадке, под…

Он посмотрел наверх, на открытый, все еще ярко освещенный, сейф.

– Верно, – подтвердил Гибсон. – А в полночь его должен был сменить этот парень, Хокинс.

– А где сам Хокинс?

– А, – поморщился Гибсон. – Плачет навзрыд в мужском туалете. Совсем расклеился.

Фокс сердито сказал:

– Он с самого начала вел себя по-дурацки. Опаздывает. Поднимается сюда. Видит мертвеца и с криком выбегает из здания.

– Точно, – согласился Гибсон. – Не натолкнись он на мистера Джея и его даму, так бы и бегал до сих пор. А мы бы и ведать не ведали.

– Так это Джей позвонил в полицию? – прервал Аллейн.

– Верно.

– А как же их охранная сигнализация?

– Отключена. Выключатель за кассой.

– Знаю, мне показывали. Что дальше, Фред?

– Послали сержанта с людьми. Подключился я, устроили обыск. Думали, наш парень еще прячется в театре, оказалось – нет. Или убрался еще до появления Хокинса, или ускользнул, пока тот выставлял себя идиотом. Боковая дверь у главного входа была закрыта, но не заперта. Говорят, ее запирали, так что, похоже, он вышел через нее.

– А мальчик?

– Да, мальчик… Мистер Джей говорит, что мальчик просто бесенок. Взял в привычку болтаться по театру после представления и валять дурака. Джоббинс жаловался, что тот изображает то привидение, то еще кого. Он этим и занимался, перед тем как мистер Джей и мисс Данн ушли из театра ужинать. Мистер Джей пытался его найти, но было темно; мальчишка свистнул пару раз, и потом хлопнула служебная дверь – решили, что он ушел. Выходит, нет.

– Ладно, Фред, пойду пообщаюсь с Хокинсом.

Хокинс нашелся в нижнем фойе. Он и так был некрасив, а стал еще некрасивее от налившихся кровью глаз, красного носа и дрожащих губ. Бедолага тоскливо смотрел на Аллейна, твердил о расшатанных нервах и вскоре заплакал.

– Кто еще на меня насядет? – всхлипнул он. – Мне нужно в больницу, я пережил такой ужас, я не заслужил подобного обращения. Я буду жаловаться, и вам попадет. Я должен дома лечиться.

– Обязательно, – заверил Аллейн. – Мы доставим вас домой, когда вы расскажете мне, что произошло.

– Я рассказывал! Я уже рассказывал! Я все рассказал другим.

– Верно. Я понимаю, что вам нехорошо, и жаль, что приходится вас тут держать, но ведь именно вы можете помочь нам.

– Не надо выдумывать. Я знаю, что имеют в виду полицейские, когда говорят о помощи. Дальше последует «обычное строгое предупреждение».

– Вовсе нет. Давайте так: я буду рассказывать, как все происходило, а вы поправите, если я ошибусь. Ладно?

– Откуда мне знать, ладно или нет?

– Никто тебя не подозревает, тупица! – повысил голос Фокс. – Сколько повторять?

– Ничего, – успокоил его Аллейн. – Слушайте, Хокинс, вы пришли в театр. Во сколько? Примерно в десять минут первого?

Хокинс разразился негодованием в адрес автобусов и погоды, однако в результате признался, что слышал, как бьют часы, когда шел по переулку.

– И вы вошли через служебный вход. Кто вам открыл?

Выяснилось, что никто не открывал – у Хокинса свой ключ. Он захлопнул дверь, свистнул и крикнул. Довольно громко, как понял Аллейн, поскольку Хокинс хотел, чтобы Джоббинс, который постоянно находился на посту на площадке, знал о приходе сменщика. Хокинс вошел, запер дверь и задвинул засов. Он боялся, что Джоббинс сыт по горло его опозданиями. Об этом он рассказывал подробно с многочисленными печальными отступлениями. По словам Хокинса, последовавшие события оставили незаживающую рану в его душе. Аллейн проявил сочувствие и живой интерес, что подбодрило пострадавшего сторожа. Со слезами на глазах он заявил, что последовавшие события ему не забыть. В реквизиторской света не было, так что он включил фонарик и прошел в зал. Там заметил слабый свет на балконе. И оттуда – тут Хокинс содрогнулся – из первого ряда на него смотрел Генри Джоббинс в новехоньком пальто.

– Вы нам этого не говорили! – воскликнул Гибсон.

– Так вы и не спрашивали.

Фокс и Гибсон одновременно выругались шепотом.

– Продолжайте, – попросил Аллейн.

– Я говорю: «Генри, ты?», а он говорит: «А сам как думаешь?». Я извинился за опоздание и говорю, не сделать ли чаю, и он говорит, да. Я пошел в реквизиторскую и приготовил чай.

– Сколько на это потребовалось времени?

– Там старый электрический чайник. Греется довольно медленно.

– Да? И потом?

– Боже. О, боже.

– Понимаю. Но продолжайте.

Хокинс понес две чашки чая через партер в переднее фойе и вверх по лестнице.

Тут он снова надолго замолчал, однако в конце концов признался: увидев тело, уронил поднос, вернулся в зал, пробежал по боковому проходу партера, через боковую дверь, через служебный выход и по переулку – и там наткнулся на Перегрина и Эмили.

Аллейн записал адрес Хокинса и отпустил.

– Какая прелесть, – пробормотал Гибсон.

– Значит, вы, – напомнил Аллейн, – провели обыск в театре. Что искали, Фред?

– То есть?

– Ну, как я понял, искали убийцу. А вещи искали?

– Вещи?..

– Например, перчатку или два документа?

После короткого молчания Гибсон произнес:

– Честно говоря, не было времени. Поищем, конечно.

– То есть, если он вдруг от неожиданности выронил их? Что-то в этом роде? – спросил Фокс.

– Надежда, конечно, очень слабая. – Аллейн посмотрел на сержанта Бэйли и фотографа – сержанта Томпсона; оба были из Скотленд-Ярда. – Отработали того дельфина?

– Как раз собирались, когда вы приехали, сэр, – ответил Томпсон.

– Сфотографируйте, как есть, прежде чем его трогать. Он в жутком состоянии, но, может, что-то и найдется. И постамент, конечно. А сколько эта штука весит?

Аллейн поднялся по лестнице, снял второго дельфина с постамента, покачал в руках.

– Увесистая штуковина.

– Думаете, его могли использовать, как дубинку? – спросил Фокс.

– Только кто-то крепкий и мускулистый. – Аллейн поставил на место дельфина и осмотрел его. – Прекрасно. В самый раз. – Он повернулся к Гибсону. – А как свидетели, Фред?

– Ищем по округу. Кого видели в районе «Дельфина» и дальше. Кого-то в крови или кого-то взбудораженного. Пока все. Я бы отправился к себе, Рори. Хлопотная ночка в округе. Пьяный дебош в «Коте и вороне» – потасовка с ножами. Похоже, труп, плюс три проникновения со взломом. И, возможно, поджог. У вас тут сил хватит?

– Да. Ладно, Фред, валите. Будем на связи.

– Тогда спокойной ночи. Спасибо.

Когда Гибсон ушел, Аллейн сказал:

– Ну, сержант, посмотрим, где лежал мальчик, а потом побеседуем с Перегрином Джеем и мисс Данн. Сколько у вас тут людей?

– Сейчас четверо, сэр. Один в фойе, один у служебного входа, один с Хокинсом и еще один – просто на всякий случай – с мистером Джеем и мисс Данн.

– Ясно. Оставьте человека у служебного входа, а остальных отправляйте на тщательный обыск. Начните с балкона. Где был мальчик?

– В партере, сэр. В центральном проходе, как раз под краем балкона.

В ярко освещенном партере, в заднем ряду у прохода сидела трогательная пара – Перегрин и Эмили. Перегрин склонил голову на плечо Эмили, ее рука обнимала его шею. Он крепко спал. Эмили взглянула на Аллейна, и он кивнул. Они с Фоксом прошли по проходу к меловой линии, обведенной вокруг тела Тревора.

– Доктор говорит, порез на голове, сломаны бедро и ребра, синяк на челюсти и, возможно, внутренние повреждения?

– Точно так, – подтвердил Фокс.

Аллейн взглянул на спинку кресла у прохода – над местом, где была голова мальчика.

– Посмотрите, Фокс.

– Да. Действительно, пятно. И еще сырое?

– Похоже на то.

Они прошли два шага по проходу и посмотрели на балкон. Трое полицейских и сержант вместе с Томпсоном и Бэйли проводили методичный осмотр.

– Бэйли, – позвал Аллейн, чуть повысив голос.

– Сэр?

– Осмотрите барьер прямо над нами. Ворс на бархате. Подсветите фонариком.

Наступившее молчание прервал тихий голос Эмили:

– Все хорошо. Спи.

Бэйли сдвинулся в сторону и посмотрел в партер.

– Кое-что есть, мистер Аллейн. Два длинных следа на ворсе – по косой к краю. Местами ворс содран. Как будто ногтями. И остатки чего-то, вроде крема для обуви.

– Хорошо. Займитесь с Томпсоном.

Фокс произнес:

– Так-так, значит, упал?

– Похоже на то. Упал с балкона – с двадцати футов[45]. Думаю, ногти мальчика отдельно не осмотрели… Кто его нашел?

Фокс кивнул на Перегрина и Эмили.

– Их отправили сюда, чтобы под ногами не путались.

– Поговорим с ними.

Перегрин уже не спал. Они с Эмили держались за руки и очень напоминали беженцев: на челюсти Перегрина пробилась щетина, у обоих под глазами появились синяки.

– Извините, что так долго вас продержали, – начал Аллейн. – Вам досталось… Я хочу попросить мистера Фокса – пусть прочтет то, что вы уже рассказали мистеру Гибсону и сержанту, а вы скажете, все ли записано верно.

Фокс исполнил просьбу, и они закивали: да, все верно.

– Хорошо. Тогда еще один вопрос. Никто из вас не обратил внимания на ногти Тревора Вера?

Уставившись на Аллейна, оба повторили:

– Ногти?

– Да. Вы ведь нашли его, а вы, мисс Данн, оставались рядом, пока мальчика не унесли.

Эмили потерла костяшками пальцев глаза.

– О боже, сейчас соображу… Да. Да, конечно. Я оставалась с ним.

– Может, вы брали его за руку – как обычно с больным ребенком?

– Трудно представить Тревора ребенком, – вставил Перегрин. – Он родился сразу пожилым. Извините.

– Но я брала! – воскликнула Эмили. – Вы правы. Я щупала его пульс и потом, знаете, держала его руку.

– Смотрели на нее?

– Специально – нет. Не вглядывалась. Хотя…

– Да?

– Я вспомнила, что поглядывала на нее. Взяла его ладонь двумя руками – и помню, удивилась, какая она неопрятная, и… потом… было что-то… – Она замолчала.

– Да?

– Я подумала, что у него под ногтями румяна, а потом увидела, что это не грим. Это были ворсинки.

– Мы представим вас к медали за помощь полиции, – заявил Аллейн. – Вы великолепны. Фокс, отправляйтесь в больницу Святого Теренса и скажите, что жизненно необходимо исследовать ногти мальчика. Пусть наш человек сам их вычистит, уберет все, что найдет, в конверт и не спускает с него глаз. Можете рвать и метать. Хоть доведите старшую медсестру до приступа. Срочно!

Фокс умчался двойным аллюром.

– А теперь, – сказал Аллейн, – вы двое можете идти. Живете далеко?

Они назвали ему Блэкфрайарс и Хэмпстед.

– Мы могли бы тебя приютить, Эмили, – вставил Перегрин. – Мы с Джереми.

– Я лучше домой. Ты не вызовешь такси?

– Думаю, мы сможем вас довезти, – сказал Аллейн. – Мне машина не понадобится какое-то время, а их сейчас у театра полно.

Перегрин сказал:

– Эмили, я должен дождаться Гринслейда.

– Да, конечно.

– Мисс Данн, мы довезем вас до Хэмпстеда, – подтвердил Аллейн. – Где сержант?

– Здесь, сэр, – неожиданно отозвался сержант, он пришел из фойе.

– В чем дело? – спросил Аллейн. – Нашли что-то?

Сержант держал громадные ладони перед собой, сложив их так, словно внутри бьется что-то живое.

– Седьмой ряд партера, сэр. Центральный проход. На полу – в шести футах[46] от места, где лежал мальчик. Там был еще этакий черный бархатный мольберт, а рядом лист полиэтилена.

Сержант раскрыл ладони, как книгу, и показал маленькую сморщенную перчатку и два куска пергамента.

– Это то, что искали? – спросил он.

III

– На мой взгляд, – говорил мистер Гринслейд с великолепным самообладанием, – может быть только одно объяснение, уважаемый Аллейн. Мальчик, по рассказам Джея, неприятный и непослушный, хлопнул дверью, чтобы подумали, что он ушел, а сам остался и, откуда-то зная код замка, выкрал из сейфа его содержимое. Был застигнут на месте преступления Джоббинсом, который, очевидно, заметил его со своего поста на площадке. Когда Джоббинс бросился к мальчику, тот, возможно, нечаянно, повалил постамент. Дельфин упал на Джоббинса, а мальчик, перепуганный, выскочил на балкон и помчался по ступенькам. В панике он бежал слишком быстро, перелетел через барьер, вцепился в бархатные перила и упал в партер. Падая, он выпустил из рук подставку с перчаткой и письмами, и они упали недалеко от него, в проход.

Мистер Гринслейд, из-за небритости не похожий на себя, развел руками и вновь уселся в кресло Уинтера Морриса. Перегрин сидел за своим столом, а Аллейн и Фокс разместились в модных креслах, приготовленных для посетителей. Было двадцать минут четвертого, и воздух пропитался запахом сигарет администратора и выпивки.

– Вы молчите, – отметил мистер Гринслейд. – Не согласны со мной?

– Привлекательная версия, – кивнул Аллейн. – Аккуратная. Простенькая. От вас требуется только сидеть и ждать, пока мальчик придет в сознание и поправится настолько, чтобы его можно было отправить в суд по делам несовершеннолетних за убийство.

– Вот что мне совершенно непонятно… – начал Перегрин и осекся. – Извините.

– Ничего. Продолжайте, – сказал Аллейн.

– Не пойму, зачем мальчику, с документами и перчаткой в руках, выходить в верхнее фойе, где его наверняка заметит Джоббинс. Почему не пройти по балкону, через ложу, по лесенке и через боковую дверь – и улизнуть через служебный выход?

– Возможно, захотел покрасоваться. Такой мог бы, – сердито возразил мистер Гринслейд. – Несущественное замечание.

– Есть и еще кое-что, – продолжал Перегрин. – И мне следовало раньше сообразить… В полночь Джоббинс должен был сделать контрольные звонки в полицию и пожарным. Он звонил по общему телефону в нижнем фойе.

– Очень хорошо, – кивнул Гринслейд. – Поэтому мальчик и получил шанс. Что скажете, Аллейн?

– Как полицейский, проводящий расследование, я не имею права что-либо говорить, – весело отозвался Аллейн. – Но поскольку посетители бистро в конце улицы и несчастный Хокинс позволяют исключить Джея из числа подозреваемых, а вы сами находились милях в тридцати[47]…

– Да уж, точно!

– …то не вижу причин, почему не попросить вас представить себе, при каких условиях мальчик, вцепившийся в добычу, мог упасть с балкона и, падая, вцепиться в бархатные перила барьера ладонями вниз, а следы от ногтей ведут почти параллельно барьеру – наружу. При этом остались следы крема для обуви – значит, одна нога скользнула по ворсу в обратную сторону. Я не в состоянии сопоставить эти следы с нырком через барьер. Но могу сопоставить с ударом в челюсть, падением на перила, перетаскиванием в сторону и падением. И думаю, что замечание Джея как раз существенно. Более того, если мальчик – похититель и убийца, то кто отпер задвижки и отодвинул засов на боковой двери главного входа? Кто оставил ключ в замке и захлопнул дверь снаружи?

– А кто-то все это проделал?

– Таково было положение вещей, когда появилась полиция.

– Я… я не заметил. Не обратил внимания, – пробормотал Перегрин, прикрыв глаза ладонью. – Наверное, из-за шока.

– Видимо, так.

– Джоббинс должен был запереть боковую дверь и задвинуть засов, когда все ушли. И думаю, он всегда вешал ключ в угол за кассой.

– Нет, – сказал Перегрин. – Не представляю, чтобы мальчик мог проделать это с дверью. Не складывается.

– Правда же? – мягко спросил Аллейн.

– И какие действия, – спросил мистер Гринслейд, – вы намерены предпринять?

– Все, что положено; и это довольно скучная рутина. Могут найтись полезные отпечатки на постаменте или на самом дельфине; хотя, полагаю, что ничего не будет. Могут найтись отпечатки на сейфе; пока сержант Бэйли ничего не обнаружил. Довольно интересны повреждения на лице мальчика.

– Если он придет в себя, – сказал Перегрин, – то все расскажет.

– Не все, если виноват, – упрямо возразил мистер Гринслейд.

– Контузия, – заметил Аллейн, – дело непредсказуемое. А тем временем, мы, конечно, будем наводить справки об актерах труппы, работниках театра и так далее.

– Наводить справки?

– Во-первых, устанавливать их передвижения. Тут вы можете помочь нам, – сказал Аллейн Перегрину. – Похоже, не считая мальчика, последними ушли из театра вы и мисс Данн. Конечно, если кто-то не затаился в засаде. А такое вполне возможно. Можете рассказать, как, когда и через какую дверь уходили остальные актеры?

– Пожалуй. – Перегрина охватила дикая живость, иногда наступавшая после эмоционального истощения: лихорадочная боевая готовность, какая бывала у него после затянувшейся костюмной репетиции. Перегрин описал, какие меры принимались после каждого спектакля, чтобы убедиться, что в театре никого не осталось. Персонал проводил полный осмотр помещения. Перегрин был уверен, что никому не удалось бы спрятаться в театре. Он быстро и точно перечислял, как все покидали театр, как Гертруда Брейси и Маркус Найт вместе прошли через зал, чтобы не мокнуть в переулке. За ними последовал Чарльз Рэндом – в одиночестве вышел через служебную дверь, а потом Эмили, которая оставалась за кулисами с Перегрином.

– А потом, – сказал Перегрин, – Дестини Мид и Гарри Гроув вышли с толпой друзей. Они явно собирались на вечеринку. Прошли через служебный выход в переулок, и я слышал, как Гарри крикнул, что привезет что-то, а Дестини попросила его не задерживаться. И вот тогда… я как раз вернулся – выходил взглянуть на погоду – и вот тогда, кажется… – Он замолк.

– Да?

– Мне показалось, что шевельнулась боковая дверь со сцены. Заметил краем глаза. И если я прав, а я думаю, что прав, то это наверняка был противный мальчишка.

– Но видеть вы его не видели?

– Не видел. Нет. Только слышал. – И Перегрин рассказал, как вышел в фойе и как разговаривал с Джоббинсом.

Аллейн выслушал все заново, потому что хотел, как он объяснил, убедиться, что все понял правильно.

– Вы участвовали в поисках мальчика? После того, как слышали, что он свистнул и хлопнул служебной дверью?

– Да. Однако Джоббинс сказал, что тот уже на полпути. Мы попрощались, и…

– И?..

– Только что вспомнил. Знаете, что мы сказали друг другу? Я говорю: «Это твое последнее дежурство», а он отвечает: «Точно, сэр. Самый последний выход». Потому что в тот день должны были забрать сокровища. И Джоббинс больше не был бы привязан к полуплощадке.

Гринслейд и Фокс понимающе хмыкнули.

– Попрощались, и вы с мисс Данн ушли? Через служебный выход?

– Да.

– Дверь была заперта? Когда вы к ней подошли?

– Нет. Хотя, погодите… По-моему, автоматический замок был заперт, а задвижки – нет. Хокинс пришел через служебный вход. У него есть ключ. Он человек ответственный, из солидной фирмы, хотя по сегодняшнему его поведению трудно в это поверить. Он вошел и потом закрыл задвижки.

– Да, – подтвердил Аллейн. – Это нам удалось выяснить у него самого. Можете еще что-то сообщить?

– Пока ничего не могу придумать. И все-таки меня не оставляет ощущение, что я что-то забыл. Какую-то подробность.

– По поводу чего? Идеи есть?

– По поводу… не знаю. Наверное, мальчика.

– Мальчика?

– Кажется, я размышлял о том, чтобы поставить «Вишневый сад»… Нет, пожалуй, это здесь ни при чем.

Заговорил мистер Гринслейд:

– Я понимаю, Аллейн, что это не ваша забота, но позвольте я спрошу у Джея… Хотелось бы знать, что теперь со спектаклем. Сезон продолжится? Я не в курсе театральных обычаев.

Перегрин довольно ядовито ответил:

– Театральные обычаи обычно не связаны с убийством одного из актеров.

– Именно.

– Конечно, – продолжил Перегрин, – существует определенный подход…

– Именно. Да. Э-э… «Шоу должно продолжаться», – процитировал смущенно мистер Гринслейд.

– Думаю, останавливаться не будем. Дублер мальчика готов. Завтра… нет, уже сегодня – воскресенье, так что у нас есть время собраться. – Перегрин замолк и повернулся к Аллейну. – Если только у полиции нет возражений.

– В данный момент трудно сказать, но мы точно уберемся из «Дельфина» к вечеру понедельника. Собственно говоря, уже завтра. Вам, конечно, нужно знать ответ задолго до этого. Могу предложить: готовьтесь к представлению. Если вдруг что-то изменится, мы немедленно сообщим.

С некоторым удивлением Перегрин произнес:

– А ведь столько предстоит сделать! На полуплощадке такое… такое… такое ужасное состояние…

– Боюсь, нам придется забрать часть ковра. Вам хватит времени его заменить?

– Полагаю, да. – Перегрин провел ладонью по лицу. – Да. Что-нибудь придумаем.

– Мы забрали бронзового дельфина.

Перегрин выкинул лишние мысли из головы. Нужно делать дело и… господи, опять тошнит.

Он пробормотал:

– Забрали? Ну да. Да.

Мистер Гринслейд встал.

– Ну, если больше не требуется… Необходимо поставить в известность мистера Кондусиса. – Он вздохнул и вдруг вздрогнул, пораженный внезапной мыслью. – Пресса! Боже мой, пресса!

– Прессы полно вокруг театра, – отозвался Аллейн. – Мы сообщили, что ночной сторож «Дельфина» погиб в результате несчастного случая. Подробностей они не знают.

– Это ненадолго, – прорычал мистер Гринслейд, сражаясь с рукавами пальто. Он оставил Аллейну номер своего телефона, мрачно сказал Перегрину, что будет на связи, и ушел.

– Больше вас не задерживаю, – обратился к Перегрину Аллейн. – Но хочу сегодня поговорить со всеми актерами и персоналом. Я вижу, тут есть список с адресами и телефонами. Если никто не против, я бы пригласил их в «Дельфин», а не посещал их по очереди. Сэкономим кучу времени.

– Хотите, я сообщу им?

– Очень любезно с вашей стороны, но лучше все сделать официально.

– Только я должен быть с ними. Если позволите.

– Да, конечно, – ответил Аллейн. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Знаете, есть хотя бы один плюс среди всего этого ужаса. – Перегрин взглянул на маленькую перчатку и два письма, лежащие перед Аллейном на столе Уинтера Морриса. – Если бы они пропали, я бы в самом деле свихнулся. Вы… вы позаботитесь о них?

– С величайшим тщанием, – ответил Аллейн.

Перегрин ушел, а Аллейн сидел молча и неподвижно так долго, что Фоксу захотелось откашляться.

Аллейн склонился над сокровищами и достал из кармана ювелирную лупу. Сунув длинный указательный палец в перчатку, он вывернул манжету. Рассмотрел буквы «Х. Ш.», швы и вышивку.

– Что случилось, мистер Аллейн? – спросил Фокс. – Что-то не так?

– Ох, милый Фокс, да, боюсь, что-то не так. Увы, нет вовсе никакого плюса в этой катастрофе.

Глава 7

Утро воскресенья

I

– Не стал тебя будить, когда вернулся, – сказал Перегрин. – Не видел смысла. Уже светало. Только хотел оставить записку, что меня нужно разбудить в семь. И, как ни странно, заснул. Крепко.

Джереми, стоя к товарищу спиной, смотрел в окно спальни.

– Это все?

– Все?

– Больше ничего не случилось?

– Господи, мне казалось, что и так вполне достаточно!

– Знаю. – Джереми так и не повернулся. – Я только имел в виду: ты осмотрел перчатку?

– Говорю тебе, я ее видел. Сержант принес ее Аллейну вместе с двумя документами, а потом Аллейн выложил все на стол Уинти.

– Просто я боялся, вдруг она повреждена.

– Вроде бы нет. Хотя подробно я ее не изучал. Мне бы и не дали. Отпечатки пальцев и все такое. В полиции прямо трясутся над своими отпечатками.

– И что будет с сокровищами?

– Понятия не имею. Запрут в Скотленд-Ярде, наверное, пока не разберутся во всем, а потом вернут Кондусису.

– Кондусису. Да.

– Мне пора вставать, Джер. Нужно позвонить Уинти, и труппе, и дублеру, и еще узнать, как состояние мальчика. Слушай, ты ведь знаком с мастером, который занимался коврами. Скажи, пусть пришлет человека, прямо завтра с утра или даже сегодня вечером. Нужно заменить два-три квадратных ярда ковра на полуплощадке. Сверхурочные оплатим.

– На полуплощадке?

– Да. Ковер. На полуплощадке. Там все в крови и мозгах Джоббинса. Весь ковер.

Джереми посерел.

– Извини. Позвоню.

Перегрин принял ванну, побрился, с отвращением проглотил два сырых яйца с вустерским соусом и взялся за телефон; дозвониться мешало какое-то треньканье на линии. Было двадцать минут восьмого.

Суперинтендант Аллейн, оставив инспектора Фокса заниматься текущими делами, поехал по мосту Блэкфрайарс в больницу Святого Теренса; его проводили в палату, где лежал Тревор Вер, погруженный в таинственный мир бессознательного. Рядом с его койкой сидел констебль в форме, убравший шлем под кресло, и держал в руке блокнот. Аллейна сопровождали медсестра и старший хирург.

– Как видите, у него глубокая контузия, – сказал хирург. – Он упал на ноги, так что позвоночник ткнулся в основание черепа, и вдобавок, похоже, врезался в спинку кресла. Явных внутренних повреждений нет. Сломаны правое бедро и два ребра. Многочисленные синяки. Можно сказать, ему повезло. Как я понял, падение с двадцати футов.

– А синяк на челюсти?

– Вот тут загадка. Непохоже, что это от спинки кресла или от подлокотника. По всем признакам напоминает хороший хук в челюсть. Точно судить, конечно, не берусь. Мальчика осматривал сэр Джеймс (сэр Джеймс был патологоанатом из Министерства внутренних дел). И считает, что это похоже на удар.

– Ага. Да, он так и сказал. Думаю, бессмысленно спрашивать, когда мальчик придет в сознание?

– Боюсь, совершенно бессмысленно.

– И заодно – сколько он вспомнит?

– Как правило, события непосредственно перед происшествием стираются из памяти полностью.

– Увы.

– Для вас это все, должно быть, неприятно.

– Весьма. Еще мне хотелось бы измерить рост мальчика и длину рук.

– Его нельзя беспокоить.

– Понимаю. Но если бы приоткрыть на секундочку… Это действительно важно.

Молодой хирург недолго подумал и кивнул сестре, которая аккуратно отвернула одеяло.

– Я очень вам обязан, – сказал Аллейн через три минуты и вернул одеяло на место.

– Ну, если это все…

– Да. Большое спасибо. Не буду вас отвлекать. Спасибо, сестра. Только перед уходом поговорю с констеблем.

Констебль ждал в ногах кровати.

– Вы сюда приехали со «Скорой»? – спросил Аллейн.

– Да, сэр.

– Вам нужна смена. Вы получили инструкции от мистера Фокса по поводу ногтей мальчика?

– Получил, сэр, но только после того, как его помыли.

Аллейн шепотом выругался.

