Дарья Сойфер

Укротить ловеласа

© Кулыгина Д., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Пятнадцать лет назад

– Народ, а что это у него там? – мальчишка спрыгнул со спинки парковой скамейки, выпрямился во все свои полтора метра и прицельно сплюнул.

– Маманю свою тащит, – сострил второй, и чумазая стайка шпаны радостно загигикала.

Платон поправил лямки виолончельного чехла, ускорил шаг. «Делай вид, что тебе все равно, и обидчики сами отстанут», – так говорила ему мама. А мама никогда не ошибается.

– Эй, ты глухой, что ли? – камешек звонко ударился о пластиковый чехол и отскочил.

«Мне все равно», – как мантру повторял Платон, беззвучно шевеля губами. – «Они просто завидуют».

– Ты че, не видишь, у него ж полный рот! Хавает чего-то! Хомячина! – и снова гогот.

По правде говоря, Платон уже с утра не ел, и от этого было вдвойне обидно. В школе отобрали мамины пирожки с рисом. Такие круглые, аккуратные, чуть припорошенные мукой, будто заиндевевшие. И нежные: ешь их, и даже во рту сухо не становится, запивать не надо. Четыре штучки – и все отобрали. А на обед из-за музыкалки Платон по вторникам ну никак не успевал.

– Слышь, толстый! Да стой ты, когда с тобой говорят! – меткий плевала догнал Платона и дернул за рукав. Так резко, что из-за тяжелого инструмента Платон качнулся, как маятник метронома. Но устоял и даже вовремя успел приподнять голову, чтобы очки не слетели: дужки совсем разболтались.

– Я спешу.

– На гитару свою опоздать боишься? – плевала явно изнывал от скуки, и теперь ни в какую не хотел упустить единственное за день развлечение.

Платону подумалось, что эти мальчишки похожи на городских голубей. Мотаются, неприкаянные, высматривают, чем поживиться, возмущенно курлыкают и вот точно по-птичьи вытягивают шеи.

Платон слегка подпрыгнул, приноравливаясь к весу инструмента. И почему не пошел на скрипку, как Надя?

– Это виолончель.

– Да врет он! – влез остряк. – Жратва у него там.

– Покежь, – плевала ткнул пальцем в чехол.

– Не могу, я спешу, – упрямо повторил Платон, и уже собрался развернуться, как его снова схватили за рукав. – Пусти!

Он дернулся изо всех сил, но мальчишка, хоть был и ниже на голову, и минимум вдвое легче, вцепился как клещ.

– Пусти!

– А то что? Маманю позовешь?

– Да я… Тебе так врежу… Что у тебя будет перелом! Открытый! Со смещением! – Платон очень старался говорить с ними на их языке, но сам понимал, как жалки его потуги. Ну не умел он драться, и с языками у него всегда были проблемы. Математика – пожалуйста, чтение – одни пятерки. А языки – ни в какую. До кровавых слез репетиторов.

– Чего-чего у меня будет?! Народ, вы слышали? – плевала зашелся хохотом и неожиданно для Платона ослабил хватку.

Физику в третьем классе еще не проходили, и об инерции Платон не подозревал. Это его и подкосило: он так отчаянно пытался вырваться, что не устоял и полетел на асфальт. К счастью, удар пришелся на локоть, не на виолончель.

– А ну, отошли от него! – звонкий Надин голос прозвучал как эльфийский горн, разгоняющий орков.

Платон нашарил в пыли очки, кое-как водрузил на нос, – сломанная левая дужка печально болталась, – и посмотрел на свою спасительницу.

Она, казалось, вообще ничего не боялась. Даже скрипку держала, как автомат Калашникова, и любой, кто попадался ей на пути, инстинктивно чувствовал: смычком тоже можно поколотить.

– А ты еще кто? – плевала еще хорохорился, но смешки на скамейке стихли.

– Вопрос, кто ты, – Надя угрожающе двинулась на мальчишку. – Чтоб ты знал, у меня папа – мент. Одно слово – и тебя в детскую комнату заберут, чепушила! Понял? Понял, я тебя спрашиваю?!

И поскольку плевала ничего не ответил, Надя вдохнула глубоко-глубоко, словно собралась надуть огромный воздушный шар, и над парком разнеслось ее зычное:

– Па-а-па-а!

Истерично хлопая крыльями, вспорхнули с деревьев птицы, а стайки шпаны на скамейке как не бывало.

– Ты цел? – Надя помогла Платону встать, и оба побрели к музыкалке.

– Локоть немного… – он потер ушибленное место. – Ну точно, синяк будет. И очки… Зачем ты им про папу-мента сорвала?

– А как они проверят?

– Ничего, – Платон привычно подпрыгнул, поправляя виолончель за спиной. – Я вот накачаюсь и так им наваляю… Когда-нибудь…

– Ну да, ну да, – Надя ответила без сарказма, скорее, задумчиво. Уже витала где-то далеко в своих мыслях.

– А у тебя как?

Он чувствовал: она не в духе. Слишком хорошо ее знал. И эти вмятины от зубов на нижней губе, и ритм шагов… Маршевый такой, как в «Прощании славянки». На четыре четверти.

– Она опять сказала, что у меня руки-крюки. И на отчетный концерт не допустит… – Надя поморщилась.

– Ирина Федоровна?

– Ну! Я эту сонатину два часа выдрючивала, а ей хоть бы хны!

– Не волнуйся, на следующий концерт точно возьмут.

– Ну да, ну да… Есть хочешь? – Надя вытащила из кармана бутерброд в пакете.

– А ты точно не?… – Платон с такой тоской сглотнул слюну, что Надя просто протянула ему свой обед. Весь.

– Я не голодная.

– Знаешь, – Платон остановился перед входом в музыкалку: не любил есть перед кучей народа. – Ты мой лучший друг.

– Да брось ты…

– Нет, правда, – он проглотил кусок и посмотрел на Надю очень серьезно. – Я даже думаю, что женюсь на тебе, когда вырасту. И будем дуэтом выступать.

– Ну да, ну да… – она загадочно улыбнулась и толкнула дверь в музыкальную школу.

– Нет, правда. Ты что думаешь?

– Балда ты, Платон, – и, качнув косичкой, шагнула внутрь.

Глава 1

Наши дни

Она поднималась по лестнице решительно и неотвратимо. Как папа всегда говорил, забивала ногами гвозди. Всю жизнь боролась с тяжелой походкой. Как только научилась ходить, так маме стало прилетать от соседей:

– У вас там строевая подготовка?

– А вы в курсе, что в квартире нельзя держать копытных?

– У нас люстра качается!

– Сколько у вас народу вообще бегает?

Или просто по батарее: «Бом! Бом! Бом!».

Забавно, что детей в семье Павленко было много, – пятеро. Но звонкими пятками природа одарила только среднюю, Наденьку. Хворостинка в чугунных ботинках, – так ее еще папа называл. Уж и старалась с собой бороться, наступала сначала на носок, ходила медленнее. Временами даже получалось, но сегодня выдался прекрасный повод крошить ступени каблуками.

Семь часов. Самолет – в одиннадцать. Билеты месяц назад заказаны. Репетиция – уже сегодня вечером, то есть позже лететь – не вариант. И что Платон? Ни-че-го. Тотальная непрошибаемая тишина. Тринадцать звонков на мобильный, столько же – на домашний, двадцать голосовых и несколько имейлов. Ну так, на всякий.

Надя поднялась на третий этаж, остановилась у знакомой двери. Уже занесла руку, чтобы атаковать кнопку звонка, но в последнюю секунду замерла. Принюхалась как ищейка, ноздри хищно затрепетали: женские духи. Прислонилась ухом к двери. Человек без абсолютного музыкального слуха мог и не уловить мелодичное хихиканье по ту сторону. Но Надя не так просто провела детство со скрипкой в обнимку.

– Ну да, кто б сомневался, – вытащила из сумки свою связку ключей, отперла и прямо так, не разуваясь, бесцеремонно двинулась вглубь квартиры.

Абсолютным слухом обладала не только Надя. К тому же она относилась к тем редким девушкам, которых по походке можно узнать издалека без особых специальных навыков. Поэтому еще до того, как вломиться в спальню, Надя услышала шумную возню и удивленно-вопросительное девичье бормотание.

Мизансцена, представшая перед Надей, впечатляла. Девица, похожая на молочного теленка. Не фигурой, нет. Взглядом. И белый, как кожа британской аристократки, зад Платона. Он, очевидно, думал, что если активно пихать своему теленочку джинсы, она быстрее оденется. Со стороны это выглядело, как будто Платон просто втирал одежду девушке в живот.

– Отлично, – Надя прошествовала через всю комнату, раздвинула шторы, впуская слепящий солнечный свет, и распахнула окно. – Ты на часы смотрел?

Уж слишком густ был застойный комнатный воздух. Так всегда бывает, если кто-то налегал на физическую активность.

– Надюш, вот честное слово! Я бы через полчаса уже вышел! – Платон, подпрыгивая на одной ноге, влез в трусы, и Надя позволила себе к нему повернуться.

Не то чтобы очень сильно хотелось созерцать этого похотливого засранца, но орать на человека проще, когда смотришь в его бессовестные глаза.

Взгляд, конечно, предательски скользнул ниже его глаз и вообще ниже физиономии. Надя не могла осуждать девочку-теленка: Платону было чем похвастаться. Мышцы, заработанные годами адских тренировок и диет, действовали на женщин гипнотически. И Платон ни разу не упускал случая этим воспользоваться: он будто задался целью всему миру продемонстрировать плоды своих усилий. Из-за этого находиться с ним в одном помещении порой было невыносимо. Уж точно тяжелее, чем с пухляшом, которого Надя любила в детстве.

Заготовленная тирада рассыпалась, еще даже не попав на язык: до того умильно и виновато взлетели вверх брови Платона.

– Значит так, ты – в душ, а ты, – Надя повернулась к девице. – Собирайся и сделай так, чтобы через пять минут я забыла, как ты выглядишь.

– А ты кто такая?! – девушка предприняла невинную попытку атаковать. Не знала, бедная, с кем связалась.

– Его жена, – отрезала Надя. – Вопросы есть?

Вопросов не оказалось. Нет, девушка попыталась, невразумительно хватая ртом воздух, что-то предъявить Платону, но Надя опытной и твердой рукой выпихнула его в ванную и заперла дверь снаружи. Оставшись с Надей один на один, девочка-теленок приняла единственное верное решение и, одевшись, испарилась.

Надя бы с удовольствием присела сейчас, перевела дух. Выветрила этот пошлый парфюм. Или ушла сама, чтобы на какое-то время развидеть Платона. Но устроить концерт в Вене с симфоническим оркестром… Ради этого ей пришлось вывернуться наизнанку. Любой другой виолончелист обнял бы ее ноги и целовал коленки из благодарности. Нет, она не ждала этого от Платона, но банально вовремя собраться он ведь мог бы из уважения… Или нет?

Надя нагнулась, вытащила из-под кровати чемодан. Так и есть: пустой, как в день покупки. И пыльный, как из дома с привидениями. Неисправимый субъект. Не чемодан, конечно. Платон.

Надя распахнула двери гардероба: концертный костюм – обязательно. Черный, что с атласными отворотами, более торжественный. Для Вены – хорошо. Зато тот, что выглядит попроще, сшит на заказ. В нем у Платона фигура такая… Женская половина публики оценит. И женская половина оркестра, как водится. Опять стаскивать его с какой-нибудь флейтистки… Так, костюм. Во втором играть удобнее, не врезается в подмышки. Да, его. Рубашки белых минимум три, а то мало ли. Для репетиций черной водолазки будет достаточно, в Европе так половина музыкантов ходит. Футболки в номере ходить… А, туфли концертные! Чуть не забыла. Если костюм простой, то туфли можно лакированные.

Чемодан был почти собран, когда Платон напомнил о себе барабанной дробью в дверь ванной. Надя так старательно укладывала вещи, что чуть не забыла взять самое главное. Самого главного, если точнее.

Она спешно открыла, впустив Платона вместе с облаком пара.

– Ты еще дуешься? – спросил он, окатив ее запахом шампуня и зубной пасты.

Трудно было говорить с ним, когда он стоял вот так, в полуметре от нее, совершенно мокрый и в одном полотенце на талии, как древний египтянин. Была бы на месте Нади любая другая девушка, Платон бы непременно приосанился, поиграл мускулами, позволяя каплям воды медленно стекать вниз, обрисовывая рельеф. Но поскольку Надя была всего лишь Надей, Платон просто тряхнул мокрыми волосами, забрызгав ее блузку, чем моментально развеял всю неловкость.

– Обсудим это в самолете. Да, ты летишь без наушников, – Надя отвернулась, силясь вспомнить, зачем она вообще подвизалась на эту неблагодарную работу.

Ответ был прост и состоял из двух слов: Римма Ильинична. Мама Платона.

Вряд ли на этом свете нашлась бы женщина, любившая сына больше, чем Римма Ильинична Барабаш. Надя иногда даже завидовала Платону: ей самой такой лошадиной дозы родительского внимания не доставалось никогда. Когда ты третий по счету ребенок из пяти, зажатый между первенцами и младшенькими, то если тебе не забыли выдать порцию сладкого и карманных денег, да еще и вспомнили про день рождения – это уже счастье.

То ли дело Платон: он был для мамы центром мироздания. Ему покупали новую одежду, нанимали репетиторов, нагружали кружками и секциями. Он жаловался, конечно, что мама не дает ему продохнуть и влезает во все уголки его жизни от уроков до первого прыща или первого волоса на груди. Но Надя, лежа вечерами на нижнем ярусе кровати и пиная верхний, чтобы старшая сестра не так громко шепталась по телефону с кавалером, мечтала поменяться с Платоном местами. Потому что когда она выстригла себе в шестом классе челку канцелярскими ножницами, смену прически родители заметили только через неделю. И то потому, что на нее нажаловалась Юлька, старшая сестра: Надя взяла ее лак для волос, чтобы эту челку уложить.

Временами Надя думала, что родись она у Риммы Ильиничны, могла бы тоже стать звездой музыкальной школы и поступить в консерваторию. Но не сложилось: никто не следил за ее правильной постановкой рук, не велел представлять под пальцами невидимую подушечку. И когда Надя пошла на консультацию к педагогу из музыкального училища, ей, не стесняясь в выражениях, дали понять, что вот такими клешнями играть – это насилие над инструментом, переучиваться поздно, и вообще: «Вы, деточка, профнепригодны, идите лучше на бухгалтера».

На бухгалтера Надя, само собой, не пошла, а вместе с братом Димой, который как раз на год после школы отлучился в армию, поступила на отделение по связям с общественностью в один из московских вузов с замысловатой аббревиатурой на входной табличке.

Платона она не видела порядка шести лет, пока однажды не столкнулась в продуктовом с Риммой Ильиничной. Та разохалась-разахалась, куда, мол, Наденька, пропала, затащила в гости на чай и принялась хвастать Платошиными успехами.

Надя тогда только-только устроилась на работу в концертное агентство, и, узнав об этом, Римма Ильинична закусила удила. Мол, Надя просто свято обязана в память о старой дружбе заняться продвижением Платона. Он – ее счастливый билет в светлое будущее, потому что талантливее виолончелиста еще не хаживало по землям нашей бескрайней родины.

Тогда Надя отнеслась к уговорам Риммы Ильиничны скептически. Да, в музыкалке Платон Барабаш подавал надежды, но то ведь была простая районная школа, не Гнесинка какая-нибудь и не ЦМШ. И если бы Наде платили всякий раз, когда она слышала родительские восторги в адрес обычных, ничем не выдающихся музыкантов, она бы давно скопила на собственное шале в Альпах. Но, во-первых, с Платоном Надя в детстве и вправду дружила крепко, а во-вторых, не родился еще человек, способный отказать Римме Ильиничне.

Концерт был по всем меркам скромный. Центральный дом работников искусств, что на Кузнецком мосту, – место не самое престижное, – и тот был заполнен едва ли на треть. И Надя, устраиваясь во втором ряду, уже репетировала про себя тактичные способы вывернуться. Мол, Платон – гений, конечно, но я пока всего лишь ассистент, и ничего не решаю. И руководство у нас строгое, берет только лауреатов международных конкурсов. И условия там драконовские: штрафы, неустойки, а уж проценты и вовсе такие, будто оброк с барщиной еще никто не отменил. Так что мой вам добрый совет: обходите наше агентство стороной, ищите частного импресарио, и будут вам мировые гастроли и толпы поклонников.

Однако когда на сцене появился мужчина с виолончелью, Надя даже не сразу признала в нем Платона. От пухлого очкарика не осталось и следа, и только по каштановой чуть вьющейся шевелюре и придыханию Риммы Ильиничны Надя поняла, что там, в нескольких метрах от нее, сжимает гриф ее бывший однокашник. Высокий, подтянутый и безбожно привлекательный однокашник.

И где все семь лет музыкалки прятались под округлыми щеками эти резко очерченные скулы? Откуда взялась эта крепкая шея с острым кадыком? Неужто Римма Ильинична перестала печь знаменитые рисовые пирожки и румяные шанежки, из-за которых Надя мечтала поселиться у Барабашей? Куда делись затравленный взгляд и сутулая, чуть подпрыгивающая походка?

А потом, когда отгремели жидкие аплодисменты и откашлялась старушка в последнем ряду, Платон заиграл. Точнее, играл не он один, но Надя не слышала ничего, кроме густого плача виолончели. В руках Платона инструмент пел. Окутывал сочными тембрами все существо, добирался до самого нутра и доверительно изливал душу.

Сколько раз Надя бывала на концертах? Пора бы уже привыкнуть, следить за техникой и не впечатляться так, будто перед ней только что распахнули врата в мир классической музыки. Но в тот вечер Надя забыла и о работе, и вообще обо всем. Сердце болезненно сжалось, словно виолончель пела только для нее, словно знала все Надины обиды и горести и утешала ласково: «Поплачь, милая. Я с тобой».

Наде казалось, что чья-то теплая рука гладит ее по макушке, что она снова стала маленькой девочкой, а любимая бабушка ее жива. И можно посидеть рядом, поджав ноги и уткнувшись носом в цветастый фартук, который пахнет мукой и еще немножко – хозяйственным мылом, и послушать старинную колыбельную.

Платон не играл ноты: он жил мелодией, слился с ней, будто прямо здесь и сейчас рождался под его смычком этот ре-минорный ноктюрн. Надя смотрела, как Платон покачивается, охваченный музыкой, как поблескивает от пота его лицо, вздуваются на шее вены, а волосы падают на лоб. Так выглядит человек, усмиряющий стихию.

Когда отзвучали последние аккорды, Надя судорожно втянула воздух и поняла, что ее щеки мокры от слез. Такого с ней еще не случалось. И еще до того, как первый благодарный слушатель хлопнул в ладоши, Надя знала: она костьми ляжет, но перехватит Платона до того, как его откопают другие агенты.

Он был со всех сторон идеальный клиент. Мало того, что играл, как Ростропович, так еще и понимал: без помощи импресарио ему не пробиться.

В стране, где агентский бизнес трудно назвать процветающим, музыканты средней руки предпочитают сами заниматься организацией концертов и гастролей. Как минимум, чтобы не терять процент от и без того мизерного гонорара. Ну и традиционная русская недоверчивость: того и гляди облапошат! Наш человек на все горазд: деньги в трусы зашьет от воров и кризиса, от эпидемии бусы из чеснока повесит. Подумаешь, устроить себе концерт-другой!

Именно поэтому Надя и наблюдала, как пропадают в безденежье и безвестности талантливые музыканты. Не сел в Большой театр на хорошую зарплату – все, пристраивайся в крематорий на похоронах играть. Потому что трудно творческому человеку вертеться, как носок в стиральной машине, влезать в каждую щель и заговаривать зубы нужным людям.

А Надя… Она как будто для этого специально росла в большой семье. Мама, сама того не подозревая, давала средней дочери мастер-классы по выживанию в этом большом и суровом мире. Выбить очередную субсидию? Льготную путевку в приличный лагерь? Продвинуться в очереди на квартиру? С мясом выдрать у властей бесплатный земельный участок? Да после этого Надя могла, не моргнув глазом, уделать самую матерую паспортистку. Что уж говорить о рядовых директорах концертных залов?

За пару минут, пока Римма Ильинична вела Надю в гримерку, еще до того, как Платон широко улыбнулся и выдал: «Ого! А ты совсем не изменилась!», Надя успела мысленно узреть грандиозный триумф, который ждал ее с Платоном. Команда мечты – вот как их следовало назвать. Его богоподобная игра, помноженная на ее деловую хватку, – и мир, дрогнув, упадет к их ногам.

Надя не учла одного: вместе с лишними килограммами Платон потерял всякую совесть. Временами он вел себя мило и душевно, снова становился ее трогательным другом, почти родным человеком. А временами, когда кровь отливала от его мозга вниз, заставляя последний иссыхать от феерического идиотизма, Платон устремлялся на поиски приключений за стрелкой своего природного компаса. Кобелировал, если коротко. И тогда, – даже не со зла, а просто в тестостероновом тумане, – Платон забывал обо всем. О концертах, репетициях, встречах. О том, что если ты-таки явился на репетицию, то хорошо бы захватить ноты. И без смычка играть на виолончели довольно затруднительно.

Из агента, из уважающего себя концертного директора Надя постепенно превратилась в няньку. И как Римма Ильинична, столько сил отдавшая образованию сына, забыла втемяшить в его талантливую башку, что чужих теть трогать не надо, потому что от этого бывают болячки?

– Зря ты сказала ей, что ты моя жена, – Платон выдернул Надю из печального прошлого, чтобы погрузить в не менее безрадостное настоящее. – Это выставляет меня в дурном свете.

Надя чуть не поперхнулась – было бы чем. Из-за того, что пришлось нестись к Платону через весь город, не успела даже позавтракать.

– А ты собирался ей перезвонить?

– Ну… – Платон задумчиво наморщил лоб: Надя так и видела, как у него перед глазами высвечивается шкала женской привлекательности. – Вряд ли.

– Тогда скажи спасибо, не придется оправдываться, – она швырнула в чемодан несколько пар носков и с облегчением застегнула молнию: одним делом меньше.

– Как думаешь, это злокачественное? – вдруг донеслось ей в спину.

Надя обернулась: Платон сидел на кровати, натянув джинсы по колено, и задумчиво разглядывал родинку на левом плече.

– Ты долго будешь одеваться? Серьезно, у меня племянник быстрее в садик собирается.

– Не помню, она раньше у меня была или нет… Не знаешь хорошего дерматолога?

У Нади во рту бурлили всякие разные слова в адрес «злокачественной» родинки Платона и хождения по дерматологам. Но слова эти пришлось проглотить: хоть что-то. Такими темпами дожить до полноценного завтрака Наде удастся уже ближе к ужину. Опыт подсказывал ей, что проще успокоить Платона, чем спорить с ним, да и на споры у Нади не было ни сил, ни времени.

Поэтому она подошла к мужчине, в чьих глазах читалась тревога о неминуемой близкой кончине. Ох, как же хотелось отхлестать его, отлупить от души, чтобы привести в чувство! С какой старательностью и методичностью он испытывал ее терпение!

Надя глубоко вздохнула, подождала, пока кислород пробежит по организму и соберет излишки ярости, а потом склонилась над плечом Платона. Родинка была самая обыкновенная. Ничем не выдающаяся. Посредственная донельзя. А кроме того, она была у Платона еще с детства.

Но Надя почему-то замерла, пытаясь это сформулировать. Она знала, что должна что-то сказать Платону, но не могла вспомнить, что именно. Взгляд упрямо пополз от родинки дальше по плечу к крепкой шее и ключичной впадинке, где застыла последняя капля воды, которую почему-то очень хотелось подцепить кончиком пальца.

И Надя бы так и сделала, к вящему своему стыду, если бы в эту самую секунду телефон в ее заднем кармане не грянул трелью.

– Да! Это меня! – судорожно пробормотала она, хватаясь за гаджет.

– Я в курсе, – Платон бросил на нее озадаченный взгляд: мол, может, это не меня стоит показать специалисту? – Телефон же твой.

– Ага!

Надя хотела мазнуть пальцем по экрану, чтобы ответить, но телефон выскользнул из отчего-то вспотевшей ладони и с глухим стуком упал на ковер.

– Я… Я сейчас…

– Давай я…

Они пробормотали это одновременно, но Надя так спешила нагнуться первой, что не рассчитала и коснулась рукой того, что трогать никогда в своей жизни не планировала. Не в смысле вообще, а в смысле у Платона.

– Извини, я… – Наде показалось, что она вот-вот задохнется. – Я отвечу… – Телефон все же удалось подцепить дрожащими пальцами, и Надя ответила на звонок, прочитав имя Саши, но не сразу заметив, что набрал он ее по видеосвязи. – Привет, милый.

Она резко выпрямилась, одернула блузку, но помогло это слабо. Вид у нее был, как у человека, застуканного на месте преступления. Щеки горели, волосы растрепались, а глаза норовили выскочить из орбит.

– А ты где? – Саша обеспокоенно щурился в телефонную камеру, и Надя повернулась так, чтобы он не мог разглядеть за ее спиной сексодром Платона. – Ты в порядке вообще?

– Я?! Конечно, в порядке! – Надя попыталась придать голосу убедительности. – Собираюсь в Вену, предупреждала же. Забыл?

– Не я один, – шепнул Платон, довольный своим чувством юмора, и Надя показала ему кулак.

– Ты так и не сказала, где ты! – Саша вытянул шею, как будто это помогло бы ему увидеть всю комнату. – Я приехал, а твоя сестра говорит, что тебя со вчерашнего вечера не видела.

Ну Машка! Зараза мелкая! Восемнадцать лет, а ведет себя… Все потому, что Надя отказалась прикрыть ее перед родителями, когда Маша намылилась на Казантип с друзьями. И надо было Саше именно сегодня сыграть роль ревнивого жениха! Только ведь в субботу вместе ужинали, мало ему, что ли?

– А зачем ты вообще при… – и тут Надю осенило.

Воспоминание ослепило вспышкой: вот Надя проверяет документы в визовый центр, а в наушнике у нее что-то болтает Саша. Мол, опять ты куда-то улетаешь… Опять с ним… Давай я хотя бы отвезу тебя в аэропорт… Конечно, милый. Твою ж! Все из головы вылетело, когда Платон не взял трубку, и пришлось мчаться к нему…

– Малы-ы-ыш, – полувопросительно-полувиновато протянула она.

И как Платон делает это невинное выражение лица, даже когда его поймаешь без штанов? Этот честный-пречестный взгляд, – вот как у него получается?

– Ты забыла, – отрезал Саша. – Ты опять про меня забыла. Я вообще тебе нужен? Хоть немного? – он сделал паузу, давая Наде возможность оправдаться, но не успела она сформулировать правильные извинения, как он нанес следующий удар. – Ты опять у него.

Это был даже не вопрос, и Надя неопределенно склонила голову набок. При желании этот жест можно было принять и за «да», и за «нет», – по желанию вопрошающего. Но Саша уже все для себя решил.

Надя набрала в легкие воздуха, чтобы наплести Саше, почему Платон ну никак не мог обойтись без ее помощи, – что-то про форс-мажор, это всегда звучит солидно. Но Платон в кои-то веки решил повести себя по-дружески. Прийти на выручку товарищу.

– Малыш! – бодро воскликнул он, как Карлсон, подскочил к Наде и весело помахал на камеру. – Честное слово, все невинно! Мы просто собираем мой чемодан. А то я ночью не успел… Не до того было, сам понимаешь. Так что ты Надюшу не ругай, я тебе ее верну в целости и сохранности.

Надя обреченно провела по лицу пятерней. Да, в дружеской помощи лучше тренироваться заранее. Не умеешь – не суйся. И если уж тебе приспичило убедить парня своей подруги, что у тебя с ней ничего нет, попробуй для начала одеться.

Глава 2

– Да ладно, ну сколько можно злиться! – Платон миролюбиво пихнул ее плечом: уже второй час ластился, как котенок. Разве что пузиком кверху еще не падал, демонстрируя полную покорность.

Надя отвернулась к иллюминатору. Обычно в самолете Платон любил занимать место у окна, но сегодня он поблажек не заслужил. Из-за него в тысячах метрах внизу сейчас неистово обижался Саша, и Надя даже не знала, простит ли он ее, или пора менять статус в соцсетях на «одинокая старая дева». Так ведь трудно сейчас найти себе достойного мужика!

– А я тебе отдам свой десерт, – предатель на соседнем кресле зашуршал оберткой от кекса с изюмом. – Ну? Смотри, какой вкусный. Как ты любишь. – Платон сменил голос на мультяшный писк: – Скушай меня, Надюша…

– По-твоему, так разговаривают углеводы? – она мрачно покосилась на него, но кекс все же отобрала. – И чтоб ты знал, я терпеть ненавижу изюм.

Она не льстила себе: вряд ли Платон расщедрился, чтобы добиться ее прощения. Просто он уже много лет не ел мучного и сладкого и старался любыми способами избавиться от искушения. В том числе передавая запретные продукты Наде.

Временами ей казалось, что она для него – один из контейнеров для раздельного сбора мусора. Стекло – в зеленый, пластик – в синий, а простые углеводы – Наде. И всякий раз, когда к Платону заявлялась Римма Ильинична, свято уверенная в том, что правильное питание – это то, что приготовлено с любовью, и приволакивала полные сумки домашней выпечки, все пирожки, плюшки и шанежки благополучно кочевали через Надю в семейство Павленко.

– И раз уж мы теперь помирились, я хотел взять билеты в Венскую… – начал было Платон, но запнулся, наткнувшись на свирепый взгляд Нади. – Чего?

– Помирились? – процедила она тем же тоном, которым обычно самые черные ведьмы насылают свои самые черные проклятия. – Меня из-за тебя Саша бросил!

– Ну, он ведь так прямо-то не сказал…

– Ну да, ну да, – она разломила несчастный кекс пополам. – «Больше мне не звони» – это же, считай, на свидание позвал.

Платон с опаской покосился на изничтоженный символ примирения.

– Кекс-то здесь при чем? Так же нельзя с едой… Ты когда руки последний раз мыла? В аэропорту? – Платон поморщился, глядя, как она бесцеремонно выковыривает изюмины, кроша и терзая мучную плоть. – Постой, ты же не собираешься его теперь есть?

– А я вообще сегодня руки не мыла, – и Надя со зловредной ухмылкой отправила в рот первый кусочек, отчего Платона передернуло.

Он был брезглив с детства. При всей своей любви к еде ни за что бы не съел то, что упало на пол или, не приведи господь, на стол в общепите. Как в одном человеке чистоплюйство сочеталось с абсолютной неразборчивостью в интимных связях, Надя не понимала, но сейчас ей до чертиков хотелось его помучить. Она знала: попади Платон во вражеский плен, нашлось бы всего два способа довести его до исступления, чтобы он сдал все пароли и явки. Первый – сыграть фальшивую ноту. Второй – засунуть палец в его еду. И сейчас Платон смотрел на нее с таким первобытным ужасом, как будто она не кекс поглощала, а добрую порцию опарышей.

– Прекрати… – он зажмурился и отвернулся.

– Фто-фто? – переспросила она с демонстративно набитым ртом. – Не флыфу!

– Женщина, ну сколько можно! На меня же крошки летят!

Впервые за целый день Надя испытала нечто похожее на удовлетворение. Ничтожно малая компенсация по сравнению с потерей парня, но все же приятно.

– Бессовестный ты… – она сделала большой глоток безвкусного кофе.

– Вечно ты из всего делаешь трагедию, – Платон отряхнулся и, убедившись, что от кекса осталась только печальная горка изюма, повернулся к Наде. – Вы же и встречались-то всего ничего. Сколько там у вас свиданий было? Три? Пять?

– Два.

– Вот видишь, – заулыбался Платон. – А ты завелась. Найдешь себе…

– Два года, – перебила она. – Мы встречались два года.

– Но… Когда ты успела? Я бы заметил…

– А я сама не замечаю уже, есть у меня личная жизнь или нет, – Надя подняла руку, подзывая стюардессу. – Я просыпаюсь – и думаю о том, что там у тебя на сегодня. Ложусь спать – и думаю о том, что у тебя на завтра…

– То есть ты все время думаешь обо мне? – он придвинулся к ней поближе и кокетливо поиграл бровями.

– Да иди ты! – она ткнула его в бок и с облегчением передала поднос стюардессе. Вот сложит столик – и сможет полноценно повернуться к Платону спиной, не придется сидеть, соприкасаясь с ним бедрами. Была бы Надина воля, она бы воткнула между сиденьями звуконепроницаемый непрозрачный щит.

– Ну признайся, он же тебе даже не нравился, – напирал Платон, будто не понимая намеков. – Ты даже ни разу не заплакала, а женщины обожают реветь от неразделенной любви.

– А ты что, до слез меня хотел довести?…

Надя уже собиралась высказать все, что у нее накопилось, или хотя бы донести до Платона, что единственный мужчина, который не нравится ей по-настоящему, сидит сейчас слева от нее и нарывается на тяжкие телесные повреждения. Но вовремя вспомнила, что Платона надо не просто доставить на репетицию с целыми руками и ногами, но и дать ему настроиться. И спор о том, кто виноват, этому не поспособствует. Пришлось выдохнуть и поскрести по внутренним сусекам в поисках терпения.

– Так, ладно, – Надя выпрямила спину и нацепила дежурную улыбку продавца-консультанта. – Репетиция в пять, до этого тебе надо пообедать. Могу поискать ресторан по дороге из аэропорта, тебя отправлю в концертный зал, а сама заселюсь в отель и потом заберу тебя с репетиции…

– Эй, ну погоди, – взмолился Платон. – Не включай опять робота, пожалуйста! Давай поговорим…

– Не стоит.

До конца полета Платон еще несколько раз предпринимал неловкие попытки помириться. То рожи корчил за спиной у пассажира, то изображал пальцами человечка, который решил вскарабкаться на Надю, как альпинист, и все время падал.

В пантомиме Платон был силен с детства. Всегда так делал на скучных уроках по музыкальной литературе. Они с Надей садились рядом, и пока убеленная сединами Элеонора Вильгельмовна дрожащим голосом распространялась о композиторах Могучей кучки, Платон ее незаметно пародировал, чем доводил Надю до колик. А она пыжилась и стискивала зубы, даже кусала свой кулак, чтобы не расхохотаться в голос и не омрачить память Модеста Петровича Мусоргского.

Невозможно было злиться на Платона, когда он так сильно напоминал ей того мальчишку, плюшево-безобидного, что хотелось положить голову ему на плечо и спросить с улыбкой: «Да где ж ты пропадал-то все это время?» Но Надя держалась. И пусть пальцевый человечек-альпинист был забавным и трогательным, Надя знала: расслабится сейчас, и не пройдет и дня, как Платон выкинет очередной фортель. Нет, только деловой настрой и профессионализм, только так она могла сохранить лицо. Поэтому Надя без лишних церемоний пихнула Платону распечатки нот и велела ему сидеть и молча повторять свою партию.

В аэропорту Вены их ожидали сразу две неприятности: длинная очередь из китайских туристов на паспортном контроле и не в меру веселый таможенник. Кто не путешествовал по миру с музыкальным инструментом стоимостью в полсотни тысяч евро, тот ничего не знает о чувстве юмора. И когда бравый австрияк в форме решил, что виолончель на снимке в паспорте, – а всякому приличному инструменту полагается комплект документов, в котором разве что СНИЛС не хватает, – отличается от виолончели в чехле, Надя поняла: день будет долгим. Порой ей казалось, что проще перевезти через границу пару нелегалов, чем одну задекларированную деревяшку со струнами и смычком.

Пришлось включить все свое обаяние: улыбаться до защемления лицевого нерва, изменить тембр голоса на кокетливое мурлыканье и вообще всячески изображать милую легкомысленную девицу, которая только и мечтала всю жизнь побывать в Австрии. Когда парень в фуражке собрал своих коллег на консилиум и соблаговолил пропустить Надю, Платона и виолончель, до репетиции оставалось всего два часа.

– Ты бы ему еще свой номер оставила и адрес гостиницы, – пробурчал Платон, когда они загрузились со всем багажом в такси.

– Вот когда нам на границе попадется девушка, мы бросим на баррикады тебя, – Надя подцепила ногтем крышку телефона, чтобы вставить местную симку.

– А блузку расстегивать было обязательно? – не унимался Платон, и Надя подумала, что в следующий раз лучше повезет его в чехле от виолончели. – Уж сразу бы кинула ему в кабинку лифчик, освободились бы час назад.

– Возьму на заметку. Давай телефон, я тебе тоже карту поменяю.

Конечно, ее задевало брюзжание Платона. Ишь, ревнивец выискался! Как будто не из его постели Надя с утра выпроваживала незнакомую девицу, чтобы они вообще успели на рейс. Но какой спрос с гения? Им прощается все.

Обижаться на курицу, несущую золотые яйца, было бы по меньшей мере глупо. Платон не просто толкнул Надю вверх по карьерной лестнице, он и был ее карьерой. Единственным и самым ценным клиентом. Только благодаря Платону Надю стали замечать в агентстве. И пусть он вредничал и не имел ни малейшего понятия о том, откуда берутся документы и как их заполнять, пусть не умел ориентироваться в незнакомых городах и мог потеряться на открытой площади, а порой пускался в похождения, и Надя носилась с ним так, как не снилось и Римме Ильиничне, – пусть. Несмотря на все это он был ее кормильцем.

И да, временами ей ужасно хотелось высказать ему в лицо, какой он избалованный, или просто поколотить, а потом пойти к шефу и попросить любого другого музыканта, хоть баяниста или балалаечника, – она держалась. Знала, что Платон ее по-своему любит и никогда не предаст.

Высадив Платона у небольшого ресторанчика на Карлсплац неподалеку от Музикферайн – Венской филармонии, – Надя направилась в отель. Ноги противно жужжали, в ухе попискивало после посадки, но расслабляться было рано. В Вене она была впервые, но по остальной Европе поколесить успела и подозревала, что после десяти вечера город, скорее всего, вымрет, и можно будет сколь угодно долго стучать в запертую дверь небольшого отеля на окраине: до следующего утра никто и пальцем не пошевелит.

В отеле Надя сделала очередное на сегодня неприятное открытие: на австрийцев хваленый немецкий педантизм не распространялся.

– У меня бронь на два номера: Павленко и Барабаш, – обратилась она по-английски к девушке на ресепшн.

– Да-да, Павленко, двойной номер, – расплылась в улыбке та и протянула Наде ключ-карту.

– Нет, вы не понимаете. Два номера. Цвай, – и для вящей убедительности показала два пальца.

Девушка, не переставая улыбаться так, что у Нади свело скулы, заглянула в компьютер и радостно кивнула.

– Доппельт, – сообщила она. – Две комнаты.

Словесный пинг-понг, состоящий преимущественно из «цвай» и «доппельт» и со стороны больше напоминающий перекличку в немецких войсках, затянулся минут на десять. Надя позвала администратора, и тот, расшаркиваясь в извинениях, уже на полноценном английском донес до нее, что произошла ужасающая техническая ошибка, и номер у Нади забронирован только один. Предоплату вернуть, к сожалению, никак нельзя, и пусть это пятно позора навечно заклеймит их семейный бизнес. Других свободных номеров нет, но если Наде угодно, она может без труда подыскать другой отель поблизости, а здешний носильщик поможет ей с багажом. Или, исключительно из уважения к Наде, администратор готов предоставить бесплатную бутылку шампанского и вазу фруктов в качестве компенсации.

Будь у Нади чуть больше сил и не растрать она свой запал на Платона, Сашу и бравого таможенника, она бы точно отправилась в другой отель. Из принципа. Не любила поощрять халатность. Но сегодня бутылка шампанского казалась Наде единственным средством, чтобы пережить уже этот дурацкий день. Она манила и звала, и Надя будто уже слышала дразнящее перешептывание пузырьков и представляла, как нальет себе полный бокал, вытянет ноги и закроет глаза. И даже перспектива делить с ванную с Платоном пугала уже не так сильно.

Надя сдалась. Да, поступила малодушно, но она собиралась похоронить эту тайну прямо здесь, на ресепшн, и скрыть от Платона весь пердимонокль с номерами, а главное, комплимент от отеля. Потому что делиться шампанским в ее планы не входило. К тому же Платону все равно не стоило пить накануне важного концерта. А что касается фруктов… Что ж, может, она и оставит в вазе пару яблок.

Номер был скромный – на большее принимающая сторона не расщедрилась. Но Надя многого и не ждала: ей требовались только тишина и ортопедический матрас. И сейчас она бы с удовольствием насладилась и тем и другим, однако надеяться на то, что Платон сможет сам, без приключений добраться из филармонии, было бы слишком опрометчиво.

Надя не знала даже, чего опасается больше: что он заплутает в венских указателях или что уйдет с репетиции с какой-нибудь второй скрипкой. И хотя Наде было совершенно наплевать на интимные развлечения Платона, она подозревала, что этот новоиспеченный дуэт разразится прямо у нее за стенкой, а ей сегодня полагалось оплакивать свои отношения, а не слушать чужие.

Уже садясь в такси до Карлсплац, Надя набрала господина Шульца, организатора концерта.

– Надия! – обрадовался он, будто весь день только и ждал ее звонка. – Я как раз был на репетиции! Это феноменально! Платон превзошел все мои ожидания. Но почему он все время молчит? У него все в порядке? Перелет прошел хорошо? Он здоров? Говорят, сейчас ходит какой-то ужасный грипп…

Надя зажмурилась от внезапного словесного обстрела и попыталась рассортировать в голове груду вопросов. Хотя бы на две кучки: важные и вежливые.

– Все прекрасно, Томас, – ответила она наконец. – Платон всегда мало говорит накануне концерта, ему очень важно сосредоточиться, сами понимаете.

– О да, – понимающе протянул Шульц.

Вообще-то Надя врала. Но что еще ей было делать? Сдавать Платона с потрохами и рассказывать Томасу, что этот гениальный виолончелист превращается в табуретку, когда дело доходит до лингвистики? Сколько ни бились с ним репетиторы в школе, сколько словарных карточек Платон ни развешивал по квартире, сколько приложений ни качал, – стоило кому-нибудь обратиться к нему по-английски, он впадал в ступор и хмурился. Глядя на него случайный прохожий мог бы решить, что Платона вот-вот разобьет инсульт. И чтобы хоть как-то спасти имидж друга, Надя придумала эту легенду про предконцертные медитации.

Больше всего Надю удивляло, как при таком мощном иммунитете от иностранных языков Платон умудряется цеплять девушек в любой точке планеты. Видимо, когда у тебя не живот, а конструктор из кубиков, резко теряется надобность в переводчиках. Не то чтобы Надя ему завидовала, но иногда ей тоже хотелось узнать, каково это, когда тебе не нужно приложение для знакомств. Но разве хоть одного мужчину способен довести до восторга и исступления талант импресарио?

Нет, Наде всегда доставались вторые роли. Вот и сегодня вместо того, чтобы слушать любимую сюиту Баха на репетиции, а потом уплетать настоящие европейские сыры на фуршете для музыкантов, Надя устремилась на встречу с Шульцем. Даже полюбоваться красотами Музикферайн толком не удалось: надо было проверить афиши, программки, уточнить, как идут продажи билетов и обсудить фотосессию после концерта.

Учитывая, что весь день прошел как сплошная полоса препятствий, Надя и не рассчитывала особо на идеальный его финал. Как раз напротив: по всем законам композиции перед развязкой следует кульминация, и грянула она, стоило Наде подойти к помпезному зданию филармонии.

Господин Шульц, невыразительный и бледный, как бухгалтер-вампир, будто нарочно облачился в костюм песочного цвета, чтобы сливаться со стенами и быстрее спрятаться, когда Надя узнает, что он натворил. Прямо над его макушкой красовалась афиша концерта «Новые солисты», и цепкий взгляд Нади сразу выхватил нужную строку. «Platon Barabas (cello)», – гласила она.

Родительское воспитание не позволило Наде взорваться на месте и кинуться на господина Шульца с воплями «Барабас? Вы издеваетесь? Как Карабас-Барабас?!» Конечно, для полноценной кульминации с катарсисом по всем фронтам ей было бы лучше поступить именно так, но зрителей вокруг не было, и масштаба драмы, кроме бедного Шульца, никто бы не оценил. А потому Надя расправила плечи, сверкнула дежурной улыбкой и елейно поинтересовалась:

– Простите, Томас, а вам не кажется, что здесь какая-то ошибка?

– Где? – растерянно заморгал Шульц.

– Мой клиент – Платон Барабаш. Это можно было записать, как «sh» или даже «sch», как у вас в фамилии. Или на польский манер «sz». Или хотя бы галочку поставить над «s», но не Барабас! Как я размещу фотографии афиши в его соцсетях и портфолио, если там ошибка?

– Надия, мне так стыдно! – Шульц скорбно скривил тонкие губы. – Действительно, ошибка. Видите ли, недавно у нас выступал венгр Давид Барабаш, может, вы о нем слышали. Виртуозный кларнетист, его соло Стравинского – это что-то невероятное…

– Я с удовольствием послушаю записи, – Надя твердо отрезала пути к переводу темы. – Но какое это имеет отношение к Платону?

– Фамилия Барабаш на венгерском пишется именно так, и, возможно, наш сотрудник решил взять этот вариант за образец… В любом случае мне очень жаль. Приношу свои искренние извинения, – и Томас сделал шаг назад в тщетной надежде, что прямо сейчас разговор и закончится.

– Спасибо, – Надя шагнула к нему, пока он не затерялся на фоне великой Музикферайн. – Но я бы предпочла, чтобы вы исправили афишу.

– Что вы! – дернулся Шульц. – Мы не можем запустить новый тираж, и концерт уже завтра… У нас это не предусмотрено в бюджете. Но вам повезло: программы еще напечатали не все, и если я успею дозвониться в типографию…

– Успейте, пожалуйста, – Надя нависла над ним тенью возмездия. – И заодно уточните, нельзя ли напечатать пару новых афиш. Заменить хотя бы эти, у главного входа.

– Это очень дорогая полиграфия. Если для вас это так важно, я могу заказать в счет вашего гонорара, но тогда менять придется весь тираж. Могу договориться с руководством филармонии, – тусклые глаза Шульца радостно блеснули: он явно пришел в восторг от своей идеи.

Однако Надя была не готова разделить этот восторг.

– За счет нашего гонорара исправить вашу ошибку, – холодно уточнила она. – Не думаю.

– Но зато вы сможете добавить афишу к портфолио Платона! Это в любом случае огромный плюс, – Шульц приосанился. – Музикферайн входит в тройку лучших залов мира.

– Хорошо, – Надя лихорадочно соображала, как выкрутиться из ситуации, не растратив гонорар.

Отчасти здесь была доля ее вины. Обычно афиши высылают на утверждение заранее, но Шульц юлил и оправдывался, ссылался на плотный график концертов, и Надя пошла ему навстречу, согласившись дотянуть до последнего. Радость от того, что Платон выступит в Вене, затмила организационные мелочи, и теперь пришлось за это расплачиваться. Надя не сомневалась: в Москве ей знатно прилетит от шефа, и про косяки Шульца он ничего слушать не станет. А потому надо было решать проблему срочно и малой кровью.

– Значит, заказать вам новые афиши? – Шульц с готовностью взялся за телефон.

– Нет, пока просто предупредите начет программок, – Надя задрала голову и, прищурившись, оглядела афишу. – А с этим я разберусь сама.

Глава 3

– Что вы делаете? – раздался снизу вопрос на немецком.

Надя покрепче уцепилась за раму афиши: стремянка под ногами опасно покачивалась.

– Все в порядке, я здесь работаю, – отозвалась она по-английски, потянулась выше, рискуя сломать хребет и больше уже никогда не встать на ноги.

По крайней мере, в этом был бы один очевидный плюс: тогда бы ей не пришлось больше скакать вокруг Платона, разгребая бесконечный хаос.

– Могу я увидеть ваши документы?

Настойчивость незнакомца настораживала: простой зевака не стал бы интересоваться паспортом, и Надя рискнула осторожно посмотреть вниз. Там, у подножия стремянки, стоял полицейский.

– Конечно, одну минуту, – выжать улыбку Наде сейчас было так же трудно, как вручную выдавить сок из целого яблока.

Она всю жизнь боялась высоты. На самолетах летала спокойно, но стоило ей оторваться от твердой земли на пару метров, как к горлу подступала паника, хотелось распластаться и зажмуриться. Но других вариантов Шульц ей не оставил, и Надя, сняв зубами колпачок с маркера, начертила заветную галочку над буквой «s» на афише. Platon Barabaš. Не совсем правильно, но хотя бы не Карабас-Барабас.

– Вы понимаете, что это вандализм?

Молодой полицейский смотрел на нее даже не строго, а с каким-то искренним недоумением. И вопрос его прозвучал так, будто он уточнял, осознает ли Надя, что только что нацарапала странный символ на здании Музикферайн прямо перед представителем закона. Видно, бедолага привык к тому, что уличные художники разбегаются от него, едва завидев темно-синюю форму, и не успел еще столкнуться с самоотверженностью русской женщины.

– Я просто исправила ошибку на одной афише, – Надя слезла, и едва ступив на асфальт, почувствовала себя увереннее.

Вообще-то афиша была уже пятая, но окончательно расстраивать австрийского полицейского Наде не хотелось. Она ощутила прилив сочувствия, когда он, открыв ее загранпаспорт, поник, ссутулился и печально выдохнул:

– Русская…

В одно слово он вложил всю тоску, всю разрушенную надежду на тихое спокойное дежурство, а после смены – на вечер с мамой, папой и любимой тетушкой Августой.

– Я – агент господина Барабаша, – Надя указала на афишу. – Организаторы концерта неправильно указали его фамилию.

– В таком случае вам следовало обратиться к ним, – полицейский достал планшет и принялся сосредоточенно возить пальцем по экрану. – А то, что вы делали, запрещено…

Надя вытянула шею, и, прежде чем полицейский спрятал от нее гаджет, успела разглядеть слово «протокол».

– Нет, пожалуйста! – взмолилась она, инстинктивно тронув парня за плечо, и тут же поняла, что совершила ошибку.

Полицейский отшатнулся от нее, будто она вытащила складной ножик, в глазах его мелькнул неподдельный ужас. Сколько ему было, этому юному блюстителю правопорядка? Немногим больше двадцати? Что называется, не нюхал пороха, зато, вероятно, слышал от коллег байки про безжалостную русскую мафию.

– Давайте сделаем так, – мягко, как на переговорах с террористом, продолжила Надя. – Я позвоню господину Шульцу, он вам все подтвердит. А это, – она продемонстрировала фломастер, отчего полицейский вздрогнул. – Маркер для доски. Он стирается, понимаете?

Трудно было сказать, понимает ее парень или нет, но рука его легла на рацию, и Надя обреченно закрыла глаза. Всяким ей приходилось жертвовать ради Платона: временем, нервами, сном, личной жизнью, в конце концов, но свободой – еще никогда. Она уже видела себя в полосатой робе с кандалами на ногах в тесном тюремном дворике, где все стены почему-то увешаны афишами с довольной физиономией Платона.

– Вам придется поехать со мной.

– Подождите! – Надя поскорее вытащила смартфон, чтобы набрать Шульца. – Это человек из Музикферайн… Сейчас, одну секунду… Он подойдет…

Она специально включила громкую связь, чтобы полицейский не заподозрил ее в махинациях. Парень недоверчиво замер, и Надя приняла это за хороший знак. Во всяком случае, он до сих пор не уложил ее лицом в асфальт и не скрутил руки за спиной. Сейчас только Шульц объяснит, что это из-за него она карабкалась по стенам, как человек-паук, и выложила десять кровных евро уборщику из филармонии, чтобы он одолжил ей стремянку. А, и еще четыре девяносто девять за маркер.

Однако из динамиков послышалась только заунывная баллада про абонента.

– Сейчас, я еще раз… – Надя попыталась сбросить звонок, но руки дрожали, и сенсорный экран не реагировал. – Давай же…

– Прошу вас, пройдем в машину.

– Нет, я… Господин Шульц… Томас… – весь кислород из воздуха словно исчез, и Наде стало нечем дышать.

Грудную клетку зажало невидимыми тисками, анаконда паники свернулась тяжелым клубком вокруг шеи.

– Вам плохо?

– Я… – Надя отчаянно пыталась вдохнуть, согнулась, опершись на колени и хватая ртом воздух.

Такого с ней не было еще никогда: Надя всю жизнь считала себя боевой и смелой, не боялась ничего, кроме высоты, да и то научилась справляться с собой. Залезла ведь на стремянку, смогла! А тут вдруг испугалась до чертиков какого-то полицейского. Ну что он мог ей сделать? Отвезти в участок? Арестовать до выяснения обстоятельств? Штраф выписать?

Умом Надя понимала, что никакой глобальной катастрофы не произойдет, но разум будто отделился от тела и самоизолировался в какую-то маленькую коробочку глубоко внутри.

– Все будет хорошо, – неуверенно шептал он оттуда.

– Нас посадят! Мы умрем за решеткой! – верещала паника и металась как ненормальная, натыкаясь на своды черепа.

Откуда-то издалека до Нади донеслась немецкая речь. Она учила этот язык не так долго и усердно, как английский, и не смогла собрать все воедино. Застопоренный шоком мозг выхватил только два слова: «Музикферайн» и «ретунгсваген». Второе, кажется, означало «скорая помощь».

– Нет, – Надя вцепилась в руку побелевшего полицейского и замотала головой, будто хотела вытряхнуть оттуда мерзкую писклявую панику. – Нет, я… Все нормально…

– Дышите, – на сей раз парень не стал шарахаться от Нади. – Дышите вместе со мной.

Он набрал полную грудь воздуха и, сложив губы трубочкой, медленно выдохнул. Надя заставила себя повторить, и в первый раз у нее получилось что-то странное, но уже на втором выдохе стальные тиски потихоньку разжались. Она вспомнила, что всегда носила в сумочке бутылку минералки для Платона, и сейчас с радостью сделала пару больших глотков. Солоноватая вода прокатилась вниз, смывая остатки страха, и у Нади чуть коленки не подкосились от облегчения.

Полицейский, забыв про арест и протокол, заботливо проводил ее к ступеням филармонии. Надя присела, наплевав на чистоту любимых черных брюк. В одно мгновение паника сменилась полнейшей апатией: на лбу проступил холодный пот, отложило наконец ухо после полета, а руки безвольно повисли.

– Понимаете, – доверительно начала Надя. – Он – мой главный клиент, – и, наткнувшись на вопросительный взгляд полицейского, добавила: – Платон Барабаш. Я так долго ждала, когда смогу организовать концерт в Вене, а он… Вы знаете, что он сделал сегодня утром?…

Парень в форме явно и не мечтал о карьере психоаналитика, но сегодня ему представилась прекрасная возможность попробовать себя в новом амплуа. Надя, сама не понимая, зачем, вдруг вывалила на совершенно ей незнакомого человека все что накопилось на душе. А накопилось, спасибо Платону, немало.

Надя поведала и про Сашу, такого чрезвычайно положительного и умного, и про девицу с телячьим взглядом, и про таможенника, и даже про отель. И когда история дошла до кульминации с участием Томаса Шульца и злосчастной ошибки в афишах, Наде стало так жалко саму себя, что на глаза навернулись слезы.

Да-да, она, сотрудница лучшего музыкального агентства страны, всегда такая собранная и пуленепробиваемая или, как говаривал папа, «деловая колбаса», сидела на ступеньках Венской филармонии и рыдала в форму австрийской полиции.

На парня в фуражке было печально смотреть. Его, наверное, инструктировали на все случаи жизни: перестрелки, захваты заложников, погони, но что делать с плачущими женщинами, которые рисуют на афишах, предупредить забыли. Со скорбной миной страстотерпца он неловко похлопывал Надю по трясущимся плечам, и если бы кто-то мог в тот момент услышать его мысли, это было бы что-то вроде: «И почему я не пошел выписывать штрафы за парковку?»

– Надя?! – удивленный голос Платона заставил ее судорожно всхлипнуть, а полицейского – подскочить и поправить подмоченную слезами форму.

– Чем могу помочь? – обратился он к Платону на немецком.

Тот тут же нахмурился, поджал губы и уставился на Надю.

– Что он хочет? – спросил он на родном языке. – И что вообще у вас тут стряслось?

Надя шмыгнула, вытерла нос тыльной стороной ладони и встала.

– Меня арестовали, – она повернулась к полицейскому и перешла на английский. – Все нормально, это мой клиент. Платон Барабаш. Я предупредила его об аресте, можем ехать в… – произнести это слово язык не поворачивался. – В… Куда надо.

– Тот самый Барабаш? – брови полицейского сдвинулись на переносице, он бросил на Платона такой взгляд, словно тот был маньяком-рецидивистом, а в увесистом чехле для виолончели держал расчлененную жертву. – А знаете… Я еще не оформил протокол… Думаю, на первый раз можно забыть об этом инциденте. Только пообещайте больше не рисовать на афишах.

– Правда?! – Надя недоверчиво моргнула, оставив на мокрых веках черные отпечатки ресниц.

– Вы же просто хотели исправить ошибку, – дернул плечом милосердный страж порядка.

Наде не так часто приходилось сталкиваться с полицией, но она подозревала, что вряд ли у них там подобный гуманизм – обычное дело. Прямо сейчас на ее глазах случилось чудо, и от радости слезы накатили с новой силой. Подумать только: здесь, в чужой стране, нашелся человек, который первым за целый день решил сделать ей что-то хорошее!

– Спасибо, – слетело с Надиных дрожащих губ.

Она убеждала себя, что пора бы уже перестать плакать, что проблемы позади, но катарсис было уже не остановить. Невразумительно пискнув, она кинулась на шею полицейского, уткнулась носом в жесткий воротник и зарыдала снова, – на сей раз от счастья.

Со стороны это выглядело так, будто женщина, уже считавшая себя солдатской вдовой, встречает с войны внезапно живого супруга. Проходящие мимо туристы останавливались, гадая, не постановка ли это местной театральной труппы, а какая-то девушка в панаме даже сделала селфи на фоне странной троицы: Нади, ревущей на плече полицейского, и Платона с виолончелью в руках, взирающего на все это круглыми, как пятирублевые монеты, глазами.

Пару минут Наде потребовалось, чтобы вернуть самообладание и отстраниться наконец от своего венского рыцаря. По его озадаченному лицу явственно читалось: парню будет о чем рассказать штатному полицейскому психологу.

– Вот, – Надя протянула парню маркер. – Возьмите. Мне он больше не нужен.

