Дин Кунц

Нехорошее место

Dean Koontz

THE BAD PLACE

Copyright © 1990 by Nkui, Inc.

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

Серия «The Big Book. Дин Кунц»

Оформление обложки Ильи Кучмы

© В. А. Вебер, перевод, 2006

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Учителя зачастую оказывают на нашу жизнь большее влияние, чем могут себе представить. Со средней школы и до настоящего времени у меня были учителя, перед которыми я всегда буду в неоплатном долгу, не из-за того, чему они научили меня, но потому, что они являли собой бесценные примеры беззаветного служения делу, доброты и щедрости души, тем самым вселив в меня несокрушимую веру в человеческую добродетель.

Эта книга посвящается:

Дэвиду О’Брайну, Томасу Дойлу, Ричарду Форсайту, Джону Боднару, Карлу Кэмпбеллу, Стиву и Джин Хернишин

Каждый глаз видит мира свою картину,

В ухе каждом песня своя звучит.

Вторгнись в душу любую – узришь такие глубины,

Тайны постыдные, список злодейств и обид.

Демоны жуткие ходят в людском обличье,

Часто страшней обитателей адских широт.

Вздрогнешь при виде их образин неприличных,

Но капля добра и любви в каждом звере живет[1].

Книга сосчитанных печалей

Глава 1

Ночь успокоилась и затихла, проулок будто превратился во всеми покинутый и безветренный участок побережья, оказавшийся в «оке» урагана, между прошедшей и приближающейся бурями. В недвижном воздухе висел слабый запах дыма, хотя самого дыма не было и в помине.

Распростертый на холодной мостовой, лицом вниз, Фрэнк Поллард не шевельнулся, когда к нему вернулось сознание. Ждал в надежде, что царящий в голове сумбур уляжется. Моргнул, стараясь сфокусировать взгляд. Но в глазах, казалось, колыхались вуали. Он глубоко вдохнул холодный воздух вместе с запахом невидимого дыма, поморщился от его едкости.

Тени нависали над ним, словно толпа закутанных в широкие одеяния фигур, сгрудившихся вокруг. Потихоньку глаза очистились от тумана, но в слабом желтоватом свете, источник которого располагался далеко за спиной, он мало что смог разглядеть. Большой контейнер для мусора, находящийся в шести или восьми футах от него, поначалу показался ему таким странным, что он принял его за некий артефакт инопланетной цивилизации. И лишь присмотревшись, Фрэнк понял, что видит перед собой.

Он не знал, где находится и как сюда попал. Хотя сознание вроде бы потерял всего на несколько секунд, потому что сердце колотилось так сильно, будто несколькими мгновениями раньше он бежал изо всех сил, спасая свою жизнь.

«Светляки на ветру…»

Обрывок фразы сверкнул в мозгу, хотя он понятия не имел, что означают эти слова. Когда он попытался сосредоточиться на ней и разобраться, о чем речь, тупая боль возникла над правым глазом.

«Светляки на ветру…»

Он застонал.

Между ним и контейнером среди неподвижных теней двигалась тень, быстрая и зловещая. Яркие зеленые глазки рассматривали его с ледяным интересом.

В испуге Фрэнк поднялся на колени. Слабый непроизвольный крик сорвался с губ, не похожий на человеческий голос. Скорее такие звуки могла издать дудочка, свирель.

Зеленоглазый наблюдатель метнулся в сторону и исчез. Кот. Всего лишь обыкновенный черный кот.

Фрэнк встал, покачнулся и чуть не упал. Причиной был какой-то предмет, который лежал на асфальте позади него, вплотную к ногам. Он наклонился, поднял его: дорожная сумка из мягкой кожи, плотно чем-то набитая, на удивление тяжелая. Он предположил, что сумка принадлежит ему. Точно этого не помнил. С сумкой в руке поплелся к мусорному контейнеру, привалился к его ржавому борту.

Оглядевшись, увидел, что находится меж двух рядов, как ему показалось, двухэтажных оштукатуренных жилых домов. Не светилось ни одного окна. С обеих сторон проулка автомобили жильцов стояли под навесами в соответствующих ячейках. Странное желтое свечение, грязное, цвета серы, более присущее газовому рожку, а не электрической лампе, исходило от уличного фонаря в конце квартала, слабое, оставляющее проулок, в котором он стоял, во власти теней.

Учащенное дыхание постепенно успокаивалось, замедлялся неистовый бег сердца, и тут он внезапно осознал, что не знает, кто он. В памяти сохранились только имя и фамилия, Фрэнк Поллард, но ничего больше. Он не помнил, сколько ему лет, чем он зарабатывал на жизнь, откуда пришел, куда направлялся, где оказался и почему. И так этому изумился, что у него перехватило дыхание. Но потом сердце вновь стремительно забилось, и он с шумом выдохнул воздух.

«Светляки на ветру…»

Что, черт побери, это означает?

Боль, которая ранее ощущалась только над правым глазом, начала распространяться по всему лбу.

В испуге он посмотрел направо, налево, в надежде найти хоть что-то знакомое, какой-нибудь якорь, зацепку в мире, неожиданно ставшем таким странным, совершенно незнакомым. Но поскольку ночь ничем не порадовала его, он обратил взор внутрь, пытаясь найти в себе хоть что-то свое, родное. Напрасно, память на поверку оказалась темнее проулка, в котором он очутился.

Он обратил внимание на то, что запах дыма уходит, замещаясь вызывающей тошноту вонью гниющего в контейнере мусора. От смрада разложения органической материи голову заполнили мысли о смерти, которые, в свою очередь, вызвали смутные воспоминания о том, что он бежал от кого-то… или чего-то… бежал, потому что его хотели убить. Но попытки вспомнить, почему он бежал и от кого, ни к чему путному не привели. Собственно, осознание того, что он спасал свою жизнь, было скорее инстинктивным, чем базировалось на воспоминаниях.

На него дохнул ветерок. И тут же воздух успокоился. Будто мертвая ночь пыталась вернуться к жизни, но сподобилась лишь на один выход. Клочок мятой бумаги, поднятый с места этим порывом ветра, зашуршал, скользя по мостовой, остановился, уткнувшись в его правую ногу.

Еще порыв.

Бумажку унесло.

И вновь ночь замерла.

Что-то, однако, происходило. Фрэнк чувствовал, что источник этих дуновений ветра опасен, чреват смертельной угрозой.

Почему-то возникло ощущение, что вот-вот его раздавит что-то огромное, невероятно тяжелое. Он вскинул глаза к небу, чистому, без единого облачка, сверкающему звездами. Если что-то и опускалось на него, то недоступное глазу.

Ночь опять выдохнула. Уже сильнее. Резко и влажно.

Он был в кроссовках, белых высоких носках, джинсах и синей, в клетку рубашке с длинным рукавом. Без пиджака, который ему бы не помешал. Впрочем, ночь выдалась не холодной, разве что прохладной. Холод шел изнутри, вместе с леденящим страхом, вот он и дрожал, зажатый между прохладной лаской ночного воздуха и этим внутренним холодом.

Порыв ветра стих.

В какой уж раз ночь замерла.

Убежденный, что нужно выбираться отсюда, и побыстрей, Фрэнк оттолкнулся от мусорного контейнера. Пошатываясь, двинулся по проулку, все дальше уходя от уличного фонаря в более глубокую тень, не имея какой-либо конкретной цели, движимый чувством, что здесь ему оставаться нельзя, а безопасность, если он мог ее где-то найти, следовало искать в другом месте.

Ветер поднялся снова и на этот раз принес с собой странный, едва слышный свист, будто где-то далеко заиграли на сделанной из кости флейте.

Пройдя несколько шагов, Фрэнк почувствовал себя более уверенно, глаза привыкли к темноте, он оказался между двумя железными решетчатыми воротами под оштукатуренными арками, справа и слева от себя.

Он попытался открыть левые ворота. Замка не было, их удерживал только засов. Петли заскрипели, заставив Фрэнка дернуться. Оставалось лишь надеяться, что его преследователь не услышал этого звука.

К настоящему моменту, пусть Фрэнк и не видел никакого врага, у него более не оставалось сомнений в том, что за ним кто-то гонится. Он знал это наверняка, как заяц знает, что на поле появилась лиса.

Ветер дул ему в спину, в ушах стоял тот самый, на одной ноте, свист, который издавала невидимая флейта. Свист этот пронзал его насквозь. Усиливал страх.

За черными железными воротами, в окаймлении папоротников и кустов, между двумя двухэтажными жилыми домами тянулась пешеходная дорожка. Она вывела Фрэнка в прямоугольный двор, освещенный тусклыми лампами. Двери квартир первого этажа выходили в крытую галерею, двери квартир на втором этаже – на балкон, тоже крытый, с железными прутьями ограждения. Темные окна смотрели на полоску травы, клумбы азалий и гортензий, несколько пальм.

Тени пальм падали на слабо освещенную стену, неподвижные, словно тени скульптур, а не настоящих деревьев. А потом вновь заиграла загадочная флейта, ветер набрал силу большую, чем прежде, и тени затанцевали, затанцевали. Да и тень Фрэнка побежала по стене, когда он торопливо пересекал двор. Он нашел еще одну дорожку, еще одни ворота, попал на улицу, на которую выходили фасады домов жилого комплекса.

Боковую улицу, без фонарей. Здесь никто не оспаривал главенство ночной тьмы.

На этот раз ветер дул дольше, чем до того, и сильнее.

А потом разом стих. Одновременно смолкла и флейта, тянувшая одну ноту, ночь замерла, словно на улице каким-то чудом воцарился вакуум: порыв ветра забрал с собой весь воздух. У Фрэнка заложило уши, как бывает при смене атмосферного давления, но, когда он пересекал мостовую, направляясь к припаркованным у противоположного тротуара автомобилям, ощущение это прошло.

Он попробовал ручки четырех из них, прежде чем нашел незапертый «форд». Сев за руль, оставил дверцу открытой, чтобы не погасла лампочка под крышей.

Посмотрел в ту сторону, откуда пришел.

Жилой комплекс спал, закутанный в ночную темноту. Обычные дома, но почему-то они казались зловещими.

И нигде ни души.

Тем не менее Фрэнк знал, что кто-то приближается, сокращает разделяющее их расстояние.

Он сунул руки под приборный щиток, вытащил связку проводов, напрямую, минуя замок зажигания, соединил аккумулятор и стартер, прежде чем сообразил, что такие не слишком уж распространенные навыки предполагают тесное знакомство с жизнью вне закона. И однако, он не воспринимал себя вором. Не было у него ни чувства вины, ни страха перед полицией, ни антипатии к ней. Собственно, в этот самый момент он с радостью обратился бы к копу, чтобы тот уберег его от преследователей. Он видел себя не преступником, а человеком, который давно уже бежит от неумолимого и не знающего жалости врага.

Когда Фрэнк потянулся к ручке дверцы, перед ним полыхнуло светло-синее пламя, и тут же стекла «форда» со стороны водителя взорвались. Мелкими осколками засыпало заднее сиденье. Поскольку переднюю дверцу Фрэнк закрыть не успел, осколки стекла посыпались не на него, а на мостовую.

Захлопнув дверцу, Фрэнк через дыру – ранее ее место занимало стекло – посмотрел на темные жилые дома. Никого не увидел, ни в одном из окон не зажегся свет.

Фрэнк включил передачу, снял автомобиль с тормоза, нажал на педаль газа. Отъезжая от тротуара, задел задний бампер стоящей впереди машины. Ночь прорезал возмущенный скрежет металла.

Но атака не прекратилась. Вспышка синего света продолжительностью в доли секунды озарила салон. И тут же по лобовому стеклу зазмеились тысячи линий, хотя Фрэнк не увидел, что по нему ударило. Он успел наклониться и крепко закрыть глаза, чтобы летящие осколки не ослепили его. Какое-то время не видел, куда едет, но ноги с педали газа не убрал: лучше столкнуться с препятствием, чем остановиться, нажав на тормоз, и позволить невидимому врагу настичь его. Осколки завалили салон, многие попали в голову. К счастью, стекло было безопасным, разбивалось в крошку, так что обошлось без порезов.

Он открыл глаза, прищурился, защищая их от потока встречного воздуха, увидел, что миновал половину квартала и выезжает на перекресток. Крутанул руль направо, чуть придавил педаль тормоза, повернул на более освещенную улицу.

Как огонь святого Эльма, сапфирово-синий свет поблескивал на хроме, и, когда «форд» огибал угол, лопнула одна из задних покрышек. Выстрела Фрэнк не услышал. А буквально через мгновение лопнула и вторая задняя покрышка.

Автомобиль качнуло, потащило налево.

Фрэнк движением руля попытался выровнять «форд».

Обе передние покрышки лопнули одновременно.

Автомобиль качнуло вновь, его еще продолжало тащить влево, но взрыв передних покрышек в какой-то степени компенсировал левостороннее скольжение, вызванное взрывом задних, что дало Фрэнку возможность сохранить контроль над автомобилем.

Опять он не услышал выстрелов. Не знал, как все это могло произойти, и при этом знал.

И вот это пугало больше всего: на каком-то глубоком подсознательном уровне он понимал, что происходит, какая таинственная сила уничтожает «форд» вокруг него и сколь малы его шансы на спасение.

Вновь синее мерцание.

Лопнуло заднее стекло. Осколки полетели в разные стороны. Несколько застряло в волосах.

Фрэнк обогнул угол и продолжал ехать на четырех спущенных колесах. Рев ветра, бьющего в лицо, не мог заглушить хлопанье об асфальт рваных покрышек и скрежет стальных дисков.

Он посмотрел в зеркало заднего обзора. Ночь расстилалась черным океаном, редкие уличные фонари, светящиеся в темноте, напоминали сигнальные огни судов, идущих двумя колоннами.

Согласно спидометру, после поворота ему удалось разогнаться до тридцати миль в час. Он попытался увеличить скорость до сорока миль, несмотря на спущенные колеса, но что-то стучало и щелкало под капотом, гремело и выло, двигатель кашлял, на большее автомобиль просто был не способен.

Он уже приближался к следующему перекрестку, когда фары то ли взорвались, то ли погасли. Точно Фрэнк сказать не мог. Столбы с фонарями стояли на достаточно большом удалении друг от друга, но Фрэнк все равно видел, куда едет.

Двигатель кашлянул, раз, другой, и «форд» начал терять скорость. Фрэнк не стал тормозить на перекрестке. Наоборот, надавил на педаль газа, но увы.

Отказало и рулевое управление. Руль только крутился в его потных руках, более ничем не связанный с передними колесами.

Вероятно, шины сорвало совсем. Диски высекали из асфальта золотые и бирюзовые искры.

«Светляки на ветру…»

Он по-прежнему не знал, что это означает.

И теперь, на скорости двадцать миль в час, «форд» сближался с бордюрным камнем по правую руку Фрэнка. Тот нажал на педаль тормоза, но она просто «утопла».

Автомобиль ударил в бордюрный камень, подпрыгнул, перескочил через него, по касательной соприкоснулся с фонарным столбом, измяв борт, и с грохотом врезался в большую пальму, что росла перед выкрашенным в белый цвет бунгало. В окнах зажегся свет еще до того, как грохот столкновения утих.

Фрэнк распахнул дверцу, схватил с пассажирского сиденья кожаную дорожную сумку, засыпанную осколками стекла, выскочил из салона, сбрасывая с себя все те же осколки.

Прохладный воздух показался ему обжигающе ледяным, потому что по лицу тек пот. Облизав губы, он почувствовал вкус соли.

Мужчина открыл дверь бунгало, вышел на крыльцо. Свет вспыхнул в окнах соседнего дома.

Фрэнк оглянулся. Облако светящейся сапфировой пыли надвигалось на него. Словно от огромного скачка напряжения, в двух кварталах позади начали рваться лампы уличных фонарей, и осколки стекла посыпались на асфальт. В сгустившемся сумраке Фрэнк, как ему показалось, разглядел высокую темную фигуру – расстояние между ними чуть превышало квартал, – которая направлялась к нему, но точно сказать не мог.

Слева от Фрэнка хозяин бунгало уже спешил по дорожке к пальме, в которую врезался «форд». Он что-то говорил, но Фрэнк его не слушал. Он не знал, от кого или чего бежит, почему так напуган и где надеется найти убежище, но все равно побежал, потому что знал: задержись он еще на несколько минут, его убьют.

Глава 2

Задний, без окон, отсек «доджа» освещали крошечные красные, синие, зеленые и белые индикаторные лампочки приборов электронного наблюдения, но основным источником света служил зеленоватый отблеск двух компьютерных экранов, отчего замкнутое пространство заднего отсека напоминало внутреннее помещение опущенного на глубину батискафа.

В удобных туфлях, бежевых брюках и темно-бордовом свитере Роберт Дакота сидел на вращающемся стуле перед двойным видеотерминалом. Подошвами отбивал такт по доскам пола, правой рукой дирижировал невидимым оркестром.

Уши Бобби были закрыты наушниками шлемофона, в дюйме от губ завис прикрепленный к нему маленький микрофон. В этот самый момент он слушал «Прыжок в час дня», исполняемую оркестром Бенни Гудмена классическую композицию, шесть с половиной минут блаженства. Рояль Джесса Стейси, труба Гарри Джеймса… Бобби с головой ушел в музыку.

Но при этом ни на секунду не упускал из виду происходящее на экранах. Правый был связан в микроволновом диапазоне с компьютерной сетью компании «Декодайн корпорейшн», перед зданием которой и припарковался фургон. Этот дисплей показывал, чем занимается Том Расмуссен в служебном помещении компании ночью со среды на четверг, точнее, в десять минут второго. Понятное дело, ничем хорошим он там заниматься не мог.

Расмуссен получал доступ, а потом один за другим копировал на дискеты файлы программы «Волшебник», нового, значительно превосходящего аналоги текстового редактора, разработку которого только-только закончили программисты «Декодайн». Файлы «Волшебника», конечно же, защищались всеми возможными способами, электронными крепостными стенами, башнями, рвами с водой, но Расмуссен был экспертом по компьютерной безопасности, а потому мог проникнуть в любую крепость, имея в своем распоряжении достаточно времени. И если бы «Волшебник» не разрабатывался в рамках внутренней компьютерной сети компании, не имеющей выхода в окружающий мир, Расмуссен добрался бы до этих файлов, не проникая в служебные помещения, с помощью модема и телефонной линии.

Ирония судьбы, но он уже пять недель работал в «Декодайн» ночным охранником. Его взяли на эту должность, потому что он представил тщательно изготовленные фальшивые документы, которые, однако, пусть и не сразу, позволили вывести его на чистую воду. Сегодня он пробил последний рубеж защиты «Волшебника». Оставались считаные минуты до того момента, как он мог бы покинуть здание «Декодайн» с коробочкой дискет, за которые конкуренты компании заплатили бы целое состояние.

Композиция «Прыжок в час дня» закончилась.

– Музыка смолкла, – сказал Бобби в микрофон.

Эта звуковая команда приводила к тому, что программа проигрывания компакт-дисков отключалась, открывая линию связи с Джулией, его женой и деловым партнером.

– Как ты, дорогая?

На своей наблюдательной позиции, в автомобиле, припаркованном в дальнем конце автостоянки, она слышала в наушниках ту же музыку. Джулия вздохнула:

– Вернон Браун когда-нибудь играл на тромбоне лучше, чем на концерте в Карнеги-холле?

– А что ты можешь сказать о барабанах Крупы?

– Звуковая амброзия. И возбуждающее средство. От такой музыки хочется прыгнуть с тобой в постель.

– Не могу. Сна нет ни в одном глазу. А кроме того, мы – частные детективы, помнишь?

– Мне больше нравится быть любовниками.

– Занимаясь любовью, денег на хлеб не заработаешь.

– Я бы тебе заплатила.

– Да? И сколько?

– Ну… раз уж речь зашла о хлебе… на полбатона.

– Я стою целый батон.

– Если уж на то пошло, ты стоишь целый батон, два круассана и булочку из отрубей.

Говорила она приятным, глуховатым и очень сексуальным голосом, который он так любил слушать, пусть даже и через наушники. В такие моменты казалось, что она ангел, шепчущий ему в уши. Она могла бы стать певицей одного из знаменитых оркестров, если бы жила в тысяча девятьсот тридцатых или сороковых годах… и если бы умела петь. Джулия прекрасно танцевала свинг, но вот насчет пения… Когда она пела под старые записи вместе с Маргарет Уайтинг, сестрами Эндрюс, Розмари Клуни или Марион Хаттон, Бобби покидал комнату, из уважения к музыке.

– Что поделывает Расмуссен? – спросила она.

Бобби глянул на второй дисплей, левый, подсоединенный к камерам слежения, установленным в служебных помещениях компании «Декодайн». Расмуссен думал, что отключил камеры и оставался незамеченным, но камеры наблюдали за ним ночь за ночью и фиксировали его противоправные действия на видеокассеты.

– Старина Том все еще в кабинете Джорджа Акройда, за компьютером.

Акройд возглавлял проект «Волшебник». Бобби посмотрел на правый дисплей, воспроизводящий картинку, которую Расмуссен видел на компьютере Акройда. Он только что скопировал на дискету последний файл «Волшебника».

Расмуссен выключил компьютер в кабинете Акройда.

Одновременно погас правый дисплей в фургоне Бобби.

– Он закончил, – продолжил Бобби. – Теперь у него вся информация.

– Червяк, – фыркнула Джулия. – Должно быть, очень доволен собой.

Бобби повернулся к левому дисплею, чуть наклонился вперед, наблюдая черно-белое изображение Расмуссена, сидящего за столом Акройда.

– Думаю, он улыбается.

– Мы сотрем улыбку с его физиономии.

– Давай поглядим, что он будет делать дальше. Хочешь пари? Он останется до конца смены, чтобы спокойно уйти утром… или смоется прямо сейчас?

– Сейчас, – ответила Джулия. – Или в самое ближайшее время. Слишком велик риск, что утром его возьмут вместе с дискетами. Он уйдет, пока в здании никого нет.

– Пари не будет. Думаю, ты права.

Изображение на дисплее дернулось, сместилось, но Расмуссен не поднялся со стула Акройда. Наоборот, откинулся на спинку, словно очень устал. Зевнул, потер глаза ладонями.

– Похоже, он отдыхает, набирается энергии, – прокомментировал Бобби.

– Давай послушаем еще какую-нибудь композицию, ожидая, когда же он уйдет.

– Дельная мысль. – Бобби дал команду проигрывателю сиди: – Звучит музыка. – И в наушниках послышались первые такты композиции Гленна Миллера «Под настроение».

Дисплей показал, что Том Расмуссен поднялся со стула в тускло освещенном кабинете Акройда. Снова зевнул, потянулся, пересек кабинет, остановился у одного из больших окон, посмотрел вниз, на Майклсон-драйв, ту самую улицу, на которой стоял фургон Бобби.

Если бы Бобби открыл заднюю дверцу и высунулся из фургона, то, скорее всего, увидел бы Расмуссена, стоящего у окна на третьем этаже и смотрящего в ночь. Его силуэт подсвечивался бы лампой, которая горела на столе Акройда. Но Бобби остался на месте, его вполне устраивала картинка дисплея.

Оркестр Миллера продолжал играть «Под настроение», громкость виртуозно варьировалась, то сходила на нет, то набирала мощь…

В кабинете Акройда Расмуссен наконец-то отвернулся от окна, посмотрел в объектив камеры, установленной на стене под самым потолком. Создавалось ощущение, что он смотрит прямо на Бобби, зная, что его видят. Подошел к камере на несколько шагов, улыбнулся.

– Музыка смолкла, – отдал команду Бобби, и оркестр Миллера мгновенно замолчал. – Что-то тут не так… – Последнее предназначалось для ушей Джулии.

– Проблемы?

Расмуссен остановился под камерой, по-прежнему лыбясь в объектив. Из нагрудного кармана форменной рубашки достал сложенный лист бумаги, развернул и поднял к камере. Послание состояло из двух слов, отпечатанных на лазерном принтере большими черными буквами: «ПРОЩАЙ, ГОВНЮК».

– Это точно, – ответил Бобби Джулии.

– Серьезные?

– Не знаю.

Но через мгновение уже знал: ночную тишину прорезали автоматные очереди. Он слышал их даже через наушники: бронебойные пули пробивали борта его фургона.

Джулия тоже услышала выстрелы.

– Бобби, нет!

– Сматывайся отсюда, крошка! Беги!

Произнося эти слова, Бобби уже срывал с головы шлемофон и скатывался со стула, а упав, постарался как можно плотнее вжаться в пол.

Глава 3

Фрэнк Поллард бежал, с улицы на улицу, из проулка в проулок, иногда пересекая лужайки у темных домов. В одном дворе его облаяла большая черная собака с желтыми глазами, даже успела ухватить за штанину, когда он перелезал через забор. Сердце стучало, как паровой молот, горло саднило, – похоже, оно воспалилось от холодного, сухого воздуха, который он раз за разом набирал в легкие через открытый рот. Ныли ноги. Дорожная сумка оттягивала правую руку, словно набитая железом, боль пульсировала в запястье и плечевом суставе. Но он не решался остановиться и передохнуть, не решался даже оглянуться, потому что чувствовал: что-то чудовищное преследует его по пятам, существо, которому не нужен отдых, которое может превратить его в камень, если он решится взглянуть на него.

Фрэнк пересек авеню, в этот поздний ночной час совершенно пустую, поспешил к другому жилому комплексу. Через ворота попал еще в один двор, середину которого занимал пустой плавательный бассейн с потрескавшимся дном.

Ни одна лампа не освещала двор, но глаза Фрэнка уже привыкли к темноте, и он вовремя заметил бассейн, чтобы не свалиться в него. Он искал убежище. Может, подошла бы прачечная жилого комплекса, если бы он смог взломать замок и укрыться внутри.

Убегая от неведомого преследователя, он открывал все новую информацию о себе. Выяснилось, что весит он на тридцать или сорок фунтов больше, чем следовало, а его физическая форма оставляет желать лучшего. Он жадно хватал ртом воздух, одновременно отчаянно пытаясь что-то придумать, найти спасительный ход.

Спеша мимо дверей первого этажа, он заметил, что некоторые из них открыты, висят на частично вырванных из дверных коробок петлях. Потом увидел трещины в стеклах одних окон, дыры – в других, обнаружил, что кое-где высажены даже рамы. Трава полностью высохла, превращаясь в пыль, когда он придавливал ее ногой, кусты завяли, единственная пальма наклонилась под каким-то странным углом. Этот жилой комплекс терпеливо дожидался, когда же его снесут и на этом месте построят новый, более современный и комфортабельный.

Миновав двор, он оказался рядом с крошащейся бетонной лестницей. Оглянулся. Преследователя не увидел. Тяжело дыша, поднялся на балкон второго этажа, стал переходить от квартиры к квартире, пока не нашел незапертую дверь. Жутко заскрипели несмазанные петли. Он переступил порог. Потянул дверь за собой.

В квартире царила чернильно-черная тьма, в которой проступали лишь серые силуэты окон.

Он прислушался.

Полнейшая тишина составляла компанию кромешной тьме.

Очень осторожно Фрэнк двинулся к ближайшему окну, которое выходило на балкон и во двор. В раме остались лишь несколько фрагментов стекла, осколки хрустели и звякали под ногами. Фрэнк еще более замедлил шаг, чтобы как можно меньше шуметь.

У окна остановился, вновь прислушался.

Тишина.

Словно студеная эктоплазма ленивого призрака, поток холодного воздуха вполз в разбитое окно, зависая на остриях фрагментов стекла, оставшихся в раме.

Дыхание Фрэнка превращалось в пар, струйки которого белели в темноте.

Тишина длилась десять секунд, двадцать, минуту.

Может, ему удалось удрать.

Он уже собрался отвернуться от окна, когда снаружи донеслись шаги. С дальнего конца двора. С дорожки, что вела с улицы. Ботинки с жесткой подошвой. Каждый шаг по бетонной дорожке гулко отдавался от оштукатуренных стен соседних домов.

Фрэнк застыл, дыша через рот, словно опасался, что слух у преследователя не хуже, чем у уличного кота.

Войдя во двор, незнакомец остановился. Стоял долго, прежде чем двинуться дальше, эхо от шагов маскировало сами шаги. Вроде бы теперь он шел медленнее, огибая бассейн, к лестнице, по которой поднялся Фрэнк, ведущей на второй этаж заброшенного жилого комплекса.

И эти шаги очень уж напоминали тиканье часов палача, установленных на гильотине, отсчитывающих последние секунды до того момента, когда нож должен начать свое падение.

Глава 4

Словно живой, «додж» взвизгивал всякий раз, когда пуля пробивала металлическую стену, и ран все прибавлялось, не по одной – десятками. Яростный огонь не прекращался, стрельба велась как минимум из двух автоматов. И пока Бобби Дакота лежал на полу, стараясь привлечь к себе внимание Господа истовой молитвой, стены фургона быстро превращались в решето, осыпая его кусочками металла. Один из дисплеев уже взорвался, второй вместе со всеми индикаторными лампочками потух, но в заднем отсеке фургона не воцарилась темнота. Он освещался янтарными, зелеными, алыми или серебряными искрами, которые бронебойные, в стальных кожухах пули вышибали из электронного оборудования. Они насквозь пробивали корпуса, разносили платы. На Бобби падали не только кусочки металла, но и осколки стекла, деревянные щепки, ошметки пластика, клочки бумаги. Весь этот мусор пулями поднимало в воздух, а уж потом он валился на Бобби. Но больше всего его донимал шум. Создавалось ощущение, что он находится в пустой железной бочке, а десяток здоровенных байкеров, накурившихся травки и обдолбанных, барабанят по этой бочке монтировками, действительно здоровенных байкеров, с могучими мышцами, толстыми шеями, заросшими бородой лицами, с вытатуированными на бицепсах черепами, огромных, как Тор, бог викингов, но со сверкающими, безумными глазами.

У Бобби было очень богатое воображение. Он всегда считал, что богатое воображение – одно из главных его достоинств. Но сейчас он и представить себе не мог, как выбраться из этой передряги.

С каждой уходящей секундой он все более удивлялся тому, что до сих пор в него не вонзилась ни одна пуля. Да, он вжимался в пол, расползался по нему, пытался представить себе, что он совсем не человек, а ковер и толщина его тела какая-то четверть дюйма, так что попасть в такую цель невероятно трудно, но все равно ждал, что ему вот-вот отстрелят зад.

Он не предполагал, что ему может потребоваться оружие: не тот это был случай. По крайней мере, он думал, что не тот. Револьвер тридцать восьмого калибра лежал в кабине фургона, в бардачке, но добраться до него у Бобби возможности не было. Впрочем, его это особо и не волновало, потому что толку от револьвера, если в тебя стреляют из двух автоматов, нет никакого.

Огонь прекратился.

После всей этой какофонии разрушения наступила такая глубокая тишина, что Бобби испугался, а не оглох ли он.

В воздухе пахло металлом, разогретым пластиком, сгоревшей изоляцией… и бензином: как минимум одна из пуль пробила бак. Двигатель все еще работал, из разбитого электронного оборудования летели фонтаны искр, так что шансы Бобби выскочить из объятого пламенем фургона, по его прикидкам, были гораздо меньше шансов выиграть пятьдесят миллионов баксов в лотерее, разыгрываемой властями штата.

Ему чертовски хотелось распахнуть заднюю дверцу и выскочить из фургона, но они могли ждать с автоматами на изготовку и посечь его пулями. С другой стороны, если бы он продолжал вжиматься в пол, рассчитывая, что они посчитали его мертвым и решили обойтись без контрольного выстрела, «додж» мог в любой момент вспыхнуть, как праздничный костер, и скоренько превратить его в головешку.

Он без труда представил себе, как выскакивает из фургона и тут же падает, сраженный десятками пуль, бьется и извивается на асфальте в танце смерти, словно марионетка на спутавшихся веревочках. Но оказалось, что еще легче представить себе, как кожа трескается от жара, как пузырится и дымится плоть, факелом вспыхивают волосы, глаза лопаются, зубы становятся черными от языков пламени, которые сжигают язык, а потом лезут в легкие.

Иногда богатое воображение точно становилось проклятием.

Внезапно воздух так пропитался парами бензина, что у него перехватило дыхание и он начал приподниматься.

Снаружи кто-то отчаянно жал на клаксон. Бобби услышал шум приближающегося автомобиля.

Вновь распластался на полу, гадая, что, черт побери, происходит. Гудки становились все громче, автомобиль приближался, и он понял, в чем дело: Джулия. Иногда она становилась природной стихией. Налетала, как ураган, сверкала, как молния на грозовом небе. Он велел ей убираться отсюда, спасаться, но она его не послушала. Ему хотелось дать ей хорошего пинка за непослушание, но он слишком любил Джулию, чтобы поднять на нее руку. Или ногу.

Глава 5

Удаляясь от разбитого окна, Фрэнк пытался синхронизировать свои шаги с шагами мужчины внизу, надеясь, что хруст стекла под его кроссовками потонет в шуме шагов невидимого врага. Он предположил, что находится в гостиной квартиры, в которой не было ничего, кроме мусора, оставленного прежними квартиросъемщиками и принесенного через окно ветром. И действительно, он добрался до коридора без лишнего шума, не наткнувшись на что-либо большое и тяжелое.

Торопливо двинулся по коридору, темному, как нора хищника, не отрывая одной руки от стены, с сумкой во второй. Пахло плесенью, сыростью, мочой. Он добрался до входа в другую комнату, продолжил идти, повернул направо через еще одну дверь, направился к разбитому окну. В раме этого окна не осталось ни единого осколка, и выходило оно не во двор, а на освещенную и пустынную улицу.

Что-то зашуршало за спиной.

Он обернулся, уставился в темноту, чуть не вскрикнул.

Но источником этих звуков была всего лишь крыса, пробежавшая вдоль дальней стены по сухим листьям и обрывкам бумаги. Всего лишь крыса.

Фрэнк прислушивался к звукам шагов, но если преследователь и продолжал идти за ним, то шаги его полностью заглушались разделившими их стенами.

Он вновь выглянул из окна. Внизу находилась лужайка, выжженная солнцем, наверняка твердая, словно камень. Он сбросил вниз кожаную дорожную сумку, которая с глухим ударом упала на землю. Прыгать с такой высоты Фрэнку совершенно не хотелось, но ничего другого не оставалось. Он залез на подоконник, согнувшись в три погибели, проскользнул под верхней перекладиной оконной рамы, на какие-то мгновения замер на карнизе.

Порыв ветра взъерошил его волосы, погладил прохладой лицо. Но это был обычный ветер, не те сверхъестественные выдохи, сопровождаемые монотонным свистом далекой флейты.

Внезапно за спиной Фрэнка синее пульсирующее сияние из гостиной двинулось в коридор, начало вливаться в дверной проем. За появлением этой световой волны последовал взрыв, от которого содрогнулись стены, а воздух превратился в какую-то плотную субстанцию. Входную дверь квартиры снесло с петель. Он услышал, что она упала на пол гостиной.

Он выпрыгнул из окна, приземлился на ноги. Но не устоял, повалился на сухую траву.

В этот самый момент большой грузовик с полотняными боковыми бортами и деревянным задним огибал угол. Водитель переключил передачу и проехал мимо расселенного дома, не подозревая о присутствии Фрэнка.

Тот вскочил, одной рукой подхватил сумку и выбежал на улицу. После поворота грузовик еще не успел набрать скорость, поэтому Фрэнку удалось схватиться свободной рукой за задний борт, на ходу оттолкнуться от асфальта, подпрыгнуть и поставить ноги на задний бампер.

Грузовик прибавил скорости, а Фрэнк, оглянувшись, посмотрел на расселенный жилой комплекс. Ни в одном из окон не мерцал загадочный синий свет, все они были темными и пустыми, как глазницы черепа.

На следующем перекрестке грузовик повернул направо, уносясь в сонную ночь.

Совершенно вымотанный, Фрэнк держался за задний борт. Смог бы держаться крепче, если бы бросил кожаную дорожную сумку, но он вцепился в нее мертвой хваткой, полагая, что ее содержимое поможет ему понять, кто он, откуда пришел и от кого бежит.

Глава 6

«Сматывайся!»

Неужели Бобби действительно подумал, что она может убежать в час беды…

«Сматывайся отсюда! Беги!»

Неужели подумал, что так и будет, словно она – послушная жена, а не полноправный партнер в агентстве и чертовски хороший детектив? Неужели он видел в ней слабую женщину, которой в критической ситуации остается только одно – бежать? Ладно, хватит об этом.

Перед ее мысленным взором возникло любимое лицо: веселые синие глаза, широкий приплюснутый нос, щедро рассыпанные по переносице и щекам веснушки, большой рот и густая шапка золотистых волос, практически всегда спутанных, словно у мальчишки, который только что встал после дневного сна. Ей очень хотелось стукнуть его в приплюснутый нос, достаточно сильно, чтобы синие глаза наполнились слезами. Хотя бы для того, чтобы в следующий раз он знал, как разозлило ее его предложение сматываться.

Она несла вахту у заднего фасада здания «Декодайн корпорейшн», в дальнем конце стоянки для автомобилей сотрудников, укрывшись в густой тени раскидистой кроны массивного дерева. В тот самый момент, когда Бобби сообщил о возникших проблемах, она завела двигатель «тойоты». К тому времени, когда услышала в наушниках стрельбу, уже включила передачу, сняла автомобиль с ручника, зажгла фары и вдавила в пол педаль газа.

Поначалу оставила шлемофон на голове, выкрикивая имя Бобби, стараясь получить от него ответ, но слыша только дьявольский грохот. Потом в наушниках воцарилась полная тишина, Джулия больше ничего не слышала, а потому сдернула шлемофон и бросила на заднее сиденье.

«Сматывайся! Черт бы его побрал!»

Добравшись до выезда с автостоянки, она, не снимая правой ноги с педали газа, левой надавила на педаль тормоза, отчего маленький автомобиль боком потащило через дорогу, которая проходила вокруг здания. Повернув руль в том же направлении, куда скользила машина, Джулия еще сильнее надавила на газ. Шины взвизгнули, двигатель взвыл, «тойота» буквально прыгнула вперед.

Они стреляли в Бобби, а Бобби, скорее всего, не мог отстреливаться, потому что ленился всякий раз брать с собой оружие, вооружался, лишь когда знал, что без насилия может не обойтись. Задание, полученное от «Декодайн», выглядело очень даже мирным. Иногда и промышленный шпионаж не обходился без стрельбы, но в данном конкретном случае Плохишом был Том Расмуссен, компьютерный вор и жадный сукин сын, умный, как собака, читающая вслух Шекспира на высоко натянутой проволоке. До сих пор он только крал компьютерные программы, крови на его руках не было. Он более всего ассоциировался с кротким, как ягненок, банковским клерком, ворующим деньги со счетов клиентов. Так, во всяком случае, о нем думали.

Но Джулия вооружалась, выходя на любое задание. Бобби был оптимистом, она – пессимистом. Бобби ожидал, что люди будут действовать согласно своим интересам и вести себя благоразумно, Джулия придерживалась мнения, что любой вроде бы нормальный человек может быть безумцем и психопатом. Поэтому в бардачке ее машины всегда лежал «смит-вессон», а под передним сиденьем – автомат «узи». Судя по тому, что она слышала в наушниках до того, как оборвалась связь, на этот раз ей предстояло браться за «узи».

«Тойота» практически пролетела мимо угла здания «Декодайн», и Джулия резко вывернула руль влево, бросив автомобиль на Майклсон-драйв. Два колеса оторвались от асфальта, она едва не потеряла контроль над автомобилем, но все обошлось. Перед собой она увидела фургон «додж» Бобби, припаркованный у тротуара перед зданием, и еще один фургон, темно-синий «форд». Этот остановился посреди улицы, с распахнутыми дверцами кабины.

Двое мужчин, которые, очевидно, приехали на «форде», стояли в четырех или пяти ярдах от «доджа», с такой яростью поливая его свинцом, словно не просто стремились добраться до мужчины, который находился в заднем отсеке, а испытывали особую неприязнь к этому конкретному «доджу». Они перестали стрелять, повернулись к ней, как только она вырулила с подъездной дороги на Майклсон-драйв, и торопливо заменили использованные рожки на новые.

В идеале ей следовало максимально сократить стоярдовую дистанцию между ней и мужчинами, развернуть «тойоту» поперек улицы и, используя автомобиль как прикрытие, прострелить колеса «форда» и дожидаться прибытия полиции. Но времени на такие маневры у нее не было. Они уже поднимали автоматы.

Она удивилась, какими пустынными выглядели в этот ночной час улицы в самом центре огромного мегаполиса. Ни единого автомобиля, только желтый, оттенка мочи, свет натриевых ламп уличных фонарей. Но они находились в деловом районе, застроенном банками и административными зданиями, где не было жилых домов, а ближайшие бары или рестораны располагались как минимум в двух кварталах отсюда. Так что людей в непосредственной близости от здания «Декодайн корпорейшн» было не больше, чем в городе на Луне или в мире, на который обрушилась эпидемия смертельной болезни, оставившая после себя лишь горстку выживших.

В сложившейся ситуации, противостоя двум автоматчикам, она не могла действовать согласно инструкциям, не могла рассчитывать на помощь со стороны, поэтому приняла решение, которого они ожидали меньше всего: превратилась в камикадзе, ее оружием стал автомобиль.

Полностью вернув себе контроль над «тойотой», она до предела вдавила в пол педаль газа и ракетой полетела на двух мерзавцев. Они открыли огонь, но она уже соскользнула с сиденья вниз и чуть вправо, стараясь не высовываться из-за приборного щитка и при этом крепко держать руль, чтобы направление движения оставалось неизменным. Пули со звоном врезались в капот, рикошетом отлетали в стороны. Вдребезги разлетелось лобовое стекло. А мгновением позже «тойота» врезалась в одного из бандитов. От удара голову Джулии бросило вперед, на руль. Лоб рассекло над правой бровью, зубы едва не выбило, от боли потемнело в глазах. Бандита подбросило вверх, он упал на капот.

Со лба потекла кровь, мешая видеть. Джулия чуть придавила педаль тормоза и одновременно заползла обратно на сиденье. Убитый бандит застрял в проеме лобового стекла. Лицо его находилось напротив руля. Выбитые зубы, разбитые губы, рваные раны на подбородке и щеках, вытекший левый глаз. Сломанная нога свисала в салон с приборного щитка.

Джулия изо всех сил нажала на педаль тормоза. От резкого торможения мертвеца вышвырнуло из проема лобового стекла. Тело заскользило по капоту, а когда «тойота», дернувшись, застыла, свалилось вниз.

С гулко бьющимся сердцем, отчаянно моргая, чтобы не дать крови залить правый глаз, Джулия вытащила «узи» из-под переднего сиденья, распахнула дверцу и, согнувшись, выскочила из машины.

Второй бандит уже сидел за рулем синего «форда». Он нажал на педаль газа до того, как включил передачу, так, что двигатель дико взвыл.

Джулия дала две короткие очереди, пробив колеса с обращенной к ней стороны фургона.

Но бандита это не остановило. Он включил передачу и попытался уехать, невзирая на два спущенных колеса.

Этот парень мог убить Бобби, а теперь собирался удрать. И его, возможно, никогда не найдут, если Джулия даст ему уйти.

С неохотой она приподняла «узи» и длинной очередью, выпустив все патроны, изрешетила боковое стекло кабины. «Форд» набрал скорость, потом внезапно сбросил ее, фургон повело вправо, он заехал на тротуар и остановился.

Из кабины никто не вышел.

Не выпуская из поля зрения «форд», Джулия пошарила рукой под передним сиденьем, нашла запасной магазин, вставила в автомат, крадучись подошла к «форду», потянула на себя дверцу кабины. Но осторожность была излишней, потому что за рулем сидел мертвец.

Она тут же отвернулась от «форда» и поспешила к «доджу», в белом борту которого чернели десятки пробоин. Сквозь шелест ветра в кронах деревьев до нее долетало тихое урчание работающего на холостых оборотах двигателя. И тут же она унюхала запах бензина и крикнула: «Бобби!»

Еще до того, как Джулия успела добежать до белого фургона, задние дверцы со скрипом распахнулись, и на асфальт спрыгнул Бобби, весь в кусочках металла, ошметках пластика, осколках стекла, деревянных щепках, клочках бумаги. Он жадно хватал ртом воздух, очищая легкие от паров бензина, которые, должно быть, в изрядном количестве скопились в заднем отсеке «доджа».

Издалека донесся вой сирен.

Вместе они быстро отошли от белого фургона. И вовремя. От «доджа» их отделял лишь десяток шагов, когда из заднего отсека вырвалось оранжевое пламя, вспыхнул разлитый по мостовой бензин, и тут же фургон превратился в огромный костер. Они отошли еще дальше, остановились на безопасном расстоянии, какое-то время смотрели на горящий автомобиль, потом повернулись друг к другу.

– Ты вся в крови, – заметил он.

– Чуть ободрала лоб.

– Правда?

– Сущий пустяк. Как ты?

Он глубоко вдохнул:

– В порядке.

– Точно?

– Да.

– Не ранен?

– Цел и невредим. Это какое-то чудо.

– Бобби?

– Что?

– Если бы тебя здесь убили, я бы этого не пережила.

– Меня не убили. Я прекрасно себя чувствую.

– Слава богу.

И ударила его в правую голень.

– Ой! Ты чего?

Она ударила его по левой голени.

– Джулия, черт бы тебя побрал!

– Разве ты не велел мне сматываться отсюда?

– Что?

– Я твой полноправный партнер во всех смыслах этого слова.

– Но…

– Я умна, как ты, быстра, как ты…

Он глянул на труп, лежащий под передними колесами «тойоты», на второй – в кабине «форда».

– Это точно, крошка.

– …решительна, как ты…

– Знаю, знаю. Только не нужно больше меня пинать.

– А что Расмуссен? – спросила она.

Бобби посмотрел на здание «Декодайн корпорейшн».

– Ты думаешь, он все еще там?

– Единственный выезд с автомобильной стоянки – на Майклсон-драйв. Он не выезжал, а потому, если только не решил удрать на своих двоих, наверняка в здании. Мы должны взять его до того, как он выскользнет из западни вместе с дискетами.

– На дискетах все равно нет ничего ценного, – напомнил Бобби.

В «Декодайн» знали о Расмуссене с того самого момента, как он поступил на работу: частное детективное агентство «Дакота-и-Дакота инвестигейшнс», которое по контракту проверяло всех желающих поработать в службе безопасности компании, смогло установить, что документы у хакера поддельные. Руководство «Декодайн» решило подыграть Расмуссену, чтобы установить, для кого он вознамерился добыть файлы «Волшебника». Они собирались подать в суд на тех, кто нанял Расмуссена, не сомневаясь, что за хакером стоит их основной конкурент. Они позволили Расмуссену думать, что ему удалось обмануть камеры слежения, хотя на самом деле он находился под постоянным наблюдением. Они также позволили ему взломать все коды и получить доступ к интересующей его информации, но при этом ввели в файлы секретные инструкции, о чем он знать не мог, которые гарантировали, что при копировании с жесткого диска на дискеты содержимое файлов превращается в никому не нужную белиберду.

Огонь ревел, пожирая все те части фургона, которые могли гореть. Джулия наблюдала, как отражения языков пламени пляшут на стеклянных стенах банка, расположенного на другой стороне улицы, подсвечивают темные окна здания «Декодайн».

– Мы думали, он не сомневался, что сумел перепрограммировать камеры слежения. – Она чуть возвысила голос, чтобы перекрыть рев огня и нарастающий вой сирен. – А на самом деле он знал, что мы следим за ним.

– Точно знал.

– Тогда ему могло хватить ума поискать директиву, запрещающую копирование, и обойти ее.

Бобби нахмурился:

– Ты права.

– Поэтому вполне возможно, что на дискетах у него все файлы «Волшебника».

– Черт, я не хочу туда идти. Сколько можно за одну ночь подставляться под пули?

Патрульная машина вырулила на Майклсон-драйв в двух кварталах от них и помчалась к ним, в вое сирены перемигиваясь сине-красными огнями.

– Вон едут профессионалы, – ответила Джулия. – Почему бы нам не отойти в сторону? Пусть теперь поработают они.

– Нас наняли на эту работу. Мы взяли на себя определенные обязательства. Честь частного детектива – это святое, ты знаешь. Что подумает о нас Сэм Спейд?

– Сэм Спейд может катиться ко всем чертям.

– Что подумает о нас Филип Марлоу?[2]

– Филип Марлоу может катиться ко всем чертям.

– Что подумает о нас наш клиент?

– Наш клиент может катиться ко всем чертям.

– Дорогая, ну почему так грубо?

– Иногда может сорваться и такая утонченная дама, как я.

– В том, что ты утонченная дама, никто и не сомневается.

Черно-белый автомобиль остановился около них, вторая патрульная машина выскочила из-за угла следом, третья появилась на Майклсон-драйв с противоположной стороны.

Джулия положила «узи» на асфальт и подняла руки, чтобы избежать досадных случайностей.

– Я действительно рада, что ты жив, Бобби.

– Ты снова собираешься меня пнуть?

– Не сейчас.

Глава 7

Фрэнк Поллард, держась за задний борт, проехал девять или десять кварталов, не привлекая к себе внимания водителя. По пути увидел рекламный щит, приветствующий его в городе Анахайме, и понял, что находится в Южной Калифорнии, хотя по-прежнему понятия не имел, жил ли он в этом городе или приехал в него издалека. Более того, он не знал, какое сегодня число, какой месяц. Дрожа всем телом, он спрыгнул с грузовика, когда тот сбросил скорость, поворачивая на дорогу, ведущую к складам. Огромные металлические здания, некоторые сверкающие свежей краской, другие ржавые, одни купающиеся в свете ярких ламп, вторые темные, высились на фоне звездного неба.

С дорожной сумкой в руке он зашагал прочь от складов. В этом районе вдоль улиц стояли обшарпанные бунгало. Во многих местах кусты и деревья переплелись, с пальм свисали вьюны, те же вьющиеся растения закрывали не только стены, но и крыши домов, изгороди между участками. Шел он бесшумно, спасибо мягким подошвам кроссовок, тень его удлинялась, когда он уходил от фонарного столба, и ложилась позади, постепенно сокращаясь, когда он приближался к следующему.

У тротуаров и на подъездных дорожках стояли автомобили, в основном старых моделей, некоторые ржавые, другие побитые, и он без труда мог завести двигатель любого, пусть ключей у него и не было. Однако обратил внимание на граффити молодежных банд латиносов, нанесенные фосфоресцирующими красками на заборы и стены некоторых домов, и подумал, что не стоит пытаться угнать машину, которая может принадлежать одному из членов такой банды. Эти ребята не будут звонить в полицию, если поймают тебя на месте преступления. Просто пустят тебе пулю в лоб или полоснут ножом по шее. Фрэнку и так хватало хлопот, он вполне мог обойтись без дыры в голове и без разреза от уха до уха, а потому продолжал идти.

Отшагав двенадцать кварталов, оказавшись среди ухоженных домов и новеньких автомобилей, он начал подыскивать себе средство передвижения. Выбор его пал на зеленый «шеви», припаркованный под уличным фонарем, с незапертыми дверцами. Ключи лежали под водительским сиденьем.

С намерением максимально увеличить расстояние между собой и заброшенным жилищным комплексом, где он в последний раз столкнулся с неведомым преследователем, Фрэнк погнал «шеви» вперед. Добравшись до Бристоль-авеню, повернул на юг, к Коста-Месе, удивленный тем, что улицы ему знакомы. Вроде бы он прекрасно знал этот район. Узнавал дома, торговые центры, скверы, которые проплывали мимо, хотя их вид не позволял вспомнить что-то еще. Он по-прежнему понятия не имел, кто он, где жил, чем зарабатывал на жизнь, от кого бежал, почему пришел в себя в темном проулке глубокой ночью.

Даже в такой час, в 2:48, если верить часам на приборном щитке автомобиля, на автостраде он мог нарваться на машину дорожной полиции, а потому оставался на прибрежных улицах, что в Коста-Месе, что на восточных и южных окраинах Ньюпорт-Бич. В Корона-дель-Мар он выехал на Тихоокеанскую автостраду и по ней направился в Лагуна-Бич. С полицией не встретился, зато попал в туман, который с продвижением на юг становился все гуще.

Лагуна-Бич, живописный курорт и прибежище творческого люда, расположился на склонах холмов и стенах каньонов, террасами сбегающих к самому морю. Сейчас городок чуть ли не полностью спрятался в тумане, наползающем с Тихого океана, таком густом, что Фрэнку пришлось сбавить скорость до пятнадцати миль в час.

Зевая, с резью усталости в глазах, он свернул на боковую улицу слева от автострады и припарковался перед темным двухэтажным коттеджем вроде тех, что строили на Кейп-Код[3], и, казалось бы, совершенно неуместным на этих склонах Западного побережья. Ему, конечно, хотелось бы снять номер в мотеле, но прежде всего следовало понять, есть ли у него деньги или кредитные карточки. Впервые за ночь у него появилась возможность полазить по карманам в поисках хоть какого-нибудь документа, удостоверяющего его личность. Ни денег, ни карточек, ни документов в карманах не оказалось.

Фрэнк зажег лампочку под потолком салона, поставил дорожную сумку на колени, расстегнул молнию. Увидел, что сумка туго набита пачками купюр по двадцать и сто долларов.

Глава 8

Легкий серый туман сгущался на глазах. Ближе к океану, в каких-то двух милях, туман наверняка стал таким густым, что проглотил уличные фонари.

Без куртки, защищенный от ветра только свитером, но согреваемый мыслями о том, что чудом избежал смерти, Бобби привалился к одной из патрульных машин перед зданием «Декодайн корпорейшн» и наблюдал, как Джулия нервно ходила взад-вперед, засунув руки в карманы коричневого кожаного пиджака. Он не уставал смотреть на нее. Они поженились семью годами раньше и все это время жили, работали и развлекались вместе, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Бобби не относился к тем людям, которые любят проводить время с приятелями в баре или на стадионе, возможно, потому, что не так-то просто найти парней, которые в тридцать пять лет интересовались бы тем же, что и он: оркестровой музыкой, искусством 1930–1940-х годов, классическими диснеевскими комиксами. И Джулия не встречалась за ланчем с подругами, потому что не многих тридцатилетних женщин привлекали эра больших оркестров, мультфильмы киностудии «Уорнер бразерс», приемы рукопашного боя, повышение меткости стрельбы из огнестрельного оружия. Несмотря на то что они проводили вместе так много времени, Бобби и Джулия никогда не скучали в компании друг друга, и для него она оставалась самой удивительной и привлекательной женщиной на белом свете.

– Чего они так долго возятся? – Джулия глянула на теперь уже освещенные окна здания «Декодайн корпорейшн», яркие прямоугольники в пелене тумана.

– Имей терпение, дорогая. Они не такие шустрые, как Дакота и Дакота. Это же обычный спецназ.

Майклсон-драйв блокировали с обоих концов. Восемь полицейских автомобилей, патрульных и фургонов, рассредоточились на улице. В тишине холодной ночи слышался треск атмосферных помех и металлические голоса, вырывающиеся из полицейских радиостанций. Один коп сидел за рулем ближайшей патрульной машины. Другие стояли с обоих концов квартала, еще двое расположились у дверей «Декодайн». Остальные находились внутри, искали Расмуссена. Одновременно сотрудники полицейской лаборатории и службы коронера фотографировали поле боя, что-то замеряли, увозили тела бандитов.

– А если он сможет сбежать с дискетами? – спросила Джулия.

– Не сможет.

Она кивнула:

– Конечно. Я знаю, о чем ты думаешь. «Волшебник» разрабатывался в закрытой компьютерной сети, без выходов за пределы «Декодайн». Но у корпорации есть и другая сеть, с модемами и всем остальным. Что, если он отправился с дискетами к одному из компьютеров этой сети и переправил всю информацию по телефону?

– Ничего у него не выйдет. Вторая система, с выходами в другие сети, кардинально отличается от первой, той, в рамках которой создавался «Волшебник». Они несовместимы.

– Расмуссен умен.

– Специальные блокираторы отключают вторую систему на ночь.

– Расмуссен умен, – повторила она.

И продолжила вышагивать взад-вперед.

Ссадина на лбу, результат контакта с рулем, более не кровоточила, но еще влажно блестела. Лицо она вытерла бумажными салфетками, но пятнышки запекшейся крови, напоминавшие синяки, остались над правым глазом и пониже правой скулы. Всякий раз, когда взгляд Бобби падал на эти пятнышки или на ссадину, у него щемило сердце от осознания того, что могло случиться с ней, с ними обоими.

Рана и кровь на щеке только подчеркивали ее красоту, показывали, какая она хрупкая, как ее следовало беречь. Джулия была красавицей, хотя Бобби понимал, что его глаза находят в ней куда больше достоинств, чем любые другие, и его это вполне устраивало, потому что именно этими глазами он мог смотреть на нее. Ее каштановые волосы оставались густыми и пышными, пусть влажный ночной воздух и старался лишить их привычной пышности. Широко посаженные глаза цвета молочного шоколада, гладкая загорелая кожа цвета кофейного мороженого, чувственный рот, для него всегда сладкий на вкус… Когда он наблюдал за ней, занятой своими мыслями и не замечающей его пристального взгляда, когда находился вдали от нее и мог видеть только мысленным взором, он всегда сравнивал ее с чем-то съедобным: шоколадом, кофе, мороженым, сахаром, маслом. Его это забавляло, но при этом он знал, чем объясняются такие сравнения: она напоминала ему еду, потому что поддерживала в нем жизнь даже больше, чем еда.

Возникшая суета у входа в здание «Декодайн», в шестидесяти футах от них, привлекла внимание сначала Джулии, потом Бобби. Кто-то из спецназовцев вышел из дверей и что-то сказал полицейским. Через несколько мгновений один из них помахал рукой Джулии и Бобби, предлагая им подойти.

– Они нашли Расмуссена, – сообщил он им, когда они поднялись по ступенькам, ведущим к двери. – Вы хотели повидаться с ним, убедиться, те ли при нем дискеты?

– Да, – кивнул Бобби.

– Несомненно, – добавила Джулия хрипловатым голосом, в котором, однако, не было никакой сексуальности, одна суровость.

Глава 9

Оглядываясь по сторонам, опасаясь появления ночного полицейского патруля, Фрэнк Поллард вытаскивал пачки денег из дорожной сумки и раскладывал на переднем сиденье. Насчитал пятнадцать пачек с двадцатками и одиннадцать – с сотенными. Поскольку каждая пачка, судя по толщине, состояла из сотни купюр, получалось, что в сумке лежало сто сорок тысяч долларов. Он понятия не имел, откуда взялись эти деньги и принадлежат ли они ему.

В первом из двух маленьких отделений на молнии его ждал еще один сюрприз: бумажник, в котором не было ни денег, ни кредитных карточек, но зато лежали два важных идентификационных документа, карточка социального страхования и водительское удостоверение, выданное в штате Калифорния. Обнаружился в бумажнике и паспорт гражданина США. На фотографиях в паспорте и на водительском удостоверении был изображен один и тот же мужчина: возраст тридцать с небольшим, каштановые волосы, круглое лицо, большие уши, карие глаза, легкий на улыбку, ямочки на щеках. Осознав, что забыл, как выглядит, Фрэнк наклонил зеркало заднего обзора, увидел, что его лицо соответствует фотографиям паспорта и водительского удостоверения. Смущало другое… паспорт и водительское удостоверение выдали Джеймсу Роуману, не Фрэнку Полларду.

Он расстегнул молнию второго отделения, нашел там карточку социального страхования, водительское удостоверение, выданное в штате Калифорния, и паспорт. Все на имя Джорджа Фарриса. Но с фотографиями Фрэнка.

Джеймс Роуман, это имя и фамилия ничего ему не говорили.

Как и Джордж Фаррис.

Впрочем, и Фрэнк Поллард, коим он себя полагал, был всего лишь именем и фамилией, потому что он не мог вспомнить прошлое этого человека.

– Так в какую же, черт побери, историю я вляпался? – спросил он вслух. Ему требовалось услышать собственный голос, чтобы убедить себя, что он не призрак, отказывающийся покинуть этот мир после того, как смерть оборвала существование его физического тела.

Туман сгущался, отсекая окружающую его ночь, и Фрэнк особенно остро ощутил свое одиночество. Он не знал, к кому обратиться, где найти убежище, обрести безопасность. Человек без прошлого, конечно же, был и человеком без будущего.

Глава 10

Когда Бобби и Джулия в сопровождении одного из полицейских, Макграта, вышли из лифта на третьем этаже, Джулия сразу увидела Тома Расмуссена, сидящего на серых виниловых плитках пола, привалившись спиной к стене. Запястья его стягивали наручники, лодыжки – ножные кандалы. Он дулся. Расмуссен пытался украсть программное обеспечение стоимостью в десятки, если не в сотни миллионов долларов, из окна кабинета Джорджа Акройда он хладнокровно отдал приказ убить Бобби, но сейчас дулся, как ребенок, потому что его поймали. Лицо сморщилось, нижняя губа оттопырилась, желтовато-карие глаза влажно блестели, словно он мог расплакаться, если бы кто-то сказал ему грубое слово. От одного его вида Джулия пришла в ярость. Ей ужасно хотелось пнуть его в лицо, чтобы выбитые зубы оказались в желудке и он смог еще раз пережевать ужин.

Коп нашел его в чулане-кладовой. Он пытался укрыться за ящиками, выстроив из них стенку перед дверью. Вероятно, он так и остался бы у окна Акройда, наблюдая за расстрелом «доджа», и появление Джулии на «тойоте» стало для него неприятным сюрпризом. Она приехала на стоянку «Декодайн» прошлым днем, задолго до наступления темноты, припарковалась в дальнем конце, в тени деревьев, где никто не обратил на нее внимания. Вместо того чтобы пуститься в бегство в тот самый момент, когда Джулия переехала первого бандита, Расмуссен остался на месте, не в силах оторваться от захватывающего дух зрелища. А потом услышал сирены и понял, что его единственный шанс – спрятаться, в надежде, что обыск будет проведен небрежно и копы решат, что он успел покинуть здание до их приезда. В мире компьютеров Расмуссен был гением, но в реальном мире, где иной раз на принятие решения отпускались доли секунды, сплоховал.

Двое вооруженных до зубов копов стерегли его. Но поскольку он сидел, сжавшись в комок, дрожал всем телом и едва не плакал, выглядели они довольно-таки нелепо, в бронежилетах, с автоматами в руках, злобно щурясь от яркого флуоресцентного света.

Одного из них Джулия знала. Сэмпсон Гарфусс служил с ней в управлении шерифа до того, как перешел в спецназ. Собственно, там ему было самое место, здоровенному, высокому, широкоплечему. В руке он держал коробочку с четырьмя дискетами. Показал их Джулии.

– Он пришел за этим?

– Возможно. – Она взяла у него коробочку. Потом дискеты перекочевали к Бобби.

– Мне нужно спуститься на один этаж, – сказал он, – в кабинет Акройда, включить компьютер, вставить дискеты в дисковод и посмотреть, что на них.

– Валяй, – ответил Сэмпсон.

– Тебе придется сопроводить меня. – Бобби повернулся к Макграту, который вместе с ними поднялся на третий этаж. – Наблюдать за мной, следить, чтобы я только просмотрел дискеты, ничего с них не стирал, ничего на них не копировал. – Он указал на Расмуссена. – А не то эта крыса скажет, что дискеты были пустыми, а я подставил его, что-то на них скопировав.

Когда Бобби и Макграт вошли в кабину одного из лифтов, чтобы спуститься на второй этаж, Джулия присела на корточки перед Расмуссеном:

– Ты знаешь, кто я?

Расмуссен смотрел на нее и молчал.

– Я – жена Бобби Дакоты. Бобби находился в фургоне, который расстреляли твои головорезы. Ты пытался убить моего Бобби.

Он опустил голову, уставился на скованные наручниками запястья.

– Ты знаешь, что́ мне хочется с тобой сделать? – Она протянула руку к его лицу, пошевелила пальцами с ухоженными, покрытыми лаком ногтями. – Для начала схватить тебя за шею, прижать голову к стене и вонзить парочку этих острых ногтей тебе в глаза глубоко-глубоко, чтобы они достали до твоего гребаного мозга, а потом повертеть их там, чтобы ты уже больше никогда не смог придумать что-либо такое же гнусное.

– Господи, – выдохнул напарник Сэмпсона, Бурдок, тоже здоровяк, но уступающий габаритами Гарфуссу.

– У него так завернуты мозги, что тюремный психиатр все равно ему не поможет, – добавила она.

– Только без глупостей, Джулия, – предупредил ее Сэмпсон.

Расмуссен на мгновение встретился с ней взглядом, чтобы понять, какая ее распирает ярость, и, конечно же, перепугался. Лицо его побледнело как полотно.

– Уберите от меня эту безумную суку! – взвизгнул он.

– Она не безумная, – ответил ему Сэмпсон. – Если оперировать медицинскими критериями, точно не безумная. Боюсь, сейчас очень трудно признать кого-либо безумцем. Вы знаете, всех так заботят права граждан. Нет, не могу сказать, что она безумная.

– Премного тебе благодарна, Сэмпсон. – Джулия не отрывала взгляда от Расмуссена.

– Ты, наверное, заметила, что я не высказался по второй части его обвинений, – добродушно пробасил Сэмпсон.

– Да, я тебя поняла.

У каждого человека есть особый страх, личный страх, запрятанный в глубинах подсознания, и Джулия знала, чего Расмуссен боялся больше всего на свете. Не высоты. Не замкнутого пространства. Не толпы, кошек, полета, насекомых, собак или темноты. Детективное агентство «Дакота-и-Дакота» за последние недели собрало на Расмуссена толстое досье, и по ходу этого расследования выяснилось, что Расмуссен жутко боится ослепнуть. В тюрьме он каждый месяц требовал, чтобы ему проверяли зрение, заявляя, что стал хуже видеть, периодически сдавал кровь на анализ, чтобы убедиться, что не болен сифилисом, диабетом и другими заболеваниями, которые без должного лечения приводили к слепоте. Вне тюрьмы, а он уже отсидел два срока, Расмуссен каждый месяц посещал окулиста в Коста-Месе.

По-прежнему сидя на корточках перед Расмуссеном, Джулия второй рукой ухватилась за его подбородок. Тот попытался вырваться, но куда там. Джулия повернула его голову к себе, ногтями двух пальцев другой руки прошлась по его щеке, оставляя красные полосы, но не вдавливая их так сильно, чтобы брызнула кровь.

Он заверещал, попытался ударить ее скованными руками, страх лишил его силы, цепь, соединяющая наручники с ножными кандалами, не позволила дотянуться до Джулии.

– Что ты вытворяешь, черт бы тебя побрал?

Она развела два пальца, которыми его царапала, нацелилась на глаза, но сдержала руку, ногти замерли в двух дюймах от глаз.

– Мы с Бобби вместе восемь лет, семь лет муж и жена, и это были лучшие годы моей жизни, а тут появляешься ты и думаешь, что можешь раздавить его, как раздавил бы жука.

Пальцы двинулись вперед. Расстояние до глаз сократилось до полутора дюймов, до дюйма.

Расмуссен попытался отпрянуть. Но куда там. Затылок упирался в стену. Деваться было некуда.

От острых кончиков ногтей глаза отделяли какие-то полдюйма.

– Это полицейская жестокость.

– Я не коп.

– Они – копы. – Он перевел взгляд на Сэмпсона и Бурдока. – Уберите от меня эту суку, а не то я вас засужу.

Остриями ногтей она похлопала его по ресницам. Теперь он смотрел на нее. Дыхание стало учащенным, его прошиб пот.

Она вновь коснулась ногтями его ресниц, улыбнулась.

Зрачки желто-карих глаз стали огромными.

– Вам бы, мерзавцам, лучше меня послушать. Клянусь Богом, я вас засужу, вы оба вылетите из полиции, к чертовой матери…

Опять она хлопнула его по ресницам. Расмуссен плотно закрыл глаза.

– …с вас снимут форму и отберут полицейские жетоны, вас бросят в тюрьму, а вы знаете, каково в тюрьме бывшим копам, вас будут бить смертным боем, изнасилуют! – Он сорвался на визг.

Глянув на Сэмпсона, чтобы убедиться в его молчаливом одобрении своих действий, глянув на Бурдока, который нервничал больше Сэмпсона, но еще мог какое-то время потерпеть, Джулия прижала острия ногтей к векам Расмуссена.

Он лишь попытался еще крепче закрыть глаза.

Она надавила сильнее.

– Ты хотел отнять у меня Бобби, поэтому я отниму у тебя твои глаза.

– Ты чокнулась!

Она надавила еще сильнее.

– Остановите ее! – потребовал Расмуссен у двух копов.

– Если ты не хотел, чтобы я вновь увидела живого Бобби, почему я должна позволить тебе видеть хоть что-нибудь?

– Чего ты хочешь? – Пот градом катился по лицу Расмуссена, он напоминал свечку, оставленную у костра, которая быстро таяла.

– Кто дал тебе разрешение убить Бобби?

– Разрешение? О чем ты? Никто. Мне не нужно…

– Ты бы не решился тронуть его, если бы твой работодатель не сказал, что так надо.

– Я знал, что он следил за мной! – в испуге выкрикнул Расмуссен, потому что давление ногтей Джулии не ослабевало. Из-под век потекли слезы. – Я знал, что он следил за мной пять или шесть ночей, пусть и использовал разные автомобили. Я должен был принять меры. Я не мог отказаться от этого заказа, слишком большие деньги стояли на кону. Я не мог позволить ему схватить меня после того, как я наконец добрался до «Волшебника», поэтому и пришлось принимать меры. Это же ясно как божий день.

– Ты – компьютерный гений, наемный хакер, склизкий, мерзкий тип, но не крутой парень. Ты – слизняк. И сам никогда не пошел бы на убийство. Тебе приказал твой босс.

– Нет у меня босса. Я – вольный стрелок.

– Тот, кто платит тебе за эту работу.

Она рискнула усилить давление, уже не ногтей, а подушечек пальцев на глазные яблоки. Расмуссен этого знать не мог. Волна страха захлестнула его с головой. Он уже думал, что ногти пронзили тонкие веки и добрались до роговицы. Его трясло. Из-под плотно сжатых век текли и текли слезы.

– Делафилд. – Слово с трудом сорвалось с его губ, словно он хотел одновременно и произнести его, и удержать. – Кевин Делафилд.

– Кто он? – Одной рукой Джулия держала Расмуссена за подбородок, другой безжалостно нажимала на глаза.

– Из «Майкрокрест корпорейшн».

– Тот, кто нанял тебя? Для кого ты украл «Волшебника»?

Он застыл, боясь сдвинуться даже на долю дюйма, уверенный, что при малейшем движении ее ногти вонзятся ему в глаза.

– Да. Делафилд. Псих. Ренегат. В «Майкрокресте» этого не понимали. Они только знали, что он добивается нужных результатов. Когда все это предадут гласности, они будут крайне удивлены. Потрясены. Отпусти меня. Что еще тебе нужно?

Она его отпустила.

Он тут же открыл глаза, чтобы убедиться, что зрение сохранилось, и от радости разрыдался.

Едва Джулия встала, как двери ближайшего лифта открылись, и из него вышли Бобби и Макграт, который сопровождал его в кабинет Акройда. Бобби взглянул на Расмуссена, потом на Джулию, щелкнул языком.

– Вижу, ты плохо себя вела. Наверное, не стоило оставлять тебя здесь.

– Только поговорила с Расмуссеном, ничего больше.

– Ему, похоже, этот разговор не сильно поднял настроение.

Расмуссен рыдал, закрыв глаза руками.

– Мы не сошлись во мнениях.

– Насчет фильмов, книг?

– Музыки.

– Ага.

– Ты просто тигрица, Джулия, – мягко вставил Сэмпсон.

– Он пытался убить Бобби.

Сэмпсон кивнул:

– Иногда можно дать волю эмоциям… чуть-чуть. Но теперь за тобой должок.

– Это точно, – согласилась она.

– И даже не один, – добавил Бурдок. – Этот парень подаст жалобу. Будь уверена.

– На что ему жаловаться? – удивилась Джулия. – Он же цел и невредим.

И действительно, красные полосы на щеке Расмуссена уже начали светлеть. А пот, слезы, дрожь к делу не пришивались.

– Послушай, он сломался только потому, что я точно знала его слабое место, – объяснила Джулия Бурдоку. – Вот и ударила по нему, легонько, словно гранила алмаз. И сработала моя тактика потому, что такие говнюки уверены: все вокруг ничем не отличаются от них. Вот он и не сомневался, что мы поведем себя именно так, как повел бы он, если бы мы с ним поменялись местами. Я бы никогда не выдавила ему глаза, а он бы выдавил, без малейшего колебания. Я всего лишь воспользовалась его извращенным видением мира. Психология. Никто не сможет подать жалобу на использование психологии в практических целях. – Она повернулась к Бобби. – Что на дискетах?

– «Волшебник». Не мусор. Вся программа. Это, должно быть, те самые файлы, которые он скопировал. Он успел сделать только одну копию, пока я наблюдал за ним, а после того, как началась стрельба, он не мог сделать дубликат.

Звякнул звонок лифта, на индикаторе высветилась цифра «3». Когда двери разошлись, из кабины вышел детектив, которого они знали, Джил Дайнер.

Джулия взяла у Бобби коробочку с дискетами, протянула Дайнеру:

– Это вещественная улика. Возможно, главная, которая решит исход процесса. Ты думаешь, что сможешь сохранить ее как должно?

Дайнер улыбнулся:

– Я постараюсь, мэм.

Глава 11

Фрэнк Поллард (он же Джеймс Роуман, он же Джордж Фаррис) заглянул в багажник «шеви» и нашел мешочек с инструментами, который лежал в нише для запаски. Воспользовался отверткой, чтобы снять с автомобиля пластины с номерными знаками.

Полчаса спустя, покружив по расположенным выше и еще более тихим улочкам окутанного туманом Лагуна-Бич, он припарковался на одной из них и поставил пластины с «шеви» на «олдсмобил», а те, что раньше стояли на «олдсмобиле», прикрутил к «шеви». При удаче владелец «олдсмобила» мог пару дней, может даже неделю, не замечать подмену. А до тех пор, пока в полиции не появится его заявление, «шеви» с номерами «олдсмобила» не будет значиться в списке угнанных автомобилей, а потому Фрэнк мог не особо тревожиться, увидев приближающуюся патрульную машину. В любом случае он намеревался избавиться от «шеви» к завтрашнему вечеру, а потом украсть что-то еще или просто купить себе автомобиль, благо денег хватало.

Едва держась на ногах от усталости, он, однако, решил, что ехать сейчас в мотель – решение не из лучших. Человек, который хотел снять номер в половине пятого утра, поневоле привлекал к себе излишнее внимание. К тому же он был небрит, густые волосы спутались, джинсы и фланелевая рубашка запачкались и измялись. Вот он и пришел к выводу, что оптимальный для него вариант – поспать несколько часов в машине.

Проехал дальше на юг, в Лагуна-Нигуэль, где остановился на тихой улочке под кроной огромной пальмы. Перебрался на заднее сиденье, вытянулся, насколько позволяли габариты салона, и закрыл глаза.

В этот самый момент он не боялся неведомого преследователя, потому что знал: рядом его нет. Пусть временно, но ему удалось оторваться от врага, сбросить с хвоста, так что ему не было нужды лежать без сна из опасения, что тот вдруг заглянет в окно. Выбросил он из головы и все вопросы о том, кто он такой и откуда взялась сумка с деньгами. Он слишком устал, так что мозг просто отказывался искать ответы на эти, судя по всему, очень непростые вопросы.

Что не давало ему уснуть, так это воспоминания о странности событий, которые произошли с ним в Анахайме несколько часов назад. Порывы ветра. Непонятно откуда взявшаяся музыка флейты. Разлетающиеся на мелкие осколки окна, взрывающиеся покрышки, отказывающие тормоза, вышедшее из строя рулевое управление…

Кто входил в ту квартиру вслед за синим светом? «Кто» – правильное слово… или следовало формулировать вопрос иначе: что там его искало?

Во время броска из Анахайма в Лагуна-Бич у него не было возможности проанализировать эти необъяснимые инциденты, но теперь он не мог думать о чем-то другом. Чувствовал, что выжил, столкнувшись со сверхъестественным. Хуже того, понимал, что амнезия вызвана сильнейшим желанием что-то забыть.

Но спустя короткое время даже воспоминания об этих сверхъестественных событиях не смогли удержать его ото сна. И когда он уже засыпал, в голове мелькнул обрывок фразы, те самые три слова, с которыми он и очнулся в темном проулке: «Светляки на ветру…»

Глава 12

Бобби и Джулия дали показания полиции, договорились о транспортировке своих автомобилей, побеседовали с тремя высокопоставленными чиновниками «Декодайн» и попали домой уже на заре. И только потому, что их подвезли на патрульной машине. Бобби обрадовался, вновь увидев их дом.

Они жили в восточной части города, в доме на три спальни, построенном в псевдоиспанском стиле. Дом они купили новый, двумя годами раньше, главным образом из-за высокого инвестиционного потенциала этого района. Даже ночью чувствовалось, что все тут юное и молодое. Кусты не набрали полную силу, ни одно из деревьев не успело подняться выше сливных желобов на крышах домов.

Бобби отпер дверь. Джулия вошла, он последовал за ней. Звук их шагов по паркетному полу прихожей эхом отдавался от стен совершенно пустой гостиной – прямого доказательства того, что они не собирались задерживаться в этом доме. Чтобы скопить денег на реализацию Мечты, они не обставляли не только гостиную, но и столовую и две спальни. Застелили пол дешевым ковром, повесили на окна дешевые занавески. И больше не потратили ни цента. Дом был всего лишь дорожной станцией на пути к Мечте, вот они и не видели смысла в том, чтобы тратить деньги на внутреннее убранство.

Мечта. Именно так они о ней думали – с большой буквы «М». Сводили свои расходы к минимуму, чтобы рос фонд Мечты. Особо не тратились на одежду и поездки в отпуск, не покупали дорогие автомобили. Упорным трудом и железной решимостью они превращали частное детективное агентство «Дакота-и-Дакота» в известную и процветающую компанию, которую могли бы продать за большие деньги, а потому вкладывали в дело немалую часть своих заработков, чтобы агентство росло и росло. И тоже ради Мечты.

Дальнюю часть дома, кухню, маленькую гостиную и пятачок для завтрака, который их разделял, они обставили. Потому что жили здесь и в большой спальне наверху.

Пол на кухне выложили испанской плиткой, которая гармонировала с бежевыми столиками и полками из темного дуба. На декоративные аксессуары деньги не тратились, уют создавался другими средствами, ясно дающими понять, что кухня используется по прямому назначению: сетка с десятком луковиц, медные сковородки, кастрюли, бутылочки со специями, три зеленых помидора, дозревающие на подоконнике.

Джулия привалилась к столику, словно ноги ее больше не держали и требовалась поддержка.

– Хочешь выпить? – спросил Бобби.

– Спиртное на заре?

– Я думал про молоко или сок.

– Нет, благодарю.

– Поешь?

Она покачала головой:

– Просто хочу рухнуть в постель. Валюсь с ног.

Он обнял ее, прижал к груди, зарылся лицом в пышные волосы. Руки Джулии обхватили его.

Какое-то время они постояли, не произнося ни слова, позволяя осадку страха испариться под воздействием тепла, которое излучали их тела. Страх и любовь шли рука об руку. Если ты позволял себе заботиться о другом человеке, любить его, то становился уязвимым, а уязвимость вела к страху. Бобби пришел к пониманию смысла жизни через отношения с Джулией, и, если бы она умерла, жизнь закончилась бы и для него.

Не выпуская Джулию из объятий, Бобби чуть отклонился назад, всмотрелся в ее лицо. Пятнышек запекшейся крови уже не было. Рана на лбу начала затягиваться желтоватой корочкой. Однако не только рана являлась наглядным свидетельством случившегося с ними. Смуглокожая, загорелая, Джулия бледнела только в те моменты, когда ее охватывала сильная тревога. Сейчас же кожа посерела, да так сильно, что стала напоминать мраморное надгробие.

– Все кончено, – заверил он ее, – и мы в порядке.

– В моих снах ничего не кончено. И не закончится еще многие недели.

– Такая ночь, как сегодня, работает на легенду «Дакоты-и-Дакоты».

– Я не хочу быть легендой. Легенды слагают о мертвецах.

– Мы будем живыми легендами, а это способствует расширению бизнеса. Чем крупнее у нас будет бизнес, тем скорее мы сможем его продать и ухватить Мечту. – Он нежно поцеловал ее в уголок рта. – Мне нужно позвонить, оставить длинное послание на автоответчике агентства, чтобы Клинт, придя на работу, знал, что делать и как себя вести.

Он поцеловал ее еще раз и направился к телефонному аппарату на стене у холодильника. Набирая номер агентства, услышал шаги Джулии. Она шла к ванной, которая располагалась в маленьком коридорчике, соединяющем кухню и прачечную. Она закрывала за собой дверь, когда в трубке послышался записанный на автоответчик голос: «Благодарим за звонок в частное детективное агентство „Дакота-и-Дакота“. К сожалению…»

Клинт Карагиосис (в этой американской семье греческого происхождения Клинта Иствуда обожали с первого телесериала, «Сыромятная плеть», с его участием) был правой рукой Бобби и Джулии. Они знали, что он справится с любой проблемой. Бобби действительно оставил ему длинное послание, кратко рассказав о том, что произошло в «Декодайн», и оставив инструкции относительно дальнейших действий.

Повесив трубку, Бобби прошел в маленькую гостиную, включил проигрыватель компакт-дисков, поставил диск с записями оркестра Бенни Гудмена. Первые такты музыки сразу оживили комнату.

Вернувшись на кухню, распахнул холодильник и достал контейнер с эгногом[4]. Они купили его две недели назад, чтобы дома, по-семейному, отпраздновать Новый год, да так и не добрались до него во время рождественских каникул. Теперь он открыл контейнер и до середины наполнил два стакана.

Из ванной донеслись характерные звуки: Джулию рвало. На сухую, последний раз они ели восемь или десять часов назад, но спазмы были очень сильными. Всю ночь Бобби думал о том, когда же ее прорвет, и удивлялся тому, что она смогла продержаться так долго.

Из бара в маленькой гостиной он принес бутылку белого рома и в каждый стакан добавил по двойной дозе. Бобби размешивал ром ложечкой, когда вернулась Джулия, еще более серая, чем прежде.

– Мне это не нужно, – сказала она, увидев, что он делает.

– Я знаю, что тебе нужно. Я же мистик, читаю мысли. Этой ночью ты переволновалась. И теперь тебе необходимо снять стресс. – Он подошел к раковине, вымыл ложечку.

– Нет, Бобби, правда, я не могу это пить. – Музыка Гудмена, похоже, не наполняла ее энергией.

– Эгног успокоит твой желудок. Если ты его не выпьешь, то не сможешь заснуть. – Взяв Джулию за руку, он повел ее в маленькую гостиную. – Будешь лежать и волноваться обо мне, Томасе (так звали брата Джулии), об окружающем мире и всех, кто в нем живет.

Они сели на диван, но он не включил ни одной лампы. Свет падал только из кухни.

Она подогнула ноги под себя, чуть повернулась, чтобы смотреть на Бобби. Ее глаза поблескивали, отражая свет. Она выпила эгнога.

Теперь комнату наполняли звуки «Твоего нежного письма», одной из лучших композиций оркестра Гудмена. Пела Луиза Тобин.

Какое-то время они сидели и слушали.

Первой заговорила Джулия:

– Я крепкая, Бобби, действительно крепкая.

– Знаю.

– Я не хочу, чтобы ты думал, будто я слабая.

– Никогда.

– Меня вытошнило не от выстрелов, не оттого, что пришлось раздавить нехорошего парня, даже не из-за мысли, что я могла тебя потерять…

– Я знаю. Из-за того, что тебе пришлось сделать с Расмуссеном.

– Он склизкий мерзавец, но даже он не заслуживает того, чтобы с ним так поступали. То, что я делала, ужасно.

– Это был единственный способ расколоть его, а если бы он не раскололся, мы бы не узнали, кто его нанял.

Джулия еще глотнула эгнога, посмотрела на мутное содержимое своего стакана, будто могла найти там ответ на только ей ведомую загадку.

Тобин замолчала, уступив место соло на трубе Зиги Элмана, потом зазвучал кларнет Гудмена. От этой музыки маленькая неказистая комната, казалось, превратилась в самое романтическое место в мире.

– То, что я сделала… я сделала для Мечты. В «Декодайн» порадуются, узнав имя работодателя Расмуссена. Но так сломать его… это хуже, чем убить на дуэли.

Бобби положил руку ей на колено. Красивое колено. После стольких прожитых вместе лет он иногда все еще удивлялся, какое оно изящное, какие тонкие в нем косточки. Поскольку считал, что для своих габаритов она очень сильная, крепкая, неустрашимая.

– Если бы ты не воспользовалась слабым местом Расмуссена и не выжала из него правду, это сделал бы я.

– Нет, не сделал бы. Ты решителен, Бобби, ты умен и иной раз идешь к цели напролом, но кое-что тебе сделать не дано. И это тот самый случай. Не вешай мне лапшу на уши, чтобы поднять настроение.

– Ты права, – после короткой паузы ответил Бобби. – Я бы этого не сделал, но рад, что сделала ты. «Декодайн» – это уже высшая лига, и если бы мы лопухнулись, то еще многие годы занимались бы исключительно мелочовкой.

– Разве есть что-то такое, чего бы мы не сделали ради Мечты?

– Да, конечно. Мы не стали бы пытать маленьких детей раскаленными докрасна ножами, и мы не стали бы сбрасывать невинных старушек с лестниц, и мы не стали бы забивать новорожденных щенят железным прутом… во всяком случае, без веской причины.

В ее смехе веселья все-таки недоставало.

– Послушай, ты хороший человек, – продолжил он. – Сердце у тебя доброе, и, что бы ты ни сделала с Расмуссеном, оно не озлобится ни на йоту.

– Надеюсь, ты прав. Иногда этот мир очень суровый.

– Еще полстакана эгнога помогут тебе понять, что не все в нем так плохо.

– Ты знаешь, сколько калорий в этом пойле? Я стану толстой, как гиппопотамиха.

– Гиппопотамихи такие клевые. – Он взял ее стакан и направился в кухню. – Я люблю гиппопотамих.

– Ты не захотел бы заниматься с ней любовью.

– Наоборот. Чем ее больше, тем сильнее любовь.

– Она бы тебя раздавила.

– Да, разумеется. Я буду настаивать на том, чтобы всегда быть сверху.

Глава 13

Конфетка готовился убить. Он стоял в темной гостиной дома незнакомца, дрожа всем телом от охватившего его желания. Кровь. Он жаждал крови.

Конфетка готовился убить и ничего не мог с этим поделать, не мог остановить себя. Даже мысли о матери не помогали, даже они не могли контролировать это желание.

Его нарекли Джеймсом, но мать, начисто лишенная эгоизма, бесконечно добрая, переполненная любовью, святая, всегда звала его «мой маленький мальчик-конфетка». Никогда Джеймс. Никогда Джим или Джимми. Говорила, что нет на земле ничего более сладкого, чем он. Со временем маленький мальчик-конфетка стал просто мальчиком-конфеткой, а к шести годам ушел и мальчик, осталась одна конфетка. И теперь, в двадцать девять лет, он отзывался только на это то ли имя, то ли прозвище[5].

Многие люди думали, что убийство – грех. Он знал: это не так. Некоторые рождались с жаждой крови. Бог создал их такими и ожидал, что они будут убивать своих жертв. Такова была часть Его таинственного замысла.

Грешил он, лишь когда Бог и мать не одобряли убийства конкретной жертвы, а это был тот самый случай. Но его обуревало желание убить.

Он прислушался к дому. Тишина.

Мебель в гостиной сгрудилась вокруг него, напоминая стадо смутно виднеющихся в темноте инопланетных чудовищ. Тяжело дыша, дрожа всем телом, Конфетка миновал столовую, кухню, маленькую гостиную, медленно двинулся по коридору, ведущему в переднюю часть дома. Не издавал ни звука, который мог бы предупредить об опасности тех, кто спал наверху. Казалось, он не идет, а скользит, призрак, а не человек из плоти и крови.

Он остановился у лестницы, предпринял последнюю слабую попытку сокрушить желание убивать. Не получилось. Он содрогнулся всем телом, выдохнул. И начал подниматься на второй этаж, где, вероятно, спала семья.

Мать поняла бы и простила его.

Она учила его, что убивать – хорошо и не противоречит нормам морали, но лишь когда убийство необходимо, когда оно приносит пользу семье. Она ужасно злилась на него в тех случаях, когда он убивал лишь для того, чтобы убить, без веской на то причины. Ей не требовалось прибегать к физическим наказаниям, потому что одного ее неудовольствия хватало, чтобы он жестоко страдал. Изо дня в день она отказывалась говорить с ним, и ее молчание с такой силой сдавливало ему грудь, что сердцу едва удавалось биться. Она смотрела сквозь него, словно он больше для нее не существовал. Когда другие дети говорили о нем, она им заявляла: «Ах, так вы про вашего брата Конфетку, вашего бедного умершего брата. Ну, вспоминайте о нем, если хотите, но только промеж себя, не со мной, не при мне, потому что я не хочу вспоминать о нем, гнилом семени. Не было в нем ничего хорошего, совершенно ничего хорошего, он не слушался мать, всегда думал, что никто ему не указ. От одного упоминания его имени меня тошнит, оно мне противно, не упоминайте его в моем присутствии». И всякий раз, когда Конфетку за недостойное поведение временно отправляли в землю мертвых, ему не накрывали на стол. Он стоял в углу, наблюдая, как другие едят, словно заскочивший в гости призрак. Она не жаловала его ни хмурым взглядом, ни улыбкой, не гладила по волосам, не касалась лица теплыми, мягкими руками, не прижимала к себе, не клала его уставшую голову себе на грудь, а вечером ему приходилось уходить, проваливаться в тревожный сон без сказки на ночь или колыбельной. Когда она исключала его из своей жизни, он прямиком попадал в ад.

Но она бы поняла, почему Конфетка не мог контролировать себя в эту ночь, и простила бы его. Рано или поздно она всегда прощала его, потому что ее любовь к нему ничем не отличалась от любви Господа к своим детям, была такой же абсолютной, всепрощающей, милосердной. Когда она приходила к выводу, что Конфетка настрадался, она снова смотрела на него, улыбалась ему, открывала свои объятия. И когда она вновь признавала его существование на этой земле, он переносился из преисподней в рай.

Но она сама уже была в раю. Семь долгих лет! Господи, как ему ее недоставало. Однако она наблюдала за ним даже сейчас. Знала, что сегодня он потерял контроль над собой, и разочаровалась в нем.

Он поднялся по лестнице, перешагивая через ступеньку, держась ближе к стене, чтобы ступеньки не скрипели. Мужчина он был крупный, но двигался на удивление плавно и легко, бесшумно.

Наверху остановился, прислушался. Тихо.

Над головой светился тусклый ночник, составная часть датчика противопожарной сигнализации. Но и этого света хватило, чтобы Конфетка увидел две двери по правую руку, две – по левую, еще одну – в конце коридора.

Он подкрался к первой двери справа, осторожно открыл, проскользнул в комнату. Закрыл дверь, привалился к ней спиной.

И пусть желание убивать было велико, он заставил себя подождать, пока глаза привыкнут к темноте. В двух окнах поблескивал серый отсвет уличного фонаря, который отделяла от дома половина квартала. Прежде всего он заметил зеркало, серебристый прямоугольник, в котором чуть отражался слабый свет, попадающий в комнату с улицы. Потом различил под ним очертания туалетного столика. А мгновением позже увидел и кровать, кто-то на ней лежал, свернувшись калачиком под светлым одеялом, которое чуть фосфоресцировало.

Конфетка осторожно подкрался к кровати, взялся за одеяло и простыню, замер, прислушиваясь к ровному дыханию спящего. Уловил легкий аромат духов, смешавшийся с запахами теплой кожи и недавно вымытых шампунем волос. Девушка. Он всегда мог отличить девичий запах от мальчишеского. Он также почувствовал, что она молода, наверное подросток. Не будь его желание таким сильным, он бы тянул гораздо дольше, потому что предшествующие убийству переживания нравились ему даже больше, чем само деяние.

А потом, театральным жестом, словно фокусник, отбрасывающий покрывало с пустой до этого клетки, в которой, к изумлению зрителей, оказывается голубь, он раскрыл спящую. Упал на нее, вдавливая в матрас своим телом.

Она проснулась мгновенно, попыталась закричать, пусть даже, упав на нее, он выдавил из ее легких весь воздух. К счастью, у него были необычайно большие и сильные руки, и они нашли ее лицо до того, как жертва начала раскрывать рот. Так что ладонь он сунул ей под подбородок, а пальцами ухватил за щеки, запечатав рот.

– Лежи тихо, а не то я тебя убью, – прошептал он, касаясь губами аккуратного ушка.

Отчаянно пытаясь вырваться, она извивалась под ним. Судя по ощущениям, он лежал не на женщине, на девочке, лет двенадцати, максимум пятнадцати. Какое она могла оказать сопротивление?

– Я не собираюсь причинять тебе вред. Я просто хочу тебя, а когда получу от тебя все, что мне нужно, уйду.

Он лгал, потому что не испытывал ни малейшего желания насиловать ее. Секс его не интересовал. Более того, секс вызывал у него отвращение. Эти жидкие выделения, это бесстыдное использование органов, посредством которых справлялась малая нужда… какая мерзость. И увлечение сексом других людей служило Конфетке еще одним доказательством, что мужчины и женщины – падшие существа, а мир – клоака греха и безумия.

То ли потому, что она поверила его обещанию не убивать ее, то ли потому, что страх наполовину парализовал ее, она перестала сопротивляться. А может, вся энергия требовалась ей, чтобы просто дышать. Конфетка всем своим весом, двести двадцать фунтов, навалился ей на грудь, сдавливая легкие. И рукой, которая зажала ей рот, он чувствовал, как засасывает она ноздрями холодный воздух, выдыхает через них горячий.

Его глаза продолжали приспосабливаться к густому сумраку, лишь чуть-чуть отличающемуся от темноты. Он все еще не сумел разглядеть черты ее лица, видел только глаза, поблескивающие от ужаса. Видел также, что она блондинка, светлые волосы выделялись даже при столь слабом сером свете, проникающем сквозь окна.

Свободной рукой он мягко откинул волосы с правой стороны шеи. Чуть переместился, сдвинулся вниз, с тем чтобы поднести губы к шее. Поцеловал ее нежную кожу, почувствовал учащенный пульс, а потом укусил, глубоко, чтобы добраться до крови.

Она забилась под ним, но держал он ее крепко, и она не могла оторвать его жадного рта от раны. Он глотал быстро, но не мог выпить весь поток густой сладкой жидкости, которая хлестала из прокушенной артерии. Вскоре, однако, поток начал иссякать. Девочка билась уже не с такой силой, наконец затихла совсем, превратилась в тряпичную куклу.

Он поднялся с нее, включил лампу на столике у кровати на несколько мгновений, чтобы взглянуть на ее лицо. Он всегда хотел видеть их лица после того, как приносил их в жертву, а не до того. Ему также нравилось смотреть в их глаза, не слепые, нет, в них отражалось то далекое место, куда отправлялись их души. Он не понимал своего любопытства. В конце концов, когда он ел стейк, его не интересовало, как выглядела корова. Эта девушка… и все те, кем он питался, по существу, были для него той же коровой. Однажды, во сне, когда он выпил всю кровь из прокушенной шеи, жертва, уже мертвая, заговорила с ним, спросила, почему он хотел посмотреть на нее в смерти. Когда он сказал, что не знает ответа на ее вопрос, она предположила, что, возможно, в тех случаях, когда он убивал в темноте, ему требовалось увидеть лица своих жертв, потому что в каком-то темном углу своего сердца он ожидал найти свое собственное лицо, которое будет смотреть на него, с мертвенно-бледной кожей и мертвыми глазами. «В глубине души, – сказала ему жертва из сна, – ты знаешь, что сам уже мертв, выжжен изнутри. Ты понимаешь, что после того, как ты убиваешь своих жертв, у тебя становится с ними гораздо больше общего, чем до того». Эти слова, произнесенные во сне, – сущая ерунда, – тем не менее заставили его проснуться с диким криком. Он был живой, не мертвый, крепкий, полный сил, мужчина в самом соку, пусть и с необычными потребностями. Но слова жертвы из сна многие годы не выходили у него из головы, всегда вспоминались в такие вот моменты, тревожили его. Но теперь, как и всегда, он отказывался думать о них. И сосредоточил свое внимание на лежащей на кровати девочке.

Лет четырнадцати, не старше, хорошенькая. Не в силах оторвать глаз от ее белоснежного лица, он задался вопросом: а будет ли ее кожа на ощупь такой же безупречной, какой казалась глазу, гладкой, как фарфор, если бы он решился провести по ней кончиками пальцев? Ее губы чуть разошлись, словно их раздвинула душа, когда вылетала из тела. Ее потрясающе синие, чистые глаза казались огромными, слишком большими для ее лица, бездонными, как зимнее небо.

Он бы хотел смотреть на нее часами.

Со вздохом сожаления он погасил лампу.

Какое-то время постоял в темноте, окруженный резким запахом крови.

Когда его глаза вновь привыкли к темноте, он вышел в коридор, не потрудившись закрыть за собой дверь в комнату девочки. Вошел в комнату напротив. Обнаружил, что там никого нет.

Зато в комнате рядом с ней Конфетка унюхал запах пота и услышал храп. Тут спал юноша, лет семнадцати или восемнадцати, не здоровяк, но и не хлюпик, так что он оказал более активное сопротивление, чем его сестра. Однако спал он на животе, и, когда Конфетка скинул с него одеяло и упал на него, лицо юноши уткнулось в подушку, поэтому крикнуть он не сумел. Борьба была яростной, но короткой. Юноша отключился от недостатка кислорода, и Конфетка перекатил его на спину. И прежде чем вонзиться зубами в шею, издал победный гортанный крик, куда более громкий, чем все звуки, которые издавал юноша.

Позже, когда он открыл дверь в четвертую спальню, восточный горизонт уже посветлел: приближалась заря. Темные тени по-прежнему окутывали углы, но по центру спальни темнота поубавилась. Слабый свет обесцветил все предметы, придав им те или другие оттенки серого.

Симпатичная, лет под сорок, блондинка спала на половине двуспальной кровати. Одеяло и простыни на другой половине лежали нетронутыми, из чего Конфетка сделал вывод, что муж блондинки или ушел от нее, или куда-то уехал по делам и не ночевал дома. Он заметил на столике у кровати стакан с водой и пластиковый лекарственный пузырек. Взяв пузырек, Конфетка увидел, что он на три четверти наполнен маленькими таблетками. Согласно названию препарата, написанному на этикетке, снотворным. На этикетке значились имя и фамилия женщины: Розанна Лофтон.

Конфетка постоял у кровати, глядя сверху вниз на ее лицо, ему вдруг отчаянно захотелось ощутить материнскую ласку. Жажда крови никуда не ушла, но ему не хотелось набрасываться на женщину, не хотелось разрывать ей шею и в несколько минут выпить всю кровь. На этот раз он бы предпочел обойтись без спешки.

Ему хотелось сосать кровь этой женщины, как он сосал кровь матери, когда та даровала ему такую милость. Иногда, если он попадал к ней в любимчики, она делала неглубокий надрез на ладони или протыкала палец, а потом позволяла прижаться к себе: он сосал ее кровь час или дольше. В этот период он испытывал ни с чем не сравнимую умиротворенность, такое блаженство, что весь мир и вся боль уходили, теряли реальность, потому что кровь матери отличалась от любой другой, была чистой, как слезы святого. Через такие маленькие ранки он мог выпить совсем ничего, унцию или две, но эти капельки насыщали его куда больше, чем галлоны крови, которые он выпивал у десятков других людей. У женщины, лежавшей перед ним, по артериям и венам не текла, разумеется, такая амброзия. Но если бы он пососал ее с закрытыми глазами, вспоминая те дни, когда мать была жива, то смог бы испытать хотя бы отдаленное подобие счастья, которое переполняло его в такие моменты.

Наконец, не срывая с женщины одеяло, Конфетка осторожно улегся на кровать и вытянулся рядом с ней, наблюдая, как ее отяжелевшие от снотворного веки шевельнулись, потом разошлись, открывая глаза. Она моргнула, уставившись на него, устроившегося рядом, на мгновение подумала, что это всего лишь сон, потому что на расслабившемся от сна лице не отразилось ни удивления, ни испуга.

– Мне нужна лишь твоя кровь, – нежно прошептал он.

И прежде чем она успела все испортить, закричав или начав сопротивляться, тем самым полностью разрушив иллюзию, будто она его мать и добровольно дает ему полакомиться своей кровью, Конфетка ударил ее в шею тяжелым кулаком. Потом еще раз. И дважды по лицу. Потеряв сознание, она обмякла на подушке.

Он забрался под одеяло, чтобы быть к ней ближе, прокусил ее ладонь. Положил голову на подушку, оказавшись лицом к лицу с женщиной. Подтянул ее руку и начал пить из медленного ручейка, который стекал с ладони. На какое-то время закрыл глаза, попытался представить себе, что женщина – его мать, и наконец почувствовал растекающуюся по телу и душе умиротворенность. И пусть такого счастья он не испытывал уже с давних пор, счастье это не было глубоким, его ощущала лишь поверхность его сердца, тогда как внутри по-прежнему властвовали темнота и холод.

Глава 14

Проспав лишь несколько часов, Фрэнк Поллард проснулся на заднем сиденье украденного «шеви». Яркие лучи утреннего солнца, бьющие в окна, тут же заставили его сощуриться.

Тело болело, отдохнувшим он себя не чувствовал. В горле пересохло, глаза жгло, словно он не спал много дней.

Застонав, Фрэнк сбросил ноги с сиденья, сел, откашлялся. Понял, что обе кисти онемели, холодные, неживые, увидел, что пальцы сжаты в кулаки. Должно быть, так он и спал, со сжатыми кулаками, потому что поначалу пальцы никак не хотели разгибаться. Наконец с немалыми усилиями ему удалось разжать правый кулак, и сквозь пальцы посыпались какие-то черные крупинки или гранулы.