– Правда, я успел заметить… – Констебль, не моргнув глазом, достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. – В машине «Скорой помощи», сэр. Когда его накрывали. Собирались убрать его руки под одеяло, а я заметил, что руки грязные, как обычно у мальчишек, а ногти наманикюренные. Бесцветный лак и прочее. Причем два ногтя сломаны, а под остальными какой-то красный ворс – и я вычистил его перочинным ножиком. – Он скромно протянул сложенную бумажку.

– Как ваше имя? – спросил Аллейн.

– Грантли, сэр.

– Хотите продвинуться из постовых?

– Хотелось бы.

– Правильно. Когда соберетесь подавать заявление, разыщите меня.

– Спасибо, сэр.

Тревор Вер протяжно вздохнул. Аллейн посмотрел на чуть приоткрытые глаза, длинные ресницы и пухлые губы, которые так самодовольно кривились на него в то утро в «Дельфине». Теперь это были просто детские губы. Аллейн прикоснулся ко лбу мальчика – холодному и влажному.

– А где его мать?

– Вроде бы едет.

– Не отходите от мальчика, пока вас не сменят. Если заговорит, записывайте.

– Врачи считают, он вряд ли скоро заговорит, сэр.

– Знаю. Знаю.

Появилась медсестра с накрытым подносом.

– Все-все, – поднялся Аллейн. – Ухожу.

Он поехал в Скотленд-Ярд, по дороге побаловав себя кофе и яичницей с ветчиной.

Фокс вошел в кабинет, как всегда, аккуратный, солидный и невероятно чистый. И кратко доложил последние новости. У Джоббинса близких родственников нет, однако владелица паба «Приятель речника» слышала, как он упоминал о кузене – начальнике шлюза у Марлоу. Труппа и технические работники театра опрошены и не при делах. Похоже, что осмотр театра перед запиранием замков проводился очень тщательно.

Бэйли и Томпсон закончили в театре и ничего значительного не нашли. Гримерки тоже ничего не дали, не считая записки от Гарри Гроува, которую Дестини Мид аккуратно спрятала в коробочку для грима.

– Очень откровенное послание, – чопорно произнес мистер Фокс.

– Откровенное в каком смысле?

– В смысле секса.

– А. Для нас ничего интересного?

– Нет, в смысле того, что вы имеете в виду, мистер Аллейн.

– А гримерка мальчика?

– Он в одной гримерке с мистером Чарльзом Рэндомом. Куча ужасных комиксов, в том числе американских, подпадающих под действие закона об импорте литературы для несовершеннолетних. Один комикс про очень накачанную женщину по имени Слэш, которая на самом деле вампирша. Она режет олимпийских спортсменов и оставляет на них свой знак, косую черту – слэш – кровью. Похоже, мальчишка просто сдвинулся на этом. Он написал «слэш» на зеркале в гримерке красным гримом, и тот же знак мы нашли на зеркалах туалета в фойе и на стене одной из верхних лож. С левой стороны зрительного зала.

– Бедный.

– Хозяйка «Приятеля речника» уверена, что он плохо кончит, и винит во всем мать, которая играет на гавайской гитаре в стриптиз-клубе за Мэгпай-элли. Она через раз забывает забрать сына после спектакля, и он остается один и шатается вокруг часами, говорит миссис Дженси.

– Миссис…

– Дженси. Хозяйка. Милая женщина. Оказалось, Блюитты живут не так далеко. За Табард-стрит.

– Что-нибудь еще?

– По отпечаткам. Ничего интересного. Бэйли удалось собрать аккуратные контрольные отпечатки в гримерках. Верх постамента заляпан зрителями, и почти все стерто уборщиками.

– Ничего полезного?

– В общем, нет. Можно было бы ожидать, что если мальчик действовал преднамеренно, то найдутся его отпечатки – две ладони рядом, где он толкал постамент. Однако ничего не нашли – чистая блестящая поверхность. На ковер, естественно, никакой надежды. Ребята вырезали испачканный участок… Что-то не так, мистер Аллейн?

– Все нормально, кроме слова «испачканный».

– Не такое уж оно сильное, – сказал удивленный Фокс.

– Нет. Ужасно скромное.

– Ладно, – сказал, поразмыслив, Фокс. – Вы, конечно, лучше чувствуете слова.

– Что не дает мне права вещать, как надутый осел. Вы не могли бы позвонить кое-куда? И, кстати, вы завтракали? Ясно, не отвечайте: хозяйка «Приятеля речника» напотчевала вас свежими яйцами.

– Миссис Дженси была достаточно любезна, чтобы пригласить меня к завтраку.

– Тогда вот вам список актеров и администрации с номерами телефонов. Берите первую половину, я возьму остальных. Попросите их – с присущим вам тактом – прибыть в театр к одиннадцати. Не исключено, что их уже предупредил Перегрин Джей.

Однако Перегрин не предупредил Джереми – ему просто в голову не пришло, что тот понадобится Аллейну. И когда зазвонил телефон, трубку взял Джереми. Перегрин увидел, как побледнел друг.

«Вот удивительно, – подумал Перегрин, – у него зрачки сузились». И почувствовал внутри себя какой-то холодок, который даже не хотелось понимать.

Джереми сказал:

– Да, конечно. Да. – И повесил трубку. – Похоже, меня ждут в театре.

– Не понимаю зачем. Тебя же не было вчера вечером.

– Не было. Я работал дома.

– Возможно, хотят, чтобы ты проверил перчатки?

Чуть дрогнув, Джереми поджал губы и вскинул соломенные брови.

– Возможно, – сказал он и вернулся к рабочему столу в углу комнаты.

Перегрин с некоторым трудом дозвонился до миссис Блюитт и выслушал тираду, в которой корысть и алчность то и дело прорывались через тонкий слой скорби. Женщина явно мучилась похмельем. Перегрин договорился о встрече, сообщил, что ему сказали в больнице, и заверил, что для мальчика будет сделано все возможное.

– Преступника поймают?

– Это мог быть просто несчастный случай, миссис Блюитт.

– Если так, администрация ответит, – сказала она. – Попомните мое слово.

Он повесил трубку.

И повернулся к Джереми, который склонился над столом, но, похоже, не работал.

– Джер, ты в порядке?

– В порядке?

– Ты как-то неважно выглядишь.

– Все со мной нормально. Это у тебя самого больной вид.

– Да уж наверное.

Перегрин подождал немного и спросил:

– Когда поедешь в «Дельфин»?

– Сказали, к одиннадцати.

– Я, наверное, пораньше. Аллейн устроится в нашем офисе, а актеры будут ждать в верхнем фойе или разойдутся по гримеркам.

– А если их запрут? – спросил Джереми.

– Кого – актеров?

– Гримерки, балбес.

– Не представляю зачем… Хотя ты можешь оказаться прав.

Джереми не ответил. Он вытер ладонью губы и ненадолго прикрыл глаза. Потом склонился над работой: бритвой вырезал что-то из пробки. Вдруг его рука дрогнула, и лезвие соскользнуло. Перегрин непроизвольно вскрикнул. Джереми развернулся на табурете лицом к другу.

– Сделай мне одолжение, скройся с глаз, а?

– Ладно. Увидимся.

Перегрин, встревоженный и озадаченный, вышел на пустынную по случаю выходных Блэкфрайарс. В воскресной тишине разносился нестройный перезвон церковных колоколов.

До одиннадцати ему нечем было заняться.

«Пойти в церковь? – подумал он, но отбросил идею. – Что со мной происходит? Я же привык принимать решения. Держать ситуацию в руках». Впрочем, теперь ему не нужно было принимать никаких решений, и ситуация ему не подчинялась. Суперинтендант Аллейн представлялся непослушным актером.

«Я знаю, чем займусь. У меня два часа. Отправлюсь бродить, как персонаж Филдинга или Диккенса. Пойду на север, к Хэмпстеду и Эмили. Если натру ногу, сяду на автобус или в метро, а если буду опаздывать, возьму такси. И поедем в «Дельфин» с Эмили вместе».

Придя к такому решению, Перегрин приободрился. Перешел по мосту Блэкфрайарс и направился через Блумсбери, к Мэрилебон и Майда-Вейл.

Мысли его разрывались между Эмили, «Дельфином» и Джереми Джонсом.

II

Гертруда Брейси обладала своеобразной манерой. Она бросала пронзительный взгляд на своего визави, очень короткий, и тут же с небрежным поворотом головы отводила глаза. В результате собеседник смущался и начинал подозревать, что дело не в ее уклончивости, а в собственной ничтожности. Улыбалась Гертруда часто, но довольно иронично, и была остра на язычок. Аллейн, хотя и не полагался никогда на первое впечатление, счел ее мстительной.

Подтверждение своему мнению он обнаружил в поведении коллег Гертруды. Они сидели в офисе «Дельфина», спокойные и вальяжные, однако глаза бегали беспокойно, а в уверенных, хорошо поставленных голосах звучали нотки осторожности. Эту защиту легче всего было заметить у Дестини Мид – она не особо и таилась. Ощетинившись мехами, в открытом платье и очень длинных перчатках, она откинулась на спинку кресла и поглядывала на Гарри Гроува, который порой, перехватив ее взгляд, отвечал сияющей улыбкой. И когда Аллейн обратился с вопросами к мисс Брейси, то Дестини Мид и Гарри Гроув вновь обменялись взглядами: она многозначительно вскинула брови, а он изобразил веселье и предвкушение.

Маркус Найт сидел с оскорбленным видом, словно боялся, что мисс Брейси может договориться неведомо до чего.

Чарльз Рэндом смотрел на Гертруду с острой неприязнью, Эмили Данн хмурилась. Уинтер Моррис, казалось, был опустошен тревогой и собственными мыслями; он беспокойно поглядывал на мисс Брейси, как будто она мешала его напряженным подсчетам. Перегрин, сидящий рядом с Эмили, уставился на собственные сцепленные пальцы и внимательно выслушивал вопросы Аллейна и ответы мисс Брейси. Джереми Джонс, чуть в стороне от остальных, сидел в кресле очень прямо, не сводя глаз с Аллейна.

И общим для всех вызванных была крайняя бледность – угадываемая у женщин и неприкрытая у мужчин.

Аллейн начал с краткого изложения событий, проверил, в каком порядке актеры труппы покидали театр, и теперь начал искать подтверждения их перемещений у Гертруды Брейси, что и вызвало уже описанную реакцию у слушателей.

– Мисс Брейси, как я понимаю, вы с мистером Найтом вышли из театра вместе. Верно?

Оба подтвердили.

– И прошли через зал, не воспользовавшись служебным выходом?

– Это Перри предложил, – сказал Маркус Найт.

– Чтобы по лужам не идти, – объяснила мисс Брейси.

– И вы вместе прошли через главный выход?

– Нет, – ответили они хором, а мисс Брейси добавила: – Мистер Найт отправился в администрацию.

Она при этом не хмыкнула, но дала понять, что в данных обстоятельствах было бы уместно хмыкнуть.

– Я зашел в офис, – высокомерно произнес Найт, – по делу.

– Сюда, в этот офис? К мистеру Моррису?

– Да, – подтвердил Уинтер Моррис. Найт согласно наклонил голову.

– Значит, вы проходили мимо Джоббинса, когда поднимались?

– Я… Он был на полуплощадке под сокровищами.

– Я его там видела, – сказала мисс Брейси.

– Во что он был одет?

Как обычно – ответили все с явным удивлением, – в униформе.

– Мисс Брейси, как вы ушли?

– Через боковую дверь главного выхода. Вышла и захлопнула дверь за собой.

– Не запирали?

– Нет.

– Уверены?

– Да. Собственно говоря, я… я заново ее открыла.

– Зачем?

– Хотела время узнать, – смутилась мисс Брейси, – на часах в фойе.

– Джоббинс, – сказал Уинтер Моррис, – запер дверь и задвинул засов, когда все ушли.

– Во сколько именно?

– Не больше чем через десять минут. Марко – мистер Найт – и я выпили и вышли вместе. Джоббинс шел за нами, и я слышал, как он накидывает засов и задвигает задвижки… Господи! – вдруг воскликнул Моррис.

– Да?

– Сигнализация. Охранная сигнализация. Он должен был ее включить, когда запрет дверь. Почему она не сработала?

– Потому что кто-то ее выключил.

– Боже мой!

– Давайте вернемся к Джоббинсу. Во что он был одет, когда вы уходили?

Моррис старался сохранять спокойствие.

– Я не видел его, когда мы спускались. Наверное, был в мужском туалете. Я пожелал ему спокойной ночи, и он ответил откуда-то сверху. Мы остановились в портике – тогда я и услышал, как он запирает дверь.

– Мистер Джей, минут примерно через десять, когда вы увидели его, он был в пальто и тапочках?

– Да, – ответил Перегрин.

– Спасибо. Как вы добрались домой, мисс Брейси?

Гертруда ответила, что у нее мини-кар, который она паркует на расчищенном после бомбежки пустыре, между пабом и театром.

– Там были еще машины, принадлежащие работникам театра?

– Естественно. Я ведь первая уехала.

– Вы их видели и узнали?

– Ой, ну… наверное, заметила, внимания я особо не обращала… Там были и посторонние машины, но… да, я видела… – Она посмотрела на Найта, с которым явно заключила непрочный альянс. – Видела твою машину, Маркус.

– Какой марки машина у мистера Найта?

– Понятия не имею. Что у тебя, милый?

– «Ягуар», дорогая, – ответил Найт.

– А другие машины? – настаивал Аллейн.

– Честно, даже не знаю. По-моему, видела… твою, Чарльз. – Она бросила взгляд на Рэндома. – Да. Помню, потому что она действительно бросается в глаза.

– Что за машина?

– Понятия не имею.

– Очень, очень древний форсированный спортивный «моррис», – сообщил Рэндом. – Ярко-красный.

– А машина мисс Мид?

Дестини Мид широко распахнула глаза и, подняв руки в элегантных перчатках и браслетах к своим мехам, кротко покачала головой. Это означало крайнее изумление. Сказать она ничего не успела – раздался уничижительный смех Гертруды Брейси.

– Да конечно! Сияла у портика. Ожидая королевскую особу.

На Дестини она не смотрела.

Гарри Гроув сказал:

– Дестини пользуется услугами проката, правда, милая? – От его барского тона Маркус Найт и Гертруда Брейси одновременно уставились куда-то в пространство.

– А еще чьи машины, мисс Брейси? Мистера Морриса?

– Не помню. Я не пялилась на машины. Я их не замечаю.

– Моя там стояла, – подтвердил Уинтер Моррис. – Припаркованная позади, в темноте.

– А вы, мистер Моррис, когда выходили, заметили, были там еще машины – кроме вашей и мистера Найта?

– Даже не знаю. Возможно. Ты помнишь, Марко?

– Нет, – протянул тот. – Нет, не помню. Действительно темно было.

– Мне показалось, я видел твой мини, Герти, – сказал Моррис. – Хотя, может, и нет. Ты ведь уже уехала.

Гертруда Брейси метнула взгляд в Аллейна.

– Я не могу ничего утверждать под присягой. Я… я не обращала внимания на машины, и у меня… – Она замолкла и мотнула головой. – И у меня своих забот хватало.

– Как я понимаю, – заметил Аллейн, – у мисс Данн и мистера Джея машин у театра не было?

– Точно, – кивнула Эмили. – У меня вообще машины нет.

– А я свою дома оставил, – сказал Перегрин.

– И там она стояла, – подхватил Аллейн, – пока мистер Джонс не забрал ее?

– А я не забирал, – сказал Джереми. – Я был дома и работал весь вечер.

– В одиночестве?

– В полном.

– Что касается автомобилей, остается только мистер Гроув. Вы, случайно, не заметили машину мистера Гроува на пустыре, мисс Брейси?

– Да, да! – громко сказала она и метнула в него свой короткий обескураживающий взгляд. – Эту я видела.

– Что за машина?

– «Пантера», – быстро ответила она. – Открытая спортивная машина.

– Вы хорошо ее знаете?

– Знаю? О да, – ответила Гертруда Брейси, коротко хихикнув. – Знаю. Вернее, знала.

– Возможно, вам не очень нравится «пантера» мистера Гроува?

– Дело вовсе не в машине.

– Милая, какая точная у тебя интонация, какая выразительная. Ты посещала Королевскую академию драматического искусства? – ехидно заметил Гарри Гроув.

Дестини Мид выдала каскад своего знаменитого смеха. Моррис приглушенно фыркнул.

– На мой взгляд, совершенно неподходящий случай ломать комедию, – заметил Маркус Найт.

– Разумеется, – сердечно сказал Гроув. – Полностью согласен. Но бывает ли подходящий?

– Если я должна выслушивать публичные оскорбления… – высоким голосом начала мисс Брейси.

– Послушайте, – вмешался Перегрин, – нам следует помнить, что идет расследование возможного убийства.

Все уставились на него, как будто он нарушил нормы приличия.

– Мистер Аллейн, – продолжил Перегрин, – говорит, что решил для начала собрать всю труппу – всех, кто был вчера вечером в театре и ушел сразу или незадолго до происшествия. Так ведь? – спросил он у Аллейна.

– Именно, – подтвердил Аллейн, горько отметив про себя, что Перегрин, пусть и с самыми лучшими намерениями, задушил в зародыше скандал, который мог бы кое-что приоткрыть. – Эта процедура, должным образом проведенная, поможет сократить всяческие проверки и перепроверки, и полиции не придется тратить ваше время. А иначе пришлось бы просить вас всех подождать в фойе, и разговаривать с каждым по очереди.

Наступившую паузу прервал Уинтер Моррис.

– Да, разумно, – изрек он, и труппа отозвалась легким согласным бормотанием. – И давайте не буянить, ребята. Не время.

Аллейну захотелось дать ему пинка.

– Вы совершенно правы, – сказал он вслух. – Приступим? Я уверен, что вы понимаете, к чему был разговор о машинах. Важно прояснить, когда и в каком порядке вы уходили из театра, и мог ли кто-то вернуться в интересующее нас время… Да, мисс Мид?

– Не хотелось бы прерывать… – Дестини Мид прикусила нижнюю губу и беспомощно уставилась на Аллейна. – Я не совсем поняла.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Можно? Ну, просто все говорят, что Тревор, несносный мальчишка, украл сокровища, а потом убил бедного Джоббинса. Я согласна, у него была куча вредных привычек, и чужая душа потемки, но почему тогда так важно, где мы все были и на каких машинах уехали?

Аллейн терпеливо объяснил, что в данный момент нельзя прийти к определенным выводам, и что он надеется на всеобщее желание подтвердить, что они находились далеко от театра в критический период между одиннадцатью вечера, когда Перегрин и Эмили уходили из театра, и пятью минутами первого, когда Хокинс выбежал из служебной двери в переулок и рассказал о своей находке.

– Пока что, – подытожил Аллейн, – мы установили, что когда мисс Брейси покидала театр, остальные были еще в здании.

– Я – нет, – сказал Джереми. – Я уже говорил, что был дома.

– Говорили, – согласился Аллейн. – Было бы хорошо, если бы вы могли подкрепить свое заявление. Например, вам кто-нибудь звонил?

– Если и звонили, я не помню.

– Ясно.

Аллейн вернулся к списку. Выяснили, что за Гертрудой и Маркусом из театра ушел Чарльз Рэндом, который поехал в паб в Саут-Банке, рядом с домом, где он поселился на время спектакля, и ему подали обычный ужин. За ним ушла Дестини Мид с друзьями – все вышли через служебный выход и около часа провели в «Младшем Дельфине», а потом отправились на квартиру к Дестини на Чейн-уолк, где, по ее словам, к ним присоединились еще какие-то приятели и Гарри Гроув, который из театра вышел с ними вместе, забрал гитару из своей квартиры в Кэнонбери и нагнал компанию в Челси. Гарри Гроув, похоже, славился своими песнями, в которых, как пояснила Дестини, явно кого-то цитируя, он посылал священных коров на космическую орбиту.

– Какая потеря для ночных клубов, – произнес Маркус Найт, ни к кому особенно не обращаясь. – Просто удивительно, что в настоящий театр еще ходят зрители.

– Уверяю, Марко, – ответил Гроув, – только цензура стоит между мной и огромной аудиторией.

– Скажи сразу, золотой жилой, – буркнул Найт. На сей раз мисс Брейси очень мелодично расхохоталась.

– Кто-нибудь из вас, – продолжил Аллейн, – когда опустили занавес, видел Тревора Вера или говорил с ним?

– Я, – сказал Чарльз Рэндом. – У нас с ним одна гримерка. Не хотелось бы показаться грубым, но только падение с двадцати футов в партер могло бы заставить мальчишку замолчать.

– Это он пишет на зеркалах?

Рэндом, похоже, удивился.

– Нет. Рисует? Граффити?

– Не совсем. Пишет «Слэш». Красным гримом.

– И постоянно кричит «Слэш!» – во весь голос. Что-то из его ужасных комиксов, как я понимаю.

– Он когда-нибудь говорил о сокровищах?

– Ну да, – беспокойно ответил Рэндом. – Постоянно разглагольствовал, как… ну, как любой дурак может их достать и… нет, неважно.

– Может, мы все же послушаем?

– Он просто выпендривался, говорил, что любой неглупый человек может угадать комбинацию замка.

– Он говорил, что на самом деле догадался?

– Ну… на самом деле… да.

– И он называл эту комбинацию?

Рэндом, обычно румяный, чуть побледнел.

– Не называл. А если бы и назвал, я не придал бы значения. Ни на миг не поверю, что он знал комбинацию.

– Сам ты наверняка знаешь, правда? – спросила Дестини с очаровательным снисхождением звезды к актеру второго плана. – Все время решаешь жуткие головоломки в своих умных газетах.

Ее слова привели к неприятному молчанию.

Аллейн обратился к Уинтеру Моррису:

– Помнится, я говорил, что было бы благоразумнее выбрать ключевое пятибуквенное слово не столь очевидное. Вы заменили его?

Уинтер Моррис поднял брови, помотал головой и пошевелил пальцами.

– Я собирался. А потом мы узнали, что сокровища заберут… Вот так. – Он на мгновение прикрыл ладонями лицо. – Вот так, – повторил он, и всем стало не по себе.

– В то утро, кроме вас и мальчика, присутствовали, как я понимаю, все, кто сейчас здесь, кроме мисс Брейси, мистера Рэндома и мистера Гроува. Верно, мисс Брейси?

– О да, – ответила она с ожидаемой едкостью. – Была фотосессия. И я не понадобилась.

– Всего две фотографии, милая, – сказал Моррис. – Дестини и Марко с перчаткой. И все.

– Ну да, конечно. Конечно.

– Ну и мальчик подвернулся, сняли и его.

– Кажется, я припоминаю, – заметил Гарри Гроув. – Тревор, по сообщению ежедневных журналов, заявил, будто от перчатки у него такое странное чувство, что плакать хочется.

– А правда, – вдруг спросил Маркус Найт в пустоту, – что мальчик в критическом состоянии и может умереть? Да, мистер… суперинтендант… э-э… Аллейн?

– Он по-прежнему в опасности, – ответил Аллейн.

– Спасибо. Кто-то еще хочет пошутить над мальчиком? – строго спросил Найт. – Или комедийный фонтан пересох?

– Что касается меня, – беззлобно ответил Гроув, – пересох. Больше никаких шуток.

Маркус Найт сложил руки на груди.

Аллейн сказал:

– Мисс Мид, мисс Данн, мистер Найт, мистер Джей и мистер Джонс – и, конечно, мальчик – присутствовали при обсуждении кодового замка. И не в первый раз, как я понимаю. Сейф стоял уже несколько дней, и по поводу замка среди вас шли разговоры. От мистера Морриса вы слышали, что комбинация пятизначная и основывается на пятибуквенном слове и очень простом коде. Мистер Моррис сказал также, прежде чем я успел его остановить, что слово очевидное и предложил его мистер Кондусис. Кто-нибудь уже прикидывал, что это за слово? Или обсуждал это?

Повисло долгое молчание.

Дестини Мид горестно сказала:

– Ну конечно, мы обсуждали. Мужчины, похоже, понимали, о чем речь. Алфавит, цифры, и цифр на все буквы не хватает – что-то в этом роде. Но в любом случае никто из нас не собирался ничего делать, правда? Все только думали…

– Что все думали… – начал Маркус Найт, однако она холодно взглянула на него и не дала продолжить:

– Пожалуйста, не встревай, Марко. Ты постоянно встреваешь. Ладно?

– Ради бога! – обиженно произнес Найт.

– Все думали, – отчеканила Дестини, в упор глядя на Аллейна, – что очевидное пятибуквенное слово: GLOVE – «перчатка». Но на мой взгляд, от этого мы ничуть не ближе к пятизначному числу.

Гарри Гроув рассмеялся.

– Милая, обожаю тебя. – Он взял ее руку в перчатке и поцеловал, отвернул манжету, поцеловал обнаженное запястье и объявил всей компании, что не отдал бы ее за целую обезьянью рощу[48].

Гертруда Брейси яростно закинула ногу на ногу. Маркус Найт встал, отвернулся к стене и с пугающей независимостью принялся изучать рисунок «Дельфина» времен Адольфа Руби. На его багровой щеке пульсировала жилка.

– Очень хорошо, – кивнул Аллейн. – Вы все считали, что кодовое слово, скорее всего, GLOVE. Так оно и было. Кто-нибудь разгадал код и подобрал комбинацию?

– Цып-цып-цып, стой, сдавайся, руки вверх! – воскликнул Гарри.

– Вовсе нет, – возразил Аллейн. – Если только вы не образовали преступный синдикат. Если кто-то напал на комбинацию, то вряд ли хранил ее в секрете. Что, мистер Рэндом?

Чарльз Рэндом взглянул на суперинтенданта, помедлил и быстро заговорил:

– На самом деле я напал. Меня всегда немного интересовали коды, и я слышал, как все бормочут о замке сейфа и о том, что слово наверняка GLOVE. Мне приходится долго сидеть в гримерке в ожидании выхода, и я решил, что можно попытаться найти решение. Я подумал, что код устроен так: пишешь цифры от 1 до 0 в три ряда, один под другим, а потом под каждым рядом пишешь по порядку буквы алфавита – и в конце последней строки добавляешь еще A, B, C и D. И можно считать цифры с букв. Для каждой цифры есть три соответствующие буквы, а для A, B, C и D – по две цифры.

– Именно так. И у вас получилось… для слова GLOVE?

– 72525 или, если алфавит записан слева направо, 49696.

– А если алфавит записан справа налево, с буквы «K» – слева направо и, наконец, с буквы «U» – снова справа налево?

– 42596, и это более вероятно, поскольку нет повторяющихся цифр.

– Поразительно, как ты все помнишь! – воскликнула Дестини и обратилась к собравшимся: – Правда ведь? Я сама телефонные номера не могу запомнить, даже свой с трудом.

Уинтер Моррис развел руками и посмотрел на Аллейна.

– Разумеется, – продолжил Рэндом, – в таком коде возможно множество вариантов. Я вполне могу ошибаться.

– Скажите, – обратился к нему Аллейн, – вы с мальчиком участвуете в одних сценах? Я припоминаю, что да.

– Да, – хором ответили Перегрин и Рэндом.

Рэндом добавил:

– Я не оставлял никаких записей, которые мог бы прочесть Тревор. Он приставал ко мне. Я считал, что было бы крайне неразумно говорить ему.

– Но все же вы рассказывали кому-нибудь о своих выводах?

– Нет, – ответил Рэндом, глядя прямо перед собой. – Я не обсуждал код ни с кем. Все подтвердят.

– Да уж конечно! – воскликнула Гертруда Брейси и рассмеялась.

– Мудрое решение, – пробормотал Аллейн.

Рэндом взглянул на него и капризно сказал:

– Возможно.

– Кажется, вы хотите еще что-то добавить?

В последовавшей тишине Дестини вдруг сообщила, как о важном открытии:

– Согласитесь: Чарльз ужасно умный.

Рэндом пожал плечами.

– Наверное, нет необходимости указывать, что если бы я пытался украсть сокровища, то уж точно не рассказал бы вам о том, о чем рассказал; и тем более – о том, о чем собираюсь рассказать.

Новую паузу нарушил инспектор Фокс, который сидел, всеми забытый, у двери.