Задуматься, зачем фломастер патрульному, Наде в тот момент в голову не пришло. Она буквально вложила орудие преступления в руки правосудия, поправила зареванную форменную куртку, взялась за стремянку и, вколачивая каблуки в асфальт, двинулась внутрь филармонии.

– Ты ничего мне не хочешь объяснить? – Платон догнал Надю уже в фойе.

– Честно? – она с достоинством расправила плечи. – Нет.

Вернув стремянку в каморку уборщика, Надя перекинула сумочку через плечо и выжидательно уставилась на Платона.

– У тебя закончилась репетиция? – спросила она. – Мы можем ехать в отель?

– Подожди, в таком виде и поедешь? – Платон как-то странно прищурился, вглядываясь в ее лицо.

– А что не так?

– Нет, если ты решила косплеить Джокера, то все нормально.

– Какого еще?… – на автомате начала Надя, а потом вспомнила жуткую размалеванную физиономию с плаката в кинотеатре. Кажется, Платон еще предлагал ей сходить на этот фильм, но она тогда как раз договаривалась о концерте в Питере, и ей было не до развлечений. – Того самого?! – ахнула она и метнулась к широкому ростовому зеркалу у гардероба.

Теперь-то пазл сложился. Надя мгновенно поняла, почему так шарахался от нее полицейский, почему вздрогнул, когда она повисла у него на шее. И почему туристы приняли их за уличных артистов, а уборщик вместо того, чтобы обрадоваться возвращенной вовремя стремянке, поперхнулся кофе и закашлялся. Потекший от слез макияж сделал Надю живым воплощением кинопсихопата, разве что росчерков красной помады на щеках не хватало.

Борясь с желанием по-черепашьи спрятать голову в воротник, Надя кинулась в дамскую комнату, выдавила целую пригоршню мыльной пены и принялась с таким ожесточением втирать ее в лицо, что Мойдодыр, увидев такое ее рвение, не преминул бы поставить Наденьку всем пионерам в пример.

Убедившись, что ничего больше в ее облике не указывает на недавнюю истерику, Надя вернулась в фойе. Мысленно она уже воссоединилась с бутылкой прохладного шампанского и ортопедическим матрасом, однако Платон, видно, задался целью добить своего лучшего и единственного агента.

Он стоял, вальяжно подперев стену, и, чуть не мурлыча, обменивался флюидами с худенькой белобрысой девицей. Говорила преимущественно она, Платон же бессовестно улыбался и источал феромоны. Надя готова была поспорить на все что угодно, включая знаменитую виолончель Барабаша, что он ни слова не понимает из щебетания своей собеседницы, но это его совершенно не смущало.

Да, из всех инструментов Платон явно выбрал виолончель не просто так. Играй он на чем-нибудь полегче, Надя бы уже давно нашла способ отколошматить его собственным орудием труда. Скрипкой, к примеру, или фаготом. А сейчас вот даже увесистой папки с нотами под рукой не оказалось.

Надя не знала, как поступить. Ее подмывало сбегать обратно за стремянкой и лично стереть каждую с таким трудом нарисованную галочку. Боялась она только одного, что второго шанса тот милый полицейский ей не даст, и день точно закончится на австрийских нарах. Хотя кто знает? Если в камеру не пускают Платона, может, там не так уж и плохо?

Надя уже занесла ногу, чтобы направиться прямиком к Платону и, если понадобится, зубами отковырнуть его от очередной прелестницы, но в последнюю секунду передумала. Она поняла вдруг, что смертельно устала и не готова быть вечной нянькой для взрослого человека. Если Платону угодно, пусть за ночь перечпонькает всю женскую половину Вены. Будет этого мало – может зайти на мужскую, Надю это уже не волновало. В городе, где трудятся такие гуманные и всепрощающие полицейские, Платон не умрет от голода и холода. К тому же в случае заморозков он всегда может разжечь костер из своей виолончели.

Поэтому она, вскинув подбородок и нацепив маску тотального безразличия, прошествовала мимо Платона, будто никогда не была с ним знакома. И фойе Музикферайн огласилось ритмичным гулким стуком ее каблуков.

– Надя! – спохватился музыкальный донжуан. – Погоди! – Он ринулся за ней и лишь перед самыми дверьми успел перекрыть собой выход. – Ты злишься?

– Я?! – Наигранное удивление прозвучало на октаву выше Надиного обычного тембра. – Ну что ты, ничего подобного.

– Перестань, ты ходишь маршем, я тебя знаю, – Платон оперся рукой о косяк, не давая Наде пройти.

– Какой марш, ты о чем? – Она выстрелила в него надсадной дробью смешка. – Я просто устала, Платон, и хочу в отель. Если у тебя на вечер… – Надя покосилась на девицу, которая переминалась с ноги на ногу в ожидании кавалера – …планы… Короче, я в номер, геолокацию тебе скину.

– Надь, постой…

– И имей в виду, – перебила она и опустила руку Платона. – У нас сдвоенный номер, поэтому не вези свои «планы» ко мне за стенку.

– Да не собирался я ничего такого! – Платон мастерски изобразил оскорбленную невинность. – Это Виктория, наша альтистка. Мы концерт завтрашний обсуждали.

– Обсуждайте на здоровье, – медоточиво улыбнулась Надя. – В Вене полно недорогих гостиниц для обсуждений.

– Павленко! – не стерпел Платон и схватил ее за плечо. – Дай мне пару минут, я попрощаюсь с Викторией, мы вместе поужинаем и поедем в отель. Хорошо?

– Прекрасно, – кивнула Надя, но вовсе не потому, что в очередной раз пошла на уступку.

Ей надо было только, чтобы Платон отпустил ее плечо и отвлекся на свою Викторию. И едва он вернулся к альтистке, как Надя пулей вылетела из филармонии, обогнула здание и заказала такси. Всякому терпению приходит конец, даже тому, которое кажется безграничным.

И, усаживаясь в машину с шашками, Надя уже лелеяла новый план. Приедет в Москву, заявится к шефу и попросит нового клиента. Раньше никто бы к ее просьбам не прислушался, но ведь раньше ее подопечный и не выступал в залах такого уровня! Любой другой агент был бы счастлив заполучить кого-то вроде Платона, а Надя… Что ж, она заработала себе репутацию, показала себя в работе безупречно. И шеф не захочет терять подобного сотрудника. Пусть он даст ей вместо Платона двух или даже трех новых клиентов, – Надю уже ничего не пугало. Она готова была пешком обойти все престижные и не очень музыкальные конкурсы, отыскать десяток перспективных исполнителей, лишь бы не связываться больше с эгоистичными бабниками. Платон ошибся: она вышагивала не марш. Она отбивала чечетку, потому что наконец твердо решила начать новую жизнь.

Едва зайдя в номер и сбросив туфли, Надя выслала Платону адрес отеля и метку на карте, потом занырнула под душ, завернулась в белый отельный халат и откупорила свою награду. Шампанское приветственно зашипело, суля избавление от проблем.

Бокал, другой, горсть винограда, еще бокал… Вечер становился прекрасным, и даже отсутствие Платона Надю уже не волновало. Правда, когда в бутылке оставалось совсем немного, Надя вспомнила, что не успела еще разобрать чемоданы. Перед завтрашним концертом ее платье и костюм Платона должны были отвисеться. В идеале было еще их прогладить или сдать в химчистку, но Наде надоели скучные правила.

Она вспомнила, что видела как-то в Интернете забавный лайфхак: вместо того чтобы мучиться с утюгом, достаточно просто повесить одежду на вешалке в ванной, принять душ погорячее – и через пять минут на вещах не останется ни единой складочки.

Пузырьки шампанского заговорщически щекотали Надю изнутри, призывая к экспериментам. Включив погромче Штрауса, – а кого еще слушать в Вене? – Надя, вальсируя по комнате с бокалом, открыла чемоданы, изящно нацепила концертные наряды на вешалки и протанцевала в ванную. Соседям снизу несказанно повезло: мягкий ворс ковра глушил ее звонкие ступни.

Под чарующие аккорды «Венского вальса» Надя представляла себя обворожительной юной дебютанткой на королевском балу. Заткнула ванну, включила горячую воду и вылила целый пузырек гостиничного геля для душа. Затем выплеснула в бокал остатки шампанского и приспустила с плеч халат, чтобы он напоминал платье, кокетливо повела плечом перед зеркалом.

– О, мадемуазель, – проворковала она своему отражению. – Вы не окажете мне честь?… Право, ваша красота ослепительна! – и тут же с ложным смущением опустила ресницы. – Ах, вы мне льстите… Я бы с радостью потанцевала с вами, но меня сопровождает господин Барабаш.

Воображаемого ухажера это, судя по всему, нисколько не смутило.

– И где он? – проговорил он низким Надиным голосом. – Если он настолько глуп, чтобы оставить такой бриллиант без присмотра…

Сбросив халат на пол, Надя повела плечом и сделала большой глоток.

– Ну, если вы настаиваете… – и шагнула в пенную воду.

Прикрыв глаза, она мысленно закружилась в танце с прекрасным голубоглазым юношей. Надина фантазия не знала границ: на всем балу не оказалось пары грациознее, гости расступились, в восхищении наблюдая за неизвестной красоткой.

– Кто она? Вы знаете ее? – шептались они.

А Надя украдкой искала в толпе Платона. Его не было ни среди гостей, ни среди слуг. И лишь когда заиграл «Голубой Дунай», Надя разглядела наконец его на задворках оркестра: бедолага потел за своей виолончелью и с тоской поглядывал на Надю и ее галантного спутника.

– Ну вот… – услышала Надя его вздох отчего-то прямо у себя над ухом. – Приплыли…

– Ах так?! – разозлилась она. – Знаешь что!.. – и выложила Платону все, что думала.

Со смаком прошлась и по его махровому эгоизму, и по бесстыжему кобеляжу, а на десерт вгрызлась в инфантилизм и несамостоятельность. И лишь после этого по телу растеклась приятная невесомость, а в душе воцарилась гармония. Да, Надя наконец почувствовала себя свободной – и потому беззаботной и счастливой.

Глава 4

– Надь! На-а-адя! Надюша! – свистящий шепоток пощекотал ей уши, и Надя, поежившись, замотала головой. – Пора вставать, спящая ты моя красавица.

Глаза ни в какую не хотели разлепляться, будто кто-то промазал ресницы суперклеем.

– Не-надо-не-хочу-перестань… – пробормотала она одним слабо понятным словом и поморщилась.

Вот точно такое же ощущение было у Нади в губах после анестезии у зубного: собственная плоть казалась куском резины, и хотелось жевать ее, чтобы вернуть чувствительность.

– Уже три часа, – голос Платона настойчиво вклинивался в разомлевший со сна мозг.

– Ты так поздно притащился? – Надя попыталась накрыться одеялом с головой, но оно почему-то уползло вниз. – Имей совесть!

– Так три часа дня, не ночи.

Прохладный воздух окутал разгоряченное тело, и Надю прострелила ужасная догадка: никакой одежды! В смысле, вообще! Надя подскочила и села на кровати, беспомощно озираясь по сторонам.

Платон стоял у изголовья и, тактично прикрыв глаза ладонью, протягивал Наде халат.

– Боже… – она чуть не кубарем скатилась на пол, замоталась в халат и затянула пояс так, что на мгновение стало трудно дышать. – Ты… Я… Что…

– Если ты хочешь знать, что вчера было, – преспокойно начал он, – то ничего такого, за что мне стоило бы просить прощения.

– Твою же, Барабаш! – Надя схватилась за гудящие виски: комната пошатнулась, как корабль в шторм, и к горлу подкатила желчь. – Можно по-человечески?

– Вот, выпей пока, – убедившись, что позориться Наде больше нечем, Платон убрал от лица руку и взял с тумбочки стакан с водой.

– Что это?

– Травить я тебя не буду, хотя после вчерашнего у меня пару раз возникали такие мысли, – ухмыльнулся Платон. Потом, видно, осознал, что она не в состоянии воспринимать сарказм, и добавил: – Да пей же! Сгонял с утра за таблеткой от похмелья. Уже развел.

Надя с подозрением посмотрела на Платона, потом на стакан – и снова на Платона. Нет, жажда была сильнее страха, да и смерть ей сейчас казалась вполне гуманной. Жадно присосавшись к стакану, она опустошила его в несколько глотков. Платон не врал: привкус желчи исчез, а чугунный гонг в голове стих. Вместо похмелья на Надю обрушилась реальность.

– Погоди, – она убрала стакан и выпрямилась. – Три часа?! Дня?! У тебя же генеральная репетиция в половине пятого! И костюм… Господи!.. Почему ты меня раньше не разбудил?!

– Во-первых, я пытался. А во-вторых, – Платон кивком указал на вешалку в чехле. – Я подумал, что тебе надо отоспаться получше, а с костюмом я и сам разобрался. Ты в курсе, что в соседнем доме химчистка? Дерут, конечно, зверски, но все сделали быстро. Кстати, платье твое я заодно тоже сдал.

– Так. Репетиция через полтора часа, надо заказать такси… – Надя лихорадочно пригладила сноп соломы, в который превратились ее волосы, сделала пару шагов по номеру и остановилась перед зеркалом.

Такой она себя еще не видела, даже после школьного выпускного. С алкоголем они всегда были в добрых приятельских отношениях: пересекались иногда на праздниках и мероприятиях, а потом мирно расходились без взаимных претензий. Вчера же Надя позволила себе и шампанскому перейти все границы приличий. Настолько, что теперь из зеркала глядела, щурясь, незнакомая опухшая тетка. Из тех, кто обычно прячет лицо от камер в криминальных хрониках. И как Платон с его любовью к красивым женщинам смотрел сейчас на Надю без содрогания?

– Давай ты пойдешь в душ и почистишь зубы, – осторожно предложил он. – Не подумай, меня и так все устраивает, но, боюсь, в филармонии не поймут.

Надя невольно закрыла рот ладонью.

– А потом, – Платон протянул косметичку, – нам в номер принесут еду, мы перекусим и дружно со всем разберемся. Договорились?

– Но… Что вчера было? – пробубнила Надя, не убирая руки ото рта. – Ты поздно пришел? И эта альтистка… Она тоже меня видела?

– Сначала – душ, – бескомпромиссно отрезал Платон и подтолкнул ее в спину. – Потом – вопросы.

Когда Надя, смыв с себя позорное клеймо алкоголика, уложилась, подкрасилась и начала узнавать свое отражение в зеркале, в номере уже стоял передвижной столик с едой.

– Я позвонил маме, – Платон придвинул Наде стул. – Она говорит, что от похмелья лучше всего куриный бульон. Вот, я взял тебе порцию с гренками. Пахнет вроде ничего так.

– О, господи… Римма Ильинична… – простонала Надя. – Ты и ей рассказал?

– Не волнуйся, она думает, что это я здесь спиваюсь, – Платон ободряюще улыбнулся. – И даже жалеет тебя.

Надя прихлебывала горячий бульон, чувствуя, как к ней возвращаются силы. Римма Ильинична, как, впрочем, и всегда, оказалась права. И если бы не красочный рассказ Платона о том, что он увидел, вернувшись вчера с репетиции, Надя бы избавилась не только от головной боли, но и от стыда. Однако Платон в выражениях не стеснялся и чувств ничьих не жалел, возвращая Наде память со всеми деталями.

А дело было так. Едва заметив пропажу своего любимого агента, – так, по крайней мере, выразился новый Надин биограф, – Платон сразу же распрощался с Викторией и на первом же такси бросился в отель. Там его ожидала знаменитая картина про бурлаков: вода, переливаясь через края ванны, методично затопляла номер, а в центре этого потопа храпело тело.

Платон, конечно, перекрыл кран, выудил из пены свою Афродиту, которая бормотала что-то нечленораздельное, выскальзывала из рук спасителя и вообще вела себя довольно воинственно. Отбуксировав ее на кровать, Платон принялся собирать воду отельными полотенцами, а потом вернулся к Наде с ведерком из-под шампанского, потому как расстаться с выпитым она решила досрочно.

– И все это время я была голой? – Надя очень внимательно изучала кусочки петрушки в бульоне, потому что посмотреть Платону в глаза не позволял мучительный стыд. – В халат бы меня, что ли, одел…

– Вот как бы тебе объяснить попонятнее… – Платон отложил ложку и задумался. – Это как… Намылить тюленя и пытаться запихнуть его в пижаму.

– Чего?

– Когда-нибудь я тоже разденусь и напьюсь, чтобы ты на собственном опыте убедилась. – Он как ни в чем не бывало хрустнул стеблем сельдерея – ни на минуту не забывал про свою диету. – Короче, мне быстро надоело, и я смирился.

На этом история Надиного позора заканчивалась, и начиналось суровая действительность. До репетиции оставалось сорок минут, а потом концерт, автограф-сессия, фуршет – и с утра уже вылет. Надя хотела с утра пораньше встать, прогуляться по Вене, хоть чуть-чуть посмотреть новые места и насладиться красивым городом. Но нет, сама же лишила себя свободного времени, бездарно продрыхнув до обеда. И ладно бы еще Платон перетянул одеяло на себя и стал виновником ее потерянного дня, винить его Наде было проще и как-то даже привычно. Она давно смирилась с тем, что он подкидывал ей забот, это было так же неизбежно, как восход и закат, приливы и отливы, как Галя с ключом от кассы в любом российском супермаркете, в конце концов. Но испортить все самой… Это вызывало у Нади двойную досаду.

– А знаешь, – неожиданно произнес Платон, промокнув губы салфеткой, – тебе ведь не обязательно сейчас ехать со мной.

Надя насторожилась: где-то явно крылся подвох. Быть может, Платон вчера спалил Музикферайн и теперь не хотел, чтобы Надя увидела обгоревший остов? Или из-за него жестоко передралась вся женская половина оркестра, и теперь перед слушателями предстанет почти паралимпийская сборная по музыке?!

– Да я просто предложил! – Платон отшатнулся, захлестнутый волной недоверия. – Хочешь – сиди и слушай, как мы разыгрываемся. Или побеседуй с этим… Шмидтом, Шмерцем… Как его…

– Шульц, – машинально подсказала Надя.

– Неважно. Я подумал, ты захочешь посмотреть Вену, у тебя в запасе часа три. А потом просто придешь на концерт, как гость. Но если ты хочешь…

– То есть в филармонии все нормально? – Надя озадаченно склонила голову набок. – И я тебе не нужна? Ну, на случай, если ты забудешь канифоль или ноты, или расческу…

– Я же не маленький, – Платон явно верил в то, что говорил.

И в кои-то веки Надя решила ему довериться. На крайний случай у него был ее номер, и она почти не сомневалась, что не пройдет и получаса, как Платон начнет атаковать ее звонками и сообщениями с глупыми вопросами из разряда «Где мои концертные ботинки! Срочно!». И все же рискнуть стоило. Так Надя решила отметить грядущее освобождение от проблемного клиента.

Платон, впрочем, не позвонил. Ни через полчаса, ни позже. И Надя поймала себя на мысли, что вместо того, чтобы любоваться архитектурными красотами Вены, то и дело заглядывает в телефон, проверяя, нет ли пропущенных вызовов, положительный ли баланс и не пропал ли сигнал сети. Все было в норме, Платон молчал, а вот Надя вдруг почувствовала себя никому не нужной.

Быть может, она преувеличивала собственную незаменимость? Или сама была виновата в эгоцентризме Платона? Она все делала за него, как мамаша-наседка, просто приняла эстафетную палочку у Риммы Ильиничны. Так не в этом ли крылась главная Надина ошибка? И стоило раньше предоставить Платону свободу, чтобы он мог и себе, и людям продемонстрировать полную автономность?

Чем дольше Надя гуляла по городу, тем сильнее терзали ее сомнения. Она уже начала думать, что зря затеяла поход к руководству, и Платон, возможно, не так плох, как она привыкла о нем думать. Ведь осталось в нем что-то человеческое! Не бросил же он ее тонуть в ванне, не усвистал навстречу приключениям, а остался, как настоящий друг.

Ноги сами вывели Надю на Карлсплатц, к красному зданию Музикферайн. До концерта оставалась еще уйма времени, но отчего-то ни достопримечательности не радовали, ни музеи не манили к своим сокровищницам. Так всегда бывает: как только решишь перестать думать о ком-то, как все мысли только вокруг него и вертятся.

Осознав, что сопротивление бесполезно, Надя вызвала такси, и за полчаса до начала концерта уже стояла в вечернем платье у входа в филармонию. Она ждала настоящего ажиотажа: все концерты с участием Платона в России проходили в битком набитых залах. И потому Наде казалось, что и сегодня вся светская публика ломанется слушать нового русского гения.

Однако очереди к Музикферайн отчего-то не выстроились. Надя сверилась с часами, внимательно перечитала афишу: время и дата концерта были указаны правильно. Понадеявшись на то, что в Австрии принято приходить заранее, и все зрители уже на местах, в предвкушении изучают программки, Надя направилась внутрь. И что же ее ожидало внутри? Полупустые гардеробы и несколько нарядных старушек в фойе.

Надя никогда не любила раздувать из мухи слона, но здесь уже давно не пахло насекомыми, а над залом витал призрак с большими ушами и хоботом. Потому что насчитать Наде удалось от силы человек сто в партере и чуть меньше – на балконах.

Призвав себя не паниковать, Надя отыскала Шульца.

– Надия! – по обыкновению просиял он. – Вы чудесно выглядите!

– Томас, где все? – В светских реверансах уже не было нужды. – Сколько билетов продано?

Обычно рекламой концертов занимается принимающая сторона. И таких эпичных провалов за всю карьеру Нади не было ни разу. С тем же успехом она могла привезти в Вену ансамбль художественной самодеятельности из дома железнодорожника. И то они, будучи для Австрии экзотикой, собрали бы больше публики.

– О, не волнуйтесь! – Шульц замахал на Надю руками. – Люди еще подойдут. Пойдемте, я посажу вас в первом ряду.

Надя сидела, как на иголках, и беспрестанно вертелась. Слушатели и правда стекались в зал, но уж больно медленно. А если Платон увидит, как мало пришло народу? Запаникует, расстроится, впадет в кризис или творческую депрессию? С людьми искусства это случается сплошь и рядом.

Лишь выход музыкантов на сцену отвлек Надю от судорожного пересчета голов. Платон должен был играть третьим и четвертым номером, до него выступали польская скрипачка и струнное трио. Надя вцепилась в сумочку похолодевшими пальцами, вытянулась, подавшись вперед, и ждала. Как в тумане, мелькали перед глазами чужие смычки и локти. Каждый раз перед выступлением Платона Надю охватывало смятение, словно это ей предстояло играть перед сотнями пар глаз. И пусть сама она давно рассталась со скрипкой, страх сцены забыть так и не смогла. До сих пор у нее от голоса конферансье потели ладони, во рту пересыхало, а пульс зашкаливал.

И вот наконец появился Платон. Из зала он казался совершенно другим, не таким, как в жизни. Величественным, что ли. Он как никто другой органично смотрелся в окружающей роскоши: золотой лепнине и фресках Венской филармонии. Надя не могла оторвать от него глаз: он по-свойски задорно улыбался публике, держался легко и непринужденно. И не знай Надя, как он всегда собирается с духом в гримерке, она бы решила, что он ни капли не волнуется.

Играли третью ре-мажорную сюиту Баха, которую часто ошибочно называют «Воздух». Зал утонул в густом сочном звуке. Улыбка сошла с лица Платона, вздулась на высоком лбу вена, ходуном ходил локоть, сильные пальцы ласково мяли гриф. Наде казалось, что она проваливается в портал между реальностями, что ее уносит куда-то, и хотелось отдаться этим ощущениям с головой.

Когда слушатели зааплодировали, а музыканты поднялись на поклон, Надя вдруг отчетливо поняла одну вещь. Она всегда будет прощать Платона. Что бы он ей ни сделал. И бог с ним даже, с Сашей, рассорь ее Платон с родной матерью, Надя бы и тогда не смогла долго злиться. Потому что едва он брался за инструмент, для нее все переставало иметь значение. Весь мир превращался в горку несущественных пустяков по сравнению с этим звуком, что пробирался через барабанные перепонки в самую душу.

Это открытие было и простым, и страшным одновременно. Надя поняла, что Платон стал ее личным наркотиком. И пусть сегодня с утра вел себя, как ее лучший друг – впервые за много лет, – кто знает, что он вытворит завтра? Чего лишит ее, когда забудет о дружбе, а на горизонте появится еще одна девушка, готовая отдаться за пару сюит?

Надя не знала точно, влюблена ли она в Платона. Но пришло время взглянуть на себя со стороны: если бы он прямо сейчас спрыгнул со сцены и потащил ее в номер, она бы не смогла отказать. Да, порой ей казалось, что она его ненавидит, – не далее, как вчера она прокручивала в голове разные варианты казни с участием его длинного смычка, – но Платон подмигивал ей со сцены, и внутри все тянулось к нему, будто она когда-то умудрилась проглотить невидимый рыболовный крючок с его удочки. Зависимость. Болезнь – вот как это называлось.

Эмоциональные качели расшатали Надю основательно. Ночью она пыталась забыться в объятиях шампанского, а что дальше? Повышение градуса, смена веществ? И так до тех пор, пока она не проснется однажды на улице, на замызганной картонке в незнакомом городе, и лишь какой-нибудь добряк швырнет ей монетку на сухари?

С этим надо было заканчивать. И выходя из зала, чтобы проверить, готовы ли столики для автограф-сессии, Надя утвердилась в своем решении пойти к начальству и отказаться от Платона. Сказать ему об этом в лицо, когда он так радовался удачному выступлению? Нет, только не сейчас. Слишком уж счастливым он выглядел, сиял, как отполированный, даже походка пружинила.

– Ну как? – он уселся за столик и посмотрел на Надю как верный пес, который только что выполнил все команды хозяина.

Странный вопрос. Знал же сам, что гениально, как и всегда. Выложился на полную: волосы были еще влажными, словно Платон попал под дождь, а глаза лихорадочно горели.

– Отлично, – Надя не сдержала улыбку.

– Прекрасно! Ве-ли-ко-леп-но! – Как чертик из табакерки, не пойми откуда, выскочил Шульц, вихрем налетел на Платона и принялся трясти его руку. – Прорыв! Катарсис! Мы так благодарны, что вы согласились выступить у нас!

Надя не стала переводить Платону: от Шульца прямо-таки разило восторгом, и только слепоглухонемой не понял бы смысла его восклицаний.

– Спасибо, – по-английски ответил Платон. Уж это-то слово он сумел запомнить.

Надя оставила его наедине с благодарной публикой, а Шульца отвела в сторонку. Не хотела, чтобы Платон усомнился в своем успехе.

– А что с публикой? – понизив голос и стерев с лица улыбку, осведомилась она.

– А что с публикой? – вернул ей вопрос Шульц с искренним недоумением.

– Не было и половины зала! И как быть? Дирекция Музикферайн больше не захочет, чтобы Платон здесь выступал.

– Ах, это… – Шульц поморщился, будто обнаружил волос в тарелке с супом. – Да ничего страшного, поверьте моему опыту. Такое случается. Я же вам говорил: ходит какой-то новый грипп, люди боятся, пресса нагнала паники… Пустяки. Главное – Платон играл замечательно, и все это оценили. Вот видите? – он указал на столик Платона, и Надя обернулась.

К сожалению, ничего утешительного она там не увидела. Только стайку старушек, вспоминающих молодость и безбожно флиртующих с Платоном. Благо, величественные стены Музикферайн не располагали к тому, чтобы просить автограф на нижнем белье, иначе Платону неизбежно пришлось бы расписаться на паре-другой панталонов.

Надя снова устремилась на выручку. Платон, конечно, улыбался своим престарелым поклонницам, но она знала его слишком давно, чтобы сразу считать усталость и напряжение.

– Благодарю вас, автограф-сессия окончена! – возвестила Надя по-английски и по-немецки. – Мы с нетерпением ждем новых встреч.

– Ты спасла меня… – выдохнул Платон, когда Надя препроводила его в гримерку, подальше от кокетливых морщинстых прелестниц. – Одна женщина решила, что я поляк, и стала мне рассказывать, что у ее отца тоже польские корни.

– А, то есть это ты все-таки понял? Успел подтянуть английский?

– Не знаю, как объяснить, – Платон расстегнул рубашку, и Надя отвела взгляд. – Но когда дело касается женщин, я как-то лучше понимаю иностранную речь.

– Даже если эти женщины помнят Вторую мировую?

– А что? Та, с палочкой, была очень даже ничего.

– Фу, гадость. Дай мне это развидеть!

– А вот это уже эйджизм!

– Чего?! – Надя подняла на Платона глаза и тут же пожалела об этом: он уже вовсю выпутывался из концертных штанов.

– Как расизм, только про возраст, – он залихватски ей подмигнул, и Надя поняла, что он в очередной раз издевается. – Может, гульнем, а? Время детское, а я Вену так и не посмотрел.

– Поздно уже. С утра – вылет, – Надя заботливо водрузила костюм на вешалку.

– Да брось, тебе же хочется! Романтика, ночные огни, ресторанчик…

Наде и правда хотелось, но она знала, что не сможет долго молчать. Не пройдет и получаса, как совесть загрызет ее поедом, и она расколется. Признается Платону, что собралась передать его с красным бантиком на макушке другому агенту. И тогда все станет слишком сложно. Он начнет ее отговаривать, показывать умилительные пантомимы с пальцевым человечком. Или, не приведи господь, достанет виолончель и сыграет что-нибудь эдакое из популярного. Джазовое и хулиганское. И тогда все, пиши пропало. Конец всем грандиозным планам на светлое будущее. Надя сдастся, а дальше… Дальше по сценарию: падение в никуда и замызганная картонка на городской площади.

Потому-то она и отказалась от прогулки. И по той же причине соврала, что не хочет ужинать, и поскорее заперлась у себя в комнате в отеле, стараясь не слушать, как Платон напевает в душе. И даже в самолете раздобыла у стюардессы маску на глаза, сослалась на мигрень и сделала вид, что проспала весь полет. А в Москве, едва забросив вещи домой, поехала в агентство, словно боялась, что любое промедление заставит ее передумать.

– Олег Натанович? – постучала она в кабинет шефа.

– Да-да, Наденька, проходите.

Надя, сжав зубы, зашла. Она не любила, когда посторонние называли ее уменьшительным именем. Всегда представлялась полным. Надежда – звучно и солидно. Но почему-то каждый второй считал своим долгом через пару предложений понизить ее до Нади или и вовсе до Наденьки и Надюши. И ладно Платон: ему было позволено так ее называть, как-никак, столько лет дружбы за спиной. Но остальные? Почему они всегда опускались до подобного панибратства? Наденька – это ведь не знаток своего дела, не взрослая женщина, а какая-то девчонка в колготках, сморщенных на коленках.

– Олег Натанович, у меня к вам разговор, – Надя присела на край стула и огляделась.

Кабинет шефа был с пола до потолка увешан афишами, и никто не знал, какого цвета на самом деле там стены. Почему-то Олег Натанович не снимал старые плакаты, а новые лепил прямо поверх, бесконечно перемещал их и перевешивал, будто собирал огромный пазл.

– По поводу Барабаша, я так понимаю? – Воскобойников, о деловой хватке которого ходили легенды еще со времен Советского Союза, поерзал в кожаном кресле и снял изящные прямоугольные очки без оправы.

– Откуда вы… – Надя растерялась на мгновение, но вовремя спохватилась: пора уже было перестать удивляться, что Олег Натанович знает все обо всех. – В общем, я хотела бы попросить у вас другого клиента. У Платона шикарное портфолио, перспективы, он будет не против остаться с нашим агентством, но…

Она резко замолчала, потому что Воскобойников замотал головой, отчего седые вихры над мочками его ушей всколыхнулись.

– Ответьте мне на один вопрос, Наденька. Вы с ним, с позволения сказать, перешли границы?

– Что?

– Личные отношения, роман, интрижка? – он наклонился вперед, будто хотел заглянуть Наде в самый мозг.

– Нет! Что вы, нет, конечно. Просто…

– Тогда послушайте меня, – тонкие губы Воскобойникова сжались, и интеллигентное лицо благонравного старика стало жестким. – Ваша работа, с позволения сказать, никуда не годится. Я уже беседовал с господином Шульцем: на концерт в Вене не распродано и половины билетов. Вы поторопились – и сильно. Барабаш не готов был выступать на подобной площадке. Потому что туда надо заходить или с триумфом – или никак.

– Но… Я думала, это шаг вперед… – Надя ожидала чего угодно, только не разноса.

– Надо было готовить почву. Наращивать популярность, нарабатывать имя. А это, – Воскобойников ткнул пальцем в афишу венского концерта, непонятно откуда взявшуюся на стене, – позор. Еще и с ошибкой… Я бы уволил вас, если бы он вами так не дорожил. Словом, я даю вам полгода. И если через полгода имя Платон Барабаш по-прежнему будет пустым звуком для европейского слушателя, я выполню вашу просьбу: передам его другому агенту. А вас, Надежда, уволю.

Надя моргнула. Впервые Олег Натанович назвал ее полным именем, вот только особой радости это почему-то не принесло.

Глава 5

– И что ты теперь будешь делать?

Надя съежилась. На нее смотрели четыре пары глаз: Машкины, Ромины, Димины и Юлины. У Юли на груди еще висел Андрюха, но ему в свои два месяца до теткиных рабочих перипетий не было никакого дела.

Весь цвет семейства Павленко собрался на родительской кухне. Стоило Маше написать в общий чат под названием «Семейники» с кучей аляповатых эмодзи, что Надю вот-вот уволят и вообще у нее, по ходу, депрессия, как Юля подхватила младшего, а Дима отпросился у жены. Маше с Ромой ехать ниоткуда не требовалось: они вместе с Надей все еще обретались в четырехкомнатном семейном гнезде.

Такова уж была традиция Павленко: на чьи-то проблемы реагировали всем кланом. Тут же собиралась опергруппа, и хотел ли того виновник торжества, нет ли, – сообща разрабатывали план действий.

Надя была бы не против сейчас побыть одна, но сама допустила роковую ошибку: проболталась Машке. А та и рада была поднять тревогу и объявить чрезвычайное положение. Куда деваться? Пришлось выкладывать братьям и сестрам, к чему привела карьера музыкального агента.

– Не знаю… Может, написать по собственному? – Надя уныло потянулась за сушкой.

– Еще чего! – Машка звонко шлепнула сестру по руке. – Никакого заедания углеводами.

– Сейчас кризис, – Дима задумчиво потер отросшую щетину. Как только решил поддаться моде и отрастить бороду, так и трогал ее, не переставая, а то вдруг бы кто не заметил главный признак маскулинности. – Самой увольняться – самоубийство.

– А как я его тебе за полгода раскручу до уровня Мацуева? – возмутилась Надя. Легко всем советовать, когда они в этой сфере ничегошеньки не понимают!

– А Мацуев – кто у нас? – нахмурился Рома и тут же полез гуглить.

Что и требовалось доказать! Роме-то повезло: он выбрал такую профессию, что остаться без работы ему не светило вовсе. Будучи гейм-дизайнером, он от компьютера отрывался в двух случаях: когда хотел спать или в туалет. Даже еду ему мама, смирившись, приносила в комнату.

Забавно, но за него родители переживали сильнее, чем за остальных отпрысков, ведь Рома лет с семи почти не выпускал из рук джойстик. Даже ставили ему в пример Надю. Вот, мол, посмотри, сама решила музыкой заниматься, на скрипочке играет… И что в итоге? Рома заколачивает больше ста в месяц, и уже давно мог бы накопить на квартиру или ее снять, если бы ему не было настолько лень. А Надя впахивает, как проклятая, и ее же еще грозят уволить. И пойми после этого, где в этом мире справедливость!

– Дирижер, что ли, – пробормотала Юля, поморщившись от боли: третий из ее детей оказался самым прожорливым.

– А можно это как-то свернуть? – Рома брезгливо хмыкнул. – Мы тут, вообще-то, чай пьем…

– Это – твой родной племянник, – отрезала Юля. На правах старшей она из всех споров выходила победителем. – А будешь продолжать в том же духе, кроме него тебе некому будет подать стакан воды в старости.

– А, пианист, значит, – Рома отложил телефон на стол. – Ну да, у него в инсте несколько лямов подписоты. Поди, целая команда пиарщиков.

– Ну, вообще-то я тоже веду «Инстаграм» Платона, – Надя гордо приосанилась.

– О, дай глянуть! – оживился Рома и снова вцепился в телефон, как будто за пару секунд без гаджета у него начинали нестерпимо зудеть пальцы.

Надя, конечно, всеми силами стремилась осваивать просторы соцсетей. Понимала, что в двадцать первом веке без этого никуда. Но к особым успехам ее потуги не привели, хотя она исправно выкладывала фото и видео с концертов. Вообще-то Олег Натанович даже ставил ее в пример другим агентам: вот, мол, все по-современному, и оформление красивое.

– Тысяча подписчиков?! – Рома звонко хлопнул себя по лбу, а Дима, Юля и Маша синхронно покачали головами.

– Эпикфейл, систер, – осуждающе протянула Маша. – Даже у меня больше.

– У моей тоже около того, – поддакнул Дима. – Но она и не продвигается особо, так, селфится и беременное пузо выкладывает.

– Так это же классическая музыка! Ее сейчас почти никто не слушает!

Наде стало обидно: она-то рассчитывала, что братья и сестры ее поддержат и дружно ополчатся на Воскобойникова или хотя бы скажут, что ты, мол, сделала все, что могла, а твой труд никто не оценил, а они – вон что! Предательски ножом в спину…

– И откуда тогда у Мацуева несколько миллионов? – Дима аж подался вперед: ага, попалась!

– Так его по телику вечно крутят… – Надина уверенность в себе таяла с каждой секундой.

– Да кто его смотрит! – отмахнулся Рома. – Просто ты не можешь генерить нормальный контент.

– А знаешь, малой дело говорит, – Юля забила последний гвоздь в гроб Надиной самооценки. – Тебе просто нужен план.

– И где я его возьму?

– А мы на что? – Дима ловко выхватил сушку и закинул в рот: с детства был чемпионом по пищевому баскетболу. Как-то даже с пары метров попал спящему отцу в открытый рот кукурузной палочкой. Правда, в углу потом стоял до вечера, зато очень собой гордился.

– Да, тебе просто нужен портрет целевой аудитории. – Странно было слышать подобные слова от кормящей женщины, но Юля всегда хваталась за любую возможность отвлечься от детей и хоть ненадолго почувствовать себя деловой. – Опиши мне Платона. Кому он больше всего зайдет?

– Тут и думать не надо, – усмехнулась Надя. – Женщинам.

– Нет, ты опиши, – не унималась Юля. – Может, сейчас найдем его фишку.

– Ну… – Надя прикрыла глаза, вызывая в памяти образ Платона на последнем концерте. – Он классический такой красавчик. Высокий, мускулистый… На виолончели так играет… Как будто это прелюдия. Не в смысле музыкальная, а в смысле…

– Мы поняли, – подала голос Машка. – В смысле секса.

Теперь всеобщее внимание переключилось на младшенькую.

– Так-так-так… – по-отцовски начал Дима. – А тебе откуда знать?!

– Мне вообще-то восемнадцать! – Машка с вызовом выпятила подбородок. – У меня тоже может быть личная жизнь!

– Да нет у нее никого, – успокоила старших Надя. – Просто мелодрамы с утра до ночи по телику гоняет.

– Ах, так!.. – Маша задохнулась от обиды. – А она… она… Ее парень бросил!

– Еще одного спугнула?! – все снова повернулись к Наде.

– Саше-то ты чем не угодила? – Юля сочувственно вздохнула. – Такой хороший был…

– Это вас не… – начала было Надя, но Маша влезла вперед нее.

– Потому что она у Платона вечно торчит! Влюбилась, точно вам говорю!

– Я?! – пискнула Надя, потеряв свой нормальный тембр от возмущения.

– Ну точно, – констатировала Рома. – Втрескалась. Она всегда переходит на ультразвук, когда ее палят.

– Да не влюбилась я! – Надя аж вскочила. – Он… Он бабник, каких свет не видывал! Мне оно надо?

– Я когда свою встретил, тоже думал, что не по мне такая цаца, – Дима в очередной раз поскреб щетину и мечтательно уставился куда-то вдаль. – Думал, она меньше, чем за «лексус» не того… А она приличная девушка оказалась.

– Ну да, ну да, – саркастично скривилась Надя: Димина жена ей никогда особо не нравилась, лихо развела его на ипотеку и адскую работу с бешеными командировками. Но блажен, кто верует.

– Если хочешь знать мое мнение… – авторитетно затянул Дима.

– Не хочу, – быстро пробормотала Надя, но было уже поздно.

– Мужики гуляют от скуки. Или от недостатка уверенности в себе. А если ему мозги вправить… Я, кстати, и поговорить с ним могу…

– Глупости! – Юля спрятала грудь и подняла Андрюху вертикально, подложив на плечо сложенную пеленку. – Горбатого могила исправит. Тут дело в другом: если он тебе правда нравится, то это кончится плохо. Лучше тогда уволься сразу и не встречайся с ним больше. Потом сама спасибо скажешь.

– Да не влюблена я ни в кого! – крикнула Надя, и Андрей обиженно заканючил на плече у матери.

– Ч-ч-ч-ч… – зашипела Юля, стрельнув в среднюю сестру неодобрительным взглядом. – Могла бы просто сказать.

– А просто вы не понимаете, – уже тише добавила Надя.

– Сядь уже, все мы поняли, – Рома кивнул на свободную табуретку. – Если тебе надо его раскрутить – раскрутим. Я тебе кину ссыль на бесплатный курс по SMM. Там прям по делу, и много крутых лайфхаков. Зазырь – и будет ясно. А я тебе потом одного чувачка дам. По таргету. Я его по блату в фокус-группу игрухи моей включил, он за бесплатно во все новинки рубится. Вот пущай и отрабатывает.

Надю не часто радовало обилие родственников, которые готовы были сунуть не только нос, но и все остальные части тела в ее жизнь, однако сегодня был не тот случай. Вооружившись наушниками, блокнотом и здоровенной кружкой кофе, она плотно засела за изучение секретов продвижения.

К утру голова гудела от переизбытка информации, а в глаза будто засыпали песку, но Надя чувствовала прилив вдохновения. Теперь она знала, что самый последний тренд – это короткие ролики, которые пользователи захотят расшарить по Сети. Идея созрела сама собой: Платон должен играть не на сцене, а специально для своих подписчиков. Подписчиц, точнее. И делать это так, чтобы они неизбежно к нему прикипали. Всего-то и надо было, что объединить два главных таланта Платона: игру на виолончели и гипнотическое влияние на женщин. И во все это добавить щепотку эротизма для хайпа.

Надя чувствовала себя Менделеевым, который только-только очнулся после своего знаменитого сна про таблицу. Разница заключалась только в том, что Надя еще не ложилась, а потому ей срочно требовалась пара часов отдыха – и в бой.

Распластавшись на кровати и завернувшись в одеяло, она готова была уже забыться сном победителя, но не успела она отдаться в сладкие объятия Морфея, как противная телефонная трель выдернула ее из дремы.

– Да! Павленко! – пробормотала она в трубку, старательно разлепляя отяжелевшие веки.

– Да! Барабаш! – передразнили ее на том конце.

Надя застонала и откинулась на подушку.

– Я сплю!.. – жалобно протянула она.

– Ты что, опять?… – Платон явно напрягся. – Слушай, если у тебя проблемы с алкоголем, у моей мамы на лестничной клетке живет один нарколог…

– Да не пила я! Просто всю ночь не спала…

– Это что-то новенькое! Не иначе с Шуриком помирилась? Какой он у тебя, однако, выносливый… – Платон хихикнул, как подросток, прочитавший в лифте неприличное слово. – Я хочу знать подробности!

– Я отключаюсь.

– Ну погоди, погоди! – взмолился он. – Я ж любя… У меня тут билеты есть на «Золотую маску», может…

– Никаких билетов, никаких масок, – отрезала Надя. – Я – спать, а после обеда буду у тебя. И разгреби бардак, – и она сбросила звонок, поставила телефон на беззвучный и до кучи запихнула под подушку. Чтобы уж наверняка.

Проснулась она под бодрое громыхание посуды на кухне. Попробовала спрятаться от этого звука, но какое там! Если мама бралась за готовку, то заглушить могла даже воздушную тревогу.

– Ма-а-ам! Можно потише! – крикнула Надя, прорываясь сквозь звон кастрюль.

– О, Надек, ты уже проснулась! – зашаркали по коридору тапочки, и мама заглянула в комнату. – Заболела, что ли? Темно, как в бункере.

И, невзирая на Надины слабые протесты, раздвинула шторы и взяла со стола кружку из-под кофе.

– Маша говорит, тебя уволить хотят, – мама потрогала Надин лоб, словно той снова исполнилось пять. – Ты не переживай, у отца в автосервисе как раз приемщица в декрет ушла…

– Мам, у меня есть работа. Все нормально.

– Ну вот и ладненько. Я там харчо варю, приходи, как умоешься.

Надя дождалась, пока мама скроется в коридоре, и заставила себя сползти с кровати. Бойтесь своих желаний, так ведь люди говорят? Вот и Надя, всю жизнь сетовавшая на нехватку родительского внимания, теперь внезапно огребла его сполна. Аккурат к двадцати пяти годам, когда положено уже вылетать из гнезда. А куда лететь, если зарплаты хватит либо только на съемную квартиру, либо только на еду?

Впрочем, все, что ни делается – к лучшему. Теперь-то Надя это видела отчетливо, словно кто-то вставил ей в глаза линзы. Ей и правда не хватало навыков грамотного продвиженца, и, оказавшись на грани увольнения, Надя это осознала. Платон и его «Инстаграм» – вот ее пропуск к новому уровню жизни. Раскрутив аккаунт и одарив подопечного армией восторженных фанатов, Надя наконец обретет свободу. И тогда-то ей будет плевать, оставит ее Воскобойников в конторе или нет: она сможет стать частным концертным директором. Узнав об истории успеха Барабаша, к Наде выстроится очередь из музыкантов, и она будет зарабатывать даже больше, чем Рома. Но в отличие от него просиживать треники дома не станет, а найдет себе отдельное жилье.

Поднявшись на этаж Платона с блокнотом в сумочке и идеями в голове, Надя нажала кнопку звонка. Не хотела больше выпроваживать незнакомых девиц без особой надобности: на рейс ведь они сегодня не опаздывали. Дверь распахнулась через пару секунд, Платон явно был наготове. И Надя от неожиданности сначала обернулась: не стоит ли у нее за спиной какая-нибудь красотка? Ведь не мог же он так расстараться именно к ее, Надиному приходу?

Мало того, что на сей раз Платон был полностью одет, так поверх спортивных штанов был еще и повязан фартук, а с плеча свисало клетчатое кухонное полотенце. Кому-то, видимо, пришло в голову поиграть в образцовую хозяюшку.

– Ты кого-то ждешь? – озадаченно нахмурилась Надя, и тут ее осенило. Ну конечно! На свете была только одна женщина, ради которой Платон бы пошел на подвиг домоводства. – Римма Ильинична приехала?

– Мама? Нет, чур тебя, – Платон поморщился и отмахнулся. – Я сказал ей, что у меня репетиции с утра до ночи всю неделю. Она, правда, хочет теперь послушать, что мы там репетируем, но я что-нибудь придумаю… Да проходи уже, что ты стоишь!

Надя осторожно шагнула через порог. Так аккуратно, словно пол под ее ногами мог разверзнуться в любой момент, и тогда бы выяснилось, что все вокруг – всего лишь иллюзия, а сама Надя до сих пор мирно спит в своей комнате.

– Я приготовил белковую запеканку с куриными грудками и цветной капустой, – Платон нагнулся, чтобы поставить перед Надей тапочки. – Калорий мало, а вкусно так, что пальчики оближешь.

– Давай начистоту, – Надя закрыла за собой дверь и оперлась о косяк, чтобы скинуть туфли. – Ты все-таки был с той родинкой у дерматолога? Тебе брали биопсию? Все плохо?

– Чего? – хлопнул глазами Платон.

– Тебе осталось жить несколько месяцев? – продолжала гадать Надя. – Иначе с чего бы ты вдруг решил меня покормить? Грехи замаливаешь?

– Вот уникальный ты человек! – Платон обиженно цокнул. – Простого «спасибо» было бы достаточно. Я что, не могу сделать обед своей лучшей подруге?

Надя чуть рот не разинула от изумления. Либо Платона подменили на границе с Россией, либо этой ночью над ним ставили опыты инопланетяне. Лучшая подруга? С каких пор? Да, в детстве они дружили, но за последние месяцы… Даже нет, за последние годы он ни разу не спросил, как у нее вообще дела. И тут вдруг такое? Подозрительно. Очень и очень подозрительно.

В чудеса Надя не верила, в благие намерения Платона – тем более. Либо он успел где-то накосячить по-крупному и теперь готовил почву, чтобы об этом сообщить, либо собирался попросить о чем-то существенном и ужасно неприятном. И, намыливая руки в ванной, Надя гадала, чем для нее обернется запеканка с куриными грудками. Запахи, конечно, в квартире витали дразнящие, но аппетит пропал начисто. Надя могла только осматриваться по сторонам, включив дедукцию на максимум, и перебирать в голове самые ужасающие варианты событий. Заложил виолончель? В карты ее проиграл? Решил бросить музыку? Хочет сделать ремонт и временно поселиться в квартире Павленко? Или, не дай бог, подселить к ним Римму Ильиничну?

Надя вяло ковыряла вилкой запеканку и вполуха слушала беспредметную болтовню Платона. И вдруг ее словно молнией прошибло. Догадка была простой, но от этого не менее страшной. И, забыв про еду, Надя судорожно втянула в себя воздух, отчего кусочек курицы влетел не в то горло.

Надя распахнула рот, захрипела, как Дарт Вейдер, вцепилась в стол, отчаянно пытаясь вдохнуть. Глаза наполнились слезами, грудь сдавило от нехватки кислорода. Платон сориентировался моментально: бросил вилку, ломанулся к Наде и, сдернув ее со стула, обхватил сзади, чтобы сделать прием Геймлиха.

Такое Надя раньше видела только в кино и всегда думала, что подавившегося человека достаточно просто похлопать по спине. Ей казалось неправдоподобным, что в фильмах застрявшая еда всегда выскакивает изо рта, как снаряд из рогатки. Но сейчас курица, пусть и частично, совершила первый в своей жизни полет. На удивление, дальний. Недожеванный кусочек мяса пересек кухню и впечатался в окно, будто убиенная птица всю жизнь мечтала о свободе.

– Дышать можешь? – Платон развернул Надю лицом к себе: вид у него был перепуганный.

– Где ты… – она жадно глотнула воздуха. – Где ты этому научился?

– Нигде. В кино видел…

Вот и отрицай после этого великую силу искусства!

– Слушай, – Надя рухнула на стул и отодвинула тарелку от греха подальше. – Признайся честно, а? Ты решил сменить агента? Или агентство?

Платон посмотрел на нее очень печально и внимательно. Потом приложил ладонь к ее лбу точь-в-точь, как недавно сделала Надина мама. А потом склонился над ней, заглянул в глаза и медленно, тщательно выговаривая каждое слово, спросил:

– Тебе вообще сегодня поспать не удалось?

Надя раздраженно закатила глаза и откинулась на спинку стула.

– Давай вот без этого цирка! – простонала она. – Просто ответь: да или нет?

– Нет. Ноу. Найн, – он обошел вокруг стола и сел на свое место. – А теперь, будь добра, поясни мне, дураку, откуда у тебя вообще такие мысли?

– Просто… – от облегчения Надю аж бросило в холодный пот. – На работе проблемы, а тут еще ты со своей запеканкой…

– Напомни мне больше тебя никогда не кормить! – Платон снова вскочил и бросил полотенце на стол. – Я тут стараюсь…

– Ну, извини. Перенервничала, – теперь Наде уже стало стыдно за свое поведение.

Она поняла, почему преступники становятся рецидивистами: когда от человека ждешь плохого, он невольно продолжает вести себя соответствующе. Может, и Платон по какой-то неясной Наде причине вдруг решил стать другим и сделать ей приятное, а она тут сидит, обвиняет его во всех смертных грехах и плюется курицей.

– Знаешь что? – Платон вдруг подошел к Наде и опустился на одно колено. – У меня к тебе предложение.

Паника, отступившая было ненадолго, накатила с новой силой.

– Не-е-ет… – машинально прошептала Надя. – Только не это!

– Сейчас было обидно вообще-то, – скривился Платон. – Но я о другом. Надежда Викторовна Павленко, будете ли вы моим агентом в болезни и здравии, в горе и в радости, отныне и во веки веков?

Надя физически не смогла не улыбнуться. Иногда Платон становился таким трогательным, что мог уделать по умилительности целую стайку щенков лабрадора. И Надя тут же забыла, что всю свою гениальную стратегию затеяла только для того, чтобы от него отделаться.

– Да, – выдохнула она. – Конечно, да!

Платон поднялся, потянул Надю на себя и стиснул в объятиях.

– Погоди, – она смущенно вывернулась. – Не так быстро. Сначала я должна тебе кое-что сказать.

– То есть это тебе осталось жить несколько месяцев? – Платон отстранился.

– Нет. У меня есть шикарный план, как сделать тебя суперзвездой.

– Как Ростроповича?

– Бери выше, – Надя таинственно улыбнулась. – Но для этого мне нужны ты, твоя виолончель и красивый фон. Кстати, ты можешь сыграть что-нибудь из Синатры?

Глава 6

– Дорогие гости, прошу вашего внимания! – для пущей убедительности ведущий постучал по микрофону, отчего тот противно запищал.

Зал, под завязку набитый цветами, едой и, конечно, разряженной до неприличия публикой, стих. Убедившись, что дорогие гости таки оторвались от смакования крабов и утиной печенки, а тех, кто больше налегал на выпивку, уже осадили близсидящие, ведущий выдержал театральную паузу и возвестил:

– Первый танец молодых!

Свет тут же пригасили, оставив лишь яркий луч, выхватывающий сердцевину банкетного зала, не обремененную яствами. Зазвучала музыка, заструилась мягкая и сочная мелодия, бесстыже лаская уши, будто опытная любовница. И наконец всеобщему взору явилась пара молодоженов. Он – высокий и статный, она – тоненькая, как балерина с музыкальной шкатулки. Что и говорить: красивая пара. Мужчины в зале невольно втянули животы, женщины отодвинули от себя тарелки, чтобы вот с этой самой секунды уже точно начать худеть, не дожидаясь даже горячего.

Надя наблюдала за торжеством любви, стоя чуть поодаль, у дверей в служебное помещение. Потягивала шипучий напиток, – содовую, конечно, не шампанское, с ним она предпочла расстаться навеки, – и тоже ощущала колкое прикосновение зависти. Надю, правда, смущали не фигура невесты и не широкие плечи жениха, которого отхватила счастливица. Нет, Надю заставляла вздыхать та грация, с которой невеста кружила себя и свое пышное белоснежное платье по танцевальной площадке. Сама бы Надя уже минимум трижды наступила на ногу жениху или на собственный подол, а стуком пяток давно заглушила бы музыку.

Что же касается музыки… Платон Надю тоже беспокоил. Сначала сама идея со свадьбой вызвала у него бурный протест. Платон кочевряжился, как ребенок, которому впихивают лекарство. Да-да, именно как то самое капризное чадо, которое родители дружно пытаются оседлать с пипеткой в зубах, пока на заднем фоне бабушка пританцовывает с бубнами.

Едва аккаунт стараниями Нади и Роминого кудесника расцвел пышным цветом, как Надя осознала, для чего нужны все эти гигабайты электронного почтового ящика. Получай она письма по старинке на бумаге, дома давно закончились бы свободные емкости. Писали все: новообретенные фанатки Платона, рекламодатели, блогеры, музыканты, люди, которые вдруг вспомнили, что когда-то ели с Платоном в одной школьной столовой, а потому считают себя его друзьями. Кстати, не одолжит ли Платон пару билетиков на очередной концерт?

За пару месяцев Надя научилась печатать со скоростью стенографистки и забила целую кучу шаблонных писем на самые разные темы. Однако предложение выступить на свадьбе выбивалось из них всех. И прежде всего – суммой гонорара. Надя знала, что ее агентство не поощряет таких мероприятий, но ведь никто и не предлагал проводить платеж официально. Супруга нефтяного магната подписалась на Платона одной из первых и воспылала к нему столь трепетными чувствами, что выбила из мужа пугающе щедрую награду за голову и виолончель Барабаша. По крайней мере, за их присутствие на свадьбе дочери.

Платон, конечно, тут же сказал, что его талант цвел не для чужих свадеб. И плевать ему на то, за сколько сребреников Надя хочет продать его игру. Наде же на сребреники было не совсем плевать, потому что даже на свой куцый процент – особенно если в обход конторы – она бы оплатила аренду квартиры. Месяца на три – это уж как пить дать. Но больше прельщало Надю даже не это, а те связи, которые сулило одноединственное мероприятие. Платону предстояло выступать с двумя оперными дивами, австрийским скрипачом и главным тенором Мариинки. И все это – перед заместителем министра культуры.

Как это часто бывает, нефтяники, насытившись земными благами, озаботились духовными. Заказали себе генеалогическое древо и обнаружили где-то в его ветвях мелкого дворянина. Возомнив себя тут же потомственными аристократами, они бросились спонсировать симфоническую музыку, а свадьбу решили провести под живое исполнение мировых классиков. И на всем этом торжестве Платону отводилась особая роль: он играл вальс для первого танца молодых.

Уговаривать его пришлось долго. Надя уже боялась, что придется силком вытаскивать его из квартиры, пока он будет руками и ногами цепляться за дверной косяк, привлекла даже на помощь Римму Ильиничну. У той деньги в жизни стояли на втором месте сразу после любимого сына. Вырастив в одиночку не в меру прожорливого мальчика, она как никто знала, как трудно бывает заработать на пропитание, и всю себя посвятила раскладыванию запасов по кубышкам. Лучше любого финансового аналитика она знала, в какую валюту и в какие акции надо инвестировать. И была, пожалуй, единственным знакомым Наде пенсионером, которая смотрела лишь два канала по телевизору: «Культуру» и «РБК».

Именно благодаря своей бережливости и экономической прозорливости Римма Ильинична купила Платону ту самую дорогущую виолончель, которую с легкостью можно было бы променять на квартиру в Подмосковье. И потому, узнав от Нади, от какого гонорара собирается отказаться Платон, стремглав примчалась к сыну, картинно схватилась за сердце и завела традиционную кантату на тему «Сколько стоят похороны безвременно ушедшей матери».