В замешательстве он смотрел, как скользят они по штанине на правую кроссовку. Поднял руку, чтобы более пристально рассмотреть темную пленку, оставшуюся после крупинок-гранул. По виду и запаху – песчинок.

Черный песок? Где он мог набрать пригоршню черного песка?

Когда он разжал второй кулак, из него высыпался все тот же песок.

В полном недоумении Фрэнк выглянул из окна, посмотрел на жилой район, в котором оказался. Увидел зеленые лужайки, темную землю, там, где трава росла редко, клумбы, кусты, деревья, ничего похожего на черный песок.

Он уснул в Лагуна-Нигуэль, так что Тихий океан находился совсем рядом, с широкими песчаными пляжами. Но песок на этих пляжах был белый, не черный.

Когда кровообращение в кистях полностью восстановилось, Фрэнк откинулся на спинку заднего сиденья, поднял руки, всмотрелся в черные крупинки, прилипшие к потной коже. Песок, пусть даже черный, никакой тревоги не вызывал, в отличие от пленки темного вещества, которое осталось на ладонях. Уж очень оно напоминало свежую кровь.

– Кто я, черт побери, что со мной происходит? – Вопрос он задал вслух.

Он понимал, что ему нужна помощь. Но не знал, к кому он мог за ней обратиться.

Глава 15

Бобби проснулся от сильного ветра, дующего с гор Санта-Аны, который трепал кроны деревьев, свистел под карнизами, заставлял поскрипывать крышу и стропила.

Он несколько раз моргнул, чтобы полностью разогнать сон, и, прищурившись, всмотрелся в часы на потолке: 12:07. Поскольку он и Джулия работали, как того требовала обстановка, и иной раз спали днем, на окнах стояли светонепроницаемые ставни «Ролладен», и в спальне царила полная темнота, за исключением светящихся светло-зеленых цифр на электронных часах. Они словно являли собой послание какого-то призрака из Потусторонья.

Спать он лег на заре, мгновенно уснул и теперь понял: за окном полдень – не полночь. Он проспал около шести часов. Какие-то мгновения лежал не шевелясь, гадая, проснулась ли Джулия.

– Проснулась, – подала она голос.

– Слушай, я тебя боюсь. Ты же читаешь мои мысли.

– Ничего я не читаю. Мы так давно живем вместе, что я просто знаю, о чем ты думаешь.

Он потянулся к ней, и она пришла к нему в объятия.

Какое-то время они лишь обнимали друг друга, удовлетворенные близостью тел. Потом, по взаимному, пусть и невысказанному согласию, занялись любовью.

Зеленые цифры часов давали слишком мало света, чтобы разогнать темноту, поэтому Бобби не видел Джулию. Но зрение ему в полной мере заменили руки. Он восторгался гладкостью и теплотой ее кожи, изящными округлостями груди, плавными движениями ее тела под его ладонями. Он напоминал слепца, который использует руки, чтобы ощутить идеал красоты.

Ветер сотрясал окружающий мир. Джулия кричала ему в унисон, получая оргазм за оргазмом. И когда Бобби более не мог сдерживаться, он тоже издал дикий крик и выплеснул в нее заряд спермы. Крик его был подхвачен ветром, и в этот самый момент птица, которая укрывалась под карнизом, не удержалась и сорвалась с шестка с хлопаньем крыльев и пронзительным писком.

Потом они лежали в темноте, их дыхания смешивались, они с обожанием гладили друг друга. Они не хотели, не считали нужным говорить: слова только портили такие моменты.

Алюминиевые ставни подрагивали под порывами ветра.

Но постепенно посткоитусное блаженство уступило место тревоге, причину которой Бобби объяснить не мог. Кромешная тьма стала давить, отсутствие света привело к тому, что воздух начал густеть и вскоре стал таким вязким, что перестал поступать в легкие.

Хотя он только что занимался с Джулией любовью, у него возникла безумная мысль, что ее рядом нет, что совокуплялся он с призраком или со сгустившейся тьмой, а Джулию украли у него ночью. Какая-то сила, он не мог даже представить ее себе, утащила Джулию, и теперь ему никогда не найти жену.

Он, конечно, понимал, что это глупый, детский страх, но приподнялся на локте и зажег одно из бра над изголовьем.

Когда увидел лежащую рядом, улыбающуюся Джулию, неизвестно откуда взявшаяся тревога в значительной мере исчезла. Он шумно выдохнул воздух, только сейчас осознав, что какое-то время не дышал. Но сердце по-прежнему сжимало, и одного вида Джулии, пусть целой и невредимой, если не считать болячки на лбу, оказалось недостаточно для того, чтобы он полностью расслабился.

– Что-то не так? – Она, как всегда, тонко чувствовала его состояние.

– Все нормально, – солгал он.

– Капелька головной боли от рома в эгноге?

Роберту досаждало не похмелье, а очень неприятное ощущение, что ему предстоит потерять Джулию. В этом враждебном мире появилось что-то ужасное и поставило перед собой цель – забрать ее у него. В их семье оптимистом был он, а потому обычно не испытывал дурных предчувствий, вот почему от этого по спине у него побежал холодок.

– Бобби? – Она нахмурилась.

– Болит голова, – заверил он жену.

Наклонился и нежно поцеловал глаза, потом снова, заставив ее закрыть их, чтобы она не могла видеть его лицо и озабоченность, которую он никак не мог скрыть.

Позже, приняв душ и одевшись, они наскоро позавтракали: сдобные булочки с малиновым джемом, по половинке банана, черный кофе. На работу они не собирались. Короткий разговор с Клинтом Карагиосисом подтвердил, что подготовка итоговых документов по договору «Декодайн» идет своим чередом и практически завершается, а никакие другие дела не требовали их срочного вмешательства.

Их «сузуки-самурай» дожидался в гараже, и настроение Бобби, как только он увидел этот маленький спортивный пикап с приводом на все четыре колеса, сразу улучшилось. Перед Джулией покупку «самурая» он оправдывал двойным предназначением автомобиля, как для бытовых нужд, так и для отдыха, особенно напирая на более чем приемлемую цену, но на самом деле хотел его купить, потому что знал: сидеть за рулем «самурая» – одно удовольствие. Обмануть ее Бобби, само собой, не удалось, но возражать против покупки она не стала, потому что у нее тоже сразу возникло желание поездить на этой компактной, но мощной машине. Но на этот раз она уступила ему место за рулем, хотя он и предложил, чтобы «самурай» повела она.

– В прошлую ночь я уже наездилась, – ответила Джулия, устроившись на пассажирском сиденье и пристегнувшись ремнем безопасности.

Сильный ветер кружил по улицам опавшую листву, сучки, обрывки бумаги, другой неопознаваемый мусор. Пыльные дьяволы налетали с востока, набрасывались на каньоны и заросшие кустарником склоны холмов, на которых трудолюбивые строители округа Ориндж еще не успели построить тысячи практически одинаковых деревянных оштукатуренных домов, олицетворяющих калифорнийскую мечту. Деревья гнулись под резкими порывами ветра, который дул в сторону океана на западе. От ночного тумана не осталось и следа, день выдался ясным, и с холмов не составляло труда разглядеть остров Каталина, который лежал в двадцати шести милях от побережья.

Джулия вставила в проигрыватель сиди Арти Шоу, и тут же салон автомобиля наполнила мелодия «Начала начал». Мягкое звучание саксофонов Леса Робинсона, Хэнка Фримена, Тони Пастора и Ронни Перри удивительным образом противостояло хаосу и полному отсутствию гармонии порывов ветра, налетающих с гор Санта-Аны.

Из Оринджа Бобби поехал на юго-запад, к прибрежным городам, Ньюпорту, Корона-дель-Мар, Лагуне, Дана-Пойнт. Вдоль дорог изредка встречались апельсиновые сады, которые и дали название округу. Раньше они занимали куда как большую территорию, но отступили под напором городов, дорог и торговых центров.

Джулия становилась все более разговорчивой по мере того, как росло число оставшихся позади миль, но Бобби знал, что ее улучшающееся настроение наигранное. Всякий раз, когда они собирались навестить ее брата Томаса, она старалась взбодрить себя. Она любила Томаса, но, когда видела его, у нее разрывалось сердце, вот ей и приходилось заранее готовить себя к тому, чтобы в его присутствии демонстрировать исключительно веселье и радость.

– Ни облачка на небе, – заметила она, когда они проезжали мимо старого фруктоперерабатывающего завода «Ирвайн рэнч». – Прекрасный день, не так ли, Бобби?

– Изумительный.

– Ветер, должно быть, угнал все облака в Японию, и они сейчас громоздятся над Токио.

– Да. Прямо сейчас калифорнийский мусор сыплется на Гинзу.

Сотни красных лепестков бугенвиллеи, сорванных ветром, понесло через дорогу, и на мгновение «самурай» затерялся в этом алом «снегопаде». И в этом лепестковом вихре чувствовалось что-то восточное, может, потому, что они заговорили о Японии. Бобби не удивился, если бы на обочине дороги увидел женщину в кимоно, застывшую под лучами солнца.

– Даже при таком ветре здесь очень красиво, – щебетала Джулия. – Разве нам не повезло, Бобби? Разве нам не повезло в том, что мы живем в этом удивительном месте?

Зазвучал «Френези» Шоу, прекрасный образчик классического свинга. Каждый раз, слыша эту песню, Бобби без труда представлял себе, что попал в один из фильмов 1930-х или 40-х годов, сейчас обогнет угол, встретится со своим давним приятелем Джимми Стюартом, а может, с Бингом Кросби и они пойдут на ланч с Кэри Грантом, и Джин Артур, и Кэтрин Хепберн, а потом просто начнутся чудеса.

– В каком ты фильме? – спросила Джулия. Она очень хорошо его знала.

– Пока не решил. Может, в «Филадельфийской истории»[6].

К тому времени, когда они подъехали к интернату «Сиело виста», Джулия привела себя в необычайно приподнятое настроение. Она выпорхнула из «самурая», посмотрела на запад, широко улыбнулась горизонту, на котором встречались небо и океан, словно никогда не видела более впечатляющего зрелища. По правде говоря, с автомобильной стоянки действительно открывалась захватывающая дух панорама, потому что интернат «Сиело виста» стоял на обрыве в полумиле от Тихого океана, господствуя над длинной полосой золотых пляжей южного побережья Калифорнии. Бобби тоже повосхищался этим видом, ссутулившись и втянув голову в плечи, чтобы хоть как-то защититься от холодного, пронизывающего ветра.

Когда Джулия собралась с духом, она взяла Бобби за руку, крепко сжала ее, и они вошли в дом.

Интернат «Сиело виста» был частным заведением, существовал без поддержки штата или федеральных властей и даже в архитектуре ничем не напоминал аналогичные заведения, находящиеся в ведении государства. Два этажа, персиковая штукатурка стен, выложенные белым мрамором углы, дверные коробки, перемычки над оконными проемами. Выкрашенные белой краской французские и простые окна сверху заканчивались величественными арками. Дорожки прятались в тени густой растительности, листочки которой под ветром шептались на разные голоса. Внутри пол выложили плитами из серого винила с персиковыми и бирюзовыми блестками, стены выкрасили в персиковый цвет с белой полосой у белого потолка, благодаря чему даже в коридорах создавалась атмосфера уюта.

Миновав входную дверь, они постояли в фойе, пока Джулия не достала из сумочки расческу и не причесала растрепанные ветром волосы. Еще одну остановку они сделали у столика регистратора, после чего направились в северный коридор первого этажа, где находилась комната Томаса.

Он занимал вторую от двери кровать, ближайшую к окнам, но не лежал на ней и не расположился в кресле. Когда они вошли в открытую дверь, он сидел за рабочим столом, общим для него и его соседа по комнате, Дерека. Склонившись над столом, вырезая ножницами фотографию из журнала, Томас одновременно казался громоздким и миниатюрным, толстым и тонким. Габариты тела никак не соответствовали эмоциональной хрупкости, и вот эта внутренняя слабость выходила наружу, показывая, что внешнее впечатление грузности и вроде бы силы обманчиво. Толстая шея, тяжелые круглые плечи, широкая спина, мощные короткие руки и ноги придавали Томасу схожесть с гномом, но, когда он поворачивал голову, становилось ясно, что природа не подарила ему хитрое и смышленое лицо сказочного существа. Нет, лицо Томаса свидетельствовало о жестокой генетической судьбе и биологической трагедии.

– Джулия! – Он уронил ножницы и журнал, чуть не перевернул стол, так торопливо поднимался. Одет он был в мешковатые джинсы и зеленую клетчатую байковую рубашку. И казался на десять лет моложе своего истинного возраста. – Джулия, Джулия!

Джулия отпустила руку Бобби, вошла в комнату и протянула руки к брату:

– Привет, сладенький!

Томас спешил к ней, волоча ноги, словно в каблуки и подошвы было залито столько свинца, что он не мог оторвать их от пола. Двадцатилетний Томас, на десять лет младше Джулии, ростом был на четыре дюйма ниже, едва достигая пяти футов. Он родился с синдромом Дауна, и этот диагноз мог прочитать на его лице даже человек, не связанный с медициной: широкий покатый лоб, вертикальные кожные складки, от которых глаза приобретали восточный разрез, плоская переносица, низко посаженные уши, голова непропорционально маленькая в сравнении с телом. Остальные черты лица сглаженные, с нечеткими контурами, зачастую характерные для психически неполноценных людей. И хотя такое лицо больше подходило для выражения грусти и одиночества, теперь на нем отразилась удивительная улыбка, улыбка искренней радости и счастья.

Именно так действовал на Томаса приезд Джулии.

«Черт, да и на меня она действует точно так же», – подумал Бобби.

Чуть наклонившись, Джулия обняла брата, когда он подошел к ней, они постояли, прижавшись друг к другу.

– Как ты? – спросила она.

– Хорошо, – ответил Томас. – У меня все хорошо, – говорил он невнятно, но понять его не составляло труда, потому что язык у него не столь деформировался, как у некоторых больных СД[7]. Он был чуть больше, чем следовало, но не трескался и не вываливался изо рта. – У меня действительно все хорошо.

– Где Дерек?

– В гостях. В комнате по коридору. Он вернется. У меня действительно все хорошо. А у тебя?

– И у меня, сладенький. Все отлично.

– И у меня отлично. Я люблю тебя, Джулия! – радостно воскликнул Томас, потому что с Джулией он напрочь лишался застенчивости, которой хватало при общении с кем-либо еще. – Я так сильно тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, Томас.

– Я боялся… может, ты не приедешь.

– Но я же всегда приезжала.

– Всегда, – согласился он. Наконец-то отпустил сестру, высунулся из-за нее. – Привет, Бобби.

– Привет, Томас. Ты отлично выглядишь.

– Правда?

– Чтоб мне умереть, если я вру.

Томас рассмеялся. Сказал Джулии: «Он такой веселый».

– Меня тоже обнимут? – спросил Бобби. – Или я так и буду стоять с распростертыми руками, пока кто-то не примет меня за вешалку?

С неохотой Томас отошел от Джулии. Обнялся с Бобби. Даже после всех этих лет Томас все еще не чувствовал себя комфортно в компании с Бобби, и не потому, что они недолюбливали друг друга или между ними пробежала черная кошка. Просто Томас не любил перемен и привыкал к ним очень уж медленно. По прошествии семи лет замужество сестры оставалось для него переменой, к которой он все еще продолжал привыкать.

«Но он меня любит, – подумал Бобби, – возможно, так же сильно, как я – его».

Любить больных СД не составляло труда, особенно после того, как человек переступал через жалость, которую они вызывали, потому что в большинстве своем их отличали наивность и простодушие, которые располагали к себе. Если исключить застенчивость, вызванную осознанием, что они не такие, как все, больные СД обычно более прямолинейны, более честны, чем здоровые люди, не способны на социальные игры и интриги, которые так портят взаимоотношения «обычных» людей. Прошлым летом здесь же, в «Сиело виста», мать одного из пациентов сказала Бобби: «Иногда, наблюдая за ними, я думаю, что есть в них какая-то мягкость, какая-то особая доброта, благодаря которой они ближе к Богу, чем любой из нас». И Бобби чувствовал правоту ее слов, обнимая Томаса и глядя сверху вниз на его доброе обрюзгшее лицо.

– Мы помешали тебе сочинять стихотворение? – спросила Джулия.

Томас отпустил Бобби и поспешил к столу, где Джулия смотрела на журнал, из которого в момент их прихода он вырезал картинку. Открыл альбом, с которым работал, четырнадцать других, заполненных его произведениями, стояли в книжном шкафу у его кровати, и указал на двухстраничный разворот, полностью заклеенный вырезанными фотографиями, которые были расположены группами по нескольку рядов, как стихотворные строфы.

– Это вчерашнее. Закончил вчера, – объяснил Томас. – Отняло у меня много времени, давалось очень трудно, но зато получилось… как надо.

Четырьмя или пятью годами раньше Томас решил, что хочет стать поэтом, таким же, как какой-то человек, которого он увидел по телевизору и пришел в восторг. Степень умственной неполноценности среди больных синдромом Дауна сильно разнилась, от легкой до полного слабоумия. Томас был, конечно, умнее многих, но не мог научиться читать, а писал, да и то с трудом, только собственное имя. Но его это не остановило. Он попросил бумагу, клей, альбом и много старых журналов. Поскольку он редко о чем-то просил – а Джулия сдвинула бы горы, лишь бы ее брат получил все, что ему требовалось, – очень скоро пожелания Томаса были выполнены. «Разные журналы, – сказал он, – с красивыми картинками… но и со страшными тоже… со всякими». Из «Тайм», «Ньюсуик», «Лайф», «Хот рок», «Омни», «Севентин» и дюжины журналов других наименований он вырезал целые картинки и части картинок, раскладывал и приклеивал их так, словно они были словами, создавая некие последовательности образов, которые значили для него что-то важное. Некоторые «стихотворения» состояли из пяти картинок, на другие уходили сотни, причем, приклеенные, они действительно напоминали целые поэмы, написанные белым стихом.

Джулия взяла у него альбом и отошла к креслу у окна, чтобы сосредоточиться на его последнем сочинении. Томас остался у стола, озабоченно наблюдая за ней.

Его стихотворения в картинках не рассказывали какую-либо историю, не создавали некую последовательность образов, но при этом и не возникало ощущения, что Томас бездумно клеил в альбом все подряд. Шпиль церкви, мышь, красивая женщина в изумрудном вечернем платье, поле маргариток, банка с колечками ананаса в сахарном сиропе компании «Доул», горка сдобных булочек, рубины, сверкающие на черном бархате в выставочном стенде, рыба с раззявленным ртом, смеющийся ребенок, молящаяся монахиня, женщина, плачущая над убитым на бог знает какой войне, пачка леденцов «Лайф-сейверс», щенок с обвисшими ушами, одетые в черное монахини с накрахмаленными белыми апостольниками… из этих и из тысяч других картинок, которые лежали в коробках, Томас выбирал элементы для своих композиций. С самого начала Бобби видел какую-то сверхъестественную правильность многих из выбранных Томасом сочетаний, ощущал в них какой-то глубокий и одновременно наивный, пусть и недоступный ему смысл, улавливал какой-то загадочный ритм, но, увы, на том все и заканчивалось. Тем не менее Бобби мог поклясться, что с годами стихотворения становились лучше, мастерство Томаса, несомненно, росло, хотя сам он по-прежнему ничего в них не понимал и не мог объяснить, на каких основаниях делал такой вывод. Наверное, срабатывала не логика, а интуиция, если не сказать шестое чувство.

Джулия оторвалась от двухстраничного стихотворения.

– Это прекрасно, Томас… Когда я смотрю на него, мне хочется… выбежать из дома на траву… стоять под бездонным небом и, может, даже танцевать. Или просто откинуть голову назад и смеяться. Это стихотворение заставляет меня радоваться тому, что я живу.

– Да! – воскликнул Томас и хлопнул в ладоши.

Она передала альбом Бобби, и он присел на край кровати, чтобы «прочитать» последнее творение Томаса.

Самая удивительная особенность стихотворений Томаса заключалась в том, что они неизбежно вызывали эмоциональный отклик. Ни одно не оставляло читателя безучастным, как оставили бы бездумно собранные воедино образы. Иногда, глядя на работы Томаса, Бобби смеялся, случалось, они так трогали его, что он едва сдерживал слезы, бывало, испытывал страх, грусть, сожаление, удивление. Он не знал, почему именно так реагировал на то или другое стихотворение; эффект никакому анализу не поддавался. Композиции Томаса воспринимались на каком-то первичном уровне, находя отклик в еще более глубинных областях разума, чем подсознание.

Последнее стихотворение не стало исключением. Бобби почувствовал то же самое, что и Джулия: жизнь прекрасна, мир прекрасен, сам факт существования – радость.

Он поднял голову и увидел, что Томас ждет его комментариев с тем же нетерпением, с каким ждал комментариев Джулии, то есть мнение его для Томаса так же важно, как и ее, пусть он еще и стеснялся крепко и долго обнимать его, как обнимал сестру.

– Вау! – мягко ответил Бобби. – Томас, от этого стихотворения возникает такое теплое, трепетное чувство… Действительно, так и хочется выбежать на траву.

Томас заулыбался.

Иногда Бобби смотрел на брата жены и думал, что этот, увы, деформированный череп делят два Томаса. Томас первый, идиот, милый, но слабоумный, и Томас второй, такой же умный, как все нормальные люди, но занимал он только малую часть поврежденного мозга, который делил с Томасом первым, центральную часть, откуда у него не было прямого контакта с окружающим миром. Все мысли Томаса второго фильтровались через ту часть мозга, что принадлежала Томасу первому, и на выходе они не отличались от собственных мыслей Томаса первого. Вот почему мир мог узнать о существовании Томаса второго лишь благодаря стихотворениям-картинкам, квинтэссенции которых удавалось сохраниться даже после фильтрации через часть мозга, принадлежащую Томасу первому.

– У тебя такой талант. – Бобби говорил серьезно… почти завидовал.

Томас покраснел и опустил глаза. Поднялся и, волоча ноги, поспешил к мягко жужжащему холодильнику, который стоял у двери в ванную. Кормили пациентов в общей столовой, где по их просьбам подавали прохладительные напитки и закуски, но тем пациентам, умственные способности которых позволяли содержать комнаты в чистоте, разрешалось иметь собственные холодильники, наполненные любимыми напитками и закусками. Самостоятельность и независимость пациентов, насколько позволяли их возможности, в интернате только приветствовались. Он достал три банки коки. Одну дал Бобби, вторую Джулии, с третьей вернулся к рабочему столу, сел, спросил:

– Вы ловили плохишей?

– Да, продолжаем наполнять ими тюрьмы, – ответил Бобби.

– Расскажите мне.

Джулия, сидевшая в кресле, наклонилась вперед, Томас пододвигал к ней стул с прямой спинкой, пока их колени не соприкоснулись, после чего она рассказала о событиях, происшедших прошлой ночью у здания «Декодайн корпорейшн». В ее рассказе Бобби показал себя куда большим героем, чем на самом деле, свою роль она несколько приуменьшила, не из скромности, но для того, чтобы не пугать Томаса слишком уж красочным описанием опасности, которой подвергалась. По-своему Томаса тоже отличал сильный характер. В противном случае он бы давно лежал на кровати, свернувшись калачиком, уставившись в угол и отказываясь подняться. Но потерю Джулии он бы не перенес. Сама мысль о ее уязвимости стала бы для него страшным ударом. Поэтому об автомобильной атаке и стрельбе она рассказывала с юмором, и реальные события в ее изложении превращались в фильм с обязательным счастливым концом. Бобби ее версия позабавила ничуть не меньше, чем Томаса.

Но какое-то время спустя Томас более не мог воспринимать тот поток информации, который продолжала изливать на него Джулия, и рассказ для него стал уже не забавным, а утомительным.

– Я наполнился, – сказал он.

Фраза эта означала, что он пытается переварить услышанное, но для продолжения места в его голове уже не осталось. Томаса притягивал мир за стенами «Сиело виста», часто ему хотелось стать его частью, но одновременно он находил этот мир слишком громким, слишком ярким, слишком многокрасочным, чтобы воспринимать его в больших дозах.

Бобби достал из книжного шкафа один из альбомов, сел на кровать, читая стихотворения-картинки.

Томас и Джулия сидели, как прежде, соприкасаясь коленями, отставив банки коки, взявшись за руки, иногда глядя друг на друга, иногда нет, ощущая близость друг к другу. Джулии эти ощущения требовались никак не меньше, чем Томасу.

Мать Джулии погибла, когда ей исполнилось двенадцать лет. Ее отец умер восемь лет спустя, за два года до того, как Бобби и она поженились. Ей тогда было только двадцать, она работала официанткой, чтобы иметь возможность оплачивать обучение в колледже и однокомнатную квартиру, которую снимала на пару с другой студенткой. Родители ее не были богатыми, хотя и оставили Томаса дома. На его содержание и ушли практически все их небольшие накопления. Когда умер отец, Джулия не могла снимать квартиру для себя и Томаса, не говоря уже о том, чтобы оплачивать дорогостоящие услуги по уходу за ним, поэтому ей пришлось отдать брата в интернат для умственно неполноценных детей, который содержался на средства штата. И хотя Томас ничем не выражал своей обиды, сама она рассматривала принятое ею решение как предательство.

Джулия собиралась защитить диплом по криминалистике, но на третьем году обучения ушла из колледжа и перевелась в академию шерифов. Четырнадцать месяцев проработала помощником шерифа, прежде чем встретила Бобби и вышла за него замуж. Жила она, перебиваясь с хлеба на воду, совсем как какая-то бомжиха, экономя каждый цент, в надежде скопить сумму, достаточную для покупки дома, в котором могла бы жить с Томасом. Вскоре после их свадьбы, когда частное детективное агентство сменило название, из «Дакота инвестигейшнс» превратилось в «Дакота-и-Дакота», они перевезли Томаса к себе. Но нормированного рабочего дня у них не было, работали они, сколько требовало то или иное расследование, а больным СД, пусть они что-то и могли делать самостоятельно, требовался постоянный присмотр. Стоимость трех квалифицированных сиделок оказалась даже выше, чем стоимость содержания в таком первоклассном интернате, как «Сиело виста», но они предпочли бы сиделок, если б смогли найти надежных и квалифицированных. Когда окончательно стало ясно, что работать, иметь личную жизнь и обеспечивать Томасу должный уход невозможно, они привезли его в «Сиело виста». И хотя трудно было представить себе более комфортабельный интернат, Джулия сочла, что вторично предала брата. А тот факт, что в «Сиело виста» он был счастлив, буквально расцвел, не уменьшало ее чувство вины.

Одна часть Мечты, немалая часть, состояла в том, чтобы иметь свободное время и достаточные материальные ресурсы, позволяющие забрать Томаса из интерната и перевезти домой.

Бобби оторвался от альбома, когда Джулия спросила:

– Томас, ты не хотел бы погулять с нами?

Томас и Джулия по-прежнему держались за руки, и Бобби увидел, как при словах Джулии напряглись пальцы Томаса.

– Мы могли бы съездить к океану. Погулять по берегу. Поесть мороженого. Что скажешь?

Томас нервно глянул на ближайшее окно, за которым синело чистое небо и летали морские чайки.

– Снаружи плохо.

– Немного ветрено, сладенький.

– Я не про ветер.

– Мы отлично проведем время.

– Снаружи плохо, – повторил он и начал жевать нижнюю губу.

Иногда он стремился выйти в мир, но случалось, что боялся его, словно в воздухе за пределами «Сиело виста» распылили сильнейший яд. Переубедить Томаса, когда у него возникал приступ агорафобии[8], не представлялось возможным, и Джулия более не настаивала.

– Может, в следующий раз.

– Может. – Томас смотрел в пол. – Но сегодня там действительно плохо. Я… это чувствую… плохое… у меня по коже бежит холод.

Какое-то время Бобби и Джулия пытались заговаривать на разные темы, но Томас не откликался. Молчал, не шел на визуальный контакт, не подавал вида, что слышит их.

Наконец в комнате повисла тишина, которую Томас разорвал лишь через несколько минут:

– Не уходите пока.

– Мы не уходим, – заверил его Бобби.

– Если я не могу говорить… это не значит, что я хочу, чтобы вы ушли.

– Мы это знаем, малыш, – ответила Джулия.

– Я… вы мне нужны.

– Ты тоже мне нужен. – Джулия подняла одну из рук брата, с толстыми пальцами, и поцеловала костяшки.

Глава 16

Купив электрическую бритву в аптечном магазине, Фрэнк Поллард побрился и умылся в туалете автозаправочной станции. Потом остановился у торгового центра, купил чемодан, нижнее белье, носки, пару рубашек, джинсы, разные мелочи. На автомобильной стоянке у торгового центра, где украденный «шеви» раскачивало порывами ветра, уложил все покупки в чемодан. Поехал в мотель в Ирвайне, снял номер на имя Джорджа Фарриса, воспользовавшись одним из двух комплектов документов, расплатился наличными из-за отсутствия кредитной карточки. Зато наличных хватало с лихвой.

Он мог бы остаться в окрестностях Лагуны, но чувствовал, что подолгу задерживаться в одном месте нельзя. Возможно, его осторожность основывалась на опыте, который дался дорогой ценой. А может, он бежал так долго, что, останавливаясь, более не чувствовал себя в своей тарелке.

Номер мотеля оказался большим, чистым, у дизайнера интерьера был хороший вкус. Белое дерево, светло-синяя и персиковая обивка стульев, светло-зеленые занавески. Общий стиль был подпорчен разве что коричневым в крапинку ковром, выбранным лишь потому, что хорошо скрывал пятна. В результате создавалось ощущение ирреальности, казалось, что легкая, воздушная мебель не стоит на темном ковре, а парит над ним.

Запершись в номере, Фрэнк просидел на кровати, подложив под спину гору подушек. Телевизор он включил, но не смотрел на экран. Вместо этого пытался заглянуть в черную дыру собственного прошлого. Старался изо всех сил, но не мог вспомнить ту часть своей жизни, что предшествовала его пробуждению в темном проулке прошлой ночью. Какой-то странный и крайне враждебный образ формировался на границе воспоминаний, и Фрэнк с неохотой начал склоняться к мысли, что, возможно, в его случае потеря памяти – счастье.

Ему требовалась помощь. С учетом дорожной сумки, набитой долларами, и двух комплектов документов он полагал, что к властям обращаться неразумно. Взял с одного из прикроватных столиков увесистый том «Желтых страниц», просмотрел раздел частных детективов. Но слова эти, «частный детектив», вызывали в памяти фильмы с Хэмфри Богартом[9] и казались анахронизмом в этот современный век. Как человек в длинном пальто и широкополой шляпе сумеет помочь ему вернуть память?

В конце концов под завывания ветра Фрэнк вытянулся на кровати, чтобы компенсировать хотя бы часть сна, которого его лишили прошлой ночью.

А несколько часов спустя, примерно за час до наступления темноты, внезапно проснулся, вскрикивая, жадно ловя ртом воздух. Яростное биение сердца грозило разнести грудную клетку.

Сев и перекинув ноги через край кровати, он увидел, что руки его влажные и алые. На рубашке и джинсах появились пятна крови. Часть крови, но, несомненно, не вся была его собственной, потому что на обеих руках кровоточили глубокие царапины. Саднило лицо, и в ванной в зеркале над раковиной он увидел две длинные царапины на правой щеке, третью – на левой, а четвертую – на подбородке.

Он не мог понять, как такое могло случиться с ним во сне. Он сам поцарапал себя в снящемся ему кошмаре? Но он не помнил никакого кошмара, и никто другой не мог подобраться к нему и так расцарапать, потому что он бы сразу проснулся. Получалось, что он бодрствовал, когда все это произошло, а потом вновь улегся на кровать и заснул, полностью забыв про этот инцидент, точно так же, как полностью забыл свою жизнь до того момента, как очнулся в проулке прошлой ночью.

В панике он вернулся в спальню, обошел кровать, заглянул в стенной шкаф. Не знал, что искал. Возможно, труп. Не нашел ничего.

Сама мысль об убийстве вызывала у него тошноту. Он знал, что не способен убить, разве что при самозащите. Тогда кто расцарапал ему лицо и руки? Чья на нем кровь?

Фрэнк вновь прошел в ванную, снял испачканную одежду, скрутил и связал в тугой узел. Вымыл лицо и руки. Вместе с другими бритвенными принадлежностями он купил кровоостанавливающий карандаш и воспользовался им, чтобы остановить кровотечение.

Когда встретился взглядом с отражением собственных глаз в зеркале, в них стоял такой страх, что он тут же отвернулся.

Фрэнк переоделся в чистое, схватил с комода ключи от автомобиля. Он боялся того, что может обнаружиться в салоне или багажнике.

У двери, открывая врезной замок, отметил, что ни дверная коробка, ни сама дверь в крови не измазаны. Если бы он провел какую-то часть второй половины дня вне номера, а потом вернулся с залитыми кровью руками, он точно не стал бы оттирать дверь, прежде чем улечься на кровать. И потом, он не видел в номере окровавленных полотенец или салфеток, которыми мог бы стирать с двери пятна крови.

Над головой висело чистое небо, яркое солнце подобралось к самому западному горизонту. Кроны растущих у мотеля деревьев гнулись и трещали под холодным ветром.

На бетонной дорожке, которая вела к двери его номера, крови не было. Как и в салоне автомобиля. Как и в багажнике.

Стоя у открытого багажника, Фрэнк смотрел на залитый солнечным светом мотель, на стоянку. В трех номерах от него мужчина и женщина лет двадцати пяти вынимали чемоданы из их черного «понтиака». Еще одна пара и их дочь-школьница спешили по крытой дорожке к ресторану мотеля. Фрэнк осознал, что он не мог выйти из номера, совершить убийство и вернуться незамеченным при свете дня и залитый кровью.

В номере он подошел к кровати, занялся изучением смятых простыней. Да, алые пятна на них были, но простыни не пропитались кровью, как обязательно случилось бы, если б кого-то убили на этой кровати. Конечно, если бы вся кровь была его, она бы в основном попала на рубашку и джинсы. Но он по-прежнему не мог поверить, что расцарапал себя во сне (одна рука царапала другую, обе – лицо), не пробудившись.

А кроме того, его расцарапали острыми ногтями, тогда как у него ногтей практически не было, он обгрыз их до кожицы.

Глава 17

К югу от интерната «Сиело виста», между Корона-дель-Мар и Лагуной, Бобби загнал «самурай» в угол автомобильной стоянки общественного пляжа. Вместе с Джулией спустился к воде.

Поверхность моря напоминала синевато-зеленый, с прожилками серого мрамор. Между волнами вода темнела, ближе к гребню, наоборот, светлела, пробиваемая лучами большущего заходящего солнца. Волна за волной накатывала на берег, большие, но не огромные, с шапками пены, которую то и дело срывал ветер.

Серфингисты в черных гидрокостюмах руками гнали доски в океан, навстречу большой волне, чтобы до наступления сумерек прокатиться на ней в последний раз. Другие, тоже в гидрокостюмах, стояли кружком, пили что-то горячее из термосов или газированное из банок. Для загара день выдался слишком холодным, поэтому, кроме серфингистов, на пляже никого не было. Бобби и Джулия нашли небольшой холм, достаточно далеко от воды, чтобы до них не долетали брызги от волн. Сели на жесткую траву, которая островками росла на песчаной, с избытком соли почве.

– В таком месте, – первой заговорила Джулия. – С таким видом. Не очень большой дом.

– Большой и не нужен. Одна гостиная. Спальня для нас, вторая – для Томаса, может, уютный кабинет-библиотека с книжными стеллажами.

– Нам даже не нужна столовая, но я хотела бы большую кухню.

– Да. Кухню, в которой можно жить.

Джулия вздохнула:

– Музыка, книги, настоящая домашняя еда вместо той, что мы перехватываем на ходу, много времени, чтобы сидеть на крыльце и наслаждаться открывающимся с него видом… и мы трое, вместе.

Это была последняя часть Мечты: домик у моря, простая, неприхотливая жизнь и финансовые ресурсы, позволяющие уйти на пенсию на двадцать лет раньше положенного срока.

У Бобби и Джулии было много общего, и среди прочего – четкое осознание, что жизнь коротка. Разумеется, об этом знали все, но большинство людей отгоняли эту мысль, живя так, словно впереди у них бесконечные завтра. Если бы большинство людей не закрывали глаза на неизбежность смерти, они бы не волновались до такой степени из-за исхода спортивного матча, не переживали, следя за перипетиями сюжета мыльной оперы или кознями политиков, не обращали бы внимания на многое и многое другое, сущие пустяки в сравнении с приходом бесконечной ночи, которая в конце концов наступала для каждого. Они бы не тратили время, стоя в очереди в кассу в супермаркете или проводя его в компании дураков и зануд. Возможно, за этим миром людей ждет еще один, может, он называется раем, но рассчитывать на это не стоило. Рассчитывать можно только на темноту. При таком раскладе самообман следовало почитать за счастье. Ни Бобби, ни Джулия не были нытиками. Она знала, как наслаждаться жизнью, он в этом от нее не отставал, но ни один из них не принимал хрупкую иллюзию бессмертия, которая для большинства людей служила защитой от признания неминуемости смерти. Бобби и Джулия отдавали себе отчет в том, что смерти не избежать, но при этом их не переполняла тревога, они не впадали в депрессию. Просто отличались сильным желанием не посвящать всю жизнь бессмысленной суете, изыскивали финансовые возможности, которые позволили бы прожить многие и многие годы, как им того хотелось.

С развевающимися на ветру каштановыми волосами, Джулия, прищурившись, всматривалась в далекий горизонт, залитый медово-золотым светом заходящего солнца.

– Что пугает Томаса в окружающем мире, так это люди, много людей, – продолжила Джулия. – Но он будет счастлив в маленьком домике, на тихом берегу, при минимуме людей. Я уверена, будет.

– В этом нет никаких сомнений, – заверил ее Бобби.

– К тому времени, когда агентство станет таким большим, что его можно будет продать, земля на южном берегу сильно подорожает. Но земли много и к северу от Санта-Барбары.

– Берег длинный. – Бобби обнял жену. – Мы еще сможем найти место на юге. И у нас будет время, чтобы насладиться нашей покупкой. Мы не сможем жить вечно, но мы молоды. Наши номера выпадут через многие и многие годы.

Но он вспомнил предчувствие, которое ощутил этим утром в кровати, после сладчайших минут близости, предчувствие, что в этом продуваемом всеми ветрами мире появилось что-то ужасное, появилось с тем, чтобы забрать у него Джулию.

Солнце коснулось горизонта и снизу начало таять. Золотистый свет плавно перетек в оранжевый, потом в кроваво-красный. Трава и высокие сорняки у них за спиной шуршали от ветра, а когда Бобби обернулся, ветер гнал по склону между пляжем и автостоянкой песчаные вихри, напоминавшие призраков, сбежавших с кладбища перед самым закатом. С востока стена ночи надвигалась на мир. С заходом солнца заметно похолодало.

Глава 18

Конфетка проспал весь день в большой спальне, где раньше спала мать, вдыхая особый, свойственный только ей запах. Два или три раза в неделю он осторожно вытряхивал несколько капель ее любимых духов, «Шанель номер пять», на носовой платок, который лежал на туалетном столике рядом с ее серебряными расческой и щеткой для волос, а потому каждый вдох в этой комнате напоминал ему о ней. Если он наполовину просыпался, чтобы поправить подушку или укутаться в одеяло, аромат духов успокаивал его лучше любого транквилизатора. С улыбкой на лице он вновь погружался в глубокий сон.

Спал он в тренировочных брюках и футболке. Найти пижаму на его габариты было сложно, а из скромности он не мог заставить себя лечь в постель голым или даже в нижнем белье. Конфетка стеснялся полностью раздеваться, даже когда рядом никого не было.

В этот четверг яркое зимнее солнце наполняло светом окружающий мир, но не могло прорваться сквозь расшитые розами тяжелые портьеры и розовые занавески, которые охраняли два окна спальни. Несколько раз, просыпаясь и оглядываясь в темноте, Конфетка видел только перламутрово-серое свечение зеркала да блеск серебряных рамок фотографий, стоявших на прикроватном столике. Одурманенный сном и ароматом духов, которые он капнул на носовой платок, перед тем как лечь в постель, Конфетка легко мог представить себе, что любимая мама сидит в кресле-качалке, приглядывает за ним, и чувствовал себя в полной безопасности.

Окончательно он проснулся перед самым закатом, какое-то время полежал, закинув руки за голову, глядя на полог, который висел над кроватью. Полога Конфетка, разумеется, не видел, но знал, что он есть, и перед его мысленным взором возникала расшитая розами материя. Он думал о матери, о лучших днях своей жизни, оставшихся в прошлом, потом мысли перенеслись к девочке, юноше и женщине, которых он убил прошлой ночью. Попытался вспомнить вкус их крови, но воспоминание это не было столь же живым, как другие, связанные с матерью.

Наконец он включил лампу на столике у кровати, оглядел уютную, до мелочей знакомую комнату: обои с розами, покрывало с розами, портьеры с розами, розовые занавески и ковры, кровать, туалетный столик и комод на высоких ножках из темного красного дерева. Два вязаных шерстяных платка, один зеленый, цвета листьев розы, другой – цвета лепестков, лежали на подлокотниках кресла-качалки.

Конфетка прошел в примыкающую к спальне ванную, запер дверь, проверил, надежно ли. Единственным источником света служила забранная под матовое стекло флуоресцентная лампа у потолка над раковиной, потому что окошко он давно уже закрасил черной краской.

Несколько мгновений он смотрел на свое отражение в зеркале, потому что ему нравилось, как он выглядит. В своем лице он мог видеть мать. Ему достались ее светлые, практически белые волосы, ее глаза цвета морской синевы. И пусть черты лица были резкими, мужскими, лишенными ее красоты и мягкости, большой рот с полными губами был точно таким же, как у нее.

Раздеваясь, Конфетка отводил глаза от своего тела. Он гордился мощными плечами и руками, широкой грудью, мускулистыми ногами, но одного взгляда на половой орган хватало, чтобы ему становилось дурно. Он опустился на сиденье унитаза, чтобы справить малую нужду. Принимая душ, он, прежде чем намылить промежность, надел рукавицу, сшитую из двух полотенец, чтобы плоть руки не соприкасалась с мерзкой плотью внизу.

Вытеревшись насухо и одевшись – высокие носки, кроссовки, серые брюки, черная рубашка, – он осторожно покинул свое надежное убежище – спальню матери. Наступила ночь, и коридор на втором этаже тускло освещался двумя слабыми лампочками под стеклянным колпаком, покрытым толстым слоем серой пыли. Слева находилась лестница, справа – комната сестер, его прежняя комната и вторая ванная. Все двери были открыты, нигде не горел свет. Дубовый пол скрипел, вытертая, изношенная дорожка совершенно не глушила шаги. Иногда он думал, что в доме следует провести генеральную уборку, может, даже покрасить стены и заменить напольные дорожки, однако, пусть он и поддерживал в спальне матери безупречную чистоту и порядок, ему не хотелось тратить деньги на остальную часть дома, а его сестер домашнее хозяйство не интересовало. Скорее, они не умели его вести.

Шум мягких шагов предупредил его о приближении кошек, и он остановился, не дойдя пары шагов до лестницы, боясь, что наступит одной из них на хвост или лапу. Через мгновение они появились над верхней ступенькой и устремились в коридор, все двадцать шесть, если его последний подсчет не отстал от жизни. Одиннадцать черных, несколько черно-коричневых, темно-коричневых и угольно-серых, две темно-золотистые и только одна белая. Виолет и Вербина, его сестры, предпочитали темных кошек, чем темнее, тем лучше.

Животные мельтешили вокруг, наступали на кроссовки, терлись о лодыжки, оплетали хвостами голени. Две ангорские, абиссинская бесхвостая, мальтийская, но в основном беспородные. С зелеными глазами, желтыми, серебристо-серыми, синими, и все с интересом рассматривали его. Ни одна не замурлыкала, не мяукнула. Инспекция проходила в полной тишине.

Конфетка не испытывал особой любви к кошкам, но этих терпел, и не только потому, что они принадлежали его сестрам. По существу, они являлись частью Виолет и Вербины. Он чувствовал, что ударить их, сказать им грубое слово – все равно что ударить или накричать на сестер. А вот этого он сделать не мог, потому что лежащая на смертном одре мать наказала ему заботиться о девочках и защищать их.

Менее чем через минуту кошки решили, что их миссия выполнена, и все как одна отвернулись от него. Помахивая хвостами, многоголовой меховой многоножкой двинулись к лестнице и скатились с нее.

Когда он поставил ногу на первую ступеньку, они уже поворачивали с промежуточной лестничной площадки на второй пролет, скрываясь из виду. Когда спустился в коридор первого этажа, кошек уже не было. Он пересек гостиную, где не горел свет и пахло пылью. Из кабинета-библиотеки тянуло запахом плесени. Его источником служили полки, заставленные женскими романами, которые так любила мать. Когда Конфетка проходил через тускло освещенную столовую, под ногами хрустел мусор.

Виолет и Вербину он нашел на кухне. Они были сестрами-близняшками, неотличимыми, как две капли воды: блондинки с белоснежной бархатистой кожей, голубыми глазами, высокими скулами, алыми губками, которым не требовалась помада, и ровными мелкими зубами, чем-то похожими на зубы их кошек.

Конфетка пытался любить своих сестер, но не сложилось. Ради матери не мог относиться к ним плохо, а потому испытывал к ним полное безразличие, делил с ними дом, но не чувствовал, что они входят в его семью. Они были слишком тощими, думал он, слишком хрупкими, слишком бледными существами, которые редко видели солнце. И действительно, солнечные лучи практически не согревали его сестер, потому что все свое время они предпочитали проводить под крышей дома. Он видел, что ногти их тонких ручек аккуратно подстрижены и накрашены. На уход за своим телом они тратили не меньше времени, чем их кошки. Но Конфетке казалось, что пальцы у них слишком уж длинные, неестественно гибкие. Их мать была женщиной в теле, пышущей здоровьем, с ярким румянцем во всю щеку, и Конфетке оставалось только гадать, как такая полная жизни женщина могла произвести на свет столь чахлую пару.

Один угол большой кухни близняшки застелили шестью слоями одеял из хлопчатобумажной ткани, чтобы кошкам было где полежать. На самом-то деле они заботились о себе, одеяла служили мягкой подстилкой им, потому что в компании кошек они проводили многие часы. И в этот раз, войдя в кухню, Конфетка нашел сестер на одеялах. Кошки сидели и вокруг, и у них на коленях. Виолет пилкой обтачивала ногти Вербины. Ни одна из сестер не подняла головы, хотя, естественно, они поздоровались с ним через кошек. Вербина в присутствии Конфетки не произнесла ни слова за все двадцать пять лет своей жизни (близняшки были моложе его на четыре года), и он так и не знал, не может она говорить, не хочет или стесняется, когда он рядом. Виолет молчаливостью не отличалась от сестры, но все-таки говорила с ним по необходимости. В данный момент, однако, она сочла, что говорить не о чем.

Стоя у холодильника, наблюдая, как обе они склонились над правой бледной рукой Вербины, Конфетка решил, что пристрастен в своих суждениях о сестрах. Другим мужчинам они могли очень даже нравиться. Если он находил их конечности очень уж тощими, то другие наверняка полагали худобу эротичной. Взять, скажем, ноги балерин, руки акробаток. Опять же белоснежная кожа, приличных размеров грудь. Он (какое счастье!) был начисто лишен сексуального интереса, а потому, скорее всего, не мог правильно оценить их сексуальную привлекательность.

Как обычно, одевались они по минимуму, тому минимуму, который он мог терпеть, не приказав им одеться. Зимой они поддерживали в доме очень высокую температуру и ходили, как и сейчас, в футболках и коротких шортах или трусиках, босиком, с голыми руками и ногами. Только в спальне матери, которая после ее смерти стала его спальней, было прохладнее, потому что он перекрыл трубы отопления. Его присутствие требовало от сестер соблюдения минимальных приличий, а не то они шастали бы по дому голыми.

Виолет очень неторопливо приводила в порядок ноготь большого пальца Вербины, и обе смотрели на этот ноготь так пристально, словно рассчитывали найти в нем разгадку смысла жизни.

Конфетка достал из холодильника швейцарский сыр, консервированную ветчину, горчицу, банку маринованных огурчиков, пакет молока. С одной из полок взял хлеб, сел к пожелтевшему от времени кухонному столу.

Стол, стулья, буфеты, полки когда-то сияли белизной. Теперь сменили цвет на желтовато-белый, серо-белый, кое-где потрескались. Обои с веселенькими маргаритками запачкались, отклеились в некоторых швах. Ситцевые занавески провисли под накопившейся на них грязью и пылью.

Конфетка сделал и съел два больших сэндвича с сыром и ветчиной. Молоко пил прямо из пакета.

Внезапно все двадцать шесть кошек, лениво развалившихся на близняшках и вокруг, одновременно вскочили и проследовали к заслонке на петлях, которая занимала нижнюю часть входной двери, чуть ли не строем вышли на улицу. Вероятно, пришла пора справить нужду. Виолет и Вербина не хотели, чтобы в доме стоял запах кошачьих туалетов.

Конфетка закрыл глаза и глотнул молока. Он бы предпочел, чтобы молоко было комнатной температуры и даже чуть теплее. Отдаленно оно напоминало кровь, хоть и не обладало присущей крови остротой. Не будь молоко охлажденным, оно бы в большей степени напоминало кровь.

Через пару минут кошки вернулись. Теперь Вербина лежала на спине, с подушкой под головой, закрыв глаза. Губы шевелились, словно она разговаривала сама с собой, но ни единого звука с них не слетало. Она протянула сестре другую худенькую руку, и та принялась методично обрабатывать ногти. Длинные ноги Вербина раскинула в стороны, так что Конфетке открылась ее промежность. Одета она была в футболку и тоненькие, персикового цвета трусики, которые скорее подчеркивали, чем скрывали ее половую щель. Молчаливые кошки облепили ее, похоже более озабоченные приличиями, чем она, и бросали на Конфетку укоряющие взгляды, словно знали, куда он смотрит.

Он уставился на крошки на столе.

– Фрэнки был здесь, – нарушила тишину Виолет.

Поначалу его больше удивил сам факт, что она заговорила. Потом до него дошел смысл сказанных ею слов. Не просто дошел – потряс. Конфетка так резко поднялся, что свалил стул.

– Здесь? В доме?

Ни кошки, ни Вербина не дернулись от грохота упавшего стула, от резкости его голоса. Продолжали сонно лежать, безразличные к посторонним шумам.

– Снаружи. – Виолет сидела на полу рядом с распростертым телом сестры, обрабатывала ногти. Говорила низким голосом, чуть ли не шепотом. – Наблюдал за домом из-за зеленой изгороди.

Конфетка глянул в ночь за окнами:

– Когда?

– Около четырех часов дня.

– Почему ты не разбудила меня?

– Он пробыл недолго. Он никогда не задерживается. Минута, две, а потом уходит. Он боится.

– Ты его видела?

– Я знала, что он там.

– Ты не попыталась остановить его, не дать уйти?

– Как я могла? – В голосе слышалось раздражение, но звучал он так же соблазняюще, как и прежде. – Кошки, впрочем, побежали за ним.

– Ему от них досталось?

– Немного. Не так чтобы сильно. Но он убил Саманту.

– Кого?

– Нашу бедную маленькую кошечку. Саманту.

Конфетка не знал клички кошек. Он воспринимал их не отдельными особями, а единым существом. Они и передвигались, словно одно существо, и, похоже, так же и думали.

– Он убил Саманту. Размозжил ей голову о каменный столб в конце дорожки. – Наконец-то Виолет посмотрела на Конфетку, оторвав взгляд от руки сестры. Ее глаза вроде бы стали чуть светлее, напоминая две голубые ледышки. – Я хочу, чтобы ты причинил ему боль, Конфетка. Я хочу, чтобы ты причинил ему сильную боль. Отомстил за то, что он сделал с нашей киской. И плевать мне на то, что он наш брат, я…

– Он больше не наш брат. После того, что он натворил. – В голосе Конфетки звучала ярость.

– Я хочу, чтобы ты поступил с ним так же, как он поступил с нашей бедной Самантой. Я хочу, чтобы ты раздавил его, Конфетка, я хочу, чтобы ты разбил ему голову, чтобы череп у него треснул и мозги полетели во все стороны. – Она продолжала все так же приглушенно говорить, а он – слушать, зачарованный ее словами. В такие моменты, как сейчас, когда голос ее звучал более чувственно, чем обычно, он не просто отражался от барабанных перепонок, но заползал в голову, туманил мозг. – Я хочу, чтобы ты бил его, рвал, колотил, пока не переломал бы все кости, не вытащил все внутренности, и я хочу, чтобы ты вырвал ему глаза. Я хочу, чтобы он пожалел о том, что убил Саманту.

Конфетку затрясло.

– Если я доберусь до него, то убью, но не из-за того, что он сделал с вашей кошкой. Из-за того, что он сделал с нашей матерью. Или ты не помнишь, что он с ней сделал? Как ты можешь требовать мести за кошку, если мы еще не рассчитались с ним за содеянное с матерью после семи долгих лет?

Она помрачнела, отвернулась от Конфетки, замолчала.

Кошки спрыгнули с распростертого тела Вербины.

Виолет частично легла на сестру, частично привалилась к ней. Руку положила на груди Вербины. Их ноги переплелись.

Выйдя из транса, Вербина принялась гладить шелковистые волосы сестры.

Кошки вернулись, облепили обеих сестер.

– Фрэнк был здесь. – Конфетка, похоже, говорил сам с собой, пальцы его сжались в кулаки.

Ярость нарастала в нем, как зародившаяся высоко в горах и двинувшаяся по склону лавина. Однако он не мог позволить себе дать волю ярости, знал, что должен держать себя в руках. Шторм ярости вспоил бы водой семена его черной потребности. Его мать одобрила бы убийство Фрэнка, потому что Фрэнк предал семью. Смерть Фрэнка пошла бы семье только на пользу. Но если бы Конфетка позволил злости, которую он испытывал к брату, перерасти в ярость, тогда он не смог бы найти Фрэнка, ему пришлось бы убить кого-то еще, потому что жажда крови стала бы слишком сильной. Его мать, в раю, устыдилась бы, на какое-то время отвернулась бы от него, пожалела о том, что родила такого сына.

Вскинув глаза к потолку, к невидимым небесам, где находилось Царство Божие, в котором сейчас пребывала мать, Конфетка пообещал ей: «Со мной все будет в порядке. Я не потеряю контроль над собой. Не потеряю».

Он отвернулся от сестер и их кошек, чтобы посмотреть, не осталось ли каких-либо следов Фрэнка около зеленой изгороди или столба, ударом о который его брат убил Саманту.

Глава 19

Бобби и Джулия пообедали в ресторане «У Оззи», в Ориндже, потом перебрались в бар. Музыкальное сопровождение обеспечивал Эдди Дей, певец с сильным приятным голосом. Исполнял в основном современные песни, но перемежал их хитами пятидесятых и начала шестидесятых годов. Не эры больших оркестров, но раннего рок-н-ролла, в котором еще чувствовались веяния свинга. Они могли танцевать свинг под «Любовника-мечту», румбу под «Ла бамбу». В репертуаре Дея нашлось место и ча-ча-ча, и песням в стиле диско, так что Бобби и Джулия отлично проводили время.

Джулия всегда любила потанцевать после поездки к Томасу в «Сиело виста». Уходя с головой в музыку, ей удавалось забыть обо всем, и прежде всего о чувстве вины. Она растворялась в танце, думая лишь о последовательности движений. Музыка успокаивала, танец наполнял сердце радостью и вызывал анестезию в тех его местах, что ранее испытывали особенно сильную боль.

Когда музыканты ушли на перерыв, Бобби и Джулия пили пиво за столиком у танцплощадки. Говорили о разном, только не о Томасе и в конце концов добрались до Мечты, точнее, речь пошла о том, как обставят они бунгало на берегу океана, если когда-нибудь купят его. И хотя они не хотели тратить на мебель целое состояние, оба сошлись на том, что должны побаловать себя двумя предметами из эпохи свинга: бронзово-мраморным комодом в стиле ар-деко Эмиля-Жака Рулмана и, безусловно, музыкальным автоматом «Уэрлитзер».

– Модель девятьсот пятьдесят, – уточнила Джулия. – Великолепная машина. Трубки с пузырьками. Прыгающие газели на передней панели.

– Их изготовили меньше четырех тысяч. Вина лежит на Гитлере. Компания переключилась на военную продукцию. Модель пятисотая тоже ничего… или семисотая.

– Ничего, но с девятьсот пятидесятой им не сравниться.

– Они не так дороги, как девятьсот пятидесятая.

– Ты считаешь центы, когда мы говорим об идеале красоты?

– Идеал красоты – «Уэрлитзер – девятьсот пятьдесят»?

– Конечно. А что еще?

– Для меня идеал красоты – это ты.

– Спасибо, милый. Но я все равно хочу девятьсот пятидесятую.

– Разве для тебя идеал красоты – не я? – Он захлопал ресницами.

– Для меня ты всего лишь упрямец, который не позволяет мне прикупить «Уэрлитзер – девятьсот пятьдесят». – Она наслаждалась игрой.

– А как насчет «Сибурга»? «Паккард Пла-Мор»? Ладно, а «Рок-ола»?

– «Рок-ола» изготавливала прекрасные музыкальные автоматы, – согласилась она. – Мы купим один из них и «Уэрлитзер – девятьсот пятьдесят».

– Ты собираешься тратить деньги, как пьяный матрос.

– Я родилась, чтобы быть богатой. Аист заблудился. Не отнес меня к Рокфеллерам.

– Тебе не хотелось бы добраться сейчас до этого аиста?

– Я с ним рассчиталась давным-давно. Зажарила и съела на рождественский обед. Вкус отменный, но я предпочла бы стать Рокфеллером.

– Ты счастлива? – спросил Бобби.

– Не то слово. И дело не только в пиве. Не знаю почему, но давно уже мне не было так хорошо, как в этот вечер. Я думаю, мы добьемся всего, что наметили, Бобби. Я думаю, мы рано уйдем на пенсию и будем долго и счастливо жить у самого синего моря.

Пока она говорила, улыбка сползала с его лица. Теперь же он хмурился.

– Чего ты такой кислый?

– Ничего.

– Меня не проведешь. Ты весь день сам не свой. Ты пытаешься что-то скрыть, но мысль эта не выходит у тебя из головы.

Он отпил пива.

– Видишь ли, у тебя возникло хорошее предчувствие, что все у нас сложится в лучшем виде, а у меня – плохое.

– Плохое? У тебя?

Он продолжал хмуриться.

– Может, тебе какое-то время поработать в офисе, подальше от передовой?

– Это еще почему?

– У меня плохое предчувствие.

– И о чем речь?

– Я потеряю тебя.

– Только попробуй.

Глава 20

Невидимой дирижерской палочкой ветер управлял хором шепчущих голосов зеленой изгороди. Густой кустарник образовывал стену высотой в семь футов, которая с трех сторон окружала участок площадью в два акра. Кустарник мог бы вырасти куда выше, если бы Конфетка дважды в год не подрезал его.

Он открыл железную, кованую, высотой по грудь калитку между двумя каменными столбами и вышел на усыпанную гравием обочину дороги. Слева от него двухполосное шоссе уходило в горы. Справа спускалось к далекому берегу, мимо других домов. Участки, на которых они стояли, с приближением к океану уменьшались и в городе составляли разве что десятую часть участка Поллардов. По мере того как земля сбегала к океану, огней в темноте только прибавлялось, но в нескольких милях от Конфетки огни эти резко обрывались, словно утыкались в черную стену. И стеной этой являлось ночное небо над холодными, без единого огонька океанскими просторами.

Конфетка двинулся вдоль изгороди, пока не почувствовал, что подошел к месту, где стоял Фрэнк. Поднял большие руки, растопырил пальцы, прикоснулся к трепещущим на ветру листочкам в надежде, что на листве брат оставил мысленный след. Напрасно.

Раздвинув ветви, сквозь зазор всмотрелся в дом, который в темноте выглядел бо́льшим, чем был на самом деле, комнат на восемнадцать или двадцать, хотя на самом деле их было только десять. В окнах, выходящих на фасад, свет не горел, лишь кухонное окно светилось сквозь грязные ситцевые занавески. И если бы не это окно, создавалось полное впечатление, что дом заброшен. Крыша над крыльцом просела, несколько столбиков балюстрады сломались, ступени, ведущие на крыльцо, покосились. Даже при слабом свете полумесяца Конфетка видел, что дом нуждался в покраске. Во многих местах проступило дерево, в других краска шелушилась и отслаивалась.

Конфетка пытался поставить себя на место Фрэнка, представить, что заставляло Фрэнка возвращаться. Фрэнк боялся Конфетку, и не без причины. Он также боялся своих сестер и всех воспоминаний, которые вызывал у него дом, поэтому ему вроде бы следовало держаться от дома подальше. Но он часто подкрадывался к дому, что-то искал, возможно, сам не понимал, что именно ему тут нужно.

В раздражении Конфетка отпустил ветки, вернулся к калитке. Постоял у одного столба, потом у другого в поисках того места, где Фрэнк отбился от кошек и убил Саманту. Ветер дул уже не так сильно, как днем, но тем не менее высушил кровь на камнях, а темнота спрятала оставшиеся пятна. Однако Конфетка не сомневался, что сможет найти место убийства. Он осторожно прикоснулся к столбу выше, ниже, с четырех сторон, будто боялся, что камень обожжет его. И пусть он терпеливо обследовал и неровную поверхность камней, и цементные швы, но даже с его сверхъестественными способностями не мог уловить ауру брата.

Он торопливо зашагал по потрескавшейся бетонной дорожке, чтобы покинуть холодную ночь и вернуться в тепло дома, на кухню, где его сестры сидели на одеялах в кошачьем углу. Вербина устроилась позади Виолет, с расческой в одной руке, щеткой для волос – в другой, занимаясь светлыми волосами сестры.

– Где Саманта? – спросил Конфетка.

Вскинув голову, Виолет удивленно посмотрела на него:

– Я же тебе сказала. Умерла.

– Где тушка?

– Здесь. – Виолет обеими руками обвела лежащих вокруг кошек.

– Которая из них? – спросил Конфетка. Половина кошек лежали неподвижно, словно мертвые.

– Все, – ответила Виолет. – Теперь они все – Саманта.

Этого Конфетка и боялся. Всякий раз, когда одна из кошек умирала, близняшки размещали остальных кошек кружком, трупик клали на середину, а потом живые получали молчаливый приказ сожрать мертвую.

– Черт, – вырвалось у Конфетки.

– Саманта по-прежнему жива, она все еще часть нас. – Голос Виолет, такой же низкий и волнующий, стал более мечтательным. – Никто из наших кошечек не покидает нас. Часть ее… его… остается в каждом из нас… благодаря этому мы становимся сильнее и чище, и всегда вместе, отныне и навсегда.

Конфетка не спросил, участвовали ли сестры в трапезе, потому что и так знал ответ. Виолет облизала уголок рта, словно вспоминая вкус съеденного, и ее влажные губы заблестели. И тут же язык Вербины прошелся по ее губам.

Иногда у Конфетки возникало ощущение, что близняшки принадлежат к совсем другому виду живых существ, потому что он редко мог понять их позицию и поведение. А когда они смотрели на него, особенно Вербина, с ее постоянным молчанием, их лица и глаза не открывали ни мыслей, ни чувств, оставались такими же непроницаемыми, как у кошек.

Он очень смутно понимал тесную связь близняшек с кошками. Но это был дар, полученный ими от их благословенной матери, вроде тех даров, что получил от нее он сам, поэтому Конфетка не сомневался в том, что связь эта близняшкам только во благо.

И однако, ему хотелось ударить Виолет, потому что она не сберегла для него тушку. Знала, что Фрэнк прикасался к ней, что тушка нужна Конфетке, но не сберегла до того момента, как он проснулся, не поднялась на второй этаж, чтобы разбудить его раньше. Ему хотелось ударить ее, но она была его сестрой, и он не мог причинить вред сестре, потому что от него требовалось заботиться о них, защищать. Его мать наблюдала за ним.

– Где несъеденные части? – спросил он.

Виолет указала на дверь кухни.

Конфетка зажег наружный свет и вышел на заднее крыльцо. Кусочки костей и позвонки валялись на некрашеных досках. Только две стороны крыльца были открытыми, остальные занимали стены дома, и в том углу, где сходились стены, Конфетка нашел кусок хвоста Саманты и клоки шерсти, загнанные туда ночным ветром. Наполовину размозженный череп лежал на верхней ступеньке. Конфетка поднял его и спустился на некошеную лужайку.

Ветер, который во второй половине дня уменьшил напор, внезапно стих полностью. Холодный воздух разносил самый слабый звук на большое расстояние; но ночь замерла.

Обычно Конфетка мог коснуться предмета и увидеть, кто держал этот предмет до него. Случалось, он видел, куда пошел этот человек, оставив предмет, и, отправляясь на поиски этих людей, всегда находил их в том месте, на которое указывало дарованное ему ясновидение. Фрэнк убил кошку, и Конфетка надеялся, что его контакт с останками разбудит шестое чувство, которое выведет его на след брата.

Но разбитый череп очистили даже от самой маленькой толики плоти. Сожрали и то, что находилось внутри. Чистая, вылизанная, высушенная ветром кость ничем не отличалась от окаменелостей далеких веков. И в голове Конфетки появились образы не Фрэнка, а других кошек, Вербины и Виолет. В конце концов он с отвращением отшвырнул череп Саманты.

Раздражение только усилило злость. Конфетка чувствовал, как нарастает потребность. Он изо всех сил старался ее подавить… но сопротивляться нарастанию потребности было куда труднее, чем устоять перед женскими чарами или другими соблазнами. Он ненавидел Фрэнка. Ненавидел сильно, всей душой, ненавидел все семь лет, с завидным постоянством, и сама мысль о том, что он проспал возможность уничтожить его, выводила Конфетку из себя.

Потребность…

Он упал на колени на заросшей сорняками лужайке. Сжал пальцы в кулаки, ссутулился, стиснул зубы, стараясь превратиться в скалу, в недвижную массу, которую даже самая насущная потребность, даже жуткий голод, даже дикая страсть не заставили бы сместиться хоть на дюйм. Он молился матери, просил дать ему силы устоять. Вновь поднялся ветер, и Конфетка точно знал, что это дьявольский ветер, который старается унести его навстречу искушению, поэтому повалился вперед, лицом вниз, вцепился пальцами в землю, повторяя святое имя матери, Розель, шепча его в землю и траву, снова и снова, прилагая все силы к тому, чтобы задавить свою черную потребность. Потом он заплакал. Поднялся. И пошел на охоту.

Глава 21

Фрэнк пошел в кинотеатр, просидел весь сеанс, но так и не смог сосредоточиться на фильме. Пообедал в «Эль Торито», не чувствуя вкуса пищи. Заталкивал в рот энчилады[10] и рис, как заталкивают в печку дрова. Потом пару часов бесцельно ездил по центральной и южной частям округа Ориндж, нигде не останавливаясь, потому что чувствовал: безопасность – в движении. Наконец вернулся в отель.

Вновь попытался пробить черную стену в мозгу, за которой скрывалось прошлое. Упорно выискивал хоть малейшую щель, через которую мог бы получить доступ к памяти. Не сомневался: если бы нашлась хоть одна такая щель, рухнул бы весь фасад амнезии. Но стена была ровной и гладкой.

Он погасил свет, но заснуть не мог.

Ветер практически стих. Его порывы не могли стать причиной бессонницы.

И хотя крови на простынях была самая малость, и хотя она давно уже высохла, Фрэнк решил, что именно кровавые пятна на простыне мешают ему заснуть. Включил лампу, скинул простыни на пол, попытался уснуть без них. Не вышло.

Он сказал себе, что уснуть ему не дает амнезия, результат одиночества и чувства изоляции. И хотя в этом была доля правды, он знал, что обманывает себя.

Потому что настоящей причиной, не позволяющей ему сомкнуть глаза, был страх. Страх перед тем, куда его может завести лунатизм. Страх того, что он может натворить в таком состоянии. И что найти на руках, когда проснется.

Глава 22

Дерек спал. На другой кровати. Тихонько похрапывая. Томас заснуть не мог. Поднялся, подошел к окну, выглянул. Луна ушла. Он видел только темноту, огромную темноту.

Томас не любил ночь. Она его пугала. Он любил солнечный свет, яркость цветов, зелень травы, синеву неба над головой. Небо напоминало Томасу крышку, которая накрывает мир, чтобы в нем царил полный порядок. Ночью все цвета исчезали, мир становился пустым, будто кто-то снимал крышку и запускал под нее пустоту, а ты смотрел на эту пустоту и чувствовал, что тебя может унести, как все эти цвета, унести из этого мира, и утром, когда крышку вернут на место, тебя под ней уже не будет, ты будешь где-то еще и никогда не сможешь вернуться назад. Никогда.

Подушечками пальцев он коснулся окна. Стекло, холодное.

Ночью он предпочитал спать. Обычно и спал. Но не в эту ночь.

Он волновался о Джулии. Всегда немного волновался о ней. Брату и полагалось волноваться. Но сейчас волновался сильно. Очень сильно.

А началось все этим утром. Забавное чувство. Забавное не в смысле ха-ха. В смысле странное. В смысле пугающее. Чувство говорило: «С Джулией должно случиться что-то действительно плохое». Томас очень расстроился, пытался предупредить ее. Послал тиви-предупреждение. Ему говорили, что картинки, голоса и музыка на тиви передаются через воздух. Поначалу он думал, это ложь, над ним просто насмехаются, пользуясь его тупостью, ожидают от него, что он поверит всему. Но потом Джулия подтвердила, что это правда, поэтому иногда он пытался послать ей свои мысли через тиви, потому что если по воздуху передавались картинки, голоса и музыка, то уж передать мысли было проще простого.

«Будь осторожна, Джулия, – транслировал он через тиви. – Не теряй бдительность, будь осторожна. Что-то плохое может случиться».

С Джулией у него всегда существовала какая-то связь. Он знал, когда она счастлива. Или грустит. Когда она болела, он иногда ложился на кровать и прижимал руки к животу. Он всегда знал, когда она собиралась приехать к нему.

Что-то похожее произошло у него и с Бобби. Не сразу. Когда Джулия первый раз приехала с Бобби, Томас не почувствовал ничего. Но со временем стал чувствовать больше. И теперь с Бобби у него установилась почти такая же крепкая связь, как с Джулией.

Он что-то чувствовал и в отношении других людей. Как Дерек. Как Джина, еще одна пациентка с синдромом Дауна, которая жила в Доме. Как две нянечки. Как одна из медсестер. Но эти связи значительно уступали тем, что установились у него с Бобби и Джулией. Он предположил, что чем сильнее он любит человека, тем больше его чувствует… знает о нем.

Иногда, если Джулия волновалась о нем, Томасу очень хотелось сказать ей, что он в курсе и с ним все в полном порядке. Потому что она порадовалась бы, узнав, что ему известно о ее тревоге. Но он не располагал достаточным словарным запасом. Не мог объяснить, как и почему он иногда чувствовал эмоции других людей. Ему даже и не хотелось рассказывать кому-либо об этом, поскольку он боялся, что его примут за тупицу.

Он и был тупицей. Знал это. Не таким тупицей, как Дерек, который был милым парнем, хорошим соседом по комнате, но уж очень медленно соображал. Люди иной раз использовали это слово, «медлительный», вместо «тупой», если говорили в его присутствии. Джулия – никогда. Бобби – никогда. Но некоторые люди говорили «медлительный» и думали, что он этого не поймет. Но он понимал. У них хватало других заумных слов, которых он действительно не понимал, но конечно же понимал, что означает «медлительный». Он не хотел быть тупым, но никто не дал ему шанса, и иногда он посылал тиви-сообщение Богу, просил Бога помочь ему перестать быть тупым, но то ли Бог хотел, чтобы он остался тупым навсегда (но почему?), то ли Бог не получал его сообщений.

Джулия тоже не получала его сообщений. Томас всегда знал, когда его сообщения, отправленные через тиви, доходили до адресата. До Джулии они не доходили никогда.

Но иногда он мог связаться с Бобби, что было забавно. Не в смысле ха-ха. Забавно в смысле странно. Забавно в смысле интересно. Когда Томас через тиви отправлял мысль Джулии, иногда ее получал Бобби. Как в это утро, когда он отправил тиви-предупреждение Джулии…

«Что-то плохое может случиться, Джулия, грядет что-то действительно плохое…»

…его получил Бобби. Может, потому, что и он, Томас, и Бобби любили Джулию? Томас этого не знал. Понятия не имел, как такое могло произойти. Но произошло. Бобби находился с ним на одной волне.

И теперь Томас стоял у окна, в пижаме, смотрел в пугающую ночь, чувствовал там присутствие Плохого, которое отзывалось покалыванием в костях. Плохой был далеко как от него, так и от Джулии, но приближался.

Сегодня, во время визита Джулии, Томас хотел сказать ей о приближении Плохого. Но не мог сказать об этом так, чтобы слова его прозвучали осмысленно, боялся, что они прозвучат тупо. Джулия и Бобби, разумеется, знали, что он тупой, но он терпеть не мог говорить тупо в их присутствии, напоминать им, до какой степени он тупой. Все слова были у него в голове, он выстроил их как положено, приготовился к тому, чтобы произнести, но внезапно все они перемешались, и он больше не смог привести их в порядок, вот он ничего и не сказал, потому что они стали словами, не несущими в себе никакого смысла, и он бы выглядел очень, очень тупым.

А кроме того, он не знал, как охарактеризовать Плохого. Он думал, что это, возможно, человек, реальный ужасный человек, живущий в мире, который простирался за окнами, собирающийся причинить вред Джулии, но чувствовал, что Плохой – не совсем человек. Частично человек, но частично – что-то еще. И это что-то заставляло Томаса холодеть не только снаружи, но и изнутри. Словно он стоял на зимнем ветру и ел мороженое.

По его телу пробежала дрожь.

Он хотел бы отделаться от ужасных чувств, которые вызывал у него этот Плохой, но не мог просто вернуться в постель и отсечь их. Потому что у него возникла возможность предупредить Джулию и Бобби о приближении этой твари.

За спиной Томаса Дерек что-то пробормотал во сне.

В Доме царила тишина. Все тупые люди крепко спали. За исключением Томаса. Иногда ему нравилось бодрствовать, когда остальные спали. Иногда он чувствовал себя умнее их всех, видя то, что не видели они, зная то, чего не знали они, потому что, в отличие от него, спали.

Он всматривался в пустоту ночи.

Прижался лбом к стеклу.

Ради Джулии мысленно устремился в пустоту. Далеко-далеко.

Открыл себя. Чувствам. Покалыванию в костях.

Что-то большое, отвратительно ужасное ударило его. Как волна. Вышло из ночи и ударило его, он отлетел от окна и задом плюхнулся на кровать, а потом более не мог чувствовать Плохого, тот ушел, но перед этим он почувствовал что-то такое большое и мерзкое, что у него отчаянно заколотилось сердце и он с трудом мог дышать. Поэтому он незамедлительно отправил тиви-сообщение Бобби: «Беги, беги, подальше отсюда, спасай Джулию, Плохой идет, Плохой, беги, беги!»

Глава 23

Сон наполняла музыка Гленна Миллера «Серенада лунного света», хотя, как и все во сне, мелодия чем-то отличалась от реальной. Бобби очутился в доме, знакомом и при этом совершенно чужом, и каким-то образом знал, что это бунгало у моря, в котором он и Джулия намеревались поселиться, уйдя на пенсию молодыми. В гостиной с персидским ковром на полу, удобными креслами, огромным старым «честерфилдом»[11], комодом Рулмана с бронзовыми панелями, торшером ар-деко, полками, полными книг. Музыка доносилась снаружи, вот он и направился к ее источнику. Ему нравилась легкость, с которой обеспечивалось перемещение во сне. Он миновал дверь, не открывая ее, пересек широкое крыльцо, спустился по ступеням, не шевельнув ногой. С одной стороны урчал океан, пена на гребнях волн чуть фосфоресцировала в темноте. Под пальмой на песке стоял музыкальный автомат «Уэрлитзер-950», сверкая золотым и красным цветами, в трубках бежали подсвеченные пузырьки, газели непрерывно прыгали, механизм замены пластинок сверкал, словно сделанный из серебра, на проигрывателе вращалась большая черная пластинка. Бобби чувствовал, что «Серенада лунного света» будет играть до скончания веков, и его это вполне устраивало, потому что более умиротворяющей мелодии он назвать не мог. Он знал, что Джулия вышла из дома следом за ним и ждет его на влажном песке у самой воды, чтобы потанцевать с ним. Он повернулся и увидел ее, подсвеченную «Уэрлитзером-950», уже шагнул к ней…

«Беги, беги, подальше отсюда, спасай Джулию, Плохой идет, Плохой, беги, беги!»

Темно-синий океан внезапно подпрыгнул, словно вздыбленный штормом, и первая большущая волна обрушилась на берег.

Ураганный ветер тряхнул пальмы.

«Плохой! Беги! Беги!»

Земля закачалась под ногами у Бобби. Он двинулся к Джулии. Вокруг пенилась вода. Что-то хотело ее забрать, схватить, у этой воды был разум, этот океан реализовывал чью-то волю.

«Плохой!»

Оркестр Гленна Миллера заиграл с удвоенной скоростью.

«Плохой!»

Мягкий романтический свет «Уэрлитзера» стал ярче, резал глаза, но не разгонял темноту ночи. Музыкальный автомат сиял, как распахнутая дверь в ад, но темнота только сгущалась, не желая что-либо открывать этому сверхъестественному сиянию.

«ПЛОХОЙ! ПЛОХОЙ!»

Земля под ногами закачалась с новой силой.

Бобби тем не менее пересекал пляж, направляясь к Джулии, которая, похоже, не могла шевельнуться. Ее заглатывала бурлящая черная вода.

«ПЛОХОЙ ПЛОХОЙ ПЛОХОЙ ПЛОХОЙ!»

Небо над ними раскололось громовым раскатом. Однако молния не прорезала темноту.

Бобби обернулся. Бунгало исчезло. Со всех сторон поднималась вода. Пляж уходил у него из-под ног.

«ПЛОХОЙПЛОХОЙПЛОХОЙПЛОХОЙ!»

Двадцатифутовая волна нависла над Бобби. Обрушилась на него, подхватила, понесла. Он пытался плыть. Кожа на кистях рук пошла пузырями, начала слезать, обнажая мышцы, которые, в свою очередь, растворялись в воде, открывая белые кости. Полуночная морская вода разъедала человеческую плоть, как серная кислота. Его голова ушла под воду. Он вынырнул, жадно хватая ртом воздух, но вода уже сожрала его губы, принялась за десны, которые все более обнажали зубы, а язык превратился в соленую пульпу, которая утекла в желудок. Наполненный влагой воздух, такой же агрессивный, как вода, мгновенно разъел легкие, и он уже не мог вдохнуть. Ушел под воду, колотя по ней руками, от которых остались одни кости, течением его понесло в глубину, в темноту, откуда не было возврата.

«ПЛОХОЙ!»

Бобби сидел на кровати.

Он кричал, но ни звука не сорвалось с губ. Когда понял, что это сон, оставил попытки закричать, и вот тут жалкий всхлип таки вырвался из груди.

Одеяло он отбросил еще раньше. Сидел на краю, упираясь ногами в пол, руками в матрас, словно все еще находился на качающемся берегу или пытался плыть в огромных набегающих волнах.

Зеленые цифры на часах под потолком показывали 2:43.

Какое-то время он слышал только громовые удары сердца, из окружающего мира не доносилось ни звука. Но потом различил ровное дыхание Джулии. Его удивило, что он ее не разбудил. Вероятно, не метался по кровати, когда ему приснился этот кошмар.

Паника, охватившая его во сне, полностью не ушла. Озабоченность начала нарастать прежде всего потому, что кромешной тьмой спальня не отличалась от океанских глубин, в которые его затянуло. Из опасения разбудить Джулию он не решался включить лампу на столике у кровати.

Как только Бобби понял, что ноги удержат вес его тела, он поднялся и в полной темноте обошел кровать. Дверь в ванную находилась со стороны Джулии, но никакие препятствия не преграждали путь, этим маршрутом он проходил бесчисленное число раз в другие ночи, вот и теперь опыт и инстинкт привели его к цели.

Бобби плотно закрыл за собой дверь и включил свет. На несколько мгновений флуоресцентная яркость не позволила ему взглянуть на сверкающую поверхность зеркала над двумя раковинами. Когда же наконец удалось рассмотреть свое отражение, он с радостью отметил, что кожа и мышцы на месте, не съедены кислотой. Сон был на удивление реальным, ничего подобного ранее с ним не случалось, в каком-то смысле даже более реальным, чем сама жизнь. Цвета, звуки, увиденные и услышанные во сне, никак не выходили из головы, хотя он давно проснулся и теперь стоял в ярко освещенной ванной. С одной стороны, он понимал, что видел страшный сон, с другой – боялся, что след, оставленный на его теле этим кошмарным океаном, никуда не денется и после пробуждения.

Содрогнувшись, он наклонился вперед, оперся о панель. Включил холодную воду, умылся. Не вытирая лица, поднял голову и встретился взглядом с глазами своего отражения в зеркале. Прошептал: «Что это, черт побери, было?»

Глава 24

Конфетка охотился.

Восточный край участка Поллардов круто обрывался в каньон. С отвесными склонами, главным образом из сухой земли, которую местами прорезали жилы розового и серого глинистого сланца. Только разветвленные корневые системы растений, приспособившихся к суровой жизни в пустыне, таких как чапараль, пампасная трава, мескитовое дерево, удерживали склоны от размывания при сильных дождях. Росли там редкие эвкалипты и лавры. А в некоторых местах, где на склоне образовывалось некое подобие террасы, в землю удавалось вцепиться и калифорнийским дубам. Дно каньона сейчас представляло собой сухое русло, а вот после ливня превращалось в бурлящий поток.

Несмотря на свои внушительные габариты, передвигался Конфетка легко и без единого звука. По каньону, продвигаясь на восток, добрался до пересечения еще с одной трещиной в земле, слишком узкой, чтобы зваться каньоном. Повернул на север. С обеих сторон поднимались вертикальные стены, ширина прохода сократилась до каких-то двух футов. Хрупкие перекати-поле, сброшенные в расщелину ветром, скапливались в наиболее узких местах, царапали Конфетку, когда он продирался сквозь них.

На дне расщелины, куда не попадал свет лунного серпа, ночь была особенно темной, но спотыкался Конфетка редко и нигде не замедлял шаг. Дарованные ему таланты не включали сверхострое зрение, отсутствие света ослепляло его точно так же, как и любого другого человека. Однако даже в самую темную ночь он знал, когда перед ним возникала преграда, чувствовал рельеф территории, по которой шел, а потому уверенно продвигался вперед. Он не знал, каким образом служило ему шестое чувство, ничего не предпринимал для того, чтобы задействовать его. И однако, обладал недоступной обычному человеку способностью в любой момент времени точно знать свое местоположение в окружающем его пространстве. Ту же способность, возможно, удавалось развить в себе канатоходцам, которые, даже с повязкой на глазах, могли без труда пройти по высоко натянутой струне, над головами глазеющей на них толпы.

То был еще один дар матери.

Все ее дети обладали сверхъестественными способностями. Но Конфетка в большей степени, чем Виолет, Вербина и Фрэнк.

Узкая расщелина вывела его в другой каньон, и Конфетка опять повернул на восток, прибавив шагу, потому что его потребность становилась все более насущной. Наверху, пусть и нечасто, еще встречались дома, но яркий свет окон не достигал дна каньона. Время от времени он вскидывал голову, с тоской смотрел на эти дома, потому что там была так необходимая ему кровь.

Бог дал Конфетке жажду крови, создал его хищником. А потому Бог нес ответственность за все содеянное Конфеткой. Мать давным-давно объяснила ему все это. Бог хотел, чтобы он убивал избирательно. Но когда Конфетка не мог себя сдерживать, вина лежала именно на Боге, потому что Он не даровал Конфетке силу воли, способную сдержать жажду крови.

Как и у всех хищников, миссия Конфетки состояла в том, чтобы очищать стадо от слабых и больных. В его конкретном случае предполагалось, что добычей Конфетки станут морально разложившиеся члены человеческого стада: воры, мошенники, обманщики, прелюбодеи. К сожалению, он не всегда мог узнать грешников, когда сталкивался с ними. Выполнять возложенную на него миссию было гораздо проще при жизни матери, потому что она без труда находила и указывала ему черные души.

Сегодня он как мог сдерживал себя, решив ограничиться убийством диких животных. Убивать людей, особенно в такой близости от дома, не хотелось: он мог привлечь к себе внимание полиции. Местных он решался убивать только в двух случаях: если они так или иначе перешли дорогу семье или их просто нельзя было оставлять в живых.

Если бы ему не удалось утолить свою потребность кровью диких животных, тогда пришлось бы уйти куда-то далеко, в любое место, и уже там убивать людей. Его мать в раю разозлилась бы на него, разочаровалась в нем, поскольку он не мог контролировать себя, но Бог обвинить его в этом не мог. В конце концов, он был всего лишь таким, каким Бог его создал.

Когда огни последнего дома остались за спиной, Конфетка остановился в небольшой рощице. Сильный ветер, который днем срывался с высоких холмов и вдоль каньонов мчался вниз, к морю, полностью стих. На ветвях не шевелился ни один листочек.

Глаза Конфетки привыкли к темноте. Деревья серебрились в тусклом звездном свете, свисающие с крон вьюны создавали впечатление, что он окружен бесшумными водопадами.

Никакой добычи он не видел.

Не слышал шебуршания живности в кустах.

Однако знал, что множество маленьких зверьков, наполненных теплой кровью, затаились неподалеку в норах, в кучах сухой листвы, в нишах под камнями.

Он поднял руки перед собой, ладонями вперед, растопырил пальцы. И руки его запульсировали синим светом, оттенка светлого сапфира, слабым, как сияние лунного серпа. Светились они с секунду, не больше. Качнулись листья, травинки, но тут же замерли, а дно каньона вновь погрузилось в темноту.

Но синий свет вновь заструился с пальцев Конфетки, словно его ладони были фонарями со створками, которые то открывались, то захлопывались. На этот раз яркость света увеличилась как минимум вдвое, и светились руки секунды две. Листья зашуршали, качнулись два или три вьюна, трава затряслась на расстоянии тридцати или сорока футов от него.

Притянутый этими странными вибрациями, какой-то зверек подбежал к Конфетке и уже двинулся дальше. Но тот опустил левую руку и ухватил невидимого пробегающего мимо зверька, спасибо сверхъестественным рефлексам, потому что не мог ни увидеть, ни услышать, ни учуять добычу. Как выяснилось, полевую мышь. На мгновение она замерла от испуга. Потом запищала, отчаянно заворочалась в попытке выскользнуть, но Конфетка держал ее крепко.

Присущие ему способности не оказывали воздействия на живых существ. Он не мог парализовать свою добычу телекинетической энергией, которую излучали его руки. Не мог притягивать их к себе, сзывать. Только пугал, заставляя покинуть убежище. Он мог вырвать с корнем любое дерево, мог вскинуть в воздух кучу камней и земли, но ему бы не удалось, используя только энергию мозга, заставить шевельнуться хоть один мышиный волосок. Он не знал, чем вызвано такое ограничение. Виолет и Вербина не обладали такими же впечатляющими способностями, как он, зато могли воздействовать на живых существ, маленьких животных, таких как кошки. Растения подчинялись воле Конфетки, иногда насекомые, но существа с разумом – нет, пусть даже с таким слабеньким разумом, как у мышки.

Опустившись на колени меж серебристых деревьев, Конфетка оказался в такой тьме, что не различал мышку, лишь видел чуть поблескивающие глаза. Он поднес зажатого в кулаке грызуна ко рту.

Мышка в ужасе пискнула.

Конфетка откусил ей голову, выплюнул, торопливо прижался губами к шее. Кровь сладкая, но как же ее было мало!

Он отбросил грызуна и вновь вытянул руки перед собой, ладонями вперед, с растопыренными пальцами. На этот раз руки засияли насыщенным сапфировым цветом. И хотя светились они не больше двух секунд, эффект воздействия заметно возрос. Земля заходила ходуном, деревья затрясло, вьюны болтало из стороны в сторону, листья громко зашуршали, голыши отрывало от земли и подбрасывало в воздух, камни побольше покатились, сталкиваясь друг с другом. Пучки травы выдирало с корнем и зашвыривало в ночь. Кучи сухой листвы словно взрывались изнутри, сами листья разлетались в разные стороны. И причиной тому был не ветер, никакого ветра не было и в помине, а сапфировое сияние и сопровождавшие его вибрации.

Все живое повылезало из своих убежищ, и некоторые зверьки побежали на него. Другие – в противоположную сторону. И не потому, что кто-то из них учуял Конфетку, а кто-то нет. То ли они вообще не улавливали его запаха, то ли пах он так же, как все они, не было в этом запахе ничего человеческого, и в панике они не понимали, что он – хищник.

Он видел их лишь как что-то темное и бесформенное, они пробегали мимо, словно тени, отбрасываемые вращающейся лампой. Но он их также чувствовал благодаря своему психическому дару. Койоты пробегали мимо, до смерти перепуганный енот проскочил впритирку к его левой ноге. С этими он связываться не стал, не хотел, чтобы его подрали когтями или укусили. Дважды мимо проскакивали полевые мыши, но такая мелочовка его не интересовала, хотелось добыть что-то более крупное, с большим количеством крови.

Он попытался ухватить белку, промахнулся, но уже в следующее мгновение схватил зайца за задние лапы. Заяц заверещал. Начал размахивать менее опасными передними. Но Конфетка перехватил их второй рукой, и заяц перестал дергаться, парализованный страхом.

Конфетка поднял его к лицу.

Заяц пах пылью и мускусом.

Красные глаза поблескивали от ужаса.

Конфетка слышал, как колотится заячье сердце.

Он вонзил зубы в шею. Шерсть, шкура, мышцы сопротивлялись, но кровь потекла.

Заяц задергался не в попытке вырваться, но словно выражая смирение со своей судьбой. Дергался медленно, будто показывая, что чуть ли не радуется грядущей смерти. За долгие годы Конфетка многократно сталкивался с таким поведением маленьких зверьков, особенно зайцев, и всегда приходил в восторг, потому что видел в этом признание своей силы, ощущал себя настоящим хищником, таким же, как лиса или волк.

Дерганье прекратилось, заяц обмяк в его руках. Он еще был жив, но от потери крови впал в состояние, напоминающее транс, и не чувствовал боли. Таким образом Бог проявлял свое милосердие к мелкой живности.

Конфетка еще раз впился зубами в шею, уже глубже, высасывая последние остатки крови, хотел выпить ее всю, до последней капли.

Где-то далеко, в другом каньоне, завыл койот. К нему присоединилась вся стая. Они выли и выли, то громче, то тише, то ли понимая, что в эту ночь охотники не только они, то ли почувствовав запах свежей крови.

Конфетка тем временем отбросил заячий трупик.

Но жажда так и осталась неутоленной. И чтобы напиться вволю, требовалось поймать еще многих зайцев и белок.

Он поднялся и двинулся вглубь каньона, где живность не потревожило сапфировое сияние. Добычи в каньоне хватало. До восхода солнца оставалось еще много времени.

Глава 25

Может, сказывался понедельник. Может, ухудшению настроения способствовали затянувшие небо низкие облака, грозившие в любую минуту разразиться дождем. А может, причину следовало искать в событиях той бурной ночи около здания компании «Декодайн». Прошло-то лишь четыре дня, и воспоминания оставались слишком уж свежими. Но как бы то ни было, Джулии не хотелось браться за дело этого Фрэнка Полларда. Если уж на то пошло, и за любое другое – тоже. Они продолжали работать по нескольким долгосрочным контрактам, связанным с обеспечением безопасности. С этими фирмами-заказчиками они сотрудничали уже много лет, и она не испытывала ни малейшего желания влезать во что-то новое. На данный момент ей вполне хватало того, что было знакомо и привычно. Значительная часть работы, которую они выполняли, таила в себе не больше риска, чем поход в супермаркет за пакетом молока, хотя потенциально опасность являлась составной частью любого контракта. Однако определить степень опасности нового заказа не представлялось возможным. Даже если бы какая-нибудь старушка божий одуванчик пришла к ним утром этого понедельника с просьбой найти потерявшегося кота, Джулия, возможно, сочла бы, что искать этого кота так же опасно, как и вооруженного топором психопата. В это утро нервы Джулии напоминали натянутые струны. Если бы им не улыбнулась удача, Бобби уже четыре дня пребывал бы в другом мире.

Сидя на стуле за массивным, из металла и пластика столом, чуть наклонившись вперед, Джулия изучала Полларда. Он никак не желал встретиться с ней взглядом, и вот эта увертливость только усиливала ее подозрения, несмотря на его вроде бы совершенно безобидную (или она только казалась такой?) внешность.

Ему бы очень подошло имя какого-нибудь комика из Лас-Вегаса – Шеки, Бадди, что-то в этом роде. Лет тридцати с небольшим, при росте пять футов и десять дюймов, он весил фунтов сто восемьдесят. На тридцать больше, чем следовало. Однако именно лицо послужило бы ему пропуском в мир комедии. Если не считать нескольких странных царапин, которые уже практически зажили, лицо было на удивление открытое, доброе, круглое. С глубокими ямочками и румянцем на щеках, словно большую часть жизни он простоял на арктическом ветру. Нос тоже отливал красным, но не из-за пристрастия к спиртному: его несколько раз ломали. И все равно выглядел нос смешно, а не страшно, не превращал его обладателя в бандита.

Поникнув плечами, Поллард сидел на одном из кожано-хромированных стульев с подлокотниками перед столом Джулии. Говорил мягким, приятным, мелодичным голосом.

– Мне нужна помощь. Я не знаю, куда еще обратиться.

Несмотря на внешность комика, выглядел он мрачным. И в голосе, при всей мягкости и мелодичности, слышались отчаяние и усталость. Одной рукой он периодически вытирал лицо, словно смахивал паутину, а потом в недоумении смотрел на ладонь. Словно не понимая, почему на ней ничего нет.

Тыльные стороны обеих кистей покрывали царапины, две-три из которых чуть вздулись и воспалились.

– Но, откровенно говоря, – продолжил он, – я понимаю, что обращение за помощью к частным детективам выглядит нелепо, словно это не реальная жизнь, а телесериал.

– У меня изжога, следовательно, это реальная жизнь, – подал голос Бобби. Он стоял у одного из больших окон шестого этажа, выходящих на затянутый туманом океан и соседние здания «Острова моды», торгового центра в Ньюпорт-Бич, примыкавшего к административному корпусу, в котором частное детективное агентство «Дакота-и-Дакота» занимало семь комнат. Он отвернулся от окна, прислонился к подоконнику, достал из кармана пиджака упаковку «Ролэйдс»[12]. – Телевизионные частные детективы никогда не страдают от изжоги, перхоти или псориаза.

– Мистер Поллард, – обратилась к незнакомцу Джулия, – я уверена, мистер Карагиосис объяснил вам, что мы, строго говоря, не частные детективы.

– Да.

– Мы консультанты по безопасности. В основном работаем с корпорациями и частными институтами. У нас одиннадцать сотрудников с большим опытом работы в сфере безопасности, а это несколько иное, чем детектив-одиночка из телевизора. Мы не ведем слежку за чьими-то женами, чтобы установить, изменяют они мужьям или нет, мы не собираем компрометирующие материалы для бракоразводных процессов, не занимаемся многим из того, с чем люди обычно приходят к частному детективу.

– Фрэнк рассказал мне свою историю, – вмешался Клинт Карагиосис, сидевший на диване слева от стола. – И я думаю, вам нужно выслушать, почему ему потребовалась наша помощь.

Джулия отметила, что Клинт назвал потенциального клиента по имени, чего не случалось ни разу за все шесть лет, которые он проработал в агентстве «Дакота-и-Дакота». Клинт отличался крепким телосложением, рост пять футов и восемь дюймов, вес сто шестьдесят фунтов. Выглядел он так, словно поначалу его сложили из кусков гранита, мрамора, кремня, добавили сланца и железняка, а потом какой-то алхимик вдохнул в него жизнь. Лицо его, довольно-таки симпатичное, словно вырубили из скалы. Поиск слабости на таком лице ни к чему бы не привел. Это было сильное лицо, пусть некоторые черты и казались более сильными, чем остальные. Мало кто мог сравниться с ним надежностью, уверенностью, хладнокровием. Редко кому удавалось произвести впечатление на Клинта, еще реже человек мог рассчитывать на нечто большее, чем на вежливую, деловую реакцию. И использование имени однозначно указывало, что он проникся к Полларду особым доверием и у него нет сомнений в правдивости того, что мужчина ему рассказал.

– Если Клинт думает, что это дело может нас заинтересовать, для меня этого достаточно, – откликнулся Бобби. – Так что у вас случилось, Фрэнк?

Джулию не удивило, что Бобби так легко и непринужденно начал обращаться к клиенту по имени. Бобби нравились все, кого он встречал, и продолжали нравиться, пока более чем убедительно не доказывали, что они недостойны такого отношения. Практически от человека требовалось бы вогнать нож в спину Бобби, при этом злобно хихикая, чтобы тот с сожалением начал склоняться к мысли, что этот человек ему все-таки не нравится. Иногда она думала, что вышла замуж за щенка, который принял человеческое обличье.

– Один момент, – вставила Джулия, прежде чем Фрэнк заговорил. – Если мы решим взяться за ваше дело, я подчеркиваю: если, учтите, что наши услуги недешевы.

– Это не проблема. – Фрэнк поднял с пола кожаную дорожную сумку, которая стояла у его ног. Одну из двух, что он принес с собой. Поставил на колени, расстегнул молнию. Достал две пачки банкнот и положил на стол. Двадцаток и сотенных.

Когда Джулия взяла деньги, чтобы проверить, настоящие ли банкноты, Бобби оттолкнулся от подоконника и подошел в Полларду. Заглянул в сумку.

– Она набита битком.

– Сто сорок тысяч долларов, – подтвердил Поллард.

Быстрая проверка показала, что деньги вроде бы настоящие. Джулия отложила обе пачки.

– Мистер Поллард, вы всегда носите с собой так много денег?

– Я не знаю, – ответил Поллард.

– Вы не знаете?

– Не знаю, – несчастным голосом повторил он.

– Он действительно не знает, – вступился за него Клинт. – Выслушайте его историю.

Тихим, но переполненным эмоциями голосом Поллард продолжил:

– Вы должны помочь мне выяснить, куда я ухожу ночью. Что, во имя Господа, делаю, когда должен спать.

– Эй, звучит любопытно, – воскликнул Бобби, устраиваясь на краю стола Джулии.

От мальчишеского энтузиазма мужа Джулия занервничала еще сильнее. Его стараниями они могли подписаться под делом Полларда еще до того, как взвесили бы все «за» и «против» и решили, насколько целесообразно за него браться. Она также не хотела, чтобы он сидел на ее столе. В деловом мире такое не принято. Она чувствовала, что перспективный клиент может сделать вывод, что они дилетанты, любители.

– Пускать пленку? – спросил с дивана Клинт.

– Безусловно, – ответил Бобби.

Переносной, работающий на батарейках магнитофон стоял на коленях у Клинта. Он нажал на кнопку «Запись» и поставил магнитофон на кофейный столик перед диваном, нацелив встроенный микрофон на Полларда, Джулию и Бобби.

Полный, с круглым лицом мужчина посмотрел на них. Синеватые мешки под глазами, слезящаяся краснота самих глаз, бледность губ совершенно не гармонировали со здоровым румянцем на щеках. Нерешительная улыбка мелькнула на губах. На мгновение он встретился взглядом с Джулией, тут же потупился, вновь уставившись на руки. Испуганный, побитый, жалкий. Даже в Джулии шевельнулось сочувствие к нему.

Когда Поллард наконец заговорил, она вздохнула и откинулась на спинку стула. Но уже спустя две минуты вновь наклонилась вперед, вслушиваясь в мягкий голос. Она не хотела увлекаться его рассказом, но ничего не могла с собой поделать. Даже флегматичный Клинт Карагиосис, который слушал эту историю второй раз, стремился не пропустить ни слова. Ей хотелось сохранить скептическое отношение, но очевидная убежденность Полларда в том, что он говорит правду, только правду и ничего, кроме правды, заставила ее, пусть и против воли, поверить ему.

Бобби очень скоро принялся выкрикивать всякие слова (господи, это ж надо, однако, вау…) и хлопать ладонью по столу при каждом новом повороте сюжета этой удивительной истории. Когда клиент… Нет. Поллард. Не клиент. Он еще не стал их клиентом. Поллард. Когда Поллард рассказал им о пробуждении в номере мотеля во второй половине четверга, с кровью на руках, Бобби выпалил:

– Мы беремся за это дело!

– Бобби, подожди, – попыталась остудить его энтузиазм Джулия. – Мы услышали еще не все, что хотел рассказать нам мистер Поллард. Нам не следует…

– Да, Фрэнк, – кивнул Бобби. – Так что произошло потом?

– Я хочу сказать, – гнула свое Джулия, – что сначала мы должны выслушать всю историю, а уж потом решать, сумеем мы ему помочь или нет.

– Помочь мы сумеем, это точно. – Бобби, похоже, уже все решил. – Мы…

– Бобби, – строго осекла его Джулия, – могу я поговорить с тобой наедине? – Она поднялась, пересекла кабинет, открыла дверь в примыкающий к нему туалет, включила свет.

– Мы сейчас вернемся, Фрэнк, – на ходу бросил Бобби Полларду, вслед за Джулией прошел в туалет, закрыл за собой дверь.

Она включила потолочный вентилятор, чтобы заглушить слова, заговорила шепотом:

– Что с тобой такое?

– Ну, у меня плоскостопие, ступни ровные, как доска, и еще отвратительная родинка на спине.

– Ты просто ужасен.

– Ты считаешь, что плоскостопие и родинка – слишком большие недостатки? Ты очень привередливая женщина.

Туалет был крошечный. Они стояли между раковиной и унитазом, практически нос к носу. Он поцеловал ее в лоб.

– Бобби, минуту тому назад ты сказал Полларду, что мы беремся за его дело. Может, мы не возьмемся.

– А почему не возьмемся? Оно очень интересное.

– Во-первых, он говорит как чокнутый.