– Вполне справедливо.

– Спасибо, – отозвался, вздрогнув, Рэндом.

– О чем вы собираетесь рассказать, мистер Рэндом? – спросил Аллейн.

– О том, что комбинацию, какая бы она ни была, Тревор не знал. Он не такой умный, как заявляет. Все это блеф. Когда мне надоели его разглагольствования – мальчишка был крайне утомителен, – я сказал, что дам ему фунт, если он сможет назвать мне комбинацию, а он начал изображать «да-да-да, я на такое не поведусь».

Рэндом изящно повел плечами и обидчиво продолжил:

– Он у меня постоянно таскал грим, и я сердился. Кончилось все скандалом, и… ладно, неважно, но я в конце концов встряхнул его, и он выпалил номер – 55531. И тут нас позвали на сцену.

– Когда это было?

– Перед вчерашним спектаклем. – Рэндом повернулся к мисс Брейси. – У Гертруды гримерка рядом с нашей, она, наверное, все слышала.

– Слышала, точно. Такой шум очень мешает человеку настраиваться, а я привыкла настраиваться.

– В ее безумии есть система. Или, – спросил Гарри Гроув, – есть безумие в ее системе?

– Хватит, Гарри.

– Молчу, милый Перегрин.

– Вы же только что говорили, мистер Рэндом, – сказал Аллейн, – что мальчик не нашел номер.

– Не нашел. Номер неверный, – быстро ответил Рэндом.

Дестини Мид сказала:

– А почему ты так уверен, что номер неправильный?

– Милая, это номер телефона «Дельфина», – сказал Гроув. – WAT 55531. Помнишь?

– Правда? Ах, ну да.

– Полагаю, это первое, что пришло ему в голову от испуга, – сказал Рэндом.

– Вы действительно его напугали? – спросил Аллейн.

– Действительно. Устроил маленький кошмар. Он сказал бы мне, если бы знал. – Рэндом повысил голос. – Тревор не знал комбинацию и не мог открыть замок.

– Он постоянно донимал меня, чтобы я хоть намекнул, – сказал Уинтер Моррис. – Само собой, я не говорил ему.

– И правильно, – кивнул Рэндом.

– Не понимаю, почему ты так уверен, Чарли. Он мог просто тебя надуть, – заметил Перегрин.

– Если он знал комбинацию и замыслил воровство, – произнес Найт, снова опускаясь в кресло, – точно не назвал бы ее тебе.

Присутствующие согласно забормотали.

– И главное, – указал Гарри Гроув, – ты ведь и сам не знал точно, Чарли, что правильно подобрал число? – Он улыбнулся Рэндому. – Пробовал? Пытался доказать, Чарльз? Пробовал замок? До того, как разместили сокровища?

Рэндом напрягся, как будто собирался ударить Гроува, затем поджал губы и повернулся к Аллейну:

– Я не верю, что Тревор открывал сейф, соответственно я уверен, что он не убивал Генри Джоббинса.

– Ты понимаешь, что означают твои слова, Чарльз? – спросил Уинтер Моррис.

– Полагаю, что да.

– Тогда, похоже, у тебя странное представление о лояльности к коллегам.

Наступившее молчание нарушил великолепный голос Маркуса Найта.

– Может, я не слишком проницателен, – сказал он, привлекая внимание аудитории, – но я не вижу, куда ведет заявление Чарльза. Если, как выяснило следствие, мальчик не уходил из театра, если театр был заперт, и только у Хокинса были ключи от служебного входа, то как, черт побери, мог войти кто-то еще?

– Может, кто-то оставался в зале? – спросила вдруг Дестини. – Ну, знаете, затаился в засаде?

Перегрин покачал головой.

– Швейцары, билетеры, Джоббинс и помощник режиссера проводили тщательный осмотр после каждого спектакля – в зале и в фойе.

– Ладно, а может, убийца – Хокинс? – сказала Дестини, словно они обсуждали детектив. – Об этом кто-нибудь подумал? – обратилась она к Аллейну, который счел за благо не отвечать.

– Ну, не знаю, – не унималась Дестини. – А кто это может быть, если не Тревор? Вот о чем нужно спросить себя. Пусть я и не могу объяснить, и говорите что хотите, но важен мотив… – Она замолчала и скорчила гримаску Гарри Гроуву. – И не смейся! Вот представьте… только представьте, что это был мистер Кондусис.

– Девочка моя…

– Дестини, ну право…

– Да ради бога, милая…

– Понимаю, что звучит глупо, – сказала Дестини, – но никто, похоже, больше ничего не может придумать, а он, в конце концов, был там.

III

После слов Дестини наступило такое мертвое молчание, что Аллейн слышал, как шуршит карандаш по блокноту Фокса.

– Вы хотите сказать, мисс Мид, что Кондусис был в зале? Не за кулисами?

– В зале! В правой верхней ложе. Я заметила его еще в свой первый выход. Я ведь тебе сказала, Чарльз, помнишь, когда ты меня поддерживал? «Я вижу бога, – сказала я, – в правой ложе».

– Мистер Моррис, вы знали, что мистер Кондусис в зале?

– Нет, не знал. Но правая ложа закреплена за ним навечно, – сказал Моррис. – Он может ею пользоваться, когда пожелает. Приглашает туда друзей и иногда, насколько я знаю, сам захаживает. Хотя нам не сообщает. Не любит шумихи.

– Никто не видел, как он пришел или ушел?

– Мне об этом неизвестно.

Гертруда Брейси громко сказала:

– Думаю, наш таинственный господин У. Г. стал любимым персонажем нашего патрона. Совсем шекспировская ситуация, как говорят. Возможно, ему по силам пролить свет.

– Моя милая Герти, – весело сказал Гарри Гроув, – в самом деле, постарайся держать буйную фантазию в разумных пределах. Мисс Брейси, – продолжил он, повернувшись к Аллейну, – имеет в виду тот известный факт, что мистер Кондусис любезно рекомендовал меня администрации. Я однажды сослужил ему небольшую службу, и он оказался так любезен, что проявил признательность. Я понятия не имел, что он в зале, милая Гертруда, пока не услышал, как ты шепчешь об этом на груди Короля-Дельфина в конце первого акта.

– Мистер Найт, – спросил Аллейн, – а вы знали, что мистер Кондусис там?

Найт, глядя прямо перед собой, произнес преувеличенно четко, словно публичное оскорбление:

– Это очевидно.

Дестини Мид, точно так же, не глядя ни вправо, ни влево, четко ответила:

– Лучше поменьше об этом.

– Несомненно, – свирепо согласился Найт.

Она засмеялась.

– Да, но… – начал Уинтер Моррис и замолк. – Ерунда, отставить!

– Да и какая разница! – Джереми Джонс так долго молчал, что его неожиданная реплика вызвала легкий шум.

Аллейн выпрямился во весь свой значительный рост и вышел на середину комнаты.

– Что ж, – сказал он, – мы получили кое-что полезное от совместной дискуссии. Я попрошу инспектора Фокса прочитать его заметки. Если кто-то сочтет необходимым внести изменения, сообщите.

Фокс прочитал записи; никто не возразил ни слова. Когда он закончил, Аллейн обратился к Перегрину:

– Полагаю, вы хотите поговорить с труппой.

– Уже можно? Спасибо.

Аллейн и Фокс отошли в дальний угол офиса. Труппа, вовсе не стесняясь близости полиции, дружно подтянулась к Перегрину, который рассказал, что Тревору Веру предстоит обследование и репетиция его сцен состоится утром.

– Всех занятых жду к десяти часам. И еще: по поводу прессы. Нужно соблюдать величайшую осторожность, да, Уинти?

Уинтер Моррис немедленно включил деловую манеру – он знал, как тактично управлять актерами. Разумеется, никто не хочет, чтобы в прессе появлялись всякие нехорошие истории. Начнется травля. Ему самому звонят непрерывно. И ответ один: сожаление – и никаких комментариев.

– Вы все ушли, – внушал актерам Моррис. – Вас там не было. Конечно, вы слышали о происшествии, но у вас нет никаких соображений. – Тут все посмотрели на Дестини.

Моррис продолжил гнуть свою линию, и стало понятно, что этот способный, необычайно добрый человек мучительно старается отказаться от идеи, что при должном управлении эта катастрофа, с точки зрения кассы, может оказаться вовсе даже не катастрофой.

– Только нам это не нужно, – заявил он опрометчиво, смутился сам и смутил слушателей. Впрочем, Гарри Гроув тихонько, по обыкновению, хихикнул.

– Да, все это совершенно великолепно, – сказал он. – Нет необходимости в кровавом убийстве, чтобы поднять продажи билетов, и крошка Тревор может поправляться так долго, как пожелает. Прекрасно. – Он приобнял Дестини Мид, которая приняла укоризненный вид, похлопала его по ладони и высвободилась из его объятий.

– Милый, веди себя хорошо, – сказала она, отодвинулась от Гроува, поймав злой взгляд Гертруды Брейси, и добавила крайне обходительно: – Правда, он совершенно ужасен?

Мисс Брейси промолчала.

– Вижу, я стал жертвой имперского неудовольствия, – громко пробормотал Гроув. – Великий Король-Дельфин, похоже, готов вспыхнуть.

Найт прошел по офису и остановился перед Гроувом, который был на три дюйма[49] его ниже. Аллейну неожиданно вспомнилась сцена между этими двумя персонажами в пьесе Перегрина, когда человек из Стратфорда стоит перед светским хлыщом, а Смуглая леди, гораздо изящнее, чем актриса, прекрасно ее исполнившая, подглядывает из тени, как кошка.

– Ты в самом деле, – объявил Маркус Найт своим волшебным голосом, – самый неприятный человек – много чести называть тебя актером, – с которым мне выпала горькая, горькая судьба появиться в одной постановке.

– Ну что ж, – весело заметил Гроув, – по крайней мере я во главе вашего непочетного списка. А вы, мистер Найт, через много-много лет, несомненно, станете настоящим актером.

– Я устал заставлять тебя извиняться, Гарри, за совершенно непрофессиональное поведение и начинаю думать, что ты все-таки любитель, – сказал Перегрин. – Пожалуйста, подожди в фойе, пока не понадобишься мистеру Аллейну. Ни слова больше. Иди.

Гарри посмотрел на Дестини, скорчил страдальческую гримасу и вышел.

Перегрин подошел к Аллейну.

– Простите, – пробормотал он, – за этот маленький скандал. Мы закончили. Что нам делать теперь?

– Пожалуй, женщины и Рэндом могут идти, а остальных мужчин попрошу подождать снаружи, на площадке.

– Мне тоже?

– Если не возражаете.

– Разумеется, нет.

– Так сказать, для контроля.

– Реакций?

– Ну…

– Хорошо, – кивнул Перегрин.

Аллейн повернулся к актерам.

– Попрошу вас выйти в верхнее фойе, – сказал он. – Мистер Джей объяснит процедуру.

Перегрин вывел всех из офиса.

Мужчины скучились перед запертым баром, стараясь не смотреть на полуплощадку. С нижней из трех ступенек от фойе к полуплощадке и с места, где лежал Джоббинс, ковер был снят. Полиция накрыла проплешину полотном. Стальные дверцы сейфа в стене над площадкой были заперты. Между площадкой и стеной узкая полоска пола соединяла две половины верхнего фойе – в каждой была своя дверь на балкон.

– Я не буду спускаться по этим ступенькам, – сказала Дестини Мид.

– Можно пройти к другой лестнице, – предложила Эмили.

– Все равно придется наступить на площадку. Я не смогу… Гарри! – Она повернулась, привычно ожидая, что все находятся там, где им положено, и обнаружила, что Гарри Гроув вовсе ее не слышал. Он, засунув руки в карманы, созерцал дверь офиса.

Маркус Найт, покрасневший и сердитый, сказал:

– Если угодно, могу тебя спустить. – И очень неприятно засмеялся.

Дестини холодно взглянула на него.

– Очень мило с твоей стороны. Обойдусь.

Она отвернулась, едва не врезавшись в Джереми Джонса. Его веснушчатое лицо порозовело, и он явно оробел.

– Можно через балкон и боковую дверь. Позволь?..

– Джереми, милый. Да, пожалуйста, пожалуйста. Знаю, что это глупо… ну так уж мы устроены, правда? Спасибо, мой ангел. – Она взяла его под руку.

Они прошли на балкон и направились к правой ложе.

– Ну, я пошел… – Чарльз Рэндом помедлил, а затем пробежал по укрытым ступенькам, развернулся на площадке и спустился в нижнее фойе.

Гертруда Брейси стояла на верхушке лестницы у оставшегося бронзового дельфина. Посмотрев на статую, а потом на пятно на ковре, она подняла голову и пошла неспешным шагом.

Перегрин Джей остановил Эмили, которая, похоже, собиралась последовать за Гертрудой, и спросил:

– Ты как?

– Нормально. А ты?

– Все хорошо, когда вижу тебя. Пообедаем вместе? Правда, я не знаю, сколько здесь пробуду. Как ты насчет позднего обеда?

– Что-то у меня нет волчьего аппетита.

– Есть все-таки надо.

– Ты неизвестно когда освободишься. В паб идти не стоит, в «Младший Дельфин» тоже. Там битком любопытных и журналистов. Я куплю роллы из ветчины и пойду на пристань. Можно посидеть там.

– Я приду к тебе, если получится. Жуй медленно и не торопись.

– Слушай, – вдруг сказала Эмили. – Что еще придумал Гарри?

Гарри стучал в дверь офиса. Видимо, ему ответили, потому что он открыл дверь и вошел.

Эмили покинула театр через балкон и боковую дверь. Перегрин подошел к кипящему Маркусу Найту и встревоженному Уинтеру Моррису. Вернулся Джереми, явно очень довольный.

За дверью офиса Гарри Гроув стоял перед Аллейном.

Гарри совершенно изменился, говорил тихо, напрямик и без притворства.

– Понимаю, – сказал он, – что вы не воспринимаете меня, как человека, делающего заявления, однако пару минут назад – когда меня с позором изгнали – я кое-что вспомнил. Может быть, это вовсе не имеет отношения к делу, но решать, наверное, лучше вам.

– Именно эту идею, – сказал Аллейн, – мы, в общем и целом, насаждаем.

Гарри улыбнулся.

– Ну, тогда вот. Поговаривают, что когда ночной сторож, как там его…

– Хокинс.

– …что когда Хокинс нашел Джоббинса, и, видимо, когда вы его увидели, Джоббинс был в легком пальто.

– Да.

– В черном пальто в крупную коричнево-белую клетку?

– Да.

– Можно сказать, кричащее?

– Да, действительно.

– Это я отдал ему пальто вечером в пятницу.

– На внутреннем кармане до сих пор этикетка с вашим именем.

У Гарри отпала челюсть.

– Ветер, – пробормотал он, – можно сказать, покинул мои паруса. Простите, мистер Аллейн. Актер уходит, павший духом.

– Нет, погодите, раз уж вы здесь. Хотелось бы знать, как, по вашему мнению, это может относиться к делу. Садитесь. Поведайте.

– А можно?.. Спасибо, с удовольствием.

Гарри сел и прямо посмотрел на Аллейна.

– Я не всегда нарочно веду себя так плохо… – начал он и быстро продолжил: – Так по поводу пальто. Вы, похоже, считаете важным, во что был одет Джоббинс. Я не понимаю почему, но решил: лучше сообщить, что до вечера пятницы это пальто было моим.

– Почему же вы сразу этого не сказали?

Гарри густо покраснел.

– Всех ужасно забавляло мое пальто. Издевались по-доброму, как в частной школе. Ужасно добрые ребята. Веселья полные штаны. Вряд ли нужно объяснять, что я не учился в старой доброй привилегированной частной школе. Вернее, в старой доброй привилегированной средней школе, как Великий Король-Дельфин.

– Найт?

– Верно, только это ускользает из его памяти.

– А вы его недолюбливаете?

– И вполовину не так, как он меня, – усмехнулся Гарри. – Понимаю, слушать все это неприятно. Перед вами, суперинтендант, дитя трущоб, всегда готовый к стычке. Я и выплескиваю чувства в клоунаде.

– Неужели, – мягко спросил Аллейн, – вам в вашей профессии беспрерывно досаждают старые выпускники Итона?

Гарри улыбнулся.

– Да нет. Но уверяю вас: хватает и менее славных выпускников, чтобы давить статистов в батальной сцене Армагеддона. Как рядовой аутсайдер, я выражаю свое недовольство. Вы-то, конечно, выходец. Из Итона, я имею в виду.

– Так вы в душе злопамятный?

– Только изредка. Моего языка боятся – или мне просто нравится так думать. – Гарри помолчал. – Все это, кстати, никоим образом не относится к Перегрину Джею. На него грех жаловаться: он не вызывает во мне классовой вражды, и я не огрызаюсь на него. Он талантливый драматург, хороший продюсер и очень достойный гражданин. Перри в порядке.

– Хорошо. Вернемся к остальным. Они насмехались над вашим пальто, вы полагаете?

– Это была нескончаемая комедия. Чарльз изображал восторг. Гертруда, милая девочка, содрогалась, как кастаньета. Постоянные ремарки. И даже дама моего сердца выражала отвращение и умоляла меня сбросить клетчатое пальто. Я так и поступил. Генри Джоббинс хрипло дышал и жаловался, что у него что-то хроническое; хотите верьте, хотите нет, но я решил: «тебе нужнее». Снял пальто и отдал ему. Я не считал, – громко сказал Гарри, – и не считаю, что сделал что-то особое. Просто сбагрил досадное, вульгарное недоразумение другому, кому оно пришлось по вкусу. Хороший парень был этот Генри.

– А кто-нибудь знал о вашем подарке?

– Возможно, знал его сменщик. Хокинс. Джоббинс сказал мне, что Хокинс просто обалдел от пальто, когда пришел вечером в пятницу.

– А больше, думаете, никто не знал?

– Я попросил Джоббинса никому не говорить. Я просто не выдержал бы, начнись после этого новый акт комедии. – Гарри искоса взглянул на Аллейна. – Вы опасный человек, суперинтендант. У вас иное призвание. Вы имели бы ошеломительный успех за решеткой в исповедальне.

– Без комментариев, – ответил Аллейн, и оба рассмеялись.

– Послушайте, мог ли кто-нибудь ожидать, что вы окажетесь в фойе после спектакля?

– Полагаю, да, – ответил Гроув. – Например, Уинти Моррис. Я снимался в телепрограмме, и звонки идут непрерывно. Я договорился, чтобы они в случае внезапных изменений звонили в театр, так что после спектакля захожу в офис – узнать, нет ли сообщений.

– Понятно.

– Впрочем, вчера вечером я не заходил, поскольку телесъемки закончились. Да и потом я собирался на вечеринку Десси Мид. Она велела мне, как вы уже слышали, привезти гитару, и я помчался в Кэнонбери.

– Вы приехали в квартиру мисс Мид на Чейн-уолк до или после ее приезда с остальными гостями?

– Почти одновременно. Я парковался, когда они подъехали. Как я понял, по дороге заскочили еще куда-то на Уорфингерс-лейн.

– Кто-нибудь вас видел или слышал в вашей квартире на Кэнонбери?

– Жилец в квартире наверху мог меня слышать. Он жалуется, что я каждую ночь его бужу. Пока я был в туалете, зазвонил телефон. Примерно часов в одиннадцать. Не туда попали. Боюсь, звонок мог разбудить соседа. Я только налил себе стаканчик, умылся, взял гитару и ушел.

– Как зовут этого соседа?

Гарри назвал имя.

– Надеюсь, я все-таки разбудил беднягу.

– Вот и выясним. Фокс?

Мистер Фокс позвонил соседу Гарри и объяснил, что он с телефонной станции, проверяет ошибки на линии. Фокс смог выяснить, что телефон Гарри действительно звонил – как раз когда сосед погасил свет, в одиннадцать часов.

– Ну что ж, благослови его господь, – промолвил Гарри.

– Вернемся к вашему пальто. Там в кармане был желтый шелковый шарф?

– Точно, был. И на нем – элегантная буква «Г», вышитая любящей, хотя и немного ведьмовской и цепкой рукой. А буква, в конце концов, подошла. Генри радовался, как ребенок, бедный дурачок.

– Вам он был весьма по душе, да?

– Я уже сказал, он был хороший парень. Мы иногда заходили в паб принять по пинте, и он рассказывал о своей жизни на реке. Как ни странно, я ему нравился.

– А что тут странного?

– О, – сказал Гарри, – вы же знаете, я ужасно непопулярен. Меня в самом деле не любят. Поверьте, у меня талант вызывать глубокую антипатию. Даже у мистера Кондусиса. – Гарри широко распахнул глаза. – Считая себя обязанным, он ненавидит меня до глубины души.

– Вы виделись с ним в последнее время?

– В пятницу вечером, – с готовностью ответил Гарри.

– Серьезно?

– Да. Я иногда захожу к нему, в знак уважения. В конце концов, именно благодаря ему я получил эту работу. Я говорил, что мы дальние родственники?

– Не говорили.

– Ну да. Я особенно не распространяюсь. Даже я, – сказал Гарри, – придерживаюсь, знаете ли, неких рамок.

Глава 8

Вечер воскресенья

I

– Ну и как вам это маленькое представление, Фокс?

– Странный малый, да? На мой взгляд, у него комплекс неполноценности. Но вы, конечно, его раскрутили.

– Думаете, он скатился до очевидных выводов?

– Про пальто? Вряд ли он думал об этом, мистер Аллейн, и если я вас правильно понял, это, на мой взгляд, очень дальний заход. Этак можно сказать… – продолжил возмущенно Фокс, – ну, можно заподозрить незнамо кого. Мистера Найта. Даму с сердцевидным лицом, мисс Брейси. Или даже мистера Кондусиса.

– Да ладно, Фокс, они же все в поле зрения! И с пальто, и без.

– Это так, – неохотно признал Фокс. – В поле зрения… Считаете, он нам мозги полощет?

– Я бы не удивился. Все равно, Фокс, тут есть загвоздка. На площадке очень темно, даже когда открыт сейф, и внутри горят лампы.

– А как работает это внутреннее освещение? Я еще не смотрел.

– Выключатель в нише стены балкона. Похититель явно не знал, что выключатель раздвигает стальные дверцы, а это, в свою очередь, включает свет.

– Как в холодильнике.

– Да. И случилось, по всей видимости, вот что. Двери с балкона в верхнее фойе были заперты, и в зале царила тьма. Вор затаился на балконе. Он слышал, как Джей и мисс Данн вышли и захлопнули служебный вход. Подождал до полуночи, подкрался к двери рядом с нишей и стал слушать, когда Джоббинс отправится звонить пожарным и в полицию. Звонки он сделал – вы проверяли. Пока что мы стоим на твердой почве.

– Кстати, пожарному – это был второй звонок – показалось, что Джоббинс повесил трубку как-то внезапно.

– Вот! Если пока что я прав – а я понимаю, что сейчас пускаюсь в спекуляции, – наш вор выбрал именно этот момент, чтобы открыть стенную панель – она не запирается – и набрать комбинацию. Охранную сигнализацию он уже перерезал на главном щите. У него наверняка был фонарик, но могу поспорить, что он нарочно или по ошибке тронул кнопку внутреннего выключателя и, сам того не зная, раздвинул передние дверцы, что, в свою очередь, включило внутреннее освещение. Если это вышло случайно, он сообразил, что наделал, только когда открыл сзади сейф, вынул черную бархатную подставку со всем содержимым и увидел за стеклом верхнее фойе и заглубленную площадку.

– И квадратик света на стене напротив.

– Как на ладони. Достаточно яркий, чтобы привлечь внимание Джоббинса.

– А вот дальше все неясно.

– А то…

– Что произошло? Парень понимает, что пора сваливать. Зачем он выходит сюда, в фойе? – Фокс спокойно смотрел на начальника. – Вот что выглядит по-дурацки. Он же знает, что Джоббинс где-то рядом.

– У меня есть только один ответ, Фокс. Добыча у него. Остается закрыть сейф, спереди и сзади, и запереть замок. Вор собирается снять сокровища с подставки, и в этот момент возникает помеха. Он слышит… голос, свист, движение, словом, что-то слышит. Поворачивается – и на него глядит юный Тревор Вер. Джоббинс внизу, у телефона. Вор выскакивает с балкона в фойе, намереваясь спрятаться в туалете, прежде чем поднимется Джоббинс. Джоббинс придет на балкон, найдет юного Тревора и решит, что именно мальчик – источник безобразий. Но уже поздно. Джоббинс увидел открытый сейф снизу и с ревом бежит наверх.

Он бросается на вора, тот со всей силы толкает его на пьедестал, и дельфин совершает невольное убийство. Тревор выходит в фойе и застает жуткую сцену. Наш парень кидается за мальчиком. Тот бежит обратно в дверь, по центральному проходу, преследователь – по пятам. У подножия лестницы настигает. Начинается борьба, мальчик цепляется за бархатную подставку. Полиэтилен слетает, сокровище падает за бортик. Мальчик получает удар в лицо. Свешивается через балюстраду, лицом вниз, цепляется руками. Его подтягивают за штаны, тащат в сторону и толкают вниз; он скребет ногтями по бархату. В этот момент Хокинс идет по переулку к служебному входу.

– Ну, вы и здоровы сочинять, – уважительно протянул мистер Фокс. – И сколько же времени на это потребовалось?

– От момента, как он набрал комбинацию – не больше пяти минут. А то и меньше.

– Значит, время, скажем… пять минут первого.

– Между 00:00 и 00:10.

– А в пять или десять минут первого в служебную дверь входит Хокинс, идет в партер и перебрасывается парой слов с покойным, который смотрит с балкона, – с ехидной улыбкой сказал мистер Фокс.

– Веселитесь, как я погляжу, – заметил Аллейн. – Хокинс, мистер умник, перебросился парой слов с кем-то, одетым в новое пальто Джоббинса, которое только и мог рассмотреть Хокинс на полутемном балконе. И этот кто-то необязательно был Джоббинс. Так что, как видите, в заявлении Гарри Гроува о пальто есть смысл.

– Возможно, возможно.

– Полагаете, слишком смело?

– Да и вы сами так полагаете, мистер Аллейн.

– Разумеется. Все это чистая фантазия. Можете придумать лучше – давайте.

– Если бы только, – буркнул Фокс, – мальчик пришел в себя, мы все узнали бы.

– Наверное.

– По поводу истории с пальто. Ваша версия примерно такова: убийца теряет добычу, сбрасывает ребенка с балкона и слышит Хокинса у служебного входа. Порядок! Он бросается в верхнее фойе. Почему бы ему не улизнуть через боковую дверь главного входа?

– Нет времени. Он знает, что через несколько секунд Хокинс пройдет по залу в переднее фойе. Думает о двери. Врезной замок, ключ от которого висит на крючке за кассой. Две здоровенные грязные задвижки и железный засов. Нет времени.

– И вы делаете вывод, что он стаскивает пальто с трупа, надевает его – испачканное кровью и бог знает чем…

– Только снаружи. И еще, полагаю, он достал из кармана пальто шарф и прикрыл им собственную одежду.

– Ага. Значит, говорите, он наряжается, снова идет на балкон и просит Хокинса приготовить чай?

– Надо полагать, хриплым бронхиальным голосом.

– А дальше? Продолжайте, мистер Аллейн.

– Хокинс отправляется в реквизиторскую и готовит чай. На это уходит по крайней мере пять минут. Наш гость возвращается к трупу, снова надевает на него пальто и повязывает на шею шарф. Вспомните состояние пальто: скомканное под поясницей. Так не было бы, если бы он просто упал.

– Черт, я не сообразил!..

– Затем он спускается по лестнице, берет ключ, отпирает боковую дверь главного входа, открывает задвижки, поднимает засов, выходит и захлопывает дверь. Скорее всего, Хокинс, занятый чайником по ту сторону занавеса, не услышит, а если и услышит – не придаст значения. Наш гость очень хладнокровен, но появление Тревора, а потом Хокинса, и главное – осознание содеянного, ведь убивать он не собирался, потрясло его. Кое-чего он не смог сделать.

– Забрать добычу?

– Именно. Она упала с Тревором.