Мамин визит, однако, возымел на Платона прямо противоположное действие. Выставив убитую горем Римму Ильиничну, он отчитал Надю за предательство и длинный язык и сказал еще, что лучше пойдет играть с протянутой рукой на городскую площадь, но не станет исполнять какие-то свадебные хитульки перед чавкающими нуворишами. Правда, на вопрос Нади, чем именно он станет играть, если протянет руку, Платон ответить затруднился.

Убедить Платона смог, как ни странно, все тот же гонорар. Но уже та его часть, что полагалась Наде. Когда она разозлилась и ушла от Платона, хлопнув дверью, и заявила, что найдет себе клиента посговорчивее, он впервые за долгие годы приехал за ней в резиденцию Павленко. Там в тот день отмечали Машино поступление в институт. Собрались все: Дима с женой, которая из-за огромного живота по-пингвиньи переваливалась с ноги на ногу, Юля с мужем и всеми отпрысками, Рома с девушкой, которую он каким-то чудом подцепил на форуме гейм-дизайнеров, и, конечно, Машины школьные подружки. И это еще не считая старших Павленко и тети Нины, которая по такому случаю выбралась из Лобни и зачем-то подарила Маше две трехлитровые банки меда.

Ни перед одним концертом, ни в одном театральном буфете еще не бывало так людно. Платон, привыкший жить в собственной – спасибо любимой бабуле – однушке, потерял дар речи. Молчал, словно все вокруг разговаривали на английском.

– И вы все вместе живете?! – полушепотом выдохнул он, когда Надя протащила его сквозь тернии любопытных родственников в комнату и разгребла на диване чужие сумки, чтобы Платон мог присесть.

– Почти все, – Надя вздохнула, услышав очередной взрыв смеха из большой комнаты: у Юлиного старшего выпали передние молочные зубы, и стихи он теперь читал очень потешно.

– А почему ты квартиру-то себе не снимешь?

И вот тут рассмеялась уже сама Надя. Даже не так: она дьявольски расхохоталась прямо Платону в лицо.

– Почему?! – надсадно спросила она. – Ты правда не понимаешь?! Ты хоть знаешь, какая у меня зарплата?…

Выслушав тираду риторических вопросов, Платон печально сник, виновато вскинул брови и наконец произнес то, что изменило Надину жизнь:

– Ладно, бог с ним. Давай я сыграю на этой свадьбе.

И вот не прошло и трех недель, как Надя стояла на чужом пиру и вглядывалась в именитых гостей, прикидывая, кого из них обработать первым. Чувствовала себя погано, эдаким музыкальным сутенером, и побаивалась, что Платон не выдержит и, прикрываясь виолончелью, как щитом, сбежит.

Местная публика хоть и очень косила под дворянских отпрысков, к высокому искусству приспособилась пока не вполне. Кто-то под шумок, пользуясь полумраком, тихонько обсасывал косточку, кто-то изгибался, чтобы сделать селфи на фоне молодых. Единственным, кого Платон захватил целиком, была хозяйка банкета и по совместительству заказчица музыки. Правда, в ее случае интерес сводился не столько к таланту Платона, сколько к нему самому.

Солидная дама, забыв о возрасте и лишних килограммах, всем телом сместилась к краю стула, вытянулась вперед, норовя вот-вот кувыркнуться носом вперед. Она замерла, наблюдая за стройным красавчиком и его смычком, как кобра перед броском, и Надя всерьез переживала, что, едва отзвучит последняя нота, как любвеобильная матушка невесты таки настигнет Платона. На сцене ли, в гримерке ли – не суть. Главное было держать руку на пульсе и в случае чего броситься даме наперерез.

Увлеченная своими наблюдениями, Надя не сразу заметила фотографа, что неотвратимо пятился на нее. Очнулась, лишь когда тот ощутимо отдавил ей ногу.

– Простите! – Он оторвался от видоискателя и обернулся.

– Тише! – Надя приложила палец к губам и взглядом указала на танцующую пару.

– И все равно извините, – прошептал фотограф и, предоставив камере болтаться на шее, протянул Наде руку. – Вадим.

– Надя.

Она была не слишком довольна, что ее оторвали от слежки, но фотограф, судя по всему, жаждал общаться. Встал рядом, будто бы невзначай, принялся перелистывать снимки на небольшом экране.

– На танец хватит, – изрек Вадим вполголоса. – Вот этот отличный, да?

– Ага, – Надя не планировала изучать свадебный фотоальбом, но тот кадр, что Вадим бесцеремонно пихнул ей под нос, вышел и правда живым.

– Ты тоже здесь работаешь? – Фотограф решил не утруждать себя церемониями и с ходу перешел на «ты».

Надя опешила: все, с кем она сталкивалась в мире музыки, выкали до упора, а подобное обращение было для них сродни хамству. И тут человек, которого она впервые видит, вдруг вываливает ей свое неприкрытое дружелюбие.

– С чего вы взяли? – От возмущения она даже забыла про Платона.

– Да так, глаз наметанный, – Вадим заговорщически подмигнул. – Жена моего друга – в модельном бизнесе, я брендовые шмотки на раз узнаю.

Надя невольно опустила взгляд на свое платье. Вообще-то оно ей нравилось, до этого самого момента, по крайней мере. Да, купленное на распродаже, да, не самой известной марки, но все же черное и элегантное. И сшито добротно.

– Да ты не обижайся, я даже рад, что ты не из этих мажоров, – Вадим по-свойски ткнул ее локтем в бок, отчего содовая выплеснулась через край и попала на платье.

– Послушайте!.. – Надя развела руки, оценивая масштабы трагедии. – Я…

– Упс! – спохватился Вадим, молнией метнулся к ближайшему столику и схватил с него льняную салфетку, сложенную в форме лебедя.

Тряхнул ее, расправил и, ничтоже сумняшеся, принялся ожесточенно втирать мокрое пятно в Надину ляжку. Надя даже опомниться не успела, шок парализовал ее, слова повылетали из головы. Такой наглости она со школьных времен еще не встречала. А тут взрослый вроде мужчина, фотограф, что тоже означает какую-никакую причастность к искусству, а ведет себя, как беспризорник.

– Вы… Вы… – Надя беспомощно хватала ртом воздух.

– Мы, мы. Хорош уже, я же не Николай Второй, – Вадим усмехнулся, довольный собственный шуткой. – Просто Вадик.

– Вот что, Вадик! – отчеканила Надя и выхватила салфетку. – Я здесь и правда работаю! И попросила бы…

– Дай угадаю, – он отстранился от нее и, прищурившись, смерил оценивающим взглядом. – Администратор ресторана? Ассистент организатора?… Да ладно, флорист?!

– Что здесь будет делать флорист? – Надя тряхнула головой, стараясь избавиться от прилипчивой ерунды, которую вдохновенно навешивал на нее Вадик. – Я – музыкальный агент. И должна следить за своим клиентом.

– Каким? – искренне удивился Вадик, обернувшись к сцене.

Надя только сейчас поняла, что музыка давно стихла, верхний свет уже включили, а Платона и след простыл, вместо него рабочие, пыхтя, волокут арфу.

– О господи… – Надя пробежала глазами по залу: место любвеобильной хозяйки пустовало, и среди гостей ее монументальная фигура не маячит.

Оценив ситуацию, Надя торопливо сунула Вадику остатки содовой и сорвалась с места. Вдруг супруга магната решит, что за столь щедрый гонорар полагается не только вальс? И что еще хуже: вдруг Платон, напитанный эндорфинами после выступления, не станет ей отказывать? Конечно, насколько Надя могла судить о вкусах Платона, хозяйка банкета под них не подпадала, но кто знает? Последний месяц Надя не заставала около своего подопечного ни одну девицу, а для него это – суровый срок. Вдруг сорвется? Это же будет смерти подобно! Репутация музыкального жиголо вмиг разлетится среди светских львиц! Позора потом не оберешься!

Лавируя между официантами, она неслась к гримеркам так быстро, как только ей позволяли каблуки и узкий мокрый подол. Чуть не сбила с ног оперную диву, споткнулась о провода, но все же добралась до нужной каморки вовремя. Влетела, тяжело дыша, и обнаружила Платона, забившегося в угол диванчика, а рядом – разгоряченную жену нефтяника.

Увидев Надю, Платон сделал страшное лицо, бешено завращал глазами и незаметно чиркнул левой рукой по горлу.

– Простите… Пожалуйста… – Надя медленно выдохнула, приводя пульс в нормальный ритм. – Платону надо переодеться…

– А я как раз предлагала ему задержаться на банкете… – промурлыкала дама, облизывая и без того влажные губы. – Несколько гостей не пришли, и у нас найдется свободный столик…

– Я бы с удовольствием, – Платон вжался в подлокотник, отползая от удушливого гостеприимства как можно дальше. – Но я не ем после шести.

– А вот это видно! – плотоядно улыбнулась хозяйка и цапнула когтистой рукой бицепс Платона прямо через ткань смокинга. – Одни мускулы. Вы, наверное, постоянно тренируетесь.

– Да, он очень следит за режимом и питанием, это часть его работы, – вмешалась Надя, пока дама не оседлала Платона прямо у нее на глазах. – Вас, кажется, искала дочь, там какие-то накладки с горячим…

– Вот ничего без меня не могут, – разочарованно протянула хозяйка. – Только о себе и думают…

– Ну, это все-таки ее свадьба, – пожала плечами Надя. – Но если хотите, я скажу, что вы заняты…

Это был, разумеется, блеф, но Платон его распознать не смог. Перепугался, бедолага, так, что Наде показалось, у него глаза вот-вот выскочат из орбит, а изо рта вырвется не подобающий половозрелому мужчине писк.

– Ладно уж, я разберусь, – хозяйка охнула и грузно поднялась, заставив диван жалобно всхлипнуть. – Но вы уж меня дождитесь… Я скоро освобожусь.

И, отправив напоследок Платону многозначительный взгляд, дама наконец удалилась.

– Ты смерти моей хочешь?! – взвился Платон, когда дверь гримерки захлопнулась. – Да она… Она же чуть меня не съела!

– Не думаю, – Надя впервые видела своего друга таким всполошенным и не могла не признать, что зрелище это довольно забавное. – Во-первых, закуски сытные, во-вторых, не похожа она на каннибала.

– Ха-ха! – Платон хлопнул себя по коленям. – Смешно ей! Я что, по-твоему, товар какой-то? Или она тебе доплатила за спецтариф? Кошмар! – его передернуло. – Такое ощущение, что меня чуть не изнасиловали.

– Ты бы мог отбиваться виолончелью… – Надя с трудом сдерживала смех.

– Конечно, у тебя-то настроение прекрасное! – Платон вскочил с дивана. – Стояла там, значит, вертела хвостом перед каким-то левым парнем…

– Я?! – возмутилась Надя. – Ничем я не вертела!

– Ага, а то я не видел, как он хватал тебя за ляжки! – Платон победоносно ткнул пальцем в мокрое пятно на ее платье. – Что, думала, я не видел? Бросила меня на растерзание, а сама личную жизнь решила устроить!

– Конечно, это же только тебе можно!

Вообще-то Наде было стыдно за то, что из-за ее невнимательности на честь Платона посягнули, но вот так обвинять ее тоже было несправедливо. И, главное, кто ее упрекал? Уж не главный ли кобель струнного цеха? Сколько раз из-за его похождений под угрозой срыва оказывались концерты и репетиции?

– То есть ты признаешься, да? – Платон презрительно усмехнулся. – А я еще ради тебя на эту свадьбу согласился… Черная неблагодарность, вот что это такое!

– Я работала! – выпалила Надя первое, что пришло в голову.

– С фотографом? – Платон с видом дознавателя скрестил руки на груди.

– Да… Да! Именно так! Он – крутой спец, на такие свадьбы других и не зовут. А тебе мы как раз сайт собирались делать, вот я и подумала…

– А лапал он тебя в качестве предоплаты?

– Ну, знаешь! – Надя фыркнула. – Не надо всех судить по себе! Я просто пролила газировку, а он – вытер… Короче, я с ним общалась по делу, ясно?

– И сколько он берет в час? Где у него студия? – Платону не хватало только яркой лампы, чтобы ее светом слепить Надю в паузы между вопросами. – Как называется?

– А это… Это… – Надя попятилась. – Это я еще не успела выяснить, потому что прибежала тебя спасать. Сам-то ты у нас женщинам отказывать не умеешь!

– О! И я еще виноват! – Платон возвел глаза к потолку, как заправский великомученик. – Грандиозно! В общем, мы уходим. Прямо сейчас. Потому что ты как хочешь, а я с этой… – он кивнул на дверь, – с этой мадам Грицацуевой больше встречаться не собираюсь. Ни-ког-да!

– Мы не уходим, – Надя упрямо уперла руки в боки. – Потому что я еще не со всеми познакомилась. Нам нужна та, с сопрано… Ларионова, да. Хочу организовать вам дуэт.

– Найдешь ее в Интернете, какие проблемы! – Платон схватился за чехол с инструментом. – Надо делать ноги, пока за мной не пришли.

– Пересидишь в чужой гримерке, ничего с тобой не случится, – Надя вырвала виолончель из его рук, зная, что без нее Платон никуда не уйдет. – Пойдем, я тебя спрячу.

Платон еще бурчал что-то у Нади за спиной, но по интонациям было понятно, что он смирился с участью. Надя и сама не хотела его подставлять под удар, впрочем, глупо было бы упускать такую возможность завязать связи из-за одной-единственной женщины с непомерными аппетитами.

В качестве укрытия Надя выбрала гримерку через две двери, самую дальнюю. Решила убить двух зайцев одним махом: именно там разместились оперные певицы, и потому Надя могла заодно познакомиться с Ларионовой лично и в качестве главного козыря продемонстрировать ей Платона. Ни одна женщина, какой бы звездой оперы она ни была, не смогла бы устоять перед его обаянием. Даже когда он ворчал и бубнил.

– Простите! – Надя деликатно постучала и заглянула внутрь. – Можно мы тут у вас временно посидим? У нас кондиционер сломался, стоит на максимуме и не выключается… Как бы не простыть!

Для любого вокалиста простуда была страшнейшим из всех зол, и потому Надя выбрала именно эту отговорку. Если Платон смертельно боялся разбить или уронить виолончель, то певцы всегда переживали за горло. Потому что это у простых мирян грипп заканчивается вместе с кашлем, оперные же вынуждены еще долго таскаться по фониатрам, пить молоко с медом и соблюдать обет молчания до полного восстановления связок. Бросить коллегу в разверстую бездну инфлюэнцы певицам не позволял кодекс чести. На то и был расчет.

– Конечно! – Ларионова оторвалась от зеркала, поправив налаченные кудри. – Проходите, размещайтесь!

– Это Платон Барабаш, – Надя пропустила вперед свое главное сокровище. – А я – его агент, Надежда.

– Да? – Ларионова жеманно склонила хорошенькую головку набок, будто вот-вот собиралась защебетать арию Розины из «Севильского цирюльника». – А я вас знаю.

– Слышали мои записи? – оживился Платон.

– Нет, смотрела «Инстаграм». Вы там так… Хм… Пикантно играете!

Платон бросил на Надю мрачный взгляд: мол, довольна? Теперь музыканты не воспринимают меня всерьез! Надя проигнорировала этот бессловесный выпад. Что ей было ответить? Конечно, престижнее исполнять сложнейшие вещи Стравинского или Шостаковича, а не близкие сердцу широкой публики «Чардаш» и «Либертанго». Или и вовсе что-то из эстрады вроде Дина Мартина или Элвиса Пресли. Но сколько лет пройдет, прежде чем Надя сумеет привить аудитории соцсетей изысканный вкус? Сколько тысяч придется вложить в рекламу ролика, где Платон играет сонату Прокофьева, прежде чем видео станет вирусным? И как, интересно, подмигивать барышням по ту сторону экрана под Дебюсси?

Впрочем, Платон зря принял сомнительный комплимент Ларионовой за выпад в свою сторону.

– Я бы тоже что-то такое хотела… – мечтательно вздохнула певица. – Но у меня ужасно получается вести «Инстаграм», подписчиков почти нет.

– Правда? – Надя изобразила удивление. – Ну, это легко исправить!

Уж конечно, она не могла прийти на встречу со звездой больших и малых театров без подготовки. Надя все продумала заранее: из всех, кто выступал сегодня на свадьбе, у Ларионовой был самый слабый аккаунт. А какая девушка с амбициями откажется от продвижения? Другие бы неизбежно запросили гонорар сразу, за один только вопрос о сотрудничестве, Ларионову же можно было подцепить на удочку славы. Сначала – дуэт на голом энтузиазме, несколько видео, потом – афиши и концерты.

Сдвинув Платона в сторонку, Надя принялась живописать все прелести совместного проекта. Платон бьет по женской аудитории, Ларионова со своими роскошными вокальными и не менее роскошными внешними данными охватывает мужчин. Все вместе – целое человечество. Известность, граничащая с мировым господством. Куда ни плюнь, одни плюсы.

Лазурные то ли от линз, то ли от природы глаза Ларионовой влажно заблестели, полная грудь, приподнятая корсетом, всколыхнулась.

– А где вы снимаете? – поинтересовалась певица.

– Ну, можно и у меня дома… – протянул Платон, завороженный подвижностью женских прелестей, но Надя тут же будто невзначай наступила ему на ногу.

– Мы сейчас как раз подыскали новую студию, – Надя широко улыбнулась. – Я сбегаю уточню, а вы пока обсудите репертуар.

– Конечно, – Платон присел и вальяжно закинул ногу на ногу. – Ольга, вы не против?

– Ну что вы! – притворно засмущалась Ларионова. – Можно просто Леля, друзья меня так зовут.

Надя подавила раздражение и оставила будущих звезд Рунета наедине. Она не планировала снова контактировать с нахальным фотографом, но раз уж наплела Платону, что налаживала рабочие контакты…

– Вадим! – она отыскала его в толпе гостей и приветливо замахала рукой. – Вадим!

– О, давно не виделись!

– Скажите… – Надя запнулась, осознав, что с каждым надо разговаривать на его языке. – Скажи, а у тебя есть своя студия?

– Ну а то ж! – самодовольно ухмыльнулся тот и сунул руку в задний карман. – Держи визитку, все солидол. А что, хочешь пофоткаться? Мы и ню можем… Ну, без всего… – и Вадим игриво вскинул бровь.

– Нет-нет, мне для работы… Ты ведь музыкантов можешь снять? И видео, например, записать…

– Для тебя – все что угодно. И даже со скидкой.

Надя вздохнула, заранее жалея о своем решении, и поднесла визитку к глазам. «Кукушкино гнездо», – значилось там.

Глава 7

– Только пришлите сначала макет афиши для согласования, – Надя крепче сжала телефон.

– Зачем? – удивились на том конце. – У нас никогда не было с этим проблем!

– Это наше условие, – настаивала Надя. – Или мы сами займемся полиграфией, потому что ошибки недопустимы!

– У нас общий шаблон. Послушайте, ни один исполнитель еще не жаловался…

– Тогда вышлите свой шаблон. Логотип «Зарядья» и все, что необходимо. Наш фотограф подгонит по образцу.

В трубке что-то засопело и зашуршало, потом послышался раздраженный выдох.

– Хорошо, Надежда. Макет в пэдээф будет у вас на почте завтра.

– Прекрасно! – Надя сбросила звонок. – Будешь знать, с кем связался! – И торжествующе крутанулась в кресле.

Хотела уже закинуть ноги на стол, как и подобает крутейшему агенту всея Руси, которого пусть и временно, но пустили в отдельный кабинет, но в дверях показалась любопытная мордашка Лизы.

– Прости, я не помешала? – она просочилась внутрь прежде, чем Надя успела ответить.

– Да нет… – Надя сделала вид, что просто вытянула ноги для разминки, повертела ступнями и спрятала обратно под стол. – Заходи… Чаю?

– Не-не, я ничего не буду, – Лиза скромно улыбнулась, отчего на ее почти детских щеках появились задорные ямочки.

Будь она мальчиком, ее бы непременно взяли играть Буратино: вздернутый носик, тонкая угловатая фигура, но главное – вечно восхищенно горящий взгляд. Будто она все в этом мире видела впервые, и от каждой вещи приходила в неописуемый восторг.

Надя обычно сторонилась таких людей. Ну не может быть нормальный человек все время веселым и бодрым: это либо психопатия, либо наркотики, либо умелая ложь. Да и себя Надя рядом с Лизой всегда чувствовала старой и занудной. Впрочем, никто другой в агентстве в Лизе подвоха не замечал, напротив, она влилась в коллектив меньше, чем полгода назад, а уже стала чем-то вроде дочери полка. Олег Натанович млел и таял, афиши Лизиных подопечных вешал на самые видные места и даже в приемную, клиенты непонятно зачем делились с Лизой концертными цветами и дарили ей шоколадки при каждом удобном случае. Надю вот за все годы работы даже заскорузлой липкой карамелькой никто не угостил.

– Слушай, я просто хотела сказать… – Лиза взволнованно замялась. – Я видела ваш последний ролик… Ну, где Платон с Ольгой Ларионовой… Это нечто! И как ты только все это придумала?

– Да как-то… Случайно… – Надя не любила внезапные комплименты, особенно – от женщин. Люди ведь не нахваливают кого-то просто так, всегда есть подтекст. Лесть – не более чем орудие для добычи ценных ништяков. И если с мужчиной всегда примерно понятно, чего он хочет, то женские запросы куда разнообразнее.

– Мой клиент, Игорь Заславцев, тоже виолончелист, может, слышала…

– Ага, – Надя не слышала, а видела на афишах у Воскобойникова в кабинете.

– Ну так вот, он все спрашивает, кто ведет Платона, нельзя ли ему тоже «Инстаграм», как у него… – Лиза засмеялась, как будто сказала веселую шутку.

– Если хочешь, я дам тебе визитку нашего фотографа, – Надя полезла в сумочку. – И контакты таргетолога…

– Ой, а можно?! – Лиза притворилась удивленной, словно не ради этого затеяла весь спектакль. – Так здорово! Я пока совсем не разбираюсь, но учусь, уже скачала себе онлайн-курс… Хочу быть как ты.

– У тебя все получится, – Надя протянула визитку, надеясь, что на этом странный разговор закончится.

Но Лиза почему-то уходить не торопилась, а все мялась у двери, постукивая пальцем по визитке «Кукушкиного гнезда».

– Что-то еще? – не вытерпела Надя.

– Не знаю, удобно ли говорить… Я слышала, ты хотела сменить Платона на другого клиента, а мой Игорь прямо грезит тобой… Ну, я подумала, может, поменяемся?

– Что?! – Надя не знала, чему поражаться сильнее: что под афишами на стенах Воскобойникова прячутся уши или что ей грезит какой-то Заславцев.

– Я знаю, это не совсем равноценный обмен, но могу добавить скрипачку, – засуетилась Лиза. – Она еще молодая совсем, но уже взяла два конкурса! Только-только из консерватории, очень перспективная девочка! Ее можно с Игорем в дуэт поставить или даже трио собрать… Хочешь, я подыщу тебе альтиста?

– Так-так, подожди! – Надя подняла вверх ладони, пытаясь хоть так остановить эту рыночную торговлю. Мелкие по три или крупные по пять… Как будто не о музыкантах речь, а о картошке! – Не в курсе, откуда у тебя такая информация, но с Платоном у меня сейчас все в порядке. И я не собираюсь менять его ни на дуэт, ни на трио, ни на духовой оркестр.

– Прости, – виновато пробормотала Лиза и одарила Надю таким жалостливым взглядом, что у любого другого бы при виде этой скорбной мордашки проснулась совесть. У любого, но не у Нади: свою совесть она променяла на процент от свадебного гонорара. – Я слышала, что Платон… Ну, довольно проблемный клиент, а Игорь очень дисциплинированный, так что если будет желание, ты подумай…

– Нет у меня такого желания, – отрезала Надя. – Спасибо, что предложила, но у меня еще куча дел на сегодня.

Этот намек Лиза уже не могла проигнорировать, а потому послушно ретировалась, прикрыв за собой дверь. Надя откинулась на спинку кресла. Началось! Она знала, что за популярностью Платона неизбежно последуют конкуренты, что такой лакомый кусочек не останется без внимания других агентов. Правда, рассчитывала, что бороться придется с чужими, а не со своими. А теперь вот у себя же на работе придется держаться начеку и не подставлять спину. Это Лиза, молодая и неопытная, сделала ставку на природное обаяние и попыталась действовать в лоб. Остальные церемониться не станут. А уж если концерт в «Зарядье» пройдет успешно, а билеты уйдут подчистую, и Надя снова попробует атаковать Европу – на сей раз зайдет с Рима, – вот тогда начнется настоящая агентская война.

Что ж, Надя уступать не собиралась. Не для того она вкусила радость от собственного жилья, чтобы прощаться с ним ради Игоря Заславцева. Пройти все уровни игры, чтобы вылететь перед схваткой с большим боссом и снова увидеть заставку? Ну, нет! Надя упрямо тряхнула головой. Слишком долго она жила бок о бок с братом-игроманом, и возвращаться к «пиу-пиу» за стенкой не планировала.

Перекусив, Надя поспешила уехать из конторы. Сегодня в «Кукушкином гнезде» должны были делать новую запись. Ларионова, как и все вокалистки, мечтала спеть I will always love you, Платон настаивал на Моцарте, Наде пришлось вклиниться, объявить брейк и выбрать Леонарда Бернстайна с его мягкой и трогательной Dream with me. И хотя Платон с Ларионовой взбунтовались хором – для одного песня казалась недостаточно академичной, а для другой – не очень-то популярной, Надя, как водится, поставила в споре точку. Правда, после этого ей начало казаться, что она вновь оказалась в школе, где против нее кто-то дружит, а Платон с Ольгой, стоило Наде появиться на репетиции, посылали друг другу загадочные взгляды и по-детски хихикали, Надя смирилась с ролью вредной старосты. Результат – вот что ее заботило больше всего, а результат был прекрасен ровно настолько, чтобы включить этот номер в концертную программу.

К приезду Нади «Кукушкино гнездо» преобразилось. Вадик установил черный бархатный фон, развесил маленькие лампочки для интимности и поставил какие-то то ли коряги, то ли сухоцветы.

– Мне нужна страсть! – яростно дирижировал он из-за видоискателя. – Встаньте ближе… Так… Одной рукой он обнимает тебя, Ольга, другой – держит гриф. Симметрия… Оленька, бедро немножко… Ага-ага, вот так! Фиксируем!

Надя встала в сторонке, чтобы не привлекать к себе внимания. Издалека казалось, что Вадик снимает очередную парочку молодоженов: настолько убедительной выглядела игра Платона и Ларионовой. И ладно еще Ольга: все оперные певцы отчасти еще и актеры, но когда Платон успел поднатореть в лицедействе?

Он смотрел на свою партнершу так, будто их фотографировали на обложку любовного романа. Не хватало только расстегнуть ему рубашку посильнее, чтобы обнажить пресловутые кубики на животе и мускулистую грудь.

Не то чтобы Надю это сильно задевало, в конце концов, она привыкла смотреть на Платона в объятиях самых разных девушек, но Ларионова… О, она отличалась от них от всех. Выбивалась из толпы поклонниц, скорее, благосклонно позволяла к себе прикасаться. Впервые в танце вел не Платон, впервые он находился рядом с женщиной, ради завоевания которой требовалось попотеть. И Надя опасалась, что у него машинально включится охотничий азарт.

Беспокойство это вызывало вовсе не потому, что у Нади на Платона были какие-то свои виды. Просто если он включится в игру именно сейчас, когда ставки настолько высоки, а от его успехов зависит Надина карьера, последствия могут быть плачевными. Увлечется, переключится с музыки на ухаживания, начнет прогуливать репетиции… А ведь Надя только-только выдохнула и решила, что он взялся за ум!

– Ты хочешь ее поцеловать! – Вадик уже вошел в раж. – Посмотри, какая красотка! Оленька, добавьте чутка этой… Как ее… Неприступности… Во-о-от! Он добивается тебя. И смычок! Точно! Почему мы еще не задействовали смычок?! Проведи кончиком по ее груди…

– Я дико извиняюсь, – не выдержала Надя. – Но мы все-таки не эротику продвигаем, а музыку!

– О, дуэнья моя пожаловала, – Платон скривился, и Ольга фыркнула, пытаясь скрыть смех.

– Надя! – Вадик тут же забыл о съемках и бросился к гостье с распростертыми объятиями, оставив у нее на щеке отпечаток звонкого поцелуя. – Мы тебя не заметили, увлеклись мальца…

– Да я уж вижу, – Надя поборола желание вытереть щеку. – Просто мне кажется, вы тут слегка переусердствуете…

– Слушай, народу нужна эмоция! – Вадик по-итальянски вскинул руки. – Хайп, понимаешь?! Эротика – это ж движок всего, ты думаешь, почему «Игра престолов» такая популярная? Берешь обычную историю, бац! – добавляешь голых задниц…

– Я не смотрела, – робко вставила Надя. – В любом случае, у нас не та аудитория…

– Ты что, шутишь?! – Вадик опешил и картинно схватился за сердце. – Как не смотрела?! Ты, я, первый сезон и пара бутылок хорошего винишка. У тебя или у меня?

– Мы тут вообще-то ждем! – громко встрял Платон. – Снимаем или нет?

– Да погоди ты! – отмахнулся Вадик. – Ну что, у тебя или у меня?

– Я не… – Надя впервые столкнулась с таким напором и не могла с ходу сообразить, как потактичнее отказаться.

– Нет, нет и нет! – Вадик замотал головой с таким усердием, что в какой-то момент Надя испугалась, не сломает ли он себе шею. – Ты одна живешь?

– Да, но…

– И ради этого ты сняла квартиру? – скептически поморщился Платон.

– Значит, к тебе, – Вадик радостно потер руки. – Может, подождешь, у меня после Платона один клиент остался? Я тебе, кстати, говорил, что у меня крестника тоже Платон зовут? Я уже Ромке, другу своему, сказал, что не одни они такие оригиналы в городе… Сначала думал: что это вообще за имя такое? Что бы сразу не Аристотель? А сейчас уже попривык, да и этот, – он удостоил Надиного Платона коротким кивком головы, – вроде ничего такой.

Надя расхохоталась. И не потому, что Вадик сказал что-то ужасно смешное, просто у Платона так вытянулось лицо, когда его назвали «этот», что удержаться было невозможно. Если Вадик и имел какие-то представления об этикете, то тщательно это скрывал. Вообще-то она не собиралась никого к себе приглашать, не успела еще в полной мере насладиться одиночеством, да и сериалы не любила – такая трата времени! Стоит только начать – и неделя выпадает из жизни. Однако одно только выражение лица Платона стоило того, чтобы сказать:

– Ладно, я подожду.

– Итак! – Вадик просиял и повернулся к парочке с виолончелью. – Если сказано – без эротики, давайте попробуем, как «Рабочий и колхозница». Встаем, встаем!

– Так на виолончели же сидя играют! – надулся Платон.

– Ну вот, значит, успеешь еще посидеть! – И Вадик снова вооружился камерой. – Оп-ца-дрип-ца-оп-ца-ца!

Что символизировало последнее восклицание, Надя так и не поняла. Ясно было только, что Вадик в прекрасном расположении духа. Платон, правда, ненадолго взгрустнул, но стараниями Ольги быстро пришел в себя и начал обольстительно улыбаться в объектив.

Надю всегда удивляло, с какой легкостью Платон переключается на что-то новое. Как ребенок, который увидел бабочку и тут же забыл про родителей, игрушки, дела. Разинул рот и потопал коротенькими ножками за яркими крылышками. И сейчас в роли бабочки выступала Ольга. Немудрено: ее длинные, усыпанные блестящими камнями серьги покачивались как маятник гипнотизера, а поставленный голос и вовсе усыплял бдительность.

Ларионова относилась к тем редким женщинам, которые, не обладая особой природной красотой, умеют правильно себя подать и сделать так, чтобы ими восхищались. Кроме пышной груди Ольга не выделялась ничем особенным, но Надя была уверена: если стереть с лица Ларионовой вечерний макияж, то перед всеми предстанет обычная заурядная девушка, мимо которой можно пройти – и тут же забыть, как она выглядит. И все же Ларионова сумела сделать из себя конфетку. Стоило ей открыть рот – как все замолкали, не решаясь перебить, стоило тряхнуть тщательно уложенными кудрями, как взгляд Платона становился расфокусированным, а Вадик суетился пуще прежнего. Наверное, именно так непримечательная Норма Джин превратила себя в красавицу Мэрилин, кумира миллионов.

Чем дольше Надя наблюдала за съемкой, тем отчетливее понимала, что, возможно, допустила ошибку, организовав этот дуэт. Ларионова затмевала Платона. Какие бы позы пара ни принимала, на снимках неизбежно глаз приковывала именно Ольга. Платон же оставался в ее тени. Надя слишком привыкла к тому, что он всегда оказывается в центре внимания, и не просчитала все риски.

– По-моему, все чудесно, – после второго дубля песни Надя сверилась с часами: до конца оплаченного времени оставалось еще сорок минут.

– Да? – Ольга вскинула идеальной формы бровь. – А мы не попробуем с другого ракурса?

– Да, я тоже хотел, – подобострастно закивал Вадик.

– Нет, и так отлично. Это же для «Инстаграма», так что вполне хватит. А большой ролик снимем уже в зале «Зарядье» перед концертом.

– Ну… – Ларионова специально выдержала паузу, видимо, в надежде, что и Платон выскажется в ее пользу. – Если больше никто не считает, что стоит сделать дублик… Я тогда буду собираться, да?

– Ага! – торопливо согласилась Надя.

– Платош, может, где-нибудь поужинаем? Я такая голодная… – и Ларионова плотоядно облизнулась, почти как та хозяйка банкета.

– Да! – тут же подскочил Платон, едва не уронив инструмент.

– Нет, – мягко вмешалась Надя. – Платон, я бы хотела еще пару снимков сделать только с тобой. И обсудить кое-что по работе… – она виновато вздохнула и посмотрела на Ольгу. – Прости, это может затянуться.

– Ну, смотрите, – Ларионова явно не привыкла уступать, и потому мстительно сощурилась. – Тогда завтра на репетиции?…

– Но… – Платон переводил растерянный взгляд с Нади на Ольгу и обратно.

– Ага, – ответила за него Надя и для пущей убедительности положила руку ему на плечо, давая понять: этот мужчина на вечер уже ангажирован.

Конечно, она осознавала, что ведет себя, как собака на сене. Сама с Вадиком договорилась, а между Платоном и Ларионовой вбила клин. Но стыдно Наде от этого не было. Во-первых, Платон в свое время отпугнул ее парня, и ответный ход она заслужила, а во-вторых, догадывалась, что он с легкостью подберет себе замену из бездонной телефонной книги, которую можно было распечатать и продавать как справочник женских имен.

Надя нарочно сделала так, чтобы Ларионова увидела в ней соперницу. Конкуренция любовная усыпляла бдительность во всем, что касалось деловых вопросов, а именно их Надя намеревалась решить.

И когда Ольга торжественно прошествовала на выход, Надя обратилась к Вадику:

– У нас ведь есть еще время до следующего клиента?

– Да, но ты же на парную съемку записывалась… – он напрягся, очевидно, не желая выполнять дополнительную работу.

– Но ничего же страшного, если ты немного поснимаешь только Платона? – Надя заискивающе улыбнулась и сняла с рубашки Вадика несуществующую пушинку.

– Ну… Я думал, мы кофейку выпьем, пока то-се…

– А я за кофейком сбегаю, пока ты будешь снимать следующего! – едва почувствовав слабину, Надя удвоила нажим. – И вина куплю… Какое лучше под «Игру престолов»?

– Красное… – Вадик прерывисто вздохнул, потому что в эту самую секунду Надя заботливо застегнула пуговицу на его груди. – Ладно. Просто Платона с виолончелью?

– Ну да, ну да, – Надя придирчиво оглядела своего подопечного. – И вот тут можешь добавить… Ну, пикантности, ты меня понимаешь?

Она подошла к Платону, взъерошила его волосы, чтобы он казался хулигански небрежным.

– Смотри прямо в камеру так, как смотрел на Ольгу, – проинструктировала она. – И если можешь, наиграй что-нибудь… Вадик, запишешь видео, да? Короткий ролик, минутный. Чтобы все это было более интимно… Может, желтоватый фильтр, теплый свет…

– Ты что это такое затеяла? – прошипел Платон, схватив Надю за локоть и притянув к себе. – Зачем выгнала Лелю?

– У Лели, – в тон ему прошипела Надя, – и без того куча отличных снимков.

– Ты ревнуешь, что ли?

– Еще чего! – хмыкнула Надя и нагнулась к самому его уху. – Просто хочу за те же деньги получить много контента.

– И ты ради этого его облизываешь? Слушай, если тебе так денег жалко, давай я лучше сам доплачу за студийное время.

– Совмещаю приятное с полезным, – шепнула Надя и отстранилась, пока Платон глупыми разговорами не истратил все ценные минуты.

Отошла подальше, предоставив мастеру творить, и присела на кресло-мешок, чуть в нем не утонув.

Без Ольги Платон смотрелся куда выигрышнее. Надя еще раз поняла, что ей повезло с клиентом: на Платона работал не только его талант, но и цепляющая мужская харизма. В нем было нечто большее, чем в обычных смазливых мальчиках-моделях. Какая-то неуловимая терпкость, огонек, искра. Загадка, которую хотелось разгадать.

Когда он улыбался лукаво, а в глазах его плясали даже не бесенята, а самые настоящие сатиры, Надя забывала, о чем только что думала.

– Держи виолончель, как любовницу, – посоветовал Вадик.

Раньше Надя никогда не воспринимала это так и лишь теперь заметила, как сильно напоминает форма виолончели изгибы женского тела. В мягком свете маленьких лампочек древесина казалась гладкой, как сатин, такой же прохладной и скользкой. И когда Платон нежно касался ее длинными сильными пальцами, когда клал на корпус жилистую руку, Надя вдруг почувствовала, что покрывается мурашками, словно это на ее бедро он только что положил ладонь.

Правильнее было бы отвлечься, встать, уйти за кофе, в конце концов, но тряпичное кресло затягивало вниз, как зыбучие пески, а по телу разлилась паралитическим ядом лень.

– Надя? – откуда-то издалека донесся голос Вадика, и Надя вдруг поняла, что ее зовут уже не первый раз.

– Что? – растерянно заморгала она.

– Играть ему что?

– Давай… – Надя слышала себя будто со стороны. – Давай Дина Мартина. Sway.

– Что-то знакомое… – Вадим потер лоб.

– When marimba rhythms starts to play, – напела она. – Dance with me, make me sway…

– О! – оживился Вадик. – Интимненько так. Сойдет. Платон, а ты не хочешь перед тем как начать играть, сказать что-нибудь?

– Например? – Платон стиснул зубы: эстраду он не жаловал.

– Ну… Ты представь, что ты… – Вадик задумался. – Ну, вот, что ты с Надей наедине. И хочешь ее уломать, – он недвусмысленно поиграл бровями. – Типа такая серенада, но для двоих. Чтобы она услышала – и прям из трусов выпрыгнула.

Надя отвела взгляд, сосредоточенно изучая заусенец на большом пальце. Надо бы на маникюр записаться… Завтра, не позже. Нет, и почему он, черт подери, разглагольствует тут про ее трусы?

– Ладно, – Платон качнул головой в одну сторону, потом в другую, разминая шею, как спортсмен перед забегом. – Скажешь, когда будешь готов начинать? Надь?

– А? – вздрогнула она.

– Ты фонограмму-то включишь?

– Да, прости… – спохватившись, Надя полезла в сумочку, но отчего-то руки не слушались, а язычок молнии выскальзывал из пальцев. С горем пополам извлекла-таки телефон и портативную колонку.

Когда приготовления были завершены, а Вадик настроил фотоаппарат на режим видеосъемки и дал отмашку, Платон расправил плечи и взглянул в камеру. Надя сидела за штативом, и на долю секунды ей показалось, что Платон смотрит прямо на нее.

– Я хочу сыграть кое-что только для тебя, – проникновенно произнес он, и Наде померещилось, будто Вадим, камера, штатив и все декорации растворились в воздухе. – И пусть это останется нашим маленьким секретом.

Глава 8

– А ты у нас, оказывается, проказник? – игриво протянул Вадик, когда Платон закончил играть.

– Чего? – опешил Платон от внезапных мужских нежностей.

– Не, это было прям нечто, – Вадик выключил камеру. – Я аж сам впечатлился… Прям секси! И без женщины правда лучше, прям бомбочка.

– Да брось… – Платон неожиданно смутился и потупил взор, как девочка-гимназистка.

– Не, ну правда, – не на шутку разошелся Вадик и зачем-то потер плечо Платона. – Хоть на свидание тебя после такого приглашай.

– Ладно, что уж там, – Платон с ложной скромностью отмахнулся.

– Да нет, ребят, вы не стесняйтесь! – чужой голос заставил парней, застрявших в липкой паутине сомнительных комплиментов, резко отпрянуть друг от друга.

Надя, едва оправившаяся после эротико-музыкальной атаки Платона, попыталась вскочить с зыбучего кресла, но только еще глубже в него закопалась. Вывернувшись боком и опершись об пол, она таки встала и чуть не столкнулась с высоким худым блондином. Узнала его моментально, ведь он улыбался ей аж с трех афиш в кабинете шефа.

– Игорь Заславцев… – сама не понимая, зачем, она вытерла ладонь о брюки, прежде чем протянуть ее для рукопожатия.

– Можно просто Игорь, – гость «Кукушкиного гнезда» одарил ее мимолетным взглядом и снова вперился в Платона. – Так и думал, что все эти слухи про твоих женщин… Прямо скажем, слегка привирают.

– Гоша? – брови Платона взлетели на лоб.

– Вы знакомы? – удивилась Надя.

– Вместе учились в консе, – Игорь бережно прислонил к стене свой виолончельный чехол.

– На разных курсах, – тут же поправил Платон.

– Но у одного педагога, – отбил подачу Игорь. – Вот так дела… Думаешь, что знаешь человека, а он, оказывается… Проказник… Н-да…

– Да это… – Платон поднялся, и Надя заметила, что у него на шее проступили красные пятна, а кончики ушей и вовсе стали пунцовыми. – Мы просто это… Снимали Sway…

– Ой, избавь меня от этих ваших терминов! – брезгливо поморщился Игорь.

– Так, я бы попросил! – возмутился Вадик. – У нас приличная студия! И толерантная!.. – он сверился с умными часами. – Уже шесть? Так, дайте мне пару минут, я переставлю фотофон и заменю карту памяти.

– Так это ты, что ли, следующий клиент? – Платон фыркнул. – Ну ясно, всегда за мной повторял!

– Ни за кем я не повторял! Меня мой агент записал, она тоже скоро подойдет…

– А агент твой, конечно, совершенно случайно узнал, кто мой фотограф, – едко ухмыльнулся Платон.

– Нет, кажется, это я ей сказала… – догадалась Надя.

– Ты?! – Платон отшатнулся. – Надя! Я думал, из нас двоих ты лучше соображаешь в бизнесе!

– Надя?! – Игорь, ранее не обращавший на нее никакого внимания, теперь с интересом повернулся и расплылся в улыбке. – Вы – Надежда Павленко?! Его агент? Я думал, приемщица или что-то в этом роде… Боже, простите! – он еще раз схватил ее руку и энергично затряс. – Я столько о вас наслышан…

– Вот и молодец! – Платон втиснулся между ними, разбив рукопожатие, будто Надя и Игорь заключали пари. – Она – мой агент, ты сам сказал. И нечего тут!

– Послушайте, вы же просто революцию совершили! – Игорь шагнул в сторону, чтобы видеть Надю, но Платон последовал его примеру. Выглядело это так, словно двое взрослых мужчин то ли затеяли детскую игру, то ли вступили в танцевальный поединок.

– Спасибо! – Надя не знала, куда деться, чтобы ответить, глядя Игорю в глаза: стоило тому отойти, как Платон тут же перекрывал его своим телом. – Мы, наверное, пойдем, у вас съемка…

– Вы можете остаться, – улыбнулся Игорь и тут же покосился на Платона. – В смысле, вы, Надя, а не вы оба…

– Даже не мечтай! – Платон воинственно выпятил грудь.

– Стоп! – Вадик вскинул руку. – Все стоят на месте, у меня тут аппаратура! – и, добившись повиновения, продолжил: – Так, сейчас все выходим, я проветрю и переставлю фон. Это раз. И… – он понизил голос. – Надь, а как же вино? И «Игра престолов»?…

– Вы любите сериалы? – Игорь уже взялся за ручку двери, но обернулся. – У меня есть диск с режиссерской версией! Блюрэй! Если хотите, я передам через Лизу…

– Не хочет! – процедил Платон. – И чтоб ты знал, сериалы она терпеть не может!

– Это правда? – расстроился Вадик.

Надя была близка к тому, чтобы вцепиться в виски, зажмуриться и заорать, топая ногами. Именно так она делала в детстве, когда Дима с Ромой затевали склоку, а она пыталась сосредоточиться на учебниках. Никогда она не считала себя пожирательницей мужчин или хоть сколько-нибудь популярной. В школе парни ее скорее побаивались, потому что, спасибо братьям, сдачу она давать умела. А потому на выпускном вместо того, чтобы обжиматься с кем-то под музыку в актовом зале или тренировать французские поцелуи под главной лестницей, печально подпирала стенку.

И теперь вдруг три половозрелых самца толкались и спорили вокруг нее, как питекантропы. Наде даже показалось на долю секунды, что вместо слов из их ртов вылетает какой-то брачный птичий гогот, а на затылках вот-вот расправятся яркие и пышные хохолки. И что делать с этим, Надя не представляла.

Конечно, как и всякая нормальная девушка с неплохой фигурой она время от времени пользовалась преимуществами слабого пола. Кокетничала на таможне, флиртовала, если это помогала ей выбить получше условия для гастролей. Но когда на нее вот так разом обрушились сразу двое, Игорь и Вадик, а Платон, поддавшись стадному инстинкту, завелся и подключился к массовому помечанию территории…

– Хватит! – простонала Надя. – Пожалуйста! Вадим, я обязательно тебя дождусь. Провожу Платона, схожу за вином и вернусь. Игорь, спасибо, но мне не нужен блюрэй. И клиентов я новых сейчас не беру.

– Но я и не предлагал, – тут же обиженно приосанился Игорь.

– Просто предупредила. Рада была познакомиться, – она подхватила виолончель Платона и подтолкнула его в спину. – Пойдем уже…

– А я своему агенту тяжести носить не позволяю! – Игорь, видно, привык, чтобы последнее слово оставалось за ним. К сожалению, Платон к этому привык тоже.

– А мой агент не слуга и позволения не спрашивает! Надя, дай сюда, тяжело же!..

Кто знает, чем бы закончилась эта перепалка, если бы Надя все же не выпихнула Платона из студии. Он еще пару раз порывался вернуться, явно придумал запоздалые язвительные ответы, как это обычно бывает по окончании спора. Но Надя неотвратимо спускалась за ним по лестнице и не давала даже голову повернуть в сторону студии.

Лишь на улице Платон отдышался и успокоился до такой степени, что уже было не так страшно пускать его за руль.

– Нет, ты видела? Мой фотограф! Блюрэй!.. – вполголоса бубнил Платон, укладывая инструмент в машину. – Ты только даже не думай, ясно? Если ты его возьмешь, я… Я… Я за себя не ручаюсь!

– Успокойся, – Надя погладила Платона по спине. – Ты же слышал: я ему все сказала.

– Ты его не знаешь! – вздохнул он. – Такой… – Платон скорчил жуткую гримасу, пытаясь подобрать слово, даже пальцы согнул, как ведьма над зельем. – Пронырливый!

– У него уже есть агент. Слушай, я не для того исправно постила в твой инстаграм и мучилась с оформлением профиля, чтобы поменяться теперь на какого-то Заславцева…

– В смысле – поменяться? – Платон захлопнул багажник. – Это как?

– Ну, агент Игоря… – Надя замялась. – В общем, ничего такого. Это наши рабочие заморочки, тебе будет неинтересно.

– А вот и нет, если это касается меня! Что там творится?

– Что и следовало ожидать, – вздохнула Надя. – Как только я тебя подраскрутила, сразу появились желающие на все готовенькое.

– То есть тебе предлагали меня подкинуть кому-то другому? – Платон округлил глаза. – А ты что?

– Говорю же: слишком много в тебя вложила. И кстати, если тебя начнут окучивать другие агентства, – а они начнут, – ты, пожалуйста, не принимай от них ничего. Ни струны, ни канифоль, ни корзины с фруктами.

– Я же не звезда спорта, чтобы за мной так охотились!

– Хуже, Платон! Ты теперь звезда «Инстаграма». Нам уже предлагали разместить рекламу, а это первый звоночек.

Надя заметила свое отражение в боковом стекле машины и пригнулась, чтобы разглядеть получше. Волосы торчали, блузка сбилась после кресла-мешка, а под левым глазом размазалась тушь. Пришлось доставать из сумочки косметичку.

– А чего это ты прихорашиваешься? – насторожился Платон. – Ради этого, что ли?

– Мог бы и сказать, что у меня тушь потекла! – Надя открыла рот, чтобы кожа под глазами натянулась, и было проще поправить макияж.

– Не нравится мне этот Вадик, – буркнул Платон. – Балабол какой-то.

– И что? – Надя вытащила пудру и прошлась пуховкой по носу. – Зато веселый!

– Я тоже веселый, – своей недовольной физиономией Платон доказывал как раз обратное.

– Ну, ты-то меня на свидание не зовешь! – И Надя, окинув расплывчатое отражение придирчивым взглядом, звонко защелкнула пудреницу.

– То есть теперь ты не отрицаешь, что это свидание! Так и знал, что ты не просто так его окучивала… Ой, нам фотограф нужен, у него студия, – передразнил Платон фальцетом. – Все ясно! Личную жизнь за мой счет налаживаешь!

– А в чем проблема? – Надя сунула косметичку в сумочку и одернула блузку. – Или тут только тебе можно развлекаться?

– Нечего было маскироваться работой! Мухи – отдельно, котлеты – отдельно.

– Ну да, ну да, – Надя скептически поджала губы. – Ты поэтому не можешь пройти мимо оркестра, не подцепив альтистку?

– Альтистка была только один раз, – обиделся Платон.

– Ты понял, о чем я, – Надя глянула на часы. – Все, давай, Вадик скоро закончит, а я еще вина не купила.

– Вадик то, Вадик се… Женщина, держи уже себя в руках!

– Увидимся завтра на репетиции, – она развернулась и направилась к ближайшему супермаркету.

– А меня ты домой не звала! – донеслось сзади.

– Я не беру работу на дом! – крикнула Надя, не оборачиваясь.

– И презервативы не забудь! – Платон явно решил опозорить ее на всю улицу. – Не хватало еще декрета!

Надя не стала отвечать, просто ускорила шаг. Препираться ее друг любил и делать это мог бесконечно. А она же уже давно поняла: в споре победил не тот, за кем последнее слово, а тот, кто сумел первым замолчать.

Вообще-то день выдался длинным и тяжелым, и вещи после переезда Надя толком не успела разобрать. Так что мечтала она о горячей ванне и пушистом одеяле, а не о Вадике, который – и тут Платон был прав, – болтал без умолку. Как, впрочем, и сам Платон. И кто сказал, что женщины много говорят? Этот стереотип безнадежно устарел. Ну, или Наде слишком везло на мужчин с непомерно подвижным языком.

Вина она купила только одну бутылку. Слишком уж свежа была в памяти безудержная венская ночь. На кассе Надя задумчиво оглядела полку с контрацептивами, но так и не решила выложить квадратную коробочку на ленту. Не потому, что имела что-то против безопасности, просто подумала, что так отсечет всякую вероятность продолжения банкета.

К отношениям Надя была не готова и честно себе в этом призналась. Стоило сделать это гораздо раньше: еще на первом свидании с Сашей. В ее жизни уже был один мужчина, который занимал собой все свободное пространство. Впускать туда еще кого-то? Чтобы некогда было даже глотнуть свежего воздуха? Нет, второго порося баба заводить не планировала, и одного-то хватало с головой.

Просто Наде надоело быть единственным человеком без права на личную жизнь. Хотела показать Платону, что у нее тоже могут быть планы, и с ними стоит считаться. И тот факт, что он занервничал, засуетился, доставлял ей удовольствие. Даже большее, чем само по себе свидание.

Надя не слишком торопилась с покупками, нарочно растягивала время, чтобы не сталкиваться с Игорем и тем более с Лизой. Медленно перебирая ногами, она добралась до студии, когда Вадик уже стоял на улице и нервно озирался по сторонам.

– Я уж думал, ты не придешь! – выдохнул он с облегчением. – На чьей машине поедем?

– Я не вожу, – призналась Надя. – Но давай возьмем такси.

– Почему? – Вадик уже выудил из кармана ключи. – Я тут за углом припарковался…

– Мы ведь будем пить, – она приподняла пакет, в котором угадывались очертания бутылки. – И ты потом не сможешь вести. Придется бросить машину, потом за ней возвращаться… Я вызову.

Вадик печально кивнул, видно, догадался, что не о брошенной машине Надя беспокоится. Она сразу очертила границы и дала понять: на ночь у нее никто оставаться не будет. Более того, Надя рассчитывала, что Вадик, узнав о платоническом свидании, скиснет и вспомнит о каких-нибудь неотложных делах, чтобы не тратить зря время. Однако его оказалось не так просто сбить с толку. Он быстро приспосабливался к новым правилам игры, и Надя почти не сомневалась: он уже мысленно прокладывает к ней следующий маршрут. По крайней мере, к концу недолгой поездки на такси у Нади уши горели так, словно о ней думал не один Вадик, а целая оркестровая яма.

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, едва зайдя в квартиру, Надя усадила гостя за компьютер, чтобы он отвлекся на скачивание любимого сериала, а сама спряталась на кухне.

Когда она подыскивала квартиру, то поглядывала и в сторону современных студий. Там и интерьер был не такой бабушкин, и дома новые. Казалось бы, одной компактной девушке хватит и восемнадцати метров. Но победила всемогущая жаба. Если за те же деньги можно больший метраж, то кому нужна это современная встроенная кухня? Готовый замороженный ужин можно разогревать и в микроволновке.

Теперь Надя была рада своей прозорливости. Стоило в квартире появиться второму человеку, как огороженный закуток с плитой заиграл новыми красками. Именно там можно было укрыться от цепких мужских взглядов под предлогом нарезки сыра. Никогда еще Надя не выкладывала ломтики на тарелку так аккуратно, художественно, а главное – медленно.

– Первая серия готова! – окликнул ее Вадик из комнаты, и Надя, заглянув туда с бокалами и сырным шедевром, обнаружила, что бесцеремонный фотограф уже расселся на диване и похлопывает рядом с собой.

Вечер обещал быть долгим.

Надя в упор не понимала, почему все развели столько разговоров вокруг «Игры престолов». Но зато догадывалась, почему Вадик именно этот сериал сделал предлогом для свидания. С каждым жестоким кадром Надя все больше жмурилась и вжималась в диван, а Вадик, пользуясь положением защитника, подсаживался ближе и приобнимал ее. Стратегом он оказался даже лучшим, чем фотографом.

На исходе третьей серии Надя с тоской посмотрела в темноту за окном и поняла, что свидание пора сворачивать. Вадик каким-то немыслимым образом притеснил ее к самому подлокотнику и почти уложил. Еще немного, и он бы просто взгромоздился на нее сверху.

– Знаешь, – прокряхтела Надя, выползая из-под прыткого ухажера. – Мне завтра рано вставать…

– И даже первый сезон не досмотрим?! – разочарованно протянул Вадик.

– Прости, глаза слипаются.

– Ну вот, тебе не понравился, – и он так понуро ссутулился, что Надя чуть не поддалась и не согласилась досматривать оставшиеся серии.

К счастью, она слишком долго работала с Платоном, чтобы ее можно было так легко обмануть печальным взглядом.

– Сериал замечательный, – солгала она, не моргнув глазом, как-никак, всякий уважающий себя агент должен уметь врать. Был бы у импресарио специальный кодекс, в нем бы этот пункт шел первым номером. – Но я и правда устала.

– Могу понять, – Вадик так сильно потянулся, что Надя услышала хруст. – На тебя что Игорь, что Лиза намолиться не могут.

– Они преувеличивают, – Надя убрала пустые бокалы с журнального столика.

– Да зуб даю! – Вадик, казалось, в принципе не способен утратить бодрость. – Только про тебя и говорили. Ты, наверное, и правда крутой агент.

– Ну может, – польщенно улыбнулась Надя: этот комплимент от мужчины был приятнее, чем стандартная дребедень про красивые глаза.

– Слушай, у меня сестра двоюродная певицей собирается стать. – Вадик, видно, твердо решил без бонусов со свидания не уходить. Не выгорело с сексом – так хоть за родственников словечко замолвить. – Может, ты ее послушаешь?

– Я с академическим вокалом еще не работала…

– Да у нее не академический! – отмахнулся Вадик. – Она и в школе-то музыкальной не училась, но так поет! Вот глаза закроешь – и прям Таня Буланова, один в один! Я и на свадьбу ту ее хотел пропихнуть, но мать невесты заладила, как попугай: классика только, бла-бла… Что за свадьба без нормальных песен? Ну да хозяин – барин.

– Ты прости, но я тут тоже не помогу, – болтовня Вадика была потешной, но Надя старалась выглядеть и говорить серьезно. – Наше агентство не берет эстрадных музыкантов.

– Вам же хуже, – вздохнул Вадик и наконец оторвался от дивана. – Ты бы с нормальными певцами и группами уже бы во дворце своем жила, а на работу на яхте плавала.

Надя не стала уточнять, как именно она должна плавать по московским пробкам, вместо этого шагнула в прихожую, ненавязчиво намекая Вадику, куда двигаться дальше.

– Я подумаю, – уклончиво ответила она.

– Да сто пудов! – Вадик нагнулся, чтобы завязать шнурки на кроссовках. – Если ты чувака с виолончелью так раскрутила, то там бы у тебя знатно поперло.

– Ну да, ну да, – привычно пробормотала Надя.

Вадик выпрямился и шагнул к ней навстречу, явно намереваясь поцеловать.

– Да точно тебе говорю, – он склонился над ней и заправил прядь волос ей за ухо.