– Он не чокнутый.

– Он говорит, что какая-то неведомая сила развалила автомобиль, взрывала лампы уличных фонарей. Странная музыка флейты, загадочные синие огни. Этот парень слишком часто читал «Нэшнл инкуайрер»[13].

– Но в этом-то все и дело. Настоящий псих уже начал бы объяснять, как и почему все это с ним произошло. Заявил бы, что встретил Бога или марсиан. А этот парень в полном недоумении ищет ответы. Мне представляется, что это совершенно нормальная реакция, от которой за милю несет здравым смыслом.

– А кроме того, мы занимаемся бизнесом, Бобби. Бизнесом. Не ради развлечения. Ради денег. Это наша работа – не хобби.

– У него есть деньги. Ты видела.

– А если эти деньги – грязные?

– Фрэнк не вор.

– Ты знаешь его меньше часа и уже уверен, что он не вор? Слишком уж ты доверчив, Бобби.

– Спасибо тебе.

– Это не комплимент. Как ты можешь заниматься тем бизнесом, которым занимаешься, и быть слишком доверчивым?

Он улыбнулся:

– Я доверился тебе, и, как выяснилось, не напрасно.

Она не желала поддаваться его обаянию.

– Он говорит, что не знает, откуда взял деньги, и чисто теоретически давай признаем, что этой части истории мы поверили. Примем за факт и твое утверждение, что он не вор. Но возможно, он торговец наркотиками. Или кто-то еще. Помимо кражи, есть тысяча способов заработать деньги нечестным путем. И если мы выясним, что они грязные, мы не сможем оставить у себя то, что он нам заплатит. Нам придется отдать их копам. Мы потратим наше время и силы. А кроме того… мы сильно запачкаемся.

– Почему ты так говоришь? – спросил он.

– Почему я так говорю? Он только что сказал нам, что проснулся в номере мотеля с залитыми кровью руками!

– Говори тише. Ты можешь оскорбить его чувства.

– Не дай бог.

– Помни, никакого тела не было. Это могла быть его кровь.

– Откуда нам известно, что тела не было? – раздраженно спросила она. – Потому, что он так говорит? Возможно, он такой псих, что не заметил бы тела, даже если бы наступил на дымящиеся внутренности и споткнулся об отрубленную голову.

– Какой живой образ!

– Бобби, он говорит, что, наверное, исцарапал себя, но это маловероятно. Скорее, он напал на какую-нибудь бедную женщину, какую-то невинную девушку, может, даже ребенка, беззащитную школьницу, затащил в свой автомобиль, насиловал, бил, снова насиловал, заставлял выполнять все свои извращенные прихоти, потом отвез свою жертву в какой-нибудь каньон в пустыне, может, пытал иголками, ножом или бог знает чем, потом дубинкой забил до смерти и бросил обнаженное тело. И теперь койоты дожевывают ее плоть, а мухи заползают в открытый рот и выползают обратно.

– Джулия, ты кое-что забываешь.

– Что?

– Это у меня слишком богатое воображение.

Она рассмеялась. Ничего не могла с собой поделать. Хотела сильно стукнуть его по голове, чтобы вбить в нее хоть капельку здравого смысла, но вместо этого рассмеялась.

Он поцеловал ее в щеку, потянулся к ручке двери.

Она накрыла его руку своей.

– Обещай, что мы не возьмемся за это дело, пока не выслушаем его историю до конца и не подумаем над тем, что услышали.

– Хорошо.

За окнами небо напоминало серый лист стали, кое-где выпачканный черным. Дождь еще не начался, но воздух замер в ожидании первых капель.

Кабинет освещался двумя лампами, стоявшими на столиках по обе стороны дивана, и торшером в углу. Флуоресцентные трубки под потолком не горели, поскольку Бобби терпеть не мог их блеск, считая, что свет в офисе должен быть таким же уютным, как в домашнем кабинете. Джулия исходила из того, что офис и должен выглядеть офисом, но, идя навстречу Бобби, обычно не включала лампы под потолком. Теперь же, когда день становился все темнее из-за сгущающихся облаков, ей хотелось включить флуоресцентные трубки и разогнать тени, которые начали собираться в тех углах, куда не попадал свет ламп.

Фрэнк Поллард по-прежнему сидел на стуле, глядя на забранные в рамки постеры Дональда Дакка, Микки-Мауса и дядюшки Скруджа. Постеры эти дополнительным грузом ложились на плечи Джулии. Она-то была большой поклонницей мультфильмов киностудии «Уорнерс бразерс», которые полагала более жесткими, чем мультфильмы Уолта Диснея. У нее была полная их коллекция на видеокассетах, которые она, правда, держала дома. А вот Бобби развесил по кабинету постеры с персонажами Диснея, потому что, по его словам, они помогали ему расслабиться, улучшали настроение и способствовали принятию правильных решений. Никто из клиентов не ставил под сомнение их профессиональные способности только потому, что стены украшали вроде бы неуместные в детективном агентстве картинки, но Джулия все равно волновалась при мысли о том, что́ они могут подумать, увидев такой антураж.

Она прошла за стол, села, а Бобби опять угнездился на краешке. Подмигнул Джулии.

– Фрэнк, я поторопился, слишком рано объявив, что мы беремся за это дело. В действительности мы не можем принять решение, не выслушав до конца вашу историю.

– Конечно. – Фрэнк быстро глянул на Бобби, на Джулию, потом перевел взгляд на свои исцарапанные руки, вцепившиеся в открытую сумку с деньгами. – Это же естественно.

– Разумеется, – кивнула Джулия.

Клинт вновь включил магнитофон.

Фрэнк поставил сумку с деньгами на пол, а вторую, стоявшую на полу, поднял на колени.

– Я хочу вам кое-что передать. – Он расстегнул молнию второй сумки, достал маленький пластиковый пакет с черным песком, который сжимал в ладонях, когда проснулся в четверг утром после короткого сна. За пакетом последовала окровавленная рубашка, которая была на нем, когда он поднялся с кровати, поспав еще раз, уже во второй половине дня. – Я это сохранил… потому что и песок, и рубашка – вещественные улики. Зацепки. Может, они помогут вам понять, что происходит, что я сделал.

Бобби взял рубашку и песок, мельком глянул на них. Положил на стол рядом с собой.

Джулия отметила, что рубашка не просто испачкана в крови, а пропиталась ею, и теперь под бурыми пятнами материя затвердела.

– Значит, вы провели в номере мотеля вторую половину четверга, – уточнил Бобби.

Поллард кивнул:

– В ту ночь больше ничего не случилось. Я пошел в кино, но фильм меня не увлек. Какое-то время поездил по окрестностям. Я устал, очень устал, несмотря на то что поспал днем, но больше заснуть не смог. Боялся заснуть. Наутро переехал в другой отель.

– И когда вы наконец снова заснули? – спросила Джулия.

– В следующий вечер.

– Вечером пятницы?

– Да. Я пытался не спать, накачиваясь кофе. Сидел у стойки в маленьком ресторанчике, примыкающем к отелю. Пил кофе, пока не почувствовал, что вот-вот уплыву со стула. Разболелся желудок, так что кофе я больше пить не мог. Вернулся в номер. Всякий раз, когда начинал дремать, выходил на прогулку. Но ничего не помогало. Более я бодрствовать не мог. Мне требовался отдых. Я лег в кровать в начале девятого, заснул мгновенно и открыл глаза в половине шестого утра.

– Утра субботы.

– Да.

– И все было в порядке? – спросил Бобби.

– Во всяком случае, крови не было. Случилось другое.

Они ждали.

Поллард облизал губы, кивнул, словно подтверждая решимость продолжать.

– Я лег в постель в трусах… но проснулся полностью одетым.

– Вы ходили во сне, вот и оделись во сне, – предположила Джулия.

– Но только одежду, которая была на мне, я раньше не видел.

Джулия моргнула:

– Простите?

– Это была не та одежда, в которой я пришел в себя в проулке двумя днями раньше, и не та, которую я купил в торговом центре утром в четверг.

– Так чья это была одежда? – спросил Бобби.

– Скорее всего, моя, потому что она слишком хорошо сидела на мне, чтобы принадлежать кому-то еще. Сидела идеально. И туфли подходили идеально. Я не мог снять эту одежду с кого-то еще. Одежда с чужого плеча не могла так подойти.

Бобби соскользнул со стола, заходил по кабинету.

– Что же вы такое говорите? Получается, что вы покинули мотель в одних трусах, зашли в какой-то магазин, купили одежду и никто не возмутился вашим аморальным поведением, никто ничего вам не сказал?

Поллард покачал головой:

– Я не знаю.

– Он мог одеться в своем номере, во сне, – предположил Клинт Карагиосис. – Потом пойти в магазин, купить другую одежду, переодеться.

– Но зачем ему это делать?

Клинт пожал плечами:

– Я лишь предлагаю возможное объяснение.

– Мистер Поллард, почему вы могли такое сделать? – спросил Бобби.

– Я не знаю. – Эти слова Поллард пускал в ход очень уж часто, похоже, ему надоело их повторять. – Не думаю, что я это сделал. Это объяснение… не кажется оно мне правдоподобным. Прежде всего, я заснул после восьми вечера. Я бы не успел снова подняться, одеться, выйти из мотеля и купить одежду до закрытия магазинов.

– Некоторые работают до десяти вечера, – заметил Клинт.

– Да, пожалуй, вероятность этого варианта слишком мала, – согласился Бобби.

– Я также не думаю, что каким-то образом сумел проникнуть в магазин после его закрытия. Не думаю, что я вор.

– Мы знаем, что вы не вор, – заверил его Бобби.

– Ничего такого мы не знаем, – резко возразила Джулия.

Они действительно ничего о нем не знали. Более того, если Поллард говорил правду, он сам ничего о себе не знал.

– Послушайте, купил он эту одежду или украл, значения не имеет, – продолжила Джулия. – Оба варианта я считаю неприемлемыми. Это уже чересчур – мужчина приходит в «Кмарт» или куда-то еще в трусах, одевается, и все это во сне. Можно такое сделать и не проснуться? И при этом никому не дать повода усомниться в том, что он бодрствует? Я так не думаю. Конечно, я ничего не знаю о лунатизме, но, если мы соберем соответствующую информацию, готова спорить, выяснится, что такое невозможно.

– Разумеется, речь идет не только об одежде, – вставил Клинт.

– Не только, – подтвердил Поллард. – Когда я проснулся, на кровати стоял большой бумажный пакет, вроде тех, какие дают в супермаркетах, если тебя не устраивает пластиковый. Я заглянул в него, и в нем лежали… деньги. Много денег.

– Сколько? – спросил Бобби.

– Я не знаю. Много.

– Вы их не пересчитали?

– Они в мотеле, где я сейчас остановился, новом. Я все время переезжаю с места на место. Считаю, что так безопаснее. Если хотите, потом могу их пересчитать. Я пытался пересчитать, но, похоже, потерял способность производить даже простейшие арифметические действия. Да, звучит странно, но так уж вышло. Не могу складывать. Пытаюсь… но цифры больше для меня ничего не значат. – Он наклонил голову, закрыл лицо руками. – Поначалу я потерял память. Теперь теряю элементарные знания, такие как арифметика. У меня возникает ощущение, что мой мозг… разваливается… и так будет продолжаться, пока от меня ничего не останется, только тело, а разум, сознание… уйдет.

– Такого не будет, Фрэнк, – заявил Бобби. – Мы этого не допустим. Мы выясним, кто вы и что все это означает.

– Бобби, – одернула его Джулия.

– Да? – Он глуповато ей улыбнулся.

Она поднялась из-за стола и прошла в туалет.

– Минуточку. – Бобби последовал за ней, закрыл за собой дверь. Включил вентилятор. – Джулия, мы должны помочь этому парню.

– У него серьезные проблемы с психикой. Он проделывает все это в периоды, когда отключается память. Поднимается с кровати ночью, но это не лунатизм. Он бодрствует, все соображает, но потом ничего об этом не помнит. Он может красть, убивать – и никаких воспоминаний.

– Джулия, готов спорить, на руках у него была его собственная кровь. Возможно, у него отключается память, возможно, он потом ничего не помнит, но он не убийца. На какую сумму поспорим?

– И ты по-прежнему утверждаешь, что он не вор. Регулярно просыпается с деньгами, понятия не имея, откуда они взялись, но он не вор? Ты думаешь, он печатает деньги в периоды амнезии? Нет, я уверена, ты не считаешь его и фальшивомонетчиком.

– Послушай, иногда мы должны доверять интуиции, – ответил Бобби. – А интуиция подсказывает мне, что Фрэнк – хороший парень. Даже Клинт думает, что он хороший парень.

– Греки очень общительны. Они всех любят.

– Ты хочешь сказать, что наш Клинт – типичный грек? Мы говорим об одном и том же Клинте? Его фамилия Карагиосис? Выглядит так, словно отлит из бетона, а улыбается не чаще индейца из табачного магазина?[14]

Свет в туалете был слишком ярким. Отражался от зеркала, от белой раковины, белого кафеля стен, белых плиток пола. Из-за этого блеска и железной решимости Бобби помочь Полларду у Джулии разболелась голова.

Она закрыла глаза.

– Полларда жалко, – признала она.

– Хочешь вернуться и дослушать все до конца?

– Хорошо. Но, черт побери, не говори, что мы ему поможем, пока мы не услышим все. Договорились?

Они вернулись в кабинет.

Небо более не напоминало холодный серый металл. Оно потемнело, набухло, грозило лопнуть. И хотя над самой землей дул лишь легкий ветерок, на больших высотах он набирал силу, потому что черные грозовые облака быстро надвигались на сушу с океана.

Как металлическая стружка притягивается к магниту, так и тени накапливались в некоторых углах. Джулия потянулась к выключателю, чтобы включить верхний свет. Потом увидела, с каким удовольствием Бобби оглядывает полутемный кабинет, смотрит, как мягко поблескивают в свете ламп дубовые столики, и тот, что у дивана, и кофейный, и оставила выключатель в покое.

Опять села за стол. А Бобби – на стол, болтая ногами.

Клинт снова включил магнитофон, и тут же заговорила Джулия:

– Фрэнк… мистер Поллард, прежде чем вы продолжите свой рассказ, я бы хотела, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов. Несмотря на кровь и царапины на ваших руках, вы верите, что никому не способны причинить вред?

– Да. Кроме как при самозащите.

– И вы не думаете, что вы – вор.

– Нет. Я не могу… Я просто не представляю себя вором, нет.

– Тогда почему вы не обратились за помощью в полицию?

Он молчал. Вцепился в открытую сумку, которая стояла у него на коленях, и смотрел в нее, словно Джулия обращалась к нему из сумки.

– Потому что, если вы действительно чувствуете себя невиновным во всех отношениях, полиция располагает куда большими возможностями для того, чтобы выяснить, кто вы и кто вас преследует. Знаете, что я думаю? Я думаю, вы не так уж уверены в своей невиновности. Вы умеете завести автомобиль без ключа зажигания, и, хотя это может сделать любой, кто обладает достаточными знаниями о конструкции автомобиля, такие навыки свойственны и преступникам. И еще эти деньги, много денег, сумки и пакеты с деньгами. Вы не помните, как совершали преступления, но в глубине души уверены, что совершали, а потому боитесь обратиться в полицию.

– Это одна из причин, – согласился он.

– Вы, я надеюсь, понимаете: если мы возьмемся за ваше дело и найдем доказательства того, что вы совершили преступление, то нам придется передать всю эту информацию в полицию.

– Разумеется. Но я исхожу из следующего: если бы я сразу обратился в полицию, они бы не стали докапываться до истины. Решили бы, что я в чем-то да виновен, еще до того, как я закончил бы свой рассказ.

– А вот мы так не решим. – И Бобби, повернувшись к Джулии, многозначительно посмотрел на нее.

– Вместо того чтобы помочь мне, они бы начали искать, какие недавние преступления можно на меня повесить, – закончил мысль Поллард.

– Полиция так не работает, – заверила его Джулия.

– Разумеется, работает, – возразил Бобби. Слез со стола и заходил взад-вперед, от постера дядюшки Скруджа к постеру Микки-Мауса. – Разве мы тысячи раз не видели такое в телесериалах? Разве не читали у Хэммета и Чандлера?

– Мистер Поллард, я в свое время работала в полиции…

– И это только льет воду на мою мельницу, – прервал ее Бобби. – Фрэнк, если бы вы пошли в полицию, то уже сидели бы за решеткой, судимый, признанный виновным и приговоренный к тысячелетнему сроку.

– Есть еще более важная причина, по которой я не обратился к копам. Такая история стала бы публичной. Пресса прознала бы про меня и с радостью раструбила бы всем о человеке с амнезией и сумками, набитыми деньгами. И тогда он узнал бы, где меня найти. Я не могу пойти на такой риск.

– Кто этот он, Фрэнк? – спросил Бобби.

– Человек, который преследовал меня той ночью.

– Судя по вашим словам, я подумал, что вы знаете его имя и фамилию, имеете в виду конкретного человека.

– Нет. Я не знаю, кто он. У меня даже нет полной уверенности, что это человек. Но я точно знаю, он придет ко мне, если узнает, где я нахожусь. Поэтому я не должен высовываться.

– Я лучше переставлю кассету, – подал голос с дивана Клинт.

Они подождали, пока он вытащит кассету из магнитофона и вставит вновь, чтобы записывать вторую сторону.

Хотя часы показывали только три пополудни, на город спустились ложные сумерки, неотличимые от настоящих. Теперь ветер у земли сравнялся силой с тем, что гнал облака на большой высоте, а с запада еще начал наползать легкий туман, грозя сгуститься и сровнять землю с летящими над ней грозовыми облаками.

Когда Фрэнк опять включил запись, Джулия спросила:

– Фрэнк, это конец? Ваше пробуждение в субботу утром, в новой одежде, с пакетом, набитым деньгами, который стоял на кровати?

– Нет. Не конец. – Он поднял голову, но не посмотрел на нее. Гораздо больше его интересовал сумрачный день за окном, и взгляд его устремился не на Ньюпорт-Бич, а куда-то гораздо дальше. – Может, конца не будет никогда.

Из второй кожаной сумки, той самой, из которой чуть раньше появился пакетик с песком и окровавленная рубашка, он достал стеклянную банку объемом в одну пинту, какие используются для домашнего консервирования. С толстой стеклянной крышкой и герметизирующим резиновым колечком. Наполняли банку тускло поблескивающие камни. Некоторые, частично отполированные, просто сверкали.

Фрэнк снял крышку, наклонил банку, высыпал часть камней на стол.

Джулия наклонилась вперед.

Бобби подошел, чтобы присмотреться к камням.

Круглые, овальные, ромбовидные, в форме капель, где-то заостренные, где-то закругленные. Несколько камней размерами не уступали большим виноградинам, остальные не превышали горошин. Все были красными, но разных оттенков. Они пропускали сквозь себя свет, так что светлая поверхность стола в том месте, где они лежали, стала красной. Они полированными частями отражали свет, отбрасывая красные лучи к стенам и потолку.

– Рубины? – спросил Бобби.

– Не выглядят они как рубины, – покачала головой Джулия. – Что это за камни, Фрэнк?

– Я не знаю. Может, они даже не представляют никакой ценности.

– Где вы их взяли?

– В ночь на воскресенье я практически не спал. Засыпал лишь на несколько минут. Ворочался на кровати, подскакивал всякий раз, когда начинал дремать. Боялся уснуть. И в воскресенье днем не спал. Но к вчерашнему вечеру так вымотался, что у меня просто закрылись глаза. Спал в одежде, а утром проснулся с набитыми этими камнями брючными карманами.

Джулия взяла из кучки самый отполированный камень, посмотрела на просвет. Даже в необработанном состоянии цвет и чистота производили впечатление. Возможно, как и сказал Фрэнк, это полудрагоценные камни, но Джулия подозревала, что это не так и стоят камни очень и очень дорого.

– А почему вы держите их в банке для консервирования? – спросил Бобби.

– Потому что мне все равно пришлось покупать еще одну, – ответил Фрэнк.

Из сумки на стол перекочевала вторая банка, побольше, объемом в кварту.

Джулия повернулась, чтобы посмотреть на нее, и увиденное поразило ее до такой степени, что она выронила камень, который держала в руке. В этой банке сидело насекомое размером чуть ли не с ее кисть. И хотя спинной хитиновый покров был у него, как у жука, черный, словно полночь, с кроваво-красными отметинами по периметру, существо под этим панцирем больше напоминало паука. Прежде всего восемью крепкими волосатыми лапками, как у тарантула.

– Оно живое? – спросила Джулия.

– Уже нет, – ответил Фрэнк.

Еще две лапки, похожие на миниатюрные клешни лобстера, высовывались из-под панциря впереди, с обеих сторон головы. И клешни эти были куда более сложными, чем у любого ракообразного. Скорее они походили на кисти с четырьмя костяными сегментами, суставами, соединенными с клешней, и с зазубренной кромкой.

– Если эта тварь ухватит за палец, – заметил Бобби, – то просто откусит его. Так вы говорите, оно было живым, Фрэнк?

– Когда я проснулся этим утром, оно ползло по моей груди.

– Господи Исусе! – Бобби заметно побледнел.

– Еле ползло.

– Да? А судя по виду, оно такое же шустрое, как какой-нибудь гребаный таракан.

– Думаю, оно уже умирало, – ответил Фрэнк. – Я, конечно, закричал, смахнул его с груди. Оно упало на пол, на панцирь, несколько секунд дергало лапками, потом застыло. Я снял наволочку с одной из подушек, завел край под панцирь, дернул на себя, чтобы это чудовище оказалось на материи, поднял, завязал наволочку узлом, чтобы оно не уползло, если вдруг придет в себя. Потом обнаружил в карманах эти драгоценные камни, поэтому купил две стеклянные банки, одну для камней, вторую для насекомого, оно ни разу не шевельнулось, вот я и решил, что оно мертво. Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?

– Нет, – ответила Джулия.

– Слава богу, нет, – согласился Бобби. Он не наклонился вперед, как Джулия, чтобы получше рассмотреть насекомое, наоборот, отступил на шаг от стола, словно боялся, что этот паук-жук сможет каким-то образом выбраться из банки.

Джулия подняла банку со стола, повернула так, чтобы получше рассмотреть насекомое спереди. Его гладкая черная голова размером ненамного уступала сливе и наполовину пряталась под панцирем. Большие фасеточные грязно-желтые глаза располагались высоко, и под каждым находился еще один глаз, меньших размеров, синевато-красный. На гладкой поверхности виднелись крохотные отверстия, с полдюжины коротких отростков и три островка вроде бы шелковистых волосков. Маленький ротик, теперь открытый, являл собой круглое отверстие, и в нем Джулия различила кольца миниатюрных, но острых зубов.

Фрэнк заговорил, глядя на дохлого обитателя стеклянной банки:

– Уж не знаю, во что я впутался, но определенно во что-то плохое. Действительно плохое, и я боюсь.

Бобби дернулся. Задумчиво, словно обращаясь к самому себе, а не к остальным, произнес: «Плохое… плохой…»

Джулия поставила банку на стол.

– Фрэнк, мы возьмемся за это дело.

– Хорошо! – Клинт выключил магнитофон.

Бобби отвернулся от стола и, направляясь к туалету, сказал:

– Джулия, мне нужно поговорить с тобой наедине.

В третий раз они зашли в туалет вдвоем, закрыли за собой дверь, включили вентилятор.

Лицо Бобби посерело, напоминало точный портрет, сделанный карандашом, даже веснушки утратили цвет. И в его всегда веселых глазах веселья не осталось.

– Ты сошла с ума? Ты сказала ему, что мы беремся за это дело.

Джулия в удивлении уставилась на него:

– Разве ты этого не хотел?

– Нет.

– Ага. Тогда, наверное, я плохо расслышала твои слова. Должно быть, слишком много серы в ушах. Плотной, как застывший цемент.

– Он, наверное, лунатик, он опасен.

– Пожалуй, пора обращаться к врачу, пусть промоет мне уши.

– Эта безумная история, которую он выдумал только для того…

Джулия подняла руку, прерывая его:

– Спустись на землю, Бобби. Он же не мог придумать этого жука. Что это такое? Я даже на картинках никогда ничего подобного не видела.

– А деньги? Он наверняка их украл.

– Фрэнк не вор.

– Откуда… Тебе шепнул об этом Господь Бог? Потому что другого способа узнать нет. Ты впервые увидела Полларда чуть больше часа назад.

– Ты прав, – кивнула она. – Мне шепнул Господь Бог. И я всегда слушаю Бога, потому что, если Его не слушать, Он пошлет тебе в гости полчища саранчи или молнией подожжет волосы. Послушай, Фрэнк совершенно сбит с толку, растерян, и мне его жалко. Понятно?

Какое-то время он лишь смотрел на нее, пожевывая бледную нижнюю губу, потом заговорил:

– Мы хорошо работаем вместе, потому что дополняем друг друга. Ты сильна там, где слаб я, и наоборот. Во многом мы не похожи, но составляем единое целое, потому что мы подходим друг другу, как элементы картинки-головоломки.

– К чему ты клонишь?

– В частности, у нас разная мотивация, хотя и в этом мы дополняем друг друга. Меня устраивает эта работа, потому что мне нравится помогать людям, которые попали в беду не по своей вине. Мне нравится добиваться побед. В этом я где-то похож на героев комиксов, но уж такой я человек. С другой стороны, твой главный мотив – желание наказать плохишей. Да, конечно, я тоже радуюсь, когда плохиши получают по заслугам, но для меня это не столь важно, как для тебя. И разумеется, ты тоже рада и счастлива, помогая невинным, но для тебя это вторично. Главное – раздавить, растоптать злодеев. Возможно, потому, что в тебе еще кипит ярость, вызванная убийством матери.

– Бобби, если мне понадобится психоанализ, я найду комнату, где единственный предмет обстановки – кушетка, не унитаз.

Ее мать взяли в заложницы при ограблении банка, когда Джулии было двенадцать лет. Два грабителя накачались амфетаминами[15] и забыли про сострадание и здравый смысл. Прежде чем все закончилось, пятеро из шести заложников погибли, не повезло и матери Джулии.

Повернувшись к зеркалу, Бобби посмотрел на ее отражение, – похоже, не мог встретиться с ней взглядом.

– Я клоню вот к чему. Внезапно ты ведешь себя как я, а это нехорошо, нарушает баланс, уничтожает гармонию наших взаимоотношений, а именно эта гармония позволяла нам до сих пор выживать, выживать и добиваться успеха. Ты хочешь взяться за это дело, потому что зачарована услышанной историей, она распаляет твое воображение, да еще ты хочешь помочь Фрэнку, он такой жалкий и несчастный. А где твоя привычная ярость? Я тебе скажу. Ее нет, потому что на данный момент вызвать ее некому, нет ни одного плохиша. Да, конечно, какой-то тип преследовал его в одну из ночей, но мы пока не знаем, реальный это человек или плод фантазии Фрэнка. Поскольку плохиша не было, мне приходилось тащить тебя за собой, что я и делал, но теперь тащишь ты, и меня это тревожит. Я чувствую, что-то здесь не так.

Пока он говорил, их взгляды скрещивались в зеркале. Когда закончил, она покачала головой:

– Нет, тебя волнует не это.

– Ты о чем?

– Все, что ты сейчас сказал, – дымовая завеса. Что действительно тебя тревожит, Роберт?

Его отражение пыталось переглядеть ее отражение.

Джулия улыбнулась:

– Давай. Говори. У нас нет секретов.

Отражение Бобби в зеркале очень уж разнилось с настоящим Бобби Дакотой. Настоящий Бобби, ее Бобби, кипел весельем, жизнью, энергией. Бобби-в-зеркале был с землистым лицом, мрачный, тревога высосала из него всю жизненную силу.

– Роберт? – повторила она.

– Ты помнишь прошлый четверг, когда мы проснулись? – спросил он. – Дул сильный ветер. Мы занимались любовью.

– Я помню.

– А ночью, с четверга на пятницу, мне приснился кошмар, самый живой, реальный кошмар, который только можно себе представить. – Он рассказал ей о маленьком доме на берегу океана, музыкальном автомате на песке, гремящем внутреннем голосе: «ПЛОХОЙ ИДЕТ, ПЛОХОЙ, ПЛОХОЙ!» – и о море кислоты, которое поглотило их, растворило плоть, а кости утащило в черные глубины. – Меня этот кошмар потряс. Ты и представить себе не можешь, каким он показался мне реальным. Звучит безумно… Но кошмар этот был более реальным, чем сама жизнь. Я проснулся испуганный, как никогда. Ты спала, и я не стал тебя будить. Ничего не рассказал и потом, не хотелось тебя волновать… да и вообще, это как-то по-детски, обращать внимание на кошмарные сны. Больше мне ничего такого не снилось. Но в последние дни, в пятницу, субботу, воскресенье, у меня случались странные приступы озабоченности, я думал, а вдруг что-то плохое действительно идет, чтобы забрать тебя. И вот теперь, прямо здесь, в кабинете, Фрэнк сказал, что впутался во что-то плохое, действительно плохое, и, как только он произнес эти слова, я тут же связал их с моим кошмаром. Джулия, может, это дело – то самое плохое, что мне приснилось. Может, нам не стоит браться за него.

Она несколько мгновений смотрела на Бобби-в-зеркале, гадая, как же его подбодрить. Наконец решила, поскольку их роли поменялись, вести себя с ним так, как повел бы Бобби в аналогичной ситуации. Бобби не стал бы взывать к логике или здравомыслию (это были ее инструменты), но привлек бы обаяние и юмор.

И она не стала напрямую реагировать на его тревоги.

– Раз уж мы решили облегчить душу, знаешь, что волнует меня? Твоя привычка садиться на стол, когда мы беседуем с потенциальным клиентом. С некоторыми клиентами такой прием мог бы сработать, если бы на стол садилась я, в короткой юбке, чтобы продемонстрировать свои ножки, благо ноги у меня красивые, пусть я сама говорю об этом. Но ты никогда не носишь юбку, короткую или длинную, да и демонстрировать тебе нечего.

– Кто говорит о столах?

– Я. – Джулия отвернулась от зеркала и теперь смотрела на мужа. – Мы арендовали семь комнат вместо восьми, чтобы сэкономить деньги, и к тому времени, когда рассадили всех сотрудников, нам на двоих остался только один кабинет, что вроде бы нас устроило. Там хватало места для двух столов, но ты заявил, что тебе стол не нужен. Стол для тебя слишком официально. Тебя вполне устроит диван, на котором можно лежать, разговаривая по телефону. Однако, когда приходят клиенты, ты садишься не на диван, а на мой стол.

– Джулия.

– Пластик, из которого сделана его поверхность, очень прочный, но рано или поздно ты проведешь на моем столе достаточно времени, чтобы на нем остался отпечаток твоего зада.

Поскольку она более не смотрела в зеркало, ему пришлось перевести взгляд на ее лицо.

– Ты слышала, что я тебе сказал о моем сне?

– Нет, пойми меня правильно, Бобби. У тебя аккуратный зад, но я все равно не хочу, чтобы он оставил след на моем столе. В углубление будут скатываться карандаши. Там будет скапливаться пыль.

– Что здесь происходит?

– Я хочу предупредить тебя, что собираюсь положить на поверхность стола металлическую сетку и подвести к ней электрический ток. Ты сядешь на стол, я поверну рубильник, и ты узнаешь, что чувствует муха, попадая в одну из этих электрических ловушек для насекомых.

– С тобой очень трудно, Джулия. Почему ты так ведешь себя?

– Раздражение, знаешь ли. В последнее время не удавалось потоптаться на плохишах. Вот настроение и портится.

– Эй, постой-ка. Кажется, я понимаю, в чем дело.

– Естественно, понимаешь.

– Ты ведешь себя как я!

– Именно. – Она поцеловала его в правую щеку, похлопала по левой. – А теперь пора возвращаться в кабинет и брать это дело.

Она открыла дверь и первой вышла из туалета.

– Будь я проклят, – не без удивления пробормотал Бобби и последовал за ней.

Фрэнк Поллард о чем-то говорил с Клинтом, но замолчал, как только открылась дверь туалета, и с надеждой посмотрел на них.

Тени по углам еще более сгустились, а вокруг всех трех ламп возникло загадочное янтарное сияние.

Кучка алых камней по-прежнему поблескивала на столе.

Насекомое все так же лежало на дне стеклянной банки.

– Клинт объяснил вам принятую у нас схему оплаты? – спросила она Полларда.

– Да.

– Хорошо. Дополнительно нам потребуется десять тысяч долларов на расходы.

Снаружи засверкали молнии. Облака не выдержали, пробитые их ударами, и по окнам забарабанил холодный дождь.

Глава 26

Виолет проснулась более часа назад и все это время пробыла ястребом, парящим в вышине и время от времени камнем падающим вниз, чтобы ухватить когтями и сожрать добычу. Небо было для нее практически таким же реальным, как и для птицы, разум которой она захватила. Она скользила, рассекая воздух, между серыми облаками и землей.

И при этом не упускала из виду темную спальню, в которой оставалось ее тело и часть разума. Виолет и Вербина обычно спали днем, потому что именно ночью в мире происходило самое интересное, а они ничего не хотели упустить. Их общая спальня находилась на втором этаже, где стояла одна большая кровать. Расстояние между ними никогда не превышало вытянутой руки, но обычно они спали в обнимку. И сегодня, во второй половине понедельника, Вербина еще спала, обнаженная, на животе, отвернув лицо от сестры, что-то бормоча в подушку. Ее теплый бок прижимался к Виолет. Даже будучи ястребом, Виолет чувствовала тепло тела сестры, гладкую кожу, слышала ее ритмичное дыхание, сонное бормотание, ощущала запах. Ощущала и другие запахи: пыли, давно не стиранных простыней и, разумеется, кошек.

Она не только чуяла кошек, которые спали на кровати, на полу или лениво вылизывали себя, но и жила в каждой из них. Часть ее сознания оставалась в бледном теле, часть пребывала в пернатом хищнике, другие части обитали в каждой из кошек. Теперь, после смерти бедной Саманты, их осталось двадцать пять. Виолет воспринимала окружающий мир посредством своих органов чувств, через те, что принадлежали ястребу, через пятьдесят глаз, двадцать пять носов, пятьдесят ушей, сто лап и пятьдесят языков кошачьей стаи. Она могла унюхать собственное тело не только через свой нос, но и через носы всех кошек: слабый запах мыла после вечерней ванны, легкий приятный лимонный аромат шампуня, идущие изо рта запахи сырых яиц, лука и сырой печени, которые она съела утром за завтраком перед тем, как лечь спать с восходом солнца.

У каждой кошки органы обоняния были куда чувствительнее, чем у нее, и каждая воспринимала идущие от нее запахи не так, как сама Виолет. Естественные запахи ее тела они находили странными, но приятными, интригующими, но знакомыми.

Она могла обонять, видеть, слышать и ощущать себя и через органы чувств сестры-близняшки, поскольку всегда была неразрывно связана с Вербиной. По желанию она могла легко войти в мозг других живых существ или отключиться от него, но Вербина была единственным человеком, связанным с ней подобным образом. Связь эта существовала с момента их рождения, и Виолет при всем своем желании не могла хоть на мгновение ее разорвать. Она могла не только внедряться в мозг любого животного, но и контролировать его, а вот мозг сестры – нет. В их паре не было кукольника и марионетки, это была особая, священная связь.

Вся жизнь Виолет прошла среди обрушивающихся на нее водопадов ощущений, потоков звуков, запахов, видов, вкусов и прикосновений, которые поступали в ее мозг от органов чувств, как собственных, так и принадлежащих бесчисленным животным. Часть детства она даже страдала аутизмом, сокрушенная информационным потоком, который не могла осмыслить. Но потом она научилась контролировать этот поток, направила в жесткое русло, вместо того чтобы позволять и дальше захлестывать ее с головой. Только тогда она решилась общаться с окружающими ее людьми, сбросив с себя кокон аутизма, так что говорить научилась только в шесть лет. Так и не смогла выбраться из этого потока экстраординарных ощущений на относительно сухой берег жизни, на котором пребывали люди, но, по крайней мере, начала общаться с матерью, Конфеткой… список можно было продолжить, но длинным он не был.

Вербина не смогла приспособиться к окружающему миру так же, как Виолет, и, похоже, шансов на это у нее уже не было. Выбрав жизнь, ограниченную исключительно ощущениями, она не выказывала ни малейшего желания тренировать и развивать свой разум. Не научилась говорить, кроме сестры, никто ее не интересовал, а мир предпочитала познавать через органы чувств всякой и разной живности. Бегала, как белка, летала, как ястреб или чайка, испытывала половое возбуждение, как кошка, охотилась и убивала, как койот, пила холодную воду из ручья пастью енота или полевой мыши, входила в мозг суки в период течки, когда ее сношали псы, одновременно испытывала ужас загнанного в угол зайца и жгучую радость лисы-охотницы. В такой степени наслаждаться полнотой жизни могла только она, Вербина, да еще Виолет. И она предпочитала огромность и разнообразие ощущений мира дикой жизни относительной сухости и приземленности существования других людей.

И теперь, пусть Вербина и спала, какая-то ее часть находилась вместе с Виолет в парящем под облаками ястребе, потому что даже сон не мог полностью оборвать связь, соединяющую их разумы. Информационный поток, поступающий от органов чувств других существ, формировал не только их жизнь, но и сны.

Грозовые облака темнели с каждой минутой, но ястреб продолжал кружить над каньоном, который начинался за участком Поллардов. Он охотился.

Далеко внизу, между сухими шарами перекати-поля и редкими островками травы, толстая полевая мышь выскочила из укрытия. Побежала по дну каньона в полной уверенности, что наземных врагов поблизости нет, но не подозревая о пернатом хищнике, который наблюдал за ней с высоты.

Инстинктивно понимая, что хлопанье крыльев слышно на большом расстоянии, ястреб сложил их на спине и спикировал на грызуна. И хотя Виолет переживала это пике уже бессчетное число раз, она затаила дыхание, вместе с ястребом камнем падая на тысячу двести футов, ниже уровня земли, ко дну каньона. Желудок ее, казалось, поднялся к горлу, от ужаса перехватило дыхание, и с губ от волнения сорвался лишь стон.

Лежащая рядом с ней Вербина тоже чуть слышно вскрикнула.

На дне каньона мышь замерла, почувствовав неумолимо надвигающуюся опасность, но не понимая, с какой стороны ее ждать.

Ястреб в самый последний момент раскрыл крылья. И их резко возросшая поверхность обеспечила столь необходимое торможение. Вытянув лапы, он схватил мышь когтями, прежде чем она успела отреагировать на шум крыльев и попытаться убежать.

По-прежнему оставаясь в ястребе, Виолет проникла в мозг мыши за мгновение до того, как хищник запустил в нее когти. Почувствовала хладнокровную удовлетворенность охотника и жаркий страх дичи. Будучи ястребом, ощутила, как острые когти прорывают шкуру и толстые бока мыши. Будучи мышью, испытала резкую боль. Птица смотрела на пищащую в ее когтях мышь, наслаждаясь властью над ней, точно зная, что голод будет утолен. Ястреб триумфально заклекотал, и звуки эти далеко разнеслись по каньону. Чувствуя себя маленькой и беспомощной, охваченная страхом, мышь посмотрела в безжалостные глаза птицы и прекратила бороться, замерла, смирившись с неминуемостью смерти. Она увидела, как опускается мощный клюв, поняла, что ее сейчас разорвут на части, но уже не чувствовала боли, а в следующее мгновение просто перестала существовать. Ястреб вскинул голову, чтобы теплая кровь и куски плоти из клюва упали в желудок.

На кровати Виолет повернулась лицом к сестре. Пробужденная ото сна остротой впечатлений, испытанных ястребом и мышью, Вербина пришла в объятия Виолет.

Обнаженные, пах к паху, живот к животу, грудь к груди, близняшки обнимали друг друга, дрожа всем телом. Обе тяжело и учащенно дышали и не могли успокоиться, пока ястреб не ухватил клювом последний кусок окровавленного мяса и, хлопая крыльями, вновь не поднялся в небо.

Внизу остались участок Поллардов, зеленая изгородь, крытый шиферной плиткой, нуждающийся в покраске дом, двадцатилетний «бьюик», принадлежащий матери, на котором иной раз ездил Конфетка, кусты роз, усыпанные красными и желтыми цветами, которые росли вдоль заднего крыльца. Виолет увидела и Конфетку в северо-восточном углу участка.

По-прежнему обнимая сестру, покрывая нежными поцелуями шею Вербины, щеку, висок, Виолет приказала ястребу покружить над братом. Глазами птицы увидела, что он стоит, опустив голову, у могилы матери, скорбит о ее уходе, как скорбел каждый день, без единого исключения, после ее смерти много лет назад.

Виолет не скорбела. Мать была для нее почти такой же незнакомкой, как и все люди, живущие в этом мире, и смерть этой женщины не вызвала у нее никаких эмоций. Более того, поскольку Конфетка тоже обладал сверхъестественными способностями, Виолет чувствовала, что он ближе ей, чем мать. Но никакого значения это не имело, потому что по большому счету она практически не знала его, да и не хотела знать. Как могла она сблизиться с тем, в чей мозг ей не было доступа, чьи ощущения не становились ее ощущениями? Настоящей близости она могла достичь только с Вербиной и с представителями животного и птичьего мира. Она просто не знала, как вести себя с тем, кто не был напрямую связан с ее разумом. А если она не могла любить, то, само собой, не было речи и о скорби.

Ястреб все кружил в небе, а далеко внизу Конфетка упал на колени около могилы.

Глава 27

В понедельник, во второй половине дня, Томас сидел за рабочим столом. Работал над очередным стихотворением в картинках.

Дерек помогал. Или думал, что помогает. Выбирал вырезки с картинками, передавал их Томасу. Если картинка подходила, Томас вырезал ее и вклеивал в альбом. Обычно не подходила, поэтому Томас откладывал ее в сторону и просил дать другую картинку, третью, пока Дерек не давал ту, которую он мог использовать.

Он не говорил Дереку ужасной правды. Ужасная правда состояла в том, что он хотел сочинять стихотворение сам. Но он не мог обидеть Дерека. Дерека и так обидела жизнь. Очень сильно. Быть тупым – уже плохо, а Дерек был куда тупее, чем Томас. И даже выглядел тупее. С более покатым лбом, более расплющенным носом, с придавленной головой. В этом и состояла ужасная правда.

Позже, устав от сочинительства стихотворения в картинках, Томас и Дерек пошли в комнату отдыха, и вот там это случилось. Дерека обидели. Обидели так сильно, что он заплакал. Это сделала девушка. Мэри. В комнате отдыха.

Некоторые играли в шарики, кто-то смотрел телевизор. Томас и Дерек сели на диван у окна, общались с теми, кто подходил к ним. Нянечки хотели, чтобы проживающие в Доме общались между собой. Они говорили, что общение идет на пользу. Когда никто не подходил к ним, Томас и Дерек наблюдали за колибри в кормушке за окном. Колибри не жужжали[16], зато прыгали и порхали, радуя глаз. Мэри, новенькая в Доме, не порхала и не радовала глаз, зато сильно жужжала. Нет, она гудела. Гудела, гудела и гудела, постоянно.

Мэри знала о глазных киях[17]. Говорила, что они очень важные, эти глазные кии, и, возможно, так оно и было, но Томас никогда о них не слышал и не понимал, что это такое, но, с другой стороны, он не понимал многого, что было важным. Он знал, что кий – палка, которой бьют по шарам, потому что в комнате отдыха стоял стол для бильярда, рядом с диваном, на котором сидели он с Дереком, хотя на нем редко кто играл. Он полагал, что будет плохо, очень плохо, если ты стукнешь себе в глаз кием, но Мэри говорила, что глазные кии хорошие, и у нее, для больного синдромом Дауна, очень высокий глазной кий.

– Я – дебилка высокого уровня[18], – заявила она, и Томас видел, что она очень довольна собой.

Томас не знал, кто такие дебилы, но не видел в Мэри ничего высокого, потому что она была толстой и маленькой.

– Ты, Томас, тоже, скорее всего, дебил, но глазной кий у тебя поменьше моего, и ты не так близок к норме, как я.

Все это только запутало Томаса.

И еще больше запутало Дерека (Томас это видел), который заговорил, с трудом ворочая во рту большущим языком, из-за чего понимать его удавалось не без труда:

– Я? Не дебил. – Он покачал головой. – Ковбой. – Он улыбнулся. – Ковбой.

Мэри подняла его на смех:

– Ты не ковбой и никогда им не будешь. На самом деле ты имбецил.

Им пришлось попросить ее несколько раз повторить это слово, прежде чем они поняли его, но и тогда на самом-то деле не поняли. То есть смогли произнести, но не знали, что оно обозначает, как не знали, что такое глазные кии и как эти кии выглядят.

– Сначала идут нормальные люди, – пустилась в объяснения Мэри. – За ними дебилы, потом имбецилы, которые тупее дебилов, и, наконец, идиоты, они более тупые, чем имбецилы. Я – дебилка высокого уровня, и я не собираюсь оставаться здесь навсегда, я буду хорошо себя вести, буду много работать, чтобы стать нормальной, и когда-нибудь вернусь в дом-на-полпути.

– На полпути куда? – спросил Дерек.

Тем же вопросом задался и Томас.

Мэри опять посмеялась над ним:

– На полпути к нормальности, куда тебе никогда не попасть, потому что ты паршивый чертов имбецил.

На этот раз Дерек понял, что она смотрит на него свысока, насмехается над ним. Он постарался не плакать, но заплакал. Лицо у него покраснело, по щекам покатились слезы, тогда как Мэри победоносно улыбалась, очень радостная, словно получила большой приз. Она произнесла плохое слово «чертов», и вроде бы ей следовало этого устыдиться, но она не стыдилась. И еще раз произнесла другое слово, которое Томас тоже отнес к разряду плохих, «имбецил», и продолжала повторять его, пока бедный Дерек не поднялся и не побежал к двери, а она продолжала выкрикивать это слово ему вслед.

Томас вернулся в их комнату, поискал Дерека, тот сидел в стенном шкафу с закрытой дверью и ревел. Подошли две или три нянечки, начали ласково говорить с Дереком, но он никак не хотел выходить из стенного шкафа. Им пришлось долго говорить с ним, прежде чем он вышел, но и тогда продолжал плакать, поэтому какое-то время спустя они решили «дать-ему-что-то». Иногда, когда ты болеешь, скажем, гриппом, нянечки просят тебя «принять-что-то». Речь идет о таблетке той или иной формы, того или иного цвета, большой или маленькой. Но если они говорили «дать-что-то», то имели в виду иглу, а вот это было гораздо хуже. Томасу никогда не «давали-что-то», потому что он всегда вел себя хорошо. А вот Дерек, обычно милый, иной раз сильно расстраивался из-за того, что он не такой, как все, плакал, не в силах остановиться, даже бил себя, и по лицу тоже, бил до крови и все равно не мог остановиться, поэтому им приходилось «дать-ему-что-то». Дерек никогда не бил кого-то еще, он был милый, но «ради-его-собственного-блага» иногда его следовало успокоить или даже заставить заснуть, как случилось в тот день, когда Мэри, дебилка высокого уровня, назвала его имбецилом.

Когда Дерека уложили спать, одна из нянечек, Кэти, села рядом с Томасом за рабочий стол. Томасу Кэти нравилась. Она была старше Джулии, но не такая старая, как матери других обитателей Дома. Она была красивая. Не такая красивая, как Джулия, но красивая, с приятным голосом и глазами, в которые он не боялся заглянуть. Она взяла руку Томаса в свои и спросила, в порядке ли он. Он ответил, что да, но на самом деле это было не так, о чем она, конечно, знала. Они поговорили. Это помогало. Общение.

Она рассказала ему о Мэри, он все понял, и это тоже помогло.

– Она раздражена, Томас. Какое-то время жила не в интернате, в доме-на-полпути, даже работала, сама зарабатывала деньги. Она очень старалась, но ничего не вышло, у нее возникало слишком много проблем, поэтому ей пришлось вновь вернуться в интернат. Думаю, она сожалеет о том, что так обошлась с Дереком. Просто она очень разочарована, и ей необходимо хоть над кем-то почувствовать собственное превосходство.

– Я… тоже… когда-то жил не в интернате, – промямлил Томас.

– Я знаю, что жил, сладенький.

– С моим отцом. Потом с моей сестрой. И Бобби.

– Тебе тут нравится?

– Кое-что… пугает меня. Но когда я был с Джулией и Бобби… мне это нравилось.

На кровати Дерек уже похрапывал.

День катился к вечеру. Небо почернело, приближалась неминуемая гроза. Комната куталась в тенях. Горела только настольная лампа. В ее свете лицо Кэти выглядело таким красивым. Кожа напоминала атлас персикового цвета. Он знал, что такое атлас. Джулия однажды надевала атласное платье.

Какое-то время он и Кэти молчали.

Потом он заговорил:

– Иногда это трудно.

Она положила руку ему на голову. Погладила по волосам.

– Да, я знаю, Томас. Знаю.

Она была такой милой. Он не знал, почему начал плакать, если она была такой милой. Может, именно потому, что она была такой милой.

Кэти пододвинула свой стул к его. Он привалился к ней. Она обняла его. Он плакал и плакал. Не так ужасно, как Дерек. Но не мог остановиться. Попытался не плакать, потому что чувствовал себя тупым, когда плакал, а он терпеть не мог чувствовать себя тупым.

– Я терпеть не могу чувствовать себя тупым, – пробормотал он сквозь слезы.

– Ты не тупой, сладенький.

– Нет, я тупой. Ненавижу это. Но я не могу быть каким-то еще. Стараюсь не думать о том, что я тупой, но нельзя об этом не думать, если уж ты такой, а другие люди – нет, и они выходят в мир каждый день и живут, а ты не выходишь в мир и даже не хочешь выйти, но, да, ты хочешь, даже когда говоришь, что не хочешь. – Для него это была очень уж длинная речь, и он удивился, что произнес ее до конца, удивился и рассердился, потому что очень хотел рассказать ей, каково это, быть тупым, бояться выйти в мир, но ему это не удалось, он не сумел найти правильные слова, выразить те чувства, что распирали его. – Время. Так много времени, видишь ли, когда ты тупой и не можешь выходить в мир, так много времени нужно заполнить, но в действительности времени недостаточно, недостаточно для того, чтобы научиться не бояться многого, и я должен научиться не бояться, чтобы вернуться и снова жить с Джулией и Бобби, чего я очень хочу, до того, как время истечет. Времени слишком много и недостаточно, и звучит это тупо.

– Нет, Томас. Это не звучит тупо.

Он не пытался отстраняться от нее. Хотел, чтобы она его обнимала.

– Знаешь, иногда жизнь трудна для всех, – продолжила Кэти. – Даже для умных людей. Даже для самых умных из всех.

Одной рукой он вытер мокрые глаза.

– Правда? Иногда она трудна для тебя?

– Иногда. Но я верю, что есть Бог, Томас, и Он не без причины поселил нас в этом мире, и все трудности, с которыми мы сталкиваемся, – ниспосланное нам испытание, и нам лучше его выдержать.

– Бог сделал меня тупым, чтобы испытать? – спросил Томас.

– Ты не тупой, Томас. Далеко не тупой. Мне не нравится, что ты так себя называешь. Ты не так умен, как некоторые, но это не твоя вина. Ты другой, вот и все. Быть… другим – твое испытание, и ты его выдерживаешь очень даже хорошо.

– Выдерживаю?

– Прекрасно выдерживаешь. Посмотри на себя. Ты не озлобляешься. Не замыкаешься в себе. Тянешься к людям.

– Стараюсь общаться.

Она улыбнулась, достала салфетку из коробки, которая стояла на столе, вытерла слезы с его лица.

– Из всех умных людей в этом мире, Томас, никто не справляется с трудностями лучше тебя, а большинство гораздо хуже.

Он понимал, что она хочет этим сказать, и ее слова осчастливили его, пусть он не до конца поверил ей, что жизнь трудна и для умных людей.

Она посидела с ним еще какое-то время. Убедилась, что он в порядке. Потом ушла.

Дерек по-прежнему похрапывал.

Томас посидел у стола. Попытался поработать над стихотворением.

Потом подошел к окну. Дождь уже шел. Струйки воды стекали по стеклу. День практически закончился. Вместе с дождем приходила ночь.

Он прижал ладони к стеклу. Потянулся в дождь, в серый день, в пустоту ночи, которая медленно наползала на мир.

Плохой по-прежнему был там. Томас его чувствовал. Человек и не совсем человек. Что-то большее, чем человек. Очень плохой. Отвратительно ужасный. Томас уже многие дни чувствовал его присутствие, но с прошлой недели не отправлял Бобби тиви-предупреждения, потому что Плохой не приближался. Находился далеко, не угрожал Джулии. Если бы он, Томас, слишком часто посылал тиви-предупреждения Бобби, тот перестал бы обращать на них внимание, а когда Плохой таки появился бы, Бобби уже не верил бы в послания Томаса, и Плохой добрался бы до Джулии, потому что Бобби более не принимал бы его во внимание.

Больше всего Томас боялся одного: что Плохой утащит Джулию в Нехорошее место. Их мать отправилась в Нехорошее место, когда Томасу было два года, так что он практически ее не помнил. Позже их отец отправился в Нехорошее место, оставив Томаса с Джулией.

Он имел в виду не ад. Он знал про рай и ад. Рай принадлежал Богу. В аду правил дьявол. Если существовал рай, он не сомневался, что его мать и отец сейчас там. Каждый хочет попасть в рай, если есть такая возможность. Там все лучше. В аду нянечки не такие хорошие.

Но для Томаса Нехорошее место не было адом. Оно означало смерть. Ад, конечно, плохо, но хуже смерти не было ничего. Смерть – то слово, которое невозможно представить себе картинкой. Смерть означает, что все остановилось, время вышло, ничего не движется, конец. Как можно такое нарисовать? А если что-то нельзя нарисовать, значит в реальности этого нет. Он не мог увидеть смерть, не мог нарисовать ее у себя в голове. Впрочем, возможно, он представлял себе смерть не так, как представляли ее другие люди. Он просто слишком тупой, вот ему и приходилось рисовать ее у себя в голове как какое-то место. Люди говорили, что смерть приходит, чтобы забрать тебя, однажды ночью она пришла, чтобы забрать его отца, у которого не выдержало сердце. Но если она приходит, чтобы забрать тебя, тогда она уносит тебя в какое-то место. Это и есть Нехорошее место. Куда тебя уносят и откуда не позволяют вернуться. Томас не знал, что происходит там с человеком. Может, ничего ужасного. За исключением того, что тебе не позволяют вернуться и увидеть людей, которых ты любил, а это уже ужасно, как бы хорошо там ни кормили. Может, кто-то из людей отправлялся в рай, а кто-то – в ад, но ты не мог вернуться и оттуда, то есть и рай, и ад были частью Нехорошего места, просто отдельными комнатами. И у него не было уверенности в том, что рай и ад реальны, поэтому в Нехорошем месте могли царить темнота и холод, и там было так пусто, что, попав туда, ты не нашел бы ни одного человека, которые оказались там раньше.

Вот это пугало Томаса больше всего. Вся эта огромная пустота. Мир, с которого сняли крышку. Да, ночь казалась ему очень страшной, но Нехорошее место было гораздо хуже, чем ночь. Прежде всего, многократно превосходило ночь размерами, и день в Нехорошем месте не наступал никогда.

Снаружи небо все более темнело.

Ветер гнул пальмы.

Дождь бил в стекло.

Плохой находился далеко.

Но мог приблизиться. И скоро.

Глава 28

У Конфетки выдался один из тех дней, когда он не мог смириться с тем, что мать умерла. Всякий раз, переступая порог родного дома, он ожидал увидеть ее. Подумал, что слышит, как в гостиной она качается в кресле-качалке, что-то напевает себе под нос, вяжет новый коврик, но, придя в гостиную, увидел, что кресло-качалка все в пыли и затянуто паутиной. Вдруг поспешил на кухню, ожидая увидеть ее там, в ярком домашнем платье и белоснежном фартуке, смазывающую противень или замешивающую тесто для пирога, но, разумеется, ее там не было. В смятении чувств Конфетка поспешил наверх, не сомневаясь, что найдет мать в постели, ворвался в ее спальню и вспомнил, что теперь эта спальня его, а матери нет.

Позже, чтобы выйти из этого ужасного, бередящего душу состояния, он спустился во двор, направился к одинокой могиле матери в северо-восточном углу их большого участка. Он похоронил ее там, семью годами раньше, под таким же серым зимним небом, которое, как и теперь, скрывало солнце, с ястребом, кружащим в вышине точно так же, как и сейчас. Вырыл могилу, завернул тело в простыни, надушенные «Шанель номер пять», и тайком опустил в землю, потому что захоронение на территории, являющейся частной собственностью, если только эту территорию не занимало кладбище, запрещалось законом. Если бы он позволил захоронить мать где-то еще, ему пришлось бы жить рядом, потому что он бы не выдержал долгой разлуки с ее бренными останками.

Конфетка упал на колени.

За семь лет первоначальный холмик осел, и теперь над могилой образовалась неглубокая впадина. Трава росла на ней не так густо, травинки были грубее, более жесткие, отличались от тех, что росли по всей лужайке, и он не знал почему. Даже после ее похорон трава непосредственно на могиле росла хуже, чем вокруг. Надгробия не было. Хотя высокая изгородь закрывала двор со всех сторон, он не хотел привлекать внимание к месту ее незаконного захоронения.

Не отрывая глаз от земли у своих ног, Конфетка задался вопросом: а не помогло бы надгробие смириться со смертью матери? Если бы он каждый день видел имя и дату смерти, выбитые на куске мрамора, возможно, эта картинка постепенно отпечаталась бы и в сердце, и тогда бы из его жизни исчезли такие дни, как сегодня, и он не тешил бы себя ложными надеждами, не принимал желаемое за действительное.

Он улегся на могилу, повернул голову, прижавшись одним ухом к земле, словно ожидал, что она заговорит с ним со своей подземной постели. Прижимаясь всем телом к твердой, неподатливой земле, он надеялся почувствовать силу жизни, которую она когда-то излучала, ту необыкновенную энергию, которая вырывалась из нее, подобно тому как тепло вырывается из открытой дверцы топки, но напрасно. Пусть его мать и была удивительной женщиной, Конфетка понимал, абсурдно ожидать, что труп по прошествии семи лет будет излучать хоть толику любви, которой она одаривала его при жизни. Однако же он безмерно огорчался тем, что аура, несомненно окружавшая святые кости, не достигала поверхности земли.

Слезы жгли ему глаза, но он старался их сдержать. По небу прокатился слабый раскат грома, на землю упали первые большие капли дождя, и стало ясно, что слезы столь же неудержимы, как и надвигающаяся гроза.

Она лежала лишь в пяти или шести футах под ним, и его охватило желание руками разрыть землю, добраться до нее. Он знал, что ее плоть разложилась, знал, что в земле остались только кости, но ему хотелось обнять ее, хотелось, чтобы она обняла его, пусть это и будут объятия скелета. И он действительно выдрал несколько пучков травы, отбросил несколько пригоршней земли. Но тут его тело начало сотрясаться от рыданий, которые не оставили ему сил для борьбы с реальностью.

Она умерла.

Ушла.

Навсегда.

Холодный дождь усиливался, барабанил по спине Конфетки, заливал горячее горе и наполнял ледяной яростью. Фрэнк убил их мать; он должен заплатить за это преступление собственной жизнью. И лежание на мокрой могиле, и слезы ни на шаг не приблизят желанный миг отмщения. Конфетка поднялся, постоял, сжав руки в кулаки, позволяя дождю смыть с себя часть грязи и горя.

Пообещал матери, что удвоит усилия по поиску ее убийцы. И когда в следующий раз выйдет на след брата, уже не упустит его.

Вскинув глаза к черному небу, заливающему землю дождем, он обратился к матери, пребывающей в раю:

– Я найду Фрэнка, убью его, раздавлю, обещаю. Я размозжу ему череп, разрежу мозги на куски и спущу их в унитаз.

Дождь, казалось, пробивал ему кожу, донося холод до мозга костей. Конфетку начало трясти.

– Я найду всех, кто поднимал руку, чтобы помочь ему, я отрежу эти руки. Я вырву глаза всех, кто смотрел на Фрэнки с сочувствием. Клянусь, вырву. И я вырежу языки мерзавцев, у которых нашлось для Фрэнка доброе слово.

Внезапно дождь усилился, прибивая траву к земле, сшибая листья с растущего по соседству дуба, с зеленой изгороди. Дождь с такой силой бил по лицу, что Конфетке пришлось сощуриться. Но он продолжал смотреть на небеса.

– Если у него есть дорогие ему люди, я отберу их у него, как он отобрал тебя у меня. Я вспорю им глотки, выпью их кровь и отброшу, как мусор.

Такие обещания за прошедшие семь лет он давал многократно, и, пусть пока они не выполнялись, Конфетка не опускал руки, не отказывался от своих слов.

– Как мусор, – повторил он.

За прошедшие семь лет желание отомстить не уменьшилось ни на йоту, а ненависть к Фрэнку только возросла.

– Как мусор.

Молния подсветила черное небо. Ослепительно-яркий зигзаг вырвался из облаков, и в это мгновение Конфетке показалось, что он видит над собой не облака, а странное пульсирующее тело какого-то божественного существа, а за подсвеченной плотью ему удалось разглядеть загадочное сияние.

Глава 29

Клинт терпеть не мог сезон дождей в Южной Калифорнии. Большую часть года здесь ярко светило солнце, и в последние десять засушливых лет в некоторые зимы гроза случалась считаное число раз, так что местные жители забывали, как управлять автомобилем во время дождя. Не только сливные канавы наполнялись водой, но и улицы забивались автомобилями. С автострадами было еще хуже. Они напоминали невероятно длинные автомойки, в которых сломались движущиеся дорожки.

Под медленно угасающим серым светом второй половины понедельника он первым делом заехал в «Паломар лабораторис» в Коста-Месе. Это большое одноэтажное, из бетонных блоков здание занимало целый квартал в западной части Бристоль-авеню. В медицинском отделении делали анализ крови, спермы, биопсий, но в принципе в лаборатории проводили все виды анализов как промышленных материалов, так и геологических образцов.

Клинт припарковал свой «шеви» на примыкающей к лаборатории автостоянке. С пластиковым мешком из супермаркета «Вонс» в руке, перепрыгивая через лужи, втянув голову в плечи – дождь-то лил как из ведра, – добрался до двери маленькой приемной, вошел, оставляя за собой мокрый след.

Симпатичная блондинка сидела за стойкой. В белой униформе и пурпурном кардигане.

– Вам следовало захватить зонт, – посочувствовала она.

Клинт кивнул, положил мешок на стойку, начал развязывать узел.

– Или надеть плащ.

Из внутреннего кармана пиджака Клинт достал карточку детективного агентства «Дакота-и-Дакота», передал девушке.

– Счет направить им? – спросила девушка.

– Да.

– Вы уже пользовались нашими услугами?

– Да.

– У вас есть счет в нашей лаборатории?

– Да.

– Раньше я вас не видела.

– Нет.

– Меня зовут Лайза. Я работаю здесь только неделю. И ни разу сюда не приходил частный детектив, во всяком случае с того момента, как я вышла на работу.

Из большого мешка Клинт вытащил три меньших размеров, чистеньких, сухих, положил их рядком.

– У вас есть имя? – Она игриво склонила голову, улыбнулась ему.

– Клинт.

– Если вы будете ходить в такую погоду без зонтика или плаща, Клинт, то заболеете и умрете, несмотря на то что выглядите крепким парнем.

– Первым делом рубашка. – Клинт пододвинул к девушке один мешок. – Нам нужен анализ пятен крови. Полный клинический анализ. Плюс генетический. Образцы нужно взять из четырех мест, потому что кровь на рубашке может принадлежать не одному человеку, а двоим. В этом случае нужно сделать полный анализ для обоих.

Лайза посмотрела на Клинта, потом на рубашку. Начала заполнять бланк заказа.

– То же самое и для этого образца. – Во втором мешочке лежал фирменный бланк детективного агентства «Дакота-и-Дакота», запачканный несколькими каплями крови. Чуть раньше, в кабинете, Джулия стерилизовала иголку в пламени спички, уколола большой палец Фрэнка Полларда и выжала алые образцы на бумагу. – Мы хотим знать, совпадает ли кровь на рубашке и на бумаге.

В третьем мешочке находился черный песок.

– Это тоже биологическая субстанция? – спросила Лайза.

– Не знаю. Выглядит как песок.

– Если это биологическая субстанция, ее нужно отправить в медицинское отделение, если не биологическая – в промышленное.

– Отправьте по чуть-чуть в каждое. И укажите, что анализ нужен срочно.

– Будет стоить дороже.

– Не важно.

Заполняя третий бланк заказа, она сказала:

– На Гавайях есть несколько пляжей с черным песком. Вы там бывали?

– Нет.

– Кайму. Так называется один из черных пляжей. А черный песок – из вулкана. Вам нравятся пляжи?

– Да.

Она подняла голову, ручка зависла над бланком, широко ему улыбнулась. Губы полные. Зубы очень, очень белые.

– Я обожаю пляж. Нет ничего лучше, чем надеть бикини и пожариться на солнышке, именно пожариться на солнышке, и я не хочу даже слышать о том, что загар вреден. Жизнь все равно коротка. Так лучше хорошо выглядеть, пока мы здесь. А кроме того, солнце… нет, не расслабляет меня… и не наполняет энергией. Когда я на пляже, мне кажется, что я и так полна энергией, но это ленивая энергия… С такой ходит львица… Вы понимаете… вид грозный, а походка легкая-легкая. Солнце превращает меня в такую львицу.

Клинт промолчал.

– Оно эротично, это солнце, – продолжила девушка. – Вот, наверное, что я пытаюсь сказать. Если достаточно долго лежишь на солнце, на хорошем пляже, все запреты просто тают.

Он молча смотрел на нее.

Лайза заполнила все бланки заказа, передала Клинту копии, прикрепила бланки к соответствующим мешочкам.

– Послушайте, Клинт, мы живем в современном мире? – спросила она.

Он не знал, куда она клонит.

– Мы теперь свободные. И если девушке нравится парень, она не должна ждать, пока он сделает первый шаг.

«Ой», – подумал Клинт.

Лайза откинулась на спинку стула – возможно, для того, чтобы он увидел, как белая блузка униформы обтягивает ее высокую грудь, улыбнулась.

– Не хотите пойти пообедать, в кино?

– Нет.

Ее улыбка застыла.

– Извините.

Клинт сложил копии бланков, убрал во внутренний карман пиджака, из которого доставал визитную карточку детективного агентства.

Она все смотрела на него, и он понял, что обидел девушку.

Хотел что-то сказать, но в голову пришло только одно:

– Я гей.

Она моргнула, потрясла головой, словно приходя в себя после пропущенного удара. Как луч солнца, пробивающий облака, улыбка прорвалась сквозь написанную на лице печаль.

Должен им быть, чтобы устоять перед таким искушением.

– Извините.

– Это не ваша вина. Мы все такие, какие мы есть.

Клинт вновь вышел в дождь. Похолодало. Небо выглядело как развалины сгоревшего здания, к которому пожарные подъехали слишком поздно: мокрая зола, черные головешки, с которых капала вода.

Глава 30

Вечером того дождливого понедельника Бобби Дакота стоял у окна больничной палаты.

– Вид не очень, Фрэнк. Если, конечно, вы не любитель автомобильных стоянок. – Он повернулся, оглядел маленькую палату. Больницы всегда наводили на него тоску, но он не собирался делиться с Фрэнком своими истинными чувствами. – Фотография интерьера не скоро появится на страницах «Архитектурал дайджест», но тут достаточно уютно. Телевизор, журналы, трехразовое питание. Я заметил, что некоторые медсестры очень даже ничего, но, пожалуйста, от монахинь держите руки подальше, идет?

Фрэнк еще сильнее побледнел. Темные мешки под глазами увеличились в размерах, стали совсем черными. Одного взгляда на его лицо хватало, чтобы понять, что в больнице ему самое место. С помощью регулировочного механизма он чуть приподнял изголовье кровати.

– Вы полагаете, это необходимо?

– У вашей амнезии может быть соматическая причина, – ответила Джулия. – Вы же слышали доктора Фриборна. Они поищут церебральные абсцессы, новообразования, кисты, сгустки крови и все такое.

– Я не уверен насчет этого Фриборна. – В голосе Фрэнка слышалась тревога.

Сэнфорд Фриборн был другом Бобби и Джулии, а также их лечащим врачом. Несколько лет назад они помогли ему вытащить брата из серьезной передряги.

– А почему? Что вас не устраивает в Сэнди?

– Я его не знаю.

– Вы никого не знаете, – напомнил Бобби. – В этом ваша проблема, помните? У вас потеря памяти.

Как только Фрэнк стал их клиентом, они прямым ходом отвезли его к доктору Фриборну для предварительного обследования. Сэнди знал только одно: кроме своего имени, Фрэнк ничего не может вспомнить. Они не рассказали ему о мешках с деньгами, крови, черном песке, красных камнях, странном насекомом, ни о чем другом. Сэнди не спросил, почему Фрэнк обратился к ним, а не в полицию и почему они взялись за дело, мало похожее на те, которыми обычно занимались. Джулия и Бобби ценили в друзьях отсутствие излишнего любопытства.

Фрэнк нервно поправил простыни:

– Вы считаете, что без отдельной палаты никак не обойтись?

Джулия кивнула:

– Вы же хотите, чтобы мы выяснили, чем вы занимаетесь ночью, куда уходите, а это означает, что вы должны находиться под постоянным контролем и защитой.

– Отдельная палата стоит дорого.

– Вы можете ее себе позволить.

– Возможно, деньги в мешках не мои.

Бобби пожал плечами:

– Тогда вам придется отработать счет, который выпишут вам в больнице. Перестелить несколько сотен кроватей, вынести несколько сотен суден, бесплатно провести с десяток нейрохирургических операций. Возможно, вы – нейрохирург. Кто знает? С этой амнезией все возможно. Вы могли быть как нейрохирургом, так и продавцом подержанных автомобилей. Стоит попробовать. Возьмите пилу, отпилите какому-нибудь парню макушку, загляните внутрь, вдруг что-то покажется знакомым.

Джулия облокотилась на ограждение кровати.

– Рядом с вами, за исключением времени, проведенного в отделении радиологии или других отделениях, где вам будут проводить назначенные врачом исследования, всегда будет находиться наш человек, наблюдать за вами. Сегодня это Хол.

Хол Яматака уже уселся на неудобный, покрытый чехлом стул для посетителей, стоящий между дверью и кроватью. С этого места он держал под контролем и дверь, и пациента, и телевизор, если у Фрэнка возникло бы желание его включить. Хол являл собой японскую версию Клинта Карагиосиса: рост пять футов и семь или восемь дюймов, широкие плечи и грудь, лицо и фигура вытесаны из камня мастером, который умел подогнать камни и спрятать цементный раствор. На случай, если телевизор смотреть не захочется, а поднадзорный окажется никудышным собеседником, Хол захватил с собой роман Джона Д. Макдоналда.

– Думаю… – Фрэнк не отрывал глаз от залитого дождем окна, – …я просто испуган.

– Бояться нет нужды, – ответил Бобби. – Хол не такой страшный, каким кажется. Он никогда не убивал тех, кто ему нравился.

– Только однажды, – подал голос Хол.

– Однажды ты убил того, кто тебе нравился? Почему?

– Он попросил одолжить расческу.

– Полагаю, вам все ясно, Фрэнк. – Бобби повернулся к клиенту. – Не просите его одолжить расческу, и вы будете в полной безопасности.

Однако Фрэнку было не до шуток.

– Я постоянно думаю о том, как проснулся с кровью на руках. Может, я уже причинил кому-то вред. Я не хочу, чтобы такое повторилось.

– О, Холу вред вы не причините. Он непробиваемый восточный человек.

– Непроницаемый, – поправил его Хол. – Я непроницаемый восточный человек.

Джулия взяла Фрэнка за руку.

Тот кисло улыбнулся:

– Ваш муж всегда такой, миссис Дакота?

– Зовите меня Джулия. Вы спрашиваете, всегда ли он ведет себя как шут или ребенок. Не всегда, но, боюсь, чаще всего.

– Ты это слышал, Хол? – спросил Бобби. – Женщины и страдающие амнезией… у них нет чувства юмора.

– Мой муж уверен, что все должно быть забавным, – продолжила Джулия. – Даже автомобильные аварии, даже похороны…

– Даже уход за зубами, – добавил Бобби.

– Думаю, он стал бы шутить и насчет радиоактивных осадков в разгар атомной войны. Такой уж он человек. Это неизлечимо…

– Она пыталась, – прервал жену Бобби. – Посылала в центр детоксикации счастья. Они обещали вбить в меня немного уныния. Не вышло.

– Здесь вы в безопасности. – Джулия крепче сжала руку Фрэнка. – Хол присмотрит за вами.

Глава 31

Дом энтомолога находился в районе Тертл-Рок в Ирвайне, в нескольких минутах езды от университета. Лампы в виде грибов освещали мокрую дорожку, которая вела к дубовым дверям.

Неся в руке одну из кожаных дорожных сумок Фрэнка Полларда, Клинт поднялся на небольшое, под навесом крыльцо и нажал на кнопку звонка.

Из микрофона аппарата внутренней связи, который крепился на стене чуть ниже кнопки, раздался мужской голос: «Будьте любезны, назовите свое имя».

– Доктор Дайсон Манфред? Я Клинт Карагиосис. Из частного детективного агентства «Дакота-и-Дакота».

Полминуты спустя Манфред открыл дверь, высокий, как минимум на десять дюймов выше Клинта, и тощий. В черных брюках, белой рубашке и зеленом галстуке с ослабленным узлом. Расстегнул он и верхнюю пуговицу рубашки.

– Святой боже, вы промокли насквозь.

– Нет, только сверху.

Манфред отступил назад, широко распахнул дверь, и Клинт вошел в выложенную плиткой прихожую.

– В такую погоду нужно брать с собой зонт или плащ, – заметил Манфред, закрывая дверь.

– Она насыщает энергией.

– Кто?

– Плохая погода, – ответил Клинт.

Манфред посмотрел на него как на человека со странностями, но, по мнению Клинта, странным как раз был Манфред. Прежде всего удивляла его худоба, кожа, кости, никакого мяса. Брюки висели мешком, плечи чуть ли не дырявили рубашку. Словно какой-то бог-недоучка собрал его из груды сухих палок. Загорелая, выдубленная ветром кожа с такой силой обтягивала длинное узкое лицо, что грозила лопнуть на выпирающих скулах. Его необычные янтарные глаза разглядывали Клинта с холодным любопытством, без сомнения хорошо знакомым тысячам жуков, из которых состояла коллекция энтомолога.

Взгляд Манфреда спустился к кроссовкам Клинта, около которых образовалась небольшая лужица.

– Извините.

– Вода высохнет. Я работал в кабинете. Прошу за мной.

Глянув в гостиную, оставшуюся по правую руку, Клинт отметил обои в ирисах, толстый китайский ковер, избыток диванов и кресел, антикварную английскую мебель, портьеры цвета красного вина, столы, уставленные безделушками, поблескивающими в свете ламп. Во всех смыслах викторианская комната совершенно не гармонировала с самим домом.

Коротким коридором, мимо гостиной он последовал за энтомологом в кабинет. Манфред и ходил угловато, на прямых ногах. Высокий, похожий на палку, при ходьбе он сутулился и чуть наклонялся вперед, напоминая богомола.

Клинт ожидал, что кабинет профессора будет набит книгами, но увидел только сорок или пятьдесят томов на полках шкафа, стоящего слева от стола. Зато в кабинете хватало комодов с широкими невысокими ящиками, в которых, вероятно, находилась основная часть коллекции. Остальные же насекомые, наверное лучшие и уникальные экземпляры, упрятанные в коробки под стеклом, украшали стены.

– Тараканы. Прекрасные существа, – прокомментировал Манфред, увидев, что одна коробка привлекла особое внимание Клинта.

Клинт промолчал.

– Я говорю про простоту их строения и функциональность. Разумеется, мало кто найдет прекрасным их внешний вид.

Клинт не мог отделаться от ощущения, что все тараканы живые.

– Что вы скажете об этом крупном молодце в правом верхнем углу?

– Он большой, сэр.

– Мадагаскарский шипящий таракан. Научное название Gromphadorhina portentosa. Этот экземпляр длиной более восьми с половиной сантиметров, примерно три с половиной дюйма. Потрясающий красавец.

Клинт промолчал.

Сев на стул за столом, Манфред каким-то образом уместил длинные костлявые руки и ноги в очень ограниченном пространстве, точно так же как большой паук складывается в миниатюрный шарик.

Клинт садиться не стал. День выдался длинный, ему не терпелось вернуться домой.

– Мне позвонил ректор, – продолжил Манфред. – Попросил оказать всяческое содействие вашему мистеру Дакоте.

ИКУ, Ирвайнский Калифорнийский университет, давно уже пытался выбиться в лучшие университеты страны. Нынешний и предыдущий ректоры с этой целью предлагали огромное жалованье и множество дополнительных льгот профессорам и ученым мирового уровня, которые работали в других университетах. Но прежде чем сделать предложение, от которого обычно не отказывались, университет нанимал детективное агентство «Дакота-и-Дакота», с тем чтобы досконально проверить прошлое потенциального сотрудника. Даже самые блестящие физики или биологи могли пить слишком много виски, нюхать кокаин, увлекаться молоденькими девушками. ИКУ хотел покупать мозги, респектабельность и академическую славу, но не скандалы. Агентство «Дакота-и-Дакота» этому всемерно способствовало.

Манфред уперся локтями в подлокотники, сложил пальцы домиком, такие длиннющие, словно в каждом было на одну фалангу больше.

– Так в чем проблема?

Клинт расстегнул молнию кожаной дорожной сумки, достал стеклянную банку с широким горлом объемом с кварту. Поставил на стол энтомолога.

Жук в банке как минимум вдвое превосходил размерами мадагаскарского шипящего таракана на стене.

На мгновение Манфред просто окаменел. Не мог шевельнуть и пальцем, не мог даже моргнуть. Не отрываясь, смотрел на существо в банке. Наконец к нему вернулся дар речи.

– Это что? Чья-то шутка?

– Он настоящий.

Манфред наклонился вперед, прижался к столу, опуская голову, пока длинный нос едва не ткнулся в толстое стекло, за которым находилось насекомое.

– Он живой?

– Мертвый.

– Где вы его нашли? Не здесь же, в Южной Калифорнии?

– Здесь.

– Невозможно.

– Что это? – спросил Клинт.

Манфред, хмурясь, вскинул на него глаза:

– Я никогда не видел ничего подобного. А если не видел я, то не видел никто. Он из филюма[19] Athropoda, я в этом уверен, куда относятся пауки и скорпионы, но можно ли его классифицировать как насекомое, я сказать не смогу, пока не проведу исследования. Если это насекомое, то совершенно новый вид. Где вы его нашли и откуда у частных детективов интерес к насекомым?

– Извините, сэр, но я не могу поделиться с вами никакими подробностями. Я должен оберегать интересы клиента.

Манфред осторожно поднял банку, покрутил в руках, оглядывая ее обитателя со всех сторон.

– Невероятно. Он должен стать моим. – Когда ученый посмотрел на Клинта, от холодности в его янтарных глазах не осталось и следа. Они возбужденно блестели. – Мне он нужен.

– Я намеревался оставить его вам для исследований, – ответил Клинт. – Что же касается передачи его вам на постоянной основе…

– Да. На постоянной.

– Это могут решить только мой босс и клиент. А пока мы хотим узнать, что это такое, откуда он взялся, все, что вы сможете о нем сказать.

Очень осторожно, словно имел дело с бесценным кристаллом, а не стеклянной банкой, Манфред поставил ее на стол.

– Я проведу фото- и видеосъемку образца со всех возможных углов и максимально крупным планом. Потом мне придется произвести вскрытие, но, заверяю вас, это будет с минимальным нарушением целостности образца.

– Как сочтете нужным.

– Мистер Карагиосис, ваше странное безразличие меня удивляет. Или вы не поняли смысла моих слов? Судя по всему, это совершенно новый вид, событие экстраординарное. Потому что непонятно, как насекомое такого размера до сих пор никому не попадалось на глаза. Мы говорим о сенсации в мире энтомологии, мистер Карагиосис, очень большой сенсации.

Клинт посмотрел на жука в банке:

– Да, я так и думал.

Глава 32

Из больницы Бобби и Джулия на принадлежащей агентству «тойоте» поехали на восток, к Гарден-Гроув, на поиски дома 884 по Серейп-Уэй, адресу, указанному в водительском удостоверении, выданном Джорджу Фаррису, но с фотографией Фрэнка.

Улица освещалась яркими натриевыми лампами, вдоль нее выстроились одноэтажные дома, построенные тридцать лет назад. Практически одинаковые, иллюзия индивидуальности создавалась элементами отделки, кирпичными вставками, калифорнийским кедром, песчаником, туфом.

Калифорния – не только Беверли-Хиллз, Бел-Эйр и Ньюпорт-Бич, не только особняки и виллы у моря. Это всего лишь телевизионный имидж Калифорнии. Именно недорогие дома превратили калифорнийскую мечту в реальность для волн эмигрантов, которые в течение многих десятилетий накатывали с востока, а теперь и с дальних берегов, о чем свидетельствовали наклейки на вьетнамском и корейском языках на бамперах некоторых автомобилей, едущих по Серейп-Уэй или припаркованных у домов.

– Следующий квартал. С моей стороны, – сообщила Джулия-штурман.

Некоторые люди говорили, что такие вот районы – прыщ на теле земли, но Бобби они казались основой демократии. Он сам вырос на улице, ничем не отличающейся от Серейп-Уэй, только не в Гарден-Гроув, а в северной части Анахайма, и она никогда не вызывала у него отрицательных эмоций. Он помнил, как играл там с другими детьми долгими летними вечерами, когда солнце садилось, горя оранжево-алым огнем, а силуэты пальм чернели на фоне неба. В сумерках воздух всегда пах жасмином, а с запада долетали крики морских чаек. Он помнил, что это такое, иметь велосипед в Калифорнии, какие приключения сулило подростку это транспортное средство. С седла «швина» любая улица, увиденная впервые, казалась экзотической.

Во дворе дома 884 росли два высоких коралловых дерева. Белые цветы кустов азалий мягко светились в темноте.

Подсвеченные натриевыми лампами уличных фонарей, падающие капли дождя казались расплавленным золотом. Но когда Бобби спешил следом за Джулией по дорожке, ведущей к крыльцу, его руки и лицо закоченели буквально через несколько шагов, таким холодным был дождь. Он благоразумно надел нейлоновую куртку на толстой подкладке, с капюшоном и все равно дрожал.

Джулия позвонила. На крыльце зажегся свет, и Бобби почувствовал, что кто-то смотрит на него через глазок. Откинул капюшон и улыбнулся.

Дверь открылась на чуть-чуть, дальше не пускала цепочка, в зазоре появилось лицо мужчины-азиата. Лет сорока с небольшим, невысокого, худенького, с черными волосами, тронутыми на висках сединой.

– Да?

Джулия показала мужчине удостоверение частного детектива и объяснила, что они ищут некоего Джорджа Фарриса.

– Полиция? – нахмурился мужчина. – У нас все в порядке, не нужно никакой полиции.

– Нет, видите ли, мы частные детективы, – подал голос Бобби.

Глаза мужчины превратились в щелочки. Сквозь зазор между дверью и дверной коробкой он переводил взгляд с Джулии на Бобби и обратно, а потом вдруг просиял, широко улыбнулся.

– Ой, так вы частные детективы! Как в телевизоре. – Он снял цепочку, распахнул дверь, впустил их в дом.

Не просто впустил, пригласил войти, как самых дорогих гостей. Не прошло и трех минут, как они узнали, что его зовут Туонг Тран Фан (он изменил порядок в соответствии с западными обычаями, и имя стало фамилией), что он и его жена, Чинь, были среди тех, кто на лодках покидал Южный Вьетнам через два года после падения Сайгона, что они работали в прачечных и химчистках, пока не открыли две свои химчистки. Туонг настоял на том, чтобы гости сняли куртки. Чинь, миниатюрная женщина с кукольным личиком, одетая в мешковатые черные брюки и желтую шелковую блузку, сказала, что сейчас что-нибудь приготовит, пусть Бобби и пытался объяснить, что они заглянули лишь на несколько минут.

Бобби знал, что представители первого поколения американцев вьетнамского происхождения с подозрением относились к полиции, не спешили обращаться к ней за помощью, даже становясь жертвами преступлений. Южновьетнамская полиция была коррумпирована сверху донизу, а северовьетнамцы, захватившие юг после ухода американцев, слишком уж многих убивали. Поэтому, проведя в Соединенных Штатах пятнадцать, а то и больше лет, многие вьетнамские иммигранты по-прежнему не доверяли властям.

В случае Туонга и Чинь Фан подозрительность, однако, не распространялась на частных детективов. Вероятно, они видели по телевизору слишком многих героических частных детективов, считали их рыцарями без страха и упрека, пусть мечи эти парни сменили на револьверы тридцать восьмого калибра. Поэтому Бобби и Джулию, зачисленных в когорту освободителей угнетенных, проводили в гостиную и торжественно усадили на диван, безусловно самый новый и лучший предмет обстановки.

Фаны привели в гостиную, чтобы представить их частным детективам, и своих четверых чистеньких, ухоженных детей: тринадцатилетнего Роки, десятилетнего Сильвестра, двенадцатилетнюю Сиси и шестилетнюю Мерил. Они, несомненно, родились и воспитывались американцами, но вежливостью и хорошими манерами разительно отличались от большинства своих ровесников. Познакомившись с детективами, дети вернулись на кухню, где делали уроки.

Несмотря на вежливые отказы, Джулия и Бобби получили по чашке кофе с концентрированным молоком, поставили перед ними и поднос с маленькими вьетнамскими пирожными. Фаны тоже пили кофе.

Туонг и Чинь сели на потрепанные кресла, конечно же менее удобные, чем диван. Бобби и Джулия обратили внимание, что мебель в основном старая, нейтральных цветов. Один угол занимало святилище Будды. На красном алтаре лежали свежие фрукты, из керамических подсвечников торчали палочки благовоний. Одна курилась, и светло-синяя лента дыма медленно поднималась к потолку. Об азиатском происхождении хозяев дома напоминали и столы с черными лакированными поверхностями.

– Мы ищем человека, который, возможно, когда-то жил по этому адресу. – Джулия взяла с подноса, принесенного миссис Фан, одно из крохотных пирожных. – Его зовут Джордж Фаррис.

– Да, он жил здесь, – ответил Туонг, и его жена согласно кивнула.

Бобби удивился. Он не сомневался, что имя и фамилия Фарриса, как и адрес, взяты изготовителем документов случайно и Джордж Фаррис, само собой, никогда здесь не жил. И Фрэнк был уверен, что его настоящая фамилия – Поллард, не Фаррис.

– Вы купили дом у Джорджа Фарриса? – спросила Джулия.

– Нет, он умер, – ответил Туонг.

– Умер? – переспросил Бобби.

– Пять или шесть лет назад. Неоперабельная раковая опухоль.

Следовательно, Фрэнк не был Фаррисом и не жил здесь. А весь комплект документов – подделка.

– Мы купили дом несколько месяцев назад у его вдовы, – уточнил Туонг. На английском он говорил хорошо, лишь иногда не к месту вставлял артикль. – Нет, мы купили дом, оставшийся после вдовы.

– Значит, миссис Фаррис тоже умерла, – уточнила Джулия.

Туонг повернулся к жене, они многозначительно переглянулись.

– Все это очень грустно. И откуда только берутся такие люди?

– О чем вы говорите, мистер Фан?

– О человеке, который убил миссис Фаррис, ее брата, двух дочерей.

Что-то шевельнулось и заскреблось в желудке Бобби. Ему сразу понравился Фрэнк Поллард, он твердо знал, что никакой вины за ним нет, но внезапно в яблоке его убежденности завелся червь сомнений. Это простое совпадение, наличие у Фрэнка документов человека, семью которого жестоко убили, или ответственность лежит именно на Фрэнке? Бобби жевал маленькое пирожное с кремом, очень вкусное, но никак не мог его проглотить.

– Это произошло в прошлом июле, – добавила Чинь. – Тогда стояла жуткая жара, вы, наверное, помните. – Она подула на кофе, чтобы чуть остудить его. Бобби отметил, что на английском Чинь говорила безукоризненно, и подумал, что иногда она сознательно делала ошибки, чтобы гости, не дай бог, не решили, что она владеет языком лучше мужа. Да, азиатские женщины четко знали свое место. – Дом мы купили в прошлом октябре.

– Убийцу так и не нашли, – печально покачал головой Туонг Фан.

– У полиции есть его приметы? – спросила Джулия.

– Думаю, что нет.

С неохотой Бобби посмотрел на Джулию. Новость потрясла ее не меньше, но она обошлась без взгляда: «Я тебе говорила».

– Как их убили? – спросила Джулия. – Застрелили? Задушили?

– Думаю, ножом. Пойдемте. Я покажу вам, где нашли тела.

В доме были три спальни и две ванные, одну из них как раз ремонтировали. Со стен отбили кафель, с пола – плитку.

Джулия последовала за Туонгом в ванную, Бобби остался на пороге с миссис Фан.

Через вентиляционное отверстие в потолке доносился шум дождя.

– Тело младшей дочери Фаррисов нашли здесь, на полу. Бедняжке было только тринадцать. Кошмар. Столько крови. Раствор между плитками прокрасился ею, так что пришлось все убирать.

Он повел их в спальню, которую делили его дочери. Две кровати, две тумбочки, два столика, больше места вроде бы не было. Но Сиси и Мерил умудрились втиснуть в спальню множество книжек.

– Здесь убили брата миссис Фаррис, который заехал погостить на неделю. В кровати. Кровь была на стенах, на ковре.

– Мы осмотрели дом до того, как ковер заменили. А стены перекрасили, – пояснила Чинь Фан. – Эта комната была хуже всех. Какое-то время из-за нее мне снились кошмары.

Они прошли в большую спальню, с минимумом обстановки: двуспальная кровать, две тумбочки, две настольные лампы, но ни комодов, ни шкафов. Одежда, которая не умещалась в стенном шкафу, лежала в картонных ящиках, сложенных у одной стены.

Бобби и Джулии все это показалось очень знакомым: Фаны, похоже, тоже не покупали ничего лишнего, обходились самым необходимым, работали и копили деньги ради мечты.

– Миссис Фаррис нашли в этой комнате, в собственной постели, – сказал Туонг. – С ней проделывали что-то жуткое. Ее всю искусали, но об этом не написали в газетах.

– Искусали? – переспросила Джулия. – Кто?

– Должно быть, убийца. Укусы были на лице, шее… других местах.

– Если об этом не написали в газетах, откуда вы знаете об укусах? – спросил Бобби.

– Соседка, которая нашла тела, по-прежнему живет в доме рядом. Она говорит, что искусали миссис Фаррис и ее старшую дочь.

– Она не из тех, кто может такое выдумать, – добавила миссис Фан.

– Где нашли старшую дочь? – спросила Джулия.

– Пожалуйста, следуйте за мной. – Туонг повел их обратно, через гостиную и столовую в кухню.

Четверо детей сидели за столом. Трое читали учебники и делали какие-то пометки в тетрадях. Ни радио, ни телевизор не работали, и, похоже, делать домашнее задание им нравилось. Даже Мерил, которая училась в первом классе, в котором на дом практически ничего не задавали, читала детскую книжку.

Бобби заметил на стене, около холодильника, цветные таблицы. В первую заносились отметки и результаты контрольных всех детей с начала учебного года. Вторая содержала список домашних обязанностей, которые выполняли дети.

По всей стране университеты сталкивались с одной и той же проблемой: среди тех, кто подавал заявление о приеме и имел очень высокие баллы, число азиатов было непропорционально велико. Черные и латиносы жаловались, что их вытесняет еще одно меньшинство, белые обвиняли администрацию университетов в расизме наоборот, когда им отказывали в приеме, отдавая предпочтение выходцу из Азии. Кто-то полагал успех американцев азиатского происхождения результатом заговора, но Бобби увидел в доме Фанов куда более простое объяснение их достижений: они прилагали больше усилий. Приняли как аксиому идеалы, на которых основывалась страна: трудолюбие, честность, целеустремленность и право стать тем, кем хочешь. Ирония судьбы, но успех азиатов в немалой степени обусловливался тем, что большинство людей, урожденных американцами, воспринимали эти самые идеалы с немалой долей цинизма.

Из кухни еще одна дверь вела в маленькую гостиную, обставленную так же скромно, как и остальной дом.

– Старшую дочь Фаррисов, семнадцатилетнюю, нашли здесь, около дивана, – сказал Туонг.

– Очень симпатичная девушка. – Голос Чинь переполняла грусть.

– Ее, как и мать, искусали. Так, во всяком случае, говорит соседка.

– А две другие жертвы, младшая дочь и брат миссис Фаррис… их тоже искусали?

– Не знаю, – ответил Туонг.

– Соседка не видела их тел, – добавила Чинь.

Какое-то время все молчали, глядя на пол, где нашли убитую девушку, словно ожидали, что на новеньком ковре проступит пятно крови, таким ужасным было это преступление. Дождь продолжал барабанить по крыше.

– Вы иногда не тревожитесь из-за того, что живете здесь? – спросил Бобби. – Не потому, что в этих комнатах убивали людей. Из-за того, что убийца на свободе. Вы не боитесь, что как-нибудь ночью он вновь заявится сюда?

Чинь кивнула.

– Опасность есть везде, – ответил Туонг. – Сама жизнь опасна. Менее рискованно – не рождаться. – По его губам промелькнула улыбка и исчезла. – Покинуть Вьетнам в маленькой лодке было куда опаснее.

Глянув на примыкающую к миниатюрной гостиной кухню, Бобби увидел, что дети продолжают заниматься. Перспектива возвращения убийцы совершенно их не трогала.

– Помимо химчисток, мы ремонтируем дома, – заговорила Чинь, – продаем их. Это наш четвертый дом. Мы проживем здесь еще год, закончим ремонт, комната за комнатой, потом продадим, получим прибыль.

– Из-за убийств некоторые люди не стали бы въезжать сюда после Фаррисов, – вставил Туонг. – Но опасность – это новые возможности.

– Когда мы выставим этот дом на продажу, – продолжила Чинь, – он будет не просто отремонтирован. Он также будет чистым, чистым от призраков. Вы понимаете? Будет восстановлена невинность дома. Мы вычистим зло, которое принес сюда убийца, и мы оставим в этих комнатах свой душевный след.

– И это будет хорошо, – кивнул Туонг.

Достав из кармана поддельное водительское удостоверение, Бобби закрыл пальцами имя, фамилию и адрес, оставив видимой только фотографию.

– Вы знаете этого человека?

– Нет, – ответил Туонг, и Чинь согласно кивнула.

– Вы знаете, как выглядел Джордж? – спросила Джулия после того, как Бобби убрал водительское удостоверение.

– Нет, – ответил Туонг. – Как я вам и говорил, он умер от рака, за много лет до того, как его семью убили.

– Я подумала, может, вы видели его фотографию до того, как из дома вывезли вещи Фаррисов.

– Нет. К сожалению.

Следующий вопрос задал Бобби:

– Вы упомянули, что купили дом не через компанию по продаже недвижимости. Вы напрямую вышли на наследника?

– Да. Другой брат миссис Фаррис унаследовал все.

– У вас, наверное, сохранились его имя и адрес? Думаю, нам придется с ним поговорить.

Глава 33

Подошло время обеда. Дерек проснулся. Еще плохо соображал, но уже проголодался. Опирался на Томаса, пока они шли в столовую. Поели хорошо. Спагетти. Мясные шарики. Салат. Вкусный хлеб. Шоколадный торт. Холодное молоко.

Вернувшись в свою комнату, посмотрели телевизор. Дерек снова заснул. На телевидении выдался неудачный вечер. Томас только и делал, что вздыхал да морщился. Где-то через час выключил телевизор. Ни одной умной передачи, которую стоило бы смотреть. Все были слишком глупы даже для дебилов, к каковым отнесла его Мэри. Может, эти передачи понравились бы имбецилам. Может, и нет.

Он прошел в ванную. Почистил зубы. Умылся. В зеркало не смотрел. Не любил зеркал, потому что они показывали, какой он на самом деле.

Переодевшись в пижаму, Томас лег в постель, погасил лампу, хотя часы показывали только половину девятого. Повернулся на бок, голова лежала на двух подушках, и принялся изучать ту часть неба, что попадала в прямоугольник ближайшего окна. Никаких звезд. Облака. Дождь. Дождь ему нравился. Когда шел дождь, небо словно накрывали крышкой, и человек не чувствовал, что может уплыть в эту темноту и исчезнуть.

Томас вслушивался в дождь. Тот что-то шептал. И плакал, поливая слезами окно.

Далеко-далеко Плохой стоял под дождем. Отвратительно ужасные волны расходились от него, как расходятся по поверхности пруда круги от брошенного в воду камня. Плохой казался большим камнем, брошенным в ночь, существом, не принадлежащим к этому миру, и, чуть напрягшись, Томас мог уловить перекатывающиеся через него волны, которые шли от Плохого.

Он потянулся к Плохому. Ощутил его. Что-то пульсирующее. Холодное и полное злобы. Подлое. Томас хотел подобраться поближе. Узнать, с кем имеет дело.

Попытался задать вопросы через тиви. Кто ты? Где ты? Что тебе нужно? Почему хочешь причинить вред Джулии?

Внезапно, будто большой магнит, Плохой начал притягивать его. Никогда раньше Томас не чувствовал ничего подобного. Когда пытался связаться с Бобби или Джулией через тиви, они не хватали его и не тащили к себе, как Плохой.

Часть его разума словно превратилась в нитяной клубок, и свободный конец через окно уплыл в темноту, в ночь, удалялся и удалялся от окна, пока не дотянулся до Плохого. Внезапно Томас оказался рядом с Плохим, слишком близко. Плохой окружил его со всех сторон, что-то большое, странное и отвратительное, у Томаса создалось ощущение, что он в бассейне, наполненном льдом и лезвиями бритв. Он не знал, человек ли это, не видел его, только чувствовал. Снаружи это существо могло быть красивым, но внутри его пульсировало что-то черное и мерзкое. Он чувствовал, что Плохой ест. Еда еще жила и верещала. Томас перепугался, попытался вернуться в себя, но какие-то мгновения жуткий разум удерживал его, и ему удалось вырваться, лишь представив себе, как нить, потянувшаяся из его мозга к Плохому, вновь сматывается в клубок.

Когда вся эта нить-мысль смоталась, Томас отвернулся от окна, лег на живот. Дышал часто-часто. Сердце выпрыгивало из груди.

И во рту остался неприятный привкус. Такой появлялся, если он прикусывал язык, случайно, и когда дантист вырывал у него зуб, специально. Привкус крови.

С подкатившей к горлу тошнотой, испуганный, он сел на кровати, зажег лампу. Взял бумажную салфетку из коробочки, которая стояла на столике у кровати. Плюнул в нее, чтобы посмотреть, есть ли во рту кровь. Никакой крови. Только слюна.

Он понял, в чем дело. Он очутился слишком близко от Плохого. Может, внутри Плохого, пусть и на доли мгновения. Отвратительный привкус во рту достался ему от Плохого, который жрал что-то живое. Во рту Томаса крови не было, просто мозг ощутил кровь во рту Плохого. Но и этого хватило с лихвой. И на этот раз не было речи ни о прикусывании языка, ни о выдернутом зубе: во рту остался привкус крови, но не собственной, а чужой.

И хотя в комнате было тепло, Томаса начало трясти, и он ничего не мог с собой поделать.

Конфетка бродил по каньонам, потребность держала его мертвой хваткой, вот ему и не оставалось ничего другого, как «вытряхивать» диких животных из их нор и укрытий. Он стоял на коленях около огромного дуба, поливаемый дождем, высасывал кровь из прокушенной шеи зайца, когда почувствовал, как кто-то положил руку ему на голову.

Отбросил зайца, вскочил, одновременно оборачиваясь. Никого. Только две самые черные кошки в двадцати футах позади: в темноте светились их глаза. Они шли следом с того самого момента, как Конфетка вышел из дома. А больше – никого.

Секунду или две он еще чувствовал руку на голове, хотя никакой руки не было. Потом странное ощущение ушло.

Он вгляделся в тени, окружавшие его со всех сторон, вслушался в шум дождя, барабанящего по листьям дуба.

Наконец постарался забыть об этом непонятном ощущении и, ведомый потребностью, двинулся дальше на восток. На дне каньона уже образовался поток шириной в два фута, глубиной в шесть или восемь дюймов, еще не слишком большой, чтобы препятствовать его продвижению вперед.

Вымокшие кошки не отставали. Он не хотел, чтобы они сопровождали его, но по опыту знал, что отделаться от них невозможно. Они далеко не всегда составляли ему компанию, но, если уж решили идти следом, никто и ничто не могло их остановить.

Пройдя с сотню ярдов, Конфетка вновь упал на колени, выставил руки перед собой, выпустил заряд энергии. Сапфировое сияние осветило ночь. Затряслась земля, закачались деревья, застучали, ударяясь друг о друга, камни. Взметнулись фонтаны земли, потом все погрузилось в темноту.

Животные повыскакивали из укрытий, побежали в разные стороны, некоторые – к Конфетке. Он хотел схватить зайца, промахнулся, потом схватил белку. Она попыталась укусить его, но Конфетка, держа белку за задние лапки, ударил ее головой о мокрую землю, оглушил.

Виолет сидела на одеялах, постеленных в углу кухни, в компании Вербины и двадцати трех из двадцати пяти кошек.

Часть ее разума и разума сестры находилась в Синдерс и Ламии, двух черных кошках, посредством которых они сопровождали брата. Наблюдая, как Конфетка хватает и пожирает добычу, Синдерс и Ламия возбуждались, а с ними возбуждалась и Виолет.

Темноту дождливой январской ночи разгоняло лишь сияние жилых районов на западе, отражающееся от низко плывущих облаков. В дикой природе каньонов Конфетка, пожалуй, был самым диким существом, жестоким, могучим и безжалостным хищником, который неутомимо продвигался вперед, брал все, что хотел, в чем нуждался. Он форсировал ручьи, текущие по дну каньонов, перелезал через валуны и упавшие деревья, обходил заросли колючих кустов, проделывая все с такой легкостью, словно был не человеком из плоти и крови, а тенью какой-то огромной птицы, летящей высоко над землей.