– Какая неприятность, – чопорно сказал мистер Фокс. Несколько секунд он разглядывал Аллейна. – Послушайте, вот что я скажу. Если там был Джоббинс, а не убийца, переодетый в Джоббинса, то преступление, выходит, произошло между моментом, когда Джоббинс говорил с Хокинсом, и моментом, когда Хокинс вернулся с чаем и нашел тело.

– А убийца все время был рядом во время разговора и ухитрился подобрать комбинацию, открыть сейф, вытащить добычу, убить Джоббинса, почти убить Тревора, проделать все манипуляции с дверью и смотать удочки – и все за те пять минут, что Хокинс кипятил чайник.

– Да, – ответил, поразмыслив, Фокс. – Это невозможно, вот что я скажу. Невозможно… А что означает ваш взгляд?

– Давайте возьмемся за молодого Джереми Джонса и выясним, – сказал Аллейн.

II

Гарри Гроув вышел из офиса, лучезарно улыбаясь.

– Переживаете, не выдал ли я ваши секреты? – усмехнулся он. – Не выдал. То есть, не считая, естественно, того, что вы все ненавидите меня до глубины души – но это они, несомненно, и так узнали бы.

– Нельзя узнать то, чего нет, – твердо сказал Перегрин. – У меня нет к тебе ненависти, Гарри. Я считаю, что ты ужасно нудный, когда ведешь себя, как enfant terrible[50]. И считаю, что ты слишком часто до идиотизма непослушен и чересчур язвителен. А ненависти нет, ты мне даже нравишься.

– Перри, роскошно выдал! А Джереми?

Джереми, всем видом демонстрируя, что беседа ему неприятна, сказал:

– Боже мой, да какая разница! Чушь просто.

– А Уинти? – спросил Гарри.

Моррис очень спокойно посмотрел на него.

– Мне еще время терять – тебя ненавидеть! – Он развел руками. – Вот ерунда. Я слишком занят.

– Что ж, в отсутствие Чарли и девушек остаемся мы с Королем-Дельфином.

Маркус Найт, еще как только Гарри вышел из офиса, двинулся в дальний угол верхнего фойе. Теперь он повернулся и с достоинством произнес:

– Наотрез отказываюсь принимать участие в этом балагане… – но он совершенно подпортил эффект, заорав: – И не намерен терпеть твои идиотские, наглые обзывательства!

– Ох! Какая мощь! Слышал ли тебя элегантный суперинтендант? Ну, мне пора. Ни пуха вам… – Гарри сообразил, что процитировал любимое выражение Джоббинса, и скис. – Я не нарочно, – сказал он и ушел.

Маркус Найт тут же пришел в состояние, которое Перегрин про себя называл первой стадией бури. Проявляя показное благоразумие, Найт говорил смертельно тихим голосом, обходился скупыми жестами и, несмотря на пульсирующую на побагровевшей щеке жилку, умудрялся демонстрировать жуткую невозмутимость.

– Вряд ли сейчас подходящий момент… собственно, наверняка неподходящий, обсуждать дальнейшее трудоустройство этого человека. Всем понятно, что его взяли по указанию администрации. Будь любезен, Уинти, при первой же возможности поставь в известность администрацию, что я намерен, если только Гарри Гроува не уберут с этой роли, разорвать контракт. Формальностями займутся мои агенты.

В нормальных обстоятельствах теперь ему полагалось бы устроить величественный исход. Найт беспокойно посмотрел на двери, на лестницы и, в качестве альтернативы, плюхнулся на викторианское канапе[51], которые Джереми расставил по верхнему фойе. Потом принял благородную позу, но было ясно, что он зашипит, стоит его только тронуть.

– Дорогой Перри, дорогой Уинти, – сказал он. – Пожалуйста, примите мои слова всерьез. Мне очень, очень, очень жаль.

Перри и Моррис осторожно обменялись взглядами. Джереми, который с самого начала отличался унылым видом, тяжело вздохнул.

– Прошу тебя, Марко, нельзя ли обсудить это чуть позже? – поморщился Перегрин. – Вчерашнее ужасное происшествие – тяжкая ноша для нас. Я соглашусь со всем, что ты можешь сказать о Гарри. Он ужасно ведет себя, и при нормальных обстоятельствах его давным-давно турнули бы. Если это не прекратится, я поговорю с Гринслейдом, а если он не сможет помочь, я… я сам пойду к Кондусису и заявлю, что не в силах больше терпеть его протеже. Но пока что, Марко, пожалуйста, имей терпение.

Маркус повел рукой. Жест получился изящный и многозначительный, он мог означать и согласие, и высокопарность, и непримиримую ярость. Актер уставился в потолок, сложив руки на груди и положив ногу на ногу.

Уинтер Моррис взглянул на Перегрина, закатил глаза и еле заметно покрутил головой.

Из офиса вышел инспектор Фокс и объявил, что если мистер Джереми Джонс свободен, то суперинтендант Аллейн просил бы его уделить ему время.

Перегрин, проводив товарища взглядом, ощутил укол неясной тревоги.

Джереми остановился у самой двери. Аллейн попросил его присесть и предложил сигарету.

– Спасибо, я перешел на трубку.

– Я тоже. Курите, если хотите.

Джереми достал трубку и кисет с табаком.

– Я хотел повидаться с вами, – начал Аллейн, – по вопросу, который вполне может оказаться не относящимся к делу. В таком случае прошу меня простить. Ведь это вы делали декорации для спектакля?

– Да.

– Позвольте выразить вам свое восхищение! Поразительно, как удается передать суть и характер пьесы в декорациях таким образом, чтобы фон не становился назойливым.

– Увы, часто становится.

– Только не в вашем спектакле!.. Вы с Джеем делите квартиру, да? Полагаю, вы и работаете вместе?

– О да, – сказал Джереми и, почувствовав, что получилось двусмысленно, добавил: – С отличным результатом.

– Мне сообщили, что у вас доля в милом магазине на Уолтон-стрит и что вы эксперт по историческим костюмам.

– Громко сказано…

– Так или иначе, костюмы и реквизит для спектакля создавали вы?

– Да.

– Например, перчатки. – Аллейн поднял со стола «Таймс». Под газетой на блокноте Уинтера Морриса лежали перчатки из спектакля.

Джереми молчал.

– Удивительно точные копии. И, конечно, я видел, как вы выкладывали настоящую перчатку и документы на бархатный мольберт и убирали в сейф. В то утро в театре, полгода назад. Я там был – помните, наверное.

Джереми чуть приподнялся с кресла, но взял себя в руки.

– Верно, – сказал он.

Аллейн достал из открытого саквояжа сверток из китайской шелковой бумаги, положил на стол рядом с Джереми и аккуратно развернул. Открылась маленькая, сморщенная, покрытая пятнами перчатка, с вышивкой и бахромой.

– Это она? – спросил Аллейн.

– Я… да, – сказал мертвенно-бледный Джереми.

– Перчатка, которую вы поместили на бархатную подложку с двумя документами и накрыли листом полиэтилена, прикрепленного чертежными кнопками с бархатным покрытием?

– Да.

– А потом через панель на стене балкона вы поместили всю подставку внутрь сейфа, прекрасно устланного золотистым шелком. Вы воспользовались выключателем, который открывает дверцы в стене фойе. Они раздвинулись, и внутреннее освещение загорелось за стеклянным окном сейфа. Потом вы захлопнули заднюю дверь и повертели диски замка. А Перегрин Джей, Уинтер Моррис, Маркус Найт, юный Тревор Вер, мисс Дестини Мид и мисс Эмили Данн стояли вокруг, как вы предложили, в верхнем фойе и на заглубленной площадке, и как один восхищались результатом. Верно?

– Ну, вы же сами там были.

– Как я уже вам напомнил, я стоял на балконе и присоединился к вам, когда вы поправляли экспонаты. – Аллейн выждал несколько секунд и, не дождавшись ответа, продолжил: – Вчера ночью экспонаты и бархатная подложка с прозрачным покрытием были найдены в центральном проходе партера, недалеко от места, где лежал мальчик. Я доставил перчатку сюда и очень тщательно ее изучил.

– Я знаю, – кивнул Джереми, – что вы собираетесь сказать.

– Я так и думал. Сначала меня немного смутил запах. У меня острый нюх, очень полезный для моей работы, и я учуял что-то необычное в аромате древности, если так можно выразиться. Легкий аромат столярного клея и краски – запах другой профессии, возможно, въевшийся кому-то в руки.

Джереми сжал пальцы. На ногтях оставались каемки, как у Тревора – но только не от бархатных ворсинок.

– Так что сегодня утром я взял лупу и занялся перчаткой всерьез. Вывернул ее наизнанку. Кощунство, скажете вы. Я понял, что перчатка, несомненно, очень старая и когда-то подвергалась починке, и украшена заново. А потом, с изнанки тыльной стороны, где вся вышивка… смотрите, я покажу.

Он вывернул манжету перчатки.

– Вам видно? Прихвачен стежком накрепко и очень ловко. Один волос, человеческий и – несомненно – рыжий.

Аллейн помолчал.

– Эта копия куда лучше, чем реквизитные перчатки – а они очень хороши. Прекрасная работа. – Он посмотрел на Джереми. – Зачем вы это сделали?

III

Джереми сидел молча, глядя на сцепленные пальцы и чуть покачивая морковной шевелюрой. Аллейн заметил, что два волоска упали на плечи замшевой куртки.

– Я клянусь, это никак не связано ни с Джоббинсом, ни с мальчиком.

– Давайте посмотрим.

– Пожалуйста, можно позвать Перри?

Аллейн подумал и кивнул Фоксу, который вышел за дверь.

– Пусть лучше услышит сейчас, – сказал Джереми.

Вошел Перегрин и подошел к Джереми.

– В чем дело? – спросил он.

– Наверное, я сделаю заявление. И хочу, чтобы ты слышал.

– Ради бога, Джер, не глупи. Заявление? О чем? – Он увидел на столе смятую перчатку, а рядом две перчатки из реквизита – там, где оставил их Аллейн. – Что такое? Кто издевался над перчаткой Хемнета?

– Никто, – пожал плечами Джереми. – Это не перчатка Хемнета, это чертовски качественная подделка. Я изготовил ее и сам должен был понимать… – Наступило молчание.

– Ты дурак, Джер, – медленно произнес Перегрин. – Слов нет, какой дурак.

– Вы хотите нам что-то рассказать, мистер Джонс?

– Да. Все.

– Инспектор Фокс будет записывать, и вас попросят затем подписать показания. Если в ходе рассказа я замечу, что вы собираетесь обвинить себя в деянии, заслуживающем ареста, я предупрежу вас.

– Понятно. – Джереми посмотрел на Перегрина. – Все нормально, я не буду себя обвинять. И ради бога, не ешь меня глазами. Иди, сядь где-нибудь. И слушай.

Перегрин присел на край собственного стола.

– Все началось, – заговорил Джереми, – когда я ездил в музей Виктории и Альберта, делал эскизы перчатки для реквизита. Эмили Данн иногда помогает мне в магазине, и она накопала целую кучу старых материалов, скопившихся у нас, чтобы посмотреть, что может пригодиться. Там мы нашли вот эту пару, а еще старые шелка с вышивкой, золотую нить и поддельную ювелирку, которая пошла на реквизит. А еще обнаружилась вот эта перчатка. Она настоящая, из тех времен – разница с оригиналом не больше пятидесяти лет. На маленькую женскую руку. Был манжет и бахрома, только вышивка совсем другая. Я… я, наверное, влюбился в настоящую перчатку без памяти. И пока я работал над реквизитом, не прекращались разговоры о том, что Кондусис продаст перчатку частному коллекционеру в Америку.

У меня пунктик насчет исторических реликвий, которые покидают родные места. Я бы вернул коллекцию греческих скульптур Элджина в Парфенон хоть завтра, если бы мог. Сначала я делал копию просто ради нее самой. Я думал, что смогу подшутить над Перегрином, когда перчатка будет готова, или даже подсунуть ее экспертам из музея Виктории и Альберта. Мне удавалось находить нужные шелка, золотые и серебряные нити. Я создавал совершенную копию под самым твоим выдающимся носом, Перри. Сколько раз ты мог поймать меня за руку! Только у меня и мысли не возникало о подмене.

– Что же все-таки вы собирались с ней делать в итоге? Кроме как подшутить? – спросил Аллейн.

Джереми отчаянно покраснел.

– Я думал подарить ее Дестини Мид.

Перегрин простонал.

– А что заставило вас передумать?

– Вы и сами, полагаю, догадались. Все случилось в то утро, когда оригинал привезли сюда и попросили меня его разместить. Свою копию я принес с собой. Думал – смогу провернуть шутливый эксперимент. Улучив момент, я произвел подмену. Причем без малейшего труда, никто не заметил, даже вы. Я собирался выложить перчатку и, если никто не заметит фальшивку, достать из кармана оригинал, изобразить «ха-ха, фокус-покус-абрикокус», поменять перчатки и вручить копию Дестини. Представлял себе забавную картину: вы, и эксперт, и все вокруг восхищаются и восторгаются, фотографы суетятся, Маркус в хорошем настроении… Понимаете?

Перегрин кивнул.

– Очень затейливо и изобретательно. Тебе надо войти в долю с Гарри Гроувом.

– Ну а потом я услышал разговоры по поводу того, хорош ли сейф, а вы, мистер Аллейн, сказали Уинти про замок и ненадежную комбинацию. И я подумал: ужасно, мы сами напрашиваемся на неприятности. Повторится история с «Герцогом» Гойи, только теперь мы потеряем сокровища навсегда. Я не сомневался, что Уинти и не почешется менять комбинацию. И тогда по какому-то наитию… или наваждению… я решил никому не говорить о подделке. Оставить ее выставленной в театре, а о настоящей перчатке позаботиться самому. Она в хранилище, очень аккуратно упакованная. Честное слово, я намеревался заменить ее, как только будет принято решение о выемке экспонатов. Я знал, что опять буду сам этим заниматься и смогу запросто проделать тот же фокус и вернуть настоящую перчатку. И тут… тут это кошмарное происшествие.

– Теперь я понимаю, – пробормотал Перегрин, – почему ты так странно вел себя в пятницу.

– Видимо, да. В пятницу, – пояснил Джереми Аллейну, – Перегрин сообщил мне, что Кондусис договорился или почти договорился с частным коллекционером из США.

Джереми встал и задумчиво зашагал по офису. Аллейн уперся подбородком в ладонь, Фокс наблюдал поверх очков, а Перегрин пригладил рукой волосы.

– Ты точно выжил из ума, – сказал он.

– Говори, что хочешь. И не надо объяснять мне, что я сделал. Я, можно сказать, украл перчатку.

– Можно сказать? – переспросил Аллейн. – А по-другому и не скажешь. Именно украли! Насколько я понял, вы решили оставить настоящую перчатку у себя, а коллекционер пусть потратит состояние на подделку.

Джереми всплеснул руками.

– Я не знаю! Я ничего не решил.

– Вы не знаете, что хотели делать с перчаткой юного Хемнета Шекспира?

– Именно. Если бы не случился этот ужас с Джоббинсом и мальчиком, а мне пришлось решать… Понятия не имею, что я сделал бы. Наверное, принес бы перчатку Хемнета с собой. Но вот вернул бы ее на место? Надеюсь. Но… просто не знаю.

– Вы всерьез обдумывали другие варианты? Допустим, вы не вернули бы настоящую перчатку – что тогда? Спрятали бы ее? Чахли бы над ней до конца жизни?

– Нет! – воскликнул Джереми. – Нет! Я ни за что так не поступил бы. Я подождал бы, посмотрел, что получится, и тогда… тогда…

– Вы понимаете, что если бы покупатель получил вашу копию, хоть и очень хорошую, эксперты раскусили бы ее в мгновение ока?

Джереми даже улыбнулся.

– Интересно, что пришлось бы делать Кондусису Всемогущему… Вернуть деньги или упереться, что он добросовестный продавец?

– Важнее, что пришлось бы делать вам.

– Говорю же, не знаю. Оставил бы все как есть? Ждал бы, что произойдет? Затеял бы шантаж? Сказал бы по телефону: я верну перчатку, если поклянетесь отдать ее стране? А Кондусис пусть делает, что хочет.

– Поклянется, заберет и продаст, – сказал Перегрин. – Ты точно безумец.

– Где хранилище? – спросил Аллейн.

Джереми объяснил: рядом с их квартирой в Блэкфрайарс.

Аллейн помолчал.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду? В конце концов, вся эта история вышла наружу, только когда я обнаружил подделку. А вдруг вы собирались загнать перчатку на черном рынке? Вам известно, что есть такой рынок исторических реликвий?

Джереми кивнул.

– Да, известно.

– Ради бога, Джер, заткнись. Заткнись.

– Не заткнусь. С какой стати? Я не единственный в театре слышал о миссис Констанции Гузман.

– Миссис Констанции Гузман? – повторил Аллейн.

– Слегка сумасшедшая миллионерша, у которой нюх на антиквариат.

– Да?

– Да. Гарри Гроув все про нее знает. Так же, – дерзко добавил Джереми, – как и Марко, и Чарли Рэндом.

– И что там с Гузман?

– Как излагал Гарри, – начал Джереми с неприкрытой иронией, – она вовсю обхаживала Марко, в тот его феноменальный сезон в Нью-Йорке три года назад. Гарри тогда тоже был в труппе. Похоже, пятидесятипятилетняя миссис Гузман, страшная, как смертный грех, до умопомрачения влюбилась в Марко. Буквально – до умопомрачения. У нее знаменитая коллекция картин и других произведений искусства. И вот она закатила сказочную вечеринку – сказочную даже по ее меркам, – а после ее завершения попросила Марко остаться. Она повела его в тайную комнату и показала коллекцию сокровищ, которую, по ее словам, никто прежде не видел. – Джереми замолк.

Аллейн улыбнулся уголком рта и поднял правую бровь. Фокс кашлянул. Перегрин устало произнес:

– О, господи.

– Я прекрасно понимаю, – с достоинством продолжил Джереми, – о чем говорю. За закрытыми дверями миссис Гузман показывала Маркусу Найту ювелирные изделия, табакерки, редкие книги, яйца Фаберже – сплошь шедевры. Каждый экспонат – мечта коллекционера. И все сокровища, призналась миссис Гузман, куплены на своего рода подпольном международном черном рынке. Очень многое было когда-то украдено. У нее агенты по всей Европе и в Азии. И все сокровища она держит только для того, чтобы втайне наслаждаться. А Марко показала, только чтобы почувствовать себя в его власти. И откровенно на него набросилась. Бедолага еле выскользнул – ну, так он рассказывал. В те дни он дружил с Гарри и как-то вечером, за выпивкой, все ему выложил.

– А как узнали вы?

Перегрин воскликнул:

– Я помню! Это когда я рассказывал труппе о перчатке!

– Точно. Гарри сказал, что нужно рассказать обо всем миссис Констанции Гузман. При этом бросил взгляд – наверное, можно его назвать «веселым» – на Маркуса, который побагровел. Тем вечером я, Гарри и Чарли Рэндом сидели в пабе, и Гарри поведал нам байку про Гузман. Надо признать, он просто уморительно изображал, как миссис Гузман гнусавит: «Я бечтаю быть в вашей власти. Придадлежать вам. И только попробуйте предать бедя. Ах, у вас такой билый попка».

Перегрин сердито зарычал.

– Да, – кивнул Джереми. – Прекрасно зная твое отношение к театральным сплетням, я не пересказывал тебе эту историю.

– А остальные ее слышали? – спросил Аллейн.

– Думаю, слышали.

Перегрин покачал головой.

– Гарри наверняка рассказал Дестини.

Джереми помрачнел.

– Да, – подтвердил он. – На вечеринке.

Аллейн сказал:

– Попрошу вас отправиться к вашему хранилищу в сопровождении двух полицейских, извлечь перчатку и передать им. Напишете подробную объяснительную. Будет ли предъявлено обвинение, в данный момент сказать не могу. Ваши действия, на мой взгляд, граничат с безумием. Формально, согласно вашим же показаниям, вы вор.

Джереми, побледневший так, что веснушки казались коричневыми конфетти, повернулся к Перегрину и, запинаясь, произнес:

– Я был так несчастен. Какое-то помутнение нашло. Мне было плохо.

Он двинулся к двери. Перед ним вырос массивный, но быстрый Фокс.

– Минуточку, сэр, если позволите…

– Все в порядке, Фокс, – остановил его Аллейн. – Мистер Джонс, езжайте к хранилищу. Два наших сотрудника встретят вас там, примут перчатку и пригласят вас в Скотленд-Ярд. Хорошего дня.

Джереми быстро вышел. Было слышно, как он торопливо спустился по лестнице.

– Подождете секундочку, Джей? – спросил Аллейн. – Фокс, организуйте, пожалуйста.

Фокс подошел к телефону и устроил неслышный разговор со Скотленд-Ярдом.

– Этот молодой олух – ваш близкий друг? – поинтересовался Аллейн.

– Да. Мистер Аллейн, я понимаю, что не в силах ничего сделать, но мог бы я сказать одну вещь?..

– Разумеется, отчего же нет?

– Спасибо. Собственно, даже две вещи. Первое: из того, что вам сказал Джереми, ясно, что у него не было никакого мотива грабить сейф прошлым вечером. Так?

– Если все сказанное им – правда, то так. А если он открыл только то, что мы все равно нашли бы, и утаил остальное, придумать мотив несложно. Однако мотивы – не главное в полицейской работе. В настоящее время мы занимаемся сбором неоспоримых фактов. А что еще вы хотели сказать?

– Боюсь, это не слишком важно после ваших слов. Джереми, как вы заметили, мой ближайший друг, и меня поэтому можно счесть предвзятым. Тем не менее, я хочу заявить для протокола, что он один из самых миролюбивых людей, каких можно встретить. Импульсивный. Вспыльчивый, как бывает иногда у рыжих. Ранимый. Но мягкий по сути, неспособный на… на то, что произошло. Здесь я уверен в Джереми, как в самом себе. Конечно, подобные доводы не пробьют брешь в полицейском расследовании. Но можете спросить любого, кто знаком с ним, – я уверен, реакция будет такая же.

– Выражаясь словами бесчеловечного и закоснелого полицейского, – весело сказал Аллейн, – я вам очень благодарен. Не всегда незаинтересованные свидетели дают самые важные показания, и я рад был услышать ваше мнение о Джереми Джонсе.

Перегрин уставился на Аллейна.

– Прошу прощения?..

– За что?.. А не могли бы вы прояснить ситуацию с Найтом, Мид, Брейси и Гроувом? Что там за игра? Обиженная характерная актриса и оскорбленный ведущий актер? Прима хитрит, а второй юный актер идет на подъем? Или что?

– Странно, что вы меня спрашиваете, раз уж сами так все точно представляете, – съехидничал Перегрин.

– А блестящий молодой дизайнер попал в рабство без надежды на счастье?

– Совершенно верно.

– Хорошо, – кивнул Аллейн. – Пока оставим его. У вас есть догадки, о каком американском покупателе может идти речь?

– Нет. Это не для прессы. Так я понял из слов Гринслейда.

– Случайно, не миссис Констанция Гузман?

– Боже милостивый, я понятия не имею, – сказал Перегрин. – Возможно, мистер Кондусис ее и не знает. Да это и не так важно.

– Думаю, он все же знает ее. Она была среди его гостей на «Каллиопе» во время катастрофы. Спаслась одной из немногих, если я правильно помню.

– Погодите-ка. Что-то такое было…

– С удовольствием подожду.

– Я только что вспомнил… хотя, может, это вовсе ни при чем… я вспомнил один случай во время репетиции. Кондусис приехал сказать мне, что можно использовать театр для рекламы. Во время нашего разговора явился Гарри. Сиял, как обычно, и нисколько не смутился. Приветствовал мистера Кондусиса, как давно потерянного дядюшку, спросил его, ходил ли тот на яхте в последнее время, и, кажется, попросил напомнить о нем миссис Г. Разумеется, есть тысяча и одна миссис Г., но когда вы сказали о яхте…

– И как отреагировал Кондусис?

– Как обычно. С каменным лицом.

– Не представляете, чем таким он обязан Гроуву?

– Без понятия.

– Может быть, тут какой-то шантаж?

– Да нет! И Кондусис, насколько я знаю, не гомик, если вы к этому ведете. Гарри тем более, боже милостивый! И я уверен, что Гарри не шантажист. Он странноватый тип и чертова заноза в заднице, но я не поверю, что он преступник. Только не он.

– Почему?

Перегрин задумался.

– Полагаю, – сказал он наконец с неким удивлением, – потому что он действительно смешной. Когда он косячит на сцене, я выхожу из себя и бросаюсь на него, а он скажет что-нибудь возмутительное, и я застываю на лету и начинаю смеяться. – Перегрин посмотрел на Аллейна, потом на Фокса. – Вот кто-нибудь из вас призывал к ответу такого клоуна, как Гарри, за убийство?

Аллейн и Фокс серьезно углубились в профессиональное прошлое.

– Не могу припомнить, – покачал головой Фокс, – ничего веселого ни в одном осужденном убийце. А вы, мистер Аллейн?

– Пожалуй, нет, – согласился Аллейн. – И все же вряд ли присутствие или отсутствие юмора можно считать решающим доказательством.

Перегрин впервые улыбнулся.

– Вы знали, – спросил Аллейн, – что мистер Гроув – дальний родственник мистера Кондусиса?

– Кто вам сказал?

– Он сам.

– Наверняка просто болтовня. Хотя, – продолжил Перегрин, помолчав, – это бы все объяснило. Ведь так?

– Все?

– Нажим администрации. Рекомендация принять его в труппу.

– Ах да. Кстати, какое у Гроува образование?

– Он утверждал, что учился в колонии для несовершеннолетних, но я не поверил ни на мгновение. Наш Гарри – сноб наизнанку.

– Да, именно так и есть.

– Похоже, он начинал в королевской авиации, а потом мотался туда-сюда, пока не попал в «Подвальный театр». Он как-то рассказывал мне, что ему приходилось работать водителем грузовика, стюардом и официантом в стрип-клубе. Сказал, что там на чаевых зарабатывал больше, чем когда-либо на подмостках.

– Давно?

– Как раз перед его прорывом, как он выразился. Лет шесть назад. Он покончил с одной работой и, прежде чем браться за другую, обежал агентов и стал ведущим актером в «Подвальном театре». Такова театральная жизнь.

– Да уж…

Помолчав, Перегрин спросил:

– На этом все?

– Я знаю, у вас много хлопот с заменой и прочими делами, и все же прошу вас вспомнить встречи с мистером Кондусисом и ваши приключения вчера вечером – и записать все, что сможете припомнить. И заодно вообще все, о чем забыли в суматохе.

– Вы всерьез думаете, что Кондусис как-то связан со вчерашними событиями?

– Понятия не имею. Необходимо убедиться, что он ни при чем, прежде чем оставить его в покое. Сделаете?

– Должен сказать, это отвратительно.

– Так же, – заметил Аллейн, – как и труп Джоббинса.

– Что бы там ни произошло, – сказал помрачневший Перегрин, – и кто бы ни повалил бронзового дельфина, я не верю, что это было умышленное хладнокровное убийство. Наверняка, увидев приближающегося Джоббинса, вор повалил постамент в нелепой попытке остановить его. Должен признаться, что я не рад приглашению хоть как-то участвовать в травле, кто бы это ни был – мальчик или кто другой.

– Хорошо. А если это сделал не мальчик? Годится он в качестве хорошего буфера между вашим отвращением и защитой простого человека? Как, по-вашему, случилось, что мальчика сбросили с балкона? А его сбросили, поверьте. Только по чудесной случайности он не растекся, как яйцо, по партеру. Да, – сказал Аллейн, пристально глядя на Перегрина, – отвратительное замечание, правда? А убийство вообще – отвратительное преступление. Вот что я хотел сказать. – Он немного помолчал и добавил: – Я сжульничал, извините.

– Необязательно было так чертовски напрямик. Меня тошнит.

– Хорошо. Но после сядьте и запишите любую мелочь про Кондусиса и все остальное. А теперь ступайте, если хотите.

– Из моего же офиса, вынужден напомнить. Чтобы околачиваться в фойе.

Аллейн расхохотался.