Надя с трудом удержалась, чтобы не зажмуриться. Сама виновата: использовала парня, чтобы отвлечься от Платона. Она не была пуританкой и знала, что после первого свидания полагается хотя бы поцелуй. Не хочешь обмениваться слюнями – нечего звать парня в гости на вино и сериалы. Оставалось только затаить дыхание и надеяться, что обойдется без языка.

– Лиза все спрашивала, спрашивала, – никак не замолкал Вадик, примеряясь к Надиным губам. – Не помогаю ли я тебе с «Инстаграмом», и где ты меня отхватила…

– Подожди, что?! – отпрянула Надя. – Ты же ей не сказал?

– Не-е-ет, – как-то не слишком уверенно для правды протянул Вадик.

– А если честно?

– Ну, я сказал, что на свадьбе, где Платон выступал. Больше ничего такого, про наше свидание – ни-ни… – он развел руками. – А нельзя было?

– О господи… – Надя чуть по лбу себе не засветила. Сначала себе – а потом и этому треплу с фотоаппаратом. Впрочем, сама дура, надо было предупреждать. – Ладно, ничего страшного, я что-нибудь придумаю. Только больше об этом не распространяйся, хорошо?

– Ну ладно, как скажешь, – и Вадик снова потянулся к ней губами.

Чтобы уже поскорее покончить с этим, как с налипшим пластырем, Надя сама звонко чмокнула его и распахнула дверь, приглашая наконец выкатиться. И как только Вадик переступил через порог, Надя закрыла за ним, заперла все замки и обессиленно прислонилась к стене.

Лиза, чтоб ее, оказалась вовсе не так дурна. Хорошо же она косила под наивную девочку, лихо усыпила Надину бдительность. Вот зачем, зачем было давать ей визитку Вадика?!

Нет, оставалась еще крошечная, едва тлеющая надежда, что Лиза сама не поймет, какой компромат раскопала. Но это было бы слишком большим везением, а везунчиком Надя никогда не была.

Завернувшись в одеяло, Надя еще долго таращилась в потолок, перебирая варианты развития событий. Побежит ли Лиза прямиком в Воскобойникову, как первосортный стукач? Тогда Надю вышвырнут пинком под зад без выходного пособия. И деньги такие прошли мимо бухгалтерии, и выступления на похоронах и свадьбах Олег Натанович никогда не одобрял и считал моветоном.

Но зачем Лизе Надино увольнение? Просто потешить самолюбие? Нет, это удел мужиков, женщины куда хитрее. Где гарантии, что Платон не уйдет следом за Надей? А если даже останется с агентством, то вовсе необязательно Воскобойников поручит его Лизе. За клиентом с таким приданым встанут в очередь все, и шеф наверняка сделает выбор в пользу более опытного сотрудника. А то и вовсе тряхнет стариной и сам вернется к полевой работе. Нет, при таком раскладе Лиза стала бы последним кандидатом в агенты Платона.

Но вот если она снизойдет до шантажа… Тогда у нее есть шанс заполучить джекпот по фамилии Барабаш. И этого Надя боялась больше всего. Если Лиза придет к ней и потребует самой отказаться от Платона, велит убедить его, чтобы он сам попросился к Лизе… Эта хитрая буратинка наверняка уже пронюхала своим острым носиком, что Надя для Платона не просто клиент, но еще и друг. А кто захочет подставлять друга под увольнение? Если уж ради Нади Платон выступил на нефтяной свадьбе, то перейти к Лизе согласится без колебаний. И тогда Наде придется начинать сначала.

Прощай, отдельная квартира, прощайте, гастроли по Европе, здравствуй, юный талантливый скрипачишка, о котором никто, кроме мамы с бабушкой, не знает. И еще лет пять шатаний по конкурсам, концертам в областных филармониях… В лучшем случае наскребется на небольшую премию. А если еще попадется не слишком красивый, то можно забыть про социальные сети…

Конечно, агентство Воскобойникова всегда брало перспективных клиентов, но Надино воспаленное воображение уже рисовало ей, как она ходит по электричкам, протягивая пакет для мелочи, а впереди нее вышагивает, душераздирающе царапая потертую скрипочку, чумазый мальчонка. И от этой картины Надя чуть не завыла в подушку.

Глава 9

Надя входила в офис крадучись, как ночной вор. Она бы и вовсе сегодня не пошла в агентство, но, как назло, надо было занести бумаги по концерту в бухгалтерию. Потом дождаться, пока их подпишут, и только тогда забрать и уйти подальше от Лизы.

Сколько Надя ни силилась, она не могла придумать, как выкрутиться из ситуации. А до тех пор, пока внятная стратегия не созреет, следовало избегать Лизу. Конечно, слабая надежда, что юная конкурентка не осмелится на шантаж, еще тлела, но было бы слишком беспечно не подготовить план действий. Единственное подобие идеи, которое Надя породила за длинную бессонную ночь, заключалось в следующем: сказать, что на свадьбе нефтяников Платон выступал бесплатно. Очень сомнительная версия, шитая белыми нитками, и Воскобойников бы в нее не поверил, но если убедить Лизу, история, возможно, и не просочится в шефские уши. И тем не менее даже для Лизы вранье следовало обстряпать по полной. Как минимум – предупредить Платона. Проговорить вдвоем все детали легенды: на свадьбе он играл ради того, чтобы наладить связи с нужными людьми и договориться с Ларионовой, а Олегу Натановичу Надя ничего не сказала, потому что не хотела портить репутацию банкетным выступлением.

Вроде все выходило гладко, но если Лиза захочет копнуть поглубже? Если найдет организаторов свадьбы? Согласится ли мать невесты подтвердить ложь? Особенно после внезапного побега Платона? Этого Надя не знала. Хуже того: она и до Платона-то дозвониться не могла с самого утра. Как обычно, в трудной ситуации оказалась один на один с врагом.

Лизы нигде не было видно, и Надя уже расслабилась: путь в бухгалтерию был чист, оставалось только найти укромное местечко, чтобы дождаться подписей. Но, как говорится, не зарекайся от сумы, тюрьмы и паранойи. И последняя таки настигла Надю в шаге от цели. Едва она положила на стол документы, как на ее плечо легла чья-то рука, и Надя от ужаса взвизгнула так, что у самой заложило уши.

– Наденька, вы в порядке? – отшатнулся от нее порядком озадаченный Олег Натанович.

– Это вы… – выдохнула она, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота.

– А кто же еще? – удивился Воскобойников и поправил очки. – Зайдите, пожалуйста, ко мне. Нам надо поговорить.

Не успела Надя отойти от первого испуга, как сразу же последовал второй. Лиза все-таки настучала! Что ж, может, оно и к лучшему. Отчитают, уволят… Пусть! Зато не придется врать и жить в постоянном страхе разоблачения. Хотя бы не шантаж. Воскобойников – человек деликатный, орать и швыряться предметами не станет. Скажет, что разочарован, и все. Может, Вадик был прав, и пора переходить в попсу?

– Дверь прикройте, – Воскобойников, прихрамывая от застарелого артрита, прошел к своему креслу. – Вы, наверное, уже догадываетесь, зачем я вас позвал.

– Да.

Бессмысленно было отпираться. Надя решила принять свою казнь с достоинством. Благородно и стоически. Потом уже позволит себе раскиснуть, квартира все же оплачена на месяц вперед. А потому никто, ни единая живая душа не увидит ее слез.

– Это по поводу Барабаша, – Олег Натанович зачем-то растягивал момент. Неужели он из тех, кому доставляют удовольствие чужие мучения.

– Я знаю.

– Правда? – Воскобойников откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. – Что ж, давайте послушаем, какие у вас соображения на этот счет.

– Хорошо… – Надя покосилась на стул для посетителей, а потом все же сочла предстать перед трибуналом стоя. Вытянула руки по швам, гордо вздернула подбородок. – Я знаю, это было недопустимо. И я заранее принимаю все, что вы скажете. Мне нет оправдания.

– Ну-ну, зачем же так строго, – мягко перебил ее Воскобойников. – Все совершают ошибки, не такой уж это и большой просчет…

– Правда?! – просияла Надя. – И вы не будете меня увольнять?!

– За дуэт Барабаша и Ларионовой?! – очки Олега Натановича сползли на кончик носа. – Господь с вами, Наденька, я же не изверг. Скорее, хотел дать дружеский совет.

– Так вы про дуэт? – У Нади чуть колени не подкосились, и она, забыв про достоинство, рухнула на стул.

– Конечно. А вы про что? – насторожился Воскобойников.

– Да… Тоже про дуэт… Разумеется, про что же еще, – Надя нервно хихикнула, мысленно обзывая себя последними словами.

И что с ней стало? В кого она превратилась? Ведь никогда сама так явно не палилась в детстве, ведь с пеленок же впитала главное правило наказуемого: молчи, пока не огласят весь список обвинений.

– Я ставил вас в пример другим агентам, Наденька, – продолжил Олег Натанович. – Идея с видеороликами превзошла все мои ожидания касательно вас. Блестяще!

– Спасибо, – она обмякла от облегчения, по лицу растеклось блаженство: никогда прежде шеф ее так не хвалил.

– Но с Ларионовой вы свернули не туда. Читали комментарии к новому видео?

– Нет еще, если честно. Не успела…

– Это зря. Реакцию своей целевой аудитории надо изучать быстро, а реагировать – оперативно. Вы проводили статистический анализ подписчиков? По возрасту, полу, месту жительства?

– Этим занимается мой таргетолог, когда настраивает рекламу.

– Ошибка номер два, Наденька. Всегда держите руку на пульсе и вникайте во все. У него наверняка есть отчеты, какие рекламные кампании дали больший отклик, ведь исходя из этого он настраивает показы. Отслеживает реакцию, формирует аудиторию ретаргетинга…

– Наверное, – Надя моргнула: уж от кого-кого, а от Воскобойникова, человека эпохи железного занавеса и грампластинок, она не ожидала подобной осведомленности.

– Вижу, вы удивлены, – усмехнулся Олег Натанович, снял очки и, вытащив из нагрудного кармана носовой платок, принялся натирать линзы. – Я всегда стараюсь шагать в ногу со временем. Мы с вами живем в век удивительных технологий… Зазевался на секундочку – и тебя уже обошли конкуренты.

– Согласна, – только и смогла ответить Надя.

– Так вот, касаемо вашего дуэта. Думаю, вы рассчитывали бить сразу на две аудитории, мужскую и женскую. План не лишен изящества и амбиций, а это я ценю. Просто в силу неопытности вы могли не знать: это никогда не срабатывает. Желая усидеть на двух стульях, вы рискуете провалиться между ними.

– Но… Ролик набрал неплохие просмотры…

– Первый! – Воскобойников взял со стола большой планшет и открыл на нем «Инстаграм» Платона. – Видите, с первым роликом все в порядке. Люди смотрели его по инерции. Но в комментариях уже есть тревожный звоночек. Вот, взгляните… – Олег Натанович прочистил горло и надел очки. – Так… «Какой вульгарный макияж!» Или вот еще: «Понабрали по объявлению…» Или: «Моя бухгалтерша так красится!» Понимаете, к чему я?

– Они… ревнуют?

– Конечно! – обрадовался Воскобойников. – И это было совершенно ожидаемо! И именно поэтому у второго видео, только взгляните, просмотров уже меньше! И число подписчиков убавилось.

– Я боялась, что Ларионова его затмит, – Надя пробежалась глазами по неутешительным цифрам. – Но про ревность как-то даже не подумала… Он же не жениться на ней собрался, просто сыграл дуэтом.

– Вы должны по себе знать, Надя, что женщины очень ревностно относятся к появлению конкуренток. Любых. Вот ответьте честно: вам нравится Ларионова?

– У нее удивительный тембр… Широкий диапазон…

– Я не об этом, – очки Воскобойникова лукаво блеснули, и солнечные зайчики прыгнули на черную афишу с роялем. – Сама Ларионова вам нравится?

Надя замялась: не очень-то ей хотелось выглядеть, как те завистницы из «Инстаграма», но против правды ведь не попрешь.

– Раздражает слегка, – призналась она.

– Вот! – Олег Натанович торжественно поднял указательный палец. – Это и есть лакмусовая бумажка. Мой вам совет, Наденька, сверните этот дуэт, и чем скорее, тем лучше. Не хочется, чтобы вы сворачивали с тропинки успеха.

Из кабинета директора Надя выходила окрыленная. Во-первых, шеф никогда еще не разговаривал с ней вот так, будто добрый наставник. Теперь и прошлые его угрозы стали казаться не обычной начальственной вредностью, а тем толчком, который предшествует взлету. А во-вторых, Надя была рада, что не она одна сочла Ларионову проблемой. До этого внутри еще скреблись сомнения: вдруг всему виной банальная ревность? Женское соперничество? И даже, чего уж греха таить, зависть, ведь на Надю Платон с таким придыханием не пялился. Ан нет, это оказалась всего лишь лакмусовая бумажка. Так ведь выразился Олег Натанович, а он – истинный сэнсэй.

Избавившись от утренней паранойи, Надя забрала из бухгалтерии подписанные документы, спустилась на улицу и вдохнула полной грудью. Город пропах пылью, но это не помешало Наде ненадолго задержаться и устроить себе майскую солнечную ванну. Пусть и только для лица.

– Уже уходишь? – Лиза возникла из ниоткуда, как те страшные дети в фильмах ужасов. Для полноты образа ей не хватало только ночнушки до пят.

– Да, у меня еще столько дел на сегодня, – Надя одарила предмет своих кошмаров вымученной улыбкой и зацокала прочь.

– А знаешь, я вчера с Вадимом разговаривала… – выстрелила в спину Лиза, и Надя застыла, боясь повернуться. – Спасибо тебе, кстати, шикарная студия. Мы выбрали светленький такой фон…

– Рада за вас, – Надя вцепилась в ремешок сумочки, будто это могло ее спасти. – Ну, я пошла…

– Представляешь, Вадим говорит, что Платон на свадьбе играл. Я так удивилась…

– Да, было дело, – Надя приказала себе оставаться спокойной. Хотя бы – внешне.

– И как ты только уговорила на это Олега Натановича?

– Да он и не знает, – Надя выдавила беззаботный смешок, правда, прозвучало это, словно она чем-то подавилась. – Это было… Ну, знаешь, больше некоммерческое выступление. Я искала, как лучше подобраться к Ларионовой.

– Да?! – Лиза умильно округлила глаза. – А я вот с ней столкнулась совершенно случайно сегодня утром…

– Где?

– В Большом, у нее там как раз репетиция была.

Надя стиснула зубы. Случайно, как же! Девица оказалась куда хитрее, чем можно было представить. И что она с такими талантами делает в агентском бизнесе? Подалась бы уж сразу в частный сыск.

– Вот это совпадение, – елейно протянула Надя.

– Ага! Ну и она рассказала мне про ту свадьбу, говорит, сама не любит такие мероприятия, но заплатили щедро.

– Ей-то? Конечно, как же еще. Она же прима. Без гонорара с утра из кровати не встанет.

– Так и Платон тоже музыкант с именем. Я вот и думаю, разве стал бы он выступать бесплатно?

– А он и не хотел, – хоть в чем-то Надя не соврала, а потому почувствовала себя увереннее. – Но ты же знаешь, мы друзья, я ему сказала: Платош, там будет столько важных людей! Замминистра культуры, директор «Зарядья», Ольга Ларионова, в конце концов. Кто же упускает такие связи?

– И все-таки плохо, что ты не посоветовалась с Олегом Натановичем, – с притворным сочувствием вздохнула Лиза.

– А зачем его дергать по пустякам? – Надя доверительно наклонилась к Лизе. – Уверена, ты тоже не спрашивала его, прежде чем предложила мне махнуться клиентами.

Шах и мат, девочка. Надя удержалась от победоносного «йес», не хотела лишний раз дразнить буратинку. Хорошо бы ее отшлепать и указать на место в углу, куда попадает каждый, кто связывается с Надеждой Павленко!

– Да уж, – капитулировала Лиза. – У него и без нас много работы.

– И у нас без него, – Надя даже подмигнула, настолько у нее подскочило настроение.

Она догадывалась, что выиграла один раунд, а не весь бой, но начало в войне было положено славное. Если сейчас обломать коготки этой милашке, то есть шанс, что после нее желающих претендовать на Платона поубавится. Главное – не расслабиться раньше времени и замести все следы. Кто знает, вдруг Лизе захочется допросить еще кого-то? А потому Надя поехала не в центр, в «Зарядье», как планировала изначально, а прямиком к Платону. Такие вопросы по телефону не решаются.

Платон вышел к ней растрепанный после сна, в трусах и футболке. Видно, не счел Надю достаточно важной для штанов, аттракцион неслыханной щедрости закончился на одной-единственной запеканке с курицей.

– Ты чего в такую рань? – зевнул он, почесывая зад.

– Половина двенадцатого, – Надя поморщилась от утреннего амбре. – Так, зубы, штаны, кофе. Именно в такой последовательности, – она деловито скинула туфли и прошлепала в кухню. – Я сама сварю. Где у тебя кофейные капсулы?

– Злая ты, недобрая, – посетовал Платон. – Что, свидание вчера не удалось?

– Зубы! Штаны! Кофе!

– Так я и знал! До презервативов не дошло, верно?

Платон успел увернуться до того, как Надя швырнула в него полотенцем. Правда, гадко хохотал еще, закрывшись в ванной, знал, что туда она вламываться не станет. Однако Надя нашла способ восстановить справедливость. Едва заслышав шум воды в душе, она пробралась в туалет и мстительно зажала кнопку слива. Не прошло и пары секунд, как веселое пение Платона сменилось воплями.

– Эй! Черт! Перестань! Ты же знаешь, у меня кипяток!

Конечно, Надя знала. Более того: она на это и рассчитывала.

Из ванной Платон вышел красный, мокрый и сердитый, но, по крайней мере, в штанах. К тому моменту Надя уже с невинной улыбкой потягивала свой заслуженный латте и намазывала зерновой хлеб творожным сыром, – ничего вредного у Платона в холодильнике не водилось.

– Так на чем мы остановились? – Платон достал себе кружку. – Ах, да. Вадим – никудышный любовник, а ты от неудовлетворенности кидаешься на ближних…

На сей раз он поймал губку на лету, даже уворачиваться не стал. Странно, потому что в детстве он такой ловкостью не отличался. Нет, Надя сначала задумчиво посмотрела на кофе, но потом решила, что ей кофеин нужнее, да и Платон с ожогами вряд ли сможет выступить в «Зарядье», так что ограничилась губкой.

– Еще раз что-то скажешь про мою неудовлетворенность, – Надя посмотрела прямо в бесстыжие глаза, – и я лично скажу Игорю, что это у тебя, а не у меня вчера было свидание с Вадиком.

– Ладно-ладно, – сдался Платон и убрал губку на место. – Твои больные темы – табу. Тогда что за срочность? Репетиция – в три, я точно не проспал, – и он указал на листочек с расписанием, заботливо примагниченный к самому центру холодильника.

– У нас две проблемы, – Надя отправила в рот последний кусочек бутерброда и подняла палец, чтобы Платон подождал, пока она дожует: не хотела снова поперхнуться. – Маленькая и большая. С какой начать?

– Маленькая – это, я так понимаю, Вадим… – Платон замолчал, наткнувшись на ее свирепый взгляд. – Все, больше не буду. Честно. Давай с большой, не люблю тянуть с плохими новостями.

– Свадьба…

– Нет уж, хватит! – Платон попятился к раковине. – Даже не проси! Больше я там играть не буду! В первый раз обошлось, а во второй меня точно изнасилуют.

– Боже, – Надя обреченно провела по лицу пятерней. – Никто не просит тебя играть в тюремном душе. И свадьбы никакой не будет. Проблема с той, нефтяной.

– Эта тетка узнала мой домашний адрес?! – ужаснулся Платон.

– Ты сам уже стал, как тетка! – Надя раздраженно фыркнула. – Как эти озабоченные старые девы, которые нарочно ходят ночью через парк и ищут маньяков. Все гораздо хуже: про свадьбу узнала Лиза. Агент Заславцева.

– Пф-ф-ф! – Платон с облегчением прислонился к холодильнику. – Делов-то! И что, ты боишься, что Игорь тоже урвет кусок пирога? Забей, Надюш. Его постная физиономия никому не нужна, тем более – за деньги. Разве что в крематорий. И потом, насколько я помню, детей больше у этой тетки нет.

Платон всегда туго соображал в вопросах бизнеса. Будучи человеком творческим, он совершенно не разбирался во всем, что касалось денег. Быть может, всему виной Римма Ильинична, благодаря которой Платон существовал в мире, далеком от материального. А возможно, Надя и сама приложила руку к его беспечности, слишком долго брала на себя все заботы. Так или иначе, пришлось теперь раскрывать человеку глаза на подковерные интриги и последствия неучтенного гонорара.

– Подожди-ка, – насторожился Платон, переварив первую дозу информации. – Если ты знаешь, что Лиза под тебя копает, то сама бы ты ей не проболталась.

– Само собой!

– И откуда она тогда узнала про свадьбу? Стоп, она что, шпионит? Взломала твою почту, украла телефон? Ты поэтому без звонка пришла? А если она выяснит, какую я концертную программу готовлю на следующий сезон?! И Игорь разучит ее раньше меня?…

– Спокойно, – Надя прервала неконтролируемый поток паники, грозящий превратиться в стихийное бедствие. – Телефон у меня при себе, – и она похлопала по заднему карману. – Я, кстати, все утро тебе названивала, и ты бы знал об этом, если бы потрудился включить звук.

– Тогда как она узнала? – Платон впился в нее взглядом, видно, чуя какой-то подвох. И пусть Надя крепилась изо всех сил и молчала, не желая подставлять Вадика, Платон слишком хорошо ее знал, а потому считал все без лишних слов. – Это он! – торжествующе воскликнул он. – Вадим! Чертов трепач! А я знал! Я говорил тебе, предупреждал! Не связывайся с ним!

Платон ликовал, как младенец, что научился играть в «ку-ку». Забыл и про бомбу замедленного действия в лице Лизы, и про возможное Надино увольнение. Недаром говорят: людям куда важнее быть правыми, чем счастливыми.

– Какая теперь разница? – Надя залпом допила остывший кофе. – Лиза так просто не успокоится.

– Уже настучала твоему шефу?

– Хуже. Уже пыталась меня шантажировать.

– Надо же! – качнул головой Платон. – А казалась такой милой.

– Самые опасные люди всегда поначалу кажутся милыми…

– И чего она хочет?

– Не чего, Платон, а кого, – и Надя выразительно посмотрела на друга.

– В смысле… – он недоверчиво отстранился. – Меня, что ли?!

Надя не стала отвечать, слишком уж все было очевидно.

– Вот это, что называется, пердимонокль, – Платон нервно взъерошил еще влажные после душа волосы. – То есть она будет молчать, если я с ней?… – и он постучал указательными пальцами друг о друга. – Нет, она не совсем в моем вкусе, но и не страшная в целом… Если так уж надо для дела…

– Боже! – Надя схватилась за голову. – Ты можешь хоть о чем-нибудь думать кроме секса?!

– Так ты же сама сказала, что она меня хочет, – растерялся Платон.

– Она хочет тебя, как клиента, понимаешь ты или нет?! – последние капли Надиного терпения испарились, оставив после себя пустыню ярости. – Предлагала мне поменяться: она бы взяла тебя, а я Заславцева. Но сейчас, если она выяснит, сколько нам заплатили… Боюсь, мне уже и Игоря не достанется.

– А что, тебе бы хотелось?

Надя зажмурилась. На долю секунды ей показалось, что она вот-вот научится убивать взглядом, и тогда от Платона останется только горка пепла, пахнущая шампунем и зубной пастой. Голова норовила взорваться, язык чесался от желания извергнуть из потаенных уголков Надиного сознания такие слова, от которых покраснел бы сам сатана.

– Я просто не хочу, чтобы меня уволили. Не хочу остаться вообще без работы или торговать гаджетами у метро, – прошептала она, сдерживаясь, что есть мочи.

– И что, ты меня теперь подкинешь этой Лизе, как какую-то ненужную вещь?

– Сказала же: если она выяснит, сколько нам заплатили, – процедила Надя и схватилась за пустую кружку, чтобы хоть чем-то занять руки. – Пока я навешала ей, что ты выступал бесплатно.

– И она поверила? – скривился Платон. – Сразу бы уж добавила, что я еще и за еду играю.

– Там кроме еды были еще и нужные люди. Та же Ларионова. Кстати, Лиза и ее допрашивала. Так что будь добр, как-нибудь между делом вверни сегодня на репетиции, что ты на свадьбу согласился без гонорара только ради встречи с ней.

– Что за ерунда…

– Твоя Леля так себя любит, что ни на секунду не усомнится.

– Та-а-ак… – глаза Платона сузились. – Мне сейчас показалось, или она тебе не нравится?

– Это к делу не относится.

– Нет уж, давай-ка разберемся, – Платон отобрал у Нади кружку, пока Надя не раздавила ее в осколки: так сжимала, что даже пальцы побелели. – Сначала ты хочешь, чтобы мы были дуэтом, теперь уже «твоя Леля»… Ты все-таки ревнуешь?

Надя медлила, подбирая слова, а не найдя нужных, просто рассмеялась Платону в лицо.

– Тебе корона не давит? – выдавила она сквозь смех.

– И что это должно означать? – Платон даже не улыбнулся. Впервые Наде показалось, что он злится не на шутку.

– Ты хоть со стороны себя видишь? – она шагнула к нему вплотную и презрительно ткнула пальцем в грудь. – Я, я, я… По-твоему, все вокруг только о тебе и думают, да? Все женщины мечтают с тобой переспать, потому что ты весь из себя такой неотразимый, да?

– Мы сейчас о тебе, а не обо всех. Ты отгоняешь от меня девушек, как ревнивая жена. Стоит мне с кем-то сблизиться – и ты уже выпроваживаешь ее куда подальше.

– Можно подумать, ты прям успел сблизиться с Ольгой, – Надя хотела отступить, развернуться и уйти, вся эта перепалка ее порядком вымотала, но Платон схватил ее за оба запястья и притянул к себе.

– Вот опять, – шепнул он, склонившись к ее лицу. – Признайся уже, ты сама меня хочешь. И ревнуешь, как ненормальная.

– Я? Вот еще! – Надя почему-то тоже перешла на шепот, разглядывая маленькую родинку на правой щеке Платона. – Ты самый самовлюбленный, эгоистичный, наглый…

– Ты одно слово забыла, – он вдруг улыбнулся.

– Инфантильный? – От него даже пахло детской зубной пастой с банановым вкусом.

– Сексуальный, – едва слышно выдохнул Платон и прижался к ней губами.

К Надиному удивлению, банан оказался куда вкуснее ментола.

Глава 10

Вообще-то целоваться Надя не слишком любила. Это ведь только в кино выглядит красиво и романтично, смотришь – и в груди разливается сладкое тепло умиления, хочется вздохнуть с улыбкой и порадоваться за героев. А что в жизни? Чужие слюни, запахи, сопение нос в нос, неловкое столкновение зубами или чересчур вертлявый язык.

К поцелуям Надя относилась как к неизбежному ритуалу, дани традициям. Вроде формул вежливости. Дать парню, который тебе нравится, аванс. Гарантию, если угодно, что он не зря тратил свое время. Поставить метку избранного.

С Платоном же все вышло наоборот. Во-первых, ему Надя никаких авансов не задолжала. Потому что время из них двоих тратила она. Во-вторых, он ей не нравился как мужчина. По крайней мере, она была в этом свято убеждена. Но он поцеловал ее – и в голове щелкнул рубильник, а свет здравого смысла погас.

Никаких мыслей. Ни единой, самой завалящей. И даже о том, зачем это происходит, как Надя до такого докатилась, как оттолкнуть, чем ударить, – ничего. Темная пустота – и в ней – яркие неоновые вспышки ощущений.

Тепло. Щекотно. Приятно. Мурашки. Дрожь. Тело как будто свое – и в то же время чужое, слишком уж много непонятных и незнакомых чувств. Жажда. Острая такая, колючая, почти болезненная. А еще тяжесть, тугая и плотная, как влажная глина.

Надя утратила связь с реальностью. И это, как ни странно, не пугало, а вызывало эйфорию, почти счастье. Словно плетешься целый день под палящим солнцем, линия горизонта колеблется в жарком мареве, во рту пересыхает, и каждый вдох приносит обжигающую боль. Даже собственное туловище кажется неподъемным. А потом вдруг – обрыв, и внизу под ногами – море. Лазурное и бликующее, ласковое и манящее. Прыжок – и прохладные воды смыкаются над головой, а живительная сила струится по венам. И вот она, невесомость. Блаженство.

Каким-то чудом, цепляясь за Платона, как за единственный буек, привязанный к настоящему, Надя осознала, что он подхватил ее на руки и куда-то несет. Что-то шепчет, щекоча дыханием ухо. Лифчик, неясно, когда расстегнутый, болтается на честном слове, мимо мелькают стены коридора, дверь в спальню… Что-то похожее на тревогу заскреблось было изнутри, но Платон положил Надю на кровать, стянул с себя футболку, расправил мускулы, как античный атлант, удерживающий перекрытие.

Никогда еще она не видела его вот так, снизу. И очень близко. И никогда еще он не смотрел на нее так жадно и восхищенно. Нет, она миллион раз видела этот взгляд, но прежде он был направлен на других девушек. И Надя все гадала, почему они с такой легкостью сдают оборону? Подумаешь, улыбнулся, подмигнул, поцеловал… А теперь вот поняла. И уже не такой смешной показалась ей супруга нефтяника: Надя, пожалуй, и сама сейчас пожирала Платона глазами, как моряк после дальнего рейса. Хотелось царапать рельефную мужскую грудь, попробовать на вкус, по-вампирски впиться зубами в широкое плечо…

Борьба со стыдом была короткой. Стоило Платону расстегнуть пуговицу на джинсах, обнажив узкую полоску темной поросли, Надя бросилась на него голодной тигрицей, лихо опрокинула на лопатки и уселась сверху, склонилась, целуя, впитывая, собирая губами все вкусы и запахи, чтобы никому больше не досталось.

– Ауч! – Платон внезапно поморщился и изогнулся, а Надя пристыженно отпрянула.

– Я… Боже… Я сделала тебе больно?… – она поморгала, старательно фокусируя взгляд. Вместе с четкостью зрения вернулась совесть, а та мгновенно подтащила за собой панику.

Только что они просто разговаривали на кухне, только что Надя убеждала Платона, что он – последний мужчина, с которым бы она связалась в здравом уме и трезвой памяти. И вот она уже бесстыже елозит сверху, как дешевая стриптизерша, лобызает плоды его диет и тренировок, забыв о приличиях. Сколько раз она презрительно фыркала в адрес мужиков, которые ценят только внешность! Так неужели и сама оказалась падкой на выпуклые мышцы и пухлые губы?

– Прости… – Надя закрыла лицо ладонью, прячась от действительности. Наверное, так чувствуют себя жрицы любви во время полицейских рейдов. – Не стоило мне…

– Нет! – Платон обхватил ее талию и силой удержал на себе. – Даже не смей извиняться! Мы, может, поторопились, но это должно было случиться! Просто колет что-то…

Он сунул руку под поясницу и извлек маленький блестящий предмет, который показался Наде смутно знакомым. Она бы, может, и не придала этому значения, если бы Платон тут же не сжал кулак и не сунул находку в карман. Явно ведь прятал, никаких сомнений!

– Что это? – Надя застегнула лифчик, который Платон умелыми музыкальными пальцами умудрился вывести из строя прямо сквозь блузку.

– Да ничего, ерунда, – он снова потянулся к ней.

– Как скажешь, – Надя склонилась над ним и поцеловала в губы. Но на сей раз контроль над ситуацией она не утратила, напротив, сделала все, чтобы выбить Платона из колеи. И как только она почувствовала, что он дрожит от возбуждения и алчно шарит по ее телу, опять подбираясь к лифчику, Надя резко залезла в карман Платона и крепко ухватилась за что-то металлическое. Извлекла на свет, поднесла к глазам… И комната пошатнулась. Теперь Надя вцепилась в Платона не из страсти, а просто чтобы не упасть.

– Это ее сережка, – заторможенно произнесла она, слезая на пустую половину кровати. – Ларионовой.

Не узнать это украшение было невозможно. Еще вчера во время фотосессии Надя наблюдала, как вычурные серьги покачиваются в ушах Ольги, пока она позирует на камеру. Не какие-нибудь банальные колечки или золотые ниточки-висюльки, которые может носить каждая вторая девица, не обремененная вкусом. Нет, вычурное сверкающее нечто, доступное только оперным дивам и модницам из Южной Америки.

– Я все объясню, – Платон сел на кровати и виновато поднял брови.

– А знаешь, не надо, – Надя встала и отшвырнула сережку, будто на ней было урановое напыление. – Ты мне ничего не должен.

Она подошла к зеркалу, призвав остатки достоинства. Внутри все клокотало и жгло, к горлу подбирался ком, но внешне Надя выглядела на удивление спокойной. Поправила прическу, будто ничего не случилось, приблизилась к отражению, проверяя макияж. Не было бы в комнате Платона, Надя бы и сама поверила, что это обычный будний день, а она всего лишь собирается на работу.

– Может, хватит? – Платон соскочил с постели и в два шага оказался возле нее. Обхватил за плечи и силой развернул к себе лицом.

– Что-то не так? – дежурным деловым тоном осведомилась она.

– Ты прекрасно знаешь, что да! Ты только что хотела меня, даже не спорь!

– Да, – призналась Надя честно. – Ты отлично целуешься, у тебя огромный опыт. Никто с этим и не спорит.

– Дело не в этом, – Платон стиснул зубы, и на его скулах зашевелились желваки.

– А по-моему, как раз в этом, – Надя заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. – Ты – привлекательный мужчина, у меня давно никого не было. Наверное, ты был прав, все из-за вчерашнего неудачного свидания с Вадиком.

– Не смей им прикрываться! Это касается только нас с тобой!

– Нас? – Надя удивленно вскинула брови. – Нет никаких нас.

– Правда? – Платон прижал ее к себе. – Минуту назад ты так не думала.

– Я просто забыла, с кем имею дело, – она оттолкнула его изо всех сил и одернула блузку.

– Ну давай, просвети, – он положил руки на пояс, будто нарочно демонстрируя мускулистый торс. Впрочем, Надя была слишком зла на него и больше всего – на саму себя, чтобы снова купиться на физические достоинства.

– Ты пользуешься людьми, когда тебе это выгодно. Привык получать все, что хочешь. Тебе плевать, кто и что чувствует, главное – самому получить удовольствие. Ты просто избалованный мальчишка, вот и все.

– Нет! – перебил Платон, но Надя уже слишком завелась, чтобы останавливаться.

– Я не на помойке себя нашла, ясно тебе? Если Ларионову твой стиль жизни устраивает – что ж, совет вам да любовь. Не знаю, на неделю, две… На сколько там тебя обычно хватает. Но у меня, Платон, не так сильно чешется, чтобы перечеркнуть все усилия и годы работы.

– Ты просто сейчас на эмоциях, я понимаю, – неожиданно мягко сказал Платон. – И ты боишься…

– Господи, ты в принципе не способен воспринимать критику! Что я вообще пытаюсь тебе доказать?! Живи, как хочешь, только меня не трогай!

– Мы оба знаем, что ты это не серьезно. Я дам тебе время, не буду давить, но…

– Да окстись уже! – не вытерпела Надя. – Кроме работы между нами ничего нет и быть не может!

– Ну да, ну да, – передразнил он ее привычную присказку. – А еще я – эгоист, каких свет не видывал, нарцисс, беспомощный маменькин сынок, который без тебя шагу не может ступить. Я извожу тебя денно и нощно своими капризами, и ты устала, что я не оставляю тебе никакого личного пространства. А еще я трахаю все, что движется, потому что мама не рассказала мне про венерические болячки, и ты спишь и видишь, как бы поскорее сбыть меня с рук другому агенту, потому что я – твой сущий кошмар. Ничего не забыл? – он скрестил руки на груди. – Ты поэтому прибежала ко мне, как только Лиза захотела поменяться клиентами?

– Я… – Надя опешила от такой жестокой тирады. – Я ничего такого не говорила…

– О, говорила и еще как! – невесело усмехнулся Платон. – Вена, шампанское… Ничего не напоминает?

– Но почему ты мне ничего не рассказал?

– А смысл? Это бы ничего не изменило. Конечно, я думал, что ты обо мне лучшего мнения, но что уж тут… Сам виноват.

– И ты решил исправиться, да? – Надя взглянула на поведение Платона под другим углом, и все его последние поступки заиграли новыми смыслами. – Накормил запеканкой, на свадьбе выступил и, чтобы уж наверняка, засунул мне язык в рот, да?

– Ты только это заметила, да?

– Язык-то? Трудно было не заметить…

– А знаешь, я устал тебе что-то доказывать, – Платон вскинул руки, изобразив капитуляцию. – Тебе самой это нравится. Я – плохой, я – всегда во всем виноват, а ты – святая. Жертва. Спаситель в юбке. И плевать, что я делаю. Что за последние месяцы я ни разу никуда не опоздал, что я слушаюсь тебя во всем, как чертова собачонка. Даже долбаное расписание себе составил, чтобы ты, не дай бог, лишний раз не перенервничала. И скольких девиц ты выловила из моей постели после Вены? Хочешь, я подскажу? Ни одной, Надя. Ни од-ной.

– Пара месяцев ничего не меняет, – уже не так уверенно возразила она.

– Ну конечно. Ты ведь уже распределила роли, тебе так проще. Какая разница, что я звонил Воскобойникову и договаривался насчет тебя?

– Ты… что?! – Надя отшатнулась, как от пощечины. – Зачем ты ему звонил?

– Думаешь, я дурак? И не понял, что концерт в Вене был полным провалом? Я с ним часа полтора, наверное, трепался, убеждал, что ты из кожи вон лезешь, стараешься, просил, чтобы тебя оставили со мной и дали нам обоим второй шанс. А он уже тогда хотел отдать меня другому агенту!

– Как ты мог?! – Надя как загнанная дичь метнулась в сторону, потом в другую, не зная, куда себя деть. – Надо было меня предупредить! Спросить, посоветоваться… Черт, это мой начальник! Моя работа!..

– И кто после этого зациклен на себе? – тихо спросил Платон и натянул наконец футболку.

– Да кто так поступает? Выставил меня… Как не знаю кого!

– Друзья так поступают! Люди, которым не все равно! Хоть ты в это и не веришь. Тебе не приходило в голову, что ты сама меня все время отталкиваешь? Весь этот твой хваленый профессионализм… Это просто щит! Ты боишься меня к себе подпустить, вот и все! И сама себе не хочешь признаться, что я тебе нужен!

– Неправда! – Надя упрямо мотнула головой и попятилась к двери.

– Давай, продолжай отрицать. Убегай! – Платон догнал ее. – Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Басня была такая. Там собака поймала зайца и то лизала его, то кусала…

– Да иди ты со своими притчами! С меня хватит! – Надя ломанулась на кухню за сумочкой, но Платон не отставал от нее ни на шаг.

– Ты нарочно меня дразнишь! – не унимался он. – То смотришь на меня, как диабетик на шоколадку, то вся из себя такая деловая: «В три репетиция, в семь концерт, замени струну, проверь костюм…» И делаешь вот такое лицо… Да-да, вот как сейчас. Будто села на жвачку! И на ревность специально разводишь!

– Все! – выкрикнула Надя, перекинув сумочку через плечо. – Замолчи! Или я…

– Или ты – что? – он преградил ей путь в прихожую. – Ну, давай! Откажешься от меня? Лизе передашь, как какую-то вещь?

– Пусти.

– Нет уж, давай, договаривай!

– Пусти!

– Не можешь?! – Платон победоносно ухмыльнулся. – А я тебе скажу, почему! Потому что ты хочешь меня. Я тебе нужен, ясно? И весь этот «Инстаграм» ты придумала, потому что это твои, Надя, слышишь, твои фантазии! Тебе нравится, когда я флиртую, подмигиваю, когда строю из себя донжуана. Давай, признайся! Сколько раз ты по ночам меня представляла себе?

– Пусти сейчас же!

– Ты прикрываешься этой работой! – Платон не дал ей вырваться. – Просто чтобы больше времени проводить со мной, тебе это нравится! Я еще сомневался до сегодняшнего дня, но мы оба видели, как ты отреагировала на поцелуй! Признайся уже, что влюблена в меня!

– Нет! – Она с силой толкнула его в грудь.

– Да, Надя. Ты поэтому так боишься, что меня заберет Лиза или кто-то другой. Что бы ты про меня ни говорила, ты готова глотку прогрызть любому, кто захочет меня прибрать к рукам! И поэтому тебя так бесит Леля! А зря, потому что…

– Скажи еще, что между вами ничего не было! – Надя протиснулась мимо Платона, пока он сочинял очередной бред. – А сережку ты совершенно случайно нашел. Да?

– А что, собственно, за претензии? – Платон догнал Надю, когда она уже нацепила туфли. – Или я должен хозяйство в узел завязать и ждать, пока ты до меня снизойдешь? Это не так работает!

– Конечно! Лучше я буду сидеть и молча ждать своей очереди. Ну спасибо! – она присела в показушном реверансе. – Одарил безнадежно влюбленную в тебя дуру!

– То есть ты все-таки признаешь это? – Платон проигнорировал сарказм.

– Да лучше сдохнуть! – выпалила Надя и выбежала за дверь. Бросилась по лестнице так, что гул от ее топота разнесся по всему подъезду.

– Репетиция в три! Не опаздывай! – крикнул Платон, перегнувшись через перила.

– Катись ты!..

Она неслась по тротуару локомотивом. Из ушей валил пар, громко стучали каблуки, а еще хотелось орать на всю улицу, словно крошечный машинист в ее груди отчаянно тянул за гудок. Надя не видела ничего перед собой, чудом не врезалась в фонарный столб и никого не свалила с ног. Толкнула какого-то мужика, но тот даже не выругался: московская публика привычна к спешке.

Конечно, Наде частенько приходилось скакать по городу сайгаком, но впервые она не представляла даже, куда бежит. Очнулась только на перекрестке, когда мимо, сигналя, пронеслось такси.

– Совсем больная? – проверещал водитель фальцетом, а Надя так и не успела понять, мужчина за рулем или женщина.

Отступив с проезжей части, Надя выдохнула и огляделась. Ни одного знакомого дома вокруг, а название улицы… Она точно еще в Москве? На плечо легла чья-то рука, и Надя с ужасом представила, что обвинения Платона сейчас снова посыплются на нее.

– Не трогай! – взвилась она. – Даже не смей, видеть тебя…

Сзади, однако, стоял вовсе не Платон. Какой-то пожилой опрятный мужчина испуганно таращился на полоумную девицу.

– Хотел спросить, в порядке ли вы… Ну и люди пошли! – он осуждающе качнул головой.

– Хамка! – бросила в Надю словесный камень какая-то тетка, и так злобно зыркнула, что стало ясно: не будь у нее обе руки заняты сумками, камень бы она швырнула вполне себе настоящий.

Светофор призывно зачирикал, и толпа, забыв об излюбленном развлечении, хлынула на другую сторону. Надя же осталась стоять, пытаясь перевести дух и сообразить, что делать дальше.

Шестеренки ворочались туго и со скрипом, а вот нос уловил пряный запах корицы и увлек буйную хозяйку к ближайшей вывеске. Небольшая кофейня ютилась между банком и офисом мобильной связи, зажатая корпорациями с обеих сторон. Из распахнутого окна доносился джаз, веяло уютом и спасительными углеводами.

Надя не могла назвать себя сладкоежкой, к еде обычно была равнодушна, но теперь в ней проснулось после долгой спячки прожорливое чудовище и с угрожающим рыком требовало сатисфакции.

– Булочку с корицей, – Надя хищно склонилась над витриной. – Две. И кофе. Большой. Со взбитыми сливками. И банановым… Нет, с миндальным сиропом.

– Тяжелый день? – симпатичный парень в черном фартуке и хипстерской шляпе сверкнул дружелюбной улыбкой. Дитя! Беззаботное, милое и наивное дитя. Студент, наверное, совмещает работу с учебой и верит еще, что после института его ждет большое и денежное будущее.

– Отвратительный.

– Тогда, – бариста улыбнулся еще шире, – шоколадку за счет заведения.

Как будто маленький, от силы два на два сантиметра, кусочек мог заглушить ее страдания! Разве что люди научились ужимать литр коньяка до размеров крошечной плитки.

Пока щедрый парень грел выпечку, Надя, не отходя от прилавка, развернула свой печальный бонус и запихнула за щеку. Шоколад оказался крафтовым и безбожно горьким, будто даже сладости решили предать Надю.

Ей хотелось плакать. И чем сильнее хотелось, тем усерднее она жевала, заставляя работать не слезные железы, а слюнные. В конце концов, никакой катастрофы не случилось. Поцелуй, легкие предварительные ласки, тяжелые словесные упреки… Ничего непоправимого. Никто не переспал, никто ни от кого не ждет внепланового ребенка… Казалось бы, проглоти – и возвращайся к работе. Но как?…

В ушах со всеми стереоэффектами еще звучал голос Платона. Влюблена – в него?! Как бы не так! Надя ведь не мазохистка, чтобы любить человека, который о моногамии знает только из книжек. Ему бы родиться шейхом, чтобы дирижировать своим гаремом, и ни одна вторая скрипка не посмела бы пикнуть мимо такта. Влюблена… Надо ведь было такое придумать! Только конченный нарцисс мог поверить, что Надя работает с ним ради удовольствия. Прожить она, видите ли, без него не может! Нужен он ей, еще чего! Нужнее только собаке пятая нога, рыбе – зонтик, а пианисту – накладные ногти.

Наплевав на правила этикета, Надя откусила сразу половину булки, став похожей на запасливого бурундука. С каждым глотком, с каждой крошкой заталкивала обиды и сомнения обратно внутрь. А если он… Прав? Нет, нет и нет. Или?… Да нет же!

Надя оглядела пустое блюдце, высосала из кружки остатки приторного кофе и поняла, что сдерживать натиск больше нечем. Пришло время хвататься за голову.

Она, может, и не влюбилась в Платона, но уже давно поняла, что слишком к нему привязалась. Стокгольмский синдром? Привычка? Необходимая ежедневная доза самовлюбленного виолончелиста? Как ни назови, факт остается фактом: она жить не могла без своей работы, то бишь – без Платона. Люди часто жалуются, что ненавидят будни, начальство, офис, утренний час пик и дедлайны. Но засади их дома, запри в собственной квартире, и не пройдет и недели, как они взвоют от тоски и скуки.

Платон стал для Нади воздухом. Да, загрязненным и вредным, как где-нибудь на МКАДе, порой и вовсе удушливым, но без него она уже не могла прожить. И глупо было отрицать, что она бы с легкостью его отпустила, подарила Лизе и смотрела, как это она вдыхает его полной грудью.

– Девушка, это не ваш телефон? – Бариста с неизменной улыбкой забрал у Нади посуду.

Надя моргнула и только теперь поняла, что из-за мысленных споров с Платоном даже не услышала, как в сумочке на всю кофейню разрывается от трели мобильник. Звонили из «Зарядья».

– Надежда, мы вам еще с утра выслали афишу на утверждение, вы получили?

– Нет, простите… Не смотрела еще, – так странно казалось говорить о рабочих мелочах после всего, что случилось. Все вроде и осталось как прежде, и одновременно изменилось до неузнаваемости.

– А вы не могли бы как-то побыстрее это уладить? Нам бы сегодня до конца рабочего дня отправить в печать и получить все. Сами понимаете, чем скорее вывесим, тем лучше.

– Да-да, сейчас отпишусь, – Надя запустила пальцы в волосы.

– И еще. Вы сможете подвезти документы, как договаривались? Сегодня во время репетиции вам удобно?

– Конечно, – севшим голосом отозвалась Надя и сбросила звонок.

Привычно полезла в почту, загрузила файл с афишей. Оттуда на нее с довольным видом взирал Платон. Так и говорил своим взглядом, мол, выкуси, Надюш. Никуда ты от меня не денешься. И от этого ей стало совсем тоскливо. Неужели он прав? Не может же она оборвать все договоренности просто ради того, чтобы ему что-то доказать? Они оба заранее знали, что она явится на репетицию и сегодня, и завтра, и послезавтра. И потом будет сидеть на концерте самым преданным слушателем в первых рядах и плакать то ли от безысходности, то ли от талантливой игры.

Надя смирилась. Взяла с прилавка визитку с адресом кофейни, заказала такси до «Зарядья», потому что сил искать дорогу до метро и толкаться среди людей не осталось. Ее везли, лавируя среди машин, то останавливаясь, то трогаясь на перекрестках, то сворачивая. И Наде казалось, что ее жизнь стала вот такой же: что бы она ни делала, за рулем всегда кто-то другой.

Вылезла, расплатившись, и увидела на парковке машину Платона. И словно что-то оборвалось. Надя поняла, что не может, просто физически не осилит зайти внутрь. Ни сегодня, ни завтра, ни на концерт. Выхватила из сумочки телефон и спешно, пока не успела передумать, набрала номер шефа.

– Олег Натанович? – выпалила Надя, едва услышав знакомый скрипучий голос. – Я хочу уволиться.

Глава 11

– Открывай! Открывай сейчас же! Я знаю, ты дома! – дверь ходила ходуном, не иначе Платон таранил ее чехлом от виолончели.

Надя вжалась в стенку и затаилась. Зажмурилась даже по-детски. Как будто если ты ничего не видишь, то и тебя никто не найдет.

– На-дя! – на лестничной клетке что-то громыхнуло. – Я ведь в окно влезу!

В очередной раз Надя оценила прелесть отдельной жилплощади. Будь она сейчас дома с родителями, сестрой и братом, кто-то из них бы точно сдался. Машка бы, может, и не особо сопротивлялась: открыла бы чисто из вредности.

– Ты что тут буянишь, а? – зазвенело сопрано Людмилы Сергеевны, соседки снизу.

Не то чтобы Надя первым делом по переезду перезнакомилась с соседями, она вообще комфортно себя чувствовала, не зная, кто обитает за стенкой. Людмила Сергеевна явилась сама, не успела Надя распаковать последнюю коробку. И будто снова запахло детством.

– Кто у вас тут топает? – Беспокойная старушенция мастерски вклинила нос в квартиру. – У меня муж лежачий, ему тишина нужна!

– Да я одна.

– Ты что, кирзачи дома носишь?…

Так и началось неприятное, но от этого не менее регулярное Надино общение с Людмилой Сергеевной. Та заглядывала каждый день, иногда и по два раза, и всякий раз неизбежно рассказывала про лежачего мужа и проверяла, не заселила ли Надя под шумок бригаду-другую таджиков. Сегодня же, впервые за все время, Надя была рада соседской ревизии.

– Я по делу пришел! – донесся снаружи ответ Платона.

– Знаю я вас таких, по делу! Заперто – значит, нечего колошматить! У меня муж после инсульта, ему тишина нужна!

– Послушайте, я очень сочувствую вашему мужу, но мне надо поговорить с подругой… Это важно!

– Нет ее, не видно, что ли?! – И в дверном глазке потемнело: Людмила Сергеевна лично решила проверить, видно или не видно. У Нади аж мурашки высыпали, даже сквозь дверь она чувствовала на себе испытующий взгляд.

– Да дома она, я точно знаю! – вмешался Платон.

– А если и так? Не открывает, значит, не хочет говорить с тобой. Тоже мне, переговорщик выискался… И правильно делает, что не пускает, она – девушка одинокая, ей зачем проблемы?

– А может, с ней случилось что-то! Она к телефону второй день не подходит.

– Ничего с ней не случилось, – проворчала Людмила Сергеевна уже тише. То ли Платон подкупил ее своей заботой, то ли выдал одну из своих фирменных улыбок, и старушка растаяла. – С утра еще топала, у мужа моего аж давление подскочило.

– Да, она может…

– И нечего мне тут ухмыляться! – отрезала Людмила Сергеевна, и Надя ей мысленно зааплодировала. Нашлась на свете женщина, способная противостоять Платоновой харизме! – Я сейчас полицию вызову!

– Да мне просто поговорить с ней надо! – взмолился Платон. Надя почти увидела, как он жалостливо поднимает брови, как пронзительно заглядывает старушке в глаза. Ну же, Людмила Сергеевна, не подведите!

– Вот участковому это и расскажешь! А ты там не топай! – И за дверью послышалось стихающее шарканье.

Надя осторожно, не дыша, на цыпочках приблизилась к глазку. Платон все еще стоял снаружи и сердито смотрел перед собой.

– Я все равно тебя найду, – сказал он тихо. – Вечно ты там сидеть не сможешь! – И наконец отошел к лифту, а Надя смогла выдохнуть.

Она знала, что рано или поздно ей придется поговорить с Платоном. Он имел право требовать объяснений насчет ее бегства, – по-другому увольнение назвать было нельзя. Но как еще ей было поступить? По кускам хвост не рубят, только сразу – и быстро.

Надя боялась не столько Платона, сколько собственной на него реакции. Он бы опять затеял умилительные разговоры по душам, начал бы извиняться, а уж это он умел делать мастерски. Если бы кто-то придумал международный конкурс по извинениям, Платон Барабаш взял бы гран-при, никаких сомнений. Кто знает, что бы он пустил в ход? Собственноручно приготовленный ужин, неприлично дорогие билеты на редкий концерт, пальцевого человечка, в конце концов. Или и того хуже, поцелуи со вкусом банановой пасты. Однажды Надя уже не устояла и вряд ли бы выдержала теперь.

Воскобойников уговаривал ее остаться, братья с сестрами подготовили интервенцию, Римма Ильинична строчила проникновенные сообщения. Надя не отвечала никому. Она приняла решение и никому не позволяла сдвинуть ее ни на йоту. Заблокировала Платона везде, где только можно, сдала все пароли начальству, затарилась едой, как будто вот-вот должен был грянуть апокалипсис. И заперлась. Так ведь лечат зависимость, – только полной изоляцией.

Конечно, ее ломало. Конечно, подмывало залезть в «Инстаграм», проверить, не выложил ли Платон новое видео. Хотелось позвонить хоть кому-нибудь из бывших коллег и узнать, кому откомандировали Платона. Но Надя крепилась. Отчасти потому, что в кои-то веки решила взять жизнь в свои руки, отчасти – из-за Лизы. Если бы Платона отдали ей, Надя бы просто не выдержала.

Первые дни оказались самыми трудными. Атаковала родня, звонили и писали разные люди по поводу концертов Платона. Да и сам он не унимался: то набирал ей с незнакомых номеров, то вот решил вломиться в квартиру. Честь и хвала Людмиле Сергеевне, обошлось.

Надя не знала точно, сколько времени ей понадобится, чтобы собраться с духом. Денежные запасы таяли, а идей, где работать дальше, не прибавлялось. Собственно, их вообще не было.

Любая работа, не связанная с музыкой, вызывала у Нади тошноту. Любая работа, связанная с музыкой, – тем более. Сидеть взаперти становилось невыносимо, и на четвертый день Надя поняла, что еще немного – и она превратится в овощ. Оделась – даже правильнее сказать, принарядилась, – накрасилась и вышла из квартиры куда глаза глядят.

Вечер был на удивление тихий и теплый, и, сверившись с календарем, Надя выяснила, что уже воскресенье. Город значительно опустел, видно, весь офисный планктон дружно хлынул на шашлыки. И Надя решила, что грех этим не воспользоваться, а потому рванула прямиком на «Пушкинскую», чтобы прошвырнуться по бульварам.

Деревья на Тверском мирно шуршали кронами, чирикали и пересвистывались разгоряченные весной птицы. Все вокруг дышало гармонией, и трудно было гонять взад-вперед депрессивные мысли и думать о работе. Надя позволила себе мороженое и просто брела вперед, позволяя легкому ветерку фамильярно трепать себя за волосы и щекотать под юбкой.

Как давно Надя не выходила на улицу просто так, безо всякого дела! Как давно не оглядывалась по сторонам, погруженная в вечные хлопоты! Платон со своей виолончелью казался теперь чем-то далеким и эфемерным. Сном, выдумкой, фантазией. Кем бы он ни был, сейчас Наде даже дышалось легче. И если бы в ушах не пели тихонько струны, она бы и вовсе забыла о существовании симфонической музыки.

Надя тряхнула головой, стараясь избавиться от отголосков прошлого, но мелодия не стихла. Напротив, чем дальше шла Надя, тем громче становились звуки, пока не показались наконец за деревьями и сами музыканты. У памятника Тимирязеву расположился на лавочках струнный квартет. Играли «Маленькую ночную серенаду» Моцарта, живо так, явно больше ради удовольствия, чем из-за денег: слишком уж хорошие инструменты, да и одежда приличная.

Надя попросту не смогла пройти мимо. Как и другие зеваки, коих набралось немало, остановилась в сторонке и вытянула шею, чтобы получше разглядеть артистов. Девочки-скрипачки были совсем молодые, скорее всего, только-только из училища. Альтист – чуть постарше, длинный и угловатый, как будто весь состоящий из бамбуковых палок. И все же не лишенный обаяния: с модным хвостом, выбритыми висками и залихватской серьгой в ухе. Эдакий стиляга. А вот за виолончелью – и тут Наде пришлось даже на цыпочки приподняться – сидел не кто иной, как Игорь Заславцев. Надя моргнула, – не показалось ли ей? Нет, спутать было невозможно. Более того, он мгновенно заметил ее в толпе и коротко, едва уловимо, кивнул, чтобы не сбиться с ритма.

Теперь развернуться и уйти было бы попросту невежливо. Надя улыбнулась в ответ и аккуратно протиснулась в первый ряд. Ей стало до чертиков любопытно, почему вдруг Игорь решил играть на улице. В первую встречу он произвел на нее впечатление типичного симфонического сноба. Платон тоже порой этим грешил, но все-таки чаще заигрывал с публикой, играл не для себя, для людей. Подмигивал, отпускал музыкальные шуточки вроде мелких импровизаций, цеплял слушателя, чтобы тот не успел заскучать.

Игорь же, как думала Надя, принадлежал к той категории музыкантов, которые считают искусство самоценным и высоким. Кому скучно – тот сам виноват, кто уснул на концерте – презренный мещанин. А уж позволить себе фамильярность в трактовке классики… Нет, это сущее преступление против музыки. Подобные адепты академизма забредали иногда в комментарии под роликами Платона, устраивали высококультурную ругань, а один даже окрестил фривольную манеру игры кабацкими понтами.