Когда Конфетка схватил белку и оглушил, ударив головой о землю, Виолет разделила часть своего разума, которая находилась в Синдерс и Ламии, и внедрилась в белку. Оглушенная ударом, та слабо сопротивлялась и с диким ужасом смотрела на Конфетку.

Большущие сильные руки Конфетки держали белку, но Виолет казалось, что они держат ее, перемещаются по ее голым ногам, бедрам, животу, груди.

Конфетка переломил белке позвоночник о согнутое колено.

По телу Виолет пробежала дрожь. Вербина пискнула и прижалась к сестре.

Конечности белки потеряли чувствительность.

Зарычав, Конфетка прокусил шею белки. Порвал шкуру, добрался до наполненных кровью сосудов.

Виолет почувствовала, как горячая кровь хлынула из белки, наполнила жадно приникший к ране рот Конфетки. Ей показалось, что белка и она одно целое, и губы Конфетки приникли к ее, Виолет, шее, и ее кровь лилась в его рот. Как же ей хотелось проникнуть в мозг Конфетки, чтобы почувствовать, каково это, пить чужую кровь, но она могла сливаться только с разумом животных.

Сидеть более не было сил. Она повалилась на спину, на одеяла, смутно отдавая себе отчет в том, что монотонно шепчет: «Да, да, да, да, да…»

Вербина перекатилась на сестру. Сверху их накрыла масса шерсти, хвостов и усатых морд.

Томас предпринял еще одну попытку. Ради Джулии. Потянулся к холодному, светящемуся во тьме разуму Плохого. И тут же Плохой потащил его к себе. Томас позволил разматываться большому клубку нити-мысли. Она пронзила окно, устремилась в темноту, сцепилась с разумом Плохого.

Томас задал тиви-вопросы: «Кто ты? Где ты? Что тебе нужно? Почему хочешь причинить вред Джулии?»

Как только Конфетка отбросил мертвую белку и поднялся, на его голову вновь легла рука. Он дернулся, повернулся, замолотил по темноте обоими кулаками.

Позади никого не было. Сверкая янтарными глазами, сидящие неподалеку две кошки наблюдали за ним – темные пятна на более светлой земле. Вся живность, которая находилась в непосредственной близости, давно разбежалась. Если кто-то и шпионил за ним, то, возможно, он прятался за кустами, которые росли достаточно далеко от него или в нише в стене каньона, на слишком большом расстоянии, чтобы прикоснуться к нему рукой.

Он по-прежнему чувствовал руку. Она потирала ему макушку, словно искала листья в его мокрых волосах. Но ведь никакой руки не было.

Однако ее давление оставалось, даже усилилось, и он буквально чувствовал ладонь, пальцы, прижимающиеся к его черепу.

«Кто?.. где?.. что?.. почему?..»

Эти слова эхом отражались в голове. Никакой голос не пробивался сквозь монотонный шум дождя.

«Кто?.. где?.. что?.. почему?..»

Конфетка повернулся на триста шестьдесят градусов, злой, недоумевающий.

В голову к нему кто-то вползал. Никогда раньше он не испытывал таких ощущений.

– Кто ты? – вслух спросил он.

«Кто?.. где?.. что?.. почему?..»

– Кто ты?

Плохой был человеком. Теперь Томас это знал. Человеком, ужасным внутри, и чем-то или кем-то еще, но по крайней мере частично человеком.

Разум Плохого напоминал водоворот, вода в котором была чернее черного и вращалась быстро-быстро, засасывая Томаса, таща вниз, чтобы утопить, утопить живьем. Плохой пытался затащить его в Нехорошее место, и оттуда он вернуться бы не смог. Он уже подумал, что для него все кончено. Но страх перед Нехорошим местом (если бы он попал туда, Джулия и Бобби никогда бы его не нашли и ему пришлось бы бродить там в одиночку) оказался столь велик, что Томас сумел вырвать свободный конец нити-мысли и смотать ее в клубок уже дома, в комнате «Сиело виста».

Он соскользнул с подушек на матрас, натянул одеяло на голову, чтобы больше не видеть ночь за окном и чтобы ничто в ночи не могло видеть его.

Глава 34

Уолтер Хавалоу, оставшийся в живых брат миссис Фаррис и наследник ее скромного состояния, жил в более респектабельном районе, чем Фаны, но ему определенно недоставало присущих им вежливости и хороших манер. Окна его построенного в стиле Тюдоров дома в Вилла-Парк сияли светом, который Джулия нашла теплым и приглашающим, но Хавалоу застыл на пороге и не пригласил их войти после того, как внимательно изучил удостоверения частных детективов и вернул их ей.

– Что вам угодно?

Хавалоу был высок ростом. С толстым животом, редеющими светлыми волосами и густыми рыжеватыми усами. Его карие глаза светились умом, холодные, наблюдательные, расчетливые, глаза бухгалтера мафии.

– Как я и объяснила, Фаны сказали, что вы можете нам помочь. Нам нужна фотография мужа вашей сестры. Джорджа Фарриса.

– Зачем?

– Я уже говорила, что есть человек, который выдает себя за мистера Фарриса. Он замешан в деле, которое мы расследуем.

– Этот человек не может быть мужем моей сестры. Он умер.

– Да, мы знаем. Но поддельные документы этого человека сделаны на очень высоком уровне, и фотография настоящего Джорджа Фарриса нам очень поможет. Большего, к сожалению, я вам сказать не могу. Мы связаны условием конфиденциальности.

Хавалоу повернулся и захлопнул дверь прямо перед ними.

Бобби посмотрел на Джулию:

– Мистер Общительность.

Джулия вновь нажала на кнопку звонка.

Через мгновение Хавалоу открыл дверь:

– Что еще?

– Я понимаю, мы приехали без предварительной договоренности. – Джулии с трудом удавалось говорить вежливым голосом. – Приношу извинения за вторжение, но фотография брата…

– Я как раз за ней и пошел, – нетерпеливо прервал ее Хавалоу, – и уже держал бы в руках, если бы вы не позвонили вновь. – Он отвернулся от них и снова захлопнул дверь.

– Может, от нас плохо пахнет? – предположил Бобби.

– Каков говнюк.

– Ты думаешь, он вернется?

– Если не вернется, я вышибу дверь.

За их спиной дождь барабанил по навесу, накрывавшему десять последних футов дорожки, вода двумя струйками стекала с желобов по бокам.

Хавалоу вернулся с коробкой из-под обуви, полной фотографий.

– Мое время дорого. Если хотите, чтобы я вам помог, помните об этом.

Джулия едва сдерживалась. Грубость выводила ее из себя. Она без труда представила себе, как выбивает у него коробку, хватает его за руку и, насколько возможно, выгибает указательный палец, заставляя опуститься на колени. Потом удар коленом под подбородок, еще один – ребром ладони по шее и, наконец, пинок в толстый, податливый живот…

Хавалоу порылся в коробке, достал «поляроид», запечатлевший мужчину и женщину, сидевших на лужайке за столиком из красного дерева в солнечный день.

– Это Джордж и Ирен.

Даже в слабом желтоватом свете лампы над дверью Джулия видела, что Джордж Фаррис – сухопарый мужчина с узким, длинным лицом, внешне прямая противоположность Фрэнка Полларда.

– Почему кому-то захотелось заявлять, что он – Джордж? – спросил Хавалоу.

– Мы имеем дело с преступником, который использует удостоверения личности разных людей, – ответила Джулия. – Одно из них – на имя Джорджа Фарриса. Нет сомнений, что имя и фамилия мужа вашей сестры взяты случайно изготовителем поддельных бумаг, услугами которого воспользовался преступник. При подделке документов частенько используются имена и адреса умерших людей.

Хавалоу нахмурился:

– Вы думаете, что человек, который использует имя Джорджа, мог убить Ирен, моего брата, обеих моих племянниц?

– Нет, – без запинки ответила Джулия. – Мы занимаемся не убийцей. Всего лишь мошенником.

– А кроме того, – вставил Бобби, – ни один убийца не станет связывать себя с убитыми, обзаведясь удостоверением личности на имя мужа одной из своих жертв.

Встретившись взглядом с Джулией, определенно пытаясь понять, не вешают ли ему лапшу на уши, Хавалоу спросил:

– Этот парень – ваш клиент?

– Нет, – солгала Джулия. – Он выудил у нашего клиента немалую сумму денег, вот нас и наняли, чтобы мы его нашли. Тогда наш клиент сможет потребовать с него возмещение убытков.

– Можем мы взять фотографию, сэр? – спросил Бобби.

Хавалоу замялся. Он по-прежнему не отрывал взгляда от глаз Джулии.

Бобби протянул Хавалоу визитную карточку детективного агентства «Дакота-и-Дакота».

– Фотографию мы вам вернем. Здесь наш адрес, номер телефона. Я понимаю ваше нежелание расставаться с семейной реликвией, учитывая, что ваша сестра и ее муж уже умерли, но…

Вероятно, Хавалоу решил, что они не лгут.

– Черт, да берите ее. Я не испытываю ностальгии по Джорджу. И при жизни терпеть его не мог. Всегда думал, что моя сестра поступила глупо, выйдя за него замуж.

– Благодарю вас, – улыбнулся Бобби. – Мы…

Хавалоу отступил на шаг и захлопнул дверь.

Джулия нажала на кнопку звонка.

– Пожалуйста, только не убивай его, – попросил Бобби.

Недовольно хмурясь, Хавалоу открыл дверь.

Торопливо шагнув вперед, между ним и Джулией, Бобби протянул ему водительское удостоверение, выданное на имя Джорджа Фарриса, но с фотографией Фрэнка Полларда.

– Еще вопрос, и мы более не будем вас беспокоить.

– Мое время расписано по минутам.

– Этот человек вам не знаком?

Хавалоу взял водительское удостоверение, всмотрелся в фотографию.

– Полное лицо, невыразительные черты. Таких, как он, – миллион в радиусе сотни миль… или я не прав?

– Так вы никогда не видели этого человека?

– Вы что, тугодум? Или я должен все разжевывать? Нет. Я никогда его не видел.

Бобби взял водительское удостоверение из руки Хавалоу:

– Спасибо, что уделили нам не…

Хавалоу закрыл дверь. С треском.

Джулия потянулась к кнопке звонка.

Бобби перехватил ее руку:

– Мы узнали все, что хотели.

– Я хочу…

– Я знаю, чего ты хочешь, – кивнул Бобби. – Но законы Калифорнии не разрешают подвергать человека пыткам.

Он потащил жену подальше от двери, под дождь.

– Наглый, самодовольный мерзавец! – вырвалось у нее, когда они сели в машину.

Бобби завел двигатель, включил дворники.

– Мы заедем в торговый центр, купим самого большого плюшевого медведя, напишем на нем «Хавалоу», а потом вырвем ему кишки. Идет?

– Да кем он себя воображает?

Джулия злобно глянула на дом. А Бобби уже тронул «тойоту» с места.

– Он – Уолтер Хавалоу, крошка, и будет таковым, пока не умрет, а это самое худшее из наказаний, какие только могут выпасть на его долю.

Несколько минут спустя, когда они уже выехали из Вилла-Парк, Бобби свернул на стоянку супермаркета «У Ральфа». Погасил фары, выключил дворники, но не двигатель, чтобы в салон продолжал поступать теплый воздух.

Машин на стоянке было мало. В огромных, словно озера, лужах отражались огни супермаркета.

– Так что мы выяснили? – спросил он.

– Что терпеть не можем Уолтера Хавалоу.

– Это точно, но к нашему расследованию сей факт отношения не имеет. Это всего лишь совпадение, использование Фрэнком документов на имя Джорджа Фарриса и убийство семьи Фарриса?

– Я в совпадения не верю.

– Я тоже. Но я по-прежнему не думаю, что Фрэнк – убийца.

– Я тоже, хотя все возможно. Но ты сказал Хавалоу правду. Конечно же, Фрэнк не убивал Ирен Фаррис и всех, кто находился в доме. Иначе не ходил бы с документами, которые связывали его с убитыми.

Дождь усилился, барабаня по крыше, багажнику, капоту «тойоты». Водяная пелена размыла очертания супермаркета.

– Знаешь, что я думаю? – вновь заговорил Бобби. – Я думаю, Фрэнк использовал документы на имя Фарриса и тот, кто его преследует, об этом узнал.

– Насколько я понимаю, ты про мистера Синий Свет. Того самого парня, который может на ходу разваливать машину, в которой ты сидишь, и разбивать лампы уличных фонарей.

– Да, про него.

– Если он существует.

– Мистер Синий Свет узнал, что Фрэнк использует имя Фарриса, и поехал по этому адресу в надежде его найти. Но Фрэнк никогда там не был. Эти имя и адрес совершенно случайно использовал тот, кто изготовил Фрэнку комплект поддельных документов. Поэтому мистер Синий Свет, не найдя Фрэнка, убил всех, кого обнаружил в доме, возможно, подумал, что они ему лгут и прячут Фрэнка, а может, потому, что озверел от ярости.

– Да, он бы знал, как поступить с Хавалоу.

– Так ты полагаешь, я на правильном пути?

Она задумалась.

– Пожалуй.

Он улыбнулся:

– Это ведь так забавно, быть детективом.

– Забавно? – переспросила она.

– Ну, я хотел сказать, интересно.

– Возможно, мы работаем на человека, который убил четверых, или на того, за кем гоняется жестокий убийца, а тебе это видится забавным?

– Не таким забавным, как секс, но более забавным, чем боулинг.

– Бобби, иногда ты просто бесишь меня. Но я тебя люблю.

Он взял ее за руку:

– Если уж мы собираемся продолжать расследование, я бы хотел выжать из него максимум удовольствия. Но по твоему первому слову я готов указать Фрэнку на дверь.

– Почему? Из-за твоего сна? Из-за Плохого? – Она покачала головой. – Нет. Если мы начнем пугаться снов, то скоро будем бояться всего. Потеряем уверенность в себе, а без уверенности в себе частному детективу не добиться успеха.

Даже в сумрачном свете приборного щитка Джулия увидела озабоченность в глазах мужа.

– Да, я знал, что ты так скажешь, – прервал Бобби затянувшуюся паузу. – Так что давай как можно быстрее докопаемся до истины. Согласно второму водительскому удостоверению, он – Джеймс Роуман и живет в Эль-Торо.

– Уже половина девятого.

– Мы можем добраться туда, найти дом… где-то за сорок пять минут. Это не поздно.

– Хорошо.

Вместо того чтобы врубить первую передачу, Бобби отклонил спинку сиденья назад, снял нейлоновую, на подкладке куртку.

– Открой бардачок и достань мой револьвер. С этого момента я буду всюду носить его с собой.

У каждого из них была лицензия на ношение оружия. Джулия сняла свою куртку, потом достала из-под сиденья две наплечные кобуры. Вытащила из бардачка оружие, два короткоствольных револьвера «смит-вессон чифс спешл» тридцать восьмого калибра, надежных и компактных, которые легко скрывались под обычной одеждой даже без помощи портного – или с минимальной помощью.

Дома не было. Если Джеймс Роуман и жил здесь, то теперь переехал на новое место. Посреди участка осталась бетонная плита, окруженная травой, кустами и несколькими деревьями, как будто гигантский кран подцепил сам дом и унес неведомо куда.

Бобби припарковался на подъездной дорожке, и они вышли из «тойоты», чтобы получше разглядеть участок. Несмотря на дождь, света уличного фонаря вполне хватало для того, чтобы они увидели, что травяной покров лужайки изодран шинами тяжелых автомобилей. Тут и там валялись деревянные щепки, куски штукатурки и пластика, поблескивали осколки стекла.

Но больше всего о печальной судьбе дома рассказали кусты и деревья. Те, что росли в непосредственной близости от бетонной плиты, засохли полностью или сохранили лишь несколько зеленых листочков, многие ветки обуглились. Та же судьба постигла и деревья. Их черные голые ветки в эту дождливую январскую ночь навевали воспоминания о Хеллоуине.

– Пожар, – сказала Джулия. – А все, что осталось, разломали и увезли.

– Давай поговорим с соседом.

По обе стороны пустыря стояли дома, но окна светились только в одном, с северной стороны.

Дверь им открыл мужчина ростом шесть футов и два дюйма, крепкого сложения, седоволосый, с аккуратно подстриженными, тоже седыми усами. Его звали Парк Хэмстид, и, судя по внешности и манерам, он был отставным военным. Он пригласил их в дом при условии, что они оставят мокрую обувь на крыльце. В носках они последовали за хозяином в кухню, где желтая виниловая обивка не могла пострадать от их влажной одежды. Но и тут Хэмпстид заставил их подождать, пока не застелил два стула пляжными полотенцами цвета персика.

– Вы уж меня извините, я такой чистюля.

Бобби уже заметил, что в доме с дубовыми полами и современной мебелью все блестит, ни в одном углу не найти и пылинки.

– Тридцать лет в морской пехоте приучили меня уважать чистоту и порядок, – объяснил Хэмпстид. – А после того как Шейрон, это моя жена, умерла три года назад, я, возможно, свихнулся на чистоте. Первые шесть или восемь месяцев после ее смерти как минимум дважды в неделю проводил генеральную уборку, потому что, когда этим занимался, сердце не болело так сильно. Потратил целое состояние на чистящие средства, бумажные полотенца, полироли, мешки для пылесоса. И вот что я вам скажу: военной пенсии недостаточно для того, чтобы поддерживать идеальную чистоту. Но этот период уже позади. Я по-прежнему чистюля, но уже не одержим чистотой.

Он как раз заварил кофе, так что налил и себе, и им. Нужно ли говорить, что чашки, блюдца и ложки сверкали. Хэмпстид выдал им по бумажной салфетке и сел напротив.

– Конечно, – кивнул он после того, как ему объяснили, что привело их сюда, – я знал Джима Роумана. Хороший сосед. Пилот вертолета с авиационной базы в Эль-Торо. Мое последнее место службы перед выходом в отставку. Отличный был парень, из тех, кто снимет с себя последнюю рубашку, отдаст тебе и еще спросит, не нужны ли деньги, чтобы купить подходящий к ней галстук.

– Был? – переспросила Джулия.

– Он погиб при пожаре? – добавил Бобби, вспомнив сожженную растительность и копоть на бетонной плите.

Хэмпстид нахмурился:

– Нет. Он умер через шесть месяцев после Шейрон. Где-то… два с половиной года назад. Его вертолет разбился во время маневров. В сорок один год. Он на одиннадцать лет младше меня. Осталась жена, Мэрали. Четырнадцатилетняя дочь, Валери. Двенадцатилетний сын, Майк. Хорошие дети. Ужасная трагедия. У них была очень дружная семья, и гибель Джима стала страшным ударом. Какие-то их родственники живут в Небраске, но по большому счету обратиться за поддержкой им было не к кому. – Хэмпстид посмотрел на Бобби, на тихонько гудящий холодильник, глаза у него затуманились. – Вот я и попытался помочь, советовал Мэрали насчет финансов, подставлял плечо, на которое она могла опереться, выслушивал детей, когда у них возникали вопросы. Время от времени возил их в Диснейленд, в аквапарки, вы понимаете. Мэрали частенько говорила, что я ниспослан ей Богом, но в действительности они были нужны мне больше, чем я – им. Потому что, помогая им, я наконец-то начал примиряться с уходом Шейрон.

– А пожар случился недавно?

Хэмпстид не ответил. Поднялся, подошел к раковине, открыл дверцу под ней, вернулся с баллончиком «Уиндекса» и полотенцем, начал распылять чистящее средство по двери холодильника, которая и так казалась безупречно чистой.

– Валери и Майк были потрясающе хорошими детьми. Через год мне уже казалось, что они мои дети, которых у меня с Шейрон так и не было. Мэрали долго горевала по Джиму, почти два года, прежде чем вспомнила, что она женщина в расцвете своей красоты. Может, то, что у нас началось, расстроило бы Джима, но я так не думаю. Наверное, он бы только порадовался за нас, пусть я и был на одиннадцать лет старше, чем она.

Закончив протирать дверцу холодильника, Хэмпстид посмотрел на нее со стороны, под углом к свету, чтобы убедиться, что на ней не осталось ни пятнышка, ни отпечатка пальца. А потом словно услышал вопрос, заданный Джулией минутой или двумя ранее.

– Их дом загорелся два месяца назад. Я проснулся ночью, услышал вой сирен, увидел в окне оранжевое зарево, вскочил, выглянул…

Он отвернулся от холодильника, оглядел кухню, направился к ближайшему столику с виниловой поверхностью, принялся опрыскивать и вытирать и без того сверкающий пластик.

Джулия посмотрела на Бобби. Тот покачал головой. Оба не произнесли ни слова.

– Я успел к их дому раньше пожарных, – продолжил Хэмпстид. – Вбежал через парадную дверь. Добрался до подножия лестницы в прихожей, но дальше продвинуться не смог, не пустили жар и дым. Я звал их, но никто мне не ответил. Если бы услышал ответный крик, наверное, нашел бы в себе силы подняться на второй этаж, несмотря на пламя. Очевидно, я отключился и пожарные вынесли меня из дома, потому что в себя я пришел на лужайке, кашляя и задыхаясь; санитар прижимал к моему лицу кислородную маску.

– Все трое погибли? – спросил Бобби.

– Да.

– Что послужило причиной пожара?

– Я не уверен, что это удалось выяснить. Вроде бы что-то говорили о замыкании в электропроводке, но я не уверен. Думаю, какое-то время подозревался и поджог, но эта ниточка никуда не привела. Да разве это имеет хоть какое-то значение?

– Почему нет?

– Что бы ни послужило причиной пожара, они все умерли.

– Я очень сожалею, – выдохнул Бобби.

– Участок продали. Весной начнется строительство нового дома. Еще кофе?

– Нет, благодарю вас, – ответила Джулия.

Хэмпстид вновь оглядел кухню, потом перешел к стальной крышке плиты, начал чистить ее, хотя на ней не было ни пылинки.

– Уж извините за такую грязь. Не пойму, откуда она берется, ведь я живу здесь один. Иногда мне кажется, что гремлины[20] забираются сюда, стоит только отвернуться, и специально все пачкают, чтобы досадить мне.

– Не нужно винить гремлинов, – покачала головой Джулия. – Жизнь и без них досаждает нам, как только может.

Хэмпстид отвернулся от плиты. Впервые с того момента, как поднялся из-за стола и принялся за уборку, посмотрел на частных детективов.

– Ладно, оставим гремлинов в покое, – согласился он. – С гремлинами справиться легче легкого.

Он был крупным мужчиной, служба в армии закалила его, но горе блестело у него на глазах, и на мгновение он превратился в беспомощного, потерявшегося ребенка.

Вновь в машине, глядя через залитое водой лобовое стекло на участок, на котором стоял дом Роуманов, Бобби сказал:

– Фрэнк выясняет, что мистер Синий Свет знает об удостоверении Фарриса, и добывает себе новое, на имя Джеймса Роумана. Но мистеру Синий Свет со временем становится известно и об этом удостоверении, и он отправляется на поиски Фрэнка по адресу Роумана, где находит только вдову и двоих детей. Убивает их точно так же, как до этого убил Фаррисов, но на этот раз решает сжечь дом, чтобы замести следы. Как тебе эта версия?

– Исключить ее нельзя.

– Он сжигает тела, потому что покусал их, как и рассказывали нам Фаны, а укусы могут связать эти два преступления воедино. Ему же не хочется, чтобы полиция вышла на его след.

– Тогда почему он не сжег и дом Фаррисов? – спросила Джулия.

– Потому что поджоги выдавали бы его точно так же, как и укусы. Иногда он сжигает тела, иногда – нет, а может, избавляется от них, прячет так, что их уже не находят.

Оба помолчали. Первой заговорила Джулия:

– Итак, мы имеем дело с серийным убийцей, вырезающим целые семьи, маньяком, у которого совершенно съехала крыша.

– Или с вампиром, – предположил Бобби.

– Но почему он преследует Фрэнка?

– Не знаю. Может быть, Фрэнк пытался вогнать осиновый кол в его сердце.

– Не смешно.

– Согласен, – кивнул Бобби. – Сейчас ничто уже не кажется ни смешным, ни забавным.

Глава 35

Из дома Дайсона Манфреда в Ирвайне, набитого коллекциями насекомых, Клинт Карагиосис сквозь холодный дождь помчался домой, в Плейсентию. Жил он в бунгало с двумя спальнями под шиферной крышей, с большим, глубоким передним крыльцом и французскими окнами, залитыми в этот вечер теплым янтарным светом. К тому времени, когда он добрался до дома, обогреватель автомобиля практически высушил его промокшую от дождя одежду.

Фелина была на кухне, когда Клинт вошел через дверь, связывающую дом с гаражом. Приникла к нему, поцеловала, несколько мгновений не отпускала, словно удивлялась, что он снова вернулся к ней живым.

Она считала, что его работа чревата каждодневной опасностью, хотя он часто объяснял ей, что в основном работа эта сопряжена с частыми поездками. Причем разыскивал он факты, не преступников, шел по бумажному следу, не по кровавому.

Он, однако, понимал тревогу жены, потому что и сам очень уж тревожился за нее, не имея на то особых оснований. Во-первых, она была красавицей, с черными как смоль волосами, смуглой кожей, восхитительными серыми глазами. А в наш век милосердных судей по улицам бродило множество безжалостных социопатов, для которых красота женщины служила достаточным поводом для нападения. Далее, хотя компания, в которой Фелина работала на компьютере, находилась всего в трех кварталах от дома, и пройти их не составляло труда даже в плохую погоду, Клинт волновался из-за опасности, грозившей жене при переходе одного очень загруженного перекрестка. При чрезвычайных обстоятельствах предупреждающий крик или отчаянный вой автомобильного гудка не спасли бы ее от смерти.

Он не мог показать ей глубину своей тревоги, поскольку Фелина очень гордилась тем, что может ходить на службу и зарабатывать на жизнь, несмотря на свою глухоту. Он не хотел подрывать самоуважение жены, показывая, что не верит в ее способность справляться с любым гнилым помидором, который швыряла в нее судьба. Поэтому он каждый день напоминал себе, что она прожила двадцать девять лет, не попав в серьезную передрягу, и, следовательно, он должен сдерживать желание очень уж ее опекать.

Пока Клинт мыл руки в раковине, Фелина накрывала кухонный стол к позднему обеду. Огромная кастрюля овощного супа подогревалась на плите. Она разлила суп по тарелкам, он достал из холодильника сыр. Положила Фелина на стол и батон итальянского хлеба с хрустящей корочкой.

Он проголодался, суп был отменный, густой от овощей и кусочков вырезки, но к тому времени, когда Фелина опустошила свою тарелку, Клинт успел съесть лишь половину, потому что часто прерывал еду, чтобы поговорить с женой: Фелина не могла читать по его губам, если он одновременно ел и разговаривал. А ему хотелось не столько есть, как рассказать о событиях прошедшего дня. Она наполнила свою тарелку, долила супа и в его.

За стенами их маленького домика Клинт не слишком отличался разговорчивостью от камня, но в компании Фелины мог бы конкурировать с ведущим ток-шоу. И он не просто болтал, а с удивительной легкостью входил в роль блестящего рассказчика. К примеру, умел так рассказать анекдот, чтобы Фелина отреагировала на него по максимуму, потому что ему нравилось наблюдать, как жена смеется, как ее глаза широко раскрываются от изумления. В жизни Клинта она стала первым человеком, чье мнение имело для него значение, и ему хотелось, чтобы она воспринимала его умным, красноречивым, остроумным и веселым.

На начальном этапе их взаимоотношений он задавался вопросом, не является ли глухота Фелины тем фактором, который позволял ему открываться перед ней. Родившись глухой, она никогда не слышала ни единого слова, а потому и сама не научилась говорить ясно и четко. Она реагировала на рассказ Клинта (и потом собиралась рассказать ему о том, как прошел ее день) языком жестов, который он выучил, чтобы понимать жену. Поначалу он действительно думал, что именно ее врожденная глухота обусловила его желание делиться с ней самым сокровенным, поскольку она уже никому ничего не могла рассказать: по части неразглашения секретов разговор с Фелиной практически не отличался от разговора с самим собой. Но со временем Клинт понял, что рассказывает ей все не потому, что она глухая. Он хотел, чтобы она разделяла с ним каждую мысль, каждый поступок (и она делилась с ним своими мыслями и делами), из-за того, что просто ее любил.

Когда он рассказывал Фелине о том, как Бобби и Джулия трижды уходили в туалет во время разговора с Фрэнком Поллардом, она так и заливалась смехом. Ему нравился ее смех, теплый и мелодичный, как будто радость, которую она не могла выразить словами, полностью передавалась через него.

– Эти Дакоты – та еще парочка, – говорил он. – Когда впервые встречаешься с ними, они кажутся такими разными, что просто удивляешься, как им удается работать вместе. Но когда узнаешь их поближе, понимаешь, что они подходят друг другу, как два элемента картинки-головоломки, и становится ясно, что это идеальная команда.

Фелина положила ложку и знаками показала: «Как и мы».

– Конечно, как и мы.

«Мы подходим друг другу даже лучше, чем элементы картинки-головоломки. Мы подходим, как штекер и гнездо».

– Безусловно, – согласился он, улыбаясь. Потом понял сексуальную окраску ее слов и рассмеялся. – Какие у тебя, однако, грязные мысли.

Она улыбнулась и кивнула.

– Штекер, значит и гнездо.

«Большой штекер, узкое гнездо, хороший контакт».

– Чуть позже я проверю твою проводку.

«Мне срочно необходим первоклассный электрик. Но сначала расскажи мне о вашем новом клиенте».

В ночи за стенами дома прогремел гром, и внезапный порыв ветра швырнул дождем в окно. Разгулявшаяся гроза только усиливала тепло и уют кухни. Клинт удовлетворенно вздохнул и тут же пожалел о том, что Фелина из-за своей глухоты не сможет понять, как это здорово – спокойствие дома, за стенами которого бушует стихия.

Из кармана брюк он достал красный камень, один из тех, что Фрэнк Поллард принес в офис.

– Я позаимствовал один, потому что хотел, чтобы ты на него взглянула. У этого парня их целая банка.

Она взяла камень размером с виноградину большим и указательным пальцем, подняла, посмотрела на просвет.

«Красотища, – показала она свободной рукой. Положила камень на стол рядом с тарелкой. – Он очень дорогой?»

– Мы этого еще не знаем, – ответил он. – Завтра получим заключение гемолога[21].

«Я думаю, он дорогой. Когда повезешь его обратно в офис, убедись, что в кармане нет дыры. Если потеряешь его, боюсь, тебе очень долго придется за него расплачиваться».

Камень вобрал в себя свет лампы, отразил от грани к грани, вернул, окрасив ярко-красным, разрисовав лицо Фелины алыми пятнами и точками. Словно забрызгал кровью.

Предчувствие недоброго охватило Клинта.

«Чего ты нахмурился?»

Он не знал, что и сказать. Не понимал, чего вдруг так испугался. По спине, от копчика до основания черепа, пробежал холодок. Словно по позвоночнику одна за другой рушились костяшки домино. Протянул руку и передвинул камень на несколько дюймов, чтобы кровавые отражения падали не на лицо Фелины, а на стену за ее спиной.

Глава 36

К половине второго ночи Хол Яматака с головой ушел в роман Джона Д. Макдоналда «Последний оставшийся». Единственный в палате стул не предназначался для долгого сидения, о комфорте его создатели не задумывались, запах дезинфицирующих средств, который пропитывал больничный воздух, не радовал, съеденный накануне обед отзывался отрыжкой, но книга столь увлекла его, что, проглатывая страницу за страницей, он забыл про эти мелкие неудобства.

На какое-то время забыл даже про Фрэнка, пока не услышал короткое шипение, словно стравливался воздух высокого давления, и не почувствовал дуновения ветерка. Он оторвался от книги, поднял голову, ожидая увидеть Полларда, сидящего на кровати или пытающегося выбраться из нее, но Полларда не было.

Потрясенный, Хол вскочил, уронив книгу на пол.

Кровать опустела. Поллард лежал на ней всю ночь, последний час спал, но теперь исчез. В палате царил легкий полумрак. Флуоресцентные лампы под потолком погасили, но света от настольной вполне хватало для того, чтобы разогнать тени по углам. Поэтому в том, что на кровати никто не лежит, сомнений быть не могло. Простыни не отбросили в сторону, они заботливо укрывали матрас, оба боковых ограждающих поручня оставались на месте, а вот Фрэнк Поллард испарился, как фигура, высеченная из сухого льда.

Хол точно знал, что услышал бы хоть звук, если бы Поллард попытался сначала опустить один из боковых поручней, а потом, соскользнув с кровати, поставить его на место. И услышал бы, как Поллард перелезает через поручень.

Он глянул на окно. Закрыто. Дождь не закончился, так что вода стекала по стеклу, серебрясь отраженным светом. Хол проверил окно. Не только закрыто, но и заперто на тугой шпингалет.

Подойдя к двери примыкающей к палате ванной, позвал: «Фрэнк?» Поскольку никто не ответил, вошел. Никого.

Оставался еще узкий стенной шкаф. Хол открыл дверцу и обнаружил пару плечиков, на которых висела одежда Полларда, в которой тот приехал в больницу. На полу стояли его туфли с аккуратно уложенными в них носками.

– Он не мог пройти мимо меня в коридор. – Эти слова Хол произнес вслух, будто надеялся, что озвучивание мысли придаст ей убедительности.

Тем не менее открыл тяжелую дверь и выскочил в коридор. Ни справа, ни слева никого не увидел.

Повернул налево, поспешил к двери запасного выхода в конце коридора, открыл ее. Замерев на лестничной площадке шестого этажа, прислушался. Тишина. Не слышно ничьих шагов. Хол перегнулся через перила. Посмотрел вверх, вниз. Никого.

Он вернулся к палате Полларда, заглянул внутрь. Пустая кровать. Все еще не веря, что такое могло произойти, Хол направился к пересечению коридоров, повернул направо, подошел к находящемуся за стеклянной стеной сестринскому посту.

Никто из пяти медицинских сестер ночной смены Полларда не видел. Поскольку лифты находились напротив сестринского поста и Полларду пришлось бы постоять на виду у медсестер, он никак не мог покинуть этаж в кабине одного из лифтов.

– Я думала, вы здесь для того, чтобы приглядывать за ним, – сухо проговорила Грейс Фулхэм, седоволосая старшая медсестра ночной смены шестого этажа. – Это же ваша работа.

– Я не выходил из палаты, но…

– Тогда каким образом ему удалось проскользнуть мимо вас?

– Не знаю, – пролепетал Хол. – Но дело в том… он страдает частичной амнезией, забывает, где находится и почему. Он может пойти куда угодно, покинуть больницу. Я представить себе не могу, как ему удалось выйти из палаты незамеченным, но мы должны его найти.

Миссис Фулхэм и медсестра помоложе, ее звали Джанет Сото, начали осматривать палаты, расположенные в том же коридоре, что и палата Полларда.

Хол сопровождал медсестру Фулхэм. Когда они заглянули в палату 604, в которой тихонько похрапывали двое пожилых мужчин, он услышал странную, едва слышную музыку. Повернулся в поисках источника, звуки стихли.

Если сестра Фулхэм и слышала музыку, то ничего по этому поводу не сказала. Мгновением позже они уже осматривали палату 606, музыка зазвучала вновь, громче, и она прошептала: «Что это?»

Холу показалось, что играет флейта. Невидимый флейтист не выводил какую-то мелодию, а извлекал из инструмента набор несвязанных звуков.

Едва они вернулись в коридор, музыка стихла, зато их обдало порывом ветра.

– Кто-то оставил открытым окно… или дверь на лестницу, – изрекла старшая медсестра и многозначительно посмотрела на Хола.

– Только не я, – заверил ее он.

Джанет Сото вышла из палаты напротив в тот самый момент, когда воздух в коридоре разом успокоился. Она хмуро глянула на них, пожала плечами и направилась к следующей двери.

Опять заиграла флейта. Тут же подул ветерок, уже сильнее, и Хол подумал, что, помимо запаха дезинфицирующих средств, он улавливает слабый запах дыма.

Оставив медсестру Фулхэм, он поспешил в дальний конец коридора. Хотел убедиться, что не забыл закрыть дверь запасного выхода.

Краем глаза уловил движение двери в палату Полларда, та начала закрываться, и он понял, что ветерок мог дуть оттуда. Не дал двери закрыться, вошел в палату и увидел Фрэнка, сидящего на кровати, ничего не понимающего, испуганного.

Ветерок и флейта уступили место тишине и недвижности.

– Куда вы ходили? – спросил Хол, направившись к кровати.

– Светляки. – Поллард определенно был в трансе. Волосы торчали во все стороны, лицо побледнело.

– Светляки?

– Светляки на ветру, – уточнил Поллард.

И исчез. Секунду назад сидел на кровати, живой, из плоти и крови, а тут исчез, мгновенно, словно вспомнил, что его ждут совсем в другом месте. Его исчезновение сопровождалось коротким шипением, будто воздух выходил из проткнутого колеса.

Хол покачнулся, словно пропустил мощный удар. На мгновение сердце, казалось, остановилось, тело парализовало от изумления.

На пороге возникла медсестра Фулхэм:

– Ни в одной из палат этого коридора его нет. Как по-вашему, он мог спуститься или подняться на другие этажи?

– Э…

– Прежде чем мы проверим остальные палаты этого этажа, может, нам лучше позвонить в службу безопасности и начать поиски по всей больнице? Что скажете, мистер Яматака?

Он посмотрел на нее, потом на пустую кровать.

– Э… да. Да, это дельная мысль. Он может уйти… одному богу известно куда.

Медсестра Фулхэм поспешила к сестринскому посту.

С подгибающимися коленями Хол добрался до двери, закрыл ее, опять посмотрел на пустую кровать. Какое-то время спустя спросил:

– Фрэнк, вы здесь?

Ответа не получил. Да и не ожидал услышать. Фрэнк Поллард не стал невидимым, он куда-то каким-то образом ушел.

Еще не осознав, испугало его увиденное или наполнило благоговейным трепетом, Хол поспешил к кровати. Осторожно коснулся поручня ограждения, словно опасался, что Поллард, исчезая, установил над кроватью силовой барьер, убивающий любого, кто войдет с ним в непосредственный контакт. Но из его пальцев не полетели искры, а нащупал он металл, холодный и гладкий.

Хол подождал, пытаясь ответить на все вопросы одновременно: как скоро может появиться Фрэнк, сразу ли позвонить Бобби или подождать, пока Фрэнк материализуется вновь, материализуется ли он еще раз или исчез навсегда? Впервые на его памяти Хола Яматаку охватила нерешительность. Обычно он быстро думал и быстро действовал, но, с другой стороны, никогда раньше ему не доводилось сталкиваться со сверхъестественным.

Понимал он только одно: ни в коем случае медсестра Фулхэм, медсестра Сото или кто-то еще из персонала больницы не должны узнать о том, что в действительности произошло. Иначе об этой необъяснимой способности Полларда тут же стало бы известно прессе. В частном детективном агентстве «Дакота-и-Дакота» защита личной жизни клиента всегда являлась одним из основополагающих принципов, а это дело по важности превосходило многие другие. Бобби и Джулия предупреждали, что кто-то охотится на Полларда, с тем чтобы убить его. И шумиха в прессе могла привести к тому, что охотник получил бы точную информацию о местонахождении дичи.

Открылась дверь, и Хол подпрыгнул, словно от укола булавкой.

На пороге стояла Грейс Фулхэм, выглядела она так, словно только что провела буксир по штормящему морю или нарубила и принесла пару вязанок дров, поскольку муженьку не захотелось напрягаться.

– Служба безопасности поставит по человеку у каждого выхода, чтобы остановить его, если он попытается покинуть больницу, а медсестры начали его поиски на всех этажах. Хотите принять в них участие?

– Э-э, я бы с удовольствием, но должен позвонить в офис, моему боссу…

– Если мы найдем его, где нам искать вас?

– Здесь. Прямо здесь. Я буду здесь, звонить по телефону.

Она кивнула и ушла. Дверь за ней тихонько закрылась.

Специальный занавес, двигающийся по закрепленной на потолке направляющей, позволял огораживать кровать с трех сторон. Яматака тут же и отгородил ее от двери на случай, что Поллард в следующий раз материализуется в тот самый момент, когда кто-то войдет в палату из коридора.

Его руки так тряслись, что он засунул их в карманы. Потом вытащил левую, чтобы взглянуть на часы: 1:48.

Поллард отсутствовал примерно восемнадцать минут за вычетом, разумеется, тех нескольких секунд, когда появился вновь и принялся что-то болтать о светляках на ветру.

Хол, стоявший у изножья кровати, одной рукой взялся за поручень ограждения, вслушивался в стоны ночного ветра и шум дождя, бьющего в окна. Минуты ползли, словно улитки, но ожидание позволило Холу хоть немного успокоиться и подумать о том, что он скажет Бобби о случившемся.

Ровно в два часа он двинулся вокруг кровати, к тумбочке, на которой стоял телефонный аппарат, и тут вновь зазвучала флейта. А растянутый занавес заколыхался от внезапного порыва ветра.

Хол посмотрел на изножье кровати, потом перевел взгляд на дверь в коридор, видимую из-за края занавеса. Закрыта. То есть она не могла служить источником ветра.

Флейта смолкла. Воздух в палате застыл. Словно налился свинцом.

И тут же занавес закачало с такой силой, что едва не сорвало с крючков. Порыв холодного воздуха растрепал волосы Яматаки. А затем вновь зазвучала жуткая атональная музыка.

С захлопнутой дверью и закрытым окном единственным источником ветра могло стать забранное решеткой вентиляционное отверстие в стене. Хол приподнялся на цыпочки и поднял руку к решетке, но не почувствовал притока воздуха. Нет, его холодные потоки формировались непосредственно в палате.

Хол начал поворачиваться вокруг, пытаясь понять, откуда исходит музыка. В принципе, ему уже стало ясно, что никакой флейты нет и в помине. Такие звуки скорее издавал ветер, дующий одновременно через множество труб, больших и маленьких. Никакой мелодии не было вовсе, но тем не менее в звуках этих слышалось что-то… угрожающее. К его изумлению, выяснилось, что источником этих звуков служит воздух над кроватью.

Он задался вопросом: а кто-нибудь еще в больнице может слышать сейчас эту флейту? Решил, что нет. Музыка звучала громче, чем поначалу, но все равно очень тихо. Если бы он спал, эта загадочная ночная серенада его бы не разбудила.

На глазах у Хола воздух над кроватью замерцал. На мгновение он потерял способность дышать, будто палата превратилась в вакуумную камеру. Почувствовал, как заложило уши, совсем как при резком изменении высоты.

Странные звуки и ветер разом прекратились, и Фрэнк Поллард появился на кровати так же внезапно, как и исчез. Он лежал на боку, притянув колени к груди, в позе зародыша. Несколько секунд не мог понять, где находится, потом сообразил, ухватился за ограждающий поручень и сел. Кожа вокруг глаз опухла и потемнела, в остальном же была мертвенно-бледной. Лицо покрывала жирная блестящая пленка, словно он потел маслом. Синяя пижама из хлопчатобумажной ткани смялась, во многих местах потемнела от пота, кое-где запачкалась.

– Задержите меня, – вырвалось у него.

– Что тут, черт возьми, происходит? – Голос Хола дрогнул.

– Не контролирую.

– Куда вы уходите?

– Ради бога, помогите мне. – Правой рукой Поллард держался за ограждающий поручень, левую протянул к Холу. – Пожалуйста, пожалуйста…

Шагнув к кровати, Хол потянулся к нему…

…и Поллард исчез, на этот раз его исчезновение сопровождалось не только шипением воздуха, но и треском ломающегося металла. Стальной поручень, за который держался Поллард, вырвало из гнезд, и он тоже исчез.

Хол Яматака во все глаза смотрел на гнезда, в которых крепился сдвигаемый ограждающий поручень. Их выгнуло и изломало. Перед невероятной силой, которая утащила Полларда из палаты, не могла устоять и нержавеющая сталь.

Глядя на вытянутую руку, Хол гадал, что бы стало, если бы он успел дотянуться до Полларда. Исчез бы он вместе с ним? Куда бы попал? Определенно не туда, где хотел бы очутиться, тут сомнений у него не было.

А может, вместе с Поллардом ушла бы только его рука? Ее вырвало бы из плечевого сустава, как поручень из гнезд? Может, он сейчас кричал бы от боли, а кровь хлестала из разорванных сосудов.

Он отдернул руку, словно боясь, что Поллард внезапно появится и ухватится за нее.

Он уже думал, что не сможет преодолеть оставшиеся до тумбочки несколько футов, боялся, что ноги его подведут. А руки так дрожали, что он едва не выронил трубку, и с большущим трудом ему удалось набрать домашний номер Бобби и Джулии.

Глава 37

Бобби и Джулия выехали в больницу в 2:45. Ночь казалась темнее, чем всегда, уличные фонари и фары не могли полностью разогнать наваливающиеся на автомобиль тени. Дождь с силой барабанил по ветровому стеклу, крыше, капоту.

За руль села Джулия, потому что Бобби проснулся лишь на три четверти. Веки так и норовили опуститься, он зевал и зевал, мозги плавали в тумане. Они легли спать за три часа до того, как их разбудил звонок Хола Яматаки. Джулии при необходимости хватало и трех часов сна, но Бобби для того, чтобы функционировать на максимуме возможностей, требовалось поспать шесть, а еще лучше восемь часов.

Это было одно из их мелких различий, ничего существенного. Но несколько таких различий давали Бобби основания подозревать, что Джулия будет покруче, чем он, даже если в армрестлинге он может победить ее в десяти поединках из десяти.

Он хохотнул.

– Чему смеемся? – спросила Джулия.

Она остановилась на красный свет, который окрасил черную, мокрую мостовую кровавыми разводами.

– Надо, конечно, быть сумасшедшим, чтобы признаваться в таком, но думаю, по большому счету ты круче, чем я.

– Для меня это не новость, – ответила она. – Всегда знала, что я круче.

– Да? А в армрестлинге я всегда возьму над тобой верх.

– Как грустно. – Она покачала головой. – Ты действительно думаешь, что победа в армрестлинге над тем, кто меньше, чем ты, особенно над женщиной, превращает тебя в мачо?

– Я могу победить и тех женщин, которые больше меня, – заверил ее Бобби. – А если они в возрасте, то могу справиться с двумя, тремя или четырьмя одновременно. Если уж на то пошло, я могу взять верх над шестью бабульками сразу, да еще с одной рукой, привязанной за спиной.

Красный свет сменился зеленым, и Джулия тронула автомобиль с места.

– Я говорю о больших бабульках, – продолжил Бобби. – Не о хрупких божьих одуванчиках. Большие, толстые, крепкие бабульки, я справлюсь сразу с шестью.

– Впечатляет.

– Совершенно верно. С другой стороны, не помешала бы и монтировка.

Она рассмеялась, он улыбнулся. Но они не могли забыть, куда едут и почему, так что веселье как рукой сняло. И скрип дворников, который обычно убаюкивал Бобби, на этот раз не давал уснуть.

Затянувшееся молчание прервала Джулия:

– Ты думаешь, Фрэнк действительно исчез на глазах Хола, как тот и говорит?

– Я не помню случая, чтобы Хол солгал или впал в истерику.

– Я тоже.

На следующем перекрестке она повернула налево. В нескольких кварталах впереди пелену дождя пробивали огни больницы. Они мерцали, словно мираж в пустыне.

Когда они вошли в палату, Хол стоял у изножья кровати, почти скрытой за занавесом. Выглядел он так, словно не только увидел призрака, но и поцеловал в холодные, влажные, гниющие губы.

– Слава богу, что вы здесь. – Он заглянул за их спины, в коридор. – Старшая сестра хочет связаться с копами, сообщить о пропавшем пациенте.

– С этим мы разобрались, – успокоил его Бобби. – Доктор Фриборн поговорил с ней по телефону, и мы подписали бумагу, освобождающую больницу от ответственности.

– Хорошо. – Хол указал на открытую дверь. – Будет лучше, если никто ни о чем не узнает.

Закрыв за собой дверь, Джулия присоединилась к мужчинам у изножья кровати.

Бобби заметил, что одного ограждающего поручня нет, а гнезда, в которых он крепился, выломаны. Хол шумно сглотнул слюну.

– Он держался за поручень, когда исчез… и поручень вместе с ним. Я не упомянул об этом по телефону. Подумал, вы и без того решили, что я рехнулся, а эта подробность только подтвердила бы, что я псих.

– А теперь расскажи нам все, – попросила Джулия.

Говорили они тихо, чуть ли не шепотом. Иначе старшая медсестра Фулхэм наверняка заглянула бы в палату и напомнила им, что большинство пациентов на вверенном ей этаже спят.

Когда Хол закончил рассказ, Бобби взглянул на Джулию.

– Флейта, странные порывы ветра… Фрэнк говорил нам, что услышал флейту и почувствовал порывы ветра вскоре после того, как очнулся в ту ночь в темном проулке, и по этим признакам понял, что кто-то приближается к нему.

Крупицы грязи, которую Хол заметил на пижаме Фрэнка после его второго появления, остались на простыне. Несколько Джулия ухватила пальцами.

– Не совсем грязь.

Бобби присмотрелся к черным крупицам на подушечках ее пальцев.

– Черный песок.

– Фрэнк не появлялся после того, как исчез с поручнем? – спросила Джулия Хола.

– Нет.

– И когда это произошло?

– В самом начале третьего. В два часа две минуты, может – три, где-то в это время.

– То есть час двадцать назад, – уточнил Бобби.

Они помолчали, глядя на выломанные гнезда поручня. Снаружи ветер бросался дождем в окно.

Наконец Бобби задал Джулии главный вопрос:

– Так что теперь будем делать?

Она моргнула:

– Меня не спрашивай. Это мое первое расследование, связанное с колдовством.

– Колдовством? – нервно переспросил Хол.

– Это всего лишь метафора, – успокоила его Джулия.

«Может, и так», – подумал Бобби.

– Мы можем предположить, что он вернется до утра, – сказал он, – возможно, пару раз и, рано или поздно, останется. Должно быть, такое происходит каждую ночь, когда он засыпает. А просыпаясь, ничего не помнит о своих путешествиях.

– Путешествиях, – повторила Джулия. В сложившихся обстоятельствах это ординарное слово превратилось в экзотическое и до предела загадочное.

Осторожно, чтобы не разбудить пациентов в соседних палатах, они позаимствовали там еще два стула. Хол изнутри приставил свой к двери палаты 638, чтобы никто из медсестер или врачей не мог ее распахнуть и прямиком войти в палату. Джулия сидела у изножья кровати. Бобби – со стороны, ближайшей к окну, где оставался ограждающий поручень.

Они ждали.

Со своего стула Джулии требовалось лишь чуть повернуть голову, чтобы Хол попал в поле зрения. Поворачивая голову в другую сторону, она видела Бобби. Поскольку занавес закрывал сторону кровати с вырванным поручнем, Хол и Бобби друг друга видеть не могли.

Она задалась вопросом, удивился бы Хол, увидев, как быстро заснул Бобби. Хола случившееся в палате напрочь лишило сна, Джулия, пусть и узнала о волшебном исчезновении Фрэнка из вторых рук, тоже взбодрилась, с нетерпением ожидая шанса стать свидетелем такого же магического появления их клиента. Бобби обладал очень богатым воображением, чудеса вызывали у него щенячий восторг, так что все эти исчезновения и появления Фрэнка наверняка взволновали его больше, чем Хола и Джулию. Более того, из-за предчувствия беды он подозревал, что в этом расследовании их ждет немало сюрпризов, в том числе и неприятных, и происшедшее в палате встревожило его. Однако он смог положить руки на подлокотники, позволить подбородку упасть на грудь и заснуть. Стресс никогда не действовал на него возбуждающе. И если выдавалась возможность поспать, он тут же ею пользовался. Когда пару лет назад песня Бобби Макферрина «Не волнуйся, будь счастлив» стала хитом, Джулия не удивилась, что ее Бобби влюбился в эту песню и она стала его персональным гимном. Усилием воли он умел подавить волнение и вернуть себе безмятежность, за что Джулия могла им только восхищаться.

К четырем сорока, Бобби к этому моменту спал уже почти час, восхищение, с которым она смотрела на посапывающего мужа, начало быстро переходить в нездоровую ярость. Появилось желание ударом ноги выбить из-под него стул, чтобы он очутился на полу. Она сдерживалась, потому что подозревала, к чему это приведет: Бобби зевнет, повернется на бок и продолжит спать, удобно свернувшись калачиком. Если бы это произошло, волна зависти накрыла бы ее с головой и ей пришлось бы его убить. Она представила себя в суде: «Я знаю, что убивать нехорошо, ваша честь, но он слишком сладко спал, чтобы жить».

И тут, прямо из воздуха, на нее пролились тихие, меланхолические звуки.

– Флейта! – Хол вскочил со стула со скоростью пробки, вылетающей из бутылки шампанского.

Одновременно порыв холодного воздуха пронесся по палате.

– Бобби! – поднимаясь, прошептала Джулия.

Тряхнула его за плечо, и он проснулся в тот самый момент, когда атональная музыка смолкла, а воздух успокоился.

Бобби потер глаза ладонями, зевнул:

– Что не так?

Не успел он произнести эти слова, как музыка вернулась, зазвучала чуть громче. Не музыка, конечно, просто шум. И Хол не ошибся: стоило лишь прислушаться, чтобы понять – никакая это не флейта.

Джулия шагнула к кровати.

Хол оставил свой пост у двери, положил руку ей на плечо, останавливая.

– Осторожно.

По словам Фрэнка, эти странные музыкальные звуки он слышал три, может, четыре раза и столь же часто ощущал порывы ветра, прежде чем мистер Синий Свет вышел на его след в ту ночь в Анахайме, и Хол доложил, что перед появлением Фрэнка музыка звучала трижды и столько же раз колебался воздух. Однако, как выяснилось, троекратное музыкально-ветровое вступление не являлось непреложной прелюдией этого феномена, потому что, как только звуки смолкли второй раз, воздух над кроватью замерцал, и тут же на смятых простынях появился Фрэнк.

У Джулии заложило уши.

– Святая корова! – воскликнул Бобби.

Ничего другого услышать от него Джулия и не ожидала. Сама же, с другой стороны, лишилась дара речи.

Хватая ртом воздух, Фрэнк сидел на кровати. В лице не осталось и кровинки. Кожа вокруг глаз посинела, словно ему подбили оба глаза. Грязный пот блестел на лбу и щеках, крошечные капельки скапливались на щетине.

В руках он держал наволочку, наполовину чем-то заполненную. Ее верх был скручен и завязан веревкой. Фрэнк отпустил наволочку, и она свалилась с кровати, с той стороны, где отсутствовал ограждающий поручень, мягко плюхнулась на пол.

– Где я? – Голос изменившийся, сиплый.

– Вы в больнице, Фрэнк, – ответил Бобби. – Все нормально. Вы там, где и были вечером.

– В больнице… – Создавалось ощущение, что Фрэнк сначала впервые услышал это слово, а теперь вот впервые произнес. Он огляделся, по-прежнему в замешательстве. Все еще не мог взять в толк, где находится. – Не позволяйте мне соскользнуть…

Исчез, не закончив фразу. Исчезновение сопровождалось коротким шипением, словно воздух больничной палаты уходил сквозь дыру в оболочке реальности.

– Черт! – выругалась Джулия.

– Где его пижама? – спросил Хол.

– Что?

– Он появился в туфлях, брюках цвета хаки, рубашке и свитере, но, когда я видел его в последний раз, пару часов назад, он был в пижаме.

В дальнем конце палаты дверь начала приоткрываться, но наткнулась на стул Хола. В щель сунула голову медсестра Фулхэм. Посмотрела сначала на пустой стул, потом на Хола и Джулию, наконец, на Бобби, который уже подошел к изножью кровати.

Изумление, вызванное появлением, а потом исчезновением Фрэнка, конечно же, читалось на их лицах.

– Что-то случилось? – озабоченно спросила женщина.

Джулия быстро пересекла палату, медсестра Фулхэм тем временем отодвинула стул и полностью распахнула дверь.

– Все в порядке. Мы только что поговорили по телефону с нашим сотрудником, который руководит поисками, и он доложил, что нашел человека, который недавно видел мистера Полларда. Мы знаем, куда он направился, поэтому уверены в том, что найдем его в самое ближайшее время.

– Мы не ожидали, что вы пробудете здесь так долго, – заявила медсестра Фулхэм, хмурясь. Посмотрела на задернутый занавес.

Возможно, даже сквозь массивную дверь она услышала флейту, которая флейтой не была.

Стоя у самого порога, Джулия пыталась блокировать продвижение медсестры вперед, но так, чтобы ее намерения не бросались в глаза. Если бы Фулхэм заглянула за занавес, то обязательно бы заметила пропавший ограждающий поручень и выломанные гнезда, черный песок на простынях и наволочку, набитую бог знает чем. На ее вопросы у них наверняка не нашлось бы убедительных ответов, а кроме того, медсестра, задержись она в палате надолго, могла стать свидетельницей очередного появления Фрэнка.

– Я уверена, мы не потревожили пациентов соседних палат. – Джулия ослепительно улыбнулась. – Мы старались не шуметь.

– Нет, нет, вы никого не потревожили, – успокоила ее медсестра Фулхэм. – Я просто подумала, может, вы хотите выпить кофе, чтобы отогнать сон.

– А-а. – Джулия повернулась к Бобби и Холу. – Как насчет кофе?

– Нет, – в унисон ответили оба, а потом слова Хола: «Нет, благодарю вас» – наложились на фразу Бобби: «Вы очень добры».

– Спать нам совершенно не хочется. – Джулия стремилась как можно скорее избавиться от этой женщины, но голос звучал нейтрально. – Хол вообще не пьет кофе, а Бобби, мой муж, не может его пить из-за проблем с простатой. – «У меня словесный понос», – подумала она. – И потом, мы скоро уйдем, будьте уверены.

– Ну, если вы передумаете…

После того как медсестра Фулхэм отбыла, закрыв за собой дверь, Бобби шепотом переспросил:

– Проблемы с простатой?

– Избыток кофеина способствует воспалению предстательной железы, – ответила Джулия. – Как иначе объяснить, что ты, со всем этим зеванием, отказываешься от кофе?

– Но у меня нет никаких проблем с простатой. Можно подумать, что я – старый пердун.

– У меня они есть, – вмешался Хол. – И я не старый пердун.

– В чем дело? – спросила Джулия. – У нас всех открылся словесный понос?

Она пододвинула стул к двери и вернулась к кровати, подняла наволочку, которую Фрэнк принес с собой из… оттуда, где был.

– Ты с ней поосторожнее, – предупредил Бобби. – Фрэнк в нашем прошлом разговоре упоминал про наволочку. Он поймал в нее то самое насекомое.

Джулия поставила набитую неизвестно чем наволочку на стул, пристально посмотрела на нее.

– Вроде бы внутри шевеления нет. – Она начала развязывать веревку.

Бобби скорчил гримасу:

– Если оттуда выскочит нечто размером с домашнего кота, только со множеством лап, я тут же отправляюсь к адвокату и подаю на развод.

Развязав веревку, Джулия раскрыла наволочку, заглянула в нее:

– Господи!

Бобби отступил на пару шагов.

– Не волнуйся, никаких жуков, – успокоила она его. – Только наличные. – Она сунула руку в наволочку, достала пару пачек сотенных. – Если тут только сотенные, то в наволочке не меньше четверти миллиона долларов.

– Чем все-таки занимается Фрэнк? – задал Бобби риторический вопрос. – Отмывает деньги мафии из Сумеречной зоны?[22]

Тихие, несвязные музыкальные звуки вновь наполнили воздух. Порыв ветра колыхнул занавес.

Джулия, содрогнувшись, повернулась к кровати.

Опять раздалась музыка в сочетании с порывом ветра, все стихло, возникло вновь, и на кровати появился Фрэнк Поллард. На боку, прижав руки к груди, сжимая пальцы в кулаки, с гримасой на лице, плотно закрытыми глазами, словно ждал, что ему сейчас нанесут смертельный удар топором.

Джулия вновь устремилась к кровати, и опять Хол остановил ее.

Фрэнк глубоко вдохнул, по его телу пробежала дрожь, он застонал, открыл глаза… и исчез. Не прошло двух-трех секунд, как появился вновь, по-прежнему дрожа всем телом. Но тут же исчез, появился, исчез, появился, исчез, словно картинка на экране телевизора в зоне неустойчивого приема сигнала. Наконец окончательно вернулся в реальность и застыл на кровати, постанывая.

Потом перекатился на спину, полежал, уставившись в потолок. Поднял руки, разжал кулаки, в недоумении посмотрел на кисти, словно никогда раньше не видел пальцев.

– Фрэнк? – позвала Джулия.

Он не отреагировал. Подушечками пальцев принялся исследовать контуры своего лица, словно рассчитывал, что система Брайля поможет ему вспомнить забытые черты.

Сердце Джулии гулко билось, нервы превратились в натянутые струны. Она не боялась, нет. Напряжение вызывал не страх, а загадочность того, с чем они столкнулись.

– Фрэнк, – повторила она, – вы в порядке?

Моргая, он уставился на нее сквозь раздвинутые пальцы.

– Ой, это вы, миссис Дакота. Да… Дакота. Что случилось? Где я?

– Сейчас вы в больнице, – ответил Бобби. – Важный вопрос не где вы в настоящий момент. А где, черт побери, вы были?

– Был? Ну… что вы хотите этим сказать?

Фрэнк попытался сесть, но у него не хватило на это сил.

Оперируя ручками, Бобби приподнял ту часть кровати, которая находилась у изголовья.

– Большую часть нескольких последних часов вас в палате не было. Сейчас почти пять утра, а вы появляетесь и исчезаете, как… как… как член экипажа «Старшип энтерпрайз», который пытается добраться до звездолета.

– «Энтерпрайз»? Добраться до звездолета? О чем вы говорите?

Бобби посмотрел на Джулию:

– Кем бы ни был этот парень, откуда бы ни попал к нам, можно с уверенностью сказать, что он не знаком с современной культурой. Тебе известен хоть один американец, который, как минимум, не слышал о «Звездном пути»?[23]

– Благодарю за исчерпывающий анализ, мистер Спок, – ответила ему Джулия.

– Мистер Спок? – переспросил Фрэнк.

– Видишь! – торжествующе воскликнул Бобби.

– Задать вопросы Фрэнку мы сможем позже, – заметила Джулия. – Сейчас он дезориентирован. И прежде всего нам нужно вытащить его отсюда. Если эта медсестра вернется и увидит его, нам придется объяснять его появление в палате. Или она поверит, что он сам по себе добрался до больницы, проник в нее, обманув бдительность службы безопасности, и, никем не замеченный, поднялся на шестой этаж?

– Да, – кивнул Хол, – хорошо, конечно, что он вернулся, но, если он опять исчезнет, уже у них на глазах…

– Значит, так, – распорядилась Джулия, – поднимаем его с кровати и по лестнице в конце коридора ведем вниз, к нашему автомобилю.

Пока они говорили о нем, Фрэнк вертел головой, переводя взгляд с одного на другого, следя за разговором. Он словно впервые наблюдал теннисный матч, а потому никак не мог понять правила игры.

– Вытащив его отсюда, мы сможем сказать Фулхэм, что их пациент нашелся в нескольких кварталах от больницы и мы едем на встречу с ним, чтобы понять, почему он ушел и хочет ли вернуться в больницу, – добавил Бобби. – Он все-таки наш клиент, а не пленник, и мы должны уважать его желания.

И без всяких анализов они теперь знали, что Фрэнк не страдает от физических болезней, таких как абсцессы в мозгу, кисты, аневризмы или новообразования. Причину амнезии следовало искать не в опухоли мозга, а в чем-то куда более странном и экзотическом. Никакая злокачественная опухоль, какой бы необычной она ни была, не могла привести к тому, что у больного появлялась способность уходить в четвертое измерение, или куда там отправлялся Фрэнк, когда исчезал из больничной палаты.

– Хол, – Джулия повернулась к Яматаке, – возьми из стенного шкафа одежду Фрэнка, сверни и запихни в наволочку с деньгами.

– Будет исполнено.

– Бобби, помоги мне поднять Фрэнка с кровати, давай поглядим, сможет ли он стоять на ногах. Мне кажется, он совсем ослаб.

Оставшийся ограждающий поручень не хотел поддаваться, когда Бобби попытался опустить его, но он продолжил борьбу, потому что иначе они не могли заниматься Фрэнком, отгороженные от двери занавесом. Если бы попытались подойти к Фрэнку с другой стороны, то пришлось бы отдергивать занавес, и тогда любой, войдя в палату, увидел бы Фрэнка.

– Вы могли бы оказать нам большую услугу, утащив и этот поручень в страну Оз вместе с другим, – пробурчал Бобби, глянув на Фрэнка.

– Оз? – переспросил тот.

Когда же поручень удалось-таки опустить, Джулия обнаружила, что ей совершенно не хочется прикасаться к Фрэнку. И причина страха не вызывала сомнений: мало ли что могло случиться с ней или с частями ее тела, если в тот самый момент он решил бы исчезнуть. Она видела развороченные гнезда вырванного поручня. И потом, Фрэнк вернулся уже без него, оставив в неведомых «где» и «когда», в которых побывал.

Бобби, похоже, испытывал те же чувства, но первым преодолел нерешительность, схватил Фрэнка за ноги, перекинул через край кровати, потом взял за руку и помог ему сесть. В чем-то Джулия могла быть круче, чем Бобби, но, когда дело касалось столкновения с неведомым, к новой ситуации он адаптировался быстрее, чем она.

Наконец ей удалось подавить страх, и на пару они помогли Фрэнку подняться с постели, выпрямиться в полный рост. Ноги у него тут же подогнулись, но они поддержали его. Он пожаловался на слабость и головокружение.

– Если возникнет такая необходимость, мы с Бобби сможем снести его вниз, – заметил Хол, запихивая одежду Фрэнка в наволочку.

– Извините, что доставляю вам столько хлопот, – пробормотал Фрэнк.

Никогда раньше он не выглядел таким жалким, и Джулия почувствовала укол совести: как могла она бояться прикоснуться к нему, отказать в помощи?

Зажав Фрэнка между собой, поддерживая руками, Джулия и Бобби поводили его взад-вперед по палате, мимо залитого дождем окна, давая возможность вспомнить, как пользоваться ногами. Наконец силы и координация вернулись к нему.

– Брюки так и норовят свалиться с меня, – пожаловался Фрэнк.

Они поставили его к кровати, привалили к Джулии, а Бобби задрал его синий свитер, чтобы посмотреть, не следует ли потуже затянуть ремень. Увидел, что свободный конец ремня весь в крошечных дырочках. Словно проеденный насекомыми. Но какие насекомые ели кожу? Когда же он коснулся тусклой бронзы пряжки, она развалилась под его пальцами, словно галета.

– Где вы взяли эту одежду, Фрэнк? – спросил он, стряхивая с пальцев крошки металла. – В мусорном контейнере?

Несмотря на игривый тон Бобби, Джулия знала, что он нервничает. Какая субстанция или внешние условия могли так изменить свойства бронзы? Когда он вытер пальцы о простыню, чтобы избавиться от налета, она даже вздрогнула, ожидая, что плоть его изменилась от контакта с бронзой и тоже начнет крошиться.

После того как брюки Фрэнка затянули ремнем, который он носил, когда поступил в больницу, Хол помог Бобби вывести их клиента из палаты. С Джулией, отправленной в разведку, они быстренько добрались по коридору до двери запасного выхода и вышли на лестничную площадку. Кожа Фрэнка на ощупь оставалась холодной, он по-прежнему потел, но от затраченных усилий на щеках вспыхнул румянец, и теперь он меньше напоминал ходячий труп.

Джулия поспешила вниз, чтобы посмотреть, что находится за дверью в самом низу. Трое мужчин, шаркая, последовали за ней, без особых проблем преодолели четыре пролета. Потом остановились на четвертом этаже, чтобы дать Фрэнку возможность отдышаться.

– Вы всегда так слабеете, когда просыпаетесь и не можете вспомнить, где были? – спросил Бобби.

Фрэнк покачал головой. Слова вырывались вместе с выдохами.

– Нет. Всегда просыпаюсь испуганным… уставшим, но не до такой степени… как в этот раз. Я чувствую… то, что я делаю… куда ухожу… с каждым разом отбирает у меня все больше сил. Я… если это будет продолжаться… долго я не протяну.

Пока Фрэнк говорил, Бобби обратил внимание на его свитер, связанный из хлопчатобумажных нитей. В некоторых местах рисунок сбивался, словно машина вязала материю не по программе, а как ей вздумается. На спине, около правой лопатки, на участке площадью в четыре почтовые марки, только не с прямыми, а с неровными углами, материя просто отсутствовала. Но и дыры не было. Этот участок закрывала другая материя, цвета хаки, причем речь шла не о заплате. Обе материи по линии их соединения словно вплелись друг в друга. По всему выходило, что «заплата» из того самого материала, что и брюки, которые были на Фрэнке.

По телу Бобби пробежала дрожь ужаса, хотя он и не мог сказать, в чем причина. Его подсознание, судя по всему, сообразило, как на свитере появилась эта «заплата» и что сие означает, поняло, к чему все это может привести, тогда как сознание пребывало в замешательстве.

Он заметил, что появление «заплаты» не укрылось и от Хола, и теперь тот хмурился, глядя на нее.

Джулия поднялась к ним, когда Бобби все еще размышлял над «заплатой».

– Нам повезло, – сообщила она. – Внизу две двери. Одна через коридор ведет в вестибюль, где мы наверняка нарвемся на охранника, даже если они больше не ищут Фрэнка. Но через вторую мы попадаем в гараж, на тот уровень, где стоит наш автомобиль. Как настроение, Фрэнк? Все в порядке?

– Стараюсь… обрести второе дыхание. – Дышалось ему уже полегче.

– Посмотри сюда. – Бобби указал на кусок материи цвета хаки, вплетенный в синий свитер.

Пока Джулия разглядывала «заплату», Бобби отпустил Фрэнка и, следуя интуиции, присел, принялся изучать штанины. Нашел аномалию, не одну, а целых три «заплаты» меньших размеров из синей вязаной материи около манжета на правой штанине. Однако он не сомневался, какой результат дадут более точные замеры: общая площадь трех «заплат» на штанине будет в точности соответствовать площади «заплаты» на свитере.

– Что не так? – спросил Фрэнк.

Бобби не ответил, но обеими руками взялся за штанину, растянул ее, чтобы получше разглядеть «заплаты». О ремонте речи быть не могло. Вязаные участки плавно переходили в брючный материал.

Джулия присела рядом с ним:

– Слушай, первым делом мы должны забрать Фрэнка отсюда и доставить в офис.

– Да, но все это очень уж странно. – Бобби указал на три «заплаты». – Странно… и при этом важно.

– Что не так? – повторил Фрэнк.

– Где вы взяли эту одежду? – спросил его Бобби.

– Ну… я не знаю.

Джулия указала на белый носок на правой ноге Фрэнка, и Бобби сразу понял, что привлекло ее внимание: несколько синих нитей того же цвета, что и свитер. Они не прилипли к носку. Их вплели в материю.

Тут его взгляд упал на левый темно-коричневый ботинок Фрэнка. На мыске белели несколько тонких линий. Более всего они напоминали нити, из которых связали носок. Потрогав их пальцем, Бобби убедился, что они не прилипли к ботинку, а являются составной частью кожаной поверхности.

Итак, часть свитера стала частью брюк и носка, замещенные нити носка перекочевали в ботинок.

– Что не так? – в третий раз спросил Фрэнк, в голосе слышался страх.

Бобби боялся поднять голову, боялся увидеть частички кожи ботинка, впечатанные в лицо Фрэнка. Однако встал и заставил себя посмотреть на своего клиента.

Помимо потемневшей и опухшей кожи вокруг глаз, нездорового румянца на скулах и страха во взгляде, ничего не увидел. Во всяком случае, никаких коричневых точек или пятен. Материя цвета хаки не заместила часть губ. И в глазные яблоки не вплелись синие нити.

В какой уж раз поругав себя за слишком богатое воображение, Бобби похлопал Фрэнка по плечу:

– Все нормально. Все хорошо. Мы поговорим об этом позже. Пошли, нужно выбираться отсюда.

Глава 38

В объятиях темноты, окутанный запахом духов «Шанель номер пять», под теми самыми одеялами и простынями, что когда-то согревали его мать и которые он так бережно сохранял, Конфетка засыпал и просыпался, словно от толчка, хотя не помнил, чтобы ему снились кошмары.

Между периодами глубокого сна он размышлял о случившемся в каньоне этой ночью, когда охотился и почувствовал, как кто-то невидимый положил руку ему на голову. Ничего подобного он никогда не испытывал. Его тревожил этот инцидент, пусть Конфетка и не знал, таилась в нем угроза или нет, и ему хотелось понять, что же все-таки произошло.

Поначалу он, конечно, решил, что почувствовал ангельское присутствие матери, парящей над ним. Но быстро отказался от такого объяснения. Если бы его мать прошла сквозь незримую границу, отделяющую этот мир от последующего, он бы обязательно узнал ее душу, особую ауру любви, тепла, сострадания. Он бы упал на колени под тяжестью ее призрачной руки и заплакал от счастья.

Какое-то время он рассматривал другой вариант: одна или обе его загадочные сестры обладали ранее скрываемым талантом, умели устанавливать прямую связь с разумом другого человека, вот и установили с ним по неведомой ему причине. В конце концов, они же могли каким-то образом контролировать кошек и, похоже, с легкостью подчиняли себе мелких зверушек. Может, с той же легкостью им удавалось проникать и в человеческий разум. Он не хотел, чтобы эта парочка, с бледной кожей и холодными глазами, копалась в его мыслях. Временами он смотрел на них и думал о змеях, извивающихся змеях-альбиносах, безмолвных и наблюдательных, чьи желания совершенно чужды человеку. От одного предположения, что они способны залезать к нему в мозг, по коже пробегал холодок, даже если они и не могли контролировать его.

Но, проснувшись в очередной раз, он отбросил эту версию. Если бы Виолет и Вербина обладали такими способностями, они бы давным-давно поработили его, точно так же как поработили кошек. Толкнули бы на мерзкие, отвратительные деяния. Не было у них свойственного ему самоконтроля в вопросе плоти, и они постоянно нарушали одну из самых фундаментальных заповедей Божьих.

Он не мог понять, почему мать заставила его поклясться, что он будет оберегать и защищать близняшек, не мог понять и другого: как могла она их любить. Разумеется, сострадание к своим неудачным отпрыскам служило еще одним доказательством ее святости. Прощение и понимание струились из нее, как чистая, холодная вода из артезианской скважины.

Он вновь заснул. А когда проснулся, опять будто от толчка, и повернулся на бок, увидел сквозь щель между шторами, что на востоке затеплилась заря.

Мелькнула мысль, что ночью в каньоне он ощутил не сестер, а Фрэнка, своего брата. Но и в это не поверил. Если бы Фрэнк обладал телепатическими способностями, он бы нашел возможность употребить их на то, чтобы уничтожить его, Конфетку, и сделал бы это давным-давно. Фрэнк был менее талантлив, чем их сестры, и значительно менее талантлив, чем он, Конфетка.

Тогда кто же дважды касался его разума? Кто посылал бессвязные слова, которые эхом отражались в его голове: «Кто?.. Где?.. Что?.. Почему?.. Кто?.. Где?.. Что?.. Почему?..»

Прошлой ночью он попытался набросить ментальную петлю на это таинственное существо. Когда оно торопливо ретировалось, бросился следом, разумеется, в ментальной плоскости, но не смог сохранить контакт с ним. Однако чувствовал, что может развить в себе эту способность.

И если этот незнакомец вернется, он выпустит из своего разума нить, которая завяжется на незваном госте узелком и, когда тот обратится в бегство, протянется за ним до его головы. Все свои двадцать девять лет он думал, что только его ближайшие родственники обладают так называемыми психическими способностями. И если кто-то еще наделен таким даром, он, Конфетка, должен его найти. Такой человек, рожденный не его святой матерью, был соперником, угрозой, врагом.

И хотя солнце еще не успело подняться, он знал, что больше ему не уснуть. Отбросил одеяло, пересек темную, заставленную мебелью спальню с уверенностью слепого, находящегося в знакомом месте, прошел в примыкающую к спальне ванную. Запер дверь, разделся, ни разу не взглянув в зеркало. Справил малую нужду, не посмотрев на ненавистный орган. Принимая душ, намылил и помыл его рукавицей-мочалкой, которую сам и сшил, с тем чтобы она защищала его невинную руку от разлагающего влияния мерзкого, чудовищного уродства, располагающегося под его животом.

Глава 39

Из больницы в Ориндже они прямиком поехали в свой офис в Ньюпорт-Бич. Им многое предстояло сделать, а тающее на глазах здоровье Фрэнка указывало на то, что нужно спешить. Фрэнк ехал в машине Хола, Джулия следовала за ними, чтобы помочь, если случится что-то непредвиденное. У нее и у Бобби складывалось впечатление, что все это расследование – сплошная череда непредвиденных событий.

Когда они прибыли в тихий, пустынный офис (до начала рабочего дня еще два часа), солнце уже полностью поднялось над горизонтом, но пряталось в облаках. Только над океаном, на западе, виднелась тонкая полоска чистого неба, словно светящаяся щелка под дверью. Как только все четверо пересекли приемную и вошли в кабинет Бобби и Джулии, божественная рука повернула небесный рычаг: дождь перестал бить в большие окна, оставив на стекле лишь множество маленьких капелек, которые чуть поблескивали в тусклом свете облачного утра.

Бобби указал на туго набитую наволочку, которую нес Хол.

– Отведи Фрэнка в туалет и помоги ему переодеться в одежду, в которой он поступил в больницу. А потом мы внимательно осмотрим одежду, которая сейчас на нем.

Координация движений и сила уже вернулись к Фрэнку. Помощь Хола ему не требовалась. Но Джулия знала, что отныне Бобби будет держать Фрэнка под постоянным наблюдением, ни на секунду не выпуская из виду. Кто-то должен всегда и всюду его сопровождать, чтобы не упустить какую-нибудь мелочь, которая может стать ключом к разгадке его внезапных исчезновений и появлений.

Прежде чем пройти в туалет, Хол вытащил из наволочки измятую одежду. Саму наволочку с оставшимся содержимым положил на стол Джулии.

– Кофе? – спросил Бобби.

– И побыстрее, – ответила Джулия.

Он прошел в кладовую, которая примыкала к приемной, чтобы включить одну из стоявших там кофеварок.

Сидя за столом, Джулия опорожнила наволочку. В ней лежали тридцать пачек с сотенными, туго перехваченные резинками. Наугад Джулия выбрала две пачки и в каждой пересчитала купюры. Сто и сто. По десять тысяч долларов в каждой пачке. К тому времени, когда Бобби принес поднос с кружками, ложками, сливками, сахаром и полным кофейником, Джулия уже знала, что это самый большой из трех денежных уловов Фрэнка.

– Триста «штук», – доложила она Бобби, когда тот поставил поднос на стол.

Бобби присвистнул:

– И сколько же всего?

– С учетом этих денег у нас скопилось шестьсот тысяч долларов.

– Скоро нам придется менять сейф. Наш, пожалуй, будет маловат.

Хол Яматака положил на кофейный столик одежду Фрэнка, в которой тот приехал из больницы.

– Что-то странное с молнией его брюк. И я не о том, что она не работает, хотя это так. Речь совсем о другом.

Хол, Фрэнк и Джулия пододвинули стулья к низкому столику со стеклянной поверхностью и пили крепкий кофе, тогда как Бобби сидел на диване и внимательно разглядывал молнию. Помимо странностей, замеченных им в больнице, он обнаружил, что большинство зубцов молнии металлические, как им и положено, но примерно сорок, разбросанные по всей длине, вроде бы из черной жесткой резины. Собственно, застежка и застряла на двух резиновых зубцах.

Бобби с любопытством рассматривал эту необычную молнию, медленно проводил пальцем по сцепленным зубцам, пока его не осенило. Он поднял один ботинок Фрэнка и взглянул на каблук. Не обнаружил ничего необычного. Зато в каблуке второго ботинка, погруженные в резину, блестели тридцать или сорок металлических точек.

– Есть у кого-нибудь перочинный нож? – спросил Бобби.

Хол вытащил нож из кармана. Острием Бобби выковырял из каблука пару блестящих прямоугольников, которые, похоже, попали в резину, когда ее заливали в форму. Зубцы молнии. Они со звоном упали на стеклянную поверхность кофейного столика. Бобби нисколько не сомневался, что металлических точек в каблуке ровно столько же, сколько в молнии резиновых зубцов.

Сидя в кабинете Джулии и Бобби, украшенном постерами с изображениями героев диснеевских мультфильмов, Фрэнк Поллард испытывал невероятную, ни с чем не сравнимую слабость. Будь на его месте Дональд Дак, так тот сполз бы со стула и распластался на полу с поникшими перышками. Усталость накапливалась с каждым днем, с каждым часом, с того самого момента, как на прошлой неделе он пришел в себя в темном проулке, а теперь вот будто прорвало дамбу и ее поток захлестнул его. Причем по плотности усталость не уступала жидкому свинцу, так что он не мог шевельнуть ни рукой ни ногой, с трудом удерживал голову, которая так и норовила ткнуться подбородком в грудь. Ныли все суставы, даже локтевые и кистевые, а колени, бедра, плечи просто болели. Он словно подхватил какую-то вирусную инфекцию, которая не вызывала высокой температуры, но напрочь лишала сил. А вот ощущение слабости не притуплялось, скорее, наоборот, обострялось. От громких звуков его корежило, яркий свет вызывал резь в глазах, значительно повысилась чувствительность к горячему и холодному.

И эта усталость только частично объяснялась недосыпанием: ночью ему удалось поспать лишь пару часов. Если Хол Яматака и Дакота говорили правду, а у Фрэнка не было оснований им не верить, за ночь он невероятным образом несколько раз исчезал, а вернувшись и наконец оставшись на кровати, ничего не мог вспомнить. Какой бы ни была причина этих исчезновений, куда бы он ни отправлялся, зачем и почему, само исчезновение, похоже, требовало немалых затрат энергии, точно так же как ходьба, бег, поднятие тяжестей и любое другое физическое действие. А потому его слабость в значительной степени могла вызываться этими ночными путешествиями.

Бобби Дакота положил перочинный нож на стол, рядом с парой зубцов молнии, откинулся на спинку дивана, устремил взор в серое, облачное, пусть больше и не проливающееся дождем небо за большими окнами кабинета. Все молчали, ожидая услышать, к каким выводам подвигло его состояние одежды и обуви Фрэнка.

Даже безмерно уставший, озабоченный собственными страхами, Фрэнк после одного дня общения с Дакотами понял, что у Бобби более богатое и гибкое воображение. Джулия, возможно, была умнее мужа, ее отличала большая методичность, склонность к построению логических цепочек, тогда как он, ведомый интуицией, мог одним прыжком покрывать расстояние между постановкой задачи и ее решением. Правота гораздо чаще оказывалась на стороне Джулии, но в тех случаях, когда от агентства требовалось быстрое решение возникших у клиента проблем, его обычно находил Бобби. Они составляли отличную пару, и Фрэнк надеялся, что совместными усилиями им удастся его спасти.

Наконец Бобби вновь повернулся к Фрэнку:

– Что, если вам каким-то образом удается телепортироваться, мгновенно переносить себя из одного места в другое?

– Но это же… магия, – ответил Фрэнк. – Я не верю в магию.

– А вот я верю, – гнул свое Бобби. – Не в ведьм, чары и джиннов в бутылках, но я верю в возможность фантастического. Сам факт, что мир существует, что мы живы, можем смеяться, петь, чувствовать солнце на коже… все это представляется мне чистой магией.

– Телепортироваться? Если бы я мог. Я не знаю, могу ли. Вероятно, сначала мне нужно заснуть. Из этого следует, что телепортация – функция моего подсознания, проявляется независимо от моей воли.

– Вы не спали, когда появлялись в больничной палате и когда исчезали, – заметил Хол. – За исключением, возможно, первого раза. Ваши глаза были открыты. Вы разговаривали со мной.

– Но я этого не помню, – раздраженно бросил Фрэнк. – Я помню лишь, как заснул, а потом лежал, проснувшийся, ничего не соображая, не понимая, где нахожусь, а вы трое стояли у кровати.

Джулия вздохнула:

– Телепортация. Разве такое возможно?

– Ты ее видела. – Бобби пожал плечами. Взял со столика кружку с кофе, отпил, не такой напряженный, как остальные, словно для него клиент с экстраординарными психическими способностями – событие, конечно, не столь уж обыденное, но точно не редкость, и за годы работы частным детективом он неоднократно оказывался в аналогичной ситуации.

– Я видела, как он исчезал, – согласилась Джулия, – но не уверена, можно ли считать его исчезновение доказательством того, что он… телепортировался.

– Когда он исчезал, он куда-то отправлялся? – спросил Бобби.

– Ну… да.

– А перемещение из одного места в другое исключительно усилием воли… насколько мне известно, и есть телепортация.

– Но как? – спросила Джулия.

Бобби опять пожал плечами:

– На текущий момент «как» значения не имеет. Просто исходи из того, что телепортация возможна. И танцуй от этого.

– Возможна теоретически, – вставил Хол.

– Ладно, – кивнула Джулия. – Теоретически будем исходить из того, что Фрэнк может телепортироваться.

Фрэнку, который из-за амнезии ничего не помнил, такое допущение представлялось сродни допущению, что железо легче воздуха, позволяющему доказать целесообразность использования стальных плит для наружной облицовки дирижабля. Но пока он не видел смысла в возражениях.

– Вот и славненько, – продолжил Бобби. – Потому что это предположение позволяет объяснить состояние его одежды.

– Как? – спросил Фрэнк.

– До одежды мы доберемся не сразу. Оставайтесь со мной, следите за ходом моих мыслей. Первым делом подумайте о том, что в тот момент, когда вы телепортируете себя, атомы вашего тела отсоединяются друг от друга. Чтобы тут же собраться воедино в другом месте. То же самое происходит с одеждой, которая на вас надета, и с предметами, которые вы держите в руках.

– Как телепортационная кабина в том фильме, – вставил Хол. – «Муха»[24].

– Да. – Вот теперь Бобби заволновался. Поставил кофе на столик. Пододвинулся к краю дивана, сопровождая слова жестами. – Что-то в этом роде. Только обеспечивает телепортацию разум Фрэнка, а не какая-то машина будущего. Он визуализирует себя в другом месте, в мельчайшую долю секунды разбирает себя на атомы… паф!.. и собирает себя в месте назначения. Разумеется, я предполагаю, что разум остается неизменным даже в момент перемещения, когда тело разбивается на несвязанные атомы, потому что именно сила разума транспортирует эти миллиарды частиц и держит их вместе, как колли сопровождает стадо овец и выстраивает их в нужном порядке в конечном пункте.

И хотя слабость, которую испытывал Фрэнк, могла вызываться невероятно сложным и требующим больших затрат энергии действом, только что описанным Бобби, убедить Фрэнка ему пока не удалось.

– Ну… я не знаю… В школе этому не учат. И в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса нет курса телепортации. Тогда это… врожденное? Инстинкт? Шестое чувство? Даже если допустить, что я инстинктивно знаю, как превратить свое тело в отдельные частицы, перенести их в другое место, там снова собрать… как может человеческий разум, даже разум величайшего гения всех времен и народов быть настолько могучим, чтобы прослеживать путь всех этих миллиардов атомов и собрать их в исходной конфигурации? Для этого потребуется сотня гениев, тысяча, а я совсем не гений. Нет, не тупица, конечно, но не умнее любого обычного человека.

– Вы сами ответили на ваш вопрос, – улыбнулся Бобби. – Вам не требуется суперчеловеческий разум, потому что телепортация не функция разума. И не инстинкт тоже. Она… скажем так, способность, запрограммированная в ваших генах, как зрение, слух или обоняние. Давайте взглянем на ситуацию вот с какого угла. Каждая картинка, на которую вы смотрите, состоит из миллиардов отдельных точек цвета, света, тени, однако ваши глаза мгновенно упорядочивают эти отдельные миллиарды в единое целое. И вам не нужно думать о том, как эту картинку увидеть. Вы просто видите, автоматически. Вы понимаете, что я подразумевал под магией? Зрение – практически магия. С телепортацией, возможно, существует пусковой механизм. Который вы должны привести в действие… пожелать оказаться где-то еще, а потом процесс идет автоматически, мозг осуществляет мгновенное перемещение точно так же, как перерабатывает информацию, поступающую от глаз.

Фрэнк крепко закрыл глаза и сосредоточился на том, чтобы представить себя в приемной. Когда открыл их, по-прежнему сидел у кофейного столика в кабинете.

– Не срабатывает. Не так-то легко. Я не могу сделать это усилием воли.

– Бобби, так ты говоришь, что у всех нас есть такая способность, но только Фрэнк понял, как ею пользоваться?

– Нет-нет. Вероятно, для этого требуется уникальное сочетание генов; возможно, этот талант возник в результате повреждения генов, генной мутации.

Они помолчали, переваривая сказанное Бобби.

Снаружи слой облаков начал рваться, появились пятна синевы, которые на глазах стали увеличиваться в размерах. Но проясняющееся небо не подняло настроения Фрэнку.

Наконец Хол Яматака указал на ворох одежды, лежащей на кофейном столике.

– А как объяснить состояние вот этой одежды?

Бобби взял в руки свитер из хлопчатобумажной пряжи, повернул так, чтобы все увидели «заплату» цвета хаки на спине.

– Предположим, что мозг в процессе телепортации автоматически перемещает все атомы и молекулы тела без единой ошибки. Он может перемещать и вещи, которые Фрэнк хочет взять с собой, например одежду…

– Или пакеты с деньгами, – вставила Джулия.

– Но почему ограждающий поручень? – спросил Хол. – У него не было причин брать его с собой.

Бобби повернулся к Фрэнку:

– Вы не можете вспомнить это теперь, но вы точно знали, что происходило с вами во время той череды телепортаций. Вы пытались остановиться, просили Хола помочь вам остановиться, схватились за ограждающий поручень, чтобы остановиться, остаться в больничной палате. Вы так сконцентрировались на ограждающем поручне, за который ухватились, что утащили его с собой. Что же касается перепутавшихся фрагментов одежды… Возможно, ваш мозг прежде всего решает задачу воссоздать вас в новом месте точно таким же, каким вы и были, потому что от этого зависит ваша жизнь, но иногда вам не хватает энергии для того, чтобы в прежнем виде восстановить и второстепенные вещи вроде одежды.

– Я не могу вспомнить, что было со мной до последней недели, – Фрэнк нахмурился, – но такое со мной произошло впервые, хотя, судя по всему, я… путешествовал чуть ли не каждую ночь. И потом, даже если моя одежда раньше оставалась неизменной, я, похоже, день ото дня слабею, все хуже соображаю, что к чему…

Ему не пришлось заканчивать эту фразу, потому что тревога, отразившаяся на их лицах и в глазах, ясно показывала: они и так все поняли. Если он телепортировал себя, если этот процесс требовал энергетических затрат, которые не восстанавливались отдыхом, тогда с каждым разом он уделял все меньше внимания восстановлению в прежнем виде одежды и других вещей, которые брал с собой. Но что более важно, из-за нехватки энергии у него могли возникнуть трудности с восстановлением собственного тела. И, вернувшись из очередного полуночного путешествия, он мог обнаружить на тыльной стороне ладони вплетенные в кожу фрагменты свитера, а кожа, которую заместила связанная из хлопчатобумажной нити материя, окажется бледной заплатой на темно-коричневом ботинке, тогда как кусок кожи с ботинка станет составляющей частью языка… или волокна носка вплетутся в серое вещество мозга.

Страх, который и раньше-то не прятался в глубинах сознания Фрэнка, теперь резко выплеснулся на поверхность, вызванный тревогой и жалостью, которые читались на лицах тех, от кого зависело его спасение. Фрэнк закрыл глаза, но, как тут же выяснилось, напрасно. Потому что перед мысленным взором сразу возникло его лицо, каким оно могло стать после очередной телепортации, если мозгу не хватит энергии на восстановление: восемь или десять зубов торчали из правой глазницы, сам глаз, лишенный век, смотрел из щеки, нос, ставший бесформенным, сместился на другую щеку, рот распахнулся в крике, а язык заменяли два пальца с частью запястья.

Он открыл глаза, с губ сорвался жалостный крик.

Фрэнка начало трясти. И он ничего не мог с собой поделать.

Налив всем кофе и, по предложению Бобби, добавив в кружку Фрэнка бурбона, Хол через приемную прошел в примыкающую к ней нишу, где стояли две кофеварки, чтобы сварить кофе и принести полный кофейник.

После того как Фрэнк подкрепился несколькими глотками, Джулия показала ему фотографию, пристально наблюдая за реакцией.

– Вы узнаёте кого-нибудь из этих людей?

– Нет. Вижу их впервые.

– Этот мужчина – Джордж Фаррис, – пояснил Бобби. – Настоящий Джордж Фаррис. Эту фотографию нам дал брат его жены.

Фрэнк всмотрелся в фотографию с возросшим интересом.

– Может, я когда-то его знал. Поэтому и позаимствовал его имя… но не могу вспомнить, что видел его раньше.

– Он мертв, – сказала Джулия и отметила, что изумление Фрэнка, несомненно, искреннее. Рассказала, как умер Фаррис многие годы назад… и как не так уж и давно убили его семью. Потом рассказала о Джеймсе Роумане, о том, как в прошлом ноябре при пожаре погибла его семья.

На лице Фрэнка отражались ужас и замешательство.

– Почему они все погибли? Это совпадение?

Джулия наклонилась к нему:

– Мы думаем, что их убил мистер Синий Свет.

– Кто?

– Мистер Синий Свет. Человек, который преследовал вас в ту ночь в Анахайме, человек, который по какой-то причине охотится за вами. Мы считаем, он узнал, что вы скрываетесь под фамилиями Фаррис и Роуман, отправился по адресам, где жили эти люди, вас не нашел и убил всех, то ли пытаясь выяснить у них, где вы… то ли просто в приступе ярости.

Фрэнк застыл словно громом пораженный. И без того бледное лицо стало еще бледнее. В глазах отражалась боль.

– Если бы я не воспользовался поддельными удостоверениями личности, он бы никогда не добрался до этих людей. Они погибли из-за меня.

Джулия жалела его, стыдилась поначалу возникших у нее подозрений.

– Не терзайте себя, Фрэнк. Скорее всего, человек, который изготовил вам эти фальшивки, взял имена случайно, из списка недавно умерших. Если бы он использовал другой подход, семьи Фарриса и Роумана никогда бы не привлекли внимания мистера Синего. В том, что все так сложилось, вашей вины нет.

Фрэнк покачал головой, попытался что-то сказать, но не смог.

– Вы не можете винить себя, – поддержал Джулию Хол, который какое-то время стоял в дверях и слушал. И его искренне тронула душевная боль, которая читалась в глазах Фрэнка. Как и Клинт, Хол сразу проникся доверием к Фрэнку, не сомневаясь, что он – жертва, не хищник.

Фрэнк откашлялся, и слова наконец-то сорвались с губ:

– Нет, нет, вина моя, господи, все эти люди погибли из-за меня.

В компьютерном центре частного детективного агентства «Дакота-и-Дакота» Бобби и Фрэнк сидели на стульях с высокой спинкой и на колесиках перед одним из трех компьютеров, соединенных с миром модемом и выделенной телефонной линией. Бобби включил компьютер. Комната освещалась мягким светом, не отбрасывающим блики на экраны. По той же причине окно закрывали плотные черные шторы.

В кремниевый век частные детективы и консультанты по безопасности, как и полицейские, полагаются на компьютер, чтобы облегчить свой труд и получить информацию, которую не добыть устаревшими методами Сэма Спейда и Филипа Марлоу. Поездки по городу, общение со свидетелями и потенциальными подозреваемыми, скрытое наблюдение оставались на вооружении современных частных детективов, но без компьютера их работа эффективностью не отличалась бы от попытки кузнеца починить спустившее колесо с помощью молота и наковальни. По мере того как последнее десятилетие двадцатого века плавно перетекало в двадцать первый век, частные детективы, не подозревавшие о микрочиповой революции, вытеснялись из реальной жизни на экраны телевизоров и страницы детективных романов.

Ли Чен, который сконструировал их электронную информационную систему, а теперь курировал ее работу, появлялся в офисе только в девять утра. Бобби не хотелось терять целый час, вот он и решил на первых порах обойтись без него. Он, конечно, не был таким первоклассным хакером, как Ли, но «железо» знал очень неплохо, а новые программы, если возникала такая необходимость, осваивал быстро, поэтому поиск информации в киберпространстве давался ему так же легко, как и на страницах пожелтевших от времени газет.

С помощью книжки кодов Ли, которую он достал из запертого ящика, Бобби прежде всего зашел в информационную сеть Управления социального страхования, в которой содержались файлы открытого доступа. Однако часть сети была закрытой, и для доступа в нее требовались специальные пароли.

В поисковом окне информационной сети УСС Бобби напечатал: «ФРЭНК ПОЛЛАРД» – и в считаные секунды получил ответ: номера социального страхования имели шестьсот девять Фрэнков (в том числе Франклинов, Фрэнки, Франко и Френсисов, которые тоже частенько сокращались до Фрэнков) Поллардов.

– Бобби, – озабоченно спросил Фрэнк, – эти значки на экране что-то да значат? Это настоящие слова или набор букв?

– Что? Разумеется, это слова.

– Только не для меня. Я ничего не понимаю. Какая-то галиматья.

Бобби взял журнал «Байт», который лежал между двух компьютеров, раскрыл, ткнул в первую строку статьи:

– Прочитайте.

Фрэнк взял журнал, уставился на указанную Бобби строку, пролистал пару страниц, потом еще одну. У него задрожали руки. Журнал выскользнул из ослабевших пальцев.

– Не могу. Господи, я утратил способность читать. Вчера напрочь позабыл арифметику, сегодня уже не могу читать, и в голове у меня прибавляется тумана, болят все суставы, все мышцы. Телепортация выматывает меня, убивает. Все разваливается, Бобби, и мозг, и тело, и процесс этот только ускоряется.

– Все будет хорошо, – ответил Бобби с наигранной уверенностью.

Он не сомневался, что они найдут ответы на все вопросы, узнают, кто такой Фрэнк, куда он отправлялся по ночам, как и почему. Однако он видел, что Фрэнк действительно разваливался на глазах, и поостерегся бы ставить деньги на то, что получит эти ответы, когда Фрэнк еще будет живой, в здравом уме и сумеет обратить их находки себе на пользу. Тем не менее он положил руку на плечо Фрэнка и ободряюще сжал его.

– Держитесь, дружище. Все будет хорошо. В этом у меня нет сомнений. Ни малейших сомнений.

Фрэнк глубоко вдохнул и кивнул.

Вновь повернувшись к монитору, чувствуя за собой вину (он же солгал, пусть и с добрыми намерениями), Бобби спросил:

– Вы помните, сколько вам лет, Фрэнк?

– Нет.

– Выглядите вы на тридцать два – тридцать три года.

– По ощущениям я старше.

Насвистывая мелодию «Атласной куколки» Дюка Эллингтона, Бобби на мгновение задумался, а потом попросил компьютер УСС убрать из списка всех Поллардов моложе двадцати восьми и старше тридцати восьми лет. В результате их осталось только семьдесят два.

– Фрэнк, вы жили где-нибудь еще или являетесь уроженцем Калифорнии?

– Я не знаю.

– Давайте предположим, что вы сын Солнечного штата.

Он попросил компьютер УСС оставить в списке только тех, кто обращался за номером социального страхования в Калифорнии, когда жил в этом штате (таких набралось пятнадцать) или до сих пор здесь живет (шесть).

Закон запрещал УСС оставлять в открытом доступе более подробную информацию, поэтому Бобби, следуя инструкциям книжки кодов Ли, совершил серию сложных маневров и вошел в зону закрытого доступа, обойдя «блокпосты», выставленные службой компьютерной безопасности УСС.

Его, конечно, не радовало вынужденное нарушение закона, но при игре по правилам не было никакой возможности по максимуму использовать преимущества высоких технологий. Компьютеры являли собой инструменты свободы. Государства в той или иной степени были инструментами подавления. Что в принципе исключало их гармоничное сосуществование.

Он добыл шесть номеров социального страхования и шесть адресов Фрэнков Поллардов, проживающих в Калифорнии.

– Что теперь? – спросил Фрэнк.

– Теперь, – ответил Бобби, – я использую эти номера и адреса для получения информации из департамента транспортных средств Калифорнии, всех видов вооруженных сил, полиции штата, полиции всех крупных городов, других государственных учреждений, чтобы получить описания этих шести Фрэнков Поллардов. Узнаем их рост, вес, цвет волос, глаз, кожи… мы одного за другим исключим лишних. Более того, если один из них – вы и вы служили в армии или во флоте, если вас арестовывали за то или иное правонарушение, мы сможем получить вашу фотографию и с ее помощью окончательно подтвердить, что вы – это вы.

Сидя за столом, Джулия и Хол снимали резинки с пачек сотенных и просматривали купюры. Пытались найти последовательные серийные номера, которые могли бы указать, что деньги, возможно, украдены из банка. Внезапно Хол поднял голову, оторвавшись от купюр, повернулся к Джулии:

– Почему телепортациям Фрэнка всегда предшествовали звуки флейты и колебания воздуха?

– Кто знает? – пожала плечами Джулия. – Может, часть воздуха следовала за ним, куда бы он ни отправлялся, а оставшийся заполнял внезапно возникающую пустоту.

– Я вот думаю… если этот мистер Синий действительно существует, и если он ищет Фрэнка, и если Фрэнк слышал флейту и ощущал порывы ветра в том проулке… тогда мистер Синий тоже способен телепортироваться.

– Да. И что?

– Значит, Фрэнк не уникум. Кем бы он ни был, есть еще один человек с такими же способностями. Может, больше чем один.

– И знаешь, что из этого следует? – спросила Джулия. – Если мистер Синий может телепортироваться, если он выяснит, где мы прячем Фрэнка, тогда мы не сможем защитить его убежище. Он может появиться среди нас. И что мы будем делать, если он материализуется с автоматом и сразу начнет стрелять?