– Метко!.. Ничего, это все равно лучше, поверьте, чем околачиваться в Скотленд-Ярде. А что вы можете сказать, если желудок стерпит, о подноготной остальных актеров труппы? – Аллейн поднял ладонь. – Я знаю, вы лояльны к ним, и не прошу злоупотреблять этим. Должен напомнить, Джей, что подозрения неминуемо падут на вашу гильдию, вашу мистерию, если так можно выразиться; и начнется великое множество пересудов и спекуляций. За исключением вас, мисс Данн и мисс Мид, чье алиби представляется нам убедительным, и, пожалуй, Гарри Гроува – никого из вашей труппы, включая Уинтера Морриса и Джереми Джонса, нельзя считать неспособным убить Джоббинса и напасть на мальчика.

– С чего вы взяли? Все, кроме Тревора, ушли. Я своими глазами видел, как они уходили. Двери были заперты и закрыты на задвижки и засовы.

– Служебный вход был заперт, но не на задвижки и засовы. Хокинс отпер дверь своим ключом. Боковую дверь у главного входа отпирали, когда выходила мисс Брейси, задвижки и засов оставались открытыми, пока не ушли Моррис и Найт. Они слышали, как Джоббинс накидывал засов.

– Значит, их точно можно исключить.

– Послушайте, – сказал Аллейн. – Вот вам ситуация, оцените сами. Джоббинс еще жив. Кто-то стучит в боковую дверь главного входа. Джоббинс спускается. Знакомый голос просит открыть – актер оставил кошелек в гримерке или что-то подобное. Джоббинс впускает гостя. Тот идет за кулисы и говорит, что выйдет через служебный выход. Джоббинс возвращается на пост. В полночь он отправляется к телефону – совершать положенные звонки, а дальше все идет своим чередом.

– Откуда вы это знаете?

– Дорогой друг, для блестящего драматурга у вас слишком скупое воображение! Я вовсе не знаю, я предлагаю способ раздраконить вашу теорию запертых дверей. Я вижу еще, по крайней мере, одно решение – оно даже проще и, вероятно, истинное. Подумайте вот о чем: если вы наотрез отказываетесь сообщить мне хоть что-то о ком-то из вашей труппы, вы, возможно, покрываете настоящего преступника и уж точно не помогаете обелить остальных шестерых – или семерых, считая Кондусиса.

Перегрин помолчал.

– По-моему, все это – чистая софистика, но я вас понял. Однако должен предупредить: вы выбрали плохого исполнителя. У меня отвратительная память. Какие-то соображения глубоко в закоулках памяти тревожат меня с самой катастрофы. Думаете, я в состоянии их поймать? Как бы не так.

– А с чем они связаны?

– Наверное, со звуками, которые издавал Тревор. И еще с Кондусисом. С тем утром, когда он показал мне сокровище. Впрочем, я тогда изрядно захмелел, так что свидетель из меня ненадежный. Однако скажите, что вы хотите знать, и я поищу ответы.

– Очень мило, – сухо ответил Аллейн. – Начните с… с кого угодно. Маркус Найт. Что можно сказать о нем – помимо того, что публикует пресса? Я прочитал все о магазине канцелярских товаров его отца в Вест-Хэме и о том, как Маркус Найт достиг успеха. Правда, что он неуравновешенный?

Перегрин, похоже, испытал облегчение.

– Так вы только об этом!.. Он просто дьявол – но настолько превосходный актер, что мы изо всех сил стараемся мириться с его характером. Вообще-то могу сказать, что он очень милый человек, собирает марки, однако от малейшей критики в свой адрес просто взрывается. Неблагоприятный отзыв для него – смерть; он тщеславный, как павлин. Правда, говорят, в глубине души лапочка… хотя до глубины души добраться непросто.

Аллейн подошел к фотографиям на стене: все актеры труппы в костюмах и с подписями. Маркус Найт был представлен портретом, потрясающе схожим с графтонским портретом и гравюрой Дрюшо.

– Потрясающе, как похож. Необычайная удача! – Он повернулся к Перегрину и понял, что тот смотрит не на портрет, а на подпись. – Да, смелая надпись!

– Дело не в этом… Что-то… Черт! Не помню!

– Пока оставьте, потом вспомните. Скажите: издевки, которые Найт выслушивал от Гроува, вполне привычные? Весь этот бред про Короля-Дельфина?

– Вполне.

– Если Найт такой ранимый, как вы говорите, почему ему просто не отряхнуть с ног прах «Дельфина»?

– Я думаю, – с необычайной простотой ответил Перегрин, – что ему нравится роль.

– Дорогой Джей, прошу меня извинить: конечно, ему нравится. Роль несомненно лучшая, не считая пьес Шекспира, что ему доводилось исполнять.

– Вы так считаете? В самом деле?

– Честное слово.

Перегрин неожиданно просветлел.

– Ну теперь я весь ваш.

– Да какая разница, что я считаю! Вы и сами понимаете, как хороша пьеса.

– Да, но как же приятно слышать… Из чего вы можете заключить, что по темпераменту я близок к Марко Найту.

– Они с Дестини Мид были любовниками?

– Все у них шло гладко, пока не вмешался Гарри, бросив бедную Гертруду. Выбор актеров казался нам удачным: с одной стороны, Десси и Марко, довольные до чертиков, с другой – неразлучные Герти и Гарри. А потом начался круговорот, и я буквально схожу с ума. Постоянно жди беды! Учитывая способность Марко включать хулигана в мгновение ока – возможно все. Мы постоянно держим пальцы скрещенными.

– А мисс Мид, она… мне кажется, не слишком интеллектуальна.

– Тупа, как пробка, – энергично сказал Перегрин. – Просто чудо, как глупа. Милая Десси. И все же, – добавил он, – есть в ней и элемент лукавства.

– Это не проблема для режиссера, при такой тонкой роли?

– Вовсе нет. Нужно просто сказать: «Дорогая, ты печальна. Твое сердце разбито», – и слезы текут ручьем. Или «Дорогая, ты умнее всех, видишь, ты всех победила», – и она схватывает все, как мармозетка. Или еще проще: «Дорогая, ты его ужасно заводишь» – и все, что она делает, излучает очарование.

– Вспыльчива?

– Только для проформы, когда решит, что пора себя показать. А так – вполне добродушна.

– Она бросила Найта резко или постепенно?

– Постепенно. Это можно было заметить на репетициях. В любовных сценах. Рассматривала ногти через его плечо, снимала комочки туши с ресниц… А потом начала спрашивать, нельзя ли сделать сцену нейтральнее – она, видите ли, решила изменить подход… Господи, какой там у нее подход? Только инстинкт, основанный на прекрасной технике и звездности.

– Насколько я знаю, она разошлась со вторым мужем и живет одна?

– Ну… да. Официально.

– Есть еще что-нибудь про нее?

– Наша Десси – безудержный игрок. Играет на бирже, на скачках и вообще везде, где получится. Именно это сгубило ее второй брак. Муж не выдержал бесконечных рулеток, карт и костей.

– Играет успешно?

– Подозреваю, она и сама толком не знает, так у нее все запутано.

– А мисс Брейси?

– Тут совсем другая история. Ничего не знаю о прошлом Герти, но она, несомненно, несет печать женщины, которую отвергли. Она… она и обычно-то не слишком благосклонная, а последние события разворошили осиное гнездо. Она и Марко – орел и решка презренной любви. Марко – живой пример оскорбленного тщеславия и зыбкого смирения. Очень трогательно, на мой взгляд, что он до сегодняшнего дня ничего не предпринимал против Десси. Но я боюсь, не развернется ли он внезапно и не задаст ли трепку Гарри.

– Он способен ударить?

– Врежет от души. А Герти, тем временем, не обрушивается на соперницу за свое горе, а только шипит и жалит вероломного предателя.

– Стало быть, на мисс Мид никто не держит зла, а Гроув – объект двойной ненависти?

– Еще мягко сказано, – кивнул Перегрин.

– Найт и мисс Брейси действительно всерьез ненавидят его? Не слишком ли сильное слово?

– Нет, не слишком… – Перегрин вдруг быстро спросил: – А при чем тут это? Какая разница, как Марко и Герти относятся к Гарри?

– Да никакой, думаю. А что насчет Рэндома? Что можете сказать?

– Чарли? Невинная овечка. Не совсем, как вы наверняка разглядели, не на сто процентов настоящий мужчина, ну так что с того? В театр он этого не тянет. Например, ничего страшного, что у него одна гримерка с мальчиком.

– Какие-то хобби?

– Вы слышали: суперкроссворды. Шифры. Древние манускрипты. Он настоящий антиквар, как мне говорили. По словам Джера, у него безошибочный нюх на редкости. Полжизни проводит на распродажах в грошовых лавочках на Лонг-акр и Черинг-Кросс-роуд. Актер добросовестный. Частная привилегированная школа и театральная академия.

– И все члены труппы были знакомы до этой постановки?

– О да. Кроме Эмили. Она начинающая, – с теплотой улыбнулся Перегрин, – и пока мало кого знает в Вест-Энде.

– Скажите, вы хорошо помните пальто Гарри Гроува?

– Видел однажды вечером – Гарри шел по улице в наряде, от которого все шарахались, и выслушивал множество комментариев от актеров.

– Что говорили?

– Я был далековато, чтобы… – Перегрин, забыв закрыть рот, уставился на Аллейна. – О нет! – воскликнул он. – Не может быть!

– Что?

– На… на Генри Джоббинсе?!

– Да, в пятницу вечером Гроув отдал пальто Джоббинсу. Сказал, что оно никому не нравится.

Перегрин покачал головой.

– Просто представить не могу, как я не узнал его на бедном Джоббинсе. Я ведь даже отпустил шуточку, а он сказал, что это подарок.

– Может, из-за шарфа?

– Шарфа? Кажется, шарфа на нем не было.

– Не было? Ярко-желтый шарф?

– Погодите. Да, – сказал Перегрин, побледнев. – Конечно. Я… я помню. Потом.

– Но не сначала? Когда говорили с Джоббинсом?

– Тогда не помню. Не видел.

– Пожалуйста, ни с кем не говорите о пальто, Джей. Это очень важно. И даже, – добавил Аллейн дружеским тоном, – с вашей Эмили.

– Хорошо. А можно узнать, почему это так важно?

Аллейн объяснил.

– Теперь ясно. Хотя это вряд ли вас особо продвинет, да?

– Если никто не знает об обмене…

– Ну да, точно. Это я сглупил.

– Вот теперь действительно все. Простите, что задержал вас до неприличия долго.

Перегрин пошел к двери, помедлил и вернулся.

– Я сделаю все, что смогу, чтобы написать мою Кондусисиаду… или Кондусиссею?

– Да хоть Кондусисиану. Неважно. Я рад, что вы решили помочь. Спасибо. Дадите знать, как будет готово?

– Обязательно. Где вас найти?

– Здесь я буду, наверное, еще часок. А потом – куда меня направит расследование. Мы оставим в театре констебля. Если я уеду, он примет сообщение. Вы в самом деле не против?

– В самом деле. Если это хоть чем-то поможет.

– Спасибо. А сейчас до свидания. И по пути – не попросите мистера Найта войти?

– Конечно. Уже половина первого, – заметил Перегрин. – Боюсь, он взбрыкнет.

– В самом деле? – спросил Аллейн. – Давайте его сюда.

Глава 9

Ярость Найта

I

Маркус Найт выглядел не взбрыкнувшим, а скорее, зловещим. Он вошел с видом человека, делающего колоссальное одолжение. Когда Аллейн принес извинения за то, что заставил долго ждать, Найт только махнул рукой, словно говоря: «Забудьте. Тем не менее…»

– В нашей работе, – сказал Аллейн, – никогда не угадаешь, сколько продлится разговор.

– От моего внимания не ускользнуло, – заметил Найт, – что вас почтили визитом.

– Хартли Гроув? Да. Он кое о чем подумал.

– Он думает о многих вещах, как правило – крайне оскорбительных.

– В самом деле? Тут все было вполне безобидно. Я хотел вас спросить: вы обращали внимание на пальто мистера Гроува?

На пальто мистера Гроува мистер Найт внимание обращал, о чем коротко и сообщил с отвращением.

– Впрочем, чему удивляться. Вполне в его стиле. Одно к одному. Боже, что за наряд! Какая наглость!

Стало ясно: он не знал, что пальто было отдано Джоббинсу.

Аллейн вкратце проверил передвижения Найта. Тот доехал на своем «ягуаре» от театра до дома на Монпелье-сквер, где, как обычно, его ждал ужин – ему прислуживала итальянская пара. Приехал он в десять минут первого и больше не выходил, хотя подтвердить этого никак не может.

Настоящая мужская красота встречается не часто. Маркус Найт был наделен ею в полной мере. Овальное, изящно очерченное лицо, гордый нос, чуть раскосые глаза и гладкие волосы – все это будто сочинил художник эпохи Возрождения или даже тот самый неизвестный автор портрета неизвестного мужчины, которого многие исследователи называют графтонским Шекспиром. Гармоничное сложение Найта объявляло о себе через все покровы, и двигался он с грацией леопарда. Сколько ему лет? Тридцать пять? А может, сорок? Неважно.

Аллейн по собственному изысканному сценарию осторожно подвел Найта к работе его коллег-актеров. Выслушал совершенно эгоистичное, но точное одобрение пьесы и целый ворох язвительных замечаний, когда зашла речь о работе остальных актеров, особенно Гарри Гроува. Как выяснилось, мистер У. Г. прочитан Гроувом неправильно. На внешних эффектах. Вульгарно. И даже манерно, заявил Найт.

Аллейн заговорил о похищении перчатки и документов. Найт порадовался, что все возвращено. А точно нет никаких повреждений? Аллейн ответил утвердительно и затронул тему непомерной стоимости сокровищ. Найт несколько раз неторопливо и величаво кивнул.

– Уникальные вещи, – сладкозвучно произнес Найт, – уникальные!

Интересно, что он сказал бы, узнав о подмене Джереми?

– Ну что ж, – пожал плечами Аллейн. – По крайней мере, мистер Кондусис и американский покупатель могут вздохнуть спокойно. Я все гадаю, кто она такая.

– Она?

– В самом деле, я сказал «она»? – воскликнул Аллейн. – Наверное, из головы не выходит миссис Констанция Гузман.

Потрясающе, с какой легкостью, с какой виртуозностью цвет лица Найта сменился с багрового до белого и обратно. Найт хмуро сдвинул брови и прикусил верхнюю губу. Аллейн даже пожалел, что роль Уильяма Шекспира не давала возможности так наглядно продемонстрировать ярость.

– Что этот тип, – начал Найт, поднимаясь и нависая над Аллейном, – что этот Гроув сказал вам? Я требую ответа. Что он сказал?

– О миссис Констанции Гузман, вы имеете в виду? Ничего.

– Лжете!

– Вовсе нет, – спокойно ответил Аллейн. – Гроув даже не упоминал ее. Правда. Просто она – всем известный коллекционер. А в чем дело?

Фокс кашлянул.

– Поклянитесь, – начал Найт очень тихо, и голос нарастал в течение тирады, – поклянитесь, что имя Гузман не… э-э… не произносилось рядом с моим. Здесь, в этой комнате. Сегодня. Поклянетесь? А?

– Нет, не поклянусь. Произносилось.

– Подонок! – внезапно взревел Найт. – Вцепился зубами и когтями! Даже не пытайтесь возражать. Он предал мою откровенность, о которой я очень, очень сожалею. Минута слабости с моей стороны. Тогда я еще не знал, с каким отребьем имею дело… А он… он рассказал… рассказал ей, мисс Мид? Дестини? Можете не отвечать. Я читаю ответ на вашем лице.

– Я не говорил с мисс Мид.

– Они смеялись вместе! – взревел Найт. – Надо мной!

– Если так, то, конечно, это ужасно, – сказал Аллейн, – но, если позволите заметить, мы обсуждаем совершенно другое дело.

– Видит Бог, не другое, а связанное! – страстно возразил Найт. – Я вам объясню. Я проявлял сдержанность. Запрещал себе говорить об этом человеке. И строго соблюдал запрет, дабы меня не сочли предвзятым. Но теперь – теперь! – я скажу, скажу со всей убежденностью: если, как вы полагаете, этот ужасный мальчишка не виноват, и если он придет в себя, и если на него напал тот, кто убил Джоббинса, и если он вспомнит, кто на него напал, он укажет пальцем на Хартли Гроува. Вот!

Аллейн, последние пять минут ожидавший, когда дозреет это заявление, позволил себе несколько секунд посидеть с ошарашенным видом. А потом спросил Маркуса, есть ли у того причины – помимо, торопливо добавил он, уже перечисленных – для такого заявления по поводу Гарри Гроува. Ничего нового не выяснилось. Только мрачные и смутные рассуждения о репутации и темном прошлом.

По мере того, как Найт остывал, он, похоже, терял уверенность в своих выводах. Говоря о Треворе Вере, Найт заметил, что не понимает, почему полиция исключает такую возможность: Джоббинс поймал мальчика, тот опрокинул дельфина и помчался по проходу балкона так быстро, что с разбегу нырнул через балюстраду.

Аллейн повторил логические доводы против этой версии.

– А не мог кто-то из зрителей спрятаться во время представления?

– Джей уверяет, что это исключено. Проводился обычный тщательный осмотр. Театр практически новый. Здесь нет складов декораций и реквизита, или позабытых укромных уголков.

– Выходит, – Найт вновь начал величественно кивать, – что это сделал один из нас.

– Боюсь, что так.

– Передо мной встает пугающая дилемма. – Найт принял вид человека, оказавшегося перед сложным выбором – совершенно изможденный. – Что делать? Глупо прикидываться, что я отношусь к нему не так, как отношусь. Я считаю его никчемным. Я знаю его…

– Секундочку. Мы все еще о Гарри Гроуве?

– Да. Я понимаю, что личные оскорбления с его стороны могут заставить подозревать меня в предвзятости.

– Уверяю вас…

– А я уверяю вас – причем со всей определенностью, – что лишь один из нас способен на подобное преступление. Я изучал физиогномику. В Нью-Йорке… – На мгновение Найт вдруг сник, но тут же собрался. – Я познакомился с выдающимся специалистом – Эрлом П. Ван Шмидтом – и всерьез заинтересовался этой наукой. Я учился и занимался наблюдениями, так что мои выводы небеспочвенны. Я совершенно убежден – совершенно, – что если видишь пару необычно круглых глаз, широко расставленных, бледно-голубых и неглубоких – берегись. Берегись! – повторил он и рухнул в кресло, из которого встал.

– Беречься чего? – спросил Аллейн.

– Предательства. Непостоянства. Неразборчивости в средствах. Полного пренебрежения к этическим ценностям. Я цитирую Ван Шмидта.

– Боже мой.

– Как и у Кондусиса! Впрочем, неважно. Неважно.

– Вы обнаружили те же черты у мистера Кондусиса?

– Я… я не знаком с мистером Кондусисом.

– Но вы же встречались с ним?

– Мельком. В день премьеры.

– А до этого – нет?

– Возможно. Много лет назад. И предпочитаю не вспоминать об этом. – Он махнул рукой.

– А можно узнать почему?

После значительной паузы Найт ответил:

– Однажды я был его гостем, если так можно выразиться, и столкнулся с высокомерным пренебрежением, которое распознал бы быстрее, будь я в то время знаком со Шмидтом. По моему мнению, Шмидта должны в обязательном порядке изучать все полицейские. Извините за решительность суждений, – добавил он спокойным властным тоном.

– Да ничего.

– Хорошо. От меня еще что-то требуется, дорогой друг? – спросил Найт неожиданно милостиво.

– Пожалуй, нет. Если только – и поверьте, я не стал бы спрашивать, не имей этот вопрос отношения к делу, – если только вы не ответите, правда ли миссис Констанция Гузман призналась вам, что покупает серьезные шедевры на международном черном рынке?

Ничего хорошего не вышло. Мигом вернулись побагровевшее лицо и горящие глаза. И за всем этим снова безошибочно читались робость и дискомфорт.

– Без комментариев.

– Ни малейшего намека?

– Вы с ума сошли, если ждете ответа, – сказал Найт, и на этом его пришлось отпустить.

II

– Ну что, Фокс, запутанное дельце нам попалось, да?

– Это точно, – сердечно согласился Фокс. – Вот бы, – тоскливо добавил он, – свести все к простому воровству и насилию.

– Было бы прекрасно, но не получится. Кража знаменитого шедевра всегда осложняется тем, что его не толкнешь по привычным каналам. Ни один нормальный барыга, если только у него нет очень особых контактов, не прикоснется к автографу Шекспира или перчатке его сына.

– То есть мы имеем или оригинала, который ворует, чтобы тайно обладать, или оригинала вроде молодого Джонса, который ворует, чтобы сохранить шедевр для Англии, или очень опытного профессионала, связанного с верхушкой международного криминала. А получатель – некто типа этой миссис Гузман, миллионерши, для которой нет правил и которой плевать, откуда пришли сокровища.

– Точно. Или шантажист, который ворует ради выкупа. И еще возможен вор-любитель, который все знает про миссис Г. и уверен, что она войдет в игру, а он подзаработает.

– Такое впечатление, что все вертится вокруг анекдота про Гузман и Найта в исполнении мистера Гроува. Знаете, мистер Аллейн, ничуть не удивился бы, если бы мистер Найт «наехал» на мистера Гроува. Ведь издевательства мистера Гроува практически невыносимы, как думаете?

– Я думаю, – сказал Аллейн, – лучше бы нам обоим вспомнить, кто такие актеры.

– Серьезно? А что с ними не так?

– Они специально обучены подавать эмоции. И на сцене, и в миру они выжимают все из того, что чувствуют. Это значит, что они доводят свои эмоции до крайнего предела. Когда вы, я и все не-актеры изо всех сил стараются не выказывать ничего в открытую, скрывать переживания, актер, даже слабенький, убеждает нас, простых смертных, что он на пределе. А на самом деле – ничего подобного. Он просто профессионально подает нечто происходящее – и не только на сцене, перед полным залом.

– И как это относится к мистеру Найту?

– Когда он багровеет, когда громогласно предает анафеме Гроува, это означает, что он: во-первых, вспыльчив, патологически тщеславен и мгновенно впадает в ярость, и во-вторых, хочет ясно дать понять, как он зол и опасен. Он вовсе не обязательно поверхностен и лицемерен. Его работа – дурить зрителей, и даже в пик настоящего эмоционального кризиса он не может иначе.

– Именно это называется экстраверт?

– Да, похоже, так. И вот что самое интересное с Найтом: когда разговор коснулся Кондусиса, он стал неразговорчивым и замкнулся.

– Вы считаете, Найт верит во всю эту ерунду про Гроува? Про тип убийцы? Про бледные глаза и прочее? Потому что, – добавил Фокс значительно, – все это чушь: нет никаких черт лица, характерных для убийцы. Хотя, – настороженно добавил Фокс, – я всегда полагал, что есть нечто общее у сексуальных преступников.

– Увы, это ничуть не продвигает нас в деле. Из больницы ничего?

– Ничего. Иначе сразу же позвонили бы.

– Знаю. Знаю.

– А что будем делать с мистером Джереми Джонсом?

– О, черт! Действительно, что? Думаю, заберем перчатку и документы, устроим ему выволочку, и на этом все. Я поговорю о нем с начальством, и, полагаю, придется как можно скорее известить Кондусиса. Кто там еще у нас остался? Только Моррис. Пригласите его в его собственный кабинет, Фокс. Думаю, это ненадолго.

Уинтер Моррис вошел с важным видом.

– Полный бред, – сказал он устало. – Учтите, я не жалуюсь и никого не виню, но что опять устроил Марко?.. Извините.

Аллейн произнес несколько утешительных фраз, усадил Уинти за его собственный стол, уточнил имеющееся алиби – не лучше и не хуже, чем у других – на время после того, как они с Найтом покинули театр: Моррис поехал домой, где жена и семья уже мирно спали в постелях. Заводя часы, Моррис отметил время – без десяти двенадцать. Об истории Найта и Гузман он слышал.

– По-моему, это чертовски печально, – пожал он плечами. – Ох уж эти проблемы озабоченной женщины! Марко следовало держать язык за зубами и ничего не рассказывать Гарри. Конечно, Гарри расписал приключение во всех красках. Зря Марко проболтался. Не вижу тут ничего забавного.

– И по ее собственному признанию Найту, она крупный покупатель на черном рынке раритетов.

Моррис развел руками.

– У всех есть слабости. Она, например, любит милые безделушки и способна платить за них. Понятно, что Маркусу Найту не по себе!

– Что ж, – произнес Аллейн, – интересный взгляд на черный рынок!.. Кстати, вы встречались с миссис Гузман?

Уинтер Моррис чуть прикрыл яркие белки глаз.

– Нет. Лично – нет. Ее муж был выдающимся человеком. Равным Кондусису, а то и выше.

– Сам себя сделал?

– Лучше сказать – сам себя сотворил.

Аллейн пристально взглянул на Морриса, уловив в его голосе восхищение, и Моррис ответил легким вздохом.

– Ну да! – произнес он. – Какие колоссы! Просто волшебство!

– Как по-вашему, без предвзятости, только между нами: сколько человек в театре знают комбинацию замка?

Моррис порозовел.

– Ладно. В этом деле я не совсем в белом, да? Он сам и сказал, Чарли Рэндом. Угадал правильно, как вы наверняка отметили. Он говорит, что не набирал комбинацию, и я ему верю. Чарли очень тихий парень. Никогда не треплется о своих делах – и о чужих тоже. И наверняка он на все сто прав, что мальчик не знал комбинации.

– Наверняка? Почему?

– Потому что, как я говорил, чертов ребенок не прекращал меня доставать.

– Так что вы были полностью уверены, что комбинация известна только вам и мистеру Кондусису?

– Этого я не говорил, – подавленно ответил Моррис. – После того утра все знали, что пятибуквенное слово очевидно, и… и… да, однажды Десси сказала: «Уинти, это слово – GLOVE? Мы все так думаем. Поклянись, что не GLOVE». Ну, вы же видели Десси. Она и гроссмейстера масонской ложи уболтает. Полагаю, я смутился, она рассмеялась и поцеловала меня. Знаю, надо было сменить слово. Я собирался. Но… кто же думал, что среди нас настоящий бандит.

– Разумеется, не думали. Мистер Моррис, большое спасибо. Возвращаем вам офис. Спасибо, что необычайно любезно предложили его нам.

– Пустяки. Наше основное беспокойство – пресса. Зато билеты распроданы вперед на четыре месяца.

Полицейские оставили помещение, и мистер Моррис погрузился в дела.

Верхнее фойе теперь было пусто. Аллейн задержался на минутку, посмотрел на запертый бар, на три невысокие ступеньки, ведущие с трех сторон на полуплощадку, и на два полукруглых лестничных пролета, спускающиеся к главному входу; на закрытый сейф в стене над площадкой, на одинокого бронзового дельфина и две двери на балкон. Было тихо, глухо и зябко.

Они с Фоксом прошли по трем накрытым полотном ступеням на площадку. Аллейн уловил еле слышный звук. И не стал спускаться, а прошел по площадке, уперся руками в элегантные кованые перила и посмотрел вниз, на главный вход.

И увидел венец элегантной черной шляпки и изящную фигурку худенькой женщины.

Секунды две она стояла неподвижно. Потом шляпка качнулась вверх, и открыла круглое бледное лицо, поднятое к Аллейну.

– Вы хотите меня видеть, мисс Брейси?

Шляпка в знак согласия качнулась назад и вперед. Губы зашевелились, но голоса не было слышно.

Аллейн дал знак Фоксу оставаться на месте, а сам двинулся вниз по правой лестнице.

Пухленькие перевернутые купидоны над кассой и надежные кариатиды, поддерживающие площадку, создавали нелепый фон для хрупкой фигуры, и все же Аллейна посетила мысль, что весь вид женщины вполне вписывается в стиль и напоминает какую-то несчастную из викторианской пьесы или романа. Роза Дартл, понял он, вот кто она: Роза Дартл[52].

– Что случилось? – спросил Аллейн. – Вам нехорошо?

У нее и в самом деле был нездоровый вид. Даже показалось, что она качнулась, но взяла себя в руки.