С чего Надя взяла, что Игорь относится к числу педантов? Во-первых, он не улыбался с афиш. Одухотворенный взгляд вдаль, серьезнейшее выражение лица. Будто он – носитель важной миссии, а не простой смертный. Во-вторых, он заявился тогда в «Кукушкино гнездо» в рубашке, застегнутой на все пуговицы, причесанный, словно только что из парикмахерской. Идеально ровный пробор против Платоновского художественного беспорядка. А если прибавить к этому витиеватую манеру общения и неприкрытую неприязнь к Платону… Словом, Надя была уверена, что Заславцев – тот еще зануда.

Теперь же, глядя, как он сидит на бульваре в окружении студентов и кайфует от задорной маленькой серенады, Надя понимала, что поторопилась с выводами. От Платона Игорь все же отличался: он не стремился солировать, не тянул одеяло на себя. Было очевидно, что девочки-скрипачки куда слабее и неопытнее его, и все же он, как щедрый партнер в танце, позволял им вести.

Конечно, звездой Игоря трудно было назвать, но все же за его плечами был не один сольный концерт на престижных московских площадках. И Надя искренне удивилась, что он так скромно влился в студенческий квартет. Еще и бесплатно к тому же. Огляделась вокруг, но не заметила ни камер, ни Лизы. То есть пиаром здесь и не пахло.

А народ тем временем ликовал: кто же не любит Моцарта? Сажали детей на плечи, хлопали, селфились всласть. Когда же музыка стихла, грянули такие аплодисменты, что Надя опешила. И кто после этого скажет, что в наше время упали нравы, а вкусы испортились? Толпа улюлюкала, кричала «браво», и Надя не сомневалась: будь тут у кого-нибудь шляпа, она бы непременно взлетела в воздух.

Дождавшись, когда восторги улягутся, Надя уже собралась подойти к Игорю, чтобы поздороваться, расшаркаться, как того требовал этикет, и двинуться дальше, но музыканты скучковались, перешептываясь, а потом Игорь встал и поднял смычок, требуя тишины.

– Здесь сейчас стоит одна особенная девушка, – возвестил он, не сводя с Нади взгляда, и она поежилась, внезапно оказавшись в центре внимания. – И следующую вещь мы хотим сыграть для нее.

Пьесу Надя узнала с первых нот. Знаменитый «Чардаш» Монти. Губы сами собой растянулись в улыбке, – после такого назвать Игоря занудой у Нади бы точно язык не повернулся. Какое там! Музыка раскачивалась, набирая обороты, затягивала, зазывала в пляс. Скрипачка подошла к Игорю, и Надя ахнула: тот перехватил ее партию. Инструменты будто переговаривались друг с другом, Заславцев перебрался в самую верхотуру. Пальцы бегло летали по грифу, заставляя Надю восхищенно затаить дыхание. Она словно оказалась в цирке и наблюдала, как без страховки раскачиваются вниз головой под куполом акробаты. И для скрипки-то эта партия считается виртуозной, а уж исполнить ее на виолончели…

– Браво! – Надя давненько не кричала на концертах, а тут просто не могла смолчать. – Бра-во!

Народ подхватил ее крик, и квартет еще долго купался в овациях.

– Еще! – заорал какой-то мужик в подпитии. – Даешь «Мурку»!

– Нет, на сегодня все, простите, – извинился альтист, но его голос потонул в разочарованном реве.

На сей раз музыканты не поддались на уговоры и «бисы». Игорь встал первым, убрал виолончельный шпиль, потянулся за чехлом, и лишь после этого люд стал потихоньку разбредаться.

– Привет, – Надя неуверенно подошла к Игорю, не зная, как правильно реагировать на его посвящение.

– Надежда! – Он захлопнул чехол и выпрямился. – Рад вас видеть, такая неожиданность!

– Не то слово, я сама не думала, что встречу вас тут…

– Это судьба, – он с энтузиазмом пожал ее руку, его ладонь была еще горячей после игры. – Я обычно здесь не играю, просто был в консе, и ребята предложили…

– Было здорово, – улыбнулась Надя. – Ну я, пожалуй…

– Алина, Саша! – Игорь окликнул коллег. – Познакомьтесь, это Надежда.

– Надежда? – Альтист изогнул бровь и загадочно ухмыльнулся. – Та самая особенная девушка?

– Эй, никаких намеков! – пресек поползновения Игорь. – Это агент Барабаша.

Пожалуй, если бы он сказал, что Надя – прямая наследница английской королевы, его слова произвели бы меньший фурор. Струнники замолчали, таращась на нее, как на живую легенду, одна из скрипачек даже приоткрыла рот от изумления.

– Правда? – на вдохе произнесла она.

– Вообще-то уже нет, – призналась Надя. – Я уволилась.

– Не может быть, – теперь уже и Игорь округлил глаза. – До меня доходили слухи, что вы в отпуске, но я и подумать не мог…

– Ну, что ж поделать. – Надя все силы приложила, чтобы это прозвучало беззаботно. – Нервная работа.

– И вы знакомы с Барабашем? – пискнула вторая скрипачка.

– Тоже мне, достижение, – поморщился Игорь, будто при нем разрезали лимон. – Я с ним тоже знаком. Но почему все-таки вы ушли?

– Это… – Надя замялась, подбирая нейтральное и лаконичное объяснение. – Это личное.

– Да-да, понимаю, – сочувственно вздохнул Заславцев. – Платон бывает просто невыносимым… А знаете что? – Он покосился на скрипачек, которые ловили каждое слово. – Давайте поужинаем вместе?

– Точно! – оживился альтист и выгреб из чехла охапку помятых купюр. – Отметим, выпьем, тут рядом шикарный паб…

– Нет, – Игорь взялся за инструмент и перекинул ремень через плечо. – Выпьем в другой раз, а нам с Надеждой нужно поговорить, так сказать, тет-а-тет.

– У нас концерт в Рахманиновском в следующую пятницу! – вклинилась первая скрипачка. – Вы приходите обязательно, мы для вас приглашение придержим. На какую фамилию?…

– Потом, все потом, – отмахнулся Игорь и увлек Надю прочь. – Вы уж извините, Алина – младшая сестра моего однокурсника, мы в оркестре вместе сидели. Так что насчет ужина? Какую кухню предпочитаете?

– Я не думаю, что стоит… – Надя не хотела обидеть Заславцева, особенно после его виртуозного «Чардаша», но ужин в ее планы не входил. По крайней мере, с мужчиной.

– Почему же? – Игорь галантно отвел локоть, предлагая Наде взять его под руку. – Я настаиваю.

– Ну… Если честно… – она покосилась на локоть. – Я не вижу смысла, вы уж простите. Агентом я уже не работаю, а если вы… Ну, по личной причине… То я сейчас не ищу отношений.

– Что вы! Это не свидание! Просто дружеский ужин. Я приглашаю, но вас это совершенно ни к чему не обязывает.

Жизнь давно научила Надю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Игорь явно надеялся на какие-то бонусы, вот только на какие именно, пока оставалось загадкой. Впрочем, в себе Надя не сомневалась и была твердо уверена, что какие бы планы в ее адрес Игорь ни строил, все они были заранее обречены. А если так, то почему бы не поесть в приличном заведении в компании не самого неприятного мужчины? С какой стороны ни посмотри, это было всяко лучше сериального свидания с Вадиком. Кто знает, как долго еще Надя будет прозябать в безденежье и безработице? И когда ее в следующий раз куда-нибудь пригласят? Даром она, что ли, больше часа торчала перед зеркалом, маскируя круги под глазами и накручивая локоны? Каждой женщине время от времени нужно, чтобы за ней ухаживали, от этого больше проку, чем от самых дорогих кремов и сывороток.

Игорь вел себя деликатно и вежливо, чем моментально подкупил Надю. Он ни разу самовольно не сократил ее имя, никаких Наденек и Надюш, и это говорило о безупречном воспитании. После Платона и уж тем более Вадика общаться с ним было так же приятно, как пересесть с «жигулей» на «инфинити». Никакой тряски и грохота, только бесконечный комфорт.

Будь Надя чуть больше феминисткой, ее бы, наверное, раздражали и заботливо распахнутая дверь, и отодвинутый стул, и прочие церемонии. Но, к счастью, Надя не настолько погрязла в борьбе за равные права, а потому ее все устраивало.

– Ну, – Игорь расстелил на коленях салфетку, когда официант умчался на кухню с заказом. – Не хотите рассказать о своем увольнении? Я пойму, если для вас это запретная тема, но меня просто распирает от любопытства.

– Ничего запретного, – слукавила Надя. – Я просто очень устала.

– Платон?

Надя не хотела опускаться до уровня тех, кто после ухода начинает поливать бывших коллег и друзей грязью, а потому уклончиво отвела взгляд.

– Он очень талантливый, и у него огромный потенциал. Наверное, эта работа не для меня, вот и все.

Игорь усмехнулся в ответ.

– Что? – удивилась Надя.

– Я его слишком хорошо знаю. И то, что вы находите в себе такт хвалить его, несмотря ни на что… Кажется, я зауважал вас еще больше.

– Спасибо, – Надя не привыкла, чтобы ее так откровенно хвалили, а потому схватилась за стакан с водой, лишь бы чем-то занять руки.

– И все же мы оба прекрасно понимаем, что вы просто созданы для работы агентом, – продолжил сыпать комплиментами Игорь. – Раньше я считал, что в этом нет ничего сложного. Считал вашего брата посредниками, которые, уж простите, без мыла влезут, куда надо и куда не надо, лишь бы урвать свой кусок.

– Распространенное мнение.

– Вот как риелторы, их же тоже многие не любят. И я тоже думал: зачем платить человеку, чтобы продать квартиру? Особенно теперь, когда все можно вывесить в Интернете, – Игорь качнул головой. – Вы извините, мы просто недавно закрыли сделку, разменивали родительскую трешку… Наболело.

– Да ничего, я понимаю.

– Так вот, я очень удивился, когда увидел, как лихо они работают. Да, они взяли свой процент, но мы все равно остались в выигрыше! И нашу дороже продали, и там скидку выбили… Я бы так не смог. Знаете же это интеллигентское проклятие?

– Какое?

– Не можем говорить о деньгах, – Игорь пожал плечами. – Вроде взрослые люди, но это всегда как-то неудобно… Словом, я как раз после этого и подумал: а что я все пыжусь-пыжусь с этими концертами, ничего толком не выходит. Одно дело – когда тебя приглашают сыграть, а если самому себя предлагать? И ко мне как раз после конкурса подошла Лиза, и я решил, дай попробую! Поспрашивал про Воскобойникова, мой педагог сказал, что Платон тоже в его агентстве, и… В общем, не пожалел.

Появление официанта прервало поток откровенностей, и Надя, изрядно проголодавшись, взялась за приборы. Порция салата была маленькой, как это и положено в дорогих ресторанах, но безумно изысканной. Даже портить это кулинарное великолепие было как-то страшно: целая композиция из листочков, овощей, да еще и хаотичные брызги заправки, будто с картины какого-нибудь абстракциониста.

– Да что я все о себе и о себе, – Игорь поднял бокал вина. – Давайте за встречу!

– С удовольствием! – Надя чокнулась и пригубила дорогой и чудовищно кислый напиток.

– Вы уже решили, чем будете заниматься дальше?

– Нет, если честно, – она постаралась скрыть оскомину, чтобы не сойти за плебейку, которая не разбирается в винах.

– А вы не думали о карьере частного агента?

– Я? – Надя рассмеялась. – Что вы! Это такой трудный бизнес, Воскобойников на него полжизни угробил. У нас в стране музыканты и без того не склонны доверять агентам, вы и по себе это знаете. И уж если решатся, то пойдут в известную фирму с именем, а не к какой-то одиночке. На Западе у меня бы еще были шансы, и я бы рискнула, а здесь… Предпочитаю не заниматься самообманом.

– То есть дело только в клиентах? – Игорь подался вперед.

– Ну, а в чем еще, – Надя наколола кусочек помидора на вилку. – Нет клиента – нет бизнеса. Так что вспомню институтский курс, вернусь к пиару…

– А что, если, – Игорь поставил бокал и заговорщически улыбнулся, – я стану вашим клиентом? Что скажете, Надежда? Не хотите заключить контракт со мной?

Глава 12

– Вот, значит, как? Удар в спину? Не ожидал от тебя, Надя, не ожидал!

Она знала, что рано или поздно ей придется столкнуться лицом к лицу со своим главным страхом по имени Платон Барабаш. В детстве старший брат пугал ее бабайкой, и она подолгу не могла уснуть ночами, вслушиваясь в каждый шорох. Теперь же выдуманную бабайку сменила вполне материальная Барабашка, и Наде часто слышались шаги Платона на лестнице или мерещился его силуэт в толпе. Всякий раз это оказывалось игрой воспаленного воображения, но только не сейчас. Он стоял прямо перед ней и крепко держал чуть повыше локтя. Пальцы, натренированные многолетней игрой на виолончели, сомкнулись кандалами, а сам Платон, подкараулив Надю у подъезда, будто какой-нибудь наемный киллер, опасно нависал над ней. И она не понимала пока, чего боится больше: что он убьет ее или опять поцелует.

– А в чем проблема? – выпалила она и сжала губы поплотнее на всякий случай.

– В Москве тысячи музыкантов! – процедил Платон. – Ты-ся-чи! И из всех ты выбрала именно Игоря?! Что я тебе такого сделал?!

И почему в музыкальном сообществе тесно, как в пчелином улье? Слухи распространяются с такой скоростью, будто все сидят в общем чате, будто в каждом оркестре есть свой крот или всевидящее око большого брата. Один на третьем пульте сфальшивил, и уже весь город знает, кто не тем местом берет инструмент.

Надя оформилась как самозанятая всего три дня назад и только вчера подписала контракт с Игорем. Да, сомневалась, да, рискованно, но разве небольшой риск стоит того, чтобы всю жизнь жалеть об упущенной возможности заниматься любимым делом и ни от кого не зависеть?

– А ты все такой же, – Надя окатила Платона концентрированным презрением. – Думаешь, все вертится только вокруг тебя?

– Ты знала, что я его не перевариваю! Что, кончились на конкурсах лауреаты? Мало осталось талантов? Надо было взяться за эту занудную посредственность?

– Ну конечно, – фыркнула Надя и отдернула руку; кожа до сих пор горела после его прикосновения, словно он держал ее плетьми ядовитого плюща. – Куда ему до тебя!

– Ты что, не понимаешь? Он же спланировал это с самого начала! – гневно засопел Платон. – Он использует тебя, чтобы мне насолить, это же очевидно! Долбаный манипулятор, всегда добивается своего.

Это Наде, разумеется, приходило в голову. Прежде чем браться за Игоря, она провела собственное мини-расследование. Ей было интересно, откуда растут ноги у этой конкуренции, если не сказать вражды, ведь нет такого, что все виолончелисты друг друга ненавидят с первого взгляда, как две девицы, пришедшие на вечеринку в одинаковых платьях. Напротив, струнники обычно дружны. Да, посмеиваются над медлительными контрабасистами, да, шутят, что альты выдают тем, кто не справился со скрипкой, но все же придерживаются негласной солидарности, если не претендуют на одно и то же место в хорошем оркестре.

Платон и Игорь учились вместе, в классе одного педагога, что, по идее, должно было их сплотить еще сильнее, а потому Надя предпочла для начала выяснить, что между ними произошло. В конце концов, она собиралась принять судьбоносное для себя решение и не хотела очутиться на неправой стороне.

Ей повезло: Игорь ничем не запятнал свою карму. Во всяком случае, по отношению к Платону. Не уводил у Барабаша девушку, не таскал струны, не портил ноты. Как оказалось, вся его вина была лишь в усердии.

Надя специально съездила в консерваторию к профессору Эрлиху. Тот неохотно запустил ее в кабинет, пропахший канифолью и ветхими нотами, но, узнав, что она была агентом Платона и работала на самого Воскобойникова, оттаял, усадил на скрипучий стул и включил маленький, пожелтевший от времени чайник.

– Знаете, я всегда делю учеников на две категории, – просипел Эрлих и узловатыми от артрита пальцами подцепил из вазочки карамельку. – Таланты и трудяги.

Такое разделение Надю не удивило: она давно заметила, что есть люди, которым все дается с легкостью, будто они не сами идут по жизни, а их подталкивает кто-то свыше. Сама она к таким никогда не относилась, и с толикой зависти поглядывала на везунчиков вроде Платона. Казалось, виолончель сама пела в его руках, ему словно и не надо было прикладывать усилий. Нужный звук извлекался сам по себе, а она вот драконила скрипку, первые года три царапая барабанные перепонки окружающим. Старалась, высунув язык, сражалась со смычком, гоняла гаммы до вмятин на кончиках пальцев. А толку? Ее ни разу не пустили на концерт солиднее классного вечера. Залы она видела только из второго ряда школьного хора, но в этом не было никакой ее заслуги: в хор брали всех, а особо «талантливых» вроде нее просто просили слишком не высовываться.

Сколько Надя себя помнила, ее учеба не имела никакого отношения к искусству, напротив, всегда была попыткой доказать учителю, что она не профнепригодна. Тщетной попыткой. И когда профессор Эрлих спросил, кого, по мнению Нади, он больше выделял из своих учеников – талантов или трудяг, – Надя не сомневалась ни секунды.

– Талантов, – кивнула она со знанием дела. Таких, как Платон, всегда проталкивали вперед, такими всегда гордились больше.

– Ошибаетесь, – Эрлих с трудом поднялся и разлил кипяток по расписным фарфоровым пиалушкам.

– Но почему?

– Талант – это не заслуга, а данность. У людей одаренных всегда есть соблазн расслабиться и остановиться в развитии.

– Но ведь у Платона такой звук… – растерялась Надя.

– У него и инструмент отличный, – Эрлих медленно поднес ко рту пиалу и шумно отхлебнул. – Но он вел себя так, будто делает мне одолжение, что учится у меня. Он уже пришел звездой, позволял себе опаздывать, спорил, играл по-своему, не слушал, что ему говорят. А Игорь… – взгляд Эрлиха потеплел. – Он себя сделал сам. Вы знаете, что он из очень бедной семьи?

– Нет.

– Им никто не занимался так, как Барабашем. Его матушка, уж простите, сидит у меня в печенках.

Надя не сдержала улыбку: она живо представила, как часто наведывалась в консерваторию Римма Ильинична.

– Игорь Заславцев – самый старательный из всех, кто у меня учился, – продолжил профессор Эрлих. – Да вы пейте, пейте, – он указал на нетронутый Надин чай: она так заслушалась, что забыла обо всем. – Игорь и мечтать не мог о консерватории, его отец – учитель ОБЖ в школе, мама – продавщица. Семьи более далекой от музыки невозможно себе представить. А он пробился… Как росток сквозь асфальт. Наблюдать за ним было удивительно. Он читал все, что я ему приносил, слушал все записи, которые я давал. Ходил на концерты, учился у лучших. Мне рассказывали другие студенты, что он мог последние деньги потратить на билет, а потом сидеть впроголодь.

Надя уронила челюсть от удивления. Игорь казался ей классическим отпрыском интеллигенции. И одевался с иголочки, и за внешним видом своим следил, и за речью. Не позволял себе «тыкать», разговаривал так, будто ему вместо колыбельных читали Канта. И если раньше снобизм Заславцева вызывал у Нади легкое раздражение, то теперь она видела в Игоре себя. За одним лишь исключением: в свое время она сдалась и отказалась от музыки, Игорь же дошел до конца.

– Он занимался часами. Неважно, как он при этом себя чувствовал. Помню, как-то прямо на уроке – бац! – и свалился в обморок, – глаза Эрлиха повлажнели от воспоминаний. – Я его тронул, а он весь кипит. Температура была под сорок, а он все равно пришел и инструмента из рук не выпустил.

– Фантастика… – искренне восхитилась Надя.

– Вот-вот! – закивал профессор с таким энтузиазмом, что Надя не сразу поняла, радуется он, или это приступ болезни Паркинсона. – Я сразу понял, что он по-настоящему горит музыкой. И вложил в него все, что мог. На окончание первого курса я половину зарплаты потратил, чтобы купить ему концертные туфли. Тогда мы еще не получили грант, ставки были крошечными, супруга даже уговаривала меня перебраться в Лондон, там наша струнная школа всегда котировалась…

– Простите, – Надя осторожно оборвала паутину старческой ностальгии. – А почему тогда у Платона с Игорем не сложились отношения?

– Вы же с Барабашем давно работаете, – усмехнулся Эрлих. – Неужто не догадываетесь?

– Пока нет.

– Барабаш ревновал. Ужасно. Учитывая, сколько девиц вилось вокруг него, я, признаться, удивлялся, что он вообще способен на это чувство.

– Ревновал вас к Игорю? – Надя растерянно моргнула.

– Платон пришел ко мне на год раньше, чем Игорь. Я ставил его на все концерты, отсылал на конкурсы. Он хорошо играл, хоть и вел себя по-свински. А потом появился Игорек… – Эрлих развел руками, расписываясь в собственной пристрастности.

– И стал вашим любимчиком? – предположила Надя.

– Именно так мне Платон и сказал. Нет, я бы, конечно, так это не назвал, но, согласитесь, приятнее вкладываться в человека, когда видишь отдачу. Барабаш всегда был сам по себе. Иногда мне кажется, что учись он все эти годы без моего участия, результат был бы тем же. Я пытался ставить их дуэтом, и выходило, прямо скажем, неплохо. Подобрал им отличную программу, но…

– Снова Платон?

– Он безбожно тянул одеяло на себя, и я оставил эту затею. А вот Игорь был благодатной почвой. Ловил каждое мое слово, старательно исполнял каждый штрих… – Эрлих потер узловатые пальцы. – Я давно перестал играть сам, артрит замучил. А с Игорьком… Не знаю даже, как объяснить. Я словно играл его руками, понимаете? Он был пластичным, как глина, и мне удалось вылепить из него то, чем не стыдно гордиться. Может, это и самолюбие, но так уж вышло. Он ведь до сих пор звонит мне, заходит, советуется, как лучше то сыграть, это… Игорь – мое детище.

Не прошло и пары дней, как Надя начала работать с Заславцевым, и она поняла, что имел в виду профессор Эрлих. После Платона разница была феноменальная. Игорь смотрел на нее с благоговением пионера на торжественном поднятии флага. Попросила его прислать самые эффектные его записи, – и уже через десять минут телефон звякнул уведомлением о новом письме. И не просто письме: каждый файл Игорь снабдил подробными комментариями. Здесь у него в адажио немного просел звук, там все чисто, но сейчас бы он сыграл с другой фразировкой, это писали на концерте, и не слишком удачно потом убрали лишние шумы.

Стоило Наде вызвать Игоря на фотосесию, как он выслал ей несколько вариантов костюма, чтобы узнать ее мнение. Решила обсудить концертную программу, – и ноты градом посыпались в ее многострадальный смартфон. Он не просто слушал, что она говорит. Он слышал, и даже более того, старался предугадывать, что может понадобиться. Вишенкой на торте стал заботливо упакованный домашний обед для Нади, который Игорь принес с собой в «Кукушкино гнездо».

– Это – мне? – Надя тогда ошалело уставилась на запотевший пластиковый контейнер.

– Я подумал, вы тоже проголодаетесь, – пожал плечами Игорь. – Не мог же я есть перед вами в одиночку!

Еще чуть-чуть, и Надя бы прослезилась. Некоторые и мужа-то такого не могут дождаться всю жизнь, а ей вот клиент достался заботливее, чем мать родная. Неудивительно, что Эрлих так прикипел к своему младшему ученику, для Игоря хотелось сделать все возможное – и даже больше. Конечно, он именно Игоря отправлял на международные конкурсы! Во-первых, Платона в силу своих возможностей неистово пиарила Римма Ильинична, во-вторых, его бесконечно приходилось пинать и тащить на себе. Будто все ему обязаны только за то, что он виртуозно владеет смычком.

Да, возможно, в игре Платона был какой-то особый огонь, если не сказать божественная искра. Перед его улыбкой трудно было устоять, а лукавый взгляд цеплял за живое. Но все это меркло после работы с ним. Теперь-то, глядя на прошлое свысока, Надя понимала: все это время Платон тянул из нее жилы. Она будто бы волокла его за собой на санях, барина, по-шаляпински укутанного в меха. И волокла не по снегу, а по асфальту, причем поводьями служили ее собственные, убеленные первой сединой волосы.

Очевидно, что Игоря она заслужила за долгие мытарства с Платоном, и сейчас ничуть не жалела о своем решении. Напротив, в кои-то веки была преисполнена энтузиазмом. Игорь заразил ее своим задором, впервые за последние годы она снова горела работой, строила планы не ради отдельной квартиры или похвалы Воскобойникова, а просто ловила кайф от того, что делает.

И потому, когда Платон выскочил из весенних сиреневых сумерек, как черт из табакерки, и схватил ее за руку, чтобы обвинить в злостном предательстве, Надя вдруг вспомнила про Лизу. Окажись перед ней сейчас эта маленькая подколодная змейка с востроносой мордочкой Буратино, Надя обняла бы ее и троекратно смачно расцеловала. Ведь если бы не Лиза, она бы до сих пор изо дня в день слушала эгоцентричные баллады Барабаша.

– Ты так и не простил Игорю, что Эрлих любил его больше тебя? – прямо спросила Надя у Платона, надеясь, что этим остудит его пыл.

Какое там! Расколошмать она виолончель у него на глазах, – он и тогда психанул бы меньше.

– Это Игорь тебе наплел, да? – взорвался Платон. – Так и знал! Нажаловался, наверное, рассказал про нищее детство или как больной таскался на пары. Герой хренов! А то, что после этого у Владимира Семеновича была пневмония, он не упомянул? Мама тогда нашла ему лучшего пульмонолога, а что сделал этот кретин Игорь? Он ездил домой к Эрлиху заниматься! Домой, Надя! К больному пожилому человеку!

– Платон… – попыталась перебить Надя, но тщетно: ящик Пандоры-Барабаша был уже распахнут.

– …Как будто нельзя самому взять ноты и выучить программу! Да, именно так я и сделал, потому что мне не начхать было на Владимира Семеновича! Я вызубрил конкурсные пьесы так, что мог бы сыграть их ночью во сне на… Не знаю, на сушилке для белья! Знаешь, такой, со струнами?

– Платон!

– И что ты думаешь? Эрлих отправил в Италию его, а не меня! Хотя он играл, как робот-обезьянка. Чистенько так, просто стерильно. Аж тошнит! Этого тебе Игорь не сказал? Хотя нет, дай угадаю, – Платон поднял указательный палец. – Он, наверное, сказал, что я тогда вообще не занимался, не отмечался у Эрлиха и пинал балду, а к конкурсной программе не притрагивался, так?

– Платон, послушай…

– Игорь всегда был мастером совать язык в чужие уши… – Платон вдруг замер, будто увидел живого Мусоргского. – Погоди-ка… – озадаченно протянул он, вглядываясь в Надино лицо. – Или он тебе не только в уши язык совал?… Вот же!..

Но договорить ему Надя не дала. Терпение ее лопнуло, и лопнуло предельно громко.

– ПЛАТО-О-ОН! – истошно заорала она, и дворовая кошка, превратившись в ерш трубочиста, метнулась под ближайшую машину. – Прекрати!

– Что? – на сей раз растерялся Барабаш.

– Игорь ничего мне не говорил! – Надя толкнула его в грудь. – И чтоб ты знал, совать язык, куда ни попадя, – это по твоей части!

– Так ты просто разозлилась из-за одного поцелуя? Вся наша многолетняя дружба насмарку? – отпрянул Платон. – Слушай, я не спорю, это было неожиданно. Но если ты боишься, что секс испортил бы наши отношения…

– О, боги… – простонала Надя и закрыла лицо руками. Разговор слепого с глухонемым… Один отчаянно жестикулирует, второй ни черта не видит. Хоть плачь.

– Ладно, извини, – Платон мягко дотронулся до ее плеча. – Я во всем виноват. Я все придумал, я зря к тебе полез… Я – идиот. Хочешь, ударь меня!

По правде говоря, Надя была не против врезать ему разок-другой, но понимала, что толку от этого не будет никакого. Напротив, он только убедится, что она взбалмошна и пуглива, как молодая горная козочка. Своим снисходительным тоном он, сам того не понимая, демонстрировал ей свой заскорузлый замшелый шовинизм. Мол, что взять с обиженной барышни? Поди, напридумывала себе всякого, да еще и те самые дни, видать, вот-вот нагрянут. Признай ее правоту, приголубь, дай выпустить пар, – и вот она уже тиха, покорна и варит тебе пельмени. Ну или организовывает очередной концерт. Разница невелика.

– Мне плевать на тот поцелуй. И на несуществующую дружбу, о которой ты постоянно толкуешь, – устало произнесла она.

– В тебе говорит обида… – попытался возразить Платон.

– Во мне говорю я. Послушай, я просто больше не хочу с тобой работать. Вообще. Никогда. Never. Jamais, – добавила она для ясности, но тут же вспомнила, что в языках Платон как раз не силен. – Короче, Игорь мне на тебя не жаловался, мы о тебе вообще не упоминали. Просто я хотела убедиться, что поступаю правильно, и съездила к вашему с ним педагогу.

– К Эрлиху?! – Платон округлил глаза и вскинул брови.

– К нему самому. И теперь…

– Нет, погоди! Ты его плохо знаешь, он почти в маразме. И детей у него своих нет, а Игорь со своим синдромом подлизы…

– Хватит, – Надя отчаянно замотала головой и заткнула пальцами уши. – Слышать ничего не хочу. На-до-е-ло!

Платон посмотрел на нее как-то по-новому, иначе, чем раньше. Будто впервые за долгое время прозрел.

– То есть… Это все? – тихо спросил он, и Надя, несмотря на пальцы в ушах, расслышала каждое слово. А потому опустила руки, вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза.

– Прости, но да.

Теперь он выглядел таким пришибленным, словно забыл и имя свое, и адрес, и где находится. Будто бы даже постарел. Лоб прорезала морщина, глаза потухли, и Надя отчего-то почувствовала себя виноватой. Черт бы подрал это красивое лицо и выразительный взгляд, который цепляет за самое нутро, проникает в череп глубже, чем вилка Ганнибала Лектера.

– Слушай, я не хочу тебя обижать. Но у всего есть предел, и у меня в том числе. Я просто больше не могу. И это не тот случай, когда «давай останемся друзьями» и все такое.

– Скажи еще, что дело не в тебе, а во мне.

– Могу и сказать, – она нервно дернула плечом. – Но мы оба будем знать, что это неправда.

– Поверить не могу! – вдруг рассмеялся Платон. – Мы даже не спали, а ты уже меня бросаешь!

– Пусть это останется на моей совести. В любом случае, я не хочу тебя видеть… Какое-то время.

– Какое именно? – посерьезнел он.

– Ну… От года до… Никогда. Примерно такой промежуток.

– И ты продолжишь работать с Игорем? Несмотря ни на что?

– Именно так, – Надя уверенно кивнула.

– Ты же понимаешь, что нам все равно придется пересекаться? Хотя бы по работе? – прищурился Платон.

– Тогда сделай вид, что мы друг друга не знаем. Можно я уже пойду? – она вцепилась в ремешок сумочки.

– Дело твое, – он сунул руки в карманы и пнул носком ботинка смятый окурок.

Надя замерла на мгновение, не зная, стоит ли попрощаться с Платоном. Как-никак, их связывали несколько лет бок о бок. Работа это была, дружба или странный симбиоз, для которого в русском языке еще не придумали слово. Возможно, у какого-нибудь маленького африканского племени есть термин, состоящий из непривычных гортанных звуков и трудно произносимых щелчков языком. И он обозначает отношения между друзьями детства, которые выросли и работали вместе, пока один из них не выдержал и сбежал. И порой им хочется целоваться, а порой драться всем, что попадет под руку, но внутри все равно сохраняется теплое, почти нежное чувство. Как же прощаются в таком случае? «До свидания» дает ложную надежду, «прощай» добавляет ненужного пафоса.

Так и не разобравшись, Надя развернулась на каблуках и громко зацокала прочь, ничего не сказав.

– Надь, погоди! – окликнул ее Платон и догнал у самого подъезда. Склонился над ней, и ей на секунду показалось, что сейчас последует поцелуй. Самое удивительное, что она даже готова была ответить: прощальный-то Платон заслужил. Но к губам ее он не притронулся, а почему-то хитро и загадочно улыбнулся.

– Я буду работать с Лизой, – с довольным видом сообщил он.

Не самая приятная информация на сегодня, но Наде было уже все равно. Что-то кольнуло под ложечкой, и все ощущения пропали.

– Хоть с кем, – отозвалась она как можно равнодушнее.

– И мы раскатаем вас с Игорем, как младенцев.

Надя даже не стала уточнять, что это значит. Видно, Платон решил включить защитный механизм и превратить все в игру, – дело хозяйское. Надя давно перешла в другую лигу.

– Как скажешь, – и она приложила ключ-таблетку к магнитному замку. Тот запиликал, пронзительным писком завершив симфонию под названием «Красавец-чудовище».

Надю не особо пугала перспектива соперничать с Лизой. Во-первых, Лиза училась там, где Надя преподавала, и вряд ли могла серьезно навредить карьере Игоря. Во-вторых, трудно было представить, в чем именно может выражаться война двух виолончелистов. Даже если Платон вдруг начнет рисовать на афишах Игоря гитлеровские усы или писать в Интернете неприличные комментарии про творчество Заславцева, урон от этого будет небольшой. И поэтому в тот вечер Надя не придала угрозе Платона ровным счетом никакого значения.

А зря. Недооцененный враг – самый опасный. Недооцененный враг, который до этого был твоим другом, – опаснее вдвойне. И в этом Надя убедилась очень скоро, когда занялась графиком концертов Игоря.

Обзванивая администрацию разных залов, она обнаружила, что Платон собирается выступать буквально в каждом из них. От самого большого до самого маленького, почти камерного. Судя по всему, он задался целью вытеснить Игоря из московского концертного пространства и заделать собой все щели.

И все бы ничего, но сезон близился к концу, впереди было лето, и Надя могла остаться без заработка вовсе.

– Мы же не можем поставить рядом два сольных виолончельных концерта, – отвечали ей всюду, как по бумажке. – С радостью примем вас в сентябре, но сейчас…

Надин телефон раскалился от бесконечных отказов и от ярости, с которой она его сжимала. Осознав, что выбора ей Платон не оставил, Надя встала, отряхнулась от лишних эмоций и направилась прямиком в родовое гнездо Павленко. Те, кто помог ей возвести Барабаша на виолончельный трон, теперь должны были свергнуть его оттуда.

Глава 13

– Ну все! – Дима воинственно сжал кулаки. – Он сам напросился! Ром, оторвись ты уже от компа, поедем чистить репу этому долбаному Спивакову!

– Спиваков – дирижер, – неуверенно встряла Надя.

– Мне все равно. Палочка, смычок… Да хоть пюпитр! Он у меня еще долго сидеть не сможет!

Надя вздохнула. Не на такую помощь она рассчитывала. Дима со дня на день должен был стать отцом, сроки прошли еще вчера, а его жена так и ходила с пузом, и потому Дима балансировал на грани нервного срыва и готов был на что угодно, лишь бы отвлечься от мучительного ожидания.

– Никто никого бить не будет, – Юля с непробиваемостью опытной родительницы урезонила брата.

– Спасибо, – у Нади даже отлегло. Она сомневалась, конечно, что Дима и правда поедет куда-то выяснять отношения на кулаках, его жена все равно не отпускала дальше, чем на километр от дома, но после Юлиного вмешательства стало как-то спокойнее.

– Но и помогать тебе никто не будет, пока ты все не объяснишь, – Юля как раз отправила маму гулять с детьми, и теперь восседала на кухонном диванчике, как королева, и большими глотками глушила чай с молоком из поллитровой кружки. Говорят, это способствует лактации.

– Вот-вот, – воодушевленно закивала любопытная Машка. – Взяла, значит, уволилась тихой сапой, на звонки не отвечает, а мы ей – помогай теперь.

– Ой, да больно надо! – обиделась Надя. – Не хотите – не помогайте!

И, распахнув холодильник, она пробежалась взглядом по ломящимся от изобилия полкам и вытащила банку маминых домашних маринованных огурчиков. Хоть не зря приезжала: захватит домой, в съемную квартиру, пока есть чем за нее платить, и будет хрустеть в гордом одиночестве.

– Та-а-ак! – Машкины ноздри хищно затрепетали, как у волка, учуявшего дичь. – Это еще что?

– Ничего! – Надя прижала банку к груди. – Делиться не буду!

– Нет, все сейчас это видели? Огурцы!

– Так точно, капитан Очевидность, – буркнул Рома, не переставая что-то быстро печатать в ноутбуке.

– Мне все ясно, – Машка самодовольно скрестила руки на груди. – Она беременна.

– Что-о-о?! – хором выдохнули Юля, Дима и, конечно, сама Надя. И даже Рома на мгновение оторвался от работы и оценивающе оглядел сестру.

– Да не, – поморщился он. – По-моему, только еще больше похудела, – и снова уткнулся носом в монитор.

– А ведь и правда, – медленно произнесла Юля. – Я со вторым из-за токсикоза пять кило скинула. Блевала больше, чем ела. И бледная какая-то…

– Да вы рехнулись, что ли?! – опешила Надя.

– Точно-точно, – Машка хмыкнула. – Он, значит, ее… Того… – и она постучала ладонью по кулаку. – А потом узнал, что она… Того… – очертила в воздухе округлый живот. – И бросил ее. Теперь еще и мстит, сволота такая. А Надька, как обычно, молчком. И делает вид, что сама от него ушла. Типа гордая до фига.

– Маш, ты бы завязывала с сериалами, – Надя покрутила пальцем у виска.

Бред, который несла младшенькая, звучал так нелепо, что Надя была уверена: кроме Маши, эту чушь никто не станет воспринимать всерьез. Но, как выяснилось, идиотизм заразнее эболы.

– Ты только аборт не делай, – напряглась Юля. – Все-таки живой человечек… Ну и для здоровья плохо. Мы, если что, поможем. Когда у тебя срок? Месяцев через шесть? У нас уже коляска с люлькой освободится, одежек подгоню, все новое почти. И манеж складной, его можно вместо кроватки…

– В смысле? – влез Дима, не успела Надя и рта раскрыть. – Как это манеж – ей? Ты же нам обещала на дачу!

– А вы сами купите, не видишь, что ли, у нее ни мужика, ни работы, – нахмурилась Юля. – Всегда только о себе думал!

– Так, всем спокойно, – Надя поставила банку с огурцами от греха подальше и даже отошла от нее на пару шагов. – Я не беременна.

– Уже сделала аборт?! – Юля в отчаянии закатила глаза. – Ну как так можно! Хоть бы посоветовалась, неужели мы б не помогли!

– Я не беременна, не была и не собираюсь в ближайшее время, – как можно доходчивее разжевала Надя. – И с Платоном у меня ничего не было. Ну… – она замялась. – Почти.

– Воу-воу-воу! – отшатнулась Машка. – А ведь я говорила. Ну? Говорила же!

Надя зажмурилась на мгновение, представила себя в вакууме без света, звуков, сестер и братьев, успокоилась немного, а потом, тряхнув головой, вкратце изложила свою непростую историю.

– А вот сейчас стоямба, – Рома прикрыл ноутбук и непонимающе уставился на сестру. Как бы мужчины ни старались доказать всем, что их дела сердечные не волнуют, Надин рассказ сумел отвлечь парня от гейм-дизайна, а это ох как трудно. – То есть он тебе вроде как нравится, но когда он поцеловал тебя, ты сбежала, уволилась и блокирнула его по всем фронтам? – он презрительно хмыкнул. – Ж – женская логика.

– А по-моему, она правильно сделала, – Маша впервые встала на Надину сторону: подростковый максимализм к совершеннолетию не выветривается. – Кобель он, сразу надо было послать его на три веселых буквы.

– Ну, начинается, – Дима хотел было потереть щетину, но наткнулся на гладко выбритый подбородок: жена велела привести лицо в божеский вид перед партнерскими родами. – А если он ее любит? Что, надо было письмо накатать, как Татьяна – Онегину?

– Действительно, – Юля поджала губы. – Мы же не в девятнадцатом веке. Юбку задрал, раком поставил и…

– Хватит! – взмолилась Надя, пока семейные посиделки не переросли в священную войну полов. – Давайте сосредоточимся на основной проблеме. До конца сезона – месяц, Платон решил выступать… Не знаю, три раза в день, наверное. Аккаунт в «Инстаграме» у него теперь популярный, спасибо мне.

– Спасибо нам, – поправил Рома.

– Само собой, – Надя отмахнулась. – Но даже если мы тут все сядем, будем строчить посты денно и нощно, а ради рекламного бюджета… Ну, не знаю, Димину машину продадим…

– Так, я не понял! – снова возмутился Дима. – А почему мою?!

– Да я для примера! – пояснила Надя, но наткнувшись на полное непонимание брата, раздраженно цокнула. – Ладно, продадим мою почку, толку все равно никакого не будет. Делать-то мне что?!

– Убить себя об стену, – услужливо подсказал Рома.

– Окей, – Надя даже не улыбнулась. – Подвинься, чтобы я могла разбежаться.

– Да не паникуй, вечно ты нагоняешь, – Рома открыл ноутбук. – Выход есть всегда, надо просто его найти.

– А если нет времени? – Надя опустилась на табуретку.

– Тогда взломать. Короче, нужен чит-код. Что-то быстрое, массовое, вирусное…

– Флешмоб? – подала голос Машка.

– Смотри-ка, – ухмыльнулся Рома. – А малая-то шарит! – и не успела Маша горделиво приосаниться, добавил: – Не такая уж она тупая, как кажется.

В отличие от младшей сестры Рома проводил слишком много времени сидя, а потому был не в лучшей физической форме, и от яростного пинка по лодыжке увернуться не смог.

– Дичь! – прошипел он, потирая ушибленное место. – Беру свои слова обратно!

– То-то же! – Машка победоносно вскинула подбородок.

– Она реально люто тупая! – Рома предусмотрительно подогнул ноги под себя.

– Так, брейк! – лениво вмешалась Юля, привыкшая разнимать неслухов. – Флешмоб может сработать.

– Или челлендж, – предложила Маша, явно довольная похвалой. – Типа ледяной водой из ведра обливаться или футболку надевать, стоя на голове…

– Нет, это только у молодежи популярно, – откинула стратегию Юля. – Лучше подумаем, как бы сделать вирусный ролик… Оператор у тебя, считай, есть, с ютьюбом ты разобралась, осталось только снять и расшарить. Вопрос – про что.

– Может, со зверушками что-то? – Дима задумчиво почесал подбородок. – Моя с утра до ночи гоняет видосы про сов, панд и кого-то там еще…

– И как ты себе это представляешь? – Надя изогнула бровь. – Загнать Игоря в зоопарк? Облить валерьянкой и посадить во дворе, пока его кошки не облепят?

– Играл бы он на флейте… – мечтательно протянул Рома. – Мы бы с крысами что-нибудь придумали… Как тот дудочник из сказки, помните?

– Шикарно! – всплеснула руками Надя. – Вот это план! Отдаем Игоря обратно в музыкалку на флейту, и через пятнадцать лет у нас новая звезда!

– А чего ты орешь? – надулся Рома. – Тебе тут помогли, и никакой благодарности взамен. Иди вот сама и придумывай.

Надя уже хотела ответить, что именно так и собирается поступить, но Дима вдруг расхохотался так громко и неожиданно, что все покосились на него с опаской. Как говорится, смех без причины может быть первым симптомом отъезжающей крыши. Особенно у мужика на пороге партнерских родов.

– Тебе, может, это?… Водички? – насторожилась Надя.

– Да не, я тут вспомнил… – и Дима снова зашелся смехом, пока на глазах не выступили слезы. – Ой, не могу… Короче… – он застонал и отдышался. – Есть такой канал у мужика… Он там разными способами все уничтожает. Ну, поджигает, взрывает или бензопилой…

– Ага, обхохочешься, – скривилась Машка.

– И я подумал… – Дима стиснул зубы и странно поморщился, будто пытался сдержать чих. – Фух… Не могу… Если этот Игорь расфигачит виолончель…

– Точняк! – От возбуждения Рома даже глаза округлил. – А почему только виолончель? Он может стать таким типа музыкальным маньяком. Драконить всякие инструменты… У бати моего друга есть в гараже и болгарка, и фрезер…

– У нашего вроде тоже болгарка была… – задумался Дима.

– Она сто лет не работает, – Рома отмахнулся. – Слушайте, а если облить Надькину детскую скрипку жидким азотом, а потом молотком ударить, она расколется? Ну, в смысле, не просто треснет, а так вот эпично, – хлобысь! – как ваза…

– Ты не представляешь, сколько я раз об этом мечтал, когда она занималась… – протянул Дима и ностальгически вздохнул.

– Я тоже… – подала голос Юля, и Надя отчетливо осознала, что союзников у нее в этом доме не осталось.

– Ладно, – она встала, прихватив банку огурцов. – Маме привет, Андрюху за меня целуйте в пяточки…

– Узбагойзя, – Рома дернул ее за рукав. – Никто не тронет твою скрипку, мы пошутили. Но идея-то бомбическая, скажи? Этих инструментов можно накупить с рук по дешевке, зато видосы получатся – огнище!

– Окей, – терпеливо кивнула Надя. – И скажи, пожалуйста, как это поможет мне раскрутить Игоря? Как из этого вандализма можно понять, что он крутой виолончелист? Или ты правда думаешь, что после такого его кто-то пустит в зал, где есть арфа, орган или дорогущий рояль?

В кухне воцарилась тишина, и только из распахнутого окна донесся с улицы плач младенца.

– Мама возвращается с детьми… – Юля тяжело поднялась с диванчика и побрела в прихожую, словно агнец на заклание. Но вдруг замерла, резко обернулась и уставилась на Надю горящими глазами. Видно, приближение отпрысков пробудило в ней скрытые резервы. – Я знаю! Я знаю, что тебе делать!

– Что? – Надя затаила дыхание.

И Юля уже раскрыла рот, чтобы ответить, но щелкнул замок, распахнулась, ударившись о стену, входная дверь, и…

– Юленька! – мамин голос с трудом пробивался сквозь басовитый вой Андрюши. – Мы пришли! И проголодались!

Юля пулей метнулась к измученной бабушке, выхватила ребенка, и дальше последовало шоу, за которое могли бы передраться самые именитые мировые цирки. Что-то подобное Надя видела, когда ходила в азиатский ресторан, и повар прямо перед ее носом с феерической скоростью рубил осьминогов на гигантской жаровне. Руки его летали, мелькая в воздухе, и Надя не могла оторвать взгляда от этого странно прекрасного зрелища.

Так вот, Юля могла бы уложить того повара на обе лопатки, если бы вместо сына сейчас держала в руках осьминога. Она швырнула на диванчик пеленку, практически кинула сверху Андрея, который даже замолчал от неожиданности и с удивлением выпучил глазенки. Замелькали ползунки, защелкали кнопки и застежки. Откуда ни возьмись появился чистый памперс, а Надя вдруг обнаружила у себя в руках грязный. Секунда-другая, маленькое облако присыпки, – вот уже и переодетый довольный младенец жадно присосался к материнской груди.

– Тебя бы за деньги показывать… – озвучил всеобщие мысли Рома.

– Это… – Надя пребывала в таком шоке, что даже не испытала брезгливости, сжимая увесистый результат детского пищеварения. – Как ты вообще?…

– Короче, – затараторила Юля. – Ест он быстро, а потом мне придется его укачивать, и поболтать не выйдет. В общем, я вспомнила твою историю… Ну, как ты его на бульваре встретила.

– И? – насторожилась Надя.

– И это как раз то, что нужно! – Юля расплылась в довольной улыбке. – Уличные музыканты сейчас в тренде. У меня только за эту неделю всплыли два ролика. Джазовый ансамбль в Новом Орлеане и еще где-то… В общем, это то, что нужно. Платон у нас весь такой приватный, а Игорь поведет за собой толпу. И это гораздо круче, потому что секси-мальчиков любят только девочки, а движуху обожают все.

– Просто снять, как они играют на улице? – Надя пока не разделяла энтузиазма старшей сестры. – И как это станет вирусным флешмобом?

– Не-не-не, – замотала головой Юля так яростно, что Андрюха на мгновение потерял сосок. – Знаешь, эти флешмобы с танцами? Ну, в метро, на площадях, в торговых центрах…

– Когда все начинают танцевать? – уточнила Надя.

– Ага. Так вот, можно сделать то же, но с музыкой.

Надя задумалась и потерла виски, чтобы шестеренки вращались быстрее.

– Допустим, я сгоню студенческий оркестр куда-то в людное место… – она принялась кусать нижнюю губу от волнения: картинка вдруг сама начала складываться перед глазами, и чем больше Надя на нее смотрела, тем сильнее верила, что к старшим надо прислушиваться. – Начнет играть кто-то один, потом подключатся другие… Ну точно! И если начнет как раз Игорь…

– Ну! – Юля даже заерзала. – Гениально же!

– А еще круче, если сразу не будет понятно, что остальные – тоже музыканты, – перехватила эстафетную палочку Маша. – Смотри: твой Игорь сидит в смокинге и с пустой шляпой, наигрывает что-то. Типичный такой музыкант. А мимо идет девушка с сумками. Бабах! Она ставит сумки, берет скрипку и тоже играет! И все гадают: а кто следующий?

Надя готова была расцеловать обеих сестер, но у старшей на груди причмокивал младенец, а младшая, едва осознав, как сильно она помогла, начала бы тут же требовать что-то взамен. Поэтому Надя просто довольно заулыбалась и на радостях стиснула кулаки.

– Отлично! – Она с трудом сдерживала кипучую энергию: хотелось бегать по потолку, мыть окна, отжиматься, лишь бы куда-то выплеснуть излишки энтузиазма. – Теперь только найти площадку… Интересно, надо спрашивать разрешение у городских властей?

– Ну, вряд ли они примут кучку задротов со смычками за несанкционированный митинг… – лениво отозвался Рома, вновь с головой ушедший в работу. – Но я бы не стал рисковать.

– А где тогда? – Надя привычно закусила нижнюю губу. – Нужно место с большой проходимостью, чтобы был максимальный резонанс… Метро?

– Чтобы половину оркестра утрамбовали в вагон, а виолончель растоптали? – поморщился Дима. – Выйдет, конечно, эпично, но ты же сама не хотела крушить инструменты.

– Погоди, – Надя задумчиво уставилась на старшего брата. – А если договориться с твоим шефом?

– С моим?… – Дима запнулся, и брови его поползли на лоб. – Нет! Даже не думай! И нечего так на меня смотреть, я сразу предупреждаю: не поможет! Нет – и точка!

Надя переглянулась с Юлей и загадочно ухмыльнулась. Дима реагировал так на любой кипеш. Возможно, «нет» даже было его первым словом, этого Надя знать не могла, потому что ее угораздило родиться позже. Когда они втроем, – только старшие дети Павленко, – решили прогулять школу, чтобы вместо уроков свалить на дачу, Дима кричал «нет» громче всех. И кто же, интересно, потом слопал больше всего сосисок, жаренных на костре? Кто придумал в отцовских рыболовных сапогах залезть в пруд, чтобы наловить лягушачьей икры? Кто, в конце-то концов, счел теплый апрельский день подходящим для купания, а потом месяц валялся дома с воспалением легких?

И так было всегда, поэтому Надя прекрасно понимала: Димино «нет» означает «да, только попросите меня получше». И пока ее старший брат разглагольствовал и перечислял сто и одну причину, почему он не станет просить начальство об услуге, Надя уже мысленно размещала музыкантов у главного эскалатора в торговом центре.

Вообще-то Дима работал не там, а в PR-отделе сети супермаркетов, но его босс решил не ограничиваться одним видом деятельности и постоянно запускал новые и новые бизнес-проекты. О нем даже писали в большом глянцевом журнале. Ну, в одном из тех, где любят считать чужие миллионы. Мол, владелец такой-то сети открывает крупнейший в Москве торгово-развлекательный центр… Надя, которая подобную периодику не жаловала, так бы и не узнала о статье, если бы Дима не хвастался ей на прошлый Новый год. Но раз уж ему хватило ума распускать хвост перед родными и трепаться, в какой крупной корпорации он работает, то стоило подготовиться и к последствиям. В конце концов, разве не положено помогать младшим?

– Тебе не придется ничего делать, – приступила к атаке Надя. – Просто организуй мне встречу.

– Просто?! – задохнулся от возмущения Дима. – По-твоему, у него там проходной двор? Или можно записаться на прием, как в каком-нибудь МФЦ?! Да я его видел только пару раз на корпоративах!

– Но ведь видел же, – Надя включила лесть. – Он наверняка прислушается к своему лучшему – спецу по связям с общественностью…

– Не-не-не, – замотал головой Дима. – Этот фокус не прокатит.

– Но…

– Нет, я сказал! А если твои музыканты устроят там Содом с Гоморрой?

– Это больше по части балетных, – отмахнулась Надя.

– Ну, не знаю, – встрял Рома, потянувшись за зарядкой. – По мне, от всех творческих можно ждать чего-то эдакого. Особенно от духовиков.

– Никакого Содома, они просто сыграют! – Надя пихнула младшему брату нужный провод, чтобы он поскорее заткнулся.

– Я не собираюсь рисковать своей задницей, чтобы ты отомстила бывшему! – Дима хлопнул по столу, и напуганный Андрюха срыгнул и зашелся воем. – У меня вон ребенок скоро будет.

– Ну да, я смотрю, ты уже постиг азы воспитания, – буркнула Юля, потряхивая ребенка.

– Хорошо, – кивнула Надя. Нет, сдаваться она не собиралась, не в ее правилах было отступать. Просто взяла паузу, чтобы сменить тактику, и стоило Андрею замолчать, продолжила натиск: – Давай тогда так: с главным можешь меня не связывать. Просто достань мне мобильный директора этого комплекса. Все.

– Ты можешь оставить меня в покое?! – тихо прорычал Дима. Ярость его никуда не делась, но он явно опасался снова потревожить племянника. А точнее – его мать, которая то ли утешающе, то ли свирепо пошикивала.

– Только если ты дашь мне номер, – шепнула Надя, упрямо задрав подбородок. – Имей в виду: я приду к вам на роды, я поселюсь у тебя под дверью, буду писать тебе сорок восемь раз в сутки…

Не прошло и получаса, как Надя, сжимая в одной руке банку маринованных огурцов, а в другой – смартфон с выбитой из брата визиткой директора магазина, вылетела из родительского гнезда. Как же ей нужна была эта победа! Хоть такая маленькая и предсказуемая! И пусть сломать Диму всегда было чуть легче, чем отобрать у грудничка погремушку, сейчас Надя чувствовала себя на коне.

Ей не хотелось верить, что всю свою военную кампанию она затеяла лишь для того, чтобы отомстить Платону. Хватало и того, что он был сам в этом свято убежден. Надя не понимала до конца, кому именно хочет что-то доказать – ему или себе. Но для того, чтобы жить дальше, ей следовало научиться работать и побеждать без его величества Платона Барабаша.

Выйдя на улицу, она уже прокручивала предстоящий разговор с директором торгового центра. Такие стратегически важные беседы не обходятся без планирования: Наде предстояло защищать свой сольный проект, свое детище, а для этого ей бы пригодились любые аргументы. Дополнительный пиар для корпорации – раз. Привлечение новых покупателей – два. Обязательное наличие логотипа центра – три.

Еще не добравшись до метро, Надя уже насочиняла добрые два десятка фактов, призванных убедить далекого от классической музыки человека, что флешмоб со студенческим оркестром – это то, ради чего он появился на свет. Дело оставалось за малым: сагитировать музыкантов и выбрать самое эффектное произведение для виолончели с оркестром, какое только можно себе представить.

И Надя, встав перед входом в подземку, набрала Игоря и, невзирая на снующих мимо людей, торжественно расправила плечи.

– Привет, – улыбнулась она, как только Заславцев поднял трубку. – Хочешь стать звездой ютьюба?

Глава 14

Надя выглянула из бутика нижнего белья и тут же спряталась обратно, за манекен в игривом атласном халатике. Холодный пот струился между лопатками, кончики пальцев онемели, колени подкашивались. По правде говоря, она бы сейчас с радостью поменялась с этим манекеном местами, забыв о приличиях и чувстве стыда. Лучше бы она сверкала перед публикой своими бледными, нетронутыми фитнесом ляжками, чем позорилась как профессионал. Во всяком случае, Наде казалось, что от негнущихся гипсовых рук будет сейчас больше толку, чем от ее собственных, дрожащих так, словно она только что вышла из двухнедельного запоя.

И как только Игорь втянул ее в эту авантюру? Ох, лесть, ох уж этот яд, погубивший больше народу, чем самая страшная эпидемия! Нет, формально Надя сама организовала флешмоб. Подогнала Вадика и его партнера по фотобизнесу, договорилась насчет аренды квадрокоптера с камерой, уломала администрацию торгового центра, посулив скачок посещаемости, заразила энтузиазмом не только студенческий симфонический оркестр, но еще и консерваторский хор… Словом, проделала такую уйму работы, что ей бы на этом успокоиться и почивать на лаврах. Но нет. Победа – наркотик, который толкает людей на глупости. И Надя тому – яркий пример.

– А почему бы тебе не тряхнуть стариной и не сыграть партию второй скрипки? – предложил Игорь, когда Надя сидела на репетиции с Вадиком и прикидывала, как бы лучше уместить всех в кадр.

Тогда одна из девочек-скрипачек заболела, и, скорее всего, ее отсутствия бы никто и не заметил. Будь Надя в своем уме и трезвой памяти, она бы поступила, как ее старший брат: рявкнула «нет», и на том бы дело закончилось, потому что Игорь бы не стал мучить ее уговорами. Но о каком здравом уме могла идти речь, если Надя только что вернулась с триумфальных переговоров, а Вадик, не замолкая ни на секунду, щедро осыпал ее комплиментами? Не теми, банальными и слащавыми, в которых обычно купают престарелых русских туристок на египетских и турецких пляжах, а похвалами профессиональными, по которым так истосковалось Надино тщеславие.

– Ты – гений! Это ж надо было такое придумать! Бомба! Огонь! Боже, ты же нас всех поднимешь на новый уровень! – бормотал Вадик как заведенный, не сводя с Нади восхищенного взгляда. – Так ты что, еще и на скрипке играть умеешь? Не женщина – богиня!

Вот как тут было устоять? Кто бы после такого взял себя в руки и честно признался: «Нет, флешмоб придумали мои сестры, с локацией помог старший брат, а на скрипке я играла сто лет назад, и то доводила этим до слез и зубовного скрежета свою училку».