Хол ответил после короткой паузы:

– Кстати, мне всегда казалось, что лучшая профессия – это садовник. Тебе нужна газонокосилка, секатор, еще несколько самых простых инструментов. И нет проблем, из-за которых ты можешь получить пулю в лоб.

Бобби следом за Фрэнком вошел в кабинет, где Джулия с Холом продолжали просматривать купюры. Положив на стол лист бумаги, воскликнул: «Мистер Холмс, подвиньтесь! Теперь есть детектив, который превзошел вас!»

Джулия повернула лист бумаги так, чтобы и она, и Хол могли одновременно читать написанное на нем. Бобби на лазерном принтере распечатал информацию, почерпнутую им в компьютере департамента транспортных средств Калифорнии, копию заявления Фрэнка с просьбой о продлении срока действия его водительского удостоверения.

– Внешние данные сходятся, – отметила Джулия. – Так вас зовут Френсис Иезекииль?[25]

Фрэнк кивнул:

– Я этого не помнил, пока не увидел заявления. Но это я, все так. Иезекииль.

Она постучала пальцем по распечатке:

– Адрес в Эль-Энканто-Хайтс… Вам это о чем-нибудь говорит?

– Нет. Я даже не могу сказать вам, где находится Эль-Энканто.

– Рядом с Санта-Барбарой, – ответила Джулия.

– Бобби мне так и сказал. Но я не помню, что бывал там. Правда…

– Что?

Фрэнк подошел к окну, посмотрел на далекое море, над которым небо полностью очистилось от облаков. Несколько ранних чаек уже неспешно парили над водой. Но Фрэнк, понятное дело, не восхищался ни полетом птиц, ни красотой открывающегося из окна вида.

Наконец он повернулся к ним:

– Я не помню, что бывал в Эль-Энканто-Хайтс… но только всякий раз, когда я слышу это название, желудок у меня подпрыгивает к горлу, словно я катаюсь на «русских горках». А когда я пытаюсь думать об Эль-Энканто, у меня гулко колотится сердце, во рту пересыхает, становится трудно дышать. Поэтому я думаю, что подавляю воспоминания об этом месте, возможно, потому, что там со мной что-то случилось, что-то плохое… очень плохое… и я боюсь вспомнить, что именно.

– Срок действия его водительского удостоверения истек семь лет назад, – продолжал делиться своими находками Бобби, – и, согласно данным ДТС, он не пытался его восстановить. Более того, в этом году всю информацию выбросили бы из базы данных в связи с достижением срока давности, так что нам повезло, раз уж мы успели ее выцарапать. – Он положил на стол еще две распечатки. – Двигайтесь, Холмс и Сэм Спейд.

– А это что?

– Рапорты об аресте. Фрэнка останавливали дважды за нарушение правил дорожного движения. Первый раз в Сан-Франциско, более шести лет назад. Второй – на сто первой автостраде, севернее Вентуры, пять лет назад. Оба раза у него не было при себе водительского удостоверения и из-за странностей в поведении его сажали в камеру.

С фотографий, сделанных при аресте, на них, вне всякого сомнения, смотрел их теперешний клиент, правда тогда он был, само собой, моложе и полнее.

Бобби сдвинул деньги в сторону и сел на край стола Джулии.

– Оба раза он исчезал из тюрьмы и с тех пор находится в розыске, пусть и ищут его не очень-то активно, потому что арестовали за мелкое преступление.

– Ни в одном из рапортов не указано, как он исчез, – добавил Бобби. – Но я подозреваю, что он не выпилил оконную решетку, не прорыл тоннель, не воспользовался ни одним из известных, традиционных методов побега из тюрьмы. Нет, такое не для нашего Фрэнка.

– Он телепортировался, – предположил Хол. – Исчез, когда никто на него не смотрел.

– Лично я готов на это поспорить, – согласился Бобби. – А после этого начал носить при себе фальшивые документы, сделанные так качественно, что ни один коп не мог ничего заподозрить.

– Что ж, Фрэнк. – Джулия разглядывала лежащие перед ней бумаги. – По крайней мере, теперь мы знаем ваше настоящее имя и нашли адрес, по которому вы проживали в округе Санта-Барбара, а не еще один номер в мотеле. Мы сделали шаг в нужном направлении.

– Подвиньтесь, Холмс, Спейд и мисс Марпл! – воскликнул Бобби.

Не разделяя их оптимизма, Фрэнк вернулся к стулу, на котором сидел чуть раньше.

– Шаг, – кивнул он. – Но не больше. И не так чтобы быстро. – Он наклонился вперед, сцепил руки, зажал их между колен, уставился в пол. – Мне в голову только что пришла неприятная мысль. Что, если я путаюсь не только с одеждой, когда собираю себя вновь? Что, если я уже наделал достаточно ошибок со своим телом? Ничего важного. Ничего видимого. Сотни тысяч крохотных ошибок на клеточном уровне. Этим можно объяснить, почему я так ужасно себя чувствую, почему у меня все болит. А если изменения происходят и в мозговой ткани, становится понятно, почему я туго соображаю, не могу ни читать, ни считать.

Джулия посмотрела на Бобби, на Хола, поняла, что мужчинам хотелось бы развеять страхи Фрэнка, но они не могли этого сделать, поскольку версия Фрэнка представлялась им не просто одним из возможных вариантов. Они склонялись к тому, что именно так все и происходит.

– Бронзовая пряжка выглядела нормальной до того, как Бобби ее коснулся, – напомнил Фрэнк. – А потом превратилась в пыль.

Глава 40

Всю ночь, когда сон опустошал голову Томаса от мыслей, ее заполняли жуткие сны. О маленьких животных, которых он пожирал живыми. О крови, которую пил. О том, что он превратился в Плохого.

Сон оборвался тем, что он резко сел на кровати, пытаясь закричать, но не в силах выдавить из себя ни звука. Какое-то время сидел, трясясь, испуганный, дыша так глубоко и часто, что заболела грудь.

Солнце вернулось, ночь ушла, и только от этого ему сразу полегчало. Поднявшись с кровати, он сунул ноги в шлепанцы. Пижама была холодной от пота. Он весь дрожал. Надел халат. Подошел к окну, выглянул. После сильного дождя траву прижало к земле, дорожки выглядели более темными, чем обычно, земля на клумбах стала черной, в лужах отражалось синее небо. И ему все это очень нравилось, потому что теперь, когда дождь закончился и небо очистилось от облаков, весь мир выглядел чистым и обновившимся.

Он задался вопросом, по-прежнему ли Плохой находится далеко отсюда или приблизился, но он не попытался вновь прикоснуться к нему. Потому что прошлым вечером Плохой хотел удержать его. Потому что Плохой очень сильный и ему с огромным трудом удалось вырваться. И даже когда он вырвался, Плохой бросился в погоню. Он почувствовал, как Плохой устремился в ночь, следом за ним, но сумел оторваться от него, однако в следующий раз везение могло ему изменить, и тогда Плохой дотянулся бы до этой комнаты, появился бы здесь, не только щупальце его разума, но он сам, из плоти и крови. Томас не понимал, как такое может произойти, но почему-то знал: может. А если бы Плохой появился в Доме, кошмары, которые ему снились, повторились бы наяву, произошло бы страшное.

Отворачиваясь от окна, уже направившись к закрытой двери ванной, Томас бросил мимолетный взгляд на кровать Дерека и увидел, что Дерек мертв. Он лежал на спине с разбитым, опухшим, в синяках лицом. Его широко раскрытые глаза блестели в ярком свете, падающем из окна, и в менее ярком от лампы на прикроватном столике. Рот тоже был открыт, будто Дерек что-то кричал, да только Томас видел, что больше он не сможет издать ни звука. Из Дерека вытекла кровь, много крови, а ему в живот воткнули ножницы, воткнули глубоко, по самые рукоятки. Те самые ножницы, которыми он, Томас, вырезал картинки из журналов для своих стихотворений.

Он почувствовал острый укол боли в сердце, словно кто-то вонзил ножницы и в него. Но боль была не такая, как бывает от раны, а та, которую он называл «боль-чувство», потому что он чувствовал потерю Дерека, а сам оставался целым и невредимым. Но по интенсивности боль-чувство не уступала настоящей боли от раны, поскольку он любил Дерека, Дерек был ему другом. И он еще больше испугался, каким-то образом зная, что это Плохой лишил Дерека жизни, что Плохой побывал здесь, в Доме. Потом он осознал, что дальше все может пойти, как случалось иной раз в тиви-историях. Появятся копы, посчитают, что это он, Томас, убил Дерека, обвинят Томаса, и все будут ненавидеть Томаса за то, что он якобы сделал, тогда как Плохой останется на свободе и по-прежнему будет убивать, может, даже убьет Джулию, точно так же как убил Дерека.

Боль, страх за себя, страх за Джулию, такого Томас уже не мог выдержать. Ухватился за стойку у изножья кровати, закрыл глаза, попытался вдохнуть. Воздух не желал поступать в легкие. Перехватило горло. А потом путь открылся не только для воздуха, но и для отвратительно ужасного запаха, как он понял через какое-то время – запаха крови Дерека, и его чуть не вытошнило.

Он знал, что должен «взять-себя-под-контроль». Нянечки не любили, когда кто-то «терял-контроль-над-собой». Тогда они «давали-тебе-что-то-для-твоего-же-блага». Он никогда раньше не «терял-контроль-над-собой» и не хотел потерять его сейчас.

Попытался не нюхать кровь. Начал глубоко и медленно дышать через рот. Заставил себя открыть глаза и посмотреть на мертвое тело. Решил, что во второй раз оно не испугает его так же сильно, как в первый. Теперь он знал, что оно лежит на кровати Дерека, так что никакого сюрприза больше быть не могло.

Но его ждал сюрприз: тело исчезло.

Томас опять закрыл глаза, поднял руку к лицу, посмотрел на кровать сквозь растопыренные пальцы. Никакого тела.

Он снова начал дрожать, решив, что все происходит как в других тиви-историях, которые он видел, где отвратительно мертвые тела ходили как живые, гниющие, пожираемые червями, с проглядывающими сквозь плоть костями, убивали людей без всякой на то причины, иногда пожирали их. Такие истории долго он смотреть не мог. И конечно же, не хотел очутиться в одной из них.

Он так перепугался, что чуть не послал тиви-сообщение Бобби: «Мертвые люди, берегись, берегись, мертвые люди голодные, злые и ходят вокруг», но вовремя остановился, потому что не увидел крови на одеяле и простынях. Увидел другое: аккуратно застеленную кровать. Ни один ходячий мертвяк не мог быть таким шустрым, чтобы слезть с кровати, поменять простыни и одеяло, привести все в идеальный порядок за те считаные секунды, которые Томас простоял с закрытыми глазами. И тут же он услышал шум струи душа за дверью ванной, услышал, как Дерек что-то напевает, как напевал всегда, когда мылся. На какое-то мгновение Томас мысленно представил себе моющегося мертвяка, которому хотелось выглядеть чистеньким и аккуратным, но гниющие куски плоти, сваливающиеся с костей, забивали сливное отверстие. Потом Томас осознал, что Дерек совсем и не умирал. Томас видел на кровати не настоящее тело. В тиви-историях такое тоже случалось. Ему было видение. Он увидел будущее. Заглянул в будущее.

Дерека еще не убили. Томас увидел не сегодняшнего Дерека, а завтрашнего или, возможно, из какого-то последующего дня. Дерек мог умереть, как бы Томас ни старался предотвратить его смерть, или Дерек мог умереть, если бы Томас не попытался предотвратить его смерть, но по крайней мере пока этого не случилось.

Он убрал руки со стойки у изножья кровати и пошел к рабочему столу. Ноги подгибались. Наконец добрался до стула, сел. Открыл верхний ящик комода, который стоял у стола. Увидел, что ножницы на месте, рядом с цветными карандашами, скрепками, скотчем и степлером… и наполовину съеденным развернутым шоколадным батончиком «Херши», которому лежать там не полагалось, потому что он «привлекал-насекомых». Томас достал батончик из ящика и сунул в карман халата, сказав себе, что нужно не забыть положить его в холодильник.

Какое-то время смотрел на ножницы, слушал пение Дерека в душе, думал о том, как ножницы вонзятся в живот Дерека, навечно лишат возможности петь и говорить, отправят в Нехорошее место. Наконец коснулся черных пластиковых рукояток. Они были такими же, как прежде, поэтому он коснулся и стальных лезвий, но напрасно, совершенно напрасно, после грозы на них, должно быть, скопилось статическое электричество, которое и ударило его, когда он прикоснулся к лезвиям. Перед глазами засверкали искры, тело пробило ударом тока. Он отдернул руку. Пальцы продолжало покалывать. Томас задвинул ящик, поспешил к кровати, накинул на плечи одеяло, точь-в-точь как тиви-индейцы, сидящие у тиви-костров.

В ванной выключили душ. Какое-то время спустя дверь открылась, Дерек вернулся в комнату, уже полностью одетый, принеся с собой влажный, пахнущий мылом воздух. Мокрые волосы он зачесал назад, полностью оголив покатый лоб.

Не выглядел он гниющим мертвяком. Он был очень даже живой, все части его тела были очень даже живыми, во всяком случае, те, которые Томас мог видеть. Кости ниоткуда не торчали.

– Доброе утро, – поздоровался Дерек, слова из-за слишком большого языка, как всегда, звучали глухо и невнятно. Улыбнулся.

– Доброе утро.

– Спал хорошо?

– Да, – ответил Томас.

– Скоро завтрак.

– Да.

– Может, дадут сдобные булочки.

– Может.

– Я люблю сдобные булочки.

– Дерек?

– Что?

– Если я когда-нибудь скажу тебе…

Дерек ждал, улыбаясь.

Томас обдумал то, что хотел сказать, продолжил:

– Если я когда-нибудь скажу тебе, что идет Плохой, и скажу: беги, не стой как тупица – поворачивайся и беги.

Дерек смотрел на него, пытаясь понять, о чем речь, все еще улыбаясь, потом ответил:

– Конечно, хорошо.

– Обещаешь?

– Обещаю. А кто он, этот Плохой?

– Точно я не знаю, но, думаю, почувствую, когда он придет, скажу тебе, и тогда ты убежишь.

– Куда?

– Куда угодно. По коридору. Найди нянечек, останься с ними.

– Конечно. Тебе лучше помыться. Скоро завтрак. Может, сдобные булочки.

Томас сбросил с плеч одеяло, поднялся с кровати. Вновь сунул ноги в шлепанцы, направился к ванной.

Когда открывал дверь, Дерек спросил:

– Ты говорил о завтраке?

Томас обернулся:

– Что?

– Плохой может прийти за завтраком?

– Может, – ответил Томас.

– Лучше бы он пришел, когда будут давать яйца всмятку. Я не люблю яйца всмятку. Они такие склизкие. Плохие, не то что овсяные хлопья, бананы, сдобные булочки.

– Что бы ни давали на завтрак, если я почувствую, что идет Плохой, и скажу тебе, ты должен бежать.

– Да, да, я тебя понял.

Томас прошел в ванную, закрыл за собой дверь. Борода у него практически не росла. Электрической бритвой он пользовался пару раз в месяц и сегодня включать не стал. Почистил зубы, помочился, спустил воду. Пока она текла, смеялся, чтобы Дерек не услышал его и не подумал, что он смеется над ним.

Зря тот думает, что Плохой ничем не хуже яиц всмятку.

Обычно Томас не любил смотреть на себя, на свое рыхлое, тупое лицо, но тут не отрывал глаз от запотевшего зеркала. Когда-то, давным-давно, смеясь, он увидел свое отражение в зеркале, и в тот раз, что удивительно, увиденное совсем не огорчило его. Смеясь, он выглядел почти нормальным человеком. Он не становился в большей степени похожим на нормального человека, если притворялся, что смеется, смех требовался настоящий, и улыбка не помогала, потому что улыбка не так сильно изменяла его лицо, как смех. Фактически, улыбаясь, он иногда выглядел таким грустным, что просто не мог смотреть на себя.

Яйца всмятку.

Томас покачал головой, а перестав смеяться, отвернулся от зеркала.

Если Дерек более всего опасался, что из-за Плохого он может лишиться не яиц всмятку, а сдобных булочек, это действительно забавно, в смысле ха-ха. С другой стороны, попытайся он рассказать Дереку о ходячих мертвяках, ножницах, торчащих из живота, о чем-то в образе человеческом, пожирающем маленьких животных, так старина Дерек только посмотрит на тебя, улыбнется, кивнет, ничего не поняв.

Насколько Томас мог себя помнить, он всегда хотел быть нормальным человеком, не тупицей, и много раз благодарил Бога за то, что Он, по крайней мере, создал его не таким тупым, как бедный Дерек. Но теперь ему даже хотелось быть тупым-претупым, чтобы выбросить из головы эти отвратительно ужасные картины-видения, забыть о том, что Дерек может умереть, что Плохой может прийти, что Джулия в опасности. И тогда он бы тревожился только из-за яиц всмятку, а какая это тревога, если ему, в отличие от Дерека, яйца всмятку нравились.

Глава 41

Когда в девять утра Клинт Карагиосис вошел в детективное агентство «Дакота-и-Дакота», Бобби взял его за плечо, развернул и повел обратно к лифту.

– Будешь вести машину, а я расскажу тебе, что произошло ночью. Знаю, у тебя хватает и других дел, но сейчас нужно все бросить и сосредоточиться на Полларде.

– Куда едем?

– Сначала в «Паломар лобораториз». Они позвонили. Готовы результаты анализов.

Только несколько облаков осталось на небе, и все они плыли к горам, напоминая паруса огромных галеонов, взявших курс на восток. День выдался типичным для Южной Калифорнии: синее небо, теплый воздух, сочная зелень и, само собой, забитые транспортом улицы и автострады, способные превратить любого добропорядочного гражданина в разъяренного социопата, испытывающего неодолимое желание нажать на спусковой крючок штурмовой винтовки или автомата.

Клинт избегал автострад, но пробок хватало даже на боковых улицах. К тому времени, когда Бобби рассказал обо всем, что произошло во второй половине прошедшего дня и ночью, они еще не успели доехать да «Паломар лабораториз», хотя Клинт не раз и не два прерывал своего босса вопросами: его особо занимала реакция Фрэнка на тот факт, что он мог телепортировать себя.

Наконец Бобби сменил тему, решив, что он слишком много говорит о психическом феномене и такой флегматик, как Клинт, может подумать, что он зациклился на телепортации, оторвавшись от реальности. Они по-прежнему ползли по Бристоль-авеню, медленно, но неуклонно приближаясь к цели, когда Бобби вдруг сказал:

– Я помню время, когда ты мог проехать по всему округу Ориндж и нигде не застрять в пробке.

– Так было не очень давно.

– Я помню время, когда тебе не приходилось записываться в лист ожидания строительной компании, чтобы купить дом, и спрос не превышал предложение в пять раз.

– Да.

– И я помню рощи апельсиновых деревьев, которые росли по всему округу Ориндж.

– Я тоже.

Бобби вздохнул:

– Черт, меня послушать, так я старикашка, брюзжащий о давно ушедших днях. Скоро начну говорить о том, как было хорошо, когда вокруг бродили динозавры.

– Мечты, – вздохнул Клинт. – У всех есть мечты, и теперь одна из них – калифорнийская, поэтому люди будут приезжать и приезжать, пусть многие из тех, кто уже приехал, осознали, что мечта эта недостижима, во всяком случае, та исходная мечта. С другой стороны, может, мечта и должна быть недостижимой или находиться на самом пределе досягаемости. Если мечту легко реализовать, какая же это мечта?

Бобби удивился, услышав из уст Клинта столь длинную тираду. Еще больше его поразило, что Клинт рассуждает о чем-то столь неуловимом, как мечта.

– Ты уже калифорниец, так какая у тебя мечта? – спросил он.

Клинт ответил после короткой паузы:

– Я хочу, чтобы Фелина обрела слух. Медицина сейчас бурно развивается. Каждый день появляются новые препараты, новые способы лечения.

Клинт как раз сворачивал с Бристоль-авеню на боковую улицу, на которой находилось здание «Паломар лабораториз», и Бобби решил, что это хорошая мечта, чертовски хорошая мечта, даже лучше его и Джулии мечты о раннем выходе на пенсию, с тем чтобы забрать Томаса из «Сиело виста» и пожить для себя.

Они поставили автомобиль на стоянке «Паломар лабораториз», и, когда шли к двери, Клинт предупредил:

– Между прочим, девушка, которая принимает заказы и выдает результаты, думает, что я – гей. Меня это вполне устраивает.

– Что?

Клинт молча открыл дверь и переступил порог, так что Бобби не оставалось ничего другого, как последовать за ним. Они направились к стойке, за которой сидела очаровательная блондинка.

– Привет, Лайза, – поздоровался Клинт.

– Привет. – Она выдула пузырь жевательной резинки и лопнула его.

– «Дакота-и-Дакота».

– Я помню. Все готово. Сейчас принесу.

Она перевела взгляд на Бобби и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, хотя выражение ее лица показалось ему странным.

Когда она вернулась с двумя большими конвертами из плотной коричневой бумаги, один со штампом «ОБРАЗЦЫ», второй – «АНАЛИЗЫ», Клинт взял первый, а другой протянул Бобби. Они отошли от стойки, Бобби вскрыл свой конверт, прочитал заключение.

– Кошачья кровь.

– Ты серьезно?

– Да. Фрэнк проснулся в мотеле, залитый кошачьей кровью.

– Я знал, что он не убийца.

– Возможно, у той кошки или кота на этот счет свое мнение, – заметил Бобби.

– Что еще?

– Ну… тут куча технических терминов… но смысл в том, что это черный песок.

Клинт вернулся к стойке.

– Лайза, помните, мы говорили о пляже с черным песком на Гавайях?

– Кайму, – кивнула она. – Там такая энергетика.

– Да, Кайму. Он единственный?

– Пляж с черным песком? Нет. Есть еще Пуналуу, такое классное место. Они на большом острове. Наверное, есть и еще, потому что вулканов там хватает.

Подошел к стойке и Бобби:

– А при чем здесь вулканы?

Лайза достала изо рта жевательную резинку, положила на листок бумаги.

– Как мне рассказывали, когда горячая лава вытекает в море и встречается с водой, происходят мощные взрывы, которые выбрасывают в небо триллионы и триллионы этих крошечных капелек черного стекла. Потом долгое время волны трут эти капельки друг о друга, тащат по дну и в результате намывают пляжи черного песка.

– А есть такие пляжи где-то еще, помимо Гавайских островов? – спросил Бобби.

Она пожала плечами:

– Вероятно. Клинт, этот парень – ваш… друг?

– Да, – ответил Клинт.

– Я хочу сказать, ты понимаешь, ваш очень хороший друг?

– Да. – На Бобби Клинт не смотрел.

Лайза подмигнула Бобби:

– Послушайте, вам нужно уговорить Клинта поехать с вами на Кайму, потому что вот что я вам скажу. Это потрясающе, выйти ночью на черный песок и заниматься любовью под звездами. Во-первых, он мягкий, но прежде всего потому, что он черный и не отражает свет, как обычный песок. Кажется, что ты плаваешь в пустоте, вокруг только чернота, и это действительно обостряет ощущения, если вы знаете, о чем я.

– Звучит неплохо, – кивнул Клинт. – Берегите себя, Лайза. – И он направился к двери.

Бобби последовал за ним, а Лайза крикнула вдогонку:

– Уговорите его отвезти вас на Кайму, слышите? Вы отлично проведете время!

– Клинт, тебе придется мне кое-что объяснить, – сказал Бобби, когда они вышли за дверь.

– Разве ты ее не слышал? Маленькие капельки черного стекла…

– Я не об этом. Эй, посмотри на себя, ты же лыбишься. Не помню, чтобы видел, как ты лыбишься. Слушай, лыбящимся ты мне не нравишься.

Глава 42

В девять утра Ли Чен прибыл в офис, открыл бутылку сельтерской с апельсиновым вкусом, вошел в компьютерный центр, заставленный милой сердцу электроникой, где его уже поджидала Джулия. Ростом он был пять футов и шесть дюймов, стройный, поджарый, с лицом бронзового отлива и иссиня-черными волосами. Носил красные теннисные туфли и носки, мешковатые белые брюки из хлопчатобумажной ткани с белым поясом, угольно-серую рубашку с едва видным, чуть более светлым рисунком в листочек и черный пиджак с узкими лацканами и большими подкладными плечами. В частном детективном агентстве «Дакота-и-Дакота» он был самым стильно одевающимся сотрудником, превосходя в этом даже секретаря, Касси Хэнли, которая ни на шаг не отставала от моды.

Пока Ли сидел перед компьютерами и маленькими глотками пил сельтерскую, Джулия рассказала ему о том, что произошло в больнице, показала распечатки, которые Бобби сделал ранним утром. Фрэнк Поллард сидел рядом с ними, на третьем стуле, так что Джулия постоянно держала его в поле зрения. По ходу рассказа Джулии Ли ни мимикой, ни жестом, ни словом не выразил изумления, словно благодаря компьютерам его мудрость и дар предвидения поднялись до заоблачных высот и ничто, даже способность человека к телепортации, не могло его удивить. Джулия знала, что Ли, как и другие сотрудники детективного агентства «Дакота-и-Дакота», ни с кем и никогда не поделится информацией о ходе любого из расследований, но не могла сказать, истинным ли являлось его суперхладнокровие, или это была маска, которую он надевал каждое утро вместе с суперстильной одеждой.

Если его непоколебимая бесстрастность могла быть частично наигранной, то способность творить чудеса с компьютерами – реальной на все сто процентов. И когда Джулия закончила излагать сжатую версию недавних событий, Ли спросил: «Так чего ты хочешь от меня теперь?» При этом ни он, ни она не сомневались, что ему по силам выполнить любую ее просьбу.

Она дала ему стенографический блокнот. Первые десять страниц заполняли серийные номера сотенных купюр.

– Это случайная выборка по купюрам из трех мешков денег, которые мы храним для Фрэнка. Сможешь ты выяснить, может, какие-то из этих купюр в розыске… украдены, вымогались, использовались для выкупа?

Ли быстро просмотрел номера.

– Последовательных нет? Это сложнее. Обычно копы не записывают серийные номера украденных денег, если только они не новенькие, упакованы прямо на фабрике, только что из-под прессов.

– Большая часть этих денег находилась в обращении.

– Есть шанс, что ими расплачивались с рэкетирами или при выкупе похищенного человека, как ты и сказала. Тогда копы переписали бы все номера, прежде чем деньги подготовили для передачи преступникам, на случай, что тем все же удастся ускользнуть. Шанс небольшой, но я попробую. Что еще?

– В прошлом году совершено убийство целой семьи из Гарден-Гроув, фамилия Фаррис.

– Из-за меня, – вставил Фрэнк.

Ли поставил локти на подлокотники, откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком. Выглядел он как мудрый учитель-буддист, которому пришлось надеть одежду дизайнера-авангардиста, потому что в аэропорту он перепутал чемоданы.

– В действительности никто не умирает, мистер Поллард. Они просто уходят отсюда. Горе – это хорошо, но чувство вины бессмысленно.

Хотя Джулия знала считаных компьютерных фанатиков, она подозревала, что далеко не многим удавалось органично соединить жесткие реалии науки и техники с религией. Но так уж вышло, что Ли пришел к вере в Бога через работу с компьютерами и интерес к современной физике. Однажды он объяснил ей, почему глубокое понимание безразмерности пространства в компьютерной сети в сочетании с представлениями современного физика о Вселенной неизбежно вело к вере в Создателя, но она потеряла ход его мыслей едва ли не после первых слов.

Она сообщила Ли все имеющиеся у них сведения о гибели Фаррисов и Роуманов.

– Мы думаем, их убил один и тот же человек. Мы понятия не имеем, как его зовут, поэтому он проходит у нас как мистер Синий. Учитывая жестокость убийств, мы подозреваем, что он серийный убийца, на счету которого длинный список жертв. Если мы правы, убийства совершались по всей стране, или мистер Синий так хорошо заметал свои следы, что пресса не смогла установить связи между преступлениями.

– С другой стороны, – подал голос Фрэнк, – они могли выносить эту информацию на первые полосы. Особенно если этот парень регулярно кусал своих жертв.

– Но поскольку в наши дни базы данных большинства полицейских управлений объединены в единую сеть, они могли найти какие-то связи, увидеть то, что еще не заметила пресса. Так что есть вероятность проведения тихого, не привлекающего лишнего внимания расследования органами правопорядка на федеральном уровне совместно с полицией городов и штата. Возможно, полиция какого-нибудь города или ФБР в масштабе всей страны ищут мистера Синего, и нам нужно знать, что им о нем уже известно, какой бы тривиальной ни казалась эта информация.

Ли улыбнулся. На бронзовом лице зубы блеснули, как столбики из слоновой кости.

– Это означает, что сайты открытого доступа нас не устроят. Мне придется взломать их систему безопасности, всех правоохранительных ведомств, одного за другим, в том числе и ФБР.

– Сложно?

– Очень. Но у меня есть кое-какой опыт. – Он еще выше подтянул рукава пиджака, несколько раз сжал и разжал пальцы, повернулся к клавиатуре, словно пианист, готовящийся сыграть что-то из Моцарта. Но не прикоснулся к клавишам, а искоса глянул на Джулию.

– Я постараюсь войти в их системы не напрямую, чтобы не оставлять следов. Я не собираюсь уничтожать какие-то данные или выведывать государственные секреты, поэтому, скорее всего, меня даже не заметят. Но если кто-то меня засечет и поставит «маячок», который я не увижу или не смогу сбросить, они лишат тебя лицензии частного детектива.

– Я пожертвую собой, возьму вину на себя. У Бобби лицензия останется, так что агентство продолжит работу. Сколько тебе потребуется времени?

– Четыре или пять часов, а возможно, больше, гораздо больше. Кто-нибудь сможет принести мне в полдень ланч? Я бы предпочел поесть здесь, не отрываясь от работы.

– Конечно. Что бы ты хотел?

– Бигмак, двойную порцию жареной картошки, ванильное мороженое.

Джулия поморщилась:

– Неужели такой продвинутый специалист по компьютерам, как ты, никогда не слышал о холестерине?

– Слышал, конечно. Но не испугался. Если мы не умираем, то холестерин меня не убьет. Только заставит уйти из этой жизни чуть раньше.

Глава 43

Арчер ван Корвайр раздвинул жалюзи и через толстое пуленепробиваемое стекло двери своего магазина в Ньюпорт-Бич подозрительно оглядел Бобби и Клинта, хотя знал, что они приедут, и ждал их. Наконец отпер дверь и впустил в магазин.

В свои пятьдесят пять лет ван Корвайр тратил много времени и денег, стремясь выглядеть моложе. Чтобы обмануть время, прибегал к дермабразии[26], подтяжкам лица, липосакции[27]. Чтобы улучшить внешние данные, сделал пластические операции носа, подбородка, щек. И парик носил высочайшего качества, который никто бы не отличил от его собственных крашеных волос, да только он сам все и портил, предпочитая прическу в стиле «помпадур». Если бы он в таком парике решил поплавать в бассейне, то его голова выглядела бы как рубка подводной лодки.

Заперев дверь на два врезных замка, он повернулся к Бобби:

– Утром я никогда никого не принимаю. Только во второй половине дня.

– Мы глубоко признательны за то, что вы сделали для нас исключение, – ответил Бобби.

Ван Корвайр многозначительно вздохнул:

– Так в чем дело?

– Мне бы хотелось, чтобы вы оценили камень, который я собираюсь вам показать.

– Оценил? И это все?

Он провел их через маленький, но роскошно обставленный торговый зал: лепной потолок, задрапированные замшей стены, дубовый паркетный пол, роскошный ковер, удобный диван, столики, четыре стула, стоящие вокруг стола со стеклянной поверхностью, такой толстой, что могла бы выдержать удар кувалды.

Единственный стенд с украшениями стоял по левую руку. Ван Корвайр принимал покупателей только по предварительной договоренности, а его драгоценности предназначались для очень богатых и лишенных вкуса людей, полагавших необходимым покупать ожерелье стоимостью в сто тысяч долларов, чтобы надеть его на благотворительный обед, билет на который стоил тысячу долларов, и не находивших в этом ничего странного.

Всю заднюю стену занимало зеркало, и ван Корвайр, пересекая торговый зал, с явным удовольствием смотрел на свое отражение. Не мог оторвать от него глаз, пока не прошел через дверь в мастерскую.

Бобби даже удивился, что, зачарованный собственной красотой, ювелир успел открыть дверь, а не врезался в нее. Он не любил Арчера ван Корвайра, но этот нарцисс прекрасно разбирался в украшениях и драгоценных камнях, и его знания частенько помогали в расследованиях.

Давным-давно, когда детективное агентство называлось «Дакота инвестигейшнс», а не «Дакота-и-Дакота инвестигейшнс», то есть до того, как Бобби познакомился с Джулией и она стала не только его женой, но и полноправным партнером, Бобби помог ван Корвайру вернуть большую партию необработанных алмазов, украденных любовницей. Старина Арчер хотел вернуть драгоценные камни, но не хотел, чтобы женщина оказалась за решеткой, поэтому обратился к Бобби, а не в полицию. То был первый и единственный раз, когда на памяти Бобби ван Корвайр дал слабину. В последующие годы за ним такого уже не замечалось.

Бобби выудил из кармана один из красных камней. Увидел, как широко раскрылись глаза ювелира.

Ван Корвайр уселся на высокий стул у рабочего стола и через лупу всмотрелся в необработанный камень. Клинт стоял рядом с ним. Бобби – позади, заглядывая через плечо. После лупы пришел черед микроскопа. Ван Корвайр тщательно осмотрел камень со всех сторон.

– Ну? – спросил Бобби.

Ювелир не ответил. Поднялся, раздвинув их локтями, пересел на другой высокий стул. Взвесил камень на весах.

Наконец перебрался на третий стул, который стоял перед тисками. Из ящика достал круглую коробочку, в которой на квадрате синего бархата лежали три крупных ограненных камня.

– «Мусорные» бриллианты, – пояснил он.

– А по мне, очень даже красивые, – заметил Бобби.

– Слишком много дефектов.

Ван Корвайр взял один из бриллиантов и осторожно зажал в тисках. Потом ухватил щипчиками красный камень и острой кромкой принялся водить по полированной грани, надавливая со всей силой. Потом положил щипчики и красный камень на стол, взял лупу, наклонился к зажатому в тисках «мусорному» бриллианту.

– Слабая, но царапина. Алмаз режет алмаз. – Он поднял красный камень большим и указательным пальцем, уставился на него с восхищением… и жадностью. – Где вы его взяли?

– Сказать не могу, – ответил Бобби. – Так это всего лишь красный алмаз?

– Всего лишь? В мире красный алмаз – самый редкий драгоценный камень. Вы должны позволить мне продать его для вас. У меня есть клиенты, которые заплатят сколько угодно за ожерелье или подвеску с таким камнем. Этот будет слишком велик для кольца даже после окончательной огранки. Он просто огромный.

– И сколько он стоит? – полюбопытствовал Клинт.

– До огранки сказать невозможно. Но то, что миллионы, это точно.

– Миллионы? – В голосе Бобби слышалось сомнение. – Он, конечно, большой, но ведь не настолько.

Ван Корвайр наконец-то оторвался от камня и повернулся к Бобби:

– Вы не понимаете. До настоящего времени во всем мире было известно о семи красных алмазах. Этот – восьмой. А после того как его огранят и отполируют, он станет одним из двух самых больших. Так что камень этот практически бесценный.

Они вышли из маленького магазинчика Арчера ван Корвайра. Мимо по Тихоокеанской автостраде летели грузовики и легковушки, солнечный свет отражался от хрома и стекла. Даже не верилось, что за домами, которые стояли на другой стороне улицы, царила умиротворенность гавани Ньюпорта, где на волнах покачивались прекрасные яхты. И вот тут Бобби внезапно осознал, что вся его жизнь (и, возможно, жизнь большинства людей) более всего напоминает эту вот улицу: те же шум и суета, блеск и движение, отчаянное стремление вырваться из стада, чего-то достичь, чтобы заработать передышку, остановиться, успокоиться, тогда как все это спокойствие находится в нескольких шагах, на другой стороне улицы, и просто скрыто от глаз.

Осознание этого перекинуло мостик к новой мысли: дело Полларда – ловушка, точнее, беличье колесо, которое вращается все быстрее и быстрее, вырываясь из-под ног. Несколько секунд он постоял у открытой дверцы автомобиля, чувствуя, что попал в клетку, откуда нет выхода. В этот момент он никак не мог понять, почему, учитывая очевидную опасность, он так стремился разрешить проблемы Фрэнка, не обращая внимания на риск. Теперь он понимал, что причины, которыми он апеллировал к Джулии и себе, сочувствие Фрэнку, любопытство, новизна сложившейся ситуации – всего лишь оправдания, а вот с истинными мотивами он и сам еще не разобрался.

Снедаемый тревогой, он опустился на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу, и тут же Клинт завел двигатель.

– Бобби, сколько красных алмазов в той банке? Сто?

– Больше. Как минимум двести.

– И сколько они стоят… сотни миллионов?

– Может, миллиард или больше.

Они переглянулись, какое-то время молчали. Хотя сказать хотелось многое, оба не знали, с чего начать.

Наконец заговорил Бобби:

– Но быстро превратить камни в наличные не удастся. На рынок их придется выбрасывать постепенно, малыми партиями, на протяжении многих лет, и не только для того, чтобы не сбивать цену. Большая партия станет сенсацией. Привлечет ненужное внимание; возможно, придется отвечать на вопросы, ответов на которые просто нет.

– Алмазы добывают сотни лет по всему миру и нашли только семь красных… так где же Фрэнк насобирал целую банку?

Бобби покачал головой и промолчал.

Клинт сунул руку в карман и достал красный алмаз размером поменьше того, который по просьбе Бобби оценивал Арчер ван Корвайр.

– Я вчера взял его домой, чтобы показать Фелине. Собирался положить в банку, когда пришел на работу, но ты сразу увел меня. Теперь, когда я знаю, что это за камень, не хочу, чтобы он находился у меня хотя бы секунду.

Бобби взял алмаз и сунул в свой карман, тот самый, где лежал другой, большего размера.

– Спасибо, Клинт.

Более неуютной комнаты, чем кабинет доктора Дайсона Манфреда в его доме в Тертл-Рок, Бобби в своей жизни не видел. Он бы скорее предпочел вновь оказаться на полу кузова фургона, под автоматным огнем, чем сидеть среди коллекций экзотических насекомых, многоногих, с усиками-антеннами, с хитиновыми панцирями и жвалами.

То и дело периферийным зрением Бобби видел, как что-то двигалось под стеклом в одной из коробок на стене, но всякий раз, когда поворачивался, чтобы посмотреть, какое же из этих отвратительных существ пытается выползти из-под стекла, выяснялось, что его страхи безосновательны. Все эти наводящие ужас насекомые оставались недвижными, стройными рядами крепились ко дну коробок, ни одно не покидало положенного ему места. Он также мог поклясться, что слышит шуршание в ящиках многочисленных комодов, где – он это точно знал – лежали другие коробки с другими насекомыми, но в глубине души понимал, что звуки эти – плод его воображения, точно так же как движения, улавливаемые краем глаза.

И хотя Бобби знал, что Клинт – прирожденный стоик, его поражала легкость, с которой тот выдерживал антураж кабинета Манфреда, от которого у него по коже бежали мурашки. Такого сотрудника не следовало терять ни при каких обстоятельствах. Он решил прямо сегодня значительно повысить Клинту жалованье.

И доктор Манфред тревожил Бобби ничуть не меньше его коллекции. Высокий, тощий, с длинными конечностями, энтомолог представлялся ему потомком профессионального баскетболиста и одного из африканских насекомых, которых он видел в фильмах о живой природе и надеялся никогда не встретить в жизни.

Манфред встал за столом, чуть отодвинув стул; остались стоять и они. Их внимание сосредоточилось на лабораторном подносе длиной два фута, шириной один, глубиной дюйм, покрытом белой эмалью. Поднос занимал середину стола и был прикрыт белым полотенцем.

– Я не спал с того самого момента, как мистер Карагиосис принес мне вот это прошлым вечером. – Манфред указал на прикрытый полотенцем поднос. – И я не смогу заснуть этим вечером, пока не получу ответы на оставшиеся вопросы. Это вскрытие было самым удивительным в моей карьере, и я сомневаюсь, что в будущем мне удастся столкнуться с чем-то подобным.

Волнение, которое слышалось в голосе Манфреда, однозначно указывало на то, что ни хорошая еда, ни качественный секс, ни прекрасный закат, ни отменное вино не могли доставить ему и толики наслаждения, полученного от вскрытия принесенного Клинтом насекомого. Бобби с трудом удалось подавить тошноту.

Он искоса глянул на четвертого мужчину, находящегося в кабинете, только для того, чтобы переключить внимание с этого насекомофила на толстяка лет пятидесяти, веснушчатого, с розовой кожей, рыжими волосами, синими глазами. Он сидел в углу, одетый в едва не лопающийся на нем спортивный костюм для бега трусцой, положив руки на мощные бедра, более всего напоминая бостонского ирландца, решившего набрать достаточный вес, чтобы стать профессиональным борцом сумо. Энтомолог не представил упитанного незнакомца, никак не обозначил его присутствие. Бобби решил, что незнакомца им представят, но чуть позже, когда Манфред сочтет момент подходящим. И предпочел не торопить события, тем более что во взгляде толстяка читались восхищение, подозрительность, страх, острое любопытство. Из чего он сделал вывод, что им, возможно, не понравится то, что скажет толстяк, когда ему наконец-то дадут слово.

Длинными пальцами, которые Бобби более всего напоминали паучьи лапки, Дайсон Манфред убрал полотенце с эмалированного подноса, открыв останки насекомого Фрэнка. Голова, пара лапок, одна клешня, несколько других неопределенных частей тела, отрезанные, лежали в стороне. По отдельности, на кусочках мягкой хлопчатобумажной ткани. Точно так же ювелир раскладывал бы на бархате драгоценные камни, чтобы продемонстрировать их потенциальному покупателю. Бобби посмотрел на голову насекомого размером со сливу, на маленькие красновато-синие глаза, потом на большие тускло-желтые, по цвету неотличимые от глаз Дайсона Манфреда. По телу пробежала дрожь. Тело насекомого лежало в центре подноса, на спинке. Брюшко вскрыли, наружные слои тканей сняли, выставив напоказ нутро.

Используя сверкающее острие тонкого скальпеля, энтомолог (со скальпелем он управлялся с удивительной легкостью) начал показывать им дыхательную систему, органы, обеспечивающие поступление пищи в организм, ее переваривание и выведение экскрементов. Манфред снова и снова упоминал о «величии искусства» биологического дизайна, но Бобби не видел ничего схожего с творениями Матисса. Собственно, внутренности насекомого вызывали у него даже большее отвращение, чем экстерьер. Один термин, «полировальная камера», показался ему странным, но, когда он попросил уточнить, о чем речь, Манфред лишь ответил: «В свое время, в свое время» – и продолжил лекцию.

Когда энтомолог замолчал, Бобби попытался взять быка за рога:

– Хорошо, теперь, когда мы знаем, как функционирует этот организм, хотелось бы услышать от вас то, что интересует нас больше всего. К примеру, откуда он взялся?

Манфред молча смотрел на него.

– Из джунглей Южной Америки? – предположил Бобби.

Янтарные глаза Манфреда оставались бесстрастными, молчание удивляло.

– Из Африки? – Взгляд энтомолога все сильнее нервировал его.

– Мистер Дакота, – наконец заговорил Манфред, – вы неправильно ставите вопрос. Позвольте мне задать другой, возможно более интересный для вас. Что ест это существо? Так вот, если не углубляться в детали, непонятные неспециалисту, это существо питается широким спектром минералов, камнями, почвой. А что оно выво…

– Оно ест землю? – спросил Клинт.

– Это самое простое объяснение, – ответил Манфред. – Самое простое, но не совсем точное. Мы еще не поняли, как преобразует оно эти субстанции, чтобы получить необходимую организму энергию. Вроде бы биологические системы ясны и понятны, но принципы их работы остаются загадкой.

– Я думал, насекомые едят растения, друг друга или падаль, – вставил Бобби.

– Так и есть, – подтвердил энтомолог. – Это существо – не насекомое… во всяком случае, не относится ни к одному классу из филюма Anthropoda.

– Но ведь выглядит оно как насекомое. – Бобби посмотрел на частично разрезанного «жука» и непроизвольно поморщился.

– Нет, – покачал головой Манфред. – Это существо, которое может вгрызаться в почву и камень, способно пропускать через свой пищеварительный тракт объекты размером с большую виноградину. И вот мой следующий вопрос: «Если оно ест землю, то что выводит из себя, какие у него экскременты?» Ответ следующий, мистер Дакота, его экскременты – алмазы.

Бобби дернулся, словно энтомолог ударил его.

Посмотрел на Клинта, на лице которого отразилось то самое изумление, которое испытывал и он. Дело Полларда определенно меняло грека, вот и теперь лишило его каменного, ничего не выражающего лица профессионального игрока в покер.

– Вы говорите нам, что оно превращает землю в алмазы? – спросил Клинт. По тону чувствовалось, что ему хочется знать, держит ли их Манфред за дураков.

– Нет, нет. Оно методично проедает себе путь в алмазосодержащей породе, пока не находит драгоценный камень. Потом проглатывает камень вместе с покрывающей его минеральной корочкой, переваривает корочку, отправляет алмаз в полировальную камеру, где все лишнее снимается с камня интенсивным контактом со множеством жестких волосков, которыми устлана эта камера. – Острием скальпеля он указал на только что описанную часть организма «жука». – После чего алмаз выдавливается из другого конца.

Энтомолог открыл средний ящик стола, достал сложенный белый носовой платок, разложил его, и глазам Бобби и Клинта открылись три красных алмаза размером существенно меньше того, что Бобби показывал ван Корвайру, но каждый из них тоже стоил сотни тысяч, а то и миллионы долларов.

– Я нашел их в различных частях пищеварительного тракта этого существа.

Самый большой из трех частично покрывала коричнево-черная минеральная корочка.

– Это алмазы? – Бобби изобразил полное неведение. – Никогда не видел красных алмазов.

– Я тоже. Поэтому пошел к другому профессору, геологу, который одновременно оказался и специалистом по драгоценным камням, в полночь поднял его с постели, чтобы показать ему мои находки.

Бобби искоса глянул на ирландца, потенциального борца сумо, но мужчина не поднялся со стула, не заговорил, то есть речь, очевидно, шла не о нем.

Манфред рассказал о том, что Бобби и Клинт уже знали: красные алмазы встречались крайне редко, но они сделали вид, что для них это новость.

– Полученная информация подтвердила мои подозрения относительно этого существа, и я прямиком направился к дому доктора Гавенолла и разбудил его около двух часов ночи. Он быстренько надел спортивный костюм и кроссовки, мы вернулись ко мне домой и с тех пор работаем вместе, не в силах поверить своим глазам.

Наконец толстяк поднялся и подошел к столу.

– Роджер Гавенолл, – представил его Манфред. – Роджер – генетик, специалист по рекомбинантной ДНК. Широко известны его креативные проекции макроуровневой генной инженерии, сделанные на основе современного уровня знаний.

– Извините, – подал голос Бобби. – После генетика, боюсь, я от вас отстал. С нами надо бы говорить на языке, более понятном простому человеку.

– Я генетик и футурист. – Голос у Гавенолла оказался на удивление мелодичным, бархатным, прямо-таки будто у ведущего телевизионной викторины. – Большинство исследований в генной инженерии, во всяком случае в обозримом будущем, будет вестись на микроуровне: создание новых и полезных бактерий, замена в клетках человеческих существ генов, ответственных за наследственные болезни. Но со временем мы научимся создавать новые виды животных и насекомых, выйдем на макроуровневую генную инженерию. К примеру, создадим пожирателей комаров, которые позволят не распылять «малатион» в тропических регионах, скажем во Флориде. Или коров, которые будут в два раза меньше нынешних, но с более эффективным обменом веществ, то есть потребляющих меньше пищи, но дающих в два раза больше молока.

Бобби хотел уже предложить Гавеноллу объединить эти две цели и создать корову, которая будет в огромных количествах пожирать комаров, давая при этом в три раза больше молока. Но не раскрыл рта, вовремя сообразив, что ученые могут не оценить его юмор. Да и потом, он не мог не признать, что попытка шутить призвана замаскировать его страх, вызванный все нарастающей странностью дела Полларда.

– Это существо, – Гавенолл указал на частично препарированного «жука», – создано не природой. Эта форма жизни – продукт генной инженерии, идеальная биологическая машина. Это сборщик алмазов.

С помощью пинцета и скальпеля Дайсон Манфред перевернул насекомое, которое не было насекомым, чтобы они все увидели черный панцирь с красными отметинами.

Теперь Бобби казалось, что он слышит шебуршание по всему кабинету, и ему хотелось, чтобы в кабинет проникало побольше солнечного света. Но окна были плотно закрыты деревянными ставнями, не пропускавшими ни лучика. Насекомые любили темноту и тени, а лампы были недостаточно яркими, чтобы помешать им вылезти из узких ящиков, заползти на ботинки Бобби, подняться по носкам под штанины…

Уложив внушительный живот на стол, Гавенолл указал на одну из красных отметин.

– Исходя из нашей с Дайсоном интуитивной догадки, мы показали рисунок расположения отметин нашему коллеге с кафедры математики, и он подтвердил, что это двоичный код.

– Точь-в-точь как штрихкод на всех товарах, которые мы покупаем в супермаркете, – пояснил энтомолог.

– Вы хотите сказать, что красные отметины на панцире – номер жука? – переспросил Клинт.

– Да.

– Тогда… это номерной знак?

– Более-менее, – кивнул Манфред. – Мы еще не взяли красный материал на анализ, но подозреваем, что это будет керамика, нанесенная или напыленная на панцирь.

– В каком-то месте множество этих машин трудится без остановки, – добавил Гавенолл, – добывая красные алмазы, и каждая из них со своим серийным номером, который идентифицирует эту машину для тех, кто ее создал и доставил на рабочее место.

Бобби покрутил эту идею в голове, пытаясь встроить в тот мир, где он жил, но не складывалось.

– Мистер Гавенолл, вы можете представить себе, как генная инженерия может создать таких вот существ и…

– Ничего такого я представить себе не мог, – отрезал Гавенолл. – Такая мысль просто не пришла бы мне в голову. Мне по силам лишь узнать то, что вижу перед собой, понять, как это сделано.

– Хорошо, хорошо. Однако вы поняли, что перед вами, в отличие от меня и Клинта. Так теперь скажите мне… кто мог создать такую вот чертову хреновину?

Манфред и Гавенолл многозначительно переглянулись, как будто знали ответ на этот вопрос, но не хотели им поделиться. Наконец Гавенолл заговорил, понизив голос до шепота:

– Генетических знаний и технологий, позволяющих создать такую биологическую машину, на сегодняшний день не существует. Мы понятия не имеем, как это можно сделать… даже теоретически.

– И как долго нужно развиваться науке, чтобы подойти к созданию такой машины?

– Точный ответ дать невозможно, – сказал Манфред.

– А предположительно?

– Десятилетия? – Гавенолл покачал головой. – Столетие? Кто знает?

– Подождите, – вмешался Клинт. – Что вы нам такое говорите? Это машина будущего… которая попала сюда из следующего столетия благодаря какой-то червоточине во времени?

– Или так, – кивнул Гавенолл, – или… эта машина из другого мира.

Потрясенный, Бобби посмотрел на «жука», отвращения в его взгляде не уменьшилось, но уважения и где-то даже благоговения прибавилось.

– Вы действительно думаете, что эта биологическая машина создана представителями другой цивилизации? Что это инопланетный артефакт?

Манфред попытался что-то сказать, губы его зашевелились, но с них не слетело ни звука, словно такая версия лишила его дара речи.

– Да, – ответил Гавенолл, – инопланетный артефакт. В то, что эта машина попала к нам через дыру во времени, мне как-то не верится.

Пока Гавенолл говорил, Дайсон Манфред продолжал бороться со своим ртом, дабы вернуть себе дар речи. Когда ему это удалось, слова полились бурным потоком:

– Мы хотим, чтобы вы поняли, что мы не сможем, просто не сможем вернуть вам этот экземпляр. Как ученые, мы просто не можем оставить его в руках людей, далеких от мира науки. Мы должны сохранять его и оберегать, что мы и сделаем, если придется, даже силой.

И впервые на щеках энтомолога затеплился румянец.

– Даже силой, – повторил он.

Бобби не сомневался, что они с Клинтом без труда смогут поставить на место и этого жука в образе человеческом, и его толстяка-коллегу, но необходимости в этом не было. Он не возражал против того, чтобы оставить эту биологическую машину на эмалированном подносе в том случае, если ученые согласятся на несколько условий, касающихся оглашения сведений об этом удивительном открытии.

Ему не терпелось вырваться из этой кишащей насекомыми конуры на теплый солнечный свет и свежий воздух. Шуршание в ящиках, несомненно воображаемое, с каждой минутой прибавляло в громкости и интенсивности. Его энтомофобия в самом скором времени могла лишить его здравомыслия, и тогда он бы с диким криком выбежал сначала из кабинета Дайсона Манфреда, а потом и из дома. Но пока он лишь задался вопросом: а очевидна ли для окружающих его тревога, или ему удается ее скрыть? Он почувствовал, как струйка пота стекла с левого виска, тем самым получив ответ.

– Давайте будем предельно откровенны, – подхватил инициативу коллеги Гавенолл. – Не только наши обязанности перед наукой требуют, чтобы мы оставили этот экземпляр у себя. Опубликование этих данных прославит нас, обеспечит финансовое благополучие. Мы и так не последние люди в своей области знаний, но тут поднимемся на вершину, на самую вершину, и мы готовы сделать все, что угодно, чтобы защитить наши интересы. – Синие глаза сощурились, доброе ирландское лицо закаменело от решимости добиться своего. – Я не говорю, что готов убить ради того, чтобы сохранить этот экземпляр у себя… но я и не говорю, что не способен на подобное.

Бобби вздохнул:

– Я достаточно давно работаю на Ирвайнский Калифорнийский университет, поэтому знаю: академическая среда по части конкуренции, злобы и грязи ничем не отличается от политики или шоу-бизнеса. Я не собираюсь с вами бороться. Но мы должны договориться о том, когда вы представите ваше открытие на суд широкой общественности. Я не хочу, чтобы своими действиями вы привлекли внимание прессы к моему клиенту до того момента, как мы закончим порученное нам расследование и будем уверены, что ему… более не угрожает опасность.

– И сколько вам потребуется? – спросил Манфред.

Бобби пожал плечами:

– День или два. Может, неделя. В этот срок мы точно уложимся.

Энтомолог и генетик переглянулись, просияли, очень довольные полученным ответом.

– Тогда это не проблема. Нам потребуется гораздо больше времени для завершения исследований, подготовки к публикации первой статьи и разработки стратегии взаимодействия как с научным сообществом, так и с прессой.

Бобби кожей почувствовал, что ящик одного из комодов за его спиной чуть выдвинулся, с такой силой надавили на него гигантские мадагаскарские тараканы, которые больше не желали сидеть в темноте замкнутого пространства.

– Но алмазы я заберу с собой, – заявил он. – Они обладают немалой ценностью и принадлежат моему клиенту.

Манфред и Гавенолл замялись, вроде бы начали возражать, но быстро согласились. Клинт взял камни, завернул их в носовой платок. Капитуляция ученых убедила Бобби в том, что в «жуке» они нашли не три алмаза, а как минимум пять, то есть у них оставались два камня, необходимые для подтверждения происхождения и предназначения этой биологической машины.

– Мы хотим встретиться с вашим клиентом, побеседовать с ним, – добавил Гавенолл.

– На его усмотрение, – ответил Бобби.

– Это важно. Мы должны побеседовать с ним.

– Все равно решение остается за ним, – стоял на своем Бобби. – Вы и так получили большую часть того, чего хотели. Думаю, со временем он согласится, и вы получите ответы на все ваши вопросы. Но не торопите события.

Толстяк кивнул:

– Это справедливо. Но скажите мне… где он это взял?

– Он не помнит. У него амнезия. – Ящик за его спиной полностью открылся. Он слышал, как трутся друг о друга панцири громадных тараканов, которые выбрались из заточения и теперь спускались по фронтону комода на пол, чтобы побыстрее добраться до его ботинок. – Нам пора. У нас больше нет ни одной лишней минуты. – И он быстрым шагом покинул кабинет, надеясь, что его уход не будет воспринят как паническое бегство.

Клинт последовал за ним, оба ученых тоже.

– Не подумайте, что я собираюсь написать статью для ищущего сенсации таблоида, но, если это инопланетный артефакт, не думаете ли вы, что он попал в руки вашего клиента на… на борту звездолета? – вдруг спросил Манфред. – Эти люди, которые заявляют, что их похищали и доставляли на борт звездолетов для экспериментов… у них всегда бывает период амнезии, после которого они вспоминают, что с ними произошло.

– Эти люди – психи или обманщики, – отрезал Гавенолл. – Мы не можем допустить, чтобы нас хоть как-то связали с ними. – Он нахмурился. – Если только в этом случае ваш клиент действительно не побывал на борту инопланетного звездолета.

Бобби ответил, уже стоя на крыльце, страшно довольный тем, что покинул дом Манфреда:

– Может, и побывал. В настоящий момент я готов верить всему, пока не доказано обратное. Но вот что я вам скажу… У меня такое ощущение, что случившееся с моим клиентом куда необычнее, чем похищение инопланетянами.

– Именно так, – согласился Клинт.

Не уточняя своих слов, они спустились на дорожку и направились к автомобилю. Бобби открыл дверцу, постоял, не горя желанием забраться в «шеви» Клинта. Легкий ветерок, дующий с гор, казался таким чистым после затхлого воздуха в кабинете Манфреда.

Он сунул руку в карман, нащупал три алмаза, завернутые в носовой платок, которые передал ему Клинт. Пробормотал: «Дерьмо жука».

Сев в машину и захлопнув дверцу, с трудом подавил желание сунуть руку под рубашку и убедиться, что ощущения воображаемые и по нему никто не ползает.

Манфред и Гавенолл стояли на крыльце, наблюдали за Бобби и Клинтом, словно ожидая, что их автомобиль поднимется на задний бампер и вертикально взлетит в небо, на встречу с материнским звездолетом, как в одном из фильмов Спилберга.

Клинт проехал два квартала, обогнул угол, остановился у тротуара перед первым же домом, скрывшим их от глаз Манфреда и Гавенолла.

– Бобби, где, черт побери, Фрэнк взял эту хреновину?

Бобби смог лишь ответить другим вопросом:

– В какие места он телепортирует себя? Деньги, красные алмазы и этот «жук», черный песок… и как далеко находятся некоторые из этих мест? Может, действительно далеко?

– И кто он есть? – спросил Клинт.

– Фрэнк Поллард из Эль-Энканто-Хайтс.

– Я спрашиваю, кто он есть? – Клинт стукнул кулаком по рулю. – Кто он, Фрэнк Поллард из Эль-Энканто?

– Я думаю, в действительности ты хочешь знать другое. Более важный вопрос: что он есть?

Глава 44

Сюрприз: в гости приехал Бобби.

Приехал сразу после ланча. Десерт все еще оставался в памяти Томаса. Не вкус. Воспоминание. Ванильное мороженое, свежая клубника. Чувства, которые вызывал десерт.

В комнате он был один, сидел в кресле, обдумывал стихотворение в картинках о чувствах, которые возникают, когда ты ешь ванильное мороженое и свежую клубнику. Не вкус, но хорошее чувство, поэтому, если придет день, когда тебе не дадут ванильного мороженого и свежей клубники, будет достаточно взглянуть на стихотворение, чтобы у тебя возникло то самое хорошее чувство. Разумеется, в таком стихотворении не было места картинкам мороженого или свежей клубники, потому что это было бы не стихотворение, а высказывание о том, как приятно есть мороженое и свежую клубнику. Стихотворение же ничего не говорит, оно показывает, заставляет чувствовать.

А потом Бобби вошел в дверь, и Томас так обрадовался, что забыл про стихотворение. С Бобби приехал кто-то еще, но не Джулия, поэтому Томас огорчился. И рассердился на себя, потому что, как выяснилось, за последние годы пару раз уже видел этого человека, но не смог сразу вспомнить, а потому почувствовал себя тупым. С Бобби приехал Клинт. Томас много раз повторил это имя, разумеется в голове, молча, в надежде, что в следующий раз вспомнит его: «Клинт, Клинт, Клинт, Клинт, Клинт».

– Джулия не смогла приехать, – пояснил Бобби. – Она нянчит клиента.

Томас удивился, что ребенку потребовалось частное детективное агентство, но спрашивать не стал. В телевизоре только взрослые обращались к частным детективам, которые потом и принимались кого-то разыскивать или выяснять, что тебе хотелось узнать. Задался он и другим вопросом, а как ребенок будет расплачиваться с частным детективом, потому что знал: такие частные детективы, как Бобби и Джулия, работали за деньги, как и все остальные, но дети-то не работали, они были слишком маленькие, чтобы что-либо делать. И где, спрашивается, этот ребенок мог взять деньги, чтобы заплатить Бобби и Джулии? Он надеялся, что их не обманут, не оставят без честно заработанных денег. Все-таки они всегда выкладывались по полной программе.

– Она просила передать, что сегодня любит тебя больше, чем вчера, а завтра будет любить еще больше, – добавил Бобби.

Они вновь обнялись, и теперь Томас обнимал Бобби за Джулию.

Клинт спросил, можно ли ему просмотреть последний альбом со стихотворениями-картинками. Взял альбом, пересек комнату, сел с ним в кресло Дерека, и правильно сделал, потому что в их комнате Дерека не было, Дерек ушел в комнату отдыха.

Бобби взял стул, стоявший у рабочего стола, поставил поближе к креслу, в котором сидел Томас. Сел, и они поговорили о ясном синем дне, о том, какой он красивый и какие яркие цветы растут за окном комнаты Томаса.

Какое-то время они говорили о всяком и разном, и Бобби говорил так забавно, за исключением тех моментов, когда разговор переходил на Джулию. Вот тут Бобби изменялся. Он волновался о Джулии, Томас это видел. Когда Бобби начинал говорить о ней, его речь напоминала стихотворение в картинках. Он не говорил, что волнуется, но показывал всем своим видом, и Томас это чувствовал.

Томас тоже тревожился о Джулии, поэтому волнение Бобби только усилило его тревогу, заставило испугаться за нее.

– Мы по уши завязли в текущем расследовании, – сказал Бобби. – Поэтому никто из нас не сможет приехать к тебе до конца уик-энда, а может, и до начала следующей недели.

– Хорошо, конечно, – ответил Томас, и тут что-то холодное принеслось неизвестно откуда и наполнило его до краев. Всякий раз, когда Бобби упоминал об этом новом расследовании, которое заказал ребенок, его стихотворение в картинках, выражающее тревогу, читалось очень даже легко.

Томас задался вопросом: а вдруг это то самое расследование, по ходу которого они должны встретиться с Плохим. И решил, что встреча эта состоится практически наверняка. Подумал, что должен рассказать Бобби о Плохом, но не знал, как это сделать. Что бы он ни сказал, со стороны покажется, что он самый тупой тупица из тех, кто жил в Доме. Так что лучше подождать, пока опасность приблизится, а потом передать Бобби по тиви по-настоящему серьезное предупреждение, которое испугает его и заставит отправиться на поиски Плохого, чтобы при встрече тут же его застрелить. Бобби обязательно обратит внимание на тиви-предупреждение, потому что не будет знать, от кого оно поступило, не будет знать, что отправитель – тупой человек.

И Бобби умел стрелять, все частные детективы умели стрелять, потому что большинство дней в мире было плохо, неспокойно и ты знал, что можешь встретиться с человеком, который попытается выстрелить в тебя, переехать на автомобиле, ударить ножом, задушить, сбросить с крыши, обставить все так, будто «ты-хотел-совершить-самоубийство», а раз уж большинство хороших людей не носили с собой оружие, то частным детективам, которые приглядывали за ними, приходилось метко стрелять.

Через какое-то время Бобби поднялся, чтобы уйти. Не в туалет, чтобы справить нужду, а на работу. Они вновь обнялись, потом Бобби и Клинт ушли, и Томас остался один.

Подошел к окну, выглянул. День выдался хорошим, лучше ночи. Но даже с солнцем, загнавшим большую часть темноты за край мира, даже с остатками темноты, которые прятались от солнца за деревьями и зданиями, в дне ощущалось что-то нехорошее. Потому что Плохой не ушел за край мира вместе с ночью. Он оставался где-то здесь, под синим небом, с которого ярко светило солнце. Томас это знал, точно знал.

Прошлой ночью, когда он слишком приблизился к Плохому и тот попытался его схватить, он очень испугался, обратился в бегство. У него создалось ощущение, что Плохой пытался выяснить, кто он и где находится, с тем чтобы прийти в Дом и съесть его, как поедал маленьких животных. Поэтому Томас принял решение больше не приближаться к Плохому, держаться от него подальше, но теперь не мог так поступить из-за Джулии и ребенка. Если Джулия и Бобби считали, что ребенка нужно нянчить, за ним нужно приглядывать, тогда и Томасу не оставалось ничего другого, как тоже тревожиться о ребенке: то, что важно для Джулии, было важно и для него.

Он устремился в день.

Плохой никуда не делся. Но находился далеко.

Он не стал приближаться к Плохому.

Потому что боялся.

Но понимал, что ради Джулии, ради Бобби, ради ребенка он должен подавить страх и приблизиться, чтобы постоянно знать, где находится Плохой и когда тот решит направиться к ним.

Глава 45

Джекки Джеккс прибыл в частное детективное агентство «Дакота-и-Дакота» во второй половине вторника, десять минут пятого, через час после возвращения Бобби и Клинта, и, к неудовольствию Джулии, потратил еще полчаса на создание необходимой для работы атмосферы. Нашел, что в кабинете слишком светло, а потому закрыл жалюзи на окнах, хотя приближающиеся зимние сумерки и облачный фронт, наползающий с Тихого океана, уже «съели» немалую часть дневного света. Он поэкспериментировал с тремя настольными лампами, каждая из которых обеспечивала три разных накала, так что вариантов было множество. Наконец одну лампу оставил на семидесяти ваттах, вторую – на тридцати, третью просто выключил. Попросил Фрэнка пересесть с дивана на один из стульев, решил, что толку от этого не будет, вытащил из-за стола большой стул Джулии, усадил Фрэнка на него, еще четыре стула поставил перед ним полукругом.

Джулия подозревала, что у Джекки все получилось бы с открытыми жалюзи и со всеми включенными лампами. Но он был актером, а потому, даже находясь вне сцены, не мог обойтись без театральных эффектов. В последние годы фокусники отказались от вычурных сценических псевдонимов вроде Великий Блекуэлл или Гарри Гудини, отдавая предпочтение тем, которые звучали как настоящие фамилии. Но Джекки придерживался давних традиций. Псевдоним Гудини скрывал Эриха Вайса, вот и Джекки окрестили Дэвидом Карвером. Поскольку фокусы у него были по большей части комические, при выборе псевдонима он постарался избежать чего-то загадочно-вычурного, ограничившись созвучными именем и фамилией. Фокусником он мечтал стать с юных лет. Если другие дети собирались выбрать профессию учителя, врача, торговца недвижимостью или автомеханика, то юного Дэви Карвера влекла сцена, на которой он видел себя кем-то вроде Джекки Джеккса. И теперь, с Божьей помощью, он реализовал свою мечту.

Хотя он только что отработал недельный контракт в Рено, а в Лас-Вегасе его ждали лишь в четверг, в офис Джекки пришел не в синих джинсах или в обычном костюме, а в наряде, который надевал во время выступлений: черный кожаный костюм с зелеными лацканами и манжетами пиджака, зеленая, в тон лацканам и манжетам, рубашка, черные кожаные туфли. Тридцати восьми лет от роду, ростом пять футов и восемь дюймов, худощавый, загорелый до черноты, волосы он красил в иссиня-черный цвет, а его неестественно белоснежные зубы – спасибо чудесам современной стоматологии – яростно сверкали.

Три года назад в частное детективное агентство «Дакота-и-Дакота» обратилась администрация отеля в Лас-Вегасе, с которой Джекки заключил долгосрочный контракт. Детективов попросили установить личность шантажиста, который пытался завладеть большей частью гонорара фокусника. Расследование тянулось долго, дело оказалось крайне запутанным, но к тому времени, когда они вышли на шантажиста, Джулию больше всего поразил тот факт, что начальная неприязнь к Джекки сменилась куда более теплыми чувствами.

Наконец Джекки сел на стул перед Фрэнком.

– Джулия, ты и Клинт садитесь справа, Бобби, слева, пожалуйста.

Джулия не могла понять, почему она не может сесть на любой из трех свободных стульев, но спорить не стала.

Половина фокусов Джекки включала гипноз и комичное вовлечение в действо зрителей. Его отточенная техника гипноза, глубокое понимание состояния человеческого мозга во время транса приводили к тому, что Джекки часто приглашали на конференции психотерапевтов, психологов и психиатров, на которых обсуждались практические аспекты применения гипноза. Возможно, Джулии и Бобби удалось бы убедить какого-нибудь психиатра помочь им пробиться сквозь амнезию Фрэнка с помощью гипнотерапии. Но вызывало сомнения, что они, учитывая дефицит времени, сумели бы найти столь же квалифицированного специалиста, как Джекки Джеккс.

А кроме того, они точно знали: что бы ни сказал Фрэнк, Джекки будет держать язык за зубами. Он был многим обязан Джулии и Бобби и, несмотря на свои недостатки, всегда платил по счетам и обладал пусть зачаточной, но верностью, которая так редко встречалась в шоу-бизнесе.

За окнами, скрытыми жалюзи, быстро сгущались сумерки, а в кабинете Джулии и Бобби, в сумрачном янтарном свете настольных ламп, зазвучал мелодичный, обволакивающий голос Джекки, который подействовал не только на Фрэнка, но и на всех остальных. Он попросил Фрэнка пристально смотреть на хрустальную ограненную каплю, подвешенную на золотой цепочке, предварительно предложив остальным не сводить глаз с лица Фрэнка, дабы они тоже случайно не впали в транс.

– Фрэнк, пожалуйста, наблюдайте, как свет играет в кристалле, этот мягкий, прекрасный свет переходит с одной грани на другую, очень теплый и влекущий к себе свет, теплый, переходящий с грани на грань…

Какое-то время спустя, сама убаюканная голосом Джекки, Джулия заметила, что глаза Фрэнка остекленели.

Сидевший рядом с ней Клинт включил маленький магнитофон, которым пользовался, когда Фрэнк прошлым днем рассказывал им свою историю.

По-прежнему раскачивая кристалл на цепочке, зажатой между большим и указательным пальцем, Джекки продолжил:

– Все хорошо, Фрэнк, сейчас ты находишься в расслабленном состоянии, глубоком расслабленном состоянии, в котором ты будешь слышать только мой голос, будешь реагировать только на мой голос, никакой другой…

Введя Фрэнка в глубокий транс и закончив инструктаж, связанный с предстоящим допросом, Джекки велел Фрэнку закрыть глаза. Тот повиновался.

Джекки опустил кристалл.

– Как тебя зовут?

– Фрэнк Поллард.

– Где ты живешь?

– Я не знаю.

Ранее по телефону Джулия сообщила Джекки всю необходимую информацию и объяснила, что им хочется узнать от их клиента.

– Ты раньше жил в Эль-Энканто?

Короткая пауза. Потом:

– Да.

Голос Фрэнка был начисто лишен эмоций. Лицо вдруг так осунулось и побледнело, что он более всего напоминал эксгумированный труп, который оживили с помощью магии для того, чтобы использовать в качестве передаточного звена между участниками спиритического сеанса и теми из страны мертвых, с кем им хотелось поговорить.

– Ты помнишь адрес вашего дома в Эль-Энканто?

– Нет.

– Твой адрес – дом тысяча четыреста пятьдесят восемь по Пасифик-Хилл-роуд?

Фрэнк нахмурился, но тут же его лицо разгладилось.

– Да. Это… адрес… который Бобби… нашел в компьютере.

– Но ты помнишь это место?

– Нет.

Джекки поправил «Ролекс», потом обеими руками пригладил свои густые черные волосы.

– Когда ты жил в Эль-Энканто, Фрэнк?

– Я не знаю.

– Ты должен говорить мне правду.

– Да.

– Ты не можешь лгать мне, Фрэнк, или что-то скрывать. В твоем теперешнем состоянии это невозможно. Когда ты там жил?

– Я не знаю.

– Ты жил там один?

– Я не знаю.

– Ты помнишь, что прошлую ночь провел в больнице?

– Да.

– И ты… исчезал?

– Они говорят, что исчезал.

– Куда ты исчезал, Фрэнк?

Молчание.

– Фрэнк, куда ты исчезал?

– Я… я боюсь.

– Почему?

– Я… не знаю. Не могу думать.

– Фрэнк, ты помнишь, как в прошлый четверг, утром, проснулся в своем автомобиле, припаркованном на улице в Лагуна-Бич?

– Да.

– Твои руки были в черном песке.

– Да. – Фрэнк вытер руки о бедра, словно вновь почувствовал черные песчинки, прилипшие к потным ладоням.

– Где ты взял этот песок, Фрэнк?

– Я не знаю.

– Ты помнишь, как потом зарегистрировался в мотеле, днем лег спать… потом проснулся, весь в крови?

– Я помню, – ответил Фрэнк и содрогнулся.

– Откуда взялась эта кровь, Фрэнк?

– Я не знаю. – Голос звучал жалко.

– Это была кошачья кровь. Ты знал, что это кошачья кровь?

– Нет. – Веки задрожали, но глаза он не открыл. – Всего лишь кошачья кровь?

– Ты помнишь, как в тот день столкнулся с кошкой?

– Нет.

Чувствуя, что для получения нужных ответов следует перейти к более агрессивной тактике, Джекки начал уводить Фрэнка в прошлое, от пребывания в больнице к тому моменту, когда Фрэнк пришел в себя в темном проулке Анахайма в ночь со среды на четверг, не помня ничего, кроме своих имени и фамилии. За этой чертой находилась память Фрэнка, но, чтобы добраться до нее, требовалось пробить стену амнезии.

Джулия наклонилась вперед и посмотрела на своего мужа, гадая, наслаждается ли Бобби шоу Джекки. Она полагала, что вращающийся кристалл и все эти пассы привели мальчишескую душу Бобби в восторг и тот сидит, улыбаясь, со сверкающими глазами.

Вместо этого она увидела мрачное, суровое лицо, стиснутые зубы, закаменевшие мышцы. Он рассказал ей о том, что они узнали в доме Дайсона Манфреда, и сведения эти изумили и потрясли ее ничуть не меньше, чем Бобби и Клинта. Но открытия Манфреда не объясняли теперешнего настроения Бобби. Может, ему по-прежнему не давали покоя воспоминания о насекомых, заполонивших кабинет энтомолога? А может, его все еще тревожил кошмар, который приснился ему на прошлой неделе: «Плохой идет, Плохой…»

Ранее она не придавала кошмару никакого значения. Теперь задумалась: а вдруг сон пророческий! После всех этих странностей, которые пришли в их жизнь вместе с Фрэнком, она уже с большим вниманием относилась к знакам, видениям, вещим снам.

«Плохой идет, Плохой…»

Может, Плохой и есть мистер Синий.

Джекки уже вернул Фрэнка в темный проулок, к тому самому моменту, когда Фрэнк впервые пришел в себя, дезориентированный, не понимающий, где находится.

– А теперь отойдем назад, Фрэнк, на чуть-чуть, еще на несколько секунд, назад, назад, за абсолютную темноту у тебя в мозгу, за черную стену у тебя в голове…

С того самого момента, как начался допрос, Фрэнк сидел на стуле Джулии, обмякший, словно сделанный из воска, чуть растопленного пламенем. Его лицо стало еще бледнее, хотя казалось, что дальше уже некуда, белым, как свечной парафин. Но теперь, когда его заставляли двигаться назад, сквозь темную стену в сознании, он выпрямился, схватился за подлокотники, пальцами сжал их так, что винил едва не лопался. Казалось, он увеличился в размере, словно выпил один из тех волшебных эликсиров, которые отведала Алиса в ее путешествиях к дальнему краю кроличьей норки.

– Где ты сейчас? – спросил Джекки.

Глаза Фрэнка бегали под закрытыми веками. С губ срывались бессвязные звуки: «Ах… ых…»

– Где ты сейчас? – настаивал Джекки.

– Светляки. – Голос Фрэнка дрожал. – Светляки на ветру. – Дыхание участилось, стало хриплым, словно ему с трудом удавалось проталкивать воздух в легкие.

– Что ты хочешь этим сказать, Фрэнк?

– Светляки…

– Где ты сейчас, Фрэнк?

– Везде. Нигде.

– У нас, в Южной Калифорнии, нет светляков, Фрэнк, поэтому ты должен быть где-то еще. Оглянись и скажи мне, где ты находишься.

– Нигде.

Джекки предпринял еще несколько попыток заставить Фрэнка описать, что он видит вокруг себя, но ничего не добился.

– Выведи его оттуда, – предложил Бобби. – Чуть дальше в прошлое.

Джулия посмотрела на магнитофон в руке Клинта. Он работал, записывая каждое слово.

Мелодичным, но властным голосом Джекки приказал Фрэнку уйти за темноту, подсвеченную светляками.

Внезапно Фрэнк спросил:

– Что я здесь делаю? – Он говорил не о кабинете Джулии в детективном агентстве «Дакота-и-Дакота», но о том месте, куда заставил его прийти Джекки Джеккс. – Почему я здесь?

– Где ты, Фрэнк?

– В доме. Какого черта я сюда попал, почему я пришел сюда? Это безумие. Мне тут не место.

– Чей это дом, Фрэнк? – спросил Бобби.

Но Фрэнк, получивший соответствующий приказ, мог реагировать только на голос гипнотизера, ответил, лишь когда Джекки повторил вопрос.

– Ее дом. Это ее дом. Она умерла, разумеется, семь лет назад, но это все равно ее дом, всегда будет ее. Эта сука всегда будет здесь жить, такое зло невозможно уничтожить, во всяком случае полностью, часть его остается в комнатах, где она жила, на вещах, к которым она прикасалась.

– Кто это она, Фрэнк?

– Мать.

– Твоя мать? Как ее звали?

– Розель. Розель Поллард.

– Это дом на Пасифик-Хилл-роуд?

– Да. Посмотрите на него, господи, что это за место, темное место, нехорошее место. Неужели люди не видят, какое это нехорошее место? Неужели не видят, что здесь обитает что-то ужасное? – Он заплакал. Слезы заблестели на глазах, потом потекли по щекам. Голос переполняла душевная боль. – Неужели они не видят, что это за дом, кто в нем живет, кто прячется в этом нехорошем месте? Люди слепы? Или они просто не хотят видеть?

Джулия вслушивалась в дрожащий голос Фрэнка, всматривалась в его лицо, лицо потерявшегося и испуганного ребенка. Но повернулась, чуть наклонилась вперед и перевела взгляд на Бобби, чтобы посмотреть, как тот отреагировал на «нехорошее место».

Бобби смотрел на нее. Печаль, бросившая тень на его синие глаза, показывала, что эти два слова, «нехорошее место», он не пропустил мимо ушей.

В дальнем конце кабинета открылась дверь, из приемной вошел Ли Чен с пачкой распечаток в руке. Тихонько закрыл за собой дверь. Джулия поднесла палец к губам, указала на диван.

Джекки говорил с Фрэнком успокаивающим голосом, стараясь если не снять, то ослабить страх, который превращал Фрэнка в комок нервов.

Внезапно Фрэнк отчаянно вскрикнул. Как испуганный зверек – не человек. Еще сильнее выпрямился на стуле. Задрожал всем телом. Открыл глаза, но, само собой, в кабинете никого и ничего не видел; по-прежнему находился в трансе.

– О господи, он идет, он приближается, должно быть, близняшки сказали ему, что я здесь, он приближается!

И такой сильный он испытывал ужас, что часть его даже передалась Джулии. Ее сердце ускорило бег, участилось дыхание.

Джекки не оставлял попыток успокоить Фрэнка:

– Не волнуйся, Фрэнки. Расслабься, успокойся. Никто не причинит тебе вреда. Ничего плохого с тобой не произойдет. Успокойся, расслабься, успокойся…

Фрэнк покачал головой:

– Нет. Нет, он идет, он приближается, на этот раз он доберется до меня. Черт побери, почему я вернулся сюда? Почему я вернулся и дал ему шанс поймать меня?

– Расслабься и…

– Он здесь! – Фрэнк попытался вскочить, но, похоже, силы покинули его, поэтому смог лишь еще сильнее сжать пальцами подлокотники стула. – Он уже здесь, и он видит меня, он видит меня!

– Кто уже здесь? – спросил Бобби, и Джекки тут же продублировал вопрос.

– Конфетка. Это Конфетка. – А когда его спросили, как зовут человека, которого он боится, услышали в ответ: – Конфетка.

– Его зовут Конфетка?

– Он видит меня!

Голос Джекки стал более властным, более командным:

– Сейчас ты расслабишься, Фрэнк. Ты успокоишься и расслабишься.

Но возбуждение Фрэнка нарастало. Его прошиб пот. Уставившись на что-то далекое, глаза стали дикими. Ужас грозил перерасти в панику.

– Я практически не контролирую его. – В голосе Джекки слышалась озабоченность. – Я должен выводить его из гипноза.

Бобби соскользнул на край стула.

– Нет, еще рано. Через минуту, но не сейчас. Спроси его о Конфетке. Кто этот парень?

Джекки повторил вопрос.

– Он – смерть, – ответил Фрэнк.

– Это не очень точный ответ, Фрэнки. – Джекки нахмурился.

– Он – ходячая смерть, он – живущая смерть, он – мой брат, ее сын, ее отродье, и я ненавижу его, он хочет меня убить, и вот он идет!

Охваченный ужасом, Фрэнк начал подниматься со стула.

Джекки приказал ему оставаться на месте.

Фрэнк с неохотой сел, ужас его только нарастал, потому что он видел приближающегося к нему Конфетку.

Джекки попытался увести его из того места в прошлом, ближе к настоящему, вывести из транса, но ничего не получалось.

– Должен убраться оттуда немедленно, немедленно, немедленно! – в отчаянии выкрикнул Фрэнк.

Джулия испугалась за него. Никогда не видела человека, который выглядел бы таким несчастным, таким ранимым. Он обильно потел, дрожал всем телом. Волосы падали на лоб, на глаза, но они мешали видеть тот ужас, что открылся ему в прошлом. Он с такой силой сжимал подлокотники, что один из ногтей на правой руке прорвал-таки виниловую обивку.

– Я должен убраться отсюда! – с жаром повторил он.

Джекки велел ему оставаться на месте.

– Нет, я должен удрать от него!

Джекки Джеккс повернулся к Бобби:

– Такого у меня еще не было. Я потерял над ним контроль. Господи, посмотрите на него. Боюсь, у него сейчас будет инфаркт.

– Не сдавайся, Джекки, ты должен ему помочь. – Бобби поднялся со стула, присел на корточки рядом с Фрэнком, положил ладонь на его руку, дабы успокоить и вселить уверенность.

– Бобби, нет. – Клинт так быстро вскочил, что магнитофон, который стоял на его ноге, свалился на пол.

Бобби не отреагировал на Клинта, все его внимание занимал Фрэнк, которого так трясло, что он мог развалиться на куски у них на глазах. Он напоминал паровой котел с заклинившим предохранительным клапаном, только причиной дрожи было не нарастающее давление пара, а маниакальный ужас. Вот Бобби и пытался помочь там, где Джекки потерпел неудачу.

В первое мгновение Джулия не поняла, что заставило Клинта вскочить на ноги. Зато увидела другое: кровь на правой руке Фрэнка. Должно быть, Бобби заметил ее раньше и пытался как можно мягче разжать пальцы Фрэнка, который поранился, порвав обивку, напоролся то ли на металлическую скрепку, то ли на винт.

– Он приближается, я должен убраться отсюда! – Фрэнк отпустил подлокотники, схватил Бобби за руку, вскочил, поднимая Бобби вслед за собой.

И вот тут Джулия поняла, чего испугался Клинт. Она встала так быстро, что свалила стул.

– Бобби, нет!

Паника, вызванная приближением брата-убийцы, достигла апогея. Фрэнк закричал. И с шипением – так шипит пар, стравливаемый из парового котла, – исчез. Захватив с собой Бобби.

Глава 46

Светляки на ветру.

Бобби плавал в пространстве, но он не мог определить положение своего тела, не мог сказать, лежит он, стоит или сидит, словно оказался в невесомости. Он не ощущал ни запахов, ни вкуса. Ничего не слышал. Не чувствовал ни жары, ни холода. Зато видел бескрайнюю черноту, которая простиралась до краев Вселенной, и миллионы и миллионы крохотных светляков, эфемерных, как искры, которые роились вокруг него. Собственно, он не мог гарантировать, что видел их, потому что не знал, есть ли у него глаза, чтобы на них смотреть. Скорее он их… ощущал, причем не привычными органами чувств, а мысленным взглядом.

Поначалу он запаниковал. Полное отключение органов чувств убедило его, что он парализован, не чувствует ни конечностей, ни кожи, у него обширный инсульт, он оглох, ослеп, лишился всех связей с окружающим миром.

Потом он осознал, что двигается, не дрейфует в темноте, как показалось вначале, но несется с огромной, пугающей скоростью. Его тянуло вперед, как частичку пыли – к огромному космическому пылесосу, а вокруг кружились и мельтешили светляки. Создавалось впечатление, что он очутился на «русских горках» в парке развлечений, аттракционе таких невероятных размеров, что Бог мог спроектировать его только для собственного удовольствия, поэтому Бобби, естественно, никакого удовольствия получить не мог, вот и мчался сквозь тьму, пытаясь закричать.

Ударился ступнями о лесную подстилку, покачнулся, едва не повалился на Фрэнка, который оказался перед ним и по-прежнему крепко держал его за руку.

Бобби не хватало воздуха. Грудь болела. Легкие словно сложились. Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул, тут же вдохнул вновь.

Увидел кровь, уже на обеих руках, Фрэнка и своей. Перед мысленным взором промелькнула порванная обивка. Джекки Джеккс. Бобби вспомнил.

Когда он попытался выдернуть руку, Фрэнк остановил его словами: «Не здесь. Нет, я не могу так рисковать. Слишком опасно. Почему я здесь?»

Вдыхая запах сосен, Бобби оглядел окружающий их лес, окутанный тенями приближающейся ночи. Воздух застыл, ветви громадных деревьев прогибались под тяжестью снега, но ничего опасного он здесь не видел.

Потом понял, что Фрэнк смотрит ему за спину. Повернувшись, понял, что стоят они на опушке. Засыпанный снегом склон полого поднимался к бревенчатому коттеджу, не деревенскому дому, а именно коттеджу, к строительству которого приложил руку архитектор. Только богатый человек мог позволить себе такое прибежище для летнего или зимнего отдыха. Снег толстым слоем лежал на крыше самого коттеджа и на крыше крыльца. Сосульки сверкали в последних лучах заходящего солнца. В окнах не горел свет, ни над одной из трех труб не поднимался дымок. В коттедже определенно никого не было.

– Он знает об этом месте. – В голосе Фрэнка по-прежнему слышалась паника. – Я купил его на другое имя, но он все равно узнал, пришел сюда, чуть меня не убил и наверняка регулярно бывает здесь, надеясь снова поймать.

У Бобби онемело все тело, не столько от мороза, как от осознания, что он телепортировался из собственного кабинета на этот склон в Сьеррах или каких-то других горах. Когда же к нему вернулся дар речи, он успел выдавить из себя: «Фрэнк, что…»

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Он ударился об пол, покатился, врезался в кофейный столик, почувствовал, что Фрэнк отпустил его руку. Столик перевернулся, сбросив на паркетный пол вазу и что-то еще, тоже бьющееся.

Он же отделался шишкой на голове. Поднялся на колени, попытался встать, но не смог, очень уж кружилась голова.

Фрэнк уже стоял, оглядываясь, тяжело дыша.

– Сан-Диего. Когда-то я жил в этой квартире. Он это выяснил. Нужно выметаться отсюда, и быстро.

Фрэнк протянул руку, чтобы помочь Бобби встать, Бобби, не подумав, взялся за его руку, здоровую, без крови.

– Кто-то здесь живет, – добавил Фрэнк. – Должно быть, на работе, нам повезло.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Бобби стоял у ржавых железных ворот и смотрел на викторианский дом. Отметил, что крыша над крыльцом провисла, несколько стоек балюстрады сломаны, ступени перекосило. Дорожка, ведущая к крыльцу, потрескалась, давно не кошенная лужайка заросла сорняками. Не вызывало сомнений, что любой ребенок, увидев такой дом, сказал бы, что он населен призраками, и Бобби не без оснований полагал, что при дневном свете, а не в сгущающихся сумерках он выглядел еще хуже.

Фрэнк ахнул:

– Господи. Нет, только не сюда!

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Бумаги полетели на пол с массивного стола из красного дерева, словно мощный порыв ветра пронесся по комнате, хотя теперь воздух застыл. Они находились в уставленном стеллажами с книгами кабинете с французскими окнами. Старик поднялся из глубокого кожаного кресла. В серых брюках, белой рубашке, синем кардигане, с написанным на лице удивлением.

– Док, – сказал Фрэнк и свободной рукой потянулся к старику.

Темнота.

Бобби уже понял, почему ничего не чувствовал: в этот момент он не существовал как общность связанных между собой атомов; не имел ни глаз, ни ушей, ни нервных окончаний. Но понимание происходящего ни на йоту не уменьшало страха.

Светляки.

Миллионы миниатюрных вращающихся точек света были, возможно, теми самыми атомами, из которых состояла его плоть, и теперь их куда-то тащило одной только силой мозга Фрэнка.

Скорость.

Они телепортировались, и практически мгновенно, процесс этот занимал микросекунды, которых хватало на разделение тела на атомы, перемещение и сборку в новом месте, но изнутри, субъективно, эти микросекунды тянулись и тянулись.

Снова обветшалый дом. Должно быть, то самое место на холмах к северу от Санта-Барбары. Теперь они стояли на склоне, выше ворот, у вечнозеленой изгороди по периметру участка.

Фрэнк издал крик ужаса в тот самый момент, когда понял, где они находятся.

Бобби не меньше Фрэнка боялся встречи с Конфеткой, но он также боялся и самого Фрэнка, и телепортации…

Темнота.

Светляки.

Скорость.

На этот раз они материализовались не столь удачно, как это было у ржавых ворот или в кабинете старика. Так же неуклюже, как и в квартире в Сан-Диего. Бобби, пытаясь сохранить равновесие, шатаясь, сделал несколько шагов вверх по склону, таща за собой Фрэнка, который крепко держал его за руку. Потом оба упали на колени в густую, аккуратно скошенную траву.

Бобби попытался вырвать руку, но Фрэнк сжимал ее с нечеловеческой силой. Указал на надгробный камень в нескольких шагах от них. Бобби огляделся и понял, что они на кладбище, в пурпурно-серых сумерках, среди массивных коралловых деревьев и пальм.

– Он был нашим соседом, – сказал Фрэнк.

Жадно хватая ртом воздух, не в силах вымолвить хоть слово, все еще пытаясь вырвать руку, Бобби прочитал имя, выбитое на гранитном надгробии: «НОРБЕРТ ДЖЕЙМС КОЛРИН».

– Она его убила, – добавил Фрэнк, – велела Конфетке убить его, потому что решила, что он ей нагрубил. Нагрубить ей! Этой безумной суке.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Кабинет, заставленный книжными стеллажами. Старик теперь в дверях, смотрит на них через комнату.

У Бобби было такое состояние, словно он так долго катался на «русских горках», что теперь не очень-то понимал, то ли он сам двигается, то ли стоит, а в движении находится окружающий его мир.

– Не следовало мне появляться здесь, доктор Фогерти. – В голосе Фрэнка звучала тревога, с пораненной руки капала кровь, пятная бело-зеленый китайский ковер. – Конфетка мог засечь меня в этом доме, мог броситься в погоню. Не хочу приводить его к вам.

– Фрэнк, подожди… – начал Фогерти.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Они материализовались во дворе обветшалого дома, в тридцати или сорока футах от заднего крыльца. Это крыльцо требовало ремонта точно так же, как и переднее. В окнах первого этажа горел свет.

– Я хочу уйти, я хочу убраться отсюда, – сказал Фрэнк.

Бобби думал, что за этими словами последует телепортация, приготовился к ней, но ничего не произошло.

– Я хочу убраться отсюда, – повторил Фрэнк. А поскольку они не перенеслись в другое место, раздраженно выругался.

Внезапно дверь на кухню открылась, в дверном проеме появилась женщина, остановилась на пороге, уставилась на них. В сгустившихся, чуть подкрашенных пурпуром сумерках они бы ее не увидели, а так ее силуэт подсвечивался горящим на кухне светом. Но лицо, естественно, оставалось в тени. То ли сказалась подсветка, то ли неожиданность появления женщины, Бобби ответить не мог, но ее четко очерченный силуэт вызывал мощный сексуальный отклик: перед их глазами предстала сильфида, едва прикрытая одеждой или полностью обнаженная, которая звала к себе, не произнося ни звука. И силой своего зова эта загадочная женщина, похоже, не уступала любой сирене, заставляющей моряков направлять корабли на скалы.

– Моя сестра Виолет. – В голосе Фрэнка слышались ужас и отвращение.

Бобби заметил движение у ее ног, круговерть теней. Тени эти скатились со ступеней крыльца, на лужайку, и он понял, что это кошки. Их глаза светились в темноте.

Теперь он с силой сжимал руку Фрэнка. Боялся оторваться от нее, точно так же как раньше боялся того, что Фрэнк не отпускает его.

– Фрэнк, перенеси нас отсюда.

– Я не могу, не контролирую сам процесс.

Кошек было много, дюжина, две дюжины, может, и больше. Скатываясь с крыльца и пробежав первые два-три фута лужайки, они молчали. А потом внезапно взвыли, одновременно, как единое существо. И столько было в этом вое злобы и голода, что от ужаса у Бобби перехватило дыхание.

– Фрэнк!

Как он сожалел о том, что его наплечная кобура осталась в кабинете. Вместе с револьвером она лежала на столе Джулии, так что кошкам он мог противопоставить только руки и ноги, но, глядя на оскаленные морды, Бобби вдруг понял, что револьвер их не остановил бы, точнее, остановил бы лишь некоторых.

Ближайшая из кошек прыгнула…

Джулия стояла у своего стула, переставленного на середину кабинета для проведения сеанса гипноза. Не могла отойти от него, потому что в последний раз видела Бобби рядом со стулом.

– Сколько прошло времени?

Клинт – он стоял в полушаге от нее – посмотрел на часы:

– Меньше шести минут.

Джекки Джеккс ретировался в туалет, умывался холодной водой. Ли Чен по-прежнему сидел на диване, с распечатками, но уже не такой расслабленный, как шесть с половиной минут назад. Его буддийское спокойствие дало трещину. Распечатки он держал обеими руками, словно боялся, что они исчезнут, а его глаза оставались такими же большими и круглыми, как в тот момент, когда Фрэнк и Бобби исчезли.

От страха Джулия была на грани помешательства, но изо всех сил старалась не потерять контроль над собой. И хотя сейчас она ничем не могла помочь Бобби, такая возможность могла возникнуть внезапно, и ей хотелось сохранять хладнокровие и готовность к мгновенному реагированию.

– Хол сказал, что прошлой ночью Фрэнк первый раз вернулся через восемнадцать минут.

Клинт кивнул:

– Значит, у нас есть двенадцать минут.

– А после второго исчезновения не возвращался несколько часов.

– Послушай, если они не появятся здесь через двенадцать минут, или через час, или через три часа, их отсутствие не будет означать, что с Бобби случилось что-то ужасное, – попытался успокоить ее Клинт. – Временной привязки наверняка нет.

– Я знаю. Что меня волнует, так это… чертов ограничительный поручень с кровати.

Клинт промолчал.

Она продолжила, не в силах изгнать дрожь из голоса:

– Фрэнк не принес его с собой. Что с ним сталось?

– Он вернется с Бобби, – уверенно ответил Клинт. – Не оставит его там… куда отправился.

Она такой уверенностью похвастаться не могла.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Дождь падал с неба теплыми потоками, так, будто Бобби и Фрэнк материализовались под водопадом. Ветра не было, словно мощь ливня утопила ветер, как вода топит огонь. Воздух пропитался влагой. Они совершили достаточно долгий путь вокруг планеты, чтобы сумерки остались позади: за толстым слоем серых облаков светило солнце.

На этот раз они лежали на боку, лицом друг к другу, как двое пьяниц, которые решили помериться силой рук и свалились со стульев на пол бара, а руки так и не расцепили. Но они очутились не в баре, а в тропическом лесу. Вокруг росли папоротники, ветки с густой сочной листвой переплетали лианы и лозы с плодами цвета мандарина.

Бобби попытался вырвать руку, и на этот раз Фрэнк отпустил ее без малейшего сопротивления. Он поднялся на ноги и зашагал сквозь густую растительность.

Бобби не знал, куда идет, да его это и не волновало. Ему лишь хотелось увеличить расстояние между собой и Фрэнком, вот он и уходил от опасности, которую, по его разумению, представлял собой Фрэнк. Его потрясло случившееся, требовалось время, чтобы осмыслить новые ощущения и адаптироваться к ним, прежде чем двигаться дальше.

Ему хватило полдюжины шагов, чтобы из густых зеленых джунглей выйти на черную землю. Поначалу он не мог понять, что это за земля. Дождь не капал, не лил струями, но со всех сторон окружил его серебристо-серой стеной, которая уменьшала видимость практически до нуля. Он отбросил волосы с глаз и со лба, но и это не помогло. Предположил, что некоторые люди, сидящие в сухой комнате и наблюдающие за тропическим ливнем из окна, могли усмотреть в нем даже какую-то красоту, скажем красоту буйства природы, но это был не просто ливень – потоп, и грохот, с которым вода падала на черную землю и на зеленую растительность, оглушал. Ливень не только отнимал у него последние силы, но и вызывал иррациональную злость, словно с неба на него выливалась не вода, а слюна, словно его бомбардировало огромными плевками. Он споткнулся чуть ли не на первом шаге по этой кашеобразной черной земле, оглянулся в поисках какого-нибудь человека, чтобы возложить на него вину за дождь, накричать, тряхнуть, может, даже ударить. И тут в шести или восьми шагах увидел пенные гребни волн, накатывающих на берег, и сразу понял, что стоит на пляже с черным песком. Замер как вкопанный.

– Фрэнк! – закричал он, а когда обернулся, увидел, что Фрэнк следует за ним, в нескольких шагах позади, сутулясь, как старик, которого пригибает к земле дождем. – Фрэнк, черт побери, где мы?

Фрэнк остановился, чуть распрямил плечи, поднял голову, пару-тройку раз моргнул.

– Что?

Бобби набрал полную грудь воздуха, крикнул во весь голос:

– Где мы находимся?!

Фрэнк показал рукой куда-то влево от Бобби. Сквозь стену дождя тот с трудом различил контуры загадочного здания, возможно храма какой-то давно забытой религии, от которого их отделяли сто футов пляжа черного песка.

– Вышка спасателей. – Он ткнул рукой в противоположном направлении, на большое деревянное здание, которое находилось значительно дальше, но совсем не загадочное: размеры позволяли определить, что перед ними. – Ресторан. Один из самых популярных на острове.

– Каком острове?

– Самом большом острове.

– Каком самом большом острове?

– Гавайи[28]. Мы на Пуналуу-Бич.

– Так вот куда Клинту советовали меня привезти. – Бобби рассмеялся, но таким странным, диким смехом, что смех этот только напугал его, и он сомкнул губы.

– Дом, который я купил и бросил, находится там. – Фрэнк указал на джунгли, откуда они только что вышли. – Разумеется, с окнами на поле для гольфа. Я полюбил это место. Провел здесь восемь счастливых месяцев. А потом он меня нашел. Бобби, мы должны убраться отсюда.

Фрэнк направился к Бобби, выходя из зоны кашеобразного песка в то место, где песок лучше держал вес человеческого тела.

– Ближе не подходи, – остановил его Бобби, когда расстояние между ними сократилось до шести или восьми футов. – Не подходи.

– Бобби, мы должны убраться отсюда немедленно. Я не могу телепортироваться, когда мне этого хочется. Это происходит спонтанно, но по меньшей мере мы должны покинуть эту часть острова. Он знает, что я здесь жил. Ему знакома эта территория, и он, возможно, идет по нашему следу.

Яростную, раскаленную добела злость, которая переполняла Бобби, дождь не остудил, наоборот, ее накал только нарастал.

– Ты мерзкий лгун.

– Это правда, честное слово. – Фрэнка, несомненно, удивила реакция Бобби. Они находились уже достаточно близко друг от друга, чтобы, разговаривая, не кричать, но Фрэнку все-таки пришлось повысить голос, чтобы его услышали сквозь шум дождя. – Конфетка пришел сюда за мной, еще более ужасный, чем всегда. Ворвался в мой дом с младенцем в руках, уж не знаю, где он его взял, нескольких месяцев от роду, а его родителей он, должно быть, убил. Прокусил бедняжке шею. Он рассмеялся и предложил мне выпить крови, хотел замарать меня ею. Он пьет кровь, знаешь ли, она научила его пить кровь, и теперь он наслаждается кровью, смакует ее. А когда я отказался составить ему компанию, он отбросил младенца, будто пустую банку из-под пива, и двинулся на меня, но я… отправился в путешествие.

– Я не говорю, что ты лгал про него. – О берег разбилась более сильная волна, дотянувшись щупальцами пены до ног Бобби. – Ты лгал о своей чертовой амнезии. Ты помнишь все. Точно знаешь, где находишься.

– Нет, нет. – Фрэнк покачал головой, замахал руками. – Я не знал. Память будто отрезало. Может, я опять все забуду, как только перестану путешествовать и где-нибудь остановлюсь.

– Чертов лгун! – Бобби наклонился, набрал пригоршню черного песка, в слепой ярости бросил во Фрэнка, потом еще две, еще. И начал осознавать, что ведет себя как ребенок, устроивший истерику.