– Вам нужно присесть. Позвольте, я помогу.

Подойдя ближе, суперинтендант почувствовал запах бренди и заметил, что глаза мисс Брейси чуть косят. Она ничего не ответила, но позволила отвести себя к кушетке Джереми Джонса у стены. Села мисс Брейси очень прямо; уголок рта чуть опустился, словно оттянутый невидимым крючком. Она порылась в сумочке, вытащила пачку сигарет; закурила – очень сосредоточенно. Приняла гораздо больше, чем стоило, подумал Аллейн, интересно, где раздобыла воскресным утром. Вероятно, надо благодарить миссис Дженси – знакомую Фокса из «Приятеля речника».

– Итак, – сказал он, – что за беда?

– Беда? Какая беда? Беду я сразу узнаю, – молвила мисс Брейси – Я пропитана ею.

– Хотите рассказать?

– Дело не в том, что я расскажу, а в том, что рассказал он. Вот что важно.

– Мистер Гроув?

– Мистер У. Хартли Гроув. Вам известно, что он – чудовище? Известно? Злобное чудовище! Боже… – Уголок ее рта вновь дернулся вниз. – Как жесток может быть человек!

Глядя на нее, Аллейн подумал, что в ее собственном поведении незаметно доброты сердечной.

– Что, – спросила мисс Брейси, тщательно выговаривая слова, – что он сказал обо мне? Что он сказал?

– Мисс Брейси, о вас мы вовсе не говорили.

– Тогда о чем говорили? Почему он остался, чтобы побеседовать с вами? Он ведь остался? Зачем?

– Он рассказал мне о своем пальто.

Она всосалась в сигарету, как в кислородную подушку.

– Он рассказал про свой шарф?

– Желтый с буквой «Г»?

Мисс Брейси коротко фыркнула.

– С вышитой буквой, – подчеркнула она. – Руками преданной Герти. Боже, какая дура! А он его носит. Накрутит на шею, как петлю… Хоть бы его придушило!

Актриса откинулась назад, ткнувшись затылком в малиновый плюш, и закрыла глаза. Левая рука соскользнула с колена, и сигарета выпала из пальцев. Аллейн подобрал окурок и бросил в ближайший ящик с песком.

– Спасибо, – сказала мисс Брейси, не открывая глаз.

– Почему вы остались? Что вы хотите рассказать?

– Осталась? Когда?

– Сейчас.

– Вы имеете в виду «тогда».

Над кассой тикали часы. Мисс Брейси вздохнула.

– Ведь вы возвращались в театр?

– В туалет. Внизу туалет.

– Почему вы сразу не сказали?

Она произнесла очень отчетливо:

– Потому что это было неважно.

– Или потому что это очень важно?

– Нет.

– Вы видели или слышали кого-нибудь, пока были в нижнем фойе?

– Нет. Да. Слышала Уинти и Марко в офисе наверху. Они вышли. А я осталась. Укрылась. И они меня не видели.

– Видели еще кого-то? Джоббинса?

– Нет.

– Там был кто-то, так?

– Нет. Нет. Нет.

– Тогда почему это вас так беспокоит?

Мисс Брейси открыла рот, прикрыв его ладонью, и поднялась, едва заметно качнувшись. Аллейн протянул руку, чтобы поддержать ее, но она отскочила и опасно бросилась к боковой двери – незапертой. Распахнула ее, да так и оставила. Аллейн остановился на пороге, а мисс Брейси попятилась прочь через портик. Поняв, что Аллейн не намерен ее преследовать, она взмахнула рукой, как безумная, и побежала на стоянку. Аллейн успел заметить, как она забирается в свой мини. На пассажирском сиденье сидел мужчина; почувствовав взгляд Аллейна, он отвернулся. Это был Чарльз Рэндом.

– Задержать ее? – прозвучал рядом голос Фокса.

– Нет. Зачем? Пусть едет.

III

– Кажется, получилось, – сказал Перегрин. Он отложил ручку, пошевелил пальцами и поднял взгляд на Эмили.

По Фиппс-лейн гуляли ветер и сомнительные запахи; Перегрин и Эмили перешли по мосту и вернулись в квартиру. Эмили готовила обед, пока Перегрин трудился, записывая все, что мог вспомнить о встречах с мистером Кондусисом. Джереми не появлялся.

– «Как я провел каникулы. Пишите ярко, коротко и ясно», – заметила Эмили.

– Боюсь, я накропал бессовестно много, – ответил Перегрин. – О краткости нет и речи. Взгляни.

– Мистер Аллейн поставит тебе оценку «вполне “хор”, но следует приложить больше усилий». Ты уверен, что не упустил важную мелочь, вокруг которой вертится вся загадка?

– Шутишь? Ни в чем я не уверен. Про то, как я чуть не утонул, думаю, написал полностью, но вот насчет визита на Друри-плейс – не знаю. Разумеется, ведь к концу разговора я был пьян, – сказал Перегрин. – Кондусис действительно странный. Знаешь, Эмили, милая, теперь мне представляется, что он действовал по какому-то порыву. Как будто это он чуть не утонул, а не я, и носился (да, я смешиваю метафоры), как утка, которой голову отрубили. Словно одержимый. А я просто нализался. По крайней мере, сейчас мне представляется именно так.

– А что такого странного он сделал?

– Сделал?.. Ну, там было старое меню с яхты «Каллиопа» – в письменном приборе. Так он схватил его и сжег.

– Думаю, если бы твоя яхта развалилась у тебя под ногами, ты тоже не хотел бы напоминаний.

– Мне кажется, там было нечто… – Перегрин застыл, выпучив глаза, и после долгой паузы безжизненно произнес: – Вспомнил.

– Что?

– На меню… ну, знаешь – подписи. Эмили, слушай…

Эмили выслушала.

– Да, – сказала она. – Возможно, это важно. Запиши.

Перегрин записал.

– И еще одно. О прошлом вечере. Я был в зале, а ты выходила из-за кулис. Мальчик шалил – свистел и хлопал дверьми. Почему-то я подумал о «Вишневом саде». Подсознательно. Безотчетно.

– «Вишневый сад»?

– Да, и мисс Джоан Литлвуд.

– Странная смесь. Она ведь никогда не ставила «Вишневый сад»?

– Вроде бы нет. Ох, черт, как бы мне хотелось… Да! – возбужденно воскликнул Перегрин. – И тогда мимолетно вспомнилась цитата: «исчезла с… ароматом и»… Откуда-то из Уолтера де ла Мэра. Некое полувоспоминание о сновидении, когда мы шли по лужам Уорфингерс-лейн. Почему? С чего бы?

– А какая здесь связь с Тревором или Джоббинсом?

– Знаю, никакой. Тем не менее, меня не покидает дурацкое чувство, что ниточка есть…

– Не пытайся вспомнить, и тогда вспомнишь.

– Ладно. Так или иначе, сочинение о каникулах готово. Интересно, Аллейн еще в театре?

– Позвони туда.

– Хорошо. Кстати, что это ты таскаешь с собой целый день?

– Покажу, когда позвонишь.

В «Дельфине» трубку взял полицейский и сказал, что Аллейн в Скотленд-Ярде. Звонок перевели с ошеломляющей быстротой.

– Я все дописал, – доложил Перегрин. – Хотите, чтобы я принес вам?

– Очень хотел бы. Спасибо, Джей. Вспомнили что-нибудь новое?

– Боюсь, не много… – В трубке что-то затрещало.

– Что? – переспросил Аллейн. – Что там трещит? Что вы сказали? Ничего нового?

– Есть! – внезапно заорал в трубку Перегрин. – Есть! Вы очень помогли. Все сложилось! Да. Да. Да.

– Вы там что, попсовую песенку исполняете?.. Я буду здесь еще примерно час. В Скотленд-Ярде спросите на входе, и вам покажут, куда идти. До встречи.

– Ты вспомнил? – воскликнула Эмили.

И когда Перегрин ей рассказал, она тоже вспомнила.

Он снова открыл свой отчет и лихорадочно застрочил. Эмили развернула сверток. Когда Перегрин дописал и повернулся в кресле, на него важно смотрел акварельный портрет румяного джентльмена. Волосы были зачесаны в петушиный гребешок, усы торчали, как проволока, а выдающиеся глаза гордо горели из-под шикарных бровей. Одет был джентльмен в сюртук с атласными отворотами и яркий жилет и сверкал тремя золотыми цепочками, алмазной булавкой для галстука и многочисленными кольцами. Панталоны были заправлены в лакированные ботинки, а рука в сиреневой перчатке держала цилиндр с загнутыми полями. Джентльмен выпрямил одну ногу, согнул другую и был великолепен.

А за ним, нарисованный легкими штрихами, едва узнаваемый, виднелся знакомый восхитительный фасад.

– Эмили? Это же… Неужели…

– Читай.

Перегрин подошел ближе. Да, выцветшими чернилами под картиной было написано: «Мистер Адольф Руби у театра “Дельфин”. Серия “Исторические портреты”, 23 апреля 1855 г.»

– Это подарок, – сказала Эмили. – Я готовила его, чтобы при менее ужасных обстоятельствах отпраздновать первые полгода «Дельфина». Хотела отдать в мастерскую, чтобы сделали соответствующую рамку, но решила отдать тебе сейчас, чтобы поднять настроение.

Перегрин бросился ее целовать.

– Эй, – сказала она. – Тише!

– Но где, моя дорогая, где?..

– Мне рассказал о репродукции Чарли Рэндом. Наткнулся на нее, когда рыскал в магазине репродукций на Лонг-акр. Правда, Чарли странный? Он и не думал покупать себе, сказал, что ищет вещи не позднее 1815 года. И я купила.

– Это не репродукция, во имя всего святого, это оригинал! Настоящая работа Физа, Эмили! Да, мы сделаем рамку и повесим ее… – Перегрин замолк на мгновение. – Повесим в лучшем месте. Господи, да Джер запрыгает от счастья!

– А где он?

– Должен бы уже вернуться… Эмили, я не представляю, смог бы я рассказать кому-то то, что скажу сейчас тебе. Знаешь, что натворил Джер?

И Перегрин поведал Эмили о Джереми и перчатке.

– Он, наверное, свихнулся, – покачала головой девушка.

– Как с ним поступит Аллейн, представить не могу. А ты, похоже, не так и удивлена.

– Удивлена? Ну… не совсем. Когда мы готовили реквизит, Джереми без умолку говорил о перчатке. Он просто свихнулся на теме владельца. Гарри однажды высказался в том смысле, что стоимость подобных вещей искусственно завышена. Джереми так побагровел… Я думала, вот-вот начнется драка. Перри, в чем дело? Я нагрубила?

– Нет, нет. Конечно, нет.

– Нагрубила, – сказала Эмили с раскаянием в голосе. – Он замечательный друг, а я говорила о нем, как о каком-то чудаке. Я прошу прощения.

– Не нужно. Я знаю его. Только жалею, что он наделал дел.

Перегрин прошел к окну и стал смотреть через реку на «Дельфин». Вчера вечером, подумал он, каких-то шестнадцать часов назад, в этом сумеречном здании мелькало нелепое пальто. Вчера вечером… Он посмотрел вниз, на улицу. Со стороны моста показалась рыжая голова, торчащая над крупными плечами и украшенная, подобно классической амфоре, парой выдающихся ушей.

– А вот и Джер, – сказал Перегрин. – Значит, его не арестовали.

– Я пойду.

– Не уходи. Мне нужно забросить мою писанину в Скотленд-Ярд. Поедем со мной. А потом я отвезу тебя домой.

– А у тебя нет других дел? Звонить, договариваться… И что с Тревором?

– Никаких изменений. Больше проблем с мамашей. Требует компенсацию – но это, слава богу, головная боль Гринслейда и Уинти. Мы готовы сделать все, что положено, и даже больше, но она пошла вразнос.

– О, господи.

– А вот и Джер.

Джереми вошел с унылым, нездоровым видом.

– Прости, я не знал, что ты уже… О, Эмили, привет.

– Привет, Джер.

– Я рассказал ей, – признался Перегрин.

– Большое спасибо.

– Не принимай все так болезненно.

– Джереми, не надо переживать, что я узнала. Честно.

– Я вовсе не переживаю, – ответил Джереми высоким голосом. – Наверное, вы удивитесь, узнав, что меня отпустили после такой выволочки, которая содрала бы кожу с крокодила.

– Удивимся и порадуемся, – сказал Перегрин. – А где добыча?

– В Скотленд-Ярде.

– Тебе нужна машина? Я сейчас собираюсь в Скотленд-Ярд.

Перегрин объяснил зачем, и Джереми ответил, что Перегрин может забирать машину, раз уж он такой оплот общества.

– Он точно в ярости, – сказала Эмили, когда они шли к машине.

– Не знаю, в чем он, но ему чертовски повезло, что не в камере. Поехали.

IV

Аллейн положил отчет Перегрина на стол и смачно прихлопнул ладонью.

– Очень полезно, Фокс. Вам стоит прочесть.

Он бросил отчет на стол перед коллегой, набил трубку и подошел к окну. Подобно Перегрину Джею час назад, суперинтендант смотрел на Темзу и невольно отмечал, как тесно все события и персонажи дела сосредоточились у реки. Перегрин Джей и Джереми Джонс – на восток по набережной. На другом берегу гордо вздымал главный корпус и флагшток «Дельфин». За Табард-лейн таилась миссис Блюитт, а ее ужасный Тревор, все еще в Саут-Банке, лежал в больнице Святого Теренса. И главное, лениво подумал Аллейн, Скотленд-Ярд тоже расположен у самой реки.

– Только Кондусис, – пробормотал Аллейн, – далеко на западе.

Зазвонил телефон; Фокс оторвался от чтения отчета Перегрина и взял трубку.

– Кабинет суперинтенданта. Да? Сейчас посмотрю.

Он прикрыл микрофон рукой.

– Мисс Дестини Мид. Вас.

– Да ну? И что ей надо, интересно… Ладно. Лучше возьму.

– Послушайте, – воскликнула Дестини, когда он ответил. – Я знаю, что вы добрый, добрый человек.

– Знаете? – спросил Аллейн. – Откуда?

– У меня настоящее чутье на людей. Вы ведь не будете надо мной смеяться? Пообещайте.

– Ни в коем случае.

– И не отказывайте мне. Приезжайте на небольшой обед в шесть или раньше – когда вам будет удобно, и скажите мне, что я тупа, как пробка. Приезжайте, приезжайте. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.

– Мисс Мид, – сказал Аллейн, – вы очень добры, но я на службе, так что, боюсь, ничего не выйдет.

– На службе! Вы были на службе весь день. Что у вас, хуже, чем у актеров? Да нет, вы не всерьез!..

– Вы вспомнили о чем-то, что связано с делом?

– Это связано со мной! – воскликнула мисс Мид, и Аллейн совершенно ясно представил, как широко распахнулись ее глаза.

– Может быть, вы просто скажете, в чем дело? – предложил Аллейн. Он бросил взгляд на Фокса – у того очки сползли к кончику носа; Фокс, перехватив взгляд начальника, взял вторую телефонную трубку и стал слушать. Аллейн скосил глаза и высунул язык.

– …Я не могу, не по телефону. Все запутано. Слушайте, я уверена, что у вас работы по горло; ни за что на свете я бы не… – Милый голос неожиданно зазвучал звонче. – Я нервничаю. Я боюсь. Мне угрожают. – Аллейн услышал далекий стук и мужской голос. Дестини Мид зашептала ему в ухо: – Прошу, приезжайте. Прошу, приезжайте. – В трубке щелкнуло, и раздался гудок.

– Во имя Мельпомены, – сказал Аллейн, – кому она собирается морочить голову? Видит бог: ее ждет такая отповедь, какой она не получала с тех пор, как появилась в газетных заголовках. Когда у нас встреча с Кондусисом? В пять? Сейчас половина третьего. Найдите нам машину, Фокс, мы отправляемся на Чейн-уолк.

Через пятнадцать минут их проводили в гостиную мисс Дестини Мид.

Комната была обставлена довольно богато и с отличным вкусом: кремовые шторы с искрами розового – любимого цвета Эльзы Скиапарелли, матовый атлас, севрские тарелки и несчетное количество орхидей. И посреди всего этого – Дестини в тяжелом облегающем платье без рукавов, с норковым воротником.

– Добрый, добрый, – проговорила она, протянув белоснежную руку и предоставив Аллейну решать, что с ней делать. – Добрый день, – небрежно бросила она мистеру Фоксу.

– Итак, мисс Мид, – деловито начал Аллейн. – В чем дело? – Он сам себе напоминал зрелого Гамлета.

– Пожалуйста, присядьте. Нет, не возражайте. Я ужасно расстроена и отчаянно нуждаюсь в вашем совете.

Аллейн сел, повинуясь ее жесту, в розовое бархатное кресло. Мистер Фокс выбрал наименее роскошное из остальных кресел, а сама мисс Мид погрузилась на кушетку, поджав точеные ноги и роскошно опершись на подлокотник. Волосы цвета воронова крыла – для роли Смуглой леди – закрывали вуалью ее правую скулу и всю щеку. Левое ухо было открыто, демонстрируя массивную бриллиантовую сережку.

– Так тяжело! – вздохнула мисс Мид.

– Тогда стреляйте прямой наводкой.

– Прямой наводкой?.. О-о, понимаю. Да. Да, я должна попробовать?

– Если вы не против.

Она неотрывно смотрела на Аллейна.

– Это насчет… насчет меня.

– Неужели?

– Да. Боюсь, я должна быть абсолютно откровенна. Впрочем, зачем я объясняю это вам – вам, кто единственный из всех понимает… – она обвела руками круг, – …понимает все. Я знаю, что вы понимаете. Я бы не обращалась, если бы не знала. Да мне и не к кому обратиться.

– В самом деле?

– Не к кому. Я не шучу, – заговорила она энергично. – Все так неожиданно. Казалось, все идет своим чередом, естественно, неизбежным путем. Потому что – вы же согласитесь – никто не должен, да и не может противиться неизбежному. Все предопределено, и когда в нашей жизни появилось это новое, мы – он и я – были готовы встретиться с ним лицом к лицу. Да, готовы. Совсем как Антоний и Клеопатра, – довольно неожиданно продолжила она. – Не помню точно эту строчку. По-моему, при постановке ее вообще вырезали… Ах, Клеопатра! – Мисс Мид задумалась, и такова была сила ее красоты и мастерства, что, лежа на кушетке, она превратилась на мимолетный миг в «змею древнего Нила». – А теперь, – гневно добавила она, указывая на пачку сигарет, до которой не могла дотянуться, – теперь, когда он повел себя так странно и грубо, я поняла, что просто не знаю его. И не в силах справиться. Как я сказала вам по телефону, я напугана.

Аллейну, подавшемуся вперед, чтобы помочь прикурить, почудился в глазах мисс Мид оценивающий и осторожный огонек.

– Нельзя ли перейти к сути и точно сказать, почему и кого вы боитесь, мисс Мид?

– А как тут не бояться? Такого никак нельзя было ожидать. Явиться почти без предупреждения, хотя должна сказать, что у него, конечно, у него есть свой ключ… И по ужасной случайности моей прислуги сегодня нет. И потом, после всего, что было между нами, он…

Мисс Мид наклонила голову, откинув тяжелую копну волос и величественно предстала взору Аллейна.

– Глядите!

Кто-то всерьез ударил мисс Мид по правой стороне лица. Бриллиантовую сережку с правого уха она сняла, но на коже под краем скулы остался порез, и на щеке наметился красным пятном синяк.

– Ну, что вы об этом думаете? – спросила она.

– Это сделал Гроув? – воскликнул Аллейн.

Мисс Мид замерла. В ее взгляде появилось нечто не поддающееся описанию – жалость? презрение? Ее губы дрогнули, и она расхохоталась.

– Ох, бедненький… Гарри? Да он и мухи не обидит. Нет, нет, нет, мой милый, это мистер Маркус Найт. Его почерк.

Пока Аллейн переваривал услышанное, Дестини Мид разглядывала его с явным удовольствием.

– А вы могли бы рассказать мне, – сказал он наконец, – какова причина такого поступка? То есть непосредственная причина. Если, как я понимаю, вы окончательно порвали с Найтом.

– Порвала, – согласилась она, – только он не порвал. Отсюда и все сложности. Да еще он не возвращал мне мой ключ. Теперь вот отдал. Швырнул. – Мисс Мид обвела взглядом гостиную. – Где-то там, мог завалиться куда-нибудь.

– И чем же вызвано такое бурное проявление чувств, как полагаете?

– Ну… – мисс Мид укрыла щеку. – Одно, другое. Гарри, конечно, довел его до белого каления. Отвратительно со стороны Гарри – я ему без устали повторяю. А орхидеи вчера? Удивительно некстати.

– Орхидеи? – Аллейн непроизвольно взглянул на громадный букет в венецианской вазе.

– Васс прислал их во время спектакля. Я сунула его карточку в декольте – ну, знаете, как викторианская куртизанка, а Марко во время любовной сцены заметил ее и выдернул; я не успела ничего сделать. И все было бы не так ужасно, если бы не их размолвка на яхте тысячу лет назад. Раньше Марко не подозревал, что я и Васс знаем друг друга так близко. Знаем лично, я имею в виду. Васси всегда заботится, чтобы не было огласки, и я, конечно, уважаю его желание. Мы встречаемся лишь время от времени. Тайком. У него великий мозг.

– Васс?

– Вообще-то Василий. А я зову его Васс. Мистер Кондусис.

Глава 10

Понедельник

I

Покинув квартиру на Чейн-уолк, Фокс и Аллейн на первом этаже встретили пожилого человечка в старомодном пальто и ветхом котелке, который, похоже, сверялся с большим конвертом.

– Прошу прощения, джентльмены, – сказал он, тронув поля котелка, – не подскажете ли, проживает ли в этих апартаментах леди по фамилии Мид? Номер, кажется, тот, но я не нахожу ни списка жильцов, ни каких-либо указателей.

Фокс объяснил, и посетитель был очень благодарен.

Выйдя на улицу, Аллейн спросил Фокса:

– Узнали его?

– Возникло смутное чувство, что было мимолетное знакомство… А кто это? Похож на пристава.

– Так и есть. Это мистер Гримболл, вы встречались двадцать с лишним лет назад в связи с делом Лампри.

– Разрази меня гром! – сказал Фокс. – Ну у вас и память!

– Перегрин Джей говорил, что мисс Мид – завзятый игрок?

– Ничего себе! Только подумать! В долгах! А что же мистер Кондусис…

И Фокс разразился непристойными восклицаниями.

– Нам к Кондусису только часа через полтора, – сказал Аллейн. – Хватит болтовни и садитесь в машину. Найдем ближайшую будку и позвоним в Скотленд-Ярд – есть ли новости.

– Насчет мальчика?

– Да. Поехали.

От телефона Фокс вернулся размеренной рысью.

– Только что звонили из больницы. Похоже, он приходит в себя.

– Гони, – велел Аллейн водителю, и через пятнадцать минут в сопровождении медсестры и старшего хирурга они прошли за ширму, отгораживающую койку Тревора в отделении детской травматологии больницы Святого Теренса.

Дежуривший констебль Грантли торопливо освободил кресло, и Аллейн сел.

– Что у вас?

Грантли показал блокнот.

«Прекрасная перчатка, – прочитал Аллейн, – но она не греет мою руку. Снимите ее».

– Это он сказал?

– Да, сэр. И больше ничего, сэр.

– Это реплика из его роли.

Тревор лежал с закрытыми глазами и дышал ровно. Сестра откинула ему кудри со лба.

– Спит, – сказал доктор. – И пусть проснется, когда проснется. Будем надеяться, более или менее в норме.

Минут десять пролетели практически в молчании.

– Мама, – произнес Тревор. – Привет, мамочка.

Мальчик открыл глаза и уставился на Аллейна.

– Че за дела? – спросил он и тут заметил Грантли в мундире. – Зачем полиция? Я ничего такого не делал.

– Все в порядке, – сказал доктор. – Ты неудачно упал, и мы тебя лечим.

– А, – вздохнул Тревор и закрыл глаза.

– Господи, опять отключился, – рассеянно прошептал Грантли. – Прямо чудо.

– Тише, – строго сказал Фокс.

– Простите, мистер Фокс.

Аллейн спросил:

– С ним можно поговорить?

– Его нельзя беспокоить. Только если нечто очень важное…

– Как нельзя более.

– Сыщик супер, – сказал Тревор, и Аллейн, повернувшись, встретился с мальчиком взглядом.

– Точно, – согласился он. – Мы уже встречались.

– Ага. Только где?

– В «Дельфине». Наверху, на балконе.

– Ага. – Тревор напрягся, в глазах появилось сомнение. Он нахмурился и повторил: – На балконе.

– Там, на балконе, что-то случилось, правда?

Самодовольно, но все еще с тем же тревожным взглядом, Тревор ответил:

– Не то слово. И по всему театру.

– «Слэш»?

– Ага. «Слэш», – согласился мальчик и улыбнулся.

– Чтобы старина Джоббинс голову поломал?

– Да еще как.

– И что ты делал?

Тревор вытер губы и издал воющий звук: «Уи-и-и».

– На привидение похоже, – сказал он. – Ага?

– Что еще?

Повисло молчание. Грантли поднял голову. Где-то за ширмой по палате ехала со звяканьем каталка.

– Дзинь.

– Тут они наверняка обалдели, – сказал Аллейн.

– Не то слово. Шуму было! Господи!

– Как ты это сделал? Ну вот это? Губами?

Старший хирург сердито пошевелился, медсестра кашлянула.

– А что не так? – спросил Тревор. – Мама играет на старой гавайской гитаре, – добавил он и потом озадаченно спросил: – Эй! И вот тогда я отключился? Тогда?

– Чуть позже. Ты упал. Можешь вспомнить, куда ты пошел после того, как хлопнул служебной дверью?

– Нет, – раздраженно ответил мальчик. Потом вздохнул и закрыл глаза. – Сделайте одолжение, хватит, ладно? – Он снова заснул.

– Боюсь, это все, – сказал хирург.

– А можно с вами поговорить?

– Конечно. Побудьте тут, сестра, хорошо?

– Держитесь, Грантли, – сказал Аллейн.

Хирург провел его в кабинет у входа в палату. Врач был молод и, несмотря на профессиональную холодность, не мог скрыть интереса к ситуации.

– Послушайте, – сказал Аллейн, – мне нужно знать ваше хладнокровное, взвешенное мнение. Вы сказали, что мальчик вряд ли вспомнит, что случилось прямо перед его падением с балкона. Как я понял, он вспомнит только события за несколько минут до этого?

– Вероятно. Длительность «стертого» периода предугадать невозможно.

– Вам не показалось, что он только что был уже на грани какого-то воспоминания?

– Трудно сказать. Впечатление такое, что ему не хватает сил вспомнить.

– А как по-вашему, если он столкнется с человеком, который на его глазах напал на смотрителя, он узнает его и вспомнит, что видел?

– Увы, я не эксперт по амнезии и по последствиям черепно-мозговых травм. Спросите у специалиста. – Доктор помедлил. – То есть, хотите знать, не подстегнет ли память мальчика шок от лица напавшего?

– Напавшего не на него самого, а на Джоббинса – это могло сохраниться на границе стертого периода.

– Нет, не готов ответить.

– А вы можете перевести мальчика в отдельную палату – скажем, завтра – и разрешить трех-четырех посетителей: одного за другим? И минут пять на каждого?

– Извините, пока нет.

– Слушайте, – сказал Аллейн, – это в самом деле повредит ему? В самом деле?

– Я не уполномочен.

– А кто уполномочен?

Хирург с придыханием произнес имя небожителя.

– А он сейчас в больнице?

Хирург посмотрел на часы.

– Только что закончилось собрание членов правления. Он, наверное, в своем кабинете.

– Там я к нему и подступлюсь. Где это?

– Ладно, но смотрите…

– Да господи боже! – воскликнул Аллейн. – Орать я умею не хуже его. Ведите.

– Десять минут пятого, – сказал Аллейн, взглянув на Биг-Бен. – Давайте подытожим.

Они вернулись к машине.

– Вы договорились насчет спектакля с мальчиком на завтра, мистер Аллейн?