На волне самолюбования, трепыхаясь в адреналиновой лихорадке, Надя залихватски повела плечом и выдала:

– А почему бы и нет? Скрипка у меня еще есть, и играть там особо нечего.

О, сколько же раз Надя потом корила себя за эти слова! Распахнула потертый пыльный чехол, закрыла лицо руками и разразилась такой первосортной бранью, что ее педагог по скрипке зарыдала бы сейчас пуще прежнего.

Опытным путем Надя выяснила, что скрипка – не велосипед, и на ней вполне можно разучиться играть. Да, Надя заменила струны, да, попросила у коллег Игоря запасной смычок и подстригла ногти почти под мясо. Но, боже, какими же чудовищными звуками разразился инструмент, смирившийся было с антресольной участью!

Две недели Надя занималась, как проклятая. Людмиле Сергеевне, чуткой соседке снизу, хватило пятнадцати минут, чтобы не в такт забарабанить в дверь и пригрозить полицией и санитарами из лечебницы для душевнобольных. Пришлось скрепя сердце возвращаться побитой собакой в родительское гнездо и гонять там гаммы до тех пор, пока отец, схватив куртку, не вышел из дома в неизвестном направлении, мама не вспомнила о внуках, с которыми что-то давно не гуляла, а Машка, проверещав что-то о бесчеловечности, не усвистала с конспектами в библиотеку. Остался только Рома, поскольку он оказался единственным в семье Павленко, кто предусмотрительно разорился на шумоподавляющие наушники.

Надя плакала от бессилия, кончики пальцев с непривычки горели, будто она сунула руку в осиное гнездо. Снова пахнуло детством, снова захотелось поджечь ноты и сигануть с инструментом из окна. И вовсе не потому, что Надя не любила музыку, нет, ей казалось, что это музыка ненавидит ее. А что может быть больнее и обиднее безответной любви?

Несколько раз она звонила Игорю. Сначала честно призналась, что играет отвратительно, потом, когда он сказал, что ни в коей мере в ней не сомневается, и вообще, нет ни одного нормального музыканта, которому бы время от времени не казалось, что он – криворукое ничтожество. Тогда Надя пошла на ложь и принялась кашлять в трубку, как чахоточник на последней стадии, но Игорь и тут не купился.

– Мы пройдем через это вместе, – неуклонно отвечал он. – Тебе нужна встряска.

Не помогало ничего. Ни образные и красочные истории про диарею, ни легенды о сгоревшей скрипке, ни бессовестное слезное нытье в лучших традициях вокзальных побирушек.

– Приезжай ко мне, – просто предложил Игорь. – Я помогу тебе, разучим партию вместе.

Надя не понимала, зачем ему возиться с профнепригодной калекой вроде нее, но все же приехала. Публичного позора она боялась сильнее, чем осуждения Игоря. Собравшись с духом, она исполнила то, что успела разучить, и виновато опустила взгляд в пол, готовясь услышать смех или, и того хуже, рвотные позывы.

– Ты большая молодец, – неожиданно произнес Игорь, и Надя недоверчиво уставилась на него. – Знаешь, я никогда еще не встречал людей с такой силой духа.

«А он хорош!» – подумалось Наде. Так тактично ее еще никто не ругал. Вроде и похвалил, не сказал ничего плохого, но ощущения такие, словно трактор переехал.

– Я, конечно, не скрипач, – он вздохнул. – Но у тебя явные проблемы с постановкой. Руки зажаты, поэтому звук не идет…

– Я знаю, – Надя невесело усмехнулась. – Видимо, скрипка – это не мое.

– Нет! – горячо возразил Игорь. – Дело вообще не в этом, говорю же: постановка! Руки бы оторвать твоему педагогу!

– Что?…

– У тебя и фразировка нормальная, и играешь чисто, и все данные… – он покачал головой. – Тебе загубили все в детстве, это преступление – и самое настоящее.

– Но… Я думала, проблема во мне!

– Шутишь?! – искренне удивился Игорь. – Если бы ты попала к нужному человеку, сейчас бы ты колесила с сольными концертами по Европе, а не Платон.

– Да прям уж… – отмахнулась она, но уже без прежней уверенности.

– Окей, – кивнул Игорь. – Тогда скажи-ка мне, сколько известных скрипачей выпустил твой педагог? Сколько лауреатов? Или так: сколько человек из твоего класса поступили потом в приличное училище или в консу?

– Кажется… – Надя наморщила лоб и задумалась, припоминая, часто ли мелькала фамилия ее педагога на доске с почетными грамотами в музыкалке. – Кажется, нисколько…

– Вот тебе и ответ, – резюмировал Игорь тоном Шерлока Холмса, распутавшего очередное преступление. – Так что если ты вдруг решишь вернуться к музыке, то переучиваться придется долго, но шансы есть…

– Нет уж, – спешно перебила Надя. – Я – пас.

– В любом случае, тебе стоит сыграть с нами. Партия не трудная, а ты заслужила засветиться в этом историческом ролике. Как-никак, твоя заслуга.

«Ты», «тебе»… Если речь Платона состояла по большей части из «я», то Игорю, казалось, было куда интереснее говорить о Наде, и это подкупало. Она чувствовала свою значимость, и потому не могла сдаться, не хотела подвести ни Игоря с его безграничным терпением, ни саму себя. А потому занималась до кровавого пота, брала в руки смычок сразу же после утреннего кофе, а откладывала, когда за окном начинало темнеть. К счастью, Игорь не так давно сделал ремонт и позаботился о звукоизоляции, поэтому время от времени Надя репетировала у него дома, давая соседям и родным передохнуть от мигрени.

И хотя дирижер на общих репетициях не сказал ей ничего плохого, да и она умудрялась все чаще обойтись без явных ляпов и фальши, страх не отпускал Надю не на секунду. Даже по ночам ей снилось, что она выходит на публику играть, и все смотрят на нее, затаив дыхание, а у нее вместо струн – шерстяные ниточки.

У музыкантов есть примета: если накануне выступления тебе приснилось, что ты облажался, то концерт удастся на славу. Судя по этой примете, Надя должна была сыграть, как Паганини, потому что, когда она проснулась тем утром часов эдак в пять, в ушах у нее еще долго звучал зловещий гогот толпы. Жаль, что в приметы Надя никогда не верила, а потому перед самым моментом «икс», украдкой поглядывая на Игоря из своего импровизированного укрытия, потела как ненормальная и задыхалась от жесточайшей панической атаки.

Игорь тем временем поерзал на складном стульчике, поставил перед собой пустую шляпу – дань традициям, – и напоследок коснулся смычком струн, проверяя строй. Потом едва заметно кивнул в пустоту, и Вадик, присевший за штативом у эскалатора, дал отмашку. Отступать было некуда.

Когда Игорь заиграл, чуда не произошло. Люди толкали мимо него тележки, груженные продовольственными запасами, и не то что не смотрели на музыканта-одиночку, а старательно избегали встретиться с ним взглядом. Делали вид, что ничего не слышат, чтобы не пришлось платить.

Надя мысленно успокаивала себя, облизывая пересохшие шершавые губы, что все идет по плану. Таков был ее расчет: чем скромнее начало, тем сильнее будет эффект от кульминации. Потому и остановились на «Оде к радости» Бетховена с ее тихим вступлением и масштабным финалом. Да, «Ода» была написана не для виолончели с оркестром, а просто для оркестра, и виртуозной сольной партией Игорь здесь никого поразить не мог, но все же он вступал первым, да и Надя специально нарядила его в концертный смокинг, чтобы он выделялся хотя бы зрительно.

Все понимали, что с первых нот никто из зрителей не разинет рот от изумления, не выхватит смартфон, чтобы запечатлеть одинокого виолончелиста, но Надя все же надеялась на реакцию получше, чем полный игнор. Планировала, что около Игоря остановятся несколько зевак, но люди, озабоченные только шопингом, вели себя так, словно Игоря не существует. У Нади даже промелькнула крамольная мысль: а что, если Заславцев умер, и видит его только она?… Прогнав прочь мистические догадки, Надя сосредоточилась на проблеме более насущной: вдруг вся ее грандиозная затея провалится? Вдруг толпа, погрязшая в потребительстве, не обратит внимания не только на Игоря, но и на весь оркестр? Из бутика напротив на Надю уже неодобрительно поглядывал директор торгового центра, видать, его одолевали те же сомнения.

Надя закусила нижнюю губу, покрепче вцепилась в гриф многострадальной скрипки и принялась ждать. Когда Игорь доиграл несколько тактов, на горизонте появились еще одна виолончелистка и контрабасист, и к ним метнулся парень со стульями.

– Ну же… – бормотала Надя искусанными губами, не замечая привкуса крови. – Давайте, посмотрите хоть кто-то… Остановитесь!

Пока она замечала в толпе только своих же оркестрантов и хоровиков, они старательно маскировались под здешнюю публику и ничем себя не выдавали. Игорь и Марина с Пашей – два студента с пятого курса – играли в пустоту. Журчал фонтан у эскалатора, мелькали у перил второго этажа бледные лица вокалистов, а Надино сердце с каждым глухим ударом приближало ее к инфаркту. Около Игоря остановилась только любопытная бабулька с годовалым внуком в коляске. Прямо-таки аншлаг…

Еще виолончель, еще контрабас, потом альты и скрипки. Зажмурившись на мгновение от ужаса, Надя вытерла о штаны ледяную потную ладонь, взяла смычок – и шагнула в пропасть.

– Си… Ля-ля, ре-ре, фа-фа, ля-ля, ре-ре…

Из толпы вынырнул дирижер, и Надя сосредоточилась на тонкой белой палочке, стараясь не замечать больше ничего вокруг себя. Со щитом, на щите… По крайней мере, она не подведет ребят. А там уж станет их кто-то слушать, нет ли… Что ж, если народу скидки интереснее Бетховена, значит, так тому и быть.

Подтянулся Сева с фаготом, заиграли духовики, мощный звук окутал бутики, поднимаясь к высокому куполу из стекла и металла. На секунду Надю ослепила чья-то вспышка, но она уже играла, забыв о волнении, голову заполнили ноты, напрочь вытеснив все остальное. Она уже и не помнила, каково это: нервничаешь перед выступлением, но стоит тебе только начать, как страх куда-то испаряется, и натренированные руки сами делают свою работу.

И вот, наконец, грянул хор, и Надю окатило мурашками. Она задумала для них самое красивое появление: они должны были парами спускаться по эскалатору: сначала сопрано, потом альты, тенора… Хор планировался, как главный сюрприз для публики, ведь вокалиста невозможно опознать в толпе. Идет себе самая обычная девушка в джинсах и свитере, открывает рот, – и а-а-а! – звенят стекла, а волоски на загривке встают дыбом. И Наде безумно хотелось посмотреть, сработала ли ее задумка, но она так боялась выпасть из партитуры, потеряться, что запретила себе коситься в сторону. В конце концов, потом у нее будет шанс пересмотреть видео.

Финал девятой симфонии пронесся перед Надей, как один миг. К последним аккордам она испытала огромное облегчение, что не ошиблась, что не вылезла нигде, как пружина из старого матраса. Захотелось рухнуть ничком на сверкающие полированные полы, свернуться в позу эмбриона и зарыдать то ли от счастья, то ли от абсолютного опустошения.

Лишь приподняв подбородок, на котором остался характерный красноватый след от скрипки, и опустив смычок, Надя смогла вынырнуть из Бетховена в реальность. Звуки обрушились на нее ударной волной, и она услышала, как восторженно ревет толпа. Лишь раз в жизни Надя слышала подобные вопли: когда ходила к Диме на товарищеский футбольный матч. Но и тогда рокот болельщиков был лишь слабым отголоском сегодняшнего ликования. Люди, не скованные правилами поведения помпезных концертных залов и шиканьем бабулек-гардеробщиц, случайные слушатели во всей своей непосредственности и простоте, улюлюкали и хлопали, норовя отбить себе ладоши. Публика окружала оркестр плотной стеной, народ толпился у перил второго этажа, то там, то здесь мелькали вспышки мобильных, а в шляпе Игоря высилась горка банкнот.

Надины глаза застилала пелена то ли пота, то ли слез, и сквозь туман она с трудом разглядела лицо своего клиента. Игорь заулыбался, встретив ее взгляд, а потом бережно поставил инструмент и подошел к Наде. Коротко всхлипнув, она обвила его шею руками, повисла, глотая слезы радости. Ни Игорь, ни даже она сама не ожидали подобного поворота событий, Надя всегда была более сдержанной в проявлениях слабости, а Заславцев деликатно сохранял рабочую дистанцию. И все же сейчас он ее не оттолкнул, а лишь крепче прижал к себе, похлопывая по спине, и Надя вдруг четко осознала: у нее наконец-то есть настоящий друг.

– Вашу ж мать, ну вы и отожгли! – донесся до Нади ошарашенный голос Вадика.

Надя не понимала, оскорбиться ей на специфическую лексику или обрадоваться неподдельному восторгу. Она неловко отстранилась от Игоря, зачем-то отряхнула и без того чистую блузку и повернулась к Вадику. Вид у него был загадочный: всклокоченные волосы торчали во все стороны, брови уползли на середину лба, а выпученные глаза горели так ярко, что священнослужитель любой конфессии порекомендовал бы ему сейчас срочный сеанс экзорцизма.

– Слушай, я вот советовал тебе заняться эстрадой… Ну, про племяшу мою помнишь? Которая вылитая Таня Буланова?

– Таня… Кто?! – выдохнул Игорь и растерянно заморгал.

– Так вот, – Вадик даже не дал Наде ответить. – Беру свои слова назад. Скрипки и оркестры – это прямо твое. Так что даже если ты будешь упрашивать, я тебе племяхин телефон не дам, занимайся Гариком.

Надя переглянулась с Игорем и издала странный, не поддающийся описанию звук. Что-то среднее между «ы», «э» и «о». Потом наконецвзяла себя в руки, выдавила вежливую улыбку и дежурное «спасибо».

Не то чтобы она собиралась упрашивать Вадика о чем-то, она вообще не помнила про его племянницу. Игорь, судя по приоткрытому рту и расфокусированному взгляду, испытывал нечто подобное. Мало того, что его беспардонно обозвали Гариком, так еще и чуть не заменили на двойника Тани Булановой.

К счастью, задерживаться Вадик не стал, поспешил со своим партнером в студию, чтобы поскорее засесть за монтаж.

– Ну, что теперь?… – начал было Игорь, но к ним с Надей подлетели девочки-скрипачки и альтист с серьгой в ухе.

– И как прошло?… Может, повторим?… Что говорит директор?… – осыпали они Надю градом вопросов.

– Так, ребят, – вступился за нее Игорь. – Давайте все потом, а? Проявите такт, человек перенервничал, устал…

– Да нет, все в порядке, – отмахнулась Надя, но все же бросила на Игоря короткий, преисполненный благодарности взгляд. – Сейчас еще рано о чем-то судить. Вот когда ролик смонтируют и выложат в Интернет…

– И сколько это займет времени? – разочарованно протянул альтист.

– Наш оператор пообещал управиться за пару дней, но… – Надя не знала, как бы помягче сформулировать, что все слова Вадика лучше делить (а в случае со сроками – умножать) на два.

– Неделя, – подсказал Игорь. – Раньше, чем через неделю, мы ничего сказать не сможем.

Надя будто оказалась в раю. Никто еще прежде не избавлял ее от неприятных разговоров, а Игорь взял огонь на себя. Вот бы влюбиться в него! Ведь если он такой альтруист в деловых отношениях, то насколько же он щедр в постели… Наверное, спрашивает, все ли понравилось, а потом еще и приносит кофе с горячим круассаном… От таких мыслей Надины щеки вспыхнули, и она усилием воли заставила себя думать о работе.

– Значит, через неделю мы проснемся знаменитыми? – мечтательно выдохнула Алина.

– Я бы не спешила, – притормозила Надя полет творческих амбиций. – И ни на что особо не рассчитывала. Хорошо, конечно, что мы понравились здешней публике, но как отреагирует Интернет, сейчас даже «Гуглу» не известно. Давайте просто скрестим пальцы и…

Договорить Надя не успела, потому что телефон в заднем кармане ощутимо завибрировал. Черт, и как она не додумалась поставить его на режим «в самолете»?! А если бы кому-то приспичило позвонить ей во время игры?! И пусть флешмоб был уже позади, Надя на секунду представила себе, как отвлекается на проклятый гаджет, роняет смычок, на нее косятся все музыканты, и «Ода к радости» превращается в «Реквием»… Видение было коротким, но до того ярким, что Наде стало жутко. Извинившись, она передала скрипку Игорю и вытащила телефон, чтобы отчитать того, кто попадет под руку. Звонил Дима: на экране мигала его самодовольная физиономия. Наверное, решил узнать, не лишила ли его Надя должности своими музыкальными экзерсисами.

– Чтоб ты знал, – прошипела она в трубку. – Позвони ты на пять минут раньше, ты бы все испортил! Но… Живи пока. Мы сыграли, как боги…

– Надя, заткнись! – перебил Дима дрожащим голосом, и Надя запнулась. Нет, брат и раньше позволял себе подобные выражения в ее адрес, но теперь она явно чувствовала: что-то не так.

– Что такое?!

– Мы… – судя по звукам, Дима захлебнулся слюной и закашлялся. С ним всегда так было: у других от волнения пересыхало во рту, а Дима напоминал собаку Павлова перед сахарной косточкой. – Мы рожаем!

Надя прикусила язык: ей очень хотелось отпустить язвительный комментарий по поводу «мы», но брат так нервничал, что любая шутка могла бы его добить.

– Молодцы, – она пожала плечами, не зная, что положено говорить мужчинам в такой ситуации. – Поздравляю…

– Да какие сейчас поздравления! – В трубке что-то булькнуло, видно, Дима усиленно боролся со слюнными железами. – Я сумку забыл! Понимаешь?! Там все! Все! Нас на курсах учили: сначала десять минут, потом меньше, а у нее хренакс – и сразу по пять минут, мы – бегом в ЦПСиР…

– Будь здоров, – машинально отозвалась Надя.

– Дур-р-ра! – прорычал Дима. – Центр планирования и чего-то там репродукции… Короче! Она меня спрашивает: сумку взял? Я такой: взял! Я думал, она про сумочку, у меня из башки все повылетало…

– Дим, а Дим, – Надя попыталась изобразить интонацию, которой во всех фильмах успокаивают рожениц. – Давай ты выдохнешь и внятно мне скажешь, что случилось.

В трубке что-то заклокотало, а потом стихло.

– Короче. Нам нужна сумка, где все для родов. Она осталась дома в прихожей, – медленно и максимально четко произнес Дима. – Я тебе вроде оставлял ключ на всякий случай. Надь, мне некого попросить. Мама не умеет пользоваться такси, батя возьмет все что угодно, только не эту сумку. Юлька с детьми, Машка тормоз, а Рома не отвечает на звонки. Я тебя умоляю, Надь. Привези нам вещи.

– Ладно. Сумка для родов. В прихожей.

– Ага, большой такой зеленый пакет. Там еще памперсы сверху, ты не перепутаешь.

– Памперсы сверху, – кивнула Надя. – Куда везти?

– В ЦПСиР, говорю же! На Севастопольский! Я тебе адрес скину, за такси переведу, только умоляю, Надюш…

– Успокойся, не надо ничего переводить. Я уже выезжаю.

Убрав телефон, Надя виновато посмотрела на Игоря.

– Слушай, ты прости… Знаю, мы собирались отметить все вместе на фудкорте… Но у брата жена рожает, надо им вещи привезти… В общем, я побегу, надо еще такси вызвать…

– А зачем такси? Я отвезу тебя, – с готовностью предложил Игорь.

– Ты уверен? – удивилась Надя. – Такие концы давать… Сначала до их квартиры, потом на Севастопольский…

– Ну так пошли, чего время терять?

В другой ситуации Надя бы не стала эксплуатировать чужого человека ради семейных нужд, но сейчас помощь Игоря была ей очень кстати. Наскоро распрощавшись с оркестром, они спустились на подземный паркинг, и уже через час с увесистым зеленым пакетом подъехали к мрачной серой махине, одним своим видом способной ускорить родоразрешение. И в тот момент, когда Надя уже схватила пакет и готова была выскочить из машины чуть ли не на ходу, телефон зазвонил снова, и Надя, не выдержав, пихнула гаджет Игорю.

– Ответь, пожалуйста. Я больше не могу.

Дело в том, что за последний час Дима набрал ее раз двенадцать, и Надя боялась, что не выдержит и каким-нибудь крепким словцом испортит ему все предвкушение отцовства. Однако звонил не Дима.

– Она уже выходит… – тоном заправского секретаря начал Игорь, но тут же запнулся. – Платон?!

– Как?! – выдохнула Надя, так и застыв с одной ногой на асфальте. – Я же его заблокировала!..

– Да, это я, – не без удовольствия продолжил Игорь. – Надя? Она сейчас занята и, по правде сказать, не хочет с тобой говорить… Нет, я передам ей. Просто мы приехали в Центр планирования семьи, и, если не возражаешь, она сама потом с тобой свяжется. Если захочет. Ну вот, – Игорь сбросил звонок и с улыбкой протянул Наде ее телефон. – Я ведь все правильно ответил?

Глава 15

– Добрыня? – Надя чуть не выпустила связку бело-голубых шариков. – Серьезно? Добрыня Дмитриевич? Это скороговорка или логопедическое упражнение?!

– Так, вот весь свой сарказм сцеди, будь добра, – Юля открыла объектив и сунула крышку в карман. – И когда они объявят имя ребенка, удивишься и скажешь, что ничего краше в жизни не слышала.

– Нет, это не шутка, что ли? – никак не могла успокоиться Надя. – Реально Добрыня?

– Мне Дима по большому секрету сказал. Чтобы я вас предупредила, и вы не расстраивали молодую мать. Она и так ревет сутками напролет, – Юля вздохнула. – Послеродовая депрессия… У меня с первым тоже так было.

– Так может, это было не имя для ребенка? – предположил Рома. – А крик о помощи? Типа «Добры-ы-ыня!» – и он так потешно изобразил вой отчаяния, что Машка прыснула со смеху.

– И даже не вздумайте ржать! – отрезала Юля. – Это их дело!

– А сокращенно как называть? – Надя подняла взгляд на окна третьего этажа, откуда еще недавно махала ручкой Димина жена. – Добби?

Тут уже даже Юля не смогла сдержать улыбку. Но быстро одернула и себя, и остальных, вернув лицу прежнее торжественное выражение.

– Все, – скомандовала она. – Хватит. Наше дело – поздравить. Там и без вас геморроя выше крыши, и я не в переносном смысле. Вы в курсе, через что она прошла?…

Спустя неделю после родов семейство Павленко в полном составе готовилось встречать пополнение у дверей ЦПСиРа. Обычно молодых мам выписывают на третьи сутки, но Димину супругу задержали из-за каких-то осложнений. В чем именно там было дело, Надя предпочла не выяснять: у нее и без того было не в меру живое воображение, и наслушайся она баек про кровотечения и чистки, и вовсе передумала бы заводить детей. Она всегда под благовидным предлогом сваливала из-за семейного стола, когда Юля или мама заводили разговоры про свои многочисленные роды. Все, включая мужчин, слушали почему-то спокойно, а вот Надина матка заколачивалась изнутри от ужаса.

Вот и сейчас, как только в Юлиной речи мелькнуло слово «сгустки», Надя сделала несколько шагов в сторону и, покрепче сжав шарики, предпочла отвлечься на телефон. К счастью, ей было за что волноваться, кроме выписки младшего племянника: накануне вечером Вадик выгрузил видео из торгового центра в Интернет, и Надя без конца обновляла страницу, проверяя число просмотров. За ночь накапало около пятисот, и эти цифры особо не радовали. Конечно, и Вадик, и Рома утешали Надю, что многие ролики становятся популярными не сразу, а лишь спустя какое-то время, но Надя ведь затеяла все ради быстрого результата! Она уже неделю сидела без денег, последние пять тысяч, стиснув зубы, сдала на подарок Диме в честь рождения сына. Провал был для нее смерти подобен, – пришлось бы съезжать с квартиры, возвращаться к родителям и, возможно, искать работу, не связанную с музыкой.

Однако не успела Надя зайти на страницу с роликом, как Машка ткнула среднюю сестру в бок.

– У тебя совесть есть?! – возмутилась она. – Они уже выходят, а ты со своим телефоном! Ни до кого дела нет!

Надя раздраженно закатила глаза, но все же убрала гаджет. Она не сомневалась, что Машка так ратует за всеобщее внимание к Диме, потому что свой смартфон забыла дома. И теперь кидалась на каждого, кто смел отвлечься от торжественной выписки, как веган на любителя шашлыков.

Из дверей выглянул бледный, осунувшийся Дима, замахал своим руками, зазывая внутрь. Надя терпеливо ждала, пока бабушки и дедушки, братья и сестры, тети и дяди, словом, такая уйма народу, сколько и не на каждой свадьбе-то бывает, протиснутся в холл. Сама Надя не видела особого смысла в таком столпотворении, – все равно у ребенка разглядеть можно будет только кончик носа, а Диминой жене с ее послеродовой депрессией сейчас ни до кого. Поэтому Надя собиралась войти последней, встать где-нибудь в уголке, чтобы не портить кадр шариками, а потом первой выйти. Прорываться через родню, чтобы заглянуть в кулек с младенцем, Надя не планировала, Дима и без того уже нашпиговал семейный чат тысячами фотографий, как теперь выяснилось, Добрыни.

Надя уже взялась за ручку двери, как откуда-то заиграла «Ода к радости». Надя было заулыбалась, решив, что роддом ввел новую традицию выписывать под хорошую музыку, но когда поймала на себе осуждающие взгляды, вспомнила, что пару дней назад поставила «Оду» на рингтон Игоря.

– Упс, – Надя виновато улыбнулась. – Извините!..

Достала телефон, чтобы отклонить вызов, но в последнюю секунду засомневалась. Димы с ребенком пока не было видно, а Игорь… Он ведь никогда не звонил просто так. Это Платон мог себе позволить разбудить Надю в шесть утра, чтобы спросить, не брала ли она его новую канифоль. А Игорь… Вдруг что-то важное? Надя уже неделю мариновалась в неведении, и сейчас ей жутко не хотелось пропускать новость. Поэтому, присев за чьей-то широкой спиной, Надя притянула шарики поближе, как укрытие, и украдкой ответила на звонок.

– Привет, есть минутка? – вежливо осведомился Игорь.

– Только если что-то срочное, – прошептала Надя, стараясь никому не попадаться на глаза.

– Ой, тебе, наверное, неудобно… Я тогда наберу попозже. Просто это по поводу концерта…

– Какого концерта? – тут же напряглась Надя и присела еще ниже.

– Ну, на меня вышли организаторы концерта классической музыки под открытым небом в Архангельском. Хотят, чтобы мы с оркестром сыграли у них бесплатно через неделю… У них там кто-то выбыл…

– Бесплатно?! – перебила Надя. – Еще чего!

– Вот поэтому я тебе и позвонил.

– Подожди, а как они на тебя вышли? Откуда знают про оркестр?

– Ну, мне позвонил дирижер, ему – из учебной части, а им – из торгового центра…

– Неужели наш ролик сработал так быстро? – Надя никогда не верила в удачу, особенно – в свою. Мог ли Игорь заразить ее везением, когда они обнимались? Да нет же, он и сам из тех, кто всего добивается кровью, потом и протертыми на заднице штанами. Тогда как те жалкие пятьсот просмотров меньше чем за сутки принесли им ценные контакты?

– Видимо, это не наш ролик, а тот, второй. Ну, который популярный.

– Какой второй? – насторожилась Надя.

– А ты не знала? Мне Алина ссылку скинула, я думал, она всем разослала… – Игорь звучал предельно растерянно. – В общем, оказалось, что в торговом центре был какой-то блогер, он заснял все на телефон, выложил почти сразу… И набрал что-то около полумиллиона просмотров.

– Сколько?!!! – выпалила Надя и резко выпрямилась.

За всеми новостями с фронта она совершенно забыла, где находится. И теперь на ее вопль повернулись не только гости, но и медсестра, и Дима с младенцем на руках, и его посеревшая под цвет стен супруга. Не повернулся разве что Добрыня: даже если бы он уже мог сам держать головку, туго затянутое одеяло с бантом не позволило бы ему это сделать.

– Ты что, совсем больная?! – зашипела на Надю Юля, а Дима свирепо сдвинул брови.

– Я спрашиваю… – Надя подняла телефон, будто снимала видео. – Сколько, спрашиваю, весит наш богатырь?

– Я же писал, четыре двести, – недовольно буркнул Дима.

– Уже четыре двести восемьдесят, – вмешалась слабым голосом его жена. – Мы сначала немного сбросили, а сейчас вот вышли в плюс…

– Супер! – Надя изобразила восторг и постаралась незаметно отключить звук, чтобы никто не услышал удивленных «але» Игоря. – Сохраню для семейной хроники!

– Скинешь мне потом, – оттаял Дима. – Так, встаем все вместе для фотографии…

Выдохнув, Надя сбросила звонок. Печатать одно-единственное слово «перезвоню» почти вслепую, пряча телефон за шариками, было трудно. Надя лишь уповала, что хотя бы несколько букв набрала правильно, и Игорь догадается, о чем речь. Да, было стыдно на выписке думать о чем-то кроме розовых пяточек и семейного счастья брата, но Надя не могла сдержать восторга. Как же она надеялась, как уповала на этот флешмоб! И пусть на это у нее ушло гораздо меньше девяти месяцев, чувство у нее сейчас было такое, словно она услышала не тихое мяуканье Добрыни, а первый крик собственного дитя.

Концерт в Архангельском! Под открытым небом! Конечно, много денег под это не выбьешь, раз уж организаторы попытались скосить под дурачков и развести Игоря на благотворительность, но это гораздо больше, чем ничего! Из этого можно сделать роскошное шоу, – если только так уместно говорить о симфонической музыке. Классика на фоне панорамных видов… Придется снова привлечь Вадика, но результат себя окупит! И если все получится, Игоря с оркестром позовут еще куда-то: на фестиваль, на открытие чего-нибудь, да хоть на свадьбу! И постепенно можно будет вывести его на первый план, добавлять в репертуар все больше вещей для виолончели соло… Летом многие европейские города устраивают музыкальные мероприятия под открытым небом. Надя ведь рассчитывала на одного только Игоря, а теперь в ее распоряжении целый оркестр! Неужто студенты откажутся от возможности подзаработать и увидеть мир? Можно будет подать заявки на международные конкурсы, устроить целую серию самых разных флешмобов, записать диск, договориться с правительством Москвы об участии в Дне города или в лазерном шоу… Кажется, у партнера Вадика есть родственники в московской думе… Боже! Неужели она смогла? Неужели сумела пережить разрыв с Платоном и двинуться дальше? Выходит, не она ему была обязана успехом, а он ей!

– Ты плачешь? – Юля тихонько дернула Надю за рукав.

– Нет, – громко шмыгнула Надя. – Просто… Момент трогательный.

– Кто бы знал, что ты у нас такая чувствительная! Я думала, ты детей вообще не любишь!

– Я? – Надя вытерла слезы и стряхнула фантазии о роскошном концерте где-нибудь на Лазурном Берегу Франции. – Обожаю!

– Чего с ней? – влезла любопытная Машка.

– Развезло, – с довольной улыбкой констатировала Юля. – Кажется, я знаю, кого мы будем следующим забирать из роддома.

– Ага… – Надя неопределенно дернула плечом.

Пусть лучше сестры думают, что ее штырит от умиления, и она уже мечтает, как будет однажды катать колясочку со своим карапузом. О, если бы они только знали, что Надя не собирается размениваться на памперсы и пустышки, а слезы счастья вызывает у нее всего-навсего цифра в полмиллиона просмотров! Вот оно, счастье концертного директора!

С трудом переждав фотосессию и вручив новоиспеченным родителям шары, Надя отказалась от семейного застолья и чуть ли не вприпрыжку сбежала к себе домой, чтобы заняться организацией концерта, найти тот популярный ролик и договориться с его автором, чтобы он разместил ссылку на ее аккаунт или хотя бы давал ее контакты всем желающим. Работы было невпроворот, но Надю это только воодушевляло.

Сбросив туфли у порога, она метнулась к ноутбуку, однако стоило ей только коснуться задом кресла, как в дверь позвонили.

– Простите, Людмила Сергеевна, я больше не буду топать! – пропела Надя, на цыпочках прошмыгнув в прихожую.

Завела ведь себе специальные махровые носки вместо тапочек, чтобы не раздражать соседку, и нате! Из головы вылетело совершенно!

Звонок повторился, и Надя, спешно натянув свои антитопательные носки, распахнула дверь. На лестничной клетке, впрочем, стояла отнюдь не Людмила Сергеевна.

– Лиза? – растерянно выдохнула Надя. – Откуда ты?…

– Узнала твой адрес у Платона, – сухо отозвалась Лиза. Теперь лицо ее совсем не напоминало веселую мордашку Буратино, губы были поджаты, а взгляд кололся, как дешевый шерстяной свитер. – Можно я войду? Нам надо поговорить.

Надя машинально отступила внутрь, пропуская незваную гостью, хотя, надо сказать, разговор с Лизой не входил даже в топ-100 ее насущных потребностей.

– В агентстве какие-то проблемы с документами? – предположила Надя, глядя, как Лиза бесцеремонно шагает в обуви прямо на кухню. – Но мне Воскобойников не звонил…

– Это касается только нас, – отчеканила Лиза и, развернувшись к Наде, скрестила руки на груди. – Что ты с ним сделала?

– С кем? – отшатнулась Надя. – С Олегом Натановичем?!

– Ты прекрасно знаешь, что я о Платоне. Что ты ему наговорила?

– Ничего, – протянула Надя, теряя терпение. Вот ведь пигалица! Ввалилась в квартиру, натоптала, еще и обвинениями загадочными швыряется? Нет, ее можно понять: без специальной подготовки с Платоном не каждый справится. Вот у Лизы и под глазами темные круги пролегли, не иначе он ей спать не давал, – как именно, Надя уточнять не собиралась. Но какого черта вешать всех собак на нее, на Надю?! – Он приходил ко мне, я сказала, что больше с ним не работаю. Все, на этом точка.

– Да? – подозрительно прищурилась Лиза. – А почему он тогда отменил концерты? Почему не хочет выступать до конца сезона?

Надя замерла с открытым ртом. Платон, конечно, всякие демарши устраивал, не без этого. Но чтобы отказаться от концерта? Что-то новенькое…

– Откуда я знаю, – неуверенно отозвалась Надя, оправившись от первого шока. – Может, у него творческий кризис…

– Неделю назад все было нормально! – всплеснула руками Лиза и принялась мерить шагами кухню. – А потом вдруг звонит мне и говорит: все, отменяй концерты, я – пас. За один вечер как будто другой человек! Хочу, говорит, разорвать контракт с агентством.

– Что?!

– Только не делай такие удивленные глаза! – Лиза раздраженно хмыкнула, остановившись у холодильника и подцепив один из магнитиков. – Надо уметь проигрывать!

– Но я правда не имею к этому никакого отношения!

– Воскобойников хочет меня уволить! – Теперь уже в голосе Лизы сквозило отчаяние. – Мол, если я упущу такого важного клиента, то о работе могу забыть!

Надя недоверчиво моргнула. Или она спит и видит сон, в котором главный враг просит ее о помощи, или Лиза и вправду набралась недюжинной наглости.

– Послушай, мне плевать, что у вас там с Платоном, – медленно разъяснила Надя. – Я тебе ничего не сделала, так что, будь добра, иди и сама разбирайся со своими проблемами!

– С моими, значит? – Лиза заговорила на октаву выше, но закашлялась и перешла на обычный тембр. – А если я расскажу Игорю, что вся твоя работа – сплошное надувательство?

– В смысле?

– Я – не дура, и все прекрасно понимаю. Пока ты занималась Платоном, число его подписчиков росло, под каждым видео были тысячи лайков. А сейчас что? Триста-четыреста максимум. Я пиарила его дуэт с Ларионовой, и вместо прироста народ только отписывался.

– Ну… – Надя усмехнулась. – Значит, ты просто плохой пиарщик.

– Нет! Это значит, что ты накручивала пользователей! А когда получила от Платона все, что нужно, и поняла, что больше выжать нечего, бросила его, как мусор!

– Ну все, с меня хватит, – ледяным тоном отчеканила Надя. – Уходи. Я не собираюсь выслушивать этот бред.

– А знаешь, что самое забавное? – выпалила Лиза, подавшись вперед и выставив острый нос, как кинжал. – Он-то считал тебя другом. Убивается по тебе… Сам на себя не похож! А тебе – плевать! Что ж, я ему передам.

– На здоровье. Прямо вот хоть сейчас звони, только из квартиры моей выйди!

Лиза еще какое-то время гневно таращилась на Надю, раздувая ноздри, а потом хмыкнула и гордо затопала в прихожую. Надя даже зажмурилась: теперь ей точно предстояла долгая и обстоятельная беседа с Людмилой Сергеевной.

У самой двери Лиза обернулась и смерила Надю презрительным взглядом.

– Ты так за него держалась, что я думала, между вами что-то есть, – и Лиза перекинула ремешок сумочки через плечо. – Может, и Платон тоже так думал. Но теперь-то я вижу, что в тебе вообще нет ничего человеческого.

Надя чуть не задохнулась от возмущения. Эта сопливая девица, которая пыталась ее шантажировать, будет тут еще разглагольствовать о человеческих качествах! Надя не любила влезать в споры, старалась избегать лишних скандалов, и сейчас ей было бы куда проще выставить Лизу вон и запереть дверь на все замки, чем отвечать что-то, но слова бессовестной девчонки задели Надю слишком сильно.

– Во мне?! – Надя оперлась на стену рядом с Лизиным плечом, и незваная гостья оказалась буквально вжата в холодную железную дверь. – Ты хотела заполучить гения? Распишись! Тебе не приходило в голову, что не все творческие люди такие дисциплинированные, как Игорь? Что у Платона может быть творческий кризис, что он, может, завел себе очередную девицу или влюбился… Ты не пробовала для начала с ним поговорить, прежде чем вваливаться в мой дом и устраивать детские истерики?!

– Это не… – пискнула Лиза, но Надя уже закусила удила.

– Я никогда, слышишь, никогда не занималась накрутками! Вкладывалась в рекламу – да, работала над контентом – да. Но если ты думаешь, что вести соцсети – это просто размещать милые ролики и собирать урожай, то ты, девочка, глубоко заблуждаешься. Я не собираюсь тебе помогать, просто задумайся над тем, что Ларионова может не нравиться аудитории Платона, и она была не самым удачным моим ходом…

– Но с Ларионовой все кончено, – робко подала голос Лиза. Теперь, когда Надя сбила с нее всю спесь, она напоминала больше котенка, которому прищемили хвост.

– Все… Кончено? – машинально повторила Надя и медленно опустила руку.

– Да, Платон сказал, что Ольга тянет одеяло на себя, а ее возмутили комментарии… – затараторила Лиза, явно испытав облегчение от того, что Надя не стала ее убивать.

– Не надо… Не хочу… – замотала головой Надя, чувствуя, что личная жизнь Платона снова затягивает ее, как трясина. – Это их дело. Но… – Лиза выглядела такой жалкой и напуганной внезапной отповедью, что Надя почувствовала некое подобие жалости. – Вот тебе и ответ, – сдалась она, проклиная свое великодушие. Вот зачем, зачем ей помогать конкурентам? Радовалась бы, что Платон сошел с дистанции, и на дороге Игоря зажегся зеленый свет… Но нет ведь. Черт, может, и правда пора задуматься о детях? Чтобы не расточать материнский инстинкт на кого попало?

– Ответ? – окончательно растерялась Надя.

– Платон расстается с Ларионовой, а потом уходит в депрессию и отказывается от концертов. Сложи уже два и два.

– Но… – на хорошеньком личике Лизы проступило озарение. – Да ладно… Думаешь?!

– Если ты посмеешь сказать «спасибо», я тебя точно укокошу, – процедила Надя, злясь больше на себя, чем на наглую пигалицу.

К счастью, на сей раз Лизе хватило ума замолчать, и она ужиком проскользнула на лестничную клетку, а Надя наконец повернула все замки, да еще и цепочку для верности повесила.

Протерев влажной тряпкой полы, чтобы от Лизы и следа не осталось, Надя нацепила свои противошумные махровые носки и направилась к компьютеру, чтобы заняться работой. Однако время шло, а Надя все пялилась на разбросанные по экрану иконки, не в силах сосредоточиться.

Встреча с Лизой выбила ее из колеи. И вовсе не потому, что Надю хоть сколько-нибудь напугали наивные юношеские угрозы. В конце концов, она была уверена в своей непричастности к накруткам и знала, что Игорь не поверит в подобную чушь. Нет, Надя не могла перестать думать о Платоне.

Она не помнила, когда ему было настолько плохо. Он казался ей клубком вечного позитива, парнем, который идет по жизни, смеясь. Он, бывало, злился, капризничал, валял дурака, но уж если кто и был для нее полной противоположностью слова «депрессия», то это именно он. Удивительно, даже в детстве, будучи изгоем и объектом постоянной травли сверстников, Платон не отчаивался. Уходил в мечты, фантазировал о светлом будущем и не переставал улыбаться. Половине его планов не суждено было сбыться, но ведь он отчасти добился своего! Накачался, похудел, стал почти звездой, и уж теперь-то ни у кого бы не повернулся язык пошутить на тему его внешности. Так почему вдруг именно сейчас, на пике возможностей, его вдруг накрыло? Не мог же он, в конце концов, нырнуть с головой в уныние из-за ухода Нади?

Смирившись с полным отсутствием рабочего запала, Надя налила себе кофе и, обхватив кружку руками, распахнула окно и присела на подоконник. Весенний ветер разметал по столу салфетки, принеся с собой запахи цветущих каштанов и табачного дыма: внизу у подъезда курили над раскрытым капотом мужики.

На город мягко оседала синеватая тьма, зажигались окна соседних домов, чернели причудливыми силуэтами антенны на крышах. Будь Надя немного младше, к ней непременно прилетел бы веселый пузатый человечек с пропеллером. Возможно, даже кудрявый, в очках и с длинным смычком от виолончели.

Тяжко было признаваться себе, но Надя скучала по Платону. Воевать с ним было проще, когда он атаковал первым. Возможно, Надя даже получала странное азартное удовольствие от всей этой игры. Но сейчас, узнав о том, что Платон готов покончить с музыкой, стало как-то не до борьбы.

Когда Лиза только упомянула о проблемах Платона, Надя на долю секунды решила, что все дело в ней и в том, что она ушла к Игорю. Впрочем, все быстро встало на свои места: одно дело – ссора с другом, другое – разрыв с Ларионовой. Тянет одеяло на себя, значит? Видно, Платон и с Лизой обсуждал такие интимные вещи, быстро нашел замену старой доброй подруге.

Платон влюбился. Кто бы знал, что и с ним это однажды случится? Уж скорее Надя бы поверила, что от любви к нему передерется насмерть целая стайка его покинутых одноночных девушек. Но чтобы он?… Что ж, Ольга Ларионова заметно выделялась из толпы его обычных прелестниц. Надя сразу почувствовала, что оперная дива не такая, как остальные. Правда, и предположить не могла, что любовь к ней будет для Платона столь разрушительной.

Надя и рада была бы остаться в стороне и продолжить работу с Игорем, как ни в чем не бывало. Но бросить Платона в такой глубокой яме она не могла. Не как бывший агент, как друг. И Надя поняла, что ей придется первой нарушить собственные же требования и увидеть Платона. Поехать к нему, чем бы это ни обернулось для них обоих.

Глава 16

Сколько раз Надя поднималась по этой лестнице, нажимала на эту кнопку звонка и входила в эту дверь? Пожалуй, за годы работы с Платоном Надя успела запомнить каждую надпись и каждый подтек краски в его подъезде. Но отчего-то сейчас было так странно видеть все это вновь, словно Надя перенеслась назад в прошлое. С каждым шагом на нее накатывало мощнейшее дежавю, а в груди все сжималось. Хотелось то ли вздохнуть поглубже, впитывая букет знакомых запахов, то ли сбежать не оглядываясь. Но жалость – главный женский мотиватор, а потому Надя затолкала желание смыться и двинулась вперед. Могла бы воспользоваться лифтом, но будто бы подсознательно тянула время.

Сначала она думала подождать с визитом до утра, но вспомнила, что Платон – неисправимая сова. Куда проще было застать его бодрствующим в полночь, чем с утра. К тому же утренний Платон всегда отличался особой язвительностью и доводил Надю до ручки гораздо быстрее. И, наконец, Наде подумалось, что лучше поговорить с ним до Лизы, потому как она способна наплести ему всяких гадостей, и кто знает, в какую из них Платон уверует.

Замерев в нерешительности перед дверью, Надя мысленно сосчитала до десяти, протянула руку, потом опустила ее и решила довести счет до ста. Слишком уж все внутри трепыхалось и бурлило от волнения. Медленно выдохнув, Надя все же зажала кнопку звонка, не оставив себе пути к отступлению.

Знакомой трели, однако, не последовало. Надя позвонила снова, затем еще раз, – опять ничего. Волнение подвинулось, впуская страх. Она ведь не сталкивалась еще с депрессиями Платона и понятия не имела, на что он способен помимо отказа от выступлений. У творческих людей любую эмоцию надо умножать на два: если уж радость – то до эйфории, если тоска – то чернее квадрата Малевича.

Сбежав по ступеням вниз, Надя выскочила из подъезда и огляделась вокруг: машина Платона стояла на своем обычном месте. Сколько бы Надя ни просила его парковаться подальше от кривого старого тополя, который придавил бы машину при первом порыве ветра, Платон не слушал.

Тогда Надя вскинула голову вверх и отсчитала нужное количество окон: в кухне было темно, а вот в спальне горел слабый желтоватый свет ночника. Тревога с новой силой заскреблась по ребрам, и Надя бросилась обратно. Она давно хотела вернуть Платону запасной ключ от его квартиры, но все руки не доходили, и вот теперь Надя была даже рада, что не поддалась порыву после прошлой ссоры и не выбросила этот странный сувенир.

На сей раз было не до пеших прогулок по лестничным пролетам, и Надя ломанулась к лифту. Воображение услужливо рисовало страшные картины: Платон и гора таблеток, Платон в окровавленной ванне, Платон в петле… Дожидаясь лифта, Надя успела перебрать в голове все возможные способы суицида, а войдя в кабинку, начала вспоминать, какой теперь телефон у «скорой» и как оказать первую помощь.

Надя никогда не считала себя паникером, но с Платоном мыслить здраво было невозможно. Она беспокоилась за него так, как, пожалуй, никогда не беспокоилась за саму себя и даже за своих родных. Взять Машку: та могла остаться на ночевку у подруги, никого не предупредив, но и тогда Надя держала себя в руках, успокаивала родителей и хладнокровно разрабатывала план действий. С Платоном все было иначе. У Нади перехватило дыхание, как тогда, в Вене, закололо в груди, а перед глазами запрыгали черные мошки.

Казалось, лифт ехал целую вечность, и Надя буквально кубарем вывалилась из него к двери Платона. Дрожащими пальцами нащупала в связке нужный ключ, отперла и шагнула в темную прихожую.

В квартире было душно, солоноватый сырный запах бил в ноздри. Надя пошатнулась от ужаса: она не знала, как пахнут трупы, но сейчас ей отчего-то казалось, что именно так.

– Платон… – попыталась крикнуть она, но вместо крика из горла вырвался глухой хрип.

Надя прислонилась взмокшей спиной к двери, собираясь с духом, чтобы пройти дальше и увидеть неизбежное, однако до нее вдруг донеслись странные звуки. Хотя… Почему странные? Она их слышала в этой квартире уже не раз. Тихие женские стоны, ритмичные удары…

– Давай! – раздался наконец голос самого Платона. – Иди к папочке! Сейчас я тебе…

К папочке?! Надя вросла в ламинат, не в силах шевельнуться. К папочке, значит?! Страхи испарились мгновенно, а вместо них Надю обуял такой мощный и всепоглощающий гнев, какого прежде она еще не испытывала.

Выходит, она переживала за Платона, как последняя дура, выслушивала Лизины идиотские сентенции, рванула на другой конец Москвы, чтобы вытащить друга из депрессии, а депрессии-то никакой и не было! Чтобы Платон – и влюбился?! И как Надя сама-то поверила в подобную белиберду?!

Приличия требовали, чтобы Надя немедленно ушла, сделав вид, будто ее здесь и не было, но в ту секунду о приличиях Надя могла думать меньше всего. Отцепив запасной ключ от связки и сжав его в кулаке, она направилась к Платону. Ее уже не пугало, что может увидеть, напротив, она собиралась разглядеть весь разврат в подробностях, впечатать его в свою память навеки. Очередная молоденькая дурочка? Две дурочки? Или целая оргия? Что ж, даже лучше. Чем омерзительнее будет сцена, представшая перед Надей, тем проще будет забыть о Платоне навсегда. Сеанс шоковой терапии: вот на что она рассчитывала, толкая дверь в спальню.

Впрочем, ни оргии, ни дурочек, ни мало-мальски омерзительной наготы Надя не узрела. На кровати, погребенный под горой пустых упаковок от начос, лежал Платон и самозабвенно терзал джойстик от игровой приставки. Ритмичные удары и женские стоны доносились из телевизора: там брутальный китаец лупил почем зря какую-то блондинку в бронелифчике. Сам же Платон больше напоминал полубезумного бездомного алкаша: на заросшем помятом лице лихорадочно блестели покрасневшие глаза, а губы беззвучно шевелились. Появления живого человека эта зомби-версия Платона даже не заметила.

– Ты… – Надя ущипнула себя за запястье, уж больно все происходящее напоминало дурной сон. – Ты что творишь?!

– Надя? Ну привет, – Платон бросил на нее короткий взгляд и тут же вернулся к игре, будто и не удивился.

– Откуда у тебя приставка? – Надя обошла кровать и загородила собой телевизор, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание.

– Отойди! – возмутился Платон. – Я почти прошел уровень!

– Все, хватит! – Надя решительно выдернула вилку из розетки, обесточив плазму. – Значит, так: сейчас мы соберем весь этот мусор, ты примешь душ, переоденешься, а потом объяснишь мне, какого черта ты…

– Э, не-е-ет! – протянул Платон и криво усмехнулся. – Финита ля комедия! Больше ты мной командовать не будешь! Иди вон к своему Игорю!

– Ты хоть в курсе, сколько здесь калорий? – Надя брезгливо подцепила одну из пустых пачек, нестерпимо воняющих сыром.

– Плевать! – Платон ногой спихнул с кровати груду шуршащей фольги. – Я завязал с диетами.

– А концерты? Музыка? С ними ты тоже завязал?

– Так-так-так, – он приподнялся на локтях и покосился на Надю. – Маман уже наябедничала? Не парься, я скажу ей, что ты была и провела со мной воспитательную беседу. Так что можешь не тратить время.

– Римма Ильинична ничего мне не говорила, – она присела на край кровати. – Это Лиза. И она беспокоится о тебе.

– Вот маленькая дрянь! – Платон снова откинулся на подушку. – Беспокоится она, как же! Боится остаться без работы, вот и все. Не думал, что ты станешь плясать под ее дудку…

– Слушай, – Надя призвала все свое терпение, чтобы проигнорировать несправедливый упрек. – Скажи мне честно, что с тобой происходит?

– Тебя это не касается, – отвел взгляд Платон. – Уже не касается.

– Ладно, – вздохнула Надя. – Спрошу прямо. Ты влюбился?

Платон дернулся, будто она кольнула его ступню иголкой, и резко сел. С его лица будто стерли безразличие, а в глазах мелькнула такая глубокая и неподдельная боль, что Наде стало не по себе. Худшие ее опасения оправдались, и Платону даже не потребовалось ничего говорить.

Надя сглотнула, с тоской глядя на человека, которого когда-то считала лучшим другом. Как бы он ни вел себя порой, как бы ни увяз в своем инфантилизме, Платон оставался самым светлым и добрым парнем в ее жизни. И пусть время от времени Наде хотелось поквитаться с ним за весь геморрой, которым он старательно одаривал ее все эти годы, такой боли она не пожелала бы даже врагу. А уж тем более – своему милому ребячливому Платону.

И как только Ольга не поняла до сих пор, какой ценный дар получила от судьбы? Надя ведь вообще не думала, что Платон способен полюбить по-настоящему, и вот, когда он наконец созрел для настоящего чувства, когда понял, что женщины нужны не только для сиюминутных развлечений, Ларионова отвесила ему такой удар под дых. Неужели она не увидела, какой он замечательный? Не осознала, как весело с ним может быть, не оценила, в конце концов, его упоительных поцелуев? Кто бы мог подумать, что эта с виду не самая глупая женщина, окажется такой фантастически недальновидной?

– Откуда ты… – начал Платон с несвойственной для себя робостью, но осекся и замолчал. Слишком давно они с Надей знали друг друга, и потому научились обходиться без лишних слов.

– Мой милый… – сочувственно шепнула Надя и протянула руку, чтобы коснуться его небритой щеки. – Как же так…

– И давно ты знаешь? – глухо отозвался Платон, перехватив ее запястье.

– Как только Лиза сказала, что ты решил завязать с музыкой.

– Ясно, – он стиснул зубы, и под щетиной шевельнулись желваки. Надя почти физически ощущала, как горит его разбитое сердце, и ей ужасно хотелось забрать у него хоть часть боли, разделить ее, как когда-то они делили школьные обеды. Если бы только она могла решить все, как обычно! Достать из бездонной сумочки нужную таблетку или пластырь, залечить раны и вернуть Платона в строй…

– И что ты об этом думаешь? – спросил он.

– Прости, Платош… Я бы и рада помочь тебе, но сам понимаешь, тут я ничего не могу поделать.

– Само собой… – он опустил голову и запустил в волосы пятерню.

– Я знаю, тебе сейчас трудно, – она погладила его по спине, борясь с желанием крепко-крепко стиснуть его в объятиях.

– Да что ты можешь знать!.. – отшатнулся Платон.

– Но это еще не конец. И уж точно не стоит из-за этого бросать музыку!

– Правда?! – Платон вскинул подбородок и с неприкрытым сарказмом уставился на нее. – Думаешь, это так просто? А если… Если у меня вдохновения нету? Если все это никому не нужно?

– А разве музыка – это только вдохновение? – Надя склонила голову набок. – По-моему, это труд. Адов упорный ежедневный труд. Без отмазок, «потому что» и долбаных муз с лирами.

– Это только если у тебя нет…

– Таланта? – договорила за него Надя. – Как у меня, например? То есть вкалывать – для убогих, вроде нас с Игорем?

– Ты отлично знаешь, что я не тебя имел в виду! – нахмурился Платон.

– А тебе не приходило в голову, почему Эрлих в свое время выбрал Игоря?

– Игоря все выбирают, верно? И ты тоже… – Платон сжал кулаки. – Он же весь такой обходительный… Подлиза чертов!

– Он умеет работать, – мягко перебила Надя. – Одного таланта мало. Слушай, ты можешь жалеть себя, можешь обвинять в своих проблемах остальных… Но если хочешь знать мое мнение, это путь в никуда.

– Я уже в никуда… В нигде… – Платон сбился. – Короче, ты поняла.

– Если ты любишь, по-настоящему любишь, а не ноешь, потому что тебе не дали очередную игрушку, научись уже наконец думать о ком-то кроме себя! – Надя встала с кровати и окинула Платона новым взглядом. Да, вид его был жалок, да, ему разбили сердце, но он упивался своей болью, как когда-то упивался развлечениями. Ему хотелось, чтобы его жалели, и то, что Надя пару минут назад приняла за зрелость, оказалось обычным детским желанием привлечь к себе внимание.

– Я и так постоянно думаю! Все время! – крикнул он. – И что толку?! Как будто это что-то изменит!

– Менять надо не что-то, Платон, а себя! – Надя потеряла терпение. – Надо брать себя за шкирку, вставать, даже если не хочется, работать, делать что-то, черт возьми! Любишь человека – помоги ему быть счастливым, а не превращайся в заросшее щетиной желе с чипсами! Если тебя не могут полюбить в ответ, то пусть хотя бы уважают!

– А ты что, не уважаешь меня? – разозлился Платон и опустил ноги с кровати, но чуть было не поскользнулся на пустом пакете из-под начос.

Надя медленно оглядела комнату: гору мусора, крошки на полу, пыльную мебель и задвинутый в угол чехол виолончели.

– Сам-то как думаешь? – ответила она вопросом на вопрос, подхватила сумочку и, бросив Платону ключ, вышла, даже не обернувшись.

Ей было больно видеть своего друга таким, но помогать ему… Во-первых, она сомневалась, что сможет уговорить Ларионову вернуться к Платону, а во-вторых, какой смысл помогать человеку, который сам не готов пальцем о палец ударить? За него и так вечно делали всю грязную работу. Пришло время для естественного отбора: кто найдет в себе силы барахтаться – выплывет, кто предпочтет скукситься и сложить лапки – пойдет ко дну. В конце концов, Римма Ильинична не вечна, а Надя, как бы она ни любила Платона, не собиралась тянуть его на своем горбу вместо матери. Он – взрослый мужчина, а не мальчик. Решил бросить дело своей жизни и свести на нет плоды многолетних диет и тренировок, значит, так тому и быть.

Да, какая-то часть Нади по-прежнему рвалась назад, в квартиру Платона, чтобы помочь ему хотя бы с уборкой, но на сей раз здравый смысл взял верх, и она вернулась домой. Упасть без сил на кровать, забыться сном без сновидений, а наутро, вооружившись кофе, заняться собственными делами, коих накопилось немало. Таков был план. И Надя следовала ему неукоснительно. Уж кто-кто, а она была мастером спорта по хватанию себя за шкирку и упорной пахоте, какой бы раздрай ни творился в душе.

Едва только рассвело, Надя уже сидела перед ноутбуком и старательно выискивала все ролики с флешмобом из торгового центра. Она уже осознала свою главную ошибку: в тот день на них были нацелены десятки, если не сотни телефонов, и глупо было надеяться, что клип, смонтированный Вадиком, станет единственным. Что ж, опыт – главный капитал концертного агента, а его теперь у Нади было в избытке.