Фрэнк стоял на месте, терпеливо ожидая, пока Бобби перестанет бросаться песком.

– Это так на вас не похоже, – только и сказал он, когда Бобби наконец выпрямился.

– Да пошел ты!

– Ваша ярость совершенно несопоставима с тем, что я вам сделал.

И Бобби понимал, что правда на его стороне. Вытирая мокрые, покрытые песком руки о рубашку, все еще тяжело дыша, он начал осознавать, что злится не на Фрэнка, а на то, что в своем лице представлял Фрэнк. На хаос. Телепортация являла собой путешествие, в котором монстры и опасности не были иллюзорными, в котором постоянную угрозу смерти следовало воспринимать со всей серьезностью, в котором не было правил, в котором ни на что нельзя было положиться, в котором верх был низом, а внутреннее – наружным. Хаос. Они мчались на спине быка по кличке Хаос, и Бобби, само собой, ужасался.

– Вы в порядке? – спросил Фрэнк.

Бобби кивнул.

Страхом дело не ограничивалось. На каком-то уровне подсознания, более глубоком, чем интеллект или инстинкт, возможно, таком же глубоком, как душа, хаос вызывал у Бобби отвращение. Ранее он не осознавал, сколь велика его потребность в стабильности и порядке. Он-то всегда считал себя вольным стрелком, радующимся переменам или неожиданному. Но теперь видел, что манера «забей на все» напускная, а на самом-то деле он традиционалист до мозга костей. Вдруг понял, что его страсть к свингу имеет корни, о которых он не подозревал: элегантные и сложные ритмы и мелодии эры больших оркестров нравились ему, потому что в его сердце жила страсть к порядку. Неудивительно, что он любил мультфильмы Диснея, в которых Дональд Дак мог устроить какую-то заварушку, а Микки сцепиться с Платоном, но в конце обязательно торжествовал порядок. А вот хаотическое пространство «Песенок с приветом»[29] киностудии «Уорнер бразерс» ему никогда не нравилось, потому что здравый смысл и логика одерживали там лишь временные победы.

– Извините, Фрэнк, – наконец выдавил он из себя. – Дайте мне минутку. Это, конечно, неподходящее место, но у меня наступило прозрение.

– Послушайте, Бобби, пожалуйста, я говорю правду. Вероятно, я могу помнить все, когда путешествую. Как только путешествие начинается, стена, блокирующая мою память, рушится, а как только заканчивается – возникает вновь. Боюсь, это элемент разложения моего сознания. А может, отчаянная необходимость забыть все, что случилось со мной в прошлом, что случается теперь и что наверняка случится в грядущие дни.

Ветра по-прежнему не было, но некоторые волны поднимались выше остальных и далеко накатывали на пляж, добираясь до ног Бобби.

Фрэнк продолжал, пытаясь все объяснить:

– Путешествия даются мне нелегко, не так, как Конфетке. Он может контролировать, куда хочет попасть и когда. Я – нет. Мой талант телепортации скорее не талант, а проклятие. – Голос дрогнул. – Семь лет назад, до того дня, когда умерла эта сука, я даже не знал, что мне такое по силам. Мы все, кто вышел из ее чрева, прокляты, и никому из нас никуда от этого не деться. Я думал, что смогу избежать проклятия, убив ее, но меня это не спасло.

После событий прошедшего часа Бобби думал, что удивляться ему больше нечему, но признание Фрэнка поразило его. Этот трогательный, с грустными глазами, ямочками на щеках, со смешным лицом, пухлый человечек никак не тянул на матереубийцу.

– Вы убили собственную мать?

– Не будем о ней. У нас на это нет времени. – Фрэнк посмотрел на заросли, из которых они вышли, оглядел пляж, но под ливнем они стояли вдвоем. – Если бы вы ее знали, если бы страдали под ее рукой, – в голос Фрэнка прорвалась злость, – если бы вам было известно, на какие жестокости она шла, вы бы взяли топор и тоже зарубили ее.

– Вы взяли топор и разрубили мать на сорок кусков? – И вновь с губ Бобби сорвался безумный смех, уже напугавший его.

– Я открыл, что способен телепортироваться, когда Конфетка загнал меня в угол и собрался убить за то, что я убил ее. Так что я могу путешествовать только в одном случае: когда иначе не выжить.

– Никто не угрожал вам прошлой ночью в больнице.

– Видите ли, мои путешествия во сне, возможно, попытка убежать от Конфетки, который мне снится, и это стремление инициирует телепортацию. Путешествие всегда будит меня, но я уже не могу остановиться, продолжаю перескакивать из одного места в другое, иногда где-то задерживаюсь на несколько секунд, иногда на час или больше, но я это не контролирую, меня бросает, как чертов шарик в машине для пинбола. Это прыганье выматывает меня. Убивает. Вы же видите, как это убивает меня.

Страстность голоса Фрэнка и отупляющий, безжалостный рев тропического ливня смыли ярость Бобби. Он все еще боялся Фрэнка и потенциала хаоса, который представлял собой Фрэнк, но злость ушла.

– Несколькими годами раньше сны заставляли меня путешествовать, может, раз в месяц, но постепенно частота возрастала, и в последние недели я начал путешествовать всякий раз, когда засыпал. И когда мы завершим наше путешествие в вашем кабинете или где-то еще, вы будете помнить все, что происходило с нами. А я – нет. И не потому, что я хочу все забыть. Беда в том, что вы выдвинули правильную версию: я не всегда собираю себя вновь без ошибок.

– Ваша путаница в голове, потеря интеллектуальных навыков, амнезия – проявление этих ошибок.

– Да. Я уверен, что каждая «сборка» сопровождалась повреждениями на клеточном уровне, ничего серьезного, если рассматривать путешествия по отдельности, но эти изменения обладали кумулятивным эффектом, накапливались и накапливались. Рано или поздно они достигнут критической массы, и тогда я или умру, или превращусь в какого-то биологического выродка. Обращение к вам за помощью бессмысленно. Какими бы вы ни были классными специалистами, мне помочь вы не сможете, потому что не сможет никто. Никто.

Бобби уже и сам пришел к этому выводу, но у него остались вопросы.

– А что у вас такая странная семья, Фрэнк? Ваш брат обладает способностью разваливать автомобиль, в котором вы едете, взрывать лампы уличных фонарей, телепортироваться. А что это за история с кошками?

– Мои сестры, близняшки, обладают властью над животными.

– Как получилось, что у вас всех оказались такие… способности? Кем были ваша мать, ваш отец?

– Сейчас для этого нет времени, Бобби. Позже. Я постараюсь все объяснить позже. – Фрэнк протянул ему порезанную руку, которая то ли перестала кровить, то ли дождь смыл с нее кровь. – Я могу убраться отсюда в любой момент, а вы здесь застрянете.

– Нет, благодарю. – Бобби не потянулся к протянутой руке. – Если хочешь, назови меня консерватором, но я предпочитаю самолет. – Он похлопал рукой по карману джинсов. – У меня есть бумажник, кредитные карты. Пусть я вернусь в округ Ориндж завтра, зато без риска увидеть ухо на том месте, где положено быть носу.

– Но Конфетка, скорее всего, идет по нашему следу, Бобби. И если он появится здесь, то убьет вас.

Бобби повернулся и зашагал к далекому ресторану.

– Я не боюсь человека, которого называют Конфеткой.

– А следовало бы. – Фрэнк схватил его за руку, остановил.

Вырвав руку, словно контакт с клиентом мог заразить его бубонной чумой, Бобби спросил:

– Да как он может преследовать нас?

Пока Фрэнк торопливо оглядывал пляж, Бобби сообразил, что из-за шума тропического ливня и прибоя им не услышать звуков флейты, которые предшествовали появлению Конфетки.

– Иногда, тронув что-то, к чему недавно прикасался ты, он видит тебя мысленным взором, может определить, куда ты пошел, и последовать за тобой.

– Но я ни к чему не прикасался в том доме.

– Вы стояли во дворе.

– И что?

– Если он сможет найти место, где мы стояли, то, положив руку на траву, увидит нас, увидит то место, где мы сейчас, и появится здесь.

– Ради бога, Фрэнк, вас послушать, так ваш брат – супермен.

– Скорее да, чем нет.

Бобби едва не сказал, что он предпочитает рискнуть и встретиться с Конфеткой, несмотря на его сверхъестественные способности. Потом вспомнил, что сказали им Фаны о жестоком убийстве семьи Фаррис. Вспомнил и судьбу семьи Роуман, их тела, превращенные в головешки, для того чтобы скрыть следы от зубов Конфетки на их шеях. Вспомнил рассказ Фрэнка о том, как Конфетка предлагал ему испить свежей крови еще живого младенца, вспомнил ужас, который стоял в глазах Фрэнка, когда он это рассказывал, подумал о неожиданно пророческом сне о Плохом. И понял, что деваться некуда.

– Хорошо, если он покажется здесь, если вам удастся вытащить нас отсюда до того, как он вырвет нам глотки, мне, пожалуй, лучше держаться рядом. Я возьму вас за руку, но при условии, что мы пойдем в ресторан, вызовем такси и поедем в аэропорт. – С неохотой он сжал руку Фрэнка. – Как только мы покинем эту территорию, я отцеплюсь.

– Нет вопросов. Согласен, – кивнул Фрэнк.

Щурясь от дождя, бьющего в лицо, они направились к ресторану. Здание, от которого их отделяло ярдов сто пятьдесят, построили из дерева и стекла. Бобби подумал, что вроде бы видит свет в окнах ресторана, но точно сказать не мог. Большие окна наверняка тонировали, да и пелена дождя глушила свет, который мог бы прорваться сквозь тонировку.

Теперь уже каждая третья или четвертая волна была выше остальных, заливала большую часть пляжа, ударяла по ногам с такой силой, что едва не сбивала. Они попытались уйти подальше, но там песок был мягче, засасывал ноги, так что каждый шаг давался с трудом.

Бобби подумал о Лайзе, белокурой приемщице в «Паломар лабораториз». Представил себе, как в этот самый момент она идет по пляжу под тропическим ливнем, за руку с парнем, который привез ее на Гавайи, «нарисовал» ее лицо в тот момент, когда она увидела бы, как он идет навстречу по черному песку, держа Клинта за руку.

На этот раз в смехе не было истерических ноток.

– Над чем смеемся? – спросил Фрэнк.

Объяснить Бобби не успел, потому что увидел, как кто-то направляется к ним сквозь дождь. Темная фигура, не Лайза, мужчина, и их разделяло лишь тридцать ярдов.

Мгновением раньше его на пляже не было.

– Это он, – выдохнул Фрэнк.

Даже с такого расстояния мужчина выглядел здоровяком. Он заметил их, направился к ним.

– Вытаскивай нас отсюда, Фрэнк.

– Я не могу это делать по заказу. Вы знаете.

– Тогда бежим, – предложил Бобби, потянул Фрэнка за собой, к вышке спасателей.

Но после двух-трех шагов Фрэнк остановился.

– Нет, не могу. Нет сил. Остается только молиться, что я успею перенести нас в другое место.

Он выглядел не просто усталым. Он выглядел полумертвым.

Бобби вновь повернулся к Конфетке, увидел, что брат Фрэнка продвигается по черному песку гораздо быстрее, чем они.

– А почему он не телепортируется к нам? – спросил он. – Давно бы уже смог наброситься на нас.

При виде приближающейся Немезиды Фрэнка охватил такой ужас, что он, казалось, лишился дара речи. Однако сумел ответить, слова слетали с губ между частыми вздохами: «Телепортация на короткие расстояния, менее нескольких сотен футов, невозможна. Почему – не знаю».

Может, если отрезок пути слишком короток, мозгу не хватало времени, самой малости, чтобы разложить тело на атомы, а потом сложить вновь. Впрочем, причина значения не имела. Даже если Конфетка не мог телепортироваться вплотную к ним, ему требовались считаные секунды, чтобы преодолеть разделяющее их расстояние.

Он приближался и приближался, огромный, массивный, с такой толстой шеей, что мог бы удержать на голове автомобиль, с такими мощными руками, что мог бы победить в армрестлинге четырехтонного промышленного робота. Светлые, почти белые волосы обрамляли его широкое, с резкими чертами, жестокое лицо, похожее на лица мальчишек, которые любят поджигать муравейники и поливать щелоком соседских собак. Надвигаясь сквозь стену дождя, отбрасывая при каждом шаге черный песок, он казался не человеком, а демоном, вышедшим на охоту за человеческими душами.

Бобби еще крепче сжал руку своего клиента.

– Фрэнк, ради бога, вытащите нас отсюда.

Когда Конфетка подошел настолько близко, что Бобби уже мог разглядеть синие, горящие безумным огнем глаза, он издал победный вопль и бросился на них.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Бледный утренний свет просачивался с чистого неба в узкий проулок между двумя разваливающимися домами, стены которых покрывал такой толстый слой грязи веков, что не представлялось возможным определить, из какого материала они сделаны. Бобби и Фрэнк стояли по колено в мусоре, который выбрасывали из окон двухэтажных домов и оставляли гнить. Их волшебное появление переполошило колонию тараканов, которые бросились во все стороны, и заставило тучи мух оторваться от завтрака. Несколько крыс уселись на задние лапки, чтобы посмотреть, кто пожаловал в гости, слишком смелых, чтобы убегать.

Некоторые окна остались без единого стекла, другие закрыли вощеной бумагой. Людей они не видели, но из комнат этих древних сооружений доносились голоса: где-то смеялись, где-то ругались, где-то пели, вроде бы мантры. Языка Бобби не знал, но предположил, что они, возможно, в Индии, в Бомбее или Калькутте.

Из-за невыносимой вони, в сравнении с которой запах бойни тянул на новый аромат от Кельвина Кляйна, из-за интереса, который жужжащие мухи тут же проявили ко рту и ноздрям, Бобби не мог дышать. Он поднес свободную руку к лицу. Закрыл рот и нос, но все равно не мог вздохнуть. Понял, еще секунда – и потеряет сознание, рухнет в эти вонючие отбросы.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Тишина, покой, лучи послеполуденного солнца просачивались сквозь ветви мимозы и окрашивали землю золотым цветом. Они стояли на красном пешеходном мостике через пруд, в котором плавали рыбки, в японском саду, где бонсай и другие любовно выращенные растения поднимались посреди усыпанных галькой кругов.

– О да. – В голосе Фрэнка слышались удивление, удовольствие, восхищение. – Я жил и здесь какое-то время.

В саду они были одни. Бобби уже понял, что Фрэнк всегда материализовывался в пустынных, уединенных местах, вдали от лишних глаз. Очевидно, мозг Фрэнка, помимо способности раскладывать тело на атомы и собирать их вновь, мог заранее сканировать территорию и выбирать место, где не будет свидетелей его появления.

– Я жил здесь дольше, чем любой другой гость. Это традиционная японская гостиница на окраине Киото.

Бобби обратил внимание на то, что они оба совершенно сухие. Да, одежда на обоих мятая, ее надо бы погладить, но, когда Фрэнк разложил их на атомы на Гавайях, он не телепортировал в Японию молекулы воды, скопившиеся на одежде и в волосах.

– Здесь такие хорошие люди, – продолжил Фрэнк, – так уважают твое право на уединение, такие внимательные, добрые. – По голосу чувствовалось, что он бы хотел завершить здесь свои путешествия, даже если бы пришлось умереть от руки брата.

Бобби порадовало и то, что Фрэнк не захватил с собой грязь проулка в Калькутте. Отметил, что и обувь, и джинсы чистые.

Зато заметил что-то странное на мыске правой кроссовки. Наклонился, чтобы присмотреться внимательнее.

– Как бы я хотел остаться здесь. – Фрэнк вздохнул. – Навсегда.

Один из калькуттских тараканов стал частью кроссовки. Не прилип к коже, а растворился в ней, вплавился в нее. Таракан не дергался, очевидно, уже умер, какие-то его части остались в Калькутте.

– Но мы должны продолжить путь. – Фрэнк, само собой, таракана не замечал. – Он попытается преследовать нас. Мы должны от него оторваться, если…

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Они находились где-то высоко, на горной тропе, перед ними открывалась захватывающая панорама.

– Гора Фудзи, – пояснил Фрэнк таким голосом, будто знал, куда они направляются, но удивлялся, что им удалось туда добраться. – На полпути к вершине.

Бобби не интересовала панорама, не обратил он внимания и на холодный воздух. Куда больше его занимало другое: таракан более не был частью его кроссовки.

– Когда-то японцы думали, что Фудзи – священная гора. Полагаю, они до сих пор так думают, во всяком случае некоторые из них. Понятно почему. Вид действительно величественный.

– Фрэнк, что случилось с тараканом?

– Каким тараканом?

– В кожу вот этой кроссовки вплавился таракан. Вы, очевидно, захватили его из того вонючего проулка. Где он теперь?

– Я не знаю.

– Вы просто разбрасываетесь атомами по пути?

– Я не знаю.

– Или его атомы по-прежнему со мной, но в другом месте?

– Бобби, я действительно не знаю.

Перед мысленным взором Бобби возникло его сердце, спрятанное в темноте грудной клетки, ставшее уникальным, непохожим на все другие человеческие сердца: мохнатые лапки и сверкающий хитиновый покров таракана органично встроились в мышечную ткань предсердия или желудочка.

Насекомое могло быть внутри его, пусть и дохлое, и мысль эта сводила с ума. Вновь у него начался приступ энтомофобии, лишивший последних сил, вызвавший тошноту. Он пытался протолкнуть воздух в легкие и при этом не наблевать на священную землю горы Фудзи.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

На этот раз они крепко приложились к земле, словно материализовались в воздухе, а потом падали несколько футов. Не смогли удержаться друг за друга и приземлились не на ноги. Отделенный от Фрэнка, Бобби покатился по пологому склону, по каким-то маленьким предметам, которые хрустели под ним и болезненно вдавливались в тело. Вокруг на серо-пепельном фоне земли сверкали сотни, если не тысячи красных алмазов.

Подняв голову, он увидел несметное количество алмазодобытчиков: со всех сторон его окружали гигантские насекомые, как две капли воды похожие на то, которое они отвезли Дайсону Манфреду. В панике Бобби решил, что взгляды всех фасеточных глаз сосредоточились на нем, а лапки уже спешат к нему по серой земле.

Он почувствовал: по шее что-то ползет, сразу понял, что именно, перекатился на спину, зажав биологическую машину между собой и землей. Конечно же, она забилась, пытаясь вырваться. Отвращение заставило его резко подняться, потом он даже не помнил, как ему это удалось. Но «жук» не отцепился от рубашки, Бобби чувствовал его вес. Запустил руку за голову, схватил его, оторвал от материи, отбросил как можно дальше.

Услышал свое тяжелое дыхание и вскрики страха и отчаяния. То, что слышал, ему не нравилось, но он не мог себя заглушить.

Во рту стоял мерзкий привкус. Он решил, что наглотался местной пыли. Плюнул – слюна была чистой. Стало понятно, что привкус – от воздуха. Теплого и густого. Помимо неприятного привкуса, воздух отличался и запахом серы.

Оглядевшись, Бобби понял, что стоит в неглубоком круглом котловане диаметром в сотню футов, глубиной максимум в четыре.

В стенах виднелись два ряда круглых дыр, в одни забирались биологические машины, из других вываливались, несомненно, с красными алмазами. За краем котлована тянулась плоская, без всякой растительности земля. Котлован, в котором стоял Бобби, был не единственным. Со всех сторон его окружали точно такие же. Он попал на громадное месторождение красных алмазов, где их добычу поставили на поток.

Пнув «жука», который подобрался к нему слишком уж близко, Бобби развернулся на сто восемьдесят градусов. Увидел Фрэнка у противоположной стенки котлована, упирающегося в землю руками и коленями. Порадовался, что Фрэнк рядом, и тут же испугался.

Несмотря на ясный день, в небе висела полная луна, причем совсем не та, которую он привык видеть на Земле. В шесть раз больше в диаметре, серо-желтая, она зловеще нависла над поверхностью, грозя вот-вот обрушиться на нее.

Но куда больше луны Бобби испугало другое: огромный, странной формы летательный аппарат парил на высоте пятисот или шестисот футов, настолько инородный для органов чувств Бобби, что у него разом отпали последние сомнения: он находился уже не на Земле, а на другой планете.

– Джулия, – выдохнул он, внезапно осознав, какое огромное расстояние разделяет их.

А у дальней стены котлована, поднимаясь на ноги, Фрэнк Поллард исчез.

Глава 47

По мере того как день тускнел и наступала темнота, Томас то стоял у окна, то садился на стул, то ложился на кровать, иногда устремлялся к Плохому, но не сближался с ним. Бобби тревожился, когда приезжал к нему в последний раз, поэтому тревожился и Томас. Комок страха то и дело поднимался к горлу, но Томас проглатывал его, потому что знал: он должен быть храбрым и защищать Джулию.

Он не сближался с Плохим, как в прошлую ночь. Не сближался, чтобы не позволить тому зацепиться за свой разум. Не сближался, чтобы у Плохого не появилась возможность последовать за ним в Дом. Но все равно расстояние до Плохого он сокращал значительно, гораздо заметнее, чем ему хотелось бы.

Всякий раз он подбирался к Плохому, чтобы убедиться, что тот на прежнем месте, где-то на севере, там, где и всегда, и он знал: Плохой его чувствует. Томаса это пугало. Плохой знал, что он, Томас, рыщет вокруг, но ничего не делал, и у Томаса возникала мысль, что Плохой ждет, совсем как жаба.

Однажды в саду за Домом Томас наблюдал, как жаба долгое время сидела неподвижно, тогда как желтая стрекоза, красивая и шустрая, порхала с листка на листок, с цветка на цветок, туда-сюда, вперед-назад, приближалась к жабе, но не так близко, потом ближе, словно дразнила жабу, но жаба не двигалась, не шевелилась, словно была каменной жабой, которая только выглядела как настоящая. Вот стрекоза и чувствовала себя в полной безопасности, а может, ей нравилась игра, и она приближалась все ближе и ближе. А потом – «Ам!» Язык жабы выстрелил совсем как надувной язык, игрушка, какие дают тупым людям на Новый год, и поймал стрекозу, после чего зеленая жаба сожрала ее всю, целиком, и игра закончилась.

Если Плохой изображал жабу, Томасу следовало проявлять осторожность, чтобы не стать стрекозой. А потом, в тот самый момент, когда Томас решил, что ему пора помыться и переодеться к ужину, когда собрался удалиться от Плохого, тот куда-то отправился. Томас это почувствовал. Только что Плохой был на месте, а через секунду оказался далеко-далеко, на другом конце света, за пределами досягаемости. Томас не мог понять, как Плохому удалось так быстро покрыть столь большое расстояние. Разве что на реактивном самолете, где миловидные улыбающиеся девушки в униформе подкладывали маленькие подушки под головы пассажирам и раздавали журналы. Делали все, чтобы ублажить тебя, только не целовали, как все всегда целуют всех на тиви. Да, да, возможно, он улетел на реактивном самолете.

Томас еще раз попытался найти Плохого. Но день ушел, наступила ночь, и он сдался. Поднялся с кровати и приготовился к ужину, надеясь, что Плохой ушел совсем и никогда не вернется, надеясь, что теперь Джулии не будет грозить никакая опасность, надеясь, что на десерт дадут шоколадный торт.

Бобби побежал по дну котлована, усыпанному красными алмазами, пинками разбрасывая во все стороны «жуков». На бегу говорил себе, что глаза его обманули, мозг затеял с ним грязную игру, Фрэнк не мог телепортироваться без него. Но, добравшись до того места, где только что стоял Фрэнк, он нашел лишь отпечатки его подошв на рассыпчатой земле.

Тень пробежала рядом с ним, он поднял голову, увидел, как инопланетный летательный аппарат, бесшумно скользя по небу, завис над котлованом, в пятистах футах над его головой. Аппарат этот совершенно не походил на звездолеты из кинофильмов, зачастую напоминающие рождественскую елку или летающий подсвечник. По форме – ромб длиной пятьсот футов, шириной двести. Одним словом, огромный корабль. С торцов, боков, сверху был утыкан сотнями, если не тысячами заостренных черных металлических штырей, размерами не уступающих церковному шпилю, отчего походил на дикобраза, изготовившегося к обороне. Днище, насколько мог видеть Бобби, было гладким и черным. На нем отсутствовали не только штыри, но и маркеры, датчики, воздушные шлюзы, люки. Ровная поверхность, ничего более.

Бобби не знал, случайно ли переместился летательный аппарат или потому, что заметил в одном из котлованов посторонний объект. Если он попал под наблюдение, ему совершенно не хотелось думать о тех существах, которые, возможно, в этот самый момент смотрели на него, и уж тем более не хотелось размышлять о том, какие у них намерения. На каждый фильм с обаяшкой-инопланетянином, который превращал детские велосипеды в воздухопланы, приходился десяток других, где инопланетяне с чавканьем пожирали людей или вынашивали самые злобные планы по покорению планеты и превращению человечества в источник дешевой рабской силы. И Бобби полагал, что в этом, в отличие от многого другого, Голливуд не ошибался. Землю окружало враждебное пространство, и Бобби совершенно не хотелось сталкиваться с его обитателями. Ему с лихвой хватало и землян. Незачем ему было связываться и с инопланетной цивилизацией, наверняка не менее жестокой, чем человеческая.

А кроме того, его чаша ужаса наполнилась практически до краев и больше не могла вместить ни капли. Его бросили на далекой планете, где кислорода (он начал это подозревать) и других необходимых газов только-только хватало для поддержания жизнедеятельности организма, его со всех сторон окружали насекомые размером с котят, существовала вероятность того, что насекомое гораздо меньших размеров стало составной частью одного из его внутренних органов, да еще его преследовал светловолосый гигант-психопат со сверхъестественными способностями, обожавший утолять жажду свежей кровью. Шансы вновь увидеть Джулию, поцеловать ее, прикоснуться, насладиться ее улыбкой практически равнялись нулю.

Мощная вибрация, источником которой был корабль, основательно тряхнула землю. У Бобби застучали зубы, он едва не упал.

Поискал глазами, где бы спрятаться. В самом котловане не увидел даже подобия укрытия, а вокруг котлована простиралась ровная голая поверхность.

Вибрация прекратилась.

Даже в тени, отбрасываемой кораблем, Бобби увидел, как полчища насекомых вылезали из дыр в стенах котлована. Все они получили четкий приказ вернуться в котлован.

Хотя в днище корабля не появилось отверстия, по дну котлована забегали лучи двух десятков лазеров малой мощности – желтых, белых, синих, красных. Каждый луч диаметром не превышал долларовую монету, и все перемещались независимо друг от друга. Сами по себе. Как прожектора, они освещали кратер и все, что в нем находилось, иногда двигались параллельно, иногда пересекались, и движения эти дезориентировали Бобби, ему казалось, что он очутился в центре бесшумного фейерверка.

Он вспомнил, что Манфред и Гавенолл говорили о красных отметинах на черном панцире «жука», заметил, что белые лазеры нацеливаются только на насекомых, торопливо сканируют отметины на панцире. Увидел, как белый лазер поймал одного из «жуков» с разбитым панцирем, которого он походя пнул, и через мгновение к белому присоединился красный лазер. Потом красный луч переместился на Бобби, к нему присоединилась пара лучей других цветов, словно он был банкой с зеленым горошком, которую идентифицировали, с тем чтобы добавить в счет покупателя супермаркета.

Дно кратера теперь полностью покрывали насекомые. Бобби более не видел ни серой почвы, ни экскрементов-алмазов, только колышущееся море черных панцирей. Он говорил себе, что это не настоящие насекомые, что они – биологические машины, созданные той же цивилизацией, которая создала зависший над ним летательный аппарат. Но убедить себя в этом не удавалось, потому что выглядели эти творения инопланетян насекомыми, а совсем не машинами. Да, возможно, спроектировали их для добычи алмазов, поэтому он их совершенно не интересовал, но от их безразличия настроение у него не улучшалось, поскольку фобия Бобби гарантировала, что его интерес к ним не угаснет. По коже бежали мурашки. Нервные окончания посылали в мозг ложные сигналы о том, что по нему кто-то ползает, он чувствовал, что «жуки» облепили его с ног до макушки. Они действительно переползали через его кроссовки, но ни один не поднимался по штанинам. И он мог только поблагодарить их за это, потому что точно бы обезумел, если бы хоть один начал карабкаться вверх.

Он приставил руку ко лбу, используя ее вместо козырька, чтобы не слепили направленные на него лазерные лучи. Увидел какой-то блестящий предмет, который лежал в нескольких футах от него, вроде бы изогнутая стальная труба. Одним концом она торчала из верхнего пылеобразного слоя земли. И хотя по оставшейся на поверхности части ползали «жуки», Бобби сразу понял, что это такое, и сердце у него упало. Волоча ноги, он двинулся к трубе, стараясь не давить насекомых, потому что у инопланетян уничтожение чужой собственности могло караться мгновенным сожжением. Добравшись до трубки, Бобби поднял ее, вытащив второй конец из земли. И теперь держал в руке недостающий ограждающий поручень от больничной кровати.

– Сколько прошло времени? – спросила Джулия.

– Двадцать одна минута, – ответил Клинт.

Они все не отходили от стула, на котором недавно сидел Фрэнк, находясь рядом с которым Бобби пытался разжать его пальцы, вцепившиеся в подлокотник.

Ли Чен поднялся с дивана, чтобы Джекки Джеккс мог лечь на него. Фокусник-гипнотизер положил на лоб мокрое полотенце. Каждые две минуты говорил, что он не может заставить людей исчезнуть, хотя никто не винил его в том, что случилось с Фрэнком и Бобби.

Достав из бара бутылку шотландского, стаканы и лед, Ли Чен наполнил шесть стаканов, по одному для тех, кто оставался в кабинете, плюс для Бобби и Фрэнка.

– Если даже нам не нужно выпить, чтобы успокоить нервы, – сказал он, – виски потребуется, чтобы отметить их благополучное возвращение.

Сам он уже опрокинул стаканчик. Так что налил себе второй. Впервые в жизни выпил крепкий напиток. Просто не мог без этого обойтись.

– Сколько прошло времени? – спросила Джулия.

– Двадцать две минуты, – ответил Клинт.

«А я все еще в здравом уме, – с изумлением подумала она. – Бобби, черт бы тебя побрал, возвращайся ко мне. Не оставляй меня одну навсегда. Как я смогу танцевать одна? Как я смогу жить одна? Как я вообще смогу жить?»

Бобби отбросил ограждающий поручень, лазеры погасли, оставив его в тени инопланетного корабля, который вроде бы стал более темным, чем был до появления лучей. Когда он поднял голову, чтобы посмотреть, что будет теперь, под днищем корабля вновь вспыхнул свет, такой тусклый, что Бобби даже не пришлось щуриться. Этот «прожектор» диаметром совпадал с диаметром котлована. В странном, перламутровом свете насекомые начали подниматься с земли, словно стали невесомыми. Поначалу от дна котлована оторвались десять или двадцать «жуков», потом еще двадцать, далее счет пошел на сотни. Поднимались они неторопливо, словно пух одуванчиков, медленно вращаясь, с неподвижными лапками, потухшими глазами, словно их отключили. Через минуту или две на дне котлована не осталось ни одного «жука», они поднимались все выше и выше в полнейшей тишине, которая сопровождала все маневры корабля, за исключением вибрации, вытряхнувшей насекомых-шахтеров из их нор.

А потом тишину разорвали звуки флейты.

– Фрэнк! – с облегчением воскликнул Бобби и повернулся навстречу порыву ветра.

Атональные звуки отразились от стен котлована, и в этот момент чуть изменился оттенок света, излучаемого кораблем. Теперь уже тысячи алмазов оторвались от серой пыли, в которой лежали, и последовали за «жуками», где ярко, где тускло поблескивая. Их было много, так много, что Бобби подумал, будто попал под кровавый дождь.

Еще один порыв ветра взметнул серую пыль. Бобби с нетерпением ждал появления Фрэнка и тут вдруг понял, что появиться может совсем не Фрэнк, а его брат.

В третий раз зазвучала флейта, вновь поднялась пыль, и наконец в десяти футах от него материализовался Фрэнк.

– Слава богу!

Как только Бобби шагнул к нему, перламутровый свет снова чуть изменился. Потянувшись к руке Фрэнка, Бобби почувствовал, что лишился веса. Посмотрев вниз, увидел, что его ноги оторвались от дна котлована.

Фрэнк схватил протянутую руку, сжал ее.

Каким желанным показалось Бобби его крепкое рукопожатие, на мгновение он почувствовал себя спасенным. И тут же заметил, что ноги Фрэнка тоже оторвались от земли. Их обоих неудержимо тянуло вверх, вслед за насекомыми и алмазами, к днищу инопланетного корабля, к неведомым кошмарам, с которыми они могли столкнуться на его борту.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Они вновь оказались на пляже в Пуналуу, дождь за время их отсутствия только усилился.

– Где находится то последнее место? – спросил Бобби, не отпуская руку своего клиента.

– Не знаю, – ответил Фрэнк. – Оно меня чертовски пугает, такое странное, но иногда… меня туда тянет.

Бобби ненавидел Фрэнка за то, что тот затащил его туда, он любил Фрэнка за то, что тот вернулся за ним. Но когда он закричал, перекрывая шум тропического ливня, в голосе не было ни любви, ни ненависти, только нотки надвигающейся истерики:

– Я думал, вы можете путешествовать только в те места, где бывали.

– Не обязательно. К тому же я бывал там и раньше.

– Но как вы попали туда первый раз? Это же другая планета, вы же не могли попасть туда иным способом, не так ли, Фрэнк?

– Я не знаю. Просто ничего в этом не понимаю, Бобби.

И хотя Бобби стоял лицом к лицу с Фрэнком, ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, сколь разительно, причем к худшему, изменилась внешность Фрэнка с того момента, как они вместе покинули офис детективного агентства «Дакота-и-Дакота» в Ньюпорт-Бич. И пусть тропический ливень мгновенно вымочил их с ног до головы, отнюдь не его следовало винить в том, что выглядел Фрэнк вымотанным донельзя и больным. Глаза запали еще больше, белки пожелтели, словно в своих последних путешествиях он подхватил желтуху, кожа вокруг глаз почернела – казалось, что он нарисовал два круга черным гуталином, лоб и щеки приобрели мертвенно-серый оттенок, губы стали синими, как будто система кровообращения работала с серьезными нарушениями. Бобби охватило острое чувство вины за то, что накричал на него, поэтому свободной рукой он обнял Фрэнка за плечо, извинился, добавил, что они по-прежнему по одну сторону баррикады и все образуется, если только Фрэнк не забросит их обратно в котлован.

– Иногда мне кажется, что я могу войти в контакт с… разумами людей, существ на том корабле, – признался Фрэнк. Они привалились друг к другу, соприкасаясь лбами, ища взаимной поддержки, поскольку от усталости оба едва держались на ногах. – Может, это еще одна способность моего мозга, о которой я не знал, как не знал о том, что могу телепортироваться, пока Конфетка не загнал меня в угол и не попытался убить. Может, я еще и телепат. Может, волновой диапазон моей телепатии совпадает с волновым диапазоном мозга этих инопланетян. Может, я чувствую их присутствие даже через миллионы световых лет межзвездного пространства. Может, поэтому у меня возникает ощущение, что меня тянет к ним, что они зовут меня.

Отстранившись на несколько дюймов, Бобби заглянул в полные муки глаза Фрэнка. Потом улыбнулся и ущипнул Фрэнка за щеку.

– Ах ты, дьявол, ты действительно много думал об этом, заставил потрудиться свои мозги?

Фрэнк улыбнулся.

Бобби рассмеялся.

Вскоре они смеялись оба, пошатываясь, держась друг за друга, чтобы не упасть, снимая накопившееся напряжение, но тревога Бобби ушла не полностью, и он поделился ею со своим клиентом.

– Фрэнк, твоя жизнь – хаос, ты живешь в хаосе, и так продолжаться не может. Он уничтожит тебя.

– Я знаю.

– Ты должен найти способ его остановить.

– Нет такого способа.

– Ты должен попытаться, дружище, должен. Никто не сможет с этим справиться. Я не прожил бы так и одного дня, а ты живешь с этим уже семь лет.

– Нет. Поначалу было не так уж плохо. Только недавно, в последние месяцы, процесс ускорился.

– Несколько месяцев. – Бобби в изумлении покачал головой. – Слушай, если мы не сбросим твоего братца с хвоста и не вернемся в офис через несколько минут, клянусь Богом, у меня поедет крыша. Фрэнк, мне нужен порядок, порядок и стабильность, привычная обстановка. Мне нужно точно знать, что я делаю сегодня, кто я, где я и что буду делать завтра. Упорядоченность жизни, Фрэнк, причина и следствие, логика и здравый смысл.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

– Сколько прошло времени?

– Двадцать семь… почти двадцать восемь минут.

– Где же они, черт бы их побрал?

– Джулия, думаю, тебе нужно присесть, – сказал Клинт. – Ты дрожишь, как лист на ветру, побледнела.

Ли Чен протянул ей стакан виски:

– Выпей.

– Нет.

– Может помочь, – настаивал Чен.

Она схватила стакан, осушила в два глотка, вернула Чену.

– Я налью еще.

– Благодарю.

– Послушайте, на меня подадут за это в суд? – послышался с дивана голос Джекки Джеккса.

Джулии гипнотизер более не нравился. Она презирала его точно так же, как презирала при первой встрече в Вегасе, когда она и Бобби занялись его делом. Ей хотелось пнуть его в голову. Хотя она понимала, что желание пнуть Джекки иррационально, что он не виноват в исчезновении Бобби, ей все равно хотелось его пнуть. Сказывалась ее врожденная импульсивность, привычка вспыхивать, как порох, которой она никак не гордилась. Но не всегда могла контролировать себя, и в полном соответствии с подозрениями Бобби предрасположенность к насилию как форме ответной реакции начала формироваться у нее в детстве, когда свихнувшийся от наркотиков социопат убил ее мать. Джулия знала, что Бобби иногда пугала эта темная сторона ее психики, притом что все остальное в ней он любил без памяти. Вот она и пошла на сделку с Бобби и Богом: «Послушай, Бобби, где бы ты ни был, и ты послушай, Бог… если все закончится хорошо, если мой Бобби вновь будет со мной, я никогда больше такого не сделаю, никогда больше не пну Джекки в голову, никого не пну, я начну жизнь с чистого листа, клянусь, начну, только пусть Бобби вернется живой и невредимый».

Они снова очутились на пляже, только с белым песком, чуть фосфоресцирующим в ранней темноте. В обе стороны они могли видеть лишь небольшой участок пляжа. Остальное скрывал довольно плотный туман. Дождь не шел, воздух был куда холоднее, чем на Гавайях.

От холода и влаги по телу Бобби пробежала дрожь.

– Где мы?

– Точно не знаю, – ответил Фрэнк, – но думаю, на полуострове Монтерей[30]. – В сотне ярдов за их спинами по шоссе проехал автомобиль. – Наверное, это Семнадцатимильная дорога. Знаешь ее? Из Кармеля через Пеббл-Бич…

– Я знаю эту дорогу.

– Мне нравится этот полуостров. С юга Биг-Сур… Еще одно из тех мест, где я был счастлив… какое-то время.

Их голоса глохли в тумане. Бобби нравилось, что под ногами твердая земля, и мысль о том, что он не только на родной планете, но и в родной стране, в родном штате, грела душу, но он бы предпочел увидеть что-то более конкретное, не один лишь туман. Белизна тумана являла собой еще одно проявление хаоса, которого ему и так хватало с лихвой.

– Между прочим, минуту назад на Гавайях ты волновался о том, что нам нужно сбросить Конфетку с хвоста, но тревожиться об этом незачем. Мы оторвались от него еще в Киото, может, на склонах Фудзи.

– Слушай, если нам нет нужды тревожиться о том, что мы притащим его в офис, давай возвращаться.

– Бобби, у меня нет…

– Возможности контролировать процесс. Знаю, слышал, не такой уж это и секрет. Но вот что я тебе скажу… На каком-то уровне контроль у тебя есть, может, в подсознании, но есть, и немалый.

– Нет. Я…

– Да. Потому что ты вернулся за мной в котлован, – перебил его Бобби. – Ты сказал мне, что ненавидишь это место, что оно пугает тебя больше, чем любое другое, но ты вернулся и забрал меня. Не оставил вместе с оградительным поручнем.

– Мое возвращение – чистая случайность.

– Я так не думаю.

Темнота.

Светляки.

Скорость.

Из-за стены донеслось мелодичное «бим-бом», этот сигнал сообщал обитателям Дома, что до ужина осталось десять минут.

Дерек уже выходил за дверь, когда Томас только поднялся с кресла. Дерек любил есть. Разумеется, все любили есть. Но любви Дерека к еде хватило бы на троих.

Томас подошел к двери, когда Дерек уже практически добрался до столовой. Томас оглянулся, посмотрел в окно.

В окне стояла ночь.

Он не любил ночь в окне, поэтому обычно задергивал шторы после того, как из мира уходил дневной свет. Но, приготовившись к ужину, он вновь попытался найти Плохого, и ночь в окне чуть помогала ему, когда он отправил в нее нить-мысль.

Плохой по-прежнему находился так далеко, что почувствовать его не удалось. Но Томас хотел предпринять еще одну попытку, перед тем как уйти, чтобы поесть и пообщаться. Он принялся разматывать нить-мысль сквозь окно, в ночь, к тому месту, где обитал Плохой… и тот вернулся. Томас сразу его почувствовал. Знал, что почувствовал, и он помнил зеленую жабу, которая сжирала желтую стрекозу, поэтому быстренько смотал нить-мысль в клубок до того, как жаба успела высунуть язык и поймать его.

Томас не знал, радоваться ему или пугаться из-за того, что Плохой вернулся. Когда он ушел, Томас порадовался, потому что уйти он мог надолго, но и испугался, потому что не знал, где находился Плохой.

Теперь он вернулся.

Томас какое-то время постоял в дверях.

Потом пошел есть. На ужин дали жареную курицу. Картофель фри. Салат из шинкованной капусты. Вареную морковь и зеленый горошек. Домашний хлеб, и люди говорили, что на десерт дадут шоколадный торт и мороженое, но говорили это тупые люди, поэтому полной уверенности у него не было. Еда выглядела хорошо, пахла хорошо и даже на вкус была хороша. Но Томас продолжал думать о том, какова на вкус была стрекоза для жабы, и ел без особого аппетита.

Словно скованные одной цепью, они перенеслись на пустую автостоянку в Лас-Вегасе, где холодный ветер пустыни гнал мимо них перекати-поле, а Фрэнк сказал, что когда-то жил здесь в доме, который уже снесли; к коттеджу над засыпанным снегом лугом, куда они попали, телепортировавшись из офиса; на кладбище в Санта-Барбаре; на зиггурат ацтеков в мексиканских джунглях, где во влажной ночи жужжали москиты и кричали невидимые звери, где Бобби едва не свалился со ступенчатой пирамиды: не понял, как высоко они стоят и как близко к краю; в кабинет Джулии и Бобби в офисе детективного агентства «Дакота-и-Дакота»…

Они так быстро перескакивали с места на место, собственно, с каждым прыжком все быстрее, что, материализовавшись в углу собственного кабинета, Бобби не сразу понял, где находится и что нужно делать. А потом вырвал руку из пальцев Фрэнка и приказал ему: «Теперь остановись, остановись здесь». Но Фрэнк исчез до того, как Бобби произнес эти слова.

Мгновением позже Джулия уже обнимала его так крепко, что чуть не сломала ребра. Он тоже обнял ее, их губы слились в долгом поцелуе. Ее волосы пахли свежестью, кожа – сладостью. Глаза были более яркими, чем он помнил, более красивыми.

Клинт обычно ничем не выдавал своих чувств, а тут прикоснулся к плечу Бобби.

– Господи, до чего же приятно видеть тебя вновь. Как хорошо, что ты вернулся. – У него даже дрогнул голос. – Мы тут переволновались.

Ли Чен протянул ему стакан виски со льдом:

– Больше этого не делай, хорошо?

– Не собираюсь, – заверил его Бобби.

Джекки Джеккс – от его хладнокровия не осталось и следа – решил, что на сегодня ему достаточно впечатлений.

– Послушай, Бобби, я уверен, ты готов рассказать нам что-то удивительное, и ты вернулся со множеством новых анекдотов, услышанных там, где ты побывал, но я ничего не хочу слышать.

– Даже анекдоты? – полюбопытствовал Бобби.

Джекки покачал головой:

– Даже их. Извини. Это моя вина, не твоя. Мне нравится шоу-бизнес, потому что это не жизнь во всем ее многообразии, а лишь узкий слой реального мира, но очень заметный в силу ярких цветов и громкой музыки. В шоу-бизнесе ты можешь не думать, там нужно просто быть. Вот я и хочу быть, знаете ли. Выступать, мотаться из города в город, развлекаться. У меня, разумеется, есть свое мнение обо всем, громкое и яркое, шоу-бизнесское мнение, но я ничего не знаю, более того, не хочу ничего знать. И уж точно не хочу знать о том, что произошло сегодня, потому что такое знание переворачивает твой мир с ног на голову, распаляет любопытство, заставляет думать, и скоро тебе уже не доставляет счастья все то, чего раньше вполне хватало для счастья. – Он поднял руки, как бы отсекая все возражения. – Я ухожу. – И через мгновение скрылся за дверью.

Сначала Бобби рассказал все, что с ним произошло. Говорил, медленно кружа по комнате, наслаждаясь тем, что раньше казалось обыденным, любуясь привычностью вещей. Провел рукой по столу Джулии, и как же радовало его прикосновение к этой пластмассе, к этим упорядоченным, недвижно застывшим атомам. Постеры с диснеевскими героями в рамках, недорогая мебель, наполовину опустевшая бутылка виски, растения в горшках на подоконниках – как же ему все это нравилось.

Он путешествовал лишь тридцать девять минут. Примерно столько же времени занял и его сжатый рассказ. Он исчез из кабинета в 4:47, вернулся в 5:26, но напутешествовался посредством телепортации и всеми иными способами на всю оставшуюся жизнь.

Усевшись на диван – Джулия, Клинт и Ли сгрудились вокруг, – Бобби заявил:

– Я хочу оставаться здесь, в Калифорнии. Мне не нужен Париж. Не нужен Лондон. Теперь – нет. Я хочу провести остаток жизни там, где стоит мое любимое кресло, каждую ночь ложиться спать в знакомую кровать…

– Ты совершенно прав, – вставила Джулия.

– …ездить на моем любимом желтом «самурае», открывать шкафчик-аптечку, чтобы найти там, как и положено, зубную пасту, кровоостанавливающий карандаш, аспирин, бактерицидный пластырь…

В 6:15 Фрэнк еще не вернулся. Пока Бобби рассказывал о своих приключениях, никто не упомянул о втором исчезновении Фрэнка, не задал вопрос, а когда же он вернется. Но все то и дело поглядывали на стул, с которого он исчез первый раз, и в угол, где провел лишь несколько секунд перед тем, как исчезнуть вновь.

– Сколько нам его ждать? – наконец спросила Джулия.

– Не знаю, – покачал головой Бобби. – Но у меня предчувствие… нехорошее предчувствие… что Фрэнку, возможно, на этот раз не удастся вернуть контроль над собой и он так и будет скакать с места на место, все быстрее и быстрее, пока рано или поздно не сможет собрать себя вновь.

Глава 48

Вернувшись из Японии прямиком в кухню материнского дома, Конфетка кипел от злости, а когда увидел кошек на столе, за которым обычно ел, злость его мгновенно переросла в ярость. Виолет сидела за столом на стуле. Рядом, на другом стуле, приникнув к ней, устроилась ее всегда молчащая сестра. Кошки разлеглись вокруг ножек стульев и ног сестер, а пять самых больших устроились на столе, ели кусочки ветчины, которые скармливала им Виолет.

– Что это ты вытворяешь? – резко спросил Конфетка.

Виолет ни словом, ни взглядом не показала, что знает о его присутствии. Она неотрывно смотрела на серую беспородную кошку, которая недвижно сидела, словно статуи кошек из египетских храмов, и терпеливо ждала, пока к ее рту приблизится ладошка Виолет с кусочком ветчины.

– Я с тобой говорю. – Голос стал еще резче, но Виолет по-прежнему не реагировала.

Его тошнило от этой привычки молчать, когда он с ней разговаривал, ему до смерти надоели странности ее поведения. Если бы не обещание, данное матери, он бы прямо на кухне вонзил зубы в шею Виолет и напился бы ее крови. Слишком много лет прошло с тех пор, когда он в последний раз вкусил амброзии, текущей в святых венах его матери, и он частенько думал, что кровь Виолет и Вербины, скорее всего, неотличима от крови Розель. Не раз и не два задавался вопросом: какова же она на вкус, кровь его сестер?

Нависнув над Виолет, глядя, как сестра продолжает кормить серую кошку, Конфетка прорычал:

– Здесь ем я, черт бы тебя побрал!

Виолет вновь не ответила, и тогда Конфетка ударил ее по руке. Кусочек ветчины, который она собиралась дать кошке, полетел на пол. Скинул он со стола и тарелку с ветчиной, с чувством глубокого удовлетворения вслушиваясь в грохот, с которым она разлетелась на мелкие осколки от удара об пол.

Пять кошек на столе и ухом не повели, кошки на полу словно и не услышали грохота разбивающейся тарелки.

А Виолет наконец-то повернулась, чуть склонила голову набок, посмотрела на Конфетку.

Одновременно к Конфетке повернулись и головы пяти кошек на столе, они самодовольно глянули на него, как бы говоря, что, обратив на него внимание, они оказывают ему особую честь.

То же отношение читалось и в глазах Виолет, и в легкой усмешке, которая чуть изогнула ее полные губы. Очень часто он не выдерживал ее прямого взгляда и отворачивался от нее, смущенный и сбитый с толку. Он-то полагал, что превосходит ее во всем, вот его и удивляла ее способность переглядеть его, заставить отвести глаза.

Но на этот раз он не собирался ей уступать. Никогда он не испытывал такой ярости, даже в тот день, когда нашел окровавленное, изрубленное тело матери и, прикоснувшись к топору, понял, что удары наносил Фрэнк. Ярость, которая охватила его в тот день, не утихла, наоборот, с годами только усиливалась. Этому способствовали постоянные неудачи в попытках добраться до Фрэнка, хотя таких возможностей было предостаточно. И теперь эта дикая ярость превратила кровь, текущую в его венах, в черную желчь.

Не поддаваясь взгляду Виолет, он схватил ее за тонкую руку и рывком поднял на ноги.

Вербина жалко пискнула, скорбя о потере контакта с сестрой, словно они были сиамскими близнецами и его рывок разорвал соединяющую их плоть.

Наклонившись к лицу Виолет, брызжа слюной, Конфетка прошипел:

– У нашей матери была одна кошка, только одна, ей нравились чистота и порядок, она бы не потерпела этого бардака, этих мерзких тварей, которые заполонили весь дом.

– Что с того? – В голосе слышались и безразличие, и насмешка. – Она мертва.

Схватив Виолет за плечи, Конфетка поднял ее. При этом ноги Виолет задели стул, и он перевернулся. Конфетка же, развернувшись, бросил Виолет в дверь кладовой с такой силой, что удар грохотнул, как взрыв. В окнах задребезжали стекла, на разделочном столике – грязные вилки и ножи. Он вновь испытал чувство глубокого удовлетворения, увидев, как ее лицо перекосило от боли, а глаза закатились: она едва не потеряла сознание. Если бы он бросил ее чуть сильнее, то точно сломал бы ей позвоночник. Он опять сжал пальцами бледную плоть ее плеч, оторвал от пола и шваркнул о дверь, уже не так сильно, как первый раз, лишь для того, чтобы ясно дать ей понять: в следующий раз, если она разозлит его, он сдерживаться не будет.

Ее голова упала на грудь, казалось, что она вот-вот лишится чувств. Конфетка без труда прижимал ее к двери (ноги Виолет отделяли от пола добрых восемь дюймов), будто она ничего не весила, тем самым давая ей почувствовать свою невероятную силу. Ждал, пока она оклемается.

Каждый вдох давался ей с трудом, но, когда она перестала жадно хватать ртом воздух и наконец подняла голову, чтобы посмотреть на него, он ожидал увидеть другую Виолет. Раньше он никогда ее не бил. А теперь вот неожиданно для себя пересек роковую черту. Помня об обещании, которое дал матери, он оберегал сестер от опасностей окружающего мира, обеспечивал едой, согревал в холод, охлаждал в жару, укрывал в сухом месте от дождя, но год за годом на выполнение братских обязанностей накладывалось все возрастающее раздражение, вызванное прежде всего их бесстыдным и загадочным поведением. Теперь же он понял, наказание близняшек – неотъемлемая часть порученной ему их защиты. И его мать, на небесах, должно быть, уже отчаялась, разуверилась в том, что он наконец-то усвоит для себя: наказание необходимо. Но теперь, спасибо ярости, ему открылась истина. Он поступил правильно, слегка наказав Виолет, приведя ее в чувство, не позволив и дальше проваливаться в трясину декадентства и животной чувственности. И с нетерпением ждал того момента, когда она поднимет голову и встретится с ним взглядом, в полной уверенности, что их взаимоотношения коренным образом изменились и ее глаза засвидетельствуют, что ей это так же ясно, как и ему.

И наконец, вернув себе способность более-менее нормально дышать, она подняла голову и посмотрела в глаза Конфетки. К его изумлению, ей, в отличие от него, истина не открылась. Светлые, чуть ли не белые волосы падали на лицо, она смотрела сквозь них, словно львица – сквозь взлохмаченную ветром гриву. И в ее леденисто-синих глазах он увидел что-то еще более странное и звериное, чем прежде. Страсть. Похоть. Ненасытный голод. И хотя он причинил ей немалую боль, швырнув в дверь, на ее полных губах вновь заиграла улыбка. Она открыла рот, и он почувствовал на лице ее горячее дыхание, вырывающееся вместе со словами:

– Ты сильный. Даже кошки чувствуют, как сильны руки, которыми ты меня держишь… и Вербина тоже.

Он словно впервые увидел ее длинные голые ноги. Прозрачность трусиков. Вздернутую красную футболку, обнажившую живот. Полноту грудей, которые на фоне худого тела казались даже больше, чем были на самом деле. Твердые соски, буравящие материю. Ощутил гладкость кожи. Вдохнул ее запах.

Отвращение наполнило Конфетку, словно гной из внезапно прорвавшегося нарыва. Он отпустил Виолет. Повернувшись, увидел, что все кошки смотрят на него. Хуже того, они все лежали на прежних местах, как и в тот момент, когда он поднял Виолет со стула, то есть его ярость совершенно их не испугала. И он знал причину хладнокровия кошек: Виолет тоже его не испугалась, и ее эротическая реакция на его ярость, и ее насмешливая улыбка были истинными.

Вербина, обмякнув, сидела на стуле, наклонив голову, не могла смотреть на него в этот момент, как не могла и раньше. Но она улыбалась, сунув левую руку между ног, ее длинные пальцы описывали круги по тонкому материалу трусиков, сквозь который проглядывала ее половая щель. Ему не требовалось других доказательств того, что извращенное желание Виолет передалось Вербине, и он отвернулся и от нее.

Попытался быстро покинуть кухню, но так, чтобы его уход не выглядел позорным бегством.

Очутившись в своей надушенной спальне, чувствуя себя в полной безопасности среди вещей, принадлежавших матери, Конфетка запер дверь. Он не мог сказать, почему с запертой дверью ему было спокойнее, но уж точно не потому, что он боялся своих сестер. Чего бояться-то? Их следовало жалеть.

Он посидел в кресле-качалке Розель, вспоминая те давние времена, когда он, еще ребенок, устраивался у нее на коленях и сосал кровь из ранки на ее большом пальце или мясистой части ладони. Однажды, к сожалению только однажды, она сделала надрез на одной из своих грудей, и он пил кровь из того же сосуда, откуда другие дети получали от других матерей только молоко.

Ему было пять лет, когда он, в этой самой комнате, в этом самом кресле-качалке, отведал крови из ее груди. Фрэнк, тогда семилетний, спал в комнате в конце коридора, близняшки, им только исполнился год, спали в своих кроватках в комнате, расположенной напротив спальни матери. Он чувствовал свою уникальность, потому что находился с ней, когда другие уже спали. Да еще она поила его густой жидкостью, которая текла в ее артериях и венах. Жидкость эту она никогда не предлагала другим своим детям. Это было святое причастие, тайна, о которой знали только они двое.

Он помнил, что в тот вечер впал в какой-то транс, не от божественного вкуса ее крови или безграничной любви, свидетельством которой была эта кровь, но от мерного покачивания кресла и убаюкивающих звуков ее голоса. Пока он сосал, она поглаживала его по волосам и говорила о планах Бога, создавшего этот мир. Она объясняла ему, не первый и не последний раз, что Бог признавал применение насилия, когда речь шла о защите хороших и праведных людей. Она сказала ему, что Бог создал людей, которые от крови набирали особую силу, чтобы Он мог их использовать как свои земные орудия, защищая хороших и праведных. Их семья – праведная, говорила она, и Бог послал им Конфетку, чтобы он стал их защитником. В тот вечер он не узнал ничего нового. И хотя мать постоянно говорила об этом во время их тайных вечерей, Конфетке хотелось вновь и вновь слышать эти слова. Дети ведь обожают слушать свою любимую сказку. И, как случается с некоторыми волшебными сказками, эта история, рассказанная матерью, не становилась знакомой, а, наоборот, все более загадочной и притягивающей к себе.

В тот вечер, на шестом году его жизни, история приняла новый оборот. Пришло время, сказала мать, применить на практике удивительные, дарованные ему способности и выполнить миссию, для которой Бог создал его. Он начал проявлять свои феноменальные таланты в три года. В том же возрасте проявился и сверхъестественный дар Фрэнка, но куда как в меньшей степени. Более всего Розель поражали его телекинетические способности, особенно телекинетическое перемещение собственного тела. И она быстро поняла, что из этого можно выжать. К примеру, отпадала необходимость тревожиться из-за денег, поскольку под покровом ночи он мог телепортироваться в те места, где хранились наличные и ценности: в банковские хранилища, в большие, в рост человека, сейфы богачей в особняках на Беверли-Хиллз. А еще он мог материализоваться в домах врагов семьи Поллард и мстить, без опаски попасться и понести наказание.

– Есть такой человек, фамилия его Солфонт, – ворковала она, пока он сосал кровь из надреза на груди. – Он – адвокат, из тех шакалов, которые охотятся на хороших людей. Он занимался наследством моего отца, твоего дорогого дедушки, Конфетка, доказывал подлинность завещания, брал большие гонорары, слишком большие гонорары, потому что был жадным. Они все жадные, эти адвокаты.

Ровный, мягкий голос, которым она все это говорила, разительно отличался от злости, отражающейся на ее лице, но этот контраст только добавлял убедительности ее словам.

– Я долгие годы пыталась вернуть часть полученного им вознаграждения, которая принадлежала мне по праву. Обращалась к другим адвокатам, но они говорили, что он установил себе разумный гонорар, они все повязаны друг с другом, горошины в одном стручке, маленькие сгнившие горошины в сгнивших стручках. Подавала на него в суд, но судьи – те же адвокаты, только в черных мантиях, меня от них тошнит, они такие же корыстолюбивые. Долгие годы меня это волнует, Конфетка, я не могу забыть об этой несправедливости. Этот Дональд Солфонт, который живет в большом доме в Монтесито, который берет слишком много со своих клиентов, который взял слишком много с меня, должен за это заплатить. Ты согласен со мной, малыш? Ты согласен, что он должен заплатить?

Ему было только пять лет, и он ростом или весом ничем не выделялся среди детей своего возраста. Крупным ребенком он стал только в девять или десять лет. Даже если бы он мог телепортироваться в спальню Солфонта, внезапность его появления не стала бы гарантией успеха. Если бы Солфонт и его жена проснулись в тот момент, когда он материализовался бы в спальне, если бы первый удар ножа не убил адвоката, а только ранил и подвиг на самозащиту, Конфетка не сумел бы с ним справиться, добить его. Он мог не опасаться того, что его поймают или причинят вред, потому что тут же телепортировался бы домой. Но его могли узнать. Полиция поверила бы такому влиятельному человеку, как Солфонт, даже если бы он выдвинул фантастическое обвинение в покушении на убийство против пятилетнего мальчика. Они заявились бы в дом Поллардов, начали бы задавать вопросы, что-то вынюхивать, и одному богу известно, что могли найти и что заподозрить.

– Так что ты не сможешь убить его, пусть он этого и заслуживает, – шептала Розель, покачивая своего любимого ребенка. Смотрела в его глаза, а он не отрывался от ее голой груди, посасывая кровь. – Вместо этого ты кое-что возьмешь у него в отместку за деньги, которые он взял у меня, кое-что дорогое для него. В семье Солфонта родился ребенок. Несколько месяцев назад я прочитала об этом в газете. Маленькая девочка, ее назвали Ребекка-Елизавета. Разве это подходящее имя для девочки? Так назвать девочку могут только самовлюбленный адвокат и его жена, которые думают, что они и их дети лучше других людей. Елизавета – это королевское имя, а Ребекка, как ты знаешь, из Библии. Видишь, как высоко они ценят себя и свое отродье. Ребекка… ей почти шесть месяцев. Она пробыла с ними достаточно долго, и, если она исчезнет, им будет ее недоставать. Завтра мы с тобой проедем мимо их дома, мой дорогой, милый Конфетка, ты увидишь, где он находится, а следующей ночью ты пойдешь туда и отомстишь им именем Господа. Они скажут, что в детскую забралась крыса, и будут винить себя до своего последнего дня.

Горло Ребекки Солфонт было нежным, кровь – соленой. Конфетке это приключение страшно понравилось. Он испытал восторг, войдя в дом незнакомцев, не испросив разрешения, без их ведома. И прочувствовал собственное могущество, убив девочку, тогда как в это же время в соседней комнате спокойно спали взрослые. Он был всего лишь маленьким мальчиком, но он проскользнул сквозь их защитные редуты и нанес удар, отомстив за свою мать, то есть показал, что в доме Поллардов появился настоящий мужчина. Это новое чувство наполняло его безмерной гордостью, не говоря уже о том удовольствии, которое он получил от убийства.

И с тех пор он с готовностью откликался на каждую просьбу матери отомстить за нее.

В первые годы выполнения этой миссии его добычей становились только младенцы и очень маленькие дети. Иногда, чтобы запутать полицию, он не кусал их и избавлялся от них другими способами, случалось, что и телепортировался из дома вместе с ними, и тело найти не удавалось.

Если бы враги Розель жили исключительно в Санта-Барбаре и в ближайших окрестностях, полиция бы наверняка что-нибудь заподозрила. Но зачастую мать требовала отомстить людям, которые жили очень далеко, о которых она прочитала в газетах и журналах.

Он помнил, в частности, семью в штате Нью-Йорк, которая выиграла в лотерею миллионы долларов. Его мать чувствовала, что своей удачей они обделили семью Поллард, показали себя жадюгами, а потому не заслуживали того, чтобы жить. Конфетке к тому времени исполнилось четырнадцать, и он не мог понять логику матери, но вопросов не задавал. Она была для него одним и единственным кладезем истины. Он убил всех пятерых членов семьи, а потом сжег дом вместе с телами.

Жажда мести его матери утихала, как только Конфетка убивал кого-то по ее требованию. Она светилась счастьем, строила планы на будущее, пекла пироги, пела, суетясь на кухне, начинала шить новое лоскутное одеяло или что-то вязала. Но за следующие четыре недели радость и веселье медленно покидали ее, и ровно через месяц она начинала говорить о других людях, которые причинили вред ей и или всей семье Поллард. От двух до четырех недель у нее уходило на то, чтобы определиться с конкретной жертвой, а потом Конфетка отправлялся на выполнение миссии. То есть за год он убивал только шесть или семь раз.

Розель вполне устраивала такая частота, но чем старше становился Конфетка, тем меньше она устраивала его. Он не просто пристрастился пить кровь, эта жажда иной раз просто сокрушала его. Завораживал Конфетку и восторг охоты, его тянуло кого-то убить, как тянет алкоголика к бутылке. И конечно же, враждебность окружающего мира по отношению к его святой матери побуждала убивать чаще и чаще. Иногда казалось, что все настроены против нее, стремятся причинить ей вред, забрать деньги, которые принадлежали ей по праву. Ее врагам не было числа. Он помнил дни, когда ее охватывал дикий страх. Тогда она зашторивала все окна, опускала жалюзи, запирала двери на замок, иногда даже баррикадировала их стульями и другой мебелью, готовясь к нападению врагов. Они так и не переходили в атаку, но ведь могли перейти. В такие дни она становилась печальной, плакала, говорила, что так много людей хочет добраться до нее, что даже он не сможет ее защитить. Он умолял ее перечислить их всех, чтобы он мог с ними разобраться, но она только качала головой, говоря: «Это бесполезно».

Уже тогда, как и сейчас, одобренные матерью убийства он подкреплял охотой в каньонах на мелкое зверье. Но кровь животных никогда не могла полностью утолить его жажду. Для этого требовалась человеческая кровь…

Загрустив от воспоминаний, Конфетка поднялся с кресла-качалки, принялся нервно мерить шагами комнату. Жалюзи он поднял еще утром, так что теперь с интересом поглядывал в ночь.

Потерпев неудачу в поимке Фрэнка и незнакомца, который материализовался у них во дворе рядом с братом, после стычки с Виолет, в которой победа обернулась жестоким поражением, он весь кипел, ему хотелось убивать, недоставало только жертвы. Не находя врага семьи, ему не оставалось ничего другого, как убивать невинных людей или зверьков, которые обитали в каньонах. Проблема заключалась в том, что он не хотел разочаровывать свою святую мать, которая смотрела на него с небес, а кровь домашних животных ни на йоту не умаляла его жажды.

Вот и теперь раздражение и жажда нарастали с каждой минутой. Он знал, что ему придется сделать что-то, о чем потом он будет сожалеть, потому что на какое-то время Розель отвернется от него.

И тут, в тот самый момент, когда Конфетка уже думал, что сейчас взорвется, его спасло вторжение истинного врага.

Рука прикоснулась к его затылку.

Он развернулся, почувствовав, что рука сразу же исчезла.

То была призрачная рука. Позади никто не стоял.

Но он знал, что это та самая рука, которая прикасалась к нему прошлой ночью в каньоне. Кто-то, не из семьи Поллард, обладал сверхъестественными способностями, и сам факт, что Розель не была матерью этого человека, превращал его во врага, которого требовалось найти и уничтожить. Этот же человек и днем несколько раз сближался с Конфеткой, но очень осторожно, избегая контакта.

Конфетка вернулся к креслу-качалке. Если объявился настоящий враг, имело смысл дождаться его очередного появления.

И несколько минут спустя тот дал о себе знать, очень осторожно, не приближаясь вплотную, быстро ретировавшись.

Конфетка улыбнулся. Начал покачиваться. Даже принялся напевать себе под нос одну из любимых песен матери.

Затаился, выжидая, распаляя переполняющую его ярость. Пусть этот застенчивый гость осмелеет, приблизится и тут же сгорит в языках пламени его ярости.

Глава 49

Без десяти семь звякнул дверной звонок, но Фелина Карагиосис его, естественно, не услышала. Однако в каждой комнате дома, в одном или другом углу была красная лампочка, которая начинала мигать при нажатии на кнопку звонка.

Она прошла в прихожую; посмотрев в глазок, увидела стоящую на крыльце Элис Каспер, соседку, которая жила через три дома от них, открыла врезной замок, сняла предохранительную цепочку, распахнула дверь, впустила Элис в дом.

– Привет, детка. Как поживаешь?

«Мне нравится твоя прическа», – знаками показала Фелина.

– Правда? Я только что из парикмахерской, и девушка спросила, нужна ли мне та же прическа, что и была у меня, или я хочу идти в ногу со временем. Вот я и подумала: а почему бы и нет? Я еще не такая старая, могу выглядеть сексуальной.

Тридцатитрехлетняя Элис, на пять лет старше Фелины, поменяла фирменные светлые кудряшки на более современную прическу, которая требовала новой статьи расходов – на мусс, но выглядела она действительно отлично.

«Заходи. Хочешь чего-нибудь выпить?»

– С удовольствием выпила бы, детка, не один стаканчик, а целых шесть, но сейчас никак не могу. Приезжают свекор со свекровью, и нам придется то ли сыграть с ними в карты, то ли застрелить их, в зависимости от того, как поведут себя они.

Из всех людей, с которыми Фелина сталкивалась в повседневной жизни, язык жестов, помимо Клинта, понимала только Элис. А поскольку большинство людей с предубеждением относились к глухим (они в этом не признавались, но вели себя соответственно), то Элис была ее единственной подругой. Но Фелина с радостью пожертвовала бы этой дружбой, если бы Марк Каспер, сын Элис, ради которого она и выучила язык жестов, не родился глухим.

– Когда я выходила из дома, как раз позвонил Клинт, чтобы сказать, что он еще не едет домой, но надеется приехать к восьми. С каких это пор он стал задерживаться на работе?

«У них какое-то серьезное расследование. В таких случаях он всегда перерабатывает».

– Он собирается пригласить тебя где-нибудь пообедать и просит сказать тебе, что у них был какой-то невероятный день. Наверное, что-то связанное с расследованием. Наверное, это так интересно, быть замужем за детективом. Да и парень он хороший. Тебе повезло, детка.

«Да. Но ему тоже».

Элис рассмеялась:

– Ну конечно! И если он еще раз задержится, не позволяй ему откупиться одним обедом. Пусть покупает тебе бриллианты.

Фелина подумала о красном камне, который вчера вечером привез домой Клинт, и пожалела о том, что не может рассказать о нем Элис. Но вся информация, связанная с работой Клинта в детективном агентстве «Дакота-и-Дакота», особенно о текущем расследовании, в их доме считалась тайной.

– Так в субботу у нас, в половине седьмого? Джек приготовит соус чили, мы будем играть в карты, есть мясо под этим соусом и пить пиво, пока не отключимся. Идет?

«Да».

– И скажи Клинту, все нормально, на его болтовню мы и не рассчитываем.

Фелина рассмеялась и показала: «В последнее время он стал более разговорчивым».

– Все потому, что ты делаешь из него человека, детка.

Они вновь обнялись, и Элис отбыла.

Фелина закрыла дверь, посмотрела на наручные часы, увидела, что уже семь. У нее оставался только час, чтобы подготовиться к выходу в свет, а ей хотелось выглядеть особенно красивой, не потому, что обед в ресторане был для нее чем-то особенным, просто ей всегда хотелось выглядеть красивой, когда она где-то бывала с Клинтом. Она направилась в спальню, вспомнила, что дверь заперта только на собачку, вернулась в прихожую, дважды повернула барашек врезного замка, закрыла дверь и на цепочку.

Клинт очень о ней волновался. Если приходил домой и выяснялось, что она забыла запереть дверь на врезной замок, он за минуту старел на год, прямо у нее на глазах.

Глава 50

В этот день Хол Яматака не работал, однако после звонка Клинта приехал в офис в 6:35 на ночное дежурство. На случай, если Фрэнк вернется после того, как разъедутся остальные сотрудники. Клинт встретил его в приемной и за чашкой кофе ввел в курс дела. Выслушав рассказ Клинта о том, что произошло в его отсутствие, Хол вновь задумался о карьере садовника.

В его семье практически все были садовниками или владели небольшими питомниками и жили, надо отметить, очень неплохо. В большинстве своем зарабатывали больше, чем он получал в детективном агентстве «Дакота-и-Дакота», некоторые гораздо больше. Его родители, три брата, многочисленные дядья постоянно твердили ему, что он должен работать с ними, но Хол упорствовал. Собственно, он не видел ничего плохого в том, чтобы хозяйничать в питомнике, продавать все необходимое для садоводства, ландшафтного дизайна, посадки деревьев или просто ухаживать за чьим-то садом. Но в Южной Калифорнии «японский садовник» было клише, а не профессией, и ему не хотелось в полной мере соответствовать сложившемуся стереотипу.

Хол всю жизнь читал приключенческие и детективные романы и хотел походить на кого-нибудь из героев этих книг, особенно на главных героев романов Джона Д. Макдоналда, потому что герои Джона Д. отличались потрясающей интуицией и мужеством, они были крутыми парнями и при этом чутко реагировали на проблемы обычных людей. В глубине сердца Хол знал, что его работа в детективном агентстве «Дакота-и-Дакота» такая же рутинная, как и труд любого садовника, и возможность проявить героизм в сфере обеспечения безопасности возникает гораздо реже, чем думали многие. Но, продавая пакет мульчи, банку инсектицида или рассаду бархатцев, он бы не мог тешить себя мыслью, что у него всегда есть шанс стать героем, пусть пока шанс этот не реализовался. В конце концов, человеку куда важнее, каким он себя представляет, а не какой он в реальной жизни.

– Если Фрэнк объявится, что мне с ним делать? – спросил Хол.

– Посадишь в машину и отвезешь к Бобби и Джулии.

– К ним домой?

– Нет. В Санта-Барбару. Они выедут туда этим вечером, остановятся в гостинице «Красный лев», чтобы завтра начать сбор информации о семье Поллард.

Нахмурившись, Хол – он сидел на диване – наклонился вперед.

– Вроде бы ты сказал, что они больше не надеются увидеть Фрэнка.

– Бобби думает, что Фрэнк разваливается на глазах, что это его последняя череда путешествий. Такое, во всяком случае, у него чувство.

– Тогда кто же их клиент?

– Фрэнк, пока он не откажется от их услуг.

– Что-то тут не так. Скажи мне, Клинт, только честно, что заставляет их продолжать это расследование, которое час от часу становится все опаснее?

– Им понравился Фрэнк. Мне понравился Фрэнк.

– Я же просил, честно.

Клинт вздохнул:

– Если бы я знал. Бобби вернулся сюда, испуганный донельзя. Но он не хочет дать задний ход. Они не отступятся, во всяком случае, до появления Фрэнка, если он все-таки появится. Брат Фрэнка, Конфетка, похоже, сущий дьявол, который никому не по зубам. Бобби и Джулия, конечно, упрямы, но далеко не глупы, вот я и думал, что тут они поставят жирную точку, увидев, что это работа для Господа Бога, а не для частного детектива. Но расследование продолжается.

Бобби и Джулия сидели с Ли Ченом за столом, и он докладывал о результатах своих поисков.

– Пусть даже деньги украдены, но тратить их можно спокойно. Записанные номера банкнот я не нашел ни в одном списке: федеральном, штата или местном.

Бобби и Джулия уже подумали о нескольких источниках, из которых Фрэнк мог добыть шестьсот тысяч долларов, которые сейчас лежали в их сейфе.

– Найти бизнес, в котором рассчитываются по большей части наличными и не всегда в конце дня отправляют их в банк, – вот тебе и потенциальная цель. Скажем, супермаркет, работающий до полуночи. Управляющий, конечно же, ночью не потащит выручку в банк, чтобы положить ее на автоматический депозит, поэтому в супермаркете устанавливается сейф. После того как магазин закрывается, ты телепортируешься в сейф, если ты – Фрэнк, складываешь дневную выручку в пакет для продуктов и исчезаешь. Много денег в сейфе, конечно, не будет, от силы тысяч двести долларов, но, если грабануть за час три или четыре супермаркета, получится та самая сумма.

Джулия нашла другой ответ:

– Казино. У них есть комнаты для пересчета денег, они нарисованы на схемах, куда сотрудники департамента налогов и сборов могут попасть без особого труда. Но есть и комнаты, укрытые от посторонних глаз, куда складывают неучтенные доходы. По существу, большие сейфы, которые охраняются лучше, чем Форт-Нокс. Сначала ты используешь свои сверхъестественные способности для того, чтобы найти местоположение одной из этих комнат, потом телепортируешься в нее, когда там никого нет, и берешь то, что хочешь.

– Фрэнк какое-то время жил в Вегасе, – вставил Бобби. – Помнишь, я рассказывал о пустыре, на который он меня притащил. Раньше там стоял его дом.

– Он мог не ограничиться Вегасом, – ответила Джулия. – Рено, озеро Тахо, Атлантик-Сити, побережье и острова Карибского моря, Макао, Франция, Англия, Монте-Карло… всюду, где играют на большие деньги.

Этот разговор о легком способе доступа к неограниченным суммам денег взволновал Бобби, хотя он не понимал почему. В конце концов, телепортироваться мог Фрэнк – не он, а он был на девяносто пять процентов уверен в том, что Фрэнка им больше не увидеть.

Разложив распечатки по столу, Ли Чен продолжил:

– Деньги – наименее интересная из моих находок. Помните, вы просили меня выяснить насчет мистера Синего?

– Конфетки, – уточнил Бобби. – Теперь нам известно его имя.

Ли нахмурился:

– Мне больше нравилось мистер Синий. Более стильное имя.

В кабинет вошел Хол Яматака:

– Я бы не доверял суждениям о стиле человека, который носит красные кроссовки и носки.

Ли покачал головой:

– Мы, китайцы, потратили тысячи лет на создание таинственного образа азиатов, чтобы несчастные западники в нашем присутствии всегда чувствовали себя не в своей тарелке, а вы, японцы, все испортили своими фильмами о Годзилле[31]. Нельзя быть непостижимо загадочным и создавать фильмы о Годзилле.

– Да? Покажи мне человека, который понимает фильм о Годзилле, вышедший после самого первого.

Они составляли интересную пару: худощавый, модно одевающийся китаец с тонкими чертами лица, дитя кремниевого века, и широкоплечий, квадратный, похожий на скалу японец.

Но Бобби, глядя на них, подумал о другом, удивляясь, что такая мысль не пришла ему в голову раньше: о необычайно высоком проценте азиатов среди сотрудников детективного агентства «Дакота-и-Дакота». Кроме Хола и Ли, в агентстве работали Нгуен Туан Пу и Джейми Куанг, оба вьетнамцы. Четверо из одиннадцати. Хотя Ли и Хол изредка отпускали шутки на тему Восток – Запад, Бобби никогда не думал, что Ли, Хол, Нгуен и Джейми составляют среди их сотрудников некую общность, для него они отличались друг от друга точно так же, как яблоки отличаются от груш, а апельсины от персиков. Но теперь Бобби осознал, что его предрасположенность к сотрудникам-азиатам говорит о чем-то и в нем самом, о чем-то отличном от расовой терпимости, которая может только вызывать восхищение, но он не мог понять, о чем именно.

– И нет ничего более непостижимого, чем сама концепция «Мотры»[32], – добавил Хол. – Между прочим, Бобби, Клинт поехал домой, к Фелине. Всем бы нам такое счастье.

– Ли рассказывал нам о мистере Синем, – напомнила Джулия.

– Конфетке, – уточнил Бобби.

Обведя рукой распечатки, содержащие сведения, полученные из различных полицейских управлений, Ли продолжил:

– Большинство полицейских управлений начали широко использовать компьютеры и связывать свои сети лет девять назад. Поэтому к более давним данным электронного доступа нет. Но и за это время на территории Америки совершено семьдесят восемь жестоких убийств, в девяти штатах, и их схожесть позволяет предполагать, что преступник – один человек. Только предполагать, понимаете? Тем не менее ФБР заинтересовалось этими убийствами и в прошлом году создало группу из трех человек, один в офисе, двое – в разъездах, которая координирует расследования на уровне местных полицейских управлений и штатов.

– Из трех человек? – переспросил Хол. – Похоже, это расследование у них не считается первоочередным.

– Бюро приходится заниматься слишком многим, – вступилась за ФБР Джулия. – А поскольку в последние тридцать лет долгосрочные приговоры преступникам у судей вышли из моды, плохишей развелось как никогда много. Три человека, полностью занятые этим делом, – на таком этапе очень даже неплохо.

Ли взял со стола одну из распечаток.

– Все эти убийства характеризуются следующими одинаковыми признаками: во-первых, все жертвы укушены, главным образом в области шеи, но в принципе ни одна часть тела не является для этого парня запретной; во-вторых, многие избиты, с черепно-мозговыми травмами, но в каждом случае основная причина смерти не травмы, а потеря крови через прокушенные сонную артерию или яремную вену на шее.

– Получается, что этот тип прежде всего вампир? – спросил Хол.

Ему ответила Джулия, причем ответила на полном серьезе, потому что в этом расследовании они не имели права исключать ни одной версии, какой бы фантастической она ни казалась:

– Нет, не вампир в классическом понимании этого слова. Из того, что мы узнали о семье Поллард, ясно: все ее члены – необычайно одаренные люди. Помните того фокусника на тиви, Рэнди Великолепного, который предлагал заплатить сто тысяч долларов тому, кто докажет, что обладает парапсихическими способностями? Семейка Поллард обанкротила бы его в мгновение ока. Но это не означает, что они – сверхъестественные существа. Они сами не демоны, в них не вселились демоны, они не дети дьявола, ничего такого нет и в помине.

– Им просто досталось побольше генов, – вставил Бобби.

– Именно так. Если Конфетка ведет себя как вампир, кусает людей в шею, то это всего лишь проявление психического заболевания. И не означает, что он – ходячий труп.

Бобби очень живо вспомнил светловолосого гиганта, который бросился на него и Фрэнка по залитому тропическим ливнем черному песку пляжа в Пуналуу. Этот парень мощью напоминал локомотив. Если бы Бобби пришлось выбирать, с кем схватиться, с Конфеткой Поллардом или с Дракулой, он бы, возможно, предпочел графа. Потому что чеснок, распятие и метко нацеленный деревянный кол не стали бы эффективным оружием против брата Фрэнка.

– Еще один общий признак, – продолжил Ли. – Во всех случаях жертвы не оставляли двери и окна открытыми, не было никаких свидетельств того, что убийца вломился в дом. Во многих случаях полиция обнаруживала, что двери заперты на засов, окна – на шпингалет, словно убийца покидал место преступления через каминную или печную трубу.

– Семьдесят восемь. – По телу Джулии пробежала дрожь.

Ли бросил листок на стол:

– Они полагают, что убийств больше, гораздо больше, потому что частенько убийца пытался замести следы, скрыть укусы, увеча тела, даже сжигая их. Хотя копы эти убийства свели воедино, они предположили, что в список не включены многие другие. Так что жертв куда больше семидесяти восьми, и это только за девять лет.

– Хорошая работа, Ли, – похвалила его Джулия, и Бобби тут же присоединился к похвалам.

– Я еще не закончил, – покачал головой Ли. – Хочу заказать пиццу и продолжить раскопки.

– Ты уже и так здесь десять часов, – заметил Бобби. – Рабочий день давно закончился. Тебе пора отдыхать, Ли.

– Если бы вы верили, как и я, что время относительно, тогда у вас его было бы невпроворот. Позже, дома, я растяну несколько часов в пару недель и вернусь завтра свежим и отдохнувшим.

Хол Яматака покачал головой, вздохнул:

– Не хочется это признавать, Ли, но ты чертовски хорошо умеешь напустить восточного тумана.

Ли загадочно улыбнулся:

– Спасибо тебе.

После того как Бобби и Джулия уехали домой, чтобы собрать чемодан для поездки в Санта-Барбару, а Ли вернулся в компьютерный центр, Хол устроился на диване в кабинете боссов, снял туфли, положил ноги на кофейный столик. При нем был все тот же роман, «Последний оставшийся», который ранее он прочитал дважды и начал перечитывать прошлой ночью в больничной палате. Если Бобби прав и Фрэнка им никогда не увидеть, тогда его ждал спокойный вечер и возможность осилить половину книги.

Может, радость, которую он получал от работы в детективном агентстве «Дакота-и-Дакота», не имела ничего общего с разнообразием поручений и шансом, пусть и небольшим, стать героем. Может, решающим аргументом, склонившим чашу весов в пользу карьеры детектива, стал тот факт, что он не мог выкашивать лужайку, подстригать зеленую изгородь и высаживать цветочную рассаду, одновременно читая книгу.

Дерек сидел в своем кресле. Направил лучемет на телевизор и включил его.

– Ты хочешь смотреть новости? – спросил он.

– Нет, – ответил Томас. Он устроился на кровати, подложив под спину подушки, и смотрел в темную ночь за окном. На экране появилась новая картинка.

– Ты хочешь смотреть викторину?

– Нет. – Что Томас хотел, так это следить за Плохим.

– Хорошо. – Дерек нажал на кнопки, и невидимые лучи вызвали на экран другую картинку. – Ты хочешь смотреть «Трех комиков», которые пытаются всех смешить?

– Нет.

– А что ты хочешь смотреть?

– Не важно. То, что хочешь смотреть ты.

– Правда?

– То, что хочешь смотреть ты, – повторил Томас.

– Это здорово. – На экране сменилось множество картинок, прежде чем Дерек нашел космический фильм, в котором астронавты в скафандрах так и норовили забрести в какие-то жуткие места. Он радостно вздохнул. – Хороший фильм. Мне нравятся их шляпы.

– Шлемы, – поправил его Томас. – Космические шлемы.

Вновь потянувшись в темноту за окном, Томас не стал представлять себе нить-мысль, разматывающуюся по направлению к Плохому. Вместо этого «нарисовал» лучемет, выстреливающий невидимыми лучами. И насколько же лучше срабатывала эта «картинка». P-раз, и в мгновение ока он оказывался рядом с Плохим, близко, очень близко, гораздо ближе, чем хотелось, но тут же выключал лучемет и возвращался в свою комнату, где находился сам.

– У них в шляпах телефоны, – сообщил ему Дерек. – Видишь, они переговариваются через свои шляпы.

На экране тиви астронавты уже забрели в какое-то жуткое место, ничего другого они практически и не делали, хотя в таких местах их обязательно поджидало что-то отвратительно ужасное. Астронавты не желали учиться на собственном опыте.

Томас отвернулся от экрана.

К окну.

К темноте.

Бобби боялся за Джулию, Бобби знал то, что оставалось неведомым Томасу. Если Бобби боялся за Джулию, значит Томасу следовало быть храбрым и делать «то-что-правильно».

Идея лучемета срабатывала так здорово, что даже пугала его, но Томас решил, что она действительно хороша, потому что облегчала слежение за Плохим. Он мог добираться до Плохого быстрее и быстрее убегать от него. Поэтому он мог чаще поглядывать на Плохого и не бояться, что тот ухватится за нить-мысль и по ней доберется до Дома. Ухватиться за невидимый луч лучемета было куда труднее, даже для такого проворного, умного и злого существа, как Плохой.

Вот он и представлял себе, что нажимает кнопки на лучемете, и часть его – р-раз! – отправлялась сквозь темноту к Плохому. Он почувствовал, как зол Плохой, злее, чем всегда, а от всех этих мыслей о крови Томасу стало дурно. Захотелось сразу вернуться в Дом. Он понял, что Плохой засек его, мог это гарантировать. Ему не нравилось, что Плохой способен засекать его, знать, что он где-то рядом, но остался еще на пару секунд, стараясь распознать мысли о Джулии среди всех этих мыслей о крови. Если бы Плохой думал о Джулии, Томас тут же отправил бы тиви-предупреждение Бобби. Он порадовался, что не обнаружил в голове Плохого мыслей о Джулии, и, быстро отключив лучемет, вернулся в Дом.

– Где, по-твоему, я могу взять такую шляпу? – спросил Дерек.

– Шлем.

– В ней есть даже фонарь, видишь?

– Ты знаешь, какая эта история? – Томас чуть приподнялся с подушек.

Дерек покачал головой:

– Какая эта история?

– Из тех, где в любой момент на экране может выпрыгнуть что-то отвратительно ужасное, высосет лицо астронавта или заберется ему в рот, потом в живот и соорудит там гнездо.

Дерек скорчил гримасу:

– Ой! Мне не нравятся такие истории.

– Знаю, – кивнул Томас. – Поэтому и предупреждаю тебя.

И пока Дерек вызывал на экран все новые и новые картинки, стараясь убежать как можно дальше от астронавта, у которого могли высосать лицо, Томас размышлял о том, как долго ему выжидать, прежде чем снова проверить, что поделывает Плохой. Бобби действительно волновался, тут двух мнений быть не могло, пусть он и пытался это скрыть, а ведь Бобби не тупой, поэтому регулярно проверять Плохого – идея хорошая, на случай, если тот может подумать о Джулии и отправиться за ней.

– Хочешь это смотреть? – спросил Дерек.

На экране показывали какого-то типа в хоккейной маске и с ножом в руке. Он крался к кровати, на которой спала девочка.

– Лучше найди другую картинку, – попросил Томас.

Поскольку час пик давно миновал, Джулия прекрасно знала кратчайший путь до дома, а главное – забыла про осторожность и об уважительном отношении к другим водителям, они очень быстро домчались от офиса до их дома на восточной окраине Оринджа.

По пути Бобби рассказал ей о калькуттском таракане, который стал частью его кроссовки, когда он и Фрэнк прибыли на мостик в саду гостиницы в Киото.

– А когда мы перенеслись на гору Фудзи, таракан исчез.

Она притормозила на перекрестке, но других машин не было, поэтому проскочила его, не останавливаясь, наплевав на соответствующий знак.

– Почему ты не рассказал мне об этом на работе?

– Не было времени на все подробности.

– И что, по-твоему, случилось с тараканом?

– Не знаю. Это меня тревожит.

Они ехали по Ньюпорт-авеню, оставив позади Кроуфорд-каньон. Натриевые лампы окрашивали мостовую в желтоватый цвет.

На крутых склонах слева от дороги стояли огромные английские тюдоровские и французские особняки, сверкая окнами, словно океанские лайнеры. Здесь они казались совершенно неуместными. Во-первых, потому, что земля над дорогой стоила баснословно дорого, поэтому стояли они на крошечных участках. А во-вторых, тюдоровский и французский архитектурные стили совершенно не вязались с тропическим ландшафтом. Эту особенность калифорнийской действительности Бобби терпеть не мог, хотя едва ли не во всем остальном Калифорния ему нравилась. Раньше он никогда не обращал внимания на эти дома и, учитывая серьезность стоящих перед ним и Джулией проблем, не мог понять, почему они вдруг стали ему поперек горла. Может, он так нервничал, что малейшая дисгармония напоминала ему о хаосе, в который он погрузился, путешествуя с Фрэнком.

– Тебе обязательно так гнать? – спросил он.

– Да, – кивнула Джулия. – Я хочу добраться до дома, собрать вещи, приехать в Санта-Барбару, узнать все, что можно, о семье Поллард и покончить с этим чертовым расследованием.

– Если у тебя такой настрой, почему бы нам не покончить с ним прямо сейчас? Фрэнк вернется, мы отдадим ему деньги, банку с красными алмазами, скажем: «Извини, мы думаем, ты отличный парень, но выходим из дела».

– Мы не можем, – коротко ответила она.

Он пожевал нижнюю губу:

– Знаю. Но я не могу понять, почему мы мертвой хваткой вцепились в это расследование.

Они поднялись на гребень холма и помчались на север, мимо Рокинг-Хорс-Ридж. От дома их отделяли лишь два перекрестка, на третьем следовало свернуть налево. И, начав притормаживать перед поворотом, она искоса посмотрела на него.

– Ты действительно не знаешь, почему мы не можем выйти из этого дела?

– Нет. А ты знаешь?

– Да.

– Скажи мне.

– Ты до всего дойдешь сам.

– Не напускай загадочности. На тебя это не похоже.

Принадлежащая агентству «тойота» уже катила по их улице.

– Если я скажу тебе, что думаю, тебя это расстроит. Ты начнешь все отрицать, мы поспорим, а я не хочу спорить с тобой.

– А почему мы будем спорить?

Она свернула на подъездную дорожку, перевела ручку переключения коробки передач в положение «Парковка», выключила двигатель, повернулась к нему. Ее глаза светились в темноте.

– Когда ты поймешь, почему мы не можем выйти из этого расследования, причина тебе определенно не понравится, поскольку выставляет нас не в самом лучшем виде, ты начнешь спорить, что я не права, что в действительности мы очень милые люди. Тебе нравится воспринимать нас очень милыми людьми, смекалистыми, но при этом безгрешными, какими были молодые Джимми Стюарт[33] и Донна Рид[34]. За это я тебя только люблю, ты такой мечтатель, когда речь заходит об окружающем мире и нас, и мне будет больно, когда ты начнешь спорить.

Он едва не начал спорить с ней о том, будет он спорить или нет. Потом ответил:

– У меня возникло подспудное чувство, что я не хочу посмотреть правде в лицо и разобраться, откуда такая решимость довести расследование до конца. Возможно, потому, что мои мотивы окажутся не столь благородными, какими они представляются мне сейчас. Это чертовски неприятное чувство. Такое ощущение, что сам себя не знаешь.

– Может, мы проводим всю нашу жизнь, пытаясь познать себя. И возможно, нам это так и не удается… познать полностью.

Она поцеловала его, легко, быстро, и вышла из автомобиля.

Следуя за ней по дорожке, он посмотрел на небо. Погода лишь сделала передышку на день. Плотные облака скрыли звезды и луну. Небо было черным-пречерным, и он вдруг почувствовал, что какая-то огромная глыба падает на него, черная на фоне черного неба, а потому невидимая, но все равно падает, падает быстро, все быстрее и…

Глава 51

Конфетка держал ярость под контролем, напоминая бойцового пса, готового сорваться с поводка.

Он качался и качался, и постепенно застенчивый гость осмелел. То и дело Конфетка чувствовал невидимую руку на своей голове. Поначалу она прикасалась к голове, как пустая, еще не натянутая на руку шелковая перчатка, и контакт длился не больше мгновения. Но он прикидывался, что его нисколько не интересуют ни рука, ни человек, которому она принадлежала, так что у гостя прибавлялось уверенности, рука тяжелела, не так нервничала.

Хотя Конфетка и не пытался проникнуть в мозг незваного гостя из опасения его спугнуть, какие-то мысли незнакомца все равно долетали до него. Он предполагал, что гость и сам не подозревает о том, что некоторые образы и слова из его мозга плавно перетекают в мозг Конфетки, словно вода из прохудившегося ржавого ведра.

Имя Джулия повторилось несколько раз. Однажды к слову добавился образ: симпатичная женщина с каштановыми волосами и карими глазами. Конфетка не знал, то ли это лицо гостя, то ли кого-то из знакомых гостя… а может, лицо человека, которого в действительности не существовало. Потому что образ в чем-то казался нереальным: от него исходил бледный свет и лицо было слишком уж добрым и невинным. Так выглядели только лики святых в иллюстрированной Библии.

Не один раз из мозга гостя перелетело слово «стрекоза», иногда в сочетании с другими словами: «Помни про стрекозу», «Не будь стрекозой». Всякий раз, когда слово «стрекоза» проскакивало в мозг Конфетки, гость быстро ретировался.

Но продолжал возвращаться, потому что Конфетка не делал ничего такого, что могло бы его насторожить.

Он качался и качался. Кресло-качалка мерно поскрипывало под его весом.

Он ждал.

Держал разум открытым.

Качался и качался.

Дважды слово «Бобби» выскочило из мозга гостя, второй раз с расплывчатым лицом, ассоциированным с этим именем, опять очень добрым лицом. Идеализированным, как и лицо Джулии. Лицо Бобби кого-то напомнило Конфетке, но, к сожалению, проступило не так четко, как лицо Джулии. Конфетка не стал на этом сосредоточиваться, иначе гость мог заметить его интерес и испугаться.

Во время долгого и терпеливого ожидания, призванного окончательно усыпить бдительность осторожного незваного гостя, Конфетка слышал и много других слов, видел другие образы, но не знал, как и к чему их привязать:

…люди в скафандрах…

…Плохой…

…тип в хоккейной маске…

…Дом…

…Тупые люди…

…банный халат, наполовину съеденный шоколадный батончик «Херши», внезапный испуг: «„привлекает-насекомых, нехорошо“, „привлекает-насекомых“, нужно „быть аккуратным“…»

Еще десять минут прошло без контакта, и Конфетка уже подумал, что незваный гость отбыл навсегда. Но внезапно он вернулся. И на этот раз вошел в плотный, очень близкий контакт.

Осознав, что на этот раз гость чувствует себя очень уверенно, Конфетка решил, что пришла пора действовать. Мысленно нарисовал мышеловку, незваного гостя представил себе мышкой, отпустил пружину, и стальной стержень припечатал гостя к плите.

В ужасе гость попытался вырваться. Но Конфетка держал его крепко и тут же перекинул к нему телепатический мост, чтобы ворваться в его разум, выяснить, кто он, где находится, чего хочет.

Конфетка не обладал телепатической мощью, не было у него даже той слабой телепатической способности, которой мог похвастаться незваный гость. Никогда раньше он не читал чьи-либо мысли, не знал, как это делается. Как выяснилось, делать ничего и не требовалось, кроме как держать разум открытым и принимать все, что давал ему гость. Его звали Томас, он страшно боялся Конфетки, ругал себя, потому что «сделал-что-то-тупое» и подверг Джулию опасности. Ужас, вызванный содеянным, взломал защитные ментальные рубежи, и из мозга Томаса широким потоком потекла информация.

Собственно, информации было слишком много, и Конфетка никак не мог разобраться в этом нагромождении слов и образов. Отчаянно пытался рассортировать, чтобы установить личность и местонахождение Томаса.

«Тупые люди, „Сиело виста“, Дом, здесь все с плохими глазными киями, интернат, хорошая еда, тиви, лучшее место для нас, нянечки очень хорошие, мы наблюдаем за колибри, окружающий мир плохой. Слишком плохой, чтобы мы могли в нем жить, интернат „Сиело виста“…»

Вот тут, к немалому своему изумлению, Конфетка понял, что его гость – умственно отсталый, он даже ухватил термин «синдром Дауна» и испугался, что не сможет уловить более-менее связные мысли, которые позволят определить местоположение Томаса. От значения ай-кью Томаса зависело, знает ли тот, где находится интернат «Сиело виста», пусть он там и жил.

Новые образы вытекли из мозга Томаса, серия воспоминаний, которые все еще доставляли ему душевную боль: поездка в «Сиело виста» на автомобиле с Джулией и Бобби в тот день, когда его впервые привезли в интернат. Эти воспоминания и образы отличались от других мыслей Томаса множеством деталей, четкостью и последовательностью. Конфетка узнал все, что требовалось. Увидел автострады, по которым они ехали в тот день, дорожные указатели, ориентиры на каждом повороте. Томас изо всех сил старался их запомнить, потому что во время поездки думал только об одном: «Если мне там не понравится, если там будут злые люди, если там будет страшно, если там будет одиноко, я должен знать, как найти дорогу к Джулии и Бобби, чтобы я мог уйти к ним, когда захочу, запоминай, запоминай лучше, это шоссе 7–11, не забывай, это шоссе 7–11, помни, на повороте три пальмы. А если они не приедут навестить меня? Посмотри сюда, запомни этот дом, тебе нужно будет пройти мимо этого дома, запомни этот дом с синей крышей…»

Вот и Конфетка все запомнил, получил точнейшую информацию. Даже более точную, чем ему требовалась, чтобы использовать свой дар. Открыл мышеловку и позволил Томасу уйти.

Поднялся с кресла-качалки.

«Нарисовал» интернат «Сиело виста», каким он отпечатался в памяти Томаса.

«Нарисовал» комнату Томаса на первом этаже, в северном крыле, северо-западном углу.

Темнота, миллиарды горячих искр, вращающихся в пространстве, скорость.

Поскольку Джулии не терпелось поскорее поставить точку, в доме они пробыли только пятнадцать минут, необходимых для того, чтобы зашвырнуть в дорожную сумку туалетные принадлежности и смену одежды. У «Макдоналдса» на Чэпмен-авеню в Ориндже она свернула к окошку обслуживания автомобилистов, взяла два бигмака, две порции картофеля фри и две диетколы. Прежде чем они добрались до Коста-Меса-фривей, пока Бобби доставал пакетики с горчицей и открывал контейнеры с бигмаками, Джулия установила на зеркале заднего обзора детектор радаров, подсоединила его через прикуриватель на приборном щитке «тойоты» к системе электроснабжения, включила. Бобби никогда раньше не ел на высокой скорости, а разогналась Джулия до восьмидесяти пяти миль в час, поэтому еще добивал картофель фри, когда они уже подъезжали к съезду на Футхилл-фривей, к востоку от Лос-Анджелеса. Пусть час пик остался позади, автомобилей на трассе все-таки хватало, и движение на такой скорости требовало частого перемещения с полосы на полосу и, соответственно, крепких нервов.

– Если мы и дальше будем ехать так быстро, у меня не будет шанса умереть от переизбытка холестерина в этом бигмаке.

– Ли говорит, что холестерин не убивает.

– Он так говорит?

– Он говорит, что мы будем жить вечно и холестерин может лишь чуть быстрее переместить нас из этой жизни в последующую. То же самое будет, если я слечу с дороги и мы пару-тройку раз перевернемся.

– Я не думаю, что такое случится, – покачал головой он. – Ты – лучший водитель, с которым меня сводила жизнь.

– Спасибо, Бобби. А ты – лучший пассажир.

– Вот о чем я только думаю…

– О чем?

– Если мы действительно не умираем, только переходим из одной жизни в другую и не нужно ни о чем волноваться, почему я должен пить диетколу?

Томас перекатился к краю кровати, поднялся:

– Дерек, иди, уходи, он идет!

Дерек смотрел на говорящую лошадь в телевизоре и не слышал Томаса.

Телевизор стоял посреди комнаты, между кроватями, и к тому времени, когда Томас добрался до Дерека и схватил его за руку, в комнате раздался забавный звук, забавный не в смысле ха-ха, а забавный в смысле странный, словно кто-то свистел и при этом не свистел. Подул также ветер, двумя порывами, не теплый и не холодный, но Томас задрожал, когда воздух обдувал его.

Поднимая Дерека с кресла, Томас сказал:

– Плохой идет, тебе нужно уйти, быстро, как я и говорил, немедленно!

Дерек тупо посмотрел на него, потом улыбнулся, предположив, что Томас хочет быть таким же забавным, как «Три комика». Он забыл об обещании, которое дал Томасу. Забыл о том, что ему может грозить опасность.

Снова забавно-странный свист. Снова ветер.

Подтолкнув Дерека к двери, Томас крикнул:

– Беги!

Свист прекратился, ветер стих, и внезапно, из ниоткуда, в комнате появился Плохой. Между ними и открытой дверью.

Это был человек, о чем Томас уже знал, но и нечто большее, чем обычный человек. То была тьма в образе человеческом, словно часть ночи прошла сквозь окно, и не потому, что он был в черной футболке и черных джинсах. Внутри он тоже был черным, это Томас понял с первого взгляда.