– О да. Большая шишка оказался очень любезен – мы встречались раньше. Из тех, кого терпеть не может Гарри Гроув. И надо сказать, я его понимаю. Мы сходили в палату, тот осмотрел юного Тревора – парнишка бодрствовал, весь сиял, довольный собой, и требовал хороший обед. Было принято решение в нашу пользу. Можно организовать визиты завтра в полдень – вне часов посещения. Пусть Перегрин Джей позовет актеров и составит график. На этой стадии нам не стоит вмешиваться. Мы явимся к самому событию. Джей скажет им правду: мальчик не помнит, что произошло, и мы надеемся, что встреча с остальными членами труппы вызовет некую цепь ассоциаций, которая поможет восстановить память.

– Одному из них такая идея не понравится.

– Верно. Однако отказаться он не сможет.

– Могут подвести нервы. Вдруг ударится в бега. С их-то темпераментом, – сказал Фокс, – не угадаешь, что произойдет. Но мы будем наготове.

– Если у кого и сдадут нервы, то уж никак не у мисс Дестини Мид. Как вам сцена в ее квартире, Фокс?

– Ну, начнем с того, что дама была крайне недовольна моим присутствием. На мой взгляд, мистер Аллейн, она желала получить помощь не столько от полиции и закона, сколько от вас лично. Сигнал «полный вперед» висел, как белье после недельной стирки.

– Спокойнее, Фокс.

– И по поводу ее слов, что мы еле-еле разминулись с мистером Найтом. Она утверждает, что он позвонил и так обрушился на нее, что она решилась позвонить вам, и что он вошел во время вашего телефонного разговора.

– Да. Все вылилось в безумную ссору, в конце он дал ей в челюсть и умчался, а мы на пару минут опоздали.

– Похоже, у нее и мысли не мелькнуло позвонить мистеру Гроуву, чтобы он приехал защитить ее. Только вам.

– Думаю, ему она звонит сейчас. Честно говоря, надеюсь, что он знает, как ее утешить.

– С подобными дамами действует только один способ, – сказал Фокс, – и я не имею в виду хук в челюсть. Он справится.

– Через полчаса у нас разговор с Кондусисом. И разговор непростой.

– Да уж, – покачал головой Фокс. – Взять хоть эти орхидеи и их тайные встречи время от времени… Эге! А знал ли мистер Гроув про мистера Кондусиса, и знал ли мистер Кондусис про мистера Гроува?

– Причем, не забудьте, что они дальние родственники. Зато, похоже, Найт знает про обоих и ведет себя соответственно. Рвет и мечет.

– И как вся эта шайка не разбежится, не пойму. Неужели шоу должно продолжаться?

– И, надо сказать, очень успешное шоу, очень престижное. Правда, полагаю, даже им не удастся бесконечно держаться на таком уровне.

– Я все спрашиваю себя: зачем мы едем к Кондусису? Кто он для нас? Он замешан, если говорить о деле?

– Пока что да, раз он был в театре и знает код замка.

– Видимо, так.

– Для меня он крайне странный персонаж, Фокс. Холодный, как рыба, но рыба явно не бесчувственная. Ничего не известно о его прошлом, о его происхождении. Паспорт у него британский. Унаследовал целое состояние, а потом сделал еще бог знает сколько состояний, и каждый раз – вдвое крупнее предыдущего. Большую часть жизни провел за границей, на «Каллиопе», пока она не развалилась в тумане под его ногами шесть лет назад. Кстати, что думаете по поводу замечаний Джея о карточке меню?

– Весьма неожиданно, если он не ошибся. Странное совпадение – двое из наших персонажей.

– Люди из мира Кондусиса преимущественно кучкуются вместе. Разумеется, после катастрофы проводилось расследование, но Кондусис перед полицией не предстал. Он проходил реабилитацию в частной лечебнице на Лазурном Берегу, страдая от нервного истощения.

– Возможно, – предположил мистер Фокс, – он так и остался не в ладах с центральной нервной системой?

– Возможно. Тип в самом деле весьма странный, тут нет никаких сомнений. Описание Джея его поведения в то утро… Господи! – внезапно воскликнул Аллейн.

– А теперь-то что? – спокойно спросил Фокс.

– Это, конечно, полный бред, но все равно выслушайте.

Фокс выслушал.

– Да… – протянул он. – Вы вот запрещаете строить догадки, но когда вы сами, мистер Аллейн, выдаете безумную гипотезу, на нее хочется поставить все деньги. Хотя она и не приближает нас к аресту.

– Не знаю, правы ли вы. Не знаю.

Они поговорили еще минут пять, обсуждая заметки Перегрина, наконец Аллейн, взглянув на часы, решил, что пора отправляться. Они уже ехали по Парк-лейн, когда он сказал:

– Вы ведь осматривали реквизит в театре? Музыкальных инструментов там не было?

– Никаких.

– Шекспир мог бы и спеть для Смуглой леди «Добро сгубить нас может»[53], аккомпанируя себе на лютне.

– Может, мистер Найт плохо поет.

Проехав по Парк-лейн, они свернули на Друри-плейс.

– Я намерен, – сказал Аллейн, – вцепиться в заметки Перегрина Джея, как якобы мистер Кондусис цеплялся за свой плот.

– Я так и не понял, какой линии нам придерживаться, – указал Фокс.

– Пусть он ведет, – ответил Аллейн. – Поначалу. Пошли.

Моусон проводил посетителей в вызывающе скромное помещение, и навстречу вышел бледный молодой человек. Аллейн уже видел его в первый свой официальный визит. Секретарь.

– Мистер Аллейн. И… э-э…

– Инспектор Фокс.

– Мистер Кондусис в библиотеке. Он очень расстроен всеми событиями. Просто подавлен. Особенно из-за мальчика. Мы, конечно, послали цветы и все, что необходимо, и поддерживаем контакт с людьми из театра. Мистер Кондусис очень хочет, чтобы было сделано все возможное. Боюсь, мистер Аллейн, вы найдете его довольно нервным.

Они молча подошли к двери библиотеки. Часы сладкозвучно пробили шесть.

– К вам суперинтендант Аллейн, сэр, и инспектор Фокс.

– Хорошо. Спасибо.

Мистер Кондусис стоял в дальнем углу библиотеки; похоже, глядел в окно. В вечернем свете интерьер комнаты приводил на память покойных художников-прерафаэлитов: Орчардсона или преподобного Джона Кольера. Великолепные мелочи и украшения вызывали мысли об эдвардианской эпохе. Как и сам мистер Кондусис – нарочито скромный монумент достатка.

Хозяин двинулся им навстречу, и Аллейн задумался, болен ли мистер Кондусис, или его бледность вызвана отражением света от стен цвета зеленого яблока. В петлице мистера Кондусиса была гардения, а из нагрудного кармана торчал краешек алого шелкового платка.

– Добрый вечер. Приятно, что вы сумели приехать. Рад вас снова видеть.

Он протянул руку. Большая и белая ладонь быстро спряталась – словно увяла от прикосновения.

Моусон принес поднос с напитками, поставил на стол, склонился и, повинуясь взгляду хозяина, ушел.

– Выпейте, – предложил мистер Кондусис.

– Спасибо, – ответил Аллейн. – Боюсь, мы на службе. Но вы пейте, не обращайте на нас внимания.

– Я не пью, – сказал мистер Кондусис. – Присядем?

Они сели в величественные малиновые кожаные кресла.

– Вы сообщили, что хотите нас видеть, – начал Аллейн, – однако мы в любом случае сами просили бы о встрече. Наверное, лучше всего нам послушать вопросы, которые вы сочтете нужным задать. А затем, если позволите, продолжим разговор по обычным линиям расследования.

Мистер Кондусис поднес сложенные ладони к губам и коротко взглянул на суперинтенданта. Потом опустил взгляд на собственные пальцы.

– Я встревожен. Театр – моя собственность, и предприятие находится под моим управлением. Я его финансировал. Перчатка и документы – мои. Таким образом, я уверен, что имею право получить подробный отчет о деле – каким оно видится вашему департаменту. Вернее, поскольку ведете расследование вы, каким дело видится вам.

Это было сказано совершенно непререкаемым тоном. Аллейн внезапно ощутил необычайную силу, скрытую в мистере Кондусисе.

– Боюсь, мы не уполномочены давать подробные отчеты по требованию – даже хозяев бизнеса и владельцев собственности, особенно если в этой собственности произошло убийство и насилие. С другой стороны, я с радостью, как уже предложил, рассмотрю любые вопросы, которые вы захотите задать.

Про себя Аллейн подумал: «Он словно ящерица или хамелеон, или еще какое-то животное, которое моргает медленно. Вот что называется «полуприкрытые глаза».

Мистер Кондусис не стал спорить. Казалось, он вообще не слышал слов Аллейна.

– По вашему мнению, – спросил он, – убийство и нанесение повреждений мальчику совершены умышленно?

– Да.

– Одним и тем же человеком?

– Да.

– У вас сложилось представление о мотивах этих действий?

– У нас есть рабочая гипотеза.

– Какая?

– Могу только сказать, что в обоих случаях человек действовал в рамках самообороны.

– Будучи застигнутым в момент воровства?

– Я считаю, что да.

– И считаете, что вам известна его личность?

– Я почти уверен. Хотя и не до конца.

– Кто это?

– Извините, – ответил Аллейн, – я не имею права раскрывать имя. Пока.

Мистер Кондусис пристально посмотрел на Аллейна – или, по крайней мере, совершенно пустые глаза были направлены в его сторону.

– Вы сказали, что хотели меня видеть. Зачем?

– По нескольким причинам. Первая касается вашей собственности: перчатки и документов. Как вам известно, их вернули, однако, полагаю, вам следует знать подробности.

Он поведал историю Джереми Джонса и подмены и готов был поклясться, что по мере рассказа Кондусиса охватывало сладкое спокойствие помилованного смертника. Пухлые белые пальцы расслабились.

– Вы его арестовали?

– Нет. Перчатку, разумеется, забрали. Она в сейфе в Скотленд-Ярде, вместе с документами.

– Не может быть, суперинтендант Аллейн, чтобы вы хоть чуть-чуть повелись на эту историю.

– Я склонен ему верить.

– Тогда, на мой взгляд, вы или невероятно глупы, или чересчур уклончивы. В любом случае – некомпетентны.

Такая атака удивила Аллейна. Он не ждал, что неморгающий собеседник так скоро обнажит жало. Словно почувствовав реакцию суперинтенданта, мистер Кондусис положил ногу на ногу и сказал:

– Я чрезмерно строг. Прошу прощения. Позвольте объясниться. Разве вы не видите, что история Джонса – чистейшая импровизация? Он не подменял фальшивой перчаткой настоящую полгода назад. Он сделал это вчера ночью и был застигнут на месте преступления. Он убил Джоббинса, попался на глаза мальчику, попытался убить и его. Он оставил копию – несомненно, если бы его не застигли, он убрал бы ее в сейф, – а настоящую унес в хранилище.

– Предварительно аккуратно упаковав ее в коробку и в четыре оболочки – очень плотные.

– Это он проделал ночью. До того, как добрался домой.

– Мы можем проверить у работников хранилища. Джонс говорит, что присутствовал свидетель, когда он клал перчатку шесть месяцев назад.

– Свидетель, несомненно, видел пустую упаковку.

– Если поразмыслите, – возразил Аллейн, – то наверняка придете к выводу, что такая версия не работает.

– Почему же?

– Вы хотите, чтобы я рассказал, сэр? Если он, как сам утверждает, заменил перчатку полгода назад и не собирался раскрывать обман, ничего больше делать не требовалось. Если же воровство пришло ему в голову в последний момент, он мог бы осуществить подмену сегодня или завтра, когда официально доставал бы сокровища из сейфа. Ему вовсе незачем было тайком возвращаться в театр в полночь, рискуя быть застигнутым. И с чего бы ему пришло в голову полгода назад арендовать депозитный сейф и закладывать туда фальшивую упаковку?

– Джонс фанатик. Он писал мне, пытался отговорить от продажи связанных с Шекспиром вещей американскому покупателю. Он даже пытался, как мне сказали, добиться встречи со мной. Мой секретарь покажет вам письмо – очень экстравагантное.

– С интересом взгляну.

Последовало молчание.

– Есть у вас еще вопросы? – поинтересовался Аллейн.

Он подумал, что неожиданные паузы – стратегическое оружие мистера Кондусиса; так или иначе, вновь наступило молчание, и Аллейн выдержал его с небывалым спокойствием. Свет в длинной зеленой комнате изменился: небо в дальних окнах потемнело. Под этими окнами, на шикарном столе, Перегрин Джей впервые изучал документы и перчатку. А у левой стены, под картиной – вне всякого сомнения, кисти Кандинского – стояло бюро работы Эбена или Ризенера, из которого мистер Кондусис доставал свои сокровища. Фокс, исполняющий в дальнем кресле роль сидящего в тени, легонько кашлянул.

Мистер Кондусис, не шевельнувшись, произнес:

– Мне нужна информация относительно судьбы спектакля и судьбы актеров.

– Как я понимаю, сезон будет продолжаться: никакие предпринятые нами действия этому не препятствуют.

– Но будут препятствовать, если вы арестуете кого-то из труппы.

– Его – или ее – заменит дублер.

– Ее, – бесстрастно произнес мистер Кондусис. – Это, разумеется, не для протокола.

Он подождал ответа, но Аллейн решил, что настала его очередь взять паузу, и промолчал.

– Со мной говорила мисс Дестини Мид, – продолжил мистер Кондусис. – Ее очень расстроили имевшие место события. Она сообщила, что вы нанесли ей визит сегодня днем, и в результате она совершенно опустошена. Нет никакой необходимости так с ней обращаться.

У Аллейна мелькнула мысль: что бы подумал мистер Кондусис, если бы они с Фоксом расхохотались.

– Мисс Мид оказала следствию неоценимую помощь и была предельно откровенна. Сожалею, что наша встреча ее утомила.

– Мне больше нечего сказать, – заявил мистер Кондусис и встал.

Поднялся и Аллейн.

– Боюсь, что мне есть, – сказал он. – Я на службе, сэр, и веду расследование.

– Ничем не могу помочь.

– Как только мы убедимся в этом, немедленно перестанем вам досаждать. Я уверен, что вы предпочитаете обсуждать дело здесь, а не в Скотленд-Ярде.

Мистер Кондусис подошел к подносу с напитками и налил себе стакан воды. Достав из жилетного кармана крохотную золотую коробочку, вытряхнул на ладонь таблетку, проглотил ее и запил водой.

– Простите, принимаю по часам.

– Язва? – посочувствовал Аллейн.

Мистер Кондусис повернулся и в упор посмотрел на собеседника.

– Не сомневайтесь, – сказал он, – я готов оказать вам всяческую помощь и жалею лишь о том, что не в силах реально помочь. С того момента как я решил поддержать «Дельфин», я действовал исключительно через своих поверенных. Не считая первого собрания и одного короткого разговора с мистером Джеем, я практически не общался с администрацией и актерами.

– Исключая, возможно, мисс Мид?

– Именно так.

– И мистера Гроува?

– Мы с ним уже были знакомы. Его я не считаю.

– Вы родственники?

– Весьма дальние.

– Так он и сказал, – радостно согласился Аллейн. – И, как я понимаю, вы прежде были знакомы с мистером Маркусом Найтом?

– Почему вы так думаете?

– Перегрин Джей узнал его подпись на меню, которое вы уничтожили в его присутствии.

– Мистер Джей был сам не свой в то утро.

– Вы хотите сказать, что он ошибся и Найта не было в числе гостей на «Каллиопе»?

После долгой паузы мистер Кондусис ответил:

– Он был приглашен. И вел себя отвратительно. Обиделся по поводу надуманного оскорбления. И покинул яхту, по моему предложению, в Вильфранше.

– Тем самым избежав катастрофы?

– Да.

Мистер Кондусис вновь сел, на это раз на прямой стул. И сам сидел очень прямо, однако, осознав это, положил ногу на ногу и сунул руки в карманы брюк. Аллейн стоял совсем рядом.

– Я прошу вас рассказать, – сказал он, – о костюмированном ужине на борту «Каллиопы».

Суперинтенданту доводилось видеть людей в таком же ступоре, какой охватил сейчас мистера Кондусиса. Так сидят подсудимые в клетках, ожидая возвращения присяжных. В эпоху смертной казни, как рассказывал ему тюремщик, так сидели осужденные, надеясь на отсрочку.

– Это случилось шесть лет назад, да? – подсказал Аллейн. – И ужин происходил в ночь катастрофы?

Веки мистера Кондусиса согласно опустились на мгновение, но он не произнес ни слова.

– Миссис Констанция Гузман была гостьей на вашей яхте?

– Да.

– Вы сказали мистеру Джею, что реликвии Шекспира приобретены вами шесть лет назад?

– Именно так.

– Эти сокровища были с вами на борту яхты?

– С чего это вы решили?

– Потому что Джей обнаружил под перчаткой меню ужина на «Каллиопе» – и считает, что там было написано «Вильфранш». Меню вы бросили в огонь вот здесь.

– Видимо, меню случайно попало в письменный прибор. Это было неприятное напоминание о трагическом происшествии.

– Значит, письменный прибор со всем содержимым все же были на яхте?

– Да.

– Могу я спросить почему, сэр?

Мистер Кондусис долго молчал.

– Я купил их, – он нарочито кашлянул, – у одного человека на яхте.

– У кого именно?

– Я забыл.

– Забыли?

– Имя.

– Это был Найт?

– Нет!

– Существуют записи. Мы все равно отследим. Прошу вас, продолжайте.

– Он был из вспомогательного персонала. Показал письменный прибор, который задумал продать. Как я понимаю, ему отдала его хозяйка меблированных комнат. Я думал, что содержимое почти наверняка – пустышка, но заплатил, сколько он просил.

– А именно?

– Тридцать фунтов.

– Что стало с этим человеком?

– Утонул, – ответил мистер Кондусис каким-то утробным голосом.

– Как получилось, что удалось спасти письменный прибор с его содержимым?

– Не могу представить, какая фантастическая цепь умозаключений заставила вас считать, что это относится к делу.

– Надеюсь, смогу это объяснить. Я уверен, что относится.

– Письменный прибор был на палубе. В качестве развлечения я показывал его содержимое некоторым гостям.

– Возможно, и миссис Гузман?

– Возможно.

– Она заинтересовалась?

На лице мистера Кондусиса появилось выражение, которое Аллейн впоследствии описывал, как жесткий профессионализм.

– Она коллекционер.

– Она делала предложение?

– Делала. Но я не собирался продавать.

Аллейну пришла в голову странная мысль.

– Скажите, вы оба были в маскарадных костюмах?

Мистер Кондусис бросил на него взгляд, полный одновременно недоумения и презрения.

– Миссис Гузман, – сказал он, – была в костюме – андалузском, как я понимаю. А я надел домино поверх вечернего костюма.

– И вы оба были в перчатках?

– Нет! Мы играли в бридж.

– А кто-то из гостей был в перчатках?

– Смешной вопрос. Кто-то наверняка был.

– А экипаж был в маскарадных костюмах?

– Разумеется, нет!

– А стюарды?

– В ливреях восемнадцатого века.

– В перчатках?

– Не помню.

– Почему вы ненавидите светлые перчатки, мистер Кондусис?

– Не понимаю, – еле слышно пробормотал тот, – что вы имеете в виду.

– Вы сказали Перегрину, что ненавидите светлые перчатки.

– Личное предубеждение. Не могу объяснить.

– Это руки в перчатках потревожили вас в ночь катастрофы?.. Мистер Кондусис, вам плохо?

– Мне… нет, я в порядке. Вы продолжаете расспрашивать меня о случае, который был ужасно трагичным; который потряс меня и причинил боль.

– Я не спрашивал бы, если бы мог. К сожалению, придется продолжить. Вы можете рассказать, что точно случилось в момент катастрофы: я имею в виду, с вами и с теми, кто оказался рядом?

На мгновение Аллейну показалось, что ответа не будет: мистер Кондусис вспылит или просто выйдет из комнаты, предоставив полицейских самим себе. Однако мистер Кондусис не сделал ни того, ни другого. Он быстро и бесстрастно принялся перечислять факты. Туман, внезапно нависший танкер, переломленная пополам «Каллиопа». Пожар. Сам Кондусис смотрит вниз на деревянный плотик из плавательного бассейна. Палуба разверзается, он скользит и оказывается на плоту.

– Все еще с письменным прибором?

Да. Машинально зажав его под мышкой. Правой рукой он вцепился в веревочную петлю рядом с собой. Миссис Гузман появилась у плота и вцепилась в другую петлю. Аллейн ясно представил огромный нос, распахнутый рот, мантилью, облепившую большую голову, и колышущуюся массу черных кружев и белой плоти.

Перечисление прекратилось так же внезапно, как и началось.

– Это все. Нас подняли на борт танкера.

– На плоту были еще люди?

– Видимо, да. Я плохо помню. Потерял сознание.

– Мужчины? Миссис Гузман?

– Видимо, да. Мне так говорили.

– Главное, чтобы не было перегрузки. Плот ведь в состоянии принять… сколько?

– Не знаю. Не знаю. Не знаю.

– Мистер Кондусис, когда вы увидели руки Перегрина Джея в перчатках на краю дыры на сцене «Дельфина» и услышали его крики – что он утонет, если вы не спасете его, – не вспомнилось ли вам…

Мистер Кондусис поднялся со стула и теперь пятился, как в замедленной съемке. Фокс уже занял позицию перед бюро. Мистер Кондусис вытащил из кармана алый шелковый платок и прижал его к губам. Верхняя губа поблескивала. Брови были окаймлены капельками пота, а темная кожа лица пошла белыми пятнами.

– Замолчите… Замолчите!

Кто-то вошел в дом. Донесся далекий голос – громкий, но неразборчивый.

Открылась дверь, и появился посетитель.

Мистер Кондусис закричал:

– Это ты им рассказал! Ты предал меня. Иисусе, лучше бы я тебя убил!

Фокс обхватил Кондусиса сзади, и тот сразу перестал вырываться.

II

Тревора разрешили усадить в кровати. Опираясь на подушки, мальчик ждал посетителей в отдельной палате. Перед животом пристроили поднос на ножках – для подношений. Тревор чувствовал себя заметно лучше и собирался, несмотря на некоторую слабость, поважничать.

Хотя палата была невелика, в углу поместилась больничная ширма, за которой – тайком, еще до того, как привезли Тревора – устроился инспектор Фокс; его большие ступни прятались за сумкой Тревора. Аллейн занял кресло у кровати.

Убедившись, что полиция его не преследует, Тревор более подробно повторил рассказ о своих приключениях в пустынном зрительном зале, но не захотел или не смог что-нибудь вспомнить после момента, когда на балконе услышал далекий звонок телефона.

– Больше ничего не помню, – важно сказал он. – Отключился. Потерял сознание. Док сказал, у меня тяжелая контузия. Слушайте! Куда я упал? Что за история?

– Ты упал в партер.

– Да вы что!

– Серьезно.

– В партер! Вот это да! Почему?

– Это я и хочу выяснить.

Тревор отвел взгляд.

– На меня напал Генри Джоббинс? – спросил он.

– Нет.

– Или Час Рэндом?

По мальчишескому лицу Тревора прокатилось выражение тайного торжества. Он хихикнул.

– Он жутко злился на меня, наш Час. И так меня доставал, честно. Но я сделал этого манерного гомика, от души.

Аллейн слушал и рассеянно отмечал, как простонародный говорок прорывается через наслоения театральной академии. За тщательно произносимыми гласными и согласными веселился уличный мальчишка из Саутворка. Тревор сжимал «Чарльза» в «Час», произносил «отдши»…

– Тебя хотят навестить актеры, – сказал Аллейн. – Им дадут только минутку-другую.

– Буду рад, – величественно согласился Тревор.

Аллейн еще немного поговорил с мальчиком и потом, понимая, что может пожалеть о своем решении, объявил:

– Послушай, Тревор, я хочу попросить тебя помочь мне в одном очень непростом и важном деле. Если тебе не понравится предложение, можешь не соглашаться. С другой стороны…

Он помедлил. Тревор смотрел во все глаза.

– Без вопроса нет ответа, – сказал он. – Ну, какие проблемы? Вываливайте!

Через десять минут Перегрин Джей начал запускать посетителей.

– Только предупредите их, – попросил его Аллейн, – чтобы заходили на несколько минут; составьте расписание. Пусть ждут в зале в конце коридора.

Первым вошел Уинтер Моррис и положил на поднос коробку цукатов. Затем встал в ногах кровати. Моррис был в клетчатом костюме и темно-красном галстуке. Волосы, аккуратно постриженные, вились за ушами.

– Так-так-так, – сказал он. – Стало быть, наша великая звезда поправляется. Каково это – быть знаменитым?

Тревор вяло поблагодарил, но прежде чем истекли положенные пять минут, упомянул, что его агент подаст мистеру Моррису заявление по поводу положенных выплат.

– Не стоит пока об этом беспокоиться, – заверил Уинтер Моррис, устало глядя на мальчика.

– Странно, такая слабость. – Тревор откинул голову на подушку и закрыл глаза. – Надеюсь, рано или поздно пройдет. Врачи, похоже, считают мое состояние серьезным.

Мистер Моррис сказал:

– Это реплика из конца первого акта. Но не буду тебя утомлять.

И на цыпочках удалился, опустив тяжелые веки, когда проходил мимо Аллейна.

Джереми Джонс изготовил несколько куколок – персонажей пьесы и поместил их на крохотную сцену.

– Очень оригинально, – сказал Тревор. – Пасиб, мистер Джонс. Вот вы постарались. Поставьте на поднос, пожалуйста.

Джереми оставил подношение. Тревор при этом глядел ему в лицо.

– У вас очень ловкие пальцы. Правда, мистер Джонс?

Джереми бросил на мальчика подозрительный взгляд, покраснел и обратился к Аллейну:

– Просили не задерживаться…

– Не уходите, – сказал Тревор. – Постойте.

Джереми замешкался, поглядывая одним глазом на Аллейна и явно не зная, что делать. В дверь постучал Перегрин и, увидев друга, извинился и исчез.

– Я хочу видеть мистера Джея, – заявил Тревор. – Эй! Верните его.

Джереми привел Перегрина, а сам воспользовался возможностью – и кивком Аллейна, – чтобы убраться. Перегрин, уже приносивший дары, вошел с пустыми руками.

– Слушайте! – сказал Тревор. – И чего стоит мой дублер. Он выйдет сегодня вечером?

– Все в порядке, – ответил Перегрин. – Текст знает, выступит, думаю, нормально. Можешь не волноваться.

Тревор нахмурился.

– А афиши, мистер Джей? А программки?

– Внесли изменения. «На время недомогания роль исполняет…» – ну, как обычно.

– А что в прессе? Мне не приносят газет, – слабым голосом посетовал Тревор. – Чем занят мой агент? Слушайте, мистер Джей…

– Газеты принесут, – вмешался Аллейн.

В палату вошел Чарльз Рэндом.

– Если понадоблюсь, – сказал Перегрин Аллейну, – я в коридоре.

И удалился.

Рэндом принес несколько сомнительного вида комиксов.

– С учетом твоих литературных вкусов, – сказал он Тревору. – Хотя я их не одобряю.

Тревор показал на поднос, а когда Рэндом приблизился, с лукавым видом произнес:

– Ну что вы, не стоило беспокоиться, мистер Рэндом.

Они смотрели друг на друга в упор: Рэндом осторожно и осмотрительно, а мальчик с некоторым нахальством.

– У тебя синяк на скуле, – сказал Рэндом.

– Это ерунда. Видели бы вы остальное.

– Хоть утихомиришься на время.

– Точно.

Рэндом медленно повернул голову в сторону Аллейна.

– Я гляжу, полиция не оставляет нас своим вниманием.

– Рутина, – пожал плечами Аллейн. – Обычная рутина.

– Высшего уровня. – Рэндом отошел от Тревора. – Ну, тогда я откланяюсь. Если только, – добавил он, – суперинтендант не захочет меня арестовать.

Тревор, не отрываясь от комикса, ответил:

– Кто знает, кто знает? Покеда и пасиб.

Рэндом двинулся к двери.