После часа долгих и муторных поисков она нашла двадцать шесть видео в разных соцсетях и около пятидесяти фотографий. Остальные, видимо, снимали просто на память. Одного Надя не могла понять: почему Вадик возился с клипом целую неделю, каждый день кормил ее завтраками и историями про цветокоррекцию, а все остальные преспокойно выложили отснятый материал чуть ли не сразу и умудрились при этом набрать гораздо больше просмотров? Ответ был прост: людям важнее инфоповод, чем красивые съемки с квадрокоптера.

Надя злилась и на Вадика, и на саму себя, что не додумалась прошерстить Интернет гораздо раньше, но она, в отличие от Платона, не стала долго мусолить собственный провал, а попыталась все исправить.

Для начала она написала каждому блогеру или, по крайней мере, каждому, кто себя таковым считал. Попросила указать ее контакты и поставить хэштег #заславцев_cello. На случай, если ее не воспримут всерьез, отметилась в комментариях под каждым постом, что оказалось непросто: пришлось выдерживать паузы и бесконечно менять формулировки, чтобы система не сочла ее ботом. Времени это сожрало массу, зато результатом Надя осталась довольна.

Ближе к обеду она сумела перейти к концерту в Архангельском. Набрала организаторов, в красках расписала, почему музыканты не готовы играть только за идею и возможность побыть на свежем воздухе. Наобещала красивую программу, зрелищное выступление и сопровождение профессионального фотографа.

– Мы понимаем, что надо идти в ногу со временем, и поэтому задумали серию видеороликов для интернет-аудитории, – уверенным тоном сообщила она. Напирала, как продавец пылесосов, не давая собеседнице и слова вставить. Дама, судя по тембру, принадлежала к старшему поколению, а потому любое упоминание современных технологий было для нее, как стеклянные бусы для туземца. – У нас разработана стратегия продвижения, будет съемка с квадрокоптера, кроме того, мы активно сотрудничаем с блогерами…

– С блогерами… – завороженно повторила дама из Архангельского.

– Именно. Поэтому наше сотрудничество будет полезно и вам тоже. Пиар, сами понимаете, – Надя каждым словом вгоняла свой гарпун все глубже в крупную рыбу. – Но бесплатно мы это организовать не сможем. Перевозка инструментов, костюмы, съемка, затраты на контекстную рекламу и таргет… Зато представьте, сколько народу узнает о вашем концерте, если мы приведем несколько блогеров! У каждого аудитория по несколько миллионов! В следующем году это можно будет превратить в масштабный фестиваль! Считайте, что вашу рекламу прокрутили по федеральному каналу!..

Уже через полчаса, заваривая порошковое пюре со странной отдушкой, которую производители почему-то гордо назвали беконом, Надя подсчитывала в уме свою прибыль. Да, пока у нее был контракт только с Игорем, но ведь студенты – народ голодный и, вопреки ЕГЭ, неглупый. Пара подписей – и к их стипендии будет солидная прибавка. Надя бы в свои институтские годы за такие деньги не то что на скрипке, на бубнах и балалайках бы играла и еще пританцовывала для пущего эффекта. Да что уж там: ее бы и сейчас пятнадцать процентов агентских сильно бы выручили. С рационом гастарбайтеров ей до язвы оставалось не так уж и долго.

Проглотив необходимую дозу углеводов и химикатов, Надя направилась в «Кукушкино гнездо». Возможно, обговорить все с Вадиком было бы проще по телефону, но сейчас Наде требовалась не простота, а победа. Один раз она позволила навешать себе лапши, и этого хватило.

Вадик будто предчувствовал, что ему предстоят разборки: у дверей «Гнезда» высились два матерых качка в черных костюмах, как в плохих фильмах про братву. Надя неловко протиснулась между ними, показав паспорт и доложив, что работает с Вадимом. Студия была украшена искусственными цветами, будто кто-то решил либо провести там свадьбу, либо устроить временный склад для ритуального агентства. Вадик скакал вокруг камеры и увлеченно снимал лысого брутального мужика с кустистыми бровями и его молодящуюся подтянутую спутницу.

– Только не сейчас, – нервно шепнул Вадик, едва завидев Надю.

– Но это важно!

– Одну секунду, – Вадик натужно улыбнулся мужику с бровями-гусеницами и за локоть оттащил Надю в угол. – Это – тесть моего партнера, – и Вадик сделал страшное лицо. – Депутат! – добавил он одними губами. – У них годовщина свадьбы и…

– Вот пусть твой партнер и снимает!

– Долго еще ждать?! – грозно пробасил лысый.

– Бегу-бегу! – Вадик замахал руками, отчаянно жестикулируя Наде, но она так и не разгадала посыла.

Связываться с депутатом и в особенности с его телохранителями, априори было плохой идеей, а потому Надя присела на пустой ящик из-под цветов и принялась терпеливо ждать. Закончив лебезить перед клиентами и нахваливать их фотогеничность после каждого щелчка затвора, Вадик, расшаркиваясь в реверансах, выдворил наконец неприкосновенную пару и с видом величайшего облегчения вытащил из мини-холодильника запотевшую бутылку пива.

– Ты видела, какой у него жуткий взгляд? – спросил он, сделав несколько больших глотков. – И молчит, сволочь, хоть бы понять, нравится ему или нет…

– По-моему, он просто старался не моргать, – пожала плечами Надя. – Так вот, по поводу нашего флешмоба…

– А, ты поблагодарить пришла?! – расцвел Вадик. – Ну, вперед. Скажи, крутецки намонтировал? Первый раз этой прогой пользовался, но вышло просто нереально, а?

– Нереально долго, – Надя сразу запретила себе поддаваться на болтовню Вадика. Он так себя хвалил, что ему невольно хотелось поддакивать, а этого сейчас делать было никак нельзя.

– Что?! – удивился Вадик. – Так я же объяснял: там сначала с цветкором вышла лажа, потом мы с Ромкой переделывали…

– Ты. Обещал. Два дня.

– Но…

– Но и этого слишком много, – Надя встала, чтобы не смотреть на Вадика снизу вверх: так она всегда чувствовала себя в слабой позиции. – Ты в курсе, что другие блогеры выложили видео в тот же день?

– Полляма просмотров, ага, – кивнул Вадик. – Пиара выше крыши, ты же этого и хотела!

– Так ты тоже видел?! – Надя опешила. – И ничего мне не сказал?

– А зачем? Между нами, снято через задницу, горизонт завален, камера дрожит… Сейчас каждый слабоумный думает, что он блогер. «Всем привет, с вами Петя…» – передразнил он. – Этот придурок своей рожей самое красивое место испортил! Некоторым в руки, кроме «Нокии 3310», ничего давать нельзя!

– Ты хоть понимаешь, что все мои усилия пошли прахом?! – рассердилась Надя. – Под роликом этого «придурка» не было ни одного нужного контакта! Как нас нашел хоть кто-то, я вообще не знаю!

– Но нашли же! – от Вадика любая критика отлетала, как теннисный мячик от стенки. – И где мы теперь играем?

– Во-первых, не мы, – процедила Надя. – Во-вторых, я закажу твои услуги, только если ты подпишешь договор на моих условиях.

– Каких? – улыбка наконец сползла с вечно сияющего лица Вадика.

– За каждый час, слышишь, час, а не день просрочки твой гонорар будет уменьшаться на десять процентов.

– Ты что, думаешь, я робот?! – возмутился он, но, не встретив у Нади ни сочувствия, ни понимания, ссутулился и опустил плечи. – И как быстро тебе нужно будет готовое видео?

– В тот же вечер. До полуночи.

– Когда-когда?! – Вадик даже попятился и чуть было не споткнулся о штатив. – Ты про Трудовой кодекс слышала? Рабство отменили!

– Или так, – Надя скрестила руки на груди, – или я ищу другого оператора.

Глава 17

У каждого человека есть такое место, куда он предпочитает лишний раз не наведываться. Да, тюрьмы, больницы и конторы коммунальщиков не любит никто, но к этому стандартному перечню каждый добавляет что-то свое, особенное. Место, связанное с дурными воспоминаниями, рухнувшими надеждами или несчастной любовью. Окажешься в таком – и хочется втянуть голову в плечи, поднять воротник и ускорить шаг, лишь бы побыстрее избавиться от гнетущей тяжести в груди. К примеру, жертва школьной травли ни за что не придет на встречу выпускников, обманутая жена – в ресторан, где застукала мужа с любовницей, а унылый бухгалтер – в гаражи, в которых когда-то собирал свою рок-группу, мечтая стать новым Джимом Хендриксом.

Для Нади таким местом была Московская консерватория. Конечно, по долгу службы ей время от времени приходилось туда заглядывать, но всякий раз она чувствовала себя неуютно и торопилась уйти. Конса, как ее привыкли называть музыканты, напоминала Наде о несбыточных мечтах детства. Когда-то она представляла себе, что будет учиться там, сидеть с другими студентами у памятника Чайковскому, обмывая косточки преподавателям и сетуя на грядущую сессию. Но все пошло наперекосяк, и потому Надю не покидало чувство, что она в стенах консы – чужая, что не заслужила права даже находиться в этом музыкальном Хогвартсе.

Сегодня, впрочем, все было иначе. Надя поднималась по ступеням победителем: она несла в себе шикарные новости, несла бережно и гордо, как ценный трофей. Мысленно Надя уже слышала овации, ощущала восторженные рукопожатия и похлопывания по плечу. Те, кого она в юности считала обитателями Олимпа, сегодня должны были преклониться перед ней. Пусть и в переносном смысле.

Она специально пришла за десять минут до начала репетиции студенческого оркестра и попросила Игоря поддержать ее. Из зала уже доносились разрозненные звуки, легкая какофония не настроенных инструментов.

– Всем привет! – громко крикнула Надя, привлекая к себе всеобщее внимание. – Можно пару минут? У меня важное сообщение.

Инструменты стихли, а десятки пар глаз воззрились на знаменитого агента Игоря Заславцева.

– Итак, я хочу еще раз поблагодарить всех за наш флешмоб в торговом центре и поздравить с популярностью в Сети! – улыбнулась она, подождала, пока некоторые скрипачи одобрительно постучат смычками по пультам, и вскинула руку, призывая к тишине. – Кто-то из вас уже, наверное, слышал, что нас приглашают на концерт в Архангельском под открытым небом. Ну, точнее, вас, а не нас: я-то больше играть не буду.

По залу прокатился смешок, и Надя, почувствовав, что завладела аудиторией, расправила плечи.

– Изначально вас планировали позвать бесплатно, – продолжила она, – но я не просто так получаю свой хлеб, чтобы рубить подобные планы на корню, – Надя заговорщически подмигнула. – Поэтому я договорилась насчет гонорара.

В этот момент случилось то, чего она так долго ждала: оркестр грянул восторженными «вау» и «ого», а Надина кровь будто наполнилась пузырьками веселящего газа и забурлила, как шампанское из только что откупоренной бутылки.

– Подождите, подождите, – Надя отмахнулась с ложной скромностью и вновь подняла руку, хотя на сей раз успокоить оживленных студентов оказалось уже не так легко.

– Ребят, тише! – вмешался дирижер, и Надя благодарно кивнула.

– Я хочу, чтобы это снова был не просто концерт, а что-то очень… Яркое и эффектное, – она с трудом подбирала слова, чтобы передать всю грандиозность своей затеи. – Договорилась с оператором, позвала блогеров, которых мы уже покорили своим флешмобом. Мы с Вадимом Куприяновым, – вы, возможно, помните: он снимал нас в торговом центре, – уже ездили в усадьбу. Там безумно красиво. Архитектура, природа, статуи… Мы сошлись на том, что лучше, если все вы будете в белом. Тут, конечно, каждый исходит из своих возможностей, но я подумала, что если мы продолжим в том же духе, концертная форма нам еще понадобится. Так что я связалась со швейной фабрикой, приглядела несколько фасонов, договорилась насчет скидки… В общем, девочки, после репетиции могу показать. Я против корсетов и неудобных юбок, у меня есть друзья из барочного ансамбля, они очень жаловались на свои концертные платья. Так что легкий шифон будет в самый раз. Я отсмотрела материалы, мне уже посоветовали ткани, которые не нужно гладить. Ну, и нашла автобус, который нас отвезет, и фургон для инструментов, так что тут все схвачено.

– Ничего ж себе! – не выдержал фаготист Сева. – Когда вы успели?

– Ну… – Надя польщенно повела плечом. – Это моя работа. И, кстати, насчет этого. Раз уж у нас все так… скажем, неплохо складывается, я подумала, что мы могли бы придумать название для оркестра и продвигать его, как единый коллектив…

– То есть у нас уже будет работа? – недоверчиво спросила Марина, первая скрипка.

Надя бросила короткий взгляд на Игоря, потом на дирижера, и закусила нижнюю губу, лихорадочно соображая, как бы помягче сформулировать свое предложение.

– Скорее, халтура, – сообщила она наконец. – Пока вы учитесь, и у нас нет отдельной репетиционной базы, я не могу заставить вас работать, как в обычных оркестрах. Соответственно, и зарплату платить нечем. Но если время от времени я буду организовывать для вас оплачиваемые концерты и потихоньку пиарить в Интернете, думаю, вреда от этого никому не будет, а учебная часть не станет возражать. Но…

– Так и знал, что будет «но»! – хмыкнул альтист с серьгой в ухе.

– Саш! – одернул его Игорь. – Погоди, дай договорить.

– Но поскольку это и для меня тоже работа, – Надя собралась с духом, – я бы хотела обсудить с вами мой агентский процент. Насчет договора я пока консультируюсь, мы можем все сделать официально… А по поводу суммы… Обычно я беру пятнадцать процентов. Это стандартная доля, если не верите, можете расспросить Игоря, он работал не только со мной…

– Пятнадцать процентов?! – подала голос скрипачка Алина. – Вы что, шутите?

– Мы же студенты! – поддакнула ей флейтистка. – Собираетесь наживаться на студентах? Играть-то вы не будете, сами сказали!

– Ага, если гонорар разделить на всех, да еще и пятнадцать процентов вычесть, нам, считай, ничего не останется… – поджала губы кларнетистка.

– Послушайте, но Игорь же так работает, и ничего! – вмешался Сева. – Значит, выгодно!

– Игорю-то, поди, сольные партии будут давать! – раздался бас из-за тубы.

– Его просто на нас раскрутят, а потом он пойдет шарашить с другими оркестрами!

– А вы видели хэштеги? Везде фамилия Заславцева, про нас ни слова!

– И смысл тогда? Мне к госам надо готовиться, а тут еще новые партии за какие-то пять копеек!

– Да, пускай вон Игорь один и играет в Архангельском!..

Отдельные выкрики слились в общий гул, и у Нади от шума закружилась голова. Она уже не понимала, кто и что пытается ей сказать, просто кожей чувствовала, что еще немного, и ее погонят из зала смычками и метлами.

– Тихо! – рявкнул дирижер. – У нас репетиция, обсудите все потом. Надежда, вы извините, у нас все-таки учебное заведение… Я не могу никого заставить, и хоть ваша идея мне импонирует, я думаю, вам лучше дождаться, когда мы закончим, а потом отдельно поговорить с ребятами и прийти к какому-то решению…

– У меня после репы история исполнительского искусства! – буркнула Алина. – Я только в три освобожусь.

– А я – в два! И что, ждать тебя еще час? – кто-то из духовиков так разбушевался, что рассыпал ноты. – Черт!..

– Надежда, подождите, пожалуйста, снаружи, – отчеканил дирижер, с трудом сдерживая гнев.

Надя беспомощно взглянула на Игоря, потом на оркестрантов, взбаламученных жадностью и, так и не дождавшись ни слова поддержки, покинула зал. Так, наверное, чувствуют себя недооцененные реформаторы, которых народ гонит на плаху. Надя знавала музыкантов, которые считали, будто главная цель концертного директора – обобрать беззащитного творческого человека, нажиться на чужом таланте, превратив гения в раба. Но услышать такое от консерваторской молодежи, от продвинутого поколения, от тех, кто видел, как высоко взлетел ее стараниями Платон Барабаш…

Да, глупо было рьяно браться за организацию концерта, не обговорив детали на берегу, но Надя по своей непростительной наивности подумала, что встретит куда больше понимания. Она готова была даже пойти на уступку и снизить ставку до неслыханных десяти процентов, однако теперь у нее пропало всякое желание стараться ради других.

Будь обстоятельства другими, она бы ни за что не стала бы иметь никаких дел с этими не в меру амбициозными недорослями, но искать другой оркестр за неделю до концерта… Самоубийство. К тому же, как тогда она будет выглядеть перед организаторами? Заливалась ведь соловьем, изображая профи восьмидесятого уровня, а теперь что, звонить и говорить, что приедет не оркестр Московской консерватории, а какой-то непонятный сброд под управлением Васи Пупкина?

Ничего не видя перед собой, Надя выползла на улицу, добрела до ближайшей скамьи и рухнула на нее, как подкошенная. Что делать дальше, Надя не представляла. Другой оркестр – не вариант. Выпустить на сцену одного Игоря? На худой конец, с концертмейстером? И пусть играют что-нибудь для виолончели с фортепиано? Тоже минус сто к профессиональной репутации. Или проучить студентов и сказать организаторам, что насчет гонорара она погорячилась, и оркестр выступит бесплатно? Допустим, ее сочтут сумасшедшей, дело даже не в этом. Как тогда оплачивать Вадика и транспорт? Из своего кармана? Так там кроме мятной жвачки, оторванной пуговицы и крошек давно уже ничего нет.

– Вас угостить? – долговязый парень в очках услужливо протянул Наде пачку сигарет.

– Простите, не курю, – Надя в задумчивости вытащила телефон, размышляя, не позвонить ли бывшему шефу. Вдруг он поможет по старой памяти? Уж он-то, поди, и не с таким сталкивался, хотя вряд ли ему захочется разговаривать с дезертиром…

На экране всплыло сообщение о трех пропущенных вызовах, и все – от «Наталья Квартира». Надя усмехнулась: она умела оценить хорошую иронию, даже если это была ирония судьбы. Кто-то сверху явно решил ее добить. Деньги за концерт были ее последним шансом оплатить аренду квартиры. Просить в долг у родных Надя не хотела из принципа, влезать в кредиты, не имея нормальной стабильной работы, было опасно… Значит, все? Конец самостоятельности?

– Слава богу, я уж думала, что-то случилось, хотела к вам ехать, – послышалось из трубки, когда Надя перезвонила квартирной хозяйке.

– Все в порядке. Вы что-то хотели? – задала Надя риторический вопрос: человек, который сдает жилье за деньги, хотеть может только одного.

– По договору вы должны были перевести мне за аренду еще вчера, – напомнила Наталья. – Ну, вдруг вы забыли…

– У меня… – Надя закусила губу: чертовски досадно было признавать себя банкротом. – У меня… Проблемы с карточкой…

– А, так это ничего страшного! – успокоила ее хозяйка. – Можем пересечься где-нибудь в центре, я возьму наличными. Вам во сколько удобнее?

– Тут дело такое… Наличных у меня пока тоже нет… А вы могли бы дать мне отсрочку? Ну, на неделю хотя бы, я обязательно найду деньги! Как только получу – сразу переведу!

В трубке воцарилась подозрительная тишина, потом в динамике зашуршало, видно, Наталья выдохнула прямо в микрофон.

– Надежда, вы производите впечатление обязательного человека, и я вам верю, но… Отсрочки – не в моих правилах. Я и так сдаю квартиру по хорошей цене, так что желающих у меня достаточно. Я выбрала вас, потому что вы вроде девушка приличная, без детей, животных, вредных привычек, и мне нравится, что вы следите за чистотой… Просто поймите и меня тоже, я плачу ипотеку, и в банке мне никто отсрочек не даст. И свободных денег у меня сейчас нет.

– Я понимаю, но я могла бы заплатить вам вместе с пенями… – Надя отчаянно вцепилась в гаджет.

В ответ Наталья цокнула языком и снова тяжко вздохнула.

– Вот что мне с вами делать? – протянула она, как школьная учительница, застукавшая двоечников под лестницей во время уроков.

«Понять и простить?» – хотела предложить Надя, но сдержалась.

– Давайте так, – сказала наконец хозяйка. – Я еще с мужем посоветуюсь и перезвоню вам вечером. Но если у вас есть возможность занять у кого-то или как-нибудь еще найти деньги… Я не хочу связываться с пенями. И если мы не найдем с вами выхода, мне, к сожалению, придется попросить вас освободить квартиру до конца недели.

– Хорошо, – глухо отозвалась Надя.

Хорошего, правда, в словах хозяйки не было ничего. Вообще. Следовало бы сказать «плохо» или даже «отвратительно», но родительское воспитание не позволяло.

Убрав телефон в сумочку, Надя обхватила голову руками. Говорят, безвыходных ситуаций не бывает. Возможно. Зато бывают такие выходы, в которые, чтобы протиснуться, надо сначала отпилить себе какую-нибудь конечность. И Надя не представляла, чем поступиться. Отдельным жильем, к которому она успела прикипеть? Гордостью? Унижаться и просить денег у братьев или сестер? Родители и без того получают мало. Машка – студентка, у Юли – дети, у Димы – тоже теперь ребенок, а это сплошные траты. Не скажешь же: «Я тут тебе на подарок скинулась, верни мне мои пять тысяч!» Да и не спасут они ни черта. Остается только Рома, а он, скорее всего, не даст. Сам ведь живет под маминой крышей и в упор не понимает, зачем спускать деньги на съемную квартиру.

– Считай, в дыру выбрасываешь! – фыркнул он, когда Надя сообщила семейству, что переезжает. И что, признаваться ему, что он был прав?

Ну почему, почему Наде не работалось с Платоном? Жила бы сейчас, горя не знала. Да, с мигренью и полным набором нервных тиков, зато в своей квартире. Ну, поцеловал он ее. Подумаешь! Какая разница, что она почувствовала в тот момент, если он спустя пару дней по уши втрескался в Ларионову? О том поцелуе в любом случае пришлось бы забыть, а так хоть у Нади была бы сейчас зарплата. И Платон не бросил бы музыку, уж об этом бы она позаботилась…

– Молодой человек! – Надя вскинула голову и обратилась к высокому курильщику.

– Да?

– А знаете что, можете меня все-таки угостить?

– Уверены? – его брови удивленно приподнялись над очками.

– Как никогда, – мрачно произнесла Надя. Если повезет, сигареты убьют ее до того, как придет время платить за квартиру. И Игорь тогда сможет перед концертом сказать что-то вроде: «В память о моей хорошей подруге…» Такие вещи всегда звучат трогательно и цепляют аудиторию. Да, в Интернете оценят.

Очкарик снова протянул пачку с жуткой фотографией сгнивших зубов, и Надя, вздрогнув, вытащила дрожащими пальцами орудие медленного суицида. Прикурила от зажигалки, с непривычки вдохнула слишком глубоко и закашлялась.

– Спасибо, – просипела она с трудом.

– С ума сошла?! – раздался над ухом знакомый голос. Надя не успела даже разглядеть в дыму лицо Платона, как он уже выбил сигарету из ее руки. – Ты чего?!

Откашлявшись, Надя в недоумении уставилась на борца за здоровый образ жизни. Выглядел он куда лучше, чем в их последнюю встречу: от щетины не осталось и следа, волосы были уложены, а сияющая белизной рубашка застегнута на все пуговицы. Будто Платон вернулся в прошлое и явился в альма матер на очередной экзамен.

– Это ты чего! – вырвалось у Нади. – Это мне решать, сходить с ума или нет.

– Так, уйди отсюда и не трави людей, – бросил Платон очкарику, и тот, мгновенно оценив расклад сил, растворился в облаке дыма. – И? – Платон уселся рядом с Надей, прислонив виолончель к скамейке. – Не хочешь объяснить, что происходит?

– День плохой, – неохотно призналась Надя. – Не одному тебе позволено хандрить.

– Но сигареты?! – Платон с отвращением поморщился. – Чем ты думала? Если ты собираешься… – он замялся на мгновение. – Ну, завести семью… Короче, нельзя так.

И хоть семью Надя заводить в ближайшем будущем не планировала, в глубине души она понимала, что Платон прав. Упадническими выходками ситуацию было не спасти, но силы бороться и двигаться вперед кончились.

– Что ты тут делаешь? – спросила Надя, глядя на белесые голубиные пятна на коленях и плечах Петра Ильича Чайковского.

– Прислушался к совету одного хорошего друга, – улыбнулся Платон. – Умылся, побрился, позанимался. И решил вот заскочить к Эрлиху.

– Зачем?

– Ну, во-первых, повидать старика. А во-вторых, посоветоваться… У меня со Стравинским были проблемы, не нравилось, как звучит, хоть убейся. Владимир Семенович подсказал пару штрихов, теперь совсем другое дело… А у тебя что?

Надя и не знала, верить своим ушам или нет. Платон всегда ворчал в адрес своего консерваторского педагога, а тут вдруг сам приехал за советом. Или он и вправду решил начать с чистого листа, или от бесконечных видеоигр у него поехала крыша.

– Постой, ты все-таки решил не отменять концерты? – прищурилась Надя.

– Не все. Оставил три самых важных, хочу нормально подготовиться. Меня достали эти комментарии, что я выезжаю только за счет смазливой физиономии. Взялся за Шостаковича и Стравинского, и пусть все утрутся.

– Лиза, наверное, бесится…

– К черту Лизу! – неожиданно резко ответил Платон. – Я решил уйти от нее и от Воскобойникова. Без тебя с ними работать никакого толку. И никакого удовольствия, – он серьезно посмотрел Наде в глаза, и у нее защемило в груди. На мгновение между ними будто протянулись невидимые струны и зазвенели от напряжения. Надя сглотнула и заставила себя стряхнуть секундное наваждение. – Прости, – Платон словно почувствовал ее замешательство, опустил взгляд и стряхнул со штанины пылинку.

– А как же… – Надя отчего-то разволновалась и теперь не знала, как себя вести и куда деть руки, а потому неловко сложила их на сумочке. – Как же неустойки?

– Заплатил, – отозвался Платон, даже не глядя в ее сторону. – С меня не убудет, еще заработаю.

Над скамейкой повисла неловкая пауза, Надя лихорадочно соображала, что сказать, но слова путались и казались ей безвкусными и пустыми, как картонка.

– Расскажи мне, что у тебя случилось, – вдруг тихо попросил Платон.

– Это долгая история… – Надя уныло опустила голову. Стоило бы радоваться за человека, что он сумел, засучив рукава, взяться за себя, но ее душили собственные проблемы. Наверное, она была плохим другом, раз не сумела разделить с Платоном его успехи.

– А я не тороплюсь, – Платон неуверенно похлопал ее по спине. – Давай, Надек, выкладывай. Вдруг я смогу помочь?

Надя прикрыла глаза, собираясь с мыслями. С одной стороны, ей не хотелось жаловаться на жизнь и грузить Платона, когда он только-только выкарабкался из депрессии, с другой стороны, слишком уж тяжело было держать все в себе, а кому еще выговориться, Надя не представляла.

– Ты видел флешмоб из торгового центра? – начала она издалека, и Платон молча кивнул. – Так вот, после этого Игоря с оркестром пригласили на одно мероприятие…

Она сама не ожидала, что ее так прорвет на болтовню. Слова цеплялись друг за друга и сами слетали с языка, сыпались на Платона бурным градом. Люди всегда думают, что психоаналитики нужны слабакам, что нормальному человеку и нечего особо о себе рассказать, а потом приходят на сеанс – и через полтора часа, очнувшись в слезах, понимают, что за все это время ни разу не замолчали.

Вот и Надя никогда не считала себя говорливой, а тут вдруг только раскрыла рот – и понеслось. Рассказала и про то, как мечтала стать концертным директором целого оркестра, и про то, как долго планировала выступление в Архангельском, как старалась, занимаясь организацией, как вкладывала душу в каждую деталь… Билась, билась, и все зря. А теперь еще придется выезжать из квартиры, потому что платить за нее нечем.

Когда внутри не осталось ничего, кроме пустоты и непривычного чувства легкости, Надя выпрямилась, будто сняла со спины здоровенный походный рюкзак, и покосилась на Платона. Вид у него был задумчивый и немного растерянный. Надя ждала, что он скажет банально-поддерживающее, какую-нибудь затертую фразу, которыми всегда пользуются, если хотят побыстрее завершить чужую исповедь, вроде «все будет хорошо» или «ты справишься», но Платон вдруг взял ее за руку и крепко сжал.

– Так было всегда? – спросил он.

– Что? – Надя так удивилась, что даже не стала убирать руку.

– Ты всегда так работала? Суетилась, носилась, звонила?…

– Ну… Да, – она дернула плечом, не понимая, к чему он клонит.

Платон стиснул челюсти, словно ужасно разозлился на кого-то.

– Прости, – выдохнул он.

Одно короткое слово, а Надю будто контузило. И вроде не крикнул, не оглушил, а ей показалось, что рядом подорвалась граната. Может, все дело в том, что он произнес это пронзительно и искренне, может, – в том, что его глаза при этом подозрительно блестели.

– За что? – опешила Надя.

– Я никогда… – он странно кашлянул. – Никогда не думал, что ты так много работаешь. В смысле… Нет, ты все время была рядом или на телефоне… Но ты все делала с такой легкостью, я не знал, что это отнимает у тебя столько сил… И я ведь даже не ценил это!

– Да ладно, чего ты в самом деле, – она неловко поежилась, уж больно траурное он сделал лицо.

– Нет, я серьезно, – Платон наклонился к ней, но потом сам же отпрянул и сунул руки в карманы.

– Все в порядке. Я люблю свою работу, просто это не всегда взаимно, – она улыбнулась и положила руку Платону на колено, но он вздрогнул, как ошпаренный.

– Лучше не надо, – он отодвинулся от Нади.

– В любом случае, спасибо, что выслушал, – она постаралась не подавать виду, что реакция Платона на ее прикосновение задела ее. Вот как понять его? Еще недавно целовал так, будто целиком хотел проглотить, а теперь шарахается от нее, как от прокаженной. – Мне уже легче, думаю, я как-нибудь все разрулю… Наверное…

– Нет! – воскликнул он так резко, что Надя, уже собравшись было встать, подскочила и рухнула обратно.

– Господи! Зачем так пугать?

– Нет, – повторил Платон уже тише. – Я сам.

– Что – сам? – непонимающе моргнула она.

– Сам все разрулю. Этот концерт состоится, и ты получишь за него все до копейки, – сказал Платон твердо, будто не со студентами собирался разговаривать, а снаряжался в крестовый поход. – А что касается квартиры, я переведу тебе всю сумму прямо сейчас.

– Не надо! – отмахнулась Надя. – Я не могу это принять.

– Можешь! – отрезал он. – И примешь. Это не обсуждается. У них сейчас репетиция? – он кивнул в сторону консы.

– Ну да, но…

– Вот и отлично! – он встал и взял чехол от виолончели с таким видом, словно внутри был пулемет. – Сиди здесь, я скоро приду.

И, резко развернувшись на каблуках, он уверенно зашагал к консерватории, напомнив Наде Антонио Бандераса из фильма «Отчаянный», когда тот собирался покромсать в лоскуты целую банду головорезов. Надя коротко вздохнула, покосилась на Петра Ильича Чайковского и шепнула:

– Не знаете, что за вожжа попала ему под хвост?

Глава 18

«Скоро» – понятие растяжимое, и Надя убедилась в этом на собственном опыте. Сначала она не хотела идти вслед за Платоном, но вовсе не потому, что привыкла подчиняться приказам. Нет, просто от одной мысли снова войти в тот зал, где каждый считал ее алчной гадиной, становилось тошно. Однако время шло, а Платон все не появлялся, и Надя начала подозревать неладное. Кто знает этих студентов? Запинают его ногами, забьют кларнетами, надуют через флейту, как лягушку. Что ни говори, а нет на свете существ более жестоких, чем дети, даже если эти дети возомнили себя взрослыми и могут покупать пиво по паспорту. Еще и пресловутый эффект толпы, – страшная штука.

Не выдержав мук любопытства, Надя бросилась в консерваторию. У самого входа в зал сбавила шаг, аккуратно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Там уже никто не играл: инструменты молчали, и лишь мужские голоса, усиленные качественной акустикой, гремели над пустыми рядами кресел. Студенты, вжавшись в свои стулья и затаив дыхание, наблюдали за битвой двух титанов.

– Это все твоя вина! – рычал Платон на Игоря. – Ты должен был сразу предупредить их о Надиной ставке!

– Моя? – Игорь говорил нарочито спокойно, хотя шея его покрылась багровыми пятнами, а у висков вздулись вены. – Напомни, будь добр, каким местом наши с Надей дела тебя вообще касаются?

– А тебя не касается, чем они меня касаются! – выпалил Платон, и кто-то в оркестре фыркнул, с трудом сдерживая смех. Платон, впрочем, тут же обернулся на весельчака с таким свирепым видом, что чувство юмора отключилось у всех разом.

– Ты смешон, Барабаш, – Игорь презрительно скрестил руки на груди. – Иди, записывай свои ролики для дамочек, здесь тебе делать нечего.

– Вот как?! Чтобы вы могли бесплатно сесть Наде на шею и ножки свесить? Не выйдет! – Платон шагнул к Игорю вплотную.

У Нади екнуло под ложечкой от страха. Не хватало еще, чтобы эти двое подрались прямо здесь, среди инструментов! День выдался такой «удачный», что Надя почти не сомневалась: сломай они кому-нибудь смычок или скрипку, ущерб повесят именно на нее, на Надю. И тогда ей точно останется лишь одна дорога: на паперть.

– Подождите! – робко подала она голос, и Платон с Игорем резко на нее обернулись. Вид у обоих был как у бешеных быков перед красной тряпкой: ноздри раздувались, лбы блестели от пота, глаза чуть ли не искрили. – Не надо, успокойтесь…

– Думаешь, я бы позволил им так с ней поступить? – Игорь, проигнорировав Надю, снова уставился на Платона.

– Ты бы и сам еще не так поступил! – лицо Платона исказилось от презрения. – Жениться собрался – и все, да? Пускай батрачит даром?

Жениться?! Надя дернулась, будто ее ударили по щеке. Что тут вообще произошло?! Как долго ее не было? В какой момент Игорь нашел себе невесту? Кто она?! И почему это должно означать, что Надя станет работать на него бесплатно?

– Ты больной! – Игорь качнул головой и отступил назад. – Ты окончательно и бесповоротно свихнулся!

– Ты хоть знаешь, что она за человек?! – с тихой угрозой процедил Платон. – Или тебе достаточно ее красивой фигуры?

– Да о чем вы вообще?! – не стерпела Надя, однако никто ее уже не слушал. Заславцев и Барабаш сцепились рогами, как два лося в брачный период, и расцепить их теперь можно было разве что из брандспойта.

– Кто бы говорил! – Игорь выплевывал каждое слово, предварительно смочив его ядовитой ненавистью. – Что тебя так задело, а? Что нашлась хоть одна девушка, которая не прыгнула к тебе в постель?

– Признайся, ты связался с ней просто назло! Чтобы доказать, что ты лучше меня! Чертов слабак! Смотри, Надя, смотри внимательно, какой он на самом деле! – орал Платон, не глядя в Надину сторону. – При первой трудности уполз в свою раковину, как несчастный моллюск! Защищать чьи-то интересы, кроме своих собственных? Не, не слышали!

– Да что ты вообще знаешь?! – Игорь теперь даже отдаленно не напоминал того благовоспитанного молодого человека, каким показался Наде за ужином в ресторане. – Приперся, сорвал людям репетицию, позоришь ее при всех… Дело сделал, да? Я бы спокойно все уладил без тебя!

– Язык-то не почернеет так врать?!

– А зачем я тут, по-твоему, сидел все это время?

– Не знаю, не знаю! – показушно развел руками Платон. – От Нади прятался? Стыдно было ей в глаза смотреть?

– Так, ребят, давайте мы сейчас дружно выдохнем, и вы продолжите где-нибудь на улице, – вмешался было дирижер, но Платон с Игорем синхронно повернулись к нему и гаркнули:

– Подожди!

Дирижер виновато поднял руки и углубился в изучение партитуры.

– Я никогда не делал ей ничего плохого! – процедил Игорь. – В отличие от тебя!

– Она – мой лучший друг, слышишь? И я люблю ее! Да я бы руку себе отгрыз, если бы обидел ее! А вот ты всегда был себе на уме!

– Ну, грызи тогда, давай, мы смотрим! – Игорь усмехнулся и обвел взглядом притихшую публику. – Что? Кишка тонка? Или, может, не из-за тебя ей пришлось уволиться? Не из-за тебя она потеряла свой доход и хотела уйти из профессии? Или это не ты оккупировал все концертные залы, как чертов фашист, просто чтобы сделать ей гадость? Стала бы она иначе связываться с этими малолетками!

– Эй!.. – обиженно вскрикнул альтист.

– Молчи уже! – не выдержал Игорь. – Вам дали шанс выйти в люди, но вы профукали его так же бездарно, как играете! И сидите потом пожизненно в каком-нибудь ДК «Железнодорожник», пилите за тридцать тысяч в месяц! Или, думаете, у меня нет связей? И каждый до последнего агент в этом городе не узнает, что вы собой представляете?

– Мы же только спросили! – дрожащими губами пробормотала Алина.

– К черту вас, понятно? Вот вам ответ! Я играл с оркестром Мелехова, и уверен, они спокойно согласятся на концерт в Архангельском. У них такой репертуар, что вам и не снилось!

– Мелехов? – перебил Платон и надсадно расхохотался. – Ты бы еще в переходе калек набрал с баянами! Хуже коллектив еще поискать! Ну нет, это я найду Наде оркестр, и сам с ним сыграю! Надь, ты помнишь мой сольник с ребятами из филармонии? Я позвоню Стасу и…

– Ты сам сыграешь? – поморщился Игорь. – А с какого перепуга ты там вообще нужен? Это тебе не собес и не выпускной, там твоей аудитории нет! Иди шпарь за лайки! Понты свои кабацкие гни!

– Вот, так он и разговаривает, этот недоделанный аристократ! То чаи пьет и мизинчик оттопыривает, то ругается, как грузчик!

– Тебе-то откуда знать, как разговаривают грузчики, маменькин сынок?! – подбоченился Игорь. – Если бы не маман твоя, фиг бы тебя кто взял в консу!

– Ну, знаешь… – рассвирепел Платон.

– Что? – с вызовом вскинул подбородок Заславцев. – Ударишь меня? Ну, давай! Только потом вали отсюда на все четыре стороны! И оставь нас с Надей в покое, ясно?

– Бить тебя? – Платон окинул Игоря оценивающим взглядом. – Еще чего! Я тебя просто раскатаю, как на третьем курсе!

Игорь растерялся на долю секунды, опустил руки и недоверчиво моргнул.

– На третьем?… – переспросил он неожиданно тихо. – Ты про?…

– Да, слабак. Я про Вивальди. Хоть одна нота мимо – и ты разорвешь с Надей контракт.

– А если облажаешься ты? – изогнул Игорь бровь.

– Что ж… – Платон стиснул зубы. – Больше вы меня не увидите.

– Просто Вивальди? – уточнил Игорь.

– «Гроза» в аранжировке Эрлиха. Если ты не забыл, конечно.

– Еще чего! – хмыкнул Заславцев. – Расчехляйся, и пусть все смотрят, как я тебя сделаю!

Надя чувствовала, что должна что-то сказать, вмешаться, разнять их, пока они не натворили глупостей, но тело отказывалось подчиняться. Во сне часто бывает такое чувство: будто это твои руки и ноги, а в то же время они какие-то чужие, ватные, без костей, и даже малейшее движение требует неимоверных усилий. Надя словно видела себя и все происходящее со стороны, стояла, приклеившись подошвами к полу, и не могла заставить себя шелохнуться.

Все кругом замерло, звуки пропали, и Надя слышала лишь собственное частое дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. Происходящее казалось нереальным, каким-то сюром, как на картинах с расплавленными часами. Студенты, разинув рты, смотрели на Игоря с Платоном, а те резкими движениями вооружались инструментами, будто собирались друг друга убить.

За Надю и на кулаках-то прежде никогда не дрались, не то что на смычках. За все годы работы с музыкантами она и не слыхивала о существовании подобных дуэлей. Это ведь рэперы любят баттлы, а не виолончелисты. В оркестрах принято подсиживать друг друга с милой улыбкой на лице, бушевать позволено только дирижерам, но Игорь и Платон решили разрушить стереотипы прямо здесь и сейчас.

Усевшись на стулья и выпустив виолончельные шпили, они смерили друг друга уничтожающим взглядом и, не произнеся ни слова, подстроились. Взялись за смычки, кивнули, и Платон, свирепо сверкнув глазами, носком левого ботинка задал темп.

У Нади пересохло во рту: темп был бешеным. «Гроза» и так считается вещью для виртуозов, а Платон и вовсе закинул планку далеко за пределы человеческих возможностей. Как они будут играть это? Да еще и на виолончелях? Наде страшно было даже моргнуть. Спина вспотела, пальцы заболели, перед глазами мелькала дикой сложности партия. Как и все скрипачи, Надя еще в школе мечтала сыграть «Грозу», воображая себя солистом оркестра, но тогда пассажи Вивальди лишь довели ее до слез и ломоты в суставах.

Наконец Платон и Игорь ударили по струнам. Ожесточенно, с ненавистью, будто хотели извлечь смычками огонь. Они сошлись: волна и камень, стихи и проза, лед и пламень… Заславцев и Барабаш. Трудно было представить двух более разных людей, и тем удивительнее был их дуэт.

Надю вдруг пронзила странная мысль: не зря ведь говорят, что любовь часто граничит с ненавистью. Платон с Игорем двигались так слаженно, будто стали единым целым, как любовники. Их охватила общая страсть, и теперь они даже дыхание делили на двоих. Есть ли для этого в русском языке особое слово? Ненавистники?

Казалось, инструменты вот-вот задымятся. Смычки терзали струны, рвали, как хищник жертву. Надина кожа покрылась мурашками, воздух в зале стал густым и темным, как перед бурей, и дышать стало немного больно. Надя балансировала на грани обморока, в крови пульсировал живой звук.

Виолончели лишили бессмертную пьесу Вивальди скрипичного изящества, превратив летнюю грозу в самый настоящий морской шторм. И будто бы даже запахло озоном, а перед глазами замелькали синеватые вспышки.

Все Надины чувства обострились, она забыла и о том, где находится, и о кучке напуганных студентов. Исчезли все, кроме нее и Платона с Игорем, – отчего-то ей чудилось, что она стала частью их неистового дуэта.

Она видела каждую пору на возбужденном мокром лице Платона, видела, как носятся его пальцы по грифу с сумасшедшей скоростью, чувствовала, как каждая нота резонирует в ее теле. Он словно играл не на виолончели, а на ней самой, она ощущала боль от его резких прикосновений, и боль эта граничила с наслаждением. Впервые в жизни Надя готова была вот-вот взорваться от чувственного удовольствия, стоя от мужчины в нескольких метрах.

За нее боролись, пусть и в музыке, боролись до порванных смычковых волос, и это делало Надю добычей, пробуждало в ней осознание своей глубинной первобытной женственности. Это омывало, как водопад, очищало каждую клеточку, обновляло. Надя будто сбрасывала лягушачью шкурку, оставаясь собой настоящей. Желанной и прекрасной.

Еще немного, и она плюнула бы на условности, разделась бы у всех на виду и отдалась Платону прямо здесь, на сцене, которую Платон с Игорем превратили в языческий жертвенный алтарь. Она любила бы своего музыкального полубога, утопая в звуках, что извлекал Заславцев.

Напомни кто Наде об этих безумных фантазиях спустя время, она бы сделала вид, что все это глупости, и ей, приличной во всех отношениях благовоспитанной девице, в жизни бы такое в голову не пришло, но в тот момент ее рука невольно потянулась к вороту блузки и с силой рванула вниз. Увлеченные «Грозой», студенты, к счастью, так и не заметили, как бесстыже покатилась по полу маленькая перламутровая пуговица.

Когда последние ноты стихли, а Игорь и Платон обессиленно откинулись на спинки стульев, мокрые, вымотанные, с прилипшими ко лбам волосами, безмолвный зал огласился звонким ритмичным стуком каблуков. Это Надя шествовала под прицелом чужих глаз прямиком к Платону. Склонилась над ним, провела кончиком пальца по его лицу, очерчивая прямой нос и пухлые выразительные губы, а потом впилась в них жадно и отчаянно, будто собиралась выпить Платона до дна.

Оркестр молчал. Никто не посмел хмыкнуть, засмеяться или улюлюкнуть. Впрочем, Надю мало интересовало, что подумают люди. Платон принадлежал ей, по крайней мере, сейчас, в эту секунду. Своей игрой он вычеркнул из ее памяти всех прошлых девиц, которых она когда-то видела в его постели. Она знала, что он считал ее всего лишь другом, что влюблен был в Ларионову, а за нее «дрался» с Игорем только из-за давней вражды. Все это она прекрасно понимала разумом, но все же позволила чувствам взять верх.

Лишь прикоснувшись к его губам, она ощутила, как сильно ей этого не хватало. Его вкуса, его запаха, его мужественного тепла. Пусть бы весь мир через мгновение провалился в пропасть – плевать! Главное – этот поцелуй она пронесла бы с собой сквозь вечность.

Отстранившись, она вздохнула прерывисто и с трудом сфокусировала затуманенный взгляд на Платоне. Его лицо расплывалось, задваивалось, казалось, перед ней сидят сразу двое: пухлый мальчишка в очках и крепкий, до неприличия сексуальный мужчина. И оба глупо улыбаются, как будто выдули по целой бутылке эликсира счастья.

– Значит, по-твоему, он победил? – донесся до Нади хриплый голос Игоря.

– Нет, – честно ответила она.

Какие бы чувства к Платону сейчас ни бурлили у нее в душе, врать она не могла. Ни Игорю, ни кому бы то ни было.

– Что? – лицо Платона вытянулось. – Тогда почему?…

– Потому что это был утешительный приз, – злорадно протянул Игорь, не дав Наде и рта раскрыть. – Выкуси! Она остается со мной!

– И тебя это устроит? По-прежнему хочешь жениться на девушке, которая так целует другого?

– Жениться? – хором выдали Надя с Игорем, а потом озадаченно переглянулись.

– Ну, не знаю, как вы там это называете, – Платон опустил глаза. – Гражданский брак или сожительство… Ребенка ведь просто так не заводят! Я узнавал, что это за центр планирования семьи, там ведут беременность! – и он с болью взглянул на Надю. – Слушай, мне все равно, кто отец ребенка! Даже если… – его передернуло, – вот он! Но подумай еще раз, я знаю, у нас с тобой может получиться! И я готов сам воспитывать малыша, хоть он и будет похож на Игоря…

– Чего? – отшатнулась Надя. – Какой малыш, какой Игорь?!

– А я говорил, что он рехнулся! – Заславцев крутанул смычком у виска.

Надя уже хотела выяснить больше, но вовремя заметила, с каким неподдельным любопытством вслушиваются в каждое слово студенты. Пора было прикрывать лавочку, Платон с Игорем и без того устроили им бесплатное представление.

– Так, репетиция окончена, – громко заявила Надя.

Дирижер заморгал, очнулся и тут же сделал вид, что его чужая личная жизнь не волнует совершенно.

– Да-да, ребят, – деловито закивал он. – Расходимся.

– А как же концерт в Архангельском? – спросила Алина.

– Да, не знаю, как остальные, а я готов подписать все, что нужно, – Сева встал со своего места.

– И я! – подскочила следом флейтистка.

– Где бумаги?! – присоединился к ним альтист Саша.

– С этим разберемся позже, – холодно ответила Надя. – Я еще должна все обдумать по новой.

– Так мы подождем! – Вторая скрипачка подобострастно заулыбалась.

– Вам сказано: позже! – Дирижер запоздало включил авторитет. – Разошлись все, и вам позвонят, как только что-то станет известно. Но лично я, – и он сделал подобие реверанса в сторону Нади, – с удовольствием бы поучаствовал в концерте с таким прекрасным дуэтом.

– Дуэтом?! – возмущенно выдохнул Платон. – Да я с этим… С этим… Да я с ним на одном поле не сяду…

– Как будто тебя кто просил! – Игорь хмыкнул. – Дуэт… Скажете тоже!

– Так, хватит! – не сдержалась Надя, пока они не прошлись по всем «Временам года» и не полопали себе все струны. – Давайте отойдем в сторонку. И поставьте уже, ради бога, виолончели!

Платон с Игорем неохотно переглянулись, как два драчуна, которых поймали за шкирку, и уныло поплелись за Надей в дальний угол зала. Когда студенты остались вне зоны слышимости, она развернулась к мужчинам и выжидающе скрестила руки на груди.

– Ну? И что это значило? – требовательно осведомилась она у Платона.

– Надь, все в порядке, мне ты можешь сказать, – он сделал лицо декабриста, готового с отвагой выслушать свой смертный приговор. – Я все пойму.

– Недаром все его считали гением, – качнул головой Игорь. – Бетховен оглох, Ван Гог ухо себе отрезал, у Барабаша пошатнулась крыша… Тебе осталось только умереть молодым – и все, считай, вписал себя в вечность.

– И ты еще можешь шутить? – презрительно скривился Платон. – Уж вел бы себя как мужик, признался бы…

– Платош, – мягко прервала его Надя тем тихим монотонным голосом, каким обычно заговаривают умалишенных. – С чего ты все это взял?

– Я же звонил вам, когда вы были в этом центре, – Барабаш нахмурился.

– И что? У меня там жена брата была, – пояснила Надя. – Да мало ли, зачем бы мы туда поехали!

– Вот и я так сначала подумал. Не поверил ему, – и он недобро покосился на Игоря, – он ведь и соврать мог.

– По себе судим, да? – мгновенно отреагировал тот.

– Тише, – Надя подняла руку и умоляюще взглянула на Игоря, а потом снова на Платона. – И что было дальше?

– Дальше я поехал к тебе домой, – признался он без особого энтузиазма. – Ну, к твоим родителям.

– К моим… – она аж слюной поперхнулась и закашлялась.

– Ну да, – Платон услужливо похлопал ее между лопатками. – Ты же сама говорила, что не хочешь меня больше видеть. Ну, я подумал, что лучше тогда спрошу у кого-нибудь из твоих родных… Они-то должны знать…

– И?… – просипела Надя, отдышавшись.

– Вот и все, – обреченно изрек Платон. – Дома были только твои брат и сестра. Которые младшие. И Маша все мне рассказала. Что ты меня ненавидишь, что ты теперь с Игорем и вообще ждешь от него ребенка…

С минуту Надя просто пялилась на Платона, будто он резко перешел с русского на латынь. Потом странно дернула головой, покачнулась и, облокотившись о стену, закрыла лицо ладонью.

– Машка… – прошипела она. – Вот же коза драная! Поедешь ты у меня в этом году на Казантип, как же!

– А если и так, твое-то какое дело? – влез Игорь, воинственно глядя на соперника. – Неужели ты думаешь, что если бы Надя была от меня беременна, я бы подпустил тебя к своему ребенку? Чтобы ты вырастил очередного избалованного мамсика?

– Минуточку! – напрягся Платон. – Что значит «если бы»? Вы что, не… В смысле… Она не…

– Нет, я не беременна, – Надя потерла виски, стараясь прийти в себя. – Не была и в ближайшее время не собираюсь. И уж точно не от Игоря. Игорь, прости.

– Обидно, конечно, но я переживу, – дернул плечом Заславцев.

– Но вот ты мне скажи, – Надя склонила голову набок, изучая Платона. – Чего ты так завелся? Нет, я рада, конечно, что ты впрягся за меня с работой и даже ребенка чужого решил воспитать… Но зачем тебе все это?! Или Ларионова тебя отбрила с концами?

– Ольга? Она мне сразу понравилась, – Игорь не преминул кольнуть старого врага.

– Вот и забирай, – фыркнул Платон. – Вы друг друга стоите. А при чем здесь вообще она?

Надины мозговые шестеренки заскрипели, застопорились и встали окончательно. Теперь она вообще перестала понимать, что творилось с Платоном. Либо сошла с ума она, либо он существовал в какой-то своей реальности, где под логикой подразумевается нечто иное.

– Знаете что, – произнес вдруг Игорь. – С меня хватит. Играл ты, конечно, терпимо, но я тоже нигде не наврал, все было идеально. Так что кто из нас победил, пускай Надя решает. Хочешь – снова работай с Платоном, хочешь – возвращайся ко мне, только избавьте меня от этой Санта-Барбары. Если бы я сразу понял, что вы влюблены друг в друга до соплей, честное слово, у меня бы ума хватило в это не лезть. А так… Лучше подожду, пока до вас самих дойдет. Телефон мой, Надь, у тебя есть, звони, как определишься, – и, окинув чокнутую парочку взглядом «чем бы дитя ни тешилось», Игорь с достоинством удалился к своему инструменту.

– Странный он какой-то, да? – и Надя выдавила неловкий смешок, не зная, куда деть внезапно ставшие слишком длинными руки. – Надо было такое выдумать… Умора, скажи?

Платон, впрочем, не засмеялся и даже не улыбнулся. Таким серьезно-печальным Надя его давненько не видела.

– А что тебя так забавляет? – тихо спросил он.

– Ну… Ты… И я… – растерялась Надя, не узнавая собственный голос. – Влюбленность какая-то…

– За тебя сказать не могу, – Платон посмотрел ей в глаза. – Но я уже давно люблю тебя. Разве ты не слышала, как я сказал это Игорю?

– Так ты еще говорил, что я – твой лучший друг… – Надя хотела было попятиться, но уперлась в стену.

– Одно другому не мешает. Наоборот, по-моему, любить кого-то по-настоящему можно, только если ты его знаешь, как самого себя. А у меня ближе тебя никого нет. Так что да, Надя, я тебя люблю. Всегда любил, наверное, с того дня, когда ты защитила меня от хулиганов. Только понял слишком поздно, – он вздохнул и ссутулился. – Без тебя все не имеет смысла. Ни музыка, ни даже я сам. Я почему-то думал, что ты со мной навсегда, что это как-то само собой разумеется. А когда ты в Вене напилась и сказала, как я достал тебя…

– Я не совсем это имела в виду, – поспешила перебить Надя. Вид у Платона был такой удрученный, что ей стало жутко стыдно за свои пьяные откровения. – Просто устала, а еще шампанское…

– Нет-нет, я должен был это услышать. Тогда я попытался все исправить, привязать тебя покрепче работой… – Платон мотнул головой. – Идиот! Сделал все только хуже. Упустил тебя, своими же руками передал Игорю… Но ты была права. Если любишь кого-то, надо просто всеми силами делать его счастливым. Даже если он счастлив с другим. Так что я пойму, ведь Игорь…

– Да плевать я хотела на Игоря! – вырвалось у Нади, и она запнулась и обернулась в сторону оркестра. К счастью, Заславцев уже выходил из зала и вряд ли ее слышал. Да, Надя не была влюблена в Игоря, но терять такого талантливого и работоспособного клиента только из-за языка без костей было бы ужасной ошибкой. – Я не люблю его, – добавила она уже тише. На всякий случай. – Но… Слушай, ты влюблялся уже раз сто, я сама видела. С чего ты взял, что сейчас все будет по-другому? Я… Я не хочу, чтобы ты потом меня вычеркнул.

– Зачем мне это делать?! – Платон нежно погладил ее по щеке.

– Понимаешь… – Надя старательно собрала мысли в кучу, что было трудно, когда он стоял так близко. – Мне проще дружить с тобой, чем любить тебя. Любить… Слишком страшно. Это значит каждый день бояться, что ты найдешь себе кого-то еще… Моложе, красивее… Или просто кто под руку подвернется…

– Но это было раньше! – Платон запустил пальцы в ее волосы, лишая самообладания. – Я люблю тебя, Надь! Сильнее, чем мог себе представить! Пожалуйста, давай попробуем… Ты же чувствуешь эту химию… Ты – моя муза, мое все… Прошу, дай нам шанс… – и он приблизился к ее губам.

– Нет, – выдохнула она в последний момент и усилием воли заставила себя отстраниться.

– Нет?

– Мне нужно время. Чтобы подумать, чтобы поверить… Я не могу так, – прошептала она и, чувствуя, что вот-вот разревется, бросилась вон из зала.

Глава 19

– Мария! – прогремела Надя, шарахнув входной дверью об стену. Ремонт в прихожей закончили год назад, но за это время эмоциональные отпрыски Павленко уже успели набить ручкой заметную вмятину на свежих обоях. – Машка, чтоб тебя! А ну, иди сюда!

– Тише, ты что! – Надина мама суетливо выпорхнула из кухни, потряхивая бутылочку со смесью – Дима Добрынюшку принес, он только заснул.

– Он мелкий, еще сто раз заснет, – буркнула Надя, но голос все же понизила. – Где Машка? Мне надо ее убить.

– Как можно такое говорить, ты что! – всплеснула руками мама.

– Не парься, у тебя еще четверо останется. И внуки вон множатся в геометрической прогрессии, – Надя скинула туфли и затопала звонкими пятками в комнату сестры.

– Надюша, пойдем, я тебя покормлю сначала, покушаешь… – мама засеменила следом.

– Лучше уйди, – бросила Надя, не оборачиваясь. – Только давление себе поднимешь.

И, вломившись в Машину комнату, захлопнула дверь перед растерянной матерью.

Машка пребывала в блаженном неведении: валялась на диване, небрежно закинув ноги на спинку, и вовсю флиртовала по видеосвязи с каким-то рыжим смазливым юношей.

– Она тебе перезвонит, – Надя выхватила у сестры гаджет. – Потом. Если сможет.

Парень, так ничего и не поняв, полетел вместе с телефоном в дальний угол комнаты, а Машка возмущенно подскочила.

– Совсем, что ли?! – взвизгнула она. – Я Лешку месяц обхаживала!

– Кто, скажи на милость, какая сволочь просила тебе говорить Платону, что я беременна?! Да еще и от Игоря. А?! – Надя нависла над младшей сестрой, стиснув кулаки и гадая, поколотить болтливую заразу или для начала выдрать ей волосы. Практика показывала: синяки на Машке исчезали моментально, а вот выдранный во втором классе клок волос она помнила до сих пор.

– Ах, это… – Маша мгновенно успокоилась и с довольным видом откинулась на подушки. – Можешь не благодарить.

– Даже близко не собиралась! Тебе никто не давал права лезть в мою личную жизнь!

– Так если бы не я, так бы ты и ласты склеила старой девой, – бессовестно усмехнулась Машка. – Что, засуетился Платоша? Уже признался тебе в любви?

У Нади от неожиданности даже кулаки разжались, а злость куда-то улетучилась.