Дерек испугался. Теперь, увидев Плохого, он и сам, без подсказки Томаса, понимал, что это Плохой. Не понимал он другого: бежать уже поздно – и двинулся на Плохого, возможно надеясь протиснуться мимо него. Должно быть, об этом он и подумал, потому что даже Дерек не мог быть настолько туп, чтобы пытаться сбить Плохого с ног, таким тот был громадным.

Плохой схватил Дерека и поднял, прежде чем тот начал протискиваться, оторвал от пола, словно он весил не больше подушки. Дерек закричал, и Плохой швырнул его в стену с такой силой, что крик оборвался, а фотографии отца, матери и брата Дерека упали со стены, не с той, о которую ударился Дерек, а с другой, противоположной, у которой стояла его кровать.

Плохой был таким быстрым. В этом и заключалось самое ужасное, в его быстроте. Он швырнул Дерека о стену, рот Дерека открылся, но ни звука не сорвалось с губ, и тут же Плохой вновь подхватил Дерека и швырнул второй раз, еще сильнее, хотя первого вполне хватило бы для любого. И глаза Дерека стали какими-то странными. А Плохой схватил его снова и бросил на рабочий стол. Стол задрожал, Томас решил, что он сейчас развалится, но не развалился. Голова Дерека свешивалась через край, вниз, так что Томас смотрел на перевернутую голову Дерека: тот часто-часто моргал, рот открылся широко, но с губ по-прежнему не слетало ни звука. Томас оторвал взгляд от лица Дерека, поверх тела Дерека поднял глаза на Плохого, который смотрел на него и улыбался, словно все это была шутка, забавная, в смысле ха-ха, хотя ничего забавного здесь не было, совершенно ничего. Потом он взял с края стола ножницы, те самые, которыми пользовался Томас, когда составлял стихотворения из картинок. Они чуть не упали на пол, когда Плохой бросил Дерека на рабочий стол. Плохой вонзил ножницы в Дерека, брызнула кровь, вонзил в бедного Дерека, который мог причинить вред только себе, потому что просто не знал, как причинить вред кому-то еще. А Плохой вытащил ножницы и снова вонзил их в Дерека, в другом месте, и снова брызнула кровь. А потом вонзил еще дважды. И теперь кровь текла не только из четырех дыр в груди и животе, но и изо рта и носа. Плохой поднял Дерека со стола, ножницы остались торчать в животе, и отшвырнул, как подушку. Нет, отшвырнул, как мешок с мусором. Так забрасывали мешки с мусором люди из компании «Санта нейшн» в грузовик компании, на котором приезжали. Дерек приземлился на кровать, спиной на кровать, с торчащими из живота ножницами, больше не шевельнулся и отправился в Нехорошее место. В этом Томас не сомневался. И самое ужасное состояло в том, что произошло это очень быстро, так быстро, что Томас не успел даже подумать о том, как это предотвратить.

Из коридора донеслись шаги, бежали люди.

Томас закричал, зовя на помощь.

Пит, один из санитаров, появился в дверном проеме. Увидел лежащего на кровати Дерека, в крови, с торчащими из него ножницами. Испугался, повернулся к Плохому, начал:

– Ты кто…

Плохой схватил его за шею, и Пит издал такой звук, будто в горле у него что-то застряло. Двумя руками уцепился за руку Плохого, которая казалась больше, чем обе руки Пита, но не смог заставить Плохого разжать пальцы. Плохой поднял его за шею, второй рукой взялся за брючный ремень и выбросил через дверь в коридор. Пит врезался в медицинскую сестру, которая как раз подбегала к двери, они оба повалились на пол в коридоре, медсестра тут же завопила от боли.

И все это произошло за несколько секунд. Слишком быстро.

Плохой с треском захлопнул дверь, увидел, что она не запирается на замок, а потом сделал что-то самое забавное, забавно-странное, забавно-пугающее. Протянул руки к двери, и синий огонь вырвался из его ладоней, как не синий вырывается из фонаря. Искры полетели от петель, ручки, углов двери. Все металлическое задымилось и стало мягким, как масло, каким оно становится, если положить его в горячее пюре. Это была пожарная дверь. Они говорили, что дверь нужно держать закрытой, если увидишь огонь в коридоре, и оставаться в комнате. Дверь и называли пожарной, потому что огонь не мог проникнуть через нее, и Томас никак не мог понять, почему они не называют ее дверь-через-которую-не-может-проникнуть-огонь, но ни разу не спросил. Пожарную дверь изготовили из металла, гореть она не могла, а теперь таяла по углам, и так же таял металлический короб, в котором стояла дверь, они слились, растаяли друг в друге, и теперь, похоже, никто не мог пройти через эту дверь.

Люди в коридоре забарабанили по двери, пытались ее открыть, но не могли, звали Томаса и Дерека. Томас узнавал некоторые голоса, знал, кому они принадлежат, хотел крикнуть, что ему срочно нужна помощь, он попал в беду, но не мог выдавить из себя ни звука, совсем как бедный Дерек.

Плохой погасил синий огонь. Повернулся и посмотрел на Томаса. Улыбнулся ему. Неприятной улыбкой. Спросил:

– Томас?

Томас удивился тому, что может стоять, так он был испуган. Привалился к стене у окна, подумал, что, может, стоит повернуть шпингалет, поднять окно и вылезти наружу, как они делали во время учебной тревоги. Но знал, что для этого он недостаточно быстр, куда там, такого быстрого, как Плохой, он не видел никогда в жизни.

А Плохой приблизился к нему на шаг, другой.

– Ты – Томас?

Какое-то время он по-прежнему не мог произнести ни звука. Только шевелил губами и делал вид, что говорит. И за это время решил, что лучше всего будет соврать, сказать, что он совсем и не Томас. Плохой мог поверить ему и уйти. Поэтому, когда к нему наконец вернулась способность произносить сначала звуки, а потом слова, он сказал:

– Нет. Я… не… Томас. Он ушел к людям, он получил большой глазной кий, он дебил высокого уровня, поэтому его отпустили отсюда, отправили жить к людям.

Плохой рассмеялся. В этом смехе не было ничего забавного, Томас никогда не слышал такого жуткого смеха.

– Кто же ты такой, Томас? Откуда ты взялся? Как такой тупица может делать то, чего не могу я?

Томас не ответил. Не знал, что сказать. Ему хотелось, чтобы люди в коридоре перестали барабанить в дверь и нашли другой способ попасть в комнату. Может, они могли бы позвонить копам и попросить их привезти «челюсти жизни», да, «челюсти жизни», какие используют в тиви-новостях, когда человека зажимает в искореженном автомобиле и он не может выбраться самостоятельно. Они могли бы использовать „челюсти жизни“ для того, чтобы вскрыть дверь, как вскрывают они искореженный автомобиль, чтобы вытащить зажатого в нем человека. Он надеялся, что копы не скажут: «Извините, „челюсти жизни“ могут открыть только дверцу автомобиля, но никак не дверь Дома», потому что, если они такое скажут, для него наверняка все кончено.

– Ты собираешься отвечать мне, Томас? – спросил Плохой.

Кресло Дерека, сидя в котором он смотрел телевизор, перевернулось во время борьбы и теперь разделяло Томаса и Плохого. Плохой протянул руку к креслу, только одну, синий свет вырвался из нее, и… «Бах»! – кресло разлетелось на щепки, словно во все стороны посыпались зубочистки. Томас успел поднять руки, чтобы защитить от щепок глаза. Некоторые вонзились в тыльные стороны ладоней, другие в щеки и подбородок, несколько штук проткнули рубашку на животе, но боли он не ощущал, потому что из всех чувств у него осталось одно: страх.

Он сразу опустил руки, потому что не хотел терять из виду Плохого. А тот уже стоял перед ним, и ворсинки набивки плавали в воздухе перед его лицом.

– Томас? – Одной большой рукой он взялся за шею Томаса, спереди, точно так же как чуть раньше брался за шею Пита.

Томас слышал слова, срывающиеся с его собственных губ, и не мог поверить, что произносит их он, не мог поверить, что может сказать такое Плохому:

– Общаться ты не умеешь.

Плохой схватил его за брючный ремень, не отпуская шеи, оторвал от пола, на весу отвел от стены, а потом швырнул в стену, как Дерека, и никогда раньше Томас не испытывал столь сильной боли.

Дверь между кухней и гаражом запиралась на врезной замок, но предохранительной цепочки не было. Засовывая ключи в карман, Клинт вошел на кухню десять минут девятого и увидел, что Фелина, дожидаясь его, сидит за столом, читает журнал.

Она подняла голову, улыбнулась, при виде ее сердце у него забилось сильнее, как в любой слюнявой любовной истории из множества написанных от начала веков. Он не понимал, как такое могло случиться с ним. До встречи с Фелиной полагал себя самодостаточным. Гордился тем, что ему никто не нужен для интеллектуальной стимуляции или эмоциональной поддержки, а потому он неуязвим для боли и разочарований человеческих взаимоотношений. А потом он встретил ее. И оказалось, что он такой же уязвимый, как все. Его это только порадовало.

Она выглядела потрясающе в простеньком синем платье с красным поясом и в красных, под цвет пояса, туфельках. Сильная и нежная, крепкая и хрупкая.

Он шагнул к ней, и какое-то время они стояли у холодильника, рядом с раковиной, обнимались и целовались, не произнося ни слова, не жестикулируя. Им не требовался ни язык слов, ни язык жестов, в этот момент для счастья им хватало одного: они вместе, рядом друг с другом, и никакие слова или жесты не могли адекватно передать такое счастье.

– Ну и денек у нас выдался! – наконец сказал он. – Мне не терпится все тебе рассказать. Я только быстренько умоюсь и переоденусь. Выйдем из дома в половине девятого, прогуляемся до «Капробелло», сядем в угловую кабинку, закажем вина, макароны, чесночный хлеб…

«И изжогу».

Он рассмеялся, потому что она говорила правду. Им нравился ресторан «У Капробелло», но блюда там были острыми. И потом они всегда страдали от изжоги.

Он снова поцеловал ее, она села за стол с журналом, а он прошел через столовую и коридор в ванную. Пустил воду, включил электрическую бритву и начал бриться, улыбаясь своему отражению в зеркале, потому что ему невероятно повезло в жизни.

Плохой стоял перед ним, выплевывал в лицо вопрос за вопросом, слишком много, чтобы Томас успевал обдумывать и отвечать на них, даже если бы сидел в кресле, довольный и счастливый. А тут его держали прижатым к стене, с оторванными от пола ногами, и спина болела так, что хотелось плакать. Вот он и твердил снова и снова: «Я набит битком, я набит битком». Обычно, когда он произносил эти слова, люди переставали его о чем-либо спрашивать или что-либо ему рассказывать. Но Плохой был не такой, как все люди. Его не волновало, что в голове у Томаса сумятица, ему требовались ответы. Кто такой Томас? Кем была его мать? Кем был его отец? Откуда он взялся? Кто такая Джулия? Кто такой Бобби? Где Джулия? Где Бобби?

Наконец Плохой прорычал:

– Слушай, ты – тупица? Ты не знаешь ответов? И выглядишь как идиот, и мозгов у тебя нет.

Он оторвал Томаса от стены, держал над полом за шею одной рукой, так что Томас с трудом мог дышать. Отвесил Томасу затрещину. Томас не хотел плакать, но ничего не смог с собой поделать, ему было больно, он боялся.

– И почему таких, как ты, оставляют в живых? – спросил Плохой.

Отпустил Томаса, и тот упал на пол. Плохой посмотрел на Томаса сверху вниз с такой злобой и презрением, что взгляд этот не только еще больше испугал Томаса, но и разозлил. Что было забавно-странным, поскольку раньше он практически никогда не злился. А это был первый раз, когда он одновременно испытывал злость и испуг. Но Плохой смотрел на него, словно на насекомое или ошметок грязи, от которого следовало очистить пол.

– Почему таких, как ты, не убивают при рождении? На что вы нужны? Почему тебя не убили при рождении и не скормили собакам?

Томас помнил о людях, которые жили в окружающем мире и смотрели на него точно так же, как Плохой, или говорили злые слова. Но Джулия всегда требовала, «чтобы-они-отвалили». Она объясняла Томасу, что с такими людьми вежливость ни к чему и им нужно прямо говорить, что они грубые. И теперь Томас злился, потому что «имел-полное-право-злиться». Даже если бы Джулия не сказала ему, что он может из-за этого злиться, он бы, наверное, все равно злился, потому что иногда ты интуитивно знаешь, что правильно, а что – нет.

Плохой пнул его в ногу и собрался пнуть еще, Томас это видел, но его отвлек шум за окном. Несколько санитаров подбежали к окну, один разбил нижнюю стеклянную панель и пытался добраться до шпингалета, чтобы потом открыть окно.

Как только раздался звон разбитого стекла, Плохой отвернулся от Томаса и протянул руки к окну, словно просил санитаров подождать. Но Томас знал, что сейчас Плохой выпустит синий свет.

Томасу хотелось предупредить санитаров, но он решил, что никто не услышит его или не прислушается к нему, прежде чем будет поздно. Поэтому, пока Плохой стоял к нему спиной, он пополз по полу, подальше от Плохого, но ползти было больно, а кроме того, он то и дело попадал руками в липкие пятна крови Дерека, отчего, помимо страха и злости, его еще и затошнило.

Синий свет. Очень яркий.

Что-то взорвалось.

Он слышал звон стекла и что-то еще. Должно быть, на санитаров вывалилось все окно, а может, и часть стены.

Люди закричали. Большая часть криков сразу оборвалась, но один человек продолжал кричать, крик его вибрировал от боли, словно кого-то за окном ударило еще сильнее, чем Томаса.

Томас не оборачивался, потому что он уже обогнул кровать Дерека, а с того места, где находился, с пола, все равно окна бы не увидел. Кроме того, теперь он знал, чего хотел, куда хотел добраться, причем добраться до того, как Плохой снова обратит на него внимание.

Быстро-быстро он подполз к изголовью кровати Дерека и увидел руку Дерека, свисающую вниз. Кровь сбегала по рукаву, по кисти, капала с пальцев на пол. Томасу не хотелось трогать мертвого человека, пусть этот мертвый человек ему нравился. Но ему не оставалось ничего другого, он привык делать то, что делать ему совершенно не хотелось, так уж устроена жизнь. Поэтому он схватился за край кровати и поднялся как мог быстро, стараясь не замечать боли в ушибленной спине и ноге, в которую его пнул Плохой, потому что мысли о боли замедляли его движения. Дерек лежал перед ним с открытыми глазами, открытым ртом, мокрый от крови, такой печальный, такой испуганный, как на фотографиях своих родителей и брата, застывше-мертвый, раз и навсегда отправившийся в Нехорошее место. Томас схватил ножницы, торчавшие из Дерека, вытащил, говоря себе: «Ничего страшного, Дерек все равно ничего не почувствует, ни сейчас, ни когда-либо».

– Ты! – выкрикнул Плохой.

Томас обернулся, чтобы посмотреть, где Плохой, и оказалось, что он уже совсем рядом, обогнул кровать, приближается к нему. Поэтому он вонзил ножницы в Плохого изо всех сил, и на лице Плохого отразилось изумление. Ножницы воткнулись в плечо Плохого. Изумления на лице прибавилось. Потекла кровь.

– За Дерека. – Томас отпустил ножницы, добавил: – За меня.

Он не знал, что из этого выйдет, но полагал, что потекшая кровь причинит Плохому боль, а может, даже убьет, как до этого убила Дерека. Он увидел, что окна больше нет, и части стены тоже, а из темноты за окном тянуло дымом. Решил, что пересечет комнату и выскочит через дыру, пусть снаружи и стояла ночь.

Но даже представить не мог, что в действительности из этого вышло, потому что Плохой повел себя так, будто ножницы и не торчали в нем, а из-под них не вытекала кровь. Потому что он снова схватил его и поднял. А потом швырнул на комод Дерека. Боли этот удар причинил куда больше, потому что в комоде было много ручек и углов, а в стене – нет.

Он услышал, как что-то в нем треснуло, что-то порвалось. Но самое забавное, он больше не плакал, и плакать ему совершенно не хотелось, словно он уже использовал все слезы, которые в нем были.

И, еще забавнее, он совершенно не боялся, не то что раньше, будто он израсходовал весь запас страха, точно так же как использовал слезы. Он смотрел в глаза Плохого и видел огромную тьму, больше той, что приходила в мир каждый день после захода солнца, и он знал: эта тьма хочет его смерти, собирается убить его, но Томаса это не волновало. Он уже не боялся умереть, хотя всегда думал, что будет бояться. Это все равно было Нехорошее место, смерть, и он бы с радостью не пошел туда, но внезапно он проникся к Нехорошему месту забавно-приятными чувствами, подумал, а вдруг там ему будет совсем не одиноко, во всяком случае, не так одиноко, как на этой стороне. Он почувствовал, что там, возможно, будет кто-то, любящий его, – любящий даже больше, чем любила его Джулия, даже больше, чем любил его отец, кто-то светлый, совсем не темный, такой светлый и яркий, что смотреть на него ты мог только сбоку и прищурившись.

Одной рукой Плохой прижимал Томаса к комоду, а второй вырвал ножницы из своего плеча.

Потом вонзил их в Томаса.

Тот свет начал заполнять Томаса, тот свет, который любил его, и он понял, что уходит. Надеялся, что после того, как он уйдет, Джулия узнает, каким храбрым он показал себя в самом конце, как перестал плакать, перестал бояться и вступил в бой. А потом он вдруг вспомнил, что не послал Бобби тиви-предупреждение, ведь Плохой мог теперь отправиться и за ним с Джулией, и тут же начал его передавать.

Ножницы вновь вонзились в него.

Тут до него дошло, что есть еще более важное дело. Он должен сообщить Джулии, что Нехорошее место не такое уж нехорошее, что там есть свет, который любит тебя, в этом не было никаких сомнений. И ей следовало узнать об этом, потому что в глубине души она в это не верила. Она полагала, что там одиноко и темно, как когда-то полагал и Томас, поэтому отсчитывала каждую секунду и тревожилась, что нужно все успеть сделать до того, как ее время истечет, узнать, увидеть, почувствовать, получить все, что требуется, сделать все необходимое для Томаса и Бобби, чтобы у них все было хорошо, если бы «с-ней-что-нибудь-случилось».

Ножницы вновь вонзились в него.

Да, она счастлива с Бобби, но никогда не будет по-настоящему счастлива, пока не узнает: ей не нужно злиться из-за того, что все заканчивается большой тьмой. Снаружи она такая милая, трудно поверить, что внутри она злая, но так оно и было. Томас понял это только сейчас, когда его заполнял свет, осознал, до чего же она была злой внутри. Она злилась, потому что вся упорная работа, все надежды, все мечты, вся любовь в итоге ничего не значили, потому что рано или поздно ты умирал, и умирал насовсем.

Ножницы…

Если бы она знала о свете, она смогла бы перестать злиться глубоко внутри. Вот Томас и передал это тиви-сообщение, вместе с предупреждением, надеясь, что одно они не перепутают с другим:

«Плохой идет, берегитесь. Есть свет, который вас любит. Плохой. Я тоже вас люблю, и есть свет, есть свет. ПЛОХОЙ ИДЕТ…»

В 8.15 они уже мчались по Футхилл-фривей, к пересечению с Вентура-фривей. По этой автостраде, проложенной в долине Сан-Фернандо, они рассчитывали добраться чуть ли не до океана, прежде чем повернуть к Окснарду, Вентуре, Санта-Барбаре. Джулия знала, что должна сбросить скорость, но не могла. Скорость чуть снимала напряжение. Если бы она снизила скорость до разрешенных пятидесяти пяти миль в час, то принялась бы вопить, словно безумная, еще до того, как их машина миновала Бербанк.

В стереосистеме звучала кассета Бенни Гудмена. Жизнерадостные мелодии отлично слушались в несущемся на огромной скорости автомобиле. Казалось, что они летят сквозь ночь не наяву, а в фильме, и музыка Гудмена – идеальный саундтрек для панорамы ночных холмов, кое-где подсвеченных электрическими огнями маленьких городков и окраин больших городов, мимо которых мчалась их «тойота».

Джулия знала, откуда такое напряжение. Она и представить себе не могла, что Мечта так близко, на расстоянии вытянутой руки… но они могли потерять все, потянувшись к ней. Все. Надежду. Друг друга. Жизнь.

Сидя рядом с женой, Бобби настолько доверял ей, что мог позволить себе задремать на скорости более восьмидесяти миль в час, даже зная, что в последнюю ночь она тоже спала не больше трех часов. Время от времени она поглядывала на него. Осознание, что он рядом, грело душу. Он еще не понял, почему они мчались на север, чтобы навести справки о семье Поллард, беря на себя слишком уж большие обязательства перед клиентом, и причина этого непонимания состояла в том, что он действительно был очень честным, хорошим, глубоко порядочным человеком. Разумеется, иной раз ради блага клиентов он нарушал инструкции и законы, но свято чтил моральные принципы что в работе, что в личной жизни. Однажды Джулия была с ним, когда автомат, торгующий газетами, выдал ему экземпляр воскресного номера «Лос-Анджелес таймс», потом сломался и возвратил три из четырех четвертаков. Так эти четвертаки он вновь бросил в щель, хотя тот же автомат ломался и раньше, только не в его пользу, и за несколько лет нагрел его как минимум на пару долларов. «Да, да. – Он покраснел, когда она высмеяла его добропорядочность. – Машина, похоже, может мошенничать и при этом ладить со своей совестью, а я – нет».

Джулия могла бы сказать ему, почему они так вцепились в дело Полларда. Причина заключалась в том, что они впервые увидели возможность сорвать действительно большой куш. Главный шанс, которого ждет каждый энергичный человек, да только редко кому он все-таки выпадает. С того момента как Фрэнк показал им набитую деньгами дорожную сумку и рассказал о деньгах, оставшихся в мотеле, они превратились в крыс в лабиринте, которых тянуло на запах сыра, пусть в какой-то момент каждый и заявлял, что это расследование ни в малой степени его не интересует. Когда Фрэнк неизвестно откуда вернулся в больничную палату еще с тремястами тысячами долларов, ни она, ни Бобби даже не заикнулись о легальности этих денег, хотя к тому времени более не могли притворяться, что верят в абсолютную невиновность Фрэнка. Но запах сыра стал таким сильным, что устоять перед ним не представлялось возможным. Они неслись вперед, потому что увидели шанс использовать Фрэнка в этих крысиных бегах и добыть деньги на реализацию Мечты куда быстрее, чем до этого рассчитывали. Они соглашались воспользоваться грязными деньгами и сомнительными средствами для того, чтобы добраться до желанной цели. Соглашались целиком и полностью, пусть и не собирались в этом признаваться, хотя Джулия могла привести аргумент и в свою защиту: в принципе, они могли просто украсть у Фрэнка деньги и красные алмазы, бросив его на милость брата, патологического убийцы. А может, теперь их верность клиенту – тоже ложь, и этой верностью они прикрывались, чтобы потом оправдать свои менее благородные поступки и побуждения.

Она могла бы ему все это сказать, но не сказала, потому что не хотела с ним спорить. Позволила ему дойти до всего самому, принять происшедшую с ними трансформацию. Если бы она попыталась сказать ему все это до того, как он сам бы во всем разобрался, он бы принялся все отрицать. Даже если бы признал, что в сказанном ею есть доля правды, стал бы говорить, как хороша их Мечта, как высоки моральные принципы, на фундаменте которых она строится, тем самым оправдывая средства для ее достижения. И хотя Джулия не могла заставить себя отвернуться от Главного шанса, ее тревожило, что Мечта, когда они ее реализуют, вымарается, запачкается и будет далеко не той сверкающей Мечтой, к которой они стремились.

И однако, она ехала дальше. Быстро. Потому что скорость снимала часть страха и напряжения. Притупляла осторожность. А без осторожности возрастала вероятность того, что она не отступит при конфронтации с семьей Поллард, которая представлялась неизбежной, если они стремились завладеть огромным и освобождающим от необходимости работать богатством.

Они оказались на совершенно пустой трассе (сзади ни одного автомобиля, до ближайшего впереди – четверть мили), когда Бобби внезапно выпрямился на сиденье и вскрикнул, будто хотел предупредить ее о неминуемом столкновении. Он подался вперед, насколько позволял ремень безопасности, потом обхватил руками голову, словно у него начался приступ дикой мигрени.

Испугавшись, она сняла ногу с педали газа, чуть придавила педаль тормоза, спросила:

– Бобби, что с тобой?

Бобби заговорил громко, перекрывая музыку Бенни Гудмена, чуть охрипнув от тревоги и волнения:

– Плохой, Плохой, берегитесь, есть свет, есть свет, который любит вас…

Конфетка смотрел на окровавленное тело, лежащее у его ног, понимая, что Томаса он убил напрасно. Вместо этого следовало перенести его в безопасное место и пытками вырвать нужные ответы, пусть долгие часы ушли бы на то, чтобы этот тупица вспомнил все, что интересовало Конфетку. Да и он бы при этом позабавился.

Но его распирала ярость, какой он никогда прежде не знал, и он потерял контроль над собой. Жаждал отомстить не только за мать и себя, но и за всех людей, которые заслуживали отмщения, да только их обидчики остались безнаказанными. Бог сотворил его оружием мести, и Конфетка отчаянно, как никогда раньше, стремился реализовать свое предназначение. Ему хотелось вспороть горло и напиться крови не одного грешника, но их великого множества. Чтобы как-то успокоить ярость, ему требовалось не просто напиться крови, но опьянеть от нее, искупаться в ней, идти сквозь реки крови, стоять на земле, пропитанной кровью. Он хотел, чтобы мать освободила его от всех ограничений, которые прежде сдерживали распиравшую его ярость, хотел, чтобы Бог дал ему карт-бланш.

Издалека донесся вой сирен, и Конфетка понял, что ему скоро придется уйти.

Горячая боль пульсировала в плече, там, где ножницы пронзили мышцу и поцарапали кость, но этим он мог заняться во время путешествия. Воссоздавая себя, мог без труда ликвидировать все последствия нанесенного удара.

Бродя по комнате, он искал какой-либо предмет, который мог подсказать, где искать упомянутых Томасом Джулию и Бобби. Они могли знать, кем был Томас и почему обладал даром, которым не владела даже благословенная мать Конфетки.

Он прикасался к вещам и мебели, но «извлекал» из них только образы Томаса, Дерека да медицинских сестер, нянечек и санитаров, которые ухаживали за ними. Потом увидел альбом, лежащий раскрытым на полу рядом со столом, на котором он убил Дерека. Вклеенные в него картинки располагались рядами разной длины. Он поднял альбом, пролистал, гадая, что бы это значило, попытался увидеть человека, который последним листал альбом, и его усилия не пропали даром: на этот раз перед его мысленным взором возник не дебил и не нянечка.

Мужчина. Сурового вида. Не такой высокий, как Конфетка, но практически не уступающий ему статью и шириной плеч.

Сирены выли уже в какой-то миле от интерната, с каждой секундой все громче.

Правая рука Конфетки скользила по обложке альбома, искала… искала…

Иногда он не мог почувствовать совсем ничего, иногда чувствовал очень много. Он хотел, чтобы на этот раз ему повезло, в противном случае комната стала бы тупиком и он бы не продвинулся ни на шаг к разгадке тайны этого дебила, не узнал бы, откуда у него такие способности.

Искал…

Он нашел имя. Клинт.

Во второй половине дня Клинт какое-то время сидел в кресле Дерека, просматривал эту странную подборку картинок.

Когда он попытался увидеть, куда поехал Клинт, покинув эту комнату, перед его мысленным взором возник автомобиль «шеви», на котором Клинт ехал по автостраде, потом офис какой-то фирмы, которая называлась «Дакота-и-Дакота». Потом снова «шеви», на ночной автостраде, маленький домик в городке Плейсентия.

Сирены выли уже совсем близко, вероятно на подъездной дорожке к автостоянке интерната «Сиело виста».

Конфетка отбросил альбом. Можно трогаться.

Впрочем, перед тем как телепортироваться, у него оставалось еще одно дельце. Уяснив, что Томас и Дерек – дебилы, Конфетка сообразил, что в «Сиело виста» их полным-полно. Его жутко злил сам факт существования такого заведения.

Он вытянул руки перед собой, повернул ладонями друг к другу, развел на два фута. Между ними засиял небесно-синий свет.

Он помнил, как соседи и другие люди говорили о его сестрах… да и о нем самом, когда он, совсем мальчик, не мог ходить в школу из-за своих проблем. Виолет и Вербина выглядели и вели себя как умственно отсталые, но они, вероятно, плевать хотели на то, что люди называли их недоумками. Невежественные люди и его полагали недоумком, думали, он не ходит в школу, потому что учеба ему не под силу, как и его сестрам (только Фрэнк учился, как обычные дети).

Свет начал формироваться в шар. По мере того как энергия перетекала из ладоней в шар, синева становилась все более насыщенной, казалось, обретала не только форму, но и содержание, превращалась в подвешенный в воздухе твердый предмет.

С умом у Конфетки все было в порядке, с учебой проблем не возникало. Чтение, письмо, математику – с помощью матери он все освоил без труда. И злился, когда слышал, что люди называли его тупицей. В школу он не ходил по другой причине, прежде всего из-за своего полового органа. А когда он стал старше и здоровее, никто больше не звал его недоумком и не отпускал какие-то шуточки, во всяком случае в пределах слышимости.

Сапфирово-синяя сфера уже выглядела такой же твердой, как настоящий сапфир, а размером не уступала баскетбольному мячу. Еще чуть-чуть, и он мог пустить ее в ход.

Из-за того что к Конфетке незаслуженно приклеили ярлык недоумка, он не проникся сочувствием к действительно умственно отсталым людям, наоборот, испытывал по отношению к ним исключительно презрение, призванное, как он рассчитывал, показать невежественным людям, что он не один из них и никогда таким не был. Подумать, что он… или, раз уж на то пошло, его сестры – недоумки. Это было оскорблением его святой матери, которая не могла родить дебила.

Он отсек поток энергии и убрал руки от сферы. Мгновение смотрел на нее, улыбаясь, думая о том, что сейчас произойдет с этим нехорошим местом.

Вой сирен стал оглушающим, достиг пронзительного максимума, а потом разом стих.

– Пришла помощь, Томас, – сказал Конфетка и рассмеялся.

Положил одну руку на сферу и толкнул ее. Она полетела через комнату, как баллистическая ракета, стартовавшая из шахты. Пробила стену за кроватью Дерека, оставив после себя огромную дыру, пересекла коридор, пробила противоположную стену, а потом все прочие, которые попадались ей на пути, разбрасывая искры, поджигая все вокруг.

Конфетка услышал крики людей, сильный взрыв и исчез, чтобы появиться в маленьком домике в Плейсентии.

Глава 52

Бобби стоял на обочине автострады, держась за открытую дверцу, жадно хватая ртом воздух. Чуть раньше он не сомневался, что его вырвет, но позыв прошел.

– Ты в порядке? – озабоченно спросила Джулия.

– Я… думаю, да.

Мимо пролетали автомобили. Каждый обдавал порывом ветра и ударной волной, отчего Бобби казалось, что он, Джулия и «тойота» по-прежнему движутся со скоростью восемьдесят пять миль в час, только он держится за открытую дверцу, Джулия – за его плечо, каким-то магическим образом их ноги перемещаются над мостовой, а за рулем никого нет.

Сон сильно встревожил и дезориентировал его.

– Если уж на то пошло, совсем это не сон. – Он не поднимал головы, смотрел на гравий на обочине, не удивился, если бы вернулось желание блевануть. – Никакого сходства с тем сном о нас, музыкальном автомате и океане кислоты.

– Но снова о Плохом.

– Да. Но сном это назвать нельзя, потому что… у меня в голове зазвучали слова.

– Откуда они взялись?

– Не знаю.

Он рискнул поднять голову, перед глазами все поплыло, но на этот раз к горлу не подкатила тошнота.

– «Плохой… берегитесь… там свет, который вас любит…» Всего я не помню. Слова были такие громкие, словно кто-то выкрикивал их в рупор, приставив его к моему уху. Да только и это неправильная трактовка, потому что в действительности я не слышал никаких слов, они просто возникли в моей голове. Но они чувствовались громкими, если в этом есть хоть какой-то смысл. И не было образов, как во сне. Только чувства, такие сильные, что сбивали с толку. Страх и радость, злость и прощение… а под самый конец такое странное чувство умиротворенности, которое я… не могу описать.

Мимо пролетел огромный трейлер-восемнадцатиколесник. Напоминающий левиафана, поднявшегося из морских глубин, сгусток звериной силы, холодной ярости и ненасытного голода. По какой-то причине, глянув на него, Бобби подумал о человеке, которого видел на пляже в Пуналуу, и по его телу пробежала дрожь.

– Ты в порядке? – вновь спросила Джулия.

– Да.

– Точно?

Он кивнул:

– Чуть кружится голова. Ничего больше.

– Что теперь?

Он посмотрел на нее:

– А разве есть варианты? Мы едем в Санта-Барбару, в Эль-Энканто-Хайтс, чтобы завершить это дело… так или иначе.

Конфетка материализовался в арке между гостиной и столовой. В обеих комнатах никого не было.

Из глубины дома доносилось жужжание, которое он сразу идентифицировал: электрическая бритва. Жужжание смолкло. Остался только шум льющейся воды и гудение вентилятора.

Он уже собрался двинуться в коридор и к ванной, чтобы застать мужчину врасплох, когда с противоположной стороны послышалось шуршание бумаги.

Конфетка пересек гостиную, остановился в дверном проеме кухни. Размерами она уступала кухне в доме матери, зато сияла чистотой, какой после смерти матери их кухня не знала.

У стола, спиной к нему, сидела женщина в синем платье. Она склонилась над журналом, переворачивала страницы, словно хотела найти интересную статью, достойную прочтения.

Конфетка куда в большей степени по сравнению с Фрэнком контролировал свои телекинетические способности, в частности мог телепортироваться, не вызывая столь сильных колебаний воздуха и с меньшим шумом. Тем не менее его удивило, что женщина не поднялась из-за стола и не пошла посмотреть на источник звуков, которые вдруг послышались в ее доме. В принципе, такие звуки не могли не пробудить ее любопытство.

Она перевернула еще несколько страниц, наклонилась чуть ниже, начала читать.

Стоя позади женщины, он видел немногое. Густые, пышные волосы, такие же черные, как сама ночь. Хрупкие плечи и спина. Ноги, обе с одной стороны стула, перекрещенные в лодыжках, стройные. Изгиб бедер, будь он мужчиной, которого интересовал секс, наверное, возбудил бы его.

Гадая, какое у нее лицо… и внезапно охваченный желанием узнать, какова на вкус ее кровь, он переступил порог, сделал три шага к женщине. Не пытался свести шум к минимуму, но она не подняла головы, не оторвалась от журнала. И поняла, что она не одна, лишь когда он схватил ее за густые волосы и рывком сдернул со стула.

Поставил на ноги, развернув лицом к себе, и она тут же возбудила его. Нет, он остался равнодушным к ее стройным ногам, пышным бедрам, узкой талии, высокой груди. И даже ее прекрасное лицо не произвело на него никакого впечатления. Возбудило его другое. Что-то в серых глазах. Назовите это жизненной силой. Она была более живой, чем большинство людей, сила эта так и пульсировала в ней.

Она не закричала, лишь начала рычать то ли от страха, то ли от злости, потом принялась дубасить его обоими кулаками. По груди, по лицу.

Жизненная сила! Да, эту женщину переполняла жизнь, била в ней ключом, ее жизненная сила возбудила его куда сильнее всех остальных прелестей.

Он по-прежнему слышал шум льющейся воды, гудение вентилятора и точно знал, что сможет взять ее, не привлекая внимание мужчины, если, конечно, не позволит ей закричать. Он ударил ее в висок кулаком, вырубил до того, как женщина успела испустить первый крик. Она обвисла в его руке, сознание не потеряла, но лишилась способности к сопротивлению.

В предвкушении удовольствия Конфетка уложил ее спиной на стол, широко раздвинул свисающие за край ноги, встал между ними, но не для того, чтобы изнасиловать, мысль о столь мерзком деянии даже не пришла ему в голову. Когда он наклонялся над ней, она смотрела на него мутным взглядом, еще не придя в себя от удара. Но тут глаза ее начали проясняться. И когда он увидел заполнивший их ужас, то приник к шее, глубоко вонзил в нее зубы и добрался до крови, чистой и сладкой, возбуждающей.

Она извивалась и дергалась под ним.

Такая живая. Такая восхитительно живая. Еще живая.

Когда посыльный привез пиццу, Ли Чен принес ее в кабинет Бобби и Джулии и предложил Холу составить ему компанию.

Хол отложил книгу, но ноги с кофейного столика не убрал.

– Ты знаешь, что это блюдо делает с твоими артериями?

– Ну почему сегодня буквально все озаботились моими артериями?

– Ты такой милый молодой человек. Мы же не хотим, чтобы ты умер, не дожив до тридцати. А кроме того, нам придется гадать, какую бы ты носил одежду, если б остался среди живых.

– Ничего из того, что носишь ты, будь уверен.

Хол наклонился вперед и заглянул в коробку, которую протягивал ему Ли.

– Выглядит неплохо. Правило первое: привозя тебе пиццу, они продают услугу, а не качество еды. Но эта выглядит неплохо. Ты даже сразу можешь сказать, где заканчивается пицца и начинается картон.

Ли оторвал крышку, положил ее на кофейный столик, потом выложил на эту самодельную тарелку два куска пиццы.

– Ты не собираешься дать мне половину?

– А как же холестерин?

– Слушай, холестерин – всего лишь животный жир, не мышьяк.

Когда сильное сердце женщины перестало биться, Конфетка тут же оторвался от нее. И пусть кровь продолжала течь из растерзанной шеи, он уже не мог выпить ни капли. Сама мысль о том, чтобы пить кровь трупа, вызывала тошноту. Он вспомнил принадлежащих его сестрам кошек, всякий раз сжиравших ту, которая умерла, и лицо его перекосило от отвращения.

Едва он оторвал мокрые губы от ее шеи, как услышал, что в глубине дома открылась дверь. Шаги приближались. Конфетка быстро обошел стол, с тем чтобы он и мертвая женщина оказались между ним и дверью в столовую. Понимал, судя по тому, что он «считал» с альбома с картинками в комнате Томаса, Клинт – твердый орешек, справиться с которым будет сложнее, чем с большинством людей. Вот и предпочел занять позицию, позволяющую оценить противника, а не пытаться застать его врасплох.

Клинт появился в дверном проеме. Если не считать одежды – серые брюки, синий блейзер, темно-бордовый пуловер и белая рубашка, – выглядел он точно так же, как и на психическом следе, который Конфетка «считал» с альбома Томаса. И мышцы у него, похоже, были железными. Густые черные волосы он зачесал назад. Лицо словно вырубили из гранита, глаза смотрели сурово.

Возбужденный только что совершенным убийством, со вкусом свежей крови на губах, Конфетка с интересом наблюдал за мужчиной, гадая, что теперь произойдет. Вариантов было много, скучного среди них – ни одного.

Но Клинт отреагировал совсем не так, как мог ожидать Конфетка. Не выказал удивления, увидев распростертую на столе мертвую женщину, не пришел в ужас, потеря женщины не потрясла его, не разъярила. Что-то изменилось в его лице, все выглядело так, словно под кожей пришли в движение тектонические плиты, перемещение которых вызывает землетрясение.

Наконец он встретился с Конфеткой взглядом и произнес лишь одно слово:

– Ты.

Этого слова хватило, чтобы Конфетка встревожился. Получалось, что мужчина узнал его, но ведь такого просто не могло быть… а потом Конфетка вспомнил Томаса.

Если Томас рассказал о нем мужчине… а может, и другим людям тоже… После смерти матери Конфетка ни разу не испытывал столь сильного испуга. Свою службу в армии мстителей Господних он полагал глубоко личным делом, секретом, о котором не могли знать вне семьи Поллард. Его мать предупреждала: гордиться тем, что выполняешь работу, порученную тебе Господом, – это нормально, но гордыня может привести к падению, если похваляться своей избранностью перед другими. «Сатана, – говорила она ему, – постоянно выискивает имена солдат армии Божьей, а ты – один из них, а когда их находит, то убивает, насылая червей, которые пожирают их изнутри, червей толстых, как змеи, и сжигает в огне. Если ты не сможешь хранить этот секрет, то умрешь и отправишься в ад из-за своего длинного языка».

– Конфетка, – добавил Клинт.

Произнесенное Клинтом его собственное имя развеяло последние сомнения в том, что секрет перестал быть достоянием единственно семьи Поллард, а следовательно, он, Конфетка, угодил в серьезный переплет, пусть сам и не нарушал обет молчания.

Он представил себе, как в этот самый момент Сатана в каком-то темном и заполненном паром месте поднял голову и спросил: «Кто? Как, там, его назвали? Какое у него имя? Конфетка? Какая такая конфетка?»

В ярости, пусть и испуганный, Конфетка двинулся вокруг стола, гадая, узнал ли Клинт его имя от Томаса, с намерением заставить мужчину поделиться с ним всем, что он знал. А потом убить.

Неуловимым движением, столь же неожиданным для Конфетки, как и нулевая реакция на смерть жены, Клинт сунул руку под пиджак, вытащил револьвер и выстрелил дважды.

Возможно, выстрелов было больше, но Конфетка услышал только два. Первая пуля попала в живот, вторая – в грудь, отбросив его назад. К счастью для Конфетки, голова и сердце остались невредимыми. Если бы пуля повредила мозговую ткань, нарушив загадочную и хрупкую связь между мозгом и душой, оставив душу в ловушке поврежденного мозга, прежде чем он успел бы их разделить, то лишился бы способности телепортироваться, остался бы на месте, уязвимый для новых пуль. А если бы точно направленная пуля остановила его сердце до того, как он успел дематериализоваться, он бы просто упал мертвым там, где стоял. Только эти две раны могли прикончить его. Конфетка мог многое, но не был бессмертен. Поэтому поблагодарил Бога за то, что Он позволил ему вернуться из кухни в дом матери живым.

Вентура-фривей. Джулия ехала быстро, но не так быстро, как раньше. В стереосистеме Бенни Гудмена сменил Арти Шоу.

Бобби размышлял, разглядывая в боковое окно ночной пейзаж. Не мог не думать о словах, которые вдруг взорвались у него в голове с грохотом бомбы и яркостью хорошо разожженного костра. Он уже сумел прийти в себя после кошмара, который приснился ему на прошлой неделе; в конце концов, кошмары снятся если не всем, то очень и очень многим. Да, сон был на удивление ярким, чуть ли не более реальным, чем сама жизнь, но ничего сверхъестественного в том кошмаре не было… или он просто убедил себя, что не было. Но слова – совсем другое дело. Он не мог поверить, что они вырвались из его подсознания. Сон, эти сложные фрейдистские послания, сочетание каких-то сцен и символов… да, тут в принципе все понятно; как ни крути, эвфемизмы и метафоры – продукты подсознательного. Но этот словесный взрыв более всего напоминал срочную телеграмму, переданную по проводу, вживленному прямо в его мозг.

Если Бобби не размышлял, то ерзал на сиденье. Из-за Томаса.

По какой-то причине чем больше он думал об этих словах, тем чаще мысли возвращались к Томасу. Он не находил связи между Томасом и словесным взрывом, старался выбросить Томаса из головы, сосредоточиться на поиске объяснения случившегося. Однако Томас мягко, но настойчиво возвращался. И какое-то время спустя у Бобби возникло крайне неприятное ощущение, что связь между Томасом и словесным взрывом есть, хотя он и представить себе не мог, какая именно.

Они отматывали милю за милей, приближаясь к западной оконечности долины, и у Бобби крепло предчувствие, что Томас в опасности. Причем навлекли ее он и Джулия.

Но от кого могла исходить эта опасность? Или от чего?

Самой большой опасностью, с которой могли столкнуться он и Джулия, был Конфетка Поллард. Но и тут речь шла только о будущей опасности, потому что пока Конфетка даже не подозревал об их существовании, не мог знать, что они работают на Фрэнка Полларда. Возможно, при удачном раскладе никогда об этом не узнает. Да, Конфетка видел его на пляже в Пуналуу вместе с Фрэнком, но никак не мог вычислить, что это он, Бобби. И опять же, даже если бы Конфетка узнал, что Фрэнк обратился за помощью в детективное агентство «Дакота-и-Дакота», Томас остался бы в стороне, потому что был другой, отдельной частью их жизни. Правильно?

– Что-то не так? – спросила Джулия, перестроившись левее на одну полосу, чтобы обогнать очередной восемнадцатиколесник.

Он решил, что нет никакого смысла говорить ей о том, что Томасу, возможно, грозит опасность. Она могла расстроиться, встревожиться. И из-за чего? Только потому, что у него слишком богатое воображение? Томас в «Сиело виста», в полной безопасности.

– Бобби, что-то идет неправильно?

– Все в порядке.

– А чего ты ерзаешь?

– Проблемы с простатой.

«Шанель номер пять», мягкий свет лампы, уютные розы обивки, обоев…

Конфетка облегченно рассмеялся, материализовавшись в спальне, пули остались на кухне домика в Плейсентии, более чем в сотне миль от дома матери. Раны затянулись, словно их никогда и не было. Он потерял с унцию крови и крошечные ошметки плоти, потому что одна из пуль пронзила его насквозь, вышла из спины вместе с кусочками мышц и кожи, прежде чем он успел покинуть кухню. Все прочее осталось на месте, и тело даже не успело почувствовать боль.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Кровь сероглазой женщины не пятнала ни губы, ни подбородок. Он оставил ее на кухне, как оставлял воду, если телепортировался из-под дождя. Но во рту по-прежнему ощущался ее вкус. А выражение лица однозначно говорило о том, что его «разговор» с Клинтом еще не закончен.

Полагаясь на фактор внезапности и на свою способность точно определять место прибытия, учитывая, что в кухне и комнатах он уже побывал, Конфетка вернулся в дом Клинта. Он намеревался материализоваться в дверном проеме между кухней и столовой, непосредственно за спиной мужчины, напротив того места, где стоял перед тем, как исчезнуть.

Но то ли две вонзившиеся в него пули потрясли Конфетку больше, чем он того ожидал, то ли градус бурлящей в нем ярости превысил некий критический предел и сказался на степени концентрации. Какой бы ни была причина, материализовался он у двери, справа от Клинта, а не за его спиной, и недостаточно близко, чтобы броситься на него и вырвать револьвер до того, как Клинт успел бы нажать на спусковой крючок.

Да только Клинта на кухне не было. Как и тела женщины. Только пятна крови на столе указывали место, где ее лишили жизни.

Конфетка отсутствовал не более минуты: время, проведенное в спальне матери, плюс секунды или доли секунды на путешествие туда-обратно. Он ожидал, что по возвращении найдет Клинта склонившимся над трупом, горюющим или прощупывающим пульс. Но как только Конфетка исчез, Клинт, получается, подхватил тело и… И что? Должно быть, покинул дом, надеясь, что женщина не умерла, увозя ее, на случай возвращения Конфетки.

Тихонько выругавшись и тут же мысленно попросив у матери и Бога прощения за невоздержанность в словах, Конфетка попытался открыть дверь в гараж. Заперта. Если бы Клинт уходил через эту дверь, едва ли он стал бы запирать ее за собой.

Конфетка выскочил из кухни, через столовую добрался до прихожей, оглядел лужайку перед домом, улицу. Но тут до него донесся шум из глубины дома, и он замер, не успев протянуть руку к замку входной двери. Развернулся, осторожно двинулся к коридору, который вел к спальням.

В одной горел свет. Он подкрался к двери, заглянул в комнату.

Клинт как раз уложил женщину на большую двуспальную кровать. На глазах Конфетки поправил юбку, натянув на колени. Револьвер он по-прежнему держал в правой руке.

Во второй раз за последний час Конфетка услышал приближающийся вой полицейских сирен. Должно быть, соседи услышали выстрелы и вызвали полицию.

Клинт увидел, что он стоит в дверях, но не поднял револьвер. И ничего не сказал, никакие эмоции не отражались на его каменном лице. Казалось, он онемел и оглох. Эти странности в поведении мужчины заставили Конфетку нервничать, лишили уверенности.

Он понимал: вероятность того, что Клинт продолжал стрелять и после телепортации Конфетки в дом матери после второго попадания, велика. Возможно, он расстрелял все патроны, рефлекторно нажимая на спусковой крючок, указательным пальцем правой руки управлял не здравый смысл, а страх или ярость. Он не мог успеть перенести женщину в спальню и перезарядить револьвер, не уложился бы в ту минуту, которую отсутствовал Конфетка. То есть ему, Конфетке, ничего не грозило, если бы он подошел сейчас к Клинту и отнял у него револьвер.

Но он остался в дверном проеме. Каждая из тех двух пуль могла угодить прямо в сердце. Способности его были велики, но он не мог превратить в пар летящую в него пулю.

Вместо того чтобы выстрелить в Конфетку или броситься на него, мужчина отвернулся от незваного гостя, обошел кровать с другой стороны, вытянулся на ней рядом с женщиной.

– Какого черта? – вырвалось у Конфетки.

Одной рукой Клинт взялся за мертвую руку. Вторая сжимала револьвер. Он повернулся к жене лицом, глаза его блеснули так и не вылившимися из них слезами. Потом сунул ствол под подбородок и нажал на спусковой крючок.

Увиденное потрясло Конфетку до такой степени, что он не мог сдвинуться с места, не знал, что делать дальше. Из оцепенения его вывел все тот же нарастающий вой сирен. Он понял, что ниточка, ведущая от Томаса к Бобби и Джулии, кем бы они ни были, может оборваться здесь, если он не найдет связь между ними и покончившим с собой мужчиной. Если он хочет выяснить, откуда у Томаса такие способности, как Клинт узнал его имя и скольким еще оно известно, если он хочет знать, сколь велика грозящая ему опасность, действовать следовало быстро.

Он поспешил к кровати, перевернул мужчину на бок, достал бумажник из заднего кармана брюк. Просмотрел содержимое, нашел лицензию частного детектива. А в другом пластиковом окошке лежала визитная карточка частного детективного агентства «Дакота-и-Дакота».

Конфетка вспомнил смутный образ офиса этого агентства, который мелькнул в голове, когда он находился в комнате Томаса и держал в руках альбом с картинками. На карточке был адрес. А под строкой «КЛИНТ КАРАГИОСИС» он увидел другую строчку, набранную более мелким кеглем: «Роберт и Джулия Дакота».

Снаружи сирены смолкли. Кто-то уже барабанил в парадную дверь. Два голоса кричали: «Полиция!»

Конфетка отбросил бумажник и вытащил револьвер из руки мужчины. Откинул барабан. Револьвер был пятизарядный, и гильзы остались в гнездах. На кухне Клинт выстрелил четыре раза. Даже будучи вне себя от ярости, он тем не менее оставил последний патрон для себя.

– И все из-за женщины? – в недоумении спросил Конфетка, словно мертвец мог ему ответить. – Только потому, что ты больше не мог заниматься с ней сексом? Почему секс так много значит? Разве ты не мог бы заниматься сексом с другой женщиной? Почему секс именно с этой был столь важен, что ты не захотел без этого жить?

В дверь по-прежнему барабанили. Кто-то что-то говорил в мегафон, но Конфетка не обращал внимания на слова.

Он бросил револьвер, вытер руку о брюки, внезапно почувствовав, что коснулся чего-то мерзкого, грязного. Мертвец, которому принадлежал револьвер, был, похоже, одержим сексом. Этот мир, несомненно, клоака похоти и разврата. Конфетка порадовался, что Бог и мать избавили его от грешных желаний, которые, наверное, заразили всех остальных.

И покинул этот дом греха.

Глава 53

Удобно устроившись на диване, Хол Яматака держал в одной руке кусок пиццы, а во второй – роман Макдоналда, когда услышал какие-то звуки, похожие на те, что могла издавать флейта. Выронил и пиццу, и книгу, вскочил.

– Фрэнк?

Наполовину открытая дверь в кабинет распахнулась не потому, что кто-то толкнул ее, а от внезапного порыва ветра, подувшего из приемной, достаточно сильного, чтобы сдвинуть дверь с места.

– Фрэнк? – повторил Хол.

Пока он пересекал кабинет, звуки смолкли, ветер утих. Но когда подошел к двери, атональные звуки вернулись, а порыв ветра взъерошил его волосы.

Слева от двери стоял стол секретаря. Напротив стола находилась дверь, понятное дело запертая, которая вела в общий коридор, где располагались офисы других компаний. Еще одна, и последняя, других не было, дверь в дальнем конце прямоугольного помещения тоже была закрыта, но не на замок. Она вела во внутренний коридор, который соединял остальные кабинеты офиса детективного агентства «Дакота-и-Дакота», всего шесть, включая и компьютерный центр, где в этот самый момент работал Ли Чен, и туалет. Через эти закрытые двери он бы не услышал ни журчания воды в трубах, ни завывания ветра, следовательно, источник звуков определенно находился в приемной.

Дойдя до середины помещения, он огляделся.

В третий раз зазвучала флейта, дохнул ветер.

– Фрэнк? – вновь повторил Хол и краем глаза заметил мужчину, который появился у двери в общий коридор, справа и практически сзади от него.

Повернувшись, понял, что это не Фрэнк. Этого человека Хол видел впервые, но узнал сразу. Конфетка. И никто другой. Именно этого мужчину Бобби встретил на пляже Пуналуу, именно его приметы сообщил Холу Клинт.

Хол был невысок ростом, но широк в плечах, поддерживал отменную физическую форму и не помнил случая, чтобы он кого-то испугался. Конфетка был на восемь дюймов выше, но Холу приходилось иметь дело и с более высокими мужчинами. Однако Конфетка был прирожденным атлетом, из тех, кто рождается с крепкими костями, на которых нарастает мощная мускулатура, независимо от того, качал он мышцы или нет. Однако чувствовалось, что Конфетка проводил немало времени на тренажерах. Но и Хола отличало такое же строение тела, и мышцы его были покрепче, чем у многих. Поэтому ни рост Конфетки, ни мощь мускулатуры его не впечатлили. А что испугало, так это аура безумия, ярости и насилия, которую этот человек излучал столь же интенсивно, как недельной давности труп источает смердящий запах смерти.

В то самое мгновение, когда брат Фрэнка появился в приемной, Хол учуял его безумную свирепость точно так же, как здоровый пес чувствует бешенство в больном, и отреагировал соответственно. Он был в носках, без револьвера и не видел рядом ничего такого, что могло бы сойти за оружие, поэтому развернулся и бегом бросился в кабинет боссов. Он знал, что полуавтоматический браунинг калибра девять миллиметров крепится пружинной защелкой к днищу среднего ящика стола Джулии, между тумбами, на всякий пожарный случай. Ранее, правда, такого случая не возникало ни разу.

Хол не был виртуозом восточных единоборств, хотя, учитывая его внешность, что лицо, что фигуру, никто в этом не сомневался, но достаточно хорошо владел приемами тхэквондо. Однако только полный идиот мог попытаться вступить в рукопашный бой с несущимся на тебя разъяренным быком, которого под хвост ужалил шмель.

Он успел добраться до двери, прежде чем Конфетка схватил его за шиворот и дернул, пытаясь сбить с ног. Рубашка разорвалась по швам, и безумец остался с клоком материи в руке.

Хол едва не потерял равновесие и в кабинете наткнулся на большой стул Джулии, который стоял посреди комнаты (четыре других стула были расставлены полукругом), так потребовалось Джекки Джекксу во время сеанса гипноза. Хол ухватился на спинку стула Джулии, чтобы удержаться на ногах. Стул был на колесиках, а потому покатился к столу.

Безумец ворвался следом, прижал Хола к стулу, стул – к столу. Нависнув над Холом, огромными кулаками принялся молотить по корпусу.

Руки Хола находились внизу, в первые мгновения тело оставалось беззащитным, но он сцепил их, выставил большие пальцы и резко поднял вверх, между работающими, как поршни, руками Конфетки, и ударил в адамово яблоко. Удар был достаточно сильным, чтобы заставить Конфетку вскрикнуть от боли, а Хол вонзил ногти больших пальцев в плоть безумца и, сдирая кожу, рванул вверх, к подбородку.

Задыхаясь, не в силах пропустить воздух в легкие, Конфетка подался назад, подняв обе руки к шее.

Оттолкнувшись от стула, Хол не кинулся за Конфеткой, понимая, что сработала не сила удара, а внезапность и разъяренный бык снова пойдет в атаку. Поэтому, несмотря на боль в боках, вызванную чугунными кулаками Конфетки, с привкусом пиццы во рту, он торопливо обогнул стол, спеша добраться до браунинга калибра девять миллиметров.

Стол был большим, как и зазор между тумбами, где крепился пистолет, Хол не стал наклоняться, чтобы посмотреть, – опасался упустить Конфетку из виду. Поэтому сунул руку под средний ящик, провел справа налево, сунул глубже, провел слева направо.

И в тот момент, когда нащупал рукоятку пистолета, увидел, что Конфетка вытянул перед собой обе руки, ладонями вперед, словно понял, что Хол нашел оружие, и говорил: «Не стреляй, я сдаюсь, хватит!» Но когда Хол вытащил браунинг из-под стола, выдернув его из пружинной защелки, он осознал, что Конфетка не собирался сдаваться: его ладони светились синим светом.

Тяжелый стол вдруг повел себя так, словно изготовленный из бальзы макет в фильме о полтергейсте. Хол еще поднимал пистолет, когда стол врезался в него и потащил назад, к гигантскому окну за его спиной. Стол был шире окна, а потому уперся в стену по обе его стороны, вместо того чтобы вылететь наружу. Но Хол находился по центру окна, низкий подоконник ударил под колени, так что его падению ничто помешать не могло. На мгновение показалось, что металлические жалюзи удержат его, но куда там. Он вынес их вместе с собой через стекло, в ночь, уронив браунинг, даже не выстрелив из него.

Он удивился, что так много времени потребовалось, чтобы пролететь шесть этажей, не такая уж большая высота, но не оставляющая шансов выжить. Он успел восхититься тем, как медленно удаляется от него освещенное окно кабинета Джулии и Бобби, успел подумать о людях, которых любил, и о мечтах, которые не сумел реализовать, успел заметить облака, которые вернулись после наступления сумерек и теперь брызгались легким дождем. А последней стала мысль о садике за маленьким домом в Коста-Месе, где у него круглый год росли цветы, о том, как приятно на заре увидеть капельки росы, сверкающие на алых лепестках…

Конфетка отодвинул в сторону тяжелый стол, выглянул из окна шестого этажа. Лицо обдувал холодный ветер.

Мужчина в носках лежал на спине на широком бетонном тротуаре, подсвеченный уличными фонарями. Среди осколков стекла и изломанных металлических жалюзи. В расширяющейся луже крови.

Кашляя, все еще не без труда втягивая воздух, прижимая руку к саднящей, ободранной шее, Конфетка сожалел о смерти мужчины. Не о том, что тот умер. Просто умер слишком рано. Сначала ему следовало бы устроить допрос с пристрастием, выяснить, кто такие Джулия и Бобби, какое отношение имеют они к этому странному Томасу.

Далее, когда Конфетка телепортировался в приемную, этот парень принял его за Фрэнка. Назвал его Фрэнком. Получалось, что люди из агентства «Дакота-и-Дакота» вели какие-то дела с Фрэнком, во всяком случае, знали о его способности телепортироваться… а следовательно, знали, где найти этого жалкого матереубийцу.

Конфетка полагал, что в этом офисе он нашел бы ответы на все интересующие его вопросы, но его тревожила полиция, которая могла прибыть в самом скором времени (падение человека из окна едва ли могло остаться незамеченным), заставив его поспешно ретироваться. Похоже, в эту ночь полицейские сирены преследовали его по пятам.

Пока, однако, сирен он не слышал. Может, на этот раз ему повезло. Может, никто ничего не слышал и не видел. Маловероятно, чтобы кто-нибудь работал в других офисах. Все-таки на часах без десяти девять вечера. Разве что уборщики пылесосили коридоры да очищали мусорные корзинки, но они могли не обратить внимания на шум или не услышать его.

Мужчина, который вылетел из окна навстречу смерти, вел себя на удивление спокойно. Даже не закричал. Нет, перед самым контактом с землей вроде бы из его груди вырвался крик, но тут же и оборвался, не набрав силу. Стекло разлетелось со звоном, жалюзи тоже громко задребезжали, но все закончилось очень быстро, прежде чем сторонние наблюдатели, если они и были, смогли бы определить местоположение источника шума.

Улица с четырьмя полосами движения опоясывала торговый центр «Остров моды», обслуживала и административные корпуса вроде этого, расположенные на противоположной стороне, по периферии торгового центра. Очевидно, в момент падения мужчины по улице не проезжал ни один автомобиль.

А тут появились два, один за другим. Проехали мимо, не останавливаясь. Кусты, растущие между тротуаром и мостовой, скрывали покойника от водителей. И административная зона торгового центра, конечно же, не могла быть излюбленным местом для прогулок его посетителей. То есть покойника могли не найти и до утра.

Он посмотрел на рестораны и магазины торгового центра на другой стороне улицы, расположенные в пятистах ярдах, может, чуть дальше. Кто-то выходил из магазинов, направляясь к своим автомобилям, кто-то двигался в обратном направлении, и, похоже, никто ничего не заметил. Да и трудно заметить человека в темной одежде, летящего вниз на фоне темного здания. Благо полет длился считаные секунды.

Конфетка откашлялся, поморщился от боли, плюнул в лежащего внизу человека.

Во рту стоял привкус крови. На этот раз его собственной.

Отвернувшись от окна, он оглядел кабинет, пытаясь понять, где найти нужные ему ответы. Если бы ему удалось определить местонахождение Бобби и Джулии Дакота, они смогли бы объяснить телепатию Томаса и, что более важно, смогли бы вывести его на Фрэнка.

Дважды среагировав на предупреждение детектора радаров и таким образом избежав двух штрафов за превышение скорости, Джулия вновь разогнала «тойоту» до восьмидесяти пяти миль в час, и вскоре они стряхнули с колес пыль Лос-Анджелеса.

Несколько капель упали на лобовое стекло, но дождь закончился, по-настоящему и не начавшись. Она выключила дворники после того, как пару-тройку раз они прошлись по лобовому стеклу.

– В Санта-Барбаре будем примерно через час, – предупредила она, – если по дороге не наткнемся на копа с повышенным чувством долга.

У нее болела шея, она смертельно устала, но не хотела поменяться местами с Бобби: в эту ночь просто не могла представить себя на месте пассажира. Глаза резало от напряжения, но они не закрывались. Скорее всего, уснуть она бы не смогла. События прошедшего дня убили сон, просто не терпелось узнать, что ждало их впереди, не на трассе, а в Эль-Энканто-Хайтс.

С тех пор как, по его терминологии, «словесный взрыв» разбудил Бобби, он сидел в глубокой задумчивости. Она видела, что-то его тревожит, но пока он не хотел об этом говорить.

Какое-то время спустя, чтобы хоть как-то отвлечься от словесного взрыва и вызванных им размышлений, Бобби попытался завести разговор на совершенно другую тему. Уменьшил звук «Американского патруля» Гленна Миллера, спросил:

– Ты когда-нибудь задумывалась, почему из наших одиннадцати сотрудников четверо – азиатского происхождения?

Она не отрывала взгляд от дороги.

– И что с того?

– Как ты думаешь, почему так сложилось?

– Потому что мы нанимаем только первоклассных специалистов, и так уж вышло, что четверо первоклассных специалистов, которые захотели работать у нас, оказались японцем, китайцем и двумя вьетнамцами.

– Это только часть ответа.

– Только часть? А какая другая часть? Ты думаешь, что, возможно, злобный Фу Манчу[35], сидя в своей тибетской крепости, направил на нас контролирующий разум луч и заставил взять их на работу?

– Это тоже часть ответа. А есть еще и третья часть: мне нравятся азиаты. Нравятся их ум, дисциплинированность, аккуратность, стремление к поддержанию традиций и порядку.

– Перечисленное тобой свойственно всем нашим сотрудникам, не только Джейми, Нгуену, Холу и Ли.

– Я знаю. Но мне очень комфортно с азиатами, потому что меня вполне устраивает этот стереотип. Я чувствую, когда работаю с ними, все будет делаться как положено, обстоятельно, без всяких сюрпризов. Вот я и покупаю этот стереотип, потому что я совсем не тот парень, каким всегда тебе казался. Ты готова услышать кое-что шокирующее?

– Всегда, – ответила Джулия.

Очень часто, работая в компьютерном центре, Чен Ли вставлял сиди в «Сони дискмен» и слушал музыку через наушники. Всегда держал дверь закрытой, чтобы его не отвлекали, пусть такая обособленность и не нравилась некоторым сотрудникам. Однако, если перед ним ставилась задача проникнуть в секретные, а потому хорошо защищенные базы данных, к примеру полицейских управлений, концентрация требовалась стопроцентная. Иной раз музыка тоже отвлекала его, все зависело от настроения, но гораздо чаще помогала в работе. К примеру, минималистические соло на рояле в стиле Джорджа Уинстона[36] или рок-н-ролл. В этот вечер он слушал «Хью Льюиса и Ньюс»[37]: «Силу любви», «Сердце рок-н-ролла» и другие хиты. Не отрывая глаз от дисплея (окна в зачаровывающий мир киберпространства), с песней «Плохое – это плохо», изливающейся из наушников, он полностью отрезал себя от окружающего мира. Даже если бы Господь спустился с небес и объявил о незамедлительном уничтожении человечества, эта, безусловно, важная информация прошла бы мимо его ушей.

По кабинету гулял холодный ветерок, врывающийся через разбитое окно, но от нарастающего раздражения Конфетку, наоборот, бросало в жар. Он кружил по просторному кабинету, брал в руки различные вещи, касался мебели, стараясь определить местопребывание Фрэнка и четы Дакота. Пока безрезультатно.

Он мог бы порыться в ящиках стола и бюро, но на это ушел бы не один час, поскольку он не знал, где они могли хранить нужные ему сведения. Опять же, эта информация могла храниться в конверте или папке под кодовым номером, которого он не знал. И, взяв этот конверт или папку в руки, он бы и не понял, что добрался до цели. Да, мать научила его читать и писать, да, читать он любил (правда, потерял интерес к книгам после ее смерти) и почерпнул из книг массу полезного и интересного, но при этом куда больше доверял тому, что могли открыть его особые способности.

Он уже обследовал приемную, нашел домашний адрес и телефон Джулии и Бобби, позвонил, чтобы узнать, дома ли они. Автоответчик предложил оставить сообщение, но он бросил трубку. Его не интересовало, где находится их дом, в который они могли со временем подъехать. Он хотел знать, где они сейчас, в эту самую минуту, ему не терпелось добраться до них, заставить дать ответы на все его вопросы.

Он взял уже третий стакан из-под виски с содовой. Они стояли по всему кабинету. Психический след на этом стакане показал ему образ человека, которого звали Джекки Джеккс, и Конфетка злобно отшвырнул стакан. Он ударился о диван, упал на ковер, но не разбился. Этот Джеккс оставлял яркий психический след на всем, к чему прикасался, как собака со слабым мочевым пузырем метит вонючими каплями все на своем пути. Конфетка чувствовал, что сейчас Джеккс на многолюдной вечеринке где-то в Ньюпорт-Бич. Чувствовал и другое: попытка найти Фрэнка и Дакотов через Джеккса ни к чему не приведет. Но все равно, если бы Джеккс сейчас был один, Конфетка перенесся бы к нему и убил только потому, что оставшаяся в кабинете аура этого парня ужасно его раздражала.

Или он еще не нашел предмет, который кто-то из Дакотов держал в руках достаточно долго, чтобы оставить на нем психический след, или они относились к тем людям, чьи психические следы практически не считывались. По причинам, Конфетке совершенно непонятным, интенсивность психического следа разных людей могла сильно отличаться.

Вот и след Фрэнка он всегда находил не без труда, а сегодня приходилось затрачивать гораздо больше усилий. Он вновь и вновь чувствовал, что Фрэнк побывал в этом помещении, но никак не мог найти хотя бы одну вещь, на которой осела аура брата.

Наконец он занялся стульями, начав с самого большого. Пройдясь пальцами по обивке, задрожал от возбуждения, сразу понял, что именно на этом стуле недавно сидел Фрэнк. На одном из подлокотников он обнаружил маленькую дырочку в виниле. И когда накрыл ее большим пальцем, увидел Фрэнка ясно и отчетливо.

В разных местах, где побывал Фрэнк, поднявшись с этого стула. Коттедж в горах, квартира в Сан-Диего, где он жил четырьмя годами раньше, ржавые ворота дома матери на Пасифик-Хилл-роуд, кладбище, уставленный книжными стеллажами кабинет, где он пробыл считаные мгновения, поэтому Конфетка ничего не успел разглядеть, Пуналуу-Бич, где Конфетка едва не настиг его… Слишком много образов из слишком многих прыжков, они накладывались друг на друга, и он уже не мог отличить одно место от другого.

В отвращении он оттолкнул от себя стул и повернулся к кофейному столику, на котором стояли еще два стакана. Оба с растаявшим льдом и виски. Он взял один и сразу увидел Джулию Дакота.

Пока Джулия мчалась к Санта-Барбаре с такой скоростью, словно участвовала в тестовых заездах перед гонкой «500 миль Индианаполиса», Бобби поделился с ней своим шокирующим открытием: он, оказывается, не такой бесшабашный, каким казался со стороны. Во время путешествий с Фрэнком, особенно в те моменты, когда он превращался в разум и миллиарды несвязанных атомов, он понял, как ему близки и дороги стабильность и порядок. И его любовь к свингу основана прежде всего на четкости музыкальных конструкций этого жанра. И он совсем не либерал, каким всегда полагал себя, а консерватор, так что традиционность он ценит гораздо больше, чем мог ранее предположить.

– Короче, все это время ты думала, что вышла замуж за беззаботного парня а-ля молодой Джеймс Гарнер[38], а в действительности ты связала себя узами брака с парнем а-ля Чарльз Бронсон[39].

– Я все равно могу с тобой жить, Чарли.

– Между прочим, это серьезно. Мне уже за тридцать. Я не ребенок. Мне давным-давно следовало разобраться в себе.

– Ты и разобрался.

– Правда?

– Ты любишь порядок, причинно-следственную связь, логику… вот почему ты и выбрал профессию, где можешь поправить то, что сделано неправильно, помочь невиновным, наказать виноватых. Вот почему ты разделил со мной Мечту… чтобы обрести порядок в нашей маленькой семье, выйти из хаоса мира, в котором мы живем, создать маленький островок спокойствия и умиротворенности. Вот почему ты не позволил мне приобрести «Уэрлитзер – девятьсот пятьдесят»… эти трубки, по которым бегут пузырьки, эти прыгающие газели… для тебя слишком много хаоса.

Какое-то время он молчал, удивленный ее ответом.

На западе лежал бескрайний океан.

– Может, ты права, – нарушил он затянувшуюся паузу. – Может, я всегда знал, какой я на самом деле, глубоко в душе. Но разве тебя не нервировало, что я так долго сам себе дурил голову?

– Ты не дурил. Ты беззаботный, но с толикой Чарльза Бронсона, а это только плюс. Иначе мы просто не смогли бы общаться, потому что во мне больше от Бронсона, чем в ком-либо еще, за исключением самого Бронсона.

– Господи, это правда! – воскликнул он, и оба рассмеялись.

Скорость «тойоты» успела упасть до семидесяти миль, и Джулия разогнала автомобиль до восьмидесяти, прежде чем продолжить:

– Бобби… что на самом деле тебя гложет?

– Томас.

Она искоса глянула на него:

– А при чем тут Томас?

– После того словесного взрыва я не могу отделаться от мысли, что ему грозит опасность.

– А он-то при чем?

– Не знаю. Но на душе у меня полегчает, если мы сможем найти телефон и позвонить в «Сиело виста». Чтобы… на всякий случай.

Она сбросила скорость. Через три мили они свернули с автострады на заправочную станцию. Пока заправщик протирал стекла, проверял уровень масла и заливал в бак бензин, они зашли в магазин и позвонили по телефону-автомату, стоящему между стеллажом с пакетиками чипсов и орешков и автоматом по продаже презервативов, которые теперь появились на каждом углу, спасибо хаосу, привнесенному в мир СПИДом. Вставив в щель кредитную карточку «АТиТ»[40], Бобби набрал номер интерната «Сиело виста» в Ньюпорте.

Не услышал ни длинных, ни коротких гудков. В трубке что-то трещало. А потом механический голос ответил, что с набранным номером связи нет из-за невыясненных неполадок на линии. Далее голос предложил перезвонить позже.

Бобби попробовал связаться с интернатом через телефонистку, но с тем же результатом.

– Сожалею, сэр, – ответила она. – Попробуйте позвонить позже.

– Какие могут быть неполадки на линии?

– Я не знаю, сэр, но уверена, что ремонтная бригада быстро все поправит.

Он не прижимал трубку к уху, чтобы Джулия могла слышать весь разговор. Повесив трубку, посмотрел на жену:

– Давай вернемся. Я чувствую, что мы нужны Томасу.

– Вернемся? До Санта-Барбары ехать полчаса. До дома гораздо дольше.

– Возможно, мы ему нужны. Это не очень сильное чувство, но оно не отпускает.

– Если ему срочно требуется помощь, то мы все равно не успеем. А если срочности нет, тогда лучше поехать в Санта-Барбару и позвонить в интернат из мотеля. Если он заболел или поранился, сразу поедем обратно. Потеряем час, не больше.

– Ну…

– Он – мой брат, Бобби. Мне он дорог никак не меньше, чем тебе, и я говорю, все будет нормально. Я тебя люблю, но с даром предвидения у тебя не очень.

Он кивнул:

– Ты права. Я просто… нервничаю. Никак не приду в себя после путешествия с Фрэнком.

Когда они вернулись на автостраду, с моря потянулись тонкие щупальца тумана. Полил дождь, но тут же перестал. Однако чернота нависшего над ними неба и неподвижность воздуха обещали очередную грозу.

Бобби подал голос, когда они уже отъехали от автозаправочной станции на пару миль:

– Мне следовало позвонить Холу. Пока он сидит, дожидаясь Фрэнка, мог бы воспользоваться нашими контактами в телефонной компании и полиции, чтобы убедиться, что в «Сиело виста» все в порядке.

– Если неполадки на линии не устранят, ты сможешь позвонить Холу из мотеля, – ответила Джулия.

Слабый психический след на стакане открыл Конфетке образ Джулии Дакоты. Раньше то же лицо просочилось из мозга Томаса, правда оно было идеализированным. Шестым чувством Конфетка обнаружил, что из офиса она поехала домой, по адресу, который он уже нашел на столе секретаря. Дома пробыла короткое время, а потом куда-то уехала в автомобиле, с другим человеком, скорее всего с мужчиной по имени Бобби. Ему бы хотелось узнать больше, он сожалел, что ее психический след не столь информативен в сравнении со следами, оставленными Джекксом.

Он поставил стакан и решил отправиться в ее дом. Хотя она и Бобби уже уехали, он надеялся найти там какую-нибудь вещь, которая, как и стакан, позволит ему и дальше пойти по их следу. Ничего не найдя, он мог вернуться и продолжить поиски здесь, если, конечно, сюда не прибудет полиция, обнаружив лежащего на земле мертвеца.

Ли выключил компьютер, выключил сиди-плеер («Хью Льюис и Ньюс» не успели допеть «Шагая по тонкой струне») и снял наушники. Находясь в прекрасном настроении после длительного и продуктивного пребывания в стране кремния и арсенида галлия, он встал, потянулся, зевнул и посмотрел на часы. Начало десятого. Он находился на работе чуть больше двенадцати часов.

Казалось бы, у него должно было остаться только одно желание: плюхнуться в постель и проспать полдня. Но он решил на несколько минут заскочить в свою квартиру в кондоминиуме, расположенном в десяти минутах езды от работы, встать под душ, переодеться и принять участие в ночной жизни города. На прошлой неделе он нашел новый клуб, «Атомная усмешка», где звучала громкая музыка, напитки не разбавляли, порядки царили крайне либеральные, а женщины изнывали от страсти. Ему хотелось немного потанцевать, немного выпить, а потом найти телку, которая мечтала бы, чтобы ее затрахали до потери пульсации.

В этот век новых болезней секс стал занятием рискованным; иногда возникало ощущение, что глоток воды, вина или коктейля из чужого стакана равносилен самоубийству. Но после дня, проведенного в подчиняющейся жестким законам логики вселенной микрочипов, хотелось чего-то безумного, хотелось немного рискнуть, пройтись по краю пропасти, на дне которой царил хаос, чтобы жизнь состояла не из одной только логики.

Тут он вспомнил, как Фрэнк и Бобби исчезли у него на глазах. И задался вопросом: а может, на этот день приключений достаточно?

Он взял со стола последние распечатки. В них речь шла о необычайно странном поведении мистера Синего, который являл собой хаос в образе человеческом. Ли открыл дверь, выключил свет, вышел в коридор, через другую дверь проследовал в приемную с намерением оставить распечатки на столе Джулии и попрощаться с Холом, прежде чем уйти.

Когда вошел в кабинет Бобби и Джулии, у него создалось впечатление, что Национальная федерация по рестлингу только что провела там очередной чемпионат. Перевернутая мебель, разбитые стаканы, стол Джулии, сдвинутый к стене, перекошенный, с отломившейся ножкой.

– Хол?

Нет ответа.

Ли осторожно открыл дверь в примыкающий туалет.

– Хол?

Никого.

Он подошел к разбитому окну. В раме остались маленькие кусочки стекла. Маленькие и заостренные.

Одной рукой опираясь о стену, Ли Чен осторожно наклонился вперед. Посмотрел вниз. И третий раз повторил, уже совсем другим тоном:

– Хол?!

Конфетка материализовался в прихожей дома Бобби и Джулии, темного и молчаливого.

Шея его излечилась, от раны не осталось и следа, его радовало, что приключения этой ночи еще не закончились.

Он сразу начал поиски, коснувшись дверной ручки, но ничего не почувствовал, возможно, потому, что Дакоты лишь на доли мгновения касались ручки, входя в дом и выходя из него.

Конечно, человек мог коснуться сотни предметов, но оставить психический след только на одном из них, а часом позже коснуться их же и пометить все своей аурой. Причины этого явления оставались для Конфетки столь же загадочными, как и увлечение столь многих людей сексом. Он благодарил мать за дарованный ему талант находить людей по психическому следу, как и за все остальные, но этот метод поиска иной раз сопровождался серьезными трудностями, а то и вовсе не приносил результата.

В гостиной и столовой дома мебели не было, так что от поисков здесь пришлось отказаться, но по какой-то причине пустота комнат ему приглянулась и он почувствовал себя как дома. У Конфетки собственная реакция вызвала недоумение. Во всех комнатах дома матери мебели хватало, пусть теперь стулья, кресла, диваны, столы, торшеры покрылись пылью, пахли плесенью. Потом он понял, в чем дело: как и Дакоты, он жил лишь в малой части просторного дома и ему было без разницы, есть мебель и ковры в большинстве комнат или нет, открыты они или заперты на ключ.

Кухня и маленькая гостиная были обставлены. Здесь, очевидно, жили. Конфетка сомневался, что они заглянули в маленькую гостиную за те несколько минут, которые провели в доме, но вот на кухне могли и побыть, что-то съесть, чем-то запить еду. Однако прикосновения к ручкам буфета, шкафчиков, холодильника, микроволновой печки, духовки желаемого результата не принесли.

На второй этаж Конфетка поднимался медленно, скользя левой рукой по дубовым перилам. Несколько раз перед его мысленным взором возникали короткие, чуть расплывающиеся образы, и он уже не сомневался, что найдет искомое в их спальне или ванной.

Глава 54

Вместо того чтобы сразу позвонить по номеру 911 и сообщить об убийстве Хола Яматаки, Ли бегом вернулся в приемную, подскочил к столу секретаря, выдвинул, как его и учили, правый нижний ящик, достал лежащую у дальней стенки маленькую записную книжку в коричневой кожаной обложке. Для сотрудников агентства, которые, как и Ли, нечасто выезжали на задания, а потому редко имели дело с многочисленными полицейскими участками округа, но у которых при чрезвычайных обстоятельствах могла возникнуть необходимость связаться с ними, Бобби по каждому участку составил список полицейских, детективов и администраторов, наиболее профессиональных, здравомыслящих и надежных. В коричневой записной книжке имелся и второй список: копов, которых следовало избегать. Тех, кто на инстинктивном уровне не любил частных детективов, тех, кто только вставлял палки в колеса, не принося никакой пользы, и, наконец, тех, кто искренне полагал, что шестеренки полицейской машины надобно подмазывать. К чести полиции округа, следовало отметить, что первый список был гораздо длиннее второго.

По разумению Джулии и Бобби, при привлечении полиции, если уж без этого никак нельзя было обойтись, особо важное значение имел выбор детектива, если ситуация требовала приезда детективов. Полагаться на удачу или выбор диспетчера не рекомендовалось.

Ли, правда, задался вопросом, а стоит ли звонить копам. Он и так знал, кто убил Хола. Мистер Синий. Конфетка. Но он также знал, что Бобби постарается обойтись минимумом информации о Фрэнке и о расследовании, которое проводило агентство: отношения агентство – клиент не были столь же защищены юридически, как отношения адвокат – клиент или врач – пациент, но их конфиденциальность тоже имела важное значение. Поскольку Бобби и Джулия находились в пути, а потому связаться с ними не представлялось возможным, Ли не мог получить инструкции относительно того, что можно говорить полиции, а что – нет.

Но он и не мог оставить тело лежать перед зданием в надежде, что его обнаружит случайный прохожий. Особенно тело человека, которого знал, любил, уважал.

Итак, оставалось только одно. Позвонить в полицию и сыграть под дурачка.

Заглянув в коричневую записную книжку, он набрал номер полицейского участка Ньюпорт-Бич и попросил подозвать к телефону Гарри Лендброука. Но Лендброук в этот день свою смену уже отработал. Как и Джанет Хайзингер. Зато детектив Кайл Ослов оказался на месте, и по голосу Ли сразу почувствовал, что это крупный мужчина и компетентный специалист. Его мягкий баритон звучал строго и отрывисто.

Ли назвал свое имя, фамилию, место работы, чувствуя, что голос у него стал выше, чем всегда, и говорит он… ну… слишком быстро.

– Произошло… э… убийство.

Прежде чем успел продолжить, Ослов его перебил:

– Господи, неужели Джулия и Бобби уже знают? Мне самому только что сказали. Я как раз хотел сообщить им, сидел и пытался подобрать нужные слова. Моя рука уже лежала на трубке, я собирался набрать их номер, когда вас соединили со мной. Как пережили они эту весть?

Ли ничего не понимал.

– Не думаю, что они знают. Я хочу сказать, это случилось лишь несколько минут назад.

– Чуть раньше, – поправил его Ослов.

– И как вы это выяснили? Я только что выглядывал из окна и не увидел ни одной патрульной машины. – Вот тут его затрясло. – Господи, я недавно говорил с ним, оставил ему пиццу, а теперь он лежит на бетоне шестью этажами ниже.

Ослов ответил не сразу:

– О каком убийстве вы говорите, Ли?

– Хола Яматаки. Должно быть, здесь была борьба, а потом… – Он замолчал, моргнул, спросил: – А о каком убийстве говорите вы?

– Томаса, – ответил Ослов.

Ли стало дурно. Томаса он видел только раз, но знал, как любят его Джулия и Бобби.

– Томаса и его соседа по комнате, – уточнил Ослов. – Может, во время пожара погибли и другие, если там не успели всех вывести.

Компьютер, с которым родился Ли, функционировал не так хорошо, как машины «Ай-би-эм», стоявшие в офисе, и ему потребовалось время, чтобы переварить информацию, которой обменялись он и Ослов.

– Похоже, эти убийства связаны, – сказал он.

– Готов спорить. Может, вы знаете, кто затаил злобу на Джулию и Бобби?

Ли оглядел пустынную приемную, подумал о других комнатах агентства «Дакота-и-Дакота», также пустынных, офисах других компаний на шестом этаже, откуда по окончании рабочего дня ушли все сотрудники, офисах на других этажах, где также не было ни души. Подумал о Конфетке, об искусанных людях, о гиганте, которого Бобби видел на черном песке Пуналуу-Бич, о способности гиганта мгновенно перемещаться из одного места в другое. И вдруг почувствовал себя очень, очень одиноким.

– Детектив Ослов, вы можете прислать сюда людей, и побыстрее?

– Я заслал в компьютер вызов патрульных машин, пока говорил с вами. Две уже едут.

Подушечками пальцев Конфетка выписывал круги по поверхности туалетного столика, потом обследовал контуры бронзовых ручек всех ящиков. Коснулся выключателя на стене и выключателей обеих настольных ламп. Провел руками по двери спальни, по зеркальным дверям стенного шкафа, не забыл дистанционный пульт управления, в надежде, что хозяева включали телевизор, пока находились дома.

Ничего.

Поскольку для успеха поисков требовались спокойствие и методичность, Конфетке пришлось подавить ярость и раздражение. Но злость нарастала, пусть он и пытался сдерживать ее, а с нарастанием злости приходила жажда крови, этого вина отмщения. Только кровь могла утолить его жажду, унять ярость, на какое-то время хоть немного успокоить.

К тому времени, когда Конфетка проследовал из спальни в ванную, потребность в крови практически не уступала потребности в воздухе. Взглянув на себя в зеркало, он в первые мгновения не увидел своего отражения. Перед его глазами стояла только кровь, словно зеркало превратилось в иллюминатор одной из нижних палуб адского корабля, который плавал в море крови. Когда же красная пелена упала с глаз и Конфетка увидел себя, то сразу отвел взгляд.

Стиснул зубы, взял себя в руки и прикоснулся к крану горячей воды, выискивая, выискивая…

Номер в мотеле в Санта-Барбаре был просторным, тихим, чистеньким. В интерьере преобладали яркие цвета, особенность, свойственная большинству американских мотелей, так что Джулия предпочла бы услышать эти ужасные новости, которые обрушились на нее, в другом месте. А так веселенькая обстановка только усилила нанесенный удар, и сердце у нее едва не разорвалось.

Она действительно думала, что у Бобби просто разыгралось воображение, а Томас – в полном порядке. Поскольку телефонный аппарат стоял на тумбочке, он сел на кровать, прежде чем набрать номер, а Джулия устроилась на стуле, в паре шагов от него. Когда механический голос вновь сообщил ему о неполадках на линии и предложил позвонить позже, ей стало как-то не по себе, но она по-прежнему не сомневалась, что у брата все хорошо.

Однако после того, как Бобби позвонил в их офис в Ньюпорте, чтобы поговорить с Холом, а попал на Ли Чена и первую минуту только слушал, лишь изредка вставляя одно-два слова, она поняла, что эта ночь кардинально изменит ее жизнь и грядущие годы будут далеко не такими светлыми, как думала она еще этим вечером. Начав задавать Ли вопросы, Бобби старался не смотреть на Джулию, что только подтвердило ее догадку и заставило учащенно забиться сердце. А когда посмотрел, уже она отвела взгляд – грусть переполняла его глаза. Вопросы Ли он задавал короткие, так что из них она мало что узнала. Может, не хотела узнавать.

Наконец разговор вроде бы подошел к концу.

– Ты все сделал правильно, Ли. Продолжай в том же духе. Что? Спасибо, Ли. Нет, мы в порядке. С нами все будет хорошо, Ли. Так или иначе с нами все будет хорошо.

Положив трубку, Бобби какое-то время молчал, уставившись на свои руки, которые со сцепленными пальцами зажал между колен.

Джулия не решалась спросить его, что произошло, словно сказанное Ли еще не стало фактом, а ее вопрос обладал силой магического заклинания, после озвучивания которого трагедия обратилась бы в реальность.

Бобби соскользнул с кровати, опустился на колени перед ее стулом. Взял ее руки в свои, нежно поцеловал.

Она уже поняла, что новости будут ужасными.

– Томас мертв.

Она готовилась к удару, но он оказался слишком уж сильным.

– Мне очень жаль, Джулия. Господи, как же мне жаль. И это еще не все. – Он рассказал насчет Хола. – А за пару минут до того, как Ли говорил со мной, ему позвонили, чтобы сообщить о Клинте и Фелине. Оба мертвы.

Такое просто не укладывалось в голове. Джулия любила и уважала Хола, Клинта, Фелину, восторгалась мужеством глухой женщины. Казалось несправедливым, что она не может оплакать каждого в отдельности, потому что они того заслуживали. Она также чувствовала, что где-то предала их, поскольку печаль, вызванная их смертью, была лишь слабым отражением горя, которое обрушилось на нее со смертью Томаса, но, собственно, по-другому и быть не могло.

Горло у нее перехватило, а потом воздух уже не вышел из легких, а вырвался из груди вместе с рыданием. Хорошего в этом ничего не было. Она не могла позволить себе сломаться. Именно в этот момент ее жизни ей требовалось быть как никогда сильной. Череда убийств, совершенных в эту ночь в округе Ориндж, могла продолжиться, и они с Бобби могли попасть в список жертв, если бы принялись скорбеть об ушедших.

И пока Бобби делился подробностями, Дерек тоже убит, возможно, погибли и другие обитатели «Сиело виста», она крепко сжимала его руку, благодаря Бога за то, что в этом водовороте событий у нее есть такой надежный якорь. Перед глазами все поплыло, но усилием воли она сдержала слезы, пусть пока и не решалась встретиться с ним взглядом. Боялась, что полностью потеряет контроль над собой.

– Разумеется, это брат Фрэнка, – сказала она после того, как он замолчал, и ей очень не понравилась дрожь в собственном голосе.

– Почти наверняка, – согласился Бобби.

– Но как он узнал, что Фрэнк – наш клиент?

– Не знаю. Он видел меня на пляже в Пуналуу…

– Да, но он не последовал за вами. Он не мог узнать, кто ты. И как он узнал о Томасе?

– Мы не знаем чего-то очень важного, вот и не можем представить себе полной картины.

– Чего добивается этот мерзавец? – вырвалось у нее. Злости в голосе слышалось ничуть не меньше, чем горя, и Бобби это порадовало.

– Он охотится на Фрэнка, – пожал плечами Бобби. – Семь лет Фрэнк действовал в одиночку, что усложняло его поиски. Теперь у Фрэнка появились друзья, а у Конфетки – новые возможности найти брата.

– Взявшись за это дело, я подписала Томасу смертный приговор.

– Ты не хотела за него браться. Я тебя уговорил.

– Уговаривала тебя я, ты хотел дать задний ход.

– Если мы виноваты, то оба, но вины никакой нет. Мы взяли нового клиента, вот и все, а потом… так уж вышло.

Джулия кивнула и наконец встретилась с ним взглядом. Хотя голос Бобби оставался ровным, по щекам его катились слезы. Погрузившись в собственное горе, она забыла, что погибшие были не только ее друзьями, но и его, а Томаса он любил практически так же сильно, как и она. Ей пришлось отвернуться.

– Ты в порядке? – спросил Бобби.

– Сейчас ничего другого не остается. Позже я захочу поговорить о Томасе. Он так мужественно держался, зная, что отличается от обычных людей, никогда не жаловался, был таким милым. Никто и никогда не поставит памятник Томасу, он не был знаменитостью, но второго такого мы не знали, и его памятником будут наши воспоминания о нем. Так что мы поможем ему остаться живым.

– Поможем.

– Он будет жить… пока мы не уйдем. Но все это – задача на будущее, когда у нас будет время. Сейчас главное – остаться в живых, потому что этот сукин сын постарается расправиться и с нами.

– Думаю, постарается, – кивнул Бобби.

Он встал сам, поднял ее со стула.

На нем был темно-коричневый кожаный пиджак, под ним скрывалась наплечная кобура. Она уже сняла свой блейзер и кобуру. Теперь надела вновь. Вес револьвера, прижимающегося к левому боку, добавлял уверенности. Она надеялась, что ей представится шанс воспользоваться оружием.

Туман перед глазами рассеялся, глаза стали сухими.

– В одном я уверена: мечты теперь не для меня. Какой в этом смысл, иметь мечты, которые не сбываются.

– Иногда сбываются.

– Нет. Они не сбылись для моих родителей. Не сбылись для Томаса. Спроси Клинта и Фелину, сбылись ли их мечты. Спроси жену и детей Джорджа Фарриса, мечтали ли они о том, чтобы умереть от руки маньяка.

– Спроси Фанов, – предложил Бобби. – Они бежали из Вьетнама на утлой лодке с минимумом еды и практически без денег, а теперь владеют химчистками и ремонтируют для перепродажи дома стоимостью в двести тысяч долларов. И дети у них потрясающие.

– Рано или поздно они тоже угодят в петлю. – Голос Джулии переполняла горечь, волна отчаяния грозила накрыть ее с головой и утащить в черные глубины. – Спроси Парка Хэмпстида из Эль-Торо, обрадовались ли он и его жена, узнав, что у нее рак. Спроси Парка, как реализовалась мечта о его будущем с Мэрали Роуман после того, как он вроде бы смирился со смертью жены. Мерзкий тип по прозвищу Конфетка растоптал эту мечту. Спроси всех этих бедняг, что лежат в больницах с инсультами и раковыми опухолями. Спроси тех, у кого в пятьдесят с небольшим, когда вроде бы должны начаться золотые годы, диагностируют болезнь Альцгеймера. Спроси маленьких детей, которые из-за мышечной дистрофии могут передвигаться только на инвалидных креслах. Спроси родителей детей с синдромом Дауна, которые живут в интернате «Сиело виста», мечтали ли они об этом. Спроси…

Джулия замолчала. Она теряла контроль над собой, а в эту ночь не могла позволить себе такую роскошь.

– Ладно, поехали…

– Куда?

– Сначала мы должны увидеть дом, где эта сука вырастила его. Проедем мимо, познакомимся с обстановкой. Может, возникнут какие-то мысли.

– Я его видел.

– А я – нет.

– Хорошо. – С комода он взял телефонный справочник Санта-Барбары, Монтесито, Голеты, Хоуп-Рэнч, Эль-Энканто-Хайтс и еще нескольких соседних городков. Понес к двери.

– Зачем он тебе? – спросила она.

– Может понадобиться. Объясню в машине.

Зарядил легкий дождь. Двигатель «тойоты» еще не остыл после долгой поездки, несмотря на холодную ночь. Над капотом поднимался пар: испарялись капельки дождя. Издалека донесся раскат грома. Томас умер.

Перед его мысленным взором возникали смутные и расплывчатые образы, словно отражение в запотевшем зеркале. Они приходили, когда он прикасался к кранам, к раковине, к зеркалу, к аптечному шкафчику и его содержимому, но ни один из образов не позволил определить, куда направились Дакоты, покинув дом.

Дважды он получал очень яркие образы, но они являли собой отвратительные половые сношения между Дакотами. Тюбик вагинальной смазки и коробка с бумажными салфетками сохранили их во всей красе, едва не вызвав у него приступ рвоты. Он быстро отдернул руки, подождал, пока отступит тошнота. Он-то искал Фрэнка, а эта декадентская парочка заставила его наблюдать за их мерзкой акробатикой на кровати.

Охваченный яростью (мало того что он не узнал, куда отправились Дакоты, так еще он никак не мог выбросить из головы образы их греховного совокупления), Конфетка решил, что должен именем Господа каленым железом выжечь царящее здесь зло. Сжечь дом. В надежде, что очистится и его разум.

Он вышел из ванной, поднял руки и послал мощный энергетический разряд через спальню. Массивная деревянная панель в изголовье кровати развалилась, языки пламени заиграли на покрывале и одеялах, прикроватные тумбочки разлетелись в стороны, из туалетного столика выскочили все ящики, их содержимое рассыпалось по полу, загорелось. Вспыхнули портьеры, оба окна разбились вдребезги, обеспечив поддув, от которого пламя разгоралось все сильнее.

Конфетке частенько хотелось, чтобы таинственный синий свет, который исходил от его ладоней, мог воздействовать на людей и животных, а не только на неодушевленные предметы, растения, некоторых насекомых. Такое обычно случалось, когда он появлялся в городе с огромным желанием в одну ночь содрать плоть с костей десяти тысяч грешников, ста тысяч. Сам город значения не имел, грешников хватало везде, они поклонялись злу и практиковали его ритуалы. Ему еще не довелось встретить человека, который жил бы по законам Божьим. Он бы заставил их в ужасе обратиться в бегство, а потом доставал бы из всех тайных нор, расщеплял кости, превращал мышцы в пульпу, заставлял головы взрываться, отрывал оскорбляющие человеческое достоинство половые органы, которые занимали все их мысли. Будь у него такой дар, он бы не выказал ни грана жалости, с которой относился к человечеству Создатель, чтобы люди наконец-то осознали, как это хорошо, слушаться и не гневить Бога, который столь терпеливо сносил все их выходки.

Только Бог и мать Конфетки обладали безграничным состраданием. Он – нет.

В коридоре взвыл датчик противопожарной сигнализации. Конфетка шагнул к нему, наставил на него палец, и датчик разлетелся на мелкие осколки.

В эту ночь его способность метать молнии обрела необычайную мощь. Он превратился в огромную машину уничтожения.

Бог, должно быть, вознаграждал его за непорочность, прибавляя ему силы.

Он поблагодарил Бога за то, что его святой матери не приходилось окунаться в болота похоти, в которых погрязло человечество. Ни один мужчина не касался ее, и ее дети появились на свет без пятна первородного греха. Он знал, что это правда, она говорила ему об этом, показала, как ей это удалось.

Он спустился на первый этаж и поджег ковер в маленькой гостиной, выпустив из левой руки энергетический разряд.

Фрэнк и близняшки так и не оценили непорочности их зачатия, более того, повернулись к этому факту спиной, чтобы открыть объятия греху и поступить на службу к дьяволу. Конфетка такой ошибки не совершил.

Над его головой ревел огонь, рушились перегородки. Утром солнце осветит дымящиеся руины, в которые превратится это гнездо разврата, и пусть они станут назиданием всем грешникам.

Конфетка почувствовал, как очищается от грязи, которой замарал себя в доме Дакотов. Образы их мерзкого совокупления наконец-то исчезли из головы.

Он вернулся в частное детективное агентство «Дакота-и-Дакота», чтобы продолжить поиски Джулии и Бобби.

За руль сел Бобби, полагая, что в эту ночь Джулия более не может вести машину. Она не спала девятнадцать часов и вымоталась донельзя. Да и скорбь по Томасу могла притупить реакцию. Он-то по крайней мере пару раз засыпал после того, как прошлой ночью их разбудил звонок Хола из больницы.

Они пересекли Санта-Барбару, въехали в Голету и уже там свернули на автозаправочную станцию, чтобы узнать, как добраться до Пасифик-Хилл-роуд.

По просьбе Бобби Джулия открыла телефонный справочник и с помощью маленького фонарика, который достала из бардачка, начала просматривать раздел «Ф» в поисках Фогерти. Имени Бобби не знал, но его интересовал мужчина, который был доктором.

– Он может и не жить в этом районе, – сказал Бобби. – Но есть у меня предчувствие, что живет.

– Кто он?

– Когда мы с Фрэнком путешествовали, то останавливались в кабинете этого парня дважды. – И он рассказал о коротких визитах к Фогерти.

– Почему ты не упоминал об этом раньше?

– В офисе, когда я рассказывал о том, что случилось со мной, где побывали мы с Фрэнком, приходилось ужиматься, и я решил, что этот Фогерти особого интереса не представляет, вот и опустил эти эпизоды. Но чем больше я об этом думал, тем сильнее крепла убежденность, что этот человек, возможно, ключевой игрок. Видишь ли, Фрэнк очень быстро смотался из кабинета, потому что очень не хотел подвергать Фогерти опасности, наведя на него Конфетку. Если Фрэнка заботила судьба этого человека, тогда мы просто обязаны поговорить с ним.

Джулия склонилась над телефонным справочником, внимательно просматривая строчку за строчкой.

– Фогерти, Джеймс, Фогерти, Дженнифер, Фогерти, Кевин…

– Если он не врач и не использует титул «доктор» в повседневной жизни, если Док – прозвище, тогда у нас будут проблемы. И даже если он – врач, нет смысла искать его в «Желтых страницах» в разделе «Врачи», потому что мужчина он пожилой, наверняка давно на пенсии.

– Вот! – воскликнула Джулия. – Фогерти. Доктор Лоренс Дж.

– Адрес есть?

– Да. – Она вырвала лист из справочника.

– Отлично. После того как мы осмотрим знаменитый дом Поллардов, нанесем ему визит вежливости.

Хотя в компании Фрэнка Бобби побывал около вышеуказанного дома трижды, он не мог знать точного месторасположения дома 1458 по Пасифик-Хилл-роуд, как и не мог сказать, по какому склону горы Фудзи поднималась тропа, на которой его чуть не вырвало.

Дома вдоль Пасифик-Хилл-роуд относились к Эль-Энканто-Хайтс, но располагались они не в этом пригороде, не в Голете, которая отделяла Эль-Энканто-Хайтс от Санта-Барбары. Пасифик-Хилл-роуд проходила по узкой полоске земли, расположенной между двумя этими пригородами, а с востока к ней подступала дикая природа, в переплетении кустов, лиан и деревьев.

Дом Поллардов стоял в конце Пасифик-Хилл-роуд, на границе цивилизации, соседствуя лишь с несколькими другими домами. Из окон обращенного на юго-запад фасада открывался прекрасный вид на городки, находящиеся ближе к океану. Ночью это зрелище было впечатляющим: море огней, ведущее к настоящему морю, укутанному одеялом тьмы. Здесь же царил деревенский покой, поскольку новое строительство не велось. Скорее всего, эта территория имела статус заповедника.

Бобби сразу узнал дом Поллардов. Свет фар позволил увидеть несколько больше, не только зеленую изгородь и ржавые ворота между двух каменных столбов. Он сбросил скорость, и они медленно проехали мимо участка. На первом этаже царила темнота. На втором в одном окне горел свет: прорывался наружу по краям опущенных жалюзи.

Наклонившись вперед, чтобы Бобби не загораживал обзора, Джулия сказала:

– Много тут не увидишь.

– Смотреть-то и не на что, – ответил Бобби. – Развалюха.

Они проехали четверть мили до конца дороги, развернулись, двинулись в обратный путь. Теперь, когда они спускались с холма, дом находился со стороны Джулии, и она настояла на том, чтобы он сбавил скорость до минимума, предоставив ей возможность получше рассмотреть дом.