– Поправляйся скорее, – пробормотал он.

Тревор посмотрел ему вслед и подмигнул.

Рэндом открыл дверь – на пороге стояла мисс Брейси.

Они одновременно произнесли «О, привет, дорогуша», и Рэндом добавил:

– С каждой секундой все больше похоже на французский водевиль. Все скачут туда-сюда. Прекрасный темпоритм.

Оба рассмеялись.

Гертруда сухо поздоровалась с Аллейном и явно ждала, что он выйдет. Аллейн вежливо ответил на приветствие, указал на кресло у кровати, привлек внимание Тревора к посетительнице и отошел к окну.

– Ты прямо инвалид войны, милый.

Она подошла ближе и положила на стол маленький сверток. Тревор поднял к ней лицо, ожидая объятий. Их щеки соприкоснулись, и мисс Брейси села в кресло.

– Я ненадолго: тебя нельзя утомлять. – Гертруда выглядела совершенно спокойной. Только уголок рта порой подергивался, позволяя Аллейну догадаться, чего стоит ей спокойствие. Она задавала Тревору дежурные вопросы о самочувствии, мальчик с удовольствием отвечал. Тяжелейший случай контузии, важно сообщил он, с каким когда-либо сталкивались в этом отделении.

– Прямо как в книжке! Я был…

Он замолчал, на лице появилось удивленное выражение.

– Я развлекался, – продолжил он. – Просто ради смеха. Гонял старого Джоббинса.

– Вот как? – спросила мисс Брейси. – Нехорошо с твоей стороны, правда, милый?

– Но… – Тревор нахмурился. – Вы ведь там были. Правда?

Мисс Брейси старательно избегала смотреть на Аллейна.

– Ты путаешь. Не забивай себе голову.

– Разве вас там не было, мисс Брейси? Внизу? В фойе?

– Милый, я не понимаю, о чем ты говоришь. Когда?

– Я и сам не понимаю. Но вы там были.

– Я была в нижнем фойе в субботу вечером минуту-другую, – громко сказала она. – Как я и рассказала суперинтенданту.

– Ага, я знаю, что были, – кивнул Тревор. – Но где был я?

– Ты меня не видел. Тебя там не было. Не тревожься.

– Я был. Был.

– Я лучше пойду, – сказала она, вставая.

– Нет! – Тревор стукнул кулачком по подносу, и крохотные актеры Джереми повалились ничком. – Нет! Вы должны остаться, пока я не вспомню.

– В самом деле, мисс Брейси, вам лучше остаться, – сказал Аллейн.

Она сделала шаг назад. Тревор коротко вскрикнул.

– Вот! Точно так вы и сделали. И посмотрели наверх – на него. Смотрели вверх, и отступили назад, и вроде плакали.

– Тише, Тревор. Тише. Ты не знаешь. Ты забыл.

– Вы, как обычно, мисс Брейси, преследовали его. Точно, правда, мисс Брейси? Гонки за старым Гарри. Вы вышли из нижнего сортира, посмотрели наверх и увидели его. А потом открылась дверь офиса – выходили мистер Моррис и мистер Найт, – и вы как юркнете в сторону, мисс Брейси. И я тоже! Опять спрятался на балконе. Теперь я вспомнил, – объявил необычайно довольный Тревор. – Вспомнил.

– А как, – спросил Аллейн, – ты узнал его? Было ведь довольно темно.

– Его? Гарри? По нелепому пальто. Офигеть, это что-то!

– Неправда, – пробормотала мисс Брейси и, нетвердым шагом подойдя к Аллейну, царапнула его рукав. – Неправда. Мальчик не знает, что говорит. Это был не Гарри. Не слушайте. Клянусь, это был не Гарри.

– Вы совершенно правы, – кивнул Аллейн. – Вы думали, что это Гарри Гроув, но на площадке вы видели Джоббинса. Гроув отдал ему свое пальто.

Ее коготки еще секунду-другую царапали рукав суперинтенданта, а потом Гертруда опустила руку. Взглянула ему в глаза – и ее лицо скомкалось в рыдающую маску.

– Вам пришлось нелегко. Ужасное испытание, – успокаивающе сказал Аллейн. – Но все наладится.

– Отпустите меня. Пожалуйста, позвольте мне уйти.

– Конечно. Вы можете идти.

Она ушла, сутулясь и сморкаясь в платок. Аллейн повернулся к Тревору – тот, очень довольный, погрузился в комикс.

– С остальными обязательно разговаривать? – поинтересовался мальчик. – Пустышку тянем.

– Устал?

– Нет. Я читаю. – Он посмотрел на сверток Гертруды Брейси. – Надо взглянуть, – сказал он и развязал узел. – И где она это откопала?

– Да ты просто юный наглец, – заметил Аллейн. – Ради бога, сколько тебе лет?

– Одиннадцать лет и три месяца, – ответил Тревор и взял засахаренную сливу.

Из коридора донеслись звуки легкой перебранки. В палату заглянул Перегрин.

– Марко и Гарри оба тут, – доложил он и закатил глаза.

Когда Аллейн подошел ближе, Перегрин пробормотал:

– Марко не желает ждать. И вообще не хотел приходить. А Гарри заявляет, что приехал первым. Его обычная игра, – добавил Перегрин. – «Поймай Найта».

– Скажите, пусть заткнется и ждет, или я его арестую.

– Вот было бы прекрасно…

– Попросите Найта войти.

– Да. Хорошо.

– А Кондусиса так и не видно?

– Нет.

Вошедший Маркус Найт не демонстрировал никаких привычных знаков эмоционального расстройства: горящих глаз, багровых щек, учащенного пульса и звенящего голоса. Напротив, он был бледен и показался Аллейну почти покорным. К дарам на подносе, уже полностью заставленном, добавились фрукты в золоченой корзинке. Найт взъерошил пальцами кудри Тревора, и тот немедленно отозвался взглядом, в котором успешно сочетались юный Хемнет и Домби-сын.

– Ох, мистер Найт, – сказал Тревор, – ну, правда же, не стоило. Вы так добры. Виноград!

Началась несколько натянутая беседа, во время которой Найт больше тревожного внимания уделял Аллейну. Наконец Тревор пожаловался, что сполз с подушек, и попросил знаменитого гостя помочь ему сесть прямо. Когда Найт неловко склонился над мальчиком, тот восхищенно взглянул ему в лицо и обхватил руками за шею.

– Совершенно точно, как в конце первого акта, – сказал он. – Правда, мистер Найт? Я должен быть в перчатке.

Найт поспешно отстранился. На лице Тревора мелькнула тень сомнения.

– В перчатке, – повторил он. – Что-то было с настоящей перчаткой, да? Что-то такое…

Найт вопросительно посмотрел на Аллейна, который пояснил:

– Тревор не может вспомнить последнюю часть своих похождений в театре вечером в субботу. Думаю, Джей объяснил: мы надеемся, что один из вас поможет прояснить память.

– Я еще вспоминаю, – важно объявил Тревор. – Я помню голос мистера Найта в офисе у мистера Морриса.

Маркус Найт застыл.

– Вам ведь известно, Аллейн, что мы с Моррисом ушли примерно в одиннадцать.

– Он так и сказал, – согласился Аллейн.

– Очень хорошо. – Найт стоял над Тревором, пытаясь напустить на себя солидный вид. – Если, милый мальчик, ты шпионил в фойе, пока я был с мистером Моррисом в его офисе, и слышал наши голоса, то, несомненно, видел, как мы уходили из театра.

Тревор кивнул.

– Вот так, – сказал Найт Аллейну и развел руками.

– Вернулся, – произнес юный дрожащий голос.

Аллейн повернулся к Тревору: мальчик с видом озадаченной невинности приложил пальцы к губам.

– Черт подери, о чем ты? – воскликнул Найт.

– Вот эту часть я не могу вспомнить. Кто-то вернулся.

– Аллейн, честное слово, я просто не представляю… – начал Найт.

– Думаю, я… не хочу… вспоминать.

– Видите? Просто позор. Мальчик страдает. Я категорически отказываюсь принимать участие в опасных и непредсказуемых экспериментах. Не беспокойся, малыш. Ты совершенно прав. И не пытайся вспоминать.

– Почему?

– Потому что я сказал!!! – заорал Найт и направился к двери. Там он помедлил. – Я артист, – произнес он неожиданно приглушенным голосом, еще более страшным, чем пронзительный крик. – Через восемь часов я появлюсь перед публикой в чрезвычайно изматывающей роли. Более того, в пикантной напряженной сцене мне предстоит иметь дело с некомпетентностью ребенка-актера, о способностях которого я ничего не знаю. Мои нервы на пределе. За последние сорок восемь часов я претерпел все муки ада. Меня третировали. Предавали. Высмеивали. Запугивали. А теперь вот смехотворные, бесполезные и грубые полицейские игры. Очень хорошо, суперинтендант Аллейн, я положу этому конец. Я подам официальную жалобу. А тем временем – прощайте!

Он яростно распахнул дверь и закрыл ее – не захлопнул – с просчитанной сдержанностью.

– Классный выход, – сказал Тревор, зевнул и вернулся к комиксу.

В коридоре за дверью послышались аплодисменты, ругательства и быстро удаляющиеся шаги.

Аллейн снова открыл дверь и увидел Гарри Гроува, деликатно хлопающего в ладоши, и Маркуса Найта, шагающего прочь по коридору.

Гарри восхищенно покачал головой.

– Ну, разве не великий актер? Честно, этого у него не отнять… – Он вытащил из кармана сверток. – Детская рулетка для Тревора. Это в самом деле очная ставка?

– Думаю, можно и так сказать, – согласился Аллейн.

– Вы имеете в виду, – Гарри переменился в лице, – что этот несчастный, но тошнотворный маленький мальчик может внезапно ткнуть в кого-то пальцем и звонко объявить: «Я все вспомнил. Это сделал он».

– Грубо говоря, идея такова.

– Должен признаться, ваша идея меня пугает.

– Заходите, и покончим с этим.

– Очень хорошо. Только учтите: Тревор вполне может изобразить ложное узнавание и выдвинуть ложное обвинение. Особенно, – угрюмо добавил Гарри, – в моем случае, ведь он знает, что доставит удовольствие окружающим, и хохотать будут все без исключения.

– Придется рискнуть. Заходите.

Аллейн открыл дверь и впустил Гарри в палату.

Тревор, сползший по подушкам, погрузился в дрему. Гарри остановился, глядя на мальчика.

– А ведь с виду, – прошептал он, – милый ребенок, правда? Сама невинность. Он вправду спит или прикидывается?

– Дремлет. Просто наклонитесь к нему – и он проснется.

– Как-то даже неловко, должен сказать.

– И все равно, попрошу вас это сделать, будьте любезны. У него на скуле синяк; и вот это – самая главная загадка. Может, у вас появится какая-то идея. Взгляните.

В коридоре мимо двери, звякнув, проехала каталка. За окном на реке загудела сиреной баржа. Над разноголосым Лондоном пробил Биг Бен – один час.

Гарри положил сверток на поднос.

– Поглядите на синяк на его лице. Волосы его закрыли. Сдвиньте волосы и взгляните.

Гарри нагнулся над мальчиком и протянул левую руку.

За ширмой в углу прозвучала одинокая заунывная нота: «Треннньк».

Тревор открыл глаза, посмотрел в лицо Гарри и заорал.

Глава 11

Шоу будет продолжаться

I

Хлопот с Гарри Гроувом не было. Услышав крик мальчика, он шагнул назад, смертельно побледнел, но все же нашел силы улыбнуться.

– Теперь вы зачитаете мне права и предложите проследовать за вами до ближайшего полицейского участка. Могу я попросить: сообщите Перри. Ему придется связаться с моим дублером.

Все положенные процедуры были выполнены.

По предложению Аллейна теперь действующие лица снова собрались в «Дельфине». И здесь впервые мистер Кондусис составил компанию актерам, которым дал работу. Все уселись в верхнем фойе, а внизу тем временем уже начала подтягиваться публика.

Вызванный Перегрином дублер Гарри Гроува и юный актер репетировали с помощником режиссера за пожарным занавесом.

– Полагаю, – начал Аллейн, – будет справедливо дать вам некоторые объяснения. Вот каковы, на наш взгляд, факты по поводу вечера субботы.

Гроув вышел из театра с мисс Мид и ее компанией и сказал, что отправится на Кэнонбери за гитарой. На самом же деле он заранее привез гитару в театр и спрятал в шкафу в реквизиторской, где ее и обнаружил Тревор. Гроув сел в свою открытую спортивную машину, объехал квартал и припарковался в проулке. Он снова вошел в театр через боковую дверь, пока мистер Моррис и мистер Найт были в офисе. Возможно, Джоббинс заметил его – и не придал никакого значения, ведь Гроув частенько возвращался проверить почту. А вот мисс Брейси его не видела – она приняла за него Джоббинса, из-за пальто.

Гроув прятался, пока, по его мнению, в театре не осталось никого, кроме Джоббинса. В одиннадцать часов он набрал номер своего телефона и подождал несколько звонков, чтобы бодрствующий сосед решил, что трубку взяли.

Видимо, он ошалел, услышав Тревора, который, дурачась, перебирал струны гитары. Кстати, Джей, именно ваше свидетельство, ваше воспоминание заставило меня заподозрить, что Гроув держал инструмент в театре и не ездил на Кэнонбери. Вскоре он услышал стук служебной двери и решил – как решили мистер Джей, мисс Данн и Джоббинс, – что Тревор ушел. Но Тревор проскользнул обратно и сам прятался и крался по залу. Во время своих развлечений он видел мисс Брейси. А потом, как он рассказал, заметил Гарри Гроува и начал следить за ним, подражая героям любимых комиксов. Вырисовывается странная картина: Гроув залезает в шкаф уборщика, забирает гитару, тенью проносится по боковому коридору, оставляет инструмент в фойе, чтобы был наготове. И, видимо, случайно задевает струну. Раздается мелодичный звук: «треннньк».

Перегрин коротко вскрикнул, но, поймав взгляд Аллейна, сказал только:

– Продолжайте.

– Положив гитару, Гроув возвращается на лестницу, ведущую от сцены к балкону, взбирается наверх и ждет в верхней ложе до полуночи. И все это время Тревор подглядывает, подслушивает, следит – одним словом, шпионит.

В полночь Джоббинс покидает пост под сокровищами и идет вниз – звонить в полицию и пожарным. Гроув бросается к стенной панели, открывает ее и, светя себе фонариком, набирает комбинацию. С самого дня установки сейфа и до размещения в нем сокровищ постоянно велись разговоры о замке. Все это время сейф не охранялся, и, думаю, у Гроува была возможность в свободное время экспериментировать с возможными комбинациями от слова GLOVE.

Уинтер Моррис хлопнул себя по лбу и застонал.

– Господи… – пробормотал Маркус Найт.

– Он открыл сейф, вытащил подставку с экспонатами и, думаю, только тут понял, что задел выключатель, открывший переднюю дверь и включивший внутреннее освещение. В этот момент Тревор, подкравшийся очень близко (как подбирался ко мне, когда я осматривал сейф), заорал – это был его любимый клич в тот момент: «з-з-з-йок Слэш!»

Гроува наверняка чуть удар не хватил. Повернувшись и увидев мальчика в сумраке балкона, он бросился в фойе, сжимая добычу. И тут же наткнулся на Джоббинса, который спешил навстречу. Гроув повалил постамент дельфина. Когда Джоббинс упал, Тревор вышел в дверь балкона и все увидел. Тревор до сих пор не может точно вспомнить происходящее. Помнит только, что Гроув бросился на него, и еще помнит, что мчался по центральному проходу балкона. Гроув поймал мальчика у барьера. Тревор говорит – и, наверное, так и есть, – что схватил мольберт с экспонатами и бросил за барьер, и Гроув не успел помешать. Последнее, что помнит мальчик, это лицо Гроува совсем рядом. Сегодня утром именно это зрелище в сочетании со звуком одинокой струны – его воспроизвел мой коллега, инспектор Фокс, скромно скрывавшийся за ширмой, – помогли заполнить пробел в памяти Тревора.

– «С легким ароматом, – громко произнес Перегрин, – и мелодичным треньканьем».

– Это ведь из Джона Обри? – спросил Аллейн. – Только там, по-моему, «загадочный» аромат. Разве нет?

Перегрин уставился на Аллейна.

– Так и есть, – изумленно проговорил он. – Вы совершенно правы, не понимаю, как я забыл. Я услышал этот звук, когда Джоббинс гонялся за мальчиком.

Эмили сказала:

– И, разумеется, под звук лопнувшей струны опускается занавес в «Вишневом саде».

– Понимаешь, Эмили? – спросил Перегрин.

– Понимаю, – ответила она.

– Да про что это все? – спросил Найт.

– Я продолжу, – сказал Аллейн. – После недолгой борьбы Гроув в полном отчаянии избавляется от мальчика – сбрасывает его в партер. Потом слышит Хокинса у служебного входа и снова бежит в верхнее фойе. Он знает, что Хокинс пойдет прямо через зал в фойе; нет времени забрать гитару, взять ключ, отпереть боковую дверь, открыть задвижки и засов. Но на площадке лежит тело в его нелепом пальто. Гроув снимает пальто, достает из кармана шарф, чтобы прикрыть собственную одежду, и возвращается на темный балкон – ни дать, ни взять Джоббинс. Хокинс уже в партере, видит его, обращается к нему, как к Джоббинсу, Гроув просит приготовить чай. Хокинс отправляется за кулисы. У Гроува появляется время снова завернуть труп в пальто, забрать гитару и уйти. Он едет в Челси в полной готовности стать душой компании мисс Мид.

– Он и был душой компании, – сказала Дестини. – Он и был…

Она сложила ладони, подняла их к лицу и заплакала. Найт что-то буркнул и направился к ней.

– Ничего, милая, – сказал он. – Ничего. Мы выстоим. Нужно все забыть.

Мистер Кондусис прочистил горло. Дестини бросила на него взгляд, безумно красноречивый в каком-то невыразимом обобщении. Но Мистер Кондусис даже не посмотрел на нее.

– Мотивом, – продолжал Аллейн, – было, конечно, похищение. Гарри Гроув прекрасно знал о миссис Констанции Гузман. И знал, что за похищенные сокровища она негласно выложит целое состояние.

Найт, который целовал руки Дестини, вздрогнул и негромко зарычал.

– Но я полагаю, что Гроув знал о ней кое-что еще, – сказал Аллейн. – Она была в числе гостей мистера Кондусиса шесть лет назад, на «Каллиопе», когда яхта потерпела крушение у мыса Сент-Винсент. В то время, шесть лет назад, у Гроува начался трудный период, и он брался за любую работу, какая подвернется. Водил грузовики. Был официантом в стрип-клубе. И стюардом.

Аллейн повернулся к мистеру Кондусису.

– Вчера я хотел спросить, но сам Гроув нас и прервал: он был стюардом на борту «Каллиопы»?

– Да.

– Как такое получилось?

– Он попросил. Его отец был моим дальним – и нелюбимым – родственником.

– Это он продал вам перчатку и документы?

– Да.

– За тридцать фунтов?

– Я уже говорил.

Маркус Найт, который обращался к Кондусису одновременно с высокомерием и смущением, громко сказал:

– Я не верю.

– Чему не верите? – спросил Аллейн.

– Что он был на борту… этого судна.

– Вы сами были там слишком недолго – могли и не заметить, – холодно заметил мистер Кондусис.

– Я был достаточно долго… – на высокой ноте начал Маркус, но увял. – Ладно, неважно. Неважно.

Аллейн поднялся, его примеру последовали и остальные – кроме мистера Кондусиса.

– Не буду больше вас задерживать, – сказал суперинтендант. – Очень сочувствую по поводу случившегося и надеюсь, что пьеса и театр переживут бурю. Верю, что переживут. Наверное, я поступлю не совсем правильно, сообщив вам, что Гроув не намерен оспаривать обвинение в нападении. Он признает, что похитил сокровища, повалил бронзового дельфина и боролся с мальчиком. Он будет настаивать, что действовал в рамках самозащиты и не хотел убивать. Если придерживаться такой линии защиты, суд будет недолгим, и, думаю, обойдется без особой огласки.

– Почему он выбрал такую стратегию? – поинтересовался Моррис. – Почему не хочет добиваться оправдания?

– Я спросил его. Он ответил, что сыт всем по горло. И добавил, – в голосе Аллейна зазвучали странные нотки, – что, по его мнению, так будет лучше для Уильяма Шекспира, мистера Перегрина Джея и «Дельфина».

Аллейн заметил, как у всех на глазах заблестели слезы.

Когда актеры ушли, Аллейн повернулся к мистеру Кондусису.

– Вы сказали, сэр, что хотели о чем-то рассказать.

– Я хочу спросить у вас. Он что-нибудь говорил обо мне?

– Немного. Сказал, что вы больше ничего не должны друг другу.

– Я оплачу его адвокатов. Так и передайте ему.

– Очень хорошо.

– Что-то еще?

– И еще это.

Аллейн протянул конверт. Мистер Кондусис сначала хотел убрать его в карман, но передумал, открыл и прочел короткую записку. Потом протянул ее Аллейну.

«Похоже, что мы оба стали жертвами неудержимого порыва. Из чего я делаю нелепый вывод, что вы, как говорится, “поймете”. Можете не беспокоиться. Я устал и выхожу из игры».

Внизу кто-то свистнул, прошел по фойе и хлопнул передней дверью. «Дельфин» затих.

– Он вцепился в плот, – заговорил мистер Кондусис, – и пытался вскарабкаться. Мы бы перевернулись. Я ударил его по пальцам письменным прибором… думал, что утопил. Его руки были в перчатках. Пальцы разжались и соскользнули. С тех пор он меня шантажировал.

II

– Билеты не сдают, – сказал Уинтер Моррис, легонько хлопнув ладонью по схеме зрительного зала. – И очень мало кривотолков. Просто удивительно.

– Рука Кондусиса?

– Может быть, старичок, может быть. Власть развращает, как выразился кто-то. Возможно. Но иногда она бывает кстати, старичок, очень кстати.

Моррис пошел вверх по лестнице в свой офис, и было слышно, как он напевает.

– Все равно, – сказал Перегрин. – Надеюсь, это не рука Кондусиса. Хочется верить, что люди полюбили «Дельфин». И нас. Знаешь, – продолжил он, – наверняка Кондусис задержался, чтобы облегчить душу перед Аллейном.

– По поводу чего?

– У меня чувство, что это как-то связано с его яхтой. Каждый раз, услышав о ней, он начинал вести себя странно.

– Возможно, ты о чем-то напомнил ему, – беспечно размышляла Эмили. – Тем утром.

– Я? Каким образом?

– Ну… – Эмили замялась. – Тонущие люди, хватающиеся за обломки кораблекрушения… Наверное, он был рад, что спас тебя. Как-то так.

– Кто знает, – пожал плечами Перегрин.

Он приобнял Эмили, и она склонила голову ему на плечо. Они уже обручились и были счастливы.

Их окружали перевернутые купидоны, кариатиды, портрет мистера Адольфа Руби, изящные пролеты лестниц. Бронзовых дельфинов убрали, на место сейфа устанавливали графтонский портрет, окруженный лицами Кина, Гаррика, Ирвинга и нынешних знаменитых шекспировских актеров – все это устроил Джереми Джонс.

– Если ты в театре, – сказал Перегрин, – то с театром всей душой.

Выйдя на улицу, они увидели громадный «даймлер» с шофером – и на мгновение Перегрину показалось, что сейчас мистер Кондусис снова отвезет его на Друри-плейс.

– Это машина Десси? – спросила Эмили.

Однако на заднем сиденье сидела не Дестини Мид, а огромная отвратительная дама, сверкающая бриллиантами, укутанная в норку и изукрашенная перьями.

Она постучала по окну и сделала приглашающий жест.

Когда Перегрин подошел, дама опустила стекло и обратилась к нему глубоким голосом:

– Вы сможете мне помочь? Я только утром прибыла из Америки. Меня интересуют шекспировские реликвии. Я – миссис Констанция Гузман.

Примечания

1

Около 900 грамм.

2

Около 5 сантиметров.

3

В конце концов, у нас сейчас не урок французского (фр.). – Здесь и далее примечания переводчика.

4

– До свидания, и тысяча благодарностей.

– Мое почтение, мадам (фр.).

5

Светской женщине (фр.).

6

Около 1,5 метра.

7

Известный лютеранский гимн.

8

Неразбавленный (фр.).

9

Наставницу (фр.).

10

Прислуга, исполняющая всю домашнюю работу (фр.).

11

Легкий завтрак (фр.).

12

Слишком по-мещански (фр.).

13

Абсолютной подделкой (фр.).

14

Около 90 сантиметров.

15

Хорошенькое дело! (фр.)

16

Книга художника Джеймса Уистлера (1834–1903) представляет собой подборку из наиболее нелепых отзывов на его творчество и самых язвительных ответов на них.

17

Интересное дело! (фр.)

18

Радость жизни (фр.).

19

У. Шекспир. «Зимняя сказка». Перевод П. Гнедича.

20

Алджернон Блэквуд (1869–1951) и Деннис Уитли (1897–1977) – английские писатели преимущественно оккультно-мистического направления.

21

До конца 1980-х спиртное в британских пабах разрешалось продавать с 12.00 до 14.40 и с 18.30 до 22.30.

22

У. Шекспир. «Отелло». Перевод Б. Пастернака.

23

Полунельсон – борцовский захват, при котором противника держат сзади одной рукой, просовывая ее ему под мышку и хватая за шею.

24

Около 6,5 километра.

25

Доброе утро, мадемуазель. Надеюсь, вы сегодня в добром здравии? (фр.)

26

Мадемуазель, это очень хорошо… извините – очень любезно от вас… с вашей стороны (фр.).

27

Тогда решено (фр.).

28

Роковая женщина (фр.).

29

Лихтер – небольшое плоскодонное судно для погрузки и разгрузки больших судов.

30

У. Шекспир. «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.

31

У. Шекспир. «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.

32

Диалог из трагедии У. Шекспира «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.

33

Намек на реплику «Но это путь к безумью». У. Шекспир. «Король Лир». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

34

Намек на реплику «Мне горе заступило место сына». У. Шекспир. «Король Иоанн». Перевод Е. Бируковой.

35

У. Шекспир. «Ричард II». Перевод А. Курошевой.

36

У. Шекспир. «Буря». Перевод М. Донского.

37

У. Шекспир. «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.

38

Имеется в виду главный герой романа Ф. Бернетт «Маленький лорд Фаунтлерой».

39

У. Шекспир. «Антоний и Клеопатра». Перевод М. Донского.

40

Имеется в виду реплика «И худшую из трех я полюбил: белесую бровастую бабенку». У. Шекспир. «Бесплодные усилия любви». Перевод Ю. Корнеева.

41

У. Шекспир. 129-й сонет. Перевод С. Маршака.

42

У. Шекспир. «Троил и Крессида». Перевод Т. Гнедич.

43

У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

44

Около 9 метров.

45

Около 6 метров.

46

Около 2 метров.

47

Около 48 километров.

48

У. Шекспир. «Венецианский купец». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

49

Около 8 сантиметров.

50

Несносный ребенок (фр.).

51

Канапе – диван для сидения трех и более человек с обитыми сиденьем, спинкой и жесткими подлокотниками.

52

Речь идет о героине романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд».

53

У. Шекспир. «Мера за меру». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Content

Найо Марш
Мертвая вода
Смерть в театре «Дельфин»

Мертвая вода

Глава 1 Начало

Глава 2 Мисс Эмили

Глава 3 Угрозы

Глава 4 Фиаско

Глава 5 Прерванный отпуск

Глава 6 Зеленая дама

Глава 7 Скотленд-Ярд

Глава 8 Магазин

Глава 9 Буря

Смерть в театре «Дельфин»

Глава 1 Мистер Кондусис

Глава 2 Мистер Гринслейд

Глава 3 Вечеринка

Глава 4 Репетиция

Глава 5 Кульминация

Глава 6 Катастрофа

Глава 7 Утро воскресенья

Глава 8 Вечер воскресенья

Глава 9 Ярость Найта

Глава 10 Понедельник

Глава 11 Шоу будет продолжаться

Примечания