– Чего? – протянула она. – Ты разве не отвадить его хотела?…

– А ты уж и расстроилась, – Машка деловито закинула ногу на ногу, будто Надя не к сестре пришла, а на прием к психоаналитику. – Говорила же, втрескалась ты в него, а ты: «Нет, нет, ничего такого…»

– Я не… – задохнулась Надя. – Ты все равно не… Какого черта?!

– Во-о-от, – важно кивнула Машка, явно наслаждаясь Надиным замешательством. – А мужика-то надо только подстегнуть! Я в Интернете читала: вызвать ревность, заставить поверить, что все, тю-тю паровоз, – и вуаля! На коленях будет ползать, лишь бы ты в его сторону посмотрела. Взять Лешку: он в мою сторону и не смотрел, пока я с Ярославом не стала сидеть на всех парах…

– Ну, знаешь! – У Нади кровь прилила к лицу, а в ушах зашумело от злости.

Да, вот такое и вырастает из девчонок, которых недостаточно пороли в детстве! Видать, на Машке родители уже устали изобретать наказания, и потому она выросла особенно наглой. И пускай говорят, что совершеннолетних воспитывать уже поздно, но Надя все равно решила наверстать упущенное. Схватила первую попавшуюся мягкую игрушку, коих у Маши на диване обитало целое стадо, и принялась колошматить сестру почем зря.

– Эй! – завопила Машка, съежившись и загораживаясь руками. – Ма-ма-а-а! Убери Надьку! А-а-а!

На вопли в комнату тут же влетела Юля, бешено вращая в глазами.

– Молчать! – Она отобрала у Нади мохнатое и пыльное орудие преступления. – Разошлись по углам! Дети спят!

– Она меня бьет! – обиженно заскулила Машка.

– А она сказала Платону, что я беременна от Игоря.

Юля застыла ненадолго, переводя оценивающий взгляд с одной сестры на другую, потом уперла руки в боки и нахмурилась.

– Малая – кыш! – вынесла она вердикт и указала на дверь.

– Я?! – Машкина физиономия разочарованно вытянулась. – Это вообще-то моя комната.

– Кыш, сказала! – повторила Юля жестко. – Или я скажу маме, что случилось с ее немецкой кастрюлей!

Маша поджала губы, сопя от бессилия, потом вскочила и с видом оскорбленной невинности вытряхнулась из комнаты.

– И если Добрыня или Андрюха проснулись, качать будешь сама! – бросила ей вслед Юля, а потом осторожно, чтобы не хлопнуть, притворила дверь.

– А что там случилось с маминой кастрюлей? – Надя сгребла с дивана игрушки сестры и обессиленно плюхнулась туда, где только что валялась Машка.

– Ничего, – нехотя отозвалась Юля. – Это только мой козырь. Так что там с твоей беременностью?

Надя слишком устала, чтобы бороться с родственным любопытством. Вытянула ноги, откинула голову назад и выложила Юле, до какого пердимонокля довел ее Машкин длинный язык.

– И теперь он говорит, что любит меня, – подытожила она. – Предлагает быть вместе, а я… Слушай, но он же потаскун, каких свет не видывал!

– Это у многих бывает, – Юля уселась рядом и положила голову Наде на плечо. Они частенько так лежали в детстве: Надя забиралась в кровать к старшей сестре, когда было страшно ночью или когда болел живот, и Юля вот так уютно устраивалась около нее и рассказывала о своих ухажерах. Почему-то Надя любила эти истории куда больше, чем детские сказки про принцесс. – Дима тоже шлялся, пока не перебесился. Кому-то скучно, у кого-то гормоны скачут…

– А как же «горбатого могила исправит»? – Надя задумчиво прислонилась щекой к Юлиному затылку.

– Фигня это все. Не меняются только те, у кого нет ради кого меняться, – вздохнула Юля. – На Димку посмотри: он на свою надышаться не может. Маша – дура, конечно, и ремень по ней плачет, но ведь она права. Пока мужика не подтолкнешь, он так и будет ходить и клювом щелкать.

– А если я ему надоем? Я же не какая-то суперсекси! – и Надя уныло скосила глаза к своей не слишком пышной груди.

– Это вообще в отношениях последнее дело. Сиськами долго сыт не будешь, – Юля проследила за Надиным взглядом и усмехнулась. – Даже вон детям максимум на год хватает. Ты, главное, для себя пойми, нужен он тебе или нет. Ты его любишь?

– А как его не любить?! – обреченно простонала Надя. – Он же… Ты же видела его! Смотришь, и внутри все…

– Бабочки в животе? – подсказала Юля.

– Да почем я знаю! – Надя зажмурилась: так трудно бывает признаться самому себе в очевидном, так страшно осознавать свои слабости, что, кажется, лучше бы вообще никогда ничего не чувствовать. – Бабочки это, или просто надо на глистов провериться…

– Слушай, – Юля отстранилась и серьезно посмотрела сестре в глаза. – Каждой женщине хоть раз приходится делать выбор между надежностью и бабочками в животе.

– И что ты выбрала?

– Стала бы я от большой надежности заводить троих детей, – улыбнулась Юля. – Если ты его правда любишь, то надо хотя бы попробовать, что получится. Иначе сама себе потом не простишь.

– А если не выйдет? Если он сбежит через месяц?

– Никаких «если»! – мотнула головой Юля. – Просто надо держать его в тонусе. Это он должен бояться, что ты сбежишь, а не наоборот.

– И как это сделать?

– Вот смотрю я на тебя иногда и думаю: вроде умная баба, а таких простых вещей не понимаешь! У тебя же решение под носом.

– Игорь?… – неуверенно предположила Надя.

– Игорь, – улыбнулась Юля, и Наде вдруг подумалось: как хорошо, что эта многодетная мамаша с мозгами Макиавелли – ее сестра, а не соперница.

Надя частенько сетовала на судьбу, которая закинула ее в шумное и суетливое семейство Павленко. Но где бы она была теперь без помощи братьев и сестер? Даже Машка с ее промытыми Интернетом мозгами, как ни крути, оказала Наде услугу. Кто знает, сколько бы еще Платон созревал для признания, если бы не бесстыжая Машкина ложь?

Теперь мысль о том, чтобы вернуться с вещами в семейное гнездо уже не казалась Наде такой пугающей. Она готова была уже позвонить квартирной хозяйке, чтобы официально расписаться в собственном банкротстве и захватить у мамы пару больших хозяйственных сумок для постельного белья и всяких личных мелочей, однако стоило Наде взяться за телефон, как на экране всплыло сообщение. Платон перевел ей тридцать пять тысяч, как и обещал.

Он думал о ней. Несмотря на ее отказ, на истеричное бегство, на войну с Игорем. Конечно, брать у человека такие деньги было неправильно, и в любой другой ситуации Надя бы так ни за что не поступила. Она привыкла помогать Платону и опекать его сама, а когда все вдруг перевернулось с ног на голову, ей стало не по себе. Но вариантов у нее других уже не осталось.

«Я все верну», – написала она, чтобы не чувствовать себя так унизительно.

«Я люблю тебя», – ответил он через секунду, и у Нади засвербило в носу от подступающих слез.

Очень сложно бывает сказать эти слова впервые, но стоит один раз перешагнуть невидимый барьер, как они сами рвутся наружу с каждым вздохом. И чем чаще их повторяешь, тем легче становится на душе.

Надя потянулась было пальцем к цифровой клавиатуре, чтобы ответить, и… не смогла. Как будто что-то помешало, как будто кто-то хлопнул ее по руке. Может, оно и к лучшему? Такие признания лучше делать, глядя человеку в глаза. Современные технологии лишают слова веса, превращая их в сухие и куцые отголоски эмоций.

Позже. Она обязательно скажет ему, только позже.

Есть люди, которые до чертиков любят все контролировать, и Надя, определенно, принадлежала к их числу. Едва она сталкивалась с чем-то, что не могла подчинить себе, тут же начинала искать способы вернуться в зону стабильности. В моменты паники кто-то хватается за уборку, кто-то отключает мозги сериалами, кто-то пытается заглушить стресс булочками и шоколадом. У Нади же главным лекарством от хаоса всегда была работа. И сейчас, вернувшись в пока еще свою съемную квартиру, она подключила к сети ноутбук, разложила перед собой блокнот и ручки и погрузилась в дела с усиленным рвением.

Звонок Игорю был у нее на повестке первым и самым важным. От решения Заславцева зависело все. Предложить ему выступать дуэтом со старым и, наверное, злейшим врагом было страшно, но все же не так страшно, как разговаривать с Платоном о чувствах. А потому Платона Надя решила оставить на потом.

– Ты шутишь? – была первая реакция Игоря.

Надя вздохнула, размяла шею, как перед боксерским поединком, и переключила тумблер дипломатии на максимум. Никогда еще она не была такой велеречивой и убедительной, как сегодня. Расписывала Игорю, каких удивительных высот они смогут достичь вдвоем.

– Между вами такой огонь, какого я еще никогда не видела, – упражнялась она в риторике. – И аудитория это сразу услышит, поверь мне. Солистов полно, а вот дуэтов… Посуди сам: Платон уже заработал имя, ты тоже. Его подписчицы с ума сойдут от вашей бешеной энергии. И кроме того, – достала она из рукава самый важный аргумент, – Эрлих тоже мечтал поставить вас в дуэт.

– Ты говорила с ним? – напрягся Игорь.

– Конечно! Он сделал блестящую аранжировку Вивальди, наверняка у него есть еще что-то. Мы поговорим с ним, он будет рад подключиться, я почти не сомневаюсь. Составит вам такой репертуар, что музыкальный мир пошатнется. Два виртуоза такого уровня вместе – это бомба, говорю тебе. Доверься моему чутью, прошу тебя. Пожалуйста, Игорь! Я бы никогда не поставила тебя в заведомо провальный проект! Ты же мой первый клиент, ты поверил в меня, когда я была никому не нужна, я этого не забуду, – Надя закусила губу, подбирая нужные слова. – В конце концов, отменить все никогда не поздно. Один концерт в Архангельском – и ты поймешь, сможешь ли дальше работать с ним вместе.

– А если он опять начнет психовать или оскорблять меня?

– Платона я беру на себя, – Надя сжала телефон с такой силой, что силиконовый чехол жалобно скрипнул. – Он будет вести себя примерно, насколько это возможно. Послушай, на тебя вся надежда. Ты же сам понимаешь, из вас двоих ты – гораздо мудрее и взрослее.

Если до этих слов Игорь и сомневался, то перед таким мощным натиском лести устоять не смог. Насколько Надя смогла изучить Платона с Игорем, для них обоих конкуренция между собой была главным и самым сильным мотиватором. Конечно, манипулировать клиентами было не слишком гуманно и не особо порядочно, но Надя чувствовала: вечный двигатель их соперничества способен поднять дуэт до невиданных высот. И если убедить каждого, что весь проект держится только на нем, они из кожи вон вылезут, лишь бы это доказать.

Добившись согласия Игоря, Надя набрала организаторов концерта в Архангельском и предложила им новый план: вместо студенческого оркестра Московской консерватории перед публикой выступит дуэт виолончелистов. Поначалу, конечно, это энтузиазма не вызвало, но как только Надя назвала имя Платона Барабаша и намекнула, что блогеров это порадует даже больше, а гонорара потребует в разы меньшего, музейная дама сдалась и сказала, что внесет в афишу необходимые поправки.

После этого Надя около часа висела на телефоне с Эрлихом, обсуждая репертуар. Старый профессор воспрял духом, узнав, что Надя реализовала его давнишние планы на двух самых перспективных учеников, и долго размышлял вслух и шуршал нотами, вспоминая, какие вещи успел переложить для двух виолончелей, пока наконец не выкристаллизовалась программа из трех пьес. И «Гроза», разумеется, в их числе. Выбор был огромным, но Надя с Владимиром Семеновичем сошлись на тех произведениях, которые Игорь с Платоном уже играли в студенческие годы, поскольку времени до концерта оставалось слишком мало, чтобы разучивать что-то с нуля.

Минут пятнадцать ушло на Вадика и на обсуждение детали предстоящей фотосессии: концерт следовало красиво проанонсировать в сетях; еще немного времени потребовал поиск подходящих костюмов, и наконец у Нади не осталось больше ни единого повода откладывать разговор с Платоном. С ним она по телефону общаться не захотела, – слишком уж много им следовало обсудить с глазу на глаз.

К счастью, работа помогла ей избавиться от лишнего мандража, и Надя смогла спокойно переодеться и навести марафет. Да, она все еще не могла контролировать эмоции и не знала, куда ее заведут отношения с Платоном, но, по крайней мере, выглядеть хорошо ей никто не запрещал. Что бы ни случилось потом, Надя знала: первое свидание со знойным виолончелистом и, по совместительству, ее лучшим другом останется в ее памяти навсегда, а потому приложила все усилия, чтобы сделать это воспоминание идеальным.

Подкрасилась, надела легкое коктейльное платье из крепдешина, которое выгуливала всего пару раз на важные мероприятия, застегнула на запястье браслет с серебряными черепашками – подарок Платона на прошлый ее день рождения, – и вызвала такси.

Она намеренно не стала предупреждать Платона о своем приезде, ей показалось, что сюрприз будет гораздо романтичнее. Поколебавшись немного, заскочила в ближайший магазин за шампанским. И пусть ее отношения с этим напитком не заладились еще в Вене, может, все дело в том, что тогда она не стала делиться с Платоном? На закуску Надя выбрала свежий ананас. Шоколада ей, конечно, хотелось больше, но искушать Платона, который только-только вернулся в русло правильного питания и здорового образа жизни, было бы бесчеловечно.

В который раз она поднялась к знакомой двери, однако впервые эта дверь отделяла ее от чего-то пронзительно прекрасного. Надя чувствовала себя путешественником во времени, готовым совершить шаг в будущее. Будет ли оно светлым или закончится, едва начавшись, Надя не знала. Но Юля была права: не рискнуть сейчас значит жалеть потом об этом всю жизнь.

На мгновение перед Надей возникли призраки прошлого, окутали удушливым туманом. Будто наяву она услышала девичьи стоны, учуяла запахи бурной ночи и увидела обнаженные тела на смятых простынях. Неужели однажды ей придется снова столкнуться с этой картиной? Неужели, когда она снова станет выпроваживать левую девицу с телячьими глазами из постели Платона, слова «я – его жена» будут не ложью, а горькой правдой?

Надя решительно тряхнула головой, прогоняя пугающие образы. Сейчас – или никогда. Пусть судьба пошлет ей знак. Если Платон обжимается с кем-то на своем королевском матрасе, если где-то в подушках найдется очередная сережка Ларионовой, – что ж, так тому и быть. Тогда Надя уйдет и больше не вернется уже никогда. Она даст шанс Платону и их любви, но лишь до первого промаха. Ведь раньше она считала его беспомощным мамсиком, а он показал, что способен измениться. Быть может, и с похождениями сумеет завязать?

Она хотела уже достать свой ключ, чтобы сделать Платону сюрприз, – или чтобы застукать врасплох, в зависимости от обстоятельств, но вспомнила, что вернула его. Потянулась к кнопке звонка – и застыла. Из-за двери послышался густой и звучный голос виолончели.

«Гроза». Платон играл «Грозу». Не просто играл: разучивал. Запнулся на сложном пассаже, остановился, повторил медленнее. Еще раз. Сыграл пассаж отдельно, потом начал с первого такта. Тщательно и методично разбирал пьесу, будто впервые, пробовал новые штрихи, пару раз до Нади даже долетали ругательства. Она не помнила, когда он занимался с таким усердием, и не понимала, почему вдруг решил вернуться к Вивальди.

Послушав немного, Надя улучила момент тишины и наконец позвонила в дверь.

– Ты?… – Он растерянно замер на пороге и нервно пригладил взъерошенную шевелюру. – Но я не ждал…

– Можно? – Она протянула пакет с шампанским и ананасом.

– У нас праздник? – Платон отступил в коридор, пропуская ее внутрь.

Надя вошла, разулась и заперла за собой дверь. Казалось бы, возьми и скажи, что тоже любишь его, повисни на шее, поцелуй, как давно мечтала. Что может быть проще? Но неловкость сковала ее по рукам и ногам невидимыми тугими путами, а голосовые связки слиплись, не пропуская ни единого звука.

– Все в порядке? – Платон озабоченно заглянул ей в глаза.

– Ты… – выдавила она и кашлянула, заставляя себя собраться. – Ты играешь Вивальди?

Дура! Еще бы про погоду сказала!

– Мне звонил Игорь, – Платон опустил пакет на пол. – Сказал, ты хочешь, чтобы мы играли дуэтом.

– Но… Я не просила его…

– Он просто хотел обсудить условия. Чтобы мы при тебе не выясняли отношения… Я подумал, ты боишься звонить мне… Ну, после всего. И не стал сам давить. Так что если ты принесла шампанское, чтобы меня умаслить, то это ни к чему. Я и так согласен и сделаю все, что ты скажешь. А пить мне сейчас не стоит, надо заниматься, – он окинул ее задумчивым взглядом. – У тебя, наверное, планы на вечер, так что можешь не тратить на меня время…

– Вообще-то, – и Надя поправила подол, – планы у меня на тебя. И шампанское я принесла по другому поводу.

– Вот как? И по какому? – Платон, казалось, совершенно не собирается облегчить ей задачу. Нет бы первым полез целоваться, тогда бы признаться было куда проще…

– Я… – начала она, но все заготовленные слова вылетели из головы, и вместо них с языка посыпался всякий бред. – Я знаю, у тебя было много девушек. Ты любишь развлекаться, в этом ничего такого, я не осуждаю. У нас тогда ничего не было, так что ты имел полное право. Ты вроде как взрослый мужчина, всякие там потребности…

– Вроде как?! – Платон озадаченно сдвинул брови. – Слушай, Надь, хочешь мне отказать, просто скажи «нет».

– Нет, – выпалила она, и тут же осеклась, увидев, как вытянулось его лицо. – Не в том смысле «нет», что я тебе хочу сказать «нет», а в смысле, что я не хочу отказать…

– Ты что, пила? – он с подозрением принюхался.

– Господи, ну почему все так сложно?! – простонала она, схватившись за виски. – Короче, я готова забыть все, что у тебя было с другими. Ясно? И с Ларионовой, и остальными…

– С Ларионовой? У меня с Олей ничего не было, она даже не в моем вкусе.

– Давай без этого, а? – не выдержала Надя. – Я все могу понять, только не надо начинать со лжи…

– Да клянусь тебе! Хочешь, спроси у нее. Я пришел домой после фотосессии и нашел ее сережку в чехле, наверное, выпала… Понятия не имею, откуда она взялась. Я позвонил Оле, она обрадовалась, потому что эти серьги стоят бешеных денег. «Картье», кажется. Я собирался ей занести, потом ты пришла…

– Я люблю тебя! – крикнула Надя, прервав бесконечный поток оправданий.

Сама не знала, почему сделала это именно теперь, но терпежу больше не хватило. То ли внутри все оборвалось от облегчения, что с Ларионовой Платон не спал, ведь это значило, что у него никого не было с самой Вены, то ли подействовала дурманящая близость Платона.

Он замолчал, заморгал как-то странно, потом раскрыл рот, будто собирался что-то сказать, но вместо этого громко чихнул в ладони.

– Будь здоров, – машинально пробормотала Надя.

– И правда любишь… – Платон сосредоточенно осмотрел свои руки, словно там, в следах его чиха, скрывалась расшифровка детектора лжи.

– Ты поверил только потому, что чихнул?

– Да нет, просто… – смутился он. – Погоди, я сейчас.

Он метнулся в ванную, захлопнул дверь, оставив Надю наедине с самой собой и полнейшим недоумением. С минуту до нее доносился шум воды, загадочное хлюпанье и бульканье, потом все стихло. Не такой реакции ждала Надя на свое признание, впрочем, Платон Барабаш всегда умел ее удивлять.

Вскоре он появился в коридоре снова, лицо его влажно блестело, футболку покрывали брызги воды, и Надя ощутила едва уловимый запах мяты.

– Ты что, зубы чистил? – удивленно спросила она.

– Ага, – просиял он. – Теперь я готов.

– К чему?…

Вместо ответа Платон поцеловал ее. Даже не так: жадно припал к ее рту, будто мечтал об этом всю жизнь, будто после этого поцелуя ему предстояло сесть в поезд и умчаться на фронт. У Нади дыхание перехватило, а голова закружилась, – столько страсти было в каждом его прикосновении.

Конечно, собираясь к Платону, она надела свой лучший комплект белья, но все же не была до конца уверена, что они переспят прямо сегодня. Вообще говоря, Надя планировала провести полноценное свидание, выпить шампанского при свечах, обсудить, что торопиться пока не стоит, ведь они слишком долго были просто друзьями, и лучше для начала просто привыкнуть к новому статусу. Однако Платон оставил от ее планов лишь мокрое место.

Едва оказавшись в его объятиях, Надя забыла обо всех своих доводах и аргументах. Какое там, она бы сейчас и не объяснила толком, что такое аргумент. Она плавилась в его руках, лишаясь воли и разума, тело становилось невесомым, а острое чувственное наслаждение разъедало мысли, превращая их в сладкий малиновый мусс.

Платон отнес ее на постель, и Надя, вопреки своим ожиданиям, не только не отказалась, но даже напротив: напала на него с почти маниакальным вожделением, целуя, ласкаясь и царапаясь, как дикая кошка. В какой-то момент Платону самому пришлось отстраниться и взять небольшую паузу, чтобы их симфония не закончилась на увертюре.

После финальных аккордов, мощных и всепоглощающих, Надя распласталась на подушках, с трудом управляя звенящим от пережитой кульминации телом. Платон все еще крепко держал ее за руку, словно боялся отпустить, и Надя благодарно сжала его виртуозные пальцы. С одной стороны, она жалела, что потеряла так много времени вдали от него, с другой – радовалась, что все наконец случилось.

Она не знала пока, что выйдет из ее затеи с дуэтом, не знала, суждено ли Платону стать звездой, или он закончит в простом оркестре, но кое в чем Надя была уверена на все сто: с этой самой минуты играть он будет только для нее, ведь никому другому она его попросту не отдаст.

Эпилог

Десять лет спустя

– Надюш, может, не стоит? – Платон робко коснулся плеча жены, словно боялся, что она лопнет в любую секунду, как мыльный пузырь. И немудрено: Надя перехаживала уже неделю, огромный живот на ее хрупкой фигуре казался накладной подушкой.

Врачи обещали, что младший ребенок Барабашей тянет уже на четыре с лишним килограмма, но Надя упорно отказывалась сдаваться в роддом заранее. Платон прочел не одну книгу о беременности, и во всех было сказано, что незадолго до родов у женщин активируется инстинкт гнездования, они окапываются дома, раскладывают пеленки и следят за уютом. Судя по поведению Нади, ребенка она собиралась носить еще месяц, потому как развернула шибко бурную деятельность. Носилась взад-вперед, не расставаясь с телефоном, ругалась с администрацией Берлинского концертного зала, где должны были выступить «Дос Челлос», – так Игорь с Платоном после долгих споров решили себя назвать, – и вдобавок еще прибежала в музыкальную школу.

– Что значит «не стоит»?! – взъерепенилась Надя, и Платон отдернул руку, чтобы не заводить ее еще сильнее. – Твоего сына не хотят выпускать на городской конкурс этюдов, а ты хочешь остаться в стороне и смотреть?

– Ну, педагогу лучше видно, – пожал плечами Платон. – Может, Лева не готов, сыграет в следующем году…

Надино лицо покрылось красными пятнами, и Платон физически ощутил жар, исходящий от нее. В последние месяцы она напоминала ему небольшую мартеновскую печь. Даже теперь, когда в Москве отключили отопление, и нормальные люди кутались в свитера и кофты, Надя бегала по квартире в тонкой маечке и без конца поглощала воду со льдом.

– Лева не готов?! – угрожающе произнесла Надя и покосилась на свекровь в поисках поддержки. – Римма Ильинична, вы слышали?

– В самом деле, Платоша, я тебя не понимаю! Как можно так наплевательски относиться к собственному сыну? – мама с укором качнула головой. – Не узнаю тебя. А если бы я сдавалась каждый раз, когда тебя не хотели куда-то выпускать?

– Можно подумать, меня кто-то не хотел… – отмахнулся Платон, но мама не ответила, и где-то глубоко внутри заскреблись нехорошие подозрения. – Подожди, или все-таки… Мам? Сколько раз ты заставляла взять меня на конкурс?

– Сейчас это не имеет значения, – Римма Ильинична ласково поправила сыну воротник. – Левушка заслуживает сыграть на конкурсе этюдов, и если его педагог так не считает, это его проблемы. Да, Наденька?

Платон обреченно вздохнул. Мама боготворила Надю, надышаться на нее не могла. При каждом удобном случае нахваливала невестку, а всем подругам уши прожужжала, что всю жизнь мечтала о доченьке, и мечта ее наконец сбылась. Не то чтобы Платон ревновал, редко ведь где встретишь такое трепетное отношение к жене сына, но порой становилось как-то обидно.

Впрочем, если бы не мама, Надя бы не смогла так часто сопровождать Платона на гастролях, а в этом был существенный плюс. Сколько стран он смог показать любимой, сколько свиданий они устроили в самых разных городах мира, сколько незабываемых ночей провели наедине… Платон с ужасом ждал поездки в Берлин: целых три дня без детей и Нади казались ему сейчас вечностью. Хорошо хоть Игорь будет все время под присмотром, и не придется нервничать, что этот пронырливый уж начнет подкатывать свой смычок к Наде.

Платон потянулся было к жене, чтобы нежно клюнуть ее в висок и поправить выбившуюся от ветра прядь, но Надя уже заметила у входа в музыкалку Левиного педагога, и ноздри ее хищно затрепетали, а в глазах появился лихорадочный блеск. Благослови господь этого престарелого пианиста!

– Вон он! – Надя сорвалась с места и решительно затопала по брусчатке.

Беременность сделала ее походку неуклюжей, но Платон все равно не мог отвести взгляд от супруги. Он до сих пор не верил, что судьба подарила эту удивительную женщину именно ему. Ни в ком другом Платон не видел столько огня и страсти. Иногда Платон думал, что родись Надя в другую эпоху, то непременно стала бы воином. Валькирия, истинная валькирия! Говорят, жене положено рядом с мужем чувствовать себя, как за каменной стеной, но у Платона все было наоборот. Он знал, что пока Надя рядом, ни ему, ни его семье ничего не угрожает.

– …Лев разучил четыре этюда, и два из них – из программы следующего года! – Ветер донес до Платона звонкий Надин голос. Ее локоны развевались на ветру, длинная юбка трепетала, обвивая изящные лодыжки, и у Платона мурашки побежали от внезапного возбуждения. Ох, если бы не беременность…

– Папа, помоги сделать тортик! – Маленькая Сашенька дернула Платона за штанину.

– Что-что? – рассеянно моргнул он. – Какой тортик, детка, мы же на улице!

– Из песка, конечно! – нахмурилась пятилетняя девочка и скрестила руки на груди. В такие моменты она ужасно напоминала Платону Надю. Ну разве он мог ей отказать?

– Для тебя, моя принцесса, все что угодно, – Платон схватил дочь под мышку и понес к песочнице.

– Ты всегда был подкаблучником, – раздался у него за спиной ехидный голос Заславцева.

Платон поставил Сашу и резко обернулся.

– Я могу хоть день тебя не видеть? – и он окинул Игоря презрительным взглядом.

– Думаешь, мне твоя кислая физиономия доставляет удовольствие? – фыркнул тот. – Просто Надя просила приехать на фотосессию в парк, ты ведь не забыл?

Платон с трудом сдержался, чтобы не выругаться в присутствии детей. Он и правда забыл, но ежа готов был съесть, лишь бы Игорь об этом не догадался. Они только записали новый диск, и теперь Надя хотела сделать для него стильную обложку, а в студии ей было слишком душно, и она вызвала фотографа в парк.

– Нет, конечно, – Платон сверился с часами. – Просто ты слишком рано…

– Хотел повидаться с крестницей. Или это запрещено? – Игорь присел перед Сашей на корточки и протянул ей длинный серебристый футляр.

– Что там, что там?! – запрыгала от нетерпения дочка Платона.

– Флейта, – улыбнулся Игорь.

Бонусная глава от автора

Я получила много вопросов от своих сетевых читателей о том, как же сложится судьба Игоря Заславцева. Неужели он так и останется третьим лишним для Платона и Нади? Я подумала и решила: нет, Игорь заслуживает того, чтобы укротить и его. Как именно? Узнаете в этом небольшом бонусе.

С любовью, Дарья Сойфер

– Ему нужна женщина. Срочно, – Платон поправил на плече самодельные доспехи из пеленок: слабую защиту от младенческой отрыжки. Младший Барабаш ел много, – аппетитом пошел в отца, – и периодически делился съеденным с окружающими.

Надя коротко кивнула, не отрываясь от составления концертного графика. Еще в роддом она первым делом попросила привезти ноутбук, чтобы поскорее вернуться к работе, а уж как только появилась возможность передать карапуза в любящие руки многодетного папаши, с головой нырнула в планирование гастролей. Это ведь на виолончели учат играть в любой музыкальной школе, а вот организовать мужу тур по Европе, чтобы он выступил, как можно больше, а вернулся, как можно скорее, – талант от Бога.

По правде говоря, Надя не слышала, о чем бормочет Платон, сверля взглядом оконные стекла. Игорь только-только ушел, одарив маленького тезку промышленной партией погремушек и ползунков, даже над полупустой кружкой кофе еще курился пар, и Надя с жадностью ухватилась за блаженные минуты тишины, чтобы привезти мозги в порядок. Платон, впрочем, униматься не планировал.

– Я серьезно, – настойчиво продолжил он. – Игорю надо найти женщину.

– Да? – Надя растерянно моргнула и потерла затекшую шею. – Думаю, у нас еще есть время. Пусть сначала научится ходить.

– Я не про нашего Игоря, – Платон качнул сына: тот, едва услышав свое имя, жалобно мяукнул. – А про Заславцева. И кстати… Если ты вдруг передумала называть ребенка в честь этого хлыща, я с удовольствием сбегаю в ЗАГС и переоформлю свидетельство о рождении…

– Нет, не передумала, – отрезала Надя. – И я назвала его не в честь, а просто потому, что имя ему подходит. Да, Игорь?

– Следующего ребенка называю я, – Платон нахмурился. – И не меняй тему. У тебя нет случайно свободных однокурсниц или приличных фотографий Заславцева? Он, конечно, всегда получается, как будто проглотил шпалу, но если как следует поискать, я бы зарегистрировал его на сайте знакомств… Согласен, выглядит он так себе, но зато у него есть квартира, и хоть кто-то должен клюнуть…

Надя схватилась за виски. Платон изводил ее ревностью не первый год, но в последнее время просто-таки превзошел себя. Чем чаще Игорь заглядывал к ним в гости, чем доброжелательнее улыбался Наде, тем мрачнее становился Платон и тем навязчивее становилась его идея немедленно женить Заславцева.

Надя, конечно, догадывалась, что совмещать материнство с работой будет непросто, но надеялась, что хотя бы муж будет ей в этом помогать, а не мешать с настойчивостью пятилетки.

– Хорошо, – сдалась она. – Я попробую его с кем-нибудь познакомить.

– И поскорее, – оживился Платон. – Пусть она будет вроде тебя: хозяйственная, спокойная, деловитая…

– Комплименты – не твоя сильная сторона.

– Ладно, красивая тоже, – Платон вздохнул. – Но не слишком. Чтобы не сбежала от него к миллионеру. И в идеале еще глухая, потому что другая не выдержит его монотонной круглосуточной игры на виолончели.

– Как скажешь, – отмахнулась Надя и потянулась к ноутбуку. – Будет Игорю женщина.

* * *

Игорь Заславцев застегнул пустой чемодан и убрал его в гостиничный шкаф под аккуратно развешенную концертную форму. Потом покосился на дверь в смежную комнату и неодобрительно качнул головой. Оттуда доносилось тихое женское пение: наместница Нади явно пребывала в прекрасном расположении духа.

Сколько Игорь ни размышлял, он так и не понял, зачем было посылать в гастроли некую Татьяну. За последние годы Игорь с Платоном прекрасно путешествовали вдвоем, а тут вдруг Надя уперлась всем, чем можно: Танечка поедет с вами.

В Амдстердаме Игоря ожидал еще один сюрприз: Танечку подселили к нему в номер. При этом на ресепшн Платон строил многозначительные физиономии и периодически хихикал, как ученик музыкальной школы, у которого скрипичный ключ вышел чересчур похожим на гениталии.

К счастью, сама Таня подобным поведением не отличалась. Напротив, бросила на Платона осуждающий взгляд, и в целом нисколько не старалась привлечь к себе лишнего внимания. В самолете возилась с документами, в Амстердаме первым делом бросилась к организаторам концерта, чтобы выбить удобное время для репетиций и уточнить, каким номером должны выступать Платон с Игорем. Словом, своей активностью и деловой хваткой чем-то напомнила Заславцеву Надю. Без того же шика, конечно, но тоже неплохо.

Конечно, Надю можно было понять: она переживала за мужа, а сама составить ему компанию на гастролях не могла, не восстановилась еще после родов. Игорь представил себе на мгновение шумную толпу Барабашей в помпезном зале Консертгебау и усмехнулся. Да, Надя приняла верное решение, оставшись с детьми дома.

И все же Игорь прекрасно справился бы с Платоном и без помощи всяких Тань. Другое дело, если Надя вдруг потеряла уверенность в себе, и решила проверить мужа, не вернулся ли он к старым привычкам и не позволяет ли себе вдали от супружеского ложа всякие шалости. Но тогда зачем было селить эту Таню к Игорю в номер? Неужто Надя не доверяла даже собственной протеже и боялась, что та соблазнит Платона? Какой абсурд! Таня всем своим видом могла бы послужить иллюстрацией к понятию «синий чулок». Что самое забавное, у нее и вправду были синие колготки.

Скромная, миниатюрная, с тугой финтифлюшкой бесцветных волос на затылке. Неужели Надя и вправду могла ревновать к такой простушке?

– Игорь? – тактичный стук в дверь выдернул Заславцева из размышлений. Татьяна как почувствовала, что он думает о ней.

– Да-да? – кашлянул он и для солидности расправил плечи.

Дверь приоткрылась, и он узрел бледное будто бы напуганное лицо.

– Я тут подумала, вы, наверное, проголодались с дороги… – Таня скромно потупила взор, как какая-нибудь тургеневская девица.

– Есть немного. Я собирался зайти в ресторан перед репетицией. Вы хотели составить мне компанию?

– Если честно, нет, – она осеклась и просочилась в комнату Игоря, прижимая к себе объемный пластиковый контейнер. – То есть… Не в смысле компании, конечно. Просто ресторан отнимет у вас много времени, а вы могли бы лишний раз разыграться… Знаете, эта лотерея с обслуживанием: никогда не знаешь, десять минут прождешь официанта или час…

– К чему вы клоните? – прервал он поток оправдательной болтовни.

– Я взяла с собой пирожки, – Таня, наконец-то, решилась посмотреть ему в глаза. – Сама напекла как раз на такой случай. Тут и с капустой, и с грибами, и с печенью… С печенью не все любят, но у меня получается нежная начинка…

Только безупречное воспитание не дало Игорю звонко хлопнуть себя по лбу. Ему еще не доводилось влезать в брачные истории, но в отношениях он бывал частенько, и женскую натуру узнать успел. И сейчас готов был побиться об заклад, что Таня пытается его соблазнить.

Вообще Игорь делил женщин на две категории: тех, что пытаются завоевать мужчину через постель, и тех, кто выбирает путь через желудок. Игорь любил и секс, и хорошую кухню, не выносил лишь одного: когда на его свободу кто-то посягал. Не то чтобы Заславцев мнил себя вольным жеребцом, но как ни крути, женщины слишком отвлекали его от главного: от искусства. А потому есть Игорь предпочитал в ресторанах, а постель делил с теми, кто не планировал однажды отжать ее половину насовсем. Нет, он собирался однажды остепениться, и даже с легкой завистью поглядывал на семейное счастье Барабашей, однако считал, что сейчас, на пике карьеры, быт бы отнял у него слишком много драгоценного времени.

– Я бы с радостью попробовал, – как можно деликатнее начал Игорь: все же обижать женщин в число его привычек не входило. – Но я уже забронировал столик. – И прежде, чем Таня раскрыла рот, торопливо добавил. – На одного. Может быть, в другой раз…

Таня сникла. И да, Игорь знал, что поступает довольно жестко, но практика показывала: завоевательницы-хозяюшки куда опаснее постельного десанта. Потому что уже нацелены на семейную жизнь и, едва забросив лассо, моментально начинают плодиться. А к детям Игорь готов не был, – ему вполне хватало и крестников.

Отбросив угрызения совести и захватив с тумбочки бумажник, Игорь оставил Таню в номере и вышел в коридор. Достаточно быстро, чтобы уйти от неприятных объяснений, но и не слишком поспешно, чтобы это не выглядело как бегство.

Однако вздохнуть полной грудью у Игоря не вышло и в коридоре: едва закрыв дверь, он чуть было не сбил с ног какую-то полуголую девицу. Заславцев замер. Нет, он знал, конечно, что Амстердам славится свободными нравами, но ведь отель-то был далеко от квартала красных фонарей!

– Простите… – машинально выдохнул Игорь и тут же спохватился: Голландия ведь! – Sorry…

– Да все нормально, я русская, – прошептала девушка и воровато оглянулась на соседнюю дверь, отчего грива каштановых кудрей упала ей на лицо, и только острый веснушчатый нос остался вызывающе торчать, как маяк посреди волн. – Не кричи.

Игорь проследил за взглядом беглянки, – а по-другому ее назвать было трудно: босая, в одном белье, с туфлями и одеждой в руках, она бы походила на жертву пожара, если бы не крадущаяся походка и не вжатая в плечи голова. Кудрявая явно что-то натворила, и теперь торопилась скрыться с места преступления. Это Игорь почувствовал очень четко, возможно, потому что и самого после разговора с Таней покалывала совесть.

Еще больше Заславцев насторожился, когда осознал, что сбежала-то кучерявая из соседнего номера. Не там ли разместился Платон? А вдруг все-таки не выдержала душа Барабаша, и он пустился во все тяжкие? У Игоря внутри что-то оборвалось. Нет, мужская солидарность не была для него пустым звуком, но он слишком уважал Надю, чтобы врать ей прямо в глаза. А если принести ей дурную весть? В ушах Игоря уже зазвучали тревожные аккорды пятой симфонии Бетховена, – отчего-то именно они ассоциировались у Заславцева с разводом. Не приведи Бог, Надя воспримет всерьез шутки Игоря про то, что он готов жениться на ней, сколько бы детей она ни родила от Платона… Пожалуй, даже перед самым ответственным концертом Игорь не нервничал столь сильно.

– Вы хоть знаете, что он женат? – севшим голосом укорил он любовницу Барабаша.

– Кто?! – опешила она, и от неожиданности опустила руки с одеждой, которыми прикрывала кружевное белье.

Игорь сглотнул: глупо было отрицать, что вкус на женщин у Платона был отменный. Молочно-белая кожа, чуть тронутая румянцем то ли стыда, то ли возмущения, заставляла забыть о мирской суете быстрее, чем вирусный ролик в Интернете. Усилием воли Заславцев поднял взгляд и посмотрел в бесстыжие глаза.

– Платон Барабаш! – изрек Игорь холодно. – И детей у него четверо.

– Я что-то такое слышала, да, – протянула девица. – Но причем здесь я?

– Ты меня звал? – раздался у Игоря за спиной знакомый голос.

Заславцев обернулся: Платон Барабаш собственной персоной стоял сзади и удивленно оглядывал собеседницу Игоря.

– Постой… – нахмурился тот. – Так ты не в соседнем номере?…

– В соседнем, – с готовностью кивнул Барабаш. – С той стороны. А это кто?

– Так это не твоя… В смысле… Не… – растерялся Игорь.

– Слушайте, вы тут разберитесь как-нибудь сами, – вмешалась девица и, тряхнув каштановой гривой, гордо прошествовала по коридору к лифту, предоставив Игорю наблюдать, как плавно покачиваются при ходьбе ее женственные формы, обтянутые полупрозрачной тканью.

– Ты чего тут слюни распустил? – Платон ткнул Игоря локтем в бок.

– Я?! Еще чего! – опомнился Заславцев. – Просто подумал, что она твоя любовница…

– А вот за такое, – стиснул челюсти Платон, – я мог бы тебе и врезать! Но если ты так отвратительно играешь без переломов, страшно подумать, как ты будешь фальшивить с травмами!

– Не смеши, – отмахнулся Игорь и двинулся к лифту.

– Только попробуй сказать что-то такое Наде! – Платон в два шага догнал его. – И я скажу детям, что тебя отправили в филармонию при Северном полюсе.

– А такая есть?

– Поисковиком они в любом случае пользоваться не умеют.

Игорь терпеливо ждал, пока фонтан Платоновского возмущения иссякнет. Ждать пришлось долго: весь обед и всю дорогу до Консертгебау Барабаш на все лады рассуждал о том, как только могла в предательский мозг Игоря закрасться мысль, будто Платон способен на измену.

Перед репетицией, впрочем, Платон немного успокоился, но и тут Игорю не удалось сосредоточиться на работе. Ни с того ни с сего Барабаш просиял, хитро прищурился и, едва выпустив виолончельный шпиль, замер со странным видом.

– Кстати, – таинственно начал он совершенно не кстати. – А как там у вас с Таней?

– Чего?

– Ну, Таня, – с нажимом повторил Платон, словно это что-нибудь проясняло. – Вы уже познакомились поближе?

Игорь прикрыл глаза и вспомнил тот день, когда согласился играть дуэтом. Вспомнил, какие убедительные аргументы приводила Надя, и какими радужными казались карьерные перспективы. Теперь все это меркло перед «удовольствием» от работы с человеком, которого явно настиг преждевременный старческий маразм.

– Какое. Твое. Дело? – с расстановкой осведомился Игорь, призвав остатки самообладания.

– Что, в точку попал? – расплылся в улыбке Барабаш. – Да ты не переживай, я не буду над тобой смеяться. По-моему, она как раз тебе очень подходит.

– Мне? Она? – только и смог переспросить Игорь.

– А что? Аккуратная, деловая… А как готовит! – нараспев произнес Платон. – Надя тоже думает, что из вас бы вышла отличная пара!

– Погоди, вы что, сводничеством занялись?! – Игорь не верил своим ушам. А ведь говорили ему приятели: не стоит заводить женатых друзей, они перетягивают к себе на темную сторону с упорством сектантов. И начнется: парные свидания, выходные на даче, совместные поездки на море… Кошмарный ужас, иными словами. Признаться, о Барабашах, несмотря на Платона, Игорь был лучшего мнения.

– Да тише ты! – зашипел вдруг Платон. – Она уже тут. И виду не подавай, веди себя как обычно. Ну… – он запнулся на мгновение. – Чуть менее занудно, чем обычно.

Таня и вправду уже появилась на горизонте, и только это спасло Платона от основательной головомойки. Игорь был слишком деликатен, чтобы затевать разборки при девушке, даже если эта девушка навострила лыжи в ЗАГС.

– Вы пока… Разыгрывайтесь, – Таня запыхалась, видно, со всего духу гналась за потенциальным женихом. – Сначала должна отыграть скрипачка, но ее что-то нет до сих пор.

– А ничего, что она весь оркестр заставляет ждать? – возмутился Платон. – Что за люди пошли, чужое время не ценят… Нет, это надо, опаздывать на репетиции?

Игорь чуть не расхохотался партнеру в лицо. Вот от кого угодно он готов был слушать подобные сентенции о непунктуальности, только не от Платона Барабаша. Пальцев на руках и ногах у всего оркестра не хватило бы, чтобы сосчитать, сколько раз Игорю приходилось краснеть за своего коллегу. Да на мировых состязаниях по опозданиям Платон бы занял почетное первое место. Стоило Наде отправиться в очередной декрет и ослабить надзор за расписанием мужа, Платон начинал вести себя так, будто часы еще не изобрели. Однажды он не только явился на репетицию минут на сорок позже, так еще и притащил вместо смычка детскую бутылочку.

– Потерпи, сейчас придет, – тактично отозвался Игорь: публичные разборки он любил еще меньше опозданий.

– Нет, что значит потерпи?! – заартачился Барабаш. – Это же не ее сольный концерт! Тут и королевский оркестр, и исполнители с мировым именем…

– Это ты про себя, что ли? – не сдержался Заславцев.

– А хоть бы и так! И еще немецкий флейтист… – Платон кивнул на низенького духовика, который преспокойно возился в смартфоне. – Да он же вне себя! Немцы вообще гиперпунктуальны! Что за скрипачка такая?

– Полина… Как там ее, фамилия смешная… Кокс, что ли… – Таня выудила из сумочки микроскопический блокнот с сердечками. – Кукса. Полина Кукса. Лауреат итальянского конкурса, между прочим…

Игорь вздрогнул. Эту фамилию он слышал. Лет двадцать назад, но забыть так и не смог. И не только потому, что она была, как выразилась Таня, смешная. Воспоминания детства проползли по позвоночнику ледяными мурашками, и Заславцева передернуло.

– Что? – тут же насторожился Платон. – Ты ее знаешь?

– Знал когда-то… – как можно безразличнее ответил Игорь. – Играли вместе в Ялте на конкурсе молодых исполнителей. Ну… Как вместе… Не дуэтом, конечно.

– И что она? Сильная?

О, Игорю было, что высказать на этот счет, но он не хотел прослыть брюзгой и завистником. Он будто наяву снова увидел перед собой толстую прыщавую девочку с брекетами, которые вполне могли бы послужить капканом на некрупную дичь. Она все время ныла, видно, чтобы оправдать фамилию, а когда не ныла – ела, потому что за ней по пятам бегала ее чокнутая шумная мамаша со всякой снедью в фольге. Мамаша эта влезала на репетициях, скандалила с дирижером. Потом нарядила свое ненаглядное чудище в душераздирающее платье с бусинами и рюшами, и отправила на сцену первым номером, потому что «Полечка плохо себя чувствует, она не может ждать».

Каким образом Полечка смогла очаровать жюри, так и осталось для Игоря загадкой. Да, возможно, играла она музыкально и выразительно, но раза три попала мимо нот, это Заславцев помнил прекрасно. Потому что сам отточил Баха до кристального совершенства, никакой фальши. И кто получил гран-при? Может, юный Игорь Заславцев, который не допустил ни единой ошибки? Вот и нет! Полина Кукса. Неудивительно, что и теперь она продолжает плевать на окружающих. Видать, застряла где-то в дверях Консертгебау и не может решить, бросить ей футляр со скрипкой или судочек с маминым борщом.

– Говорят, очень сильная, – вмешалась вездесущая Таня, пока Игорь кипел старыми обидами. – У нее в Лондоне сольный концерт был в апреле… А вон, кстати, и она.

Игорь взглянул, куда показывала Таня, и чуть слюной не поперхнулся. В зал со скрипичным чехлом через плечо вбежала та самая девица, которую Игорь не так давно застукал в неглиже у соседнего номера.

– Да не, не может быть… – Игорь аж отпрянул.

Какие шансы, что в мире может быть две Полины Куксы, которые играют на скрипке? Будь она, к примеру, Маша Иванова, Игорь бы точно решил, что перед ним однофамилица, но чтобы Кукса…

Не поверив своим глазам, – уж слишком разительно отличалась стройная и по-кошачьи грациозная девушка от толстого прыщавого зубастика из Ялты, – Игорь украдкой вытащил из заднего кармана телефон и загуглил. Интернет не мог врать: он выбросил тонны снимков кучерявой нимфы, и в ее биографии явственно значилась победа на Ялтинском конкурсе молодых исполнителей.

– Пардон, – бесцеремонно изрекла преобразившаяся Кукса и, повернувшись к Игорю задом, нагнулась, чтобы расчехлить инструмент.

Второй раз за день Игорь против воли созерцал мягкие полушария, затянутые в кружевное белье, – юбка Полины застряла в трусах, и теперь пикантная картина предстала перед доброй половиной оркестра. По задним пультам прокатился смешок, и Игорь, не в силах наблюдать, как бездарно утекает сквозь игривые трусики репетиционное время, привстал и одернул задранную юбку.

– Hands off [1]! – прогремел над залом чей-то внушительный бас.

Игорь обернулся: к нему со скоростью бомбардировщика приближался верзила с контрабасовым смычком.

– Calm down, Gustav! – мгновенно отреагировала Полина. – He’s my… Husband! [2] – и, бросив на Игоря многозначительный взгляд, шепнула по-русски: – Подыграй!

Давненько Игорь не чувствовал себя настолько выпавшим из реальности. Он всегда гордился своим умением сохранять холодный ум в любой трудной ситуации, а теперь вот вообще не понимал, что происходит.

– Хорошо… – протянул он растерянно. – С какого такта? В смысле… Какую пьесу?

– Да какую пьесу? – Полина раздраженно цокнула. – Пусть Густав думает, что ты мой муж. Увязался за мной, я из его номера еле сбежала.

– Может, не надо было тогда с ним спать?

– Вот зануда! – тихо бросила Кукса, и прильнула к Игорю. – Go, Gustav! He’s so-o-o jealous! [3]

И прежде, чем Игорь нашелся, что ответить, впилась в его губы с таким жадным поцелуем, будто он был солдатом, которого отправляют на фронт.

Заславцев на несколько секунд позабыл о том, как дышать. Перед глазами запрыгали шальные искры, по телу прокатился разряд тока. Когда Полина, наконец, отстранилась, Игорь даже пошатнулся. Ему казалось, что он контужен, а левое ухо прострелило пронзительным писком, захотелось заткнуть нос и продуть уши, как после резкой посадки самолета.

Густаву, видно, поцелуй показался убедительным, потому что он, стиснув с досадой зубы, побрел к своему пульту. Полина же, как ни в чем не бывало, взялась за скрипку и с умильной улыбкой кивнула дирижеру.

Игорь вынужден был признать: играла она неплохо. Ладно, лучше чем неплохо. За двадцать лет научилась обходиться без фальшивых нот, а вот запал никуда не делся. Заславцев завороженно следил, как она всем телом подается вперед на трудных моментах, как массируют гриф шустрые пальчики, и с трудом мог расслышать яростный шепот Платона, который пытался выяснить, какого черта только что произошло. Игорь не стал отвечать, в конце концов он и сам не знал. Но твердо вознамерился узнать вечером, после концерта.

На праздничном фуршете, впрочем, Полины Куксы не оказалось. Она испарилась, как голубь из шляпы фокусника, и Игорь долго лавировал между подвыпившими коллегами по цеху в поисках пышной каштановой гривы и мало-мальских объяснений. Зато куда бы Заславцев ни шел, он всюду чувствовал на себе тяжелый неотрывный взгляд верзилы Густава, который мрачно сжимал ножку бокала и, видимо, представлял на ее месте шею Игоря.

Решив не испытывать судьбу, Заславцев распрощался с Платоном и Таней и направился прямиком в номер, поскольку считал полноценный здоровый сон такой же необходимостью для музыканта, как и ежедневные репетиции. А режим он чтил свято. И вот как раз на выходе из зала Игорь увидел ее: Полина пряталась за мраморной колонной и явно собиралась слиться незамеченной.

– Стоять! – отбросив реверансы, крикнул Игорь. – Не хочешь мне ничего объяснить?

– Нашел все-таки… – разочарованно выдохнула она и выглянула из своего укрытия. – Ладно, пошли.

– Куда?

– Ну не здесь же нам говорить! Не хочу снова попасться Густаву на глаза. Он, конечно, симпатичный, и мускулы у него, что надо… Но такой тормоз! А я-то думала, что все эти анекдоты про контрабасистов врут.

И Полина, по-хозяйски подхватив Игоря под руку, поволокла его куда-то в ночной Амстердам.

– Ты не понимаешь, – болтала она по дороге. – Густав меня давно окучивает. Со вчерашнего дня. Я вот подумала, может, дать парню шанс… Но нет. Не мое. Кто бы знал, что парни бывают такими прилипчивыми. Я думала, мы с ним того разок, и разойдемся, как взрослые люди, но нет. Ищет меня везде, названивает… Хорошо хоть ты мужа моего сыграл, надеюсь, отстанет. Кстати, с меня выпивка. Не хочешь посмотреть квартал красных фонарей?

Игорь с трудом поспевал и за ее быстрой походкой, и за бешеным потоком сознания. Если уж начистоту, квартал красных фонарей он смотреть не хотел, но Полина тащила его куда-то, не переставая говорить, и он послушно семенил следом, не понимая, куда вдруг делась его хваленая сила воли.

Огни Амстердама, громкая ритмичная музыка, всполохи смеха, горечь алкоголя слились для Заславцева в какую-то пеструю мешанину, и он, устав внутренне сопротивляться, отпустил вожжи и отдался на милость кудрявой скрипачки. Кажется, ночная жизнь Голландии ушатала его до такой степени, что Игорь отключился.

Очнулся он не на обочине и даже не в темных недрах квартала красных фонарей, а вполне себе в чистом гостиничном номере. Возможно, в собственном. Игорь потянулся, потер пульсирующие виски, подумал, что неплохо бы заказать воды с аспирином, но вдруг услышал подозрительный шелест. Подскочил на подушке, повернул голову и увидел, как Полина с охапкой одежды и обуви пытается выскользнуть из комнаты.

– Э, нет, со мной этот фокус не пройдет, – твердо произнес Игорь, чувствуя, как уверенность в себе возвращается к нему вместе с памятью.

Вчерашняя ночь показала ему, что если он и считал себя раньше экспертом в делах интимных, то сильно заблуждался. Полина творила с ним такое… Пожалуй, представителям местной секс-индустрии следовало бы взять у нее парочку мастер-классов. И поскольку Игорь играл не на контрабасе, а все-таки на виолончели, скорость реакции у него была повыше, чем у Густава, и отпускать загадочную Куксу просто так Заславцев не собирался.

– Только не говори, что ты теперь, как честный человек, должен на мне жениться! – брезгливо поморщилась она.

– Еще чего! – возмутился он. – И в мыслях не было!

– Тогда ладно, – весело улыбнулась Полина и отбросила одежду. – Задержусь еще ненадолго.

* * *

– Перед тем как официально заключить ваш брак, я хотела бы услышать, является ли ваше желание искреннем, осознанным и взаимным. С открытым ли сердцем, по собственному ли желанию и доброй воле вы связываете себя супружескими узами? Прошу ответить вас, жених.

– Да, – решительно кивнул Игорь Заславцев.

– Прошу ответить вас, невеста.

– Не дай Бог, она выкинет какой-нибудь фортель! – прошипел Наде в ухо Платон. – Прошлый раз он гонялся за этой девицей по всей Венесуэле, чуть гастроли нам не сорвал!

– Тихо ты, – одернула мужа Надя. – Дай дослушать.

– Нет, и что он в ней нашел? Наглая, избалованная, беспардонная…

– Кого-то она мне напоминает, – и Надя хитро прищурилась.

– Кого, интересно? – напрягся Платон.

Но прежде, чем Надя ответила, Полина Кукса, наконец, нарушила гнетущую тишину и по парадному залу московского ЗАГСа разнеслось ее «да». Нарядные гости дружно зааплодировали, а Надя почувствовала, что к глазам подкатывают слезы умиления.

Церемония вышла на славу. Свою свадьбу Надя почти не помнила, к счастью, тогда мама Платона взяла на себя все хлопоты, – сама же Надя от волнения в тот день едва на ногах держалась и заставляла себя улыбаться. А вот теперь смогла в полной мере насладиться торжеством на свадьбе Заславцевых. Благо грудное вскармливание осталось позади, детей на пару дней взяла к себе Римма Ильинична, и Надя уже предвкушала счастливое воссоединение с алкоголем.

Она радовалась за Игоря, пусть его выбор первое время казался ей неожиданным. Ей всегда казалось, что он выберет степенную девушку, которая ценит порядок во всем едва ли не сильнее, чем он сам. Однако Полина внесла в жизнь Игоря сумятицу, – и вместе с тем будто бы вдохнула в него новые силы. Из Амстердама он вернулся совсем другим, с горящими глазами и лихорадочным румянцем на щеках. Поначалу прятал от всех свою избранницу, чтобы не спугнуть, а потом не мог замолчать, расхваливая ее на все лады.

Наде Полина нравилась. Безбашенная – да, гиперактивная – возможно. Но зато искренняя, талантливая и веселая. А уж о ее концертах ходили легенды, она умудрялась превращать свои выступления в настоящие шоу. Да и младшие Барабаши приняли Полину на ура, маленький Игорек с радостью пошел к ней на руки, хоть и славился своей избирательностью. Для Нади это стало хорошим знаком.

Вместе с другими гостями она подошла к молодоженам, чтобы поздравить их и расцеловать в обе щеки.

– Терпения тебе, – похлопал Игоря по плечу Барабаш.

– Да уж, кто бы знал, что ты женишься на Платоне в юбке. Видно, у вас с ним настоящая духовная связь, – улыбнулась Надя, рассчитывая, что и остальные посмеются над ее шуткой.

Платон с Игорем, однако, ее чувства юмора не оценили. Оба с серьезным видом переглянулись и синхронно фыркнули.

– Что за глупость, – скривился Платон. – Она ни капли на меня не похожа.

– Признавайся, это была твоя многоходовка, – пожурил Надю Игорь. – Ты специально подослала мне эту Таню, чтобы я разозлился и обратил внимание на Полину.

Надя в ответ смогла только загадочно подмигнуть. Вообще-то, о существовании Полины Куксы она не подозревала, пока Игорь не привел ее однажды на семейный ужин и не представил как свою невесту, хотя сама Полина, судя по всему, слышала это впервые. Но Наде не хотелось расписываться в полном сводническом непрофессионализме, а посему она рассудила так: пусть лучше ее ошибку принимают за дальновидность.

– Ах ты, хитрюга, – обнял жену Платон. – Могла бы сразу меня посвятить в свой план… Может, еще кого-нибудь осчастливим? Вот Костик, кларнетист, все никак не найдет себе женщину…

– Как-нибудь в другой раз, – уклончиво ответила Надя. – Давайте лучше выпьем за молодых, – и, набрав в легкие побольше воздуха, крикнула: – Го-о-орько!

Примечания

1

Руки прочь! (англ.).

2

Успокойся, Густав. Он… Мой муж. (англ.).

3

Иди, Густав. Он тако-о-ой ревнивый! (англ.).

Content

Дарья Сойфер
Укротить ловеласа

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Бонусная глава от автора

Примечания