Когда они «проползали» мимо ворот, Бобби увидел, что свет горит и на первом этаже, в одном из окон заднего фасада. Само окно он, естественно, не видел, но на земле высвечивался прямоугольник.

– Он прячется в тени. – Джулия отвернулась от дома, оставшегося позади. – Но я увидела достаточно, чтобы понять: это нехорошее место.

– Более чем, – согласился Бобби.

Виолет лежала на кровати в своей темной комнате, рядом с сестрой, в окружении кошек, которые согревали их. Вербина, повернувшись на правый бок, прижималась к ней. Ее рука ласкала груди Виолет, губы касались голого плеча, теплое дыхание гладило кожу.

Спать они не собирались. Ни одна из них давно уже не спала ночью. Ночь предназначалась для другого. Именно ночью хищники выходили на охоту, так что наиболее острые впечатления близняшки могли получить лишь с наступлением темноты.

В это время их разум находился не только друг в друге и в окружающих их кошках, но и в мозгу голодной совы, кружившей в ночи и высматривавшей мышку, которой не хватило ума ночью сидеть в норе. Никто не мог сравниться с совой по остроте зрения, а ее когти и клюв были еще острее.

Виолет дрожала в предвкушении момента, когда мышь или какое-нибудь другое маленькое существо появится внизу, скользя в высокой траве в полной уверенности, что это надежное укрытие. По прошлому опыту она знала ужас и боль жертвы, дикое ликование охотника, и ей хотелось вновь испытать эти чувства, одновременно.

Рядом с ней что-то сонно пробормотала Вербина.

Поднимаясь выше, планируя, теряя высоту, вновь поднимаясь, сова еще не увидела своего обеда, когда на дороге появился автомобиль, сбросил скорость, поравнявшись с домом Поллардов. Автомобиль, разумеется, привлек внимание Виолет и по ее команде внимание совы, но Виолет забыла о нем, едва автомобиль вновь ускорился и проехал дальше. Однако через короткое время автомобиль появился вновь, уже возвращаясь, и на этот раз буквально прополз мимо их дома, а у ворот даже остановился на несколько мгновений.

Она приказала сове сделать круг над автомобилем на высоте шестидесяти футов, потом пролететь вперед и спуститься ниже, до двадцати футов, и планировать навстречу приближающемуся автомобилю.

С высоты двадцать футов остроты зрения совы вполне хватило, чтобы сквозь ветровое стекло разглядеть лица водителя и пассажира на переднем сиденье. Женщину Виолет никогда не видела, но вот лицо мужчины показалось знакомым. А мгновением позже она вспомнила, что этот мужчина появлялся с Фрэнком в заднем дворе этим самым днем, только несколькими часами раньше!

Фрэнк убил их дорогую Саманту, и за это Фрэнк должен умереть. А теперь около дома появился мужчина, который знал Фрэнка, который мог вывести на Фрэнка, и кошки вокруг Виолет зашевелились и зарычали, поскольку им передались ее мысли об отмщении. Бесхвостая серая и черная беспородка спрыгнули с кровати, выбежали через открытую дверь спальни, спустились по лестнице в кухню, через кошачий лаз в двери выскочили во двор, обогнули дом и понеслись за автомобилем, который набирал скорость, спускаясь с холма. Виолет хотела организовать преследование как по воздуху, так и по земле, с тем чтобы точно не потерять след.

Конфетка материализовался в приемной детективного агентства «Дакота-и-Дакота». По приемной гулял холодный ветер, спасибо разбитому окну в кабинете и двум распахнутым дверям в приемной. Тихие звуки, возвещавшие о его прибытии, заглушил треск помех и грубые голоса, доносящиеся из полицейских раций, которые копы носили на поясных ремнях. Один коп стоял у двери в кабинет Бобби и Джулии, второй – у двери в общий коридор шестого этажа. Каждый говорил с кем-то невидимым, так что Конфетка видел только их спины, а они, соответственно, вовсе не увидели незваного гостя. Конфетка знал: это еще одно свидетельство того, что Бог приглядывает за ним.

И хотя его разозлило очередное препятствие, усложняющее поиск Дакотов, он тут же покинул приемную, отправившись в свою спальню, расположенную почти в ста пятидесяти милях к северу. Ему требовалось время, чтобы подумать о том, а есть ли какой-нибудь способ все-таки выйти на их след. Может, помимо офиса и дома, было еще какое-то место, где они побывали этим вечером и где он мог найти что-то полезное для себя.

Они вернулись на автозаправочную станцию, и длинноволосый, усатый мужчина, который ранее объяснял им, как добраться до Пасифик-Хилл-роуд, рассказал, как найти улицу, на которой жил Фогерти. Он даже знал этого человека.

– Милый такой старичок. Время от времени заезжает сюда, чтобы заправиться.

– Он врач? – спросил Бобби.

– Раньше был. Но давно уже на пенсии.

В самом начале одиннадцатого Бобби припарковался у тротуара перед двухэтажным, построенным в испанском стиле домом Фогерти. Французские окна фасада были такими же, как и в кабинете Фогерти, где Бобби уже довелось побывать дважды. Когда Бобби и Джулия вылезли из кабины, до них долетел запах дыма. Бобби поднял голову и увидел поднимающийся над трубой белый дымок: в доме топили камин. Перед домом за аккуратно выкошенной лужайкой росло несколько кустов азалий. И как минимум половина дома пряталась в тени огромного старого дерева с раскидистой кроной. В общем, этот уютный домик словно сошел со страниц какой-то испанской версии фантастичного мира хоббитов.

Когда они уже шагали по дорожке, ведущей к крыльцу, кто-то пробежал перед ними, напугав Джулию. Зверек остановился на лужайке, в нескольких ярдах, уставился на них ярко-зелеными глазами.

– Всего лишь кошка, – сказал Бобби.

Вообще-то, кошек он любил, но, когда посмотрел на эту, по его телу пробежала дрожь.

Она сорвалась с места, исчезла в тенях и кустах.

Бобби испугала, конечно, не кошка, а воспоминание о кошачьей орде в доме Поллардов, которая сначала молча бросилась на него и Фрэнка, а потом взвыла единым голосом, как некое неведомое многоголовое существо. Эта же кошка производила впечатление обычной, вроде бы ничем не отличаясь от себе подобных.

Дорожка уперлась в три ступеньки, которые привели их на крытое крыльцо-веранду.

Джулия нажала на кнопку звонка, внутри раздалась мелодичная трель. По прошествии полминуты, поскольку дверь не открыли, позвонила вновь.

Как только смолкла вторая трель, тишину нарушил шелест крыльев: какая-то ночная птица уселась на крышу веранды над ними.

Джулия уже собралась позвонить в третий раз, но над дверью зажглась лампа, и Бобби почувствовал, что их пристально разглядывают в глазок. Через мгновение дверь открылась, на пороге возник доктор Фогерти.

Такой же, каким и запомнил его Бобби. И доктор, несомненно, узнал позднего гостя.

– Заходите. – Он отступил в сторону, давая им пройти. – Я ждал вас. Заходите… хотя не могу сказать, что рад вашему приезду.

Глава 55

– Прошу в библиотеку. – Через холл Фогерти повел их в комнату по левую руку.

Как выяснилось, именно библиотеку Бобби и назвал кабинетом Фогерти, когда рассказывал Джулии о том, как дважды вместе с Фрэнком побывал в доме старого врача. Если снаружи дом напоминал испанскую версию хоббитовской фантазии, то, попав в кабинет, не составляло труда представить себе, что в точно таком же Толкин долгими оксфордскими вечерами сочинял приключения Фродо и переносил их из головы на бумагу. Это теплое, уютное помещение освещалось бронзовым торшером и настольной лампой из цветного стекла, скорее всего – от «Тиффани». Стеллажи с книгами поднимались по стенам до лепного потолка, на темно-коричневом паркете лежал толстый китайский ковер, темно-зеленый и бежевый по периметру, светло-зеленый посередине. На большом полированном столе из красного дерева нож для вскрытия писем, увеличительная лупа и ножницы с золотым покрытием и ручками из слоновой кости соседствовали с золотой перьевой ручкой на мраморной подставке. Обивка большого дивана соответствовала цветам и рисунку ковра, а когда Бобби посмотрел на кресло, на котором первый раз увидел Фогерти, то его глаза широко раскрылись от изумления: в кресле сидел Фрэнк.

– Что-то с ним произошло. – Фогерти указал на Фрэнка. Изумления Бобби и Джулии он вроде бы и не заметил, исходил из предположения, что они пришли в его дом по одной причине: знали, что найдут здесь Фрэнка.

С того момента, как Бобби последний раз видел Фрэнка, в 5:26 пополудни, в их офисе в Ньюпорт-Бич, внешность его изменилась к худшему. Если раньше глаза были запавшими, то теперь превратились в глубокие колодцы. Черные круги у глаз расширились, и исходящая от них чернота окрашивала оставшуюся часть лица в мертвенно-серый цвет. Так что прежняя бледность могла бы показаться здоровым цветом кожи.

Но куда хуже было другое: пустота, застывшая во взгляде. Он их не узнавал, смотрел сквозь них. Лицевые мышцы расслабились. Рот приоткрылся на дюйм, словно Фрэнк давно собрался заговорить, но никак не мог вспомнить первое слово своей речи. В интернате «Сиело виста» Бобби видел нескольких пациентов с такими вот пустыми лицами, но они относились к категории наиболее умственно отсталых, в сравнении с которыми Томас мог считаться чуть ли не гением.

– И давно он здесь? – Бобби направился к Фрэнку.

Джулия схватила его за руку:

– Не подходи к нему!

– Он появился около семи вечера, – ответил Фогерти.

То есть Фрэнк путешествовал почти полтора часа после того, как вернул Бобби в кабинет.

– Он сидит здесь больше трех часов, – продолжил Фогерти. – И я понятия не имею, что мне с ним делать. Время от времени приходит в себя, смотрит на меня, когда я говорю с ним, даже более-менее реагирует на сказанное. Потом вдруг становится очень говорлив, рот у него не закрывается, правда на мои вопросы он не отвечает, хочет высказаться сам, и заставить его замолчать совершенно невозможно. О вас, к примеру, он наговорил гораздо больше, чем мне хотелось бы знать. – Фогерти нахмурился, покачал головой. – Вы, должно быть, чокнутые, если влезли в этот кошмар, но я – нет, а потому не хочу, чтобы меня в него втягивали.

На первый взгляд могло сложиться впечатление, что доктор Лоренс Фогерти – добрый дедушка, который в свое время бескорыстно служил пациентам, навсегда оставшись в их памяти. Он по-прежнему был в шлепанцах, белой рубашке, серых брюках и синем кардигане, как и несколькими часами раньше, когда Бобби увидел его впервые. Образ дополняли очки для чтения с половинками линз, поверх которых он и смотрел на них. С густыми седыми волосами, синими глазами и мягкой округлостью черт лица, ему оставалось набрать еще пятьдесят или шестьдесят фунтов, чтобы стать идеальным Санта-Клаусом.

Но при повторном взгляде, более пристальном, выяснялось, что глаза у него жесткие, отнюдь не добрые. А округлость лица говорит скорее о слабости характера, а не его мягкости. Широкий рот мог бы одарить старого доброго дока Фогерти возможностью ослепительно улыбаться, но служил и для того, чтобы внимательный наблюдатель распознал в настоящем докторе Фогерти хищника.

– Итак, Фрэнк рассказал вам о нас, – кивнул Бобби. – Но о вас мы ничего не знаем, а я чувствую, что должны знать.

Фогерти нахмурился:

– Лучше бы вам ничего не знать. Мне – точно лучше. Просто заберите его отсюда.

– Вы хотите, чтобы мы избавили вас от Фрэнка, – холодно вставила Джулия. – Для этого вы должны рассказать нам, кто вы, каким боком причастны к этой истории и что вам обо всем этом известно.

Старик сначала встретился взглядом с Джулией, потом – с Фрэнком.

– Он не появлялся здесь пять лет. Сегодня, когда он возник здесь вместе с вами, Дакота, я был просто потрясен. Мне-то казалось, что я больше никогда его не увижу. А когда он материализовался в моей библиотеке около семи часов вечера…

Фрэнк по-прежнему не мог сфокусировать взгляд, но чуть склонил голову набок. Рот его оставался открытым, как дверь в комнату, обитатель которой торопливо выбежал из нее.

Фогерти продолжил, зло поглядывая на Фрэнка:

– И в таком виде я его тоже никогда не видел. Я не хотел прикасаться к нему и раньше, не то что теперь, когда он наполовину превратился в растение. Хорошо, мы поговорим. Но после того как разговор закончится, отвечать за него будете вы.

Фогерти прошел за стол из красного дерева, сел на стул, обитый темно-бордовой кожей, как и кресло, в котором сидел Фрэнк.

Хотя Фогерти не предложил им сесть, Бобби двинулся к дивану. Джулия последовала за ним, в последний момент обогнала и заняла ближний к Фрэнку край. Взгляд, брошенный на Бобби, говорил следующее: «Ты слишком импульсивный, если он застонет или начнет пускать пузыри, ты протянешь руку, чтобы успокоить его, а потом отправишься в Хобокен или в ад. Так что держись от него подальше».

Сняв очки для чтения и положив их на стол, Фогерти закрыл глаза, указательным и большим пальцем потер переносицу, будто хотел усилием воли подавить головную боль или собраться с мыслями. Потом открыл глаза, посмотрел на них через стол и заговорил:

– Я тот самый врач, который принимал роды у матери Розель Поллард, появившейся на свет сорок шесть лет назад, в феврале тысяча девятьсот сорок шестого года. Я также принимал роды у нее самой. Фрэнка, близняшек и Джеймса… или Конфетку, как он теперь предпочитает себя называть. Потом я не один год лечил Фрэнка от разных болезней, свойственных как детям, так и подросткам. Вот почему, думаю, он приходит ко мне в час беды. И напрасно. Я не чертов доктор из телевизора, который хочет быть для всех и добрым дядюшкой, и кладезем полезных советов. Я их лечил, они мне платили, на том наши отношения и заканчивались. Дело в том, что лечил я только Фрэнка и его мать, поскольку девочки и Джеймс никогда не болели, если не брать в расчет психическое заболевание, с которым каждый из них появился на свет, да так и не излечился от него.

Фрэнк сидел со склоненной набок головой, и из правого уголка рта по подбородку потекла серебристая струйка слюны.

– Вы, очевидно, знали о необычных способностях, которыми обладали ее дети.

– Откровенно говоря, не знал до того дня, как Фрэнк убил мать, семь лет назад. К тому времени я уже ушел на пенсию, но он явился ко мне, рассказал намного больше того, что я хотел бы знать, затянул меня в этот кошмар, хотел, чтобы я ему помог. Как я мог ему помочь? Как кто-нибудь может ему помочь? В любом случае это уже не мое дело.

– Но откуда у них появились такие способности? – спросила Джулия. – Есть у вас какие-то предположения, версии?

Фогерти рассмеялся. Резким, неприятным смехом, который развеял бы у Бобби последние иллюзии относительно этого человека, если бы эти иллюзии не испарились у него буквально через две минуты после того, как Фогерти пригласил их войти.

– Да, конечно, у меня есть версия, есть и сведения, обосновывающие эту версию, мне много чего известно, и, боюсь, вы пожалеете, что слушали меня, если я поделюсь с вами этой информацией. Я не хотел влезать во все это, будьте уверены, но теперь уже ничего не поделаешь. Сначала влез, потом пришлось задуматься, что к чему. И сделать выводы. Любой другой на моем месте поступил бы так же. Так вот, моя версия начинается с отца Розель. Вроде бы ее мать обрюхатил какой-то бродяга, но я всегда знал, что это ложь. Ее отцом был Ярнелл Поллард, родной брат матери. Розель – плод насилия и инцеста.

На лицах Бобби и Джулии отразилось страдание, а Фогерти вновь холодно рассмеялся. Его определенно забавляло их сочувствие жертве.

– Это еще цветочки, – хмыкнул старый врач. – Ягодки будут впереди.

Бесхвостая серая, по кличке Зита, взяла под контроль парадную дверь, улегшись под растущим неподалеку кустом азалии.

В старом испанском доме подоконники были не только изнутри, но и снаружи, и вторая кошка, темная, как полночь, по кличке Чернушка, поочередно запрыгивала на каждый, пока не нашла комнату, в которую старик отвел более молодых мужчину и женщину. Жалюзи за окном, конечно, мешали обзору, но повернутые под углом широкие пластиковые полосы не перекрывали друг друга, поэтому кошка могла заглядывать в зазоры, опуская и поднимая голову.

Услышав имя Фрэнка, кошка застыла, как застыла на кровати и Виолет в своем доме на Пасифик-Хилл.

В комнате, заставленной стеллажами с книгами, кошка и, соответственно, Виолет видели и старика, и молодую пару. Когда все расселись, Зита опустила голову, чтобы посмотреть в зазор между двумя другими пластиковыми полосами. И увидела, что о Фрэнке не только говорят, он сам находится в комнате, сидит в кресле, склонив голову набок, положив руку на широкий, обитый темно-бордовой кожей подлокотник.

Наклонившись над столом и невесело улыбаясь, Фогерти напоминал тролля, выбравшегося из своего логова под мостом, чтобы не только попугать ничего не подозревающих детей, но и ухватить одного из них и сытно пообедать.

Бобби напомнил себе, что должен держать свое воображение в узде: только холодный ум мог оценить, что в рассказе старика правда, а что – домыслы. От точности этой оценки, возможно, зависела их жизнь.

– Этот дом в тридцатых годах построили Дитер и Элизабет Поллард. Он заработал какие-то деньги в Голливуде, продюсируя дешевые вестерны и прочие низкопробные фильмы. Не стал богачом, но денег хватило, чтобы забыть про киноиндустрию и Лос-Анджелес, который он ненавидел, переселиться сюда, заниматься всякой мелочовкой и до конца своих дней не беспокоиться о хлебе насущном. У них было двое детей. Ярнеллу исполнилось пятнадцать, когда они поселились здесь в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, а Синтии – только шесть. В тысяча девятьсот сорок пятом году Дитер и Элизабет погибли в автомобильной катастрофе. В долине Санта-Инес в их легковушку на полном ходу врезался грузовик с полным кузовом капусты. Водитель был пьян. В возрасте двадцати двух лет Ярнелл стал главой семьи, официальным опекуном тринадцатилетней сестры.

– И… как вы говорите, взял ее силой? – спросила Джулия.

Фогерти кивнул:

– Я в этом уверен. Потому что очень скоро Синтия стала замкнутой, часто плакала. Люди думали, что она никак не может пережить смерть родителей, но я думаю, причина была в Ярнелле. И дело не в том, что он так уж хотел спать с ней, хотя она и была очень симпатичной девушкой. Нет, в отсутствии вкуса его упрекать не стоило. Но здесь причина была в другом. Ему нравилась роль главы семьи, нравилась власть. И он относился к тем людям, которые считают, что власть должна быть абсолютной. Без всяких ограничений.

Бобби ужаснули слова «в отсутствии вкуса его упрекать не стоило». Они показывали глубину той моральной пропасти, в которой жил сам Фогерти.

А доктор продолжал, не замечая отвращения, которое вызывал у слушателей:

– Характер у Ярнелла был не сахар, при жизни родителей он доставлял им немало хлопот, и прежде всего речь шла о наркотиках. Пейоте, мескалине… всех природных галлюциногенах, которые можно получить из определенных видов кактусов, грибов и некоторых других растений. Тогда не было такого разнообразия наркотиков, как теперь, но все равно выбор был. К галлюциногенам он пристрастился через одного актера, который снимался во многих фильмах отца. Начал лет в пятнадцать, и рассказываю я вам об этом только потому, что, по моему разумению, это ключевое звено версии, которую я вам излагаю.

– Тот факт, что Ярнелл был наркоманом? – уточнила Джулия. – Это ключевое звено?

– Да, плюс другой факт: он обрюхатил свою сестру. Галлюциногены привели, скорее всего, к изменениям на генном уровне, и очень существенным к тому времени, когда ему исполнилось двадцать два. Но в случае Ярнелла изменения произошли очень странные. А потом, если учесть ограниченность генофонда, поскольку Синтия была его родной сестрой, можно с большой вероятностью ожидать, что такие родители произведут на свет какого-нибудь выродка.

Фрэнк что-то прорычал, потом вздохнул.

Все посмотрели на него, но Фрэнк пребывал в своем мире. Несколько раз моргнул, но взгляд так и не сфокусировался. Струйка слюны по-прежнему вытекала из правого уголка рта на подбородок.

И хотя Бобби хотелось взять бумажную салфетку и вытереть Фрэнку лицо, он сдержался, прежде всего потому, что опасался реакции Джулии.

– Примерно через год после смерти родителей Ярнелл и Синтия пришли ко мне. Синтия была беременна. Они рассказали историю о том, что ее обрюхатил какой-то бродяга, но я, глядя на их отношение друг к другу, быстро понял, кто отец ребенка. Она пыталась скрыть беременность, носила свободную одежду и несколько последних месяцев практически не выходила из дома, и я так и не понял, почему они избрали такой путь. Может, думали, что в один прекрасный день все рассосется. В общем, когда они обратились ко мне, об аборте речи уже быть не могло. Черт, у нее, можно сказать, уже начинались схватки.

Бобби казалось, что по ходу рассказа Фогерти воздух сгущается, становится все более влажным, обретает кислый запах пота.

– Заявив, что хочет оградить Синтию от общественного презрения, Ярнелл предложил мне кругленькую сумму за то, что я не буду отправлять Синтию в клинику, а приму роды в своем доме. Роды в домашних условиях сопряжены с риском, особенно в случае осложнений. Но я нуждался в деньгах, а если бы что-то пошло не так, я не сомневался, что смогу выкрутиться. И у меня была медсестра, Норма, на которую я мог положиться.

«Просто отлично, – подумал Бобби. – Социопат-врач нашел медсестру под стать себе. Эта парочка наверняка отлично бы себя чувствовала среди медперсонала Дахау или Освенцима».

Джулия положила руку на колено Бобби, сжала, давая понять, что и ей ясно, с кем они имеют дело.

– Вам следовало посмотреть, что появилось из чрева этой женщины. Выродок, как и следовало ожидать.

– Подождите, – подала голос Джулия. – Вы же говорили, что Синтия родила Розель. Мать Фрэнка.

– Именно так, – кивнул Фогерти. – И Розель могла стать звездой любого ярмарочного «Шоу уродов», если бы кто-нибудь решился ее показывать. – Он выдержал театральную паузу. – Она была гермафродитом.

Бобби потребовалось несколько секунд, чтобы переварить информацию.

– Вы хотите сказать, что она была двуполой, мужчиной и женщиной одновременно?

– Да, разумеется. – Фогерти поднялся со стула, начал вышагивать по кабинету, собственный рассказ, похоже, зарядил его энергией, которую требовалось израсходовать. – Гермафродитизм у людей встречается крайне редко, считаным врачам удается принимать такие роды. Есть перекрестный гермафродитизм, когда наружные органы одного пола, а внутренние – другого, латеральный гермафродитизм… несколько других видов. Но здесь… Розель являла собой редчайший случай. Она родилась с полным набором внутренних и наружных органов обоих полов. – Он взял с полки толстый медицинский справочник, протянул Джулии. – Откройте страницу сорок шесть. Там есть фотографии, иллюстрирующие сказанное мною.

Джулия передала справочник Бобби с таким видом, будто это не книга, а змея.

Бобби, в свою очередь, положил справочник на диван рядом с собой, не открывая. Меньше всего ему хотелось, учитывая собственную впечатлительность, разглядывать фотографии из медицинского справочника.

Руки и ноги у него похолодели, словно кровь, забыв про конечности, поступала только в голову, чтобы обеспечить необходимое питание лихорадочно работающему мозгу. Ему очень хотелось перестать думать о том, что рассказывает им Фогерти. Его уже пробирало до костей. А главное, судя по усмешке, гуляющей по губам врача, он добрался только до верхнего хлебца сэндвича ужаса: о мясе речь еще не шла.

Фогерти вновь зашагал по библиотеке.

– Вагина находилась на положенном месте, мужской орган был несколько смещен. Мочеиспускание происходило через мужской орган, женскому остались только репродуктивные функции.

– Я думаю, смысл мы уловили. А технические подробности нам ни к чему, – выразила общую мысль Джулия.

Фогерти подошел к ним, посмотрел сверху вниз, глаза его радостно сверкнули, словно он вспомнил отменный медицинский анекдот, которым долгие годы смешил гостей на многочисленных вечеринках.

– Нет-нет, вы должны знать про эти особенности ее организма, чтобы понять, что произошло потом.

Хотя разум Виолет разделился на множество частей, находясь в телах Вербины, всех кошек и совы на крыше крыльца дома Фогерти, она воспринимала всю информацию, поступающую от Чернушки, которая расположилась на наружном подоконнике одного из окон библиотеки. Благодаря острому слуху кошки Виолет не упускала ни единого слова, несмотря на разделяющую кошку и людей стеклянную панель. Рассказ Фогерти увлек ее.

Она редко задумывалась о матери, хотя по многим признакам в старом доме по-прежнему чувствовалось присутствие Розель. Она вообще редко задумывалась о человеческих существах, разве что о себе и сестре-близняшке (о Конфетке и Фрэнке реже), потому что имела так мало общего с людьми. Она предпочитала жить среди зверей. Эмоции у них были более примитивные и сильные, удовольствие достигалось быстрее и не глушилось чувством вины. Она практически не знала мать, не была с ней близка и, наверное, не смогла бы сблизиться с матерью, даже если бы та хотела разделить свою любовь с кем-либо из детей, помимо Конфетки.

Но теперь Виолет вслушивалась в рассказ Фогерти не потому, что слышала все это впервые (пусть так оно и было). Причина была в другом: все, что повлияло на жизнь Розель, оказало существенное воздействие и на ее жизнь. Она получила возможность воспринимать ощущения мириад живых существ, в мозг и тело которых вселялась, и собственные способности зачаровывали ее. Как и любого зверька, ее занимали только собственные желания и потребности. С точки зрения Виолет, в этом мире интерес для нее представляло только то, что служило ее потребностям и желаниям, удовлетворяло их, способствовало обретению счастья, как его понимала она.

Смутно Виолет отдавала себе отчет в том, что должна найти брата, сказать ему, что Фрэнк находится в каких-то двух милях от их дома. Не так уж и давно она слышала ветер-музыку возвращения Конфетки.

Фогерти отвернулся от Бобби и Джулии, вновь обошел письменный стол, прошелся вдоль стеллажей, проводя пальцем по корешкам книг.

Пока врач рассказывал об этой семье, навлекшей на себя генетическую катастрофу, Джулия не могла не подумать о болезни Томаса, хотя его родители вели здоровый образ жизни и никогда не употребляли галлюциногенов. Судьба жестоко обходилась как с невинными, так и с виноватыми.

– Когда Ярнелл увидел, с какими отклонениями от нормы родился ребенок, я думал, он тут же убьет его и выбросит на свалку… или по меньшей мере отдаст в приют. Но Синтия не хотела об этом и слышать, сказала, что это ее ребенок, нормальный он или нет, и назвала младенца Розель в честь своей умершей бабушки. Думаю, она решила оставить ребенка прежде всего потому, что видела, какое отвращение вызывает он у Ярнелла. Хотела, чтобы Розель постоянно напоминала ему о том, каковы последствия того, что он с ней сделал.

– Разве хирургия не могла убрать признаки одного пола? – спросил Бобби.

– Сегодня это проще простого. Тогда такая операция считалась сверхсложной с сомнительным исходом.

Фогерти остановился у стола, достал из боковой тумбы бутылку «Дикой индейки»[41] и стакан. Налил несколько унций, закрутил пробку, не предложив им выпить. Джулию это вполне устраивало. Пусть в доме Фогерти не было ни пылинки, она посчитала бы, что выпачкалась с головы до ног, если бы съела здесь хоть крошку или выпила каплю.

Фогерти глотнул теплого, неразбавленного бурбона.

– А кроме того, не хотелось бы обнаружить, по мере того как ребенок рос, что вырезаны органы именно того пола, который является доминирующим. Второстепенные половые признаки, естественно, также видны в младенце, но найти их и теперь достаточно сложно, а ведь мы говорим о тысяча девятьсот сорок шестом годе. Короче, Синтия и слышать не хотела о хирургическом вмешательстве. Не забывайте о том, что я сказал раньше: ее, вероятно, радовало уродство ребенка. Оно давало ей дополнительный козырь в отношениях с братом.

– Вы могли бы встать между ними и младенцем, – предположил Бобби. – Могли бы сообщить о том, что ребенок отличается от нормы, в органы здравоохранения.

– А с какой стати у меня могло возникнуть такое желание? Вы думаете, ребенку от этого стало бы лучше? Не смешите людей. – Он еще глотнул бурбона. – Мне хорошо заплатили как за роды, так и за молчание, и меня это вполне устроило. Они увезли ребенка домой, по-прежнему утверждая, что Синтию изнасиловал какой-то бродяга.

– Этот ребенок… Розель… она не страдала серьезными заболеваниями?

– Отнюдь. Если не считать упомянутой мною анормальности, она была здорова как лошадь. Умственно и физически она развивалась в полном соответствии с возрастом, как и любой другой ребенок, и скоро стало очевидно, что выглядеть она будет как женщина. С годами становилось понятно, что красоткой ей не быть, сложение у нее было крепкое, не чета фотомодели, широкие плечи, небольшой рост, толстые ноги, но в ее женственности сомнений не возникало.

Глаза Фрэнка оставались пустыми, но щека дважды дернулась.

Бурбон снял напряжение, поэтому доктор вновь сел за стол, наклонился вперед, положил руки на стол, переплел пальцы.

– В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, когда Розель исполнилось тринадцать, Синтия умерла. Точнее, покончила с собой. Вышибла себе мозги. А на следующий год, через семь месяцев после смерти своей сестры, Ярнелл пришел ко мне со своей дочерью, то есть с Розель. Он никогда не называл ее дочерью. Всем говорил, что она его незаконнорожденная племянница. Короче, Розель забеременела в четырнадцать лет, в том самом возрасте, когда Синтия ее родила.

– Святой Боже! – выдохнул Бобби.

– Ярнелл изнасиловал дочь, которую зачал с собственной сестрой? – спросила Джулия.

Фогерти вновь выдержал паузу, наслаждаясь тем, что его слушатели не отрывают от него глаз.

– Нет, нет. Он находил девушку отвратительной, и я уверен, что он к ней не прикасался. У меня нет сомнений в том, что Розель сказала мне правду. – Опять глоток бурбона. – В промежутке между рождением дочери и самоубийством Синтия ударилась в религию, и эту любовь к Богу она передала Розель. Девочка знала Библию вдоль и поперек. Итак, Розель пришла сюда беременной. Сказала, что хочет родить ребенка. Сказала, что Бог создал ее особенной (так она говорила о своем гермафродитизме: «Я особенная»), чтобы она стала чистым сосудом, из которого в свет выйдут благословенные дети. В общем, она собрала сперму из своего мужского полового органа и ввела ее в свой женский половой орган.

Бобби вскочил с дивана, будто ему в зад вонзилась пружина. Схватил со стола бутылку «Дикой индейки».

– У вас есть еще стакан?

Фогерти указал на буфет-бар в углу, который Джулия ранее не заметила. Бобби распахнул обе дверцы, обнаружив не только стаканы, но и несколько бутылок «Дикой индейки». Вероятно, доктор держал одну в ящике стола, чтобы не пересекать библиотеку, если вдруг возникало желание выпить. Бобби наполнил два стакана, лед добавлять не стал, один отнес Джулии.

Она повернулась к Фогерти:

– Разумеется, я не думала, что Розель бесплодна. Все-таки она родила четверых. Но, исходя из ваших слов, я предположила, что присутствующая в ней мужская часть стерильна.

– По части способности к репродукции мужская часть Розель ни в чем не уступала женской. Она не могла, образно говоря, вставить себя в себя. Так что воспользовалась искусственным осеменением.

Этим днем в офисе детективного агентства «Дакота-и-Дакота», когда Бобби пытался объяснить, что путешествие с Фрэнком все равно что спуск на санках с края мира, Джулия не могла понять, почему он так разволновался. Теперь до нее начал доходить смысл его слов. От хаоса семейных отношений и сексуальных связей Поллардов по коже бежали мурашки, возникли мрачные подозрения, что природа – очень странная штуковина и анархии в ней даже больше, чем Джулия может себе представить.

– Ярнелл хотел, чтобы я удалил плод, и аборты в те годы приносили большие деньги, пусть и запрещались законом. Но девочка семь месяцев скрывала от него беременность, точно так же как четырнадцать лет назад он и Синтия пытались скрыть беременность последней. С абортом они опоздали. Девушка могла умереть от кровотечения. А кроме того, я бы скорее прострелил себе ногу, чем удалил этот плод. Представьте себе степень родственного спаривания для этого конкретного случая: гермафродит, родители которого родные брат и сестра, оплодотворяет сама себя! Мать будущего ребенка одновременно и его отец! Бабушка также является двоюродной бабушкой, дедушка – двоюродным дедушкой! Одна генетическая линия, да и гены серьезно повреждены пристрастием Ярнелла к галлюциногенам. Рождение очередного урода гарантировалось, и я не хотел упустить случая стать свидетелем его появления на свет.

Джулия глотнула бурбона, который показался ей кислым на вкус, да еще обжег горло. Но не могла обойтись без выпивки.

– Я стал врачом, потому что эта работа хорошо оплачивалась, – продолжил Фогерти. – Потом, когда начал заниматься нелегальными абортами, платить стали еще лучше, и я практически переключился на них. Опасности по большому счету и не было. Во-первых, я знал, что делаю, во-вторых, при необходимости мог откупиться. Когда получаешь такие гонорары, нет нужды набирать большое число больных, появляется много свободного времени, которое ты можешь потратить на удовольствия. Благо деньги для этого есть. Но, выбрав для себя такую карьеру, я и представить не мог, что столкнусь со столь интересным, зачаровывающим, увлекательным медицинским феноменом, как семья Поллард.

Джулия удержалась, не поднялась с дивана, чтобы подойти к старику и как следует врезать ему. Не из уважения к его возрасту, нет. Хотелось дослушать историю до конца, чтобы не упустить что-то важное.

– Но рождение первого ребенка Розель не оправдало моих ожиданий. Опровергая теорию вероятностей, она родила здоровенького и по всем признакам нормального мальчика. Случилось это в тысяча девятьсот шестидесятом году, ребенка назвали Фрэнк.

Сидя в кресле, Фрэнк что-то пробормотал, оставаясь все в том же полукоматозном состоянии.

По-прежнему слушая дока Фогерти ушами Чернушки, Виолет села, перекинула ноги через край кровати, распугав некоторых кошек и вызвав недовольный шепот Вербины, которой не хватало только ментального контакта с сестрой. Ей требовался и постоянный физический контакт. Кошки сгрудились у ее ног. Поскольку на мир Виолет смотрела не только своими глазами, но и кошачьими, темнота не слепила ее. Она поднялась с кровати и направилась к открытой двери в темный коридор.

Потом вспомнила, что она голая, и вернулась за трусиками и футболкой.

Она не боялась осуждения Конфетки или самого Конфетки. Собственно, она бы только приветствовала проявление насилия с его стороны, потому что ей нравились игры, в которых участвовали охотник и дичь, ястреб и мышь, брат и сестра. Конфетка был единственным диким зверем, в разум которого она не могла проникнуть, поскольку при всей своей дикости он оставался человеком, а ей открывался только разум зверей. Однако если бы он порвал ей горло, то ее кровь попала бы в него. То есть только таким способом она могла стать частью своего брата. Соответственно, и он мог оказаться в ней только одним путем: укусить ее, вгрызться в нее. Иначе не выходило.

В любую другую ночь она бы позвала его и позволила увидеть себя голой, в надежде, что ее бесстыдство подвигнет его на насилие. Но сейчас она не могла идти на поводу своего самого заветного желания, потому что Фрэнк был рядом и все еще не понес наказания за убийство их бедной киски Саманты.

Одевшись, Виолет вернулась в коридор, зашагала по нему в темноте, поддерживая постоянный контакт с Чернушкой, Зитой и всем звериным миром, остановилась перед дверью в спальню их матери, куда после ее смерти вселился Конфетка. Тонкая полоска света пробивалась между дверью и порогом.

– Конфетка, – позвала она. – Конфетка, ты здесь?

Напоминая о войнах прошлого или свидетельствуя о начале последней войны в истории человечества, слепящая вспышка молнии разорвала ночь, и тут же оглушающий раскат грома едва не разорвал барабанные перепонки. Окна в библиотеке задребезжали. Прошло уже почти полтора часа с того момента, как Бобби и Джулия уехали из мотеля. Несмотря на молнии и зарницы, дождь еще не начался. Однако ветер усиливался, предупреждая, что ждать осталось недолго. Гроза стала бы идеальным фоном для истории Фогерти.

– Фрэнк меня разочаровал. – Из просторного ящика в тумбе стола доктор достал вторую бутылку бурбона, наполнил стакан. – Ничего интересного. Нормальный ребенок. Но двумя годами позже Розель вновь забеременела! И на этот раз ожидания, которые я связывал с Фрэнком, полностью оправдались. Вновь родился мальчик, и она назвала его Джеймс. Ее второе непорочное зачатие ничуть не отличалось от первого, и она не видела ничего особенного в отклонениях от нормы. Тот факт, что он родился таким же необычным, как и она, по ее словам, свидетельствовал о том, что Бог любит его и привел в этот мир не для того, чтобы он замарал себя грязью секса. Вот тут я понял, что она – сумасшедшая.

Бобби знал, что должен оставаться трезвым, прекрасно понимал, какой опасностью грозит бурбон после бессонной ночи. Но чувствовал, что спиртное перегорает очень быстро, не накапливаясь в организме, во всяком случае в тот момент. Поэтому сделал еще глоток, прежде чем спросить:

– Вы хотите сказать, что этот мускулистый здоровяк тоже гермафродит?

– О нет, – ответил Фогерти. – Хуже.

Конфетка открыл дверь.

– Чего ты хочешь?

– Он здесь, в городе, прямо сейчас, – ответила она.

Его глаза широко раскрылись.

– Фрэнк?

– Да.

– Хуже, – тупо повторил Бобби.

Он поднялся с дивана, чтобы поставить на стол стакан, еще на три четверти полный. Внезапно решил, что бурбон не может служить эффективным транквилизатором.

– Джеймс, или Конфетка, если вам угодно, родился с четырьмя яичками, но без мужского полового органа. При рождении яички у мальчиков надежно укрыты в брюшной полости. Спускаются они позже, во время младенческой мастурбации. Но яички Конфетки не спустились, да и не могли спуститься, потому что мошонка отсутствовала. А кроме того, отросток кости, которого нет у нормальных мужчин, препятствовал их движению вниз. Так что яички остались в брюшной полости. Но полагаю, функционировали они нормально, вырабатывали большое количество тестостерона, который способствовал наращиванию мускулатуры и частично объясняет огромные габариты Конфетки.

– Значит, сексом он заниматься не мог, – уточнил Бобби.

– С неспустившимися яичками и отсутствием органа для совокупления ему было суждено стать самым целомудренным мужчиной всех времен и народов.

Бобби уже тошнило от смеха старика.

– Но с четырьмя железами, активно вырабатывающими тестостерон, необычность не ограничивалась мощной мускулатурой, – сказал Бобби.

Фогерти кивнул:

– Избыток тестостерона, вырабатываемого в течение продолжительного периода времени, изменяет нормальные мозговые функции, иногда кардинально, приводит к резкому повышению степени агрессивности. Другими словами, если человек не может нормальным путем снять сексуальное напряжение, эта энергия ищет и находит другие выходы, главным образом в актах жесточайшего насилия, и он опасен, как любой монстр, выдуманный кинематографом.

Хотя с приближением грозы Виолет освободила сову, девушка осталась в мозгу Чернушки и Зиты, наслаждаясь страхом, который вызывали в кошках сверкание молний и громовые раскаты. Даже стоя перед Конфеткой, у двери его комнаты, она слушала, как Фогерти рассказывает Дакотам о пороках развития ее брата. Она, разумеется, знала об этом, мать не раз и не два говорила, что этот изъян – свидетельство особой любви Бога к Конфетке. И каким-то образом Виолет понимала, что этот изъян напрямую связан с той жаждой насилия, что бурлила в Конфетке, притягивала ее к нему.

И вот теперь она стояла перед ним, горя желанием прикоснуться к его огромным рукам, провести ладонью по могучим мышцам, но сдерживала себя.

– Он в доме Фогерти.

Его это удивило.

– Мать говорила, что Фогерти – орудие Божье. Он помог нам прийти в этот мир, принимал непорочные роды. Почему он приютил у себя Фрэнка? Фрэнк давно уже на стороне дьявола.

– Он там, – настаивала Виолет. – И еще одна парочка. Его звать Бобби. Ее – Джулия.

– Дакоты, – прошептал Конфетка.

– В доме Фогерти. Заставь его заплатить за смерть Саманты, Конфетка. Притащи его сюда, после того как прикончишь, и позволь нам скормить тело кошкам. Он ненавидел кошек, как же он будет страдать, зная, что навечно станет их частью.

Темперамент Джулии, контроль над которым зачастую давался ей с трудом, находился в опасной близости от точки кипения. И когда ночь рассекла очередная молния и разорвал громовой раскат, Джулия задалась вопросом: а есть ли необходимость в дипломатии?

Тем не менее она не набросилась на Фогерти с кулаками, а спросила:

– Почему вы не поставили в известность власти, все эти годы зная, что Конфетка – злобный убийца?

– Разве это моя забота? – спросил Фогерти.

– Вы никогда не слышали о социальной ответственности?

– Это красивые слова, но бессмысленные.

– Людей жестоко убивали, потому что вы позволили этому…

– Людей всегда будут жестоко убивать. В истории полным-полно злобных убийц. Гитлер убил миллионы. Сталин убил миллионы. Мао Цзэдун убил больше людей, чем кто бы то ни было. Нынче они – монстры, но в свое время почитателей у них хватало. И даже теперь найдутся люди, которые скажут вам, что Гитлер и Сталин выполняли свой долг, а Мао поддерживал общественный порядок, уничтожая бандитов. И так много людей восхищаются этими убийцами, которые маскировали свою жажду крови благородными целями вроде всеобщего братства, политических реформ… и социальной ответственности. Мы всего лишь дичь, дичь, и в глубине сердца это знаем, вот тайком и аплодируем людям, которым достает смелости, чтобы относиться к нам соответственно. Как к дичи.

К этому моменту она уже поняла, что имеет дело с социопатом, у которого напрочь отсутствует совесть, неспособным любить, полностью лишенным сочувствия к другим людям. Не все подобные ему были уличными головорезами… или ворами, использующими достижения высоких технологий, вроде Тома Расмуссена, который пытался убить Бобби на прошлой неделе. Некоторые становились врачами… или адвокатами, телевизионными проповедниками, политиками. Никто из них не мог внять голосу здравого смысла, потому что не было у них чувств, свойственных любому нормальному человеку.

– Почему я должен был говорить кому-то о Конфетке Полларде? – развивал свою мысль Фогерти. – Мне он ничего плохого не сделал бы, потому что его мать всегда называла меня орудием Божьим, говорила своему выродку, что меня нужно уважать. Так что его дела не имели ко мне ни малейшего отношения. И об убийстве матери он не стал сообщать в полицию, потому что не хотел, чтобы копы появились в его доме. Говорил людям, что она уехала в Сан-Диего, купила квартиру в красивом кондоминиуме на берегу океана. Не думаю, что кто-нибудь поверил, что эта сумасшедшая сука вдруг возлюбила пляжный загар, но никто не ставит под сомнение его слова, потому что никому неохота с ним связываться. Все уверены: это не их дело! И я придерживаюсь той же позиции. Какие бы жестокости ни творил Конфетка, на фоне того, что творится в мире, это сущие пустяки. Разве что с учетом его физиологии и психологии жестокости, которые он творит, более изобретательны, чем у других злодеев.

А кроме того, когда Конфетке было около восьми лет, Розель пришла ко мне, чтобы поблагодарить за то, что я помог ее детям увидеть свет Божий, а потом держал язык за зубами, благодаря чему Сатана не узнал об их присутствии на земле. Именно так и сказала. И чтобы доказать свое доброе отношение ко мне, дала мне целый чемодан денег, которых вполне хватило для того, чтобы я тут же оставил практику и вышел на пенсию. Я не мог даже представить себе, где она их взяла. Деньги, которые оставили Дитер и Элизабет, давно уже закончились. Тогда она рассказала мне о способностях Конфетки не все, но достаточно для того, чтобы я понял, откуда взялись деньги. Вот тогда мне стало ясно, что генетическая беда иной раз оборачивается и благом.

Фогерти поднял стакан и произнес тост:

– За неисповедимость путей Господних!

Но ни Бобби, ни Джулия его не поддержали.

Словно архангел из Книги Апокалипсиса, пришедший, чтобы объявить о конце света, Конфетка прибыл в тот самый момент, когда небеса наконец-то разверзлись и хлынул дождь, пусть и не черный, который вызовет потоп Армагеддона, и без стены огня. Для этого время еще не пришло.

Он материализовался в темноте, между двух уличных фонарей, примерно в квартале от дома доктора, чтобы гарантировать, что флейту, извещающую о его прибытии, не услышат в библиотеке Фогерти. Шагая к дому под хлынувшим ливнем, он верил, что сила, дарованная ему Господом, выросла многократно и ничто не может воспрепятствовать ему сделать или заполучить то, что хочется.

– В шестьдесят шестом году родились близняшки, и физически они были такими же нормальными, как и Фрэнк. – Не успел Фогерти произнести эти слова, как по крыше и в окна забарабанил дождь. – Ничего интересного я не увидел. Не мог в это поверить. Из четверех детей трое совершенно здоровые. Я-то ожидал самых различных уродств: заячью губу, приплюснутый череп, усохшие конечности, даже лишнюю голову!

Бобби взял Джулию за руку. Ему требовался человеческий контакт.

Он хотел выбраться отсюда. Чувствовал, что совершенно опустошен. Разве они не услышали все, что хотели?

– Разумеется, когда Розель принесла мне чемодан с деньгами, я уже начал понимать, что все ее дети – выродки если не физически, то умственно. А семь лет назад, убив мать, Фрэнк пришел ко мне, словно я что-то ему задолжал, чтобы найти здесь убежище. Рассказал о своем семействе гораздо больше, чем мне хотелось знать. И в два последующих года появлялся несколько раз. Потом наконец понял, что здесь ему ничего не светит, и исчез из моей жизни на пять долгих лет. До этого дня.

Сидевший в кресле Фрэнк шевельнулся, перекатил голову справа налево. Но не более того. Старик сказал, что Фрэнк несколько раз начинал говорить и никак не мог остановиться, но весь последний час он лишь сидел куль кулем, не произнося ни слова.

Джулия, которая сидела ближе к Фрэнку, нахмурилась, наклонилась вперед, всмотрелась в правую половину его головы.

– Господи!

Одного этого слова хватило, чтобы по коже Бобби, который сидел рядом с Джулией на диване, побежали мурашки. И он наклонился, чтобы посмотреть на голову Фрэнка. Не хотел смотреть. Старался не смотреть. Но ничего не смог с собой поделать.

Ранее Фрэнк прижимался правой стороной к креслу. Оставив Бобби в офисе детективного агентства, все еще не восстановив контроль над своим телом, путешествуя против собственной воли, Фрэнк, очевидно, вернулся в один из тех котлованов, где сконструированные генными инженерами насекомые добывали красные алмазы. От виска до челюсти кожа бугрилась, и кое-где сквозь нее, поблескивая, проступали красные камни, которые «вплавились» в плоть. По какой-то причине он захватил с собой пригоршню алмазов, а материализуясь, допустил ошибку.

Бобби задался вопросом, а какие сокровища могли таиться в сером веществе, укрытом черепом.

– Я это тоже увидел, – подал голос Фогерти. – Взгляните еще на ладонь его правой руки.

Несмотря на протесты Джулии, Бобби ухватился за рукав пиджака Фрэнка и потянул. Рука сползла с подлокотника и повернулась к ним ладонью. Он увидел часть таракана, который в свое время «вплавился» ему в кроссовку. Этот таракан вроде бы ничем не отличался от того. Расположился он в мясистой части ладони, хитиновый панцирь блестел, мертвые глазки уставились на указательный палец Фрэнка.

Конфетка обошел дом под дождем, миновал черную кошку, которая сидела на наружном подоконнике. Она на мгновение повернула голову, чтобы взглянуть на него, потом вновь отвернулась к окну.

Конфетка пересек двор, поднялся на заднее крыльцо, взялся за ручку, дернул. Дверь на кухню не открылась. Заперта.

Рассеянный синий свет запульсировал на ладони. Замок отщелкнулся, дверь открылась, Конфетка вошел в дом.

Джулия увидела и услышала предостаточно, пожалуй, даже с избытком.

Стремясь держаться подальше от Фрэнка, поднялась, подошла к столу, посмотрела на недопитый стакан. Решила, что бурбон не выход. Она смертельно устала, пытаясь подавить скорбь по Томасу, подавить чувство вины, стараясь сделать какие-то выводы из невероятной семейной истории Поллардов, рассказанной Фогерти. А бурбон мог только все спутать, затуманить мозги, пусть в стакане он и выглядел очень даже притягательно.

– Так есть у нас надежда на спасение от Конфетки? – спросила она старика.

– Никакой.

– Должен же быть выход.

– Его нет.

– Должен быть.

– Почему?

– Потому что победа не может остаться за ним.

Фогерти улыбнулся:

– Почему нет?

– Потому что он – плохиш, черт побери! А мы – хорошие люди. Несовершенные, возможно, не без недостатков, но мы – хорошие люди, это точно. Вот почему победить должны мы, а если не победим, то вся игра лишена смысла.

Фогерти откинулся на спинку стула:

– Именно из этого я и исхожу. Все это лишено смысла. Мы не хорошие, мы не плохие, мы просто дичь. Мясо. У нас нет души и нет надежды попасть на небеса. Не может же попасть на небо гамбургер после того, как кто-нибудь его съел.

Наверное, в тот момент она ненавидела Фогерти больше, чем кого-либо еще, не только за его самодовольство, но и по другой причине: поняла, что его аргументы во многом согласуются с тем, что она сама говорила Бобби в мотеле, узнав о смерти Томаса. Тогда она заявила, что иметь мечту бессмысленно, они никогда не реализуются, а смерть постоянно приглядывает за тобой, даже если ты вдруг и ухватишь за хвост птицу счастья. А презирать жизнь только потому, что рано или поздно она приведет к смерти… да, с тем же успехом можно говорить, что люди – дичь, мясо.

– У нас есть лишь удовольствие и боль, – добавил старый врач, – поэтому какая разница, что хорошо и что плохо, кто побеждает и кто проигрывает?

– Где его слабое место? – сердито спросила она.

– Насколько я понимаю, такого места у него нет. – Фогерти, похоже, радовала безнадежность их положения. Если он уже был практикующим врачом в сороковых, возраст его приближался к восьмидесяти, хотя выглядел он моложе. Он прекрасно понимал, как мало ему осталось жить, и несомненно завидовал тем, кто появился на свет гораздо позже, чем он. Поэтому, учитывая циничное отношение Фогерти к жизни, их смерть от рук Конфетки Полларда могла только позабавить его. – Нет у него никаких слабых мест.

Бобби не согласился или попытался не согласиться:

– Можно утверждать, что его слабое место – разум, потому что с головой у него совсем плохо.

Фогерти тут же его опроверг:

– Я бы сказал, что эту слабость он превратил в силу. Он считает, что его руку направляет Бог, что он мстит тем, кто нарушает Его заповеди, и это очень эффективная защита от депрессии или неуверенности в себе.

Фрэнк внезапно выпрямился в кресле, тряхнул головой, словно разгоняя туман, застилающий глаза и мозг.

– Где?.. Почему?.. Это… это… это…

– О чем ты, Фрэнк? – спросил Бобби.

– Это случилось? – Взгляд Фрэнка начал-таки проясняться. – Это наконец-то случилось?

– Что наконец-то случилось, Фрэнк?

У него сел голос.

– Смерть. Она наконец-то пришла?

Конфетка крадучись добрался до коридора, который вел в библиотеку. Приближаясь к открытой двери, услышал голоса. Один принадлежал Фрэнку, и Конфетка едва сдерживал себя.

По мнению Виолет, с Фрэнком что-то произошло. Он так и не взял под полный контроль свои телекинетические способности, вот Конфетка и надеялся, что придет день, когда он успеет схватить и убить брата до того, как тот перенесется в безопасное место. Возможно, этот триумфальный момент наступил.

Возникнув в дверях, Конфетка увидел перед собой спину женщины. Лица увидеть не мог, но не сомневался, что это та самая женщина, сияющий образ которой он почерпнул из разума Томаса.

Фрэнк сидел в кресле в глубине комнаты, и Конфетка заметил, как широко раскрылись его глаза при внезапном появлении брата. Если раньше, по словам Виолет, матереубийца слишком плохо соображал, чтобы телепортироваться в безопасное место, то теперь мозги у него определенно очистились от тумана. Так что он мог исчезнуть из комнаты до того, как Конфетка успел бы его коснуться.

Конфетка собрался послать в библиотеку энергетический заряд, поджечь книги, разбить лампы, с тем чтобы отвлечь и испугать как Дакотов, так и дока Фогерти и без помех броситься на Фрэнка. Теперь ему пришлось менять намеченный план, чтобы не допустить дематериализации брата.

Он вбежал в комнату, схватил женщину, обхватив ее шею правой рукой, закинув голову назад, чтобы она (и мужчины тоже) поняла, что он может в мгновение ока сломать ей шею. Тем не менее она ударила его ногой, каблук прошелся по голени, вонзился в стопу, причинив острую боль. Он понял, что это какой-то прием рукопашного боя, догадался по попыткам женщины вырваться, что ее этому учили, и учили неплохо. Поэтому он еще сильнее запрокинул ей голову назад и напряг бицепс, отчего у нее перехватило дыхание. Этим он дал понять, что сопротивление смерти подобно.

На лице Фогерти отразилась тревога, но из-за стола он так и не поднялся. Зато мужчина не просто вскочил, но и выхватил револьвер. Впрочем, они оба Конфетку не интересовали. Он не отрывал глаз от Фрэнка, который поднялся с кресла и уже собрался перенестись в Пуналуу, в Киото или куда-то еще.

– Не делай этого, Фрэнк, – резко бросил Конфетка. – Не убегай. На этот раз мы решим все вопросы, на этот раз тебе придется заплатить за то, что ты сделал с матерью. Придешь в дом, примешь наказание, назначенное Богом, и умрешь этой ночью. Я возвращаюсь туда с этой сукой. Полагаю, она пыталась тебе помочь, поэтому, возможно, ты не захочешь допустить, чтобы она пострадала из-за тебя.

Мужчина уже собирался совершить что-то безумное. Искал возможности выстрелить в Конфетку, не задев Джулию, мог даже попасть Конфетке в голову, пусть тот и пытался прикрыться женщиной. Так что пришла пора сматываться.

– Приходи в дом. На кухню. Там я покончу с тобой. А потом позволю ей уйти. Клянусь именем матери, позволю ей уйти. Если ты не придешь через пятнадцать минут, я уложу ее на стол и пообедаю, Фрэнк. Хочешь, чтобы я выпил ее кровь после того, как эта сука пыталась тебе помочь, Фрэнк?

Конфетка подумал, что вроде бы услышал звук выстрела, покидая библиотеку Фогерти. В любом случае этот выстрел прогремел слишком поздно. Он материализовался на кухне дома на Пасифик-Хилл-роуд, его рука по-прежнему сжимала шею Джулии Дакоты.

Глава 56

Более не боясь прикоснуться к Фрэнку, Бобби схватил его за пиджак и толкнул назад, прижав к широким полосам жалюзи одного из окон библиотеки.

– Ты его слышал, Фрэнк. Не убегай. На этот раз не убегай, или я прицеплюсь к тебе и не отстану, куда бы ты ни затащил меня. И клянусь Богом, ты предпочтешь, чтобы тебя убил Конфетка, а не я.

Он вновь бросил Фрэнка на жалюзи, а за его спиной раздался довольный смех Лоренса Фогерти.

Видя ужас и замешательство в глазах клиента, Бобби понял, что угрозы не принесут желаемого эффекта. Более того, угрозы могли привести к тому, что Фрэнк обратится в бегство, даже если он и хотел помочь Джулии. Хуже того, прибегая к насилию, он унижал Фрэнка, превращая его из человека, личности, в дичь, мясо, тем самым следуя жизненным принципам, которые отстаивал этот старый продажный доктор, а вот этого Бобби принять не мог, как не мог смириться с потерей Джулии.

Он отпустил Фрэнка.

– Извини. Пожалуйста, извини, у меня поехала крыша.

Он всмотрелся в глаза Фрэнка, пытаясь понять, достаточно ли разума осталось в поврежденном мозгу, чтобы они поняли друг друга. Увидел страх, отчаянный страх и одиночество, едва не заставившее его заплакать. А еще потерянность, которая иной раз проскальзывала в глазах Томаса, когда они увозили его из интерната «Сиело виста» на какую-нибудь экскурсию. «В мир» – так он это называл.

Понимая, что две минуты из отпущенных Конфеткой пятнадцати уже истекли, стараясь тем не менее сохранить спокойствие, Бобби взял Фрэнка за правую руку, повернул ее ладонью вверх, заставил себя прикоснуться к таракану, который теперь стал неотъемлемой частью человеческой плоти. Хитиновый панцирь сохранил жесткость, Бобби это почувствовал, проведя по нему подушечкой указательного пальца.

– Тебе больно, Фрэнк? – спросил он. – Этот таракан, смешавшийся с клетками твоего тела, он причиняет тебе боль?

Фрэнк какое-то время смотрел на него. Потом покачал головой. Нет.

Вдохновленный тем, что у них наметился диалог, Бобби осторожно провел пальцами по правому виску Фрэнка, ощупывая драгоценные камни, выступающие из кожи, как надувшиеся гноем фурункулы.

– Здесь не болит, Фрэнк? Ты не чувствуешь боли?

– Нет, – ответил Фрэнк, и сердце Бобби возбужденно забилось. Наконец-то он услышал внятный ответ.

Бобби достал из кармана сложенную бумажную салфетку, вытер слюну, которая блестела на подбородке Фрэнка.

Тот моргнул, его взгляд начал фокусироваться.

Из-за спины послышался голос Фогерти: «Осталось двенадцать минут». Должно быть, старик по-прежнему сидел за столом, возможно, со стаканом бурбона в руке.

Бобби проигнорировал старика-врача. Заговорил, не отрывая взгляда от глаз клиента, не убирая руку с его виска:

– Для тебя это была трудная жизнь. Ты же был нормальным, самым нормальным из всех, ребенком мог ходить в школу, не так ли, в отличие от брата и сестер. И тебе потребовалось много времени, чтобы осознать, что твоя мечта не осуществится, ты не сможешь стать таким же, как все, потому что, каким бы нормальным ты ни казался в сравнении с братом, сестрами, матерью, ты все равно вышел из этого дома, из этой клоаки, благодаря чему навечно останешься изгоем. Другие люди, возможно, не увидят пятен на твоем сердце, не узнают твоих страшных воспоминаний, но сам ты все видишь, ты все помнишь и чувствуешь, что недостоин этого мира из-за своей кошмарной семьи. И при этом ты был изгоем и дома, слишком нормальным, чтобы найти там свое место, чтобы «встроиться» в этот кошмар. Поэтому всю свою жизнь ты был один-одинешенек.

– Всю мою жизнь, – ответил Фрэнк. – И всегда буду.

Он уже не собирался отправиться в путешествие. Бобби в этом не сомневался.

– Фрэнк, я не могу тебе помочь. Никто не может. Это жестокая правда, но я не хочу тебе врать. И не собираюсь обманывать или угрожать тебе.

Фрэнк промолчал, но глаз не отвел.

– Десять минут, – вновь раздался голос Фогерти.

– Единственное, что я могу сделать для тебя, Фрэнк, так это показать тебе цель в жизни, помочь уйти с достоинством, возможно, примирить со смертью. У меня есть идея. Кажется, я знаю, как тебе удастся убить Конфетку и спасти Джулию. Если ты это сделаешь, то уйдешь как герой. Ты пойдешь со мной, Фрэнк, выслушаешь меня, не позволишь Джулии умереть?

Фрэнк не сказал «да», но не сказал и «нет», так что его молчание Бобби решил истолковать как согласие.

– Нам пора. И не пытайся телепортироваться в дом матери, ты опять потеряешь контроль над собой, будешь метаться из одного места в другое. Мы поедем на автомобиле. Доберемся туда за несколько минут.

Бобби взял клиента за руку. Ту самую, с тараканом, надеясь, что Фрэнк вспомнит его антипатию к насекомым и поймет, что он, Бобби, готов перебороть фобию, чтобы доказать искренность своих намерений.

Они направились к двери.

– Вы идете на встречу с собственной смертью, знаете ли. – Фогерти поднялся со стула.

Бобби ответил, не оглядываясь:

– Что ж, мне представляется, что вы встретились со своей многие десятилетия назад.

Они с Фрэнком вышли в дождь и промокли насквозь, прежде чем добрались до автомобиля.

Сев за руль, Бобби взглянул на часы. Осталось менее восьми минут.

Он задался вопросом, а почему поверил Конфетке на слово, с чего решил, что тот выдержит эти пятнадцать минут и еще не порвал горло Джулии. Потом вспомнил, как однажды она ему сказала: «Сладенький, пока ты дышишь, Динь-Динь[42] будет жить…»

Ливневые канавы наполнились водой, капли дождя серебрились в свете фар.

По пути к Пасифик-Хилл-роуд он объяснил Фрэнку, как тот, пожертвовав собой, сможет избавить мир от Конфетки и уничтожить зло, принесенное его матерью в этот мир… как он хотел уничтожить это зло и потерпел неудачу, когда занес над нею топор. И прежде чем они остановились у ржавых ворот, успел повторить свое предложение. Нескольких минут для этого хватило.

Фрэнк не реагировал на слова Бобби. Тот даже не мог сказать, понял ли Фрэнк, что нужно сделать… и вообще, услышал ли хоть слово. Он смотрел прямо перед собой, рот его приоткрылся, голова вдруг начала качаться из стороны в сторону, из стороны в сторону, в такт дворникам, словно он наблюдал за кристаллом Джекки Джеккса, раскачивающимся на золотой цепочке.

К тому времени, когда они выбрались из машины, миновали ворота и подошли к обшарпанному дому, из отведенного им срока осталось менее двух минут. И Бобби оставалось лишь надеяться, что его усилия не пропали даром.

Перенеся Джулию в грязную кухню, он усадил ее на один из стульев и отпустил. В тот же самый момент Джулия попыталась выхватить револьвер из наплечной кобуры, упрятанной под пиджаком. Но, понятное дело, не могла тягаться с ним в скорости. Конфетка вырвал револьвер из ее руки, сломав при этом два пальца.

Джулию пронзила дикая боль, но она не позволила себе закричать или застонать, как терпела боль и в библиотеке Фогерти, где Конфетка едва не сломал ей шею. Вместо этого, когда он отвернулся, чтобы убрать револьвер в ящик, вскочила со стула и бросилась к двери.

Он ее поймал, оторвал от пола, повернулся, поднял и швырнул спиной на кухонный стол с такой силой, что она едва не потеряла сознание. Потом наклонился над ней, а когда между их лицами осталась пара-тройка дюймов, прорычал:

– Чувствую, ты хороша на вкус, совсем как женщина Клинта, ты тоже полна жизненной энергии, и я хочу ощутить, как твоя кровь выплескивается мне в рот.

Ее сопротивление и попытки сбежать определялись не храбростью, а ужасом, частично вызванным ощущениями при дематериализации и материализации, которые, она надеялась, больше ей испытать не доведется. Теперь же, когда он наклонился еще ниже, страх удвоился. Их губы разделял какой-то дюйм, она чувствовала на своем лице его дыхание. И, не в силах оторвать взгляд от его синих глаз, подумала, что именно такие глаза и у Сатаны, не черные, как грех, не красные, как костры ада, не кишащие червями, а прекрасные ярко-синие… и начисто лишенные жалости и сострадания.

Если бы вся человеческая жестокость с незапамятных времен и до наших дней могла сконцентрироваться в одном человеке, если бы жажду крови и насилия рода людского можно было бы втиснуть в одного индивидуума, то выглядел бы он точь-в-точь как Конфетка Поллард. И когда он стащил ее со стола и вновь усадил на стул, она сдалась, подчинилась, возможно впервые в жизни. Потому что поняла: еще одна попытка оказать сопротивление, и он тут же убьет ее и выпьет всю кровь.

И тут он произнес фразу, которая потрясла ее до глубины души:

– Потом, после того как я покончу с Фрэнком, ты скажешь мне, откуда у Томаса такие способности.

Она так боялась его, что с большим трудом сумела вернуть себе дар речи:

– Способности? О чем ты?

– Такие, как он, вне нашей семьи мне не встречались. Плохой – так он называл меня. И продолжал телепатически следить за мной, зная, что рано или поздно наши с тобой дорожки пересекутся. Откуда у него могут быть такие способности, если он рожден не моей непорочной матерью? Потом ты мне это объяснишь.

Она сидела слишком испуганная, чтобы плакать и трястись, положив травмированную руку на здоровую, с трудом переваривая сказанное Конфеткой. Сверхъестественные способности? У Томаса? Получается, не только она все время тревожилась о нем, он тоже старался заботиться о ней?

Она услышала какие-то странные звуки, приближающиеся к кухне. А через несколько мгновений в дверь из коридора вбежали как минимум двадцать кошек.

Следом за кошками появились и сестрички Поллард, обе босиком, одна в трусиках и красной футболке с коротким рукавом, вторая в трусиках и белой футболке. Обе бледные, как призраки, но не было в них ничего мягкого и бесплотного. Нет, чувствовалось, что жизненной силы у них с избытком, и в каждой бурлила энергия, какая чувствуется в кошке, даже если последняя лежит, греясь на солнышке. В чем-то они казались эфемерными, однако при этом оставались очень даже земными, излучающими мощную ауру сексуальности. Должно быть, их присутствие только повышало уровень напряженности в их брате, который был дважды мужчиной по числу яичек, но не имел органа для стравливания накапливающегося напряжения.

Они приблизились к столу. Одна смотрела сверху вниз на Джулию, вторая никла к первой и отводила глаза.

– Ты – подружка Конфетки? – в вопросе слышалась насмешка над братом.

– Заткнись, – фыркнул Конфетка.

– Если ты не его подружка, – голос смелой близняшки напоминал шелест шелка, – можешь подняться наверх с нами. У нас есть кровать, кошки возражать не будут, и я думаю, ты мне понравишься.

– Не смей говорить такое в доме твоей матери! – яростно прорычал Конфетка.

Он действительно злился, но Джулия видела, что присутствие сестры нервирует его. Обе женщины, даже застенчивая, можно сказать, лучились дикой необузданностью. Чувствовалось, они могут сделать все, что придет им в голову, не признавая никаких ограничений или запретов.

Так что близняшки пугали Джулию никак не меньше Конфетки.

И тут, перекрывая шум барабанящего по крыше дождя, послышался стук в дверь.

Все кошки в едином порыве выскочили из кухни в коридор, к парадной двери, а меньше чем через минуту вернулись, сопровождая Бобби и Фрэнка.

Войдя в кухню, Бобби безмерно обрадовался (возблагодарив как Бога, так и Конфетку), увидев, что Джулия жива. Ее лицо осунулось, побледнело от страха и боли, но никогда раньше она не казалась ему такой прекрасной.

При этом он никогда не видел Джулию настолько подавленной и неуверенной в себе, поэтому, несмотря на бушевавшую в нем эмоциональную бурю, не мог не пожалеть ее.

Бобби надеялся, что Фрэнку удастся реализовать предложенный им план, но готовился и к тому, что придется воспользоваться револьвером. Однако, едва он вошел на кухню, безумный гигант отдал короткий приказ:

– Вытащи револьвер из кобуры и достань из барабана все патроны.

Слова эти Конфетка произнес, встав позади стула, на котором сидела Джулия, положив одну руку ей на шею. Нечеловечески сильный, он мог в секунду разорвать ей горло.

Бобби достал «смит-вессон» из плечевой кобуры, держа так, чтобы у Конфетки не возникло и мысли, будто он хочет использовать оружие по назначению, откинул цилиндр, вытряс патроны на пол, положил револьвер на ближайший столик.

После появления в кухне Бобби и Фрэнка возбуждение Конфетки нарастало с каждой минутой. Теперь он убрал руку с шеи Джулии, отступил от нее, торжествующе глянул на Фрэнка.

Но, как понимал Бобби, взгляд этот пропал зазря. Фрэнк был с ними в кухне… и при этом не был. Если он и отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг, то проявлял недюжинное актерское мастерство, демонстрируя обратное.

Конфетка нацелил палец в пол у своих ног.

– Подойди сюда и встань на колени, матереубийца.

Кошки тут же очистили тот участок потрескавшегося линолеума, на который указывал безумный гигант.

Близняшки напряглись. Кошки навострили уши. У Вербины и Виолет запульсировали вены на висках, а под футболками затвердели и набухли соски.

– Я сказал, подойди сюда и опустись на колени, – повторил Конфетка. – Или ты собрался предать тех единственных людей, которые за эти семь лет протянули тебе руку помощи? На колени, а не то я убью Дакотов, и его и ее, и убью немедленно.

В этот момент Конфетка действительно производил впечатление сверхъестественного существа, обладающего нечеловеческой силой.

Фрэнк шагнул к нему, удаляясь от Бобби.

Еще шаг.

Потом остановился, посмотрел на кошек, словно увидел в них что-то необычное, поставившее его в тупик.

Бобби так и не узнал, то ли Фрэнк намеренно произнес эти слова, предполагая, к каким кровавым последствиям они приведут, то ли просто озвучил свои мысли, и случившееся следом стало для него таким же сюрпризом, как и для остальных. Так или иначе, но он перевел взгляд на смелую близняшку. На его лице читалось недоумение.

– Ага, так мать по-прежнему здесь? По-прежнему в доме, вместе с нами?

Застенчивая близняшка застыла как статуя, а вот смелая, наоборот, расслабилась, как будто вопрос Фрэнка избавил ее от необходимости выбора удобного времени и места для чистосердечного признания. Она повернулась к Конфетке и одарила его улыбкой, каких Бобби видеть не доводилось: тут была и насмешка, и приглашение овладеть ею, и страх, и вызов. Улыбка эта полыхала сладострастием и леденела от ужаса, а самое главное, в ней читалось что-то яростное и звериное, словно принадлежала она к тем существам, которые охотятся в воздухе и на земле.

От этой улыбки на лице Конфетки отразились ужас и неверие, отчего на короткие мгновения и впервые лицо его стало почти человеческим.

– Вы этого не сделали.

Улыбка смелой близняшки стала шире.

– После того как ты закопал ее, мы ее вырыли. Теперь она часть нас и всегда будет частью нас, частью стаи.

Кошки махали хвостами и смотрели на Конфетку.

В крике, вырвавшемся из его груди, человеческого было куда как меньше, а скорость, с которой он подскочил к смелой близняшке, сделала бы честь и Супермену. Он прижал ее к холодильнику, правой рукой схватил за лицо, ударил затылком по пожелтевшей эмалированной поверхности, потом еще раз. Схватил обеими руками за тонкую талию, поднял, попытался отбросить, как тряпичную куклу, но Виолет с кошачьей быстротой обвила его ногами, сцепилась лодыжками у него за спиной. Ее груди зависли аккурат на уровне его лица. Он принялся молотить смелую близняшку кулаками, но та держалась. А когда удары прекратились, чуть сползла вниз, тонкая бледная шея оказалась совсем рядом со ртом Конфетки. Он не упустил возможности, которую она ему предоставила, и зубами вырвал из нее жизнь.

Кошки отчаянно заверещали, уже не как одно существо, и бросились врассыпную.

Конфетке потребовалось меньше минуты, чтобы в этом шуме и гаме выпить кровь своей сестры. Ни Бобби, ни Джулия не пытались вмешаться, понимая, что Конфетка – тот же торнадо. Они бы погибли, а ураган не потерял бы своей силы. Фрэнк же снова ушел в себя.

Отбросив безжизненное тело Виолет, Конфетка повернулся к застенчивой близняшке и расправился с ней еще быстрее, потому что сопротивления она не оказывала.

Когда же он отбросил и это тело, Фрэнк наконец-то повиновался полученному приказу, подошел к Конфетке вплотную и удивил брата, взяв его за руку. А потом, как Бобби и надеялся, Фрэнк отправился в путешествие, а Конфетка – вместе с ним, только не по своей воле, а как пассажир, точно так же, как путешествовал Бобби.

После царившего в кухне шума тишина просто оглушала. Вся в поту, еще не придя в себя от увиденного, Джулия отодвинула стул от стола. Деревянные ножки заскрипели по старому линолеуму.

– Нет. – Бобби подскочил к ней, встал позади, взял за здоровую руку. – Подожди, еще рано, оставайся на прежнем месте.

Флейта.

Порыв ветра.

– Бобби. – В голосе Джулии слышались панические нотки. – Они возвращаются, давай уйдем. Пока у нас есть шанс.

Он удержал ее на стуле.

– Не смотри. Я должен, чтобы убедиться, что Фрэнк меня понял, а тебе смотреть незачем.

Атональная музыка повторилась, порыв ветра дохнул на них запахом крови убитых близняшек.

– О чем ты говоришь? – спросила она.

– Закрой глаза.

Глаз она, естественно, не закрыла, потому что никогда ни от кого и ни от чего не убегала.

Полларды вернулись после их короткого путешествия в тандеме то ли на гору Фудзи, то ли к дому Фогерти, а может, в несколько разных мест. Как Бобби и объяснил Фрэнку в автомобиле, успех могли обеспечить только быстрые и постоянные перемещения. Братья уже не существовали как два отдельных человека, поскольку перемещения обеспечивал разум Фрэнка, который не мог «собирать» их в прежней конфигурации. Ошибки накапливались с каждой телепортацией. И теперь они слились почище любых сиамских близнецов. Левая рука Фрэнка исчезла в правом боку Конфетки, словно он решил покопаться во внутренностях брата, правая нога Конфетки соединилась с левой ногой Фрэнка, так что теперь они стояли только на трех ногах.

Наверное, странностей было больше, просто Бобби их не заметил, потому что братья снова исчезли. От Фрэнка требовалось одно: перемещаться снова и снова, чтобы не дать Конфетке шанс перехватить инициативу. Если хотя бы одно перемещение прошло под его диктовку, в месте прибытия они могли вновь разъединиться.

Осознав, что происходит, Джулия замерла, положив на колени руку со сломанными пальцами, второй рукой вцепившись в руку Бобби. Он видел, что она все понимает без объяснений, знает, что Фрэнк жертвует собой ради них, и они обязаны стать свидетелями его мужественного поступка, это их долг перед Фрэнком, они обязаны это сделать, как обязаны не дать умереть в своих воспоминаниях Томасу и Холу, Клинту и Фелине.

То была одна из самых главных и священных обязанностей добрых друзей и ближайших родственников друг перед другом: сохранять и поддерживать огонь памяти, дабы смерть человека не превращалась в его мгновенный уход из этого мира. В определенном смысле усопшие могли жить и после смерти, до тех пор, пока жили люди, которые их любили. Воспоминания являлись действенным оружием против хаоса жизни и смерти, надежным способом обеспечения связи между поколениями, установления противостоящего хаосу порядка.

Флейта, ветер: братья вернулись после еще одной череды быстрых дематериализаций и материализаций, и теперь их тела уже слились в одно. Это тело было огромным, ростом за семь футов, широким, просто необъятным, весящим ровно столько, сколько весили Конфетка и Фрэнк вместе. И голова осталась одна, с жутким лицом. Карие глаза Фрэнка находились уже не на одной линии, место носа занял раззявленный рот, второй рот появился на левой щеке. Два кричащих голоса заполнили кухню. Второе лицо находилось на груди, без рта, но с двумя глазницами. Одну занимал немигающий синий глаз Конфетки, вторую – клацающие зубы.

Чудовище исчезло, вернулось вновь менее чем через минуту. На этот раз в виде какой-то груды плоти, где-то темной, где-то розовой, с торчащими из нее костями, островками волос, пульсирующими сосудами. В промежутке между исчезновением и возвращением Фрэнк, несомненно, вновь побывал в том грязном проулке в Калькутте и притащил с собой не только десятки тараканов, но и несколько крыс. Все они тоже влились в общую массу, еще больше усложняя для Конфетки возможность восстановиться в прежнем виде, если такая возможность еще оставалась. Груда эта повалилась на пол, трясясь, подпрыгивая, но в конце концов застыла. Некоторые из грызунов и тараканов, еще живые, предпринимали попытки вырваться. Но они намертво впаялись в испустившую дух человеческую плоть, а потому быстро умерли.

Глава 57

Дом они купили простенький, на участке побережья, который еще не вошел в моду. Заднее крыльцо выходило к океану. Деревянные ступени вели во двор, который заканчивался пляжем. На участке росли двенадцать пальм.

В гостиной стояли пара стульев, диван, кофейный столик и «Уэрлитзер-950», укомплектованный пластинками эпохи больших оркестров. Иногда они сдвигали мебель к стенам, сворачивали ковер и вдвоем танцевали на дубовом паркете.

Обычно по вечерам.

А по утрам, если не занимались любовью, просматривали в кухне кулинарные книги и пекли что-нибудь вкусненькое или сидели у окна и разговаривали.

У них были книги, две колоды карт, интерес к птицам и животным, обитающим на берегу, воспоминания, хорошие и плохие. И они не потеряли друг друга. Выжили, чтобы быть рядом друг с другом.

Иногда они говорили о Томасе и размышляли о его странном даре, который он сохранил в тайне до конца своих дней. Дар этот доказывал, что все и всё вокруг гораздо сложнее и загадочнее, чем ты можешь себе представить.

Чтобы отвязаться от полиции, они признали, что работали на некоего Фрэнка Полларда из Эль-Энканто-Хайтс, которому казалось, что его родной брат Джеймс стремится расправиться с ним непонятно из-за чего. Они заявили, что Джеймс, вероятно, законченный псих, который убил их сотрудников и Томаса только потому, что они пытались наладить отношения между братьями. Дом Поллардов сгорел дотла, факт поджога был установлен, на пожарище нашли несколько обгоревших трупов, и только тогда полиция отстала от Дакотов. Согласно версии, принятой за основную, мистер Джеймс Поллард убил своих сестер-близняшек и брата, покинул место преступления и теперь находится в бегах, вооруженный и очень опасный.

Агентство они продали. Без всякого сожаления. Джулия более не чувствовала, что может спасти мир, у Бобби отпала необходимость ей в этом помогать.

Деньги, еще несколько красных алмазов и длительные уговоры убедили Дайсона Манфреда и Роджера Гавенолла изобрести другую гипотезу происхождения созданного генными инженерами жука, раз уж они не собирались отказываться от публикации результатов своих исследований. Они согласились прежде всего потому, что без сотрудничества с детективным агентством «Дакота-и-Дакота» жук этот никогда бы не попал к ним в руки и они бы не узнали, откуда и каким путем он прибыл на Землю.

На чердаке дома, стоящего на берегу моря, Бобби и Джулия держали коробки и мешки с деньгами[43], которые вывезли из дома на Пасифик-Хилл-роуд. Конфетка и его мать запасли миллионы в одной из спален второго этажа. В доме на берегу хранилась только малая часть сокровищ Поллардов, но и эту сумму двое людей не смогли бы потратить до конца жизни. Все остальное сгорело, когда они превратили дом на Пасифик-Хилл-роуд в пылающий факел.

Со временем Бобби пришел к выводу, что он может быть хорошим человеком и при этом иногда у него могут появляться нехорошие мысли и эгоистичные мотивы. Джулия говорила, что это и есть зрелость и в его возрасте не так уж плохо наконец-то переселиться за пределы Диснейленда.

Она сказала, что хотела бы завести собаку.

Он согласился при условии, что они договорятся о породе.

Она сказала, что ему придется вытирать за псом лужи.

Он ответил, что лужи будет вытирать она, а он – гладить пса и учить его бегать за фрисби.

Она сказала, что была не права в ту пятницу в Санта-Барбаре, когда в отчаянии заявила, что мечты никогда не сбываются. Их вот сбылась. А проблема заключалась в том, что если ты сосредоточиваешься на какой-то конкретной мечте, то перестаешь замечать все остальные, которые реализовывались по ходу жизни: скажем, найти любимого, стать любимой.

Как-то она сказала ему, что ждет ребенка. Он долго прижимал ее к себе, прежде чем смог найти подходящие слова, чтобы выразить свое счастье.

Они оделись, чтобы поехать в «Риц» на обед с шампанским, потом решили отметить это событие дома, на крыльце, глядя на океан, слушая старые записи Томми Дорси[44].

Они строили песчаные замки. Огромные. Сидели на заднем крыльце и наблюдали, как их размывает приливом.

Иногда они говорили о словесном взрыве в его голове на автостраде по пути в Санта-Барбару, в момент смерти Томаса. Гадали, что означают слова «есть свет, который вас любит», и в голову приходили мысли о самой большой мечте: на самом деле люди не умирают.

Они завели черного лабрадора.

Назвали его Суоки, потому что звучала эта кличка очень смешно.

Иногда по ночам ее охватывал страх. В другие ночи то же самое случалось и с ним.

Но они могли опереться друг на друга. А время, как известно, лечит.

Послесловие автора

Итак, семь дней в неделю я вставал на заре, принимал ледяной душ, чтобы мои нервы онемели и не реагировали на те ужасы, которыми каждодневно потчует нас мир, одевался, съедал миску хлопьев с молоком на завтрак, писал пять часов, подкреплялся кашей, писал еще шесть часов, обедал, проводил тихие, спокойные вечера с моей очаровательной женой, не высовываясь, в надежде, что жестокая судьба еще один день не заметит меня, а потому убережет от встречи с разъяренным носорогом, сошедшим с рельс поездом или с вооруженным автоматом борцом за права золотых рыбок. Потом мой роман «Полночь» поднялся на верхнюю строчку списков бестселлеров, судьба повернула-таки голову в мою сторону, и я сразу понял, что бесчисленные носороги, поезда и маниакальные защитники разных прав уже начали принюхиваться и разворачиваться в мою сторону, бормоча под нос: «Ужо доберусь до Кунца» (большинство поездов не дышат и не бормочут, но, разумеется, злобным такое под силу).

Чтобы провести безжалостную судьбу, мне больше никогда не придется спать две ночи подряд в одной кровати, и я буду вынужден до конца жизни каждую неделю менять имя и фамилию. Соответственно, я приобрел на черном рынке тысячу поддельных водительских удостоверений и паспортов и прошел курс обучения у профессиональных гримеров и костюмеров, чтобы научиться легко и непринужденно изменять свою внешность. Все с той же целью: обмануть судьбу. Но больше всего меня тревожило другое: удастся ли мне написать еще одну книгу, которая станет номером один в списках бестселлеров, или я останусь автором одной известной книги, на которого даже жестокая судьба по прошествии какого-то времени не захочет тратить поезд или носорога.

К моменту опубликования «Полночи» я уже работал над романом «Нехорошее место», тогда, правда, роман этот назывался «Прыжок в час дня». Мне понравились персонажи, Бобби и Джулия Дакота, тихий и забавный Томас, отвратительный Конфетка и его странные сестры-близняшки, второстепенные герои. Я уже представлял себе сюжет романа, которому предстояло синтезировать в себе несколько жанров, оставаясь при этом в русле реалистичной прозы.

Разумеется, ценность моей точки зрения не превышала стоимости галлона помоев или даже их пинты. Куда важнее было коллективное мнение читательской аудитории, благодаря которой роман «Полночь» поднялся на первую строчку списков бестселлеров. И естественно, немаловажное значение, пусть и на предварительном этапе, имело мнение моего издателя (тогдашнего) и моего литературного агента (тогдашнего). Потому что мой издатель (тогдашний) и мой агент (тогдашний) достаточно часто злились на меня за то, что я отказывался вновь и вновь переписывать книгу, заявляя, что направленный им вариант окончательный и корректировке не подлежит. Поэтому сдача каждой книги обычно сопровождалась их полными страдания вздохами, пожиманием плеч, покачиванием головы, барабанной дробью, выбиваемой пальцами по столу, многозначительным покашливанием, словами: «Как ты мог?» Таким тоном мудрые матери разговаривают со своими двухлетними шалунами, чтобы к девяти годам они не превратились в серийных убийц, вырезающих у жертв печень и тут же сжирающих ее. За первым вопросом обычно следовал второй: «О чем ты думал?» – подразумевающий, что я не думал вовсе.

«Нехорошее место» вызвало у моих издателя и агента даже большее неприятие, чем предыдущие произведения. Я услышал от них новые вопросы: «Вы думаете, это забавно, молодой человек?» (Да, я полагаю, юмора в этом романе предостаточно), «Вы хоть понимаете, какой шанс, возможно, упускаете?» (Нет, я не понимал, но надеялся со временем обрести способность понимать) – и предупреждение: «Ты сильно пожалеешь об этом, когда твой отец вернется домой». Моего агента сюжетная линия романа обеспокоила даже больше, чем моего издателя. Мы дважды долго говорили по телефону, и мне было предложено проанализировать собственное творчество и определить, почему я с завидным упорством нарушаю все правила создания бестселлеров, выработанные за последние полвека. Я два месяца потратил на самоанализ, но гонорары, которые я (аналитик) брал с меня (пациента), оказались столь высокими, что я более не мог себе их позволить – и забросил психотерапию до того, как начал получать от нее какую-то пользу.

К моему огромному изумлению, мой агент сказала, что в отвратительно-оригинальном «Нехорошем месте» есть один момент, пусть и совершенно некоммерческий, который она полагает «свидетельством гениальности». Она говорила о Томасе и о тональности написания эпизодов с его участием. Ее потряс этот персонаж, очаровал, задел за живое, и она думала, что от мастерства, с которым мне удалось передать его внутренний мир, «захватывало дух». Не привыкший слышать такие похвалы от своих ближайших соратников по профессиональной жизни, я мог бы даже лишиться дара речи. Те, что хорошо меня знают, скажут вам, что дара речи лишить меня практически невозможно и я всегда найду какие-то слова. Вот я и сказал своему агенту правду: я получил столь огромное удовольствие, когда работал над эпизодами, в которых рассказ велся от лица Томаса, что у меня возникла идея выдержать в таком же тоне весь роман, сделать основным рассказчиком больного синдромом Дауна. За моим откровением последовала гробовая тишина. И я не сразу понял, что мой агент просто не верила своим ушам. «Сладенький, – наконец услышал я от нее, – эпизоды, в которых повествование ведется от лица Томаса, гениальны, но слишком много гениальности для одного романа не есть хорошо».

Роман «Нехорошее место» был опубликован в том виде, в каком я его и написал, но не под первоначальным названием «Прыжок в час дня». Это также название знаменитой мелодии большого оркестра Бенни Гудмена, и музыка больших оркестров играет свою роль в этой истории. Стейси Крамер, редактору книги, название понравилось, так же как и мне, и она, будучи хорошим редактором, порекомендовала его оставить, но ее не послушали, так же как и меня. В отчаянии пытаясь избежать названия «Помешанный!» – с восклицательным знаком, на котором настаивал мой издатель и к которому склонялась мой агент, я сумел придумать взаимоприемлемое название, которое и появилось на титуле законченной книги.

Потом пришло предложение о продаже прав на экранизацию, а это уже совершенно другая история, более того, целая сага.

Какое-то время я изредка встречался за ланчем и разговаривал по телефону с Доном Джонсоном[45], который как раз заканчивал сниматься в гигантском и революционном сериале «Майами, полиция нравов». Ему нравились мои книги, и он хотел, чтобы мы вместе сделали фильм. Дону я этого не говорил, но я не видел «Полиции нравов». Понятия не имел, насколко Дон популярен, до того момента, пока не увидел, как однажды за ланчем к нашему столику одна за другой подходили женщины и оставляли ему листки бумаги с именами, адресами и телефонами. Как выяснилось, давнее высказывание: «Он такой красавчик, что ему приходится отгонять женщин палками» – в те дни в отношении Дона не было преувеличением, хотя, разумеется, у него никогда бы не поднялась рука, чтобы ударить женщину. Подозреваю, малую часть их он отгонял струей из огнетушителя, а с остальными ему удавалось договариваться по-хорошему.

Так или иначе, я нашел, что Дон – нормальный, интеллигентный, забавный (забавный в смысле ха-ха, а не в смысле, что он спит с артишоками в трусах) парень, а когда увидел его на экране, понял, что он очень хорош. Так что с удовольствием принял участие в нашей совместной работе. За год или около того, в течение которого продолжался наш роман (он ни разу не прислал мне цветов), мы так и не нашли подходящего проекта. Я за это время успел написать «Нехорошее место» и адаптировал книгу в киносценарий для «Уорнер бразерс». На киностудии сценарий понравился, и, когда пошли слухи, что этому проекту вот-вот откроют зеленую улицу, чтобы максимально быстро запустить в производство, я подсунул экземпляр киносценария Дону.

В то время благодаря успеху в телесериале и обаятельной внешности Дон был звездой первой величины, и по всему выходило, что фильм с его участием ждал не меньший успех, чем телесериал. Со временем жестокие нравы, которые царят в кинобизнесе, привели к тому, что Дона задвинули в задние ряды, во многом из-за неудачного выбора фильмов, в которых он таки снялся. Но в тот период, когда я подсунул киносценарий Дону, голливудские боссы горели желанием увидеть его на съемочной площадке, и его участие в проекте стало бы решающим аргументом, пусть сам сценарий многие возненавидели.

Фильм по роману «Нехорошее место» мог показаться Дону привлекательным еще и вот по какой причине: он и его тогдашняя жена, Мелани Гриффит, искали фильм, в котором могли бы сняться вместе. Мелани тогда была на пике славы, а роли Бобби и Джулии Дакота идеально подходили ей и Дону. Сценарий им понравился. Они хотели сняться в этом фильме. Мое долгое пребывание в темных аллеях вроде бы подходило к концу. Впереди лежала широкая авеню, ярко освещенная юпитерами. Я переходил в разряд респектабельных авторов, произведения которых признаны достойными экранизации.

Но увы.

Получив мое разрешение, Дон пошел ко второму человеку на киностудии «Уорнер бразерс», своему личному другу, признался, что я подсунул ему сценарий (этим я нарушил договор с киностудией «Уорнер бразерс»), и сказал, что они с Мелани с радостью сыграли бы главные роли в этом фильме. По словам Дона, ему ответили, что мой сценарий по роману «Нехорошее место» – один из двухсот девяноста, рассматриваемых киностудией, – один из лучших, все находят его великолепным, потрясающим, захватывающим дух, несравненным, так что его вот-вот запустят в производство.

Случилось это в среду.

А ко вторнику следующей недели те же люди, которые совсем недавно просто млели от сценария, уже находили его «путаным», «жанрово неопределенным», «некоммерческим» и «слишком вычурным». Так что проект штопором ушел в забвение.

Как вышло, что за столь короткий срок восторженный энтузиазм мог смениться черным пессимизмом? Что ж, дорогой читатель, вы должны понимать, что киноиндустрией правит страх.

Крупный голливудский проект стоит больших денег, десятков и десятков, а то и сотен миллионов долларов, и большинство фильмов не окупает затраты. Иногда один фильм с подобным бюджетом проваливается с таким треском, что утягивает в пропасть целую студию. Это динамичный бизнес, и риски в нем столь огромны, что страх ведом даже самым уверенным в себе топ-менеджерам. По стандартам любой другой отрасли, высшее звено киноиндустрии получает астрономические зарплаты, и они знают, что, если соскользнут вниз или – о ужас! – полностью свалятся с голливудской лестницы, таких денег они не получат нигде. Кроме того, нигде нет такого блеска, такой сексуальной раскрепощенности, такой терпимости к дуракам, как в киноиндустрии. Держаться за свою работу, избегать риска, прикрывать собственный зад – все это куда важнее, чем снимать значимые и даже интересные фильмы. Все могут назвать фамилии влиятельнейших глав студий, продюсеров, других игроков высшей лиги, имена которых чуть ли не каждую неделю появлялись на первой странице «Вэрайети»[46], которые двумя годами позже канули в небытие, более не могли заказать лучший столик в модных ресторанах, и все потому, что их фамилии были накрепко связаны с ремейком «Рождественской песни» в жанре боевика, в котором Энтони Хопкинс сыграл Скруджа Лектора, серийного убийцу и жалкого ростовщика, Брюс Уиллис – Боба Кратчета, крутого парня-бухгалтера, а младший кузен Хейли Джоэля Осмента – Крошку Тима, мальчика-калеку, обладающего сверхъестественными способностями, который может трансформировать бессердечный мир в райское место, где всегда царит рождественское настроение, но в которого, возможно, вселился демон. Соответственно, никто из топ-менеджеров не даст зеленый свет фильму, если ему будет не с кем разделить ответственность за вероятную неудачу, а такое возможно лишь в одном случае: если другие чиновники, занимающие должность как выше, так и ниже его, разделяют его энтузиазм в отношении того или иного проекта.

А вот что случилось с «Нехорошим местом». Глава киностудии, услышав, какая суета поднялась вокруг сценария, пожелал его прочитать. Творчество не являлось сильной стороной этого господина, он не понимал, как создаются увлекательные произведения. Зато прекрасно разбирался в финансах. Короче, сценарий он взял домой на уик-энд. И в понедельник утром появился в офисе в полном недоумении. «Что это за история? Ее нельзя отнести к какому-то жанру. Это и детектив, и научная фантастика, и „ужастик“, тут и чуть-чуть кантри, и чуть-чуть рок-н-ролла. Как мы можем снимать фильм, который не укладывается в определенный жанр? Разве критики не запутаются? Разве зрители не запутаются? Я вот совершенно запутался. А вы не запутались?» Движимые инстинктом выживания, все топ-менеджеры тут же признались своему uber-боссу, что запутались никак не меньше, чем он. И теперь вот, спасибо ему, они очнулись от заклинаний, которыми зачаровал их этот дьявол Кунц. Те самые люди, которые неделю назад агитировали за проект, теперь пинали его ногами, с тем чтобы в конце концов рукопись оказалась в чане с кислотой, в горящей шахте, в могильнике радиоактивных отходов и они могли забыть о ней навсегда.

Возможно, эта история закончилась бы очень даже благостно, если бы мне удалось вернуть сценарий. Его экземпляры я посылал еще на три студии, и на двух соглашались взять их в работу. Потом на «Уорнер бразерс» попытались возродить проект с другим сценаристом и модным в те времена режиссером, но этот путь завел их в тупик. Однако и после того, как там приняли окончательное решение не экранизировать «Нехорошее место», киностудия не согласилась вернуть мне сценарий в обмен на выплаченный гонорар. Причина? Если бы сценарий купила другая студия и сняла по нему кассовый фильм, uber-босс «Уорнер бразерс» попал бы в дурацкое положение. То же самое произошло со сценарием «Один дома» Джона Хьюза. Его не поняли, а снятый на другой студии фильм имел оглушительный успех. Вот они и не хотели вновь подвергнуться такому же унижению.

Uber-босса, который ничего не понял в «Нехорошем месте», давно уже нет в кинобизнесе. А вот все топ-менеджеры, которые тогда смотрели ему в рот и поддакивали, или на прежних местах, или поднялись выше.

Я тоже на своем месте, каждое утро ем хлопья с молоком на завтрак, кашу – на ланч, не высовываюсь, пишу сбивающие с толку книги, которые с вашей помощью, дорогие читатели, становятся бестселлерами. Что же касается судьбы, она еще не устроила мне встречу с носорогом, сошедшим с рельсов поездом или вооруженным автоматом защитником прав золотых рыбок, но теперь я понимаю, что она нашла более изощренные способы посмеяться за мой счет. После «Нехорошего места» я написал двадцать романов, добился многого. Но иной раз мне снится альтернативная жизнь, в которой я написал роман «Прыжок в час дня», написал по роману сценарий, сам поставил по сценарию фильм и, произнося речь по случаю вручения мне премии «Оскар», поблагодарил Бога, жену, собаку и uber-босса студии, чья всемерная поддержка проекта вдохновила нас всех, а потому мы отдали фильму все, что могли…

Примечания

1

Перевод Натальи Рейн.

2

Сэм Спейд, Филип Марлоу – частные детективы, герои циклов произведений соответственно Дэшила Хэммета и Раймонда Чандлера.

3

Кейп-Код – морской курорт на Восточном побережье США.

4

Эгног – напиток из взбитых яиц с сахаром. В него добавляют ром или вино.

5

На английском языке Candy (Конфетка) – с одной стороны, женское имя, с другой – прозвище.

6

Из вышеперечисленных звезд Голливуда в этом фильме 1940 г. снялись Кэри Грант и Джимми Стюарт. Последний фильм «Филадельфийская история» принес премию «Оскар» в номинации «Лучшая мужская роль».

7

СД – синдром Дауна.

8

Агорафобия – патологическая боязнь открытых пространств.

9

Среди множества ролей Хэмфри Богарт (1899–1957) блестяще сыграл частных детективов Сэма Спейда («Мальтийский сокол») и Филипа Марлоу («Большой сон»).

10

Энчилада – блинчик из кукурузной муки с мясом, сыром и перцем.

11

«Честерфилд» – большой мягкий диван с подлокотниками, с закругленной спинкой и толстыми подушками.

12

«Ролэйдс» – нейтрализатор кислотности, выпускается в виде таблеток с мятной, вишневой и другими вкусовыми добавками.

13

«Нэшнл инкуайрер» – таблоид, посвященный всяким сверхъестественным явлениям.

14

В США табачные магазины частенько украшают деревянными скульптурами индейцев в боевом наряде, то есть об улыбке не может быть и речи.

15

Амфетамины – группа синтетических наркотиков.

16

Колибри на английском – hummingbird, то есть жужжащая (humming – жужжать) птичка.

17

Томас не читает и воспринимает слова на слух. Ему слышится eye cues, глазные кии, тогда как на самом деле Мэри говорит IQ, аббревиатура от intelligence quotient – коэффициент интеллектуального (умственного) развития.

18

Томас понимает слова Мэри (I’m a high-end moron) буквально. Она же говорит о том, что ее ай-кью у верхней границы диапазона, к которому относят дебилов.

19

Филюм – единица систематики.

20

Гремлины – мифические существа, которых принято считать виновниками всех неполадок в военной технике.

21

Гемолог – специалист по драгоценным камням.

22

«Сумеречная зона» — научно-фантастический сериал компании Си-би-эс, который с успехом шел в 1959–1965 гг. и был возобновлен в 1983–1985 гг.

23

«Звездный путь» («Стар трек») – научно-фантастический телесериал, который показывали в 1965–1969 гг. одновременно с «Сумеречной зоной». Однако национальную, а потом и мировую известность приобрел с выходом фильма (1979) и второго сериала (1987–1994). Главные герои – капитан Джеймс Керк и мистер Спок, ученый с планеты Вулкан, стали именами нарицательными.

24

«Муха» – научно-фантастический фильм 1954 г. Хол говорит о ремейке этого фильма, вышедшем на экраны в 1986 г. По сюжету ученый, который телепортировался в специальной кабине, не заметил, что компанию ему составила муха, и закончилось это плачевно, поскольку муха «встроилась» в тело ученого.

25

Иезекииль («пусть Бог сделает сильным») – один из трех, наряду с Исаией и Иеремией, библейских пророков.

26

Дермабразия – удаление эпидермиса и сосочкового слоя дермы соскабливанием.

27

Липосакция – удаление подкожного жирового слоя.

28

Гавайи – самый большой остров Гавайского архипелага.

29

«Песенки с приветом» – серии мультфильмов, выходивших в 1930–1960-х годах. Главные герои – кролик Багс Банни, поросенок Порки Пиг и утенок Даффи Дак.

30

Полуостров Монтерей – курортный район на западе Калифорнии, к югу от Сан-Франциско.

31

После первого фильма «Годзилла – король монстров», который вышел в Японии в 1954 г., появились еще с десяток.

32

«Мотра» – еще один японский фантастический фильм, на этот раз о гигантской гусенице.

33

Стюарт Джеймс (1908–1997) – актер кино, звезда Голливуда, создал образ мужественного и добродетельного «стопроцентного американца».

34

Рид Донна (1921–1986; настоящее имя Донна Белль Муллинджер) – актриса кино, создала ряд искренних, цельных образов.

35

Фу Манчу – герой нескольких романов Сакса Ромера (псевдоним английского писателя Артура Генри Сарсфилда Уорда; 1883–1959).

36

Уинстон Джордж (р. 1949) – известный американский музыкант. Речь идет о трех альбомах, записанных в 1980–1982 гг. и проданных миллионами экземпляров: «Осень», «Из зимы в весну» и «Декабрь».

37

«Хью Льюис и Ньюс» – американская рок-группа, созданная в 1980 г. музыкантом и автором песен Хью Льюисом (р. 1950).

38

Гарнер Джеймс (1929–2014; настоящее имя Джеймс Скотт Баумгарнер) – американский актер.

39

Бронсон Чарльз (1922–2003; настоящее имя Чарльз Бучински) – американский актер.

40

«АТиТ» – Американская телефонно-телеграфная компания, одна из крупнейших корпораций США.

41

«Дикая индейка» (Wild Turkey) – марка бурбона.

42

Динь-Динь – персонаж повести-сказки «Питер Пэн».

43

Вроде бы для хранения денег больше подходит подвал, но в Калифорнии, которая является сейсмоопасным районом, дома строят без подвалов.

44

Дорси Томми (1905–1956) – американский музыкант, тромбонист. Вместе с братом Джимми (1904–1957) и отдельно от него возглавлял популярные оркестры 1920–1950-х гг.

45

Джонсон Дон (р. 1949) – американский киноактер. Начал сниматься в 1970-х, но настоящий успех пришел к нему с телевизионным сериалом «Майами, полиция нравов» (1984–1989).

46

«Вэрайети» – еженедельная газета, посвященная театру, кино, телевидению и радио, одно из самых авторитетных периодических изданий. Основана в 1905 г.

Content

Дин Кунц
Нехорошее место

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Послесловие автора

Примечания